© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Улица Красных Партизан петляла как пьяная. Неказистые строения погружались в овраги, всплывали на открытых участках. Грязь на этой улице имела свойство никогда не пересыхать, даже в сухую погоду она оставалась жирной и липкой. Дощатые тротуары разъезжались, вставали дыбом, и приходилось обходить опасные участки по щиколотку в жиже. Случайному прохожему на этой окраине делать было нечего. Создавалось ощущение, что здесь они и прячутся – красные партизаны.

Жаркое лето 54-го года было в разгаре. Миновал июнь, начиналась самая убийственная пора. Солнце жарило, как раскаленная духовка. На извилистой улочке, заставленной частными домами, не было ни души. Граждане скрывались за заборами и бревенчатыми стенами.

– Крутится, вертится шар голубой! Крутится, вертится над головой! – внезапно прорезало округу удалое пение. Пели задорно, но немного фальшиво. Из переулка вывалился разбитной молодой парень, изрядно набравшийся. Какой-то нескладный, в грубых штанах, мятая рубашка расстегнута до пупа, русые волосы торчат в разные стороны. Физиономия – довольная, дальше некуда. На плече у парня висела гармошка, за ухом торчала папироса.

– Крутится, вертится, хочет упасть! – продолжал он, но вдруг оступился, и нога мгновенно провалилась в дыру посреди тротуара. Парень выругался, но тут же засмеялся: бывает, мол, и, пошатываясь, пошел дальше…

Старушка за оградой возилась с какими-то банками, и он, проходя мимо, помахал ей рукой:

– Привет, бабуля! Немцы в деревне есть?

Старушка удивленно посмотрела на него и покрутила пальцем у виска. Парень заржал и прошел мимо ограды, громко бормоча:

– Духи… Где же эта дура? Хрен найдешь, а потом хрен догонишь… Где эта улица, где этот дом?.. – Он внезапно осекся, всмотрелся и схватился руками за хлипкий штакетник. – О, вот эта улица, вот этот дом! Антонина, мать твою, выходи!

Никто не отозвался, но дрогнула занавеска на маленьком грязном окне.

– Ты чего там прячешься? Выходи, дура! – крикнул парень. – Сколько можно тебя искать? Я пришел! Кавалер барышню хочет украсть! – И залился рваным, неприятным смехом.

Увы, запущенный участок помалкивал. Тогда он стал трясти штакетник, продолжая звать свою пассию.

Вдруг приоткрылась входная дверь, и на крыльцо вышел угрюмый мужик: козырек кепки надвинут на глаза, отливала свинцом щетина. Он смотрел мрачно, исподлобья.

– Вот так поворот! – воскликнул парень. – А ты что за хрен с горы? Тонька, ты кого в дом привела?! Мужик, ты кто?

– Ты чего орешь, недоделанный? – процедил сквозь зубы мужик. – Какого хрена надо? Нет здесь никакой Тоньки. Ошибся ты.

– Это я-то ошибся? – возмущенно заголосил молодой человек. – Я что, не знаю, где Тонька шкерится?! Мы чё-то поссорились, вот она и прячется от меня… Это же дом 44. – Он смотрел на табличку, но глаза разбегались, не могли сконцентрироваться. – Или нет? Мужик, ты в каком доме живешь?

– Вали отсюда, – процедил субъект в кепке. – Нет здесь никакой Тоньки и не было никогда. Вали, кому сказано, гармонист хренов!

– Эй, а ты чего такой грубый? – возмутился парень. – Я с тобой нормально разговариваю или чё? А ты докажи, что у тебя нет Тоньки!

– Как же ты задолбал, – проворчал мужик, спускаясь с крыльца, и направился к калитке, поглядывая по сторонам.

Снова дрогнула занавеска – в окне мелькнул чей-то хмурый взгляд, и в приоткрытой двери возник еще один тип, держа руку под пиджаком и сжимая что-то на поясе. Из сарая выглянул третий – щербатый, заскорузлый, в тельняшке под мятым пиджаком – и воровато покосился по сторонам, облизывая губы.

Паренек с гармошкой не унимался, нес какую-то околесицу, словно специально нарывался на неприятности.

– Тебе по десять раз повторять? – выдавил небритый. – Чеши своей дорогой. Чего бузишь? Или ты дурачок деревенский?

– Это я-то деревенский? – возмутился гармонист. – Ты чего хамишь, дядя? Ну ладно, ошибся, а хамить-то чего?

Небритый скрипнул зубами. Близко посаженные глазки шныряли по сторонам. Не хотелось ему лезть в драку, да и вообще шуметь не хотелось. Второй субъект, продолжая стоять на крыльце, смотрел пристально, с недоверием, рука оставалась за отворотом пиджака.

Гармонист отвлек внимание присутствующих, поэтому никто не увидел, как на дальней стороне участка отогнулась штакетина в кособокой ограде и через нее пролез человек. За ним – еще двое. Они рассредоточились: один припал за ржавую бочку, двое поползли дальше. Знак рукой – и двое перебежали, а один повалился за груду старых досок.

Мужик в тельняшке что-то почувствовал, мотнул головой, глаза расширились от ужаса. Он сунул руку под пиджак и взревел дурным голосом:

– Буба! Атас! Менты!

Загремели выстрелы. Привстал из-за досок ладно сбитый русоволосый мужчина и стал бегло стрелять из ТТ. Тип в тельняшке успел выхватить ствол, но на этом все закончилось: он картинно взмахнул руками – пистолет упал по дуге в смородину, – зашатался и повалился носом в утыканные гвоздями доски.

Тут с крыльца скатился субъект с пристальными глазами и заметался, не зная, куда бежать.

«Гармонист» при первом же вопле сбросил с плеча гармошку и швырнул ее двумя руками, словно мяч, в лицо противнику. Тот оказался сообразительным, отклонился, ловко, словно цирковой гимнаст, отпрыгнул к кустам заброшенной малины и выхватил пистолет из-за пояса. У этой публики волыны всегда при себе.

«Гармонист» замешкался, тоже полез за оружием, но извлечь табельный из мешковатых штанов оказалось непросто. Тогда он оттолкнулся от ограды, скачками понесся вбок и нырнул под столб электропередачи, подножие которого заполонила кленовая поросль.

Прогремели выстрелы, и две пули пронеслись прямо над головой «гармониста». Он приподнялся, тоже дважды выстрелил, перебежал обратно к столбу и распластался под оградой. Кусты на участке вдруг затряслись – это противник энергично отползал, используя складки местности.

Парень чертыхнулся, перевесился через ограду и начал бегло стрелять по трясущимся кустам. Ахнул, когда штакетину рядом с ним переломила очередная пуля, и повалился в нестриженую траву…

На участке тем временем велись настоящие боевые действия. Капитан уголовного розыска Андрей Некрасов, подстреливший щербатого, перебежал к сараю и скорчился за углом. Постреливал из-за бочки старший лейтенант Сиротин – видный, основательный. На него всегда оборачивались женщины, но сегодня на него обращал внимание лишь ошалевший тип, прыгающий вокруг крыльца.

Завозился за досками старший лейтенант Луговец, довольно рыхлый, но поворотливый, если возникала угроза.

Бандит у крыльца, юркий, как акробат, орал дурным голосом и палил из нагана, второй рукой давя на курок. Когда барабан опустел, он выбросил ствол и кинулся, пригнувшись, к калитке, но споткнулся о брошенную гармошку. А когда вскочил, паренек за забором, Пантелей Скляров, открыл по нему огонь. Это же надо суметь промазать с такого расстояния! Увы, Пантелей сумел…

Бандит тут же шарахнулся в сторону, оборвал свисающий с крыши ворох хмеля, запутался в нем, а потом резко сменил направление и, бросившись обратно, взлетел на крыльцо. В него стреляли со всех сторон, но он, отмахиваясь от пуль, быстро юркнул в открытую дверь – в сенях раздался оглушительный грохот падающих ведер и тазов.

– Окружить дом! – прокричал Некрасов. – Никого не выпускать! Да не лезьте под пули, мужики!

Где-то сзади распахнулось окно, зазвенело вываливающееся стекло. Сиротин, который находился неподалеку, пригнув голову, побежал к дому, прижался к стене и стал стрелять за угол – из окна, похоже, кто-то пытался выбраться, но попытка провалилась – старлей теперь контролировал этот путь отхода.

На участок наконец вбежал Пантелей и сразу припустил к крыльцу. Андрей бежал с обратной стороны, и у колодца они встретились. Пантелей запыхался, словно пробежал полгорода:

– Товарищ капитан! У этого гада есть второй пистолет, я видел. За поясом… А в доме еще один…

– Здесь оставайся, – бросил Некрасов, – на гармошке, если хочешь, поиграй…

Он ввалился в сени, забивая на бегу обойму. Чертовы тазики! Какого хрена их тут разбросали?

В доме тем временем перекликались двое, и в голосах их звучали истерические нотки.

Но бандиты продолжали отстреливаться – недостатка в оружии и боеприпасах у этой шантрапы не было. Пули дырявили фанерные стены, звенело разбитое стекло…

Андрей повалился на пол, закрыл голову руками. И подумал: «Прямо как на фронте, враги бьют в упор».

Где-то за стенами надрывал глотку Пантелей, хотелось надеяться, что у парня хватит ума не лезть в это пекло.

– Суки! Назад, менты поганые! – орали из хаты. – Всех замочим!

Угроза имела под собой основания. Терять этим отмороженным было нечего.

«А что у них насчет гранат? – мелькнула у Андрея тревожная мысль. – Пока не сообразили, но могут и сообразить, дело-то нехитрое».

Он подобрался, оттолкнулся пяткой от порожка и перекатился в горницу. Здесь недавно пировали – пахло селедкой, разлитой сивухой, но сейчас было пусто. Бандиты засели дальше – в одной из спаленок. Из проема кто-то выстрелил, сопроводив действие порцией отборного мата.

Андрей откатился за удачно подвернувшийся простенок, извернувшись, вынул из кармана припасенную РГД – какой же фронтовик пойдет на дело без гранаты? Боеприпас слабенький, наступательный, но в маленькой комнате должно хватить. Лишь бы не промахнуться.

Он высунул руку с пистолетом и выстрелил. В ответ прозвучала целая какофония – били двое. Но они уже загнаны, куда им деться, ведь выход через окно сторожит Сиротин…

– Эй, братва, еще раз хорошо подумали! – крикнул Некрасов. – Сдаваться будем?

– Да пошел ты! – хрипло выкрикнули из-за порога. И попутно конкретизировали – куда и с кем. Сдаваться им не было никакого резона – таких дел натворили, что и «вышки» мало. Уголовному розыску эта публика также живой не требовалась. Времена «языков» давно миновали – корми их, содержи, а смысл какой? Освобождать надо от этой нечисти родную землю…

Капитан быстро высунулся, оценил направление и расстояние, тут же спрятался, выдернул чеку и снова высунулся. Граната пролетела над полом, миновала порог и взорвалась где следует. Домик тряхнуло, что-то затрещало, повалилось. Истошный вопль совпал с подрывом. Очень хотелось надеяться, что пожарных вызывать не придется…

Доносились хрипы, тряслась и ломалась оконная рама. С улицы прозвучало два выстрела – и все стихло. Но пистолет пока не хотелось убирать в кобуру.

Андрей выбрался из укрытия, осторожно пересек горницу. За проемом все раскурочено, перевернуто. Коврик на стене с изображением оленьей идиллии порвало в клочья. От кровати оторвало дужку, в стенах зияли дыры от осколков. Воздух в помещении наполнила пороховая гарь. Возгорания не произошло, и слава богу. На полу валялся истерзанный осколками труп – граната взорвалась у него под ногами. Лицо перекошено, в глазах невыразимый ужас – видимо, понял за миг до смерти, что к чему. Это гражданин Киселев Олег Севастьянович, погоняло Кисель, две ходки – за разбой и нанесение тяжких увечий, повлекших непоправимый вред здоровью…

Окно, вернее, то, что от него осталось, было распахнуто настежь. Андрей подошел к нему, огибая обломки тумбы, осторожно высунулся. Соседская ограда практически рядом, стеной стояли заросли жимолости и черноплодной рябины – неплохая дорожка, чтобы безнаказанно уйти. Но не ушел – «здоровье подкачало».

Очередной труп валялся под окном – видимо, бандит пытался вылезти через него. Серая холщовая рубашка разорвана в нескольких местах. Сплющенная голова, вылезшие из орбит глаза… Гражданин Асташкин, по кличке Пельмень (что-то действительно в образе имелось), с ног до головы был залит кровью.

Оторвался от угла и подошел Вадим Сиротин. Он был спокоен, только немного удивлен.

– Это ты его? – спросил Андрей.

– Грешен, – согласился Сиротин. – Помог человеку, он все равно не жилец. Представляешь, какой живучий – его буквально изрешетило осколками, однако смог добраться до окна, пытался вылезти, да еще и в меня стрелял. Это ведь Пельмень, если не ошибаюсь? Тот, что участвовал в изнасиловании группы школьниц за гаражами в Нахаловке?

– Он самый, – кивнул Некрасов. – Буба знает, как подбирать кадры.

– Эх, такие люди уходят, – манерно вздохнул Сиротин. – Пустеет без них земля… Вот только отчего с их уходом работы меньше не становится?..

Отвечать на риторические вопросы как-то не принято. К тому же с обратной стороны дома внезапно снова разразилась стрельба!

– Буба! – спохватился Андрей. – Как вовремя черта помянули!

Он бросился из дома, выбежал на крыльцо.

Луговец и Пантелей вели стрельбу по соседнему участку. Валентин скрючился за поленницей с дровами, служащей символической границей, высовывался, нажимал на спуск. Пантелей рванул с высокого старта, плюхнулся рядом с товарищем. Тот отвлекся, стал орать:

– Дубина ты стоеросовая, мог бы и не добежать!

Главарь Буба, судя по всему, далеко уйти не мог, так как территорию оцепили еще полчаса назад.

– Буба, сдавайся, окружили тебя! – крикнул Андрей, скатываясь с крыльца.

Пуля ударила совсем рядом, разбила последнее уцелевшее стекло на этой стороне.

– Ложись, товарищ капитан! – орал во все горло Пантелей.

Андрей бежал в обход, вдоль ограды. Ему навстречу шел Сиротин, который пролез через сухой кустарник. «Можно и от своих пулю в лоб получить, – мелькнула неприятная мысль. – Милиционеры, сжимавшие кольцо, не особо будут разбираться, кто там у них за главной мишенью…»

Отчаяние гнало Бубу – в миру Георгия Бубенцова, рецидивиста с завидным стажем. Что ему терять? Только убийств у братвы за душой не менее десятка! Он ползал по буеракам, отстреливался на два фронта, заставил залечь рискнувших подняться в полный рост милиционеров. Патроны и не думали кончаться – банда собрала приличный арсенал.

Андрей попытался перебраться на соседский участок, но пуля пролетела так близко, что он поневоле испугался.

В кустах мелькали головы милиционеров, они палили напропалую.

– Мужики, осторожнее! – крикнул Некрасов. – Не лезьте под пули, он никуда не денется!

– И не шмаляйте как психи! – выкрикнул из-за поленницы Луговец. – Нас же постреляете!

Тем временем Буба продолжал ползти между грядками. Иногда в прорези прицела мелькало его перекошенное лицо, но в следующий миг пропадало. Просто виртуоз какой-то! Он полз по канаве между грядками – и с обеих сторон его потеряли из вида. Возник он, вернее, возникла его кепка, которую он держал на лезвии финского ножа. Кепку отстрелили, но нож остался в руке бандита. Он вновь возник, уже в паре метров левее. Палил из ТТ, что-то свирепо орал, затем перекатился в полуразрушенную продолговатую сараюшку, дверь в которую отсутствовала.

– Он заперт! – закричал с дальнего конца огорода Сиротин. – Мужики, окружаем его!

Люди бросились вперед, пока Буба не оборудовал себе огневую позицию. Из проема вдруг вылетела граната – на десерт оставил? Андрей заметил ее первым и повалился с воплем:

– Ложись!!!

Это была Ф-1, боеприпас оборонительного действия, мощный, с разлетом осколков на пятьдесят метров! Вроде успели все попадать, но ударила волна, уши заложило.

Сиротин столкнулся с милиционером, обходящим сарай, – и уже было непонятно, кто на кого повалился. На другом конце постройки скорчился еще один сотрудник постовой службы. Взрыв на несколько секунд дезориентировал, лишил способности соображать. Луговца завалило дровами. Пантелей Скляров лежал под бочкой, как-то молитвенно смотрел в небо и, похоже, «взял тайм-аут».

Никто не ожидал, что Буба пойдет на прорыв! В дальней стене сарая, похоже, имелась дыра, ему осталось лишь оторвать пару досок, чтобы выбраться наружу. Бурьян вплотную подступал к постройке. Он выполз как змея, преодолел пару метров в согнутом положении, держа нож в зубах. На этой стороне находился лишь один милиционер – двадцатилетний парнишка, лишь недавно пришедший в органы. Он крепко сжимал в руке табельный пистолет и все же замешкался, когда из бурьяна на него набросилась оскаленная небритая рожа! Пистолет не выстрелил, да и Буба в этот момент предпочел работать без шума. Он остервенело бил паренька ножом в живот – нанес не меньше пяти ударов и оттолкнул от себя. Младший сержант захлебывался, хватал воздух ртом. Кровь лилась потоком. Ноги подломились, и он, повалившись боком, пытался зажать рану…

Буба пустился наутек, перевалился через поленницу досок и стал буквально вкручиваться в разросшуюся малину…

Слишком поздно заметили, что матерый волк вырвался за флажки. Первым беглеца обнаружил Сиротин, ахнул, стал стрелять, но кончились патроны в обойме. Он выругался, бросился догонять преступника, но запутался в колючей проволоке и стал материться, отрывая от одежды стальные шипы.

Беглеца и след простыл – не успели оглянуться. Целая толпа бросилась вдогонку – с ревом, с матерками. Прочесывали все соседние участки, заходили в дома. Мирные граждане, и без того напуганные пальбой, шарахались от чужаков. Что они могли видеть? Ничего, сидели, запершись…

Улица Красных Партизан – как черная дыра, тут можно спрятать хоть роту диверсантов, а уж уйти, используя местную глушь и складки местности, – проще простого…

Поиски ни к чему не привели. Один из местных жителей видел, как незнакомый мужик, забрызганный кровью и вполне соответствующий приметам, нырнул в овраг за пределами жилой зоны. Это было минут пятнадцать назад, и можно представить, где теперь Буба. Вернее, совершенно невозможно представить!

По рации прошел сигнал всем постам: приметы, предостережение о том, что преступник вооружен и очень опасен, так что при задержании можно не церемониться.

Разозленные сотрудники возвращались на участок. Предстояло выяснить, кто жил в этом доме, кто те «добрые» люди, предоставившие приют головорезам?

Младшего сержанта Полежаева перебинтовали прямо на месте – нашлась аптечка. Парень подавал признаки жизни, но жалко было на него смотреть – глаза мутнели, закатывались, он судорожно вздрагивал, харкал кровью. Пытался что-то сказать, но только давился словами. Подавленные товарищи волокли его к воротам на куске брезента. Наконец подъехала машина из местной больницы. Санитары разорались: кто разрешал трогать тело, тем более волочь через весь огород? Окончательно решили загубить человека своими непрофессиональными действиями?! Сотрудники огрызались: «Это ты, мол, тело, а это наш товарищ, совсем еще молодой, месяца не прослужил. Жена у него – еще моложе, а уже на сносях, восьмой месяц дохаживает…»

Раненого переложили на носилки, погрузили в санитарную машину…

Некрасов в бессилии скрипел зубами. Вот так всегда – какая-нибудь ложка дегтя испортит бочку меда!

– Не расстраивайся, командир, – пробормотал Вадим Сиротин, пытаясь ногой перевернуть тело мертвого Шакала (урожденного Синявина Николая Ивановича), «удачно слившегося» с утыканной гвоздями доской. – Банда обезврежена, больше никаких бед не натворит. А Буба найдется, живой или мертвый. Обязательно найдется, куда он денется! Вызывай людей, пусть трупы вывозят, не нам же эту мразь от гвоздей отдирать… А Полежаев справится – парнишка молодой, здоровья вагон. Еще своего сынишку нянчить будет – или кто там у него родится…

Подошел, тяжело отдуваясь, Валентин Луговец. Сел на завалинку, закашлялся. У опера активно барахлили бронхи, он кашлял почти постоянно – иногда до крови, до рвоты. Уходить на больничный отказывался, оформлять инвалидность – боялся. Надеялся на всепобеждающую советскую медицину и какое-то чудо. Его старались не перегружать, но сегодня просто больше некого было с собой взять!

Как-то бочком приблизился Пантелей Скляров, посматривал виновато. Имелась в случившемся и его вина – рядом с Бубой стоял, мог бы и обезвредить. Впрочем, что взять с молодого парня – без году неделя в органах, он и так сегодня выступил хорошо, прямо сказать, не ожидали…

– Актер погорелого театра, блин, – ухмыльнулся Сиротин.

– Да не, Пантелей нормально отыграл, – вступился за парня Андрей. – Целый спектакль разыграл, чтобы эти черти, не дай бог, назад не посмотрели. Вроде скромняга, Пантелей, откуда таланты? Мы аж засмотрелись, заслушались, аплодировать чуть не начали. В театральном училище обучался?

– Да какое, на хрен, театральное училище, – смутился парень. – От сохи я, в смысле от трактора… В школе участвовал в кружке художественной самодеятельности – вот и все. Нашло вдруг что-то, не знаю… Правда, хорошо получилось, товарищ капитан?

– Правда, – кивнул Некрасов. – Можешь осваивать смежную профессию. Переигрывал немного, но ладно, будем считать, что мы этого не заметили.

Окрестность понемногу заполнялась шумом – звучали голоса добропорядочных горожан, скрипели ставни. Осторожно, как бы решив попробовать, тявкнула собака. Оперативники по одному выходили за калитку. Зачавкала грязь под колесами – подъехал потрепанный ГАЗ-67, приписанный к горотделу милиции. Машинка мощная, с приводом, как и буденновская тачанка, на все четыре колеса, но порой непредсказуемая. Да и шума от нее много. Водитель дядя Степа чего-то явно побаивался – ехал осторожно, вытягивал шею. Немного успокоился, обнаружив у калитки все милицейское воинство. Да и стрельбы не слышно.

Дядя Степа был жилистый, морщинистый, весь седой, но человек полезный. Вез, куда прикажут, вопросов не задавал (почти), немного робкий, малость приторможенный – но это никого не волновало.

Машина остановилась напротив скамейки, на которой сидел Луговец. С подножки спрыгнула невысокая худая женщина в мужских брюках и пиджаке из тонкой ткани производства Качинской швейной фабрики. Волосы были стянуты резинкой на затылке. Поблескивали большие, выразительные глаза на обостренном, вытянутом лице. Поражать коллег своей неотразимой женской привлекательностью у Светланы Каретниковой привычки не было. И назвать ее привлекательной язык бы не повернулся. Одевалась соответственно – уныло, серо. Отличалась сдержанностью, даже прохладой. Но что-то в ее головке происходило – и порой выбиралось наружу.

– Живые, чтоб вас так… – облегченно выдохнула Светлана. – Все нормально, парни?

– Нормально, Светлана Анатольевна, – отозвался Сиротин. – Только милиционер пострадал – Бубе «на перо» попал.

– И сам Буба ушел, – добавил Луговец.

– Ну надо же, какая неожиданность! – всплеснула Светлана руками. – И почему я нисколько не удивлена, Андрей Николаевич? – Скажи, почему ты мне не разрешил участвовать в этих, как ты выразился, мужских играх? Что за произвол и авторитарные замашки? Почему я должна отсиживаться на скамейке запасных? Ладно дядя Степа – лицо гражданское, но мне-то за что? – девушка искренне негодовала.

– Светлана Анатольевна, не митингуй, – поморщился Андрей. – Эти игры, как я правильно выразился, мужские. Жарко здесь было, уж поверь.

– Он прав, Свет, – хрипло выдавил Луговец. – Тут такая баталия разыгралась… Тебя еще от пуль оберегай. Ты баба, конечно, умная, но… Знаешь, не помог бы нам тут твой умище…

– А я не прошу меня от пуль оберегать, – проворчала Светлана, садясь на доску рядом с Луговцом. – Ладно, мужики, рассказывайте, как вы тут без меня повоевали.

Рассказ не затянулся. Андрей посматривал на часы: где, мать их за ногу, следователи и уборщики? По милицейской рации давно сообщили, пора бы и подъехать. Светлана сокрушенно вздыхала, покачивала головой. Гнев прошел, но досада за своих коллег-недотеп, не способных довести до конца любое дело, осталась. Вечно за ними надо подчищать! Дядя Степа как-то робко покинул машину, косясь за палисадник, где среди грядок выделялось тело гражданина Синявина, помялся, стал протирать ветошью лобовое стекло, «украшенное» разводами. Машинка была хорошая, только без крыши и дверей. Последние заменяли вырезы в кузове. В условиях войны, когда надо срочно покинуть машину, – нормально. Но в мирное время, пусть и непростое, – со своими неожиданностями… «Интересно, к зиме дадут что-нибудь другое?» – частенько возникала мысль. Летом еще ничего, но зимы в Красноярском крае лютые, столбик термометра может опуститься до минус тридцати, может и ниже. Так и будем кататься с ветерком?

– Эх, дядя Степа, ни хрена ты не милиционер, – подметил наблюдательный Пантелей.

– А мне оно надо? – хмуро покосился на него водитель. – Я лицо сугубо гражданское, мне ваши милицейские дела – как корове седло. Вожу вас – и отвяжитесь. Плохо, что ли, вожу?

– Мастерски возишь, дядя Степа. – Андрей украдкой показал Пантелею кулак. – Без тебя бы мы пешком по городу бегали и от тоски выли.

Но Пантелея несло:

– Ты хоть воевал, дядя Степа?

– Нет, – буркнул водитель. – В тылу на Урале отсиживался. Ящики со снарядами возил с заводов на эшелоны. Все три года с хвостиком возил – как в тюряге, от звонка до звонка.

– А признайся, дядя Степа, однажды не довез. – Пантелей украдкой подмигнул ухмыляющейся Светлане. – С тех пор такой контуженный.

– Это я-то контуженный? – рассердился водитель. – Сам ты контуженный, пацан желторотый…

– А ну, отставить, Пантелей! – осадил подчиненного Некрасов. – Смотри, разозлишь дядю Степу – и однажды он покатает тебя на капоте.

Сотрудники сдавленно хихикали. Даже дядя Степа хитро ухмылялся.

На дороге появился грузовик с фанерной будкой в кузове. Он медленно объезжал ухабы, плыл по непересыхающей грязи. Пожаловали наконец-то должностные лица. По этому бездорожью проще до соседнего райцентра добраться, чем до дальних окраин собственного города.

Через несколько минут округа вновь наполнилась лицами при исполнении. С мрачной миной блуждал по огороду следователь Васнецов в милицейской форме, выслушивал показания оперов. Потянулись криминалисты во главе с местным светилом – экспертом Левенбуком Борисом Михайловичем. Непонятно, что они собрались тут делать, но таков порядок. Борис Михайлович разглядывал тела и укоризненно покачивал головой: не умеем пока без моря крови.

– Ну все, пост сдали, товарищи офицеры, – облегченно вздохнул Некрасов. – По коням, как говорится, – и на базу. Давненько мы что-то люлей не получали от начальства. – И первым втиснулся через прорезь в борту на место рядом с водителем.

– Все не войдем, – рассудительно изрек Луговец, забираясь на заднее сиденье.

– Пантелей на капоте поедет, – хохотнул Сиротин.

– Пантелей пешком пойдет, – объявил Некрасов, обозрев свое немногочисленное войско. – Как самый молодой и самый быстроногий. Не морщись, боец, такова твоя доля. Ничего, переулками на Таловую выйдешь – там автобус ходит, раньше нас доедешь. Гармошку не забудь – реквизит, как-никак, может, когда-нибудь еще пригодится. Заводи, дядя Степа! Или Валентину прикажем кашлем заводить?

В горотделе уже все знали о случившемся. Новости в городе распространялись со скоростью света. Люди уважительно поглядывали, проходя мимо. Андрей поднялся на третий этаж – перед этим, как смог, привел себя в порядок, очистил с ботинок ветки и листву, растер грязь на коленях. В ушах еще стоял звон от так некстати взорвавшейся лимонки. Глянула с интересом Ирина Матвеевна, сравнительно молодая секретарша подполковника Броницкого – главы горотдела внутренних дел. Прервал работу старенький «ундервуд», на котором Ирина Матвеевна строчила приказы начальства. Пальцы у секретарши были маленькие, короткие, но бегали по клавишам, как пальцы пианиста-виртуоза.

– Проходите, Андрей Николаевич, Юрий Алексеевич вас ждет, – вкрадчиво поведала «пианистка». – К нему Головаш забежал, Василий Иванович, но, думаю, скоро уйдет.

Майор Головаш замещал главного милиционера города по воспитательной линии. Вроде комиссара или замполита в армии – следил за чистотой рядов и преданностью коллектива идеалам марксизма-ленинизма. Головаша Ирина Матвеевна недолюбливала – впрочем, не она одна.

Подполковник Броницкий сидел за своим столом мрачнее тучи, слушал, что ему нашептывает заместитель. Оба видные, на обоих одинаково ладно сидели милицейские мундиры, только Головаш пониже и потолще.

Роскошью кабинет начальника ГОВД не отличался. Все предельно сухо, аскетично. Стулья, столы с облезлой полировкой, шкаф с несекретными документами, сейф – с секретными. На стенах – портреты Феликса Дзержинского и Никиты Хрущева.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Разрешаю, – крякнул Броницкий. – Проходи, Некрасов, будь как дома.

Начало не предвещало ничего хорошего, голос старшего по званию звучал с язвительным сарказмом. Прервал свое вещание майор Головаш, встал со стула, оправив китель, и сказал:

– Ну хорошо, Юрий Алексеевич, не буду вам больше мешать. Занимайтесь делами, надеюсь, позднее мы с вами договорим.

Он словно снисходительно высказывал высочайшее соизволение. Это странно. Давно прошли времена, когда комиссары затмевали командиров своей значимостью.

Головаш прошел мимо, глянув как-то предвзято, с хитрецой. Такие взгляды никогда не нравились. Они не говорили о человеке ничего хорошего.

Дверь за ним мягко закрылась, и в кабинете установилось тяжелое молчание. Подполковник Броницкий исподлобья созерцал подчиненного. Он страдал от жары, несмотря на открытое окно. Вентилятор, похоже, сломался – присутствовал, но не работал. Городской отдел находился в центре Качинска, на улице Малышева – местного пламенного революционера, павшего смертью храбрых в боях с колчаковцами. Дребезжал по рельсам трамвай, гудели грузовики. Из окна кабинета подполковника открывался неплохой вид на приличную часть города: на добротные каменные здания, построенные еще купцами-кровопийцами, на сквер Героев Революции, на кумачовые лозунги, украшающие город и призывающие следовать заветам коммунистической партии и досрочно выполнить планы 5-й пятилетки. Страна уверенными темпами строила социализм – и каждый это делал на своем месте.

– Проходи, присаживайся, чего ты там застрял? – проворчал Броницкий. – Любуешься, добрее ли стану? Не дождешься…

Андрей присел. Подполковник не спускал с него выразительного взгляда. В принципе, Юрий Алексеевич был неплохим человеком, но умел, когда надо, вызывать у подчиненных шок и трепет.

– Ну и что вы там натворили, капитан? – проворчал Броницкий. – На улице, мать их, Красных Партизан? Вы чуточку не охренели, Некрасов? Страна строит мирную жизнь, все хорошо – и вдруг ты устраиваешь маленькую войнушку в пределах городской черты. Зачем, Некрасов? Все идет по плану? Мало того что взорвали мирное спокойствие и напугали горожан, так еще и не взяли главаря, позволили ему зарезать нашего с тобой коллегу…

– Будем надеяться, Полежаев выживет, товарищ подполковник. Парень молодой, здоровье отменное. Вины с себя не снимаю, невозможно все предусмотреть и составить стопроцентно успешный план – тем более в сжатые сроки. Вы же знаете, сколько у нас людей и насколько качественен состав отдела. Поступил сигнал, что по такому-то адресу отсиживается банда матерого урки Бубенцова, и надо было действовать без промедлений. Вы же знаете этих бандитов: сегодня они здесь, завтра там – и ищи ветра в поле. Повторяю, вины с себя не снимаю. Но банду мы все-таки уничтожили, Буба остается ни с чем. Без своих людей он – пустое место. Может, если повезет, уйти на дно, где-то отсидеться, даже попытаться покинуть город, но… Это ненадолго, товарищ подполковник, мы его поймаем, это вопрос времени.

– Времени, говоришь… – Броницкий уже не смотрел как разъяренный тигр. – А ничего, что мне уже из горкома звонили, спрашивали, что за бардак творится во вверенном мне городе?

«Скорее всего, ничего», – подумал Некрасов, но не стал озвучивать эту крамольную мысль и сказал:

– Мы сделали все, что смогли, Юрий Алексеевич. Всегда есть место случайностям. У семи нянек, как говорится… вот Буба и ушел. Будем исправлять свои ошибки и недочеты. Могу сказать со своей стороны, что мои люди действовали решительно, грамотно… а в чем-то даже творчески.

– Да уж, натворили, – поморщился подполковник. – Слышал уже про вашего парня с гармошкой… Ладно… – Он задумчиво постучал карандашом по столу. – Будешь исправлять свои ошибки и недочеты. Чтобы через два дня принес мне голову Бубы – в противном случае твоя собственная голова отправится на плаху. Ладно, не впадай в дрожь. – Броницкий понял, что перехватил. – Я в фигуральном смысле. Ты толковый малый, Некрасов, не думай, что я тебя не ценю. Но знаешь, что я больше всего ненавижу? Это хвалить своих подчиненных. Так что считай, что ничего не говорил. Люди Бубы – это те черти, что на прошлой неделе взяли лабаз в Сырском переулке?

– Так точно, товарищ подполковник. Угнали грузовик с гречкой – и растворились в параллельном измерении. Убили сторожа, водителя. Машину впоследствии нашли без груза. Бубу, участвовавшего в налете, опознал случайный свидетель – охранник с заводской проходной, что напротив лабаза. Он вышел по амнистии – видимо, пересекались на зоне, но, в отличие от бандита, решил начать честную жизнь. Охранника проверили – нормальный мужик.

– Как узнали, где находится банда?

Андрей помялся и произнес:

– Неприличные вопросы задаете, товарищ подполковник… Ну, так это самое, Юрий Алексеевич… Работаем с неравнодушными гражданами, желающими бескорыстно помочь расследованию…

– Ой, ладно, мне только не заливай, – раздраженно отмахнулся Броницкий. – Работают они с неравнодушными гражданами… Признайся, мелкого урку подцепили на незначительном грешке и теперь он вам таскает полезную информацию? Ладно, Некрасов, в твои годы я тоже сопротивлялся, когда начальство пыталось вытянуть из меня имя информатора. Святое это, да, Некрасов? Напомни, кстати, сколько тебе лет?

– Тридцать семь, товарищ подполковник.

– Хм, вроде и не мальчик… То есть имя источника называть отказываешься?

– Какого источника, товарищ подполковник?

– Ой, иди отсюда! – отмахнулся Броницкий. – Ступай и без победы не возвращайся. Помни, что время, как всегда, играет не на нас…

В отделе уголовного розыска этажом ниже было тягостно и грустно. Духота усилилась – открывалась только форточка. Открыть задубевшую раму было невозможно – разве только выбить. Окна, в отличие от кабинета Броницкого, выходили на задний двор – на тополя и полное запустение. Считалось, что оперов ничто не должно отвлекать от работы – в том числе вид из окна. Что-то писал каллиграфическим почерком капитан Ветлужный Савелий Петрович, морщинистый очкарик, перешагнувший пенсионный возраст. На пенсию он не уходил, держался всеми зубами за свое место. Начальство, ввиду отчаянного кадрового голода, не спешило его увольнять. До войны это был толковый оперативник – полный сил, умеющий стрелять, работать кулаками. Теперь от Савелия Петровича остался только опыт, который он в меру возможностей передавал последователям. На задания почти не ездил, в основном сидел в отделе, занимался бумажной работой. Хоть что-то – на него сгружали всю текущую отчетность.

– С возвращением, Андрей Николаевич, – поприветствовал он начальника и снова погрузился в писанину.

Андрей сел за свой стол, мрачно оглядел подчиненных. Устраивать разнос особо не хотелось – люди работали как могли, тащили на себе непосильный воз. Подняла голову из-за стола Светлана Каретникова. Она смотрела не мигая, с какой-то вселенской библейской скорбью.

– Все в порядке, Андрей Николаевич?

– Относительно, – отозвался он. – По голове не погладили, но и не разогнали весь отдел к чертям собачьим. Разрешили работать дальше – наверстывать упущенное. Мягко посоветовали в следующий раз обходиться без стрельбы.

– Полежаев умер…

Капитан вздрогнул, сглотнул. Вселенская скорбь в глазах Светланы становилась какой-то всеобъемлющей.

– Врачи пытались что-то сделать, но у него внутри все в клочья… Буба бил не просто так, а с вывертом, с прокручиванием. При последнем ударе просто тащил лезвие по печени и кишечнику… Удивительно, что парень еще дышал на операционном столе… Остались мать, молодая жена, которой скоро рожать. Коллеги им еще не сообщили, видимо, ждут, что это сделает кто-то другой…

Светлана подавленно замолчала. Риторический вопрос застыл в глазах: почему по вине каких-то негодяев люди вынуждены умирать в мирное время? Младший сержант Полежаев, добрый, наивный, идеалист, еще не вникший в милицейские фишки.

Несколько минут печально молчали, только Луговец постоянно откашливался, пил какие-то таблетки. Помалкивал Пантелей Скляров – он уже переоделся, вышел из образа деревенского пьяницы. Светлана украдкой бросала на Андрея «ничего не значащие» взгляды. То, что она тайно влюблена в своего начальника, знали даже зэки, сидящие в КПЗ. Но довольно странная была эта влюбленность. Светлана томно не вздыхала, не смотрела с поволокой во взоре, не пыталась за ним ухаживать, подкарауливать после работы. Но всегда в трудную минуту оказывалась рядом, пыталась как-то помочь, оказаться нужной. Иногда это раздражало, иногда принималось как должное. Мучилась не по-детски, когда он запретил ей участвовать в операции, – и это все видели. Переживала за него, места не находила.

Спутника жизни у девушки не было. У капитана тоже не было. Но все равно – зачем ему такое счастье? Но свою сотрудницу Некрасов ценил. Невзирая на все сопутствующие недостатки, она была умна. Настолько умна, что порой диву давался. Несколько лет назад Светлана окончила школу милиции в Красноярске, вернулась в родной Качинск. Мечтала стать следователем, но как-то застряла в должности оперативника. Не сказать, что она украшала отдел, но свежесть в атмосферу вносила.

– Буба не объявлялся? – после долгой паузы спросил Андрей.

– Пропал, – выдавил Луговец. – Ищут пожарные, ищет милиция… Он, сволочь, точно на дно ушел. Знает, что мы все силы на его поиски бросим. Заляжет в какой-нибудь укромной норе, будет отлеживаться.

– Это не повод его не искать, – отрезал Некрасов. – Надо работать с осведомителями, пусть пашут, как рабы на галерах, – за что мы их от уголовного преследования отмазываем? Вадим, намек понял? Чей человечек нашептал нам про улицу Красных Партизан?

– Да понял я, – поморщился Сиротин. – Только объясни мне, бога ради, командир – какого хрена Буба станет шептать моему человечку, где он заляжет на дно? Это лежбище тайное, только Буба про него знает.

– А умничать, Вадим, будем в специально отведенное для этого время, – добавил Некрасов. – Давайте работать, товарищи. Мы же не позволим, чтобы мальчишка Полежаев погиб зря? Что по хате, в которой накрыли банду?

– В доме прописаны некие граждане, – встрепенулся Пантелей: Максимченко Иван Савельевич и Мария Ивановна. Мать и сын. Вернее, сын был прописан, пока не сел за убийство – а это событие произошло четыре года назад. Убийство – без отягчающих, оттого и не шлепнули. Под амнистию не попал, сидит дальше. Видимо, пересекся в лагере с Бубой или с кем-то из его корешей. Мария Ивановна уже два месяца находится на излечении в психбольнице, так что… Очень удобно, товарищ капитан. Местечко глуховатое, соседей нет – заложить некому. Если глаза на участке не мозолить, то можно долго отсиживаться.

– Понятно, – раздраженно отмахнулся Некрасов. – Отсюда ничего не вытянешь. Но молодец, Пантелей, быстро все разузнал. Слушай, парень, что за имя у тебя такое? – решил разрядить обстановку Андрей. – Старорежимное какое-то, сермяжное. Ты вроде не из староверов. Не обижаешься на родителей? Других имен в тот день не было?

– У меня не спросили, – фыркнул Пантелей. – Я бы им все сказал, что думаю по этому поводу. Вот зачем вы, товарищ капитан, об этом спросили? Любите соль на рану сыпать? Ну, прадед у меня Пантелей, и что? Мне и без того по жизни, знаете ли, не очень…

– Да нет, нормальные люди твои папка с мамкой, – заметил Ветлужный, не отрываясь от писанины. – Могли Пантелеймоном назвать – вот это точно хоть вешайся…

Сотрудники вяло улыбались. Светлана прикрыла рот рукой, чтобы, боже упаси, не заметили улыбку.

Через полчаса отдел опустел. Удалился даже Савелий Петрович, прихватив свои рукописи. Андрей пристально смотрел на карту Качинска, висящую перед ним на стене. На карте выделялись какие-то странные пометки карандашом – видимо, его предшественники искали клад. Каракули, в принципе, не мешали.

Три месяца он в этом городе, прибыл на новую должность из Воронежа – и всеми силами старался забыть тот, предыдущий, этап жизни. В нем было много тяжелого. Начальство не возражало – в Сибири традиционно не хватало опытных кадров. Три месяца в здешней катавасии – а такое ощущение, что живет здесь уже целую вечность…

Взгляд скользил по карте… Качинск располагался в 70 километрах от Красноярска, на Транссибе, здесь сходилось несколько железнодорожных веток. 70 тысяч душ, крупный промышленный центр. Добывающие и обрабатывающие предприятия – олово, магний, литий, свинцово-цинковые руды. В Качинском разрезе добывают бурый уголь марки 2Б – с самым низким содержанием серы и низкой зольностью. Текстильная фабрика, деревокомбинат, подшипниковый завод. Город разбросан по обширной местности, несмотря на сравнительно небольшую численность населения. Пригородные поселки, деревни – в каждом поселении свои предприятия. Аэропорт на отшибе, железнодорожный вокзал в северной части города. Нарядный центр – старые купеческие, новые здания, пусть и не такие пышные, но тоже основательные. Улица Ленина с горкомом и горсоветом, улица Малышева – с горисполкомом и городским отделом милиции. Стадион, несколько кинотеатров, домов культуры, сквер Героев Революции напротив площади Калинина. Запутанные улицы – Советская, Первомайская, Геологов, Ленинцев, почему-то Нефтяников. Приличные районы переходили в барачные кварталы, на окраинах – частный сектор. Севернее железной дороги – Нахаловка, рядом – Махновка (с той самой улицей Красных Партизан). Формально – Заречный и Ворошиловский районы, но кто об этом помнит? Частный сектор тянулся на многие километры, чередовался перелесками, пустырями, заброшенными складами и мастерскими. В этом городе сам черт ногу сломит!

Что-то было не так. Возникло неудобное ощущение, что дело банды Бубенцова больше, чем дело заурядной банды. С чего вдруг такое ощущение – поди разберись. Много думать – вредно, не то сейчас время на дворе, чтобы сидеть и думать. Черт знает что происходит в стране, преступность обнаглела, все катится неизвестно куда. В войну было проще. Тяжело, но все понятно: ты – здесь, враг – там. А сейчас враг где? Да он везде, нужно ходить и оглядываться…

Новостей не поступало – ни хороших, ни плохих. Надо дождаться утра, хоть немного отдохнуть. «Утро вечера дряннее» – как метко выражался старший лейтенант Сиротин. Андрей мрачно уставился на телефон, стоящий рядом. Средство связи хрупкое, покрыто сколами и трещинами, трубка обмотана изолентой. Видно, предшественник страдал больными нервами. Как же его звали? Капитан Лавочкин, погиб от подлой бандитской пули четыре месяца назад, еще до его появления в отделе… Подчиненные, ушедшие в «поле», не звонили. Знаем мы это поле! Давно уже дома, отдыхают от трудов праведных. День выдался трудный, накрыли целую банду…

Некрасов резко поднялся, осмотрел кабинет. За окном уже темнело – ничего себе, заработался… Он покинул здание, кивнув на прощание дежурному.

Воздух темнел, скрадывал звуки. Движение на улице Малышева еще сохранялось – неторопливо полз автотранспорт. Прохожих практически не было, все разбежались по домам. Дневная жара куда-то спала, дул прохладный ветерок. Во дворе горотдела стояло несколько машин. Дядя Степа помогал водителю доисторической «эмки» разобраться с суровым нравом двигателя: оба стояли у распахнутого капота легендарного автомобиля и задумчиво чесали затылки. Андрей помахал им, проходя мимо, – мол, долбайтесь на здоровье – и повернул за угол. Ощущение неких странностей не проходило. Паранойя? А на почве чего, скажите на милость? Он постоял на углу, свернул к торцу здания, вышел на аллею между кустами акации. Дом, в котором он проживал в ведомственной квартире, находился неподалеку, в глубине квартала, стоял на углу Журинской улицы и переулка Авиаторов. Удобно – район не самый бандитский и до работы добегал минут за восемь.

Постоянно озираться вошло в привычку. Андрей прошел по аллее, невольно ускоряя шаг. Женщина, идущая навстречу, передумала, отступила в тень. Дождалась, пока он пройдет, шмыгнула на аллею и припустила чуть ли не бегом. Все правильно делала: на лбу прохожего не написано, что именно он стережет ее покой…

Он шел дальше и чувствовал, что дискомфорт усиливается. Паранойя набирала обороты. Спина чесалась, скребло под лопаткой. Или дыма без огня все-таки не бывает? Табельный макаров в кобуре под пиджаком – по особому распоряжению подполковника Броницкого операм разрешалось всегда иметь при себе оружие. Выхватить и передернуть – секундное дело. И не стоит, видимо, игнорировать – Буба на свободе, он умный и мстительный, может отследить капитана уголовного розыска, обидевшего его славных парней…

Андрей обернулся – никого. Мрак сгущался, накрывал кусты акации, терялась в сумерках бегущая через сквер дорожка. Паранойя процветала. Бубе больше заняться нечем? Уходить ему надо, затаиться на дне, а не выслеживать по центру города капитана, всего лишь сделавшего свою работу…

Он повернул за угол, двинулся вдоль кованой ограды инфекционной больницы. И снова все повторилось! Натянулась, зачесалась кожа под лопаткой. Андрей добрался до угла, резко повернул за трансформаторную будку – и сразу оказался в мире удушливых аммиачных ароматов! Прижался к стене, стараясь не наступить на какую-нибудь зловонную мину, ждал…

Зацокали каблучки, приближалась женщина. Не много ли женщин на коротком отрезке? Он осторожно высунулся. За угол повернула и прошла мимо представительница прекрасного пола – среднего роста, в чем-то сером. Подробности фигуры и внешности съедал полумрак. Дама спешила, не смотрела по сторонам. Одета в серое, черная шляпка со светлой отгибающейся полоской, на ногах черные туфли. Она прижимала к груди сумочку – тоже черную. Дама спешила – видимо, задержалась на работе. Она не смотрела по сторонам, прошла мимо, и стук каблучков затих…

Андрей перевел дыхание. Расскажи кому-нибудь – обхохочутся. Женщина растворилась в сумраке, а он стоял и ждал. Но больше никто не прошел. Бормоча под нос вполне уместные слова, он выбрался из-за будки, заспешил домой.

И только свернул к себе во двор – снова началось! Чертовски неприятные ощущения. Однажды пулю можно схлопотать в затылок. Впрочем, есть ли повод переживать? Все равно не узнаешь, что тебя убили…

За ним определенно наблюдали. Паранойя паранойей, но нужно ведь и честь знать! Во дворе сновали какие-то тени, с детской площадки доносился сдавленный смех. Он дошел до своего подъезда – третьего по счету. На этот раз не оборачивался – незачем демонстрировать посторонним свою повышенную чувствительность. Заскрипела разболтанная тяжелая дверь, Андрей шагнул внутрь. Ладно, пуля в затылок пусть будет, но не сегодня… Что вообще это было? Кто может за ним следить?

Он жил на четвертом этаже пятиэтажного дома. Парадное просторное, круто вздымались лестничные пролеты. Огромные окна между этажами, широкие подоконники. В подъезде горел свет – не ярко, но все видно – спасибо добрым людям, имеющим отношение к городской энергетике!

Добрался до площадки между третьим и четвертым этажами. До собственной двери было уже рукой подать, когда внизу протяжно заскрипела дверь, кто-то вошел в подъезд. Словно кипятком ошпарило! Андрей застыл как вкопанный. В голове мелькнула паническая мысль: бежать домой, запереться, никому не открывать… Он одернул себя: а ну, отставить! Ты же боевой офицер! И неужели не хочется узнать, что происходит?

Кто-то поднимался по ступеням. Капитан взял себя в руки, извлек пистолет, снял флажок предохранителя и бесшумно оттянул затвор. Сел на широкий подоконник, закурил. Табельное оружие сунул под правое бедро: наставить на цель – дело секунды.

Сердце пронзительно билось. Незнакомец поднимался, держась за перила. Что-то позвякивало. Наконец возник рослый малый – детина лет тридцати со смутно знакомой простоватой физиономией. Он тащил сетку с двумя бутылками водки, кое-как завернутыми в газетку. Действительно, какой интерес с оной?

– Здорово! – радостно сообщил гражданин, ступая на площадку. – Как жизнь молодая?

– Продолжается, – сдержанно отозвался Некрасов.

Гражданин гоготнул, проследовал мимо, повернул на очередной пролет и продолжил подниматься, беззаботно насвистывая. Прошел мимо квартиры Некрасова, стал подниматься дальше, на последний этаж. Андрей внимательно слушал. Данного субъекта он пару раз видел – приходил к кому-то в гости. Субъект добрался до последней площадки, позвонил в дверь. Ему открыли, послышался дружный гогот: «Заходи, родной, о, да ты не один!»

Радостно попискивала женщина, одухотворенно матерился мужчина. Компания уже ждала гостя. Все в порядке, даже в Конституции написано, что трудящиеся имеют право на отдых после окончания рабочего дня…

Дверь закрылась, шум стал глуше. Андрей облегченно перевел дыхание, убрал ПМ в карман. Ну, ты сегодня просто в ударе, капитан! От баб шарахаешься, о «пролетариях» что попало думаешь…

Но жирные вопросы в голове остались, и он выждал еще несколько минут.

В подъезде было тихо. Квартиру в его отсутствие никто не посещал – хватило пары минут, чтобы это установить. Он блуждал по своему жилищу, проверял окна, и напряжение постепенно отпускало. Жилище небольшое – две комнаты, кухня, прихожая, но много ли требовалось одинокому мужчине?

Андрей бросил одежду на кровать, пару минут постоял у двери, слушал, потом покосился на телефонный аппарат, прежде чем войти в душ, – не зазвонит ли тревожной трелью? И наконец отправился мыться, на всякий случай оставив дверь приоткрытой. Облегчение навалилось, наконец-то по-настоящему расслабился. В доме горячая вода, стабильное электричество – все-таки что-то делается в этой стране…

Ноги еле волочились от усталости. Он кряхтел как старый дед, держался за ребро, которое насадил сегодня утром на штакетник. Звон в ушах прошел, но оставался какой-то подозрительный фон со щелчками. Горячий чай, вчерашняя картошка в сковородке, перекур у открытого окна, выходящего на глухие заросли позади дома… На столе в гостиной стояло фото в рамочке. Андрей сел напротив по заведенной традиции, долго и пристально смотрел на фотографию и мысленно разговаривал с ней – сообщал Анюте последние новости из своей жизни…

Он женился в июне 1941-го – жил тогда в Воронеже – на выпускнице государственного технологического института. Уже не мальчик, 24 года, но влюбился как желторотый пацан – с ума сходил по этой худенькой светловолосой барышне со смешливым личиком. Проявлял упорство – и добился взаимности. Загс, скромная свадьба, все как положено. Тогда и его родители были живы, и ее.

Анюта устроилась на работу в инженерное бюро, мечтала стать архитектором. Некрасов дослужился до лейтенанта рабоче-крестьянской милиции, стал старшим оперуполномоченным.

Проклятая война спутала планы – в одно мгновение все обрушилось. Родители Анюты, жившие в Ленинграде, выехать не успели, остались в осажденном городе, там и умерли от голода лютой зимой 42-го. В тот же год немцы оккупировали Воронеж. Активно работали подпольщики, взрывали комендатуры и склады, отправляли под откос эшелоны. Немцы в отместку расстреливали заложников из числа местного населения. Расстреляли и родителей Андрея – уже изрядно пожилых, малоподвижных. Как он мог помочь? Трагические новости дошли только в 43-м, когда немцев «вежливо» попросили с юга РСФСР. Сам Андрей воевал на Северо-Западном фронте, ставшем впоследствии Прибалтийским. Командовал разведвзводом, потом ротой полковой разведки, ходил в ближние тылы врага, порой – и в дальние рейды. Два ранения, контузия, даже побывал в плену – впрочем, до утра не задержался, бежал, убив охранников, но своим об этом ни словом не обмолвился, понимал, чем чревато.

Выжил, закончил войну в Бреслау, где опять схлопотал пулю в ногу и отправился в госпиталь. Берлин брали без него, жалко, но что поделать.

Вернулся в Воронеж, где его ждала Анюта! Полгода она провела в эвакуации, потом вернулась в их общую квартиру, а к весне 45-го и Андрей подтянулся. Пару лет прихрамывал, но упорные тренировки дали результат – избавился от чертовой колченогости…

Любовь не угасла. Через многое прошли, многое потеряли. Уже без юношеского задора, без оглушительных планов на жизнь – но жили, строили маленькую семью. Анюта промерзла как-то в эвакуации и не могла иметь детей. Врачи это точно установили и огласили супругам неутешительный вывод. «Ничего, родная, прорвемся, – грустно улыбался Некрасов. – Вот встанем покрепче на ноги – возьмем ребенка из дома малютки». Но долго тянули с этим делом…

Шли годы. Анюту назначили старшей группы в проектном бюро, Андрей возглавил районный отдел уголовного розыска. Амнистию еще не объявили, но преступность и в те годы никуда не делась. Анюту убили весной 1953 года, когда вечером она возвращалась на электричке от подруги. Вагон практически был пуст, подошли двое, ударили ножом и сбежали с украденной сумочкой… Могли бы спасти, но перегон длинный, на помощь никто не пришел. Анюта ползла к выходу, оставляя за собой кровавую дорожку, но силы иссякли уже в тамбуре…

Некрасов словно окаменел. Для него жизнь закончилась. Преступников не нашли – их видели мельком и далеко. Он взял отпуск, запил. Насилу как-то собрался, вышел на работу. Но все валилось из рук, просто не хотелось жить… Продержался полгода, снова срыв – за шиворот вытаскивал себя из болота. Но все в этом городе было не так, все напоминало о прежней счастливой жизни… Он выл, как волк на луну, все валилось из рук. Когда начальство предложило вариант перевода, даже не стал задумываться. Сибирь, не Сибирь, какая разница? Чем хуже, тем лучше…

Мало-помалу Андрей приходил в себя, учился заново жить. С головой уходил в работу, ни о какой личной жизни даже не думал. 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин – великий вождь и отец народов. Страна погрузилась в глухую растерянность. Как жить без указующего перста? В этот знаменательный день Некрасов тоже был потерян. Не сказать, что остался без рук, без головы, но пребывал в некотором замешательстве. И вместе с тем испытывал некое постыдное облегчение на душе. Нет, он знал, что Сталин великий человек, многое сделал для страны, ничуть не сомневался в верности выбранного страной курса. Но облегчение все же было. И предательская мысль: хуже не будет. Анализировал свои ощущения, не мог понять, откуда все это. Но что было, то было…

И уже в том же месяце стали сворачивать «дело врачей», по которому людей преследовали не один год. Заговор всесоюзного значения – подлые врачи-убийцы, работающие на западные спецслужбы, отравили товарища Жданова, товарища Щербакова! Именно они хотели отравить советских военачальников – товарищей Василевского, Говорова. Но бдительные органы пресекли эти попытки – а также многие другие! Людей выпускали, даже кое-кого возвращали из лагерей. О том, что дела сфальсифицированы, объявлялось даже на официальном уровне! Сворачивали дела так называемых космополитов, поклоняющихся западной культуре и западному образу жизни. Тоже оказалось, что ничего такого не было, а если и было, то по мелочам. Лаврентий Берия стал министром МВД. А также первым заместителем главы Совмина. Именно с подачи Берии 27 марта Президиум Верховного Совета объявил всесоюзную амнистию. Освобождению подлежали 1 миллион триста тысяч заключенных: осужденных на сроки менее пяти лет, за хозяйственные преступления, мелкие уголовные – хулиганство, кражу. Освобождались мужчины старше 55 лет, женщины – старше 50, а также беременные, те, у кого были дети до 10 лет. Политических амнистий было мало – по 58-й давали больше пяти лет. Но выходили и они – неизлечимо больные, достигшие означенного возраста…

«Музыка» играла недолго: в июне арестовали Берию, объявив очередным врагом народа. Кто бы мог подумать – столько лет притворялся верным проводником идей, занимал самые высокие посты, на которых добился ощутимых результатов, создал с нуля атомную промышленность и атомную бомбу… А конец как обычно – враг народа, приговор, расстрел. Берию расстреляли в декабре 53-го. Никита Сергеевич Хрущев уже три месяца занимал должность Первого секретаря ЦК КПСС, то есть являлся первым лицом в государстве. Сколько их было, начиная с Троцкого, Зиновьева и Каменева: Блюхер, Тухачевский, Ягода, Ежов… Верные ленинцы, пламенные борцы за дело коммунистической партии; люди, с которых надо брать пример, – и вдруг – самые настоящие враги, подлые контрреволюционеры, только прикидывающиеся верными ленинцами! Порой возникали странные мысли: не умри от болезней и прочих «не политических» причин товарищи Фрунзе, Дзержинский, Киров, Орджоникидзе, Свердлов, Луначарский – их бы тоже со временем объявили врагами. Но кто же тогда стоял у истоков русской революции? Товарищ Сталин?

Амнистия, объявленная Берией, продолжалась и при Хрущеве. Основная масса уголовного сброда вышла в первые же месяцы. Волна преступности накрыла страну. Убийства, кражи, грабежи, изнасилования… Женщин насиловали прямо на улице, на глазах у граждан, случались нападения на поезда – пассажирок вытаскивали на улицу, тащили в лес или насиловали прямо в вагонах, на глазах у пассажиров. Зэки, выбравшиеся на волю, ненасытны. Вдвое выросла статистика по убийствам и грабежам. Милиция не справлялась, порой откровенно расписывалась в собственном бессилии. Убивали и милиционеров – с особым садизмом и цинизмом.

Через Качинск шли поезда на Красноярск. Многие амнистированные ехали дальше – вся страна к твоим ногам, гуляй – не хочу. Но многие оседали в Качинске, находили себе прибежище, присматривались, начинали промышлять. В рядах милиции царил полный беспорядок, не хватало опытных кадров, не хватало транспорта, не хватало буквально всего. Про зарплату и говорить нечего. Оклад Некрасова составлял 750 рублей – да рабочие на заводе получали больше! Выдавались пайки, курево, но этого тоже не хватало, и качество продуктов постоянно ухудшалось…

Лицам, осужденным за разбой, ворам-рецидивистам амнистия не полагалась, однако выходили, и даже массово.

За что сидели? Да за что угодно! За хищение личной собственности граждан, социалистической собственности, за хулиганство, изнасилование, незаконное хранение оружия, за нарушение закона о паспортизации, должностные, экономические преступления… Порой возникала мысль: зачем все это? Если это не вредительство на высшем уровне, то что тогда вредительство? Прокрутить обратно уже невозможно, дело сделали. Милицию обвиняли в безалаберности, в попустительстве преступникам – при этом не предпринимали никаких шагов, чтобы ее усилить, насытить полноценными кадрами. Финансирование шло мизерное. Понять руководство ГУЛАГа как раз можно: труд заключенных становился нерентабельным, уходили огромные средства, чтобы содержать эту массу народа. Заключенные не подчинялись руководству колоний, бунтовали, во многих ИТЛ ситуация буквально выходила из-под контроля. При этом политзаключенных практически не выпускали – эти тихие «контрики» должны были сидеть, отбывать заслуженное наказание. Их вина куда значительнее вины убийц и грабителей – представителей социально близкого класса…

Высказывать крамольные мысли было не принято – иначе самого обвинят в контрреволюционной деятельности и антисоветской агитации…

Сотрудники милиции терпели, стиснув зубы, старались не задумываться и делали свое дело…

Утро в отделе уголовного розыска началось занятно. В помещение всунулся дежурный по горотделу старший лейтенант Симаков.

– Прошу прощения, товарищи. Это не ваш труп нашли у пакгаузов на Яблоневой? Парни из постовой службы особо интересуются.

Нависло недоуменное молчание.

– Вот скажи, Симаков, – вкрадчиво начала Светлана. – Какой смысл ты вкладываешь в это свое выражение – «ваш труп»?

– Да, растолкуй, Симаков, – поддержал ее Сиротин. – Наши трупы, как ты можешь видеть, все здесь.

Люди сдерживали смех. Как-то сдавленно хрюкнул Пантелей.

– Да ну вас! – рассердился Симаков. – Лучше бы работали, а не умничали. Разжевываю для засевших на бронепоезде. За пакгаузами на Яблоневой сегодня утром околоточные рабочие обнаружили труп. Лежал на рельсах, мешал работать. Весь в крови. Ну, его слегка передвинули… чтобы дрезину пропустить. Вызвали патрульных. Один засомневался: он уже видел это лицо и выразил предположение, что это… ваш труп.

– Уговорил, красноречивый. – Андрей начал выбираться из-за стола. – Так и быть, съездим, полюбуемся…

Его мутило. Ночь отдыха выдалась короткой. Он провел ее в основном за столом, куря папиросы и пытаясь сложить в голове разрозненные куски задачки: Буба ушел. Полежаев умер. В отделе – сквозняк от пустых кадровых мест и муторное чувство незавершенности. Труп еще какой-то…

– Сиротин – со мной. Остальные – в отделе.

– Андрей Николаевич, я с вами, – встрепенулась Светлана. – Не оставляй меня с бумагами, я их боюсь.

– А я, значит, не боюсь, – хмыкнул Пантелей. – Да я вообще пишу как курица левой ногой. И образование у меня – школа при церковном приходе…

Светлана смотрела требовательно и решительно. Она сменила сорочку, но осталась в том же нелепом пиджаке с длинными рукавами – рабочей, с позволения сказать, униформе. Остальные благоразумно помалкивали. Луговец начал подозрительно покашливать, отводить глаза. Савелий Петрович Ветлужный «без страха и упрека» смотрел всем в глаза – знал, что не возьмут.

– Хорошо, Каретникова с нами, – смилостивился Некрасов. – Остальным – держать оборону.

Бардак в горотделе процветал махровым цветом. Транспорта под рукой не оказалось – никакого!

– Грузовик за продуктами на базу уехал, – объяснил дежурный Симаков. – Другой и третий – на выезде, они числятся за патрульно-постовой службой.

Во дворе – шаром покати, кроме вчерашней черной «эмки» – вроде и приписанной к горотделу, но бесполезной, как разбитая телега. У открытого капота, как и вечером, стоял долговязый водитель Анатолий и задумчиво царапал подбородок. Ремонт, как видно, в разгаре, а вчерашняя «помощь» дяди Степы только все усугубила.

– Где дядя Степа, мать его?! – рявкнул Некрасов.

Анатолий повернулся, равнодушно пожал плечами. Ох уж эта гражданская публика, которую даже к ответу не призовешь!

– Так нет его сегодня, Андрей Николаевич, не его смена, стало быть…

– А машина где?!

– Ну… – Анатолий задумался. – Думаю, там же, где и дядя Степа…

– А дядя Степа где?!

Как-то подозрительно всхлипнула Светлана:

– Да все в порядке, товарищи. Начинаем утреннюю разминку – решаем задачу с несколькими неизвестными.

– Ладно, я знаю, где дядя Степа обретается, – вспомнил Сиротин. – Вычеркиваем одно из неизвестных. Это рядом, через дорогу, у него там что-то вроде дворницкой.

– Час от часу не легче! – всплеснул руками Некрасов. – Он еще и дворником подрабатывает?!

Дворницкая оказалась не дворницкой, а какой-то полуразрушенной кочегаркой при заброшенных складах. Что удивительного? В центре современного сибирского города можно найти и не такое. Одноэтажная, сложенная из шлакоблоков, с проваленной кое-где крышей. Перед кочегаркой стоял знакомый ГАЗ-67, упершись бампером в кучу шлака. Округа пропахла золой, мышиным пометом, вековой пылью.

Сиротин широким шагом направился к двери и принялся дубасить в нее кулаком. В утробе кочегарки что-то упало, душераздирающе застонал жилец.

– Дядя Степа, открывай! – гаркнул Сиротин. – Хана тебе! Да не бойся, свои! Спишь там, что ли?

Из сбивчивого ответа явствовало, что все свои еще спят и видят сны. Какого хрена! У него сегодня выходной!

Послышались шаркающие шаги, душераздирающе заскрипела дверь. На пороге вырос дядя Степа – страшный, как Хиросима после бомбежки. Седые волосы колом, лицо опухло до такой степени, что даже морщины разгладились. Он был в подштанниках и дырявой майке. Глаза возмущенно блуждали.

– Хорош, нечего сказать, – проворчал Андрей. – Ты, дядя Степа, просто картинка с выставки.

Светлана прыснула, а Вадим Сиротин усердно сооружал серьезное лицо.

– Две минуты на сборы, надо выезжать!

– Андрей Николаевич, помилуйте, – взмолился водитель. – Сегодня смена не моя, дайте выспаться… Машина все равно плохо заводится, хотел карбюратор чинить, воздушную заслонку клинит, на холостых глохнет…

– Дядя Степа, мне еще раз повторить? – прикрикнул Андрей. – Собирайся, срочное дело, нужен транспорт!

– Ты, дядя Степа, лучше не перечь товарищу капитану, – на всякий случай предупредил Сиротин. – Он у нас крутой, рука тяжелая, всю войну прошел. Если что, и пристрелить может.

Дядя Степа закашлялся, заспанное лицо сделалось осмысленнее.

– Товарищ прав, – сухо сказал Некрасов. – Не доводи до греха, собирайся.

– Ладно, – досадливо махнул рукой водитель. – Сейчас оденусь. Проходите, если хотите, полюбуетесь на мои хоромы.

Дверь оставалась приоткрытой, но заходить не стали – запахи из кочегарки проистекали не самые вкусные. В помещении скрипели половицы, дверцы шкафа.

– Он здесь живет? – недоверчиво спросил Андрей.

– Прописку показать? – донесся из кочегарки ворчливый голос – на слух водитель не жаловался. – Куда поселили, там и живу, знаете ли. У меня еще и соседи есть – если с обратной стороны зайти. Мать с сыном за стенкой живут, бухают по-черному. Ты бы разобрался с ними, Андрей Николаевич, – не работают, постоянно спать мешают. Откуда деньги берут на самогон?

Он возник на пороге через пару минут – уже не такой опухший, в шоферской жилетке, в нормальных брюках.

– Ты не охренел, дядя Степа, – машину оставлять на улице? – хмуро бросил Андрей. – Забыл, в какие времена живем?

– А что, мне ее с собой в кочегарку затаскивать? – фыркнул дядя Степа. – Да не бойся, Андрей Николаевич, у меня там под колесами хитрая петарда спрятана. Угонять будут – знаешь, как жахнет? Вреда машине не причинит – эта штука просто шумная, зато все воришки разом разбегутся, а потом еще и заикаться начнут.

– Ну ты затейник, дядя Степа, – покачал головой Сиротин, глядя, как водитель возится под колесами, выковыривая свою петарду.

– Ладно, – проворчал дядя Степа, разгибая спину. – Куда едем-то?

– На детский утренник, – улыбнулась Светлана.

С машиной действительно что-то происходило. Дядя Степа дергал ключом, заслонкой – двигатель сухо тарахтел, не желая заводиться.

– Я же говорил, – удовлетворенно сообщил дядя Степа. – Не заводится, падла…

– Да поехали уже! – взорвался Некрасов. – Потом заведешься!

Светлана на задворках издала какой-то пугающий звук. Гоготнул Сиротин. Пятая попытка увенчалась успехом – двигатель взревел, закашлялся, но не заглох, продолжал с пробуксовками работать…

Через пять минут потрепанный «газик», поскрипывая всеми пружинами, выбрался из городского центра и покатил по улице Ватутина. Дядя Степа вел машину осторожно, с опаской переключая передачи – боялся, что опять заглохнет.

– Куда едем-то, Андрей Николаевич? – проворчал он. – Ну, то, что на утренник, – это понятно…

– Куда надо, туда и едем, у тебя не спросили, – отрезал Некрасов. – Яблоневую знаешь? Где депо и околоток? Вот туда и рули, ближе к делу разберемся.

– Ладно, короткой дорогой проедем, через виадук…

В мутном стекле проплывали серые дома. Погода с приходом самого теплого месяца в году начинала портиться, заметно похолодало, небо заволокли свинцовые тучи. Осадков пока не обещали, но чувствовалось, что скоро все придет. Еще не было девяти утра, но казалось, что уже настал вечер.

– Портится погода, так ее за душу… – бормотал дядя Степа, крутя баранку. – Скоро под дождиком будем ездить, с зонтами… А вообще, Андрей Николаевич, поставь вопрос перед высоким начальством – долго мне еще в кочегарке мыкаться? Нормально работаю, неужели не достоин хотя бы комнаты в коммуналке? Надоело уже в нужник на улице бегать и воду носить из далекой колонки… Зарплату бы еще поднять, а, Андрей Николаевич? Что это, в самом деле, – оклад четыреста с копейками! Сам посуди, буханка белого хлеба – три рубля, молоко – больше двух, десяток яиц – аж десять, за масло 28 рублей выложи… А я что, Рокфеллер? Говядина – 12 с полтиной, так ее еще хрен в магазине найдешь, на рынок идти надо – а там меньше двадцатки и смотреть не на что… Обувка вон прохудилась – а я где вам две сотни возьму, если зарплата на позапрошлой неделе была, а от нее уже хрен что осталось…

– А ты еще про водку вспомни, дядя Степа, – хмыкнул Сиротин. – Сколько там у нее госцена – четвертной? Так кто ее вживую в магазине видел? А если и видел, то с боем брал. Все на черный рынок уходит – а там полтинник, не меньше…

– Да хрен с ней, с вашей водкой, – отмахнулся водитель. – Не приучены мы горькую хлестать, не было толковых учителей. Так, иногда, по большому случаю. Без водки бы этот воз протащить…

– Ладно, дядя Степа, помолчи, – поморщился Андрей. – Не видишь, что вокруг творится?

– Ага, ты меня еще на хрен пошли, Андрей Николаевич. – Водитель замолчал, обиженно надулся.

Проплыли под колесами железнодорожные пути, забитые товарными вагонами. Проплывали неказистые пристанционные постройки. Поездка к запасным путям заняла еще минут десять. Затем пейзаж сменился: за окном вместо домов потянулись заборы, склады, груды шпал и бесконечные нити рельсов. Воздух густел, насыщался ароматами угля, мазута и ржавого железа.

Машину с водителем оставили у пакгауза, дальше пошли пешком. Их уже ждали двое околоточных рабочих в замасленных куртках.

– Тут он, недалеко, товарищи милиционеры, – сообщил один из трудяг, молодой, с обветренным лицом, и показал подбородком. – Мы дрезину толкали, а он на путях… Ну, переложили на запасной, а то работать не давал, а нас руководство подгоняло…

Буба лежал на спине между рельсами запасного пути, широко раскинув руки – словно решил обнять свинцовое небо. Небритая физиономия, обычно украшенная злобной усмешкой, сегодня была спокойная и какая-то даже умиротворенная. В области сердца на засаленной фуфайке выделялось темное пятно. Кровь запеклась, почернела, впитавшись в грубую ткань. Зарезан – напрашивался верный вывод. Аккуратно, почти клинически, одним точным ударом. Так быстро, что даже рассердиться не успел.

– Ну надо же, – сглотнула Светлана. – Мы его ищем, с ног сбиваемся, а он тут, понимаешь, лежит… Мужчины, вы что-нибудь понимаете?

Мужчины ни черта не понимали. Андрей присел на корточки, к телу не прикасался. Ощущался запашок. Трупный запах еще не поборол ароматы застарелого пота и креозота, которым обрабатывают шпалы, но уже был отчетлив. Убили Бубу явно не час назад. Всю ночь провалялся, болезный. Андрей посмотрел через плечо на соседний путь – видимо, оттуда работяги его и перетащили. Ладно, что сделали, то сделали, не стоило поднимать скандал. Людям тоже работать надо. Он перебрался в соседнюю шпальную решетку, стал осматриваться. Действительно, именно здесь Буба и закончил свой жизненный путь…

– Интересно девки пляшут, – пробормотал Сиротин. – Свет, ты чего на него так смотришь, как хирург перед операцией? Буба это, собственной персоной. Слушай, командир, а в натуре, кто его? Это же надо выследить, подойти, завязать беседу, чтобы ни о чем не догадался, потом нанести неожиданный удар… А главное, зачем?

– Вопрос, – хмыкнул Андрей, вставая с корточек. – То, что Буба нашел на свою голову неприятности и его замочили посторонние люди, рассматривать как-то не хочется.

– А придется, – пробормотала Светлана. – Но согласна с тобой, эту версию следует рассматривать последней.

Она тоже осматривалась, стала ходить кругами вокруг места происшествия, устремила задумчивый взор на серое складское строение. Ясно, что Буба отсиживался в этих краях, где укромных мест – вагон и тележка. Кто-то показал ему убежище, возможно, этот кто-то и сдал Бубу убийце.

Дородные рабочие мялись неподалеку – их пока никто не отпускал. У торца пакгауза сиротливо обретался милицейский «газик». Дядя Степа с любопытством вытягивал шею, но ближе подходить опасался. Сделал выразительный знак, что у него вообще-то выходной…

– Еще один вопрос, командир, – сказал Сиротин. – Мы любим, когда за нас кто-то делает нашу работу?

– Не думаю, что нам решили помочь, – возразил Некрасов. – Ничто не мешало просто позвонить в дежурку, сообщить координаты лежбища. Тут что-то другое, но хоть убей, не могу понять, что… С парнями поговори, может, скажут что-то доброе.

Беседа продлилась несколько минут, после чего рабочие, облегченно вздыхая, заспешили к околотку. Вернулся Сиротин с удрученной физиономией.

– Ничего, командир. Катили дрезину по своим делам – Буба уже готовый лежал. Ничего подозрительного не заметили… кроме мертвого тела на путях. Я их отпустил, пусть работают. Понадобятся – найдем. В принципе, это ведь не самое печальное событие? Мертвый Буба – он ведь и в Африке мертвый Буба? Главное, что уже никогда не станет живым…

Появление криминалистов во главе с Левенбуком внесло в унылый индустриальный пейзаж какую-то странную деловитость. Прибыл черный фургон, остановился рядом с «газиком». Криминалистов было трое, они шли гуськом – неохотно, опустив головы, словно зэки на прогулке. Борис Михайлович с чемоданчиком возглавлял процессию.

– Хотелось бы сказать вам «доброе утро», молодые люди, – грустно поведал эксперт, – но, пожалуй, не буду… – Он щурился сквозь толстые стекла очков, вглядываясь в тело. – А нет, скажу. – И засмеялся довольным смехом. – Доброе утро, молодые люди. Это ведь наш весьма почитаемый Буба? То есть день уже удался?

– Да, Борис Михайлович, мы тоже тихо пищим от восторга, – согласился Андрей. – Поработаете?

– Непременно и с превеликим удовольствием.

Эксперт погрузился в свою стихию, негромко указывал помощникам, что надо делать. Оперативники снова курили, дожидаясь известий. Криминалисты ползали на коленях вокруг насыпи, потом разрезали на мертвеце одежду, отмеряли шагами расстояние между путями и ближайшей постройкой. Щелкал затвор фотоаппарата «Зоркий», появилась и коробочка с атрибутами для дактилоскопии. Борис Михайлович что-то бормотал своему помощнику, и тот бегло записывал в блокнот. Потом Левенбук подозвал оперативников.

– Смотрите, Андрюша. – Он осторожно отвернул пинцетом край пропитанной кровью телогрейки. – Рана нанесена узким клинком с длинным, не меньше пятнадцати сантиметров, лезвием. Удар нанесен снизу вверх, под седьмое ребро, прямо в сердце. Работа чистая, стерильная. Очень чистая. И… – Он замер, всматриваясь чуть ли не в упор. – Похоже, лезвие с необычной наметкой у основания. Или рукоять имела специфическую гарду. Видите этот отпечаток на ткани?

Некрасов всматривался. Действительно, вокруг аккуратной щелевидной раны и на грубом сукне отпечатался странный геометрический узор – словно от витой или фигурной крестовины.

– Стилет? – предположил Андрей.

– Не исключаю. Или какой-то особый нож – охотничий, финский. Но думаю, ваше предположение верно – стилет, любимое оружие немецко-фашистских диверсантов в памятные годы, гм… Удар нанесен мастерски, с близкого расстояния. Скорее всего, жертва даже не успела понять, что происходит. Сопротивления, разумеется, не оказывал – трудно, знаете ли, сопротивляться после удара в сердце. Да и прочие повреждения на теле отсутствуют. Впрочем, есть царапины, ссадины…

– Это вчерашнее, – пояснил Андрей. – Буба уходил от погони.

– Ну, как скажете, царапины действительно не свежие… Боюсь, это все, мой дорогой. Что здесь произошло, решайте сами – не хочу отнимать ваш хлеб. Подозреваю, ничего особенного. Буба вылез подышать, к нему кто-то подошел, возможно, спросил, как пройти в ближайшую библиотеку… – Эксперт не удержался от ухмылки. – Ну и… дальше понятно. Убийца, кстати, не оставил никаких следов. Мы не нашли. Можете тоже поискать – надеюсь, вам больше повезет. Дождя не было, почва сухая, глинистая, много щебня. Подробный отчет – позднее. Мы сделали свою работу, Андрюша.

– Большое спасибо, Борис Михайлович, не смею задерживать. Надеюсь, ваши подчиненные унесут тело?

– Да, разумеется. Нам еще придется поработать с этим материалом… Вещи, что были при покойном, сложим отдельно. Только там нет ничего интересного – спички, папиросы, пара патронов – при этом никакого пистолета, мятая иконка Серафима Саровского, дающего ответы на любые вопросы…

Тело уложили на носилки, отнесли к фургону. Дядя Степа при виде мертвеца быстро спрятался в «газик» и слал оттуда выразительные жесты. Спешить не хотелось, было над чем подумать. Воцарилась тишина, ее нарушали лишь отдаленные тоскливые гудки маневрового паровоза.

– Шило, твой осведомитель, – вдруг сказал Некрасов Сиротину, – навел нас на банду. Значит, может знать что-то еще. Нужно с ним поговорить.

Сиротин покосился на Светлану – разглашать имена своих осведомителей Вадим не любил, но к непосредственному начальнику это не относилось.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Только без Светки. И вообще – никому.

Некрасов понятливо кивнул, не отрывая взгляда от темного пятна на шпале.

– Возвращаемся? – спросила Светлана, пытливо всматриваясь в лица коллег. Ей уже что-то не нравилось.

– Не все, Светлана. Седлай дядю Степу – и в отдел. Оформляйте все, что уже есть по Бубе, теребите криминалистов, – ответил Андрей.

– А вы куда? Эй, Андрей Николаевич, так нечестно, я с вами…

– А вот это не просьба, Светлана Анатольевна, а приказ, так что извольте выполнять, – строго проговорил Некрасов. – Всем находиться в горотделе и ждать дальнейших указаний. Водителя можно отпустить, но пусть оставит ключ от машины. Начнет артачиться – завтра вылетит с работы.

– Понимаю, товарищ капитан, – сокрушенно вздохнула Светлана. – Всем сидеть. Ждать. Не артачиться. – И, сделав лицо обиженной добродетели, зашагала к машине.

– Их уже двое, – кивнул Сиротин, кривя губы. – Тобой обиженных. Не боишься, что когда-нибудь эти люди объединятся и…

– Поехали, – перебил его Некрасов. – Нас ждет увлекательная поездка на общественном транспорте.

Минут через десять, пройдя через склады, они выбрались на дорогу, где ходили автобусы и трамваи. От одной остановки до другой – метров тридцать. Общественный транспорт не баловал горожан, особенно в неурочный час. Примерно раз в полчаса проходил облезлый автобус ЗИС-8, изредка лениво проползали трамваи. Трамвай на этот раз подошел раньше, и, перебежав проезжую часть, все загрузились в него. Проезд стоил тридцать копеек – в принципе, не смертельно. По удостоверению – бесплатно, но как-то постеснялись, расплатились. Кондуктор смотрела с опаской – что у них на уме, у этих двух здоровых молодчиков?

Район севернее товарной станции, в просторечии Нахаловка, был другим городом – царством вечных бараков. Они проплывали мимо трамвая – длинные, почерневшие от времени и сырости, сляпанные наспех еще до войны. Тянулись в бесконечность вдоль непролазных, никогда не просыхающих улиц. В них жили железнодорожные рабочие с семьями, грузчики, сторожа и те, кому не хватило места в более благополучных районах. Воздух здесь навсегда пропитался запахом дыма из печных труб, помоек и полной безнадеги.

Ехали молча, держась за поручни, разговаривать не хотелось. Трамвай был практически пуст. Пассажиры хлынут к концу дня, будут толкаться, висеть на подножках.

Сиротин отрешенно смотрел в окно, думал о своем. Старший лейтенант жил один в пустой двухкомнатной квартире на Луначарского, с женой расстались в прошлом году, она забрала ребенка и укатила в Караганду к маме. Подробности этой грустной истории Андрей не знал, выспрашивать не хотелось. Главное, что все живы и еще могут быть счастливы. Сиротин не любил афишировать своих стукачей, но с Некрасовым в этом вопросе имел понимание. Андрей знал, что за фрукт такой – Шило. Шилов его фамилия, мелкий уголовник, но вроде в завязке, хотя и срывался – иначе не подцепил бы его Сиротин. Знал и то, что информация о явке Бубы пришла Сиротину именно от него. Вадим умел держать своих людей в ежовых рукавицах, но и платил им соответственно – защитой и относительной свободой.

Вышли через три остановки, двинулись вглубь квартала. Дождя пока не было, но серые тучи висели как дым. Рисковые домохозяйки развешивали простыни для просушки. Пацаны на импровизированной спортплощадке гоняли мяч, матерились не по-детски. Кто вообще придумал летние каникулы? Учиться и еще раз учиться! Шило обитал в убогой комнатушке одного из таких бараков – на краю жилого массива, у забора, увенчанного колючей проволокой. Подозрительно посматривала из окна старушка-«абориген». Вадим по-свойски распахнул дверь, двинулся к лестнице. Поднимался осторожно, прижимаясь к стене – половицы те еще. Андрей повторял его движения. Пахло кошками, прокисшей капустой. Страшненькая дверь в глубине коридорной системы. Вадим постучал – не очень громко, чтобы не будоражить барак. Открывать не изволили. Он постучал громче.

– Работает? – предположил Андрей.

– Ага, щас, – ухмыльнулся Сиротин. – Шило не из таких.

Оперативники вдруг переглянулись – странная мысль пришла им обоим в голову. Вадим приподнял за ручку дверь, одновременно поддал ее коленом. Мог бы и не стараться – дверь оказалась не заперта, всего лишь плотно сидела в створе. Воздух в помещении был спертый, пахнуло какой-то гнилью. Интерьер соответствовал – всюду валялись вещи, от стен отслаивалась последняя штукатурка. Шило, по пояс голый, лежал на ржавой кровати у стены – неестественно прямо, как по струнке, руки вытянуты вдоль тела – и таращился в потолок – худощавый, какой-то анемичный, остроносый. Набивать татуировки в годы бурной молодости этот крепыш любил.

Опера одновременно потянулись за оружием. Сиротин шумно выдохнул, глухо выругался. Неприятно, конечно, когда убивают твоего осведомителя. Досадно и обидно…

В глазах покойника застыл махровый ужас. На шее набух и застыл сгусток крови – чуть ниже кадыка. Запеклись потеки и капли, пропиталась кровью пожелтевшая худая подушка.

Больше никого в этой халупе не было. Убийца не оставил «визитную карточку». Впрочем, что-то было – на некрашеных половых досках в луже крови лежал обломок лезвия – длиной сантиметров семь. Похоже, нож не выдержал нагрузки, переломился.

– Не подходи, – пробормотал Некрасов. – Пусть эксперты работают.

– Да я и не подхожу, – вздохнул Сиротин и от души выругался. – Ну что, командир, вызываем наряд и криминалистов?

Команда экспертов в том же составе прибыла через час – от мертвеца уже попахивало. Помимо команды Левенбука, прибыл наряд милиции. Сотрудники по очереди заглядывали в комнату – удовлетворяли любопытство.

– Мы стали регулярно с вами встречаться, Андрюша, – заметил Борис Михайлович. – Полагаю, это не к добру. Впрочем, прошу прощения, я всегда рад вас видеть. Вы не возражаете, если мы откроем форточку? Некомфортно, знаете ли, работать в такой душегубке.

Опрос соседей, проведенный операми, не принес ровно ничего. Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не чувствовали. Публика в бараке малоразговорчивая, в основном пожилые женщины и тунеядцы – все прочие на работе. С Никиткой Шиловым практически не общались, тихий мужичок, не буянил, не любил здороваться. Иногда выпивал – тихо, сам с собою, беспокойств трудящимся не доставлял. Вроде грузчиком недавно куда-то устроился, но это не точно. В общем, жил себе и жил – пока не перестал. Последней ночью никто не слышал шума борьбы, возгласов, стонов. Убийца действовал как призрак, войдя и выйдя незаметно и бесшумно, оставив после себя безжизненное тело и обломок ножика.

Пока опрашивали соседей, эксперты провели работу.

– Ну, что я вам скажу, дорогой мой, – пространно начал Борис Михайлович, доставая из пачки сигарету с фильтром. – Ничего такого, что подняло бы вам боевой дух и помогло закрыть дело. Окна и форточки в этом скорбном доме не открывали, поди, целую вечность. Убивец вошел через дверь. Вряд ли он использовал отмычку или делал слепок с ключа – слишком сложно. Такой замок можно открыть с помощью шила… хм, прошу простить за каламбур, – или, скажем, обломком вязального крючка. Причем совершенно бесшумно, уверяю вас, – при условии наличия, разумеется, соответствующих навыков. Время смерти навскидку – восемь-десять часов назад. Не помню, говорил ли вам об этом, но вашего знакомого Бубу пришили примерно в тот же временной интервал. Я вам скажу даже больше – их обоих прикончил один человек. Таинственный незнакомец вошел бесшумно – гражданин Шилов спал. В первом случае – стилет, в этом же… постараюсь описать, что вижу: какой-то свет проникал в помещение. К окну придвинут стол, на котором убиенный вечером ужинал – потреблял хлеб, консервы и луковицу. Нож, полагаю, лежал на столе, им убийца и нанес удар. Лезвие сломалось – сталь дешевая, зацепила позвоночник. Шило был еще жив, трепыхался. Убийца достал свой стилет – им и завершил дело, нанеся второй разящий удар по самую рукоять. Тот же крестовой отпечаток гарды на коже. Полагаю, это его любимое оружие. Это все, Андрюша. Оружие злодей забрал с собой, рукоятка от сломанного ножа валялась под столом – отпечатки пальцев с нее стерли. Придал ли убийца телу столь зловещую позу, или Шило так и лежал, не знаю. Может, он выдумщик? Решил вас попугать?

– Подождите, Борис Михайлович, – озабоченно помотал головой Андрей. – Вы уверены, что работал один человек? Получается, убийца блуждал по городу, убил одного, затем другого…

– А то и третьего, – пожал плечами эксперт. – Мы просто об этом пока не знаем. Думаю, именно так, молодой человек. При этом убийца – мастер оставаться незамеченным. Либо это разные люди, но оба – мастера владения холодным оружием и работали одним инструментом. В последнем я уверен.

Добираться до работы опять пришлось своим ходом. Долго не было трамвая, стояли, ждали, погружаясь в оцепенение.

– Черт, не поверишь, командир, Шило жалко… – пробормотал Сиротин. – Пройдоха был отменный, фраер тот еще… Но в целом безобидный, божился, что завязал с криминалом. Пронырливый, черт, информацию добывал, как семечки лузгал… Есть версии?

– Ровно то, что ты и сам понял, – вздохнул Некрасов. – Некто знает, где базируется Буба со своими головорезами. Хочет от них избавиться – не знаю, по какой причине, но что-то подсказывает, что это не желание избавить город от преступности. В милицию сообщать не хочет, выходит на Шило, просит передать милиционерам адрес – при этом просит не называть операм его имя. Ведь Шило не назвал тебе имя первоначального источника? Он как бы сам все пронюхал, вы его за это поощряли. Затем налет на бандитскую «малину», Буба уходит. А потом этот некто завершает за нас нашу работу, выслеживая и приканчивая Бубу. При этом понимает, что Шило может расколоться и назвать его имя – да хотя бы приметы, и поступает, с его точки зрения, благоразумно, отправляя Шило на тот свет… Примерно так?

Слежку за самим собой вчера вечером Андрей решил не упоминать. Звено из той же цепочки, но больно уж мудреное. Он сам не был ни в чем уверен.

– Ну, так, – пожал плечами Сиротин. – Остается жирный вопрос: зачем все это?

– Предположение только одно – Буба перешел дорогу нашему незнакомцу, стал для него опасен. А из этого следует что?

– Позвольте догадаться, – пробормотал Вадим. – Из этого следует, что все только начинается…

Вернувшихся в отдел оперативников уже поджидал срочный вызов к Броницкому.

Подполковник сидел за столом и еле сдерживался.

– Объяснитесь. – Он не предлагал сесть и даже толком не смотрел в глаза своим сотрудникам. – Вчера с вашего попустительства уходит главарь опасной банды, успев при этом зарезать нашего сотрудника. Сегодня этого главаря находят мертвым на путях. Сейчас вы возвращаетесь с очередного трупа – причем возвращаетесь долго. В кинотеатр завернули на сеанс? Я знаю, что это ваш осведомитель – ведь я не дурак, верно? Либо твой, Сиротин, либо твой, Некрасов, либо общий на двоих, но мне на это глубоко плевать. Что происходит, товарищи офицеры? К нам приехал цирк? Завелся таинственный мститель, сокращающий поголовье преступников? Но зачем таинственному мстителю убивать вашего осведомителя? Согласен, он был не подарок, но ведь и не закоренелый преступник? Он приносил нам пользу или я что-то неправильно понимаю?

Сиротин молчал, смотря куда-то в угол. Скулы у него напряглись: ему было что сказать, но он не говорил.

– Соизволишь, Некрасов? Есть предположения? Только без твоих дурацких шуточек и клоунады!

– Пока сказать особо нечего, товарищ подполковник, – неохотно выдавил из себя Андрей. – Но мы размотаем этот клубок, все выясним. Похоже на то, что у Бубы имелись недоброжелатели не только среди органов охраны правопорядка. Не вижу трагедии, товарищ подполковник. Правосудие какое-никакое свершилось.

– А я не люблю, – Броницкий побагровел, – когда какие-то недоброжелатели начинают вершить правосудие за нас! Это не помощь, капитан! Это жирный намек на вашу некомпетентность и беспомощность!

– Так точно, товарищ подполковник! – ответил Андрей. Будем работать над тем, что вы сейчас перечислили. Обещаю, результаты будут в самое ближайшее время.

– Я кому сейчас сказал – без дурацких шуточек? – тяжело, даже со злобой посмотрел на него подполковник. Потом перевел взгляд на Сиротина: – А ты почему такой молчаливый? Того и гляди уснешь. Тебе с нами неинтересно?

– Никак нет, товарищ подполковник, – вздрогнул Вадим. – Мне с вами интересно.

– Найдут они, ишь ты, убийцу… – проворчал Броницкий. – Сиротин, ты уверен, что это один и тот же человек?

– Похоже, что так, товарищ подполковник. Один стиль, один почерк. И орудие преступления фигурирует одно – это утверждение нашего эксперта.

– Ладно, работайте. – Подполковник начал остывать. – И больше без сюрпризов. И чтобы я был в курсе каждого вашего шага и каждого чиха. Не разберетесь – пеняйте на себя.

В коридоре Сиротин стер со лба испарину и сказал:

– Фу, чуть не нагнули нас, командир… Броницкий в таком виде – это хуже, чем десяток Буб.

– Он начальник, ты дурак, – буркнул Некрасов, спускаясь по скрипучей лестнице в отдел. – Да и прав он. Полная хрень в наших делах. И он еще не про все знает…

В голове гудело как в улье. Призрак. Это что-то новенькое. Тень со стилетом. Немудрено, что он вчера не выявил следящего за ним человека – хотя чувствовал его. Кто он? Таинственный мститель? Добровольный палач, не очень разборчивый в выборе жертв? Или часть чего-то большего, что только назревает? Буба и Шило, в принципе, связаны. Один – бандит, другой – стукач. Что у них общего, что их может связывать?..

День летел бестолково. Он высказывал свои мысли сотрудникам, собравшимся в отделе. Светлана смотрела с каким-то ужасом, округлив глаза. Пантелей слушал с открытым ртом, словно страшную сказку на ночь. Кашлял Луговец. Савелий Петрович Ветлужный украдкой грыз семечки из кулька, сокрушенно покачивал головой: эх, да будь он помоложе, то расщелкал бы это дело, как эту самую семечку!

– Благословлять не буду, – сообщил в заключение Некрасов. – Но надо что-то делать и как-то из этого выгребать. От места, где нашли мертвого Бубу, плясать не будем, нет смысла. Задворки железнодорожной станции – место, где можно надежно упрятать до батальона пехоты. Там даже увидят незнакомца – никто не обратит внимания. С Шилом – по-другому. Пляшем от этого товарища. Опрашиваем всех – соседей, знакомых, случайных людей. Ведь где-то же он пересекся со своим убийцей? Предположительно, именно от него узнал о логове Бубы, после чего связался с Сиротиным. Прости, Вадим, но твой секрет уже никакой не секрет, проехали, как говорится… Нужно узнать, с кем встречался Шило – хотя бы как выглядел этот человек. Встреча произошла, предположительно, позавчера. Позднее – противоречит хронологии событий; а раньше… не стал бы Шило так долго терпеть, побежал бы к Вадиму, как только получил эту горячую информацию…

– Прошу покорно простить, – встрепенулась Светлана. – То есть исходим из того, что наш таинственный незнакомец слил Шилу адрес Бубы?

– Полагаю, это логично. Наша задача – разложить по полочкам весь позавчерашний день Шила, склеить рваные куски. Где-то там – роковая для него встреча. Навалимся гуртом – уверен, справимся, – сказал Андрей.

Он стоял у окна в опустевшем отделе. За стеклом медленно сгущались сумерки, зажигался свет в домах. Где-то там, в лабиринте из дерева, кирпича и человеческих тел, двигалась тень. Тихая, неулoвимая, ведомая своим, никому не известным счетом. Что-то подсказывало, что этот счет только начинается. Следующая цифра может оказаться страшнее. Следовало форсировать работу…

Но, словно нарочно, возникали препятствия, не давали сосредоточиться на деле! Утром следующего дня в подвале горотдела начался пожар. Электрики ремонтировали проводку, после них и загорелись валяющиеся на полу фуфайки. Пламя перекинулось на груду гнилых досок, на стопку портретов ушедших вождей (на всякий случай их не выбрасывали), на емкости с машинным маслом, которые больше негде было хранить. Огонь возник стремительно – вентиляцию в подвале как раз недавно отремонтировали. Дым за считаные минуты охватил все нижние помещения, пошел по воздуховодам и вскоре наполнил здание. Из кабинетов выбегали кашляющие сотрудники, спешили вырваться на улицу. Суета, никто не понимал, что происходит. В кабинетах оставались ценные документы! Вспыхнула паника. Дым валил из окон, как из паровозных труб, хотя огня не было. Огонь буйствовал в подвале. Прибыли три пожарных расчета, шланги подключили к гидрантам с водопроводной водой. Пожарные не суетились, работали степенно, методично. Подвалы заливали с трех сторон, и дым повалил такой, что стало страшно. Черный, густой, зловонный. Какая тут работа? Криминальный элемент на своих блат-хатах, поди, обхохотался! Потрясенные сотрудники стояли в стороне, в оцепенении смотрели на происходящее. Подполковник Броницкий матерился как сапожник, хватался за голову.

Все закончилось сравнительно благополучно. Выше подвала огонь не перекинулся. Но дымом пропиталось все, в том числе окрестные кварталы. Выполнив работу, пожарные уехали. Люди потихоньку заходили в здание, надрываясь от кашля. В кабинетах все осталось на местах, но находиться там было невозможно. До вечера проветривали помещения, пытаясь избавиться от въедливого запаха. Метало молнии милицейское начальство, требуя найти и наказать того самого электрика. А вдруг это диверсия? Сотрудники посмеивались: мол, нам и врагов не надо, мы сами себе враги с нашей безответственностью и халатностью.

А на другой день – еще лучше. Ничего загадочного, другое дело – кровавое и подлое, которых в тот год было как грязи. Сигнал поступил из поселка Партизанска, что на юго-западе от Качинска, – там работала геологоразведочная партия. Местный участковый, едва живой от испуга, сообщил в трубку: лихие люди надругались над женщиной-продавщицей и убили ее, попутно обчистили магазин. Убийцы – их было двое – безнаказанно побродили по поселку и скрылись в тайге. Есть свидетели, куда они пошли.

В горотделе поднялся шум, густой и бестолковый, как всегда в таких случаях. Машин не было, людей – тем более. «Некрасов, разберись!» – прорычал в трубку Броницкий. Выражаясь сквозь зубы, Андрей собрал всех, кого мог: себя, Сиротина, Пантелея, Луговца. Последний, к его чести, несмотря на усилившийся приступ, ни в какую не желал оставаться в отделе. Нашлась парочка милиционеров из резерва. Остальные были где угодно, в основном, конечно, работали. Светлана робко попросилась с ними, зажмурилась, услышав лающий ответ. Кто-то ведь должен сидеть на телефоне и упорядочивать этот бардак? Дядю Степу пригнали из его кочегарки, заставили выполнять несвойственную ему работу. Трясущимися руками дядя Степа завел «газик». В хвост ему пристроилась «эмка» – ее вчера наконец-то починили.

Десять верст прыгали по ухабам и вздутиям грунтовой дороги. «Мы им что, пожарная команда? – недоумевал Пантелей. – Так пусть бы и вызывали пожарников. Мы вчера полюбовались, как они работают. Этим горе-трудящимся лишь бы водой все залить…»

Партизанск оказался скоплением покосившихся бараков на опушке бесконечного темного леса. Пахло смолой, хвоей и полной неустроенностью. Убитая – продавщица местного сельмага, молодая, привлекательная, жена местного геолога по имени Люба. Отморозки вошли в магазин как ни в чем не бывало, заперли дверь, наставили на Любу обрезы… Ее лицо было полностью обезображено, одежда разорвана. Бандиты выгребли всю кассу, взяли ценные вещи, продукты. Местные жители смотрели со страхом, перешептывались. Бешено крестилась набожная старушка. Выл, как волк на луну, крепкий мужчина в сапогах и комбинезоне – муж Любы. Люди видели, как эти двое выходили из магазина – с обрезами, рюкзаками. Шли довольные, особо даже не спешили. Вошли в лес и пропали с концами. Амнистированные, видать, рожи точно уголовные. Один – рыжий, у другого живописный шрам под глазом.

– Туда они ушли, в чащу, – показывал местный долгожитель с костылем. – Там лес слегка разреженный, к речушке можно выйти.

– В тайге искать? – поежился Луговец, глядя на стену мрачных елей. – Да это иголку в стоге…

– Не искать, а блокировать! – отрезал Некрасов, доставая карту. – Или подождем, пока они еще кого-нибудь убьют? Не успокоятся, будьте уверены, не смогут без этого, потребность у них такая… Смотрите, народ, вот здесь речка, здесь старый лесовозный волок. Далеко не уйдут. Еще привалы, поди, делают, жрут и пьют то, что награбили… Дядя Панкрат, мужиков сможете быстро собрать? Не для боя – а для создания шума. Пантелей, возьмешь местных, обойдете с севера. Вадим, со мной по волоку. Валентин, углубимся в лес, и останешься, где скажу, будешь в боевом резерве. Да не кашлять, а то демаскируешь всю нашу затею.

Луговец вздыхал: мол, слушаюсь, сидеть на скамейке запасных. Боец из него действительно был так себе.

Поиск превращался в заунывную гонку по бурелому. На комаров внимания не обращали – ну, пищит там что-то, колется. Хорошо, что в сапоги догадались переобуться в дежурке. Тайга молчала – глухо, равнодушно. Преступники оставляли следы – бывшие разведчики читали их как текст на бумаге. Сломанная ветка, затоптанный окурок, раздавленный муравейник… Но эти твари оказались далеко не просты. Они не просто бежали – заметали следы, петляли как зайцы, пытались выйти к железной дороге. Но погоня не отставала – фронтовое прошлое из головы не выкинешь, да и тело помнило…

Этих людей настигли на берегу мелководной каменистой речушки. Рыжий и Шрам, оба в потрепанных амнистированных робах (именно в таком одеянии людей выставляли из колоний), с обрезами в руках, засели за вывороченным деревом. Увидели погоню – открыли огонь и матерились при этом весьма доходчиво. Перестрелка в тайге – дело адское, пули со свистом хлестали по стволам, сбивая хвою и кору, рикошетили куда попало. Пантелей, оставивший в тылу своих гражданских, увлекая за собой милиционеров, пополз в обход. Он не всегда был робкий и доверчивый, порой что-то находило – действовал грамотно и почти умело. Некрасов с Вадимом прижались к соснам, вели ответный огонь из табельных макаровых.

– Вот же суки… – сквозь зубы цедил Сиротин, перезаряжая пистолет. – Они там что, полные идиоты – выпускать таких из колоний? Не могу поверить, командир… Почему мы всю жизнь должны исправлять чью-то халатность? Да то не просто халатность – преступление на государственном уровне! Именно подобные действия – настоящая угроза национальной безопасности!

Пуля красиво сбила ветку над головой Сиротина, его засыпало хвоей, да еще и по макушке ударило. Вадим уже не знал, как материться – слов в русском языке не хватало!

Внезапно с фланга, где на скамейке запасных томился Луговец, раздался вскрик. Что за новости? Сердце чуть не выскочило. Луговец, похоже, собрался в бой – и, разумеется, первым же делом схватил шальную пулю! Он вывалился из кустов, приподнялся, чтобы перебежать, – и теперь катался по земле, втирая в мох собственную кровь, хватался за простреленное бедро.

– Валентин, ты охренел?! – взревел Сиротин. – Живой там?

– Живой, командир… – прохрипел подстреленный опер, вползая в кусты. – Вы там воюйте, не обращайте на меня внимания, как-нибудь переживу…

Событие отвлекло внимание оперов. Рыжий воспользовался моментом, выскочил из-за укрытия и бросился вниз по склону к воде. Он не оборачивался – в принципе, умно, но что это даст? Ругаясь в обе глотки, опера открыли огонь. Но попасть трудно – бегущий человек едва мелькал за ветками выворотня. Подбежать ближе мешал подельник, засевший за деревом. У Рыжего имелись все шансы прошлепать по воде и сгинуть в кустах на дальнем берегу. Но Пантелей и два бойца в милицейской форме уже завершили обход и бежали по берегу. Огонь открыли все одновременно, даже Пантелей грозно надувал щеки. Чья именно пуля попала в десятку, сказать трудно. Но Рыжий взмахнул руками и грузно шлепнулся в мелководье. Речная пена на перекате стала окрашиваться в розовый цвет.

Шрам, оставшись один, взвыл белугой и развернулся в прыжке – пролаял обрез. Пантелей и товарищи бросились врассыпную, залегли кто где. Шрам продолжал стрелять, выпалил всю обойму из обрезанной винтовки Мосина. Сиротин на месте не стоял, помчался прыжками, практически не создавая шума. Шрам, что-то хрипя, рвал заклинивший затвор, потом полез в карман за еще одной винтовочной обоймой. Вдруг за его спиной раздался тихий свист, и зэк застыл, втянув голову в плечи. Медленно обернулся, криво оскалился. Прямо ему в лицо смотрела дырочка ствола, чуть выше – застыли ледяные глаза оперативника.

– Ладно, мусорок, твоя взяла… – прохрипел Шрам. – Не видишь, сдаюсь уже…

Пуля прострелила голову, из расколотого затылка вылетела порция мозгов, смешанных с кровью. Амнистированный повалился на землю как куль. «Могли бы и живым взять», – мелькнула у Андрея слабая мысль, но не засиделась. Сиротин в чем-то прав: есть особи, в принципе не заслуживающие жизни.

Он подходил, убирая пистолет в кобуру. Набегались за первую половину дня, ноги наливались чугунной тяжестью.

– Упрекнешь? – Сиротин наблюдал за ним исподлобья.

– Да нет, все нормально, – отмахнулся Андрей. – Они сами поставили себя вне закона… Все же видели – он уже подстрелить тебя собирался. Да и не тащить же его до Партизанска – нам еще Валентина тащить.

– Ну ладно, – подобрел Сиротин.

Тишина наступила – оглушительная. Только ветер шумел в верхушках деревьев, да вода журчала, обтекая мертвое тело.

Луговца перевязали на скорую руку. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра, кость, слава богу, не задела. Но ходить Валентин не мог, даже опираясь на товарищей, – каждое движение вызывало дикую боль.

– Ну, виноват я, Андрей Николаевич, виноват… – хрипел он. – Но хотел же как лучше, помочь вам хотел…

– Ладно, ценный помощник, помолчи, – поморщился Некрасов. – Будет еще время пожаловаться.

Из жердей соорудили носилки, потащили пострадавшего обратно в Партизанск. Тела убитых оставили в неприкосновенности – пусть участковый разбирается и оформляет, хоть какая-то польза от человека. Луговец помалкивал, стиснув зубы, потом снова начал стенать, клял свою непроходимую глупость: теперь будет остаток жизни ковылять, как дряхлый старик. А как работать теперь будет?

– Слышь, старый, помолчи, – не выдержал Сиротин. – А то доведешь – по шее получишь. Никак ты теперь не будешь работать, уяснил? Отлеживаться будешь – а мы побегаем за тебя, преступников половим. Нас же много, у нас людей – полный вагон… Как тебе это нравится, командир? У нас теперь нормальных оперов меньше, чем пальцев на одной руке. Ветлужного поставим в строй?

Выходили из леса долго, со всеми остановками, проклиная все на свете. Машины, слава богу, не украли. Дядя Степа метался у своего «козлика», весь на нервах, курил как паровоз. Обрадовался, увидев выходящих из леса людей, побежал навстречу, стал поддерживать носилки – только мешался под ногами! Суетились какие-то гражданские, долговязый Анатолий – водитель «эмки».

Луговца отвезли в городскую больницу, приказали лежать и никуда не выходить. Он страдальчески закатывал глаза, скрипел от боли. Вердикт врачей был неутешителен: пуля-то навылет, но дел наделала, требовались операция и длительное восстановление. Будет ли хромать после реабилитации – жизнь покажет.

«Вы издеваетесь? – хватался за голову в отделе подполковник Броницкий. – У нас и так работать некому! Я вас зачем в Партизанск отправил – бандитские пули собой останавливать?!»

Работать по делу было некогда, словно проклятие наложили. На следующий день была суббота, но смотреть на календарь даже не хотелось. Пусть другие отдыхают, а нам работу давай! С раннего утра отчитывались за вчерашнее, писали сочинения на вольную тему: как я провел день в лесу. Эти двое законченных вышли из Гавриловской колонии восемь дней назад. Им разве что ковровую дорожку у выхода не расстелили! За неделю прошли и проехали порядка тридцати верст, продуктивно поработали: четыре убийства, два ограбления, три изнасилования. Славно погуляли. Пока милиция не остановила…

Только после обеда удалось взяться за документы, связанные с делом Бубы и Шила. Мысли в растрепанную голову просто не шли! Пантелей и Сиротин убыли на продуктовую базу, где, по некоторым данным, числился грузчиком Шило. Ниточка слабая, но поговорить с людьми стоило. Светлана перебирала доклады, рапорты, отчеты. Снова не давали работать – заскрипела дверь, всунулся дежурный Симаков.

– Ну что? – уставился на него Андрей, не скрывая нелюбезности.

– Работу принес, Андрей Николаевич, – каким-то напряженным голосом поведал дежурный. – Речка Кача, ну, напротив Малютинских дач – там, где мостик и река дает крутую излучину, – знаете, наверное, это место. Рыбака убили. Труп в кустах нашли – рядом с местом, где он рыбачил. Наши патрульные уже там. Левенбук тоже, наверное, выехал. Вы бы съездили, Андрей Николаевич, развеялись…

Голос у дежурного был точно какой-то напряженный.

– Убили-то кого? – Некрасов в полном раздражении начал выбираться из-за стола.

– Да вы езжайте, там все расскажут и покажут… – Дверь мягко закрылась.

– Симаков! – взревел Андрей. Дверь опять открылась, но заглядывать дежурный побоялся.

– Машину подготовь. Дядя Степа на месте?

– Без понятия, Андрей Николаевич…

– Так обрети понятие! И передай ему, что, если его нет на месте, я его просто убью! Светлана Анатольевна, не желаете составить компанию? А то уж заработались, поди…

Светлана вылетела из-за стола, стала метаться, собирая нужные в работе женские вещи. Дядя Степа, на его счастье, оказался на месте, тестировал залатанный местными кулибиными карбюратор. Выслушал вводную и со вздохом кивнул: садитесь уж. Машина поменяла вид: погода стала непредсказуемой, и дядя Степа натянул над салоном брезентовый тент. Теперь дожди во время поездок не пугали. «Еще бы двери с остеклением, – поговаривал он. – Все щели законопатить, печку в салоне установить – и все ништяк, жить можно».

Речка Кача петляла по южному пригороду – тянулась вдоль кварталов, огородов и дачных участков, убегала в необитаемую зону. Место происшествия находилось за городом, местечко глуховатое, но красивое. От грунтовой дороги прибрежную зону отделяли островки кустарника, вереница берез и осин. Кача здесь была глубокая, около ста метров шириной, неторопливо несла свои воды. Подобных местечек, облюбованных рыбаками, в округе хватало. Травянистый берег, на дальнем берегу – разрывы в зарослях ивняка, там тоже рыбачили люди.

Дядя Степа с машиной остался на пригорке, сразу задремал, и опера пошли пешком. Здесь уже было людно. Справа – старый пешеходный мостик, дерево прогнило, но сооружение пока эксплуатировалось. Левее переправы – рыболовное место: складной стульчик, рюкзак на траве, две удочки в рогатинах – их так никто и не вытащил. Дальше, почти у берега, – заросли ольхи и черемухи.

В этих кустах, в пятне солнца, пробивающегося через листву, и находилось тело. Мужчина лежал на боку, в удобной позе, будто спал. Если бы не темное пятно в области сердца, можно было так и подумать. Глаза закрыты. Неподалеку курили милиционеры с озабоченными лицами. По кустам лазили знакомые криминалисты. Борис Михайлович Левенбук уже священнодействовал. Он ползал на корточках, щупал землю, прикладывал к ране прозрачную линейку. При этом что-то бормотал помощнику, и тот конспектировал.

– Здравствуйте, Андрюша, – покосился он на прибывших. – И вам не болеть, Светлана Анатольевна.

Мешать работе не хотелось. Андрей курил, всматривался. Покойник был облачен в брезентовую штормовку, под ней – рубашка, на ногах – добротные яловые сапоги. Явно не бродяга и не пролетарий. Скуластое лицо, короткие жесткие волосы. Лицо казалось смутно знакомым. О присутствии Светланы он на какое-то время забыл. Когда посмотрел на нее, насторожился: девушка была смертельно бледна и смотрела расширившимися глазами.

– Да ладно тебе, – натужно пошутил Некрасов. – Не меня же убили.

– Ты знаешь, Андрей Николаевич, кто это? – прошептала Светлана. – Это Игорь Борисович Щадрин, второй секретарь горкома партии…

Неприятно засосало под ложечкой, по телу мурашки побежали. «Продолжение следует?» – мелькнула паническая мысль. Нет, вряд ли. Где Буба с Шилом – и где второй секретарь горкома? Не повезло человеку, преступники мимо проходили – или поссорился с шальными людьми, слово за слово… и вот результат.

– Ты подумал о том же, о чем и я, Андрей Николаевич? – прошептала Светлана.

– Нет, – отрезал Некрасов. – Даже думать не смей! Кто его нашел? – обратился он к курящим неподалеку милиционерам.

– Вон те, – кивнул сержант. На пригорке переминались парень с девушкой – молодые, лет по двадцать. Им было неуютно – это чувствовалось. – Мы их опросили, Андрей Николаевич, показания записали. Отпускайте, если хотите. Просто гуляли по берегу, удивились, когда увидели удочки, стульчик, а рядом – никого. Пареньку приспичило по нужде, залез в кустарник… Говорит, совсем не испугался, – усмехнулся сержант, – а у самого от страха скулы сводило… Побежали с девчонкой на дорогу, а по ней как раз патруль проезжал… мы, стало быть, с Серегой, хм… Ну, совпало так.

– Редкое совпадение, – согласился Андрей. В самом деле, еще бы несколько часов ни о чем бы не знали, жили бы спокойно.

– Отпускай их, сержант, координаты только возьми.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

Из кустарника, кряхтя, выбрался Борис Михайлович, снял очки, стал усиленно моргать.

– Ну, что ж, Андрюша, сожалею, но шутки, по-видимому, закончились. Полагаю, ты уже в курсе, кого убили. Тот же почерк, тот же стилет с совпадающим узором на гарде. Убийство схоже, что в случае с Бубой – тот же удар вверх, в сердце. Тот же самый убийца… Все в порядке, Андрюша? У тебя такой вид, словно ты в космосе без скафандра очутился. О чем это я? Так вот, потерпевшего ударили только один раз, умер мгновенно. Следов сопротивления нет. Думаю, по малой нужде зашел в кусты, сделал что хотел, повернулся, чтобы выйти, – ну и получил. Убийца, как всегда, подкрался незаметно. Время смерти – девять-десять утра, плюс-минус. Игорь Борисович заядлый рыбак. Сегодня в горкоме выходной, вот и приехал, видимо, на заре, чтобы клев застать. В садке – десяток окуней и чебаков. Какое-то время, в общем, поудил… Прибыл один, на служебной «Победе», которую, чего уж греха таить, использовал в личных целях. Машина – за теми кустами, ее не тронули.

– Подождите, Борис Михайлович, не могу взять в толк… Второй секретарь горкома, и совсем один… Он не в курсе криминальной обстановки в стране?

– В курсе, – вздохнул Левенбук. – Но разве заядлому рыбаку прикажешь? Охрана второму секретарю, увы, не положена. Служебная машина – пожалуйста, а вот охрана… Хрен, как говорится. Все он знал, – повторил эксперт. – У Игоря Борисовича личное оружие – наградной ТТ, он лежит во внутреннем кармане куртки. Щадрин имел право его носить. Преступник не тронул оружие – он вообще ничего не тронул, все вещи в карманах: деньги, позолоченная зажигалка, наручные часы «Победа»… Человек вообще бесстрашный: воевал в звании майора, имеет награды, особо отличился, если не ошибаюсь, в конце войны в Курляндии… Так что вряд ли он чего-то боялся, имея при себе оружие.

Дело принимало самый скверный оборот. Ладно – Буба и Шило. Но представитель партийной номенклатуры, герой войны… Абсурдность ситуации невозможно было переоценить!

Примчались на перекладных Пантелей и Сиротин. Видно, земля слухами полнилась. Прослушали отчет о ситуации, вняли инструкциям и разошлись – искать следы и очевидцев.

– Теперь нам точно кранты, Андрей Николаевич… – обреченно проговорила Светлана.

Чертова чревовещательница! Словно в подтверждение ее слов, подъехала черная «эмка», выгрузились сразу двое: начальник горотдела Броницкий и его зам по политической работе майор Головаш Василий Иванович. Оба бледны, неразговорчивы. Броницкий волком посмотрел на Некрасова, зашагал к кустарнику. Вышел оттуда окончательно сникший, держался за сердце. После него туда же заглянул Головаш, выразил физиономией глубокую озабоченность. Мрачные тени блуждали по лицу майора. Кажется, нашелся виновник – он просверлил Некрасова тяжелым взглядом, но молчал – видимо, пока не придумал, что сказать.

– Некрасов, вы охренели? – прошипел наконец Броницкий. – Это же Щадрин, второй секретарь… Какого хрена, Некрасов? В горкоме уже трубки срывают, меня же с дерьмом сожрут… Что вы тут, мать вашу, делаете? Природой любуетесь?

– Я вам больше скажу, Юрий Алексеевич, – ответил Андрей. – Игоря Борисовича убил тот же самый человек, что расправился с Бубой и Шилом. И тем же самым оружием. Мне не верите – спросите у Бориса Михайловича.

Как-то потемнел Головаш, челюсть его дрогнула. Неприятно, конечно, покатятся отрубленные головы… Подполковник Броницкий какое-то время не мог понять, что имеет в виду капитан. Потом тоже начал темнеть. Сделал попытку, видимо, призадуматься, но в голове выстроился блок. «Когнитивный диссонанс», – вспомнил Андрей мудреное понятие из буржуазной психологии.

– Вы того, да? – постучал Броницкий пальцем по голове.

Ответа не дождался, стал впадать в какое-то глухое оцепенение. Вышел из него, помотал головой и зашагал к машине, не сказав ни слова.

– Некрасов, найди того, кто это сделал, – надтреснутым голосом произнес Головаш. – Не буду тебе угрожать, стращать последствиями… Просто найди его, хорошо?

– Это наша работа, товарищ майор, – пожал плечами Андрей. – Разумеется, мы сделаем все возможное, чтобы поймать преступника.

Головаш хотел еще что-то сказать, но передумал, скрипнул зубами, опустил голову и зашагал за своим начальством. Офицеры загрузились в «эмку» – мрачные и нелюдимые…

А потом произошло чудо. Вернее, нашелся свидетель. Пантелей Скляров привел по мостику с другого берега коренастого невысокого мужчину лет сорока пяти. Тот был спокойный, невозмутимый, представился Юрием Никифоровым. Рыбачил на том берегу (показал пальцем направление) – как раз удобное место между кустами тальника, и глубина там нормальная, и рыба, соответственно.

– Кого-то убили, товарищи милиционеры? – спросил он.

– Убили, – кивнул Некрасов. – Но позвольте нам задавать вопросы, не возражаете?

– Да пожалуйста, – пожал плечами свидетель.

Видел он, собственно, немного. Это было примерно в половине десятого утра. Солнце выглянуло лишь потом, а в это время плыли низкие тучи, над водой еще не спал туман, и видимость была отвратительная, но все же лучше, чем ночью. Напротив рыбачил мужчина. Других рыбаков на том берегу не было. Клевало у него неплохо – все время чего-то вытаскивал. Когда не клевало, сидел на стульчике, курил, просто наслаждался природой и одиночеством. Лица его Никифоров не видел, попробуй разгляди с такого расстояния. О том, что это «видный партийный деятель», Некрасов распространяться не стал.

– В какой-то момент мужчина поднялся и отправился в кусты – видимо, приспичило, – продолжал свидетель. – Как раз в это время небо совсем потемнело, и видимость почти пропала. Откуда-то взялся еще один человек – определенно мужчина, – словно из воздуха материализовался. Немного померцал и тоже отправился в кусты. Дурной пример оказался заразителен…

Гражданин Никифоров стал насаживать на крючок червя – предыдущего кто-то обглодал. На другую сторону реки он практически не смотрел. Потом удивился – на той стороне никого не было. Стульчик, удочки – и ни одной живой души. Куда подевались? Впрочем, ему было безразлично, так как начался дикий клев – за какие-то десять минут он выудил пять окуней и двух приличных подлещиков. Немного удивляла статичная картина на противоположном берегу: заброшенные удочки в рогатинах, раскладной стульчик…

– Потом появились люди, – продолжал свидетель, – подошел ваш коллега, спросил, не видел ли я чего. Говорит, произошло убийство. Ужасно, конечно, – в наше-то мирное время в такой стране, где усиленно изживаются подобные проявления…

– И вы до сих пор рыбачили? – недоверчиво поинтересовался Андрей.

– Люблю это дело, – пожал плечами Никифоров. – На работу сегодня не надо, в съемном домике скучно, семью с собой в командировку не привез… Да, перенимаем опыт, так сказать, в крупном добывающем производстве… В общежитии не понравилось, коллега предложил пожить на его пустующей даче…

Он говорил и вел себя спокойно. Как-то даже чересчур спокойно. Андрей ловил себя на мысли, что гражданин Никифоров мог бы проявлять больше любопытства. Впрочем, бывают такие люди – не любознательны, в любой ситуации хладнокровны и уравновешены. Документов при себе у гражданина не оказалось. Он даже немного расстроился, развел руками – ну не думал, что на рыбалке понадобится удостоверяющий личность документ. Если у товарищей есть желание, можно сходить на дачу, каких-то двадцать минут бодрой ходьбы – и там все будет.

– Ладно, – поморщился Некрасов. – Опишите, пожалуйста, человека, который, как вы выразились, материализовался из воздуха.

– Эх, – крякнул свидетель. – Боюсь, в этом деле я вам не помощник. Воздух мутный, да и берег далеко, что там особо разглядишь? Одет обычно, как все – кепка, немаркая куртка. Лица не видел, просто мутное пятно, понимаете? Комплекция… вроде средняя, ничего такого, что бы выделялось. Рост… знаете, точно скажу – не великан. Невысокий, может быть, среднего роста… но настаивать не буду, боюсь ввести вас в заблуждение…

Толку от свидетеля действительно было немного. Но лучше, чем полное неведение. Капитан отпустил его, и тот неспешным шагом отправился к мостику. От лицезрения его спины отвлек Борис Михайлович:

– Есть отпечаток подошвы, Андрюша. Кто-то действительно заходил в кусты, пока товарищ Щадрин там… ну, понимаете. Кое-где их следы наслаиваются. Сорок третий размер, подошва истертая, рисунок читается слабо, но мы его засняли. Больше ничего, Андрюша.

Возвращались в унынии. Дело принимало откровенно неприятный оборот. Преступления против партийных деятелей – это ЧП, дело возьмут на контроль и просто так с оперов не слезут.

Ирина Викторовна Щадрина, когда ей сообщили о смерти мужа, засмеялась натянутым смехом: хорошая шутка, товарищи, это Игорек попросил вас меня разыграть? Но лица вестников смерти были печальные и пресные, они отводили глаза. Ирина Викторовна побледнела, стала сползать со стула – ей бросились помогать, дали понюхать нашатырь…

До кабинета начальника горотдела Андрей добрался только к окончанию субботнего дня. Отдел работал как в любой другой день. Случай особый – погиб партийный чиновник. Броницкий не кричал – сидел подавленный у себя в кабинете, по воздуху струился слабый запах дорогого армянского коньяка. Он молча кивнул на стул. Отчет занял немного времени: других свидетелей не нашлось, постороннего никто не видел, рыбаков в округе мало, а в том районе, где удил Щадрин, – вообще никого. Вдова ничем не помогла: в жизни Щадрина в последнюю неделю не было ничего, что могло бы заинтересовать следствие. Он не выглядел встревоженным или озабоченным. Наоборот, настроение было приподнятое, через неделю собирались в отпуск в Ялту. Коллеги, которых удалось найти, тоже не помогли – делали скорбные лица и пожимали плечами.

– Ты понимаешь, что происходит, Некрасов? – угрюмо вымолвил подполковник. – С нас сдерут семь шкур. Дело на особом контроле в горкоме… и не только в нашем горкоме. Товарищ Журов, первый секретарь, ясно дал понять, чьи головы покатятся, если в кратчайшие сроки не выяснятся все обстоятельства. Твоя группа на время расследования освобождается от других дел – занимаетесь только этим. Оно особо важное, уяснил? Что сам об этом думаешь? – Броницкий заговорил нормальным голосом. – Я лично знал Щадрина не особо близко, но знал. Человек правильный, спокойный, бесконфликтный – никаких долгов, скандалов. Четко проводил линию партии. Идеальный советский работник… – Подполковник не сдержался, выругался и продолжил: – Заметь, Некрасов, я не на собрании, мне незачем перед тобой выкаблучиваться. Это нормальный мужик – и таковым его считал не только я. Есть идеи?

– Его убил тот же тип, что прикончил Бубу и Шило, – мрачно выдавил Некрасов.

– Да снова ты за старое… – Броницкий скрипнул зубами. – Мало ли в стране стилетов, они все похожи… Представь, что этого нет. Давай по порядку, все версии. Политический заговор? Именно на этом будут настаивать наши старшие партийные товарищи…

Некрасов деликатно промолчал.

– Ну, хорошо, согласен, – скривился Броницкий. – Провинциальный сибирский город, не те масштабы, волна не пойдет… Бытовая ссора?

– В кустах, за справлением малой нужды? Маловероятно, товарищ подполковник. Ссоры не было, мгновенный удар стилетом – под ребро, под углом – и в сердце. У этого субъекта не просто стилет – он им мастерски владеет.

– Ограбление? – гнул свою линию Броницкий. – Хотя нет, ничего не взяли, даже личное оружие… Какая-то личная месть?

– За что, товарищ подполковник? Сами говорите, что человек бесконфликтный, зла никому не делал, в тюрьму никого не отправлял – в обязанности второго секретаря это не входит.

– Черт, Некрасов, с тобой каши не сваришь… Слушай, говорят, он неоднократно ссорился с женой, возможно, и поколачивал ее – при закрытых дверях, так сказать. Ну, женщина и не выдержала. Не сама, понятно, по кустам бегала, наняла кого-то… Почему нет, капитан?

– Такая же несусветная дичь, как и все остальное, – подумав, ответил Андрей.

– Ладно, согласен, – кивнул Броницкий. – Многое не сходится. Что остается?

– Пока не знаю, товарищ подполковник.

– Так на кой ляд мне такие работники, которые ни хрена не знают?!

– Скоро узнаем, товарищ подполковник… – Ударное продолжение мысли Андрей озвучивать не стал – что должен погибнуть кто-то еще, прежде чем наступит относительная ясность…

Ждать пришлось недолго. За субботой наступило воскресенье – законный выходной для большинства советских граждан.

Улица Спартака, центр города, добротный кирпичный дом с собственным садиком и детской площадкой. В своей квартире на втором этаже были зверски убиты депутат горсовета Алексей Нестеренко и его жена Лариса. Время раннее, граждане еще спали. По дворам и переулкам стелились завихрения тумана. Что-то материализовалось из этих завихрений, прошмыгнуло в подъезд. Истошные женские крики услышали соседи сверху и позвонили в милицию. Но к приезду патрульных преступника уже как ветром сдуло – в доме имелся весьма удобный для входа и выхода черный ход.

Новость застала капитана, когда он намешал пену для бритья в специальный стаканчик и пристраивал опасное лезвие к физиономии. Он бросил трубку, стал стирать с лица пену и кинулся одеваться, позабыв про чай и скромный офицерский завтрак.

Оповестить смогли Сиротина и Светлану. Первый уже не спал, примчался быстро. Светлане потребовалось время, чтобы сделать свои женские дела. Пантелей еще не дорос до собственного телефона в квартире, и к нему отправили гонца.

Взорам оперативников предстало жуткое зрелище. Квартира просторная, отремонтированная, с хорошей мебелью. Депутат Нестеренко в пижаме и тапочках (вернее, в одном тапочке) лежал в прихожей, подогнув ногу. Представительный мужчина, в глазах застыло удивление. Он открыл дверь (возможно, даже спросил «кто?», выслушал ответ, вполне его устроивший). Соседи ничего не слышали, пока не закричала женщина. Нестеренко даже попятиться не успел, убийца ударил сразу – в сердце. Потом вошел, закрыв дверь, переступил через тело. Супруга, видимо, встала с кровати, услышав шум, набросила на ночную сорочку прозрачный пеньюар и пошла выяснять. Увидев тело мужа, она заметалась по гостиной, кричала – стол сдвинут, два стула перевернуты, потом попыталась запереться в спальне, но убийца настиг ее почти у порога, ударил в спину – аккурат между лопаток. Удар оказался смертельным – он неплохо знал анатомию. Женщина лежала, разметавшись, в неприличной позе, в красивых светло-серых глазах застыл дикий ужас. Далеко не девочка, за сорок, но прекрасно сохранилась – безупречная фигура, пышные волосы.

Пространство в прихожей и в части гостиной было залито кровью. На паркете в этой луже отчетливо отпечатались следы босых ног.

Сиротин смотрел с недоумением – почему-то на Андрея. Светлана замкнулась, молчала, старалась не путаться у экспертов под ногами. Пока работали криминалисты, оперативники опросили соседей, людей во дворе. Просто замечательный черный ход! Выбегаешь из него – и айда в кусты, а дальше путаница подворотен и переулков. Дома для богатых – они с фасада красивые, а сзади – как везде. Посторонних люди не видели, ничего не слышали, среагировали лишь после того, как стала визжать Лариса…

– Поздравляю, Андрюша, – сказал Борис Михайлович, – этих горемык убили тем же стилетом – на этот раз прямые короткие удары, мгновенно лишающие жизни. Что еще сказать? Да ничего. Время смерти известно. Следов убийца почти не оставил – тщательно вытер ноги о коврик под дверью. Действовал, скорее всего, в перчатках – мы не нашли ни одного постороннего отпечатка, видно, не любили супруги Нестеренко принимать гостей. До новых встреч, Андрюша. Полный отчет, если хочешь, возьмешь позднее. Передавай привет призраку…

Супруги Нестеренко жили неплохо по советским меркам. Телевизор «КВН», хрустальная посуда за стеклом в буфете. Драгоценности в шкатулке – их не тронули. Пачка денег в комоде – тоже не позарились. У Ларисы в спальне имелся неплохой гардероб. В шкафах – паспорта, семейные фото, какие-то документы с печатями горсовета, горисполкома и почему-то местного леспромхоза.

Броницкий, прибывший на место происшествия, был даже не багровый, а какой-то землисто-серый. Он молча обошел квартиру, посмотрел на тела, на перекошенное от ужаса лицо покойницы – и вышел на лестничную площадку. Попытался прикурить, но руки тряслись. Андрей услужливо чиркнул спичкой, и Броницкий шумно затянулся.

– Что это, Некрасов? – спросил он тихо, почти шепотом. – Что это такое? Кто-то ходит по городу и режет людей! Наших людей! – Он сделал ударение на слове «наших».

Юрия Алексеевича можно было понять. Все эти убийства били не по криминальной статистике, а по самому основанию власти.

– Что ты молчишь, Некрасов? В зобу дыхание сперло? – шипел Броницкий. – Отчитывайся!

– Хорошо, товарищ подполковник. – Андрей уже овладел собой. – Потерпевшие – депутат горсовета Нестеренко Алексей Романович и его супруга Лариса Альбертовна. 48 и 45 лет соответственно. Есть сын, но уже взрослый, проживает с семьей в другом городе. Товарищ Нестеренко до избрания депутатом возглавлял местный деревостружечный комбинат. Лариса Альбертовна работала секретарем в горисполкоме, но последний год, насколько известно, не работала. Это тот же самый убийца, Юрий Алексеевич, тот же стилет. Он явно пришел за депутатом. Ларису Альбертовну убил, чтобы не оставлять свидетеля – она видела его лицо. Будем работать, Юрий Алексеевич, мы поймаем этого психа, обещаю.

Броницкий, не говоря ни слова, бросил на ступени недокуренную папиросу, одарил Некрасова пугающим взглядом и стал спускаться. Навстречу ему бежал запыхавшийся Пантелей – соизволил наконец-то, боец! Он чуть не сбил со ступеней высокое начальство, вовремя сделал маневр, пробубнив приветствие. Броницкий обернулся и ошарашенно уставился ему в спину…

Вернувшись в отдел, Андрей собрал оставшихся в строю. Светлана с готовностью служить и защищать смотрела ему в рот. Нервничал Пантелей, но был готов исправлять ошибки прошлого. Сиротин был мрачен и нелюдим. Савелий Петрович Ветлужный ковырялся в бумагах, украдкой отправлял в рот какие-то карамельки. Луговец, скотина, валялся в больнице и ни хрена не делал! Зла уже не хватало – ни на себя, ни на других!

– Итак, мы влипли, – многообещающе начал Некрасов. – Но будем работать и ковыряться в этом дерьме, пусть даже до полного абсурда. Не вижу смысла копаться в жизни каждого потерпевшего, выяснять, что они делали за день, за два до того, как их не стало. Что ели и сколько раз ругались с женами. Кого обидели, кому перешли дорогу – лично мне плевать. Нужна связь между потерпевшими – от связи и плясать. Буба, Шило, Щадрин, Нестеренко. Что между ними общего?

– Способ умерщвления? – откликнулась Светлана. – Один и тот же инструмент, один почерк. Убийца, с большой долей вероятности, один и тот же.

– Мотив где? – поднял голову Сиротин. – Буба – бандит. Шило – стукач. Щадрин – партийный работник. Нестеренко – народный избранник. Какая, на хрен, связь? Разве что… все они были кому-то неудобны?

– Или все они были кому-то должны, – предложил свою версию Пантелей. – Скажем, карточный долг. Не отдали – ну и…

– Всех-то зачем? – проворчал, отрываясь от бумаг, Ветлужный. – Завали одного – другие как миленькие деньги принесут.

– Благодарю, Савелий Петрович, за ценную ремарку, – кивнул Некрасов. – Разумеется, это не карточный долг. Но ход твоих мыслей, Пантелей, мне нравится.

– Все в одном деле участвовали? – окрыленный похвалой, продолжал Скляров.

– В каком? – хмыкнула Светлана.

– А я знаю?

Андрей задумчиво разглядывал четыре фамилии, жирно выведенные на листе бумаги. В голове крутилась мысль: их общее прошлое. Всех четверых? Чушь! Шило убили за то, что много знал, Бубу – кому-то мешал. Пусть и не так. Бубу и Шило могло объединять лагерное прошлое, пересекались на зоне. Щадрин с Нестеренко, скажем, в горкоме. Или на рыбалке. Но чтобы все вчетвером? Невозможно – пусть даже фантазия забьет ключом. Тогда чье общее прошлое? Партийного чиновника и депутата? Почему, кстати, нет?

– Что мы знаем о прошлом Щадрина и Нестеренко?

– Уже подумала, Андрей Николаевич, – с готовностью откликнулась Светлана. – Щадрин три года назад перевелся из Минусинска, где работал инструктором райкома. До этого же возглавлял районный комитет комсомола, хотя по возрасту… Ладно, – передумала Светлана, – дело не в возрасте, лишь бы душа оставалась молодой. Дальше не копала. Алексей Романович Нестеренко, до того как народ доверил ему представлять свои интересы, возглавлял местный ДСК – и при нем, кстати, комбинат вырвался в лидеры по всем показателям, стал передовым производством, победителем социалистического соревнования… Но это, наверное, неважно? Комбинат Алексей Романович возглавлял почти четыре года – молодой, энергичный руководитель…

– Помню избирательный бюллетень с его именем, – мрачно проворчал Сиротин. – Только он, больше никого. Может, я чего-то не понимаю, но разве слово «выборы» – не от слова «выбирать»?

– Нет, – отрезал Некрасов. – По делу давай. А в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем открыть рот.

Спор не разгорелся. Дверь без стука отворилась, и на пороге возник грозный, как падающая скала, подполковник Броницкий. Он угрюмо обозрел присутствующих и процедил:

– Некрасов, через пять минут ко мне! – И дверь с треском закрылась.

Присутствующие перевели дыхание. Закашлялся Савелий Петрович, подавившись карамелькой. Пару минут в кабинете сохранялось молчание. Мысли, до этого витающие в верном направлении, перепутались и пропали.

– Мужества тебе, командир, – напутствовал Сиротин. – Терпения и хладнокровия. Ступай, и Господь с тобой…

В кабинете на третьем этаже пахло дорогим табаком и безысходностью. Подполковник Броницкий сидел за столом как за прицелом скорострельной зенитки и смотрел весьма неприязненно.

– Встань передо мною…

Некрасов встал. Не гордый, может и постоять.

– Почему небритый?

Андрей промолчал. Не объяснять же, что телефон зазвонил раньше, чем он донес лезвие до щетины. И вообще сегодня воскресенье!

– Распустились тут… – прошипел Броницкий и стиснул челюсти так, что скулы побелели. – Объясни, Некрасов, как такое возможно? Мы победили в страшной войне, восстановили разрушенное хозяйство, подмяли под себя половину Европы – а не можем справиться с какой-то преступностью?

Версия была, но Андрей побоялся ее озвучивать. Броницкий смотрел тяжело, и это чревато…

– Ситуация, капитан, выходит из-под контроля. В горкоме паника, звонили уже из края. Требуют голову. Мою, разумеется. А следом твою и так далее. Я даю тебе срок – три дня. Чтобы был результат. Чтобы был хоть какой-то намек на подозреваемого. Хоть какое-то вменяемое объяснение этого безумия, которое можно отправить наверх. Три дня, Некрасов. – Подполковник растопырил соответствующее число пальцев. – Иначе будет другой срок… ну, ты понял. И это не три дня.

Некрасов непозволительно долго молчал, потом поднял голову, посмотрел Броницкому в глаза и сказал:

– Товарищ подполковник, увольте.

– Что? – Броницкий вздрогнул.

– Увольте меня. Прямо сейчас. По статье: за халатность, вредительство, саботаж – сами решите. Это неважно. Сяду – значит, сяду. Я не могу дать результат за три дня, потому что за три дня его не даст никто. Это не бандитская разборка, здесь что-то другое, и копать надо глубоко. А копать некому и некогда. Так что лучше сразу – незаменимых у нас нет. Так товарищ Сталин говорил.

Броницкий смотрел на него так, будто увидел привидение. Челюсти напряглись, скулы заплясали. Казалось, голова наполняется тротилом и сейчас взорвется. Но взрыва не последовало. Подполковник медленно, с трудом выдохнул, откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу.

– Герой, – проворчал он. – Ладно, не мели чушь… Не будем пороть горячку – а то такого натворим… Три дня – это для отчета. Хоть что-то за это время сделайте. Копай, как считаешь нужным, но чтобы я постоянно был в курсе. И чтобы… чтобы больше не было трупов. Особенно таких…

Некрасов кивнул: мол, слушаюсь, товарищ подполковник, больше никаких трупов, – и вышел за дверь, провожаемый тяжелым взглядом. Не было смысла объяснять товарищу подполковнику, что убийца свое дело еще не завершил…

Это было еще не безумие. Настоящее безумие началось в понедельник вечером. Отменялись выходные и личное время по окончании рабочего дня. Оперативники работали как каторжные. Восемь вечера – нормальное время для работы. Андрей учил Пантелея, как разбирать оперативные сводки и отсекать от них хлам. Светлана выпросила в местном архиве кипу документов и разбиралась в них, наслаждаясь ароматом пыли. Савелий Петрович украдкой поглядывал на часы: он-то здесь при чем?

Дверь открылась, и на пороге возник дежурный по отделу Симаков. Весь белый, губа подозрительно подрагивала.

– Там это… – потрясенно пробормотал он. – Головаш…

– Что Головаш? – не понял Некрасов.

– Головаш… – повторил дежурный. – Мертвый… Наш Головаш… – Он как-то незатейливо перешел на поэтический слог.

Некрасов не понял. Наш Головаш – это заместитель Броницкого по политико-воспитательной части майор Головаш Василий Иванович, убежденный борец за чистоту милицейских рядов. А он-то здесь при чем?

– В бане жена его нашла, – приоткрыл завесу тайны Симаков. – В обморок упала, а соседи нам позвонили…

Он захлопнул дверь и побежал дальше по коридору – сообщать трагическую новость. Закашлялся Савелий Петрович – теперь он занимал освободившуюся в отделе «вакансию туберкулезника».

– И что сидим? – мрачно проговорил Некрасов. – Ждем особого приглашения?

Горотдел гудел, сновали растерянные люди. Только из кабинета Броницкого проистекало загадочное молчание. Застрелился? – потянуло на мрачный казенный юмор. Новость действительно убивающая. Прибежал из столовой что-то еще жующий дядя Степа, кинулся заводить свой ГАЗ-67. Снова забарахлил недавно отремонтированный карбюратор. Дядя Степа глухо выражался: да это не козлик, а козел какой-то! Потом ворчал, пока ехали: ух, жизнь проклятущая! И ничего ведь с ней не поделаешь: люди рождаются, женятся, умирают…

Василий Иванович проживал не в бараке, как значительная часть горожан, а в добротном частном доме недалеко от центра. Дом каменный, одноэтажный, но с какой-то несуразной башенкой на крыше – так называемым мезонином. Участок окружал высокий кирпичный забор. Головаш имел право на эту толику благополучия – все же начальник средней руки. В районе было много зелени, она подступала к заборам, густела за оградами. Калитка, окрашенная в синий цвет, была распахнута – по участку уже бродили гости.

Рабочий день у Василия Ивановича был нормированный – его не касалась суета, вызванная известными событиями. Сделал свою работу – и свободен. Он ушел из горотдела в начале седьмого вечера и отправился домой. Решил помыться, затопил баню – дело, в принципе, законом не запрещенное…

В переулке перешептывались соседи. Как всегда, никто ничего не видел? Участок у семейства Головаш был сравнительно небольшой, но уютный. Лилии и розы в клумбах, грядки с садовой земляникой, в которых явственно чувствовалась женская рука; свежеокрашенная беседка. В глубине двора, почти у забора, стояла баня, срубленная из бревен, – чуть не обязательный атрибут руководителя средней руки. Полноватая супруга Мария Степановна сидела на крыльце и беззвучно плакала. На плечи ей набросили платок. Рядом сидела женщина, видимо соседка, что-то ей вполголоса говорила, гладила по спине. Мария Степановна хотела подняться, но не смогла, ноги подкосились. Соседка подхватила ее, усадила обратно. Мария Степановна безучастно смотрела в одну точку. Слезы текли по щекам. Ей было около пятидесяти – и выглядела она на столько же. А сегодня еще десяток лет накинула.

Соседка тихо удалилась. Мария Степановна подняла голову, в глазах ее блестели слезы.

Она рассказывала срывающимся голосом: день как день, вечер как вечер. Василий Иванович вернулся с работы в седьмом часу вечера, посетовал, что на работе жуткая запарка, но его это, слава богу, не касается. Задумался вслух: а не сбегать ли в баньку? В выходные не удалось, так хоть сегодня. Почему бы нет – понедельник – день тяжелый. Часок попарится, а потом поужинают, если Мария Степановна что-нибудь приготовит. Да она постоянно готовила! Сегодня – куриные рулеты с картофелем и грибами. Не было ничего необычного, разве что супруг выглядел немного уставшим. Печка топилась быстро – умельцы клали. Она не пошла с мужем в парную, не любила, голова на жаре кружится, – слушала радиоспектакль про Любовь Яровую, попутно готовила соус к рулетам. Ничего не слышала. На часах было без пятнадцати восемь, когда она почувствовала неладное. Слишком долго не возвращался супруг. В парной, да еще и без пива, долго не высидишь. Покричала с крыльца – никакого ответа. Тогда отправилась в баню – выяснить, все ли в порядке с Василием Ивановичем. А там… Она не удержалась и снова затряслась в рыданиях.

В бане, несмотря на распахнутые двери, еще было жарко. Тело лежало на полке лицом вниз. Его стыдливо ниже пояса укрыли простыней. Кровь уже не текла. На полу расплылась и застыла темная лужа. На широкой спине между лопатками зияло знакомое характерное отверстие. «Не пронесло», – мрачно констатировал Андрей. Случай из той же серии. В тазике с водой запаривался веник. Видимо, устал Василий Иванович, прилег на полок отдохнуть. Среагировал на скрип двери, но подумал, что жена, – даже голову не повернул…

– Эх, беда, беда… – бормотал Борис Михайлович Левенбук, завершая процедуру. – Ну что ж, заодно и попарились, – мрачно пошутил он, выходя на крыльцо. – Риторический вопрос позволите, Андрюша? То есть вы еще не в курсе, кто вдруг решил сократить население нашего города? Можете не отвечать, вопрос, повторяю, риторический. Бедный Василий Иванович, ему-то за что все это? Представляете, не далее как три часа назад мы с ним здоровались в коридоре. Эх, беда, беда… Ну, вы сами уже все поняли, что я буду тратить ваше драгоценное время? Тот же инструмент, тот же удар – ничего оригинального. Вошел, ударил, вышел. Возможно, постоял, убедился, что дело сделано. Никакой борьбы, отчаянного сопротивления. Время смерти – минут сорок-пятьдесят назад. Удачи, Андрюша, на нелегком поприще. Нашего человека, кстати, убили – чем не повод ускорить работу?

Криминалисты сделали свое дело и удалились, бросив на ходу, что тело заберут позднее специально обученные люди. Оперативники подавленно молчали. Жадно курил Сиротин, иногда заглядывал в парную.

– Через забор пришел гость, – мрачно подытожила Светлана. – Больше никак.

– Это место можно найти, – добавил Пантелей. – Он там наверняка оставил следы.

– Займитесь, – проворчал Некрасов.

Память отматывалась на пару дней назад. Берег Качи, тело Щадрина в кустах. Головаш (еще живой) заглядывает в кусты и делает удивленное лицо. На нем что-то мелькнуло – не страх ли? Что-то еще неосознанное, безотчетное – оттого и удивленное лицо. Возникла странная мысль: а какова была реакция Головаша на смерть Нестеренко? Увы, уже не узнать. По словам Марии Степановны, он вел себя как обычно. Но кто такая Мария Степановна? Кто особо замечает состояние спутника жизни после многих лет брака?

Наступала усталость от этого мрачного многосерийного фильма. Пятый труп – и уже накапливалось безразличие. Вскоре прибыл подполковник Броницкий. Вошел на участок, двигался как-то тяжело, неуверенно, словно ноги могли подломиться в любой момент. Лицо серо-землистое. Юрий Алексеевич уже не скрывал свое состояние. Что и понятно: жизнь дается только раз, и прожить ее желательно не в позоре и не в местах лишения свободы. Он зашел в парную, споткнувшись о порожек, долго смотрел на своего заместителя. Потом обошел баню и уставился на капитана как на личного врага.

– До милиции добрались… – хрипло проговорил он – при этом обращался даже не к Некрасову, а к пустоте. – До самой милиции… Кто следующий?

– Он остановится, товарищ подполковник, – зачем-то сказал Некрасов. – Он не сможет убивать вечно, обязательно остановится…

Это был отличный повод взорваться, но Броницкий им не воспользовался. Казалось, даже не слышал, что говорит подчиненный. Осторожно переступая, он двинулся к дому – утешать вдову.

Место, где преступник спрыгнул с забора, отыскали быстро. Злоумышленник приземлился на мягкую почву – отпечатались уже знакомые подошвы сорок третьего размера. Дальше ступал на твердое – на жестяной лист, на кирпичи, на вымощенную щебнем дорожку. Потрясающая находка! Обувь старая, разношенная, подошвы стертые.

– Рабочая обувка, – мрачно проговорил Сиротин. – Он всегда ее надевает – и не факт, что у преступника действительно сорок третий размер. Может носить ботинки «на вырост».

Оставив товарищей искать другие улики, Некрасов вышел за калитку. В том месте, где преступник забрался на забор, произрастала стена жимолости. Обычно малорослая, эта была высокая, упитанная. Земля – сухая, топорщилась травка. Ничего сложного – убедись, что в переулке никого, обойди жимолость, подпрыгни и вскарабкайся. Обратно – тем же манером…

Андрей забрался внутрь, осмотрелся, полез обратно. Просить Левенбука снять отпечатки пальцев с гребня забора? Да он обхохочется…

В переулке было тихо. Дядя Степа ковырялся в капоте «газика», поодаль стояла «Победа» Броницкого с шофером. Остальные разъехались, а «специально обученные люди» еще не прибыли. Соседи не толпились, округа жила своей мирной жизнью. «Хвастать, милая, не стану…» – пел Виталий Доронин из открытого окна. Под забором возились кошки – то ли свадьба, то ли криминальная разборка. На соседском участке девчонка лет тринадцати вытаскивала из кустов своего непутевого пятилетнего брата в коротких штанишках. Взъерошенный мальчуган фыркал и пинался.

– Мам, давай Митьку в детдом отдадим! – кричала девчонка. – Заколебал уже!

Андрей закурил, неспешно отправился к калитке. Дядя Степа и ухом не повел. Он пыхтел и откручивал что-то отверткой.

– Не в духе, дядя Степа? – поинтересовался Андрей.

– А ты, Андрей Николаевич, можно подумать, шибко в духе, – буркнул водитель. – Настроение так и прет, скажи? Не кошку убили – майора милиции, сволочь! Мне мужики из постовой службы рассказали. Это что же получается, Андрей Николаевич? Никому теперь защиты нет? Слушай, хоть ты помоги. – Водитель оторвался от капота. – Всунься вот сюда, подержи эту штуку, пока я прикручивать буду. Картер отваливается, а без него, блин, не поедем никуда…

Андрей помог, поддержал болтающийся щиток. Дядя Степа, изворачиваясь, орудовал отверткой и пассатижами.

– Все, отлично! – вынес он вердикт. – Спасибо, Андрей Николаевич, ты настоящий друг. Тряпку держи, руки вытри.

– А что значит «хоть ты помоги»? – спросил Андрей. – Кто-то не помог?

– Да терся тут один, – отмахнулся водитель. – Вон там у фонаря постоял, потом прошелся… Кстати, заглянул туда же, куда и ты, – за эти кусты у забора. Ну, не то чтобы заглянул, но как-то притормозил, рожу туда сунул – словно потерял там что-то. Потом мимо меня прошел. Товарищ, говорю, подержи эту хреновину, буду премного обязан. Так он, зараза, даже ухом не повел, представляешь? Словно я ему тут пустое место… Потом Юрий Алексеевич пожаловал, я вон с Толиком поговорил…

– А сейчас его тут нет? – Что-то щелкнуло, Андрей завертел головой.

– Кого? – не понял водитель. – Да вон он, в машине сидит.

– Да не этот, – поморщился Андрей. – Мужик, про которого ты рассказываешь.

– А, этот… – Дядя Степа тоже стал выворачивать шею. – Да не видать. Я, знаешь ли, за ним не следил.

– Можешь его описать?

Дядя Степа озадачился, но худо-бедно выдавил описание. Незнакомца. Не то чтобы высокий, средний такой. И комплекция… ну, покрупнее, чем у Андрея. Рожа довольно широкая, на голове кепка, смотрит равнодушно. С рожей вообще проблема – как-то низко голову опустил. Пиджачишко старенький, рубашка серая. Руки держал в карманах, шел такой развязной походочкой – явно нарочитой, обычно так не ходят. И у фонаря когда стоял, руки в карманах держал.

– А если честно, товарищ капитан, то хрен его знает. Вот если бы вы что-то про машину спросили, а не про людей, которые для меня все на одно лицо…

Даже это простенькое описание кого-то напоминало. Или нет – каждого третьего бери – подойдет. Признаться, в ту минуту Андрей не уделил должного внимания словам водителя. В популярную байку, что преступник возвращается на место преступления, он не верил, но все же прогулялся до кустов жимолости, заглянул за них, опустился на корточки. Неопровержимые улики не валялись. Ерунда! Он выбрался наружу, зашагал к машине. Дядя Степа таращился на него с открытым ртом. Из калитки вышел Броницкий, глянул не на капитана, а сквозь него и шаткой поступью отправился к своей машине…

Дело обретало зловещий оттенок. К тому же становилось делом чести. Очередная выволочка от Броницкого состоялась в его кабинете. Даже не выволочка, гораздо хуже – леденящая паника, скрывающаяся под маской ярости. Броницкий орал, а глаза умоляли: найди же этого упыря!

– Ты понимаешь, что теперь будет? – выхаркивал подполковник, не в силах усидеть на месте. – Нас с тобой в труху сотрут! Им не нужны будут никакие убийцы – им нужны будут крайние! И мы с тобой – идеальные кандидаты! Ты, я и весь этот гребаный отдел!

В отделе уголовного розыска никто не кричал. Все сидели тише воды ниже травы. Сиротин решал мировую моральную дилемму – лицо его то и дело меняло цвет. За этим парнем требовался глаз да глаз. Особенно за тем, что он в сердцах мог выдать.

– Пока работаем? – осторожно спросила Светлана.

– Пока работаем, – огрызнулся Некрасов.

– Но скоро нас всех разгонят? – уточнил Сиротин.

– Да.

– Куда пойдем, когда нас всех уволят? – спросил Скляров. – Картошку будем разгружать в овощном магазине?

– Никуда не пойдем, – буркнул Некрасов. – Разве что раз в сутки – в тюремный двор. Небо будет в клеточку, а друзья в полосочку. Наиболее виновные встанут к стенке. У нас есть бледный шанс избежать всей этой перспективы, если немедленно начнем работать.

– Не могу поверить, – покачал головой Ветлужный. – Василий Иванович оказался в этой теплой компании… Я ведь помню, как он пришел сюда капитаном, дважды в день устраивал политинформации, гонял за то, что одеты не по форме, что газету «Правду» не выписываем… Жалко, нет его больше. Он в чем-то был неплохим человеком…

– Отставить некрологи, Савелий Петрович! – резко отозвался Андрей. – Мы все знаем и помним Василия Ивановича, все согласны, что в глубине души он был хорошим человеком, всячески поддерживал линию партии и был непримирим к отдельным недостаткам. Но Василия Ивановича больше нет. А мы пока есть. Так что бросаем это нытье, давайте к делу. Нужна связь. Теперь не только Щадрина и Нестеренко, но их обоих с Головашем. Бубу и Шило пока уберем за скобки – не убегут. Партийный деятель, депутат и заместитель начальника горотдела милиции. Что между ними общего?

– Представители власти, – сказал Сиротин. – Не самого высокого ранга, но все же.

– Это понятно. Но что их могло объединять? Нужно копать. Рыболовный клуб, кружок кройки и шитья, клуб любителей поэзии Серебряного века… Где их видели всех вместе? Может, не было никакого кружка, а участвовали в общей махинации?

– Ай-яй-яй, Андрей Николаевич, – покачала головой Светлана.

– Да знаю я, – рассердился Некрасов. – Представители нашей власти – честнейшие люди. Светлана, не зли меня! Мы ищем убийцу или что? Давайте без этих штучек, а будем называть вещи своими именами. В нашей жизни есть место всему. А также человеческим слабостям и соблазнам. Нужно поговорить с женами – Ириной Викторовной Щадриной и Марией Степановной Головаш.

– Да хоть с Ларисой Альбертовной Нестеренко, – хмыкнул Сиротин. – Тупиковая ветка, командир, помяни мое слово. Но согласен, отработать нужно все.

– Второе, – гнул свою линию Некрасов. – Отработать не только их совместное настоящее, но и их совместное прошлое. То есть углубиться в детали их биографий. Возможно, найдутся точки пересечения. Материалы мы получим – пусть только попробуют не дать.

Внезапно он осекся, задумался. Мысль, витавшая на периферии сознания, оформилась. Дядя Степа описывал мужика в переулке – крепкий, среднего роста, с широким лицом, равнодушным взглядом. Свидетель на Каче – как там его, Юрий Никифоров? – видевший Щадрина живым за минуту до его смерти, а также лицезревший предполагаемого убийцу… вполне соответствовал приметам. Да, таких в одном Качинске тысячи, но все же… У свидетеля был странный взгляд – смотрел спокойно, ничего не боясь, повествовал размеренно. А его ведь опрашивали в связи с делом об убийстве! Не хочешь, а заволнуешься. Нет, слишком как-то…

– Забыл, что хотел сказать, Андрей Николаевич? – оживилась Светлана.

Андрей помедлил, но все-таки рассказал эту странную историю. Народ задумался.

– Свидетель представился Юрием Никифоровым – командированным, – добавил Некрасов. – Из какого города – не сказал. Документов при себе не имел. Проживал якобы на Малютинских дачах – а там хренова туча дач. Прибыл перенимать опыт в сфере добывающей промышленности, а в районе просто куча добывающих и обрабатывающих предприятий. Мутный тип. Теперь жалею, что не проверили.

– Это он, что ли, всех убивает? – недоверчиво спросил Скляров.

– Позволь усомниться, – сказала Светлана. – Я понимаю, что нам нужна хоть какая-то зацепка, но… обычный свидетель. Ну, спокойный – бывает. И не связывай его с тем мужиком из переулка. Мало ли крепких, невысоких и с широкими лицами? Если он убил Головаша, зачем вернулся? Посмотреть, как мечется милиция? Что-то оставил под забором? Ты убедился, что ничего он там не оставлял. И внутри участка не валялись ценные улики. Если он прикончил Щадрина, то к чему ломать эту комедию? Сидеть на том берегу, ждать, пока его пригласят в качестве свидетеля…

– Он и не напрашивался, – вспомнил Пантелей. – Сидел себе. Я с ним заговорил – он начал вспоминать… В самом деле, чушь какая-то, Андрей Николаевич. Зачем бы он сидел и ждал? В этом есть смысл? Посмотреть, как по другому берегу бегает милиция?

– А вам не кажется, что с нами играют? – вдруг подал голос доселе молчавший Сиротин. – За действиями милиции внимательно наблюдают. Может, он от этого удовольствие получает? Или еще какую-то цель преследует? Я не всегда согласен с нашим начальником, но сегодня не спешил бы возражать. Согласитесь, нас ведь изобретательно водят за нос.

Наступило молчание. Люди усердно напрягали головы, хотя, возможно, кто-то делал вид.

– Как бы то ни было, а проверить надо, – сказал Некрасов. – С этим, думаю, все согласны. Светлана права – нам бы хоть за что-то зацепиться. Пантелей, займись. Походи по предприятиям – был ли такой командировочный Юрий Никифоров? Пошустри по дачам – с той же целью. Объем велик, но прошу – не делай такое лицо, не разжалобишь. Почему не поработать, Пантелей?

– Тут есть еще кое-что, – вдруг, откашлявшись, заговорил Ветлужный, и все удивленно уставились на него. – Что вы на меня так смотрите? – рассердился пожилой опер. – Не хотите, не слушайте. Но я бы послушал.

– Трави, Савелий Петрович, – разрешил Андрей.

– Спасибо тебе покорно, начальник, от души, так сказать… В общем, обитал в наших палестинах некто Самсон – урка среднего пошиба. Поножовщина, кражи, грабежи – полный багаж, так сказать. На зонах мотался по всей необъятной Сибири, но всегда возвращался в родной Качинск. Фамилия у него – Самсонов. Еще брат у него был, пошел по стопам старшего родственника, потом, после пары мелких отсидок, ходили слухи, что завязал. Бандитствовали, кстати, вместе – ну, когда Самсонов-старший не сидел. Потом они пропали из поля зрения, такое бывает – я же не сторож братьям нашим меньшим… И вот что я буквально сегодня вычитал в старых делах… Самсон откинулся семь месяцев назад – под амнистию попал. Вроде уехал куда-то за Байкал, но я наткнулся на донос стукача с погремухой Васяня – тот якобы своими глазами видел Самсона в Качинске. И вот что странно – в делах последних месяцев кликуха «Самсон» нигде не фигурирует. Исправился? Да ну, глупость! Грохнули недоброжелатели? Вариант. Но труп бы где-то всплыл – не умеют наши урки прятать нормально своих конкурентов. Возможно, обитает по-тихому в Качинске или где-то рядом. Про братца его Антоху тоже сведений нет – не сажали, не убивали. Могут вместе обитать – помнится, у них была трогательная братская любовь.

– И к чему этот долгий заход? – спросил Андрей.

– Самсон-старший ножички любил – особенно стилеты. Целую коллекцию собирал. Страсть у него такая. А к стилетам – особенно. Возился со своей коллекцией, затачивал, шлифовал, ухаживал как за детками малыми. И в ход, конечно, пускал, не без этого. Орудовал стилетами, кстати, мастерски, хвастался, что человека от уха до уха проткнуть может. Протыкал ли – честно говоря, не знаю. Но тяжелые телесные наносил охотно. Я тут подумал грешным делом, Андрей Николаевич, а вдруг Самсона-старшего кто-то нанял? Денег заплатил, вот он и тихарится – не видно его и не слышно. Видимо, хватает на жизнь. Сам посуди, от Бубы Самсон точно не в восторге – Буба любил по чужим полянам топтаться. Чего-то не поделили – и с радостью его пришил. Шило тоже мог оказаться поперек дороги. А потом работал, как было заказано: товарищ Щадрин, семья Нестеренко, товарищ Головаш…

– Замочил заместителя начальника городской милиции? – с сомнением произнес Сиротин. – Не хочу вступаться за милых сердцу уркаганов, но они весьма неохотно убивают ментов. Менты такого не прощают.

– Дело оплаты и волевых качеств, – пояснил Ветлужный. – Я не настаиваю, товарищи, но всплыл в памяти этот чертов Самсон… А вдруг это он, Андрей Николаевич? Схема, понятно, не его, кто-то за ним стоит, но Самсон ведь знает, кто за ним стоит?

– Может и не знать, – задумчиво изрекла Светлана.

На лицах присутствующих застыл скепсис. Слишком удобная версия, прямо в руки просится, как ласковая кошка. Андрей был уверен: найдутся желающие сделать из Самсона козла отпущения. Но тема тем не менее вызывала интерес. С Самсоном стоило как минимум поговорить…

За забором гудел городской рынок. В узком переулке, огороженном бетонными заборами, громоздились забитые до краев мусорные баки, высились составленные друг на дружку поддоны и деревянные ящики. Пахло не очень изысканно. Сюда стаскивали с рынка мусор дважды в день, и здесь он мог копиться неделями. Андрей курил, боясь к чему-либо прислоняться. «Секретный сотрудник» видел его в базарных рядах, понял, что пришло время встречи. Тщедушный мужичонка поозирался и свернул с улицы, сделав, насколько возможно, страдальческое лицо. Малосимпатичный, лысоватый, с прыщом на веке – он смотрелся так себе. Кличка Фальцет, по метрике, полученной при рождении, Шевельков Георгий Евсеевич. Вроде как в завязке, работал грузчиком на рынке, однако имел доступ в уголовную среду, что бы он там ни свистел.

– Андрей Николаевич, гражданин капитан, вы чего тут ходите? – заныл стукач высоким голосом. – Мне хана, если нас засекут вместе… Мы же договаривались, что позвоню…

– Ладно, не фони, – поморщился Некрасов. – Знаю я твое «позвоню» – годами ждать можно. Фальцет, ты не обнаглел? Не забывай, показания на тебя лежат в сейфе, и дать им ход – дело пары минут.

Фальцет попался на мелкой афере с продажей рыбы, Андрей избавил его от необходимости сидеть в тюрьме, взяв обещание, что тот будет поставлять только свежую и достоверную информацию. Фальцет божился, что-то скидывал, но фактически толк от него был небольшой.

– Андрей Николаевич, я все помню, все знаю… – пугливо тараторил стукач. – Но вы же видите, я давно отошел от дел, арбузы на рынке бросаю, таскаю мясные туши…

– Тогда зачем ты мне, раз такой честный? – пожал плечами Андрей. – Живи, Фальцет, наслаждайся последними денечками на воле. А задумаешь свалить – ох, быть беде…

– Да никуда я не свалю, Андрей Николаевич… – Стукач преданно заглядывал капитану в рот. – Я ваш, навеки ваш… Вы обещали, что отпустите меня…

– Если принесешь серьезную пользу, – назидательно пояснил Некрасов. – В чем она, твоя польза, дружище? Твоя мелочовка меня решительно не устраивает. Да ты и сам не кретин, понимаешь. По Бубе и Шилу что есть?

– Пока ничего, Андрей Николаевич, ну правда, я носом землю рою, и как что-то появится, вы первым узнаете…

– Смотри, Фальцет, скоро лопнет мое ангельское терпение. Ладно, я сегодня по другому вопросу. Самсон – знаешь же такого? Григорий Самсонов. А также его брательник Антоха. Весьма уважаемые в вашей среде люди.

– И что? – насторожился Фальцет. – Ну, слышал вполуха о таких.

– Не свисти, – поморщился Андрей. – Помни, Фальцет, я не шучу насчет твоего дела в сейфе.

– Ну Андрей Николаевич, – заныл стукач. – Вы же знаете, что я всегда всей душой, но это…

– Может, все-таки подружимся, а, Фальцет? Обоим будет лучше. Ты мне, я тебе, понимаешь? Помогаешь мне сейчас, помогаешь мне по Бубе – и пляши на все четыре. Хочешь – в Сочи, не хочешь – арбузы до конца дней швыряй. Слово русского офицера. Не убеждает? Хорошо, зуб даю, мамой клянусь, и век воли не видать. Так лучше? Так что думай, Фальцет. Где нынче обретаются Самсон с брательником?

– А на хрена он тебе? – обреченно вздохнул стукач. – Ты же по убийствам, бандитизму, все такое. Я слышал, что Самсон от беспредела отошел, мутит какие-то схемы на продуктовой базе – он ее начальника за яйца держит – и брательника туда пристроил, чтобы на виду был. Слышал, что деньжат хотят скопить и в Крым податься – на постоянное проживание, так сказать…

Последнее заявление не понравилось, но версию следовало отработать до конца.

– Фальцет, так мы договорились или я пошел?

– Подожди, начальник… – Стукач облизнул пересохшие губы. – Так, слышал кое от кого на базаре, не знаю, правда ли… Вроде в Махновке Самсон нынче обретается, там, где остановочная платформа «Промышленная»… Адрес, в натуре, не знаю, гадом буду, начальник, я же в гости к нему не хожу… В общем, за платформой вдоль забора двухэтажки стоят – ну, ободранные такие, страшные… Тебе дальняя нужна – если от платформы смотреть. Подъезд тоже дальний. Второй этаж, дверь справа – старая такая, стремная… Только я тебе ничего не говорил, начальник, Узнает Самсон – «на перо» меня поставит…

– Дочикались, Фальцет, – ухмыльнулся Некрасов. – В гостях, говоришь, ни разу не был? А дверь старая, стремная?

Рейд спланировали на вечер. Подъехали вчетвером на «газике» дяди Степы, машину оставили в районе платформы. Район был загаженный, душный. Неподалеку – угольные склады, свалки. За перелеском гремела и лязгала сортировочная станция. Сутками напролет, даже в жару, работала котельная – над районом висела зловонная завеса дыма. Несколько жилых двухэтажек в окружении пыльных тополей смотрелись жалко. Даже в бараках на улице Олеко Дундича люди жили лучше – там хотя бы этой вони не было.

Дядя Степа остался в машине. Попросил пулемет, чтобы отбиваться от представителей местного дна, но получил отказ.

– Если что, давай с нами, – ухмылялся Сиротин. – Мы тебя защитим, может, и пострелять дадим. Или нет – не планируем мы сегодня стрелять.

Шли вместе – на всякий случай. Светлане отводилась самая главная роль.

Во дворе не было ни одного любителя подышать свежим дымом. Раздавленные лавочки, битый бордюр. Советская власть во всем своем великолепии сюда еще не добралась. Чиновники не спешили признавать дома аварийными. Вычислили сразу – окна блат-хаты выходят на заднюю сторону. Поэтому особо не скрывались, подошли к дому.

– Пантелей, на ту сторону, – скомандовал Некрасов. – Затаись в тополях и не отсвечивай.

Пантелей покладисто кивнул, засеменил по указанному маршруту. С потолка в подъезде угрожающе свисала лепешка штукатурки – проходили под ней, машинально втягивая головы в плечи. Ступени прогибались, перила гуляли. Указанная дверь на втором этаже действительно была старая и стремная. Подходили на цыпочках, прислушивались. В квартире бубнило радио, доносились глухие голоса. Сиротин машинально расстегнул пуговицу на пиджаке.

– Да ладно, не понадобится, – хмыкнул Некрасов. – Мы просто поговорить. Светлана, стучи.

Светлана постучала. За дверью воцарилось молчание, даже радио приглушили. Потом донеслись шаркающие шаги.

– Какого хрена надо? – спросили с хрипотцой не очень-то дружелюбно.

– ЖЭК, – казенным голосом отозвалась Светлана. – Проверка электросчетчиков.

Сиротин толкнул Андрея локтем, показал носом на стену. На стене между дверьми красовался упомянутый атрибут – встроенный в стену шкафчик с искореженными дверцами. Электросчетчики на две квартиры находились именно там.

– Ну и проверяй, – вполне логично прозвучало из-за двери. – Чего тарабанишь-то?

– А расписываться я буду? – нашлась Светлана.

За дверью глуховато выругались, лязгнула щеколда. Некрасов оттащил Светлану в невидимую зону. Девушка стерпела – так и договаривались. Дверь приоткрылась, и за порогом возник коренастый мужик лет сорока с хвостиком – лысоватый, с недружелюбным взглядом, в вытянутой майке и домашних штанах с пузырями. Самсон – собственной персоной. В мутных глазках что-то зажглось, и он напрягся.

– Вечер в хату, Самсон, – вежливо поздоровался Андрей. – Минутка есть поговорить?

Того, что случилось дальше, как-то не ожидали. Мужик резко отпрыгнул, сунул руку за спину и выкрикнул:

– Антоха, шухер, менты!!!

Затем метнулся, пригибаясь, в комнату, и оттуда загремели выстрелы! Снова пришлось оттаскивать Светлану, рвущуюся в бой. Сиротин, чертыхаясь, выхватил ствол, стал палить из-за косяка. Андрей присел на корточки, занимался тем же. В комнате топали, переворачивали мебель. Орал высоким голосом второй мужчина – видимо, родственник. Трещала и звенела оконная рама. Ну что за скверная привычка сигать из окна? Самсон продолжал держать оборону, прикрывая брата, не пускал оперативников за порог, матерился как портовый грузчик. Из комнаты донесся крик – какой-то протяжный, отдаляющийся. Видимо, Антоха прыгнул со второго этажа. Возможно, и не пострадал, если все отработано. Гремели отдаленные выстрелы – все же встретился с Пантелеем.

Самсон уже не просто кричал – голосил каким-то утробным страшным голосом. Выстрелы оборвались, и он бросился бежать. Опрокинул на ходу ранее не опрокинутый предмет мебели, выдохнул, прежде чем запрыгнуть на подоконник. Парашютисты, мать их! Некрасов первым оторвался от косяка, вломился в квартиру, вписался в поворот. Самсон стоял в окне как-то враскоряку – одна нога на карнизе, другая на подоконнике. Он балансировал, скалился, вытягивал руку со старым армейским ТТ. Андрей ахнул, рыбкой понесся в угол. Дважды грохнуло, пули ушли в дверной проем. Там еще, слава богу, никто не появился. Самсон оттолкнулся ногой – видимо, хотел взлететь как Икар, прямо к солнцу. Андрей вскочил, открыл беглый огонь из макарова. Пули рвали Самсона, как будто он был тряпочной куклой. Он все-таки прыгнул, но попал под огонь уже в полете. Как-то сломался, полетел к земле вниз головой.

И тишина… Андрей недоверчиво посмотрел по сторонам. В квартире были только эти двое. Жилище, конечно, так себе, в принципе, не грязно, но женской руки не чувствовалось. Хотя женщины заходили – подозрительные панталоны комком в углу, под батареей пустая бутылка из-под шампанского.

В проем осторожно заглядывал Сиротин: уже можно?

Андрей подошел к окну. Сиротин встал рядом. Поднялась на цыпочки, пытаясь их раздвинуть, Светлана. Картина маслом – под окном лежали два тела – ноги к ногам, голова к голове, оба смотрели в небо, и у обоих перекошены рожи. В них чувствовалось что-то похожее – братья как-никак.

– Хорошо лежат, – оценил Сиротин. – Два брата-акробата, блин!

От дерева оторвался Пантелей Скляров. Горячий ствол в руке, уши еще больше от волнения оттопырились. Он был какой-то бледный, неразговорчивый. Посмотрел на мертвые тела, потом на собственный табельный и поднял голову, словно искал ответы на вопросы.

– Это не ты? – ласково спросил Сиротин. – Пистолет сам выстрелил?

Андрей приглушенно выругался – поговорили, мать их. Ну и где в этой дыре мира искать телефон?..

Новость облетела весь горотдел. На команду Некрасова посматривали с уважением, шептались за спиной. Остаток вчерашнего вечера прошел трудно: пока дождались следователя, патруль, труповозку – прошла уйма времени. Соседи как в рот воды набрали, делали страшные глаза, от всего открещивались. Мол, даже не знали, кто там жил, ну, видели пару раз каких-то мужиков, но вроде тихие, никого не били, из обрезов не палили, даже здоровались иногда. Баб водили – но тоже при этом дом не переворачивали. Тела отвезли в морг, квартиру опечатали…

Утром в кабинете Броницкого пахло коньяком, табаком и слабой надеждой. Подполковник сидел за столом, смотрел строго, принципиально, но уже без злости.

– Вы хоть поспали? – спросил он.

Это было что-то новенькое. Но вряд ли предвещало похвалу, очередное звание и отпуск в августе. Андрей помялся и ответил:

– Поспали, товарищ подполковник. На бегу, но… поспали.

– Не много ли трупов, Некрасов? – прищурился Броницкий. – Везде, где вы появляетесь, все буквально усеяно мертвыми телами. Население сокращаешь, Некрасов.

– Мы сокращаем неправильное население, товарищ подполковник, – чтобы легче жилось правильному. Не поймите неправильно, это шутка. Социалистическая законность превыше всего. Мы никого не убиваем, если по нам не открывают огонь.

– Да знаю я, так, просто мысль из головы… Садись, – великодушно кивнул на стул подполковник. – Лучше бы, конечно, взять Самсона живым, допросить, но пусть так – может, и к лучшему. Закрывай дело, Некрасов. Это Самсон и его брательник – тут и к бабке не ходи. Мне докладывали по этому персонажу. С Бубой у Самсона был тяжелый, затяжной конфликт – не могли поделить сферы влияния. В частности, барахолку на Московской улице у автостанции. Да, это было давно, но все-таки… Шило влез не в свое дело, и его убрали как свидетеля. А потом решили поднять свой авторитет, ударив по представителям власти. Они же маньяки, бешеные псы, озлобленные на общество! Все сходится, Некрасов.

– Простите, товарищ подполковник, не хотелось бы портить вам настроение, но ничего не сходится. Ценности во время убийств не пропадали – по-вашему, эти урки удержались бы? Убивал человек хладнокровный, незаметный – тень, призрак, легко появляющийся и легко пропадающий. Это похоже на братьев Самсоновых? Ни в квартире, ни в балке на задворках не обнаружили никаких стилетов – только пару финских ножей с широкими лезвиями. Нет никаких доказательств, Юрий Алексеевич.

– Да что же ты за человек такой! – всплеснул руками подполковник. – Стилет Самсон спрятал, а вы его просто не нашли – искать надо лучше. И не заливай мне тут про каких-то невидимых призраков! Работать надо лучше, и тогда все призраки станут видимыми! – Броницкий снова стал заводиться. – Ценности, говоришь, не брали? А я тебе объясню, Некрасов, если сам не понимаешь. Значит, кто-то их нанял. Заказал, понимаешь? Приказал ничего не брать, только убивать.

Это был бред, и Броницкий это понимал, но упрямо стоял на своем.

– Объясните, товарищ подполковник, так все-таки решение Самсона – поднять авторитет убийством представителей власти или кто-то ему заказал убивать этих представителей? Я не совсем понимаю.

– Я тоже не понимаю, – вскипел Броницкий. – Ты сейчас обвиняешь меня в некомпетентности?

– Да боже упаси! – испугался Андрей. – Мне ли обвинять вас в некомпетентности? Мы на вас равняемся.

– Равняются они, – скрипнул зубами Броницкий. – Слышу в твоем голосе, Некрасов, некие язвительные нотки, и когда-нибудь ты достукаешься. Самсона наняли – это ясно как божий день.

– Тогда ваш приказ закрывать дело… Понимаю, что вам крайне важно это сделать. Любыми путями, любыми кривыми дорожками…

– Разве я сказал закрывать это дело?! – стукнул кулаком по столу подполковник. – Ты чем меня слушаешь? Мы нашли исполнителя, ищи заказчика этих кровавых злодеяний!

– Хорошо, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Приказываю, – буркнул Броницкий.

– Слушаюсь! – Андрей добрался до двери и остановился: – Время нас рассудит, товарищ подполковник. Есть только один способ узнать, исполнитель ли Самсон. Пока, во всяком случае, один.

– Это какой же? – насторожился Броницкий.

– Просто наблюдать, продолжатся ли убийства.

– Уйдешь ты, наконец?! – вспылил начальник горотдела. – Наблюдательный ты наш!

Пару дней, скрипя зубами, оперативники отрабатывали навязанную версию. Ворчал Ветлужный: «Вот зачем нужно было убивать этих хороших людей – братьев Самсоновых? Что за повадки Дикого Запада – чуть что, хвататься за кольт? Неужели нельзя было как-то помягче? Объяснять парням (под свист пуль), что пришли всего лишь поговорить? И они бы целы остались, и версию бы нашли, куда воткнуть». – «В заднее место ее надо воткнуть», – ворчал Сиротин. Разговаривали с женами потерпевших, с коллегами, с соседями. Только время теряли! Никакой связи между Щадриным, Нестеренко и Головашем, кроме служебной, не находилось. Напротив, такое ощущение, что они всячески избегали друг друга! Жены, едва придя в себя, поначалу даже не понимали, о ком речь.

Похоронили Щадрина, чету Нестеренко. На следующий день прошли похороны Головаша – присутствовал практически весь личный состав, и даже отдел уголовного розыска в свободную минутку забежал на кладбище. Плакала Мария Степановна, Броницкий произнес прочувственную речь – обещал вечно помнить павшего товарища, отомстить за его смерть ударным милицейским трудом. Преступники тоже отметили этот день «повышенными показателями»: тремя гоп-стопами – с одним убийством, ограблением бакалеи с попутным изнасилованием продавщиц, дракой на рынке с поножовщиной (о которой сообщил перепуганный Фальцет).

Как в воду канул командировочный Юрий Никифоров – и это вызывало озабоченность и намекало на зацепку. Пантелей обивал пороги предприятий и организаций, блуждал по Малютинским дачам. Люди морщили лбы, пожимали плечами. Рыбаки вроде видели похожего товарища, но мало ли, это, в принципе, могло ничего не значить. Командировочный Никифоров мог отбыть на родину, предприятие могло находиться не в городе, а в районе; а дачи – это вообще черная дыра, тем более что поселил его там коллега – опять же если верить Никифорову…

Версия с Самсоном все больше напоминала мыльный пузырь. Братья имели некое отношение к мутным делам на продуктовой базе в Осинцеве – пригороде Качинска, но руководство базы все решительно и малоубедительно отрицало. Лезть в это дерьмо, не имеющее отношения к делу, категорически не хотелось. Самсон не мог быть человеком, убивающим стилетом! Но странное дело, за три последующих дня не произошло ни одного убийства с применением этого оружия! Чушь, но это наводило на размышления.

Броницкий поглядывал снисходительно, с усмешкой – дескать, что я говорил, умники? Но Некрасов не собирался отказываться от своей версии. Затишье перед бурей – обычное дело.

– Разрешите, товарищ подполковник? – сунулся он в дверь к начальнику.

– Да неужели? – Броницкий, возившийся в шкафу, резко повернулся. – Не припомню, чтобы вызывал тебя на ковер.

– Я сам, Юрий Алексеевич. Есть вопросы.

– Ладно, проходи, присаживайся.

– Расскажите о Головаше. Этапы биографии: где служил, где работал до милиции? Вы это знаете лучше других. Пойду к кадровикам за личным делом – просто отошьют.

– И правильно сделают, – ухмыльнулся Броницкий. – Нечего копать под наше неприкасаемое руководство. Ладно, слушай, я сегодня добрый. Новых убийств же нет по вашей линии?

– Мне ни о чем не докладывали, товарищ подполковник.

– Вот и славно. Василию Ивановичу был полтинник – он с 1904 года. В Гражданской войне по понятным причинам не участвовал, сам детдомовский. В нэпманские времена отслужил в РККА, пару лет проработал в ОГПУ на низовой должности – где-то под Тамбовом, если не ошибаюсь, где еще оставались антоновские недобитки. Там познакомился с будущей женой Марией Степановной, привез ее в Красноярск. Несколько лет проработал в милиции – следователем. С 36-го по конец 38-го, когда Народным комиссаром внутренних дел был Ежов, работал в краевом управлении НКВД в Красноярске. Должность занимал, если не ошибаюсь, следователя. Потом, как помнишь, были чистки, Ежова объявили врагом народа…

Еще бы не помнить это безумие. Ежов перестарался, врагов находили везде, даже там, где их быть не могло по определению. Практически все силовые структуры оказались обезглавлены – включая армию. Колонии трещали от огромного количества заключенных, расстрельные команды в подвалах особых отделов работали без сна и отдыха.

– Ежовский аппарат в то время проредили основательно, – продолжал Броницкий. – Но Василий Иванович не был врагом народа, и его эта чаша миновала. Однако в начале 39-го он уволился из органов госбезопасности, снова перешел на работу в РКМ. Так и остался в милиции, – Броницкий сокрушенно вздохнул, – до конца своих дней. Перед войной работал в Смоленске – тогда у него в семье грустная история произошла: Мария Степановна родила мертвого ребенка и после этого уже не смогла иметь детей… Потом война, работа в Смоленске, пока его не взяли немцы, выход по лесам вместе с разрозненными частями, два года воевал в партизанском отряде. Потом наши освободили Смоленск, тяжелое ранение, полгода по госпиталям… После войны пару лет отслужил в Красноярске, снова ранение – бандитская пуля, знаешь ли… Перевели к нам – на политическую работу. Первый секретарь товарищ Журов ему тогда всяческую протекцию оказывал… Что удивляешься, Некрасов? Не ожидал, что услышишь такую героическую биографию? Думал, Василий Иванович только языком мог трепать да следил, не забыли ли дома партбилет?

– Признаться… да, товарищ подполковник.

– А оно вон как, – усмехнулся Броницкий. – Ну конечно, у нас в Качинске Василий Иванович расслабился, немного обленился, степенным стал, даже в чем-то зазнаваться начал. Народ гонял по пустячным поводам, оргвыводами по партийной линии стращал… Но знаешь, думаю, он уже имел на это право. Жаль, что все так кончилось. А ты куда копаешь? – спохватился Броницкий. – Уверен, что в правильном направлении?

– Смутные мысли, товарищ подполковник, – уклончиво ответил Некрасов. – Пока еще сам не понимаю. Не волнуйтесь, честных имен не опорочу.

Затишье оказалось недолгим. В пятницу, на следующий день после похорон Головаша, поступило заявление от граждан о пропаже человека. Граждане – это целый коллектив автобазы при горисполкоме, а пропавший – сам начальник автобазы. В горотдел прибыла представительная делегация – сплошь серьезные и уважаемые люди во главе с заместителем директора Куликовым и главным бухгалтером Лаврентьевой. В четверг Семен Матвеевич Ходынцев не явился на работу. Его не было весь день. Понятно, что не прогул, директора не прогуливают. К вечеру коллеги пришли к нему домой на Вишневую улицу, звонили в калитку, но им никто не открыл. Семен Матвеевич проживал в собственном доме – район вполне приличный, здесь облюбовали себе жилища многие руководители предприятий и даже партийные чиновники. Район Вишневой улицы был на контроле у горотдела – патрули сюда заезжали особенно часто. Помявшись у калитки, коллеги обнаружили, что она открыта, вошли, поднялись на крыльцо. Дверь была заперта. Стучали – бесполезно. Смутило, что в подвале глухо лаяла собака. Впрочем, смутило не только это. Коллеги ушли, решив, что утро вечера мудренее. Но утром ничего не изменилось – Ходынцев по-прежнему отсутствовал. Ему было пятьдесят с небольшим хвостиком. Проживал один – жену похоронил несколько лет назад, несчастная скончалась от рака крови. Сын погиб в 45-м; едва ему исполнилось восемнадцать, отправился на фронт. Погиб на Зееловских высотах под Берлином, где советскую пехоту бросали под шквальный огонь в немереных количествах. Ходынцев давно оправился от этих потерь, но жил один. Женщины иногда появлялись, но не задерживались. Человек положительный, член партии, крепкий хозяйственник – как про таких говорят. Немного мрачноватый, не любил шумных компаний – но такая уж натура…

Броницкий вызвал к себе Некрасова.

– Капитан, займитесь. А то эти граждане не успокоятся.

– Товарищ подполковник, побойтесь бога! – запротестовал Некрасов. – Это же явно не наша тема! Вы сами освободили наш отдел от посторонней работы!

– Разберись, – упрямо повторил Броницкий. – Ну нет у меня сейчас других людей, а ты, Некрасов, уверен, не развалишься.

На Вишневой улице цвели сады и красовалась вырытая коммунальщиками траншея. Через нее перекинули мостик, означающий, что авария – надолго. В подвале действительно лаяла собака – соседи тоже обратили внимание. Оперативники прошли через калитку, поднялись на крыльцо. На всякий случай постучали – достаточное количество раз, чтобы после этого начать действовать. Слесарь, вызванный из ЖЭКа, вскрывал замок, окутывая собравшихся густыми парами «вчерашнего». Замок имел несложную конструкцию – дверь просто захлопывалась, но, видимо, с секретами – слесарь возился долго. Дверь наконец распахнулась, и милиционеры вошли в дом.

Версия, что Ходынцева поразил внезапный сердечный приступ, оказалась несостоятельной – в доме его не было. На чердаке – тоже. Хрипло, словно на последнем издыхании, лаяла собака. Дверь в подвал осторожно открыли, и из него вынеслась оголодавшая немецкая овчарка, понеслась во двор. Присутствующих не тронула – видимо, нормально воспитана. «Бедненькая, кто же тебя здесь запер?» – сокрушалась сердобольная Светлана и искала чем бы покормить животное.

Подвал тоже осмотрели, Ходынцева не нашли. А также на маленьком огороде и в придомовых постройках. Под навесом стоял «Москвич-400» – личный автомобиль Ходынцева, явственно намекающий, что Ходынцев никуда не уезжал. Создавалась интрига. «Но мог ведь и пешком уйти», – вполне логично допускал Сиротин. В доме нашли паспорт пропавшего, приличную сумму денег, а также одежду и обувь, в которой он ходил на работу. Интрига усилилась. Пантелей между делом опросил соседей: те в последний раз видели Ходынцева позавчера вечером. Вернее, слышали (высота заборов не позволяла что-то увидеть): Найда тявкала, носилась по двору, а Ходынцев ее незлобно журил: дескать, кончай метаться, а то на цепь посажу. С тех пор директора доблестной автобазы (так и просилось на язык – Краснознаменной, ордена Ленина) никто не видел и не слышал. Соседи имеют вредную привычку по ночам спать. И собаки у них нет.

– Ну что ж, объявляем человека в розыск, – сказал Некрасов.

В этот момент наблюдательная Светлана и обратила внимание, что Найда ведет себя как-то подозрительно. Она отказывается есть, сидит у колодца и как-то подозрительно лает – словно призывает к ней прислушаться. У Ходынцева во дворе имелся собственный колодец – удобная штука на случай внезапных коммунальных аварий.

– Ну, что ты, маленькая? – Светлана села на колени, погладила овчарку. Та попятилась, сделав жалобные глаза, гавкнула, словно что-то хотела сообщить, и прижалась к колодцу. Светлана выразительно посмотрела на Некрасова. Андрей задумался, подошел ближе. Бревенчатый сруб сооружения закрывал лист жести – прилегал довольно плотно. Он снял его, прислонил к колодцу, перегнулся и стал всматриваться. Из колодца неприятно пахло – пока еще еле ощутимо. Подошли Сиротин со Скляровым, последний включил фонарь. Дружно перегнулись все четверо – каждый со своей стороны – и так же дружно отпрянули! Светлана еще и ахнула…

Криминалисты, а также обученные люди с крюками и веревками прибыли минут через двадцать. Спускаться в колодец отказались наотрез – это, извините, никакими инструкциями не прописано. Поднимали труп долго и тяжело. Дважды он срывался, грузно бултыхался обратно в воду. Наконец подняли, отдуваясь, перевалили через борт. Светлана заблаговременно отбежала и отвернулась.

– Эй, народ, у кого слабые желудки, лучше уйдите, – предупредил «распорядитель» мероприятия. – Выглядит этот парень, мягко говоря, неаппетитно.

Зрелище было ужасное! Упал в колодец Ходынцев уже трупом, поэтому не утонул. Мясистое лицо распухло, кожа обросла болотными пятнами. Он был одет в домашнее трико и источал ужасающую вонь. Рот был туго обмотан изоляционной лентой – ее наматывали щедро, похоже, весь моток. Ворчал прибывший Борис Михайлович Левенбук – никаких условий для работы! Криминалисты затыкали носы, выражали согласие с шефом. Следы от крюков экспертам особенно не понравились – что за безалаберное отношение!

– Ладно, – ворчал Борис Михайлович, завершая работу. – Истыкали его, конечно, славно, но мне все понятно. Принимайте поздравления, Андрюша, – ваш клиент.

– Борис Михайлович, скажите, что вы шутите, – взмолился Некрасов. Он держался с коллегами на расстоянии. Остатки нервов и кишечник следовало беречь. – С какого, извините, хрена это наш клиент?

– Такими вещами не шутят, Андрюша, – назидательно проговорил эксперт. – Сказал, ваш – значит, ваш. Забирайте и пользуйтесь. Удар в сердце – тот же почерк, тот же инструмент. Смерть наступила примерно 36 часов назад, предположу, что позапрошлой ночью. Кстати, не мое, конечно, дело, что здесь произошло, но могу поведать – для облегчения вашей жизни, так сказать. Злодей пробрался ночью, как-то договорился с собакой, сидящей на цепи. Возможно, та тявкнула пару раз, но какая собака не тявкает? Не думайте, что я шучу, такие люди есть – легко находят контакт с животными. Ходынцев открыл дверь и сразу получил кулаком в челюсть – кстати, след от удара до сих пор виден. Пока он валялся в отключке, преступник отвел собаку в подвал. Как вам это – собаку пожалел, а человека – нет? Мог ведь запросто пырнуть ее стилетом. Голову Ходынцева обмотал изолентой, привел его в чувство, подвел к колодцу. Вы же не думаете, что он тащил покойного в такую даль? Ходынцев не меньше центнера весит. У колодца ударил – а уж тут поднапрягся, чтобы перевалить труп в колодец. То есть тоже не «задохлик». В пользу этой версии говорят брызги крови у колодца. Их немного, но есть.

– В колодец-то зачем, Борис Михайлович? Думал, что не найдем?

– Ну, это вряд ли. Может, думал, что найдете, но не сразу? Простите, Андрюша, не умею мыслить как преступник. Кстати, колодец он испортил напрочь, пользоваться им нельзя. Так что продолжайте, Андрюша, искать своего злодея – теперь еще и человека, умеющего находить подход к животным…

Позапрошлой ночью, когда убили Ходынцева, Самсон и его брательник были уже мертвы. Это первое, что напрашивалось на ум. Подполковник Броницкий смотрел на подчиненного с каким-то суеверным ужасом, махнул рукой: уходи, видеть тебя не хочу! Андрей принюхался, возникал резонный вопрос: откуда у его начальника такие стратегические запасы коньяка? Очевидно, Юрию Алексеевичу уже доложили.

В отделе тоже царила безрадостная атмосфера.

– Что-то подсказывает, что Самсон и его команда не при делах, верно, командир? – спросил Сиротин.

Все дружно посмотрели на Ветлужного: по чьей тут милости угробили кучу времени и нервных клеток? Савелий Петрович немного смутился, но голову пеплом посыпать не собирался.

– А вы тут прямо преуспели, – фыркнул он. – Вас не учили, друзья мои, что нужно отрабатывать все версии? Самсон в могиле, мир стал чище, ну хоть немного-то порадуйтесь…

– А при чем тут Ходынцев? – размышлял сам с собой Пантелей. – Щадрин, Нестеренко, Головаш – это власть, начальство. А этот…

– Тоже начальство, – возразил Сиротин.

– Но не власть, – вздохнула Светлана. – Фактически – начальник гаража. Нормальный мужик, говорят, но, действительно… при чем тут он?

– Значит, дело не в том, что умирать должны представители власти, – изрек Некрасов, а совсем в другом. Будь наши покойники дворниками или сторожами – боюсь, их ждал бы такой же конец.

– Ну, ты загнул, – озадаченно почесал кадык Сиротин. – Да уж, головоломка…

В список жертв на листе бумаги Андрей добавил новое имя. Компания из семи человек смотрелась, что ни говори, живописно. Он задумался, провел карандашом стрелку от Ходынцева к Головашу и Щадрину, потом к Нестеренко. Получался уродливый и бессмысленный паук.

– Общего прошлого нет, – утробным голосом чревовещательницы произнесла Светлана. – Общего настоящего – нет. Общего будущего – не будет. Что их связывает, кроме смерти от стилета?

– Не соглашусь, Светлана Анатольевна, – покачал головой Некрасов. – Общее прошлое, возможно, есть, только мы о нем не знаем. Нужно сформировать работу по биографиям потерпевших. Ты нашел Никифорова? – резко повернулся он к Пантелею.

Парень вздрогнул, от неожиданности выронил неработающую немецкую зажигалку – любил с ней побаловаться.

– Так ищу, товарищ капитан… Все ноги уже сбил… Сами же меня отвлекаете – то туда, Пантелей, то сюда, Пантелей. А я же вам не Фигаро…

– Не оправдывайся. Продолжай поиски. Этот тип – пока что наша единственная зацепка. Остальным – проработать район вокруг дома Ходынцева, еще раз опросить соседей. Возможно, съездить на автобазу, поговорить с коллегами. Неужели никто из соседей не слышал, что происходило ночью?

– Не припомню, чтобы нам в этом деле хоть раз помогли свидетели, – проворчал Сиротин. – Этот убивец – он в самом деле невидим и неслышим.

– Но должен же он когда-нибудь ошибиться? – среагировал Некрасов. – Это не потусторонняя сила, а живой человек – из мяса и костей. Так что ищите и обрящете, друзья мои. По любому результату – сразу доклад.

Андрей ушел с работы поздно, в одиннадцать вечера. Сидел на телефоне, ждал отчеты подчиненных. К сожалению, таинственный убийца пока не допускал ошибок, работал четко, эффективно, не оставляя следов. Соседи Ходынцева вспомнили, что ночью пару раз гавкнула Найда, но потом замолчала. Больше ничего не слышали – спали. Пантелей стаптывал ботинки в поисках химерического Никифорова. Образ этого мужика все чаще возникал перед глазами…

Он возвращался домой на угол Журинской и переулка Авиаторов. Вечер был тихий и спокойный, сгустилась темнота. Прохожих не было – прошел половину пути, не встретив никого. Табельный пистолет покоился в кобуре под пиджаком, внушая некоторую уверенность в завтрашнем дне. Андрей миновал освещенную зону на углу жилого дома, двинулся вдоль больничной ограды. И вдруг льдинка проскользнула по позвоночнику! Волосы зашевелились на голове – страх возник на пустом месте. Он находился на открытом участке, поэтому представлял прекрасную мишень. Ох уж эта повышенная чувствительность…

Срываться с места не было смысла. Так всю жизнь придется бегать от теней и призраков, дышащих в спину. Андрей медленно повернулся, сунув руку за лацкан пиджака. Фонарь на углу загадочно мерцал, отбрасывая на асфальт причудливые пляшущие тени. И вдруг в одном из этих «пляшущих человечков» он отметил движение – нехарактерное для невинной игры тени и света. Это было четкое человеческое движение. Кто-то стоял в нише между домами и смотрел. Не курил, не шел по делам – именно стоял и наблюдал.

Уже не льдинка, целый айсберг пополз по позвоночнику. Что за детские игры, мать их душу?! Некрасов медленно извлек пистолет, повернул флажок предохранителя, вытянул руку. Фигура в нише не шевелилась. Но определенно присутствовала. Он сделал шаг в сторону фонаря. Ничего не изменилось. Сердце колотилось – часто и тревожно.

– Стой на месте! – крикнул Андрей. – Стрелять буду!

Тень от фонаря дрогнула, силуэт растворился. Не побежал, не шмыгнул за угол – просто растворился, словно его не было! Что за мистика такая? Он же не спятил! Андрей ворвался в нишу, готовый стрелять, завертелся. Не было здесь никого. Пахло пылью, сыростью от зарешеченного подвального оконца. Он замер, прислушиваясь, – ведь должен был что-то услышать! Но ничего не улавливал, словно вакуум сгустился, не пропускающий сквозь себя никакие звуки…

Могло почудиться? Теоретически да. Но только в том случае, если мания преследования приобретает уже клинические проявления…

– С паранойей – к врачу, – пробормотал капитан, убирая оружие в кобуру.

Остаток пути до дома он преодолел беспрепятственно, но тревога не отпускала. Померещиться могло… но ведь не померещилось же!

При свете дня никакие призраки дорогу не заступали. Андрей без приключений добрался до работы – раньше всех, поставил чайник на спиральную плитку в углу. Как-то крадучись, словно тоже чего-то боялась, вошла Светлана, села рядом, выжидающе уставилась на закипающий чайник. До начала рабочего дня оставалось время.

– Ты какой-то не в себе, – подметила она.

– Есть немного, – согласился Некрасов. – Страшную историю рассказать?

Светлана слушала, молчала. Могла бы хоть раз недоверчиво хмыкнуть, посмеяться!

– Знаешь, я не сумасшедший, – сказал он в завершение повествования. – Если что-то чудится – перекрещусь, хотя не верю ни в бога, ни в черта.

– Я ведь тоже что-то видела, – сказала Светлана, понизив голос, – вернее, чувствовала. Возвращалась от вдовы Щадрина. Мурашки по спине побежали. Обернулась – никого. Пушка, в принципе, была, так что особо я не паниковала. Но чтобы вот так, пустая улица – и никого… Пистолет доставать не стала, просто повернула в ближайший переулок, да как припустила…

– Когда это было?

– Вчера. Около одиннадцати – уже темнота была…

– Подожди! – оторопел Некрасов. – Он же не мог раздвоиться? Получается… их двое?

– Как минимум, – кивнула Светлана. – А кем и когда доказано, что мы не имеем дело с бандой? И обрати внимание: и в твоем, и в моем случае нас легко могли убить. Но не стали. Значит, не ставится перед ними такая задача.

– Но зачем? Им делать больше нечего – красться за нами и подглядывать? Контролировать действия милиции – это другое дело. Но какой здесь контроль? Просто попугали и исчезли…

– Может, ключевое слово – попугали? – предположила Светлана. – Ну отчего же, контроль также присутствует. Они узнали, что я ходила к Щадриной. А ты после работы отправился именно домой, а не куда-то еще. Послушай, Андрей Николаевич, я не могу избавиться от дурацкого чувства, что с нами играют. Им это нравится, их это забавляет. Они просто наслаждаются своей безнаказанностью…

Отдел заполнялся народом, и беседу пришлось свернуть. Очень быстро выяснилось, что расследование не продвинулось ни на миллиметр. Тупик был не просто глухим, а облицован заплесневелым кирпичом и имел табличку – «Выхода нет». Светлана отрешенно перебирала бумаги на своем столе.

– Никифоров как в воду канул, – виноватым голосом сообщил Пантелей. – До полуночи по дачам шарил, «ксивой» перед людьми сверкал. Дохлая затея, Андрей Николаевич. Он мне, кстати, сразу показался подозрительным, но вы как-то легкомысленно отнеслись к его фигуре и к его показаниям…

– Может, все-таки попробуем что-то сделать? – прохладно предложила Светлана. – Позволишь, Андрей Николаевич? Спасибо. Мы пообщались с живыми – это ничего не дало. Теперь давайте пообщаемся с мертвыми… Пантелей, сделай нормальное лицо, я про архивы. Повторяю в восьмой раз: между потерпевшими не было ничего общего – здесь и сейчас. Или почти ничего… Значит, связь нужно искать в прошлом – возможно, в глубоком прошлом. Изучить личные дела убитых, посидеть в архиве, пообщаться с родственниками. И это дело не затягивать. Я вчера уже поговорила с Ириной Викторовной Щадриной. Беседу составила неформально, она меня даже угостила чаем… Так что по этому человеку уже есть представление. Игорь Борисович не всегда работал по партийной линии. Некоторое время работал в политическом управлении ОГПУ, затем проучился на курсах следователей, где показал хорошие знания и высокие личные качества. Полтора года работал следователем в Томске, затем был перевод в Красноярск, где он получил должность следователя по особо важным делам. Полтора года на этой работе – с 37-го по конец 38-го. Затем его вроде хотели арестовать – Ирина Викторовна считает, что был ложный донос. Но разобрались, и даже не пришлось идти на понижение. До 41-го – служба в Новосибирске, в Особом отделе Сибирского военного округа; потом началась война, во время которой Игорь Борисович вел себя вполне достойно, не стал отсиживаться в тылу, хотя мог рассчитывать на бронь…

– Стой! – вдруг остановил ее Некрасов. Началось движение в голове, потекли мысли, воспоминания. Было, ей-богу, было за что зацепиться… Присутствующие терпеливо ждали, пока он разберется с потоком воспоминаний.

– Могу повторить, – предложила Светлана. Ей тоже стало интересно.

– Не надо, – качнул головой Андрей. – Я просил Броницкого рассказать биографию Головаша. Там тоже мелькало краевое управление НКВД и тоже ориентировочно 37–38-й годы. Василий Иванович работал следователем. То есть получается, что примерно в одно время наши двое потерпевших работали вместе в одном управлении. Или не вместе, – допустил Андрей. – Но работали однозначно под одной «крышей».

Стояла тишина – но уже не тягостная и не подавленная. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели?» – говорили лица присутствующих.

– Черт… – пробормотала Светлана. – Неужели мы за что-то зацепились?

– Нужно выяснить подробности их службы, – сказал Некрасов. – Хотя бы хоть что-то, за что мы не получим по шапке. А также те двое – Ходынцев и Нестеренко, – нет ли в их биографиях пятна в виде краевого управления НКВД. Боюсь сглазить, но, мне кажется, мы что-то нащупали… Не сидите, расходимся, за работу. Только давайте без шума, боюсь, назревает что-то нечистое…

Теперь расследование приходилось вести урывками, полулегально, между отчетами начальству. Дважды за короткий промежуток вызывал Броницкий, снова требовал результатов. Коньячный запашок в кабинете не кончался – видимо, только этим Юрий Алексеевич себя поддерживал. История с Ходынцевым его подкосила, снова возвращались страхи за собственную жизнь и загубленную карьеру. Версия с Самсоном рассыпалась в прах, и виновным, естественно, оказался Некрасов, свернувший расследование с правильного пути. «Ну, есть у вас хоть что-то?» – умолял Броницкий. Андрей отделывался молчанием, но в конце «аудиенции» все же сообщил, что, возможно, в недалеком будущем появится зацепка.

Через два часа группа снова собралась в отделе. Глаза у Светланы загадочно поблескивали.

– Вот только не томи, – взмолился Андрей.

– Щадрин, Головаш, Ходынцев, – торжественно объявила Светлана. – Все трое, в разное время на разных должностях, работали в Управлении НКВД по Красноярскому краю. Пересечение, когда они все трое были в Красноярске, – июль – август 38-го года. Именно в этот период они там были все. Щадрин – следователь по особо важным делам, Головаш – просто следователь, Ходынцев – начальник конвойной службы, в его подчинении было несколько автозаков для этапирования подследственных.

– Народ, мы выходим на что-то важное, – пробормотал Сиротин. – Вот только боюсь предположить, принесет ли нам это счастье…

– А Нестеренко? – спросил Андрей.

Торжественный огонек в глазах сотрудницы как-то померк.

– Вот здесь должна огорчить. Никаких совпадений. Биография Алексея Романовича Нестеренко – вообще не из этой области. Он не имел отношения ни к НКВД, ни к РКМ, ни к РККА. До избрания депутатом занимался хозяйственными делами. Ленинград, Псков – начальник деревообрабатывающего цеха, директор небольшого полиграфического предприятия. В войну работал на Урале. Предприятие, которое он возглавлял, изготовляло тару для хранения и перевозки боеприпасов. После войны – Качинск, заместитель, а потом директор древесно-стружечного комбината. Затем горком предложил его кандидатуру в горсовет… Я все просмотрела и прокрутила – он просто нигде не мог пересечься с нашей троицей, к управлению НКВД и близко не подходил. В Красноярске иногда бывал, но исключительно по хозяйственным вопросам. А в нужный нам период времени вообще там не был…

– Подождите, – запротестовал Пантелей. – Но если с тремя совпало, значит, рассуждения Светланы Анатольевны верны? Двое работали в одно время в том самом управлении – это может быть совпадением. Но если трое…

– То никакое это не совпадение, – согласно кивнула Светлана и провалилась в кромешную задумчивость, что-то машинально перекладывая на столе.

Остальные разочарованно молчали.

– Я, кажется, поняла! – вдруг воскликнула она, делая круглые глаза. – Ну точно, я все поняла! Почему никто до меня не мог догадаться? Вы совсем разучились решать простейшие логические задачки?

– Ты еще на личности перейди, – упрекнул Некрасов. – Выкладывай!

– Мы все время считали, что убийца пришел именно к Нестеренко. А Ларису убил, чтобы не оставлять свидетеля. А вдруг наоборот? Алексей Романович Нестеренко – сопутствующая жертва, а целью была именно Лариса?

Мысль была интересная. Такое в голову не приходило. Мужчина – царь природы, вокруг которого все крутится, – мужской шовинизм, все такое. На женщину даже не подумают. А ведь они такие же люди, случалось, что и целыми государствами правили…

– Завирально как-то, – недоверчиво протянул Пантелей. – Ну в самом-то деле, не женское это занятие…

– Умирать? – хмыкнул Сиротин.

– Идея занятная, – признал Некрасов. – И нам всем должно быть стыдно, что об этом не подумали. Зачем гадать на кофейной гуще? Биография Ларисы Альбертовны вряд ли является секретным материалом. Сколько времени вам нужно, Светлана Анатольевна?

– Немного. – Светлана высокомерно вздернула нос. – А это удобно, Андрей Николаевич, сесть на бабу и ножки свесить.

Через час она вошла в отдел с неестественно прямой спиной – Некрасов даже залюбовался. Что она скрывает за своей нарочито блеклой внешностью? То, что иногда нет-нет да прорывается? Она была немного бледна, но в глазах переливался торжествующий огонек.

– Лариса Альбертовна – тогда еще Мокрушина, с мая по сентябрь 38-го года работала в краевом управлении делопроизводителем, помощницей следователя Афанасьева, который, кстати, через три года пропадет без вести на оккупированной гитлеровцами территории. Со своим будущим мужем Алексеем Романовичем она познакомится только через год, когда будет уволена со службы по собственному желанию. Последний год в должности делопроизводителя она отработает в Винницкой области, после чего уедет на Урал и устроится секретарем в редакцию областной газеты.

– Есть! – шумно выдохнул Пантелей. Остальные заулыбались.

– Поздравляю, товарищи, – сказал Некрасов. – И вам, Светлана Анатольевна, особая благодарность. Мы нашли связь между нашими жертвами. С июля по сентябрь 38-го года все четверо работали в Управлении НКВД по Красноярскому краю.

– Что-то мне перестает это нравиться, – заявил Сиротин. – Мы куда вообще влезаем? Это дело уже начинает попахивать. Все же в курсе, чем занимались органы в то время. К тому же с особой рьяностью.

– Разоблачали врагов народа? – встрепенулся Пантелей.

Сиротин не ответил, только скулы заиграли.

Радость от нелегкой промежуточной победы начинала проходить, возникало смутное беспокойство. «Как бы и впрямь не залезть туда, откуда нет выхода, – с опаской подумал Андрей. – Но не бросать же на полпути?»

– Броницкому будем докладывать? – спросила Светлана.

– Мы обязаны, – кивнул Андрей. – Пусть сам Броницкий и решает, что делать с этим дерьмом.

Он спустился с третьего этажа через пятнадцать минут с непроницаемым лицом. Коллеги не расходились, ждали.

– Начальство нами недовольно, – сообщил Андрей. – Ему бы хотелось, чтобы мы откопали что-нибудь другое – незатейливое и менее… политическое. Но другого откопать не можем, что есть, то есть. Именно это я попытался объяснить Юрию Алексеевичу. Фабриковать дела не умеем – история с Самсоном это наглядно показывает. Броницкий дал добро: копать, но не поднимать шума. И поменьше ереси и крамолы.

– Это как? – не понял Сиротин. – Мы же все прекрасно понимаем, но боимся сказать: то, что массово вытворяли органы в те годы, – это отнюдь не отдельные недостатки.

Пантелей в силу возраста не все понимал из сказанного, но на всякий случай помалкивал. Отстаивать светлый образ советских органов команды не было.

– Теперь нам нужно выяснить, над чем именно они работали в 38-м, – сказал Некрасов. – Что там вообще происходило в тот период и чьи дела находились в разработке.

– Во-первых, кто же вам это даст, – проворчал Ветлужный. – Это не отчетность по краже колосков на колхозном поле. Во-вторых… столько лет прошло, все эти дела быльем поросли… А вскроется какой-нибудь гнойник, пойдет вонь – Броницкий точно не прикроет. Он мужик, может, и ничего, но чтобы за кого-то грудью на амбразуру…

Сказать больше было нечего. Уныние, гадкое и липкое, расползалось по отделу.

– Но все же мы попробуем, – выразил слабую уверенность Андрей. – У нас семь трупов, а это, знаете ли, обязывает. И не факт, что убийства прекратились. И совсем не факт, что убийца со стилетом не всплывет, скажем, в Красноярске – ведь не все участники тогдашних событий переехали в Качинск. Скажем, он может всплыть в Москве… А тебе, Вадим, – впился он взглядом в старшего лейтенанта, – просто хочу дать дружеский совет: учись реже называть вещи своими именами. И засунь куда подальше свое обостренное чувство справедливости, если не хочешь нас всех закопать в дерьмо…

В городской больнице пахло хлоркой, кислой капустой и смертельной тоской. Хирургическое отделение прорезал широкий коридор с лавками. Выцветшие плакаты уверяли, что советский врач – друг народа, строго спрашивали, сделали ли вы своему ребенку противодифтерийную прививку. Врачей уже не арестовывали и на допросы не таскали – за что властям стоило сказать огромное спасибо.

Андрей посторонился, пропуская больного на костылях, вошел в палату.

Валентин Луговец лежал на кровати в больничной пижаме и тоскливо смотрел в потолок. Одна нога плотно забинтована, другую он сгибал и разгибал, чтобы не застаивалась кровь. Как-то неловко выдохнул, надрывно закашлял. Андрей осмотрелся. Палата большая, но на этом ее достоинства исчерпывались. По ободранным стенам ползали мухи. Даже фикус на окне – чахлый и сутулый – смотрел с мольбой. Подождал, пока больной перестанет кашлять, и подошел к нему.

Луговец скосил глаза и снова закашлялся – теперь от радости.

– Товарищ капитан, о, начальство в гости пожаловало… – прохрипел он, скривившись как переспелый помидор. – Зря вы сюда пришли, здесь нет ничего хорошего, я бы уж как-нибудь сам…

– Не ворчи! – Андрей присел на край кровати, сунул больному авоську с антоновкой. – На, держи, заряжайся витаминами.

– О, отлично, – вздохнул Луговец, потянулся и сунул яблоки в тумбочку. Там уже лежала сетка с точно такими же яблоками. – Тома принесла, – объяснил Валентин, принимая горизонтальную позу. – Тоже что-то трындела про витамины. У меня эти витамины, товарищ капитан, уже из тумбочки вываливаются. Я на свободу хочу, а не витаминов…

– Вот вылечишься и выйдешь, – сказал Некрасов. – С чистой совестью и заново родившийся. Знаешь, как Тамара обрадуется?

– Не могу я уже здесь, Андрей Николаевич… – взмолился Луговец. – Заберите меня отсюда, мочи больше нет… Врачи – звери, медсестры – суки, нянечки и санитарки – просто палачи трудового народа… Ненавижу их всех, скоро руки на себя наложу от этой безысходности… Тут даже почитать нечего, представляете? В самой читающей в мире стране – нечего почитать… Товарищ капитан, давайте их всех посадим?

– Посадим, Валентин, непременно посадим, – покладисто кивал Некрасов. – Они еще у нас попляшут, вот увидишь. Ты, главное, терпи, не митингуй и никуда не сбегай. Что врачи говорят? Ходить будешь?

– Да ну их, – отмахнулся Луговец. – Звери они, тираны и деспоты. Нет на них товарища Сталина. Сосед одолжил костыли – так я встал на них, до двери в принципе дошел, а дальше ничего не помню… Костыли забрали, доктор сказал, что если я еще раз попробую встать, он мне лично вторую ногу прострелит. Ну, добрый он у нас, говорю же… От тоски загибаюсь, Андрей Николаевич. Работать хочу. Раньше не всегда хотел, а сейчас вот просто челюсти сводит, как хочу… Чем вы сейчас занимаетесь? Может, смогу помочь? На расстоянии, так сказать…

Андрей посмотрел по сторонам. Подслушивать было некому. Один сосед удалился, другой храпел так, что дрожала отслоившаяся от стен штукатурка. Он приглушенно обрисовал ситуацию – по древу не растекался, только суть. Сотрудник отдела имеет право знать, что происходит на работе. Глаза Луговца по мере повествования расширялись от изумления.

– Только держи язык за зубами, Валентин, – предупредил Андрей. – Никому – ни Тамаре, ни соседям по несчастью, ни медикам своим разлюбезным.

– Могли бы и не предупреждать, – буркнул Луговец и провалился в задумчивость. Потом снова заговорил: – Занятно, Андрей Николаевич, есть хорошая версия, а сделать ничего не сможете… В краевых архивах вы точно увязнете – даже если вас туда пропустят… Особую секретность никто не отменял. Да, послабления дали, к стенке за самовольные действия уже не поставят. Но… Помогу, Андрей Николаевич! – Валентин задвигался, да с такой энергией, что чуть не свалился с койки, пришлось его придержать. Он уже не кашлял, не обращал внимания на боль, глаза его горели. – Ей-богу, помогу, Андрей Николаевич… У меня ведь шурин, Серега Каратаев, работает в этом самом управлении. Дай бог памяти, заместителем начальника административного отдела. Он всех в архивах знает. Мужик нормальный, правильный, мы с ним дружили еще до войны – это он меня с Томкой, своей сестрой, познакомил. До 48-го года Серега в милиции работал, как и я, а затем в органы госбезопасности перевелся. Помню, меня к себе звал – имелась вакансия, но я, извините, как-то не по этой части…

– Хочешь сказать, твой родственник поможет? – насторожился Андрей.

– Поможет, – уверенно кивнул Луговец. – Я ему позвоню. Обстоятельно описывать все, конечно, не буду – дело такое… В общем, даже не знаю, как Серега к этому отнесется, он не сторонник марать свое ведомство… Скажу, что дело важное, связано с убийствами ответственных лиц. Наведу, короче, тень на плетень… Серега поможет, даст в помощь знающих людей. Без помощи вы там утонете. Только это самое, командир… Нужна официальная бумага с печатью горотдела и подписью Броницкого. Уж постарайся, как-нибудь извернись, обозначьте в бумаге цель работы – хотя бы мутно… Дуй к Тамарке, пусть даст тебе мой блокнот – синий такой, обмусоленный. В нем все телефоны. Наизусть, извини, не помню. Помнишь, где я живу? Томка сегодня дома, утром с ночной вернулась. Давай бегом, Андрей Николаевич, сегодня все и сделаем, зачем тянуть?

Луговец проживал в двухкомнатной квартире в глубине улицы Первомайской. Подъезд был тщательно убран, но отчаянно требовал ремонта. Андрей позвонил в обитую дерматином дверь. В квартире что-то скрипнуло – и никаких шагов. Он позвонил еще раз – долго, настойчиво, а потом крикнул:

– Тамара, это Некрасов! Срочное дело!

Наконец щелкнул замок, и в проеме образовалась Тамара Луговец – в принципе, миловидная, но какая-то испуганная, в мятом халате, с растрепанными волосами.

– Андрей Николаевич? – Она сглотнула, а глаза пугливо бегали. – Что-то с Валей?

В глубине квартиры приглушенно кашлянул мужчина, заскрипела кровать. Тамара сделалась пунцовой от стыда.

– Нет, все в порядке, – сухо отозвался Некрасов.

– А что тогда?

– Синий блокнот Валентина принеси, он просил.

– Да, сейчас. – Тамара отступила, придерживая распахивающиеся полы халата, и засеменила в комнату.

Андрей ждал на лестничной площадке, смотрел в окно.

– Вот, держите. – Тамара обернулась просто пулей, сунула ему в руки потрепанную книжку, смущенно вглядываясь в его лицо. Некрасов тоже смотрел – только мимо нее. Ей было стыдно, ему – противно.

– Спасибо.

– Подождите, Андрей Николаевич… – взволнованно прошептала она. – Прошу вас, не говорите ничего Валентину, пожалуйста, я вас умоляю! Он больной, весь на нервах, не выдержит… Я не знаю, как это получилось, бес попутал, я не хотела…

Некрасова чуть не вырвало. Он промолчал и стал спускаться по лестнице.

– Андрей Николаевич, Христом Богом прошу… – неслось ему в спину. – Я больше никогда, честное слово…

Настроение было отвратительное. Андрей добрался до угла, постоял несколько минут, избавляясь от чувства омерзения. Что бы он понимал в этой жизни? Не собирался никого судить – тем более дело семейное, неподсудное. Три минуты удовольствия – и страх на всю жизнь? Дело хозяйское. Но организму ведь не прикажешь, когда тошнит…

– Отлично, Андрей Николаевич, ты уже вернулся! – обрадовался Луговец, когда он вошел в палату, и стал подтягивать здоровую ногу, чтобы опустить ее на пол. – Все в порядке? – всмотрелся он в лицо начальника.

– Да, Валентин, все отлично. – Андрей чувствовал себя так, словно участвовал в заговоре. – Эй, ты куда собрался? – спохватился он и бросился к больному.

Решение все-таки нашлось, а для его воплощения в жизнь сработало милицейское удостоверение и строгий, принципиальный взгляд. Медсестра молча вкатила в палату коляску и так же молча вышла. Перегрузился с кровати в коляску Валентин самостоятельно, даже почти не пищал. Заведующий отделением – умудренный сединами доктор – страшно удивился, когда к нему в кабинет вкатили коляску с пациентом.

– Прошу прощения, доктор, но это срочная служебная необходимость, – сказал Андрей, предъявляя служебное удостоверение. – Нужен ваш телефон и код дозвона в Красноярск. Не выйдете на минутку?

Доктор чуть не задохнулся от возмущения. Но седины на голове свидетельствовали в том числе о благоразумии и осторожности. Он не стал устраивать сцен, молча вышел «по делам». Андрей тоже ждал в коридоре, не стал смущать Валентина.

Разговор по межгороду занял пять минут. Валентин сиял от удовольствия, когда Андрей выкатывал его из кабинета.

– Все в порядке, Андрей Николаевич, Серега поможет. Одно же дело делаем. Нужно просто связаться с ним с поста – и он выйдет, объяснит, куда пойти и что делать. Он точно поможет, Андрей Николаевич, у Сереги передо мной должок еще с довоенных времен… Слушай, а с тобой точно все в порядке? Может, тебе Томка что-то не то ляпнула?

Светлану посадили на проходящий поезд рано утром – еще не было шести. Броницкого Андрей застал в кабинете поздно вечером – тот еще не ушел. Подполковник что-то бурчал, отнекивался, но в итоге выписал постановление. Выбор женщины в данном вопросе был очевиден: умна, находчива, наблюдательна, все схватывает на лету. И вряд ли кого-то спугнет появление невзрачной женщины в стенах краевого управления.

Светлана картинно ворчала: снова все на бабу, как же без нее, сами и пальцем не пошевелите… Но явно выглядела довольной, не прочь была развеяться в «стольном граде». Ей собрали продукты, напутствовали, мысленно перекрестили – и Андрей лично посадил в вагон, даже несколько минут шел за поездом, махал…

Весь день он просидел как на иголках. Листал бумаги, несколько раз бегал к дежурному, просматривал сводки. Новых убийств не было. Возможно, убийца выполнил свое предназначение…

Броницкий тоже помалкивал, боялся сглазить. Пантелей с раннего утра ушел заниматься любимым делом – искать Никифорова. Сиротин с Ветлужным о чем-то шептались, и это выглядело весьма необычно.

Светлана из Красноярска не звонила – видимо, по уши погрузилась в архивные дебри.

К концу дня Броницкий не выдержал – все-таки вызвал начальника уголовного розыска.

– Ну, как там твоя гончая?

– Работает, товарищ подполковник. Товарищ Каретникова, может, и гончая, но реактивным скоростям не обучена.

– Как появится – сразу ко мне. Это понятно, Некрасов?

Призраки пока не объявлялись. Но призраки прошлого уже витали. В половине восьмого, с первыми лучами солнца, Андрей был уже на работе. Светлана позвонила в 7:45 – словно чувствовала, что он на рабочем месте и гипнотизирует телефон.

– Я еще в Красноярске, – сообщила сотрудница. – Но уже выхожу. Добрые люди пообещали отвезти до поезда. Пассажирский состав подберет меня через полчаса. В 11:30 подходи на вокзал… Знаешь, не хочется сразу бежать в отдел… – Голос ее звучал как-то странно.

Он встретил девушку на перроне. Светлана обрадовалась, даже возникло ощущение, что хочет его обнять и поцеловать. Но нет, всего лишь показалось… Андрей перехватил ее сумку – за сутки та легче не стала, и оба направились к виадуку. Радость от встречи быстро прошла, Светлана выглядела чем-то озабоченной. Предложила посидеть на лавочке в привокзальном сквере. Там было малолюдно, основная суета разворачивалась за пределами зеленой зоны.

– Закурить дай, – попросила она.

– Ты же не куришь.

– Все равно дай.

Он раскурил две папиросы, одну из них протянул Светлане. Она курила осторожно, не затягиваясь, а когда затянулась, вся позеленела, закашлялась. Некрасов отобрал у нее папиросу, бросил в урну.

– Ты хоть спала?

– Спала, – кивнула Светлана. – Прямо в архиве, на какой-то жесткой кушетке. До трех часов ночи с девчонками в документах ковырялись. Каратаев хороший мужик, обещание сдержал, выделил знающих и соображающих сотрудниц. Хотя было бы лучше, если бы они не соображали, что делают… Знаешь, в архиве странные сны снятся. – Светлана поежилась. – Вроде не кладбище, а души безвинно пострадавших витают просто стаями и всё что-то шепчут, пытаются рассказать свою историю… Жуть…

– Ты просто переработала, – сказал Некрасов. – Удалось что-то добыть?

– Да, удалось. – Лицо девушки стало приобретать сероватый оттенок. – Если коротко, эти трое – Щадрин, Головаш и Лариса Мокрушина – не просто работали в одном управлении, они фабриковали дела. Два следователя и их помощница-делопроизводитель с неуемной фантазией. Согласись, нужна фантазия, чтобы выдумать с нуля несуществующий заговор – с подробностями, пикантными деталями. Цех, понимаешь?! Отрабатывали план по разоблачению врагов народа, выслуживались перед начальством. Работали ударно, самоотверженно. Ведь если план не выполнишь – самого назначат врагом. Ходынцев был начальником охраны при управлении, ему подчинялись конвойные, рота солдат НКВД и местный автопарк – десяток автозаков. Его подчиненные охраняли заключенных, конвоировали на допросы и обратно, занимались этапированием. Полагаю, в допросах с пристрастием участвовали те же люди Ходынцева, да и он сам – отчего бы не размяться? К врагам ведь никакой жалости?

Светлана выдохнула, сделала паузу и продолжила:

– Фактически в фальсификации дел участвовало больше лиц. Тот же следователь Афанасьев, сгинувший в годы войны. Кто-то погиб, другие умерли от болезней, третьи сами сели, четвертых разбросало по стране. В Качинске к настоящему времени оказались четверо – вот о них и речь. Уверена, если убийцу не поймаем, он начнет колесить по стране, убивать еще… Шел непрерывный конвейер, можешь себе представить? Составляли списки, хватали невиновных, мучили на допросах, выбивая показания о том, чего не было. В итоге люди признавались, просто не выдерживали пыток. Дичь совершенная… Никто официально не признается, что фабриковали дела, но по косвенным данным, по цифрам, по номерам дел, которые проходили в тот период через руки наших героев… Андрей, они выдумывали целые троцкистские группы, шпионские сети, работающие на Германию, Британию, Японию, да хоть на острова Зеленого Мыса! Брали ни в чем не повинных людей – преподавателей, инженеров, ученых – и лепили из них врагов народа. Суды штамповали приговоры, одних расстреливали, других отправляли в ГУЛАГ на долгие годы…

Андрей терпеливо ждал, пока она перейдет к делу. Девушке надо было выговориться.

– За три месяца – с июля по сентябрь 38-го – через этот конвейер прошло 34 человека. Семерых расстреляли по приговору «тройки», остальным дали от 15 до 25 лет. Из этих семнадцати девять умерли в заключении в первые пять лет – цинга, туберкулез, обморожения. Пятеро еще отбывают в дальних лагерях. Троих амнистировали, один из них уехал на Сахалин, второй – в Казахстан. И третий…

Она посмотрела Некрасову прямо в глаза.

– Третий отбывал в ИТК 163/29 в Колымском крае, амнистирован несколько месяцев назад. Вернулся в Красноярск, но буквально через месяц выехал с женой в Качинск, где и проживает в данный момент. Дмитрий Сергеевич Поляков, сейчас ему 48 лет. До ареста – преподаватель философии в Красноярском педагогическом институте. Арестован в июле 38-го по обвинению в антисоветской агитации и членстве в террористической организации. 58-я статья Уголовного кодекса. Получил 25 лет без права переписки. Получается, что отсидел пятнадцать. Освобожден по амнистии – что-то там у него со здоровьем. В данный момент должен проживать в нашем городе. Здесь у него еще живой отец.

Некрасов молча переваривал услышанное. Картина вырисовывалась чудовищная.

– Месть, – глухо сказал он. – За сфабрикованное дело и поломанную жизнь.

– Точно, – кивнула Светлана. – Другие мотивы даже матово не проглядывают. Что делать будем, Андрей Николаевич? Я не зря тебя сюда вызвонила, прежде чем идти в отдел.

– Правильно поступила, – кивнул Некрасов. – Но это ничего не изменит. Мы не можем выписать Полякову похвальную грамоту и с миром отпустить. Убиты семь человек, и один из них наверняка незаслуженно – это депутат Алексей Нестеренко. Да дело даже не в этом, любое убийство… это убийство, а не способ добиться справедливости. А наша работа – ловить убийц. Шум поднимать не будем. Но своих надо поставить в известность. И Броницкого… пропади он пропадом…

Сотрудники отдела с каким-то благоговением на лицах переваривали свежую информацию. Скляров с недоверием кривился: что-то здесь не так, у нас зря не арестовывают, тем более не дают ни за что 25 лет лагерей! Парню предстояло многое узнать и внести поправки в свое мировоззрение. Савелий Петрович сокрушенно вздыхал. С Сиротиным происходили пертурбации – он помрачнел, буквально отяжелел, смотрел с какой-то нарастающей злостью.

– Адрес есть, – сказала Светлана, – дали запрос по домоуправлениям. Улица Щетинкина, дом 9, квартира 12. Неплохой, кстати, район.

Азарт погони смешивался с некими странными чувствами – вроде и надо бежать, брать преступника, но что-то притормаживало, не давало насладиться азартом. Заклинание, что он лишь выполняет свою работу, не спасало. Некрасов тем не менее отдавал распоряжения:

– Пантелей, машину. Сиротин, со мной. Светлана – остаешься в отделе, сидишь на телефоне, мы не можем рисковать такой светлой головой. Дежурный наряд – хвостом, и пусть там Симаков только заикнется!

– Я не поеду, – вдруг сказал Сиротин.

Некрасов осекся, с недоумением воззрился на него. Что за новости? Кто тут всегда первым рвался в дело?

Сиротин сидел за столом, опустив глаза. Поднял их, смотрел, словно не видел.

– Командир, не так уж часто о чем-то прошу… Правда, давайте без меня. Живот что-то прихватило. Бери Светлану, а я на телефоне посижу. Вас там и так целая прорва будет…

Животом тут явно и не пахло. Сиротин все для себя решил. И что делать? Приказывать, наживать врага в отделе?

– Ладно, – скрипнул зубами Андрей. – Потом поговорим.

Дядя Степа несся как угорелый – тоже проникся человек. «Газик» с милиционерами еле поспевал за ними. «Куда торопимся, собственно?» – проплыла в голове у Андрея странная мысль. Пожар бушует? Впору не Сиротина анализировать, а собственное состояние!

Машину тряхнуло. Пантелей, сидевший сзади, хотел возмутиться, но прикусил язык и дальше ехал молча, держась за челюсть. Светлана успела схватиться за дугу, чтобы никуда не вывалиться.

– Полегче, дядя Степа! – прикрикнул Андрей. – Все-таки не пожар!

Водитель пренебрежительно фыркнул, но сбавил газ.

Улица Щетинкина встречала мусорными баками и запахами скошенной травы. Высаживались, не доехав один дом. Два сержанта с автоматами устремились к подъезду, один побежал в обход. Квартира 12, второй этаж, дверь слева… Если где-то Поляков и работает, то, скорее всего, уже дома. А если нет, не беда, не в диковинку сидеть в засаде. Два пенсионера резались под тополем в домино. Зависла рука после вопля «Рыба!», и две пары глаз изумленно уставились на прибывших стражей порядка. Пара алкашей на лавочке у подъезда мирно распивали. Один из них, худосочный, в тельняшке, изобразив покорную мину, поднял руки, когда мимо пробежали люди в форме с автоматами, а приятель потянул его за рукав: мол, пора закругляться.

В подъезд облупленной двухэтажки просачивались по одному, прижимаясь к фундаменту. Дверь с заунывно воющей пружиной, лестница, второй этаж. Автоматчики прижались к косякам слева и справа, Андрей позвонил в дверь. Пистолет из кобуры уже просился в руку. Сзади на лестнице кряхтел Пантелей, готовый метким огнем прикрывать начальника. Светлана не отсвечивала, но тоже была где-то там.

Дверь открыла невысокая худенькая женщина с бледным, каким-то остро отточенным лицом. У нее были густые волнистые волосы – к сожалению, коротко постриженные; большие серые глаза. На домашнее платье был наброшен тонкий платок. Она смотрела удивленно, но автоматчиков пока не видела. Из квартиры пахло луком и жареной картошкой. Стало пропадать желание доставать пистолет.

– Здравствуйте, – сказала женщина. – Вам кого?

– Здравствуйте, – ответил Некрасов и немного смешался: высшее образование у этой особы было жирно отпечатано на лбу. – Милиция, – представился Андрей. Уголовный розыск, капитан Некрасов. Дмитрий Поляков…

– Это мой муж, – испугалась худенькая особа. – Мы что-то натворили?

– Разберемся, гражданка. Он дома?

– Да…

– Мы войдем, не возражаете?

Она попятилась, когда в квартиру шагнули двое с автоматами, испуганно прикрыла рот ладошкой. Что-то шло не так. Ее испуг не казался наигранным. Милиционеры обошли гражданку, бросились в квартиру. Странно, оконная рама не тряслась, теряя стекла, то есть гражданин Поляков не собирался бросаться вниз (а то взяли, понимаешь, моду). Андрей вошел в квартиру. Светлана уже дышала в затылок. Он сделал ей знак: проследи за гражданкой, а сам двинулся прямо по коридору. Жили Поляковы, мягко говоря, не богато, но чисто. Вещи и одежда не валялись, полы аккуратно подметены. Мебель старая, но советская – то есть почти вечная. Гражданин Поляков находился в комнате, куда уже проник автоматчик. Он все же поднялся, чтобы встретить гостей. В полотняных брюках, в безвкусной серой рубахе, стоял, опираясь подмышками на костыли, и подслеповато щурил глаза под стеклами очков. Высокий, но как-то странно, неестественно сгорбленный, одна нога была тоньше другой и едва касалась пола. На нее он не мог опираться. Ходить, видимо, мог, но немного и недалеко, чувствуя при этом сильную боль. Лицо бледное, с глубокими морщинами – таких не бывает у 48-летних. Седина густо тронула виски. Он смотрел на визитеров спокойно, даже как-то отрешенно – с выражением человека, уже не ждущего от жизни ничего хорошего.

– Дима, это к тебе, – прозвучал сзади женский голос. – Они из милиции…

– Здравствуйте, товарищи, – тихо, с легкой одышкой произнес мужчина. – Чем могу быть полезен?

Голос был интеллигентный и, как ни странно, молодой.

Некрасов растерялся. Он ожидал чего угодно, только не этого.

– Дмитрий Сергеевич Поляков?

– Да, это я.

– Капитан Некрасов, уголовный розыск.

– Очень приятно, капитан…

Все это было более чем странно. Никто не собирался никуда бежать. В комнате пахло лекарствами и старой бумагой. В шкафах много книг. Продавленное кресло, кушетка. На табурете рядом с креслом – раскрытая книга обложкой вверх, пузырек с микстурой. В углу – инвалидная трость, забытая в пользу костылей. Становилось как-то неловко. Пантелей, вошедший в комнату, нерешительно помялся, вышел. Светлана поглядывала выразительно. Что, интересно, хотела сказать? Сержанты из наряда мялись в дверях, не зная, куда деть автоматы. Больше никого в квартире не было – проверили. Здесь даже балкон отсутствовал.

– Вы чем-то больны? – спросил Некрасов.

– Да, – ответил Поляков. – Туберкулез позвоночника. Костный туберкулез. Там, где я долго жил, лечить не умели, да особо и не старались. Списали по инвалидности, так сказать, а тут и амнистия подоспела. Вот… – Он как-то виновато улыбнулся. – Пока живой. Если вас интересуют мои медицинские документы, то спросите у жены, все здесь. Аннушка! – позвал он.

– Пока не надо, – поморщился Некрасов. – Позвольте уточнить, Дмитрий Сергеевич. Вас, преподавателя красноярского вуза, арестовали в 38-м по подозрению в антисоветской деятельности, следствие проводилось в управлении НКВД города Красноярска. Вам дали по приговору 25 лет, из них отбыли 15, освобождены по амнистии. Наказание отбывали в ИТК 163/29.

– Да, все верно, – подтвердил Поляков. – Только не управление НКВД города Красноярска, а краевое управление НКВД, находящееся также в упомянутом Красноярске. Это разные, знаете ли, управления.

– Прошу прощения, неправильно выразился.

Андрей колебался, просто не знал, что делать! Что-то непривычное, нехарактерное, а еще этот взгляд инвалида… искренне вопрошающий, недоуменный. Подошла супруга, взяла его за руку, смотрела робко, но все же с некоторым вызовом – мол, не отпущу, хоть режьте.

Как-то неприятно защемило в груди. Черт-те что творится! А кого он, собственно, ожидал увидеть? Озлобленного зэка-фанатика, мастерски владеющего стилетом и навыками оставаться незаметным?

– Дмитрий Сергеевич, – с усилием выговорил Андрей, – нам нужно задать вам несколько вопросов. В отделе. Постараемся без неудобств.

Женские глаза наполнились слезами. Анна Полякова прижалась к мужу. Это не было наигранно, все, что она делала, было естественно и искренне!

– Повторяю, без неудобств, – сказал Некрасов. – Вам не о чем волноваться, Анна… не знаю вашего отчества, и вам, Дмитрий Сергеевич. Мы – милиция, уголовный розыск, надеюсь, понимаете разницу между ведомствами.

– Но что мы сделали? – прошептала Анна. – Дима практически никуда не выходит, я также не имею ни времени, ни желания заниматься чем-то противозаконным…

– Можете составить компанию своему супругу, – разрешил Андрей и добавил: – Если хотите, и если от этого вам станет легче. После разговора вас доставят обратно.

Светлана осуждающе смотрела на него: эх, не зарекался бы ты, Андрей Николаевич. Он сам не понимал, зачем все это говорил. Словно оправдывался перед этими людьми…

Анна сидела в коридоре горотдела, вертелась как на иголках, постоянно вздрагивала. Потом сжалась в комочек, оцепенела и уставилась в стену невидящими глазами. За ней присматривал сержант – на этот раз без автомата. Полякова решили не нервировать интерьерами допросной комнаты, беседовали в отделе. Он сидел напротив Некрасова, опираясь на костыли, иногда откидывался на спину, но с его искривленным позвоночником это было непросто.

– Вам удобно, Дмитрий Сергеевич? – участливо спросил Андрей.

Светлана за спиной Полякова демонстративно фыркнула. Исподлобья из-за своего стола смотрел Сиротин. Ветлужный что-то писал, но иногда косил любопытным глазом. Набирался ума Пантелей – взирал на происходящее уже не как баран на новые ворота.

– Вы давно заболели, Дмитрий Сергеевич?

– Болезнь начала прогрессировать примерно три года назад, – с усилием ответил Поляков. – До этого как-то справлялся, работал – на лесоповале, на прорубке просек. Потом стал больше времени проводить в медсанчасти, мне что-то кололи – признаюсь, не очень разбирался, что именно, но от этого становилось только хуже. Какое-то время работал в лагерной библиотеке – книжки выдавал, картотеку вел. Потом состояние окончательно ухудшилось, и основную часть времени я проводил в бараке…

– Что вы преподавали в институте?

– Марксистско-ленинскую философию, гражданин капитан, диалектический материализм… это философское направление, базирующееся на материализме и материалистическом понимании диалектики Гегеля.

– Вы виновны в том, что вам инкриминировали?

– Если вы имеете в виду организацию троцкистско-бухаринского заговора и планирование террористической деятельности против представителей советской власти… то, конечно же, нет. Пытался, знаете ли, припомнить хоть что-то в своей биографии, что могло быть с этим связано, – и, увы, не припомнил. Я читал лекции студентам – строго по программе, без всяких недопустимых отступлений, вольностей. Заговорщицкой деятельностью не занимался, против власти не агитировал. Мой хороший знакомый профессор Кедров был расстрелян в 37-м году… Я отсидел пятнадцать лет, гражданин капитан. Если вы спрашиваете, виновен ли я по советским законам – значит, виновен. Раз осудили, значит, правильно. Оспаривать не буду. Если вы спрашиваете, совершал ли я то, в чем меня обвиняли, – нет, не совершал.

Он говорил спокойно, без надрыва, как-то даже равнодушно. На понимание не рассчитывал, просто констатировал факты. Андрей пытался раскусить сидящего напротив человека – и не мог, тот был именно тем, кем казался. Поляков смотрел на него спокойным, усталым взглядом, не прятал глаза.

Сотрудники начинали зевать, хотя и понимали замысел капитана. Беседа плавно подходила к главному.

На самом интересном месте в кабинет, крадучись, словно охотился на лису, вошел подполковник Броницкий, сделал знак – не дергаться, тихо сел в углу. Андрей мысленно чертыхнулся: знает ведь, когда приходить. Он называл имена: Игорь Щадрин, Василий Головаш, Семен Ходынцев, Лариса Мокрушина – и внимательно отслеживал реакцию Полякова.

– Вы знаете, это знакомые фамилии, – задумчиво проговорил Поляков. – Вы не могли бы расширить информацию? Ей-богу, мне это знакомо, но память сильно подводит в последние годы…

Андрей расширил озвученную информацию: следователь по особо важным делам, начальник конвойной части… Поляков вдруг задрожал, как-то напрягся, уже не казался спокойным, как минуту назад. Память, получившая подсказку, отправилась в дорогу. Побелели пальцы, сжимающие костыли, испарина выступила на сморщенном лбу. Ну невозможно так сыграть!

– Зачем вы мне их перечисляете? – прошептал Поляков. – Я помню, как пытался достучаться до следователя Щадрина: я ни в чем не виноват, прошу вас поверить, меня оговорили. Разве я похож на заговорщика? А он в ответ только смеялся: все говорят, что они невиновны, все не похожи на заговорщиков. Есть неопровержимые доказательства вашей гнусной антисоветской деятельности. Мол, им известны эти доказательства, но хотят, чтобы я сам признался, снял с души этот груз… Мне не давали спать, настольная лампа ярко светила в лицо… Потом был следователь Головаш, задавал те же вопросы. Женщина в форме – но отнюдь не хрупкое невинное создание… Они били меня по лицу, а когда я упал со стула, пинали ногами… Ее звали Лариса Альбертовна, это точно помню… Она смеялась: смотрите, мол, Василий Иванович, какой крепкий орешек. Ничего, расколем… Ходынцев бил меня в камере, обзывал контрреволюционной сволочью. А когда уставал, вступали его подчиненные. Потом опять были следователи, Щадрин вежливо просил описать подробности и этапы развития моей подлой контрреволюционной деятельности. Но я все отрицал, я же не писатель-фантаст… Снова били, даже вечером в камере не давали покоя… Пытали током, медленно капающей водой, держали в камере, где были только стены. Даже не камера, а щель – ни сесть, ни лечь, можно только стоять – а стоять невозможно… Похоже, их подгоняло начальство, и они сами стали выдумывать за меня: зачитывали вслух мои показания, которые я должен был подписать: как встречался с людьми изменника Блюхера, получал от них инструкции, как встречался с английскими и германскими шпионами; по их наущению я, мол, разлагал и растлевал советскую молодежь… Помню, Головаш упрекал Ларису Альбертовну за отсутствие логики в ее сочинении: германские и английские шпионы – это правильно, но давайте оставим что-то одно, а то уже явно перегиб. Лариса Альбертовна смеялась, говорила, что да, ее фантазию иногда заносит… Снова били – бил Головаш, бил Ходынцев, даже Лариса Альбертовна приложила руку, точнее, ногу. А вот Щадрин как раз не бил, поручал это другим – сам хотел остаться чистеньким… Не помню, чтобы я что-то подписывал, но, возможно, и подписал – случались периоды, когда сознание отказывало…

Поляков перевел дыхание. Медленно поднялся и вышел Броницкий, очень выразительно глянул на Некрасова.

– Я уже потом понял: им особо и не требовались мои признания – все равно бы посадили, продолжал Поляков. Но нужен порядок в делах, ведь признание – царица доказательств – кажется, так говорил товарищ Вышинский, генеральный прокурор СССР… Почему вы спрашиваете именно про этих людей, гражданин капитан? Были и другие. Например, уполномоченный Особого отдела старший лейтенант госбезопасности Шпайдер, его допросы с меняющимся освещением окончательно посадили мое зрение… Был следователь Афанасьев, просто обожающий бить сзади по голове…

Светлана сидела, отвернувшись. Недоверчиво хмыкал Пантелей, смотрел волком Сиротин. Бегло, не отрывая ручку от бумаги, писал Ветлужный – делая вид, что ничего не слышит.

– Потому что эти люди были убиты, Дмитрий Сергеевич, – сказал Андрей. – Убиты в последнее время – вы с супругой уже жили в Качинске. Убитые… не буду перечислять их фамилии – тоже жили в Качинске. Открою вам секрет – мы не можем найти их убийцу. Этот человек действует умно и ловко.

А вот на этом месте Поляков удивился и даже растерялся. Пальцы, скрюченные артритом, крепко сжали костыли, в голове бывшего преподавателя протекал лихорадочный мыслительный процесс.

– Вы довольны, что они умерли? – подала голос Светлана.

Поляков вздрогнул – сработал приобретенный инстинкт опасаться того, кто сзади, – и ответил:

– Нет… не думаю… Я никому не желаю смерти, считаю, что все люди, даже самые порочные, имеют право жить. И в каждом человеке есть что-то хорошее… Подождите. – Он пытался изобразить что-то вроде усмешки. – Я, кажется, понимаю… Вы считаете, что я мщу за свою искалеченную жизнь? Нет, товарищи милиционеры, это не так. Хотите верьте, хотите нет, но я не знал, что эти люди умерли. Я даже не знал, что они проживали в Качинске. Вы считаете, что я в состоянии кого-то убить?

– Значит, кто-то это сделал за вас, – вкрадчиво сказал Андрей.

– Кто? – Вся сущность сидящего напротив человека выражала искреннее недоумение. – Кто-то мстит за меня и при этом даже не поставил меня в известность? Я никого не просил это делать. Поверьте, я действительно ни о чем не знал.

– Вы кому-то рассказывали про этих людей? Про то, что с вами происходило в Красноярске летом 38-го года? Например, вашей жене?

– Аннушке? Да боже упаси… – Поляков заволновался, подался вперед. – Послушайте, Аннушка совершенно ни при чем. Она святая, она никого не способна убить, подобные действия и даже помыслы решительно претят ее натуре. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Возможно, я ей что-то рассказывал. Разумеется, рассказывал. Как жил в колонии, как выжил в этих нечеловеческих условиях. Смеялся, что сидел не зря, обрел две ценные специальности… Но эти фамилии я ей никогда не называл. Зачем? Это полностью иррационально. Чтобы такие детали…

– Дьявол кроется в деталях, – напомнил Некрасов.

– Да, безусловно, – согласился Поляков. – Но этого просто не было.

Черт возьми, он не врал! Этот человек просто не умел врать.

– Вы сообщали эти фамилии кому-то еще?

Поляков пожал плечами и задумался. Морщинистое лицо меняло выражение и оттенки. Что-то мелькало в глубине выцветших глаз. Может, понимание, догадка? Но нет, погасло.

– Нет, гражданин капитан, как ни силюсь вспомнить… никому не сообщал.

А вот теперь Некрасов не был уверен, говорит ли он правду. Он вообще ни в чем не был уверен, надо же так запутать людей!

– Хорошо, Дмитрий Сергеевич, подпишите вот здесь, если вам не сложно. Это протокол допроса.

Поляков закряхтел, подался вперед. Ручка дрожала в руке.

– Куда мне теперь? Снова… в камеру?

– Подождите в коридоре. Мы хотим поговорить с вашей супругой. И не надо волноваться, мы просто поговорим.

Невозможно было без боли на него смотреть. Он уходил, опираясь на костыли, подтягивал искалеченную ногу. Вскочил Пантелей, открыл ему дверь. Поляков любезно поблагодарил.

Анна Викторовна Полякова сильно волновалась – сидела на краешке стула, мяла руки, облизывала губы. В отличие от своего супруга, она неплохо сохранилась. Худая, но с грацией, бледное, заостренное, но приятное лицо. Одевалась не как замухрышка, старалась выглядеть модной – насколько позволяли средства. Она была моложе Полякова – возможно, лет на десять.

Анна рассказывала о себе: 1915 года рождения, русская, из служащих, родители умерли, есть тетушка в Красноярске, с которой регулярно общается по межгороду на почте. В военное время проживала в Красноярске, работала секретарем-машинисткой, хотя имеет высшее педагогическое образование (но куда еще могли взять жену репрессированного?). Сейчас она работает паспортисткой в паспортном столе на улице Жуковского. Боится, что и здесь начнутся проблемы. Впрочем, теперь она не жена репрессированного, а жена амнистированного…

Анна Викторовна любила своего мужа – это было понятно без лишних допросов. Встречаются такие личности – любят только раз. И не важно, какой он – искалеченный, слепой, безногий. Жизнь готовы отдать за родного человека. А вот это уже было интересно…

– Расскажите, как вы познакомились с Дмитрием Сергеевичем?

– Я была его студенткой. Что уж тут скрывать, влюбилась по уши. Сразу поняла, что это навсегда. Он был такой, такой… Устремленный, ироничный, дико умный, обаятельный. И так читал лекции… просто глаз не отвести…

Она смахнула кулачком слезинку, подняла глаза на Андрея и, видимо, что-то в них прочтя, сказала:

– Хорошо, я поняла, дальше без лирики. Нет, я не разрушала никаких семей, Дмитрий Сергеевич не был женат. Я сама пригласила его на первое свидание, заговорила зубы, обольстила. А потом порхала как бабочка, когда почувствовала взаимность…

О событиях 38-го года Анна Викторовна говорила скупо, сжато. Натянулась кожа на скулах. Какой заговор? Какая антисоветская агитация? Просто верх абсурда и бессмысленности! Наивный, доверчивый, интеллигентный, совершенно бесконфликтный человек! Приехал воронок, Дмитрия Сергеевича забрали. Она чуть с ума не сошла. Металась, дорогу перекрывала, но кто-то оттащил. Каждый день бегала в изолятор, собирала в узелок какие-то продукты, хотела узнать хоть что-то. Но из окошка неизменно звучало одно и то же: «Не положено». Похудела страшно – а была вполне себе крепышкой. Два месяца на нервах. Потом пришло сухое извещение: 25 лет без права переписки… Хотела покончить с собой – ей-богу. Тетушка спасла, объяснила, что надо жить – мудрая женщина. Как-то жила, работала, хранила верность мужу. Ничего, когда освободят, ему будет 58. Ей – 48. Нормально, можно будет еще пожить. Потом война, ничем не лучшие послевоенные годы. Забрезжило, когда в апреле 53-го пришла весточка: скоро амнистируют. Чуть сама на Колыму не сорвалась! Но куда? Даже номера колонии не знала. Ждала как на иголках и дождалась… Да какая разница, что весь изувеченный, искривленный – главное, что живой! Заботой окружила, любовью, вкалывала как папа Карло, чтобы прокормить их обоих…

– Почему вы переехали из Красноярска в Качинск? – спросил Андрей.

– Дима больше не хотел жить в этом городе. Тяжелые воспоминания, понимаете? Хотелось подальше от шума, суеты, где люди будут поменьше обращать внимания на его внешность. Решили переехать сюда – появилась возможность обменять жилье. Я не возражала – согласна была на все, лишь бы хорошо было Диме. Тем более здесь проживает его отец…

– Отец? – удивился Некрасов. – А поподробнее, Анна Викторовна.

– Сергею Ивановичу уже за 70, но мужчина крепкий. В войну гонял паровозы по Сибири. У Димы был еще брат Виталий – военный, офицер, но без вести пропал зимой 42-го подо Ржевом… Мать Димы – супруга Сергея Ивановича – умерла еще в 34-м, был пожар в средней школе. Сейчас у Сергея Ивановича есть другая женщина, живет с ней. Я ее видела – хорошая такая, не злая…

– Где проживает Сергей Иванович?

– Это не в городе, – замотала головой Анна. – Качинский район, село Отрадное, в пятнадцати верстах от районного центра. Туда трижды в день курсирует автобус. Не сказать, что мы очень много общаемся. Сергей Иванович – человек старой формации, ему трудно объяснить, что кого-то могут посадить в тюрьму безвинно. Да и мне всегда казалось, что Виталия он любил больше, чем Дмитрия. Это разные люди. Виталик – офицер, а Дима – хрупкая интеллигентная душа…

– Жестокий вопрос, Анна Викторовна. Вы понимаете, что вашему мужу будет становиться все хуже и хуже? Пока он может передвигаться, у него ясная голова, но что будет дальше? Рано или поздно он будет прикован к кровати, а еще в один безрадостный день вообще все кончится. Вы готовы к такому повороту событий?

– Нет… – Женщина задрожала. – Вы не понимаете… Мы рассчитываем на лучшее, современная медицина творит чудеса. Я уже подала запрос в новосибирский медицинский институт, там есть специальная кафедра, где занимаются болезнями костей, и ученые плотно сотрудничают с докторами местной городской больницы. Мы читали в газетах: у них есть потрясающие результаты исследований… Уже пришло письмо, что наша заявка принята к рассмотрению… Ждем вызова. И я решительно не согласна с вашими словами, я намерена поставить Диму на ноги…

– Вы на многое готовы ради мужа?

– На все! – не задумываясь, отозвалась Анна.

– Даже на убийство?

– В каком смысле? – Она оторопела.

– Боюсь, в прямом, Анна Викторовна.

– Даже не знаю… О таком я никогда не думала… Зачем убивать? За убийство меня посадят в тюрьму или расстреляют, а кто тогда будет ухаживать за Димой? Подождите. – Она занервничала. – Почему вы спрашиваете? Кого-то убили? Что вообще происходит? Почему нас допрашивают? Почему мы здесь?

Андрей называл фамилии погибших людей и наблюдал за реакцией Анны Викторовны. Она волновалась, в глазах то и дело блестели слезы. Но на список умерших никак не отреагировала.

– Кто это?

– Это люди, сфабриковавшие в 38-м году дело против вашего мужа. Именно те, кто разрушил его жизнь. Их убили – совсем недавно.

– Убили?! – Анна Викторовна дернулась, глаза ее забегали. – Вы это серьезно?

– Вполне. Вы так же, как и ваш муж, считаете, что месть бессмысленна и каждый человек имеет право жить?

– Что? – криво усмехнулась она. – Нет, я так не считаю. Человек, сотворивший зло, должен быть наказан. Ну, что ж. – Она все поняла и как-то даже расслабилась. – Вы имеете полное право меня подозревать. Но только есть одна проблема: про эти имена я слышу впервые. Дима никогда не называл никаких имен, а я не спрашивала. Вопрос мести… – Она застыла, потом опомнилась и всплеснула руками: – Господи, какая беллетристика… Теперь я, кажется, понимаю, что мы здесь делаем. Готова признаться – я рада, что эти люди мертвы. Видимо, Бог есть на свете. Но, увы, я их не убивала. И не поручала никому это сделать. Нас арестуют? – До нее, кажется, начал доходить весь ужас создавшегося положения. – Но позвольте, нас нельзя арестовывать…

– Вот здесь распишитесь, Анна Викторовна, и можете идти.

Она открыла рот от изумления. Ох уж эти жены современных декабристов…

Андрей подошел к двери, открыл ее. Дмитрий Поляков сидел на стуле в коридоре – согнутый, поникший. В глубине коридора мерцала фигура милиционера.

– Завьялов, найди дядю Степу, пусть отвезет людей домой.

– Слушаюсь, товарищ капитан! – встрепенулась фигура в форме.

Они уходили по коридору – Поляков с трудом ковылял, Анна поддерживала его. Некрасов мрачно смотрел им вслед, проводил глазами за поворот. Затем закрыл дверь и вернулся в отдел.

Сотрудники зачарованно наблюдали за ним – словно он волшебник, раздающий подарки!

– Товарищ капитан, вы уверены, что их следовало отпустить? – спросил Пантелей. Некрасов промолчал.

– Послушайте, товарищ капитан, – тянул за свое Скляров, – ведь все, что они тут рассказывали… это же неправда? Конечно, были отдельные недостатки, но чтобы вот так…

И снова ему никто не ответил.

Пантелей замолчал, волчонком посматривал на коллег.

– Отпустили, да и хорошо, – проворчал Ветлужный. – Что с них взять, с этих убогих? Особенно с этого, на костылях… Нужно хорошо постараться, чтобы представить эту парочку со стилетом.

– Ничего не могу понять, – прошептала Светлана, обхватывая руками голову. – Может, в наши рассуждения изначально закралась ошибка?

– Нет, – произнес Некрасов. – Четверо примерно в одно время фабрикуют дела – и теперь, после амнистии Полякова, все четверо друг за дружкой попадают на тот свет. Это исходная точка, она не ошибочна. Здесь что-то другое.

– Например, такое, – глухо произнес Сиротин. – Сколько дел сфабриковала эта четверка? Двадцать четыре? Почему же мы уперлись в Полякова? Только потому, что он проживает в Качинске? Многие ведь умерли, и родственники могут мстить. Один амнистированный уехал на Сахалин, другой в Казахстан. И что с того? Вернулись инкогнито или не возвращались, а за них работают другие. Не все такие доходяги, как Поляков. Почему среди амнистированных политических не могут оказаться люди, умеющие работать стилетом? Они на зоне сидели, там и не такому научишься. Так что вариантов множество.

– Нет, я почти уверен, что дело в Полякове, – пробормотал Андрей.

– Ну, если ты уверен… Не будем спорить с твоей интуицией.

– Почему жертвы не общались, пока были живы? – предложил новую тему Скляров. – Они наверняка прекрасно знали друг друга. Все это происходило так давно, а сейчас у них была новая жизнь…

– Они фабриковали дела, почти в открытую, – сказал Некрасов. – Выдумывали заговоры, выдумывали сообщников подследственных, которых потом, естественно, забирал НКВД. Они осознанно ломали судьбы людей, отправляли невинных на смерть – причем в немалых количествах. Это не было связано с какой-то особой политической необходимостью, как пытаются представить некоторые. Это было выполнение плана по обезвреживанию врагов народа. Если нет настоящих врагов – их надо выдумать. Почему не общались, говоришь? Возможно, это совесть, хотя не уверен. Но стыд – как минимум. Им было стыдно смотреть друг другу в глаза. Или что-то еще. Знаешь, Пантелей, не хочется ковыряться в оттенках дерьма. Итак. – Он грозно оглядел присутствующих. – Никто не возражает, что я отпустил Поляковых? Мы не фашисты. Какая им камера? Особенно Дмитрию. Он непричастен, это даже не обсуждается. Человек – открытая книга. Причастна ли Анна? Уверен, что нет, но версию можно оставить в качестве бредовой. За Поляковыми установить скрытое наблюдение – пусть Броницкий выделяет людей. Кто-то мстит за Полякова. Кто? Какой ему с этого интерес? Выяснить, что с отцом – Сергеем Ивановичем. Что за брат Виталик, пропавший без вести в 42-м подо Ржевом. Возможно, найдутся другие подозреваемые. Все понятно? Есть над чем работать?

– Капитан, что за хрень происходит? – зашипел Броницкий, когда Андрей переступил порог кабинета. – Кто этот сирый и убогий? Только не говори, что твой таинственный убийца.

– Поляков не убийца, товарищ подполковник, – сухо ответил Некрасов. – Но кто-то за него совершает все эти убийства. Жертвы – те, кто его посадил.

– Некрасов, ты кто – Александр, мать его, Дюма? – начал заводиться подполковник.

– Я бы рад, Юрий Алексеевич, но не возьмут, – вздохнул Андрей и в нескольких рубленых фразах описал свое видение ситуации. Насчет Дюма Броницкий, конечно, «поскромничал». Тут история сумасшедшим домом попахивала! И это мнение просто выгравировали на багровеющем лице подполковника.

– И ты его отпустил? Человека, пусть косвенно, но виновного в групповом убийстве? А также его разлюбезную женушку?

– Отпустил, – признался Андрей. – Вы представляете Полякова на нарах?

– Да что ты говоришь! – всплеснул руками Броницкий. – А откуда он, по-твоему, недавно вернулся?

– Неразумно, товарищ подполковник, – держался своей линии Некрасов. – Так мы убийцу не вычислим. А вот на Поляковых убийца рано или поздно выйдет – пусть они и непричастны ко всему этому. Поляков не сбежит – как вы представляете его бегство? Анна – тоже, слишком привязана к супругу. Предлагаю установить за ними скрытое наблюдение. Вы же… выделите людей?

– Ну конечно! – возмутился Броницкий. – У нас же их тыща! И всем до единого нечем заняться!

– Товарищ подполковник, это дело особой важности, – напомнил Андрей. – Сами знаете, у кого оно на контроле.

– Ладно. – Пожар потух так же быстро, как разгорелся. – Что-нибудь придумаем. План мероприятий есть? Хотя бы устный – а то письменного от тебя хрен дождешься…

Он мрачно выслушивал. Помимо всего сказанного – об отце Полякова и химерическом брате Полякова, сгинувшем в лихолетье.

– Я бы еще покопался в лагерном прошлом Полякова, – добавил Андрей. – С кем общался, как проводил время. Что о нем думало начальство и другие заключенные. Возможно, это важно. Как насчет командировки на Колыму, товарищ подполковник?

– Рвешься? – ухмыльнулся Броницкий. – Забудь, Некрасов! Командировка – это дорого. Ты представляешь, где Колыма? Глушь, Восточная Сибирь…

– Мы тоже в Сибири, – напомнил Андрей.

– Да что ты привязался с этой Колымой? – рассердился Броницкий. – Лучше не зли меня, капитан! Ты нас без штанов оставишь. Карту видел? Где Колыма – и где мы? Там бардак, концов не найдешь, половина зэков уже разъехалась. Вы просто неделю потеряете. Позвони в краевое управление ГУЛАГа, задай свои вопросы. Может, те и ответят.

– Хорошо, товарищ подполковник, – не стал настаивать Андрей. – Наверное, вы правы. Зыбко все это…

– Хоть что-то понимаешь, – проворчал Броницкий и насупился, задумался. Потом поднял глаза и спросил: – Насчет фабрикации дела Полякова… не перегибаете?

– В каком это смысле, товарищ подполковник?

– Крамолой попахивает, Некрасов… Отдаешь себе отчет, что нас с потрохами сожрут? Не припомню, чтобы нам отдавали приказ очернять светлый образ советского чекиста. Согласен, были ошибки, отдельные недочеты, так сказать… Но чтобы вот так, выдумать от начала и до конца… Эти люди, которых убили… Они же верили, что поступают правильно…

– Вы серьезно, товарищ подполковник? Сами придумали, а потом поверили?

– Да что ты мне антисоветчину втюхиваешь?! – разозлился Броницкий. – Кто дал тебе право? Как бы ты сейчас жил, Некрасов, если бы не было революции?

– Товарищ подполковник, я не антисоветчик, – возразил Андрей. – И вы прекрасно об этом знаете. Но что было, то было. Дела фабриковались в массовых количествах. За что, по-вашему, расстреляли товарищей Ягоду, Ежова, а затем и товарища Берию Лаврентия Павловича? Именно за то, что их аппараты занимались произволом, невиновных сотнями тысяч отправляли в лагеря. А тех, кто высказывал правду, обзывали антисоветчиками. Все-таки нашлась на них управа. К сожалению, не на всех… И вот теперь кто-то массовыми убийствами восстанавливает то, что он считает справедливостью. Дело Полякова сфабриковали от и до. Вы ведь тоже знаете, товарищ подполковник, что происходило в те годы?..

– Все, замолчи, не хочу ничего слышать, – пробурчал Броницкий. – Так ты сейчас бог знает до чего договоришься. Был бы жив Василий Иванович Головаш – он бы тебе сейчас такое устроил… К делу давай. Нашли того свидетеля на реке?

– Никак нет, товарищ подполковник. Как в воду канул гражданин Никифоров. Последнее, до чего додумался Пантелей, – ходит по моргам, осматривает невостребованные трупы. Кто-то тонет, кто-то горит. Там, в принципе, мало кого можно опознать, зато впечатлений – на весь день…

– Заканчивай это дело, Некрасов. Незачем растрачивать драгоценные ресурсы.

Андрей чуть не рассмеялся – ресурс, конечно, бриллиантовый.

– Ты понимаешь, что я должен обо всем доложить наверх? И это без вариантов.

– Понимаю, товарищ подполковник. Может, все-таки… немного потянете?

– День, от силы два. Больше не могу, уж извиняй. Все, иди работать.

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Результаты будут – обещаю.

– Жду с нетерпением, – не удержался от издевки Броницкий.

В отделе присутствовал только Сиротин. Он стоял, полный мрачных мыслей, у открытого окна и курил, сбрасывая пепел на молодое пополнение, которое муштровал под окном старшина Пахомов. Андрей подошел, встал рядом:

– Рассказывай!

Сиротин долго молчал, кривился, потом спросил:

– А ты сам не понимаешь?

– Что именно я не понимаю? Я много чего не понимаю. Поляков невиновен – любое насилие его мировоззрение отвергает. Он всех готов понять и простить. И даже в последнем негодяе ищет что-то человеческое. Он – Христос, понимаешь? Анна тоже не при делах – не та фигура. С кем поведешься, как говорится…

– Убийца тоже невиновен, – прервал Андрея Сиротин. – Кем бы он ни оказался, считаю, что он поступает правильно. Изживать надо эту сволочь с нашей земли…

– Серьезно? – удивился Некрасов. – А как же социалистическая законность, которой мы с тобой присягали?

– Законность – это хорошо, – не растерялся коллега. – И правильно. Но как быть в тех случаях, когда она не помогает? Ты знаешь не хуже меня, что этих людей закон не накажет. Никогда. Грамоты, медали, благодарности за добросовестную службу – это пожалуйста… Тебе не противно, командир? Они убивали людей, как те же фрицы, ломали судьбы миллионов семей… И после всего сотворенного живут и в ус не дуют – хорошее жилье, машина, положение, считают себя порядочными людьми… Прости, не могу их считать ни в чем не повинными жертвами. Сволочи они! Повторяю, я не осуждаю убийцу, он все делает правильно. Хочешь, увольняй, но… надеюсь, поймешь.

– Ты отказываешься работать?

– Нет, но… Не знаю.

Некрасов внимательно смотрел на своего товарища. Тот выбросил сигарету (на молодое пополнение), стоял неподвижно, сжав губы. От него исходила какая-то убийственная аура, бог знает что творилось у него на душе. Спокойно находиться рядом было невозможно, в желудке тоже начинало что-то ворочаться.

– Я не враг, командир, ты знаешь, не антисоветчик. Честно воевал, честно делаю свою работу, – продолжил Сиротин. – Я верю в советскую власть, но не верю людям, которые вцепились в нее мертвой хваткой и творят чудовищные вещи. С нами творят, командир, с такими, как Поляков и миллионы ему подобных…

Веньку Дорохова, однополчанина моего, – мы с ним дружили, не разлей вода были – особист арестовал за то, что тот послал его по всей парадигме. Приказывал в атаку идти, на пулемет, на верную смерть. Там надо было подождать пару минут – наши уже в обход ползли, чтобы пулеметчиков гранатами забросать. Объясняли особисту, а тот ни в какую, уперся как баран: в атаку, за Родину, за Сталина. Обложил Венька особиста и не пошел никуда и других не пустил – кто тот вообще такой, чтобы ему приказывать? Пулеметчиков забросали, все нормально закончилось. А Веньку на следующий день под белы ручки – и к стенке. За трусость, за отказ выполнять приказ. Целая кодла привалила в фуражках. Мы поделать ничего не могли. Венька глазам своим не верил, когда на него наган наставили. Отчаянный был парень, но с головой. А что ты хочешь – военное время, без суда и следствия. Я бы сам эту сволочь пристрелил – планировал потихоньку, да он возьми и сдохни. Не в бою, а снаряд шальной рядом с ручьем бабахнул, где он подмышки мыл… И таких историй, командир, – хренова туча. Паразиты! Сами не воюют, а цепляются к фронтовикам по сущей ерунде, считают, что им можно, они вправе распоряжаться нашими судьбами, им, дескать, партия карт-бланш выписала…

– А депутат Нестеренко? – тихо спросил Андрей. – Нормальный мужик, всю жизнь руководил производством, в горсовете решал хозяйственные вопросы. Детсад на Каменской пулей построили – оказалось, что при его поддержке. Его зарезали, потому что он видел убийцу. А Шило? Безобидный стукач.

– Вот именно, стукач, – поморщился Сиротин. – Предал одних – предаст и других. А Нестеренко… – Он отвернулся, замолчал. Сказать было нечего. Оба подавленно молчали, и с этим молчанием назревал какой-то разлом…

Атмосфера в отделе сохранялась натянутая. Люди о чем-то задумывались. Некрасов по нескольку раз на дню продолжал бегать к дежурному, просматривал сводки. Убийства прекратились – и слава богу. Убийца сделал свое дело и мог с «чистой совестью» уходить на дно. Это пугало – что ему мешало уехать из города? Или все-таки что-то держало?

Версия с отцом Полякова отпала быстро. Пантелей сутки провел в Отрадном, вернулся в город и отчитался:

– Сергей Иванович Поляков, 71 год, крепкий на вид мужик, но два года назад перенес инсульт. Выкарабкался, храбрится, держится бодрячком, но правая рука работает неважно. Убийца же действует правой рукой? Сергей Иванович на пенсии, держит на пригорке маленькую пасеку, из-за которой постоянно собачится с сельсоветом. Обзывают его проклятым частным собственником, но пока не отнимают – у человека заслуги. В последней войне не участвовал, хотя несколько раз приходил в военкомат, просил взять его на фронт. Не взяли – уже по возрасту не подходил. Участвовал в Гражданской… мм, полагаю, на нашей стороне, потом много лет гонял грузовые составы, имеет грамоты. Есть личный автомобиль «Москвич-400», к сожалению, без колес, он его использует для хранения вещей, которые ему запрещено держать в доме. Законная супруга умерла в 34-м, живет с женщиной, Ариной Капитоновной, бывшей дояркой, на десять лет его моложе. Такая, знаете ли, бабенка, кровь с молоком, хм… – Пантелей смутился. – Горластая и бойкая. Родственников, кроме Дмитрия в Качинске, у Сергея Ивановича нет. Он подрабатывает сторожем в сельпо. Я на всякий случай просмотрел бумаги: в то время, когда убивали Щадрина и Головаша, он точно находился в Отрадном. Гиблая версия, Андрей Николаевич, разве что так, для смеха… С сыном после амнистии он виделся дважды. Первый раз Поляковы как-то доехали до Отрадного на автобусе, во второй – Сергей Иванович был в Качинске по делам, заехал к сыну, переночевал, привез мед, вяленую рыбу. По некоторым данным, он к Дмитрию относится с прохладцей. Сын, конечно, что есть, то есть, но все же… Возможно, он считает, что Полякова посадили заслуженно, но никогда такие мысли не высказывал. Мужик весь в себе, не говорун. Его как раз дома не было, говорил с Ариной Капитоновной. Вот это болтушка. Я сказал, что данные нужны для новой отчетности, и она поверила. Женщина не самого высокого интеллекта. Гиблая версия, товарищ капитан, – повторил Пантелей, – не нашел в Отрадном никого, кто хотел бы отомстить за Полякова.

– Что с братом Дмитрия?

– Да, была такая грустная история. Виталием Сергей Иванович гордился, любил шибко. Кадровый военный, пусть не самого высокого звания. Жениться Виталик не успел – он младше Дмитрия лет на восемь. К июню 41-го дослужился до капитана, год воевал, писал семье письма. Пропал без вести на ржевских болотах, когда с батальоном пытался выбраться из окружения. Там многие тонули, пропадали, снаряды прилетали на головы… Семье Поляковых пришло извещение, через год Виталия признали умершим. Сергей Иванович смирился, оклемался потихоньку…

– Фотографии Виталия сохранились? Или забыл спросить?

– Обижаете, товарищ капитан, – надул губы Пантелей и вынул фотоснимок, обернутый грубой упаковочной бумагой.

Люди стали подтягиваться, первой подбежала любопытная Светлана, подошел Сиротин, угрюмо уставился через плечо начальника. Даже Ветлужный выбрался из-за стола, подошел, прихрамывая.

– Не осталось фотографий Виталика в сознательном возрасте, – удрученно проговорил Пантелей. – Довольно странно, но Арина Капитоновна полагает, что все сгорело несколько лет назад. Все семейные фотографии хранились в комоде в дальней комнате, там и «коротнула» проводка. Пожар локализовали, сгорело только содержимое одной комнаты, в том числе семейные фото. Сергей Иванович страшно переживал, но что поделать. В буфете осталось только одно фото, признаться, я его потихоньку спер, то есть совершил преднамеренное деяние, предусмотренное статьей УК РСФСР… Черт, придется ехать, возвращать…

Снимок, похоже, датировался концом двадцатых годов. Фотограф запечатлел семью из четырех человек на фоне цветущего сада. Дмитрий Поляков – молодой улыбающийся очкарик, рядом с ним его брат – мальчишка лет четырнадцати. Родители сидели чинно, сложив руки на колени. Степенный, крепко сбитый мужик с густой, тронутой сединой шевелюрой, моложавая женщина с собранными в пучок волосами. Люди как люди, ответственно подошли к моменту, смотрели в объектив, и только Виталику на месте не стоялось – дернулся в момент спуска затвора. Получилось смазанное пятно – с носом, ртом и каким-то намеком на глаза. Можно было, конечно, присмотреться с лупой…

Светлана сдавленно хихикнула, Сиротин глянул и отошел.

– Вот скажи, Пантелей, – раздраженно сказал Некрасов. – Ты и вправду когда-нибудь рассчитываешь стать старшим лейтенантом, капитаном – и так далее, вплоть до генерала МВД?

– А я что сделаю? – возмутился Пантелей. – Я их, что ли, фотографировал? Больше нет ничего, только вот эта…

– Пустышка, – заметила Светлана. – Но можно отдать экспертам, пусть поколдуют. В любом случае это всего лишь мелкий шкет, нам ничего не даст его милое детское личико. Не стоит раскрывать страшных семейных тайн, этот парень действительно героически погиб подо Ржевом, просто тело не найдено.

– Светлана права, давайте наконец займемся делом, – проворчал со своего места Сиротин.

– Ладно, – поморщился Некрасов. – Версия действительно слабенькая. Но эксперты пусть все же поломают головы.

Версия с Анной Поляковой продержалась чуть дольше. Светлана взяла ее в разработку, но сразу предупредила, что восторга от этого не испытывает. Три дня она копалась в биографии фигурантов, регулярно ездила на улицу Щетинкина, беседовала с милиционерами, осуществляющими наблюдение. Сотрудники жаловались: они, конечно, как и все люди, не прочь полениться, но чтобы вот так бездарно проводить рабочее время! В половине девятого каждый будний день Анна уходит на работу – быстрым шагом проходит полквартала, садится в трамвай и едет две остановки. Контора, где она работает, находится на улице Жуковского. На обед она не выходит – либо не ест, либо довольствуется домашними бутербродами. Ровно в шесть выскакивает из своего паспортного стола, бежит на остановку. Отоваривается в гастрономе возле дома, тащит тяжелые сетки – то с капустой, то с картошкой. Покупает много свеклы, полезной для костей и кишечника, и бежит домой, к мужу. Каждый вечер супруги выходят во двор – подышать воздухом. Ведь в квартире даже нет балкона, из окна не надышишься. Она помогает Дмитрию Сергеевичу спуститься с лестницы, подставляет свое «сильное» плечо. Они обходят вокруг дома, сидят на лавочке, ловя сочувственные взгляды соседей. Потом идут обратно, при этом подъем на второй этаж занимает едва ли не полчаса.

Светлана разговаривала с соседями – показывала удостоверение и уверяла, что Поляковых ни в чем не подозревают, просто рутинная учетная работа. Но разговоры должны сохраняться в тайне, иначе – ей очень жаль… уголовная ответственность. Соседи делали понимающие лица, но ничего полезного не сообщали, кроме того, что Поляковы не очень разговорчивы, уклоняются от ответов на вопросы, но сохраняют любезность и доброжелательность. Чужих не замечали. В гости к Поляковым никто не ходит. Разве что пару раз водопроводчик устранял засор – но это всем.

– Прекращаем эту тягомотину, – со вздохом разочарования резюмировал Некрасов. – Пусть Броницкий порадуется, что его люди не будут без толку есть казенный хлеб.

Никто не возражал, даже Пантелей, вдруг начавший проявлять нездоровый интерес к этому делу. Версия с таинственным братом ему понравилась. Видно, не те книжки читал в свободное от работы время. Он теребил экспертов насчет фотографии. Борис Михайлович Левенбук раздраженно отмахивался: отстань! И вообще, пусть вернет ему «Женщину в белом» Уилки Коллинза, которую Борис Михайлович дал Пантелею почитать. Второй раз начал читать? Оно и видно.

– Смотрите, товарищ капитан, – настаивал Пантелей. – Вполне рабочая версия. Брат выживает подо Ржевом, возможно, попадает в плен или теряет память и лежит в госпитале. Он не помнит, кто он такой. Заново начинает жить. Новая биография, все такое. Заканчивается война. И вдруг он вспоминает все, что с ним было, ищет родственников, узнает, что с братом Дмитрием случилась такая вот история, и начинает мстить. Дмитрию на глаза он не показывается – тот действительно ничего не знает…

– Все, стоп, дальше не продолжай! – помотал головой Некрасов. – Пантелей, ты зачем в милицию пошел? Шел бы в писатели-фантасты – у нас все дороги открыты.

– Действительно, командир, – согласился Сиротин. – Ты, Пантелеюшка, раненный на всю голову.

– Да вы сами подумайте, – горячился Пантелей, – кто еще это может быть? Посторонний? Да с какого перепуга постороннему напрягаться за Полякова? Друг? Ага, щас! Друзья, конечно, разные бывают, но чтобы ради кореша совершать массовые убийства – да еще чтобы он об этом не знал… Не может быть такого, товарищ капитан. Так может себя вести только близкий родственник, родная душа. Сколько сейчас Виталику? Лет сорок или около того? В самый раз…

– Уберите этого фантазера! – хватался за голову Сиротин. – Мы и без того с ума сходим – а тут еще этот плетет свои кружева. Мне даже объяснять не хочется, почему эта версия – пустышка. Откуда она вообще взялась? Хороним ее быстро, командир…

– И все же я попробую Пантелею объяснить, – сказала Светлана. – Пусть Виталик выжил – в плену, в госпитале, где угодно. Пусть память потерял, а потом обрел обратно. Версия сумасбродная, но пусть. Кто он? Незаметный человек, живущий по сомнительным, скорее всего подложным документам. То есть не будет никуда соваться. И вдруг решает отомстить за брата. Кто он? Явно не человек с положением и связями. Такое невозможно даже с массой допущений. Как он может выяснить, кто именно посадил Дмитрия? Получить полный расклад, да еще и с адресами. Мы – толпой и с не самыми плохими мозгами – кое-как это сделали, задействовали связи, чтобы пробраться в архив краевого управления. Подобные вещи, знаешь ли, строго охраняются. Кто у нас Виталик – ответственное лицо в МВД или госбезопасности? Не смеши мои тапочки, Пантелей! И одно лишь это разбивает твою версию вдребезги, согласись?

Пантелей не сдавался:

– А если он не терял память?

– Это все меняет, – усмехнулся Некрасов. – Тогда он точно ответственное лицо в упомянутых Светланой ведомствах и может добыть за полчаса любую информацию. Уймись, Пантелей!

Молодой опер надулся и как-то задумался.

– А вот покопаться в лагерном прошлом Полякова было бы любопытно, – задумчиво проговорил Некрасов. – Тут может кое-что всплыть. Хотя и необязательно. Нужно ехать в командировку на зону, где сидел Дмитрий. Но Броницкий решительно против. У него свои резоны, и отчасти я с ним согласен. Но тема все равно интересная…

– Можем отправить запрос, – неуверенно предложила Светлана, – или позвонить.

– Можем, – допустил Некрасов. – Если требуется отписка или дежурная отговорка. Что мы выясним по дорогой междугородней связи? Запрос будет туда идти неделю и столько же обратно. Нужно разговаривать с людьми – начальством, надзирателями, другими зэками.

– Половина из которых уже разъехалась и сейчас терроризирует мирное население, – усмехнулся Сиротин.

Андрей неодобрительно покосился в его сторону: Сиротин с ходу отвергал любые идеи – фактически саботировал расследование.

– То есть наша проблема только в том, что мы не можем уговорить Броницкого? – задумалась Светлана.

На Пантелея напал какой-то нервный зуд. Версии, одна другой краше, просто отскакивали от зубов. Он поймал Некрасова в коридоре, отвел в сторону и зашептал:

– Андрей Николаевич, вы обращали внимание на поведение Ветлужного? Савелий Петрович ведет себя очень подозрительно. Он практически не участвует в расследовании, не выдает толковых идей. Но он всегда в курсе, что мы делаем, у него прекрасный слух и отличная память. Сидит себе, бумажки перекладывает… Все, что он сделал, – это подкинул ложную версию с Самсоном, из-за которой мы потеряли уйму времени. Думаете, он это сделал непреднамеренно? Я считаю, что он просто тянул время, сбивал нас с верного пути.

– Слушай, Пантелей, – скрипнул зубами Некрасов. – Я, конечно, всячески приветствую твою тягу к работе…

– Да вы сами подумайте, товарищ капитан, – горячился Пантелей. – Убийца – это человек, который в курсе нашего расследования. А Савелий Петрович… да он просто находится во всем этом! Вчера захожу в отдел – он сидит один и разглядывает карту, на которой мы делаем наши рабочие пометки. Ну, смотрел бы – и ладно. Но как-то вздрогнул, занервничал, стал сразу что-то перекладывать на столе… Я проследил за ним, когда он с работы шел. За угол завернул – и в телефонную будку. А предварительно по сторонам посмотрел, не следит ли кто. Несколько минут разговаривал. Эх, жаль, что по губам читать не умею…

И ведь заставил задуматься, паршивец! Кто такой Ветлужный? В принципе, бесполезный пенсионер, тянущий на себе воз бумажной работы. Отчего же тогда бесполезный? Очень даже полезный! Преступность – это плохо, а корпение над бумагами – еще хуже! Половину рабочего времени оперативник должен что-то писать, а пальцы, между прочим, не казенные, на них огромные мозоли распухают… Но в плане оперативной работы Ветлужный, конечно, ноль. Если бы не Броницкий, его бы в отделе не было, копался бы на грядках да с женой ругался. Пожалел старика, все-таки вместе столько лет прослужили… Память у Ветлужного хорошая, голова работает, а то, что плохо видит и слышит, – так это Савелий Петрович просто придуривается, чтобы поменьше припахивали…

– Пантелей, ты вообще нормальный? – разозлился Некрасов. – Заняться больше нечем?

Но Пантелей продолжал упрямо разрабатывать свою «потрясающую» версию, а в итоге влип в конфуз. Все-таки старого опера не проведешь. Савелий Петрович вычислил «наружку» и наутро в отделе смеялся так, что пришлось вытирать слезы.

– Присмотрелся ко мне? Эх, Пантелей, стоило служить всю жизнь верой и правдой, чтобы на старости лет свои же подозревали…

– А я ему говорил, Савелий Петрович! – Андрей со злости переломил карандаш.

– Значит, плохо говорил, товарищ капитан, – укоризненно покачал седой головой Ветлужный. – Признайся, Андрей Николаевич, ты ведь тоже допустил такую версию. Мол, старик из ума выжил, решил взять закон и справедливость в свои руки… Не такой я, Андрей Николаевич, человек, уж поверь. А Пантелею простительно, парень молодой, горячий, сумничать хочется, отличиться… С Самсоном действительно неловко вышло, но мы же рассматриваем все версии, разве нет? Вы все тут огород нагородили из ложных версий – и никто друг друга не «пасет». Ну, простите, если можете. А с другой стороны – плохое дело разве сделали? Самсон в последние годы, может, и не убивал направо и налево, но в криминале был по уши. И братец его Антоха – из той же оперы. Избавились от них – и слава богу. Карту разглядывал? Так мне же интересно, Пантелей, вдруг еще какая хрень в голову придет? Ну да, застал врасплох, неловко вышло, каюсь… А ты никогда не вздрагивал в детстве, когда конфеты из маминой банки тырил, а она вдруг входила? Кому я там звонил из таксофона? – Ветлужный задумался, потом вдруг как-то покраснел, рассердился. – Пантелей, я что, отчитываться должен? Жене звонил, старому корешу, вышедшему по амнистии… Может, я в карты тайно играю или аморальных женщин посещаю – тебе какая разница?

– Савелий Петрович, все, забыли! – громко объявил Андрей. – Мы все поняли! – И украдкой показал Пантелею кулак.

– А вы действительно в карты играете? – встрепенулась Светлана.

– Ага, в подкидного дурака, – проворчал Ветлужный. – А вариант с аморальной женщиной ты, значит, уже не рассматриваешь?

Сиротин ухмылялся, отвернувшись, но атмосфера в отделе все равно оставалась напряженной. Пантелей стыдливо помалкивал, так краснел, что уши светились. Но что-то подсказывало, что слова Ветлужного его не убедили. Конфликт в отделе – это было именно то, чего всем не хватало!

Криминальная обстановка в Качинске тем временем лучше не становилась. Преступный элемент вконец распоясался. Ликвидация Самсона и Бубы на пользу не пошла – на сцену лезли новые герои. Бандитов-одиночек становилось меньше, от них избавлялись свои же. Банды сплачивались, главари хотели денег, власти, новых сфер влияния. Преступный мир воевал уже не только с милицией, но и сам с собой.

Андрей просматривал свежие сводки. Волосы от прочитанного вставали дыбом. Налет на отделение Госбанка на улице Ленина, убиты два инкассатора. Налетчики шли, не подготовившись, и милиционерам удалось отбиться. Клиенты банка не пострадали, не считая ушибов и порезов. Двое налетчиков были убиты, третий сбежал. Денежные средства остались в неприкосновенности, но отделению банка теперь требовался капитальный ремонт. Работали «залетные» – трупы опознать не удалось, явно амнистированные, так как вдоль и поперек исписаны наколками.

Автобус вез в поселок Стрижи работниц швейной фабрики. В основном молодые, веселые, пели песни. Вблизи леса пуля из обреза пробила колесо. Налетчики были сплошь в черных робах (впоследствии выяснилось, что колония в пятнадцати верстах избавилась от очередных «выпускников»). Визжащих девчат выволокли из автобуса, погнали в лес. Две девчонки пытались улизнуть – их просто пристрелили, чтобы не догонять. Над остальными надругались со всей жестокостью и цинизмом. Озверевшие зэки насиловали их целый час. Непокорных привязывали к деревьям, ломали ноги. Выжили вроде все, но находились в ужасном состоянии. Водитель грузовика, ехавший по дороге, обратил внимание на пустой автобус и позвонил в милицию из ближайшего поселка. Выехал наряд на стареньком ГАЗ-64. Пробились сквозь кусты к поляне – и тоже волосы дыбом. Девчонки в разорванных платьях, многие покалеченные, все стонали, плакали. Многие просто не могли передвигаться. Милиционеры освирепели, бросились в погоню. Насытившихся уголовников нагнали на просеке. Брать живыми даже не думали, к тому же те сразу начали отстреливаться. Били в упор, из трех ППШ (калашниковы в органы пока не поступили). Четверых негодяев «порубили в капусту», но двое все же ушли. Их преследовали, но те как в воду канули…

Примерно в полдень в горотдел поступил сигнал: большая пальба на улице Щорса! Нахаловка – самая барачная клоака, примерно там, где замочили Шило, только еще глубже. Патрульный наряд уже выехал. Похоже, две банды выясняли отношения…

Не сказать, что все дружно сорвались, но направились к двери. Развеяться стоило, атмосфера в отделе становилась нетерпимой. Сиротин ворчал под нос: «Ну и пусть себе разбираются? Мы-то здесь при чем?»

Во дворе горотдела все было чинно. Служебный транспорт разъехался. Дядя Степа ковырялся в капоте «газика», рядом с ним покуривал Анатолий, рассказывал какую-то байку.

– Садитесь! – Водитель захлопнул крышку и сделал приглашающий жест. – Пока можно.

– Эй, водитель кобылы, что значит «пока»? – насторожился Сиротин.

– А то и значит, – грубовато отрезал дядя Степа. – Я вам рожу, что ли, новый стартер? Он на ладан дышит, на куски разваливается… Ладно, загружайтесь. Куда прикажете, барин?

Отношения, похоже, выяснили. Над бараками по улице Щорса висела глухая тишина. Даже для привыкших ко всему жителей это было слишком. Дядя Степа остановил машину на въезде в безымянный проулок, заглушил мотор. До нужного барака было метров сто. Все строения как на подбор – страшноватые, черные, разъеденные тлей и сыростью. Во дворах вместо детских площадок – покосившиеся сараюшки. Кое-где из подъездов и окон выглядывали люди, вопросительно смотрели на представителей власти.

– Смотрят, мать их, – проворчал Сиротин. – Можно подумать, нам самим не страшно…

– Светлана, остаешься в машине – и никуда, это приказ, – сказал Некрасов. – Дядя Степа, под твою ответственность.

– Э, минуточку, Андрей Николаевич, а на хрена мне такая ответственность? – запротестовал водитель. – Сами разбирайтесь.

– Ты мне еще поговори!

Светлана смотрела угрюмо – мол, ладно, я тебе еще припомню.

Оперативники достали оружие, отправились в путь. За углом все было так же тихо, боевые действия прекратились. У входа в подъезд стоял милицейский «газик», покуривали трое в форме – старший сержант и двое младших.

– Подходите, товарищи, не стесняйтесь, – приветствовал ладошкой один из них. – Для вас тут поле непаханое. Если хотите, можем вызвать экспертов. Хотя зачем людей от работы отрывать?

Картина называлась «После боя». Баталист Верещагин обзавидовался бы. События разворачивались в крайнем подъезде. Из окна второго этажа живописно свешивался труп – вниз головой, руки свободно висели. Явно не представитель высших сословий: конечности густо изрисованы наколками. Из головы на землю еще капало. Внизу в бельевых веревках запуталось еще одно тело. Видно, бедолага спасался бегством, побежал напрямую, и в этой путанице веревок и постиранного белья его и настигла пуля. Бедолага не падал, подался вперед, покачивался от дуновений усилившегося ветерка. Смотрелось это жутковато. Пантелей не мог отвести от покойника зачарованных глаз.

– Ну ё-мое, товарищ капитан… Они же тут друг дружку перестреляли. Почаще бы так, глядишь, и нам работы поменьше… – заметил Пантелей.

– А вы туда идите, – показал на подъезд милиционер. – Там еще лучше. Похоже, у банды на втором этапе лежка была, местных запугали, спокойно тут время проводили – а тут конкуренты пришли разбираться…

На площадке между этажами лежали сразу два мертвых «джентльмена». Попадали дружно, один на другого. Каждый получил как минимум три пули. Кровь обильно забрызгала стены. Лежавший сверху о чем-то взывал: рот нараспашку, в глазах праведный гнев.

– Палтус и Митроха, – представил усопших Сиротин. – Какая неожиданная встреча, давненько о них ничего не слышали. Заслуженные персонажи, командир. У каждого по паре ходок. Полный набор «настоящего мужчины»: изнасилования, гоп-стоп, поножовщина… Они под Сохатым вроде ходили. Об этой твари тоже не слышно, затихарился где-то… Слушай, командир, а мне это нравится…

Пролетом выше у распахнутой двери в квартиру лицом вниз лежал еще один страдалец. Грузный лысоватый мужчина. Андрей переступил через тело, вошел в квартиру. Внутри все перевернули, валялись стулья, опрокинулся стол. На полу – остатки нехитрой снеди, разбившаяся водочная бутылка. Запашок как в сортире. Непритязательная публика – представители уголовного дна. На ободранной кушетке, откинув голову к стене, сидел еще один мертвец – раздвинул ноги, чтобы удобнее было сидеть, скалился изъеденными кариесом зубами. Кто-то ворвался во время трапезы и начал палить. Уголовники брызнули кто куда, но вряд ли кому-то удалось уйти. Стрелявшие, разумеется, испарились – не ждать же милицию…

– Из ППШ палили, – сказал Сиротин, сел на корточки, поднял отстрелянную гильзу. – Нехило погуляли…

Вдруг послышался топот на лестничной площадке, бычий рев! Оперативники тут же схватились за оружие. Но в квартиру никто не вторгся, наоборот – распахнулась подъездная дверь, и кто-то выбежал из подъезда. Послышались крики, загремели выстрелы! Кто-то выбежал из подъезда. С улицы доносилась разнузданная пальба.

– Это Сохатый! – орал кто-то из милиционеров. – Стоять, сука!

Андрей бросился к окну. Но там висел покойник, мешал увидеть, что там, во дворе, и он понесся в подъезд, остальные устремились за ним. Тело, лежавшее у порога, пропало! Ни хрена себе новости! Андрей перескочил через путаницу рук и ног на площадке, помчался дальше. Пинком отбросил дверь на ржавой пружине, выскочил на улицу. Младший сержант сидел на отмостке у барака и держался за простреленное плечо. Двое других рассыпались, один сидел на колене, бил из табельного макарова, второй стоял за деревом и воевал с заклинившим затвором. Убегал, прихрамывая, грузный лысоватый мужик – держался за простреленный бок, озирался, демонстрируя искаженное лицо…

– Командир, это точно Сохатый! – крикнул Сиротин.

Главарь уже петлял между разбросанными по двору сараюшками, бежал тяжело, но не сказать, что медленно. Андрей не раздумывая бросился в погоню. Сиротин не отставал. Сбоку лез через кустарник Пантелей и что-то грозно выкрикивал.

– Не стреляйте на поражение! – хрипел Некрасов. – Живым его возьмем…

– Командир, на хрена? – обиженно выкрикнул Сиротин.

– Не спорить! Брать живым!

Сохатый уже преодолел сараи, ковылял дальше, к соседнему бараку. Андрей первым выскочил на открытое пространство. Пуля прожужжала возле уха, и он повалился на землю. Сохатый не просто уносился прочь, он отстреливался! Беглец пригнул голову, семенил зигзагами. Откуда такая живучесть?

– Вадим, он же подстрелен был!

– Да кто их разберет, этих «сохатых», – проворчал Вадим, прячась на всякий случай за тополь. – На лося, помню, пойдешь, влепишь в него заряд свинца, так он еще, зараза, пару верст пройдет, заметая следы, и только потом ляжет… Думаешь, с Сохатым такое впервые?

Тем временем беглец спрыгнул с бордюра и заковылял по дорожке вдоль барака. Что-то обнаружил боковым зрением, выстрелил. Андрей напрягся, увидев мелькнувшую Светлану, – лицо растерянное, волосы выбились из-под шпильки. Видимо, хотела броситься наперерез и чуть не поймала пулю. Рыбкой нырнула в высокую траву, стала искать оброненный пистолет. Кому было сказано сидеть в машине? Что за праздник непослушания?! Некрасов, стиснув зубы, пустился догонять преступника. Сохатый свернул за барак, он уже с трудом переставлял ноги, и патроны, похоже, кончились. Андрей свернул за угол. Жилая зона в этом месте обрывалась, за бараком – глухой кустарник, обрывистый овраг. Сохатый уже подбегал к оврагу. Он отдувался, держался за бок. Оттуда хлестало как из водопроводного крана!

– Сохатый, ни с места!

Да плевать хотел этот деятель на призывы презренного мента! Он собрался, видимо, съехать в овраг на пятой точке, но оступился и покатился кубарем. Андрей ругнулся, добежал до края и стал спускаться мелкими шажками. Сохатый лежал на спине, сипло, с каким-то дребезжанием дышал. Грязные когти скребли слежавшуюся глину. Глаза уголовника закатывались. Лицо было бледное, словно в него втирали мел. Сохатый умирал – дышал все реже, вздрагивал. Андрей опустился на колени. Умирающий отыскал его мутными глазами, прохрипел:

– Начальник, помоги, подохну сейчас…

– Скорая уже едет, терпи. Что тут произошло?

– Хрень какая-то, начальник… Горын предъяву выставил, будто мои пацаны его кентов завалили… Стилет ему так сказал, а он и поверил… Гад буду, начальник, не валили мы пацанов Горына, по ушам ему Стилет проехал… Помоги, начальник, хреново мне…

Кровь пошла горлом, Сохатый выгнулся, застонал так, словно его резали без наркоза. Что-то стукнуло в голове Андрея. Какой еще Стилет? Если человек хорошо владеет этим инструментом, то может и соответствующее погоняло получить…

– Сохатый, погоди, не уходи, – заволновался Андрей. – Сделай хоть одно доброе дело…

Сохатый расслабился, затих. Мертвые глаза устремились в небо. Ну, как всегда… Андрей поднялся с колен, полез за папиросой.

– Снова помер? – спросил Сиротин, спустившись к нему.

– Теперь навсегда, – проворчал Андрей, затягиваясь табачным дымом.

Подбежал Пантелей, но не стал спускаться, сел на краю обрыва, свесив ножки. Перекликались милиционеры, их подстреленному коллеге требовалась помощь.

– Ты вроде как расстроен, нет? – подметил наблюдательный Сиротин. – О чем вы тут с Сохатым терли?

Андрей рассказал. Не такая уж великая тайна.

– Получается, что некто Стилет столкнул лбами две банды. Причем убедительный товарищ, раз Горын поверил. То есть фигура, в принципе, известная в уголовных кругах. Пусть не всем, но главарям – точно. Кому могут дать такую кличку – если только она не созвучна с фамилией? Но не представляю, какая фамилия может быть созвучна со словом «стилет».

– Мм, понимаю, куда ты клонишь… – Сиротин тоже задумался. – Даже если это наш Стилет, зачем ему сталкивать две банды? Только два варианта. Первый: хочет избавить город от преступности, то есть добровольный помощник милиции. Второе: расчищает поляну для себя. Второе как раз вероятнее первого. Работал уголовник, ему ни к чему избавлять наш город от преступности. Это как муха, выступающая против дерьма.

– Но кто-то недавно нахваливал Стилета – мол, все делает правильно.

– Очнись, командир! Не мог я такое говорить – потому что не знаю, кто такой Стилет. Вряд ли это тот человек, что радеет за Полякова. Кстати, Стилет – кличка распространенная, да и оружие популярное. Так что не знаю, что тебе ответить. Глупо рассуждать, не владея темой.

Эксперты копошились на месте происшествия – фиксировали то, что видели. Милиция оцепила район, гнала любопытных. Появились следователи, стали проводить свою рутинную работу. Два мира – уголовный и нормальный – продолжали жить своими параллельными жизнями. Проблема заключалась в том, что иногда эти параллельные прямые пересекались…

Группа вернулась в отдел. Некрасов молчал всю дорогу, хмуро смотрел на проплывающие мимо улицы.

Светлана быстро села на свое место, прикрылась бумагами. Не помогло – капитан навис над ней как дамоклов меч. Светлана втянула голову в плечи и покаянно прошептала:

– Прости, Андрей Николаевич, виновата, больше не повторится… Как стрелять начали, испугалась за тебя, побежала как дура. Дядю Степу только не наказывай, он что-то кричал мне в спину… Ну, уволь меня, если легче от этого станет, понизь в звании, высеки розгами или отправь в наряд вне очереди – картошку чистить…

Отдел с любопытством наблюдал за их сдавленным разносом. Светлана опускала глаза, спотыкалась, путалась… Некстати зазвонил телефон. Пантелей схватил трубку, выслушал, сказал «слушаюсь» и, повесив трубку, обратился к Андрею:

– Вам велено явиться, товарищ капитан… – И показал на потолок.

Сюрпризы сыпались без остановки. Некрасов постучал, вошел в кабинет начальника. Броницкий сегодня выглядел по-особенному – неестественно прямой, собранный, в кабинете коньяком не пахло. Он сидел за столом и с какой-то жалостью смотрел на вошедшего. Но не стоило расстраиваться раньше времени, вполне возможно, что это была жалость к самому себе.

Андрей мягко закрыл дверь и сказал:

– Разрешите отчитаться, товарищ подполковник. Внешне это напоминало рядовую бандитскую разборку. Но есть один нюанс…

– Да к черту твои нюансы и разборки, – сдавленно пробормотал подполковник. – Все осложняется, капитан. Спросишь, куда уж больше? Отвечу: то, что было раньше, – это была обычная будничная рутина.

– А что же изменилось, товарищ подполковник? – Андрей невольно тоже понизил голос.

– Как ты понимаешь, я обо всем доложил наверх… Наше руководство известило о происходящем органы госбезопасности – оно также было обязано это сделать… В общем, там, – показал Броницкий на стенку, – в соседнем кабинете – уполномоченный Особого отдела Сумин. Потребовал выделить ему пустующее помещение. Прибыл по твою душу. Не знаю, насколько широки его полномочия, но… В общем, ждет тебя. Выражает крайнее недовольство, что капитана Некрасова нет на рабочем месте…

– То есть лезть под пули, разбираться с бандами мне уже не по чину, товарищ подполковник?

– Да тише ты, – поморщился Броницкий, словно человек, находившийся в соседнем кабинете, приставил к стенке пустой стакан и слушал. – Иди, поговори с человеком. Он уже устал ждать. Постарайся ему не хамить. Потом сразу ко мне.

Андрей вздохнул. Какой же страх наводят до сих пор на всех людей эти органы – независимо от звания и положения. И не имеет значения, виновен ли ты хоть в чем-нибудь.

У самого комок подкатил к горлу и ноги предательски обмякли. Он постучал в соседний кабинет, вошел, услышав сухое «Войдите». Человек, сидящий за столом, не поднялся, руки не подал, продолжал сидеть и внимательно разглядывать вошедшего.

– Задерживаетесь, товарищ Некрасов.

– Работал, товарищ Сумин.

Уполномоченный смотрел не моргая, так, что кошки скребли по нервам.

– Хорошо, присаживайтесь, – кивнул он на свободный стул. – Моя фамилия Сумин – вы совершенно правы, зовут Павел Леонидович. Уполномоченный представитель Управления КГБ по Красноярскому краю.

Министерства государственной безопасности уже не было. После смерти товарища Сталина НКВД слили с МГБ, а буквально несколько месяцев назад органы госбезопасности вновь выделили из МВД и образовали Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР.

– Слушаю вас, товарищ Сумин. О чем вы хотели поговорить?

– Полагаю, вы уже поняли. Мы же не будем ходить вокруг да около? Вы занимаетесь убийствами ответственных лиц города Качинска – товарищей Щадрина, Головаша, Нестеренко и Ходынцева. В ходе расследования вы якобы вскрыли злоупотребления в краевом управлении 16-летней давности, к которым были причастны эти люди.

– Якобы, товарищ Сумин?

– Якобы. – В голосе уполномоченного прорезалась сталь. – Вы выявили человека – недавно амнистированного врага народа, который может быть причастен к этим убийствам.

– Непричастен, – покачал головой Андрей. – Ни Поляков, ни его жена к убийствам не причастны – это наше расследование установило достоверно.

– Соглашусь, – кивнул Сумин. – Потому что никакой фальсификации дела не было. Следователи выполнили свой служебный долг, разоблачили врага и отправили его отбывать заслуженное наказание.

– Подождите, товарищ Сумин… – Как-то неприятно засосало под ложечкой. – Мой человек работал в краевом управлении, ему убедительно дали понять, что дело Полякова, по которому вместе с ним проходят полтора десятка человек, полностью сфальсифицировано. Троцкистскую организацию просто выдумали…

– Некрасов, остановитесь, ходите по краю! – предупредил уполномоченный. – О том, что дело сфальсифицировано, написали в газетах? Объявили по радио? Или через какие-то иные официальные источники? Не зарывайтесь, Некрасов.

– Простите, товарищ Сумин… – Самое время сдать назад.

– Вот то-то же. – Суровое лицо не меняло выражения. – Вы, похоже, плохо понимаете линию партии и правительства. Или у вас на этот счет особое мнение? Повторяю, никакой фальсификации не было, Полякову и иже с ним назначили сроки заслуженно. Государство проявило гуманность, выпустив его по амнистии. Могу предложить такой вариант: Поляков все равно мстит своим следователям за то, что его посадили 16 лет назад, – и заказал уголовникам этих людей. Вас устраивает такой вариант?

– Товарищ Сумин, это не так! – возмутился Андрей. – Вы видели этих людей? Они ни в чем не виноваты! Это совершенно безвредные люди, не способные обидеть даже муху!

– Это исключительно ваше мнение, – отрезал Сумин. – Вполне возможно, что оно свидетельствует о вашей некомпетентности. Вам симпатичны эти люди, и вы считаете их невиновными. Но я не настаиваю, товарищ Некрасов. Предлагается компромисс: Поляковы остаются на свободе, а вы закрываете дело.

– Это как? – не понял Андрей. – Убийца на свободе. Вас самого это не смущает?

– Еще как смущает. – Уполномоченный еле заметно усмехнулся. – Убийца или убийцы должны быть пойманы и предстать перед судом. Пусть это будут амнистированные уголовники… или, даже лучше, местный криминальный элемент, не имеющий отношения к амнистии. Или есть желание обсудить объявленную Верховным Советом СССР амнистию? Нет желания. Отлично. Вы правильно понимаете, товарищ Некрасов? Не следует ворошить прошлое НКВД и выявлять какие-то там ошибки. Ошибки были, это естественно, но они носили единичный характер. Не стоит очернять наши героические органы. Поляков – враг, и точка. Пусть радуется, что освободили. Погибшие выполняли свой долг, защищали государство от врагов. А вы хотите их посмертно опозорить?

– Я вас услышал, товарищ Сумин.

– Это хорошо, что вы меня услышали, товарищ Некрасов. Осталось сделать выводы и правильно поступить. Вы же не хотите продолжать карьеру в другом месте? Боюсь предположить, в каком именно…

– Не хочу.

– Значит, мы поняли друг друга. Не смею вас больше задерживать. Дверью не хлопайте, пожалуйста. Не люблю, знаете ли, громких звуков.

Святое дело – отправиться жаловаться начальству. Но для начала Андрей покурил на улице, успокоился, привел мысли в порядок. Что происходит в стране? Времена уже не те, а порядки старые. Человек – никто, винтик, в лучшем случае шестеренка. Можно вынуть, заменить другой деталью. Реальный убийца никому не нужен. Система должна остаться в неприкосновенности. Может, и прав Сиротин? Убийца поступает правильно, наказывает виновных – ведь никто другой не накажет. Найти каких-нибудь отморозков, без которых мир лишь свободнее вздохнет, посадить в камеру, пока они реально кого-то не убили, взвалить на них эти убийства? Он действительно хочет знать, кто убил Щадрина и всех прочих?

Как ни странно, капитан Некрасов хотел. Он докурил, выбросил окурок в урну и побрел на третий этаж.

Подполковник сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. Смотрел на Некрасова с какой-то усталой безнадежностью.

– Ладно хоть своими ногами дошел, – мрачно пошутил он. – Присаживайся. Пока ты курил, приходил Сумин, требовал твоей головы, если ты не выполнишь все, что он наговорил. Просвети.

Он слушал, не меняя мрачного выражения лица. Запульсировала жилка на виске.

– Что там по поводу профессиональной гордости, товарищ подполковник? – закончил Андрей. – Не знаю, как для вас, а для меня это не пустой звук.

Броницкий не обиделся. Словно не услышал ничего. А потом произошло что-то удивительное. Подполковник подался вперед и заговорил тихо, но понятно:

– Знаешь, Некрасов, я тридцать лет в органах. Видел разное, и в дерьме бывал с головой неоднократно, и против совести ходил – с кем не бывает в нашей стране. Видел таких, как твой Поляков, видел таких, как этот Сумин. Думаешь, я ничего не понимаю? Думаешь, я бесчувственное бревно? И знаешь, те, кто сажал людей, – не все звери, некоторые действительно верили. Пусть даже что-то фабрикуют – все равно на благо страны, для какой-то высшей цели. А некоторые просто боялись… Не хочу раздавать оценки, Некрасов, – не время и не место. Но чтобы какая-то шавка мне давала указания, как работать, чтобы не вылезло очередное дерьмо… – Он не закончил и махнул рукой: – Ладно, иди, работай. Делай, что должен. Только держи меня в курсе. И осторожнее работай – чтобы этот хмырь ничего не узнал. Он ничтожество, но опасен, не забывай об этом. Я попробую отвлечь Сумина, пустить ему пыль в глаза. Не знаю, сколько он тут пробудет. Можешь ему докладывать – мол, вышел на след особо опасной банды, вот-вот ее возьмем. Может, и правда возьмем. Пусть подавится. Но истинную правду нужно выяснить. Копай, Некрасов.

– Спасибо, Юрий Алексеевич, – с чувством поблагодарил Андрей. – Ей-богу, от души… Простите за уголовный лексикон.

– Не стань таким, – ухмыльнулся Броницкий. – А это всего лишь шаг, Некрасов. И учти, лично мне неприятности ни к чему. Спалишься – я тебя не знаю. Ты кто вообще такой?

– Я вас тоже впервые вижу, Юрий Алексеевич. Разрешите идти?

С новыми версиями было напряженно. Ломали головы всем составом. Андрей предупредил: теперь у нас новый «смотрящий», и это гораздо хуже, чем изначально вкладывали в это слово. Поэтому действовать осторожно, каждый шаг продумывать и ставить в известность своего непосредственного начальника. «Что, не прошли еще те времена, когда тряслись от одного этого слова?» – презрительно усмехнулся Сиротин. Порой Некрасов поражался – почему он еще на работе, а не под следствием – с его-то неистребимым обыкновением резать правду-матку?

– А может, новое – это хорошо забытое старое? – задумчиво произнес Пантелей и с каким-то смутным выражением уставился на пустой стол Ветлужного. Савелий Петрович, если верить его словам, удалился в туалет.

– Ну уж нет, – возразила Светлана. – Старое еще не забыто. А тебе, Пантелей, лучше делом заняться, чем усиливать напряжение в обществе…

Ближе к вечеру Светлана удалилась: решила поговорить по душам с Поляковыми – не в казенной пугающей обстановке, а у них дома, в привычной расслабляющей атмосфере. «Может, чаем напоят, а если нет, то сама напрошусь, куплю «Гусиных лапок», чтобы не с пустыми руками». Андрей напутствовал: не забываем, что нас интересуют годы отсидки этого «врага народа» – нужно мягко подводить к этой теме, глядишь, что и всплывет.

В семь часов вечера никто не расходился. Люди утопали в ворохе старых дел и новых докладных записок – в том числе от стукачей. Ветлужный бурчал под нос, что он когда-то слышал истории про нормированный рабочий день, но, скорее всего, это байки для завлечения на работу трудящихся. Скляров убежал добывать информацию (во всяком случае, он так заявил). В кабинете, помимо Некрасова, остались Сиротин и Ветлужный. Оба увлеклись личными делами ныне мертвых людей и пока не ворчали. Зазвонил телефон. Андрей снял трубку.

– Андрей Николаевич? – каким-то неуверенным, вибрирующим на высокой ноте голосом осведомилась трубка. – Хорошо, что вы на месте… Это Фальцет…

– Фальцет? – удивился Некрасов. – Ну, приветствую тебя, друг ситный. Надо же, сам позвонил.

– Андрей Николаевич, тут, это самое… – Осведомитель явно пребывал не в своей тарелке, подбирал слова – чтобы без фени и без мата. – Вы подтверждаете свое обещание, что если я вам солью что-то важное, то вы меня отпустите?

– Отпущу, – уверенно заявил Некрасов. – На все четыре и даже грамоту выпишу – за долгую плодотворную работу на благо страны.

– Вот вы все шутите, Андрей Николаевич, а мне не до шуток, – пожаловался стукач. – В лютую хрень влез по вашей милости, но выяснил именно то, что вам надо…

– Говори. – Как-то сухо стало в горле.

– Ну уж хренушки, Андрей Николаевич, по телефону я вам такое не скажу, не дебил же конченый… Улицу Кабельную знаете? Я здесь недалеко, из автомата звоню… Будьте там через час – в восемь. Старый пивзавод фабриканта Чиликина знаете? Он в конце улицы, не работает уже лет тридцать…

– Чиликина? – задумался Андрей. – Вроде знаю…

– Дыру в заборе увидите – полезайте в нее, там у входа и буду ждать… Если через ворота – то замучаетесь обходить…

– Фальцет, ты не охренел? – насторожился капитан. – А почему не в керченских каменоломнях? Ближе никак?

– Никак, Андрей Николаевич… – Стукач явно чего-то трусил. – Я в этом районе сейчас тырюсь, где-нибудь посижу, вас дождусь… Влип я, Андрей Николаевич, валить мне надо… Все, не опаздывайте…

Андрей повесил трубку и уставился на нее. Неужели Фальцет нарыл что-то нужное? Он поднял голову. Коллеги отложили дела и смотрели на него с нарастающим любопытством.

– Фальцет? – задумчиво проговорил Ветлужный.

– Да. Просил подъехать через час. Говорит, нарыл что-то важное.

– Может, и впрямь что-то важное? – задумался Сиротин. – Тебе ведь про лежку Самсона Фальцет напел?

– Да, Фальцет… Работайте, товарищи, работайте. – Андрей сделал строгое лицо. – Что будет, то будет, пока ничего не известно. Что по моему заданию – выяснили, кто такой Стилет?

– Ага, у братвы пойдем поспрашиваем, – проворчал Сиротин. – Братва нас на это самое изделие и посадит… Нет, командир, кучу дел перерыл, нигде не упоминается персонаж с таким погонялом. Он может быть залетный или вообще новая фигура в уголовной среде…

– Я, кстати, перерыл другую кучу, – тихо проговорил Ветлужный. – В 1947 году в банде Жоры Кутаисского был такой кадр – выполнял особо деликатные поручения. Ловко орудовал холодным оружием, предпочитал хирургические инструменты, а также стилеты. Кличка у него была не Ланцет, не Пинцет, не Скальпель, что было бы логично, а именно Стилет. Кадр был вусмерть отмороженный и закончил плачевно – его из ППШ в сито покрошили. Наши коллеги постарались. Факт железный, куча народа видели его тело. Да и не тот характер был у тамошнего Стилета – взрывной, рисковый, весь на голых нервах жил…

– Слушай, Петрович, а может, тебе мемуары на пенсии начать писать? – предложил Сиротин. – Послушать тебя – ведь есть в тебе литературная жилка, вона как загнуть можешь. А уж опыт у тебя какой, столько всего перевидал… Можешь и про нас написать.

– Про вас, конечно же, напишу, – пробурчал пенсионер, погружаясь в бумаги. – Про вас – в первую очередь. Хоть мемуары, хоть оперу. Опер про всех сказал писать… – И злорадно захихикал.

Мысли не клеились. Что там приспичило Фальцету? Выяснил, кто стоит за убийствами? Опера неделями вкалывают – а этот взял и выяснил? Сомнительно. Отчего тогда такой взвинченный? Засада? Кто-то хочет подкараулить Некрасова в заброшенном местечке и порезать на матросские ленты? А смысл какой? Некрасов живет не скрываясь, прикончить его можно в любом удобном месте – например по дороге с работы…

Минут через двадцать Андрей вышел во двор горотдела, закурил, глянул на часы. Рано еще. Район, конечно, отдаленный, но город небольшой, минут за двадцать доедет. На лавочке у подвального оконца курили милиционеры, свободные от дежурства по городу. Люди в комбинезонах вытаскивали из грузовика запечатанные коробки, тащили к черному ходу. Напротив крыльца стояла черная «эмка» и «газик», приписанный к уголовному розыску. Дядя Степа в гимнастерке без отличительных знаков общался по душам с Анатолием – жилистым малым со смешливым, вытянутым лицом. Анатолий рассказывал что-то забавное, дядя Степа посмеивался.

Время тянулось как придавленная каракатица. Андрей спустился во двор. Зацокали каблучки, из арки возникла Светлана. Она шла размашисто, помахивая папкой. Увидела Некрасова – и на миг изменилось лицо, стало каким-то одухотворенным. Впрочем, все быстро прошло, она натянула дежурную маску, сбавила ход.

– Собрался куда, Андрей Николаевич?

– Неважно. Как съездила?

– Нормально, – тряхнула она головой. – Пообщалась по душам с Поляковыми. Анна как раз с работы пришла.

– Точно все нормально? – Светлана выглядела чересчур задумчивой.

– Да, в целом без эксцессов… – Она поколебалась и махнула рукой: – Ладно, потом расскажу, не здесь же. Так ты куда?

– Фальцет позвонил, встречу назначил – пивзавод мироеда Чиликина.

– Да ладно… – Глаза у Светланы тревожно забегали. – Это же у черта на рогах, ты в тех краях, поди, и не был никогда… Я с тобой.

– Светлана, отставить! – Андрей начал злиться. – Ты у меня еще за предыдущее самоуправство не отчиталась.

– Вот и хорошо, сразу за все и отчитаюсь. Поехали, Андрей Николаевич, – потянула она его за рукав. – Не спорь, все равно не отстану. Нельзя одному в такую глухомань – тебе и Броницкий об этом скажет…

Андрей про себя чертыхался – вот какого хрена сказал ей правду? Но уступил – в принципе, девчонка была права.

– Поехали, дядя Степа, – сказал он и стал забираться на пассажирское сиденье.

– Эй, стоп! – встрепенулся дядя Степа. – Вылазь обратно, Андрей Николаевич, никто никуда не едет.

– Не понял…

– А что тут непонятного? – начал горячиться водитель. – Я тебе говорил, что скоро приедем? Говорил, что стартер развалился? Так вам же всем начхать. Дядя Степа волшебник, у него все едет. А вот и ни хрена, Андрей Николаевич, не волшебник дядя Степа. Все, отъездили, рассыпался стартер, можешь сам проверить. Но как ни тычь – не заведется. Я еще с утра завгару сказал, так ему хоть бы хны, ходит груши околачивает…

– Да ты издеваешься! – взревел Некрасов.

Дядя Степа только отмахнулся – мол, о чем разговаривать с этими недалекими.

– Далеко вам ехать, Андрей Николаевич? – спросил Анатолий. – Я уже отстрелялся на сегодня, могу подбросить, если недалеко.

– На Кабельную. И подождать.

– Ох, ни хрена себе… – Анатолий явно пожалел, что вызвался сделать доброе дело. Посмотрел зачем-то на наручные часы и сказал: – Ладно, раз уж сам напросился, садитесь. Только сзади садитесь, а то на переднем сиденье пружина вредная, так и норовит кое-куда вцепиться.

Двигатель «эмки» подозрительно тарахтел, всхлипывал, но Анатолий не реагировал, дело, видимо, привычное. Зато при дверях и какая-никакая крыша над головой. В салоне пахло табаком и машинным маслом. За окнами проплывали кварталы центральной части Качинска. Еще не темнело, все-таки июль, но краски дня уже поблекли, расплывались, мерцающая дымка опускалась на город.

Светлана сидела неподвижно, смотрела на спинку переднего сиденья. Андрей косился в ее сторону, не понимая, зачем это делает. Не видел никогда?

– Вот черт… – вдруг беспокойно шевельнулась Светлана. – Табельный ствол в сейфе остался, надо было взять, но с тобой разве возьмешь… К Поляковым не стала его брать, зачем? Вот же дура…

– Маху дала? – покосился на нее Некрасов, и Анатолий гоготнул.

Кабельная улица находилась в восточной части Качинска, за мостом через петляющую Качу. Старые предприятия развалились до такой степени, что их практически не восстанавливали. В годы индустриализации строили новые заводы и фабрики. Работала лишь спичечная фабрика, которую проехали несколько минут назад. Асфальт оборвался, дальше тянулась старинная булыжная мостовая. Признаки цивилизации еще не оборвались: в узких окнах приземистого строения горел свет, проплыла покореженная телефонная будка. Не с нее ли час назад звонил Фальцет? В принципе, беспокойства не было. Стукачи народ такой, стараются пересекаться с ментами подальше от человеческих глаз.

– Здесь останови, – сказал Некрасов. Анатолий протянул машину за пустынный перекресток, обнесенный со всех сторон бетонными заборами, и прижался к ржавеющему газовому фонарю. Подобные пережитки древности в Советском Союзе уже не использовали. Пивзавод находился дальше, за поворотом. Не хотелось спугнуть трусоватого Фальцета.

– Здесь сиди, – приказал Андрей Анатолию. – Двери закрой и не высовывайся. Пушка есть?

– Эй, Андрей Николаевич, мы так не договаривались, – заволновался водитель. – Какая, на хрен, пушка? Я гражданский человек, мне не положено… Чего мы сюда приехали? Я уже дома должен быть…

– Ну, извини, приятель, сам назвался груздем. Да не бойся, здесь тихо. Преступники не орудуют там, где нет никого, понимаешь? Им люди нужны – чтобы грабить, убивать и так далее. А подойдут случайные – увидят номера на «эмке» и сразу разбегутся.

– Ага, разбегутся, – проворчал Анатолий. – Да они меня еще охотнее на лапшу порежут… Ладно, Андрей Николаевич, посижу, что уж с вами делать. Занимайтесь своими делами, не спешите…

– Отчего они все трусливые такие? – бормотала Светлана, когда они отдалились от машины. – Что дядя Степа, что этот лоботряс.

– Гражданские они, – объяснил Андрей. – Это мы с тобой на службе, оттого такие храбрые.

В районе было мрачновато. Подкрадывался серый вечер. Проплывали покатые крыши заброшенных строений. Кирпичные заборы ограничивались темными переулками. Становилось не по себе. Светлана взяла капитана под руку и сделалась как-то ближе.

– Твой Фальцет, случайно, не сбрендил? – спросила она. – Какого рожна он в этой глуши назначил встречу?

– Не знаю. Фальцет чего-то боится, у него аж зубы об трубку стучали. Не хочет появляться в людных местах. Свалить он из города хочет навсегда, да опасается, что я его в розыск объявлю.

За поворотом было не лучше, переулок сузился, булыжную мостовую сменила старая щебенка. Андрей прислушался. Как на заброшенном погосте, ей-богу. И вороны вдали каркали… Он посмотрел на часы – без десяти восемь.

– Тормозим, перекурим. Фальцет на восемь назначил, не пришел еще, поди. Будем там как идиоты топтаться.

– А здесь – как умные? – усмехнулась Светлана. – Ладно, ты хозяин – ты барин…

Андрей курил, Светлана переминалась с ноги на ногу, всматривалась в полумрак. Они отступили в кирпичную нишу у старого воздуховода, чтобы не маячить на виду. Район действительно был необитаемый.

– Что у Поляковых? – спросил он. – Повествуй. Как раз есть время.

– Ты знаешь, они сначала вели себя скованно, потом разговорились, когда убедились, что я не несу угрозы… Это милые, интеллигентные люди – те самые, за кого себя и выдают. Анна раскрепостилась, щебетала, варенье из серванта вытаскивала… Я тоже не с пустыми руками пришла. Дмитрий беседу поддерживал – ему тяжело говорить, но старается. Они словно единый организм, Андрей Николаевич, мне даже завидно стало. Чувствуют друг друга, что ли… У Анны одно на уме – отправиться с Дмитрием в Новосибирск, где ему проведут операцию, и они будут жить счастливо до ста лет. Красавцем он, конечно, не станет, но ей это и не надо – пусть будет такой, как есть, зато всегда. Мне страшно представить, ведь она добровольно отказывается от многих вещей – жертвует собой. Ну, ты понимаешь… она еще женщина молодая, привлекательная…

– Но что-то тебя насторожило в вашей беседе, – подметил Андрей.

– Что-то насторожило, – согласилась Светлана. – Я ненавязчиво напомнила, что погибли вообще-то люди, виновные в его посадке. И это, хоть тресни, не совпадение. Что он думает по этому поводу? Может, есть какие-то подозрения, догадки? Кто причастен к этим смертям? С кем сводила судьба? Может, в Красноярске, или в пересыльной тюрьме, или в местах отбывания срока… И знаешь, когда он начал думать, его словно озарило… Это было как яркий свет, как какое-то внезапное прозрение, не знаю… Он тут же попытался это скрыть, но в глазах все же блеснуло. Может, догадка, предположение… Я сделала вид, что не заметила, – точно бы спугнула, он ведь такой чувствительный, ранимый… Продолжала спрашивать, он как бы отвечал, но ничего конкретного. И теперь ума не приложу, как из него вытянуть эту догадку…

– Не надо вытягивать, – задумчиво пробормотал Некрасов. – Нужно составить убедительную беседу с Броницким и отправиться в «творческую» командировку на Колыму. Не волнуйся, – перехватил он ее испуганный взгляд. – Сам составлю беседу и сам поеду. Или нет. – Он вскинул руку, глянул на часы. – Будет зависеть от того, что нам поведает наш лучший кореш Фальцет. Пошли, Светлана Анатольевна, уже пора…

Они прошли метров двести по темнеющему заводскому переулку, пролезли сквозь дыру в ограде – такое ощущение, что ее проделала тяжелая баллистическая ракета Р-1. Двор был небольшой, но основательно замусоренный. Чернели глазницы окон старинного кирпичного здания – одного из корпусов дореволюционного пивзавода. Дверной проем располагался напротив. Пивка бы сейчас действительно не помешало…

Фальцет, как и обещал, ждал у входа. Он лежал на боку в расстегнутой «демисезонной» фуфайке, скрестив ноги. Екнуло сердце. Андрей выхватил пистолет, передернул затвор. Сдавленно охнула Светлана, оставившая свой пистолет в сейфе. Андрей побежал на цыпочках, лавируя между кучами мусора, присел на корточки. Черт! Потянули резину! Сердце бешено колотилось. Эх, Фальцет, твою ж дивизию… Он левой рукой дотронулся до шеи, пытался нащупать пульс. Биения не было. Кровь на груди еще не запеклась, вытекала тонкой струйкой, превращаясь в бурое пятно на земле. Поблескивали выпученные глаза. Его убили несколько минут назад – пока оперативники стояли в нише и по душам общались! Ярость обуяла Андрея. Он сдерживался из последних сил, подал знак Светлане: стой тихо, а лучше присядь. Светлана присела, ее трясло. Вот и поговорили…

Стояла тишина, как на морском дне, даже ворона заткнулась.

– Он где-то здесь, – прошептал Андрей. – Во дворе его нет, в переулок выйти не мог – мы бы его увидели…

Он что-то почувствовал. Или показалось? Хищно вытянул шею, поводил ноздрями. Ну, ошибись же, поганец, сколько можно обводить вокруг пальца опытных ментов…

В здании что-то хрустнуло. Конечно, где же еще? Убил и шмыгнул за порог, зная, что вот-вот объявятся оперативники… Андрей подбежал к проему, запрыгнул внутрь.

– Стоять! Стрелять буду!

Снова хрустнуло. Еле видимая тень оторвалась от косяка, бросилась бежать. Андрей метнулся следом, запнулся обо что-то громоздкое, вросшее в пол, но удержался, перепрыгнул через препятствие. Тень растворилась в глубине коридора. Андрей бежал, снова спотыкался, хватался за стены. Порвал штанину о какую-то арматуру, свернул в тот же проем. Освещение было бледное – окна в здании не отличались широкими размерами, возвышались груды непонятно чего, свисали с потолка железные и деревянные балки. Мусора было столько, словно его специально сюда завозили! Он с трудом различал, куда бежит, но петлял, прыгал… Выскочил в очередной коридор, завертелся, выставив руку с пистолетом. Замер, услышав шорох сзади, потом резко развернулся на 180 градусов и пригнулся, словно в него уже стреляли. Но нет, никто не стрелял – злоумышленник предпочитал убегать. Снова что-то мелькнуло, и Андрей бросился на это движение, сжимая рукоятку пистолета. Коридор поворачивал, он увидел чью-то спину, но она тут же пропала – он не успел даже вскинуть ствол.

Андрей влетел в какой-то цех, залитый мутным светом из разбитых окон. Начал крутиться, но не успел. Удар обрушился сбоку – неожиданный, мощный, с ощущением, будто череп раскололся на половинки. Боль ошарашила, искры брызнули из глаз, колени подломились, и он поленом покатился по каменной крошке…

Голова трещала как сосновая смола в печке. Андрей мучительно приходил в себя, стонал, ворочался. Сознание возвращалось с чудовищной болью. Зрение подводило. Мутная картинка плясала перед глазами. Над ним склонилось бледное женское лицо, его ощупывали, что-то подкладывали под голову.

– Андрей Николаевич, очнись, очнись… – шептала Светлана.

Он кое-как сел, оперся ладонями в пол. Невыносимо хотелось лечь, снова отключиться. Во рту стоял привкус крови, в ушах фонило. Светлана облегченно выдохнула, оторвалась от него.

– Что случилось? – прошептал он.

– Откуда я знаю? – отозвалась она. – Меня тут не было. По башке тебе дали, Андрей Николаевич. Вот этим кирпичом – радуйся, что гладкой частью. Я пошла за тобой, вроде на шум шла, но заблудилась, никого не встретила – смотрю, ты лежишь…

– Что у меня с головой?

– Да на месте твоя голова… – Она осторожно потрогала пострадавшую макушку. – Все в порядке, шишка будет. И сотрясение мозга – это точно гарантирую…

– Этот гад ушел? – Он с трудом вспоминал, что произошло. Даже не помнил, чтобы сбоку кто-то был, – просто удар обрушился, и захлопнулась книжка с картинками…

– Этот гад ушел, – подтвердила Светлана. – Говорю же, никого не видела.

– Подожди, – он занервничал. – А пистолет?

– Здесь твой пистолет, у меня, – успокоила Светлана. – Рядом с тобой лежал, не позарился на него злодей. Можешь взять. Хотя нет, пусть у меня побудет. Удостоверение твое тоже на месте – проверила. А также папиросы, спички, носовой платок, который я бы советовала менять хотя бы раз в неделю…

– Вот черт, ну надо же… – Андрей на коленях подполз к стене, оперся плечом, стал медленно подниматься. Светлана поддержала, но ноги подрагивали.

– Ты в порядке? Можешь идти? – обхватила она его за талию.

– Не знаю, еще не пробовал… Давай попробую…

Они брели по коридорам, натыкаясь на горы мусора, Светлана подставляла плечо. Почему-то вспомнились Поляковы, точно так же уходящие по коридору горотдела – Дмитрий ковылял, Анна поддерживала. Нет уж, только не это.

На улице он немного пришел в себя, но ноги ослабли, и Андрей присел на битое крыльцо. Кружилась голова. Рядом лежал остывающий Фальцет, царствие ему небесное.

Снова все откатывалось назад. Что хотел сообщить осведомитель? Имя человека, который его зарезал, а потом шарахнул кирпичом по голове капитана уголовного розыска? Он пытался вспомнить хоть что-то об этом человеке, но нет, ничего. Мелькнула спина – и все. Конечно, мужчина. Быстрый, ловкий, как циркач, до сих пор неуловимый, но совершающий иногда ошибки…

– Пойдем, – потянула за рукав Светлана. – От того, что ты так смотришь на Фальцета, он живее не станет.

Она первой протиснулась в дыру, помогала ему перебраться. Брели по тротуару. Уже было лучше, но шатало. На углу рука потянулась за папиросной пачкой. Светлана злобно зашипела – мол, дурак, что ли?

Анатолий забаррикадировался в машине, сидел там ни жив ни мертв. Выбрался с испуганным лицом.

– Андрей Николаевич, вы чего?

– Чего-чего, поплохело человеку, не видишь, что ли? – воскликнула Светлана. – Помоги посадить его в машину!

– Да отстаньте от меня… – начал возмущаться капитан, когда его схватили с двух сторон. – Я что, по-вашему, в машину не войду?

– Да что случилось? – допытывался Анатолий.

– Рацию включай, – шипела Светлана. – Срочное сообщение в дежурку: труп у пивзавода Чиликина. Экспертов, наряд. Быстро, Толик, быстро! А нас – в медпункт при горотделе, надеюсь, он еще работает…

Это был не самый томный вечерок. Анатолий гнал, как на автогонках, трещала и выражалась человеческим голосом рация. Старая машина справилась с задачей – милиционеры, дежурившие у горотдела, бросились врассыпную, когда из арки вылетела безумная «эмка». Эксперты и группа уже отбыли. Светлана связывалась с ними по рации, освещала события. «Почему не может присутствовать капитан Некрасов?» – допытывался следователь. «По кочану! – раздражалась Светлана. – Капитан Некрасов попал в тяжелое жизненное обстоятельство!»

В принципе, последнее могло быть и тяжелее…

Таблетки угомонили боль. Врач, осмотревший пострадавшего, констатировал сотрясение мозга, рекомендовал отлежать недельку в больнице. Некрасов горько усмехался: на кого он оставит своих «беспризорников», если заляжет в больницу? Светлана смотрела на него круглыми от ужаса глазами, покачивала головой: ну да, тогда ты обязательно пропустишь что-то интересное. Череп не пострадал – от слова «почти». Доктор, бормоча под нос детскую колыбельную, осматривал буйную голову, ощупывал, хмыкал. Шишка все же вылезла, и капитану на всякий случай забинтовали голову.

– Повязку не трогайте, – приказал врач. – Ни при каких жизненных обстоятельствах, даже самых тяжелых. Завтра выберите минутку, забегите в медпункт, посмотрим, что с вами делать. Держите. – Он насыпал в ладонь капитану горсть таблеток. – Проглотите прямо сейчас и старайтесь не думать, что это было. Плохого не предложу…

Сумерки уже сгущались, ни о какой работе у Андрея и мыслей не было. Он уже неплохо себя чувствовал – по крайней мере, хватило сил выйти на крыльцо, закурить и при этом не вывалить на ступени переваренный обед. Светлана вышла следом, опасливо на него поглядывала.

– Домой? – спросил он.

– А куда еще? – всплеснула руками Светлана. – Нет, давай еще поработаем.

– Не злись, – ухмыльнулся Андрей. – Со мной все нормально. Машина будет?

– Через полчаса.

– Долго, – вздохнул Некрасов. – Ну что ж, давай провожу тебя до дома.

– Ты ничего не перепутал? Сегодня, извини, товарищ капитан, «белый танец» – дамы провожают кавалеров. Куда ты уйдешь? У меня же сердце кровью обливается. Пойдем, провожу уж, тебе тут недалеко. И засунь свою мужскую гордость подальше, хорошо? Ты сегодня не в форме. Не волнуйся, отведу тебя до дома, потом к себе добегу. Еще не поздно.

– Ты хоть пушку из сейфа взяла? – начал сдаваться Некрасов.

– А как же, товарищ капитан. Должно ведь что-то душу греть в наше трудное время. Кстати, тебе идет перевязанная голова – никто тебе об этом не говорил?

Становилось легче, но слегка качало. Сбились в голове ориентиры, нарушился вестибулярный аппарат. Они тащились медленно, Светлана держала капитана под локоть. Вырвать руку не хотелось, это было даже приятно. Боль по-прежнему пульсировала в затылке, но уже угасала. Вместе с болью просыпалась злость – жалила, теребила душу и отступала в сторону. «Завтра будем выяснять, завтра, – твердил он себе. – Сегодня ты просто растение: дунь – повалишься…»

Они прошли по скверу вдоль кустов акации, повернули у фонаря на углу жилого дома. Сегодня в нишах таинственные незнакомцы не прятались. Аллея вдоль больничной ограды, трансформаторная будка, за которой он однажды прятался, испугавшись женщины в черной шляпке и черных туфельках. До перекрестка улицы Журинской и переулка Авиаторов оставалось несколько минут ходьбы.

– Давай напрямую, – показал Андрей. – Под аркой пройдем, быстрее будет.

– Давай, – покладисто согласилась Светлана.

Быстрее не вышло. В арочном проходе, озаряемом светом далекого фонаря, пахло мышами и мочой. Трое возникли непонятно откуда. Смутные тени заступили дорогу, угрожающе приближались. Напряглась рука Светланы, сжимающая его локоть. В затылке ожила толкающая боль – и ярость тут же напомнила о себе.

– Ну все, родные, приехали, – доходчиво сообщил один из «прохожих». От представителя мелкого городского криминала явственно попахивало. – Стой смирно, падла, если хочешь живым остаться. Карманы к осмотру, сука! И бабу свою давай сюда, погреемся!

Некрасов молчал. Светлана сообразила, что мирными переговорами не отделаться, плавно высвободила руку. Отморозок сделал шаг – и получил прямой в челюсть! Удар был мощный, выверенный, и хулиган отлетел, проехался затылком по изгаженной кирпичной стене. Завизжали остальные. Один ринулся в атаку, другой сгинул куда-то вбок. Даже лиц не видно в этом полумраке. Хотя какие, к черту, лица – они все на одно лицо!

Андрей перехватил запястье бандита за мгновение до того, как лезвие вспороло ему живот, и вывернул руку. Тот испустил душераздирающий визг, но вырвался. Не проняло – снова бросился. Светлана ударила его носком туфли в промежность – потрясающая меткость! Бандит взревел, повалился на бок, завертелся, как придавленная муха.

Навалился третий, а тот с ножичком, видимо, уже шел. Андрей ударил, не задумываясь, – больным затылком прямо в морду! Бандит оторопел, и удар ножом остался незавершенным. Некрасов развернулся, уходя с линии атаки, влепил тяжелую плюху ему в живот и тут же вторую – под подбородок. Клацнула челюсть, и что-то выплеснулось изо рта – к счастью, не на присутствующих.

– Отойди! – крикнул он Светлане. Та послушно отодвинулась к стене. Теперь хватало оперативного простора…

Стычка еще не завершилась. Летел, площадно матерясь, первый – оказался живуч. Некрасов просто оттолкнул его, добавив локтем, – и бедняга, на всем скаку треснувшись о стену виском, повалился на колени. Его рвало, судя по характерным звукам. Поднялся на корточки второй, превозмогая боль в паху, шарил по асфальту, отыскивая выпавший нож. Андрей ударил подошвой прямо ему в лицо, и хулиган рухнул замертво, раскинув руки. Третий, отдуваясь, приходил в себя, и ему срочно понадобился нож. Андрей наступил на запястье, придавил. Хрустнула кость, и преступник взвыл от боли. Андрей убрал ногу, отошел к стене, достал пистолет.

– Полминуты, парни, и вас здесь нет. Еще одна попытка или даже невежливая фраза – и дружно отправляемся в тюрьму за попытку убийства сотрудников при исполнении. Время пошло…

Хулиганы уползали из арки, издавая жалобные стоны. Выбрались наружу и канули в темноту – еще какое-то время доносились хрипы и стенания. Андрей угрюмо провожал их глазами.

Наконец стало тихо, и он в изнеможении прислонился к стене. Кровь пульсировала в висках.

– А почему сразу пушку не показал? – спросила Светлана. – Ладно я – испугалась, не сообразила, а ты-то что? Отвел душу? Только зря ты это, Андрей Николаевич, тебе сегодня нельзя.

Нервный смех рвался из груди. Капитан вздрагивал, держался за живот.

– В тюрьму их надо было, – сетовала Светлана, – неправильно мы поступили. Подлечатся и опять за старое возьмутся.

– Нескоро подлечатся, – возразил Некрасов. – Две разбитые челюсти, сломанные руки, тяжелая травма интимной зоны…

– Ладно, герой, пойдем, обопрись на меня, – привычно подставила плечо Светлана и добавила: – Надеюсь, что оставшиеся двести метров обойдутся без приключений…

Город уже спал, когда они добрались до дома. Светлана помогла вскарабкаться на нужный этаж, придирчиво смотрела, как он ковыряется ключом в замочной скважине, а когда дверь открылась, сказала:

– Ну, все, Андрей Николаевич, дальше сам, спокойной ночи. Я свою миссию выполнила.

Какая-то пронзительная ясность наступила в голове. Сердце подозрительно замерло – и часто забилось. Андрей повернулся, взял девушку за плечи. Глаза ее округлились, но она стойко выдержала атаку.

– Куда это ты собралась? – прошептал он, почему-то волнуясь. – Мне нужна сиделка на всю ночь, посмотри, в каком я состоянии… Справишься? У тебя же нет глубоко законспирированного мужа?

Мужа у Светланы не было. Зато были мама и брат тринадцати лет от роду, за которого Светлана всегда переживала. Она позвонила из прихожей маме, что-то врала про срочное задание, при этом то краснела, то бледнела, голос срывался – и что при этом думала мама, оставалось только догадываться.

Все было чинно. Андрей сидел на табурете, оголенный по пояс, Светлана разматывала бинт на его голове, сокрушалась – где-то там выступила кровь. По подсказке принесла аптечку из гостиной, врачевала дурную голову, наматывала свежий бинт. Она была совсем рядом, и Андрею вдруг захотелось ее потрогать. Потрогал, затем еще раз – словно током пробило. Девушка улыбалась как-то жалобно, бормотала: «Подожди, подожди…» При этом дышала с напрягом, глаза туманились. «Давай под душ, – прошептала она. – Только голову не мочи». Он мылся как новобранец под контролем свирепого старшины – пулей! Боль пульсировала в голове. Да и бог с ней. Дышалось не очень, выщербленный пол уходил из-под ног. Это тоже было делом житейским, ничего страшного…

Скрипнула дверь, вошла Светлана. Скинула то, что на ней еще оставалось, скользнула под душ и прижалась к нему, обхватив его спину…

Голова готова была взорваться. Плохо помнилось, как потом они доковыляли до кровати, упали, не отрываясь друг от друга. Девушка дрожала, прильнула к грубому мужскому телу, что-то шептала – но для понимания этих слов требовался переводчик. Андрей не понимал, что с ним происходит. В его кровати была не Светлана, а совсем ДРУГАЯ женщина – горячая, неуемная, чертовски притягательная. Ее «непривлекательность» оказалась щитом, притворством – ему открывалась незнакомая Светлана, которой больше всего на свете был нужен он, капитан Некрасов…

– Господи, как долго я ждала… – смеялась она, целуя его в колючую щетину. – Невероятно долго, целую вечность… Представляешь, Андрей Николаевич, целых четыре месяца ждала… – Она вздрагивала от смеха, сдавленно стонала.

Два тела слились в одно, несчастная кровать скрипела и прогибалась. Они не могли оторваться друг от друга – делали короткие передышки и снова сливались в объятиях. Это был ураган, какое-то стихийное бедствие, явление неодолимой силы!

Впрочем, ближе к середине ночи ярость урагана пошла на спад, Светлана снова бормотала что-то невнятное, а потом уснула со счастливой улыбкой, разметавшись на постели.

Андрей бродил по квартире, мазал хлеб повидлом, давился горячим чаем. Потом курил в комнате у открытой форточки, при этом постоянно косился на женщину в кровати. Ее тело озарял матовый свет ночника, и в голове вдруг возник образ умершей жены – она вздыхала, укоризненно покачивала головой…

«Прости, Анюта, но уже столько времени прошло…» – прошептал он и лег в кровать, стараясь не делать резких движений. Светлана его почувствовала, не просыпаясь, испустила протяжный стон, обвилась вьюном вокруг его тела…

Утром она бродила голышом по квартире, обо что-то спотыкалась, ворошила спутанные волосы. У нее были большие и очень выразительные глаза. Она постояла у зеркала, осталась недовольна своим отражением. Лично Некрасов остался доволен, украдкой наблюдая за ней.

Светлана побрела в ванную, чем-то там гремела, пускала воду. А когда вернулась в комнату, тут же пристроилась Андрею под бочок и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Знаешь, как ни странно, неплохо, – ответил Андрей и обнял девушку, прислушиваясь к своим ощущениям. Сердце билось, конечности шевелились. Голова не болела, в ней было пусто и звонко. – Похоже, у меня этой ночью был хороший врач. – Он поцеловал девушку в висок.

– Хорошо, – кивнула Светлана, прижалась к нему и, вздохнув, прошептала: – Я люблю тебя, Некрасов… С первого дня, как ты появился у нас, – люблю… Не понимаю, что со мной. И не разлюблю, не надейся. Видно, судьба такая…

Андрей молчал. Что он мог ответить? Что она просто навыдумывала себе всякой чепухи?

– Вот и молчи, – Светлана словно угадала его мысли, – не говори ничего… – Вот черт! – Она вдруг вскочила и уставилась на настенные часы. – Работать будем сегодня?

– Так вроде рано еще…

– Это тебе рано. – Она выпрыгнула из кровати. – Мы ведь не можем вдвоем пойти, как муж и жена! Представь себе эту картину – что люди подумают? Я должна забежать домой, привести себя в порядок, а уж потом бежать на работу… Не вставай, на работе увидимся… – И она завертелась по комнате как метеор…

Утро в отделе выдалось странным. О том, что Некрасов потерял осведомителя, а сам получил по голове, знали все. О том, что Некрасов провел ночь со Светланой, не знал никто, но что-то начинали подозревать: между ними так и искрило… Вопросы пока не задавали, присматривались.

– Голова обвязана, кровь на рукаве… – тихо и фальшиво напевал Пантелей.

– След кровавый стелется по сырой траве… – еле слышно вторил Сиротин и вдруг громко спросил: – Слушай, командир, а ты почему на работе?

– Иначе нельзя, – огрызнулся Некрасов.

Ответ был всеобъемлющим. Возвращалось пакостное состояние, стреляло в затылке, и в ногах ощущалась предательская дрожь. Он сидел за столом, стараясь не делать поворотов головой. Светлана перестала притворяться, что они незнакомы, и поглядывала на него с тревогой. Подошел сердобольный Ветлужный, поставил на стол стакан воды, рядом положил две таблетки аспирина.

– Выпейте, Андрей Николаевич, не бойтесь, это не цианистый калий.

– Спасибо, Савелий Петрович, вы так любезны… – ответил Андрей и невольно задумался, что хуже – когда тебя в чем-то подозревают или когда жалеют?

– Сумин заходил с утра пораньше, – поставил в известность Сиротин. – Хотел узнать, как ты выполняешь его поучения. Ты же выполняешь его поучения?

– Из штанов выпрыгиваю, – проворчал Андрей.

– Мы тоже так подумали. Хотели послать, но без твоего разрешения не решились. Он в курсе, что тебя вчера приложили кирпичом, но нам всем показалось, что ему на это глубоко плевать.

– Может, о чем-то более приятном поговорим? – предложила Светлана.

– Например? – проскрипел Некрасов.

– Например, о том, что я пересеклась в коридоре с Левенбуком. Борис Михайлович уверен, что Фальцета убили тем же стилетом. И почерк нанесения удара схож с предыдущими.

– Эта новость приятная? – удивился Андрей.

– В сравнении с новостями о Сумине – да, – решительно тряхнула головой Светлана. – Во всяком случае, эта новость не плодит новые сущности. Мы по-прежнему ищем одного человека.

Отдел помалкивал, переваривал известие.

– Вашу-то мать… – Андрей стиснул руками виски. Потом осторожно поднял голову: – Объясните мне кто-нибудь… – Говорить приходилось тоже с трудом. – Откуда убийца узнал, что я поеду на встречу с Фальцетом?

Наступило угрюмое молчание. Сиротин смотрел на капитана тяжело, не моргая. Он больше не шутил, снова замыкнулся в себе. Ветлужный, опустив голову, перебирал бумажки. Светлана переводила взгляд с одного на другого. Ей не нравилось то, что пришло в голову, и она мысленно ругала себя. Но пришло, куда теперь деваться?

– Да это легкотня, товарищ капитан, – бодро заявил Пантелей. – Убийца не знал, что вы встречаетесь с Фальцетом, это просто совпадение. Фальцет прятался на Кабельной, так как знал, что где-то облажался и теперь на метке у убийцы, а тот его просто выследил в малолюдном районе и прирезал. А то, что вы там оказались в то же время… ну что ж, бывает.

– Бывает… – эхом отозвалась Светлана и опустила глаза.

– Да, возможно, – допустил Некрасов. Он помолчал минуту, обвел глазами присутствующих и сказал: – Нужно ехать на зону, где сидел Поляков. Уверен, там найдем зацепку. В противном случае будем дальше переливать из пустого в порожнее – чем и занимаемся уже две недели.

– Но Броницкий… – начала Светлана.

– Повторяю, – жестко сказал капитан. – Нужно ехать на зону, где сидел Поляков. Иначе это никогда не кончится. Отправлюсь сам. – Он начал тяжело подниматься. – Пойду уламывать Броницкого. Каретникова, ты со мной – может, хоть тебя он послушает…

На лестничной площадке между этажами Андрей остановил Светлану.

– Говори. О чем подумала? Я же видел.

Светлана поежилась, опустила глаза.

– Андрей, мне противно об этом думать…

– Говори!

– Ты сегодня задержался, понятно, причина уважительная… Я домой забежала, но все равно пришла раньше тебя… – Она усиленно отводила глаза. – Узнала, что вчера, когда мы с тобой на Кабельную поехали, Сиротин куда-то отлучался из отдела. Пантелею сказал, что по делам – вроде засветился нужный нам Стилет. Часа через полтора вернулся, сообщил, что ничего не выяснил, посидел немного и домой ушел… Еще Савелий Петрович отлучался. Сказал, что позвонить надо по личным делам, мелочь в кармане перебрал и вышел. Примерно минут через двадцать вернулся и сел на свое место как ни в чем не бывало.

– Позвонить? У него же телефон под рукой.

– Ну, ты же знаешь Ветлужного – принципиальный, когда не надо. Нельзя использовать служебный телефон для личных разговоров.

– Ну да, конечно… Пантелей хоть никуда не отлучался?

– Нет, – помотала головой Светлана.

– Ясно, – усмехнулся Некрасов, – Пантелей тебе об этом и рассказал. Вот же неугомонный, и когда успокоится? Всех готов заподозрить…

– Послушай… – Светлана колебалась. – Убийца мог тебя убить – ему это ничего не стоило. Но не стал, просто треснул по голове, убирая препятствие в твоем лице. Пистолет не забрал, удостоверение тоже. Меня он также мог убить… Андрей, противно об этом думать, но невольно начинаешь задумываться…

– Ладно, потом обмозгуем. Пойдем к Броницкому.

Он сделал шаг, закружилась голова – и чуть не покатился с лестницы! Вцепился в перила двумя руками, кровь отхлынула от лица. Светлана испуганно схватила его за плечо. На лестнице, слава богу, было пусто – никто не видел его позора.

– Спокойно, Маша… – пробормотал Андрей.

– Почему Маша? Какая Маша? – Светлана не на шутку перепугалась – этого ей еще не хватало!

– Спокойно, Маша, я Дубровский… – выдавил Андрей, и она облегченно вздохнула. – Дай минутку передохнуть. Нет, сегодня я не боец, давай-ка ты сама к Броницкому, уговаривай его, приводи аргументы… А я обратно в отдел.

– Хорошо… Ты точно не покатишься с лестницы?

– Да иди уж…

Держась за стенку, ловя на себе сочувственные взгляды, Некрасов вернулся в отдел, сел на свое место. Пантелей смотрел на него с каким-то тихим перепугом. Все молчали, видно, видок у капитана был аховский.

– Савелий Петрович, тащи свой цианид, – просипел он. – Маловато оказалось, не забирает…

Ветлужный услужливо поднес таблетки, воду.

В состоянии покоя становилось легче. Идти в медпункт страшно не хотелось – что хорошего могут сказать эти люди в белых халатах?

Светлана вернулась минут через двадцать – с большими, исполненными театрального ужаса глазами. Ей в затылок дышал уполномоченный Сумин, невозмутимый, как сфинкс. «Это не я его привела! – выразительно вещала мордашка Светланы. – Он сам прицепился!» Она бочком пробралась на свое место.

Уполномоченный приблизился к столу Некрасова, поискал глазами свободный стул, придвинул его.

– Доброе утро, товарищ Некрасов.

– Оно не доброе, – проворчал Андрей.

– Да, я вижу. – По губам особиста поползла злая усмешка. – Но некогда болеть, Андрей Николаевич. Есть что доложить по нашему делу?

Уже по нашему? От души хотелось выругаться. А лучше встать и двинуть кулаком промеж насмешливых глаз. Но это – тот же приговор. Особист смотрел с усмешкой, но в глубине въедливых глаз мерцала тревога и как бы даже опаска. «Они уже не те, – начал успокаивать себя Андрей. – Это в 37-м перед ними по струнке ходили, никто перечить не смел…»

– Работаем, товарищ уполномоченный.

– Понятно, – кивнул Сумин. – Дежурная отговорка. Я слышал, у вас осведомителя убили. Прямо перед вашим появлением. И пальцем не пошевелили, чтобы это предотвратить.

– Сожалеем, товарищ уполномоченный… – Ох, как чесались кулаки под столом! – Осведомителя убили до того, как мы приехали. Вот если бы мы знали, что его убьют, приехали бы раньше.

– Вы издеваетесь? – прищурился Сумин. – Может, не хотели об этом знать, Некрасов? Может, вы слишком заняты были, чтобы ценного информатора защитить? Складывается ощущение, что вы не больно-то торопитесь завершить дело. А что касается вас, старший лейтенант Каретникова, – уполномоченный повернулся к Светлане, – то до меня дошли сведения, что у вас складываются весьма странные отношения с семьей Поляковых. Вы ходите к ним в гости, покупаете конфеты…

Светлана смутилась. Информация насчет конфет – это высший пилотаж. Такую въедливость в плане сыска – да на нужное бы дело!

Некрасов стиснул кулаки под столом. Боль пульсировала в голове, темнело в глазах.

– Это часть оперативно-разыскных мероприятий, товарищ Сумин, – нашлась Светлана. – Проводились беседы в интересах дела.

– С конфетами?

Дались ему эти конфеты!

– С конфетами, – кивнула Светлана. – Все работают по-разному, товарищ Сумин. Одни предпочитают серые стены, конвоира за спиной, яркий свет в лицо, другие – доверительные беседы в домашней обстановке за чашкой чая. Уверяю вас, лучше срабатывает последнее.

Она рисковала. Сумин разглядывал строптивую работницу с пристальным вниманием.

– И что же вы выяснили у Поляковых?

– Работаем, товарищ уполномоченный.

– Неужели? А у меня вот складывается впечатление, что вы только чаи гоняете. – Он покосился на обугленный чайник, стоящий на подоконнике, и резко поднялся. – Я все-таки надеюсь, что у меня складывается превратное мнение о вас, товарищи. И вы все-таки выполните свою задачу. И выполните правильно. В противном случае… О нет, что вы, не хочу вам угрожать, – особист цинично усмехнулся, – но не забывайте, что за вами внимательно наблюдают. И времени у вас остается не так уж много. До новых встреч, товарищи.

Сумин развернулся и вышел из кабинета.

Целую минуту сохранялось молчание.

– Сука… – сквозь зубы процедил Сиротин.

– Да уж, фигура малоприятная, – подтвердил Ветлужный. – Просто классический злодей…

– Может, о чем-то более приятном? – сказала Светлана, и Андрей настороженно глянул в ее сторону:

– Опять?!

– Нет, на этот раз новость сногсшибательная, – заулыбалась Светлана. – Юрий Алексеевич подписал мою командировку на Колыму.

Ветлужный закашлялся. Остальные оживились.

– Твою? – смутился Андрей.

– Мою, – кивнула Светлана. – Ты сам подумай, Андрей Николаевич, куда ты поедешь? Ты себя в зеркале видел? Так посмотри, только не пугайся. Это будет загубленное мероприятие с рейдом по колымским госпиталям. Рано утром еду в Красноярск, оттуда – самолетом до солнечного Магадана, а дальше уж как получится, на перекладных. Мир не без добрых людей.

– Но как тебе удалось? – Некрасов до сих пор не мог поверить.

– Я была убедительна. – Светлана гордо задрала нос. – Юрий Алексеевич не такой уж дуболом, как может показаться, он чуткий и понимающий руководитель. Особенно его впечатлило мое утверждение, что мы никогда не выберемся из этого тупика. Да, дорого, но куда деваться? Я сказала, что мы сможем прожить и без квартальной премии – поскольку нам наплевать на свое мещанское благополучие.

– А мы когда-то получали квартальную премию? – насторожился Ветлужный.

– Нет. Но именно в этом месяце могли получить. Так что все в порядке, товарищи.

Рано утром они стояли на перроне и подкарауливали проходящий поезд. Стоянка две минуты, вполне достаточно. Пассажиров, желающих сесть в этот поезд, практически не было. Состав уже показался, неспешно подваливал под протяжный гудок. Андрей поднял сумку Светланы – чего она там наложила?

– Ты очень бледный, – погладила она его по щеке и как-то жалобно посмотрела в глаза.

Расставаться не хотелось. С Некрасовым творилось черт знает что! Последнюю ночь они провели вместе, девушка уговаривала его остаться утром дома, но Андрей потащился с ней на вокзал.

– Ну, все, считай, что я в отпуск уехала. – Светлана отобрала у него сумку, привстала на цыпочки, быстро поцеловала в губы и засмеялась. – Говорят, на Колыме в это время года – просто красота, сущая Италия…

– Кто говорит? – проворчал Некрасов. – Те, кто там сидел? Не влюбись, смотри, в эту красоту.

– Хорошо, не влюблюсь. Я быстро, Андрей, одна нога здесь, другая там. Не забывай в обеденное время сидеть на телефоне. Завтра не позвоню – нужно еще доехать, начать собирать информацию. А вот послезавтра – жди…

Она закрепила прощание вторым чувственным поцелуем и побежала к своему вагону, из которого вываливалась косолапая проводница…

Состояние улучшалось крайне медленно. Видимо, не в то место прилетел кирпич. Коллеги что-то делали, о чем-то докладывали – приходилось напрягаться, чтобы дошел смысл. Вызвал к себе Броницкий, усадил за стол, всмотрелся в лицо Андрея и выразил экспертное мнение:

– На хрен не нужны мне такие работники. Ступай домой, отлежись. Завтра, если будешь жив, приходи.

Он проспал полдня, делал себе какие-то примочки, ванночки, горстями глотал таблетки. Перед сном выпил две рюмки водки, закутался в одеяло. Вроде не простуженный, но помогло. Что с ним стало? Он все время думал о Светлане, вспоминал, как она ластилась ему под бочок, как бродила по квартире лунатичкой, шлепала босыми пятками.

Наутро второго дня он был более-менее в норме. Сознание, по крайней мере, не двоилось, а вот слабость в суставах осталась.

Сотрудники работали, но сверхвыдающихся успехов не наблюдалось. Такое ощущение, что они чего-то ждали. Или кого-то. Ценных указаний от начальства не поступало.

Перед началом обеденного перерыва Некрасов вышел на крыльцо, чтобы развеяться, закурил. Горотдел жил своей будничной жизнью. Спешно выезжала на вызов дежурная смена: старшина в кузове торопил, милиционеры карабкались в кузов грузовика уже на ходу. В углу двора дядя Степа ковырялся в «газике», что-то подкручивал, матерился, вытирал ветошью испачканные руки. Подъехала «эмка», выгрузился Анатолий, широкими шагами направился к зданию, забрался на крыльцо.

– Вы в порядке, Андрей Николаевич? – Остановился на минуту, окинул заинтересованным взглядом. – Голова не проходит?

– Проходит, – усмехнулся Некрасов. – Но куда-то мимо. Спасибо, Анатолий, что спросил, – жить буду.

– Вы того, поосторожнее, Андрей Николаевич, а то не ровен час… – Он как-то помялся и вошел в здание.

Буквально через минуту из горотдела вышел Сумин. Андрей не успел выбросить окурок и мысленно чертыхнулся. Поминай не поминай – все равно явится.

– Бездельничаем, Андрей Николаевич? – смерил его придирчивым, неприязненным взглядом особист. – А дело, так понимаю, стоит.

– Дело движется, Павел Леонидович, – ответил Андрей. – Просто это не всегда заметно.

– В каком это смысле? – прищурился Сумин. – Солдат спит – служба идет? Что происходит, товарищ Некрасов? Почему я вдруг узнаю, что вы втихую отправляете человека в колонию, где отбывал срок Поляков? Что за подковерная возня, товарищ Некрасов?

– Командировка в означенное учреждение была запланирована еще до вашего появления, – отчеканил Андрей, – просто не было средств. Теперь они появились.

– И вы решили поучаствовать в их выбрасывании на ветер? О чем можно узнать в колонии?

– Павел Леонидович, давайте по порядку, – вздохнул Андрей. – Вы настаиваете на том, что убийства совершаются уголовными элементами, – и, скорее всего, это месть добропорядочным следователям за то, что они кого-то посадили?

– Допустим, – нахмурился Сумин. – Только не кого-то, а Полякова, разве нет?

– Возможно. Я тоже убежден, что убийства совершает человек с биографией. А на зоне под Магаданом кто?

– Кто? – не понял Сумин.

– Сплошь лица с биографией. И вполне вероятно, что именно оттуда и торчат уши. Или вы всерьез считаете, что мне нечем заняться и я решил повыбрасывать на ветер государственные средства, да еще и подполковника Броницкого подговорил?

Сумин смотрел исподлобья, без всякой доброжелательности. Он не был очень умным человеком, но отлично понимал политику партии и правительства и готов был расшибиться в лепешку, лишь бы выполнить поставленную задачу. А еще у него возникало ощущение, что его водят за нос.

– Хорошо, товарищ Некрасов, – произнес он негромко. – Сразу сообщите, как появятся первые результаты. И не забывайте…

– Да, я помню, Павел Леонидович, – кивнул Некрасов. – Вы всегда и очень пристально за мной наблюдаете.

Светлана позвонила по межгороду в начале третьего! Андрей схватил трубку, сердце взволнованно забилось.

– Это я, Андрей Николаевич, – прозвучал сквозь треск помех далекий голос. – Как там у вас, выздоровели? Ничего не случилось?

– Все хорошо, ничего не случилось, выздоровел… Как у вас, Светлана Анатольевна, нормально долетели?

– Да, все нормально, добрые люди помогли добраться до колонии… Пустовато здесь, Андрей Николаевич, почти половину народа выпустили… Но встретили хорошо, лично Виктор Афанасьевич Копылов, здешний «кум»… простите… начальник исправительного учреждения! Встретил как родную, лично оказывает содействие… У них тут с женщинами – просто швах…

– Вы бы поосторожнее там, – нахмурился Некрасов.

– А, вы в этом смысле… Да я ему просто дочь напоминаю, которая в далеком Калининграде живет… Прибыла вчера к вечеру, полночи работала, изучала списки заключенных, рапорты, докладные, личные дела… Поспать удалось от силы часа четыре… Сегодня опять за работу – с раннего утра беседы с контролерами, со старшими бараков, с контингентом, гм… Весьма колоритные, знаешь ли, персонажи… Смотрят на тебя с такой жадностью, с таким голодом… брр, страшно… При беседе обязательно сотрудник присутствует, чтобы эти ребята чего не выкинули… Не заметила, как день прошел. Это у вас сейчас обед, а здесь уже вечер… Зона, кстати, большая, часть заключенных работает на лесозаготовках, другие шьют в цеху рабочую одежду. Администрация строгая, не разгуляешься. Блатные сидят вперемешку с политическими, а это, знаешь ли, порой выливается в проблему для последних… Я беседую с людьми из барака, где жил Поляков, – часть уже опросила, осталось немного. Знаешь, Андрей Николаевич, боюсь сглазить, но, кажется, что-то нащупала… Пока рано говорить, надо собрать побольше информации, все обдумать… Завтра снова позвоню. Извини, не могу долго разговаривать, я вообще-то не с курорта звоню…

– Будь там осторожна…

Но Светлана уже швырнула трубку. Она там издевается? Сиди тут теперь на голых нервах… Некрасов скрипнул зубами и положил трубку. Поднял голову – встретился с внимательным взглядом Сиротина.

– Что?

– Ничего, командир, – пожал плечами оперативник. – Все спросить хочу и не решаюсь… У вас со Светкой что-то было?

– Нет. Не твое дело, – огрызнулся Некрасов.

Все присутствующие дружно задумались: все-таки нет или это не их собачье дело?

Светлана перезвонила ровно через сутки. Андрей словно чувствовал, что это она, схватил трубку.

– Таймыр на связи, – пошутила она. – Как там у вас – тепло, солнечно? А у нас на Колыме опять дожди и непролазная грязь… Слушай, Андрей Николаевич, вот что удалось выяснить. Все 15 лет Поляков безвылазно просидел на этой зоне – с октября 38-го по январь 54-го. Работал на лесозаготовках, пока здоровье позволяло, потом какое-то время изображал из себя портняжку, а когда совсем худо стало, начальство перевело его в библиотеку при колонии. Житье у политических было совместное с блатными, а это, сам понимаешь, не сахар. Первый год летал как птичка: то принеси, это подай – издевались над ним, не без этого. Никакая охрана не уследит – даже из самых порядочных. А тут порядочных еще поискать надо… Потом он как-то незаметно сошелся с заключенным из блатной среды. Тот вроде и блатной, но держался особняком, сам по себе. Какая-то сложная персоналия – вроде и блатной, но с философией. Ветренко Николай Фомич – о чем-то говорит?

– Абсолютно ни о чем.

– Вот и мне аналогично. Чем-то зацепил этого персонажа Поляков, стали вместе время проводить – в задушевных беседах, имею в виду. Постоянно были вместе, постоянно общались. Вот скажи, Андрей Николаевич, что общего между вором и вузовским преподавателем философии?

– Ничего. Разве что философия…

Светлана засмеялась:

– Ответ принимается. В этом, возможно, и суть. Зэки, конечно, слышали обрывки их бесед, но мало что понимали. Была там и философия, рассказывали друг дружке о себе, Поляков пересказывал содержание каких-то книг, высказывал свое мнение о прочитанном. Вот скажи, обычному зэку это надо? А Ветренко оказался вдруг необычным. До того как с Поляковым сошелся, мрачнее тучи ходил, бывало, что и своих поколачивал – персонаж вообще лютый был, с такой, знаешь ли, убийственной биографией. Всегда угрюмый, молчаливый. Впоследствии многие отмечали, что этот фигурант другим стал, человечнее, что ли. Зэки в философии не сильны, и словарный запас у них ограничен, так что не всегда понятно, что хотят сказать. Поначалу они усмехались – мол, блатной с интеллигентом спелся. Ветренко в долгу не остался, пару морд расквасил, одному шею сломал – тот потом полгода головой повернуть не мог. Вот как ты после кирпича по голове… Извини. В общем, понял народ, больше не лезли, Полякова не гнобили, не обижали – попробовали бы только. Эти двое сидели в углу в свободное время, тихо общались. Не знаю, можно ли это назвать дружбой или чем-то еще… Один из местных выживших политических – тоже, кстати, преподаватель, только сопромата, – мне такую штуку сказал: мол, отношения их были как учителя и почитающего его ученика.

– Да уж, зэк многому научит, – проворчал Некрасов.

– Ты не понял, Андрей Николаевич. В роли учителя выступал Поляков.

– Ерунда, – фыркнул Некрасов.

– А теперь самое интересное. Извини, что напоследок. Это я так, для пущего драматизма. – Голос Светланы торжественно зазвенел – это чувствовалось даже сквозь частокол помех. – Блатная кличка у нашего Ветренко… Сам догадаешься?

– Стилет? прошептал Некрасов и почувствовал, как похолодела спина.

– Браво, Андрей Николаевич, вы чрезвычайно догадливы. Любимый инструмент нашего фигуранта. Предпочитал в работе именно его. И еще информация для размышления. Полякова амнистировали в январе текущего года. Ветренко – через месяц…

– Подожди. – Андрей заволновался. – Но там ведь есть его фотография? Старые личные дела или что-то еще? Ты видела его лицо? Не поверю, что не просила показать…

– А вот с этим небольшая проблема, – вздохнула Светлана. – На зоне бардак, часть архива сгорела – кстати, в начале февраля. Личное дело Ветренко так и не смогли найти. Мы обыскались, Андрей Николаевич. Товарищ Копылов ругается страшным матом, разносит подчиненных, но факт остается фактом – фотографии нет. Не исключается злой умысел.

– Безобразие… Но его ведь как-то описывают все эти люди?

– Ну да, они же все такие завзятые физиономисты, – вздохнула Светлана. – Зэки лысые, одеты одинаково, все на одно лицо. Характерных примет у Стилета не было – родинки там во всю щеку, кривого глаза. Человек как человек, вот глаза только страшные, немногие его взгляд выдерживали… Художников здесь нет, портрет нарисовать не могут. Даже персонал теряется. Средний рост, средняя комплекция. Неплохой, кстати, лицедей, вполне может изобразить кого-то другого. Кто-то вспомнил, что Стилет однажды поминал, что его отец с матерью – из служителей больших и малых театров, видимо, талант и впитал…

– Возраст?

– Ну, когда Поляков прибыл на зону, Стилет был даже моложе его – лет тридцать было. Так что сейчас ему лет 45–46…

– Постой, Светлана, – опомнился Андрей. – Ты что мне тут голову морочишь? Ну, сгорело личное дело с фотографией, так что, других нет? Ведь где-то его брали, заводили уголовное дело, фотографировали, снимали отпечатки пальцев. Наша страна – это тотальный учет и контроль…

– Ты мне даже договорить не даешь! – воскликнула Светлана. – Стилет родом из Таврина, это наш регион, крупный рабочий поселок к западу от Красноярска. Он упоминал этот населенный пункт, мол, последний раз прибрали под Красноярском. Кстати, за то, что прирезал троих – тоже уголовников, но из другой банды. Получил, если не ошибаюсь, двадцатку. Ты совершенно прав, Андрей Николаевич, на обратном пути из красноярского аэропорта я заскочу в краевое управление МВД – надеюсь, и там найдутся добрые люди…

– Подожди, – не унимался Некрасов. – Почему Стилета амнистировали? Он не попадает ни под какую категорию.

– А ты с кем сейчас разговариваешь? – удивилась Светлана. – Не я же раздаю эти амнистии. Человек исправился, выразил желание остаток жизни прожить честно в обществе – что тут непонятного? Все, Андрей Николаевич, ты меня от работы отвлекаешь…

С третьей попытки Андрей пристроил трубку на рычаг. Руки тряслись, трубка соскальзывала. Присутствующие смотрели на него с каким-то благоговейным трепетом.

– Что уставились? – пробормотал он. – Священную корову увидели?

– Ёксель-моксель, Андрей Николаевич… – зачарованно проговорил Пантелей. – Это что же получается – мы в шаге от разгадки?..

Но на следующий день Светлана не позвонила. В обеденный перерыв Некрасов яростно гипнотизировал телефон – не помогало. Нервы были на пределе. Тихо психовал в своем кабинете Броницкий. Подчиненные метались по городу, выясняли, кто такой Ветренко. Парочка нашлась – местный долгожитель, помнящий Русско-турецкую войну, без родни, совершенно один; и мелкий воспитанник детского дома, которому фамилию просто придумали. Нигде никаких следов. В блатном мире такой фамилии не знали. Со Стилетом… тут сложнее. Но те, кто могли что-то рассказать, делали вид, что ничего не знают, а закрывать и колоть их было не за что!

Светлана объявилась через день собственной персоной – в третьем часу пополудни. Весь отдел в полном составе смотрел на телефон. Тихо отворилась дверь, она вошла – бледная, сосредоточенная, как-то крадучись ступала. Все уставились на нее, как на привидение. Андрей начал медленно возвышаться над столом, хотел выйти, но сообразил, что обниматься неуместно. Да и Светлане в эту минуту меньше всего хотелось обниматься. Она села на стул, бросив под ноги сумку, положила руки на колени. Пальцы ее дрожали.

– Тебя что, на парашюте выбросили из пролетающего самолета? – неловко пошутил Андрей.

– Доброго денечка, Светлана Анатольевна, – тихо поздоровался Ветлужный.

Светлана машинально кивнула.

– Долго возилась, Андрей Николаевич, извини. Пока летела, пока в Таврино, потом опять в Красноярск… Добрые люди до Качинска подбросили – я же говорила, что мир не без добрых людей…

– Ты выяснила?

– Да.

– И?

Минута откровения тянулась очень долго. Светлана вздохнула. Обозрела присутствующих. Как-то угрюмо, исподлобья уставилась на Сиротина. Старший лейтенант выдержал взгляд, но занервничал, начал приподниматься:

– Эй, Светлана Анатольевна…

Но она уже смотрела на Ветлужного – долго, привередливо. Савелию Петровичу это очень не понравилось, он стащил с носа очки, стал их судорожно протирать носовым платком.

Светлана перевела взгляд на Пантелея. В эту минуту постучали в дверь, и всунулся водитель Анатолий с каким-то робким лицом.

– Виноват, Андрей Николаевич… вам никуда не надо? Юрий Алексеевич отпустил меня – у супруги именины сердца, так сказать. Сказал к вам зайти, прежде чем уйду, – вы же не едете никуда?

– Нет, Анатолий, – вкрадчиво произнес Некрасов. – Наши лучшие пожелания дражайшей супруге.

– Ага, понял! – Анатолий исчез.

Все присутствующие пристально смотрели на закрывшуюся дверь.

– Это не он, – разлепила пересохшие губы Светлана. – Хотя и мог бы прокрасться «огородами», пока мы с тобой, товарищ капитан, стояли на углу и обсуждали Поляковых, зарезать Фальцета, прибить тебя кирпичом и благополучно вернуться в машину. Признайся, были такие мысли?

– Хорошо, это не он, – кивнул Некрасов. – Тогда кто?

– Дядя Степа.

– Какой дядя Степа? – Голос захрипел, Андрей закашлялся. Ведь смешно же и глупо! Остальные потрясенно смотрели Светлане в рот.

– Андрей, не тупи, – рассердилась Светлана. – Наш дядя Степа, водитель горотдела…

– Ты сошла с ума? – Он глянул на остальных, как бы ища поддержки коллектива.

– Я тоже так подумала, – кивнула Светлана, – когда увидела его фото – кстати, вполне качественное. Да, он там значительно моложе, но не узнать невозможно. Странное, вообще, дело, – начала она рассуждать. – Вроде что такое человеческое лицо? Глаза, еще три дырки – и все. А ведь не встретишь среди миллиардов лиц двух одинаковых – понимаешь, к чему я клоню?

– Подожди, Светлана Анатольевна, – замороченно замотал головой Пантелей. – Ты сейчас про того дядю Степу, который возит нас на своем драндулете?

– Именно! – Светлана начала раздражаться. – Рулит, незаметный, мастеровитый, то ворчливый, то добродушный. Сермяжная душа, весь такой от народа… Вопросов никогда не задает, крутит себе баранку, все видит, все слышит, всегда находится в курсе всего… Да-да, Андрей Николаевич, сколько раз мы в присутствии дяди Степы обсуждали в машине свои дела? Ведь он никто, пустое место, просто водитель… А мы олухи царя небесного – так наказывать нас за это надо! Он ждал нас в машине, когда ты допрашивал свидетеля на реке после убийства Щадрина, видел его физиономию. Ее и описал – как якобы мужика, блуждающего по переулкам после убийства Головаша. Типа преступника, возвращающегося на место преступления. Не было никакого мужика! Переулок был пуст! Стилет ничем не рисковал – под такое описание любого бери. Но ты же умный, вот и связал выдуманного персонажа с Никифоровым. Был бы дурак – не связал бы. А Стилет все тонко рассчитал. И мы на поиски этого свидетеля убили кучу времени – до сих пор вон Пантелей его ищет… А с Фальцетом что? Они во дворе с Анатолием анекдоты травили, когда я подошла, и мы обсуждали, куда поедем. А Стилет уникум – уши во все стороны слышат. Он сказал, что машина неисправна, а поди проверь, так ли это.

Мы уехали с Анатолием, а он побежал в арку – попутку ловить. Мог бы не успеть, но успел – мы ему так четко адрес описали. Видно, Фальцет действительно много знал. А то, что нас с тобой не убил, – так не было у него такой задачи, да и свои же люди – коллеги по нелегкой милицейской работе…

– Черт, а ведь складно базаришь, Светлана Анатольевна, – поразился Сиротин.

– Да ничего и не складно, – фыркнул Пантелей. – Дядя Степа – он ведь старый, а Стилету, сами говорите, максимум 46…

– Да нет, Пантелей, ты не прав, – вздохнула Светлана. – Дядя Степа только выглядит плохо, а на самом деле он не старый. Зона, знаешь ли, не молодит. Еще и образ такой – простоватый водитель, хорошо поживший на этом свете: ноги волочит, прихрамывает, за сердце держится – одышка, мол, у него… Черт возьми, да это же превосходный артист…

– Он, кстати, здесь недавно, – задумчиво произнес Ветлужный. – Дай бог памяти, с середины марта водилой при горотделе трудится… Ильич, что до него был, постарел безбожно, зрение в ноль упало, в педалях стал путаться – вот его и спровадили на пенсию, от греха подальше…

– Как с середины марта? – резко повернулся Некрасов. – Вы охренели, товарищи офицеры? Я здесь появился в первых числах апреля! Это что же, дядя Степа на две недели раньше меня устроился?

– Выходит, так, – пожал плечами Ветлужный. – А кому это интересно? Ну, водила – возит и возит. Да они как мебель. Вот тебя, признайся, очень волновала подноготная дяди Степы? Ну, обычный шоферюга, нормально возит, обитает в кочегарке… Раз он здесь, значит, так надо, значит, устроился на работу на всех законных основаниях…

– На каких еще законных основаниях? – вскричал Андрей, тут же осекся, опасливо уставился на дверь и заговорил тише: – Как амнистированный зэк, сидевший за кровавые убийства, мог на законных основаниях устроиться водителем в милицию? Я все понимаю, бюрократический бардак, кадровый голод, но это как-то чересчур! И с чего вдруг амнистированный зэк так умело управляет машиной, понимает, что у нее внутри?

– Это как раз объяснимо, – тихо сказала Светлана. – На зоне Ветренко работал водителем грузовика на лесозаготовках. Возил рабочую смену, оборудование, прочие грузы. То, что уркам западло работать… скорее миф. Разные урки бывают. С ума ведь сойдешь – десятилетиями ничего не делать. Так что с автотранспортом Стилет дружит.

Воцарилась оглушительная тишина. Люди застыли в оцепенении.

– Ну и чего сидим? – вкрадчиво спросил Некрасов. – Будем брать Стилета или пусть живет?

– Командуй, командир, – с какой-то обреченностью произнес Сиротин.

– Когда я шла, «газик» стоял во дворе. – Светлана почти шептала. – Но дядю Степу не видела…

– Действуем крайне осторожно, – предупредил Андрей. – Никаких «вы арестованы», «именем закона» и все такое. Подходим как ни в чем не бывало, можно поздороваться, наваливаемся числом не меньше трех, выкручиваем руки, сразу надеваем наручники – за спиной, не хватало нам еще жертв при задержании… Все уяснили? Пантелей, тебя это тоже касается. Не переиграй.

Момент был ответственный. Люди по одному выходили из отдела. Но дяди Степы нигде не было! Встречные пожимали плечами, качали головами – нет, не видели. «Газик» действительно стоял во дворе – сиротливый, с разобранным стартером. Хватило нескольких минут, чтобы все забегали! Новость распространилась мгновенно. В здании и вокруг него дяди Степы точно не было. Смертельно побледнел и схватился за голову подполковник Броницкий: вы вконец с катушек слетели, товарищ опер?! Признайтесь, что это ошибка или идиотский розыгрыш! Кровавый убийца – водитель горотдела?! Кто-то вспоминал, что сегодня дядю Степу точно не видели, вчера вроде был, но только в первой половине дня – после обеда бесследно пропал, никого не предупредив. Но кого бы это насторожило – может, у начальства отпросился по неотложным личным делам? Трясся и заикался водитель Анатолий – он еще не покинул здание, чтобы бежать на именины своей половины.

– Охренели, товарищи? Что вы несете? Это же дядя Степа! Мы пересекались с ним вчера, примерно в час дня: дядя Степа ковырялся в недрах «газика», а я жаловался, что, похоже, придется руль снимать, а то до этой «болячки» просто так не добраться. Перекурили, дядя Степа смешной анекдот рассказал – он вообще мастер по этой части…

Целая толпа вооруженных людей устремилась через дорогу в кочегарку. Выломали дверь подвернувшимся ломом, проникли внутрь. Жил Стилет по-спартански: аккуратно заправленная кровать, мебели почти нет – стол, стул, немного посуды. Но одежда в шкафу имелась, и весьма разнообразная: брюки разных фасонов, рубахи, кофты, даже вполне приличный плащ и шляпа. «Кто-нибудь может представить дядю Степу в шляпе?» – задала напрашивающийся вопрос Светлана.

Стилет как в воду канул. Группа вооруженных лиц устремилась обратно в горотдел. Учреждение стояло на ушах, сочился ядовитой пеной подполковник Броницкий.

– Товарищ подполковник, давайте оставим на потом все разборы полетов, – предложил Андрей. – Время уходит. Преступник еще может находиться в городе. Поднимайте всех людей, пусть присылают подкрепления из соседних городов и поселков. Перекрыть все дороги из города, пристань, автостанцию, железнодорожный вокзал, аэропорт… Пусть усиленные наряды прочесывают город, все заброшенные строения, злачные места, подземные коммуникации… Да, товарищ подполковник, мы совершили ошибку – и вы, кстати, тоже, но еще есть возможность ее исправить.

Броницкий бушевал: ему эти мелкие людишки еще на вид ставят! Но быстро прогорел, включился в работу.

Всем постам рассылали ориентировки, приметы преступника. Милиционеры ржали: да мы что, дядю Степу не знаем?

Андрей в изнеможении опустился на свое рабочее место. Он был полностью выжат и растоптан.

– Светлана, какого черта? Ты вчера из Таврина не могла сообщить? Такие новости надо «горячими» рассылать! Мы бы взяли его! А теперь где искать? Время у него было, давно из города свалил!

– Андрей, угомонись, – поморщилась Светлана. – Я узнала об этом поздно вечером, а дядя Степа пропал еще в обед. И кому бы я сообщила – дежурному по горотделу? Хотела тихо, без шума…

– Ладно, извини, – буркнул он. – Нервы, сама понимаешь.

– Стилет не дурак, согласись, – устало заявила Светлана. – Это дядя Степа был простой как три копейки, а Стилет… он другой. Прекрасно знал, когда пропадать. Весь горотдел был в курсе, куда я поехала. Ну, дядя Степа и просек, что скоро его разоблачат. День-другой выждал – что бы я успела сделать за это время? – потом покопался на прощание в своем «газике» и свалил по-тихому. Но только ты не прав, что он уже покинул город. Он где-то здесь, он не может просто так уехать…

– Почему?

– Не знаю, не могу сказать, я просто это чувствую… Ты ведь тоже это чувствуешь, признайся? О чем говорит твоя интуиция?

– Хочешь сказать, что у Стилета в городе остались незавершенные дела? Горячо надеюсь, что это не новые убийства… Я вот о чем подумал, Светлана. Стилет, каких бы пядей во лбу он ни был, не способен провернуть все это в одиночку. Ему нужна информация, нужна какая-то поддержка… В конце концов, не сам же он пришел устраиваться в горотдел? А если и сам – то уже по протекции. Он же Стилет – то бишь Николай Фомич Ветренко. А у нас значится как Буторин Степан Акимович…

– Вот! – обрадовалась Светлана. – Все правильно! И что-то нам с тобой подсказывает, что связь с сообщником вынудит Стилета остаться в городе хотя бы на время. Мы не можем понять почему, но интуиция ведь редко подводит?

В городе проводились плотные поисковые мероприятия. Несколько раз за ночь в разных районах Качинска гремели выстрелы. Милиционеры натыкались на бандитские «малины», уголовники оказывали сопротивление. Двое сотрудников за ночь получили легкие ранения, пятерых уголовников скрутили, двоих застрелили. «Ладно, хоть что-то», – ворчал наутро подполковник Броницкий, просматривая сводки.

Стилет пропал со всеми потрохами. Хоть бы раз где-нибудь засветился! «Секретные сотрудники» и выжившие стукачи расстроенно пожимали плечами.

– Вновь пройдемся по бывшим подозреваемым, товарищ капитан? – предложил Пантелей. – Кто там у нас? Ладно, отца Полякова оставим в покое, пусть спокойно разводит своих пчел. А вот насчет пропавшего без вести брата Полякова…

Сиротин застонал, схватился за голову.

В кабинет без стука вошел уполномоченный Сумин, придвинул стул, сел напротив Некрасова. Смотрел внимательно, очень многозначительно.

– И вам здравствовать, Павел Леонидович, – вздохнул Андрей.

– Объясните мне, Некрасов, – вкрадчиво начал особист. – Я правильно понимаю создавшуюся ситуацию? Преступник, убивший без малого десяток людей, в том числе представителей власти, работал водителем в горотделе милиции, и никому не приходило в голову, что у вас под носом находится скрытый враг?

– Совершенно верно, товарищ Сумин, – согласился Андрей. – Скрытый враг находился у нас под носом, и мы его не выявили. Враги бывают разные, товарищ Сумин, случается, что и умные.

– Тогда что вы тут все делаете? – прищурился особист.

– Работаем, Павел Леонидович. Как-то ведь выяснили, что Буторин враг? Или вы считаете, что эта новость снизошла на нас божьим откровением? Дай бог, и самого Буторина найдем, а также его сообщников, если таковые есть.

– Сидя в кабинете? – криво усмехнулся особист.

– В том числе.

– Позвольте замечание, товарищ Сумин, – вдруг подал голос Сиротин. – Когда товарищ Берия стал народным комиссаром и возглавил НКВД, в органах начались крупные чистки. Мы правильно понимаем, что преступники, готовившие тяжкие преступления, в том числе против представителей власти, работали рядом с вами и никому не приходило в голову, что это скрытые враги?

– Сиротин, вы забываетесь! Вы что сейчас сравниваете? – вспыхнув, чуть ли не прокричал Сумин.

– Полагаете, это другое, товарищ уполномоченный?

– Лаврентий Берия – враг народа!

– Об этом узнали совсем недавно. А до этого он был правой рукой товарища Сталина и все его действия считались правильными.

– Сиротин, вы что себе позволяете! А ну, прекратите немедленно! – Сумин ударил кулаком по столу. Подпрыгнула крохотная фарфоровая безделушка, упала на пол и разбилась.

– Спасибо, товарищ Сумин, – вздохнул Некрасов. – Полагаю, на счастье?

– Да пошли вы все… – прошипел особист, резко поднялся и вышел из кабинета, хлопнув дверью. От резкого удара посыпалась штукатурка.

– Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав… – меланхолично прошептал Ветлужный.

– Ну на хрена ты это начал? – покосился на товарища Андрей.

– Не могу я, командир, когда он здесь, – пожаловался Сиротин. – Трясти начинает. Да ничего не сделает, не те они уже.

– Плохо ты о них думаешь, – проворчал Некрасов.

Вошла Светлана, снова бледная и с нервным тиком. Села на свое место, закрыла лицо ладонями.

– Что еще? – спросил Андрей, а сердце тревожно екнуло.

– Все отлично. – Светлана отняла ладони. – Ударными темпами проводим расследование. Стилета на работу в милицию принимала наша кадровичка Круглякова Серафима Павловна. Я с ней весьма убедительно поговорила полчаса назад, довела женщину до слез. Она отнекивалась, но потом призналась: за Степана Акимовича Буторина – а именно на это имя у «соискателя» был паспорт – просила знакомая Серафимы Павловны, с которой она познакомилась в библиотеке. Внешне все было чисто, но знакомая попросила не распространяться, что Буторина взяли на работу по протекции. Она представила дядю Степу как первоклассного водителя. Нормальных кадров у нас действительно не было – где их взять? Мужики пьющие, безответственные, а этот – ну просто образец. И где-то в районе 16 марта дядя Степа вышел на работу, сразу зарекомендовав себя ответственным и толковым работником. Знакомую, которая порадела за своего человечка, звали… Анна Полякова.

– Вот же дерьмо!.. – Некрасов бросил на стол карандаш. Тот попрыгал и упал рядом с осколками фарфоровой безделушки.

Народ проникновенно безмолвствовал. Многое становилось на свои места.

– Светлана, ты гений, – пробормотал Андрей.

– Я злой гений, – со вздохом поправила девушка.

– Это неважно. Анна, которую мы ранее отвергли, все же оказалась сообщницей… Кое-что начинает сходиться, товарищи. Почему Стилет решил отомстить за Полякова – это мы еще выясним. Он прибыл в Качинск, Поляковы уже были здесь – их пребывание в Красноярске не затянулось. К Дмитрию не пошел, но встретился с Анной… Черт возьми, товарищи… – Озарение приходило как-то пошагово. – А если она и есть мозговой центр этой преступной группы?

– Даю подсказку, – оживился Ветлужный. – Вполне возможно, что именно Анна держит Стилета в городе, это и есть его незавершенное дело… Ему нужно встретиться с Анной – в обход, разумеется, Полякова. Мы же по-прежнему, надеюсь, считаем Дмитрия непричастным? Если Стилет и Анна уже встретились – то мы пролетаем как фанера над Парижем, придется брать только Анну. Если же нет – а так, скорее всего, и есть, поскольку Стилету надо отлежаться, переждать, пока уляжется ажиотаж… И еще одна ремарка, Андрей Николаевич. В том, что Стилет был в курсе наших дел, есть и один положительный момент. Он знает, что разработку Анны мы прекратили и слежка за ней снята.

– Вы, кстати, тоже неплохи, Савелий Петрович, – похвалил Андрей. – Признайтесь, есть еще порох в пороховницах?

Он встал и, не сказав ни слова, вышел за дверь, заспешил к лестнице.

На обратном пути от Броницкого Некрасов обнаружил Сиротина, сидящего на лестнице у окна. Опер сильно сутулился, угрюмо смотрел на забор, ограждающий задворки горотдела.

– Задержись, – буркнул он, шумно затянулся и с яростью раздавил окурок в банке из-под кильки.

– Снова за свое? – заподозрил неладное Андрей.

– А у тебя у самого ничего не чешется? – Вадим уставился на товарища колючим взглядом. – Стилет – ладно, он убийца, холодный изувер, убивает не только по делу, но и невиновных – тут ты прав. Депутат Нестеренко, Шило, Фальцет – они никому не навредили. Стилет должен ответить за содеянное. Но Анна Полякова при чем? Кого она убивала? Ну, вступила в сговор со Стилетом – но мы догадываемся о ее причинах, верно? Ты хоть представляешь, что у нее творилось в душе все эти 15 лет? Какая она убийца? Уверен, что она даже не знала о планах Стилета.

– Но мы же разберемся, верно?

– Мы-то, может, и разберемся, но Сумин в нее вцепится как пиявка, раздует, как всегда, и дело для Анны закончится вышкой, – со злостью выдохнул Сиротин. – Мы-то понимаем, что ею движет, а Сумину плевать, такие люди мелочами не заморачиваются, шагают по трупам. Ладно, если Полякова не зацепят. Но как он один выживет? Мы с тобой возьмем над ним опеку?

– Подожди, я не понял, что ты предлагаешь? Отодвинуть Анну от этого дела? Я закон не нарушаю, ты же знаешь.

– Правда? – усмехнулся Сиротин. – Помнишь, как под Партизанском гнались за двумя гнидами, растерзавшими продавщицу? Я последнего пристрелил – он уже беззащитен был. Могли живым взять. Помнишь, что ты сказал тогда? «Не возражаю, мол, собаке – собачья смерть, они сами поставили себя вне закона. Скажем, что оказывал сопротивление и пришлось пристрелить». И это было правильно, командир. Незаконно, но правильно.

– Ты сравниваешь эти вещи?

– Да это те же вещи! – Сиротин спохватился, понизил голос – на них уже оглядывались. – Незаконно, но справедливо. О чем ты мечтал, когда шел в милицию, – о царстве закона или о царстве справедливости? Подумай на досуге. Не вижу ничего другого, только жертвы разные. Там – отмороженные урки, здесь – благообразные люди с положением, живущие сытой, спокойной жизнью. Они – те же убийцы. Самоуправничали, фабриковали дела, чтобы выслужиться перед начальством – за что и получили. Вдумайся. Щадрин и компания упрятали Полякова и многих других просто ни за что, фактически отправили умирать. То, что Дмитрий выжил, считай, повезло. Но ты бы хотел такой жизни? Почему они заслуживают чего-то другого? Потому что чистенькие и безнаказанные? Да их бы и судить никто не стал – Сумин все равно отмажет. То есть ты считаешь, что было бы нормально, проживи они до глубокой старости и умри от естественной смерти? Это справедливо?

Это не было справедливо. Сколько можно уже рвать ему душу?! Да, он не ангел. Но меру знает. И сделает все законно – пусть даже до конца дней будут являться во снах все невинно убиенные в этой стране…

– Что ты хочешь, Вадим?

– Анну оградить от всего этого. Она жертва – не только системы, но и Стилета. А лучше оставить ее в покое, Стилета взять, Анну не трогать.

– Влюбился в нее, пока допрашивали?

Это был неправильный вопрос: Сиротин так стиснул челюсти, что скулы покрылись сыпью.

– Извини, вопрос снимается. Ты не по любви, тебе за державу обидно. Еще раз извини. Броницкий уже в курсе – от него иду. По-другому не мог, сам понимаешь. Напоет ли он Сумину? Да. Этот маховик уже не остановить, Вадим. Одно могу обещать – будем разбираться со всем тщанием. А насчет закона и справедливости… Закон был всегда превыше всего – с этой установкой я и шел в милицию. Закон должны соблюдать все, а плохих законов не бывает. О справедливости, как об отдельной категории, тогда не думалось. Эти вещи казались неразрывными – закон и справедливость. И не надо меня стыдить – за то, что я всего лишь делаю свою работу…

Наблюдение за Анной установили скрытное. На этот раз действительно скрытное. Ошибиться не могли – такая ошибка стоила бы очень дорого. Идея, что Стилет придет к Анне, была лишь вариантом, а не уверенностью – мог и не прийти. Или уже приходил. Но что-то в этой затее определенно имелось… «Никаких бабушек с колясками у подъезда, – сразу предупредил Андрей. – Никаких пенсионеров с газетами, влюбленных на лавочке. Такие штучки Стилет раскусит на раз – еще на подходе». Решение пришло – дом напротив. Точно такой же, как дом Поляковых. Квартира на первом этаже, граждане потерпят и потеснятся. Наблюдать из-за тюлевых занавесок в квартире. Кроме наблюдателей должна быть группа захвата. Стилет появится – мимо не пройдет. Черного хода в доме нет. Да, возможно всякое: проспали, прозевали, на этот случай запасной вариант: вторая квартира. В том же доме, но в другом подъезде. Та же схема. То, что проморгают оба наблюдателя, – маловероятно. И неважно, как долго придется сидеть – день, неделю…

А вот за перемещениями Анны наблюдали – на эту задачу Броницкий выделил двух опытных ищеек. Они практически не высвечивались. В будние дни Анна выходила из дома в одно и то же время, спешила на трамвайную остановку, проезжала несколько пролетов, шла к невзрачному строению, где находилась ее контора. До шести вечера занималась своей рутиной – вклеивала фото в паспорта, сверяла прописки. Всех входящих в контору фиксировали. Но сомнительно, что Стилет пришел бы на работу к Анне. В шесть вечера она бежала на остановку, садилась в трамвай. Если последнего долго не было, нервно переминалась, поглядывала на часы. Через день на своей остановке забегала в гастроном, покупала незатейливую снедь и спешила к мужу. После ужина вдвоем выходили на улицу. Дмитрий с трудом ковылял, опираясь на костыли, Анна поддерживала его. Прогулки были короткие, возвращались домой. То, что домой к Анне Стилет не пойдет, – решили единогласно. Поляков не знает, что Стилет в городе. Хотя с некоторых пор может это и подозревать…

Три дня ничего не происходило! Семья жила в заведенном ритме. Анна металась между домом и работой, Дмитрий все дни проводил в квартире. Без жены он ни разу не выходил на улицу. Оперативники терпели, но глухо роптали, всем было не по себе. В тихих разговорах звучали слова из уголовного жаргона: «стремно», «западло»…

И все же расчет оказался верен! Стилет был человеком, а не машиной и допускал ошибки. Вечером четвертого дня, в пятницу, Анна, как обычно, вернулась с работы, подошла к дому. Оперативники заметили, что она волнуется. Постояла у подъезда, посмотрела по сторонам – затем решительно отправилась домой. Наблюдатели разочарованно выдохнули. Но через час традиционная прогулка с Дмитрием не состоялась. Анна вышла одна – в простеньком гарнитуре: длинная серая юбка, легкий жакет из той же ткани. Она заметно волновалась, кусала губы. Снова смотрела по сторонам, потом вышла на дорожку и повернула совсем в другую сторону. Свернула за угол здания, встала с торца у загородки с простенькой клумбой. Женщина нервничала, все время поглядывала на часы. Было уже без минуты восемь вечера.

Какой-то тип появился с обратной стороны: среднего роста, средней комплекции. Шел уверенно, упругой походкой, натянув на глаза козырек кепки. Руки незнакомец держал в карманах легкого, свободного плаща. Этот человек абсолютно не походил на дядю Степу. Впрочем, если хорошо присмотреться…

Он прошел по подъездной дорожке, не стал заходить в подъезд – проследовал мимо и повернул за угол, видимо, имелась предварительная договоренность. Анна шевельнулась, когда увидела его, изобразила бледную улыбку.

Беседа продолжалась лишь несколько секунд. Мужчина стоял спиной к дому напротив и не видел, что в нем происходит, а вот Анна видела. Но она не сразу среагировала. Сотрудники неслись очертя голову из двух подъездов одновременно! Не кричали раньше времени, выгадывали лишние секунды. Глаза Анны округлились от страха. Незнакомец, почувствовав неладное, резко обернулся, не вынимая руки из карманов.

– Ни с места, уголовный розыск! – взорвался двор.

Парочку мгновенно окружили, наставили на них пистолеты. Анну схватили под локти, отсекли от сообщника. Она молчала, но страшно побледнела, глаза наполнились ужасом. Мужчина не менялся в лице, стоял неподвижно. Отчасти он походил на дядю Степу, но не было тех повадок, того лица. Холодные глаза взирали на мир из-под козырька кепки.

– Руки подними! – орали милиционеры, переодетые в штатское, а Пантелей Скляров – громче всех. Мужчина никуда не спешил, злая усмешка словно впаялась в морщинистое лицо. Он медленно извлек из кармана левую руку, поднял, разжал. Извлек правую, тоже начал разжимать. В ладони лежал округлый темный предмет, уж больно напоминающий…

– Граната! – ахнул Пантелей. – Ложись!!!

Предмет соскользнул с ладони. Милиционеры брызнули в разные стороны, стали падать, закрывать головы. Это была не граната, в лучшем случае муляж. Такая популярная уловка – и всегда срабатывает! Стилет стремительно прыгнул в сторону, перелетел оградку, отделяющую двор от дорожки, вонзился в чахлый кустарник. Потребовались лишние секунды, чтобы понять – их всех поимели!

– Не стрелять! – срывал голос Некрасов. – Живым брать!

Столько нянек – и как всегда… Люди вскакивали, натыкались друг на друга, метались. Стилет пробился через кустарник, несся как горная лань. Милиционеры бросились за ним, палили в воздух для острастки. Но драгоценные секунды были потеряны. Преступник перебежал короткий пустырь, свернул вправо, к старой бойлерной, промчался мимо нее. По курсу опять возник кустарник, на этот раз глухой, непролазный, за ним каменный забор – значительно выше человеческого роста. В кустах, по-видимому, была канава, он загремел в нее, выругался, но как-то все же пролез и подпрыгнул, чтобы ухватиться за гребень забора. И все же Стилет опять допустил ошибку – позволил загнать себя в западню! Но ему просто некуда было больше бежать! Град пуль ударил по каменной ограде. Стреляли не на поражение – рядом. Пули бились о камень, рикошетили. Рука Стилета сорвалась, и он загремел обратно в канаву.

– Стилет, прекращай! – крикнул Андрей. – Еще раз прыгнешь – завалим! Выходи, Стилет, сдавайся, все кончено!

Но он был упрямым, как одно ушастое животное. У него был пистолет и, видимо, не одна обойма. Из канавы, замаскированной кустарником, прогремели два выстрела. Через несколько секунд – еще два – теперь с обратной стороны канавы. Два милиционера, оказавшиеся на пустыре, бросились обратно, залегли. Андрей перебежал, встал за дерево, осторожно высунулся. Западня была явной: забор изгибался, с одной стороны примыкал к бойлерной, а другая сторона выходила к примыкающей пешеходной дорожке, где уже накапливались милиционеры. Ему было некуда бежать! Разве что с места кувыркнуться через высокий забор – но такое проделать не мог даже Стилет. Пустырь перед кустами был пуст. Сотрудники попрятались куда могли. Стилет помалкивал. Что он мог затеять? Ох уж этот выдумщик…

Установилась хрупкая тишина. Стилет размышлял – видимо, о смысле жизни и своем месте в ней. У Андрея затекла нога, и он присел на корточки. Неподалеку за деревом притаился Сиротин – активные действия со стрельбой отвлекали от тягостных мыслей. Где-то сзади в разломанной детской песочнице ворочался Пантелей. В глазах у парня застыла какая-то подозрительная решимость.

– Стилет, может, довольно уже? – крикнул Андрей.

– А что, Андрей Николаевич, проголодался? – донесся из кустов добродушный голос дяди Степы. – Домой пора, под бочок к Светлане Анатольевне?

Вот же сукин сын! Андрей стиснул зубы. Откуда он все знает?

Кто-то прыснул за спиной, и Андрей, высунув руку с пистолетом, выстрелил три раза. Стилет отозвался тем же количеством пуль, перекатился в своей канаве. Снова со всех сторон загремели выстрелы. Какой-то милиционер собрался перебежать, но пули взбили фонтанчики под ногами, и он повалился обратно…

Светланы, слава богу, здесь не было, осталась с Анной, и уже, видимо, обе направлялись в горотдел. Ветлужный – с ними. Пенсионер по такому случаю решил покинуть свой отдавленный стул и размять старые кости.

Перебежал Пантелей, как-то замешкался, став мишенью среди кривых тополей. Стилет открыл из канавы беглый огонь. Пантелей вскрикнул, ноги его спутались, и он повалился на землю. Намокало от крови простреленное плечо. Он выл, подобрав под себя ноги и уткнувшись лицом в траву. Идиот! Что ему не нравилось в песочнице?!

Подполз один из сотрудников, стал оттаскивать раненого бойца. Ничего серьезного там не было, кость, скорее всего, не задета.

– Допрыгался, малец? – засмеялся Стилет.

Милиционеры открыли ураганный огонь. Пули трясли кленовую поросль, ломались ветки, сыпалась листва. Едва затихло, из канавы прогремели выстрелы в ответ – Стилет, как видно, сменил обойму.

И снова карусель: только отстрелялся, понесся в его сторону огненный рой. Тряслись многострадальные кусты, пули чиркали о каменную ограду.

– Прекратить огонь!!! – страшным голосом заорал Некрасов. Ему чуть дурно не стало, когда он увидел, как из подъезда шел Дмитрий Поляков на костылях и двинулся в их сторону! Это было незабываемое зрелище. Длинный, горбатый, весь переломанный, с морщинистым бледным лицом, он едва ковылял, смешно переступая здоровой ногой. Видимо, услышал выстрелы, да и Анны что-то долго не было. Он все понял. Идти не мог, но шел, шумно отдуваясь. Обогнул кустарник, вышел на пустырь. Зрелище было какое-то иррациональное: искалеченная фигура тащится по пустырю. Милиционеры изумленно таращились на Полякова, прекращали огонь. Пропели две последние «шальные» пули, и стало тихо.

Поляков подошел к кустам, остановился. От напряжения у него дрожали руки, сжимающие костыли.

– Прекратите… – захрипел калека. Голос сорвался, он закашлялся. – Прекратите, что вы делаете? Это безумие… Николай, это ты?

Кусты помалкивали.

– Николай, я был дурак, но теперь дошло… – хрипел Поляков. – Хотел отомстить за меня и, похоже, это сделал… Зачем, Николай? Я жив, я вышел… Что вы натворили? Что теперь будет с Анной? Погибнешь ты сейчас или убьешь кого-нибудь – что это изменит? Мои ноги от этого не побегут, годы в лагере не вернутся… И знаешь, еще недавно у меня была вера в людей… А теперь… что от нее осталось? – Он замолчал, переводя дыхание, потом снова продолжил: – Выходи, Николай, пожалуйста, хватит… Ты же сам понимаешь, что это все… Даже не знаю, смогу ли быть тебе благодарен…

В кустах что-то заворочалось, раздвинулись ветки, Стилет начал приподниматься. В руке у него был пистолет.

– Не стрелять! – крикнул Андрей. – В Полякова попадете!

В принципе, хороший стрелок свалил бы Стилета, но никто не решился. А тот стоял, опустив старенький ТТ, и угрюмо смотрел на Полякова.

– Ну здравствуй, – выдохнул Дмитрий. – Мы с тобой уже несколько месяцев не виделись…

У Стилета дрогнули губы.

– Зачем вы вышли, Дмитрий Сергеевич? Тут пули свистели. Это не ваша война. Я делаю то, что должен.

Голос сменился. Это был уже не голос Стилета или дяди Степы, а что-то совсем другое: уважительное, почтительное и – даже страшно подумать – что-то человеческое…

– Зачем ты это делал, Николай? – В хрипе Полякова сквозило отчаяние. – Я тебя не просил…

– Я так решил, Дмитрий Сергеевич, извините… Однажды я просто дал себе зарок…

– Боже мой… Николай, я же не просил никаких клятв, никаких жертвоприношений, я просил тебя просто понять…

– Я и понял, Дмитрий Сергеевич. Может быть, не так, как вам хотелось бы… И меньше всего я хотел подставить под удар Анну Викторовну…

– Ты подставил, Николай, и как же теперь быть?..

Стилет молчал, и в глазах его что-то промелькнуло. Показалось на миг, что сейчас он вскинет пистолет и выстрелит себе в голову. Это был бы разумный поступок, который ничем нельзя было предотвратить, разве что пристрелить Стилета раньше, чем он сам себя убьет. И, видимо, мелькнула такая мысль в его голове, но не решился. Поколебался и откинул пистолет в сторону. Потом медленно поднял руки, завел их за голову.

– Ладно, менты, вяжите! Дмитрий Сергеевич, отодвиньтесь, пожалуйста, позвольте пройти…

На него набросились всем скопом, заломали руки, надели наручники и повели. Дмитрий стоял в стороне, тяжело опираясь на костыли, и так смотрел, словно хоронил кого-то близкого…

Андрей присутствовал на предварительном допросе Анны. Она сидела, ссутулившись, потрясенно смотрела в стол, сжимала кулачки между коленями. Мир перевернулся для нее – и уже не в первый раз. Но привыкнуть было невозможно. Допрос вел следователь Третьяков – нормальный, в принципе, мужик, но больно уж исполнительный, когда речь касалась приказов Броницкого.

В глазах у Анны стояли слезы, она смотрела куда-то сквозь предметы и пространство.

– Итак, что можете сказать в связи с произошедшим, Анна Викторовна? – как-то чересчур ласково и издалека начал следователь.

– Мой муж, Дмитрий Сергеевич, ни в чем не виноват… – зашептала Анна, глотая слезы. – Прошу вас, поверьте, это чистая правда… Он наивный, чистой души человек, не способный причинить никому зла… Он против любого насилия… Господи всесильный, я не представляю, как он теперь будет жить один, он же не выживет, не сможет… Вы не понимаете, с ним рядом постоянно должен кто-то находиться… Он же даже до магазина самостоятельно не дойдет… А ему с каждым месяцем становится все хуже…

– А вы, Анна Викторовна, – вкрадчиво говорил Третьяков. – Тоже против любого насилия?

– Да, наверное… Я не знаю… – задрожала нижняя губа, на которой еще оставались следы помады. – Вы не представляете, как это невыносимо – ждать любимого человека пятнадцать лет, зная, что он не совершал ничего противозаконного… Я просто летала от счастья, когда он вернулся… Но зарплата маленькая, я постоянно должна была находиться рядом, ухаживать… Снова возвращались отчаяние, безысходность, какая-то злость… Я понятия не имела, кто его посадил, правда… Он сам не говорил, а зачем я буду об этом спрашивать? Что бы я могла сделать?

Но потом появился Николай Ветренко…

Я его уже знала по рассказам Димы: вместе сидели, вор, из блатных, но хороший, как ни странно, человек… правда, не ко всем. Дмитрий помог ему в колонии… но это долгая история… Он поджидал меня на остановке, подошел, представился… Мы с ним долго разговаривали… Он сказал, что знает тех людей, которые причинили Диме боль. Четверо из них – из нашего города… Мне он ничего такого не предлагал, но потом, когда я ему полностью исповедовалась, выплакала ему все слезы…

– Минуточку, Анна Викторовна, – перебил следователь. – То есть вы не отрицаете, что вступили в преступный сговор с гражданином Ветренко?

– Да… наверное… я не знаю… Мы кое-что планировали, я дала свое согласие, добывала для него информацию через паспортный стол, помогла устроиться на работу через Серафиму Павловну по фальшивым документам… Да, помогала, не отрицаю, туда вписать… А деньги за работу он передавал – даже не знаю кому, Николай не говорил, но он уже завел в нашем городе сомнительные связи… Боже правый, я просила его не убивать, не брать грех на душу, ведь нельзя убивать людей… Можно ведь как-то по-другому – ну, побить немного или пригрозить, чтобы они сами пришли в органы и сознались в своих преступлениях… Я, наверное, была чересчур наивна… Он обещал, но мне показалось, что как-то неуверенно… Потом ходили слухи, что в Качинске убивают людей – тех самых… Что я могла поделать? Снова с ним встретилась, просто умоляла, чтобы он прекратил убивать невиновных людей, и буквально вытянула из него обещание…

Она бормотала, изливала душу. Андрей сидел в углу, слушал. Преступная группа была налицо. Более того, Анна вполне могла принимать решения. Встретились два умных, одержимых местью человека… Ведь не только Стилет наблюдал за работой милиции! Вспомнилось вдруг, как вечером шел домой и спина чесалась. Шагнул за трансформаторную будку – мимо пробежала какая-то женщина, цокая каблучками. Черная шляпка со светло-серой окаемкой, черные туфельки… Единственный раз, когда он был в квартире у Поляковых, Андрей видел на вешалке аналогичную шляпку, видел черные туфельки на полке для обуви. И ведь даже не связались в голове эти вещи!

– Хорошо, Анна Викторовна, – беззлобно сказал Третьяков. – Теперь давайте все по порядку и через протокол. Не возражаете? Или вам нужно время, чтобы отдохнуть?

Андрей не выдержал, выбрался из своего сумрачного угла и двинулся к выходу.

Стилет сидел на прикрученном к полу табурете, что-то мурлыкал себе под нос и выдирал заусенцы из-под ногтей. Запястья были скованы наручниками. Стилет? Или все-таки дядя Степа? У входа застыл сержант с каменным лицом, за дверью – еще двое. Андрей устроился за казенным столом, раскрыл папку с бланками допросов.

– Ба, Андрей Николаевич! – обрадовался арестант. – Рад приветствовать. Как житье-бытье?

– Прекращай! – поморщился Андрей. – Выключай дядю Степу. Давай, говори, кто ты сам на самом деле.

– Без базара, начальник, – хищно оскалился Стилет. – Теперь это был совсем другой человек – циничный, непредсказуемый. Глаза смотрели тяжело, в самую душу. Кровь застыла бы в жилах от такого взгляда у нормального человека. Но это у нормального…

Андрей подумал и закрыл папку.

– Пока без протокола, согласен?

Стилет ничего на это не ответил.

– Давай сначала о делах скорбных. Бубу на хрена нам сдал, а потом самого замочил?

– А ты не догадался? – усмехнулся Стилет. – Ладно, слушай. Буба с нами на зоне сидел, освободился пару лет назад. Не по амнистии – срок подошел. Сам он из Канска, перебрался в эти палестины, ватагу себе сколотил. Пацанчик его видел, как я отъезжал от горотдела на ментовском «козлике», и Бубе нашептал – тот, конечно, страшно удивился. Подловил меня на базаре: что за хрень, говорит, Стилет? А мне, сам понимаешь, вот вообще эти встречи не в жилу. Денег захотел Буба – за молчание, так сказать. Ну и подписал себе… Про Шило я уже знал – осведомителя твоего, Сиротина. Где Буба базируется – тоже. Ну и нашептал Шилу, чтобы ментам скинул. А про меня – ни звука. Шило и доложил твоему Вадиму… А вы, блин, даже дело до конца довести не смогли. Пришлось по своим человечкам узнавать, где Буба затихарился. Ну, ты уже понял, я за эти месяцы неплохо вжился в местную блатную среду. А почему нет? День баранку крутишь – день отдыхаешь. Время есть… Двое даже узнали меня по старым делам, представляешь? Ну, пришлось их малость того, чтобы не болтали… Кстати, ты их не найдешь. О чем это я? Да. С Бубой все понятно? А с Шила что взять? Время бы прошло – и начал бы трещать обо мне на каждом углу…

– Понятно. А что с Фальцетом?

– Да та же хрень, считай. Спалил меня твой Фальцет. Он с одним из пацанчиков Горына терся, а тот меня видел, когда я Горыну про Сохатого лапшу вешал. Уж ума не приложу, как Фальцет меня выследил – ушлый был крендель. Что-то, видать, заподозрил, сложил два и два… Подозрения к делу, конечно, не пришьешь, но настучит ведь тебе, и мне плохо будет. На базаре его пырнуть хотел, где он ящики ворочает, да понял все Фальцет, сбежал. Вот тут его мандраж, походу, и схватил. Таиться начал, забрался в глушь, оттуда, видимо, с тобой и связался. Я всю голову сломал, как бы на Фальцета выйти, а тут вы сами с этой своей… Ну, понял, – холодно засмеялся Стилет.

– А Сохатого с Горыном на хрена столкнул? Только давай без «закон и порядок».

– Да вертел я твой закон, начальник, мне и понятий больше чем достаточно. Знаешь, мыслишка была – поглубже осесть в этом городе. Понравился он мне. Как-то не рассчитывал, что вы так быстро меня вычислите. Были планы уволиться из вашего горотдела, провернуть пару дел – а если уж совсем припрет, то в Крым – погреть больные косточки… Оперативный простор себе расчищал, так понятнее? А то много желающих поживиться стало, а городок-то маленький…

– Животных любишь, Стилет?

– А, ты про этого завгара? Люблю, начальник, не поверишь, очень люблю. Животные – они ведь не люди, ни в чем не виноваты. Но дело даже не в том, начальник, что я животных люблю, а в том, что они меня любят. Уж не знаю, за что такая честь, надо бы у специалистов поспрашивать. Веришь, за всю жизнь ни одна сука не укусила!

– Ладно, Стилет, с этим разобрались. Теперь давай за лирику.

– Э, нет, начальник, за лирику я с тобой базарить не буду. – Глаза арестанта снова похолодели, сделались колючими.

– А что так? – удивился Андрей.

– Бабу свою зови. Как ее там… Светлану Анатольевну. Ей скажу. А тебе не буду.

Андрей нахмурился, замешкался.

– Да не бойся, начальник, – усмехнулся Стилет. – Не трону твою бабенку. Моряк ребенка не обидит, так сказать.

Утро следующего дня выдалось пасмурным, туманным. Сотрудники где-то прохлаждались (хотя приказа расслабиться не поступало). Светлана сидела за своим столом в каком-то грустном оцепенении, смотрела в окно. Вздрогнула на стук двери, повернула голову. Смерила начальника пустым взглядом. Куда уж тут – обнять, поцеловать… Андрей придвинул стул, сел рядом, тоже не стал здороваться. Ночь провели порознь, Светлана вечером просто испарилась – и это был тревожный звоночек.

– Поговорила со Стилетом?

– Да.

– Рассказывай.

Светлана помешкала – с чего начать.

– Николай Ветренко – весьма своеобразный человек. – Она говорила как-то тяжело, не глядя собеседнику в глаза. – Его ожидало бы большое будущее, не свяжись в детстве не с той компанией и не встань на блатную дорожку. Замечательный лицедей. Может сыграть не только дядю Степу, но кого угодно, хоть профессора. Но недолго, ведь знаний-то нет… А еще у него своя философия, верит в какую-то мистику, предопределенность. По его словам, перед встречей с Поляковым в лагере пребывал в глухой моральной яме, терзался вопросами, на которые не мог найти ответа. Зачем он вообще нужен? Кто он такой? Заключенные его боялись, но радости с этого – никакой: сидеть – хрен знает сколько, перспектив – ноль. Такое, кстати, случается, я даже знала парочку таких «философов», копателей в себе. К Полякову поначалу тоже относился пренебрежительно, даже шпынял, как другие. Однажды того крепко избили – но утром встал вместе со всеми, улыбался чему-то. Потом от надзирателей летело – кто-то в тумбочку Полякову тухлые яйца подложил. А он продолжал улыбаться. Тускло, но старался. Опять получил перед отбоем – утром шатался, но стоял в строю. Любопытно стало, что за кекс такой? В чем его сила? Ведь нет никакой силы – задохлик-интеллигент, сразу видно. Поговорили. Поляков рассказывал о своей свободе – не о той, что вокруг, а о той, что внутри. И он будет жить, пока есть в нем эта свобода, поэтому, в принципе, безразлично, кто его бьет и что заставляют делать. Приводил примеры из литературы – из Достоевского, Дефо, Сервантеса… Стилету стало интересно. А Поляков так рассказывал – заслушаешься. Пригрозил блатным: кто тронет этого парня – убью.

Эти поучительные беседы у них продолжались годами – о свободе, справедливости. У блатных свои понятия об этих категориях, но как-то нашли точки соприкосновения. Стилет почувствовал себя другим человеком. По его словам, Поляков воткнул в него стержень, сделал из него личность, дал стимул жить дальше, ждать свободы. А доля зэка – это, знаешь ли, многое значит. Ну, естественно, рассуждали не только о высоких материях, но и о земных делах. Поляков рассказывал, как и кто его посадил, – безо всяких, конечно, задних мыслей; Стилет мотал на ус, запоминал. Однажды поклялся сам себе – отомстит за Полякова.

Лет через восемь Стилет считал Полякова своим учителем – именно тем, кто сделал заново из него человека. Спас его – не физически, а духовно. Поэтому отомстить за него – его долг.

Светлана помолчала, потом продолжила:

– В общем, Стилет по гроб жизни обязан Полякову. Он это вбил себе в голову – а тут и амнистия подошла. Как прощались, не знаю, он эту трепетную тему опустил. Освободился через месяц. Выкопал золотишко, когда-то припрятанное, поехал в Красноярск. Узнал, что Поляковы перебрались в Качинск – отправился за ними. Кантовался в частном секторе, встретился с Анной… Тебя еще тут даже не было, а Стилет уже изучал обстановку, присматривался к будущим жертвам… Дальше все понятно – сговор с Анной, липовые ксивы. Тандем с Анной получился весьма эффективным, к тому же у Стилета была прекрасная возможность контролировать действия милиции… Ты в курсе, что Анна выставила ему условие: не убивать невиновных?

– Да.

– Ты способен понять, что пережила эта женщина? – Светлана пытливо уставилась ему в глаза.

– Не больше, чем пережил Поляков, – буркнул Андрей. – Однако Дмитрий Сергеевич не планировал никого наказывать, тем более убивать.

– За него это сделал другой, – медленно произнесла Светлана. – Тень, которую он создал себе в лагере…

– Другие, – поправил Некрасов. – Анна Полякова многое пережила, не спорю, не дай бог кому оказаться на ее месте. Но она несет свою долю ответственности. Да, не хотела, чтобы Стилет убивал, – но почему же он тогда УБИВАЛ? – Андрей сделал акцент на последнем слове.

– А как же теперь Поляков? – тихо спросила Светлана. – Анну, может, и не расстреляют, но получит внушительный срок. Поляков не выживет.

– Не знаю, – буркнул Некрасов. – Я должен это знать? У Полякова есть отец, мачеха… Ты к чему сейчас клонишь? Предлагаешь отпустить Анну? Посадить ее в машину и отвезти до ближайшей границы?

Светлана молчала. Становилось невыносимо тягостно. Никогда еще капитану Некрасову не было так муторно на душе – не считая того дня, когда умерла его Анюта. Но он считал, что поступает правильно. В подобных ситуациях надо ломать себя через колено.

Светлана поднялась, подошла к окну.

– Почему Стилет захотел говорить с тобой? – спросил Андрей.

– Он сказал, что я баба, я пойму.

– Ты поняла?

– Да…

Опять неловко молчали. Хоть бы кто-нибудь вошел!

– Снова Дмитрий Поляков пришел… – как-то заторможенно проговорила Светлана. – Вчера приходил, сегодня опять пришел… Ему сказали, что свидания не положены, но он все равно приходит. Наверное, на автобусе приезжает, заходит в арку и стоит у зарешеченных подвальных окон, смотрит на них… Там архив, а камеры с обратной стороны здания, но он об этом не знает. Раз решетки, значит, камеры… Он хочет увидеть свою жену. Но ее там все равно нет, Анну рано утром увезли в красноярский СИЗО – как и Стилета…

Андрей вышел покурить на крыльцо. Несколько минут назад он разговаривал с Броницким. Юрий Алексеевич тоже делал вид, что его ничего не гложет. Дмитрий Поляков по-прежнему был здесь. Он стоял недалеко от арки, рядом с окнами архива, смотрел в их мутные стекла. Ему было тяжело стоять на ногах, он часто менял позы, но это не помогало. Согбенная несуразная фигура инвалида привлекала внимание – проходящие мимо сотрудники озирались. Но никто не подходил, ничего не спрашивал. Некрасов тоже не подошел – несколько раз порывался, но так и не решился. У него не было нужных слов для этого человека. А разводить сопли… это пусть другие разводят.

У Дмитрия Сергеевича больше не осталось сил, он тяжело вздохнул, повернулся и заковылял в арку. Прошел через нее и пропал из поля зрения.

Едва он скрылся, отворилась дверь, и из горотдела вышел Сумин. Видимо, стоял у окна в вестибюле, ждал, пока удалится Поляков.

– Ага, вы здесь, товарищ Некрасов, – констатировал он. – Ну что ж, на ловца, как говорится… Можно вас поздравить, дело закрыто? Вы оказались не настолько безнадежны, как представлялись. Надеюсь, дальше без глупостей и уймете наконец своего Сиротина, пока он вас всех не потопил?

Андрей молчал. Неужели так никогда и не врежет этому типу в ухо?

– Молчите – значит, соглашаетесь, – констатировал Сумин. – Смотрите, мы можем пересмотреть нашу договоренность, и Дмитрий Поляков окажется вовлеченным в этот заговор. Вам же этого не хочется? Убийца пойман – настоящий, заметьте, убийца. Сообщница также изобличена – вы же не станете утверждать, что гражданка Полякова непричастна? Ее мужа посадили справедливо – нечего было агитировать против советской власти. Потерпевшие – герои, до последнего выполнили свой долг и погибли от рук подонка, который решил отомстить за заслуженную посадку Полякова. Смотрите, ничего не перепутайте. Не стану напоминать об ответственности за отклонение от этой версии. Удачного вечера, товарищ Некрасов.

Он собрался, было, протянуть руку, но передумал – догадался, что Некрасов ее не пожмет. Распахнул тяжелую дверь и растворился в здании.

В отделе в этот час собрались все, даже Пантелей приковылял с перебинтованной рукой. «Парень из песочницы» был бледен, но держался молодцом. Говорить ему не хотелось, как и всем остальным. Сиротин по традиции смотрел волком. Ветлужный и Светлана прятали глаза. Ком застрял в горле – и, похоже, не только у него. Атмосфера угнетала.

– Да, – пошевелился Пантелей. – Забавная новость. Я теперь особенно не ходок, зато голова заработала лучше. Позвонил в комиссию по трудовым кадрам горисполкома – к ним, оказывается, стекаются сведения обо всех командировочных. Почему я этого раньше не сделал? И не подсказал никто… В общем, был такой командировочный – Юрий Михайлович Никифоров. Прибыл на комбинат «Красный рудокоп» – это в Зареченском, я как раз туда еще не добрался. Проживал на Малютинских дачах за Сухим Логом – я туда тоже не добрался… Покинул наш город через два дня после того, как мы его опрашивали, отбыл в свою родную Читу… Обычный командировочный, вполне добропорядочный человек…

Новость была забавная, но не хотелось даже ухмыляться.

– Хорошо, Пантелей, спасибо, – вздохнул Андрей. – Ты, вообще, чего приперся? Иди лечись, и дай тебе бог здоровья.

– Я попозже, товарищ капитан. – Пантелей как-то смутился. – Посижу еще, вы же сидите…

Атмосфера в отделе ухудшалась с каждой минутой. Но никто не вставал, не рвался на выход.

– Дело закрыто, товарищи офицеры, – объявил Некрасов. – Мы во всем разобрались. Всем спасибо, особенно Светлане Анатольевне, внесшей основную лепту в наше расследование. Никого не задерживаю, можете идти. Утром жду на рабочем месте.

Никто не шевелился. Светлана повернула голову, уставилась пронзительно на своего начальника. Но что он мог исправить? Принципами не поступаются. Она смотрела тяжело, как-то пугающе, и он чувствовал, как между ними вырастает стена – глухая, отчуждающая…

Это было невыносимо. Андрей поднялся и вышел за дверь…

Дело об убийствах в Качинске закрыли в конце июля 1954 года.

Буторин Николай Фомич, он же Ветренко, он же Стилет, он же дядя Степа, был приговорен к высшей мере социальной защиты. Приговор приведен в исполнение.

Поляков Дмитрий Сергеевич остался жить в Качинске. Через год умер у себя в постели. Тело обнаружили соседи, приносящие ему еду. Люди говорили, что после ареста жены он перестал выходить из дома и отказывался общаться даже с отцом.

Анна Викторовна Полякова получила восемь лет лагерей за соучастие в преступлениях. Умерла в лагере от остановки сердца в тот же день, когда ей сообщили о смерти супруга.

Вадим Сиротин уволился из органов через неделю после описываемых событий и уехал на Дальний Восток, где занялся совсем другой деятельностью.

Светлана Каретникова уволилась из органов через три месяца после описываемых событий, переехала с матерью и братом в Ленинградскую область. Ее дальнейшая судьба неизвестна.

Андрей Некрасов продолжал работать в горотделе милиции. Через два года его перевели в краевой центр – с повышением. Говорили, что он так и не женился.

Уполномоченный Сумин получил благодарность от начальства за выполнение ответственного задания и был продвинут по служебной лестнице. На новом посту работал с еще большей отдачей и усердием.

Истинная роль Щадрина и прочих фигурантов дела в официальных документах ни разу не всплывала.

Закон и справедливость, как всегда, остались на разных полюсах…