© Дорош Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Он слышал, как человек ходил по комнате и что-то бормотал.

Ходи, ходи, топчись, проверь, хороши ли тебе новые сапоги, не давят ли, не натирают. В них тебя хоронить придется. Или нет. Что за глупости? Сапоги сгорят. Если только подметки целы останутся, да и то вряд ли.

Он сунул руку в карман и удивился, не обнаружив ключа. В поисках судорожно обшарил себя и выругался. Неужели обронил, когда банки под шкаф ставил? Ну, теперь уж все равно. Он сдернул с шеи галстук и принялся привязывать ручку двери к отставшему в нескольких местах от стены наличнику. Наличник дубовый, крепкий, сразу не выбить. А там уж и сил не останется.

Он рассчитал момент, когда должен взорваться примус. По этим расчетам, он уже выйдет из парадного и успеет завернуть за угол, чтобы не задело осколками. Когда подскочат пожарные, его не будет в пределах видимости. Закавыка с ключом испортила все дело. Ну да что теперь. Винить некого.

Он осторожно потянул на себя ручку, чтобы убедиться: завязано достаточно крепко, – и поспешил вниз. Только бы никто не попался навстречу и не увидел его бегущим. Впрочем, он знал, что никого не встретит.

Завернув за угол, он оглянулся и торопливо перекрестился.

Дело сделано.

В кабинете начальника отдела по расследованию убийств раздался звонок.

– Что там? – спросил зашедший по делу Березин.

– Звонили из пожарной части, – вешая трубку, сообщил Локтев. – В сгоревшей квартире в Малой Коломне обнаружен труп. В доме Фитингофа.

– Фамилия хозяина известна?

– Путятин Николай Львович.

– Путятин? – переспросил Березин. – Где-то слышал эту фамилию.

– Мне не встречалась, – пожал плечами Локтев.

– Погоди. Это не из князей ли Путятиных? Одного я знал. Начальник Царскосельского дворцового управления князь Михаил Сергеевич Путятин, генерал-полковник, кажется. Отец мой работал там истопником.

– Хорошее местечко. Теплое.

– Непростой человек был князь Путятин. Знавал Григория Распутина, кстати. Эмигрировал в Париж в девятнадцатом.

– Успел, сволочь.

– Этот из тех Путятиных?

– Да кто их теперь разберет. Теперь все трудящиеся.

– Труп мужской или так сильно обгорел, что непонятно?

– Пожарный сказал, что мужчина. Должно быть, хозяин.

– Звони в домоуправление и участковому. Они должны быть в курсе.

Локтев недоуменно посмотрел на Березина. Чего это он всполошился? Путятин – не Путятин – какая разница? Ну, сгорел кто-то, и что из того? Мало ли народу горит по собственной глупости? А если не по глупости, а вследствие убийства или еще чего, так это неизвестно еще.

Сомнения свои Петр Иванович Локтев, пришедший в отдел по расследованию убийств как раз на место Березина, высказывать не стал, быстро набрал номер дежурного и велел соединить с отделом милиции Коломенского острова.

Кратко переговорив, он сообщил, что участковый как раз выдвинулся на место пожара.

– Пошли туда своих.

– Может, подождем малость? Куда торопиться? – все-таки высказался Локтев. – Вдруг мы ни при чем.

– Пусть съездит Чебнева.

– Чебнева расследует убийство на Лиговке. А Лиговка, сам знаешь, у Медведя на личном контроле.

– Ничего, отвлечется малость. И дай ей кого потолковей в помощь. Лазута, кстати, когда возвращается?

– Завтра как раз.

– Это хорошо, – отозвался Березин, вставая и прощаясь за руку.

«Чего хорошего?» – недовольно подумал Петр Иванович.

Ему не нравилось, что Березин по-прежнему в курсе всех дел его отдела.

По привычке или не доверяет?

Петр Иванович Локтев пришел в УГРО с партийной работы. Так сказать, «направлен на усиление». Понятно, чего – сознательности. Дисциплина в милиции, конечно, почти военная, но сыщики – они такие. Ни бога, ни черта не боятся. Ловят уголовников, стреляют бандитов. С ними и общаются. Откуда взяться страху перед парторганизацией? А страх должен быть.

Видимо, для усиления священного трепета на руководство отделом посадили Локтева. В розыскном деле тот понимал немного, но, надо отдать должное, ребятам работать не мешал, и даже прикрывал перед высоким начальством, когда случалось непредвиденное.

Одно плохо – человеком он оказался со слабостями, что в определенной степени мешало работе. Заключалась слабость в особом трепете перед женским полом. До недавнего времени Локтев и сам не подозревал, что таковой у него имеется. Был он прочно женат, имел троих детей и уж точно не ждал, что в уголовке его может настичь подобная оказия.

Откуда в УГРО взяться красивым бабам? Там если и есть сотрудник в юбке, то «синий чулок» или страшненькая.

Все установки рухнули, когда он увидел Анну Чебневу.

К тридцати годам она набрала самый женский сок. Такую даже в распоследней затрапезе не заметить невозможно. Грудь пышная, талия тонкая, ресницы веером, и волосы она не состригла, как все прочие. Закрутит в пучок, а кудряшки все равно выбиваются и стоят вокруг лица шапкой, как нимб ангельский, честное слово. Ну, как удержаться?

Вот и сегодня, едва Петр Иванович заслышал в коридоре ее голос, выскочил из кабинета и, сделав зверское лицо, заорал:

– Чебнева! Чего ковыряешься? Езжай на Коломенский! Машина у крыльца битый час бензин жрет! Черенков уже тама!

– Так и я уже тама, товарищ Локтев.

– Чебнева! – гаркнул начальник, но она уже исчезла за углом.

Петру Ивановичу оставалось только погрозить вслед кулаком.

Вот до чего своевольная баба эта Чебнева! Даром что лучший сотрудник отдела, а если честно, распоясалась до самой невозможности. Вернется, вызовет ее и пригрозит недавно принятым Дисциплинарным уставом РКМ. Небось живо присмиреет тогда!

Петр Иванович сунул в рот трубку и вернулся в кабинет. Дел по горло, а эта баба уже успела сбить его с панталыку!

Ведь вроде и не рядится, как некоторые, в цветастые крепдешиновые платья с воланами, каблучками по коридору не стучит, не вертится перед носом с накрашенными губами – надо, кстати, сделать очередной втык Валечке – и не душится, как все бабы, приторными духами, а все одно производит существенное помутнение в мозгах. И если бы только у рядовых сотрудников ОУР по раскрытию убийств! Так она и до него добралась! До того, как ушел на повышение, ее прямым начальником был Березин. Слышал, что в женском вопросе тот был кремень, да что-то с трудом верится. Эта Анна, она вся такая…

Зимой он еще кое-как справлялся. Зимой все бабы на одно лицо. К тому же форма. Она гасит зловредные мысли. Но весна – будь она неладна! – разожгла в головах даже самых жестких мужиков легкомысленные идеи насчет того, что женщина может быть не только товарищем по работе, а еще и «дамой сердца», как выразился недавно этот щенок Федька Черенков. И откуда только слов таких набрался, паршивец! Ну да с молокососа какой спрос! Но он-то сам чего повелся? И, главное, на кого? На сотрудницу уголовки, которая считается в отделе волкодавом из волкодавов! Да к тому же до недавнего времени замужнюю. Муж год назад умер, правда.

Так, может, в этом все дело, что она теперь свободная, что нынче, так сказать, доступ к телу открыт?

Сперва он думал, что у нее шуры-муры с Лазутой, но потом раздумал. Вот кто кремень, так это Ванька. Смотрит на Чебневу, как на пацана в юбке, и ни в одном глазу не полыхнет пожаром. Как так?

Петр Иванович пыхнул трубкой, которую курил в подражание вождю народов, и закашлялся от слишком глубокой затяжки.

Есть тут и другая закавыка. Сама Анна повода не дает никому. То ли не отошла после смерти мужа, то ли в другом дело. В ребятенке, может? Девчонка у нее забавная. Боится Анна, что ревновать станет к другому дяде?

Петр Иванович повернулся к окну и увидел, что дождь закончился, ветерок разогнал тучи, того и гляди солнце выглянет. А солнце весной – это… Это для работы хуже нет!

И какого черта он битый час думает о всякой ерунде? Чебнева, хоть и красивая баба, но ничего промеж них не случится. Потому что он начальник, а она – подчиненная!

На этой мысли Петр Иванович стукнул кулаком по столу и крикнул дежурному, чтобы заводил автомобиль ехать в исполком на совещание.

Анна даже не догадывалась, в какое смятение духа ввела начальника. Трясясь в машине, быстро катившей на Коломенский остров, она думала о том, что у Маши совсем прохудились ботинки, да и пальтецо маловато. Заметила она это только вчера и огорчилась. Ну что она за мать, если не видит, в чем ходит ребенок? И Фефа хороша. Ничего не говорит. Почему? Раньше, чуть что не так, сразу руки в боки и в атаку. Мол, ты такая-сякая, со своей работой совсем с ума сошла, и так далее и тому подобное. Спорить или, не дай бог, вступать с Фефой в пререкания – значит породить тайфун, ураган, смерч. Особенно она лютует, когда речь идет о Маше. Что ж теперь? Может, Фефа болеет, потому притихла? Надо будет присмотреться к ней. О своих болезнях Фефа не говорит никогда и не признается, даже если припереть ее к стенке. Только иногда охнет и вдруг замрет. Это мгновение надо уловить и уж тогда начинать потихоньку вытягивать из нее правду.

Вот доктор Симон все Фефины болячки видел невооруженным глазом.

Жаль, что свою не сумел вовремя разглядеть.

Ее фиктивный брак так и не стал настоящим, и теперь, после смерти Ивана Павловича, она иногда жалела, что он так и не познал тепла домашнего очага и не ощутил, что значит – любящая женщина рядом. Прожил рядом с ними, довольствуясь искренней дружбой, и не более.

Впрочем, жалость к Симону была скорее человеческая, нежели бабская. И это было странно даже для нее самой. Неужели в ней умерло все женское? Даже Фефа порой смотрела с сомнением: не повредилась ли Анюта в уме от такой ненормальной жизни.

Конечно, рекомендовать воспитаннице найти себе подходящего мужика она не могла – ибо в каждом видела «фармазона», – но и пустоцветом всю жизнь просидеть тоже ничего хорошего. Вот почему все чаще Анна замечала на Фефином лице отражение тяжких раздумий и со дня на день ждала, что та приступит к штурму непробиваемой крепости ее молчания.

Хорошо, что рядом всегда была Маша. При девочке, которая в девять лет уже многое понимала, начать стрельбу из всех орудий Фефа не решалась, но Анна чувствовала: терпение у Фефы заканчивается. Она никогда не склоняла Анну к тому, чтобы стать с Иваном Павловичем настоящей семьей. Понимала: жизнь с нелюбимым хуже неволи. Но у нее, однако же, был свой резон. Фефа была уверена, что девочке нужен настоящий отец, а не «залетное привидение», как она называла Егера.

Из задумчивости Анну вывел шофер дядя Паня – производное от Пантелеймона, – резко затормозивший перед перебегавшими дорогу детьми. Анна чуть не сунулась носом в переборку. Едва успела ухватиться за поручень.

– Вот паразиты! Нарочно, что ли, под колеса лезут?

– Приехали? – спросил, потирая лоб, Федя Черенков.

Анна взглянула с усмешкой – а не надо было спать на работе – и тут же устыдилась своего раздражения. Черенков – парень перспективный, есть в нем сыщицкая косточка, но ей нужен Лазута, верный друг и напарник уже много лет. И какого черта его так надолго услали на курсы? Какая учеба, если она без него зашивается?

– Дойдете отсюда пешком, – буркнул дядя Паня, – а то не развернусь там. Вся улица дерьмом всяким закидана. Пожарники постарались, будь они неладны!

Дядя Паня тоже был не в настроении с утра, и Анна его понимала, поэтому молча вылезла из машины и, не оглядываясь, пошла к парадному сгоревшего дома.

Впрочем, дом, как оказалось, сгорел не полностью – только три квартиры по вертикали, – и это радовало. Раз квартиры напротив уцелели, значит, будет с кем поговорить.

У входа их встретил бледный управдом.

– Гаврила Романович Кемарьков, – представился он, одернув кургузый, еще дореволюционный сюртучок.

– Чебнева, уголовный розыск, – показала удостоверение Анна.

– Так вы думаете, что это поджог? – немедленно задал вопрос Кемарьков.

– Мы ничего не думаем, мы выясняем причину смерти человека, – строго ответила она сообразительному управдому и взглянула изучающе: – А почему вы решили, что поджог?

– Я? – вытаращил глаза тезка знаменитого поэта. – Да вы же сами… То есть я подумал…

– Не надо думать, товарищ Кемарьков, – добавила суровости Анна. – И обсуждать с кем бы то ни было – тоже. Проводите нас в квартиру, где обнаружен труп.

– Так я для этого вас и встречаю, дорогие товарищи!

– Почему вы, а не участковый?

– Так тот уже поквартирный обход начал. Мне велел дождаться приезда компетентных органов, – суетясь и заглядывая ей в глаза, засеменил к парадному Кемарьков.

Анна оглянулась на Черенкова.

– Найди его, Федя. Как закончите, присоединяйся.

– Есть, – козырнул Черенков и побежал вперед.

Пока стояли в ожидании лифта, Анна расспрашивала управдома о жильцах квартиры, с которой начался пожар.

– Из бывших, – немедленно сообщил Кемарьков. – Путятин Николай Львович, раньше князь, а нынче инженер.

– Прямо-таки князь?

– Представлялся таковым. Бумаг мы не видели, конечно. Хотя какие сейчас бумаги…

– А зачем ему представляться князем? – повернулась к управдому Анна.

– Оно, конечно, незачем, однако в этом доме в основном бывшие живут. Тут, знаете ли, чтобы за своего сойти, вернее всего, следует обнаружить в биографии знатных предков.

Анна не смогла скрыть удивления. На дворе четырнадцать лет как советская власть, а в городе трех революций, оказывается, еще существуют подобные сообщества. Как они умудряются выживать при подобных принципах? Впрочем, это весьма удобно для властей. Не надо отлавливать врагов трудового народа по всему городу. Вот они, миленькие, собрались в одном доме. Неужели люди не понимают, что обрекают себя на неприятности? Или дворянское чванство сильнее страха перед арестом?

Анне хотелось уточнить, много ли жильцов из бывших, но решила, что не стоит провоцировать на донос бедного управдома, которого и так, поди, день через день тягают в милицию. А то и в ОГПУ. Она все узнает от участкового.

– Жил с женой Марьей Григорьевной, – старался меж тем управдом. – Тоже из дворян. Детей нет. Оба с девяносто пятого года – это я специально проверил по домовой книге – и коренные жители. Родились в Санкт-Петербурге. В этот дом, однако, заселились в двадцать пятом. Сам Николай Львович в анкете указал, что некоторое время проживал в городе Коктебеле, вернулся в двадцать первом и уже здесь женился. Он, стало быть, работает на Путиловском, а она – машинисткой в редакции. Жили скромно, не скандалили. Жалоб на них за означенный период не поступало.

Дверь в квартиру была открыта, распахнуты окна, но дышать все равно было трудно.

– Примус с керосином взорвался. Заправить забыли, вот он и того, – стоя в дверях и не решаясь переступить порог, сообщил управдом.

На труп он смотрел с опаской, но не уходил.

Сильно обгоревшее тело человека лежало возле самой двери. Это неудивительно – пытался выбежать, но не успел. Задохнулся. Так чаще всего и случается: умирают от угарного газа.

Прижав к лицу платок, Анна прошла на середину комнаты и огляделась. Никаких разрушений, кроме тех, что происходят при пожаре. Ни сломанной мебели, ни других следов борьбы. Судя по всему, пострадавший был в квартире один, и на первый взгляд труп не криминальный.

– Вы сказали, что Путятин работал инженером? – повернулась она к управдому.

– Так а кем же еще ему работать? – искренне удивился Гаврила Романович. – Не токарем же! Белая кость – она во все времена хрупкой была.

– Инженер, а с примусом не выучился обращаться.

– Да он не только с примусом. У них все Марья Григорьевна делала. И гвозди забивала, и на дуде играла.

И тут же испуганно поправился:

– Это я в том смысле, что она на скрипке играла. Про дуду просто в рифму пришлось. Она у них за хозяйку. Сам Путятин так, на подхвате. Наверное, думал: негоже князю возиться с примусом. Хотя собой был не то чтобы хлипкий.

Анна посмотрела на труп. Не хлипкий – видно сразу. И довольно высокий.

Позади нее неожиданно скрипнула дверца шкафа. Анна оглянулась.

Шкаф обгорел довольно сильно, дверца держалась на одной петле и, отворившись, продемонстрировала выжженное дымящееся нутро.

Анна подошла ближе и увидела приоткрытую дверцу небольшого сейфа.

Управдом, забывшись, перешагнул через труп и вытянул шею, пытаясь хоть что-то разглядеть.

– Можете пока быть свободны, гражданин Кемарьков, – шагнула к нему Анна.

Управдом быстро выбежал из квартиры и из коридора крикнул:

– Если что, я внизу! Буду рад!

– Разумеется, будешь. Еще как, – побурчала Анна, возвращаясь к открытому сейфу.

Вонь от дымящейся и все еще тлеющей одежды была невыносимой, поэтому долго стоять возле шкафа она не стала, отошла к открытому окну и высунулась наружу.

Внизу стояли Черенков с участковым – пожилым толстым дядькой.

– Федор! – окликнула его Анна, вдыхая чистый воздух. – Найди кусок ткани побольше и поднимись!

Она думала, что Черенков начнет переспрашивать, уточнять, но он, глядя снизу вверх, кивнул и побежал к парадному.

– Марля подойдет? – спросил он, появляясь на пороге. – Мамка просила купить. Вот, возьмите, а то отравитесь!

– Попадет тебе от мамки, – удивляясь его сообразительности, взяла марлю Анна.

– Семь бед – один ответ, – махнул рукой Федор. – Она еще с прошлого раза сердится.

– А прошлый раз за что? – разрывая марлю пополам, полюбопытствовала Анна.

– За то, что рубаху новую изорвал, когда через забор сиганул за этим гадом с Литейного.

– Если что, вали все на меня, – предложила Анна, оглядываясь.

У стены стояло ведро с водой на самом донышке. Намочив марлю, Анна протянула половину Черенкову.

– Я здесь, а ты давай в кухню. Только перерывы делай и постарайся ничего зря не трогать.

Обойдя труп, Черенков отправился в кухню, а Анна снова подошла к шкафу и осторожно заглянула внутрь.

– Отвори потихоньку калитку, – прошептала она нараспев, доставая из кармана фонарик, – и войди в тихий сад ты, как тень.

Луч высветил обгоревшие остатки каких-то документов. Надо будет, чтобы фотограф сделал побольше снимков. Здесь есть над чем подумать. Но уже сейчас ясно, что это был не просто пожар. Все гораздо серьезнее.

– Гляньте, чего нашел, – протягивая надетый на вилку ключ, сообщил, появляясь из кухни чумазый Черенков. – Руками не трогал, сразу говорю.

Ишь ты, глазастый какой!

– Как думаешь, от чего?

– Это просто, товарищ Чебнева. От входной двери. Я вот что думаю…

– Давай, не тушуйся.

– Ключ лежал на полу, то есть его обронили.

– Карман дырявый?

– Или кто-то возился на кухне. Активно. Наклонялся, например. И не заметил, как тот выпал.

– Кто-то с примусом возился. Готовил поджог? А если драка?

– Или драка. Борьба.

– Следов нет, хотя я не исключаю.

– Тогда, выходит, хозяин был не один.

– И ты должен найти этому доказательства, Федор.

– Есть найти доказательства!

На лестничной клетке застучали сапоги, послышались голоса.

«Приехали криминалисты», – поняла Анна и пошла им навстречу.

Иван вернулся ранним утром следующего дня и сразу уселся пить чай.

– Оголодал, пока в поезде ехал, – сообщил он прибежавшей Анне и пододвинул к ней кулечек с московскими сладостями.

– Батончики с вафельной крошкой. Знаешь, как теперь кондитерская фабрика называется? «Рот Фронт». Из солидарности с немецкими рабочими.

– Спасибо, Вань. И правда сладенького хочется, – обрадовалась Анна, усаживаясь и наливая себе чаю.

Лазута, как всегда, выглядел щеголем. Анна не сомневалась: в Москве он нашел время для покупок, и теперь, улыбаясь, рассматривала новые галифе и ботинки на шнуровке.

– Ну, прямо денди лондонский, – похвалила она обновки.

Лазута сразу надулся индюком и показал глазами на висевшую на крючке фетровую шляпу.

– За шляпу влетит, – предупредила Анна.

– Зато за кепку – нет.

– Есть еще и кепка?

– Две.

– Ну, ты, Вань, даешь!

– Учись!

– Да где уж мне!

– В Москве все бабы носят юбки годе и платья – «песочные часы». Это когда плечи широкие, а талия узкая.

– За эти самые «песочные часы» меня начальство со свету сживет.

– Не сживет, – авторитетно заявил Лазута, запихивая за щеку батончик. – Ты у нас лучший сыщик.

– Только когда мы вместе работаем, Вань, – вздохнула Анна.

Лазута мигом насторожился.

– Ты про что?

– Про пожар на Коломенском. Примус взорвался. Хозяин сгорел. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Вроде задохнулся просто. Без тебя не разобраться.

– Что-то кажется странным? – взглянув на нее, угадал Лазута.

– Кое-что. Вот смотри, Вань. Труп обнаружен у самой двери. Значит, хотел выйти. Почему не вышел? Дверь открывается наружу и была не заперта. Ключ на полу нашли.

– Не успел. Потерял сознание.

– Возможно, но мужик вроде крепкий. Странно. Теперь банки с керосином.

– От клопов первейшее средство.

– Согласна. Только от клопов их под кроватью ставят. А эта стояла возле ножки шкафа. Зачем?

– Случайно сдвинули.

– Тогда она бы опрокинулась. А эта стоит.

– Версия?

– Пока просто два соображения. Дверь была заперта снаружи, но не на ключ. Например, замотана чем-то вроде шарфа или тряпки. Ключ выпал, вот и использовали подручное средство. А это значит, что, во-первых, в квартире было два человека, а во-вторых…

– Это не несчастный случай…

– А убийство. Черенков с криминалистами ищет доказательства присутствия второго лица накануне пожара.

– Что насчет керосина?

– С этим я пока не разобралась, но уверена, что банка стояла именно там, где должна. В шкафу находится сейф. Из-за керосина пожар вспыхнул мгновенно.

– И выжег у сейфа все нутро.

– То есть то, что находилось в сейфе, должно было сгореть без остатка.

– Вопрос: что там лежало?

– Кое-какие остатки мы обнаружили. Восстановить ничего не удастся, но бумаги там точно были. Пепел характерный. Подробнее про содержимое сейфа может рассказать жена. Она в больнице.

– Возьмешь меня к ней?

– Буду рада. С тобой я как-то лучше соображаю.

– Не переборщи с комплиментами, а то на меня и так все волками смотрят.

– В каком смысле? – наморщила лоб Анна.

– Да в прямом.

– Терпеть не могу, когда ты загадками говоришь!

– Какая ты, Анюта, глупая у меня. Не замечаешь, как мужики по тебе слюни пускают?

– Да что ты врешь! – искренне возмутилась она.

– Давеча начальник интересовался, нет ли у нас с тобой…

– Вот черт!

– Ага! Он самый. Я к чему? Будь осторожнее.

Она подняла на него глаза.

– Ты же знаешь, Вань.

– Знаю.

Что именно он знает, можно было не уточнять.

О том, что в жизни Анны существует странный тип Кама Егер, Лазута узнал в Париже, когда в двадцать шестом они искали удравшего за границу Горовица и украденные бриллианты. Тогда же выяснилось, что именно Егер является отцом Маши. Иван долго не мог переварить этот факт, потому что в его голове не укладывалось, каким образом эти двое вообще умудрились встретиться.

Кама был для него загадкой тогда и оставался ею сейчас. Умница Лазута понимал: Анна не рассказала и сотую часть истории. Но то, что было известно, приводило его в недоумение.

Кто он вообще такой, этот Егер? Чекист? Разведчик? Или перевербованный шпион?

Что он делал в России в двадцать первом году и каким образом через пять лет оказался за границей?

Тогда, в Париже, Кама произвел на неискушенного милиционера впечатление некоего всесильного и таинственного героя «в маске», появляющегося неожиданно и решающего любые проблемы с помощью еще более непонятного субъекта по имени Яков.

На его осторожные вопросы, с чего вдруг Егер ввязался в эту историю, Анна только мотала головой, и сперва Лазута был убежден: она молчит по служебной необходимости. А потом увидел лицо Егера, когда тот смотрел на Машу, и все понял. Этот тип тут не по приказу.

Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.

Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.

А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.

Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.

Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.

С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.

Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.

Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.

Да никто не смог бы.

Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.

Эх, Анютка ты моя дорогая!

Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.

– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!

И взглянул на Анну.

– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!

Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.

Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.

– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…

На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.

– О смерти моего мужа?

– Да. Это важно.

– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.

Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.

– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.

– А кто был у вас дома в этот день?

– Никого.

– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?

– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?

– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.

– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.

– Понятно. А клопы вас мучили?

– Что?

– Клопов, спрашиваю, чем морили?

– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.

И вдруг заволновалась.

– А почему вы спрашиваете?

Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.

– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?

Лицо женщины не поменяло выражения.

– Не знаю. Это мужа. Он что-то…

– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.

– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.

– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?

– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.

– О чем?

– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.

– Какие именно?

– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.

Путятина закрыла глаза. Длинный монолог дался ей с трудом.

В палату вошла медсестра.

– Извините, товарищи, но Путятиной необходимо прокапаться.

Лазута хотел переспросить, что значит «прокапаться», но Анна уже двинулась к выходу.

– Мы уходим, спасибо. Выздоравливайте, Мария Григорьевна.

– Странная история с сейфом, – задумчиво произнес Лазута, когда они вышли из палаты.

– Ты ей не поверил?

– Ни разу.

– Товарищи, подождите минуточку, – услышали они сзади.

Их догнала медсестра, которая собиралась ставить капельницу.

– Вы Путятину допрашивать приходили, так? Так вот послушайте. Когда она к нам поступила, две ночи все бредила. Я слышала, как вы ее про бумаги спрашивали. В бреду она поминала коленкоровую тетрадь.

Анна с Лазутой переглянулись.

– Что конкретно она говорила?

– Да я не поняла. Но эти слова слышала отчетливо. И еще. Она все яйца какие-то жалела.

– Жалела?

– Ну да. Говорила, что, мол, яйца жалко. Что за яйца…

– Больше ничего не слышали?

– Сумбур просто. Как обычно в бреду. Не разобрать. Видно, сильно ее стукнуло тем пожаром. Да и понятно. Муж сгорел, считай, заживо.

– Если еще что вспомните, звоните.

– А как же? Обязательно, – заверила медсестра и с готовностью часто закивала. – Нешто я не понимаю. Дело серьезное.

– Ну, что думаешь, Ань? – поинтересовался Лазута, как только они вышли из больницы.

– Когда вскрыли сейф, нашли пепел от бумажных листов. Я видела фотографии. Они лежали стопкой. Даже от простой бумаги все равно остается след. Если там находился коленкор, криминалисты бы это поняли. Коленкоровый переплет имеет прочный покровный слой с добавлением каучука, он не мог сгореть без следа.

– То есть коленкоровой тетради во время пожара в сейфе не было.

– Возможно, в этот момент она была в другом месте, но в квартире. Надо проверить данные экспертизы.

– Надо съездить в ту квартиру и самим посмотреть.

– Согласна.

Уже на пути на Коломенский остров Лазута спросил, есть ли предположение, о каких яйцах упоминала Путятина.

– Возможно, привиделось в бреду что-то, – ответила Анна, думая о том, что про консервные банки с керосином под шкафом Путятина не знала. Или не сказала нарочно.

– Путятина еще не была на опознании, Ань?

– Ей стало плохо на работе, когда сообщили о пожаре. Утром она от родителей сразу в редакцию поехала. В доме не была и ничего не видела. Так что главный шок ей еще предстоит: опознать тело мужа и увидеть квартиру.

– Хотел бы я в этот момент быть рядом. Сразу пойму, что она на самом деле знает обо всем этом.

– Ну и как ты поймешь?

– Посмотрю, куда она кинется в первую очередь.

– Думаешь, ценности все же были?

– А ты поверила, что нет?

– Вид у нее изможденный, и не из-за случившегося. Недокормленная она.

– Думаешь, давно продала, если бы что-то было? Не уверен. Есть такие ценности, от которых не отказываются даже в случае угрозы голодной смерти.

– Она яйца какие-то жалела. Может, у них Фаберже завалялся случайно? – пошутила Анна, решив, что у Ивана разгулялось воображение.

– Или Курочка Ряба снесла золотое яичко, – поддержал ее игривую интонацию Лазута и вдруг посерьезнел: – Сказка, как известно, ложь, да в ней намек. Раз убийство, значит, интерес был.

В сгоревшей квартире они, замотав лица тряпками и почти не разговаривая, провели два часа и, выбравшись на свежий воздух, решили выпить чаю, чтобы смыть жирную копоть, осевшую в горле.

В попавшейся по пути столовой на них сразу начали коситься. Одеты вроде прилично, а лица чумазые, и дух такой, что проходившим мимо приходилось зажимать носы.

Сделав несколько глотков горячего чая, Анна посмотрела на задумчивого Лазуту и нетерпеливо спросила:

– Что-то надумал?

– Не было в квартире никакой тетради, и их там было двое. Черенкову скажи, чтобы не маялся. И так ясно, что Путятин не своей волей окочурился.

– Думаешь, за коленкоровой тетрадью приходили?

– Никто не заметил возле дома посторонних, значит, кто-то свой.

– В четыре утра в этом доме спят. Управдом сказал, что жильцы почти все из бывших.

– То есть по гудку не встают. А хозяин?

– Он инженером работал. Вставал не раньше семи.

– Все равно тот, что приходил, свой был. Знал, что никого не встретит.

– Выходит, хозяин его сам впустил.

– Впустил не потому, что соседи, а потому, что…

– Работают вместе, – закончила Анна.

Они посмотрели друг на друга.

– Давай заканчивай, и поехали на Путиловский, – скомандовал Лазута.

Анна с готовностью кивнула.

На «Красный путиловец» попасть с ходу не удалось. Они сами удивились, как им в голову пришло переться на режимное предприятие без запроса.

– Кураж словили, вот и поперлись, – мотал головой недовольный собой Лазута. – Расслабился я на курортах московских.

– Не посыпай голову пеплом. Я на курортах не была, а все одно полезла нахрапом, как дура. Слушай, давай заедем ко мне переодеться, а то от нас люди шарахаются. Фефа, скорей всего, на базар ушла, Маша к подружке с утра отпросилась. Нас никто не заметит.

Лазута оттянул ворот рубашки и принюхался.

– Давай, только быстренько. Потом сразу к Локтеву за разрешением.

Подъехав к дому на Кирочной, они торопливо вбежали на третий этаж. Анна открыла ключом дверь, распахнула и уже оглянулась на Лазуту, приглашая войти, как тут увидела стоявшую прямо перед дверью Фефу в классической – руки в боки – позе.

– Фефа! Ты дома? – воскликнула Анна, сразу сообразив, что такая поза не предвещает ничего хорошего.

– Здрасьте, Феофания Савельевна, – заметно струхнув и отступая за спину Анны, выдавил Иван.

– И вам не хворать, товарищи. А где ж мне быть, как не тут? – поинтересовалась Фефа, не сходя в места.

Товарищи уже начали потихоньку пятиться, но тут Фефа разглядела их закопченные лица.

– Это ж где вы так ухайдакались? Не на Коломенском ли?

– А ты откуда знаешь? – поразилась Анна, заходя и закрывая за Лазутой дверь.

– На базаре все только об том и говорят.

– А что говорят, Феофания Савельевна? – заинтересовался Лазута.

– Да что сгорел какой-то дядька и завещания не оставил. С примусом вроде как не подружился.

И махнула рукой, пропуская.

– Да вы проходите. Я сейчас воды мигом нагрею и одежонку чистую соберу.

– Для меня вряд ли найдете, – предположил Иван, шагая в кухню.

– Отчего же? – со значением глядя на Анну, не согласилась Фефа. – У нас этого добра навалом, и помоднее, чем у вас, будет.

Лазута вызвался помочь с водой, Анна пошла к себе и вдруг заметила открытую дверь комнаты, где жили Фефа с Машей, и саму девочку, сидящую на кровати с надутым лицом.

– Маша, ты чего? – спросила Анна, входя.

Дочь повернула к ней исцарапанную мордашку. Под глазом красовался синяк.

– Это откуда?

Маша отвернулась.

– Говори, все равно Фефа расскажет, – садясь рядом и рассматривая кровоподтеки, надавила Анна.

– Подралась наша голубушка с подружкой, – сообщила, появляясь в дверях, Фефа, – а причину не говорит!

– И что же вы не поделили?

Маша засопела и, не вытерпев, призналась:

– Мне сказали, что я… безотцовщина.

Фефа немедленно уперла кулаки в бока и раздула ноздри.

– И что? – покосилась на нее Анна. – Ты, что ли, одна без папы растешь? У вас в классе полно таких.

– Но Глашка сказала, что у меня никакого отца отродясь не бывало, а тот, что был, ненастоящий! – выкрикнула Маша, и из глаз брызнули злые слезы.

– Кто ненастоящий? – растерялась Анна.

– Доктор Симон, она говорит, с вами не жил, а твоя мать с милиционерами своими наверняка путалась.

Она взглянула на вдруг изменившееся лицо матери и пояснила:

– Я же не могла ей сказать, что дядя Симон не папа вовсе, а просто так. Ну, не просто так, а так надо было для дела. А настоящий папа пока с нами жить не может. Ты же не велела никому говорить, я и дала ей по роже. Молча.

Фефа запыхтела, как паровоз, и утерла рот платком. Приготовилась.

– Одну вещь ты сделала правильно, другую – нет, – заторопилась Анна, предчувствуя приближение цунами. – Правильно, что ничего не стала говорить, а неправильно…

– Что дала по роже? – закончила Маша. – Как встречу, еще раз заеду! И не уговаривай!

Фефа все пыхтела сзади, и было очевидно, что будь она на месте Маши, врезала бы обидчице не раз и даже не два, а так, чтобы мало не показалось.

– Ну, во-первых, как я понимаю, она в долгу не осталась, – постаралась говорить ровным голосом Анна, – а во-вторых, дело не в драке. Теперь все обратят на это внимание, станут обсуждать, и вместо одной глупой подружки ты получишь десять или двадцать. Понимаешь?

Маша взглянула исподлобья своими необыкновенными глазами – очень светлыми, с черным ободком по краю – и отвернулась.

Ни за что не признается, что не права. Будет коситься и дуться примерно неделю, а потом сделает вид, то ничего не было. И в кого только пошла такая упрямая? Анна оглянулась на Фефу и на ее лице прочла отчетливое – только попробуй ругать ребенка, нарвешься сама.

– Знаешь, доченька, у меня предложение, – прислушиваясь к тому, как Иван в кухне гремит кастрюлями, сказала Анна. – Вечером пойдем в магазин, купим тебе башмаки и еще обновки какие-нибудь.

– А портфель новый можно? – радостно встрепенулась Маша.

– Договорились, – кивнула мать.

Довольная тем, как кончился разговор, Фефа решила, что ребенка все же следовало немного повоспитывать.

– А ничего, что она тот портфель расколошматила, катаясь на нем с горки? – сделав возмущенный вид, заявила она.

– Так башмаки все равно нужны, – примирительным тоном сказала Анна. – Эти совсем малы.

– Как же! Малы! Не малы, а разбиты, потому что кое-кто ими в футбол с мальчишками играл!

– А в чем мне было играть? – взъерепенилась Маша. – В тапках?

– Ни в чем! Потому что приличные особы в футбол не играют!

– Ха! Еще как играют, Фефочка! Мама сама рассказывала, что в детстве и в футбол, и в лапту, и в городки играла и всем мальчишкам фору давала! А еще дралась с ними, когда те залупались! Вот так!

В запале Фефа уже открыла рот для отповеди, однако остановилась на скаку и сердито взглянула на Анну. Та поняла, что надо как-то выкручиваться, и собралась оправдываться, но тут в проеме двери появился одетый в чистую рубашку Лазута:

– Так мы будем чай пить или уйдем голодными?

Слова «уйдем голодными» подействовали на Фефу, как ушат холодной воды.

– Да что ж вы такое говорите, господин хороший! Голодными! Да от Фефы еще ни один фармазон голодным не уходил, а уж приличного человека я с пустым желудком не оставлю!

Лазута, польщенный тем, что его не причислили к фармазонам, галантно пропустил Фефу вперед и смеющимися глазами посмотрел на Анну.

– Ты меня спас, – шепнула она, проходя мимо.

Чувствуя, что обстановка еще накалена, за столом все старались не говорить лишнего, чтобы не спровоцировать новый виток напряжения. Фефа, правда, посматривала обиженно, и было видно, что залпы, заготовленные для разговора, не закончились, но хитрый Лазута, всякий раз предугадывая ее готовность вспыхнуть, сразу принимался хвалить знаменитые пироги с ревенем и вспоминать, как ужасно обожрался Фефиными щами в прошлый раз.

Фефа подхватывала тему, начинала кокетничать и хихикать, прикрывая рот ладошкой.

«Гроза миновала», – поняла Анна.

Она выскочила из-за стола первой и побежала мыться и переодеваться, за ней торопливо выбралась Маша, а Лазута попросил добавки и предложил как-нибудь зайти, чтобы починить керосинку.

– Ах, как вы нас обяжете, батюшка! – услышав щедрое предложение, всплеснула руками Фефа. – Коптит, поганка! Уж я чего только не делала, она все за свое!

– Уверяю вас, Феофания Савельевна, я знаю секрет, чтобы не коптила! Расскажу вам по дружбе!

– Вы только предупредите, когда соберетесь. Я опять щей сготовлю и сметану жирную на рынке куплю. Специально для вас.

– Ах, стоит ли так беспокоиться, Феофания Савельевна! Ведь это же сущие пустяки – керосинку наладить!

– Кому пустяки, а мне в хозяйстве подмога огроменная!

– Ну, если позволите еще и кран над раковиной прикрутить посильнее да пеньку заменить, то, так и быть, соглашусь на щи.

– Голубчик! Да за такое превеликое счастье я к щам пампушек с чесноком напеку!

– Неужели? Отроду ничего вкуснее ваших пампушек не едал! – продолжал рассыпаться в любезностях пройдоха Лазута, уплетая один пирог за другим. – А еще обожаю вашу картошку, когда вы ее в зольнике запекаете!

– Иван, нам пора, – остановила увлекательное представление Анна.

– Да, пора. Спасибо, Феофания Савельевна, за хлеб-соль. Верите ли: на весь день вашими пирогами сыт буду!

– А вы вечером приходите. У нас нынче картошка жареная с луком.

– С луком! Ну как не соблазниться! – прижал руки к груди угодник. – Если служба позволит, обязательно навещу вас на днях.

Анна едва не расхохоталась при виде его умильной физиономии и уже за дверью поинтересовалась, с чего это он так расстарался.

– А где, по-твоему, меня еще так привечать будут? Я человек холостой, питаюсь нерегулярно.

– Ну и фрукт ты, Ванька!

– Боишься, что зачащу?

– Нет, как раз наоборот. Боюсь, что Фефе долго ждать придется. А вообще, вспомни, что ты говорил в прошлом году.

– Что я говорил в прошлом году?

– Что наконец женишься. На Вале, кажется.

– На какой Вале? Мою девушку Любой зовут. Валя была до нее. Или до Груши. Не помню.

– Ну и бабник ты, Ванька! Когда только остепенишься!

– Как только, так сразу! Да ты не переживай! Они все равно готовить не умели! Вот встречу такую, как твоя Фефа, сразу потащу в загс, а заодно и к попу, чтобы вернее!

– Комсомолка к попу не пойдет.

– Это если круглая дура. Умная впереди меня побежит. Венчанный брак – это ж навсегда. Чуешь разницу?

– Чую, Вань.

Это неожиданно прозвучало как-то так, что Лазута сразу сменил тему:

– Фотографии наверняка пришли. Посмотрим? Может, чего еще увидим.

– Лучше съезди на опознание. Путятина еще плоха, но затягивать дольше нельзя. Снимки я сама посмотрю.

Столы у них в отделе долго не выдерживали, и было непонятно почему. Вроде кругом одни бумаги и все. Но столы ломались как по команде. Ее стол держался обычно дольше всех, но на прошлой неделе тоже приказал долго жить, и несколько дней Анне пришлось работать за тем, что оставался временно свободен, перетаскивая папки с места на место.

Наконец она решилась требовать новый стол у начальства, но все никак не могла до него дойти.

Нынче по пути из фотолаборатории она все же зашла к Локтеву, но того не оказалось на месте.

Вздохнув, Анна поплелась в кабинет и, войдя, остановилась в поисках места, куда можно положить папки. Оглядев комнату, она уже было шагнула к столу Шишова, как вдруг заметила, что на месте ее погибшего безвременной смертью стола стоит другой. Совершенно новый. Из светлого дерева. Девственно чистый и блестящий. Даже страшно подходить.

– Ты чего столбом стоишь? – услышала она за спиной и, оглянувшись, увидела недовольную физиономию Шишова.

– Да вот гадаю, по какому случаю мне такое счастье привалило.

– Случай называется «Посещение начальником рабочих мест подчиненных». Локтев заходил. Как увидел, что с твоим верным конем стало, сразу распорядился таранить новый. Уважает тебя, сразу видно. Нам бы такого вовек не перепало, хоть убейся на работе.

– «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

– Вот умеешь ты красиво сказать, Чебнева!

– Это не я. Это Грибоедов.

– Молодец Грибоедов. Только передай ему, что бар у нас в семнадцатом году всех порешили.

– Некому говорить. Он в двадцать девятом году помер. Прошлого века.

– То-то я смотрю, уж больно цветисто выражается. Не по-пролетарски.

– Да, оплошал Грибоедов. Но теперь ничего уж не поделаешь, – забираясь за новый стол, посетовала Анна.

Шишов взглянул подозрительно – не насмехается ли, – но переспрашивать не стал. Сам знал, что с культуркой у него не очень. Ну и что! Зато биография ничем не замарана. Чиста, как первый снег!

– Чаю хочешь? – спросил он, подходя к шкафу, в котором они обычно хранили немудреные припасы: сухари с сушками, заварку и кусковой сахар.

– Спасибо, я домой заскочила. Вот, возьми, Фефа пирогов с собой дала.

– Пирогов? Это дело!

Воодушевившись, Шишов побежал за водой, а Анна раскрыла конверт с фотографиями по делу Путятина.

Ничего нового увидеть она не ожидала. Они с Лазутой все излазали вдоль и поперек. Однако ей хотелось внимательнее изучить те, на которых было тело жертвы. Обгорело оно неравномерно, поэтому еще оставалась надежда заметить что-то, имеющее отношение к причине смерти. Анна разложила снимки на столе, но сосредоточиться не дал вошедший Черенков.

– Вот хорошо, что вы здесь, – обрадовался он и, шагнув, положил на стол листок.

– Это что?

– Опись вещей Путятиной. В больнице взял. На всякий случай. Они сами спросили, нужно ли нам. У нее сумка с собой была, когда ее привезли. В приемном отделении сделали список. Я подумал: может пригодиться. И вот еще. Там указано, что было фото, так я велел нам отдать. На время, конечно.

– Фото?

– Ну да. Они с мужем снялись. Навроде парадной фотографии.

Анна взяла снимок. Фотография была сделана всего год назад. Наверное, на годовщину свадьбы или юбилея одного из них. Одеты Путятины были нарядно, как обычно одеваются на торжество. Мария Григорьевна сидела на стуле, Путятин стоял, положив правую руку жене на плечо. Оба напряженно, без улыбки смотрели в объектив. Обычные лица советских служащих. Посмотришь и тут же забудешь, потому что таких тысячи. Мария Григорьевна в самом деле выглядела изможденной, но несчастной не казалась. Не стали бы люди тратиться на поход в фотомастерскую, если бы не хотели запечатлеть важный для них момент.

Рука Путятина лежит на плече так, словно делала это не раз. Привычно лежит. Сразу чувствуется, что на снимке муж с женой, прожившие вместе немало и немало перенесшие. Знали бы они…

Вздохнув, Анна отложила фотографию на край стола.

– В вещах что-то необычное заметил?

– Нет. Квитанции, платок, кошелек, в кошельке два рубля. Все.

– Хорошо. Иди. Как вернется Локтев, сразу скажи. Нам пропуск на Путиловский нужен.

– Есть.

Анна склонилась над снимками. Ничего, за что можно зацепиться. Никаких следов насилия на теле обнаружено не было, но всегда есть вероятность, что криминалисты что-то пропустили. Или не пропустили, а просто не заметили. Не обратили внимания.

Шишов вернулся с чайником и сообщил, что еле вырвал его из рук девчонок из канцелярии.

– По пять раз за день чаи гоняют, а за чайник боролись, как Врангель за Перекоп в двадцатом!

Заварив чай прямо в кружке и поглядывая на румяный бок пирожка, выглядывающего из бумажного свертка, Шишов достал кусок сахару, хотел бросить в чай, но передумал. Вприкуску вкусней.

Анна еще несколько минут смотрела на фотографии, ничего интересного не обнаружила и решила уже составить компанию Шишову, как вдруг замерла над одним из снимков.

– Ань, налить тебе?

– Нет, – странным голосом ответила она.

– Смотри, а то все пироги уберу в одиночку.

– На здоровье!

И, вскочив, Анна без объяснений бросилась вон.

Сквозняк от распахнутой двери смахнул фотографии на пол. Шишов покосился, но подходить не стал.

– Неохота аппетит портить, – объяснил он самому себе. – После подниму.

Лазуту она увидела выходящим из морга и кинулась к нему через дорогу.

– Путятина уже ушла?

– Нет, там еще. Ей плохо стало. А ты чего так несешься?

– Потом расскажу! Дождись в отделе!

Она бросилась в не успевшие закрыться двери и побежала по коридору туда, где обычно проводят опознание покойников.

Марии Григорьевны там не было. Анна нашла ее в соседней комнатке. Ольга Федоровна, судмедэксперт с еще дореволюционным стажем, плеснула на ватку нашатыря и подошла к потерявшей сознание женщине.

– Мария Григорьевна, – нагнулась над ней Анна.

– Погоди немного. Сейчас очнется, – равнодушно произнесла Ольга Федоровна.

Путятина дернулась от запаха нашатыря и открыла бессмысленные глаза.

– Мария Григорьевна, вы меня слышите? Я следователь Анна Чебнева. Мы разговаривали в больнице.

– Да, я помню, – еле слышно ответила Путятина.

– Вы можете ответить на мой вопрос?

– Не знаю. Наверное.

– Я понимаю ваше состояние, но это очень важно.

Чуть приподнявшись, Путятина оперлась на руку.

– Спрашивайте. Я отвечу.

– На каком пальце ваш муж носил обручальное кольцо?

– На безымянном. Как обычно.

– А, может, на мизинце?

Путятина несколько раз моргнула и посмотрела недоуменно.

– Нет. Никогда. Зачем?

– Может, оно стало мало. Или натерло кожу.

– Николай никогда не снимал кольца. Это странно, что вы об этом спрашиваете. Что вы хотите сказать? Николаю оно никогда не мешало, Как и мне.

Путятина подняла слабую руку.

– У нас одинаковые кольца. Только размер у него больше. Обычные, как у всех…

Не договорив, женщина заплакала.

Анна посмотрела на Ольгу Федоровну.

– Мне нужно осмотреть труп.

Та молча кивнула.

Через десять минут Анна вышла и опустилась на скамейку возле крыльца морга. Голова немного кружилась. Успела все-таки надышаться удушливым запахом гари, исходившим от трупа.

Мимо, едва переставляя ноги, прошла Путятина. Полный, прилично одетый мужчина поддерживал ее под локоть. «Надо будет узнать, кто таков», – лениво подумала Анна. Скамейка скрипнула, принимая на себя крупное тело Ольги Федоровны.

– Расстроилась, что ли? – покосилась она на Анну, закуривая папироску.

– Устала просто немного, – ответила Анна и вдруг спросила:

– У трупа кольцо обручальное на мизинце было?

– Было и есть. Ваши сказали: пока не трогать. Оно в палец вросло. Стали бы снимать, вся кисть отвалилась бы.

– Вросло? То есть он долго его носил. А почему на мизинце, как думаете?

– Пальцы распухли, на безымянный не надевалось, вот и нацепил на мизинец.

– Отчего распухли пальцы?

– У него гипертония. Хроническая. Жидкость плохо отходила.

– Однако кольцо он не снял. Значит, для него это было важно.

Ольга Федоровна пожала полными плечами:

– Есть еще верные мужья.

– Путятина опознала мужа сразу?

– Да. По пальцам ног.

– А что с ними не так?

– У него шесть пальцев было. Полидактилия.

– Это редкое заболевание?

– Не то чтобы. Но у всех по-разному проявляется. На руках, ногах, одна конечность или все четыре, пальцы разные. Вариантов много.

– У Путятина обе ноги имели шесть пальцев?

– Обе.

Анна почувствовала, что головокружение прошло и дышать стало значительно легче.

– Путятина написала заявление на выдачу тела для похорон?

– Да. Мужчина принес с резолюцией вашего начальника.

– Тело не выдавать. Если спросят, скажете, что распорядился следователь. С начальством я договорюсь.

– Да как скажете.

Лазута, как и обещал, ждал ее в отделе. Шишов доел пироги и отбыл по делам. Черенкова тоже не было. Анна махнула рукой, подзывая Ивана.

– Иди, чего покажу.

– Новый стол, что ли? Так надо обмыть! – встрепенулся Лазута.

– Есть новость получше. Смотри. Вот семейная фотография Путятиных. Вот снимок правой руки нашего трупа. Видишь разницу?

– Кольцо?

– Ага. Как думаешь, почему он надел его на другой палец?

– Мало́ стало.

– Семейный снимок сделан год назад. Не мог Путятин за это время растолстеть до невозможности. Судмедэксперт сказала, что у трупа была хроническая гипертония, руки распухали, и он надел кольцо на другой палец.

– Жена что говорит?

– Что муж никогда кольцо не снимал и носил на безымянном пальце.

– Твой вывод?

– Напрашивается сам.

– Но ведь жена опознала. Как она могла перепутать?

– Труп сильно обгорел. Путятина была очень слаба, не стала разглядывать. Она опознала его по шестипалым конечностям. Шесть пальцев на обеих ногах.

Лазута оторвался от снимка и посмотрел ей в лицо.

– Подлог?

– Надо выяснить, не было ли заявлений о пропаже мужчины одного возраста и роста с Путятиным.

– Шестипалого и с кольцом на мизинце.

– Мы уже много о нем знаем.

– Но хотим узнать больше.

– Очень хотим, товарищ Лазута.

– Свистать всех наверх.

– Я займусь сводками по городу, а ты – к Локтеву. Нельзя выдавать труп родственникам. И еще. Путятину встречал мужчина. Пусть Черенков выяснит, кто такой.

– К Локтеву лучше тебе. Ты же в морг ходила.

– Не пойду.

– С чего? – удивился Лазута и вдруг сообразил: – Боишься, что потребует плату за новый стол?

– Не боюсь, но провоцировать не стану. Поблагодарю завтра на планерке.

– Умная девочка.

– Куда как умна!

– А все потому, что у тебя другая докука.

Лазута был прав. У нее другая докука. Звали ту докуку Кама Егер. Ровно десять лет назад он появился в ее жизни и с тех пор никуда не уходил, хотя последний раз они виделись пять лет назад.

Тогда, в свое последнее появление, он сказал, что вернулся насовсем и, когда все выяснится, останется с ней и их дочерью. Она поверила обещанию, потому что верила ему с самой первой минуты. Через четыре дня бесконечного счастья Кама уехал в Москву, чтобы – как он говорил – восстановить связи. Они оба понимали, что сделать это будет нелегко. О том, какое задание Егер выполнял за границей, знали только два человека – Красин и Дзержинский. В разной степени. Однако Железный Феликс умер летом двадцать шестого, когда она приехала в Париж в поисках Маши. В том же году, в ноябре, в Лондоне скончался «красный дипломат» Леонид Красин. Больше о работе Егера не знал никто. Возвращаться в Россию было опасно, но он вернулся. Анна не сомневалась: причина в них с Машей.

Понимая, что не может появиться под своим именем, Кама приехал по документам Джона Уэйна, британского бизнесмена. Три дня и три ночи Анна уговаривала его вернуться назад, но Кама решил иначе. Тогда Анне казалось, что он, давно живший за границей, не осознавал степень опасности. Жизнь в России менялась стремительно, и в двадцать шестом году уже ничто не напоминало о временах НЭПа. Егер исчез в двадцать первом и хранил в памяти совершенно другую картинку.

Только через несколько лет она поняла, что Кама все понимал, но хотел остаться с ней и для этого был готов на все.

Больше они не встретились. Он исчез так же внезапно, как появился, оставив ей на память свой взгляд, когда обернулся, уходя.

Кама не давал клятв верности, но пять лет спустя она все еще считает себя его женщиной. Женой. Матерью его ребенка.

Странная у них семья. Но пока она верит, что он вернется, другой ей не надо.

Она думала об этом, просматривая сводки происшествий по городу Ленинграду, и чуть не пропустила сообщение о пропаже Леонида Андреевича Хряськова, тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения, проживающего на Крюковом канале в доме над бывшей лавкой Литовского рынка. Неплохое место, и как раз недалеко от Путятиных, квартировавших в бывшем доходном доме Фитингофа.

Анна придвинулась ближе к столу и заткнула уши. Так она обычно делала в детстве, чтобы не пускать в голову посторонние мысли.

Из заявления жены Хряськова, Аглаи Ивановны, следовало, что утром в понедельник муж, как обычно, пошел на работу, а вечером не вернулся. Заявление приняли на следующий день. Наверное, очень настойчивая женщина эта Аглая Ивановна. Обычно три дня приходится ждать.

Пожар у Путятиных случился как раз с понедельника на вторник. Совпадение?

Если да, то и не такое в жизни бывает.

Если нет, то возникает несколько вопросов.

Теоретически Хряськов с Путятиным могли быть знакомы. Живут рядом. Но Хрясков, как указано в заявлении, работает на Крюковских складах рядом с домом и с Путиловским заводом никак не связан. Каким образом и где они могли познакомиться?

И это первый вопрос.

Второй звучит почти как фантастика. Могло ли такое случиться, чтобы у этих двух мужчин было одинаковое заболевание с совершенно одинаковыми симптомами? Один случай на миллион. Или на два миллиона.

Впрочем, проверить это легко. Надо просто поговорить с гражданкой Хряськовой. К ней имеется и третий вопрос: носил ли ее муж кольцо и на каком пальце?

Анна сдала амбарную книгу с записями происшествий дежурному и пошла к выходу, гадая, застанет ли дома гражданку Хряськову.

– Чебнева, ты куда? – окликнул ее Локтев, выходя из кабинета.

– По делу о пожаре, товарищ старший оперуполномоченный.

– Далеко?

– На Коломенский, товарищ старший оперуполномоченный.

– Чего ты заладила – уполномоченный да уполномоченный, – недовольно пробурчал Локтев. – У меня имя есть.

– На службе к начальству принято обращаться по званию.

Локтев поджал губы. Вот заноза эта Чебнева! Не ухватишь!

– Машину возьми.

– Да тут недалеко. Я на трамвае. Быстро.

– Возьми, сказал! И не спорь с начальством, коли такая принципиальная!

– Есть не спорить с начальством.

– То-то. После доложишь.

– Есть, товарищ старший оперуполномоченный! – выпалила Анна и с облегчением вздохнула.

Не хватало ей только похотливого начальника!

На Крюков она доехала с комфортом и велела дяде Пане сразу ехать обратно.

– Не барыня, ногами дойду.

Дядя Паня радостно укатил прочь. Анна поднялась на третий этаж замызганного дома и постучала в обитую старым одеялом дверь.

Открыла ей заплаканная женщина, и Анна догадалась, что это жена пропавшего.

– Гражданка Хряськова? Уголовный розыск.

– Нашелся? Вы нашли его?

– Аглая Ивановна, позвольте войти?

Женщина посторонилась, пропуская, и Анне в нос ударил резкий запах валерьянки.

«А ведь Хряськова здесь любили», – подумала она, проходя в комнату.

– Так что? Почему вы молчите? Вы нашли Леню?

– Пока нет, поэтому мне нужно кое-что у вас уточнить.

– Господи боже мой! Неужели с ним что-то случилось?

– Успокойтесь, Аглая Ивановна. Скажите, были ли у вашего мужа особые приметы?

Хряськова, собиравшаяся сесть, выпрямилась и взглянула с ужасом.

– Приметы? Зачем? Он что, умер?

– Нет, я просто уточняю. Так что вы можете сказать?

– Никаких особых примет. Леня… он… обычный. Добрый и заботливый очень, но вам это не нужно.

– Возможно, он имел какие-то особенности не на лице, а на теле? Ну, там, родимое пятно, отсутствие пальцев на руках или ногах.

– У него был небольшой дефект: шесть пальцев на обеих ногах. Он все жаловался, что обувь тяжело подобрать из-за этого. Все время натирал ступни.

Анна затаила дыхание.

– Были ли у него с собой какие-то предметы, вещи?

– Вы деньги имеете в виду?

– Нет. Но, например, обручальное кольцо у него было?

– Да. Было.

– А на каком пальце он его носил? – уже понимая, что ее догадка верна, уточнила Анна.

– Да в последнее время на мизинце. Леня все никак не мог собраться и пойти его раскатать. У него руки и ноги стали опухать года три назад. Врачи говорили – от давления. Сколько раз я ему…

Хряськова не договорила и вдруг заплакала, закрыв руками лицо.

– Я поняла. Все поняла. Вы нашли Леню, и он… он неживой уже…

Анна молчала, не считая возможным сообщать женщине о смерти мужа, пока не будет уверена полностью.

– Почему вы молчите? Скажите правду! Что вам стоит! Он же вам никто!!!

Анна считала себя защищенной от ненужных эмоций. Не вообще, а исключительно на работе. Если причитать над каждым покойником, не заметишь, как окажешься в дурдоме. Она осознавала это еще девочкой, когда впервые всерьез подумала о том, что хочет стать сыщиком. С тех пор ей не раз приходилось подавлять в себе излишние всплески жалости, сочувствия, а также злости, ненависти и желания расправиться с очередной сволочью, всадив ей из нагана промеж глаз. Так сказать, запирать на замок все, что мешало мыслить и действовать, как должно настоящему профессионалу.

Наверное, поэтому она оказалась не готова к тому, что отчаянный крик несчастной женщины вызовет в ней мощный всплеск мучительного сострадания. Она даже закрыла на миг глаза, чтобы Хряськова не заметила ее состояния. В голове немедленно всплыла картина, которую она представляла тысячу раз: Каму ведут по узкому коридору. Он знает, куда его ведут, и, остановившись у стены в самом конце, в последний раз поднимает глаза, чтобы увидеть небо. Но неба там нет. Его взгляд упирается в черный потолок, и в этот момент звучит выстрел. Он не успевает закрыть глаза и падает, устремив взор в пустоту.

Как, оказывается, страшно любить кого-то так сильно.

Она открыла глаза и взглянула на стоявшую перед ней женщину.

– Аглая Ивановна, я очень хочу, чтобы ваш муж нашелся. Живым и здоровым. Я сделаю все, чтобы установить истину. Больше ничего сказать не могу.

Ее голос звучал спокойно и уверенно, и Анна удивилась этому. На самом деле ей хотелось кричать и биться в истерике.

– Вы не бросите поиски? – с надеждой спросила Хряськова.

– Нет. Обещаю.

Хряськова подошла к стулу и опустилась на него, замерев в неудобной позе.

– Скажите, Аглая Ивановна, с кем встречался ваш муж? Были ли у него друзья? Приятели? Он мог пойти к кому-то из них?

Помолчав, Хряськова ответила:

– У него были друзья по работе, но их я уже спрашивала. Других я не знаю. Леня почти не пил, поэтому не был завсегдатаем пивных. Собутыльников у него не было.

– А чем он занимался в свободное время? – радуясь, что Хряськова немного успокоилась, спросила Анна, присаживаясь рядом.

– Да ничем особо. Отдыхал после работы чаще всего дома. Ну, мастерил понемногу. Помогал мне по хозяйству. Не хотел, чтобы я уставала. Больше ничего. Иногда мы гуляли вдоль канала то в одну сторону, то в другую.

Хряськова опустила голову, видимо вспоминая свое тихое семейное счастье.

– А фамилию Путятин он никогда не называл?

– Путятин? Нет. Не слышала.

Анна поднялась, собираясь уйти, как вдруг Хряськова встрепенулась.

– Он в баню любил ходить. В Фонарку.

В отделе милиции, куда Хряськова заявила о пропаже мужа, молоденький паренек в новой гимнастерке с осуждением посмотрел на ее белую рубашку без знаков отличия и незаметно оглядел себя: все ли правильно, все ли как положено.

Анна усмехнулась. Советская власть все никак не могла придумать, какой должна быть милицейская форма, поэтому знаки отличия менялись постоянно. С двадцать третьего года пять лет подряд – практически ежегодно. Не успевали пришивать новые ромбы и лычки. В народе гуляла поговорка: «Никогда не служил бы в милиции, да уж больно цирк люблю». Пользуясь неразберихой, сотрудники УГРО позволяли себе ходить «по гражданке», объясняя вольности в одежде рабочей необходимостью.

– А вы дело о пропаже Хряськова насовсем забираете?

– Размечтались. Ищите!

– А чего ж тогда?

– Значит, надо. Фотографию переснимите.

Недовольный ее приказным тоном милиционер пошел в фотолабораторию и, вернувшись, уточнил:

– Если найдем этого Хряськова, кому сообщить?

– Кому положено, – сурово ответила Анна. – УГРО – не частная лавочка.

В Фонарных банях Анне бывать не приходилось, но от Аркадия Нестеровича Рудницкого, старинного друга и большого поклонника банного времяпрепровождения, она кое-что о них слышала.

Построил бани еще при Александре Третьем купец Воронин, и были они совершенным инженерным творением. Кладка выполнена на цементе, которому не страшна сырость, а своды так вообще держались на каком-то невиданном портландском цементе, становившемся от влаги только прочнее. Высоко расположенные окна заливали пространство светом, а стены в мыльнях были обшиты корабельной доской. Ко всему прочему, в бане работала вентиляция. Но главное диво являли собой фонтаны и три мраморных бассейна с проточной водой из собственного артезианского колодца. С особым восторгом Рудницкий упоминал кокосовые мочалки и то, что банщика посетители вызывали с помощью воздушного звонка.

В общем, славились Воронинские бани роскошью и всякими новшествами, вот только очень скоро называть их стали Фонарными, попросту – Фонаркой. По Фонарному переулку, в котором они располагались. О купце, вложившем свои капиталы в это чудо, стали забывать.

На пятнадцатом году советской власти от былой роскоши мало чего осталось. Фонтан, как и бассейны, высох, покрывшись ржавыми пятнами и разводами грязи, обслуживать себя советские граждане обязаны были сами, банщики считались пережитком буржуазной жизни, и их осанистые фигуры навсегда растворились в прошлом. Вместо мочалок нынче выдавались веники, по пяти копеек за штуку, – сгнившими листьями от них был закидан пол, а вместо имени, отличавшего баню от собратьев, она носила номер. Сорок три.

Однако алчущий чистоты народ продолжал мыться и париться с удовольствием, посему даже будним днем в Фонарке было немало граждан обоего пола. Захаживал сюда по привычке и Аркадий Нестерович.

Вспомнив Рудницкого, Анна улыбнулась. Много лет она считала Аркадия Нестеровича своим учителем в сыщицком деле, и хотя ее службе в уголовном розыске числилось уже без малого пятнадцать лет – свою добровольную помощь тятеньке Афанасию Силычу она тоже считала, – ей все еще не хватало его советов и не только. Рудницкий был для нее образцом тех качеств, без которых немыслим настоящий профессионал: образованность, глубокий аналитической ум и кристальная честность. Всего этого вместе она с тех пор не встречала ни в одном человеке. Во всяком случае, в такой степени.

Подумав о Рудницком, Анна решила, что непременно съездит к нему на днях. Или даже раньше.

В баню ее пустили только после того, как было предъявлено удостоверение сотрудника уголовного розыска. Служка, стоявший у входа, показал в сторону женского отделения и вытаращил глаза, когда она велела показать мужское.

– Да как же-с можно?

– Ты давай не «секай», а делай, что говорю. Отведешь меня и покажешь завсегдатаев. На которого укажу, приведешь для разговора. Понял?

Очумевший от такой перспективы служка только головой помотал. Понял, дескать, как не понять.

– И без баловства чтобы. Пусть оденутся сначала. Управляющего позови. Чтобы все было по закону и по возможности приватно.

Напомаженные усики придавали управляющему сходство с тараканом, толстым и уставшим от жизни, но много повидавшим на своем веку и ничему уже не удивляющемуся. Анну он выслушал с невозмутимым видом и тут же распорядился подготовить для работы товарища из уголовного розыска «приличествующее случаю помещение».

Кабинет, куда ее привели, раньше, скорее всего, использовали для интимных встреч посетителей. Анна хотела было возмутиться, но передумала. Уточнила только, нет ли в стенах специальных «глазков», через которые можно подглядывать за происходящим в кабинете.

– Что вы! Что вы! – замахал на нее руками управляющий. – Такое у нас давно не практикуется! Это же советская баня, а не буржуйский вертеп! А помещение это выбрали, потому что в него можно зайти и выйти незаметно для остальных. Для вашего удобства, так сказать. Вам даже не надо самой утруждаться. Я собственноручно предоставлю любого из посетителей. Поверьте, наше доверие к органам правопорядка не знает границ! Мы в любую минуту готовы сотрудничать и помогать! Мы ведь тоже пролетарии! Стоим на страже чистоты и общественной гигиены!

Впечатленная таким рвением и готовностью сотрудничать, Анна достала блокнот и, усевшись за небольшой столик у окна, приказала привести одного из тех, кто посещает баню давно, знает большинство посетителей и общается с многими из них.

– В данный момент народу не так много, – затруднился с выбором управляющий, но тут обозначил свое присутствие встречавший Анну служка:

– Кузьмич подошел бы, ваше благо… товарищ управляющий. Он сегодня как раз явился. В парилке сидит.

Управляющий метнул в подчиненного гневный взгляд, но возражать не стал и приказал позвать.

Анна легко угадала в Кузьмиче бывшего банщика, адепта отмененной советской властью профессии. Уж больно могуч был фигурой. Банщики обычно так и выглядели. На Кирочной в соседнем доме жил банщик, и Анна помнила, как однажды он потряс ее детское воображение, выйдя к подводе с дровами и одной рукой подняв ее край, добывая закатившееся полено.

Рудницкий как-то дал ей книгу Владимира Гиляровского, в которой баням и банщикам была уделена целая глава. Дал с умыслом.

– Тебе нужно в людях хорошо разбираться, раз думаешь по сыскному делу пойти. Гиляровский тут вроде учебника. Нравы людские постиг в совершенстве.

Анна запомнила показавшуюся ей смешной фразу, которую Гиляровский слышал от банщиков: «Прикажете теперь мозольки срезать, чтоб по делам большим вам было легче бегать?»

Кузьмич вполне мог такое сказать, потому что именно так и выглядел, являя собой уникальную смесь величественности и угодливости. Кажется, мог любого одним ударом прихлопнуть, а вместо этого униженно заглядывал в глаза, выпрашивая подачку.

– Доброго вам денечка, – поклонился Кузьмич, поправляя рубаху на распаренном теле, и встал у двери, не смея приблизиться.

«А хорошо, что банщиков отменили», – подумала Анна, ощущая, как невольно наполняется презрением к этому человеку. Он сам провоцировал собеседника наружностью профессионального халдея.

Анна кашлянула.

– Проходите. Садитесь. Ваша фамилия, имя, отчество.

С первого вопроса стало понятно, что Кузьмич – находка для сыскарей. У него была отличная зрительная память, которая вкупе с огромным желанием осчастливить начальство в ее лице дала столько информации о посетителях Фонарных бань, что хватило бы на несколько уголовных дел. Хряськова он помнил в подробностях: рост, вес, длину волос на голове, степень волосатости тела и даже то, какой сорт мыла тот предпочитал и сколько минут просиживал в парилке. Разумеется, знал Кузьмич и о шестипалости Хряськова.

Анна уже собиралась показать фотографию Путятина, как Кузьмич, преданно глядя ей в глаза, сообщил, что хаживал к ним в Фонарку еще один субъект с точно таким же отклонением.

– Вот ведь дивно природа пошутила! – непонятно чему радуясь, сообщил Кузьмич. – Тут и пять пальцев порой все в мозолях, а уж шестой как есть лишний. Одни муки человеку.

Анна положила на стол снимок.

– Не этот ли гражданин?

Кузьмич кивнул.

– Он. Зовут Николай. Николай Пушков. По отчеству не представлялся, извиняйте.

– Он назвался Пушковым?

– Ну да, – покосился Кузьмич. – А так это или нет, нам, извините, без надобности.

– Они общались между собой? Эти двое?

– Так а чего ж нет! Одна болячка на двоих – как тут не сблизиться!

– Насколько близко?

– Это вы о чем? – покосился Кузьмич.

– По-приятельски общались или поверхностно?

– Ну, как сказать… До приятельства между ними было далеко. Хряськов из завсегдатаев, он со многими общался. А господин… прощения просим, товарищ Пушков к нам не так давно стал захаживать.

– С каких пор и насколько часто приходил?

– Да с полгода. Но, видно, понравилось ему в Фонарке. Последний месяц-два зачастил.

– О чем говорили?

– Вы меня за гороховое пальто никак держите, гражданин милиционер, – обиделся Кузьмич, – а я не доносчик. К чужому разговору не прислушиваюсь и в чужую беседу не лезу.

– Я держу вас за профессионала. Вы сколько лет в банщиках прослужили?

– Да без малого пятнадцать годков, но уже несколько лет не при делах, так что…

– Однако мастерство ваше никуда не делось, – прервала Анна. – Вы все замечаете и, даже не прислушиваясь, слышите многое. Так о чем?

– Да о беде своей беседовали. Как кто справляется. Насчет обуви. Ну, какая лучше и мягче.

– А еще?

– Да о чем же еще? Ни о чем.

Анна задала несколько уточняющих вопросов и поняла, что больше ничего у бывшего банщика сегодня не выудит.

– Вы молодец, – похвалила она Кузьмича на прощание. – Если в следующий раз мне потребуется квалифицированная помощь, буду знать, к кому обратиться.

Кузьмич, уже обрадовавшись, что его отпускают, побледнел.

– Только вы про мое участие никому из наших не рассказывайте. Люди в баню с доверием приходят. Голый, он беззащитный. Меня тут уважают, знают, что зря трепаться не стану.

– Да полно вам причитать, – жестко оборвала Анна. – Или думаете, я поверю, что вы с охранкой не сотрудничали при царе-батюшке?

Кузьмич приложил пудовые кулаки к груди к промокшей рубахе.

– Да я ни в жизнь…

– Ну, вот и отлично. Будем считать, что вы законопослушный советский гражданин и помогаете властям из чувства справедливости. А о нашем разговоре я никому рассказывать не собираюсь, как и вы, надеюсь.

– Буду молчать, не сомневайтесь. Дело привычное.

Анна усмехнулась, но поверила.

Ветер взметнул пыль на тротуаре, сыпанул ее в лицо, но Анна не заметила.

На первый взгляд все складывалось удачно. Всего за два дня расследования удалось установить личность погибшего в пожаре, и им оказался вовсе не Путятин. Можно похвалить себя, вот только за что? Да, интуиция, заставившая обратить внимание на надетое на другой палец кольцо, не подвела, и теперь очевидно, что Хряськов – не жертва несчастного случая. Он убит, и убийца, скорей всего, именно Путятин. Что стало причиной преступления и где сейчас хозяин сгоревшей квартиры?

Вопросы появились только сейчас. Срок вполне достаточный, чтобы преступник успел скрыться.

Судя по всему, убийство было задумано давно. Цель понятна. Путятин таким способом решил исчезнуть, ведь для всех, даже для жены, он считается погибшим. Сложный сценарий говорит, что Путятин собрался исчезнуть навсегда. В таком случае куда? На Дальний Восток? В Сибирь? В Тмутаракань? Такое случается, когда преступник хочет ускользнуть от правосудия. Выходит, Путятин инсценировал собственную смерть, чтобы скрыть другое преступление? Какое? Ясно, что серьезное. Даже очень серьезное.

Самое разумное для него в этом случае – убраться за границу, но это почти невероятно. Обычному человеку просто так за пределы страны не выехать. Туристы в Стране Советов давно извелись. Ездят, конечно, но почти никогда по какой-то обычной надобности. Раньше отправлялись лечиться, и это называлось «поехать на воды». Нынче лечатся на Родине. А то, не дай бог, за границей решат, что советская медицина хуже «ихней». Сейчас за границу попадают в основном по служебной надобности. По дипломатической линии, например. Но для Путятина это не вариант.

А если Путятин нашел способ? Тогда другой вопрос. Каким бы гением он ни был, не мог провернуть подобное в одиночку. Только не в СССР. У нас граница, как говорится, на замке, и не на простом, а на пудовом! К тому же до границы еще добраться надо! Следовательно, необходимо документы состряпать, да и деньги нужны немалые. Судя по тому, что сказала Путятина, денег у них не водилось. Или водилось? Просто жена об этом не знала.

Но если бы только это. Есть многое другое, что пока не вписывается в гипотезу гения-одиночки, пусть даже он и князь в десятом колене.

Промаявшись над загадкой, Анна не придумала ничего лучше, как пойти за советом к Аркадию Нестеровичу Рудницкому.

Рудницкий все еще жил на своей старой даче, хотя, как утверждал он сам, жил «условно». Несколько раз его «уплотняли», в конце концов оставив бедняге летнюю кухню, с убогостью которой Рудницкого примиряло лишь наличие примыкавшей к ней террасы. «Посиживание» в кресле – еще одно авторское словечко – и созерцание природы уже давно являлось единственной радостью бывшего сыщика. Он опасался, что рано или поздно пассивная самоуглубленность и мысль о том, что жизнь уже в прошлом, превратят его в брюзгу, однако за все прошедшие годы этого так и не случилось. По крайней мере, Анне общение с ним доставляло только удовольствие и никогда – разочарование.

Она так привыкла прибегать к Рудницкому за советом, что он однажды даже пошутил насчет процентов с прибыли, под которой подразумевалась польза, приносимая государству уголовным розыском. Иной раз они вдвоем в шутку пытались перевести эту прибыль в денежный эквивалент, и по их расчетам выходило, что после того, как с игрового поля удаляли очередного преступника, государство обогащалось на немалую сумму.

– Посуди сама, – рассуждал Рудницкий, с удовольствием попивая плохонький кофе, – преступники наносят ущерб, и он всегда имеет финансовую составляющую. Убили хорошего специалиста – страна недополучила продукт, женщину – сократился прирост населения, а это опять же финансовая убыль.

– Предлагаете требовать с государства проценты? – смеясь, спрашивала Анна. – А как же зарплата, премии?

– Они не конгруэнтны вложенным усилиям, – отвечал Рудницкий.

– Но это палка о двух концах. А если преступник не пойман? Как бы не пришлось доплачивать тому же государству за урон. Баш на баш, выходит.

– Мне кажется, власть считает, что мы все ей обязаны пожизненно. Скажу больше: саму возможность существования мы с некоторых пор должны считать подарком от государства. К барского плеча, так сказать. А подарки приходится отрабатывать.

– Какой же это подарок, если отрабатывать?

– Самый дорогой, Анна Афанасьевна. Самый дорогой.

Нынче Рудницкий встретил ее, сидя на кровати, и Анна сразу заметила: старику нездоровится.

Спрашивать и хлопотать было бесполезно – только рассердишь, – поэтому веселым голосом она объявила, что Фефа велела кланяться и передала кусок пирога с ревенем.

– Знаменитейшее блюдо этот Фефин пирог! – встрепенулся Рудницкий и посетовал: – Жаль, не припас хорошего чаю.

– Зато я припасла!

Анна достала из сумки коробочку с надписью «Букет Грузии» и потрясла ею в воздухе.

– Ого! Да у нас пир! Интересно, с какого горя?

– Ну, почему сразу с горя! – притворно возмутилась Анна, удивляясь его догадливости.

– Не надо делать большие глаза, сударыня. Я знаю вас с отрочества и давно научился читать по вашему милому личику. Да, и кстати: у меня есть сухари с местного хлебозавода. Прочнее гранита, но можно размочить в чае.

Весело болтая о том о сем, они заварили чай и уселись на веранде.

– Ну, рассказывайте, Анна Афанасьевна. Жду с превеликим нетерпением.

Анна рассказала о пожаре в квартире Путятиных и о своих подозрениях.

Рудницкий слушал, не перебивая. Потом они оба долго молчали.

– А знаете ли вы, любезная Анна Афанасьевна, что Путятины – княжеский род из числа Рюриковичей? – опуская в чашку с чаем сухарь, неожиданно произнес Аркадий Нестерович. – Нет? Путятины ведут род от князя Семена Дмитриевича Друцкого, но фамилию получили от его сына Ивана, знаменитого воеводы, прозванного Путятой.

– Это имеет значение?

– Возможно.

– Если так, то только со знаком минус. От князей и прочих благородных господ сейчас шарахаются.

– Власть занимается ими всерьез. Знаю. Все так. Но именно поэтому есть немало желающих им помочь.

– Помочь выжить?

– Я бы сказал, объехать советскую власть на кривой козе. Обмануть. Да-да! А насчет выживания, то не кажется ли вам, что они и сами прекрасно с этим справляются. Не все, конечно. Государю не удалось. Прискорбно, да. Но тут речь шла о чести императорской семьи. Не мог же он на манер Сашки Керенского драпать от новой власти в женском платье. А тем, что поплоше, удалось мимикрировать, не находите? Взять вашего Путятина. Отлично справился с кривой козой. И таких путятиных немало. Вот давеча слышал от Спиридоновны – это соседка моя – преинтереснейшую историю. На базаре видела она недавно торгующего мочалками старика. Матерился как извозчик и сплевывал так заправски, что засмотреться можно. Так Спиридоновна признала в нем князя Телешова, у которого в детстве мыла полы на черной лестнице.

– Уверены, что этот Путятин тоже из князей?

– Были Путятины большие, были и малые. За пять столетий род разветвился. Но вот в чем дело. Настоящий он князь или таковым представляется, для нас с вами неважно, но для кого-то сыграло решающую роль.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь сразу подумали о том, что Путятин наверняка собрался уехать из страны. Возможно, уже уехал. Нынче это не так просто, мягко говоря. Ему помогли, и помогли серьезно.

– То есть этот помощник работает во власти?

– Да кто ж его знает. Но есть еще одна мыслишка.

Аркадий Нестерович достал из чашки позабытый сухарь. Тот тут же шлепнулся обратно. Брызги полетели Рудницкому на рубашку.

– Едрена вошь! – выругался он.

От неожиданности Анна подавилась чаем и расхохоталась.

– Не ожидала от вас, Аркадий Нестерович! Вы прямо как революционный матрос ругаетесь!

Вопреки ее ожиданию, что Рудницкий начнет извиняться, он самодовольно ухмыльнулся.

– Я еще не так умею! А что делать? С пролетариями жить – по-пролетарски выть!

В ответ Анна только потрясла головой.

– Так что за мыслишка?

– А мыслишка такая, – продолжал Рудницкий, выливая остатки кашицы из чая и сухаря в ведро под умывальником. – Впрочем, может быть, ерунда. У императора Александра Третьего был младший брат Павел, а у него – дочь Мария. Так вот эта княжна Мария Павловна вторым браком была замужем за Сергеем Путятиным, сыном дворцового коменданта в Царском Селе.

Анна насторожилась.

– И где они сейчас? Живы?

– Знаю, что бежали через Киев в Румынию. Где-нибудь на берегах Темзы или Гудзона осели. Говорю же, что они умеют выживать. Особенно женщины. Они легче приспосабливаются к обстоятельствам.

Анна задумчиво мешала ложечкой в чашке, забыв, что сахару в ней нет. Рудницкий пододвинул к ней поближе тарелку с пирогом и со скрытой жалостью оглядел ее бледное лицо.

– Вы намекаете, Аркадий Нестерович, что наш Путятин мог отправиться к родственнику? – подняла она глаза.

Рудницкий кивнул.

– И наверняка направился не с пустыми руками.

В который раз Анна удивилась острому уму старика и его поразительной интуиции.

– У нас с Ваней Лазутой есть подозрение, что из тайника в квартире пропала коленкоровая тетрадь, причем еще до пожара. Версия зыбкая, к тому же проверить ее пока не удалось. Когда еще начальство добьется, чтобы нас пустили на завод.

– Ох уж эта бюрократия.

– Мне тревожно, если честно. Если в тетради что-то важное, секретное, угрожающее государственной безопасности…

– Я слышал, что в Москве в ОГПУ усиливается влияние контрразведки.

– Вышло постановление. Расширяют и углубляют. Подождите. Вы о чем?

– О шпионаже, дорогая Анна Афанасьевна.

– Думаете, все настолько серьезно? Но это только предположение насчет тетради.

– Дыма без огня не бывает. И потом, вашим предположениям я верю как доказанному факту.

– Вы торопитесь.

– Напротив, я уверен, что мы уже опоздали.

– Перехватить Путятина до перехода границы?

– Именно.

Рудницкий взглянул на свой старый сад и вдруг печально произнес:

– Как неожиданно подкрался август.

– Аркадий Нестерович.

Анна положила ладонь на его руку.

– Нет, нет, милая моя, даже не начинайте меня жалеть! – немедленно отстранился Рудницкий. – А что касается моих слов, то ищите доказательства. Уверен: вы найдете.

– Вашими бы устами мед пить, – вздохнула Анна.

Через полчаса, тепло попрощавшись, Анна отправилась в обратный путь, пообещав в следующий раз прийти с гостинцем.

Она уже протянула руку к калитке, но тут ее резко толкнули снаружи. Отступив, Анна пропустила очень худого мужчину в помятом пиджаке.

Заметив ее, человек буркнул что-то нечленораздельное и, бросив мутный взгляд из-под низко надвинутой кепки, пошатываясь, скрылся за поворотом дорожки.

«Уставший от классовой борьбы пролетарий», – сказал бы Рудницкий, хмыкнула Анна и заторопилась к остановке трамвая.

С января тридцать первого года Ленинградское областное управление рабоче-крестьянской милиции и уголовного розыска стало считаться отделом областного исполкома.

Теперь, отправляясь на совещание, которых в связи с изменениями стало как будто раз в десять больше, начальство бросало:

– Уехал в исполком.

За прошедшие месяцы у сотрудников создалось впечатление, что работа этого самого исполкома только в том и заключалась, чтобы проводить заседания на различные темы, никак не связанные с работой милиции.

Впрочем, кое-кому это даже нравилось. К числу таковых Анна относила и Локтева. А что ему еще делать? К поденной сыщицкой работе он все равно непригоден, а руководить подчас было вообще некем: сотрудники постоянно отсутствовали на рабочих местах. Некогда им было за столами сидеть и бумажки строчить.

Возле крыльца управления стояло целых три служебных автомобиля с включенными двигателями, и Анна догадалась, что грядет очередное заседание. Ждать, пока начальство укатит совещаться, было некогда. Надо постараться прошмыгнуть к себе, не попавшись на глаза, а то заставят рапорт писать, а ей сейчас не до этого.

Она почти добралась до коридора, ведущего в их кабинет, но тут, как черт из табакерки, выскочил Локтев и, не глядя на нее, приказал отправляться в Московский районный отдел. При этом он сердито хмурил брови и дергал себя за ухо – верный признак, что злится.

Анна хотела было поинтересоваться, откуда ветер дует, но вовремя вспомнила предостережение Лазуты и сделала вид, что настроения начальника не замечает.

– В Московский или Нарвский? – на всякий случай уточнила она.

В октябре тридцатого года Ленсовет разукрупнил районы, разделив Московский и Нарвский, к этому никто пока не привык, из-за чего часто случалась путаница. Локтеву ли не знать! Сам не раз попадал впросак, отправляясь не по адресу. Но тут он вдруг вытаращил на нее глаза:

– Ты чего, Чебнева, вчера с ученической скамьи? Или выучить никак не можешь? Слабоумная?

Анна поглядела на красную лысину начальника внимательнее. А может, не в ней дело? С чего Лазута взял, что Локтев, как говорят в воровских кругах, под нее клинья подбивает?

Собравшись с силами, она решила прямо спросить, с чего на нее волком кидаются, но Локтев, словно догадавшись, неожиданно порскнул обратно в кабинет и захлопнул дверь.

Что за детский сад? Даже не объяснил толком, зачем она нужна ребятам из Московского.

Потоптавшись под дверью начальника, заходить к нему за разъяснениями она все же побоялась, плюнула и отправилась, куда послали.

На проходной Московского отдела милиции мялся совсем молодой, но здоровый и высокий парнишка с детским лицом, сплошь заляпанным веснушками, и огромными голубыми глазами в длинных белесых ресницах. Лицо он заранее сделал строгое и даже нахмурился. Стало быть, подмоге в ее лице тут не рады. Считают, что сами с усами. Дело обычное.

Да мы не против. Сами нагребать на себя работу не станем. Нам начальство велело, вот мы и приперлись.

Анна придала лицу соответствующее выражение и подошла к парнишке.

Увидев Анну, тот на мгновение замешкался и, заметно растерявшись, спросил:

– Вам чего, девушка?

Анне стало вдруг смешно. Понабрали в УГРО ребятишек, а они даже представиться толком не умеют.

– Областное управление. Уголовный розыск. Чебнева, – пряча улыбку и доставая из кармана удостоверение, сказала Анна.

На удостоверение парень взглянул мельком. Стоял и таращился на нее.

Анна вздохнула.

– Тебя как зовут?

– Тимоха… Тьфу! Тимофей Иванов, сотрудник Московского отдела рабоче-крестьянской милиции, – спохватился парень, шмыгнул носом и расстроился из-за того, что красавица из областного управления, как ему показалось, усмехнулась.

Наверное, над ним. Ну что за дурацкая привычка носом сопеть! У него и соплей нет, а он все шмыгает! Как маленький, честное слово!

– Что у вас тут? – не обращая внимания на его страдания, спросила красавица и подошла к столу.

Свет из окна осветил ее лицо, и у Тимохи замерло в груди.

Никогда не думал, что такие в уголовке работают. Таким самое место – в кино сниматься. Вот недавно видел он фильм один, называется «В город входить нельзя». Вообще-то по кинотеатрам шляться времени у него нет, но фильм, хоть и немой, был про расследование преступления, а это может пригодиться в работе. Так там играла одна артистка. Марина Ладынина, кажется. Не то чтобы очень они похожи, но эта тоже блондинка и такая же нежная. И как ее угораздило в такую работу вляпаться? Милицейская работа для сильных мужиков вроде него. А тут кудряшки, глаза голубые, шея тонкая и прочее. Ну и зачем с таким богатством в УГРО?

– Тимофей! Почему не отвечаешь?

Тимоха очнулся, покраснел и зачастил:

– Убийство. Одного прощелыгу прирезали. Далеко гады не ушли. Бдительные граждане заметили их при выходе из двора и сразу сообщили. Взяли тепленькими.

– Ну, раз взяли, значит, все в порядке. Или не совсем?

– Начальник решил, что опыта у нас не хватит на такой случай. Хотя какой такой? Преступников же взяли? Взяли! Все ясно как божий день! Так нет! Вызывайте следователей из управления!

– А что конкретно начальству не понравилось?

– Да вот. Посмотрите сами. У задержанных нашли.

Парнишка развернул лежащую на столе скатерть. Анна взглянула и не сразу поняла, что перед ней. Какой-то непонятный бесформенный предмет.

Присмотрелась и чуть не ахнула вслух.

Тимоха, решив, что она не сообразила, помог:

– Я сначала тоже не допер, что за канделябр такой, а потом пригляделся и понял: яйцо это пасхальное. Я такие на открытках видал. Ну, раньше, конечно. Когда мальцом был. Это, я так понял, из золота и украшено всяко. Драгоценными каменьями. Может, даже алмазами. Видите, они его молотком сплющили. Чтобы продать быстрее, понимаете? Два камушка уже тю-тю, и остальные выковырять наверняка собирались, а золото на вес сдать.

Анна с трудом оторвала взгляд от яйца и задумчиво посмотрела на Иванова.

– А когда грабители успели его искорежить? Ты же сказал, взяли их по горячим следам.

– Ну так, может, это сама жертва постаралась, – почесав в затылке, предположил он. – Из квартиры эту яичницу взяли, как пить дать. Хотя талдычат, что на помойке нашли. Идиотами нас считают, гады!

– А кто убитый?

– Ося Дутый, известнейший в прошлом изготовитель фальшивых ассигнаций. Дутый, потому что дутыми документиками до кучи приторговывал. При царе сидел неоднократно, а потом вроде исправился. Последние лет десять ни в чем таком замечен не был. Говорил, что советскую власть уважает и вредительством больше заниматься не собирается.

– Уважает, говоришь, – прищурилась Анна. – А откуда тогда у него Фаберже? От тети в наследство получил?

– Какой такой Фаберже? Вы о чем?

– Яйцо не простое, а золотое не только в прямом, но и в переносном смысле.

Тимофей Иванов даже лоб наморщил от усилий.

– Это работа знаменитого ювелира Карла Фаберже, – пояснила Анна, наблюдая за взмахами Тимохиных длиннющих белых ресниц. – Вещь большой ценности, и не только из-за золота и камней. Это произведение искусства.

– Да неужто? Не знал. Спасибо.

– Так откуда, по-твоему, оно взялось у Оси?

– Ну… значит… обманул нас, старый хрен! Не бросил свое дело!

– Вот именно. И начальство ваше не зря всполошилось. Если в городе фальшивые купюры появились, дело потянет на самый высокий уровень.

– Н-да, – почесал в затылке Иванов и вдруг посветлел лицом. – Надо обыск у него в хате организовать!

– И как можно скорее. Прямо сейчас и пойдем.

– Вы с нами на обыск? – растопырил глаза участковый.

Белесые ресницы взлетели и задрожали. Это с какой же стати? Ему не доверяют, что ли? Это почему же? У него уже четыре дела в работе было, и два из них раскрыты. Обыск – дело привычное, к тому же один он, ясное дело, не пойдет. Яшка Перец, криминалист, завсегда на преступление выезжает, и участковый подойдет. Порядок ему известен.

– А какой вам интерес туда ходить? – не стерпев обиды, поинтересовался он. – Если что найдем, сразу доложим.

Нежная красавица из УГРО повернулась и, смерив его уничтожающим всякую профессиональную гордость взглядом, сказала:

– Прошу не обсуждать мои решения. Начальству я доложу, а твое дело быстро собраться и перестать на меня пялиться. Понял?

Больше ничего Тимофей Иванов говорить не стал, повернулся и потопал за Яшкой.

Яйца жалко, говорила в бреду Путятина. Яйцо. Всего одно, но зато от Фаберже. Неужели оно и есть?

Ося Дутый жил в полуподвальном помещении совсем близко от Московского вокзала. «Какое удобство для заказчиков, – подумала Анна. – Не надо по городу рыскать, приехал, получил и уехал. Никто тебя не видел, никто внимания не обратил».

В квартире – одна комнатенка, кухонька размером с собачью будку и крохотное оконце, наглухо заложенное изнутри пустыми коробками.

– Не любил Ося свет божий, и теперь понятно почему, – срывая с окон картон, заметил Иванов.

– Проверь, нет ли в подоконнике тайника, – посоветовала Анна, внимательно рассматривая жилище.

– Только не хватай ничего, – вставил разбитного вида малый – криминалист Яша.

– Не учи ученого, – отозвался Тимоха, злясь на товарища, что позорит его перед Анной.

– Ага, ученого! Индюка моченого! – не унимался Перец и вдруг завопил: – Стой!

Как раз в этот момент Иванов взялся за подоконник, собираясь оторвать его.

– Погоди ты, черт рыжий! – подскочил к нему Перец. – Сейчас наделаешь делов! Дай сначала я обработаю!

– И чего ты орешь, как потерпевший? Я сам знаю!

Пока товарищи по работе пререкались между собой, Анна подошла к видавшему виды фанерному шкафу. Сам по себе шкафчик ее не интересовал, но стоял он странно, словно не на месте. Не в углу и не к стене приставленный, а так, что половина его выдавалась в коридор, а вторая упиралась углом в спинку кровати. Пользоваться подобной мебелью было крайне неудобно, а значит, стоит он тут для другого. Для начала Анна заглянула внутрь и, убедившись, что в шкафу почти нет вещей, упершись в выступающий край, пододвинула его к середине.

На шум спорщики обернулись, кинулись к ней, но Анна уже лезла в образовавшийся проход между шкафом и стеной.

– Куда? – крикнул Яшка.

Анна, не оборачиваясь, правым боком – плечом, бедром, ногой – сдвинула кусок фанеры, которым была обита стена.

Лист поддался, за ним обнаружились доски. Уже обо всем догадавшись, Анна раздвинула две из них и увидела впереди узкий лаз.

– Чего там? – волнуясь, сиплым голосом спросил Тимоха.

Ему в проход было не протиснуться. Оставалось спрашивать.

– Найдите фонарик, ребята. Темно тут, как в могиле.

Сообразительный Яшка кинулся к своему чемоданчику и, вынув оттуда фонарик, протянул.

Посветив внутрь, Анна увидела именно то, что ожидала. Лаз вел в помещение, где Ося Дутый творил свои черные дела. Сбоку на стене удалось нащупать выключатель. Под низким потолком вспыхнула лампочка, осветив металлический стол с полным набором инструментов фальшивомонетчика.

Улов обещал порадовать милиционеров, но Анну интересовало совершенно другое. Не глядя на станок и лежащие прямо перед ней клише, штампы, валики для Орловской печати, набор специальных красителей, она стала открывать ящики и в одном из них нашла то, что искала. Это было нечто, напоминающее библиотечный каталог. Картотека изготовленных Осей фальшивых документов. Подсвечивая себе фонариком, Анна принялась перебирать бланки справок, заготовки для паспортов и метрик. Ося был аккуратистом. Хранил бланки аж с девятьсот первого года. Неужто надеялся, что пригодятся? Она перерыла еще несколько коробок, обнаружившихся на полу, ничего не нашла, и тут в лаз протиснулся субтильный Яша и присвистнул в удивлении.

– Ничего себе! Подпольная лаборатория фальшивомонетчика! Это ж на премию тянет! Или на путевку в санаторий!

– Заслужи сначала тот санаторий, – пробурчал за стеной невидимый Тимоха.

– Я все слышу! – крикнул в ответ Перец, раскрывая свой чемоданчик.

Анна продолжала перебирать бумаги, фотографии клиентов, многих из которых наверняка уже не было в живых, но знакомого лица ей не попадалось.

– Осторожнее, – предупредил криминалист. – Вы наступили на что-то. Вон, под правой пяткой.

Анна убрала ногу, подняла с пола конверт без марки и штемпеля, заглянула внутрь и не поверила своей удаче: с маленькой – два на три – фотографии на нее смотрел князь Путятин.

Несмотря на то, что именно это лицо она искала, руки неожиданно мелко затряслись.

– Теперь понятно, откуда у тебя, Ося, яйцо, – негромко проговорила она, рассматривая снимок и пытаясь справиться с нервным тремором.

Словоохотливый Яша – словно только и ждал подачи – тут же вступил в диалог:

– Яйца у мужика всегда или от бога, или от черта, – со знанием дела произнес он, не отрываясь от дела. – Об бога – это когда для семьи и продолжения рода, а от черта – это когда на уме одна похоть и более ничего полезного.

– Ты, видать, знаток, – похвалила Перца Анна, – только я яйцо Фаберже имела в виду. Ты с тем, что нашли у ублюдков, которые Осю пришили, работал уже?

– Начал, – коротко ответил Яша, проводя кисточкой по поверхности стола.

– Среди отпечатков должны быть принадлежащие этому человеку.

Она показала фото.

– Николай Путятин. Сгорел в собственной квартире на Коломенском.

– Слышал про сей случай. А к Осе он каким боком?

– Раз есть фотография, значит, Путятин – один из заказчиков.

– А яйцом, стало быть, расплатился?

– Думаю, да.

– А не слишком ли жирно? За бумажку – яйцо золотое, – садясь на корточки и заглядывая под крышку стола, усомнился криминалист.

– Бывают, товарищ Перец, такие бумажки, что не только яйца, даже двух не жалко.

– Понятно. Опять же смотря какие яйца. Не свои же, в самом деле. Всего лишь Фаберже.

– Это точно. Своих жалко. Особенно если они от черта. Да, Яш?

И подмигнула.

Яша чуть на пол не свалился, а Анна, положив снимок в карман, полезла обратно.

– Ну, что там? – кинулся к ней исстрадавшийся Тимоха.

Рубаха на животе была вся в пыли. Видно, пытался к ним присоединиться, да комплекция не позволила.

– Все как ты думал, Тимофей.

– Правда? – засветился от счастья Иванов.

– Не радуйся раньше времени, – остудила его Анна. – Если бы Осю не хлопнули, мы бы и дальше в ус не дули.

– Теперь начнется! – крикнул из подвала неугомонный Перец.

Анна кивнула. Тимоха затосковал.

– Но ты все равно молодец, – успокоила его Анна. – Задержал тех субчиков, сразу понял, что дело непростое, доложил начальству, а потом оказывал активное содействие следователю из управления. Так?

– Так. Вроде.

– За что тебе и слава.

– Не верь, Тимоха! – снова вступил язвительный криминалист. – Не дадут тебе путевки! Сами поедут! А тебе – втык за то, что гравера прошляпил!

– Так разве ж я один работаю, – вконец расстроился Тимоха.

Даже веснушки побледнели.

– Ты, Тимофей, не тушуйся, – хлопнула его по плечу Анна. – За промахи с начальства спросят. Это дело не твоего уровня. Ты свою работу сделал, и сделал хорошо. Герой, в общем.

Тимоха взглянул благодарно и подумал: вот бы она была его начальником! Для нее он бы из кожи вон лез, всех злодеев переловил, до воды дорыл! А она, конечно, хвалила бы его перед всеми и в пример ставила.

От такой перспективы он даже зажмурился блаженно.

– Ты чего, как кот, сметаны наевшийся?

Тимофей распахнул глаза и уставился на покрытого с ног до головы пылью Перца.

– А где она?

– Кто? – поднял брови Яшка.

– Из управления которая?

– Растворилась в тумане.

– В каком еще тумане? На дворе солнце.

Яшка закатил глаза и ничего не ответил.

Руки уже не дрожали, зато сильный тремор начался где-то в районе груди. Фефа сказала бы, что у нее внутри «все телепается». Так часто бывало, когда Анна чувствовала: разгадка близко, только руку протянуть.

«Яичница» от Фаберже многое объяснила. Теперь важно не тормозить, как в прямом, так и в переносном смысле.

Необходимо немедленно ехать на «Красный путиловец». Только там она получит ответы на все вопросы.

Примчавшись в отдел, она сразу кинулась к Локтеву, но тот еще не вернулся с совещания. Сунуться через голову непосредственного начальника выше? К кому?

Тут ведь милиция третьим пристяжным идет. Уголовное преступление – только часть большой игры, а это уже другая епархия. Тут надо в ОГПУ и, судя по важности, к самому Медведю, но это чревато неприятностями, причем с обеих сторон. Локтев подобного самовольства не простит, а высокий начальник – полномочный представитель ОГПУ СССР по Ленинградской области, шутка ли – запросто голову с плеч может снести.

Филипп Демьянович слывет за человека жесткого, если не сказать жестокого. Она еще не забыла, что именно с его именем связан красный террор в Петрограде в девятнадцатом году. Число расстрелянных тогда жителей города не поддавалось исчислению. За его дальнейшей судьбой Анна не следила. В Ленинград Медведь вернулся лишь в прошлом году, до этого работал на Дальнем Востоке, но и оттуда за ним, по слухам, тянулся кровавый след. Впрочем, работать Медведь умел. На новом месте сразу принялся зачищать от криминальных элементов знаменитую Лиговку, а это сразу повысило его авторитет. Кроме того, говорили, что несмотря на методы работы, Филипп Демьянович был жизнелюбом и обаятельным человеком, любил устраивать приемы на революционные праздники и даже приглашал на них популярного артиста и члена Ленинградского Совета депутатов трудящихся Леонида Утесова с его «Теа-джазом». Пусть, мол, ребята-чекисты отдохнут под веселую музыку!

Анна видела Медведя всего два раза, да и то издалека, на совещаниях. Мнения составить так и не успела. Может, не захотела. Вдруг оно будет отрицательным, а к начальству лучше не относиться никак, чем плохо. Делу мешает.

Стоя в раздумье у кабинета Локтева, Анна не заметила вошедшего Березина. Очнулась, когда он схватил ее за плечо.

– Здорово, Чебнева. Что стоишь, качаясь, тонкая рябина? Своего дуба ждешь?

Оценив подтекст сказанного, Анна стрельнула глазами по сторонам: не слышал ли кто недвусмысленный намек.

– Посоветоваться надо, – ухватилась за возможность Анна.

– Посоветоваться? Ну, пойдем тогда к тебе. Чаю дашь? Не поверишь, с утра не жравши.

– У нас не только чай, у нас и конфетки имеются. Шоколадные. Московские.

– Богато живешь, Чебнева. Неужто ухажера завела в мое отсутствие?

Анна скорчила рожицу, которая могла означать что угодно: и да, и нет.

Слава богу, что в коридоре никого. А то решат, что Березин на Локтева намекает, будут коситься.

За чаем с «Мишкой косолапым» она поведала Березину обо всем, что выяснила.

Березин, сначала с удовольствием уплетавший одну за другой конфеты и даже забывавший запивать их чаем, по мере ее рассказа становился все серьезнее и посуровел окончательно, когда услышал о коленкоровой тетради.

– Кому докладывала?

– Локтеву. Обещал сделать запрос на завод.

– Сделал?

– Пока не знаю.

– Значит, не сделал. Ясно. Об остальном знает?

– Сегодня только связала воедино. Да и то не все. Тетрадь, если честно, самое слабое место.

– Допускаю, но лучше перебдеть. Надо идти прямо к Медведю. Локтеву доложишь после.

– Не мало ли фактов для Медведя?

– Мало, разумеется, но тут как бы хуже не вышло.

Анна кивнула. Конечно, она все понимала.

– Я кое-что выяснила про этого Путятина. Отец этого то ли князя, то ли нет умер еще до Первой мировой в Крыму в чине генерала от инфантерии в отставке. Герой Русско-турецкой войны. Сын его после двадцать первого года перебрался в Петроград.

– От греха подальше, как говорится, – усмехнулся Березин.

– Фактов его участия в белом движении не установлено.

– Это ни о чем не говорит. Все бывшие бежали через Крым, потом лавочку прикрыли и тех, кто убраться не успел, стали сажать. Многих к стенке поставили. Чистых не было. Твой Путятин боялся, что рано или поздно доберутся и до него.

– Наверное, так и есть. Насколько я в курсе, князья Путятины все по военной стезе шли. Николай Львович офицером стать не захотел. Пошел в инженеры. Но косточка военная у него, как видно, была: на «Красном путиловце» стал быстро продвигаться. По организационной линии. Сперва назначили начальником отдела инвентаризации, потом возглавил профсоюзный комитет служащих, а недавно перешел в конструкторское бюро.

– Чего конструировал?

– Комбайны и трактора, наверное.

– А ты в курсе, что до революции Путиловский завод выпускал артиллерийские орудия?

– В курсе. А еще – минные крейсера и эскадренные миноносцы. Но это давно было. Теперь у них другой ассортимент. В газетах писали: с этого года начнут выпускать паровые турбины.

– Не все ты знаешь, товарищ Чебнева.

– Пушки опять принялись делать?

– Не только пушки. Именно сейчас на заводе идет создание танкового конструкторского бюро. А КБ – это, значит, готовится серийное производство.

– Путятин мог быть в курсе намерений?

– Намерения намерениями. Тут другое важно. Он мог быть одним из тех, кого планировалось привлечь к работе. А раз так, был допущен к старым и новым разработкам. И, более того – имел доступ к секретным документам. КБ не на пустом месте создается. Кое-что в стадии разработки, и, я уверен, есть готовые малые партии. А теперь сложи два и два.

– Если у него в той тетради было что-то действительно ценное и секретное, он мог решиться вывезти чертежи за границу и продать.

– Думаю, что именно так он и сделал, – задумчиво произнес Березин.

И, решившись, встал.

– Пошли.

– Доказательств у нас…

– Плевать.

Делать нечего, пришлось идти, хотя пока они с Березиным шагали по коридорам в сторону приемной самого главного чекиста, Анну не покидало предчувствие, что делают они это зря.

Но на этот раз интуиция ее подвела. Медведь, едва дослушав доклад, взял трубку телефона и приказал немедленно вызвать директора «Красного путиловца» Отса и главного инженера Тер-Асатурова. При этом было заметно, что начальник ОГПУ нервничает, видя в ситуации нечто большее, чем казалось Анне, да и Березину тоже.

Их Филипп Демьянович не отпустил, а оставил ждать приезда путиловцев за дверью.

Анне очень хотелось поговорить с Березиным, но на скрипучем кожаном диване в приемной приходилось сидеть молча, слушая стрекот машинки секретаря – очень строгого человека в форме.

Наконец мимо торопливо прошли двое мужчин, а следом секретарю позвонили, и он позвал в кабинет Березина.

Анна осталась сидеть, ощущая, что внутренний тремор, начавшийся утром, не утих, а, наоборот, стал сильнее.

«Как видно, все худшее впереди», – подумала она, решив настраиваться на предстоящую работу.

И тут не к месту вдруг вспомнилось, как, гуляя с Машей в Летнем саду, она увидела Каму. Это было неожиданно, и она еле сдержалась, чтобы не зареветь у всех на глазах. Егер выглядел настоящим заграничным дельцом. Удивительно, что Маша, не видевшая отца год, сразу его узнала, не испугалась и позвала есть Фефин пирог. Они пошли по дорожке вместе, Маша держала отца за руку, и Анна тогда подумала, что так, должно быть, выглядит счастье.

– Товарищ, вы можете быть свободны, – услышала она ровный голос секретаря и не сразу сообразила, что обращаются к ней.

– Что?

Секретарь повесил трубку и повторил терпеливо:

– Можете идти. Вам сообщат.

«О чем?», – хотела спросить Анна, но вместо этого поднялась и, попрощавшись, вышла.

«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить», – вспомнилось ей из Шекспира.

Скорей всего, теперь делом займутся на другом уровне. Ну что ж. Спорить она не станет.

Сегодня последний день самого любимого месяца – июля. К тому же суббота, почти выходной. А что, если удрать из отдела пораньше и отправиться с Машей на берег Финского? Разжечь костер и посидеть под шум волн.

Пока она мечтала, в кабинете Медведя разговаривали двое – он и Березин.

– Молодец, товарищ Березин. Правильно мыслишь.

– Тут заслуга Чебневой. Она девка толковая. Может пригодиться в случае чего.

– В случае чего?

– По покойному мужу она Симон. Пять лет назад бандиты похитили ее дочь. Она искала девочку в самом Париже.

– Нашла?

– Нашла, да еще и украденные алмазы на два миллиона стране вернула.

– Ну, похвалим ее за это.

– Уже похвалили, дело в другом. Она языками владеет. Французским в совершенстве, немецким довольно бегло.

– Из образованных, значит?

– Гимназию окончила. Ее отец в сыскной полиции служил, она ему помогала.

– Еду в узелке носила, что ли?

– У нее талант сыщицкий. В шестнадцать лет первое дело раскрыла. Убийцу нашла.

– Это ты к чему ведешь?

– К тому, что если Путятина придется по заграницам ловить…

– Да понял я. Не каркай раньше времени. Сейчас не об этом думать надо, а о том, что докладывать в Москву. Там еще неизвестно, как воспримут. Если в самом деле Путятин уже за кордоном, задницу припечет всем. Мне первому.

– Вариантов нет, товарищ Медведь.

– Сам знаю. Только не люблю я этого Мессинга. Наслышан о его работе, когда он на моем месте был. Всегда норовил свою голову из-под топора убрать, а чужую подставить. Как бы в этот раз той головой моя не оказалась. Да не смотри ты так! Это я так, для себя говорю! Как только путиловцы подтвердят, что в тетради Путятина могли быть секретные разработки, сразу позвоню наверх. Все, иди. Если понадобишься, вызову.

Березин был уже в дверях, когда Медведь окликнул:

– И насчет своей девки толковой я усек. Буду иметь в виду. Мы это дело начали, нам и заканчивать. А то набегут специалисты московские, а потом и медальку себе на грудь повесят. Все мы! Все мы! А нам – шиш да маленько! Умойтесь, дескать!

И, остыв, добавил:

– А дело это пахнет плохо. Шпионажем пахнет.

Погулять с Машей Анна не успела. Вызвали на очередное убийство, и домой она вернулась за полночь, когда ребенок уже спал.

Анна уснуть не могла. Странный внутренний тремор появился снова, и, сидя за столом в кухне за стаканом остывшего чая, она пыталась разгадать, что он сулит.

Вячеслав Рудольфович прошел к двери в свой кабинет и оттуда, повернувшись, скомандовал секретарю:

– Вызовите начальника секретно-оперативного отдела. Срочно.

Несколько минут Вячеслав Рудольфович тяжело шагал по кабинету, растирая грудь. Грудная жаба в последнее время мучила его все сильнее. Как и бронхиальная астма, порой лишавшая сил настолько, что приходилось не только работать, но и заседания проводить лежа. Вот и сейчас он с трудом справился с приступом кашля, зная, что если позволить тому овладеть собой, долго не сможет успокоиться, потом наконец сел за стол и, заслышав шаги за дверью, невольно поправил сначала галстук, а потом пенсне.

В гимназии он учился в одном классе с будущим диктатором Александром Колчаком, а в Петербургском университете, будучи активным участником литературного кружка, близко сошелся с однокурсником Борисом Савинковым. Савинков стал первым читателем и критиком сочиненного Вячеславом опуса «Роман Демидова», пропитанного, как и положено в те годы, духом декадентства. Впрочем, все это ни для кого не было тайной, и свои нелестные для сотрудника ОГПУ знакомства он давно компенсировал не только дружбой и личной преданностью главному чекисту всея Руси Феликсу Эдмундовичу, но и тем, что лично курировал операцию, которая закончилась арестом бывшего друга Бори Савинкова. В партийных кругах он слыл интеллектуалом и, поддерживая имидж, никогда не носил кожаных тужурок. Некоторые косились, но он твердо знал, что именно эта подчеркнутая интеллигентность нравится Иосифу Виссарионовичу. Вячеслав Рудольфович понимал, что у них, таких, на первый взгляд разных, на самом деле немало общего. Оба, он и Сталин, всегда предпочитали холодное молчание громким заявлениям. Когда-то на торжестве, посвященном десятилетию революции, прямо с большой трибуны Вячеслав Рудольфович произнес: «Главное достоинство чекиста – молчать». И для него это был не только профессиональный, но и личный принцип. Вот почему Сталин как-то сказал о нем, что это «надежный кадр».

Почему же ему все время хочется поежиться, когда рядом находится его заместитель – маленький коротконогий человечек с противными усиками под носом? Генрих Григорьевич. Или правильнее сказать Генах Гершенович.

– Разрешите, товарищ Менжинский?

– Проходите, товарищ Ягода.

Менжинский сделал вид, что дочитывает важный документ, и начинать разговор не торопился.

В принципе, он был доволен тем, что удалось сделать, сменив на должности руководителя ОГПУ Дзержинского, и одним из главных достижений считал создание советской внешней разведки, которую, имея опыт дипломатической службы и сбора разведданных за рубежом, сформировал в прямом смысле слова с нуля.

Надо сказать, сделал он это весьма своевременно, именно в тот момент, когда враги СССР снова зашевелились в своем логове.

В январе двадцать шестого года из Лондона от легальной резидентуры поступила важная информация. Суть заключалась в том, что из Форин-Офис стал приходить ряд сообщений, касающихся отношений Англии и России. Можно было сделать вывод, что со стороны Англии предприняты шаги, которые должны стать для Страны Советов катастрофой. Сообщалось, что еще в декабре двадцать пятого года всем дипломатам в европейских странах предписывалось собрать максимум информации о том, какие русские эмигранты находятся в данной стране, какие существуют русские организации и насколько они объединены. Цель была очевидна. Эмигрантов предполагалось привлечь к операции по свержению власти в СССР или, по крайней мере, захвату власти в Сибири и на Дальнем Востоке.

Активизация белогвардейской эмиграции и политика Великобритании в отношении России подтвердили все сообщенные резидентами факты. Нота Чемберлена за отказ прекратить поддержку Китая сначала спровоцировала резкое ухудшение отношений между Москвой и Лондоном, а затем и вообще привела к разрыву дипломатических отношений. Однако Москва благодаря внешней разведке была своевременно осведомлена об этой угрозе, и это было личной заслугой его, Вячеслава Менжинского.

Когда же против Страны Советов стала формироваться так называемая «Малая Антанта», которая принялась налаживать связи с пресловутой «Большой Антантой», СССР действительно попадал в чрезвычайно сложную ситуацию. Другое дело, что в силу множества причин члены двух Антант не только не смогли согласовать свои военные планы в отношении Советского Союза, но и даже – несчастные снобы! – договориться между собой, кто начнет первым.

В любом случае он как руководитель ОГПУ сработал на опережение: начал ударными темпами укреплять внешнюю разведку и для этого первым делом добился важного решения Политбюро. Уже в январе тридцатого года вместо прежних закордонной части и отделения иностранной регистратуры было создано восемь отделений. Восемь! Начальником обновленной и усиленной службы внешней разведки остался Мессинг. Тогда Вячеславу Рудольфовичу казалось, что на верного служаку Станислава Адамовича можно делать ставку, однако это было ошибкой. Его личной ошибкой.

Однажды Мессинг сглупил. Да еще как!

Будучи руководителем Ленинградского ОГПУ, он подсунул своего агента – и кто только надоумил! – в любовницы Климу Ворошилову. Она и сделать ничего толком не успела, однако нашлись добрые люди, нашептавшие наркому, что красотка не та, за кого себя выдает. От гнева наркома сотрясались стены военного ведомства, но на этом спектакль не закончился. Ворошилов рванул в Ленинград и там устроил разнос самому Мессингу. Да что разнос! Нарком избил его ногами так, как дрался в кулачных боях на Луганщине еще молодым рабочим! Мессинг был младше на девять лет, к тому же сам имел неплохие бойцовские навыки, отшлифованные на допросах врагов трудового народа, но оказать сопротивление разъяренному герою Гражданской войны не смог. Еле живого его вынесли из кабинета и вскоре перевели в Москву, где инициативного сотрудника пригрел он, Менжинский.

Казалось бы, конфликт канул в Лету, но не тут-то было. Мстительный Ворошилов ничего не забыл и постарался, чтобы причастность Мессинга к борьбе группировок внутри ОГПУ стал известна Сталину.

И вот сегодня, первого августа тридцать первого года, Станислав Рудольфович узнал, что Мессинг отстранен от должности.

– Через час назовешь имя преемника, – попыхивая трубкой, произнес вождь.

Менжинский вызвал Ягоду. Все-таки подобные решения следует принимать, посоветовавшись с замом. Особенно если этот зам – Генрих Ягода.

И почему он испытывает в его присутствии такой дискомфорт?

Может, потому, что из-за проблем со здоровьем начал терять былую хватку, и теперь ему кажется, что Ягода, как голодный шакал, только и ждет момента, чтобы вцепиться начальнику в глотку?

Этот может. Даже не поперхнется.

Кандидат на должность был готов, но Вячеславу Рудольфовичу хотелось, чтобы начальник Секретно-оперативного отдела назвал его фамилию первым.

– У нас с вами есть полчаса. Что думаете, Генрих Григорьевич?

Приосанившись и напыжившись, – Менжинский с трудом подавил усмешку, – Ягода сделал вид, что задумался, и через некоторое время произнес как бы в раздумье:

– Не попробовать ли товарища Артузова. Кажется, кадр вполне подходящий. Ну, если немного подучится.

Менжинского едва не передернуло. «Подучится»? Уж не у тебя ли, которого Троцкий называл «усердным ничтожеством»? У тебя, не имевшего никакого образования, работавшего подмастерьем в мастерской отца Якова Свердлова и воровавшего у хозяина инструменты? Чему может научиться у такого бездаря умница Артузов, окончивший с отличием политехнический институт?

Впрочем, Вячеслав Рудольфович отлично понимал причину откровенного снобизма Ягоды.

Генрих завидовал таланту Артура, его уникальной интуиции и непостижимой везучести. Причем всех этих качеств у наполовину итальянца, на четверть шотландца и еще на четверть латыша и эстонца Артура Фраучи было с избытком.

Его карьера была не столь стремительной, как у Ягоды, но гораздо более впечатляющей, потому что достигалась исключительно профессиональными успехами, а не родственными связями с семьей Свердловых.

В двадцать втором году Артузов был назначен начальником вновь созданного контрразведывательного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ и руководил блестящими операциями «Трест» и «Синдикат-2». В ходе операции «Трест», длившейся пять лет, была полностью скована подрывная деятельность белоэмигрантских объединений и по ходу арестован британский шпион Сидней Рейли, а в результате операции «Синдикат-2» как раз захвачен руководитель антисоветской эмигрантской организации «Народный союз защиты родины и свободы» Борис Савинков. Позднее Артур стал непосредственным разработчиком операции «Тарантелла», что вознесло его авторитет на небывалую высоту.

Интересно, что в деятельности Артузова бесит Ягоду больше всего?

Может быть, сам Артур? Образованный, умный, красивый и – что немаловажно – высокий. К тому же в отличие от Генриха не пьет, не развратничает, не устраивает оргий, в мздоимстве не замечен. Беда, да и только! Не за что ухватить в случае чего!

Впрочем, что греха таить, он и сам подчас испытывает к Артузову отнюдь не дружеские чувства. Артузов об этом знает и однажды даже написал ему письмо с просьбой об увольнении. Разумеется, его не отпустили, но осадок остался у обоих. Неужели он завидует Артузову так же, как Ягода?

Если только это, так и бог с ним.

Гораздо важнее сейчас доложить наверх, что решение принято, и оно носит коллегиальный характер.

Это на случай, если Артузов заартачится. Ведь он и сам настроен не слишком лояльно к начальству, а это чревато новыми конфликтами в будущем.

Человек, сидевший за столом в небольшом кабинетике этажом ниже, пока не догадывался, какие страсти кипят вокруг его персоны.

Несколько минут назад он получил шифровку от одного из лучших агентов за границей и, хмурясь, вчитывался в скупые формулировки, пытаясь уловить за ними большее, чем сказано в короткой записке.

Решение об активизации деятельности внешней разведки он воспринял как личный подарок и засучил рукава. Впрочем, созданием разведывательной сети за рубежом он занимался и прежде, но впервые на контрразведку обратило внимание партийное руководство, а это было все равно что вместо гроша получить алтын. То-то дел прибавилось! Борьба с антисоветской эмиграцией и иностранным шпионажем, разоблачение планов всяческих Антант, которых меньше не становилось. И не только. Больше всего он любил плести сети, а потом закидывать их во вражеские воды. Помимо резидентур, действовавших под легальным прикрытием, он упорно создавал нелегальную сеть разведки. В Англии, Франции, а последние несколько месяцев – в Германии. Чуял, что от еще не оперившихся национал-социалистов стоит ожидать больших бед, предвидел, что будущее контрразведки за нелегалами, и был уверен, что внедрять агентов стоило именно в правительственные и крупные финансовые структуры, ведь миром, как известно, правят деньги. Ясно, что такие агенты были штучным товаром, а особо ценных можно было пересчитать по пальцам. Тем дороже каждый из них был для него лично.

Сегодняшняя шифровка как раз была от одного из них, и она встревожила Артура Христиановича. Сильно встревожила. Крайне встревожила. Потому что касалась одного болезненного вопроса.

К тридцать первому году в иностранном отделе ОГПУ прибавилось кадров. Целых сто двадцать сотрудников в штате! Жить бы да радоваться. Так нет. Одной заботой стало меньше, так прибавилась другая. В Госбезопасности появилось много случайных людей, и его постоянно мучило опасение, что среди них рано или поздно появится враг. Так сказать, затешется в их ряды подлая гадина.

Шифровка, которую он держал в руках, была именно об этом. Агент, пользующийся абсолютным доверием, сообщал, что в Центральном управлении иностранного отдела ОГПУ – то есть под боком – работает шпион. Шифровка не уточняла, кто он, на кого именно работает и какая конкретно задача перед ним поставлена. Это только предстояло выяснить, но само сообщение заставило Артура почувствовать привычную тяжесть в затылке, которая появлялась всегда, когда на горизонте возникала серьезная опасность.

Артузов уже решил вызвать к себе Слуцкого и Эльберта, но передумал. Кто знает, как глубоко враг проник в структуру ИНО. Когда речь идет о ближайших соратниках, надо быть осторожным втройне. Ведь известно: предают самые близкие.

Значит, он будет выявлять шпиона сам. Вернее, вместе с тем, от кого получил предупреждение.

Артур Христианович так глубоко задумался, что звонок из приемной Менжинского заставил его вздрогнуть.

– Товарищ Артузов, вас вызывает Вячеслав Рудольфович. Срочно.

Артузов поднялся и, одернув гимнастерку, вышел из кабинета.

Известие об отставке Мессинга удивило стремительностью принятия решения, а собственное назначение насторожило. Что Менжинский, что его заместитель Ягода его недолюбливали и частенько подрезали крылья, не принимая и не поддерживая его инициатив. А тут единодушное одобрение. С чего бы это?

– Что скажете, товарищ Артузов? – спросил Ягода. – Справитесь?

Менжинский промолчал, прислушиваясь к боли в груди.

– Постараюсь оправдать доверие, – ровным голосом ответил Артузов.

– Верим в вас.

«Вопрос в том, верю ли в вас я?» – подумал Артузов, молча козырнул и вышел.

А с другой стороны, руки у него теперь развязаны, никому не надо докладывать о своих решениях, значит, можно начинать игру.

В ту ночь Артур Христианович уснул поздно. Размышлял над тем, что в первую очередь надо сделать на новой должности.

Теперь его полномочия расширились. Вопрос: насколько? Менжинский серьезно болен, последнее время в ОГПУ всем заправляет Ягода, человек крайне некомпетентный, завистливый и злобный. Любую победу другого воспринимает как личное оскорбление. Менжинский хотя бы умел скрывать дурные помыслы, этот – никогда. На лице фанатика можно читать, как в книге. Ждет не дождется, когда Менжинский освободит должность, чтобы наконец насладиться безграничной властью. Будет душить и вешать без разбора. Впрочем, теперь не вешают. Теперь стреляют в затылок. С другой стороны, предупрежден, значит, вооружен.

Да и стоит ли заранее рыть перед собой ров?

– Поживем – увидим, – ероша рано поседевшие волосы, повторял Артузов, шагая по кабинету.

В конце концов убедив себя, что утро вечера мудренее, он прилег тут же, на диване, подложив под голову скомканный френч, но не успел впасть в дрему, как раздался звонок.

– Доброе утро, товарищ Артузов, Медведь беспокоит.

Артур машинально кинул взгляд на часы. Половина пятого почти. В самом деле утро.

– Судя по всему, не очень доброе, Филипп Демьянович.

– Так и есть. Кстати, поздравляю с назначением.

Большего Медведь сказать не мог, но радость в голосе звучала искренняя. Не любил Медведь Мессинга, хотя, наверное, был бы не против сам сесть в кресло начальника ИНО. Ну да что гадать.

– Так что за проблема?

– Есть подозрение, товарищ Артузов, что с «Красного путиловца» исчезли секретные разработки. Полагаем, что могли уйти за границу.

– Кто украл?

– Путятин, один из сотрудников, кого планировали в новое КБ.

– Как обнаружили?

– Пожар был в квартире. Жена Путятина опознала труп, а потом обнаружился подлог. Сгорел другой человек. Путятин исчез вместе с тетрадью, которую хранил в сейфе.

– Как определили, что в тетради были секретные материалы?

– Отс и Тер-Асатурян подтвердили вероятность, но…

– Карла Мартовича Отса я знаю лично. Да и Михаил Львович Тер-Асатурян известен как в высшей степени надежный человек. Оба партийцы со стажем. Как допустили?

– Арестовывать их пока не стал. Решил вам доложить сначала.

– Задерживать их смысла пока не вижу. Путь порядок наводят в своих рядах. План поимки Путятина готов?

– Есть соображения, товарищ Артузов. Разрешите не по телефону?

– Завтра… нет, уже сегодня в три. Успеете?

– Раз надо, значит, успеем.

Уверенности, правда, в голосе не чувствовалось, но дальше вести разговор Артузов не стал. Повесил трубку и стал делать гимнастику. Поспать сегодня не придется, это факт. Размявшись, он умылся и пошел ставить чайник.

Неожиданно захотелось позвонить домой. Рано. Дети спят, конечно. Старшие девочки уже совсем самостоятельные. Хозяйки. Младшему Камиллу всего восемь. О нем думается чаще всего. Мальчонка талантлив. Учится играть на скрипке и уже достиг немалых успехов. Впрочем, все отцы считают своих детей самыми способными. Вот и его уже начинает распирать от гордости. Мечтает, что станет Камилл великим музыкантом. Недавно принялся выпрашивать у матери еще и гитару в придачу. Надо сказать Лиде, чтобы купила. Смешной пацан растет! Другие весь день по двору носятся, в футбол играют, а Камиллу интересней со скрипкой! И откуда такое чудо?

Улыбаясь, Артур налил себе чаю, с удовольствием выпил и вернулся за стол.

До встречи с Медведем надо успеть все хорошенько обдумать. Дело, судя по всему, будет непростым.

В три часа дня Медведь уже был в кабинете и излагал подробности.

А еще через час было принято решение привлечь к поиску Путятина сотрудницу Ленинградского уголовного розыска Анну Афанасьевну Чебневу. Ей поручалось отправиться за границу, установить местоположение преступника и сделать все для предупреждения продажи секретных материалов правительствам других стран.

– К сожалению, быстро подключить к делу нужных агентов не выйдет, а время дорого. Рискнем.

– Женщине непросто будет одной, – осторожно возразил Медведь, не предвидевший, что из пристяжных Чебневу с ходу назначат в коренные.

– Женщина на эту роль подходит лучше всего. Женщина не так заметна, ей легче войти в контакт. Знаю. Убеждался не раз. Опыт, пусть небольшой, подобных операций у Чебневой есть, так что на нее сделаем основную ставку. Работать Чебнева, разумеется, будет не одна. Здесь я назначу ей куратора, там – связного. Даже двух. В Париже и в Берлине. Если понадобится, подключим наших людей в Лондоне. Смотря где покупатели найдутся.

– Ее могут узнать во Франции. Хотя… вряд ли. Перестраховываюсь.

– Об этом мы позаботимся.

– Что требуется от меня?

– Копай вглубь, Филипп Демьянович. Возможно, Путятин не одиночка. Раскрути это дело. Если там целая шпионская сеть, ты знаешь, как поступить.

– Слушаюсь, товарищ Артузов.

– Отс и Тер-Асатурян тебе в помощь. Недосмотрели – пусть землю рогом роют.

– Слушаюсь.

– Ты не слушайся, ты работай. Чебневу твою жду у себя завтра в восемь.

Когда за Медведем закрылась дверь, Артур Христианович вызвал Скорняка. Если кто и вытянет такое дело, то только он.

В центральном аппарате Скорняк недавно, но в ОГПУ работает уже десять лет и доказал, что взяли его не зря. Опыт накопил быстро, имел несколько удачных дел. К тому же умеет держать язык за зубами и, главное, не задавать лишних вопросов. А в этом случае работать придется почти вслепую. Раскрывать перед ним все карты никто не собирается. Меньше знает, крепче спит. Его заботой будет Чебнева. Подготовить, выстроить схему, маршрут, быть на связи, принимать и отправлять шифровки, страховать по всем пунктам.

Границы его полномочий будут четкими, полномочия – узкими. Всю основную работу придется взять на себя. Времени на подготовку операции мало. Да что мало! Совсем нет.

В кабинет зашел Скорняк и застыл, ожидая, когда Артузов дочитает документ, лежащий перед ним на столе.

На самом деле пауза была нужна для того, чтобы принять окончательное решение. Наконец Артур Христианович поднял глаза на стоявшего перед ним сотрудника и мотнул головой, разрешая сесть.

– За границу с заданием отправляется наш человек. Твоя задача – подготовить и обеспечить выполнение им работы на месте.

– Я тоже?

– Ты остаешься здесь, но обеспечишь надежных связных. О персоналиях поговорим чуть позже.

– Переход?

– Нет, она едет легально.

– Она?

– Женщина. Опытный сотрудник УГРО.

– Цель?

– Об этом тебе знать не надо.

– Понял. Подготовка обычная?

– Ускоренная. Выезжать через два дня.

– Срочное задание?

– Архисрочное.

– Когда приступать?

– Завтра в восемь она будет здесь.

– Познакомиться с ее личным делом возможно?

– Познакомишься по ходу. Большего не скажу. Соображай сам, но о каждом шаге докладывай лично мне.

– Слушаюсь, товарищ комиссар Государственной безопасности.

– Иди, Володя, и помни: ответственность на тебе огромная.

Новый начальник контрразведки Анну немного напугал.

Как глянул пронзительными черными глазами, душа сразу в пятки ушла!

Она, всю дорогу гадавшая, какое задание – Медведь сказал, что секретное – ей предстоит получить в ОГПУ, оказалась не готова услышать то, что было сказано, а взгляд Артузова вообще на несколько минут лишил самообладания.

Зато Скорняк понравился сразу. Стоя за спиной начальника, улыбнулся, подбадривая, и Анна понемногу пришла в себя.

– Товарищ Скорняк будет вашим куратором здесь, поэтому дальнейшую подготовку проведет он, – произнес Артузов.

Снова зыркнул на нее по-ястребиному и добавил:

– Но после того, как мы побеседуем наедине.

Артузов отпустил ее только через три часа. Направляясь по коридору туда, где ждал Скорняк, она чувствовала себя странно. Страх неизвестности исчез, но вместо него возникло вовсе не осознание ответственности за порученное дело и не желание с честью выполнить задание, а непонятно откуда взявшаяся безотчетная радость. Даже не радость, а дурацкая эйфория!

Она снова окажется в Париже – городе своей мечты! Она увидит прекрасную в своей уродливости Эйфелеву башню, Монмартр, Нотр-Дам де Пари! Боже! Неужели правда?

Скорняк, встретивший в конце коридора, был поражен выражением ее лица.

Что такого сказал ей Артузов, что она так сияет?

Красивая все же баба. Жаль будет, если пропадет.

Они сели по обеим сторонам стола.

– Ну, приступим.

На следующий день пришло подтверждение, что Путятину удалось пересечь границу, и в данный момент он через Польшу и Германию направляется именно туда, где планировал обнаружить его Артузов: Путятин стремился добраться до Парижа.

На следующий день туда же отправилась мадам Симон.

Прошло всего пять лет, и вот она снова в этом городе. Почти невозможно поверить. На луну легче слетать, чем вернуться в Париж. Она была уверена, что ее не выпустят за границу больше ни разу. Это понятно. Муж – иностранец, у которого в Париже собственность, доставшаяся в наследство. Теперь муж умер, и дом в центре Парижа перешел к ней. Да кто ж ее выпустит! Анна относилась к этому с пониманием и никогда не предпринимала ни единой попытки выехать во Францию, хотя бы для того, чтобы привести в порядок документы и отказаться от имущества в пользу государства. Советского, разумеется. Она даже не узнавала, возможно ли это в принципе. Иногда ей казалось, что властям ничего не известно о парижском доме. Наивная она все-таки.

Пять лет назад она была в Париже весной. Нынче вовсю бушевал август. Нет. Не бушевал. В Париже бушевать нельзя. Здесь можно растекаться, томиться или, наоборот, – лететь и порхать. Лето тридцать первого года порхало.

Играть в шпионские игры Анне не приходилось никогда, поэтому она нервничала. Вдруг подойдет не к тому человеку, скажет пароль и привлечет к себе ненужное внимание? Ну какая женщина, особенно парижанка, станет интересоваться чем-то, кроме магазинов? Неужели ей придет в голову спрашивать, можно ли через Люксембургский сад выйти к Фондовой бирже? За этим вопросом, если потребуется, она обратится к жандарму, но никак не к прохожему.

Она сердилась и понимала, что просто волнуется перед встречей с человеком, на чью помощь ей придется рассчитывать.

Люксембургский сад хорош в любое время года, но в разгар лета он великолепен. Анна замедлила шаги, чтобы вновь насладиться этим чудом, так напоминающим родной Летний сад, каким он был когда-то.

Она зашла со стороны Гран Эксплуатер, направилась к центральному фонтану и стала обходить его, взяв левее.

Боже! Как давно она здесь не была!

Времени в запасе было много, и она шла медленно, рассматривая по пути статуи французских королев и великих женщин, сделанные по заказу Луи-Филиппа, – Лауры де Нов, Марии Медичи, Валентины Висконти и, наконец, Анны Австрийской.

От нее повернула налево.

Встреча должна была состояться у скульптуры «Триумф Силена».

Анна подошла и, не заметив никого поблизости, стала рассматривать забавную композицию с восседающим на осле пьяным божеством. Бедное животное еле удерживают дебелая и тоже пьяная нимфа, мужчины и изнемогающие подростки, сбоку подпирает рыдающий мальчик, а внизу видны ножки, вероятно, уже затоптанного ослом младенца.

– Не правда ли, неустойчивая композиция? Того и гляди, рассыплется и рухнет вниз. Шутником был этот Далу, – прозвучало по-французски за спиной.

Анна замерла, продолжая глядеть на «Триумф Силена», и вдруг поняла, что ничего не видит. Перед глазами только мутная пелена и все. Открыв рот, она судорожно втянула в себя воздух, почувствовала нарастающий шум в ушах и странную гулкую пустоту в груди.

Нет. Этого не может быть.

– В этом мире может случиться все.

Она даже не поняла, произнес это человеческий голос или просто чей-то глас у нее в голове.

Она так и не смогла заставить себя обернуться.

Кама подошел к ней сам, положил руку на плечо и шепнул ее имя. По-русски.

Еще мгновение, и она упала бы. Егер не дал. Крепко сжал локти и чуть встряхнул. Голова дернулась, как у тряпичной куклы, но она устояла. Только сделала шаг вперед.

Он шагнул за ней и негромко сказал:

– Пароль можно не говорить. Все равно отсюда до Фондовой биржи далековато.

Она наконец смогла дышать и медленно, очень медленно, как во сне, обернулась.

Кама смотрел на нее равнодушно и без улыбки.

Она разлепила сухие губы. Надо ответить.

– Да. Отсюда далеко.

Голос был еле слышным и сиплым. Неожиданно сильно закружилась голова, и она инстинктивно схватила Егера за рукав.

Потом он утверждал, что не предвидел столь разрушительной реакции на свое появление.

– Ты думал, что я брошусь тебе на шею? – возмущенно спрашивала Анна.

– Я этого опасался, но был готов, – отвечал он, и ей оставалось только молча злиться.

Никак не проявив своего изумления, он крепко взял ее под руку и повел прочь от Силена.

Анна почти ничего не соображала, просто машинально передвигала ноги.

Как-то очень быстро они оказались за пределами сада, и там Егер ловко втолкнул ее в ожидавший автомобиль, сел рядом на заднее сиденье и приказал по-русски:

– Домой.

Еще целых пять минут ей потребовалось, чтобы узнать водителя.

– Здравствуй, Яков.

– Добрый день, мадам, – невозмутимо ответил тот и свернул с Вожирар к площади де л’Одеон.

Анна была уверена, что они направляются к острову Сите, в сторону Нотр-Дам де Пари, и очень удивилась, когда поняла: они едут совершенно в другую сторону – куда-то в конец двенадцатого округа или дальше.

Ехали молча. Анна просто не могла говорить. И даже посмотреть на Егера было выше ее сил. Наверное, Кама давал ей возможность прийти в себя, потому что тоже молчал, отстраненно глядя в окно.

Он даже не прикоснулся к ней ни разу. Только однажды поддержал за локоть на повороте.

Через час автомобиль замер перед старым одноэтажным домом, и Анна догадалась, что они находятся в пригороде.

Ей было совсем не интересно, где именно. Как сомнамбула, она вошла в отворенную Яковом дверь и, оказавшись в небольшой комнате, села на диван, апатично уставившись в одну точку.

Войдя вслед за ней, Кама взглянул на Якова.

Тот быстро вышел, вернулся с бутылкой водки и посмотрел вопросительно.

– Стакан, – отозвался Кама.

Она сделала несколько глотков, не сопротивляясь, но выпив, натужно закашлялась.

Сообразительный Яков сунул ей в руку кусок багета с маслом.

– Селедки и соленого огурца нет, – сообщил Егер. – Прости.

Анна откусила кусок и, жуя, поинтересовалась:

– Что ж вы так плохо подготовились?

Яков удовлетворенно кивнул и в ту же секунду исчез. «Наверное, за огурцами пошел», – подумала Анна, но спросить не успела.

Кама встал перед ней на колени и, обхватив ее всю, стал целовать везде, куда мог дотянуться. Отвечать она не собиралась, но, похоже, он этого не заметил. Они были просто невыносимыми – его прикосновения, и Анна не смогла что-либо предпринять. Просто закрыла глаза.

Потом она не могла вспомнить, как это произошло, что они вдруг оказались в комнате с опущенными шторами, на кровати и, кажется, без одежды.

Последняя здравая мысль была о том, что она ведет себя как безумная нимфоманка.

В себя Анна пришла, когда почувствовала, что его рядом нет.

Она повернула голову. Сидя в кресле, Егер курил и смотрел на нее своими странными, очень светлыми даже в темноте глазами.

– Ты совсем не изменилась.

Ей не хотелось с ним соглашаться. Не теперь.

– Изменилась. И даже очень.

Он опустил глаза и, кажется, усмехнулся.

– Ты сердишься?

Сердится ли она? Да с чего бы?

– Я не хотел тебя пугать.

Он не хотел пугать? Теперь это так называется? Затащить ее в постель почти в невменяемом состоянии, чтобы потом отделаться дурацкой фразочкой?

Неужели после пяти лет разлуки других слов у него не нашлось? Или он ждет расспросов?

Анна смахнула со лба непослушный локон.

– А кофе в постель тут подают?

Кама поднялся и молча пошел к двери. Анна посмотрела вслед.

Самое лучшее сейчас – бежать отсюда. Скинуть этот морок, отсидеться в тишине дома, чтобы разум вернулся и сил хватило встретить его той же усмешкой, какая почудилась на его лице.

Именно так и надо поступить, но Анна знала, что не сделает ни шагу.

Никогда она не сможет уйти от него.

Он вернулся с малюсенькой чашечкой кофе и стаканом воды.

– А что с селедкой? – спросила она, глотая пахучий густой напиток.

Кофе – единственное, что он умеет готовить. Все остальное делает Яков – верная тень Егера долгие годы.

– Мы ужинаем в ресторане.

– Нас могут увидеть вместе.

– Обойдется.

Удивившись слову «обойдется», она все же спросила:

– Это для чего-то нужно?

– Объясню за ужином. Ты помнишь ресторанчик на берегу Сены, где я увидел тебя с Артуром Гризо?

– Даже так? В самом центре? Тогда почему сразу не в «Мулен Руж»?

– Ты хочешь поужинать в кабаре? – невозмутимо поинтересовался Егер. – Заказать столик?

Если бы чашка была пустой, она залепила бы ему по лбу. Вряд ли Егер такое стерпит, но ей было наплевать.

Почему он ведет себя так, как будто они расстались вчера? Как будто он не должен ей пяти лет неизвестности и тоски? Как будто не понимает, что она почти поверила в самое страшное?

– Ты отдохни пока, – поднимаясь с кресла, произнес Кама.

– Отвези меня в дом Симона.

– Не хочешь остаться?

– Нет.

Это прозвучало резко, и Кама, видимо, что-то понял, потому что быстро вышел и, вернувшись через минуту, сообщил: Яков готов ее отвезти.

– Отлично, – холодно кивнула она. – Я буду готова к восьми.

– Компания будет теплой. Обещаю.

Ресторанчик на берегу оказался наполнен до отказа, поэтому их отвели в маленький кабинет, отделенный от общего зала узким коридором.

Стол был накрыт для двоих, мерцали свечи, и Анне неожиданно стало спокойно. Если он сказал, что обойдется, значит, так и будет. Она просто забыла, как он умеет улаживать вопросы.

С собой она привезла отличное платье. Черное, панбархатное. Зимой ей внезапно сделала подарок одна бывшая актриса Александринки. Анна выручила ее из большой беды, не ожидая, разумеется, никаких подношений. И вдруг женщина принесла дивное платье.

– Не подумайте, что я обноски дарю. Ткань, правда, давно лежала, но шила я специально для вас. Я хорошая портниха, поверьте. И вашу фигуру я хорошо разглядела, вам подойдет.

Анна усмехнулась. Конечно, разглядела. Актрису пришлось вытаскивать из воды, куда ее столкнул бандит. Обе были мокрыми и сушились в каком-то сарае, раздевшись догола.

– Вы только не отказывайтесь, Анна! Я от чистого сердца!

– Спасибо, но мне совершенно некуда его надеть.

– Моя матушка говорила, что было бы платье, а повод найдется.

Вот повод и нашелся. Там, где не предполагалось.

Анна вспомнила, каким взглядом окинул ее Кама, когда она спустилась к нему, и покраснела.

Хорошо, что из освещения тут – только свечи.

А, впрочем, свечи – это самое опасное.

Официант принес меню. Анна выбрала простое – какой-то салат и легкое белое вино. Она старательно изображала ледяное спокойствие, но внутри все клокотало. То от счастья, то от гнева, то от безумного желания начать бить тарелки и кидаться устрицами, которые заказал для себя Егер.

Она ожидала, что в уединении кабинета наконец услышит какие-то объяснения или хотя бы несколько вдохновляющих фраз, но Кама сидел с самым что ни на есть бесстрастным лицом, лениво потягивал «Пулиньи-Монраше» и лишь изредка бросал пару слов.

«Ждешь, что я начну истерить и кидаться обвинениями? Или уверен, что немедленно отдамся тебе на этом прекрасном бархатном диванчике? И не надейся, мерзавец!»

Однако, похоже, ни на что такое Кама и не рассчитывал.

Когда подали кофе, он взглянул на часы и сказал, что пора уходить.

– А десерт? – возмутилась Анна.

– Десерт ждет тебя у меня. Яков обещал нечто легкое и расслабляющее.

– Неужели расслабляющее?

– Он так сказал, – пожал плечами Кама.

– Яков не стал бы использовать столь романтические термины.

– Убедишься сама.

Она холодно посмотрела, повернулась и пошла к выходу. Кама проводил ее долгим взглядом и, кивнув кому-то, скрытому в глубине темного коридора, двинулся следом.

Он привез ее в уже знакомый дом, где был накрыт стол.

Из вредности и потому, что раздражение все нарастало, она налила себе вина и села возле камина. Так, чтобы не было видно лица.

Кама как ни в чем не бывало устроился в соседнем кресле и закурил.

Она ждала начала разговора, и он в конце концов сдался.

– Тебе нужно знать кое-что о Путятине.

– Кое-что?

– Кое-что о его вероятных намерениях. Ясно, что Франция выбрана не случайно.

– Это понятно. Ты знаешь, к кому он направляется?

– Я же сказал: предполагаю.

– Слушаю.

– У Путятина два адресата. Оба неочевидные, но других нет. Ольга Александровна, младшая сестра последнего императора, и ее двоюродная сестра Мария Павловна, дочь младшего брата Александра Третьего.

– Великие княжны? Высоко метит наш пострел. Ты уверен, что ему по силам?

– Для того, чтобы понять, сможет ли Путятин рассчитывать на столь высокие связи, надо изучить характеры этих двух женщин. Без преувеличения скажу: замечательных женщин.

– Ты стал монархистом, раз восхищаешься царской династией?

– У тебя сформировалось пролетарское сознание?

– Возможно. Тебя это коробит?

Кама, не ответив, закурил и выпустил дым в сторону окна.

– Ольга была последним ребенком. Она родилась, когда Александр Третий был уже императором, поэтому называлась «порфирородной».

– Ого!

– Она была совершенно не похожа на «порфирородную». Не любила праздность и все время была чем-то занята: рисовала, играла на скрипке, освоила фотографию и весьма в этом преуспела.

– В то время фотография считалась искусством. Мне Рудницкий рассказывал. Даже учить меня пробовал.

– Ты неплохо фотографируешь, насколько я помню.

Это «насколько я помню» она старательно пропустила мимо ушей.

– Если только трупы жертв. Рассказывай дальше.

– Она была серьезной девушкой со своими представлениями о жизни. Презирала дворцовый этикет и могла запросто бродить по городу в одиночестве, заходить в лавки, разговаривать с обычными людьми. Этот стиль она сохранила и после замужества. Крайне неудачного, кстати. После свадьбы Ольга поселилась в доме мужа – герцога Петра Ольденбургского, где постоянно разгорались скандалы между мужем и его родителями. Петр пристрастился к картам и много проигрывал.

– Ольга его не любила?

– Он даже первую брачную ночь провел за карточным столом.

– Бедная.

– Два года они так и жили: рядом, но не вместе, – а потом Ольга встретила капитана лейб-гвардейских «синих», или «Гатчинских», кирасира Николая Куликовского. Любовь с первого взгляда, и она тут же объявила об этом мужу.

– Ушла к простому капитану?

– Нет. Петр просил не раздувать скандала и поселил Куликовского во дворце.

– И долго они так жили?

– Десять лет.

– А я уж было начала ее уважать, – скривилась Анна.

– И это говорит человек, заключивший фиктивный брак.

– Не принимаю упрек. Ты знаешь, почему я это сделала. Или ты… ревнуешь?

– Это тебя удивляет?

– Мы не виделись пять лет. Я даже не знала, жив ли ты. За это время вполне могла встретить мужчину.

– Встретила?

– Ты же знаешь, что нет.

Кама присел перед камином и принялся ворошить угли. Он услышал все, что хотел знать, и пытался скрыть волнение. Анна поняла все по-своему.

– Ты manipulateur, Егер, причем беспардонный.

– Ты о чем?

– Обманом вытащил из меня признание и еще делаешь вид, что все произошло случайно.

– Я не собирался манипулировать твоими чувствами.

– Врешь.

– Я не хотел вынуждать тебя.

Ее голос стал ледяным.

– А что ты хотел?

Кама совершенно точно знал, что именно он хотел. С той ночи, когда принес Анну на конспиративную квартиру в Петрограде, он всегда хотел только ее одну.

Но, кажется, если сейчас он об этом заговорит, получит канделябром по голове. И это в лучшем случае. Она отстреливает преступников, как куропаток. Кто знает, как она поступает с манипуляторами.

– Ты собираешься слушать дальше? – усаживаясь обратно в кресло, обыденным тоном поинтересовался он.

Анна достала сигареты и закурила, не попросив прикурить у него. Значит, к разговору об их отношениях не готова, решил Кама.

– Возможно, с точки зрения общепринятой морали это было некрасиво, но мне почему-то не хочется ее осуждать. В девятьсот четырнадцатом Куликовский ушел на фронт. Ольга отправилась следом, объявив мужу, что не вернется.

– Поехала на фронт, чтобы не расставаться с любовником?

– Они находились далеко друг от друга. Но однажды Ольга узнала, что неподалеку на линии боев находится Ахтырский полк, и решила увидеться с Куликовским. По пути попала под артобстрел и вместо того, чтобы отсидеться в укрытии, стала выносить раненых. За это она была представлена к Георгиевской медали.

– Смелая.

– Именно. Смелая и решительная. Слушай дальше. Через два года после начала войны они с Ольденбургским расторгли брак, и Ольга обвенчалась с Куликовским. Часть истории, связанную с революцией и следующими двумя годами, можно пропустить. Скажу только, что Куликовские столкнулись и с голодом, и с нищетой, но когда англичане прислали военный корабль за ее матерью Марией Федоровной, княжна отказалась уезжать из России. Только когда белое движение окончательно проиграло, она с мужем и двумя сыновьями смогла перебраться в Данию.

– Она и сейчас там?

– Их усадьба называется Баллеруп. Недалеко от Копенгагена.

– Чем занимается?

– Рисует, устраивает выставки. Их дом – нечто вроде датского центра русской эмиграции.

– Значит, все же политика?

– Не думаю. Но отношение к Советам традиционное. Ничего другого и быть не могло.

– Поняла. А что скажешь о второй своей любимице?

Кама сделал вид, что последнее слово не расслышал, но про себя улыбнулся. Не он один, оказывается, ревнует.

– О-о-о… Мария Павловна младшая – совсем другой тип. В отличие от Ольги она красавица, знает это, поэтому и ведет себя соответственно. Настоящая сорвиголова! Любимое занятие в детстве – скатиться по перилам. Эту привычку она не оставила и после замужества: садилась на серебряный поднос и скатывалась с третьего этажа в их дворце Оук Хилл в центре Стокгольма. Обожает скачки, охоту, остра на язык и порой совершенно неуправляема. Общество слуг с юности предпочитала светскому и ненавидела придворную братию. Взбалмошная и своенравная девушка получилась! И тоже совершенно не похожая на принцессу!

– Ты говоришь о ней с таким восторгом, как будто лично знаком.

Кама был лично знаком с Марией Павловной, но решил, что признается в этом в другой раз.

– Просто она очень напоминает одну девушку.

– Я не каталась по перилам.

– Только потому, что в вашем доме на Кирочной ты могла посадить на них занозу.

Анне хотелось рассмеяться, но она сделала строгое лицо и велела продолжать рассказ.

– Замуж она пошла за принца Вильгельма Шведского, герцога Зюдерманландского.

– Боже! Как ты это выговариваешь?

Кама пожал плечами. За проведенные за границей годы он привык произносить и не такое.

– Вильгельм был неплохим человеком, но вялый темперамент не позволил ему сделать Марию счастливой.

– Она завела любовника?

– Не сразу, но да. В тринадцатом году они развелись. Кстати, когда началась война, Мария Павловна первая из Романовых пошла в сестры милосердия и даже стала хирургической сестрой в санитарном поезде.

– Как трогательно.

– Ты стала циничной.

– А ты – сентиментальным.

– Что делать. Старею.

– Не кокетничай.

Вместо ответа Егер закинул ногу на ногу и выпустил в потолок колечко дыма.

Анна потушила сигарету и отпила из бокала. На Каму старалась не смотреть.

Она хотела разозлить его, но ей никак не удавалось. Вместо этого начала злиться сама на себя. Нашла с кем тягаться. Она не девочка, конечно, а настоящая волчица сыска, но до Камы ей по-прежнему далеко. Он и не таких ломал через хребет.

– Ты отвлеклась? – спросил Кама и взглянул пристально.

Она изобразила внимание.

– Нет, что ты. Слушаю.

Кама усмехнулся едва заметно и подумал, что Анна изменилась, и теперь непонятно, сумеют ли они найти общий язык.

– Некоторое время Мария работала в госпиталях Пскова, но после отречения императора вернулась в Петроград и неожиданно скоропалительно выскочила замуж. Ее избранником и стал один из рода Путятиных – Сергей Михайлович.

– Какой мезальянс!

– Не такой уж скандальный. Путятины – старинный княжеский род.

– Да, Рудницкий рассказывал. Что было дальше?

– В восемнадцатом они бежали в Румынию, потом переехали в Лондон к брату Марии Павловны – Дмитрию. Он, кстати, один из убийц Распутина.

– Семейка еще та. Так что? Теперь живут припеваючи?

– Они уже не вместе. Чтобы выжить, Мария сначала организовала швейную мастерскую, потом владела парфюмерной лавкой. Даже писала мемуары. Путятин работать не хотел и в основном занимался тем, что гонял на автомобилях и разбивал их один за другим. В конце концов Серж ей надоел. Год назад с пишущей машинкой и гитарой Мария Павловна села на пароход и уехала в Америку. Сейчас работает консультантом в фирме модной одежды и немного пишет в газеты.

– Слушай, а она мне нравится.

– Она ненавидит советскую Россию.

– Это и так понятно. Но что стало с Путятиным?

– У Сергея Михайловича все отлично. С княжной он развелся в двадцать третьем, а недавно женился на дочери бумажного промышленника из Нью-Йорка Ширли Мэннинг. Сейчас они в Париже, но, по слухам, собираются вернуться в Америку. Успели обзавестись младенцем.

Анна задумчиво провела по волосам. Непослушный локон вздрогнул и упал на щеку. Кама затянулся сигаретой и принялся рассматривать узор на каминной решетке.

– Итак, если я все правильно поняла, Путятин приехал именно к Сергею. Зачем? Рассчитывать на его связи, чтобы продать тетрадь, не приходится. Значит, родственник нужен ему, чтобы добраться до одной из княжон. Какой именно?

– Обеих. Несмотря на разрыв, Сергей с Марией сохранили неплохие отношения, поэтому обратиться к ней за посредничеством – вполне возможный вариант. Однако Мария Павловна не имеет никакого влияния нигде. Зато у нее есть влиятельная кузина.

– Они поддерживают отношения?

– Они – Романовы. Теперь, когда их осталось так мало, все стараются поддерживать друг друга. Особенно женщины.

– Какую роль может сыграть Ольга?

– Ольга Александровна не только сохранила влияние, но и приумножила, став чем-то вроде духовного лидера семьи. Если Мария попросит, Ольга не откажет в помощи соотечественнику.

– Так Путятин надеется через нее продать чертежи датчанам?

– Нет. Он собирается найти покупателя в Германии, Англии или Японии. Я делаю ставку на немцев.

– Даже так?

– Ольга стала профессиональной художницей. Ее акварели не раз демонстрировались в Лондоне, Париже и Берлине. Она вхожа во многие влиятельные дома, и не только как человек искусства. Не забывай, что Романовы – стопроцентные немцы. Кровь, как говорится, не водица. Уверен, что она способна найти покупателя для Путятина.

– Особенно если узнает, что речь идет об оружии. Ненависть к советской власти утроит усилия.

– Возможно. Хотя…

– Что?

– Я не знаю, как она относится к социал-демократам, а оружием в данный момент они интересуются больше всех.

– Ерунда. Ведь в конечном счете речь идет о деньгах, и немалых. Наверняка Путятин расплатится за посредничество.

– Не позволяй классовой ненависти взять вверх над логикой. Парадигма может оказаться совершенно другой.

– Избавь меня от нравоучений, Егер! И вообще – иди к черту со своим умничаньем!

Она неожиданно пришла в такое бешенство, что вскочила и бросилась к двери, но Кама оказался быстрее. Он схватил ее за руку и крутанул так, что Анна очутилась будто в железных тисках. Прямо перед собой она увидела его нереальные глаза…

И в один миг было забыто все: годы разлуки, ее обида, выросшее до размера Эйфелевой башни отчуждение.

Оказывается, все это не имело никакого значения.

Они по-прежнему были одни во Вселенной и принадлежали только друг другу.

«Это неправильно», – успела подумать Анна и больше не думала ни о чем.

Как всегда, Кама пришел в себя первым и, отведя локон от ее лица, поцеловал горячее розовое ухо.

– Щекотно, – отозвалась Анна, улыбаясь и не открывая глаз.

– У Маши твоя улыбка.

Анна глубоко вздохнула.

– Теперь она редко улыбается.

– Она думает, что я умер?

– Не знаю. Она не говорит со мной о тебе. Вернее, я не говорю с ней.

– Понимаю.

– Боюсь, что она может что-то сказать подругам, в школе. Мы думали, что ты сослан или расстрелян. Сейчас опасно иметь отношение к врагам народа.

– А твой муж?

– Симон умер в прошлом году. Маша была к нему привязана. Эта смерть и мысли о тебе сделали ее замкнутой. И агрессивной.

– Дерется?

– Еще как!

– Узнаю породу, – улыбнулся Егер и сразу сменил тему: – А Фефа? Как она?

– Она все такая же, даже не похудела нисколько. Говорит, что Господь по ночам подкармливает ее манной небесной.

– Фефу не сломить.

– Она хорохорится. Ради нас с Машей, но ей тяжело.

– А тебе?

Анна промолчала, и он, нагнувшись, стал целовать ее шею, грудь, сильнее прижал к себе, и оба снова забыли обо всем, что составляло их жизнь друг без друга.

Это была иная жизнь. Сейчас она казалась чем-то далеким и почти неважным.

Имеет значение только то, что происходит с ними в это мгновение.

Здесь.

– Значит, ты и есть мой связной? – спросила Анна, расчесывая волосы после ванны.

Она спросила просто так, даже не для проформы, скорее по привычке, и услышала:

– Нет. Тебя должен был встретить другой человек.

Кама взглянул на ее изменившееся лицо и спокойно пояснил:

– Связного задержали дела. Ты встретишься с ним через день.

– Меня не предупредили.

– Знаю.

Анна вопросительно подняла бровь.

– Я хотел увидеть тебя до того, как… все начнется.

– Зачем?

Вопрос был глупый. Женский. Наверное, она хотела услышать от него какие-то особые слова, но забыла, с кем имеет дело.

Не ответив, Кама потянулся за бутылкой и, плеснув виски в стакан, протянул ей. Она отрицательно покачала головой, глядя пристально и требовательно.

Кама отпил из стакана и, внимательно рассматривая болтающуюся в нем жидкость, нахмурясь, произнес:

– Я не доверяю тем, кто послал тебя сюда, и еще более не доверяю тем, кого они назначили для связи.

– Почему? Ведь ты тоже работаешь на госбезопасность. Или я что-то неправильно поняла?

– Не совсем правильно, так скажем, но объяснять сейчас не имеет смысла.

– Это государственная тайна? – усмехнулась Анна, и Кама понял, что она уязвлена, принимая его нежелание вдаваться в подробности за недоверие.

В какой-то степени так и было, но к самой Анне это не имело отношения. Он просто не мог объяснить всего. Ему очень хотелось рассказать, что произошло после того, как он исчез. Конечно, Анна решила, что случилось худшее. Представляя ее терзания, ничего он не желал так сильно, как передать весточку. Хотя бы одно слово – «жив». Ему потребовались усилия, чтобы не сделать этого.

Понимая, что молчание затягивается, Кама встал и открыл дверь. Послышалось слабое цоканье когтей по паркету, и в комнату вошел пес.

– Джокер, – выдохнула Анна, улыбаясь и протягивая руку. На мгновение пес застыл от удивления и тут же улыбнулся в ответ, узнавая.

– Ну, иди. Или застеснялся? – буркнул Егер.

– Здравствуй, мой хороший.

Анна гладила собаку, но напряжение не сходило с ее лица.

Она не успокоится, пока не выяснит все, понял Кама. Он просто забыл, какая она упрямая. Упрямая и еще более манкая, чем он представлял в своих мечтах. Аня изменилась, и не только внешне. За годы, что они прожили далеко друг от друга, она навидалась всякого. Он часто думал о том, как она страдает, но она не просто страдала. Она ловила и сажала преступников, стреляла, возможно, убивала. Во всяком случае, она умеет это делать. Он видит в ней женщину, которую хочется оградить от всего. Он хочет защитить ее, а она сама способна защищаться. И защищать.

Пять лет назад у него не было времени, чтобы это понять, поэтому он взял неверную ноту.

Сфальшивил.

Кама поморщился и кашлянул. Спасибо Джокеру, что дал время на раздумья.

– Сколько ему лет? – продолжая гладить пса, спросила Анна.

– Мы не говорим о возрасте в его присутствии.

– Прости, Джокер. Брякнула, не подумав. Не учла, что ты парень умный. Проклятый человеческий снобизм!

«Про снобизм это она обо мне», – догадался Кама, но оправдываться не стал.

Рано.

– А где же легкое и расслабляющее? – внезапно вспомнила Анна.

В то же мгновение в проеме открытой Джокером двери материализовался Яков.

Вид у него был торжественный.

– Бланманже! – объявил он, вступая в комнату.

Она не осталась у него. Взглянула на часы над камином и поднялась.

Кама не стал останавливать.

Анна не удивилась. Знала, что так будет, но оставшись одна в квартире в квартале Валь-де-Грас, входящем в пятый округ, нагрела воды и долго лежала в ванной, время от времени смывая с лица соленые капли.

Это были не только горькие женские слезы. Она плакала от бессилия, которое чувствовала с момента появления Егера. Бессилие было вызвано, как ей казалось, полной неспособностью сосредоточиться на том, ради чего она приехала в Париж, и это не просто ввергало в уныние. Оно лишало остатков самоуважения.

Она провалит задание, потому что ничего не может. Ни думать, ни действовать. Ей наплевать на Путятина, на его тетрадь, на все на свете.

Егер словно выпил из нее всю жизненную силу, заменив ее… собой.

Она ли это вообще? А еще считала себя волкодавом! Не много ей понадобилось, чтобы превратиться в пресловутое бланманже!

Конечно, она могла бы найти для себя оправдания, но зачем?

Может, самобичевание приведет в чувство быстрее?

И тут же села, расплескав воду.

А, собственно, при чем тут самобичевание? Она еще ничего не запорола! Встреча со связным завтра днем, ей есть что передать в Москву и надо подготовиться к появлению Путятина.

Кстати, почему Кама так уверен, что конечная цель именно Париж? А если Путятин назначит родственную встречу в Швейцарии или где-нибудь еще? Может ли она доверять Егеру так, как раньше?

Как он связан с этим делом? Почему он? Что за намеки на недоверие к Москве? Не хочет ли он сделать ее частью какой-то своей игры?

Вода совсем остыла, когда Анна выбралась из ванны и легла в постель. Дом, на третьем этаже которого находилась квартира, принадлежащая месье Симону, был построен, наверное, еще в восемнадцатом веке. Как все старые дома, плохо хранил тепло. Зимой прогреть его было почти невозможно, зато летом тут была настоящая благодать. Даже типичная для таких построек сырость не мешала комфорту. Постельное белье ежедневно просушивала горничная, а остальное Анну не раздражало. Квартира на Кирочной тоже была сыровата, Фефа вечно боролась с плесенью на стенах и потолке. Да что Кирочная! Сам город на берегу холодного Финского залива, в принципе, гораздо менее пригоден для жизни человека, чем уютный Париж.

Пролежав без сна час, Анна поднялась и подошла к раскрытому окну. Ночное небо было чистым и прозрачным, августовские звезды висели прямо над головой и освещали таинственным светом молчаливую парижскую улочку, давая простор воображению.

Кто ходил по ним, когда Валь-де-Грас был молод? Звенели шпорами мушкетеры, шатались пьяные студенты – Латинский квартал начинался за углом – или крались убийцы?

Старый каштан, уже набравший плоды, скрипнул, словно под порывом ветра. Она насторожилась, прислушиваясь и вглядываясь в густую листву.

Скрип, однако, не повторился. Подумав, Анна закрыла окно и повернула задвижку.

Забравшись под одеяло, она собралась поразмыслить обо всем, что рассказал Кама, но через минуту уже спала.

От широкого ствола каштана отделилась тень и быстро двинулась в сторону Пантеона.

Еще через час в одном из переулков города встретились два человека. Не пожимая рук, они приблизились друг к другу настолько, чтобы никто посторонний не смог разобрать, о чем идет разговор. Один, одетый в рабочую блузу, достал портсигар и вынул скатанную в тонкую трубочку записку. Второй прочел и поджег клочок бумаги от сигареты, которую держал в зубах.

Они поговорили еще немного и расстались.

– So long.

– Bye.

В ту же ночь человека в рабочей блузе видели садившимся в поезд Париж – Кале, а уже по прибытии из вагона вышел респектабельный господин в дорогом светлом костюме с небольшим саквояжем в руке.

Тот, с кем он встречался в темном переулке, покинул место встречи, никем не замеченный.

Утро на удивление выдалось дождливым.

«Совсем как у нас», – подумала Анна, собираясь на встречу со связным. Она выспалась и настроилась на работу, решив, что никто не выбьет ее из колеи. Минута слабости простительна. С кем не бывает? Но теперь только дело и ничего, кроме дела.

Место встречи не изменилось, но теперь она шла по Люксембургскому саду, не отвлекаясь на красоты, а проверяясь.

Она почти не сомневалась, Яков – где-то поблизости, но ни разу не заметила его в толпе гуляющих. Впрочем, заметить Якова не удавалось еще никому.

Однако – она буквально почувствовала кожей – были и другие. Кто мог следить за ней в Париже? Связной проверяет, не привела ли «хвоста»? Возможно. Но почему тогда ей стало вдруг тревожно?

От толпы праздно шатающихся отделился пожилой азиат с буклетом в руке, растерянно повертелся и обратился к ней по-французски, интересуясь, как попасть в Museé du Luxembourg. Анна объяснила, как пройти к музею. Азиат поблагодарил, кланяясь и прижимая к груди сложенные ладони, а потом снова полез в буклет.

«Сейчас привяжется», – испугалась Анна и пошла быстрее.

Справа от «Триумфа Силена» стоял человек и разглядывал придавленного ослом младенца.

– Простите, месье, смогу ли я выйти к Фондовой бирже? – произнесла Анна, приближаясь.

Человек огляделся и ответил, подходя:

– Вы пошли не в ту строну, мадемуазель.

Его французский был хорош. Акцента Анна не заметила. Наверное, так и должно быть.

– Добрый день. Мое имя Базиль.

– Здравствуйте.

– Что у вас для меня?

Она ответила, как учил Скорняк:

– Объект еще не прибыл. Жду.

– Уверены, что он появится именно здесь?

– Да. Есть сведения, что объект планирует выйти на покупателя через родственника.

– Родственника?

– Троюродного брата.

– Насколько точна информация?

– Абсолютно.

Ей показалось, что Базиль несколько обескуражен ее уверенностью, но уточнять, откуда сведения, не стала.

Базиль спросил об этом сам.

– Не могу раскрывать свои источники, – ответила как по учебнику Анна и внутренне удивилась, что связному, кажется, ее ответ не понравился.

С какой стати? Он всего лишь связной. Или не только?

– Передайте в центр, что я приступила к работе.

Эта фраза была сочинена заранее и должна была завершить встречу, но Базиль внезапно остановил ее, уже повернувшуюся, чтобы уйти.

– Вам следует быть осторожнее. Нельзя доверять непроверенным источникам.

– Конечно. До свидания, Базиль. Встреча как договаривались.

– Через портье «Отеля де Пари» на бульваре Мадлен.

Базиль пошел прочь. Анна постояла немного, глядя на пьяную нимфу и думая о том, что Базиль какой-то странный.

Или она просто никогда не видела шпионов?

Покинув пределы сада, она почти не удивилась, увидев автомобиль Егера.

На этот раз за рулем сидел он сам и, ни слова не говоря, распахнул перед ней дверцу.

– Разве это не опасно, встречать меня здесь? Связной может быть недалеко.

– Слежки за тобой нет, – коротко ответил он.

Однако ехали они, все же делая, как сказала бы Фефа, «кругаля».

Значит, все-таки есть смысл подстраховаться.

Всю дорогу Егер был хмур и молчалив, но уже у него в доме вдруг спросил:

– Что ты знаешь о своем кураторе в Москве?

Анна не удивилась вопросу.

– Скорняк в Госбезопасности десять лет. До этого работал по партийной линии на Украине. Родом со Смоленщины. Из семьи железнодорожников. Это он сам о себе рассказал. Особо не распространялся, по понятным причинам.

– Ничего странного в нем не заметила?

– Что за вопрос?

– Не торопись. Подумай. Ничего настораживающего? В Госбезопасности разные люди работают. Какого ты о нем мнения?

– Мы мало общались. Два дня. К тому же он в основном инструктировал меня и только.

– И все же. Ты профессионал и умеешь «читать» людей.

– Скорняк произвел позитивное впечатление. После первого разговора я подумала, что таким и должен быть настоящий чекист. Знаешь, горячее сердце, холодная голова, чистые руки, как сказал Дзержинский.

– Со всех сторон правильный?

– Со всех.

– Тебя это не насторожило?

– Нет. Наоборот, успокоило. Поняла, что ему можно доверять. Таким было мое первое впечатление.

– То есть было и второе?

– Однажды в голове мелькнуло, что эта подчеркнутая глянцевость демонстрируется специально для меня.

– Ты подумала, что он неискренен?

– У меня не было причин так думать.

– И все же ты уловила диссонанс.

– Возможно.

Ее голос вдруг изменился.

– А теперь объясни, будь любезен, к чему эти вопросы? Ты не доверяешь именно Скорняку или вообще всем, кто послал меня сюда?

«Наверное, таким тоном она допрашивает подозреваемых», – подумал Кама и не отвел взгляда.

– У меня есть подозрение, что Скорняк не тот, за кого себя выдает.

– Подозрение? Ты что, знаешь его?

– Возможно, да.

– А конкретнее?

На его лице она уловила тень сомнения и надавила уже по-настоящему:

– Или ты говоришь все как есть, или идите к черту, господин Уэйн!

Она сделала попытку встать. Удержал Джокер. Схватил за подол и потянул вниз.

– Спасибо, старина, – невозмутимо произнес Кама и вдруг улыбнулся.

– Что? – раздраженно крикнула Анна.

– Отвык от непослушания.

Он хотел добавить «женщин», но вовремя одумался.

Однако и этого было достаточно, чтобы Анна раскалилась добела.

– Ты меня за кого держишь? – начала она, не собираясь выбирать выражения.

Дверь приоткрылась, пропуская поднос с кофейником, который нес как всегда безмолвный и с виду ко всему безучастный Яков.

– Спасибо, – выдавила Анна, принимая от него чашку.

Возбужденная сверх меры, она не заметила, как мужчины обменялись взглядами и Яков незаметно кивнул на немой вопрос Камы.

– Пару недель назад я получил информацию, наведшую меня на мысль, что в Центральном аппарате ОГПУ, а именно в иностранном отделе, работает предатель. Сведения были неточными, я долго искал подтверждения и наконец сообщил об этом Артузову. Это случилось накануне твоего приезда в Москву. Я не знал ни его имени, ни цели. Вообще никаких подробностей, но был уверен, что предатель есть. И именно там, где я предполагал.

– У Артузова?

– Да.

И после паузы добавил:

– Это Скорняк.

Анна помолчала, собираясь с мыслями.

– Ты знал обо мне уже тогда?

– Нет. Шифровка пришла через день. Кроме задания вычислить шпиона в ней сообщалось, что в Париж выехал агент со специальным заданием. Имя – Анна Симон. Представь мое положение. О твоем задании мог знать тот, кого я искал. Это увеличивало риск для тебя на порядок. В тот момент я ничего не мог придумать, кроме как задержать связного и за это время попытаться найти предателя. Связной мог быть с ним связан. Кстати, Базиль действительно человек Скорняка.

– То есть тоже предатель?

– Возможно, нет. Связных назвал Скорняку начальник. Но Артузов специально выбирал тех, кого Скорняк знал. Не было времени, понимаешь?

– Ты сообщил Артузову?

– Да, но теперь сомневаюсь, что он получил эту информацию.

– Скорняк мог перехватить записку?

– Шифровку. Да, мог. Поэтому я отправил вторую другим путем. Не таким быстрым. Но надежным.

– Как ты узнал, что это Скорняк?

– В шестнадцатом году в Россию была заброшена группа агентов британской разведки. Их было пятеро. Все – отлично подготовлены для внедрения и нацелены на долгие годы работы. В то время британцы уже предвидели смену режима в стране и готовились действовать при новом правительстве. Агенты осели в разных городах, там, где развивались военные производства, а также имели задание внедриться в органы власти, обладающие доступом к секретным объектам или к информации о них.

Анна поставила чашку и вся обратилась в слух.

– Почти год назад один из агентов был раскрыт и обезврежен. От него поступила информация, что есть и другие, но больше он ничего не знал. Каждый из агентов работал автономно. В то время я работал в Британии. Да, Анна, я попал туда почти сразу после исчезновения. Тот, кто стал моим новым шефом, дал задание вычислить оставшихся четырех. Конечно, в Москве не сидели сложа руки, но корни надо было искать в Англии. За полгода я нашел троих и две недели назад наконец обнаружил последнего, засевшего в самом центре. Все это время, пока ты добиралась, я, что называется, гнал коней. Мы с Яковом появились в Париже лишь накануне. Времени было в обрез, вот и пришлось, как говорит Феофания Савельевна, «мурыжить» тебя. Пока все не выяснится.

– Но как тебе удалось так быстро?

Кама не ответил, только взглянул.

Она поняла.

– Его настоящая фамилия Скиннер. На русский переводится как…

– Скорняк.

– Да. А еще мошенник, если угодно. Британской разведке не откажешь в остроумии.

– Не могу поверить, что несгибаемый коммунист Владимир Скорняк – агент вражеской разведки.

– Скиннеры весьма интересная семейка. Род свой ведут от известного пирата Джеймса Скиннера, которого привечала английская королева Елизавета Тюдор. А это шестнадцатый век. С той поры все мужчины в роду Скиннеров носят пиратскую серьгу в левом ухе.

Анна ойкнула и зажала рот рукой. Кама кивнул.

– Значит, ты заметила.

– Никак не могла объяснить себе, откуда проколотое ухо.

– Зря не спросила. Впрочем, уверен, что объяснение у него есть. Что-нибудь невинное.

– Кажется, я поняла. Ты хочешь убить сразу двух зайцев. Найти Путятина до того, как он продаст чертежи, и разоблачить Скиннера.

– Все гораздо сложнее. Это выяснилось лишь сегодня.

– Сегодня?

– Я не сомневался, что Скиннер работает на Ми-6, но теперь я в этом не уверен.

– Какие варианты?

– Япония.

– Но с чего…

– В Люксембургском саду у тебя попросили помощи.

– Пожилой азиат – японец?

– Кто такой, выяснить пока не удалось.

– Но почему ты решил, что он появился не случайно?

– Уверен.

– Потому что из всех находившихся в саду выбрал меня?

– Нет, потому что часом позже он встретился с твоим связным.

Анна ошарашенно проговорила:

– Недаром мне показалось, что связной нервничает. Спрашивал, откуда сведения о Путятине.

– Сама ты не могла собрать информацию так быстро, – кивнул Кама. – Значит, здесь есть источники. Откуда им взяться у дилетанта, каким он тебя считает?

Анна задумалась, укладывая в голове услышанное. Скорняк – предатель, Базиль – его подручный. Это меняет все.

– Да, нужно перестраивать план операции, – произнес Кама, и Анна в который раз поразилась.

Как будто мысли ее читает.

– Буду работать сразу по трем направлениям. Япония сейчас опаснее британцев и немцев. Они готовят вторжение в Маньчжурию. Квантунская армия нуждается в оружии как никогда.

Джокер, видимо почуяв в голосе Камы напряжение, подошел к нему, заглядывая в глаза.

– Все не так плохо, старина, – наклонился к нему Кама. – У нас есть шанс. Надо направить усилия Путятина в нужную нам сторону, только и всего.

Джокер еще немного постоял, словно желал убедиться в его правоте, и улегся у ног Анны, зевнул и закрыл глаза.

Невольно понизив громкость голоса, Анна поинтересовалась, какая роль будет отведена ей.

«Сидеть и ждать», хотел сказать Кама, но вместо этого отпил глоток остывшего кофе и, открыв ящичек кофейного столика, вынул фотографию.

– Граф и графиня фон Дитрих. Хорошие знакомые Ольги Александровны Романовой, ныне – Куликовской. Бывают у нее в доме. Приближены. Кроме того, связаны с некоторыми из высокопоставленных военных, в свою очередь, входящих в ближайший круг Адольфа Гитлера. Знаешь, кто это?

– Да. Руководит немецкими национал-социалистами.

– Вижу, ты политически подкована, – усмехнулся Кама. – Это новая политическая сила в Германии, активно набирающая вес и, кроме прочего, имеющая неприкрытый интерес к новейшим разработкам в сфере вооружений. При таких связях супруги Дитрих могут быть посредниками между Путятиным и покупателями. Путятин должен поверить, что с Гитлером иметь дело проще, чем с хитрыми япошками.

– Так. И что?

– Супруги Дитрих очень редко бывают во Франции. Их никто не знает в лицо.

Анна подняла голову. Солнечный луч, прорвавшись сквозь узкую полоску между шторами, скользнул по ее лицу, отчего глаза вспыхнули необычайно яркой голубизной, и Кама на мгновение задохнулся, потеряв нить разговора.

– Мы должны изобразить супругов Дитрих на встрече с Путятиным? Таков твой план?

– А? Что? Ах да.

– Я плохо говорю по-немецки.

– Фрау Дитрих тоже. Она родом из Нормандии. Они женаты всего два года. До этого жила с родителями.

– Француженка? Тогда лучше французский.

– Как раз наоборот. Ты прекрасно говоришь по-французски, но не как жительница Нормандии. Путятин может заметить.

– Ты прав. С французским я погорячилась.

– Думаю, твой немецкий вполне сойдет.

– А если он предложит перейти на французский?

– Откажешься, сославшись на то, что муж французским не владеет.

– Дай еще раз фото.

Анна повертела снимок и поморщилась.

– Не очень я похожа на жену важного господина. Смотри, какие у нее руки холеные.

– Наденешь перчатки и на всякий случай вуаль.

– Ты сказал, что у них нет знакомых в Париже.

– Зато они есть у тебя.

– Гризо?

– Он не опасен. Но за тобой могут следить британские агенты. Уверен: им известно, как ты выглядишь.

– Жаль, я не подозревала раньше.

– Перед нашей встречей все было чисто. Яков проверил. Но только потому, что твоему связному ушла информация, будто ты задержалась в Кракове.

– По какой причине?

– Простуда. В вагоне сильно сквозило.

– Смешно.

– Дело обычное. Ты всего лишь женщина. Впрочем, проверить они не смогут. Об этом позаботились.

– Яков?

– Я успел обзавестись полезными знакомствами. Правда, для того, чтобы обеспечить тебе алиби, пришлось признаться, что ты моя любовница, у которой очень ревнивый муж.

– Ты оригинал.

– Отнюдь. Но в подобных случаях все мужчины заодно.

– Мило. Но вернемся к фрау Дитрих. Мои натруженные руки мы спрячем, но как быть с тем, что она брюнетка. Или это вообще пустяк?

– Эта проблема в Париже решается легко. Здесь замечательные постижеры. Делают парики из натуральных волос.

С этими словами жестом фокусника Кама достал из-за кресла, на котором сидел, парик.

– Примерь.

– Разве встреча уже сегодня?

– Нет, конечно, но тебе стоит к нему привыкнуть.

– Успею. Давай лучше о деле.

– Не хочешь узнать, что нынче в Париже модно? Ты должна выглядеть настоящей француженкой.

– Эту докуку оставь мне. Разберусь сама.

– Как скажешь, – согласился Кама, чувствуя, как она снова напряглась.

Боится выглядеть нелепо? Неужели не понимает, что ее ничто не сможет испортить?

Ему вдруг стало так жаль ее, что пришлось встать и отойти к окну. Якобы для того, чтобы взглянуть, не начался ли дождь.

Во всех ее сомнениях, в этой неуверенности виноват он один. Если бы повернуть время вспять, смог бы он отказаться от нее тогда, в двадцать первом году, когда увидел впервые?

Возможно, теперь она была бы счастлива. Счастлива без него. Счастлива с другим.

От этой мысли ему стало еще хуже. Какой же он все-таки мерзавец и эгоист. Стоило только подумать о том, что Анна принадлежит другому, и уже застрелиться захотелось.

Между тем Анну занимали совсем другие мысли. То, что рассказал Кама, перечеркнуло вроде бы продуманный до мелочей план. Теперь придется или во всем довериться Егеру, или действовать по обстановке. И это пугает. У Камы свои подходы к работе, и она еще не забыла, какими шокирующими они могут быть. Он убедил, что цель у них общая, но так ли это? Ее задача предельно проста. Во всяком случае, такой она виделась издалека. Кама предлагает ей стать участницей игры, в которую она никогда не играла раньше. Даже не пробовала. Сможет ли она перестроиться, вернее, подстроиться?

Все, что сейчас кажется реальным, может обернуться катастрофой. Возможно, шпионские игры вообще не для нее. Она неплохой следователь, но тут другое. Понимает ли Кама, во что ее втягивает? Если да, то почему он так уверен, что она справится? За пять лет она могла растерять все то, что он видел в ней когда-то.

Глубоко вздохнув, Анна поднялась и подошла к стоявшему у окна Каме. Ей хотелось поговорить о том, что ее мучило. И о многом другом. Возможно, ей было бы легче, если бы можно было объясниться…

Она хотела дотронуться или, может быть, прижаться к его плечу, но Егер не позволил ни того, ни другого. Он повернулся так резко, что она не успела даже протянуть руку.

Мудрый Джокер поднялся и потрусил к двери. Она щелкнула, закрываясь.

Высокий и довольно видный мужчина первым спустился по вагонным ступеням на перрон вокзала Сен-Лазар и принял на руки девочку лет семи.

Женщина, стоящая наверху с чемоданом, смутилась.

– О, это лишнее, простите, она уже большая. Может спуститься сама.

– Мне совсем не трудно, а ступени слишком крутые даже для вас, – ответил мужчина, протягивая руку. – Давайте сюда ваш чемодан.

– Он тяжелый.

– Зато я налегке.

Спустив багаж, он помог сойти попутчице, и втроем они двинулись к выходу из вокзала.

– Я так благодарна вам за помощь, – щебетала женщина, держа девочку за руку. – Не знаю, как бы я управилась с Оленькой одна. Вы просто Песталоцци.

– Не стоит благодарности. Мне было приятно играть с ребенком. Моей дочери Ирине теперь было бы столько же.

– Я так сочувствую вашему горю, – заглядывая ему в лицо, негромко произнесла женщина. – Сразу видно: вы очень любили дочь.

Расставаясь у стоянки такси, она сказала:

– Моя сестра очень добра и будет рада принять вас у себя. Приезжайте, когда захотите. Она живет в Шайо.

– Да, я помню. Но это неудобно. Мы незнакомы.

– Ах, какое это имеет значение в наше время! Мне кажется, мы с вами успели узнать друг друга и даже подружиться. Сейчас это так важно.

– Даже не знаю.

– Мы с Оленькой будем рады. Посмотрите, как она смотрит на вас. Вы – ее любимец, это точно!

– Честно говоря, я тоже буду рад продолжению нашего знакомства, – признался мужчина, гладя девочку по голове.

– Тогда будем рады увидеть вас снова прямо завтра. Сестра дает обед для близкого круга. В честь нашего приезда. Будете?

– Постараюсь, – чуть поклонившись, ответил мужчина и, помахав попутчицам, вернулся на вокзал, чтобы взять билет на пригородный поезд.

Как удачно все вышло. Теперь у него в Париже есть две приятельницы. И, разумеется, завтра он будет в Шайо на обеде.

В вагоне было всего несколько человек. Две торговки с остатками непроданных овощей в корзинах, молодая женщина – по виду горничная – и неопрятного вида старик, который сразу устроился у окна и заснул, опершись на клюку.

Какая мирная картина! Спасибо тебе, боже!

Проснувшись, Анна обнаружила, что Кама лежит рядом. Поддавшись приливу чувств, она легонько провела пальцами по его волосам и удивилась, что они влажные.

Несколько мгновений она размышляла над этой странностью, а потом встала и подошла к окну. На кусты сыпал мелкий, совсем ленинградский дождик.

А ведь спросишь, скажет, что с собакой гулял.

Она вернулась в постель и посмотрела на лицо спящего мужчины. Странное лицо. Закрытое. Застегнуто на все пуговицы. Ей всегда нравились простые, открытые лица. Или ей только так казалось?

– Хочешь угадать, что мне снится? – не открывая глаз, улыбнулся Кама.

– Думаю о роли, которую придется играть, – залезая ему под мышку, возразила Анна.

– У тебя будет уйма времени порепетировать. Путятин уже приехал поездом из Варшавы, но сразу он никуда не побежит. Нужно успокоиться и собрать информацию. Он уверен, что в безопасности, поэтому торопиться не станет.

– Ты думаешь, он не будет искать встречи с другим Путятиным немедленно?

– Если бы приехал просто погостить, возможно, но у него другая цель. И, кстати, он приехал из советской России. Со стороны Сергея Путятина тоже могут быть подозрения.

– Когда я должна быть готова?

– К завтрашнему вечеру. Мы идем слушать «Травиату» в Гранд-опера.

Анна поднялась и уставилась на него в немом восторге.

Словно не замечая, он, лениво потягиваясь, сообщил:

– Супруги Дитрих. Звучит респектабельно.

– А если нас увидит кто-то из людей Скорняка или тот японец?

– Вряд ли они посещают оперу. Мы поедем в автомобиле. На тебе будет вуаль. И, кстати, там будет твой давний знакомый.

– Артур Гризо? Он все еще командует жандармами?

– Опытные кадры нынче в чести. Он женат на балерине.

– Гризо обожает театр, помню.

– О твоем задании Артур ничего не знает, но согласился представить нас кругу лиц, близких к Сергею Путятину, как мужа и жену Дитрих.

– Гризо всегда был авантюристом.

– Просто помнит добро. И я не исключаю, что нам понадобится его помощь. На определенном этапе.

– Ты все продумал?

– Да, – произнес он, но Анна заметила крохотную паузу перед ответом.

Значит, возможны сюрпризы.

Николай Путятин вышел в Клиши-су-Буа. При нем был маленький картонный чемодан, почти пустой, если судить по тому, с какой легкостью хозяин его нес. Стоя на перроне, он осмотрелся и неторопливо двинулся к выходу.

Проходя мимо нищего, он порылся в кармане и кинул тому монетку.

Нищий принялся униженно кланяться. Путятин широко улыбнулся и пошагал дальше.

«Голову снесло на радостях», – подумал Яков, пряча монетку в карман и внимательно наблюдая за идущими по перрону людьми.

Японца он заметил сразу, а следом еще одного, но не того, с кем встречалась Анна. Старик с клюкой? Да их тут целый серпентарий!

Вернувшись в Париж через несколько часов, Яков молча положил перед Егером план частного дома, в котором снял комнату Путятин.

– Пригород, самый дальний конец деревни, – хмыкнул Кама. – Все-таки осторожничает. Ну, значит, не дурак.

Яков презрительно фыркнул.

– Ты становишься мизантропом, – покосился Кама.

Яков поднял левую бровь. Даже не считаю нужным отвечать, сказала бровь.

– Будем ждать, когда он переместится ближе к родственникам. Сейчас трогать его опасно.

И повернулся к Якову:

– Разделимся. Покупатели за мной. Тетрадь – твоя забота.

– Варшава?

– Далеко и небезопасно. Тайник должен быть под его наблюдением. Впрочем, проверь.

Яков поглядел в потолок.

– Анна?

– Гризо справится.

– Не справится, – возразил Яков, и Кама уставился на него в некотором изумлении.

Яков не соглашался с его решениями крайне редко. Можно сказать, в исключительных случаях.

– Что тебя тревожит?

– Она уязвима.

– Знаю. Но Гризо обещал лучших агентов.

Яков поджал губы.

– Я буду все время держать ее рядом с собой. Так устраивает?

Яков дернул щекой.

– Ну хорошо, – сломался Кама. – Ты будешь страховать Анну. Но тетрадь все равно за тобой.

Яков кивнул, удовлетворенный раскладом, удалился и вернулся через минуту с коробкой, обмотанной розовой лентой.

– Это что? Ах да. Вечернее платье. Отвезешь сам, раз ты ей такой лучший в мире друг.

Яков с готовностью подхватил коробку.

Кама покрутил головой и отправился переодеваться. Сегодня ночью он должен встретиться с одним человеком. Этой встречи он ждал почти с нетерпением.

После нее многое станет очевиднее.

Егер не ошибся. Информацию о Скорняке Артузов не получил.

После шифровки, в которой говорилось о подозрении насчет японцев, Артузов сам пошел в шифровальный отдел и отправил сообщение агенту, работавшему под именем Гуанг. На китайском это означало – легкий.

Агент был наполовину русским, наполовину китайцем, что было дополнительной мотивацией для его подключения к операции. Он не выглядел чересчур азиатом, к тому же имел европеоидный цвет лица и не слишком бросался в глаза. Японским владел наравне с китайским, с русским и умело использовал особенности своей внешности.

Только ему можно поручить проверить информацию по японцам. Проверить максимально быстро и качественно.

Через пять часов Гуанг сообщил, что готов встретиться с тем, для кого собирал сведения.

Встречу с учетом цейтнота назначили на железнодорожном вокзале Люксембурга, равноудаленного от Парижа и Брюсселя, где работал Гуанг.

Они встретились в грузовой зоне на запасном пути между пустыми товарными вагонами.

Кама, одетый так, как выглядят добропорядочные буржуа по всему миру, вгляделся в человека в ханьфу – мешковатых пеньковых брюках и длинной широкой рубахе. Агент выглядел типичным китайцем, хотя черты лица говорили, что он метис, и, скорей всего, смешение было именно со славянской кровью.

Они произнесли условленный пароль, Кама приготовился слушать, но его визави начинать не торопился.

– Проход просматривается с обеих сторон, – оглянувшись, тихо произнес он. – Отойдем.

Они двинулись вдоль состава и, нырнув под вагон, оказались в узком тупичке между сложенными в штабеля досками.

Гуанг пропустил Егера вперед и, оказавшись у него за спиной, вынул из кармана нож. Он собирался всадить его ему в спину чуть выше поясницы, но не успел.

Стремительно развернувшись, противник схватил его за руку и резко дернул на себя, отклонившись при этом в сторону. Гуанг сунулся лицом в доски, выронил нож, зарычав, обернулся, и тут ему в челюсть прилетел нокаутирующий хук справа.

Гуанг свалился на землю, попытался встать, но был окончательно обездвижен коротким ударом в челюсть.

Очнувшись, Гуанг обнаружил, что противник оседлал его и внимательно разглядывает документы, вытащенные из кармана грязных китайских штанов.

– Как догадался? – просипел Гуанг, не пытаясь высвободиться.

– Место встречи выбирал ты. Не учел нюансы? А должен был учесть, – спокойно ответил Кама.

И, наклонившись к самому лицу, спросил:

– Я не спрашиваю, кто тебя перевербовал. Меня интересует, участвуют ли японцы в покупке информации, которую привез Путятин.

Не ответив, Гуанг резко выбросил руку с зажатым между пальцев узким лезвием. Он метил противнику в сердце, но тот опять его опередил, и через секунду лезвие вонзилось в шею самого Гуанга.

Инстинктивно он хотел зажать рану, но по-прежнему сидевший на нем Кама перехватил и отвел руку.

– Скажи: японцы в деле?

Гуанг выгнулся, пытаясь сбросить с себя противника, но только ухудшил свое положение. Кровь хлынула из горла, лишая последних сил.

– Японцы? – крепко сжав руки Гуанга, повторил Кама.

Гуанг запрокинул голову и, дернувшись в последний раз, затих.

– По-видимому, ответ – да, – произнес Кама, поднимаясь.

Покидая место схватки, он оглянулся на неподвижного агента.

Тело обнаружат в лучшем случае утром, но расследование затевать не станут.

Кого волнует смерть бедного китайца?

Оказавшись на перроне, Кама едва успел вскочить на подножку отходящего поезда, доставлявшего рабочих ночной смены на завод по производству кухонной утвари – кастрюль, половников и прочих женских радостей.

Через час он уже ехал в вагоне первого класса в Париж.

Его донесение о том, что агент Гуанг завербован японской службой государственной безопасности, и о том, что его подозрения подтвердились – Япония хочет купить информацию Путятина, Москва прочтет около восьми утра.

Но самое важное Артузов прочтет между строк.

Теперь можно не сомневаться: Скорняк – предатель.

Только от него японцы могли узнать о Путятине и пресловутой тетради с секретными разработками.

Связан ли он с Гуангом напрямую? Может, и нет, но очевидно, что связной Базиль также двойной агент.

Скорняк – проблема Артузова, и можно не сомневаться: жить Скиннеру осталось недолго.

Базилем он займется сам.

Кама вынул из жилетного кармана часы.

Начало второго. У него есть целых два часа на сон.

Егер ошибался лишь в одном. Артузов все понял, но не собирался немедленно ставить Скорняка к стенке. Это было бы слишком просто.

Сначала Скорняк должен вывести их на своего куратора в Ми-6.

Игра только начинается, и она, судя по всему, может стать весьма интересной.

В этот момент руководитель советской контрразведки еще не знал, что этой ночью Скорняк тоже получил шифровку.

В ней было всего два слова, но через три минуты после этого Скорняк, козырнув дежурному на проходной, вышел из здания на Лубянке, уверенный, что больше никогда сюда не вернется.

Об исчезновении Скорняка Артузову доложили только в девять, и драгоценное время было упущено.

В кабинет срочно вызвали начальника отделения нелегальной разведки Эйтингона и отделения выезда и въезда в страну Бодеско.

Через несколько минут были подключены специалисты и ведомства, в том числе пограничники, но Артузов прекрасно понимал: Скорняк их опередил.

– Вопрос в том, куда он направился, – оставшись один, проговорил Артур Христианович, помешивая ложечкой чай.

Он любил зеленый, китайский. После него хорошо думалось и вообще как-то легче становилось. Давление падало, что ли? Камилл как-то сказал ему:

– Пап, может, тебе не сразу на меня ругаться, а сначала желтого чаю попить немножечко. После него у тебя морщинка между глаз проходит.

Не сдержавшись, Артузов рассмеялся.

– «Морщинка между глаз»!

Вариантов у Скорняка два. Первый – залечь и отсидеться, пока все не утихнет, а потом спокойно уйти за кордон. Но в этом случае он выбывает из игры, а значит, то, ради чего он рискнул, проходит мимо рта.

Вариант второй более рискованный. Воспользовавшись окном на границе, рвануть туда, где разворачиваются основные события, и урвать свой кусок.

Что он выберет?

Вокруг путятинской тетради начинают кружить ястребы, хотя сам бывший князь, судя по всему, об этом не догадывается.

Интересно, что Путятина пока никто не трогает. Значит, тетради при нем нет, и он совершенно спокоен на ее счет.

– Мы должны добраться до нее первыми. Скорняк собирается этому помешать, иначе рухнет вся его шпионская карьера, а это означает, что в данный момент Скиннер направляется в славный город Париж.

Артузов нажал кнопку на телефонном аппарате, хотел вызвать к себе шифровальщика, но передумал и отправился в бюро сам.

Чем скорее Егер получит сообщение, тем лучше. Предупрежден, значит, вооружен.

Артузов был почти спокоен. Он может проиграть сражение, но войну не проигрывал никогда. Не проиграет и на этот раз.

Вернувшись от шифровальщиков, Артур Христианович вызвал своего заместителя Слуцкого и попросил плотно закрыть дверь.

– Как думаешь, Абрам Аронович, откуда Скорняк получил информацию о сути задания Чебневой?

– От нее. Проболталась по неопытности.

– Э-э-э, нет. Уверен, что нет. Он выяснил все после ее отъезда и заинтересовался именно потому, что его посвящать не стали.

– Думаешь, на месте? В Ленинграде?

– Только не в Ленинграде. В УГРО уверены, что Чебнева в командировке в Иркутске. Да и на Медведя с Березиным подумать не могу. На них у Скорняка выхода не было.

– Стало быть, здесь, у нас? Мой недосмотр, Артур Христианович.

– Я тоже виноват. Прошляпил жирную свинью у себя под носом. Врага вычислил наш агент, а должны были мы сами.

– Какие будут распоряжения?

Хитер Слуцкий. Не предлагает, а спрашивает. Хочет, чтобы всю ответственность взял на себя начальник.

– Выясни, от кого и как. Даю два дня.

Слуцкий торопливо вышел. Артур Христианович подошел к висевшей на стене карте и стал рассматривать ее. Словно пытался угадать, где сейчас Скорняк.

Предатель сумел нанести сильный удар, но нокаутом его не назовешь. Так, средний по силе джолт.

Он же ответит прямым хуком справа.

Удар справа всегда вернее.

Если направлен в сердце.

Наверное, работа в уголовном розыске все же не убила в ней женское – вечное стремление к красоте. Раздевшись, Анна нетерпеливо накинула на себя платье, принесенное Яковом, подбежала к зеркалу и тихонько рассмеялась.

Шпиона выдают мелочи, говорил Скорняк. Например, нижнее белье. Ее собственное, прочное и кондовое, купленное на бегу где-то на Васильевском, совершенно не подходило к театральному наряду – тягучему шелковому платью с глубоким декольте на спине.

Она выглядела настолько нелепо, что еще с минуту хохотала, зажав рот рукой, а потом переоделась и спустилась вниз.

Консьержка в их доме сразу показалась ей женщиной с большим опытом в части моды. В свои семьдесят с хвостиком выглядела она так, будто каждую минуту ждала приглашения в ресторан – безупречное платье, завитые волосы и яркая помада.

– Мадам Рантье, выручите меня. Где я могу купить приличное нижнее белье?

Насчет адресата Анна не ошиблась. Мадам Рантье отбросила в сторону газету, которую увлеченно читала мгновение назад, и, окинув Анну взглядом знатока, поинтересовалась:

– Прогулка на природе? Ресторан? Или, пардон, интим?

– Театр.

– Но, возможно, с продолжением? – понизила голос мадам Рантье.

– Допускаю, – в тон ей ответила Анна.

– О, тогда вам нужен «Kestos»!

– Кто это?

– На лифчике этой фирмы лямки можно опускать и поднимать по необходимости, а на нижней ленточке сделано много петелек.

– Зачем?

– Фиксировать белье к бретелькам платья, чтобы оно не вылезало при движении. Не забудьте утягивающий пояс для чулок. Под шелковым платьем видны любые… мелочи. И комбинация. О да! Правильная комбинация в этом случае решает все!

Последнюю фразу Рантье произнесла, закатив глаза.

Анна почувствовала себя замарашкой Золушкой.

– Боюсь, мне не освоить это искусство, – призналась она.

– Вам незачем волноваться! – всплеснула руками мадам Рантье. – Мы позвоним в «Cadolle», и все принесут на дом. Девушка подскажет, что выбрать.

– Вы – бесценный советчик! – искренне восхитилась Анна.

Рантье засветилась от счастья.

– Ах, мадам Симон! Если бы вы знали, какое это удовольствие для меня – поговорить о хорошем женском белье. В былые времена я только это и делала! Как говорят итальянцы, годы, любовники и бокалы вина – то, что не нужно считать. Мы, настоящие француженки, добавили бы к этому число кружевных трусиков. Вы согласны?

– Полностью, – заверила ее Анна.

Поднимаясь к себе, она размышляла о том, что совсем недавно тема маленьких женских радостей казалась забытой навсегда. Но стоило лишь подумать о них, и сердчишко забилось в предвкушении невиданного удовольствия.

Буквально через час две молоденькие девушки из модного дома «Cadolle» принесли коробки с бельем, а еще через час Анна в изнеможении упала на кровать, дав себе слово, что нынешний модный забег был последним в ее жизни.

Дело, однако, было сделано.

– Мадам, вы станете украшением вечера! – воскликнула одна из девушек, увидев ее в вечернем платье, надетом на выбранное белье.

Анна зарделась от похвалы.

Какая же она все-таки дурочка!

Облачившись в уютный халат, Анна выпила чашку чая и сама не заметила, как задремала.

Казалось, сон длился всего несколько минут, но, проснувшись, она увидела, что стрелка на часах приближается к полуночи.

Поднявшись, она отдернула шторы, закрытые днем, чтобы яркое парижское солнце не било в глаза. Хотелось больше воздуха. Анна решительно распахнула окно и внезапно заметила на подоконнике непонятный зеленый след. То ли от раздавленного яблока, то ли от каштана. В августе они еще зеленые, праздник спелого каштана французы отметят только восемнадцатого октября.

Анна ковырнула ногтем прилипший кусочек. Каштан с дерева напротив ее окна. Как он сюда попал?

Она поднесла кусочек к глазам, и в следующее мгновение, словно повинуясь чужой воле, отскочила в сторону, пригнулась, одновременно разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и увидела, как за ее спиной в стену воткнулся нож.

В проеме открытой двери спальни стоял человек в черной маске, замахиваясь для следующего броска.

Дальше она не размышляла, просто действовала. Упала плашмя на пол и откатилась за кушетку. Человек снова промахнулся и бросился вперед. Он не стрелял. «Боится шума», – поняла Анна и, стремительно переместившись к кровати, выдернула из-под подушки револьвер.

В нападавшего она не попала, но выстрел, прогремевший на весь дом, заставил его отскочить и выбежать из комнаты. Анна бросилась за ним, но услышала звук хлопнувшей двери и поняла, что не догонит.

Тяжело дыша, она села на кровати, и почти сразу за дверью послышались голоса. Через пару минут к ней постучала консьержка.

– Мадам Симон!

– Что случилось, мадам Рантье?

– Вы слышали выстрелы? Мне показалось, что стреляли где-то здесь!

– О, простите! Я так крепко спала, что ничего не слышала. Устала.

Услышав про усталость, мадам Рантье понимающе улыбнулась.

– Возможно, это гром или что-то еще, – зевая, предположила Анна.

– Но мне показалось, что я слышала шаги.

– Тогда смею допустить, что у кого-то из жильцов сегодня удачная ночь.

Консьержка округлила глаза.

– О, конечно! Вполне может быть. Тогда не будем ему мешать.

И на цыпочках удалилась.

Когда Анна вернулась в комнату, у стены, рассматривая нож, стоял Яков.

– Не сомневалась, что ты появишься.

– Я опоздал.

– Ты все время был неподалеку?

– Я пришел минуту назад и опоздал.

На неподвижном лице игрока в покер мелькнуло нечто похожее на страдание.

– Брось! Все нормально! – попыталась утешить его Анна. – Не можешь же ты быть со мной круглые сутки. Ты видел нападавшего?

Не ответив, Яков выдернул из стены нож и, направляясь к выходу, уронил:

– До завтрашнего вечера ходить никуда не надо.

– У меня встреча со связным. Если не явлюсь, он заподозрит.

– Это я беру на себя.

– Что значит – на себя? – возмутилась Анна, но за Яковом уже закрылась дверь.

Анна взглянула на часы. Половина первого. Надо поспать. О том, что случилось, она успеет подумать завтра.

Егер вернулся в Париж в три часа ночи.

На вокзале его никто не ждал, и Кама счел это хорошим знаком.

Автомобиль был припаркован в трех кварталах по направлению к центру.

Заведя мотор, Кама несколько минут слушал его умиротворяющее урчание, неторопливо тронулся и неожиданно заметил засунутый за приборную панель клочок бумаги.

На ходу развернув записку, Кама узнал почерк Якова.

Он прочел написанное два раза, а затем, не сбавляя скорости, развернулся и помчался в противоположную от дома сторону.

Он ехал в Версаль, пригород столицы, где в данный момент находился Базиль.

К дому связного Кама подъехал в начале пятого. До рассвета оставался час.

Место, которое выбрали короли, вполне подходило и для людей попроще. Базиль снимал комнату в одном из особнячков на окраине. Впрочем, там он появлялся крайне редко.

– Профессия коммивояжера разъездная и очень хлопотная, – объяснял он соседям.

Около двух часов ночи, сообщалось в записке, Базиль вернулся домой.

А еще в ней было сказано, что ночью Базиль пытался убить Анну.

Уборщица Шарлотта пришла на работу в семь и начала уборку с верхнего этажа. Когда спустилась на третий, была уже половина десятого.

Она постучала, когда никто не ответил, решила, что жилец отсутствует, и открыла дверь запасным ключом.

Втащив внутрь ведра и тряпки, она отправилась в ванную, чтобы набрать воды.

Совершенно голый месье Базиль лежал в ванне и глядел прямо на нее. Шарлотта взвизгнула и выскочила в коридор.

– Безобразник! – выкрикнула она и решила, что возвращаться в комнату не станет ни за что.

– Пусть зарастет грязью!

Днем консьержка, которую Шарлотта посвятила в произошедший с ней конфуз, поднялась в комнату, чтобы передать месье Базилю письмо, принесенное почтальоном еще утром. Ожидалось, что жилец спустится за ним сам – он всегда интересовался корреспонденцией, – однако тот не появился, и консьержке пришлось топать на третий этаж.

Месье Базиль по-прежнему лежал в холодной ванне и был почти синего цвета.

– Наверное, замерз, – решила консьержка.

В полицейском протоколе причиной смерти был указан сердечный приступ.

– Надорвался на работе, – решила Шарлотта, жалевшая, что наговорила о покойнике лишнего.

Утром Анна нашла под дверью записку:

«Встречи не будет. Оставайся на месте».

Переждав, когда уляжется буря негодования, и поразмыслив, Анна решила послушаться приказа.

Она здесь на чужой территории, поэтому чересчур самовольничать не стоит.

В тот вечер в опере был аншлаг. «Травиату» парижане любили особенно трепетно, ведь речь шла об их собственной, родной куртизанке.

Месье и мадам Дитрих расположились в ложе бельэтажа рядом с супругами Морган, недавно приехавшими из Нью-Йорка. Появившийся, чтобы поприветствовать чету Дитрих, начальник жандармерии Парижа Гризо был приятно удивлен, увидев супругов Морган, с которыми тоже был знаком. Артур представил их друг другу и, мельком взглянув на Анну, ушел, сославшись на дела.

В антракте завязался разговор, и оказалось, что у новых знакомых есть общий приятель – господин Мэннинг, промышленник.

– Я слышал, Мэннинг выдал дочь за русского, – листая буклет, произнес Дитрих.

– Да, именно, господин Дитрих! Сергей Путятин – настоящий князь. Ширли от него без ума! Они сейчас в Париже, представляете, какое совпадение?

– Был бы рад засвидетельствовать свое почтение дочери Джона Мэннинга.

– Да нет ничего проще! Мы вас представим!

– Это неудобно, милый, – вмешалась мадам Дитрих. – Здесь не Америка. Нельзя действовать так бесцеремонно.

– О, не беспокойтесь! – рассмеялась Алисия Морган. – Путятины совершенно обамериканились! Недаром они собираются снова вернуться в Нью-Йорк! Там все просто! Американцы называют это демократией! Кроме того, Ширли будет рада встретить знакомого своего отца. Они всегда были очень близки с ним.

– Не волнуйся, дорогая, – улыбнулся Дитрих, целуя жене руку.

Анна улыбнулась в ответ, думая о том, что с первой минуты встречи Кама не задал ей ни одного вопроса.

Она не сомневалась: о нападении он знал. Почему не стал расспрашивать? Допустим, ему достаточно услышанного от Якова. Но мог поинтересоваться ее мнением, в конце концов. Очевидно, что нападение связано с ее заданием. Кем оно организовано? Скиннером? Базилем? Кем-то еще?

– Как вы смотрите на то, чтобы встретиться завтра? Мы как раз обедаем с Сергеем и Ширли в «Le Café de Paris».

– Алисия, вы все решаете так быстро? – рассмеялся Дитрих.

– Я – американка. Мы все делаем со страстью, – ответила Морган и посмотрела Дитриху прямо в глаза.

Анна взглянула на ее мужа. Морган сосредоточенно лорнировал дам в партере.

Экий болван!

И все же почему Егер молчит? Кто был тот человек в маске?

С супругами Морган они расстались почти друзьями. Те отправились в отель на такси, а Каму с Анной за углом ждал автомобиль.

Усадив Анну, старавшуюся не запутаться в подоле распрекрасного, но такого неудобного платья, Егер сел на водительское сиденье и вдруг, повернувшись, крепко прижал ее к себе и не отпускал так долго, что она начала злиться.

– Да что случилось, в конце концов? – выбираясь из его объятий, прошипела она.

Кама молчал, продолжая дышать ей в ухо.

Неужели он так переволновался, узнав о нападении? Это совершенно на него не похоже. Или тут что-то другое?

– Я не узнаю тебя, Егер, – насмешливо произнесла она. – Ты стал сентиментальным?

И услышала совсем не то, что ожидала:

– У тебя очень вкусные духи. «Joy» от Jean Patou? Я чувствую мускус и сандал.

– Это «Sycomore» от Chanel, и перестань морочить мне голову!

– Гризо отлично выполнил свою работу.

– Насколько я помню, он всегда отлично выполнял свою работу, – парировала Анна. – Без него мы не нашли бы Машу.

– Это так.

– Ты приставил его охранять меня, не так ли? Или я ошибаюсь и на этот раз у Гризо более скромная роль?

Не ответив, Кама завел двигатель, прислушался и удовлетворенно кивнул.

– Тебе понравилась постановка?

– Мне не понравились твои пассы в сторону этой Морган! – не выдержала Анна.

– Это я назло тебе, – продолжал веселиться Кама.

– Да неужели?

– Ты была так обворожительна! На тебя все пялились.

– А ты пялился на Алисию!

Кама рассмеялся и вдруг произнес совершенно другим тоном:

– Это был Базиль, твой связной.

Анна, собиравшаяся вспылить, остановилась на полном скаку и медленно произнесла:

– Значит, Базиль действительно оказался предателем.

– Не только он. Агент в Брюсселе, с которым я ездил на встречу, тоже был перевербован.

И добавил:

– О Путятине известно многим. Слишком многим.

– Скиннер поработал?

– Других вариантов я не вижу.

– Он арестован?

– Сбежал.

– Как?

– Гораздо интереснее – куда.

– Тоже станет охотиться за тетрадью Путятина?

– Будем исходить из этого.

– Наши планы меняются?

– Нет. Но необходимо ускорить работу.

– Я готова.

– Обсудим у меня, – сказал Кама, заводя мотор.

– А как ты узнал, что ко мне приходил Базиль? – спросила Анна, кутаясь в жакет. – Я не смогла разглядеть лица.

Голая спина стала мерзнуть.

Кама бросил ей на колени клочок бумаги.

– Это твоя записка, в которой ты назначила встречу завтра днем. Выронил, убегая, а Яков нашел.

– Что будем с ним делать?

Кама не ответил. Анна взглянула, хотела повторить и вдруг поняла.

Она положила руку на его колено. Кама накрыл ее своей.

Они мчались по ночному Парижу и молчали.

Вот как бывает, думала Анна. Их не сблизили ни поцелуи, ни страстные объятия. Лед разбило простое прикосновение. Теплая ладонь на ее руке.

В маленькой комнате на окраине Клиши-су-Буа Николай Львович Путятин думал о том, как сложится завтрашний день.

Еще утром у него было прекрасное настроение. От пустячной мысли, что теперь он не «бывший князь», а настоящий. Здесь не нужно скрывать свое происхождение. Он даже рассмеялся при мысли, что в Париже будут два князя Путятина – Сергей и он, Николай.

Ей-богу, смешно! Не было ни одного, и вдруг сразу двое.

С этого момента реальность стала представляться ему в радужных тонах. Он встретится с кузеном, и все сразу пойдет так, как представлялось в холодном Ленинграде.

Ленинград. Даже произносить мерзко. Террориста, главаря шайки так называемых революционеров, а по факту – бандитов возвести до уровня величайшего императора всех времен. Но теперь ему безразлично все, что происходит в испоганенной России. Началась новая жизнь. Он достоин ее. Он заслужил. Он пожертвовал слишком многим. Машей.

Нет. Об этом думать нельзя.

Думать надо о том, как все пройдет.

Он сотни раз мысленно выстраивал последовательность своих действий, хотя отдавал себе отчет, что все может сложиться иначе.

Это неважно. Главное, найти покупателя, получить деньги и уехать в Америку.

Там он вдохнет полной грудью и забудет прежнюю жизнь, как кошмар.

Вчера, после того как оставил для Сергея письмо с просьбой о встрече, он гулял по Парижу, но даже в прекраснейшем городе на свете ему не дышалось.

Что-то давило на грудь. Должно быть, старая жизнь.

Но все будет. Будет. Пусть не так скоро, как хотелось. Он ждал и дольше.

Господь Всемогущий, спаси и помоги! Я так долго молился Тебе!

Настроение было замечательным весь день и весь вечер. Когда в маленьком кафе он заказал к жаркому из косули бутылку бордо, полузабытый вкус вина словно подтвердил – все сбудется!

Эйфория прошла, едва наступила ночь.

Любой шорох напоминал, что опасность не миновала. Она рядом.

В какой-то миг ему даже почудилось, будто за ним наблюдают, и сразу накрыл противный липкий страх.

Он постарался прогнать его. Да что за глупости, право слово! Он позаботился о тетради, и пока она в полной безопасности, он – хозяин положения.

Откуда же эта муть на душе? Просто фантомные боли или предчувствие?

Ерунда. Пустые страхи. Кто может следить за ним? В Париже его никто не знает. Не заявятся же сюда чекисты!

Он коротко хохотнул, помотал головой, отгоняя нелепое предположение, и, приоткрыв окно, закурил, с удовольствием вдыхая дым «Gauloises».

Какое блаженство! Это тебе не вонючий «Казбек»! Хотя та мерзость как нельзя лучше подходит строителям нового мира.

Знали бы они, как хорошо ему в старом!

Консьержка, постучав, крикнула через дверь, что если месье хочет помыться, то в душе еще осталась горячая вода.

Торопливо накинув шелковый халат, приобретенный в магазине «Бон Марше», он вышел из комнаты, заперев дверь на ключ.

Вернувшись, Путятин допил прямо из бутылки остатки вина, прихваченного из кафе, и сразу лег, чувствуя внезапно накатившую сильную усталость.

Завтра он наконец встретится в Сержем. Только бы тот не отказал в помощи. Кроме него, рассчитывать не на кого. А впрочем, не откажет. Больше всего на свете братец любит денежки и чует их за версту.

Уже завтра все начнется.

Он уснул с улыбкой на лице.

Через несколько минут отворившаяся дверь впустила внутрь человека. Поглядев на спящего Путятина, он надел перчатки и принялся методично и умело обыскивать комнату.

Уходя, человек понюхал горлышко бутылки, потом сполоснул ее под краном стоявшего в углу умывальника, вытер салфеткой и поставил на место.

Дверь закрылась за ним, и в комнате стало тихо.

«Все слишком хорошо складывается, – думал Егер, глядя на спящую Анну. – А когда все идет гладко, значит, я чего-то не знаю».

Поднявшись, Кама вышел из комнаты и плотно закрыл дверь.

Ночь еще не закончилась, значит, есть время все обдумать еще раз.

Входная дверь отворилась бесшумно, но Джокер сразу вскочил с кресла и побежал встречать.

Яков зашел и в ответ на немой вопрос покачал головой.

Все так, как он думал. Тетради у Путятина нет.

Где же она спрятана?

– Ведь ты, Лазута, не из принципа фрондерствуешь, а из-за спеси своей сыщицкой! Вот, мол, поглядите, какой я весь из себя! А я вот что тебе скажу: ты гонор свой спрячь! Спрячь! Советую не как начальник, а как товарищ по работе! Скоро твоя вольница все равно закончится, скоро нас всех в форму переоденут! Хошь не хошь, полезай в гимнастерку и не каркай! Ты ж советский милиционер! Так зачем ты народ в заблуждение вводишь!

Локтев разорялся еще добрых полчаса. Вспомнил и про шляпу из фетра, и про ботинки щегольские на шнуровке, но особенно долго разорялся по поводу одеколона.

– Не понимаю, как тебе не стыдно! Ты ж как проститутка дешевыми духами воняешь!

В этом месте Лазута чуть было не вспылил. Дешевым парфюмом он не пах никогда! Да и не он один пользовался одеколоном! Половина отдела «Шипром» после бритья мажется, и ничего!

Только и разница, что он пахнуть «Шипром» не хотел!

Несколько месяцев назад ему удалось заполучить настоящий парфюм от известной до революции фирмы «А. Ролле и Ко». Самой фирмы, разумеется, теперь не существовало, но из-под полы бывшие сотрудники продавали эссенции и эфирные масла на развес, то есть в аптечных пузырьках. Стоило это немалых денег, но Лазута, как истинный ценитель, приобрел сразу пол-литра душистой радости и с тех пор пользовался ею, не скупясь.

Дешевым! Поди купи такой! Пуп надорвешь!

Поскрипев зубами, Лазута смолчал и стоически дослушал начальника до конца, сделав при этом подобающее случаю выражение физиономии: виноватое и покорное.

Локтев, вызвавший его нарочно с самого утра, пока подчиненный не ускакал по делам, наконец выдохся и, еще раз напомнив про честь милиционера, отпустил нарушителя на покаяние.

Лазута выскочил за дверь и вздохнул с облегчением.

Получать кренделей от начальства он, конечно, не любил, но и отказываться от своих убеждений не собирался. А его принципиальная позиция заключалась в том, что при такой работе надевать форму – все равно что поставить крест на расследовании с самого начала.

Да народ за версту его начнет обходить! Это только начальство думает, что, завидев милиционера, свидетели к нему, как мухи на мед, слетаться станут! Не станут! Разбегутся в разные стороны, и ищи-свищи их потом!

Анюта тоже форму не надевала и в этом вопросе была с ним полностью солидарна. Сыщик, он вообще незаметен в толпе должен быть! Как привидение! Будто нет его вовсе!

Давно – он еще тогда мальчонкой на побегушках в уголовке начинал – у одного буржуя на квартире при обыске попалась ему на глаза книга. Называлась она «Человек-невидимка». Написал англичанин с трудным именем Герберт Уэллс. Книгу он тогда взял себе и прочел от корки до корки. Конечно, то была фантастика, но сама идея запала в душу.

Вот бы такую способность милиционерам! Даже шапку-невидимку из детских сказок надевать не надо! Намазался чем-то вроде вазелина, и все – на целый день пропал!

В сказки он давно не верит, но идею не забыл. Отсутствие формы хотя бы частично помогало стать незаметным. И одеколон, кстати, тоже, хотя тут они с Анютой расходились во мнениях. Чебнева уверяла, что парфюмерия привлекает к нему излишнее внимание, и никак не хотела понять, что в этом как раз все дело! Люди чувствуют запах, он отвлекает, и их легко поймать хитро заданным вопросом.

Рассуждая таким манером, Лазута забрался за стол, открыл папку с материалами по делу Путятина, но быстро переключиться на работу никак не получалось.

– Дешевыми духами, залезай в гимнастерку и не каркай, честь милиционера, – бурчал он, листая страницы.

Он злился еще целых три минуты, а потом наконец успокоился и заставил себя углубиться в документы.

В этом деле все казалось понятным. Всем, кроме него. Что-то не складывалось, не соединялось в целую картинку.

С момента отъезда Анюты в Сибирь – и какого черта ее туда послали? – они с ребятами проделали немало работы по поиску концов истории с секретными разработками и в конце концов убедились, что тут действовал одиночка, то есть именно Николай Львович Путятин, бывший князь и талантливый, как оказалось, инженер. Конструкторское бюро пока не открыли, решение еще обсуждалось наверху, поэтому людей не собрали, никаких задач перед ними не ставили, и, следовательно, никаких разработок не велось. Все. Точка.

Были допрошены руководители завода, все, кто имел отношение к деятельности Путятина и общался с ним по различным поводам. И по всему выходило, что от Путятина ни к кому не тянулось ни единой ниточки. Действовал на свой страх и риск, получается. Сам разработал, сам придумал, как вывезти, сам все провернул. Все сам, все один. Просто вундеркинд какой-то! И швец, и жнец, и на дуде игрец. Получается, этот князь талантливый изобретатель и хладнокровный убийца в одном лице. А с виду лицо как лицо. Умное лицо, можно даже сказать, благородное. Какие обычно у князей бывают. Стало быть, права советская власть: волки они в овечьей шкуре и ничего более.

Все на том и сошлись. Все, кроме него. Была бы Анюта, тоже не поверила бы. Сказала бы, что мелковат князек для такой смелой задумки, к тому же проведенной с блеском. Ведь если бы дотошная Чебнева не заметила, что кольцо у трупа не на том пальце, Путятина похоронили бы и дело ушло в архив.

И какого черта ее отправили в этот Иркутск?

Он сто раз перечитал показания родственников и коллег. Все в один голос твердили, что Путятин был человеком сложным, склонным к пессимизму, перепадам настроения и все время ожидал ареста. В страхе, стало быть, жил. Примерно то же утверждали соседи по дому. А управдом Кемарьков указал, что Путятин даже к обычным бытовым делам был не приучен, всем заправляла его жена.

И вот этот вымученный дворянчик, князек недобитый, хладнокровно сжигает в своей квартире человека и успешно исчезает сам.

Как это у него получилось?

Но это лишь один вопрос, на который он пока не нашел ответа.

Второй сложнее. Мог ли Путятин в одиночку, без чьей-либо помощи разработать прототип нового оружия? Тут работы на целый завод, не то что на КБ. А если одному – пусть даже архиталантливому спецу – подобная задача не по силам, то, стало быть, часть разработок Путятин попросту украл.

Ни один из конструкторов, с кем работал Путятин, кражу не подтвердил, отрицает и руководство «Красного путиловца».

Ну, предположим, все они врут. Это понятно. Признание факта равносильно самоубийству. Но уголовный розыск ничего на веру не принимает, а все досконально проверяет. И такую проверку провели специалисты из Москвы. Сразу десять человек примчалось. Что обнаружили?

Да то и обнаружили, что все разработки, которые ведутся или велись на заводе, хранятся под грифом «строго секретно», и никто из инженеров доступа к ним не имеет. А уж тем более бывшие князья. Путятин работал в другом подразделении, допуска к «секретке» не имел и ни с кем из тех, кто, напротив, был к ней допущен, не общался.

Разумеется, «секретчиков» проверили, буквально просветили под микроскопом и ничего не нашли. Чисты аки агнцы.

Все, казалось бы, ясно.

Но почему-то ему в это невозможно поверить. Ну невозможно, и все!

Так и мерещится за плечом Путятина чья-то физиономия. Тот, другой, не размазня, пусть и талантливая. Это человек со стальными нервами и волей, жестокий и беспощадный, и, главное, имеющий опыт подобных операций. Да, именно операций. Можно даже сказать, военных.

Иван поднял голову и взглянул на фотографию Николая Путятина, которую нарочно поставил перед собой, водрузив на подставку чернильницы.

В деле указано, что в армии Николай Львович не служил, а вот родственнички у него все шли по военной части. А раз так, то можно предположить, что вся операция – дело семейное.

А что? Это интересный поворот. Тут можно копнуть.

Порывшись, Иван вынул из толстой папки несколько листков.

Из родственников Путятина в Ленинграде проживает только брат жены – конторщик из Главснаба Павел Григорьевич Барышников. Показания с него снимал Черенков, и из тех показаний выходило, что с зятем Барышников почти не общался, виделся редко, о несчастье узнал от сестры, которую пришел навестить после звонка из больницы.

Словно почуяв, что его поминают, в дверь сунулась кудлатая голова Черенкова.

– Товарищ Лазута…

– Ты Барышникова хорошо проверил? – не здороваясь, оборвал Иван.

– Барышникова? – наморщил нос Черенков и тут же радостно закивал: – Два дня за ним ходил, все связи установил. Даже фотографии сделал.

– Неси! – махнул рукой Лазута.

Голова исчезла, но через минуту Черенков вбежал в кабинет, протягивая снимки.

– Вот. Анфас и в профиль. Все как учили.

– Ну, так что там со связями?

– Да ничего интересного. На работе общается только с непосредственным начальником и сменщиком, дома с экономкой, или как там ее… уборщицей, что ли.

– Один живет? Без семьи?

– Жена умерла пять лет назад. Сестра только осталась. Путятина Мария Григорьевна.

– Алиби на момент убийства есть?

– Наполовину. Как пришел, никто не видел. Соседка подтвердила, что выходил из дома в восемь утра.

– То есть во время пожара мог быть где угодно. А экономка когда приходит?

– Примерно в десять.

– Что-нибудь странное заметил, когда за ним ходил?

– Ничего предосудительного, кроме одного, – замялся Черенков.

– Говори, не мямли!

– Несколько раз мне показалось, что Барышников проверился.

– Конкретнее.

– Перед витриной магазина остановился и в стекло поглядел, потом еще перед переходом не только по сторонам, но и назад обернулся, а когда в парадное заходил, брюки отряхнул как будто.

– Та-а-ак, – протянул, прищурившись, Лазута. – Ну и какой вывод ты сделал, будущее светило сыска?

– Что он заметил слежку, – понурив голову, честно признался Черенков.

– Испугался?

– Кто? Я?

– Барышников, мальчик, Барышников. Когда невиновный замечает, что за ним ходят, он пугается, потому что понимает, что подозревают его. Усек?

– Усек, товарищ Лазута. Только… Барышников не испугался. И оглядывался не потому, что взгляд на себе почувствовал.

И твердо добавил:

– Уверен, товарищ Лазута.

Лазута молчал, переваривая услышанное.

Если конторщик Барышников профессионально проверяется, значит, не простой он конторщик.

– Слушай сюда, брат Черенков, – задумчиво проговорил Лазута. – Отправляйся-ка ты по проторенной дорожке. Барышникова еще раз проверь, но уже с пристрастием. И походи. Только дождись сперва, когда ему повестку вручат. Если рыло в пуху, точно напряжется.

– Понял. Меня Локтев на другое дело вообще-то перекинул.

– Начальству доложу, что в связи с вновь открывшимися обстоятельствами ты здесь нужен.

Черенков повеселел и рванул к выходу.

– Не светись! Слежка – дело тонкое! – крикнул вслед Лазута.

– Понял! – послышалось радостное из коридора.

Иван достал сделанные Черенковым фотографии. Со снимков на него смотрел довольно холеный и даже благообразный гражданин с щегольскими усиками и пухлыми – прожорливыми, сразу подумал Иван – губами. Румяное, в меру добродушное лицо и вид самый что ни на есть располагающий. Ни дать ни взять, честный и законопослушный советский служащий.

Он уже собрался убрать фотографии в папку и вернуться к допросам сотрудников «Красного путиловца», но тут дверь снова распахнулась, и дежурный ввел задержанного. К столу прошагал Шишов и, усевшись, принялся, ни на кого не глядя, перелистывать бумаги.

Задержанный, щуплый мужичонка лет пятидесяти, переминался с ноги на ногу, смотрел исподлобья, но вопросов не задавал.

«Знает кошка, чье мясо съела», – догадался Иван и с интересом взглянул на Шишова, ожидая развития событий.

Наконец тот решил, что хватит мариновать задержанного, и, прочистив горло, неожиданно гаркнул:

– Говори, хохол поганый, кого еще надул с френчами?!

– Ой, что вы такое говорите, товарищ начальник! Когда ж я кого надул? – растопырив глаза, мгновенно вступил в игру мужичонка.

– Тамбовский волк тебе товарищ, Середько! И не делай тут глазки! Ты третьего дня мне френч продал по цене фабричного, а к вечеру подкладка полиняла и скукожилась так, что теперь френч торчит в разные стороны, как надутый!

– Так кто ж знал, гражданин начальник, что это вы будете!

– Ты говори, да не заговаривайся, Середько! Я, не я или баба с базара, а мошенничество налицо! Признавайся, собака, кто подельники!

При этих словах Шишов, войдя в раж, треснул кулаком по столу. Фотографии на столе Лазуты взлетели и шлепнулись на пол, разлетевшись.

Одна приземлилась прямо к ногам Середько. Нагнувшись, тот поднял снимок, машинально взглянул, протягивая, и вдруг изменился в лице.

Всего на долю секунды. На миг.

Другой бы не заметил, но Лазута замечал все и всегда.

Приняв фотографию, он убрал ее в папку вместе с остальными и, нагнувшись над столом, принялся писать, время от времени макая ручку в чернильницу и старательно осматривая перо на предмет прилипшего волоска.

Между тем спектакль у стола Шишова набирал обороты. Дошло до того, что Середько, как врагу трудового народа, был обещан расстрел на месте и конфискация всего имущества без права переписки.

Лазута продолжал писать со скучным лицом и на Середько не глядел.

По опыту он знал, что запала Шишова хватит ненадолго.

Через десять минут препирательств чаша весов стала склоняться в сторону задержанного. Расстрел ему уже не светил. Как и конфискация. На радостях Середько обещал заменить подкладку на френче Шишова и исписал два листа покаяний. С фамилиями и адресами сподвижников в темном деле облапошивания советских граждан.

Наконец довольный Шишов дал команду дежурному увести задержанного и отпустить.

Как только дверь закрылась, Лазута вышел следом, догнал уже расслабившегося Середько, схватил за шкирку и, затолкав в кабинет Локтева, пустовавший по причине отъезда начальника на очередное совещание, прижал к шкафу.

– А теперь говори четко и быстро: откуда знаешь Барышникова?

Того, что ледащий Середько вдруг станет вырываться со страшной силой, Лазута не ожидал, поэтому опешил и спохватился, когда тот выскочил в коридор.

– Далеко собрался? – прошипел Иван, припечатывая беглеца к стене.

– Не знаю никакого Барышникова! Пусти, начальник!

– Да неужто? Да ты чуть в обморок не хлопнулся, когда на фотку взглянул!

– Не губи, начальник, – просипел Середько, поняв, что выдал себя с головой.

– Посмотрим, как будешь себя вести, – заталкивая его обратно, сообщил Лазута и, сунув Середько на стул, навис над ним грозовой тучей.

– Мы звали его Унтер, – выдавил тот и оглянулся, словно его мог слышать тот, о ком они говорили.

– Барышников служил?

– При царе. Где, не знаю, но, вернувшись, сколотил на Онеге шайку. Занимались разбоем, но по мелочи. Потом исчез. Мы думали, что с концами, и разбрелись кто куда. Я в двадцать пятом подался сюда. Решил поспокойней занятие найти. Вот. Нашел на свою голову.

– Барышникова когда в последний раз видел?

– Клянусь, с тех пор не встречал. Думал, что давно его, душегуба, к стенке поставили или кто из своих пришил.

– Душегуба, говоришь?

– Злодей, гражданин начальник, ух какой злодей! Ему человека жизни лишить – удовольствие. Проведет пером от уха до уха и лыбится.

– Что еще скажешь?

– Ничего, ваше высокоблагородие! Вот те крест!

– По фамилии ты хохол вроде.

– С Харьковщины мы.

– А говоришь чисто. Вот как я, к примеру. А я здешний.

Середько поник головой.

– Давай рассказывай. Все равно узнаю, и тогда по другой статье пойдешь. Мошенничество пустяком покажется.

– Местный я, из-под Тихвина. Но за документы никого не убивал. На всех Унтер новые бумаги купил, чтобы, значит, концы в воду. Не думал, что икнется мне знакомство с ним. Когда фото увидел, аж душа зашлась, заиндевела. Ну все, думаю, кранты мне.

– У него к тебе счеты, что ли? Или на всякий случай боишься?

– Счетов у него ко мне нет, но сами посудите: если встретит того, кто про него многое знает, что сделает? Вот то-то и оно.

– Ты сказал, что документы у всех новые, а он по настоящим, выходит, живет?

– Не пойму. Может, и по настоящим. Фамилию он нам не сказывал. Я рожу его узнал на фото. Хотя странно. Ведь он из бывших. Сам не раз говорил, что дворянского роду-племени. Но за белых вроде не воевал. Или воевал. Где он после того, как нас кинул, ошивался, не ведаю. Но от него правды не жди.

Лазута прекратил висеть у Середько над душой и сел напротив.

– Вот что, гражданин. Домой я вас отпустить не могу, так что чаю с ситным сегодня выпить не получится.

– А когда получится? – сглотнув, жалостливым голоском поинтересовался Середько.

Лазута развел руками:

– Но если подумать, для тебя сейчас в камере сидеть – самый безопасный вариант. А пока сидишь, напишешь все про ваши дела с Унтером.

– Начальник!

– А за содействие следствию и чистосердечное раскаяние я приложу усилия, чтобы суд сделал тебе всяческие послабления.

Середько с тоской посмотрел в окно и неожиданно встрепенулся.

– А насчет френча тоже?

– Что?

– Послабления?

– Это уже перебор будет! – развел руками Иван. – За френч придется ответить по всей строгости закона. Иначе Шишов меня врагом считать станет.

Середько вздохнул.

– А что, и вправду френчи не хуже фабричных шьете? – наклонился к нему Лазута.

– Не отличишь. Хочешь, сошьем тебе самый что ни на есть наилучший? И подкладку атласную сделаем, без дураков.

– Да неужто я стану ваши жалкие подделки носить? – возмутился Лазута. – Это ж позор для советского милиционера!

И вдруг хищно прищурился:

– Или ты что, сволочь, взятку работнику УГРО предлагаешь?

Середько истово перекрестился.

Через пять минут после того, как Середько поместили в камеру, Лазута уже мчался с нарядом милиционеров к дому Барышникова.

Но, поторапливая дядю Паню, он почти не сомневался, что Барышникова они дома не застанут.

Так и случилось.

В квартире, которую снимал Барышников, обнаружился голодный кот и никаких следов хозяина. Вещи лежали на обычных местах, и не было ни единого признака, что жилище покидали в спешке. Но самое интересное выяснилось, когда к ним присоединились криминалисты. В квартире не нашлось ни одного мало-мальски пригодного отпечатка. Все поверхности были тщательно протерты. Даже ручка и цепь унитаза.

«Ай да умелец», – восхитился Иван, делая вывод, что Барышников исчез сразу после того, как заметил слежку.

Обошел их, сволочь, объегорил, обхитрил.

То, что Унтер оказался не по зубам неопытному Черенкову, было не так обидно. Но Барышникова прошляпил все же не Черенков, а он, Лазута. Анюта просила проверить родственника Путятиной, а он свалил это на молодятину. Не придал значения, не учуял настоящего злодея.

Теперь вся надежда на Путятину.

В больницу его пускать не хотели, но, не обращая внимания на крики, что во время обхода нельзя, Лазута рванул по коридору и остановился перед палатой Марии Григорьевны, чтобы перевести дух и не напугать бедную женщину.

Впрочем, то, что она ни при чем, еще надо доказать.

Однако доказывать ничего не пришлось. Путятина была мертва, и судя по всему, еще с ночи.

Прибежавшие в панике врачи сначала развели руками. Мол, что вы хотите. Сердце.

Но Лазуту было уже не остановить.

Глядя прямо в глаза врачу, он расстегнул кобуру и тихо сказал:

– Если вы сейчас же не сделаете вскрытие, будете отвечать по всей строгости революционного закона.

Про «революционный закон» он сказал от отчаяния, но это подействовало, и через полчаса он уже знал, что причиной смерти Путятиной стало отравление цианистым калием.

Дальнейшие подробности его не интересовали.

Выяснить, кто приходил к Путятиной, тоже не удалось. Порядок в больнице, вопреки его первоначальному впечатлению, был относительным и соблюдался лишь на короткое время утреннего обхода. В остальное время посетители могли беспрепятственно входить в палаты, никем не замеченные. Главный врач, правда, клялся, что подобная вольница началась пару-тройку дней назад, после увольнения старшей медсестры, но верилось в это с трудом. Опрос соседей по палате также ничего не дал. Вечерами больные высыпали во двор подышать перед сном свежим воздухом, и никто не обратил внимания, кто и когда приходил к Путятиной.

Впрочем, Лазуте и без того было ясно, что за убийством стоит Барышников.

На крыльце отдела Ивана догнал запыхавшийся Черенков с известием, что Барышников уже три дня не появлялся в конторе Главснаба, и никто из сослуживцев не знал, где его искать.

– Где, где! У нас с тобой на бороде! Вернее, на соплях, которые с нее свисают! Потому что олухи мы царя небесного! – зло крикнул Лазута.

– Сбежал! – догадался Черенков.

– И адреса не оставил, – хмуро кивнул Лазута, направляясь к кабинету начальника.

Выслушав доклад, Локтев сразу кинулся звонить наверх за распоряжениями. Иван понял, что тот не собирался ничего предпринимать для поиска Барышникова, но, на его счастье, в кабинет зашел Березин.

– Твоя версия, – сразу включившись, обратился он к Лазуте.

– Путятин и Барышников были в сговоре с самого начала. За Барышниковым была операция по вывозу тетради из страны. Придумка с Хряськовым, поддельные документы – все его. Он, как оказалось, на этом собаку съел. Уверен, что тех двоих, что прирезали Осю Дутого, тоже Унтер прислал. Уж больно много совпадений. Люди как мухи мрут. Все, кто мог что-то знать.

– Ну и куда, по-твоему, Барышников направился. В глухую дыру отсидеться? Где, говоришь, он банду держал? На Онежском озере? Там, стало быть, искать?

Лазута собирался кивнуть, и в этот миг его пронзила сумасшедшая мысль. Словно вспышка какая-то.

– Нет. В глухую дыру ему подаваться не резон. Он ведь догадывался, что мы можем на него выйти. Значит, у него иной план.

– Да какой другой! – сунулся Локтев. – Некуда ему податься! Забьется в нору!

Лазута упрямо помотал головой.

– А какой ему резон был Путятину помогать? Тот за кордон, а ему, стало быть, всю жизнь прятаться? Дурак он, что ли? Нет, он гораздо умнее зятя, и, следовательно, для себя приготовил другой сценарий. Анна сразу сказала, что яйцо Фаберже – слишком шикарная плата за фальшивку. Я так разумею, что Ося сделал не один, а два документа. Для Барышникова тоже. Там двух камней самых больших не хватало. Думаю, один взял Путятин, другой – его зять. На эти деньги они выбрались из страны.

– Думаешь, собираются объединиться?

– Уверен. Денег от продажи разработок хватит на двоих. Самому Барышникову на покупателя не выйти. Фамилия не та. Но его роль немаленькая, а значит, и доля тоже.

– Подожди-ка, – задумчиво произнес Березин. – Это же совсем другой коленкор получается. Барышников знает, куда поехал Путятин, значит, заявится туда же, и можно взять сразу обоих.

– Семерых одним ударом! – оживился Локтев.

– Если очень сильно повезет, – остудил его энтузиазм Лазута. – Если не Путятин, то Унтер наверняка просчитал все варианты. Опыт есть.

Локтев хотел возразить, но тут высказался Березин:

– Согласен. Сейчас же доложу Медведю.

– По моим расчетам, Барышников уже перешел границу, – уверенно сказал Иван. – Кстати, есть отличная от нуля вероятность, что Унтер будет страховать зятя в момент сделки. Убивает этот гад, улыбаясь. Лучшего помощника в таком деле не придумаешь.

– Это точно, – кивнул Березин. – Надо наших предупредить. Чтобы почаще оглядывались.

– Наших? – зацепился за слово Лазута.

– Ну, в смысле специалистов, которых за Путятиным отправили, – поправился Березин и покосился на Локтева.

Петр Иванович глядел в окно и, кажется, прикидывал, не попадет ли от начальства за то, что упустили Барышникова. К разговору не прислушивался.

– Я к Медведю. Будьте на месте и ждите распоряжений, – направляясь к двери, бросил Березин.

Иван задумчиво посмотрел ему вслед. Про каких наших он намекал? Просто оговорился или проговорился?

И точно ли Анюту в Иркутск забросили?

Ивану вдруг стало страшно.

Путятин – полбеды, а вместе с Барышниковым – целая беда. Двое – это уже стая. За большие деньги они любого загрызут, с двух сторон накинутся.

На кого? А если на Анюту?

Иван чуть не застонал.

Как он мог упустить Унтера? Как позволил этим шакалам объединиться?

В тот самый момент, когда Лазута клял себя за ошибку, в порту Бремена с борта судна, прибывшего из финского Петсамо, сошел человек в кепке и куртке, какие носят портовые грузчики. На плече он тащил ящик, который, оказавшись на пирсе, поставил рядом с другими, а сам, оглядевшись, пошел в сторону морского вокзала. Время разгрузки горячее, поэтому никто не обратил внимания, вернулся грузчик на судно или нет.

Лазута был прав. Барышников направлялся в Париж.

Иван ошибся лишь в одном. Ни с кем объединяться Унтер не планировал.

Артузову доложили о Барышникове через час, а уже через два в Париж, Берлин и Варшаву по всем возможным каналам ушли шифровки.

На уши был поставлен весь Ленинградский уголовный розыск, но главными теперь были ребята из Госбезопасности. Отрабатывались пути, которыми мог выехать из города Барышников, одного за другим на допрос привозили всех, кто хоть боком был связан с ним или с Путятиным, возобновились поиски возможных соучастников кражи секретных материалов на заводе. Теперь все было гораздо серьезнее, а потому сыщикам приходилось то и дело быть на подхвате и выполнять несвойственную им работу: доставлять и конвоировать задержанных, писать протоколы допросов и не мешать работать чекистам.

Лазута рвался в бой и вызвался лично допросить всех задержанных, поэтому от греха подальше Локтев приказал ему выяснить всю подноготную Унтера.

– Чтоб до седьмого колена все узнал, – напутствовал он Ивана. – Что, где и когда. Понял? Жду рапорт к пяти. Нет, не к пяти, а в четыре сорок.

Скрежетать зубами можно было сколько угодно, но бессмысленно, и Лазута отправился в архив, найти в котором не надеялся ничего.

Профессиональная привычка добросовестно выполнять работу, однако, взяла свое, и на целый день Иван погрузился в пыльные бумаги.

Через три часа безрезультатных поисков он натолкнулся на материалы дела о без вести пропавшем в тысяча девятьсот шестнадцатом году Павле Григорьевиче Барышникове. Была в деле и фотография, поглядев на которую Лазута понял: даже с учетом того, что за пятнадцать лет человек способен не только растолстеть, но и постареть, на снимке был не тот Барышников, которого они искали.

Знала ли о подмене Путятина? Скорей всего, да, но это было уже неважно. Гораздо важнее выяснить, кто такой Унтер на самом деле.

Эта была задачка с тремя неизвестными, но это лишь раззадорило Лазуту.

– Унтер, говоришь? Ну что ж. Поищем среди унтеров.

Время давно перевалило за установленный Локтевым срок, а Иван только глубже зарывался в пыльные папки. Наконец ближе в полуночи он нашел того, кого искал.

В миру Унтера звали Семеном Порядиным, и служил он в чине унтер-офицера в четвертом лейб-гвардии стрелковом полку ординарцем у князя Сергея Михайловича Путятина, второго мужа одной из великих княжон – Марии Павловны Романовой – и троюродного брата Николая Львовича Путятина, которого – до этого он дошел своим умом – нынче искали по заграницам.

Ровно одну минуту Лазута удивлялся открывшемуся обстоятельству, а еще через минуту понял нечто очень важное.

Николай Путятин поехал туда не наудачу. Он надеялся сбыть разработки через родственника. Порядин был нужен ему как организатор побега и опытный убийца. Однако Порядин был давно знаком с Сергеем Путятиным и мог сам выйти на него. Вопрос: зачем Унтеру нужен Николай Путятин? Вывезти тетрадь? У Унтера это получилось бы лучше. Рекомендовать свое – или не свое – изобретение покупателям? И без рекомендаций ясно, что за ерунду платить не станут.

Тогда для чего?

Над этим вопросом Лазута размышлял чуть дольше, но в конце концов сделал вывод: Порядин хитрее и изворотливее, чем казалось. Путятин выполнит черную работу, а когда настанет время рассчитываться, на сцену выйдет Порядин и снимет сливки.

В этом случае участь Николая Путятина предрешена.

Все кружат вокруг Путятина, а главный герой спектакля вовсе не он, а жестокий и коварный убийца по кличке Унтер.

– Анюта, где ты? – неожиданно вырвалось у него.

Теперь Иван не сомневался: его подруге отведена в этом спектакле своя роль.

А вдруг это роль героя, который обязательно гибнет в третьем акте?

– Никогда, – твердо произнес Лазута и, прихватив документы, выбежал из пыльного архивного плена.

– Все слишком просто, – произнесла Анна, проснувшись и пытаясь пригладить растрепавшиеся кудри. – Как по маслу.

– Что тебя тревожит? – удивляясь тому, что ночью думал о том же, отозвался Кама, откладывая газету.

– Все слишком гладко, – повторила Анна. – Путятина искать не пришлось. Приехал, живет открыто, не прячась. Что называется – просто руку протянуть, и тетрадь наша.

– И так думаем не только мы.

– Вот именно. Тогда чего ждать? К чему все эти сложности с Морганами, Путятиными и всякими княжнами? Или ты уверен, что нас никто не опередит?

– Не уверен.

– Я вообще чувствую себя лишней. Зачем меня прислали? Ты отлично справился и без участия дилетанта.

– Я не мог предвидеть, что все сложится именно так. А в Москве тем более.

– Ну, так теперь все ясно. Надо брать Путятина за жабры.

– Твой пролетарский жаргон меня умиляет.

– Не увиливай.

– Тетради у Путятина нет. Яков проверил.

– И поэтому он так спокоен?

– Путятин уверен, что тетрадь в надежном месте, до которого без него никому не добраться.

– Он знает, что за ней охотятся?

– Возможно. Но я не уверен.

– Думает, что в России его похоронили и ни о чем не догадываются. За дураков нас держит?

– Он не знал, что в уголовном розыске есть Анна Чебнева.

– В уголовном розыске есть и получше меня. Ему происхождение глаза застит. Он князь, а мы – быдло пролетарское и по определению не можем быть умнее.

– Вот на этом и сыграем.

– Есть ли смысл с ним играть?

– Скорее вопрос в том, достаточно ли у нас времени.

– Ты о Скорняке?

– И о нем тоже, но наш план сложнее, чем заполучить тетрадь.

Анна повернулась к нему всем телом.

– Неужели я наконец сподобилась приобщиться к шпионским тайнам? Аллилуйю можно петь?

Словно не замечая ернического тона, Кама закурил и прикрыл глаза.

– Они должны получить тетрадь Путятина.

Анна мрачно взглянула из-под нахмуренных бровей.

– Не поняла. Зачем тогда ты убирал всех претендентов?

– Чем жестче борьба, тем ценнее содержание. Теперь они абсолютно уверены, что у русских что-то есть. Я имею в виду передовые разработки оружия.

– А на самом деле?

– И на самом деле. Материалам Путятина нет цены. В ином случае он не стал бы рисковать.

Анна слезла с кровати и, усевшись напротив, уставилась на него. Щеки немедленно вспыхнули румянцем.

Это он о чем?

– Они должны получить тетрадь, – повторил Кама, любуясь, как под утренними лучами волосы Анны зажглись ярким золотом.

– Они – это кто?

– Теперь уже неважно. Японцы, англичане, немцы. Кто первым успеет, тот и молодец.

– А в чем фокус? – все еще не понимая, спросила Анна и провела рукой по волосам.

Золотой блеск исчез, и Кама вздохнул с сожалением.

– Они проверят данные, убедятся, что расчеты неверны, и…

– И решат, что у русских ничего нет, – светлея лицом, закончила фразу Анна.

Кама молча кивнул и переместился на кровать рядом с ней.

Анна отодвинулась.

– И как мы это сделаем?

– У нас с Яковом есть соображения на этот счет, – ответил Кама, наматывая на палец блестящий локон, упавший на плечо.

– Э, нет, месье Дитрих. Второй раз этот номер не пройдет!

Она отобрала у него локон и сдвинулась на полметра в сторону.

– Да в чем дело? – недовольно буркнул Кама, не пытаясь, однако, придвинуться.

– Ты сделал все, чтобы отстранить меня от работы. Все происходит без моего участия, и не надо говорить, что это стечение обстоятельств. Ты все решил заранее.

Кама лег на спину и сложил руки на животе.

– Нечего возразить?

Помолчав, Кама неожиданно улыбнулся.

– Мы с тобой никогда не жили как супруги. Только как любовники. Сейчас впервые мы проводим вместе время и уже начали ссориться. Как положено мужу и жене.

– Ты делаешь мне предложение? – низким от удивления голосом спросила Анна.

– Я сделал его давным-давно. В двадцать первом. С тех пор ничего не изменилось. По крайней мере, для меня.

Анна хотела ответить шуткой, но уловила в его голосе необычные нотки.

– Только давай все решать вместе, – прошептала она, придвигаясь и кладя руку ему на грудь.

– Обещаю, – одними губами ответил Кама, глядя ей в лицо своими необыкновенными глазами.

Обед в «Le Café de Paris» начался со знакомства Дитрихов с четой Путятиных.

– Князя и княгини Путятиных, – подчеркнула Алисия Морган.

Она продолжала откровенно флиртовать с Дитрихом, буквально пожирая его глазами и не обращая внимания ни на его жену, ни на собственного мужа.

Анна только диву давалась, поражаясь напору американки, и, прислушавшись к себе, убедилась, что ее вчерашняя ревность совершенно испарилась.

Как можно ревновать к этой самоуверенной дуре? Она просто ничего не понимает в мужчинах! То, что само прыгает в рот, никогда не станет желанной добычей.

Особенно для Егера.

Успокоив себя таким образом, она переключила внимание на Сергея Путятина и через некоторое время сделала вывод, что князь еще тот авантюрист и поэтому не откажется участвовать в предприятии троюродного братца! Для него это будет приключением, способным разнообразить серые будни на чужбине. Вдобавок посредничество принесет немалые деньги, до которых он большой охотник.

Николая Путятина Анна заметила первой и взяла мужа под руку.

Тот оглянулся на вход и тоже сделал вид, что не заметил вошедшего, продолжая расспрашивать Алисию о том, насколько интересным был последний Уимблдон. Оба оказались любителями лаун-тенниса и заядлыми болельщиками.

– В этом году посев на жеребьевке был не слишком удачным, – с огорчением заметил Дитрих.

– Только у мужчин. У женщин, напротив, все сложилось отлично! Впрочем, у женщин все всегда складывается отлично, вы не находите?

И обвела взглядом присутствующих. Возразить никто не посмел. Дитрих улыбнулся и незаметно пожал руку жены.

Первоначальное желание поговорить с Ширли Мэннинг о ее отце и этим расположить к себе, претендуя на продолжение знакомства уже в доме Путятиных, грозило остаться неудовлетворенным, так как Алисия полностью завладела его вниманием.

– Позвольте представиться, – раздалось за спиной Алисии, и она, собиравшаяся продолжить тему, оглянулась с недовольной миной.

Николай Львович Путятин поклонился и взглянул на родственника, сидящего рядом со своей американской женой. Тот поднялся и двинулся к вошедшему с распростертыми объятиями.

– Мой троюродный брат Николай Путятин. Прошу любить и жаловать, – произнес он по-французски.

– Кто это? – громко поинтересовалась Алисия, не понимавшая французский.

– Близкий родственник мужа, тоже Путятин, – перевела на английский Ширли.

Дитрих бросил взгляд на жену.

Она равнодушно улыбнулась, приветствуя нового знакомого, и переключилась на официанта.

– Тебе заказать, милый? – спросила она Дитриха бесстрастным голосом.

– Будь любезна.

– Какое вино предпочитаешь сегодня?

– Бургундское, дорогая.

Путятин занял место за столом и оглядел присутствующих.

Похоже, обычная светская компания. Богатые прожигатели жизни. Держатся высокомерно. Особенно тот, кого назвали Дитрихом. Немец, кажется.

– Что желаете заказать? – наклонился к нему официант.

– Лафит, – ответил Николай Львович.

Понемногу разговор продолжился, став особенно активным после того, как принесли вино.

– Вы упомянули великую княжну Ольгу Александровну Романову, я не ослышался? – удивленно приподнял бровь Дитрих, повернувшись к Сергею Путятину.

– Да, представьте. Она кузина моей бывшей жены. Тоже, кстати, великой княжны, Марии Павловны, – ответил Путятин. – Только нынче Ольга носит фамилию мужа – Куликовская.

– Я познакомился с четой Куликовских в Копенгагене и несколько раз бывал в их усадьбе Баллеруп, – заявил Дитрих.

Настал черед удивляться Путятину, и, кажется, не только ему. Его родственник был удивлен не меньше. Взгляд стал внимательным.

– Очень гостеприимный дом, – невозмутимо продолжил Дитрих, ловко орудуя ножом и вилкой.

«Надо быть с ним осторожнее, – неприязненно подумал Сергей Путятин. – Знакомство с Ольгой поднимает статус Дитриха, и кто знает, не посвящен ли он в подробности, которые не должны всплыть в этой компании? Особенно в присутствии Николая».

Между тем Николай Львович после этих слов повернулся к Дитриху и поинтересовался, не собирается ли великая княжна Ольга Александровна Романова посетить Париж.

– Ничего об этом не слышал, – ответил Дитрих. – Впрочем, скоро в Дрездене открывается выставка, где будут представлены ее фотографии. Уверен, она приедет на открытие.

Сергей Михайлович взглянул на брата и насторожился еще более. Этому-то зачем знать о планах Ольги? Неужели собрался и с нее деньги тянуть? Именно за этим он и явился, можно не сомневаться.

– Я хотел поговорить с тобой об одном деле, Серж, – заметив беспокойство брата, обратился к нему Николай.

«Так и знал», – подумал Путятин.

– Конечно, Николя, конечно. Но позже. Дамы будут скучать, если мы их покинем.

– Тогда где? Когда?

Вот настырный!

– Завтра у меня в кабинете. Приходи в шесть.

– Бургундское этого винтажа весьма удачное. Не хотите попробовать, господа? – обратился к сидящим Дитрих. – Нет? Тогда предлагаю тост за прекрасных дам!

Никто не возражал, но лица у мужчин были напряженными. Исключение составлял Морган, заказавший вторую бутылку вина и в ожидании с интересом поглядывавший на соседний столик, за которым восседали две приятного вида дамы.

Алисия, затихшая после появления второго Путятина, решила вернуть всеобщее внимание.

– Ах, Серж, вы немилосердны к дамам! Завтра нам придется скучать без вашего общества!

– Будем рады видеть вас всех, – вмешалась Ширли, которой тоже не хотелось скучать, пока муж общается с родственником.

– Это честь для нас – быть приглашенными в дом дочери Джона Мэннинга, – поклонился ей Дитрих.

Его жена кивнула и улыбнулась.

Какая очаровательная женщина, подумали все присутствующие, кроме Алисии.

Она скривила губы и со злостью отодвинула тарелку с тунцом.

– Гадость какая! Никогда не ела ничего противнее!

Шифровку из Москвы с информацией о Барышникове Кама в тот день не получил.

Курьер, отправленный с донесением, был задержан жандармами вместе с протестующими студентами, рядом с которыми случайно оказался. Вместе с другими вещами у курьера изъяли портсигар, в котором была спрятана шифровка. Выпустили задержанных на следующее утро, но портсигара среди вещей не оказалось. Испугавшись, что на свернутую трубочкой бумажку обратят внимание, курьер быстренько убрался из города, но доложить о потере смог только еще через день.

Волновался он зря, потому что содержимое портсигара было без разбору выброшено в урну некурящим жандармом, ему приглянулась серебряная вещица. В Москву была направлена просьба повторить сообщение.

Предупреждение не было получено, и Егер по-прежнему не учитывал в своем раскладе еще одного участника. Пожалуй, самого опасного и непредсказуемого из всех.

В гости он отправился один, чтобы создать условия для откровенного разговора. Внимание Николая Путятина к своей персоне Кама заметил за обедом и решил, что тот не упустит возможности привлечь человека, вхожего в дом Романовой, к решению своих проблем.

Втемную, разумеется. Дитрих не должен ни о чем догадываться.

Явившись с некоторым опозданием, Кама сослался на недомогание жены и приготовился к роли простофили.

На этот раз Анна против его сценария не возражала и решила пройтись, держась подальше от центра города и людных мест. Следовало хоть немного снять напряжение последних дней. Работа агента, столь привычная для Егера, давалась ей с большим трудом. Возможно, она преуменьшала свои способности, но ей все время казалось, что она что-то упускает, не замечает, не видит. А тут еще Кама со своей сверхзаботой!

Сразу после обеда она уехала к себе и вышла из дома около четырех. Все равно сидеть в одиночестве невыносимо.

С Камой они условились встретиться в девять, так что времени было достаточно для вояжа по улицам города. Не такого любимого, как Ленинград, но прекрасного.

Почему-то никаких эксцессов она не опасалась. Уж больно многозначительно посмотрел на нее в театре Гризо. Наверняка кто-то из его людей присматривает за ней по просьбе Егера.

Хотя, быть может, она выдает желаемое за действительное. Спросить не у кого. От Камы правды все равно не дождешься.

Ей давно хотелось побывать в садах Трокадеро. Рядом остановился трамвай, идущий в ту сторону. Выйдя у дворца Шайо, Анна уже собралась перейти улицу, как вдруг прямо перед собой увидела выходящего из магазина Николая Путятина. Рядом с ним шла женщина с маленькой девочкой лет семи. В одной руке Путятин нес сумки с покупками, а другой бережно поддерживал спутницу под локоток.

Немного выждав, Анна, пошла за ними.

Путь оказался недолгим. Через два квартала они повернули к частному особняку и, открыв калитку, уверенно вошли.

Путятин при этом ни разу не оглянулся, и Анна в который раз удивилась его уверенности в своей безопасности.

Посмотрев по сторонам – кажется, рядом никого, – Анна приблизилась к решетке и заглянула внутрь. В пределах видимости ни людей, ни злых собак не было, и она, толкнув незапертую дверцу, свернула налево, туда, где начинался пышно разросшийся сад.

С другой стороны дома слышались голоса, звучала музыка. Пройдя вдоль стены кустов, Анна выглянула, ища глазами Путятина. Он стоял несколько в стороне и разговаривал с другой дамой, пока его спутница раскладывала на столе покупки, что-то объясняя девочке, скорей всего дочери, и еще двум детям постарше. Служанка в белом переднике расставляла посуду, ей помогал пожилой мужчина. Судя по всему, Путятина уговаривали остаться, он, прикладывая ладонь к груди, отказывался и, попрощавшись со всеми, двинулся к выходу, пройдя в метре от Анны.

Из ее убежища было хорошо видно, как он вышел из калитки и направился в сторону кладбища Пасси. Его беспечность вдруг показалась нарочитой. А что, если Путятин лишь играет в беззаботность?

Раздумывать об этом было некогда. С минуты на минуту ее могли заметить. Обойдя дом, Анна обнаружила еще один вход, тоже незапертый. Голоса в саду стали громче, но в доме было тихо, и Анна, бесшумно ступая, взбежала по лестнице, полагая, что жилые комнаты расположены наверху.

Первой справа была детская. Повинуясь наитию, Анна вошла и остановилась, осматриваясь. Типичная детская. Цветастые обои, рюшечки на занавесках, куклы и резиновые игрушки. Девочка Оля не слишком аккуратна, это видно: на столике у окна, на полу и мебели пятна от красок. Как видно, она любит рисовать.

Анна открыла ящик в столе. Да, вот краски. Что еще? Несколько альбомов вперемешку с детскими книгами.

Книг много. Бо́льшая часть стоит в шкафу, но достают их оттуда нечасто. Пыль на полках давно не тревожили, вон каким толстым слоем лежит.

Анна встала на цыпочки. Странно. На верхней полке пыли нет. Совсем недавно сюда залезали, и вряд ли это была Оля.

Взяв детский стул, Анна встала на него и, вынув несколько книг, сунула руку в глубину…

– Мама, я сейчас! Только мяч возьму!

Детский голос приближался стремительно.

Соскочив со стула, Анна нырнула под кровать и замерла.

Оля забежала в комнату и завертелась в поисках мяча.

Анна выглянула из-под отороченного кружевами покрывала и перестала дышать.

Дверцы книжного шкафа так и остались открытыми. Сейчас девочка поймет, что в комнате побывал чужой.

Мяч лежал под шкафом.

– Вот ты куда закатился, проказник! – воскликнула Оля, бросаясь к шкафу и захлопывая по пути дверцы.

– Оля! – крикнула снизу мать девочки.

– Иду! – отозвалась та и выбежала из детской.

Анна прислушалась. Тихо.

Закрыв дверь, она снова полезла в шкаф, засунула руку, вытащила коленкоровую тетрадь, спрыгнула со стульчика, закрыла шкаф, повернулась, чтобы уйти, и застыла на месте.

В дверях стоял и молча глядел на нее Скорняк.

Она испытала только миг растерянности, но это ничего не значило перед смотревшим прямо ей в лицо дулом пистолета.

– Кинь мне под ноги, – скомандовал Скорняк.

Она бросила, но неудачно. Коленкоровая обложка заскользила по гладкому вощеному паркету в обратном направлении и замерла под табуреткой, в полутора метрах от Скорняка.

– Доставай, – махнул пистолетом тот.

Анна, шагнув, нагнулась, и в это время за спиной Скорняка раздался какой-то придушенный и сиплый женский вскрик.

Как и Анна, он растерялся всего на десятую долю секунды. Этого хватило, чтобы вырвать из кармана пистолет, но выстрелить Анна не успела. Скорняк оказался проворнее.

Пуля взвизгнула у нее над ухом и впилась в упавшую на пол подушку. Перья, брызнув фонтаном, поднялись ввысь, Скорняк развернулся и со всей силы ударил кричащую женщину, а когда та затихла, упав, кинулся прочь.

Анна, вскочив, побежала догонять, но быстро поняла тщетность попыток. Обнаружить Скиннера в буйно разросшемся саду невозможно. Он исчез среди ветвей и теперь уже наверняка выбрался на улицу.

В коридоре она нагнулась над лежащей без сознания женщиной. Приводить ее в чувство значило обозначить свое присутствие, поэтому Анна только повернула на бок неудобно запрокинутую голову, вернулась к детскую и остолбенела.

Коленкоровой тетради на полу не было.

Анна осталась стоять с пистолетом в руке, глядя, как кружится и падает пуховый снегопад.

Выходит, Скорняк – Скиннер был не один. Зря они с Камой уповали на то, что уничтожили всех продажных агентов. Кто же на этот раз?

Позади послышались шаги. Скрипнула ступенька. Кто-то из домашних поднимался на второй этаж. Пора убираться. Сейчас начнется переполох.

Она направилась к черному входу, но вернулась, заметив там горничную с подносом.

Взгляд уперся в окно. А точно ли оно закрыто?

Она дернула ручку, и створка легко приоткрылась.

Какая же она глупая, думала Анна, залезая на подоконник. Почему сразу не догадалась, что тетрадь забрал Путятин? Хозяин вернулся за своим сокровищем. Он точно знает, каким образом скрытно войти и, главное, выйти из этого дома.

Выходит, тетрадь он возьмет на встречу в доме троюродного брата. Это удача для Камы. Если только Скорняку уже не известно, где искать Путятина.

Жаль, что невозможно предупредить Егера. И Яков, как назло, уехал с поручением. Его не будет до завтрашнего вечера.

Придется ждать встречи в кафе.

Господи, как долго.

Пригнувшись, Анна прошла под окном вдоль стены дома и осторожно выглянула из-за угла. На лужайке было шумно, бегали дети, играл патефон. Немудрено, что выстрела никто не услышал.

Сняв туфли, она перебежала под тень большой яблони, постояла, осматриваясь, и, выбрав траекторию, двинулась к увитой плющом стене. Перелезть через нее было делом минуты. Отряхнувшись и надев туфли, она остановила такси и поехала к себе домой.

Сперва, как сказала бы Фефа, надо «очухаться».

Набережная Орфевр, на которой располагалась префектура полиции Парижа, была, по ее мнению, самым неподходящим местом, но Егер назначил встречу в кафе как раз неподалеку.

Она пришла ровно к девяти.

Кама, сидя на веранде, читал газету, наслаждался ветерком, несшим приятную прохладу от реки, и слушал аккордеон, игравший дуэт Сильвы и Эдвина из «Королевы чардаша».

Анна села за соседний столик вполоборота к нему. Так можно было разговаривать, не обращая на себя внимания. Стоявшие рядом столы пустовали, но в целом народу в кафе набралось немало, и гул голосов должен был стать успешным прикрытием для беседы.

Подозвав официанта, она заказала кофе.

– Сливки, мадемуазель? – уточнил официант, заставив ее улыбнуться.

– Мадам, – поправила она.

– О, неужели? Прошу прощения за ошибку, но в это невозможно поверить! – воскликнул официант, прижимая ладонь к груди.

Анна проводила его глазами, удивляясь тому, как мало надо женщине, чтобы ощутить радость бытия. Скорей всего, у официанта этот трюк отработан годами, но все равно так хочется ему верить!

– Присоединяюсь к комплименту, – насмешливо произнес Кама, выглянув из-за газетной страницы.

Он собирался поделиться с ней информацией о Путятине, но она не дала. Стараясь говорить ровным голосом и сохранять бесстрастное выражение лица, Анна объявила:

– Скорняк в городе.

Газета шевельнулась, и после паузы послышалось:

– Где ты его видела?

– В доме знакомых Путятина.

– Какого черта ты…

– Потише, – прервала Анна. – Мы же договаривались, что ты не будешь отстранять меня.

– Пойми…

Анна перебила:

– Ты ведь помнишь, что на гербе Парижа изображен корабль?

– И девиз – «Нас качает, а мы не тонем». При чем тут?..

– Не вижу повода для паники, вот и все.

– Это не паника, и со Скиннером моя реакция никак не связана.

– Я не о Скиннере. Я о том, как ты реагируешь на мои действия.

– Твоя активность чрезмерна. Ты ломаешь логику операции.

– Ничего я не ломаю, а делаю свое дело.

Молчание было ей ответом.

Кама чуть развернулся, чтобы видеть проходящих мимо кафе людей, подозвал официанта и попросил принести бокал вина.

– Ты кого-то ждешь? – проследила за его взглядом Анна.

К стойке у входа подошел прилично одетый господин с черным портфелем и остановился, обмахиваясь шляпой.

Снова не ответив, Егер поднялся.

– Я скоро.

– Не желает ли мадам попробовать мороженое? Летом очень хорошо освежает!

Анна подняла на официанта глаза.

– Пожалуй, я выпью шардоне.

– Отличный выбор, мадам. Шардоне гораздо полезнее мороженого, – охотно согласился официант и посоветовал дополнить заказ фруктами.

– А устриц разве не завезли?

– О, что вы, мадам! Как можно такое предположить! У нас только свежий улов!

– Так что же мы медлим? Несите дюжину!

Вернувшись, Егер застал Анну за бокалом вина и устрицами.

– Ого! – не сдержался он, отворачиваясь и устраиваясь за своим столиком.

Официант тут же поставил перед ним бокал.

– За что выпьем?

– Ты получил хорошее известие? – делая глоток, поинтересовалась Анна, делая глоток, не отвечая на вопрос.

– Да, но сначала о другом. У меня возникло стойкое ощущение, что у нас появился мистер Икс.

– Скиннер приехал не один? Или это не англичане?

– И не японцы. Так быстро сработать они не смогли. Да и у Скиннера не было времени.

– Тогда откуда взялся этот мистер Икс?

– Выясняю, – коротко ответил Кама.

Анна поняла, что расспрашивать бесполезно.

– Как Скорняк мог так быстро выследить Путятина?

– Он не следил за Путятиным. Зачем?

Анна поставила бокал. Да, глупо было спрашивать. Скорняку достаточно найти свою подопечную, то есть ее. Он знал, где она будет жить.

– Он и сейчас здесь?

– Сейчас ему не до этого.

– Но он видел нас вместе?

– Обо мне Скиннеру ничего не известно. Ты могла любого использовать втемную.

– За ним следят твои люди, я так понимаю.

– И не только за ним. Но главное – тетрадь.

– Где она?

– У меня под столом.

Анна взглянула. У ног Егера стоял черный портфель.

– Так в доме был…

– Яков.

– Он следил за мной и забрал тетрадь?

– Это было необходимо.

– Выходит, ты знал о Скорняке. Тогда к чему спектакль?

– Как ты догадалась, где ее искать? – не отвечая, поинтересовался Егер.

Больше всего ей хотелось встать и влепить ему пощечину.

Какое удовольствие она при этом испытала бы!

Анна сделала глоток и отправила в рот очередную устрицу.

– Представила, где бы спрятала я сама. Детская – самое удачное место.

Кама бросил газету на стул и поднял два пальца, подзывая официанта. Расплатившись, встал и направился к выходу.

На Анну он не глядел, но, проходя мимо, бросил:

– Через час Яков за тобой заедет.

«Слушаюсь, мой генерал, и иди ты к черту!»

Анна злилась ужасно, поэтому дошла до Тюильри и немного походила среди красот парка, рассматривая клумбы «Большого квадрата» в центре сада, засаженные пышными розовыми кустами. Нужно было успокоиться.

Но Тюильри не помог.

Она была недовольна собой и Камой тоже.

Совершенно ясно, что коллег по работе из них не получится. Вместо того чтобы все делать дружно и сообща, они устраивают семейные разборки и бегут наперегонки.

Нет, это она все время стремится обогнать Егера. Зачем? Чтобы доказать, какая она вся из себя сыщица?

Она прислушалась к себе и решила, что если и так, то только самую малость. Гораздо важнее для нее оправдать доверие и выполнить задание. А Кама старается защитить ее от опасности и этим – она уверена – мешает делу.

Она поняла это, когда узнала о смерти Базиля. Егер рисковал, отправляясь к агенту без тщательной подготовки, спонтанно. Это было совершенно не в его правилах, но Базиль хотел ее убить, поэтому Кама наплевал на осторожность и здравый смысл.

Ему можно, а ей нельзя?

Покинув парк, она направилась к своему дому, но через несколько шагов заметила, что за ней едет машина Якова.

Ну ни шагу не ступить без няньки!

Ехали молча. Оба с непроницаемыми лицами. У двери дома их ждал Джокер, и вид у пса был такой, будто он тоже знал о произошедшем и имел по этому поводу свое мнение.

Егер встретил ее безмятежным видом и начал с того, что узнал в доме Сергея Путятина.

Подозрения подтвердились. В тетради Путятина содержались чертежи и расчеты для создания артиллерийского оружия, принципиально нового по характеристикам и почти готового к серийному производству.

– Разработки, несомненно, имеют для противника большую ценность.

– Путятин назвал цену? – спросила Анна.

– Намекнул. Его интересуют фунты стерлингов.

Яков презрительно хмыкнул.

– Не факт, что покупатели британцы, – не согласился с ним Кама. – Скорее он хочет осесть в Соединенном Королевстве, отсюда и выбор валюты для расчета.

Взглянув на Анну, Кама продолжил:

– Меня пригласили в кабинет после того, как Путятины поговорили наедине, но их план был настолько очевиден, что выведывать детали не пришлось. Дитрихов они предполагают привлечь в качестве посредников. Действовать собираются через Ольгу Александровну напрямую. Разумеется, я согласился поспособствовать приятному и полезному знакомству якобы в целях быстрейшей адаптации нового эмигранта в обществе. К своей бывшей жене Путятин обратиться не решился. Видимо, так ей насолил, что на помощь не рассчитывает.

– Немцы, – констатировал Яков.

– Склоняюсь к этому варианту, – наклонил голову Кама.

– Больше никаких расспросов?

– Их интересовали связи Ольги Александровны и то, насколько сильно ее влияние. Когда я сказал, что в доме бывают высшие чины Веймарской республики, они переглянулись со значением. Разумеется, я упомянул несколько имен и намекнул на свое близкое знакомство с воротилами военной промышленности Германии.

– Впечатлил?

– Надеюсь. Договорились встретиться в галерее Дрездена. Стало известно, что Ольга Александровна появится на открытии, и мы с супругой будем счастливы представить Николая Львовича.

– И каким же образом мнимые Дитрихи сыграют настоящих в присутствии Романовой? – уточнила Анна.

– В этом не будет необходимости, – ответил Кама и неторопливо закурил.

Ну конечно! Таинственное молчание и загадочная двусмысленность! Зачем кукле объяснять тонкости замысла кукловода?

Яков принес кофе и сел на диван.

Опустив глаза, чтобы Егер не заметил сверкающие в них молнии, она бросила в чашку три кусочка сахара и принялась старательно размешивать ложечкой, заботливо пододвинутой Яковом.

Сладкий кофе она не пила никогда, но неожиданно ей понравилось, и даже злость как будто поутихла. «Отлично работает, – подумала Анна, – надо будет потом еще попробовать».

Кама, ожидавший иного эффекта, слишком глубоко затянулся и закашлялся.

Итак, она улыбается. Значит, затея с ссорой из-за ущемленного самолюбия не удалась.

Он искоса взглянул на Якова. Яков почесал нос. Тоже обескуражен, понял Егер и положил перед Анной лист бумаги.

– Это план детской комнаты. Покажи, где именно лежала тетрадь. Яков вернет ее на место.

Анна допила свой очень сладкий кофе и аккуратно пристроила чашку на блюдце.

– Я сама верну ее на место, и не делай из меня дуру.

– Я не собирался де…

Договорить Кама не успел, зато вспомнил, где работает любимая женщина и с кем ей приходится общаться.

Такого отборного мата ему давненько не приходилось слышать.

Яков крякнул и почесал за ухом. Кама стряхнул пепел и увидел, что промахнулся мимо стоявшей прямо перед ним пепельницы.

Молчание длилось целую минуту.

– Яков тебя отвезет, – смяв сигарету, выдавил он.

Анна поднялась и вышла.

– Черт, я и половины этого не знаю, – пробормотал Кама и закурил снова.

Джокер, лежавший у камина, поднял голову и посмотрел с осуждением.

– Буду работать над собой, – развел руками тот.

К дому девочки Оли они с Яковом подъехали, не сказав друг другу ни слова.

– Жди в машине, – бросила Анна, открывая дверцу.

Яков посмотрел в зеркало заднего вида и возражать передумал.

Кто их знает, этих разгневанных женщин?

Она вернулась через десять минут и скомандовала:

– Домой.

Яков побоялся даже кивнуть.

У себя в комнате Анна достала из шкафчика бутылку шабли и прикинула, сойдет ли легкое белое вино для снятия напряжения.

– На безрыбье и бурда сгодится, – решила она наконец и сделала несколько больших глотков прямо из горла.

Где-то неподалеку послышалось урчание автомобиля. Машина проехала под окнами дома, и шум затих.

– Не водка, конечно, но лучше, чем ничего, – прислушиваясь к организму, улыбнулась она и отпила еще немного.

Всю дорогу от дома Егера и особенно после того, как тетрадь оказалась в тайнике за книгами, ее распирало от желания узнать, что за манипуляции проведены с чертежами Путятина и какую роль сыграл в этом господин, приходивший в кафе.

– Даже не думай спрашивать, – сказала она самой себе, стоя перед зеркалом, а потом разделась и легла, чувствуя, что спать совершенно не хочется.

Через некоторое время ей стало жарко под одеялом, и, стараясь не высовываться наружу, Анна открыла окно. На улице, несмотря на близость Латинского квартала, по которому днем и ночью сновали неугомонные студенты, было тихо. Только где-то далеко, на набережной возле Нотр-Дам, готовясь к утреннему наплыву покупателей, гремели по камням повозки торговцев овощами и зеленью.

Анна вернулась в постель и уже стала засыпать, как вдруг шуршание за окном заставило ее открыть глаза и замереть, сунув руку под подушку.

Она лежала спиной к окну, но по звуку поняла: в комнату кто-то лезет, и лезет довольно ловко.

Анна сжала рукоятку пистолета. Палец замер на спусковом крючке. Не промахнется.

– Только сразу не убивай, – произнес Кама. – Дай немного помучиться.

Она села и молча смотрела, как он спускается с подоконника и подходит к кровати.

– Подумал, что если приду с повинной таким романтичным образом, буду прощен наверняка, – заявил Кама, садясь рядом.

– Кто тот человек в кафе? – выдала Анна, выпуская из рук оружие.

Кама вздохнул.

– Инженер оборонного завода в Дижоне. Его задача – быстро внести в расчеты изменения так, чтобы ошибки обнаружили не сразу и при этом они носили принципиальный характер. Внесенные данные делают производство невозможным.

– Он русский?

– Чистокровный француз.

– Помогает врагу?

– Для него враги те, кто собирается разжечь новую войну.

– Так он для этого работает на производстве оружия?

– У всех свои причуды.

– Причуды? Это так называется?

– Ты сегодня слишком придирчива к словам.

– К словам? По-твоему, я придирчива к словам? – прошипела она, и Кама решил, что на сегодня с них хватит.

У нее была профессиональная реакция. Мгновенная и точная.

Только не с ним.

Он всегда был быстрее.

И в этот раз тоже.

Анне казалось, что спала она всего несколько минут, но за окном вовсю жарило солнце, и улица успела наполниться дневным шумом. Камы не было, но на кровати лежала записка.

«Вокзал Орсе в час. Поезд на Орлеан», – было написано по-французски.

В вагон она села за несколько минут до отправления. В будни дневные поезда ходят полупустыми, и в купе Анна была одна. Она ждала появления Камы, но на протяжении всего пути он так и не появился.

Только на перроне Анна наконец заметила его выходящим из соседнего вагона, одетого в поношенную и несколько грязную одежду рабочего. Не глядя на нее, Кама двинулся к стоявшим с обратной стороны вокзала трамваям. Анна села в такси и долго ехала следом, пока Егер не вышел возле небольшого отеля на окраине.

Проехав чуть дальше, Анна расплатилась и пошла пешком. Егера уже не было возле стойки администратора. Анна спросила, есть ли свободные номера, и получила ключ от маленькой комнатки с окном во двор. Что делать дальше, она не знала, поэтому просто села на кровать и стала ждать.

Егер постучал в дверь в девять.

– Спустись в кафе, – произнес он, когда Анна открыла.

Она взглянула ему в лицо и ни о чем не стала спрашивать.

В кафе при отеле стояло всего четыре столика и не было ни одного посетителя, кроме них.

– Утром я получил шифровку, – отодвигая для нее стул, почти не понижая голоса, заговорил Кама по-немецки.

И добавил:

– Хозяева из поселка недалеко от Марселя. Говорят только на родном языке.

– Что в шифровке? – почувствовав напряжение в его голосе, спросила Анна.

– Информация пришла с опозданием на два дня. За это время тот, кого ты знаешь под фамилией Барышников, успел добраться до Орлеана.

Анна сразу вспомнила полного мужчину, держащего под руку еле передвигающую ноги Путятину.

– Его настоящая фамилия Порядин. Убийца со стажем.

– Я подозревала, что в этом деле есть еще кто-то. Так они с Путятиным подельники, и теперь Барышников явился за своей долей?

– Есть подозрение, что не за долей.

Шаркая ногами, к столику приблизилась хозяйка и предложила выпивку. Кама попросил кофе. Женщина пожала плечами и отправилась восвояси, ворча, что от некоторых постояльцев никакого дохода, только ногам муки.

– Порядин вызвал Путятина на встречу. Она состоится в полночь здесь. На вокзале. Наша задача – понять его цель.

– Убивать Путятина сейчас? Какой смысл? Боится, что, получив деньги, тот исчезнет?

– Возможно, хочет припугнуть, напомнить о своих правах, но есть одно обстоятельство. Порядин хорошо знаком с Сергеем Путятиным.

– После того как Путятин вывез тетрадь из страны, он стал больше не нужен?

– Это надо проверить. Я отправлюсь на место встречи, ты будешь страховать.

– Согласна, но только страховать будешь ты. Я знаю в лицо обоих. Это во-первых. К тому же встреча, возможно, будет в людном месте. Женщина не вызовет подозрения. Я изменю внешность.

– Анна, нет.

Она сжала его руку.

– Кама, поверь, так будет лучше.

Она видела, как трудно ему уступить, и на этот раз не стала торопить.

Наконец Егер справился с собой и кивнул.

– Кофе! – провозгласила хозяйка, шаркая к их столику.

Кама отпил из чашки и с мученическим выражением лица прошептал:

– Не пей. Это отрава.

Шум и суета на вокзале не утихали даже ночью. Лучшего места для встречи подобного рода не найти, подумала Анна, пытаясь взглядом выцепить из толпы знакомые лица, и наконец заметила, как в дверь вошел и сразу встал в стороне Путятин. Внешне он казался спокойным, только рука нервно мяла сигарету да глаза бегали по залу.

Анна видела, с каждой минутой Путятин беспокоится все больше, и пыталась понять причину столь явного мандража. Что он изменил в плане, что теперь так боится подельника?

Несколько минут она пристально наблюдала за нарастающей нервозностью Путятина, и когда тот, внезапно сорвавшись с места, побежал к выходу, бросилась за ним, прячась за спинами людей.

Обратный поезд в Париж уже тронулся, но Путятин успел вскочить в вагон. Анна отставала от него всего метров на десять, но локомотив быстро набирал ход, и у нее оставалось все меньше шансов.

На привокзальной площади за трамвайной остановкой ее ждал автомобиль Егера, но Анна даже не вспомнила о нем.

Она собрала силы и, рванувшись, уцепилась за поручни последнего вагона, когда поезд уже мчался по высокой насыпи вдоль лесополосы.

«Упаду, и все к чертям собачьим», – подумала Анна, летя почти параллельно рельсам. Ноге все никак не удавалось нащупать твердое.

Слишком легкую, ее поднимало и мотало в стороны, как листок.

Еще миг, и сорвется.

– Фиг тебе, – скалясь, прохрипела Анна.

Вместо того чтобы карабкаться вверх, она чуть ослабила хватку, тело съехало вниз, и ноги наконец уперлись во что-то основательное. Передвинувшись ближе к краю, она изо всех сил потянула вниз и на себя ручку. Дверь с трудом, но поддалась.

Ввалившись внутрь, Анна села на грязный пол и прислонилась спиной к холодному металлу обшивки.

– И двери у вас дурацкие, – просипела она, пытаясь отдышаться.

Чтобы отправиться на поиски Путятина, пришлось сначала отряхнуться, поправить одежду и несколько минут перед вагонным стеклом руками причесывать волосы. Наконец она сочла, что выглядит как обычная горожанка и при виде ее никто в обморок не упадет. Шляпка с вуалью, которая была на ней на вокзале, все еще болталась на резинке за спиной. Пристроив ее на место, Анна одернула кургузый жакетик и неторопливо двинулась по проходу.

Путятина она обнаружила стоящим у окна в конце вагона. Напряженная поза говорила о том, что его страх стал еще сильнее. Анна села через два ряда напротив и заставила себя смотреть в окно.

Она, как и Путятин, уже догадалась, что вызов был ложным. Барышников выманил подельника из Парижа, чтобы без помех добраться до тетради.

Все это было бы не так страшно, если бы не подозрение, что Барышникову известно, где на самом деле спрятана эта злосчастная тетрадь.

Если так, то девочке Оле грозит смертельная опасность.

Но самое худшее то, что они, скорее всего, не успеют.

Кама вошел в зал и понял, что Анны здесь нет. Его глаза всегда находили ее в любой толпе, словно магнитом притягивались.

Сейчас этой мощной точки притяжения не было, и Кама, развернувшись, быстро пошел обратно к автомобилю.

Они мчались в Париж почти параллельно: поезд и автомобиль, но оба опаздывали.

Появление Барышникова стало для Николая Львовича шоком.

Эта страница была перевернута, и теперь все, что было связано с пережитым, с той брошенной навсегда жизнью, он хотел забыть, как кошмарный сон.

Барышников был нужен ему там, в Ленинграде. Да что говорить! Своим освобождением он был обязан тому, кого считал шурином. Даже когда узнал, что Барышников не тот, за кого выдавал себя все эти годы, не испугался и не передумал.

Да и не получилось бы передумать, ведь его связывали самые серьезные обязательства.

Что он вовсе не брат Маше, выяснилось случайно. Он заметил родственника недалеко от своего дома, удивился, когда тот прошел мимо, и, сам не понимая зачем, пошел следом. Кажется, он собирался окликнуть Павла, догнав, но тут его обогнал какой-то мужик и, подбежав к Барышникову, хлопнул того по плечу:

– Унтер! Здорово!

Барышников оглянулся, и, право слово, Путятин никогда не видел у него такого лица. Как будто привидение узрел!

– Да ты что, Порядин, не узнаешь, что ли?

Невольно замедлив шаг, Путятин тогда с ходу свернул в ближайшую подворотню, но успел услышать, как Барышников холодно ответил:

– Вы обознались, товарищ.

Чем закончилось дело, он так и не узнал, но это уже не имело значения.

Вечером он стал расспрашивать Машу о брате, и та рассказала много интересного, попутно удивившись, что раньше он не интересовался историей ее семьи. С братом их разлучила война четырнадцатого года, когда тот совсем молодым попал на германский фронт. Маша была ребенком и брата помнила плохо. Павел нашел ее в двадцатом, за год до того, как она встретила Путятина.

– Я была так счастлива, Коля! В то время все теряли родных, а я нашла.

– Ты его узнала?

– Он меня узнал! – вытерла слезы Маша. – Увидел да как кинется обнимать! Сестренка, говорит, как ты выросла, родная!

Ночью он не мог заснуть. Думал, прикидывал, а потом решил, что все к лучшему.

Барышников выдал себя за Машиного брата, скорей всего, погибшего, и было очевидно зачем. Как видно, за Порядиным водились такие грехи, что пришлось изменить личину. Документы, скорее всего, взял у мертвого Барышникова. Кем Павел был на самом деле и чем занимался, так и осталось невыясненным.

Объявлять лжешурину о том, что узнал, он не собирался, решил приберечь «компромат» – словечко, услышанное недавно, – на будущее.

Однако прибегать к шантажу не пришлось. Шурин помогал без уговоров, и помогал рьяно. В какой-то момент Путятин заподозрил некий тайный умысел, но Павел прямо объявил, что ему нужны только деньги. Бежать из страны не собирается, его вполне устраивают режим и климат, но денежки пригодятся.

– Жизнь долгая, – рассмеялся Павел, и Путятин ему поверил.

Яйцо Фаберже было единственной ценностью, оставшейся от старой жизни, и символом будущей, новой. Два крупных желтых бриллианта он дал Барышникову, тот был искренне рад и казался удовлетворенным. Откуда камни, не спрашивал. Путятин вздохнул с облегчением и полностью доверился опыту шурина.

План, предложенный им, был рискованным, но Путятин следовал ему безоговорочно, предчувствуя успех.

Все сбылось, как мечталось долгими страшными ночами, и однажды – это случилось на вокзале в Париже – он впервые в жизни ощутил себя по-настоящему свободным! Какой восторг он испытал в эту минуту! Какой экстаз!

В одно мгновение он забыл холодный город с его новым дурацким именем, завод, работу, Машу, сгоревшего заживо Хряськова! И Барышникова! Его он забыл первым!

Забыл и еще одного человека. Того, с кем должен был разделить успех.

Все стало неважным, все! Это было странное ощущение: прошлого не осталось, только будущее.

Разумеется, он предвидел, что путь к нему тернист, но был готов все перетерпеть и все превозмочь. Будущее лежало у него на ладони.

Как он был наивен.

Прошлое не умирает.

Оно возвращается, чтобы напомнить: убежать не получится.

Он выскочил из вагона чуть ли не на ходу и побежал к выходу.

– Простите, месье.

Обернувшись, Путятин увидел жандарма.

– Что случилось? Я тороплюсь!

– Понимаю, месье, но вынужден просить вас пойти со мной.

– В чем дело?

– Мы ищем мошенников, орудующих в поездах. Простите, но необходимо проверить ваши документы.

– Но при чем тут я? Я не мошенник и никогда им не был!

– Все так говорят. Пройдемте в участок.

– Я буду жаловаться!

– Сколько угодно, месье. Я всего лишь делаю свою работу.

– Но я тороплюсь!

– Вы уже говорили это, и если не будете сопротивляться, быстрее окажетесь там, куда спешите.

Наблюдавший за перепалкой из-за угла другой жандарм удовлетворенно кивнул и поспешил в участок доложить по телефону начальству, что все сделано, как приказано.

Путятина он нашел быстро. О пансионате в пригороде Парижа зять говорил еще в Ленинграде. Останавливался там когда-то.

И все вроде шло как по маслу, но сегодня Унтеру впервые за все время почудилась слежка. Неоднократно проверившись, он убедился, что поддался эмоциям, хотя в Париже с самого начала чувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, потому, что плохо ориентировался в пространстве. Слишком суетным и многолюдным был этот город по сравнению с пустынным с некоторых пор Ленинградом. Это сбивало с панталыку и заставляло нервничать.

На всякий случай мысленно он прошел намеченный маршрут еще несколько раз и заставил себя успокоиться.

Тревога вернулась, как только он оказался на нужной улице, молчаливой и безлюдной в ночные часы.

То, что Путятин не случайно трется возле бабы с ребенком, Унтер понял сразу и заподозрил, что свое сокровище зятек прячет в этом доме.

Однако знать еще не значило найти.

И тут ему повезло так, как везет, наверное, раз в жизни.

За тетрадью явились сразу двое – баба и мужик. Разглядеть их толком не удалось. С крыши соседнего дома, откуда он наблюдал, лиц не видно, но суть произошедшего он уловил. Оба пришли за тетрадью, и оба ушли ни с чем. Значит, она все еще в доме. И, чтобы ее найти, нужно устранить главное препятствие – Путятина. Бабы, дети и старый хрен, живущие в доме, его не тревожили. С ними хлопот не будет. Они даже проснуться не успеют.

План был прост. Сообщить зятю о своем появлении и, пользуясь его потрясением, назначить встречу подальше от Парижа. Если те двое следят за Путятиным, то последуют за ним, и путь будет свободен.

В последнем он не был уверен абсолютно, но рискнуть стоило, даже если за тетрадью охотится кто-то еще.

Записку он подсунул Путятину под дверь и не ошибся: тот сразу рванул на вокзал. Какое же у него при этом было лицо! Картину можно писать!

Дождавшись, когда бабы и дети угомонятся, Унтер перелез через забор и без труда попал внутрь дома.

Начать он решил с кухни на первом этаже. В этом бардаке можно черта спрятать!

Он прошел коридор, как вдруг услышал, что в дом с улицы лезет еще кто-то. Бесшумно отпрыгнув в сторону и спрятавшись за шкафом, осторожно выглянул и узнал в вошедшем того самого мужчину, что приходил накануне. Наблюдая, как тот крадется по лестнице на второй этаж, Унтер подумал, что конкурент двигается очень уверенно, значит, точно знает, куда идти.

И пошел следом.

Жизнь грабителя научила его двигаться бесшумно, реагировать мгновенно и убивать, не задумываясь, но оказалось, что такими навыками обладает не он один.

Унтер успел подняться на площадку, как вдруг к его лицу прижали платок, пахнущий эфиром, он резко вдохнул и потерял сознание.

Очнулся на земле. Тот, второй, сидел на нем верхом, скручивая руки. Боль пробудила сознание и вместе с ним – злобу. Врешь, не возьмешь!

Не открывая глаз, он позволил перевернуть себя на спину. Противник нагнулся ниже, всматриваясь в лицо, и тут же получил удар головой в челюсть. Кость хрустнула, мужик невольно зажмурился от невыносимой боли, ослабил захват, и это решило исход поединка. Через минуту противник затих, задушенный шелковой веревкой – любимым и надежным орудием, которым Унтер владел виртуозно еще с мировой.

Жаль, не спросил, как звали.

Унтер вернулся в дом. Там по-прежнему спали. Заглянув в ближайшую комнату, он увидел, что кровать пуста, и решил, что это удача: не придется тратить время на лишние телодвижения.

Включив настольную лампу, он принялся методично обыскивать комнату. Вещей было немного, мебели тоже, поэтому Унтер справился за семь минут и двинулся дальше, раздумывая, не вернуться ли в кухню, пока не проснулась прислуга. Он почти решился, но передумал и вошел в следующую комнату. Что-то словно толкнуло в спину: сюда.

Это была детская. На кровати, свернувшись клубочком, спала девочка. Унтер остановился в раздумье: сейчас или позже? Если проснется, поднимет крик. Значит, надо сразу. Вынув веревку, он шагнул к кровати, но дойти не успел. Под лопатку как будто укололо что-то, Унтер хотел обернуться, но не смог. Силы неожиданно оставили его, он медленно осел и повалился на бок.

Над ним склонился человек, проверил пульс, приподнял тело и осторожно вытащил в коридор. Дверь закрылась.

Оля повернулась на бок и положила под щеку ладошку. Ей снился луг, над которым летали бабочки.

Мертвый Унтер был тяжел, ступени под ними поскрипывали.

Не хватало только разбудить хозяев!

Наконец тело удалось дотащить до калитки. Она, как всегда, была не заперта. Толкнув ее, человек нагнулся, чтобы подхватить свою ношу, а когда поднял голову, прямо перед собой увидел Анну.

Она побледнела, тут же покраснела и даже открыла рот. Как маленькая.

– Я ожидала чего угодно, только не твоего появления, – медленно произнесла она, проводя рукой по лицу.

– Дежавю, Анюта, такая странная штука, – просипел Лазута. – Никогда не знаешь, где тебя ею шарахнет.

– Но как? Почему?

– Все спонтанно получилось. Когда понял, что ты ни в каком не в Иркутске…

– Как ты догадался?

– Неважно. Догадался, и все. Слушай, давай положим его куда-нибудь.

Они свалили тело пол яблоней. Лазута утер пот и как ни в чем не бывало продолжил:

– Слушай дальше. Я раскопал, что Барышников на самом деле Порядин, он же Унтер, и едет, чтобы забрать себе все деньги. Ну, я к Березину, он к Медведю, Медведь к Артузову, тот вызвал меня, и тут я заявляю: посылайте меня, потому что я Аньку нюхом учую, она только мне поверит. Спецы тамошние на дыбы, а Артузов поглядел и говорит: этот справится, у него гениальный нюх.

– Про нюх врешь.

– Вру. И что? Все равно я чертовски рад, что ты жива.

– Я тоже, Вань. Очень.

– Что с трупом будем делать? Зароем в саду?

– Долго копать придется, – заметил, выходя из-за деревьев, Егер. – Там за кустами еще один.

– Кто? – в один голос спросили Анна с Лазутой.

– Скиннер, – неохотно ответил Кама. – Слетелись стервятники.

Ничего не знавший о Скиннере Лазута вопросительно глянул на Анну, но она смотрела только на Егера.

– Где Путятин?

– До утра будет занят в другом месте.

– Как ты узнал, что я здесь?

Егер пожал плечами, и Лазута каким-то образом догадался, что тот еле сдерживается, чтобы не схватить Чебневу за шкирку и хорошенько потрясти.

Чего у них тут происходит?

– Тетрадь на месте?

– Не успели найти, – ответил вместо Анны Лазута. – Пойти сходить?

– Она должна оставаться там, куда ее спрятал Путятин, – пояснила Анна.

– С какой такой стати? Мы разве не должны вернуть?

И взглянул на Егера. Тот, как видно, окончательно справился с собой, потому что ответил нормальным голосом:

– Возвращать не надо. Надо помочь Путятину ее продать.

– Кому? – все еще ничего не понимая, задал вопрос Лазута.

– Тем, кто готов заплатить.

На языке у Ивана вертелись десятки вопросов, но продолжать разговор Егер не стал.

– Вынесем трупы через другой вход. Я вывезу их на своей машине. Вы отправитесь по домам. Разными дорогами.

Тон был непререкаемым, а этого Лазута отродясь не любил.

– Я здесь не для того, чтобы на перине дрыхнуть. Пойду с тобой, а по пути послушаю, что новенького расскажете.

И принялся обыскивать труп Унтера с лицом, исключавшим любые возражения.

Егер коротко взглянул на Анну и ушел в тот конец, где обнаружил Скиннера.

– Чего он бесится? – шепотом поинтересовался Иван.

– Уехала без разрешения, – буркнула Анна.

– А чего ж не спросилась?

– Решила, что справлюсь.

– Вы что, социалистическое соревнование тут устроили? – догадался Лазута. – Как у обрубщиков трубного цеха завода «Красный выборжец»?

Он ждал, что Чебнева взъерепенится, но она неожиданно фыркнула, прикрыв рот ладонью.

– Вроде того, Вань. Мы все время ссоримся.

– Права качаешь, как настоящая советская женщина?

– Не как женщина, а как профессионал.

– На своей территории он любому фору даст.

– На фору я согласна, только мне, как ты правильно заметил, на перине валяться неохота.

– В каком смысле? – выпучил глаза Лазута, обшаривая карманы Унтера.

– Дурак ты, Ваня. И мысли твои дурацкие.

– Где-то я уже это слышал.

– И еще услышишь, если будешь пошлить.

Вернулся Егер. Вдвоем в Иваном они потащили труп.

Поразмыслив, Анна за ними не пошла, а, обойдя дом с другой стороны, вышла на узкую дорожку между домами и направилась туда, где можно было найти запоздалое такси.

Через несколько дней в разных частях города будут обнаружены два трупа, личности которых жандармерии Парижа установить не удастся.

Больше всего Анну нервировала необходимость покупать наряды. Она все прекрасно понимала насчет того, что должна выглядеть «правильно», и нервничала не из-за этого. За прошедшие годы она совершенно разучилась не только выбирать, но и носить платья. Егер сказал, что необходимо «коктейльное», а она даже слова такого не знала.

Каждый раз напрягать консьержку было стыдно, но ничего другого в голову не приходило.

К счастью, мадам Рантье восприняла ее просьбу как знак доверия, и через пятнадцать минут уже знакомые девушки принесли платье, помогли одеться и долго ахали в восхищении.

В Дрезден ее вез Яков. На вопрос, где Егер, пожал плечами, изобразив недоумение.

Каков план, она не знала до сих пор, но догадалась, что Кама поехал отдельно не случайно, и пыталась просчитать варианты.

Однако все оказалось совсем не так, как она представляла.

Ольгу Александровну Романову она узнала сразу.

С тех пор как в лавках продавались раскрашенные фотографии членов царской семьи, а они с девочками бегали на них смотреть, прошло очень много времени. Конечно, Ольга Александровна сильно изменилась, но гордая посадка головы и манеры настолько выделяли ее из толпы, что не узнать княжну из дома Романовых было невозможно.

К ее удивлению, Егер стоял рядом с Ольгой Александровной, и общались они, словно старые знакомые. «Значит, встреча была оговорена», – догадалась Анна и стала рассматривать фотографии на стенах.

Тому, что Кама знаком с княжной, она не удивилась ни капли.

Пора привыкнуть.

Угадать, какие из снимков принадлежат Романовой, было не трудно. На всех запечатлен Санкт-Петербург, его окрестности, прекрасные здания, уютные уголки парков, берега Невы, люди на улицах, и, вглядываясь в их лица, казавшиеся такими знакомыми, Анна внезапно ощутила печаль и тоску по той, навсегда ушедшей жизни, которую, должно быть, испытывала и Ольга.

Выходит, у них есть что-то общее. Кто бы мог подумать!

Между тем Кама продолжал разговор.

Перемещаясь вдоль стен, в какой-то момент Анна оказалась рядом, и он, обернувшись, произнес по-русски:

– Позвольте представить мою жену Анну.

Ольга Александровна, улыбнувшись, протянула руку, и неожиданно для себя Анна, пожимая ее, присела в реверансе, как на светском приеме.

Боже! Что происходит?

Кама взял ее под руку и, обращаясь к Романовой, произнес:

– Мы потрясены вашей деятельностью по оказанию помощи соотечественникам и благодарим за то, что согласились принять господина Путятина.

– Не только из-за фамилии, поверьте. Я действительно хочу помочь, хотя не уверена, что смогу быть полезной. Впрочем, если его разработки заинтересуют научные круги и доставят средства для дальнейшего обустройства, разумеется, готова содействовать. Передайте мою карточку и скажите, что в следующий четверг буду рада его видеть.

Кама с поклоном поблагодарил.

– Какое впечатление произвела на вас выставка? – повернулась к Анне Ольга Александровна.

– Ваш Петербург очень теплый, – искренне ответила та.

– Правда? Вы почувствовали?

– Мне кажется, да. Я тоже вижу его именно таким: не холодным и отстраненно величественным, а уютным и по-своему добрым. Ваши фотографии помогли ощутить его родное тепло.

– Спасибо. Спасибо вам.

В глазах Ольги Александровны появились слезы, и Анна снова испытала легкое потрясение.

Они ближе друг другу, чем кажется. Великая княжна и обычная девчонка с Кирочной.

Как же так вышло, что они оказались на разных берегах?

– Дорогая, нам пора.

Кама ловко провел ее сквозь толпу и, усаживая в автомобиль, предупредил:

– Не расслабляйся. Нас ждет продолжение.

– Путятин?

– Да. На выставке он появиться, к великому сожалению, не смог.

– Снова арестовали? – усмехнулась Анна.

– Ну, зачем такие крайности! Всего лишь поломка автомобиля, но опоздание оказалось критическим.

– Где он сейчас?

– Где-то на шоссе. Точно не знаю, но мы едем в ту сторону. Возможно, встретимся по пути.

Анне казалось, что она уже перестала удивляться методам его работы, но Егер опять сумел удивить.

– Как ты это устроил?

– Да все как-то само устроилось, – лавируя между машинами на перекрестке, небрежно бросил он.

Само устроилось. Как просто он решает сложные проблемы.

Или так только кажется неискушенному дилетанту?

В двадцати с небольшим милях от города они увидели на обочине автомобиль и рядом с ним Путятина. Остановившись рядом, Кама вышел из машины. Путятин бросился к нему, как к родному. Анна выходить не стала, через стекло наблюдая за встречей.

Все случилось именно так, как планировал Егер.

Путятин получит доступ к покупателям, а она вернется домой.

Одна.

На обратном пути они почти не говорили, но думали об одном и том же. Анна поняла это, когда перед самым Парижем Кама съехал с дороги, свернул в небольшой лесок и, заглушив мотор, вдруг крепко обнял ее.

– Не хочу тебя отпускать.

Было так неожиданно слышать от него эти слова, что Анна только прижалась сильнее и ничего не ответила.

Артур Христианович оторвался от созерцания косых струй, бегущих наперегонки по стеклу, и, вернувшись к столу, еще раз перечитал сообщение из Парижа. Казалось, можно считать операцию удачно завершенной. Их план сработал. Скиннер и Порядин ликвидированы. Путятин сделал свою работу: тетрадь благополучно отправилась к новым хозяевам, заодно стали очевидны намерения противника.

И все же на самый главный вопрос ответ не получен: чьи разработки использовал Путятин?

Ну не верит он в гения-одиночку! Не верит, и все тут!

Его интуиция уже не шепчет. На этот раз она просто вопит, что главный злодей прячется в тени и выходить на свет не собирается.

Но он должен показать себя, иначе все было зря. В следующий раз у них не будет возможности провернуть ловкий трюк с заменой данных в расчетах, и тогда враг получит настоящие чертежи.

Где же ты затаился, сволочь, и как тебя выманить?

Сотрудников завода, которые могли быть причастны к разработкам, перетрясли всех до последнего. До воды рыли. Ничего.

Артузов походил по кабинету, вышел в пустую приемную, выглянул в коридор.

С первого взгляда можно подумать, что в здании никого нет, но это не так. При Иосифе Виссарионовиче все привыкли работать не только днями, но и ночами. Ночами было удобнее. Не отвлекали дневная суета и постоянные посетители, текущие, как безбрежная река.

Артур улыбнулся сравнению и вновь нахмурился.

А если предположить, что искомый человек работает совсем в другом месте? Не на «Красном путиловце». После перепрофилирования производства к старым разработкам относились халатно. А ведь их стоило только довести до ума. Что, если разработчик из бывших сотрудников? Сколько их осталось в живых? Немного. Но ведь много и не надо. Достаточно одного. А уже вдвоем с Путятиным они доработали, дочертили, досчитали. Кто же он? Ясно одно: он очень хороший специалист, притом – оружейник.

Артузов набрал номер Медведя. Трубку тот взял сразу, значит, не спал.

– Завтра утром буду у тебя.

– Кого позвать? – отозвался Медведь.

– Никого. Сперва сами покумекаем.

– Понял. Жду.

Не постучав, в кабинет вошел Слуцкий.

– Артур Христианович.

– Выяснил? – повернулся к нему Артузов.

– Скорняк приходил к шифровальщикам и читал сообщения как бы от вашего имени. Вот, смотрите. Это он забрал, чтобы отнести вам. Нашел на его столе под сукном.

Артузов взглянул на сообщение.

– Хитер, собака.

– Таким же способом он узнал о задании Чебневой. Так что предателей с нашей стороны…

– Предателей, может, и нет, а разгильдяйство и нарушение правил есть. Шифровальщиков сменить сегодня же.

– Есть, товарищ комиссар.

– Машину пусть подадут. Еду в Ленинград.

Начальник Ленинградского ОГПУ встретил его горячим чаем и бутербродами с колбасой. Артузов с большим удовольствием навернул бы борща, но понимал: Медведь, как и он, питается всухомятку, так что разносолов ждать не приходится.

Поведав о своих сомнениях, Артур Христианович подлил в стакан кипятку и посмотрел на Медведя.

– Что думаешь? Кто это может быть?

– Связи Путятина мы проверили тщательно, – осторожно ответил тот.

– Значит, не все, – жестоко произнес Артузов. – Надо сначала начинать.

– Чебнева с Лазутой не вернулись еще.

– А без них некому, что ли?

– Так они с самого начала были.

– Ты меня не жалоби, ты мне план изложи. С какой стороны заходить будем?

Медведь крякнул, почесал затылок и положил ладонь на стол.

– Начнем с Фельдмана, бывшего главного инженера. Он на Соловках третий год.

– Высылай самолет.

– Есть.

– Есть после будем. Пока о еде забыть придется.

– Понял, товарищ комиссар.

Анне показалось, что поезд слишком долго тянется вдоль перрона. Не терпелось наконец оказаться дома.

Спустившись по вагонным ступенькам первым, Лазута обернулся и протянул руку.

Анна сделала круглые глаза.

– Черт! Нахватался у буржуев галантности! – скорчил мину Иван, но руки не убрал.

Подхватив чемоданы, они быстро пошли в сторону выхода и вдруг услышали свои фамилии.

С двух сторон к ним подошли люди в форме, и один, козырнув, произнес традиционную фразу:

– Прошу проехать с нами.

Анна с Лазутой переглянулись.

Ну, вот и кончилась их работа.

Фельдмана привезли поздно ночью, и почти сразу стало известно о возвращении Чебневой и Лазуты, которые перешли границу нелегально. Решили, что так быстрей.

Артузов приказал везти их на Гороховую немедленно.

Медведь было заикнулся, чтобы им хоть переодеться дали, но Артузов не разрешил даже чаю выпить с дороги.

– Мне нужно срочно ехать обратно, но я хочу сам сформулировать задание. Заодно и посмотрю на твоих орлов. Так ли они хороши, как говорят.

«Орлы» его не разочаровали.

Как только понял суть дела, Лазута сразу выпятил грудь, демонстрируя стойкую готовность к труду и обороне, а Чебнева только волосы поправила, и было видно, что раскачиваться ей не нужно.

Артур Христианович, взглянув на нее, провел рукой по бородке, кашлянул и тут же, спохватившись, сдвинул брови.

– Дело срочное, товарищи. Объяснять ничего не буду. Поймете по ходу.

И распорядился ввести Фельдмана.

Фельдман слушал, угрюмо глядя на ведущего допрос Медведя и искоса поглядывал на остальных, видимо, размышляя, зачем в камере собралось столько народу.

Анне даже стало казаться, что он не очень хорошо понимает, о чем спрашивают, но она ошибалась.

Фельдман все понял сразу, и ответ на заданный вопрос был давно готов, но ему, как вынырнувшему на мгновение из пучины тонущему пловцу, хотелось оттянуть миг нового погружения.

Молчание затягивалось, но едва Медведь, покосившись на Артузова, протянул руку к кнопке звонка, Фельдман глухо произнес:

– Гербер.

– Подробнее, – чуть привстав, наклонился к нему Артузов и посмотрел Фельдману прямо в глаза.

– Если кто и мог сотворить такое, то только он. Михаил Гербер. Возможно, с помощью…

– Чьей?

– Было несколько человек, но давно. Сейчас уже никого из них…

Он осекся, поежился, но все же продолжил, понимая, чего от него ждут:

– При мне Гербер тесно общался с Николаем Путятиным, но было то деловое или дружеское общение, не знаю.

– Бросьте, Фельдман, – устало произнес Артузов. – Какой смысл юлить?

– Я слышал обрывки разговоров о неких общих разработках. По крайней мере, истолковал их смысл именно так.

– Почему не доложили начальству?

Фельдман усмехнулся:

– Не успел. Да и нечего было докладывать. Если какие-то работы и выполнялись, то не в стенах завода. Это, как вы понимаете, невозможно. Гербер мог делать что-то дома, но об этом никто не знал.

– Есть фотография Гербера? – поинтересовалась Анна, как только Фельдмана увели.

– Только одна.

Медведь протянул снимок.

– Второй справа.

Анна взглянула на фото и передала Лазуте.

– В толпе внимания не обратил бы, – вынес вердикт Иван, разглядывая невзрачного с виду Гербера.

– Да, благородное происхождение на его внешности не отразилось. Выглядит типичным пролетарием. Но это мало ему помогло. Был арестован трижды, но затем отпущен.

– Что так?

– За неподобающие высказывания. Ничего серьезного, просто болтовня. Последний раз его задерживали в двадцать восьмом. Тогда же уволили.

– Чем он жил?

– Лудильщиком устроился в мастерскую, но и там не задержался. А четыре года назад пропал.

– Искали?

– Никто не заявлял, – пожал плечами Медведь. – Родных у него нет. Но мертвым его не находили.

– Надо убедиться, он ли.

Анна слушала разговор вполуха. Что-то мешало сосредоточиться. Что?

Она снова взяла в руки фотографию и вдруг поняла: она видела этого Гербера раньше. Но где? Когда?

– Ты чего? – незаметно ткнул ее локтем Лазута.

– Ничего, – ответила Анна, и перед глазами вдруг встала калитка, «уставший пролетарий» и надвинутая на лоб кепка.

Забывшись, она схватила Ивана за рукав. Лазута покосился, но ничего не сказал.

Артузов отпустил их через час, разрешив прийти в себя и крепко пожав на прощание руки.

Нудный дождь постепенно перерос в ливень и наддал так, что Анна могла передвигаться, только согнувшись в три погибели и заслонив руками голову. К счастью, трамвай не уехал.

Старый вагон трясся, как припадочный, но натиск стихии выдержал.

Калитка была распахнута и болталась на одной петле. Другая, вырванная, валялась на земле.

По привычке Анна пошла к жилищу Рудницкого, но не дойдя, остановилась и свернула в сторону большого дома, когда-то дачи Аркадия Нестеровича.

Обойдя строение – сбоку новые хозяева пристроили какие-то клетушки, на натянутых вкривь и вкось веревках постоянно, даже сейчас, болталось белье, – Анна подошла к домику со стороны огородов и заглянула в окно. На счастье, Рудницкий был один. Читал книгу и пил чай.

Привычная и мирная картина.

Возможно, она ошибается и он ничего не знает.

Оставалось только проверить.

– Анна? – удивился Рудницкий, когда она, нарочно топая, вошла.

– Добрый вечер, Аркадий Нестерович. Не прогоните запоздалую гостью?

Наверное, он что-то уловил в ее голосе, поэтому молча показал на стул и, закрыв, убрал книгу.

– Чаем угостите? – снимая мокрый жакет и усаживаясь, поинтересовалась она. – С утра всухомятку.

Она смотрела почти весело, но Рудницкий не дал себя обмануть.

– Чаю дам, – спокойно произнес он. – Но после того, как узнаю, какая нелегкая вас принесла на ночь глядя.

Анна встала и отошла к двери. Она знала, что этот маневр его насторожит, и специально давала понять, что ее так же обмануть не удастся.

– Так, – медленно произнес Рудницкий. – Видимо, разговор будет серьезным.

– Откуда вы знаете Гербера?

Аркадий Нестерович молчал, рассматривая вздувшиеся вены на своих старческих руках.

– Вам было известно, что он тайно занимается разработками нового оружия? – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла Анна.

Рудницкий поднял голову и ответил, глядя ей прямо в глаза:

– Нет, этого я не знал.

– Так все же – откуда?

– Мы были знакомы с детства. Вернее, с его детства. Я старше на двенадцать или тринадцать лет. Наши родители дружили. Михаил с младенчества был не таким, как все. Родители им гордились. Возможно, чрезмерно. Его отец служил в ведомстве железных дорог, мать была неплохой певицей. Оба они уже на том свете, разумеется. В семье увлекались искусством. У них была неплохая коллекция, в том числе вещицы из золота и драгоценных камней. Миша был единственным ребенком. Милым, непосредственным, с ранними проблесками таланта, но совсем в ином роде. К искусству, насколько я помню, он был равнодушен, зато любил строить крепости из щепок и досочек.

– Очень трогательно.

– Мое к нему отношение было сформировано в то время, немудрено, что оно несколько отдает слащавостью. Прошу прощения за это.

– Давайте чуть ближе к сегодняшнему дню.

– Согласен, для лирики, как я понял, времени нет.

Анна молча кивнула.

– Увлечение оружием пришло к нему в университете, свои первые разработки он предложил военному ведомству задолго до Первой мировой, но они, как водится, легли под сукно. И все же на волне патриотизма в пятнадцатом он пробился и вошел в состав секретного конструкторского бюро. К семнадцатому году Гербер уже имел имя в этой области. Артиллерийские орудия, разработанные под его руководством, были отмечены государем и рекомендованы к серийному производству. Кажется, была выпущена небольшая серия, проведены успешные испытания, но потом случилась новая власть, и все заглохло. В двадцать пятом его взяли на работу.

– На «Красный путиловец»?

– Совершенно верно. Но работа была далека от того, чем он занимался всю жизнь. Трактора, сеялки, веялки.

– И что? Ему надоело?

– Так и есть. Надоело. Гербер стал позволять себе лишнее.

– В каком смысле?

– В отношении власти. То есть прямо заявлял, что большевики – дубины стоеросовые. Я думаю, он страдал от того, что ни к чему серьезному его не допускали.

– Почему?

– Потому, что из бывших, и потому, что стал пить, а значит, не мог держать язык за зубами. Он все силился доказать свою значимость, и да, пару раз намекал в разговоре, что сотворил нечто великое, но я принимал это за пьяную болтовню, не более. Выходит, зря?

– Чем Гербер занимался, когда его уволили?

– Лудильщиком устроился, но больше для виду. Работу прогуливал, да все равно там копейки платили.

– На что жил?

– Вернее сказать, на что пил. Не спрашивал, но думаю, у него были средства.

– Остатки прежней роскоши?

– Как ни странно, он сумел сохранить что-то из коллекции. Родители умерли еще до революции, поэтому общей для всех экспроприации ему каким-то чудом удалось избежать. Кроме того, он давно, еще при их жизни, жил один. Снимал комнатушки то там, то сям. Где живет сейчас, я не знаю даже приблизительно. Иногда он приходит ко мне. Просто так, как мне кажется. Всегда пьяный. Несет всякое. Иногда упоминает, что занят очень важным делом. Я не слушаю.

Рудницкий поднялся, чтобы достать из шкафчика над столом сахар, который прятал от мышей в жестяной банке.

– Вы упоминали обо мне в разговоре?

Рудницкий потер лоб, припоминая.

– Случайно, может быть. Но специально он не расспрашивал.

– Когда вы встречались в последний раз?

Анна говорила с ним языком допроса, но Рудницкий не обижался. Значит, произошло что-то серьезное, раз она так резка.

Ему хотелось спросить, но он предвидел, что в этот раз на откровенность рассчитывать не приходится.

Анна все задавала вопросы, и в какой-то момент, сдвинувшись с места, шагнула к столу. Скорее спонтанно, а не сознательно. Раздался выстрел, пуля разбила окно и врезалась в стену. Туда, где секунду назад находилась ее голова.

– Ложись! – крикнула она, бросаясь к Рудницкому и увлекая его за собой.

Аркадий Нестерович вскрикнул от боли, ударившись об угол кресла, и затих, прижимаясь к полу.

Стремительно поднявшись, Анна бросилась к двери как раз в тот миг, когда вторая пуля впилась в кромку стола. Со звоном посыпалась посуда, чайные брызги осыпали белую льняную скатерть – единственный признак уюта, который Рудницкий мог себе позволить.

Достав револьвер, Анна хотела выскочить наружу, но оказалось, что дверь заперта, и, выругавшись, она кинулась к другому окну.

– Кто это? – просипел Рудницкий, прикрывая голову.

– Догадайтесь! – крикнула Анна, распахивая окно и ныряя через подоконник, как в реку.

– Боже, – прошептал Аркадий Нестерович, ожидая третьего выстрела, но его не было, зато послышались крики и топот ног.

Его пролетарские соседи, вылетев из своих насиженных гнезд, спешили на место происшествия.

Первой поспела старуха Спиридоновна, и Аркадий Нестерович даже не успел удивиться, как худая, обтянутая мокрым нитяным чулком коленка соседки уперлась в подоконник, а руки вцепились в край.

– Куда? Не лезь! – крикнул Рудницкий.

– Чего? Не слышу! Сейчас, погоди, поближе подберусь!

И Спиридоновна, перебирая ногами и хватаясь по пути за все, что попадалось под руку, ловко забралась внутрь, упала на пол и по-пластунски поползла к нему. Рудницкий, глядя, как вихляется из стороны в сторону костлявый зад, потерял дар речи от ужаса. Сейчас грянет выстрел, и Спиридоновна ляжет рядом с простреленной глупой старушечьей головой.

– Ну, чего тут у тебя? – поинтересовалась соседка, подползая. – Германцы, что ли, напали?

– Ка… какие германцы? – заикаясь, уточнил Аркадий Нестерович.

– Так супостаты те, – туманно пояснила Спиридоновна.

Ничего не понимая, Аркадий Нестерович сел на полу, и тут в дверь ввалилась целая толпа мокрых соседей всех мастей и возрастов.

– Айда, ребята! – махнула рукой Спиридоновна. – Занимай оборону! Наших бьют!

Рудницкий опешил. Он был уверен, что никогда и ни при каких обстоятельствах эти люди не будут считать его своим.

А они считали!

Однако времени поразмыслить над этим парадоксом не было.

– Там в саду человек с ружьем! Анна побежала за ним!

Сразу трое мужиков, сорвавшись с места, кинулись по следу, а Спиридоновна, оглядев место битвы, заявила:

– Мазила! Только мебель попортил!

Рудницкий поднялся и пошел к двери, хотя не был уверен, что в этом есть смысл.

– Куда? – кинулась наперерез Спиридоновна. – Без тебя разберутся!

Аркадий Нестерович мотнул головой и, пожав тощее старушечье плечо, вышел.

Анна металась по саду, и каждую минуту ей казалось, что она нагоняет стрелявшего, но это ветер мотал деревья и закручивал спиралью кусты, создавая видимость чьего-то движения.

Исхлестанная мокрыми ветками, Анна несколько раз провалилась в наполненные водой и грязью ямки, один раз упала, поскользнувшись на мокрой траве, и почти отчаялась, решив, что нападавший сумел уйти. Юбка, зацепившись за сук, разъехалась сбоку по шву и теперь болталась из стороны в сторону, зато бежать стало легче.

Наконец в свете молний она заметила спину бегущего к соседским огородам человека. Быстро двигаться ему не удавалось так же, как и ей. Мешал хлеставший в лицо ливень. Постепенно она стала его нагонять, и у нее почти получилось, как вдруг Гербер исчез из поля зрения.

Как сквозь землю провалился.

Анна остановилась, крутя головой и силясь разглядеть врага сквозь сплошную пелену дождевых струй, и тут скорее не увидела, а почувствовала занесенный над головой приклад ружья. Она успела дернуться в сторону, удар пришелся в плечо, но этого было достаточно, чтобы свалить ее с ног. Упав на живот, она сумела повернуться, прямо перед собой увидела направленный в грудь ствол и поняла, что ни единого шанса избежать пули нет.

«Вот и все», – мелькнуло в голове.

– Мрази! – крикнул человек.

Спусковой крючок щелкнул, но выстрела не последовало. Убийца передернул затвор, и в этот миг на его голову опустился черенок лопаты. Удар не свалил, но заставил человека обернуться, и Анна увидела Рудницкого.

– Михаил! Нет! – крикнул Аркадий Нестерович, отступая и отдавая себе отчет, что не справится с озверевшим противником.

– Твари! Ненавижу их всех! – выкрикнул Гербер и, подняв ствол, выстрелил.

Рудницкий стал оседать, на какой-то миг Гербер замер, и этих секунд Анне хватило, чтобы взвиться с размякшей от влаги земли и броситься на убийцу в диком прыжке. Использовать ружье снова он не успел.

Анна ударила по руке, оружие отлетело прочь, но сдаваться Гербер не собирался. Бешено рванувшись, он сбросил Анну с себя, развернулся, готовясь к нападению, но тут со всех сторон на него накинулись мужики.

– Балтийцы! – крикнул один. – Вали его, братцы!

Гербера повалили в грязь и связали какими-то мокрыми тряпками. Он рычал, мотал головой, бился, но против балтийцев был бессилен.

Анна упала на землю рядом с Рудницким, подняла его голову и попыталась зажать рану в груди.

– Вспомнил, – просипел Аркадий Нестерович, силясь подняться. – Он не спрашивал, я сам сказал о тебе.

Кровь, пузырясь, потекла изо рта.

– Молчите, ради бога, потом, все потом, – глотая слезы и дождь, прошептала Анна ему на ухо.

– Я сказал, что ты самая достойная из всех… Что ты настоящий сыщик и никогда… не сдаешься… Прости, Аннушка… я подвел…

Голова Рудницкого скатилась с ее колен. Анна зажала рот рукой, чтобы не завыть в голос.

– Куда тащить нелюдя, товарищ? – наклонился к ней один из мужиков.

Гербер был избит и вывалян в грязи, но не ранен, поэтому тащить его не пришлось. Пока ждали приезда милиционеров, убийцу кинули в погреб, не потрудившись даже взглянуть, не убился ли он, скатившись по ступеням.

Машина приехала через два часа. За это время соседи под руководством Спиридоновны отнесли в дом тело Рудницкого, кое-как обтерли и положили на кровать.

Анна смотреть не могла. Вышла наружу и встала у калитки. Ливень чуть поутих, но ветер рвал пространство с прежней силой. Юбка сбилась в ком, в башмаках хлюпала вода, волосы прилипли к голове, лезли в лицо, грязь и слезы слепили глаза, но Анна ничего не замечала.

В голове было бездумно и пусто. И эта пустота казалась бесконечной и безнадежной.

Проводить допрос пришел Медведь, еще в коридоре поинтересовавшись, где Локтев.

Дежурный ответил, что начальника не было в отделе со вчерашнего вечера.

– Сутки отсутствует? – удивился Медведь. – И не сообщил, куда поехал?

– Звонил утром. Приказал ждать.

– И только? – рассердился Медведь. – Ну и дисциплина у вас! Начальник обязан сообщить, где и по какой надобности находится. И наверх доложить по всей форме! Приказал ждать! Что за формулировка?

– Не могу знать! – с ужасом глядя, как глаза начальника наливаются кровью, выдавил дежурный.

– Разыскать и доставить немедленно! – гаркнул Медведь.

Березин, срочно прибывший в отдел, увидев Анну, побледнел.

– Ты что, ранена?

Она молча помотала головой, не в силах сказать о смерти Рудницкого.

– У тебя вид – в гроб краше кладут. Ты вот что, Чебнева. Ступай домой. Делами завтра займешься. Начальство твое беру на себя.

– Не могу.

– Что значит – не могу! Я приказываю!

– Я должна на допросе присутствовать.

– Завтра проведешь свой. Полномочия у тебя есть. Сегодня пусть начальство сливки снимает.

Березин начал сердиться, но, поглядев на грязную голую ногу, лохмотья юбки и порванную в нескольких местах рубашку, вдруг совсем другим голосом произнес:

– Иди умойся, что ли. Домой тебе в таком виде нельзя, это точно. Домашние от страха в обморок упадут.

– Мне на допрос надо.

– Хорошо. Только не встревай без нужды и… держи себя в руках, ладно?

– Я всегда держу себя в руках, – ответила Анна, впервые не уверенная в том, что сможет.

Березин кивнул и ушел. Анна пошла в уборную. Встреченная по пути машинистка Валечка, увидев, так выпучила глаза, что они чуть не выскочили из орбит.

Кое-как умывшись и стерев грязь, она вышла и наткнулась на Черенкова.

– Вот, утереться принес, – протягивая чистое полотенце, смущенно произнес Федор.

– Да все равно лучше не станет, – нашла в себе силы улыбнуться Анна.

– У меня юбка лишняя есть, – неожиданно пискнули за углом.

Черенков вздрогнул и покраснел, а из-за угла вышла Валечка и сложила бантиком малиновые губки.

– Хорошая. Почти не надеванная. Вам подойдет, – не глядя на Федора, пропела она.

Анна опустила взгляд вниз. Вид у нее в разорванной до бедра юбке в самом деле был до ужаса развратным.

Валечкина юбка была в складочку и в мелкую клеточку, с бархатным бантиком на поясе, но ничего другого все равно не оставалось.

Она переоделась в кабинете и, поблагодарив довольную собой Валечку, почти побежала туда, куда несколько минут назад привели Гербера.

Допрос уже шел, и, судя по всему, стесняться Гербер не собирался. Стенографистка не успевала за ним записывать. Анна заметила, что Медведь слушал арестованного спокойно и даже как будто с удовольствием, хотя из уст убийцы вылетали страшные слова.

«Хочет, чтобы тот сам подписал себе приговор», – догадалась Анна и вышла из камеры.

В отделе, несмотря на позднее время, толпился народ, и лица у всех, как сказала бы Фефа, были «опрокинутые».

– Вы чего такие? – удивилась Анна, остановившись рядом с дежурным.

– Локтева найти не можем. Со вчерашнего дня. То есть не со вчерашнего. Он утром звонил.

– И что сказал?

– Что надо ждать.

– Его ждать?

– Ну да. Кого же? Дома нет. Жена не в курсе. Думала, что он в командировке.

– Это Локтев ей так сказал?

– Ничего не говорил. Утром вчера ушел на работу и не вернулся. У дежурного отметился, выходя, в восемь вечера. И как в воду канул.

– Когда доложили наверх?

– Да не стали докладывать. Медведь приехал и сам спросил.

Анна уставилась на дежурного, как на марсианина из романа «Аэлита».

– Да что! – возмутился тот, сам уже понимая, что случилось что-то из ряда вон выходящее. – Некому докладывать было. В отделе пусто. Это начальство должно интересоваться, где их подчиненный бегает. Я, что ли, должен его стеречь? Мало ли куда по делам подался! Он вообще не всегда докладывается!

– Ты и вчера дежурил?

– Мы с Зайцевым.

– Ничего подозрительного в нем не заметил? Ну, может, он торопился или нервничал?

– Да не нервничал он и если торопился, то только на ужин.

Анна взглянула строго.

– Тебя первого спрашивать начнут, так что смени тон.

– Понял, – покраснел дежурный.

– Если что выяснится, сообщи мне.

– Чебнева!

Оглянувшись, Анна увидела стоящего перед кабинетом Локтева Березина.

– Ты еще здесь? Домой иди.

И зашел в кабинет.

Анна отправилась следом.

– Ну, чего тебе? – оглянулся Березин, когда она вошла.

– У меня есть предложения по Герберу.

– Завтра, Чебнева, завтра, – пересматривая бумаги на столе Локтева, отмахнулся Березин. – Лучше скажи, куда Локтев делся. Запил? В загул с бабами ушел?

– Это не про него.

– Да знаю я. Локтев – член партии и женатый человек, но кого из нас бес не путал?

– Вы сами в это не верите.

– Что тогда? Где его искать, по-твоему?

– Я восемь часов назад…

– Да все понятно. Но у тебя нюх как у собаки, я ведь знаю.

– Без информации нюх не работает.

– Пока ничего выяснить не удалось. Город подняли, сейчас приедут спецы, начнут следствие. Сотрудников отдела привлекать к поискам запретили, но показания снимут со всех. Кроме вас с Лазутой. Именно поэтому я с тобой могу говорить.

– Лазуту оставили писать отчет по командировке. Меня на завтра вызвали.

Березин открыл по очереди несколько ящиков, достал несколько папок и сунул их обратно.

– Ничего мы тут не найдем.

И посмотрел с надеждой.

– А где найдем?

Анна молчала. С каждой минутой ей становилось все труднее справляться с усталостью. Как будто завод закончился. Только что рвалась в бой и вдруг словно сдулась. Как резиновая игрушка.

Березин посмотрел на ее осунувшееся лицо и спохватился:

– Иди, Чебнева, спать.

– Простите меня. Я…

Договорить ей не дали. Дверь открылась, впуская троих мужчин в форме, и Березин махнул рукой.

В коридоре ждал Черенков.

– Домой отвезти? Дядя Паня как раз под парами, – подошел он.

– Не надо, спасибо. Мне сейчас продышаться бы.

– Дождь еще не кончился.

– Да все равно, – слабо улыбнулась Анна, а сама подумала, что если в таком виде заявится домой, это будет шоком для Маши с Фефой.

Может, переночевать в кабинете?

Потоптавшись в коридоре, она решительно прошагала к себе и заперлась изнутри.

Никто не догадается искать здесь.

Она составила стулья, кое-как улеглась, укрывшись старой тужуркой Лазуты, закрыла глаза и сразу увидела Каму. Он смотрел пристально и как будто загадочно.

«Что ты хочешь сказать?» – мысленно спросила она и села, пронзенная внезапным озарением.

Стулья немедленно разъехались в стороны, и она едва успела подхватить себя, чтобы не шлепнуться на пол.

Каким образом Гербер оказался у дома Рудницкого? Сидел под окном в надежде, что она когда-нибудь заглянет к старому другу? И почему он вообще пришел ее убивать? Из ненависти к советскому строю?

Гербер безумец, но он не сумасшедший, как ни странно это звучит.

Нет, все было не так. Он следил, и следил именно за ней, потому что знал, что она участвовала в операции по поиску Путятина. Очевидно, знал он и о том, что операция закончилась удачно.

Откуда ему стало все известно? Вернее, от кого?

У нее пересохло горло, во рту скопилась горечь. Схватив чайник, Анна, запрокинув голову, долго пила из носика теплую воду. Легче не стало, поэтому она распахнула окно и, высунувшись по пояс, принялась глотать прохладный и влажный ночной воздух.

Локтев… Локтев…

«Локтев был похищен Гербером», – вдруг ясно осознала она.

Это было настолько невероятно, что у нее закружилась голова. Пришлось сесть и некоторое время призывать себя к спокойствию.

Спокойствие не пришло, но в мозгу несколько прояснилось.

Локтев пропал вчера вечером. Утром вроде звонил, но это мог быть не он, а Гербер.

Что Локтеву было известно к этому времени? Не все, разумеется, но главное: она возвращается с победой и задуманное Гербером с треском провалилось.

Именно это рассказал Локтев. Возможно, под пытками. Информация сработала как спусковой крючок. Гербер вытряс из Локтева время и место, где она будет находиться, отправился на Гороховую, выследил ее и сделал то, что сделал.

Не смог помешать, так хоть отомстит?

Такой вариант вполне в логике этого человека.

На допросе он ни разу не упомянул Локтева. Ни словом, ни намеком. Возможно, Локтева уже нет в живых, и Гербер решил не брать на себя еще одно убийство, ведь на этот раз оно не будет считаться непреднамеренным. Хотя большой разницы для Гербера нет.

Но где искать Локтева?

Наверное, там, где жил Гербер.

Задача с двумя неизвестными, как любит говорить Лазута.

Анна села на стул и вытянула усталые ноги. Набегалась на каблучках по Парижу, теперь все пальцы в мозолях с непривычки. Где же ты, усердный банщик, мечтающий их срезать, чтоб по делам большим было легче бегать?

И вдруг словно стукнуло.

Ружье! Где Гербер его прятал? Не с собой же носил. В одежде винтовку не спрячешь. Тогда, возможно, он жил неподалеку от Рудницкого или по пути к его дому. Что сказал Аркадий Нестерович? Что Гербер приходил пьяным. Напивался и ехал на другой конец города, или это происходило в ближайшей рюмочной? А может, не в рюмочной. Просто покупал бутылку, распивал у себя дома и шел прогуляться до Рудницкого.

Убил ли он Локтева? Скорей всего, да. В бешенстве. Но так это или нет, она будет его искать. Гербер не шпион, потайных убежищ и всяких явочных квартир, как у Егера, у него нет. Он снимал комнату, сказал Рудницкий, то есть вокруг находились люди. Бить и пытать в таких условиях несподручно. Значит, есть какое-то более подходящее место. Именно там Гербер, например, встречался с Путятиным.

И именно там следует искать Локтева. Живого или мертвого.

Где это место? Явно не на Северном полюсе.

Ей вдруг стало ясно, что надо делать.

Ванькину тужурку она надела поверх рваной рубашки, расправила бантик на поясе и вышла в коридор.

В этом доме не спали никогда. Хлопали двери, входили и выходили люди, слышались голоса, где-то стучала пишущая машинка.

Анна поискала глазами Черенкова.

– Уехал с оперативной группой, – развел руками дежурный.

– А Шишов?

– Тот еще два часа как ушел. Сказал, что зуб болит.

В поисках Березина Анна заглянула в кабинет Локтева, но там было пусто и темно.

Как надо, так никого.

Хотя, может, к лучшему? Вдруг она ошибается и все совсем не так.

Она должна проверить сама.

Запахнув тужурку, Анна вышла на улицу. На очистившемся от туч небе ярко горели звезды, и это придало ей сил.

Трамваи еще не ходят, но ждать нельзя.

Сама не зная зачем, она перекрестилась на шпиль Адмиралтейства и потопала в сторону Невского. Там всегда можно найти припозднившийся автомобиль.

Ей повезло. В нужную строну ехал дядька на грузовике и подвезти согласился с удовольствием. Поговорить, как видно, хотелось. Саму ни о чем не расспрашивал, зато успел рассказать всю свою жизнь и напоследок даже поблагодарил:

– Месяц почти без человеческого разговора. Спасибо, дочка. Душеньку отвел.

Начать она решила с магазина.

Продмаг был закрыт, но внутри копошилась продавщица. Постучав в окно, Анна показала через стекло раскрытое удостоверение. Сердитое лицо выглянувшей на стук женщины сразу стало испуганным.

– Простите, не сразу разглядела, – подобострастно улыбаясь, заговорила она, впуская Анну внутрь.

Как только выяснилось, что милиция явилась не по ее душу, продавщица принялась рьяно помогать следствию.

– Гербер? Фамилию не слышала, врать не стану, только зачем мне фамилия? Вы мне рожу опишите. Вмиг соображу, бывал у нас или нет!

Выслушав описание, женщина на секунду задумалась и радостно всплеснула руками.

– Так это Мишка Огузок! Огузок – это, значит, прозвище такое ему мужики дали. За дрищеватость! Точно он! Бывал, и часто! Брал бутылку, а то и две. Недавно «Старку» начал покупать. Не слыхали? Новая! Да мягкая такая! У нас ее сразу «милицейским коньяком» прозвали, представляете? Потому что дешевая и вкусная. В этом году выпускать стали. Кроме спирта там коньяк, портвейн и настои на яблоневых листьях. Выпьешь, и во рту приятно. Я сама…

– Так что Мишка? – вернула продавщицу к суровой реальности Анна.

– Все обычным порядком. Выпьет за углом и пойдет шататься.

– Так он живет поблизости?

– Недалеко, но не в нашем поселке. В соседнем. Там магазина нет, вот он к нам и ходит. Точного адреса не назову, но, по разумению моему, кроме как у Гальки, снимать комнату не у кого.

Галькиного адреса женщина тоже не знала, но назвала улицу, описала дом и саму Гальку, а напоследок сунула ломоть ситного.

– Бери, вижу, что голодная. Не думай, не ворованный, своим поделилась. Это тебе в благодарность за… За все, в общем.

Ломаться Анна не стала. Сунула ломоть в глубокий карман Ванькиной тужурки и пошла в соседний поселок, когда-то бывший дачным, а теперь густо заселенный потерявшими кров семьями.

Галька в полутьме августовского утра стирала во дворе белье.

– Бог в помощь, – поздоровалась Анна, со слов продавщицы зная, что Галька – «баба набожная аж до умру».

– Спаси Господи, – ответила, вытирая мокрые руки, женщина. – Вот, решила с утра пораньше постираться. А то потом веревок свободных не будет.

– Мне постоялец ваш нужен. Михаил Гербер. Не покажете, где живет?

Галька оказалась проницательной.

– Ну, раз по фамилии называете, значит, из органов. Угадала?

– Угадали. Так покажете?

– Отчего ж не показать. Только его дома нет.

– Мне комнату нужно осмотреть, – честно призналась Анна.

– Так и думала, – поджала губы женщина. – Натворил чего?

– Натворил.

– Ну, так поделом этому пьянице. Надоел всем! А ведь умный человек! Бывало, такое вывезет, мы только диву даемся. Знает много всего. Сразу видно, что образованный сверх всякой меры.

Она провела Анну по темному пустому коридору и толкнула дверь последней комнаты.

– У него сроду не заперто. Если что, я во дворе буду.

Тратить время на тщательный обыск помещения в поисках доказательств его преступлений не было нужды. В данный момент Анну интересовал только один предмет – ключ.

У Гербера никакого ключа с собой не было, она хорошо помнила опись вещей, но если он прятал Локтева, то только под замком. Значит, ключ должен быть.

И ключ нашелся. Почти сразу. Потому что валялся на полу. Должно быть, обронил, собираясь.

Она уже хотела уходить, как вдруг заметила у двери несколько обглоданных костей и клок темной шерсти. Собака?

Анна вернулась во двор и окликнула увлеченно полоскавшую белье Гальку:

– Не скажете, где он пса своего держит?

– Рекса? Так в землянке на болоте. В доме держать я запретила. Жильцы жалуются, да и собака уж больно кусачая. И злая такая, что не приведи господь. Подсказала, что на болоте еще с германской землянки остались и строения всякие. Пусть, говорю, там живет, а костей я всегда дам. Или супа налью. У нас народу много, объедки найдутся. Чай, собака, а не слон.

Она подробно объяснила дорогу и предупредила:

– Только с тропинки не сходите. Не утонете, но извозитесь по шейку.

Извозиться Анна не боялась, поэтому шагала смело и через некоторое время услышала собачий лай. На поляне стоял скособоченный сарай. К скобе двери была привязана огромная лохматая овчарка. Пес рвался, скалил клыки и, сколько ни звала она его по имени, не унимался. Анна сообразила, что лает он уже не от злости, а от голода. И тут помог сунутый в карман ситный. Размахнувшись и хорошенько прицелившись, Анна бросила кусок в глубину сарая. Пес рванул за ним, а Анна – к двери. Захлопнув ее, она задвинула щеколду и прислушалась. Пес, урча, ел. «Ну, хоть собаку накормила», – подумала Анна, оглядываясь в поисках землянки.

Вход нашелся в кустах неподалеку. Интуиция не подвела и на этот раз. Вспомнились слова Березина про собачий нюх.

Что ж, неплохое качество для сыщика.

На еще крепкой двери действительно висел замок, и ключ, хоть и со скрипом, вошел в скважину.

Отворив дверь, Анна спустилась вниз по прогнившим ступеням.

В землянке стоял ужасный запах, а на полу, скорчившись, лежал связанный, но живой Локтев.

– Чебнева, – просипел он и сел, щурясь на свет.

– Я, товарищ Локтев, – кинулась к нему Анна.

– Гербера взяли? – поворачиваясь спиной, чтобы она развязала руки, спросил Локтев.

– Вчера ночью. Дает показания.

– А меня как нашли?

– Догадались.

– А кто с тобой?

– Никого.

– Так, выходит, ты и догадалась? Ну, спасибо тогда. Думал, что сдохну здесь.

Выйдя на свободу, Локтев сел на землю. Ноги его не слушались. Анна протянула оставшийся кусок хлеба, Локтев взял и с жадностью начал есть.

– Оголодал, прости.

– Ясное дело, оголодали, – кивнула Анна, разглядывая кровоподтеки на лице и руках.

– Это все его, Гербера, идея, – жуя, начал Локтев, – вывезти из страны секретные разработки. Путятин тоже немало вложил, но основной замысел Гербера. Сам рассказал.

– Я знаю.

– Ненавидел наш строй советский, вот и додумался, гад, врагам нашим помочь. Путятина тоже презирал. Того, мол, только большими деньгами получилось увлечь, а он, дескать, за идею старался. Ни на что не претендовал, наоборот, финансировал предприятие. Сам везти разработки не захотел. Я так думаю, что струсил. Хотя сказал, что хотел дождаться, когда его орудие начнет стрелять по Советам. Сволочь!

Увлекшись, Локтев рубанул рукой воздух и тут же скорчился от боли.

– Погоди. Передохну немного.

Анна терпеливо ждала. Сочувствия к начальнику она не испытывала, только что-то похожее на бабью жалость.

– Гербер за всем наблюдал. Тебя приметил еще на Коломенском острове. Видел, как ты приехала на пожар. Потом в больнице у Путятиной. Но испугался, только когда ты в баню пришла. Понял, что догадалась насчет Хряськова. С этого момента следить начал прицельно.

– Я столкнулась с ним, когда приходила к Рудницкому.

– Во-во. Про это он тоже говорил. Рудницкий твой ничего о самом деле ему не сказал, но Гербер и без него догадался, что от тебя добра не жди. Он ведь не меня, а тебя собирался захватить. По всем правилам военной науки, говорил. Вытрясти все, что тебе известно, а потом убить. Все так и случилось бы, если бы ты вдруг не исчезла. Он несколько дней дежурил возле твоего дома. Ждал, когда появишься.

– Возле дома? – переспросила Анна и с ужасом подумала, что Гербер мог схватить Фефу или Машу.

– Не дождался самую малость. Потому и план изменил. Меня он взял возле дома. Как подкрался, сам не ведаю. Удар сзади, и темнота. На чем вез, не знаю. Очнулся здесь. Пытал он меня. Бил. Потом собакой травил.

Локтев косо взглянул на Анну. «Хочет понять, осуждаю ли я его за то, что рассказал, где меня искать», – догадалась она.

Доев хлеб, Локтев вытер рот и посмотрел уже прямо.

– Сам знаю, что смалодушничал. Прости.

Анна молча кивнула. Никто не знает, какую ношу поднимет. Она тоже не знает и не ведает, как повела бы себя на месте Локтева.

– Когда он понял, что ничего у них с Путятиным не вышло, бесновался так, что думал – убьет на месте. Обошлось. Избил только сильно, а потом запер и побежал тебя искать. Не знаю, он тебя нашел или ты его?

– Он меня. У Рудницкого. Я по фотографии его узнала, вспомнила, где видела, и поехала к Аркадию Нестеровичу. Гербер его убил.

Последнюю фразу она произнесла очень тихо, но, справившись с собой, закончила:

– Мужики местные помогли связать.

– Он бы и тебя убил.

– Не сомневаюсь.

Они помолчали.

– На допросе про меня сказал? – наконец спросил Локтев.

– Ни словом не обмолвился.

– Получается, ты сама скумекала, кто ему информацию дал?

– Получается, – не стала скрывать Анна.

Локтев опустил голову.

– Попрут меня теперь из органов, или еще хуже – к стенке поставят.

Анна утешать не стала. Да и чем можно утешить?

В город ехали на трамвае, а на Гороховой разошлись в разные стороны.

– Мне домой надо, – сказала Анна. – На сегодня с меня хватит.

Локтев кивнул и с тоской поглядел вслед. Он был уверен, что больше они не увидятся.

И не только с ней.

– Фефочка! – с порога крикнула Маша, с раннего утра убежавшая гулять. – Знаешь чего? Не знаешь! У нас на Кирочной кинотеатр открыли!

– Возрадуйся, люд честной! – провозгласила Фефа из кухни.

– Ну, теперь учебники побоку, – выходя из комнаты, пошутила Анна.

Она была умыта, причесана и выглядела, по мнению Фефы, «обычным порядком, хоть и без прикрас».

Маша, взвизгнув, бросилась ей на шею. Нацеловавшись, девочка отстранилась и подозрительно оглядела мать.

– Ты какая-то не такая.

– Какая не такая?

– Не такая, какой была.

Из кухни выглянула раскрасневшаяся от кулинарных хлопот Фефа.

– Ты что же, родную мать не узнаешь? Чего еще выдумала!

– Ничего я не выдумала! Она смотрит по-другому!

– Вот так? – спросила Анна, сводя глаза к носу.

– Да ну тебя! – обиделась Маша и за обедом, продолжая разглядывать мать, вдруг спросила:

– А Иркутск – это в Сибири?

– Ну да. Я же говорила тебе.

– А там разве жарче, чем у нас?

– Да чего ты прицепилась? – удивилась Фефа, подкладывая девочке картошки и посыпая ее укропом.

– В Сибири холодно, сама говорила, – не унималась Маша.

– Так что? – удивилась Анна.

– А как же ты смогла загореть? У тебя лицо темное.

– Тебе показалось, – равнодушно пожала плечами Анна и, спрятав улыбку, подумала: «Все рассмотрела, все заметила. И в кого только такая приметливая?»

– А ты одна там была? – продолжала допрос Маша.

– С дядей Ваней, – обрадовалась, что можно почти не врать, ответила Анна.

– А он привез мне подарок?

Анна моргнула. О подарках думать было абсолютно некогда никому из них, а что касается Лазуты, так он уже в вагоне, хвастаясь, показал ей флакон с одеколоном, купленным в самом модном – когда только успел? – парфюмерном бутике, и заявил, что пусть хоть расстреляют, выкинуть его не даст. Слово «бутик» Лазута произносил с ударением на первом слоге, но выглядел при этом настоящим денди, и Анна не стала его ругать.

Теперь придется вместе бегать по магазинам в поисках подарка для Маши. Лишь бы та поверила, что он из Сибири.

– Привез, конечно. Вот придет завтра, отдаст.

После обеда за Машей прибежали подружки, и все вместе они отправились смотреть новый кинотеатр.

Анна с Фефой посидели немного, обнявшись, но почти не разговаривали.

Обычно словоохотливая Фефа на этот раз только спросила, все ли ладно.

Анна ответила, что все хорошо, и отправилась разбирать вещи.

На самом деле ей очень хотелось рассказать, что они виделись с Егером, но делать это было нельзя. И нельзя было похвастаться чудесным платьем, которое подарил Кама.

По правилам надо было оставить его в Париже, но она не смогла. Так и тащила через границу.

Достав его из котомки, Анна подошла к зеркалу и приложила к себе.

– Хороша была Танюша, краше не было в селе, – прошептала она, вглядываясь в свое отражение.

Это было глупо и неправильно, но ей хотелось хоть на мгновение представить себя входящей в вестибюль Гранд-опера и увидеть его, замершего от восторга.

Очарование длилось всего миг, после чего она сложила платье и уже хотела сунуть его на самое дно сундука, в котором хранились переложенные листьями герани и ромашки зимние вещи, как заметила невесть откуда взявшийся кулечек. Развернув кусок газеты, она увидела маленькую золотую брошь в виде стрекозы и приколотое к ней картонное сердечко. «Моей любимой Маше» – было написано на нем по-русски.

– Кама, – прошептала Анна, хотела заплакать и неожиданно для себя улыбнулась.

Какой же ты несносный, Егер. Несносный и невозможный.

На дне сундука, завернутая в два платка – простой и шерстяной, – лежала еще одна вещь. Нырнув почти с головой, Анна достала гиперборейский гребень, подаренный Камой, бесценное сокровище, исполняющее желания владельца.

Давно она не держала его в руках. Последний раз пять лет назад. Тогда она загадала желание, а потом решила, что оно не исполнится никогда.

Глупая она женщина.

– Я хочу снова его увидеть, – шепнула Анна.

Гребень слабо блеснул в ответ.

В этот самый момент в своем кабинете Медведь разговаривал по телефону с начальством. Голос в трубке звучал спокойно, но Медведь нервничал и несколько раз в ходе разговора перекладывал телефонную трубку от одного уха к другому. Ему все казалось, что трубка слишком нагрелась.

О результатах расследования он доложил ночью, как только Артузов вернулся из Кремля.

Артур Христианович, выслушав, назначил следующий звонок на семь утра.

– Сейчас срочное поручение Иосифа Виссарионовича надо сделать. Ну и ты заодно с мыслями соберешься.

Готовясь к разговору и продумывая возможные вопросы, Медведь не спал всю ночь. В голосе Артузова ему почудилась скрытая угроза, и он отлично понимал ее причину.

– Да, товарищ комиссар, выводы насчет Локтева будут сделаны.

– Будут?

– Уже сделаны, товарищ комиссар, – поправился Медведь, все яснее понимая, что такие же выводы будут сделаны и в отношении его самого.

Это было главным, что лишало покоя. И трубка именно поэтому нагревалась.

Погруженный в невеселые перспективы, он прослушал последний вопрос.

– Что, простите?

На той стороне провода повисло молчание, а потом Артузов вкрадчиво поинтересовался:

– В облаках витаешь, товарищ Медведь?

– Никак нет! Сегодня связь плохая почему-то. Линия, наверное, перегружена.

– Ну-ну, – хмыкнул в трубке Артузов.

– Простите, товарищ комиссар.

– Кого вместо Локтева поставишь, повторяю?

Медведь не задержался с ответом:

– Чебневу Анну. Неплохо показала себя в этом деле, да и вообще… Созрела для больших задач.

– На Чебневу не рассчитывай. К себе забираю. Мне такие позарез нужны.

– В Центральный аппарат планируете?

– Да какое! Там и так на головах друг у друга сидят! Нет, мне нужны люди для работы за бугром. На поле противника. Эта сгодится.

И после паузы добавил:

– Все только начинается. Понимаешь, о чем я?

– Как не понять, товарищ комиссар Государственной безопасности.

Почувствовав в голосе Филиппа Демьяновича плохо скрываемую обиду, Артузов уже другим тоном пояснил:

– Они с Лазутой молодцы. Чисто сработали.

– Просто повезло.

– А я считаю, что не просто. Конечно, их прикрывали, и здорово прикрывали, но отработать на вражеской территории и не засветиться не всякий сможет. У Чебневой опыт совсем небольшой, а у Лазуты и того меньше.

Артузов потер трубкой ухо и заявил как о решенном окончательно:

– Забираю обоих. Ты с исполкомом обсуди, но сильно не миндальничай.

Медведь молча кивнул, как будто Артузов мог его видеть.