Художественное оформление серии Н. Каштыкиной.

© Колочкова В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

– Мам! А что случилось с Сашей? Я ее увидела, так обрадовалась, а она… Она взглядом будто оттолкнула меня! И мимо прошла, и даже не дала с Темой и Семой поздороваться! Что это было, мам?

Тася моргнула обиженно, и казалось, что в ее синих глазах уже набухают слезы, и если мать промедлит с объяснением, то эти слезы хлынут потоком и смоют эту прекрасную, нежную синь.

Дина молчала потерянно, не знала, что ответить дочери. Не готова была. Да и как тут можно приготовиться, какую придумать легенду, когда и сама не знаешь, как быть и что делать? Не выкладывать же все как есть? Мол, Сашины дети, Семка с Темкой, – они не просто так дети, они… Нет, это даже проговорить невозможно. Ребенку еще одиннадцать, разве она поймет? Нет, нет, ни за что…

А Тася меж тем снова заговорила, и голос дрожал, сообщая обиженные подробности:

– Близнецы хотели побежать мне навстречу, а Саша их не пустила! Но я все равно спросила – можно я погуляю с Темой и Семой на детской площадке? А она снова как глянет… И глаза такие злые… Чего это с ней, мам? Схватила мальчишек за руки и увела. Никогда ее такой не видела. Ты ведь с ней дружишь, мам! Она каждый день к нам в гости с мальчиками заходит!

– Ну мало ли! Может, у Саши настроение плохое было! – попыталась придать беспечности голосу Дина. – Не обращай внимания, вот и все!

– То есть как это – не обращай внимания? Что ты говоришь, мам? Лучше так и скажи, что не хочешь мне ничего объяснять! Скажи, я не обижусь!

– Так я и пытаюсь тебе объяснить…

– Ну да! Плохое настроение, как же! Что я тебе, маленькая? Ничего не понимаю? Да мне уже одиннадцать лет, между прочим! Раньше в это время девушек уже замуж выдавали!

– А ты что, замуж хочешь? Давай, знакомь с женихом, – смеясь, развела руками Дина.

Но смех получился довольно фальшивым. И жест этот нарочито театральный… Даже самой противно стало от собственной бездарной попытки обратить все это в шутку. А Тася меж тем продолжала наступать:

– Вы с Сашей поссорились, да? Ты чем-то ее обидела? Что-то плохое между вами произошло?

– Ну что ты… Чем я ее могла обидеть? Говорю же тебе – у Саши наверняка плохое настроение было. Знаешь, иногда у взрослых бывает плохое настроение.

– Вот опять ты отговариваешься, мам! Но я и сама догадалась, что вы поссорились! Еще вчера, на этой свадьбе у Саши и Жени! Как они называют эту свадьбу, я забыла…

– У них была медная свадьба, Тася. Правда, смешное название? Сразу слышится глухой медный звук – бум-м-м… Пришлось голову поломать, что дарить. Надо ведь что-то медное. Хорошо, что в антикварной лавке шикарный подсвечник нашелся! Старинный!

– Зубы мне не заговаривай, мам, ладно? Лучше скажи прямо – что меж вами на этой свадьбе произошло?

– Да ничего не произошло! Отстань. Давай-ка лучше за молоком сходи, мне надо бабушке кашу сварить на ужин.

– Да, я сейчас сбегаю, не проблема. Но все же? Ведь что-то случилось, да? Почему Сашина мама на меня так смотрела, будто я Плакса Миртл из Гарри Поттера?

– Перестань, Тася! По-моему, ты все преувеличиваешь! Тебе показалось!

– Ага, показалось, как же. Я же своими глазами видела, какое у нее было лицо! Почему, мам? Я ведь ничего плохого Сашиной маме не сделала, я первый раз в жизни ее видела! И вообще, я думала, что для всех это праздник. Свадьба же, хоть и не настоящая!

– Почему же не настоящая? Самая что ни на есть настоящая! Потому что временем уже чувства доказаны. Семь лет – это все-таки срок. Медную свадьбу справляют через семь лет, обычай такой.

– Да знаю я, ты мне все это уже рассказывала! И говорила, что Сашина мама тоже на свадьбу приедет! Я думала, она такая же веселая и добрая, как Саша. А тут… Как она на меня смотрела, я даже испугалась! Потом еще спросила у дяди Жени что-то такое… Мол, как это понимать?! И на меня рукой показала! И лицо злое сделала, и снова спросила – что это за безобразие, мол? Это я, что ли, безобразие, мам? Ну почему она так сказала?

Дина чувствовала, что Тасино возмущение летит в нее плотной тугой волной и нет уже никакой возможности от него увернуться. Невольно подняла руки, дотронулась пальцами до щек и поняла, что они горят предательски.

Но и молчать было нельзя. Все равно что-то надо ответить дочери. Так ответить, чтобы уйти от главного объяснения. От невозможного объяснения. Опасного.

– Ну сказала что-то и сказала, подумаешь. Мало ли что ей в голову взбрело. Не обращай внимания, вот и все.

И голос ее подвел – звучал в какой-то глупой, неестественной тональности. Еще повторила зачем-то эту дурацкую фразу: «Мало ли… Подумаешь… Не обращай внимания…»

– Ага! Все так легко и просто! Оказывается, нужно не обращать внимания! Сама-то не понимаешь, что это оксюморон? И то, что ты меня сразу домой отправила… Думаешь, я не видела, как ты перепугалась? Да на тебе же лица не было! Я не хотела уходить, а ты меня все равно отослала! Я даже торт не попробовала! Побывала на свадьбе, называется!

– Но ведь это не совсем свадьба, только одно название. А если ты хочешь торт, пойди и купи. Какой понравится.

– Уже не хочу. Я знать хочу, почему на меня Сашина мама так рассердилась! И почему так злобно смотрела? Что я такого ей сделала? Вот с места не сдвинусь, пока ты мне не объяснишь, мам!

Дина опустила глаза, вздохнула тихо. Вот что за характер у дочери, а? Ведь и впрямь с места не сдвинется, пока не получит ответы на свои вопросы! И выкручивайся теперь как хочешь… Придумывай эти самые ответы, включай фантазию. Или умело уходи от них.

– Ну, во-первых, она Саше не мама, а мачеха.

– И что? Ты хочешь мне сейчас рассказать, что все мачехи злые, да? Как в сказках? Опять меня за ребенка считаешь? Ну почему, мам?

Да, уйти от ответов не получается. Придется включать материнскую вредность с добавочной порцией раздражения, хотя это ей и не свойственно. А что еще остается?

– Ой, Тась… – постаралась она сделать ужасно недовольное лицо. – Вот не до тебя сейчас, честное слово! Я на урок к ученику опаздываю! А ты в магазин за молоком так и не сбегала, и кашу я сварить не успеваю! Ты хочешь бабушку без ужина оставить, да? Дуй давай в магазин, быстро!

– Да ладно, ладно… – проворчала Тася, выходя из комнаты. – Схожу сейчас. А кашу я и сама сварить смогу, так что иди к своему ученику.

Когда Тася хлопнула дверью, уходя, она выдохнула, прислушалась к тишине.

Не было у нее сегодня никакого урока. И молоко в холодильнике было. Просто время требовалось, чтобы как-то передохнуть, опомниться. Она и сама еще в себя не пришла после вчерашнего. И ответов для самой себя у нее тоже не было – как так все получилось и что теперь делать. И вряд ли эти ответы появятся теперь, когда осталась наедине с собой.

– Диночка, ты где? – услышала она мамин голос и поспешила к ней в комнату, торопливо пристраивая на лице подобие беззаботной улыбки.

Мама смотрела на нее встревоженно, и было понятно, что фальшивой беззаботностью ее не обманешь! Это ж мама! Она всегда ее понимала и чувствовала на своей волне. Теплой такой волне, в меру заботливой и ненавязчивой, несущей в себе свободу и любовь. А как иначе? Мама ведь не просто пожилая женщина, она проницательная и умная интеллигентка в пятом поколении. Даже имя у нее было особенное – Муза. Как мама сама объясняла – мол, твои дедушка с бабушкой, Диночка, стишатами по молодости баловались, вот им и захотелось к себе музу позвать.

– Вы чего там буяните с Тасей, Диночка? Поссорились, что ли?

– Нет, мам, не ссоримся мы. Все в порядке.

– Но я же слышала, на какой высокой ноте звучал Тасин голос! Кто-то ее обидел, да? Подружка какая-то? Она ведь у нас такая разумная девочка, а тут вдруг разбуянилась.

– Даже не знаю, как тебе сказать, мам… Если бы подружка обидела, то это была бы небольшая беда. Разрешимая. Нет, тут другое.

– А что?

– Мам… Давай потом об этом поговорим, ладно? Как-то я не готова. Не по себе мне как-то. И тебе нервничать нельзя, с утра давление высокое было, еле с ним справились! Давай потом…

– Не жалей меня, рассказывай. Подумаешь – давление! У меня уже несколько дней подряд высокое давление! Что теперь, от жизни отказываться? Овощем доживать? Нет, не хочу. Тем более сегодня как раз я вполне сносно себя чувствую, завтра уже на ноги встану. Надоело болеть! Давай выкладывай все как есть. Что случилось?

– Ну ты же знаешь… Нас ведь Саша с Женей вчера на свою медную свадьбу позвали. И тебя тоже пригласили, но ты отказалась. И хорошо, что отказалась.

– Ну? И что там произошло?

– Ужасное событие произошло, мам. Приехали Сашины родители… То есть отец с Сашиной мачехой там были. Никогда и носа сюда не показывали, а тут решили приехать!

– Да, да, я помню, Саша мне говорила. Она ведь хотела, чтобы отец один приехал, без мачехи. Что-то не заладилось у нее с мачехой, и она спрашивала у меня, как бы так отца попросить, чтобы он без нее приехал? А я ее убедила, что это нехорошо, мол. Что отец может обидеться. Что можно и стерпеть мачеху у себя пару дней.

– Вот зря ты ее убедила, мам.

– Почему? Что, эта мачеха такая ужасная оказалась? Праздник им испортила?

– Если бы только праздник… Все гораздо хуже, мам. Понимаешь, эта самая мачеха… Она как увидела Тасю… Ой, мне даже вспоминать об этом страшно!

Дина замолчала и поморщилась и схватилась за горло, будто ей стало трудно говорить. Но быстро оправилась, продолжила тихо:

– Как увидела Тасю, так сразу принялась возмущаться. И даже не возмущаться, а всякие гадости говорить! Знаешь, я так поняла: она женщина простая, довольно хамоватая, не умеет в себе эмоцию удержать, все сразу выдает первым же выстрелом. Ну, типаж такой… Сама понимаешь. Называется «пусти Дуньку в Европу».

– И что же ее так возмутило в Тасе, интересно?

– Мам, ну ты что, до сих пор не поняла, да? Тася же с возрастом все больше становится на Женю похожа. Такая же рыженькая, синеглазая, даже веснушки все Женины повторила. Это мы с тобой пригляделись, и все пригляделись, и не особо акцентируем. И Саша не знает. Но эта тетенька, Сашина мачеха! Она же впервые Тасю увидела! И понесло ее, и понесло с возмущением! Глаза свои распахнула, руку протянула и пальцем на Тасю показывает и спрашивает у Жени громко – это что такое, мол? Как это понимать?

– А Женя что?

– Да что Женя… Он растерялся ужасно. Господи, ну зачем, зачем я Тасю туда с собой потащила! Где у меня голова была? Если б ты знала, как я себя сейчас ругаю! Хорошо еще, что мне удалось быстренько Тасю домой увести и что она остальных высказываний в Женин адрес не услышала! И в мой…

– Ой, да мало ли кто на кого бывает похож! По-моему, ты все себе надумала! Есть у тебя склонность к преувеличению, да! Ты с детства была такая!

– Да какая склонность к преувеличению, мам. Ты бы видела эту женщину! Как она возмущалась… Наверное, это сходство и впрямь сразу в глаза бросается. Порода, ее не скроешь. Женя и Тася рыжие, а глаза у обоих синие. Это ж редкое сочетание – чтобы рыжие и с синими глазами. У рыжих людей обычно глаза карие, ведь так?

– Ну что ты зациклилась на этом, Дина? Ну да, похожи они. А я тебе еще раз говорю – мало ли кто на кого бывает похож! Вот я, например… Я в юности была копия Элины Быстрицкой! Но меня ж никто в родстве с ней ни разу не заподозрил!

– Ой, мама, ты не понимаешь. Тут же другое! От этой женщины же прямое обвинение в адрес Жени прилетело! И по нему было видно, что испугался. И даже побледнел.

– А ты что?

– А что я, мам? Схватила Тасю и быстро уволокла прочь. Что я могла еще сделать? Теперь она мне вопросы задает, требует объяснений. Сегодня еще и Сашу с мальчишками во дворе встретила, и Саша повела себя холодно. Не разрешила ей даже к мальчикам подойти. Господи, ну как так можно было, а? Что за женщина? Кто ее просил судьей на чужом празднике выступать?

– Да ладно, бог с ней, с этой женщиной. Лучше давай подумаем, как Тасе ее поведение объяснить. И Сашеньке… Как она, кстати, на выпад своей мачехи отреагировала?

– Да никак. Сидела вся бледная, будто замороженная. Для нее тоже это все откровением было. Ой, не знаю, что дальше будет. А главное, я не знаю, как Тасе все объяснить! И Саше.

– А ничего Тасе объяснять не надо. Само пройдет. Надо только время потянуть, чтобы у нее интерес к инциденту пропал. Отвлечь на что-нибудь более интересное. Где она, кстати?

– Я ее в магазин за молоком отправила. Скоро придет, наверное. Еще сказала, что на урок опаздываю.

– А у тебя сегодня и правда ученики есть?

– Нет.

– Так чего ж ты сидишь? Уходи быстрее! Тася придет, а вопросы задавать будет некому. Нет мамы – нет вопросов. А там посмотрим, как быть. Давай уходи быстрее! Погуляй где-нибудь, проветрись, к Тоне своей сходи, давно вы не виделись. Она ж твоя подруга, совсем ты ее забросила! Расскажи ей все, может, что-нибудь присоветует. Придешь поздно, Тася уже спать ляжет. А утром уже и забудет, что ее давеча так растревожило! Иди, иди… И поторопись, чтобы с Тасей во дворе не столкнуться! Зонтик возьми на всякий случай.

Не взяла она зонтик. А зря. На улице накрапывал дождь и вскоре грозился перейти в настоящую погодную неприятность – вон какое небо серое, неприютное. Подумала – может, и впрямь к Тоне рвануть?

Потом вспомнила, что у подруги сейчас роман в самой что ни на есть конфетно-букетной стадии, и наверняка ее дома нет. А если даже и дома, то она явно будет некстати. Нет, лучше просто погулять и подумать, побыть наедине с собой. Тем более что дождь так и не собрался, и небо высветляется потихоньку. Все по писаному прогнозу – переменная облачность. Скоро солнце сквозь облака пробьется, и будет всем счастье. Все ведь как в жизни – она та же самая переменная облачность, только и всего! Просто надо помнить, что когда набегают хмурые тучи, то вскоре обязательно выглянет солнце. А когда солнце светит и на душе радостно, то обязательно надо помнить, что скоро тучи набегут. Не бывает одного без другого. Поэтому надо уметь все принять, ведь так? И если следовать этому постулату, то и в ее жизнь пришли эти хмурые тучи? А до этого солнце вовсю светило.

Вздохнула и улыбнулась грустно. И свернула на перекрестке – решила пройтись по своей любимой липовой аллее. Она длинная, тянется посреди проспекта, справа и слева город шумит. Идешь, будто плывешь над суетой и шумом. И мысли в голове текут и уносят в былое.

Вот зря, зря она тогда не поменяла квартиру, надо было уехать, исчезнуть к чертовой матери! Почему, почему она не уехала?

Хотя да, она ж не могла… Как-то разом все в один узел сплелось. И мама заболела, и сама довольно странно себя почувствовала. Тошнило все время, голова кружилась, кое-как ноги носила. Даже к врачу пришлось обратиться, после того как упала в обморок на остановке автобуса. А когда узнала от врача, что с ней такое… Да она и не поверила, что беременна! Просто в голове не укладывалось такое! И где-то на краешке подсознания гнездилось ужасающее осознание стыда и отвращения к себе, и не хотелось думать о том, как все это вообще могло с ней произойти.

Ведь и впрямь стыдно! Осознавать стыдно, вспоминать стыдно! И уж тем более стыдно было, когда Женя все узнал. И пришел к ней, и даже настойчивость проявил. Понятно же, что эта настойчивость замешана на его природной порядочности и благородстве, поэтому она и рассердилась, и прогнала его! Слава богу, что он тогда уехал быстро и долго не появлялся. Но она все равно ругала себя последними словами – как, как она могла? Понятно, что не в себе была после похорон Марка, но все равно ей оправдания нет никакого! Она взрослая женщина, а Женя… Женя мальчишка еще. И пожалел ее тоже по-мальчишески, от всей неиспорченной жизнью души!

А как она тогда сердилась на маму, если вспомнить! Ну зачем, зачем она все рассказала Дарье Васильевне, Жениной бабушке? Понятно, что они по-соседски давно дружили, и дружба эта переросла в нечто большее, почти в родственную сердечную привязанность. Но зачем было Дарье Васильевне это знать? Она даже заплакала, когда мама ей во всем призналась, и почти кричала на нее:

– Зачем, мама, зачем? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ну кто тебя просил об этом, скажи? Почему ты со мной хотя бы не посоветовалась? Это ведь моя жизнь, между прочим!

– Но, Диночка, доченька… Не плачь, не надо, что ты, – испуганно лепетала мама, приложив дрожащую руку к груди. – Ведь согласись, нехорошо будет, если не сказать правду. Ведь получается, мы Дашу обманываем? Мы столько лет вместе, мы давно уже как родственники! Даша должна знать, что у тебя будет не просто ребенок, а ее внук или внучка. Нехорошо…

– Да почему Дарья Васильевна должна это знать? Она же только переживать и расстраиваться из-за этого знания будет! Ты об этом подумала?

– Да, я подумала. Но я не смогу так. Получается, если я буду молчать, то значит, буду обманывать Дашу? Мы столько лет с ней дружим, и я ее ни разу ни в чем не обманула, не солгала. Я просто не смогла скрыть от нее правду!

– Но это не твоя правда, мам. Это моя правда. И только я могу решать, скрывать ее или нет!

– Ну прости меня, Диночка, прости… Я ведь тоже имею какое-то отношение к этой правде, я твоя мать. В конце концов, я бабушкой буду, и Даша тоже. Как же я могу это скрыть от нее? Прости…

Мамина честность ее всегда удивляла. Фанатичная какая-то. Отчаянная. Мама считала, что простое утаивание какого-то факта от друга уже есть бесчестие по отношению к нему. И не докажешь ей, что это утаивание может быть, наоборот, спасительным. Ну зачем Дарье Васильевне было знать, кто Тасин биологический отец? Заче-е-ем…

Но что было делать? Факт свершился, Дарья Васильевна все узнала. И Жене позвонила и все сказала. А потом еще и к ним пришла, и рассказывала, как Женя обрадовался. И что скоро приедет.

Она испугалась, рассердилась, занервничала – не надо ему приезжать, мол, так и передайте! Пусть все забудет! И на звонки его она отвечать не станет! И вообще… Пусть они все ее в покое оставят. Ей и без того ужасно стыдно, и никогда этот стыд она в себе не изживет! И всегда будет Марка любить.

Но Женя все-таки приехал. И потом появился, когда Тася родилась. Заявил решительно – мол, ты думай, Дина, обо мне как хочешь, но Тася все равно моя дочь, от этого факта никуда не денешься. Я ей помогать буду, никогда не оставлю. И добавил так осторожненько: мол, я могу из Перми сюда переехать, в Екатеринбург. Жить буду у бабушки. Тебе ведь помощь будет нужна.

Она отказалась, конечно же. Зачем такие жертвы, смешно даже! И была с ним холодна, и глаза испуганно прятала. Жутко стыдно за себя было.

Женя уехал, а она опять было занялась обменом квартиры, да как-то не получилось с благим намерением. Ребенок маленький все свободное время отнимает, это ж понятно. А жаль, надо было найти время, надо было!

Хотя чего теперь жалеть об этом, когда уже случилось то, чего она втайне все время боялась! Зачем перебирать эти бусины, дела давно минувших дней. Теперь главный вопрос: как Жене из всего это выбраться? Как он Саше все объяснит? И она тоже… Как Саше будет в глаза смотреть?

Хоть бы Женя ее простил. Это она была во всем виновата, и только она.

– Саш, перестань. Ну что ты себе придумываешь? Мало ли что Людмиле Николаевне показалось? Нельзя же так, Саш.

Она сидела на самом краешке кровати, подогнув под себя ноги, и покачивала головой, и была бы похожа на маленького Будду, если бы не горестное выражение лица. Окно было открыто настежь, и в спальне ощущалась довольно зябкая вечерняя прохлада, но, казалось, Саша ничего не замечала, не чувствовала.

Женя глянул на жену и понял, что она его вовсе не слышит. Слова его летят мимо, и лицо Саши будто обращено внутрь себя, и глаза широко открыты, и бормотание это неразборчивое, пугающее… Что она тихо так проговаривает?

Подошел, сел рядом, взял в руки ее ладонь. Какая она холодная и вялая, будто неживая. Прислушался к Сашиному тихому бормотанию и снова испугался – будто сама с собой разговаривает.

– Как? Как можно было этого не увидеть? Почему ничего не замечала, как? Ведь это же очевидно! Такое редкое сочетание. Рыжие волосы и голубые глаза. Как так получилось, не понимаю? Ведь можно было сразу понять. А я… Как слепая была. Дину боготворила, а она… Ведь это жестоко, жестоко!

– Саш, перестань… Да мало ли как бывает. Я тебе все объясню! Пожалуйста, посмотри на меня, Саш! Давай поговорим, а?

Он сильно сжал ее ладонь, и Саша поморщилась и глянула на него так, будто сильно удивилась его присутствию рядом. И в следующую секунду удивление сменилось брезгливым неприятием, и глаза заволокло слезным туманом, и голос прозвучал с болезненной хрипотцой:

– Уйди, а? Я прошу тебя, Жень, уйди. Не надо мне ничего говорить. Потом поговорим, ладно? Дай мне в себя прийти. Мне же осознать все это как-то надо, решить надо, что дальше делать, как нам жить. Или не жить…

– Ну что ты говоришь, Саш, опомнись! Что ты себе надумала? Я ж тебе объясняю, Саш…

– А не надо мне ничего объяснять. Что тут можно объяснить, если все и без того очевидно? Нет, нет… Мне надо одной побыть. Исчезни куда-нибудь, а? Прошу тебя.

– Да куда я исчезну? Никуда я от тебя не исчезну.

Он слышал, какой виноватостью звучал голос, и будто этой виноватостью он сам себе подписывал обвинительное заключение. Наверное, надо было как-то смелее говорить, нахальнее! Веселее! Но не получалось у него, не получалось, хоть умри!

– Я прошу тебя, Жень, уйди. Пожалуйста. Мне надо побыть одной.

– Куда я уйду, Саш? У нас гости. Мама моя еще не уехала, и твой отец.

– Ну и что? Они завтра все равно уедут. А ты уйди. Тебе ведь можно к Юле с Родиком уехать? Они же твои друзья! Они тебя всегда пожалеют, правда? Выслушают, поймут. Как это, мол, ты облажался так, Жека, что тайны твои раскрылись?

– Саш, перестань.

– А что, не так разве?

– Но ты ведь даже слушать меня не хочешь! Давай я тебе все объясню!

– Нет. Не хочу, не хочу! Я ничего не хочу! Я ж тебе говорю – мне надо одной побыть! Осознать. Решение принять. Пока просто в голове не укладывается… Ну пожалуйста! Неужели ты сам не видишь, как мне плохо сейчас?

Он не успел ничего ответить – в комнату вбежали Темка и Семка. Как обычно, Темка гнался за Семкой в порыве мщения – опять Семка устроил ему очередную каверзу. И лицо у Семки было хитренькое и ужасно довольное, наверняка эта каверза не была безобидной. И наверняка Темкиной мстительности надолго не хватит – опять уступит братцу и быстро простит.

Он видел, как Саша смотрит на пацанов, как морщит лоб, словно изо всех сил пытается сосредоточиться. И проговорил немного льстиво, заглядывая ей в глаза:

– Вот все думаю: почему они такие разные, Саш? Близнецы же, а характеры абсолютно разные! Ты только глянь, какая у Семки рожица довольная! А у Темки серьезная.

Саша повернула к нему лицо, и он увидел, как в глазах ее мелькнуло злое раздражение. И губы сжались, будто она с трудом сдерживала в себе это самое раздражение. Будто всем своим видом давала понять – мол, не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось!

Наверное, ему сейчас и впрямь надо уехать. Надо сделать так, как она просит.

– Семка, Темка, послушайте… Я сейчас уеду, а вы тут присмотрите за бабушками и дедушкой, ладно? Поиграйте с ними, чтобы они не заскучали.

– А ты надолго, пап? – капризно спросил Темка.

– Нет, ненадолго. Скоро вернусь.

– А мама с тобой уедет, да?

– Нет, мама дома останется. У нее дел дома много. Все, пацаны, я уехал…

Вскоре он уже вырулил со двора и сразу попал в пробку, и чертыхнулся едва слышно – откуда тут пробка взялась на ночь глядя? Но тут же и смирился – ничего, можно и постоять. Невелика беда – пробка. Вот то, что Сашка дома осталась с родственниками и со своими пугающими мыслями, – это беда, конечно. Еще какая беда.

Может, надо было настоять на своем и остаться? Но как, если она его слышать не хочет? Может, и впрямь ей надо без него побыть. Никогда не знаешь, как надо, а как не надо! Или характер у него такой, не очень настойчивый и уступчивый?

И мальчишек жалко. Надо было их с собой взять. Сидели бы сейчас запечатанные ремнями безопасности в детских креслах. Наверное, чувствовали бы его виноватую озабоченность и помалкивали.

Конечно, он виноват. Очень сильно виноват перед Сашей. Надо было сразу ей все рассказать, еще тогда. Почему он этого не сделал?

Да бог его знает… Не сделал, и все. Время назад не отмотаешь, ошибку не исправишь. Теперь остается только надеяться, что Саша поймет и простит. Да, поймет и простит! Потому что не было с его стороны никакого преступления, не было!

А что тогда было?

Тогда он приехал к бабушке из Перми. Кажется, в командировку… Да, точно, в командировку! После института устроился на судостроительный завод, и его как молодого специалиста сразу послали на курсы повышения квалификации в Екатеринбург. Да, все так и было.

Он всегда любил ездить в гости к бабушке. И когда школьником был, и в студенческие годы. Сначала с родителями ездил, потом его одного стали отпускать – благо, что от Перми до Екатеринбурга ехать недалеко. Квартира у бабушки была большая, она одна в ней жила. У него даже своя комната в квартире была, и окна выходили на главный проспект, на котором всегда было шумно и людно. А как бабушка ему всегда радовалась, это ж была отдельная песня! Всегда сообщала эту радостную новость подруге, Музе Леонидовне, она этажом ниже жила. Звонила ей тут же:

– Музочка, у меня радость! Женечка приехал! Приходите к нам в гости вместе с Диной и Марком! Я пирог пеку!

И они обязательно приходили – Муза Леонидовна, ее дочь Дина, муж Дины Марк. Он всегда ждал их с трепетом – такими они казались необыкновенными! Имена тоже были под стать – Муза, Дина, Марк. Разве у обычных людей могут быть такие красивые имена?

Дина каждый раз произносила с улыбкой:

– Женечка, как ты вырос! Совсем взрослым стал! Молодец!

И, обернувшись к бабушке, добавляла со смехом:

– Вот гроза девчонкам растет, правда? Не одно сердце разобьет. Видно же, какой красавец из него со временем вылупится!

Бабушка расплывалась в довольной улыбке, а он краснел отчаянно. Ну какой из него красавец, в самом-то деле? Рыжий, конопатый, стеснительный… Одно только достоинство и есть – глаза синие, яркие. Хотя они просто кажутся яркими – из-за рыжих ресниц. Были бы ресницы черными, как у всех, тогда бы нормально было. А так… Он уже привык к тому удивлению, когда люди при знакомстве произносили эту фразу – мол, надо же, какое редкое сочетание! И стеснялся еще больше. А уж относительно этого выражения Дины «не одно сердце разобьет» и говорить нечего, оно вообще его в ступор вводило. Тем более что Муза Леонидовна тут же принималась вспоминать, как он, будучи семилетним пацаном, лихо сделал Дине предложение руки и сердца. Она тогда замуж за Марка выходила, и все только о свадьбе и говорили. А он слушал, хмурился, пыхтел… Потом подошел к Дине и выговорил звонко:

– Ты не женись с Марком, не надо! Подожди, ладно? Я скоро вырасту и сам на тебе женюсь!

Дина тогда оторопела, смотрела на него удивленно, а Марк расхохотался от души, проговорил весело:

– Стало быть, ты мой соперник, да? Что ж, сочувствую, брат. Опоздал ты с признанием. Завтра уже мы в загс идем.

Эта история так и осталась у всех на устах притчей во языцех. Как собирались за столом все вместе, Марк обязательно проговаривал с насмешкой:

– Как дела-то, соперник? Все хорошо, надеюсь? Не будешь у меня жену уводить, или мне настороже быть?

Вообще, он очень хороший был, Марк. Умный, добрый, улыбчивый. Красоты в нем особенной не было – откуда ей взяться? И ростом невысок, и лысоват, и глаза сквозь толстые стекла очков казались огромными, как у циклопа. Но Дина всегда глядела на мужа так, будто вот-вот в обморок упадет от восторга и восхищения. И светилась вся. Он пацаном был, но прекрасно видел тот самый свет, который от нее шел. Однажды даже бабушке про этот свет рассказал, а она не удивилась, только глянула на него с уважением и пояснила:

– Это называется большая любовь, Женечка. Когда мужчина и женщина всем своим существом любят друг друга, от них всегда свет идет. Видать, у тебя душа чувствительная, если ты это приметил. И ты, стало быть, будешь так же уметь любить.

– Да! Буду, конечно! – радостно откликнулся он. – У меня же будет такая же красивая и умная жена, как Дина!

– Ну, дай бог, дай бог… – тихо вздохнула бабушка, улыбаясь.

В следующий его приезд все изменилось, и Дину он не узнал. Нет, прежний свет в ней не погас, но явно чувствовалась какая-то лишняя тревожность. И улыбки на лице больше не было, и беззаботного смеха тоже. И лицо будто потускнело, и суетливость в движениях появилась, и волосы свои роскошные, вьющиеся буйным каштановым бесом, она зачесывала назад, стягивала на затылке в тугой узел.

– А что это с Диной, ба? – тихо спросил он у бабушки. – Я даже ее не узнал сначала. Какая-то она другая стала. И говорит по-другому, и смотрит. И на меня так посмотрела… Будто и не узнала даже.

– Ой, не спрашивай, Женечка, – горестно махнула рукой бабушка. – Беда у них, беда… Такая беда, что и словами не передать. Ты уж не обижайся на Дину, не до тебя ей сейчас.

– А что случилось? Какая беда?

– Да такая… Марк ведь серьезно болен.

– А что с ним?

– Ой, да долго рассказывать. Боюсь, плакать начну, не спрашивай, не надо. Мне тоже на Дину жалко смотреть – просто извелась вся, измучилась. Старается все время рядом с Марком быть, каждую минуточку. Даже пришлось из школы уйти, теперь только по частным урокам бегает. У нее ведь, знаешь, большой педагогический талант, ее ученики владеют английским почти в совершенстве.

– То есть она теперь просто репетитор?

– Да, репетитор. Но какой репетитор! Что называется – нарасхват. Каждый хочет к ней своего ребенка пристроить, а ей многим отказывать приходится. Потом сама же и расстраивается, когда отказывает. Но что делать? Где ей время-то взять? Надо же с Марком быть. Никто же не знает, сколько ему осталось!

– Чего осталось?

– Да жизни, чего… Врачи по-всякому говорят. Кто обещает год, кто полгода, а кто и вообще пару месяцев.

– Понятно. А можно им как-то помочь, бабушка? Чем я могу помочь, скажи?

– Да чем тут поможешь… Ты лучше не ходи к ним пока, не до гостей им. Ты, кстати, надолго приехал?

– Нет. На неделю всего, просто чтобы тебя повидать. И еще мне с одним человеком обязательно встретиться надо.

– Это же с каким человеком, интересно?

– Да я с девушкой познакомился, когда со стройотрядом в Челябинске был. Вот должна сюда к подруге приехать.

– Ну что ж… Девушка – это хорошо. Ишь, как у тебя глаза сразу заблестели! Она тоже студентка?

– Нет. Школьница еще. Но в этом году школу уже оканчивает.

– Ой… Да сколько же ей годков?

– Семнадцать. Скоро восемнадцать исполнится.

– Как хоть ее зовут, скажи?

– У нее прекрасное имя! Саша. Сашенька… Александра…

– Да. А главное, редкое, – произнесла бабушка голосом мамы Жени Лукашина из новогоднего фильма. И повторила со вздохом: – Дай бог, дай бог…

Неделя для него пробежала незаметно и счастливо, про Дину и Марка он больше у бабушки не спрашивал. Всегда ведь собственное счастье застит глаза, не хочется в него пускать чужое несчастье.

Так получилось, что потом он к бабушке долго не приезжал. Студенческая жизнь все свободное время в себя забирала. А впереди еще последний курс и диплом. Но когда свободное время все же чуть-чуть образовывалось, гнал в Челябинск.

На преддипломную практику он поехал в Екатеринбург – сам напросился, как раз и место было на Уралмашзаводе. Сколько ему было тогда? Двадцать три? Двадцать четыре? А впрочем, какая разница, сколько ему было. Значения не имеет.

Бабушка обрадовалась его появлению, но глаза у нее были заплаканные, лицо осунувшееся. На его вопросы только махнула рукой и произнесла со слезным всхлипом:

– Ой, ведь горе у нас, Женечка. Марка пять дней назад похоронили. Отмучился, бедный. Так страдал… Так уходил тяжело… На Дину теперь смотреть жалко, совсем от нее ничего не осталось. Выглядит как старуха. А она ведь молодая еще, всего тридцать восемь! Муза так за нее боится. Не ест она ничего, сидит и в одну точку смотрит. И не разговаривает. Так ведь и впрямь помереть может. Ведь пять дней, Женечка! Пять дней ничего не ест и не пьет! Наверняка заморить себя решила!

– Ничего себе… Может, врача к ней позвать, а?

– Да был врач. Был. Она с ним даже разговаривать не стала. Да и чем ей поможет простой терапевт из поликлиники? Тут другой врач нужен.

– Какой?

Бабушка вдруг внимательно посмотрела на него и отвела глаза, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Потом спросила осторожно:

– Ты пошел бы к ней, поговорил, а? Может, она тебя увидит и очнется как-то? Она ж к тебе так хорошо относилась. Ты как ребенок ей был. Жаль, что своих детей им с Марком Бог не дал, теперь бы хоть ради них жила. Сходишь к ней, Жень?

– Ты думаешь, это удобно, бабушка? – спросил он задумчиво. – Мне кажется, это как-то неправильно. У человека горе, а я начну перед глазами мелькать. Неудобно!

– Господи, да что значит удобно, неудобно! Не об этом же речь! Ведь человека спасать надо! Любыми способами! Пусть и перед глазами мелькать! Как ты не понимаешь? Ведь я тебе объясняю!

– Да я понимаю! Я очень даже понимаю, но… Что я могу сделать?

– Да просто взять и прийти! Как ни в чем не бывало! Вдруг у тебя и впрямь получится ее хоть как-то растормошить? Может, расскажешь что-то, отвлечешь как-то. Все-таки свежее лицо! А от наших с Музой насквозь проплаканных физиономий какой толк? Иди… Иди, Женя.

И он пошел. Хотя понятия не имел, как будет отвлекать и тормошить. И вообще, разве можно все это проделать, если человек погружен в свое горе?

Дверь ему открыла Муза Леонидовна и тут же заплакала и проговорила тихо сквозь слезы:

– Ой, Женечка… Как хорошо, что ты пришел. Тебе бабушка сказала, наверное, какое у нас горе?

– Да. Сказала. А Дина где?

– Так в своей комнате. Не знаю, что с ней делать. Она ж на глазах тает! Уж который день сидит и смотрит в одну точку, не пьет, не ест. И молчит. Я уж и так и этак разговорить ее пытаюсь, а она молчит. Может, очнется, когда тебя увидит? Все-таки свежее лицо.

Он подумал про себя с горькой усмешкой: что значит свежее лицо? И бабушка говорит про это свежее лицо, и Муза Леонидовна. Звучит как необходимая функция. Для чего? Чтобы разбавить свежим лицом Динино горе? Странно как-то… И что ему с этим своим свежим лицом делать? Улыбку на него натянуть? Выражение оптимистической беззаботности? Мол, все пройдет, Дина, и время лечит?

Да, глупо он будет при этом выглядеть. И Дина его прогонит сразу, конечно же. Или не прогонит? Или ей и впрямь сейчас нужно видеть перед собой «свежее лицо»?

Вопросы, вопросы… Да разве сейчас можно задавать себе какие-то вопросы? Наверное, бабушка права, и все средства надо использовать для того, чтобы Дина очнулась?

Когда открыл дверь и увидел Дину, все вопросы сразу исчезли. И сердце трепыхнулось жалостью и растерянностью, и жесткий комок сразу подкатил к горлу – ни слова произнести не мог. Встал, как статуя Командора, глядел на нее молча. И будто не видел. То есть ту самую Дину не видел…

Да что там говорить – он просто ее не узнал. Это была не Дина. Жалкая изможденная женщина сидела в углу дивана, подтянув под себя ноги и обхватив их руками-веточками. Вот повернула голову, глянула на него… И тоже наверняка не увидела. Глаза были совсем пустые. Слепые.

Потом что-то мелькнуло в ее глазах, пробежала искорка узнавания. Сухие губы открылись, и он услышал, как она проговорила тихо:

– Женя… Это ты, Женя?

– Да, я! – тут же бросился он к ней, сел на корточки перед диваном, почти силой заставил себя улыбнуться.

Потом спохватился – нет, что-то не то делает! Наверное, улыбаться нельзя. Но она будто уже ухватилась за его улыбку и даже руку дрожащую протянула, словно хотела ее потрогать. Потом прошелестела чуть хрипло:

– Как ты вырос… Совсем взрослым стал, молодец…

Да, да! Именно эти фразы она всегда проговаривала, когда видела его. И когда он был ребенком, и когда взрослым стал, и сейчас… Хотя сейчас эти знакомые фразы звучали уже не автоматически, а как-то иначе. С привкусом горя, что ли…

– Женя! – осторожно позвала его Муза Леонидовна, стоя в дверях и протягивая какую-то чашку. – Женя, это бульон. Может, у тебя получится заставить ее съесть хотя бы несколько ложек? Пожалуйста…

Он поднялся с корточек, взял из рук Музы Леонидовны чашку, сел рядом с Диной. Проговорил тихо и ласково:

– Надо поесть.

– Не надо, Жень. Я не хочу. То есть… Я не могу, не надо…

– Надо, Дина. Смотри, какой бульон! Давай, ну же…

Поднес ложку к ее рту, и она неожиданно послушалась, и приняла в себя бульон, и поморщилась страдальчески. Жестом показала – не надо, мол, больше, но он сделал вид, что не заметил отказа. И проявил терпеливую настойчивость, и кормил ее с ложечки, кормил… Муза Леонидовна только охала, стоя в дверях, и шептала благодарно:

– Хорошо, Женечка, молодец. Вот спасибо тебе, Женечка. Ой, как же я тебе благодарна…

Когда бульон был съеден, он предложил вдруг первое, что пришло в голову:

– Дин… А пойдем погуляем?

Она посмотрела на него странно, будто совсем не понимала вопроса. А он и ждать не стал, начал командовать суетливо:

– Где твоя одежда? Надо потеплее одеться, сегодня довольно прохладно! Хотя и солнце светит. В такую погоду очень хорошо гулять, когда солнце, а на улице нет жары! Давай, Дина, давай поднимайся. Где твоя одежда?

Он даже и не понял, что стал обращаться к ней на «ты». Сейчас он чувствовал себя старшим и сильным и нес мужскую ответственность за эту слабую женщину. Муза Леонидовна уже торопливо несла ему одежду Дины и проговаривала испуганно:

– Сейчас, сейчас… Это ты хорошо придумал, Женечка, чтобы на свежий воздух. Ты только помоги мне одеть ее, ладно? Одна не справлюсь.

Но Дина вдруг отстранила мать сердито:

– Да не пойду я никуда. У меня сил нет. Я же упаду сразу. Оставь, мам.

– Дина, я прошу тебя, пойдем, – проговорил он ласково и решительно. – Ну пожалуйста. Я помогу тебе. Ты не упадешь, я же рядом. Я помогу.

И опять она на него так же посмотрела, будто мелькнула живая искра в глазах. И медленно кивнула и прошелестела тихо:

– Ладно, пойдем. А солнце на улице есть сегодня?

– Есть, есть! – радостно подтвердил он. – Сегодня очень много солнца!

Муза Леонидовна вздохнула радостно, бросилась помочь Дине одеться, но та отстранила ее недовольно:

– Я сама, мам. Ну что ты со мной как с маленькой? Не надо, я сама! Ты иди, мам… Иди.

Особых гуляний у них не получилось, конечно. Дина была слишком слаба. Сели на заброшенную скамью во дворе под старым кленом и сначала молчали, наблюдая, как солнечные лучи сквозят через листья. Потом Дина вздохнула тихо:

– Господи, как хорошо… И ничего ведь не изменилось! И солнце светит, и ветер дует, и облака плывут. Все есть, а меня нет. Жалко…

Он хотел сказать что-то ободряющее – не говори, мол, так, не надо! Ты есть, ты будешь! Но Дина глянула на него и остановила поток слов жестом руки, проговорив тихо:

– Не надо, Жень… Не надо ничего говорить. Давай просто посидим и помолчим, ладно?

Он кивнул, соглашаясь. Подумал про себя – и то уже хорошо, что она воздухом подышать вышла.

Сидели они на скамье долго. Вот уже и солнце исчезло, и проявились во всей красе густые сиреневые сумерки, и начал затихать шум проезжающих вдалеке машин. И детская площадка опустела, и вскоре стало совсем тихо.

– Может, домой пойдем, Дина? Ты не замерзла? – спросил он осторожно, боясь ее растревожить.

Но она будто не услышала его, проговорила задумчиво:

– Надо же… Марка нет, а я все еще живу. Зачем? Странно как-то… А если я не хочу без Марка? Если не получается у меня? Что мне делать, а? Ну не получается у меня, не получается… Я не смогу… Не хочу жить. Не хочу!

– Не говори так, Дина. Ты же сильная, ты умная, ты красивая! Ты должна!

– Кому я должна? Чего должна?

– Маме своей должна!

– Ну разве что маме… Но у меня сил нет, Жень. Совсем нет сил.

– Будут силы. Просто надо себе время дать.

– Нет. Не вижу смысла. Без Марка…

– Да весь смысл жизни и есть в самой жизни! Просто ее надо жить, и все! Изо дня в день – жить! Память о Марке в себе хранить! Пока ты жива, и Марк жив в твоей памяти!

– Хм… Да, это ты хорошо сейчас сказал – память хранить. Какой ты умный стал мальчик!

– Я не мальчик уже. Я институт недавно окончил.

– Да, ты умный и добрый, – снова проговорила она. – Настоящий мужчина таким и должен быть. Марк тоже был умным и добрым. Только почему он ушел, оставил меня? Почему? Я его так любила…

– Ты его и сейчас любишь.

– Да…

– Значит, надо жить дальше. И любить. И жить этой любовью.

– Да. Ты прав, мальчик. Ты прав…

Он и сам не понимал, откуда в нем находилось столько нужных слов для нее. Будто по наитию какому появлялись, будто сами по себе, без какого-либо участия с его стороны. Вот уже и уголки губ ее дрогнули, будто она собралась улыбнуться. Вот морщинка перерезала лоб – думает о чем-то сосредоточенно. Значит, жива. Слава богу, жива.

Они еще долго сидели на той скамье, пока не стало совсем темно и холодно. Дина поежилась, и он спросил быстро:

– Замерзла? Может, домой пойдем?

– Да… Пойдем домой. Я чаю хочу горячего.

– Отлично! Будет тебе чай! Идем!

В квартире было темно и тихо – Муза Леонидовна наверняка спать легла. Он было направился на кухню, чтобы поставить чайник, но она остановила его:

– Не надо. Маму разбудишь. Не надо. Лучше пойдем ко мне в комнату, посиди со мной еще, а то мне страшно. Ты уйдешь, а на меня опять отчаяние это черное навалится. Я так от него устала. Мучает меня, а умереть не дает!

Не включая света, они встали у окна в ее комнате. На небе хозяйничала луна, притягивала взгляд поневоле. Полная, наглая, властная. Будто в душу заглядывала. Убивала. Так и захотелось вдруг защитить от нее Дину.

Встал перед ней, загораживая от луны. И вдруг обнял крепко, прижал к себе. И коснулся губами губ.

Он и сам потом не мог себе объяснить, как это все получилось. Наверное, было какое-то объяснение, но он не мог… Просто вдруг нутром, шестым мужицким чувством понял – пусть будет так. Потому что так надо. Так надо…

И она ответила ему. Как показалось, тоже по наитию. Без объяснений и логики. Приняла его шестым женским чувством. Сермяжным спасительным природным инстинктом – так надо, если хочешь спастись и выжить.

И не было больше ни стыда, ни стеснения, ни страха, ни чувства вины. Было только одно – желание ее спасти. Сделать свое мужское дело. Оживить. Улететь вместе в эту жизнь, доказать, что она есть, в конце концов!

И пусть в них бросят камень те, кто осудит. У каждого свои камни. Но так у них получилось, и все! Да, так получилось.

Потом долго лежали рядом, приходя в себя. Возвращались. И не просто так, а в жизнь возвращались. Потом Дина прошептала тихо:

– Иди домой…

– Да. Сейчас. Я завтра еще приду.

– Нет! Ради бога, нет! – проговорила она встревоженно, прикрываясь руками. – Не надо, не приходи. И уходи быстрее! Дверь тихо закрой за собой, чтобы мама не проснулась, не дай бог…

Голос у нее был испуганный, но уже не слышалось в нем прежней смертельной тоски. Обычный голос обычной женщины, которая прогоняет от себя мужчину. Которой неловко и стыдно.

Конечно, он потащился к ней на следующий день. Показалось, что будет хамством, если этого не сделает. Но она его не пустила. Открыла дверь, глянула с ужасом и отвела глаза. И прошептала с мучительной интонацией в голосе:

– Ну зачем ты… Я же сказала – не надо! Уйди.

Перед тем как уехать, он увидел ее на улице. Подошел, спросил осторожно:

– Ты на меня обижаешься, да?

– Нет, нет, что ты… Наоборот. Я тебе очень благодарна, Жень. Я теперь живу. Сегодня даже к ученику на занятия ходила, представляешь? Спасибо тебе.

– Да за что?

– Не знаю. Так чувствую, что надо тебе спасибо сказать. Вот и говорю. Ты когда домой уезжаешь?

– Сегодня ночью. Хочешь, я не поеду?

– Нет, что ты… Уезжай. Все хорошо, Женя. Спасибо тебе. И прости меня, ладно?

– Нет, это ты меня прости!

– Да что ты, ей-богу…

– Все у тебя будет хорошо. Я знаю. Ты главное помни – надо жить. Обязательно надо жить! Все у тебя будет хорошо, Дина!

Как он тогда сказал? Надо жить? Обязательно надо жить? Господи, да если б он знал тогда, о чем говорит. Будто уже все знал и попал в самую точку. Тем более что эта благословенная «точка» вскоре уже дала о себе знать.

Сначала она и думать ни о чем таком не думала. Ну да, тошнит по утрам, голова кружится и квашеной капусты все время хочется. Мало ли что с организмом в такие периоды происходит, когда от горя никак не можешь оправиться. Потом будто сдвинулось что-то в сознании, и не смогла уснуть всю ночь, мучилась до утра. Но догадка все росла, и вот уже высветилась осторожной уверенностью. Потом весь день прислушивалась к себе, боясь спугнуть эту догадку.

Да нет, этого не может быть. Этого просто не может быть! Она же всегда хотела ребенка, так страстно хотела! И загоняла это хотение внутрь и запирала на замок, потому что знала, что не может у них с Марком детей быть. Мама его сразу ее предупредила – мол, в детстве болезнь перенес, которая вот так им горестно распорядилась. Не будет детей, делай с этим знанием что хочешь, милая Дина. Он об этом не знает, можешь его обмануть.

– Как это обмануть? Что вы…

– Да обычно, как… Просто забеременеть от другого мужчины.

– Нет, что вы! Как это…

– Милая, милая Дина… Иногда женский обман бывает большим благом и превращается в подарок судьбы. Марк очень хочет ребенка, я знаю. И только от тебя зависит…

– Нет, нет… О чем вы вообще говорите? Как вы можете? Вы же мать…

– Потому и могу, что я ему мать. И очень его люблю.

Она тоже очень любила Марка. И потому не могла его обманывать. Видимо, разные у них были с матерью Марка представления о любви. Сначала очень переживала, а потом как-то смирилась. Тем более это смирение и не было горестным – им хватало друг друга, хватало их обоюдного счастья.

Но счастье закончилось. Началась другая жизнь, с новым для себя обстоятельством.

И что делать с этим… обстоятельством? Когда знаешь, что внутри тебя растет другое счастье? Испытывать вину перед Марком?

Нет, нет… Он бы понял. Он бы счастлив был. За нее счастлив. А с головокружением и всякими болезненными ощущениями она разберется, надо просто сходить к врачу. Да и вообще… Может, и нет ничего, может, она себе все придумала?

Врач деловито подтвердила беременность, потом посмотрела ей в глаза, спросила сухо:

– Вы что, не хотите ребенка? Как-то вы без эмоций отреагировали. Женщины обычно или радуются, или очень расстраиваются. А вас я не пойму что-то!

– Нет, нет, я хочу. Просто я думала, что такого со мной быть не может.

– Почему? Вы больны? У вас проблемы?

– Нет. Понимаете, я была замужем восемнадцать лет. Мы были очень счастливы с мужем, любили друг друга. Я знала, что он не мог иметь детей, и я это приняла, смирилась. А теперь…

– И что теперь? Вы беременны от другого мужчины? Боитесь, что ваш муж узнает об измене?

– Нет, он не узнает. Он умер. А я…

– Ладно, понятно все. Собственно, мне до вашей личной жизни нет никакого дела. Меня другое беспокоит. Возраст у вас, понимаете? Можно сказать, вы впрыгиваете в последний вагон. И потому не исключены осложнения. Скажите, вы точно решили рожать?

Дина смотрела на эту строгую женщину и не понимала, о чем она спрашивает. То есть разве можно вообще о таком спрашивать? Как это – хотеть или не хотеть ребенка? Ведь это же ребенок. Нет, как это?

– Ладно. Я вижу, вы пока не в себе. Идите, подумайте хорошенько. Взвесьте все за и против. Осознайте. Через неделю приходите ко мне, там решим.

– Нет, нет, что вы! Я не хочу думать! Я буду рожать, точно буду!

– А я еще раз вам говорю: подумайте хорошенько. Не торопитесь. На годы вперед подумайте, как вы будете одна ребенка растить. Это ведь трудно, в наше-то неспокойное время. Хватит ли у вас сил? И простите за такой вопрос: хватит ли средств на это удовольствие? Вы кем работаете, кто по профессии?

– Я преподаватель. В последнее время только репетиторством занимаюсь. Денег мне хватает на все, и на ребенка хватит. Я хороший репетитор, дорогой.

– Что ж, все это замечательно, но я все же настаиваю – подумайте. Все-таки возраст у вас. Жду через неделю, договорились?

Она больше не стала спорить с врачом, просто ушла. И всю неделю ходила, сосредоточившись на себе, будто боялась чего-то. Все время ей казалось, что ребенок внутри все чувствует и боится, что она примет роковое решение. И шептала, улыбаясь рассеянно: не бойся, не бойся, что ты… Какая неделя? Это же врач мне сказал – подумайте неделю, а я вовсе ни о чем плохом не думаю.

Муза Леонидовна тоже пугалась, глядя на дочь. Сидит улыбается, бормочет что-то… Глядит рассеянно внутрь себя. Однажды не выдержала, спросила осторожно:

– Диночка, что с тобой? Такая ты странная стала, пугаешь меня. Не живешь, а будто под водой плаваешь. Может, тебе к врачу обратиться, а?

– Так я уже обратилась к врачу, мам.

– К какому? К невропатологу? К психиатру?

– Нет. К гинекологу.

– Не поняла. Почему к гинекологу?

– Потому что я беременна, мам.

– Как это… Что ты? Этого не может быть. Ведь Марк…

– Ребенок не от Марка, мам.

– Господи… А от кого?

– От Жени. Да, так получилось. Не спрашивай меня больше об этом, ладно? Пожалуйста, не спрашивай! Пусть будет так, что это ребенок Марка.

Муза Леонидовна молчала долго, пытаясь как-то принять странную информацию. Поначалу – странную. Потом потихоньку начала приходить в себя и даже головой встряхнула, и спросила тихо:

– И… И что же теперь будет, Диночка? Как же это? Ведь Женя, он… Он же мальчик совсем. Нет, я тебя ни в коем случае не осуждаю, не думай даже! Просто мне все это непонятно. Что теперь будет, Диночка?

– Да не что будет, а кто будет, мамочка! Внук у тебя будет! Или внучка!

– Да, но… Как-то это все… Как снег на голову!

– Да отчего же? Ты ведь так мечтала о внуках, я же знаю!

– Да, но… А что будет с Женей?

– Да ничего не будет. Женя живет своей жизнью, и слава богу. А я буду жить своей.

– А он знает?

– Нет! Нет, конечно!

– Так надо же ему сказать. И потом Даша… Господи, что она подумает!

– Какая Даша, мам?

– Нет, ты точно не в себе. Дарья Васильевна, соседка наша! Женина бабушка! Она ведь тоже должна знать!

– Зачем?

– Зачем, зачем… Хороший вопрос. Затем, что так будет честно.

– Нет, мам, не надо! Прошу тебя! Не надо ничего говорить! Обещай мне, что ты не сделаешь этого! Обещай! Иначе я ужасно пожалею, что все тебе рассказала!

Дина так разволновалась, так нервно сплела пальцы в замок, что Муза Леонидовна испуганно замахала руками и проговорила торопливо:

– Хорошо, хорошо… Как скажешь. Не волнуйся только, ради всего святого! Тебе нельзя волноваться! И очень береги себя! Господи, как же я за тебя боюсь, доченька. Уговариваю тебя, а сама так нервничаю. Но главное, ты ни о чем не волнуйся, ладно?

Она и без того старалась не волноваться изо всех сил. И берегла себя. Ходила медленно, ела полезную еду, была сосредоточена на своих ощущениях. Не жила, а будто плыла по течению. По теплому счастливому течению, которое относило ее дальше и дальше от горя. Нельзя было горевать, ребенку вредно. Надо, чтобы ему было хорошо и уютно. Даже врач, та самая, к которой она пришла на первый прием, не уставала ее хвалить:

– Надо же, какая вы молодец! Все анализы просто прекрасные, и ребенок развивается хорошо! Сейчас постараемся увидеть, кто у вас там. Вы сами-то кого хотите, мальчика или девочку?

– Я не знаю… Кто будет, тот пусть и будет.

– Вот и правильно! Девочка у вас! Хорошенькая такая, прелесть! Девочка, дочка! И хорошо, правда? С девочками как-то спокойнее. У меня вот два внука, и оба такие обормоты, не знаешь, что их ждет впереди. Вы рады, что у вас девочка?

– Да! Конечно рада! Спасибо вам.

– Да за что?

– За девочку. За дочку.

– Ну, за это вы уж сами себя благодарите. Я тут не при делах! – по-доброму рассмеялась врачиха.

С этой новостью она и пришла домой и сразу сообщила радостно Музе Леонидовне:

– Мам, у меня дочка будет! А у тебя внучка! Врач мне сегодня сказала!

Мама глянула на нее странно и тут же отвела глаза. Она спросила удивленно:

– Ты что, не рада?

– Да рада я, конечно. Просто сказать тебе боюсь…

– О чем, мам?

– Я ведь рассказала все Даше. Не смогла от нее утаить. Не умею я, трудно мне это! Будто обманываю хорошего человека.

– Мам, ну я же тебя просила, ты обещала! Ну зачем, мам? – с горечью произнесла она, оседая на стул.

– Да я не знаю, Диночка… Само собой как-то все вышло! Даша пришла ко мне, мы сели чай пить. А она возьми да и спроси – что это, мол, с Диночкой происходит? Вроде как живот у нее. Беременная, что ли? Ну я и не смогла промолчать. Все ей рассказала. Прости меня, а? Ну не умею я врать. Даша же мне подруга, мы столько лет вместе и в горе, и в радости…

– Но она ведь Жене расскажет, мам! Вот в чем дело!

– Уже…

– Что уже?

– Уже рассказала. Он сказал, что приедет скоро.

– Господи, этого еще не хватало!

– Но он ведь отец, Дина. Он должен знать.

– Мама, мама, ну что ты наделала, сама не понимаешь! С ума я с тобой сойду! Ну разве так можно было? Ведь я тебя очень просила!

– А как можно, Диночка? Ведь это было бы ужасно непорядочно и нечестно – просто скрыть.

– Мам… Иногда нечестность и непорядочность могут быть просто благом. Ты не думала об этом? Ну зачем Жене это знать, а? Зачем? Такой моральный груз для него.

– Это ребенок – моральный груз? Ты что говоришь, Диночка?

– Ой, мам… С ума я с тобой сойду.

– Ну что делать, если я такая? Все поколение наше такое. Честность и порядочность превыше всего! Нет, я понимаю, конечно. Про границы, про чужую зону ответственности, про то, что в твою жизнь лезу со своим уставом. Все понимаю, да. Прости меня, старую дуру! Но ведь уже все случилось, что сделаешь? Убивать меня за это, что ли?

Мама смотрела на нее так покаянно, что пришлось тут же сдаться и произнести примирительно:

– Да ладно, мам, не переживай так. Сказала и сказала, и ладно. Ничего. С Женей я сама как-нибудь разберусь. Когда он приедет, ты говоришь?

– Так вроде к этим выходным.

– Хорошо. Все будет хорошо, мам, не волнуйся.

Разговор с Женей был непростым, хотя она изо всех сил и старалась говорить на легкой веселой ноте:

– Женечка, умоляю тебя, не делай такого лица! Ты так озабоченно на меня смотришь, что мне становится ужасно неловко! Умоляю, вообще не парься! Ну да, так получилось, что ребенок у меня будет. И я тебе за это очень благодарна, это же радость для меня огромная! Это жизнь! Помнишь, как ты меня убежал тогда – надо жить, Дина, надо жить? Вот я живу теперь. И я счастлива. И спасибо тебе за это счастье! Но на этом – все! Все, Женечка, все! Больше ты не имеешь к моему счастью никакого отношения! Это мой ребенок! Только мой! А ты совершенно свободен!

Он слушал ее очень внимательно и как-то горестно, что ли… Будто она обижала его походя. Потом спросил тихо:

– Я тебе совсем не нужен, да? В том смысле, что как отец ребенка не нужен? Но ведь я все равно отец. Ты не можешь так со мной поступать, Дина! Или ты заранее все за меня решила? Позволила мне заранее быть нечестным и бессовестным?

Она только руками всплеснула и снова принялась его убеждать:

– Женя, Женя! Опомнись! О чем ты говоришь! Я старше тебя на четырнадцать лет! И что значит не нужен как отец? Я к тебе хорошо отношусь, всегда хорошо относилась, ты замечательный. Но ведь не о тебе сейчас речь! При чем здесь ты?

– Да, я понимаю. Но ведь ребенок…

– И что? Ты хочешь сказать, что, как честный человек, обязан на мне жениться? Смешно…

Она и впрямь рассмеялась и глянула на него так, будто приглашала вместе с ней посмеяться. Но Женя даже не улыбнулся, смотрел на нее исподлобья. Потом повторил тихо:

– Но ведь это и мой ребенок. Мой…

Она вздохнула, проговорила устало:

– Все, Жень, перестань. Давай решим этот вопрос раз и навсегда – это не твой ребенок. Это мой ребенок. Только мой. Я очень прошу тебя – услышь меня. Не надо ничего себе придумывать и мучиться благородством. Так лучше будет для всех. И вообще… Я думаю, нам с мамой надо уехать отсюда, квартиру поменять на другой район.

– Не понял. Зачем переехать?

– Да чтобы не мелькать перед глазами твоей бабушки как укор совести! И перед твоими глазами тоже. Со временем все забудется, все будут довольны и счастливы. По-моему, это выход.

– А по-моему, это неправильно. И даже где-то жестоко. Почему ты сама все решаешь, кому лучше будет, кому хуже?

– Да, решаю! А ты и сам не знаешь, чего хочешь! Зато я знаю. И вообще, я очень устала, голова разболелась. Иди домой, Жень. Ты надолго приехал?

– Нет, завтра утром уезжаю.

– Вот и уезжай. Уходи, Жень, уходи… Надеюсь, ты меня услышал и понял.

– Но Дина…

– Жень, я устала. У меня голова кружится. Пожалей меня, уйди. Надеюсь, мы все с тобой решили. Завтра же уезжай и забудь и не думай об этом, очень тебя прошу. Живи своей жизнью.

Женя ушел, а она вздохнула легко. Слава богу, трудный разговор позади. Теперь можно и обменом заняться!

Мысль об обмене квартиры вселилась в нее так настойчиво, что она начала предпринимать определенные шаги и риелтора нашла знакомого – отца ее ученика. Он обещал сделать все быстро, без лишних проволочек. И все получилось бы, но вдруг слегла мама с ужасной пневмонией, и все пришлось отложить. Хотя досада никак не отпускала: ну почему, почему все время так получается? Только она задумает что-то и сразу препятствие на пути!

Но не сердиться же на маму, что она заболела. В ту весну пневмония особенно бушевала, и это еще слава богу, что у мамы не было потом осложнений. Да и самой ей трудно было бы справиться с хлопотами переезда, потому как последние месяцы беременности протекали тяжело, и даже по урокам не могла больше ходить, а принимала учеников на дому. Благо отбоя от желающих не было – репутация у нее была безупречной.

Ухаживать за мамой ей помогала Дарья Васильевна. Она ей очень благодарна была – одна бы точно не справилась. Ноги в последний месяц отекали так, что лишние шаги без боли не сделаешь. Все-таки врач была права: поздняя беременность – сложная штука. Даже пришлось на сохранение лечь перед родами, оставить маму на полное попечение Дарьи Васильевны. Она ее утешала как могла:

– Ты, главное, не волнуйся, Диночка! Я все сделаю как надо! Разве я брошу свою дорогую подругу, что ты? И не думай даже, рожай спокойно! Я тебя из роддома встречу! Может, мы даже вместе с Музой тебя встретим. Она уже совсем поправится к тому времени, я надеюсь!

Они и впрямь пришли вместе встречать ее и Тасю из роддома. И непонятно было, кто из них больше расчувствовался – внучка-то общая. Хотя они ни словом, ни намеком это обстоятельство не проговаривали. Да, образовалась меж ними сама собой молчаливая договоренность. Табу.

Только однажды Дарья Васильевна заметила вскользь:

– Женечку на военные сборы забрали, а то бы он обязательно приехал. Теперь только месяца через три, а то и больше.

Дина вздохнула с облегчением – и слава богу, что в ближайшее время Женя не появится. Да и само это ближайшее время оказалось таким хлопотным, что подумать о чем-то, кроме суеты вокруг новорожденной, не было никакой возможности. Но когда Тасе исполнялось полгода и они устроили небольшой праздник по этому поводу, Дарья Васильевна снова проговорилась невзначай:

– Вчера с невесткой общалась по телефону. Она просила, чтобы я Женю не задерживала надолго.

– А он что, собирается к тебе приехать? – осторожно спросила Муза Леонидовна.

– Да, – виновато опустила глаза Дарья Васильевна. И тут же снова перевела разговор на невестку: – Ты же знаешь Женину мать, Муза. Мы с ней не особо ладим. Вот она мне и выговорила – мол, дома ремонт затеяла, от Жени помощи жду! А он якобы одно свое талдычит – к бабушке надо ехать, и все тут! Вот невестка и обижается. Она же не знает, почему Жене так ехать ко мне приспичило. Я ей ничего не сказала.

Дарья Васильевна быстро глянула на Дину и замолчала, и лицо у нее было виноватое, будто сказала сейчас лишнее.

– А… Когда он приедет? – спросила Муза Леонидовна, тоже осторожно глянув на Дину.

– Так через неделю вроде, – пожала плечами Дарья Васильевна и тут же перевела разговор на другую тему. То есть начала восхищаться новорожденной – какая девочка милая, прелесть какая!

А Дина насторожилась. И сама себя постаралась успокоить – чего так всполошилась? Ну приедет Женя… И что? Как приедет, так и уедет.

Успокоиться не получилось. Странное ощущение было внутри – будто посягают на ее драгоценную собственность, на ее сердечную радость, на саму ее жизнь, на новое счастье. Конечно, это было всего лишь ощущение, никакая не катастрофа, но она ничего с собой не могла поделать! И следующим уже утром позвонила любимой подруге Тоне, которая работала в туристическом агентстве, попросила быстренько устроить ей путевку в хороший санаторий недели на две. И спешку свою объяснила тем, что маме отдохнуть надо, свежим воздухом подышать, процедуры оздоровительные сделать.

Тоня быстро спроворила ей путевки, и через неделю они уже гуляли по парковым дорожкам санатория, и она катила перед собой колясочку с Тасей и слушала с улыбкой восторги мамы – мол, как хорошо здесь да как замечательно и какая она молодец, что вывезла ее на природу!

Через две недели они вернулись. И попали на похороны. Дарья Васильевна умерла в день их приезда от сердечного приступа. Муза Леонидовна была неутешна, причитала в отчаянии:

– Да как же так-то, господи… А я думала, чего ж она на мои звонки не отвечает? Думала, может, Женя приехалы и она с ним занята…

На самого Женю было жалко смотреть. Горевал очень. И Женин отец горевал. А мать ни слезинки не проронила. Такое выражение лица у нее было, будто ее силой заставили быть на похоронах. И на мужа своего бывшего смотрела с ненавистью. Муза Леонидовна прокомментировала все это печально:

– Невестка есть невестка, что ж… Еще и бывшая. Мужа простить не может, что разлюбил, а на свекровь сердится. Женю больше всего в этой ситуации жалко.

Так получилось, что основные хлопоты с похоронами Дине пришлось взять на себя. Знакомых же полно было в городе, есть к кому обратиться за помощью. Мать и отец Жени после похорон сразу уехали, а Женя остался, вечером пришел к ним домой. Муза Леонидовна вышла погулять с Тасей, и Дина встретила его в прихожей, кивнула настороженно:

– Проходи… Тебе чаю налить? А может, ты голодный? Я накормлю…

– Нет, спасибо, ничего не надо. Я поговорить хочу.

Она ничего не ответила, но взглядом дала понять, что на разговор не настроена. И в то же время укорила себя – у человека горе, а она ему всякие взгляды недовольные строит!

– Я хотел спасибо тебе сказать, Дина. Так помогла с похоронами… – тихо проговорил Женя, глядя на нее грустно.

– Да что ты, Жень! Перестань! Как я могла не помочь? Мы ж не чужие, правда?

Сказала и осеклась. Будто сама в омут прыгнула с этим самым «не чужие». И тут же поправилась:

– В горе чужих не бывает. Тем более мы с мамой тоже Дарью Васильевну очень любили. Ты же знаешь.

– Да… Бабушка была очень добрым человеком. И меня очень любила. Иногда мне казалось, что она больше меня любит, чем мать и отец. Ну ты же видела их сегодня, они оба только собой заняты, обиды свои перебирают как четки. А бабушка… Она другая была, она меня просто любила. Без условий. Таким, какой я есть.

– Да, Жень. Я очень тебе сочувствую. Это большая потеря. Очень…

– А можно тебя попросить, Дина? Покажи мне дочку? Я ведь ее даже не видел еще.

– Не надо, Жень! Ну пожалуйста! Ведь мы уже обо всем договорились, правда? Тася моя и только моя. А у тебя еще будет много детей! Вон ты какой красавец, молодой, успешный! Ведь наверняка у тебя и девушка есть? Да, точно, ты мне говорил в прошлый раз, что есть… Я помню!

– Да, есть. Только что в институт поступила. Она в Перми живет, а учиться решила в Челябинске, чтобы со мной быть.

– Так это же здорово, Жень! Это значит, она тебя очень любит! Я рада за тебя, правда! Пусть у тебя все сложится хорошо с этой девушкой!

– Спасибо, Дина. Но ведь это уже другое. При чем тут…

– Нет, не другое, Жень. Может, я уже говорила тебе это, но ничего, еще повторю. Ты живи своей жизнью, а я буду жить своей. Не надо ничего усложнять. И все, не будем больше об этом. Скажи лучше, что будет с бабушкиной квартирой?

– Она мне ее оставила. Я завещание нашел в документах. Отец, по-моему, даже обиделся.

– Ну ничего страшного. Воля усопшего не обсуждается. И что ты намерен с квартирой делать? Будешь продавать?

– Не знаю. Вообще об этом не думал. Не до того было. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, я ж тебе говорила уже. Если вдруг ты… Мне придется отсюда уехать, менять свою квартиру.

– Дина, ну зачем?

– Затем! Чтобы не усложнять жизнь ни себе, ни тебе.

– Ладно, не надо никуда переезжать. Не буду я в бабушкиной квартире жить. Потом решу, что с ней делать.

– А с девушкой твоей у тебя все серьезно?

– Да. Она очень хорошая, правда. Открытая такая, добрая. Бабушке бы она очень понравилась. Жаль, что я их не познакомил.

– Да, жаль. А что, ты и жениться уже собираешься?

– Да пока не думаю. Рано еще. Она и сама не готова. Впереди пять лет студенческой жизни! Зачем я их буду у нее отбирать? Самое веселое время.

– Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, Женя. Правда. И очень хочу, чтобы тебя ничего не тревожило. И чтобы девушка твоя любила тебя. Как ее зовут, я забыла?

– Саша.

– Очень хорошее имя! Вот и люби ее и не думай, будто чем-то обязан мне. Надеюсь, ты здесь больше не появишься. Обещаешь? Обещай мне, Жень! Пожалуйста!

– Да. И ты живи спокойно, никуда не переезжай. Тем более твою маму нельзя переездами беспокоить, пожилому человеку это трудно. Но, может, Дина, все-таки… Я про дочку… Хотя бы взглянуть…

– Нет, Женя, нет. Прости меня, но нет. Постарайся меня понять. Да и тебе так лучше будет, поверь!

– Жаль… Жаль, что ты так настроена категорично.

– Я знаю, что делаю, Жень. И вообще, ты бы шел, поспал немного. На тебе лица нет. Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– Иди, Жень. Я тоже устала, сил нет. И будь счастлив, пожалуйста. Ты очень хороший человек. И я даже не буду говорить о том, как тебе благодарна. Надеюсь, твоя девушка тебя достойна и ты будешь счастлив. Будь счастлив, Жень.

И все-таки он бесхарактерный. Тряпка, а не мужик. Не смог настоять на своем. Ну как Дина не понимает, что он чувствует себя недомужиком? Он же имеет право общаться с дочерью, он должен был настоять на своем! Хотя… Ей ведь и дела нет, что он там чувствует. Но теперь чего об этом думать задним числом? Если обещал…

Ну и ладно. Если Дина так хочет, пусть будет так. Что ему еще остается? И вообще, времени нет хлестать себя обвинениями да копаться в себе, пора Сашку из института встречать. Соскучился…

Он представил себе, как она выпорхнет из дверей с группой девчонок-студенток, увидит его и подпрыгнет радостно. И помчится навстречу, и повиснет у него на шее. Такая она непосредственная. Он вообще иногда себя рядом с ней взрослым дядькой чувствовал. Все-таки разница в шесть лет ощутима.

И понеслось с того дня время счастливым вихрем, и все складывалось удачно. И любовь, и работа – все в радость. Даже до начальника отдела дослужился, а впереди еще всякие перспективы открывались.

Когда Сашка окончила третий курс, они сыграли студенческую свадьбу. Весело было, шампанское лилось рекой, счастье кружило голову!

Правда, после свадьбы трудности начались, потому как Сашка решила-постановила, что они непременно должны жить все вместе. То есть с его мамой, в их квартире. Говорила: не бойся, мол, я с ней хорошо уживусь. У меня же нет мамы, только мачеха, которая меня никогда не любила. А твоя мама и мне мамой будет!

Наивная она, конечно. Как он уговаривал ее в съемной квартире жить – ни в какую не согласилась!

Поначалу и впрямь все было хорошо, мать приняла Сашку вполне благосклонно. Но это надо знать его мать… Характер ее неуживчивый, спонтанный, выдающий в мир всплески разного настроения – от дурного до благожелательного, уж как повезет. А иногда к дурному настроению примешивается еще и холодная насмешливость, ужасно обидная.

Он-то знал, что эта насмешливость ничего не значит. Просто мама такой человек… Не очень ласковый. И за насмешливостью скрывает свою неуверенность и страхи. И его любит по-своему. И ревнует. Куда ж от этой материнской ревности денешься? Она будто сама по себе живет, никакая женская мудрость, бывает, не может с ней справиться.

Год они вместе протянули, конечно же. Но потом все же съехали от матери на съемную квартиру. И, казалось бы, вопрос решен, можно жить дальше. Но не тут-то было! Матери, видимо, скучно стало одной, объект для ревности исчез, и она решила вопрос по-своему. Из серии если гора не идет к Магомету… И начала приходить к ним чуть не каждый день, устанавливать свои правила. Сашка после ее ухода рыдала так безутешно, что у него сердце разрывалось от жалости. Нет, он, конечно, говорил с матерью, просил ее не вмешиваться, но ее эти разговоры только раззадоривали! Твердила свое: я мать, я имею право. Я только лучшего для вас обоих желаю. Я жизнь прожила, мне виднее.

А иногда мать во время этих разговоров делала скорбное обиженное лицо и выговаривала чуть ли не со слезами: у меня в жизни ничего не осталось, только ты, мой сын! И твои двери всегда должны быть открыты для матери!

Конечно, ему было жалко мать. Но и Сашку он тоже понимал прекрасно. Вот тогда и принял это спасительное решение – уехать вместе с Сашкой в Екатеринбург, спокойно жить вдвоем в бабушкиной квартире. Правда, он помнил, что Дине обещал. Но ведь почти четыре года прошло, ее категоричность в этом вопросе могла утихнуть! Время ведь все расставляет по своим местам.

Поговорил с Сашкой – она согласилась с радостью. Сказала, что переведется в институт в Екатеринбурге, там будет доучиваться. В конце концов, если не получится, то можно и на заочное отделение перевестись. Все возможно, проблемы нет!

Мать встретила эту новость в молчании, но по лицу ее он видел – обескуражена. Молчала она долго, потом проговорила с обиженной ехидцей:

– Конечно, у тебя же в Екатеринбурге своя недвижимость есть. Шикарная, трехкомнатная, в центре города. А что мать тут совсем одна останется, тебе наплевать! Давай, давай, бросай меня, молодец! А что, конечно… У тебя же теперь жена есть, зачем тебе мать-обуза? Ходит, чего-то требует… Вот так растишь ребенка, растишь, во всем себе отказываешь, ночами не спишь, беспокоишься, тревожишься, а он потом женится и вытолкает из своей жизни мать взашей! Все предсказуемо, что еще скажешь!

Он молчал, не сопротивлялся, не отрицал, ничего не доказывал. Потому что бесполезно было вступать в диалог. Она все равно не услышит.

С детства он догадывался, что мать не особо любила его. То есть не то чтобы не любила, а принимала за любовь старательное исполнение материнского долга. Потому и получалось, что впоследствии она за это старательное исполнение требовала какой-то компенсации, как платы по векселю. Мол, я в тебя вложилась, теперь ты мне должен. И желательно бы любовью долг отдать. Нежной сыновней любовью, безусловной и всеобъемлющей. А если не отдаешь, то значит, плохой сын. Обижусь.

Он всегда эту обиду на себе чувствовал. Но ни сказать ей об этом, ни обидеться в ответ не решался. Он-то ее любил! Не потому, что был должен, а просто любил! И жалел. Очень жалел, когда отец от нее ушел. Старался понять, подстраивался, соглашался. Даже в новую семью отца не ходил и этим тоже старался ей угодить, любовь ее выслужить. Ту самую, которая не по векселю. Но разве ее выслужишь, эту любовь, если нет ее? Разве можно найти черную кошку в темной комнате, если ее там нет?

И сейчас, когда он объявил ей о том, что хочет переехать, мать спросила вдруг тихо и обиженно:

– На новоселье-то хоть позовешь в Екатеринбург? Или все, навсегда решил со мной все связи порвать?

– Конечно, мам. Приезжай в любое время, когда захочешь. Ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме.

– Хм, гостем… Понятно, – фыркнула она недовольно и повторила: – Гостем, значит. Как в той пословице – дорогие гости, не надоели ли вам хозяева…

Он снова промолчал. Потом вспомнил вдруг, что говорила о его матери бабушка: «Ты не обижайся на нее никогда, Женечка. Она ж не виновата в том, что натура у нее такая холодная. Она и сама от этого очень страдает. Разве можно осуждать человека за то, что Бог не дал ему ни чувствительности, ни теплоты душевной, ни эмпатии? Она ведь все равно твоя мать. Родителей не выбирают, Женечка. Люби тех, которых дали».

Ушел он тогда от нее с тяжелым сердцем. Но решение уже было принято – они с Сашкой перебираются в Екатеринбург. Тут, как ни крути, а на двух стульях все равно не усидишь. Надо прервать этот порочный круг и уехать.

Сашка с радостью восприняла переезд, быстренько устроила все дела с учебой, оформила перевод в другой институт. И квартира ей очень понравилась. Ходила по ней в первый день, охала от восхищения.

– Ой, какая большая кухня… А гостиная с эркером… И окна выходят на большой проспект! Как здорово, Женька! Неужели мы с тобой будем жить в этой роскоши? Почему ты мне раньше никогда не рассказывал, что бабушкина квартира такая шикарная?

Он сидел, улыбался, но думал о своем. О том, что этажом ниже, в точно такой же квартире, живут Дина и ее дочка. То есть и его дочка. Дина ведь не знает еще, что он теперь будет здесь.

Он увидел ее через три дня. Подходил к подъезду и увидел, как Дина идет навстречу. Растерялся, даже засуетился как-то, торопливо распахивая перед ней дверь подъезда. Она вошла, проговорила довольно холодно:

– Привет…

– Здравствуй, Дина. Как ты?

– Да все хорошо. А ты чего здесь? Квартиру бабушкину продавать приехал?

– Нет. Я буду здесь жить. Вместе с женой. Так получилось, извини.

– А чего ты извиняешься? Это же твоя квартира!

– Но я же тебе обещал. Я ведь должен был…

– Жень! Ты мне ничего не должен, о чем ты? Я уж сама теперь буду думать, что делать.

– А где Тася? Она дома сейчас?

Дина быстро развернулась к нему, стоя на ступеньке лестницы. Он стоял ступенькой ниже, и глаза их встретились, глядели друг на друга в упор. И она проговорила жестко, словно печатала слова:

– Нет ее дома. Нет. Нет. Ты понял меня? Нет!

– А где она?

– В садике.

– Но я могу ее увидеть хотя бы?

– Нет. Не можешь. Давай больше не будем говорить об этом, Жень. Мы ведь с тобой давно уже все решили.

– Но я…

– Извини, я тороплюсь. Меня мама ждет. Пора ей укол делать.

– А что с Музой Леонидовной?

– Она больна. Очень больна. Сердце все время прихватывает. С каждым годом все хуже и хуже становится. Врачи говорят, операцию надо делать, а я боюсь.

– Может, помощь какая-нибудь нужна, Дин? Ты скажи…

– Нет, ничего не надо. Я сама… Извини, но я и впрямь тороплюсь.

Но он все же увидел Тасю – на другой же день. Вернее, сначала увидел Дину, сидящую на скамье у детской площадки. Подошел, сел рядом, стал смотреть, как малыши копошатся в песочнице. Дина глянула на него пристально, вздохнула, потом произнесла тихо:

– Вон та, в красном платьице. Рыженькая…

И тут же проговорила весело:

– Тася, Тасенька! Иди сюда!

Девочка подошла к Дине, пролепетала капризно:

– Не хочу домой, мам. Я еще поиграть хочу…

И скосила на него глаза, и нахмурилась, и спрятала лицо, сунувшись к матери в колени. Застеснялась.

Он сидел как истукан, слова не мог вымолвить. Все слова пропали куда-то. Лишь в голове пульсировало болью: моя дочь, моя дочь…

Видимо, Дина поняла его состояние, проговорила ласково:

– Тасенька, ну чего ты? Это же дядя Женя, наш сосед. Он хороший. Познакомься давай.

Тася дернула плечиками и головы не подняла, и Дина проговорила миролюбиво:

– Ладно, иди играй… Платьице только не запачкай, хорошо?

Тася проворно шагнула обратно в песочницу и тут же забыла о каком-то там дяденьке, которого мама назвала соседом.

– Ну что, увидел? Успокоился? – тихо спросила Дина, не поворачивая к нему головы. – Теперь оставишь меня в покое, надеюсь?

Нет. Нет! Не собирался он сдаваться, вовсе не собирался. На другой же день явился к Дине, обвешанный коробками с игрушками из «Детского мира». Да только не вовремя явился – Тася была в детском саду, о чем ему и сообщила Дина досадливо.

– Жень, ну зачем ты… Я же тебя просила! Мы же обо всем с тобой договорились вроде бы! Ну зачем…

Договорить ей не дала Муза Леонидовна. Вышла из своей комнаты, радостно всплеснула руками:

– Ой, Женечка! Это ты! Боже, как я рада! А возмужал-то как… Прям красавец писаный стал! Высокий, статный! Вот бы Даша на тебя порадовалась, если б увидела… Ты хоть помнишь бабушку-то свою, Женечка?

– Конечно помню, Муза Леонидовна… Вот буду теперь в бабушкиной квартире жить.

– Да ты что? А что это у тебя в руках, Женечка?

– Это подарки для Таси… Решил вот…

– А что же мы в прихожей толчемся? Проходи, Женечка, проходи…

– Мам, незачем ему проходить! – сурово остановила мать Дина. – Иди к себе, мам.

– Да что значит незачем? – не уступила дочери Муза Леонидовна. – Кто тебе дал право решать, в самом-то деле? Нельзя так Дина, нельзя! Зачем ты его прогоняешь?

– Мам, успокойся. Тебе нельзя волноваться. Все хорошо, мам, – шагнула к ней Дина, обняла ласково за плечи. – Тем более никто Женю не прогоняет. Мы сейчас посидим с Женей, поговорим… Ты иди к себе, мам. Сейчас твоя любимая передача по «Культуре» начнется. Иди…

Муза Леонидовна вздохнула, жалобно глянула на него – мол, что сделаешь, я в этом вопросе ничего не решаю. И ушла к себе, плотно затворив дверь в комнату.

– Ну вот… – огорченно проговорила Дина, пожав плечами. – Теперь она переживать будет. Я же просила тебя, ну что ты, ей-богу!

– Дина, но я же не могу так. Это же мой ребенок. Я же должен как-то в жизни дочери участвовать.

– Ничего ты не должен, Жень. Ничего. Сколько еще раз мне надо это повторить, чтобы ты услышал наконец?

– Но почему?!

– Потому что я хочу, чтобы ты был свободен. И я свободна. Моя дочь для тебя – просто соседский ребенок. Зачем ты будешь усложнять свою жизнь? И мою тоже?

– Но хотя бы по-соседски я могу приходить? По старой памяти? Могу я просто подарки дарить? Или помогать материально?

– Нет. Я хорошо зарабатываю, нам вполне хватает. Поверь, Жень, так лучше будет для всех для нас. Иначе… Иначе нам придется все же менять квартиру. Хотя это сейчас практически невозможно сделать – ведь все придется менять. И мамину поликлинику, и Тасин детский сад…

– Не надо, Дин. Не надо ничего менять. Пожалуйста.

– Тогда отстань! И не грузи себя чувством вины – никто тебя не обвиняет! Наоборот! Ты же понимаешь, как я тебе благодарна! В Тасе теперь вся моя жизнь. Она моя, Жень, только моя! Ну пожалуйста, Жень… Так надо. А за подарки спасибо, конечно. Тася очень обрадуется.

– Я не знаю, Дин… По-моему, это неправильно. Почему я не могу помогать хотя бы?

– Жень… Поверь мне. Если мне понадобится помощь, я к тебе первому обращусь, ладно? А пока живи своей жизнью, а я буду жить своей. Договорились?

Он кивнул, соглашаясь. А что ему еще оставалось? Только уступить. Как говорится, насильно мил не будешь. Насилием вообще ничего добиться нельзя.

Еще раз кивнул, повернулся к двери и услышал, как Дина проговорила с облегчением:

– Будь счастлив, Жень! Я очень хочу, чтобы ты был счастлив! И ты обязательно будешь счастливым, обязательно!

Потом ему еще долго казалось, что слышит эти слова, будто звучат рефреном в его голове – будешь счастливым, обязательно будешь! Тем более что и вся жизнь с этим переездом обернулась веселым хороводом событий – и обустройством семейного гнездышка, и знакомством с новыми друзьями, и студенческими Сашкиными вечеринками, которые проводились у них дома. С работой ему тоже повезло, устроился в хорошую фирму, занимался интересным проектом. А главное – мамы рядом не было с ее вечным недовольством. Стыдно сказать, но он рад, что ее рядом не было! Будто на свободу вырвался! Мама только один раз к ним приехала, чтобы посмотреть, как устроились на новом месте. И Сашины родители тоже приехали в это же время, получилось что-то вроде новоселья.

Своих тестя и тещу он видел второй раз в жизни. Первый раз на свадьбе их видел. И вот теперь. То есть именно теперь Сашкина мачеха на него произвела неизгладимое впечатление своей искренней, на грани хамства бесцеремонностью. Женщиной она была плотной, высокой, выражение лица имела любопытно-надменное. Ходила по квартире, открывала резким рывком все двери, заглядывала в каждый угол. Наконец процедила сквозь зубы завистливо:

– Хорошая, хорошая квартира… Повезло тебе, Александра. Я и не думала, что ты так далеко глядишь, молодец…

Его мать смотрела на него с возмущением – мол, что ты своей теще вообще позволяешь? Но, не дождавшись от него должной реакции, подошла к Сашкиной мачехе, спросила вкрадчиво:

– То есть… Вы хотите сказать, что Саша по расчету за моего сына замуж вышла? Только из-за этой квартиры?

– А то! – развела руками мачеха, округлив глаза. – Чего тут еще рассуждать-то, конечно! Парень у вас хороший, непьющий, работящий, при заработке. Еще и с готовой квартирой. Это ж такое счастье, когда с ипотекой не надо маяться! Да кто бы отказался-то, интересно? Я и говорю: молодец, мол, Александра, что далеко глядела!

– Ну, знаете… – тоже развела руками мать и замолчала, не находя слов.

Ему пришлось вмешаться, чтобы хоть как-то разрядить опасно развивающийся диалог. Подошел к маме, проговорил тихо:

– Там тебя Саша на кухню звала. О чем-то ей посоветоваться с тобой надо.

Мама глянула на свою сватью победно – вот так вам, слышали? Невестка со мной советуется, не с вами! И ушла, гордо вскинув голову. Тем более как раз и гости нагрянули – новые Сашкины друзья-подружки. Музыку врубили, вытеснили родственную вражду энергией разухабистых децибелов.

После новоселья родственники сразу уехали и не появлялись больше до той самой злосчастной медной свадьбы. А их жизнь сразу полетела веселым шальным вихрем! Ему казалось, будто и сам вернулся в беззаботную студенческую жизнь, и Сашка повеселела, избавившись от постоянного контроля свекрови. Они даже удивлялись иногда вместе: почему им раньше в голову не пришло переехать?

Даже их чувства друг к другу открылись по-новому. Наверное, и впрямь для счастливой любви нужен определенный комфорт. Чтобы не было так, как в тех строках Маяковского, объясняющих крах всякой любви – мол, семейная лодка разбилась о быт… Нет, их лодочка счастливо неслась по волнам, и парусом в ней была их любовь! Неслась и неслась, и время тоже неслось. Вот и диплом Сашкин впереди замаячил…

Однажды он снова увидел Дину – все на той же скамье у детской площадки. Остановился, будто кто его в грудь толкнул. И почему-то ужасно стало за себя стыдно, за свое оголтелое счастье, за свою уступчивость и покладистость.

Подошел, сел рядом, проговорил тихо:

– Здравствуй, Дина.

– Здравствуй, Женя! – глянула она на него с улыбкой. И тут же добавила быстро: – Хорошо выглядишь, молодец! Судя по всему, ты очень счастлив?

– Да, у меня все хорошо, – отвел он глаза виновато, снова стыдясь за свой счастливый вид.

– Я очень рада за тебя, Жень!

– Спасибо. А как ты? Как Тася?

– Как видишь, – мотнула она головой в сторону горки, с которой с визгом скатывалась малышня. – И у меня все хорошо, и у Таси.

– Можно я с ней поиграю?

– Да зачем… Ей есть с кем играть. Видишь, как она увлечена общением! Нет, правда, Жень, не надо. Все же и впрямь хорошо, все счастливы! Тем более у тебя наверняка скоро свои дети появятся!

– Нескоро еще…

– Почему?

– Саша говорит, что не надо торопиться. Надо сначала диплом получить, поработать, себя определить в профессии.

– Что ж, разумно. На каком она курсе?

– На пятом.

– Диплом надо получить, это так. Ну а потом – как бог даст. Детки же нас не спрашивают, когда захотят в этот мир прийти. Да и себя определить они никак не мешают. Скоро у вас будут детки, скоро…

Дина оказалась пророком, так уж получилось. Через три дня после их разговора Сашка протянула ему пластиковую палочку с двумя полосками, проговорила слезно:

– Вот, смотри…

– Что это? – поначалу не понял он.

– Это тест! Беременная я, вот что! Сам не догадываешься, что ли?

И заплакала вдруг. Он обнял ее, начал качать в руках, как маленькую, и не смог сдержать в голосе радости. Да и как ее можно было сдержать? Зачем?

– Сашенька, ну что ты плачешь, глупая… Это же счастье! Наше с тобой счастье. Ну перестань, не надо, что ты!

– Да я… Я совсем не готова… Я даже не думала… И не хотела пока. И мне плохо сейчас, я боюсь…

– Сашенька, я так счастлив! Спасибо тебе, дорогая! Я так люблю тебя, Сашенька!

Она вдруг выскользнула из его рук, глянула в лицо сердито, смахнула слезы со щек:

– Жень, ну ты совсем, что ли? Не слышишь меня, да? Я ж тебе объясняю – мне плохо!

– Ничего, ничего, это пройдет. Главное, ты успокойся! Все будет хорошо, Сашенька. Всем бывает плохо, но что делать? Все, все пройдет… Все будет хорошо, вот увидишь!

Но хорошо не было. Саша очень тяжело переносила беременность. Мучилась токсикозом, постоянной головной болью. Была обессилена и раздражена, и они даже подумывали – не взять ли ей академический отпуск, а защиту дипломного проекта перенести на следующий год.

А однажды у Саши чуть выкидыш не случился. Да, все было бы плохо, если б не Дина… Просто ангелом-хранителем оказалась для Сашки Дина!

Она увидела ее и испугалась. И в первый момент не понимала, что нужно делать. Но ведь надо что-то делать, когда видишь, что человеку плохо! И не важно, что это за человек…

Да, она поняла, что это Саша. Та самая Саша. Жена Жени. Сидит на ступеньке лестничной клетки, прислонив голову к холодной стене. Лицо бледное, глаза ничего не видят. Подошла, спросила быстро:

– Вам плохо? Что случилось?

А Саша будто не слышит. Смотрит на нее страдальчески. Потом прошептала через силу:

– Я домой дойти не смогла… Я этажом выше живу. А еще я, кажется, ключи дома оставила. Позвонила мужу, а он не отвечает.

– Понятно. Тогда идемте ко мне, до моей квартиры всего пара шагов осталась. Давайте я помогу вам встать.

Почти на себе она дотащила бедолагу до своей двери, нажала на кнопку звонка. Мама тут же открыла дверь, всплеснула руками испуганно:

– Ой, что это с девушкой, Дина?

– Не знаю, мам… Помоги мне ее до дивана дотащить, ей лечь надо.

– Да, сейчас… Надо ведь «Скорую» вызвать, наверное?

– Не… Не надо скорую, пожалуйста, – едва слышно произнесла Саша, валясь на диван. – Я полежу немного, и все пройдет, со мной уже было такое. Наверное, давление сильно упало. Так бывает на первом сроке беременности.

– А мы сейчас померяем давление, не переживайте! Сейчас мы все сделаем. И чаю крепкого и сладкого вам дадим. Мама, неси скорее тонометр! И чай сделай, пожалуйста! – быстро скомандовала Дина. И тут же добавила: – Но «Скорую» все-таки нужно вызвать.

– Да не надо, мне уже лучше. Можно я полежу еще немного? Хотя… У меня ведь ключей нет. Сейчас еще мужу позвоню. Достаньте, пожалуйста, мой телефон из рюкзака.

Дина смотрела, как Саша напряженно вслушивается в доносящиеся из телефона длинные гудки. Не выдержала, проговорила осторожно:

– Да не переживайте, что вы… Может, ваш муж просто очень занят и не может ответить.

– Да, он говорил, что сегодня у него какое-то большое совещание.

– Вот видите! Лежите спокойно, приходите в себя.

– Да мне неудобно, я вас от дел отрываю, наверное?

– Нет, не беспокойтесь. Все хорошо. А вот и чай, – взяла она из рук мамы кружку с чаем. – А может, вам съесть что-нибудь надо?

– Ой, нет, – испуганно помотала головой Саша. – Меня от одного слова «еда» уже мутит. Хотя я бы что-то соленое съела. С утра очень хочу соленого! Я ведь и в магазин за этим пошла. Но на лестничной клетке голова закружилась, затошнило, дурнота подступила. В общем, все эти беременные дела начались, черт бы их побрал. Я так от всего этого устала, если б вы только знали!

– Так у нас есть банка прекрасных соленых огурцов! – обрадовалась мама, быстро глянув на Дину. – Меня давеча одна знакомая угостила, она такая затейница на всякие домашние заготовки! Сейчас, сейчас принесу. Бедная девочка, прямо смотреть жалко…

– Ой, как неудобно! Сколько хлопот я вам доставила, простите! – смущенно улыбнулась Саша, дотрагиваясь до руки Дины.

– Да что вы, никаких хлопот. Лучше пейте чай, а то остынет.

– Меня, кстати, Сашей зовут. А вас как?

– А меня Диной. А маму мою зовут Муза Леонидовна.

– Ой, какое интересное имя – Муза… А вы ведь давно в этом доме живете, наверное?

– Давно, очень давно…

– Тогда вы должны знать моего мужа Женю. Он часто раньше сюда приезжал, к бабушке. Ее квартира как раз над вашей квартирой, этажом выше.

– Да, моя мама дружила с Жениной бабушкой. Очень дружила…

– Правда? Тогда вы и Женю знаете, ведь так?

– Знаю, – осторожно проговорила Дина, отводя глаза. – Конечно знаю.

Сказать, что она испугалась, – ничего не сказать. Но что делать, если так все вышло? Не бросать же эту девочку на лестничной клетке, не проходить мимо? Да, в общем, и ничего страшного не случилось. Сейчас она дозвонится до Жени, он приедет и ее заберет. И все. А потом ведь можно только здороваться при встрече и пробегать мимо. И дальше спокойно жить.

Но убедить себя как-то не получалось. Оставалось только отбросить страх и улыбаться вежливо и доброжелательно. И смотреть, как эта Саша с удовольствием хрумкает солеными огурчиками, которые принесла ей на тарелочке мама. Еще и подумала отстраненно: какие же бывают странности у беременных… Есть соленый огурец и запивать его сладким чаем – разве такое возможно? С ней, когда Тасю носила, ничего подобного не случалось!

А Тася тут же и дала о себе знать. Вышла из своей комнаты, потирая сонные глазки, спросила удивленно, глядя на Сашу:

– А кто это, мамочка?

– Это наша соседка, ее зовут Саша. Познакомься, пожалуйста.

– Ой, какая хорошенькая, – умильно протянула Саша. – А тебя как зовут?

– Тася, – застеснялась девочка. Но тут же проявила любопытство: – А вы к нам в гости пришли, да?

– Получается, что так, – виновато пожала плечами Саша.

– А вы к нам теперь всегда будете в гости приходить, да?

– Не знаю… А ты хочешь, чтобы я приходила?

– Да! Ты хорошая! И мы тоже к тебе в гости тогда придем! Я тебе какую-нибудь свою игрушку принесу, хочешь?

– Тася, ну что ты… – досадливо проговорила Дина.

Может, слишком досадливо. Но Саша, казалось, ничего не заметила.

– Хорошо, Тасенька, договорились! И я тебе в следующий раз обязательно принесу игрушку!

– Тогда лучше куклу. Я люблю маленькие такие куколки, знаете? Которые в коробочках. Забыла, как они называются.

– Тася! – снова проговорила Дина, качая головой. – Перестань, как тебе не стыдно!

А Саша только улыбнулась легко, переводя взгляд с Тасиного личика на лицо Дины. И проговорила тихо:

– Как хорошо у вас, правда… Вы все такие доброжелательные. Вон и чаем сразу напоили, и огурец дали соленый. А я ведь никого из соседей еще не знаю! Недавно обнаружила, что соли в доме нет, и постеснялась к соседям пойти просить.

– Так ты к нам приходи, у нас есть соль! Бабушка всегда дома, она тебе даст! И зачем хочешь приходи, и мама тебе все даст! – рассудила Тася, расставив раскрытые ладошки в стороны.

Муза Леонидовна рассмеялась, с любовью глядя на внучку. И пояснила тихо Саше:

– Вот такие мы добрые растем, рассудительные.

– Да, чудесная девочка. А у меня еще непонятно, кто будет, мальчик или девочка, – улыбнулась Саша, глянув на Музу Леонидовну доверчиво. И тут же снова озаботилась виноватостью: – Ой, я, наверное, вас от дел отвлекаю, да? Сейчас еще Жене позвоню.

Он ей ответил наконец. Дина слушала, как она говорит с Женей, представляла, как он удивился, когда понял, у кого в квартире находится его жена. И чувствовала себя ужасно некомфортно, будто виновата в чем-то была. А Саша уже нажала на кнопку отбоя, проговорила быстро:

– Сейчас он приедет. Надо же, как это я ключи от квартиры забыла взять? Дверь захлопнула, а ключи забыла. Такая рассеянная стала. И подурнела, просто в зеркало на себя смотреть не могу. Еще и веснушки какие-то на носу выступили! И толстая стала, уже в джинсы не смогла влезть! Лучше бы на себя совсем не смотрела, но мимо зеркала не пройдешь, оно ж в прихожей висит.

– Так надо просто сменить зеркало на другое, вот и все! – весело посоветовала ей Дина.

– Как это? – тихо удивилась Саша.

– А так. Все зеркала разными бывают, вы разве не замечали? Одно к тебе доброжелательно относится, прячет все недостатки, а другое, наоборот, злобно их преувеличивает. В одном зеркале себя видишь так, а в другом эдак… Так что я советую просто избавиться от злобных зеркал! И все будет в порядке!

Саша рассмеялась, со странным восторгом глядя на Дину. Потом произнесла тихо:

– Какая вы умная… И классная… Можно я с вами буду дружить?

Вот тут она совсем растерялась – этого еще не хватало! Но как можно отказом ответить на такой искренний вопрос? Потому и произнесла с вежливой улыбкой:

– Конечно. Конечно, я буду рада.

Хорошо, что в этот момент в дверь позвонили. Саша произнесла быстро:

– Ой, это Женя, наверное!

Дина открыла дверь, глянула в растерянные и встревоженные Женины глаза, произнесла спокойно:

– Не бойся, уже все хорошо. Я Сашу обнаружила на лестничной клетке, ей плохо было. И ключи она дома забыла.

– Да, я понял уже. Спасибо тебе, Дина. Где она?

– Там, в комнате.

– Извини, что так получилось.

– Да ладно, что ты. Проходи, чего мы в дверях говорим?

Женя увел Сашу домой, а она еще долго не могла успокоиться и все время задавала себе один и тот же вопрос: ну почему, почему именно она должна была увидеть в тот момент Сашу? Что за насмешка судьбы такая? Вот странно…

Но судьба и не думала на этом эпизоде успокаиваться. На следующий же день Саша снова пришла к ней, спросила смущенно:

– Я вам не помешаю, Дина? Мне просто посоветоваться надо. Вы такая умная, вы мне все объясните. А еще я бы тех самых огурчиков поела. Утром встала – и никак от этого желания отделаться не могу.

Совет, который просила у нее Саша, был пустяковым. Скорее всего, надуманным. Что-то такое по хозяйству… Наверняка Саше просто хотелось поболтать. И ничего странного или плохого в этом не было, конечно. Потребность в общении часто бывает необъяснима – почему тебя к одному человеку тянет, а к другому – совсем даже наоборот.

Конечно, можно было отшить Сашу вежливо, сославшись на крайнюю занятость. Но Дина не могла этого сделать – просто духу не хватило. Для этого ведь тоже определенная смелость нужна – отшить человека, который намерен с тобой дружить. Не было у нее на тот момент такой смелости. То есть в прямом смысле она была, но как ее можно применить в отношении женщины, которая ждет ребенка? Нет, это ж какой сволочью надо быть…

– Как вы себя чувствуете, Саша? Все хорошо?

– Да. Сегодня проснулась и даже тошноты не почувствовала. И сразу про вас вспомнила. Как мне хорошо у вас было. Только говорите мне «ты», ладно? Мне так проще.

– Хорошо. Тогда и ты ко мне обращайся так же.

– А можно?

– Ну, я ж говорю…

– А сколько вам… То есть тебе… Сколько тебе лет, Дина?

– Много уже. Скоро сорок пять стукнет. Ягодкой буду. Клубничкой.

– Да ну… Ты гораздо моложе выглядишь! Может, потому, что выражение лица у тебя такое… Улыбчиво-свежее.

– Да где уж там… А тебе сколько, Саш?

– Мне двадцать четыре скоро будет. Но я же два года замужем, между прочим!

– Понятно. Девочка еще совсем…

– Ага. Девочка, только немного беременная.

– Ну что ты! Твой возраст очень даже хорош для первой беременности!

– А ты, Дина? Ты в каком возрасте родила?

– Я только в тридцать девять…

– Значит, Тасе уже пять лет?

– Да. Скоро исполнится шесть.

– А где Тася? Она дома?

– Нет, во дворе гуляет.

– Как? Одна?

– Ну да… Мама за ней в окно смотрит на кухне.

– Ой… Я пойду поздороваюсь с Музой Леонидовной!

Дина прошла вслед за ней на кухню, встала в дверях, сложив руки под грудью. Стала смотреть, как мило общаются Саша и мама, и потихоньку ругала себя за мягкотелость и думала, куда ж это милое общение может их всех завести. Потом вздохнула и отбросила пугливые мысли – хватит уже! Хватит прогнозировать себе всякие ужасы. В конце концов, ничего страшного не происходит по большому счету? Как-то само собой все происходит. Вполне естественным образом. По-соседски. Они ведь только соседи, не более того? Да и самой Саше наверняка скоро надоест это общение. Что может быть общего у нее, девчонки, со взрослыми тетками?

Вдруг Саша напряглась, втянула в себя воздух, застыла. Дина тут же спросила испуганно:

– Что? Тебе опять плохо?

– Нет, что ты… Просто запах какой чудесный из окна приплыл, чувствуете?

– Нет… – растерянно переглянулись они с мамой.

– Да как же! Это ведь кто-то блинчики печет! Какой запах, м-м-м…

– А ты хочешь блинчиков? Так я сейчас спроворю, – тут же предложила мама, улыбаясь.

– А можно?

– Да отчего ж нельзя?

– Ой, не надо, наверное. Мне неудобно. Пришла незваной, еще и со своими прихотями вольготно расположилась. То хочу, это хочу…

– Да брось, Саш! – тихо рассмеялась Дина. – Позволь маме похвастать своими кулинарными талантами! Блинчики у нее и впрямь получаются отменные!

– Ой, как здорово… А меня научите, Муза Леонидовна? – распахнула карие глаза Саша.

– Конечно, – с готовностью согласилась мама.

– Ну вы тут проводите свой мастер-класс, а я пока за Тасей схожу. Она давно уже гуляет.

Саша провела у них почти весь день. И потом стала заходить довольно часто. Однажды явилась очень задумчивая, долго сидела молча, потом спросила неожиданно:

– Скажи, Дин… А рожать страшно?

– Нет… Совсем нет, что ты…

– А я боюсь! Очень боюсь! Я бы даже сказала, мучаюсь дурными предчувствиями.

– Не бойся… Все будет хорошо. Ты же молодая, организм на ура свою работу проделает.

– Ты так считаешь?

– Конечно!

– Ой, как хорошо…

– Что хорошо?

– Я не знаю, как объяснить… От тебя такая уверенность идет! И спокойствие! Я прям заряжаюсь всем этим. Наверное, мне именно такой энергии и не хватает, неоткуда ее получать. Мама моя давно умерла, о мачехе даже и говорить не хочется. Свекровь тоже в этом смысле не подарок.

– А Женя? У тебя ведь с ним все хорошо?

– Да, Женя любит меня. Но он же мужчина, он не может так все понимать. Это ведь чисто женское. А тебя я прям чувствую, Дина, я тебе доверяю! Ты добрая и умная! Моя мама такая же была.

Она вдруг расплакалась, уткнувшись Дине в плечо. Дина ей не мешала, только бормотала тихо, поглаживая ее по голове:

– Все будет хорошо, не бойся. Ничего не бойся, все будет хорошо.

Муза Леонидовна, невольно наблюдавшая эту сцену, только вздохнула тихо. А потом за Сашей пришел Женя, и она долго упиралась, не хотела идти домой. Заставила бедного Женю поделку для Таси клеить. И сама увлеклась процессом, и Жене было ужасно неловко, и он все поглядывал на Дину, будто ждал от нее чего-то. Мол, подскажи, как мне быть, как вести себя правильно. И в то же время с осторожной нежностью общался с Тасей и улыбался задумчиво и пугливо. А когда Саша ушла, Муза Леонидовна проговорила неожиданно:

– Ой, не надо бы этого всего, Диночка… Неправильно все это. Нехорошо, что девочка так к тебе привязалась.

– Мам, да не бей меня по больному месту, ради бога! – в отчаянии отмахнулась Дина. – Я и сама знаю, что все это нехорошо и неправильно! Но что теперь делать-то? Вот что ты мне предлагаешь, скажи? Надо было тогда мимо пройти, когда Саше стало плохо на лестничной клетке?

– Нет. Нет, конечно. Но хотя бы сейчас-то, сейчас! Не приваживай ее больше! А вдруг она обо всем узнает?

– Да, мам. Я не меньше тебя этого боюсь. Может, надо было все же ей рассказать, а? Признаться во всем?

– Нет, что ты… Вот этого как раз и не надо. Мало ли как она к этому отнесется! Вдруг переживать начнет, нервничать! А ей ведь нельзя!

– Да я думаю, наоборот, надо было сказать! Причем сразу! А теперь что получается? Я так и буду чувствовать себя обманщицей?

– Да, так и будешь чувствовать. А что делать? Я ж говорю – не приваживай.

Дина ничего матери не ответила. Только вдруг вспомнила, какое у Жени было лицо, когда он нашел Сашу у них дома. Такое было испуганное лицо…

Господи, ну почему все так получилось, почему? И ведь не станешь объяснять Жене, что она и не хотела, и не собиралась. Он сам должен все понимать. Но почему все-таки у него было ужасно испуганное лицо?!

Оставалось надеяться, что Женя ее простит. Она же не виновата, что так получилось. Пусть Женя ее простит…

Как же он тогда испугался за Сашку! И удивился, что именно у Дины она оказалась. Так и примчался к ней со своим испугом и удивлением и не знал, как себя вести. Еще и Сашка закапризничала, уходить не хотела. А потом вообще привязалась к Дине, и по ее озадаченному лицу было понятно, что Дина и сама не понимает, что делать с этой привязанностью.

Может, Дина от него ждала помощи? Мол, просто он запретит Сашке бывать у нее. Но как он мог запретить? Сашка с трудом носила свою беременность, была капризна и требовательна, и чуть что не по ней – сразу плакать начинала. А он не мог видеть ее слез.

В конце концов он смирился, убедил себя, что ничего плохого не происходит. Что они с Диной Сашку ни в чем не обманывают, просто обстоятельства так сложились.

Теперь же, когда правда вышла наружу, он ругал себя, конечно. Надо было все рассказать Сашке. Она бы поняла. Ведь ничего преступного по отношению к ней он не совершил! А теперь что получается? Вроде как обманул тем, что скрыл правду?

Но были и плюсы в том, что Сашка так прониклась привязанностью к Дине. Теперь он мог общаться с Тасей – хоть каждый день! И радовался этому, и сердце ныло нежностью к дочке, и любопытством, и интересом… Не зря же говорят: кровь – не вода.

Тася такая славная была, чудо просто! Рассудительная милая говорунья. Бросалась к нему с криком: «Дядя Женя пришел, сейчас мы играть будем! А можно ты будешь лошадкой, дядя Женя, и я на твоей спине покатаюсь? А потом я тебе свои рисунки покажу».

Он видел, как Дина и Муза Леонидовна смотрят на их возню с некоторой опаской. Боялись, наверное, что он при Тасе и Сашке что-то лишнее скажет. Видел это и старался как можно быстрее Сашку домой увести, предлоги всякие придумывал. А она сопротивлялась обиженно и в дверях обязательно спрашивала:

– Дина, Муза Леонидовна, а можно я к вам завтра приду? Мне у вас так хорошо. Тем более вы обещали меня научить борщ варить, Муза Леонидовна, помните? А то я мужа впроголодь держу.

– Да не придумывай, какое там впроголодь, – нарочито сердито оправдывался он. – Все ты умеешь, не сочиняй. А у Дины и Музы Леонидовны и без тебя забот много! Понимать должна.

Сашка распахивала глаза, спрашивала обиженно:

– Дин? Муза Леонидовна? Я правда вам мешаю?

Конечно же, они наперебой принимались ее убеждать – нет, нет, что ты! Ничуть не мешаешь!

Уже дома он снова пытался поговорить с Сашкой на эту тему, начинал осторожно:

– И все-таки не надо им надоедать. Дина ведь очень занятой человек, у нее учеников много.

– Да, я знаю! Она классная репетиторша по английскому! Знаешь, я тоже хочу к ней в ученики попроситься, мне английский подтянуть не мешает!

– Зачем тебе такие нагрузки? Что, занятий в институте мало?

– Так последний курс, не страшно же! Тем более я сейчас на лекции не хожу, только на семинары, мне в деканате разрешили. Да и кто бы посмел не пойти навстречу беременной студентке? Нет, я точно попрошусь к Дине в ученики!

– Сашка-а-а… – только и развел он руками. – Я ж объясняю тебе, Дина очень занятой человек.

Сашка замолчала вдруг, о чем-то глубоко задумавшись. Потом спросила тихо:

– А скажи, Жень… Кто отец Таси? Я все хочу у Дины спросить, да как-то неудобно. У нее вообще есть отец?

У него сердце обмерло. Подумалось с отчаянием – вот сейчас! Именно сейчас надо все сказать! И разрубить этот узел, и расставить все по своим местам.

Но подумать – это одно, а решиться – совсем другое. Еще ведь неизвестно, как Сашка все это воспримет, в ее-то положении. У нее сейчас все чувства обострены, все эмоции на повышенном градусе. Да и одобрит ли это Дина?

Нет, не одобрит. Получается, он всем жизнь только усложнит.

Но отвечать все равно что-то надо было. И произнес довольно спокойно:

– Дина очень любила своего мужа Марка. И он ее любил. Они были так счастливы, но Марк рано ушел из жизни.

– Так, значит, она от мужа родила… Когда он умер, беременная уже была, да?

– Да.

– Понятно. Тогда я и спрашивать ничего не буду. Ей наверняка больно об этом вспоминать. А я иногда бесцеремонной бываю, знаю за собой такой грешок. Но ведь она хорошо ко мне относится, правда? Если бы это было не так, я бы почувствовала.

– Да, она к тебе хорошо относится. Но это не значит, что…

– Да поняла я, поняла! Не надо мне повторять по сто раз одно и то же! Не буду больше Дине надоедать! Мы просто будем дружить по-соседски, вот и все. Она такая классная, и мама ее тоже, и Тася… Мне у них очень хорошо!

Так началась эта странная дружба. Он видел, что и Дина уже смирилась, и тоже прониклась к Сашке, и заботится о ней по-матерински. И даже успокоился как-то – путь все идет как идет.

Хотя некий страшок долго еще в нем жил, а потом тоже утих. Мало ли какие тайны есть у людей? Они ведь навсегда могут остаться тайнами. Да многие люди несут свои тайны до самого конца и уходят вместе с ними. Тем более откуда Сашка может что-то узнать? От кого? Дина и Муза Леонидовна ей никогда не скажут.

Теперь, задним числом, он корил себя. Да, надо было Сашке все рассказать! Она бы все правильно поняла, она умная! А теперь что получается? Они с Диной ей лгали жестоко?

Ну где, где его голова была, когда решил вместе с Сашкой переехать сюда, в бабушкину квартиру? Надо было еще тогда продать ее, купить новую. Увезти Сашку.

Да, надо было. Но разве тогда у него была бы возможность видеться с дочерью, наблюдать, как она растет? Ведь дочь же, не вычеркнешь, не забудешь. А если бы уехал, Дина так и не подпустила бы его к Тасе, это понятно. Пришлось бы так и сделать – вычеркнуть и забыть. Выходит, Сашка ему помогла, сама того не понимая?

Так и сидел на двух стульях, пока правда не вышла наружу. И Дина сидела на двух стульях. Можно только представить, как при этом себя чувствовала бедная Дина.

Нет, нельзя сказать, чтобы она тяготилась всей этой ситуацией, вовсе нет. Чего тяготиться, когда по-другому поступить просто не можешь? Ведь не скажешь человеку: мол, двери мои для тебя закрыты, не лезь! Тем более если человек в тебе страстно нуждается.

А Саша в ней нуждалась. Саша, Саша… Маленький воробушек, птичка глупая. Птичке очень хочется почирикать, про себя рассказать, погреться, залететь в теплую открытую форточку.

Нет, конечно, Женя очень Сашеньку любит! Это даже не обсуждается. Но любит по-мужски. Как свою жену, как мать будущих детей. Но женская душа так уж устроена – ей обязательно надо с другой женской душой соприкоснуться, посидеть, поговорить, посплетничать. Про себя рассказать то, что мужу не всегда и расскажешь. Не потому, что он слушать не станет, а потому, что не все поймет.

Да ведь и мужики тоже. Иногда друзьям такое про себя выдадут, что жена страшно удивится, если услышит. И при этом они замечательные друг для друга муж и жена.

Однажды вот так и Саша принялась ей рассказывать с горечью, как в детстве жила. И было видно, как хочется ей все это рассказывать, как много всего накопилось в памяти. Торопилась, слова проглатывала, слезы ладошками утирала и рассказывала, рассказывала!

– Мама так долго болела, так умирала трудно… А папы все время дома не было! Ко мне соседка пришла и сказала, что у него уже другая женщина есть, что он с ней все время проводит. Еще и оправдывать его принялась! Что ты, мол, Саша, он же мужик! Ну вот скажи мне, Дина, разве это его оправдывает? Ну как так можно было, а? Неужели ему не стыдно было, маму не жалко было?

– Я не знаю, Сашенька. Наверное, и впрямь нельзя его осуждать. Каждый по-своему переносит уход близкого человека, реакции у каждого разные. Может, он просто боялся, прятался так, не знаю… От горя убегал…

– Ага, прятался! Как страус головой в песок, да? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего знать не хочу? Даже не подумал, каково мне одной с мамой. Я ведь тогда только в шестом классе училась, что я могла понимать? Только и могла, что на него обижаться. Слабый он, бесхарактерный. Трус.

– Ну зачем ты так об отце…

– Конечно трус! Ты бы видела эту его… Новую женщину. Она же из него веревки вьет! Как она ему прикажет, так и делает! А он вокруг нее вьюном вьется – Люсенька да Люсенька… С мамой, между прочим, он совсем не таким был. Мама была добрая, тихая, спокойная. А эта… Она ведь не постеснялась к нам переселиться сразу, как маму похоронили! Ходила по дому как хозяйка, лицо такое брезгливое… А он опять ей в глаза заглядывает и чуть не подпрыгивает – Люсенька, здесь посмотри, Люсенька, туда глянь… А меня будто и нет, будто я лишний предмет мебели! И эта Люсенька на меня так же начала смотреть! И вела себя со мной как с лишней в доме.

– То есть обижала тебя, да?

– Лучше бы обижала! Она меня вообще в упор не видела! А папа ее всячески оправдывал: мол, Люсенька такая чуткая, она не хочет тебе в душу лезть!

– Может, она и впрямь этого не хотела?

– Да как же! Уж чем другим, а чуткостью эта Люсенька точно не страдает! Я же понимала, что она меня просто выживает из дома. Знаешь, как мне тяжело было, Дин?

Саша снова шмыгнула носом, и Дина попыталась ее остановить:

– Ну хватит, Саш, не надо. Не надо вспоминать, если тебе тяжело.

– Да не тяжело мне, еще чего! Мне просто обидно! Просто зло берет на отца – ну как он мог? Позволил ей мамины платья носить… Все фотографии мамины с виду убрал. Хорошо хоть не выбросил. Я потом нашла, себе забрала. Ну как, как его уважать после этого, скажи? Еще и на меня жутко сердился.

– За что?

– Ну, якобы я неуважение к его Люсеньке проявляю. А с какого перепугу мне ее уважать, интересно? Да я вообще старалась ее не замечать, жила на игноре! Не помню даже, как жила, так тяжело было. А потом с Женькой познакомилась и как-то снова жить начала. Он меня спас. Они со стройотрядом в наш город приехали, так и познакомились. Он мне ужасно взрослым казался! Я-то еще только школу оканчивала. Потом даже решила в Челябинск ехать в институт поступать. Чтобы вместе с Женькой быть. И чтобы подальше от мачехи. А она так обрадовалась, когда я сказала, что в другой город учиться уеду! Конечно, чего ей не радоваться? С глаз долой – из сердца вон. Еще и фразой такой противненькой меня проводила – мол, смотри, нам с отцом в подоле не принеси. Да если бы и принесла – какое ей дело? Она что мне, мать? Потом еще и на нашу с Женькой свадьбу заявилась. Я думала, у нее наглости не хватит, да куда там! Сидела вся такая вальяжная. Так и хотелось подойти и сказать ей что-нибудь резкое! И сказала бы, да отца жалко стало.

– И хорошо, что не сказала. Зачем? Пусть отец будет счастлив, он ведь сам себе такую женщину выбрал. Значит, ему именно такая нужна. Ты ведь его любишь, правда?

– Ну да… Он же отец. Куда ж я денусь?

– Вот и радуйся за него! И своей жизнью живи! Складывай свою судьбу по кирпичикам, мужа люби, детей рожай. Не надо обидой жить, неправильно это. Вот вдохни сейчас глубоко и скажи на выдохе: я рада, что ты счастлив, папа.

Саша кивнула, задумалась, улыбнулась. Потом снова глянула на Дину, произнесла тихо:

– Какая же ты умная, как хорошо с тобой. От тебя доброе тепло идет, как от мамы. Спасибо тебе.

– Ну что ты! Перестань. А когда тебе рожать, кстати?

– В феврале. Плохой месяц.

– Почему?

– Так год-то високосный, вдруг я двадцать девятого февраля рожу? В самый плохой день? И вдруг с малышом что-то случится?

– Да предрассудки все это, выбрось из головы! Ты родишь здоровенького, крепкого малыша, не сомневайся! А еще, знаешь… Примета есть. Надо обязательно смотреть на красивых людей, чаще смотреть. Прямо зависать на них взглядом! И тогда твой ребенок будет таким же красивым!

– Да? Ладно… Тогда я все время на тебе буду зависать, можно?

– Ой, тоже, нашла красавицу! В мои-то годы!

– Нет, ты очень красивая! И мама у тебя красивая. Такая вся благородная, как дама из какого-нибудь старинного романа. Знаешь, я даже иногда твоей мамы побаиваюсь. Вдруг ляпну что-нибудь глупое?

– Да ляпай, не бойся, – улыбнулась Дина. – А мама у меня, да, такая… Ее бабушка в свое время Смольный институт благородных девиц окончила. И детей своих по своим правилам воспитывала, и внуков. Ты только посмотри, как моя мама спину держит, в ее-то возрасте! А говорит как! Я ни разу не слышала, чтобы она на кого-то голос повысила или обругала как-то. У нее свои понятия сохранились о чести и достоинстве, нам они порой смешными кажутся, а она до сих пор так живет.

– Значит, она из благородных? Голубая кровь?

– Да нет, какая там кровь… Давно уже эта кровь нашей жизнью разбавлена. Она обычная женщина, обычной трудной жизнью жила. Я ж не об этом… Я о том, как она себя внутри чувствует. О сути, которую никто не видит.

– Так голубая кровь – то ведь и есть суть. Значит, и в тебе тоже есть голубая кровь! Вон ты какая…

– Какая? – смеясь, спросила Дина.

– Ну такая… Тоже по своим правилам живешь. Будто на отдельном острове. Вот я приду на твой остров, ты со мной говоришь. И так говоришь, что мне от тебя уходить не хочется. Но в то же время я понимаю, что это только твой остров. Не мой. Туманно я объясняю, да?

– Ну почему? Правильно все объясняешь. Каждый человек – это и есть отдельный остров, отдельное государство, со своими внутренними законами, со своей моралью, со своими флагами и знаменами. Это государство внимательно наблюдает, какие корабли заходят в его гавань. И если это пиратские корабли, то он их в свою гавань и не пустит, а корабли под хорошими флагами – пожалуйста, путь открыт.

– А я какой корабль? Не пиратский, надеюсь?

– Нет. Не пиратский. Ты легкая лодочка под белыми парусами.

– Ну да, куда мне до корабля. Я ж из простой среды вышла. Мои папа и мама всю жизнь в деревне прожили, в город переехали, когда школу в деревне закрыли. Не хотелось им меня в интернат отдавать. Мне кажется, маму этот город и сгубил. Если бы в деревне осталась, не заболела бы.

– Не надо так думать. Не надо брать на себя вину, которой нет. Не пугай судьбу, не надо. Вон как она тебя любит! Ведь ты счастлива, правда?

– Да, очень. Я Женьку очень люблю. И он меня. А скажи, Женина бабушка ведь тоже из благородных была?

– Почему ты так решила?

– Да я ее письма в дальнем ящике стола нашла. Не удержалась, прочитала. Таким языком написано, сейчас так и не говорят. Красиво звучит, как песня! А еще мне Женя говорил, что его бабушка с твоей мамой очень дружила.

– Да, они дружили. Помогали друг другу, советовались. Не было у них тайн друг от друга. Почти родными были…

Дина запнулась и замолчала, будто испугалась чего-то. И подумала про себя – да, не было у них тайн. А лучше бы были. Лучше бы Женина бабушка не знала ничего про Женю и про нее, про Тасю… Но теперь-то уж что об этом вспоминать?

А Саша продолжила задавать свои любопытные вопросы, не замечая ее растерянности:

– А правда, что Женина бабушка с невесткой не ладила? То есть с Жениной мамой? Я так думаю, что не особо ладила. Хотя Женя не любит говорить на эту тему. Я его сколько раз спрашивала – или отмалчивается, или уводит разговор в сторону.

– Ну и не спрашивай лишний раз. Если не хочет рассказывать, значит, у него есть на это причины. Не надо быть излишне любопытной, не надо прошлое ворошить. Зачем? Ведь Жениной бабушки уже нет.

– Да я понимаю! Просто хотелось бы знать, какой невесткой Женина мама была. Я ведь и сама невестка!

– То есть ты хочешь соотнести свои отношения со свекровью и отношения твоей свекрови со своей свекровью?

– Ну да, вроде того.

– А зачем тебе это? Ты что, не ладишь с Жениной мамой?

Саша фыркнула, поджала губы, вздохнула сердито. Глянула на Дину исподлобья и проговорила тихо:

– Это еще мягко сказано – не ладишь… Да если б ты знала, как я старалась поначалу ей угодить! Но это же невозможно, это же пытка какая-то получалась. Нет, мы никогда друг на друга голоса не повышали, но… Понимаешь, мне все время казалось, что она на нашу с Жениной жизнь претендует! Хочет в ней полной хозяйкой быть под видом добрых пожеланий и нравоучений! Мы ведь сначала вместе жили, потом не выдержали, квартиру себе сняли. Но она и туда стала приходить как к себе домой! Я так плакала все время, так расстраивалась… Но Жене почти не жаловалась. Я ж понимала, что он свою маму любит. Вот скажи, где справедливость, а? Чем хуже мать к сыну относится, тем больше он ее любит?

– Ну-ну… Эка тебя понесло, милая! – тихо рассмеялась Дина. – Смотри, уже и выводы какие глобальные сделала, молодец!

– А чего она… – надув губы, сердито проговорила Саша. – Понимать же должна, что у сына своя жизнь есть. Что его от себя когда-то отпустить надо.

– Да она наверняка понимает, только остановиться не может. Это ведь на самом деле очень трудно – ребенка от себя отпустить.

– А я такой матерью не буду! Я сразу почувствую, когда нужно будет в сторону отойти!

– Ой, Сашенька, не зарекайся. У тебя еще все впереди. И любовь материнская, и обиды, и чувства. Как говорится, не суди, да не судим будешь.

– Да я и не хочу судить. Я ж говорю, мне просто за Женю обидно. Все равно он переживает, ему все время кажется, что маму обидел. Я же это чувствую.

– Но ведь сейчас у вас все хорошо, правда? Вы уехали в другой город, мама Жени теперь далеко. Ей придется поневоле его от себя отпустить. И ты тоже успокоишься, тем более теперь тебе нельзя нервничать.

– Надеюсь. Она вчера мне звонила, хорошо разговаривала. Без фанатичного контроля, как раньше.

– Ну вот видишь. Со свекровью нельзя ссориться, лучше научиться ее понимать.

– А ты со своей свекровью не ссорилась?

– Нет. У нас были очень хорошие отношения. Я ее уважала, она меня уважала. Была благодарна, что я ее сына очень люблю.

– И никакой ревности не было?

– Нет. Она была очень умной женщиной, она бы просто не позволила себе ревности. Ни в каком виде.

Саша вздохнула, проговорила с тихой улыбкой:

– Надо же, как бывает… Все так просто и так понятно. Почему же другие так не могут, почему поддаются всяким низменным чувствам?

– Все люди разные, Саш. Нельзя всех равнять под одну гребенку.

– А твой муж… Он какой был? Расскажи?

Дина помолчала немного, будто заглянула осторожно в свое прошлое, и тут же поморщилась болезненно и проговорила тихо, но твердо:

– Нет… Нет, Саш. Потом как-нибудь, ладно?

– Прости, – виновато проговорила Саша, сама до конца не понимая, за что просит прощения. – Прости. Вот я приставучая какая, да? Ты ведь устала, наверное, тебе отдыхать надо.

– Да, Сашенька, я бы отдохнула. Трудный был день.

– Все, все, ухожу! И без того у вас долго торчу! Тем более дома Женя уже пришел, наверное, потерял меня. И голодный. Все, пока, пойду кормить своего Женю!

И опять Сашка пришла от Дины очень возбужденной и говорила, говорила без умолку:

– Какая она все-таки классная, Жень! Я рядом с ней как-то по-другому себя чувствую, не как обычно! Будто я тоже умная, как она… Просто сама в своих глазах вырастаю! И Муза Леонидовна очень хорошо ко мне относится. Я очень рада, что со всеми подружилась!

Он слушал, улыбался осторожно. А сам думал, как бы успокоить немного Сашку, заземлить. Ведь нехорошо, что она к Дине все больше и больше привязывается. Но как ее успокоишь? Может, просто разговор в другое русло перевести?

– Саш… Я сегодня с одним знакомым общался, и он мне рассказывал, как присутствовал на родах жены. Про незабываемые ощущения говорил, как это круто – сразу взять в руки своего ребенка. Говорит, такое чувство было, будто сам сына рожал!

– Это ты к чему, не поняла? – озадаченно спросила Сашка.

– К тому, чтобы мне тоже… Чтобы нам вместе…

– Ты хочешь на родах присутствовать, что ли?

– Ну да! А ты разве против?

– Конечно против!

– Почему?!

– Да потому, что ты сразу в обморок упадешь! Будешь от страха дергаться и меня дергать! Только мешать мне будешь! И вообще… Говорят, это не очень хорошо, когда муж присутствует на родах. Так по телевизору один психолог говорил, я слышала. Нет, и не выдумывай даже, пожалуйста!

– Саш, ну что ты такое говоришь, – протянул он слегка обиженно. – Я же как лучше хочу. И не понимаю, почему ты против. Мало ли что там сказал какой-то психолог! Может, кому-то и не хорошо, а мне хорошо! Мне хочется быть с тобой рядом, поддерживать!

– А я не хочу, чтобы ты был на родах! Мое мнение уже не учитывается, да? Почему ты все время споришь со мной, Жень?

– Да я не спорю! Я просто понять не могу, почему ты так настроена. Я думал, что ты, наоборот, обрадуешься! Хоть убей не понимаю.

– А что тут понимать? Я ведь давно уже все решила. Я с Диной рожать хочу! Она точно знает, как меня поддержать, мне с ней не страшно! Тем более она сама рожала и лучше сообразит, как мне помочь в самый трудный момент!

Он так растерялся, что даже не знал, что ей ответить. Обидеться? Рассердиться? Промолчать?

Но не нашел ничего более подходящего, как спросить с легким раздражением:

– При чем здесь Дина, не понимаю? Где в этой ситуации Дина и где я? Ведь я твой муж, между прочим! И скоро должен родиться наш ребенок! Твой и мой! А ты все Дина да Дина… Думай, что говоришь!

– Я и думаю! А ты меня слушай! Я тебе еще раз говорю: буду рожать вместе с Диной!

– Но почему, можешь мне нормально объяснить?

– Потому что я так хочу! Потому что мне с ней рядом спокойно!

– А со мной что, неспокойно?

– Но я же не знаю, как ты себя поведешь! А в Дине я уверена! По крайней мере, она точно в обморок не упадет! Она все знает, как надо, она сама Тасю рожала!

– Ну извини, что я не рожал.

– Да не обижайся, Жень, чего ты? Я даже не думала, что ты можешь обидеться. Тем более сейчас многие отказываются с мужьями рожать, а зовут родственников. Мать или сестру, например.

– Но Дина же не родственница, правда?

– Ну и что? Я разве виновата, что у меня ни матери, ни сестры нет? Если я увидела именно в Дине мать и сестру? Да, так получилось. Как говорится, необъяснимо, но факт.

– Погоди, я не понял! Ты уже объявила Дине, что хочешь позвать ее на роды?

– Нет еще. Потом ей скажу. Вернее, потом попрошу.

– Понятно. Значит, Дина не в курсе. Но знаешь, что я думаю?

– Что?

– Вряд ли Дина согласится на это. Нет, даже и заговаривать с ней не надо, я тебя очень прошу!

– Да почему, я не понимаю?

– Потому! Ну что она о нас подумает? Что мы ненормальные? Что у тебя такие странные прихоти? Прошу тебя, Саш, не надо.

– Да ничего она не подумает, нормально она к этому отнесется! Ты просто ее плохо знаешь!

Он замолчал, не находя больше нужных слов. Сашка, по всей видимости, истолковала эту его растерянность по-своему, проговорила миролюбиво:

– Да ты не бойся, Жень, я все сама решу. То есть сама Дину уговорю. До родов еще далеко, время есть.

– Нет уж, лучше я сам. Я сам с ней поговорю, – произнес он задумчиво.

– Что ж, поговори! – легко согласилась Сашка, улыбаясь довольно. Все-таки сломала его, победила!

А что было делать с этой капризной победительницей? Дальше спорить? Ждать, когда совсем занервничает? Нет уж, с беременными женами так нельзя. Лучше временно сдать позиции, а там видно будет.

Хотя хвататься за это спасительное «видно будет» тоже не было смысла. Потому что уже через пару недель Сашка снова начала приставать к нему с ножом к горлу:

– Ты когда будешь говорить с Диной? Или уже поговорил?

– О чем? – старательно сделал он удивленное лицо.

– Ничего себе, о чем! – всплеснула она возмущенно руками. – Мне вот-вот рожать, а он удивляется! И не притворяйся, что не помнишь, пожалуйста!

– Саш… Может, не надо, а? Ну что тебе в голову взбрело, в самом деле? Сама подумай, зачем это Дине надо? И как я буду выглядеть перед ней с такой странной просьбой?

– Ах вот о чем ты беспокоишься, понятно… Боишься плохо выглядеть, да? А на меня тебе наплевать?

Сашка глядела на него, сощурив глаза и прикусив нижнюю губу. Еще секунда – и грянет буря, которую потом не остановишь. Даже мелькнула в голове уже привычная мысль: бедные мы, мужики, сколько нам терпеть в этот трудный период приходится…

– Ну все, все, не разгоняйся, – улыбнулся он миролюбиво. – Поговорю я с Диной, раз обещал. Только все равно не понимаю тебя, хоть убей.

– А чего тут еще понимать? Ты ведь мне сам недавно объяснял, что это всего лишь моя прихоть. А беременные прихоти, они ведь всякие-разные бывают. Считай, что тебе еще повезло, у других они намного страннее случаются.

– Знаешь, я бы любую другую прихоть предпочел, но только не эту.

– Ну что делать? Других у меня нет! – засмеялась легкомысленно Сашка и тут же спросила требовательно: – Так когда пойдешь к Дине, скажи?

– Не знаю. Потом как-нибудь.

– Нет, не потом, а сейчас! Вот прямо сейчас и иди! Я знаю, она дома! А Муза Леонидовна как раз Тасю в Театр юного зрителя повела!

– Да? На какой спектакль?

– На «Каштанку». Говорит, надо ребенка с детства приобщать к Чехову. А Дина говорит, что Чехова лучше читать в сознательном возрасте.

– А ты как считаешь? Ты сама бы что предпочла?

– Ой, не уводи разговор в сторону, знаю я все твои уловки! Иди к Дине!

– Что, прямо сейчас?

– Жень… Не зли меня, а? Ты хочешь, чтобы я совсем разнервничалась и заплакала?

– А вот это уже шантаж в чистом виде. Свивание бедного мужа в тугую веревку.

– Да называй как хочешь. Иди!

Ну вот что он должен был делать? И так нельзя, и этак нельзя… Оставалась одна надежда, что Дина сама найдет какой-то выход.

Она открыла ему дверь, глянула настороженно, будто догадывалась, что он пришел к ней с довольно странным предложением. Спросила быстро:

– Что-то случилось, Жень? У тебя такое лицо…

– Да, случилось. То есть нет. Мне просто поговорить с тобой надо, Дина.

– Ну что ж, проходи. Давай на кухне поговорим, я ужин готовлю. Скоро мама с Тасей придут, мне успеть надо.

– Да я ненадолго, Дин. Тут такое дело… Моя Сашка одной идеей прониклась, и я никак не могу уговорить ее отступиться. Просто не знаю, как быть. И не знаю, как ты к этому отнесешься.

– Что за идея? – спросила Дина, поворачиваясь к нему спиной и помешивая жарившуюся на сковороде картошку.

– Сашка хочет, чтобы ты присутствовала на ее родах, Дин. Вместо меня.

– Что?! – переспросила Дина, оборачиваясь к нему.

По крайней мере, он не услышал в ее голосе гнева и возмущения, и это было уже хорошо. Зато в ее голосе явно присутствовала такая высокая степень удивления и замешательства, что он совсем растерялся и замолчал, и вид у него был такой жалкий, что и сама Дина его тут же принялась успокаивать:

– Бедный, бедный Женя… Ничего, терпи. Бывает, женщины в таком положении и не такое придумают. Терпи…

– Так я не понял… Как ты сама к этому относишься? Что скажешь?

– Жень… Ну ты сам-то как думаешь, а? Как это все будет выглядеть? Ведь нехорошо. И эта привязанность ко мне Саши… Ведь это тоже неправильно. Получается, мы с тобой оба ее обманываем. Я столько раз про все это думала, а выхода так и не вижу. И сказать ей правду нельзя.

– Да, согласен. Но делать-то что? Если так все обернулось?

– Не знаю, Жень… Не знаю. Сама этим вопросом мучаюсь. Наверное, мама была права – нельзя было допускать, чтобы Саша ко мне так привязывалась. А с другой стороны, как я могла ее оттолкнуть? Она же всей душой, всем сердцем ко мне. Ну почему, почему я не поменяла квартиру в свое время? Может, мне сейчас это сделать, а?

– А может, надо все-таки набраться смелости и рассказать все Саше? Пусть она узнает. И Тасе сказать, что я ее отец.

– Нет! – почти крикнула Дина, сердито сверкнув глазами. – Нет…

– Но почему, Дин?

– Потому… Потому что все уже далеко зашло. Если рассказать, то мы априори будем обманщиками. Ладно, я буду для Саши обманщицей, но ты… Тебе ведь нельзя. Ты ее муж, она тебе детей скоро родит. Не по силам ей сейчас такие потрясения.

– Но мы ведь ни в чем не виноваты по большому счету.

– Да при чем здесь виноваты, не виноваты! Если тебе так это важно, считай, что я одна виновата! Хотя это так и есть – я одна. Получается, я тобой невольно воспользовалась.

– Дина, я прошу тебя! Не надо так говорить! Пожалуйста!

– Хорошо, хорошо. Я не буду. Прости, я и сама уже запуталась окончательно. И Тасе… Как я объясню Тасе? Она же все уже понимает. Нет, нет! Я ей сказала, что папа ее умер. Вон портрет Марка над ее кроватью висит. Если уж и стоило все рассказать, то сразу!

– Но ты же сама мне не дала.

– Да, это так. Я с себя вины не снимаю. И потому нам придется врать дальше, а что делать? Нет, пусть все остается как есть. А на родах Сашеньки я буду присутствовать, если она так хочет. Все сделаю как надо, не волнуйся. Так ей и скажи. Странно даже, что она тебя ко мне послала, могла бы и сама со мной об этом поговорить!

– Она боялась, что ты откажешь.

– Да разве я смогла бы? Нет, конечно.

– Спасибо, Дина.

– Ладно, Жень, иди. Сейчас уже мама с Тасей придут. Все будет хорошо, Жень. Надеюсь, наша с тобой тайна никогда себя ничем не проявит и даже из нашей памяти уйдет. Надеюсь.

– Нет, Дина, никуда ничего не уйдет. Ведь Тася – моя дочь, ты же сама понимаешь, что я не могу этого забыть. Как бы тебе ни хотелось. И я всегда готов вам помочь, я все для вас сделаю, что в моих силах.

– Женя, я помню. Я знаю. И будь уверен, если мне или Тасе понадобится помощь, ты будешь первым, кого я о ней попрошу! А сейчас… Сейчас давай жить настоящим. И будем готовиться к прибавлению в твоем семействе! Иди и скажи Саше, что я буду рада во всем ей помочь! Иди…

Сашка очень обрадовалась, когда он ей это сказал. А вскоре еще и выяснилось, что роды будут нелегкими, да это и неудивительно, ведь на свет появится не один ребенок, а сразу двое. Мальчики. Близнецы. Двойное счастье. Двойные трудности…

Дина, как и обещала, присутствовала на родах. А он стоял под окнами родовой как неприкаянный. Или принимался ходить туда-сюда нервно, сжимал в руке телефон. Казалось, время тянется вечностью. И то и дело сам набирал номер Дины, спрашивал нетерпеливо:

– Ну как там у вас? Как Саша?

Дина сердилась, выговаривала ему резко:

– Да успокойся уже, ты меня отвлекаешь! Все хорошо будет, слышишь? Успокойся! Я сразу тебе позвоню! Жди! Тоже нервный папаша нашелся!

Хорошо сказать – жди. Как ждать, когда сердце от волнения может наружу выскочить?

Наконец Дина позвонила, произнесла устало, но радостно:

– Все нормально, Жень, мы справились. Оба мальчика родились здоровенькие Готовься к встрече.

– Ох… – выдохнул он благодарно и сглотнул застрявший в горле нервный комок. – Спасибо, Дина! Спасибо! А как там Сашка себя чувствует?

– Да нормально. Устала, но держится. Просит передать, что очень тебя любит.

– Скажи ей, что я тоже ее люблю. Что страшно рад…

– Ладно, скоро сам ей все скажешь. Она отдохнет немного и тебе позвонит.

– Сама-то ты как?

– Ой, я думала, умру от страха… Чуть в обморок не упала! Но сейчас уже лучше. Все хорошо, Жень, поздравляю тебя! Имена-то пацанам уже придумали?

– Конечно! Семен и Артем! Семка и Темка!

– Ну и отлично. Пусть будут Семка и Темка…

Потом он встречал их из роддома. Сердце заходилось отцовским трепетом, когда брал в руки два свертка. Счастье переполняло! А Сашка спросила удивленно:

– Почему Дина не пришла нас встречать? Я думала, она обязательно придет.

– Дина сегодня занята, Саш. У нее своих дел много. Зато вечером твой отец с мачехой приедут.

– А это еще зачем?

– Странный вопрос… Они ведь тоже очень рады. Внуков хотят увидеть!

Саша промолчала, но отца с мачехой встретила довольно холодно. И не посчитала нужным спрятать этот холод, когда отец объявил, что приехали они надолго, то есть намереваются у них месяц прожить, и надо бы им выделить отдельную комнату для удобства.

– Месяц? Почему месяц? – спросила Сашка, распахивая глаза.

– Ну как же, доченька? – улыбнулся отец так, будто этой улыбкой хотел прикрыть Сашину неприветливость. – Вот Люсенька решила, что тебе поначалу будет нужна помощь. Все-таки сразу двое деток и вдвое больше хлопот.

– Да не нужна мне никакая помощь, мы сами справимся!

– Но как же? Ведь Женя на работе весь день?

– А мне Дина поможет! И Муза Леонидовна тоже!

– Это кто еще такие, интересно? – недовольно нахмурилась мачеха.

– Да какая разница, кто они такие! Я ж вам объясняю, что не нуждаюсь ни в какой помощи!

– Вот вырастил ты доченьку, Костя, полюбуйся, – повернулась к отцу мачеха, глянула гневно. – Смотри-ка, и на порог тебя не желает пускать. А ты размечтался, ага! Помчался к внукам, только ветер в ушах засвистел! А оказывается, мы тут вовсе и не нужны, и без нас обойдутся! Тут, видишь ли, Дина какая-то есть, которая важнее отца с матерью!

Он видел, как Сашка вспыхнула, и даже испугался, что она сейчас выскажется как-нибудь хлестко – мол, какая вы мне мать… Вы ей не были и никогда не будете!

Но Сашка промолчала. Наверное, это молчание было для мачехи еще обиднее, чем какие-то сказанные слова. Потому как не удержалась, проговорила с пафосной хамоватой интонацией:

– Да ноги нашей здесь у вас больше не будет, не больно-то и хотелось! Завтра же домой уедем! Хотели помочь от всего сердца, как родные люди, а у вас тут и своя родня уже есть, оказывается! Ну и живите как хотите! Вспомните еще, как мы помочь хотели, прибежите, да поздно будет.

– Люсенька, ну что ты, ей-богу… Ну зачем же так, Люсенька, – заторопился с уговорами отец, виновато глянув на Сашу.

Но мачеха только сердито махнула рукой и отвернулась. На другой день они и впрямь уехали и попрощались довольно сухо. Он попытался выговорить Сашке осторожно:

– Зачем ты так? Они ж обиделись.

– А ты бы хотел, чтобы Люсенька здесь командовала, да? Ей только волю дай… Ничего себе, месяц она жить собралась! Да я сдохну за этот месяц, ты что!

– Но ведь трудно тебе будет, Саш! Я целый день на работе, ты одна…

– А я не одна. Мне Дина поможет, и Муза Леонидовна тоже. Дина ведь нам теперь не чужая, она первой наших детей на руки приняла!

– Но все равно мне перед твоим отцом неудобно.

– Да ладно! Пусть живет со своей драгоценной Люсенькой, а мне она не нужна!

– Но хоть против приезда моей мамы не возражаешь? Она тоже хотела бы внуков увидеть.

– Как я могу возразить? Нет, конечно. Это ж твоя мама.

Мама и впрямь скоро приехала, но задержалась ненадолго. Только проговорила очень сдержанно при прощании:

– Если нужна будет помощь – зовите. Вы оба пока не понимаете до конца, как это трудно, когда ребенок маленький. А уж когда двое… Это ж такая работа каждодневная, это бесконечная усталость, недосыпание, нервы.

– Ничего, мы справимся! Спасибо! – вежливо улыбнулась Сашка. И не утерпела, добавила тихо: – Да, будет трудно… Но у нас есть помощники, не беспокойтесь.

Потом этих трудностей и впрямь хватило под самую завязку, и бессонных ночей, и забот, и страхов. Но все равно это были счастливые трудности! Тем более что Дина им очень помогала. И Тася с удовольствием возилась с мальчишками. Такой росла ответственной, такой умненькой!

Он наблюдал за дочерью с пугливым интересом. И все время испытывал стыд за свое неприкаянное отцовство. И ругал себя задним числом: ну почему все так получилось? Почему он сдался тогда, почему позволил Дине себя убедить, что так будет лучше? Лучше кому? Тасе? Ему?

Хотя теперь-то уж что думать об этом. Теперь поздно. Теперь уже ничего ни Тасе, ни Сашке не объяснишь.

Так жизнь и шла. Семка и Темка росли здоровенькими и крепкими. Сашка получила диплом, ушла в декретный отпуск, все время отдавала сыновьям, как и положено хорошей матери. А он был хорошим отцом. Не семья, а картинка рекламная, ни больше ни меньше. И зарабатывал он хорошо, на жизнь хватало, и потому, когда пацанам исполнилось по три года, они вместе решили, что пока Сашке не надо работать, пусть дети с ней будут.

Да, все было хорошо. Если не считать того, что Сашины отец с мачехой так и пребывали в долгой обиде и ни разу больше у них не появились. Зато отношения со свекровью у Сашки наладились, хотя и дальше телефонного общения они не заходили. А как могут складываться отношения по телефону? Все хорошо, мол, все отлично, детки растут, привет тебе передают, бабушка! Да, я прекрасно справляюсь, приезжать и помогать мне не нужно. Нет, Женя вовсе не устает. Я его берегу, да… И вы себя берегите, и до свидания, и целую, и всего вам доброго!

Вот и получается, что и впрямь любить родню лучше на расстоянии. Жизнь этот постулат уже доказала.

Но однажды его мама все же возмутилась: что это, мол, такое! Внукам скоро по пять лет исполнится, а я их не вижу! Бабушка я им или кто? И вообще, у вас небольшой юбилей скоро! Семь лет как женаты! Называется – медная свадьба! Давайте-ка подсуетитесь с праздником, потому что нехорошо это, столько времени не видеться! И Саша пусть родителей позовет. Им ведь тоже обидно, наверное!

Сашка, к его удивлению, отнеслась к этому предложению довольно спокойно. Даже вдохновилась слегка: мол, как интересно, и впрямь ведь у нас медная свадьба. Отчего ж и не отметить это событие, не побыть еще раз невестой и женихом?

Сказано – сделано. Позвали Сашкиных подружек, его друзей, мама приехала, Сашкины родители тоже. И Дину с Тасей позвали. А Муза Леонидовна не пришла – плохо в тот день себя чувствовала. И все было хорошо, и застолье в самом разгаре, и музыка, и смех, и у Сашки глаза счастливые… Но вдруг прозвучал сердитый голос Сашкиной мачехи, как гром среди ясного неба:

– Это что вообще такое, а? Кто мне может объяснить, что это?

Все замолчали, все головы повернулись к мачехе. Получилась немая сцена, как в кино. А мачеха продолжила яростно, указывая перстом на Тасю:

– Что это такое, как это можно понять?

– А что такое, Люсенька? – испуганно проговорил Сашин отец. – Что случилось, объясни?

– А ты сам ничего не видишь, да? Ведь это же… Это же одно лицо! Как под копирку.

Он видел, как побледнела Дина. Как она чисто механически поднялась на ноги, отодвинула от себя стул и шагнула назад. Как схватила за руку Тасю и быстро потянула ее прочь, да так, что девочка чуть не упала. В наступившей тишине все услышали, как в прихожей хлопнула дверь.

Первой опомнилась его мама, спросила удивленно:

– Да что случилось, в конце концов, вы можете объяснить толком? Чем вам соседка с дочкой помешали? Женя с Сашей давно с ними дружат, я знаю.

– Ага! Это называется – дружат! – саркастически усмехнулась Сашина мачеха. – А то, что дочка у соседки – копия вашего Жени, вы не видите? Ведь одно лицо, ведь она все крошечки подобрала. И такая же рыженькая, и глаза синие. Это же редко такое бывает, чтобы схожесть явная такая была! Да что говорить, это же и дураку видно! И нос, и губы… Одно лицо! Неужели этого никто, кроме меня, не увидел?

Она обвела строгим прищуренным взглядом лица гостей, но ей никто не ответил. Все пребывали в изумлении от этой ее странной выходки. А следующий вопрос от мачехи уже прилетел обомлевшей Сашке:

– А ты что, дуреха, тоже ничего не видела, что ли? Хотя, может, и не видела… Уж присмотрелась, привыкла. А я-то свежим глазом сразу все приметила, меня не обманешь! У меня глаз-алмаз! Вот и получается, что дурит тебя твой муженек, а ты глазами моргаешь! Втихаря к соседке бегает! А ты вокруг нее все «Дина да Дина»… Мне, мол, Дина с детьми поможет. Вот и помогла тебе твоя Дина, получи теперь фигу с маслом!

– Да замолчите уже! – опомнилась наконец его мама, стукнув ладонью по столу. – Что вы вообще себе позволяете? Что за хамская бесцеремонность такая? Да как вам не стыдно вообще?

– Ой, простите-пардоньте, что правду-матку сказала, дорогая сватьюшка! – нарочито низко склонилась полным станом Сашина мачеха. – Мы ж люди простые, в нас этих ваших политесов нету, чтобы видеть все как есть да помалкивать! Не умеем мы так! Да мне ж за эту дуреху просто обидно, что ее столько лет за нос водят! Девчонка-то у соседки уж большенькая, стало быть, это давно у них закрутилось, еще до Сашки. И сейчас он наверняка к этой Дине бегает. А почему нет? Это же ясно как божий день! А сама-то Александра ни сном ни духом. Дурочка разнесчастная… Ну как я могла смолчать, как?

– А вы что, свечку держали? – не уступала его мама, но тут же осеклась, проведя взглядом по лицам обомлевших гостей. И добавила быстро: – Ладно, потом с вами говорить будем, замолчите лучше. Не портите людям праздник! Сами не понимаете, что творите, ей-богу…

Все это произошло так быстро, что никто толком не успел ничего понять. И снова его мама постаралась как-то исправить ситуацию, спросила громко:

– Ну, гости дорогие? Кто еще хочет поздравить наших молодых?

Кто-то из гостей тут же предложил тост, и все засуетились с бокалами, и вроде как веселье продолжилось. Не без натуги, конечно. А как иначе? Слишком уж неожиданным было выступление Сашиной мачехи. Хотя саму суть этого выступления никто до конца и не понял.

Сашка сидела с вымученной улыбкой, и даже смеялась шуткам гостей, и послушно вставала, когда кричали «горько», и подставляла губы для поцелуя. Но губы оставались холодными, неживыми. Он наклонился, прошептал ей на ухо:

– Саш, ну что ты… Перестань. Мало ли что ей взбрело в голову?

Хотел добавить – мол, ерунда это все, не верь, не обращай внимания! Но не смог. Видел, что ее уже понесло туда, в неверие и сомнение. Чувствовал ее внутренний ужас.

И веселье уже сошло на нет, и гости засобирались домой, понимая, что хозяевам не до праздника. Сашкина мачеха сердито принялась собирать посуду.

Он нашел Сашу в спальне. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, смотрела в окно. И лицо было такое… Будто и не Сашкино вовсе. Чужое.

Он принялся было ей объяснять что-то, но разговора не получилось. Да и какой там разговор… Она просто прогнала его, вот и все. Попросила уехать. Оставить ее одну.

Что он и сделал, в общем. Решил поехать к другу, у него переночевать. Успокаивал себя мыслью, что Сашке надо дать время.

Потом одумался: да какое время, черт побери? Для чего время? Чтобы она еще больше в себя ушла, больше взрастила в себе обиду и непонимание?

И развернул машину, поехал обратно домой. Пусть будет как будет, но она должна его услышать! Должна понять! Они же всегда и во всем понимали друг друга!

Был уже поздний вечер, в квартире висела настороженная тишина. Из кухни выглянула Сашина мачеха, глянула на него с презрением. Ничего не сказав, снова скрылась на кухне, сердито поведя плечами.

Из детской вышла его мама, спросила тихо:

– Ты вернулся, что ли? Мальчики сказали, что ты уехал.

– Да, я вернулся.

– И правильно! Зачем бежать от проблем? Что, Саша тебя прогнала, да? Я ее понимаю, конечно. Не знаю, как ты будешь с ней объясняться. Для меня это тоже полнейшая неожиданность. Что ты и Дина… И девочка ведь действительно…

– Не надо, мам! Не вмешивайся, пожалуйста. Мы сами разберемся, ладно?

– Да я и не вмешиваюсь. Такая ситуация, что не приведи господь… Тут хоть вмешивайся, хоть не вмешивайся, а толку не будет. Ладно, я к детям пойду.

Мама ушла, а он заглянул в спальню. Сашка по-прежнему сидела на кровати, поджав под себя ноги и согнув спину, покачивалась размеренно. Что-то было очень горестное в этом ее покачивании – у него сердце ожгло чувством вины. Подошел, сел рядом, тронул ее за плечо:

– Саш, перестань…

Она вдруг подняла голову, глянула так, будто не увидела его. Будто он был пустым местом. И спросила тихо:

– Это ведь правда, Жень?

– Я тебе все объясню, Саш. Я сейчас все тебе объясню!

– Значит, все-таки правда.

– Но послушай меня! Все же не так…

– Не надо, Жень. Не надо мне ничего объяснять. Просто уйди, пожалуйста. Зачем ты вернулся? Я же просила тебя – уйди! Мне лучше одной побыть. Потом поговорим, ладно? Ну пожалуйста… Мы обязательно поговорим, но я сейчас не могу, мне больно, я ничего не чувствую! Уйди.

Он встал, вышел из спальни. Из коридора увидел, как суетится по гостиной Сашина мачеха, собирая последнюю посуду со стола, как отдает короткие приказы Сашиному отцу. Подумал с досадой: черт же тебя принес со своей наблюдательностью и несдержанностью! Женщина-бульдозер, женщина-танк! Простая она, видите ли! Что на уме, то и на языке! Вот не зря говорят про таких – простота хуже воровства!

Внутри стало так тошно, что открыл дверь, вышел на лестничную клетку, быстро спустился. На улице было уже темно, накрапывал дождик. Хорошо, что никто не увидит его злого досадливого лица.

Как он сам не разглядел того факта, что Тася растет его копией? Потому что видел ее каждый день, потому что привык и не придавал этой их внешней похожести значения? Да и никто из них никогда не концентрировал на этом внимания – ни Дина, ни Муза Леонидовна, ни сама Тася. Жили и жили. Две разные семьи, просто соседи, которые меж собой очень дружат. Он еще и радовался тому, что видит свою дочь довольно часто, что может общаться. Дурак, дурак! Она же и в самом деле его дочь и, как высказалась эта наглая тетка, все крошечки от его внешности подобрала! Тетка разглядела, а он не увидел! Привык! Очень быстро ко всему привык! Все принял, со всем смирился с радостью: что Сашка дружит с Диной, что Тася любит Сашку и пацанов, что они вместе проводят время практически ежедневно. Как он мог так расслабиться? И Дина тоже…

Наверное, когда все хорошо и жизнь течет в радости и благополучии, то кажется, что ничего плохого с тобой никогда не случится. Что все тайны забыты, что не придется ни за что отвечать.

Но выходит, придется. Но как… Как же он все это объяснит Саше, чтобы она поняла?

Горестное недоумение росло в ней с каждой минутой, и хотелось сделать что-то, чтобы не думалось больше, чтобы не росло в душе отчаяние, чтобы не скручивало болью внутри при каждом вдохе.

Но что сделаешь, ведь ничего уже не сделаешь! Не прокрутишь назад это знание, эту беду. Теперь надо жить с этим, пристраивать себя к этому знанию, привыкать.

Нет! Не получится привыкнуть, это же ясно! Как можно привыкнуть к тому, что тебя обманывали столько лет? За идиотку держали? И Женя, и Дина… А может, они еще и смеялись над ней.

Интересно, как это у них происходило? Эти их встречи… Частые они были или от случая к случаю? И зачем она сейчас думает об этом, зачем ей эти подробности? Она же не мазохистка, правда? Просто ей очень больно сейчас, очень больно…

Да, это не она вопросы задает, это боль ее вопросами мучает. И главный вопрос – зачем… Зачем он тогда на ней женился? И жил бы с Диной, если так… Подумаешь, Дина старше его на целых четырнадцать лет, это ведь совсем не страшно! Да это даже модно сейчас. И женился бы, и счастлив был. Зачем было ее обманывать?

Боль уже была такой сильной, что казалось, лопнула какая-то пружина внутри, и она подскочила на ноги, принялась ходить по спальне. Правда, ходить было особо негде, только возле их супружеской кровати туда-сюда. От одной прикроватной тумбочки к другой. Надоело быстро, и снова села, обхватив себя руками.

Что ей теперь делать? Кричать, скандалить? Что в таких случаях делают обманутые женщины? А может, пойти к Дине и посмотреть ей в глаза? Ничего не говорить, просто посмотреть. Какие у нее при этом будут глаза, интересно? Такие, как всегда? Или другие?

Дина, Дина… А она так верила ей, так любила. Дина для нее святая была. Как лучшая подруга, как мать. Она думала, что Дина ее тоже любит. Она Дину на облако посадила! И смотрела на нее снизу вверх.

А ситуация-то на самом деле оказалась настолько банальной, что и придумать нельзя… Хотя почему нельзя? Все очень просто! Проще некуда – у соседки ребенок от твоего мужа! И вся эта дружба, эта привязанность – просто спектакль! Причем довольно бездарный и пошлый.

Вздохнула горько, со всхлипом и на выдохе расплакалась, и стало чуть легче. Будто отпустило что-то внутри, и даже подумала с удивлением – странно, почему она сейчас больше про Дину думает, а не про Женю… Ведь это он ей изменял, это он перед ней виноват. Он, а не Дина. А впрочем, какая разница, кто виноват. Разве от этого легче?

Как хорошо, что у нее получилось заплакать. От слез душа сотрясается, а не мучается вопросами без ответов. Слезы – хорошее отвлечение для души. Значит, она не умрет от боли.

Даже не заметила, что открылась дверь и в спальню вошла мачеха. Очнулась только от ее грубоватого голоса, который она изо всех сил пыталась сделать сочувствующим:

– Ладно уж, чего теперь горевать-то… Хватит уж слезы лить. Раньше надо было думать, присматривать за своим мужиком надо было! А теперь-то уж чего? Хотя как ты могла присматривать, если у них грешок-то уж давний… Никак и не могла! Потому и винить тебя нечего! Это твоего муженька надо винить. Правильно я рассуждаю?

Мачеха села рядом, положила тяжелую руку ей на плечи. Не дождавшись ответа, снова начала заговорщицки:

– А я смотрю, главное… Что за дела? Ну прям одно лицо у твоего Жени и у этой девчонки. Потом вспомнила, что ты все время про эту самую Дину жужжала – Дина то, Дина се… Лучше Дины для тебя будто и нету. Прям свет на этой Дине клином сошелся, честное слово! А оно вон как оказалось. Это тебе наука на всю жизнь будет, так и учти! Никого и никогда в семью близко не подпускай, тем более бабу! Пусть она хоть какая распрекрасная будет! Вот меня, к примеру, возьми. Да чтобы я своего Костю хоть на шаг от себя отпустила… Да никогда! Вот он у меня где, – потрясла она перед своим носом толстым увесистым кулаком. – А твой-то Женя, видать, давненько с этой Диной снюхался, еще до тебя. И как ты это мимо себя пропустила, не понимаю? Как не увидела, что меж ними есть что? Ты ведь жена, должна была увидеть! Шибче своего мужика надо блюсти, шибче. Да и знаешь, что бы я тебе еще посоветовала? Вам с Женей уехать отсюда надо, вот. Квартиру поменять в другой город. Можно и к нам поближе, в Челябинск. А этой Дине так и сказать: не увидишь ты больше моего мужа, забудь! И чтоб он про дочку тоже забыл. А он быстро забудет! Мужики, они ж такие… Если на глазах нет, то и в памяти уже нет.

– Да хватит! – вдруг истерически вскрикнула она, сбрасывая с плеч руку мачехи. – Перестаньте, я не могу этого слушать! Противно! Что вы лезете не в свое дело? Зачем вы сюда пришли? Уйдите! Я не хочу, не хочу! Ни слова мне больше не говорите, слышите?

– Да ладно, чего с ума-то сходить? – обиженно проговорила мачеха. – Я, что ль, во всем виновата? Я только глаза тебе на правду открыла, вот и все. Не могла просто смолчать. Я ведь такая… Не шибко благородная да культурная. Что думаю, то и говорю. Может, конечно, не надо было при всех, согласна. Но не утерпела я, прости. Уж больно обидно мне стало. Ты ведь мне не чужая. Прости, а? И впрямь, надо было потом тебе на все указать да глаза раскрыть, когда бы гости ушли. Разобраться по-семейному. Прости?

– Хорошо. Уйдите только, пожалуйста.

– Да как ведь скажешь! Хочешь реветь одна – реви. Я ж как лучше хотела. Думала, вместе посидим, обсудим. Я совет какой дам…

– Нет! Не надо мне ваших советов!

– Ладно, ладно… Я не обидчивая, я понимаю, что у тебя сейчас на душе-то. Не женщина я, что ль? Понимаю. Да если бы мне такое довелось пережить… Вот убила бы, честное слово! Бабу эту убила бы! И ладно, не гляди на меня так, уйду сейчас, уйду. Скажи мне только, где нам укладываться-то?

– Да где хотите.

– Тогда мы с Костей в гостиной на диване ляжем, а сватья у внуков в комнате на раскладушке устроится. Так и переночуем. А завтра утром мы с Костей уедем, не станем тебе глаза мозолить. Если уж ты так нас не жалуешь. Хотя чего сердиться, не понимаю? Наоборот ведь, ты благодарна мне должна быть.

Она ничего ей не ответила, и мачеха ушла, тяжело вздохнув. А она снова заплакала, чувствуя, как после этого разговора внутри стало еще больнее. И очень было жалко себя. Очень жалко…

Из гостиной еще долго доносились голоса отца и мачехи, потом все стихло, и обрушилась тишина. Казалось, весь мир погрузился в эту страшную тишину, и она подступает к ней со всех сторон, и накроет с головой, и убьет…

Но вот в прихожей тихо открылась дверь, и вскоре она услышала шаги в коридоре. Значит, Женя пришел. Идет к ней.

И спина вмиг распрямилась пружиной, и слезы на лице высохли. И в голове зазвенело болью, и отчаяние от обиды и неприятия вспыхнуло с новой силой, будто кто-то невидимый подбросил дровишек в костер.

Дверь осторожно открылась, и, чтобы не смотреть ему в глаза, встала с кровати и подошла к окну. Наверное, на улице был сильный ветер – ветки тополей колыхались заполошно, и ей казалось, они тоже отчаиваются и тоже мучаются вопросом – как ты мог, Женя? Как ты мог?

И потому ее тихий вопрос прозвучал для нее самой риторически:

– Как ты мог, Жень? Как ты мог?

Не дождавшись его ответа, продолжила с болью:

– А главное зачем? Зачем тогда все… Я тебе зачем? Нужна тебе Дина – так и ради бога. Я бы все поняла! Зачем ты женился на мне?

– Ты же знаешь, я люблю тебя, – тихо пояснил Женя, вставая у нее за спиной.

Положил руку ей на плечо, но она ее тут же сбросила, повернулась к нему лицом, глянула в глаза. И разозлилась еще больше – они вовсе не были ни виноватыми, ни покаянными! Спокойными были глаза, будто и ничего ужасного не случилось!

– Саш, послушай меня! Я сейчас все объясню. То есть расскажу все как есть. Как было. Только выслушай до конца, пожалуйста! Не гони.

– Что ж, расскажи. Интересно даже послушать! – попыталась она изобразить горделивое презрение, но вместо этого получился какой-то истерический смешок на высокой ноте.

– Понимаешь, тогда все так вышло… Я приехал к бабушке, а Дина мужа похоронила. Марка. Она очень любила его. Она тогда и сама умирала, понимаешь? Она не могла без него жить. Муза Леонидовна ей даже «Скорую» вызвала, но врачи тоже ничего не смогли сделать. Я и сам видел, что Дины уже нет. Что она почти там, с Марком. Это так страшно, Саш! Страшно своими глазами видеть, как человек исчезает!

– Ну, допустим. И что? Я не совсем понимаю.

– Да я и сам тогда ничего не понимал! Не понимал, как все получилось. Почти силой вывел ее на улицу – воздухом подышать. Потом мы вернулись. Ночь уже была. Это само собой произошло, это… Это как соломинка для утопающего. Как сопротивление всех живых инстинктов, понимаешь? Как протест каждой клеточки организма, который не хочет умирать. Мозг отключается, а жизненные инстинкты работают.

– А ты что, разве тоже умирал? Это ведь она умирала, а не ты?

– Да. Она. А я очень хотел, чтобы она жила. У меня тоже инстинкт сработал – так надо. Не мысль, не желание, а инстинкт. Наверное, я как-то коряво сейчас все это объясняю, но как уж могу.

– И сколько еще у вас это движение инстинктов продолжалось, интересно? И сейчас ведь наверняка продолжается?

– Саш, ну зачем ты так… Не надо. Я на другой день уехал. Вернее, она сама попросила, чтобы я уехал. А потом я узнал от бабушки, что Дина беременна.

– И что? Обрадовался?

– Не знаю. Но я понял одно – этот ребенок стал для нее спасением. Она снова захотела жить.

– С тобой?

– Нет. Она меня просила все забыть. Сказала, что это только ее ребенок. Чтобы я не претендовал на отцовство никаким образом. Она просто требовала, чтобы я так сделал! Хотела даже квартиру поменять, чтобы мне легче было.

– Так отчего ж не поменяла?

– Ну, это все не так просто оказалось. Сама понимаешь, как ей трудно было одной с больной мамой и с маленьким ребенком на руках. Тем более я ведь в другом городе жил.

– А потом? Когда мы сюда переехали? Ты знал, что Тася твоя дочь, и молчал! Почему ты мне ничего не сказал, почему?

– Потому что Дина так хотела. Чтобы никто не знал, что Тася моя дочь. И чтобы я сам этим обстоятельством не заботился. Говорила, что Тася только ее дочь. Не моя.

– Но почему?!

– Она так решила, Саш! А я не посмел что-то предпринять! Она меня очень просила, понимаешь? Конечно, дурацкая ситуация, нелепая. И я ничуть себя не оправдываю. Я тоже повел себя неправильно, не по-мужски, проявил слабость. Надо было тогда на своем настоять, а я уступил!

– Да ладно… Зачем ты мне про свои страдания сейчас рассказываешь? Хочешь, чтобы я тебя еще и пожалела, да?

– Нет. Я очень хочу, чтобы ты все правильно поняла.

– Хм… Как можно правильно понять нелепую ситуацию? Сам-то понимаешь, что говоришь? И вообще… Я тебе не верю. Совсем не верю. Скажи лучше честно: ты любишь ее, да?

– Нет же, нет! Я тебя люблю. Как увидел тогда, в стройотряде, ты еще совсем девчонкой была. С тех пор и люблю. Ты же знаешь.

– Да, я тоже думала, что знаю. А теперь я уже ничего не знаю. Не верю тебе. Потому что вы с Диной обманывали меня все эти годы. Я вас так любила… А вы меня обманывали.

Она чувствовала, как по лицу градом катятся слезы, но даже и не пыталась смахнуть их ладонями. Пусть катятся. Так было больно внутри…

Женя протянул к ней руки, пытаясь обнять, но она выскользнула ужом, зашипела сердито:

– Не прикасайся ко мне! И не говори ничего больше! Все равно я тебе не верю! Молчи! Молчи… Я устала. Я спать хочу.

Легла на свою половину кровати, не раздеваясь, свернулась клубочком, закрыла глаза. Слышала, что он тоже лег.

Конечно, никакого сна не было. И понятно было, что Женя тоже не спит. Так и лежали молча, лишь под утро ее сморило, но это был тоже не сон, а легкое слезное забытье, когда вроде и спишь, но все чувствуешь и все слышишь.

Вот птицы утренние запели за окном, вот где-то музыка заиграла. Потом услышала, как Женя встал, вышел из спальни на цыпочках. Потом донеслись голоса издалека. Наверное, на кухне все собрались. Женя, отец с мачехой, Женина мама. Значит, и дети скоро проснутся.

А вот уже и голоса явно слышны. Из гостиной, наверное. Женина мать выговаривает строго мачехе:

– Ну и натворили вы дел, Людмила! Кто вас за язык тянул, да еще и при гостях? Что за несдержанность такая? Кто вас уполномочил вообще лезть в такие дела?

Перевернулась на другой бок, подумала с горестной усмешкой: слово-то какое смешное – уполномочил… Смешнее для мачехи и не придумаешь. Она наверняка и смысла его не понимает. Вон как заговорила напористо:

– Да ладно, подумаешь! Сказала и сказала! Я ведь Александре не чужая, я ей заместо матери! Я право имею! Ей-богу, даже обидно, уж и правду сказать нельзя, кругом виноватой останешься. Уж лучше мы с Костей домой поедем, чем упреки за пазуху собирать! Сами уж тут разбирайтесь, как ваш сынок между двумя бабами запутался, и нечего на меня все валить! А только я Александру в обиду не дам, понятно?

– Да, мне все понятно. А еще больше понятно, что вам действительно лучше уехать, – деловито согласилась Женина мама.

– Да уедем, уедем! Не бойтесь, не задержимся!

– Да, да… Счастливой дороги. Без вас как-то спокойнее.

Хм… Спокойнее! О каком спокойствии может идти речь, когда жизнь взяла и закончилась? И нет ее больше. И не будет.

Что же он наделал? Что же наделал? Она же так любила его…

– Ну зачем ты так с ней, мам? – спросил он с укоризной, когда мама вошла на кухню.

– Ничего, перебьется! – махнула рукой мама, садясь за стол напротив него. И тут же спохватилась запоздало: – Хотя прости, чего это я в твоем доме командую… Но уж больно нахальная особа эта Сашина мачеха, согласись? Столько лет ее не было в вашей жизни, и вот явилась подарком, перебаламутила всех! Конечно, из меня тоже свекровь не ахти какая, но я же стараюсь исправиться! Не мешаю вам частыми визитами, стараюсь не обижаться, что вы не шибко по мне скучаете. А ведь могла бы обидеться, между прочим! Ведь получается, я вам совсем не нужна. А чувство ненужности в пожилом возрасте – это тяжелое чувство.

– Мам, перестань. Что значит не нужна? О чем ты?

– Да все, все, не буду! Я же все понимаю, поумнела уже. Может, вы и правильно сделали, что уехали от меня подальше. Как говорится, лучше любить родителей издалека. Хоть родителям порой и трудно это принять.

Мама вздохнула, глянула на него виновато, потом продолжила:

– Прости, Жень… Чего это я философствую не к месту и не ко времени? У вас тут такие дела творятся, а я… Знаешь, я очень виноватой себя сейчас чувствую! Ведь именно я с этой медной свадьбой вас с толку сбила. Ужасную вину перед Сашей чувствую! Выходит, я сама все это невольно спровоцировала?

– Да при чем тут ты, мам… Перестань, – произнес он хмуро, отхлебывая кофе.

– Ну как же – перестань… Как теперь из этой истории будешь выбираться? И как я сама не поняла, что эта девочка, дочка соседки, так на тебя похожа? Ведь и впрямь одно лицо. Как мне, твоей матери, это можно было не увидеть? Да я даже представить себе такого не могла… Чтобы ты… Как так получилось, Жень?

– Мам… Не начинай, ладно? Я не хочу ничего объяснять. Просто не хочу, и все. Это мое дело, мои проблемы. Договорились?

– Да, конечно, – задумчиво согласилась мама. И тут же продолжила, будто говорила сама с собой: – Да, ты в то время часто ездил сюда, к бабушке. Она любила тебя. Но неужели ты и эта Дина… Она ведь замужем вроде была! И она намного старше тебя. Ничего не понимаю хоть убей! Ты же никогда не был ловеласом, как так получилось, не понимаю?

– Мам, я прошу тебя, не надо пошлости, ради бога! Я сам решаю, что мне делать, и со своими отношениями тоже сам разбираюсь!

– Да какая пошлость, о чем ты… Я ничего такого не имела в виду, я просто пытаюсь понять. И вообще, не говори со мной так, я в этом вопросе не лишнее звено, между прочим! Ведь девочка и впрямь твоя копия, тут уж ни прибавить ни убавить! Я тоже об этом подумала, когда глянула на нее, и удивилась, но как-то не соотнесла, не смогла себе такое представить. Просто отогнала от себя эту мысль как невозможную, вот и все!

– Мам, ну хватит, – помотал он головой и вздохнул тяжело. – Не надо, мам.

– Да что значит не надо? – снова возмутилась мама. – Ведь получается, что Тася… Она моя внучка, да? Согласись, я имею право знать правду?

– Да, конечно. Только я сейчас не могу говорить об этом. Давай потом как-нибудь. Тем более я на работу опаздываю. У меня сегодня сложный день.

– Что ж, понимаю, – вздохнула мама. – Хорошо, не буду больше к тебе приставать. И Сашу я тоже очень понимаю, каково ей сейчас.

– Все, мам. Мне пора. Спасибо за кофе.

– Но ты же не съел ничего!

– Не хочу.

– Но как же…

Мама не успела продолжить – на кухню уже примчались проснувшиеся Семка и Темка, и все ее внимание переключилось на них.

– Папа, а ты уже завтликал? – спросил Темка, пытаясь забраться к нему на колени.

– Это что еще такое, а? – нарочито сердито нахмурилась мама. – Где у тебя буква «р» потерялась, Темочка?

– Да я умею, бабушка! Умею! Плосто я еще не плоснулся!

– Надо говорить – пр-р-роснулся! – горделиво поправил брата Семка, победно глянув на бабушку. – Я вот умею, между пр-р-рочим!

– Молодец, Семочка! И Темочка тоже скоро научится! – расплылась в улыбке мама, обнимая внука.

– Да я умею, умею, – обиделся Темка, сползая с его колен. – Пап, скажи, я ведь умею?

– Конечно умеешь! Ну все, пацаны, мне на работу пора. Бабушка вас накормит завтраком, я ухожу!

– А где мама?

– Мама еще спит. Не будите ее, ладно?

И, обращаясь к матери, спросил осторожно:

– Побудешь у нас еще денек, хорошо? И правда не хочется Сашу будить.

– Конечно, о чем речь, – с готовностью согласилась мама.

– Только к Сашке не приставай с расспросами, я тебя очень прошу!

– Ладно, не буду. А ты Сашиных родителей захвати, подбрось до вокзала. По-моему, они уже собрались. А то еще передумают уезжать.

– Да, конечно. Сейчас я их потороплю.

Весь день потом он был сам не свой, все валилось из рук. Мучился вопросами: что ему теперь делать, как еще объяснить, чтобы Саша услышала, чтобы поняла?

Или это и впрямь понять невозможно? Столько лет обманывал, получается… И прощения ему нет за это?

А с другой стороны, этот обман был в некотором роде во благо. Не зря же говорят, что лишние знания – лишние печали. Ну что бы это изменило, если бы Саша узнала про Тасю? Не стала бы дружить с Диной? Смотрела бы на него по-другому, лишила бы своего доверия? Тогда выходит, что он больше о себе думал, когда молчал.

Или все так получилось по причине его уступчивой мягкой натуры? Дина просила не претендовать на отцовство, он и не претендовал. А ведь мог бы сразу настоять на своем! Имел право! Выходит, сам во всем виноват?

Но ведь и оправдание у него тоже есть: он Саше не изменял! Они тогда вообще еще не встречались, если не считать того знакомства на дискотеке! И Тася тоже не виновата, что на свет родилась. Ведь Саша может простить, если подумает. А она даже слышать ничего не хочет, ее понесло на обиде!

Да, характер у Саши такой… Если вобьет что-то себе в голову, то становится немного зацикленной. Пока все до деталей не выяснит, не успокоится и на слово не поверит. Еще и к Дине пойдет…

Неужели и правда пойдет? Не надо бы. Тем более Муза Леонидовна разволнуется, Тася начнет задавать вопросы. Все же как снежный ком с горы покатится, не дай бог! Нет, не надо…

И тут же подумал про себя с горечью: а вот это уже трусость, мужик. Сидишь и боишься, от страха трясешься. Сам себя не уважаешь. Даже Саше позвонить боишься, да?

И тут же схватил телефон, кликнул ее номер.

Не отвечает.

Может, с работы сбежать, домой поехать? Но ведь нельзя, сегодня проект сдавать надо, он людей подведет… Еще и задержаться наверняка придется.

Хотел отправить Саше сообщение, но передумал. Если на звонок не ответила, то и сообщение читать не станет. Да и что он напишет? Глупость какую-нибудь? В этой ситуации все будет звучать глупостью!

Но ведь и отмалчиваться тоже нельзя! Пусть лучше будет глупость, чем ничего! А может, просто написать люблю? Ты у меня одна? Прости меня, дурака слабохарактерного?

Нет, нет, лучше все это словами проговорить, в глаза ей лучше смотреть. И вообще, собраться надо. Что он раскис, как тряпка? Тем более ничего ужасного не случилось по большому счету! Со временем они разберутся, Сашка поймет. Работать надо, работать! Сегодня такой важный и трудный день!

Но ближе к вечеру вновь нахлынуло беспокойство – как там Саша… Кликнул номер мамы, и она ответила быстро:

– Да, Жень.

– Как у вас там дела, мам? Где Саша?

– Она с детьми гулять ушла, Жень.

– Давно?

– Давно. С утра еще. Как все уехали. А я сижу тут одна, не знаю, что делать. Звонила несколько раз Саше – не отвечает. Может, она сердится, что я тоже домой не отправилась? Может, мне уехать? Как скажешь, я так и сделаю. Иначе ты вечером придешь и вам поговорить надо будет, а тут я торчу, как бельмо в глазу. Я думаю, мне лучше уехать все-таки! Чтоб Сашу не раздражать…

– Да как хочешь, мам.

– Тогда я поеду. Как раз на вечерний поезд успею. А ты бы приезжал сегодня пораньше, а?

– Нет, пораньше не получится. Сегодня у меня сложный день.

– Ну ладно… Ты давай держись, сын, не падай духом. Все перемелется, все устроится. Мало ли что бывает в семье. Хотя я тебя не оправдываю, ты виноват, конечно. И себя тоже ругаю, и я тоже виновата.

– В чем ты виновата, мам?

– Да хотя бы в том, что была властной матерью, считала тебя своей собственностью. И эту властность и на семью твою пыталась перенести. Вон Саша же от меня сбежала, я ж это понимаю. И ты вырос таким – на все готовым ради ложного компромисса. Характер у тебя слишком мягкий, уступчивый. Но я мать, я тебя понимаю. Но вот сможет ли понять тебя Саша?

– Сможет, мам. Все будет хорошо, не переживай. Мы разберемся.

– Надеюсь. А еще можно тебя спросить, Жень? Позволь мне к этой Дине зайти, пожалуйста?

– Нет, не надо… Зачем?

– Да просто поговорить. Про внучку расспросить, еще раз глянуть на девочку.

– Нет, не надо. Я думаю, Дине сейчас тоже нелегко. Да и Тася ведь ничего не знает!

– Да, согласна. Потом с ней поговорю, когда вся эта история уляжется. И мне надо привыкнуть к мысли, что у меня внучка есть.

– Спасибо за понимание, мам. И не переживай так, мы сами во всем разберемся. Ну все, не могу больше говорить. Пока, мам!

Нажал на кнопку отбоя, вздохнул тяжело. Это сказать легко – мы разберемся. Но вот сможет ли все-таки понять его Саша…

Только задремала и услышала, как открылась дверь – в спальню проникли мальчишки. Тема спросил виновато:

– Мамочка, ты спишь? Мы тебя разбудили, да?

Сема тут же подхватил, тронув ее ладошкой за плечо:

– А папа уже на работу ушел. Вставай, мамочка! Там все уже уехали, только одна бабушка осталась.

– Бабушка Лена, – деловито уточнил Тема. – Она сказала, чтобы мы тебя не будили, но ведь ты уже все равно проснулась, мамочка?

– Да, проснулась. Сейчас встану, да, – проговорила она тихо, пытаясь улыбнуться. – Значит, бабушка Лена здесь, еще не уехала? Понятно…

Не хотелось ей общаться со свекровью. Вообще ни с кем не хотелось общаться. И потому произнесла натужно весело, садясь на кровати:

– А пойдемте гулять, мальчишки? Смотрите, там вроде погода хорошая. В парк сходим, на аттракционы… Хотите?

– Да, да! Хотим! Хотим! – дружным хором ответили Тема и Сема, прихлопывая ладошками. – А давай и Тасю позовем в парк!

– Нет, Тасю мы звать не будем.

– А почему?

– Потому! Лучше скажите, вы уже завтракали?

– Да. Бабушка Лена блинчики с творогом нам сделала! Вкусные!

– Ну хорошо. Сейчас я только умоюсь, оденусь, и сразу пойдем!

– А завтракать ты, что ли, не будешь?

– Нет. Не хочу. Ну все, я уже встаю. А вы одевайтесь пока! Чистые рубашки и штаны наденьте! И курточки не забудьте, вдруг холодно будет!

Общение со свекровью ограничилось пожеланием доброго утра и последующим сообщением, что они с ребятами уходят гулять. И даже удивительно, что никаких вопросов в ответ не последовало. Наоборот, лицо у свекрови было нарочито непроницаемое, будто так и надо. Мол, я все понимаю, да. Не хочешь разговаривать, и не заставляй себя. Понимаю.

Уж лучше бы она суетилась с вопросами, потому что понимание это было еще обиднее. Как скрытое жалостливое сочувствие.

А не надо ей никакого сочувствия, не надо! Пусть своему сыночку сочувствует! Не надо!

Когда вышли с ребятами из подъезда, увидели Тасю – сидела на качелях во дворе. Не успела ничего сообразить, как ребята бросились к ней, закричали дружно:

– Тася, а мы в парк идем! Хочешь с нами пойти? Мы на каруселях будем кататься, Тася!

А у нее будто перевернулось все внутри, когда увидела, как девочка улыбается мальчишкам. Как спрыгнула с качелей, идет к ним навстречу… И окликнула сердито:

– Сема! Тема! Ну что такое? Идите сюда немедленно! Я кому сказала, ну?

Видимо, было в ее голосе что-то такое – обиженно-злобное, неприветливое. Для Таси совсем непривычное. И сама девочка вдруг сникла, втянула голову в плечи, отступила назад, смотрела на нее с испугом. Глаза распахнуто-синие, как два блюдца, блестят обиженным изумлением. И эти вихорки надо лбом рыжие… Даже сердце кольнуло болью – ведь и впрямь она Женина копия! Как, как она раньше этого не видела, не замечала? И жест этот – Женин. Когда пальцы теребят мочку уха…

Как там сказала мачеха? Все крошечки подобрала? Наверное, и Женя свою дочку очень любит, раз так на него похожа?

Схватила мальчишек за руки и прошла мимо Таси, поджав губы. Понимала, что ведет себя по-хамски, но ничего сделать с собой не смогла. И в самом деле, Тася тут при чем? Она же не виновата.

И тут же мелькнула мысль: а может, ей к Дине сейчас пойти? Спросить ее: как же так, Дина? Но сама же и отвергла эту мысль – нет, ни за что! Они с Женей обманывали ее столько лет, держали за дурочку с переулочка, а она выяснять пойдет, что да как?

Она даже представила себе весь этот разговор с Диной. Вот она упрекает ее, выплескивает свою обиду – я тебе верила, мол, а ты… Ты смеялась надо мной, да? Вы вместе с Женей надо мной смеялись? Что я так потянулась к тебе, Дина, всем сердцем, всей душой… Не к кому-то другому, именно к тебе… Весело вам было, да?

А Дина ответит притворно сердито – что ты несешь, мол? Все было не так! Интересно, как она объяснит свое молчание? Что это была их общая тайна с Женей и она не могла ее нарушить?

Нет, нет… Не станет она с ней говорить. И с Женей не станет. И вообще… Если бы была такая возможность – исчезнуть. Ведь дальше во всем этом вранье жить невозможно!

– Мам… Ты сердишься, да? – услышала она голос Темки, прозвучавший на грани уже готовой набухнуть слезы.

И спохватилась, и постаралась проговорить весело и беззаботно:

– Нет! Нет, конечно! С чего ты взял? Все хорошо, Темочка!

– А почему мы Тасю с собой не взяли? – спросил Сема, дернув ее за другую руку. – Раньше ведь она всегда с нами в парк ходила. Ты еще говорила: «Что бы я с вами без Таси делала! Вы же всегда бежите в разные стороны, хоть разорвись!»

– Да? Разве я так говорила? – нарочито удивилась она. – Не помню. Ладно, пойдемте, сейчас надо будет дорогу переходить. Смотрите, когда зеленый свет загорится!

В парке народу было немного, и они обошли все аттракционы, и вскоре она взмолилась:

– Мальчики, я устала! Давайте пойдем на игровую площадку, а? Там скамеечки есть. Я посижу, а вы еще порезвитесь!

Все тело и впрямь будто ныло от напряжения – сказалась бессонная ночь. И все время хотелось заплакать. Но не станешь же плакать при мальчишках, зачем их пугать?

Потом сидела на скамейке, смотрела, как они скатываются с горки. Пожилая женщина, присевшая рядом, спросила с улыбкой, кивнув головой в сторону мальчишек:

– Ваши грибочки?

– Да, мои, – тоже улыбнулась она через силу.

– Хорошенькие какие, крепенькие… Как есть два одинаковых грибочка! На кого похожи-то? Вроде как на вас.

– Да, на меня.

– Моя внучка тоже вся в мать. Ничего от отца не забрала. Да и не надо, в общем. Пусть лучше на мать будет похожа, чем на этого раздолбая-гулену! То есть на зятя моего бывшего! Вон моя внучка, в синем платьице, видите?

Она вяло кивнула, не проявляя особого желания к разговору. Но женщине, видимо, очень хотелось обсудить эту грустную тему, и потому она продолжила осторожно:

– А вы тоже со своим мужем в разводе, наверное?

– Нет. С чего вы взяли? – ответила грубовато и отвернулась.

– Да вы простите, что я спрашиваю. Просто лицо у вас такое, знаете… Будто в тоску опрокинутое. И по глазам видно – плакали недавно. Вот и у моей дочки тоже все время такое лицо. А я ведь ей говорила в свое время: не разводись, не надо! Подумаешь, изменил тебе, и что с того? Он же мужик, какой с него спрос? Теперь вот и маешься одна. Стоило оно того, скажи?

– Хм… Значит, вы считаете, что ваша дочь должна была покорно терпеть измены мужа? – не удержалась она с вопросом.

– Да отчего же покорно-то? Нет, – пожала плечами женщина. – Можно было и поскандалить, и наказать его как-то. А только зачем сразу разводиться-то? Вот все вы нынешние девки такие. Плохой, трудной жизни не знали, гордынюшки у вас много завелось, оттого и терпеть не умеете, и прощать не умеете. Мы-то в свое время не такими были, не до гордыни нам было. Как говорится, быть бы живу да хоть как-то из бытовых передряг выбраться. Одиночество – это ж настоящее бабье наказание, потому как что за жизнь без мужика в доме? Да еще и с детьми? Дочка-то моя с двумя осталась. Старшая внучка в школу ходит, а младшая вот, со мной. А дочка на двух работах ломается. И надо было ей такую жизнь самой себе сотворить с этим разводом? Теперь бы рада была мужа вернуть, да уж поздно. Он давно себе другую нашел. Теперь эта другая его отпускать не хочет. Умная баба, видать.

– А вы считаете, что все надо прощать, да? Что можно жить в унижении?

– Да какое там унижение, господь с вами… В первую очередь о детях надо думать, а не о самой себе. Думать, какая у детей в неполной семье судьба сложится. Мы вот раньше так и делали – в первую очередь о детях думали, чтобы они безотцовщинами не оставались! Если мужик только намылится из семьи уходить – сразу в партком бежали! Вразумите, мол, беглеца, верните в семью! А то, ишь… Заводили детей вместе, а поднимать бабе одной их придется? Нет уж, извините-подвиньтесь! А вы говорите – унижение, гордость… В наши трудные времена и думать о таком благолепии не думали, как гордость. А нынешние девки шибко уж этой гордостью разбалованные, прямо куда с добром! Потом локти себе и кусают. И вы, поди, сейчас этим страдаете, по лицу видно.

– Да что ж вам лицо мое далось? Нормальное у меня лицо! Просто я устала, спала плохо! – сердито проговорила она, дернув плечом.

– Да вы не сердитесь, я ж не хочу вас обидеть. Наоборот. Я к тому, что нельзя ничего решать сгоряча, на первой обиде. Обождать надо, когда обида уляжется и сердце в разум придет. А по вам сразу видно, что вы сейчас не в себе, что обида вас гложет. Она ведь такая гадюка, с ней быстро не сладишь. Она и убить может, если сильно по сердцу укусит. А вы ей не поддавайтесь, этой гадюке-обиде, к сердцу-то не пускайте шибко. Поняли меня, нет?

– Спасибо. Но я сама как-нибудь разберусь, что мне делать, ладно?

– Конечно сама. Я ведь просто жалеючи, я от души. Простите меня, ради бога. Не обижайтесь!

Саша только вздохнула, ничего не ответила. И тут же поднялась со скамьи – выносить чужое сочувствие было уже невозможно. Крикнула сердито мальчишкам:

– Сема! Тема! Пойдемте отсюда! Быстрее, ну?

Они подбежали, и Темка спросил деловито:

– Куда мы сейчас пойдем, мам?

– Обедать пойдем. В кафе.

– Ой, здорово! Ты купишь нам гамбургеры?

– Куплю, если научишься букву «р» выговаривать! – наклонилась она к Темке. – Ну-ка, скажи еще раз – гамбургер!

– Пусть лучше Сема скажет. У меня не получается, – сник Тема, исподлобья глядя на брата.

– Гамбургер-р-р! – с готовностью прорычал Семка. – Гамбур-р-р-ргер-р-р!

– Ладно, пошли, – махнула она рукой. – А ты, Темка, старайся, повторяй за братом.

Когда сели в кафе за столик и мальчишки принялись за еду, она достала телефон, глянула в список пропущенных вызовов. И горестно удивилась – ни одного нет от Жени. От всех есть, от кого надо и не надо! А от Жени – ни одного!

В памяти тут же всплыло, как Женя жаловался на предстоящий в понедельник трудный день. Что-то говорил про свой проект, который его команда долго готовила. Что ж, все понятно, он очень занят. Но неужели трудно найти минутку и сбросить хотя бы сообщение? Пусть она не стала бы на него отвечать, но сбросить-то можно, как факт! Как признание, что он ощущает себя виноватым!

А он молчит.

И тут же слезная волна подступила к горлу, и с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Вот так, значит, да? Он и вины своей не чувствует? Унизил ее, оскорбил, можно сказать, растоптал, и ничего? Прекрасно себя ощущает? Может, уже и с работы домой приехал, и чаи распивает со своей мамочкой. И она его уговаривает – ничего, мол, страшного не случилось, сынок? Саша твоя проморгается. Ты же мужик, тебе все можно. Никуда она от тебя не денется с двумя детьми на руках.

А что, вполне может быть. Женина мамочка ведь тоже из того поколения, что и женщина, которая давеча прочитала ей целую лекцию о женском прощении и терпении. А Женя слушает и кивает, наверное. Да, мамочка, да…

Где-то на краешке сознания мелькнула мысль, что она сейчас ужасно накручивает сама себя, что придумывает себе то, чего нет. Но, как ни странно, в этой накрутке была какая-то своя отдушина. Наверное, такая же отрадная боль, какую испытывают мазохисты. И пусть, пусть…

Из горестных мыслей ее вытащил телефонный звонок. Глянула с тайной надеждой на дисплей – ага, все-таки Женя удосужился…

Но звонил не Женя. Юля звонила. Но говорить с ней не захотелось, и переждала, когда звонок захлебнется отбоем.

Потом вдруг подумала – зря она так. Юлька ведь свой человек. Добрая, умная, душевная. И муж у нее такой же – Родик. Давние друзья семьи, уж сколько лет вместе! И в отпуска – вместе, и праздники за общим столом, и банька с шашлыками, и длинные разговоры на любые темы. Те самые друзья, которые всегда помогут. К которым можно завалиться всей семьей в любое время и без звонка. Та самая дружба, которая круглосуточная.

Да что говорить! Ведь и на этой дурацкой недавней свадьбе именно Юлька с Родиком пришли им на помощь, когда мачеха выступила со своим ненужным откровением! Именно Юлька отвлекла всех гостей витиеватым тостом, приняла на себя любопытный огонь чужого интереса! А она даже говорить с Юлькой сейчас не захотела.

Виновато вздохнув, кликнула Юлькин номер. Та сразу ответила, спросила испуганно:

– Санька, ты где? Я тебе с самого утра звоню, звоню… Ты хоть живая там или как?

– Или как, Юль… Сама понимаешь.

– Если честно, то не понимаю до конца. Что случилось, чего твою мачеху в какой-то бред понесло? Она что, совсем ненормальная? Или я чего-то не знаю?

– Ой, Юль… Слишком долго все это объяснять. Да и не хочется, если честно.

– А ты где сейчас? Дома?

– Нет. Я с утра еще из дома ушла, не захотелось со свекровью общаться. Еще жалеть меня начнет, жизни учить.

– А что, все-таки есть причина для жалости? Неужели твоя мачеха… Да ну, не может быть. Она же точно ненормальная! Но ты не ответила, где сейчас находишься? С тобой все в порядке, надеюсь?

– Да, в относительном. Вообще, мы в парке с мальчишками гуляли, сейчас в кафе обедаем. А потом не знаю, куда пойду.

– Так приезжай к нам вместе с мальчишками! Я дома, у меня выходной! Приезжай, поговорим. А Димка пока мальчишек развлечет, мы ему новый планшет купили! Все-таки доконал он нас с этим планшетом. Но ничего, в семь лет уже можно.

– Хорошо, Юль. Сейчас приедем.

– Давай, жду.

Мальчишки уже доедали свои гамбургеры, когда она спросила их деловито:

– Хотите к тете Юле поехать? С Димкой поиграть?

– Хотим! – дружно ответили мальчишки.

– Тогда идемте в туалет – мыть руки и рожицы! А то в таком замурзанном виде вас в автобус не пустят!

Юля встретила ее тихим сочувствующим возгласом:

– О-о-о, какая ты вздрюченная-измученная, Санька… Видать, и впрямь у тебя беда. Проходи на кухню, сейчас все расскажешь!

Отправили детей играть к Димке, который тут же начал показывать им новый планшет. Сами уселись на кухне, и Юлька спросила осторожно:

– Может, тебе чего покрепче вместо чаю налить? Хоть расслабишься немного!

– А что у тебя?

– Вино есть, коньяк. Водка…

– Давай немного водки. Внутри очень холодно, прямо трясусь вся. Может, согреюсь.

– Стало быть, совсем тебе плохо… Я не помню, чтобы ты когда-нибудь водку пила.

– Да я и сейчас не буду. Так, чуть-чуть только. Говорю же, у меня внутри сейчас как в морозилке! Такие же ощущения!

Юля подвинула ей стакан, наполненный на треть водкой. И Саша опрокинула его в себя залпом, и поперхнулась, конечно, и произнесла хрипло, болезненно:

– Фу, гадость какая… Фу…

– Закуси бутербродом! Или лучше вот огурцом соленым. Как все порядочные колдыри делают!

Раньше бы она посмеялась над этим смешным словом – колдырь. А теперь только вздохнула коротко, чувствуя, как водка разлилась по желудку, как вскоре ударила тихой волной по организму, выгоняя из него напряжение.

И опять захотелось плакать, но уже по-другому. Не от обиды, которая закручивается злобной спиралью, а от горячей к себе жалости, которая растекается внутри, как теплая лужа.

– Юлька, ты только Родику не говори, что я у вас. И вообще про меня ему не говори, потому что мне стыдно. Женька меня обманул и предал, а мне почему-то за себя при этом стыдно, представляешь?

– Представляю. Это называется испанский стыд, Сань.

– Да мне все равно, как это называется! Какая разница, в общем!

– Ну да… А почему тебе стыдно, Сань?

– Не знаю…

– Но объясни, что все-таки случилось? Я так до конца и не поняла. Помню только, как твоя мачеха глаза выпучила, как пальцем указывала на эту девочку, как что-то бормотала про Женю и про нее. Что вроде как она на Женю похожа? Еще фразу такую смешную произнесла: смотрите, мол, все крошечки подобрала…

– Юль! Ну ты же прекрасно знаешь эту девочку! Она дочка Дины, ее Тасей зовут. И что мы с Диной давно дружим, ты тоже знаешь. Она… Она мне как мать. То есть была как мать. И Тася действительно копия Жени, а я и не замечала. Мне это и в голову не могло прийти! А мачеха своим зорким глазом все разглядела и выдала от простоты души!

– Погоди, я ничего не понимаю. Ты что, хочешь сказать…

– Да, да! Именно это я и хочу сказать! Тася – это дочь Жени! Что Женя с Диной… Что они…

– Да ты гонишь, Санька! Ты что! Этого же не может быть! Мало ли чего там твоей мачехе спьяну показалось! Я видела, с какой она нежностью рюмку в руках держала, как водочку с удовольствием в себя опрокидывала! Может, она уже того, не соображала совсем, что несет? Да, так бывает, что люди друг на друга похожи. Мой Димка, например, тоже на соседского пацана похож. И что? Мне теперь выводы какие-то надо делать? Да мало ли…

– Нет, Юлька, нет… Тут ведь и без всяких «мало ли» все очевидно. Тася – полная его копия. Один в один. Да он и сам в этом сознался, когда я его к стенке приперла. Меня, знаешь, только один вопрос мучает: ну как я раньше этого не видела, а? Где мои глаза были?

– Потому и не видела, что мысли такой не допускала. Потому что пригляделась, привыкла. Но Женька-то… Женька-то каков, а? И Дина эта… Как они ловко все это столько лет скрывали! И вообще… Зачем она тогда дружила с тобой? Какое ей было удовольствие от такой странной дружбы?

– Ты знаешь, а она ведь и не собиралась со мной дружить. Это я сама к ней навязалась. Однажды попала к ним в дом и приросла будто. Меня туда как магнитом тянуло! Помню, Женя был против, а я все равно… Ну вот как это объяснить, а?

– Не знаю, Санька. Да и чего теперь толковать об этом задним числом? Ты лучше скажи, дальше-то что? Как вы теперь жить будете? Ты простишь Женю?

– Нет… Нет! Никогда! Разве такое можно простить? Столько лет они меня обманывали. Вот ты бы простила?

– Не знаю, – вздохнув, задумчиво произнесла Юлька. – Правда не знаю. Ситуация какая-то… Слишком неординарная. И почему ты считаешь, что они тебя обманывали?

– А по-твоему, что они делали?

– Просто молчали. Не говорили правды.

– А это не одно и то же?

– Не знаю. Я только знаю, что иногда лучше молчать, чем говорить правду. Тем более этой девочке, Тасе, сколько лет?

– Ну, одиннадцать.

– Значит, она родилась, когда тебе где-то лет шестнадцать-семнадцать было? Ты еще и Женю тогда не знала! Когда вы с ним познакомились?

– Когда он к нам со стройотрядом приезжал. Мне как раз почти семнадцать и было.

– Ну вот видишь! Он тебе еще никто был, ничем не обязан! Почему он должен был докладывать тебе, что где-то какая-то женщина от него родила?

– Да, согласна. Но потом… Потом-то он мог мне сказать? И Дина… Она же тоже… Все равно получается, они обманывали меня! За дурочку держали!

– А по-моему, наоборот. Они берегли тебя. Зачем тебе было всю правду знать? Что бы ты с этой правдой стала делать? Переживания переживать? Нервы нервничать?

– Ой, ладно, – сердито отмахнулась она от Юли. – Тебя послушать, так я сама во всем виновата. И откуда я знаю вообще… Может, они за моей спиной встречались? У них ведь общий ребенок.

– И что? Когда это общий ребенок был поводом для долгих интимных встреч? Сама-то слышишь, что говоришь?

– И все равно он должен был мне это сказать. Что Тася – его дочь. И что он с Диной был.

– Ну, сказал бы… Легче бы тебе стало?

– Да, легче! Я бы не чувствовала себя обманутой дурочкой! И вообще… Ты не можешь об этом рассуждать, ты же не на моем месте. Твой Родик у тебя за спиной детей не заводил и тебя не обманывал! И все твои утешительные слова – это как… Как чужую беду руками разведу, получается!

– Не знаю… Может, ты и права. Со стороны любая чужая беда смешной проблемой кажется. Но все-таки постарайся Женю понять. Прости его, а? Жалко мне его.

– А меня не жалко?

– И тебя жалко. Потому что, если вы разведетесь, с кем мы будем дружить? С кем Новый год встречать, с кем на дачу ездить, с кем в отпуск поедем? Как ни крути, а ведь придется выбирать, кто будет в семью вхож, ты или Женя.

Она слушала Юлю и удивлялась горестно – как же все просто, оказывается. Она тут распинается, утешения ждет и поддержки, а у Юли совсем другой подход к ее беде! Юлю заботит, кто будет потом вхож в их с Родиком семью!

И так вдруг тошно стало… Еще и желудок заболел после выпитой водки. Зря, зря она все рассказала, душу наизнанку вывернула. Зря…

Хотя чего она услышать хотела? Ведь друзья семьи – они и есть друзья семьи. То есть друзья, когда в семьях все хорошо и благополучно. А когда в одной семье разлад случается, то и общая дружба рушится автоматически.

– Ладно, Юль, пойду я, – произнесла тихо, глядя в сторону. – Не буду тебя отвлекать своими проблемами.

– Ну ты чего, обиделась, что ли? – испуганно протянула Юля. – Зря я тебе про нашу семейную дружбу сказала, да?

– Все правильно ты сказала. Я все поняла. Конечно, Женя будет по-прежнему вхож в вашу семью, а я отойду в сторону. Не переживай.

– Ну Са-а-аш… Ну чего ты как маленькая, ей-богу! Перестань! Тем более я уверена, до развода и не дойдет, еще чего! Эта твоя обида не стоит того, честное слово! Ты все себе надумала, Саш! Мышь родила гору! Перестань. Давай лучше я тебе еще водки налью?

– Нет. Мне хватило, не надо. Вон желудок уже заболел. Пойду я, Юль.

– Куда ты пойдешь? Домой?

– Нет. Дома сейчас Женина мама. Не хочу. Просто погуляю еще с детьми.

Как Юля ее ни уговаривала, забрала мальчишек и ушла.

– А мы сейчас куда, мам? – деловито спросил Темка. – Снова в парк?

– Нет. Пойдемте мультик смотреть? «Три кота», новую серию? Я ведь давно вам обещала.

– Ура! Пойдем! А куда мы пойдем?

– Да вот хотя бы в торговый центр. Там кинотеатр есть. Видите афишу – «Три кота»? Эту новую серию сейчас везде показывают!

– А попкорн купим?

– Конечно! Куда ж мы без попкорна! Обязательно!

Потом, сидя в темном зале и глядя на мелькающий цветными красками экран, она думала свою тяжкую думу. Растягивала ее, как жвачку, надувала из нее пузыри. Представляла, что после кинотеатра надо будет идти домой. То есть к Жене домой. Ведь это его квартира, это он привез ее сюда. Значит, она от него зависит, получается. Во всем зависит. И значит, обязана все прощать. Обман многолетний прощать. То, что у него ребенок от Дины, – прощать. То, что они с Диной вдвоем ее обманывали, – прощать. Прощать, прощать и прощать. Должна и обязана!

А если не хочет прощать, то…

Что она тогда должна сделать?

Уехать! Да, забрать детей и уехать! К отцу. В Пермь. Не прогонит же. Не имеет права прогнать. В конце концов, она и не к отцу едет, а на свои законные квадратные метры. Есть же у нее доля в квартире? Есть! Пусть долей будет комната, в которой она раньше жила!

Конечно, им с мачехой придется потесниться. Конечно, все это мачехе не понравится. Но ничего, перебьется! Должна же она где-то жить с детьми!

Эта мысль казалась ей справедливой и правильной, и она даже успокоилась как-то. Обида внутри улеглась, не жалила в сердце змеей. Да, это выход, пожалуй. Неказистый, но все же выход. Должна же она свою обиду как-то… Реализовать! Пусть Женя с Диной не думают, что она и в самом деле дурочка с переулочка, которая все стерпит! Пусть не думают…

Когда вышли из кинотеатра, она спросила у мальчишек, стараясь придать голосу больше беззаботной веселости:

– А хотите, мы прямо сейчас поедем к дедушке? Представляете, как он обрадуется, а?

Мальчишки смотрели на нее с удивлением. Потом Темка спросил озадаченно:

– Так дедушка же был у нас. Ты что, забыла?

– Да, был. Но он наверняка уже успел соскучиться! Так мало с вами поиграл! Конечно, он еще с вами побыть хочет.

Говорила, и самой смешно было. Но не объяснишь же мальчишкам, что все не так. Что дедушка увлечен своей новой бабушкой и ему не до внуков! Хотя чего она так об отце… Будто с презрением думает. Сама-то она не шибко с ним ласкова, правда? Так и не смогла простить, что сразу привел в дом свою Люсеньку, как маму похоронили. Хотя могла бы понять его, не маленькая. Ему виднее, с кем жить.

– Поедем? У дедушки хорошо. Там недалеко есть парк очень красивый и развлечения всякие. А еще озеро есть, там рыбачить можно! Дедушка же вас очень любит! Он такой добрый.

– А папа с нами поедет? – деловито уточнил Семка, нахмурившись.

– Нет. Папу с работы не отпустят. Но он потом к нам приедет. В общем, решили, мы едем к дедушке, ага? Сейчас только домой заскочим, соберем вещи… Давайте, идем быстрее, вон как раз наш автобус!

Дома никого не было, квартира встретила тишиной. Значит, свекровь уехала. И ладно, и хорошо. Лишних вопросов задавать не станет.

– Так, собираемся быстро! Игрушек много не берите! А то знаю я вас. Есть хотите? Сейчас глянем, что у нас есть.

Быстро накормила детей, собралась, вызвала такси. Как раз должны успеть к поезду. Еще время останется в кассе билеты купить.

Почему-то эта мысль казалась ей очень удачной – уехать. Прямо сейчас уехать. Будто этим поступком решались все проблемы. Даже если и не решались – все равно надо было что-то такое сделать!

Правда, получалось, как в плохом кино. Она обиделась, забрала детей, села в поезд и уехала. Довольно пошлый сценарий.

Ну и что? Все равно ничего другого она не придумает. Пусть хотя бы так.

Уже сидя в купе с мальчишками вдруг испугалась: что она делает? А если Женя за ней не поедет? Ведь, если честно, так по сценарию и задумано, что он должен сорваться с места и рвануть за ней.

А если не поедет?! Скажет себе: уехала, и ладно, и бог с тобой. У меня же Дина есть, дочка есть, и прекрасно. Дочке ведь тоже отец нужен.

И тут же ругнула себя: что за бред? Совсем она с ума сходит. Какой поезд, какое бегство, какой сценарий? Может, еще есть время передумать и возвратиться домой?

Но состав вздрогнул и поезд поплыл, и замелькали за окном вокзальные постройки. Все, теперь уже и сомнений никаких не должно быть. Уехала и уехала. Все!

Но ведь даже записку Жене не оставила сгоряча. Да и что бы она в ней написала? Как в том старом анекдоте: мол, не ищи меня, я у мамы? В ее случае – у папы. Да, смешно.

В рюкзаке зазвонил телефон, и выудила его торопливо, глянула на дисплей.

Женя… Вспомнил наконец, позвонил! Поздно вспомнил-то! И поджала мстительно губы – звони, звони! Я вообще тебе не отвечу! Оставайся теперь с Диной. Только смеяться вам надо мной, дурочкой, больше не придется! Нет меня, нет.

Отключила телефон, сунула его обратно в рюкзак. Все, теперь не позвонишь! Все!

На миг увидела себя со стороны – сидит обиженная девочка с поджатыми губами, не хочет ни с кем разговаривать. Маленькая такая девочка, сердитая. Сбежать решила…

И тут же вздрогнула от шума, будто ее нашли и поймали. Но это всего лишь открылась дверь купе и приветливая проводница спросила весело, глянув на мальчишек:

– Ой, что у меня тут за красавчики едут? Двое из ларца одинаковых с лица? Чай будете, пацаны?

– А чай с ваненьем? – деловито осведомился Тема.

– Нет, без ваненья. Но у меня джем есть! Абрикосовый! Тоже вкусно, между прочим!

– Да, вкусно… Наш папа тоже любит абрикосовый джем!

– А как зовут вашего папу?

– Папа Женя.

…Значит, телефон отключила. Не хочет отвечать на его звонок. Ладно, дома поговорим.

Но до дома еще доехать надо – по пробкам. Ну почему, когда сильно торопишься куда-то, обязательно попадаешь в пробку? Сидишь, смотришь из окна и нервничаешь. И ничего сделать не можешь. Только снова и снова кликаешь знакомый номер и снова слышишь одно и то же: абонент недоступен, перезвоните позже.

Но, слава богу, пробка сдвинулась с места! Еще немного, и он дома.

Дома Саши не оказалось, квартира встретила тишиной. Позвонил маме, и она ответила тут же, спросила осторожно:

– Как ты? Саша вернулась? Как мальчики?

– Нет их дома. Я думал, ты знаешь, где они.

– Так я же уехала… Не знаю. Может, что-то случилось? Где они могут быть?

– Да не волнуйся так, мам. Придут. Может, у подруги какой-нибудь Сашиной задержались.

– Но ты ей звонил?

– Да. Она телефон отключила.

– Понятно… Тогда всем подругам звони, ищи ее! Ну что это такое, в самом деле? С ней же дети. Зачем телефон отключать?

– Ладно, мам, я разберусь. Все, пока. Счастливой дороги.

Сунул телефон в карман брюк, прошелся по квартире, заглянул в детскую. Ага, все вещи разбросаны. Игрушки валяются на полу. Значит, спешно собирались куда-то. Но куда?

Хотя выбор у Саши небольшой. Если к друзьям уехала, то не стала бы детские вещи собирать. Родственников тоже немного. Можно сказать, нет особо близких родственников. Разве что к отцу могла уехать. Больше некуда.

Снова достал телефон, снова кликнул Сашин номер. Не отвечает. Не отвечает!

Да что, в самом деле, происходит такое? Они даже не поговорили толком! Вернее, он пытался что-то объяснить, но Саша не захотела принимать его объяснения. Слышала только себя, свою обиду. Нагородила вокруг себя стену из этой обиды – не прошибешь. И в этом вся Сашка. Слишком принципиальная, слишком бескомпромиссная. Делит мир только на черное и белое, других тонов не признает. Если белое – то уж до стерильности, если черное – то чернее некуда. Еще и накрутит к этому черному такого, что и самой потом страшно становится!

Ходил по квартире, психовал, нервничал. Хотя чего там… На себя же и психовал. Он, что ли, белый и пушистый в этой ситуации? Вовсе нет.

Телефон в его ладони вдруг ожил, и он в надежде глянул на дисплей – Сашка?..

Нет, не она. Юля звонит. Надо ответить – может, она что-нибудь знает?

– Привет, Юль. Ты Сашку сегодня не видела, случаем, а?

– Видела. Приходила она ко мне с мальчишками. Потому я тебе и звоню.

– А где она сейчас?

– Не знаю. Она от меня давно ушла. Что, и дома не появлялась?

– Юль, а она что-нибудь сообщала тебе о своих планах?

– Да говорю же: не знаю! Она как-то неожиданно сорвалась. Может, я обидела ее чем. А вообще она очень сильно переживает всю эту ситуацию. Ну, сам понимаешь, какую… Очень уж близко к сердцу восприняла. Я пыталась ее переубедить, но бесполезно. Сашка ведь тот еще кремень, сам знаешь. Даже о разводе разговор зашел, между прочим. Но ведь ты не допустишь никакого развода, Жень, правда?

– Конечно не допущу. Но все-таки куда она могла деться, интересно? Я заметил, вещи детские собирала.

– Может, к отцу уехала? Хотя чего она туда бы рванула, там ведь мачеха. В нормальном состоянии точно бы не поехала! Видать, и впрямь припекло. Наверное, это действительно для нее катастрофа – узнать такое. Как же ты это допустил, Жень? И что теперь будет? Хотя прости, это не мое дело, конечно.

– Да, Юль. Я разберусь. То есть… Мы сами разберемся.

– Конечно, вы разберетесь, а как иначе? Только знаешь, это ведь как в старом анекдоте про то, что ложки после гостей пропали. Потом ложки нашлись, а осадок остался.

– Не будет никакого осадка, Юль. Саша все поймет, я надеюсь.

– Ну-ну… Надейся, Жень, надейся. Но ты хоть понимаешь, как ей обидно? Вы, мужики, часто не понимаете многого. Это со стороны кажется, что никакой катастрофы нет, а когда сам в этой ситуации оказываешься, все по-другому воспринимаешь. Ты ее тоже пойми. Может, пока и разыскивать ее не надо, а? Пусть успокоится. Хотя чего я говорю, с ней же дети! Ой, даже не знаю, что тебе и посоветовать.

– Ладно, Юль, хватит. Спасибо за участие. Все, пока.

Конечно, грубовато у него получилось. Юля же от души за них беспокоится. Но не до разговоров ему сейчас! Надо Сашку найти! Или дозвониться до нее хотя бы!

Неужели она и впрямь к отцу уехала? Но какой в этом смысл? Там же мачеха опять сядет ей на уши, еще больше наговорит.

А может, Сашка к Дине ходила? Ведь могла… И Дина знает, куда Сашка пропала?

Да, надо спросить у Дины.

Она открыла Жене дверь и вздохнула. Как ей самой показалось, обреченно вздохнула. И проговорила тихо:

– Проходи…

Женя сел в гостиной на диван, опустил голову. Молчал. Она тоже молчала, чувствуя, как тяжесть этого молчания разливается в воздухе. Хотела сказать хоть что-то, но не успела – из своей комнаты вышла Тася, встала в проеме двери, смотрела на них исподлобья.

Женя, казалось, и не заметил, что Тася внимательно на них смотрит. Поднял голову, спросил тихо:

– Саша к тебе сегодня не приходила, Дина?

– Нет… – ответила она, скосив взгляд на Тасю.

– А я Сашу видела сегодня, я тебе уже говорила, мам! – быстро пояснила девочка и шагнула в гостиную. – Я еще спросила, почему она так… Почему не захотела со мной даже поговорить.

– Иди к себе, Тася! – довольно резко ответила она дочери. – У нас взрослый разговор, извини! Иди займись своими делами!

– Ну мам… – обиженно протянула Тася. – Ну чего ты… Я ведь просто спросить хочу, и все. Про Сашу спросить. Я еще утром хотела узнать, что с ней случилось. Она же будто другая была! Совсем другая! Помнишь, я спросила тебя, почему она такая, а ты же мне ничего не ответила! Я же ничего не понимаю, и ты не хочешь мне объяснить! Почему Саша на меня сегодня сердилась, мам? Что я такого сделала?

И, подойдя к Жене и садясь рядом с ним на диван, продолжила торопливо:

– Представляете, дядь Жень… Я во дворе была и вдруг вижу, как Саша вышла из подъезда с мальчишками. Я бросилась к ним, и мальчишки тоже обрадовались, когда меня увидели! А Саша вдруг так на меня посмотрела… Будто я ей совсем чужая и незнакомая! И мальчишек сразу схватила за руки и быстро ушла. Я очень растерялась, правда! Наверное, вы можете мне объяснить, почему она так со мной, дядь Жень?

– Не знаю, Тасенька, – растерянно пожал Женя плечами. – Может, у нее просто настроение плохое было, не знаю.

Дина чувствовала эту его болезненную растерянность и сердилась на дочь. Вот же какая настойчивая, а? С ножом к горлу пристала, объяснений требует, и никакие материнские приказы на нее не действуют. И никаким объяснением относительно плохого Сашиного настроения ее не успокоишь.

– Дядь Жень… А я, кажется, знаю. Это из-за той тетеньки, которая за столом глаза пучила и пальцем на меня показывала, да? Я ничего не поняла… Но ведь никто мне ничего объяснить так и не может!

– Тася, хватит! Иди к себе, пожалуйста! Сколько можно повторять одно и то же? Иди! Мое терпение тоже небезгранично, поверь!

Вовсе не хотелось ей в таком резком тоне говорить с Тасей, но что было делать? Конечно, она обидится. Придется потом грехи замаливать, прощения за грубость просить. Но сейчас и правда не до реверансов.

Тася дернула плечиком, обиженно глянула на нее. Даже глаза блеснули влажно: я ведь и правда обижусь, я даже заплакать могу!

Но не заплакала. Поднялась с места, ушла к себе, гордо вскинув голову.

Женя поморщился, как от зубной боли, глянул на нее с досадой. И опять она увидела очень ясно эту его болезненную досаду, и очень испугалась, и догадалась… И потому спросила тихо:

– Ты Саше все рассказал, да? Я правильно поняла?

– Да, – так же тихо ответил Женя. – Понимаешь, я не мог… Не мог не ответить на Сашин прямой вопрос. Прости, но не мог. Я сказал ей всю правду.

– Понятно, – с трудом сглотнула она. – И как Саша отреагировала на… правду?

– Она не поверила.

– То есть… Чему она не поверила?

– Не поверила тому, что сейчас меж нами ничего нет. И тому, как все это было, тоже не поверила. Я же пытался ей объяснить, как все тогда получилось.

– То есть ты хотел объяснить, что просто пожалел меня, да?

– Нет, не так. Не в жалости дело. Ты же сама понимаешь, что это невозможно объяснить словами. Только тем чувством, теми эмоциями можно объяснить. Когда что-то такое руководит тобой… Когда отключается полностью разум и инстинкт подсказывает – так надо. Так надо, чтобы ты жила. Я очень хотел тогда помочь тебе, Дина. Я не рассуждал.

– Да, я помню. Я тоже до сих пор не могу себе этого объяснить. Потом еще долго ужасалась и удивлялась: как я могла? А потом поняла, что у меня будет ребенок, и весь ужас ушел, и вопросы ушли. Только о ребенке и думала. Я же не представляла себе, что потом этому ребенку придется на вопросы отвечать! Да и как на них можно ответить? Ты же теперь для нее просто добрый друг! И Саша… Как ей все это объяснить? Боюсь, не поймет она никаких объяснений.

– Она их уже не поняла. Она мне не поверила.

– А где Саша сейчас? Дома?

– Нет. Саша пропала, Дин… Дома ее нет, на звонки не отвечает. Я думал, она к тебе заходила. Что ты знаешь что-то. Она пропала, Дина! Я сначала подумал: может, к отцу уехала? Но ведь там ее мачеха. А Саша с ней с трудом общается, у них нет никакого контакта. Тем более после того, что эта мачеха вчера выдала. Зачем она туда поедет? Просто чтобы от меня сбежать?

– Да ну… Не паникуй. Может, она у подруги какой-нибудь.

– Да у какой подруги! Не пойдет она к подругам, я ее знаю! Хотя у Юли была, та мне звонила. Но была недолго, сразу ушла.

– Вот видишь! Значит, еще к кому-нибудь в гости зашла! Обзвони всех и узнаешь! А самой Саше ты звонил?

– Звонил, конечно, я ж говорю! Она телефон отключила!

– Понятно…

– Что понятно, Дин, что? Мне-то теперь что делать? Где ее искать?

– Ты у меня спрашиваешь? Я не знаю, Жень. И вообще, успокойся.

Женя глянул на нее так, будто она сказала сейчас что-то ужасное. Вон даже заходили желваки на скулах от сдерживаемого возмущения. И потому пришлось повторить еще раз:

– Да, тебе надо успокоиться, Жень. Саша сейчас на эмоциях, ты на эмоциях, да и я тоже. Знаешь, какой можем огород нагородить? И ты не думай, я с себя вины не снимаю. Это я во всем виновата, Жень, только я. Надо было мне уехать тогда, поменять квартиру. А если уж не смогла уехать, то надо было все Саше сказать как есть. А я молчала и тебя просила молчать. Я виновата, только я! Но надо теперь не голову посыпать пеплом, а думать, как нам все это… Все это пережить. Как дальше жить…

– Да как, как… Вон Юля мне по телефону сказала, что Сашка уже о разводе толкует.

– А я тебе еще раз объясняю: Саша сейчас на эмоциях! Может, и хорошо, что она от тебя бегает. Может, это и правильно. Пусть время пройдет. Она неглупая девочка, она поймет и простит. И сначала мне с ней надо поговорить, все объяснить, покаяться. Потом обязательно поговорю, обещаю!

– Когда потом? Вот где она сейчас? Вдруг она вообще не вернется?

– А может, она все-таки к отцу уехала? Ведь больше ей некуда ехать?

– Не знаю. Но я видел, что она вещи детские собрала, значит, надолго решила уехать. Но ведь даже записки никакой не оставила, чтобы я не волновался хотя бы! Я тоже детям не чужой, я отец! В конце концов, я имею полное право знать, где находятся мои дети!

– Так ты позвони Сашиному отцу и спроси.

– Я звонил. Не знает он ничего. Даже если они к нему уехали, то ночью только приедут. Не раньше. Я утром Сашиному отцу позвоню. И если они там, я за ней сразу поеду, конечно. Только боюсь, толку не будет. Не слышит она меня, не слышит! Не хочет даже пытаться понять!

– Ладно, Жень. Ты давай не суетись и не пугай сам себя. Все образуется. Дай ей сейчас свободу. А если бросишься ее искать, да найдешь, да заявишься, только раздражающим фактором будешь! Нет, пусть время пройдет.

– Да какое время, ты что? Нет, ты не понимаешь, Дина! Ведь все же наоборот! Я думаю, ей очень нужно, чтобы я ее искал! Иначе она черт знает что может себе вообразить!

Он поднял на нее страдальческие глаза и добавил тихо:

– Если б ты знала, как мне плохо сейчас. Каким предателем я себя чувствую.

– А мне не лучше, Жень, – так же тихо ответила она ему. – Ну почему, почему я тогда не уехала из этого дома вместе с мамой и Тасей? Почему я тебя послушала? Теперь мы оба для Саши предатели и обманщики. Дурацкая ситуация, что еще скажешь? Я во всем виновата, я… Хотела как лучше для тебя… И для Саши…

– Да, доченька. Ты хотела как лучше! И что же из этого получилось?

Они и не заметили, как в комнату вошла Муза Леонидовна, и переглянулись растерянно. А пожилая женщина продолжила, покачивая седой головой:

– Я всегда говорю о том, что нельзя лгать. Рано или поздно любая ложь оборачивается трагедией. Я еще тогда говорила тебе, Дина, что и Тася, и Саша должны знать всю правду! А ты меня не послушала! Не бывает такого, чтобы ложь была кому-то во благо! Все равно за все приходится потом платить!

– Мам… – испуганно прошептала Дина. – Зачем ты встала, ты что? Тебе же нельзя…

– Да ничего, я вполне сносно себя чувствую. Сейчас вот еще до кресла дойду…

– Давай я тебе помогу!

– Не надо. Я еще не совсем развалилась, чтобы не суметь ходить по квартире.

Муза Леонидовна уселась в кресло, обвела печальным взглядом их лица. И заторопилась объяснить свое неожиданное появление:

– Вы простите меня, что я нечаянно разговор ваш услышала, просто дверь в мою комнату была не заперта.

Еще раз вздохнула и проговорила тихо:

– Как же мне Сашеньку жалко в этой ситуации… Хорошая девочка, светлая такая, порывистая. Это вам кажется, что ничего страшного не произошло, а для нее это настоящая трагедия, между прочим!

– Да мы тоже так не считаем, что ничего страшного… Наоборот… – виновато пожала плечами Дина.

– Да как же не считаете! Я же слышала, как ты сейчас призывала Женю не волноваться и успокоиться! Мол, все само собой со временем пройдет и утихнет, не стоит и пальцем шевелить!

– Я так не говорила, мам.

– Ладно, какая разница, говорила, не говорила. Это ты во всем виновата, Дина. Ты же уперлась, настояла на своем. Не хотела, чтобы Женя был отцом Таси. А ты, Женя, уступил. Не надо было тебе уступать-то! Получается, оба вы виноваты! И как теперь будете выбираться из этого вранья – не знаю.

– Я надеюсь, что Саша все поймет. Поймет и простит, – вздохнула Дина, отводя глаза в сторону. – Конечно, это я во всем виновата, да.

– А Тася? Что будете делать с Тасей? Как вы ей все объясните?

Дина только вздохнула и отвела глаза. Муза Леонидовна помолчала, потом произнесла вдруг жалобно:

– Женечка! Ты не сердись на Дину, ладно? Она и сама себя уже достаточно наказала! Она ведь не хотела, чтобы все так получилось.

– Да я не сержусь, что вы! – ответил Женя, думая о чем-то своем. – Разве мне до того сейчас, Муза Леонидовна.

– Спасибо, Женечка. И вот еще что… Ты не оставляй Дину, когда я уйду. Мне уже немного осталось, я чувствую. Скоро уже…

– Мам, ну что ты говоришь, перестань! – слезно попросила Дина, сложив на груди руки. – Ну не пугай меня, мам! Пожалуйста!

– Да… Конечно… Я постараюсь…

Муза Леонидовна тяжело закашлялась и задышала прерывисто. Дина встала со стула, быстро подошла к ней, проговорила испуганно:

– Тебе опять плохо, да? Бледная такая! Давление давно мерила?

– Да отстань ты со своим давлением… Сбивай его, не сбивай, все равно опять поднимается.

– Подожди, я сейчас тонометр принесу!

Дина быстро сбегала куда-то и тут же вернулась, неся в руках тонометр. Склонилась над Музой Леонидовной, ловко начала управляться с прибором. Потом выдохнула испуганным шепотком:

– Ого! Сто восемьдесят на сто двадцать! Мам, мам… Ты слышишь меня? Как себя чувствуешь? Плохо тебе? Голова кружится? Ты таблетки пила сегодня? Я как-то не проследила… Что с тобой, мам, скажи?

– Да… Что-то сердце… Совсем его не слышу. Голова кружится, да. Руку мне дай, руку… Дышать не могу…

– Жень, вызывай быстрее «Скорую»! – обернулась к нему Дина, поддерживая мать руками. – Быстрее, Жень!

Она видела краем глаза, как у Жени трясутся руки. Как он потом торопливо кричит в трубку, чтобы ехали поскорее. И подсказала ему громко:

– Скажи, что похоже на инсульт, что давление очень высокое! Слышишь?

Женя испуганно кивнул, а она снова занялась мамой, пытаясь говорить с ней, отвлекать вопросами:

– Так ты не сказала, мам. Таблетки сегодня пила или нет? Ответь!

– Пила, – слабым голоском отозвалась Муза Леонидовна. – Я ж тебе объясняю: что толку от этих таблеток. Просто я перенервничала, у вас тут такие проблемы.

– Да нет никаких особых проблем, все решаемо! Мы разберемся, мам! Ну что ты так болезненно на все реагируешь?

– Это старость, доченька. Старость… Просто время мое вышло, звонок прозвенел. Давно уж пора. А ты не бойся, ладно? Пусть все идет как идет, по природным законам.

– Не надо, мам! Не говори так! Все будет хорошо. Сейчас, сейчас уже «Скорая» приедет.

– Я пойду встречу! – заторопился Женя, выбегая в прихожую. – Там вроде бы домофон с улицы не работает.

«Скорая» приехала и впрямь быстро. Молодая врачиха строго поглядела на Музу Леонидовну, скомандовала решительно:

– Выйдите все из комнаты, не мешайте! Я осмотрю больную!

Они с Женей вышли в коридор. Из своей комнаты выглянула Тася, спросила испуганно:

– Что с бабушкой? Ей плохо, да?

– Ничего, все хорошо будет. Не волнуйся, Тасенька. Все будет хорошо, бабушке сейчас помогут.

Тася кивнула, закрыла дверь. А она тихо сказала Жене:

– Иди домой. Видишь, что у нас тут… Иди, Жень. Не до тебя сейчас.

И ушла на кухню. И не увидела, как снова открылась дверь в Тасину комнату и девочка позвала его тихо:

– Идите сюда. Мне поговорить с вами надо, дядь Жень.

Он вошел к ней в комнату, сел рядом на тахту. Глянул осторожно в лицо:

– Ты что, плачешь, Тася?

– Нет. Вовсе не плачу, – всхлипнула девочка, утирая ладошками мокрые щеки. – Просто слезы сами бегут. Обидно мне, дядь Жень, очень обидно! Почему все так получается? Саша на меня сердится, мама сердится, тетенька эта на свадьбе… Почему, а? Что я им всем плохого сделала? Может, вы мне объясните, дядь Жень?

– Понимаешь, Тасенька, у взрослых так бывает. Когда все вдруг меняется, переворачивается с ног на голову и они не знают, что делать. Бывает…

– Но ведь можно мне сказать, что случилось? Почему все меня за маленькую считают, если я уже взрослая? Ведь что-то очень плохое случилось, я это понимаю! Даже бабушка от переживаний заболела! И Саша пропала… Ведь она пропала, да? Я краем уха услышала.

– Ну почему? Может, она дома уже. Меня ждет. А подслушивать нехорошо, Тасенька, и даже краем уха.

– Да не подслушивала я, дядь Жень! Вы просто очень громко говорили! Вы прямо как мама сейчас, воспитывать меня начинаете – то нехорошо, это плохо! А главного все равно не говорите! То есть… Вы тоже сейчас меня хотите обмануть, да? Тоже за маленькую меня считаете?

– Ну что ты, Тасенька… Ты уже большая. И очень умная. И должна понимать, что люди иногда не могут сказать друг другу многое. Просто не могут, и все.

– Но как же? Ведь я должна знать, почему мама такая грустная, почему Саша на меня рассердилась? Это все из-за той тетеньки началось на вашей свадьбе, да? Почему она на меня так смотрела и пальцем показывала? Что ей во мне не понравилось? Что я рыжая, да?

– Глупости говоришь, Тася… Мало ли кто и как на кого смотрит! Не стоит обращать внимания! Всякие ведь бывают тетеньки.

– Вот и вы тоже сейчас говорите со мной как с маленькой! Еще мне песенку спойте: тетеньки бывают разные, белые, черные, красные!

– Да! – с улыбкой подхватил он. – И всем одинаково хочется на что-нибудь заморочиться!

Он рассмеялся тихо, но смех получился таким, будто стоил ему больших усилий. Впрочем, оно так и было, что уж там.

– Вот вы не хотите со мной серьезно говорить, дядь Жень, а я знаю, что-то плохое случилось! И чувствую себя виноватой, будто это из-за меня все. Почему, почему, не понимаю? Что со мной не так, а?

Саша уже плакала навзрыд, опустив голову в ладони. Потом сунулась носом ему в плечо, и его руки сами потянулись обнять ее, прижать к себе крепко. И по сердцу разлилось горячее отчаяние, и сам чуть не заплакал. Вот было бы странно, если бы Дина увидела их сейчас рыдающими в обнимку!

Хотя почему странно? Он же отец, хоть и секретный. Хоть и на нелегальном положении, но отец! И это его боль.

Проглотил слезный комок и зашептал девочке на ухо первые теплые слова, которые пришли ему в голову. Слова, идущие от самого сердца:

– Тася, Тасенька… Не плачь… Все хорошо, Тасенька, все тебя очень любят! И мама, и бабушка, и Саша, и я… Ты же у нас умница и красавица, ты самая красивая девочка на свете! И ты вовсе не рыжая, ты золотая. Между прочим, рыжие все счастливые, так говорят! И это правда, и ты будешь самой счастливой!

Тася перестала плакать, отстранилась, спросила недоверчиво:

– Да ну? И вы, что ли, счастливый, да? Тоже ведь рыжий?

– А то… Конечно счастливый. И даже очень.

– Дядь Жень… А правда, что мой папа был необыкновенным? Самым умным, самым добрым, самым красивым? И даже имя у него было красивое – Марк. Мама говорила, что очень любила его. Правда?

– Правда, – вздохнул он, отводя глаза в сторону. – Конечно правда.

– А расскажите мне о нем? Ведь вы его раньше знали?

– Хорошо. Только в другой раз, ладно? А сейчас давай прекращай слезы лить. Иначе бабушка увидит твое заплаканное лицо и огорчится! А ей этого нельзя, сама понимаешь!

– Да, я больше не буду, – светло улыбнулась Тася. И добавила, немного помолчав: – Какой вы хороший, дядь Жень. Ладно, идите, я уже совсем успокоилась. Вдруг там Саша вернулась, а вас дома нет? Идите, идите…

Он вышел в прихожую, стараясь не шуметь, но тут же из кухни выглянула Дина, спросила удивленно:

– Ты все еще здесь? Я думала, ты ушел.

– Что с Музой Леонидовной? Ей уже лучше? – спросил он озабоченно, входя к ней на кухню.

– Да, лучше. «Скорая» уже уехала. Сказали, что угрозы инсульта нет, просто был сердечный приступ. Кардиограмму сняли, укол поставили. Еще сказали, что завтра должен участковый врач прийти, понаблюдать, что да как. Все обошлось, слава богу.

– Хорошо.

– А ты почему не ушел? Ты у Таси в комнате был, да?

– Да. Пытался ее успокоить. Она плакала.

– И сейчас еще плачет?

– Нет. Сказала, чтобы я домой шел. Такая она чувствительная, Дин…

– Да, такая. Ладно, я поговорю с ней. А ты иди домой, Жень. И не беспокойся за Сашу, ладно? Ничего с ней не случится, найдется. Может, она и впрямь к отцу уехала. Завтра утром позвони ему и все узнай. И Саше тоже все время звони, вдруг она ответит? Скажи ей сразу, что очень ее любишь. И прощения проси. Так и повторяй в трубку без устали – люблю и прости. Очень люблю, очень люблю тебя, Саша!

Приехали уже ночью, и она долго нажимала на кнопку дверного звонка, пока не услышала испуганный хриплый голос отца:

– Кто там? Чего надо?

– Пап, это я… Открывай быстрее!

Ключ зашуршал в замочной скважине, и дверь открылась, явив ей растерянное и заспанное лицо отца. А еще его хилую щуплую грудь, худые бледные ноги и трусы-семейники в синий горошек.

– Саша? Ты откуда взялась? Ой, и дети с тобой… Да проходите, проходите скорее. Давайте раздевайтесь.

– Кто там, Костюня? – услышала она из комнаты заспанный голос мачехи. – Кто это по ночам в гости ходит, больно уж интересно?

А вот и сама мачеха выплыла в прихожую, смотрит сонными глазками. И вопросы у нее точно такие же, как под копирку:

– Саша? Ты откуда взялась? Да еще и с детьми…

– На поезде приехала! Из Екатеринбурга! Вопросы еще есть? – ответила сердито, заводя в прихожую сонных мальчишек. И не удержалась, добавила еще, быстро глянув на мачеху: – А что, нельзя мне сюда приезжать? Вообще-то, это и моя квартира тоже, имею право появиться здесь тогда, когда мне захочется! Или вы все-таки возражаете?

– Ну Саш, ну что ты… – виновато оглянулся на мачеху отец. – Чего ты сразу в бутылку лезешь? Если приехала, значит, тебе так надо. Люсенька нисколько не возражает! Люсенька просто спросила, и все. Видишь, мы ничего не соображаем спросонья! Может, чаю с дороги выпить хотите, а? Я сейчас все организую.

– Да какой чай, пап? Времени – три часа ночи! Мне детей уложить надо, они устали и спать хотят! Я их в своей комнате на диване уложу, а сама на раскладушке лягу.

– Так это, Саш… Мы ведь это… Как бы тебе сказать… – замялся отец, разводя руками.

– Ну залепетал, замаялся! Ничего нормально сказать не можешь! – выдвинулась вперед мачеха, завязывая пояс на халате. И пояснила нехотя, глядя в сторону: – Мы ведь в твоей комнате спаленку себе спроворили, вот в чем дело. А зачем комнате пустовать, если ты в ней не живешь? Так вот и получилось, мы теперь там спим. А большая комната у нас вроде как гостиная, все как у приличных людей! Так что не обессудь, будете ночевать в гостиной. Там диван широко раскладывается, аккурат все втроем и поместитесь. Ты надолго приехала-то, нет?

– Не знаю. Может, и навсегда.

– Как это навсегда? Ты что говоришь такое? Куда тебя понесло-то, совсем, что ли, сбрендила? Из таких городских хором и сюда… Совсем ополоумела девка!

– Мне некогда отвечать на ваши вопросы, Людмила. Может, я действительно сбрендила и ополоумела, но это мое дело, да? Давайте так на берегу договоримся, чтобы без комментариев? Тем более сейчас, когда мне детей уложить надо.

– Так укладывай, кто тебе мешает? Костя сейчас диван в гостиной раскинет. Белье я принесу, подушки тоже.

– Хорошо, пока мы в гостиной переночуем, согласна. Но чтобы завтра моя комната была свободна! Потому что это моя комната! Вы же не станете мое право оспаривать?

– Да где уж… – недовольно махнула рукой мачеха. – Все вы только права свои знаете, а про обязанности даже вспоминать не хотите. Теперь все такие, молодые-то!

– И какие же у меня перед вами обязанности, интересно? – удивилась было она, но тут же и передумала спорить, махнула рукой. Не время сейчас. Какие споры могут быть ночью, тем более с этой женщиной?

А мачеха повернулась к отцу, скомандовала сердито:

– Ну что ты стоишь, как соляной столб? Иди диван в гостиной раскладывай! Я сейчас белье принесу, застелю.

Наконец все улеглись, стало тихо. Хотя и слышно, как мачеха что-то сердито выговаривает отцу в другой комнате. Мальчишки заснули сразу, засопели в подушки. Наверное, они и не поняли до конца, куда и зачем приехали. Когда устраивались в гостиной, стояли таращились на отца и Людмилу, будто видели их впервые. На ходу спали.

А к ней сон не шел. Лежала, закинув руки за голову, смотрела в потолок, думала свою горькую думу. Жалела себя. И ругала себя – зачем сорвалась, зачем сюда заявилась? Что и кому она этим доказала? Ведь надо самой себе признаться: решение уехать было спонтанным, принятым на эмоциях.

Что, что она тут будет делать? С мачехой каждый день скандалить? Жить с детьми в своей комнате, спать на раскладушке? Хорошо хоть деньги пока есть. А потом? Сидеть на шее у отца? Работу искать?

Конечно, она понимала, что не будет здесь жить. Что Женя обязательно за ней приедет. Но ведь тогда… Ведь тогда придется его прощать? Смириться с тем, что он ее обманывал? Ведь другого выхода у нее нет, по сути?

От этих вопросов становилось еще горше, еще жальче себя. И стыдно было, что она такая мать никудышная. Ну ладно, она сама сейчас в тихой истерике, взяла и сорвалась из дома… Но детям зачем такие испытания устроила? К дедушке они поехали, надо же! Не больно-то они дедушке и нужны! Дедушка и сам тут уже не хозяин, тут Люсенька всем командует! Черт бы побрал эту Люсеньку…

Все плакала и никак не могла остановиться и чувствовала, как стекают из уголков глаз теплые слезы и падают в подушку, и трудно уже дышать…

Уснула, когда запели за окном первые птицы. Но поспала совсем мало – разбудили голоса, доносящиеся из кухни. Подняла голову от подушки, глянула на детей. Спят крепко, и пушкой их не разбудишь. Но все-таки надо встать, выйти на кухню, попросить, чтобы отец и мачеха разговаривали тише.

Встала и вспомнила – она даже пижамы с собой не взяла. Но не выходить же на кухню в трусах! Пришлось натягивать джинсы и футболку, а что делать? Еще и в зеркало мельком взглянула, проходя на кухню по коридорчику. И не узнала себя – что за серое, осунувшееся лицо, что за круги под глазами? Страшилище…

– О, ты уже проснулась? – улыбнулся ей отец, нарезая на доске колбасу. – А мы тут с Люсенькой завтракаем. Нам тоже не спится, привыкли рано вставать. А ты бы спала еще! Или мы тебя разбудили?

– Да, разбудили. Говорите тише, пожалуйста. Дети еще спят.

– Хорошо, хорошо… Давай садись, позавтракай с нами! Кофе будешь? Люсенька только что сварила.

Она хотела отказаться, но запах кофе был таким настойчивым, что немедленно захотелось сделать хотя бы глоток. И произнесла задумчиво:

– Да, я кофе хочу.

– Да садись, садись, чего стоишь-то! – деловито предложила мачеха, подвигая к ней табурет. – Бутерброды вот бери, с колбасой, с маслом, с сыром…

– Спасибо. Я есть не хочу. Я кофе только выпью. А вы… Скоро на работу пойдете, наверное?

Отец и мачеха переглянулись озадаченно и оба повернулись к ней, и отец проговорил осторожно:

– Мы ж не работаем, доченька. Я на пенсии, а Люся уволилась недавно, у нее руки болят. Посиди-ка на кассе в «Пятерочке», когда народ идет и идет и ни одной минуты передохнуть нельзя! А еще Люсенька давно радикулитом страдает, так порой поясницу прихватывает, что никакого терпения нет. Вот и решили, что на отдых пора. Нам одной моей пенсии вполне хватает.

– Понятно. Извини, пап. Я просто так спросила.

– Да, сама видишь, жизнь у нас не сахар, – вздохнула мачеха, шумно отхлебывая из своей чашки. – Не то что у тебя, ты ж как сыр в масле катаешься! Все у тебя есть. И хоромы, и деньги, которые муж для тебя зарабатывает. И машина у вас такая дорогая, хорошая! Все тебе дадено, все позволено! Живи да радуйся!

– А я и радуюсь, – усмехнулась она, пожав плечами.

– Да где! – удивленно подняла брови мачеха. – К нам, что ли, приехала радоваться-то? За семь верст киселя хлебать? А мы тут все жданки прождали, ага. Думаем, когда ж Александра приедет к нам порадоваться?

– Люсенька, ну зачем ты так? – испуганно спросил отец. – Приехала, и слава богу, и хорошо…

– Да я разве против? – шумно вздохнула мачеха. – Да и кто меня шибко спрашивает, я ведь тут вроде как на птичьих правах. Вон Александра-то! Как только в дверь зашла, сразу мне об этом напомнила!

– Люсенька, не начинай, не надо. Зачем ссориться? Все же хорошо, – снова жалобно проговорил отец, скользя взглядом с ее лица своей ненаглядной Люсеньки на лицо Саши.

– Да я и не хочу ссориться, наоборот, я твоей дочке добра хочу. И совет могу дать, если надо!

– И какой же? – насмешливо спросила Саша, поворачивая в пальцах свою чашку.

Мачеха насмешливости не заметила. Поерзав на стуле, принялась говорить вполне добродушно:

– Зря ты взбрыкнула-то, девонька, совсем зря, вот что я тебе скажу! Подумаешь, какая большая беда: муж на сторону сходил да ребеночка нагулял! Что теперь, его другой бабе отдать вот так, за здорово живешь? Ой, да я бы на твоем месте, только до меня доведись… Я бы этой бабе всю морду расквасила, и все дела! И все бы сразу на место встало! И душу бы обиженную отвела, и баба эта больше бы не сунулась! А мужик бы еще в ногах валялся да прощения бы вымаливал!

– Люсенька, ну что ты говоришь, – осторожно проговорил отец и глянул на нее виновато. – У них же, у нынешних молодых, все теперь по-другому. И времена уже другие, мордобой нынче не приветствуется!

– Да времена всегда одинаковые, и мордобоя нынче тоже хватает! – сердито махнула рукой мачеха. – Это же от человека зависит, умеет он за себя постоять или нет! Я потому и говорю: зачем было из дому-то бежать, непонятно?

Она сидела, молча пила кофе. Будто ничего и не слышала. Да и зачем все это слышать? И без того сил нет.

А мачеха тем временем говорила и говорила и не могла остановиться:

– Вот все у вас, у нынешних, через какие-то страдания происходит! Нет чтоб задуматься: чего страдать-то? Чего себя наизнанку попусту выворачивать? Жизнь, она же такая понятная и простая! Надо просто понимать – что мое, то мое! И не отдавать свое никому! Мой мужик, мой дом, мои с ним дела! А кто в эти дела сунулся, тому по мордасам! И все ведь, и ничего не надо больше! И никаких тебе лишних страданий да переживаний, еще чего!

– Люсь, но ведь не все так могут, что ты, – осторожно возразил ей отец. – Все ведь люди по-разному устроены. Кто-то переживает, а кто-то нет.

– Да что ты? – ехидно переспросила мачеха. – То есть если б я от тебя загуляла, другого себе нашла, ты бы ничего и делать не стал, да? Тоже бы уехал куда-нибудь: с глаз долой – из сердца вон?

– Ну почему же… Я бы стал…

– Так и я о том же! Слышь, Александра? – резко повернулась она к ней. – Слышь, что отец говорит? Давай-ка собирайся по-быстрому да поезжай скорей обратно! Иначе всю свою судьбу просвистишь гордостью-то! И разберись там по-взрослому со всеми делами и мужика на место поставь, и бабу эту! Ну, чего молчишь-то, Александра?

– Вы отстанете от меня или нет? – устало проговорила она, отодвигая от себя пустую чашку. – Не надо мной командовать, ладно? Не лезьте ко мне ради бога со своими пошлыми советами! Сама разберусь, что мне делать! И запомните: я буду находиться здесь столько, сколько посчитаю нужным. Это и моя квартира тоже, как бы вам этого признавать ни хотелось.

И, не дожидаясь ответа, быстро встала, вышла из кухни. Придя в гостиную, снова легла на диван, укрылась с головой одеялом. Но из-под одеяла все равно было слышно, как что-то обиженно выговаривает отцу мачеха, как он дребезжит тенорком виновато.

Нехотя прислушалась. Ну да, они все об одном и том же. Неразрешимый вопрос пытаются разрешить.

– Люсенька, но ты же сама виновата. Не надо было тебе предлагать Саше уехать! Вот всегда тебе надо со своим мнением выступить, Люсенька!

– Да! Мне всегда надо! Я человек такой! Я всегда говорю то, что думаю! Она ведь тоже мне нагрубила, дочка твоя разлюбезная! Ишь, какая принцесса нашлась, не угодишь ни в чем! И что я такого сказала, а? Посоветовала, чтобы она к мужу скорей возвращалась, пока он в чужие руки не угодил? Разве это плохой совет, скажи?

– Да не в совете же дело, Люсенька. Ведь получается, что ты ее будто гонишь! А это ведь и ее квартира тоже, и по документам так выходит, Люсенька!

Нет, все… Она не может больше этого слышать! Надо уши зажать ладонями.

Но тишины почему-то не наступило. В голове звенело, будто там шел долгий телефонный вызов, и хотелось этот звон немедленно прекратить. И тут же мысль пришла удивленная: интересно, Женя ей звонил или нет? Она даже не знает, ведь телефон до сих пор отключен!

Подскочила, бросилась в прихожую, нашла в рюкзаке телефон. Потом сердилась, потому что он долго не хотел включаться. Но вот наконец вспыхнул голубым светом экран.

А Женя звонил много раз! Всю ночь звонил… Значит, не спал, волновался…

Но почему-то эта информация ее ничуть не утешила. Наоборот, внутри снова вспыхнула обида, и снова ужасно стало жалко себя. Как же это мерзко, как же невыносимо считать себя преданной. Ну вот зачем, зачем он звонил? Он что, думал, она растает, когда увидит, сколько от него вызовов было? Да хоть зазвонись! Ей теперь все равно, все равно!

Голос Темки вытащил ее из обиженных мыслей:

– Мам… Я писать хочу. Я уже проснулся. И Семка тоже.

– Ну и хорошо, что проснулись! И молодцы! Сейчас все сделаем: и пописаем, и умоемся, и позавтракаем!

Когда все втроем завалились на кухню, отец расплылся в улыбке, и мачеха засуетилась, проговорила нарочито ласково:

– Ой, кто пришел, кто пришел! Какие мордашки хорошенькие пожаловали! А я вам кашу сварила овсяную. Вы с чем кашу любите? С вареньем, с медом, с маслом?

– Я с ваненьем люблю! – важно заявил Темка, взбираясь на табурет.

– Хорошо! Только надо говорить – с вареньем!

– Не… Мне ваненье больше нравится, так вкуснее получается!

– Это потому, что он букву «р» плохо выговаривает! – насмешливо пояснил Семка, за что получил от брата тычок локтем в бок. – А я со сгущенкой кашу люблю.

– Ой… А у нас и нету сгущенки-то, – виновато развела руками мачеха. – Но я сегодня схожу в магазин и куплю! Завтра кашу со сгущенкой будешь есть, Тема!

– Я Сема, вообще-то… Это он Тема! – указал Сема пальцем на брата.

– Ой, да вас разве различишь? Вы ж одинаковые!

– Не, мы разные, что вы! Все так думают, что мы одинаковые, а на самом деле вовсе и нет! Мама с папой знают, что мы разные! Их не обманешь! Мы уже пробовали – не получается.

– Ладно, хватит болтать, ешьте кашу! А то остынет! – проговорила Саша строго, подвигая им тарелки. – А я пока пойду умоюсь.

– Постой, Саш! – вдруг остановила ее мачеха. – Я что еще тебе сказать хотела… Ты уж на меня шибко-то не сердись, ладно? Я ведь только добра тебе хочу, ты мне не чужая.

– Я не сержусь. Чего я на вас буду сердиться?

– Ну и правильно, и не надо. Я ведь тоже себя корю иногда – как ляпну чего-нибудь, так хоть стой, хоть падай! Костя меня за это ругает. Не сердись, но я все же еще скажу… Ты это, не особо с обидой наяривай. Характер свой попридержи маленько, а? Муж-то у тебя хороший парень, добрый. Такие сейчас на дороге не валяются, уж поверь мне. Ну оступился, бывает. Он же мужик! А мужикам всегда надо скидку делать!

– Как в магазине, что ли? – засмеялась она. – Женщины без скидки идут, а мужики со скидкой?

– Ну да, вроде того… С женщин и спрос больший. Женщина умнее должна быть, покладистее, изворотливее. Хорошая женщина сама себе мужа хорошего делает, запомни!

– Ну все, хватит. Будем считать, что я вас услышала. Прониклась народной сермяжной мудростью. Можно я все-таки пойду и умоюсь?

– Иди, – вздохнула мачеха нарочито безысходно. Мол, что с тобой толковать.

Когда она вернулась из ванной, дети уже доели кашу и выпили чаю с булками. Мачеха сидела напротив них, подперев полную щеку кулаком, улыбалась умильно. Вслед за ней вошел отец, проговорил тихо и виновато, будто извинился:

– Мне сейчас твой Женя звонил. Я ему сказал, что ты с детьми здесь. Может, не надо было? Ты ведь не предупредила…

– Ну сказал и сказал, – поморщилась она болезненно. – Давайте уже наконец закроем эту тему, а? Не хочу больше, устала. Не хочу.

Отец кивнул, мачеха вздохнула. Дети смотрели на нее настороженно.

В кухне повисло общее молчание, густое и вязкое. Неприятное. Будто кто-то неведомый стоял в стороне и спрашивал: что же дальше? Встали, позавтракали, детей накормили – дальше-то что? Как во всем этом жить дальше будете?

– Дети, вы позавтракали? – первой нарушила она эту паузу. – Если так, то идем гулять!

– Да куда, Саш… Дождь ведь на улице, – осторожно возразил отец. И тут же добавил торопливо: – Нет, если тебе куда надо, так ты иди. А детей оставь. Погода наладится, тогда и погуляют. Зонтик возьми.

Тема и Сема переводили глаза с одного лица на другое, сидели рядышком – растерянные и неприкаянные. Так их жалко вдруг стало! Ну вот зачем, зачем она их сюда притащила? Что она делает? Зачем? Они-то в чем виноваты?

А отец, будто учуяв ее настроение, проговорил весело:

– Пацаны, мы сейчас играть будем! Или нет… Лучше знаете, что будем делать? К рыбалке готовиться! Вот как дождик пройдет, сразу пойдем на рыбалку! Я вам такие места покажу… И червей накопаем, и рыбы наловим. А мама пусть немного прогуляется, ладно?

Она видела, как загорелись глаза у мальчишек. Семка спросил восхищенно:

– А удочки прям настоящие-настоящие? Не игрушечные?

– А то! Конечно настоящие! Идемте, я покажу. Я их в прихожей держу, в шкафу.

Уводя детей из кухни, он махнул ей рукой – иди.

Она кивнула благодарно. И в самом деле, надо побыть одной.

Дождь на улице моросил мелкой пылью, но открывать зонт не хотелось. Накинула капюшон ветровки, медленно пошла по улице, узнавая знакомые места. Никакой ностальгически светлой печали внутри не чувствовала. Скорее наоборот.

Да уж, до чего унылое местечко! Окраина города, серые пятиэтажки, старые кряжистые тополя. Правда, много всяческих магазинчиков на первых этажах домов организовалось, и салонов, и еще бог знает чего со странными вывесками. Но от этого прежней унылости не убавилось! Все эти яркие вывески как заплатки на старой одежде.

Подумала с неприязнью: как тут люди живут? Но сама себя и одернула: да как везде живут, как везде! Сама-то ты тоже не во дворцах росла, а в этом самом месте! И в школу ходила, и по этим улицам гуляла. А какой красивый пруд вон за той улицей, помнишь? Как ходили купаться туда, как на лодке катались…

А вот и школа. И стадион рядом. А дальше – клуб железнодорожников с высоким белым крыльцом и колоннами, еще сталинских времен постройка. Неужели еще живой клуб-то? Да, живой, вон афиши висят.

В ее школьной юности здесь дискотека была. Так и помнится: темный зал, подсвеченный бликами крутящегося под потолком зеркального шара, громкая музыка бьет по ушам. И танцы до упаду, до полного телесного и душевного изнеможения!

На этой дискотеке они с Женей познакомились. В тот день среди местных девчонок слух прошел: мол, стройотрядовцы приехали, их недалеко в общежитии расселили! И собирались они на эту дискотеку с особой тщательностью, некоторые даже в парикмахерскую сбегали, кудри мощные накрутили. Она тоже хотела, но потом передумала. Волосы и без того по природе пушистые и кудрявые были, если их распустить, то будут подпрыгивать светлой волной в такт музыке.

Стройотрядовцы и впрямь заявились на дискотеку, стояли группкой особняком, глазели на толпу танцующих снисходительно. Она Женю сразу приметила – симпатичный такой… Рыжий, синеглазый. И улыбается хорошо. Видно, что не нахал. Когда диск-жокей включил медляк и объявил белый танец, решительно направилась к Жене, пригласила. Она даже песню помнит, под которую они первый раз танцевали! «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой… В комнате с белым потолком, с правом на надежду…»

А потом уже он ее пригласил. Познакомились. Потом он ей назначил свидание. Так все и закрутилось, и вся ее дальнейшая жизнь оказалась связана с Женей.

Она так задумалась, что обнаружила себя стоящей на том самом крыльце клуба железнодорожников. Пришла в себя, усмехнулась горько. Вот же как бывает… Откуда все началось, там и закончиться должно.

И побрела медленно дальше по улице. Но вдруг ее окликнул кто-то:

– Саша! Саш, это ты, что ли?

Обернулась – какой-то мужик стоит. Смотрит на нее, улыбается. Подошла поближе, вгляделась… Боже, как она его сразу не узнала? Это же Макс! Одноклассник! Они же с первого класса были не разлей вода, вместе за одной партой сидели! Их всегда еще женихом и невестой дразнили. Помнится, даже целовались в девятом классе.

– Привет, Макс! А я и не узнала тебя сразу! Смотрю и не понимаю: что за мужик меня окликнул…

– Что, так сильно изменился?

– Да как сказать… Сильно, конечно. Все мы меняемся, а что делать?

– Но ты нисколько не изменилась. Такая же красивая. И вообще, такая вся… Просто отпад!

Она улыбнулась неловко. Наверное, надо было и ему что-то подобное сказать – мол, ты тоже ничего… Хотя, если уж честно, какое там ничего! Средний обыкновенный мужичонка, средней облезлой внешности, и глазу не за что зацепиться. Одет кое-как…

– А я с работы иду, сегодня в ночную смену был. Конечно, видок у меня еще тот, – виновато проговорил Макс, будто услышав ее мысли. И тут же добавил торопливо: – Может, мы встретимся вечером, а? Посидим где-нибудь… Нам ведь есть что вспомнить, правда?

Она улыбнулась неопределенно, пожала плечами. Не хотелось ей с ним встречаться и вспоминать ничего не хотелось. Да и чего там вспоминать, господи? Детскую их дружбу? Которая могла бы и во что-то большее перерасти, если бы она Женю не встретила?

Неужели могла бы? И что? Теперь бы Макс был ее мужем – такой вот?.. И жила бы она здесь, на этой богом забытой городской окраине?

Внутри даже передернулось что-то, как все это представила. А Макс снова спросил с улыбкой:

– Расскажи хоть, как живешь. Я слышал, ты за того самого парня замуж вышла? Того рыжего стройотрядовца?

– Да. За него и вышла.

– И что?

– Да ничего. Все у меня нормально. А ты что хотел услышать?

Макс пожал плечами, ничего не ответил. Помолчав, проговорил тихо:

– Да уж… Мало мы тогда этому стройотрядовцу наподдавали. Надо было еще…

– Что? – удивленно переспросила она. – Как это наподдавали? В каком смысле?

– Да в прямом. Он разве тебе не пожаловался?

– Нет. А ну давай рассказывай, что там было?

– Да ничего особенного, в общем. Подождали его около общежития да отколошматили как следует. Я даже испугался, когда он упал и встать не смог. Лежит как мертвый. Думал, и впрямь убили.

– И сколько вас было?

– Да не помню, человек пять пацанов.

– Из нашего класса?

– Не-а. Я других пацанов попросил, уже взрослых. Они как раз на стадионе тусовались, выпивали, на гитаре бренчали. Подошел, попросил. Мол, приезжий мою девчонку отбил. Непорядок, однако?

– Да как ты мог, Макс? Пятеро на одного? Как ты мог?

– А чего он… Так ему и надо было! Только, видать, все равно не понял ничего. Точно, мало мы ему тогда наподдавали, надо было больше!

Она молчала, глядела на него с неприязнью. Даже говорить ничего не хотелось – противно было. А Макс воспринял ее молчание по-своему, снова спросил с надеждой:

– Так пойдем вечером посидим где-нибудь, а? Ты надолго приехала? К отцу, да?

– К отцу. А сидеть с тобой я не хочу, понял? Особенно после того, что ты мне рассказал. Тем более со мной дети приехали. Куда я от них уйду?

– Ну так отец посидит с детьми. Может, все-таки найдешь время?

– Нет!

– Что, гордая стала, да?

– А ты женат, Макс?

– Да, конечно. Куда ж денешься…

Он произнес это с такой тоской, что ей вдруг смешно стало. И даже хохотнула коротко, но Макс опять понял ее смешок по-своему, проговорил быстро:

– Да, я женат. Но если ты скажешь… Я ведь все время о тебе думал, Саш. Если бы не этот стройотрядовец тогда… Если только ты скажешь…

– Что я должна сказать? Ты о чем, не понимаю? И вообще… Мне идти надо, извини. Меня дети ждут.

Повернулась, чтобы уйти, но он испуганно схватил ее за руку, проговорил жалобно:

– Подожди, Саш… Давай поговорим еще, пожалуйста.

– Да не о чем нам говорить, Макс!

– Ну Саш…

Она чувствовала, как внутри закипает раздражение – чего привязался? Но в то же время не хотелось ему грубить, зачем эмоции тратить попусту? И потому высвободила из его рук свою ладонь, молча ушла, не оглядываясь.

Шла быстро, будто боялась, что Макс ее догонит. Когда завернула за угол, обернулась – нет, не идет за ней, можно выдохнуть. И пошла медленнее, соображая, куда еще можно пойти. И вдруг резануло по сердцу – на кладбище надо съездить, к маме! Вон и такси едет, можно остановить.

Пока ехала в такси, снова включила телефон. Ага! Опять куча непринятых вызовов! И все от Жени! О, вот он снова звонит!

Отвечать? Не отвечать?

Нет, не получится у нее говорить с ним.

Телефон замолчал и тут же зазвонил снова. Но это был не Женя. Соня звонила, институтская подруга. Отвечать тоже не очень хотелось – ведь Соня была приглашена на ту проклятую медную свадьбу. И тоже начнет ей неприятные вопросы про мачеху задавать!

Но все же ответила. Вдруг у Сони что-то случилось, вдруг помощь нужна?

– Господи, Сашка, ну наконец-то… Куда ты пропала? Ты в курсе, что тебя Женя искал, всех обзвонил, всех на уши поставил? Ты где вообще? С тобой все в порядке?

– Да, со мной все хорошо. Я к отцу погостить уехала. Сейчас вот на кладбище к маме еду.

– Понятно… А почему ты Жене не сказала, куда уехала? Даже записку ему не оставила! Ты с ним поссорилась, что ли?

– Нет, это не ссора. Просто так получилось. Не важно, в общем.

– Да как это не важно? Интересная ты… Хотя я поняла, кажется. Это из-за твоей мачехи, да? Как-то она странно выступила тогда, на вашем празднике, что-то про соседскую девочку такое сказала… И про Женю… Ты из-за этого уехала, что ли? Если так, то я вообще тебя не понимаю. Ты ж вроде не дура.

– Хватит, Сонь. Я не хочу это обсуждать. Это мое дело. Договорились?

– Да ладно, не психуй. Я же действительно тебя не понимаю! Такой парень тебе достался, а ты…

Соня вздохнула и замолчала, а она вдруг вспомнила, что Соня давно уже мечтает выйти замуж и не скрывает этого, и даже зависть свою к замужним подругам особо не скрывает, хотя и называет это все белой завистью. Вот и сейчас бедная Соня снова вздохнула и проговорила тоскливо:

– Все-таки ты дура, Сашка, честное слово. Жила себе и беды не знала. Не понимаешь, что это значит – быть одной. Эх, мне бы такого Женю, уж я бы его от себя не отпустила!

– Так возьми, – чуть насмешливо, чуть небрежно произнесла она.

А Соня тут же и подхватила:

– Ты это серьезно? Ты что, прям серьезно решила от Жени уйти? Ну так и сказала бы ему об этом прямо, чего прячешься-то? Даже смешно получается! Мол, я от тебя спрячусь, а ты постарайся меня поищи, побегай за мной? Так, что ли?

– Я сама разберусь, что мне делать, Сонь. Не надо мне дурацких советов давать, ладно?

Она сразу хотела начать на кнопку отбоя, но услышала торопливый последний Сонин вопрос:

– А почему сразу дурацких? Так и скажи ему: хочу развестись с тобой, Женя.

– Молодец, Евгений! Как всегда, все отлично!

Шеф закрыл папку с документами, глянул на него с улыбкой. Потом чуть склонился вперед, спросил заговорщицки:

– Может, по коньячку, а? Надо же стресс снять от напряженного дня?

– Спасибо, Виталий Сергеевич, я за рулем.

– Ну и что? Машину на офисной стоянке бросишь, такси возьмешь! Тем более мы с тобой завтра утром в Москву улетаем, пусть машина под охраной находится!

– Как в Москву? Не понял…

– А я что, не сказал тебе, да? Вот же память какая плохая стала… Возраст, что же поделаешь! Да, Жень, в Москву мы завтра летим, в Москву! Детали нового проекта согласовать надо! Уже и билеты на самолет оформлены! Нет, как я тебе забыл сказать об этом, не понимаю?

– Но я не могу завтра. Я как раз отпроситься хотел. Может, кто-то другой вместо меня полетит?

– Ты что, смеешься, Жень? Ты этот проект вел, ты все данные почти наизусть знаешь! Кем я могу тебя заменить? Нет уж, и слышать ничего не хочу!

– Но я действительно не могу, Виталий Сергеевич! Никак не могу!

– Да почему? Что у тебя такое случилось, что решил отпроситься вдруг? Еще и в самый неподходящий момент. Ты хоть понимаешь, что без ножа меня режешь? Ну, говори, что случилось? Объясни.

Шеф смотрел из-под очков так сердито, что было понятно заранее – не примет никаких объяснений. Хоть в лепешку с этими объяснениями расшибись, а не примет. И потому проговорил первое, что пришло ему в голову. То есть чистую правду сказал:

– Понимаете, это очень личное. Я не могу.

– Ну и ничего страшного, я думаю! У всех есть свое личное! Оно каждый день бывает, никуда от него не денешься. То одно, то другое, то вообще бесконечное. Ой, да если бы я тебе про свое личное начал рассказывать, и ночи бы не хватило. Но есть такой мужской закон, и ты его знаешь! Первым делом – самолеты, ну а девушки – потом! Очень даже хорошо работает, между прочим! Ничего, прилетишь из Москвы и разберешься со своим личным!

– Нет. Нет, я не могу.

– Вот заладил – не могу да не могу! – уже начал сердиться Виталий Сергеевич. – Ты что думаешь, я тебя уговаривать буду, в ногах валяться? Я ведь и довольно жестко могу поступить, ты меня знаешь! Хоть ты и ценный специалист, но незаменимых работников у нас тоже нет! Так что давай решай. Или ты завтра явишься в аэропорт и сядешь в самолет, или… Или можешь идти на все четыре стороны! Ты понял меня, надеюсь?

– Да, понял. Я могу идти?

– Иди, что ж…

Виталий Сергеевич глянул на него с явным разочарованием и вздохнул. Когда он дошел до двери, в спину прилетел его тихий возглас:

– Не наделай глупостей, Жень! Хорошую работу потерять просто, но вот новую найти нелегко.

В приемной ему улыбнулась секретарша Леночка, спросила быстро:

– Чего такой хмурый, Жень? От шефа влетело?

И тут же проговорила деловито:

– Вот, возьми. Это твой электронный билет. Там номер рейса и время. Между прочим, бизнес-класс.

Он автоматически взял из ее рук билет, вышел из приемной. На душе было так мутно, что хотелось немедленно все бросить и уехать домой.

Что он и сделал, в общем. Странно, даже муками выбора не изводился. Конечно, не полетит он в Москву. Он в Пермь поедет, за Сашей. Утром проснется и поедет. Можно, конечно, и прямо сейчас рвануть на машине, но ведь до Перми уже к ночи доберется, Саша с детьми наверняка спать будет.

Да, надо выехать рано утром. А работа… Что ж, придется работой пожертвовать. Сейчас главное, чтобы Саша вернулась, чтобы поняла его, чтобы услышала и простила.

Квартира встретила его неуютной тишиной. Как же он привык, что всегда навстречу ему выбегали Темка и Семка, и висли на нем, и рассказывали в два голоса свои новости! И Саша всегда улыбкой встречала и сердилась нарочито:

– Мальчишки, ну что вы опять на папе повисли? Дайте ему хоть руки помыть. Сейчас ужинать будем, папа же наверняка с голоду умирает!

Вздохнул, прошел в гостиную, сел на диван. Хотелось даже заткнуть уши, чтобы эта вязкая тишина не лезла укором в голову. Достал телефон, автоматически кликнул Сашин номер…

Нет. Не отвечает. Не отвечает! А могла бы и ответить, между прочим! Хотя бы про детей что-то сказать, как они там! Он ведь отец, он волнуется, он должен знать!

Придется опять Сашиному отцу звонить, он-то всегда отвечает, слава богу.

– Добрый вечер, Константин Михайлович! Это снова я.

– Добрый, добрый, Женя. Говори быстрей, а то я не дома. Мы в магазин с Люсей пошли, чтобы продуктов прикупить. Гости же у нас, их кормить надо. И ребяткам что-то вкусненькое взять. Вон у нас уже полная тележка с верхом…

– Понимаю. Давайте я вам на карту деньги скину? А то неудобно как-то.

– Так я ж не к тому, Жень! Чего ты сразу про деньги! Хотя и не откажемся, конечно. Мы ж теперь с Люсенькой не работаем.

– Вот и договорились, Константин Михайлович. Я скину. Скажите, как там Саша, как дети?

– Да все хорошо. Дома они сейчас, мультики смотрят. Саша с утра гулять ходила, еще на кладбище к матери съездила. Потом я с детьми погулял, когда погода наладилась. Все хорошо, не волнуйся!

– А сама Саша что? Как у нее настроение?

– Да как… Настроение не очень, если честно. То с Люсенькой ругается, то молчит… Утром встала, а лицо насквозь проплаканное. Я уж и не лезу к ней с вопросами, сам понимаешь. Ты погоди, Жень, я в сторонку с тележкой отойду, а то людям мешаю! И Люсенька где-то потерялась, не вижу ее. Наверное, в мясной отдел ушла.

В трубке повисла тишина, нарушаемая приглушенными звуками отдаленных голосов, но вскоре Константин Михайлович заговорил снова, почему-то перейдя на тихое интимное бормотание:

– Ты бы Саше-то позвонил, Жень. Чего у меня-то про нее спрашиваешь? Неправильно ведь это как-то, согласись? А вдруг я не то скажу да Саша потом на меня обидится? Сам лучше ей позвони.

– Да я звоню, все время звоню! Она же не отвечает! Вот собираюсь завтра приехать.

– К нам? Да ты что? А как? На поезде?

– Нет, на машине. Рано утром выезжаю.

– Ой, не знаю, не знаю… Мне кажется, не надо пока. Сердится она на тебя, Жень. Сильно сердится. Такая вся хмурая – не подступишься. Уж Люсенька и так и этак пыталась ее разговорить да утешить, и все попусту. Не знаю даже, что и делать, правда! Я Сашу никогда такой не видел, Жень! Это ведь все из-за твоей соседки, да? От которой ты ребенка прижил? А главное – молчал об этом, жене своей не сказал.

В голосе тестя слышался явный укор, и Женя переспросил с возмущением:

– Что значит – прижил, Константин Михайлович? О чем вы? Не понимаю!

– Так чего тут понимать-то, Жень? Если говорить по-простому, все так и есть. В наше время это называлось – прижил. Я ведь тоже человек простой, какой с меня спрос. Вот и думаю: как же так получилось нехорошо, Жень? Вроде ты серьезный парень… Выходит, ты сам эту кашу заварил, да? И что теперь Саше делать?

– Константин Михайлович, вы все слишком однозначно понимаете.

– Как это однозначно? То есть ты хочешь сказать, что все это неправда?

– Ну почему, это правда. Да, у меня есть дочь. Но она родилась, когда мы не были с Сашей женаты.

– Но шашни-то с соседкой крутил, да?

– Так тоже нельзя сказать! Понимаете, это очень трудно объяснить. Она не виновата ни в чем, просто так получилось. Обстоятельства так сложились. И да, Тася моя дочь, и я не собираюсь от нее отказываться!

– Так я разве против! И не отказывайся, твое дело. Но Сашке-то надо было обо всем рассказать! Так, мол, и так, ребенок у меня на стороне есть! А сейчас выходит, ты ее обманывал! И ведь до какого безобразия все довел, надо же… Еще и Сашке позволил с этой соседкой подружиться! Она же и с дочкой ее общалась, и не подозревала ничего! В общем, наделал ты делов, Жень. Даже не знаю, как теперь быть.

Константин Михайлович вдруг замолчал, и вскоре его голос прозвучал уже на другой ноте, слегка подобострастной:

– Ой, а вот и Люсенька подошла. Тоже поговорить с тобой хочет!

Он только вздохнул – придется еще и Люсенькины обвинения в свой адрес терпеть. И наверняка они будут более ядреные, чем у тестя.

– Але… Ты меня слушаешь, нет?

– Да, Людмила. Слушаю.

– А я шибко говорить с тобой и не буду! Я одно только скажу: давай-ка приезжай, забирай свою жену, да побыстрее! Иначе мы с ней вдрызг переругаемся, она же никаких нормальных слов не понимает! Я ей говорю, говорю… Мол, нельзя одного мужика оставлять надолго, волю ему давать. Подумаешь, какая беда случилась, ребенок на стороне обнаружился! И что теперь? Бежать надо за тридевять земель? Да если б я знала, что Костина дочка такая обидчивая, разве бы я осмелилась ей глаза на правду открыть? Никогда бы не осмелилась! Сидела бы да помалкивала! А теперь сама же и виновата осталась. И маюсь теперь, клята да мята… Давай забирай свою жену, понял? А то ишь, приехала барыня, госпожа Чичикова!

Почему-то это выражение – госпожа Чичикова – вдруг рассмешило его, хотя ситуация совсем не смешная складывалась. И проговорил на ноте этого нелепого смеха:

– Вы ошибаетесь, Людмила. Дело в том, что не было у Чичикова никакой госпожи, он вообще не был женат.

– Гляди-ка, он еще и смеется надо мной! Шибко грамотный, что ли? Да мне нет дела ни до тебя, ни до твоего Чичикова! Приезжай и забирай свою жену, понятно?

– Не волнуйтесь, Людмила. Заберу. Не кричите только, пожалуйста.

– А я не кричу, это у меня голос такой! Когда ты ее заберешь-то?

– Завтра приеду. На машине.

– Давай! Хоть на коленях ползи, мне дела нету! Хоть гопаком заходи, хоть цыганочкой с выходом! Только забирай ее, ради бога!

– Нет, на коленях я к вам не заползу, конечно. И гопаком тоже заходить не буду. Не надо так со мной разговаривать, хорошо? До завтра, Людмила.

Отключился, вздохнул тяжело. Представил, каково там Сашке живется с мачехой. И где Константин Михайлович эту боевую женщину откопал? Сейчас такое непосредственное дитя природы уже не встретишь. Просто ископаемое какое-то!

А ведь Саше с ней долго жить пришлось, пока учиться не поступила и не уехала. И тогда, когда они познакомились, мачеха уже в ее жизни присутствовала. Саша рассказывала, что отец ее сразу привел, как только маму похоронили.

Почему-то вспомнилось, как они познакомились. Как она шла через зал к нему под ту самую музыку… «Я пытался уйти от любви, я брал острую бритву и правил себя… Я укрылся в подвале, я резал кожаные ремни, стянувшие слабую грудь…»

Он почему-то сразу понял, что эта девчонка идет к нему. Решительно улыбается, блестит глазами, пушистые светлые волосы сияют нимбом в свете зеркального шара. И с удовольствием принял ее приглашение. Правда, отнесся к их знакомству слегка насмешливо – забавная такая малолетка! Потом проводил ее после дискотеки домой. И даже свидание назначил – почему бы и нет? Надо же как-то проводить свободное время! Не было у него тогда никаких серьезных на нее притязаний. Да и откуда? Ведь школьница еще…

Правда, когда прощались, то телефонами обменялись. Тем более она сообщила, что собирается учиться в Челябинске. Через год поступать приедет.

А еще ему пришлось поплатиться за эти нечаянные свидания. Когда проводил ее последний раз и подошел к общежитию, подвалила толпа пьяных парней, и сразу выскочил из толпы хлипкий паренек, залопотал что-то такое: мол, ответишь за девчонку мою… По полной ответишь!

Били они его долго. Очень старались, от души. Весь свой пьяный кураж отработали. На какое-то время он потерял сознание. А когда в себя пришел, уже никого не было. Кое-как дополз до крыльца общежития, постучал кулаком в дверь. А утром ребята тащили его на поезд, он сам еле ноги передвигал. Слава богу, не сломано было ничего, только два зуба выбили. Пришлось потом вставлять.

Странно, почему он об этом так и не рассказал Сашке? Она ведь звонила ему часто. И он ей звонил. Потом встретились в Челябинске как родные. Все друг о друге узнали из длинных телефонных разговоров.

Сашка, Сашка… Да, он ее обманул. Но не потому, что хотел обмануть, просто так получилось! Хотя это и не аргумент сейчас. Да и что значит – так получилось? Оправдание для слабаков.

Значит, и он слабак? Почему тогда он послушал Дину, не настоял на своем?

И что теперь делать? Как Сашке еще объяснять?

Звонок в дверь вывел его из тяжелых мыслей. Встал с дивана, пошел в прихожую, открыл дверь.

За порогом стояла Дина, смотрела на него настороженно. Потом спросила тихо:

– Как ты? Поговорить надо.

– Да, конечно. Конечно поговорим. Заходи, Дина.

Да уж, вид у Жени был неважнецкий. Глаза грустные, взгляд растерянный.

Прошла вслед за ним в гостиную, села на диван. Женя спросил автоматически:

– Тебе кофе сварить?

– Нет, спасибо, не надо. Я ненадолго. Я только узнать. Ты Сашу нашел? Где она?

– Да, нашел. Саша к отцу уехала. Только недавно с ним разговаривал. А Саша так и не отвечает, хотя я все время ей звоню.

– Да уж, натворили мы дел… Хотя почему мы? Это я одна виновата. Вела себя как эгоистка. Только о себе думала, о своем душевном комфорте. Не хотела Тасю с тобой делить. Решила, что это правильно, что и для тебя так будет правильно. А сейчас думаю: как это я могла все решить? Ведь, по сути, я и за тебя это решение приняла. Разве можно так было? Прости меня, Жень.

– Да перестань, что ты! Не надо себя обвинять! Тем более задним числом. Как получилось, так получилось. Тем более это я во всем виноват, а не ты. Я на своем не настоял.

– Да. Ты не настоял. А мне… Мне нельзя было сближаться с Сашей, нельзя было. Но с другой стороны, как я могла ее оттолкнуть? Я этого не умею. Все время вижу эту картинку перед глазами: Саша сидит на лестничной клетке, съежилась, бледная вся… Не могла же я мимо пройти, правда? Хотя можно было на ходу «Скорую» вызвать, а не тащить Сашу к себе домой. Но в такие моменты человек не может предугадать последствия, им же инстинкт руководит – надо обязательно помочь. А потом слово за слово, и взаимная симпатия включается сама собой! Не успеешь оглянуться, как человек тебе стал родным!

– Да, и Саша к тебе очень привязалась, – задумчиво улыбнулся Женя и отвел глаза в сторону. – Все время говорила: мол, Дина мне как мать. У Саши ведь рано мама умерла.

– И я! Я тоже к ней привязалась! Во мне сильный материнский инстинкт проснулся, мне прям нравилось ее опекать. Знаешь, мы с Марком очень хотели, чтобы у нас было много детей. Сначала все время говорили об этом, а потом… Потом перестали. Чтобы друг друга не травмировать. Но ведь инстинкт ничем не обманешь, он все равно себе лазейку найдет! Хотя, казалось бы, Тася же есть, чего еще мне надобно? Но тут как минус на плюс пришелся, понимаешь? Мой инстинкт – это плюс, а Сашина недолюбленность – это минус. Надо было эту недолюбленность компенсировать. Я ж не думала, что все так будет. Если б ты знал, Жень, как мне плохо сейчас… Кругом я виноватой оказалась! И перед тобой виноватой, и перед Тасей…

– Да перестань, куда тебя понесло! Уж перед Тасей ты точно не виновата!

– Но как же? Я ведь привыкла к мысли, что Тася только моя. Господи, да я даже не замечала, что она на тебя так похожа! И впрямь, когда видишь близких людей каждый день, привыкаешь к их внешности и перестаешь что-то анализировать, сопоставлять. А посторонний глаз все увидел!

– Да, уж такой этот посторонний глаз оказался – свирепо наблюдательный, – грустно усмехнулся Женя. – Знаешь, как говорят? Когда природа лишает человека интеллекта, она взамен обостряет наблюдательность. Это как старые бабушки на скамейке у подъезда: интеллекта для жизни уже не осталось, а наблюдательности за входящими и выходящими – хоть отбавляй! Просто глаз-алмаз, мышь мимо не проскочит!

– Да, мышь точно не проскочит… Тем более такая заметная особенность – вы с Тасей рыжие, а глаза голубые. Даже и крыть нечем. Но я-то, я! Могла бы как-то сообразить! Зачем я Тасю на эту вашу медную свадьбу потащила? Она так просилась, ей интересно было…

– Наверное, мне не надо было Саше говорить правду, – задумчиво проговорил Женя. – Надо было все отрицать. Но я почему-то подумал: нехорошо. Не смогу. Хотя ведь врал все эти годы, получается. Молчанием врал.

– Ну что теперь говорить об этом, Жень? Теперь надо думать, как нам жить дальше. Как быть… Теперь это уже другая жизнь, и прежней уже не будет. Ни для тебя не будет, ни для меня, ни для Саши. И ни для Таси… Надо решать, как нам жить.

– Я завтра утром за Сашей поеду. Попытаюсь ей еще раз все объяснить. Должна же она понять!

– Завтра? А тебе что, на работу не надо? Ты ведь говорил, у тебя там какие-то процессы сложные происходят и ты отвечаешь за них.

– Да, все так. Завтра утром я должен лететь с шефом в Москву. Но пришлось отказаться. Он даже вопрос ребром поставил – если не летишь со мной в Москву, то можешь быть свободен.

– То есть как это свободен?

– А так. Уволен, стало быть.

– Но ведь тебя и правда уволят, Жень!

– Что ж… Пусть уволят.

– Но я же знаю, как ты дорожил этим местом…

– Да. Но иногда приходится выбирать. А что делать?

– Что, что… – сердито проговорила она, нахмурившись. – Лететь с шефом в Москву, вот что! Я сама к Саше поеду! Завтра утром сяду на поезд и поеду! Сама ей все объясню. Тем более это будет правильно, если я сама. Я найду слова, я объясню ей, что ты ни в чем не виноват! Саша умная девочка, она услышит.

– Нет, погоди. Как же? Ведь Муза Леонидовна болеет! Как ты ее оставишь? Ты что?

– А я Тоню попрошу, она придет днем, проконтролирует. Да и мама уже вполне хорошо себя чувствует. Тоня очень ответственная, она все сделает как надо. Может даже ночевать остаться, если нужно будет.

– Нет, но как это… Что ты придумала, Дин…

– Я ничего не придумала. Все решено – я сама поеду. А ты лети в свою Москву, занимайся делами. Только адрес отца Саши мне на телефон скинь.

Видя, что Женя собирается возразить, она решительно выставила вперед ладонь и произнесла твердо:

– Все, хватит! Мы все решили! Не надо больше ничего говорить!

Он кивнул, сдаваясь. А она вдруг поймала себя на мысли – опять! Опять она им командует. Опять за него решает. И за него решает, и за Сашу.

Боже, как на душе тоскливо. И опять хочется плакать. И надоело по комнате кружить из угла в угол, слушать, как летит из кухни возмущенный голос мачехи, как пытается его уравновесить тихий голос отца:

– Ну что же теперь делать, Люсенька… Цены теперь такие на все продукты. Ничего не попишешь, все так живут.

– Да, сходили в магазин, называется! Ничего толком не купили, а денег прорва ушла! Безобразие просто! А всякое баловство детям – ну что это? Печеньки, конфетки… Разве на самом деле оно таких денег стоит?

Она подумала с отвращением: это для нее мачеха так громко возмущается? Чтобы она слышала, как дорого ей неожиданные гости обходятся? И Семка с Темкой тоже на кухне толкутся, слушают это все. Хорошо хоть не понимают, какой смысл в это возмущение вложен.

Подошла к окну, стала смотреть, как потихоньку опускаются сумерки. Хотя лучше и не смотреть. На что там смотреть? Тот еще видок из окна, залюбуешься. Справа – кирпичная стена соседнего дома, слева – пустырь. Тоска, неуютие, серость.

Но ведь живут же люди… Да она и сама тут раньше жила. Думала тогда – все так живут.

Вот не зря говорят, что лучше не возвращаться в прошлое, не тревожить себя памятью. Выскочила ты из прошлой жизни, и забудь ее! Живи жизнью своей, настоящей. Она ведь совсем другая, настоящая-то!

Подумала так и сразу вспомнила вид из окна Жениной квартиры. Праздничный такой вид, особенно вечером, когда город залит огнями. И вздохнула уныло – чего теперь об этом вспоминать-то.

– Мам, а что там такое, в окошке? Можно я посмотрю? – услышала она рядом голосок Семки.

– Да ничего там нет, Семушка. Абсолютно ничего.

– А зачем ты тогда в окно смотришь?

– Да просто так. Смотрю и смотрю.

– А дождика там нет?

– Нет.

– Тогда можно мы с дедушкой гулять пойдем?

– Нет, поздно уже. Видишь, как быстро темнеет!

– Да мы немножко прогуляемся, Саш. Я им обещал.

Обернулась на голос отца, пожала неопределенно плечами. А отец проговорил торопливо:

– Ничего, ничего, мы ненадолго! Я им обещал собаку соседскую показать, она славная такая! Я видел из кухни – сосед аккурат с ней гуляет! Как раз и мы погуляем, пока Люсенька ужин готовит.

– Я хочу посмотреть на собачку! – тут же потребовал Семка.

– И я! – немедля подхватил Темка и даже подпрыгнул, чтобы получилось выразительнее.

– Ладно, пап. Идите, – махнула она рукой.

– Вот и хорошо. А ты шла бы на кухню Люсеньке помогла.

– Хорошо, я помогу, если надо.

– Вот, почисти картошку! – сразу дала ей задание мачеха. – А то я давеча колбасу нарезала и палец поранила, мне не с руки.

Она молча принялась чистить картошку, надеясь, что и мачеха не обременит ее своей болтовней. Да не тут-то было… Станет она себя сдерживать, как же!

– Я вот о чем с тобой потолковать хотела, Александра… И даже не потолковать, а по душам поговорить. Я ведь знаю, ты шибко на меня обижаешься за отца! Все думаешь, что я его из семьи увести хотела, что я злыдня-разлучница бессердечная! Хотя на самом-то деле вовсе не так все было! Не так!

– А как? – спросила она почти автоматически и тут же пожалела об этом. Теперь без душещипательных откровений уж точно не обойдешься!

– Да вот так… Жалела я его просто, а уводить и не собиралась. Очень жалела.

– И за что вы его жалели?

– Да как за что? Мать-то твоя ведь сильно больная была. Считай, весь последний год с кровати не вставала. Бедный Костя такой несчастный ходил, жалкий. Неухоженный, голодный… За мужиком ведь уход нужен, как за малым ребенком! Не умеет он бабьими делами заниматься, как бы ни старался! Да и природа мужицкая тоже своего требует, сама понимаешь…

– Понимаю, конечно, – язвительно усмехнулась она. – Значит, вы и природу его под свою опеку взяли, да? Обогрели да обслужили… И сами себе за это медаль на грудь повесили? Вот я какая добрая, какая хорошая! А что при этом моя мама чувствовала, вы не знали? Или не хотели знать?

– Ну зачем ты так, Александра… Я ведь всем сердцем к нему прониклась, что ты… Разве я виновата была, что маме твоей Господь Бог не дал долгой жизни?

– Нет. Вы не виноваты. Но от меня-то вы чего хотите, не понимаю? Чтобы я вам в пояс начала кланяться за вашу неземную доброту?

– Да в пояс не надо, конечно. Хотя спасибо и могла бы сказать. Ты ведь тоже женщина, ты должна понимать, что мужик не должен один жить, неправильно это! Ему ведь поддержка нужна в трудностях!

– А маме моей не нужна была поддержка?

– Так ведь Костя до конца с ней был, что ты! Да, ко мне захаживал, отрицать не буду. Но я ж о другом тебе толкую! О том, что мужик не может быть все время один, без тепла и уюта! Твой-то Женя ведь тоже сейчас один. Не жалко его тебе, что ли? Сидит голодный, поди. Или того хуже…

– Ну договаривайте уж, чего замолчали?

– А я и скажу, у меня не задержится! Ты что думаешь, его какая-нибудь шалава уже не приглядела, что ли?

– Значит, вы тоже шалава, да? Если следовать вашей логике. Вы ведь тоже моего отца в свое время приглядели, получается?

– Ну ты и сказала… Сама-то себя слышишь, нет? Я ведь и обидеться на такое могу.

– А чего обижаться? Не я этот разговор начала! Сами на себя и обижайтесь!

– Да ты не злись, я ж не к тому его начинала. Не надо все камни в мой огород кидать! Я-то ведь порядочная женщина была, между прочим. Вот если б не я, тогда бы точно к твоему отцу какая-нибудь шалава подвалилась! А я…

Мачеха не успела договорить – в кухню прилетел робкий звук дверного звонка.

– Неужели уже нагулялись? – удивилась мачеха, комкая в руках полотенце. – Вроде рано еще. Иди открывай, у меня руки заняты.

Она вышла в прихожую, открыла дверь и от неожиданности отступила назад. За дверью стоял Максим, виновато переминался с ноги на ногу.

– Ты? Чего тебе? Зачем ты пришел? – спросила грубо, оглядываясь назад, в проем кухни.

– Да мне поговорить надо, Саш… Можно я войду?

– Еще чего! – ответила за нее мачеха, выскакивая в узкий коридорчик. – Тебя только и не хватало, ага! Чего вдруг заявился-то? Нашел проходной двор!

– Да мне просто поговорить надо. Мы же давно знакомы, я Сашин одноклассник!

– Да знаю я, какой ты одноклассник! Некогда ей с тобой разговаривать, вот и весь сказ! У-у-у, мужичья порода… Замужем она, понял? Нечего тут…

Максим растерянно моргал, переводя взгляд с ее лица на лицо мачехи. А ей вдруг смешно стало: да уж, влип ты, парень, жалко тебя! Сейчас еще и по шее скалкой получишь, вполне может быть!

– Иди, Максим… Иди. Подожди меня у подъезда, я к тебе выйду, – проговорила тихо, махнув рукой.

Максим быстро развернулся, затопотал вниз по лестнице. А она выговорила сердито мачехе:

– Ну что вы все время вмешиваетесь, кто вас просит? Неужели я сама не разберусь, как вы считаете? Ну ей-богу, до смешного уже доходит! Выскакиваете, как черт из табакерки, людей пугаете!

– Да уж, вас испугаешь, нынешних… Вы ж такие! Вам слово, а вы два в ответ! Нет чтобы спасибо сказать.

– Да за что?

– А сама не понимаешь? Я ж о тебе беспокоюсь. Ты же сейчас вроде как сама себе не хозяйка!

– Не поняла… В каком это смысле?

– Да в таком и смысле. В обиде ты, не соображаешь ничего толком. Вдруг захочешь своему мужику отомстить? Сама уж смотри тогда, как бы глупостей не натворить сдуру! Ведь все бабьи глупости только от обиды делаются, понимаешь меня? А потом всю жизнь себя можно корить, да уж ничего не исправишь!

– А… Поняла теперь, да, – коротко хохотнула она, представив себя совершающую «глупость» с Максимом.

– Вот все тебе смешно… Нет чтобы меня послушать, – обиженно проговорила мачеха, направляясь на кухню. – Я ж от добра, я ж от всего сердца.

Максим ждал ее у подъезда, и она сразу на него накинулась:

– Зачем ты пришел? Я тебя приглашала? Ну скажи, зачем?

– Да я не знаю. Пришел и пришел, – растерянно попытался оправдаться Максим. – Хотел пригласить тебя, думал, посидим где-нибудь.

– Но я ведь уже сказала: не хочу я с тобой сидеть! Ты не понял разве?

– Ну что ты сердишься, Саш… Ну зачем… Я и без того сам не свой хожу, после того как тебя на улице встретил! Все думаю о тебе, думаю… Ты хоть знаешь, как я тебя любил? А первая любовь – она самая сильная, так говорят. Она никогда не забывается.

– Ну так и не забывай себе на здоровье! Я тут при чем? И все, и хватит. Не приходи больше, не надо. Пожалуйста. Я не хочу.

– Но, Саш!

– Я все сказала, Максим. Уходи. И не надо ничего себе выдумывать. У меня своя жизнь, у тебя своя. Да я даже не вспомнила о тебе ни разу, как отсюда уехала! А ты вообразил себе чего-то… Не было никакой первой любви, очнись! Ты все придумал себе!

– Нет, я не придумал!

– Все, хватит. Некогда мне тут с тобой. Уходи.

Она развернулась, потянула на себя дверь и скользнула в нутро подъезда. Быстро поднялась по ступенькам, вошла в квартиру.

Мачеха на кухне с остервенением терла морковку. Губы ее были поджаты, глаза опущены. Сердится, стало быть. Лишь бы фаланги пальцев не истерла ненароком, а то ведь и не заметит в ярости. Потом будет суп не с фрикадельками, а с фалангами!

– Картошки уже хватит или еще почистить? – спокойно спросила она, улыбаясь.

– Хватит, хватит… – обиженно проговорила мачеха. – Надо было давно картошку в суп отправлять, а ты все с хахалями беседуешь. Помощница…

В дверь снова позвонили, и мачеха проговорила язвительно:

– Иди открывай! Очередной хахаль пришел, наверное!

Она улыбнулась, вышла в прихожую, уверенная, что вернулись с прогулки отец с мальчишками.

Но это были не они. На пороге стояла молодая женщина, смотрела на нее исподлобья. Так смотрела, что казалось, в следующий миг замахнется и ударит. И подумала удивленно: чего это она? Какая странная…

– Ты, что ли, Саша? Я правильно поняла? – спросила женщина так, будто с трудом сдерживала свою ярость.

– Ну да… А вы кто, собственно? Я вас не знаю.

– А я Лена, жена Максима. Вот я кто.

– А, понятно… И что вам от меня нужно, Лена?

Она услышала сзади тяжелую поступь – это мачеха встала за ее спиной, дышит в затылок. А женщина уже каким-то образом оттеснила ее и проникла в прихожую, и заговорила тихо и злобно:

– Слышь, ты… Если я еще раз увижу, что ты с моим мужем стоишь и разговариваешь, я тебе по щам надаю, да так, что неделю из дому на улицу не покажешься! Поняла меня, нет? Говори?

– Ну, во-первых, не больно-то мне и хотелось разговаривать с ним. А во-вторых, я бы вам посоветовала не подглядывать из-за угла и не унижаться. Ну что это такое, а? По щам надаю… Будто из девяностых с этими «щами» выпрыгнули, ей-богу! Что за нравы, что за деструктивное поведение? Придите уже в себя, Лена! Поверьте, никому ваш Максим не нужен, можете им владеть бесконечно.

Говорила насмешливо, с вызовом. Будто резвилась. Видела, как эта Лена моргает растерянно, не понимая, о чем она ей толкует. Особенно бедную Лену «деструктивное поведение» напрягло, и даже головой мотнула, как взнузданная лошадь. Но вскоре опомнилась, пришла в себя, и снова ее понесло на прежней волне:

– Да уж без тебя разберусь, что мне с моим мужем делать! А ты не лезь к нему, поняла? Ишь, намастырилась!

– Так, девки! Еще не хватало, чтобы вы тут у меня драку затеяли! – решительно выступила на авансцену мачеха. И скомандовала быстро: – Александра, сгинь! Я сама с ней разберусь быстренько! Сгинь, говорю, ну?

Можно сказать, «сгинула» она с большим удовольствием. И даже не стала слушать их романтической перепалки, в которой наверняка присутствовала пара таких ядреных словец, о значении которых можно только догадываться. Как-то противна ей вся эта сцена стала, даже уже не смешно. Да и над чем тут смеяться? Пошлость, она и есть пошлость. Главное, чтобы дети с прогулки в этот момент еще не вернулись!

В окно она увидела, как вскоре из подъезда выскочила та самая Лена. Подумала отстраненно: и впрямь довольно быстро с ней мачеха разобралась, надо же… Видать, они прекрасно поняли друг друга, поговорив на одном языке.

А еще подумала с грустной усмешкой: вот вся она тут и есть, сермяжная бабья правда… Так и надо приходить и воевать за своего мужичка, и не важно, на кого и с какой целью он покусился. То есть намастырился. Слово-то какое емкое, надо же… Это по Далю, что ли?

Да, не важно, не важно! И нечего страдать, нечего рефлексировать! Надо приходить и сразу – по щам…

Даже рассмеялась нервно от таких мыслей. Представила себе, что вот так бы сама ворвалась к Дине… И по щам… Смешно!

Вскоре из прихожей послышались голоса мальчишек, пора было ужинать, потом укладывать их спать. Устали за день. Отец вызвался в помощники:

– Можно я сам их уложу, Саш?

– Можно, конечно. Книжку им почитай про Муми-троллей, я сейчас принесу. А я пока посуду помою, Людмила устала сегодня весь день на кухне крутиться.

Мачеха с удовольствием доверила ей мытье посуды, и под тихое журчание воды из крана она слушала, как отец монотонно читает книжку. Еще подумала: надо же, как все правильно, как хорошо… Как точно в этой книжке все сказано! «Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше. Быть счастливой очень легко».

Да, быть счастливой легко. Она и была счастливой. Безобразно, бездумно счастливой, доверчивой! И как жаль, что все это безмятежное счастье так подло кончилось в одночасье.

Хотела заплакать, но увидела, что в кухню вошла мачеха, и передумала. Тем более что вскоре и отец пришел, проговорил тихо:

– Быстро уснули. Всего две страницы им прочитал. Отличные пацаны, смышленые.

– Так есть в кого! – услужливо подхватила мачеха, стрельнув в ее сторону глазами. – Родители-то у них не абы как, тоже умные!

И продолжила в той же самой немного фальшивой тональности:

– Твой-то умник чего? Собирается за тобой ехать? Не знаешь?

– Не знаю! – резко оборвала она мачеху. – Не знаю и знать не хочу!

– Да собирается, Люсенька, собирается, – подал тихий голос отец. – Я же говорил с ним по телефону. Наверное, завтра утром уже здесь будет.

– Ну тогда я тесто поставлю, что ль… Дорогого гостенька вкусными пирогами встретим!

И добавила то ли язвительно, то ли насмешливо:

– Пирогами да батогами… Да, Александра? Согласна?

– Ой, Люсенька, не надо… Они сами разберутся, Люсенька! – испуганно проговорил отец. – Давай лучше чаю попьем. Будешь с нами чаевничать, Саш?

– Нет, спасибо. Я спать пойду. Устала.

Пристроившись на тахте вместе с мальчишками, она вытянулась, закрыла глаза. Подумала, какой длинный, какой суматошный и бестолковый был день. Какие-то дурные разговоры и ненужные споры, пошлость и ерунда. Вот взять бы сейчас и оказаться дома, и сидеть за столом на своей кухне, смотреть из окна, как утихает к ночи шум города, как гаснут огни. А еще думать с удовольствием о завтрашнем дне, строить планы. Жить, одним словом. Жить!

Почему, за что ее лишили жизни? Что она им плохого сделала? Так и хотелось крикнуть: Женя, Дина, за что? Я же вас так любила…

Наверное, они вместе сейчас. Женя и Дина. И Тася с ними. И Муза Леонидовна. А ее больше нет. И не было никогда будто. Уехала, и ладно. С глаз долой – из сердца вон.

И пусть, и пусть… И не надо. И пусть.

Плакала она тихо и долго, уткнувшись лицом в подушку. Боялась, что разбудит мальчишек. Потом уснула на удивление крепко. Хотя почему на удивление? После обильных слез всегда хорошо спится.

Утром, войдя на кухню, постаралась на мачеху не глядеть, чтобы та не увидела ее заплаканных глаз. Впрочем, мачехе было не до нее. Выяснилось, что заболела какая-то ее приятельница и надо срочно ее навестить.

– Я побежала, ладно? Ты уж сама тут командуй, кашу вари… Молоко там, в холодильнике! Крупа на полке в шкафу! И за тестом присмотри, ладно? Чтоб не убежало.

Мачеха ушла, а она не успела кашу сварить – в дверь позвонили. Решила, что это мачеха вернулась, забыла что-то, наверное. Открыла дверь…

И в смятении отступила назад.

За дверью стояла Дина. Улыбалась смущенно.

Наверное, ей и самой не хотелось улыбаться, просто так получалось, и оттого улыбка выглядела довольно нелепой. Но вскоре мальчишки с радостным криком кинулись к ней, чуть с ног не сшибли! И Дина радостно их обняла.

Она стояла, наблюдала эту сцену в молчании. Так ничего и могла сказать. Потом пришла в себя, крикнула сердито в сторону комнаты:

– Папа, уведи детей, пожалуйста! На кухню уведи! Я сейчас быстренько их накормлю, потом погуляй с ними, ладно?

– Да, конечно, – засуетился отец, торопливо здороваясь с Диной и протягивая руку в сторону гостиной: – Проходите, Дина, проходите, пожалуйста.

– Дети, быстро завтракать! – снова сухо распорядилась она. – На кухню идите, быстро за стол! Потом с дедушкой гулять пойдете! Он же обещал вас с утра на рыбалку сводить!

– Но ведь Дина приехала, мам, – заканючил Семка. – На рыбалку можно потом сходить.

Видимо, она так на него глянула, что спорить уже расхотелось. Мальчишки быстро съели свою кашу, выпили молоко, пошуршали в прихожей всякой рыбацкой снастью и ушли с отцом, тихо закрыв за собой дверь.

Дина вышла к ней на кухню. Села на стул, проговорила устало:

– Нам надо поговорить, Саша. Мне и тебе. Женя не смог приехать, я решила сама.

– А что с ним? Почему не смог? – спросила она автоматически.

– Ему в Москву пришлось срочно лететь, иначе начальник сказал, что уволит. Но он все равно хотел к тебе ехать, это я его уговорила. Посчитала, что так будет правильно.

– Ах, ты так посчитала. Ну-ну, – произнесла она с усмешкой.

– Да, я так посчитала. Потом, потом поговоришь с Женей.

Рейс был задержан уже на три часа. Виталий Сергеевич вздохнул, проговорил с безнадегой:

– Насидимся мы с тобой в Домодедово, похоже. Неизвестно, когда домой попадем.

Он только пожал плечами – что тут ответишь? Мол, время такое, и задержка рейса в аэропорту – обычное дело. Но ведь шеф и без него это знает.

– А может, по коньячку? – спросил Виталий Сергеевич. – Как ты на мое предложение смотришь, Жень?

– Положительно смотрю. Надо же как-то время убить!

– Да… И нервы успокоить после напряженного дня! А главное, отметить нашу удачу! Ты молодец. Хорошо, что я тебя с собой взял, один бы не справился! Молодец. Ну что, идем пьянствовать? Мы заслужили!

В кафе они заказали себе коньяк и еду, и официант быстро накрыл на стол. Выпили, и Виталий Сергеевич снова принялся его хвалить:

– Как это ты не растерялся, а? Я и опомниться не успел, когда начали вопросы задавать один за другим. А ты – раз, и нужную бумажку достал из папочки! Раз – другую! Все больше убеждаюсь, что ты ценный кадр.

– Так вы ж хотели вчера меня уволить, Виталий Сергеевич! – не удержался он от насмешливого упрека. – Забыли, да?

– Нет, не забыл. И ты не обижайся, это ж я в запале сказал. Не хотел я тебя уволить, еще чего! Зато ты испугался и со мной полетел! Ага, ага?

– Да я не испугался. Просто так получилось. Так обстоятельства сложились, в общем.

– А кстати, расскажи мне про эти свои обстоятельства! У тебя что-то важное происходит, да? Что-то на семейном фронте?

– Да ну… Вам это будет неинтересно. Это слишком личное.

– Ну знаешь… Иногда именно про личное и стоит рассказать другому человеку. Потому что этот другой человек на твое личное незамутненным глазом смотрит, как бы со стороны. И потому неплохой совет может дать. Давай рассказывай! Что у тебя там случилось такое, что работой готов пожертвовать?

– Да я даже не знаю, как и говорить об этом. Тем более в двух словах не объяснить. Это все сложно.

– А зачем в двух словах? Рассказывай не в двух словах. Времени у нас с тобой навалом, похоже. Что, с женой поссорился, да?

– Да. Хотя это ссорой не назовешь. Все гораздо хуже, чем ссора.

– Ну совсем заинтриговал. Что может быть хуже? Развод, что ли?

– Нет. Надеюсь, что нет. Но я очень перед ней виноват. Дело в том, что она узнала…

Он вздохнул и замолчал, будто не решался продолжить. Даже мелькнула мысль – может, не надо? Зачем чужому человеку про это знать? Но все же тихо проговорил на выдохе:

– …Узнала, что у меня есть ребенок.

– О-о-о… Значит, и впрямь плохи твои дела, парень. Женщины таких вещей не прощают, – задумчиво прокомментировал Виталий Сергеевич. И добавил вкрадчиво: – Ты ей изменял, да?

– В том-то и дело, что не изменял.

– Не понял! Как это? Измены не было, а ребенок есть?

– Да. Именно так.

– А чей ребенок-то?

– Это долго объяснять, Виталий Сергеевич. Я тогда еще совсем молодой был, на последнем курсе учился. К бабушке в Екатеринбург приехал. А у соседки в это время муж умер. Она очень любила его, понимаете? И тоже практически умирала. И я… И мы… Нет, я не сумею всего этого объяснить, правда!

– Ой, да чего уж там объяснять… Просто ты ее пожалел по-своему, по-мужицки. Секс – это же такая простая и в то же время магическая во всех отношениях штука. Иногда голова у человека совсем отключается и всем правит инстинкт. И спасает. И даже от смерти спасает. Да сколько угодно таких случаев, что ты! И у меня в жизни такое было. И я таким образом спасался, иначе бы точно в петлю полез! Надеюсь, та соседка хоть ничего себе? Не страшилище?

– Нет. Она очень красивая. Только старше меня на четырнадцать лет.

– А, вон в чем дело. Ну и что дальше было?

– А что дальше… Я уехал. Потом узнал, что она беременна. Я не собирался отказываться от ребенка, наоборот! Я хотел быть отцом! Хотел взять на себя ответственность! А она не захотела. И даже сердилась, когда я пытался ее убедить.

– Почему?

– Ну, это надо Дину знать…

– Значит, соседку Диной зовут?

– Да, Диной. А мою дочку – Тасей. Дина даже в свидетельство о рождении отцом записала своего умершего мужа, понимаете? Тася теперь не Евгеньевна, а Марковна. И с меня слово взяла, что я никогда в жизни Таси не появлюсь. То есть как отец не появлюсь. Очень настаивала, категорически! И я обещал. Теперь так ругаю себя за это! Зачем, зачем…

– Да ладно! Как получилось, так и получилось, что ты! Если она сама так хотела. Ты же не отказывался, вот в чем дело! Твоя совесть чиста!

– Да, я не отказывался. Я потом женился, мы с женой Сашей переехали в Екатеринбург, в ту самую бабушкину квартиру. И так получилось, что Саша очень подружилась с Диной. Она без матери росла, и у нее к Дине была такая особая привязанность, будто она в ней мать видела. И я ничего не мог с этим сделать! Не мог же я запретить ей Дину любить. В общем, образовалась у нас единая такая семья. А потом случилось это…

– Саша твоя узнала, что дочка Дины – твоя дочь? И не простила тебе?

– Да, все именно так. Она решила, что мы с Диной ее обманывали все эти годы. Что у нас была от нее общая тайна. И не простила. Забрала детей и к отцу в Пермь уехала.

– Понятно. И ты хотел помчаться за ней?

– Да. Только боюсь, она опять не захочет слушать моих объяснений. Дина сказала, сама к ней поедет. Попытается поговорить.

Он посмотрел на часы, вздохнул коротко и произнес тихо:

– То есть уже попыталась, наверное. И я сомневаюсь, что Саша ее услышала. Она так сильно обиделась.

– А ведь зря она обиделась, вот в чем дело! Нет тут никакой причины для большой обиды!

– Как это?

– А вот так! Потому что не ее это дело, что там с тобой было раньше. Ты и Дина, и ваш ребенок – это только ваша история. И то, что Дина запретила тебе быть отцом и сама молчала, – это тоже ваша история. И вы Саше не лгали. Для нее это все – чужая правда. Она к ней никакого отношения не имеет. Более того, чужую правду следует уважать. Мало ли чей ты муж и чья жена! В конце концов, жизнь-то у каждого своя! И правда своя. Думаю, она должна тебя понять и простить. Если она не совсем глупая, конечно.

– Нет, она очень умная. Но эмоция обиды – она же такая бывает неуправляемая!

– Это да. Особенно эмоция женской обиды. Если ее не обуздать, то плохо дело. Но тут уж твоя Саша сама должна эту обиду в себе увидеть! И отпустить! А своими назойливыми просьбами о прощении ты только хуже сделаешь!

– Что ж… Может, вы и правы.

– Конечно прав. Я жизнь прожил, я знаю, что говорю. Я почти старик.

– Да ладно, не прибедняйтесь, Виталий Сергеевич!

– А я и не прибедняюсь. Старикам положено и дальше стариться, а молодым – расти. И кстати, вот что я решил. Тебе ведь давно уже пора на повышение, Жень. Может, я назначу тебя своим замом по финансам, а? Как ты на это смотришь?

– Но ведь Анна Владимировна… Она…

– Анна Владимировна давно уже на пенсию просится. Конечно, она хороший специалист, опытный, грамотный, но… Сколько можно тянуть. В общем, я решение уже принял! Завтра будет приказ о твоем новом назначении! Можешь свою жену обрадовать! Пусть подумает, какого перспективного мужа может потерять в одночасье!

– Да она не меркантильна, Виталий Сергеевич.

– Да ладно! Нынче ведь все молодые женщины такие – наперед думающие. Это слово – меркантильность – только с виду обидным кажется, а на самом деле оно вовсе и не обидное. Это же в хорошем смысле означает, что женщина умна и прозорлива. И это не мешает ей любить мужа. Наоборот. И давай с тобой выпьем за эту прозорливость в хорошем смысле! И за твое назначение выпьем!

– Да, давайте.

Выпили, помолчали немного. У Виталия Сергеевича зазвонил телефон, и он отвлекся на разговор. А Женя вдруг подумал, как бы раньше Саша обрадовалась, когда узнала бы о его повышении. За него – обрадовалась! Как прыгала бы вокруг него, как на шее повисла, болтая ногами.

А теперь? Неужели ей теперь все равно? Неужели это уже другая Саша?

И как она там сейчас, с Диной? И станет ли ее слушать Саша…

– …А я не хочу с тобой говорить, Дина! Не хочу! Или ты как думала? Приедешь, я тебя увижу и на шею тебе брошусь? Нет!

– Но хоть чашку чая нальешь, надеюсь?

Она глянула Дине в лицо – показалось, по нему пробежала насмешка. И сам вопрос прозвучал насмешливо, будто Дина разговаривала не с ней, а с маленькой капризной девочкой. И потому проговорила холодно:

– Да, чая налью. Могу даже завтраком накормить, если хочешь.

– Нет, спасибо, я в привокзальном кафе завтракала. Я ведь под утро приехала. Но сюда решила не заявляться в такую рань.

– Ну и зачем ты приехала?

– Я ж тебе уже объяснила: нам надо поговорить.

– А я не хочу.

Дина вздохнула, улыбнулась печально. Хорошо хоть не сказала, мол, опять мы идем по одному и тому же кругу. Надо поговорить – не хочу! Надо поговорить – не хочу.

Но если она и правда не хочет? Да и о чем говорить? Подробности обсуждать, при которых у Дины родилась Тася? Нет уж, хватит! Женя и без того сообщил ей все эти подробности! Да и что эти нюансы меняют вообще? Все равно факт остается фактом – они ее обманывали!

Да, она же обещала Дине чая налить…

Встала, включила чайник. И наблюдала сосредоточенно, как в нем закипает вода. Долго закипает. Интересно, почему так? Когда не ждешь, то закипает мгновенно, а когда ждешь, то кажется этот процесс вечностью. Наверное, от того, что пауза образовалась слишком тяжелая, молчаливая?

О, ну закипел наконец… И память услужливо подсказала: Дина любит зеленый. Наверное, у отца с мачехой зеленого чая нет. Не искать же, не рыскать по кухне старательно! Да и какая разница… Пусть черный чай пьет. Невелика гостья. Тем более незваная.

Поставила перед ней чашку с чаем, отвернулась к окну. И услышала, как Дина проговорила тихо:

– Знаешь, когда я была такой, как ты, я очень хотела ребенка. Страстно хотела, до боли в сердце. Я его даже во сне часто видела. Как подгузник меняю, как грудью кормлю. И Марк очень хотел. Но не мог из-за болезни. Предлагал мне малыша из дома малютки взять. А я боялась почему-то. Боялась, что не сумею его полюбить. И еще мне это казалось предательством по отношению к нашему с Марком неродившемуся ребенку. Каким-то нечестным компромиссом. Я не знаю, зачем все это тебе рассказываю, Сашенька. Не знаю. Я совсем о другом хотела с тобой поговорить. Хотя знаю. Наверное, я тебе объясняю сейчас, что подсознательно для себя определила, кто настоящий отец Таси. Для меня ее отец – Марк. Определила, что Женя тут вообще никто и никак. Наверное, мне так легче было. Удобнее.

– Хм… Удобнее… Как у тебя все просто, прямо заслушаться можно! Постановила, определила… Будто бумагу официальную сочиняешь! Кого ты сейчас хочешь обмануть, Дина? Себя? Меня? Ведь вы с Женей знали, что Тася его дочь! И молчали! Почему вы молчали, объясни? Ведь это нечестно по отношению ко мне, разве не так? Да я… Я же молилась на тебя, Дина! Ты мне казалась такой умной, такой искренней, такой открытой! Я тебе так верила! Так любила! Я всем сердцем к тебе потянулась! А ты… Ты просто смеялась надо мной. Вместе с Женей смеялась. Вы предали меня оба.

– Не надо придумывать того, чего нет, Сашенька. Ты же сама прекрасно понимаешь, что все себе придумываешь. Зачем себя так накручивать?

– Это я накручиваю? Я? – резко развернулась она к Дине, сложив на груди руки. – Это я все придумала? Ничего себе… Какой поворот… Или ты это тоже сама для себя так определила? Чтобы легче было? Удобнее?

– Прости меня, Саша. Да, я ничего не сказала тебе. И Женя ничего не сказал. Так получилось, да. Женя просто сдержал свое слово – он ведь мне обещал, что не станет претендовать на отцовство.

– А почему тебе это надо было, кстати? Почему ты взяла с него это слово?

– Но я ж тебе объясняю: я хотела, чтобы Тася считала отцом Марка. Я хотела, чтобы он остался в ее памяти отцом. Хоть она никогда его и не видела.

– Бедная, бедная Тася… Вы ведь с Женей и ее тоже обманули, получается! Ты никогда разве об этом не задумывалась?

– Отчего же, задумывалась. Но что я могла изменить? Все как-то вошло в свое русло.

– Ну да, ну да. Так бы и дальше шло. Пока моя простодушно-прямолинейная мачеха пальцем на вас не показала. Как в той сказке – смотрите, мол, а король-то голый! Сильно вы с Женей испугались, да?

– Нет. Мы не испугались. Не в этом дело.

– Ну да, чего вам бояться-то? Подумаешь, обидели меня. Да кто я такая вообще? Вы ж за дурочку меня держали, правда? Зачем дурочке знать, кто кому кем приходится? Что у дурочки двое детей, а ниже этажом у этих детей сестренка живет. Зачем им об этом знать вообще? Женя все знает, и хватит!

– Саша, Сашенька… Ну прости ты меня, пожалуйста! Это я одна виновата, Женя не виноват! Я ж тебе объясняю: он просто слово свое держал. Дурацкое слово, признаю, каюсь! Прости…

– Нет, Дина. Не могу я простить. Ну не могу, не получается у меня. Как начинаю об этом думать, так умираю просто. Мне очень больно. Нет, нет…

Она замолчала, боясь расплакаться. Не хотелось ей плакать перед Диной. Слезы – это же слабость. А ей нельзя быть сейчас слабой. Пусть Дина не думает…

О чем таком Дина должна «не думать», она не могла себе объяснить. Просто чувствовала, как тяжело шевелится внутри обида, как требует чего-то такого… Может, неправильного, даже глупого, но чтобы как пощечина было! И потому заговорила тихо, презрительно скривив губы:

– Не верю я тебе, Дина, не верю больше! Даже не верю в то, что между тобой и Женей ничего не было! То есть потом не было. Ведь вы за моей спиной встречались, наверное? Интересно, когда же вы все успевали? В гостинице номер снимали, да?

Может, оно и получилось пощечиной, потому что обида притихла, будто выжидала результата. Но надолго ли притихла? Ведь нет…

Она видела, что Дина смотрит на нее с ужасом, широко распахнув глаза. Видела, как она медленно кладет руку на грудь, будто ей плохо. И при этом снова испытала чувство подленького такого удовлетворения – обида того требовала, наверное.

– Саша… Что ты такое говоришь, Саша… Да как тебе не стыдно, что ты… – едва слышно прошептала Дина и поморщилась болезненно.

– Мне стыдно? Да ладно! Это вам с Женей должно быть стыдно! Разве не так?

Дина замолчала, глядя куда-то в сторону. Лицо ее было печальн-сосредоточенным, будто она хотела что-то сказать, но не могла подобрать нужных слов. Наконец проговорила тихо:

– Я тебя понимаю, Саша. Да, понимаю. Это не ты сейчас говоришь, это обида в тебе говорит. Плохая эмоция. Пришлая. Не твоя. Не поддавайся этой эмоции, отпусти ее. Ты же умница, Саша, я знаю. Это трудно, но ты постарайся, иначе она перерастет в черную злобу, с которой потом уже нельзя будет справиться. Она может перерасти в твою суть. И это страшно. Послушай меня, Саша, поверь!

– Как?! Как я могу тебе верить, если ты меня столько лет обманывала? Как? О чем ты говоришь, Дина? И вообще, хватит уже. Зря ты приехала, я тебя не звала. Мне трудно с тобой говорить, мне тяжело тебя видеть.

– Хорошо. Я уеду. Но ты подумай над моими словами, Сашенька. Не дай обиде тебя победить.

– Я сама с собой как-нибудь разберусь, ладно? И вот еще что… Жене скажи, чтобы не приезжал сюда. Мне тоже тяжело его видеть. Так и скажи: я не хочу.

– Ты сама ему скажи.

– А я с ним не разговариваю. На звонки не отвечаю. И все, и хватит. Уходи, Дина. Скоро мачеха может прийти, опять скандалить начнет. От нее ты тоже в свой адрес ничего хорошего не услышишь. Оно тебе надо, скажи?

Дина поднялась с места и в молчании вышла из кухни. Она проговорила ей тихо вслед:

– Как же я верила тебе. Как жаль… Как же я любила тебя, Дина…

Зря приехала. Не услышала ее Саша. Как жаль…

Остановилась на лестничной клетке – надо в себя прийти. Такое чувство, будто голова слегка кружится. И сердце дрожит, будто Сашины последние слова ударили по нему сильно.

Нет, а чего она хотела? Что Саша от радости ей на шею бросится? Что воспримет ее неказистые объяснения? Еще и учить ее взялась, как надо с обидой бороться. Да разве сильная обида какие-то слова слышит? Нет, не слышит. Она слышит только того, в ком живет, и то не всегда.

В сумке зазвонил телефон, и выхватила его и ответила быстро:

– Да, мам, слушаю. Как ты? Как Тася? Вы проснулись уже? Завтракали?

– Да все у нас в порядке, Диночка. Ты-то как? Поговорила уже с Сашей?

Голос мамы звучал довольно бодро, и отлегло от сердца, и ответила со вздохом:

– Да, поговорила.

– И что?

– Да ничего. Зря я поехала к ней, мам. Зря надеялась, что она меня услышит.

– Жалко… Может, она со мной поговорит, а? Может, я ей позвоню?

– Нет, не надо. Саша может тебе довольно грубо ответить, ты расстроишься, давление поднимется. Не надо, мам, ладно?

– Но ведь должен же быть какой-то выход из этой дурной ситуации. Наверное, Жене надо было к ней ехать, а не тебе!

– Да, наверное. Но я решила, что сначала мне надо поговорить с Сашей. Я ошиблась, мам. Я опять ошиблась. Я слишком много беру на себя. Теперь получается, что я во всем виновата. Да что там говорить, конечно, я виновата! Нельзя быть такой эгоисткой, нельзя…

– Ты вовсе не эгоистка, Диночка. Не наговаривай на себя.

– Да как же? Ведь я за Женю тогда все решила, настояла на своем. Да ты и сама все понимаешь, чего я тебе рассказываю! И ладно, не будем об этом больше! Я сейчас на вокзал поеду, успею на поезд, вроде есть какой-то проходящий. Лучше скажи, как Тася?

– Да что Тася… Она молодец! Ухаживает за мной. И Тоня твоя все время звонит, я отвечать не успеваю.

– Хорошо. А ты про таблетки не забывай, ладно?

– Да с вами забудешь…

– Ну все, мам. Держись. Я скоро приеду.

– Давай, пока. Ждем.

Сунула телефон в кармашек сумки, снова начала спускаться вниз по лестнице. Открыла дверь подъезда и сразу увидела мальчишек, резвящихся на детской площадке. Сашин отец сидел поодаль на скамейке, низко опустив голову. Рыбацкие снасти неприкаянно лежали у его ног. Выходит, не пошли мальчишки с дедом на рыбалку.

Сема и Тема увидели ее, подбежали, ухватили с двух сторон так, что и не вырвешься из этого плена. Обняла их, спросила с улыбкой:

– А что же вы не пошли на рыбалку, ведь собирались?

– Дедушка сказал, потом пойдем! Вон он, на скамейке сидит, видишь?

Сашин отец уже шел к ним, улыбался виновато. Подойдя, спросил осторожно:

– Что, так быстро поговорили? Саша хоть чаем вас напоила, Дина?

– Да, все хорошо. Не беспокойтесь, пожалуйста.

– А вы куда сейчас?

– На вокзал поеду.

– Но ведь не отдохнули даже! Неудобно как-то получается!

– Ничего. В поезде отдохну. Подскажите мне, как такси вызвать?

– Да зачем такси. Вон там, за углом, автобус останавливается, аккурат до вокзала и доедете. Я вас провожу.

– А ты куда, Дина? Ты, что ли, уехать хочешь? – испуганно спросил Семка, еще крепче ухватив ее руками. – Я тебя не пущу!

– И я не пущу, – повторил за братом Темка. – Останься, Дин. Не уезжай.

– Ой, я ведь не могу, мои дорогие, – виновато склонилась она к ним. – Там ведь бабушка Муза одна осталась, она болеет. И Тася меня ждет. Надо ехать, ничего не поделаешь!

– А ты еще приедешь?

– Да вы и сами скоро домой поедете, что вы! А сейчас пустите меня, ладно? А то я на поезд могу опоздать!

– Да, нехорошо получилось, – снова вздохнул Сашин отец. – Сема, Тема, отпустите Дину. Ну что вы в нее вцепились?

Она увидела, что выражение его лица в один миг изменилось – из виновато-доброжелательного перетекло в настороженно-испуганное. Проследила за его взглядом и поняла причину.

К ним неторопливо подходила Сашина мачеха, улыбалась ехидно. Подумалось с досадой: жаль, не успела уйти…

– Опа! Какие к нам гости пожаловали! Все те же в лаптях! И что это вы у нас забыли, гости дорогие?

– Люсенька, не начинай, не надо, – быстро проговорил Сашин отец, пытаясь оторвать от Дины Семку и Темку. – Зачем ты при детях-то, Люсенька…

– Я что? Я ничего… Я ж понимаю. За Александрой приехали, да? А чего вы-то приехали? А Женя где? Сам-то забоялся приехать?

– Женя еще приедет, Люсенька. Потом, – торопливо пояснил Сашин отец.

– Ну ладно, потом так потом, – покладисто согласилась мачеха. – Пойдемте домой тогда! Мы уж мешать вам не будем беседовать с Александрой! Может, и впрямь уговорите ее не дурить да не маяться бабьей обидой! И с собой ее забрать можете.

– Мы с Сашей уже поговорили, я сейчас уеду, – объяснила она торопливо. – Как раз успею на поезд.

– А, понятно… Уже поговорили, стало быть! Александра вам от ворот поворот дала, что ли? Ну да. Как я сразу не догадалась? Жалко, конечно. А с другой стороны, и правильно, что на дверь вам указала, а как иначе? Потому что нечего на чужих мужиков зариться, нечего от них детей рожать! Да я бы вообще на месте Александры-то… Ух, доведись до меня только! Да я бы…

– Люсенька! Тут же дети! – снова возопил Сашин отец, упреждая потенциальное описание Люсенькиной расправы. Знал, что там явно будут присутствовать сильные выражения – не для детских ушей.

Она подумала мельком: жаль мужика. Но ведь сам связался с этой Люсенькой, наверняка на веревке никто не тащил. Его выбор такой, нечего и жалеть.

Но Люсенька странным образом вдруг послушалась и замолчала на полуслове. Глянула на нее с досадой и вздохнула, и отступила. Наклонилась к детям, проговорила ласково:

– Ну все, давайте прощайтесь с тетей. Слышали, она на поезд опаздывает? Идемте лучше домой. Погуляли, и хватит! Сегодня ветер холодный, а вы в одних футболках бегаете! Простынете еще, не дай бог!

Ловко ухватив мальчишек за руки, она быстро завела их в подъезд. А Сашин отец проговорил виновато:

– Идемте, я вас до остановки автобуса провожу.

Какое-то время шли в молчании, потом он первым нарушил неловкую паузу:

– Вы только не обижайтесь на Люсеньку, Дина. Конечно, я понимаю, зря она тогда так себя повела за столом. Еще и при гостях! Она потом тоже это поняла, да уж поздно было. Понимаете, она человек такой… Очень прямой и откровенный. Где-то надо смолчать да в себе свое мнение удержать, а у нее не получается, все разом выскакивает. Я знаю, как про таких людей говорят: мол, простота хуже воровства. Но с другой стороны, за это ведь не карают. И не обвиняют, и в тюрьму не сажают.

– Да я не собираюсь ее обвинять, что вы! Это вовсе не мое дело, я не судья!

– Нет, я понимаю, вы это сейчас из вежливости. На самом деле вам обидно, конечно.

– Да, обидно. Но ведь я тоже виновата. И я, и Женя. Мы должны были все рассказать Саше, не должны были молчать. А ваша Люся… Она будто этот внутренний нарыв вскрыла, понимаете? Сама того не желая. Может, мы и благодарить ее за это должны.

– Хм… Вы хотите сказать, что у Люсеньки вроде как миссия такая была? Интересно. Я как-то не думал об этом. Люсенька – она ведь такая, да. Если честно, мне тоже иногда трудно с ней приходится. Но потом подумаешь и тоже ее поведению какие-то объяснения находишь. С открытым честным человеком вообще трудно жить, все время обжигаешься об эту честность. Жаль только, что Саша Люсеньку не понимает и не принимает. Ее мама совсем другой была.

– А какой была Сашина мама?

– Тихой была. Молчаливой. Сдержанной. Я никогда не знал, что у нее на уме. Так получилось, что не сроднились мы с ней.

– А с Люсей, стало быть, сроднились?

– Не знаю, как вам сказать. Она меня любит. Я знаю, что она меня любит, она обманывать не умеет. В общем, живем как-то… Да и возраст уже у нас, а коней на переправе не меняют. Конечно, со стороны кажется, что я Люсенькиным каблуком совсем уж придавлен, но это не так. Просто я ее принимаю такой, какая она есть. И все. Единственная моя вина, что я всем кидаюсь объяснять, что на Люсеньку обижаться нельзя. А люди не понимают и все равно обижаются.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Потом, будто спохватившись, проговорил с улыбкой:

– Чего это я вдруг принялся вам душеньку изливать, непонятно… Вам ведь сейчас до меня и дела нет, у вас другие заботы. Уж простите меня, ради бога!

– Да ничего, – улыбнулась она ему в ответ. – И вы меня простите, что явилась к вам гостей незваной.

– А вон и автобус идет! Вам надо выходить через две остановки! Счастливого вам пути. Дай бог, еще свидимся.

– Да. Спасибо вам. До свидания! И Сашу… Пожалуйста, берегите Сашу.

– …Чего, выгнала ты эту бабенку? Может, зря? Чего она приехала-то? Покаяться в своих грехах решила?

Она глянула на мачеху сердито и пробурчала сквозь зубы:

– Никакая она вам не бабенка. Не говорите о ней так!

– А чего сердишься-то? Чего сердишься? Уж и спросить нельзя? Ну выгнала, и ладно. Тебе ведь не с ней жить, а с мужем? Сам-то Женя когда нарисуется?

– Ну что вы ко мне пристали? Не знаю я! Вообще уже ничего не знаю.

– Вот опять сердишься! Только, знаешь… Сердиться-то можно, конечно, и обижаться можно… Да на все меру знать надо. Так ведь можно и одной остаться, без мужа. Я ж сколько раз пыталась тебе это растолковать!

– Ну и останусь! А вам какое дело? Хотите, чтобы я скорее уехала?

– Да бог с тобой. Живи, сколько надо. Сама же все время говоришь о том, что в квартире и твоя доля есть. Я же здесь никто и звать меня никак, получается!

Мачеха поджала губы и замолчала, ожидая ответа. А ее вдруг такое зло взяло: интересно, какой ответ она хочет услышать? Мол, вы здесь настоящая хозяйка, а я так себе, сбоку припеку?

– Да, в этой квартире есть моя доля! Я могу здесь жить столько, сколько мне потребуется! Может, вообще здесь останусь! И хватит меня жизни учить, ладно?

Мачеха глядела набычившись. В прихожей хлопнула дверь, и вскоре отец заглянул в кухню, проговорил виновато:

– Вы потише тут. Дети в другой комнате все слышат.

– А чего она, пап! Скажи ей, чтобы ко мне не лезла!

– Ой, да не больно-то и хотелось! – обиженно проговорила мачеха, махнув рукой. – Я ведь что, я ведь и не со зла вовсе! Просто мне жалко тебя, дуреху, вот и все! Не думаешь, что творишь! Гордость какая обуяла, смотри-ка! На гордости-то далеко не уедешь. И сама не заметишь, как другие твоего мужа к рукам приберут. У меня прям сердце на куски разрывается – не могу смотреть на все это, ей богу!

– Да у вас от другого совсем разрывается сердце, уж признайтесь. Мешаю я вам тут, всю комфортную жизнь своим появлением поломала. Признайтесь, ведь так? Испугались, что я действительно навсегда здесь останусь?

– Ой, да мне-то какое дело. Между прочим, у меня и своя квартира есть! Ну, не квартира, конечно, а комната в общежитии. Но мы с Костей и там можем жить. Нам ведь все равно, нам лишь бы вместе! А ты оставайся тут, если уж так приспичило. Упрекает она меня, надо же!

Мачеха то ли вздохнула, то ли всхлипнула от обиды, поднялась из-за стола, вышла из кухни. Было слышно, как она в комнате говорит что-то отцу жалобным голосом. Сейчас он наверняка заступаться за нее придет.

И не ошиблась, отец и впрямь тут же нарисовался, уперся плечом о дверной косяк, спросил устало:

– Что ты со всеми воюешь-то, Саш? Самой не надоело? В чем перед тобой Люся провинилась? Зачем ты так с ней…

– Она ни в чем не провинилась. Она всю мою жизнь разрушила, только и всего.

– Это ты о чем? Ты обижаешься, что Люся не сдержалась тогда и назвала вещи своими именами? Но ведь выяснилось, в конце концов, что она права была.

– А кто ее просил называть вещи своими именами? Я просила? Ты просил? Или, может, Женя просил? Кто ей слово давал? Кто она такая вообще?

– Она моя жена, Саш.

– Да какая жена! Ты что, с ней в загсе расписывался?

– Нет. Но это же не имеет значения, правда? Кому какая разница, как мы живем? Тем более я не должен перед тобой отчитываться!

– Да и не надо. Но пусть и она от меня отстанет! Мне и без того тяжело, я и сама не знаю, как поступить, что делать. А она лезет со своими дурными советами! Сама кашу заварила и сама же теперь лезет!

– Выходит, у тебя одна Люся во всем виновата? Что правду сказала – виновата. Что советовать тебе что-то пытается – виновата. Что женой расписанной мне не приходится – тоже. Да что с тобой, Саш? Не узнаю я тебя.

– Ага! Еще ты мне скажи, что я не должна обижаться, что я не права! Давай, скажи!

– Да, ты не права! Вон, на этой Дине просто лица не было, когда она из подъезда вышла. Женщина бросила дома больную мать, дочку свою… Сорвалась, к тебе поехала. Наверняка прощения просила. А ты! Ведь нельзя же так, Сашенька.

– Ой, хватит, пап. Вот не надо сейчас, ладно? Хоть ты мне мозги не выноси, ради бога! Устала я. Иди лучше к своей Люсеньке, а?

– Да я-то уйду. А вот ты как сама с собой разберешься, не знаю.

– Разберусь. Только отстаньте от меня все, ради бога. И вообще, мне одной надо побыть. Я пойду погуляю, ладно?

– Иди. Что ты разрешения у меня спрашиваешь? Иди! Детей мы обедом накормим и на дневной сон уложим. Иди…

Она выскочила на улицу и остановилась – куда идти-то? По улице гулять не хочется, настроение не то. А вот поплакать хочется. Надо бы найти укромный уголок. На пустырь, что ли, пойти? Там ее точно никто не увидит.

Пока шла до пустыря, еле сдерживала слезы. Наконец дала им волю и плакала долго, взахлеб, не стесняясь. Кого стесняться-то? Никого ж на пустыре нет.

В какой-то момент остановилась, будто кто-то внутри закрыл слезный кран. Огляделась вокруг. И увидела себя будто со стороны.

Неужели это она, всегда веселая, всем довольная, благополучная Саша Владимирова? Та самая Саша, состоящая в счастливом браке с хорошим парнем – Женей Владимировым? Добрым, покладистым, перспективным Женей? И брак у них такой счастливый, такой прочный, и нет в нем ни сучка ни задоринки? А есть только любовь. Неужели это она стоит сейчас на окраине города, на жутком пустыре, это она сотрясается вся в рыдании?

А главное – почему она здесь оказалась? Что за горе ее сюда привело? У нее умер кто-то? Из дому выгнал? Или еще какая жизненная трагедия приключилась? Ведь нет.

Ведь она может сейчас пойти к отцу, собрать вещи, поехать на вокзал и сесть в поезд. И вернуться в свою счастливую жизнь к своему доброму покладистому перспективному Жене. К любимому мужу.

Или уже к нелюбимому? Или нет больше той самой счастливой жизни? Или она сама себе придумала, что ее больше нет?

А если и в самом деле ее больше нет… То что ей делать? Как дальше жить?

Как?

Начал накрапывать дождь, и пустырь показался ей совсем уж убогим местом, как пейзажик из фильма «Сталкер». Захотелось быстрее уйти.

Дома ее встретил отец, спросил виновато:

– Ну что, прогулялась немного? Успокоилась?

– Да, пап. Все хорошо.

– Там у тебя телефон все время звонками надрывается. Наверное, это Женя? Ответила бы ему, что ли?

– Я разберусь, пап. Спасибо.

В телефоне и впрямь была куча непринятых вызовов. Он и в руках ее уже затрезвонил, и на дисплее высветилось имя – «Соня». И приняла вызов автоматически – что опять Соне от нее надо, интересно…

– Привет, Саш! Ты чего пропала? Никак дозвониться до тебя не могу! Так сильно занята, что ли? Или скрываешься?

– Чего мне от тебя скрываться, Сонь?

– Ну мало ли… А я вот решила вытащить тебя из плохого настроения, развеселить немного!

– Это чем же ты хочешь меня развеселить?

– А вот слушай. Мы сейчас большой компанией рванули на турбазу, на Тургояк. Может, ты к нам присоединишься? Только сразу не отказывайся, я отказов не принимаю! Тем более это же где-то рядом с тобой, правда?

– Ну да. Тургояк – это недалеко от Перми. Но я же не могу, Сонь…

– Да чего не можешь-то? Все ты можешь! Оставь детей с отцом, ничего страшного, если тебя пару дней не будет! Надо же тебе как-то развеяться, как-то отвлечься! Там весело будет, я гарантирую! Все удовольствия будут, и шашлыки-машлыки, и баня, и музон… Давай соглашайся, Саш! Хочешь, я за тобой кого-нибудь на машине отправлю?

– Ладно, Сонь. Отправляй. Я поеду.

– Окей! Тогда жди моего звонка! И готовься! Будет весело! Для тебя сейчас самое то.

– Да. Жду.

Нажала на кнопку отбоя и долго еще смотрела на дисплей – чего это она вдруг согласилась? Будто заныло внутри что-то, захныкало. Но с другой стороны, и что такого? Что плохого в том, если она отвлечется немного? Хватит уже с ума сходить.

Вышла в гостиную, где сидели перед телевизором отец с мачехой, спросила тихо:

– Дети спят?

– Да. Мы их в спальне уложили, – повернулся к ней отец.

– А можно я уеду с друзьями на Тургояк? Останешься с детьми, пап, если я уеду?

– Ну что ж… Если тебе так надо, – согласился отец, мельком взглянув на мачеху.

Та сидела прямо, как изваяние. Видимо, с трудом сдерживала в себе стихию эмоций. Но не сдержала-таки, проговорила с напором:

– Ну все, пошла девка вразнос. А ты тоже хорош, Костя! Нет чтобы строгое отцовское слово сказать да кулаком по столу стукнуть! Мол, сиди дома, жди мужа, не дергайся! Ну что это такое, а? Да будь она моя дочь…

– Слава богу, я не ваша дочь! – звонко проговорила она, улыбнувшись. И тоже не сдержалась, добавила: – Не зря говорят: бодливой корове бог рогов не дает.

– Что-о-о? – грозно обернулась к ней мачеха.

– Тихо, Люсенька, тихо… Не надо, прошу тебя, – засуетился отец, оглаживая Люсеньку по плечу.

И, обернувшись к ней, проговорил быстро:

– Может, все-таки передумаешь, Саш? Ну зачем тебе это надо? А если без тебя Женя приедет? Что мы ему скажем, а?

– Как приедет, так и уедет! Ничего страшного, пап!

Зло сказала, как отрезала. Ушла в спальню, прилегла на кровать рядом со спящими детьми. Опять захотелось плакать, но сдержалась. Лишь прошептала тихо, сглотнув горечь:

– За что ты так со мной, а? За что, Женя? Я теперь сама себя не узнаю… За что Женя?

Он ходил из угла в угол по гостиной в квартире Дины, никак не мог успокоиться. И остановился, когда Дина скомандовала решительно:

– Сядь, Жень! Что ты бегаешь по комнате, как загнанный зверь! Да, Саша не захотела меня слушать. Вернее, слушала, но не захотела понять. Ей трудно, Жень! Она очень обижена! Она из-за этой обиды не может ничего воспринимать, никаких слов не слышит! Еще и с мачехой все время скандалит и злится из-за этого. Слава богу, хоть дети в порядке. Как они не хотели меня отпускать, ты бы видел.

Он сидел, хмурился, рассматривал свои ладони. Потом снова вскочил, начал ходить по гостиной от двери к окну.

– Зачем я тебя опять послушал… Почему сам не поехал за ней? Почему?

– И хорошо, что не поехал. Я думаю, она бы не стала с тобой говорить, Жень.

– Да откуда ты знаешь? Почему ты опять все решаешь за меня? Ты решаешь, я слушаю. Ну что у меня за характер такой, а?

– Нормальный у тебя характер. Добрый и мягкий. Не всем же быть жесткими и суровыми, не всем кулаком по столу стучать. Кто-то должен быть добрым и мягким.

– Ты хочешь сказать – слабохарактерным?

– Нет. Я вовсе не это хочу сказать. У тебя не слабый характер. Если бы это было так, Саша бы тебя не любила. А она тебя очень любит!

– Я в этом уже не уверен. Если бы любила, то не уехала бы. А постаралась бы понять меня.

– Да все же наоборот. Она обиделась, потому что любит! Если бы ей было все равно, то сидела бы сейчас рядом с тобой с равнодушным лицом.

– Но ты… Ты ведь ей объяснила, Дина?

– Да, конечно. И прощения попросила, сказала, что не права была. Не надо было мне требовать от тебя того, чего я не имела права требовать. И ты меня тоже прости, Жень. Получается, я одна во всем виновата. Прости.

– Да перестань, – поморщился он, махнув рукой. – Зачем сейчас рассуждать о том, кто и в чем виноват. Не надо.

Дина вздохнула и замолчала. А он вдруг вспомнил тот их разговор. Как она требовала настоятельно: забудь, чья Тася дочь! Уступи мне, забудь! Она моя и только моя! Я ее записала как Таисию Марковну! Пожалуйста, Жень! Ты все равно ей не будешь настоящим отцом, никогда не будешь.

Если б они знали, что Тася вырастет и этот спор сам собой решится! Что она будет его копией! И странно, что они с Диной к этому обстоятельству так легкомысленно отнеслись. Ну, похожи они, да. Рыжие люди часто друг на друга похожи. Яркие волосы, конопушки, даже ресницы рыжие. Вот только глаза! Не бывают у рыжих такие яркие синие глаза! А у них с Тасей они распахнуто-синие, как блюдца. Может, они с Диной этого просто замечать не хотели? Вернее, замечали, но не акцентировали. Это же была их тайна! Та самая тайна, о которой никто не должен был знать.

И в который уже раз принялся корить себя: наверное, он сам виноват, сам. Не надо было Саше говорить правду. Надо было уж врать до конца. Твердить, что ее мачехе все показалось! Да мало ли кто на кого похож, кто чьи крошечки с лица подобрал ненароком!

Глупо, конечно, без конца эти мысли гонять по кругу. Да и чего теперь об этом рассуждать – задним числом? Тем более Саша бы ему все равно не поверила. Начала бы сомневаться, задумываться. И это было бы еще хуже. Да и не смог бы он долго на вранье держаться, все равно рано или поздно сдался бы. Вот если бы он сразу все сказал Сашке. Как только она с Диной и Тасей познакомилась.

Из этого запутанного клубка мыслей его вывел голос Музы Леонидовны, тихо появившейся в гостиной:

– Ой, Женечка, здравствуй. Что с тобой, дорогой? На тебе лица нет. Хотя чего я спрашиваю, и без того все понятно, можешь не отвечать.

Он кивнул, проговорил тихо и вежливо:

– Добрый вечер, Муза Леонидовна. Как ваше здоровье?

– Все хорошо, спасибо, Женечка. Сейчас заснула, знаешь, и бабушку твою во сне увидела. Сидит и смотрит на меня с укоризной. Плохо ей там, наверное. Переживает. А может, меня к себе ждет, пора уже.

– Мам, перестань! – с досадой проговорила Дина.

– Ладно, не буду, не буду… Пока Женечка с Сашей не помирятся, обещаю не умирать. А где Тася, Дина?

– Гулять ушла.

– Так поздно уже…

– Она во дворе гуляет, ничего страшного. Пусть, пока мы тут разговариваем. А то она опять уши навострит и вопросы начнет задавать.

– По вашим лицам я поняла, что ни о чем хорошем вы не говорите, да? – осторожно спросила Муза Леонидовна и вздохнула. И, обращаясь к нему, попросила жалобно: – Жень, не надо, не смотри так на Дину. Она ведь как лучше хотела, когда решила сама ехать к Саше. Я почему-то надеялась, что они все вместе вернутся. Не огорчайся так, Жень!

– Хорошо, Муза Леонидовна. Вы обо мне не беспокойтесь, пожалуйста. Не переживайте, все образуется.

– Конечно образуется! Саша умная девочка, она сумеет понять, я в нее верю. Надо только чуть подождать.

– Зачем ждать? Я сам к ней поеду. До Перми на машине езды – всего ничего. Прямо сейчас и поеду.

– Да куда ты в ночь? – всполошилась Дина, взмахнув руками. – Дождись утра, Жень, тогда и поедешь! Хоть выспишься перед дорогой! А то мало ли чего… Вон на тебе и впрямь лица нет! И руки дрожат. И ты наверняка весь день ничего не ел! Пойдем на кухню, я тебя накормлю!

– Там борщ в кастрюльке, Диночка. И котлеты, – услужливо подсказала Муза Леонидовна. – И чаю крепкого ему сделай.

– Спасибо, я не хочу.

– Перестань, Жень! Ну что ты капризничаешь, как маленький!

– А ты опять командуешь мной, Дина.

– Да, я командую. Но это же правильная команда, которая по-другому называется обычной человеческой заботой. Давай сдавайся уже. Поешь, выспишься, а утром поедешь! Да я тебя сейчас просто не пущу – в таком состоянии!

– Ладно, утром поеду, – устало согласился он. – И правда глаза слипаются. И есть хочу. Что вы там говорили про борщ и котлеты?

– Тогда идем все на кухню ужинать! Мама, кликни с балкона Тасю.

Потом он сидел за столом напротив своей дочери, слушал, как она рассказывает что-то про своих дворовых подружек. Думал: какая она умница. Вот взять бы и сказать ей сейчас тихонько: я твой папа, Тася. А ты моя дочка. Наверное, она бы решила, что он шутит так неудачно.

И только вздохнул тяжело, отправляя в рот кусок вкусной котлеты. Как это все грустно, как неправильно, как жестоко. Неужели они с Диной и впрямь такие жестокие? Как это все объяснить, как?

И если они сами себе не могут этого объяснить, то как Саше это объяснить можно?

Утром он позвонил Сашиному отцу. Константин Михайлович ответил сразу, но на его просьбу позвать к телефону Сашу ответил виновато:

– Так нет же ее, Жень.

– А где она?

– Уехала.

– Куда?

– Да вроде на Тургояк с друзьями. На турбазу какую-то. Детей с нами оставила. Сказала, дня на два.

– А как называется турбаза?

– Не знаю. Она не сказала. А что такое, Жень? Случилось что-то?

– Ничего не случилось. Просто я ехать к вам собрался сейчас.

– Так ж тебе объясняю – нету Саши-то. Давай уж приезжай, как вернется.

– Хорошо, я понял. До свидания, Константин Михайлович. До встречи.

Вышел из разговора, долго смотрел перед собой, ничего не соображая. Потом подскочил, начал ходить из угла в угол по комнате. Подумал некстати: что за привычка у него вдруг такая образовалась – круги по гостиной наматывать?

Остановился, глянул с тоской в окно. Черт, черт! Надо было все-таки вчера вечером уехать! К утру бы там уже был. А теперь где Сашку искать, на какой турбазе? На Тургояке этих турбаз полным-полно.

Сашка, Сашка! И проговорил устало:

– Ну что же ты бежишь от меня, почему категорически отвергаешь? Почему не веришь мне, не хочешь понять? И неужели ты так и не простишь меня, Сашка?

Сонин голос звучал в телефоне так напористо, что она не могла вставить ни слова:

– Саш, тебя Кирилл заберет! С ним на турбазу приедешь! Ты помнишь Кирилла, Саш?

– Нет, не очень… Я вообще парней из твоей компании плохо помню.

– Оно и понятно! Ты же всегда с Женей приезжала, зачем тебе на кого-то смотреть? А Кирилла вообще-то трудно не заметить. Он высокий такой, темненький, глаза яркие! Веселый, болтает все время. Хотя не важно! Увидишь и вспомнишь! Я ему твой телефон скинула, он позвонит, когда будет подъезжать. Адрес ему сама скажешь.

– Сонь, но я ведь еще не решила, что ты… Может, я еще передумаю?

– Да поздняк метаться, Сашка! Я ж тебе объясняю: Кирилл уже за тобой выехал! Через пару часов тебе позвонит! Давай собирайся. До встречи!

Все. Соня отключилась. Ладно, что ж… Пусть будет турбаза.

На кухне мачеха кормила детей завтраком. Саша села напротив Семы и Темы, спросила виновато:

– Вы меня отпустите на один денек, ребятки? Всего на один.

– А куда ты, мам? – деловито спросил Темка, расковыривая в своей тарелке омлет.

– Я на турбазу с друзьями. Там одни взрослые будут. А вы с дедушкой на рыбалку наконец сходите, сегодня хорошую погоду обещали! Хорошо?

– Хорошо, мам.

Мачеха вздохнула сердито, ничего не сказала. Да и что она могла ей сказать? Что-то в своем репертуаре опять бы выдала, вроде вчерашнего замечания, что «девка вразнос пошла». Хорошо хоть вразнос, а не по рукам. Хотя от мачехи всего ожидать можно!

Кирилл позвонил через полтора часа, и скинула ему на телефон адрес. Голос в телефоне и впрямь у него звучал весело, и она тут же его вспомнила и улыбнулась – вроде нормальный парень! Может, и ее тоже развеселит.

А через полчаса он уже подъехал к подъезду, и она заторопилась, поцеловала детей, хотя и чувствовала себя неуверенно – зачем едет, куда…

Садясь в машину, подняла голову, встретилась взглядом с мачехой, стоящей у окна. Ну да, взгляд тот же самый. Называется «девка вразнос пошла». А чего она ожидала? Что мачеха будет мило улыбаться и ручкой махать на прощанье? Мол, отдохни, Сашенька, отвлекись от своих проблем?

Ага, щас…

– Кто это так на тебя смотрел? – удивленно спросил Кирилл, когда она села в машину. – Суровая какая тетенька. Кажется, будто дырку в моей голове просверлила.

– Не обращай внимания, поехали, – отмахнулась она.

Какое-то время ехали молча. А когда выскочили за город на трассу, Кирилл заговорил осторожно:

– Так и будем всю дорогу молчать, да? Ты учти, я долго молчать не очень умею. Хотя понимаю, что чужая болтовня всегда раздражает, когда на душе хреново.

– С чего ты взял, что у меня на душе хреново?

– Да ладно, это ж понятно. Я ведь сам уже разводился, знаю. Тяжело это, да. Вроде привыкаешь к человеку, врастаешь в него… А потом понимаешь, что привычка – это ж совсем не то, что тебе нужно на самом деле. Брак на эмоциях должен жить, а не на привычках. Но вот сам этот процесс… Когда горшок об горшок. Его и впрямь трудно переживаешь, и сомневаешься все время, и себя страшно грызешь! Был я в этой шкуре, понимаю.

– Да с чего ты взял, что я нахожусь в этом процессе? Откуда у тебя такая информация? Соня сболтнула, что ли?

– Да какая разница, в общем…

– Большая разница! Соня вообще ничего не поняла, а уже понесла впереди себя информацию! На самом деле у меня все хорошо, не собираюсь я разводиться!

– Ну да. Оттого и едешь на турбазу одна.

– Да тебе-то какое дело? Что ты меня допрашиваешь? Мне это не нравится, перестань!

– Ой, не злись. Я же не хотел тебя обидеть, наоборот.

Он вдруг съехал на обочину и остановил машину. Развернулся к ней всем корпусом, смотрел с улыбкой.

Да, улыбка у него была добрая, вполне искренняя. Но зачем она ей нужна? Раздражает даже.

– Почему ты остановился? Поехали! – проговорила резко, отворачиваясь к окну.

И вдруг почувствовала, как он взял в руки ее ладонь. И не успела ничего сообразить, как другая его рука оказалась на ее плече, и вот уже лицо его рядом с ее лицом, и губы шепчут ласково-доверительно:

– Расслабься, Саш, что ты… Успокойся, все хорошо. Я ж тебе говорю: по себе знаю, что это тяжело бывает. Главное, нельзя себя загонять, иначе потом трудно из этого загона выбраться. Да и тебе ли так загоняться, Саш? Ты же такая классная. Я еще в прошлый раз на тебя запал, но ты на меня даже не посмотрела тогда.

Рука его, лежащая на ее плече, стала вдруг властной, даже агрессивной, и она тут же опомнилась, решительно убрала ее с плеча, проговорила сердито:

– Перестань! Мне это не нравится, не надо меня трогать! А если не перестанешь, я сейчас выйду из машины, понял?

– Куда ты выйдешь?

– На дорогу выйду! Домой вернусь на попутке!

– Саш, но я же…

– Я выхожу?

И вышла бы, если бы он не схватил ее за локоть и не проговорил испуганно:

– Ладно, все, все… Больше не буду. Поехали.

Какое-то время ехали в молчании, потом Кирилл спросил довольно непринужденно:

– Музыку какую любишь?

– Разную.

– Тогда я рок включу, не возражаешь?

– Нет.

– Странно. Девчонки обычно рок не любят.

– Ну это смотря какие девчонки…

Разговор пошел на отвлеченные темы – общаться с ним было легко. И сама не заметила, как доехали.

Турбаза располагалась на берегу озера в очень красивом месте. Когда вышли из машины, она подошла к воде, вдохнула в себя чистый воздух, закрыла глаза. Но себя обмануть не смогла. Поняла – даже пытаться не стоит. Внешний покой и благость не могут повлиять на внутреннюю тоску и неустроенность, как ни старайся. Не могут, не могут…

– Сашка, привет! – услышала она сзади Сонин голос. – Чего ты тут одна? Идем, мы там шашлыки на веранде жарим. И не парься, ты всех там знаешь, и тебя все знают! Это та же компания, которая была у меня на прошлом дне рождения!

– Да я толком никого не запомнила, Сонь.

– Не страшно. Кого не запомнила, познакомишься снова. Как доехала-то, нормально?

– Вполне.

Сонина компания и впрямь встретила ее благожелательно. Хотя и чувствовался в этой благожелательности определенный подвох, который и заключался в самой этой благожелательности – слишком уж она была нарочитой. Слишком выпуклой. Слишком щедрой. И было понятно почему. Наверняка Соня всех предупредила, что у нее беда. И чтобы никто даже и пикнуть не смел неудобным вопросом: почему, мол, ты, Саша, одна? А где твой муж, Саша?

Вот лучше бы спрашивали, честное слово! По крайней мере, можно было бы что-то придумать, причину какую-нибудь уважительную! Мол, у Жени работы много.

А теперь придется как-то существовать в этой молчаливой повышенной внимательности. Да если бы еще во внимательности! Точнее ведь в жалости. Так много жалости она не вынесет – перебор!

Ах, как они к ней добры, черт бы их всех побрал! И вина наперебой предлагают, и шашлык на тарелочке. И танцевать приглашают. Она даже видит, как девчонки подталкивают своих парней локотком – чего, мол, сидишь, иди пригласи Сашу!

Противно. Невыносимо. Но ведь так все и будет потом! То, что происходит сейчас, это всего лишь репетиция ее будущей жизни! Потом все так и будет!

А может, и не так, а еще хуже. Может, она вообще одна останется, никто ее никуда приглашать не будет. Помнится, Юля эту философию ей уже объясняла. Мол, нам с Родиком придется же выбирать, с кем мы дружить останемся, с тобой или с Женей! И наверняка они выберут Женю. Родик ведь его друг.

К вечеру стало совсем тоскливо, уже ничего не хотелось. Уже пожалела, что поехала. Пойти по берегу погулять в гордом одиночестве, что ли? Все лучше, чем терпеть это унизительное внимание.

Ушла довольно далеко и возвращалась уже в темноте. Тихо плескалась у ног вода, полная луна светила неистово ярко. И очень хотелось поплакать, глядя на эту луну.

Вдруг увидела: навстречу идет кто-то. Испугалась. Кругом темно, до домиков, где расположилась компания, еще далеко.

– А, вот ты где! – услышала она голос Кирилла. – А я тебя потерял. С тобой все нормально, не заблудилась?

– Да где тут блудить. Я же по берегу шла. А ты чего не веселишься, Кирилл? Иди к ребятам!

– Ну теперь уж вместе пойдем. И кстати, мне тебе кое-что сказать надо.

Он замолчал, глянул на нее осторожно, будто опасался ее реакции. Она даже подбодрила его насмешливо:

– Да говори, чего уж!

– А ты сердиться не будешь, Саш?

– Откуда я знаю? Мало ли что ты мне сказать собираешься? Давай уже решайся, мне даже интересно стало!

– Ну, в общем… Я и сам не знал, правда. Но так получилось.

– Что? Что получилось?

– Да ерунда какая-то, Саш. Ты же видишь, в этой тусовке все парами собрались? Только мы с тобой одиночки, так получается?

– И что?

– Да Соня сообразила по-своему, Саш. Она поселила нас в одном домике.

– Что?!

– Саш, это не я так придумал, это Соня! Она решила, что тебе… Что нам…

– Ну мало ли что там Соня решила! Сейчас я с ней поговорю.

– Да бесполезно, Саш. Я уже с ней говорил. Свободных домиков все равно больше нет, понимаешь? Но я тебе обещаю, я уже понял, что ты… Хотя и не знаю, смешно все это будет выглядеть, наверное! Кровати-то в домиках только двуспальные. А может, это судьба, а, Саш?

Он вдруг повернулся, резко притянул ее к себе и зашептал на ухо горячим хмельным шепотком:

– Ну не будь занудой, не надо. Я ж тебе уже говорил, что прекрасно понимаю твое состояние, я сам там был. И по своему опыту скажу, что…

– Да плевать мне на твой опыт! – быстро высвободилась она и добавила сердито: – Плевать! Если еще раз полезешь ко мне – по щам получишь! Понял?

И быстро пошла прочь в сторону освещенной веранды, где все еще продолжалось веселье. И даже хохотнула нервно, вспомнив, как лихо ей пригодилось это смешное выраженьице – получишь по щам. Спасибо Лене, жене Максима! Научила! А вслед уже слышалось, как Кирилл прокричал обиженно:

– Да что ты из себя строишь-то? Можно подумать… Сама еще мне потом будешь звонить, что я, не знаю? Все вы такие.

Соня была совсем пьяненькой и долго не понимала, чего она от нее хочет. Потом сообразила и виновато развела руками:

– Да, правильно. Домик у вас общий с Кириллом. А что такое, Саш? Я ж наоборот, как лучше хотела.

– Ну и дура, если хотела. Ладно, я сейчас уеду.

– Куда ты уедешь? На чем? Никто ж пьяным за руль не сядет!

– И не надо. Я на трассу выйду, попутку поймаю.

– Совсем с ума сошла, что ли? Куда ты пойдешь ночью? Знаешь, за кого тебя примут на трассе?

– Ничего, отобьюсь. Не одни же придурки озабоченные по ней ездят.

– Да не надо, Саш. Я же тебя пригласила, я за тебя отвечаю!

– А кто ты такая, Сонь, чтобы за меня отвечать? Тем более чтобы меня в постель к Кириллу подкладывать?

– Так это не я. Он сам так просил. Сказал, что ты ему нравишься.

– Ладно, хватит. Чего время терять? Пойду я, Сонь.

– Да погоди. Давай мы тебя всей компанией проводим, что ли? Хоть узнаем, в какую машину ты сядешь!

Она не успела опомниться, как Соня организовала небольшую компанию провожающих. Как ни странно, в этой компании оказался и Кирилл. Когда вышли на трассу и поймали машину, удержал ее за локоть, проговорил на ухо тихо:

– Я тебе потом позвоню. Все равно не отстану, не надейся. Не люблю, когда мне отказывают. Самооценка до нуля падает.

– Да мне нет дела до твоей самооценки, Кирилл. Мне бы со своей как-то разобраться! – ответила она, неожиданно для самой себя рассмеявшись.

И всю дорогу ей было весело. Потешалась сама над собой – отвлеклась от проблем, называется! Права была мачеха-то – вразнос пошла! Могло бы случиться, что и по рукам…

Добралась до дома уже ночью, позвонила в дверь. Открыл ей отец – испуганный, заспанный. Спросил осторожно:

– Что случилось-то? Почему вернулась?

– Так получилось, пап. Все нормально, иди спать.

Легла на диван в гостиной рядом с мальчишками, лежала долго, слушая их сонное дыхание. В окно светила все та же неистовая желтая луна, будоражила неуютием душу. И вопросы прежние мучили. Те самые вопросы, на которые не знала она ответов. Например, как жить дальше? Что делать? Ведь не оставаться же ей здесь, с отцом и мачехой? А это значит, надо возвращаться домой?

Но как? Как возвращаться? Как собачонка побитая? Мол, пустите меня обратно в мою привычную жизнь? Я на все закрою глаза, я сделаю вид, что ничего не понимаю.

И что это будет за жизнь? Разве можно будет привыкнуть к такому латентному унижению? Быть хорошей женой, и даже с Диной так же дружить? А по ночам плакать в подушку от обиды? Ведь ее никогда не выплакать, не изжить.

Тихо всплакнула, так со слезами и уснула. А наутро опять разругалась в пух и прах с мачехой. Потому что сил уже никаких не было ее наскоки терпеть! Да как она вообще смеет в таком тоне с ней разговаривать, такие ужасно пошлые вопросы ей задавать! Хорошо хоть не при детях. Отец их после завтрака гулять увел.

– Ну что, нагулялась, натешила себя, да? Ишь, глаза бесстыжие вылупила! Не стыдно тебе перед отцом-то, скажи?

– Я не собираюсь перед вами оправдываться, и перед отцом тоже. Отстаньте, у меня и без того голова болит.

– Это с похмелья, что ль?

– Нет, не с похмелья. У меня от этих ваших дурных вопросов идиосинкразия уже начинается.

– Ишь ты, она еще и матюгается! Надо же, я и матюгов даже таких не слышала!

Ну как тут было не засмеяться, а? Хотя смех получился довольно нервным, и мачеха еще больше взъярилась:

– Она еще и смеется надо мной, гляньте-ка! И ведь не стыдно! Нет чтобы спасибо сказать, что приняли ее, обласкали! Что возимся с ней тут, бессовестной!

– Это вы меня приняли, что ли? Между прочим, я здесь на законных основаниях нахожусь, не забыли? Это я вас принимаю здесь, а не вы меня, давайте уж из этого исходить будем!

– Да подавись ты своими законными основаниями! Я ж не за себя переживаю, мне за отца твоего обидно! Если бы не Костя, я б давно отсюда ушла. Да ведь сгубишь отца, совсем сгубишь! И без того уже перед людьми его опозорила! Думаешь, люди ничего не видят, не замечают? То один мужик сюда к тебе шастает, а потом жена его приходит скандалить, то другой на машине за тобой заезжает. Самой-то перед людьми не стыдно?

Она смотрела на мачеху и думала в который уже раз: как, как отец мог вляпаться вот в это самое? Это ж надо было еще такую бабищу выискать… Редкий экземпляр, эксклюзив! Почти реликтовый некрасовский персонаж! Да кто ж сейчас коней на скаку останавливает да в горящие избы врывается даже тогда, когда об этом не просят?

– Чего ты меня разглядываешь, чего? На мне ничего не написано! Вот же свалилась на нашу с Костей голову… Жили так хорошо, и вот вам подарочек. И зачем я только поехала тогда на эту вашу медную свадьбу?

– Да уж, хороший вопрос. Зачем, – тихо проговорила она, отвернувшись к окну. – Ведь с вашего выступления на свадьбе все это и началось.

Странно, как ей это раньше в голову не приходило? Ведь если бы злосчастная Люсенька не поехала на свадьбу и не выступила… Она бы и дальше жила, никакой обидной правды не зная? И была бы вполне счастлива. Выходит, все ее счастье рухнуло в один миг от этого знания?

Как глупо. Боже мой, как глупо! Или Женя, например, мог бы не говорить ей правду. Ведь мог бы? Зачем, зачем он ей во всем сразу признался? Духу не хватило до конца на вранье держаться, что ли?

– Да я бы ушла, но мне отца твоего жалко. Совсем без меня загибнет, – продолжала причитать мачеха, горестно качая головой.

– С чего вы взяли, что он, как вы говорите, загибнет? Прекрасно он проживет! – проговорила с вызовом, чувствуя, что внутри разливается еще большая злость. И добавила с тихим отчаянием: – Еще ведь мама была жива, когда вы к нему прилипли, как репей. Я же все помню, не думайте!

– А вот это уже не твое дело, не тебе судить! А лучше выметайся-ка ты отсюдова, да поскорее! Пока муж твой законный другую бабу себе не нашел! Иначе проморгать можно мужа-то, и навсегда здесь останешься! А нам с тобой вместе никак не ужиться, сама понимать должна! Я вот, например, досыта уже нажилась!

– А я-то как с вами нажилась, и словами не передать! Как же вы мне надоели этой своей… Примитивной непосредственностью!

– Зато ты у нас шибко умная, что ли? Да только умная-то от нормального мужика не сбежит, гордостью своей похваляться не будет! Вот по всему и выходит, что ума-то у тебя и нет. Слова умные выучила и тараторишь их, как попугай! А в голове у тебя пусто!

– Ну все, надоел мне этот многозначительный и высокоинтеллектуальный диалог. Не могу больше, все! Видеть вас не могу!

Встала, вышла быстро из кухни. Достала сумку, принялась бросать в нее вещи, до конца не осознавая, что делает.

И впрямь, куда она пойдет? Куда?

В прихожей хлопнула дверь, послышались голоса Семки и Темки. Нагулялись уже, наверное. Вот Люсенька забубнила что-то сердито – жалуется на нее, наверное.

Отец вошел в гостиную, спросил озадаченно:

– Ты куда это собираешься? К Жене поедешь, да? Погодила бы немного. Пусть сам за тобой приедет. Все равно ж он приедет.

– Да пусть проваливает! Пусть! Не держи ее, Костенька! – громко крикнула из кухни мачеха.

И тут же появилась в проеме гостиной, добавила сердито:

– Пусть едет, иначе мы с ней подеремся! Всю душу она мне вымотала, окаянная!

– Люсенька, тихо, что ты… Не надо при детях ругаться. Лучше в дорогу им что-нибудь собери! Бутерброды хотя бы сделай!

– Не надо мне ничего, пап, – отмахнулась она досадно.

– Ладно, что ж… Ты и впрямь поезжай, доченька. Может, оно так и лучше, если сама. А я вас на вокзал провожу.

– Не надо нас провожать. Сами доберемся. Я такси вызову.

– Ты только не сердись на нас, ради бога. Люсенька – она ж такой человек…

– Вот и оставайся со своей Люсенькой, папа. И будь счастлив.

– Да будет, будет он счастлив, не сомневайся! – проворчала мачеха, уходя на кухню. – А я даже прощаться с тобой не стану, обидела ты меня.

Такси пришло быстро, и отец все норовил поехать с ними, но она настояла на своем, простилась с ним у подъезда. А он чуть не заплакал, обнимая детей. И сердце кольнуло – жалко его, конечно. Добрый он человек, но слишком уж мягкий, бесхарактерный. Может, и впрямь ему с Люсенькой легче жить свою вдовую жизнь.

На вокзале выяснилось, что проходящего поезда надо ждать три часа. Но ничего страшного, зато пообедать можно.

Сели в кафе, и, пока официантка несла еду, Сема спросил осторожно:

– Мы ведь домой поедем, да, мам?

– Конечно домой, Семушка! Нагостились мы у дедушки, хватит!

– Ура, к папе поедем, – радостно подхватил Тема. – А он нас будет встречать, мам?

– Нет, не будет. Да и зачем мы его будем беспокоить? Поезд же поздно придет, почти ночью. Мы сами на такси доберемся!

– А папа нас будет дома ждать, да?

– Да, дома. А вот и обед несут, и надо все съесть, договорились? Тема, бери хлеб. И не отвлекайтесь на разговоры, ешьте! Смотрите, какой борщ хороший.

Мальчишки принялись за еду, а она задумалась, как все это будет… Вот она заходит с детьми в квартиру, и что? Женя обрадуется? Решит, что она одумалась, все поняла-приняла и вернулась? Все хорошо и замечательно? Он обнимет мальчишек, а потом и ее обнимет? И прошептала озлобленно:

– Нет! Нет, Женя, нет… Не будешь ты меня обнимать. Обман ведь никуда не делся, правда? Я вернулась потому, что мне пока некуда пойти. Нет, нет! Нет, Женя…

– …Саша уехала? Как уехала? Вы же сказали, она отдыхает на турбазе!

Константин Михайлович вздохнул, принялся пояснять неторопливо:

– Да, Жень, она утром уехала на турбазу. То есть за ней машина приехала. Сказала, что на следующий день вернется, ближе к вечеру. Попросила меня за детьми присмотреть. А ночью вдруг вернулась! Я утром пошел с детьми гулять, а она… Как бы это сказать… В общем, не поделили они чего-то с Люсенькой. Очень уж большой скандал промеж них вышел. Люсенька-то моя женщина с характером, но и Саша ей не уступит. Собралась в одночасье, такси вызвала и на вокзал уехала! Даже проводить себя до поезда не разрешила!

– А на каком поезде она уехала, Константин Михайлович?

– Да не знаю я! Говорю же, проводить не разрешила. А может, и не на поезде вовсе уехала, а на автобусе. В общем, жди, скоро приедет!

– Так я встретить хотел.

– Да лучше не надо, Жень. Как бы хуже не сделать. Если б она хотела, чтобы ты ее с детьми встретил, сама бы тогда тебе позвонила. Я думаю, лучше не надо. И вообще, не говори Саше, что я тебе позвонил. Боюсь, она рассердится, ругать меня будет. Скажет, зачем ты, папа, вмешиваешься?

– Хорошо, я не скажу. Спасибо, Константин Михайлович.

Нажал на кнопку отбоя, глянул на часы. Саша уже едет, наверное. А дома такой бардак! И холодильник пустой! И он сам сидит на диване, как инфузория туфелька в растрепанных чувствах! Надо же срочно в супермаркет за продуктами махнуть! И в квартире навести идеальный порядок! Аккурат все успеть к прибытию семьи в родные пенаты!

Хорошие новости придали ему сил и энергии. Поехал за продуктами, по пути соображая, что приготовить на ужин. Хотя они вряд ли успеют к ужину, скорее всего, поезд ближе к ночи придет.

А может, все-таки встретить? Или Саша рассердится на отца, а заодно и на него? Нет, лучше в квартире навести порядок.

Когда подъехал от супермаркета к дому, увидел выходящую из подъезда Дину. Окликнул. Дина увидела его, улыбнулась. Только улыбка у нее получилась какая-то вымученная. Спросил быстро:

– Что-то случилось, Дин?

– Да мама опять плохо себя чувствует. Такое ощущение, будто тает на глазах. У меня плохое предчувствие, Жень!

– Да ну, брось. Может, ее в стационар положить, пусть подлечат?

– Да лежала она там недавно. Сказали, что операция на сердце нужна, но в таком возрасте очень большие риски. Вот и не знаешь, как лучше сделать!

– Да, рисковать тоже страшно, я понимаю.

– Ладно, разберемся. Как там Саша, ты ей звонил?

– Она сегодня приезжает с детьми. Вот я в супермаркет смотался, продуктов купил.

– Хорошо, Женя. Дай бог, чтобы у вас все было хорошо. Я очень рада, что она возвращается. Постараюсь не показываться ей на глаза хотя бы первое время. А там видно будет. Может, мы все-таки отсюда уедем.

– Куда ты с больной мамой? Перестань.

– Ладно, Жень, разберемся. Ну все, пока, я на урок опаздываю.

Он все успел сделать: и ужин приготовить, и в квартире навести порядок. Пусть неидеальный, но как уж сумел.

Когда в дверном замке зашуршал ключ, сердце подпрыгнуло и тут же ухнуло вниз от волнения.

Приехали!

Вышел в прихожую, и дети кинулись ему навстречу с радостным криком:

– Папа! Мы приехали, папа!

Первым ухватился за него Семка, оказавшись проворнее Темки. Он поднял их на руки, прижал к себе, вдохнул знакомый до боли запах.

– Пап, ты скучал без нас, да? – спросил Темка в самое ухо.

– Конечно скучал. Еще как…

Пацаны крепко ухватились за его шею и замерли, будто давая возможность поздороваться с Сашей. Она сидела на низком диванчике, стягивала с ног кроссовки. На него не смотрела. Лицо было хмурым, губы поджаты сердито. Будто всем своим видом показывала, что не собирается с ним трогательно здороваться.

– А я ужин приготовил. Вы голодные, пацаны?

– Не-а! – помотал головой Темка. – Мы в поезде в такой вагон ходили, где всех кормят! Мы там салат и котлеты ели!

– А, понятно. Это называется вагон-ресторан, да?

– Они не голодные. Надо их спать уложить, поздно уже, – холодно произнесла Саша, проходя мимо него в гостиную.

– Понятно, – согласился он покладисто. – Тогда идем умываться, чистить зубы и спать!

– А ты с нами побудешь, пока мы не заснем, пап? – спросил Темка, преданно заглядывая ему в глаза.

– Конечно… О чем речь! Я так ждал, когда вы приедете!

Наконец мальчишки улеглись по кроватям, и он спросил тихо:

– Ну что? Просто поговорим или вам сказку почитать?

– Лучше поговорим, – доверчиво откликнулся Семка. – Мы тебе расскажем, как с дедушкой на рыбалку ходили. Дедушка такой добрый, он нам все-все разрешал! А еще там тетя такая живет у дедушки…

– Да, эта тетя все время с мамой спорила, пап, – шепотом сообщил Темка.

– Да, я тоже слышал! – перешел на шепот и Семка. И спросил чуть удивленно: – А эта тетя нам кто, пап? Это такая вроде как бабушка, что ли?

– Даже не знаю, что вам сказать, – задумчиво произнес он. – А как вы ее называли?

– Она сама нам сказала: зовите меня тетя Люда. А еще, пап… Я слышал, как мама плакала, когда мы спать ложились. Это она из-за этой тети-бабушки плакала, наверное. Мы тоже на нее обижались: почему она маму не любит?!

– Не надо обижаться, ладно? Тетеньки ведь всякие бывают. И давайте уже спать, вон у вас глаза слипаются! Завтра поговорим, хорошо?

– Хорошо. Только с мамой помирись, пожалуйста! Знаешь, как надо?

– Как?

– Надо зацепиться мизинчиками и три раза подряд сказать: мирись, мирись, мирись и больше не дерись…

– Хорошо. Мы так и сделаем. А теперь уже точно спать.

Мальчишки уснули, и он на цыпочках вышел из детской, плотно прикрыв за собой дверь.

Саша сидела на кухне, подперев щеку рукой, смотрела в темное окно. Вид у нее был отсутствующий. Он сел напротив, спросил тихо:

– Есть хочешь? Я мясо в духовке запек. Вроде прилично получилось.

– Я не хочу есть, Женя. И вообще… Не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось. Будто у нас все по-прежнему. Согласись, что уже все не может быть так, как раньше.

– Саш… Прости меня, пожалуйста! Да, я нехорошо поступил, я не рассказал тебе. Надо было сразу это сделать, но я так и не собрался.

– Да, я знаю. Тебе Дина не разрешила. А ты послушался. Ты хороший мальчик, послушный, да? Как Дина скажет, так ты и делаешь.

– Не надо, Саш.

– Что? Что не надо? Ты хочешь сказать, если я приехала, то этим автоматически все приняла, да? Вранье твое приняла? Смирилась? Нет, Женя, нет… Я тебя никогда не смогу простить. Да, я вернулась, но не к тебе!

– А к кому, Саш?

Он и сам понимал, что вопрос прозвучал по-дурацки. Неправильно он спросил! Не так надо было, не так…

– Я вернулась, потому что имею право жить здесь, в этой квартире. Я тут прописана. Тут мои дети живут. И я, как мать, могу проживать вместе с ними. Ты не можешь меня отсюда выгнать, Жень! Мне жить с детьми больше негде!

– Да я и не собираюсь. Просто я думал, что…

– Ну что, что ты думал? Вот я вернусь, и все будет по-прежнему, да? Как по волшебству? Надеялся, что кто-то выключит мне тумблер обиды в голове, да? Но ведь так не бывает.

– Почему же? Бывает. У тех, кто умеет прощать. По крайней мере, хочет простить.

– Будем считать, что я не умею этого и не хочу! И никогда не сумею!

Саша произнесла это так звонко, будто пощечину ему дала. Но тут же проговорила быстро:

– Нет, я понимаю, это твоя квартира. Если хочешь, можешь здесь жить. Но как сосед. Или иди к Дине жить. У тебя же там дочь! Наверное, ты будешь счастлив рядом с Диной и дочерью!

Ему ничего не оставалось, как схватиться за голову и проговорить почти страдальчески:

– Саша, что ты говоришь… Ты сама себя слышишь сейчас? Опомнись, Саша!

– Нет, это ты опомнись! Разве я тебя столько лет обманывала, скажи? Я всегда была честной с тобой! Я тебя любила, Жень! А ты… Ну как, как можно такое простить, объясни? Еще и Дину ко мне подослал!

– Она сама решила поговорить с тобой, объяснить.

– Что она могла мне объяснить?

– Да все! Ты просто слушать не захотела!

– Отчего же? Я очень внимательно ее выслушала. Но все равно вранье остается враньем, Жень, какие красивые кружева вокруг него ни плети. Все равно вы за моей спиной общались! Вместе смеялись надо мной, да?

Саша все более повышала голос, и он испуганно оглянулся на дверь детской, проговорил тихо:

– Не кричи, детей разбудишь.

– А я разве кричу? Я просто тебя спрашиваю! Вы смеялись надо мной, да?

– Не придумывай ничего сама себе, Саш. Ну что ты сама себя заводишь!

– Еще как смеялись, наверное, – будто не слыша его, в отчаянии проговорила Саша. – Мол, эта дурочка скачет от радости, как слепая коза, прониклась к Дине чуть ли не дочерними чувствами! Смешно вам было, да? Зато мне теперь не смешно! Мне ужасно за себя обидно! Я ведь и впрямь тянулась к Дине всем сердцем. А вы надо мной смеялись! Вот и иди теперь к Дине, и живи с ней! Воспитывай свою дочь! И можешь забыть, что у тебя еще дети есть! Я их сама воспитаю!

Он почувствовал, будто внутри него натянулась и лопнула тонкая струна, и хлынула ниоткуда, разлилась по сердцу странная дрожащая злость, и даже страх появился, что он не сможет теперь управлять этой злостью. И произнес тихо, будто эту злость выдохнул:

– Замолчи… Замолчи, слышишь?

Саша и впрямь замолчала, смотрела на него с испугом. Видимо, тоже услышала в нем эту злость. И спросила с обиженным вызовом:

– Что? Что ты сказал?

– Замолчи! Что ты несешь? Ты даже сама не понимаешь, что ты несешь! Замолчи!

– Ах вот так, да? Ты мне еще и рот затыкаешь? Может, еще и ударишь меня тогда? А что, давай! Давай, открывайся уж до конца, не стесняйся! Удавалось же тебе столько лет меня за дурочку держать, правда? Но не надейся, я тоже в долгу не останусь! Я… Я у тебя квартиру за это отберу! И детям с тобой видеться не дам! Смешно тебе тогда будет, скажи? Смешно?

Злость все больше росла в нем, заполняла все внутреннее пространство. Даже испугался, какое это страшное чувство, неуправляемое. Наверное, это и есть то самое состояние аффекта, в котором человек совершает непоправимое. Сейчас еще эта злость и в голову ударит, и он вообще перестанет себя контролировать.

Такого с ним никогда не случалось, никогда! И оттого еще страшнее было в себе этот ужас осознавать! Надо сдержать себя как-то, в руки взять… Но как взять себя в руки, если они тоже от нахлынувшей злобы дрожат?

Видимо, Саша тоже увидела в нем что-то такое. И молчала, смотрела с испугом. Вот моргнула, отпрянула всем корпусом назад. А он снова произнес вмиг охрипшим голосом:

– Куда тебя несет, куда?! Сама не понимаешь, что говоришь.

На краешке сознания мелькнула мысль: если она еще что-нибудь скажет, он не удержится. Тогда произойдет что-то страшное, непоправимое.

Сжал кулаки, заставил себя отвернуться. И сделал шаг к двери. Еще шаг… Еще…

Да, надо быстрее уйти. Сбежать. Успокоиться.

Не удержался, громко хлопнул дверью. И от этого звука пришел в себя, чувствуя, как уходит из головы злость. Спустился по лестнице, вышел из подъезда, с жадностью принялся глотать холодный свежий воздух. Потом сунул руку в карман рубашки. Слава богу, телефон на месте. Можно вызвать такси.

А только куда ему ехать ночью?

Но сам же себе и ответил: конечно, к Родику! К другу! Кому еще, как не другу, рассказать то, что с ним сейчас произошло? Тем более меж ними давно уже оговорено, что их дружба – явление круглосуточное.

Хотя денег на такси нет, не мог же он с собой карточку прихватить. Ничего, Родик за такси рассчитается.

Пока ехал в такси, совсем остыл. И пришло раскаяние: чего натворил-то сейчас? Напугал Сашу.

Родик встретил его в прихожей, приложил палец к губам:

– Только тихо, братан. Юлька спит. Пойдем на кухню. Водку будешь?

– Буду, конечно. Чего спрашиваешь?

Потом Родик долго и задумчиво слушал его, периодически подливая в стакан. Молчал. Хмурился. Наконец вынес вердикт после его откровений:

– Да успокойся, братан. Ничего с твоей Сашей не сделается. Все наладится, вот увидишь.

– Да как же наладится, если я обидел ее! Еще и разозлился, и ушел, и дверью хлопнул. Она же видела, какая меня злость накрыла!

– Вот и хорошо, что видела. Ей полезно.

– Ты что говоришь, не понял? Как это полезно?

– А вот так. Обида, особенно женская, она ж такая странная штука… Чем больше в ней находиться, тем больше она в тебе растет. Иногда до таких размеров вырастает, что начинает всей твоей сутью руководить, внутренние дурные команды дает. Ну вот скажи, чего уж такого ты совершил, чтобы у Сашки вдруг разгорелась большая обида? Ребенок у тебя есть? И что? Ребенок-то в чем виноват?

– Да, но ведь я не сказал ей ничего.

– Но ты же не один эту правду знал, это была общая твоя правда с Диной. Ты же один не мог решать, что с ней делать. А Сашка уцепилась за эту правду, перекроила ее в ложь, раздула до невероятных размеров. И получилось так, что эта придуманная ею же самой ложь начала ей управлять. Это страшное дело, когда с человеком такое происходит. И хорошо, что на тебя вовремя злость напала, хорошо, что она это увидела! Теперь точно протрезвеет. Лучшее лекарство от обиженной злобы – это встречная злоба, понимаешь?

– Нет, не совсем.

Родик вздохнул, подумал немного, потом спросил вдруг:

– Ты знаешь, как истеричного человека в чувство приводят?

– Как? Пощечину ему дают?

– Вот именно! А состояние обиды – это та же истерика.

– То есть… Мне надо было тоже до пощечины докатиться?

– Нет. Необязательно. Потому что еще один способ есть – просто не замечать истерику, как и обиду, и тогда у обиженного не будет сочувствующих зрителей, все время проявляющих жалостливый интерес. Человек не может все время быть виноватым, понимаешь? Ему это надоедает. Вот тогда у обиженного нормальное сознание и просыпается, и обида проходит как по волшебству. Мол, какой смысл обижаться, если больше никто на коленях перед тобой не ползает? А тем более если твоя истерика уже осточертела так, что вызвала ответную злобу?

– Хм… Интересно ты рассуждаешь, братан.

– Ничего интересного, между прочим. Все из опыта собственной супружеской жизни. Звучит это, конечно, грубовато, зато работает безотказно. Ничего-ничего, завтра сам во всем убедишься. Придешь с работы домой, а тебя встречает нормальная Сашка. А сейчас давай уже спать, а? Мне вставать рано. И не парься больше, ладно? Все у вас будет хорошо с Сашкой.

От хлопка двери она вздрогнула и даже сначала не поверила, что Женя в самом деле ушел. Выглянула в прихожую, пожала плечами. Вернулась в гостиную, села с ногами в кресло, и будто снова перед глазами проявилась эта картина.

Никогда, никогда она не видела таким Женю! Неужели он может быть таким! Напряженным, злым, со сжатыми кулаками? Весь красный…

А потом вообще ушел, хлопнув дверью!

Нет, это не Женя был, это другой человек.

И состояние внутри было странное. Очень растерянное. И даже немного виноватое будто.

Потом сквозь эту растерянность прорвался страх: а вдруг он ушел навсегда? Вдруг не вернется больше? Вдруг он ее больше не любит?

Так и сидела в кресле полночи, не могла прийти в себя. Потом заставила себя пойти спать, сколько можно сидеть?

Но заснуть так и не удалось. Когда за окном стало светло, поднялась с постели, принялась бродить по квартире, заглядывая в каждый угол. И впервые заметила, какой кругом порядок и как чисто. Наверняка Женя расстарался, сделал уборку к ее приезду.

От этой мысли почему-то полегчало, и вздохнула и подумала – хорошо… Как же хорошо дома!

Да, она дома. Сейчас пойдет на кухню и сварит себе кофе. И будет сидеть у окна, смотреть во двор. И откроет окно нараспашку, чтобы утренний вкусный воздух входил в дом. Как хорошо…

Все-таки странное это чувство, будто и обиды совсем нет! Неужели ее отпустило? Но почему? Ведь наоборот должно быть. Она же должна еще сильнее обидеться и возмущаться – как Женя смел с такой злобой на нее смотреть? Как смел грубо ей отвечать, как смел уйти и хлопнуть дверью? И даже почти кричал на нее!

Хотя нет, не кричал. Но лучше бы уж кричал, чем смотрел с такой злобной ненавистью!

Чем больше об этом думала, тем больше внутри отпускало. И вот уже некий стыд появился – чего это она и впрямь себе навыдумывала. Наговорила Жене невесть чего! И квартиру отберу, и с детьми не дам видеться… Фу, как за себя стыдно!

Даже телевизор включила, будто он мог отвлечь от досады. И даже попыталась вовлечься в диалог героев какого-то фильма, страшно знакомого. Но теперь и не вспомнить, что за фильм…

А вскоре и дети проснулись, и впрямь удалось укрыться за утренней суетой. Быстро приготовила завтрак, посадила их за стол.

– А где папа? – сразу спросил Темка, поднимая на нее глаза.

– Папа на работу ушел.

– А мы вечером пойдем с ним гулять? – уточнил Семка, взглянув на брата.

– Конечно. Обязательно пойдем.

От звонка в дверь она вздрогнула. Даже сердце сжалось в комок и горло перехватило. Кто это? Женя пришел?

Пока шла к двери, соображала растерянно: как его встретить? Как ни в чем не бывало, с улыбкой? Или сдержанно-осторожно?

Так ничего и не придумала. Открыла дверь…

За порогом стояла Муза Леонидовна, дышала тяжело. И Саша быстро отступила назад, произнесла удивленно:

– Доброе утро. Заходите, Муза Леонидовна. Что-то случилось, да?

– Нет, Сашенька, ничего не случилось. Просто решила зайти. Поговорить с тобой хочу, деточка. Еле по ступенькам поднялась, задохнулась. Совсем ведь я разболелась.

– Да вы проходите! Проходите! Давайте я вам помогу! – засуетилась она, пытаясь поддержать Музу Леонидовну за локоть.

– Ничего, ничего, я сама. Ты уж прости меня, что побеспокоила в такую рань. Прошлой ночью не спала, видела, как ты с детьми к подъезду на такси подъехала.

Муза Леонидовна прошла в гостиную, села в кресло. Тут же из кухни прибежали Темка с Семкой, ткнулись носами ей в колени.

– Ах вы мои маленькие, как же я соскучилась! – принялась она гладить их по светлым головам.

– Мы тоже соскучились, бабушка, – тихо проговорил Семка и тут же добавил: – А к нам Дина приезжала! И сразу уехала!

– А где Тася? – не отстал с вопросом от брата и Темка. – Она пойдет с нами гулять?

– Конечно… Конечно пойдет! Она же вас так любит.

– Дети, идите на кухню! – скомандовала Саша строго. – У вас каша остынет! Потом придете, нам поговорить с Музой Леонидовной надо!

Когда мальчишки ушли, Муза Леонидовна повторила за ней эхом:

– Да, надо поговорить. Только никак не придумаю, с чего начать. Еще и эта песня из телевизора с толку меня сбивает…

– Выключить? – спросила она с готовностью, хватаясь за пульт.

– Нет, нет, погоди. Послушай, какая там песня за кадром звучит! Я ее помню. Фильма не помню, а песню запомнила. Она уже давняя, ее такой певец пел колоритный, с длинными кудрявыми волосами. Красивый, восточной внешности. Да ты послушай, какие слова…

Муза Леонидовна улыбнулась и тихо начала повторять вслед за голосом певца:

– Ведь очень хорошо сказано, правда, Сашенька? Нельзя никогда забывать про любовь, будто ее и не было! Мы должны ценить тех, кто нас любит, кого мы любим!

Надо было что-то ответить, но она молчала. Да и что тут ответишь? Конечно, все так.

А голос певца из телевизора все звучал и звучал с душевным надрывом:

Муза Леонидовна снова вздохнула, замолчала. Потом продолжила тихо:

– Ты прости меня, что я пытаюсь таким странным образом что-то до тебя донести. Но ведь это правда, Сашенька! Мы нужны только тем, кто нас любит. А больше никому не нужны. И надо очень беречь тех, кто нас любит. И прощать им обиды. Понимаешь меня? Кому ты нужен на земле, кому ты нужен…

– Да, Муза Леонидовна, я все понимаю. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста! Я понимаю.

– А Женя… Ты прости его, ради бога, Сашенька! Ведь он тогда Дину пожалел просто. Да, вот таким способом – пожалел. Говорят, когда человек умирает от горя, то все средства для спасения хороши и приемлемы. А Дина… Она ведь когда узнала, что беременна, хотела сразу квартиру поменять! Но я слегла с гипертонией, ей не до того было. Прошу тебя, прости Женю. Не хочу уходить с этим знанием, что ты не простила.

– Куда уходить, Муза Леонидовна? Вы о чем?

– Да все о том же, деточка, все о том же… Умру я скоро. Дину освобожу. Тогда она сможет отсюда уехать. Чтобы вы жили спокойно, чтобы ты не обижалась.

– Не говорите так, пожалуйста, не надо! Вы еще долго-долго будете жить! И я… Я вовсе не обижаюсь…

Сказала так и прислушалась к себе – неужели правда? Неужели и впрямь внутри нет обиды?

А Муза Леонидовна продолжила радостно:

– Вот и молодец, деточка! Молодец! Обида – она ж как страшный дикий зверь. Может забрать к себе на спину человека и понести неизвестно куда! Может и в пропасть скинуть. И надо уметь вовремя соскочить со спины этого зверя, остановиться, подумать. Кому ты нужен на земле, кому ты нужен? Только любящему тебя и нужен. Слышишь меня, деточка?

– Да, Муза Леонидовна, слышу. А может, вы чаю хотите, а?

– Нет, не нужно ничего. Лучше проводи меня, хорошо? А то сейчас Дина придет и ругаться станет, что я с постели встала!

– Хорошо, идемте.

Заглянула на кухню – дети сидели за столом, если свою кашу. Проговорила быстро:

– Сидите, я скоро.

Проводила Музу Леонидовну, вернулась домой. На душе отчего-то было неуютно, словно мучило дурное предчувствие. Нашла телефон, кликнула Женин номер…

Не отвечает. Может, это и хорошо. Все равно она пока не знает, что ему сказать. И как сказать.

А в голове все время крутятся эти слова, сказанные Музой Леонидовной. Вернее, слова из песни: «…Кому ты нужен на земле…» И впрямь ведь никому…

Подумала так и огляделась кругом. Вот он, ее дом. Их с Женей дом. На кухне сейчас едят кашу их дети. А этажом ниже живет Дина. Дина! Она же тоже почти родная. Она как мать. Она ей так нужна…

И заплакала тихо.

И сама понимала – это хорошие слезы. Но быстро смахнула их со щек, заглянула на кухню, попросила с улыбкой:

– Вы побудете одни, мальчики? Я на минутку. Я скоро приду.

Открыла дверь, быстро спустилась вниз, позвонила в знакомую дверь. Ей открыла Дина, смотрела так, будто ее и не видела. Будто сквозь нее смотрела.

– Дина, я хотела сказать… – начала быстро, но Дина вдруг остановила ее, выставив вперед ладонь. И произнесла сухо и тихо:

– Не надо, Саша. Потом. Я сейчас не могу. У меня мама только что умерла.

– Как?! Как это? Она же только что была у меня. Мы говорили… Я ее до двери квартиры потом проводила!

– Да, наверное. Я не знаю. Я пришла, а она на полу лежит. До кровати не дошла, видимо.

– Ой, да как же это… – только и смогла она выдохнуть горестно. – Как же так, что ты…

Дина молча повернулась, ушла в комнату. Она последовала за ней, обняла, прошептала на ухо слезно:

– Прости, прости меня… Это я во всем виновата! Это из-за меня Муза Леонидовна умерла…

– Да перестань… При чем тут ты, – досадно проговорила Дина.

– Понимаешь, она пыталась мне объяснить. Сказать, что я не права. Она переживала за Женю, наверное.

– Ладно, Саш, все это потом. Ладно? – снова попыталась отстраниться от нее Дина.

Они не заметили, как из своей комнаты вышла Тася, как удивленно наблюдает за ними. Опомнились, когда Тася спросила тихо:

– Чего это вы тут, а? Мам, ты чего плачешь?

– Бабушка умерла, Тасенька…

Девочка охнула испуганно, прижав руки ко рту. Потом отняла их, нахмурилась слезно и проговорила довольно решительно:

– Так надо же дяде Жене звонить! Надо же сказать ему, правда? Нам же всем вместе теперь надо быть. Мне, тебе, мама, и Саше. Пусть дядя Женя приедет!

– Да какой он тебя дядя, Тася! Он же твой папа! – в отчаянии повернулась к ней Саша. – Да, он твой папа, ты должна это знать!

– А я знаю… – пожала плечами девочка и глянула на них синими глазами, из которых катились крупные слезы.

– Знаешь? Откуда? – охнула испуганно Дина.

– Да я давно уже все поняла, мам. Только удивлялась, чего это вы все ругаетесь, выясняете для себя что-то. Зачем выяснять, не понимаю? Ведь я вот она… Я есть… И я всех вас люблю. Мы же одна семья, правильно?

Саша заревела уже навзрыд, снова крепко ухватив за плечи Дину. Тася подошла, обняла их обеих, насколько позволяли руки, вздохнула, как взрослая:

– Какие же вы глупые, боже мой. Так умеете из простых вещей делать ужасные сложности. И делали бы их на здоровье, да только бабушку очень жалко. Она из-за вас так переживала!

В наступившей тишине было слышно, как бьется о стекло тополиная ветка, как звонит где-то телефон. А еще был слышен голос дикторши из включенного на кухне телевизора. И как этот голос спокойно и благостно рассказывает про погоду:

– Сегодня в городе с утра возможен дождь. Температура воздуха двадцать градусов. После обеда ожидается переменная облачность.

Может, дикторша еще что-то говорила, но ее голос перебил звук проехавшей внизу машины. Наверное, она могла говорить про то, что переменная облачность – это не страшно. Потому что мы знаем, что когда на небе светит яркое солнце, то вскоре на него могут набежать облака. А когда на небе бывает сильная хмурая облачность, то вскоре обязательно должно выглянуть солнце.