Художественное оформление А. Андреева

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Berkahlineart, Tetiana Yurchenko, Fukuchi, Vensto, KABITA RANI, Graphic Core Studio 786, CreativeT-Shirt Designs, Minoti Rani / Shut-terstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Иллюстрации на переплете VIS

© Виера В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Как мне не хватает солнца. Снаружи и внутри.

Весна в этом году совсем на себя не похожа. Куда ни посмотришь – везде серость: грязный залежавшийся снег, серые дома. И неважно, многоэтажка или барак, как у нас, – все одно.

И души. Скитаются, барахтаются между домом и работой. Сижу на подоконнике в наушниках и смотрю на остановку, что у дороги напротив дома. Пасмурное небо нагоняет тоску. Оборачиваюсь. Наши обои тоже выглядят тоскливо – отслаиваются в углу от сырости. И хотя они не такие скучные, как вид за окном, но все же надоели абстрактные пятна с узорами, будто трехлетка рисовал, пока взрослые не видят. Нужно было настоять на обычной покраске стен. Ну и что, что они неровные, зато можно сделать это в любой момент и в любой цвет, а не ждать каждый год лета, чтобы переклеить обои на новые.

Кому я вру? Новые. Они везде одинаковые, и не только в магазинах. Если зайти в любую квартиру нашего поселка на окраине города, то там в коридоре будут ромбы, в спальне круги, а на кухне – лимоны или кофейные чашки. Если и найдутся отличия, то только в оттенках. Совсем не Италия!

Вздыхаю и слушаю мелодичный женский голос в наушниках, опускаю взгляд на сестру. Она лежит на диване, обнимая подушку, и пялится в телефон. Потом кладет его рядом с собой и рычит от злости.

Боже, что может быть печальнее на свете, чем злая из-за сплетен Карина? Хихикаю.

– Sono Veronica. Sono Verona. E tu?[1]

Повторяю вслух за голосом. Я учу итальянский. Однажды сбегу из этого города в Италию – туда, где солнце, море и счастливые лица. А не эти. Снова гляжу в окно на людей, а затем, спрыгнув с подоконника, поправляю сетчатый тюль и сажусь в кресло напротив дивана. Лицо Карины не лучше – унылая, она пилит грустным взглядом потолок. С самого утра сестра рыдает в подушку и материт профиль одной из местных девчонок. Карина старше меня всего на год, а ведет себя, как будто она здесь младшая.

Глупая!

Стала бы я переживать из-за такой ерунды? Из-за парня. Слишком много чести. Она по уши влюбилась в сына друзей наших родителей, а тот только из армии вернулся, и, конечно, ему льстит чрезмерное внимание девчонок с района. А на мою сестру не смотрит. Вернее, смотрит, но не так, как ей бы хотелось. Только по-дружески.

Ладно, есть один секрет – он сохнет по мне. Сам признался пару недель назад, на Восьмое марта. Но Никита совсем не в моем вкусе. Я так ему и сказала, прямо в лицо. Нет, он симпатичный, я не спорю: улыбка, ямочки и все такое. И даже рост, как я люблю. Но характер! Бр-р! Ненавижу нытиков.

И мне кажется, сестра услышала тот наш разговор.

Ненормалистка!

Она нажаловалась маме, мол, отбиваю у нее парня, который ей и не парень вовсе… по крайней мере, пока. И мама, идеал нравственности, устроила разбор моего «недостойного» поведения.

Боже, она столько мне всего наговорила! Я всю жизнь выстраиваю образ правильной и недоступной девушки, а ма считает меня распутной.

Если я в кого-то и влюблюсь, то только в итальянца.

Под мелодичный женский голос диктора я открываю приложение для знакомств и листаю ленту с молодыми иностранцами. Какие они все-таки стильные и солнечные. Не то что наши парни в поселке.

Иногда мне кажется, что я родилась здесь по ошибке. Когда выдавали билеты на рождение, кто-то взял мой да подменил. И вместо итальянской огромной и дружной семьи меня отправили в эту. Я даже внешне на них не похожа, разве только на папу, совсем чуть-чуть. А моя сестра – копия мамы: темненькая, смуглая, с карими глазами. А я наоборот: серо-зеленые глаза, светлая кожа и натуральный блонд. Я – ворона, я – ворона! Белая ворона.

Снимаю наушники.

Санта Клеопатра, опять эти всхлипы!

Не могу больше смотреть, как сестра страдает.

Я сажусь рядом:

– А ты знала, что твое имя Карина на итальянском значит красивая?

Не помогает.

Дурында отворачивается к стене и снова открывает страницу Никиты в социальной сети, разглядывает его заблюренное фото.

– Я про то, что ты красотка, и, если будешь тупить, а не возьмешь своего Никиту за рога, или что там у него еще выпирает, это сделает другая!

Хочу ее взбодрить и поэтому выхватываю телефон.

– Отдай, живо! – сестра ядовито зыркает на меня.

– Никита, любовь моя! – кривляюсь в экран и говорю ее наигранным писклявым голосом.

О! Это отдельный вид актерского мастерства. Мне стоит взять у нее пару уроков, перед тем как поступать после школы в театральный.

Дома Карина – фурия. Слово не скажи, она четвертует парой матов и низким, почти мужским тембром голоса. Но стоит ей оказаться рядом с Никитой – голос превращается в соловьиную трель: сю-сю-сю! Тошнит от этой ми-ми-мишности.

– Ладно, забирай своего мачо! – хихикаю и отдаю телефон. – Надоели твои розовые сопли.

Я подхожу к старому музыкальному центру, который стоит у окна, и, выбрав заезженный диск Линды, врубаю на всю катушку:

«Я Верона, я Верона, на-на-на-на!» – перекрикиваю певицу.

На лице сестры появляется улыбка:

– Веро́на-ворона! – она смеется от моих паралитических подергиваний под музыку.

– Давай, вставай! – тяну ее за руку. – Надо встряхнуться! Пойдешь сегодня с нами на концерт?! По-любому Никитос там появится. Нарядись, накрасься и покажи этому дураку, что такой красотки, как ты, он больше не встретит!

Соседка снизу стучит по батарее.

– О-о-у! – я нажимаю на паузу. – Я забыла про тетю Любэ́.

Скривившись, прикусываю большой палец и виновато смотрю на сестру. Я же обещала сегодня заскочить, взять деньги и съездить в дешевую аптеку на конечную остановку. Тетя Люба частенько страдает мигренью, а тут я со своей громкой музыкой. Как-то даже стыдно.

– А разве твоя детская влюбленность не приехала? Пусть сам по аптекам и бегает, – цыкает Карина.

Моя детская влюбленность – это она про соседа снизу, сына тети Любы. Он после школы уехал в Москву, к своей старшей сестре, учиться. Не видела его несколько лет, и еще не видеть бы столько же.

– Не знаю, Любэ́ мне ничего про него не говорила. Думаешь, он вернулся?

Я падаю на пол и ухом прижимаюсь к деревянным крашеным доскам – голоса́ не разобрать, булькают эхом. Сестра смеется с меня. Ну, хоть развеселила.

– И часто ты так подслушиваешь? – она встает с дивана и опускается рядом. – Ничего не слышно.

– Тише! – шепчу ей и, недовольно глянув, прислушиваюсь. – Ушли в другую комнату.

– Кто? – она тоже шепчет, округлив глаза.

– Голоса.

Ехидно улыбаюсь. В моей голове возникает коварный план – проверить, вспомнит ли он меня через столько лет?

Знаю, что я нравлюсь многим парням нашего поселка: одногодкам и постарше, таким как сосед. И это заводит! Люблю проверять теорию своей невероятности и ловить восхищенные взгляды, но мало кто из парней решается ко мне подкатить. Как говорит моя сестра: это потому, что у меня всегда такое лицо, что ко мне на обычном осле не подъедешь.

Просто я знаю себе цену.

Ладно! Начинаем эксперимент.

Я поднимаюсь и открываю шкаф: достаю кроп-топ с пуш-ап эффектом, снимаю с вешалки белую, почти прозрачную рубашку. Обтягивающие джинсы уже на мне. Стягиваю с себя домашнюю футболку и вешаю на спинку кресла, надеваю топ, сверху рубашку.

Моя грудь и так высока и упруга, но пуш-ап эффект… дай Бог здоровья тому, кто его придумал!

Сестра сидит на полу, облокотившись о диван, и смотрит снизу вверх, улыбается:

– Ты точно ведьма. Столько булок ешь, а на животе ни жиринки. – Карина фыркает и снова хватает свой телефон, разговаривая со мной между делом. – А если он все-таки приехал? Что скажешь?

– Сделаю вид, что я к Любэ́! Пришла помочь, как обычно.

Смотрюсь в зеркало шкафа-купе.

Так. Не хватает глянца. Я нахожу в сумочке бледно-розовый блеск и касаюсь кисточкой губ, а после, поправив пальцем, им же наношу мазки на скулы. Сгибаюсь пополам и, взъерошив волосы, выпрямляюсь, после чего радуюсь объему волос. Готово!

– В таком виде ты пойдешь в магазин? – усмехается сестра. – На улице минус семь. Ау, ворона!

Она крутит пальцем у виска и снова залипает в телефон.

– Нет, конечно. Если что, я вернусь и оденусь во что-нибудь теплое.

Еще раз гляжусь в зеркало и растягиваю улыбку до ушей:

– Buongiorno! Sono Veronica. Molto piacere![2]

Поражаясь моей уверенности в себе, Карина на мгновение закатывает глаза.

– Все, я пошла! – выхожу из комнаты. – Каблуки или кроссы? – кричу сестре из коридора.

– Валенки! – слышу ее усмешку в ответ.

Я спускаюсь на каблуках по неотесанным бетонным ступенькам со второго на первый этаж. Лишь бы не навернуться. Сколько раз я падала с этой лестницы. Мои шрамы на ногах свидетели тех кульбитов.

Сосед, кстати, тоже.

Первый раз в четвертый класс.

Не дошла.

Сползла со ступенек, распорола гвоздем бедро, осыпав Ромку лепестками гладиолусов и своим диким воплем. Он ждал меня, чтобы вместе идти в школу. А пришлось дуть мне на рану, пока тетя Любэ́ заливала ее зеленкой.

Это был последний год, когда мы были друзьями. Потом Ромка стал засматриваться на девчонок своего возраста.

Растущая грудь решает многое!

А я страдала, что у меня прыщи вместо груди, и меняла платья в день по несколько раз, чтобы ему понравиться. Но Ромка все равно катал на качелях девчонку с соседнего двора и смотрел влюбленными глазами.

На нее, не на меня! Не на ту, которой еще недавно дарил цветы, милые открытки с котятами и носил в школу тяжелый рюкзак. А я стояла в сторонке и тихо ненавидела соседа, что предал меня и мои незрелые чувства.

Ненавижу!

Я поправляю свой топ – красивая грудь решает все.

Нажимаю на звонок. Тишина.

Натягиваю на лицо лучезарную улыбку и снова жму на звонок. Слышно вошканье за дверью, затем она плавно открывается.

– Бонджорно! – в своей привычной манере громко восклицаю, ожидая увидеть перед собой тетю Любу.

Мама миа!

Передо мной не она, а Ромка.

Романов Роман Николаевич собственной персоной.

Неожиданно сердце будто взрывается. Оно колотится, как сумасшедшее, и вместо бабочек в животе скачут бешеные антилопы, выбивая рогами из легких весь кислород.

«Раз ромашка, два ромашка, семь!» – вспоминаю нашу детскую шутку-считалку и смотрю на Ромку как на суперзвезду или своего кумира.

Он держится за ручку, щурится, изучая меня взглядом или пытаясь вспомнить. У него взъерошенные темные волосы, на лбу испарина, а на голом торсе мелкие капли. Он дышит часто и вскидывает в немом вопросе бровь.

– А Любэ́… То есть… тетя Люба… дома? – пересохшие от волнения губы с трудом разлепляются.

Не могу отвести взгляд от Ромкиного лица. Его глаза такие же синие, как и раньше. Как глубокий океан. Челка спадает на лоб, нос с маленькой горбинкой, под ним короткая щетина и на щеках тоже. Он вымахал раза в два. Возмужал.

После затяжного неловкого молчания Ромка наконец отвечает, постоянно выдыхая и оглядываясь, будто я оторвала его от чего-то очень важного:

– Мамы не будет пару недель, – он смотрит на меня внимательно, ожидает еще вопросов.

Интересно, он меня узнал?

– Ясно. Я думала…

– Да, сейчас.

Он захлопывает перед носом дверь. Вот это поворот! Прислушиваюсь, ежась от подъездного сквозняка. Слышу чей-то женский голос, но не тети Любы.

Ромка открывает дверь и протягивает деньги.

Зачем? Не понимаю…

– Мама сказала отдать, – он сует мне в руку свернутые пятисотрублевые купюры и снова оглядывается. – У тебя всё?

Ромка нетерпеливо подергивает ногой и ждет, когда уйду. Опускаю взгляд на трико и еле сдерживаю улыбку.

Понятно, от чего отвлекаю!

Мысленно стреляю в своих антилоп и, поправив волосы, с придыханием прошу сексуальным голосом:

– Можешь тогда больше не стучать по батарее? – натягиваю на лицо искусственную улыбку. – Бесит!

– А ты можешь больше не врубать так громко музыку и не орать, как кошка на весенней случке? Телевизор не слышно.

– Порнушку помешала смотреть? – наглею и с ухмылкой смотрю ему прямо в глаза.

Ромка фыркает и резко захлопывает перед носом дверь.

Опять? Это. Просто… Рычу и растерянным взглядом упираюсь в дерматиновую обивку с мелкими гвоздиками.

А если бы я не успела отскочить?

Вот придурок!

Денег я никогда не просила, но тетя Люба знает, что я коплю на билет в Италию. Спасибо ей, конечно, только чувствую себя неловко. Или это наглец сумел выбить меня из колеи?

Разворачиваюсь к лестнице, в уме переваривая произошедшее, и вялым шагом поднимаюсь домой.

Нужно срочно обсудить эту новость с лучшей подругой. Сестра в ожидании моего рассказа выходит из комнаты. Я молча снимаю каблуки и прохожу мимо нее за телефоном.

Сложив руки на груди, Карина упирается плечом в дверной косяк и ждет подробности:

– Ну?

Уже забыла про своего Никиту. Я же снимаю с зарядки телефон и интригующе молчу. Поганенько как-то на душе: будто съела ложку майонеза, который терпеть не могу.

– Приехал, – стараюсь отвечать равнодушно.

– И как? Симпатичный или прыщавый, как в детстве? Вес, рост?

Не помню, чтобы он был прыщавым. В моих воспоминаниях – он всегда красив. Находясь до сих пор под впечатлением, я открываю переписку с подругой.

– Рост? Рост… м-м… метр восемьдесят пять или выше, а дальше я не поняла – красивый или нет. Вроде ни-че-го, – протяжно выдыхаю, бессмысленно пялясь на страницу.

Ничего удивительного, что он вырос в такого красавчика. Если раньше к нему очереди стояли, то сейчас… Вон, не успел приехать, уже притащил к себе какую-то… не видела кого, но, наверное, она топ-модель. И такая, что Ромашка-бедняжка аж вспотел, ее ублажая.

От осознания этого факта откуда-то из глубин прошлого всплывает гадкое чувство ревности, но я закапываю его обратно. Пусть хоть гаремом обзаведется – мне уже все равно!

– Блин, надо было с тобой пойти и глянуть на этот шедевр.

Перевожу взгляд на сестру – ее так и пружинит от любопытства, трясет от нетерпения.

– Да какой там шедевр! Самовлюбленный кретин, – отмахиваюсь от сестры. – И ты меня сбиваешь. Мне надо с Ленкой вечер обсудить. С нами пойдешь? Что ей Сашке сказать, сколько нас будет?

– Не знаю. Я пока не решила. А если Никита не придет?

– Не придет, с другим познакомишься.

Тоже мне, проблема…

– Мне нужен только мой Никита! – фыркнув на меня, Карина делает лицо страдающей Мадонны и выходит из комнаты, недовольно бубня себе что-то под нос.

Слышу, как на кухне щелкает чайник.

Так, Ленка… Пишу в мессенджер:

Мучаю подругу ассоциациями.

А-а-а! Она не догоняет!

Ее молчание на три минуты сводит меня с ума.

Тыкаю по буквам и блокирую экран.

Лишний раз не хочу выходить на улицу в холодрыгу, но все-таки придется – по телефону очень долго объяснять проблему. Еще дурацкий Т9 коверкает слова. Лена и так не улавливает мои мысли, а с автозаменой так вообще – Зомбиленд.

А голосовые… терпеть не могу эти разговоры по-купечески, когда словно блюдце держат телефон и наговаривают в динамик.

Смотрю на экран – осталось три часа. Мои родители тоже скоро вернутся с работы – пятница, поэтому в аккурат когда мне нужно уходить. Надеюсь, мама будет в хорошем настроении и с отцом не успеет поругаться по дороге, иначе она найдет мне занятие на вечер.

Задумавшись о Ромке, я переодеваюсь. Воображение рисует, как на его голом торсе сейчас скользят шаловливые руки, увы, не мои. И глаза в этот момент смотрят не на меня. Зажмуриваюсь на мгновение, чтобы стереть эти картинки, и снимаю рубашку, кроп-топ. Надеваю уютный свитер.

Карина на кухне заливает растворимый кофе кипятком:

– Ты куда? – заметив меня, она зависает с чайником над кружкой.

– Я к Ленке на пять сек, туда-обратно, – глядя на нее, просовываю руки в рукава пуховика и залезаю в зимние кроссы, шнурую. – Не могу… Еще немного, и меня порвет от возмущения.

Вспоминаю про деньги, что передал Ромка, и, сунув руку в задний карман джинсов, показываю сестре, а потом кладу их на полку у зеркала.

– Стой! Подожди! – командует Карина и ставит электрочайник на стол. – Сгоняй за печене́гами, а то кроме дохлого «Сникерса» к чаю ничего не осталось.

– Как? Было же конфет полпакета?

– Нервничала, – она невинно пожимает плечами, – а когда я злюсь, сама знаешь.

Вот это аппетит!

– Ладно… Постараюсь не забыть, – я с недовольным лицом прячу деньги обратно в карман и выхожу в подъезд.

Не успеваю спуститься на несколько ступенек, как этажом ниже возникают шевеления. Машинально приседаю посреди пролета и подглядываю меж металлических прутьев за соседской дверью. Ромка выходит в подъезд с какой-то девчонкой, почти моделью. Шпала с грудью двадцать пятого размера. Ладно, про грудь я преувеличила, не успела рассмотреть. Но что-то же в ней должно было его зацепить – и это вряд ли мозги, потому что, судя по комплекции, они у нее такие же тощие. И она не отсюда. Я всех симпатичных девчонок нашего поселка знаю в лицо и даже поименно – мониторю, так сказать, конкуренток.

Противно причмокивая, эта парочка обменивается слюнями. Фу! Он ее сейчас сожрет.

Разворачивая девушку, Ромка поднимает взгляд в мою сторону.

Санта Клеопатра!

Машинально отклоняюсь назад, прикрываю рот рукой.

– Я тебе наберу, завтра-послезавтра. – Ромка говорит тихо, но эхо разносится по подъезду.

Ага, жди… наберет, как же…

Расходитесь! Мне идти надо, а ноги затекают.

Сижу, затаив дыхание. Через мгновенье стук каблуков удаляется, и в подъезде наступает тишина, но ненадолго. Чирк зажигалки – и запах сигаретного дыма медленно подбирается к носу. Аккуратно подглядываю. Согнув колено, Ромка опирается одной ногой на ступеньку, рукой держится за перила и дует кольца в потолок.

Да блин!

Возвращаюсь в прежнее положение.

Что делать?

Идти домой или ждать, когда докурит?

Жду. Сижу на корточках, стараюсь не дышать, иначе чихну и все пропало – в носу свербит от едкого запаха.

«Их Вилль! Туду-Туду! Их Вилль!»

Черт, черт, черт, черт!

Вибрируя, песня «Рамштайн» в кармане куртки разрывает мой мобильный. Вынимаю. Ленка, зараза – она всегда не вовремя.

Это фиаско…

Слышу Ромкино громкое покашливание.

Нет, это провал…

Ладно, без паники. Если позориться, то до конца и с гордо поднятой головой. Главное, снова на него с лестницы не свалиться.

Будто так и надо, я делаю вид, что была здесь давно и просто ждала звонка из Италии.

– Ма́рко, бонджорно! – принимая вызов, громко восклицаю с итальянским акцентом.

Я поднимаюсь и неторопливо шагаю вниз. Поворачивая на его пролет, стараюсь на Ромку вообще не смотреть – только под ноги:

– Si, sono a casa! E tu?[4]

Мило смеюсь, будто по ту сторону трубки Марко делает мне комплимент. Счастливая от этого, поднимаю на Ромку взгляд. Сосед хмурит широкие брови и делает вид, что понимает итальянский.

Попался!

Пусть знает, что я себя не на помойке нашла и мне звонят из самой Италии. Медленно спускаясь, я пристально смотрю Ромке в глаза и широко улыбаюсь мнимому собеседнику. Ромашка без капли стеснения выдерживает мое внимание. Да так, что от волнения мой словарный запас итальянского внезапно заканчивается.

Вот как отрезает, ничего не помню.

Приходится мгновенно менять тактику, импровизировать. Только бы не споткнуться.

Не при нем!

И не на него!

До Ромки остается пара ступенек, и я начинаю нести какую-то ерунду на псевдоитальянском, эмоционально жестикулируя. Я же будущая итальянка, а они только так и разговаривают:

– Prosciutto, gelato, emozioni![5] Benvenuto colobaranti al mare![6]

Хрюкнув, Ромка тушит окурок о внутреннюю сторону перил и, пропуская меня, бросает сканирующий взгляд, а я, покашливая, вхожу в облако дыма.

Высокомерно сверлю соседа взглядом и прощаюсь с мнимым собеседником:

– Si Marco, grazie! Ciao![7]

Заворачивая, я специально опускаю ладонь на перила, касаясь Ромкиной руки – пусть помнит о моих прикосновениях. Скрываюсь из вида, но, услышав, как хлопает дверь его квартиры, резко торможу и встаю под пролетом, чтобы отдышаться.

Щелчок замка. Фух! Могу выдохнуть. Мои руки и ноги трясутся, а сердце я готова вот-вот выплюнуть от волнения, поэтому делаю глубокий вдох, выдох.

Санта Клеопатра! Так я еще не позорилась. Хорошо, что обула кроссы вместо каблуков, иначе точно исполнила бы полет шмеля и приземлилась прямо на Ромашку.

Ленка ржет в трубку. Представляю, как она сейчас катается по полу от моей актерской игры, которая точно тянет на Оскар.

Еле сдерживаюсь, чтобы самой не засмеяться.

Не здесь! У стен есть Ромкины уши.

Подруга почти час не может успокоиться. Она уже третий раз отжимает тряпку и снова кидает ее в ведро в попытках справиться со смехом.

– Все, хватит заливаться, домыть не успеешь, – бурчу и смотрю на экран. – Мне еще за печенегами топать.

Договорились с Леной встретиться на перекрестке, ровно в шесть и при параде, как положено.

Она по возрасту как моя сестра: ей девятнадцать, учится на первом курсе педагогического университета. Ленка – будущая учительница младших классов и мой персональный коуч по отношениям. У нее есть взрослый парень, Сашка, поэтому подруга вываливает на меня такие подробности своего распутства, что мне иногда становится стыдно. Но бывает и смешно, потому что Ленка, как и я, – королева факапов. Эта парочка познакомилась на Новый год на студенческой вечеринке, куда Сашка забрел в поисках доступных развлечений. Любовь с первого раза – так называет Ленка свое безрассудство.

Ее парень неделю как устроился охранником в новый и единственный бар нашего поселка. Открытие было меньше месяца назад, за день до моего восемнадцатилетия. Сашка говорил, что хозяин бара какой-то москвич, а управляющий – кто-то из местных. И сегодня в этом баре выступает моя любимая группа «Три дня дождя» – это целое событие для нашего города. Как же я их обожаю!

Сашка проведет нас бесплатно. Будет аншлаг, и если я не возьму автограф… Даже думать не хочу!

– Все, я побежала, – обнимаю подругу и напоминаю, – ровно в шесть.

Прежде, чем зайти в подъезд, внимательно прислушиваюсь. Позориться дважды я не собираюсь. Вроде тихо. Неслышно взбежав по ступенькам, захожу домой и разуваюсь.

Карина даже не выходит – сидит в зале перед телевизором. Вот такая у нас семья – всем плевать на провалы и удачи друг друга, никакой поддержки.

Беру себе пару печенек, а упаковку кладу на кухонный стол. Захожу в комнату и падаю звездой на разложенный диван. Откусываю печеньку и тщательно жую, глядя в потолок. Равнодушный Ромашечный взгляд меня не отпускает. Неужели в нем ничего не посыпалось? Вон, даже крошки от печенья падают мне на грудь… Да все сыпятся при виде меня, а этот… черствый сухарь! Может, включить «Рамштайн» на всю катушку? Пусть децибелы напомнят Ромке обо мне.

Хихикаю, представляя, как он в бешенстве стучит по батарее.

Ладно, я сегодня добрая, впрочем, как всегда. Пусть подавится своими крошками, а мои давно склевали голуби.

Держась друг за друга, чтобы не упасть, мы с Ленкой скользим на каблуках по накатанной дороге к бару. Двухэтажное здание – бывший Дом культуры. Он стоит отдельно от жилого массива в окружении двух парков. Позади здание – неухоженное и заросшее: там доживает свой век большая старая карусель, которая всегда скрипучим голосом умоляет неугомонных подростков оставить ее в покое. Еще есть ржавые качели, на которых в детстве Ромка показывал мне «солнышко», а я в сторонке боялась, что он упадет. И деревянные беседки, куда лучше не заходить, потому что обязательно нарвешься на какой-нибудь сюрприз, прикрытый газеткой.

Боюсь представить, какие еще тайны скрывает этот парк – вечером через него редко кто ходит, и фонари там светят через раз, пугают тенями уставших деревьев. Днем он нужен редким прохожим, чтобы сократить путь к стихийному рынку. Этот парк – тихое место вблизи шумного бара.

А вот спереди здания – вполне себе приличный и ухоженный сквер: с дорожками из брусчатки, клумбами, коваными красивыми фонарями и скамейками, на которых приятно сидеть, – любимое место мамочек с колясками. Подозреваю, эта красота – заслуга новых хозяев.

Еще в детстве я ходила в Дом культуры на продленку и разные кружки: пела в хоре, играла в детской актерской студии. А теперь – это большой бар с необычным названием. Не какая-то там «Березка» или «У Светланы», а «Оле Лукойе». Вполне оригинально.

У входа собралось много людей, ждут, когда откроется. Я смотрю на огромную вывеску: при дневном свете она совсем неприметная, а сейчас – красиво переливается неоном от красного к сиреневому.

Мы пробираемся через очередь и подходим к охране. Сашка при виде Ленки расплывается в улыбке, но тут же делает грозную физиономию по статусу и, под возмущение толпы, пропускает нас вне очереди.

Сразу обдает теплом. Прийти в капроновых колготках и без шапки, чтобы не испортить прическу, – довольно смело. Все-таки у нас еще морозно для нашей весны, но что не сделаешь ради красоты. Мы сдаем пальто в гардероб. Вместо пластмассовых номерков нам клеят бумажные яркие полоски вокруг запястья. Мне достается неоново-желтая, а Ленке – ярко-розовая, как помада на ее губах. И поскольку мы в числе первых гостей, то и цифры у нас однозначные.

Ощущая восторг и волнение, так как я впервые в этом баре, хватаю подругу под руку и прижимаюсь. Разноцветные лучи в ритме легкой музыки скользят по стенам, полу, барной стойке и рисуют на лицах барменов и на наших цветные полоски. По залу расставлены высокие столики с закусками и табличками брони, а на втором этаже расположены уже обычные с мягкими диванчиками. Напротив барной стойки в другом конце зала – танцпол и сцена с аппаратурой.

Решаем с Леной сесть ближе к симпатичным барменам, которые, улыбаясь нам, натирают стаканы. Одного из них я знаю – это Лешка, друг Никиты. Значит, и он здесь появится. Тоже, наверное, бесплатно проскочит.

Надо не забыть Карине написать.

Люди потихоньку расползаются по залу, занимают свои места, а я залезаю на высокий барный стул. Ленке приспичило в туалет, поэтому остаюсь одна и занимаю соседний стул своей сумкой, бронируя для подруги место. Улыбаясь как сумасшедшая, разглядываю лица гостей – многие мне знакомы. Но в основном здесь взрослая публика, старше двадцати.

Слышу громкий знакомый смех, поворачиваю голову в сторону входа, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинация. Это он! Нарисовался Каринкин краш, не сотрешь.

Никита идет с парочкой приятелей и, заметив меня, приближается. Блин! Совсем не хочу с ним говорить после того, как ему отказала. Сейчас он начнет проявлять задетое самолюбие. Точно говорю! Поэтому я достаю из сумки телефон и делаю вид, что не замечаю его.

– Заяц, привет! Что ты тут делаешь?

Он подходит близко и закидывает руку, чтобы обнять, но я уворачиваюсь, чуть не спрыгнув с высоты стула.

– То же, что и ты. Отдыхаю. Не видно? – я натянуто улыбаюсь. – Посмотри внимательно, Никит, – у меня что, длинные уши? – спрашиваю, убирая за них волосы.

Никита улыбается и мотает головой:

– Нет.

– Вот и не надо меня называть: ни заяц, не кошечка, ни медвежонок. Договорились?

– Как скажешь, но мое предложение в силе. Готов за твоими ушками чесать на постоянной основе. Подумай еще раз.

– Чьи-нибудь другие чеши, а от меня отчеши, – советую в шутку.

Он делает шаг еще ближе и, наклонившись, шипит мне на ухо:

– Думаешь, что ты какая-то особенная? Строишь тут из себя недотрогу. Доиграешься…

– Это угроза?

Отпрянув, смотрю в глаза и не понимаю – Никита в шутку, по-дружески или как?

– Нет, – он вскидывает руки, сдаваясь. – Но. Я привык брать свое.

– Только я – не твое, Никит, я уже говорила. Не трать, пожалуйста, на меня силы и время, а присмотрись к кому-нибудь другому. К Карине, например.

Никита морщится, будто я предложила ему съесть жабу:

– Она же мне как сестра.

Нормально! А я нет? В чем разница?

Скользнув по мне хищным взглядом, он добавляет:

– Будь аккуратнее, не пей много алкоголя, а то вырядилась…

Он осматривает мое облегающее черное платье чуть выше колен и вьющиеся светлые волосы. От этого взгляда совсем не хочется улыбаться. Я машинально поправляю подол, натягиваю ткань на колени. Удовлетворение на лице Никиты и его довольная ухмылка на губах – парализуют. Он снова приближается и громко шепчет:

– Кто-нибудь пьяный утащит тебя за угол, отымеет как львицу и снимет все на телефон, – его слова обдают холодом и проносятся мурашками по спине. – И тогда твоя репутация недотроги… пфф! Лопнет, как воздушный шарик.

Сглотнув, плечом отпихиваю его от себя и оглядываюсь на зал в поисках подруги. Мне нужна ее поддержка, но Лена зацепилась языком с Викой, своей одногруппницей.

Не думала, что Никита, друг детства, может мне так угрожать – его в армии контузило? Меня бросает в жар от этой пошлости, щеки горят, но я держусь уверенно.

– Моим родителям это повтори, и своим не забудь! – я делаю вид, что мне плевать на его слова.

Никита усмехается. Нужно Карину убедить, что он ей точно не нужен.

– Ладно, заяц! Захочешь потанцевать, я к твоим услугам.

Он касается пряди моих волос, а я отстраняюсь, даю понять, что его услуги мне не понадобятся. Слава богу, подходит Ленка. Никита вальяжно ее обходит и направляется к лестнице на второй этаж. Там за столиком уже дымят кальян его приятели.

– Что с ним? – спрашивает Ленок, оглядываясь на Никиту. – У него такая злая физиономия.

Вздыхаю:

– Просто в очередной раз дала понять, что ему нужна не я, а Карина.

– И как? Помогло?

Я недовольно кривлю уголок верхней губы.

– Смотри, чтобы я была трезвая, ладно? А то еще одно неприятное событие, и я точно сегодня наклюкаюсь. А мне нельзя, ты же знаешь!

– Я постараюсь, – она кивает. – Кто бы за мной следил… Я вот – точно собираюсь сегодня оторваться как следует, – подруга смеется и смотрит в сторону выхода, где кучкуются охранники. – Хочу, чтоб мой масик немного понервничал, приревновал к кому-нибудь, – она коварно улыбается и подзывает бармена, чтобы обслужил нас, королев.

– Масик? – смеюсь в ответ. – Твой Сашка не масик, а шкафчик с полированной башкой.

– Ну ему же идет? И шкафчик – очень вместительный, – она пальцами намекает на деньги.

Я пишу Карине, что Никита здесь, но тут же прошу на нем не зацикливаться. А лучше присмотреться к кому-то более подходящему. Может, его друг Лешка, который бармен? Он – ничего такая партия для сестры. Но Карина про это слышать не хочет и сообщает, что летит на всех пара́х. Только макияж поправит и скоро будет.

Глупая!

Как ее отвадить от Никиты? Но она опять ведь подумает, что я у нее парня отбиваю.

Санта Клеопатра! Как сложно быть хорошей.

Лешка ставит перед нами коктейли: мне безалкогольный с лимонным тоником, а подруге «Беллини».

Музыка становится громче, и шум голосов тоже.

Я припадаю губами к соломинке и разворачиваюсь в сторону сцены, иногда поглядывая на вход. Вдруг увижу, как заходит любимая группа? Перепутает случайно главный вход с черным, и солист, сраженный моей красотой, посвятит мне мою любимую песню «Еле дыша».

Размечталась!

Бегло осматриваю людей на верхнем этаже и цепляюсь взглядом за Никиту. Он подмигивает мне и опрокидывает в себя рюмку водки. Я отворачиваюсь. Даже думать не хочу, что он способен осуществить угрозу. Буду стараться с ним вообще не пересекаться.

Ленка толкает меня в плечо:

– Ты что такая кислая? Мы веселиться пришли или жевать лимоны?

Она права. Поэтому я усердно стараюсь казаться беспечной и счастливой.

Неожиданно играет моя любимая старая композиция: Варум и Агутин – «Я буду всегда с тобой».

– Заяц! – голос Никиты, переходящий в свист, прорывается сквозь песню.

Я снова поднимаю на него взгляд, а он расплывается в улыбке. Никита знает, что песня мне нравится и в детстве была на повторе несколько месяцев. Только он даже не догадывается почему, из-за кого я знаю все слова наизусть.

Совсем не улыбаюсь в ответ, а просто опускаю взгляд и потягиваю коктейль из трубочки. Если этот баран не успокоится, мне придется что-то предпринять. Не хочу из-за Никиты пропустить выступление любимой группы.

«Я буду всегда с тобой, воздухом и водой, краешком той земли, что навсегда с тобой…» – подпеваю тонкому голосу певицы.

Воспоминания накрывают с головой. Я будто снова падаю на асфальт и сдираю с локтей корочку засохших ран.

Нет, так дело не пойдет! Так я совсем раскисну.

Дождусь веселой мелодии и пойду танцевать, даже если буду одна на танцполе. Ленка пьет уже второй коктейль, а я слезаю с высокого стула и плавно двигаюсь на месте, чтобы хоть как-то поднять себе настроение.

Третий коктейль, и мой мочевой пузырь грозится взорваться. До выступления группы полчаса, поэтому есть время по-быстрому сбегать в туалет. Прошу подругу никуда не уходить, пока не вернусь, а то она уже немного окосела и скулит, что хочет поцеловать своего масика. А тот тоже нервничает, стоит в углу и раздевает ее взглядом.

Подруга обещает, что не сбежит, поэтому беру свою сумку, телефон и спешу в дамскую комнату. В ней тоже аншлаг: огромная очередь, все кабинки заняты. Если сейчас кто-нибудь из них не выйдет, то у меня будет еще один повод опозориться.

Терпеливо жду, нервничаю и слушаю сплетни: наш Ромашка, оказывается, звезда вечеринки – бар его.

Его? Моего Ромки? Ромки, живущего в бараке?

Боже, как это бе-е-е, наблюдать, как у них капают слюни, когда они произносят его имя. И эти разговоры о мечтах с ним переспать, чтобы заарканить богатея. Не выдерживаю и со злости, потому что очень хочу в туалет, вмешиваюсь в разговор:

– Да он же по бабушкам!

Все замолкают и лупят на меня свои глазенки, как будто стали участниками тайной вечери. Даже одна из кабинок внезапно освобождается.

– Девочки ему не интересны, вы для него – нищие малолетки! – усиливаю эффект и, недолго думая, запрыгиваю в эту свободную кабинку.

– В смысле мы малолетки? – слышу шушуканье за дверцей. – Фигня какая-то, ей-то откуда знать?

– А он мой сосед, я с детства Ромку знаю и с мамой его дружу! – выкрикиваю и, встав, поправляю платье.

Опять тишина. Я довольная, что успела, выхожу из кабинки и подхожу к крану, включаю воду. Они все недоверчиво смотрят на меня, шепчутся и переглядываются.

– Вот прямо вчера мне жаловалась его мама, что любимый и единственный сынок нашел себе какую-то старуху, старше, чем она. Представляете? – смотрю в зеркало на их смешные лица и еле сдерживаюсь, чтобы зловеще не расхохотаться. – А вы думаете, откуда у него этот бар? Посудите сами… живет в бараке. На бар деньги есть, а на квартиру нет? – они зависают надолго, сопоставляют мои показания.

– А может, она и не врет… – оживает одна брюнеточка с рыбьими губами. – Меня он вообще игнорирует. Я к нему и так, и сяк – ноль внимания…

– Вот! А ты красотка, – вру, потому что она на любителя, я бы на такую рыбу не клюнула. – Нашел себе в Москве богатую старушку, оказал услуги интимного характера, и все – бар в кармане.

– Тогда почему никто из местных не знает? – влезает еще одна неверующая барби.

– Да кто в нашем поселке о таком хвастаться будет? Сразу застебут.

Прыскаю смехом, а сама умоляю себя заткнуться. За такие слова Ромка бы начислил мне воспитательных лещей.

Не верят.

Ну и хорошо!

Надо уходить. Что я и делаю, даже руки не сушу. Быстро оттуда сбегаю. А самой смешно! Радуюсь, что я не такая уж и хорошая, как о себе думаю. Заодно и настроение поднялось.

Ленка все-таки сбежала к Сашке, пританцовывает возле него, демонстрирует гибкость.

Ну и ладно. Как я и хотела, звучит зажигательная песня, значит, мне пора на танцпол. А то скоро Каринка придет и заставит меня помогать подкатывать к своему Никите. Поднимаю взгляд на второй этаж, но его с дружками там нет. Наверное, вышел освежиться. Я оставляю сумку на баре, прошу Лешку присмотреть, а сама пробираюсь в центр танцпола.

– Соно Веро́ника. Мольто пьяче́ре! – на ходу повторяю свою персональную мантру.

Рядом пара девчонок, уже заметно подвыпившие, танцуют, дергаются в конвульсиях. Изящнее надо! Как я. Ловлю ритм и, не обращая на них внимания, плавно двигаюсь, цепляю со столиков взгляды.

Внезапно кто-то подхватывает меня со спины и кружит.

Никита, дурак! Ну что не понятно?

Удерживая мое брыкающееся тело, он ставит меня на ноги и в мгновение оказывается спереди, улыбается, тупица, во весь рот. Это уже раздражает. Чувствую себя бешеным драконом, но Никита не унимается и снова обхватывает меня, зажав мои руки, поднимает и крепко сжимает тиски, что вырваться невозможно. Наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Отпусти! – рычу, глядя в его мутные глаза.

На нас все смотрят, чувствую взгляды, но этот дурак мотает головой, а потом неожиданно и жадно впивается в губы. Резкий запах спирта и закуски вместе с противным скользким языком в моем рту вызывают приступ тошноты.

Брыкаюсь, пытаясь вырваться, но он слишком крепко держит, и все, что я могу, – укусить за язык.

Никита вскрикивает и ослабляет хватку. Корчась от боли, он опускает меня на пол. В его взгляде столько злости, а в моем бешенства. Отрезвляю его пощечиной и отталкиваю наглеца от себя.

Санта Клеопатра!

Я даже не заметила, что у барной стойки Ромка. Облокотившись, он смотрит, не отрываясь. А на входе… Та-дам! Моя сестра, влюбленная в Никиту. И будь у нее копье, она бы в гневе запустила его мне в грудь, а так лишь молнии сверкают из глаз. Спешу к ней, но Карина демонстративно, даже театрально, разворачивается к выходу.

Так глупо и нелепо бывает только в турецких сериалах, которые любит смотреть наша мама. Оборачиваюсь. Никита, прикрывая рот, озирается и следует за мной. Кажется, хочет что-то сделать в отместку, но я эмоционально, почти по-итальянски, выставляю в его сторону ладонь в жесте «стоп». А взгляд мой и гневное выражение лица так и кричат: «Даже не пытайся, придурок! Убью!»

Выбегаю за сестрой на улицу.

– Карина! – кричу, чтобы остановилась, но она быстрым шагом сворачивает за угол бара в сторону черного хода. – Да стой же! – скольжу до нее и хватаю за плечо.

– Как же я тебя ненавижу! – сестра цедит сквозь зубы и поворачивается.

По глазам вижу – она злится больше, чем утром.

– Карина, я тут ни при чем! Он сам… пьяный!

– Вот почему ты такая? – она не слышит меня. – С самого детства все портишь! Сперва родителей у меня забрала, теперь его! – машет в сторону бара.

– В смысле забрала? – имею в виду родителей.

– Любишь к себе внимание привлекать! – у нее глаза на мокром месте. – Лучше бы тебя никогда из детдома не забирали! Ненавижу тебя!

– Ты сейчас злишься, да? Про детдом – это же неправда?!

Но она смотрит, брезгливо скривив губы, как будто хочет что-то сказать, но не решается.

– Неправда? – повторяю, а сама трясусь от холода. Колготки прилипают к ногам.

– А ты думаешь, что тебя в детстве все соседи подкармливали? Печеньки, конфетки! – она шмыгает носом и смотрит с такой ненавистью, словно я – не я, не ее сестра, а самый чужой человек на свете. – Потому что жалели! Потому что ты – жалкая! Жалкая ворона!

Остолбенев от ее заявления, смотрю и впервые не знаю, что ответить. Уверена, она говорит со злости, и все неправда.

– Я – Веро́на! – дрожащим голосом поправляю, а сама уже не знаю, кто я.

Ледяной ветерок покалывает щеки, увлажняет глаза. Наверное, потекла тушь, и, возможно, Карина уже права – я похожа на ворону.

– Ненавижу тебя! – напоследок она кричит мне в лицо, травит взглядом и, вытерев слезы, убегает прочь.

Холодно, но стою, соображаю, что мне делать. Дышу в ладошки, пытаясь согреться. Зубы стучат, и тело трясется с такой силой, что с трудом держусь на ногах, чтобы не поскользнуться. Карина растворяется в темноте, а шаги за спиной пробуждают во мне невиданную ранее злость.

Они хрустят все ближе. Рядом пролетает окурок, и, ударяясь о накатанный снег, уголек отскакивает в сторону. Жмурюсь и сжимаю замерзшие пальцы в кулаки.

Только Никиты здесь не хватает для полного «счастья». Когда же, если не сейчас, поиздеваться надо мной? Не желаю его видеть. И чтобы он увидел, как я подавлена. Хочу двинуть ему снова, но уже с такой силой, чтобы встать не смог.

– Ну, давай, что ты там хотел? – дрожа от гнева или холода, выплевываю каждое слово. – Отодрать меня, как львицу?! – говорю специально громко, чтобы точно услышал.

Когда чувствую, что Никита уже за спиной, я резко разворачиваюсь, занося в ударе кулак.

– По-твоему, мне этого сейчас не хватает?! – кричу и бью со всей силы в грудь.

Пошатнувшись, он ловко ловит второй кулак ладонью, что приводит меня в большее бешенство, и мне хочется выть от бессилия.

Глаза слезятся. Не могу понять, кто передо мной. Всматриваюсь.

Это не джемпер Никиты, а чья-то светлая рубашка под черным пиджаком.

Поднимаю взгляд.

Ромка.

Насупившись, он смотрит мне в глаза и крепко сжимает кулак своей горячей ладонью:

– На львицу ты сейчас не очень похожа, – он делает попытку улыбнуться. – Скорее на замерзшего сфинкса. – Ромка отпускает мою руку и быстро снимает пиджак. – На, накинь, а то заболеешь!

Он протягивает его с какой-то жалостью во взгляде.

– Ты все слышал, да? – ищу в его глазах то самое равнодушие.

– Нет. Только то, что ты Верона, но это я и так знаю.

Ромка пытается накинуть пиджак мне на плечи, но я отстраняюсь, препятствую жесту внезапной доброй воли, а у самой зубы не сходятся. Не нужна мне его жалость! Ни его, ни чья-либо еще!

– Зачем ты вообще вернулся? – брезгливо морщусь и смотрю с презрением в глаза.

Отталкиваю его, хочу уйти за сумкой и пальто, сбежать куда-нибудь подальше, но от резкого движения нога предательски скользит на ребро.

Хруст.

Каблук сворачивается на бок, и лодыжку пронзает резкой болью. Вскрикнув, заваливаюсь назад.

Санта Клеопатра!

Ну почему я такая неуклюжая, постоянно падаю на него? Ромка успевает поймать. Как всегда, как в детстве.

Теперь точно все! Вечер испорчен.

Окончательно!

Совсем!

Отдаленно слышу, как люди визгом приветствуют мою любимую группу. Но я не там, а здесь: на холоде, в объятиях того, кого презираю последние семь лет.

И это последняя капля.

Вжимаюсь ему в грудь лицом, и меня разрывает плачем от собственной никчемности. Ромка быстрыми движениями накидывает пиджак мне на плечи и кутает, но это совсем не греет.

– Пойдем! Тебе надо в тепло.

Трусь влажным носом об него и отстраняюсь, мотаю головой.

Его пиджак на мне, как пальто. Маленькое черное пальто.

– Куда я в таком виде? – шмыгая, стараюсь смотреть не на него, а на сломанный каблук, который торчит, повернутый набекрень.

Носком ботильона касаюсь земли, чтобы хоть как-то держать равновесие.

– Туда. Через черный ход. – Ромка взглядом указывает на широкую дверь в углу здания. – Приведешь себя в порядок, пока я делаю глинтвейн.

Обреченно вздыхаю. Хуже точно не будет. Согреюсь и поковыляю домой, сдаваться судьбе. Моя любимая песня уже вовсю играет, слышу знакомые слова.

Киваю Ромке, соглашаясь, и он помогает просунуть руки в рукава пиджака, а затем почему-то разворачивается, приседает на корточки:

– Цепляйся, донесу!

Что? Я не решаюсь, глядя на согнутую спину.

– Давай, пока совсем не замерзла! – настаивает Ромка.

Помедлив, холодными руками обхватываю шею, от чего он ершится, а я прижимаюсь к его спине. Такой горячий. Лежала бы так вечно. Рубашка слабо пахнет табаком и вкусным одеколоном.

Ромка подхватывает меня за коленки и осторожно встает. Даже думать не хочу, как все это выглядит со спины. Надеюсь, пиджак спрячет то, что нужно.

– Тоже додумалась… надеть капронки в такой минус. – Ромка ворчит, ссылаясь на ледяные ноги в своих руках.

Хочу съязвить и колко ответить, но не могу – мои зубы не сходятся. Ужасно замерзла. Я лишь мычу в ответ, а Ромка осторожно ступает по накатанному снегу. До двери несколько шагов, и я сильнее прижимаюсь к его спине, чтобы хоть немного согреться.

– А помнишь, как мы лазили по гаражам? Ты неудачно спрыгнула, подвернула лодыжку, и я потом тащил тебя до дома на горбушке?

Он смеется, а я улыбаюсь. Никогда и не забывала!

– Моя мама тебя сильно ругала, – стучу зубами, а Ромка открывает тяжелую металлическую дверь и заносит меня внутрь.

Тепло мгновенно укрывает спину.

– А потом я ругала ее, что к тебе несправедлива, – вспоминаю, как обиделась на маму в тот раз и два дня с ней не разговаривала.

Ромка останавливается ненадолго и поворачивает голову, а я все еще прижимаюсь. Кажется, что руки примерзли к его шее.

– Ты меня сейчас задушишь, ослабь немного хватку, – он хрипит и подходит к одной из дверей в коридоре.

Рома открывает ее и заносит меня в небольшую комнату. Яркий свет ослепляет, и я на мгновение жмурюсь с непривычки. Прямо напротив входа, у стены, стоит потертый кожаный диван неожиданного зеленого цвета. Возле него поцарапанный журнальный столик с бумагами, а на них грязная кофейная чашка. С постеров на стенах на нас смотрят зарубежные группы.

Ромка опускает меня на диван, распрямляет спину, заправляет выбившуюся рубашку с мокрыми пятнами от моего носа и отпечатками туши на груди.

Я кутаюсь плотнее в пиджак и смотрю на него снизу вверх. Трясусь.

Спаситель резким движением отодвигает столик и садится у ног. Он берет в руки мою стопу со сломанным каблуком. Расстегнув молнию, поглядывает на меня, а затем осторожно стягивает с ноги ботильон и обхватывает ладонями лодыжку, не спеша шевелит.

– С – с! – я кривлюсь от боли.

Рома смотрит в глаза и тоже машинально морщится:

– Больно?

Киваю и с грустью поглядываю на открытую дверь. Играет уже четвертая песня – еще немного, и я все пропущу.

– Не вставай, ладно? Я сейчас.

Он поднимается, убирает с лица челку и направляется к выходу.

– Там моя сумка и телефон за баром, Лешка приглядывает, – уже немного оттаяв, останавливаю Ромку у выхода. Он оборачивается. – Можешь принести? Меня, наверное, подруга обыскалась.

Он кивает и выходит.

Я наклоняюсь к стопе, растираю, потому что пальцы на ногах тоже замерзли и от резкого тепла больно покалывают. Ботильоны можно выбросить, смотрю на них с тоской. Вряд ли получится починить каблук. Вздыхаю. Они мои любимые. Были.

Я снимаю второй, разминаю пальцы и, почувствовав прилив тепла, осторожно встаю. Разглядывая комнату, останавливаюсь на середине. Приподнимаю лацкан Ромкиного пиджака, чтобы понюхать запах: вкусный, очень вкусный одеколон. Наверное, дорогой. Хихикаю, вспомнив про слух о Ромке и старушках. Грустная музыка доносится из коридора, и мне мгновенно становится невесело. Все там веселятся, а я здесь. Ни автографа, ни внимания. Никакого праздника!

Несправедливо!

Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло, и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может, правда, напиться, чтобы было все равно, а утром сказать, что я ничего не помню?

Нет!

Потом эти вертолеты и здравствуй, белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во все это вляпаться? Чувствую себя камбалой: раздавленной, плоской. Или это температура?

Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.

– Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!

Люди радостно кричат в ответ.

Классная…

Видел бы он меня… от такой публики точно бы стошнило.

Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.

В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.

Он опускает взгляд на мои ноги:

– Я же просил не вставать, – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.

– Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.

– Телефон в сумке, – будто читая мои мысли, он кладет ее на диван. – Вот, тапочки. Зачем встала, еще и босиком? Здесь же грязно.

– Мне уже все равно. Хуже, чем есть, уже не будет, – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.

Прихрамывая, я на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Но их не надеваю, а кладу рядом с обувью и достаю из сумки телефон.

От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.

Санта Клеопатра! Я не решаюсь перезвонить. Все равно уже ничего не изменится, остается только принять все случившееся. Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядывая отражение.

Так и есть – я не Веро́на, а ворона.

Щеки в туши, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день. Скорее бы закончился.

Я нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.

– Держи! – Рома берет со стола кружку и протягивает. – Выпей, согреешься.

Кладу грязную салфетку и телефон на диван и с лицом благодарного гостя беру из его рук кружку. Пахнет корицей.

– Надеюсь, алкогольный? – нюхаю глинтвейн.

Ромка садится рядом и ждет, когда сделаю глоток:

– Размечталась! – улыбается. – Тебе хоть есть восемнадцать?

– Даже чуть-чуть больше.

Жаль, что Ромашка не помнит, когда мой день рождения. Вздохнув на это, делаю несколько глотков. Имбирь согревает, и тепло растекается по телу, а я от блаженства прикрываю глаза.

– Чуть-чуть не считается, – он касается моей руки, подталкивает. – Давай, не останавливайся! – Ромка хмурится. – Знал бы, что пойдешь на концерт, – по старой дружбе провел бы бесплатно.

– Деньги для меня не проблема, – нагло вру, чтобы не выдать Сашку, и вспоминаю про подругу.

Делаю еще один глоток и отдаю Ромке кружку. Набираю Ленкин номер, но она не отвечает. Наверное, не слышит.

Конечно, она там веселится! Не то что я…

Песни уже не считаю. Бессмысленно.

– А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?

Он кивает:

– Мой офис.

– Ты здесь работаешь? Посуду моешь? – притворяюсь, что не знаю о том, что этот бар его. И, конечно, хочется немного задеть Ромкино самолюбие.

Он в ответ несерьезно хмурит брови, а уголки его губ подрагивают, сопротивляются улыбке:

– Персоналу промываю мозги, – он, наконец, улыбается и смотрит на меня как на маленькое недоразумение. – Я управляющий. И. о. директора.

Хочу снова подколоть, но солист объявляет предпоследнюю песню, еще одну мою любимую, и тем самым напрочь стирает настроение шутить.

Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.

– Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом группу проводить, рассчитаться и все такое. Подождешь? – он спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.

Но потом снова хмурится, что-то вспомнив, и, помедлив, спрашивает:

– Или тебя твой парень проводит? Забыл про него… а он, похоже, про тебя.

– Парень? – пустым взглядом смотрю ему в глаза, пытаюсь понять, о чем он, и до меня доходит, что Ромка про Никиту. – Он мне не парень! Он думает, что мой парень… самовлюбленный кретин! Но Никита – просто друг детства.

Зачем-то оправдываюсь.

– Как я? – Ромка улыбается и, смутившись, переводит взгляд на кружку в своих руках.

Меня смущает другое. Еще чуть-чуть, и все!

Все закончится.

– Потанцуй со мной! – я подрываюсь на месте, забыв про больную лодыжку, и тут же вскрикиваю, цепляюсь за Ромкину руку, чтобы не упасть.

От резкого движения остаток глинтвейна из кружки выплескивается прямо мне на платье, и брызги красноватой жижей оставляют на Ромкиной рубашке новые кляксы.

Я замираю, и он тоже.

Хорошо, что напиток немного остыл.

Ромка брезгливо двумя пальцами оттопыривает мокрую ткань от тела и недовольно надувает щеки, а потом громко, как сдувающийся шарик, испускает воздух.

– Ты… какая-то… ходячая катастрофа!

Тоже мне, Капитан Очевидность!

Виновато улыбнувшись, я пожимаю плечами и хлопаю ресницами – других оправданий мне на ум не приходит.

В ответ Ромка терпеливо закатывает глаза и трясет головой, словно не знает, что со мной делать.

– Ладно, пошли, мисс катастрофа! Есть идея получше. Только тапки надень! – он указывает взглядом на них.

Послушно обуваюсь и чувствую себя нелепо – тапки желтые и не моего размера. Мне будто ноги отдавили, и они пожелтели, как утиные лапки.

– Идти сможешь?

– Я в них некрасивая…

– Из нас некрасивый сегодня я. – Ромка тыкает себя в грудь, напоминая, кто из нас катастрофа.

– Скузи-бузи… – невинно улыбнувшись, снова хлопаю ресницами, на что Ромка опять терпеливо выдыхает и направляется к двери.

– А как же вещи? – оглядываюсь на диван.

– Вещи оставь, потом заберешь.

Он выходит в коридор, а я ковыляю следом.

– А куда? – еле за ним поспеваю.

Ромка останавливается возле туалетов, ждет, когда догоню:

– Не отставай, кетчуп!

Я дохожу до него, и, как по закону подлости, из мужского выруливает Никита с друзьями. Я машинально хватаю Ромку за руку.

Никита расплывается в пьяной улыбке:

– О, заяц! Я думал, ты сбежала.

Опять заяц? Серьезно?!

Сильнее сжимаю Ромкину ладонь, намекая, что лучше не обращать на него внимания и идти дальше. Но он ловит мой обеспокоенный взгляд, а потом вскользь переводит его на Никиту и снова на меня, будто спрашивает – тот самый кретин или нет? По моему лицу, наверное, понимает, что да.

Тогда Рома отпускает мою руку, хватает Никиту за грудки и рывком вжимает его в стену.

– Э-э! Чувак, ты чего? – друзья Никиты активизируются, но не решаются влезть.

– Еще раз к ней приблизишься, я тебе прикус испорчу! Понял? – Ромка скалится на него и замахивается кулаком, но останавливает прямо у челюсти Никиты.

Тот щерится и смотрит на меня, потом на друзей, снова на меня, ожидая, что я вмешаюсь. Но я распрямляюсь и с гордо поднятой головой буравлю его взглядом. Пусть знает, что за меня есть кому заступиться, хоть я в этом и не уверена до конца.

– Ты понял? – снова спрашивает Ромка.

– Да понял! – брезгливо кривит губы Никита.

Ромка убирает руки, берет мою и тянет за собой.

Солист в микрофон благодарит присутствующих гостей за внимание.

Опять этот Никита всё испортил! Из-за него я все пропустила. Что за невезуха…

Мы заходим в зал. На сцене любимая группа собирает вещи, чтоб уйти.

Ромка помогает мне залезть на барный стул, а сам направляется к сцене. Рыскаю взглядом по залу, ищу подругу, но ни ее, ни Сашки не видно. Фоном играет музыка, и гости снова шумят.

Никита за своим столиком на втором этаже косится в мою сторону и в сторону сцены. Уже все равно на его чувства, ему же плевать на мои.

– По просьбе нашего друга мы споем еще раз песню, любимую многими, для Веро́ны-Вероники, – солист группы делает акцент на моем имени, отчего я чувствую, как вспыхивает лицо. Солист улыбается и пальцем стучит по микрофону. – «Еле дыша!» – объявляет громко умопомрачительным голосом.

Я плавлюсь, как сыр в микроволновке, и слезы снова подбираются к глазам. Но это от радости. Ловлю Ромкин взгляд. Он спускается со сцены уверенным шагом и идет ко мне под музыку. Как в фильмах!

Это так мило с его стороны! Мы будто снова в поле копаем картошку, Ромка где-то нарвал цветы: ромашки, одуванчики, и тащит их мне через весь огород, чтобы подарить.

Тогда мне было лет десять. Глупо, я знаю, но я всё помню. Пусть по-детски и смешно. Но…

Прячу взгляд и улыбку, отвернувшись в сторону. А Ромка становится так близко, что, кажется, вот-вот услышит, как мое сердце колотится и сжимается до приятной боли.

– Танцевать не предлагаю, я на работе, – он произносит громко из-за музыки. – Как-нибудь в другой раз и, может, в другом месте.

Улыбаюсь сквозь слезы и просто киваю. Он стоит рядом, и мы оба смотрим на сцену. Тапочки на моих ногах качаются под музыку. Я подпеваю, изредка поглядывая на Ромку. А он будто не замечает и задумчиво смотрит вперед.

Я счастлива, здесь и сейчас, и совсем не важно, что будет потом.

Даже если потом – наступит конец света.

Последний аккорд под радостные крики публики. От этого немного грустно. Ленка, похоже, меня бросила, подруга называется! И Сашки не видно. Не мог же он сбежать с работы вместе с ней. Или у них здесь позволительна такая безответственность?

Ромка наклоняется ко мне:

– Я сейчас рассчитаюсь с ними и вернусь, помогу дойти, – он машет бармену, а я, кивнув, смотрю на Лешку, который обслуживает двух людей и ставит перед ними разные напитки.

Может, он знает, где Ленка?

К Ромке подходит другой бармен.

– Сделай для девушки глинтвейн, пожалуйста, – Ромка просит и, направив взгляд на меня, добавляет. – Безалкогольный!

Абьюзер!

Алкоголь бы мне не помешал, хотя бы капля, чтобы немного расслабиться и не переживать насчет дома.

Бармен кивает, принимается за дело, а Ромка мечется взглядом между мной и группой на сцене.

– Подождешь? Отвезу тебя.

– Ты можешь взять у них автограф для меня? Я ради этого пришла сюда с подругой. Подожду тебя в комнате, может, смогу Лене дозвониться.

– Без проблем, – он подает мне руку и помогает слезть со стула. – Сама найдешь или попросить, чтобы проводили? – он снова озирается на сцену. – Мне правда нужно ненадолго сбежать! Работа.

– Сама, – с пониманием киваю.

– Отлично! Не торопись, я где-то на полчаса, – он окликает бармена. – Принесешь девушке в мой кабинет?

Бармен кивает и внимательно меня сканирует. Ромка, подбадривая, касается моего плеча и уходит к группе, а я, шаркая тапками, направляюсь к гардеробу. Никита делает вид, что меня не знает. Он проходит мимо, специально так близко, что задевает плечом. Дурак! Видит же, что хромаю. Я могла упасть!

Провожаю его недовольным взглядом и показываю женщине в гардеробе бумажный браслет на запястье со своим номером. Она его рвет и отдает пальто. Прихрамывая, шлепаю в сторону туалетов.

Уже все равно, как я выгляжу, хотя думаю, что в этих желтых резиновых тапочках смотрюсь не очень. Не хватает такой же шапочки на голове для полного краха и приглашения в программу «Снимите это немедленно».

У туалетов компании обсуждают концерт, а я стараюсь на них не смотреть, притворяюсь, что я – не я, пялюсь на тапки и шуршу мимо.

Я не Верона. Я – подбитая ворона.

Но до меня никому нет никакого дела.

Захожу в Ромкин кабинет и, отодвинув здоровой ногой свою обувь, устало опускаюсь на диван. Беру телефон в руки.

От мамы снова пропущенные. Разблокировав экран, набираю подругу. Долгие гудки, и, о чудо, она берет трубку:

– Ну, наконец-то! – с кем-то хохоча, Лена отвечает моей заготовленной фразой.

Я молчу. Хочется столько ей всего рассказать, но боюсь, что Ромка появится в дверях и услышит.

Ленкин голос внезапно становится взволнованным:

– У тебя все в порядке? Ты где, Верон? С Кариной?

– Нет, она ушла домой, потому что я… – усталым голосом бормочу, хочу снова назваться вороной, но что-то слишком много сегодня черных птиц. – Ходячая катастрофа.

Ромкино определение звучит не так обидно.

– А я счастливый пельмень, – она шепчет в трубку и хихикает. – Так ты еще не дома?

– Нет, я в баре, а ты где? Бросила меня… – хочется плакать, вспоминая свой вечер.

– Я с масиком, но если что – у тебя ночую.

– А как же его работа? – удивляюсь, почему его отпустили.

Слышу на заднем плане нетерпеливый голос Сашки.

– Он отпросился, и мы уехали. Я тебе звонила… а теперь мы катаемся по городу, – она снова добавляет шепотом, повизгивая. – Я так счастлива!

Сашка ворчит, и подруга, извиняясь, спрашивает:

– Мне пора, Верон. Ты же не обидишься?

Я молчу.

– У тебя точно все нормально? Сама доберешься?

– Да, – отвечаю сухо.

Не хочу портить ей вечер и ночь своими проблемами. Пусть хоть у кого-то сегодня будет радость.

– Отдыхай, я тебя прикрою, моя лучшайшая.

Вздыхаю и отключаю телефон, не дождавшись ответа. В дверях появляется бармен с глинтвейном. Улыбаясь, он ставит стакан на столик и лезет в карман, достает пачку «Скиттлс».

– Вот, от Романа, – парень кладет упаковку рядом с кружкой.

В детстве я обожала «Скиттлс», эти разноцветные кислые камушки, но, похоже, переела. А может, просто внезапно выросла, когда наша с Ромкой дружба закончилась.

– Спасибо, – грустно улыбаюсь и, смущаясь, убираю прядь от лица.

Бармен уходит, а Ромки все нет. Маме звонить боюсь. И домой боюсь. Но если не приду, то она будет волноваться. Наверное. А если я правда на самом деле никому не нужна и меня просто все жалеют, делают вид, что любят? Что-то я совсем раскисла, и слезы снова просятся наружу.

Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят сильнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.

Возможно, завтра Карина остынет, переспит все, а я буду страдать, но делать вид, что забыла ее слова. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.

Ее.

Родителей.

Всех!

Боже, я и правда жалкая!

Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.

– Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.

…или что там притупляет боль?

Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе. Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю поверх пиджака пальто. Чувствую слабость и почему-то мороз. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу так немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю с ногами на диван, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.

Всего пять минут, и я пойду.

Кто-то щелкает меня по носу. С трудом разлепляю веки. Ромка сидит на корточках и машет перед лицом ладонью.

– Э! Ты чего? Яйца высиживаешь?

Он усмехается, но мне не смешно.

– Почему так холодно? Ты проветриваешь? – Щурясь, смотрю на открытую дверь, на сумку, на диван, столик. Губы сушит и во рту Саха́ра. – Дай попить! – прошу его, мечтая о воде.

Ромка хмурится, всматривается в мое лицо. Он протягивает руку к столику за кружкой, а затем подносит ту ко мне, и я, высунув кисть из-под пальто, беру остывший глинтвейн.

– Ну-ка, дай посмотрю, – Ромка привстает и, как моя мама, касается губами лба. – Все ясно. Ты горишь.

– А который час? – спрашиваю так, будто это важнее моей возможной температуры.

Вынув телефон из заднего кармана, Ромка активирует экран:

– Начало первого.

– А-а-а. Это не простуда, – тяжело вздыхаю. – Я просто превратилась в тыкву…

– Похоже, еще и бредишь, – он улыбается и снова трогает лоб, но ладонью.

– Мне надо домой, Ром. Мама, наверное, сильно волнуется.

– Да, она звонила, когда зашел, но ты дрыхла, – он чешет кончик носа, – и я ответил, прости. Сказал, что ты у меня.

– Ты совсем?! – в ужасе распахиваю пальто и опускаю ноги на пол. – Она и так думает, что я гулящая! Еще и тебя в ее списке моих ухажеров не хватает! Зачем?

Смотрю испуганно в его синие, океанские глаза и снова начинаю презирать.

– Успокойся! Я же пошутил… – он смотрит так, будто оценивает меня по проститутошной шкале, какая я: элитная или не очень. – Я просто сказал, что все с тобой в порядке, чтоб не волновалась. Обещал привезти через полчаса. И, похоже, мне снова за тебя влетит от тети Светы, потому что ты явно не в порядке.

– Но ты же не виноват, что я катастрофа, – успокоившись, вяло шевелю губами. – Я Ленку прикрою и тебя тоже, раз меня некому… всё равно мне сегодня светит большая звездюлина.

Пытаюсь улыбаться и снова кутаюсь в пальто, смотрю сонными глазами. Раздражает не только яркий свет, но и его красивая улыбка.

– Я возьму пуховик, прогрею тачку и поедем, хорошо? – Ромка поправляет мне пальто и, постоянно оглядываясь, выходит из своего кабинета.

Допиваю остатки напитка и терпеливо жду соседа. Пешком я точно не дойду. Из коридора до сих пор доносятся музыка, голоса. Бар работает до двух.

Ромка появляется в дверях с объемным желтым пуховиком в руках. Похоже, желтый – его любимый цвет.

– Снимай пальто и надень пуховик, будет теплее.

Ромка подходит и помогает сменить шкурку. На моем лице блаженная улыбка, но слабость присутствует. И правда теплее.

– Ты похожа на Пикачу, – он смеется и снова легонько щелкает меня по носу.

– Пика-пика! – изображаю вялого покемона и с трудом улыбаюсь.

Ромка поправляет на мне тапочки, сворачивает пальто и, подняв ботильоны, помогает встать с дивана.

– Держи.

Я просовываю кисть в ручку сумки и прижимаю к себе объемный коричневый комок плотной ткани. И вдруг Ромка поднимает меня на руки и смотрит в глаза с какой-то давно забытой нежностью.

Мое сердце, как взбесившийся метроном, чеканит ритм.

– Домой? – он вскользь улыбается.

– Может, я пойду сама?

Спрашиваю больше из вежливости. Может, я и не такая легкая, как о себе думаю. Хотя готова температурить чаще, если он будет брать меня на ручки.

– Ага, в тапочках?! Пика-пика?

И ничего я не сумасшедшая… разве что чуть-чуть.

– Ладно, неси меня… раз тебе охота таскать тяжести, – прижимаюсь к нему и опускаю голову на плечо. Рома выходит в коридор и быстрым шагом движется к выходу. – А ты не замерзнешь в одной рубашке? Давай я отдам тебе хотя бы твой пиджак?

Хочу поднять голову, но слабость в мышцах не дает, и поэтому носом утыкаюсь ему в шею.

– Ты кипятковая. Не переживай, я не успею, – Ромка смеется и боком толкает тяжелую дверь черного хода.

Я не чувствую мороза в куртке, но уверена, его спина замерзла, поэтому вытягиваю свободную руку и, пока он несет меня до машины, касаюсь и растираю его там, где могу дотянуться.

– Не надо, Веро́н… щекотно. А то вместе распластаемся.

Ну и ладно! Не хочешь как хочешь… Мог бы и воспользоваться моей слабостью, потому что это первый и последний раз, когда я могу себе такое позволить.

Ромка подносит меня к тарахтящей машине, снимает сигнализацию и открывает пассажирскую дверь, ставит на ноги.

– Садись быстрее и не забудь пристегнуться, – он забирает у меня вещи и кладет их на заднее сидение, закрывает двери.

Я послушно выполняю просьбу, пристегиваюсь и слежу, как он спереди обходит машину, а затем садится за руль.

Бросив на меня короткий взгляд, Ромка переключает передачу, и машина трогается с места.

– Можешь вздремнуть пять минут, пока едем.

– Хочу… но не хочу, – обвожу взглядом его правильный профиль. – Ты надолго вернулся?

– Насовсем, – он отвечает сухо и следит за пустой дорогой. – А что?

– А я, наоборот, хочу уехать отсюда.

– Куда? В столицу?

– В Италию! – произношу с гордостью за свою мечту. – Там всегда тепло, море и солнечные парни.

Он смеется и поглядывает на меня, но внимательно следит за дорогой.

– И что манит больше? Море или парни?

– Солнце, краски.

– Ну, этого и у нас полно. Летом.

– Всего лишь три месяца в году, а там почти круглый год…

Мечтательно говорю и вижу наш серый двухэтажный барак. Мечты сразу лопаются, как мыльные пузыри, и остается пресное ощущение предстоящих люлей.

Ромка паркуется на обочине напротив нашего подъезда и с сочувствием мне улыбается:

– Пошли проигрывать бой? Выше нос, Пикачу!

Я тяжело вздыхаю и открываю дверь, поднимаю взгляд на наши окна.

В спальне родителей горит ночник, и вижу, как мамин темный силуэт подходит к окну. Лучше бы это был папа. Он не такой страшный в гневе, как мама и Карина. Поворчит, а потом обнимает, вроде и не ругал совсем. Мама же несколько дней может распиливать осуждающим взглядом.

Санта Клеопатра, пошли мне побольше мужества и пофигизма!

– Подожди, я тебя до подъезда донесу, – Ромка открывает свою дверь.

– Лучше я сама… Там мама шпионит в окне.

Глянув вверх, он улыбается:

– А. Ну, ладно. Но все равно провожу.

– Если не сложно, – шепчу в ответ. – При тебе она не будет на меня кричать. Ну, может, разве что подзатыльник прилетит.

Теперь Ромка смеется:

– Весело у вас.

– Угу… обхохочешься!

Он берет мои вещи с заднего сидения и, протянув свободную руку, помогает выйти из машины. Мышцы ломит, а слабость в теле убивает.

Придерживая меня за локоть, Ромка помогает доковылять до подъезда. Я поглядываю на наше окно: силуэт мамы исчезает – наверное, уже возле двери караулит.

Мы заходим внутрь и поднимаемся по нашей кошмарной лестнице, и тут у меня начинается приступ истерического смеха. Похоже, это нервы или чувство безысходности сковырнуло пробку печали. С каждой ступенькой я вспоминаю свое грандиозное падение на Ромку, его испуганное лицо и свои душераздирающие вопли.

– Тише! Ты чего? – сосед не понимает, что со мной происходит, и сам заражается смехом. – Сейчас всех разбудишь, сумасшедшая.

Мы подходим к нашей двери, а я никак не могу успокоиться, но вдруг она открывается, и мое веселье растворяется. Вот как корова слизала! Я плотно сжимаю губы и виновато смотрю на маму, которая почему-то терзает взглядом Ромку, а не меня.

– Теть Свет, вы не подумайте, Вероника трезвая, я за этим следил. Но у нее, кажется, высокая температура.

Я спешно снимаю с себя его вещи: пуховик и пиджак, сую ему в руки, забираю при этом свои и взглядом показываю «не надо, это бесполезно». Звездюлей мне не избежать.

– Спасибо, – грозным тоном отвечает мама Ромке и запускает меня в квартиру. – Спокойной ночи, Роман!

Она захлопывает перед ним дверь.

Совсем невежливо, мам! Могла бы ему чай предложить за мое спасение. Удивленно смотрю на ма, а она в своем репертуаре – руки в бока и взгляд суперженщины, испепеляющий в одно мгновенье.

Ну, нет так нет!

Смиренно вешаю пальто, стараясь избегать молний из ее глаз, и, прихрамывая, спешу в свою комнату.

– А с ногой что?

– Ничего… Просто подвернула.

Опустив виновато голову, захожу в темноту и, не включая ночник, переодеваюсь в теплую пижаму. Мама стоит в проеме, как статуя Мадонны, в ореоле света из коридора.

– Ладно, утром поговорим. Ложись спать.

Сердито глянув, она уходит на кухню. Я же залезаю в свою небольшую кровать у шкафа и стены напротив окна, под свое тонкое, но теплое ватное одеяло.

Карина дрыхнет на диване.

Наконец я дома!

Хорошо, что мама решила сейчас меня не мучить. Но от таблетки и ласковых поглаживаний по голове я бы не отказалась. Меня все еще трясет, но я стараюсь не шуметь, не доставлять больше хлопот. Поэтому поворачиваюсь к стене и взглядом обвожу рисунки на обоях: при лунном свете они совсем другого оттенка.

Мысли о своей никчемности и ненужности борются со сном и слабостью в теле. До меня внезапно доходит понимание, что Карина могла и не врать. Зачем ей это? Неправда не может убить, причинить боль, а вот правда вполне. Особенно если есть подтверждение.

А какое подтверждение ее правды?

Что я не похожа на родителей? Но на папу же чуть-чуть.

Чуть-чуть не считается – так всегда говорит Ромка.

Задумчиво обвожу пальцем узор на стене.

Фотографии!

Раньше я как-то не задумывалась об этом, но… у меня нет фотографий с родителями, где я совсем младенец. У Каринки есть, а у меня нет. Только те, где мне три года, а ей уже четыре. Значит, она могла помнить тот момент, если меня действительно забрали из детдома.

А зачем им я? Разве они не могли сами родить второго?

Не понимаю и не хочу понимать!

Слышу мамины шаги в коридоре, она идет в свою комнату и закрывает дверь. Мама меня даже не поцеловала перед сном, проигнорировала Ромкины слова про высокую температуру – или сильно злится, или ей все равно. Всем все равно. Если заболею и умру, наверное, все будут счастливы, прыгать от радости вместо слез.

Каринка, что все внимание будет ей.

Родители – одним ртом меньше, и в два раза меньше вещей покупать. Никита возрадуется, что сама природа мне отомстила, а Ромка… не знаю, почему он будет счастлив. Но верю, что будет. Особенно когда узнает, что это я пустила слух про бабулек.

Всем будет хорошо, если меня не станет.

Боже, опять я себя жалею!

Превращаюсь в нытика Никиту.

Надо выпить аспирин и заснуть наконец, а завтра прямо в лоб спросить: родная или нет? Не мучить себя сомнениями. И если родная, пусть Каринку грызут муки совести, а если нет – мне же лучше!

Сбегу, не оборачиваясь, в Италию!

Мое утро началось в обед. Ночью мама пару раз сбивала температуру, и столько же раз я переодевалась, потому что одежда становилась мокрой, хоть выжимай.

Я собиралась спросить ее прямо, но так и не решилась.

Карина специально ходит туда-сюда и гремит всем, чем можно, чтобы я поскорее проснулась. А я уже, но пятнадцать минут назад. Просто лежу, отвернувшись к стене. Не хочу ее видеть. Ничего не хочу. Даже шевелиться. Хочу тихо лежать и рисовать глазами. Мне уже лучше, и с по́том вышла вся простуда.

Карина снова влетает в комнату, чувствую ее дыхание у своего лица:

– Там твой Ромашка уже всё печенье съел, – она шепчет на ухо. – Ты долго еще будешь валяться? Если не встанешь, то будешь пить чай без ничего.

Я резко открываю глаза:

– Он здесь?

Карина опускает перед моим носом карточку с автографом вчерашней группы и подписью, что он для меня.

– Готова забрать ее за временное перемирие.

– Нет, это мое!

Хочу выхватить, но она убирает руку. Зря я, что ли, вчера столько страдала? И морально, и физически. На мгновенье улыбаюсь, но делаю грозный взгляд и поворачиваю голову:

– Ты же меня ненавидишь?

– Ой, можно подумать, ты поверила. – Карина цокает и кричит в сторону двери. – Рома, она проснулась! – но тут же снова наклоняет голову и шепчет. – А он и правда шедевр.

Смотрю в сторону двери: силуэт Ромки маячит в проеме, он не решается зайти в девчачью комнату.

– Карина, ты нас не оставишь на пять минут?

На пять?

Не на одну, а на пять?

О чем нам говорить целых пять минут?

Карина кивает, сидя на моей кровати, и, помедлив, делает мне замечание полушепотом:

– Никита всё равно круче!

Так и думала. Она уже не злится, а я из-за нее вчера себя чуть не похоронила. Классика наших отношений!

Карина выходит из комнаты, а Ромка, наоборот, заходит, плотно закрывая дверь.

– Не забывайте, что родители дома! – слышим Каринкину усмешку и мамино замечание ей, чтоб не лезла, куда не следует.

Я сажусь на кровати, подтягиваю к горлу одеяло и поправляю волосы.

– Могу присесть? – Ромка указывает на освободившееся место в ногах.

Киваю.

Он сдвигает простынь с сердечками, садится, смотрит на меня. Начинает разговор банально и вежливо:

– Привет. Как ты? Как нога?

– Нормально, – неуверенно отвечаю, не понимая цель визита, прячу глаза под рукой, которую выставила козырьком.

Вчера Ромка оказался в тему, а сейчас – совсем не очень. У меня засаленные волосы, еще не умывалась – такой меня видели только родственники, и то самые близкие. Даже Ленок меня знает только с макияжем и прической. Если сейчас ее сюда привести, она будет меня искать, наверное.

Ромка продолжает молча смотреть, и я не выдерживаю пристального внимания с его стороны:

– Ты меня смущаешь. Пришел поглазеть, какая я страшная?

– Нет, – он несмело улыбается. – Просто зашел узнать, как твое здоровье, отдать автограф и прикрыть.

– Прикрыть?

– Ну, ты вчера сказала, что тебя некому прикрыть.

– А! Я, наверное, бредила. Вроде все обошлось. На меня не кричали, не били и даже поили чаем. Тебя, говорят, тоже, – украдкой смотрю на дверь, и между нами снова нарастает неловкое молчание, поэтому я добавляю: – Значит, прикрыл?

Интересно, что же он такого сделал, на что готов ради меня?

– Думаю, да, прикрыл.

– За чаем обсудил с мамой ее любимых турецких актеров?

Улыбаюсь плотно сомкнутыми губами.

– Это да, – он усмехается в ответ. – В общем, я сказал, что…

– Подожди! – я внезапно его прерываю, выпрямляюсь на кровати и прикладываюсь ухом к стене, глядя Ромке прямо в глаза.

Карина, зараза, подслушивает в зале, даже громкость телевизора убавила. Шпионка!

– Давай пересядем на диван? – неестественно улыбаюсь и машу в сторону.

Ромка кивает, а я, совершенно забыв, что на мне давно не пижама, а просто футболка выше середины бедра, которая прикрывает только то, что необходимо, но никак не мою скромность, отпускаю одеяло и, прихрамывая, семеню до дивана.

Ромка кряхтит за спиной. Он берет одеяло, подходит и протягивает мне, тут же отворачиваясь в сторону.

– Я тут сяду?

Стараясь не смотреть, как я кутаю ноги, сосед вальяжно садится в кресло, а я прячу довольную улыбку. Все-таки посыпались его крошки! Но мне уже все равно.

Я, как индианка в сари, сажусь напротив него на диван и уверенно смотрю в глаза. Он на моей территории, обезоружен. Нет ничего приятнее на свете, чем щёки Ромки в красном цвете.

Шекспир – гений! Можно любую чушь под него срифмовать.

– Так и что ты сказал маме, как ты смог меня прикрыть, мой ры… – окончание «царь» получается неуверенно тихим в момент, когда понимаю, что ляпнула.

Он недоверчиво щурится, будто раскусил мою актерскую игру в роковую женщину.

– Я убил двух, а может, и больше зайцев. Сказал твоей маме, что мы встречаемся: поругались в баре, и ты в отместку поцеловалась с этим… как его? Ну, кретин который. И так увлеклась, что подвернула ногу. Но под вечер мы с тобой помирились. Поэтому – мир, дружба, жвачка.

Он говорит эти слова, а у меня всё сквозняком проскакивает через уши. Индианка во мне изображает непреднамеренное удушье одеялом, как в ужасных индийских блокбастерах.

– Че? – единственное, что могу ответить.

– Твоя мама сразу успокоилась. Потому что – что?

Все еще не догоняю ход его мыслей и, вообще, всю эту дурацкую инициативу, поэтому просто вопросительно и широко раскрываю глаза, жду продолжения.

– Первое и единственное – ты всегда под присмотром.

Похоже, это у него проблемы с головой. Что он несет?

– Твои плюсы. – Ромка продолжает, загибая пальцы по одному. – Я отвожу и привожу тебя со школы, ты опять же под присмотром; второе, все концерты в баре для тебя всегда бес-пла-тно. Также ты можешь делать что хочешь, а я тебя всегда прикрою, потому что ты якобы будешь со мной. И третий, и самый жирный плюс во всем этом – я готовлю тебя в театральный. Гениально?

Про театральный ему мама проболталась? Ромка откидывается на спинку кресла и, довольный, ждет моего ответа.

– Нет… нет. И нет! А меня не надо было посвятить в свои планы по моему прикрытию? Мне что, теперь врать родителям?

– Вообще-то я тебе утром писал, но ты не ответила. Подумал, что тебя наказали, забрали телефон, и, как мужчина, взял все в свои руки.

– Вообще-то я тебя об этом не просила и почти при смерти лежала в постели и спала! Я даже не в курсе, что у тебя есть мой номер! – стараюсь орать на него шепотом. – И почему вдруг такая благосклонность ко мне, а?

Ромка зависает на доли секунды:

– Потому что… Марамушта! – он неожиданно пучит глаза, но тут же выдыхает и, наклонившись ко мне, смотрит своим синим, озерным, океанским взглядом. Протяжно выдыхает. – Ладно, мне нужна твоя помощь.

Я отстраняюсь, в удивлении хмурю брови. Понятно! Вот она, вся его благосклонность: корысть называется.

– В общем, вчера какая-то… даже не знаю, как поприличнее ее назвать. Пустила слух о том, что я из этих, как их… язык не поворачивается. Что я… – его так и козявит от попыток подобрать слова. – Что я… – он снова делает над собой усилие, рычит, а после, кривляясь, шипит. – Что я альфонс! Сплю с бабками за бабки… Понимаешь?

– Не-ет… – делаю вид, что вообще не понимаю, о чем он, и эта какая-то точно не я. – И что?

– А то, что я всю жизнь выстраиваю образ правильного пацана. Прямо пацанского пацана. Пашу как конь, понимаешь?! А из-за какой-то… – он надувается, как фуга, в бешенстве растопыривает ноздри. – Я теперь для всех альфонс!

Боже, сколько у нас, оказывается, общего…

Я распутница, он жиголо – нашли друг друга два одиночества.

– Да меня с утра замучали дурацкими мемами, – он вскакивает с кресла, достает из заднего кармана свой телефон и показывает картинки.

Они и правда смешные! На них к счастливой бабульке приставлена Ромкина довольная физиономия и подпись: «Ромочка снова взялся за старое». Хрюкнув от восторга, я улыбаюсь, но тут же замечаю недовольный взгляд соседа и делаю серьезное лицо – глубоко понимающее, но не одобряющее проблему.

– В общем, я всем сказал, что это не может быть правдой, потому что мы с тобой вместе. Ты официально теперь моя девушка.

– Что? – я тоже вскакиваю с дивана, совсем забыв про лодыжку, и осуждающе на него пялюсь. – Нет, нет и нет! Почему вообще я, а не твоя вчерашняя? У нее неплохо вроде получалось!

– Не, она не подходит… она старая.

– Пфф! Да вы зажрались, Ромео! Старая? Я тогда тоже… мне уже восемнадцать.

– Но мозгов у тебя лет на пятнадцать.

– Чего?!

– Не так выразился… Верон, я хотел сказать, что ты такая вся невинная, местами наивная…

– То есть я дура, да? – так и хочется врезать, но я лишь шиплю. – Найди себе другую дуру.

– Я не так хотел сказать… Ту девушку никто не знает… А ты молодая, красивая, и половина поселка по тебе слюни пускает.

Спасибо, конечно, за комплимент, но…

– И что? – все еще не понимаю, что к чему.

– Ну… если я буду с тобой, то ни у кого не будет сомнений, что я не альфонс, понимаешь? Ты не богата, а я с тобой – с самой Веро́ной!

Санта Клеопатра!

Звучит, будто я сама Клеопатра. Приятно, но…

– Нет!

– Почему? Ты только выигрываешь!

– Во-первых, ты меня бросил шесть лет назад.

– Я тебя не бросал! – он делает огромные глаза.

– Бросал!

– Нет!

– Да!

Еще слово, и я точно ему врежу! Конечно, он не знает, как я страдала и ненавидела. Ему не понять мои чувства. В дверь стучат, и мы машинально, синхронно кричим: «Занято!» Но бестактная Карина все равно заходит. Улыбаясь, она бегает взглядом от меня к Ромке:

– Мне надо телефон забрать, – извиняясь своим приторно неестественным писклявым голоском, Карина проходит между нами за своим мобильником к столу.

От нас с Ромкой искрит, и есть вероятность, что на обратном пути сестру шибанет током и отбросит на несколько метров. Она снова протискивается между нами и, натянуто улыбаясь, добавляет:

– Можете продолжать.

Ромка следит недовольным взглядом, как закрывается дверь:

– Я тебя не бросал, – он повторяет со свистом и шипением, перенаправляет искры из глаз на меня. – Я не мог бросить ту, с кем даже не встречался. Пика-пика?!

Сверкая возмущенным взглядом, Ромка крутит указательным пальцем у своего виска.

Сомнительно, но… ладно!

– А во-вторых, – продолжаю нагло смотреть ему в глаза, – я другому отдана и буду век ему верна, понял? Поэтому спать с тобой, даже в своих кошмарах, только потому, что тебе надо кому-то доказать, что ты нормальный, – не бу-ду!

– Не ве-рю!

Не понимаю, это он сейчас про что: как режиссер про мою актерскую игру или не верит, что я с ним спать не буду? Или что у меня кто-то есть?

– Нет, ну… сейчас у меня никого нет… но моим первым и единственным мужчиной не будет кто-то отсюда. По-твоему, я зря выстраиваю международные отношения и сижу на сайте знакомств? Выйду замуж за итальянца и уеду отсюда в солнечную Италию.

Ромка прыскает искусственным смехом:

– За того Марко, любителя ветчины? Самой не смешно?

– За Марко, или Фабио, или Антонио – у них много красивых имен. Но это совсем не твое дело, кому я отдам свою честь. Понятно?

Ромка больше не смеется и сканирует меня, плотно сжав губы. А я стою обезоруженная, смотрю на них и на то, как играют желваки на его скулах. По ногам дует, и поэтому, немного остыв, наклоняюсь к одеялу. Там за дверью родные, наверное, стоят с семечками или попкорном и слушают наши разборки в духе маминых любимых сериалов.

Ромка тоже остывает и, помогая поднять, берет меня за руку:

– Верон. Мы ненадолго. Поступишь в театральный, и спокойно разбежимся. За это время все поймут, что все это дурацкие, ничем не обоснованные слухи, и я заодно найду эту… – он жадно втягивает ноздрями воздух, – с языком без костей!

Смотрю, сглотнув подступивший ком: она перед тобой, мальчик.

– Я с тобой спать не буду, – повторяю шепотом.

– И не надо! – Ромка воодушевляется, понимая, что почти уболтал меня. – Для этого я найду кого-нибудь.

– Но! – выставляю перед его носом указательный палец. – Чтобы ни я, ни кто-то другой не знал. Мне не нужна репутация той, которой изменяют направо и налево, еще и с бабками.

– Ну, какие бабки, Верон… – Ромка терпеливо шепчет, а я довольно улыбаюсь, что сумела его задеть.

– И я имею право общаться на сайте знакомств с итальянцами.

– Вообще без проблем, – он заметно оживляется. – Если хочешь, могу даже помочь выбрать того самого, кому навеки отдана.

– Сама как-нибудь разберусь.

Смотрю внимательно, прищурившись. Пугает, если честно, вся эта идея.

– Опять же, это будет для тебя отточка актерского мастерства. А? Сплошные плюсы, – он протягивает руку для рукопожатия. – Мир, дружба, жвачка?

«Зачем продавать то, что давно уже продано, сладкий?» – усмехаюсь в уме, а сама боюсь того момента, когда он узнает, что слух пустила я.

Жму неуверенно руку и мысленно снова себя хороню.

Поступление в театральный и бесплатные концерты – самая вкусная наживка!

Он крепче сжимает мне руку, трясет с довольным лицом.

Еще немного, и уписается от счастья. Ты ж мой сладкий! Даже не представляешь, какая жизнь тебя ждет! Что ты потерял за эти годы моего одиночества… Будешь наверстывать в экспресс-режиме.

Убираю руку. Уже штормит: и от тряски, и от его наглой симпатичной мордахи.

– А сценарий? – смотрю на него и тру покрасневшую кисть.

– Сценарий? – Ромка зачем-то обратно садится в кресло, а я стою.

Мне уже жарко от его изучающих взглядов и ватного одеяла. Надо закругляться, хочу в душ.

– Да. Что говорить, как себя вести в тех или иных ситуациях? Вдруг у людей возникнут вопросы? А они возникнут!

– Зачем тебе сценарий? Это же жизнь, детка! Импровизируй.

Он улыбается, сверкая идеальным рядом зубов, сидит нога на ногу, ну прямо режиссер Якин.

– То есть, если меня спросят, какой у тебя червячок, – я скрючиваю указательный палец на слове «червячок», – такой? – и, как рыбаки хвастаются уловом, отпускаю одеяло и раскидываю руки. – Или такусенький, – сужаю их до размера спичечного коробка. – Я могу импровизировать?

Рома снова раскрывает широко глаза, и, зависнув на несколько секунд то ли от моего внезапного полуобнаженного вида, то ли от самого вопроса, тяжело выдыхает. А после сдвигает брови и трет пальцами образовавшиеся складки на лбу:

– Как. Все. Запущено. – Ромка убирает руку и, как болванчик, качает головой. – Червячок? Ты серьезно? Вообще-то у него есть официальное название, и даже юридическое.

Не понимаю его удивление. А как я должна его называть: господин, мистер или сеньор?

– Не-не-не! Даже слышать не хочу! – закрываю уши, когда он встает с места, и, предчувствуя его издевки, брезгливо зажмуриваюсь.

Через мгновение я чувствую его дыхание совсем рядом, у виска, но боюсь открыть глаза. Ромка убирает мою руку и голосом с хрипотцой шепчет на ухо это резкое слово. Он будто мне им уши сейчас отрезал. Щеки вспыхивают настолько, что можно жарить на них тосты.

Боже, как же хочется есть!

В животе урчит, я слышу Ромкину усмешку и открываю глаза.

– Как ты вообще собираешься поступать в театральный, если обычное общеизвестное слово вгоняет тебя в краску? А? – он вскользь касается щеки и смотрит на меня как на ходячее недоразумение.

– Ты мне поможешь! – отворачиваюсь на мгновение к окну, в обиде прикусываю нижнюю губу и перевожу пронзительный взгляд на него.

Он отступает и довольно улыбается:

– Ладно, будет тебе сценарий! Вечером скину. А тебе задание: записать на диктофон слово «ч-л-е-н» с разными склонениями и интонацией… большой, упругий, умопомрачительный и так далее… и, как мантру, слушать и повторять в день по несколько раз. Я проверю, – он перестает улыбаться и серьезно смотрит в глаза. – Иначе тебе никто не поверит! И мне соответственно. Тебя вообще ничего не должно смущать, если ты рядом со мной.

– То есть для всех ты будешь четкий парень, который поймал меня в сети, а я «распустила Дуня косы» – сразу раздвинула для тебя, такого распрекрасного, ноги? Как-то не так ты мне только что все это рекламировал!

Начинает раздражать его уверенность в победе.

Или я просто очень голодная?

– Нет, наоборот. Для всех ты должна быть такой же недоступной, но потому, что теперь – моя. В остальном зона ответственности на мне. Но для поступления ты должна вообще ничего не стесняться. Понимаешь? – Он скользит по мне взглядом, а затем снова смотрит в душу. Я машинально складываю руки на груди, а Ромка качает головой и ехидно улыбается. – Ну ничего, мы это исправим.

– Ты настолько в себе уверен?

С вызовом поднимаю бровь, а сама боюсь опустить взгляд, чтобы не увидеть то, что вчера заметила… его желание, когда застала беднягу врасплох. Только уже от меня, потому что снова искрит, но совсем по-другому, медленно и очень опасно. Одно неверное движение рукой, взглядом или губами. Хвостик зажженного динамита подбирается к обоим. Я это чувствую. Еще немного, и наступит: «Бум! Ба-а-да Бум»!

Ромка молчит и смотрит своими океанскими глубокими глазами, а потом внезапно переключается:

– Ладно, мне пора. Сценарий сам себя не напишет, да и вечером работа.

Он перешагивает одеяло и огибает диван, направляясь в сторону двери, а я стараюсь не смотреть ему вслед.

Похоже, голуби только что выплюнули мне обратно в лицо мои крошки. Ромка открывает дверь и бросает задумчиво напоследок:

– Вечером напишу… или позвоню. Выздоравливай.

Он уходит, а я поднимаю одеяло и, накрывшись с головой, падаю на диван калачиком.

Мне нужен свой сценарий на то время, когда он рядом!

Я выхожу из душа с чалмой на голове, в свежей футболке и шортах, почти не хромаю. Наконец я чиста от болезненной скверны. Надеюсь, что родители не слышали, как я повторяю юридический синоним червячка в разных интонациях и склонениях.

Ромка прав: если я всего буду стесняться, то как бы он меня ни готовил – я могу провалиться. В квартире стоит невероятный аромат жареного фарша, томатов и специй. Такой, что мой голодный желудок мгновенно отзывается урчанием. Мама накрывает на стол. Каринка помогает и хихикает, когда прохожу мимо кухни в сторону комнаты. Это не очень хорошо! Особенно если она вдруг все слышала. Будет до старости потом вспоминать. Я ее знаю!

Захожу в нашу комнату и беру телефон: так и не посмотрела, действительно ли мне Ромка утром писал и писала ли подруга. Может, она уже дома и больше не нужно ее прикрывать. Или задерживается.

Я открываю мессенджер. Писали оба: Ленка о том, что уже дома и как она счастлива, а Ромка со своей идеей прикрытия.

Записываю его номер в контакты.

И как его обозвать: сеньор червячок или режиссер Якин?

Хихикаю. Червячок Якин. Тыкаю по буквам.

Мама зовет обедать.

Обожаю болоньезе. Накручиваю на вилку спагетти, слюнки так и текут. Вообще, у нас не принято лезть во внутренний мир каждого, пока сам не откроется, но маме дается это тяжело. Она почему-то считает, что красивые истории любви только в кино, а в жизни все как у всех – быт, привычка. И если что-то у кого-то хорошо, то это всегда очень подозрительно.

– Рома отличный парень! Рада, что вы через столько лет решили быть вместе, – странно, что она вообще это сказала. – Но будь начеку, все-таки он старше. У взрослых парней только одно на уме.

А вот это в ее стиле. Папа кряхтит от этих слов. Уже что-то! Обычно он молчит и с аппетитом уплетает приготовленный мамой обед. Папа в нашей семье как домашнее привидение. Знаем, что он есть, но почему-то особо не замечаем.

Возможно, потому что он мягкий и добрый, а с нами надо построже, – так говорит мама, которой так говорила бабушка и еще несколько женских поколений до. Иногда мне кажется, что мы – еврейская семья. У нас все передается по материнской линии: и золотые коронки, и напутствия.

Коронки до сих пор лежат, как приданое.

Санта Клеопатра, пусть Каринка первой выйдет замуж, умоляю!

Хихикнув в уме, смотрю на сестру. Она шумно втягивает длинную спагеттини, которая оставляет на ее губах томатные разводы. Карина облизывается. Смешная.

Когда мамина тарелка пустеет, она встает из-за стола и направляется к плите:

– Кто будет добавки?

– Я! – синхронно отвечаем с сестрой.

Мама поворачивается. Ее нежный взгляд почему-то обращен только на Карину:

– Неси тарелку, моя принцесса, – она с ней сюсюкает, как в детстве.

Победно мне улыбнувшись, сестра чешет до мамы.

А я?

Я тоже принцесса! Меня что, опять никто не слышит?

Аппетит пропадает, и улыбка тоже. Откладываю вилку и разочарованно наблюдаю за их обнимашками, за тем, как мама, заботливо глядя на сестру, возвращает ей тарелку с новой порцией.

Раньше мне казалось это нормальным, что она чаще обнимает Карину, чем меня. Что чаще называет ее ласковыми словами, чаще заботится о ней, а я так, между делом или по остаточному принципу. И сейчас, после слов Карины, будто в темном зале включили софиты и направили специально на них, подсветили то, что от меня всегда было скрыто. Перевожу взгляд на папу, но он задумчиво ест, параллельно читая что-то в телефоне.

Карина и мама вновь садятся за стол, и мама, наконец, обращает на меня внимание:

– Ты какая-то бледная. Опять температура?

Заставляю себя улыбнуться в ответ и мотаю головой, а потом озвучиваю то, что чувствую в этот момент:

– Я тебя очень люблю.

Карина кривится от моих слов. Ей всегда кажется, что я так подлизываюсь. Беру вилку и доедаю остатки спагетти, собирая их по тарелке. А вот мама на это улыбается так снисходительно, словно надоело каждый раз это слышать от меня. Или просто мне кажется, и я во всем начинаю видеть какой-то подвох.

В дверь звонят.

– Я открою! – Каринка вскакивает из-за стола и бежит в коридор. Наверное, думает, что Никита проявил вежливость и зашел поздороваться.

– Да, здесь. Спасибо, – слышен сначала ее разочарованный ответ, а потом то, как хлопает дверь.

Сестра заходит на кухню с огромным букетом белых роз и недовольно косится на меня:

– Тебе, – она почти впихивает цветы мне в руки и садится напротив, насупившись.

Ненормалистка!

Завистливая до безобразия.

Ромка удивляет! Я еще сценарий не написала, а он уже играет.

– Боже, какие красивые! – оставив спагетти в покое, восхищается мама, будто цветы для нее.

Улыбаюсь приятному сюрпризу и ее реакции. Она всегда так папе намеки делает: при виде чего-либо восклицает, как это красиво. Но когда эпитеты заканчиваются и реакции от папы ноль, она говорит ему в лоб – купи мне! Это работает быстрее.

Я нюхаю аромат цветов, замечаю маленькую открытку с милыми зайками в корзинке и вынимаю: «Заяц, ты лучшая!». Так! Сцена первая, эпизод первый: герой никогда не называет героиню прозвищами животных. Надеюсь, Ромка запомнит и не будет тупить, как Никита. Но все равно молодец, поднял мне немного настроение.

Смотрю на Карину, которая, заметив мой взгляд, сразу принимается за свое любимое занятие – расчленение блюда на лук и остальное.

– Пойду отнесу в комнату.

Я встаю из-за стола с букетом и беру с собой телефон. Написать или позвонить? Поблагодарить или сразу ворчать, что зайцев не люблю?

Звоню.

Нет.

Отключаюсь.

Подумает еще, что я поплыла всего лишь от букета. А что потом? Коробка конфет и сразу в койку?

Не буду звонить.

Зависаю над списком контактов, последний номер из которых – Ромкин.

Санта Клеопатра!

Он сам перезванивает.

Считаю до двенадцати, видела такое в фильме, и только после этого отвечаю.

– Верон, ты звонила?

– Ой, Ромка, это ты? Нечаянно нажала на чей-то номер.

Боже! Может, не стоит притворяться дурой так часто. Мгновенно исправляюсь:

– Про номер я пошутила. Да, я звонила, – говорю уже спокойным томным голосом. – Звонила сказать спасибо за цветы, но почему-то сбросилось. Они очень красивые! И открытка тоже. Только можешь больше не называть меня «заяц»? Терпеть этого не могу.

Он молчит некоторое время и просто отключается.

Связь?

Так… Сцена первая, эпизод второй: герой ни при каких обстоятельствах не бросает трубку во время разговора.

Ромка снова звонит:

– Я тебе ничего не отправлял, – он говорит невозмутимым голосом, будто и не отключался вовсе.

– Значит, у тебя есть конкуренты помоложе.

Шучу, а он молчит. Хоть бы выматерился, сделал вид, что не все равно, или, наоборот, просто посмеялся над несмешной шуткой.

Сухарь!

– Мне выкинуть или оставить, будто это по сценарию? – я пытаюсь его растормошить, задеть за живое.

– Как хочешь.

Он опять бросает трубку.

Это игра такая?

Я будто снова пялюсь в дерматиновую обивку с гвоздиками.

Заходит Карина и с завистью смотрит на букет.

– На самом деле это тебе, – я протягиваю ей цветы. – Именем ошиблись. Они не от Ромки. От Никиты, думаю. Значит, для тебя.

Улыбаюсь.

Боже! Похоже, у нее раздвоение личности. Как можно за секунду из грымзы превращаться в щенячий восторг? Она почти выхватывает букет из рук.

– Я тебя простила! – и тут же ее губы из улыбки превращаются в куриную попку. – Но чтобы больше его не целовала, даже в отместку. Поняла?

Она снова пилит меня взглядом.

Точно, шизофрения!

– Нужен он мне… у меня свой неадекватный появился, – снисходительно смотрю на эти перевоплощения из Карины-Х обратно в сестру. – Но ты, если будешь бегать за Никитосом… а за ним таких, как ты, много кто носится, – так и останешься для него сестрой милосердия. Карточку с автографом верни.

Протягиваю руку, вспомнив, что Карина так мне ее и не отдала. Она щурит недовольно взгляд:

– Ладно. Карточка в сумке. Давай доедим, и я верну.

– Даже не думай, что я забуду.

После обеда родители уехали к ба в город, а мы с Каринкой дождались Лену и сели смотреть комедию «Голая правда» – пособие для тех, кто хочет серьезных отношений.

Подруге я рассказала только самое необходимое. Знаю я ее, обязательно все расскажет Сашке. А мужики хуже девчонок – те еще сплетники!

После фильма Ленок обещает помочь с моей мантрой червячку. Так мы давно не смеялись! Удивительно, что Карина придумала эпитетов больше всех, я таких слов даже не знаю. Червячок был: и детективом, и сексуальным маньяком, и скромным ботаником. Думаю, Ромке понравится моя ода. Но круче всего она звучит на итальянском.

Если французский – язык любви, то итальянский – язык секса!

На нем даже ругательства звучат красиво!

– Ме́мбро! Пе́не эла́стико! Пе́не лунго! Ка́ццо эно́рме!

Хихикаю.

Санта Клеопатра!

Могу повторять это бесконечно.

Посмеявшись вдоволь с комедии и с себя, мы лежим на диване и мечтаем о будущем.

Каринка не представляет его без Никиты и пятерых детей.

Глупышка! Возможно.

Только ждать придется лет пятьдесят, пока он нагуляется. Не верю, что Никита вообще способен на серьезные отношения. Наверняка у него есть красная книжечка со списком жертв. И, судя по его напору, я следующая, а Каринка – в самом конце списка.

Ленка мечтает о шикарной свадьбе на Мальдивах. Ну тут вполне реализуемо, кроме Мальдив.

А я… получается, даже мечтать сейчас не могу о красивом итальянце вслух, раз для всех я «встречаюсь» с Ромкой?

Он тоже красивый, но красивый привычно. Как полевая ромашка, гадая на которой «любит – не любит», срываешь лепестки – и вдруг последним оказывается «нет».

– Так, я не поняла… – Ленка приподнимается на локтях и смотрит подозрительно, будто прочла мои мысли. – Мы что, больше не будем искать тебе горячего итальянца с пе́не эла́стико? – она хихикает. – Все, мечты больше нет? – подруга спрашивает так, будто это ее мечта, а не моя.

Я сажусь.

– Есть! Вдруг я сбегу через месяц… или он? У меня должен быть запасной вариант. В любом случае замуж за Ромку я не собираюсь, – но они не верят. – Что? – развожу руками. – Кстати, я в приложение сегодня еще не заглядывала.

Встаю с дивана и иду за телефоном, который лежит на столе.

– Видела бы ты, что тут было, – слышу, как Карина шепчет подруге.

– И ничего не было! Просто разговаривали о моем поступлении.

Вру, скрестив пальцы, и с мобильным сажусь обратно на диван.

– Да если бы я не зашла, вы бы убили друг друга… – хихикает Каринка. – Либо переспали. Страстью так и фонило!

Закатываю глаза, а Ленка с интересом ждет ответа.

– Ничем не фонило! – отвечаю, глянув вскользь, и открываю приложение для знакомств. – Просто бурно обсуждали наше совместное будущее.

Мне пришло от кого-то сообщение. Открываю и пищу от радости. Девчонки вздрагивают и, тут же окружив, заглядывают в телефон.

– Мне написал какой-то Фабио! – открываю его фото во весь экран.

Красивый! Улыбка, светлые волосы. Живет в Милане. Студент. Двадцать три года, Рыбы.

А Ромка кто по знаку зодиака? Задумалась. Насколько помню, он родился в феврале.

– Что пишет-то? – Ленка возвращает меня в реальность, касается плеча и щурится в экран. – Ничего не понятно.

– Подожди! – двигаюсь немного в сторону и читаю дальше его анкету.

Фабио Фальконе.

Хм. Не Аль Капоне, но тоже неплохо. Улыбаюсь во весь рот и прикидываю свой будущий статус.

Веро́ника Фалько́не.

Звучит!

– Ну и что? – нетерпеливо умоляет Карина. – Что пишет? Аморе помидоре? Пицца четыре сыра?

– Подожди, я пытаюсь перевести, – не люблю, когда стоят над душой.

Я читаю вслух и сразу перевожу:

– Привет. Я Фабио. Ты мольто белиссима… ты прекрасна. Хочу с тобой… Сейчас, – в уме вспоминаю слова. – А! Хочу с тобой общаться.

– Ответь, что ты другому отдана и будешь век ему верна! – усмехается Карина и отсаживается подальше.

Перевожу взгляд на нее. Все-таки подслушивала, зараза…

– Можно, я сама?! Без ваших подсказок! – смотрю на нее взглядом детектива и блокирую экран.

Обе скривились в обиде.

– Подумаешь!

– Я еще не так хорошо знаю итальянский, – я перевожу все в шутку. – Вечером еще раз внимательно прочитаю, а потом расскажу, ладно? – молю глазами не мучить меня своим любопытством.

– Хорошо, – Ленка сразу соглашается, зная, что я только учусь. – Ну, я тогда пойду домой. Весело было с вами, девчонки, но мне пора. – Она смотрит на часы в телефоне. Уже вечер, за окном темнеет, и наши родители должны вот-вот вернуться. – Спасибо, что меня прикрыла.

Подруга целует меня в щеку и слезает с дивана. Только я особо ничего и не делала. Даже не пришлось. Никто не звонил, не проверял. Встаю следом.

Ленка обнимает меня:

– Помнишь мой закон одинокого цветка?

Смотрю на нее и не понимаю, о чем она.

– Стоит одной пчелке подлететь, так сразу рой на горизонте, – подруга намекает на последние события. – Вот и у тебя: Ромка подлетел, так сразу и Фабио, и Ни… – заметив мой резкий осуждающий взгляд, она осторожно глядит на Каринку, поняла или нет. – И никого пока. Но кто-то еще объявится, вот увидишь!

Кто-то уже объявился. И этот кто-то – неугомонный упрямый дурак Никита.

– Да вокруг нее и так все кружат. – Карина снова сверлит завистью в глазах. – Просто она не цветок, а кактус с цветами. Всем хочется, но колется. А у этих двоих близорукость.

– Или наоборот, они видят то, что скрыто внутри, – заступается подруга. – А там сладкий сок и мед, для самых смелых, – подмигивает Лена.

– Угу… и ложка неуклюжести! – смеюсь в ответ.

Подруга знает меня лучше всех. Мы с ней столько страданий вместе пережили, и душевных, и физических.

– Люблю тебя! – крепко обнимаю ее, провожаю до двери. – Моя лучшайшая!

Ленка уходит, а я смотрю на вышедшую в коридор Карину. Самое время узнать правду. Между нами нет напряжения, и вроде бы мы помирились.

– Это ведь неправда про то, что я из детдома? – спрашиваю прямо сестру.

Она молчит, решается, сказать или нет.

– Ладно. Я не знаю! Ляпнула со злости. – Карина оправдывается и виновато смотрит в пол, а потом в глаза. – Просто однажды слышала, как ругались родители, и мама как-то так сказала… наверное, тоже со злости на папу, что не забудет ему прошлое и как появилась ты.

– И как появилась я?

Она пожимает плечами:

– Говорю же, не знаю. Сама у них спроси! Но если выдашь меня, что это я тебе сказала, ты меня подставишь. И тогда я точно тебя возненавижу.

И как это сделать? Просто так обрушить на голову родителям вопросы?

Каринка сворачивает на кухню:

– Чай будешь? – спрашивает оттуда так, словно мы сейчас печеньки обсуждали.

– Не хочу.

Вот так всегда!

Она как вирус. Залезет в голову, а потом делает вид, что так и было, что я сама себе придумала проблему. А я ночами не сплю, переживаю.

Надо отвлечься. И Ромка не звонит. Наверное, занят на своей работе.

Зато у меня теперь есть Фабио!

Я закрываюсь в комнате и ложусь с телефоном на кровать, разглядываю в приложении фото итальянца. Готова смотреть на него вечно.

– Buongiorno! Sono Veronica. Veronica Falcone! Piacere di conoscerti![8] – шепчу изображению на экране.

Представляю нас вместе. Мы были бы красивой парой. Нужно ему что-то ответить, но что-то простое – то, что я знаю.

Захожу в раздел переписки, Фабио в сети.

Пишу шаблонные фразы при знакомстве.

Жду ответа, не отрывая взгляда от экрана. Он молчит. Может, неправильно написала?

Перечитываю. Вроде все верно.

А-а-а! Печатает:

Он пишет на русском?

Да, Фабио, плохой у тебя учитель. Гугл тебе в помощь. Но так даже лучше, мне будет легче общаться.

Боже, какой он забавный на ломаном русском.

Как прошел мой день? Ох, Фабик… тебе лучше не знать. Особенно о восхвалении червячка на итальянском. Весело.

Хихикнув себе под нос, отвечаю:

Бездельник или просто потому что суббота?

А я… школьница. А если это его спугнет? Надо подумать, что ответить. Скажу, что актриса… а вдруг я не поступлю? Может, с Ромкой посоветоваться? Преувеличить или лучше увильнуть от ответа?

Родители вернулись. Прислушиваюсь. Снова ругаются. Вздыхаю. Каждый вечер почти одно и то же. Пора отключаться. Да и если сейчас все Фабио расскажу, о чем потом с ним разговаривать?

Не дождавшись ответа, отключаюсь.

Карина заходит в комнату и закрывает плотно дверь. Она тоже не в восторге от маминых криков и взаимных обвинений за стеной.

– Туда лучше не выходить, – грустно глянув на меня, она берет свои наушники со стола и переходит на шепот. – Может, им лучше развестись?

– Зачем? Они любят друг друга.

Сажусь на кровати, поджав ноги.

– Что это за любовь такая, когда все время ссорятся? У меня вот все будет по-другому… – Карина вставляет наушники и, развалившись на своем диване, зависает в телефоне.

– У меня тоже, – глубоко вздохнув, шепчу себе под нос.

Хотя известный факт, что итальянцы очень эмоциональны. Быть может, у нас с Фабио будет похлеще: спагетти в лицо, каперсы в уши, а после страстные поцелуи, стук кровати о стену до самого утра и вопли тарабанящих в двери соседей: «Баста! Дайте поспать, идиоты!»

А мы стучим, стучим…

Уф-ф! Хихикаю.

Даже захотелось отправить Ромке оду червячку.

Подниму себе настроение и ему кое-что. Пусть помучается. Представляю его лицо на работе, как от возбуждения он лезет на стену.

«Только скажи мне, что я не справилась с заданием! Буду над душой стоять и нашептывать, пока с ума не сойдешь», – мысленно отправляю Ромке флюиды, выбирая его контакт в мессенджере.

Интересно, раньше были такие пытки?

Открываю его профиль, нахожу свою запись. Страшно и от этого волнительно. Я будто перевожу все сбережения на неизвестный номер.

Прикрепить.

Отправить.

Боже, я сделала это!

Лучше сразу отключить телефон и лечь спать. Смотрю на Карину. Она пальцами водит по экрану и даже не догадывается, что я сейчас вытворяю. Небось, опять разглядывает фотки Никиты.

– Sono Veronica, molto piacere![15] – шепотом повторяю защитную мантру на уверенность, а сама боюсь смотреть на экран, прослушал или нет. Убавляю звук и откладываю мобильный в сторону.

Крики родителей прекращаются, и тут два варианта: либо они помирились, либо там два трупа. Надеюсь, что первое.

Неслышно открыв дверь, я выхожу из комнаты и заглядываю в зал: папа сидит в кресле и смотрит выключенный телевизор. Заглядываю на кухню. Мама стоит у окна, отражается в стекле на фоне уличных фонарей. Сердце щемит от этой картины.

Плохо дело!

Стою в коридоре и разрываюсь на части.

Родители часто ругаются и каждый раз грозятся развестись. В моем детстве много раз было так, что меня одну поднимали с постели. Родители ставили меня в центр комнаты между собой и заставляли делать выбор: с кем хочу остаться? И хотя я уже не маленькая, но сейчас мне будто снова пять, шесть, семь, восемь… мама и папа разводятся, а я не могу выбрать. Внутри меня страх, пустота и чувство вины за это. Карина всегда была на стороне мамы, а моя любовь к родителям не делится на большее и меньшее. И ничто меня так не ранило тогда сильнее, как мамины слова: если я выберу не ее, то она мне больше никто, не мама. И помню себя, что в такие моменты я хотела просто исчезнуть. Мне проще отдать свою жизнь за счастье обоих, чем выбрать между родителями. С тех пор ничего не изменилось, даже стало сложнее. Скорее бы окончить школу, сбежать из дома и строить свою жизнь, другую, непохожую на их.

Мама замечает мое отражение и, оборачиваясь, вытирает щеки ладонью.

– Мамуль… – иду к ней навстречу, хочу обнять, утешить, но она мотает головой, мол, не надо, и, бросив на меня холодный взгляд, уходит в спальню. Закрывает за собою дверь.

Слышу, как отец включает телевизор и переключает каналы, регулирует звук. Захожу в зал и встаю перед папой, закрываю собой обзор. Папа тоже старается на меня не смотреть, как будто ему неприятно. Машет, чтобы отошла. Отхожу, но лучше сейчас уйти совсем и не видеть их страданий. Вернуться утром.

Утром всегда все счастливы или делают вид, но утром всегда все по-другому.

– Пап, можно мне к Ленке с ночевкой?

Спрашиваю, а сама молю, чтобы папа сказал «нет» и что все наладится. Или хотя бы спросит зачем, покажет, что ему небезразлично.

Но он лишь кивает, отмахивается от меня.

Печально…

Интересно, если я правда исчезну, растворюсь, меня похитят инопланетяне – кто-нибудь вообще заметит? Или как с фотографиями?

Может, привидение в нашей семье – это я, а не папа?

– Закрой за собой дверь! – бросает он вслед и прибавляет громкость телевизора.

Толстокожая Каринка уже пускает пузыри. В ушах наушники, телефон лежит в расслабленной ладони. Отщипнуть бы от этих щек хоть капельку пофигизма. Грустно улыбаюсь и аккуратно забираю ее телефон, выключаю музыку. Она даже ухом не ведет.

В моем мобильнике несколько пропущенных от Ромки. Не хочу смотреть, боюсь критики, поэтому беру из шкафа пару вещей переодеться, сумку и выхожу в коридор. Надеваю куртку, кроссы. Я не стараюсь быть тише, наоборот, специально роняю ключи и шумно открываю дверь. Замираю в надежде, что мама или папа выйдут и остановят меня, обнимут.

Жду несколько секунд.

Но никто не выходит, и кругом закрытые двери.

Медленно закрываю входную и снова стою, жду. Держась за ручку, я упираюсь лбом в холодную поверхность.

А вот у соседей кипит жизнь. Доносится смех, слышны живые голоса и пахнет жареной картошкой. Глотаю слюни и, спускаясь по ступенькам, набираю подругу.

Ленка, как всегда, не сразу отвечает.

– Можно у тебя переночевать? А то дома труба.

– Опять ссорятся?

– Угу… я все взяла. Твои не будут против?

– Блин, Верон, сорри… не успела написать, что снова у тебя ночую. Мы просто с Сашей в кино собрались на ночной сеанс.

– Лен, тебе же девятнадцать, зачем ты врешь родителям? Познакомь их с Сашкой, уверена, он им понравится.

– Не могу. Потом.

– Ладно, – вздыхаю. – Придется возвращаться. А тебе веселой ночи, подруга.

– Лучше страстной! – она хихикает, а я снова представляю этот стук кровати.

Санта Клеопатра! Зачем я вообще об этом думала?

Лена отключается, а я смотрю наверх. Чувствую себя бездомным псом, прибившимся к подъезду. Домой совсем не хочется, но, видно, придется вернуться. Открываю мессенджер, от Ромки несколько голосовых и сообщение: «Возьми трубку».

Медленно выдыхаю. Сердце тарабанит по ребрам, но не решаюсь нажать на play.

Верон, это просто сообщение! Просто от соседа, просто ответ на голосовое про член.

Ну вот! Ничего страшного! И даже не по буквам.

Радуюсь, что в уме смогла сказать, и даже не краснею.

– Ч-л-е-н! – встав спиной к выходу, я повторяю шепотом, поглядываю наверх и на двери соседей снизу.

Хихикаю и кривляюсь, громко шепча:

– Член, член, член!

Говорю и тут же слушаю, как звучит. Забавно и уже не страшно.

Я же не смотрю на него, а просто повторяю общеизвестное слово в разных интонациях. Конечно, возможно, со стороны выглядит, будто у меня синдром Туретта, но я же ради искусства.

Ладно, попробую по-другому.

Отхожу на пару шагов от двух отдельных ступеней, соединяющих первый этаж и цокольный, и беру телефон в руку так, будто это микрофон, а затем громким шепотом пародирую ведущего боксерского поединка:

– Встречайте! Впервые на ринге-е-е! Обворожительный, умопомрачительный, гигантский… чле-е-е-ен!

Еле сдерживаюсь, чтобы громко не расхохотаться, и, как гиена, хихикаю под нос. Похоже, у меня особая реакция на патовые ситуации – истерический смех.

– Репетируешь? Это хорошо, – слышу за спиной знакомый голос.

Санта Клеопатра!

Замираю. А это уже не смешно!

Разве он не должен быть еще на работе?

– Могу предоставить сцену в баре, для полного погружения. – Ромка смеется.

Его шаги приближаются, но я боюсь повернуться.

– Веро-о-н? – он зовет протяжно и подозрительно мягким голосом.

Ждет, наверное, что повернусь или хоть как-то отреагирую, а меня сковало. Залипаю на корябку на стене перед собой.

Что делать?

Рвануть по лестнице домой, а завтра купить билет и уехать к Фабио на ПМЖ или просто застрелиться?

Мне кажется, я даже не дышу.

Ромка касается моих плеч и медленно, как куклу, разворачивает к себе лицом. Я взглядом упираюсь ему в грудь и нервно прикусываю нижнюю губу, поднимаю осторожный взгляд.

– И давно… ты тут… стоишь? – спрашиваю робко.

Щеки горят, и я надеюсь, что пыльная лампа в подъезде скрывает мой пунцовый цвет лица.

Ромка улыбается:

– Успел к началу представления.

– У-у… покажите ваш билет, – нервно хихикнув, пытаюсь играть до конца.

Только звучит совсем неубедительно и вяло.

– А можешь повторить на итальянском? Мне очень понравилось.

Он вскидывает бровь, и его улыбка от этого кажется коварной. Ну да! Конечно! Другого я и не надеялась услышать. Самое время поиздеваться.

Смотрю в глаза, не отрываясь, и выпаливаю от безвыходного положения:

– Можно у тебя переночевать?

Верона… Санта Клеопатра! Звучит очень двусмысленно… Это фиаско! В Италию! Мне срочно нужно в Италию!

Ромка молчит. Его другая бровь догоняет первую, а коварную улыбку сменяет открытый от удивления рот. Наверное, не понимает, я продолжаю шутить или серьезно?

Верона, соберись.

– Ну… нет так нет! – не дожидаясь ответа, я вскользь улыбаюсь и разворачиваюсь, чтобы сбежать домой.

– Подожди! – Ромка хватает меня за капюшон, опережает и преграждает путь. – А как же «я другому отдана и буду век ему верна»?

– Даже не надейся! Мне нужен ночлег, а не твои горячие объятия.

Он пристально смотрит в глаза, еле сдерживает свою улыбку:

– Ты такая… забавная.

Ромка лезет в карман, звенит ключами:

– Ну ладно, заходи! – постоянно оглядываясь на меня, он подходит к своей двери и вставляет ключ в замочную скважину. – А дома что, выгнали или никого нет, а ты без ключей?

Он открывает дверь и ждет, когда зайду. Сперва не решаюсь, может, лучше все же домой?

– Потеряла ключи… от сердец.

Ромка щурится, пытается понять мои метафоры, а затем неуверенно все же улыбается. Дошло, наконец?

– Тогда прошу! Будь как дома.

– Спасибо, но нет, – я делаю шаг в квартиру и грустно улыбаюсь. – Как дома совсем не хочется.

Неуверенно прохожу дальше, и Рома закрывает за нами дверь.

Рома включает свет в коридоре. Тысячу раз была в этой квартире и знаю планировку наизусть, потому что она в точности как у нас. Но сейчас коридор кажется безумно тесным рядом с ним, он так близко.

Ромка помогает снять куртку и вешает на крючок на стене, туда же отправляется сумка, а я сбегаю в центр, подальше от него. Стою в окружении трех закрытых дверей и двух открытых: на кухню и в ванную. Жду, когда Ромка разденется.

– Есть хочешь? – он строит из себя радушного хозяина и кладет ключи на полку шкафа.

– Уже поздно для еды, но, если честно, очень хочется. В подъезде так вкусно пахло жареной картошкой.

Ромка улыбается и, ударив по выключателю, проходит на кухню. Он постоянно улыбается. Что-то задумал?

– Да, я заметил. Если хочешь, можем пожарить, – он лезет в холодильник, а я, облокотившись о косяк, стою в проеме.

– А ты умеешь?

Ромка внезапно выглядывает из-за дверцы:

– Нет, думал, ты поможешь, – он вынимает банку соленых огурцов и показывает. – С меня огурки!

Разве гость не я? Что за хитропопость уровня Бог!

– Я всего раз в жизни это делала, и то получилась пюрешка, – увиливаю, потому что это правда.

Не очень хочется опозориться в первую совместную, пусть звучит и двусмысленно, ночь.

– Но я могу приготовить что-то итальянское! – воодушевляясь, потираю руки. – Болоньезе или просто спагетти с сыром.

Да уж, прям разнообразие моих кулинарных талантов… могла бы и промолчать.

Санта Клеопатра!

– Прости, но после твоего сообщения… все итальянское теперь ассоциируется только с сексом, – он игриво поднимает бровь. – С сексом и с тобой.

Ромка закрывает холодильник и ставит литровую банку на стол.

А вот это интересно!

Крошки… кругом крошки.

– Значит, я сдала зачет? – стараюсь смотреть невозмутимо.

Он вальяжно подходит, пристально глядя в глаза, и склоняется надо мной, опершись рукой о стену:

– На тысячу процентов, – говорит с хрипотцой, прям Андреа Бочелли.

Бровь опусти! На меня это не действует.

Наверное.

Еще эта рубашка с расстегнутыми пуговицами. Рука так и тянется коснуться кожи, обрисовать рельеф груди, потыкать в нее пальцами. Но я касаюсь только взглядом. Специально расстегнул?

Верона, соберись!

Зеркалю его поднятую бровь и с ухмылкой улыбаюсь, горделиво поднимаю подбородок:

– Раз ромашка, два ромашка… семь!

– Что? – его взгляд скользит от губ к глазам и обратно.

– А то, что – подбери свои крошки и нажарь нам картошки! – выпрямляю губы в ровную линию и убегаю в ванную.

Не Шекспир, конечно, но тоже звучит неплохо.

– Крошки? – слышу вслед непонимание. – И что это значит?

– Это значит: оставь свои схемки обольщения для девочек с низкой социальной ответственностью! Или бабушек… – добавляю еле слышно себе под нос, а потом кричу, пока выдавливаю мыло в ладони и включаю воду. – А моя – непокобелима!

– Непоколебима, – он заходит и становится рядом, мылит руки, тайком следит за моим отражением.

– Нет, я все правильно сказала… непокобелима, – бросаю на него равнодушный взгляд, хоть он и дается мне непросто. – Тем более когда на моем горизонте появился Фабио.

Он вытягивается в струну и зависает в отражении моих глаз, щурится. Наверное, настраивает свой детектор лжи, чтобы проверить, вру я или нет.

– Что еще за Фабио? Армянин с нашего рынка?

Наглец усмехается. Он же понял… просто смеется надо мной?!

– И-та-лья-но, – специально произношу медленно и сексуальным голосом.

Ромка разворачивается и пронзает меня насквозь своими глубокими синими:

– Итальяно! Пармезано! – он, кривляясь, специально искажает слова.

Не глядя на стену, Ромка снимает полотенце с крючка и, продолжая смотреть в глаза, наспех вытирает руки, а затем впихивает полотенце мне. А потом, усмехнувшись, выходит из ванной.

Боже, какая экспрессия!

В тюлене и то больше страсти…

Вытерев ладони, вешаю полотенце на место и жду немного, прежде чем выйти, перевариваю произошедшее.

Мне показалось, или это была искра ревности?

Ромка замирает на секунду, когда я появляюсь в проеме, а после, как и до, сидя на корточках, чистит шкурки в мусорное ведро, а картошку откидывает в раковину.

Я прохожу, отодвигаю стул от стола и сажусь.

– Прости, – произносит, не отвлекаясь. – На самом деле мне все равно.

Ага, я заметила. Смотрел, как будто моя мама в него вселилась.

Ладно, сделаю вид, что поверила:

– А что по сценарию?

– Да нет никакого сценария, Верон! Все просто: на людях держаться за руки, иногда целоваться и чаще проводить время вместе на виду. Все!

Я зависаю, глядя в невидимую точку, и растерянно сжимаю пальцы.

Просто… Просто целоваться, просто быть вместе, просто делать вид. А если мне совсем не просто?

– Ты ведь умеешь целоваться? Не в щеку, по-настоящему? – он кидает последнюю картошку в раковину и встает, подперев задницей тумбу. – Проблем ведь не будет?

Снова смотрит с подозрением.

– Проблем? – изображаю настоящую блондинку и чувствую, как загораются щеки.

Кроши картошку, чего ждешь? Можешь прямо мне на лицо, оно как раз горит!

Но Ромка смотрит, будто я феномен. Не выдерживаю его испытующего взгляда:

– Давай просто закажем баннер, где напишем, что Романов Роман – не альфонс, не жиголо и бабки ему не нужны! Правда, последнее придется уточнить, какие именно бабки… Повесим его на всю стену бара, чтобы все видели! А? Вот прям огромными буквами, как… Ну ты понял! – он загнал меня в тупик своим вопросом.

Округлив глаза, Ромка молчит недолго:

– То есть… запущено настолько?!

Я же не виновата, что ты меня бросил и ничему не научил.

Прячу взгляд в сторону. Аппетит пропал от таких вопросов:

– Учителей подходящих не было. А подходящий сбежал в Москву.

Завожусь от того, что приходится в таком ему признаться. Но это все в прошлом, мне нечего стесняться, поэтому, горделиво подняв подбородок, смотрю ему в глаза и почти не дышу.

– Да не… Верон… Ты реально настолько на мне залипла?

Вот еще!

Громко и театрально наконец выдыхаю, потому что от нехватки кислорода голова начинает кружиться.

– Это ты на себе залип, а у меня давно перегорело. Поэтому без проблем… надо целоваться – буду! Пф-ф! Легко!

Жарко тут что-то.

Не отрываясь от его глаз, я снимаю худи, кладу на соседний стул и остаюсь в майке с незатейливым принтом. Сейчас покажу тебе, как целоваться я не умею. Тысячу раз в кино видела, что я, сыграть не смогу?

Я лениво встаю и, плавно покачивая бедрами, подхожу к нему максимально близко:

– Ты как предпочитаешь, с языком или без?

Боже! Звучит, как будто я Вивьен из фильма «Красотка» и предлагаю выбрать презерватив. Не дождавшись моментального ответа, я приподнимаюсь на носочки и, почти не дыша, приоткрываю рот, жду, когда Ромка первым прикоснется к губам.

Он, видимо, тоже этого ждет от меня, потому что вообще не шевелится. Только бровь его опять ползет вверх, на губах появляется ухмылка, и взгляд скользит от лица к груди, которая выглядывает из майки и упирается в него.

Душно невыносимо.

Жду еще немного и сама все беру в свои руки. Смотрю в глаза, касаюсь ладонью его груди, веду по ней вверх к шее, а лицо Ромки в этот момент почему-то покрывается мелкой рябью. Моргаю, пытаясь избавиться от надоедливых мошек, но они, растворяясь, толкают меня в пропасть. И я падаю в темноту.

«Верона, Верона…» – слышу Ромкин голос, отдаляясь.

– Верон!

Неожиданно моего лица касаются холодные брызги.

Простонав, я морщусь и медленно открываю глаза:

– Зачем так кричать?

Пытаясь понять, что произошло, очерчиваю взглядом кухню, но от этого голова кружится сильнее. Я лежу на прохладном полу, а Ромка навис надо мной, стоит на четвереньках со стаканом воды и огромными тревожными глазами.

Я что, упала в обморок? Наверное, потому что ела сегодня всего раз.

– Ты как? Еле тебя поймал, – он садится рядом, согнув колени, и выставляет перед моим лицом свою пятерню. – Сколько пальцев?

– Много, – я тоже пытаюсь сесть, но голова еще кружится, поэтому опускаюсь обратно, лежу и замечаю его взгляд на своей груди. – Может, перестанешь пялиться на них?

Я машинально подтягиваю майку к горлу, прячу грудь от наглых любопытных глаз, но при этом обнажаю плоский живот.

– Ты лучше просто не шевелись, хорошо? Воды?

Я киваю. Ромка придвигается ближе, ставит на пол стакан, а сам запускает руку мне под голову, помогает приподняться и прижимает к себе.

– И я не на них смотрел, а дышишь или нет. Поэтому – дыши, и я вообще смотреть не буду, – он тянется за стаканом, а я взглядом касаюсь его подбородка. – Слушай, если ты каждый раз, когда надо будет целоваться, будешь падать в обморок, то так и быть… Я согласен на баннер!

Он подносит стакан к губам, и я делаю пару глотков.

– Боишься не поймать? – пытаюсь шутить, но улыбаться тяжело.

Не хочу делать резких движений.

– Верон… мне кажется, в этом деле у меня уже достаточный опыт. Но постоянно переживать, что ты можешь грохнуться в любой момент – это становится выше моих сил.

Он отставляет стакан и смотрит сверху вниз.

Долго.

Внимательно.

– Тогда научи меня целоваться, – с трудом улыбаюсь и бесцеремонно прячу свои крошки подальше. – А я потом отправлю тебе из Италии открытку от Фабио со словами: «Грацие, Ромэо! Она целуется, как настоящая итальянка! Перфэкто! Муа-муа-муа!»

Пародирую итальянский акцент и активно жестикулирую перед Ромкиным носом. Он прыскает от смеха, продолжает улыбаться и смотрит на мои губы, не решаясь коснуться.

– Давай, итальянка! Помогу тебе встать и лечь на кровать.

– А как же жарений картошка? – все еще не выхожу из роли и разговариваю с акцентом, чтобы хоть как-то разбавить обстановку, а то слишком много неудобных моментов за сутки. – Мы еще не целовались, и сразу на кровать? Мамма миа!

– Фу, как пошло, Верон… – подыгрывает и помогает встать. – У телика подождешь свою картошку. Учиться завтра будем… в процессе и по факту.

Он крепко держит меня в объятиях.

– Ногами можешь или донести? – смотрит в глаза и медленно убирает руки. Меня качает, но я настойчиво пытаюсь держать равновесие. – Понял! Несу.

Ромка снова сводит руки и наклоняется, чтобы я ухватилась за шею.

– Мог бы и не спрашивать, а как мужчина взять все в свои руки. Как утром.

Он расплывается в улыбке:

– Хватайся, итальянская женщина, за настоящего русского мужчину.

Я обнимаю Ромку за шею, а он, подхватив меня за ноги и поясницу, поднимает на руки.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проем кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь?

Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя:

– Почему?

– Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – ее достояние!

Ромка усмехается и осторожно опускает меня на диван. Красивая грудь решает многое, я всегда это говорю.

– Как Газпром? – довольно улыбаюсь, поправив майку.

– У тебя на все вопросы есть ответы, да? – он снова смеется, включает телевизор и, бросив мне пульт, лезет в шкаф за пледом.

– На все, кроме одного.

Ромка укрывает меня и становится рядом:

– Что за вопрос?

Ага, вот так взяла и рассказала. Смотрю в глаза и не решаюсь озвучить то, что вертится в голове: «родная или нет». И вместо этого вспоминаю старый, детский, наивный:

– Я тебе хоть чуть-чуть раньше нравилась?

Он резко выдыхает и садится на край дивана.

– Верон… ты опять? Тебе было всего десять, одиннадцать, а раньше еще меньше…

– Тогда зачем ты со мной таскался? Везде. И в школу, и так… эти открытки с котятами, цветочки.

– Открытки – это мама…

– Не ты? – разочарованно бегаю взглядом по его лицу.

Ромка мотает головой и разводит руками.

Он сейчас меня просто уничтожил. Закопал заживо и сверху присыпал горсткой земли.

– Ты мне нравилась, но как ребенок, как смешная девчонка со двора. Соседка. Не больше! И таскался потому, что мама просила присматривать. Не знаю, что ты там себе придумала…

Мне кажется, я начинаю его ненавидеть. По-настоящему. По-взрослому! Мог бы промолчать, а не убивать меня снова. Каждым словом.

Глаза предательски слезятся, и я отворачиваюсь к стене:

– Сам ешь свою картошку, а я буду спать и представлять рядом Фабио, голым, во всех подробностях. А тебя – снова тихо ненавидеть.

– Верон! – смеется, гад. – Зато ты мне нравишься сейчас, – он касается плеча и поворачивает меня к себе, смотрит своими синими, как преданный пес. – Нравится твоя легкость, твоя непосредственность, твоя кра…

– Моя грудь? – перебиваю. – Ты мне сегодня открыл глаза. На многое. Теперь меня вообще здесь ничего не держит. Ни-че-го!

– Да при чем тут грудь, что ты на ней зациклилась?

– Я видела, как ты смотрел… тогда, на качели, на ту девчонку. И как смотришь сейчас на меня. Так, как смотрят все.

– Это нормально, что я так на тебя смотрю. Вот если бы при всей твоей красоте я бы… не знаю… что там делают ненормальные? Мне нравится на тебя смотреть – и это нормально. И то, что я сейчас хочу тебя поцеловать, – это тоже нормально. Поняла? Потому что ты мне нравишься.

Почти убедил. Но все равно хочу ему двинуть – это нормально?

Стоп! Поцеловать?

– Ты готов кучу всего мне сказать, лишь бы я не соскочила и прикрыла твой зад. Вот что я поняла.

Говорю спокойно, без всяких эмоций. Он опять зависает и склоняется надо мной. Хоть бы рубашку застегнул, а то рука так и лезет коснуться. Касаюсь. Я только потрогать! Он следит взглядом за ней и осторожно улыбается.

– И это тоже нормально… но очень опасно, – он убирает мою руку, которая уже под рубашкой скользит по ключице.

– Просто хотела проверить… ни-че-го! Ничего не чувствую, – вру непоколебимо. Даже пальцы не скрещиваю.

Он с улыбкой отворачивается. А я пытаюсь дышать спокойно.

– Вот вообще ничего! – добавляю для верности.

– Угу, – качает головой и встает. – Неубедительно… но ладно. Пойду. Жарить. Картошку.

Неторопливо и постоянно оглядываясь, Ромка выходит из зала. Слышу, как включает воду на кухне.

Зачем мне твоя картошка? Зачем я вообще сюда пришла? Надо было идти домой. Я кутаюсь в плед и, взяв пульт, отстраненно щелкаю по каналам.

Кто вообще ест на ночь жареную картошку?

Пусть без меня ест. Ничего не хочу!

То есть его заставляли со мной возиться? Принц недоделанный!

Мог бы подыграть, хоть чуть-чуть.

Значит, нравлюсь? Сейчас.

Довольно улыбаюсь, но тут же перестаю: у меня теперь есть Фабио, а с Ромкой – только бизнес. Холодный, расчетливый бизнес. Холодные поцелуи, холодное сердце.

Ну подумаешь, узнает, что это я пустила слух… выбесит – вообще сама всё расскажу!

Закрываю глаза, пытаясь вспомнить образ Фабио, но передо мной лицо Ромки. Зажмуриваюсь сильно-сильно, чтоб хоть так его размазать.

Бес-по-щадно!

В квартире стоит такой соблазнительный аромат!

Урчание в животе заставляет встать и все-таки попробовать Ромкин шедевр. Есть вероятность, что в подъезде уже очередь из любителей ночных перееданий.

Заглядываю на кухню. На плите парит сковорода, но сам шеф-повар исчез. Подхожу к входной двери проверить, может, вышел покурить, а за ней голоса. Подсматриваю в глазок.

Это не страждущие за вкусной жареной картошкой, а та девушка, которой Ромка обещал перезвонить. Какого она явилась среди ночи?

Он постоянно оглядывается на дверь и что-то полушепотом ей объясняет, толком не разобрать. Но судя по выражению ее лица – девушка не очень довольна.

Разве мы не договорились, чтобы я не знала о его похождениях?

Придется брать все в свои руки – избавляться от назойливых поклонниц. Хоть мы и фиктивная, но все-таки пара! Пусть отвыкают от ночных визитов.

Поправляю майку, втягиваю живот, грудь вперед и включаю лучезарную улыбку. Сеньорина Веро́ника, ваш выход!

Распахиваю дверь.

Ромка отскакивает от девчонки как ошпаренный и, глядя на меня, тяжело выдыхает, делает губы трубочкой, трет лоб. Губастенькая морщится, сканирует меня брезгливым взглядом.

– Amore mio![16] – моя улыбка становится еще шире. – Моя страсть к тебе стыть как наш ужин картошечка, – говорю нежно с придыханием и итальянским акцентом, а потом смотрю на нее. – Buonanotte, signorina![17]

Ромка еле сдерживает улыбку. Он шумно набирает в легкие воздух, будто хочет что-то сказать, но, выдохнув, молчит и опускает взгляд.

– Это кто? – девушка превращается в ночного демона.

Ее глаза вот-вот вылезут из орбит, лицо наливается кровью, и она медленно надвигается на Ромку. Но я опережаю и обхватываю его одной рукой за пояс, прижимаясь ближе, а другую протягиваю ей для рукопожатия:

– Scusi, per favore! Я не представиться. Sono Veronica![18] Льюбо́вь вся его жизнь! Si, amore mio?[19]

Мое откровение ее впечатляет. Девушка изумленно смотрит на руку, потом на Ромку, а я, не замечая ее недовольства, обнимаю его крепче.

Он на мгновение прикрывает глаза и выдавливает из себя улыбку:

– Си, – и, глянув на мою грудь, которую я горделиво выпячиваю, прищурившись, повторяет, качая головой. – Си… си!

Если бы в стене было окно, он, наверное, не думая нырнул бы в него, но Ромка на удивление включает хладнокровность и обращается к девушке:

– Прости, Оль… Сегодня у нас…

Но он не успевает договорить. Девушка толкает его ладонью в плечо так сильно, что аж я пошатываюсь, а потом демонстративно сбегает, стуча каблуками.

– Козел! – бросает она через плечо Ромке свое негодование.

В ответ он протяжно выдыхает и, освободившись из объятий, встает передо мной, прожигает своими океанскими, синими:

– Зачем ты вылезла? Я хотел все по-мирному решить. А теперь я – козел!

Тоже мне, откровение.

– Ну не альфонс же, – растягиваю наивную улыбку до ушей и хлопаю ресницами. Как ни в чем не бывало я открываю дверь, захожу в квартиру и добавляю с тем же акцентом: – Можешь не благодарить, аморе мио! Картошечка стынет…

– А мог жарить сегодня ее… – он задумчиво произносит и заходит следом. – Фак.

Я растекаюсь в улыбке, пока Ромка не видит и бухтит за спиной.

Минус одна.

– М-м! Какая красотища! А пахнет как! – я подхожу к сковороде и жду, когда Ромка проявит радушие. – У тебя явный талант в жарке.

Он замирает на несколько секунд у открытого шкафчика с тарелками в руках. Хмурый, как небо во время грозы. Наверное, соображает, какую именно жарку имею в виду – картофеля или очарованных им девушек. Отвиснув, Ромка закрывает дверцу и становится рядом у плиты, где я и сковорода. Он пристально смотрит мне в глаза. Его точно штормит: бедняга то плотно смыкает губы, то, набрав воздух, как рыба ими шлепает, будто хочет что-то сказать, но внезапно забывает слова. Чтобы немного его успокоить и самой не рассмеяться, изображаю на лице сочувствие:

– Ты злишься на меня, да? – спрашиваю осторожно и невинно хлопаю ресницами, но внутри меня все ликует.

Один – один, сладкий!

В итоге Ромка оставляет одну тарелку на столешнице:

– Нет, Верон… Просто аппетит пропал. Кто вообще ест жареный картофель на ночь? – схватив деревянную лопатку, Ромка отскребывает от сковородки золотистые дольки, кладет их аккуратной горкой в мою тарелку и продолжает ворчать. – Может, ты не поняла, но ты лишила меня безвозмездной экстренной помощи… – не договорив, он снова опускает взгляд мне на грудь. – И давай я дам тебе свою футболку. А то ходишь тут… си… си!.. – Ромка размазывает искусственную улыбку по лицу, пародируя меня в подъезде. – Итальянка, блин!

Громко выдохнув, он ставит мой поздний ужин на стол.

– Я лишила тебя возможности мне врать. Забыл про уговор? – семеню за ним и тайком улыбаюсь, но тут же перестаю, когда он оборачивается.

И хотя взгляд Ромки громко орет, сам он молчит, откручивает крышку банки с огурцами и так же молча кладет на стол для меня вилку. Благодарно улыбнувшись, я, наконец, сажусь ужинать:

– Может, все-таки присоединишься?

Но в ответ он лишь плотно смыкает губы, изгибает их тонкую нить в подобие улыбки, мотает головой и сразу уходит в свою комнату.

Довольная, что смогла вывести его из равновесия, я накалываю на вилку аппетитные дольки. Всего парочку – заглушить голод и спать.

Санта Клеопатра!

У Ромашки и правда талант в жарке. Я даже издаю стон от удовольствия, прикрывая глаза. А когда открываю, то чуть не давлюсь от Ромкиного взгляда, потому что он в этот момент появляется в проеме. У него такое смешное выражение лица – просто грех не поиздеваться над ним.

Пока он кладет свою чистую футболку на соседний стул, я играю роль сексуальной глупышки до конца:

– О, мой Ром! Твоя восхитительная картошка в сочетании с соленым огурчиком доводит меня до гастрономического оргазма.

Он замирает, зависнув взглядом на губах, потому что в этот момент я их соблазнительно облизываю и прикусываю нижнюю. При этом снова прикрываю глаза и издаю сладкий стон. Надеюсь, его крошки усыпали весь пол.

Только когда открываю глаза, не получается насладиться триумфом, потому что мой Ром сбегает от меня в свою комнату, но я успеваю его окликнуть в коридоре на половине пути:

– Ром!

Он останавливается и ждет, что скажу.

– Да, Верон? – слышу, как устало выдыхает мое имя.

Выглядываю из-за стола и разговариваю с его спиной:

– Я хотела тебе Фабио показать и спросить пару советов, можно зайду через несколько минут?

– До завтра не подождет?

– Ну ладно… – делаю вид, что соглашаюсь.

Наивный!

Ромка уходит.

Нет, аморе мио! Я должна сделать контрольный выстрел в голову. Улыбаюсь, жую с блаженным лицом и подглядываю через проем за тем, как он закрывается в своей комнате.

Уже через десять минут я стою в его футболке, как в платье, почти на голое тело, чтобы пожелать спокойной ночи и с чувством выполненного долга лечь спать.

Стучу.

– Да, Верон… – слышу недовольный стон.

– Можно? – спрашиваю и, не дожидаясь ответа, резко открываю дверь. Надеюсь, что свет в коридоре красиво обволакивает мою фигуру, оттеняет силуэт сквозь белую ткань футболки. Не хватает звука саксофона для полного погружения, ну да ладно… и так сойдет!

Ромка сидит в мягком кресле напротив входа, подсвеченный оттенками синего, и убавляет громкость телевизора:

– Я не ответил, что можно, Верон… Что. Ты. Хотела? – он словно выдавливает из себя эти слова, продолжая пялиться в телевизор. – Стой на месте! – и внезапно выкрикивает, когда замечает, что я делаю шаг вперед.

Замираю от неожиданности. Правильно, смотри на меня.

– Я хотела извиниться, Ром, – говорю невинным мурлыкающим голосом, почти как Карина при Никите.

– При-ня-то, – Ромка цедит сквозь зубы, трет ладонями лицо и снова смотрит в телевизор. – Спокойной ночи!

Боже, какой он напряженный!

– Точно? Больше не злишься на меня? Может, расслабляющий массаж? – пытаю его мягким кошачьим тоном.

Зачем спросила про массаж, все равно делать не буду.

Санта Клеопатра!

А если он не откажется?

– Точно, Веро-о-он, не злюсь… Иди спать, – почти молит меня, – пожалуйста!

Понимающе киваю и, наивно улыбаясь, разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Спокойной ночи, Ромашка! Картошечка – то-оп! – припеваю из коридора.

– Верона, дверь!

Делаю вид, что не услышала, и скрываюсь в зале.

– А-а-а! – он рычит и закрывается в комнате.

А вот теперь – все!

Миссия «раздраконить Ромашку» – выполнена!

Теперь можно полистать немного социальные сети и спать.

Прислушиваюсь, прежде чем выйти в коридор: Ромка прибавляет громкость телевизора. Прокравшись, достаю из сумки телефон: уже полночь, а у меня куча уведомлений в чатах.

От сестры, от подруги и… от него? Только что пришло.

Оглядываюсь на дверь, опасаясь, что откроется, и быстро крадусь обратно. Залезаю на диван и кутаю ноги в уютный плед.

Почему так волнительно?

Пять минут назад я почти голая стояла в его комнате и так не волновалась, а сейчас руки трясутся, и не могу открыть сообщение.

«Пожалуйста, пусть просто пожелает спокойной ночи еще раз!» – мысленно обращаюсь в потолок.

Красивая!

Не отвечаю и улыбаюсь. Тепло, Рома, тепло!

Санта Клеопатра, что за странные намеки?!

Так я, по-твоему, ребенок?!

А если так?

Отправляю и печатаю следом:

Помедлив, отправляю и тут же делаю скриншот фотографии итальянца из приложения. Пока Ромка что-то печатает в ответ и, похоже, тут же стирает, потому что слишком долго мне ничего не приходит, я успеваю прикрепить фото.

Отправить!

Морщусь от несвойственной мне наглости, но это чертовски весело!

Ромка молчит.

Отправляю, растекаясь в улыбке. Ромка присылает зеленый смайлик, которого тошнит. Я в ответ – смайлик смеха сквозь слезы.

Это я должна была пожелать, вообще-то!

Улыбаюсь, а в ответ приходит смайлик демона.

Все-таки Ромашка милаха, даже больше, чем раньше. Открываю его аватарку в мессенджере: такой серьезный, холодный и красивый. Выхожу из переписки.

Карина меня потеряла. В сообщениях спрашивает, где я, потому что Ленка сказала, что я не с ней. Надеюсь, сестра не подслушивала, прилипнув ухом к полу.

Интересно, если я ей скажу правду, она меня сдаст?

Не буду ничего отвечать, все равно уже, наверное, дрыхнет: последний раз была онлайн пятнадцать минут назад.

От Ленки сообщение, что звонила Карина и что она на автомате сказала, что я не у нее ночую. А потом она испугалась, правильно ли ответила. Просит прощения, спрашивает, где я.

Через секунду Ленка читает и тут же строчит ответ.

Все, Остапа понесло. Тысяча вопросов и советов на интимную тему.

Они что, сговорились?

Утро начинается внезапно. Телефон, разрываясь от вибраций, кряхтит где-то на полу. Наверное, ночью свалился.

Сквозь дымку сна ищу его, скольжу рукой и, подняв, открываю один глаз.

– Карина… шесть утра, воскресенье! – простонав, отвечаю на звонок. – Ты точно моя сестра? Где твоя совесть? – ворчу сквозь сон.

– А твоя? – Карина шепчет. – Ты где?

– Дома… – открываю второй глаз. – Но не у нас.

– У тебя десять минут, чтобы вернуться.

– Я же отпрашивалась у папы к Ленке с ночевкой… – машинально шепчу в ответ.

– Да, только тебя там нет.

– Ну он же не знает.

– Знает, потому что думает, что ты дома, спишь, а вместо тебя под одеялом подушки! Поэтому мигом домой, пока родители не проснулись, где бы ты ни была!

– Они помирились?

– Думаю, да.

Санта Клеопатра!

Папа, похоже, был так увлечен своими проблемами, что машинально мне разрешил, а сам не понял, что именно. Значит, и мама тоже не духом! И будет совсем не в духе, если узнает, где я ночую.

– Ладно, если что – прикрой, скажи, я решила по утрам бегать. Почти не соврешь, потому что я уже бегу.

– Дверь открыта.

Я сбрасываю вызов и, вскочив, натягиваю джинсы, хватаю худи, остальные свои вещи и на цыпочках, чтобы не услышал Ромка, сбегаю из квартиры.

Через одну ступеньку, что очень опасно делать с нашей лестницей, поднимаюсь домой. Неслышно захожу в квартиру, как нашкодивший малыш. Каринка стоит в дверях нашей комнаты и сперва вертит пальцем у виска, а когда у меня от этого начинается приступ смеха, шикает в палец у носа и показывает кулак.

Я аккуратно вешаю куртку и с остальными вещами на носочках крадусь в комнату.

– Чье это платье? – сестра брезгливо морщится, рассматривая футболку на мне.

– Ромкино, – я расплываюсь в улыбке, будто напакостила у всех на виду, но никто не заметил. Нет страха, что за это прилетит.

Знала бы, что это так весело, – выпускала бы своих демонов на прогулку раньше и чаще, а не держала бы на цепи.

Каринка широко распахивает глаза от такой новости:

– Жду подробности! Вот правду говорят, что в тихом омуте.

Бросаю худи на кресло:

– Нагло врут! – подхожу к своей кровати, вытаскиваю подушки из-под одеяла и заправляю постель. – Я вчера так расстроилась, что родители поругались… хотелось сбежать из дома, но к Ленке оказалось нельзя. А тут Ромка появился, поэтому я будто никуда и не уходила, просто спустилась на этаж ниже.

– А я? Про меня ты забыла!

– Ты так сладко спала, не хотела тебя будить.

– Само милосердие!

– Да уж… и Ромке ничего не сказала. Удивится, когда проснется, что меня нет.

– Напиши ему, сбежавшая невеста.

– Позже, – я залезаю в шкаф за чистыми вещами. – Мне надо в душ.

– Значит, что-то было?

Буравлю сестру недовольным взглядом:

– Был сон в разных комнатах. Мы даже не целовались, если ты про это.

– Почему, вы же вместе?

– Он уважает мои принципы, настоящий мужчина, – оправдываю нас. Уважает, в отличие от некоторых. Невольно вспоминаю Никиту. – Рома боялся, что может зайти дальше поцелуя.

Мой герой! Улыбаюсь, вспоминая вечер. Испытание грудью и шизанутостью – зачет сдан!

– И ты не боялась вот так остаться с ним наедине?

– Ой, все, Карин! Я мыться, – не люблю неудобные вопросы и сбегаю с вещами из комнаты.

Стараюсь не топать и прячусь в ванной.

Ромину футболку оставлю себе, как трофей, на случай, если сбежит. Еще несколько подобных выходок, и он сам понесется в рекламное агентство.

Мое тело – это мой храм, вход только для посвященных. Ему долго придется искать ключи.

Включаю воду, а на телефон приходит сообщение.

Вспомнишь…

Улыбаюсь, вспоминая его нервозность.

Мне кажется, он плохо на меня влияет. Никогда и ни с кем не флиртовала так откровенно.

Боже, зачем он это делает?

Может, это еще один метод раскрепощения? Под таким соусом можно что угодно подать!

Теперь кровать, стучащая о стену, будет преследовать весь день.

В глазах смотрящего… Верона, соберись! Холодное сердце, только бизнес. Ничего не отвечаю и просто отключаю телефон.

После душа мы с Каринкой валяемся на диване и читаем смешную переписку с Фабио. Он больше не пишет, возможно, занят. Сестра бывает такая душка, когда мы заодно.

– Помоги мне с Никитой, – просит, глядя щенячьими глазами.

– Ты уверена, что он тебе нужен? Он же максимально безответственный. Присмотрись к Леше, его другу. Помнишь Восьмое марта?

– Не хочу вспоминать.

– Я не про это… Ты не замечаешь, что нравишься ему? Он же совсем не как Никита.

– Он – Санчо Панчо, его оруженосец.

– Панса! – смеясь, поправляю. – Вот только твой Никита совсем не наивный сумасшедший рыцарь, а скорее Дон Жуан, который оттачивает свое мастерство на таких глупышках, как ты.

– А я не против.

Что за глупость…

– А что потом? Будешь страдать, как я по Ромке.

– Тебе было сколько? Десять или одиннадцать?

– И что? Тебе может быть больнее, чем мне…

– Что ты меня отговариваешь? – она злится. – Это моя жизнь. Можно я сама буду учиться на своих ошибках? Бесишь!

– Ладно, учись. Ты права, прости, – обнимаю ее и целую в щеку. – Помогать не буду, но, если нужен будет совет в виде «Карина, стоп!» – я к твоим услугам.

– Так и я могу, тоже мне советчик.

Я не имею права давать ей советы. Моя жизнь – полный хаос, и я в ней точно не на своем месте.

Родители все-таки помирились, за завтраком сидят, как голубки, близко-близко. Я должна научиться замораживать свое сердце во время их ссор, а то меня надолго не хватит. Брать пример с Каринки – наушники в уши и спать. Смотрю на нее. Она, как и я, довольная, улыбается.

– Папа пригласил меня в ресторан и погулять по городу, по набережной, – щебечет мама, поглядывая на нас. – Вы же не против, что мы только вдвоем проведем последний выходной?

Папа подмигивает мне, намекая на согласие.

– Нет, конечно! – мы с Кариной воодушевляемся.

Это один из самых вкусных завтраков в моей жизни. Люблю, когда так… все молчат, загадочно улыбаются, а в глазах счастье. Утро!

Не успеваем мы с Кариной проводить родителей до двери, как на пороге появляется Ромка с букетом ярко-красных роз.

– Вероника, это к тебе! – мама улыбается, а папа жмет ему руку, приветствуя.

Ромка смотрит на меня как-то по-другому. Как будто это была не ночь в разных комнатах, а в одной кровати в обнимку.

Он играет или ему реально что-то приснилось?

Беру цветы, а сама недоверчиво улыбаюсь.

– Вы позволите украсть вашу дочь на целый день? – Ромка останавливает родителей неожиданным вопросом у выхода.

– Да хоть навсегда! – шутит мама и открывает дверь.

Или не шутит? Недавно возникшее чувство собственной ненужности родителям снова подбирается к горлу. С трудом сглатываю обиду.

Не удивлюсь, если мама сейчас от радости разуется и достанет из шкафа золотые коронки, чтобы вместе с ними благословить нас на долгую счастливую жизнь.

Зажмуриваюсь, отгоняя образ нашей с Ромкой свадьбы, где вместо кольца на палец он надевает мне на зубы эту реликвию.

Бр-р!

Санта Клеопатра, пусть Каринка первой выйдет замуж.

– Ты чего? – Ромка подходит близко, заметив, как я жмурюсь, и шепчет на ухо. – Представила наш первый раз?

Угу. Чуть не стошнило от подробностей.

Он отстраняется и ехидно улыбается, но заметив, как хихикает Карина, делает серьезное лицо.

Наверное, услышала…

Может, она права, что ей нужен Никита? Он любит называть всех зайцами, а у Карины явно длинные уши.

Родители уходят, а Ромка стоит передо мной, загадочно улыбается и манит своими океанскими синими. Хочется на месте провалиться.

– Собирайся, детка! – он подмигивает.

Что происходит? Верона, соберись! Холодное сердце…

Холодное сердце тает, как мороженое.

– Куда?

– Увидишь!

Боже, сколько таинственности! Боюсь представить, что у него на уме.

– А можно с вами? – влезает Карина, и мы синхронно отвечаем: я – «Да!», а Ромка – «Нет!»

Сестра бегает взглядом от него ко мне, а потом закатывает глаза и со словами: «Все с вами ясно!» уходит в зал и включает телевизор.

Не могу сдержать улыбку. Нюхаю аромат цветов и поглядываю на Ромку, который почему-то покраснел и стоит, убрав руки в карманы.

– Красивые! – я подхожу к нему близко и, поднявшись на носочки, целую в щеку.

– А я хотел в губы, – Ромка наглеет, и снова бровь его ползет вверх, когда он меня обнимает.

– Крошки подбери! – освобождаясь из объятий, я сбегаю на кухню.

– Это не крошки… – слышу вслед. – А мое сердце, детка!

Скорее гормоны, сладкий!

Я наливаю в вазу воду, чтобы поставить цветы, а сама растекаюсь от счастья. Еще немного, и придется соскребывать меня со стен, настолько распирает.

Ромка ждет в машине, пока соберусь. И чем дольше я это делаю, тем больше ощущение счастья сменяется тревогой. Знаю, что это просто игра в пару, но где-то внутри, из самой глубокой впадины всплывает старое чувство – вера, что все по-настоящему, по-взрослому.

А следом страх, что в момент, когда нужно будет снять маску влюбленности и спуститься со сцены, – я не смогу и просто рухну в оркестровую яму.

Сверну шею, разобью сердце.

Новый страх, который появился вчера, – что никто мое падение даже не заметит. Потому что я – привидение в глазах близких мне людей.

Наверное, тревожность – это заразное чувство, и мама меня им наградила. И пока у меня всего лишь первые симптомы, необходимо принять лекарство.

Лучшая защита – это нападение, и если я вступила в эту игру и одобрила сценарий, то надо идти до конца. Играть, проживать искусственные чувства. Тогда в финале меня ждут овации, крики «Браво!», а я буду кланяться и улыбаться. Даже если эта улыбка будет сквозь слезы, потому что так задумано режиссером. Режиссером Якиным!

Возможно, сама жизнь нас попросит на бис…

Стоп!

На сегодня лимит жалости к себе исчерпан!

Куда-то повело меня не в ту сторону.

Планы-то у меня совсем другие!

Солнце, Италия, возможно, Фабио, которым нужно заняться вплотную.

Отхожу от окна родительской спальни, из которого видны дорога и Ромкин автомобиль.

Любопытство берет верх над страхом.

Скорее всего, Ромка решил сделать круг почета, познакомить со своими друзьями, компанией. Засветиться со мной, а не со старушкой за руку. Даже не верится, что так быстро расползаются слухи.

Ладно, пусть тешит свое самолюбие, потому что плюсов у меня действительно больше: не нужно будет завтра вставать на час раньше, чтобы успеть в школу; можно не кутаться в теплые вещи, потому что на машине быстро и комфортно. Одноклассницы обзавидуются, когда увидят, что я встречаюсь со взрослым парнем.

А если с его помощью я поступлю в театральный, то готова повторить наш фарс еще раз.

– Карин, я пошла! – кричу из коридора, застегивая кроссовки.

Сестра не реагирует, молчит, уткнувшись в телевизор.

– Позвони Никите, как будто нечаянно набрала его номер. Ну и так, по-дружески, поговори с ним, спроси, как у него дела, – я надеваю пуховик. – Может, в нем что-то зашевелится, интерес хотя бы.

Она выходит с таким задумчивым выражением лица, будто в уме решает теорему Пифагора, деловито сложив руки на груди.

– Только умоляю, не включай соловья, а говори с ним своим естественным голосом. Пусть он думает, что тебе все равно и ты действительно ошиблась номером.

– А если не сработает?

– Ну, от этого не умрешь, зато услышишь его голос, и настроение, может, поднимется, – улыбаюсь и открываю дверь. – Хочешь, я тебе шоколадку куплю?

– Хочу, – надувает губы, как ребенок. – Попробую. Я про Никиту.

– Удачи, детка! – Ромкина манера, похоже, тоже заразна.

Отправляю сестре воздушный поцелуй и выхожу из квартиры.

Ромка сидит с закрытыми глазами, откинувшись в кресле, и вздрагивает, когда я открываю дверь его «Хонды». Сажусь.

Он потирает лицо, разгоняя дремоту и улыбаясь, игриво смотрит.

– Что? – натягиваю ремень, поглядывая на него.

– Классно выглядишь! Поехали? – подмигнув, Ромка переключает передачу, и машина трогается с места.

Нервный тик, или он со мной заигрывает? Нужно прямо ему сказать, чтобы так сильно не старался, а то буду себя тешить пустыми всплывающими надеждами:

– Ром, я не знаю, что там тебе приснилось, но совсем не обязательно изображать пару, когда никто не видит.

– В смысле? – бросает короткий взгляд и следит за дорогой.

– Ну, я имею в виду, что ты сегодня какой-то странный. Ведешь себя как влюбленный дурак, смотришь так… эти внезапные перемены – они совсем не обязательны, если мы не у всех на виду. Или ты специально, для полного погружения меня в образ?

– Погружения? – кидает взгляд так, будто застала врасплох и он не совсем понимает, о чем я. – А… ну да… конечно!

Значит, все-таки играет.

Веро́на, у нас отмена! Убери свои чувства на склад с семилетней просрочкой. Больше никаких иллюзий!

– А я даже в какой-то момент тебе поверила, – усмехаюсь.

– Что ты мне нравишься?

– Угу. Отличная игра!

– Ну, в этом-то я точно не играю. И дело не в том, что мне что-то приснилось, – он сворачивает с главной дороги в сторону бара. – Не знаю. Меня вчера перемкнуло.

– Внизу живота? – разочарованно вздыхаю и, прислонив голову к окну, смотрю, как мелькают дома и лысые деревья.

Ромка внезапно давит на тормоз, так резко, что, если бы не ремень безопасности, я бы ударилась лбом о торпеду.

Очумел? Я убираю волосы от лица и смотрю на него глазами той-терьера. Сзади сигналят машины, объезжают нас, а Ромка глушит двигатель и включает аварийку. Отстегнув свой ремень, он разворачивается ко мне в три четверти и хватает мою руку, кладет ладонью себе на область сердца и прижимает:

– Здесь, Верон, – он внимательно смотрит глубокими синими глазами. – Здесь!

Поднимаю растерянный взгляд от своей руки в его ладони и мямлю:

– Я тут ни при чем. Я вчера просто потрогала.

Он улыбается и отводит взгляд на объезжающий нас автомобиль:

– Потрогала и все сломала. Как обычно, – снова смотрит, сильнее сжимает мою ладонь. – Ходячая катастрофа…

Верона, очнись, тебя крошит!

– Я требую адвоката, – шепчу, не найдя других слов, и медленно убираю от него руку.

Стараюсь смотреть равнодушно, контролировать тело, но оно будто не мое, сбились настройки. Медленно дышу, заставляя сердце не стучать так быстро. Но мудрый Каа гипнотизирует и затягивает на океанское дно, в ту самую глубокую впадину.

– Я снова хочу тебя поцеловать.

Играет, Верона, он играет…

Заставляю себя не верить, перехожу в наступление:

– Тогда почему не целуешь, если так хочется? – смотрю нагло, бросаю вызов. – Или тебе не хватает свидетелей, чтобы зафиксировать этот момент?

Пыдыщ!

Ромка внезапно меняется в лице, становится серьезным и резко выдыхает. Смотрит обиженно, будто я его незаслуженно ударила. Но вместо поцелуя натягивает ремень безопасности, включает зажигание и снимает аварийку. Машина трогается с места, а я снова разочарованно смотрю в свое окно.

Мы молча подъезжаем к бару.

О, вот и свидетели!

У входа стоит компания парней, наверное, его друзья-знакомые.

Ромка выходит из машины и машет им, приветствуя, а затем открывает мою дверь и подает руку. Помедлив, я кладу свою ладонь в его и выхожу, а сама ищу в Ромкиных глазах немного искренности.

– Мне тебя сейчас целовать или когда подойдем ближе? – спрашиваю полушепотом, поглядывая на компанию у входа. – Что у нас по сценарию?

Но Ромка, грозно глянув, хлопает дверью и ставит автомобиль на сигнализацию. Он тянет меня за руку в сторону черного хода.

Обиделся, что ли?

Я плетусь за ним, а он хоть бы слово сказал, мистер таинственность.

– Мы куда? – оглядываясь, спрашиваю, но Ромка игнорирует вопрос.

Мы обходим здание, минуя черный ход. Ну вот, сейчас заведет меня в заброшенный парк, который по правую сторону, стукнет по голове за мои слова и спрячет труп в беседке. И найдут мои косточки лет через сто, потому что в эти избушки на курьих ножках никто никогда не заходит, разве только по нужде.

Но опасения не оправдываются. Ромка ведет меня к самой крайней из дверей задней стороны дома и, отпустив мою руку, достает из кармана куртки ключи. Поглядывая на меня, он открывает дверь и пропускает вперед. Я не решаюсь зайти, а Ромка щурится, будто пытается прочесть мои мысли.

– Я думала, что ты романтик и ведешь меня на ржавой карусели покататься. А у нас, оказывается, не свидание?

Его прищур становится взглядом терпеливого маньяка, который устал слушать словесный понос своей жертвы, но притворство быть «святошей» обязывает.

– Верон, не май вообще-то, – наконец, он издает звук и осторожно подталкивает меня вперед. – Давай, давай. Проходи…

– А я потом отсюда выйду? – смотрю на него с подозрением.

Кивает.

– Живой?

– Не уверен… – Ромка смеется. – Если учесть твою суперспособность падать в обморок и вообще падать, я уже ни в чем не уверен.

Очень смешно!

– Не лопни от смеха! – бросаю недовольный взгляд и прохожу внутрь.

Помещение оказывается просторной квартирой в стиле лофт: по левую сторону от входа деревянная барная стойка, везде кирпичные стены, и вдоль самой длинной – большой кожаный диван болотного цвета.

Куда же без него!

Стою, изучаю.

Квартирка для свиданий, не иначе!

И надпись из неоновых трубок на всю стену «Love. Sex. Rock’n’Roll» – прямое тому подтверждение.

Напротив дивана – огромный телевизор. Не удивлюсь, если он втихаря все свои похождения записывает на скрытую камеру, а потом пересматривает или выкладывает в Сеть.

Режиссер!

Ромка уже куртку снял и ждет, когда я разденусь. Сканирую его и неторопливо расстегиваю замок пуховика.

– Миленько! – искусственно улыбаясь, я снимаю куртку.

Интересно, он дверь запер на замок или просто прикрыл? Я смогу сбежать, если что?

– Миленько? – Ромка смеется и забирает пуховик, вешает на крючок на стене.

– Ладно, не миленько… Пошленько! – исправляюсь и снимаю кроссы, глядя ему в спину.

– Может, стильненько? – поворачивается и, улыбаясь, протягивает мне ключи.

Смотрю на них, не понимаю, зачем они мне.

– Возьми. – Ромка берет мою руку и кладет связку в ладонь. – Твои ключи.

– Зачем?

– Вдруг снова захочешь сбежать из дома и некуда будет идти… можешь прийти сюда.

Все с вами ясно, мистер Копперфильд! Точно где-то здесь есть камеры. Я взглядом очерчиваю помещение.

– Это моя квартира, – он поясняет, чувствует мое недоверие. – Остаюсь здесь, когда работаю допоздна.

Ну-ну… Так я и поверила.

Ладно, спасибиссимо!

Прячу связку ключей в пуховик, а Ромка огибает барную стойку.

– Кофе будешь? – спрашивает, обернувшись. – Итальянский! – поднимает бровь.

Думает, знает мои слабые места?

Киваю, что да, а сама прохожу в комнату. Ромка ждет, пока кофемашина наполнит чашку, и с неподдельным интересом следит за каждым моим движением.

Я заглядываю под неоновый светильник на стене, в торшер над диваном, в фикус у окна, провожу рукой по телевизору, всматриваюсь в статуэтки на тумбе под ним и даже в сахарницу заглядываю, которая стоит на углу барной стойки.

Последнее – это я так, чисто из любопытства, сахар там или сонный порошок? Сахар.

– Что ты делаешь, блаженная? – он усмехается, когда закрываю сахарницу крышкой.

– Ищу!

– Деньги?

– Скрытую камеру.

Подхожу к стойке и подозрительно сверлю его лицо надменным взглядом. Ромка морщит удивленно лоб и разводит руками:

– Что? – он смеется и ставит передо мной чашку ароматного кофе.

– Камеру.

– У-у-у… кажется, я понял!

Ромка отодвигает чашку в сторону и облокачивается на столешницу так, что его глаза оказываются прямо напротив моих:

– Нашла?

– Пока нет.

– А здесь искала? – он очерчивает пальцем свое лицо. – Она точно здесь!

Ромка усмехается и смотрит, не отрываясь. Похоже, я снова опозорилась со своей чрезмерной подозрительностью.

– Кофе? – двигаю чашку к нему, пытаясь перевести внимание.

Он опускает на нее взгляд:

– Я для тебя вообще-то сделал, – выпрямившись во весь рост, Ромка отворачивается и достает из шкафчика еще одну кружку. – Пей, Верон! Остынет.

Пока его чашка наполняется, он берет пульт и включает телевизор, музыкальный канал.

Как все предсказуемо!

Музыка…

Потом неловкие взгляды, поцелуи и сама не замечу, как уже в его рубашке на голое тело готовлю нам завтрак.

Зажмуриваюсь, отгоняя фантазии, в которых все выглядит слишком романтично. Вдохнув аромат, я пробую кофе и слежу за Ромкой. Он берет свой напиток и садится на барный стул напротив.

– Вкусный? – спрашивает и, подмигнув, осторожно отпивает.

– Очень, – недоверчиво отвечаю и отвожу взгляд, потому что его глаза на меня странно действуют. У меня от них аритмия.

Снова изучаю интерьер:

– И много побывало девушек в твоей секс-квартире?

Ромка почти захлебывается, сделав глоток:

– Секс чего?

Закашлявшись и раскрасневшись, он смотрит, округлив глаза, как блюдца.

– Верон, мне кажется, ты не дотянешь до Италии, до Фабио или кому ты там навеки отдана? Слишком часто думаешь о сексе, – протянув руку к бумажному полотенцу, он отрывает лоскуток и промокает губы, сканируя мое лицо, которое наверняка стало багровым.

Часто, но исключительно в исследовательских целях. Блин, неужели это заметно?

– Это ты об этом думаешь, а я просто озвучиваю твои мысли.

Лучшая защита – нападение.

– Так я это и не отрицаю, в отличие от тебя. – Загадочно улыбнувшись, Ромка выходит из-за стойки и встает передо мной. – И лучше тебе не знать, о чем я думаю прямо сейчас. Поэтому, – он на мгновение опускает взгляд на мои согнутые колени, как на нелепое препятствие, – просто поцелуй со вкусом итальянского кофе, и ничего больше. Закроем этот гештальт. Без свидетелей.

Он внимательно изучает мое лицо, губы.

– А что потом? – пытаюсь оттянуть момент.

Довольный своей властью надо мной, Рома лукаво улыбается:

– Закажем доставку, посмотрим кино, что захочешь.

«Хочу, чтобы ты перестал так на меня смотреть», – могла бы сказать, если бы его ладони не опустились на мои колени. От этого жеста я замираю, боюсь дышать.

Раздвигая мне ноги, он смотрит в глаза и придвигается на экстремально короткое расстояние. Сглатываю от волнения и мысленно радуюсь, что в этот чертовски неловкий момент я в джинсах.

Санта Клеопатра!

Одной рукой он осторожно касается моей щеки, ведет пальцы к мочке уха. Ежусь от мурашек, которые взрывной волной проносятся по моей спине к затылку. Другой рукой он проводит по волосам и запускает пальцы туда, где замерли мои мурашки.

И хотя он это делает очень медленно, мне кажется, что события развиваются слишком быстро!

– Твоя рука… обе… застряли в волосах, – произношу, почти не дыша, а сама пытаюсь вспомнить хоть какой-то фильм со страстным поцелуем, чтобы повторить.

– Угу – Ромка наклоняет голову и касается моих губ своими мягкими, горячими, влажными.

Мне кажется, я сейчас расплачусь от собственного бессилия. В голове пусто! Ни один фильм не приходит на ум.

Опять импровизировать? Как там было…

Закрываю глаза, отвечаю сперва робко на касание, а затем увеличиваю напор. Приоткрываю рот и позволяю Ромке коснуться своим языком моего, а руку запускаю под рубашку. Верхние пуговицы сдаются без боя. Другой рукой скольжу по его шее, повторяю за Ромкой движения.

Поддаюсь инстинкту. Целую, как получается, но вроде правильно.

Не отточено, но ладно. Потом потренируюсь на помидорах.

Целую нежно и страстно одновременно, стараясь не причмокивать, а издавать красивые нежные вздохи.

Подглядываю… Ромка тоже. Наши взгляды встречаются, но это меня не останавливает, а наоборот, заводит сильнее.

Целую…

Целую.

Целую!

Жадно! Страстно! Неистово!

Так, что дыхания совсем не хватает. Обоим. Прикрываю глаза, наслаждаясь моментом. Приятно. Ему, кажется, тоже. Мурашки под моей ладонью – тому подтверждение.

– Верон, что ты делаешь? – Ромка внезапно меня останавливает.

С ладонью на его груди замираю в испуге и открываю глаза, растерянно хлопаю ресницами:

– Целуюсь! – облизываю пересохшие губы. – Как в кино!

Не хватает кислорода легким, оттого дышу часто, будто марафон пробежала. Ромка же, наоборот, – замер и не шевелится, только от частого сглатывания прыгает его кадык.

– Боюсь спросить, какое кино ты обычно смотришь?

– Всякое! – что за дурацкие вопросы.

Он убирает мою руку от своей груди. Может, надо было без языка?..

– Неправильно? – испуганно смотрю в глаза, а он свои отводит.

Подумаешь, критик поцелуев! Как смогла, так и поцеловала, радуйся!

– Не нравится? – уже сомневаюсь в своем актерском таланте.

Он делает шаг назад и смотрит, будто я лишила его невинности только что, осквернила божественное тело.

– Нравится… – пытается справиться с пуговицами, чтобы застегнуть рубашку. – Может, даже слишком… хм… для первого раза.

Тогда что не так, если все хорошо?

– То есть гештальт закрыт? – радостно улыбаюсь, раз я справилась с поставленной задачей и даже не упала в обморок. – Ром?

Но он даже не смотрит в глаза и уже обувает кроссовки, лезет в карман куртки.

– Я сейчас, – он показывает пачку и выходит на улицу.

Ничего не понимаю!

Вспоминаю – вроде все правильно сделала: губы, язык, руки.

Не то чтобы я репетировала раньше. Но вдруг, для роли… пересматривала такие моменты много раз.

Странный какой-то!

Сам поцеловал, сам обиделся, сам слился.

Спрыгиваю со стула и беру из внутреннего кармана куртки телефон. Спрошу у Ленки, а заодно поделюсь, а то меня разорвет, как бомбу, от впечатлений.

Включаю в ванной свет и, зайдя, прикрываю за собой дверь.

Это что еще за храм себялюбия?! У него что, правда тело божества?

У меня столько бутыльков нет!

Осматривая маленькое пространство, я подхожу к полке в углу с различными шампунями, гелями для душа. При этом стоят не только мужские, но и много женских ароматов.

Ах ты, злыдень писюкатый!

Наверное, каждая, кого приводит, метит территорию и вместо щетки – оставляет гель.

Считаю.

Девять штук?

Так, Ленка подождет!

Кладу телефон на тумбу и отбираю все женские ароматы. Кое-как открываю дверь и выхожу с приличной горкой в руках. А Ромка, наоборот, вернулся с улицы и хочет зайти в ванную.

– Верон, что происходит? – он опускает взгляд на горку бутыльков. – Ты меня грабишь?

Замираю.

Странно, конечно, выглядит, но я не смогу тут находиться и постоянно думать о том, скольких он сюда приводил, каждый раз, когда хочу помыть руки.

– Где у тебя мусорное ведро? – спрашиваю, пытаясь его обойти и ничего не уронить.

– Что ты делаешь, спрашиваю еще раз? – он терпеливо следит, как я выгружаю гели-шампуни на барную стойку.

– Хочу выкинуть. А на что это, по-твоему, похоже?

– Тебя так от поцелуя расплющило? Зачем?

– Не хочу, чтобы здесь пахло кем-то еще, кроме меня.

– Успокойся, Шерлок! Это мои.

Смотрю, выпучив глаза, – все-таки Москва портит людей.

– В смысле не мои – мои, а… Пф-ф! – он прыскает от смеха и подходит. – Ладно. Вижу в твоих глазах вопрос… объясняю.

Там не просто вопрос, а вопросище!

– Пару недель назад в баре была презентация одной сетевой фирмы, и они, в знак благодарности, оставили коробку своих продуктов. В общем, перед тем, как сюда тебя привезти, убирался и нашел ее. Подумал, когда будешь здесь иногда появляться, чтобы не парилась, если вдруг с собой ничего нет… Короче, выгрузил все это в ванной.

Он улыбается и подходит еще ближе:

– Хочешь, забери домой! Я не против, если ты будешь вкусно пахнуть.

Я машинально нюхаю руку – а сейчас что, невкусно?

– Здесь никого, кроме тебя, еще не было, – с мурлыкающим голосом он опять запускает пальцы мне в волосы. – Хотя ты и так вкусная.

Мягко стелешь, сладкий!

С недоверием смотрю ему в глаза.

– Ну, хочешь, выкинь, Шерлок, если не веришь! Мне все равно.

Ромка высвобождает руку и отходит на пару шагов. Наверное, ждет, что буду дальше делать.

– Это мне? – смотрю на количество бутыльков, и негодование сменяется удовольствием.

Может, он не врет? На вид они нетронутые. Снова смотрю на Ромку, до конца не веря своему счастью:

– Для меня?

– Угу, – он качает головой.

– Ну, парочку я бы оставила… – разглядываю этикетки, выставляя бутыльки в ряд. – Не то чтобы я планирую здесь бывать… – открываю каждый и нюхаю аромат.

Ромка смеется надо мной:

– Ладно, ты пока решай, а я закажу доставку.

Он достает из заднего кармана телефон и, улыбаясь при взгляде на меня, садится на свой пошлый диван, кому-то звонит:

– Лех, привет! Попроси на кухне приготовить мне что-нибудь вкусное… – он окликает меня, пока собираю все обратно в руки. – Рыбу любишь? Красную? – помедлив, киваю и ползу со всем добром обратно в ванную. – Рыбу и там на гарнир что-нибудь, овощи… на две персоны.

Для меня…

Довольно улыбаюсь и захожу в его храм чистоты, ставлю гели-шампуни на место.

Все-таки в этом фарсе моих плюсов гораздо больше!

Я расставляю все обратно на полку и вспоминаю про Карину.

– Можно я один домой заберу, подарю сестре? – кричу в Ромкину сторону.

– Я же сказал, хоть все!

Беру с ароматом лотоса и снова выглядываю из ванной с просящим взглядом:

– А маме?

Ромка на мгновение закатывает глаза и с улыбкой машет рукой, вроде как ему все равно. Беру еще один вкусный и довольная возвращаюсь в комнату. Обнимая трофеи, иду к входной двери и ставлю их на тумбу возле выхода, чтобы не забыть.

– Все-таки выгодно с тобой дружить, Ромка, – гордо улыбаюсь, глядя на него.

– Что смотреть будем, Шерлок? – он направляет пульт на телевизор и переключает каналы.

– Вот его давай и посмотрим!

Я крадусь до дивана, а Ромка заходит в приложение, ищет нужный фильм.

– Даже не удивлен. Хотя тебе до него далеко в дедукции, – он смеется.

– Ты, знаешь, тоже не Роберт Дауни младший, – но, помедлив, добавляю: – Ладно… ты в тысячу раз лучше. Признаю.

– Я польщен.

В ответ ему улыбаюсь и стою возле дивана, не решаюсь сесть рядом.

Рома включает фильм и хлопает по сидушке:

– Садись, я не укушу, – он замечает, что стесняюсь.

– И больше никаких поцелуев, – в предупреждающем жесте выставляю указательный палец.

Ромка вскидывает ладони, мол, он обезоружен.

Кивнув, я плюхаюсь на диван, который от этого скрипит, и почти утопаю в нем. Ромка посмеивается надо мной, потому что сидеть здесь жутко неудобно, постоянно возникают неприятные звуки. Как вообще на таком можно спать и тем более заниматься неприличными вещами?

– Подушку?

– Пожалуй, не откажусь, – ерзаю и краснею, будто это я скриплю от каждого движения. – От парочки.

Ромка хохочет громче и захватывает еще одну:

– Можешь лечь, если неудобно сидеть.

Ага… Ляжешь с ним, а потом встанешь совсем другой Вероной!

– Спасибо, но я лучше сидя буду смотреть.

– Как хочешь, – он сдерживает улыбку.

Ромка включает Шерлока, а я одну подушку подкладываю под спину, а другую кладу себе на колени и, стараясь не шевелиться, смотрю с интересом фильм, который знаю наизусть.

В дверь стучат.

– Я открою.

Ромка ловко вскакивает с дивана и неторопливо идет к двери, а я, пока он не слышит, удобно усаживаюсь с ногами.

На пороге стоит бармен Лешка с заказом.

– Заходи, – Рома пропускает его внутрь. – Поставь, пожалуйста, на барную стойку.

– О, привет, Верон! – Лешка кивает мне и опускает поднос на столешницу. – А ты что тут де… – он замолкает, заметив недовольный Ромкин взгляд. – А, понял, – загадочно улыбается и кивает нам обоим. – Приятного аппетита!

Ничего ты не понял…

– Там все нормально? – спрашивает Ромка между делом, имея в виду бар.

– Да, все отлично. Воскресенье, но люди есть.

– Супер. – Рома жмет его освободившуюся руку и провожает к двери.

– Карине привет! – Лешка бросает мне напоследок и уходит.

Рома обходит барную стойку, достает из шкафчика салфетки, приборы, из холодильника – сок, и наливает в стаканы.

– Идем есть, Верон, – он снимает фольгу с тарелок и выбрасывает ту в мусорное ведро.

Запах жареной рыбы с картофелем мгновенно разносится по квартире и заполняет мой рот слюнками. Чтобы не скрипеть, я спускаю ноги на пол и потихоньку сползаю с дивана. Ромка с любопытством смотрит на мои телодвижения. Наверное, он уже тысячу раз пожалел о своем предложении и завтра побежит в рекламное агентство за баннером.

Распрямляю гордо спину, пытаясь исправить ситуацию, и, походкой супермодели по подиуму, на носочках вышагиваю до барной стойки. Стараюсь идти легко и изящно. Вот только на высокий стул залезть выходит с грацией бегемота, потому что Ромкино чрезмерное внимание для меня как подножка. Чувствую себя голой после поцелуя.

– Приятного аппетита, – желает Ромашка, когда я наконец усаживаюсь, и приступает к еде.

– Выглядит очень вкусно, – неловко улыбнувшись в ответ, я двигаю к себе тарелку, беру приборы и, как истинная леди, надламываю рыбу, пробую.

И тут меня осеняет, что произошло:

– Ромка! – так громко восклицаю, что он с перепуга бросает вилку. Смотрю на него безумными от озарения глазами. Он тоже. – Ты не представляешь, как я тебя люблю!

Пищу от восторга, а его глаза от этих слов становятся еще больше:

– Настолько вкусно? – он настороженно изучает мое лицо.

– Ну, не в смысле люблю… – понимаю, что своим признанием сбила его с толку. – Ты не представляешь, какое сейчас доброе дело сотворил!

– Накормил сумасшедшую итальянку? – Ромка пытается угадать, что вызвало приступ моей экспрессии.

– Нет! Ты, сам того не подозревая, убил еще двух зайцев! Вернее, зайца и одного льва! Понимаешь?

– Нет.

Ромка с трудом сдерживает улыбку, но с интересом ожидает продолжения. Он берет вилку и, отломив кусок рыбы, кладет в рот. Медленно жует, не отрывая от меня взгляда.

– Продолжай, мне очень интересно.

– Каринка влюблена в Никиту, Никита в меня, а Лешка…

– А Лешка – дурачок немножко? – он смеется.

– Да! Нет! – сбил меня. – Лешка – друг Никиты и влюблен в Карину. Но это не главное, понимаешь?

– Все еще нет… Объясни, – он улыбается и ест дальше, делая вид, что ему очень интересно, чем все закончится.

– Лешка увидел нас, что мы тут вдвоем, и по-любому расскажет об этом Никите. И всё!

– Что всё?

– Ты гений, Ромка! Теперь он отстанет от меня и переключится на Карину, понимаешь?

– Кто, Леха?

– Да нет же! Никита!

– А Леха?

– А Леха тупит! Но он в этой цепочке всего лишь связующее звено! Главное, что до Никиты наконец дойдет, что ему со мной ничего не светит, и он перестанет меня преследовать. Понимаешь?

– А вот тут подробнее. – Ромка становится серьезным и перестает жевать, откладывает вилку на тарелку.

– Ты убил льва! – воодушевленно смотрю ему в глаза и наконец принимаюсь за еду. – Ты мой герой! – Я с восхищением произношу полным ртом и, прожевав, посылаю ему лучезарную улыбку, но Ромка совсем не улыбается.

– Лев, я так понимаю, это Никита? А Никита – это у нас кто?

– Помнишь того в баре, про которого ты подумал, что он мой парень, и из-за которого я пропустила весь концерт?

– А ты, значит, та львица, которую?.. М! – он задумчиво потирает щеку и с прищуром смотрит мне в глаза.

Я молчу, вспомнив начало наших с Ромкой псевдоотношений.

– Спасибо за героя, детка, но я бы на твоем месте так не радовался.

– Почему? – я перестаю жевать, не понимая, куда он клонит.

Вроде все логично!

– Лишний во всей этой истории, по-моему, как раз Никита. Глупышка… Уверен, он не успокоится. – Ромка смотрит внимательно, насупившись. – Леха только подогреет его интерес.

– Я не понимаю… Теперь ты меня пугаешь.

– Если ты не раз его отшивала, но он продолжает настаивать, то, поздравляю, – он игрок, Верон! Пока не выиграет – не отстанет, даже если потеряет все, понимаешь? Я не убил льва, я его разозлил, если говорить твоим языком. Охота только началась.

– Думаешь?.. – может, он и прав. – И что мне делать? – смотрю на Ромку испуганно.

– Ничего. Ешь! – он касается моей руки и улыбается.

Я жую и пытаюсь переварить слова Ромки, поглядываю на его задумчивое лицо. Он замечает мой растерянный взгляд и, подмигнув, снова улыбается, подбадривает.

Надеюсь, Рома ошибается, и я – не доза адреналина для Никиты.

Получается, вся эта ситуация сейчас – просто огромный жирный плюс, и, если Рома будет рядом, мне будет намного спокойнее. Не думаю, что Никита способен преступить закон или выкинуть какой-то фокус. В этом я уверена. Он хоть и заноза в одном месте, но совсем не дурак, чтобы портить себе жизнь ради одной девчонки, когда у него целый фан-клуб. И Карина в нем – самая ярая фанатка.

Поэтому без паники, Верона! Решаем проблемы по мере поступления.

Как всегда.

Сегодня все вкусное – и завтрак, и обед, и гели для душа. Нет смысла портить себе настроение тем, что еще не случилось, а может, и вообще – никогда не произойдет.

Слежу за Ромкой, который уже разделался с едой и запивает ее соком. А я все никак не могу покончить с рыбой, потому что уже наелась, но бросить это дело кажется неуважением к нему.

– Верон, если уже сыта, не обязательно давиться. – Ромка замечает.

Он всегда все замечает!

– И ты не обидишься? – смотрю с надеждой на милосердие.

– Шутишь? Нет, конечно!

– Фух! Спасибо тебе, а то я сейчас лопну.

Я тяжело выдыхаю и улыбаюсь, отодвигаю тарелку в сторону и тянусь за стаканом. Ромка забирает мою грязную посуду.

– Ром, – окликаю его и мечтательно продолжаю: – мне кажется, ты – мой ангел-хранитель: кормишь меня, даешь ночлег, оказываешься рядом, когда нужно.

Он оборачивается, опустив тарелки в раковину:

– Ну, вообще, так и было. – Ромка смеется. – Приходит ко мне твой ангел-хранитель – замученный такой, крылья лысые, все в пластырях, и говорит человеческим голосом: «Роман, выручай! Я уже не справляюсь с этой ходячей катастрофой, сил моих больше нет… умира-а-аю! Замени по-братски, а?!»

Ромка озвучивает ангела измученным голосом и ползет в мою сторону, подволакивая ногу, будто его ранили.

– Рома! – протестую и смеюсь в ответ. – Речь ангела похожа на тост. Я бы за это выпила!

– Школу окончишь, тогда выпьем. А пока допивай свой сок и пошли смотреть фильм.

Да уж… блюдет новый ангел мою нравственность.

Знал бы он, что это я пустила слух, так бы не заботился. Стал бы падшим и уже со скрипом доказывал бы мне свои сексуальные предпочтения на этом пошлом диване.

Бр-р!

Зажмуриваюсь, чтобы отогнать неприличные мысли.

– А все-таки, почему ты вернулся? – я спрыгиваю со стула. – В Москве же больше возможностей для режиссеров. Можно клипы снимать, ролики рекламные, стать известным.

Ромка растерянно трет лоб, будто пытается придумать ответ:

– Из-за мамы, – наконец говорит он и уводит взгляд в сторону. – Ей сейчас нужна поддержка.

Его ответ застает меня врасплох.

– А что с тетей Любой?

Знаю, что она страдает мигренью, но не думала, что это может быть серьезно. А Ромка смотрит на меня, словно решает: говорить или нет.

– Подозрение на рак, – он меняется в лице, видно, что разговор об этом причиняет ему боль.

– Не может быть!

Тетя Люба для меня как вторая мама – всегда поддержит, даст совет, покормит вкусняшками. Я даже со своей ма не всем делюсь, а ей могу рассказывать все. Слезы подбираются к глазам.

– Без паники.

Ромка говорит так, будто это мне нужна поддержка, а не ему. Вот это выдержка!

– Еще ничего не подтвердилось. Вот, отправили с сестрой ее на обследование: анализы и все такое… – он изображает подобие улыбки. – Ладно, не будем о грустном, пошли смотреть веселый фильм, Шерлок!

Рома бодро идет к дивану, а я, ошарашенная такой новостью, плетусь следом. Хочу его обнять и поддержать.

– Ром! – окликаю его.

Он останавливается, и на лице читается вопрос, а я подхожу и крепко обнимаю.

– Если что-то нужно, поддержка или еще что… я рядом! – с сочувствием смотрю ему в глаза.

– Ты и так меня сейчас поддерживаешь, – он улыбается, – с тобой мне вообще некогда об этом думать. Поэтому – продолжай! Чуди!

Он смеется, а мне совсем не смешно.

– В этом я безлимитна, – улыбаюсь, вытирая проступившие слезы.

Я не успеваю проникнуться печалью, потому что из ванной раздается звонок моего телефона. Оставила там и даже не вспомнила.

Спешу забрать, а Ромка плюхается на диван, издавая неприличные звуки, и берет пульт, ждет, когда я вернусь.

Карина настойчиво пытается дозвониться.

Беру трубку:

– Ну что, удалось? Позвонила? – стараюсь говорить тихо, чтобы Ромка не слышал.

– Нет, не смогла. Ты скоро вернешься?

– Не знаю. Но если честно, мне не хочется. Ромка такой заботливый… накормил, – сюсюкая, подглядываю за ним через приоткрытую дверь. – Мы даже поцеловались.

– Говоришь так, как будто дома не кормят и не целуют. Рада за тебя.

Ей что, все равно? Я ведь не озвучила обычное свое времяпровождение. Это был поцелуй, и это – совсем не обычно.

– А теперь порадуйся за меня, – она продолжает. – Никита сам позвонил! Пятнадцать минут назад, представляешь?!

Она пищит от радости в трубку, и эта радость по невидимым проводам заряжает меня, потому что я тоже издаю писк победы. А я что говорила? Переключится!

– Верон? Все нормально? – слышу обеспокоенный голос Ромки.

– Да, Ромчик… все хорошо!

– Ромчик? Быстро он из самовлюбленного кретина стал Ромчиком, – сестра снова становится язвой. – Значит, было что-то, кроме поцелуя?

– Нет, дурочка, – шепчу сквозь зубы, чтобы Ромка не услышал. – Не отвлекайся! Так и что? – жду продолжения сериала «Карина – красотка, потерявшая веру в себя».

– Ну, мы поболтали, туда-сюда, то-се… И… – она тянет время, создает интригу и ждет, что я начну умолять продолжить.

– Что то-се? Позвал на свидание? Предложил выйти за него? Улетает в космос? Что? – на самом деле любой вариант для меня был бы чудесным.

– Ну… об этом еще рано говорить… Поэтому. Вечером. Просто зайдет к нам домой, проведать! – она снова пищит от восторга, но мне как-то не до восторгов.

Наверное, сестра скачет на диване от радости.

Зачем он дома нужен? Пусть на нейтральной территории оккупирует Каринку.

– Ну… я рада, что ты рада, – хотя я совсем не рада. – О! У меня для тебя есть подарок! Тебе точно понравится.

Но она, похоже, даже не слушает, потому что задает глупые вопросы:

– Теперь я не знаю, что надеть. Что-то сексуальное или простое?

– Простое, конечно, – снова выглядываю, чтобы проверить, не умер ли Ромка от скуки. Но он незаметно ушел курить. – Если сейчас покажешь все свои прелести, ему потом будет неинтересно. Он же игрок! – повторяю Ромкины слова. – А с ними нужно постоянно увеличивать ставки, чтобы попался на крючок.

Боже, откуда я все это знаю? Наверное, из фильмов?

– Может, ты и права… – она произносит задумчиво. – Ладно, мне пора! У меня всего три часа, чтобы привести себя в порядок.

Карина отключается.

Три часа… значит, мне нужно пробыть тут пять часов, чтобы вернуться домой тогда, когда моего сталкера там уже не будет. Два часа с Кариной ему хватит за глаза и даже покажется испытанием. Не думаю, что он и тридцать минут протянет. Если, конечно, родители к этому времени не вернутся. С ними Никитос перевоплощается в стендап-комика. Умеет расположить к себе, когда ему выгодно.

Ромка возвращается, а я довольная выхожу из ванной, хвастаясь телефоном в руках:

– А! А я что говорила? Переключился!

Ромка смотрит, не понимая, о чем я. Забыл, что ли?

– Никита! Он пятнадцать минут назад позвонил Карине и хочет ее увидеть, – я победно улыбаюсь. – Лев проглотил слона!

– У! – Ромка не показывает вида, что проиграл в своих предположениях, и снова моет руки, а я стою за ним. – Пусть будет так, Верон… надеюсь, он не использует Карину, чтобы подобраться к тебе.

– Да нет, – сомневаюсь. – Он – хитрый, но не настолько, чтобы играть чувствами моей сестры! Потому что она ему сама как сестра.

Говорю, но, кажется, не верю своим словам. На мои-то ему было в баре наплевать. Может, и в шутку, оправдываю Никиту, но он знал, что мне не нужна его напористость. Выходим из ванной, и Ромка, поглядывая на меня, садится перед телевизором:

– Ты только что сама ответила, – он усмехается моей наивности. – Она ему как сестра, а он – пытается с ней замутить. Странный тип, тебе не кажется?

Взял все настроение испортил!

Стою перед ним, молчу и надуваю щеки, обдумывая Ромкины слова.

– Верон, слишком много ваш Никита требует внимания. Мы фильм хотели посмотреть, – он хватает меня за руку и тянет к себе, усаживает рядом и подкладывает под спину подушку.

Мне уже не до звуков под своей пятой точкой, и не до фильма, и даже не до того, что сижу к Роме вплотную. А если он прав, и Никита – настоящий маньяк, не умеющий проигрывать?

Придется все-таки вернуться раньше, чтобы застать его у нас дома и проверить его настроение.

Ромка замечает мою обеспокоенность и, обняв, прижимает к груди, а я даже не сопротивляюсь, потому что от этого жеста становится как-то спокойно. Я поднимаю взгляд к его лицу, но Рома сразу делает вид, что никогда не видел фильм и там очень интересный момент.

Смотреть Шерлока в сотый раз оказалось выше моих сил и полного живота. Я даже не понимаю, как и почему просыпаюсь у Ромки на коленях, когда ему кто-то звонит. Он гладит мои волосы, запускает в них пальцы, между делом обсуждая рабочие моменты. Будто я кошка.

Дальше притворяться или рассекретиться?

Ладно, пять минуточек, потому что это приятно.

Подглядываю. Шерлок давно закончился, идет что-то другое.

А сколько времени?

Я же хотела застать Никиту. Некогда расслабляться, мне надо готовиться к бою. Бою со львом! Даже если для льва я – обычный заяц, но со мной рядом волк. Улыбаюсь и поворачиваю голову к Ромке, только не хочу вставать. Он убирает от меня руку и прощается с собеседником:

– Выспалась?

– Ты мне что-то в сок подсыпал? – с подозрением шучу. – Как долго я сплю?

– Всего пару часов, и, если ты не против, я попробую встать.

Ромка улыбается, а я, потянувшись под уже привычный скрип, сажусь на диване.

– Кажется, ноги затекли, – он поднимается, потягивается, разминает конечности, а я беру телефон, чтобы уточнить время.

– Да… там, по-моему, твой макаронник что-то написал… телефон пиликал много раз сообщениями.

– Ты читал?

– Нет, конечно! Да и итальянский я не знаю.

Я на это улыбаюсь:

– Мне кажется, он тоже, потому что пишет на ломаном русском. Хочешь похохотать?

– Не особо. Лучше пойду покурю.

– Сигареты сокращают жизнь на несколько лет, а смех продлевает. Поэтому давай – сначала продлишь, а потом сократишь. Тем более мне нужен твой совет, как парня… ты обещал!

Жду, когда Ромка согласится, но он не решается, смотрит устало, может, тоже разморило. Поэтому хочется его взбодрить:

– Там ничего личного, никаких интимных переписок.

– Интимные я бы послушал, – Ромка шутливо хмурится. – Ладно, уговорила. Но лучше я сначала убавлю, а потом прибавлю, хорошо?

Я недовольно киваю, а с другой стороны – так даже лучше. Вдруг в последних сообщениях действительно окажется что-то личное.

Ромка выходит на улицу, а я быстро открываю приложение.

Три сообщения:

Он такой милый!

Заглянув в переводчик, отвечаю:

Жду Ромку, чтобы почитать вместе с ним еще раз и поднять ему настроение. В тексте все равно нет ничего криминального. Совсем не Аль Капоне! Ромашка возвращается и, вымыв руки, садится рядом. Он хмурится и смотрит скептически на то, как я воодушевленно пролистываю страницу, хихикает на паре моментов, где Фабио пишет на корявом русском.

– А ты что ответила? – он тычет пальцем на последний мой ответ, отправленный перед его приходом.

– Пишу, что вчера было много дел, прошу прощения.

– То есть свою репетицию и то, как меня совращала своими формами, – ты деликатно утаила?

– Не могу же я так сходу, с первого взгляда, рассказывать ему о таком.

– Почему нет? Я бы на твоем месте сразу вывалил на него всю твою шизанутость, чтобы потом не было сюрпризом.

Ромка прыскает от смеха и, глядя на мое недовольное лицо, заливается как умалишенный, что начинает меня раздражать. Я позвала его над Фабио посмеяться, а не надо мной. Смотрю на Рому, надувшись как фугу, а он продолжает от этого заразительно смеяться.

– Будет тебя встречать у трапа самолета, а ты свалишься на него, как на меня, помнишь?! – он не останавливается, и я подхватываю его смех. – Какой это класс был, пятый?

Он пытается успокоиться, а я смотрю на него, и почему-то так тепло на душе, оттого, что помнит.

– Четвертый, – уже не смеюсь, а просто улыбаюсь. – Ты потом столько моих падений пропустил. Ого-го!

От этих воспоминаний становится внезапно очень грустно. Этот гештальт без помощи психолога мне точно никогда не закрыть, потому что кроет, как только вспоминаю тот год. Ромка теряется и совсем перестает смеяться, тяжко выдыхает старческой пословицей:

– Начали за здравие, закончили как обычно, – он смотрит виновато в глаза. – Ну, хочешь, заново пройдем «экспресс-курс дружбы» за те года, что перестал с тобой общаться?

Дружбы? Дружба не укрепит мои сердечные мышцы.

Только твоя любовь, Ромка…

Не отрываясь, ищу в его глазах что-то большее и хочу проверить. Но не себя! То, что я чувствую, – я знаю. А что он?

Тянусь к губам и, приоткрыв рот, касаюсь его колена.

– Нет, Верон. – Ромка отстраняется. – Не надо. Со второго раза, боюсь, не получится.

Что не получится?

Убираю руку с его колена и, отстранившись, опускаю взгляд, ищу точку опоры.

– Сегодня точно нет, – он добавляет и касается моего подбородка, заставляет посмотреть ему в глаза. – Но в день по разу я твой страстный поцелуй осилю.

Ромка улыбается, а я киваю, соглашаясь, и робко пожимаю плечами:

– Мне пора домой, – говорю единственное, что могу из себя выдавить, и вскользь улыбаюсь в ответ.

Я встаю в сопровождении неприличных звуков дивана – самые подходящие, чтобы описать мое состояние и положение в данный момент.

Ромка поднимается и следует за мной:

– Тебя во сколько в школу возить и забирать? Забыл спросить.

– В семь, – отвечаю сухо. – Мне к восьми. Обратно по-разному, поэтому могу сама добираться.

Ромка снимает мою куртку и держит, ждет, когда обуюсь:

– Может, завершим вечер танцем? Я вроде как обещал. – Он вскидывает в вопросе брови и ждет ответ. Расправляет пуховик, добавляет аргументы. – В баре немноголюдно. Могу себе позволить.

Танец? Почему бы и да.

Делаю вид, что раздумываю, и просовываю руки в рукава:

– Только песню, чур, выбираю я! – воодушевляясь, застегиваю молнию.

– Хорошо, – стоя за спиной, он надевает мне капюшон.

От такого простого, но теплого жеста я крошусь как курабье.

Посмотрим, посыпятся ли его крошки в танце под выстраданную мною песню. Коварно улыбаюсь ему в спину и жду, когда Ромка оденется.

Беру свои трофеи, и выходим с Ромкой на улицу. Под вечер похолодало, как раз то, что нужно, чтобы остудить голову.

Ромка закрывает квартиру, и мы огибаем здание.

– Давай в машине оставим твои улики? – он протягивает руки.

Отдаю ему гели, а сама подхожу к главному входу. Музыка вырывается каждый раз, когда кто-то выходит проветриться. Пока Ромка скользит от машины до меня, я успеваю проверить ответ от Фабио.

Он пишет, что хочет знать меня всю.

Наверное, хотел написать, что хочет знать обо мне все, но его версия звучит интереснее, по-итальянски вызывающе.

Ромка замечает, что я быстро прячу телефон.

– Берлускони строчит? – он улыбается и берет меня за руку.

– Он – Фальконе! Фабио Фальконе, ястреб по-русски.

– Видел я его фотографию… он больше на чайку похож. Довольную, сытую чайку.

Ромка смеется и открывает дверь, тянет меня внутрь. Хочу съязвить насчет него самого, но громкая музыка делает мою попытку бессмысленной.

Мы сдаем вещи в гардероб.

– Один танец и домой, ладно? – Ромка кричит, наклонившись. – Кому-то завтра на учебу.

Соглашаясь, киваю. Он провожает меня к диджейской стойке и просит поставить то, что я хочу, а сам направляется к бару. Диджей обещает найти мою любимую – жалостливую песню Варум и Агутина «Я буду всегда с тобой», и я спускаюсь со сцены.

– По просьбе гостей звучит эта композиция, – бархатным голосом объявляет диджей. – Медленный танец.

Я подхожу к Ромке как раз в тот момент, когда начинается песня.

– Какой-то у тебя старомодный вкус! – он удивляется, когда слышит вступление.

– Зато песня красивая! – не стесняясь, беру его руку и тяну в центр зала, на котором уже собрались несколько пар и жмутся друг к другу.

Ромка кладет одну руку чуть выше моей талии, я свою ему на грудь, другой рукой он берет мою ладонь, и мы медленно кружимся в танце.

«Я буду всегда с тобой, синей морской волной, в темной пучине вод…»

Под слова Агутина я забираю свою ладонь и тоже кладу на грудь, а потом останавливаюсь, прижимаясь всем телом. Представляю, что это Ромка поет мне, слушаю его спокойное сердце, а он осторожно обнимает и, наклонившись, шепчет на ухо:

– Я думал, мы танцуем?!

Поднимаю взгляд и рисую каждую черточку его лица:

– Да. Только очень, очень, очень медленно.

Не знаю, услышал или нет, а может, прочел по губам, но после он улыбается. Прижимаюсь и слушаю красивые слова, что исполняет певица. Слова, которые хотела сказать сама, давно. И, возможно, хочу сейчас, но никогда не решусь.

Что-то щелкает в моей груди и, может, даже трескается, а потом медленно тает под лучами светомузыки.

Еще несколько минут, и песня заканчивается, а я стою с закрытыми глазами, не шевелюсь и слушаю Ромино сердце. Будто нет никого вокруг.

Туду-туду.

Тишина сменяется шумом голосов, и Рома снова шепчет на ухо:

– Верон, песня уже закончилась, а мы стоим.

– Угу. Еще чуть-чуть, – зажмуриваюсь, чтобы прийти в себя.

– На нас все смотрят.

– Они просто завидуют, – я медленно отстраняюсь и смотрю на него размякшим взглядом.

– Кажется, я сам начинаю себе завидовать, – вскользь улыбнувшись, он смотрит в глаза и отпускает руки.

Мы подходим к бару. Лешка обслуживает посетителей и украдкой следит за нами.

– Я заберу рабочие документы, и поедем. Здесь подождешь или в машине? – Ромка касается указательным пальцем кончика моего носа.

– Ром, можешь налить мне воды, а то Леша занят? – во рту пересохло от волнения.

– Зайди сама в барную и возьми, что хочешь. Я разрешаю, – он тоже замечает занятость бармена. – Все, кроме алкоголя!

Ромка открывает нужную дверь.

– А я так надеялась! – разочарованно восклицаю в шутку.

Небольшое помещение оказалось похоже на библиотеку, только вместо книг – стеллажи с алкоголем и напитками, выставленными в аккуратные ряды. В углу стол с бумагами и Лешкины личные вещи.

Я нахожу воду – она под столом в коробках, обтянутых плотным полиэтиленом. Пытаюсь вытащить одну бутылку, но никак не выходит.

Выпрямляюсь в поисках ножа и замечаю среди бумаг ножницы. Думаю, Лешка не обидится, если я немного похозяйничаю, тем более Ромка разрешил. Тянусь за ними, а под документами раздается звонок телефона. Бармен не слышит, бедняга, весь в труде. Может, что-то важное. Не решаюсь рыться, но телефон не замолкает.

Освобождаю его от груды документов и смотрю на экран, хочу взять, чтобы отнести, но надпись «Братан» сбивает меня с толку. Странно. Насколько знаю, у Лешки нет братьев, только младшая сестра. Ладно, не мое дело. Я беру телефон в руки, и тут же звонок прекращается, но высвечивается сообщение:

Я не хотела читать, честно, но оно само невольно светит в глаза и сменяется новыми:

Пить внезапно расхотелось, потому что это сообщение – будто мне плеснули ледяной водой в лицо, оставляет неприятный осадок на душе.

Да ты не Санчо Панса, ты настоящий шпион!

Кладу Лешкин телефон на место и прикрываю обратно бумагами.

Братан – это Никита. Как я сразу не догадалась? Одно дело сообщить про меня и Ромку, а другое – нагло шпионить, докладывать о каждом шаге.

Не удивлюсь, если еще и фото отправил, где мы танцуем. А я думала, он порядочный.

Постоянно ошибаюсь в людях, ищу в них что-то хорошее, оправдываю поступки, а в итоге – сплошное разочарование.

Вот я дура, еще хотела его с Кариной свести, а он хуже Никиты! Тот хоть не скрывает свою суть, а этот…

Да тебе, Алешенька, только таскать его оружие и счастливо доедать за Никитосом объедки. На большее ты вряд ли способен. Трус!

Пулей выбегаю из барменской каморки. Ромка уже ждет у двери:

– Попила? Едем?

– Едем! – отвечаю и бросаю взгляд, полный презрения, в сторону бара.

– Все нормально? – Ромка замечает мое настроение, включает зажигание, и машина трогается с места. – Ты какая-то странная.

То есть до этого я была не странная… а сейчас, когда мне хочется просто молчать, – да?

– Настроения нет, – отворачиваюсь к окну.

– И куда оно делось?

Вздыхаю и молчу, продолжаю смотреть в сторону. Не хочу признавать свое поражение, бой-то еще не проигран.

Вижу в отражении, что Ромка бросает на меня короткий обеспокоенный взгляд.

– Верон, что случилось? Меня не было всего пять минут, что за это время могло произойти?

– Жизнь. Реальная, серая и беспощадная… – бурчу себе под нос.

Мама права: не бывает всегда все хорошо. И у меня так не будет, потому что я снова все себе придумала. Не получается у меня быть рядом с Ромкой снежной королевой, бизнесвумен из меня так себе. Всего один день нашего фарса, а я плыву от взглядов, касаний, слов, голоса. Мне бы холодильник с крио заморозкой, чтобы на время отдать свое сердце и взять другое с броней, ничем не пробиваемой.

Поворачиваю голову в сторону Ромки, разглядываю его лицо. Не отрываясь, ищу в нем недостатки, хотя бы физические, но он такой…

Рома с обеспокоенным выражением лица сворачивает к дому. Никита еще у нас, его машина стоит у соседнего подъезда. Нацарапать бы на ней неприличные слова!

Мы паркуемся позади, напротив наших окон. Их свет, как в театре теней, желтыми пятнами отражается в подтаявших сугробах.

– Ничего не скажешь? Или, может, подскажешь, где я промахнулся? – Рома в явном замешательстве прохладными пальцами касается моей щеки.

Я неуверенно отстраняюсь, не отрываясь взглядом от его глаз.

Нужно прекращать эту игру! Признаюсь, что это я, и пусть меня ненавидит. Так будет легче.

Всем.

Мне в первую очередь.

Ромка ждет ответа, на лице застывший вопрос.

– Рома, я хочу прекратить.

– Что?

– Всё! Весь наш фарс.

Он, растерявшись, отстраняется:

– И в какой момент ты это поняла?

– Там, в баре, – не могу больше выдерживать его пристальный взгляд и отвожу свой в сторону.

– Как?

Да что за дурацкий вопрос?

Молча! Мне и так сложно говорить, а он ими пытает.

– Я начинаю фальшивить, – осторожно смотрю ему в глаза.

– А по-моему, у тебя неплохо получается.

Вздыхаю:

– Нет, Ром! Ты не понял!

Он не успевает вставить даже слово, потому что перебиваю, тараторю, пока не сбил мой настрой:

– Это я! – признаюсь и смотрю виноватым взглядом, но назад дороги нет. – Я пустила слух. Со злости или по глупости, но это была я!

Фух! Можешь начинать меня ненавидеть.

Я сделала это, сказала. Ромка удивленно вздымает брови, а я продолжаю тараторить, пока он не пришел в себя.

– Тебе не нужна я, Ром, для доказательств. Достаточно водить в бар каждый день новую девушку, кого-то из твоих многочисленных пассий.

– Верон, да мне вообще плевать, кто и что обо мне думает! Я просто воспользовался случаем, чтобы узнать тебя получше. Мама столько о тебе хорошего рассказывала по телефону.

Его слова застревают комом в горле, и в носу свербит, потому что правда в том, что я не хорошая. Я жалкая: меняю свои поступки на доброе слово, на ласку в голосе, на благодарную улыбку.

– Узнал? – шепчу.

– Мало, но да. И хочу попробовать с тобой по-настоящему.

Как вовремя…

Ромка несмело улыбается, скользит ласковым взглядом по моему лицу, но я стираю его улыбку:

– Только я не хочу пробовать, Ром! Пробовать и потом узнать, что я – твоя ошибка! Увязнуть по самые… – отменяю Ленкину фразу про гланды, но тут же продолжаю, опасаясь забуксовать на месте. – А потом снова пробовать, но с другим. А потом еще и еще. Не хочу, хотя здесь не в тренде быть старомодной, но я такая! – пронзаю Ромку влажным растерянным взглядом. – Сумасшедшая… люблю старые песни и веду себя как сейчас – как наивная сентиментальная дура! Я не хочу постоянно ошибаться и бесконечно искать, быть одной из твоих медсестер экстренной скорой помощи. Мне нужен один мужчина. Один и на всю жизнь!

Ищу в его глазах понимание или хотя бы презрение, как подтверждение того, что все мои слова – не зря!

Ромка устало потирает лицо и проводит ладонями по волосам, убирает от глаз челку и тоже пронзает своими синими, океанскими:

– Но жизнь состоит из проб и ошибок! Она – не розовые облака, где все идеально, все улыбаются и бесконечно любят друг друга. В ней есть все оттенки. Ошибаться – это нормально.

– Ошибайся, но, пожалуйста, только не со мной! – вытирая проступившие слезы, я мотаю головой, пытаюсь улыбнуться. – Не со мной!

Я будто репетировала эту речь. Давно. Очень давно. И сейчас самое время бежать, потому что катастрофически не хватает воздуха. От волнения замок ремня совсем не поддается. Нажимаю, дергаю его – никак. Никак не выбраться. Ремень застрял, как и я… по самые гланды.

Ромка хоть бы помог. Замер, наблюдая мои тщетные попытки, а сам не шевельнется. Смотрит, не моргая.

Санта Клеопатра!

Еще немного, и я разрыдаюсь. Проклятый ремень! Сдаюсь:

– Не поможешь? – прошу, задыхаясь.

Плотно сжимая губы, Ромка смотрит, пронзая насквозь до мурашек. Не отводя от меня взгляд, он нажимает на кнопку замка, и тот поддается без особых усилий.

Щелчок.

Свобода!

Распахиваю дверь и жадно наполняю легкие холодным воздухом. Дышу, спустив ноги, и собираюсь вылезти из машины.

– Подожди! – Ромка останавливает.

Зачем? Я же все сказала… Порционно вздохнув, поворачиваюсь.

– Ты забыла свои улики, – он протягивает трофеи, но сам смотрит не на меня, а куда-то сквозь.

Сомневаясь, беру гели, прижимаю к груди и, выйдя, негромко хлопаю дверью, делаю пару шагов назад.

Ромка объезжает машину Никиты, давит на газ и, с визгом шин, сбегает от меня, свернув на темном перекрестке.

И это все?

Все так просто? Никаких просьб, уговоров, обещаний?

Мои слова были в пустоту… а сейчас пусто внутри.

Стою и, задрав голову, смотрю в небо с россыпью звезд, порционно выдыхаю застрявший в груди ком и борюсь со слезами.

Я все правильно сделала.

Переключусь на Фабио, выучу итальянский, отучусь на актрису и уеду в Италию, стану там звездой! А Ромка… Останемся друзьями, без всяких иллюзий, касаний, взглядов, поцелуев… Ошибок.

Глубокий вдох, выдох и… улыбка!

Соно Вероника! Мольто пьячере!

Уверенно переступаю порог подъезда и тут же замираю. Слышу на нашем этаже голоса, как Никита прощается с родителями, Кариной. Дверь закрывается, и он бодро сбегает по ступенькам.

И не навернется же!

Прячусь под лестничным пролетом в темном углу. Ставлю на пол бутыльки. Может, он меня не заметит?

Не дышу. Последние две ступеньки, но Никита не выходит. Он останавливается рядом и, как хищник, втягивает ноздрями воздух. Зажмуриваюсь наивно, по-детски надеясь, что если я не вижу, то он тоже меня не заметит.

– Меня ждешь? – он спрашивает полушепотом.

Фокус не удался.

Открываю глаза. Никита всматривается в темноту, и мне приходится рассекретиться, но выхожу я с гордо поднятой головой.

– Наоборот, я не хочу тебя видеть.

– Ревнуешь? – улыбается.

– Никит… у тебя слишком завышена самооценка! Смешно, – изображаю на лице жалость. – Ну, и что ты у нас забыл? – я делаю вид, что ничего не знаю. – Свое мужское достоинство?

Блин, он же сейчас неправильно воспримет эти слова… для него это не про внутренний стержень, а про внешний.

Ну и ладно! Пусть понимает как хочет.

– С мужским достоинством у меня все в порядке, заяц! – он приближается с лукавой улыбкой, не оставляя пути отступления.

Так я и думала, неправильно. И снова – заяц!

– Никита, сколько раз мне нужно повторить «отстань от меня», чтобы до тебя дошло и ты действительно это сделал? И от Карины советую отстать тоже.

Касаясь спиной стены, я выставляю перед собой руку и останавливаю его, упираясь ладонью в грудь. Слабый, но барьер.

– Мне не надо повторять, заяц. Мне с первого раза пофиг, – он усмехается. – Твоя игра в «нетакусю» так заводит. – Его наглый взгляд скользит от глаз к губам и обратно. – Но ты «такая». Вы все такие. Твоя сестра вот вообще не сопротивляется! – довольно улыбнувшись, он облизывает губы.

Что? Карина не должна так себя не любить. А он… совсем страх потерял, такое заявлять? Смотрю с презрением, а Никита продолжает, пользуясь моей растерянностью:

– Верон, ты все равно будешь со мной. Я уже говорил – всегда беру свое, – он подносит пальцы к моему подбородку, но я отмахиваюсь, не даю коснуться. – А если не возьму, то за мной будет последнее слово. Не люблю проигрывать.

– А может, просто не умеешь? На это тоже нужно мужество, – отталкиваю его от себя, опасаясь, что зайдет за черту.

Никита усмехается и достает из куртки пачку, закуривает сигарету, глядя мне в глаза, и выдыхает дым в сторону, а я пытаюсь понять его мотив:

– Никит! У тебя есть деньги, тачка, смазливая морда лица – любая из местных девчонок с радостью даст тебе то, что ты хочешь, только помани! Но мы тебе… – исправляюсь, зная, что Карина лишь наживка и, как ни печально, наживка, глубоко засевшая на крючке. – Я тебе зачем?

– Не-е, Верон… Это не то! Ты – совсем другое… Это как быть диабетиком, ни разу не пробовавшим шоколада. Ходить, смотреть на него, пуская слюни. Нельзя сладкое, но очень хочется откусить хоть маленький кусочек. Узнать, какой на вкус шоколад: молочный, горький или, может, с начинкой? С какой начинкой «Верона по-итальянски»?

– С шипами, Никит! Угрожая мне, неужели ты думаешь, что я влюблюсь в тебя без памяти?

– Я не угрожаю. Просто дай мне один чертов, мать его, шанс, и ты меня полюбишь.

Он торжественно улыбается, ловко выбрасывает окурок на улицу, а я, пользуясь моментом, собираюсь убежать на лестницу, но Никита хватает за рукав и рывком разворачивает к себе.

Его взгляд… хищный и в то же время с проблесками нежности. В нем будто борются ангелы и демоны за право выйти на сцену. Смотрю на руку, а потом нагло в глаза. С ним надо вести себя как с собакой… Нельзя показывать страх – укусит.

– Отпусти. Тебе в армии так голову отбили, что ты вообще ничего не соображаешь? Я не буду с тобой ни-ког-да, – шепчу сквозь зубы и пытаюсь освободиться. – Ты мне не нравишься, прими этот факт. Не трать на меня время.

Его довольное лицо сменяется маской злости. Насупившись, он будто обдумывает следующий шаг, измеряет мои границы, предел дозволенного. Покрываюсь мурашками от его взгляда, и сердце проваливается в желудок.

Хоть бы кто вышел в подъезд. И хоть бы Ромка не вернулся прямо сейчас, потому что это будет катастрофа! Даю Никите последний шанс перед тем, как закричать:

– Отпусти меня! – повторяю грубым шепотом, справляясь со сковавшим мою грудь страхом. – Иначе я расскажу твоему отцу, что ты меня преследуешь и домогаешься, угрожаешь. Не думаю, что дядя Вова, майор УВД, будет счастлив узнать, что его сын настоящий маньяк.

Сморщив нос, он усмехается и тянет к себе еще ближе, шепчет возле уха:

– Я очень хочу тебя. А посмеешь нажаловаться, я сожгу его бар вместе с ним! – Никита смотрит на меня с жестокостью и тянется к губам.

Отворачиваюсь, но он, запустив вторую руку в мои волосы, сжимает их в пучок и тянет назад, открывая доступ к губам.

Всхлипнув, набираю в легкие воздух, чтобы закричать, позвать на помощь, но он впивается в губы, заглушая крик грубым, дерзким поцелуем с неприятным привкусом табака, перекрывает кислород, и оттого попытки вырваться становятся бессмысленным мычанием. Отбиваюсь, но вместо того, чтобы отпустить, он прикусывает мою нижнюю губу и сильно сжимает челюсть. Жуткая боль выплескивается из меня протяжным писком и слезами.

Никита отпускает и делает шаг назад. Глядя на губы, он довольно улыбается, а я чувствую вкус своей крови и прикрываю ладонью рот. Жжет невыносимо. Меня трясет от злости и унижения, а застывшие слезы в глазах размазывают Никитино лицо в кривую насмешливую маску:

– Тебе на память, заяц. Чтобы сегодня ты думала только обо мне.

– Ты… Ты совсем больной?! – хочу наброситься на него, но замираю, боюсь не рассчитать свои силы.

– Тобой, заяц… тобой! – Чмокнув воздух, Никита с той же улыбкой на лице пятится назад и заводит с брелока автомобиль. Он останавливается на выходе и тихо добавляет: – Последнее слово всегда будет за мной. А первое слово – Карина. Подумай!

Никита уходит. Слышу звук сигнализации, хлопок двери машины, как заводится мотор, хруст шин по застывшим от мороза лужам, и меня наконец отпускает.

Ненормалист! Психопат!

Чувствую, как опухает губа, сочится кровь. Касаюсь пальцами, стираю и прислоняюсь к стене, глядя на выход и все еще не веря, что Никита ушел. Жду, когда боль стихнет, ненадолго закрываю глаза, сопротивляюсь накатывающей истерике. «Дыши, дыши, дыши…» – заставляю себя и наконец с облегчением выдыхаю, сбрасывая оцепенение.

И что мне делать? Может, все родителям рассказать? Но они же мне не поверят, а если поверят, то скажут, что я сама виновата, провоцирую. Да и вообще, для них Никита не такой! В их глазах он: умный, спортивный, целеустремленный сын друзей. Полезных друзей! А с ними ссориться нельзя, мало ли что.

А если этот псих и правда сожжет бар вместе с Ромкой?

Санта Клеопатра…

Успокоившись, вялым шагом поднимаюсь домой, захожу: семья сидит на кухне за столом и о чем-то весело болтает. Я разуваюсь и тайком смотрю в зеркало на губу. В месте укуса она опухла, налившись кровью, а та, что сочилась из раны, – немного запеклась. Смыть бы все, но боюсь засветиться. Достаю из кармана телефон, вешаю куртку на крючок и прикрываю ладонью губы, когда папа выглядывает из-за стола.

– Верон, мой руки! Тут кусочек торта для тебя.

– Никита принес, – воодушевленно добавляет Карина.

– Очень вкусный! – голос мамы не менее восторжен.

Боже! У их ребенка жизнь рушится, а они думают о еде. Уверена, что, если встану сейчас перед ними, они даже не спросят, что случилось, – потому что торт вкусный, потому что Никита принес!

Эти мысли подрывают дамбу, что сдерживала мою истерику. Бросив им, что не ем на ночь сладкое, я сбегаю в комнату, закрываюсь от всех и, не переодевшись, прячусь с телефоном под одеялом. И пока никто не видит, позволяю себе быть жалкой и слабой. Никакой.

От Ромки нет сообщений. Наверное, сильно его обидела. Он так старался весь день, а я все испортила. Как обычно!

Зато от Фабио пятнадцать сообщений. Читать совсем не хочется. Хочется просто быть и ныть под одеялом в подушку.

Слышу, как открывается дверь в комнату и мамин тихий голос:

– Может, поссорились?

– Ладно, пошли, – папа шепчет в ответ. – Сами разберутся.

Дверь закрывается, и я остаюсь один на один со своими проблемами. Ерундой. Для полного драматизма не хватает сейчас узнать, что я не родная, и можно смело перелистывать этот день!

Шмыгаю носом и вытираю слезы.

Родителям я ничего не рассказала. Все утро они делают вид, что меня не знают, и каждый раз при встрече спрашивают: китайская девочка, ты чья?

Очень смешно!

Я не могу смотреться в зеркало, и от их шуток настроение тоже ни к черту. На вопрос про губу – вру, что прикусила. Я стала очень часто врать. Похоже, взрослею.

Кое-как исправляю ситуацию тональным кремом, тенями, карандашом и тушью. Едва касаясь, потому что нижняя все еще болит, добавляю легкий блеск на губы. Вуаля! Я больше не китайская девочка, у меня всего лишь аллергия. Аллергия на Никиту, Рому и на эту серую жизнь. Было бы смешно, если б не было так грустно!

Карина с утра очень странная. Она ни разу не прикрикнула на меня, ходит молча и загадочно улыбается. Витает где-то в облаках.

Всё! С этого момента я думаю только о себе. Мне надоело причинять добро, а потом страдать, что оно никому не нужно.

Боже! Я оставила вчера в подъезде гели для нее и мамы!

Санта Клеопатра!

Запрыгиваю в тапки и, держась за перила, чтобы не упасть, быстро спускаюсь по лестнице. Хоть бы они остались на месте и никто из соседей не забрал! Или того хуже, Ромка. А то подумает, что я не только сожгла мосты, но и взорвала остатки нашей дружбы, которую терять мне совсем не хочется.

Спускаюсь. Пусто! Черт! Этот Никита вечно все портит!

Надеюсь, тот, кто забрал, намылся на годы вперед.

Поднимаюсь на пару ступенек и задерживаюсь у Ромкиной двери. Прислушиваясь, припадаю ухом. Тишина. Он, наверное, ночевал в своей квартире на своем неприличном диване. И хотя мне должно быть все равно, я зачем-то надеюсь, что он был один.

А может и нет, поехал к этой Оле просить прощения. Досадно вздыхаю, представив то, что могло быть между ними после. М-да… Гели потеряла, ключи ему не отдала… если что и спасет мое утро, то только шоколадка! Захожу домой и понимаю, что нет. Мое утро спасет только супермен, и то если подбросит меня до школы, потому что я очень опаздываю.

Прощаюсь с родными, захватив куртку и рюкзак, сбегаю по лестнице, одеваюсь на ходу, стараясь не навернуться. Уже на выходе из подъезда понимаю, что пропала. Машина Ромки стоит напротив, а сам он, подпирая задом дверь, ждет меня. Он не должен меня такой видеть! Прикрываю лицо и выхожу из сумрака, но иду не к нему, а сразу сворачиваю налево и стремительным шагом направляюсь вдоль дома к тропинке, которая ведет на остановку.

– Верон, подожди! – он кричит в спину.

Но я не останавливаюсь, ускоряю шаг. Ромка быстро оказывается за моей спиной, касается плеча. Я замираю, боюсь повернуться. Блин, если он сейчас пройдет испытание моим опухшим лицом, то можно смело выходить за него замуж.

Шутка!

– Давай довезу.

– Ром, мне некогда, опаздываю, – увиливаю, кручусь, когда он пытается встать передо мной.

Ладно, сам напросился! Перестаю крутиться и убираю руку, задрав подбородок, с вызовом смотрю ему прямо в глаза:

– Ром, я доберусь сама.

В ответ он изумленно присвистывает, а затем, насупившись, изучает мое лицо, опуская взгляд на губы.

– Хреново выглядишь, – задумчиво произносит. – Что с лицом?

Рычу, закатив глаза. Все ясно. Испытание не прошел! До свидания!

– Чао-какао! – психанув, я обхожу его, чтобы свернуть за угол.

– Подожди, Верон! – Ромка догоняет и преграждает путь. – Садись, говорю, довезу, а то опоздаешь. Я обещал твоему ангелу, помнишь? И маме тоже.

Мое лицо говорит, что он не справляется со своими обязанностями. Сержусь, но…

– Хорошо! – я разворачиваюсь и уверенным широким шагом иду к машине.

Сегодня я дежурная, опаздывать нельзя, а на маршрутке точно не успею. Осталось пятнадцать минут до начала уроков. На автобусе с остановками добираться минут двадцать. А на Ромкиной машине – всего пять-семь.

Жду, когда он подойдет.

Ромка замирает в ступоре от моей внезапной смены настроения, но быстро соображает, что оно в любой момент может измениться в обратную сторону, поэтому уже через секунды с улыбкой открывает мне дверь.

Чувствую себя принцессой бомжей.

Ладно… Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.

Я сажусь на пассажирское сидение и, пристегнув ремень, уверенно смотрю вперед. Пусть позорится вместе со мной! Сам согласился.

Ромка летит по трассе, обгоняя попутные машины, и в какой-то момент мне даже становится страшно, что до школы я доберусь в разобранном виде. Меня буквально вдавливает в сидение, а сосед уверенно ведет без капли сомнений на лице, крутит руль вправо-влево.

– Ром, я, конечно, опаздываю в школу, но мне желательно добраться живой. Не хочу умирать с таким лицо-ом!

В ужасе взвизгиваю и зажмуриваюсь, когда он резко уходит в свой ряд, избегая столкновения.

Рома молчит.

Газ. Тормоз.

Снова газ.

– Если ты злишься на меня, то лучше не так! – руками вцепившись в ремень безопасности, снова жмурюсь, прилипая спиной к креслу.

Сигналы машин, поворот.

Меня уводит в сторону. Газ, влево-вправо.

Боже! Боюсь открыть глаза.

– Рома-а! – пищу. – Ангел-хранитель должен хранить, а не пытаться убить!

Еще несколько виляний из стороны в сторону, и резкий тормоз.

Медленно открываю глаза: мы на парковке перед школой. Сонные детские тела, сгорбившись, шаркают к главному входу.

– Ты совсем дурак? – толкаю Ромку в плечо и смотрю на часы на панели: мы доехали за три минуты. – А если бы разбились?

Тороплюсь, пытаюсь отстегнуть ремень, но тот снова мне не поддается. Он специально его сломал, чтобы смотреть, как я мучаюсь? Искрю взглядом, намекая, что пора бы и помочь с дурацким замком.

– Зато у нас есть несколько минут, чтобы поговорить, – он вскользь победно улыбается и убирает мои руки. – Зачем улики выкинула? Назло мне решила больше не мыться?

Ромка смотрит на меня как на маленькое недоразумение, улыбается над своей несмешной шуткой.

Нет, я их забыла, потому что Никита чуть не откусил мне губу!

– Хотела вернуть… и ключи тоже… твоим многочисленным они нужнее! – ослабив ремень, лезу в карман и вынимаю связку, протягиваю. Объяснять истинную причину у меня нет времени и желания. – Ром, возьми уже ключи и отстегни меня! Пожалуйста. Я очень опаздываю.

– Оставь.

Он сгибает мои пальцы в кулак, а затем откидывается назад, упирается спиной в дверь и проводит ладонями по лицу. Глядя мне в глаза, Ромка терпеливо выдыхает:

– Верон, я думаю, нам надо попробовать. Я же вижу тебя насквозь, – его усталая улыбка похожа на ухмылку, что еще больше выводит из равновесия. – Ты так мило меня ревнуешь…

Ревнуешь?

Ревнуешь равно любишь – стоп-слово!

– Да что вы все ко мне пристали? – это слово забралом перекрывает мою способность реагировать спокойно. – Ревнуешь, полюбишь, будешь моей… я что вам всем, игрушка? Захотел – поцеловал, захотел – укусил!

– Не понял? – Ромка внезапно вытягивается в струну. – Отсюда подробнее, пожалуйста!

Он пытает меня взглядом, а я, опасаясь возможных последствий – и за него тоже, – опускаю взгляд на ремень и делаю еще одну попытку отстегнуться. Хочу сбежать, но Рома снова убирает мои руки и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Не отстегну, пока не расскажешь, что произошло. Это он тебя так?!

Санта Клеопатра! Поджав губы, мотаю головой, как важный свидетель на допросе, от показаний которого могут сломаться судьбы невинных людей.

– Рома. Пожалуйста. Отстегни. Ремень.

Стараюсь держать себя в руках, дышу. Еще немного, и я забрызгаю его слезами. Давай, дожимай!

Ищу в его глазах милосердие, он в моих – снисхождение.

– Не расскажешь? – это больше похоже на утверждение, чем на вопрос. – Тогда я сам у него спрошу.

Рома наконец отщелкивает замок ремня, но стоит мне коснуться ручки, блокирует дверь:

– Я не шучу, Верон.

Еле сдерживаю слезы, услышав щелчок. Поворачиваюсь, шмыгая мокрым носом. На часах – 8:01.

– Я просто прикусила губу! – рычу сквозь зубы и смотрю на Ромку влажными глазами. – И тебя сейчас покусаю, если не откроешь! Лучше бы поехала на автобусе. Из-за тебя я уже опоздала на первый урок.

Он не моргая смотрит в глаза, что-то варит в своей голове, но недолго, и, досадно кивнув, снимает блокировку:

– Гели у мамы дома, можешь вечером забрать.

Да не нужны мне уже эти проклятые гели! Оставь их себе, рыцарь.

Открываю дверь, опускаю ногу на асфальт, но Ромка останавливает меня за рюкзак:

– Может, прогуляешь сегодня? Раз опоздала…

Выдыхаю остатки терпения. Он что, издевается? Я никогда не прогуливала.

Хотя нет. Прогуливала.

Поворачиваюсь. Из-за него.

Ромка – Морфеус, искуситель с невидимыми таблетками: «прогулять» или «не прогулять». Смотрит, умоляя, будто от этого зависит его жизнь.

– Ты в курсе, что толкаешь меня на преступление? – с опаской слежу за окнами класса, не могу решиться на побег.

– Да брось, Верон! Какое преступление? Ты что, никогда не прогуливала?

Мотаю головой, а сама вспоминаю единственный раз – день похорон моей любви к Ромке. Он уехал в Москву, неожиданно, не попрощавшись. И если до этого я любила и ненавидела его, находясь всего на этаж выше, то в тот день это расстояние увеличилось для меня на несколько тысяч километров. И оборвалось в один момент, когда лучшим другом для меня стал унитаз в школьном туалете.

Мне было плохо во всех смыслах!

Я украла у родителей крепкий алкоголь, планируя напиться и умереть от любви. Спрятав бутылку водки в рюкзак, я пришла в школу, отметилась и, дождавшись, когда прозвенит звонок на урок, осталась в туалете. Закрывшись в кабинке, я морщилась и пила обжигающую горло жидкость, но не осилила даже половины. Тринадцать лет, пустой желудок и вместо закуски запах канализации – здравствуй, белый друг, и отравление! А после – грозное лицо директора, скорая, бешенство родителей и месяц домашнего ареста.

Хочу ли я прогулять, Ромчик?

Да! Конечно!

Можем устроить поминки моей любви к тебе.

– Веро-он! – протяжно произносит Ромка, щелкнув перед моим носом пальцами.

Прихожу в себя и, вернув ногу обратно в салон, захлопываю дверь, смотрю на искусителя с наигранным интересом:

– Я никогда не прогуливала, поэтому у тебя должно быть девяносто восемь причин, почему я должна это сделать.

– Хм. Девяносто восемь… Не сто? – Ромка растерянно чешет висок. – Может, обойдемся одной – потому что это весело?

Он пожимает плечами и улыбается.

– Какая-то сомнительная причина.

– Да брось, Верон! Если ты ни разу не прогуливала, то самое время попробовать. Хотя бы это.

– Хорошо!

Я бросаю рюкзак на заднее сидение, под Ромкин любопытный взгляд расстегиваю пуховик и отправляю туда же. А после натягиваю ремень и сижу как статуя, глядя вперед, жду «увлекательного» продолжения.

Настроение ужасное.

Боковым зрением вижу, как Ромка, победно улыбнувшись, тоже пристегивается:

– Так просто?!

Поворачиваю голову в его сторону, растягиваю язвительную улыбку на своем лице и наигранно хлопаю ресницами:

– Могу сделать не просто!

Ромка смеется и включает зажигание:

– Не сомневаюсь.

– Пить я не буду! – опережаю события, вспоминая прошлый опыт.

– Веро-он!

С довольным выражением лица Ромка сдает назад, а я нащупываю сбоку сидения кнопку и, зажав, опускаю спинку кресла, хочу быть незаметной. Мой похититель следит за дорогой, изредка поглядывает и хихикает, наблюдая, как я медленно ложусь:

– Верон, по секрету… если ты решила попробовать кое-что другое, то, скажу по опыту, – в машине этим заниматься не очень. Лучше на кровати!

– Я просто прячусь от неравнодушных знакомых родителей, – и тут до меня доходит истинный смысл его слов. – А ты про что?

Ромка растекается в улыбке:

– Про сон, Верон, про сон.

Да все я поняла, хоть и не сразу.

– Ха-ха! Тоже мне, великое открытие!

В ответ, не отрываясь от дороги, Ромка делает попытку меня пощекотать, вытягивает руку. Но, получив по ней смачный шлепок, тут же убирает. Теперь ему не смешно, обиделся.

А вот не надо отвлекаться за рулем! Умереть от того, что отвлекся на щекотку и врезался в грузовик, – так себе заголовок некролога в газете.

Ромка сидит серьезный, сосредоточенный, и по ощущениям мы снова мчимся. Очень рада, что не вижу дорогу, не так страшно. Ослабив ремень, я поворачиваюсь к нему боком насколько возможно. Лежу, подперев рукой голову, как богиня на шезлонге, и тайком любуюсь на Ромкин греческий профиль, когда он смотрит в зеркала. И на то, как играют мышцы на его руках под тонким серым пуловером в моменты поворотов, когда он крутит руль. Объем не как у Аполлона, конечно, но тоже очень залипательно.

Решаю первой нарушить возникшее между нами молчание, которое сама и устроила:

– Ну и каким образом обычно прогуливают?

Ромка сразу тает, и на его лице появляется легкая улыбка:

– Предлагаю сначала позавтракать в кафе, потом сходить в кино и погулять по набережной.

– Звучит как свидание.

Я хотела все прекратить, а теперь влипаю в его паутину.

– А если и так? – он бросает в мою сторону короткий взгляд.

– Ром, я же вчера все тебе сказала. Зачем ты это делаешь?

– Затем же, зачем и ты согласилась прогулять, – не хочу тебя терять.

Санта Клеопатра! Неужели я настолько прозрачная?

Неожиданное Ромкино признание сбивает все колючки с моего образа злобного ежа, и те, осыпаясь, втыкаются в сердце. Оно покалывает, и внутри от этого ужасно печет.

Задерживаю дыхание в надежде, что отпустит:

– Я… я не… ты… С чего ты вдруг решил, что…

– Вчера. – Ромка обрывает мои попытки оправдаться и, мельком глянув на меня, краснеет. – Твои слова. Я все понял. Может, и раньше. А потом, когда ты спала у меня на коленях, я вдруг осознал, что мне это очень нравится, и… и я хочу так чаще. Всегда.

Я неосознанно наматываю волосы на палец, а потом, хотя Ромка на меня не смотрит, прячу за прядью растерянный взгляд, до конца не веря тому, что слышу:

– Может, тогда тебе лучше завести кошку?

– Нет, Верон, ты лучше, – он смеется и продолжает уговоры. – Тебе страшно, я знаю, – машина останавливается. – Кстати, мы уже в центре, поэтому можешь нормально садиться, а то я не вижу твоего лица.

– Ты ничего не теряешь, – вздыхаю, намекая на свой внешний вид. – Я про лицо. И про кошку подумай!

Зажимаю кнопку, и спинка кресла медленно поднимается вместе со мной. Выглядываю в окно – и правда, мы уже в городе, стоим на светофоре, ждем зеленый.

– Твое лицо, даже зареванное – очень симпатичное. А вот про губы я промолчу, – повернувшись в мою сторону, он опускает на них сердитый взгляд, и я отворачиваюсь к окну, притворяюсь, что первый раз вижу эти дома. – Временно сделаю вид, что я поверил в прикусывание губы и случайность, потому что выглядит это совсем по-другому.

Ежусь от его последних слов. Я лучше тоже промолчу.

Загорается зеленый, и машина трогается с места. Ромка сворачивает на следующем перекрестке на другую улицу.

– Так вот, продолжаю свой монолог про «не хочу тебя терять».

Он что, дома репетировал? Надо будет не забыть поаплодировать в конце.

– Тебе страшно, я уже понял, – повторяет. Точно репетировал! – И мне, признаюсь, тоже немного… но мы можем попробовать начать иначе.

А ему-то чего страшно? Изображает из себя невинность.

– Например? – но все же интересно, к какому финалу он ведет.

– Представь, что ты уже стала звездой, суперзвездой, и тебе нужен телохранитель, который всегда будет рядом – отбивать от тебя ярых фанатов. Та-дам! Я здесь, детка.

Телохранитель мне бы не помешал, потому что один фанат уже есть. Вчера Никита прекрасно дал понять, что не шутит.

– А ты Кевин Костнер или Колин Фаррелл? – вспоминаю известные фильмы с телохранителями.

– Что? – Ромка на секунду отвлекается от дороги. – А! Ну, это зависит от того, ты – Уитни Хьюстон или Кира Найтли? Я бы предпочел Киру Найтли.

Он смеется, изредка поглядывая.

– А как же финальная песня? – напеваю под Ромкины смешки. – Эндо-иё-ё, вил олвэйс лав ю-юу-у-у! С-с! – прикрываю губу рукой. – М-м…

Ромка поворачивает голову, посмотреть, что прервало мое выступление. От неумелых завываний заживающее место укуса лопнуло, и теперь я чувствую солоноватый привкус. Убираю ладонь и смотрю на следы крови на ней, осторожно облизываю губы.

– Фак! – Ромка перестает смеяться. – Открой бардачок, там салфетки.

Я следую совету и сразу же офигеваю, поворачиваюсь к Ромке:

– У тебя тут пистолет?!

– Я же телохранитель, по статусу положено, – почему-то ему это кажется смешным. – Поищи, они где-то там, под бумагами!

Но я не решаюсь, вдруг нечаянно что-то нажму, и он выстрелит.

Ромка замечает мою растерянность и съезжает на ближайшую автобусную остановку, включает аварийку.

– Верон, он не настоящий! Бутафория.

– А выглядит как настоящий. Боюсь трогать.

Он отстегивает свой ремень и сам лезет в бардачок, берет пистолет.

– Это реквизит, видишь? – он крутит его в руке и кладет обратно, вытягивает для меня бумажную салфетку. – Повернись ко мне!

Слушаюсь и повинуюсь…

– Дай посмотрю.

Ромка бережно берет меня за подбородок и осматривает сперва снаружи, а затем касается большим пальцем нижней губы и, немного оттопырив, смотрит на рану внутри. А я не могу оторваться от его лица и очнуться от подкупающей заботы.

– Нормально так прикусила, у тебя тут даже отпечатки зубов! – он промакивает салфеткой кровь. – Рекомендую вам не целоваться до полного выздоровления.

Шутит и смотрит в глаза, убирает руки. Только в его взгляде нет и намека на веселье – он задумчивый и строгий.

– Спасибо, доктор, я учту, – произношу еле слышно.

Крови оказалось немного, потому что большую часть я слизала и проглотила, но ради заботы Ромки я готова снова похвастаться отсутствием вокальных данных. Между нами опять неловкие взгляды, и расстояние до прежних к Ромке чувств с каждым таким моментом сокращается на несколько сантиметров. Еще немного, и вместо поминок придется делать эксгумацию.

Игра в гляделки длится недолго – моргнув, Ромка проигрывает. Он сминает салфетку и отстраняется, садится нормально на своем кресле и высматривает что-то в окнах.

– Как насчет завтрака в Венеции? – он указывает на вывеску здания на другой стороне дороги.

Вглядываюсь и понимаю, что Ромка не шутит. «Венеция» – название пиццерии. Улыбаюсь в ответ и согласно киваю.

– Отлично.

Спрятав грязную салфетку в кармашек двери, Рома захлопывает бардачок, включает зажигание и снимает аварийку. Он пропускает несколько машин, и мы выезжаем на перекресток. Там же разворачиваемся. Рома паркуется у здания пиццерии и помогает расстегнуть мой ремень безопасности:

– Идем завтракать, звезда моя?

Как настоящий телохранитель, он первым выходит из машины, берет наши куртки с заднего сидения и, надев свою, открывает мне дверь, помогает выйти и сразу накидывает на плечи пуховик, кутает как матрешку. А когда заботливо одевает на голову еще и капюшон – тут я крошусь окончательно.

Беру его под руку, и мы не торопясь идем ко входу. До открытия оказывается еще пятнадцать минут, но Ромка уговаривает персонал пустить нас немного раньше, пообещав хорошие чаевые.

Пиццу мы не захотели. Я заказала просто чизкейк и капучино, а Ромка полноценный мужской завтрак. Он уплетает с аппетитом глазунью с беконом и шпинатом, жует и поглядывает на меня. А я ложкой по воздушной пене размазываю сердечко из корицы и никак не могу выгнать из головы финал того фильма с Кирой Найтли и Колином Фарреллом.

– Почему не ешь? – Ромка кивком указывает на пирожное.

– Я не хочу, чтобы тебя убили. Там в самом конце телохранителя убивает малолетка. Я так не хочу, мне не нужны такие жертвы. И смерть – глупая!

Ромка настороженно смотрит в глаза, а потом улыбается:

– Верон! Глупо – это примерять все на себя. У жизни всегда непредсказуемый сценарий, поэтому заморачиваться вообще не вижу смысла, – он снова указывает на пирожное. – Ешь!

Задумавшись над его словами, я пробую маленький кусочек фисташкового чизкейка и тайком поглядываю на Ромку.

– Кстати, о сценариях, – он отодвигает пустую тарелку и берет чашку с американо. – Ты уже продумала программу, с чем будешь поступать в театральный? Стих, песня, басня, танец.

– Хотела по классике: «Письмо Татьяны», басню Михалкова, а танец и песню еще не придумала.

– Да, с песней тебе надо постараться, – Ромка смеется. – Уитни Хьюстон из тебя так себе.

– Уитни Хьюстон из всех так себе, – дую губы. – Может, романс спою. Только какой, я еще не придумала. «Мохнатый шмель на душистый хмель»?

– Романс – это хорошо, они любят такое. Русское народное, кстати, тоже. – Ромка показывает класс на слове «тоже». – Только тверк не вздумай танцевать.

– Тверк – не моя тема, сладкий! Я думаю, может, станцевать стриптиз?

Ромка оживляется на последнем слове и радостно вскидывает бровь:

– Пригласишь на репетицию?

– Представление только для тех, кому нет двадцати! – зеркалю его бровь. – А ты уже стар для таких шоу. Боюсь, тебя хватит инфаркт. Тоже, кстати, глупая смерть при таких обстоятельствах.

– Жаль! – Ромка наигранно вздыхает и просит официанта принести счет.

– А ты умеешь подделывать документы? – интересуюсь, придумывая, как оправдать в школе свой прогул. Ромка пожимает плечами. – Мне нужна записка от родителей.

– Теперь ты толкаешь меня на преступление? Подделка документов – серьезнее прогула. Может, лучше позвонить классному руководителю?

– И что ты скажешь: я – телохранитель Вероники, она сегодня впервые прогуляла, потому что я ее уговорил?

– Нет. – Ромка, улыбаясь, смотрит на счет, а затем в портмоне ищет карту среди прочих. – Скажу, что я твой телохранитель и ты прогуляла, потому что очень хотела быть рядом со мной, – он поднимает на меня снисходительный взгляд. – Подходит?

Мотаю головой.

– Я лучше Карину попрошу. Она тысячу раз себе записки подделывала.

– Кстати, о красавице и чудовище… чудовище Никите – как у них с Кариной? Они теперь вместе? Она что-нибудь говорила?

Оу-оу! Полегче, парень! Откуда столько вопросов? Прямо как Ленка.

– Ничего не говорила. С вечера ходит загадочная. Я бы сказала, не ходит, а летает. Облаков объелась.

– Это хорошо или так себе?

Как тебе сказать, Ромыч. И да, и нет. Плюс в том, что она меня не достает, а минус – что меня все равно достает Никита.

– Надеюсь, что хорошо и она потом не будет страдать из-за него.

– Давай я с ним поговорю?

– Не надо! – в испуге чуть не давлюсь куском пирожного, поэтому делаю щедрый глоток из чашки.

Ромка задумчиво щурится, скользя взглядом от губ к глазам и обратно, а затем встает из-за стола:

– Ладно… Пойду рассчитаюсь.

Я же ухожу в уборную вымыть руки, а заодно – написать однокласснице, сказать, что плохо себя чувствую, поэтому я не в школе. Пусть предупредит классного руководителя, если та еще не спросила в родительском чате, где я. Влетит, конечно, за прогул.

Мои глаза уже не такие опухшие. Стою перед зеркалом, поправляю макияж. Все-таки я красотка, хоть и раненая!

Возвращаюсь к столу в приподнятом настроении, с телефоном в руках. Я уже начинаю немного свыкаться с нашими ролями: суперзвезды и телохранителя. Достаточная близость и вместе с тем достаточное расстояние, чтобы понять, способны ли мои детские чувства вырасти вместе со мной. А может, наоборот. Я настолько привыкла любить его, что не допускаю даже мысли, что может быть как-то иначе. Без него. Поэтому цепляюсь за каждую возможность быть рядом. Но сиквел нашей истории может оказаться невозможен.

Пусть все будет как есть: телохранитель Ромка и виртуальный рыцарь Фабио. Да выиграет сильнейший! Реальный Ромка скидывает меня с облаков, машет перед лицом ладонью.

– Веро-он! Ты здесь?

Я киваю.

– Идем или хочешь доесть пироженку?

– Идем, мой хранитель тела!

От этих слов Ромка становится похож на довольного сытого кота.

По дороге к набережной на мой телефон приходит ответ от одноклассницы с пожеланием скорее поправляться. Непрочитанные сообщения от Фабио мозолят глаза, хочется ответить, но почему-то впервые неудобно это делать при Ромке. Я просто открываю приложение, быстро пролистываю и гашу экран.

– Все нормально? – он замечает мою суету.

– Да. Просто куча непрочитанных от моего главного фаната, позже почитаю.

Ромка делается серьезным:

– Думал, главный фанат теперь я! – он многозначительно кривится. – Ну, ладно. Может, снова вслух почитаешь? Очень интересно, что он там пишет.

– Нет, там личное.

– Итальянская чайка! – фыркнув, Ромка ищет, где припарковаться.

– Рома… – я снисходительно улыбаюсь. Любит он принижать соперников. – Verona Falcone, molto piacere![24] – мечтательно произношу вслух. – Скажи, красиво звучит?

– Ты уже замуж за него собралась?

Ромка тормозит у обочины, потому что все парковки заняты: вокруг много офисов, магазинов, кафе.

– Все может быть, – как мне нравится его дразнить! Он милый, когда делает вид, что не ревнует. – Но вообще, я думала о псевдониме.

– А чем тебе твоя фамилия не нравится?

– Смеешься? Зайцева Вероника? С такой фамилией не стать звездой экрана.

– Возьми Романова, – он загадочно улыбается и глушит мотор.

Шутит или серьезно?

– Только если выйду за тебя замуж, – я вот точно шучу.

Или нет? Совсем мне голову заморочил.

– Принято! – его бровь ползет вверх, а взгляд становится лукавым, соблазняющим.

Держи свои брови на ровном месте, искуситель!

– Рома, это была шутка. И не говори, что в каждой шутке есть доля шутки. Замуж я выйду только после Карины.

Смеюсь, вспоминая о приданом.

– Намек понял! Выдаем замуж Карину.

– Хватит прикалываться! – я толкаю его легонько в плечо. – Лучше замок почини, а то он последнее время выводит меня из равновесия.

Ромка хихикает:

– Замок клинит только у тебя! У других, – он, кряхтя, справляется с моей проблемой и поднимает осторожный взгляд, опасается реакции, – у других людей, – делает акцент на последнем слове, – проблем с ним не возникает.

Выкрутился, жук!

Мы спускаемся по парадной лестнице. И чем ниже, тем становится ветренее. Льдины разных размеров и форм, толкаясь, плывут по реке. На выходных на набережной обычно многолюдно, но в будни, как сейчас, можно встретить только собачников или бегунов. Для влюбленных парочек время и условия неподходящие. Ходим туда-сюда вдоль реки, похожие то ли на влюбленных, то ли на идиотов. Ветер гонит нас, но нет, мы же настырные! Любители прогуливать и глотать холодный воздух, потому что говорить при таких порывах совсем невыносимо.

– Может, лучше домой? – умоляю Ромку, понимая, что третьего захода я не вынесу, и оттого прячу нос под ворот куртки.

Ромка тоже не особо рад прогулке, по лицу видно, но терпит, чтобы произвести впечатление. Тоже мне, Дон Кихот Романческий!

– Согласен! – он не выдерживает и берет меня за руку, чтоб не сдуло. – Уходим отсюда.

Преодолеваем длинную лестницу наверх. Ветер становится тише, изредка хлещет по спине, чтобы поторопились. Не прогулка, а настоящее испытание! Руки ледяные у обоих.

Ромка поглядывает и улыбается. Надеюсь, над своим провалом, а не надо мной. Переживаю, чтобы губы не обветрились, а то долго будет заживать напоминание о Никите.

– Охренеть, ветрище! – победно восклицает Ромка, когда переступаем последнюю ступень.

– Угу.

В кино к этому часу из интересного оказывается только попкорн и всякие вкусняшки, а из комедий – я. Поэтому, походив с умными лицами перед афишами, решаем вернуться в свой уютный поселок.

– Значит, ты любишь комедии? – интересуется Ромка, когда садимся в машину.

– Поплакать я тоже люблю, но недолго. А вот ужасы – ненавижу, – поморщившись, уплетаю попкорн в карамели. – Можешь меня пристегнуть, а то у меня руки липкие?

Беззаботно прошу Ромку, а потом понимаю, что веду себя так, как будто мы уже не друзья, а парочка со стажем, и меня совсем не смутит его лицо, руки, взгляды так близко, на расстоянии даже не руки.

Но уже поздно сдавать назад!

Ромка максимально придвигается и тянется за моим ремнем. А я вжимаюсь в кресло, опасаясь коснуться его лица липкими губами.

– Не дотягиваюсь… – он кряхтит, как старый дед. – Сейчас.

Это специально?

Будто я – это липкий попкорн, он приклеивается ко мне, упирает щеку в мои губы. Ромка замирает на несколько секунд, и я вместе с ним, почти не дышу. Потом он, как ни в чем не бывало, ползет назад и натягивает черную ленту через мое плечо, щелкает замком.

– Очень непрофессионально телохранителю клеиться к звезде, – шучу с серьезным выражением лица.

Он трет пальцами щеку и улыбается, не контролируя свою бровь, которая вечно взлетает, когда он хочет казаться секси:

– М-м… ты очень сладкая!

– Ты прям пикапер «уровень Бог», – я скептически фыркаю и беззаботно облизываю свой липкий указательный палец.

– Не делай так больше. – Ромка смущенно улыбается и отворачивается к своему окну.

Чего это он, застеснялся? Я просто облизала палец. Ну да, Верона, очень негигиенично облизывать грязные пальцы у всех на виду! Кому понравится на такое смотреть…

Санта Клеопатра!

Мы едем домой. Ромка уже не гонит, а наоборот, едет как-то медленно. Салфетки, кажется, только сделали хуже. Я сижу с растопыренными пальцами и тоже слежу за дорогой. Мы едем в абсолютной тишине, и каждый думает о своем. Я – о нас, но о чем Ромка – не знаю.

Говорят, люди вместе молчат в двух случаях: когда счастливы и когда наоборот. Я счастлива, что решилась прогулять. И просто от того, что Ромка со мною рядом, даже если не хочу себе в этом признаться.

– Я вчера песен накачал, – он тыкает пальцем по экрану монитора на панели.

Наконец-то!

Рома спасает ситуацию, а то еще немного – и счастье может превратиться в скуку.

– Думаю, тебе понравится, – он загадочно улыбается, выбирая из списка песню, и нажимает на кнопку на руле.

О, нет! Это же…

По первым аккордам я сразу понимаю, что за песня: моя любимая, которую включала ему в баре. Плавлюсь от восторга, а Ромка украдкой следит за моей реакцией.

«Я буду всегда с тобой…»

Божечки! От умиления по-детски выпячиваю нижнюю губу:

– Я скажу Богу, чтобы тебя повысили! Ты не ангел-телохранитель, ты – ангел-душехранитель!

– Мне нравится! – Ромка искренне светит мне улыбкой и задумчиво спрашивает: – Душехранитель… интересно, какая у них зарплата, а? Не знаешь?

Развожу руки в стороны. С растопыренными пальцами я похожа на осенний опавший куст.

– Может, поцелуи? – он загадочным тоном дополняет вопрос.

Остановите кто-нибудь эту бровь!

Поминки не удались… требуется эксгумация.

Мое счастье могло быть неполным, если бы на обратном пути мы не подобрали Лену. Я узнаю подругу из тысячи, у нее неповторимый стиль. Она, как и я, любит выделяться в массе людей, но почему-то только внешне. Всегда разбавляет свои образы какой-нибудь нелепой деталью.

Вот и сейчас она стоит на остановке, вся такая элегантная не по погоде, и кутается в веселый разноцветный шарф очень крупной вязки, ждет автобус после учебы.

Прошу Ромку остановиться и подвезти. Он без проблем соглашается, сдает немного назад, заезжая в карман.

Ленок сперва удивляется, а после ужасно радуется, когда видит меня в окне. Она округляет свои глазища, машет в ответ и, загадочно улыбаясь, опускается на заднее сидение, хлопает дверью.

– Привет! – она протискивается между нашими сидениями и смотрит на Ромку томным взглядом Мэрилин Монро. – Елена прекрасная!

Рома не сдает позиции и с гордым взглядом, будто для него это великая честь, кивает ей в ответ:

– Роман обыкновенный!

Хихикаю, глядя на их представление.

– Прогуливаем, сеньорита?! – подруга все еще глупо улыбается, не отрываясь от Ромки, и после с тем же выражением лица поворачивается ко мне.

Плавясь от восторга, она смешно косит глаза и выписывает губами фразу: «О, май гад!»

Соглашаюсь, быстро моргнув, и невозмутимо сдерживаю улыбку.

Да, он такой!

Ходячий секс.

Видела бы она его взгляд с взлетающей бровью… не Роман обыкновенный, а эротический Роман.

– М-м! – она многозначительно улыбается, опуская взгляд. – Вижу страсть на губах!

Поигрывая бровями, Ленка бестактно замечает мое несовершенство и, довольная своей наблюдательностью, крутит головой от меня к Ромке.

Не имея к этой страсти никакого отношения, Рома щурится, будто сопоставляет мой ответ и Ленкино экспертное мнение.

– Это не поцелуй! – возмущенно оправдываюсь.

Подруга застала меня врасплох. Как обычно. То позвонит не вовремя, то ляпнет…

– А похоже, да? – Ромка вскользь улыбается Лене.

Фыркнув в мою сторону, он делает каменное лицо и переводит взгляд в боковое зеркало, ожидая возможности вырулить с остановки.

– Да! На очень, очень, очень страстный поцелуй!

Она загадочным тоном подливает масло в огонь, явно не понимая ситуацию. Тоже мне, подруга называется! Пихаю ее назад, пока Ромка не видит, и от злости растопыриваю ноздри.

– Код красный! – выписываю губами, надеясь, что Ромка не слышит.

Лена в ужасе раскрывает глаза и прикрывает рот ладонью, прилипает к сидению:

– А я смотрю, ты – не ты… не сразу узнала, – она переводит разговор в нейтральное русло.

– Я. Мы, – безнадежно выдыхаю.

Ромка пропускает еще автомобиль и выезжает на главную дорогу. Размеренная езда опять превращается в гонки. Подруга отпускает дурацкие шутки, пытается разрядить обстановку, но никому не смешно: ни мне, ни Ромке. Его обгоны приводят ее в восторг. Она повизгивает на крутых поворотах, а я даже не жмурюсь.

Телефон – мой антистресс: кручу, сжимаю, пальцами обрисовываю скругленные углы смартфона. И меня пугает не скорость, а Ромкино молчание. Стараясь на него не смотреть, я залипаю на дома, деревья, людей. Хорошо, что ехать осталось совсем немного.

– Можете меня где-нибудь здесь выкинуть? Хочу зайти в магазин. – Ленка указывает на наш продуктовый мини-маркет.

Я бы тоже сейчас вышла.

В окно.

Прямо на ходу.

Чувствую себя предателем, но не могу сказать ему правду.

Никита, конечно, заслуживает хорошую взбучку, но после его угроз в сторону Ромки… боюсь. Боюсь за Ромку.

Он паркуется у магазина.

– Спасибо, что подбросили, – подруга искренне благодарит, и Ромка безучастно кивает в зеркало заднего вида. – Ты со мной или?.. – она обращается ко мне, но я не знаю, что делать.

Выйти прямо сейчас вместе с ней и дать понять, что она права, или остаться и выгораживать Никиту, опасаясь, что Ромыч наделает глупостей? Решаю остаться, но он, под видом срочных дел, сам предлагает уйти вместе с подругой.

– Может, я все-таки останусь? Я не буду мешать, – убеждаю Ромку, что я всего лишь его тень.

Он сомневается и пожимает плечами:

– Мне нужно в бар, проконтролировать персонал, документы проверить, созвоны… ты умрешь от скуки, – мой телохранитель на ходу придумывает причины. Что-то не договаривает.

Ленка не понимает, идти ей или нет, вцепилась в ручку и ждет меня, нетерпеливо стучит пальцами по пластмассе.

– Я найду себе занятие, Ром. Уроки сделаю, соцсети почитаю, с Фабио пообщаюсь.

Услышав «Фабио», он плотно смыкает губы.

– Ладно, без Фабио!

Будто я застукана на месте преступления, сдаюсь и поднимаю руки с телефоном. Затем, словно это пистолет, который может случайно выстрелить, осторожно кладу его на подлокотник ближе к Ромке экраном вверх, чтобы видел: мне скрывать нечего.

Подруга устает ждать, пока мы определимся. Она выходит наружу, а потом заглядывает внутрь:

– Буду в магазине, если что, присоединяйся, – она хлопает дверью и скользит до мини-маркета, а я провожаю ее взглядом.

Телефон вибрирует от входящего сообщения, поворачиваюсь, но не опускаю взгляд на него. Даю понять, что мне все равно кто: Фабио или, может, сам президент приглашает меня на ужин. Уверена, там просто спам.

Опустив взгляд на экран, Ромка громко вздыхает. По тяжелому взгляду на меня понимаю, что, скорее всего, сообщение от Фабио. Но я настойчиво изображаю безразличие. Меня ничего не будет отвлекать.

Сегодня мысленно я вся твоя!

– Ты точно со мной? – Рома спрашивает так, будто речь не о баре и он умеет читать мысли.

От осознания последнего сосет под ложечкой.

– Да! – уверенно отвечаю, настраиваясь на победу.

Но этот предатель-телефон снова вибрирует.

Рома опускает взгляд. Ухмылка слегка касается уголка его губ. А я как скала – неподвижная, невозмутимая. Пусть видит всю серьезность моих намерений! Поэтому просто мило улыбаюсь.

– Ром, а я придумала, какую песню буду петь, – отвлекаю его внимание на себя, хочу развеселить. – Меня Ленка натолкнула на одну мысль. Хочешь, спою?

Он протяжно выдыхает и делает вид, что ему это интересно, дает понять, что внимательно слушает.

– Ай вона би лав бай ю, джаст ю, ноубади элс, бат ю! – изображаю Мэрилин Монро, и Ромка сдается, смягчается, смотрит внимательно, облокотившись о руль. – Ай вона би кисс бай ю, эло-о-он, пупу…

– Губа треснет, – он прерывает мое пение и выдавливает из себя улыбку. – Вероника, иди с подругой, я позже позвоню.

Верони́ка, не Веро́на?

Губа треснет?

Не понимаю! То есть у меня нет шансов или он действительно переживает за мою рану? Рома сам отщелкивает замок, обрубая возможность побыть с ним рядом еще немного, на те минуты, что могла мучиться с ремнем. От его действий щемит в груди, я не готова к такому ответу. Чувствую себя той девушкой в подъезде, которой он обещал позвонить, а позже пришлось ее спровадить.

Растерянно улыбаюсь:

– Ладно.

Я отворачиваюсь в поисках рюкзака, прячу подступающие слезы и стараюсь не смотреть Роме в глаза. Беру рюкзак и прежде, чем выйти, залезаю внутрь него в поисках одной вещицы. Ромка терпеливо ждет, не понимая, зачем я выкладываю учебники на колени.

Нашла!

– Вот, – я разжимаю кулак, – возьми! – протягиваю ему крупный, красивый белый камень с золотистыми прожилками.

– Что это?

– Возьми! Это мой счастливый камень, он защищает от бед и от всякого…

Ромка смотрит внимательно на ладонь и растерянно улыбается, потому что – это тот самый камень, который он привез мне с моря семь лет назад.

– Подожди… это что?..

– Да, – улыбаюсь, не в силах больше сдерживать слезы. – Он правда счастливый! Тут видишь, знаки всякие защитные… ведические.

Кручу камень в руке, демонстрируя придуманные когда-то мною иероглифы. Недоверчиво выслушав мои глупости про невидимую защиту, Ромка смотрит усталым взглядом:

– И не тяжело тебе все это таскать? Таскать прошлое, Верон? – его губ касается то ли улыбка, то ли недоумение.

– Тяжело, – стираю струйки грусти на щеках, – хотя я очень сильная, – беру его ладонь, кладу камень. – Но я буду рада, если ты поможешь.

Я сгибаю его пальцы поверх оберега, как он вчера мои, когда дал ключи от своей квартиры, и наспех убираю учебники в рюкзак.

Ромка задумчиво следит за моей суетой. Я поднимаю голову, на автомате застегивая молнию рюкзака:

– Пу-пу-пи-ту! Пу! – лучезарно улыбнувшись на прощание, я открываю дверь, чтобы уйти.

– Верон!

Оборачиваюсь.

– Ты забыла, – он протягивает мой телефон.

Беру и, хлопнув дверью, сбегаю к Ленке, которая, увидев, что я выхожу из машины, остановилась и ждет. Догоняю подругу и, едва не поскользнувшись, хватаю ее под руку. Оглядываюсь.

Ромка уезжает.

По дороге рассказываю Лене про свой прогул, про наш с Ромкой поцелуй вчера и все про хозяина страсти на губах – Никиту и его угрозы.

Она долго материт его такими словами, которых я даже никогда не слышала. И уже у нее дома выдает свое мотивирующее заключение:

– К черту Никиту, к черту секси-Ромку, к черту моего Сашку! Да, всех мужиков на планете!

Оказывается, она поссорилась утром со своим ненаглядным, поэтому с такой легкостью причисляет его к демоническому кругу.

– Но Фабио-то ни при чем! – защищаю виртуального рыцаря и беру телефон в руки. – Из-за этих нелепых проблем я так и не прочла, что он пишет.

Санта Клеопатра!

От Никиты два коротких сообщения. Они пришли чуть больше получаса назад и висят непрочитанные.

Я недовольно рычу и свечу перед Ленкой экраном:

– Видишь? Он маньяк!

Подруга показывает средний палец в экран воображаемому Никитосу.

– К черту этого придурка, Верон! Думаем о Фабио! Только подожди, – она останавливает меня, когда лезу в приложение. – Без вкусняшек это нельзя читать.

Ленка бежит на кухню и возвращается с плиткой шоколада:

– Немного эндорфинов для отличного настроения!

Подруга вскрывает упаковку и, поделив, протягивает мне половину. С удовольствием чавкая, она садится рядом и смотрит в экран, а я пока откладываю шоколад в сторону, чтобы не мешал переписываться.

– Что пишет-то?

– Ромка называет его итальянской чайкой! – я смеюсь и листаю ленту в начало.

– Он просто тебя ревнует, ты не поняла?

Не поняла… я вообще его не понимаю. То клеит меня, то отрывает, как пластырь. Прячет свои чувства. Всего два дня, а я уже как расшатанное колесо. Еще немного, и сорвусь, полечу с обрыва.

– Давай со вчерашних сообщений. – Ленка возвращает меня на Землю.

– Ну, тут он пишет, что скучает и расстроен, потому что не пишу. Потом добавляет, что хочет знать меня всю, – я улыбаюсь и листаю дальше сообщения, которые еще не читала.

– Всю? – подруга приходит в восторг.

Наверное, рисует в голове картинку, где Фабио изучает под микроскопом каждый сантиметр моего тела и души.

– А дальше? – она нетерпеливо кладет двойную дольку себе в рот и внимательно следит за моими пальцами, что тыкают в экран.

– И… поехали!

– Жизнь, Фабио, жизнь… – я усмехаюсь, глядя на Ленку.

– Се ля ви, Мон Амур, – она поддакивает, – а не беззаботные спагетти! Ответь ему, что Никита треплет тебе нервы и пора собирать всю сицилийскую мафию, вломить ему пи… – она бьет себя по губам. – Обещала Сашке больше не материться! О, и ему пусть заодно, чтобы не спорил с женщиной, когда у нее ПМС.

Ахаха! Обожаю подругу, она умеет поднять настроение. Полчаса назад она материла Никитоса, а теперь бьет себя по губам.

А дальше мне приходится лезть в онлайн-переводчик, чтобы написать о том, что я готовлюсь к поступлению в театральный.

Как же сложно это все запомнить!

Санта Клеопатра!

Я еще не успела прочесть остальное, а Фабио уже активируется, что-то строчит в ответ.

В постель?

Перестаю улыбаться и, морщась, смотрю на Ленку, а та, наоборот, в восторге вскидывает брови:

– Уля-ля! Становится жарко, – она хохочет, обмахиваясь ладонью. – А он у тебя провокатор!

– Что-то мне уже не хочется ему отвечать… а если он сейчас пришлет свои причиндалы? – я в ужасе округляю глаза.

– Пускай, посмеемся. – Ленку, похоже, это вообще не смущает, и мое испуганное лицо тоже. – Да брось, Верон! Он отличный вариант для тренировки твоей сексуальности.

– И что ему ответить?

– Спроси, какая его любимая роль? – она пищит от задора, а я не решаюсь. – Да хватит трусить! Может, вы вообще никогда не увидитесь! Зачем переживать раньше времени?

Да, только Ромке лучше переписку больше не показывать. Хихикаю.

– Ладно! Пишу: твои слова меня возбуждают… и какая твоя любимая роль?

Уфф!

От жаркой переписки у меня вспотели ладошки, вытираю о колени.

И следом печатает:

Лезу в переводчик и озвучиваю Ленке, которая скептически улыбается во весь рот.

– Оговорочка по Фрейду, пармезан, – она, сложив пальцы пистолетом, изображает выстрел в голову. – Я тоже хочу себе итальянца!

А потом добавляет:

– Все он правильно написал, просто не хочет казаться пошлым… театрал! Аха!

– По-моему, это я сейчас была пошлой, – от смущения прикрываю лицо ладонью. – Ромке точно нельзя такое показывать, а то брови улетят, на фиг, в небо!

Прыскаю от смеха, представив эту картину:

– И что теперь ему писать?

– А ничего! Просто отправь смайлик «огонь», и пусть мучается, – она заходится смехом, как ведьма. – Потом посмотрим, как его бомбанет от нетерпения.

Фух!

Я даже радуюсь ее совету. А то писать всякие пошлости для меня то же самое, что сидеть сейчас голой перед Ромкой. Стыдно и волнительно.

– Выходи из приложения, – глянув на меня как эксперт в интимной переписке, подруга берет с дивана подтаявший в обертке шоколад.

Именно так я себя сейчас и чувствую… Размазней!

На часах почти два. Каринка должна уже вернуться, и мне пора… изображать прилежную ученицу, сестру и дочь. Знали бы мои родители, какие вещи я вытворяю. Особенно мама – она мой эталон нравственности.

– Ладно. Мне пора, подруга! – обнимаю ее, а затем отрываю дольку шоколадки, кладу в рот.

Хочу чмокнуть ее в щеку на прощание, но Лена отстраняется, боится, что испачкаю.

– Сперва руки помой, шоколадная бестия.

– Это все ты! – я смеюсь и пугаю, что измажу ей лицо, тянусь пальцами к носу. – Спасибо, что подняла мне настроение.

Смотрю на нее с благодарностью, а она на меня – с сочувствием:

– Хочешь, я Сашку попрошу, чтобы с Никитой разобрался?

– Совсем? Ты забыла, кто его отец? Никита пожалуется, и найдут за что твоего Сашку прикрыть…

Я направляюсь в ванную, а Ленка за мной:

– Ну что он, совсем ребенок, чтобы жаловаться? Взрослый парень.

Наивная! Взрослому парню достаточно одного слова, чтобы понял…

Обреченно вздыхаю:

– Он – псих, Лен! Ты бы видела его вчера… я так испугалась.

Вымыв руки, вытираю их о полотенце и следую к выходу.

– Надо было кричать, а не ждать, пока он тебя… даже произносить его имя противно! Что-то нужно с этим делать.

– Что?

– Не знаю… родителям рассказать. А если он, прикрываясь своими угрозами, захочет тебя… – она снова бьет себя по губам. – Не дай Бог! Расскажи Ромке, он найдет выход…

Мотаю головой:

– И сядет. Нет.

– Да что, этот Никита неприкасаемый, что ли?

– Я сама разберусь, буду игнорировать. Может, перебесится, – пожимаю плечами. – Я больше за Карину переживаю, что сделает ей больно.

– Он тебе делает больно, и совсем не метафорически! А Карина уже взрослая девочка, сама разберется. Думай о себе. И обо мне тоже, – она улыбается, обнимает.

– Если я Ромке позвоню, узнаю, как дела?..

– Так! Я не поняла… Где моя уверенная в себе Верона?! Ты – звезда!

– Точно! Я – звезда! – соглашаюсь и распрямляю спину. – Я – Верона, я – Верона! На-на, на-на!

Ленка вместе со мной поет песню, пока я обуваюсь.

Ромкиной машины нет возле дома, и руки так и тянутся к телефону, позвонить ему, узнать, что делает. Но я держусь! Никогда не за кем не бегала, и за ним не стану.

Теперь не стану! Правильно он сказал, сколько можно таскать за собой прошлое? Уверенно взбираюсь по лестнице домой, дергаю дверь. Закрыто! Достаю ключи, открываю, но не успеваю переступить порог, как в кармане раздается стандартная мелодия телефона. Вынимаю. Ромка. Сам звонит.

Считаю до двенадцати и отвечаю:

– Пу-пу-пи-ту! – игриво приветствую вместо «алло», специально, чтобы он не забыл мои слова, пропетые в машине.

– Мне нравится, когда ты такая… веселая! – он тоже какой-то неожиданно веселый, и это настораживает.

– У меня хорошие психотерапевты, – улыбаясь, я закрываю дверь. – Елена прекрасная и Фабио обворожительный!

Пусть не расслабляется.

Ромка дышит в трубку, а потом имитирует крики чайки и от этого заразительно смеется, а я подхватываю, хихикаю в ответ:

– Ястребы кричат не так!

Но он хохочет, а я зачем-то представляю Фабио в постели, его лицо и то, какие звуки он издает в самый пик. От этой картины меня выносит окончательно, разрывает волна, потому что чайка в оргазме – вне конкуренции!

– Ладно, вижу, что все у тебя хорошо! – Ромка, наконец, успокаивается. – Я буду в баре. Хочешь, вечером тебя заберу, поработаешь вместе со мной?

– Не знаю. Мне завтра на учебу. Боюсь проспать, если поздно лягу, а этого лучше не делать – экзамены на носу.

– Я тебя разбужу, – он снова имитирует чайку. – Буду под окнами орать, хочешь? Соглашайся.

Боже! Он говорит про окна, а я все еще думаю про Фабио.

– Только чтобы не слышать эти крики. Я согласна, но не допоздна.

– Принято, детка. До вечера!

Ромка кладет трубку, а моя улыбка застывает на лице. Хожу по квартире, будто заблудилась в розовом замке из зефирных облаков.

Переодеваюсь, мою руки и лезу в холодильник. Достаю оставленный мне родителями кусок торта от Никиты.

Пробую. Торт вкусный, а вот Никита… Вспоминаю его последние сообщения. Надеюсь, Ромке хватило воспитания не читать переписку на моем телефоне, даже если тот мозолил своим видом глаза. Думаю, что нет, не читал, потому что не был бы таким веселым. Он даже шутил.

Доедаю и сажусь за уроки. Пытаюсь выполнить задания, что скинула одноклассница, но голова совсем не работает, в ней кино с последними эпизодами.

Ладно! За дело.

Примерно через час Карина ураганом врывается домой и залетает в комнату. Она кидает сумку на диван. Что с ней? Никита, что ли, бросил, или из института отчислили, или тоже ПМС? Съешь тортика, детка!

– Что случилось? – я кладу ручку на стол.

– Скажи своему Ромашке, если он еще раз ударит моего Никиту, я сама его стукну! – она в бешенстве бросает пиджак на кресло и ослепляет металлическим блеском глаз.

– В смысле ударит?

Хлопаю ресницами, не понимаю, о чем она. Я же с ним недавно разговаривала.

– Мало того, что он подрезал нас на дороге, так еще и Никите чуть челюсть не сломал, придурок! Мы час проторчали в травмпункте! У него все губы перешиты.

Она достает из сумки телефон и показывает фото: Никита с несчастным лицом сидит на фоне кафельных стен. Он весь перемазанный йодом, нитки торчат из опухшей нижней губы.

Похоже, все-таки читал… это неприлично, Ром! Но лицо Никиты на экране делает его неприличие – благородством.

Это карма, Никита, карма.

Я почти хихикаю, но грозный взгляд Карины заставляет промолчать.

– Какой ужас! За что он его? – играю сочувствие, а сама внутри ликую от свершившегося правосудия.

Но потом понимаю, что у Ромки могут быть проблемы, и от этого становится невесело совсем.

– Я все сняла! – она выхватывает телефон и открывает запись, а потом отдает мне посмотреть.

На видео слышен голос Никиты, как он матерится, что его подрезают, преграждают путь. А после он выходит из машины – и пошло, и поехало, как на ускоренной перемотке: Карина причитает, охает, ахает, но снимает. Ромка тоже выходит из машины и, ничего не говоря, заряжает Никитосу в челюсть, потом еще и еще. Никита не успевает реагировать, не держится на ногах и падает на грязный подтаявший сугроб.

Карина визжит от ужаса.

– Знаешь за что? – кричит Ромка Никите.

Тот машет рукой, что понял, и Ромка потирает кулак, а потом садится в машину, дает по газам. Скрывается из вида.

– Хорошо, что я записала! Скину Никите, пусть пишет заявление.

– Ты дура? – кричу на сестру и пытаюсь стереть запись, но она выхватывает телефон. – Отдай! Он меня защищал, ты не понимаешь!

Последний раз с сестрой мы дрались в классе пятом, но бойцовские навыки я не растеряла. Пара царапин, вырванный клок моих волос – и телефон у меня в руках. Я на всех скоростях сбегаю в туалет, успеваю закрыться на щеколду. Доли секунды, и ее мобильник, как мертвый водолаз, лежит на дне унитаза.

Влетит, конечно, от родителей. Ну да ладно!

Еще одна шпионка нашлась!

Каринка ломится в дверь, кричит как чайка.

Чайка!

Смеюсь скорее от стресса, чем потому, что действительно смешно.

Жду еще пять минут, чтобы ее китайский смартфон окончательно захлебнулся, и открываю дверь.

Карина теряет дар речи, узнав, где телефон. Она, как аватар, стоит над унитазом и колдует над водой, брезгует лезть за мобильным.

– Дура, ты что наделала? Там вся моя жизнь! – она вопит, как сумасшедшая, лупит меня, пихает в плечо. Меня трясет, но, поджав губы, я стойко выдерживаю удары.

– Там вся моя жизнь! – пронзаю сестру влажными глазами. – И я ее спасла!

С гордо поднятой головой выхожу из туалета. Похоже, сегодня вечер с Ромкой отменяется.

Каринка носится с телефоном, пытается провести реанимацию. Утонуть в унитазе… глупая, глупая смерть, даже для телефона.

Не дай, Боже, никому!

Она ворчит и психует, что ничего не выходит.

Знаю, вечером будет полный аюто, но душа моя ликует.

– Ты больше переживаешь, что телефон сдох или что Никита остался без компромата?

Она смотрит ядовитым взглядом:

– Тебе конец, мелкая! Я расскажу и про тебя, и про твоего Ромашку!

– Расскажешь про Рому, тогда я расскажу про это! – указываю на губы. – Я не прикусила, так не прикусывают. Этот твой Никита вчера насильно меня поцеловал и чуть не откусил губу, а сегодня еще и усмехается… шлет мне пошлые сообщения.

Она морщится:

– Я тебе не верю!

Ну и не верь. Я продолжаю:

– Не удивлюсь, если он отправил их, когда ты сидела рядом. Потому что ему плевать на тебя.

Пусть знает… горькую, но правду. Может, она откроет ей глаза.

– Я его цель, Карина.

– Ты слишком много на себя берешь! Не всем нравится такая, как ты.

– А я и не хочу нравиться всем, а Никите – особенно не хочу, потому что он псих! И чем раньше ты это поймешь, тем будет лучше.

– Из-за твоего Ромашки у меня отменилось свидание, и о поцелуях теперь могу не мечтать хрен знает сколько времени.

Она бросает на меня холодный взгляд и продолжает оплакивать телефон. Вот проблема! Ты ничего не теряешь… целуется он как танк, никакой нежности.

– Ничего страшного. Ему полезно воздержание.

– Я, может, тоже о Никите всю жизнь мечтала, как ты о Ромке. А теперь ты взяла и все разрушила. Как всегда!

Усмехаюсь:

– Что я разрушила? Думаешь, он полюбит тебя, если ты поможешь навредить Ромке? За то, что он врезал ему за дело? Смотри и люби дальше.

Я открываю его сообщения и подхожу ближе, показываю. Она быстро читает и смотрит мне в глаза, потом на губы и отворачивается.

– Он не челюсть ему отбил, а мою честь. А твою Никита станет?

Молчит.

– Не хочу с тобой больше разговаривать, дура. – Карина смотрит на меня исподлобья.

– Хорошо.

Мне совсем не стыдно за свой поступок.

Сажусь снова за учебники, но формулы сливаются в непонятные знаки, потому что мысли только о Ромке. Похоже, я влипла во всех смыслах. В него, из-за него. Открываю фото моего рыцаря в профиле мессенджера, пальцем глажу его по голове. Его синие глаза смотрят на меня, вытягивают душу. И губы. Касаюсь пальцем своих и прикладываю к его.

Мой герой!

Надо было догадаться и настоять остаться с ним.

Как он его! Пыдыщ, пыдыщ! Улыбаюсь, вспоминая запись.

Никите полезно вправить мозги, может, после этого задумается, что мир не крутится вокруг него, и он не настолько крут. Есть кто-то и покруче. Мой Рома!

И как теперь себя вести? Делать вид, что я ничего не знаю? Или, наоборот, поблагодарить и попросить прощения, что соврала, потому что боялась за него. Буду действовать по ситуации. Если первая напишу – это же не значит, что я за ним бегаю? Просто предупрежу, чтоб не строил планы со мной на вечер.

Пишу:

Ромка молчит. Может, занят. Гипнотизирую телефон, чтобы ответил. Но вместо ответа он звонит. Зажмуриваюсь от волнения и принимаю вызов. Слушаю.

– Ты меня удивляешь, Верон!

– Чем?

Чувствую по дыханию, что улыбается:

– Тем, что звонишь.

– Это ты звонишь! – смеюсь в ответ, а сама уже сомневаюсь.

Я быстро отстраняюсь от телефона и проверяю экран – он мне. Снова прижимаю мобильный к уху, боясь пропустить что-то важное.

– И почему я тебе звонишь? – странный вопрос от Ромки вводит меня в ступор.

Зависаю. Что за разговор двух дураков?

– Я не знаю, почему ты мне звонишь, но я писала, что вечером не смогу с тобой поработать.

– Почему?

Выхожу из-за стола и, поглядывая на дверь, забираюсь с ногами в удобное кресло и громко шепчу в трубку:

– Я утопила Каринкин телефон в унитазе и, скорее всего, вечером буду стоять в углу до самого утра, – хихикаю.

Ромка хмыкает в трубку.

– Шучу, – улыбаюсь, хоть он не видит. – Конечно, не буду, но домашний арест для лиц, едва достигших совершеннолетия, еще не отменили на федеральном уровне. Указ главы нашей семьи. Мамы.

– Надо будет внести поправку в законопроект, – он смеется. – Что лица, вступившие с ними в сговор, несут полную за них ответственность.

– Это звучит так сексуально! – вздыхаю в шутку. – Можешь еще раз повторить.

Хихикаю, а Ромка, похоже, смущен – недолго, но молчит.

– Родители во сколько приходят? – его голос становится серьезным.

– Часов в семь. А что?

– А Карина где, дома?

– Сидит в зале и со мной не разговаривает. А что?

Но он снова игнорирует мои вопросы.

– Ладно, детка, мне надо отключаться, звонят по второй линии, – он просто берет и сбрасывает звонок. Ни привет тебе, ни пока…

Опять не понимаю – это я нажала или он? Проверяю. Вроде он. Странный какой-то! Даже не спросил, почему утопила. Я из-за него тут жизнью рискую, потеряла клок волос, а ему ни капельки не интересно.

Фыркаю в экран.

Ладно. Прощаю. Месть за меня Никите покрывает все Ромкины несовершенства. Нужно доделать эти чертовы уроки, чтобы родители не нашли к чему еще придраться, и тогда я обойдусь выговором.

А если они уже знают про прогул?

Санта Клеопатра, богиня любви и красоты, сделай так, чтобы все обошлось!

Не знаю, есть ли на самом деле такая… Я ее придумала, когда начала взрослеть телом и стала замечать взгляды парней. Она – моя персональная богиня, мое альтер-эго. Просыпается, когда все идет не плану.

Чем ближе к семи вечера, тем больше у меня мандраж. Все так клокочет внутри, что приходится занять себя уборкой. Наливаю ведро воды и с тряпкой на карачках ползаю по комнатам, кухне. Остается коридор. Сложив обувь аккуратно в ряд, я меняю воду и начинаю мыть от входа. Доползаю до двери гостиной и чувствую взгляд в спину, а может и в районе пятой точки. Меняю траекторию мытья, на всякий случай, чтобы не получить пинка под зад. Знаем, проходили. Нет неприятней повести на свете, чем получить пинка под зад при свете. Тем более от злой на тебя сестры.

– Это тебе не поможет! – стоя в проеме гостиной, Карина усмехается над моими попытками сгладить углы.

– Яд не воскрешает телефон, съешь тортик, детка. Тот, который твой любимый Никита принес, – язвительно бурчу в ответ и ползу к середине коридора.

В дверь раздается звонок. Надеюсь, это не родители решили вернуться раньше.

– Открой, у меня руки заняты, – прошу, стоя на коленях с тряпкой в руках, поднимаю взгляд на Карину. – Разрешаю по помытому.

Сестра делает недовольное лицо и направляется к двери, оставляет следы на влажном полу. Она открывает и отступает назад, пропускает незваного гостя.

Черт!

Ромка стоит на пороге с небольшим пакетом в руках.

Я же сказала ему, что никуда не пойду. Не терпится увидеть мою казнь? Глянув удивленно на меня, он заходит, закрывая за собой дверь, а я отползаю назад, в сторону кухни, в попытках спрятаться.

– Вижу, ты уже взяла ее в рабство? – Ромка смеется, наблюдая за моим упражнением из курсов молодого бойца.

Очень смешно, ха-ха! Но только не Карине. Она смотрит на Ромку с презрением:

– Тебе не у меня надо прощения просить, а у Никиты. Ты видел, что ты наделал? У него все губы в нитках.

Еще добавь: «Как мне теперь с ним целоваться?»

Недовольно закатываю глаза. Ромка хмыкает на ее нравоучение, а я встаю и привожу себя в более-менее опрятный вид и, вытерев мокрые ладони о бедра, поправляю волосы.

– Ну, у Никиты я точно прощения просить не буду. Он знает, за что отхватил, и отхватит еще раз, если не дошло. Это тебе! Так сказать, знак примирения за Верону.

Ромка улыбается Карине и, подмигнув мне, протягивает ей пакет. Наверное, притащил все гели-шампуни из своей квартиры, чтобы загладить мою вину.

Это не поможет, Ромыч! Только завод по их производству.

– Что это? – Карина открывает пакет и так удивляется, что мне самой становится интересно, насколько большая моя вина.

– Я не могу это принять. – Карина растерянно смотрит на содержимое пакета, а потом на меня.

Да что там такое? Кольцо с бриллиантом? Крадусь ближе, чтобы подсмотреть.

– Понимаешь, мне просто Верона очень нужна сегодня вечером по работе. И если ее не отпустят, я потеряю контракт на миллион долларов. Поэтому – это пустяк.

Вот заливает! Усмехаюсь.

А Карина расплывается в улыбке. Да что там он принес? Доставай уже! Стою и в нетерпении ковыряю размякший ноготь на мизинце.

Сестра вытягивает из пакета небольшую коробку с надкусанным яблоком и растерянно глядит на меня, не знает, что делать. Вот любит, чтоб ее поуговаривали. Идеально, если еще и на колени упадут.

– Карин, я могу отдать тебе свой, а этот забрать себе! – я знаю, на какие кнопки нужно жать.

– Размечталась! – она кривится и переводит взгляд на Ромку, который еле сдерживает улыбку. – Ладно. – Карина распрямляет спину и плечи, изображает царицу. – Вы прощены. Оба. Отдаю тебе свою рабыню во временное пользование.

Снова закатываю глаза.

Королевна, блин!

Да ты мне ноги должна целовать за такой подгон! А я Ромке что-нибудь… щекой тут не отделаешься.

– Не, надо на вечное, – возражает он.

Стараясь быть серьезным, Рома поглядывает на меня и ждет позволения недовольной а-ля мачехи.

Устало выдохнув, мол, надоели крестьяне со своими просьбами, Карина растягивает на лице снисходительную искусственную улыбку и уходит в зал, сканируя меня напоследок лазером, как мама. А я выталкиваю Ромку в подъезд, чтобы эта львица не подслушивала разговоры.

– Ты зачем? Зачем столько денег тратишь? – пытаю его взглядом. – Ну поругали бы, ну не пошла бы вечером. Подумаешь, проблема.

– Успокойся, Шерлок! Я ничего не тратил, – он улыбается. – Сестра дарила на днюху, а я, знаешь, яблоки не люблю. Лежал без дела.

– А когда у тебя день рождения? – пытаюсь сопоставить его показания со своими предположениями, потому что помню месяц, но уже не помню число, только приблизительно.

Он смущенно улыбается и отводит ненадолго взгляд в сторону, а потом внимательно смотрит в глаза.

Только без бровей, умоляю!

– В феврале… двадцать седьмого. А что?

Рыбы… рыбу я люблю. Такую. Не костлявую.

Смотрю на его губы и, не выдержав, встаю на носочки, обхватываю его шею и целую, по-настоящему, по-взрослому. И даже боль, которую чувствую во время поцелуя, не способна остановить мой порыв, потому что Ромкины объятия и благодарность к нему, которая меня переполняет, заглушают всё: все неприятные причины этой боли. Рома явно не ожидал такого поворота, потому что он сперва замирает, но потом отвечает на поцелуй.

И если Никитос в этом деле – танк с металлическим привкусом крови, то Ромка – свежий мятный пончик с шоколадной крошкой. Мягкий, нежный вкус.

Отстраняюсь и прячу смущенный взгляд.

– Это было… – он выдыхает.

Только скажи, что не очень… смотрю ему в глаза, ожидая экспертного мнения.

– Неожиданно! – добавляет. – Неожиданно и очень приятно. – Ромка притягивает меня и тянется к губам. – Можно повторить?

Я тебе брови пластырем заклею, если будешь так смотреть.

– Хорошего помаленьку, – прикрываю губы ладонью и неуверенно высвобождаюсь из объятий. – Скоро родители вернутся, мне нужно домыть полы.

Ромка грустно выдыхает:

– Но вечером Золушка станет принцессой?

– Не знаю… Найдутся ли у меня хрустальные туфельки…

– А все-таки… зачем ты утопила Каринкин телефон?

Интересно, он раскрошится, если я скажу правду.

– Просто подрались. Деремся с ней раз в год, чтобы не терять навыки.

Пусть будет так, мой герой!

– Весело тут у вас! – Ромка смеется. – Так через сколько тебя забрать?

Он скользит по лицу своими океанскими синими глазами.

– После семи, если не поздно. Но в двенадцать мне нужно быть дома. А то тебе придется искать молодильные яблоки. Постарею раньше времени от недосыпа.

– Принято, – он склоняется надо мной. – Ну хоть в щеку-то можно? На прощание.

Мотаю головой, поджав губы.

– За тобой потом еще крошки подметать… а у меня горох не перебран, – открываю дверь и, глядя на него, ныряю в квартиру. – Напишу, как буду готова.

Я медленно закрываю ее перед грустным лицом Ромки и, прижавшись спиной, стекаю по стене.

Сложив руки на груди, Каринка стоит в проеме гостиной и глазеет на меня размякшую.

– Я все равно тебя не простила!

Поворачиваю к ней голову и смотрю глазами пьяного маньяка:

– Плевать, веришь?

Она недовольно фыркает и уходит, закрывает за собой дверь. А я сижу на полу и не могу собраться. В носу свербит, и тело распирает от пережитых эмоций, от любви. Я – салют из сердечек, я – непрекращающаяся взрываться хлопушка конфетти. Шепчу:

– Санта Клеопатра! Если ты есть – спасибо!

Карина меня не сдала, но родители все равно смотрят странно. Они что-то говорят, а я ничего не понимаю, летаю где-то в облаках от Ромкиного поступка. Мой тело-душе-хранитель спас сразу от нескольких драконов.

Но мама, как всегда, возвращает меня на землю:

– Ты, надеюсь, не беременна? А то странная какая-то. Что-то изменилось, – закончив ужинать, она всматривается в мое лицо.

Мечтательно вздыхаю.

– Нет, мам. Я не беременна. Я просто влюблена, – напеваю последнее слово и кладу в рот кусочек хлеба, запиваю чаем.

Они с отцом переглядываются и подсыпают соли.

– Смотри, со своей любовью учебу не забрось! Экзамены на носу, – бурчит отец.

Он встает из-за стола и благодарит маму за ужин поцелуем в щеку.

Как будто я не помню… но радует, что хоть этот вопрос, связанный со мной, его волнует.

– Влюблена, но не настолько, пап. В двенадцать буду дома.

Сегодня Каринкина очередь мыть посуду, поэтому она встает следом за ним и, собрав со стола грязную, опускает в раковину.

– И веди себя, пожалуйста, достойно, – добавляет мама, укоризненно вскидывая бровь.

А вот тут папа делает вид, что ему неинтересны женские секреты, поэтому бесшумно уходит в гостиную.

– Не давай Ромке думать, что ты доступна, – продолжает мама, пододвинувшись ближе и шепча по секрету.

А я смотрю в этот момент на Карину, которая, замочив тарелки, технично присоединяется к папе. Лучше ей давать такие советы. А я еще в здравом уме, хоть и слегка расплавленном.

– Не волнуйся, мам! Эти гены я переняла от тебя. Уродилась с самыми лучшими твоими качествами, – прижимаюсь к ней и, обняв, чмокаю в щеку.

Только мои слова меняют мамино выражение лица с поучительного на растерянное. Я будто ее уколола только что и оттого сама теряюсь. Но, заметив мое смятение, мама через секунду меняется. Она кивает и с поддерживающей улыбкой обнимает в ответ.

Устроив семье показ мод, я останавливаюсь на красном облегающем платье чуть выше колен. Папу мой выбор не совсем устроил, но мама одобрила. А Карине было не до меня, она в нашей комнате мучает новый телефон и, кривляясь перед зеркалом, репетирует выражение лица на фото для «фейс айди». Встав рядом, улыбаюсь ей, но королевна не в духе. Прошу немного подвинуться и отхожу на несколько шагов, чтобы посмотреться во весь рост.

– Пусть твое свидание сорвется, как мое, – она завистливым взглядом скользит по моему отражению.

Делаю вид, что не замечаю, и, взяв с кресла телефон и сумку, искренне шепчу ей, проходя мимо:

– Я все равно люблю тебя, систер!

Каринка хоть и вредина, но моя старшая сестра, и поэтому, не без уговоров, но одалживает мне на вечер свои ботильоны на высоких каблуках. Телефон животворящий превращает любую злюку в крестную-фею.

Ромка присылает сообщение, что ждет у подъезда, и я, накинув пальто, обуваюсь.

Мой рыцарь стоит у железного коня. Он бросает окурок, когда выхожу из подъезда, и открывает мне дверь. Садясь, замечаю силуэт в окне родительской спальни. Ромка тоже. Мама уже шпионит, думает, за шторой ее не видно.

Смешно! Он скорее на нее пытается произвести впечатление, чем на меня. Ну, ладно. Пусть старается! Он обходит спереди машину, садится за руль и, улыбнувшись мне, переключает передачу. А я застегиваю ремень, и взгляд цепляется за его содранные костяшки на правой руке.

Ромка понимает, что я заметила, и собирается что-то сказать, но потом просто делает выражение лица, что не произошло ничего такого… такого, из-за чего мне стоит переживать.

Стоит, Рома, стоит! Потому что если Никита – дурак, то так этого не оставит. Блин, опять этот Никита. Не хочу завершать этот день мыслями о нем.

Пока мы едем, я, улыбаясь, разглядываю профиль Ромки. У меня есть о ком думать.

– Будешь так улыбаться, я верну тебя родителям, – он смущенно отворачивается, поглядывает в боковое зеркало с водительской стороны.

– Я просто под впечатлением от того, как ты легко обезоружил злую ведьму и… – запинаюсь, вспомнив о нежелании снова думать о Никите, и меняю тему. – Неважно! И как я могу помочь тебе в работе?

– Украшать мой бар своим присутствием.

– А оплата какая?

Сейчас скажет, поцелуи: банально, Ром, бананы, ром. В меня вселился пьяный Шекспир. Мысленно хихикаю.

– Работа за еду и напитки.

– Хех. Это эксплуатация женского труда.

– Назови цифру, – он сворачивает на дорогу, что ведет к бару.

– Один бокал вина и просмотр романтической комедии.

– Обязательно романтической? – он вздыхает. – После этого комбо целоваться с тобой захочется… а лимит на сегодня вроде как исчерпан.

Он паркуется у бара.

– Ты справишься, Ром! Я в тебя верю!

– Издеваешься, да?

– Угу! – я киваю и касаюсь костяшек его руки.

Рома закрывает глаза, отворачивается в сторону, но затем обреченно выдыхает и разворачивается ко мне. Смотрит пристально в глаза и, не опуская взгляд, щелкает замком. Как только чувствую расслабленность ремня, сбегаю на улицу от Ромки и его губ, что тянутся ко мне. Под ногами хрустит не наст, а мои засохшие когда-то крошки. Сыплюсь бессовестно и снова взрываюсь сердечками, но не подаю вида, когда Ромка выходит из машины и берет за руку.

– Вперед, красота, вино просто так не наливаю!

Боже. Мне нужен пластырь. Упаковка!

Работа оказалась невероятно скучной. Ромка посадил меня на втором этаже. Говорит, в этом платье я как красная тряпка в стаде быков. Под быками он имеет в виду одну из трех компаний молодых людей, которые сидят на первом этаже, расслабленные за бутылками пива, и весь вечер не спускают с меня глаз. Сам Ромка в баре проводит ревизию с Лешкой и с еще одним барменом.

Если бы я была директором, то уволила этого Санчо Панчо. Небось настучал уже Никите, что я в баре и не упускаю Ромку из вида. А этот хоть бы предупредил, чтобы я не наряжалась. Действительно помогла бы с ревизией. Считаю я неплохо, легко бы справилась с этой задачей.

В понедельник тут пусто, но Ромка совсем не расслаблен. Он носится как потерпевший от барной стойки ко мне, постоянно проверяя, нужно ли чего: сок, кофе, минералку.

– Может, я у тебя в квартире поработаю, телевизор посмотрю? – Он усмехается на мои слова. – Вообще-то это очень сложная работа, смотреть телевизор без тебя. Не надо смеяться!

– Ладно, ты права. Пойдем, провожу.

– Ром, я помню дорогу. Ты лучше быстрее заканчивай и приходи.

– Хорошо. Тогда попрошу Леху проводить, пока заполняю таблицу.

– Нет, я лучше сама, – настаиваю. Вообще не хочу больше видеть этого двуличного типа.

– Не обсуждается, детка. – Ромка недовольно вздыхает. – Уже темно.

Ладно, все равно хотела высказать Лешке все, что о нем думаю, без свидетелей.

Накинув пальто, я выхожу вместе с ним на улицу и по пути ищу подходящий момент, чтобы заговорить. Но Леша первым начинает разговор:

– Как Карина поживает?

– А почему ты сам у нее не спросишь? Так и будешь прислуживать Никите и доедать за ним крошки?

– Не понял.

Мы заворачиваем за угол и медленно шагаем вдоль стены.

– Ты же знаешь, что он просто использует Карину. А я вижу, что она тебе нравится.

– Но я ведь ей – нет!

– А ты у нее спрашивал? Сомневаюсь. Никита действует исподтишка, а ты не действуешь совсем. Плывешь как… куда толкнут, туда и плывешь. Еще и шпионишь за мной для него.

– Я не…

– Ты просто – не!

Мы подходим к двери, и я, открыв, бросаю напоследок равнодушный взгляд.

– Если с Ромкой что-то случится из-за Никиты, ты пойдешь как соучастник, – он смотрит не менее равнодушно и делает вид, что мои слова безразличны. – Девушки любят за поступки, а ты пока – просто тень Никиты, поэтому Карина видит только его.

Включив в коридоре свет, я закрываю перед Лешкой дверь.

Оглядываю квартиру. Что-то поменялось.

Санта Клеопатра!

Нет надписи на стене. Лучше бы сменил диван.

И зачем я так наряжалась? Телевизор могла и в джинсах посмотреть.

Мою руки и включаю кофемашину. Ромка звонит, я считаю до пяти и отвечаю.

– Ты демотивируешь моих сотрудников! Что ты такого Лехе сказала, что он стал внезапно молчаливый?

– Сковырнула прыщ его мужества.

– Что сделала? – Ромка смеется в трубку.

– Уже неважно, – смеюсь в ответ. – Ты скоро?

– Минут сорок, наверное. Постараюсь быстрее.

– Тогда я смотрю без тебя романтическую комедию. Романтика без Романа – нет повести печальнее на свете.

– Все, ты меня отвлекаешь!

Он бросает трубку, а я снова расплываюсь от счастья.

Совсем забываю про кофе и, кинув подушки на пол, беру с подлокотника сложенный плед. Удобно усевшись, я укрываюсь и включаю киноприложение, ищу подходящий романтический фильм.

Что-то шебуршится в моих волосах. Запускаю руку, чтобы избавиться от этого ощущения, и натыкаюсь на пальцы, провожу по ним своими.

Открываю глаза.

Ромка.

Улыбается, но не убирает руку.

И как это оказалось, что я сплю у него на коленях, лежа на полу? Щурясь, пытаюсь понять обстановку. Фильм еще идет и, похоже, близится к финалу. На полу бутылка и два нетронутых бокала с красным вином.

– Я храпела? – почему-то первое, что приходит в голову спросить.

– Нет, скорее сопела.

Сажусь, стирая с лица дремоту.

– И как ты оказался у меня под головой?

– Я зашел, а ты спишь, сидя на полу. Сел рядом. Ты потом стала заваливаться, и я любезно предоставил тебе свои колени, – он улыбается. – В общем, как-то так.

– Слишком складно, чтобы быть правдой.

Ромка лишь пожимает плечами.

– А где секс и рок-н-ролл? – смотрю на него, потом на стену.

Ромка щурится, пытается понять, о чем я.

– Светильник! – уточняю.

– А-а. Перегорел.

– Лучше бы сгорел твой неудобный диван, – я улыбаюсь в ответ. – Ром, я могла бы поспать и дома, в уютной пижаме, а не в красивом платье на полу.

– Согласен, надо было предупредить. Поэтому держи, обещанный бокал вина.

Он дает мне в руки и берет свой:

– За знакомство. За новое знакомство, – он стукает своим о мой. – Роман обыкновенный.

– Верона… – пытаюсь придумать смешное определение себя, но Ромка опережает.

– Необыкновенная.

Замираю от таких слов, смотрю недоверчиво ему в глаза, в которых игриво сверкают огоньки. Заставляю себя думать о маминых напутствиях, а не о том, что сейчас между нами. Что хочу касаться его, целовать и даже, может, проверить, стоило ли мне страдать по Ромке столько лет? Поэтому решаю предупредить его заранее:

– Ром, я очень редко пью алкоголь. Обычно это не больше глотка, поэтому предупреждаю, если я напьюсь, то могу вести себя странно: например, изливать тебе душу или танцевать голой на барной стойке под песню Линды «Я – ворона!», – хихикаю, придумывая на ходу выходки пьяных влюбленных женщин. – Если что, ты ничего не помнишь, потому что я обещала маме вести себя достойно, – я делаю глоток, чтобы сбить сушь во рту и чушь изо рта. – А я сейчас думаю о всяких глупостях.

Мое признание его забавляет:

– Верон, я дал тебе один бокал, а не бутылку. Но если ты переживаешь, то буду следить за твоим обещанием маме. Хоть мне и не хочется. На голые танцы я бы посмотрел, – коварно улыбнувшись, он чокается со мной. – Поэтому всего несколько глотков, досматриваем фильм, и я тебя отвезу. Договорились?

– Угу… – кивнув, отпиваю и поглядываю на Рому. – Придется дома перед сном досматривать глупости в своей голове, – задумавшись, делаю еще один глоток. – А там такая эротика…

Ромка хмыкает, сглатывает и, насупившись, тоже отпивает из бокала.

– Ты много болтаешь, Верон. Кино не слышно.

Он сосредоточенно пялится в телевизор и направляет пульт в его сторону, делает громче. А я снова рисую глазами Ромкин профиль и украдкой улыбаюсь его реакции на мои слова.

Если бы я была парнем, то, наверное, уже скрипела диваном. Не то чтобы я о себе так думаю, что супер-секси – это Ромкин кубок. Но если учесть концентрат флюидов между нами, как я плавлюсь рядом с ним, а также то, что Ромыч точно не по бабушкам, – то у него, похоже, черный пояс по воздержанию.

Ленка рассказывала, что парням сложнее контролировать мозги, когда они с девушками находятся близко и наедине. Достаточно случайного прикосновения, чтобы сорвало чеку и их серое вещество стало ртутью, стекло по венам и оказалось только в одном месте – там, внизу живота. Любопытство разбирает проверить, так ли это на самом деле, но я не решаюсь, боюсь переступить черту, после которой вернуться в исходную точку окажется невозможно.

Ромка, ты мой герой!

Карета не успеет превратиться в тыкву.

Я в постели и в уютной пижаме, на часах телефона чуть больше одиннадцати, не могу уснуть. Ромка пожелал приятных снов и вышел из чата. Никита с челюстью, я с поцелуем, ревизия – и герой сложил доспехи, устал от подвигов.

Зато Фабио, мой виртуальный рыцарь с ослепительной улыбкой, осыпает меня сообщениями из сердечек, красивых восходов и старинных построек.

Иногда мне кажется, что я жила там в прошлой жизни. Все видится знакомым, родным и теплым, хотя в реальности – это просто мечта. Необходимо больше времени уделить изучению итальянского, а то совсем неудобно постоянно подглядывать в переводчик.

Опять трудности перевода?

Санта Клеопатра!

Что происходит?

Я еще от Ромкиных флюидов не отошла, и этот туда же.

Ладно, отвечу по-своему:

Захожу в Гугл-переводчик, потому что пока мне сложно объяснить эти слова на итальянском. Отправляю следом перевод.

Пароле, пароле, пароле… Ты разоришься, Фабио, на международных переговорах.

Мама миа! У меня от его слов и решимости в груди начинается рыцарский поединок сердечек. В правом углу Ромкины, в левом – Фабио.

Ромыч пока лидирует, но если бы сеньор «шикарная улыбка» оказался здесь и произнес эти слова голосом Андреа Бочелли… ох, не знаю, Ромыч, не знаю!

Конкурент использует запрещенные приемы.

Молчу. Не хочу давать свой номер. Пока не хочу.

Выхожу из приложения.

Разговор ни о чем, но послевкусие как нежный поцелуй с ароматом морского бриза.

Улыбаясь, я обвожу пальцем узор на обоях. Испытываю странное чувство, предвкушение чего-то неизвестного, не зависящего от меня, идущего своим чередом. Как будто вырвали пустую страницу. Она мешала читать дальше, идти вперед, но сейчас – можно.

Открываю фото Ромы в профиле мессенджера, чтобы мысленно пожелать спокойной ночи еще раз.

Он что, чувствует меня?

Ромка тут же активируется, пишет.

Улыбаюсь.

Свечусь, Рома. Не только в профиле. Вся!

Молчу. Не решаюсь признаться.

Пишу и мысленно поднимаю его руку – сегодня ты мой победитель в номинации «Растопленное сердце».

Только не сейчас, Ром! Я разорвусь от входящей в меня ми-ми-мишности, заброшу учебу и сбегу к тебе из дома.

Ожидаю очередные приятности в свою сторону. Ромка шлет сообщения одно за другим.

Размечталась, Верона!

Ромка просто устал, а не влюбился. Ты же не можешь оказать экстренную помощь, а искусственное дыхание доводит парня до полной остановки его сердца. Поэтому молчи, пожалуйста, в тряпочку.

Молчу.

Рома замолкает минуты на три: или катается по полу от смеха или обиделся.

Пишет.

Опять молчит чуть больше минуты.

Вдруг Ромка уже вызвал свою безвозмездную экстренную помощь. Но через несколько секунд приходит фото: его мокрое лицо, волосы, взгляд исподлобья с моей любимой приподнятой бровью.

Прямо мне под дых!

Резко выдыхаю и не могу вдохнуть. Лежу с открытым ртом. Рома будто коснулся меня. Только что. Не взглядом. Пальцами, губами, и от этого пижама кажется ужасно тесной. Тепло в груди тягучей, вязкой лавой медленно стекает к низу живота и расползается, обволакивая нутро и скручивая в узел ноги. Внутри меня растет и пульсирует приятная, сладкая боль. От незнакомого мне ощущения сбивается дыхание, и пальцы сводит на ногах. Дышу. Ртом. Часто.

Санта Клеопатра, что происходит?

Это провокация! Верона, соберись!

А следом фото: кусочек его тела, покрытого мелкими каплями, где напряженный изгиб шеи сливается с ключицей и плечом.

И следом это же фото, с немного другим ракурсом, но капли уже размазаны по коже.

Боже! Его смелость сковывает тело. Округлив глаза, пялюсь в экран, не дышу, боюсь пошевелиться, потому что я горю.

Ромка отправляет голосовое.

Мне не нужна команда мозга, рука уже сама машинально ищет наушники рядом с телом.

Вставляю. Слушаю.

На заднем фоне шум воды, а Ромка громким шепотом произносит на выдохе:

– Вспомни, что ты чувствовала, когда в первый раз меня коснулась?

Помню. Я не хотела останавливаться. Хотела большего.

Еще одно голосовое.

Ромка глубоко и часто дышит. Его голос проникает в меня, дыханием доводит до дрожи:

– Верона, ты только дыши: вдох, выдох. Дышишь? Чаще, дыши чаще. Еще! Еще! Дыши! Еще чаще! Чувствуешь меня? Как проникаю в тебя… вдох, выдох. Чувствуешь тепло? Там. Внутри. Это я. Вдох. Выдох. Еще… Фак! Я так не могу… Хочу тебя по-настоящему, слышишь?!

Сообщение внезапно обрывается, а я все еще часто дышу, чувствуя Ромкины прикосновения. Простонав от нахлынувшего вмиг наслаждения, выгибаюсь и кусаю большой палец, чтобы хоть как-то сбросить спазмы мышц внизу живота.

Согнутые колени плотно примыкают друг к другу, сдавливая, лопая шарик внутри меня, высвобождая миллионы воздушных сердечек, которые, разлетаясь в стороны, уносят за собой, а потом расщепляются на молекулы, размазывая мою душу по стенам. Дрожь волнами расползается по телу, заставляя его сжиматься и скручиваться в неестественной позе, а только после приходит расслабление.

Лежу неподвижно и сквозь идиотскую улыбку пытаюсь выровнять дыхание, собраться по крупицам, найти свои границы. Поворачиваю голову, стараясь в лунном свете разглядеть лицо сестры. Карина крепко спит. Облегченно выдыхаю и закрываю глаза, облизываю пересохшие губы. Еще мгновения, и я дышу ровно. Носом.

Санта Клеопатра!

Он… меня… сейчас что… голосом?!

Rome. Sex & Voice.

Как?

Выспалась ли я этой ночью?

Ничего подобного!

Я вообще не спала. Открывала глаза каждые полчаса от ощущения, что кто-то стоит надо мной и смотрит, как я сплю.

Потом вставала несколько раз пить, оттого с утра рассеянная. Все валится из рук, спотыкаюсь. Семья уже не удивляется и даже не задает вопросы.

Каринка только постоянно косится, выискивая во мне изъяны.

Мое счастливое лицо ее не устраивает.

Ромка курит у машины, пиная схватившуюся льдом грязь, и бросает осторожные взгляды в мою сторону. Я ступаю к нему по тонкому льду своей нравственности, отчетливо слышу ее треск и нервно сжимаю лямку рюкзака. Стараюсь на Ромку не смотреть, но все же встречаемся взглядами.

Только скажи, что я плохо выгляжу!

– А в школу разве можно с оружием? – он улыбается и скользит по мне взглядом.

– Оружием?

О чем он? Из оружия у меня только ногти, и те коротыши.

– Красота… Сражает… убивает, пау! – он глазами изображает головокружение.

Эм-м. Что за комплименты из бабушкиной шкатулки?

– У меня есть разрешение, – стараюсь быть невозмутимой и жду, когда откроет дверь.

Подробностей не дождешься!

– Что? – набираюсь смелости и горделиво вскидываю подбородок. – Мы разве никуда не едем?

Ромка размазывает свою улыбку по лицу и кивает, открывает дверь.

Дон Кихот Романческий!

Натягиваю ремень и щелкаю замком. Ромка не торопится, испытывает взглядом.

Боже, да что тебе нужно от меня? Поехали.

– Ты же прослушала мои голосовые? – спрашивает вкрадчиво, осторожно. – Надеюсь, несколько раз за ночь?

– Голосовые? – я хлопаю ресницами и делаю вид, что не понимаю, о чем он. – Ой, прости, ты так долго отвечал, что я уснула. Сейчас послушаю!

Я демонстративно достаю телефон и хочу открыть мессенджер.

– Не надо! Врушка, – он касается моей руки и недоверчиво улыбается, глядя в глаза. – Не знаю, как ты, но я почти не спал.

Ромка переключает передачу, и машина трогается с места, медленно хрустит по дороге.

– И все, что я хочу с утра…

– Кофе? – опережаю.

Потому что это все, о чем сейчас мечтаю я, Рома! У меня впереди семь уроков.

– Да, кофе! – бросает короткий взгляд и следит за дорогой. – Крепкий… горячий… проникновенный кофе!

Ромка улыбается, озирается.

Но мое недовольное лицо так и кричит: «Заткнись и смотри на дорогу!»

– Понял! Обычный кофе.

Санта Клеопатра! Это откровенное издевательство с его стороны!

Ромка тормозит на остановке.

– Американо, латте? – интересуется, прежде чем выйти.

– Капучино, пер фавор! – произношу с итальянским акцентом.

Надеюсь, он перестанет меня дразнить своими намеками.

У киоска небольшая очередь из таких же не спавших сумасшедших.

Ромка постоянно оглядывается, ищет мой взгляд, и от этого немного смешно. Тот равнодушный парень при первой встрече и то, какой он сейчас… поменяли заводские настройки?

Странно, страшно, но чертовски приятно видеть такие изменения!

Мы пьем кофе в машине у здания школы.

Молча.

Я гипнотизирую цифры на часах, чтобы сменялись быстрее, но как по закону подлости, время никуда не торопится.

– Чем будешь заниматься? – задаю дежурный вопрос.

Невыносимо долго молчать и загадочно улыбаться.

– У меня по плану проверки… и есть вероятность, что не успею забрать тебя после школы. Но вечером… я весь твой.

От последних слов я чуть не давлюсь своими крошками, поэтому обильно запиваю их кофе.

– Ром… я тут подумала… Может, сегодня устроим… выходной… друг от друга? – неуверенно ищу в его глазах поддержки, а в своем уме оправдания. – Мне нужно к экзаменам готовиться, итальянский забросила, а у меня в голове от концентрата событий манная каша с комочками. Мама вообще думает, что я беременна и скоро брошу учебу.

Я хихикаю, а Ромка ухмыляется, что-то варит в своей голове и с недоверием смотрит в глаза.

– Так быстро от меня устала? Ладно…

Так сразу согласился?

– Ладно, – пожимаю плечами, будто мне тоже все равно, а у самой кошки скребут от мысли, что заменит меня кем-то другим. – Тогда до завтра?

Я смотрю на часы, мне уже пора, поэтому открываю дверь.

– Стой, ты кое-что забыла.

Я хлопаю по карманам: телефон при мне, ключи тоже.

Мотаю головой:

– Вроде все на месте.

– А поцелуй?

Забыла, что со вчерашнего дня – это главный и пока единственный атрибут наших новых отношений. Собираюсь духом, тянусь к губам, а Ромка касается носом щеки и шепчет возле уха:

– Хочу тебя по-настоящему! – он повторяет вчерашний шепот и замирает, уткнувшись губами в щеку.

Мурашки с разбега взбираются к затылку, от чего вздрагиваю и отстраняюсь.

Ромка осторожно улыбается.

Счастлив, похоже, от своей магии, и, если честно, это слегка бесит, что я так быстро оказалась в его власти. Она приятная, не спорю. Но почему-то чувствую себя овсяным печеньем, которое макают в сладкий чай. Я становлюсь слаще, но консистенция… странная!

Пора лезть в холодильник.

Отражаю атаку нападением:

– Ti! Voglio! Molto! Bene![37]

Произношу сексуальным голосом с итальянским акцентом, не отрываясь взглядом от губ.

И кто из нас тут курабье?

Ромка тянется к губам, но не успевает. Я буквально сбегаю из машины. Заставляю себя не оглядываться, даже когда вслед он нажимает на клаксон. Скольжу, смешавшись с толпой школьников, к главному входу.

Только бы от счастья не навернуться!

Соседка по парте толкает меня в плечо, возвращает в реальность. Оглядываюсь. Класс издает неприятные смешки в мою сторону.

– Зайцева, ты еще не звезда, чтобы так нагло игнорировать мои вопросы.

Учительница по физике любит казаться своей, современной, на волне с молодежью. Поэтому часто делает замечания ученикам таким образом, чтобы веселить весь класс. А жертва насмешек готова сквозь землю провалиться, лишь бы не быть объектом линчевания. Такой легкий буллинг, по мнению мучительницы физики, мотивирует браться за ум.

Вот и я впервые попала под раздачу.

Оказалось, задумавшись, я совсем не слышала вопроса и даже не поняла, что обращаются ко мне.

– Простите, я немного не выспалась, – встаю с места и равнодушно смотрю Валентине Петровне в глаза. – Повторите, пожалуйста, вопрос?

– Ранняя половая жизнь?

Класс разрывается громким смехом, а вместе с ним разрушается мой образ недотроги.

Чувствую, как горит лицо, покалывает щеки, но я никому не позволю смеяться надо мной!

– Спросите, пожалуйста, по предмету! Потому что о вашем прошлом мне ничего не известно.

Пыдыщ!

Одноклассники внезапно замолкают, переглядываются.

Валентина Петровна больше не смеется. Окинув царским взглядом класс, она произносит:

– Ладно, садись, Зайцева! Не стану портить тебе отметки, – она присаживается за свой стол. – От кого, от кого, но от тебя не ожидала.

– Учителя хорошие, Валентина Петровна.

Я опускаюсь за парту и нагло смотрю ей в глаза.

Остальные уроки стараюсь быть внимательной, но получается очень слабо. Недосып и Ромкины слова, или сам он, но я все время где-то далеко: то в прошлом, то в будущем. Но никак не здесь, в настоящем.

Его слова, взгляды, губы.

Я не готова. Ни к его урокам, ни к этим, ни к нему.

Я будто должна прыгнуть с небоскреба и быть уверенной, что я не разобьюсь. Но я не избранная. Нео тоже в первый раз почти разбился, до крови на губах.

Страшно.

Нет, я не готова на подобный шаг. Буду оттягивать этот момент до второго пришествия. И больше никаких провокаций с моей стороны.

После уроков спешу по коридору к выходу. Молодец, физичка, дала повод для сплетен! Теперь одноклассники, особенно парни, косятся с идиотскими улыбками, посылают двусмысленные взгляды.

Сжимая лямку рюкзака, смотрю на них исподлобья. Надо было не торопиться с отдыхом и заставить Ромку встречать меня у входа. Чтобы все видели, кто мой парень и что он намного старше меня и наваляет, если что.

Может, поубавится их спеси?

– Охренеть! – Ленка визжит в трубку, от чего голоса вокруг нее разрываются безудержным смехом.

– Ты что, на громкой? – я в ужасе кричу в ответ.

– Подожди… – подруга прерывает меня, – я сейчас выйду. Остановите! – она просит водителя.

Хохот немного стихает.

Ну капец!

– Ты в своем уме? – я не могу успокоиться. – Зачем на громкую включила?

– Наушники сели, а они галдят. Включила, так сразу все притихли! – слышен шум автомобилей. – Все, вышла.

– Тоже мне, додумалась! – перепрыгиваю многочисленные лужи. – Я ей душу изливаю по секрету, а секрет – вообще не секрет! А если там случайно кто-то из знакомых ехал?

– Да ладно, Верон! Я же тебя по имени не называла. А голос, мало ли, чей он. И, может, вообще, у некоторых из них тоже впервые случился оргазм, – она радостно восклицает. – Каждому по оргазму!

– Что случилось? – я замираю в луже по щиколотку, не понимая, где я, кто я и на что она намекает. – Нет! Это не он… не знаю.

– О май гад, Верона! Я с тебя фигею, – она хихикает в трубку. – Я тебе на выпускной подарю книгу о сексуальном воспитании. Пора бы уже интересоваться такими вещами.

– Я знаю о таких вещах, не совсем наивная! Просто никогда такого не чувствовала… – выбираюсь из лужи вприпрыжку. – Разве такое возможно? Он же даже меня не касался… просто голосовое и фото. Чертовски сексуальное фото…

– Все возможно, Верон! А с его харизмой… – она снова хихикает. – Ну, поздравляю, подруга! Твой первый раз без первого раза. Так и до непорочного зачатия недалеко! – громкий смех подруги начинает раздражать. Ненормалистка. – Но вот по поводу отдохнуть друг от друга я категорически не согласна.

Ленка нагнетает обстановку:

– Глазом не успеешь моргнуть, как любительницы его харизмы окажутся рядом. Вспомни, с чего все началось?

– Блин… может, ты и права. Как-то я с отдыхом перестаралась.

– Ладно, Верон! Сажусь на другой автобус.

– А Сашка что, подвезти не может?

– Мы до сих пор с ним не разговариваем. Принципиально! – слышно, как подруга поднимается по ступенькам, из динамика доносятся голоса посторонних людей. – Будет желание, жду у себя через часик. Целую, мон амур!

– Пока! – я не успеваю ответить, как она уже кладет трубку.

Что ни день, то позор или ситуация.

Подхожу к дому. Машина Никиты снова у подъезда, значит, Карина уже вернулась.

Не знаю, радоваться этому факту или нет. Сестра вроде счастлива. Может, после вчера что-то поменялось? Например, мозг Никиты покрылся извилинами.

Ладно. Пойду проверю! Лишь бы не увидеть что-то непотребное.

Поднявшись на свой этаж, прислушиваюсь. Вздохов не слышно, родительская кровать не стучит о стену. Может, молча пьют чай?

Дергаю дверь – закрыта. И ключами не получается.

Давлю на звонок.

Тишина.

Снова звоню.

За дверью слышна суета, а затем она резко открывается. Взлохмаченная Карина смотрит исподлобья, со злобой в глазах:

– Чего так рано? – она шипит сквозь зубы, но держит дверь и не впускает.

– Историю отменили, – я пытаюсь протиснуться, но она преграждает путь. – Может, пропустишь меня?

– А, может, погуляешь? – она глазами намекает на то, что я не вовремя. – А?

– Не хочу! – я не узнаю свою сестру. Другого места не нашли для своих утех? – Карин, я устала, хочу домой! Можно? Дай, пройду?!

– Нет! Иди, погуляй!

Она хлопает перед носом дверью. Нормально! Стучу:

– Карина, я буду кричать на весь подъезд, если меня не впустишь!

Она снова открывает:

– Ты и так орешь! – Карина шипит, как змея. – Замолчи, ненормальная!

– Карин, ну я правда хочу домой! Пи́сать! – воодушевляясь своему внезапному желанию, смотрю глазами злого той-терьера. – Очень хочу! Мне пофиг, чем вы там занимаетесь, пусти!

– На улице пописаешь! Отвянь! – она снова хлопает дверью.

Это уже слишком!

Мнусь на месте, соображаю, что делать: вызывать МЧС, чтобы выломали дверь, или подождать, может, сестра одумается?

Жду немного в подъезде, но они совсем не собираются закругляться. Может, конечно, она ему швы обрабатывает зеленкой, а я думаю о всяких пошлостях.

Тогда почему не пускает?

Но остыв и поразмыслив на тему детской беспризорности, я решаю, что выгнали из дома – равно сбежала.

А что у меня есть на этот случай?

Правильно, ключи от Ромкиной квартиры. Пережду, пока он трудится в баре, приготовлю ему ужин. Пасту с чем-нибудь. Вино, надеюсь, он не выпил? Сделаю сюрприз, чтобы ему в голову всякие глупости по поводу замены не лезли. По-моему – гениально!

А если приставать начнет, ударит в голову желтая водичка?

Блин! От этой мысли еще больше захотелось в туалет. Мысленно матерю сестру, а сама ищу в рюкзаке кошелек, чтобы проверить наличку. Ее оказывается немного, но на карте должно быть больше пятисот рублей. На пасту точно хватит – макаронную и томатную.

Довольная, выхожу с пакетом из мини-маркета и окольными путями подбираюсь к зданию бара, к Ромкиной квартире.

Прислоняюсь к двери, чтобы понять – там он или на работе.

Вроде тихо.

Операция «беспризорник» к запуску готова.

Озираясь по сторонам, захожу в квартиру, но первым делом бегу в туалет, потому что терпеть уже выше моих сил.

Со вчерашнего вечера все осталось на местах. На полу недопитые бокалы вина, бутылка. Подушки, как кочки, разбросаны рядом с диваном.

Стена кажется пустой.

Представляю на ней фразу: Rome. Sex & Voice. Смотрелась бы не хуже. Улыбаюсь. Подарю ему футболку с такой надписью.

Смотрю на шкаф в углу – надо бы переодеться, а то знаю, обязательно что-нибудь на себя капну. Конечно, нехорошо лазить по чужим шкафам. Но решаю, что после сегодняшней ночи он обязан не только делиться, но и жениться! А у почти мужа и почти жены – всегда все общее.

Заодно пополню свою коллекцию Ромкиных вещей. Открываю дверцы шкафа и следом рот от удивления. Аккуратные стопки футболок, выглаженные рубашки висят на плечиках и упаковки новых носков, под которыми что-то блестит. Приподнимаю упаковки и тут же опускаю, жалею о своем любопытстве, кривлюсь от находки, потому что это не жвачка. Никого сюда не водил… угу! Ладно, главное, что никого сюда больше не будет водить, а с прошлым я разберусь.

Беру самую верхнюю футболку и закрываю шкаф. Не футболка, а платье какое-то. Главное, успеть переодеться. Второй раз он или не перенесет, или станет членом клуба анонимных монахов. Представив эту картину, вслух разыгрываю ситуацию, пародируя Ромку:

– Привет! Я Рома, и я – вынужденный монах.

– Здравствуй, Рома!

– Уже три дня я изо всех сил держу пост, но Верона… ее грудь и поцелуи… Да что вы знаете о бессоннице?!. – философски вздыхает.

Смешно!

А если он вообще не появится в этой квартире? Придется есть в одиночестве.

Прежде чем переодеться, я ставлю кастрюлю с водой на огонь и включаю вытяжку. Ингредиенты для пасты уже возле плиты: спагетти, куриное филе, немного шампиньонов и сливки. На сыр мне денег не хватило.

И пока закипает вода, я быстро переодеваюсь в Ромину футболку, завязываю волосы в пучок, включаю музыкальный канал и, пританцовывая, убираю с пола остатки вчерашнего вечера.

Нравится мне его квартира! Она хоть и мужская, но вполне уютная, а главное, теплая. Из-за вытяжки приходится сделать громче музыку, и после я в носках скольжу по гладкому паркету к кухонной плите.

Хочешь убить итальянца – сломай на его глазах спагетти и брось их в воду. Хочешь покорить русского – добавь в блюдо мясо. Больше мяса!

Мясо с мясом в мясном бульоне – все для тебя, мой странный русский!

Три минуты танцев у плиты, и пробую спагетти – аль денте, перфетто!

Соус тоже готов.

– Да где у него эта штука? – лезу по очереди сперва в каждый нижний шкафчик.

Из-за вытяжки и музыки совсем не замечаю, что я здесь уже не одна.

– Он наверху! – с трудом разбираю Ромкины слова и медленно поднимаюсь с колен.

Ну вот, не успела.

Хотела переодеться и позвонить ему – пригласить на поздний обед, но сюрприз не удался. Ромка берет с барной стойки пульт и убавляет громкость телевизора, а я выключаю вытяжку и поправляю футболку.

– Что ты тут делаешь? – он подходит близко и, глядя на меня, открывает верхнюю дверцу гарнитура, подает дуршлаг.

– Готовлю, – вскользь улыбаюсь и беру находку, стараясь не обращать внимания на Ромкин недобрый взгляд.

Ну, ничего! Моя паста меняет людей. Ставлю приспособление в раковину и, погасив конфорки, сливаю спагетти, откидываю, позволяя воде стечь равномерно.

– Это я вижу, – он усмехается. – Разве ты не хотела сделать сегодня перерыв? И почему ты опять в моей футболке?

Нервный какой-то. Хотела и перехотела!

– Боялась заляпать соусом форму, – смотрю виновато в пол. – Только не говори, что тебе жалко футболку для меня!

– Нет, не жалко, как и тебе меня, – он потирает лицо, стирает недовольство. – Потому что твоя игра очень интересная, но слишком жестокая. Нет?

Задумчиво накладываю пасту в тарелки и поливаю соусом:

– Ром, что тебе не нравится?

С полными тарелками в руках я поворачиваюсь к Ромке и внимательно смотрю в глаза.

– Все нравится, Верон. Не нравится только то, что ты специально провоцируешь, – он скользит взглядом по моему телу и, остановившись на лице, устало выдыхает. – Может, оденешься?

– План таким и был, Ром! Устроить тебе маленький сюрприз. Я не знала, что ты придешь именно сейчас.

Не могу же ему сказать, что просто хотела в туалет, а сестра оккупировала квартиру с таким же психом, как она, и не пускает меня домой.

Ромка разводит руками:

– Ну, это вполне очевидно… Моя квартира. Я не спал всю ночь. Конечно, я приду сюда. Спать.

– То есть ты есть не будешь? – изображая дурочку, наивно хлопаю ресницами.

Он смотрит на спагетти и носом втягивает аромат, с которым вытяжка не особо справилась:

– Буду.

– Тогда на! – вручаю ему тарелки. – А я пойду оденусь в скучный образ скромной ученицы.

Ромка лишь молча моргает, когда прохожу мимо него, и ставит пасту на стойку, а я скольжу до ванной.

Король драмы.

Поправляю жилет, распускаю волосы и выхожу.

Ромка уже уплетает мою пасту:

– Прости, я просто попробовал и не смог остановиться, – говорит с полным ртом и наматывает спагетти на вилку. – Давай быстрее, остывает же!

Улыбаюсь и сажусь на стул. Приятно видеть, с каким аппетитом Ромка ест.

– Как проверки?

– А! – он делает жест, что все ерунда. – Такое чувство, что кто-то специально натравил. Пожарные, санэпидем, налоговая… А у нас все чисто!

Ромка смешно делает жест, как итальянцы, когда хотят сказать, что блестяще вкусно. Прожевав, он довольно улыбается и отодвигает тарелку:

– Не поступишь в театральный, возьму на кухню.

– Что значит – не поступишь?

– Ну не знаю… у тебя же одни глупости на уме… Совращаешь меня тут своими формами, футболки мои тыришь… еще и беременная к тому же.

Сейчас шампиньоном кину! Жую, округлив глаза.

– Я совращаю? Это ты мне присылаешь на ночь всякие развратные сообщения.

Его улыбка становится лукавой, и бровь эта… Опять он строит мне фирменную моську:

– То есть ты все-таки слушала…

– Пришлось. Меня заставили.

– Мм… кто? Тесная пижама?

Делаю вид, что не услышала вопрос и очень увлечена процессом накручивания спагетти, но через мгновение оставляю вилку в покое и зеркалю Ромкин взгляд, произношу медленно и с расстановкой:

– Мои. Мокрые. Тру…

– Кофеем не хочешь шлифануть? – не выдерживая мой коварный взгляд, Ромка не дает договорить и отводит глаза в сторону кофемашины.

Не скрываю улыбку от произведенного эффекта:

– Хочу, – накалываю на вилку кусочек мяса, кладу в рот и тщательно жую, глядя Ромке в глаза. – Когда доем.

Он кивает и, спрыгнув со стула, направляется к шкафчику за кружками.

Игра и правда интересная.

Наш обед завершается Ромкиной фразой из маминых сериалов – пожелания здоровья моим рукам.

После этих слов мы долго смеемся, пуляясь друг в друга похвалами из разных фильмов. Потом вместе моем посуду, как настоящая пара: он моет, а я убираю. Знаю, что должно быть наоборот, и это мой самый главный недостаток, но Ромка даже не сопротивляется, иногда стряхивая с пальцев брызги мне в лицо.

Если бы я увидела такое еще несколько дней назад, то скривилась бы от приторности этой картинки. Но сейчас – я понимаю, какое это наслаждение, дурачиться с любимым человеком!

– Ром? – лежу головой у него на коленях, борюсь со сном.

– У? – он, похоже, проигрывает битву, потому что сидит с закрытыми глазами, откинув голову на спинку дивана, и периодически зевает, отбирая у меня свою руку.

– А что ты про меня подумал в тот день, когда я пришла к твоей маме?

– М-м. Ну, я сперва тебя не узнал. Подумал, что за сумасшедшая: на улице минус, а она с голым животом? Но грудь оценил – зачетная! – он смеется. – А после пары слов понял, что это ты – все та же Верона, только выросла и стала в тысячу раз красивее.

– А та девушка? Кто она?

– Просто знакомая.

– Просто знакомая на одну ночь?

– Хм. Вообще в тот день у нас ничего не вышло.

Я даже привстаю от такой прекрасной новости:

– Разве? А было похоже, что да. Ты так смешно нервничал, подергивал ногой.

– Перестань, – он смеется.

– И почему не вышло?

– Потому что марамушто, – он открывает глаза и, наклонив набок голову, смотрит сонным взглядом, улыбается. – У тебя есть особый дар – проникать в мою голову и занимать там все мысли.

Снова ложусь, забираю его руку и прижимаюсь к ней щекой:

– Просто магия.

– Просто – это ты.

Я замолкаю и, улыбаясь, прикрываю глаза.

Настойчивый звонок телефона врывается в мой сон. Открываю глаза и скидываю подушку на пол.

Карина! Что тебе надо, падшая женщина?

Убавляю звук и осторожно поднимаюсь, чтоб не разбудить Ромку. Почувствовав свободу, он заваливается на бок и сгребает все, что есть, под голову.

Закрываю дверь в ванную и полушепотом отвечаю на звонок:

– Чего тебе, узурпатор?

– Можешь возвращаться.

– Накувыркались? – язвительным шипением давлю на остатки ее нравственности.

– Ты совсем? Я ему раны обрабатывала.

– В каком месте? Больше двух часов? Не заливай, а! – смотрюсь в зеркало на сонное отражение. – Ладно. Скоро буду. Но не дай Боже я увижу на своей кровати следы ваших безудержных утех!

– Дура, что ли? У кого что болит… – Карина цокает в трубку. – Давай, чеши домой, скоро родители приедут.

Я умываюсь, чтобы хоть как-то взбодриться, и выхожу, стараясь не шуметь.

Ромка, свернувшись калачиком, дрыхнет с приоткрытым ртом. Выглядит вроде мило, но уже не секси.

Даже думать не хочу, что видит он, когда сплю я. Нужно научиться засыпать позже и просыпаться раньше. Хочу поцеловать его в щеку на прощание, но боюсь разбудить. Поэтому, тайно полюбовавшись видом на гору «Рома», я неслышно одеваюсь и сбегаю домой.

В квартире оказывается идеальная чистота – кто-то заметал следы. Подозрительно смотрю на Карину и отгоняю мысли о безудержной страсти, стучащей кровати и наличии всяких выделений, которые обнаруживают следователи специальной лампой. На всякий случай поменяю постель перед сном. Карина ходит какая-то деловая. С надменным видом ждет, когда стану выспрашивать все подробности ее погружений на дно.

А вот не буду! Пусть мучается.

Наливаю растворимый кофе и иду в комнату делать уроки.

– Даже не интересно? – она не выдерживает и первой начинает разговор, отвлекая от сложной задачи.

– Интересно… мне просто поменять постель или лучше заказать санобработку всей квартиры?

– Не было ничего такого! Он не такой! – продолжает убеждать в его и своей святости.

Поворачиваюсь и скептически морщусь.

– Он хочет попросить у тебя прощения. Жалеет о своем поступке и предложил… мне… встречаться! – внезапно как запищит она на последнем слове.

– Даже так?!

Странно!

– В общем, ты его прости!

– Вот когда сам попросит, тогда и прощу! – фыркаю и принимаюсь за уроки.

Родители, как обычно, возвращаются в начале восьмого вечера, и мы стоим в коридоре, встречаем.

– Девочки, а что происходит? – оглядываясь, мама пропускает папу вперед.

И правда, что происходит? Впервые за мою короткую жизнь мама возвращается в приподнятом настроении.

Папа тоже странно улыбается:

– Кто-то ограбил цветочный магазин?

Мы с Кариной переглядываемся и бежим смотреть.

Лестница от нашей двери до самого низа похожа на оранжерею из цветов самых разных видов. На каждой ступеньке по несколько горшков, и в каждом визитка.

Ловлю взгляд Карины, в котором читается то, о чем я подумала: Никитос, конечно, придурок, но я не думала, что настолько! Извиняться таким способом при живой новой возлюбленной – настоящее самоубийство.

Карина недовольно дует щеки и переваливается через перила, чтобы оглядеть масштаб его вины. И что мне со всем этим делать, куда девать столько цветов?

– Что пишет-то ухажер? – мама указывает на торчащие визитки.

– Он – мой ухажер! Просто извиняется. – Карина сверлит меня завистью.

– А может, это от Ромки, ты не подумала? Или вообще – это все для тебя…

И правда, может, это Никитос решил не извиниться, а поблагодарить ее за… за что-нибудь. Даже не хочу фантазировать, за что.

Вытаскиваю первую визитку и читаю вслух:

– Sei bella come queste rose[38].

Оборачиваюсь на маму и перевожу взгляд на Карину, которая в удивлении открывает рот, и единственное, что она может сказать: «Охренеть!» И сразу отхватывает от мамы по губам.

Вытягиваю следующую:

– Sei arioso come queste peonie![39]

Санта Клеопатра!

И так до первого этажа. Сравнения меня с цветами.

Фабио?!

Если честно, я теряю дар речи от его импровизации, и мне становится слегка не по себе. Откуда он узнал, где я живу? Я понимаю, век технологий, но между нами тысячи километров, несколько часов и разные языки. Как?

Надо камеру заклеить изолентой, на всякий случай. Вдруг он знает не только где я, но и с кем.

А если Ромка увидит этот дендрарий?

– Куда это все девать, мам? – еще раз растерянно гляжу на лестницу.

– Домой! – воодушевленно восклицает та. – Пусть ваш отец вдохновляется тем, как надо удивлять.

На то, чтобы занести все цветы в квартиру, у нас с Кариной уходит больше получаса. Теперь мы живем в доме цветочных фей.

С одной стороны, меня сразил поступок Фабио, но с другой – ароматы цветов, смешавшись, дурманят хуже сирени. Поэтому большую часть из них решаем отвезти на выходных к ба на дачу. А остальные – отнесу в школу. Себе оставлю только пионы.

Фабио подарил не просто букеты, а цветы с правом на долгую жизнь. Ба будет счастлива.

Счастлива ли я?

Да.

Наверное.

Ромка пишет, когда я уже ложусь спать. Присылает грустный смайлик. Он думал отвезти меня домой, а я снова сбежала. Я решаю не расстраивать его и не рассказываю про Фабио. А то вдруг купит билет и пристрелит итальянскую чайку из своего бутафорского пистолета?

Хихикаю, представив эту дуэль.

Мы просто желаем друг другу спокойной ночи, а сама я думаю о Фабио. Мне не дает покоя, как он смог все это провернуть, находясь на другом конце земного шара?

Поэтому открываю приложение и пишу сперва просто «спасибо!».

Он делает вид, что не понимает, за что.

Боже, какой он романтик!

Читаю и улыбаюсь, как сумасшедшая.

Уместно ли отправлять ему сердечки, когда мое сердце стремится к другому? Я так мечтала о таком, как Фабио, а сейчас, когда мечта у меня под носом, я борюсь с желанием бежать от нее, не оглядываясь.

На вопрос о том, как Фабио меня нашел, он объяснил это какой-то теорией рукопожатия. Когда через знакомых знакомых находишь того, кто тебе нужен. Рукопожатий было всего два. Русский студент и хакер из Франции определили мое местоположение в момент последней переписки. Русский помог сделать заказ и оформить доставку.

Фабио поклялся, что кроме местоположения больше обо мне ничего не знает. Я сделала вид, что поверила, но с тех пор во время разговора с ним отключаю в телефоне свою локацию.

Мне одного маньяка хватает.

Кстати, о маньяках.

У Карины с Никитой вроде все серьезно. Прощения он так и не попросил. Вернее, попросил через Карину, а я просто закрыла глаза.

Главное, он больше меня не преследует, и это плюс.

Из минусов – Карина с ним изменилась: часто приходит под утро и с признаками алкогольного отравления – их я ни с чем не спутаю.

Она стала рассеянной, растерянной и нервной – невозможно спокойно разговаривать. И хотя ей уже скоро двадцать, мама ввела новый закон: пока она живет у нас дома, Карина обязана соблюдать «Правила пребывания на территории родительской квартиры». А именно: приходить не позднее двенадцати ночи и в адекватном состоянии, общаться со всеми уважительно.

Странно.

Раньше мама мечтала, чтобы наша фамилия Зайцевых породнилась с семьей Борисовых, то есть с семьей Никиты. А сейчас, когда ее мечта на практике из ожидания вот-вот станет реальностью, у мамы – паника. Возможно, ей не нравятся побочные эффекты от этого союза либо она просто не хочет расставаться с Кариной, сепарироваться.

Наши с Ромкой отношения пока не перешли на новый уровень. За три недели встреч дальше поцелуев мы не стремимся.

По крайней мере, я.

Зато мы обросли маленькими ритуалами: кофе по дороге в школу, совместно приготовленный обед после уроков с просмотром какой-нибудь комедии и прогулки в центре по воскресеньям.

Почти пенсионеры.

Держимся за руки, держимся из последних сил.

Все просто: у него – спортзал и работа, у меня – учеба, учеба и учеба!

Ромка свозил меня в Институт культуры, и я записалась на подготовительные курсы. Там же он встретил бывшего одногруппника, который оказался нашим земляком, но в Москве у него что-то не пошло, и он вернулся. Теперь преподает актерское мастерство.

Пока мне о глупостях думать некогда. Ромка делал несколько попыток эффектного соблазнения, но я – кремень.

И потом вернулась его мама, и всю свою нерастраченную энергию он направил на нее. Рак у тети Любы не нашли, но список лекарств увеличился на несколько позиций. Ромка оказался сторонником альтернативной медицины, поэтому, посовещавшись с сестрой, они решили отправить свою маму на лечебный курорт в Минводы. А чтобы не было скучно, она может себе позволить взять одну свою подругу.

Сестра Ромки – богатая и красивая! Она замужем за московским бизнесменом, и там, в Москве, у нее собственный салон красоты и магазин итальянского бренда.

Бар, которым управляет Ромка, – их, а он – лишь номинальное лицо с небольшим пакетом полномочий и организаторскими способностями.

На самом деле всем заведует муж сестры. Удаленно. Так объяснил мне Ромка, но я туда не лезу. Просто под его присмотром иногда украшаю заведение, когда хочу танцевать вместе со своей любимой подругой.

А еще.

Скоро.

Свадьба!

Нет, не моя с Ромкой! Я выйду замуж только после Карины, повторяю. Свадьба у моей лучшайшей подруги – Лены! Только по случайному стечению обстоятельств регистрация состоится в день последнего звонка, потому что школьное мероприятие перенесли на пару дней вперед.

Жених, оказывается, настоящий романтик – Саша сам пошел и попросил руки подруги, не дожидаясь, когда Лена соизволит его познакомить с родителями.

Вот это я понимаю, поступок!

Отец Лены впечатлился внушительными размерами будущего зятя, и у них даже нашлась одна точка соприкосновения – командир части ВДВ, в которой проходили службу оба. Три дня назад новость о свадьбе скрасила наш с Ромкой пенсионерский вечер.

Кто свидетели?

Та-дам! Я и Ромка.

Он рад этому событию больше, чем я. Ленка объяснила почему: есть одна сомнительная традиция у свидетелей.

Ну не знаю! По мне так глупая. Это сколько надо выпить, чтобы незнакомые люди проснулись в одной постели. Ладно, мы – знакомые, но я хочу помнить свой первый раз, хоть Ленка и говорит, что помнить там нечего.

Подготовка к свадьбе, как и к поступлению в театральный, в полном разгаре. Я читаю Ромке стихи, пою романсы. Для этого он даже выделяет мне несколько минут на сцене. Снимает мой страх и говорит, что так я разбавляю программу вечеров.

Первые разы сильно волновалась, но в один из них я Ромку обыграла – вместо романса спела песню Мэрилин Монро и поймала волну успеха. Пела в этот момент я только ему, глядя со сцены прямо в глаза.

Сказать, что Ромка был в шоке – ничего не сказать. Отдыхающие в баре тоже оказались в восторге и просили на бис. А когда в следующие дни посетители стали спрашивать, будет ли выступать Мэрилин Монро, он сказал, что актриса умерла больше полвека назад, но есть Уитни Хьюстон, правда, без слуха и голоса.

Теперь я готовлюсь к поступлению только перед открытием бара, когда в нем кроме меня, Ромки и персонала никого нет. И даже шпион Никиты – Лешка – меня не смущает. Я думаю о нем как о назойливом папарацци и так приучаю себя на них не реагировать.

Уже завтра намечается девичник и мальчишник. До свадьбы и моего последнего звонка осталась пара недель.

Мальчишник будет в мафиозном стиле в баре. Никита по понятным причинам там быть не должен, но на свадьбу, как Каринин парень, приглашен.

А мы с девчонками едем в клуб. Наш девичник стилизован под известные кинофильмы.

Моя идея.

Боже! Как ему идет классический костюм и эта шляпа… Не мафиози, а частный детектив из нуара. Сама же стою в костюме Лилу из «Пятого элемента», но не в том, где одни полоски, а другом, где брюки и топик. Кручу пряди рыжего парика и взглядом пьяного маньяка раздеваю Ромку: шляпа, галстук, рубашка пуговица за пуговицей.

Он ловит в зеркале мой размякший взгляд.

– Мультипасс! – тут же поднимаю карточку и улыбаюсь во весь рот, вживаюсь в образ.

Ромка подходит очень близко, обнимает и щекочет пальцем щеку:

– Может, я тебя вечером украду, и мы нарушим дурацкую свадебную традицию?

– Бум-Бада Бум? – я загадочно улыбаюсь.

– Бада Бум, пупупиду… – его бровь ползет вверх.

Не могу от нее отвести взгляд. Вместо ответа встаю на носочки и касаюсь губ.

– Это значит – да? – он воодушевляется, а я боюсь ответить, потому что вероятность, что вечер наступит прямо сейчас, очень-очень высока, так же как моя грудь, что упирается в Ромку. – Я прямо сейчас позвоню и скажу, что сегодня без меня.

– Ром, для меня это важно. И свадьба подруги, и ты, и наш…

От долгих объяснений, что переход на новый уровень для меня очень важный шаг, спасает звонок Карины. Ромка с досадой выдыхает и прячется в ванной, а я отвечаю на звонок:

– Давай, выходи! Карета у главного входа, – мурлыкает сестра.

Я наряжалась здесь, у Ромки, потому что задумка девичника – удивить друг друга. Даже в каком образе сейчас Карина – я не знаю. Судя по внешности, она может быть индианкой, Клеопатрой или диснеевской Жасмин.

Да много кем! Самой интересно посмотреть.

– Ром! Я побежала, такси уже ждет у бара! – кричу в сторону ванной.

– Давай, детка! Будь умницей! – он выглядывает. – Ты нужна мне сегодня в адекватном состоянии.

– За собой следи, мистер Джонни Ди! – ворчу сквозь улыбку и отправляю воздушный поцелуй.

Почти Шекспир.

С Фабио переписка последнее время сводится к сухим вопросам о том, как дела, как погода, как настроение. Он сыплет комплиментами, видами Милана и его окрестностей, но все это потеряло очарование после того поступка.

Стараюсь быть сдержанной, не давать повода следить за мной. Фабио намекает на возможный приезд в июне.

Не знаю, как ему сказать про Ромку, а Ромке про него, что до сих пор с ним переписываюсь.

Мысленно надеюсь, что итальянцу не одобрят визу, но прекращать общение совершенно не хочется. Глупо отказываться от хороших знакомых, кто знает, куда занесет меня жизнь. Ведь мечта жить в Италии осталась на прежнем уровне. Просто, возможно, она пока откладывается.

Конец мая в нашем городе – идеальное время. Мало комаров, хорошая погода, еще не душно, но уже и не холодно. Я выруливаю из-за угла к центральному входу. Ни такси, ни Карины не видно, зато стоит машина Никиты.

Зачем он здесь, если его не приглашали, может, Леху привез?

Набираю Карину, спросить, где наша карета:

– Нас Никита отвезет. Подожди. Мы зашли в туалет, – говорит каким-то развязным голосом.

Уж лучше бы поехали на автобусе, чем он.

Карина отключается, а я держу оборону от интересующихся взглядов компании парней. Видно, что не решаются подойти сделать селфи и оттого крутят телефон в руках, фотографируют исподтишка.

Интересно, звезды также чувствуют себя неловко, или, наоборот, внимание будоражит? Мне пока неловко.

Карина выходит из бара, как королева. Ощущение, что она уже выпила немного. Надеюсь, она просто в образе и встреча Клеопатры с Цезарем была невинной. Но, судя по улыбке, невинностью там не пахнет.

– Вот это вау! – не обращая внимания на Карину, восклицает Никита, посвистывая.

А я озираюсь на угол здания. Надеюсь, Ромка решит зайти через черный ход, а то загонит меня обратно, если увидит Никиту.

– А я что, не вау? – Карина берет его под руку.

– Ты – моя королева, а Верона – просто фантастика.

Искусственно улыбаясь его умению выкручиваться, жду, когда он разблокирует машину, чтобы сесть.

– Я думала, мы на такси, – сверлю сестру недовольством и открываю дверь.

– Я круче, чем такси, заяц!

Карина щипает его за руку на слове «заяц», а я делаю глазами почетный круг непринятия его слов.

Никита подгоняет Клеопатру шлепком по пятой точке и открывает авто, садится за руль. Меня передергивает от этого жеста к сестре. Я сажусь назад за Кариной и стараюсь не слушать их разговоры, похожие на игру плохих актеров в низкопробном сериале.

Оба фальшивят.

Карина голосом, Никита фразами.

Отвлекаюсь от очередной серии и пишу Ромке, что он будет самый крутой на вечеринке. В ответ он присылает селфи с пистолетом, которым он поднимает поля шляпы, и хищным взглядом, направленным в камеру.

Это так…

Отправляю свое с мультипассом и лучезарной улыбкой.

Ромка в ответ шлет фотку мертвого мафиозо с языком набекрень и подписью: «Нет врага, способного победить Дона Корлеоне, и только улыбка фантастической женщины убила наповал!»

Приторно, но вкусно!

Отправляю ему несколько сердечек и поднимаю голову посмотреть, долго ли еще ехать, но вместо этого ловлю в зеркале заднего вида колющий взгляд Никиты.

Все равно улыбаюсь.

Не собираюсь из-за него прятать ощущение счастья.

Еще пара кварталов, и мы подъезжаем к клубу.

Девчонки уже у входа: Ленок и три ее подруги из института. Будущая невеста в образе мертвой. Одна из девочек в костюме Уэнсдей, вторая подруга – Харли Квин и третья – женщина-кошка в латексе и маске, будто вышла сразу из секс-шопа.

Надеюсь, она не найдет приключений под свой хвост.

Мы с сестрой благодарим Никиту и, под радостный визг виновницы вечеринки, выходим из машины.

Шампанское течет рекой, восторженные взгляды других компаний, музыка, танцы. Мы с девчонками – звезды клуба, разве что автографы не раздаем. Пару раз намекнули администратору, что пора бы уже закрыть счет и начать угощать нас бесплатно. Потому что мы словно аниматоры – столько желающих с нами сфотографироваться.

Каких-то три часа, и я состою из пузырьков. Мы смеемся и плачем, плачем сквозь смех и смеемся сквозь слезы.

Подруга жалуется, боится, что ее поглотит рутина, будущие дети и она, надев растянутый халат в цветочек, превратится в серую мышку, забывшую о себе.

Естественный страх, если смотреть на опыт наших родителей. Быт сжирает красоту всего: тела, души, отношений. Обещаю подруге всегда быть рядом, но она не верит, думает, я следующая.

– Только после нее!

Наметив пальцем цель, указываю на Карину, которая мучает помидору черри, пытаясь наколоть ее на вилку, но та выскальзывает. В итоге сестра берет ее тоненькими пальцами и бесцеремонно кладет в рот.

Хорошо, что мы также забронировали банкетный зал, а то громкая музыка утомляет. Ищу в сумочке телефон, чтобы отправить Ромке отчет.

Тринадцать пропущенных от него.

Тринадцать!

Подмечаю, что это не к добру, когда рядом мертвая невеста. Я делаю глоток воды и перезваниваю в надежде, что шум не помешает разговору.

Только трубку берет не он, а какой-то мужчина.

– А вы кто? – пытаюсь узнать, кто со мной говорит.

Мужчина не успевает представиться, как Ромкин голос на заднем фоне просит дать поговорить:

– Детка, привет! У тебя ключи от моей квартиры с собой?

– Да, – неуверенно открываю клатч, не прерывая разговора, и роюсь в их поиске. – А что случилось?

– Да так… Небольшие неприятности, не переживай.

Его «не переживай» моментально превращается в осознание, что произошел какой-то полный аюто.

– Там Санька у двери, ждет тебя. Можешь приехать и отдать мои документы, они в тумбе под телевизором?

– Да, конечно! Могу, – сердце проваливается куда-то в желудок. – Сейчас приеду. А что случилось?

– Все нормально, Верон. Просто отдай ему документы. Меня не жди, ложись спать. Дома или у меня. У нас дома!

– Хорошо. Скоро буду.

Смотрю на подругу, стараясь не подавать вида, что обеспокоена, не хочу портить ей настроение, и кладу трубку.

– Ленусь, я отъеду ненадолго, – изображаю улыбку. – Если не вернусь, то я сдалась и дрыхну в постели.

– Все ясно! – Ленка наигранно корчит обиду. – Променяла меня на Ромашку?

Пожимаю плечами. И да, и нет. Но мне надо!

Похоже, что-то серьезное, хотя я не понимаю, что именно.

Выбегаю на свежий воздух. Желающих пообщаться с Лилу не меньше, чем во время приезда. Но мне не до них. Такси, которые еще недавно искали пассажиров, куда-то исчезли.

Я открываю приложение, вбиваю маршрут, но подъезжает Никита, похоже, караулил. Он опускает стекло:

– Вы уже все? Обратно везти? Почему Карина не звонит?

– Нет, они еще там, в баре. Мне просто нужно ненадолго вернуться.

– Так садись!

Ха! Нашел дуру!

– Нет, спасибо. Уже вызываю такси, – протяжно выдохнув, гипнотизирую приложение.

– Ждать будешь долго, в это время спрос. Садись, не бойся!

– Я тебя не боюсь, Никит, а тебе меня стоит.

Он закатывает глаза:

– Садись, говорю. Довезу.

Приложение висит, ищет машину, обещая, что чуть-чуть и уже, но этот момент растягивается на неопределенное время.

Нехотя открываю пассажирскую дверь, медлю, умоляя приложение скорее найти машину. Но оно предлагает подождать еще немного, уведомляя, что все машины заняты.

Санта Клеопатра!

Нет времени ждать.

Я выхожу из приложения и, стиснув зубы, сажусь на пассажирское сидение:

– Отвези меня, пожалуйста, в бар!

Никита растягивает довольную улыбку на лице:

– Долетим. Пристегнись, заяц!

– Никит, ну сколько можно? – натягиваю ремень и, бросив на него короткий взгляд, отворачиваюсь к окну.

Машина трогается с места, и Никита блокирует двери.

– Что-то случилось? – он спрашивает заинтересованно.

– Не знаю, – тревожно как-то в груди. – Ромка попросил отдать документы жениху. Наверное, вляпались во что-то.

Совсем без подвоха делюсь с Никитой проблемой.

– Хочешь, я отцу позвоню?

– Нет, спасибо, – без всякого подтекста дарю ему усталую благодарную улыбку. – Я сама еще не знаю, что случилось. Может, ничего серьезного.

Отвернувшись, бессмысленно наблюдаю за ночным городом, пытаюсь отвлечься.

– Ты меня простила?

Отрываюсь от собственных мыслей и смотрю на него:

– Никит, если ты после этого от меня отстанешь, то да! Я тебя простила.

– Ладно, молчу!

Мы действительно едем молча. Он включает радио, на волне играет ненавязчивая музыка. Иногда в отражении я вижу, как Никита отвлекается от дороги, смотрит то на меня, то опускает взгляд на мои колени. Плотнее их смыкаю, накрываю клатчем и ежусь от прохлады, сложив руки на груди.

– Ты очень красивая, жаль, что не моя! – он произносит с досадой в голосе, когда уже подъезжаем, сворачиваем на дорогу к бару.

Опять двадцать пять!

– Никита, я же просила, – молю сжалиться и не мучить меня фразами из рэп-композиций.

– Поцелуй меня, – он игнорирует мою просьбу и тормозит задолго до входа, в неосвещенном месте.

Никита включает в салоне свет, поворачивается ко мне, и в этот момент я сильно жалею, что села на переднее место. Сосредоточенно Никита взглядом касается моего лица, искусственных волос и напряженного тела.

– Спасибо, что подбросил, – я тоже игнорирую, понимая, что ни к чему хорошему его просьба не ведет.

Не глядя на назойливого водителя, отстегиваю ремень, хватаюсь за ручку, чтобы открыть дверь, но она до сих пор на блоке. Касаюсь красной кнопки, чтобы разблокировать, но она отщелкивается, и дверь не реагирует на мои действия.

– Поцелуешь – открою! – слышу его усмешку.

Щелчок, щелчок, щелчок. Моя суета Никиту смешит, а мне совсем не смешно. Поворачиваюсь к нему, гневно смотрю в глаза, и волна паники постепенно накрывает дрожью.

– Никит, тебе в прошлый раз было мало? Чего ты добиваешься?

Не понимаю, насколько надо быть упрямым или тупым, чтобы не бояться отхватить еще раз. Но он просто смотрит и ждет.

– Никита, не смешно! Открой дверь, я нужна ему! – ищу в его глазах хоть каплю благоразумия, но в них лишь безумие.

Зажав кнопку блокировки на двери, он делает вид, что раздумывает, взвешивает все «за» и «против» в своей голове, а в итоге усмехается:

– Мне тоже. Просто поцелуй, Верон! Никто тебя не видит.

– Сейчас же открыл! – перехожу на крик, но это его мало волнует и, наоборот, подбадривает.

– Я мог бы ждать бесконечно, но не хочу. Не поцелуешь, отвезу за город, отымею по-всякому, чтоб ходить не смогла, и выброшу в канаву. Попробуй потом докажи, что это я, – он улыбается, будто каждое сказанное им слово приносит наслаждение. – Не дождется тебя твой Ромашка.

Он пожирает меня обезумевшим взглядом, а я пытаюсь не показывать страх, сковывающий тело, и почти не дышу.

– Я люблю тебя, Верон! Ты еще не поняла?

– А я тебя нет, Никит! – обреченно вздыхаю. – Ты все никак не поймешь? А как же Карина?

– На хрена мне твоя Карина, дура! Так сложно? Просто один. Чертов. Мать его. Поцелуй! – он скалится, сжимает кулак, режет взглядом. Но потом снова спокоен и улыбается, как ни в чем не бывало, ласково смотрит в глаза. – Как будто ты меня любишь.

– Но я не люблю тебя, как тебе еще доказать? – пытаюсь достучаться, смотрю влажными глазами.

– Сыграй! Ты же будущая актриса!

Настойчиво держу себя в руках. Лишь бы не разреветься! Мое самообладание растворяется с каждой секундой. Всматриваюсь в окна, но из-за света в салоне вижу только его и себя. Хоть бы кто прошел рядом с машиной, я бы закричала изо всех сил, начала бить в стекла! Но понимаю, что выхода нет.

– И ты меня отпустишь?

Осторожно смотрю ему в глаза – огромная черная дыра.

– Обещаю! И больше никогда не прикоснусь и не приближусь. Твой поцелуй на прощанье.

Он уверен, что я сдамся. А мне страшно не сдаться. Глупая, глупая смерть. Я надеюсь, что Никита так не поступит, но и проверять я тоже не хочу. Боюсь ошибиться.

Просто поцелуй.

Просто игра!

Игра в любовь. Для меня не ново. Убеждаю себя, что это ерунда по сравнению с тем, какими могут быть последствия отказа.

– Любви хочешь? – глаза слезятся, а я заставляю себя улыбнуться и поверить, что он мне не противен.

Никита довольно кивает.

Он был мне еще другом несколько минут назад, но после угроз – превратился в морального урода. Остатки уважения к нему теперь все – исчерпаны.

«Соно Вероника! Мольто пьячере!» – я повторяю в уме мантру своей уверенности, убеждаю себя, что все делаю правильно. Пытаюсь сосредоточиться и закрываю глаза. Настраиваюсь. Делаю несколько вдохов и выдохов и медленно открываю. Смотрю на Никиту влюбленными глазами. Смущенная улыбка касается моих губ. Ищу в его лице что-то родное, из прошлого: когда дружили в детстве, ездили с родителями на рыбалку, ходили вместе за грибами, купались в озере с кувшинками, дурачились на праздниках. Заставляю себя влюбиться в каждую черточку его лица, провожу пальцами по колючей щеке и, часто дыша, тянусь к его губам.

Касаюсь нежно, прикрыв глаза.

Он замирает, будто запоминает этот момент, но затем внезапно кричит звериным голосом:

– Пошла вон отсюда!

Я вздрагиваю, открыв глаза, но не могу пошевелиться.

Щелчок блокировки.

– Уходи, сказал, пока не передумал!

Никита отталкивает меня от себя и, стукнув по выключателю света в салоне, отворачивается к окну, ждет, пока уйду.

Меня об этом можно не просить!

Меня уже там нет!

Хлопнув дверью, я несусь сломя голову к Ромкиной квартире, захлебываюсь потоком бесконечных слез.

А машина Никиты с визгом уносится прочь по темным улицам.

Притаившись в неосвещенном месте на углу бара, я собираюсь с силами. Меня все еще трясет, и медленная композиция, что доносится из-за стен, совсем не успокаивает. Беру под контроль дыхание и вытираю слезы. Еще несколько вдохов и выдохов, и уверенным шагом сворачиваю за угол. В заброшенном парке слышны пьяные голоса, но я стараюсь абстрагироваться, заметив у входа в квартиру Сашку. Он курит, опершись о дверь спиной, и с кем-то оживленно болтает по телефону. Заприметив меня, парень Ленки бросает окурок под ноги, топчет, а мобильный прячет в карман:

– Наконец-то! Верон, давай живее, а то Ромке еще какую-нибудь фигню пришьют.

Я не смотрю на него, звеня ключами. Благо свет от редких фонарей вдоль тропинки у парка не слишком яркий. Надеюсь, Саша не видит мое лицо в полной мере. Крик Никиты и его голос засели в голове, потому я совсем не понимаю, о какой такой фигне, что пришьют, Сашка только что сказал. Тычу ключом в замок, но руки дрожат, не попадаю. Ни с первого раза, ни со второго.

Сашка не выдерживает, забирает из рук ключи, вставляет и, поглядывая на меня, открывает дверь.

– Надеюсь, моя будущая жена в более адекватном состоянии! – недовольно выдохнув, он ворчит на меня.

– Я сейчас, умоюсь, – не глядя на него, спешу в ванную комнату.

Плеснув в лицо прохладной водой, стираю подтеки туши и выхожу.

– Ты можешь сказать мне, что произошло?

Сашка рассматривает квартиру, а я открываю тумбу под телевизором, ищу документы.

– Ты, главное, не волнуйся!

Что они заладили: не волнуйся, не волнуйся, как будто я беременная и от этого зависит моя жизнь.

– Вот, вообще неправильная просьба, Саш! От этих слов я волнуюсь еще больше.

Отыскав нужную папку, подхожу к нему, глядя под ноги, отдаю Ромкины документы.

– Ну-ка, посмотри на меня.

Вздыхаю и нехотя поднимаю голову.

– Ты что, ревела?

Киваю.

– Я же сказал, ничего серьезного.

– Ты ничего еще не сказал!

Лучше ему не знать, почему у меня такое лицо. А Ромке особенно!

– Ладно. Мы сидели, играли-выпивали, прикалывались, никого не трогали – и вдруг маски-шоу. Даже сообразить не успели. В отделении потом сказали, что был анонимный звонок, мол, в баре встреча криминальных авторитетов. Ну, не дебилы? Если бы не Ромкин пистолет, его бы тоже отпустили.

Я закрываю на мгновение глаза. Никита.

– Да ты не волнуйся!

Опять не волнуйся…

– Я уже капец как волнуюсь, Саш!

– Да ща все разрулим, не сикай! Доки отнесу. Ромыч сказал, есть разрешение.

– А разве пистолет – не бутафория?

– Нее, настоящий! Не заряжен только, а так… – он заглядывает в папку, прикидывает, все ли на месте. – Ладно, я тут с тобой, а он там. Ждет. Придет и сам объяснит. Завтра, думаю, отпустят.

– Я с тобой! – снимаю парик и засовываю ноги в кроссы.

– Нет! Приказ Дона Корлеоне, живых оставить дома, – он еще раз осматривает меня, вглядывается в лицо. – Живая?

Киваю.

– Значит… ты поняла. Все, я побежал, – он открывает дверь. – Мне еще жену забирать и подруг ее развозить. Звонила в хлам!

Он напоследок подмигивает, дает понять, что все будет хорошо.

– Закрой за мной!

Горячий душ помогает расслабиться.

Я надеваю Ромкину футболку и звоню родителям, предупредить, что останусь у него. Мама высказывает свое недовольство и опасение, что я и Карина стали слишком взрослые, если позволяем себе ночевать не дома.

– Школу окончи, а потом ночуй где хочешь, – ворчит в трубку мама.

Обреченно вздыхаю. Можно подумать, что школа – это школа жизни, а вне ее – жизни нет.

Я прошу маму разрешить остаться здесь, потому что у Ромки проблемы и мне нужно будет его поддержать, а еще попросила ничего не говорить тете Любе. Ей такие беспокойства перед отъездом совсем ни к чему.

Мама кое-как соглашается, просит думать о возможных последствиях и своем будущем. Только об этом и думаю, мам!

Она кладет трубку со словами, что вернулась Карина.

Я раздвигаю диван, обкладываюсь подушками и, чтобы хоть как-то отвлечься, включаю телевизор.

Набираю Ромку, но звонок сбрасывают, а потом и вовсе телефон оказывается недоступен.

Отправляю сообщение, что ночую у него и очень жду. Скучаю. Надеюсь, что, как только появится возможность, он прочтет и ответит.

Фабио тоже не на связи. Последний раз он был позавчера. Может, ему надоела наша переписка без намека на продолжение. Ленок отписалась, что уже дома – тоже переживает за Ромку. Но она успокаивает, говорит, что завтра его отпустят.

Санта Клеопатра, сделай, чтобы так и случилось!

Телевизор уходит в спящий режим, а я почти не сплю. Просыпаюсь от каждого шороха. Сообщения Ромке не доставлены.

Как он там?

Я умываюсь и делаю кофе, почти шесть утра.

«Очень скучаю, возвращайся скорее», – снова пишу, и опять без ответа.

А вдруг его не выпустят? Может, папе позвонить? Он юрист, знает, что делать. Нет. Я дождусь.

Звоню Сашке. Рано, но я правда не нахожу себе места, слоняюсь из угла в угол.

– Верон, шесть утра, – тот отвечает сонным голосом.

– Прости, но мне не по себе. Почему его еще не отпустили?

– Верон, все нормально. Просто рано, через пару часов будет дома, – он успокаивает. – Ты хоть спала?

– Почти нет.

– Вот и ляг, поспи.

– Не могу.

– Значит, займись чем-нибудь. Почитай, телик посмотри, найди занятие. Отвлекись.

– Ладно… Прости еще раз. Ленке привет!

– Пока.

Займись чем-нибудь. Чем мне тут заняться? Сделав глоток кофе, оглядываю квартиру.

Блинчики. Точно! Я приготовлю ему на завтрак блинчики.

Блины уже остыли, а Ромки еще нет. Проверяю телефон.

Прочитал!

Быстро привожу себя в порядок, надеваю платье, в котором вчера пришла до девичника, и, сидя за барной стойкой, как Хатико, смотрю на дверь.

Жду.

Стук. Черт, я забыла, что он без ключей. С улыбкой на лице я бегу открывать. Ромка заходит и не смотрит мне в глаза, а я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь всем телом, но он смотрит куда-то в сторону. Не на меня.

– Я так волновалась, почти не спала! Ты как?

– Угу.

Он убирает мои руки от себя и закрывает молча дверь. Ничего не понимаю, что за реакция. Ладно, может устал.

– А я блинчиков напекла тебе к завтраку.

Он равнодушно смотрит на стопку и переводит взгляд на меня:

– Никите отнеси. Он обрадуется.

Ромка будто воткнул мне что-то острое в сердце, а я растерянно смотрю в глаза:

– Почему ты так со мной разговариваешь? – произношу еле слышно.

– А как, Верон?

Он достает из кармана брюк телефон и что-то включает, впихивает мне в руки и уходит в ванную.

Смотрю на экран: там я и Никита в машине – запись с регистратора. Какой-то дурацкий монтаж. Сердце падает на пол, и, кажется, я отчетливо слышу треск.

– Но я люблю тебя, Никит! – говорю я в этой короткометражке, а потом задаю вопрос: – Хочешь? – Никита кивает, я смотрю на него влюбленными глазами и целую.

Стоп!

Все не так было!

В ужасе смотрю в сторону ванной, из которой выходит Ромка. Он промокает лицо полотенцем и швыряет его на пол.

– Ром, все не так было! Это все неправда! Игра!

Хочу подойти, но не могу сдвинуться с места.

– Очешуительная игра! Оскар дать? – он скользит по мне презирающим взглядом, ищет изъяны. – А что потом, Верон? Понарошку раздвинула ноги?

– Что? – его слова иглами впиваются в тело. – Ты сам слышишь, что несешь? Все не так было, Ром!

– Даже знать не хочу!

Он мечется по кухне, открывает, закрывает дверцы гарнитура, что-то ищет, в итоге берет стакан и наливает воду.

– Это же монтаж, Ром! Ты режиссер, разве это не видно?!

– А по-моему, очень естественно! Нет?

– Нет! – кричу в ответ.

Его губы кривятся в усмешке. Он делает глоток воды и подходит к стойке, брезгливо смотрит на стопку блинов.

– Там подпись еще есть! – Ромка взглядом указывает на телефон в моих руках и, невесело усмехнувшись, добавляет: – Прочти!

Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.

Вытираю.

Читаю: «Ты проиграл, урод! Я отымел ее. Она теперь моя».

От этой лжи я сперва теряю дар речи, не верю, что так может быть.

– Это… это просто надпись! Все было не так! – мотаю головой и подхожу к Ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!

– Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребаной чайкой! На хрена, Верон? Хотела отомстить за придуманную тобой же детскую фантазию? Поздравляю! Ты – шикарная актриса! Просто гениальная. Прямо в сердце!

Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что все было по-другому.

Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу.

– Да пошел ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все к черту со своей любовью! Ненавижу вас всех!

Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и обуваюсь.

– Блины забери, – буркнув на меня, он отворачивается.

– Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!

Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами. Ничего не вижу из-за слез.

Останавливаюсь, вспомнив про костюм, и выдыхаю с ветром свою никчемность.

Я должна забрать его, чтобы больше не возвращаться и чтобы у него не было повода меня вернуть. Не хочу его больше видеть. Никогда!

Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, зубную щетку. Не смотрю на Ромку, все равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.

– Диван неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.

И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.

Что-то ударяется о дверь изнутри, следом раздается Ромкин крик:

– Сука!

Вот я и рухнула в оркестровую яму.

Глубоко.

По самые гланды!

Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.

Люди, как серые пятна, проплывают мимо.

И я, похоже, теперь одна из них.

Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.

Мама разрешила сегодня остаться дома взамен на обещание быть вечером в порядке.

Я буду.

Позже.

Еще чуть-чуть. Но сил нет встать.

Глупая, глупая смерть – смерть от любви.

Настойчивый звонок в дверь заставляет все же подняться. Открываю.

На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, но я слишком разбита, чтобы улыбаться в ответ.

Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься. Я думала, у меня больше нет слез, но оказалось, что есть.

Объятия подруги запускают во мне все по новой, и Ленка не выдерживает, заражается от меня водопадным настроением.

– Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной.

– Угу.

Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.

– Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.

– Все, Лен, – вытираю мокрый нос и, криво улыбаясь, смотрю ей в глаза. – Между нами все кончено!

– Поругались? – она улыбается, а я мотаю головой. – Ну, поругались, все ругаются. Мы с Сашкой постоянно, из-за всякой ерунды! Но это не значит, что все!

– Мы не поругались. Он меня бросил.

– Так и сказал, я тебя бросаю?

– Нет. Сказал, что я – шалава, понимаешь? – Ленка широко раскрывает мокрые глаза. – Ну, не прям так, но в таком смысле, понимаешь?

– Не понимаю. От вас же просто фонило любовью! Не заметить было невозможно.

– Значит, это была не она. Я просто снова себе все придумала.

Лена меня обнимает, ждет, когда успокоюсь. Чтобы отвлечь, заставляет сделать нам чай, а заодно рассказать, как все было.

– Я ему темную устрою, Никитосу!

– Не надо, Лен. Пообещай, что никому не скажешь! Ни Сашке, ни Ромке, никому! Поклянись!

– Но, Верон! Это же неправда!

– Пусть думают, что хотят. Мне уже все равно, – без аппетита кусаю печенье.

– По тебе так не скажешь… Если все равно, тогда бери себя в руки, приведи в порядок и покажи – насколько!

– Завтра.

– Сейчас!

– Но…

– Вперед, говорю! Встала и пошла украшать мир! Я сейчас позвоню Сашке и скажу, что сегодня буду только с тобой. Со мной он еще навидится всю жизнь. И мы прямо сейчас идем гулять. Красивые, гордые и смелые!

– Я сегодня некрасивая.

– Красивая! – она с настроем всех побить смотрит мне в глаза. – Можешь даже так идти!

Сомнительная кричалка.

– Идем гулять, не в те парки, которые возле бара, а в наш – дышать елками, ходить босиком, есть мороженое и… и… – она придумывает на ходу. – И орать! Да, орать! На всех: на елки, на мир!

Она заставляет меня улыбнуться.

– Дарит радость нам и смех! Вероника лучше всех!

Указывает на меня, чтобы повторила, но я молчу и просто улыбаюсь, глядя на ее попытки меня зарядить.

Час уговоров подруги, и мы наматываем пятый круг по парку. В одной руке мороженое, в другой – сладкая вата.

Я – ходячая глюкоза! В ногах сладкая боль. Как ни странно, прогулка идет мне на пользу. Мы находим лавочку подальше от посторонних и хохочем, как сумасшедшие пони, вспоминая прошлое, свои старые приключения.

Но неожиданное мужское: «Пс! Девчонки!» – внезапно звучит за нашими спинами.

Переглядываемся и оборачиваемся. Глядя нам в лицо и улыбаясь, мужчина распахивает махровый халат.

Боже! Весеннее обострение?

Абсолютно голый, он светит своими причиндалами.

Ленка с перепугу швыряет в него мороженым прямо в пузо, и то, талое, отрикошетив, шлепается прямо на них.

Громко завизжав, мы сбегаем прочь.

Может, от шока, но вместо страха нас разрывает хохотом.

Санта Клеопатра!

Ленка хватается за живот, не в силах перестать смеяться, и шутит, что это – Никита через пару лет, пустился во все тяжкие. От этих слов я еще долго не смогу смотреть на мороженое: и потому, что это якобы Никита, и само мороженое на причинных местах – так себе праздник.

Подруга спасает мой вечер и настроение. Подходя к подъезду, обещаю ей больше не ныть – не из-за кого, не из-за чего.

Соно Веро́ника!

Мольто пьячере!

Родители тоже рады, что я ожила. И даже Карина.

– Я счастлива, что ты пришла в себя. Смотреть на тебя было очень грустно, – на удивление сестра лезет ко мне на кровать обниматься. – Без тебя мне совсем одиноко, Верон!

– А что твой Никита? – делаю вид, что мне интересно.

– Ничего. Странный какой-то стал. Нервный. И сутки уже не выходит на связь.

Усмехаюсь. Небось отмечает победу.

– Вы же помиритесь? – Карина намекает на Ромку.

– Нет. Это все, – я обещала Ленке больше не реветь, поэтому натягиваю счастливую улыбку. – Значит, так надо, Карин. Мне о другом нужно думать: скоро свадьба подруги, потом экзамены, да и подготовительные курсы. Отвлекусь. Буду жить свою жизнь. Яркую!

Смотрю на нее и киваю собственным словам, одобряю намеченный путь.

– Ох, Верона-Верона. Ты – мой пример жизнелюбия, и если погаснешь ты, то что будет со мной? – она снова меня обнимает, даже крепче, чем обычно, и улыбается. – Люблю тебя, систер, хоть ты и подлиза!

Улыбаюсь шире сквозь невольно проступившие слезы. Так неожиданно и приятно слышать от сестры слова поддержки. Но не хочу лезть в ее жизнь. Пусть сама поймет, кто такой Никита.

Никому ничего не скажу.

До дня регистрации погружаюсь в учебу. Я езжу на курсы, избегаю встреч с Ромкой. Его машина иногда стоит возле дома, и мне приходится, как шпиону, обходить ее стороной и быть незаметной.

Возможно, он видит меня на остановке, когда я езжу в институт и в школу, но стараюсь не думать об этом. Держусь уверенно, как и раньше, когда он еще не ворвался в мою жизнь.

После того, как я включила телефон, от Ромки висели сообщения, но я не читала. Сразу все удалила: контакт, его фото и все напоминания о нем. А звонки сбрасывала. И даже когда он появился на пороге, я попросила Карину его не пускать, выгнать, а сама, прячась за дверью, тихо плакала.

И после этого Ромка сдался, оставил попытки поговорить, может, извиниться, я не знаю. Больше такой душевной боли я не выдержу. Тетя Люба уехала в Минводы. Следила за ними из окна, когда они садились в машину. Ромка несколько раз поднимал взгляд на дом, но я успевала спрятаться за штору.

Ленка через Сашку шпионит за ним, но я сразу обрезаю ее попытки свести нас снова. Ничего не хочу слышать о Ромке!

Да, на свадьбе подруги нам придется изображать чужих друг другу людей. Я справлюсь! Обещаю сама себе и, для большей уверенности, чаще общаюсь с Фабио. Он рад, что мы снова на связи. Но в один момент я не выдержала, расплакалась и рассказала ему, что очень люблю одного человека и этот человек меня обидел. Больно и незаслуженно словами. Тот сокрушался, что хотел бы быть рядом, но нас разделяют километры. Как друг, он оказался просто замечательным, чутким и внимательным.

Еще я рассказываю Фабио про моих друзей – Лену и Сашу, и что у них скоро свадьба, а также о русских обычаях и смешных конкурсах, которые бывают на таком празднике.

Фабио мечтает хоть раз побывать на русской свадьбе и деликатно намекает на нашу возможную с ним. Но я ничего не хочу, ни с кем. Даже если сам Эрос Рамазотти попросит моей руки. Не хо-чу.

До свадьбы три дня, и я очень волнуюсь. Сама не своя от мысли, что на ней придется быть рядом с Ромкой, и при этом делать вид, что он мне безразличен.

Подготовка к поступлению разбавляет мои унылые будни. У меня появились новые друзья, будущие известные актеры. Нам дают смешные задания: вжиться в образ чайника, кошки, деревьев, микроволновки, стиральной машины и прочих предметов эротических фантазий приемной комиссии.

Целое испытание – выступать перед полным залом, потому что преподаватели специально приглашают на репетиции студентов со старших курсов, и те часто смеются над нами, вспоминают себя. Иногда дают нам советы. Но главный и самый сложный из них – не волноваться и быть собой.

И вот однажды, изображая на сцене этюд «фламинго, застрявший в болоте», среди студентов старших курсов я вижу его. Ромка сидит в среднем ряду, опершись локтями о спинку кресла перед собой, и смотрит на меня, не отрываясь. Я тоже.

И так волнуюсь, а теперь совсем не своя. Он подбадривающе улыбается, а я отвожу взгляд. Пара попыток фламинго вырваться из болота, и Ромки уже нет. На его месте теперь сидит другой человек.

Этот этюд я с треском провалила!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты ни старался. Он оставляет следы, различные пятна: черные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!

Если бы все невесты планеты были бы похожи на Лену, то в мире б не было войн. Мужчины были бы заняты более важными делами. Любовью.

Скоро выкуп.

Она самая красивая сегодня, принцесса в многоэтажке. Ее плеч касаются завитые локоны, а в них маленькие белые цветы, как ромашки в поле.

А платье! Пышная юбка, как бутон колокольчика, касается пола. И рядом мы: я – свидетельница, и две подружки невесты, та самая Харли Квин с девичника и женщина-кошка. Мы в струящихся нежно-сиреневых платьях.

Бесконечно благодарна подруге, что она освободила меня от должности ведущей выкупа и наняла профессионала, а я так, просто свидетель на подхвате.

Последние штрихи в наших образах. Мы с подружками несем реквизит и спускаемся вниз. Лена остается у себя в квартире, ждет жениха.

Волнуются все. Хорошо, что в доме невесты есть лифт. Спускаться на трясущихся ногах – то еще удовольствие. Кажется, что я от них отдельно.

Стоя у подъезда с плакатами, мы встречаем кортеж жениха: подъезжают три одинаковых черных автомобиля. Украшенные без всяких излишеств, они без умолку сигналят.

Невеста – не я, и платье на мне без корсета, но воздух кажется плотным и трудно дышать. Пытаюсь угадать, в какой машине Ромка. Логично было бы подумать, что в первой, но они выходят из той, что посередине. Почти синхронно открывают двери. Жених-король и свита по бокам. В черных костюмах, с бабочками под воротничком, их волосы зачесаны назад. Ей-богу, мафия. И только бутоньерки в пиджаках выделяют жениха и свидетеля. Хочется стать невидимкой, чтобы не встречаться с Ромкой взглядами, не видеть, как ему идут костюмы.

Он ищет меня в толпе гостей, а я невольно прячусь за Ленкину объемную тетю. Стою почти вплотную, настолько, что ей приходится мне напомнить:

– Ты помощница, поэтому давай, красота, вперед, раздавать реквизит.

На мгновенье закрываю глаза: глубокий вдох, выдох, улыбка до ушей. Неуверенными шагами ступаю к Саше, на Ромку стараюсь не глядеть. Смотреть ему в глаза – выше моих сил. Поэтому только на жениха, пока ведущая произносит приветствие.

По сценарию Сашка должен собрать из пазлов сердце. Одно задание – один пазл. Первое он выполняет без труда, и я с улыбкой протягиваю ему маленький картонный кусочек. Жених радуется, как ребенок, и все вместе с ним. А свидетель, улыбаясь, встречается взглядом со мной. Задерживаюсь на секунды, даю понять, что не надо на меня так смотреть. Сам виноват в том, что происходит между нами.

Не знаю, понял он или нет мои мысленные посылы, но брови его на месте.

Жениху повезло, что невеста живет на третьем этаже, а не на десятом. Пройти столько испытаний и не лопнуть от смеха – настоящий подвиг.

В один момент, когда концентрация гостей на узкой лестнице становится максимальной, мы с Ромкой оказываемся рядом. Он стоит на ступеньку ниже. В моих руках плакаты, вырезки для конкурсов и самообладание. Будто бы нечаянно Ромка касается руки, ждет моего внимания, потому что все ступеньки до этого я усердно помогала ведущей.

– Ты очень красивая! – произносит громким шепотом.

Я делаю вид, что из-за шума не могу разобрать его слова:

– Что? – опускаю взгляд на него.

– Ты очень красивая, – он произносит громче, как раз попадая в тот момент, когда группа поддержки слушает новое задание.

– Так, свидетель! – замечает ведущая, что Ромка до сих пор не наклеил кусочек пазла на открытку, и вообще он должен стоять с женихом. – Клейте сердце, а не свидетельницу!

Ее слова вызывают смешки среди присутствующих. А мне совсем не смешно, щеки покалывает приятным теплом.

Ромка улыбается, глядя мне в глаза:

– Этим и занимаюсь, госпожа ведущая!

А дальше – все!

Все как в тумане.

Я постоянно путаю реквизит, мысли и ноги. Благо остается последний пролет, с которым жених, свидетель и группа их поддержки справляются быстро. Где-то откупившись, а где-то своими силами.

Последнее задание – самое сложное.

Из двери Ленкиной квартиры торчат несколько цветных лент, и жених должен выбрать ту, к которой за руку привязана невеста.

Сашка находит ее только с третьей попытки. Сперва он вытягивает Ленкину бабушку, потом еще какую-то родственницу и только после – саму невесту. Их встреча так трогательна, что я не сдерживаю слез и, умиляясь, радуюсь за подругу. Долгожданный поцелуй жениха и невесты взрывается аплодисментами и возгласами «Горько!».

Люди такие красивые, когда счастливые!

Фотограф бесконечно щелкает кнопкой, глядя в объектив.

– А теперь отдельно, свидетель со свидетельницей! – он просит встать нас с Ромкой ближе, отчего мне немного неловко.

Старательно забытая мною бездыханная близость.

– Да вы идеальная пара для обложки свадебного журнала. Свидетель, может, возьмете девушку за руку?

Поглядываю на Ромку, который заметно наглеет, но делает вид, что он просто послушно осуществляет просьбу фотографа.

– Невеста! Ой… свидетельница, улыбнитесь, пожалуйста! – просит фотограф и делает несколько щелчков. – Для истории.

Улыбаюсь. Для истории, которой больше нет.

Санта Клеопатра! Из-за Ромки я стала меланхоликом.

Фотограф еще раз щелкает кнопку и отвлекается на других гостей, а мы продолжаем стоять, держась за руки. Пытаюсь вытянуть свою, но Ромка сжимает ее крепче и топит меня в своих глазах, океанских синих:

– Прости меня, Верон! Мне очень тебя не хватает. Я звонил много раз…

– Я не отвечаю на незнакомые номера, – аккуратно убираю руку и с искусственной улыбкой сбегаю к невесте.

Только бы не разреветься! Почему так больно слышать его слова? Он будто содрал корочку на ране и беспокойно наблюдает, как она кровоточит.

А еще регистрация и банкет. Как все выдержать?

Ведущая объявляет свободное время до ЗАГСа возможностью покататься по городу. Поэтому мы садимся по машинам. В первой – жених и невеста, во второй – я и Ромка, а в третьей подружки невесты и друзья жениха. Под сигналы клаксона мы уносимся прочь со двора.

Боже, не свадьба, а испытание силы духа, спокойствия души и тела! Невыносимо душно ехать в маленьком пространстве рядом с Ромкой и долго молчать.

– Поговори со мной, Верон, – он касается моей руки, не обращая внимания, что за рулем посторонний человек, нанятый водитель.

Я отстраняюсь, поглядывая на зеркало заднего вида. Водитель делает вид, что ему совершенно безразлично, что творится на заднем сидении, и немного прибавляет громкость радио.

– Ты сделал мне больно, – пронзаю Ромку влажными глазами. – Но я не хочу тебе ничего доказывать.

– Я вспылил, Верон, признаю.

– Ты не вспылил. Ты убил меня своим недоверием.

– Поставь себя на мое место. Есть ты, я, а еще Никита, который достал своей тупостью, и какой-то итальянец, хрен знает где! Я – кто во всем этом списке? Где твое доверие, Верон?

Он разводит руки в стороны, ищет в моих глазах ответ.

– Ты не знаешь, что я почувствовал, когда увидел этот ролик. А для тебя это просто игра! Игра в чувства.

– Это была игра на выживание, Ром! Поэтому давай будем ехать молча, иначе я пересяду в другую машину.

– Не понял?!

– Что ты не понял? – все-таки вытягивает из меня ответ. – У меня был выбор… с утра поесть с тобой блинчиков или оказаться в канаве. Так понятно? Что бы ты выбрал, Ром?

Сам хотел ответ, а теперь не нравится? Смотрит сердито, варит что-то в своей голове.

– Я выбрала – тебя! И поступила бы так при любых обстоятельствах.

Санта Клеопатра, дай мне сил не зареветь и не испортить самый лучший день своей подруге.

– То есть все-таки между вами было? – океан в его глазах закипает, он ищет поддержки где-то в потолке.

– Не было! – хочется врезать ему, чтобы выбить эти мысли. – Просто поцелуй, изображающий любовь. А перед этим миллион убеждений в том, что он мне безразличен! Но какая разница, если ты все равно задаешь мне такие вопросы?

Отворачиваюсь к окну, прячу слезы. Наконец-то первая остановка. Еще чуть-чуть, и я бы выпрыгнула на ходу.

После регистрации – маленький фуршет: шампанское, закуски. Я залпом выпиваю бокал, чтобы немного расслабиться.

Ромка высматривает кого-то среди гостей, изредка улыбается, делает вид, что все нормально, но я-то чувствую. Внутри него бомба замедленного действия. Хорошо, что Никита с Кариной будут только на банкете. Надеюсь, Ромке хватит мужества не устраивать разборки у всех на виду.

– Вы можете хоть иногда улыбаться, Верон? – Лена протягивает еще один бокал и кивает в сторону Ромашки. – Ходите с кислыми минами. У нас все-таки свадьба, а не похороны!

– Прости, Ленусь… ты права! – лучезарно улыбаюсь и обнимаю ее.

– Поговорили?

Неуверенно киваю. Если это можно назвать разговором.

В дороге до банкетного зала мы снова молчим.

– Может, на время банкета объявим перемирие? – неожиданно спрашивает Ромка. – Потанцуешь сегодня со мной? Мне не очень хочется объятий всевозможных тетушек.

– Уверена, там много молоденьких красоток, у тебя будет выбор.

– А что, если я вижу только тебя?

– Значит, у тебя что-то со зрением.

Ромка усмехается:

– Да блин, Верон… ты видела, как меня пожирает глазами ведущая? Умоляю, мне нужна твоя помощь.

Я делаю вид, что сомневаюсь и думаю над его предложением.

– Хорошо, – отвечаю без особого энтузиазма.

Мне тоже неохота танцевать с подвыпившими мужьями, братьями и дальними родственниками невесты или жениха. А таких, на минуточку, собралось около пятидесяти человек.

Машина подъезжает к ресторану, а Ромка продолжает пытать своими вопросами:

– Ты что, реально удалила мой номер?

– Да, – не понимаю его удивления.

– Зачем?

– Хотела вычеркнуть тебя отовсюду.

Считаю это вполне логичным, по-другому никак не забыть. Машина тормозит у главного входа, и водитель выходит покурить.

– Да уж… – провожая его взглядом, он задумчиво трет висок. – То есть ругаться с тобой – все равно что тушить огонь бензином. Ты сразу сжигаешь мосты?

– Только когда мой парень называет меня шалавой.

– Я так не говорил.

– Говорил! Просто другими словами.

Смотрю на него с вызовом, надменно, а сама непроизвольно спускаюсь к губам. Он следит за моим взглядом и осторожной улыбкой намекает, что не против.

– Я скучаю по твоим поцелуям, Верон.

Он медленно тянется ко мне, но внезапный стук в окно рассеивает флер романтики, и я нажимаю на кнопку, опускаю стекло.

– Вас долго еще ждать? – Ленка, округлив глаза, сверлит меня, а потом переключается на Ромку. – Я понимаю, вам надо… но свадьба у нас, а не у вас!

Сашка за ее спиной молчаливо поддакивает: качает головой, жестикулирует, что пора, и показывает нам смешные пантомимы удушья о том, что с его женой лучше не спорить. Не сегодня, это точно.

– Простите! – молю глазами обоих и открываю дверь.

Ромка выходит со своей стороны.

– Что-то я уже боюсь туда идти… – приблизившись, он указывает на количество людей возле входа в ресторан: там родственники и гости, больше двадцати человек. Среди них замечаю родителей и Карину.

Пропустив жениха и невесту вперед, Ромка сгибает локоть, предлагая услуги кавалера. Его галантность подкупает. Жаль, что она не распространяется на слова.

Помедлив, соглашаюсь и внутренне досадно улыбаюсь тому, как быстро забываю обиды. Пара взглядов, касаний, осторожных слов, и ты уже не «девушка с низкой социальной ответственностью» в его устах, а истеричка, что сжигает возможные шансы на примирение.

Лену и Сашу встречают родители с караваем в руках и по традиции предлагают откусить, а после напутственных речей жених и невеста выпивают бокалы шампанского и бьют их. Осколки со звоном разлетаются в стороны, все кричат «Горько!».

Я улыбаюсь своим родителям, и мама, заметив меня рядом с Ромой, многозначительно подмигивает. Возможно, уже прикидывает бюджет на нашу с Ромкой свадьбу. Мотаю головой, даю понять, что между нами так… временно. А вот Карина сама не своя. То ли потому, что Никиты нет рядом, то ли что-то случилось.

Зайдя в здание, я отстаю от Ромки и гостей, цепляю сестру за руку:

– Карин, зависть – плохое чувство! Чего такая сердитая?

Она останавливается и растерянно смотрит в глаза, не решается что-то сказать. Потом резко выдыхает, будто в руках ее рюмка водки, и тянет меня в сторону:

– Пойдем в туалет.

– Верон! – Ромка окликает, остановившись на входе в банкетный зал.

– Подстрахуй! Я сейчас, – прошу понять и следую за Кариной.

Она постоянно оглядывается и, как шпионка на задании, изучает обстановку. Боже, столько осторожности в ее движениях! Боюсь представить, что случилось, морально готовлюсь к худшему.

В туалете эта маньячка дожидается свободную кабинку, и мы запираемся в тесной коробке.

– Да что случилось, Карин? – наблюдаю, как она, волнуясь, открывает свою маленькую сумочку из черного бисера. – Ты что, агент ЦРУ?

Пытаюсь сбить ее таинственность, ожидая, что достанет удостоверение.

– Хуже! – с этими словами она протягивает мне тест на беременность.

– Нее, я это трогать не буду… мне зачем?

– Да, дура, это не тебе. Смотри!

Прикусив нижнюю губу, она разворачивает маленькое окошко на тесте в мою сторону. На нем две полоски, и насколько я знаю – это положительный результат.

– Только не говори, что ты стырила у кого-то в институте или, куда хуже, – купила, чтобы так женить на себе Никитоса?

Она может, я знаю! Ума хватит на такие манипуляции.

– Совсем дура, не понимаешь? – Карина прислушивается к звукам в соседней кабинке и, поняв, что там никого нет, впивается ногтями в мое запястье. – Это мой! Утром сделала… у меня в сумке еще пять таких!

В ее глазах паника.

– Обалдеть! А он знает?

– Нет еще. Я с ним уже три дня не виделась, он меня избегает. – Она выбрасывает тест в урну и тянет мою руку к себе, вглядываясь в мои глаза. – Что мне делать, Верон? Мама меня убьет!

– Ну… я не знаю, если честно. Рассказать правду. Всем! Тебя же не через форточку продуло, а есть конкретный человек. Пусть как мужчина предлагает решение.

Что я могу еще сказать? Спрашивает, будто у меня своих детей семеро по лавкам, и все по залету.

– То есть Никита не придет на свадьбу? – внутри себя радуюсь тому, что не нужно будет прятать взгляд и переживать насчет возможной драки, но все равно беспокоюсь за Карину.

Она пожимает плечами.

– Одно не пойму, вы что, не предохранялись? – стараюсь не осуждать сестру, а пытаюсь понять, откуда у нее такая беспечность. – Я, конечно, не специалист в этом вопросе, но…

– Я жду от тебя поддержки, а не осуждения! Что мне делать?

– Расскажи ему, посмотри на реакцию… а там решите… что-нибудь.

Хотя могу предугадать его реакцию – это не я и ребенок не мой, попробуй докажи!

– В любом случае я буду рядом, Карин. И родители, думаю, тебя поддержат.

Как мне еще ее подбодрить? Сказать, чтобы послала его подальше и одна воспитывала ребенка? Или что ему плевать на нее. Пусть поступает как мужчина и женится! Хотя это худший вариант – жить с человеком, который тебя не любит.

– Все с тобой ясно!

Она недовольно фыркает и складывает руки на груди.

– Что ясно, Карин? А что я должна сказать? Может, всем скажем, что я беременна… как мне еще тебя поддержать?

Ищу в ее глазах здравый смысл.

– Верон, ты здесь? – слышу тревожный голос невесты.

– Да! – отвечаю и обнимаю сестру. – Все будет хорошо, – шепчу ей и выхожу из кабинки.

– Верон, это несерьезно! Свадьба в разгаре, а свидетельницы нет на месте.

Лена берет меня за руку и тянет к гостям в основной зал. Похоже, я сегодня нарасхват. Карина своей новостью сразила наповал, теперь ни о чем другом и думать не могу. А если Никита и правда отречется от всего и сбежит? С одной стороны, это даже хорошо и, как ни странно, для всех. А с другой – у ребенка должен быть отец, хотя бы на бумаге.

В банкетном зале праздник в полном разгаре: музыка, конкурсы, тамада развлекает гостей. Ромка постоянно на меня отвлекается, как будто больше некуда смотреть. Я мыслями в другом месте, а взглядом то на родителях, то на бледной Карине, которая постоянно что-то пишет в телефоне.

Нас с Ромкой все время вытягивают на конкурсы – ни поесть, ни отдохнуть. Задания ужасно пошлые, заставляют краснеть всех, кто их выполняет, но публике нравится.

Если у меня будет свадьба, то я предпочту обойтись фуршетом в ЗАГСе и улететь в закат, в свадебное путешествие.

Из трезвых на банкете только я и беременная Карина. Ромка тоже держится, но я не слежу, сколько он пьет. В любом случае путь от стола к выходу из банкетного зала он проходит без колебаний. Весь вечер он максимально сдержан: только взгляды и необходимые касания во время конкурсов.

Санта Клеопатра!

Хорошо, что они закончились, и все, что остается – есть, пить и танцевать. Но мне уже не до веселья, очень хочется домой. Ромка зовет на обещанный танец. Оставив пиджак на спинке стула, он берет меня за руку и ведет ближе к центру.

– Устала? – он наклоняется, положив руку на талию.

– Угу, – забыв про нашу ссору, кладу голову ему на грудь. – Разбуди меня через пару часиков, когда все закончится, – устало вздыхаю, стараюсь двигаться в такт.

Я не чувствую трепет, нет смущения – только усталость, эмоциональная и физическая.

– Еще немного. Насколько знаю: тосты, танцы, подарки и по домам.

– Я не умею говорить тосты. Обязательно ляпну что-то не то!

– Я тоже надеюсь, что меня пронесет. – Ромка смеется. – А что с Кариной? Грустная весь вечер, – он спрашивает, когда оказывается напротив нее.

– Беременная! – вздыхая, выдаю правду за шутку, но Ромка, похоже, принимает всерьез, потому останавливается и удивленно вскидывает брови.

– Да шучу! Чего так смотришь? Просто она не в настроении, – пытаюсь реабилитироваться.

– А где этот?.. Думал, он приглашен.

– Приглашен, но почему-то не пришел.

– Ты же не ждешь?

Он продолжает вести, а я останавливаю движение, смотрю внимательно ему в глаза:

– Рома, ты дурак или притворяешься?

Он несмело улыбается:

– Наверное, дурак.

– Все! Потанцевали! Я хочу на свежий воздух, – отстраняюсь от него.

Карина куда-то исчезла, мамы тоже нет.

Папа, изрядно выпивший, флиртует с некой дамой в аляпистом платье из пайеток. Заметив меня, он строит серьезное лицо, как будто это не флирт, а деловая встреча. Чувствую, вечером будет снова скандал!

Ромка идет к пиджаку взять сигареты, а я, не дожидаясь, спешу на улицу.

Выхожу на свежий воздух, вдыхаю полной грудью вечернюю прохладу. В стороне от главного входа, за углом здания, слышны голоса: мамы, Никиты и Карины. Они громко выясняют отношения. Градус алкоголя в крови мамы и, возможно, в Никите тоже так накаляет обстановку, что, кажется, их разборки слушают все – гости курят молча и слишком задумчиво. Оглядевшись, я спешу на голоса.

Карина мечется от мамы к Никите и не решается влезть в их бурный диалог:

– Я вообще не уверен, что это мой ребенок, теть Свет! – заплетающимся языком уверяет Никита.

– То есть встречаться с моей дочерью – это ты! А как брать ответственность, так не ты? Тебя разве так Вовка воспитывал? Будь мужиком! – не менее развязно парирует мама.

– Я вообще Веронику люблю! И она меня! Если и женюсь, то только на ней. Ребенка, ладно, признаю, без проблем, но жениться на Карине не буду!

Охренеть! Он совсем страх потерял? Спешу влезть, пока не случилась катастрофа:

– Мам, не верь ему!

– О, заяц! – Никита расплывается в пьяной улыбке и, раскинув руки, лезет обниматься, но я отталкиваю его от себя. – Верон, давай, скажи им всю правду про нас!

Что за ерунду он несет?

Мама прожигает меня искрами. Карина тоже готова наброситься, дышит, как бык, растопырив ноздри.

– Ты совсем какую правду? – озираясь на них, отталкиваю сумасшедшего. – Давайте дома обо всем поговорим? Мам, не верь, он же неадекватен!

– Правду про наш секс в машине, про наши поцелуи, что мы любим друг друга!

Глаза мамы и Карины округляются, а я, потеряв дар речи, стою с открытым ртом.

– Ты вообще стукнутый?! Иди проспись! – вместо матов кручу пальцем у виска и с Никиты перевожу взгляд на маму. – Мам, не верь, пожалуйста, он все врет!

Но та хватает меня за руку и тянет к главному входу. Проходим быстрым шагом мимо гостей. Встречаемся с Ромкой взглядами. Смешавшись с гостями, он, насупившись, отводит глаза в сторону. Оборачиваюсь напоследок, посмотреть, куда он смотрит, и вижу, что Карина с Никитой следуют за нами.

Чувствую себя героиней немого кино, и возникают титры в голове под тревожные звуки пианино: «Это позор! Дочь не оправдала доверия!»

Санта Клеопатра, пусть все скорее закончится! Но если мама сейчас увидит отца с той теткой, то всех нас ждет ядерный взрыв.

Хорошо, что жених с невестой устали и вообще не следят за тем, что происходит вокруг.

– Мам, мы куда? – пытаюсь ее остановить, предотвратить катастрофу.

– Туда, где можно поговорить.

Не нравится мне ее тон. Я такой уже слышала. Как раз после того, как ей пожаловалась Карина на Восьмое марта. Выдыхаю тяжело маме в спину и от нее не отстаю. Она подходит к официантке и спрашивает, где можно уединиться. Та указывает на дверь освободившегося банкетного зала.

Могла бы и соврать, что нет таких мест.

– Мам, а мы можем дома обо всем поговорить? – пытаюсь сменить ее фокус на что-то другое. – Свадьба все-таки. Сейчас не самый подходящий момент!

– Самый что ни на есть подходящий! Потом я не смогу.

Она открывает дверь, впускает меня внутрь и плотно закрывает.

Банкетный зал небольшой, на восемь человек, но даже в этом маленьком пространстве я чувствую себя крохотной песчинкой.

Выхода из моего положения, кажется, не существует, но я все-таки надеюсь, что мама будет на моей стороне и просто позвала перемыть Никите кости. Хотя я до сих пор считаю, что здесь неподходящее место. Возможно, алкоголь имеет какое-то влияние на восприятие реальности.

Поэтому начинаю с нападения:

– Мама, он все придумал!

– Разве возможно такое придумать? Я вас так воспитывала? Одна беременная, другая меняет парней как перчатки. Вы совсем с ума посходили?

– Мам, я никого не меняю! Никита меня преследует. Он – маньяк! Прохода не дает и ничего не понимает! У него проблемы с головой, разве не видишь?

– «Сучка не захочет, кобель не вскочит» – знаешь такую поговорку?

Мама прожигает меня взглядом, мол, я совсем безнадежна и это ничем не исправить.

– Мам, да я Ромку люблю, давно и бесповоротно! Мне вообще никто не нужен! – уже не могу воспринимать ее слова и взгляды спокойно, повышаю голос. – Карина беременна от Никиты, а не я! А ты веришь ему, а не мне! Но у меня никого никогда не было! Я клянусь!

– Я буду разводиться с отцом, – внезапно заявляет мама, будто до этого я говорила сама с собой.

Просто вечер сюрпризов!

Это неожиданно, но вспоминая папин флирт, я маму понимаю. И, возможно, это лучший выход для них, чем вечные скандалы.

– Хорошо, – говорю так спокойно, насколько могу.

– Хорошо?

Мой ответ ее серьезно удивляет, мама будто теряется в пространстве. Наверное, я должна была ответить как-то иначе?

Рассеянным взглядом она скользит по моему лицу:

– Просто хорошо? Тебе абсолютно безразлично почему?

Устав стоять, мама выдвигает стул из-за стола. Она садится на край, опускает локоть на стол и, подперев ладонью голову, пальцем указывает на место рядом:

– Сядь.

Послушно сажусь, ожидая, что разговор будет долгим.

– Конечно, не все равно, мам! – оправдываюсь, потому что это правда, но разрываться на части я больше не хочу.

– Мам… мама, мам… – ее глаза внезапно застилают слезы, а голос пронзает усталость и горечь. – А я не могу так больше!

Мама словно копила их всю жизнь, а теперь они вырвались наружу. Только не понимаю, в какой именно момент я вдруг стала для нее плохая.

– Я стараюсь, Верон, правда… но не могу!

Стерев с щек слезы, мама глубоко вздыхает, изображает улыбку и смотрит с жалостью в глазах. Разве не я должна ее жалеть?

Но мама продолжает:

– Я не могу заставить себя любить тебя так же, как Карину. Не получается. Прости!

А я не могу больше не плакать:

– Мам, все, что Никита сказал, – это неправда!

Не понимаю, как еще ей объяснить, что я – не такая. Что меня можно любить.

– Я про твоего отца, – мама прерывает мои дальнейшие попытки оправдаться. – Когда он смотрит на других баб, я не могу. Я сразу вспоминаю тебя. Тебя!

Теперь в ее взгляде сверкает капелька презрения. Видно, что она все еще не может решиться на важный разговор, а то, что было до – совсем не важно. Но я догадываюсь, о чем он будет – о том самом прошлом, которое нельзя простить. И, видимо, не только отцу, но и мне тоже.

Ищу в себе мужество принять правду спокойно. Уверена, маме тяжелее.

– Я из детского дома, да? – помогаю вопросом.

Наверное, если бы она курила, то сейчас бы выкуривала сигарету одну за другой, и я вместе с ней. Так страшно мне никогда еще не было.

– Нет, – мама мотает головой и протяжно выдыхает, собирается с мыслями. – Когда я была беременна Кариной, твой отец загулял. Все мужики так делают. Но тихо. А твой отец… – она замолчала. – Твой отец загулял с моей лучшей подругой, – мама усмехается куда-то в пустоту и переводит взгляд на меня. – Я ничего не знала. Просто лучшая подруга внезапно перестала общаться со мной.

Мама стирает с щек змейки слез и, шмыгнув носом, продолжает. А я внимательно слушаю. Наверное, именно так себя чувствуют психологи – отстраненно впитывают чужую боль.

– Я подумала, что со мной просто стало неинтересно. Кто захочет обсуждать круговорот пеленок и прочие моменты материнской жизни?

Мама тяжело выдыхает, ищет поддержку где-то в потолке:

– Боже, я думала, это просто… говорить правду, – она снова смотрит на меня. – А потом он приводит тебя и говорит, что ты его дочь, от нее. А я смотрю на тебя – копия Танька! Глаза только твоего отца, – она улыбается, но с грустью. – Карине было уже три года, тебе два.

– А?.. – мне сложно кого-то другого назвать мамой.

– Сгорела, – мама подтверждает свои слова короткими кивками. – Заживо… вместе с родителями. Тебя успели вытащить. Возможно, они тогда что-то отмечали… крепко спали.

– Это ужасно… – я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но кроме детских ночных кошмаров с огнем, ничего не приходит в голову.

– Да… ужасная смерть, – видно, что мама уже хочет прекратить разговор, чтобы не слышать моих вопросов. – Мы решили тебя оставить себе. Семья все-таки лучше, чем детский дом. Я старалась, Верон, правда! Но чем ты старше, тем труднее. Ты можешь называть меня мама, но не требуй от меня большего! Прошу! Я всегда выберу Карину.

Глядя в глаза, она опускает ладонь на мое колено и, похлопав пару раз, ищет в моем лице понимание. Наверное, я должна сейчас вовсю рыдать и ненавидеть ее за правду, но не могу. А может, просто устала.

Или это обычный шок, и осознание придет немного позже.

Я смотрю на нее так же, как и раньше. Для меня ничего не изменилось.

Она – моя мама, и я ее все так же сильно люблю.

В наш немой разговор врывается Карина. Заполошная, она распахивает дверь:

– Нашла вас. Они сейчас друг друга убьют! И отца тоже. – Карина влетает в банкетный зал и хватает маму за руку. – Верона, угомони своего Ромку! Он совсем с катушек слетел!

– Ты только туда не лезь! – опомнившись, мама обращается к Карине и срывается с места, а я продолжаю смотреть в пустоту.

Завтра она протрезвеет и, вероятно, пожалеет о том, что рассказала. Или наоборот. И как мне там жить после этого? Может, собрать вещи и уехать к папиной ба?

Я словно тормоз или медленный газ, неторопливо захожу в банкетный зал. Похоже, сегодня все решили размять кулаки.

Летают люди, пуговицы, брызги крови.

Типичная свадьба?

Охрана ресторана пытается разнять заведенных мужчин.

Заметив мое появление, Ромка выпрямляется, улыбается разбитой губой, но тут же его сносит Никита и валит на стол.

Совсем не впечатляет это кино.

На фоне маминых признаний здесь творится какой-то странный андеграунд. И я смотрю его только потому, что смотреть больше нечего, ничего не показывают: мешанина из людей, где кто – попробуй разобрать.

Я выбираю на тумбе персонала две открытых, но не тронутых бутылки вина и спокойно, не торопясь, под визги женщин и крики мужчин, покидаю это злачное место.

Жениха и невесты нет.

«Драка на свадьбе – хорошая примета» – говорили они, а сами слиняли. Молодцы!

Я вот тоже!

Я – крепкий орешек, Рембо в джунглях, а позади меня взрыв бензовоза. В моих руках две токсичных гранаты. Если они не убьют меня, то хотя бы заглушат мысли.

Выхожу из здания ресторана, и во мне возникает непреодолимое желание найти фотографию той, кого не помню. Той, кто меня родила. Должна остаться хоть одна, где обе мамы вместе, раз они были лучшими подругами. Если, конечно, моя мама, мама Света, не как я – сжигает сразу все мосты. Тогда хоть в этом мы с ней можем быть похожи.

Бреду по парковке в поисках такси. Нужный мне автомобиль моргает фарами. Водитель, видимо поняв, что я ищу его, подъезжает. Называю адрес, и мужчина, глянув на открытые бутылки, согласно кивает, но просит ничего не разлить в салоне. Обещаю и сажусь на заднее сидение, хлопаю дверью.

Все, я в домике!

Протяжно выдыхаю, наблюдая в окно, как уменьшается здание ресторана, когда мы выезжаем с парковки. В салоне играет грустная иностранная песня, и я прошу водителя сделать музыку так громко, насколько ему приемлемо. И когда он выполняет просьбу, прибавляет звук – только тогда я разрешаю себе плакать.

Прижавшись к дверце и захлебываясь слезами, я беззвучно вою, глядя, как за окном меняются картинки. Разбавляю слезы кислым вином. Пью, пытаясь не разлить и хоть что-то вспомнить. Вспомнить тот день, когда появилась я. Но увы, ничего! И это добавляет моей ситуации драматизма.

Я больше не стесняюсь – реву в голос под грустную музыку в салоне. Водитель обращает на меня внимание и убавляет звук. Не отвлекаясь от дороги, он роется в боковом кармашке водительской двери, а затем протягивает мне маленькую упаковку салфеток.

Обнимая бутылки, я беру пачку и благодарно киваю, глядя ему в глаза в зеркале заднего вида.

– У вас что-то случилось? Я могу вам чем-то помочь? – мужчина спрашивает, вскользь обернувшись.

– Ничем, – всхлипывая, пытаюсь успокоиться и, вытянув из упаковки салфетку, стираю влагу под носом. – Просто отвезите меня домой.

Прошу, но потом понимаю, что дома-то у меня больше нет.

Я там лишняя!

– Отвезите, пожалуйста, по другому адресу, – хлюпая носом, называю водителю Ромкин, его бара.

Теперь я понимаю фразу: «Пьяному – море по колено». Во мне красное сухое, вокруг темень, и одноглазый фонарь скрипит на ветру. Деревья старого парка бросают на асфальт кривые тени, но мне совсем не страшно, а может, просто все равно.

Сижу на корточках у Ромкиной квартиры, что у бара, опираюсь спиной о дверь, настойчиво заливаю в себя противное вино. Я без ключей, остались там, у родителей. И мне настолько все равно на то, что будет дальше, что даже приближающийся мужской силуэт меня совсем не пугает. Наверное, посетитель бара зашел за угол справить нужду.

Но нет. Он идет ко мне.

Немного выпрямляюсь и делаю еще один глоток из бутылки, пытаюсь разглядеть силуэт в полумраке.

О! Ромка!

Он подходит, а я растекаюсь в улыбке и пытаюсь подняться, но ноги ужасно затекли.

– А ты чего здесь, такая красивая? – это он про мое состояние, а не внешность.

Ромка протягивает руку и помогает встать. Его рубашка нараспашку, совсем без пуговиц, обнажает торс. Смотрю на него, так и хочется коснуться.

Вот не надо меня совращать так нагло!

– Ну… ты сказал, если мне некуда будет идти, то могу прийти сюда, – язык совсем не слушается, зараза. – Та-дам! Я тут.

Улыбаюсь во весь рот, как Лилу с мультипассом.

– Ну, тогда заходи! – он достает из пиджака ключи и открывает дверь.

– Я могла бы, конечно, переночевать в парке на лавочке… – лепечу, послушно протискиваясь между ним и дверью внутрь. – Но по поселку ходит эбисибинист! – говорю полушепотом, вдруг тот услышит.

– Кто? – Ромка усмехается, прислушиваясь и пытаясь разобрать слово.

– Эксбисибист! – пытаюсь повторить по слогам, но выходит так же.

– Эксгибиционист? – теперь он, не стесняясь, громко смеется.

– Что ты смеешься? Подумаешь, неправильно назвала. Я только недавно научилась говорить «член», но видеть его еще раз – сорян!

Я протягиваю Ромке наполовину пустую бутылку и, шатаясь, снимаю босоножки.

– И не смей мне предлагать мороженое, а то меня стошнит!

– Окей! – Ромка делает вид, что понимает, о чем я, а сам еле сдерживает улыбку.

– Ром, тебе не кажется, что какая-то хрень происходит?

Тяжело вздохнув, взглядом ищу эту самую хрень вокруг и натыкаюсь на новый диван. Удивленно вскидываю бровь и перевожу взгляд на Ромку, а он кивает.

– А где твой пукающий крокодил?

– Выкинул.

– Да ты что?

Не дожидаясь приглашения потрогать, я подхожу и глажу обновку. Мягонький.

– Вот это я понимаю! Диван для любви! Мягкий, уютный, а не тот…

Я сажусь на него и указываю на бутылку вина в Ромкиных руках. Он усмехается, лениво достает бокал, наливает и, сняв пиджак с надорванными рукавами, подходит ко мне.

Ромка протягивает бокал, а я смотрю на его слегка загорелый торс, выглядывающий из-под рубашки.

– Всех победил? – касаясь краев на месте оторванных пуговиц, спрашиваю и поднимаю взгляд.

– Тех, кого нужно.

Рома садится рядом, а я делаю глоток вина, которое уже не лезет. Язык от него вязкий и сухой:

– Знаешь, что самое страшное во всем этом? – грустно улыбаюсь и размякшим взглядом смотрю ему в глаза.

– Что?

– Никита – единственный, кто меня любит и кто готов говорить об этом открыто, – я устало вздыхаю. – Хоть и такой уродской любовью!

Глянув на Ромку в поисках поддержки, хочу снова отпить, но он забирает бокал.

– Мне кажется, тебе достаточно, Верон.

Он ставит его на пол, а я несмело улыбаюсь такой неуклюжей заботе.

– Я сейчас какую-то ерунду буду нести, но ты пообещай, что завтра сделаешь вид, что ты ничего не помнишь? – поднимаю правую ладонь. – Клянись!

Рома смеется, поглядывая на мою руку.

– Это слишком серьезно, Ром! Клянись!

Настаиваю, а он одобрительно моргает и поднимает руку.

Но вместо ерунды я встаю к нему спиной.

– Расстегни молнию, пожалуйста, – собрав волосы, перекидываю на плечо. – Можно, я пойду помоюсь? Не могу… хочу смыть этот день к чертовой матери! Матери…

Ромка встает, касается пальцами замка и неторопливо ведет бегунок вниз. Кожей чувствую его дыхание, как пальцы касаются спины, и, ощутив свободу, стягиваю бретельки с плеч. Платье остается на полу, а я, пытаясь держать равновесие, на цыпочках крадусь до ванной.

– Дашь свою футболку? – не оборачиваясь, прошу и захожу внутрь.

– А что за ерунда-то? – слышу Ромкин неуверенный смешок в спину.

На полке из арсенала гелей я выбираю аромат карамели с апельсином и, включив воду погорячее, снимаю трусики, встаю под водопад. Закрыв глаза, задерживаю дыхание. Капли бьют в лицо. Еще немного, и снимаю лейку, сажусь на дно ванны, поджав ноги.

Слезы, смешиваясь с водой, сами льются и греют мое тело в области сердца. А я, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, пою в лейку, словно в микрофон:

– Энд аи-яй вил олвейс лов ю. У-у-у. Вил олвейс лав ю, – завываю.

Уитни из меня явно не очень, потому что на мои тоскливые вопли приходит Ромка. Понимаю это, когда чувствую его взгляд. Открываю глаза. Он сидит на полу, облокотившись о ванну, и смотрит, сочувствуя, наверное, своим ушам.

Я сильнее прижимаю ноги к груди и в шутку направляю лейку в Ромкину сторону. Он не успевает отпрыгнуть, поэтому, округлив от удивления глаза, вытирает ладонями мокрое лицо, убирает волосы.

– Я вообще-то голая. Вообще!

– Что за жалостная песня, Верон? – он застенчиво смеется и поднимается с пола, собирается уходить. – Футболка на тумбе, и чистое полотенце там же.

– А ты знаешь, что Рома – это Рим по-итальянски?

Останавливаю его у выхода. Рома оборачивается и слушает с интересом, стараясь смотреть только в глаза, но взгляд его то и дело опускается ниже.

Пофиг!

– А Верона… тоже город такой. На севере.

Он кивает, понимает, о чем я.

– А ты на юге. Может, поэтому меня тянет к тебе. Потому что люблю быть там, где тепло, – вздыхаю, и глаза предательски слезятся. – А знаешь, какое расстояние от тебя до меня?

– Пару шагов? – он осторожно улыбается.

– Нет! От Рима до Вероны?

Рома вскидывает в вопросе брови, ожидает ответ.

– Пятьсот два километра! Представляешь? Именно столько сейчас между нами, хотя ты стоишь так близко, – пронзаю его влажным взглядом, улыбаясь сквозь слезы. – Ты такой красивый, но такой дурак! Вообще не видишь, что я тебя люблю! Давно и сильно!

Ромка опускает взгляд и порционно выдыхает, будто он давно ждал этих слов от меня и вдруг случилось чудо.

– Давай, вылезай! – он берет с тумбы полотенце и снова подходит, протягивает. – Я не смотрю, можешь не стесняться.

Он встает спиной, а сам подглядывает в зеркало, я же вижу.

Ну и ладно! Обернувшись полотенцем, я касаюсь его спины, обнимаю шею мокрыми руками.

– Будешь проверять, шалава я или нет? А если ты ошибся?

Он размыкает мои руки и поворачивается, смотрит внимательно в глаза и берет меня, замотанную как гусеницу, в охапку. Вынув из ванны, он, как ребенка, несет меня в комнату, опускает на разложенный диван.

– Полежи, я сделаю тебе кофе. – Ромка направляется к шкафу.

Что-то меня окончательно разморило от его заботы:

– Ti voglio molto bene, Roma![43] – улыбаюсь, закрывая глаза.

Чувствую, как меня накрывает что-то теплое и воздушное, и слышу Ромкин голос где-то далеко:

– Ti voglio molto bene, Verona![44]

Поворачиваюсь на бок, но вместо предполагаемой подушки под рукой… Открываю глаза. Ромка?

Я прикрыта, а он спит на боку. Ну, хоть не голый, а вот я… А что я? Приподнимаю покрывало, чтобы проверить свои подозрения.

Голая! Так и есть!

– Санта Клеопатра! – выдыхаю дрожащим голосом еле слышно. – Да как так, блин?

Все должно было быть не так! А в трезвом уме и твердой памяти! Красиво!

Сколько раз говорила, что алкоголь к добру не приводит…

Поворачиваюсь на спину и выдыхаю гнев в потолок, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Так, без паники!

Если ничего не помнишь, это же не считается?

Главное, чтоб не как у Карины…

Ладно! Бежим, Верон, отсюда!

Плотнее затянув покрывало, я аккуратно пытаюсь перелезть через спящего Ромку.

– Сбегаешь? – он неожиданно переворачивается на спину и закидывает руки за голову, а я замираю над ногами.

– Угу, – вскользь глянув на его довольное лицо, продолжаю побег.

– Верон, я видел тебя всю! Ты – настоящее произведение искусства. Можешь не кутаться.

– Ну, знаешь… видел и видел!

И все-таки останавливаюсь посреди комнаты, не могу его не спросить:

– Ром?

Он делает серьезное лицо и в вопросе вскидывает брови.

– Мы… это?.. Я голая!

Важно кивнув, Ромка многозначительно смыкает веки и запускает во мне отчаянье.

– Ну, вообще, пипец! Что я внукам скажу, когда спросят? Не помню, мелкие, я была в опилки? – нервно выдыхаю в поток. – Санта Клеопатра!

Перевожу взгляд на Ромку.

Потягиваясь, он садится и равнодушно наблюдает за моей паникой.

– А ты чего такой довольный? – готова пощечиной стереть его спокойствие.

Но Ромка лишь загадочно пожимает плечами. Конечно, ему классно, он-то помнит, как все было.

– И как?

– Что как?

– Как тебе совести хватило воспользоваться моей нетрезвостью? Напомни хоть какой-то момент, – распиливаю взглядом его на кусочки. – Потому что я не помню ни-че-го!

– Не! Было круто, Верон! – он щурится, будто вспоминает. – Сперва ты была, как бы помягче сказать… бревном! Каталась с одного края дивана на другой, потому что не могла уснуть и тебя мучили вертолеты. Потом тебя рвало… раза три, вроде. А потом ты наконец уснула. Все было круто, Верон! То есть ничего не было.

Он потирает лицо, прогоняя остатки сна, и наблюдает за моей реакцией. Сдержанная Ромкина улыбка сперва становится одиночным смешком, но какие-то секунды – и он смеётся:

– Ты пьяненькая, конечно, секси, но прости, Верон…

Моргаю, глазею на него, как на сумасшедшего, и в потугах пытаюсь вспомнить всю хронологию вчерашних событий.

Голова вообще не работает. А Ромка наконец успокаивается, потому что мне вообще не смешно.

Мне стыдно!

– Там в ванной футболка. И щетка новая.

Наверное, от меня разит перегаром.

Блин. Позорище.

Сбегаю в ванную.

О май гад!

Санта Клеопатра!

Я – панда в крапинку.

Надеваю футболку, чищу зубы, озираясь на дверь, и смываю с лица весь позор. Пальцами расправляю волосы.

Вроде нормально, только крапинка на щеках, как веснушки. Всегда хотела посмотреть, как мне с ними. Газпром. Мечты сбываются.

А где мои?.. Блин, он их в стирку кинул.

Точно позорище!

Вытаскиваю трусики, быстро стираю и прячу в уголок на сушилку.

Из комнаты слышен аромат свежесваренного кофе.

Придется его пить голопопой… Санта Клеопатра!

Выхожу, сложив руки на груди, и прячу достояние России.

Хорошо, что Ромкины футболки скрывают все, что нужно.

Сам он занят бутербродами, режет колбасу за стойкой. С голым торсом, но в трико – и я замираю от этого чудесного вида. Это Ромка – шедевр! С меня если бы и писали картину, то только Пикассо, и называлась бы она «Женщина, потерявшая скромность и лицо».

Вздохнув, уверенно убираю руки, распрямляю спину – раз Ромка видел меня всю, то какой смысл стесняться. Он оборачивается и, закинув кухонное полотенце на плечо, зависает. Опускает взгляд с моего лица ниже, на грудь. Проследив за ним, вижу у себя два маленьких выпирающих бугорка, натягивающих ткань футболки. Остаюсь невозмутимой.

Сам сказал, что могу не прятаться!

Но брови Ромки удивленно ползут вверх и тянут за собой идиотскую улыбку. Еще мгновение, и он делает серьезное лицо:

– Я… это… наверное… Тоже пойду… умоюсь! – вскользь улыбнувшись, он указывает в сторону ванной, но продолжает стоять, прямо статуя Микеланджело.

Киваю, будто я вообще не при делах, а он все равно не шевелится.

– Ну иди! Я доделаю, – смотрю на бутерброды и пожимаю плечами.

– Угу.

Не глядя больше в глаза, Ромка скрывается за дверью ванной.

Блин, сейчас увидит мои трусики на сушилке и вообще сойдет с ума от своих фантазий. Почему мои мысли об этом так заводят?!

Я словно сжатая пружина, натянутая тетива.

Режу колбасу и пытаюсь сосредоточиться на бутербродах, но мысли… Осознание факта, что я была голая рядом с Ромой на одной кровати, а он даже не притронулся, – напрочь сносит крышу!

Я бы не упустила такую возможность, затискала бы его до смерти!

Кладу нож на стол и на автомате мою руки, все время поглядываю на дверь, за которой Ромка и шумит вода. Подхожу и прислушиваюсь. Хочу зайти, но не решаюсь.

Может, я уже готова?

Вчера было рано, завтра будет поздно… надо сейчас.

Прямо сейчас!

Открываю резко дверь.

Ромка в растерянности, не знает, чего от меня ожидать. Он выключает воду и внимательно, со шпионским прищуром, смотрит в глаза:

– Верон?

– Да-а…

Боже! Чувствую себя хищником, загнавшим жертву в угол, и это чертовски заводит. Точно ночью ничего не было? Тогда откуда во мне это все: непреодолимое желание коснуться Ромы и плотное, тягучее тепло внизу моего живота. Везувий у подножия Помпеи, Везувий у подножия Вероны…

Санта Клеопатра!

Приближаюсь так близко, как ни к кому и никогда. Завороженная обнаженным мужским торсом, пальцами касаюсь его груди. Осторожно рисую узоры ее рельефа: ключица, плечо, предплечье.

А он нормально так подкачался! Ходил в спортзал каждый вечер?

Точно статуя Давида, Ромка замирает и почти не дышит. Лишь следит за моей мимикой.

Поднимаю изучающий взгляд и с трепетом смотрю ему в глаза:

– Я хочу тебя по-настоящему! – произношу на выдохе.

Легкие горят, сжимаются. Хочется дышать! Вдыхать его!

Всего! Чего же ты ждешь?

Дышу часто и так близко. Сквозь ткань своей грудью осязаю Ромкину кожу. А он… это он! Чувствую его желание, и мне совсем не стыдно.

Прижимаюсь ближе, встаю на носочки и, обхватив руками шею, касаюсь губ. Ромка, не выдержав, уже бесцеремонно скользит по моей спине, ягодицам, стягивает с меня футболку.

Он – шестирукий Шива. Кажется, руки везде. Их много. Изучают, ласкают, заставляют дрожать. И губы… поцелуи с привкусом крови, вчерашняя драка оставила след. Подставляю шею, ключицы, упругую грудь.

Санта Клеопатра!

Я сейчас взорвусь на миллионы сверхновых!

Сама не понимаю как, но мы уже на диване. Рома останавливается, ищет в глазах согласие.

Я готова, но…

– Мне страшно, Ром! – нервно простонав, утопаю в синем, океанском взгляде.

Рома осторожно улыбается:

– Я здесь, Верон. Ты, главное, дыши.

Я испуганно смотрю в глаза, киваю и дышу так часто, будто у меня начались схватки. Ромка старается быть серьезным, но, глядя на мой ответственный подход к делу, он задерживает взгляд на губах и сам улыбается шире.

– Просто дыши, Верон. Как обычно.

– Угу.

Ромка лезет под подушку и достает фольгированный квадратик. Он знал, что я сдамся?

– В обморок не упадешь? – поглядывая на меня, Ромка вскрывает упаковку.

Лицо горит от смущения. Прикрываю глаза рукой и стараюсь не подглядывать, но жутко любопытно. Еще мгновение, и Ромка нависает надо мной.

Я чувствую его! Там, между моих ног.

– Боги, какая ты у меня красивая, – он смотрит с невероятной нежностью, будто я хрупкий цветок и от обычного взгляда рассыплюсь. – Знаю, сложно, но попробуй ни о чем не думать и просто мне доверься.

Легкая улыбка остается на его губах, прежде чем я закрываю глаза.

Ромкины поцелуи помогают расслабиться. Горячее дыхание, чередуясь с прикосновениями, исследует каждый миллиметр моего тела: шею, грудь, живот, запуская во мне волны мурашек и сладкую истому. Только когда Ромка спускается ниже, от удивления открываю глаза. Его лицо снова оказывается передо мной, а губы заглушают внезапный страх долгим, проникновенным поцелуем.

Как Везувий сжег дотла Помпеи, Рома обжигающей лавой осторожно проникает в меня. Мощнее толчок, и я вскрикиваю. Ромка замирает, будто боль причинил не мне, а себе, с тревогой следит за моей реакцией. Заглядывает мне в глаза. А я в его.

Мне все еще страшно. Внутри меня все жжет. Рома дышит так часто, но не шевелится, будто ждет от меня чего-то, а я не знаю чего.

– Все хорошо? – он осторожно спрашивает, ищет в моих глазах поддержку.

Неуверенно киваю в ответ.

– Не останавливайся, – ожидая продолжения, я с трепетом смотрю в ответ. – Пожалуйста.

Вскользь улыбнувшись на мою просьбу, Ромка, словно вор в музее, движется медленно, осторожно.

– Тебе приятно? – он шепчет в губы и целует.

Не то чтобы прямо сразу «Вау!», и я в раю. Но чувствуя Ромкино волнение, без колебаний шепчу в ответ – «очень». Его ласковая улыбка успокаивает, как ромашка, придает мне уверенность в том, что страшное осталось позади. Немного расслабляюсь, позволяю Ромке тоже не думать ни о чем. Его осторожные поцелуи становятся страстнее, и я отдаюсь им с тем же рвением. Болезненные ощущения сменяются приятными, теплом разливаясь по телу. Прикрываю глаза, хочу запомнить их.

Обняв Ромку ногами, принимаю его полностью… и телом, и душой… двигаюсь ему навстречу. Он издает протяжный выдох и становится намного смелее.

– Ти вольо мольто бене, Рома! – не успеваю подумать, а губы сами кричат вслед наслаждению. Взрываюсь на миллиарды звезд! Впиваюсь пальцами ему в спину, чтобы совсем не раствориться. Рома прижимает меня, и я принимаю на себя девятый вал, тону в океане.

В момент пика мой Рим совсем не похож на чайку.

Мой Рим похож на льва!

Не знаю, почему Ленка говорила, что в первый раз помнить нечего? И совсем это не смертельно. Хотя в каком-то фильме о Средневековье оргазм называли маленькой смертью. Может, подруга просто не любила в тот момент? Но я-то да! Я помню все: каждый взгляд, поцелуй, дыхание, малейшее колебание воздуха.

Лежим с моим мужчиной в обнимку и молчим, и я смотрю на любимый мужской подбородок. Рома старательно сдерживает довольную улыбку. Пальцами касаюсь его груди, обвожу рельеф – он от этого вздрагивает и покрывается мурашками. Улыбаюсь в ответ на магию прикосновений и прижимаюсь щекой, слушаю непрерывный бит Ромкиного сердца.

И тут я вспоминаю один момент, вчера. Отстранившись, смотрю на своего мужчину взглядом детектива:

– Ром, ты что, знаешь итальянский?

Он открывает глаза.

– С чего ты решила?

– Ты мне вчера что-то говорил.

– Да, говорил. Что я тебя очень люблю.

Он смотрит внимательно в глаза и несмело улыбается.

Точно!

Ти вольо мольто бене…

Стоп!

– Повтори, – неуверенно улыбаюсь в ответ, а сама готова наброситься на него, расцеловать.

– Я. Тебя. Очень люблю, – Ромка скользит взглядом по моему лицу. – Но, вообще, ты права. Немного знаю. Несколько раз гонял туда с сестрой по работе.

Какое-то странное чувство застревает внутри, что Ромка это…

Нет!

Вряд ли Ромка – это Фабио. Но эти разговоры на ломаном русском…

Бред!

Даже спрашивать не буду.

– То есть тогда, в подъезде, ты понимал, что я говорю?

– Ты про ветчину и абракадабру из слов? – Он смеется и заражает меня воспоминаниями. – Это было очень смешно, Верон, но я дотерпел до квартиры.

– Знал бы ты, как я волновалась и боялась, что снова грохнусь на тебя, – хихикаю и щипаю Ромку, чтобы не расслаблялся. А после приподнимаюсь и внимательно смотрю ему в глаза. – Смотри, что я сейчас сделаю.

Я забираю у Ромки покрывало и, кутаясь, перелезаю через него, сползаю с дивана. Прикрывшись простыней, Рома следит за мной. Я беру из сумочки телефон, сажусь рядом и, не открывая сообщения, при нем удаляю приложение для знакомств.

– Все. Нет больше Фабио. Только ты!

Ромка довольно улыбается и, потянув за покрывало, заваливает меня на себя так, что наши лица оказываются на расстоянии нескольких миллиметров: взгляды встречаются, и носы едва касаются друг друга.

– Я очень рад, – Ромка шепчет и целует в губы.

Он забирает телефон, и через мгновение я лежу на спине, тону в его глубоком синем.

Снова.

Отключив телефоны, второй день свадьбы мы проводим только вдвоем, в Ромкиной квартире. Я теперь женщина, а рядом мой мужчина, и между нами настоящая, взрослая любовь.

Только под вечер, взяв с собой Ромку для храбрости, я заявляюсь домой за вещами. Родители спали, а Карина с остальной молодежью уехала на дачу, которую сняли молодожены.

Приложив на лоб влажное полотенце, мама стоит в проеме и следит за тем, как я собираю в спортивную сумку учебники и вещи.

– Сегодня или завтра – какая разница, мам? Я все равно уйду, потому что не смогу тут больше жить. – Глянув на нее вскользь, я застегиваю замок спортивной сумки и, поднявшись, виновато смотрю ей в глаза, не решаюсь выйти из комнаты.

А может, просто жду, что остановит, уговорит остаться, но мама только шепчет, поглядывая на дверь спальни:

– Раз ты решила – иди. Отцу я объясню. Только не говори ему о нашем разговоре, – она убирает полотенце со лба. – И ты всегда можешь вернуться, я тебя не выгоняю.

Но и не останавливаешь…

От осознания этого факта становится еще больнее, и слезы подбираются к глазам:

– Мам, скажи честно, если бы я вдруг умерла – вам всем стало бы лучше?

– С ума сошла? Откуда вообще такие мысли?

– А разве не так? – шепчу сквозь слезы. – Папе все равно, ухожу я или нет. Ему всегда все равно. Я его ошибка, которую он до сих пор не может принять. А ты делаешь вид, что принимаешь, но я настолько причиняю тебе боль своим существованием, что ты даже не делаешь попытку меня вразумить. Остановить.

– Я просто… – мама теряется, ищет подходящие слова и, видимо, найти не может и оттого тяжело вздыхает. – Все не так. Отец болеет после вчерашнего, я тоже. Еще Карина со своим сюрпризом, и ты туда же. Я устала. А Ромка – он надежный и любит тебя. Хочешь, придем завтра к вам, отметим последний звонок? Можно? Пропустили все-таки.

Мама несмело улыбается.

– Не надо, мам. Я все равно справлять не буду, – накинув лямку сумки на плечо, обнимаю маму на прощание.

Отстраняюсь и, вытерев слезы, широко улыбаюсь.

– Там Ромка ждет… мне пора. Остальное потом заберу. Спасибо за все.

Мама отступает, а я, поставив сумку на пол у входа, обуваюсь. Давящую тишину нарушает отец. Держась за голову, он выходит из спальни.

– Привет, пап, – зашнуровав кроссовки, я распрямляюсь, смотрю ему в глаза, чего-то жду.

– Привет. А ты куда? – папа с измученным выражением лица застывает посреди коридора. – Свет, дай, пожалуйста, аспирин… сейчас умру.

Тяжело выдыхает, просит маму, а я беру сумку и, стараясь не разрыдаться, открываю входную дверь:

– Пока, пап. Пока, мам.

– Пока… – слышу их неуверенное вслед.

Закрываю дверь и, переводя дух, прислоняюсь к ней спиной.

Ромка, услышав хлопок, поднимается ко мне, и я спускаюсь к нему. Его сочувствующий взгляд еще больше выводит меня из равновесия.

Я – жалкая и никому не нужная ворона.

– Ты как, детка?

Забрав у меня сумку, Ромка прижимает меня к себе, обнимает крепко-крепко, а я больше не в силах сдерживать слезы.

– Увези меня отсюда, Ром, – вместо слов из меня вырываются прерывистые звуки.

– Тш…

ЕГЭ в школе я сдаю на высокие баллы и подаю документы в Институт культуры. Теперь жду вступительные экзамены.

Ромка помогает готовиться: слушает мои завывания в душе, на кухне, везде. Как утверждает мой мужчина, у меня талант.

Карина готовится к свадьбе с Никитой, назначили в сентябре. Он не очень рад и о том, что любит меня, – врал. Просто добавил драматизма.

Не люблю нытиков!

Сестре я ни капельки не завидую, потому что у меня все отлично, и коронки, как приданое, наконец найдут свою невесту.

На выпускной Ромка и его сестра сделали сюрприз – подарили билеты в Италию на двоих. И вот спустя полтора месяца, через несколько часов я и Ромка летим в Рим, а оттуда поедем в Верону на автобусе, будем смотреть Италию из окна, останавливаться в каждой провинции, пробовать вкусняшки, пить вино и наслаждаться жизнью. Неделя отдыха перед сложным периодом.

Ромка с чемоданом и в новой футболке с надписью Rome. Love&Voice – это мой подарок, как признание в любви ему и его голосу, способному довести до оргазма.

Довольные предстоящей сменой обстановки, мы выходим из квартиры.

Сашка ждет возле главного входа в машине, чтобы отвезти в аэропорт. Закрывая дверь квартиры на замок, я вспоминаю про свой телефон – как обычно, оставила в ванной.

Прошу Ромку отнести чемодан и ждать меня вместе с Сашей, а сама захожу обратно. Час назад я успокаивала сестру, уверяя, что рожать не больно.

Хотя мне откуда знать?

Карина будет нянчиться вместе с Ленкой, у подруги срок чуть меньше.

Я прячу телефон в карман джинсовки и наливаю стакан воды, пью, оглядывая квартиру – место, где меня любят и всегда ждут такой, какая я есть, разную. Сполоснув стакан, ставлю его на место и выхожу. Ромка уже названивает, наверное, хочет поторопить. С улыбкой сбрасываю вызов и прячу телефон в карман, потому что ключ уже в замке, и я скоро буду. Но вздрагиваю от неожиданности.

Никита! Дурак! Испуганно глянув на него, озираюсь в сторону угла, откуда может появиться Ромка, и, закрыв дверь, вытаскиваю ключ из замочной скважины.

– Ты чего… – Я не успеваю спросить, почему он один и где Карина, как нечто холодное вонзается в бок и заполняет нутро теплом. Дыхание перехватывает внезапной болью, и все, что я вижу перед собой, – стеклянные глаза Никиты:

– Мое последнее слово! – оскалившись, он прижимает меня к двери и вонзает это нечто снова и снова.

Вскрикнув от боли, я словно рыба, случайно выброшенная на сушу, – хватаюсь за воздух губами и взглядом ищу в парке случайных прохожих, но, как назло, за обильной листвой и влагой, застывшей в глазах, никого не вижу. Слезы неизбежности текут по щекам, но я же Верона, поэтому назло врагу принимаю вызов с улыбкой.

Его это пугает. Никита отскакивает, морозит напоследок оскалом и убегает прочь по заброшенному парку. А мое тело, как набитый камнями мешок, тянет вниз. Сползаю. Ромка снова звонит, телефон вибрирует в кармане и поет мне на прощание знаменитую песню Уитни Хьюстон. Боюсь смотреть на свой живот, на кровь. Смотрю на угол здания и делаю попытку достать мобильный, но от слабости руки дрожат, лишают шанса ответить на звонок. Мелодия затихает, и я тоже, узнав размытый Ромкин силуэт. Он бежит и что-то кричит, но я уже не понимаю что – темнота тянет меня за собой.

Так странно. Кажется, я изменила сценарий того фильма.

Глупая, глупая смерть!

Чтобы узнать, как много людей вас любят и насколько сильно, нужно загреметь в реанимацию со смертельным ранением на целый месяц.

Дурацкий совет!

Вообще не слушайте!

Я – жива, не с того света вещаю.

Сегодня меня выписывают, так что собираю вещи и рассказываю, чем все закончилось.

Из плюсов – меня все любят: и мама, и папа, и сестра.

Когда я пришла в себя, то попросила доктора не говорить никому, что я в сознании. Весь день слушала слова любви. Правда, Каринка чуть меня не рассекретила – разрыдалась гормональная бомбочка. Но Ромкино признание оказалось сильнее настолько… Наверное, как то расстояние от Рима до Вероны, которое мы не смогли преодолеть.

Поедем немного позже.

Даже не представляю тот ужас, который Рома испытал, когда нашел меня в крови и без сознания. Но я помню его руки, что держали мои все время; помню его голос, что шептал слова любви в палате, и всегда буду помнить тот момент, когда я открыла глаза.

Санта Клеопатра, позволь мне слышать и чувствовать это часто!

Из минусов: у Никиты скоро суд, а их свадьба с Кариной отменяется.

Зато Лешка… Санчо Панчо наконец осмелел. Он ухаживает за сестрой, несмотря на ее округлившийся живот. Возится с ней, как с царицей морской: то рыбу ей подавай, то помидоры с вареньем.

Вот это я понимаю: мужской поступок! Надеюсь, он от чистого сердца.

Поступление в театральный пришлось перенести на следующий год. Буду поступать в Щукинское училище или во ВГИК, а может, во все вузы сразу, потому что…

Та-дам!

Мы с Ромкой переезжаем осенью в Москву вместе с его мамой.

Бар остается под управление Сашки. Пока я была в больнице, Ромка всему его научил. Так что – это тоже плюс!

А пока мы хотим немного побыть счастливыми.

Кто знает, что нас ждет за углом.

Всем счастья и любви! (❤)

Со́но Веро́ника. Пьячере!

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Я Вероника. Я Верона. А вы? (итал.)

Добрый день! Я Вероника. Очень приятно! (разг. итал.)

Помогите, помогите! (итал.)

Да, я дома! А ты? (итал.)

Ветчина, мороженое, эмоции (итал.).

Непереводимый набор слов.

Да, спасибо, Марко! Пока! (итал.)

Здравствуйте! Я Вероника. Вероника Фальконе. Приятно познакомиться! (итал.)

Привет, Фабио! Приятно познакомиться! Как дела? (итал.)

Да, конечно (итал.).

А. Хорошо. Прекрасная девочка. Как прошел твой день? (итал.)

Хорошо, очень хорошо, Фабио. А твой? (итал.)

Нет (итал.).

Я студент Миланского политехнического университета. А ты? (итал.)

Я Вероника, очень приятно! (итал.)

Любовь моя! (итал.)

Доброй ночи, сеньорина! (итал.)

Простите, пожалуйста! Я Вероника! (итал.)

Да, любовь моя? (итал.)

Добрый вечер, красотка! Как дела? (итал.)

Письмо (итал.).

Ты красива! (итал.)

Было много дел, Фабио, прости! (итал.)

Верона Фальконе, очень приятно! (итал.)

Моя дорогая (итал.).

У меня все хорошо, Фабио! (итал.)

Просто учеба, готовлюсь поступать в театральный (итал.).

Что? (итал.)

На сцене в университетском театре. Но мне нравится твой перевод! (итал.)

Может быть, однажды встретимся? Когда в России тепло и комфортно? (итал.)

Летом, в июне (итал.).

Нет, я правильно написал. Я тебе нравлюсь? Как мужчина? (итал.)

Говорить приятные слова (итал.).

Вечер – идеальное время для красивых слов! Я согласен. Номер? (итал.)

Доброго утра, Фабио! (итал.)

Доброй ночи, Верона! (итал.)

Я! Тебя! Очень! Люблю! (итал.)

Ты красива, как эти розы! (итал.)

Ты такая же воздушная, как эти пионы! (итал.)

Цветы – комплимент (итал.).

Когда не могу разговаривать с тобой (итал.).

Спасибо, мне очень приятно твое внимание, Фабио! (итал.)

Я тебя очень люблю, Рома! (итал.)

Я тебя очень люблю, Верона! (итал.)