В ту ночь, когда Марсела умерла, она приготовила мужу его любимый ужин.

Не потому, что был какой-то особый повод, как раз наоборот – спонтанность, как твердят все специалисты, залог семейного счастья. Марсела сама не знала, верит ли в это, но определенно хотела попробовать себя в готовке. Ничего особенного – хороший обвалянный в черном перце бифштекс, запеченный батат и бутылка мерло.

Но часы пробили шесть, а Маркус так и не явился домой.

Марсела убрала еду в духовку, чтобы не остыла, а сама подошла к зеркалу в коридоре. Поправила помаду, распустила длинные черные волосы, снова собрала их в небрежный узел, оставив пару прядей, разгладила расклешенное платье. Люди считали ее красивой от природы, но далеко эта пресловутая власть природы не простиралась. На самом деле Марсела шесть дней в неделю по два часа проводила в спортзале, шлифуя, растягивая и доводя до совершенства каждый из ста семидесяти восьми сантиметров своего гибкого тела, и никогда не выходила из спальни, не накрасившись. Нелегкая жизнь, но ведь и брак с Маркусом Андовером Риггинсом, более известным как Марк-Акула, правой рукой Тони Хитча, тоже подарком не назвать.

Семейная жизнь была сложной – но оно того стоило.

Мать любила говаривать, мол, дочь нечаянно умудрилась поймать на крючок самую крупную рыбу. Вот только матушка и не догадывалась: Марсела цепляла наживку, уже точно зная, кого хочет выудить. И поймала именно то, что собиралась.

Вишнево-красные туфли на шпильках процокали по деревянному полу, затем звук шагов поглотил шелковый ковер. Марсела внесла последние штрихи в оформление стола и зажгла двадцать свечей на паре напольных железных канделябров, что стояли у двери.

Маркус их ненавидел, но в кои-то веки Марселе было плевать на мнение мужа. Она обожала канделябры: длинные стержни и изогнутые рожки, словно прямиком из французских замков. Они придавали дому флер роскоши. «Новые» деньги можно было выдать за «старые».

Марсела глянула на часы – уже семь, – но подавила желание позвонить. Пламя быстрее потухнет, если не давать ему распространиться. Кроме того, если Маркус занят по работе, то дело прежде всего.

Марсела налила себе бокал вина и прислонилась к стойке, представляя, как сильные руки мужа смыкаются на чьем-то горле. Или держат чью-то голову под водой, ломают кому-то челюсть. Однажды он заявился домой, перепачканный чужой кровью, и Марсела трахнула его прямо здесь, на мраморном островке посреди кухни, пока в ребра упиралось стальное дуло пистолета, который Маркус не успел вынуть из кобуры.

Люди думали, Марсела любит мужа вопреки его ремеслу. На самом деле она любила супруга за то, чем он занимался.

Но стрелка на часах миновала восьмерку, поползла к девятке, и возбуждение медленно превратилось в раздражение. А к тому моменту, когда входная дверь наконец распахнулась, раздражение уже переплавилось в гнев.

– Прости, дорогая.

Если муж выпивал, его неизменно выдавал голос, что замедлялся до ленивого рокота. Но на этом все. Он никогда не шатался, не путался в собственных ногах, у него никогда не тряслись руки. Нет, Маркус Риггинс был куда крепче – но и у него имелись свои слабости.

– Я не сержусь, – отозвалась Марсела и тут же на себя разозлилась: все-таки не смогла скрыть раздраженные нотки.

Хотела уйти на кухню, но Маркус перехватил Марселу за запястье и так резко дернул к себе, что она потеряла равновесие. Муж обнял ее, и она посмотрела ему в лицо.

В то время как талия Марселы за прошедшие годы лишь постройнела, талия Маркуса слегка раздалась, прекрасное тело пловца с каждым годом все больше теряло форму, но песочно-каштановая шевелюра не поредела, и глаза сохранили глубокий синий оттенок сланца или темной воды. Маркус всегда привлекал внимание, хотя неизвестно, сколько в том было заслуги дорогих костюмов, а сколько – той манеры, с которой он шел по жизни: словно ждал, что все уберутся у него с дороги. Обычно так и происходило.

– Роскошно выглядишь, – прошептал Маркус, и Марсела ощутила, как в бедро упирается твердый член. Увы, ей уже перехотелось.

Марсела провела ногтями по небритой щеке мужа.

– Голоден, милый?

– Всегда, – прорычал он ей в шею.

– Хорошо. – Марсела отступила прочь и разгладила подол. – Ужин на столе.

Алая капля вина стекла по бокалу на белую скатерть, точно пот. Марсела налила слишком много, от нарастающего раздражения руки плохо слушались. Маркус, похоже, пятно не заметил. Да он вообще ничего не замечал.

– За мою красавицу-жену.

Маркус никогда не читал перед едой молитву, зато всегда произносил тост, с самой их первой встречи. Не имело значения, сколько за столом человек – двадцать или двое. Поначалу Марсела находила это милым, но со временем жест стал пустым, заученным. Не искренне очаровательным, а рассчитанным на очарование. Однако Маркус каждый раз исправно произносил слова и, похоже, тем самым проявлял свою любовь. Ну или просто был человеком привычки.

Марсела подняла свой бокал.

– За моего красавца-мужа, – автоматически ответила она.

И уже почти поднесла вино к губам, когда вдруг заметила пятно на манжете Маркуса. Сперва приняла за кровь, но кровь не может быть такой яркой и розовой.

Помада.

В памяти мгновенно всплыли слова других жен мафиози.

«Начинает отводить глаза?»

«Меняет женщин как перчатки?»

«Все мужики козлы».

Маркус резал бифштекс, что-то болтал про страховку, но Марсела уже его не слушала. Перед глазами встала картина: муж проводит большим пальцем по накрашенным женским губам, приоткрывая их костяшкой.

Марсела стиснула бокал. Ее бросило в жар, хотя в желудок упал ледяной ком.

– Что за гребаное клише.

– Прости? – переспросил Маркус, не переставая жевать.

– Твой рукав.

Он безразлично глянул на розовое пятно. Ему даже не хватило совести изобразить удивление.

– Наверное, твоя, – сказал Маркус, будто Марсела хоть раз использовала такой оттенок, что-то настолько вульгарное и пош…

– Кто она?

– Серьезно, Марс…

– Кто она?! – требовательно рявкнула Марсела, на скулах у нее заходили желваки.

Маркус наконец перестал есть, откинулся на спинку стула и посмотрел на жену.

– Никто.

– То есть ты трахаешься с призраком?

Он закатил глаза, тема явно была ему скучна – какая ирония, ведь Маркус обожал поговорить обо всем, что его касалось.

– Марсела, ревность тебе не к лицу.

– Двенадцать лет, Маркус. Двенадцать. И после всего ты не удержал член в штанах?

На его лице мелькнуло удивление, и на Марселу обрушилась горькая правда: ну конечно, муж не первый раз пошел налево. Просто впервые попался.

– И сколько это уже продолжается? – холодно поинтересовалась она.

– Забей, Марс.

Забить? Словно его измена – как вот этот бокал, мелочь, которая невзначай попалась под руку и которую так же легко можно отбросить.

И дело даже не в самом предательстве – Марсела была способна простить многое во имя той жизни, которую себе выстроила, – а во взглядах других женщин, тех самых взглядах, что она всегда принимала за завистливые. В постоянных предупреждениях остальных «первых жен», в их полуулыбках. Лишь теперь Марсела поняла: они все знали, знали уже бог ведает сколько времени – а вот она нет.

«Забей».

Марсела отставила бокал. И взяла нож для мяса. У мужа хватило наглости только фыркнуть в ответ. Будто Марсела не умела обращаться с ножом. Будто не слушала истории Маркуса, не просила рассказать поподробнее. Будто сам он не трепался о работе, когда выпивал. Будто Марсела не упражнялась потом на подушке. На пакете с мукой. На бифштексе.

– И что ты собираешься делать? – снисходительно поинтересовался Маркус, подняв бровь.

Как глупо, должно быть, она выглядела в его глазах: холеная красотка сжимает украшенную монограммой рукоять ножа своими наманикюренными пальчиками.

– Куколка, – проворковал Маркус, и ярость всколыхнулась в груди Марселы.

Куколка. Детка. Дорогая. Это вот так он ее воспринимал, после всего, через что они прошли? Как нечто беспомощное, хрупкое, слабое, нечто декоративное, хрустальную статуэтку, весь удел которой стоять на полке и красиво сиять?

Когда Марсела не отступила, взгляд Маркуса потемнел.

– Не хватайся за нож, если не собираешься пустить его в ход…

Возможно, она и правда была хрустальной.

Но стекло хрупкое ровно до тех пор, пока его не разобьешь.

Дальше оно становится острым.

– Марсела…

Она бросилась на Маркуса, с удовольствием заметив, как глаза мужа чуть расширились от удивления. Он резко отпрянул, расплескав бурбон. Нож едва чиркнул по шелковому галстуку, а в следующий миг ладонь Маркуса с размаху впечаталась в лицо Марселы. Во рту у нее появился вкус крови, на глаза навернулись слезы. Под звон тончайшего фарфора Марсела рухнула на дубовый стол.

Она не выпустила нож, но Маркус прижал ее запястье к столешнице с такой силой, что аж кости захрустели.

Он и ранее проявлял грубость, но всегда только в пылу страсти, в ответ на невысказанный сигнал – и этот сигнал неизменно подавала сама Марсела.

Но только не в этот раз.

Маркус являл собой девяносто килограммов чистой силы, зарабатывал на жизнь, ломая вещи. Ломая людей. Он досадливо прищелкнул языком – словно это Марсела повела себя глупо. Раздула из мухи слона. Лично его спровоцировала. Вынудила трахнуть другую женщину. Разрушить все, над чем сама же столько трудилась.

– Ах, Марс, ты всегда умела меня завести.

– Отпусти, – прошипела она.

Маркус склонился к ней вплотную, провел рукой по ее волосам и накрыл ладонью щеку.

– Если пообещаешь играть по правилам.

Он улыбался. Улыбался. Словно все это – очередная игра.

Марсела плюнула кровью ему в лицо.

Муж испустил долгий страдальческий вздох. А потом ударил ее головой об стол.

Мир взорвался белой вспышкой. Марсела не помнила, как упала, но когда к ней вернулось зрение, она лежала на шелковом ковре рядом со стулом. Голова пульсировала от боли. Марсела попыталась подняться, но помещение накренилось. К горлу подступил ком, она перекатилась на бок. Ее вырвало.

– Тебе стоило остановиться, – заметил Маркус.

Кровь залила глаз, окрашивая столовую в алые тона. Внезапно муж опрокинул ближайший канделябр.

– Всегда их ненавидел.

Светильник еще не успел рухнуть на пол, а пламя по пути облизало шелковые занавески.

Марсела встала на четвереньки. Она двигалась с трудом, будто под водой. Медленно, слишком медленно.

Маркус стоял в дверях и смотрел. Просто смотрел.

Нож сверкал на паркете. Марсела потянулась к нему сквозь густой воздух. И уже почти достала, когда сзади на нее обрушился удар. Маркус опрокинул второй канделябр. Тяжелый светильник пригвоздил ее к полу.

Пламя распространилось с невероятной скоростью. С занавесок оно перекинулось на лужу разлитого бурбона, а оттуда на скатерть и ковер. Теперь огонь полыхал повсюду.

– А у нас неплохо получалось, Марс, – пробился сквозь морок голос Маркуса.

Заносчивый ублюдок. Будто во всем этом была хоть малейшая его заслуга.

– Ты без меня никто, – невнятно произнесла она. – Я тебя сотворила, Маркус. – Марсела попыталась сдвинуть канделябр. Тщетно. – Я тебя и уничтожу.

– Люди много чего болтают перед смертью, милая. Я уже все это слышал.

Жар заполнил помещение, легкие, голову. Марсела закашлялась, но отдышаться никак не получалось.

– Я тебя уничтожу.

Ответа не последовало.

– Слышишь, Маркус?

Ничего, тишина.

– Я тебя уничтожу!

Марсела кричала, пока не сорвала горло, пока дымом не заволокло зрение. Собственный голос эхом отдавался в голове, последние мысли провожали Марселу все дальше, дальше, в темноту.

Я тебя уничтожу.

Я уничтожу.

Я…

Офицер Перри Карсон уже почти час не мог пройти двадцать седьмой уровень игры, когда его отвлек рокот мотора. Перри поднял голову и увидел, как черный седан Маркуса Риггинса выезжает с вымощенной серым камнем площадки, образующей полукруг перед особняком. Машина вылетела на дорогу, на добрых тридцать километров превышая допустимый в пригороде скоростной режим, но Карсон сидел не в патрульном экипаже, а даже если бы и так, то не для того он последние три недели торчал в этой дыре и питался мерзким жирным фастфудом, чтобы арестовывать Риггинса за мелочовку.

Нет, полицейскому департаменту Мерита требовалась рыбка покрупнее, а не один только Марк-Акула. Им хотелось накрыть все криминальное море.

Перри откинулся на потертое кожаное сиденье и вернулся к игре. И как раз одолел двадцать седьмой уровень, когда почуял дым.

Опять какой-то придурок развел костер без разрешения. Перри с прищуром уставился в окно – уже поздно, половина одиннадцатого, так далеко от Мерита небо совершенно черное, а на черном дым не рассмотреть.

Зато всполохи огня – запросто.

Офицер выскочил из своей машины и перебежал улицу. Пламя озарило окна особняка Риггинсов. Карсон на ходу набрал службу спасения. Входная дверь, слава богу, оказалась не заперта, и Перри распахнул ее, уже мысленно составляя рапорт.

Напишет, мол, дверь была приоткрыта, он услышал, как кто-то зовет на помощь – хотя на деле не слышал ничего, кроме треска горящего дерева и свиста пламени, что облизывало стены.

– Полиция! – крикнул Перри куда-то в дым. – Есть тут кто-нибудь?

Он видел, как Марсела Риггинс вернулась домой. Но не видел, чтобы она потом уезжала. Седан промчался быстро, но сомнений не оставалось – на пассажирском сиденье никого не было.

Перри закашлялся в рукав. Вдалеке уже завывали сирены. Он знал, что должен вернуться на улицу, подождать снаружи, где воздух свежий, прохладный и безопасный.

Но потом завернул за угол и увидел тело, придавленное железкой размером с вешалку. Свечи растаяли, но Перри догадался, что это канделябр. Кто вообще держит в доме такие канделябры?

Карсон схватился за стойку, но тут же отдернул руку и выругался. Канделябр раскалился, металлические рожки уже прожгли платье Марселы в местах соприкосновения с телом. Кожа покраснела и припухла, но женщина не плакала, не кричала.

Она вообще не шевелилась. Ее глаза были закрыты, висок блестел от крови, что сравнялась по цвету с черными волосами.

Перри попытался найти у нее пульс. Едва ощутимый трепет словно угасал прямо под пальцами. Огонь все разгорался. Дым становился гуще.

– Черт, черт, черт, – бормотал Перри, оглядывая комнату под звук сирен.

Кувшин с водой опрокинулся на салфетку, и она уцелела. Перри обмотал ею руку, ухватился за канделябр и со всей силы потянул железный брус. Мокрая ткань зашипела, жар опалил пальцы. Перри как раз успел откатить канделябр с тела Марселы, и тут в прихожей зазвучали голоса. В дом ворвались пожарные.

– Сюда! – прохрипел Карсон, задыхаясь от дыма.

Пара мужиков пробилась сквозь марево за секунду до того, как потолок застонал, и люстра обрушилась на обеденный стол. Он треснул, вспыхнул… Следующее, что запомнил Перри – как его тащат прочь из комнаты и горящего дома в холодную ночь.

За ними бежал другой пожарный, перекинув через плечо безжизненное тело Марселы.

Тяжелые машины стояли прямо на аккуратно подстриженном газоне, огни «Скорой» бликовали на серой брусчатке перед домом.

Особняк пылал, руки пульсировали от боли, легкие горели, но Перри на все это было плевать. Единственное, что его сейчас волновало – жизнь Марселы Риггинс. Марселы, которая всегда улыбалась и дерзко махала копам, когда те пытались сесть ей на хвост. Марселы, которая никогда в жизни не донесла бы на своего нечистоплотного муженька.

Но судя по глубокой ране у нее на голове, горящему дому и спешному отъезду Маркуса, имелся шанс, что дамочка пересмотрит свою позицию. И Карсон не собирался упускать этот шанс.

Шланги выплевывали в огонь струи воды, Перри кашлял, но увернулся от предложенной кислородной маски. Двое медиков занесли Марселу в машину «Скорой» и уложили на носилки.

– Она не дышит, – сказал один, расстегивая ей платье.

Перри потрусил к ним.

– Пульса нет, – сообщил другой, начиная реанимацию.

– Так запустите его! – рявкнул Перри, заскакивая в карету «Скорой». Труп в качестве свидетеля не представишь.

– Сатурация падает, – сказал первый, закрывая рот и нос Марселы кислородной маской.

У нее была слишком высокая температура; медики принялись обкладывать виски, шею и запястья пострадавшей охлаждающими пакетами. Последний неохотно принял Карсон.

На маленьком экране появился пульс Марселы – ровная неподвижная линия.

Карета «Скорой» ехала прочь от места происшествия, горящий дом стремительно уменьшался в окне машины. Три недели Карсон просидел напротив особняка. Три года пытался накрыть банду Тони Хатча. Судьба предоставила идеального свидетеля, и будь Перри проклят, если сдастся без боя.

Третий медик попытался заняться обожженной рукой Карсона, но тот увернулся и кивнул на Марселу:

– Ей займитесь.

Сирены прорезали ночь, а бригада все пыталась втолкнуть воздух в легкие Марселы, заставить ее сердце биться. Раздуть жизнь из пепла.

Тщетно.

Марсела лежала на носилках обмякшая, помертвевшая, и надежда Перри начала меркнуть, угасать.

А потом, где-то между двумя толчками, жутко неподвижная линия пульса дернулась, запнулась и наконец запищала.

– Я два раза повторять не буду, – сказал Виктор Вейл, пока механик полз прочь от него по бетонному полу гаража. Словно эти пара метров что-то изменят. Виктор медленно и уверенно шел следом, наблюдал, как мужчина загоняет себя в угол.

Джек Линден, сорок три года, пятичасовая щетина, грязь под ногтями и способность чинить вещи.

– Я же сказал, – ответил Линден и нервно подпрыгнул, упершись спиной в полусобранный мотор. – Я это не могу…

– Не ври, – предупредил Виктор и сжал пистолет. Воздух затрещал от энергии.

Линден поежился и завопил:

– Не могу! Я чиню машины. Собираю моторы. Не людей. Машины – это просто. Болты, гайки, бензопроводы. С людьми все куда сложнее.

Виктор ему не поверил. Он никогда в это не верил. Да, люди чуть более сложные, с кучей нюансов, но в целом те же механизмы. Они работают, не работают, выходят из строя и чинятся. Их можно починить.

Виктор закрыл глаза, оценивая поток внутри своего тела. Тот уже пронзал мышцы, прошивал кости, наполнял грудь. Не слишком приятно, но когда поток достигнет пика, станет куда хуже.

– Клянусь, я бы помог тебе, если б умел, – забормотал Линден, но Виктор услышал, как механик заерзал. Как принялся на ощупь шарить по валяющимся на полу инструментам. – Верь мне… – Как взял в руку что-то металлическое.

– Верю, – ответил Виктор и распахнул глаза как раз в тот миг, когда Линден бросился на него с гаечным ключом. На полпути механик вдруг замедлился, словно в патоку угодил, а Виктор поднял пистолет и выстрелил Линдену в голову.

Звук эхом прокатился по гаражу, срикошетил от бетона и стали. Механик рухнул.

Какое разочарование, подумал Виктор, глядя, как по полу расползается лужа крови.

Он убрал пистолет в кобуру, повернулся, но успел сделать всего три шага, прежде чем его накрыла первая волна боли. Виктор споткнулся, ухватился за корпус машины, чувствуя, как раздирает грудь.

Пять лет назад он смог бы просто повернуть внутренний выключатель, отрубить нервные окончания, заглушить все ощущения.

Но теперь выхода не было.

Нервы искрили, боль возрастала до немыслимых пределов, воздух гудел от энергии, над головой мигали лампы. Виктор потащился прочь от тела к широким металлическим дверям гаража. Попытался сосредоточиться на симптомах, свести их к фактам, статистике, измерениям и…

Убийственная сила прошила тело. Виктор содрогнулся, достал из пальто черную капу, всунул ее меж зубов за миг до того, как подломилась нога. Тело вышло из-под контроля.

Виктор сражался, сражался как всегда, но пару секунд спустя оказался на спине. Мышцы свело спазмом, сердце запнулось, сбилось с ритма…

И он умер.

Виктор открыл глаза в холодной грязной могиле. Наверху маячила подсвеченная луной белобрысая голова Синди.

Его первая смерть была жестокой: мир сузился до холодного металлического стола, жизнь превратилась в неукротимо вздымающийся поток, все нервные окончания искрили, пока Виктор не сломался, не рухнул в тяжелое тягучее ничто. Агония тянулась мучительно долго, а вот сама смерть произошла мгновенно. Весь воздух и энергия разом вылетели из легких – а минуту спустя Виктор опять вынырнул на поверхность, пока тело разрывалось от боли.

Вторая смерть оказалась страннее. Никакого всплеска электричества, ни нарастающей боли: задолго до конца он отрубил все чувства. Осталась лишь расползающаяся лужа крови под коленями, давление меж ребер, куда Эли вонзил нож, и темнеющий мир. Жизнь ускользала от Виктора, а он проваливался в смерть плавно, точно в сон.

А потом – пустота. Время превратилось в единую неделимую секунду. Хор абсолютной тишины. Бесконечность. А потом этот идеальный миг был нарушен. Словно камешек в пруд бросили.

И Виктор вернулся. Задышал. Ожил.

Он сел, а Сидни обвила его своими тонкими ручками. Так они и замерли – оживший труп и девочка, стоящая на коленях у гроба.

– Получилось? – шепотом спросила она. Виктор понял, что Сидни имеет в виду не само воскрешение. У нее никогда не получалось оживить ЭО без последствий. Они возвращались, но возвращались неправильными, их способности искажались. Виктор осторожно прощупал линии своей силы в поисках истончившихся участков, пробелов, но все казалось прежним. Нетронутым. Целым.

Потрясающее ощущение.

– Да, – ответил он. – Получилось.

Рядом с могилой возник Митч. Бритая голова блестела от пота, татуированные руки были измазаны в грязи.

– Привет. – Он бросил лопату в траву и помог выбраться сперва Сидни, а затем и Виктору.

Дол выразил свою радость, тяжело привалившись к боку Виктора. Пес в безмолвном приветствии ткнулся крупной головой ему в ладонь.

Последний член их компании скорчился у надгробного камня. Доминик сильно смахивал на наркомана, его зрачки были расширены от… чего он там принял, чтобы заглушить неотвязную боль. Виктор чувствовал нервы солдата, истонченные и искрящие, точно оборванные провода.

Они заключили сделку: Доминик согласился помогать им в обмен на прекращение страданий. В отсутствие Виктора бедняга явно не мог сдержать слово. Теперь же Виктор выключил его боль, как иные люди выключают свет. Доминик мгновенно обмяк, напряжение сползло с его лица, точно пот.

Виктор взял лопату и протянул ему.

– Поднимайся.

Тот подчинился, размял плечи и встал на ноги. Затем все вчетвером принялись закапывать могилу Виктора.

Два дня.

Именно столько Виктор был мертв.

Тревожно долго. Так долго, что уже начали проявляться первые признаки разложения. Прочим, двум мужчинам, девочке и псу, пришлось скрываться у Доминика в ожидании, когда же Виктора похоронят.

– Жилье так себе, – предупредил Дом, открывая входную дверь, и не соврал: крохотная обшарпанная спальня с продавленным диваном, бетонный балкон, кухня, равномерно покрытая тонким слоем грязной посуды, но все это подходило под временное решение долгосрочной проблемы, а Виктор был не в том состоянии, чтобы размышлять о будущем, по крайней мере не с кладбищенской землей на брюках и привкусом смерти во рту.

Нужно принять душ.

Дом провел его в спальню, узкую и темную. На единственной книжной полке валялись медали и перевернутые фотографии, а на подоконнике – слишком много пустых бутылок.

Солдат откопал чистую футболку с длинным рукавом и логотипом какой-то группы. Виктор вопросительно поднял бровь.

– У меня больше ничего черного нет, – пояснил Дом, включил свет в ванной и ушел, оставив гостя одного.

Виктор разделся, стащил с себя одежду, в которой его похоронили – одежду, которую он не узнавал, не покупал, – и встал перед зеркалом, разглядывая обнаженный торс и руки.

Нельзя было сказать, что он обошелся без шрамов – вовсе нет, но ни один из них не относился к той памятной ночи в «Фалкон прайс». В голове загремело эхо выстрелов, рикошетя от недостроенных стен и скользкого от крови бетонного пола. Частично она принадлежала самому Виктору, но в основном – Эли. Виктор помнил каждую нанесенную тогда рану: удары в живот, иссеченные проволокой запястья, нож Эли между ребер, – но от них не осталось и следа.

Способность Сидни была поистине исключительной.

Виктор повернул вентиль и шагнул под обжигающие струи, смывая с кожи смерть. Прощупал линии силы, сфокусировался на внутренних ощущениях, как начал делать давным-давно, когда только угодил в тюрьму. Изоляция не позволяла тестировать новообретенный дар на других, поэтому Виктор превратил собственное тело в объект для опытов, изучал все что только можно – про границы боли, замысловатую сеть нервов. Теперь же он сосредоточился и повернул рубильник сначала вниз, пока не исчезли все ощущения, а потом вверх, пока падающие на обнаженную кожу капли не превратились в ножи. Виктор стиснул зубы и вернул переключатель в обычное положение.

Затем прикрыл глаза, уперся лбом в плиточную стену и улыбнулся, слыша в голове голос Эли.

«Тебе не победить».

Однако же он победил.

В квартире было тихо. Доминик стоял на узком балконе и курил сигарету. Сидни свернулась на диване, аккуратно, точно лист бумаги. На полу, у ее ног примостился Дол, положив морду ей на руку. За столом сидел Митч, раз за разом тасуя колоду карт.

Виктор оглядел их всех.

«По-прежнему питаешь слабость к найденышам».

– Что теперь? – спросил Митч.

Два коротких слова. Никогда еще они не казались такими весомыми. Последние десять лет Виктор жил местью. Он никогда не задумывался, чем займется дальше, но теперь, достигнув цели – Эли гнил за решеткой, – Вик замер в нерешительности. Он здесь. Он жив. Месть была для него всепоглощающей гонкой. Теперь она исчезла и оставила ощущение неуверенности, незавершенности.

Что теперь?

Он мог их всех бросить. Исчезнуть. Это самое разумное решение: компания, особенно такая странная, неизменно бросается в глаза, а вот одиночка – нет. Талант Виктора позволял ему отвлекать внимание окружающих, воздействовать на их нервы так, что возникало слабое, но действенное отвращение. Стелл верил, будто Виктор Вейл мертв и лежит в могиле.

Виктор знал Митча шесть лет.

Сидни – шесть дней.

Доминика – шесть часов.

Каждый из компаньонов грузом висел на ногах Виктора. Лучше скинуть их, освободиться.

Так уйди, подумал он. Однако не двинулся в сторону двери.

Доминик не проблема. Они едва знакомы, их свели только необходимость и обстоятельства.

Другое дело Сидни. Виктор нес за нее ответственность. С того самого момента, как убил Серену. Никакой сентиментальности – обычные части уравнения. Коэффициент, что перешел с одной доли на другую.

А Митч? Митч, по собственному заверению, проклят. Лишь вопрос времени, когда здоровяк снова угодит в тюрьму. Скорее всего в ту, из которой и сбежал вместе с Виктором. Ради Виктора. И пусть они знакомы меньше недели, Митч никогда не бросит Сидни. Да и та вроде как привязалась к здоровяку.

Ну и конечно, оставался Эли.

Да, он сидел за решеткой, но был жив. С этим Виктор ничего не мог поделать, учитывая способности Эвера к исцелению. Но если Эли когда-нибудь выйдет на свободу…

– Виктор? – окликнул Митч, словно чуя, какой оборот приняли мысли друга.

– Мы уезжаем.

Митч кивнул, не в силах скрыть облегчение. Он всегда был открытой книгой, даже в тюрьме. Сидни потянулась, ее синие глаза уставились на Виктора в темноте. Похоже, девочка не спала.

– Куда мы отправимся? – спросила она.

– Не знаю, – ответил Виктор. – Но здесь оставаться нельзя.

В комнату вернулся Доминик, неся с собой холодный воздух и запах дыма.

– Уезжаете? – встревоженно переспросил солдат. – А как же наша сделка?

– Расстояние не проблема, – ответил Виктор. Не совсем так: когда Доминик окажется вне поля зрения, Виктор не сможет менять установленный порог. Но сам эффект должен остаться. – Наш договор в силе, пока ты на меня работаешь.

– Что угодно, – поспешно кивнул Доминик.

– Раздобудь нам новую машину, – обратился Виктор к Митчу. – Хочу покинуть Мерит к рассвету.

Так и вышло.

Два часа спустя, когда первые лучи солнца прорезали небо, Митч подкатил к зданию на черном седане. Дом стоял на пороге и, скрестив руки, наблюдал, как Сидни вместе с Долом забирается на заднее сиденье. Виктор занял место рядом с водительским.

– Уверен, что в порядке? – спросил у него Митч.

Виктор посмотрел на свои руки, размял пальцы и ощутил покалывание энергии под кожей. Если на то пошло, он чувствовал себя сильнее. Его способность стала чище, яснее, четче.

– Лучше, чем прежде.

Виктор вернулся к жизни на холодном бетонном полу.

Несколько мучительных секунд разум оставался пуст, мысли разбегались. Словно он очнулся после жесткого прихода. Виктор попытался выцепить что-то логичное, упорядоченное, рассортировать ощущения – медный привкус по рту, запах бензина, тусклый свет фонарей сквозь потрескавшиеся оконные стекла – и наконец понял, где находится.

В гараже механика.

Тело Джека Линдена темной массой валялось посреди разбросанных инструментов.

Виктор вытащил изо рта капу и сел, непослушными руками выуживая из кармана сотовый. Митч снабдил телефон самодельным устройством защиты от перенапряжения. Оно сгорело, но сотовый уцелел. Виктор включил телефон.

От Доминика пришло короткое сообщение.

«3 минуты, 49 секунд».

Отрезок времени, пока Виктор оставался мертв.

Он тихо выругался.

Слишком долго. Чересчур долго.

Смерть опасна. Каждая лишняя секунда без кислорода, без кровоснабжения наносила все больший вред. Органы могли функционировать еще несколько часов, но мозг – вещь хрупкая. В зависимости от особенностей организма человека, от характера травмы, врачи считали, что гибель мозга наступает через четыре, пять, реже шесть минут. Виктор не собирался испытывать судьбу.

Но игнорировать мрачную статистику тоже не получалось.

Виктор умирал все чаще. Смерти становились все дольше. А урон… Виктор посмотрел вниз, увидел на полу следы от электрических разрядов и осколки стекла от разбившихся ламп.

Он встал и ухватился за ближайшую машину, пока помещение не перестало шататься. По крайней мере чертов гул исчез, и на смену ему пришла благословенная тишина – правда, ее почти тут же прорезал резкий сигнал телефона.

Митч.

Виктор сглотнул, чувствуя привкус крови.

– Я возвращаюсь.

– Линдена нашел?

– Да. – Виктор оглянулся на тело. – Но не сработало. Начинай искать новую цель.

Гул начался две недели спустя после воскрешения.

Поначалу он едва ощущался – легкое жужжание, настолько тихое, что Виктор списывал шум на неисправную лампу, звук мотора, бормотание телевизора в соседней комнате. Но гул не стихал.

Почти месяц спустя Виктор поймал себя на том, что стоит посреди вестибюля гостиницы и оглядывается в попытках отыскать источник звука.

– Что такое? – спросила Сидни.

– Ты тоже это слышишь?

– Что слышу? – недоуменно нахмурилась она.

Сидни явно спрашивала не о шуме, а интересовалась, что же отвлекло Виктора.

– Ничего, – покачал головой он и повернулся обратно к стойке.

– Мистер Стокбридж, – обратилась к нему администратор, – вы сняли номер на ближайшие три ночи. Добро пожаловать в отель «Плаза».

Они нигде подолгу не задерживались, кочевали из города в город, иногда останавливались в отелях, иногда снимали квартиры. Никогда не путешествовали по прямой, маршруты и отели всегда выбирали хаотично, без всякой системы.

– Как желаете расплатиться?

– Наличными, – ответил Виктор, доставая из кармана бумажник.

Они не испытывали проблем с деньгами – как говорил Митч, это была лишь последовательность из единиц и нулей, виртуальный счет в вымышленном банке. У громилы появилось новое любимое хобби: собирать мелкие суммы, отщипывать по несколько пенни от каждого доллара и хранить прибыль на куче счетов. Вместо того чтобы стирать следы преступления, Митч оставлял их слишком много, чем весьма усложнял поиски. В результате компания получала большие комнаты, мягкие кровати и пространство – все то, по чему Виктор так скучал в тюрьме.

Звук стал выше.

– Ты в порядке? – спросила Сид, глядя на Виктора. Она наблюдала за ним с самого кладбища, подмечала каждый жест, каждый шаг, словно Виктор мог вдруг сломаться и рассыпаться в прах.

– Да, – солгал он.

Однако гул не отпускал его ни в лифте, ни в номере, элегантном помещении с двумя спальнями и диваном. С ним Виктор лег, с ним же и проснулся. Гул изменился, превратился из одного только звука в ощущение. Конечности вдруг стало слегка покалывать. Не болезненно, однако неприятно. Настойчиво. Гул преследовал, становился все громче, сильнее, пока, в порыве раздражения, Виктор не отрубил все чувства и не погрузился в оцепенение. Покалывание исчезло, но гул стих до отдаленного потрескивания статики. Того, что почти удавалось игнорировать.

Почти.

Виктор сел на краю постели, чувствуя себя измотанным, больным. И это при том, что даже вспомнить не мог, когда последний раз болел! Но с каждой минутой становилось все хуже. Наконец он поднялся, пересек номер и взял пальто.

– Куда идешь? – спросила Сидни, которая устроилась на диване с книгой в руках.

– Подышать хочу, – ответил Виктор уже с порога.

Он был на полпути к лифту, когда она его настигла.

Боль.

Явилась из ниоткуда, пронзила грудь точно острый нож. Виктор ахнул и схватился за стену, пытаясь удержаться на ногах. Накатил второй приступ, внезапный, жестокий, невозможный. Рубильник оставался выключен, нервы заглушены, но боли, похоже, было все равно. Словно нечто перекрыло способность Виктора, оказалось сильнее его мощи, его воли.

Лампы ослепительно сияли, перед глазами поплыло, коридор накренился. Виктор с трудом миновал лифт, двинулся к лестнице, но едва миновал дверь, как тело вновь прошила боль, колено подломилось и тяжело ударилось о бетон. Виктор попытался встать, но мышцы свело, сердце запнулось, и он рухнул на пол.

Стиснув зубы, Виктор сражался с болью. Ничего подобного он не испытывал уже долгие годы. Десять лет, если быть точнее. После той лаборатории, ремня в зубах, холодного металлического стола, дикой агонии потока, что сжег нервы, разорвал мышцы, остановил сердце.

Нужно двигаться.

Но Виктор не мог встать. Не мог говорить. Не мог дышать. Невидимая рука поворачивала рубильник выше, выше и выше, пока наконец все не погрузилось в благословенную черноту.

Виктор очнулся на лестничной площадке.

Первое, что он ощутил: облегчение. Облегчение, что мир наконец стих, а чертов гул заткнулся. Второе: Митч тряс его за плечо. Виктор перекатился на бок и вытошнил из себя желчь, кровь и дурные воспоминания.

Лампы перегорели, но даже в темноте он сумел различить облегчение на лице Митча.

– Иисусе, – выдохнул здоровяк и отпрянул. – Ты не дышал. Пульса не было. Я уж решил, ты умер.

– Похоже, так и случилось, – ответил Виктор, вытирая губы.

– В смысле? Что произошло?

Виктор медленно покачал головой.

– Не знаю.

Виктор не любил чего-то не знать и уж точно не любил в этом сознаваться. Он встал и оперся о стену. Какой идиот, ну зачем было отрубать ощущения? Следовало изучить прогресс симптомов. Замерить эскалацию. Понять то, что, видимо, поняла Сидни: он надломился, если не сломался окончательно.

– Виктор, – начал Митч.

– Как ты меня нашел?

Здоровяк протянул ему телефон.

– Доминик позвонил. Разорался, мол, ты убрал заслонку, и ему стало так же хреново, как когда ты умер. Я попытался набрать тебя, но ты не ответил. Я шел к лифту и тут заметил, что на лестнице перегорели лампы. – Он покачал головой. – Стало не по себе…

Телефон снова ожил. Виктор забрал его у Митча и ответил:

– Доминик…

– Не смей так со мной обращаться, – оборвал его солдат. – Мы же договорились!

– Я не специально, – медленно произнес Виктор, но Доминика несло.

– Только все было нормально – и вдруг я падаю на четвереньки и стараюсь не отрубиться. Никакого предупреждения, мне нечем заглушить боль. Ты не представляешь, каково это…

– Уж поверь, представляю, – сказал Виктор, запрокинув голову и прижавшись затылком к бетонной стене. – Но теперь все в порядке?

Судорожный вздох.

– Да, я снова в норме.

– Сколько это длилось?

– В смысле? Откуда мне знать? Как-то некогда было на часы смотреть.

Виктор вздохнул и зажмурился.

– В следующий раз обрати внимание.

– В следующий?!

Но Виктор уже повесил трубку. Он открыл глаза и увидел, что Митч за ним наблюдает.

– Это уже случалось… до?

До. Виктор понимал, о чем речь. В ту ночь, в лаборатории, жизнь поделилась на две части. До, когда он был простым человеком. И после, когда стал ЭО. Воскрешение раскололо ее еще раз. До – ЭО. После – вот это. Дело рук Сидни. Неумолимый изъян ее способности, трещина в его силе. Все-таки Виктор не избежал общего правила, просто закрыл глаза на очевидное.

Митч выругался и провел руками по голове.

– Надо ей рассказать.

– Нет.

– Она все равно узнает.

– Нет, – повторил Виктор. – Пока не надо.

– А когда?

Когда Виктор поймет, что происходит и как это исправить. Когда помимо проблемы будет план и решение.

– Когда это станет критично.

Плечи здоровяка поникли.

– Может, больше не повторится, – предположил Виктор.

– Может, – согласился Митч.

Впрочем, ни один из них в это не поверил.

Это случилось снова.

И снова.

Три эпизода за неполные шесть месяцев, промежуток между инцидентами становился все короче, а время смерти все длиннее. Именно Митч настоял на том, чтобы Виктор проконсультировался со специалистом. Митч нашел доктора Адама Портера, невысокого человечка с хищным профилем и репутацией одного из лучших неврологов в стране.

Виктор всегда не любил докторов.

Даже тогда, когда сам учился на врача. Он никогда не испытывал желания спасать пациентов. Медицина привлекала его с точки зрения знаний, авторитета, контроля. Виктору хотелось держать скальпель, а не лежать под ним.

А теперь он поздним вечером сидел в кабинете Портера, и гул в черепе как раз начал переходить в покалывание. Конечно, был большой риск дожидаться, что приступ перейдет в активную стадию, но постановка верного диагноза требует проявления четких симптомов.

Виктор уставился на анкету пациента. Описать симптомы можно, а вот выдать детали… куда опаснее. Виктор отложил пустую анкету, даже не потрудившись вынуть ручку.

Доктор вздохнул.

– Мистер Мартин, вы заплатили приличную сумму за мои услуги. Предлагаю грамотно ими воспользоваться.

– Я заплатил приличную сумму за конфиденциальность.

Портер покачал головой и сплел пальцы.

– Что ж, хорошо. В чем заключается ваша проблема?

– Я не совсем уверен. У меня случаются приступы.

– Какого рода приступы?

– Неврологического, – ответил Виктор, балансируя между ложью и недомолвками. – Все начинается со звука, гула в черепе. Он становится все громче, пока не начинает отдаваться в костях. Своего рода волны.

– А потом?

Я умираю, подумал Виктор.

– Я теряю сознание.

Доктор нахмурился.

– И давно у вас эти приступы?

– Пять месяцев.

– Вы перенесли какую-то травму?

«Да».

– Насколько знаю, нет.

– Что-то поменяли в жизни?

– Нет.

– Слабость в конечностях присутствует?

– Нет.

– Аллергии на что-либо?

– Нет.

– Может, какие-то специфические триггеры? Мигрень может быть реакцией на кофеин, свет, стресс, недостаток…

– Мне плевать на причину, – оборвал его Виктор, теряя терпение. – Я просто хочу знать, что происходит и как это исправить.

Доктор сел прямее.

– Тогда давайте проведем кое-какие исследования.

Виктор наблюдал за линиями на мониторе; диаграмма сильно смахивала на запись толчков перед землетрясением. Портер подсоединил к его голове с десяток электродов и теперь тоже смотрел на энцефалограмму, недоуменно хмурясь.

– Что не так? – спросил Виктор.

Доктор покачал головой.

– Уровень активности аномальный, однако признаков эпилепсии нет. Видите, как близко собираются линии? – постучал он по экрану. – Уровень нервного возбуждения такой, будто у вас слишком высокая проводимость… переизбыток электрических импульсов.

Виктор изучающе посмотрел на линии. Может, ему показалось, но те взмывали и опадали в такт гулу в черепе, пики становились все чаще вместе с нарастающим жужжанием.

Портер прервал исследование.

– Мне нужна более полная картина, – заявил он, снимая электроды с головы Виктора. – Давайте сделаем МРТ.

Комната была пуста, лишь аппарат по центру – труба сканера, в которую должен был заехать стол. Виктор медленно лег на него, пристроив голову в небольшое углубление. Портер закрепил голову пациента на месте специальным каркасом. Стол с металлическим гулом двинулся внутрь машины, комната исчезла, сменившись слишком низким «потолком» аппарата. Сердце Виктора застучало быстрее.

Он услышал удаляющиеся шаги доктора, щелчок двери, а потом через интерком донесся голос:

– Не двигайтесь.

Где-то с минуту ничего не происходило. А потом устройство принялось издавать низкий отрывистый звук, в котором потонул не только гул в черепе, но и вообще все.

Машина стучала, жужжала; Виктор попытался считать секунды, как-то замерить время, но сбился. Минуты уплывали прочь, забирая с собой крупицы контроля. Вибрация снова растеклась по костям, первые искры боли – боли, что Виктор не мог затушить – заплясали по коже.

– Остановите процедуру, – попросил он, но шум машины поглотил слова.

– Мы почти закончили, – сообщил по интеркому Портер.

Виктор отчаянно старался выровнять дыхание, но тщетно. Сердце громыхало. В глазах двоилось. Жуткий гул становился все громче.

– Остановите…

Поток, яркий и ослепительный, прошил Виктора. Он вцепился в края стола; тело накрыла первая волна боли. В памяти всплыл образ Анджи в лаборатории.

– Я хочу, чтобы ты знал, – заявила она, начиная закреплять датчики у него на груди, – что я никогда и ни за что тебе этого не прощу.

Взвыла сирена.

Сканер застонал, содрогнулся, остановился.

Портер был где-то по ту сторону машины, что-то торопливо говорил низким голосом. Стол начал выезжать. Виктор схватился за удерживающие голову путы, ощутил, как они спали. Нужно встать. Нужно…

Поток прошил его снова, да такой сильный, что комната разлетелась на фрагменты – кровь во рту, запинающееся сердце, Портер, ослепительно-белый луч света, чей-то придушенный крик – а потом все стерла боль.

Виктор очнулся на столе.

Лампы аппарата МРТ не горели, вход в трубу разукрасили следы ожогов. Виктор сел, борясь с головокружением, и постепенно смог сфокусироваться. Чуть поодаль лежал Портер, весь скрюченный, будто в спазме. Не было нужды щупать пульс или проверять безжизненные нервы доктора. Он умер.

Перед глазами встал другой образ – другой кабинет, и тело Анджи, такое же неестественно изогнутое.

Дерьмо.

Виктор поднялся и осмотрелся. Тело. Разрушения.

Теперь, когда все осталось позади, к нему вернулось обычное спокойствие и хладнокровие. Словно затишье после бури. Миг покоя перед тем, как ненастье вернется с новой силой. А оно вернется, это лишь вопрос времени, что значит: следует ценить каждую секунду.

Рядом с рукой Портера лежал шприц. Виктор спрятал его себе в карман и вышел в холл, где оставил пальто. Только достал мобильник, как пришло сообщение от Доминика.

«1 минута 32 секунды».

Виктор глубоко вздохнул и оглядел пустую приемную.

Затем вернулся в смотровую и собрал все записи и снимки. В кабинете Портера Виктор уничтожил все данные о своем визите, включая электронные, порвал бумагу, на которой доктор делал заметки, и ту, что находилась под ней, – для верности. В общем, методично убрал все следы своего пребывания в здании.

Все, кроме трупа.

С ним ничего поделать было нельзя, разве что устроить пожар. Виктор прикинул такой вариант, но в итоге его отбросил. Огонь – вещь капризная, непредсказуемая. Пусть лучше все остается как есть – сердечный приступ, несчастный случай.

Виктор надел пальто и вышел.

В номере Сидни и Митч валялись на диване и смотрели какое-то старое кино. У их ног растянулся Дол. Митч встретился взглядом с Виктором, вопросительно поднял брови, и тот едва уловимо покачал головой.

Сидни скатилась с дивана.

– Где ты был?

– Ходил поразмяться.

Сид нахмурилась. За последние пару недель ее взгляд из тревожного стал более скептическим.

– Тебя несколько часов не было.

– А прежде я несколько лет проторчал взаперти, – парировал Виктор, наливая себе выпить. – После такого сложно усидеть на месте.

– Вот и мне тоже, – поддакнула Сидни. – Поэтому Митч и придумал для нас карточную игру. – Она повернулась к здоровяку. – А почему бы Виктору не сыграть?

Виктор поднял бровь и отпил из стакана.

– А что за правила?

Сидни взяла колоду со стола.

– Если вытягиваешь карту с цифрами, то сидишь дома и что-то учишь, но если попалась картинка – можно выйти на улицу. В основном в парк или в кино, но все равно лучше, чем торчать взаперти.

Виктор остро глянул на Митча, но тот лишь пожал плечами и пошел в ванную.

– Попробуй, – предложила Сид, протягивая колоду. Виктор на миг задумался, поднял руку… но вместо того, чтобы вытянуть карту, выбил их все из ладони Сид. Цветные прямоугольники разлетелись по полу. Затем Виктор присел на корточки, выбирая ту, что понравится.

– Эй! – воскликнула Сид. – Так нечестно.

– Ты не уточняла правила. – Он выбрал короля пик и протянул ей. – Держи. Храни у себя в рукаве.

Сидни долго смотрела на карту, а потом спрятала ее за секунду до возвращения Митча. Здоровяк перевел взгляд с Виктора на Сид и обратно.

– Что у вас тут происходит?

– Ничего, – тут же отозвалась Сидни. – Виктор просто меня дразнит.

Стало даже не по себе от того, как легко она солгала.

Сид вернулась на диван, Дол пристроился рядом с ней, а Виктор вышел на балкон.

Несколько минут спустя дверь за его спиной открылась, и к нему присоединился Митч.

– Ну как? Что сказал Портер?

– У него не нашлось ответов.

– Значит, поищем кого-то другого, – заключил Митч.

Виктор кивнул.

– Скажи Сид, что утром мы уезжаем.

Митч скользнул обратно в комнату. Виктор поставил стакан на перила, достал из кармана шприц и прочитал этикетку. Лоразепам. Противосудорожное. Виктор надеялся узнать диагноз, отыскать лекарство, но пока хотя бы обнаружил способ купировать симптомы.

– Обычно я не принимаю пациентов после работы.

Виктор сидел за столом напротив молодого врача. Она была стройной, темнокожей, за стеклами очков сверкали добрые глаза. Но какое бы любопытство или подозрения ее ни мучили, доктор работала в Кэпстоуне, городе с мощными правительственными связями. В таких местах царили конфиденциальность и осмотрительность. А длинный язык мог стоить не только карьеры, но и жизни.

Виктор подвинул к врачу пачку банкнот.

– Спасибо, что сделали исключение.

Она взяла деньги и глянула на те несколько строк, что он написал в анкете.

– Чем могу помочь, мистер… Ласситер?

Пытаясь сосредоточиться сквозь нарастающий гул в голове, Виктор слушал, как врач задает те же вопросы, и давал те же ответы. Перечислил симптомы – шум, боль, конвульсии, потеря сознания – опуская то, что можно, привирая там, где придется. Доктор что-то нацарапала в блокноте и задумалась.

– Это может быть эпилепсия, миастения гравис, дистония – иногда сложно четко диагностировать неврологические расстройства, если симптомы пересекаются. Мы проведем несколько тестов…

– Нет.

Доктор подняла глаза от записей.

– Но без точной картины…

– Я уже делал анализы. Результаты были… неубедительными. Я пришел узнать, что вы бы порекомендовали.

Доктор Клейтон села прямее.

– Я не даю рекомендаций, не поставив диагноз, и не ставлю его без четкой картины болезни. Без обид, мистер Ласситер, но одних ваших слов недостаточно.

Виктор выдохнул и подался вперед. А заодно потянулся к доктору – не буквально, но с помощью своей способности, надавил, не переходя грань боли. Легкий дискомфорт, то, что вынуждало незнакомцев отшатываться, а самому Виктору помогало незамеченным продвигаться сквозь толпу. Вот только Клейтон бежать было некуда, и дискомфорт она восприняла как то, чем тот, собственно, являлся – как угрозу. Сражайся-или-беги, хищник и добыча, вот так просто и примитивно.

– В этом городе множество нечистых на руку докторов, – начал Виктор. – Но их уступчивость зачастую обратно пропорциональна их знаниям. Поэтому я здесь. С вами.

Клейтон сглотнула, но заговорила твердо:

– При неправильном диагнозе лечение может скорее навредить, чем помочь.

– Я готов рискнуть.

Доктор испустила судорожный вздох и тряхнула головой, словно проясняя мысли.

– Я бы порекомендовала противосудорожные и бета-блокаторы. – Ее ручка запорхала над бумагой. – Для чего-то помощнее вам придется пройти обследование, – заключила она, вырывая листок.

Виктор взял у нее бумагу и встал.

– Спасибо, доктор.

Два часа спустя он вытряхнул на ладонь таблетки и проглотил их насухую.

Вскоре его сердце стало биться медленнее, жужжание притихло, и Виктор решил, что, возможно, нашел ответ. Две недели прошли сносно.

А потом он снова умер.

Виктор опаздывал и знал это.

С Линденом пришлось повозиться дольше, чем предполагалось – подкараулить, пока все остальные разойдутся и он останется в гараже один. А потом, конечно, дождаться неминуемой смерти и проследить, чтобы та не последовала за ним туда, где они жили последние девять дней. Съемный дом, очередное место краткосрочного пребывания, которые можно забронировать на день, неделю или месяц.

Его выбрала Сидни, сказала, мол, он похож на настоящий дом.

Внутри Виктора встретил аромат плавленого сыра и грохот взрыва, что донесся с экрана большого телевизора. Сидни примостилась на подлокотнике дивана, бросая кусочки попкорна Долу, а Митч согнулся у кухонной стойки, расставляя свечи на шоколадном торте.

Все выглядело таким невероятно… нормальным.

Первым его возвращение заметил пес, чей хвост заметался по деревянному полу.

Митч озабоченно глянул на Виктора, но тот лишь отмахнулся.

– Привет, – обернулась через плечо Сидни.

Прошло пять лет, а Сидни Кларк почти не изменилась. Такая же хрупкая, невысокая, круглолицая и круглоглазая, как в день их встречи на дороге. В основном отличия были поверхностными – она сменила радужные легинсы на черные с маленькими белыми звездами, а светлые волосы постоянно прятала под париками, меняя их под настроение. Сегодня вечером Сид выбрала бледно-голубой, того же оттенка, что и ее глаза.

И в то же время Сидни изменилась куда больше остальных. Тембр голоса, немигающий взгляд, то, как она закатывала глаза – Сид явно обзавелась этой привычкой в попытке подчеркнуть свой неочевидный возраст. Телом ребенок, по поведению – подросток.

Она глянула на пустые руки Виктора, и он прочел в ее глазах вопрос: «Неужели забыл?»

– С днем рождения, Сидни, – сказал Виктор.

Эта череда ее дней рождения в его жизни казалась такой странной. Каждый год отмечал не только возраст, но и время, которое девочка пробыла с ним. С ними.

– Я зажгу свечи? – спросил Митч.

Виктор покачал головой и двинулся в коридор.

– Дай мне пару минут переодеться.

Он закрыл за собой дверь и пересек спальню, не зажигая свет. На самом деле, обстановка ему не подходила – голубые и белые подушки, пасторальная картина на стене, книги на полке, больше для украшения, чем для чтения. Последним он, по крайней мере, нашел применение. Неплохая историческая книга лежала открытой, в центре покоился черный маркер. В данный момент левая страница была полностью затемнена, вплоть до последней строки, словно Виктор искал слово и еще не нашел его.

Он скинул пальто и пошел в ванную, закатывая рукава. Включил кран и брызнул водой на лицо; белый шум крана вторил статическому электричеству, что уже вновь зарождалось в черепе. Теперь тишина измерялась минутами, а не днями.

Виктор провел рукой по своим коротким светлым волосам и всмотрелся в отражение: голубые глаза казались волчьими на изможденном лице.

Он терял вес.

Виктор всегда был худым, но теперь совсем истощал: когда он поднял подбородок, свет скользнул по лбу и скулам, и вдоль челюсти, во впадине меж ключицами, залегли тени.

Вдоль задней части раковины выстроился небольшой ряд бутылочек с таблетками. Он потянулся к ближайшему и вытряхнул на ладонь валиум.

Виктор никогда не увлекался наркотиками.

Несомненно, предполагаемый побег от реальности имел некоторую привлекательность, но Виктор никогда не мог смириться с потерей контроля. Когда он впервые купил наркотики в Локленде, то вовсе не ради кайфа. Виктор просто пытался покончить с собой, чтобы вернуться кем-то лучше.

«Какая ирония», – подумал он и проглотил таблетку.

Виктор не был завсегдатаем стрип-клубов.

Он никогда не понимал их привлекательности – его не возбуждали полуголые тела, извивающиеся фигуры, блестящие от масла, – но Виктор пришел в «Стеклянную башню» не потехи ради.

Он искал определенного человека.

Пока Виктор осматривал клуб, стараясь не вдыхать облако из духов, дыма и пота, чья-то ухоженная рука погладила его по спине.

– Привет, милый, – раздался тягучий голос. Виктор бросил косой взгляд и увидел темные глаза и ярко-красные губы. – Спорим, я бы смогла тебя развеселить?

Вот уж вряд ли. Виктор много чего желал – власти, мести, контроля – но секс никогда не входил в этот список. Даже с Анджи… Разумеется, Виктор хотел ее, хотел внимания, преданности, даже любви. Он заботился о ней, нашел бы способы ее порадовать – и, возможно, сам получил бы от этого удовольствие – но секс тут был ни при чем.

Танцовщица оглядела Виктора с ног до головы, ошибочно приняв его незаинтересованность за стеснение или, возможно, предположив, что он не по девочкам.

Он убрал ее руку.

– Я ищу Малкольма Джонса.

Предприниматель, как он сам себя называл, специализирующийся на всем, что вне закона. Оружие. Секс. Наркотики.

Танцовщица вздохнула и указала на красную дверь в глубине клуба.

– Внизу.

Виктор почти дошел туда, когда в него врезалась маленькая блондинка. Он протянул руку, чтобы помочь ей выровняться, а девушка с певучим акцентом залепетала извинения. Их глаза встретились, и что-то мелькнуло на ее лице, кратчайший проблеск интереса – он даже назвал бы это узнаванием, но они точно никогда не встречались. Виктор отстранился, двинулся в толпу и подошел к красной двери.

Та закрылась за ним, скрыв клуб из поля зрения. Виктор размял руки, шагая по бетонным ступенькам вниз, в недра здания. Коридор был узким, стены выкрашены в черный цвет, а воздух загустел от сигарного дыма. Из комнаты в глубине разразился смех, но путь Виктору преградил парень в плотной черной рубашке.

– Куда-то собрался?

– Да.

Мужик оглядел Виктора.

– Выглядишь как торчок.

– Я в курсе, – ответил Виктор, разводя руки для обыска.

Охранник охлопал его по бокам, затем повел в комнату.

Малкольм Джонс сидел за большим столом, в дорогом костюме, на стопке банкнот у его локтя лежал блестящий серебряный пистолет. Еще трое расселись кто где; один пялился в экран на стене, другой играл со своим телефоном, третий смотрел на дорожку кокаина, которую Джонс поправлял на столешнице.

Никто из них, кажется, не заметил появления Виктора.

Только Джонс потрудился поднять голову. Он был немолод и обладал тем самым голодным, почти волчьим взглядом, что появляется у наркомана перед приемом дозы.

– Ты кто такой?

– Новый клиент, – просто сказал Виктор.

– Откуда обо мне узнал?

– Птичка напела.

Джонс проглотил это объяснение, явно польщенный мыслью о своей известности. Он указал на пустой стул напротив себя.

– Зачем пришел?

Виктор опустился на стул.

– Наркотики.

Джонс смерил его взглядом.

– Ха, я бы решил, что ты за стволами. Что конкретно тебе надо? Героин? Кокс?

Виктор покачал головой.

– Медикаменты.

– А, ну тогда… – Джонс махнул рукой, и один из его людей встал и открыл шкафчик, показывая множество пластиковых банок с таблетками. – У нас есть окси, фентанил, бензо, адди… – стал перечислять Джонс, пока другой парень выкладывал бутылки на стол.

Виктор прикинул варианты, задаваясь вопросом, с чего начать.

Приступы становились все чаще, и что бы он ни предпринимал, видимой разницы не было. В рамках теории, что его запас силы – нечто вроде батареи и таким образом перезаряжается, Виктор пробовал не пользоваться своим талантом. Когда не сработало, сменил тактику и попытался пользоваться им чаще, мол, надо скинуть излишек энергии. Такой подход привел к тем же самым результатам – гул снова нарастал, становился ощутимым, и Виктор умирал.

Он оглядел строй бутылок с пилюлями.

Виктор мог составить диаграмму электрического потока, по, похоже, не мог его изменить.

С точки зрения науки – тупик.

С точки зрения физиологии – того хуже.

Саму боль он остановить мог до определенной степени, но боль была лишь одним аспектом нервной системы. И лишь одной гранью применения большинства опиатов. Они были глушителями, предназначенными для подавления не только боли, но и ощущений, частоты сердечных сокращений, сознания – и если одного вида недостаточно, ему нужен коктейль.

– Я их возьму, – заявил Виктор.

– Которые?

– Все.

Джонс холодно улыбнулся.

– Притормози-ка, парень. У нас лимит, одна банка в одни руки. Я не могу отдать тебе все свои запасы. Ты ведь загонишь их где-нибудь на углу по тройной цене…

– Я не торговец.

– Тогда тебе и не нужно много. – Улыбка Джонса стала натянутой. – Теперь, что касается оплаты…

– Я сказал, что возьму их. – Виктор наклонился вперед. – Про деньги речи не было.

Джонс рассмеялся безрадостным животным смехом, который тут же подхватили его люди.

– Если решил меня обчистить, надо было хотя бы пушку с собой принести.

– Так я принес, – сказал Виктор. Поднял руку, медленно, словно фокусник, согнул три пальца, вытянул указательный и отставил большой. – Видишь? – спросил он, наставляя «пистолет» на Джонса.

Тому стало не до смеха.

– Да ты кто вообще…

– Бух.

Никакого выстрела – ни отдающегося в ушах эха, ни вылетевшего патрона, ни дыма – но Джонс издал горловой вопль и рухнул на пол как подкошенный.

Трое остальных мафиози попытались схватить оружие, но замешкались от шока. Не успели они нажать на спусковые крючки, как Виктор уничтожил их всех. Никакого рубильника. Никаких нюансов. Лишь чистая сила. Нечто выше боли, когда рвутся нервы и перегорают предохранители.

Бандиты рухнули на пол, как марионетки с обрезанными нитками, но Джонс все еще был в сознании. По-прежнему сжимал грудь, отчаянно ища пулевое ранение, кровь, какой-то физический ущерб под стать тому, что сообщали ему нервы.

– Твою мать… твою мать… – бормотал Джонс с безумными глазами.

Боль, как узнал Виктор, превращала людей в животных.

Он собрал таблетки, побросал пакеты и бутылки в черный кожаный портфель, который нашелся у стола. Джонс дернулся на полу, а потом вдруг подобрался, заметив на столе блеск металла. Потянулся туда, но Виктор чуть повел пальцами, и Джонс без сознания сполз по стене.

Виктор взял пистолет, за которым лез Джонс, и взвесил его в ладони. Вик не испытывал особой привязанности к оружию – оно было практически бесполезно, учитывая его силу. Но в нынешнем состоянии полезно обзавестись чем-то… сверх. Вдобавок никогда не повредит иметь видимый сдерживающий фактор.

Виктор сунул пистолет в карман пальто и застегнул портфель.

– С вами приятно иметь дело, – сказал он затихшей комнате, развернулся и вышел.

Джун поправила собранные в хвост волосы и, раздвинув бархатный занавес, скользнула в приватную комнату. Гарольд Шелтон уже сидел там, ждал и нетерпеливо потирал свои розовые ладони о бедра.

– Я по тебе скучал, Джинни.

Джинни в данный момент валялась дома, сражаясь с симптомами пищевого отравления.

А Джун лишь одолжила ее тело.

– И как сильно ты скучал по мне? – спросила она, пытаясь говорить мягко и хрипло. Голос не был идеальным, никогда не был. Ведь голос – это природа и воспитание, биология и культура. Джун могла ухватить тембр вместе с телом, но вечно пробивался родной певучий акцент. Гарольд, кажется, ничего не заметил. Он был слишком занят, разглядывая сиськи Джинни через сине-белый наряд чирлидерши.

Не самый любимый наряд Джун, но это неважно.

Главное, чтобы клиенту нравилось.

Она медленно обошла его, проведя розовыми ногтями по плечам. Когда пальцы коснулись кожи, Джун увидела вспышки жизни Гарольда – не все, только самые яркие кусочки. Они промелькнули в голове, не задерживаясь. Джун знала, что никогда не позаимствует это тело, так что нет нужды знать больше.

Гарольд поймал ее за запястье и притянул к себе на колени.

– Ты знаешь правила, – промурлыкала Джун, высвобождаясь.

Правила клуба были простыми: смотри, но не трогай. Руки на бедрах. На коленях. Да хоть под задницей, неважно, лишь бы девчонки не касался.

– Ты гребаное динамо, – раздраженно проворчал Гарольд и запрокинул голову. Остекленевшие глаза, вонючее дыхание. – За что я вообще плачу?

Джун зашла ему за спину и обвила руками его плечи.

– Ты меня трогать не можешь, – проворковала она, склоняясь к самому уху. – А вот я тебя могу.

Он не увидел проволоки у нее в руках и ничего не заметил, пока удавка не затянулась на шее.

Гарольд забился, но толстый занавес и громкая музыка все заглушили. Да и чем больше дергаешься, тем быстрее у тебя кончается воздух.

Джун всегда любила удавку. Быстро, эффективно, осязаемо.

Гарольд потратил слишком много энергии, цепляясь за провод, а не за ее лицо. Не то чтобы это имело значение.

– Ничего личного, Гарольд, – сказала Джун, пока он топал ногами, пытаясь освободиться.

Так и есть – Гарольд не входил в ее список. Это было просто задание.

Безжизненное тело рухнуло на пол, тонкая полоска слюны повисла с открытых губ.

Джун выпрямилась, вздохнула, убрала провод. Она принялась изучать свои ладони, которые ей не принадлежали. На них остались тонкие, глубокие порезы. Джун их не чувствовала, но знала, что настоящая Джинни проснется с этими ранами и болью.

Извини, Джинни, подумала Джун, вышла из комнаты и задернула за собой занавеску. Гарольд был большим транжирой. Он оплатил целый час Джинни-чирлидерши, что давало Джун добрых пятьдесят минут, чтобы убраться как можно дальше от тела.

Шагая по коридору, она потерла порезы. По крайней мере, соседи по комнате Джинни были дома – железное алиби. Никто не видел, как Джун входила к Гарольду, и никто не видел, как она уходила, поэтому ей оставалось только…

– Джинни, – прозвучал чей-то голос, слишком близко. – Ты разве не на заказе?

Джун выругалась себе под нос и обернулась. А попутно изменилась – четыре года сбора образов всех, кого она коснулась, предоставляли ей обширный гардероб. В мгновение ока она сбросила Джинни и выбрала кого-то еще, тоже блондинку, с такими же волосами, такого же телосложения, но с сиськами поменьше и круглым лицом.

Такая перемена – чертово произведение искусства, и вышибала растерянно моргнул. Джун по опыту знала: когда люди видят то, чего не понимают, то не могут соображать. «Я видел» становится «Кажется, я видел», затем «Я не мог видеть», а значит «Я не видел». Глаза ненадежны. Умы слабы.

– Сюда можно только танцовщицам и клиентам, мэм.

– Я подглядывать не собиралась, – ответила Джун, с грубым акцентом. – Просто искала дамскую комнату.

Макс кивнул на дверь справа.

– Пойдете назад, откуда пришли, и через весь клуб.

– Спасибочки, – подмигнула она.

По пути обратно Джун старалась идти спокойно, непринужденно. Сейчас ей хотелось одного: забраться в душ. Со стрип-клубами вечно так. Вонь похоти и пота, дешевой выпивки и грязных денег была такой густой, что буквально липла к коже и не отпускала до самого дома. Хотя все это лишь игра фантазии: Джун не могла чувствовать, ощущать запахи и вкусы. Одолженное тело – оно такое. Одолженное.

Она миновала уже половину пути, когда врезалась в мужчину, худого, светловолосого, одетого во все черное. Ничего особенного, в подобном месте бизнесмены пялились на голых женщин наравне с обычными холостяками, но Джун нечаянно задела его руку и увидела… пустоту. Ни деталей, ни воспоминаний.

Мужчина почти не обратил на нее внимания и уже пошел прочь. Он скрылся за красной дверью в глубине клуба. Джун заставила себя шевелиться, хотя весь ее мир только что замер.

Неужели? Каковы шансы…

Ничтожны, однако все же не нулевые. Несколько лет назад ей попался еще один парень, молодой, с ним она столкнулась на улице летней ночью. Джун пришлось запрокинуть голову, ему нагнуться. Джун ощутила тот же холод, ту же черноту там, где должны были храниться воспоминания. Когда месяцами с одного прикосновения собираешь образы и формы, такое отсутствие информации сбивает с толку, дезориентирует. Тогда Джун не знала, в чем дело – с ним что-то не так, с ней самой, это такая особенность или глюк – а потом проследила за парнем и увидела, как он провел рукой по капоту машины. Внезапно заурчал мотор. Вот тогда она поняла: парень – другой.

Не такой, как она, но не обычный.

После того случая Джун решила его отыскать.

Джун, которая никогда прежде не была поклонницей случайных контактов, лишних прикосновений, теперь, в погоне за этими неуловимыми пятнами тьмы, искала любой повод, чтобы задеть пальцами, поцеловать в щеку. Но не находила другого.

До этого самого дня.

Джун спряталась за колонну и сменила белокурую девушку на человека с самым заурядным лицом. В баре она заказала себе выпивку и стала ждать, пока незнакомец появится.

Десять минут спустя он вошел с черным портфелем в руке и удалился в темноту.

Джун пошла следом.

На улице бродил народ, но недостаточно много, чтобы скрыть слежку. Каждый раз, как на нее падал свет фонарей, Джун меняла форму.

Что она сделает, если мужчина в черном ее заметит?

А если нет?

Джун не знала, почему следует за незнакомцем или как поступит, если он остановится. Что же ее тянуло, инстинкт или простое любопытство? У Джун не всегда получалось отличить их друг от друга. До…

Нет, она не хотела думать о прошлом. Не хотела и не должна. Может, сам момент смерти и не запомнился, но агония была достаточно реальной. Нет смысла откапывать этот гроб.

Ее ведь звали не Джун. Она похоронила настоящее имя вместе со всем остальным.

Оставила лишь акцент. Впрочем, «оставила» громко сказано – упрямая особенность не желала уходить. Отголосок дома в чужом мире. Память о зеленом и сером, о скалах и океане… Она, вероятно, могла бы уничтожить и это, вычистить вместе со всем остальным, что делало ее самой собой. Но больше у нее ничего не осталось. Последняя ниточка.

Как сентиментально, упрекнула себя Джун, ускоряя шаг.

В конце концов, она перестала меняться и просто последовала за незнакомцем.

Странно было наблюдать, как прохожие убираются с его пути.

Они точно видели его, судя по тому, как обходили. Но вправду не замечали чужака.

Как магниты. Все привыкли думать, что магниты притягиваются, но если их развернуть, они отталкиваются друг от друга. Хоть вечность их своди, даже если почти получится, в итоге они увернутся.

Интересно, так ли влиял этот человек на окружающих? Может, это часть его способностей?

Джун этого не чувствовала.

Но опять же, сейчас она ничего не чувствовала.

Кто ты, гадала она, раздраженная тем, что не могла его раскусить. Джун напрочь разбаловала ее сила, то, как легко доставались знания. Не то чтобы она видела всё – это короткий путь к долгому безумию – но достаточно. Имена. Возраст. Воспоминания, но только те, которые действительно оставили след.

Вся суть человека сводилась к нескольким фактам.

И нынешняя пустота сильно сбивала с толку.

Мужчина остановился возле жилого дома. Он шагнул через вращающуюся дверь в вестибюль, а Джун, стоя в тени под козырьком подъезда, увидела, как он вошел в лифт, как цифры на панели сверху дверей стали меняться, пока не дошли до девятого этажа.

Джун задумчиво пожевала губу.

Уже поздно.

Но не слишком поздно.

Она мысленно перебрала свой «гардероб». Доставка уже не работает, а вот курьерская служба вполне. Она выбрала молодую женщину – самое невинное, особенно в ночное время, – в синей велосипедной куртке, подхватила в вестибюле недоставленный конверт и нажала кнопку вызова на лифте.

На девятом этаже было четыре двери.

Четыре шанса.

Она приложила ухо к первой и услышала мертвую тишину пустой квартиры.

То же самое со второй.

В третий раз Джун услышала шаги и постучала, но когда дверь распахнулась, ее встретил не мужчина в черном, а девочка с большой собакой.

Хрупкая невысокая девочка с белоснежными волосами и льдисто-голубыми глазами. Вид ее застал Джун врасплох. Ей было двенадцать, может, тринадцать. Того же возраста, что и Мэдлин. Мэдлин относилась к периоду «До» – когда у Джун была семья, родители, сестры, одна старше, три младше, и у самой младшей были такие же светлые кудри…

– Чем могу помочь? – спросила девочка.

Джун поняла, что, видимо, ошиблась. Она покачала головой и начала отступать.

– Кто там? – спросил теплый голос, и вышел здоровяк с татуированными руками и приветливой улыбкой.

– Доставка, – сказала девочка. Она потянулась к пакету, ее пальцы почти коснулись Джун, когда появился он.

– Сидни, – произнес мужчина в черном. – Я же сказал не подходить к двери.

Девочка ушла в комнату, собака за ней, а мужчина шагнул вперед. Его глаза, холодные, темно-синего цвета, опустились на пакет в руках Джун.

– Неправильный адрес, – сказал он, закрывая дверь перед ее носом.

Джун так и застыла в коридоре. Мысли лихорадочно крутились.

Она ожидала, что он окажется один.

Такие люди, как они, должны держаться в одиночку.

Кто эти здоровяк и девочка? Простые или тоже со способностями?

На следующий день Джун вернулась. Прижала ухо к двери и ничего не услышала. Она опустилась на колени перед замком, и через несколько секунд дверь распахнулась. В квартире было пусто. Никаких следов девочки, собаки, здоровяка или незнакомца.

Они просто исчезли.

Это случилось снова. И снова. И снова.

Виктор оперся на комод, таблетки из запасов Малкольма Джонса выстроились перед ним, вездесущий гул уже откровенно завывал в черепе. Виктор перебрал флаконы в поисках того, что еще не пробовал – оксикодон, морфин, фентанил, – но уже испытал все. Любые дозы, любые сочетания, ничего не работало. Ничего не помогало.

Он подавил разочарованное рычание и смахнул открытые бутылки со стойки. Таблетки посыпались на пол, а Виктор вылетел в коридор. Надо уйти, пока приступ не достиг пика.

– Куда ты? – спросила Сидни, глядя ему вслед.

– Погулять, – натянуто ответил он.

– Но ты только что вернулся. И сегодня мы идем в кино. Ты обещал сходить с нами.

Митч успокаивающе накрыл ее руку своей.

– Он ненадолго.

Сидни посмотрела на них, словно почувствовала недоговорки, ложь, дыры там, откуда вырезали правду.

– Что происходит?

Виктор схватил пальто с крючка.

– Просто хочу немного подышать.

Теперь заряд разлетелся в воздухе вокруг него, энергия потрескивала в конечностях. Дол заскулил. Митч поморщился. Но Сидни не отступила.

– Там дождь идет, – запротестовала она.

– Не растаю, не сахарный.

Но Сидни уже тянулась к своему пальто.

– Хорошо, – сказала она, – тогда я пойду с тобой.

– Сидни…

Однако она добежала до порога первой.

– Убирайся, – сказал он сквозь зубы.

– Нет, – ответила она, закрывая проем своим маленьким телом.

– Прочь, – приказал Виктор. Странное отчаяние зазвенело в его голосе.

Но Сидни не сдавалась.

– Если ты скажешь мне, что происходит. Я знаю, ты что-то скрываешь. Ты врешь, и это несправедливо, я заслуживаю…

– Прочь, – рявкнул Виктор. И затем, не задумываясь – не осталось ничего, кроме нарастающего заряда, ускользающих секунд, необходимости убежать – схватил Сидни и толкнул, но не по нервам, а воздействовал на все тело целиком. Она упала, словно он ее ударил, и Виктор прошел мимо нее к двери.

Он был почти у порога, когда накрыл первый спазм.

Виктор пошатнулся, прижался к стене, глухо застонал сквозь стиснутые зубы.

Сидни стояла рядом на четвереньках, но когда Виктор споткнулся, весь гнев исчез с ее лица, сменившись страхом.

– Что с тобой? В чем дело?

Виктор склонил голову, тяжело дыша.

– Уведи ее…

Митч наконец подскочил и оттащил Сидни от Виктора.

– Что с ним происходит? – рыдала она, вырываясь из хватки здоровяка.

Виктор открыл дверь и успел сделать только один шаг, прежде чем боль захлестнула его как прилив, и он упал.

Последним, что увидел Виктор, была Сидни, которая вывернулась из рук Митча и бросилась к нему.

А потом все стерла смерть.

– Сидни?

Виктор хрипло вздохнул.

– Сидни, ты меня слышишь?

Митч. Здоровяк говорил тихо, умоляюще.

Виктор сел и увидел, как Митч стоит на коленях у маленького тельца Сидни. Она лежала на спине, светлые волосы разметались, кожа окрасилась в цвет фарфора. Сидни не двигалась. Митч потряс ее за плечо, приложил ухо к груди.

Виктор встал. Комната накренилась, голова была тяжелой, мысли тягучими, как всегда после приступа. Он повернул рубильник, обостряя чувства до боли. Нужно прочистить мозги.

– Отодвинься, – приказал Виктор, опускаясь на колени рядом с Сидни.

– Сделай что-нибудь, – потребовал Митч.

Ее кожа была холодной, хотя у Сидни она всегда холодная. Виктор поискал пульс и после нескольких мучительных секунд неподвижности ощутил слабый трепет сердца. Оно едва билось. Дыхание было таким же медленным.

Виктор приложил руку к ее груди. Потянулся к нервам и попытался как можно мягче повернуть рубильник. Совсем немного, чтобы стимулировать реакцию.

– Очнись.

Ничего не произошло.

Он повернул рубильник еще немного.

Очнись.

Ничего. Она была такой холодной, такой тихой.

Виктор схватил ее за плечо.

– Сидни, очнись, – приказал он, посылая ток через ее маленькое тело.

Она ахнула, распахнула глаза, затем перевернулась на бок и закашлялась. Митч бросился к ней, а Виктор тяжело сполз вниз по двери, сердце гулко стучало в груди.

Когда Сидни удалось сесть, она посмотрела прямо на Виктора. В ее широко раскрытых глазах был не гнев, а грусть. Виктор без слов прочел в них невысказанный вопрос. Тот же вопрос, которым так долго мучился сам.

Что я наделал?

Виктор сидел на балконе и смотрел, как падает снег, белые пятна на черном фоне.

Он замерз. Можно было надеть пальто, успокоить нервы, приглушить холод, стереть все ощущения. Вместо этого Виктор смаковал мороз, наблюдал, как его дыхание вырывается облачками пара на фоне ночи, цеплялся за краткий период молчания.

Свет снова зажегся, но Виктор не мог заставить себя войти внутрь, ему невыносимо было видеть выражение лица Сидни. Или Митча.

Он мог уйти.

Должен был уйти.

Расстояние не спасло бы его, но могло бы защитить их.

Дверь открылась за его спиной, и он услышал легкие шаги Сидни. Она вышла на балкон, опустилась на стул рядом с ним, подтянув колени к груди. В течение нескольких минут никто не проронил ни слова.

Когда-то Виктор обещал Сидни, что никому не позволит причинить ей боль, всегда сам навредит им в первую очередь.

Он нарушил это обещание.

Виктор изучал свои руки, вспоминая момент до того, как заставил Сидни уйти с дороги. Тогда он не трогал ее нервы, или, по крайней мере, не поворачивал рубильник. Но тем не менее сдвинул ее. Виктор поднялся со своего места, обдумывая последствия. Он был на полпути к двери, когда Сидни наконец нарушила тишину.

– Тебе больно?

– Сейчас нет, – ответил он, уходя от вопроса.

– Но когда это случается – больно?

Виктор шумно выдохнул.

– Да.

– Как долго это длится? Насколько все плохо? Каково это, когда ты…

– Сидни.

– Я хочу знать. – Ее голос сорвался. – Я должна знать.

– Зачем?

– Потому что это я виновата. Я это с тобой сделала, – пробормотала она. Виктор покачал головой, но Сидни не дала ему заговорить: – Скажи мне. Скажи правду. Вы все это время мне врали, так хотя бы расскажи, каково тебе приходится.

– Как будто умираешь.

Она ахнула, будто он ее ударил. Виктор вздохнул и подошел к краю балкона. Перила были скользкими ото льда. Виктор провел ладонью по железу, ощущая, как от холода немеют пальцы.

– Я рассказывал, как получил свою силу?

Сидни покачала головой, шапка белокурых волос замоталась из стороны в сторону. Разумеется, нет. Однажды Виктор рассказал ей свои последние мысли, но не более того. Дело не в доверии, просто они оба оставили прошлое позади. Что-то помнить хотелось, а много чего другого – нет.

– Большинство людей становятся ЭО в результате несчастного случая, – сказал он, изучая снег. – У нас с Эли было иначе. Мы решили найти способ все изменить. Кстати, это удивительно сложно сделать. Сознательно умереть, сознательно ожить. Найти способ покончить с жизнью, но все же не проститься с ней, оставить тело неповрежденным. Кроме того, требуется метод, который лишает тебя контроля над собой, чтобы ты испугался, ведь именно химические свойства, вызванные страхом и адреналином, запускают соматические изменения. – Виктор запрокинул голову и всмотрелся в небо. – Это была не первая моя попытка, – тихо сказал он. – Ночь, когда я умер. Я уже пробовал однажды, и у меня ничего не вышло. Передозировка, как оказалось, дает слишком много контроля и недостаточно страха. Поэтому я рискнул еще раз. Эли уже добился успеха, и я не хотел ему уступать. Я создал ситуацию, в которой не сумел вернуть себе контроль. У меня не осталось ничего, кроме страха. И боли.

– Как? – прошептала Сидни.

Виктор закрыл глаза и увидел стоящую у панели Анджи.

– Убедил одного человека меня пытать.

Сидни коротко выдохнула. А Виктор продолжал:

– Меня привязали к металлическому столу и подключили к электрическому потоку. Там был рубильник, и ассистент его повернул. Боль стала сильнее, но я запретил останавливаться, пока не остановится мое сердце. – Виктор прижал ладони к ледяным перилам. – Люди имеют свое представление о боли. Они думают, будто знают, что это такое, каково это, но это всего лишь идея. Совсем другое дело, когда боль обретает конкретные формы. – Он повернулся к ней. – Поэтому, если хочешь знать, каковы ощущения при этих приступах, вот ответ: будто я умираю, снова и снова. Словно кто-то поворачивает рубильник внутри меня, пока я не сломаюсь.

Лицо Сидни побелело.

– Я виновата, – сказала она себе под нос, сжимая пальцы. – Я это с тобой сделала.

Виктор подошел к стулу Сидни и встал перед ней на колени.

– Сидни, я жив благодаря тебе, – твердо произнес он. Слезы потекли по ее щекам. Виктор коснулся ее плеча. – Ты меня спасла.

Она подняла глаза – синие радужки в красной окантовке.

– Но я тебя сломала.

– Нет, – начал Виктор и вдруг осекся. Ему на ум пришла мысль. Крохотная, но яркая искорка. Виктор подхватил ее, попытался раздуть пламя из слабого огонька и наконец понял.

Он не там искал. Он искал обычные решения проблемы.

Но Виктор не обычный человек. И то, что с ним произошло, тоже.

ЭО исказил его способность.

Значит, нужен ЭО, чтобы ее починить.

Удивительно, что люди способны выдавать за музыку.

Виктор прислонился к стойке. На сцене группа людей терзала инструменты. Единственный плюс, что они заглушали растущий гул в его собственной голове. К сожалению, на его месте тут же образовалась боль.

– Эй! – окликнул бармен. – Тебе налить?

Виктор повернулся к бару. К человеку за прилавком.

Уилл Коннелли, сто девяносто сантиметров роста, квадратная челюсть, ершик черных волос и все признаки потенциального ЭО.

Виктор поручил Митчу перестроить поисковую матрицу, ту самую, которую Эли, а затем и полиция использовали для поиска ЭО, ту самую, которая привела Виктора к Доминику.

Потребовалось два месяца, чтобы выследить первого кандидата – женщину на юге, которая умела обращать вспять возраст, но не травмы. Еще три, чтобы найти второго – мужчину, который мог разобрать вещи и собрать их обратно, но увы, этот навык не относился к живым существам.

Найти ЭО было достаточно сложно.

Найти конкретных, кто обладал бы нужными силами, – еще труднее.

Последней зацепкой стал Уилл Коннелли, который выписался из больницы спустя два дня после аварии. Доктора только руками разводили.

Это предполагало способность к исцелению.

Вопрос был в том, сумеет ли он исцелить Виктора.

Пока никто не сумел.

– Ну? – переспросил Коннелли, перекрикивая музыку.

– «Глен Ардок», – ответил Виктор, кивая на пустую бутылку на дальней полке.

– Смотаюсь за новой, – сказал Коннелли, махнул другому бармену и выскочил из-за барной стойки.

Виктор немного выждал, затем последовал за ним по коридору. Коннелли как раз добрался до открытой двери кладовой, когда Виктор его догнал.

– Я передумал.

Бармен обернулся, и Виктор одним толчком отправил его вниз по лестнице.

Не очень долгий полет, но внизу была стена из металлических бочонков, и бармен врезался в них с грохотом, который привлек бы внимание, если бы не завывания над головой.

Виктор неторопливо спустился, а бармен сел, схватившись за локоть.

– Ты сломал мне чертову руку!

– Ну так почини ее, – сказал Виктор.

Выражение лица Коннелли изменилось.

– Чего? Что ты за…

Виктор щелкнул пальцами, и бармен пошатнулся, сдерживая крик.

Мог бы не напрягаться. Музыка так грохотала, что хоть резню устраивай, никто не заметит.

– Ладно! – простонал Коннелли. – Ладно.

Виктор отпустил его, и бармен выпрямился. Сделал несколько вдохов, а затем все его тело содрогнулось. Движение было таким быстрым, что походило на вибрацию. На перемотку. Еще секунда, и он легко опустил руку, боль исчезла с лица.

– Хорошо, – сказал Виктор. – Теперь исправь меня.

Коннелли замешкался.

– Я не могу.

Виктор размял руки, и Коннелли отшатнулся обратно к стене ящиков.

– Я не могу, – выдохнул он. – Ты что, считаешь, если бы я был способен помочь другим людям – я бы этого не сделал? Да я бы гребаным мессией стал. А не пахал бы в этом дерьмовом баре.

Это верно.

– Оно работает только на мне самом.

Гадство, подумал Виктор прямо перед тем, как зазвонил его телефон. Он вытащил мобильный из кармана и увидел на экране имя Доминика.

Дом звонил Виктору только тогда, когда возникали проблемы.

– Что случилось?

– Плохие новости, – ответил бывший солдат.

Коннелли схватил бутылку с полки кладовой и бросился к Виктору. Вернее, попытался. Но Виктор поднял руку, и Коннелли резко замер. Виктор поймал его нервы, зажал их на месте. Он тренировался с той ночи, как сдвинул Сидни. Выяснил, что боль и движение – две грани контроля. Покалечить тело просто; остановить его труднее, но Виктор и этому научился.

– Продолжай, – сказал он Дому.

– Ладно, ты ж знаешь, что многие ребята, отслужив, идут по частным лавочкам? Безопасность. Целевики. Наемники. Кому-то везет, кому-то нет. Но всегда есть работа в определенной области, было бы желание.

Коннелли все еще боролся с Виктором, напирал всем весом, будто они занимались армрестлингом. Как будто это битва мускулов, а не воли.

– Так вот, пью я со старым армейским приятелем, – продолжал Дом, – вернее, он пил бурбон, а я коктейль…

– Короче, – поторопил Виктор, ставя бармена на колени.

– Да, извини. Вот, и тут он мне говорит, что нашел новую работу. Она вне радаров – ни публичных сведений, ни документов или онлайн-публикаций, просто из уст в уста. Никаких подробностей. Только название. ЭОН.

Виктор нахмурился.

– ЭОН?

Коннелли попытался закричать, но Виктор сжал ему челюсти.

– Ага. ЭОН, – подтвердил Дом. – «ЭО: наблюдение и нейтрализация».

Виктор замер.

– Это тюрьма.

– Или что-то наподобие. Они ищут охранников, но также обучают сотрудников охотиться на таких, как мы.

Виктор переварил информацию.

– Что еще сказал твой друг?

– Немного. Но он дал мне визитку. Все полностью секретно. Только эти три буквы на одной стороне и имя с номером на обороте. Ничего больше.

– Чье имя? – спросил Виктор, хотя догадывался, что уже знает ответ.

– Директор Джозеф Стелл.

Джозеф Стелл. Имя царапнуло по коже Виктора. Полицейский, который первым пришел за ним в Локленд сразу после смерти Анджи; причина, по которой Виктор провел четыре года в одиночной камере и еще шесть лет в обычной; тот самый коп, который десять лет спустя выследил Эли, но попал под чары Серены Кларк. Стелл был точно собака с костью – раз вцепился, уже не отпустит. А теперь это. Организация, предназначенная для охоты на ЭО.

– Я решил, ты захочешь узнать, – сказал Доминик.

– Правильно решил. – Виктор повесил трубку.

Какая ж хрень, подумал он, качая головой. Официально Виктор Вейл был мертв и похоронен на кладбище Мерита, но достаточно намека – черт, да есть куча причин снова откопать тело. К тому же остался пустой гроб. След. Не очевидный, но хватит, чтобы вызвать проблемы. И сколько времени понадобится ЭОН, чтобы его выследить? Поймать?

– Отпусти меня, – прорычал Коннелли сквозь стиснутые зубы.

– Хорошо, – сказал Виктор.

Бармен пошатнулся, ошеломленный внезапной свободой, но не успел встать, как Виктор выхватил пистолет и выстрелил ему в голову.

А музыка продолжала бушевать над головой, не стихая, не сбавляя оборотов.

– Пять зефирок, – заявила Сидни на кухонной стойке. Сегодня ее волосы были вырвиглазно-пурпурными.

– Слишком много, – отозвался Митч от плиты.

– Хорошо, три.

– А как насчет четырех?

– Не люблю четные числа – привет, Виктор. – Сид рассеянно поболтала ногами. – Митч делает горячий шоколад.

– Как по-домашнему, – сказал тот, стаскивая пальто.

Они не спрашивали о его вечере или Коннелли, но Виктор чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Его молчание было красноречивее любого ответа.

Он поймал взгляд Митча.

– Разузнай все, что можешь, об ЭОН.

– Что это? – спросил Митч.

– Проблема. – Виктор пересказал им разговор с Домиником, наблюдая, как Сидни бледнеет, а выражение Митча меняется от удивления к беспокойству. Договорив, он повернулся к своей комнате. – Начинайте собирать вещи.

– Куда мы поедем? – спросила Сид.

– Фултон. Кэпстоун. Дрезден. Кэпитал-сити.

Митч нахмурился.

– Это все места, где мы уже были.

– Я знаю, – сказал Виктор. – Мы возвращаемся. Нужно подчистить хвосты.

Тень легла на лицо Сидни.

– Ты собираешься их убить. Всех, с кем вы встречались…

– У меня нет выбора, – просто сказал он.

– Нет, есть, – сказала Сидни, скрестив руки. – Почему ты должен…

– Кто-то знает мое состояние. Кто-то мою силу. Но все они видели мое лицо. С этого момента мы не оставляем абсолютно никаких следов, и это означает, что прежде чем идти вперед, нам придется вернуться.

Хвост из тел или хвост из свидетелей – таков выбор. Ни один из вариантов не идеален, но, по крайней мере, трупы не дадут показаний. Решение Виктора было логичным, но Сидни не хотела этого понимать.

– Если ты убьешь все ЭО, которых встречал, – сказала она, – чем ты лучше Эли?

Виктор сжал зубы.

– Я не получаю от этого удовольствия, Сидни, но если ЭОН их найдет, то станет на один шаг ближе к нам. Ты этого хочешь?

– Нет, но…

– Знаешь, что они сделают? Сначала убьют Дола, а потом заберут тебя, меня и Митча, и мы никогда больше не увидим дневного света, не говоря уже друг о друге, – объяснил он. Глаза Сидни расширились, но Виктор продолжил: – Если повезет, нас запрут в клетку. В одиночестве. Если нет, они станут проводить над нами опыты…

– Виктор, – предупредил Митч, но тот лишь подошел ближе. Сидни уставилась на Виктора, сжав кулаки. Он опустился на колени, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Думаешь, я веду себя как Эли? Думаешь, я играю в Бога? Хорошо, давай по-твоему, Сидни. Прямо сейчас выбирай, кому жить. Нам или им.

Слезы повисли у нее на ресницах. Она не смотрела на Виктора, уставилась на его рубашку и беззвучно шевельнула губами.

– Что? – переспросил он. И на сей раз услышал.

– Нам.

Виктор оперся на раковину, ожидая, когда подействует лекарство, и подумал, что эффект на данный момент как у плацебо. Не столько реального действия, сколько неуместной надежды. Для спокойствия. На время. Для контроля.

Он отошел от стойки и вернулся в спальню, к комоду, к тонкой стопке бумаги. С верхнего листа на него уставилось лицо Джека Линдена. Черные полосы пересекали данные, стирая строку за строкой, пока не осталось только два слова. Десять букв, разбросанных по всей странице.

П О Ч И Н И М Е Н Я

Виктор долго смотрел на них, затем скомкал бумагу и отшвырнул ее.

У них кончились кандидаты.

И у него заканчивалось время.

«3 минуты 49 секунд».

– Виктор! – нетерпеливо позвала Сид.

Он выпрямился и отозвался:

– Иду!

Виктор достал из верхнего ящика небольшую синюю коробку.

В гостиной было темно.

Сидни встала на колени перед кофейным столиком, где рядом с тортом горкой возвышались подарки. Восемнадцать свечей рассыпали разноцветные искры. Митч довольно скрестил руки.

– Загадай желание, – сказал он.

Взгляд Сидни переместился с торта на Митча, а потом на Виктора.

Но перед тем, как она задула свечи, по ее лицу пробежала тень.

Восемнадцать свечей. Сидни упивалась числом, расставляя свечи рядом с недоеденным тортом. Восемнадцать. Дол попытался слизнуть со стола кусочек шоколадной глазури, но Виктор отпихнул пса, а Митч вручил Сидни свой первый подарок. Она взяла коробку, потрясла с озорной усмешкой, затем сорвала бумагу и вытащила красный бомбер.

Она увидела его в витрине магазина, несколько городов назад, и остановилась полюбоваться, как классно выглядит долговязый манекен, какие у него формы, как прячутся руки в глубоких боковых карманах.

Сид тогда не сказала, что хотела бы обладать не только одеждой, но и телом манекена. Ей бомбер оказался велик – рукава были длиннее, чем надо.

– Извини, – сказал Митч. – Это был самый маленький размер.

Она натянуто улыбнулась.

– Все в порядке, – сказала Сидни. – Я вырасту.

Вероятно. В конце концов.

Митч протянул ей вторую коробку, с маркой Мерита на упаковке. Доминик. Она по нему скучала – Виктор часто разговаривал по телефону с бывшим солдатом, но никто из них не видел его с тех пор, как они покинули Мерит. Это был единственный город, в который они никогда не возвращались.

Там осталось слишком много скелетов.

Сидни пошатнулась от тяжести подарка Доминика. Внутри лежала пара армейских ботинок со стальным носком и толстенной подошвой. Сидни тут же их надела, а потом заставила Митча встать рядом, чтобы посмотреть, какая она теперь высокая. Получилось дотянуться до его груди вместо живота, и здоровяк игриво потрепал ее парик.

Наконец Виктор протянул ей небольшую синюю коробку.

– Не тряси, – предупредил он.

Сид опустилась у столика, задержала дыхание и подняла крышку.

Внутри на бархате лежал скелет птички. Ни перьев, ни кожи, ни мышц – только три десятка косточек, аккуратно разложенных среди голубых складок.

Митч скривился, но Сидни встала, прижимая коробку к груди, словно драгоценность.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Просто идеально.

В ночь, когда Виктор умер, Сидни не могла уснуть.

Доминик проглотил горсть таблеток, запил их виски и рухнул на диван всего за несколько минут до того, как Митч, избитый и окровавленный, в тысяче километров от него, принял свою дозу.

Но Сид так и сидела с Долом у ног, думая о теле Виктора в морге, обугленном трупе Серены на участке «Фалкон-прайс», пока, наконец, не плюнула на сон, не натянула сапоги и не выбралась наружу.

Перед самым рассветом Сидни добралась до заброшенной стройки. Серена говорила, что это самая темная часть ночи. Время, когда на улицы выходят монстры и призраки.

Участок повсюду пересекали полосатые ленты, отмечающие место преступления.

Сидни пригнулась и пролезла под фанерный забор. Полиция уехала, шум и свет исчезли, о хаосе ночи напоминали лишь пронумерованные отметки, высыхающая кровь и белая пластиковая палатка.

Внутри лежало тело Серены. Вернее, то, что от нее осталось. Пламя было жарким – настолько, что ее сестра превратилась в обугленную плоть и ломкие кости. Сидни знала, что все позади, но когда тянулась к почерневшему трупу, все равно подспудно боялась обжечься. Не было ни жара, ни тепла, ни следа жизни. Половины костей уже не было, другие могли рассыпаться от малейшего прикосновения, но несколько кусочков сохранились.

Сидни принялась искать.

Она просто хотела что-то взять на память о сестре, предмет, который можно сохранить. И только когда по локти влезла в горелую кучу, поняла, что на самом деле делает.

Ищет способ вернуть Серену обратно.

Сидни стала умирать, но только во сне.

Кошмары начались, когда они покинули Мерит. Ночь за ночью она закрывала глаза и возвращалась к замерзшему озеру, где лед треснул и вода поглотила их с сестрой три года назад.

В снах Серена оказывалась тенью на дальнем берегу, она стояла, скрестив руки, выжидала, наблюдала, но Сид никогда не была на льду одна. Дол облизывал замерзшую землю, а Дом, Митч и Виктор держались с ней рядом.

А издалека, через озеро, к ним шел человек с широкими плечами и каштановыми волосами, он ступал легким шагом, дружески улыбаясь.

Эли, который никогда не старел, никогда не менялся, никогда не умирал.

Эли, от которого у нее волосы становились дыбом, так не пробирало даже от холода.

– Все в порядке, ребенок, – заверял Дом.

– Мы здесь, – поддакивал Митч.

– Я не дам ему тебе навредить, – говорил Виктор.

В итоге они все лгали.

Не по своей воле, просто были не в силах сдержать обещания.

Озеро трещало, как ветки в лесу. Лед раскалывался под ногами.

– Назад! – кричала Сидни, сама не зная, кому, им или Эли, но разницы не было. Никто ее не слушал.

Эли шел через озеро, за ними, за ней. Под его ногами поверхность оставалась гладкой и твердой, но стоило Эверу сделать шаг, как кто-то исчезал.

Шаг.

Лед трещал под Домиником.

Шаг.

Митч уходил на дно как камень.

Шаг.

Дол поскальзывался и падал.

Шаг.

Виктор исчезал.

Шаг.

Один за другим они тонули.

Шаг.

И тогда она оставалась одна.

С Эли.

– Привет, Сидни, – говорил он.

Иногда у него был нож.

Иногда пистолет.

Иногда кусок веревки.

Но руки Сидни всегда были пусты.

Она хотела дать отпор, выстоять, встретиться с монстром, но тело всегда ее предавало. Ноги сами поворачивали к берегу, оскальзываясь на ходу, пока она бежала.

Иногда почти удавалось.

Иногда даже близко ничего не выходило.

Но что бы Сидни ни делала, сон всегда заканчивался одинаково.

Сид села, задыхаясь.

Она проснулась от шипения вскрывающегося озера, треска и щелканья льда. Она не сразу поняла, что эти звуки не последовали за ней из снов, они доносились с кухни.

Трескалась скорлупа яиц.

Шипел и щелкал бекон на сковородке.

Родители Сидни никогда не готовили завтрак. В доме всегда была еда – по крайней мере, в банке у раковины всегда были деньги на еду, – но никто не устраивал семейных застолий, ведь это значило собраться в доме всем в одно и то же время. Жизнь – не кино, и Сидни не просыпалась от запаха еды, ни в рождественское утро, ни в дни рождения и уж точно не в случайный вторник.

Всякий раз, когда ее будили ароматы бекона или тостов, она знала, что Серена дома. Сестра всегда готовила завтрак, настоящее пиршество, слишком много, все и не съешь.

– Голодная, соня? – всегда спрашивала Серена, наливая ей стакан сока.

И поначалу, не вполне проснувшись и не рассмотрев толком комнату, Сидни чуть не вскочила с кровати, чтобы ринуться к сестре на кухню.

Ее сердце заколотилось. Но затем она увидела стены чужой квартиры и красную жестяную коробку на незнакомой тумбочке, в которой находилось все, что осталось от Серены Кларк, и реальность вновь обрушилась на Сидни.

Дол тихо скулил у кровати, явно разрываясь между преданностью хозяйке и чисто собачьей любовью к еде.

– Голодный, соня? – тихо спросила Сид, потрепав его между ушами.

Пес с облегчением фыркнул и повернулся, приоткрыв дверь носом. Сидни последовала за ним. Это была съемная квартира, одиннадцатая за их путешествие, пятый город. Хорошее место – они всегда останавливались в хороших. Жили в дороге – в бегах – почти полгода, и Сидни все еще ходила, затаив дыхание, в глубине души ожидая, что Виктор отправит ее прочь. В конце концов, он никогда не говорил, мол, Сидни может остаться с ними. Просто пока не приказывал ей уходить, а она сама не просилась.

Митч был на кухне, готовил завтрак.

– Привет, ребенок, – сказал он. Митч – единственный, кто мог ее так называть. – Есть хочешь?

А сам уже делил яйца на две тарелки, три для него и одно для нее (зато Сидни всегда получала половину бекона).

Она подцепила шипящую полоску со своей тарелки, разделила ее с Долом и оглядела арендованную квартиру.

Сидни не скучала по дому.

Не скучала по своим родителям. Наверное, следовало, но, пожалуй, Сидни потеряла их еще до того, как исчезла – ее первые воспоминания были об упакованных чемоданах и нянях, последние – о двух тенях, которые бросили ее в больнице после несчастного случая.

Нынешняя жизнь куда больше напоминала семейную, чем когда у Сид имелись мать и отец.

– Где Виктор?

– Ой… – У Митча стало такое сосредоточенное выражение лица, как у взрослых, когда они пытаются убедить, мол, все в порядке. Вечно думают, что, если ничего вам не скажут, вы ничего и не узнаете. Куда там.

Серена говорила, что всегда может определить, когда кто-то лжет, ведь все невысказанное повисает в воздухе, отчего тот становится тяжелым, как перед бурей.

Сидни, возможно, не знала всей полноты лжи Виктора, но дыры никуда не делись.

– Он просто вышел прогуляться, – сказал Митч. – Наверняка скоро вернется.

Сидни знала, что Митч тоже врет.

Здоровяк отодвинул опустевшую тарелку в сторону.

– Ладно, – сказал он, доставая колоду карт. – Тяни.

Это была игра, в которую они играли с первых дней после Мерита, когда необходимость вести себя осторожно столкнулась с желанием выйти наружу, при этом отсутствие Виктора означало, что Сид и Митч проводили много времени вместе (а добросердечный бывший заключенный, очевидно, понятия не имел, что делать с тринадцатилеткой, которая может воскрешать мертвых).

– Что бы ты делала, если бы оказалась… – Он осекся.

Сидни знала, что он думает «дома», но уточнила:

– В Брайтоне? Наверное, сидела бы в школе.

– Тебе нравилась школа?

Сидни пожала плечами.

– Мне нравилось учиться.

Митч просиял.

– Мне тоже. Только я никогда не задерживался на одном месте. Приемные семьи и все такое. Так что я не особо заботился о школе… но ты с меня пример не бери. Я мог бы учить тебя…

– Правда?

Митч слегка покраснел.

– Ну, я многого не знаю. Но мы могли бы учиться вместе. – Вот тогда он впервые и достал карты. – Давай так: черви – литература. Трефы – естественные науки. Бубны – история. Пики – математика. Будет с чего начать.

– А если выпадут картинки? – спросила Сид.

Митч сверкнул заговорщической улыбкой.

– Картинки – мы выходим на улицу.

Теперь Сидни затаила дыхание и вытащила карту из центра, надеясь на короля или королеву.

Шестерка треф.

– Повезет в следующий раз, – сказал Митч, беря ноутбук. – Ладно, давай посмотрим, какие эксперименты мы можем провести на этой кухне…

Они уже почти создали самодельный вулкан, когда дверь распахнулась и вошел Виктор. Он выглядел уставшим, с напряженным лицом, словно ему было больно. Сидни почувствовала, как воздух давит на плечи.

– Есть хочешь? – спросил Митч, но Виктор отмахнулся от него, опустился на стул за кухонным столом, взял свой планшет и начал рассеянно листать страницы. Митч поставил у его локтя чашку черного кофе.

Сидни примостилась на стуле и изучающе уставилась на Виктора.

Всякий раз, когда она воскрешала животное или человека, то представляла себе нить, нечто плавающее в темноте. Воображала, как хватает эту нить и тянет к себе, на свет. Но даже вытащив, никогда ее не отпускала. Просто не знала, как это сделать. Так что Сидни чувствовала Виктора, когда тот был дома и когда прогуливался по городу, чувствовала, как бы далеко он ни уходил, будто его энергия, его напряжение передавались по невидимой нити.

Потому Сидни не требовались подсказки – ни эта гнетущая атмосфера в комнате, ни взгляды Митча на Виктора, ни то, как Виктор старался не смотреть на нее саму. Сидни и без этого знала: что-то не так.

– В чем дело, Сидни? – спросил он, не поднимая головы.

Скажи мне правду, подумала она. Просто скажи правду.

– Ты уверен, что в порядке? – спросила она.

Холодные голубые глаза Виктора посмотрели на нее.

Его рот изогнулся в улыбке, как всегда, когда Виктор врал.

– Лучше некуда.

Сидни примостилась у дерева, солнечный свет пятнами покрывал ее кожу.

Она вытащила картинку – королеву бубен, – но погода была настолько хорошей, что Сидни разыграла бы подаренного Виктором короля, лишь бы выйти из квартиры.

Виктор.

Сидни будто снова увидела, как он дернулся к двери, как пытался задавить крик, как его тело корчилось на полу. Еще была боль, толчок чего-то прямо в грудь, а затем тьма, но эти воспоминания Сидни не волновали.

Ее беспокоил Виктор. Его боль. Его смерть.

Потому что это была вина Сидни.

Он рассчитывал на нее, и она его подвела.

Она вернула его неправильным.

Разбитым.

Это был секрет. Ложь.

«Словно умираешь».

Сидни принялась расхаживать, не поднимая глаз от мшистой земли. Сторонний человек решил бы, что она ищет цветы, но сейчас была поздняя весна, время, когда птенцы покидают гнезда в надежде улететь. Не всем это удавалось. А Сидни всегда искала, кого бы оживить. На ком бы потренироваться.

Сидни уже знала, как проникнуть внутрь тела и вернуть его к жизни. Но что, если существо давно умерло? Что, если нет всего тела? Сколько достаточно найти, чтобы нащупать нить? Сколько?

Дол что-то вынюхивал в траве неподалеку, а Митч пристроился по другую сторону лужайки, с потрепанной книгой на колене и очками на носу.

Они были в Кэпитал-сити, городе, таком же холмистом, насколько ровен Фултон, и парков тут было столько же, сколько небоскребов.

Ей здесь нравилось. Сидни хотела остаться. Но знала, что не получится.

Они приехали только потому, что Виктор кого-то искал. Очередного ЭО. Кого-то, кто может починить то, что она сломала.

Что-то хрустнуло под ногой Сидни.

Она посмотрела вниз и увидела смятое тело молодого вьюрка. Птица пролежала там некоторое время, и маленькое тело успело погрузиться в мох. Перья опали, крыло оторвалось, а хрупкие кости рассыпались, как скорлупа яиц под ее туфлей.

Сидни опустилась на колени и согнулась над крошечным трупом.

Одно дело вдохнуть жизнь обратно в тело. Другое дело полностью его восстановить. Есть только один шанс: Сидни узнала это наверняка, когда отпустила нити и кости просто рассыпались в пепел, но единственный способ стать сильнее – это практиковаться. А Сидни хотела стать сильнее – ей нужно было стать сильнее, – поэтому она осторожно провела пальцами по останкам птицы, закрыла глаза и потянулась.

Холод пронесся сквозь нее, пока она искала в темноте нить, проблеск света. Он крылся где-то там, настолько слабый, что невозможно увидеть. Пока что. Значит, придется положиться на ощущения. Легкие болели, но Сидни продолжала тянуться, знала, что еще немного, вот-вот…

Сидни почувствовала, как птица дернулась под ее ладонью.

Едва уловимо, как пульс.

А потом…

Глаза Сидни распахнулись, слабый поток холода коснулся ее губ, пока птица поднималась на неверных крыльях. А потом вспорхнула к ветвям дерева.

Сидни откинулась назад и вздохнула.

– Что ж, это была задачка посложнее.

Сидни резко вскинула голову и на секунду – всего на секунду – подумала, будто смотрит на призрака. Белоснежные волосы и ледяные голубые глаза, ослепительная улыбка на лице в форме сердечка.

Но это была не Серена.

Вблизи у девушки оказались более высокие скулы, более широкий подбородок, а в глазах танцевали озорные огоньки. Дол слегка оскалился, сверкая зубами, но когда незнакомка протянула ему руку, пес осторожно понюхал ее, а затем успокоился.

– Хороший мальчик, – проворковала не-Серена. У нее был нежный певучий акцент. Она глянула на Сидни. – Я тебя напугала?

– Нет, – выдавила Сид. – Ты просто похожа на… одного человека.

Незнакомка задумчиво улыбнулась.

– На кого-то хорошего, я надеюсь. – Затем указала на ветви. – Я видела, что ты сделала с той птицей.

Сердце Сидни зачастило.

– Я ничего не сделала.

Девушка засмеялась, легко, непринужденно. А потом зашла за ствол дерева. Когда же появилась на другой стороне, то стала… кем-то другим. Прошла всего секунда, шаг, но белокурая девушка исчезла, и Сидни обнаружила, что смотрит в знакомое лицо Митча.

– Это большой мир, детка, – сказал он. – Ты не единственная, у кого есть способности.

Сидни знала: это не он. Не только потому, что настоящий Митч все еще читал по ту сторону поля, но еще из-за акцента, который звучал у него в голосе, даже сейчас.

Незнакомка сделала шаг в сторону Сидни и снова изменилась. Митч исчез, и появилась долговязая молодая женщина в крестьянской юбке, светлые волосы стянуты в небрежный пучок.

Девушка оглядела себя.

– Это мой любимый, – сказала она вполголоса.

– Как ты это сделала? – спросила Сид.

Незнакомка изогнула бровь.

– Я ничего не делала, – сказала она, повторяя слова Сидни. А потом расплылась в улыбке. – Видишь? Глупо врать, когда мы обе знаем правду.

Сидни сглотнула.

– Ты ЭО.

– ЭО?

– ЭкстраОрдинарная. Так они называют… нас.

Девушка задумалась.

– Экстраординарная. Мне нравится. – Она посмотрела вниз и радостно взвизгнула. – Вот, – сказала незнакомка, поднимая с травы крошечный птичий череп. – Ты видела мой трюк. Покажи мне свой еще раз.

Сидни взяла череп, который был не больше кольца. Цельный, безупречный – но этого было мало.

– Я не могу, – сказала она, возвращая его. – Слишком много не хватает.

– Сид? – позвал Митч.

Незнакомка вытащила сложенную бумажку из заднего кармана и ручку. Что-то набросала на листке и протянула его Сидни.

– На случай, если тебе когда-нибудь понадобится друг. – Она наклонилась ближе и подмигнула. – Такие девушки, как мы, должны держаться вместе.

Митч снова окликнул Сидни.

– Лучше иди, – кивнула на него незнакомка. – Не хотелось бы волновать здоровяка. – Затем потрепала Дола по морде. – Присмотри за нашей девочкой, – поручила она псу.

– Увидимся, – сказала Сид.

– Вот уж наверняка.

Митч ждал ее на другом конце поля.

– С кем ты разговаривала? – спросил он.

Сидни пожала плечами.

– Просто какая-то девушка, – ответила она, поняв, что не спросила имени. Сид оглянулась и увидела незнакомку, которая все еще опиралась на дерево и рассматривала маленький белый череп на свету.

Той ночью Сидни вбила в телефон новый номер.

На следующую – послала незнакомке сообщение.

«Забыла сказать. Меня зовут Сидни».

Затаила дыхание и стала ждать.

Несколько секунд спустя пришел ответ.

«Приятно познакомиться, Сидни. Я Джун».

Сид помогала Митчу убрать торт, и вдруг у нее в заднем кармане завибрировал телефон.

Она извинилась, проскользнула в свою комнату, закрыла за собой дверь и только потом прочла сообщение.

Сидни поймала себя на том, что улыбается.

Сидни послала ей фотографию бомбера.

Сидни повернулась к зеркалу, изучая свое отражение.

Восемнадцать.

Официально взрослая, даже если с виду не скажешь.

Она рассмотрела себя. Армейские ботинки. Синие волосы. Куртка-бомбер – действительно слишком большая. Когда она станет впору? Через десять лет? Через двадцать?

Виктор думал, старение Сидни – вернее, его отсутствие – как-то связано с ее смертью, с ледяной водой, которая заморозила конечности и остановила пульс. Жизненные показатели Сид замедлились, кожа оставалась холодной на ощупь. Все остальные менялись: Виктор с каждым годом становился все стройнее и жестче, морщины залегли вокруг глаз Митча, морда Дола светлела.

Лишь Сидни выглядела прежней.

И Эли, поежившись, подумала она. Однако он исчез. И хватит уже его призывать, хватит вспоминать.

Сидни опустилась на край кровати.

Пульс Сидни участился.

Но обе знали, что это не так просто.

Сидни не покинет Виктора, а пока в деле Виктор, Мерит и все его скелеты останутся в прошлом.

Мертвая мышь лежала на столе Сидни, свернувшись на цветочном кухонном полотенце.

Кошка, очевидно, хорошо над ней поработала – от грызуна осталось больше половины, но меньше целого. Стоял конец лета, и Сидни приоткрыла окно, чтобы запах выветрился.

Дол положил подбородок на оконную раму, принюхиваясь к воздуху на пожарной лестнице, пока хозяйка занята. Сидни уже не раз воскрешала маленькое животное, каждый раз они вырывались и прятались где-нибудь под диваном или за шкафом. Митч не раз помогал их вытаскивать. Виктор заметил, что она упражняется, даже поощрял это, но заставил придерживаться правила: не оставлять никого у себя. Всех выпускать. Или утилизировать. (Дол, конечно, был единственным исключением.)

Дальше по коридору открылась и закрылась дверь, и пес навострил уши.

Виктор вернулся.

Сидни затаила дыхание и прислушалась, надеясь уловить хорошие новости по тону его голоса или реакции Митча. Но уже несколько секунд спустя поняла – опять тупик.

Грудь сдавило, и Сид снова сосредоточилась на мертвой мыши, обхватив ладонями крошечное, покрытое шерсткой тельце. Рюкзак лежал на кровати рядом со столом, а поверх – маленькая красная жестянка. Сидни посмотрела на нее – действие было почти суеверным, вроде как бросить соль через плечо или постучать по дереву – а затем закрыла глаза и потянулась. Мимо тела, в темноту, ища нить. С каждой секундой холод растекался по пальцам, выше, мимо запястий, и дальше до локтей.

И вот, наконец, нить коснулась ее пальцев, и в ладони что-то задергалось.

Сидни ахнула и моргнула. Целая и невредимая мышь вырвалась из рук и юркнула по столу.

Сид спешно поймала грызуна, выставила на пожарную лестницу и закрыла окно, пока он не забежал обратно. Сидни захотелось рассказать Виктору и Митчу о своем подвиге, каким бы маленьким он ни был.

Но на полпути она замялась и остановилась, уловив что-то странное в голосе Митча.

– …это правда необходимо?

– Это чистый расчет, – холодно ответил Виктор. Повисла пауза. Лед звякнул о дно стакана. – Думаешь, мне нравится убивать людей?

– Нет… Не знаю… Думаю, иногда ты просто выбираешь самое легкое, а не правильное.

Низкое, насмешливое фырканье.

– Если ты все еще о том, что случилось с Сереной…

У Сидни перехватило дыхание. Имя, которое никто не произносил почти три года.

– Можно было поступить иначе, – сказал Митч.

– Нельзя, – прорычал Виктор, – и ты это знаешь, даже если хочешь притвориться, что нет.

Сидни прижала ладонь ко рту.

– Сделай меня главным злодеем, Митч. Умой руки. Но не веди себя так, будто Серена Кларк просто жертва или даже несчастный случай. Она была врагом, оружием, и убить ее было не просто умно – это было правильно.

Судя по звуку шагов, Виктор направился в коридор.

Сидни вернулась к себе в комнату. Она подошла к окну, распахнула его и вышла на пожарную лестницу. Привалилась к металлической перекладине и попыталась сделать вид, будто мечтательно смотрит на город, а не сжимает кулаки так сильно, что болят пальцы.

Но Виктор даже не замедлил шаг, проходя мимо двери Сидни.

Когда он ушел, она опустилась на колени, склонив голову к решетке.

На нее нахлынули воспоминания о той ночи. Как Серена приказала не бежать, как разум Сидни очистился, а конечности обмякли. Холодный гараж и пистолет у виска. Долгая пауза, а затем новый приказ сестры – уйти. Найти что-то безопасное. То, что стало кем-то. Виктором.

Но Виктор…

В глубине души Сидни знала.

Должна была знать.

Ей хотелось закричать. Вместо этого она просто ушла. Прыгая через ступеньку, спустилась по пожарной лестнице, не беспокоясь о производимом шуме.

Оказалась на улице и просто пошла.

Один квартал, три, пять – Сидни понятия не имела, куда идет, лишь знала, что не может вернуться. Не может посмотреть Виктору в глаза.

Она достала из кармана телефон и набрала Джун. Они почти год переписывались, рассказывали друг другу смешные случаи из жизни, сообщали, кто куда поехал, что делает, но Сид никогда не звонила подруге.

В трубке раздавались гудки.

Никто не ответил.

Шаги Сидни замедлились, первоначальная волна шока превратилась во что-то более тяжелое. Она огляделась. Ее занесло на узкую улочку, это был не совсем переулок, но и не главная дорога. Люди говорили, мол, города не спят, но они замолкают. И темнеют.

«Вернись», – произнес голос в ее голове – голос Виктора, поэтому Сидни продолжила идти.

И это была ошибка.

В ошибках главное то, что они не всегда крупные или очевидные. Иногда они простые. Мелкие. Решение продолжать идти. Поворот налево, а не направо. Несколько лишних шагов в неверном направлении.

Сидни снова попыталась позвонить Джун и тут увидела их – двух мужчин. Один в черной кожаной куртке, другой с банданой на шее.

Сид застыла. Развернуться означало показать им спину, а пойти дальше – оказаться для них в пределах досягаемости. Сначала они ее не заметили, или, по крайней мере, притворились, что не заметили, но теперь пялились на нее и улыбались.

Мужчины не казались опасными, не такими типами, как в фильмах, которые Сид смотрела с Митчем, но она знала, это ничего не значит – все, кто причинял ей боль, выглядели вполне безобидно. И чем дольше она оставалась на месте, тем больше ощущала волны зла, которые доносились от них, как аромат дешевого одеколона. То, что имеет запах и вкус.

– Эй, малышка, – начал один, направляясь к ней. – Потерялась?

– Нет, – ответила Сидни. – И я не малышка.

– В какое трудное время мы живем, – подал голос второй. – Дети так быстро растут.

Сидни не знала, как они так быстро успели к ней подобраться, но когда повернулась, чтобы уйти, кто-то схватил ее за шиворот. Парень в кожаной куртке прижал Сид спиной к себе, обняв рукой за плечи.

– А ну, не груби.

– Отстань от меня, – прорычала Сид, однако он держал слишком крепко, и она не могла дышать, не могла думать. Что-то вонзилось ей в ребра, и она поняла: это пистолет. Сидни изогнулась, пытаясь его схватить.

– Осторожнее, – сказал другой, приближаясь. – Девчонка строптивая.

Сид попыталась его ударить, но он отпрыгнул, грозя ей пальцем. Она задела рукой пистолет, но не сумела ухватить.

Дыхание первого громилы было горячим и отдавало кислятиной.

– Ну че ты, давай повеселимся.

Сидни поддала ему затылком в нос – вернее, попыталась, но дотянулась только до подбородка. Тем не менее она попала в кость, услышала хруст зуба и вырвалась на свободу, рухнув на четвереньки. Мужик зашатался и выронил пистолет. Сидни бросилась к оружию, пальцы сжали рукоятку, но тут второй нападавший схватил ее за щиколотку.

Сид ударилась локтями, расцарапала ноги, но обернулась и подняла пистолет, направив его в сердце мужчины.

– Отвали, – прорычала она.

– Ах ты ж дрянь! – рявкнул тип с банданой, но другой лишь фыркнул, сплевывая кровь.

– Слишком большой ствол для такой малышки.

– Отвали.

– Ты хоть умеешь с ним обращаться?

– Да. – Сидни нажала на спусковой крючок, готовясь к отдаче, выстрелу.

Но ничего не произошло.

Мужик издал лающий смешок, а затем выбил пистолет из ее рук. Оружие отлетело прочь.

– Мелкая сучка, – сказал он и занес ботинок, словно она была жуком, которого можно раздавить. А потом резко опустил – вернее, начал опускать, только нога застыла на полпути. Мужик упал, замычав от ужаса сквозь стиснутые зубы. Секундой позже рухнул и второй бандит. Из темноты появился Виктор. Он поднял воротник пальто в попытке укрыться от холода.

На Сидни нахлынула смесь облегчения и шока.

– Что ты здесь делаешь?

Громилы на земле корчились в безмолвной агонии, кровь текла из носов, лопались сосуды в глазах.

Виктор опустился на колени, чтобы подобрать пистолет.

– Спасибо сказать не хочешь?

Она поднялась на дрожащих ногах, гнев снова вспыхнул.

– Ты меня выследил.

– Не корчи из себя моралистку, Сидни. Ты сбежала.

– Я решила уйти. Я не пленница.

– Ты ребенок, и я обещал тебя защитить…

– Обещание, которое не можешь сдержать, – просто очередное вранье, – огрызнулась она. Ей надоело, что все врут.

Митч соврал, когда сказал, что с Виктором все в порядке. Эли соврал, когда сказал, что не причинит ей вреда. Серена соврала, когда сказала, что никогда не уйдет. А Виктор вообще каждый день врал с момента своего возвращения.

– Я не хочу, чтобы ты меня спасал, – огрызнулась Сидни. – Я хочу сама себя спасти.

Виктор взвесил оружие в руке.

– Хорошо, – сказал он, предлагая ей пистолет. – Первый шаг – снять с предохранителя.

Сидни взяла оружие, пораженная его весом. Оно оказалось тяжелее, чем она ожидала. Ее большой палец скользнул по защелке на боку.

– Если хочешь, – сказал Виктор, поворачиваясь к выходу из переулка, – я научу тебя стрелять.

Сидни еще не хотела его отпускать.

– Виктор, – окликнула она, сжимая пистолет, – ты это сделал?

Он остановился. Обернулся.

– Сделал что?

Сидни посмотрела ему в глаза.

– Ты убил Серену?

Он лишь вздохнул. Вопрос не застал его врасплох, но и отвечать на него Виктор не стал. Сидни подняла оружие и направила ему в грудь.

– Ты это сделал?

– Сама как думаешь?

– Мне нужно, чтобы ты это сказал вслух.

Виктор медленно, спокойно пошел к ней.

– При нашей встрече я предупредил: я не хороший человек.

– Скажи, – потребовала Сид.

Виктор остановился на расстоянии вытянутой руки, так что пистолет уперся ему в ребра. Он посмотрел на нее сверху вниз.

– Да. Я убил Серену.

Слова причиняли боль, однако та была глухой. Не как от ножевой раны или погружения в ледяную воду, а глубокая боль сбывшегося страха, оправдавшегося подозрения.

– Зачем? Зачем ты это сделал?

– Она была нестабильна и непредсказуема, опасна для всех на ее пути.

Он говорил о Серене, обо всем, будто они были просто факторами в уравнении.

Но Серена не была фактором. Проблемой, которую следовало решить.

– Она была моей сестрой.

– Она бы тебя убила.

– Нет, – прошептала Сидни.

– Если бы я не убил ее, полицейские остались бы под ее контролем. Эли никогда бы не поймали. Он бы разгуливал на свободе.

Пистолет дрожал в ее руках.

– Почему ты сжег ее тело?

– Я не мог рисковать, опасался, что ты ее вернешь. – Пальцы Виктора свободно обхватили ствол, он бы не сумел помешать, если Сид решит нажать на спусковой крючок, просто зафиксировал оружие. – Этого ты хотела? Моя смерть ее тоже не вернет. Тебе станет легче, если я умру? Подумай, Сидни. Нам всем приходится жить с нашим выбором.

Сидни вздрогнула.

А потом отпустила пистолет.

Виктор поймал оружие прежде, чем оно упало на землю. Вытащил обойму, а затем присел на корточки, чтобы заглянуть Сидни в глаза.

– Посмотри на меня, – холодно сказал он, ловя ее за подбородок. – В следующий раз, когда нацелишь на кого-то оружие, убедись, что готова выстрелить.

Он выпрямился, положил пистолет на ближайший ящик и ушел.

Сидни обхватила себя руками и опустилась на тротуар на колени.

Она не знала, как долго там просидела, когда наконец зазвонил телефон. Дрожащими руками она вытащила сотовый из кармана и ответила.

– Привет, детка, – сказала Джун, отдуваясь. – Извини, заканчивала работу. Что стряслось?

Десять минут спустя Сидни сидела в круглосуточной закусочной, сжимая чашку черного чая.

Это была идея Джун.

Место напротив Сидни было пустым, но если смотреть на чай и прижимать к уху мобильник, можно было представить, что подруга сидит рядом. Звуки другой закусочной в другом городе – звонок, возвещающий о готовности заказа, стук ложки, которая размешивает сахар в чашке, – создавали мягкую завесу шума на линии.

– Ты сказала, что работаешь, – сказала Сид, заводя беседу. – Чем ты занимаешься?

Пауза.

– Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– Я убиваю людей.

Сидни сглотнула.

– Плохих?

– В основном да.

– Тебе нравится твоя работа?

Тихий звук, что-то между выдохом и смехом.

– Что бы ты обо мне подумала, если бы я сказала да?

Сидни посмотрела на пустое место.

– Что по крайней мере, ты не врешь.

– Что случилось сегодня вечером? – спросила Джун. – Поговори со мной.

И Сидни так и сделала. Слова просто выплеснулись наружу. Она не могла поверить, как легко было говорить с Джун, как приятно делиться правдой среди стольких секретов. Ей не было так хорошо с кем-то с тех пор, как умерла Серена. Точно глубокий вдох после погружения в воду.

Разговор с Джун помогал Сид чувствовать себя нормальной.

Она рассказала о Викторе и Митче. О сестре, о дне, когда они утонули, о том, как они вернулись. О способностях Серены и об Эли.

– Он как мы? – спросила Джун.

– Нет, – прорычала Сидни и глубоко вздохнула. – Я имею в виду, он ЭO. Но он не такой, как мы. Он думает, что мы не правы. Что мы не должны существовать. И он начал нас убивать. Он убил десятки людей, прежде чем Виктор остановил его. – Сидни понизила голос почти до шепота. – Моя сестра… она и Эли…

Но виновата была не только Серена.

Сестра уже очень долго жила в одиночестве, когда Эли ее нашел.

Сидни тоже потерялась, но ее нашел Виктор.

Серена не виновата, что Сидни получила охотника, а ей достался волк.

– Я знаю, что случилось с Сереной, – сказала Джун.

Сидни напряглась.

– Что?

Вздох.

– Чтобы взять чье-то лицо, – сказала Джун, – я должна коснуться человека. И когда я это делаю, то вижу воспоминания. Не все – у меня в голове нет места для такого большого количества бесполезной памяти, – только кусочки, которые делают людей теми, кто они есть, те, которые наиболее ценны. Любовь, ненависть, важные моменты. Митч… Я дотронулась до его руки в тот день в парке, прямо перед тем, как мы с тобой встретились, и увидела, как он стоит перед огнем. В огне было тело девушки. Но я чувствовала лишь его сожаление.

Сидни закрыла глаза и тяжело сглотнула.

– Митч не убивал Серену, это сделал Виктор.

– Зачем? – спросила Джун.

Сидни судорожно выдохнула.

– Моя сестра умела контролировать людей. Могла заставить их делать все, что ей угодно, просто одними словами. Сильная, могущественная. Но… она была как Эли. Думала, что такие, как мы, потеряны. Сломаны.

– А вдруг она была права? – спросила Джун.

– Как ты можешь… – начала Сидни.

– Выслушай меня, – перебила Джун. – Пусть мы сломаны. Но мы собрали себя заново. Мы выжили. Вот что делает нас такими могущественными. А что до семьи… кровное родство, конечно, важно, но семьей не обязательно становятся по крови.

Сидни чувствовала себя опустошенной, измотанной.

– А ты? – спросила она. – У тебя есть семья?

Повисла долгая пауза.

– Нет, – тихо сказала Джун. – Уже нет.

– Что с ними случилось? Они умерли?

– Нет. Я умерла. – Пауза. – Они меня больше не узнают.

– Но ты же была собой изначально. Разве ты не можешь просто… измениться в обратную сторону?

– Это сложно. Мои способности, – медленно произнесла Джун, – делают меня неуязвимой. Но только пока я кто-то другой. Я похоронила кое-кого. Как и моя семья. Могилы не было, но я все равно исчезла. И так и должно быть. Когда я вернулась, то решила, что больше никто и никогда не причинит мне боли. Я отказалась от всего – всех – в обмен на это.

Сидни нахмурилась.

– Оно того стоило?

Долгое молчание.

– Да, – наконец сказала Джун. Скрипнула кофейная чашка по столу. – Но я же сказала, семьей не обязательно становятся по крови. Иногда нам приходится создавать новую. Иногда нам везет, и хорошие люди сами нас находят.

Сидни посмотрела на свой чай.

– Я правда рада, что мы встретились.

– Я тоже.

Какое-то время обе молчали, шум окружающего мира служил им ненавязчивым фоном. Джун что-то тихо напевала, а Сид мечтала, чтобы она действительно была здесь, за столом.

Сидни закрыла глаза.

– Джун?

– Да, Сид?

– Я не знаю, что делать. – Ее голос дрогнул.

– Ты можешь уйти.

Сидни думала об этом. Она так устала переезжать, жить на чемоданах, гоняться за ЭО – все ради того, чтобы упереться в тупик. Было больно смотреть, как страдает Виктор, и знать, что это ее вина. Именно поэтому Сидни и не могла уйти. Виктор убил Серену, да, но Сидни убивала его. Вновь и вновь. Она не могла его бросить. Она не бросит Митча. Они теперь – ее семья. Все, что у нее осталось – они приняли ее, дали ей надежду.

– Сид?

– Я не могу.

– Что ж, – сказала Джун. Сидни услышала, как на стол, звякнув, упали монеты, а потом скрипнул отодвигаемый стул. – Тогда предлагаю тебе пойти домой.

Было слишком жарко для Хеллоуина.

Они остановились в студенческом городке где-то на юге, воздух был все еще влажным, улицы полнились группами подростков, направляющихся на вечеринки, и Сидни тоже решила выйти.

Она встала у зеркала в спальне, поправила темно-коричневый боб, накрасила губы самой темной помадой, которую только смогла найти, подвела глаза черным. Но чем старше она старалась выглядеть, тем нелепее себя чувствовала. Сидни сорвала парик и бросилась на кровать.

Она взяла телефон и прочитала последние несколько сообщений от Джун.

Сидни поднялась на ноги и начала снова.

За день до этого она с Митчем пошла в магазин костюмов, нашла классную школьную форму в стиле аниме. Раз выглядеть старше не получается, возможно, получится сойти за ту, кто пытается выглядеть моложе.

Сидни расчесала свои светлые волосы, натянула плиссированную юбку и поправила бант на шее. Сунула пистолет – теперь она никуда без него не ходила – в крошечный рюкзак, а затем вышла из комнаты.

Виктор сидел за кухонным столом, перебирая досье, Дол спал у его ног. Митч валялся на диване и смотрел футбольный матч. При виде нее он сел.

– Ты куда-то собралась.

– Да, – сказала Сид, идя к двери. – Я ухожу.

Митч скрестил руки.

– Одна ты никуда не пойдешь. – Он уже вытаскивал колоду из заднего кармана. Гнев охватил Сидни.

– Это не глупая игра, – сказала она. – Это моя жизнь.

– Сидни, – сказал Митч с незнакомой твердостью в голосе.

– Перестань обращаться со мной как с ребенком.

– Тогда прекрати вести себя как ребенок, – сказал Виктор, не поднимая взгляда.

Митч покачал головой.

– Что на тебя нашло?

– Ничего, – огрызнулась она. – Мне просто надоело сидеть взаперти.

– Отпусти ее, – сказал Виктор. – У меня от нее голова болит.

Митч обернулся к нему.

– Ты не помогаешь.

– Она способна о себе позаботиться. – Виктор посмотрел ей в глаза. – Разве не так, Сид? – спросил он. Сидни ощетинилась, услышав вызов в его голосе. Вик усмехнулся: – Ну, так чего ты ждешь?

Сидни выбежала, захлопнув за собой дверь. Выскочила на улицу и только там остановилась и села на ступеньки.

«Что на тебя нашло?»

Она не знала – но знала, что больше ни минуты не может торчать в этой квартире. Этой камере. Этой имитации жизни. И дело не в жаре, постоянных переездах или даже необходимости наблюдать, как жизненная сила Виктора угасает, точно свеча. Сидни просто хотела на один вечер почувствовать себя обычной. Человеком.

Проехала машина, размалеванный под скелет подросток с улыбкой высунулся из окна. Смеялись девушки в слишком коротких юбках и на слишком высоких каблуках. На той стороне улицы группа парней в волчьих масках запрокинула головы и завыла.

Сидни поднялась на ноги и направилась к перекрестку, к тумбе, утыканной листовками с рекламой вечеринок в клубах и братствах. «Бал монстров!» – гласила одна. «Праздник крика», – обещала другая сочащимися кровью буквами. «Герои и злодеи», – заявляла третья. Внизу, в скобках, значилось примечание: никаких лузеров.

Сидни вытащила последнюю листовку и пошла по указанному адресу.

Она услышала музыку еще с улицы.

Тяжелые басы лились через открытую входную дверь, возле которой парень в плаще обжимался с девушкой с рожками. Дом сверкал стробоскопами, те пульсировали в такт музыке, и все выглядело так, будто здание движется.

Такие вечеринки обожала Серена. Она вмиг заставила бы всех плясать под свою дудку. Это Серена всегда умела. К тому времени, как сестра получила свою способность, она уже привыкла всеми вертеть. Серена не сгибалась перед миром. Она заставляла мир склоняться перед ней.

Но когда Сидни поднялась по ступенькам, ее решимость пошатнулась. Она не попадала в такую толпу с тех пор, как решила навестить Серену в колледже. Прямо перед тем, как все пошло наперекосяк.

Сидни закрыла глаза и увидела, как сестра стоит, опершись на косяк.

«А ты повзрослела».

Почувствовала, как Серена обнимает ее.

«Я хочу, чтобы ты познакомилась с Эли».

Холод содовой в руке.

«Ты можешь ему доверять».

Треск выстрелов в лесу.

– Каваи.

Сидни огляделась и увидела темнокожую девушку в гладиаторских сандалиях, которая сидела на перилах крыльца, покачивала длинными ногами и курила.

– Или это чиби? – продолжила она, кивая на костюм Сидни. – Никак не могу запомнить…

Девушка предложила сигарету, и Сидни взяла. Она никогда не курила, но видела, как Серена дымит.

«Смысл в том, чтобы задержать дым во рту, вот так».

Кончик сигареты загорелся красным, Серена сосчитала на пальцах один, два, три, а затем выдохнула идеальный белый шлейф. Теперь Сидни сделала то же самое.

Горячий и едкий дым наполнил рот. Он щекотал нос, забивался в горло, и Сид быстро выдохнула его, пока не закашлялась.

В голове помутилось, но нервы успокаивались.

Она вернула сигарету и вошла на вечеринку.

Дом кишел студентами. Они танцевали, кричали, двигались. Слишком много народу. Перебор. Сид задевали локтями, плечами, накидками, крыльями, она словно оказалась в море тел.

Сидни отступила назад, пытаясь выбраться из толпы, и столкнулась с мужчиной в черной маске домино. Ее сердце сжалось. Эли. Она машинально потянулась к рюкзаку, но это был не он. Конечно, не он. Этот парень был слишком приземистым, слишком полным, его голос слишком высоким, он прошел мимо, окликая друга через переполненную комнату.

Сидни только начинала расслабляться, когда кто-то поймал ее за запястье.

Она обернулась и увидела высокого парня в металлическом шлеме и обтягивающем костюме.

– Как ты сюда попала? – Он поднял ее руку и крикнул: – Кто притащил свою младшую сестру?

Люди стали оборачиваться. У Сидни вспыхнуло лицо.

– Я не ребенок, – прорычала она, вырываясь.

– Да, конечно, иди отсюда, – ответил незнакомец, подталкивая ее к входной двери.

В этот момент Сидни многое бы отдала за власть как у Виктора.

Парень из колледжа толкнул ее через порог.

– Иди поклянчи сладости где-нибудь еще.

Сидни с горящим лицом стояла на крыльце, позади гремела вечеринка, и все больше парней и девушек шли по дороге к дому.

Слезы едва не катились из глаз. Она их сдержала.

– Эй, ты в порядке? – спросил парень в плаще, опускаясь на колени рядом с ней. – Может, позвонить кому-нибудь…

– Да пошел ты, – отрезала Сидни и потопала прочь.

Она не могла пойти домой – пока нет. И не могла заставить себя написать Джун, поэтому просто еще час бродила по городу одна, когда наконец жара спала и толпы людей в костюмах иссякли. Сид держала рюкзак в руке, расстегнув молнию и приготовив пистолет на случай, если кто-нибудь нападет.

Обошлось.

Когда она наконец вернулась в квартиру, свет не горел.

Она сняла туфли, услышала, как кто-то заворочался на диване, и обернулась, ожидая увидеть Митча.

Но это был Виктор. Одной рукой он прикрывал глаза, его грудь размеренно поднималась и опускалась.

Дол лежал на полу рядом. Пес проснулся, его глаза сияли в темноте, хвост мягко завилял в знак приветствия.

Когда Сидни прокралась по квартире, Дол поднялся, пошел следом прямо в комнату и без приглашения забрался на кровать. Сид закрыла дверь и сползла по ней вниз.

Несколько мгновений спустя она услышала, как зашуршала мебель, Виктор встал, тихо прошел мимо ее двери и закрыл собственную.

Он не спал, поняла она.

Виктор просто ждал, когда Сидни вернется домой.

Было уже поздно, но Сидни еще не устала – слишком много сахара в крови, слишком много мыслей в голове – и кроме того, ей хотелось прочувствовать день рождения.

Это была традиция.

Похожее на осколок воспоминания, как Сид пытается не заснуть, пока часы отсчитывают минуты до полуночи. Серена тыкает ее в ребра каждый раз, как она начинает дремать.

«Ну же, Сид. Почти дождались. Плохая примета, заснуть. Встань и потанцуй со мной».

Сидни потрясла головой, стараясь прогнать голос сестры. Она медленно повернулась перед зеркалом, глядя, как голубые локоны развеваются вокруг лица, а затем сняла парик и расстегнула зажимы под ним. Ее натуральные волосы – занавес из прямых белых прядей – высвободились и упали почти до плеч.

Сидни снова поймала свое отражение, но на этот раз краем глаза.

Иногда, если немного прищурится, она почти видела в зеркале кого-то еще.

Кого-то с более острыми скулами, более полными губами, ртом, растянутым в хитрой усмешке. Призрак ее сестры. Эхо. Но затем иллюзия пропадала, Сидни снова приходила в себя и видела в зеркале лишь девочку, играющую в переодевание.

Сидни сбросила красный бомбер, расстегнула ботинки и посмотрела на подарок Виктора. Она взяла синюю коробку и отнесла к маленькому столу. Дол наблюдал, как хозяйка осторожно поднимает крышку коробки, рассматривая содержимое. Маленький скелет птицы был безупречен, нетронут. Словно экспонат из музея естествознания – зная Виктора, так это, вероятно, и было.

Сидни села, задумчиво провела пальцами по крылу птицы и задумалась о возрасте косточек. Чем дольше существо было мертвым, тем труднее его вернуть. И чем меньше от него оставалось, тем более хрупкой была возвращенная жизнь. Так что, вероятно, скелет просто сломается, а когда это произойдет, он исчезнет навсегда. Никакого второго шанса.

Не за что ухватиться.

Сидни взглянула на красную жестяную коробку рядом с кроватью. А потом взяла пинцет и начала удалять кости, стирая птицу по одному кусочку за раз, пока не осталось лишь несколько фрагментов. Длинная кость наверху одного крыла. Фрагмент позвоночника. Коготь одной ноги.

Сид глубоко вздохнула и закрыла глаза, положив руку на остатки скелета.

А потом потянулась.

Сначала она не чувствовала ничего, кроме костей под ладонью. Но представила, как тянется дальше, глубже, мимо птицы, коробки и стола, погружает руку в холодное пустое пространство.

Легкие начали болеть. Холод разлился по ее пальцам и по рукам, острый и режущий, а когда Сидни выдохнула, то почувствовала на губах струйку холода, точно туман. Свет танцевал под веками, далекий и слабый, пока пальцы не нащупали едва заметный намек на нить. Сидни потянула, осторожно, бережно. Она держала глаза закрытыми, но чувствовала, как маленький скелет начинает восстанавливаться, ощущала рябь мышц, кожи, мягкость перьев.

Еще немного…

Но потом она потянула слишком сильно.

Нить исчезла.

Бледный огонек пропал.

Сидни моргнула, убрала руку и увидела остов птицы. Теперь ее хрупкие кости восстановлению не подлежали. Разложенные на бархате останки потрескались, а отложенная в сторону кучка рассыпалась под собственным весом.

Еще не хватает сил.

Еще не готова.

Когда она попыталась дотронуться до костей, они развалились, оставив лишь пепельную полоску на синей бархатной подкладке, кучу пыли на столе.

Уничтожено, подумала Сидни, сметая остатки в мусорную корзину.

Я тебя уничтожу.

Я уничтожу.

Я…

Марсела открыла глаза.

Ее встретили безжизненный свет люминесцентных ламп, запах антисептика и бумажно-тонкие больничные простыни. Марсела знала, что не должна быть здесь, вообще не должна была выжить. Но колеблющаяся зеленая линия на мониторе отмечала биение пульса, неумолимое доказательство того, что Марсела жива. Она глубоко вздохнула и поморщилась. Легкие и горло жгло, а голова раскалывалась, даже под действием сильных болеутоляющих, которые капали ей в вену.

Марсела проверила пальцы рук и ног, осторожно повела головой из стороны в сторону и похвалила себя за поразительное самообладание. Она давно научилась разделять чувства, запихивать неудобные и недостойные в глубину сознания, словно старое платье в темный шкаф.

Марсела уцепилась за простыни и попыталась подтянуться, но при малейшем движении ощутила сопротивление собственного тела – ушибленные и сломанные ребра, обожженную и покрытую волдырями кожу. Марсела давно научилась спокойно переносить различные неприятные ощущения, которые неизменно сопутствовали уходу за внешностью.

Но нынешняя боль затмевала все эти подтяжки, уколы и прочие добровольные неудобства.

Она поселилась в коже, в костях, расплавленным огнем лилась по венам, по конечностям. Но вместо того, чтобы отступить, Марсела сосредоточилась.

Однажды у нее был инструктор по йоге, который сравнивал разум с домом. Марсела тогда лишь глаза закатывала, но теперь представила, как идет из комнаты в комнату, гася свет. Здесь страх, выключаем. Здесь паника, выключаем. Здесь путаница, выключаем.

Здесь боль.

Здесь гнев.

Здесь ее муж, этот гребаный обманщик.

Здесь он швырнул ее головой об стол.

Здесь смахнул свечи.

Здесь ее голос прервался, легкие наполнились дымом.

А это его спина, когда он ушел и оставил ее умирать.

Этот свет Марсела оставила включенным. Она ощутила, как в голове стало ярче, как тепло заструилось по коже. Марсела вцепилась в перила кровати. Те поплыли под ладонью, гладкий металл исчез, вдоль стали растянулось ржавое пятно. К тому времени, когда Марсела очнулась, убрала руки, часть рамы уже разрушилась и осыпалась на кровать.

Марсела непонимающе уставилась на мусор.

Перевела взгляд с собственной ладони на металл и обратно, чувствуя, как тепло все еще исходит от кожи. Затем вцепилась в тонкие больничные простыни, но те тоже рассыпались, ткань мгновенно истлела, оставляя после себя только пепел.

Марсела подняла обе руки, но не принимая поражение, а с восхищением – повернула ладони к лицу в поисках каких-то фундаментальных изменений, но обнаружила лишь испорченный маникюр да зеленый синяк от чьих-то пальцев вокруг запястья. Надпись на белом больничном браслете гласила: Мелинда Пирс.

Марсела нахмурилась. Все остальные детали были верны – она   узнала свой возраст, дату рождения, – но похоже, кто-то ввел ее в систему под вымышленным именем. Выходит, они не хотели, чтобы Маркус знал, что она здесь. Или что она жива. Разумный выбор, подумала Марсела, учитывая события этой ночи. Или вчерашней? Она потерялась во времени.

Раны казались достаточно свежими.

Без простыней стали видны повязки, которые поднимались вверх по ногам, обвивались вокруг живота, вокруг плеча, зеркально вторя ожогам от канделябров…

Включилось полицейское радио, резкий треск отличал его от десятков прочих звуков больницы. Марсела посмотрела на дверь. Та была закрыта, но сквозь стеклянную вставку виднелась форма полицейского.

Марселе удалось подняться с кровати, несмотря на различные датчики и шнуры, соединяющие ее с медицинскими приборами. Она потянулась к стойке с капельницей, но вспомнила полосу ржавой стали, распадающуюся простыню. Марсела заколебалась, но ладонь снова стала прохладной, и когда пальцы сомкнулись вокруг пластикового шнура, ничего страшного не произошло. Марсела отключила устройство, а затем, осторожно, чтобы не сместить кардиомонитор, потянулась и вместо этого вытащила кабель питания.

Приборы стихли, их экраны почернели.

Больничная сорочка болталась на теле Марселы – это и плюс, учитывая контакт с нежной кожей, но также и минус: нельзя же сбежать, завернувшись в простыню.

В углу стоял белоснежный шкаф, и Марсела подошла к нему, безрассудно надеясь обнаружить свою одежду, сумочку, ключи, но, конечно, внутри было пусто.

За дверью она услышала грубый голос:

– …до сих пор не очнулась… нет, мы скрыли это от прессы. Я уже позвонил в Программу по защите свидетелей.

Марсела усмехнулась. Программа по защите свидетелей. Она не за тем спланировала свою жизнь, построила будущее из ничего, чтобы потом прятаться по канавам. И будь она проклята, если исчезнет раньше мужа. Марсела обернулась, осматривая комнату, но там не было ничего, кроме одной двери и окна, из которого открывался вид на Мерит с высоты как минимум шестого этажа. Одна комната, одна дверь. Одно окно.

И две стены.

Марсела выбрала ту, что была напротив ее кровати, прильнула ухом к поверхности и ничего не услышала – только ровный гул большого количества больничного оборудования.

Она осторожно поднесла пальцы к штукатурке.

Ничего не произошло.

Марсела медленно прижала ладонь к стене. Ничего. Она впилась взглядом в руку, посмотрела на ногти: те потрескались, когда Марсела в отчаянии цеплялась за шелковый ковер, деревянный пол…

Рука начала светиться. Марсела наблюдала, как стена под пальцами искривляется, тлеет, гипсокартон распадается, словно от сырости, гравитации или времени, пока между комнатами не образовалась широкая дыра, достаточно большая, чтобы через нее пройти.

Она даже залюбовалась эффектом. Значит, дело не в силе, а в чувстве.

Это хорошо.

У Марселы поднакопилось довольно много чувств.

Она вернула силу обратно в грудь, словно это было дыхание. Там она и тлела – уже не оружие, скорее, контрольная лампа. Спокойная и выжидающая.

Марсела шагнула через разрушенную стену в соседнюю комнату.

Дверь в коридор была приоткрыта, и в постели лежала женщина – Элис Толенски, согласно табличке, – на десять сантиметров ниже Марселы и на добрых тринадцать килограммов тяжелее.

Ее одежда висела в маленьком больничном шкафу.

Марсела сморщила нос, рассматривая балетки, рюшечки на воротнике блузки с цветочным принтом и джинсы с эластичным поясом.

Но нищим выбирать не приходится. Марсела порадовалась просторным джинсам, когда пришла пора в них влезать. Плотная ткань задела повязки. Она подавила стон, а затем снова обратила внимание на шкаф.

На полке лежал кошелек из искусственной кожи. Марсела просмотрела содержимое и взяла сто долларов наличными и пару монет.

Она закончила одеваться, собрала волосы в пучок на затылке, надела очки и вышла в зал. Полицейский перед ее дверью ковырялся с повязкой на руке. Он не поднял взгляда, когда Марсела повернулась и ушла.

Возле больницы выстроилась очередь такси.

Она залезла в ближайшее.

– Адрес? – проворчал водитель.

– «Хайтс». – Она впервые открыла рот; голос загрубел от дыма, чуть ниже тембром и приобрел соблазнительную хрипотцу, о которой так мечтали сотни старлеток. – На Гранд-авеню.

Машина отъехала, и Марсела откинулась на кожаное сиденье.

Она всегда умела собраться в критических ситуациях.

Другие женщины могли позволить себе паниковать, но сожительство с мафиози требовало определенного уровня уравновешенности. Это означало сохранять спокойствие. Или, по крайней мере, убедительно его симулировать.

На данный момент Марсела не притворялась. Не было никакого страха, сомнения. Голова не кружилась. Она не чувствовала себя потерянной. Наоборот, жизненный путь казался надежным и прямым, его конец освещался ослепительным прожектором.

И под этим светом стоял Маркус Андовер Риггинс.

Все нажрались в хлам.

Марсела сидела на кухонной столешнице, рассеянно стуча каблуками по дверцам, наблюдала, как студенты спотыкаются, пьют и орут, чтобы их услышали. Дом был заполнен музыкой, телами, паршивым алкоголем и дешевым одеколоном, а также всеми другими бессмысленными атрибутами студенческого братства. Подруги убедили ее пойти – под слабым предлогом, мол, так поступают все, будет бесплатное пиво и горячие парни, а еще можно повеселиться.

Эти самые подруги потерялись где-то среди прочих студентов. Время от времени Марселе казалось, что она видит знакомое светлое каре или высокий каштановый хвост. С другой стороны, таких здесь была куча. Все как под копирку. Больше хотят слиться с толпой, чем выделиться.

Марсела Рене Морган не веселилась.

Она понемногу потягивала пиво в стеклянной бутылке и скучала – ей надоела музыка и парни, которые время от времени подкатывали пофлиртовать, а затем убегали, обижаясь на отказ. Ей надоело, что ее называли красивой, а потом сукой. Потрясающей, а затем стервой. Офигенной, а потом динамо.

Марсела всегда была красоткой. Такой яркой, которую не пропустишь. Голубые глаза и черные волосы, лицо в форме сердечка и стройная фигура модели. Отец сказал, что ей никогда не придется работать. Мать заявила, что работать придется вдвое больше. В каком-то смысле они оба оказались правы.

Тело – первое, что замечали в ней люди.

У большинства на том все и заканчивалось.

– Думаешь, ты лучше меня? – спросил какой-то пьяный старшекурсник.

Марсела посмотрела в его мутные глаза и просто сказала:

– Да.

– Сука, – пробормотал он и свалил. Как предсказуемо.

Марсела пообещала подругам, что останется выпить. Она запрокинула бутылку, стремясь прикончить пиво.

– Вижу, ты нашла что-то приличное, – произнес глубокий голос с легким южным акцентом.

Она подняла взгляд и увидела парня, который прислонился к кухонному островку. Марсела не поняла, о чем он, пока парень не кивнул на бутылку у нее в руке. Сам он стоял с пластиковой чашкой. Марсела указала на холодильник. Парень подошел туда, вытащил еще две бутылки, открыл их о край стойки и предложил одну Марселе.

Она отхлебнула пива, рассматривая парня поверх бутылки.

Его глаза были темно-синими, волосы выгорели на солнце, такой теплый оттенок между блондином и шатеном. Большинство парней на вечеринке еще не согнали детский жирок, старшая школа липла к ним, как мокрая одежда, но у этого парня черная рубашка плотно обтягивала крепкие плечи, подбородок был острый с небольшой ямочкой.

– Маркус, – так он представился.

Марсела и сама знала, кто он. Видела его в кампусе, но Алиса предупредила: Маркус Риггинс ходячая неприятность. Не потому что он великолепен. Не потому что богат. Ничего столь же банального. Нет, Маркус являл собой проблему по одной простой, восхитительной причине: его семья была связана с мафией. Алиса сказала, он плохиш, не держит слово, но это лишь подогрело интерес Марселы.

– Марсела, – представилась она, скрещивая ноги то так, то эдак.

Он улыбнулся и отсалютовал ей пивом.

– Маркус и Марсела. Прямо идеальная пара.

Кто-то включил музыку, и его следующие слова потонули в грохоте.

– Что ты сказал? – переспросила она, а он воспользовался возможностью и сократил расстояние между ними. Марсела сдвинула ноги в сторону, и Маркус подошел ближе. Он пах яблоками и свежестью, чистотой и прохладой. Приятное разнообразие после липкой грязи неуклюжих пьяных тел.

Маркус поставил свое пиво на стойку рядом с ее рукой, холодное стекло коснулось локтя, и Марсела слегка поежилась. На его лице медленно появилась улыбка.

Он наклонился ближе, словно рассказывая секрет.

– Иди за мной.

И отступил назад, унося с собой запах свежести и тепло своего тела.

Он не снял ее со стойки, но Марсела почувствовала, как ее тянет следом. Маркус развернулся и пошел сквозь толпу. Марсела зашагала за ним вверх по лестнице, по коридору к двери в спальню.

– Не отстала? – спросил он, оглядываясь.

Комната была не похожа на остальные помещения дома братства. Грязное белье убрано, стол чист, кровать заправлена, аккуратная стопка книг на одеяле.

Марсела замерла в дверях, ожидая, как Маркус поступит дальше. Направится к ней или заставит ее прийти к нему.

Вместо этого он подошел к окну, открыл его и выбрался на смотровую площадку на крыше. Марсела проследовала за ним, на ходу сбрасывая туфли.

Маркус протянул руку и помог ей перебраться к нему. Город расстилался впереди, темные здания заслоняли небо, их огни заменяли звезды. Ночью Мерит всегда выглядел лучше.

Маркус отхлебнул пива.

– Лучше?

– Лучше, – улыбнулась Марсела.

Отвратительно громкая музыка превратилась в приглушенный фон.

Маркус прислонился к деревянным перилам.

– Ты местная?

– Почти, – ответила она. – А ты?

– Родился и вырос здесь. Что ты изучаешь?

– Экономику, – коротко сказала она. Марсела ненавидела светские беседы, которые так часто были утомительны. Шум, пустые слова, чтобы заполнить тишину. – Почему ты привел меня сюда?

– Я не вел, – парировал он, изображая невинность. – Ты сама за мной пошла.

– Ты попросил, – сказала Марсела и только тут поняла, что этого не было. Маркус не задавал вопросы, просто отдавал команды.

– Ты собиралась уйти, – пояснил Маркус. – А я не хотел, чтобы ты уходила.

Марсела внимательно посмотрела на него.

– Привык получать то, что хочешь?

Он слегка улыбнулся.

– Сдается мне, мы оба к этому привыкли. – Он ответил ей таким же внимательным взглядом. – Марсела с экономического. Кем хочешь стать?

Марсела покрутила бутылку в руке.

– Главой корпорации.

Маркус рассмеялся. Приглушенно и хрипло.

– Думаешь, я шучу?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, – сказал он, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, – что мы – идеальная пара.

Подул ветер, и Марсела поежилась.

– Нам лучше зайти внутрь, – сказал Маркус, отстраняясь.

Он предложил ей руку, помог забраться обратно в комнату. Но на этот раз первым никуда не пошел.

– После тебя, – сказал он, указывая на дверь спальни. Та все еще была приоткрыта, снизу доносились музыка и смех. Но когда Марсела подошла к двери, то заколебалась. Она представила, как Маркус стоит в метре позади нее, сунув руки в карманы, и ждет, как же она поступит.

Марсела закрыла дверь.

Тихо щелкнул замок, и Маркус тут же оказался рядом, лаская губами ее шею. Он невесомо провел ладонями по плечам Марселы, спустился вниз, к талии. Ее затопил жар.

– Я не сломаюсь, – сказала она, повернулась и накрыла рот Маркуса своим. Он прижал ее к двери. Марсела впилась ногтями в его руки, пока он расстегивал рубашку. Он прикусил ей плечо. Они уничтожили безупречный порядок в его комнате: одежда полетела на пол, стул и лампа опрокинулись, книги слетели с кровати, когда Маркус прижал Марселу к постели. Они отлично подходили друг другу.

Идеальная пара.

Такси остановилось перед «Хайтс», высотным зданием из светлого камня в самом центре города. Марсела заплатила водителю наличными и выбралась из машины, с каждым шагом борясь с глухой болью.

Когда она впервые узнала о секретной квартире – из чертовой банковской выписки – то предположила худшее, но Маркус заверил, мол, это место нужно исключительно для дела. Как убежище. Муж даже настоял на том, чтобы привезти ее туда и продемонстрировать свою тщательную работу – любимые дизайнерские шмотки Марселы в шкафу, обожаемую марку кофе на кухне, правильный шампунь в душе.

И Марсела действительно ему поверила.

Маркус нашел способ сделать свой секрет их общим. Время от времени она звонила ему, говоря, мол, чрезвычайная ситуация, муж мрачно приказывал ей встретиться в условленном месте, а когда приходил, Марсела ждала его, одетая лишь в золотую ленту с бантом.

Теперь от воспоминания о пошлой розовой помаде ей стало плохо.

«Вот же дура».

Консьерж поднялся из-за стойки, чтобы ее поприветствовать.

– Миссис Риггинс, – удивленно поздоровался Эйнсли. Он быстро оглядел ее одежду не по размеру, повязки, которые выглядывали из воротника и манжет, но обитатели «Хайтс» платили не только за панорамные окна, но и за умение не задавать лишних вопросов (теперь Марсела гадала, часто ли Эйнсли вот так же проявлял сдержанность с ее мужем).

– С вами все… в порядке? – рискнул поинтересоваться он.

Она пренебрежительно отмахнулась.

– Это долгая история. – А потом, спустя мгновение, уточнила: – Маркуса ведь дома нет?

– Нет, мэм, – торжественно заверил консьерж.

– Хорошо, – сказала Марсела. – Боюсь, я забыла ключи.

Эйнсли быстро кивнул и обогнул стойку, чтобы вызвать лифт. Когда двери открылись, консьерж последовал за ней внутрь. Поднимаясь на свой этаж, Марсела потерла лоб, словно просто устала, и спросила, какое сегодня число.

А услышав ответ, напряглась.

Она пролежала в больнице почти две недели.

Но это не имело значения, не сейчас. Важно то, что сегодня вечер пятницы.

Она точно знала, где будет Маркус.

Лифт остановился на четырнадцатом этаже. Эйнсли проследовал за Марселой, открыл ей дверь кремового цвета и пожелал спокойной ночи.

Марсела подождала, пока он уйдет, затем вошла внутрь и включила свет.

– Милый, я дома, – проворковала она в пустую квартиру. Ей хотелось что-то почувствовать – укол скорби или сожаления, – но в груди осталась только боль и нарастающая волна гнева. Когда Марсела потянулась к одному из бокалов на стойке, тот треснул от прикосновения и превратился в песок. Зернышки просыпались меж светящихся пальцев Марселы прямиком на пол.

Она смотрела на свою руку, остатки стекла тонким слоем покрывали ладонь. Странный свет уже затухал, и когда она потянулась за новым бокалом, тот выдержал.

В холодильнике нашлась бутылка шардоне. Марсела налила себе выпить, включила новостной канал – нужно узнать, что она пропустила, – прибавила громкость и направилась в спальню.

На кровати лежала одна из рубашек Маркуса… вместе с ее блузой. Бокал в руке едва не треснул, поэтому Марсела его отставила. Двери в гардеробную были распахнуты, одну стену занимали темные костюмы Маркуса, а остальное место было отведено дорогим платьям, блузкам и туфлям.

Марсела оглянулась на одежду, по-прежнему сплетенную в объятиях на кровати, и почувствовала, как внутри поднимается гнев. Она провела сияющей рукой по шкафу мужа, глядя, как одежда тлеет от одного прикосновения. Хлопок, шелк и шерсть посыпались с вешалок, обращаясь в прах еще до того, как долететь до пола.

Гнев отвергнутой женщины страшнее ада, подумала она, отряхивая ладони.

Успокоившись – хотя куда там, даже близко не успокоившись, но на мгновение затихнув, – Марсела взяла бокал и пошла в роскошную ванную комнату, где поставила вино на край мраморной раковины и начала сдирать с себя грязную украденную одежду. Наконец на ней остались одни бинты. Стерильные белые полоски выглядели не столь соблазнительно, как золотые ленты, но казалось, что они ровно так же обвивают ноги, живот, руки.

Отмечая ее. Издеваясь над ней.

Марселе безумно захотелось что-нибудь уничтожить. Вместо этого она стояла там и впитывала свое отражение, каждый шрам, каждый изъян, запоминала их, ожидая, пока пройдет гнев, – не исчезнет,   нет, просто спрячется, как кошачьи когти. Если эта новая сила временная, имеет ограничения, нельзя тратить ее впустую. Когти следует держать наготове.

Действие больничных обезболивающих закончилось, и в ушах зазвенело. Марсела вытащила две таблетки викодина из своего запаса под раковиной, запила их остатками шардоне и пошла собираться.

Телефон звенел, звенел и звенел.

– Не отвечай, – приказал Маркус, расхаживая по комнате. На шее у него болтался развязанный темный галстук.

– Дорогой, – сказала Марсела, сидя на краю кровати. – Ты знал, что они позвонят.

Он несколько дней не находил себе места в ожидании звонка. Они оба знали, кто это будет: Энтони Эдвард Хатч, один из четырех заправил преступного синдиката Мерита и давний покровитель Джека Риггинса.

Конечно, Маркус в итоге рассказал ей, чем занимается его отец. Что для них слово семья – это не просто родство по крови, а ремесло. Он признался на старшем курсе колледжа, признался, выглядя при этом хуже некуда, и Марсела вдруг поняла, что он пытается с ней порвать.

– Это как присоединиться к духовенству? – спросила она, потягивая вино. – Ты дал обет безбрачия?

– Что? Нет, – ответил он в замешательстве.

– Тогда почему мы не можем быть вместе?

Маркус покачал головой.

– Я пытаюсь тебя защитить.

– Тебе не приходило в голову, что я сама могу себя защитить?

– Это не похоже на фильмы, Марсела. То, чем занимается моя семья, жестоко и кроваво. В этом мире, в моем мире люди страдают. Умирают.

Марсела моргнула. Отставила бокал. Наклонилась.

– Люди умирают в любом мире, Маркус. Я никуда не собираюсь.

Две недели спустя он сделал ей предложение.

Телефон перестал звонить, Марсела поправила бриллиант на пальце.

Через несколько секунд все началось заново.

– Я не отвечу.

– Так и не надо.

– У меня нет выбора, – отрезал Маркус, проводя рукой по своим золотистым волосам.

Марсела встала с кровати и взяла его за руку.

– Ха. Я вроде никаких ниточек не вижу.

Маркус высвободился.

– Ты не знаешь, каково это, когда другие люди решают, кто ты, кем тебе быть.

Марсела подавила желание закатить глаза. Конечно, она знала. Люди смотрели на нее и многое предполагали. Что красивое лицо означает пустую голову, что такая девушка, как она, только для легкой жизни, что ей хватит роскоши, а сила не нужна – как будто нельзя желать и того, и другого.

Мать наказала Марселе стремиться высоко и никогда не продавать себя задешево. (Если точнее, то там было «сразу». Буквально, «не продавай себя сразу».) Но Марсела не продала себя задешево или сразу. Она выбрала Маркуса Риггинса. А он выберет это.

Телефон звонил и звонил.

– Ответь.

– Если я отвечу, то возьмусь за дело. Если я возьмусь, то все. Пути назад не будет.

Марсела схватила мужа за плечо, прерывая метания. Маркус запнулся, резко остановился, а она взяла его за шелковый галстук и притянула к себе. Что-то мелькнуло в глазах Маркуса: гнев, страх, ярость, и Марсела поняла: он способен выполнить эту работу и способен выполнить ее хорошо. Маркус не был слабым или мягким. Он просто был упрямым. Вот почему нуждался в ней. Потому что там, где он видел ловушку, она видела возможность.

– Кем ты хочешь стать? – спросила Марсела. Тот же вопрос он задал ей в вечер их знакомства. Сам Маркус на него никогда не отвечал.

Он мрачно посмотрел на нее.

– Я хочу большего.

– Тогда добейся этого. Там, – она повернула его лицо к телефону, – просто дверь. Путь внутрь. – Ее ногти оцарапали его щеку. – Ты хочешь большего, Маркус? Докажи это. Подними трубку и пройди через долбаную дверь.

Звон прекратился, и в тишине она услышала свое бешено колотящееся сердце и прерывистое дыхание Маркуса. Молчание будто натянулось струной, а затем лопнуло. Они столкнулись, Маркус целовал ее, жадно и глубоко, уже просовывая одну руку ей между ног, а другой убирая ногти Марселы от своей щеки. Затем развернул ее и наклонил над кроватью.

Он уже возбудился.

Она уже была влажной.

Марсела подавила вздох удовольствия, триумфа, муж прижался к ней – вжался в нее – вцепилась в простыни, и ее взгляд упал на сотовый телефон, который валялся на кровати.

И когда тот снова зазвонил, Маркус ответил.

Марсела мечтала о горячем душе, но первое же прикосновение воды обожгло нежную кожу до боли, так что пришлось обтираться влажной тканью, обмакивая ту в теплую воду из раковины.

Кончики волос были безнадежно опалены, поэтому Марсела взяла самые острые ножницы, какие только сумела найти, и начала подстригаться. Когда она закончила, черные волнистые локоны едва доходили до плеч. Одна прядь спускалась на лоб, скрывая свежий шрам над левым виском и обрамляя лицо.

Лицо, которое чудом уцелело после драки и огня. Она накрасила ресницы и взялась за красную помаду. Боль сопровождала каждый жест – каждое растяжение опаленной кожи напоминало о поступке мужа, – но при этом разум Марселы… молчал. Она была спокойна. Шелковые ленты вместо крученой веревки.

Она вернулась к шкафу, легко погладила ряд одежды, что составляла ее гардероб. На миг захотелось взять что-то открытое, показать свои раны, но затем Марсела передумала. Слабость лучше не демонстрировать. В конце концов Марсела выбрала пару элегантных черных брюк, шелковую блузку, которая облегала стройное тело, и пару черных туфель на убойно-острых шпильках.

Она как раз застегивала пряжку на второй туфле, когда услышала голос телеведущего в соседней комнате:

– Новое развитие получил инцидент с пожаром в доме, который сгорел в престижном районе Брайтона на прошлой неделе…

Она вышла в зал и увидела на экране свое лицо.

– …что привело к смерти Марселы Рене Риггинс…

Итак, она была права. Полиция явно хотела, чтобы Маркус поверил, будто жена мертва. Вероятно, только поэтому она и уцелела. Марсела взялась за пульт, увеличивая громкость, когда появился снимок их дома, обугленного и тлеющего.

– Официальные лица до сих пор не установили причину возгорания, но предполагают, что это был несчастный случай.

Марсела сильнее сжала пульт, когда на экране появился Маркус. Он все запускал руки в волосы – просто воплощение скорби.

– Муж погибшей, Маркус Риггинс, признался полиции, что тем вечером у них произошла ссора и что жена обладала вспыльчивым характером, но категорически отверг предположение, что она могла сама устроить пожар, заявив, что супруга никогда не отличалась жестокостью или склонностью к разрушению…

Пульт крошился в руке Марселы, батарейки плавились, пластик деформировался и таял.

Она стряхнула мусор с пальцев и пошла искать своего мужа.

Марселе всегда нравилось здание «Нэшнл билдинг». Произведение искусства из стекла и стали, призма из тридцати этажей в центре города. Она жаждала обладать им, как можно мечтать о бриллианте, и Тони Хатч владел всем этим, от мраморного вестибюля до садов на крыше, где он устраивал свои вечеринки.

Они прошли через двери, рука об руку, Маркус в черном костюме и Марсела в золотом платье. Она увидела полицейского в штатском, бездельничающего в вестибюле, и «выстрелила» в него, игриво подмигнув. Половина копов была у Хатча в кармане. Другая половина не могла подобраться достаточно близко, чтобы что-то предпринять.

Внутри лифт сиял зеркальным блеском, и Марсела прислонилась к Маркусу, любуясь их отражением. Ей нравилось, как они смотрелись вместе. Она любила его мощный подбородок и грубые руки, любила его холодные синие глаза и то, как он со стоном произносит ее имя. Они были соучастниками преступления. Идеальной парой.

– Привет, красавчик, – сказала она, ловя его взгляд.

Он улыбнулся.

– Привет, красотка.

Да, Марсела любила своего мужа.

Наверное, больше, чем следовало.

Двери лифта открылись, и пара вышла на крышу, залитую светом, музыкой и смехом. Хатч всегда умел устраивать вечеринки. Изящные навесы и диваны, заваленные подушками, низкие золотые и стеклянные столы, официанты, которые скользили в толпе с бокалами и канапе на подносах, но больше всего внимание Марселы привлек город внизу. Зрелище было невероятным. Казалось, здание смотрит на Мерит свысока.

Маркус провел супругу сквозь шумную толпу.

Она чувствовала, как все мужчины и половина женщин оборачиваются ей вслед. Платье Марселы, сделанное из тысячи бледно-золотых чешуек, обтягивало ее формы и мерцало при каждом шаге. Туфли и ногти были того же бледно-золотого цвета, как и сетка на черных волосах. Крошечные бусины сверкали на сияющих прядях. Единственными цветными пятнами были ее глаза, ярко-синие, обрамленные черными ресницами, и губы, которые Марсела накрасила малиновой помадой.

Маркус велел ей принарядиться.

– Какой смысл иметь красивые вещи, – сказал он, – если нельзя ими похвастать?

Теперь он повел ее к самому центру крыши, к мраморной звезде, инкрустированной в пол, где царил сам босс.

Энтони Хатч.

Его нельзя было назвать непривлекательным – худой и сильный, с каштановыми волосами и постоянным летним загаром – но от его вида у Марселы по плечам побежали мурашки.

– Тони, ты знаком с моей женой, Марселой?

Хатч посмотрел на нее так, словно коснулся потной ладонью голой кожи.

– Господи, Марк, – сказал он, – ты уже повесил ей ярлык «руками не трогать»?

– Нет, – сострила Марсела.

Но Хатч только улыбнулся.

– Серьезно, как я мог забыть такую красоту? – Он подошел ближе. – Марк хорошо к тебе относится? Если что-нибудь понадобится, просто дай мне знать.

– А что? – спросила Марсела с ухмылкой. – Подыскиваете себе жену?

Хатч усмехнулся и развел руками.

– К сожалению, погоня за девушками мне нравится куда больше отношений.

– Просто вы пока не нашли ту самую.

Хатч рассмеялся и повернулся к Маркусу.

– А ты себе нашел.

Маркус обнял ее за талию и поцеловал в висок.

– Я в курсе.

Но сам уже отвернулся от нее, и вскоре Марселу вытеснили из разговора, а мужчины принялись обсуждать дела.

– Мы стремимся расширить свое влияние на южной стороне.

– Борьба за территорию всегда опасна.

– Капрезе пытается откусить больше, чем может проглотить.

– Вы могли бы выдавить его более тонко, – предложила Марсела. – Скупите кварталы вокруг него. Это не прямая атака – никаких оснований для мести, – но суть ясна.

Разговор прервался. Мужчины замолчали.

После мучительно долгого молчания Маркус просто улыбнулся.

– Моя жена неплохо разбирается в экономике, – мягко пояснил он.

Остальные мужчины обменялись понимающими смешками, а Марсела почувствовала, что краснеет. Хатч посмотрел на нее, его смех был слабым, пустым.

– Марсела, должно быть, мы тебя утомили. Не сомневаюсь, что с другими женами тебе будет намного интереснее.

Она было хотела ответить, но вмешался Маркус.

– Иди, Марс, – сказал он, целуя ее в щеку. – Дай мужчинам поговорить.

Она хотела взять его за подбородок, вонзить ногти до крови. Вместо этого Марсела улыбнулась. Нацепила маску безмятежности. Внешность решает все.

– Конечно, – сказала она. – Я оставлю вас, ребята.

Она отвернулась, схватила бокал с шампанским у проходящего мимо официанта, и сжала так сильно, что заболели пальцы. Она чувствовала, как ей смотрят вслед.

Какой смысл иметь красивые вещи, если ими нельзя похвастать?

Тогда она не поняла, что Маркус назвал ее вещью. Его слова соскользнули по коже как шелковое платье, красивое и невесомое, но…

Ее окликнула знакомая.

– Марсела! – позвала она певучим голосом. Вероятно, стоять на пятнадцатисантиметровых каблуках она устала и поэтому сидела, придерживая подол темно-красного платья. Идеальный цвет – Грейс была блондинкой, а платье выделялось на белой коже, точно кровь.

– Тебя прогнали? – спросила Тереза, тоже сидя и потягивая выпивку.

– Боже, – ответила Марсела, – с ними до зевоты скучно.

– Слишком много разговоров о делах, – сказала Бетани, звякнув браслетами на запястье. Красивая, но совершенно безмозглая, не в первый раз подумала Марсела.

– Они считают себя королями, – сказала Грейс, – но мы – сила, что стоит за троном.

Где-то рядом зазвенел смех.

В другом углу крыши стояла другая группа женщин на еще более высоких каблуках и в более коротких платьях. Подруги. Вторые и третьи жены. Улучшенные модели, сказала бы Грейс.

– Как там Маркус? – спросила Бетани. – Надеюсь, ты ему спуску не даешь.

– О, он никогда мне не изменит, – заверила Марсела, отпивая шампанского.

– Почему ты так уверена? – поинтересовалась Тереза.

Марсела поймала взгляд мужа и отсалютовала ему бокалом.

– Пусть только попробует – я его убью, и он это знает.

– Хорошо провел время? – спросила Марсела позже, когда машина отъехала от высотки Хатча.

Маркус бурлил энергией.

– Все прошло без сучка. Или без сучек. – Он усмехнулся своей шутке. Марсела его не поддержала. – Походу, я ему понравился. Он сказал, что позвонит мне утром. Намечается что-то новое. Важное. – Он притянул ее ближе. – Ты была права.

– Я всегда права, – рассеянно ответила Марсела, глядя в окно. – Давай сегодня останемся в городе.

– Хорошая идея, – сказал Маркус. Он постучал в перегородку, дал водителю адрес «Хайтс» и велел тому поторопиться. А потом сел и прижался к ней. – Они глаз от тебя оторвать не могли. Я их не виню. Я тоже не мог.

– Не здесь, – сказала она, пытаясь изобразить игривость. – Ты испортишь мне платье.

– Да хрен с ним, с платьем, – выдохнул он ей на ухо. – Я тебя хочу.

Но Марсела его оттолкнула.

– В чем дело? – спросил Маркус.

Марсела перевела на него взгляд.

– «Моя жена разбирается в экономике»?

Он закатил глаза.

– Марс.

– «Дай мужчинам поговорить»?

– Да ладно тебе.

– Ты выставил меня дурой.

Он издал звук, слишком похожий на смех.

– Может, ты чересчур остро реагируешь?

Марсела стиснула зубы.

– Тебе очень повезло, что я не отреагировала там.

Маркус скривился.

– Тебе это не идет, Марс.

Машина остановилась перед «Хайтс», и Марсела подавила желание выскочить пулей. Она открыла дверь, спокойно вышла и принялась разглаживать золотые чешуйки на своем платье, ожидая, пока Маркус обойдет машину.

– Добрый вечер, – сказал консьерж. – Хорошо повеселились?

– Великолепно, – ответила Марсела, бодро шагая в лифт. Маркус последовал за ней. Он дождался, пока двери не закроются, затем вздохнул и покачал головой.

– Ты знаешь, какие они, эти парни, – пробормотал он. – Старая гвардия. Старые деньги. Старые ценности. Ты сама этого хотела. Сама меня подталкивала.

– Вместе. Я хотела, чтобы мы все делали вместе, – огрызнулась Марсела. Он попытался вставить слово, но она ему не позволила: – Я не гребаное пальто, Маркус. Нельзя бросать меня у двери.

Лифт остановился, и она вышла в коридор, стуча каблуками по мраморному полу. Марсела подошла к их двери, но Маркус схватил ее за руку и, развернув, прижал спиной к дереву. Обычно Марсела завелась бы от такого бурного проявления силы, выгнулась бы навстречу. Но сегодня она была не в настроении.

«Дай мужчинам поговорить».

– Марсела.

Этот смех. Покровительственные улыбочки.

– Марсела, – повторил Маркус, поворачивая ее лицо к себе. Посмотрел ей в глаза. А потом она увидела – или, может, просто хотела увидеть – там, в темно-синих глубинах. Проблеск Маркуса, которого она встретила, молодого, жадного и безумно в нее влюбленного. Маркуса, который хотел ее, нуждался в ней.

Он склонился к самым ее губам.

– Куда я иду, идешь и ты, – сказал Маркус. – Мы вместе. Шаг за шагом.

Марсела хотела поверить ему, очень хотела, потому что была не готова отпускать мужа, не собиралась терять его, терять все, что построила.

Кажется, они никогда не осознают.

Мы – сила, что стоит за троном.

Марсела наклонилась и поцеловала мужа долго, медленно и глубоко.

– Докажи, – сказала она, заводя его в дом.

Маркус Андовер Риггинс всегда был человеком привычки.

Эспрессо утром, бурбон перед сном. Каждый понедельник после завтрака ему делали массаж, каждую среду в обед Маркус нарезал круги в бассейне, а каждую ночь пятницы, в любую погоду, от заката до рассвета – покер. Все четыре или пять членов команды Тони Хатча еженедельно собирались у Сэма Макгуайра, поскольку Сэм был одинок – или, по крайней мере, не был женат. У него наладился своего рода конвейер: новая девушка каждую неделю, но никто не задерживался.

У Сэма был хороший дом – все они жили в хороших домах, – но хозяин обладал дурной привычкой оставлять заднюю дверь незапертой вместо того, чтобы дать очередной девчонке ключ. Марсела сто раз его предупреждала, что войти мог кто угодно. Но Сэм просто улыбнулся и сказал, мол, ни один мужчина не сунется к парню из команды Тони Хатча.

Возможно, но Марсела Риггинс не была мужчиной.

Поэтому вошла.

Задняя дверь вела на кухню, где Марсела обнаружила какую-то девушку, которая согнулась пополам, выставив задницу, сунула голову в морозилку и рылась среди льда. Она качалась на слишком высоких каблуках, браслеты позвякивали, задевая стенки морозилки, но первое, что заметила Марсела, было платье девушки. Темно-синий шелк с короткой волнистой юбкой – то самое, что больше года провисело в собственном шкафу Марселы в «Хайтс».

Девушка выпрямилась и повернулась, удивленно округлив розовые губы.

Бетани.

Бетани, у которой сиськи больше мозгов.

Бетани, которая спрашивала о Маркусе каждый раз, как они встречались.

Бетани, которая выглядела как дешевая подделка Марселы в тех же бриллиантовых сережках, в украденном платье, которое, строго говоря, не было украдено, ведь квартиру в городе также держали и для нее.

Бетани распахнула глаза.

– Марсела?

– Ты всегда знал, – однажды спросила она Маркуса, расстегивая пуговицы на его окровавленной рубашке, – что у тебя есть все задатки убийцы?

– Нет, пока пистолет не попал мне в руку, – ответил муж. – Я думал, будет трудно, но все оказалось намного проще.

Он был прав.

Но как выяснилось, между уничтожением вещей и уничтожением людей имелась существенная разница.

Люди кричали.

Или, по крайней мере, пытались. Безусловно, Бетани тоже орала бы, если бы Марсела не схватила ее за горло и не разрушила голосовые связки, так что оттуда вылетел лишь короткий бесполезный вздох.

И даже его люди в другой комнате услышали бы, не смейся они так громко.

Это не заняло много времени.

В одну секунду рот Бетани открылся от удивления, а в следующую ее гладкая кожа сморщилась, лицо перекосилось в страшную маску, которая быстро спала, обнажив череп, а затем и тот обратился в пепел. Все, что осталось от Бетани, осыпалось на кухонный пол.

Все закончилось слишком быстро – Марсела не успела насладиться содеянным и подумать о том, что ей полагалось чувствовать при таких обстоятельствах, или хотя бы удивиться странному отсутствию этих чувств.

Это было так просто.

Как будто все хотели развалиться на части.

Вероятно, имелась в этом какая-то логика.

Порядок уступает место хаосу.

Марсела взяла тряпку и принялась вытирать пыль с пальцев, слушая, как очередной взрыв хриплого смеха прокатывается по дому. А затем послышался знакомый голос.

– Куколка, где моя выпивка?

Марсела последовала на звук по короткому коридору в гостиную, где играли мужчины.

– Где, твою мать, моя выпивка? – проревел Маркус, отодвигая стул. И уже поднялся, когда она вошла.

– Привет, ребята.

Маркусу не пришлось изображать удивление, все-таки он верил в смерть жены. Он жутко побледнел – как там говорится? Ах, да: словно призрак увидел. Остальные четверо мужчин прищурились сквозь дымку алкоголя и сигарного дыма.

– Марс? – потрясенно произнес ее муж.

О, как ей хотелось убить его, причем голыми руками, но между ними был стол, и Маркус держался за него, глядя на воскресшую жену со смесью подозрительности и беспокойства. Марсела знала, что делать. Она заплакала. Это было легко, ей стоило лишь подумать о своей жизни, что сгорела в огне.

– Я так волновалась, – выдавила Марсела сквозь всхлипы. – Я проснулась в больнице, а тебя там не было. Полицейские сказали, был пожар, и я подумала – я испугалась, – они не сообщат мне, если ты пострадал. Они бы ничего мне не сообщили.

Маркус неуверенно посмотрел на нее. Он шагнул к ней.

– Я думал, ты погибла. – Маркус говорил с запинками, словно вправду переживал. – Полицейские не дали мне увидеть твое… Я думал, может быть, ты… Что ты помнишь, детка?

По-прежнему эти безликие клички.

Марсела покачала головой.

– Помню, как готовила ужин. Потом – как в тумане.

В его глазах мелькнула надежда, изумление, что ему все сойдет с рук, что он может извлечь двойную выгоду: убить свою жену и заполучить ее обратно.

Но вместо того, чтобы подойти к ней, Маркус опустился на стул.

– К тому времени, как я добрался до дома, там уже были пожарные. Дом пылал. Меня не впустили. – Маркус откинулся на спинку стула, словно переживая печаль. Горе. Как будто десять минут назад он не играл в покер и не ждал, пока его любовница – ее бывшая подруга – принесет ему выпить.

Марсела приблизилась к мужу, обошла его сзади и обняла за плечи.

– Я просто так рада…

Он взял ее за руку, прижался губами к запястью.

– Со мной все в порядке, куколка.

Она уткнулась лицом ему в шею. Почувствовала, что Маркус на самом деле расслабился, поверил, будто соскочил.

– Ребята, – сказал Маркус, – игра окончена.

Остальные игроки уже хотели подняться.

– Нет, – прошептала она своим сладким голосом. – Останьтесь. Это не займет много времени.

Маркус откинул голову назад, нахмурив брови.

Марсела улыбнулась.

– Ты никогда не зацикливался на прошлом, Маркус. Мне это в тебе нравилось – с тебя все как с гуся вода.

Она взяла пустой стакан со стола.

– За моего мужа, – сказала Марсела, а затем ее пальцы засветились красным. Стекло растворилось, песок посыпался на войлок покерного стола. Потрясенные вздохи прокатились по комнате, и Маркус дернулся вперед, словно хотел подняться, но Марсела не собиралась его отпускать.

– А у нас неплохо получалось, – прошептала она ему на ухо, а потом гнев, боль и ненависть вспыхнули, словно пламя.

Она выпустила все это наружу.

Муж сотни раз рассказывал ей, как умирают люди. Никто никогда не держал язык за зубами. Под конец все умоляли, рыдали и кричали.

Маркус не был исключением.

Это продолжалось недолго – и дело не в каком-то сострадании, Марселе просто не хватило выдержки, чтобы растянуть удовольствие. Она бы с радостью насладилась процессом. С удовольствием бы запомнила испуганное лицо мужа, но, увы, оно исчезло первым.

Пришлось ограничиться ужасом других мужчин.

Конечно, это продолжалось недолго.

Двое из них – разумеется, Сэм и еще один мужчина, которого она не узнала – вскочили на ноги.

Марсела вздохнула, отбросила останки мужа и поймала Сэма за рукав.

– Уже уходишь? – спросила она, чувствуя, как разрушающая сила течет по пальцам.

Сэм пошатнулся, упал, его тело сломалось, не долетев до пола. Его приятель выхватил нож из потайного кармана пиджака, но когда бросился к Марселе, та взялась пылающей ладонью за клинок. Лезвие рассыпалось в прах, тлен тут же распространился от металла к рукояти, а затем пошел по руке человека. Он начал кричать, попятился, но разложение мгновенно охватило его, тело развалилось, пока он пытался сбежать.

Последние двое игроков застыли за карточным столом с поднятыми руками и застывшими от шока лицами. Всю жизнь Марселы мужчины смотрели на нее с вожделением, желанием. Сегодня было по-другому.

Это был страх.

Вот и хорошо.

Она заняла место мужа, устроившись среди его еще теплого пепла. Платком смахнула мусор с покерного стола.

– Ну что, – сказала Марсела после долгого молчания. – Сдавайте карты.

В детстве Доминик Рашер никогда не был ранней пташкой.

Но армия приучила его вскакивать по первому свистку, да и все равно после несчастного случая спать нормально больше не получалось, поэтому Дом оказался на ногах уже после третьего сигнала будильника, поставленного на 4:30 утра. Он принял душ, вытер испарину на зеркале в ванной и вгляделся в свое отражение.

Пять лет прошли не зря. Исчез мрачный взгляд человека, испытывающего постоянную боль, стерлись изможденные черты того, кто тщетно пытался ее заглушить. На его месте появился солдат, худой, мускулистый, широкоплечий, с крепкими загорелыми руками и прямой спиной, волосы коротко подстрижены по бокам, сверху зачесаны назад.

А еще он навел порядок в жизни.

Его медали красовались на стене, а не валялись среди пустых бутылок из-под ликера. Рядом висели рентгеновские снимки. Каждая металлическая пластина и стержень, булавка и винт – все, что помогло собрать Доминика по кускам, светилось белым на фоне мышц и кожи.

Жилище было чистым.

И Дом больше не употреблял.

Он не пил и не принимал наркотики с той ночи, как они откопали Виктора – хотелось бы сказать, что с той ночи, как они познакомились, когда Виктор стер его боль, но этот гад тогда взял и умер, бросив Дома в мире боли. Это были две жуткие ночи, которые ему не хотелось вспоминать, но с тех пор Доминик ни разу не сорвался.

Даже когда Виктор отрубался, и боль снова возвращалась. Дом терпел ее, пытался воспринимать приступы как напоминание, отсрочки как подарок.

Ведь могло быть и хуже.

Раньше ведь так и было.

Дом проглотил чашку слишком горячего кофе и непрожаренную яичницу, натянул куртку, взял шлем с двери и вышел в серый предрассветный час.

Его «конь» ждал на своем обычном месте – простой черный мотоцикл, ничего особенного, но именно о таком он всегда мечтал и не мог себе позволить. Дом стер росу с сиденья, перекинул ногу, включил зажигание и мгновение посмаковал низкое урчание перед тем, как отправиться в путь.

Он ехал по пустым улицам, а вокруг просыпался Мерит. В такой ранний час Доминику везло со светофорами, они горели зеленым, и он оказался за городом уже через десять минут. Здания постепенно кончились, уступив место пустым полям. Солнце взошло у него за спиной, Дом поддал газу, ветер бил в щиток шлема, и в течение пятнадцати минут бывший солдат чувствовал себя совершенно свободным.

Он включил поворотник и замедлил ход, уводя мотоцикл на грунтовку без указателей. Еще пять минут, и Дом миновал открытые ворота, а потом в поле зрения появилось здание.

Снаружи ничего особенного. Вроде больницы. Или небольшого завода. Строение из безликих белых блоков. То место, которое проедешь и не вспомнишь, если только не в курсе, что это такое.

А вот если в курсе, то здание сразу начинало казаться более зловещим.

Доминик припарковался и пошел вверх по ступенькам. Двери раздвинулись, впуская его в белый зал, стерильный до зубовного скрежета. По обе стороны стояли охранники, один за рентгеном, другой – со сканером.

– У меня протезы, – напомнил им Дом, указывая на нижнюю часть туловища.

Парень кивнул и уставился в экран. Доминик сложил в поддон мобильный, ключи, куртку и шлем. Вошел в аппарат, дождался, пока полоса белого света пробежит вверх и обратно, затем вышел и забрал свои вещи с другой стороны. Этот ритуал стал ему привычен до автоматизма. Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь, повторяющиеся действия откладываются в памяти.

Раздевалка была первой дверью справа. Дом положил куртку и шлем на полку и переоделся в черную форменную рубашку с высоким воротником и длинными рукавами. Умылся, пригладил волосы и похлопал по переднему карману, чтобы убедиться, что не забыл ключ доступа.

Двумя этажами выше он вошел в диспетчерскую в конце коридора и показал старшему офицеру ключ со своей фотографией прямо под словом «ЭОН».

– Доминик Рашер, – отчитался он с легкой улыбкой, – заступаю на дежурство.

Стелл нырнул под желтую ленту места преступления.

Он не показывал значок – без надобности. Все тут работали на ЭОН. На него.

Агент Хольц стоял у задней двери.

– Сэр, – нетерпеливо кивнул он, слишком бодро для столь раннего часа.

– Кто звонил? – спросил Стелл.

– Какой-то неравнодушный гражданин вызвал копов. Те позвонили нам.

– Все так очевидно?

– О да, – сказал Хольц, держа дверь открытой.

Агент Риос уже стояла на кухне. Высокая, загорелая, с проницательным взглядом, она была правой рукой Стелла почти четыре года. Риос прислонилась к стойке, скрестив руки на груди и глядя, как техник фотографирует… что-то… на кафельном полу. Большой бриллиант поблескивал в куче мусора.

– Та же картина, что и в больнице? – спросил Стелл.

– Похоже на то, – сказала Риос. – Марсела Риггинс. Тридцать два года. Последние тринадцать дней провела в коме после того, как муж попытался сжечь их дом – вместе с ней внутри. Не могу винить ее, что она распсиховалась.

– За это да, – сказал Стелл. – С убийством сложнее. – Он оглянулся вокруг. – Сколько погибших?

Риос выпрямилась.

– Четыре, как мы предполагаем. Трудно сказать. – Она ткнула пальцем на кухонный пол: – Один. – Повернулась и повела его по коридору в жуткого вида комнату с покерным столом. – Два… – Кивнула на изувеченное тело на полу. – Три. – На то, что вообще едва напоминало человека. – И четыре, – подытожила Риос, указывая на кучу пыли, которая покрывала спинку стула и край войлочного стол. – Гнев отвергнутой женщины…

Стелл сосчитал стулья.

– Выжившие?

– Если они и были, то не пошли в полицию. Дом принадлежит Сэму Макгуайру. Можно предположить, что он тоже здесь… где-то.

Хольц свистнул от двери.

– Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Стелл обдумал вопрос. Он много чего видел с момента своего первого знакомства с ЭО за прошедшие пятнадцать лет. Вейл, с его способностью управлять болью; Кардейл, с его способностью к регенерации; Кларк, с ее способностью контролировать волю – и это только начало. Верхушка айсберга. С тех пор он видел ЭО, которые могли влиять на время, проходить сквозь стены, сжигать себя в огне, превращаться в камень.

Но Стелл вынужден был признать: это определенно что-то новое.

Он провел рукой по сору на войлоке.

– Что это? Пепел?

– Насколько мы можем судить, – ответила Риос, – это Маркус Риггинс. То, что от него осталось. Или, может быть, это он. Или это.

– Хорошо, – сказал Стелл, стряхивая пыль с ладоней. – Составьте отчеты. Я хочу записи отовсюду. Из больницы. Из дома. Снимки и характеристики каждого тела, каждой комнаты, каждой детали, даже если вы сочтете ее незначительной. Все в дело.

Хольц поднял руку, как школьник. Как тут забыть, что он новичок?

– Для кого это дело?

– Для нашего аналитика, – ответил Стелл. Однако он знал, как агенты и техники любят почесать языками. – Может, ты о нем слышал, мы зовем его ищейкой.

Хольц огляделся.

– А не проще притащить пса на место, чем все улики к псу?

– Возможно, – ответил Стелл. – Но у него не столь длинный поводок.

Свет зажигался во всех камерах ЭОН одновременно.

Эли Эвер открыл глаза, посмотрел на зеркальный потолок камеры и увидел себя. Как всегда. Чистая кожа, каштановые волосы, квадратный подбородок; копия того юноши, которым он был в Локленде. Будущий медик, лучший студент, подающий надежды. Как будто ледяная ванна не только остановила его сердце, но и заморозила само время.

Пятнадцать лет прошло, и хотя лицо и тело оставались неизменными, Эли все же состарился. Его разум обострился, ожесточился. Он растерял некоторые из своих юношеских идеалов. О себе. О Боге. Но эти перемены не отражались в зеркале.

Эли встал с кровати, потянулся и босиком прошлепал по камере, которая на протяжении почти пяти лет обозначала границы его мира. Он подошел к раковине и плеснул холодной водой на лицо, затем повернулся к уставленному папками низкому шкафу у стены. Все они были бежевыми, обычными, за исключением одной, в самом конце – толстой черной папки с именем, напечатанным на лицевой стороне. Его именем. Эли никогда ее не вынимал – незачем, он помнил содержимое. Вместо этого он провел пальцами вдоль полки и наконец остановился на другой папке, куда более толстой, чем остальные, без опознавательных знаков, за исключением простой черной буквы X.

Одно из его немногих открытых дел. Своего рода любимый проект.

Охотник.

Эли сел за стол в центре своей камеры и открыл папку, пролистал страницы досье, просматривая сообщения об убийствах вплоть до самого последнего.

ЭО звали Джек Линден. Механик жил в пятистах километрах к западу от Мерита. Он ускользнул от внимания ЭОН, но, видимо, попался Охотнику. На фотографии с места преступления ЭО лежал на спине среди моря инструментов. Его застрелили в упор. Эли рассеянно провел пальцем по входному отверстию на снимке.

Неподалеку зашипел герметичный затвор, и через несколько секунд дальняя стенка камеры Эли стала прозрачной, превратившись из сплошной белой в стеклопластик. По ту сторону стоял коренастый мужчина с тронутыми сединой волосами. В руках он держал новую папку и, как всегда, кружку кофе. Время не тронуло Эли, но каждый прошедший год оставил след на лице Стелла.

Директор кивнул на бежевую папку в руках Эли.

– Есть новые версии?

Эли закрыл досье.

– Нет, – сказал он, откладывая папку в сторону и поднимаясь со стула. – Чем могу помочь, директор?

– Это новое дело, – сказал Стелл, ставя досье и кружку в шлюз для передач. – Я хочу услышать твои соображения.

Эли подошел к стене и забрал то, что принес директор.

– Марсела Риггинс, – прочитал он вслух, вернулся на свое место и сделал большой глоток.

Эли не нуждался в кофе, так же как не нуждался в пище или сне, но некоторые привычки были психологическими. Дымящаяся кружка вносила что-то новое в статичный мир. Уступка, зацепка, которая позволяла ему притворяться, хотя бы на мгновение, что он все еще человек.

Эли отставил кофе в сторону и начал просматривать досье. Сведений оказалось мало – как всегда, – но больше ему не дадут. Записи фактов и наблюдения Стелла. Эли пролистал страницу за страницей, просматривая доказательства, отчеты, и наконец остановился на фотографии человеческих останков, бриллианта, сверкающего в пепле. Он отложил досье и встретил выжидающий взгляд Стелла.

– Хорошо, – сказал Эли. – Начнем?

После того, как Эли убил Виктора, дальнейшее происходило словно во сне.

Сначала разразился хаос. Красные и синие огни, сирены, копы, бегущие в «Фалкон-прайс», и ужасное осознание того, что они не на его стороне.

Затем наручники, настолько тесные, что врезались в запястья Эли, и черный капюшон, скрывающий из вида труп Виктора, и залитый кровью бетон, приглушающий голоса, приказы и хлопанье двери, стерший, кроме собственного дыхания Эли, стука его сердца и отчаянного шепота.

Сожгите тело. Сожгите тело. Сожгите тело.

Затем камера – больше похожая на бетонную коробку, чем на комнату, – где Эли снова и снова молотил кулаками по двери, пока пальцы не сломались и не зажили, не сломались и не зажили – а на стали ни царапины, лишь следы крови.

А потом, в конце концов, лаборатория.

Холодный стол, тугие ремни, которые врезались в кожу, белые стерильные стены, слишком яркий свет и химический запах дезинфицирующего средства.

В центре всего этого человек в белом, чье лицо маячило над Эли. Темные, глубоко посаженные глаза за черными очками. Руки в перчатках.

– Меня зовут доктор Хэверти, – представился мужчина.

Продолжая говорить, он взял скальпель.

– Добро пожаловать в мою лабораторию.

Наклонился ближе.

– Скоро мы начнем понимать друг друга.

А потом он начал резать. Препарирование – так это называется, когда субъект уже мертв. Вивисекция – если он еще жив. Но если он не способен умереть?

Как назвать этот процесс?

В той комнате вера Эли пошатнулась.

Там он обрел Ад.

А единственным признаком воли Бога было то, что невзирая на любые манипуляции Хэверти, Эли продолжал жить.

Хотел он того или нет.

В лаборатории Хэверти время размылось.

Эли думал, что знает боль, но та была для него чем-то ярким и мимолетным, мгновенным дискомфортом. В руках доктора все обрело иной смысл.

– Ваша регенерация действительно уникальна, – сказал Хэверти, держа скальпель руками в окровавленных перчатках. – Давайте выясним, как далеко она простирается?

«У тебя нет благословения, – сказал Виктор. – Ты – научный эксперимент».

Эти слова снова и снова возвращались к Эли.

И Виктор тоже.

Эли видел его в лаборатории: тот смотрел, кружил у стола за спиной Хэверти, наблюдал за доктором.

– Может быть, ты в аду.

«Ты не веришь в ад», – подумал Эли.

Уголок рта Виктора дернулся.

– Зато ты веришь.

Каждую ночь Эли падал на койку, дрожа после ужасных часов, проведенных на столе.

И каждое утро все начиналось заново.

У способности Эли был один изъян – и через десять лет после того, как его впервые обнаружил Виктор, то же выяснил и Хэверти. Тело Эли при всей своей регенерации не могло исторгать посторонние предметы; если они были достаточно малы, оно исцелялось вокруг них. Если они были достаточно большими – нож, пила, зажим, – тело не заживало вообще.

В первый раз, когда доктор Хэверти вырезал Эли сердце, тот подумал, что наконец умрет. Доктор взял орган, взмахнул скальпелем, и на долю секунды пульс Эли оборвался, оборудование запищало. Но к тому времени, как Хэверти положил сердце в стерильный поднос, в открытой груди Эли уже билось новое.

Доктор выдохнул одно-единственное слово:

– Экстраординарно.

Но самое худшее было то, что доктор Хэверти любил поговорить.

Он непринужденно болтал, пока пилил и резал, сверлил и ломал. В частности, он был очарован шрамами Эли, которые испещряли его спину. Единственными знаками, которые никогда не исчезнут.

– Расскажи мне о них, – попросил он, вонзая иглу в позвоночник Эли.

– Их тридцать два, – сообщил он, сверля кости Эли.

– Я сосчитал, – похвалился он, вскрыв грудную клетку Эли.

– Ты можешь поговорить со мной, Эли. Я с радостью тебя выслушаю.

Но Эли не мог говорить, даже если бы хотел.

Все силы уходили на то, чтобы не кричать.

Однажды, когда отметины на спине были еще свежи, Эли сказал себе, что у него растут крылья.

В конце концов, мать считала Эли ангелом, даже если отец видел в нем дьявола. Эли никогда не делал ничего, что могло заставить пастора так думать, но отец утверждал, мол, видит тень в глазах мальчика. И всякий раз, замечая это, брал Эли за руку и отводил в часовню, которая стояла рядом с их дощатым домом.

Эли когда-то любил маленькую часовню – у нее было такое красивое окно, с красно-синими и зелеными витражами. Оно выходило на восток, так что в него падал утренний свет. Пол был из камня и даже летом обжигал холодом босые ноги Эли, а в центре стоял металлический крест, уходя прямо в фундамент. Эли еще думал, как ужасно крест раскалывает пол, будто его сбросили сюда с высоты.

В первый раз, когда отец увидел тень, он положил одну руку Эли на плечо, а в другую взял кожаный ремень. Мать Эли смотрела им вслед, нервно сжимая полотенце.

– Джон, – окликнула она, всего раз, но отец Эли не оглянулся, не остановился; они пересекли узкую лужайку, и дверь часовни закрылась за ними.

Пастор Кардейл велел Эли пойти к кресту и взяться за перекладину. Сначала Эли отказался, стал рыдать, умолять, извиняться за все, что сделал. Но это не помогло. Отец привязал Эли руки и избил его за неповиновение.

Эли было девять лет.

Позже ночью мать обработала шрамы на спине и сказала ему, что он должен быть сильным. Это Бог испытывает их, и отца Эли тоже. Ее рукава слегка задрались, когда она укрывала прохладными полосками ткани раненые плечи сына, и Эли увидел края старых шрамов. А мать уверяла, что все будет в порядке, что станет лучше.

Ненадолго стало.

Эли делал все возможное, чтобы быть хорошим, достойным. Чтобы избежать гнева отца.

Но затишье не может быть бесконечным. Пастор снова увидел дьявола в своем сыне и повел Эли обратно в часовню. Иногда между избиениями проходило несколько месяцев. Иногда несколько дней. Иногда Эли думал, что он это заслужил. Что ему это даже нужно. Он подходил к кресту, цеплялся пальцами за холодный металл и молился – не Богу, а своему отцу. Молился, чтобы пастор перестал видеть то, что видит, чтобы не вырезал новые перья в изорванных крыльях на спине сына.

Эли научился не кричать, но перед глазами все по-прежнему расплывалось от слез. Цвета в витраже смешивались, и оставался лишь свет. Эли цеплялся за него так же, как за стальной крест.

Он не знал, что именно с ним не так, но хотел исцелиться.

Он хотел, чтобы его спасли.

Стелл постучал пальцами по стойке.

– Я пришел поговорить с одним из ваших объектов, – сказал он. – С Эли Кардейлом.

– Извините, сэр, он на тестировании.

Стелл нахмурился.

– Опять?

Он уже трижды приходил к Эли, и трижды его заворачивали.

Первый раз предлог показался правдоподобным. Во второй – раздражающим. Теперь Стеллу явно лгали. Пока что он не пользовался своим положением, не хотел ни лишней головной боли, ни репутации скандалиста. ЭОН был пока новым проектом, его проектом – настолько новым, что здание даже еще недостроили, – но Стелл так же нес за него ответственность. Он нутром чуял: что-то не так. Беспокойство саднило, как язва.

– Тот же ответ мне дали в прошлый раз.

Женщина – Стелл не знал, кто она, врач, ученый или секретарь, – поджала губы.

– Это исследовательская лаборатория, сэр. Тестирования здесь проходят часто.

– Тогда ничего страшного, если вы прервете текущий сеанс.

Женщина нахмурилась еще сильнее.

– С таким пациентом, как мистер Эвер…

– Кардейл, – поправил Стелл. Он всегда считал это прозвище вызывающим и высокомерным (хотя и отчасти пророческим). – Его настоящее имя Элиот «Эли» Кардейл.

– С таким пациентом, как мистер Кардейл, – исправилась она, – тестирование требует огромной подготовки. Досрочное завершение опыта будет пустой тратой ресурсов.

– А это, – перебил Стелл, – пустая трата моего времени. – Он ущипнул себя за переносицу. – Я буду наблюдать за тестом, пока тот не закончится.

Тень легла на лицо женщины.

– Возможно, вы предпочли бы подождать здесь…

Беспокойство Стелла превратилось в страх.

– Отведите меня к нему. Сейчас же.

Эли сидел на ступеньках крыльца и смотрел на небо.

Это была чудесная ночь, вспышки красных и синих огней окрасили дом, газон, часовню. «Скорая помощь» и фургон коронера припарковались на газоне. Первая приехала зря, другой ждал.

Эли прижимал к груди старую Библию, пока полицейские и медики кружили вокруг него, словно на орбите, близко, но не касаясь друг друга.

– Парень в шоке, – сказал офицер.

Эли так не считал. Он не чувствовал потрясения. Не чувствовал ничего, кроме спокойствия. Может быть, это и был шок. Эли все ждал, когда оно исчезнет, чтобы ровный гул в голове сменился ужасом, печалью. Но ничего не происходило.

– Да кто станет его винить? Месяц назад мать потерял. Теперь вот это.

Потерял. Странное слово. Потеря предполагает что-то временное, то, что можно восстановить. Эли не потерял свою мать. В конце концов, именно он ее нашел. В ванне. Она плавала в белом платье с розовыми пятнами, ладонями вверх, будто в молитве, руки вскрыты от локтя до запястья. Нет, он не потерял ее.

Она ушла от него.

Бросила Эли одного, взаперти с пастором Джоном Кардейлом.

Женщина-медик положила руку на плечо Эли, и он вздрогнул, наполовину от удивления, наполовину от того, что последние рубцы еще не зажили. Она что-то сказала. Он не слушал. Несколько мгновений спустя они выкатили тело. Медик пыталась закрыть его от Эли, однако он и так ничего не увидел, только черный пакет с телом. Смерть была чистой. Ухоженной. Стерильной.

Эли закрыл глаза и вспомнил отца, лежащего у подножия лестницы. Красная лужица расползалась вокруг головы пастора как ореол, только в темном подвале кровь выглядела черной. Его глаза были влажными, рот открывался и закрывался.

Зачем отец туда пошел?

Уже не узнать. Эли открыл глаза и начал рассеянно листать страницы книги.

– Сколько тебе лет? – спросил медик.

Эли сглотнул.

– Двенадцать.

– Ты знаешь своих ближайших родственников?

Он покачал головой. Где-то была тетя. Возможно, двоюродный брат. Но Эли никогда их не видел. Его мир был здесь. Церковь отца. Их паства. Наверное, где-то был список телефонных номеров, какая-то сеть оповещений, чтобы сообщать о праздниках, рождении или смерти.

Женщина отошла от него поговорить с двумя полицейскими. Она говорила приглушенно, но Эли уловил некоторые слова:

– У мальчика ничего не осталось.

Но опять же она ошиблась.

У Эли не было ни матери, ни отца, ни дома, но у него осталась вера.

Не из-за шрамов на спине и не из-за других, более духовных проповедей пастора Кардейла. Нет, Эли уверовал из-за того, что почувствовал, когда столкнул отца с лестницы в подвал. Когда голова пастора ударилась об пол. Когда он наконец перестал двигаться.

В этот момент Эли ощутил покой. Словно кусочек мира встал на место.

Что-то – кто-то – направлял руку Эли. Придал ему смелости положить ладонь на спину отца и толкнуть.

Пастор прокатился по ступеням будто мяч и наконец приземлился бесформенной кучей.

Эли медленно спустился, достал телефон из кармана. Однако он не набрал номер, не нажал кнопку вызова.

Вместо этого Эли сел на нижнюю ступеньку, подальше от крови, взял телефон в руки и стал ждать.

Ждать, пока грудь отца не перестанет подниматься, а лужа крови – растекаться, пока глаза пастора не остекленеют, не превратятся в безжизненные.

Тогда Эли вспомнил одну из проповедей своего отца.

«Те, кто не верит в существование души, никогда не видели, как она отлетает».

Он был прав, подумал Эли, наконец набирая 911.

Действительно имелась разница.

– Не беспокойся, – сказала медик, возвращаясь к крыльцу. – Мы найдем, кто за тобой присмотрит. – Она опустилась перед ним на колени, пытаясь оказаться с ним на равных. – Знаю, это страшно. Но я скажу тебе кое-что, что помогает мне, когда мне плохо. Каждый конец – это начало чего-то нового. – Она выпрямилась. – Ну же, идем.

Эли поднялся на ноги и последовал за ней по ступенькам.

Он все еще ждал, пока чувство спокойствия исчезнет, и все же оно не пропало.

Ни тогда, когда его уводили из дома. Ни тогда, когда усадили в пустую машину «Скорой помощи». Ни тогда, когда отъехали. Эли один только раз оглянулся на дом, часовню, а затем сел лицом вперед.

Каждый конец – это начало чего-то нового.

Стелл вошел в лабораторию как раз в тот момент, когда человек в белом халате вскрывал Кардейлу грудную клетку. Пациент был привязан к стальному столу, и хирург использовал какую-то пилу, а также набор зажимов и металлических штифтов. Эли был не просто жив, он находился в сознании.

Маска закрывала нос и рот ЭО, к аппарату за его головой тянулся шланг, но чем бы он ни питал Эли, похоже, толку не было. Боль проявлялась в каждой напряженной мышце, тело выгибалось, кожа на запястьях и щиколотках побелела там, где в нее впивались путы. Ремень удерживал голову Эли, не давая взглянуть на вскрытие, хотя вряд ли ему нужно было смотреть, он и так понимал, что происходит. Хирург расширил рану, и капли пота побежали по лицу Эли.

Стелл не представлял, что найдет в лаборатории, но такого явно не ждал.

Когда хирург закончил пилить грудину своего пациента и раздвинул расширителем края плоти, Кардейл застонал, маска приглушила низкий звук. Кровь текла из открытой груди на металлический стол, бортики которого были слишком низкими, чтобы сдерживать непрерывный поток. Красные ленты протянулись на пол.

Стеллу стало плохо.

– Замечательно, не так ли?

Директор обернулся и увидел среднего роста мужчину, который стягивал измазанные кровью перчатки. Глубоко посаженные глаза доктора сияли за круглыми очками, зрачки расширились от удовольствия.

– Какого хрена вы тут творите? – спросил Стелл.

– Изучаю, – ответил доктор.

– Это же пытка!

– Это научный подход.

– Он в сознании.

– Это необходимо, – терпеливо пояснил врач. – Регенеративные способности мистера Кардейла сводят на нет любую анестезию.

– Тогда зачем маска?

– А, это одна из моих гениальных находок. Видите ли, совсем его отключить мы не можем, а вот приглушить ощущения – вполне. Маска – часть системы ограничения кислорода. Она снижает подачу пригодного для дыхания воздуха до двадцати пяти процентов. Все силы пациента уходят на восстановление страдающих без кислорода клеток, а мы получаем немного больше времени для работы с остальным телом.

Стелл уставился на грудь Эли, та судорожно поднималась и опускалась. Со своего места Стелл почти мог видеть его сердце.

– Мы никогда не сталкивались с таким ЭО, как мистер Кардейл, – продолжил доктор. – Его способность – если мы найдем способ ее использовать – может произвести революцию в медицине.

– Их способности невозможно использовать, – отрезал Стелл. – Их нельзя передать кому-то.

– И все же, – настаивал доктор. – Если бы мы могли понять…

– Хватит, – прервал Стелл, потрясенный видом изувеченного тела Эли. – Велите им прекратить.

Доктор нахмурился.

– Если они уберут расширитель, пациент исцелится, и нам придется начинать все сначала. Я вынужден настаивать…

– Как вас зовут?

– Хэверти.

– Что ж, доктор Хэверти. Я директор, моя фамилия Стелл. И я официально прекращаю ваш эксперимент. Остановите их или вылетите с работы.

Больная улыбка исчезла с лица Хэверти. Он взял микрофон со стены смотровой и включил его.

– Прервать сеанс, – приказал он хирургам в комнате.

Мужчины и женщины замялись.

– Я сказал – заканчивайте, – кратко повторил Хэверти.

Хирурги принялись методично удалять инструменты из открытой грудной клетки Эли. Как только все сняли, напряжение в теле ЭО пошло на спад. Спина опустилась на металлический стол, кулаки разжались, к конечностям вернулся цвет. Ребра с треском встали на место. Кожа разгладилась и сошлась. Черты лица смягчились. А дыхание, все еще затрудненное (они оставили маску), выровнялось.

Единственным признаком недавнего кошмара было огромное количество крови на столе и полу.

– Довольны? – проворчал доктор Хэверти.

– Совершенно нет, – рявкнул Стелл, выбегая из комнаты наблюдения. – А вы, доктор Хэверти, уволены.

– Прижми лоб к стене и просунь руки в шлюз.

Эли попытался сделать, как велено. Он ничего не видел – солдаты надели капюшон ему на голову и вытащили из бетонной камеры. Еще до их появления Эли понял: что-то не так – вернее, так, но, безусловно, иначе. Хэверти был человеком привычки, и хотя Эли не умел точно определять время, их последняя сессия определенно закончилась слишком внезапно.

Он нащупал щель в стеклопластиковой стене, узкую прорезь, и положил запястья на край. Рука продернула его кисти глубже в проем, но через несколько мгновений наручники сняли.

– Три шага назад.

Эли отступил, ожидая наткнуться на другую стену, но ее не было.

– Сними капюшон.

Эли послушался, и его ослепил резкий свет. В отличие от безжизненного освещения операционной свет здесь был четким и чистым, без бликов. Эли стоял лицом к стене из стеклопластика, усеянной круглыми отверстиями для вентиляции, там же была и узкая щель, куда он клал руки. По ту сторону стояли три солдата в защите с ног до головы, их лица скрывали шлемы. Двое сжимали дубинки – шокеры, судя по слабому гулу и слабому голубоватому свечению. Третий вертел наручники.

– Что я здесь делаю? – спросил Эли, но солдаты не ответили. Они просто повернулись и ушли, эхо шагов стихло. Где-то открылась и закрылась дверь, а потом мир за стеклопластиком исчез, стена за несколько секунд стала глухой.

Эли огляделся.

Помещение было немногим больше крупного куба, но после нескольких месяцев пыток и сна в каморке размером с гробницу, Эли радовался возможности двигаться. Он обошел комнату по периметру, посчитал шаги, запомнил особенности (скорее, их отсутствие).

Четыре видеокамеры под потолком. Ни окон, ни явной двери (он слышал, как пластиковая перегородка ушла в пол и снова поднялась за спиной), только койка, стол с одним стулом, в углу туалет, раковина и душ. Одежда исключительно из серого хлопка лежала на подвесной полке.

Призрак Виктора провел рукой по аккуратной стопке.

– Итак, ангел сменил Ад на Чистилище.

Эли не знал, что это за место – только знал, что его не пристегивают, не режут. Уже лучше. Он снял с себя одежду и вошел в душ, наслаждаясь свободой включать и выключать воду, смыть запахи спирта, крови и антисептика. Эли казалось, что вода у ног станет мутной от грязи после года пыток. Но Хэверти всегда был дотошным. Эли омывали каждое утро и каждый вечер, поэтому после опытов остались лишь незримые шрамы.

Эли опустился на койку, прижался спиной к стене и стал ждать.

Сеть оповещений сработала.

Той ночью Эли прибыл в дом Руссо с набитым одеждой рюкзаком и пониманием, что это лишь временная остановка. Место, где можно переждать, пока власти разыскивают родственника, который согласится забрать сироту.

Миссис Руссо встретила его у двери в халате. Было уже поздно, и дети – пятеро, в возрасте от шести до пятнадцати лет – уже спали. Она взяла рюкзак Эли и повела его внутрь. Дом был теплым и обжитым, поверхности потертыми, предметы изношенными.

– Бедняжка, – вздохнула миссис Руссо, ведя Эли на кухню. Она махнула ему, чтобы он садился за стол, а сама продолжила бормотать под нос. Ее голос сильно отличался от отчаянного шепота его родной матери. Мой ангел, мой ангел, ты должен быть хорошим, ты должен быть светлым.

Эли опустился на шаткий кухонный стул и уставился на свои руки, все еще ожидая, когда шок пройдет или накроет, или как там оно должно быть. Миссис Руссо поставила перед ним дымящуюся кружку, и он обхватил ее пальцами. Было горячо, больно, но Эли не отстранился. Боль казалась знакомой, почти желанной.

«Что теперь?» – подумал Эли.

Каждый конец – это начало чего-то нового.

Миссис Руссо села напротив и накрыла его руки своими. Эли вздрогнул от прикосновения, попытался отодвинуться, но ее хватка была крепкой.

– Тебе наверняка больно, – сказала она, и… его руки горели от кружки, но Эли знал: она имела в виду более глубокую, более сильную боль, а вот как раз ее он и не ощущал. Во всяком случае, Эли чувствовал себя лучше, чем за все прошлые годы.

– Бог никогда не дает нам больше испытаний, чем мы можем вынести, – продолжала она.

Эли уставился на маленький золотой крестик у нее на шее.

– Но мы должны найти смысл в страдании.

Смысл в страдании.

– Идем, – сказала миссис Руссо, похлопывая его по руке. – Я постелю тебе на диване.

Эли никогда не высыпался нормально.

Обычно полночи он слушал, как отец бродит за дверью, точно волк в лесу за домом. Хищник, кружащий слишком близко. У Руссо было тихо, спокойно, а Эли лежал без сна, гадая, как восемь тел под одной крышей могут занимать меньше места, чем два.

Тишина долго не продлилась.

Вероятно, Эли все же задремал, потому что проснулся от хриплого смеха и утреннего света и наткнулся на пару огромных зеленых глаз, что наблюдали за ним с края дивана. Там сидела самая маленькая дочь Руссо и смотрела на чужака со смесью интереса и подозрительности.

Четыре шумных ребенка внезапно ворвались в комнату, устроив настоящий бедлам. Была суббота, и дети уже сходили с ума. Эли большую часть времени пытался держаться подальше, но в таком переполненном доме это было непросто.

– Странный тип, – сказал один из мальчиков, отталкивая его к лестнице.

– Он у нас надолго? – спросил другой.

– Будь добрым христианином, – предупредил сына мистер Руссо.

– У меня от него мурашки по коже, – сказал старший сын.

– Что с тобой не так? – требовательно спросила самая юная девчушка.

– Ничего, – ответил Эли, хотя сомневался, правда ли это.

– Тогда веди себя нормально, – приказала она, словно это и впрямь было так просто.

– А нормально – это как? – спросил он, но девчушка раздраженно фыркнула и ушла.

Эли ждал, когда кто-нибудь заберет его, хотя не знал, куда может поехать, но день прошел, наступила темнота, а он все еще сидел у Руссо. В одиночестве удалось провести только первую ночь. Его поселили в комнату к мальчикам, на раскладушку в углу. Эли лежал там, со смесью раздражения и зависти слушая, как спят остальные. Натянутые нервы не давали отдохнуть среди множества звуков.

В конце концов он встал и спустился на первый этаж, надеясь урвать несколько драгоценных часов тишины на диване.

Мистер и миссис Руссо были на кухне.

– Что-то с этим ребенком не так.

Эли замер в холле, затаив дыхание.

– Он слишком тихий.

Миссис Руссо вздохнула.

– Он много пережил, Алан. Он оправится.

Эли вернулся в комнату мальчиков и снова забрался в постель. Там, в темноте, он прокручивал услышанное.

Тихоня. Странный. Мурашки.

Он оправится.

Веди себя нормально.

Эли не знал, что такое нормально, понятия не имел. Но он всю жизнь отслеживал настроение отца и читал молчание матери, улавливал, как воздух в доме меняется, точно небо перед бурей. Теперь он наблюдал за поведением сыновей Руссо, отмечая тонкую грань между шутками и агрессией.

Эли изучал уверенность, с которой старший – мальчик шестнадцати лет – двигался среди своих младших братьев и сестер. Изучал бесхитростную невинность, которую изображала самая младшая, чтобы получить желаемое. Следил, как лица отражают эмоции: раздражение, отвращение и гнев. Больше всего Эли интересовала радость. То, как загораются глаза, различные оттенки смеха, десяток вариантов улыбки, сияющей или мягкой, в зависимости от природы удовольствия.

Эли никогда не знал, что существует так много видов счастья, не говоря уже о многих способах его выразить.

Но его обучение прервали. Всего через две недели пребывания у Руссо Эли снова выдернули и сдали на хранение уже другой семье в другом доме.

Веди себя нормально, сказала девчушка Руссо.

И Эли попытался снова. Начал с нуля. Имитация получилась неидеальная, но прогресс все равно был. Дети в новом доме все равно его обзывали, но характеристики изменились.

Уже не тихоня, робкий или странный, а непонятный, любопытный, настойчивый.

Вскоре появилась другая семья и еще один шанс.

Следующая возможность узнать, изменить, скорректировать аспекты поведения.

Эли проверял свое лицедейство на семьях, словно актер на публике, и по их реакции – немедленной, постоянной – корректировал роль.

Постепенно на смену непонятному, любопытному, настойчивому пришли очаровательный, сосредоточенный, умный.

И снова перемена.

Новая машина увезла Эли прочь, но в этот раз не сбросила его на попечение очередного прихожанина.

Нет, теперь Эли попал к родне.

Патрик Кардейл не верил в Бога.

Он был племянником Джона, сыном той покойной тети, с которой Эли никогда не виделся. Патрик работал профессором в местном колледже, его женой была художница по имени Лиза. Они не имели детей. Эли некому было подражать. Ни завесы нормальности, ни шума, за которым можно укрыться.

Эли сел на диван напротив них. Итак, зрители. Сольное выступление.

– Сколько тебе лет? – спросил Патрик. – Двенадцать?

– Почти тринадцать, – ответил Эли. Прошло больше полугода со смерти пастора Кардейла.

– Прости, что мы столько мешкали, – сказал Патрик, зажав руки между коленями.

Лиза положила ладонь ему на плечо.

– Честно говоря, это было непростое решение.

Патрик поерзал.

– Я знал, что тебя воспитывали определенным образом. И понимал, что не смогу дать тебе того же. Мы с Джоном давно не общались.

– Я тоже, – сказал Эли.

Он догадался, что им неловко, и улыбнулся. Не слишком широко, просто дать Патрику понять, мол, все в порядке.

– Идем, – сказала Лиза, вставая. – Я покажу тебе твою комнату.

Эли последовал за ней.

– Мы можем найти тебе церковь, – добавила она, ведя его по коридору. – Если это для тебя важно.

Но ему не нужна была церковь. Не потому, что он разочаровался в Боге, просто именно там Эли никогда Его не чувствовал. Нет, Бог стоял с Эли наверху лестницы в подвале. Дал ему каждую из этих семей, чтобы учиться. Привел его сюда, в этот дом, к этой паре.

Комната была удобной и чистой. Двуспальная кровать, шкаф, письменный стол. На стене над столом висела пара фотографий в рамке, анатомические рисунки, на одном рука, на другом человеческое сердце. Эли замер перед ними, изучая линии, пораженный их сложностью, изяществом.

– Сними, если не нравятся, – предложила Лиза. – Обживайся. Повесь постеры, или что там еще делают подростки.

Эли посмотрел на нее.

– Сколько мне можно у вас пожить?

Лиза распахнула глаза от удивления. Ее лицо было открытой книгой – так обычно говорили люди. Эли никогда не понимал этого выражения, пока не посмотрел на Лизу.

– Сколько хочешь, – ответила она. – Это теперь твой дом.

Эли не знал, что сказать. Он жил отрезками в несколько дней, недель, это трудно было назвать настоящей жизнью. Теперь его будущее простиралось впереди на месяцы, годы.

Эли улыбнулся, и на этот раз почти искренне.

Стелл опустился на свой стул и принялся ждать звонка.

В его офисе, как и в остальной части ЭОН, царили чистые линии, скупая обстановка и минимализм. Три тонких экрана полукругом нависали над столом, а огромная сетка на стене транслировала видеопотоки из каждого коридора, входа в здание, камеры заключения.

Изолированные камеры, где содержались ЭОН, были современными кубами из стеклопластика, каждый из которых стоял в середине отдельного бетонного ангара. Большинство экранов на стене все еще были темными, их точки наблюдения располагались в недостроенных крыльях или выходили на пустые клетки, но на центральном экране можно было увидеть Эли. Он расхаживал по своему изолятору, как лев по клетке.

Если подумать, ничего этого не было бы без Элиота Кардейла.

Эли Эвера.

Стелл взял черную визитку и рассеянно покрутил ее между пальцами. Слово «ЭОН» блеснуло на свету.

ЭОН был идеей Стелла, да, но поначалу представлял собой расплывчатое предложение, которое родилось из истории с Вейлом и Кардейлом, – тем, что удалось пресечь, и тем, что предотвратить не вышло. Десять лет назад Стелл посадил Виктора в тюрьму и позволил Эли бродить на свободе, и из-за этого факта, из-за этого выбора, из-за того, что Стелл не сумел выйти за рамки очевидного, распознать обман – умерло тридцать девять человек. Это мучило его. Изводило.

Должен был найтись способ выявлять ЭО, сдерживать их. Может быть, даже использовать. ЭО были опасны, причем некоторые смертельно опасны, но вдруг среди потерянных и невменяемых есть те, кого можно исправить, дать им цель в жизни? Что, если смерть не меняла природу человека, а только усиливала ее?

По такой логике раненый солдат мог все еще хотеть служить.

В этом заключалась суть идеи Стелла. Мир, где способные ЭO помогали бы предотвращать преступления, а не совершали их. А остальных, кого уже не исправить, можно было запереть, не давая им совершить новые злодеяния.

Короткий сигнал сообщил о входящем звонке.

Экраны над столом загорелись.

Стелл провел пальцами по воздуху, принимая звонок, и через несколько секунд перед ним появился конференц-зал с пятью строгими фигурами, сидящими вокруг длинного деревянного стола.

Совет директоров.

Трое мужчин и две женщины, все в темных костюмах – стандартная форма правительственных учреждений и частных лиц. Они выглядели как смутные копии друг друга. Те же темные волосы, те же глаза с прищуром, те же невыразительные лица.

– Директор, – начал человек в темно-сером, – вы не хотите объяснить, почему забрали из лаборатории ценного испытуемого и уволили одного из наших самых выдающихся – не говоря уже о его полезности – ученых?

– Он препарировал ЭО.

Последовавшая тишина не была тяжелой; напротив. Члены совета уставились на директора, будто он не ответил на вопрос. Будто они не видели проблемы.

– Насколько я помню, – сказал Стелл, сплетая пальцы, – я директор данного заведения. Я вышел за пределы полномочий?

– Конечно нет, директор, – ответила женщина в темно-синем. – Вы хорошо понимаете потребности и проблемы на месте. Тем не менее…

– Может, ЭОН ваше детище, но оплачиваем его мы, – перебил человек в черном.

– А значит, – подхватил человек в темно-сером, – мы должны знать, что наши деньги расходуются правильно. В интересах национальной безопасности.

Это последнее предложение прозвучало как запоздалая мысль. Как будто пять волков в темных костюмах не кружили в поисках наживы.

– Возможно, методы Хэверти и вызывали вопросы, – сказала женщина в темно-синем, – но его исследование было многообещающим. Что касается вашего ЭO, то он, благодаря своим способностям, был идеальным объектом для этого исследования. Теперь вы лишили нас и ученого, и подопытного.

– Давайте обсудим ЭО, – перебил новый голос, женщина в черном. – Элиот Кардейл, псевдоним Эли Эвер. Что вы с ним сделали?

– Перевел в изолятор.

– Для чего?

– Чтобы его изолировать, – ответил Стелл. – Эли Кардейл убил почти сорок человек.

Мужчина в сером подался вперед.

– Но ведь почти все они были ЭО?

– Разве это оправдание?

Собеседник только отмахнулся.

– Я имею в виду, у вашего заключенного уже есть проверенный навык.

– Убийство ЭО.

– Умение их отследить.

– Разве не в этом суть вашей организации? – спросила женщина в темно-синем. – Находить и изолировать ЭО, пока они не причинили вред?

– Так и есть, – выдавил Стелл, на скулах у него заходили желваки.

– Тогда, – подытожил человек в черном, – советую вам его использовать.

Свет погас, снова включился, а Эли все еще оставался один.

Минула ночь, и никто не пришел, чтобы забрать его. Никто не вытащил его из камеры. Эли задавался вопросом, так ли ощущал себя Виктор в тюрьме после ареста. Бесконечное ожидание. Полное одиночество.

Эли наклонился вперед, уперев локти в колени. Сплел пальцы, но вместо того, чтобы молиться, посмотрел поверх костяшек на самую дальнюю стену и прислушался, улавливая любую подсказку. Но ответом была лишь вязкая тишина замкнутого пространства.

– Просто будешь сидеть и ждать? Какой смирный.

Эли поднялся и пошел к стеклопластиковой перегородке, постучал пальцами по поверхности, затем прижал к ней ладони, проверяя материал.

– Поверь, – раздался знакомый голос, – стена прочнее, чем кажется.

Стена стала прозрачной, словно с окна упала занавеска, по другую сторону стекла стоял Джозеф Стелл. В последний раз Эли видел полицейского на стройке «Фалкон-прайс» – тот застыл над трупом Виктора, когда отряд спецназа тащил Эли прочь.

– Детектив, – поздоровался он.

– На самом деле теперь директор.

– Поздравляю, – холодно сказал Эли. – Директор чего?

Стелл развел руки.

– Этого заведения. Твоего нового дома. Отдела по наблюдению и нейтрализации ЭО. – Он подошел к стеклу. – Признай, это настоящий прогресс по сравнению с твоими недавними условиями.

– И, как директор, полагаю, ты несешь ответственность и за них тоже?

Лицо Стелла помрачнело.

– Меня не поставили в известность о методах лаборатории. Иначе я никогда бы такого не разрешил. Как только я все выяснил, тебя забрали, а эти исследования свернули. Если станет легче, знай, Хэверти тоже выгнали.

– Легче… – эхом повторил Эли, растопырив пальцы на стеклопластике.

– Предупреждаю, если попытаешься ударить любую из этих стен, сработает тревога, и на поверхность подадут ток. Попробуешь еще раз… ну, мы оба знаем, что тебя это не убьет, но будет больно.

Эли уронил руку.

– Как продумано.

– Я однажды недооценил тебя, Кардейл. И не собираюсь делать это снова.

– Я никогда не представлял для вас опасность, директор Стелл. Разве не лучше пустить энергию и ресурсы организации на поимку ЭО, представляющих угрозу для общественности?

Рот Стелла дернулся в мрачной улыбке.

– Ты убил тридцать девять человек. Это мы знаем. Ты серийный убийца.

На самом деле примерно пятьдесят, но Эли промолчал. Вместо этого он повернулся, осматривая свою камеру.

– А что я сделал, чтобы заслужить такое жилье?

Стелл достал простую папку и просунул через передаточный шлюз в стеклопластике. Эли взял ее, пролистал страницы. Это было досье, очень похожее на то, которое полиция Мерита разработала под руководством Эли.

– У тебя есть уникальный и проверенный набор навыков, – сказал Стелл. – Ты здесь, чтобы помочь в отслеживании и захвате других…

Эли рассмеялся, коротко и безрадостно.

– Если ты хочешь, чтобы я помог тебе охотиться на ЭО, – усмехнулся он, бросая папку на стол, – не следовало сажать меня в камеру.

– В отличие от тебя, мы прибегаем к казни лишь в крайнем случае.

– Полумеры.

– Гуманность.

– Ханжество во всей красе. – Эли покачал головой. – То, что ты делаешь, то, что делает ЭОН, всего лишь бледное подобие моей собственной работы. Так почему я один в камере? – Эли подошел как можно ближе к прозрачной стене. – Не соглашайся с моими методами, Стелл. Сомневайтесь в мотивах. Но ты дурак, если думаешь, будто поступаешь иначе. Единственная разница между нами в том, что вы наивно настаиваете на сохранении того, что, как мне известно, должно быть уничтожено. Вы хотите сделать вид, будто захват ЭО – это милость. Для чего? Чтобы спать спокойно без крови на руках? Или чтобы собрать коллекцию подопытных и поиграть в Бога? Я однажды играл в Бога, Стелл, и это плохо кончилось. – Эли покачался на пятках. – Я потратил десять лет, пытаясь искупить это, исправить ущерб, который я нанес. Да, я убил очень много ЭО, но не из-за жестокости, насилия или злости. Я сделал это, чтобы защитить людей – живых, невинных людей – от монстров, которых нашел во тьме.

– Ты так уверен, что они все монстры? – с вызовом бросил Стелл.

– Да, – веско ответил Эли. Было время, когда он считал себя исключением из этого правила. Теперь же знал правду. – ЭО могут выглядеть как люди, Стелл, но они думают и ведут себя иначе.

Виктор перечислил бы кучу симптомов: пониженное чувство ответственности, отсутствие угрызений совести, зацикленность на себе, обострение сути их характера, но Эли просто сказал:

– У них нет души. – Он покачал головой. – Хочешь сохранить ЭO? Спаси их от себя. Верни их обратно в землю. Если у тебя план другой, я не собираюсь помогать.

В ответ Стелл просунул в шлюз еще одну папку, черную.

Эли бросил взгляд на документы.

– Ты меня не слышишь?

– Это не очередное досье, – сказал Стелл. – Это другой вариант.

Эли заметил свое имя, напечатанное на лицевой стороне папки. Он не стал брать ее, ему было не нужно, он и так знал, что внутри. Что это значит.

– Подумай денек, – сказал Стелл. – Я вернусь завтра за ответом.

Он отступил, и стена снова стала белой, камера опять превратилась в могилу. Эли стиснул зубы. А потом достал черную папку из приемника и пошел к столу, где уже лежала тонкая бежевая.

Эли опустился на стул и открыл папку. Сверху лежал рентгеновский снимок, черно-белый, казалось бы, безобидный. Эли пролистнул его и увидел МРТ, тело подсвечивалось красным, синим и зеленым. А потом снова перевернул страницу, и горло сжалось при виде первой фотографии. Грудная клетка мужчины – Эли, – раскрытая металлическими зажимами, обнажающая ребра, легкие, сердце.

Каждый студент-медик делал вскрытия. Эли провел десяток еще за первый год обучения, снимал и разрезал кожу маленьких животных, чтобы исследовать органы. Фотографии в черной папке напомнили ему об этом. Вот только Эли был жив.

Сама боль прошла, но воспоминания о ней запечатлелись в нервах, эхом отразились в костях.

Эли хотел смести документы со стола, разорвать их, но знал, что за ним следят – он заметил видеокамеры на потолке, вообразил, как Стелл сейчас стоит в какой-то комнате управления и самодовольно за ним наблюдает. Поэтому Эли остался за столом и перебирал каждую страницу ужасной папки, изучал каждую фотографию, каждую диаграмму, каждую нацарапанную заметку, каждый аспект пыток, изложенный в сухих деталях, запоминая черную папку, чтобы никогда больше не пришлось смотреть на нее снова.

У тебя нет благословения, божественности или священного бремени. Ты – научный эксперимент.

Возможно, Виктор был прав.

Возможно, Эли так же сломлен, так же проклят, как и любой другой ЭО. Это правда, он не чувствовал божественного присутствия в ту ночь, когда убил Виктора. Не чувствовал ничего похожего на покой.

Но это не освобождало его от его задачи.

У него все еще имелась цель. Обязательство. Спасти других, даже если он не мог спасти себя.

Эли провел пальцами по обложке книги.

Она была массивной и тяжелой, а каждая страница в деталях описывала чудеса и тайны человеческого тела.

– Я собирался купить тебе билеты на игру, – начал Патрик, – но Лиза настояла…

– Она идеальна, – сказал Эли.

– Видишь? – подхватила Лиза, толкая Патрика плечом. – Он хочет быть доктором. Лучше начать молодым.

– От богослужения к медицине, – улыбнулся Патрик. – Джон, должно быть, в гробу переворачивается.

Эли рассмеялся легким смехом, доведенным до совершенства. На самом деле он не разделял две профессии. Эли увидел Бога в тот день, когда сюда приехал, в тех рисунках на стене, и теперь снова увидел Его на страницах этой книги, в идеальном строении костей, тонкостях нервной системы, мозга – в той искре, которая, как вера, превращала тело в человека.

Патрик покачал головой.

– Какой пятнадцатилетний мальчик предпочел бы книгу?

– Вы бы предпочли, чтобы я попросил машину? – спросил Эли, сверкнув кривой улыбкой.

Патрик похлопал его по плечу. На этот раз Эли не вздрогнул.

Он снова уткнулся в учебник по анатомии. Возможно, его интерес был не совсем нормальным, но Эли мог позволить себе небольшое отступление от роли.

В пятнадцать лет созданная им личность была почти идеальной. На следующий день после прибытия Патрик и Лиза записали его в школу, и Эли на своей шкуре понял, что шестимесячный ускоренный курс обучения норме – бледная тень того, что нужно для выживания. Но это была большая школа, а Эли быстро схватывал, и вскоре определения очаровательный, сосредоточенный, умный не только закрепились, к ним добавились красивый, дружелюбный, спортивный. Он занимался бегом. Получал высшие баллы. У него была победная улыбка и легкий смех, и никто не знал ни о шрамах на спине, ни о тенях в его прошлом. Никто не знал, что все это было спектаклем, игрой.

Смех Лизы звенел по дому, как колокольчик.

Эли уловил его сквозь классическую музыку в наушниках, пока делал домашнюю работу по химии. Несколько мгновений спустя Патрик постучал в дверь, и Эли нажал на паузу.

– Уходите?

– Да, – ответил Патрик. – Представление начинается в семь, так что мы не задержимся. Не перетрудись.

– Сказал профессор студенту.

– Эй, исследования гласят, что разнообразие полезно для закрепления.

– Идем! – позвала Лиза.

– Я оставил деньги на стойке, – сказал Патрик. – Хоть пиццу закажи. Стяни пиво из холодильника.

– Хорошо, – рассеянно ответил Эли, уже нажимая воспроизведение.

Патрик сказал что-то еще, но Эли не разобрал слов. В девять он закончил домашнее задание и съел остатки ужина на кухне. В десять пошел на пробежку. В одиннадцать лег спать.

А через пятнадцать минут зазвонил его мобильный телефон, незнакомый номер, незнакомый голос.

– Элиот Кардейл? – спросил мужчина.

В груди Эли образовалась пустота. Не то, что он чувствовал, когда толкал отца вниз по лестнице. Нет, это было холоднее, тяжелее. Такое он ощутил, когда нашел мать в ванне. Когда, истощенный, упал на каменный пол часовни.

– Боюсь, – продолжил мужчина, – произошел несчастный случай.

Эли гадал, а вот сейчас у него шок? Он сидел на хлипком пластиковом стуле, рядом социальный работник, напротив врач, позади как тень маячил коп. Полицейские пришли в дом. Отвезли его в больницу, хотя смотреть там было не на что и делать нечего. Мгновенная смерть. При столкновении по словам доктора.

– Соболезную, сынок, – сказал полицейский.

Бог никогда не дает нам больше испытаний, чем мы можем вынести.

Эли сплел пальцы, склонил голову.

Но мы должны найти смысл в страданиях.

– Водитель не выжил, – продолжил коп. – Заключение еще не пришло, но мы думаем, он был пьян.

– Как они умерли?

Эли запоздало понял, что задал не тот вопрос. Тень легла на лицо доктора.

– Простите, – быстро поправился Эли. – Я не… просто… я собираюсь стать хирургом. Хочу спасать жизни. Я просто… мне нужно понять. – Он сжал кулаки. – Если вы не скажете, я буду лежать без сна и гадать. Мне нужно знать.

Доктор вздохнул.

– У Патрика переломы шейных позвонков С2 и С3, – сказал он, показывая на собственной шее. – Лиза получила тяжелое сотрясение мозга, которое привело к внутричерепному кровоизлиянию. В обоих случаях смерть наступила почти мгновенно.

Эли был рад, что они не мучились.

– Хорошо, – сказал он. – Спасибо.

– Они не назначили опекуна, – вмешался социальный работник. – Может быть, есть кто-то, у кого ты можешь остаться? Пока мы не разберемся?

– Да, – соврал Эли, вынимая телефон. – Я позвоню другу.

Он встал и прошел дальше по коридору, но не стал набирать номер. На этот раз никаких оповещений. И нет смысла притворяться. Эли всем нравился, его любили, но предпочитал держать дистанцию. Подпусти человека слишком близко, и он увидит дефекты в тщательно выстроенном образе, едва уловимое, но постоянное притворство. Лучше быть дружелюбным, но не дружить.

Эли вернулся к социальному работнику и полицейскому. Доктор уже ушел.

– Мне нужно взять кое-что из дома, – сказал Эли. – Вы меня не подбросите?

Он вошел в дом, послушал шум мотора отъезжающей патрульной машины и закрыл дверь. Простоял несколько долгих секунд в темном коридоре.

А затем повернулся и ударил кулаком в стену.

Боль вспыхнула и растеклась вверх по руке, он снова и снова молотил стену, пока костяшки не раскололись и кровь не потекла с запястья. Наконец Эли опять смог дышать.

Ноги подкосились, и он опустился на пол.

Эли снова остался один.

Бог никогда не дает нам больше испытаний, чем мы можем вынести.

Эли сказал себе, что у Всевышнего есть на него какой-то план, даже если сейчас этого не видно. В страданиях имелся смысл. Он уставился на свою окровавленную руку.

Как глупо, подумал Эли.

Будет трудно прятаться от неизбежных социальных работников, от школы, от сотен глаз, подмечающих каждую оплошность, каждую трещину в его образе.

Эли встал и пошел в ванную, ополоснул разбитые костяшки и спокойно перевязал руку. Он поймал в зеркале свой взгляд и принял нужное выражение лица.

А затем пошел в свою комнату и начал собирать вещи.

– Мы на месте.

Эли стоял в дверях, сжимая коробку с книгами. Комната была простой, только окно, узкая кровать и письменный стол.

– Немного пустовато, знаю, – сказала домовладелица, которая настояла, чтобы он звал ее Мэгги. – Но окна со стеклопакетами и душ в коридоре горячий. – Она смерила его взглядом. – Такой юный и уже живешь самостоятельно?

– Я освобожден от опеки, – объяснил Эли.

Это был самый простой путь. Ему почти шестнадцать. Мало кто хотел брать подростка, а Эли не желал становиться подопечным государства. Родители мертвы. Патрик и Лиза тоже. Первые оставили ему только шрамы, а вторые деньги – немного, но достаточно, чтобы Эли мог заплатить за квартиру и окончить среднюю школу. Поступить в хороший колледж.

– Спасибо, Мэгги, – сказал он, переступая порог.

– Хорошо, Элиот. Дай знать, если что-нибудь понадобится.

Деревянный пол заскрипел под ее ногами, а затем и под ногами Эли, который отнес коробку на стол и сложил учебники в аккуратную стопку.

– Нам очень жаль, Элиот, – сказал директор.

– У нас есть психологи, – добавил завуч.

– Дайте нам знать, чем мы можем помочь, – повторили учителя.

– Пожалуйста, – умолял их по очереди Эли, – никому не говорите.

Нормальность – это такая хрупкая вещь, которую легко разрушить даже добрыми намерениями.

Итак, все они хранили его тайну, а он уехал под предлогом, что хочет скорбеть в одиночестве.

Эли достал две последние книги – потрепанную Библию и учебник по анатомии. Отложил первую в сторону, взял вторую и опустился на стул.

«Мы должны, – подумал он, – найти в страдании смысл…»

Эли открыл тяжелый том и листал страницы, пока не отыскал рисунки головы и шеи, узор мозга, тонкий столб позвоночника.

Найти смысл.

Он принялся делать заметки.

Когда на следующий день Стелл вернулся, Эли не поднял на него взгляда.

Он сидел над папкой, которую штудировал большую часть ночи.

– Вижу, ты решил сотрудничать.

Эли собрал бумаги обратно в стопку.

– Мне нужен компьютер.

– Ни в коем случае, – отрезал Стелл.

Эли поднялся со стула и подошел с папкой к стене камеры.

– Я месяцами изучал свои цели. Убеждался в их способностях. Отслеживал их перемещения. – Он разжал пальцы, и папка упала, бумаги веером рассыпались по полу. – Вы хотите, чтобы я делал ту же работу, сидя внутри бетонной коробки, не имея ничего, кроме убогих данных? Этого, – указал он на страницы у своих ног, – недостаточно.

– Это все, что у нас есть.

– Тогда вы плохо ищете, – огрызнулся Эли. Он посмотрел на фотографию на полу. – Табита Дал. Девятнадцать лет. Спортсменка, ученица колледжа, активная, дружелюбная, любительница приключений. Во время похода получает обширный сердечный приступ из-за аллергической реакции. Подруге удалось ее реанимировать. Ее отвозят в больницу. А потом она   исчезает. Две недели назад родители подали заявление о пропаже. – Эли поднял голову. – Куда она пойдет? Как бы она туда добралась? Почему здесь нет ничего о подруге, с которой она была? Что она думала и чувствовала сразу после несчастного случая?

– И как нам получить такую информацию? – спросил Стелл.

Эли вскинул руки.

– Ей девятнадцать. Начните с социальных сетей. Взломайте ее переписку с друзьями. Влезьте в ее жизнь. В ее голову. ЭО становятся не просто в результате события, которое их изменило. Многое зависит от того, кем они были раньше. Обстоятельства, но еще и психика. Я могу помочь вам найти Табиту Дал. С нужной информацией я, вероятно, смогу довольно точно угадать приобретенную способность, но пять листков бумаги мне ничего не скажут.

Последовало долгое молчание. Эли терпеливо ждал, пока Стелл его нарушит.

– Я достану тебе компьютер, – сказал директор. – Но с ограниченным доступом, и система будет дублироваться. Я увижу все, что ты ищешь. И как только выйдешь за рамки дела, то лишишься не просто компьютера. Мы поняли друг друга?

– Я мог бы не просто высказывать версии, – начал Эли, опускаясь на колени, чтобы подобрать бумаги. – Если ты меня выпустишь…

– Послушай, Кардейл, – сказал Стелл. – Проясним один момент. Ты можешь помочь нам из этой камеры или из лаборатории, но за пределы комплекса не выйдешь никогда.

Эли поднялся на ноги, но директор уже ушел.

Эли шел через кампус, подняв воротник от холода.

Хаверфорд был хорошим колледжем – не самым лучшим, но, безусловно, вершиной того, что мог себе позволить Эли, – и располагался достаточно близко от общежития. Местное население по численности могло дать фору большинству городов, а кампус раскинулся так широко, что два месяца спустя Эли все еще попадались новые здания.

Возможно, именно поэтому он не видел часовню раньше.

Или, может быть, до сих пор она пряталась за деревьями, красные и золотые листья скрывали классические линии, простой шпиль, покатую белую крышу.

Эли замедлил шаг. Но не развернулся. Тяга была легкой, но настойчивой, и Эли все же поднялся по лестнице.

Он не ступал в церковь годами, с тех пор как Бог стал чем-то более… личным.

Первым, что увидел Эли, был витраж. Красные, синие и зеленые блики танцевали на полу. И каменный крест перед окном. Ладони начало покалывать. Эли закрыл глаза, пытаясь вернуть воспоминания об отцовском голосе, свисте кожаного ремня.

– Удивительно, не правда ли? – со смешливыми нотками спросил кто-то.

Эли моргнул, повернул голову и увидел девушку. Стройную и красивую, с большими карими глазами и светлыми волосами.

– Я никогда не была набожной, – продолжила девушка, – но часовня красивая. А вы?

– Я не ценитель архитектуры, – ответил Эли с кривой улыбкой, – но всегда был набожным.

Она надулась и покачала головой.

– Ох, значит, у нас ничего не выйдет. – Притворную грусть снова сменила улыбка. – Извините, я не хотела вас прерывать, вы казались грустным.

– Правда? – Эли, должно быть, дал слабину, раз вылезла правда. Но он мгновенно собрался и обрушил на девушку всю силу своего обаяния. – Вы изучали не здание, а меня?

В глазах девушки заплясали огоньки.

– Я вполне способна восхищаться и тем, и другим. – Она протянула руку. – Я Шарлотта.

Он улыбнулся.

– Эли. – Над головой зазвонили колокола, и он протянул ей руку. – Пообедаем?

Неделей ранее Мэгги появилась в дверях комнаты Эли, прижимая к бедру корзину белья.

– Сегодня пятница, вечер, Элиот.

– И?

– А ты сидишь здесь со своей математикой.

– Биологией, – поправил он.

Мэгги покачала головой.

– Все время учишься, не веселишься, для парня твоего возраста это ненормально.

Вот оно. Нормально. Его главный ориентир.

Эли оторвался от домашней работы.

– Что же я должен делать? – спросил он, подняв бровь, чтобы скрыть серьезность вопроса.

– Ходить на вечеринки! – ответила Мэгги. – Пить дешевое пиво! Совершать глупости! Встречаться с красивыми девушками!

Он откинулся на спинку стула.

– Красивые девушки считаются за глупости, или одно к другому не относится?

Мэгги закатила глаза и ушла, и Эли вернулся к работе, но слова запали в душу. Он ходил на пару вечеринок, наклеивал ленивую улыбку и пил ужасное пиво (что, честно говоря, казалось сущей глупостью).

Но теперь у него была Шарлотта.

Эли узнал, что отношения – это универсальное условное мерило нормальности. Общественная печать одобрения. Встречи с Шарлоттой Шелтон, в частности, больше походили на золотую печать. Она была из старинной богатой семьи, порода читалась безошибочно в каждом жесте Шарлотты, а она этого словно не замечала.

Шарлотта была веселой, красивой и испорченной – она   жила в общежитии, но только потому, что хотела настоящей студенческой жизни. Однако это стремление ограничивалось узкой кроватью и общим коридором.

Шарлотта пришла в гости к Эли лишь раз – сама на этом настояла. Она знала, что он сирота (похоже, это слово вызывало у нее сильный защитный инстинкт), но правда оказалась не столь романтичной. Эли увидел под маской сочувствия жалость.

– Я люблю тебя не за материальные блага, – заявляла Шарлотта. – У меня хватит на нас обоих.

Но и после этого они не разделили жизнь – Шарлотта просто втянула Эли в свою.

И он ей позволил.

Это было легко.

Это было просто.

Она обожала его.

А он наслаждался вниманием.

Шарлотта любила говорить, что они идеальная пара. Эли знал, что это не так, но только он замечал шероховатости, дыры.

– Как я выгляжу? – спросила она, когда на втором курсе они пришли в дом – вернее, особняк – ее родителей на День благодарения.

– Потрясающе, – автоматически ответил Эли и подмигнул. Шарлотта поправила ему галстук. Пригладила его темные волосы, и он позволил ей это, одновременно приподняв ее лицо для поцелуя.

– Не волнуйся, – прошептала она.

Эли и не волновался.

Дверь распахнулась, и он повернулся, почти ожидая увидеть дворецкого, мрачного старика в ливрее, но вместо этого на пороге появилась элегантная, чуть постарше, копия Шарлотты.

– Вы, должно быть, Эли! – воскликнула женщина, а за ее спиной появился худой, строгий мужчина в дорогом костюме.

– Спасибо за приглашение, – поблагодарил Эли, протягивая им пирог.

– Не за что, – тепло ответила миссис Шелтон. – Когда Шарлотта сказала, что у тебя нет планов на праздник, мы настояли.

– Вдобавок, – сказал мистер Шелтон, бросая взгляд на Шарлотту, – давно пора познакомиться с парнем, который так вскружил голову нашей дочери.

Шарлотта с матерью пошли по коридору рука об руку.

– Эли, – сказал мистер Шелтон, положив ладонь ему на плечо, – не хотите посмотреть дом, пока дамы наверстывают упущенное?

Это был не вопрос.

– Конечно, – сказал Эли. Мистер Шелтон провел его через пару дверей в свой кабинет.

– Это самая важная комната, – сообщил хозяин.

Он открыл шкаф и налил себе выпить.

– Я понимаю, почему вы нравитесь Шарлотте, – сказал Шелтон, прислонившись к столу. – Она всегда питала слабость к благотворительности. Особенно, если объект симпатичный.

Эли замер.

– Сэр, если вы думаете, что я с Шарлоттой из-за ее денег или положения…

– Правда не имеет значения, мистер Кардейл, только факты. И они выглядят не очень хорошо. Я вас проверил. Столько трагедий – и такая выдержка. И хотя я восхищен вашими достижениями, на самом деле вы несете грязь в мой дом.

Эли стиснул зубы.

– Мы не можем изменить прошлое, – сказал он. – Только наше будущее.

Отец Шарлотты улыбнулся.

– Хорошо сказано. И это именно то, что я вам предлагаю. Светлое будущее. Только не с моей дочерью. Я видел ваши оценки. Вы умный юноша, Элиот. И амбициозный, по словам Шарлотты. Вы хотите стать врачом. Хаверфорд – неплохой колледж, но не самый лучший. Я знаю, что вы подавали документы в другие учебные заведения. Лучшие. Полагаю, вы не смогли себе их позволить.

Эли удивленно уставился на Шелтона. Его пытались подкупить.

Мистер Шелтон оттолкнулся от стола.

– Я знаю, что вам нравится моя дочь. Черт, возможно, вам даже кажется, вы ее любите…

Вообще-то нет.

Если бы мистер Шелтон лучше знал людей – или если бы Эли не играл так хорошо, – он мог бы увидеть простую истину. Эли не требовалось убеждать. Шарлотта Шелтон всегда была для него инструментом. Способом двигаться по миру по восходящей траектории. То, что предлагал ее отец, если он действительно говорил всерьез, было прекрасным шансом для значимых изменений, большим выигрышем при минимальных потерях.

Но дальше действовать следовало тонко.

– Мистер Шелтон, – начал Эли, изображая сдержанное упрямство. – Ваша дочь и я…

Мужчина поднял руку.

– Прежде чем играть в благородство и настаивать на том, что вас нельзя купить, вспомните: вы оба очень молоды, а любовь переменчива. Ваши чувства с Шарлоттой могут казаться реальными, но долго не продержатся.

Эли выдохнул и опустил глаза, словно от стыда. А потом изобразил смирение.

– Что я должен сделать, сэр?

– Сегодня? Ничего. Насладиться ужином. Но через несколько дней порвите с Шарлоттой. Выберите один из лучших колледжей. Честер или Локленд. Переведитесь. С оплатой проблемой не будет.

– Мальчики! – позвала миссис Шелтон из кухни. – Индейка готова.

Мистер Шелтон похлопал Эли по плечу.

– Идем, – весело сказал он. – Я умираю с голоду.

– Папа, – настороженно начала Шарлотта, когда они вошли в столовую. – Надеюсь, ты не сильно его запугал?

– Немного. – Мистер Шелтон поцеловал дочь в щеку. – Мой долг запугать любого, кого ты приведешь в дом.

Она тепло посмотрела на Эли своими карими глазами.

– Надеюсь, он не был с тобой слишком груб.

Эли тихо рассмеялся и покачал головой.

– Ничего подобного.

Они заняли свои места, полился легкий разговор – так много слов, так мало толку, – тарелки и миски пошли по кругу.

Когда той ночью Эли с Шарлоттой пошли к своему авто, она взяла его под руку.

– Все в порядке?

Эли оглянулся на входную дверь, где стоял мистер Шелтон.

– Да, – сказал он, целуя ее в висок. – Все отлично.

Эли провел пальцами по полке, где хранил старые дела. Его собственная черная папка торчала как пятно на краю ряда, точка, которую двигают по мере увеличения предложения. Девятнадцать ЭО меньше чем за два года. Неплохо, учитывая выставленные для него ограничения.

Эли настоял на том, чтобы сохранить старые папки, сказав Стеллу, мол, предыдущий опыт поможет в будущих делах.

Действительно, у ЭО имелись общие черты, словно одна тень на лицах. Но все было гораздо проще: Эли получал удовольствие от результата. Не такое острое, как сжать горло и ощутить биение пульса под пальцами. Но эхо прежнего спокойствия все еще сопровождало каждый закрытый случай, ощущение того, что справедливость восстановлена.

У коллекции и другая сторона – мрачная правда, скрытая в огромном количестве папок.

– Что мы наделали? – пробормотал Эли про себя.

Но ответил ему Виктор.

– С чего ты взял, что мы что-то сделали?

Эли поднял голову и увидел худого светловолосого призрака, прислонившегося к стене из стеклопластика.

– Количество ЭО, – сказал Эли, кивая на полку, – за последние десять лет взлетело до небес. А вдруг это наша вина? Вдруг мы нарушили что-то в самой ткани мира? Запустили какой-то процесс?

Виктор закатил глаза.

– Мы не боги, Эли.

– Но мы играли в Бога.

– А вдруг это сам Бог играл в Бога? – Виктор оттолкнулся от стены. – Вдруг ЭО были частью Его плана? Вдруг эти люди, те, на убийство которых ты потратил всю жизнь, должны были вернуться именно такими? Вдруг ты пытался уничтожить продукт той высшей силы, которой поклоняешься?

– Ты никогда не думал, что это наша вина?

Виктор наклонил голову.

– Скажи мне, брать на себя ответственность за работу Бога – это богохульство или просто высокомерие?

Эли покачал головой.

– Ты никогда не понимал.

Поблизости раздались шаги.

Стена стала прозрачной.

– С кем ты разговариваешь? – спросил Стелл.

– Сам с собой, – пробормотал Эли, отмахиваясь от призрака Виктора, как от струйки дыма. – Я тут думал об этом подростке с электрокинезом… – Он поднял глаза. Стелл был одет для полевой работы, мощная фигура была затянута в усиленный боевой костюм черного цвета.

– Как прошла охота? – спросил Эли, почти сумев скрыть презрение в голосе. Он провел две недели, исследуя ЭО – Хелен Андреас, сорок один год, со способностью разбирать и восстанавливать конструкции одним прикосновением. Эли дал агентам ЭОН максимум информации, учитывая свои ограничения.

– Плохо, – мрачно ответил Стелл. – Андреас была мертва, когда мы туда приехали.

Эли нахмурился. ЭО, несмотря на склонность к разрушению, редко прибегали к самоубийству. Их чувство самосохранения было слишком сильным.

– Несчастный случай?

– Маловероятно, – сказал Стелл, поднося фотографию к стеклопластику. Андреас лежала на земле, под тело натекла кровь, а на лбу зиял маленький темный круг.

– Интересно, – заметил Эли. – Зацепки есть?

– Нет… – Стелл колебался. Он что-то недоговаривал. Эли ждал. После долгого молчания директор наконец продолжил: – Это не единичный случай. Два месяца назад другого подозреваемого ЭO нашли в таком же виде в подвале клуба. – Стелл просунул обе страницы сквозь шлюз. – Уилл Коннелли. Мы за ним следили, не могли понять точный характер его способностей и оценить уровень приоритета, но подозревали, что он обладал регенерацией. Очевидно, не такой мощной, как у тебя, но что-то в этом роде. Тогда мы решили, что это несчастный случай: сцепился не с теми людьми, кому-то задолжал. Теперь же…

– Единожды случайность, дважды совпадение, – сказал Эли. – Добавьте третий и получите шаблон. – Он поднял взгляд на Стелла. – Оружие?

– Незарегистрированное.

– В любом случае сохраните данные баллистики. Если он – или она – активно охотится на ЭО, то лишь вопрос времени, когда нанесут удар снова. А вообще, – продолжил Эли, – найди мне все убийства, соответствующие этому почерку, за последние… три года.

– Три? Удивительно конкретное число.

Так и есть. Именно столько Эли просидел в ЭОН. Столько был без работы. Если бы во время его поисков действовал другой охотник, Эли бы знал.

А значит, его место занял кто-то новый.

Эли прибыл в Локленд почти за неделю до начала весеннего семестра.

Он не стал выбирать какой угодно колледж – раз уж отец Шарлотты собрался заплатить, Эли решил этим воспользоваться. В Локленде была одна из лучших учебных программ в стране. Эли шагал по тихому кампусу, наслаждаясь видом лужаек. До начала занятий оставалась целая неделя, и безлюдье было удивительно приятным.

Но в общежитии он приуныл. Эли надеялся на отдельную комнату. Вместо этого обнаружил два стола, две кровати и окно между ними. Первая кровать была пуста. На другой растянулся стройный парень, заложив одну руку за голову, а свободной держа книгу.

При звуке шагов Эли книга опустилась, показалось худощавое лицо, хищные голубые глаза и длинные светлые волосы.

– Ты, должно быть, Элиот.

– Эли, – поправил он, положив рюкзак на пол.

Парень скинул ноги с кровати и встал. Он был чуть выше Эли, худой и угловатый.

– Виктор, – представился он, сунув руки в карманы. – Вейл.

Эли улыбнулся.

– С таким именем ты должен быть супергероем.

Виктор указал на себя. Он был одет в черные джинсы и черное поло.

– Можешь представить меня в облегающем костюме? – Голубые глаза оценили одинокий чемодан Эли и его коробку. – А ты путешествуешь налегке.

Эли кивнул на занятую сторону комнаты.

– А ты рано явился.

Виктор пожал плечами.

– Семья лучше всего в малых дозах.

Эли не знал, как на это ответить, поэтому ничего не сказал. Между ними повисла тишина, а потом Виктор покачал белобрысой головой и спросил:

– Есть хочешь?

Виктор поддел вилкой еще один кусочек брокколи.

– Так что ты изучаешь?

Они сидели в большом обеденном зале на территории кампуса.

– Медицину, – ответил Эли.

– Ты тоже? – Виктор наколол ломтик говядины. – А что привело тебя в эту профессию? – Его глаза вспыхнули, и Эли почувствовал себя… открытым. Неприятное ощущение – этот бледный взгляд буравил его насквозь. Не столько любопытным, сколько пронзающим.

Эли уставился в свою тарелку.

– Я, как и большинство, – ответил он. – Наверное, почувствовал, что это призвание. А тебя?

– Показалось, что это очевидный выбор, – сказал Виктор. – Я всегда хорошо разбирался в математике и естественных науках, во всем, что сводится к формулам, причине и следствию, к абсолютным величинам.

Эли накрутил макароны на вилку.

– Но в медицине нет абсолютных величин. Жизнь – это не уравнение. Человек больше, чем сумма органов.

– Разве? – спросил Виктор. Выражение его лица было спокойным, голос – ровным.

Это сводило с ума – Эли так привык обезоруживать людей, выводить их на эмоции, чтобы было за что зацепиться.

Но Виктора эти игры не интересовали.

– Конечно, – настаивал Эли. – Сами органы – мышцы, органы, кости, кровь – составляют тело, но не человека. Без божественной искры, без души, он лишь мясо.

Виктор неодобрительно щелкнул языком.

– Так ты набожный.

– Я верю в Бога, – уверенно сказал Эли.

– Ну, – заявил Виктор, отталкивая свою тарелку. – Живи себе на небесах. А я уж как-нибудь на земле.

Какая-то девушка плюхнулась рядом с Виктором.

– Ну-ка, кто у нас тут? – Она легко взъерошила его светлые волосы, явно не в первый раз. Интересно. Виктор вряд ли любил случайные прикосновения, однако он не отстранился, а лишь скучающе улыбнулся.

– Анджи, – сказал он, – познакомься с Эли.

Она просияла улыбкой, и Эли почувствовал себя как зеркало, повернутое к солнцу, наконец появился источник света, который он мог отражать.

– Мы только что обсуждали место Бога в медицине, – сказал Виктор. – Хочешь высказаться?

– Я пас. – Она стянула кусочек брокколи с его тарелки.

– Воровать еду неприлично.

– Ты никогда не доедаешь. Разве родители не рассказывали, как полезно есть овощи?

– Нет, – мягко ответил Виктор, – они велели мне заглянуть внутрь себя и понять свой потенциал. Про овощи речи не было.

Анджи бросила на Эли заговорщический взгляд.

– Родители Виктора – гуру тренингов.

– Родители Виктора, – поправил Виктор, – шарлатаны.

Анджи рассмеялась, тихо и ласково.

– Ты иногда такой чудак.

– Только иногда? – спросил Виктор. – Надо лучше стараться. – Его голубые глаза остановились на Эли. – Норма – понятие переоцененное.

Эли напрягся, но это напряжение на лице не отразилось. «Норма – понятие переоцененное». Сказал тот, кому не приходится так усердно над этим работать. Кому не нужна норма для выживания.

Виктор кашлянул.

– Анджи – самое яркое светило на нашем инженерном факультете.

Она закатила глаза.

– Виктор слишком горд, чтобы хвастаться, но он лучший в своей группе.

– Но ты еще не в курсе, – заметил Виктор. – Эли собирается составить мне конкуренцию.

Анджи с интересом посмотрела на Эли.

– Правда?

Эли улыбнулся.

– Сделаю все возможное.

– Ты был прав, – сказал Стелл.

Эли поднялся со своей кровати.

– Постарайся не так сильно расстраиваться.

– Мы подняли все убийства с тем же почерком, а затем прогнали их через нашу систему, чтобы посмотреть, есть ли у кого-нибудь из жертв маркеры ЭО. – Стелл сунул лист бумаги в шлюз в стене. – Знакомься, Джастин Гладуэлл.

Эли посмотрел на скудный профиль: мужчина лет тридцати с двухдневной щетиной.

– Застрелен почти год назад. Способности неизвестны. Он даже не попал на наши радары.

– Они тебя опережают, – сказал Эли, раскладывая три профиля на своем столе. Джастин Гладуэлл. Уилл Коннелли. Хелен Андреас. – Поздравляю. Похоже, у вас появился Охотник.

– А у тебя подражатель, – огрызнулся Стелл.

Эли слегка разозлился. Мысль о подражателе ему не понравилась.

– Нет, – возразил он, разглядывая ряд трупов. – Я бы подстроил их смерть под обстоятельства. Чтобы они выглядели… естественно. Этот человек… – он постучал пальцами по столу, – озабочен чем-то другим.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – ответил Эли, – что убийца явно считает казни необходимыми, но вряд ли это его единственная цель.

– Нам нужно найти его как можно скорее, – сказал Стелл.

– Вы желаете, чтобы я охотился на Охотника.

Стелл поднял бровь.

– Это проблема?

– Наоборот, – ответил Эли. – Я ждал вызова. – Он скрестил руки, изучая фото. – Одно скажу почти наверняка.

– Что же?

– Твой Охотник – сам ЭО.

Стелл напрягся.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я не знаю, – уточнил Эли. – Я могу только предположить. Но каковы шансы, что обычный человек успешно убирает трех различных ЭО без малейших признаков сопротивления? – Эли поднес фотографию Гладуэлла к стеклопластику. – Один прямой выстрел в голову во всех трех случаях. Уровень точности, который означает одно из двух: либо стрелок опытный, либо жертвы не сопротивлялись. Брызги крови позволяют предположить, что они были в сознании и в вертикальном положении, когда их застрелили. То есть просто стояли на месте. Много ли вы знаете простых людей, которые способны убедить или заставить человека охотно пойти на смерть?

Эли не ждал ответа. Он покачал головой, в голове крутились мысли. Одна неделя. Два месяца. Девять месяцев.

– Эти убийства далеки друг от друга по времени. Либо ваш Охотник не умеет искать ЭО, либо он не ищет всех ЭО подряд.

– Думаешь, ему нужны конкретные люди?

– Или конкретные способности, – сказал Эли.

– Есть идеи?

Эли сжал пальцы.

Определить способности умершего ЭО было невозможно. Способности носили уникальный характер и определялись не только тем, как погиб человек, но и причиной, ради которой он хотел жить. Эли мог строить догадки, но ненавидел гадать. Это было опасно и неэффективно. Даже обоснованные научно догадки все равно остаются догадками, не заменяя личный опыт. Задокументированные подсказки могут дать многое – но посмотрите на Сидни и Серену Кларк. Одинаковый околосмертный опыт – глубокое погружение в замерзшее озеро – привел к двум совершенно разным способностям. Люди индивидуальны. Их психология специфична. Значит, хитрость в том, чтобы не вдаваться в детали, а искать общие черты. Накопить данных побольше – и тогда из отдельных штрихов сложится целостная картина, проступит закономерность.

– Найди мне все, что сможешь, на этих троих, – сказал он, указывая на фото. – Может, они и мертвы, но это не значит, что у них не осталось секретов.

Эли заметил коробку у ног Стелла.

– Что это?

Стелл подтолкнул ту своей туфлей.

– Это все убийства, которые соответствуют почерку Охотника, но не подходят под профиль ЭО.

Люди. Конечно. Эли не подумал, что Охотник мог убивать не только ЭО. Но лишь потому, что сам так не делал. Какая небрежность.

– Можно посмотреть?

Коробка была слишком большой для передачи через шлюз, поэтому Стеллу пришлось пропихивать бумаги по несколько штук за раз.

– Что думаешь? – спросил Стелл, когда Эли сложил стопку документов на стол.

В его голове плавали точки, увиливали, когда он пытался провести между ними линию, отыскать связь.

– Здесь есть закономерность, – сказал Эли. – Пока я ее не нашел, но найду.

– В одном мгновенье видеть вечность, огромный мир – в зерне песка…

Вдали грохотал гром, клубились сизые облака. Начинался выпускной год, и после распаковки вещей они поднялись на крышу полюбоваться штормом.

– В единой горсти – бесконечность и небо – в чашечке цветка[1], – закончил Эли.

Он поднял ладонь, пока не показалось, что в нее стреляет молния.

– Эли, прошу, – взмолился Виктор, усаживаясь на один из складных стульев, расставленных по террасе, – избавь меня от цитат из Писания.

Эли уронил руку.

– Это не Библия, – раздраженно сказал он. – Это Блейк. Расширяй кругозор. – Он забрал у Виктора бутылку виски. – Пойми. Нет ничего плохого в том, чтобы видеть создателя за творением.

– Есть, если ты собираешься заниматься наукой.

Эли покачал головой. Виктор не понимал – никогда не поймет, – что это не вопрос веры или науки. Они неразрывны.

Эли осторожно глотнул из отнятой у приятеля бутылки и опустился на второй стул; гроза подкралась ближе. Это был их первый вечер в новой общей квартире. Виктор все лето прятался от родителей у дальней родни, а сам пока начал изучать органическую химию. Эли провел лето в Локленде, проходя практику под руководством профессора Лайна. Он покосился на друга: тот подался вперед, положив локти на колени, и не отводил взгляда от далекой молнии.

Первоначально Виктор был для него загадкой. Личность Эли Кардейла, столь тщательно отшлифованная за последнее десятилетие, нашла мало отклика у нового сурового соседа по комнате. Не было необходимости улыбаться, изображать приветливость, легкость. Виктор даже внимания не обращал. Нет, не так – внимание Виктора было постоянным, пристальным, но чем очаровательнее вел себя Эли, тем меньше сосед на это реагировал. На самом деле его даже бесила эта наигранность. Будто Виктор знал, что это только ширма. Усилие. Спектакль. Эли обнаружил, что отбрасывает лишнее, оставляя от своей маски только самое необходимое.

И после этого Виктор смягчился.

Повернулся к Эли, как лицо к зеркалу. Подобное к подобному. Это испугало и взволновало Эли, было страшно показать себя настоящего и увидеть отражение. Не совсем всего себя – они все еще оставались чужаками – но появилось что-то жизненно важное, проблеск драгоценного металла сквозь камень.

Молния сеткой артерий разрезала небо, и через несколько секунд мир содрогнулся. Эли почувствовал эхо грома в костях. Он любил штормы – они заставляли его чувствовать себя маленьким, крупицей в огромном мире, каплей воды в ливне.

Через несколько минут пошел дождь.

Через несколько секунд первые капли превратились в поток.

– Дерьмо, – пробормотал Виктор, вскакивая с места.

Он побежал к двери на крыше.

Эли поднялся, но не последовал за ним. Вскоре он промок насквозь.

– Ты идешь? – крикнул Виктор сквозь дождь.

– Иди без меня, – сказал Эли. Ливень стирал его голос. Эли запрокинул голову и отдался на волю шторма.

Час спустя Эли прошлепал по квартире босиком, заливая все дождевой водой.

Дверь Виктора была закрыта, свет не горел.

Добравшись до своей комнаты, Эли снял с себя мокрую одежду и опустился на стул. Шторм стихал.

Два часа ночи, занятия начинаются уже завтра, но спать все равно не хотелось.

Сотовый лежал на столе, мигал, оповещая о сообщениях от Анджи, но Эли был не в настроении болтать, да и все равно она, вероятно, уже спала. Он провел рукой по влажным волосам, отбросил их с лица и включил компьютер.

Что-то застряло у него в памяти, что-то с крыши. Образ молнии на ладони. Эли большую часть лета изучал электромагнитные потоки в организме человека. Буквальную и метафорическую искру жизни. И вот в этом пограничном состоянии между сном и явью – комната в темноте, лишь экран ноутбука тускло светит, не давая провалиться в сон, но и не прогоняя дремоту, – пальцы сами потянулись к клавиатуре, и Эли начал искать.

Что именно, он и сам точно не знал.

Одна страница сменяла другую, Эли блуждал среди статей, эссе и форумов, словно мысль потерялась во сне. Но Эли не потерялся. Он просто пытался найти нить. Несколько недель назад, во время очередного приступа бессонницы, он наткнулся на теорию. За последний месяц та разрослась, укоренилась в мозгу.

Эли до сих пор не знал, что заставило его щелкнуть по той первой ссылке. Виктор списал бы это на праздное любопытство или усталость, но в подобном трансу состоянии Эли все показалось до боли знакомым. Рука, что ведет его собственную. Благословение. Толчок.

Теория, которую открыл Эли, заключалась в следующем: внезапная критическая травма может привести к фундаментальному, даже постоянному изменению физической природы и способностей. Через такую травму людей можно переделывать, создавать заново.

Псевдонаука во всей красе.

Но псевдонаука не обязательно ошибочна. Это просто теория, которую никто не удосужился нормально обосновать. А если это сделать? В конце концов, в критической ситуации люди совершают невероятное. Проявляют небывалую силу, демонстрируют обостренные способности. Так ли невероятен этот скачок? Может ли что-то случиться в тот миг между жизнью и смертью, в этом туннеле меж тьмой и светом? Так ли безумно поверить в подобное? Или отказаться – просто высокомерие?

Страница загрузилась, Эли уставился на слово в верхней части экрана, и сердце его забилось чаще.

ЭкстраОрдинарные.

Эли стоял на коленях на полу камеры, разглядывая страницы. Он сократил число убийств до тридцати. Потом до двадцати. А теперь, наконец, до шести.

Малкольм Джонс. Теодор Гослин. Ян Хаусбендер. Эми Тао. Алиса Клейтон. Итан Бэрримор.

Три торговца наркотиками, два доктора и фармацевт.

Он просунул первые три страницы через шлюз.

– Проверьте данные баллистики у этих и у казненных ЭO.

Стелл пролистал бумаги.

– В той куче сотни убийств банд и картелей. Почему эти три?

– Волшебник не раскрывает своих секретов, – мягко сказал Эли.

– Ты не волшебник – ты убийца.

Эли вздохнул.

– Как я мог забыть? – Он кивнул на внушительную стопку, из которой выбрал шесть имен. – Если точнее, там сто семь убийств, связанных с бандами и картелями. Восемьдесят три мы можем исключить, потому что они не вписываются в схему исполнения, которую я запрашивал. Из оставшихся двадцати четырех жертв четырнадцать занимались незаконным оборотом оружия, десять – фармацевтикой. Ваш Охотник использовал один и тот же пистолет во всех случаях, значит, ему не требуется оружие. Мы можем сузить список еще больше: при гибели Джонса, Гослина и Хаусбендера были другие жертвы. А если вспомнить, что мужчина, которого вы ищете, использует сверхъестественный метод принуждения в отношении своих жертв, можно сделать вывод, что он вынужден работать с каждым убитым отдельно, таким образом, остаются три дела из первоначальных десяти.

– Ты уверен, что это мужчина?

– Я ни в чем не уверен, – отрезал Эли, – но есть шансы, что это мужчина-убийца. Женщины-убийцы встречаются реже и предпочитают более практичные методы.

– И ты думаешь, он ищет наркоторговцев? – спросил Стелл.

Эли покачал головой.

– Я думаю, он ищет наркотики. – Он поднял оставшиеся три профиля с пола. – Моя теория такова: ваш убийца либо наркоман, либо очень болен. Что ведет нас дальше. Эми Тао, Алиса Клейтон и Итан Бэрримор. Первые двое – врачи, третий – фармацевт.

Стелл расхаживал за стеной из стеклопластика.

– А мертвые ЭО? Как они сюда вписываются?

– Я придерживаюсь своей теории, что наш Охотник был – и, вероятно, все еще – нацелен на определенные способности. Андреас умела разрушать, но и восстанавливать. Коннелли исцелял.

– Что подтверждает твою теорию, будто он болен. – В голосе Стелла прозвучало неохотное уважение.

– Это все еще только теория, – возразил Эли. – Давайте начнем с подтверждения баллистики.

Результаты пришли через два дня.

Алиса Клейтон и Малкольм Джонс.

Врач и торговец наркотиками добавились к списку из трех мертвых ЭО.

Картина Эли росла. Но по-прежнему чего-то не хватало.

Он все думал о пистолете.

Их Охотник был методичным, точным – он должен был знать, что смена почерка помогла бы скрыть след. И все же решил придерживаться одной схемы. Некоторые люди так и делают – для одних это подпись, для других вопрос удобства или точности, но в этом случае у Эли возникло ощущение, что убийца просто не хочет пачкать руки. Стрельба – это хладнокровный, эффективный и бесконтактный способ. А еще чистый. Стерильный. Убивать можно на расстоянии, без риска оставить на месте биологические следы. Выбор оружия, несмотря на все минусы однообразия, говорил, что убийца больше заботился о своей анонимности, чем о сокрытии цепочки тел. Это в свою очередь давало подсказку: что ДНК Охотника уже есть в базе.

ЭО, который был известен властям.

Кусочки соединились в голове Эли, и сердце его забилось чаще.

Безумно. Лишено здравого смысла. Опрометчиво. Вдруг словно чья-то рука подтолкнула его в спину, ему захотелось пойти дальше, он загрузил компьютер и начал искать странные или внезапные смерти в медицинской среде.

Следующие сорок восемь бессонных часов Эли продирался сквозь базы данных, некрологи, новостные сводки. Он знал, что совершает прыжки вместо шагов, но земля под ногами сама вела вниз. И вместо того, чтобы сопротивляться, Эли поддался гравитации.

Наконец он нашел некролог доктора Адама Портера. Ведущий невролог, обнаружен мертвым в нерабочее время в частной клинике. Согласно отчету коронера, это был сердечный приступ, но не за столом, не по дороге к машине, не дома. Нет, тело нашли на больничном полу, рядом с дымящимся аппаратом МРТ, который взорвался от скачка напряжения.

Странная авария.

Скачок напряжения.

Записи пациентов за тот вечер отсутствовали, в плотном графике зияла аккуратная дыра, но Эли прочел необходимое по обрывкам.

Он знал эти признаки.

Он видел их раньше.

Тело Анджи, скрюченное на полу лаборатории в Локленде, выгнутая спина, открытый рот, последние секунды ее жизни увековечены болью.

Сердечный приступ, сказали они.

Странная авария.

Скачок напряжения.

И в обоих случаях замешан ЭО с навыками охотника, способностью манипулировать телом жертвы. Уже внесенный в базу – потому что его считают мертвым.

– Я убил тебя, – пробормотал Эли.

Виктор тут же появился, будто по зову. Холодные голубые глаза и хитрая ухмылка.

– Да.

– Тогда как?

– Тебе действительно нужно спрашивать?

Эли стиснул зубы.

Сидни Кларк.

Серена настояла, что убьет младшую сестру сама. Очевидно, ее решимость поколебалась. Сидни осталась жива.

Девчушка, которая имела неприятную способность возвращать людей с того света. Причем неправильно. Эли сам это увидел, когда Сидни воскресила одну из его предыдущих жертв и прислала обратно, как игрушку, с запиской от Виктора.

Я завел друга.

Эли поднялся на ноги и посмотрел в ближайшую камеру.

– Стелл? – позвал он сначала тихо, а потом громче.

– Директор недоступен, – ответил через интерком спокойный голос.

– Когда он вернется? – спросил Эли, но ответа не получил.

Эли ощетинился. Ему нужно увидеть Стелла, посмотреть ему в глаза, спросить, как он мог так сглупить, как мог не сжечь тело.

Эли оглянулся, ища то, что могло бы привлечь внимание директора.

Но все было прикручено к полу и стенам. За исключением, конечно, самого Эли. Он ударил кулаком в стену из стеклопластика.

Низкий гул известил о включении тока.

– Заключенный, назад, – приказал бесплотный голос.

Эли не послушался. Он ударил в стену во второй раз. Тревога сработала, и миг спустя разряд электричества пронзил руку Эли, заставил его отшатнуться, пульс сбился, но потом успокоился. Эли пошел к стене в третий раз, но прежде чем он занес кулак, огни погасли, и все погрузилось во тьму.

Сенсорная депривация была такой внезапной, а тьма такой абсолютной, что Эли показалось, будто он падает. Он потянулся, ища опору, споткнулся, несколько секунд искал металлический стул, наконец сел и стал ждать.

Почему ты не сжег тело?

Почему ты…

Но пока Эли сидел в темноте, снова и снова размышляя над вопросом, он опять почувствовал невидимую руку, ту, которая была ему проводником и теперь тянула назад. Если Эли отдаст Виктора Стеллу, того возьмут живым. Поместят в камеру. Нет. Эли не мог – не мог – разрешить эти полумеры. Виктор был слишком опасен, его нужно убить, а Стелл уже однажды потерпел неудачу.

Эли не доверил бы ему эту задачу во второй раз.

Свет зажегся, дальняя стена стала прозрачной, показался директор в дорогом черном костюме с ослабленным галстуком на шее.

– Какого хрена? – требовательно спросил Стелл. – Надеюсь, после такой истерики ты расскажешь что-то офигительное.

Эли помолчал секунду, затем выпрямился.

– На самом деле, – холодно сказал он, – я зашел в тупик.

Он даже не солгал.

Подозрение мелькнуло на лице Стелла.

– Это удивительно, учитывая, как ты провел последнюю неделю. Казалось, ты делаешь успехи.

Эли про себя выругался. Он был так ошеломлен своим открытием, так жаждал разругаться со Стеллом и так был ошарашен собственным отступлением, что не подумал о последствиях. Разрыв шаблона.

– Что-то пошло не так? – нажал Стелл.

– Нет, – ответил Эли. – У меня просто больше не осталось потенциальных кандидатов.

– Тогда какого хрена ты меня звал? – взорвался директор.

Эли ошибся. Он не был склонен к ошибкам, если только дело не касалось Виктора Вейла. У Виктора всегда была эта жуткая способность – забираться под кожу Эли, сбивать его с толку. И теперь Эли нужно было сбить с толку Стелла, найти способ перенаправить его внимание, превратить подозрение в… что-то попроще. Гнев – подходящая эмоция.

– Полагаю, – сказал Эли, придав голосу как можно больше язвительности, – я хотел посмотреть, что ты будешь делать. Теперь я знаю.

Стелл уставился на него, открыв рот от удивления. А потом, как и ожидалось, пришел в ярость.

– Хочешь обратно в лабораторию?

– Эта угроза начинает утомлять.

Стелл отстранился словно от удара.

– Да? – мрачно переспросил он. – Позволь мне освежить твою память.

Стелл поднес ко рту свои наручные часы и отдал команду, слишком тихо, чтобы разобрать хоть слово. Эли напрягся.

– Подожди, – начал он, но его прервал металлический скрежет над головой. Четыре небольших разбрызгивателя выдвинулись из потолка в передней части камеры. Хлынула ледяная вода, пропитывая одежду насквозь.

Эли попятился, но голос Стелла заставил его остановиться.

– Не смей отступать.

Эли замер на месте.

– Отлично. – Он посмотрел на свои руки, затем на Стелла. – Я не растаю.

– Я знаю, – мрачно сказал директор.

Эли едва уловил гул за шумом воды. Он слишком поздно понял, что происходит, шагнул к стене, но тут его настиг ток.

Он был повсюду. Разрывал ноги, пронзал грудь, сжигал каждый нерв. Эли рухнул на четвереньки, электричество терзало его, а вода служила проводником. Силы разрядов хватило бы убить небольшого зверя, но благодаря регенерации Эли оставался в сознании, так и застыв под действием электрического тока.

Сквозь зубы вырвался низкий животный звук.

Стелл повернулся и ушел, почти пренебрежительно махнув напоследок. Стена стала сплошной, белой, и через несколько секунд ужасный поток, наконец, иссяк. Эли рухнул на бок на скользком полу, разбрызгиватели замедлились и остановились.

Он перевернулся на спину, грудь тяжело вздымалась.

Эли медленно встал и подошел к столу, сел на стул перед компьютером. Раз система была объединена со Стеллом, директор мог вытащить все, он умел читать строки, если не между строк.

Эли начал кидать запросы о других смертях, других причинах, других выводах. Он не мог стереть поиск, который привел его к Адаму Портеру, этому недостающему звену, но был в силах не дать Стеллу проследовать за цепочкой мыслей Эли. С каждым последующим запросом он истончал нить, уводил прочь с курса. В надежде, что это примут за разочарование от собственной неудачи, за острую необходимость найти правду.

Но пока пальцы летали над клавиатурой, создавая запутанную паутину ложных выводов и тупиков, мысли слились в единый, гладкий поток.

Эли приберег Виктора для себя.

Добрых полчаса Эли слушал болтовню Стелла о его новой цели. Марсела Рене Риггинс, жена мафиози, стала убийцей. Пока директор говорил, Эли пролистал страницы в папке, отложил газетную вырезку и биографию объекта, составленную ЭОН, и вместо этого сосредоточился на кадрах с места преступления из больницы – кровати с проржавевшим поручнем, распавшихся простынях и многих других. Более всего поражала дыра в стене палаты.

– …почти умерла в огне, похоже, сжигает все – и всех – кого   может достать…

– Она их не сжигает, – перебил Эли, просматривая фотографии.

– Судя по кучам пепла – как раз наоборот.

Эли провел пальцем по дыре в стене, затем перешел к снимкам с места преступления на кухне. Он встал и прижал фото к стеклопластику.

– Видишь это? Края бриллианта?

Стелл прищурился.

– Они грязные. Неудивительно, учитывая, что он лежит в куче человеческих останков.

– Это не грязь, – сказал Эли. – Это графит.

– Не понял.

Да уж очевидно.

– Марсела не сжигает вещи. Она их разрушает. Если бы она использовала тепло, ее можно было бы нейтрализовать сильным холодом. Но с такой способностью к коррозии… тебе лучше ее убить.

Стелл скрестил руки.

– Это единственный совет, который ты можешь дать?

– В данном случае он, безусловно, лучший, – сказал Эли. Он уже видел силу, подобную силе Марселы. Чистую, разрушительную, безграничную. В этом мире нет места для такой мощи. Марсела будет сеять хаос, пока ее не остановят. – Ты знаешь, каков период полураспада углерода?

– До хрена? – предположил Стелл.

– Почти шесть тысяч лет. Как думаешь, сколько ей понадобилось, чтобы убить человека, на руке которого был этот бриллиант? Как думаешь, сколько времени понадобится ей, чтобы пробить любую броню ваших людей?

– Наши агенты уже сталкивались с ЭО, у которых есть сенсорные способности.

– А если вы ее захватите, у вас есть камера, способная удержать человека с такой силой?

– У каждой силы имеются пределы.

– Просто послушай…

– Не стоит, – отрезал Стелл. – Твоя философия на этом этапе уже не тайна, Эли. Если бы это зависело от тебя, ЭОН никогда и никого бы не спас.

– Отчасти благодаря мне вы спасли последних двадцать два ЭО. Поэтому прислушайся, когда я говорю: такое могущественное создание лучше предать земле.

– Ты знаешь нашу политику.

– Я знаю, вам хочется верить, будто все ЭО достойны спасения, но это не так.

– Мы не решаем, кому жить, кому умирать, – коротко сказал Стелл. – Мы не приговариваем ЭО, если они не оказывают сопротивления.

– Ну и кто теперь цепляется за идеалы, а не за здравый смысл?

– Марселе предложат те же условия, что и всем другим ЭО, – прийти добровольно. Если она откажется и полевая группа не сможет взять ее безопасно…

– Безопасно? – прорычал Эли. – Эта женщина способна превратить людей в пепел одним прикосновением. Она может уничтожить металл и камень. Ты ценишь жизнь ЭО выше человеческой? Потому что ты готов послать своих агентов на верную смерть ради собственной гордости.

– Довольно, – сказал Стелл.

Эли выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Если не убьешь ее сейчас, пожалеешь.

Стелл повернулся, чтобы уйти.

– Если нет других предложений…

– Отправь меня.

Стелл оглянулся, подняв густые брови.

– Что?

– Хочешь другие варианты? Чтобы не пострадали невинные люди? – Эли развел руки. – Наши способности дополняют друг друга. Она разрушает. Я регенерирую. В этом есть некая высшая справедливость, правда?

– А что, если ее сила мощнее? – спросил Стелл.

Эли уронил руки.

– Тогда я умру, – просто сказал он.

Когда-то он верил, что выжил, потому что на то была воля Божья. Что Эли неуязвим, потому что у Бога есть на него свой план. Теперь же Эли не знал, во что верит, но он все еще надеялся, горячо, отчаянно, что всему имеется причина.

Стелл мрачно улыбнулся.

– Я ценю предложение, мистер Кардейл. Но я тебя так просто не отпущу.

Стена стала непрозрачной, убрав директора с глаз долой. Эли вздохнул и подошел к своей кровати. Он присел, упер локти в колени, сплел пальцы, склонил голову. Как будто в молитве.

Конечно, Эли не ожидал, что Стелл согласится.

Но он заронил семя. Видел, как оно укоренилось в голове Стелла.

Теперь просто нужно подождать, пока оно прорастет.

Томас Хэверти был дальновидным человеком.

Поэтому он не сильно удивился, когда Стелл лишил его поста в ЭОН. Не удивился, когда охрана вывела его из лаборатории, забрала ключ доступа, документы и белый халат. Так много гениальных людей пострадали из-за близоруких глупцов. Ученых сначала судили, а потом возносили. Бога распяли до того, как стали ему поклоняться.

– Сюда, мистер Хэверти, – сказал солдат в черной форме.

– Доктор, – поправил он, шагнув через сканер, развел руки и позволил им обыскать его одежду, его кожу, его скелет, чтобы убедиться, что он ничего не украл из лаборатории. Будто Хэверти способен на нечто столь очевидное, такое глупое.

Они сопроводили его до стоянки, обыскали машину, только потом вернули ключи и подали сигнал на пост охраны, мол, выпускаем. Ворота закрылись за спиной с мрачной неумолимостью.

Хэверти проехал сорок километров назад до границы Мерита, в маленькую квартиру в южной части города. Вошел, положил ключи в отведенный для них поднос, снял с себя пальто и туфли и закатал рукава.

На внутренней стороне запястья, куда латексные перчатки не доставали, все еще алели несколько капель крови мистера Кардейла. Хэверти мгновение рассматривал капли, странную картину, похожую на россыпь звезд, созвездие, ожидающее своего открытия.

Он опустил запястье и пошел в свой кабинет. Комната без окон, стерильная и белая, где на полках холодильника стояли образцы, пузырьки крови, небольшие стеклянные банки с кучей разных лекарств и папки с заметками, переписанными от руки.

Нет, Хэверти был не настолько глуп, чтобы пытаться обворовать ЭОН напоследок. Он занимался этим каждый день. Крал свои исследования по одному фрагменту за раз. Один образец. Слайд. Ампула. Мелочи, которые легко выдать за случайность, если тебя поймают. Терпение действительно было высшей добродетелью. А прогресса всегда добивались не сразу.

Каждый вечер – или утро – возвращаясь домой, он брал блокнот и дословно переписывал заметки, которые делал в святилище комплекса ЭОН.

Люди, опередившие свое время, всегда были по определению вне его.

Хэверти ничем от них не отличался. Стелл не понимал – ЭОН не понимал, но Хэверти знал: цель оправдывает средства. Он им покажет. Он взломает код экстраординарности и изменит лицо науки, а они примут его обратно. Будут ему поклоняться.

Он пересек лабораторию, вытащил из верхнего ящика маленькое предметное стекло вместе со скальпелем и бережно соскреб пятна коричнево-красной крови Элиота Кардейла на поверхность.

У него было так много работы.

Ник Фолсетти опустился на скамейку рядом с рядом шкафчиков и начал разматывать бинт с рук. Он провел языком по внутренней щеке – все еще чувствовал вкус крови, где противник нанес удар.

Бинт спал, и Ник сжал кулак, наблюдая, как кожа на костяшках застывает, становясь похожей на камень. Конечно, это был не камень или что-то в таком роде. Скорее, просто исчезала вся мягкость. Стиралась слабость. Он снова разжал пальцы, плоть обрела краски и снова стала обычной.

Ник мог укрепить себя только фрагментарно – руки, ребра, голени, челюсть – и только сосредоточившись.

Но это было чертовски важно.

До него доходили слухи, что кое-кто ищет таких, как он. Нырнув в Интернет с головой, Ник накопал все, что мог, об ЭкстраОрдинарных, а потом понял, что, вероятно, привлекает к себе внимание, и переключился на анонимный поиск на общественных компьютерах.

ЭОН – так их называли. Ник представлял их как чудаков из телешоу, тех, кто верит в привидений, монстров или инопланетян. Ник никогда не был доверчивым, он вообще сомневался, что они существовали на самом деле, эти охотники.

С другой стороны, до того момента полгода назад, когда Ник, только выйдя из больницы, врезал кулаком по стене и сломалась только стена, он тоже не верил в таких чудо-людей.

Букмекер, Тавиш, свистнул из дверного проема, мусоля во рту зубочистку.

– Для парня твоих габаритов бьешь ты неплохо. – Он мотнул подбородком в сторону коридора, комнаты, ринга. – Знаешь, есть площадки побольше этой.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спросил Ник.

– Я этого не говорил, – ответил Тавиш, сдвигая зубочистку во рту. – Просто если захочешь добиться большего, я мог бы тебе помочь… за процент.

– Мне не нужно внимание, – сказал Ник. – Только наличка.

– Как хочешь. – Конверт пролетел по воздуху и приземлился на скамейке рядом с ним. Не сильно толстый, зато не отследить, а внутри было более чем достаточно, чтобы дотянуть до следующего боя. Больше Нику и не нужно.

– Увидимся через три дня, – сказал Тавиш, исчезая в коридоре.

Ник пересчитал деньги, сунул их в пальто и вышел.

Свет фонаря над дверью снова барахлил, а сам переулок превратился в клубок теней, таких, что мерещится всякая ерунда.

Ник закурил сигарету, красный наконечник заплясал перед ним в темноте.

В одном из близлежащих складов гремела вечеринка, тяжелый бас захлестывал улицы. Ник не слышал даже собственное сердце, не говоря уже о шагах позади.

Не заметил врага, пока внезапная вспышка боли не пронзила бок. Она застала его врасплох. На секунду Ник подумал, что его подстрелили, но когда посмотрел вниз, то увидел торчащий между ребер короткий металлический дротик. С пустым шприцем.

Он оглянулся, борясь с головокружением, ожидая увидеть полицейского, или головореза, или даже солдата ЭОН, но в переулке был только один человек, невысокий и лысеющий, в круглых очках и белом лабораторном халате.

Это было последнее, что увидел Ник до того, как зрение затуманилось, ноги подкосились, и все потемнело.

Ник очнулся в обшитой металлом комнате – контейнере для транспортировки или, возможно, складском боксе, он не мог сказать точно. Зрение не фокусировалось, в голове стучало. Всплыли обрывки памяти. Дротик. Шприц.

Он попытался пошевелиться и почувствовал ремни на запястьях и щиколотках, услышал шелест пластиковой пленки под головой.

Ник усилил запястья, но это было бесполезно. Твердость не то же самое, что сила. Ремни натянулись, но не лопнули. Ник принялся вырываться, но тут услышал, как кто-то рядом щелкает языком.

– Как быстро мы меняемся, – произнес голос за головой. – Стоит пленить людей, и они становятся животными.

Ник изогнул шею и увидел край белого халата.

– Прошу прощения за состояние моей лаборатории, – сказал голос. – Она не идеальна, знаю, но науке не до эстетики.

– Ты еще, на хрен, кто такой? – рявкнул Ник, отчаянно сражаясь с путами.

Белый халат подошел к столу и стал человеком. Худым. Лысеющим. С круглыми очками и глубоко посаженными серыми глазами.

– Меня зовут, – сказал мужчина, поправляя латексные перчатки, – доктор Хэверти.

Что-то блеснуло в его руке, тонкое, серебристое и острое. Скальпель.

– Верьте: все, что должно произойти, сугубо в интересах прогресса.

Доктор наклонился, занеся скальпель над левым глазом Ника. Тот четко разглядел задевающий ресницы кончик, а сам доктор превратился в размытое белое пятно.

Ник стиснул зубы и попытался увернуться, но тщетно, поэтому он сосредоточил все силы на укреплении левого глаза. Скальпель уперся в него со стуком металла об лед.

Мутное лицо доктора расплылось в улыбке.

– Как увлекательно.

Скальпель исчез, и доктор отступил. Ник услышал скрежет и грохот инструментов, и затем снова появился Хэверти, держа шприц, его содержимое было ярко-синим и вязким.

– Что тебе нужно? – умоляюще спросил Ник, когда игла исчезла из поля зрения.

Через несколько секунд боль пронзила основание черепа. По телу разлился холод.

– Что мне нужно? – повторил Хэверти, когда Ник задрожал, задергался, забился. – То же, что и всем ученым. Знания.

– А ты, Раш?

Доминик моргнул. Он сидел за столом на верхнем ярусе столовой, рядом с ним с одной стороны сидел Хольц и Бара – с другой. Устроив Доминика на работу, Хольц остался рядом, помог ему вписаться в ЭОН. Веселый светловолосый парень – Дом не мог думать о нем иначе, хотя Хольц был на год старше, – с озорной улыбкой и неизменно хорошим настроением; они дважды вместе были в горячих точках, прежде чем Дом наступил на мину и ему пришлось уйти в отставку. Было приятно посидеть вместе на перерыве, несмотря на присутствие Бары.

Риос сидела одна за столом. Как всегда, рядом с едой у нее лежала открытая книга. Каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, Риос бросала на него взгляд, и человек отступал.

– А что я? – переспросил Дом.

– Если бы ты был ЭO, – уточнил Бара, жуя сэндвич, – какую бы себе силу хотел?

Это был безобидный вопрос – даже неизбежный, учитывая окружающую обстановку. Но во рту у Дома пересохло.

– Не знаю.

– Ой, да ладно тебе, – не отставал Бара. – Только не говори, что никогда об этом не думал.

– Мне бы хотелось рентгеновское зрение, – сказал Хольц, – или умение летать. Или возможность превращать свою машину в другую, когда надоест.

Риос подняла взгляд от собственного стола.

– Господи, ну и умник.

Хольц просиял, как будто это был комплимент.

– Но, – продолжила Риос, – если бы вы потрудились прочитать досье, то знали бы, что сила ЭO привязана к специфике их смерти и состоянию разума во время инцидента. Так скажи мне, – сказала она, поворачиваясь к нему, – что за несчастный случай может наделить тебя способностью менять модель своего автомобиля?

Хольц забавно нахмурился, словно искренне пытался придумать, но Бара явно заскучал.

– А ты сама, Риос? – спросил он. – Ты бы что выбрала?

Она снова уткнулась в книгу.

– Я бы хотела способность создавать тишину.

Хольц нервно рассмеялся.

Доминик обвел взглядом сидящих.

Он не ожидал, что станет легче – не хотел, чтобы стало легче, – но это случилось. Удивительно, как быстро человек к чему-то привыкает, как быстро странное становится обыденным, необычное нормальным. Покинув армию, он скучал по духу товарищества, общим интересам. Черт, он скучал по форме, приказам, чувству рутины.

А вот к чему Доминик так и не сумел привыкнуть, так это к камерам ЭОН. Вернее, к тем, кого в них держали.

Белые стены комплекса стали знакомыми, запутанный лабиринт превратился в четкие линии, но когда он думал о предназначении этого места, ему всегда становилось неуютно. Если Дом вдруг забывал, для чего на самом деле построили это здание, ему достаточно было лишь посмотреть записи с трех десятков камер наблюдения.

Иногда, во время дежурства, Дом ходил к тем заключенным, относил еду, слушал, как ЭО за стенкой умоляют их выпустить. Иногда ему приходилось сидеть напротив них – заключенные в робах и Доминик, прикинувшийся обычным человеком – и расспрашивать их о жизни, смерти, воспоминаниях, мыслях. Он был вынужден притворяться, будто он не понимает, о чем они говорят, вспоминая последние мгновения, отчаянные мысли, уводившие их в темноту, и те, что вытягивали обратно.

Хольц и Бара все еще рассуждали о гипотетических способностях, Риос вернулась к своей книге, но Доминик молча уставился на свою еду. Аппетит внезапно пропал.

Он вертел в пальцах визитную карточку, ожидая, пока Виктор ему перезвонит.

На свету блеснули три буквы.

ЭОН.

Через десять минут телефон наконец зазвонил.

– Соглашайся на работу.

Доминик застыл.

– Ты же не серьезно, – возразил он. Судя по повисшему молчанию, увы, серьезно. – Эти парни на нас охотятся. Ловят. Убивают. И ты хочешь, чтобы я на них работал?

– У тебя есть опыт, квалификация.

– А если они узнают, что я ЭО?

Короткий нетерпеливый вздох.

– Ты умеешь выходить за пределы времени, Доминик. Если уж ты не сможешь вырваться…

– Я могу выйти из времени, – ответил Доминик, – но не могу проходить сквозь стены. Не могу открывать замки. – Дом провел рукой по волосам. – При всем уважении…

– Это высказывание обычно предшествует слову «нет», – холодно сказал Виктор.

– Ты просишь меня…

– Я не прошу.

Виктор был в ста пятидесяти километрах отсюда, но Доминик все равно вздрогнул от угрозы. Он был обязан Виктору всем, и они оба это знали.

– Хорошо.

Виктор повесил трубку. Дом долго смотрел на телефон, потом перевернул карточку и набрал номер.

Черный фургон приехал за ним на рассвете.

Доминик ждал на обочине. Вылез мужчина в обычной одежде, открыл задние двери. Дом заставил себя двигаться вперед. Его шаги были медленными, тело действовало против воли.

Он этого не хотел. Инстинкт самосохранения орал: «Нет!» Дом не знал, о чем думал Виктор и на сколько шагов вперед он думал. В представлении Дома Вейл вел себя так, словно мир был одной большой игрой в шахматы. Тыкал в людей пальцем и говорил: «Ты пешка, ты рыцарь, ты ладья».

Эта мысль слегка бесила Дома, но в армии он научился не задавать вопросов. Доверять приказам по мере их поступления, зная, что он не видит всю картину. Войне нужны оба типа людей – те, кто играет вдолгую, и те, кто решает задачи здесь и сейчас.

Виктор был из первых.

Доминик из вторых.

Это не делало его пешкой.

Это делало его хорошим солдатом.

Он нехотя прошел к фургону. Но не успел залезть, как мужчина протянул ему открытую сумку:

– Телефон, часы, все, что передает данные и не вшито в тело.

Доминик подготовился – в его телефоне было всего несколько номеров и ни одного имени; Виктор значился Начальником, Митч – Здоровяком, Сид – Мелким ужасом, но он все равно ощутил нервную дрожь, когда сумка исчезла и его ввели в фургон.

Там не было пусто.

Четыре других человека – трое мужчин и одна женщина – уже примостились внутри, спиной к металлическим стенам без окон. Дом сел, двери захлопнулись, и фургон поехал. Все молчали, но он понял, что другие были военными – или бывшими военными – судя по выправке, коротко подстриженным или туго стянутым волосам, невыразительным лицам. У одного была искусственная рука, сложный биомеханизм ниже локтя, и Дом наблюдал, как мужик рассеянно постукивает по ноге механическими пальцами.

Они подобрали еще одного человека, молодую чернокожую женщину, а затем дорожное покрытие под шинами изменилось, шум мотора заглушил звуки снаружи, а фургон набрал скорость.

Дом провел половину своей карьеры в таких автоколоннах, переезжая с одной базы на другую.

Один из мужчин хотел глянуть время, а потом вспомнил, что у них забрали часы. Доминика это не волновало – он умел ждать.

Время для Дома текло странно.

Или, по крайней мере, это он странно перемещался в нем.

На бумаге ему было всего тридцать три, но он чувствовал, будто прожил больше – в некотором роде так оно и было. Дом мог выйти из потока времени в тень, где все обретало оттенки серого, темное междумирье, где двигался только он.

Дом никогда не вел подсчеты, но, вероятно, провел недели, если не месяцы, по ту сторону, снаружи, а его собственная шкала времени растягивалась, теряя форму.

Однажды в качестве эксперимента он шагнул в тень и остался там, желая узнать, как долго продержится вне времени. Ощущения были такие, словно он задержал дыхание, и в то же время нет – в междумирье имелся кислород, но также вес, давление – давление, которое почти сломало его в прошлом, когда каждый шаг отзывался болью. Давление, которое теперь воспринималось лишь как сопротивление, неприятное, но отнюдь не критичное.

С тех пор каждое утро и каждую ночь Доминик проводил время вне времени. Иногда просто перемещался по своей квартире, а иногда шел дальше, замеряя пройденное расстояние, а не прошедшие секунды.

Фургон замедлил ход, и внимание Дома снова привлекла металлическая скамья, затемненный кузов, попутчики, застывшие в ожидании.

Через несколько минут автомобиль наконец остановился. Двери открылись, и пассажиров вывели на ровный асфальт. Доминик прищурился, внезапно ослепленный утренним светом. Они стояли перед зданием, вероятно, ЭОН.

Снаружи оно выглядело… безобидно. Даже безвредно. По периметру шла стена, но ни колючей проволоки, ни явных вышек с охраной.

Группа добралась до входных дверей, и те разошлись с шипением воздушного шлюза. Вестибюль – если можно было так его назвать – был ухоженным и просторным, но между входными дверями и остальным пространством находился пост охраны. Один за другим шестерых прибывших вызывали по имени, приказывали выложить содержимое карманов, затем пройти через сканер.

Клинберг. Мэттьюз. Линфилд.

Пульс Доминика ускорился.

Бар. Плинетти.

Виктор сказал, они не смогут его удержать, но не знал наверняка. Эти люди занимались поимкой таких, как Дом. Конечно, у них и техника всякая имелась. Что, если они нашли способ улавливать разницу между человеком и ЭО? Что, если могут вычислять таких, как он?

– Рашер, – позвал офицер. Доминик выдохнул и вошел в скан.

Звук ошибки – звонкая сирена – эхом разнесся по холлу.

Дом отшатнулся от сканера, готовясь, что сейчас распахнутся невидимые двери и прибежит куча одетых в черное солдат. Он уже был готов уйти из мира в тень, плюнуть на свою легенду, свою анонимность, всю долбаную затею и предстать пред гневом Виктора – но офицер только закатил глаза.

– У тебя что, запчасти?

– Какие? – ошеломленно переспросил Доминик.

– Металлические. В теле. Надо было предупредить, прежде чем войти.

Солдат быстро ввел новые данные.

– Хорошо. Теперь зайди снова.

Дом заставил себя двигаться, молясь, чтобы скан не мог уловить панику.

– Стой.

Было ощущение, будто его ксерят. Яркая полоса белого света поднялась, а затем вернулась вниз по телу.

– Выходи.

Доминик подчинился, борясь с дрожью в конечностях.

Один из новобранцев – Бара – сжал его плечо.

– Боже, чувак, ты чего такой зажатый?

Дом выдавил нервный смешок.

– Не выношу громких звуков, – ответил он. – Скажи спасибо мине.

– Не повезло, чувак. – Бара убрал руку. – Но тебя хорошо подлатали.

Дом кивнул.

– Вполне.

Их привели в комнату без стульев, негде присесть, ни намека на уют. Просто голые стены, голый пол. Дверь закрылась. И заблокировалась.

– Думаете, это проверка? – спросила одна из женщин, Пинетти, полчаса спустя.

– Если так, то говенная, – ответил Мэттьюз, растянувшись на полу. – Меня белой коробкой не запугаешь.

Дом покачался на пятках, стучась плечами о стену за спиной.

– Вот бы сейчас кофе, – зевнул Бара.

Последний парень, Клинберг, тоже подал голос.

– Эй, – заговорщицким шепотом начал он. – А вы хоть раз видели?

– Что? – спросила другая женщина. Линфилд.

– Ну, это. То, что они здесь держат.

Что, сказал он. Не кого. Дом подавил желание его поправить, но тут дверь распахнулась, и вошла женщина-солдат. Она была высокой и стройной, с теплой коричневой кожей и короткими черными волосами. Большинство новобранцев вскочили на ноги – привычку к стойке «смирно» трудно изжить, но парень на полу встал медленно, почти лениво.

– Я – агент Риос, – представилась солдат, – и я введу вас в курс дела. – Она прошлась по комнате. – Некоторые из вас задаются вопросом, чем мы здесь занимаемся. ЭОН выполняет три функции: сдерживание, наблюдение и нейтрализацию. Команды по сдерживанию определяют местонахождение объекта, преследуют и захватывают ЭО. Наблюдение за этими ЭО ведется здесь, на базе.

Клинберг поднял руку.

– А какая команда их убивает?

В груди у Доминика сдавило, но лицо Риос не дрогнуло.

– Нейтрализация – последнее средство, и эти команды состоят из тех, кто зарекомендовал себя в других отделах. Могу заверить, Клинберг, в ближайшее время вы ЭО не убьете. Если для вас это препятствие, дайте знать, и я продолжу с остальными пятью кандидатами, не отвлекаясь на вас.

У Клинберга хватило ума заткнуться.

– Прежде чем мы начнем, – продолжила Риос, – вы подпишете договор о неразглашении. Если нарушите его, вас не арестуют. Вам не будут предъявлять иск. – Она мрачно улыбнулась. – Вы просто исчезнете.

Планшет пошел по кругу, и один за другим они прижали большие пальцы к экрану. Когда он вернулся в руки Риос, она продолжила:

– Большинство из вас слышали термин ЭO. И большинство из вас, вероятно, относится к нему скептически. Самый быстрый способ избавить вас от сомнений – это демонстрация. – Двери за ее спиной открылись. – Следуйте за мной.

– К клеткам не приближаться, – прошептал Клинберг, когда они вошли в зал.

«Запомни это место, – думал Доминик, вставая в очередь. – Запомни все». Но это был настоящий лабиринт, белый, стерильный, безликий и дезориентирующий. Они прошли через несколько дверей, каждая из которых была запечатана, и чтобы их открыть, требовалось приложить ключ-карту агента Риос.

– Эй, – прошептал Бара. – Я слышал, у них и тот убийца сидит. Ну, который убил около сотни других ЭО. Думаешь, это правда?

Дом не ответил. Эли действительно где-то в этом комплексе?

Агент Риос постучала по коммуникатору на ее плече.

– Камера восемь, статус?

– Бесится, – ответил человек на другом конце.

Мрачная улыбка скользнула по ее губам.

– Отлично.

Она провела их в последнюю дверь, и у Доминика замерло сердце. Они оказались в ангаре, пустом, только в центре стояла отдельная камера. Это был куб из стеклопластика, а внутри, как светлячок в банке, сидела на коленях женщина.

На ней был своего рода комбинезон, ткань блестела, будто обладала каким-то покрытием.

– Табита, – ровным голосом позвала агент Риос.

– Выпустите меня.

Новобранцы бродили вокруг куба, будто пленница была произведением искусства или экспонатом, который можно рассмотреть со всех сторон.

Мэттьюз даже постучал пальцами по стеклу, словно он в зоопарке.

– Зверей не кормить, – пробормотал он себе под нос.

Доминику стало плохо.

Заключенная поднялась на ноги.

– Выпустите меня.

– Попроси вежливо, – сказала Риос.

Заключенная начала светиться: от ее кожи исходило красно-оранжевое сияние, точно та раскалилась как металл.

– Выпусти меня! – хрипло закричала она.

А потом загорелась.

Пламя облизывало ее кожу, охватывало с головы до ног, волосы окружал сине-белый ореол, точно головку спички.

Несколько новобранцев отпрянули. Один прикрыл ладонью рот. Другие смотрели завороженно. С удивлением. Со страхом.

Доминик симулировал шок, но страх был реальным. Он пронзил конечности, инстинкт, старый добрый внутренний голос подсказывал: что-то неправильно – прямо как за секунду до того, как нога Дома приземлилась на мину, за мгновение до того, как его мир изменился навсегда. Страх был связан не столько с горящей женщиной, сколько с клеткой, в которой она находилась. Стеклопластик в тридцать сантиметров толщиной не пропускал даже жар.

Риос нажала на выключатель на стене, и в камере сработали разбрызгиватели. Зашипело пламя. Куб наполнился паром, и когда вода прекратилась и белый дым рассеялся, узница, мокрая и задыхающаяся, вновь опустилась на пол камеры.

– Ладно, – сказала Риос, – демонстрация окончена. – Она повернулась к новобранцам. – Вопросы есть?

В конце дня их снова ждал черный фургон.

Всю дорогу до города остальные новобранцы болтали, но Дом закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

За демонстрацией последовало собеседование, объяснение протокола обучения, психологическая оценка, каждая процедура выполнялась ровно и обыденно: их явно разработали так, чтобы заставить кандидатов забыть о странной миссии самой ЭОН.

Но Доминик не мог забыть. Перед глазами все стояла та женщина в огне. Дом был уверен, что его непременно разоблачат, поэтому удивился – и насторожился – когда перед отъездом Риос велела ему вернуться на следующий день для дальнейшего обучения.

Фургон набрал скорость, Доминик закрыл глаза. Один за другим новобранцы покидали салон, возвращаясь к себе домой. Один за другим, и вот наконец Доминик остался один, и когда двери авто захлопнулись, его снова охватила паника. Он не сомневался, что под шинами снова шуршит автострада, не сомневался, что они забирают его обратно в ЭОН, в его собственный изолированный куб.

– Рашер.

Доминик поднял голову и понял, что фургон стоит, задние двери открыты, а снаружи в свете сумерек виднеется его собственное жилище. Солдат протянул Дому сумку на молнии, вернул телефон, и Дом вышел, но, поднимаясь по ступенькам и заходя внутрь, не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают.

Там, на улице, стояла незнакомая машина. Доминик включил телевизор, вернулся к окну – она все еще была там, на холостом ходу. Дом переоделся в тренировочный костюм, глубоко вздохнул и выскользнул из времени.

Мир затих, стал тяжелым, серым, все звуки и движения прекратились. Дом направился к входной двери, борясь с сопротивлением застывшего времени.

Когда каждый шаг отдавался болью, Дом не мог провести больше нескольких минут в этом тяжелом темном месте. Но после долгих месяцев тренировок конечности и легкие работали устойчиво – если не легко.

Он беззвучно спустился по лестнице, а ведь прежде шаги отдавались эхом. Дом остановился возле незнакомой машины и наклонился осмотреть фигуру на водительском сиденье, которая так и застыла, не донеся мобильник до уха. Человек выглядел как бывший военный, на сиденье рядом с ним лежала папка с именем Доминика.

Дом оглянулся на свою квартиру, где на занавесках плясал свет от телевизора. Затем повернулся и прошел два квартала до ближайшего метро. На полпути вниз по лестнице он выбрался из тени в мир света, цвета и времени и исчез в вечерней толпе.

– Они наблюдают за моим домом, – сообщил он, когда Виктор ответил на звонок.

Доминик бежал по маленькому парку, дыхание было коротким, размеренным.

– Я так и предполагал, – спокойно ответил Виктор.

Дом замедлил шаг.

– Почему я это делаю?

– Потому что незнание благо, только если хочешь, чтобы тебя поймали.

С этими словами Виктор повесил трубку.

На следующий день Доминик в черном фургоне вернулся в ЭОН и обнаружил, что первоначальную группу из шести человек сократили до пяти. Минус Клинберг. На третий день ушел и Мэттьюс. Риос проверила их с помощью упражнений, испытаний, тестов, и Дом делал ровно то, что ему говорили. Пытался держать голову пониже, а лицо попроще. И все ждал, что его схватят.

Хотел, чтобы его схватили.

Он уже покидал комплекс, когда его остановила Риос.

– Директор Стелл хотел бы с вами побеседовать.

Доминик напрягся. Он никогда не встречал этого человека, но знал репутацию Стелла. Знал, что он был детективом, который еще в колледже посадил Виктора в тюрьму. Человек, который выследил Эли. И, конечно же, человек, который организовал ЭОН.

«Беги», – сказал голос в голове Дома.

Он перевел взгляд с Риос на вход в комплекс, где как раз с шипением сходились раздвижные двери.

Беги, пока они не закрылись.

Но если дернуться, это будет конец. Его личность раскроют, прикрытие полетит к чертям. И Дому придется бежать. До конца своих дней.

Он заставил себя пойти прочь от двери.

Риос привела его к кабинету в конце длинного белого коридора. Коротко постучала и открыла дверь.

Директор Стелл сидел в кресле с высокой спинкой на дальнем конце широкого стального стола. Черные волосы, едва начавшие седеть, взгляд направлен в планшет, на лицо падают тени.

– Мистер Рашер. Пожалуйста, присядьте.

– Сэр. – Доминик сел.

Дверь за ним со щелчком закрылась.

– Кое-что меня беспокоит, – сказал Стелл, не поднимая глаз. – Знаете, как если что-то забыл и не можешь вспомнить. Ужасная гадость. Так отвлекает. Словно укус зудит, а почесать нельзя. – Стелл опустил планшет, и Доминик увидел, что с экрана смотрит его лицо. Не фотография с поста охраны, или распечатка с камер наблюдения. Нет, снимок был давнишним, времен его службы. – Я говорю про ваше имя, – продолжил Стелл. – Я вроде бы слышал его раньше, но не мог вспомнить, где. – Стелл повернул планшет и подтолкнул его через стальной стол. – Знаете, что это?

Доминик посмотрел на экран. Рядом с его фотографией шел своего рода профиль: основные детали (возраст, день рождения, имена родителей) и факты о жизни: адрес, место учебы и т. д. – но также имелась ошибка.

Вторым именем значилось «Элистон».

А на самом деле было «Александр».

– Вы когда-нибудь слышали об Эли Эвере? – спросил Стелл.

Дом застыл, ища правильный ответ, соображая, что именно ему положено знать. Тот случай прогремел в новостях – но насколько подробно освещался, какие именно детали всплыли? Он встречался с Эли лишь раз, и только мельком, когда полез в «Фалкон-прайс» вытащить Сидни и ее собаку.

– Серийный убийца? – отважился предположить Дом.

Стелл кивнул.

– Элиот Кардейл, которого в прессе звали Эли Эвер, был одним из самых опасных ЭкстраОрдинарных людей в мире. Он убил почти сорок человек и какое-то время использовал полицейские базы данных Мерита – и, если на то пошло, силы полиции, – чтобы составить список целей, собрать досье на тех, кого он подозревал в принадлежности к ЭО. Это, – медленно сказал Стелл, – один из таких профилей.

Однажды, когда Доминик служил за границей, он вошел в комнату и обнаружил там бомбу. Не вроде той противопехотной мины, на которой подорвался. Нет, тогда он даже не успел увидеть взрыв. Но эта бомба была размером с железную бочку, и все вокруг было заминировано. Он вспомнил, как посмотрел вниз и увидел проволочку-взрыватель совсем рядом с левым ботинком.

Дому хотелось лишь убежать как можно дальше, но он не знал, где протянуты другие провода, и не представлял, как ему удалось пробраться так далеко, ничего не задев. Пришлось уносить ноги, делать один мучительный шаг за другим.

И вот опять шаткое положение: одно неверное движение – и все взорвется.

– Вы спрашиваете, не ЭO ли я.

Взгляд Стелла был цепким, неуклонным.

– У нас нет возможности выяснить, действительно ли каждый человек, на которого нацелился Эли, был…

Доминик швырнул планшет на стол.

– Я отдал свою плоть, и кровь, и кости этой стране. Я отдал этой стране все, что имел. Я чуть не умер за эту страну. И не получил за то никаких особых способностей. Хотел бы я их обрести – но вместо этого обрел тело, полное запчастей, и много боли, но я все еще здесь, все еще делаю, что могу, поскольку хочу, чтобы люди были в безопасности. Не желаете меня нанимать, дело ваше. Но наберитесь смелости придумать причину получше, чем эта… сэр.

Доминик откинулся на спинку стула и затаил дыхание, надеясь, что вспышка гнева убедит директора.

Повисла тишина. Наконец Стелл кивнул и сказал:

– Мы вам перезвоним.

Дом поднялся и покинул кабинет. Затем прошел в мужской туалет по коридору и в безопасных стенах кабинки извергнул все содержимое желудка.

Бара ударил ладонью по столу и встал.

– Весело с вами, – сказал он, – но у меня задание.

– Да ладно, – сказал Хольц, – тебя уже допустили до полевой работы? – Он повернулся к Риос. – Как так? Я уже несколько недель прошу перевести меня в отдел Сдерживания.

Бара разгладил свою форму.

– Просто я очень ценный кадр.

Риос фыркнула:

– Просто здесь ты абсолютно бесполезен.

Бара приложил руку к сердцу, словно она его ранила, и парировал:

– А ты?

– А что я?

– Ты не работаешь в поле.

Она встретила его взгляд, ее серые глаза были невыразительными.

– Кто-то должен присматривать, чтобы монстры не вырвались.

Дом изумился. Он проработал здесь два года и был свидетелем нескольких попыток – один ЭО умудрился сделать дыру в стеклопластике, другой вырвался во время обычной медицинской проверки, – но он никогда не слышал о реальном побеге.

– Разве хоть одному ЭО удавалось вырваться?

Уголок рта Риос дернулся.

– Люди не выходят из ЭОН, Рашер. Раз уж мы их здесь заперли.

Люди. Риос одна из немногих, кто называл ЭО людьми.

– На кого охотитесь? – спросил Хольц, который явно смирился со своей участью.

– Какая-то чокнутая домохозяйка, – сказал Бара. – Прожигает дыры во всяком дерьме. Нашли секретную квартиру ее мужа в «Хайтс».

Хольц, у которого было много подружек, покачал головой.

– Никогда не стоит недооценивать разгневанную женщину.

– Никогда не стоит недооценивать женщину, – исправила Риос.

Бара пожал плечами.

– Ага-ага. Делайте ставки. Веселитесь. Но когда мы засадим ее в камеру, с вас всех выпивка.

Джун закрыла глаза и прислушалась, как дождь стучит по ее черному зонту.

Ей хотелось оказаться где-то в поле, широко раскинуть руки, чтобы поймать гром, а не стоять на тротуаре возле городской высотки.

Она прождала почти десять минут, прежде чем кто-то наконец вышел через вращающиеся двери: лысеющий толстяк с легкой небритостью, одетый в мятый костюм.

Джун вздохнула. Нищим выбирать не приходится. Она пошла к зданию, мимоходом задев незнакомца. Легчайшее прикосновение – такое, которое не заметишь в толкотне и суете дождливого дня – и Джун получила все, что нужно. Мужчина пошел своей дорогой, а она своей. Она даже не стала менять облик, пока не добралась до дверей «Хайтс».

В холле за стойкой консьержа сидел пожилой мужчина.

– Что-то забыли, мистер Гостерли?

Джун недовольно буркнула и пробормотала:

– Как всегда.

Подъехал лифт, и когда за ней закрылись двери, отражение в полированном металле снова стало принадлежать ей. Вернее, не совсем ей. Оно было тем, которое Джун взяла сегодня утром. Длинная юбка и кожаная куртка с закатанными рукавами, хитрая улыбка и распущенные каштановые кудри. Джун выбрала его в метро,   как девушка перебирает наряды на стеллажах. Это был один из ее любимых образов.

Пока лифт ехал наверх, она вытащила телефон и написала Сид сообщение.

Ответа долго не было. А затем рядом с именем появились три точки: Сидни печатала.

Джун беспокойно ждала.

Когда речь заходила о Сидни, ожидание ей давалось с трудом.

Джун потребовался целый год, чтобы найти их снова, в итоге все вышло совершенно случайно. Будто судьба свела.

Беда в том, что Джун не верила в судьбу. По крайней мере, не хотела в нее верить. Судьба означала, что все произошло не просто так, а в жизни Джун было слишком много такого, чего она никогда бы не попросила. Кроме того, трудно верить в высшую силу или великий замысел, когда зарабатываешь на жизнь, убивая людей.

Но затем судьба – или удача, или что там еще – сжалилась и вручила ей Сидни.

Год безуспешных поисков человека в черном, а затем, в двух с половиной тысячах километров от Дрездена, где они впервые пересеклись, Джун, направляясь на задание, пошла через парк и снова увидела белокурую девчушку.

Прошел год, но это точно, несомненно Сидни. Она была – и, кажется, все еще оставалась – в том возрасте, когда изменения происходят в одночасье. Тела вытягиваются, округляются – но девчонка выглядела так же. Абсолютно так же. Блондинистые волосы и ледяные голубые глаза, то же худощавое телосложение, та же гигантская черная собака, маячащая рядом с ней как тень.

Джун осмотрела парк – ни следа мужчины в черном, но зато в траве сидел другой, с татуировками на предплечьях и раскрытой книгой на колене. Неподалеку Джун увидела вспышку розового цвета, забытый фрисби. Она подняла его, покрутила, а затем швырнула пластиковый диск в голову мужчине.

Фрисби врезался в него с легким треском, и Джун ринулась к здоровяку в образе бодрой молодой брюнетки, лопоча извинения и ослепительно улыбаясь.

– Все в порядке, – ответил он, потирая затылок. – Меня фрисби не свалишь.

Мужчина протянул диск обратно, и когда Джун коснулась его, жизнь здоровяка пронеслась перед глазами, словно кинолента. Он был таким открытым, таким человечным. Митч Тернер. Сорок три года. Приемные семьи, ободранные колени и сбитые в уличной драке костяшки. Компьютерные экраны и визг автомобильных шин. Наручники, тюремная камера и кафетерий, мужчина с самодельным ножом, приглушенная угроза, а затем – Джун увидела знакомое лицо.

И благодаря Митчу у нее появилось имя.

Виктор Вейл.

В воспоминании Митча тот был худым, но еще не изможденным, в тюремной серой робе, а не в черной одежде. Легкое движение запястья, и нападавший с криком рухнул на пол.

Эта встреча стала для Митча отправной точкой – с тех пор в его воспоминаниях постоянно мелькали голубые глаза Виктора, его светлые волосы. Пока приятели не нашли ее. Сидни, окровавленная и промокшая от дождя, в слишком большом пальто. Сидни, которая не была человеком. Сидни, с которой Митч не знал, что делать, как обращаться. Сидни, с чьим появлением он обрел другой вид страха.

Страх потерять.

И спрятанное во всем этом, как лист бумаги в книге, последнее воспоминание. Еще одна блондинка. Тело, сожженное в огне. Выбор, задушенный сожалением.

– Извини, – снова повторила Джун, даже когда воспоминания Митча проносились в голове. – Я такая мазила.

– Ерунда, – ответил Митч, излучая доброту, тепло.

Он откинулся на траве со своей книгой и улыбнулся. Джун улыбнулась в ответ и попрощалась, ее внимание уже обратилось к девчушке под деревом.

Джун положила мобильный телефон на ладонь. Конечно, она уже знала имя девчушки, но хорошо, что та сама написала. Джун хотела, чтобы все произошло естественно, пусть они и сошлись несколько странно.

«Приятно познакомиться, Сидни, – ответила она. – Я Джун».

Хорошо, подумала она с улыбкой.

Теперь они смогут по-настоящему подружиться.

Лифт звякнул, прибыв на четырнадцатый этаж. Джун вышла в холл и подошла к кремовой двери. Она почти ожидала найти запасной ключ на дверной коробке или под ковриком, но там ничего не было. Ну и ладно. Два тонких кусочка металла, и через полминуты она вошла.

Квартира Марселы Риггинс оказалась почти такой, как думала Джун: кожаный диван, роскошный белый ковер, медные бра, куча денег, ноль души.

Тем не менее имелось несколько странных штрихов. Дыра в двери спальни, дорожка из мусора, что-то вроде обожженной бумаги, отмечающая путь разрушения. Стеклянный порошок на стойке и полу. Но первым, что проверила Джун, был винтажный проигрыватель. Богачи приобретают такие как предмет интерьера, а не для использования. Но рядом лежала небольшая стопка пластинок, пусть и купленных напоказ. Джун перебрала их, нашла что-то веселое и поставила, наслаждаясь шорохом иглы по пластинке.

Музыка полилась в квартиру.

Джун закрыла глаза и слегка покачнулась.

Песня напомнила ей о лете. О смехе и шампанском, плеске воды в бассейне, занавесках на веранде и сильных руках, а еще о том, как каменная дорожка царапает щеку и…

Джун сняла иглу, и песня остановилась.

Прошлое было прошлым.

Мертвым и глубоко зарытым.

Бродя по спальне, она рассеянно провела рукой по одежде в шкафу – половина из которой, похоже, пала жертвой гнева Марселы. Внезапно загудел телефон.

Джун набрала ответ.

Они уже не раз обменивались этими фразами, пусть обе и знали, что встреча им на самом деле не светит.

В конце концов, Джун могла быть кем угодно, а Сидни, видимо, – только собой. Приметная в своем постоянстве внешность Сид сведет на нет преимущество Джун. И, конечно же, речь шла о других – о Митче и, что более важно, о Викторе. Джун не понимала природу их отношений и степень привязанности Сидни, пока та, наконец, не сломалась и не рассказала ей все.

Это было прошлой осенью, и они вели один из своих ночных разговоров, каждая сидя на крыше, в разных городах, но под одним и тем же небом. Сидни устала – устала жить на чемоданах, устала от вечного бега, устала от отсутствия стабильности.

Джун, конечно, задавалась вопросом, почему они так много переезжают, и долгое время думала, что компания в бегах. Но она знала, что тут кроется нечто большее, и ждала, когда Сидни ей доверится.

Той ночью Сид настолько устала, что сказала правду. Виктор ищет того, кто сможет ему помочь.

– Как помочь?

– Он болен. – Долгое молчание. – Это я виновата.

– Виновата в том, что он болен?

– Я думала, что смогу его спасти. Я старалась. Но это не сработало. Не так, как должно.

Джун замялась. Она видела, как Сидни воскрешала маленьких животных, знала, что означает ее вмешательство.

– Ты воскресила Виктора?

– Да. Я уже возвращала людей… – едва слышно прошептала Сид. – Но с такими, как мы, это непросто. Приходится забираться в темноту гораздо глубже. Я думала, что ухватила нить целиком, но она была истертой, растрепанной, должно быть, я пропустила что-то, и теперь… его сила работает неправильно.

Последняя фраза стала как брешь в доспехах, шанс задать вопрос, который мучил Джун с того дня, как она задела мужчину в черном. В чем тайна его способностей? Она уловила намек в сознании Митча, во всяком случае, получила смутное представление, затем почерпнула больше из страха здоровяка и осторожных слов Сидни. Виктор мог больше, чем просто заводить машины или собирать пазлы с закрытыми глазами.

– В чем сила Виктора? – спросила она и услышала, как Сид сглотнула.

– Он причиняет людям боль.

Молчание.

– Сидни, – медленно сказала Джун. – Он когда-нибудь делал тебе больно?

– Нет. – А потом: – Не нарочно.

Гнев резанул Джун ножом. Гнев и мрачная решимость освободить Сидни от тисков Виктора.

Пока ей это не удалось.

Однако попробовать еще раз стоит.

– Если ты когда-нибудь захочешь уйти…

Но Джун всегда знала ответ, еще до того, как его услышала.

Джун вздохнула. Сидни все еще винила себя в произошедшем с Виктором, и пока Джун не найдет способ отделить девочку от ее тени, Сид будет повторять те же самые два слова.

Джун положила трубку и вновь сосредоточилась на задании и проблеме с Марселой Риггинс. Она взяла фотографию с комода в рамке. Без сомнения, женщина была потрясающей. Черные волосы, бледная кожа, длинные руки и ноги. От нее просто дух захватывало. Однажды и Джун была такой красавицей.

Внешность переоценивали.

Джун бросила фотографию на кровать и подошла к окну, чтобы следить, не появится ли Марсела.

Вместо этого она заметила черный фургон на холме у въезда в переулок.

Так не пойдет.

Она опять накинула личину мистера Гостерли и спустилась на первый этаж. Проходя через вращающиеся двери, Джун сменила облик на еще менее заметный – мужчины средних лет, изможденного бессонными ночами под открытым небом. Бездомный парень, словно пьяный, пошатнулся и ударился о капот стоящего фургона. Затем, не поднимая глаз, начал расстегивать свой изношенный ремень, собираясь справить нужду прямо на машину. Дверь распахнулась и захлопнулась.

– Эй! – крикнул голос, схватив сзади ее заимствованное тело.

Джун повернулась и повисла на подошедшем, словно теряя равновесие. Лезвие с аккуратным маленьким щелчком выскользнуло из пальцев. Она вонзила клинок в горло солдата, затем прислонила его к стене.

Один готов.

Сколько еще?

Марсела сидела во внутреннем дворике «Le Soleil», потягивая латте. С навеса капал дождь, сотни незнакомцев шли мимо под черными зонтиками.

Она не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают. Марсела, конечно, привыкла к вниманию, но это было по-другому. Навязчиво. И все же определить очевидный источник не удавалось.

Несмотря на беспокойство, Марсела не пряталась – таиться не в ее стиле. И все же сменила образ на более сдержанный: собрала черные волосы в простой высокий хвост, вместо фирменных туфель на шпильках – более функциональные черные сапоги на каблуках. Задумчиво постукивая по краю чашки ногтями со свежим золотистым маникюром, Марсела разглядывала станцию   метро по ту сторону улицы. Вспомнила расположение эскалаторов, которые вели вниз на один уровень, а затем на второй и заканчивались у камер хранения вдоль белой кафельной стены.

Нужный шкафчик был одним из пяти тайников, разбросанных по всему Мериту. Это была идея Марселы: припрятать средства на случай экстренной ситуации. Следует признать, она никогда не представляла, что окажется в такой   ситуации.

Завопила сирена, Марсела крепче стиснула кофейную чашку, глядя, как из-за ближайшего угла выезжает патрульная машина. Но та пронеслась мимо, и Марсела выдохнула и поднесла латте к губам.

Странно: после расправы над Маркусом она жила в напряжении, ожидая, что в любой момент появятся полицейские. Марсела не была дурой. Она знала: именно они сохранили в секрете факт, что она выжила. К тому же ее уход из больницы тихим никак не назвать. И все же никто не явился ни убить, ни задержать ее.

Марсела задумалась, как поступит, если за ней все же явятся.

– Что-нибудь еще? – спросил официант.

Марсела улыбнулась ему, глядя сквозь темные очки.

– Нет, чек, пожалуйста.

Она заплатила и встала, немного вздрогнув: ожоги затягивались, но кожа все еще была чувствительной и ныла при каждом движении. Полезное напоминание о преступлении Маркуса и кратчайший путь к вызову новообретенной способности, если та когда-нибудь понадобится.

Марсела пересекла улицу и направилась к метро.

Она подошла к шкафчикам и ввела комбинацию, которую обычно использовал Маркус – дату их встречи.

Дверца не открылась.

Она попробовала еще раз, затем вздохнула.

Муж продолжал ее разочаровывать.

Марсела приложила руку к замку и стала наблюдать, как тот ржавеет, как металл крошится под ладонью. Дверь распахнулась, и она вытащила из ячейки стильную черно-золотую сумочку. Расстегнула молнию и осмотрела пачки наличных на общую сумму пятьдесят тысяч.

Конечно, этого было недостаточно, но для начала сойдет.

«Начала чего?» – спросила она себя.

По правде говоря, Марсела не знала, что делать дальше. Куда идти. Кем стать. Маркус превратился из опоры в кандалы, помеху.

Марсела взяла сумочку, вышла на улицу и остановила такси.

– Куда? – спросил водитель, когда она села сзади.

Марсела откинулась на сиденье и скрестила ноги.

– «Хайтс».

Город проносился мимо, все выглядело безобидно, но когда десять минут спустя Марсела вылезла из авто, то снова почувствовала чей-то колючий взгляд на затылке.

– Миссис Риггинс, – ровно поздоровался Эйнсли, консьерж «Хайтс», но осторожно проводил ее взглядом. Он стоял слишком неподвижно, слишком усердно притворялся спокойным.

«Черт», – подумала Марсела, плавно ступая в лифт. Оказавшись внутри, она расстегнула молнию на черно-золотой сумке, отодвинула в сторону деньги и сжала знакомый пистолет.

Марсела вытащила оружие, восхищаясь гладкой хромированной отделкой, извлекла обойму, проверила патроны, сняла пистолет с предохранителя. Каждый жест был легким, отработанным.

Словно каблуки носить, подумала она, вставляя обойму на место.

Просто дело практики.

Это был день ее рождения, и они были предоставлены сами себе.

Марсела могла бы выбрать ресторан, музей, кинотеатр – любое место по желанию, – и Маркус нашел бы способ арендовать его на всю ночь. Муж удивился, когда она выбрала стрельбище.

Марсела всегда хотела научиться стрелять.

Ее каблуки приглушенно стучали по линолеуму, яркие флуоресцентные лампы озаряли стойки с оружием.

Маркус выложил десяток пистолетов на прилавок, и Марсела провела руками по ряду моделей. Они напомнили ей о картах Таро. Когда она была маленькой, то пошла на карнавал и пробралась в палатку гадалки, чтобы узнать свое будущее. Пожилая женщина – воплощение сказочной старухи – разложила карты и велела взять любую, не задумываясь.

Марсела вытянула Королеву Пентаклей.

Гадалка сказала ей, что это символ амбиций.

– Власть, – сказала старуха, – принадлежит тем, кто умеет ее взять.

Марсела остановилась на гладкой хромированной «беретте».

– Этот, – с улыбкой сказала она.

Маркус взял коробку с пулями и провел ее в тир.

Поднял цель – силуэт человека в полный рост, с головы до ног размеченный кругами, – и прикрепил мишень к тросу. Затем нажал кнопку, и цель отъехала на пять, десять, пятнадцать метров, потом остановилась и зависла в ожидании.

Маркус показал Марселе, как вставить обойму – уйдут месяцы, чтобы научиться делать это, не ломая ногти, – и протянул пистолет. «Беретта» была тяжелой. Смертоносной.

– У тебя в руках, – сказал он, – оружие. У него только одна цель – убивать.

Маркус поставил Марселу лицом к цели и накрыл жену собой, как пальто, повторяя линии ее тела своим собственным. Его грудь прижималась к ее плечам. Руки накрыли ее ладони поверх пистолета. Марсела чувствовала возбуждение мужа, но затеяла поход в тир не ради извращенных декораций для праздничного траха. Позже дойдет и до него, но сначала она хотела научиться.

Марсела откинула голову на плечо мужа.

– Дорогой, – выдохнула она, – дай немного места.

Он отступил, и Марсела сосредоточилась на цели, прицелилась и нажала спусковой крючок.

Выстрел гулко прозвучал в бетонном зале. Сердце застучало от острых ощущений. Руки дрогнули от отдачи.

На правом плече бумажной мишени появилась аккуратная дыра.

– Неплохо, – сказал Маркус, – если стрелять в любителя. – Он взял пистолет из ее руки. – Проблема в том, – продолжил он, небрежно вынимая магазин, – что большинство профессионалов носят бронежилеты. – Он проверил патроны. – Выстрелишь им в грудь, и ты покойник. – Муж вернул магазин на место быстрым, резким движением. Он управлялся с пистолетом с той же уверенностью, что и с телом Марселы. Уверенностью, порожденной практикой.

Маркус поднял пистолет, на мгновение прицелился, а затем сделал два быстрых выстрела. Его рука едва двигалась, но расстояние между пулями можно было измерить метрами, а не сантиметрами. Первый поразил цель в ногу. Второй проделал аккуратную дыру между глаз мишени.

– Зачем заморачиваться с первым выстрелом, – спросила она, – если второй сразу в яблочко?

Муж улыбнулся.

– Потому что в моей работе, дорогая, цели не стоят на месте. И по большей части вооружены. Поначалу точность намного сложнее. Первый выстрел застает цель врасплох. Второй – убивает.

Марсела поджала губы.

– Звучит грязно.

– Смерть вообще грязная штука.

Она взяла пистолет, примерилась и снова выстрелила. Пуля разорвала бумагу немного правее от головы.

– Промазала, – сказал Маркус, словно это не было очевидно.

Марсела размяла шею, выдохнула, а затем разрядила оставшийся магазин в мишень. Некоторые выстрелы ушли в «молоко», но некоторые поразили бумажную голову и грудь, живот и пах.

– Вот, – заявила она, опустив пистолет. – Кажется, теперь он мертв.

Маркус мгновенно впился ртом в ее губы. Они сплелись в объятиях, на ощупь двинулись прочь, пинками расшвыривая пустые гильзы, наконец Маркус прижал ее к задней стене. Секс был коротким и грубым, ее ногти царапали кожу мужа под рубашкой, но внимание Марселы все возвращалось к растерзанной мишени за спиной Маркуса, что маячила за ним как тень.

В тот вечер Марсела больше не стреляла. Но она приходила в тир одна, неделю за неделей, пока не довела стрельбу до совершенства.

Двери лифта открылись, и Марсела вышла, держа руку на пистолете в сумке. Краем глаза она заметила небрежно идущего к ней мужчину. Он выглядел достаточно безобидно, в пуловере и брюках, но из-под них выглядывали черные армейские ботинки.

– Марсела Риггинс? – спросил он, продолжая медленно подходить к ней.

Она повернулась к нему.

– Мы знакомы?

– Нет, мэм, – ответил он с улыбкой. – Но я надеялся, что мы сможем поговорить.

– О чем? – спросила Марсела.

Его улыбка застыла.

– О том, что случилось той ночью.

– Что случилось… – эхом отозвалась Марсела, словно копаясь в памяти. – Вы имеете в виду, когда муж пытался сжечь меня заживо? Или когда я расплавила его лицо голыми руками?

Выражение лица мужчины не дрогнуло. Он замедлил шаг, но не остановился, все больше сокращая расстояние между ними.

– Думаю, вам лучше не приближаться… – Марсела вытащила из сумки пистолет, но лишь настолько, чтобы незнакомец увидел хромированный ствол.

– Да бросьте, – сказал он, поднимая руки, как будто она дикое животное, которое нужно загнать в угол. – Вы же не станете устраивать сцену.

Марсела наклонила голову.

– С чего вы взяли?

Затем подняла пистолет и выстрелила.

Первая пуля поразила мужчину в колено.

Он ахнул, согнулся, но не успел выхватить оружие, прицепленное к лодыжке, как Марсела выстрелила второй раз: ему в голову.

Он рухнул, кровь окрасила ковер.

Она слишком поздно услышала шаги позади, обернулась и увидела темную фигуру, солдата в черной тактической броне с головы до ног. Увидела дугу электричества, со статическим шипением выпрыгивающего из конца дубинки. Марсела перехватила оружие, но ток успел скользнуть по плечу. Боль пронзила ее, внезапная и яркая, но Марсела стиснула дубинку крепче, пальцы вспыхнули красным. Запястье вспыхнуло странным светом, точно отражающим тлен, что расползался по дубинке, а затем по обхватившей ту ладони.

Нападавший с визгом отшатнулся, вцепился в собственную руку, и Марсела пнула его в грудь. Затем присела над ним и взялась за переднюю часть шлема солдата.

– Ну же, дорогой, дай я на тебя посмотрю.

Шлем перекосился, замок ослаб, и наконец она смогла оторвать панель.

На нее с искаженным от боли лицом уставилась женщина.

Марсела цокнула языком.

– Паршиво выглядишь, – сказала она и взялась за открытую шею женщины, чтобы заглушить ее крик, пока тело превращалось в пепел.

Послышался резкий щелчок передернутого затвора. Марсела подняла голову и увидела третьего солдата, который уже целился ей в голову. Ее собственное оружие лежало поодаль – Марсела выронила пистолет, когда ловила дубинку.

– Встань, – приказал солдат.

Марсела посмотрела на него.

Он так сосредоточился на ней, что не заметил фигуру позади, пока та не схватила его за горло.

Здоровяк, сложением похожий на боксера-тяжеловеса, дернул солдата назад. Тот по инерции нажал на спусковой крючок, дротик задел щеку Марселы и ушел в стену за ее головой.

У солдата не было возможности снова выстрелить. Здоровяк вывернул ему голову в сторону, с хрустом сломав шею. Затем он выпустил солдата, и тот рухнул на пол.

Марсела не стала терять времени. Она снова поднялась с пистолетом в руке и взяла незнакомца на мушку. Тот, со своей стороны, казался невозмутимым.

– Осторожнее, – сказал он с мелодичным акцентом. – Пристрели меня, и убьешь парня двадцати трех лет из пригорода, который любит свою маму.

– Кто ты? – требовательно спросила Марсела.

– Это немного сложный вопрос.

А потом, на глазах Марселы, мужчина изменился. Лицо пошло рябью и исчезло, вместо здоровяка возникла молодая женщина с распущенными каштановыми кудрями.

– Можешь звать меня Джун, – сказала она. Марсела прищурилась, а незнакомка лишь улыбнулась. – Думала, ты одна такая особенная? – Она скрестила руки и посмотрела на три трупа. – Нельзя оставлять их здесь, вдруг кто наткнется. – Джун опустилась на колени, в мгновение ока вновь обернулась боксером и подхватила первую жертву под плечи.

Марсела с искренним удивлением наблюдала за ней.

Джун нетерпеливо посмотрела вверх.

– Не поможешь?

Марсела прижала полотенце к щеке, ее пистолет лежал на краю раковины. Тонкая линия все еще сочилась кровью. Марсела посмотрела на свое отражение в зеркале ванной и раздраженно зашипела.

Разрез заживет, но они испортили прекрасную рубашку.

– Кто ты? – крикнула Марсела через плечо в гостиную, где оборотень обыскивала тела солдат.

– Я тебе сказала, – хриплым голосом отозвалась Джун.

– Нет, – не согласилась Марсела, – ничего подобного.

Она отбросила полотенце, взяла пистолет и вернулась в гостиную. Тела бок о бок лежали на полу, последний – тот, у которого отсутствовала половина черепа, – пачкал полированное дерево.

Смерть вообще грязная штука.

– Не кривись, – сказала Джун, поняв все по ее лицу. – Некогда из-за этого скандалить.

– Чертовы копы, – пробормотала Марсела.

– Это не копы, – возразила Джун. – Это проблема. – Она сорвала маленький черный шеврон с формы одного из трупов и протянула его Марселе. – Вернее, ЭОН.

Марсела подняла бровь. Сам шеврон был без отметок, кроме простого черного Х, едва заметного на ткани.

– Это должно мне о чем-то сказать?

Джун поднялась на ноги.

– Да, – ответила она, потягиваясь. – Это опознавательный знак организации «ЭО: наблюдение и нейтрализация». ЭО – это мы. Они нас нейтрализуют. – Джун подтолкнула тело кончиком туфли. – Акулы, которые приплывают, когда поднимаешь волну. Вам повезло, что я вас нашла, мисс Риггинс.

Марсела взяла полуразрушенный шлем. Перевернула его, вытряхивая пепел.

– А как ты меня нашла?

– А. Через Бетани.

Марсела нахмурилась, вспоминая бывшую подругу. Покойную любовницу покойного мужа. Бетани.

– Пустоголовая девица, с огромными сиська…

– Я знаю, кто она.

– Она любила поболтать. Много. О Маркусе и квартирке, которую он держал для нее.

Марсела не понимала, что сжимает шлем, пока тот не рассыпался в ее пылающих руках.

– А ты? – спросила она, отряхивая ладони. – Ты ищешь моего мужа?

– Чего покойника искать. Ты об этом сама позаботилась. – Джун присвистнула. – Дар у тебя просто чума.

– Ты даже не представляешь.

– Я знаю, что ты вошла в комнату с пятью мужчинами, которые сидели за столом и играли в карты, а когда ты уходила, двое превратились в пепел, один получил пулю в голову, а два других бормотали всякую чушь. – Джун заговорщически улыбнулась. – В следующий раз, наверное, стоит прикончить всех. Нечего выжившим трепать языками. Видишь ли, Марсела, – добавила она, подходя ближе, – дело в том, что один из тех, кого ты убила той ночью, был моим.

– Прими соболезнования, – сухо сказала Марсела.

Джун только отмахнулась.

– Моим заказом на убийство. Но в нашем деле считается дурным тоном перехватывать цель.

Марсела подняла бровь.

– Ты наемная убийца?

– Ну что за сексизм. Убийцы бывают всякими. Но так да, конечно. И, как понимаю, ты мне задолжала одну жизнь.

Марсела скрестила руки.

– Неужели?

– Ага.

– Кто-то конкретный?

– На самом деле, ты его знаешь. Энтони Хатч.

Марсела рассердилась. Вспомнила вечеринку на крыше, блуждающий взгляд Хатча, его покровительственную улыбку.

Джун все продолжала болтать.

– У нас с ним кое-какие личные счеты. Причем поймать его трудно. Но говорят, он тебя ищет.

Марсела не удивилась. В конце концов, она сократила число его подручных.

– Хочешь, чтобы я убила Энтони Хатча?

Лицо Джун потемнело.

– Я хочу, чтобы ты подвела меня к нему достаточно близко. Дальше мы в расчете. Что скажешь?

– Мне не сложно, – ответила Марсела, постукивая пистолетом по ноге. – Или я могу просто убить тебя.

– Попытайся, – парировала Джун с кривой улыбкой, – но убьешь не меня.

Марсела нахмурилась.

– Как это?

– Трудно объяснить, – вздохнула Джун. – Проще показать. Эта игра с переодеванием – ерунда. Но если проведешь меня к Тони Хатчу, увидишь, на что я на самом деле способна.

Марсела была заинтригована.

– По рукам.

– Прекрасно, – сказала Джун с внезапно ослепительной улыбкой. Она подошла к окну. – А пока что нам, наверное, лучше сваливать. Лишь вопрос времени, когда они вышлют подмогу.

– Похоже, ты права… – Марсела посмотрела тела на полу. – Но было бы невежливо уйти, не оставив сообщения.

– Твою ж мать, – пробормотал Стелл.

Он уже миновал вестибюль, где консьерж – пожилой мужчина по имени Ричард Эйнсли – сидел, откинувшись в кресле, с перерезанным горлом.

На четырнадцатом этаже было еще занятнее.

На ковровой дорожке повсюду пепел, стены в мелких брызгах крови. Стелл вынул дротик из соседней двери. Все признаки драки, но трупов нет.

– Сэр, – позвал Хольц. – Вы должны это увидеть.

Стелл обошел темные пятна и вошел в открытую дверь квартиры Марселы.

Два техника обрабатывали место преступления, упаковывая улики и фиксируя все, что можно, но когда они ушли с дороги, Стелл понял, зачем Хольц его вызвал.

Если не убьешь ее сейчас, пожалеешь.

Марсела Риггинс не пыталась скрыть следы своей деятельности. Напротив, она выставила их на обозрение. Тела трех агентов – то, что от них осталось, – лежали на полу в странной композиции.

Жуткая версия «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу».

Первый солдат, у которого не хватало части черепа, зажимал руками уши. Второй, со сломанной шеей, закрывал глаза бронированными перчатками. А третья, от которой остались только хрупкие кости внутри тактического костюма, вообще не имела головы.

На стеклянном журнальном столике, словно центральная часть композиции, высился покореженный шлем.

Как думаешь, сколько времени ей понадобится, чтобы пробить любую броню ваших людей?

Стелл осмотрел шлем и обнаружил спрятанный под ним сложенный лист бумаги.

На нем изящным, витиеватым почерком была написана единственная фраза.

Держись от меня подальше.

Стелл сжал пальцами переносицу.

– Где остальные агенты?

Он отправил на миссию шестерых. Шесть оперативников для поимки одного ЭO. Их должно было хватить. Даже более чем.

– Один в фургоне, – сообщил Хольц. – Еще двое в переулке. – Он не стал уточнять, что они мертвы. Последующее молчание само все сказало.

– Причина смерти? – тихо спросил Стелл.

– Никто из них не сгорел, если вы об этом. Одна сломанная шея. Два ножевых, в шею и кишки. Может быть, – рискнул предположить молодой агент, – Марсела действовала не одна?

– Все возможно, – ответил Стелл. Предположение имело смысл. До сих пор Марсела Риггинс, похоже, предпочитала действовать голыми руками или орудовать пистолетом, но четверых солдат, которых он послал, убили другими, более разнообразными способами.

Стелл огляделся.

– Надеюсь, в здании есть система наблюдения.

– Замкнутая цепь, как в любых общественных местах, – подал голос техник. – Кто-то удалил файлы, но они явно спешили. Попробуем раздобыть кадры из вестибюля и коридора.

– Хорошо, – сказал Стелл. – Пришлите мне, как только получите.

– Что теперь? – спросил Хольц.

Стелл стиснул зубы и вышел.

Эли просматривал досье Марселы. Виктор подпирал противоположную стену камеры, сунув руки в карманы.

Эли долго думал, что Виктор преследует его с того света, но теперь, выяснив, что Вейл жив, знал: призрак просто плод его собственного воображения. Начало безумия. Он приложил все силы, чтобы не обращать на фантом внимания.

За стеной раздались шаги. По походке Эли понял, что это Стелл. А еще, что директор ЭОН зол.

Стена прояснилась, но Эли склонил голову над работой.

– Я так понимаю, – сухо сказал он, – поимка прошла с оглушительным успехом.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Сколько погибло?

Повисла долгая, тяжелая тишина.

– Вся группа.

– Столько людей погибло зря, – пробормотал Эли, закрывая папку. – И все во имя политики заведения.

– Без сомнения, ты очень доволен собой.

Эли поднялся со стула.

– Хотите верьте, хотите нет, директор, я не получаю удовольствия от гибели невинных. – Он вытащил последние фотографии из шлюза, куда их просунул Стелл. – Я только надеюсь, что вы готовы поступить правильно. – Он проглядел снимки из «Хайтс». – А дамочка-то серьезная?

Стелл только хмыкнул.

Эли изучил остальные фотографии и заметки, восстанавливая в уме картину.

И кое-что он заметил довольно быстро. Первое – Марсела имела склонность к театральности.

Второе – она действовала не одна.

Существовали очевидные расхождения во времени и методах убийств, но для Эли самым убедительным доказательством стало нечто куда более тонкое – почерк, эстетика. Место преступления на четырнадцатом этаже было обставлено грандиозно, ужасно, драматично; убийства возле транспортного фургона – простыми, жестокими и эффективными.

Один преступник был эксгибиционистом.

Другой – обученным убийцей.

Марсела была явно первой, но кто же второй? Союзник? Подельник? Или просто кто-то с личным интересом?

– Она не одна, – произнес он вслух.

– Ты тоже так думаешь, – сказал Стелл.

Конечно, это была только гипотеза, но вскоре ее подтвердили прибывшие из «Хайтс» видеоматериалы. Эли вытащил файлы на свой компьютер, а Стелл сделал то же самое на планшете, и они вместе молча наблюдали, как Марсела расправляется с первыми двумя агентами. Эли с мрачным удовлетворением увидел вторую фигуру, крупного мужчину, который свернул шею третьему солдату.

А потом на его глазах мужчина стал женщиной.

Это произошло буквально между кадрами, изменение было настолько внезапным, что казалось сбоем. Но это был не сбой. Это был ЭО.

Судя по всему, оборотень. Коварная способность, таких ЭО труднее всего найти.

– Сукин сын, – пробормотал Стелл.

– Надеюсь, вы не будете настаивать, что надо помиловать и этого во имя политики учреждения.

– Нет, – мрачно ответил Стелл. – Думаю, мы уже выяснили, что никто из них не намерен сотрудничать. Будем действовать соответственно.

– Один или два, это не имеет значения, – сказал Эли. – Может, они не люди, но все еще смертны. Найдите их. Убейте. И покончим с этим.

– Будто это так просто.

Эли пожал плечами. В теории, да. Сама задача была более сложной. Потребовалась вся его сдержанность, но Эли не предложил во второй раз свою кандидатуру. То зерно было посеяно слишком недавно, его корни слишком слабы. Кроме того, Эли знал, как дальше поведет себя Стелл, сам предложил этот выход. Снайпер на безопасном расстоянии, четко и быстро. Если все пройдет хорошо, больше невинные не пострадают. Впрочем, если все пройдет хорошо, исчезнет надобность выпускать самого Эли.

Он напрягся. Невидимая рука, та, что всегда вела его вперед, сейчас тянула назад – прежде Эли предполагал, что это Бог, но сомнение – медленная, коварная сила, истончающая даже твердые вещи. Эли все еще хотел, больше всего на свете хотел верить, он знал, что требовать доказательств, просить знака не то же самое… но ему было нужно хоть что-то.

И тогда он сказал себе: если Бог этого пожелает… если миссия провалится… если так суждено…

А если нет? Если Эли действительно сам по себе?

Нет, он увидел свой шанс и ухватился за него. Остается ждать.

Остается верить.

– Ты знаешь, что должен делать, – сказал Эли.

Стелл кивнул.

– Сперва придется снова их найти.

– Это не проблема, – ответил Эли. – Марсела не из тех, кто избегает боя.

Стальные каблуки Марселы стучали по вестибюлю «Нэшнл билдинг».

Джун следовала на шаг позади, шлепая в своих гладиаторских сандалиях. На этот раз она выбрала новый облик – так она их называла – долговязую девушку с черными волосами до плеч и широко распахнутыми темными глазами, тонкие ноги торчали из белых шорт. Судя по всему, ей было лет шестнадцать, и когда Марсела спросила, Джун просто сказала:

– Говорят, он предпочитает молоденьких.

– Чем-то могу помочь? – спросил человек за стойкой.

Марсела подняла солнцезащитные очки на макушку, демонстрируя голубые глаза и длинные ресницы.

– Очень на это надеюсь, – сказала она томным голосом.

Она давно научилась превращать мужчин в марионеток.

Это было просто, никаких особых навыков не требовалось.

Она улыбнулась, как и мужчина за стойкой.

Она наклонилась, и он подался ей навстречу.

– Мы пришли повидаться с Тони.

Марсела не назначала встречу, но Джун оказалась права: Хатч искал ее – он оставил десяток голосовых сообщений на ее телефоне с памятной ночи покера. Через полминуты они уже шли наверх.

Джун прислонилась к стене лифта. Она подозрительно притихла, ее рот сжался в мрачную линию. Прежняя улыбка исчезла, взгляд нервно бегал по панели на стене, собственному отражению и золотой отделке на потолке.

Лифт звякнул, и двери открылись. В элегантном фойе стояла пара мужчин в темных костюмах, под безупречно сидящими пиджаками виднелись кобуры. Матовые двери впереди вели в пентхаус.

– Господа, – поздоровалась Марсела, шагая вперед.

Ее наряд явно не подходил для ношения скрытого оружия, но один из охранников настоял на обыске и ощупал ее, задержавшись на бедрах и под грудью. Когда другой парень подошел к Джун, та просто усмехнулась, и Марсела кашлянула.

– Я почти уверена, что за это есть статья.

Охранник фыркнул, но отступил, явно решив, что связываться не стоит. Он ввел код в настенную панель, и матовые двери открылись. Пространство за ними больше походило на гостиную, чем на офис. Широкие белые диваны и низкие стеклянные журнальные столики, графины вдоль серванта.

Тони Хатч сидел за глянцевым черным столом и читал газету, а за его спиной в огромных панорамных окнах мерцал город. За стеклом каменная терраса вела к поблескивающему синему бассейну; на весенней прохладе от нагретой воды поднимался пар.

Тони поднял глаза от газеты и улыбнулся.

Говорят, люди бывают липкими. Возможно, это правда, ведь каждый раз, когда Марсела видела Тони, то чувствовала потребность отскрести его со своей кожи.

Он встал и обошел стол, широко раскинув руки.

– Марсела, если бы красота была преступлением…

– Тогда я заправляла бы этим городом вместо тебя, – сухо ответила она.

Тони рассмеялся, но тут же отвлекся.

– А это кто?

– Моя племянница, Дж…

– Джессика, – перебила Джун и протянула руку; ее акцент стал почти незаметным.

Взгляд Тони блуждал по ней.

– Красивая внешность определенно ваша фамильная черта, – сказал он, коснувшись губами ее костяшек. Склонив голову, Тони не увидел, как сузились глаза Джун. Марселе опять стало интересно, что имела в виду Джун, говоря о личном деле.

Два охранника все еще маячили у стеклянных дверей, держа руки на кобурах, но Тони от них отмахнулся.

– Назад, парни. – И подмигнул. – Тут я сам управлюсь.

Удивительно, подумала Марсела. Хатч явно видел, что она устроила на игре в покер, и все же относился к ней как к предмету интерьера, милой, но бессильной безделушке.

Сколько мужчин ей придется превратить в прах, прежде чем кто-то начнет принимать ее всерьез?

Охрана отступила, и Тони повернулся к серванту.

– Садитесь, садитесь, – сказал он, указывая на два стула перед столом. – Налить вам, девушки, выпить?

Не дожидаясь ответа, Тони просто насыпал лед в хрустальные стаканы.

Марсела опустилась на стул, но Джун принялась бродить по комнате, беспокойно рассматривая картины. Марсела перевела взгляд на Тони.

– Ты знал о Бетани?

Тони цокнул языком.

– А, это, – отмахнулся он. – Слушай, я сказал Марку от нее избавиться, но ты же знаешь мужиков. Будь у них мозги в другом месте… В смысле, сколько раз я пытался увести тебя от твоего мужа – впрочем, ты здесь не за этим.

– Так зачем я здесь, Тони?

Он вернулся в свое кресло.

– Ты здесь, потому что у тебя хватило мозгов прийти, когда позвали. Ты здесь, чтобы помочь мне понять, какого хрена происходит, ибо я переслушал кучу всякого бреда, Марс, но знаю одно: трое из моих лучших парней мертвы, а двое других, кажется, повредились умом и считают, будто это ты их убила.

– Так и есть.

Тони рассмеялся, но без капли юмора.

– Я не в настроении для игр, Марс. Знаю, вы с Маркусом поцапались…

– Поцапались? – выплюнула Марсела. – Он ударил меня головой об стол. Придавил мое тело двадцатью килограммами железа и поджег наш дом.

– И все же ты здесь, жива и здорова, а мой лучший чистильщик – куча пыли на полу у Сэма Макгвайра. Итак, ты поможешь мне понять, что на самом деле произошло. – Он не стал добавлять «иначе», а просто сел. – Слушай, я не дурак. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе.

Ее рот дернулся.

– Чем ты мне поможешь?

– Ты всегда была слишком хороша для Маркуса. Я мог бы дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь. Какой ты стоишь… – Эта мерзкая скользкая улыбка. – Если попросишь как следует.

Попроси как следует.

Играй честно.

Марселу эти честности уже в корень задрали.

Джун на том конце комнаты коротко хохотнула.

Улыбка сползла с лица Тони.

– Что-то развеселило, малышка?

Джун повернулась к ним.

– Я однажды попросила тебя как следует, Тони, – сказала она веско. – Это ничего не изменило.

Тони прищурился.

– Мы уже встречались?

Джун положила локти на спинку пустого стула и надулась.

– Тони. – На этот раз, когда она заговорила, ее акцент проявился во всей красе. – Ты меня не узнаёшь?

Краски сошли с его лица.

– Нет…

Марсела не знала, шок это или отрицание, но Тони инстинктивно потянулся к верхнему ящику стола.

– Правда? – Джун выпрямилась; девочка-подросток исчезла, став идеальной копией самого Тони Хатча. – А сейчас?

На глазах Марселы Тони Хатч выхватил из верхнего ящика пистолет и пустил три пули в грудь Джун.

Та посмотрела вниз, на кровь, что яркими пятнами распустилась на рубашке, но не вскрикнула, не упала, просто улыбнулась. А вот настоящий Хатч за столом задохнулся и схватился за грудь, где появились три идеальных отверстия, из которых хлынула кровь.

– Как ты мне сказал? – спросила Джун, опираясь на стол. – Ах да… Не сопротивляйся, детка. Сама же хочешь погрубее.

Он конвульсивно вдохнул раз, другой, тело содрогнулось и замерло.

Когда Хатч умер, Джун, похоже, утратила контроль над своей силой.

Личина Тони спала с нее, как слишком большая одежда, и на мгновение Марсела увидела кого-то другого – девушку с каштановыми локонами, карими глазами и веснушками, звездочками рассыпанными на носу, – но это был лишь миг, а затем Джун снова вернула облик тощей темноволосой девушки.

Марсела с удивлением за ней наблюдала, осознавая истинный потенциал власти Джун.

Та оказалась не просто зеркалом или оборотнем.

Она была живой куклой вуду.

Марсела расплылась в усмешке, но тут распахнулись двери, и влетели двое охранников с оружием в руках.

Джун обернулась, но уже не девочкой-подростком, а идеальной копией мужчины, который пытался ее обыскать. Он поднял пистолет, но запнулся при виде самого себя, и в этот миг нерешительности Джун схватила со стола нож для писем и вонзила себе в руку. Которая была его рукой.

Мужчина ахнул и уронил пистолет, кровь полилась меж его пальцев. Второй охранник дрогнул – Хатч мертв, партнер внезапно оказался сразу в двух местах, – и Марсела воспользовалась возможностью, чтобы схватить со стола пистолет Тони и выстрелить недоумку в голову.

Он рухнул, как подкошенный. Другой потянулся за своим упавшим оружием, но Марсела подскочила и прижала раненую руку к полу каблуком.

– Ты чокнутая сука, – проблеял он, а она наклонилась и зажала ему рот ладонью.

– С леди так разговаривать нельзя, – сказала она, вонзая ногти в его кожу. Та сморщилась, плоть спала, обнажив кость, все это истончалось и трескалось, и наконец рассыпалось пылью.

Марсела выпрямилась, отряхивая ладони, и тихо выругалась. Она сломала ноготь.

Джун одобрительно присвистнула.

– Что ж, было весело. – Она сидела на диване, по-девичьи болтая ногами. Затем спрыгнула и направилась к стеклянным дверям, поверхность которых была заляпана кровью. – Идем, – сказала она, проходя мимо серванта Тони. – Мне правда нужно выпить.

Марсела повидала немало баров, но в большинстве из них были витрины с подсветкой, отдельные кожаные диваны – ну или, по крайней мере, меню.

«Палисад» щеголял разбитыми окнами, деревянными барными стульями и засаленной меловой доской.

Не то чтобы Марсела не знала этот мир – мир крепкой выпивки и мелкой налички, которой едва хватает оплатить по счету, – но она сознательно оставила его позади. А вот Джун, облокотившаяся на липкую стойку, чувствовала себя как дома. Она снова была собой – не той девушкой, которую Марсела мельком увидела в кабинете Хатча, и не той, в чьем обличье она туда вошла, а той, что явилась в «Хайтс» с этими свободными каштановыми локонами и в длинной крестьянской юбке.

Джун заказала двойной виски для себя и мартини для Марселы. Мартини на деле оказалось чистой водкой. Что конкретно сейчас ее вполне устраивало. Марсела стояла у бара, потягивая напиток.

– Да сядь уже, мать твою, – велела Джун, разворачиваясь на своем месте. – И перестань морщить нос. – Она подняла свой стакан. – За хорошее окончание рабочего дня.

Марсела неохотно уселась на барный стул, изучая Джун поверх бокала.

Ее раздирали вопросы. Две недели назад Марсела была красивой, амбициозной, но немного скучающей домохозяйкой, не подозревавшей о существовании таких людей, как Джун, как она сама. Теперь же она стала вдовой, способной разрушить все, к чему ни прикасалась, но оказалась не единственной, обладающей сверхспособностями.

– Ты можешь стать кем угодно? – спросила она Джун.

– К кому бы ни прикоснулась, – ответила та. – Если они живы. И если они люди.

– Как это работает?

– Без понятия, – ответила Джун. – А как ты сжигаешь людей живьем?

– Нет, – возразила Марсела. – Не сжигаю. Это больше похоже на… – Она   посмотрела на бокал в своей руке. – Разрушение. Древесина тлеет. Сталь ржавеет. Стекло становится песком. Люди рассыпаются.

– И какие ощущения?

Как будто я жгу огнем, подумала Марсела, но это было не совсем правильно. Она вспомнила, что чувствовала, когда Маркус тлел в ее руках. Как рассыпался на части, просто, почти элегантно. Было в ее силе что-то первозданное. Беспредельное, безграничное. Так она и сказала.

– У всего есть предел, – сказала Джун. – Ты должна найти свой.

Ее взгляд помрачнел, и Марсела вспомнила миг между обращениями, краткий проблеск ее подлинного облика.

– Ты это почувствовала? – спросила она. – Когда он тебя застрелил?

Джун подняла бровь.

– Я ничего не чувствую.

– Должно быть, удобно.

Джун задумчиво помычала, а затем задала совершенно другой вопрос.

– Ты помнишь свои последние мысли?

Как ни странно, да.

Марсела, которая никогда не помнила собственных снов, редко могла воспроизвести телефонный номер или крылатую фразу, произносила тысячу злых слов в пылу страсти и никогда не вспоминала ни одного из них, – свои предсмертные мысли она не могла забыть. Слова эхом отозвались у нее в голове.

– «Я тебя уничтожу», – произнесла она тихо, почти благоговейно.

Теперь каким-то образом она действительно это могла.

Будто выковала эту силу собственной грозной волей, закалила болью, гневом и лютым желанием отплатить мужу.

И Марсела задалась вопросом: какая жизнь – какая смерть – породила способность Джун? Когда она спросила, оборотень затихла, и в этой тишине Марсела почувствовала, как сидящая рядом девушка смотрит в свое собственное внутреннее пламя.

– А я напоследок думала, как бы мне выжить. И чтобы больше никто и никогда не смог причинить мне боль.

Марсела подняла стакан.

– И больше никто не может. Вдобавок ко всему, ты способна быть кем угодно.

– Кроме себя самой. – В голосе Джун не было никакой жалости к себе, только сарказм. – Ирония, бессердечная сука.

– Карма тоже. – Марсела покрутила свой бокал. – Ты знаешь мою историю, – сказала она. – Что у тебя?

– Это личное, – коротко отрезала Джун.

– Ну же, – настаивала Марсела.

Джун подняла бровь.

– О, извини, если ты решила, что мы на девичнике, где напьемся вдвоем и подружимся, я пас.

Марсела огляделась.

– Тогда что мы здесь делаем?

– Празднуем, – ответила Джун, допила, махнула налить еще, а сама вытащила из кармана свернутый в трубочку листок бумаги. Сначала Марсела приняла его за сигарету, но затем поняла, что это список.

Четыре имени, в столбик, одно за другим.

Три из них уже были вычеркнуты.

Внизу шло последнее: Энтони Хатч.

На глазах Марселы Джун схватила ручку с бара и вычеркнула имя.

– Дело сделано, – сказала она, наполовину про себя. А потом развернулась с маниакальным светом в глазах и оперлась о стойку. – Что планируешь делать дальше?

Марсела посмотрела в свой пустой бокал.

– Думаю, – медленно сказала она, – возглавить банду.

Джун фыркнула в свой стакан.

– Гениально.

Но Марсела не шутила.

Она согласилась на место рядом с мужем, потому что никто не давал ей места за столом.

Но ей надоело уступать.

По словам Маркуса, власть принадлежала тому, у кого пистолет больше. Марсела подумала об останках Тони Хатча, чья кровь пачкала его же белый ковер.

– Как думаешь, сколько нас по свету?

– ЭО? – Джун колебалась. – Кто знает? Больше, чем кажется. Мы свои услуги не рекламируем.

– Но ты можешь их найти.

Стакан застыл на полпути ко рту Джун.

– Как?

– Твоя сила, – пояснила Марсела. – Ты сказала, что когда к кому-то прикасаешься, то можешь принять его внешность, но только если это обычный человек. Разве это не значит, что ты способна вычислить не-людей?

Улыбка Джун дрогнула, но стала в два раза ярче.

– Ты очень проницательна.

– Да, мне говорили.

Джун потянулась на стуле.

– Конечно, могу. Но зачем? Хочешь найти побольше таких, как мы?

– Может быть.

– Зачем? – Джун стрельнула в нее взглядом. – Мечтаешь устранить конкуренцию?

– Вот уж нет. – Марсела допила свой напиток, поставила пустой бокал и провела по краю золотым ногтем. – Мужчины смотрят на любого, у кого есть сила, и видят только угрозу, препятствие на своем пути. У них не хватает ума понять, что есть сила на самом деле.

– И что же? – спросила Джун.

– Потенциал. – Марсела сжала пальцы на ножке бокала. – Моя способность, – продолжала она, пока рука медленно разгоралась красным, – это оружие. – Марсела говорила, а стекло растворялось, просыпаясь песком сквозь пальцы. – Но зачем довольствоваться одним оружием, если можно иметь арсенал?

– Потому что арсенал бросается в глаза, – сказала Джун.

Губы Марселы дрогнули.

– Может, так и должно быть. Люди с такими способностями, как наши… почему мы должны прятаться? Моя прежняя жизнь кончена. Туда нет возврата. Так лучше выстроить новую. Лучшую. Где мне не придется притворяться слабой, чтобы выжить.

Джун задумчиво пожевала губу. А потом, словно найдя ответ на вопрос, вскочила на ноги.

– Идем.

Марсела не знала, дело в заразительной энергии оборотня или ей просто некуда было больше пойти, но соскочила с барного стула.

– Куда мы? – спросила Марсела.

Джун хитро оглянулась через плечо.

– Хочу послушать музыку.

Если «Палисад» был дырой, «Марина» оказалась еще хуже. Подземный бункер, наполовину бар, наполовину дрянной джаз-клуб, все поверхности липкие от грязи. Маленькие круглые столы в окружении шатких стульев, половина из них пустые. Вдоль задней стены тянулась низкая сцена, пустая, но с инструментами и микрофоном.

Джун опустилась на свободное место и указала на стул напротив.

– Что мы тут делаем? – спросила Марсела, с подозрением осматриваясь.

– Дорогая, – преувеличенно драматично сказала Джун. – Ты должна научиться сливаться с толпой. – Произнося эти слова, она изменилась, сбросив богемную брюнетку, превратившись в пожилого темнокожего мужчину в выцветшей рубашке с закатанными до локтей рукавами.

Марсела напряглась. Здесь было темно, но не настолько. Она оглянулась.

– Не очень-то скрытно.

Джун хмыкнула, ее голос стал низким басом старика.

– Я думала, тебе надоело прятаться. – Она небрежно обвела рукой   полупустой клуб. – Люди могут многое увидеть и ни во что не поверить. – Старик покачнулся на стуле, передние ножки оторвались от пола, а лицо исчезло в глубокой тени клуба. Когда стул опять наклонился вперед, Джун уже снова вернулась к своему обычному я, свободные каштановые волны падали ей на лицо. – Присесть не хочешь?

Марсела опустилась на деревянный стул, а Джун продолжила:

– По правде говоря, я привела тебя не за музыкой. Не совсем. Но если хочешь найти других ЭО, у меня есть для тебя настоящее сокровище.

Она достала из кармана телефон, пролистала список номеров и повернула экран к Марселе.

Там выделялось одно имя: Джонатан Ричард Ройс.

– Кто он? – спросила Марсела.

– Саксофонист, – ответила Джун, – и неплохой. Вернее, был неплохим, пока не подсел на героин. Задолжал Джеку Капрезе.

«Капрезе», – мысленно повторила Марсела. Это имя она знала. Город делили между собой четверо: Хатч, Колхофф, Меллис и Капрезе.

У Хатча был самый большой кусок, но у Капрезе в последнее время глаза стали завидущими, зубы острыми, а аппетит – ненасытным.

– Джонатан не сумел соскочить, – продолжила Джун. – Но и покупать дальше больше не мог. И люди Капрезе решили, так сказать, подвести баланс. Сломать несколько пальцев. Только жена Джонатана тоже оказалась дома. Она достала пистолет, и все пошло наперекосяк. Жена умерла. Согласно медицинским отчетам медиков, Ройс тоже. Во всяком случае, на несколько минут. Но в конце концов он вернулся. Капрезе отправил к нему еще больше парней, и те тоже погибли. Никто не хочет признаваться, что зачистка пошла не по плану, никто не хочет признаваться в неудаче, но при всем том они по-прежнему мечтают закопать Ройса. Поэтому они ищут исполнителей на стороне.

– Они позвонили тебе.

Джун улыбнулась.

– Да, они позвонили мне. Но я не смогла его убить.

Марсела подняла бровь.

– Что, рука дрогнула?

– Куда там, – ответила Джун. – Я на самом деле пыталась его убить. И не смогла.

У Джонатана Ройса имелся лишь один хороший костюм, и тот не по размеру.

Раньше он был впору, когда сам Джонатан весил на пятнадцать килограммов больше, но теперь болтался мешком, того и гляди соскользнет. Так же, как и обручальное кольцо, державшееся только из-за дважды сломанного пальца. Джонатан никогда не был крупным мужчиной, а теперь и вовсе высох от недосыпа и недоедания. Какая ирония: Джонатан выглядел как наркоман, хотя после смерти Клэр завязал.

Все, кого он знал, баловались дурью – наркотики и музыка шли рука об руку, и джазовая сцена не была исключением.

Но героин был чем-то невероятным.

Не американские горки кокаина или мягкая дурнота доброй травки, а мечтательная волна, блаженный выход из собственной жизни и собственной головы, будто плаваешь ночью в океане голышом, бескрайняя свобода – поначалу. Джонатан видел, как его засасывает, смотрел, как одержимость накатывает, как прилив, но уже вымок и не мог выползти обратно на берег.

И так же, как прилив, зависимость пришла и смыла все.

Деньги. Радость. Безопасность. Здравый смысл.

Каждый день прилив чуть выше. Каждый день вода чуть глубже. Каждый день чуть дальше от берега. Так легко опуститься на самое дно. Нужно лишь перестать грести.

Джонатан завязал галстук на шее, пальцы болели.

Почти год прошел, а суставы все еще ныли каждый день.

Джонатан даже не удивился, когда в гости нагрянули люди Капрезе. В тот день он уже обдолбался. Клэр ушла с друзьями, и у Джонатана не было денег. Он это знал, они это знали, потом случился молоток и его руки – но потом вошла Клэр, закричала, достала пистолет – откуда она вообще его взяла? – а дальше были шум, боль и тьма.

После этого Джонатану следовало покинуть Мерит.

Он помнил момент, когда очнулся в больнице со сломанными руками и тремя пулевыми отверстиями в животе и груди. Но их кухня по-прежнему была залита кровью Клэр и его собственной, и Джонатан просто не смог заставить себя уйти. Просто не укладывалось в голове, что она мертва, а он нет: Клэр не заслуживала этого, не заслуживала стать прошлым, сноской в   чужой истории – и у Джонатана возникло странное, но неотвязное ощущение, что и он не выжил. Что стал призраком, привязанным к месту, где все это произошло, и будет торчать там, пока не выполнит какое-то мрачное поручение. Поэтому он остался и засел в дешевом гостиничном номере, так и не сняв свой единственный приличный костюм, который надел на похороны жены, и стал курить сигарету за сигаретой в ожидании, пока люди Капрезе найдут его и закончат работу.

Забавно, но до той ночи Джонатан никогда никого не убивал.

Он думал, будет сложнее.

И должно было быть сложнее – вообще невозможно, учитывая количество нападавших, количество выстрелов, но так много в том дне было невозможного. Сине-белый свет как щит отразил их пули. Разразился грохот пальбы и хаос, а когда все закончилось, Джонатан стоял один среди трупов.

Невредимый.

Нетронутый.

В редкие минуты, когда Джонатан позволял себе задумываться о подобном, он мечтал, что это Клэр за ним присматривает. Но в минуты самобичевания, которых было гораздо больше, он знал: это наказание, вселенная издевается над ним за то, что он не смог сделать.

Часы пробили семь, Джонатан завязал свой изношенный галстук. Надел куртку, взял саксофон и пошел на работу.

Его дыхание вырывалось облачками пара. В этой части Мерита было уже темно, словно уличные фонари были тут без надобности. Клочок земли в полумиле от «Марины», который обозначили на карте как «Зеленая аллея» – снова ирония, ведь куда ни глянь, не было ничего, кроме камня и асфальта.

Призрак Зеленой аллеи.

Это был он. Человек, который не может умереть.

Он уже…

– Эй, – прорычал чей-то голос. – Гони деньги.

Джонатан не услышал шагов, он и не прислушивался к происходящему на улице. Но почувствовал нервный тычок ствола в спину, обернулся и увидел паренька лет шестнадцати, который сжимал пистолет в обеих руках, словно бейсбольную биту.

– Иди домой.

– Ты глухой или тупой? – зарычал пацан. – Пушку видишь? Я сказал, гони гребаные деньги.

– Или что?

– Или я, на хрен, тебя пристрелю.

Джонатан запрокинул голову и посмотрел на небо.

– Так стреляй.

Чаще всего у таких ребят для стрельбы кишка была тонка. Этот рискнул. Не то чтобы это имело значение. Пистолет грохнул, воздух вокруг Джонатана сверкнул, словно высекли искру из кремня, и обнял его, как руки Клэр, подсказывая, что еще не время, не его очередь. Пуля срикошетила и улетела в темноту.

– Какого хрена? – изумился пацан.

– Иди пока цел, – предупредил Джонатан, но подросток психанул и разрядил всю обойму в голову Джонатана. Семь выстрелов; шесть из них бесполезно ушли в темноту, чиркая о кирпичи, асфальт, разбив окно. Но последняя пуля отскочила прямо в стрелявшего и попала ему в колено, парень с криком рухнул на землю.

Джонатан вздохнул и, глядя на часы, переступил через корчащееся тело.

Он опаздывал на работу.

«Марина» была полупустой.

Как всегда. Джонатан знал большинство посетителей, но сегодня что-то было иначе. Он сразу понял, как вошел. Две женщины. Одна, как модель из каталога, красные губы и блестящие черные волосы. Другая помоложе, с гривой каштановых кудрей и опасной улыбкой.

Они наблюдали за ним весь вечер.

Может, когда-то он и привлекал такое внимание. Но в те дни пальцы еще не потеряли гибкость, когда он умел легко улыбаться, главным образом потому, что уже принял дозу.

Джонатан закончил выступление – отыграл положенные композиции на автомате, без всякого удовольствия, а затем пошел в бар под слабые аплодисменты, от души себя ненавидя.

– Содовую, – заказал он, усаживаясь на барный стул. Джонатан все еще чувствовал на себе взгляд. Время от времени Капрезе посылал новых киллеров, но тщетно. Эти две женщины не походили на обычных убийц, но, возможно, в этом и был смысл. Он услышал стук каблуков за секунду до того, как его похлопали по плечу.

– Мистер Ройс. – Ее голос был теплым, тягучим, с хрипотцой.

Шатенка вспорхнула на соседний стул.

– Джонни, дорогой, – поздоровалась она, и в ее акценте было что-то знакомое, будто они встречались раньше, но Джонатан точно знал, что никогда ее не видел.

– Если вас послал Капрезе… – пробормотал он.

– Капрезе, – повторила темноволосая женщина, смакуя имя. – Он же убил твою жену, верно?

Джонатан ничего не сказал.

– И все же, – продолжила она, – Джек Капрезе еще жив. Процветает, как я слышала. А ты гниешь здесь, в этом дерьмовом клубе.

– Ой, – прощебетала шатенка. – А мне здесь нравится.

– Кто ты? – спросил Джонатан.

– Джун, – сказала шатенка.

– Марсела, – представилась черноволосая красавица. – Но когда речь о таких, как мы, вопрос не в том, кто. А что мы такое.

Женщина прижала золотистый ноготь к стойке. На глазах у Джонатана ее палец покраснел, а дерево под ним начало деформироваться и гнить, образуя сквозное отверстие. Шатенка – Джун – прикрыла дыру подстаканником, только она больше не была шатенкой. Она была Крисом, барменом «Марины», хотя Крис сейчас торчал по другую сторону стойки, спиной к ним и полировал бокал для виски. Когда он повернулся, она тоже изменилась обратно.

Во рту у Джонатана пересохло.

У них были способности, вроде его сияния. Но сияние было даром. Проклятием. Его проклятием. Здесь, в этом аду, не должно быть других таких же.

– Чего ты хочешь? – спросил он едва слышно.

– А вот об этом, – сказала красавица, – я как раз хотела спросить тебя.

Джонатан уставился в свой бокал. Он хотел вернуть свою жизнь. Но у него больше не было жизни. Он хотел смерти, но и в этом ему было отказано.

Той ночью, когда все люди Капрезе умерли, а Джонатан – нет, когда в комнате наступила тишина и сгустился мрак, а мир опустел, он приставил пистолет к голове и нажал на спусковой крючок. Это должно было стать концом. Но не стало, потому что упрямое сияние появилось снова. Джонатан невольно подумал о Клэр, как она разозлилась бы на него за этот выстрел. Захотелось снова обдолбаться, уплыть в море дурмана.

Но свет ему не позволит.

Джонатан сказал себе, что больше не будет пытаться.

Он не подведет ее.

Но этот свет превратился для него в совершенно новый вид наркотиков. Страшное напоминание, что он еще жив.

Джун хмурилась, будто могла читать мысли Джонатана. Но Марсела улыбнулась.

– Зачем сидеть и киснуть, – сказала она, – когда ты можешь причинить боль тем, кто навредил тебе?

Но он уже причинил им боль – убил людей, которые погубили Клэр, и тех, кто пришел за ним, и всех остальных, кого послал Капрезе. Всех, кроме…

– Капрезе, – пробормотал Джонатан.

Не потому ли свет не давал ему покоя?

Поэтому он не мог попасть к Клэр?

– Я помогу тебе до него добраться, – сказала Марсела. Она наклонилась близко, и он ощутил запах ее парфюма. – Я немного слышала о твоем даре, но мне бы хотелось узнать больше. – Она положила пальцы ему на руку. Простой жест, почти добрый – ровно до тех пор, пока ее ладонь не вспыхнула красным. Свет мелькнул на коже Джонатана, и она отстранилась, рассматривая пальцы. – Хм, – сказала Марсела, словно не пыталась секунду назад его погубить. – Как ты это делаешь?

– Я ничего не делаю, – с горечью ответил Джонатан. – Просто так происходит. Кто-то пытается причинить мне боль – черт, даже если я пытаюсь причинить себе боль – и оно появляется. Прикрывает меня.

– Молодец какой, – сказала Джун, прислоняясь к стойке.

Марсела недовольно фыркнула.

– Не понимаю, чем мне это поможет.

Джонатан уставился в свой стакан.

– Я могу этим делиться.

Голубые глаза Марселы сузились.

– То есть?

Джонатан покачал головой. Свет над ним насмехался. Вот почему Джонатан знал, что это не подарок, а проклятие, неглубокая рана, такая, что не убьет, но саднить будет. Он просто хотел защитить Клэр и потерпел неудачу. А теперь, когда наконец ему это было под силу, стало слишком поздно. Ее уже не вернуть.

– Джонатан, – нажала Марсела.

– Я могу защитить кого-то еще, – признался он, – пока их вижу.

Марсела улыбнулась. Это была ослепительная улыбка, которая заставляла улыбаться в ответ, даже когда веселиться было нечему.

– Ну, в таком случае, – сказала она, – давай поговорим о мести.

Шаги Виктора зашуршали в подлеске.

Почти стемнело, небо окрасили сизые тени. Время от времени тишину разрывал далекий звук выстрелов: охотники в заповеднике выслеживали добычу, пока не погасли последние лучи света.

Виктор тоже охотился. Он шел за крупным мужчиной в оранжевой майке, яркий цвет бросался в глаза среди окружающей зелени и серых пятен. Деревья были редкими, со всех сторон их окружали поля. В нескольких километрах к югу стояла небольшая хижина.

Несмотря на яркую одежду, Иэна Кэмпбелла было трудно найти.

После несчастного случая он исчез с радаров, почти так же, как если бы умер.

Почти.

Но в наше время невозможно не оставить следов.

Митчу потребовались месяцы, чтобы отследить этого ЭО. Но у него получилось. Потому что он знал, так же, как Виктор знал, что у них заканчивались варианты. Стопка бумаги сократилась, осталось всего несколько листов, и по мере того, как количество кандидатов уменьшалось, продолжительность смерти Виктора росла, секунды прибавлялись, угрожая переступить убийственный порог, официально установленную медиками точку невозврата.

Тихий жалобный звук привлек внимание Виктора – судя по всему, на нем сконцентрировался и Кэмпбелл.

В кустах лежал раненый олень, его бок был иссечен картечью. Виктор смотрел из тени ближайшего дерева, как Кэмпбелл присел над несчастным животным, что-то негромко бормоча, и положил ему руку на бок.

Картечь вышла через мышцы и кожу и скатилась по шкуре в траву.

У Виктора перехватило дыхание.

Он так привык к разочарованию – выслеживать одного ЭО за другим и каждый раз выяснять, что их силы несовместимы или, того хуже, бесполезны – поэтому проявление дара Кэмпбелла застало его врасплох. Он осознал, что наконец нашел того, кто мог бы помочь.

Олень поднялся на неверных ногах, а затем, невредимый, ушел дальше в лес.

Кэмпбелл смотрел ему вслед. Виктор наблюдал за Кэмпбеллом.

– Разве это доброта, – спросил Виктор, нарушив тишину, – отправлять добычу обратно в мир, где ее снова застрелят?

Кэмпбелл, к его чести, не вздрогнул. Он выпрямился и вытер ладони о джинсы.

– С охотниками ничего не поделаешь, – сказал Кэмпбелл. – Но я всегда был не в силах пройти мимо страдающего от боли существа.

Виктор засмеялся, невесело, глухо.

– Тогда тебя не станут терзать угрызения совести за помощь мне.

Лицо Кэмпбелла посуровело.

– Животные невинны, – заметил он. – Люди же другое дело. Большинство, как оказалось, не заслуживают помощи.

Виктор ощетинился – так мог бы сказать Эли. Его пальцы дернулись, воздух загудел, но Кэмпбелл удивил его, шагнув вперед, а не в сторону.

– Как тебе больно? – спросил он.

Виктор колебался, не зная, как ответить на такой простой вопрос, ведь все было так сложно. В конце концов он обронил:

– Смертельно.

Кэмпбелл посмотрел не него долгим оценивающим взглядом.

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю, что могу.

Сердце Виктора замерло, но не от приступа, а от надежды. С ним так редко это случалось, что он уже и забыл, каково это. Уже готовился применить силу.

– Всему есть предел, – продолжил Кэмпбелл. – Я не могу победить природу. Не могу изменить естественный ход вещей. Не могу вернуть из мертвых, но способен исцелить следы чужого зла.

– Тогда, – сказал Виктор, чьи смерти были окрашены   кровью и болью, – ты мне подходишь.

Кэмпбелл протянул руку, и Виктор, который всегда не любил физических контактов, заставил себя расслабиться.

Кэмпбелл закрыл глаза, а Виктор принялся ждать. Что исчезнет жужжание в черепе, что нервы перестанут потрескивать, а тикающие часы наконец остановятся…

Но ничего не случилось.

Секунда тянулась бесконечно томительно, но вот рука Кэмпбелла упала, и Виктор понял, что уперся в очередной тупик. И все же он видел силу Кэмпбелла. Это должно было сработать. Должно.

– Прости, – сказал целитель, качая головой. – Я не могу тебе помочь.

– Почему? – прорычал Виктор.

Впервые Кэмпбелл отступил.

– Когда я сказал, что могу излечить следы зла, то имел в виду: если оно совершено кем-то другим. Но что бы с тобой ни случилось, как бы ты ни пострадал, ты навредил себе сам.

Гнев Виктора пронзил его, как нож, внезапно и глубоко. Вик сжал кулак, и Кэмпбелл отшатнулся назад в кусты, всхлипнув от боли.

– Вставай, – приказал Виктор и вытянул руку, силком поднимая целителя. – Вылечи меня.

– Я не могу! – прохрипел Кэмпбелл. – Я же говорил, я могу исцелять только невинных. Ты не жертва.

– Кто ты такой, чтобы меня судить? – прорычал Виктор.

– Никто, – ответил Кэмпбелл. – Моя сила сама решает. Мне жаль, я…

Виктор с рычанием оттолкнул Кэмпбелла. А сам вспомнил свою смерть – не последнюю и не от рук Эли, а самую первую, ту, в лаборатории в Локленде, когда он забрался на стол и прижался спиной к холодной стали, когда вызвал смерть как демона, раба.

Кэмпбелл с трудом поднялся на ноги.

В глубине души Виктор ожидал, что ЭО пустится наутек, но тот не стал спасаться бегством.

Тьма сгустилась, но даже в безлунном лесу Виктор увидел искреннюю грусть в глазах целителя.

Виктор ненадолго задумался – не отпустить ли его. Но если он нашел Кэмпбелла, то был лишь вопрос времени, когда ЭОН тоже на него выйдет. Их сеть, похоже, росла с каждым днем.

– Мне жаль, – повторил Кэмпбелл.

– Мне тоже, – ответил Виктор, поднимая пистолет.

Выстрелы эхом разнеслись по лесу.

Тело рухнуло, а Виктор вздохнул и прислонился спиной к ближайшему дереву, в голове гудело, как никогда. Он закрыл глаза; внезапно навалилась безмерная усталость.

Если ты убиваешь всех ЭO, чем ты лучше Эли?

Что бы с тобой ни случилось, как бы ты ни пострадал, ты навредил себе сам.

Звук телефона нарушил тишину. Виктор открыл глаза и ответил на звонок, поднявшись на ноги. Доминик. По шуму на заднем плане было понятно, что он в баре.

– Есть новости?

– Появился новый ЭO, – сообщил Дом. – Причем дерзкий. Зовут Марсела Риггинс.

– Целительница? – спросил Виктор, идя обратно, откуда явился.

– Нет, – ответил Дом. – Ее способность определенно носит разрушительный характер.

Виктор вздохнул.

– Тогда на что она мне?

– Я просто подумал, что ты захочешь знать. Она привлекает много внимания.

– Хорошо, – коротко сказал Виктор. – Тогда ЭОН потратит время, бегая за ней, а не за мной.

Конечно, благодаря Доминику он знал, что они уже его искали. Вернее, искали кого-то. И Виктор подозревал, кто стоит за поисками.

Виктор испытал отвращение, но не удивился, когда узнал, что Стелл использует Эли Эвера. Что вернул его на работу. Эли всегда умел оказываться в центре внимания, а Стелл и раньше подпадал под его чары. Виктор задавался вопросом, не поэтому ли ЭОН еще на него не вышел. Но не из-за того, что их питомец не распознал почерка Виктора в убийствах, – он как раз видел.

Это так походило на Эли: самодовольная, эгоистичная потребность делать все лично.

И каждый день, когда петля не затягивалась, подозрения Виктора росли.

Что касается Марселы Риггинс, пусть наслаждается вниманием, пока может. Среди ЭО будто действовал своего рода естественный отбор. У большинства хватало мозгов держаться в тени, но, когда жажда внимания перевешивала инстинкт самосохранения, чаши весов обычно уравновешивались сами.

И такие, как Марсела, никогда долго не задерживались.

Дождь просачивался сквозь крышу склада, размеренная капель заглушала стук каблуков Марселы по бетонному полу. Старый консервный завод стоял на окраине города, остов из колонн, стальных балок и гниющей крыши, один из оговоренных никому не принадлежащих участков в городе.

Их голоса разносились по руинам здания.

– …в своем собственном офисе…

– …так не может продолжаться…

– …кто будет разбираться…

– …просто одна женщина…

– …она точно работает не в одиночку…

– И чем только мужчин привлекают такие свалки? – удивилась Марсела достаточно громко. – Клянусь, вы вечно выбираете для сходок самые мрачные места.

Мужчины повернулись к ней. Джо Колхофф. Боб Меллис. Джек Капрезе. Она почти ожидала найти их за круглым столом, этих самопровозглашенных рыцарей Мерита, но вместо этого обнаружила, что они жались друг к другу в центре унылого, протекающего ангара.

«Невероятно», – подумала Марсела. Ее муж превратился в пепел, Тони умер за собственным столом, а они даже не удосужились достать оружие. Неписаные правила гласили, что боссы не имеют права приносить его на нейтральную территорию, но, конечно, никто не пошел бы на такую   встречу без хотя бы одной пушки.

– Дело в атмосфере? – Марсела направилась к ним. – Или просто подобное тянется к подобному? Что-то мертвое. Устаревшее. Отжившее. В городе так много старых зданий, – сказала она, ведя ногтями по бетонной колонне. – На ремонт и переоборудование тратят безумные деньги. Разве не лучше порой просто снести все и начать заново?

– Некогда покойная Марсела Риггинс, – усмехнулся Колхофф. – У тебя хватило наглости…

– О, мне нравится думать, что у меня предостаточно наглости, Джо.

– Будь у тебя еще хоть капля мозгов, – сказал Меллис, – ты бы убежала.

– В таких туфлях? – поддразнила она, глядя на свои стальные каблуки. – И пропустила бы эту прекрасную встречу?

– Тебя не звали, – сказал Колхофф.

– Что тут скажешь? Вы меня так обсуждали, что уши горели.

– Как ты нас нашла? – требовательно спросил Капрезе.

Марсела бродила между колоннами, водя ногтями по бетону.

– У моего мужа была поговорка. Знание, может, и сила, но деньги способны купить и то, и другое. – Она уронила руку. – Кое-кто из людей Хатча с удовольствием согласились перейти на другую сторону в обмен на повышение по службе.

– Чушь, – прошипел Капрезе. – Семья никогда не предает.

Марсела закатила глаза.

– Удивительное дело с этими вашими семьями, – сказала она, ведя ногтями по другой колонне, – семья они только для тех, кто наверху. Спуститесь пониже – и найдете кучу народа, кому на самом деле все равно, кто у руля, лишь бы платили. – Она рассеянно мазнула взглядом по стоящим в глубине черным седанам. – Интересно, сколько твоих людей переметнется ко мне, когда тебя не станет?

Колхофф рассвирепел. Меллис вытащил нож из заднего кармана, лениво открыл его. Капрезе, наконец, достал пистолет.

– Я всегда считал тебя наглой сукой, – сказал он, целясь в нее, – но ты еще и дура, раз явилась сюда в одиночку.

Марсела шагала между колоннами, не заботясь об оружии.

– Кто сказал, что я пришла одна?

По бетону застучали каблуки классических туфель Джонатана. Он двигался словно в трансе, не сводя темных глаз с Капрезе, шел прямо к нему. Мафиози выстрелил, пуля ударилась о воздух перед Джонатаном, вспыхнув голубовато-белым светом, и срикошетила о бетонный пол.

– Какого хрена… – прорычал Капрезе, стреляя снова и снова, пока Джонатан сокращал расстояние между ними. Пули отскакивали, наконец одна отлетела, попав Капрезе прямо в колено. Он задохнулся и упал, сжимая ногу.

Джонатан ничего не сказал. Он просто вытащил свой пистолет, направил в лоб стоящего на коленях человека и выстрелил.

Колхофф и Меллис замерли, широко раскрыв глаза, а тело Капрезе безжизненно опустилось на холодный пол.

Марсела цокнула языком, прижав красную ладонь к последней колонне.

– Будь у вас хоть капля мозгов, – произнесла она, – вы бы убежали.

Бетон под ее рукой дрогнул, одновременно и другие столбы начали дрожать и крениться, каждый уже ослабел от ее мимолетного прикосновения. Здание издало тяжелый стон, колонны рухнули, а крыша перекосилась.

Меллис и Колхофф побежали, но в этом уже не было никакого смысла. Джун заперла двери. Массивный кусок камня полетел сверху прямо на Марселу.

Дрожа от волнения и страха, она зачарованно смотрела, как он падает.

– Джонатан, – позвала Марсела, но тот уже обернулся к ней, и воздух вокруг нее вспыхнул сине-белым светом, защищая от посыпавшихся обломков. Бетон крушился о силовое поле и соскальзывал, безобидно падая вокруг.

Марсела вспомнила, как впервые увидела снос здания. После взрыва больше всего ее поразило тихое изящество обрушения, то, как строение сонно прогнулось и осело, словно это была не груда кирпичей и стали, а неудавшееся суфле. С нынешнего ракурса процесс показался ей не таким мирным и уж точно не таким тихим.

Но Марсела все равно это смаковала. Наслаждалась воплями мужчин, искривленным металлом и разбитым камнем, тем, как весь мир содрогался, хороня Колхоффа, Меллиса и Капрезе. Еще троих, кто стоял у нее на пути.

Обломки падали вокруг Марселы, вокруг Джонатана, не причиняя вреда, однако забаррикадировав. Взяв в плен. Но сейчас ее ничто бы не удержало. Марсела поднесла пальцы к ближайшему бетонному блоку и надавила, вся ее рука вспыхнула малиновым, яростный свет распространялся, словно огонь.

Бетон ослаб, пошел трещинами, рассыпался, препятствия исчезли, путь был расчищен.

Марселла еще не проверяла пределы своей силы. Вернее, еще не нашла их. Разрушать, оказывается, так легко.

Она вышла из здания, Джонатан потянулся следом, словно тень.

Джун ждала их, широко раскрыв глаза.

– Не слишком тонкий подход.

Марсела лишь улыбнулась.

– Иногда тонкость переоценивают.

Джун жестом указала на мужчин в костюмах, что вывалились из ожидающих черных седанов.

– А что мы скажем кавалерии?

Марсела сосчитала мужчин.

– Скажем им, что банды Мерита переходят под новое руководство.

Марсела со смехом рухнула на кремовый кожаный диван.

– Видела бы ты их лица, Джун…

Город простирался за панорамными окнами, сверкая в последних лучах света.

Марсела всегда хотела жить в «Нэшнл».

Теперь пентхаус Хатча казался временным пристанищем на пути к чему-то большему, лучшему. Но все же симпатичным пристанищем. Особенно теперь, когда отчистили кровь. Осталось несколько упрямых пятен, но Марсела против них не возражала. Нет, они служили напоминанием о том, что она сделала. На что она была способна. Враги превращаются в пятна под ногами.

Персоналу сообщили, мол, Тони Хатч уехал в отпуск.

Он был человеком с массой пороков, оберегал свою личную жизнь.

Джонатан выскользнул в коридор, словно призрак, но Джун примостилась на краю дивана.

– Знаешь, – сказала она. – Один труп не привлекает особого внимания. Беда, когда их количество множится. Гангстеры не звонят федералам всякий раз, когда возникают проблемы, но ты испытываешь их терпение. Помнишь, что я говорила про ЭОН?

– Тем больше причин выделяться.

Джун скрестила руки под грудью.

– Это почему?

Марсела рассеянно накрутила на палец черную прядь.

– Когда люди остаются в темноте, легче заставить их исчезнуть. – Она села. – Я только что обрушила целое здание. Ты можешь превратиться в кого угодно. А Джонатан способен сделать нас неуязвимыми. Мы не просто поражаем воображение, мы непобедимы. Нам следует выделяться.

Джун покачала головой.

– Если хочешь выжить…

– Но я не хочу выживать, – усмехнулась Марсела. – Я хочу процветать. И поверь, я только начала.

Оборотень закатила глаза.

– Что теперь? Закатишь гребаную вечеринку?

Медленная улыбка растянула губы Марселы. Идея была не так уж плоха.

– Нет, – сказала Джун. – Нет, я же пошутила.

Из другой комнаты донесся выстрел.

– Черт возьми, – прошипела Марсела, поднимаясь на ноги.

Вместе с Джун они обнаружили в одной из спален Джонатана. С безвольных пальцев свисал пистолет, в дальней стене, куда срикошетила пуля, зияла дыра.

– Что ты делаешь? – возмутилась Марсела.

– Не сработало, – пробормотал он. – Думал, что может получиться. Теперь, когда Капрезе нет…

– Извини, Джонни, – сказала Джун, – видимо, у тебя еще осталась работа.

Он опустился на кровать, держа пистолет обеими руками.

– Просто хотел… быть с Клэр…

Марсела вздохнула и забрала у него оружие. Его уныние все портило.

– Идем, – сказала она, резко разворачиваясь, – нам всем явно нужно выпить.

Она не оглянулась, но услышала, как Джонатан поднялся с кровати и последовал за ними в гостиную.

Джун явно нервничала, меняя один облик на другой на каждом шагу. Пожилая женщина с татуировкой во всю руку. Молодой чернокожий парень в элегантном костюме. Красивая двадцатилетняя девушка в белом мини-платье.

– У меня от тебя голова кругом, – огрызнулась Марсела.

Джун упала на диван и приняла новый облик. Она не стала Марселой – не могла ей стать – но явно постаралась. Фарфоровая кожа, черные волосы и бесконечные ноги. Лицо было слишком широким, глаза зелеными вместо голубых. Эти глаза следили за Марселой, пока та шла к серванту с коллекцией редкого дорогого бурбона.

Она положила пистолет на хрустальную столешницу и налила Джонатану на пару пальцев чего-то темного и крепкого. Безо льда.

– Ты пропустил настоящую речь, – сообщила Джун. – У нашей дамы большие планы.

Марсела не отреагировала на подколку Джун. Она передала напиток Джонатану.

– Правильно. И для тебя в них определенно есть роль. – Марсела повернулась к оборотню и предложила ей стакан. – А что насчет тебя, Джун?

Она спрашивала не только о выпивке, и обе это знали.

Джун покачала головой и улыбнулась, в глазах горел игривый, почти опасный свет.

– Я свое мнение высказала. Делай как пожелаешь. В конце концов, если ЭОН придет, меня они не поймают.

Джун взяла у нее напиток, и Марсела подняла стакан.

– Выпьем за большее, лучшее…

Окно за ними разбилось.

Пуля попала бы Марселе в спину, если бы Джонатан все еще не смотрел на нее. Вместо этого вспыхнул сине-белый свет, за которым просвистело еще три пули.

Одна из них угодила в Джун. Та споткнулась, упала, ее облик поменялся. На секунду, всего на долю секунды, Марсела снова увидела истинную форму подруги – каштановые волосы, веснушки на носу, – а потом девушка исчезла, ее сменил незнакомец и вытащил их с линии огня.

– Я же говорила… – начала Джун.

– Не время, – огрызнулась Марсела, когда рядом с ними дождем стеклянных осколков взорвался графин. – Следи за мной, – приказала она Джонатану. А потом повернулась, поставила стакан с виски и взяла пистолет.

Выстрелы продолжались, град огня раскрасил воздух сине-белым. Марсела двигалась с осторожной, расчетливой грацией, заставляя себя не вздрагивать под натиском. Это было волнующе – знать, что жизнь сейчас не в ее собственных руках. Знать, что, если Джонатан отвернется, щит упадет, и ее убьют.

Но иногда нужно просто немного верить.

Марсела прошла через пентхаус к разбитым окнам; острый край стекла зиял, словно разинутый рот. Она дотронулась до него, и осколки рассыпались, стеклянную пыль подхватил порыв холодного ночного воздуха, а Марсела шагнула в пустое окно, стуча каблуками по стеклу, песку и мусору.

«Вот, – подумала она, подходя к краю балкона, – вот почему не стоит прятаться».

«Вот, – подумала она, поднимая собственный пистолет, – вот почему нужно дать им увидеть твою силу».

Марсела прищурилась от вспышек щита Джонатана, пытаясь вычислить в темноте снайперскую винтовку, и принялась стрелять, снова и снова, опустошая магазин в ночь.

Сидни провела пальцами по маленьким костям.

Сегодня Дол обнаружил в канаве птицу, если, конечно, это можно было назвать птицей – искривленное нечто из сухожилий и перьев, с одним изувеченным крылом. Изначально жалкое зрелище стало еще хуже, когда Сид вырвала добычу из пасти Дола. Теперь птица печально лежала на изношенном кухонном полотенце на кровати. Дол наблюдал за хозяйкой, положив морду на одеяло.

Где-то за дверями Митч готовил обед и напевал старую песню. У каждого из них были свои способы справиться со стрессом, страхом, надеждой. Сидни посмотрела на птицу.

– Что скажешь? – спросила она Дола.

Пес вздохнул, все еще обижаясь из-за отнятой добычи. Сидни почесала его за ушами – чем ближе он был, тем сильнее она чувствовала связующую их нить и тем легче было напомнить пальцам о том, что надо искать.

Сидни глубоко вздохнула, взглянула на красную жестяную коробку рядом с кроватью и закрыла глаза. Она прислушалась к себе, положила руки на жалкие останки и потянулась за нитью.

Это было похоже на долгое падение.

Это было похоже на пустоту и холод.

Это было похоже на вечность – а затем Сид заметила слабый отсвет, скрученную нить. Нет, не нить. Десяток тонких пучков, фрагменты, разбросанные по черноте. Они плыли мимо, словно рыба, отскакивая от любого прикосновения; легкие Сидни начали болеть, но она не сдавалась. Она медленно, кропотливо собрала обрывки, воображая, как они сливаются воедино. Связывая их.

Это заняло несколько часов. Дни. Годы.

И всего лишь мгновение.

Когда она затянула последний узел, нить замерцала, запульсировала, превращаясь в комок трепещущих перьев у нее под рукой.

Сидни открыла глаза, когда птица задвигалась под ее пальцами.

Из горла вырвался то ли смех, то ли рыдание, смесь торжества и потрясения, но этот звук заглушили яростные удары крыльев и отчаянный клекот голубя, который пытался вырваться из плена.

Он клюнул ей костяшки пальцев, и Сидни разжала руку, тут же поняв свой промах, когда птица заметалась в тесной комнате в поисках свободы, врезаясь то в светильник, то в окно. Дол мотал головой, словно пытаясь поймать летящие мячики.

Сидни бросилась к окну и распахнула его, и птица – вихрь серых перьев – улетела в ночь.

Сид изумленно смотрела ей вслед.

Получилось.

Это была птица, а не человек, и все же Сидни только что взяла несколько раздробленных костей и сделала существо целым. Вернула к жизни.

В мгновение ока она подскочила к жестянке, сорвала крышку. Последние – единственные – кусочки Серены Кларк лежали внутри, завернутые в клочок ткани. Сидни потянулась к ним, сердце заколотилось – и замерло.

Ее рука застыла над останками.

Что, если этого недостаточно?

Птица ведь не девушка. Если попробовать и потерпеть неудачу, другого шанса уже не представится.

Попробовать и потерпеть неудачу… Но что еще Сидни могла сделать? От Серены почти ничего не осталось, она превратилась в пепел, развеянный по городу за сотни километров отсюда.

Важно ли это?

Сидни никогда не задумывалась, имеет ли место какое-то значение, но теперь закрыла коробку крышкой и прикинула: говорят, призраки привязаны к месту, где умерли. Сид не верила в призраков, но ей нужно было верить во что-то, пусть даже в эту нить света – единственное, что она могла назвать душой. Если от Серены осталось хоть что-то, кроме костей в жестянке, она была там.

Нужно просто подождать.

Самолет Стелла приземлился на рассвете. Он не знал, почему видеоконференции оказалось недостаточно, но совет директоров настаивал на его личном присутствии, и, поскольку Стелл не желал вступать в открытый конфликт, ему пришлось подчиниться.

Он оставил Риос строгие инструкции. Никаких процедур в его отсутствие. Никаких команд не давать и не выполнять, если они не поступили лично от него.

Мятежа Стелл точно не хотел.

Теперь он сидел напротив пяти непримечательных людей в непримечательных костюмах за таким же непримечательным столом. Стелл подозревал, что покинув комнату, он уже не вспомнит никого из них, тем более, не опознает в толпе.

– Сначала неудачный захват ЭО, – сказала женщина в черном, – теперь неудавшееся истребление.

– Вы изрядно напортачили, – добавил человек в сером.

– Мы уже сталкивались с проблемными ЭО, – сказал Стелл – Это лишь вопрос времени…

– Лишь вопрос времени, – перебил человек в черном, – прежде чем ЭОН и его интересы окажутся под прицелом всеобщего внимания.

– Моя команда делает все возможное, – заверил Стелл.

– Это не совсем так, – сказал мужчина в черном. – Мы вызвали вас сюда, поскольку ваша предвзятость помешала вам использовать все активы, которые есть в распоряжении.

– Предвзятость? – с вызовом переспросил Стелл.

– Мы не отрицаем, – добавила женщина в синем, – что вы сыграли ключевую роль в развитии этой организации…

– Развитии? Я создал ЭОН. Я принес вам первую информацию, я объяснил уровень угрозы – черт, мне пришлось убедить некоторых из вас в том, что ЭО вообще существуют.

Человек в угольно-сером кашлянул.

– Мы не ставим под сомнение ваш вклад.

Мужчина в сером подался вперед.

– Мы знаем, что у вас сильная личная привязанность к ранним идеалам этой организации.

– Вот почему, – прибавила женщина в черном, – вы не способны объективно судить о ее текущих потребностях.

– Моя субъективность – это преимущество, – сказал Стелл. – Вы, похоже, думаете, что мы имеем дело с модифицированным оружием. Кажется, только я понимаю, что мы имеем дело с людьми.

– Можно сказать, они и то, и другое, – сказал человек в угольно-сером.

Стелл покачал головой. Они всегда возвращались к этому – к деньгам, власти и желанию правления совместить приятное с полезным. Будь их воля, они превратили бы всех захваченных ЭО в оружие. Желательно одноразовое.

– Марсела Риггинс выставила на посмешище ЭОН и вас, – сказала женщина в синем. – Вы утверждаете, что прикладываете все усилия, используете все имеющиеся в вашем распоряжении инструменты, и все же продолжаете соглашаться на маломощные боеприпасы, когда у вас есть то, что идеально подходит для этой задачи.

Вот тогда с мучительной ясностью Стелл понял.

Эли.

– По крайней мере, у маломощных боеприпасов есть предохранители. У Эли Кардейла нет. Я не разрешаю использовать его в полевых условиях.

Человек в угольно-сером подался вперед.

– Вы сами утверждали, что он полезен.

– Это другое, – сказал Стелл. – Эли не бывший солдат. Он серийный убийца.

– Который сотрудничает с нами более четырех лет.

Стелл покачал головой.

– Вы не знаете его так, как я.

– Итак, мы возвращаемся к вопросу об объективности, – сказала женщина в синем.

– Понимание не то же самое, что предвзятость, – отрезал Стелл. – Вы думаете, у нас сейчас бардак? Это ничто по сравнению с тем, что произойдет, если мы освободим его.

– Кто говорил о свободе? – спросил человек в черном. – Есть контрмеры. Согласно нашим записям, в его тело были установлены маячки…

– Дело не в том, что Эли сбежит, – сказал Стелл. – А в том, что он натворит, пока мы его не найдем. Его нельзя контролировать.

Человек в сером достал футляр.

– На такой случай у нас есть более надежное решение.

Застежки открылись, открыв взглядам гладкое стальное кольцо, которое лежало на черной подкладке. Стелл протянул руку и увидел, что на самом деле это были два кольца, одно внутри другого. По окружности каждого тянулся шов, так что «воротник» мог открываться и закрываться.

– Методы Хэверти были, конечно, неоднозначными, – сказала женщина в черном, – но пользу тоже приносили. Целью первых экспериментов было изучить способность Кардейла к исцелению. Дальнейшие опыты исследовали степень этого исцеления и его ограничения.

Ниже ошейника лежал маленький пульт, плоский, как кредитная карточка, только в два раза меньше, с единственной кнопкой на гладкой темной поверхности.

– Хэверти обнаружил порог. Все, что меньше, к примеру, таблетки, организм Кардейла мог поглотить. Что-то большее он физически отвергал. Однако если тело не в состоянии избавиться от объекта, оно не излечивается.

Стелл подумал о лежащем на операционном столе Эли и Хэверти, копавшемся в его открытой груди.

– Мы несколько месяцев трудились над проектом. Ну же, попробуйте.

Стелл нажал на кнопку, и гладкая полоса металла внутреннего ошейника сложилась по шву так, что превратилась в острый выступ.

– Он предназначен, – объяснил мужчина в черном, – для того, чтобы разрубить позвоночник между четвертым и пятым позвонками. У обычного человека такая травма может привести к постоянному параличу. Из-за состояния Кардейла последствия, очевидно, будут временными, но столь же эффективными.

– Это, конечно, только предложение, – легко улыбнулась женщина в синем.

– В конце концов, директор ЭОН все еще вы.

Стелл вернул ошейник в футляр, разрываясь между доводами совета и гнетущей тяжестью в груди.

– Но мы настоятельно советуем вам разобраться с этой ЭO, и быстро. Используйте любые необходимые средства.

Ключ от дома вечно застревал в замке.

Стелл понимал, что пора бы починить, но он не часто бывал дома. Спал в своей постели одну ночь из трех. Ел по большей части в столовой ЭОН. Он точно не знал, по какой причине поехал из аэропорта в город, а не обратно в комплекс, и даже не осознавал, что делает, пока не оказался на полпути к дому. Но в голове все еще крутился разговор с членами совета, и два виски в самолете никак не помогли избавиться от этих мыслей. Ясно было одно: Стелл не переступит порога ЭОН, пока точно не поймет, что делать.

С Марселой.

С Эли.

Стелл пожал плечами. Закурил, еще до того, как положил футляр на кухонный стол. Сдвинул застежки.

Гладкий металлический воротник сидел в своем бархатном гнезде.

Ты не используешь свои ресурсы.

А вдруг совет прав?

Отправь меня.

Стелл опустился на стул.

Ты никогда не выйдешь из этой камеры.

Неужели прошлое и правда застит ему глаза?

Или он просто слушает свою интуицию?

Стелл потер глаза. Долго затягивался сигаретой, наполняя легкие дымом. Ошейник блестел в портфеле – решение ЭОН, но не Стелла. Еще нет.

Телефон зазвонил. Стелл ответил, не глядя на экран.

– Да?

Он ожидал, что это Риос или кто-то из членов правления, но голос на линии был тягучим, хрипловатым.

– Джозеф, – произнесла женщина, будто говорила со старым другом.

Он нахмурился, потушил сигарету.

– Кто это?

– Вы серьезно?

– Я вас знаю?

– Хотелось бы надеяться. В конце концов, твои люди потратили много времени, стреляя в меня.

Пальцы Стелла едва заметно сжали телефон.

Марсела Риггинс.

– Не знай я правду, решила бы – ты что-то против меня имеешь.

– Откуда у тебя этот номер?

По голосу было ясно: она улыбается.

– Я устала убивать твоих агентов. Ты не устал их хоронить? – Она не ждала ответа. – Возможно, мы могли бы найти более разумное решение…

– У большинства ЭО есть только один шанс, – сказал Стелл. – Я даю тебе второй. Сдавайся сейчас, или…

Мягкий смех.

– Ну-ну, Джозеф, – упрекнула она. – С чего мне делать такие глупости?

– Значит, ты позвонила позлорадствовать.

– Вовсе нет.

– Тогда зачем?

– Подумала, возможно, мы могли бы выпить.

Предложение застало Стелла врасплох.

– Для чего? Хочешь попытаться меня убить?

– Это было бы бессмысленно. Если бы я хотела твоей смерти, уже бы убила. Думаешь, этот номер – единственное, что я знаю? Должна сказать, интерьер у тебя дома на редкость уныл.

Стелл резко вскинул голову.

– Впрочем, – продолжала она, – ты ведь и дома почти не бываешь?

Стелл ничего не сказал, но переместился спиной к стене, вгляделся в окна.

– Всего несколько фотографий, – продолжила она, – я полагаю, две сестры, судя по тому, как они на тебя смотрят…

– Я понял, к чему ты клонишь, – сказал он сквозь зубы.

– Ну, в таком случае около семи я буду в баре «Каника». Не заставляй меня пить в одиночестве.

Не успел он ответить, как она повесила трубку.

Стелл привалился к стене, голова кружилась. Он не мог пойти. Он не должен идти. Марсела – мишень, враг, та, кого нужно убивать, а не вести переговоры.

Однако нужно что-то делать.

Стелл перевел взгляд с футляра на мобильный телефон в руке.

Затем выругался и схватил пальто.

Некоторые женщины годами планируют свою свадьбу.

Марсела последние десять лет планировала захват территории.

Конечно, она всегда предполагала, что Маркус будет лицом операции, но так даже гораздо приятнее.

Когда четверо глав преступного мира Мерита аккуратно ликвидированы, банды охватил хаос – хаос, который подогревали слухи и свидетельства очевидцев. Но большинство головорезов уже лихорадочно искали, на что опереться. Так много людей, и все рвались служить.

Конечно, стычки неизбежны, и Марсела была к ним готова, готова подчинить тех, кто неминуемо рискнет сражаться за власть, и готова подкупить чиновников, которые могут ей помешать.

Еще стоял вопрос с ЭОН, но у Марселы имелись козыри и на этот случай.

Она повернулась спиной к окну, осматривая комнату, Джонатан в кресле полировал свой саксофон, Джун сидела на спинке дивана, играясь с телефоном. Когда апартаменты Хатча в «Нэшнл» разгромили, компания перебралась в пентхаус в верхней части города, на пересечении Первой и Уайт. С тонированными окнами.

Кто обжегся на молоке, дует на воду, подумала Марсела, когда в дверь постучали.

Джонатан открыл дверь и отошел в сторону, впуская стройного мужчину в шелковом костюме.

– Оливер! – Марсела улыбнулась ему – и улыбнулась еще шире при виде стойки с вешалками одежды в фойе. После пожара в доме и происшествия в «Хайтс» Марселе остро требовался новый гардероб.

– Черт, Марс, – сказал Оливер, – у тебя внизу серьезная охрана. Обшарили меня сверху донизу.

– Извини, – сказала она. – Выдалась трудная неделя.

– Простите за мою паранойю, – вмешалась Джун. – Но это вообще на хрен кто?

– Оливер, – весело ответила Марсела. – Мой личный стилист.

Джун разразилась хриплым смехом.

– Тебя – то есть нас – пытаются убить, а ты решила поменять гребаный гардероб?

Оливер ухмыльнулся.

– Так говорят те, кто не понимает силу внешности.

– Да ладно? – Джун спрыгнула со спинки дивана. Она двинулась к Оливеру, с каждым шагом меняя облик. – Может быть, вы мне объясните?

Оливер застыл.

– А это у нас Джун, – сухо произнесла Марсела.

Стилист неуверенно глянул на нее.

– До меня дошли слухи… о Маркусе. Черт, даже о тебе. Много странного болтают.

– Что бы вы ни слышали, – заверила Джун, – это, вероятно, правда.

Марсела указала на Джонатана в его изношенном костюме.

– Олли, ты принес то, что я просила?

В ответ Оливер снял с вешалки чехол для одежды, расстегнул молнию и показал черный костюм. Марсела вырвала его из рук Оливера.

– Подарок, – сказала она, вручая чехол Джонатану.

– А мне ничего? – поинтересовалась Джун.

– У тебя и так нарядов под завязку, – отрезала Марсела и повернулась к спальне. – Идем. Посмотрим, что ты принес.

Оливер уже вполне оправился и начал расстегивать другие чехлы.

– Кстати, я немного удивился, когда мне позвонили, – сказал он и поспешно добавил: – И, конечно, обрадовался. Ты всегда была моей любимой клиенткой.

Она подхватила со стойки несколько блузок, пока Оливер выкладывал платья на кровать. На мгновение одна картинка у Марселы в голове наложилось на другую: одежда на смятых простынях.

Марсела отпустила блузку, пока не успела ее испортить.

– Ты превзошел сам себя, – объявила она, разглядывая стойку с нарядами. Кружево с черной кожей. Малиновый пиджак с острыми плечами и суженными запястьями. Черное платье с глубоким вырезом и широким шелковым поясом. Ряд идеальных туфель на стальных шпильках.

Марс взяла туфлю. Полировка сияла так, что можно было разглядеть себя в отражении. Красные губы и черные волосы исказились, будто она горела.

Оливер отвернулся, пока Марсела раздевалась, затем она надела короткое красное платье с воротом-лодочкой. Посмотрела на себя в зеркало в полный рост, оценивая ожоги на левой ключице, внутренней части правого предплечья, сверху бледного бедра.

Они заживали, кожа становилась из розовой серебристой.

– Потрясающе, – сказал Оливер за спиной Марселы.

Она перевела на него взгляд как раз вовремя и успела заметить, как он вытянул из своей сумки тонкий клинок. Марсела не вздрогнула.

– Поможешь застегнуться? – беззаботно попросила она.

– Конечно. – Оливер направился к ней.

Марсела дождалась, когда он подойдет на расстояние вытянутой руки, и внезапно повернулась. Стилист замахнулся, и Марсела поймала нож уже светящейся рукой. Не успело оружие оцарапать ей кожу, как рассыпалось в прах.

– Как жаль, – сказала она, обхватив другой рукой горло Оливера. – У тебя был такой хороший вкус.

Он попытался закричать, но вместо кожи и мышц уже показались кости, затем они превратились в пепел.

– Боже, – сказала Джун, появляясь в дверях. Она оглядела комнату. – Вот вам и личный стилист. – Затем кивнула на останки Оливера. – Есть вообще кто-нибудь, кто не хочет тебя убить?

– Издержки профессии, похоже, – ответила Марсела.

– Похоже, – эхом отозвалась Джун. – Как думаешь, скоро наши друзья из ЭОН снова решат попытать удачу?

Марсела повернулась к зеркалу, стряхнув пепел с подола платья. Она посмотрела на свое отражение и улыбнулась.

– Я сама о них позабочусь.

Длинная люстра под потолком проливала мягкий свет на хрусталь, мрамор и белоснежные скатерти.

Стелл поправил галстук, радуясь, что не успел переодеться после встречи в Кэпстоуне.

– Вы резервировали столик, сэр? – спросил метрдотель.

– У меня встреча кое с кем, – осторожно сказал Стелл. – Я рано, но…

– Вы можете подождать в баре, – предложил метрдотель, кивая на стойку из стекла и дуба.

Стелл заказал виски дороже, чем предпочитал обычно, и просканировал взглядом гостей – самых влиятельных и выдающихся людей Мерита. Окружной прокурор. Жена мэра. Главы корпораций и политики, а также несколько звездных спортсменов.

Стелл увидел ее, как только она вошла.

Невозможно было ее не заметить даже в слабом освещении «Каники».

Она была одета в красное – без намека на сдержанность, это слово к ней вообще было неприменимо. Черные волосы свободными волнами обрамляли лицо. Губы того же оттенка, что и платье, а глаза поразительно голубые.

Стелл, конечно, видел фотографии.

Ни одна из них не передавала красоты Марселы Риггинс.

Она шла к столу в центре зала, и головы поворачивались ей вслед. Стелл прихватил свой виски и направился за ней.

Когда она увидела его, алые губы тронула улыбка.

– Джозеф, – сказала она, с вызовом произнося его имя. – Так рада, что ты все же решил прийти.

Ее голос был теплым, с хрипотцой.

– Миссис Риггинс, – поздоровался Стелл, опускаясь в кресло напротив.

– Морган, – поправила она; бокал красного вина уже стоял у ее локтя. – Учитывая все обстоятельства, я больше не желаю носить фамилию мужа. Но, пожалуйста, зови меня Марсела.

Она говорила с беззаботной уверенностью, водя золотым ногтем по ободу бокала, и Стелл понял, что дело не в красоте Марселы, которую не смогла передать ни одна фотография. Было что-то еще.

То, что он видел раньше.

У Виктора Вейла. У Эли.

Редкий вид силы. Опасная воля.

Такое могущественное создание лучше предать земле.

Внезапно он понял, что имел в виду Эли, почему так упорно стоял на своем. Рука Стелла двинулась к кобуре.

Если не убьешь ее сейчас, пожалеешь.

Пальцы коснулись предохранителя.

Но Марсела только рассмеялась.

– Да ладно тебе, Джозеф. Уверена, ты заметил, что оружие на меня не действует.

Конечно, Стелл видел отснятый материал – Марсела на разбитом балконе, выстрелы снайпера отлетают от нее. Он также видел изображение худого человека в темном костюме. Этот самый человек сидел чуть поодаль от них в темных очках, несмотря на полумрак в ресторане. Линия плеч, поворот головы – все говорило о том, что незнакомец смотрел прямо на них.

Еще один ЭO, догадался Стелл.

– Не обращай внимания на Джонатана, – сказала Марсела. – Дело не в том, что я тебе не доверяю, Джозеф, – добавила она. – Просто нам все еще предстоит узнать друг друга.

Еще один бокал виски возник у локтя Стелла. Он не помнил, как допил первый, но стакан опустел. Стелл взял следующий, отхлебнул и замер, узнав вкус.

Это была марка, которую он держал у себя в квартире. Тот, который наливал только по особым случаям.

Марсела понимающе улыбнулась. Она заново скрестила длинные ноги, высокие каблуки сверкнули, как ножи.

– Скажи мне, – сказала она, крутя бокал в пальцах. – Бар оцеплен?

– Нет, – отрезал Стелл. – Веришь или нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я сижу с террористкой.

Марсела надула губы.

– Меня грубыми словами не ранишь, Джозеф.

Она произнесла его имя так, словно он был бокалом меж ее пальцев, какой-то игрушкой.

– Ты хотела встретиться, – коротко напомнил он. – Зачем?

– ЭОН, – просто сказала она.

– И что?

– Вы, кажется, выслеживаете нас из-за того, что мы есть, а не кто. Такие атаки без разбора – это, мягко говоря, недальновидно. – Марсела откинулась на спинку сиденья. – Зачем наживать врага, когда можно стать союзниками?

– Союзниками, – повторил Стелл. – Что бы ты могла мне предложить?

Марсела медленно расплылась в кроваво-красной улыбке.

– Чего ты хочешь? Меньше насилия? Более безопасные улицы? В последнее время организованная преступность и впрямь распоясалась.

Стелл поднял бровь.

– Решила, что сможешь вертеть бандами?

Марсела улыбнулась.

– Разве ты не слышал? Теперь я – их глава. – Она постучала ногтями по скатерти. – Нет, ты захочешь что-то более существенное, не так ли? Более подходящую валюту? Ты хочешь… ЭО.

– Ты готова сдать своих?

– Кого – своих? – Марсела усмехнулась. – Кто они для меня?

Стелл снова посмотрел мимо нее на человека в темном костюме. Марсела по его лицу догадалась, о чем он думает.

– Боюсь, что Джун и Джонатан не обсуждаются. Они принадлежат мне. Но наверняка есть другие, те, кто от вас ускользнул?

Стелл колебался. Конечно, некоторых ЭО было сложнее поймать, но только один оставался неуловимым.

– Есть ЭО, – медленно начал Стелл, – тот, кто, кажется, охотится на своих же. – Он не стал уточнять, не поделился с ней теорией Эли касательно мотивации стрелка. – Пока он убил семерых других ЭO.

Глаза Марселы расширились в притворном удивлении.

– Разве это не твоя работа?

– Я не одобряю бессмысленные смерти, – сказал Стелл. – Независимо от того, была жертва человеком или нет.

– Ах, человек с принципами.

– Мои принципы – единственная причина, по которой я согласился на эту встречу. Потому что я устал хоронить хороших солдат…

– И потому, что не понял, как меня остановить, – закончила Марсела. Стелл сглотнул, но она от него отмахнулась. – Это крайняя мера. Иначе зачем договариваться с террористкой?

– Ты хочешь перемирия или нет? – с нажимом спросил Стелл.

Марсела задумчиво посмотрела на свое вино.

– Этот ЭO… Я должна искать его вслепую, или ты дашь отправную точку?

Стелл достал из кармана блокнот и набросал список. Затем вырвал лист.

– Последние пять городов, где засветился убийца, – объяснил он.

Марсела убрала список в сумочку, не читая.

– Посмотрю, что можно сделать.

– У тебя две недели, – возразил Стелл.

Хватит, чтобы добиться результата, но не позволит Марселе тянуть время. Она была права – и в то же время неправа – это была пока не крайняя мера. У Стелла был способ ее остановить. Но не тот, каким хотелось. За две недели он все обдумает, спланирует, и, если не найдется иных вариантов, придется решать, что хуже: позволить Марселе бродить на свободе или Эли.

– Две недели, – повторила Марсела.

– Именно столько дает тебе наша сделка, – подтвердил Стелл. – Если найдете убийцу, то, возможно, мы продолжим искать точки соприкосновения. Если потерпите неудачу, то, боюсь, ваша ценность для ЭОН не оправдает вашей дальнейшей свободы.

– Человек, который знает, чего хочет, – сказала Марсела с кошачьей улыбкой.

– И еще условие: ты перестанешь привлекать к себе столько внимания.

– Это будет трудно, – поддразнила она.

– Тогда перестань привлекать внимание к своей силе, – пояснил Стелл. – Больше никаких показательных выступлений. Никаких грандиозных показов. Городу меньше всего нужен повод развалиться на части.

– Конечно, нам бы этого не хотелось, – кокетливо сказала Марсела. – Я найду тебе твоего охотника, Джозеф. А взамен вы не станете лезть в мой бизнес и мою жизнь. – Она подняла бокал. – Договорились?

Эли снова и снова изучал отснятый материал.

Миссия в «Нэшнл» должна была пройти просто.

Но с Марселой Риггинс просто быть не могло по определению.

– Ты должен радоваться, – заметил призрак Виктора. – Разве ты не этого хотел?

Эли не ответил. Он сосредоточился на записи с места происшествия, прокручивал ее по одному кадру за раз, наблюдая, как разбилось стекло, как пуля – которая должна была попасть Марселе в затылок – срикошетила от невидимого щита.

Эли остановил запись, задумчиво барабаня пальцами по столу.

Шансы на появление ЭО, обладающего более чем одной способностью, ничтожны. Нет, скорее всего, этот конкретный навык принадлежал третьему, еще не опознанному ЭО, который скрывался как тень в глубине комнаты.

Три ЭО, работающие вместе, – это само по себе необычно. Подавляющее большинство были одиночками, либо по необходимости, либо по собственному выбору. Мало кто искал других, не говоря уже о том, чтобы добиться успеха.

– Мы же находили, – заметил Виктор.

Верно. И Эли, и Виктор пришли к одному и тому же выводу: в числах крылась сила, в объединении сил – потенциал.

Теперь, видимо, это дошло и до Марселы.

Эли перемотал отснятый материал и посмотрел, как она шагает сквозь град пуль на балкон. Смотрел, как пули отскакивают от нее. Смотрел, как она стреляет наугад в снайпера.

В этом жесте было что-то такое наглое…

ЭО убегали.

ЭО прятались.

Под давлением ЭО могли дать отпор.

Но так они себя не вели.

Не устраивали представление.

Не использовали способности с таким откровенным наслаждением.

ЭО уже были сломлены, их безрассудство – порождение пустоты, осознания того, что жизнь закончилась. Поэтому они воровали, разрушали и имели склонность к самоуничтожению.

Марсела не уничтожала себя.

Она гордилась собой. Завлекала их. Бросала вызов попробовать еще раз, постараться изо всех сил.

Она убрала своего мужа – это имело смысл, акт мести. Но еще она убрала его конкурентов. Это не вписывалось в поведение того, кому нечего терять. Нет, так вел себя тот, кто стремился что-то получить. Это были амбиции. А амбиции в сочетании с властью давали опасную комбинацию.

Что она натворит, если ее не остановить?

Призрак в его голове был прав – Эли просил знака того, что еще нужен, что поступает правильно.

Марселе нельзя было продолжать в том же духе.

И скоро Стелл поймет, если уже не понял, что Эли единственный, кто может ее остановить.

За стеклопластиком прозвучали шаги, и Эли поднял взгляд от компьютера: по ту сторону стены стоял Стелл.

– А вот и ты, – начал Эли, поднимаясь на ноги. – Я просмотрел все записи провалившейся операции. Нам явно нужен куда более продуманный подход, особенно учитывая, что они… – Эли замолчал, когда Стелл положил в лоток новое досье. – Что это?

– Мы получили данные по подозреваемому ЭO в двух часах езды к югу от Мерита.

Эли нахмурился.

– А Марсела?

– Она не единственная цель, которую мы отслеживаем.

– Но она самая опасная, – возразил Эли. – И за последние три дня завербовала еще двоих. Что мы будем делать с…

– Мы не собираемся ничего делать, – коротко сказал Стелл. – Твоя работа – анализировать документы, которые я тебе даю. Или ты забыл, что жив лишь по милости ЭОН?

Эли стиснул зубы.

– В Мерите орудуют три ЭO, и вы просто их проигнорируете?

– Я ничего не игнорирую, – возразил Стелл. – Но мы не можем позволить себе еще одну неудачную операцию. С Марселой и ее партнерами следует обращаться осторожно. У тебя есть две недели, чтобы продумать этот свой подход.

Эли замер.

– Почему две недели?

Стелл замялся.

– Потому что, – медленно сказал он, – именно столько времени я дал ей, чтобы доказать свою ценность для нас.

Эли пошатнулся.

– Ты заключил сделку? С ЭО?

– Мир не черно-белый, – ответил Стелл. – Иногда есть другие варианты.

– А мне почему не предложили варианты? – огрызнулся Эли. – Лаборатория или камера – вот и все, что мне дали.

– Ты убил сорок человек.

– А сколько уже убила она? Сколько еще жизней она разрушит к тому времени, когда вы сочтете нужным ее убрать? – гневно спросил Эли. Стелл не ответил. – Как ты мог так сглупить?

– Помни свое место, – предупредил Стелл.

– Почему? – потребовал Эли. – Скажи мне, почему ты заключил с ней сделку?

Но Эли знал. Конечно, он знал. Именно так далеко Стелл был готов зайти, чтобы удержать его в этой клетке, удержать под контролем.

– Что ты имел в виду, – сказал он сквозь стиснутые зубы, – когда ты сказал про ее ценность для вас?

Стелл кашлянул.

– Я поручил ей задание. Шанс преуспеть там, где ты потерпел неудачу.

Эли застыл. Нет. Открытая папка. Нерешенный случай. Виктор.

– Охотник мой, – прорычал он.

– У тебя было два года, – отрезал Стелл. – Возможно, пришло время посмотреть свежим взглядом.

Эли не сознавал, что подошел к стене, пока не ударил по ней кулаком.

На этот раз жест не был рассчитанным. Это был чистый гнев, неконтролируемая эмоция выплеснулась наружу. Руку пронзила боль, и стена предупреждающе загудела, но Эли уже отстранился.

Губы Стелла дернулись в мрачной улыбке.

– Не буду мешать тебе работать.

Эли смотрел вслед директору, пока стена не побелела, а затем повернулся и откинулся на нее, сползая на пол.

Вся его выдержка, пресловутое тонкое давление. Земля под ним задрожала, грозя разверзнуться. Один неверный шаг, и он рухнет, потеряет Виктора и Марселу, и вместе с ними справедливость, любую надежду на свободу. Может оказаться слишком поздно.

Он уставился на тыльную сторону ладони, на единственную каплю крови, что запятнала костяшки пальцев.

– Сколько людей умрет из-за его гордости? – задумчиво спросил Виктор.

Эли поднял голову и увидел, что призрак снова стоит над ним.

Он покачал головой.

– Стелл скорее сожжет город, чем признает, что мы на одной стороне.

Виктор смотрел на стену, как будто это все еще было окно.

– Он не знает, насколько ты терпелив, – сказал он. – Не знает тебя так, как я.

Эли стер кровь с руки.

– Нет, – тихо ответил он. – Никто никогда не знал.

Джун тихо присвистнула, смывая кровь с рук.

Марсела в красном платье выскочила из пентхауса, Джонатан потянулся следом, словно тень. Она не сказала, куда идет или когда вернется, не просила Джун поехать с ней. Вот и хорошо. Может, Джонатана устраивала роль верного пса, но Джун предпочитала работать в одиночку. Что, заметьте, было не то же самое, что быть одиноким.

Слишком много тишины, слишком много места. Но праздность – мать всех пороков, и в итоге Джун по локоть изгваздалась в чужой крови.

Она больше недели не брала новую работу. Не требовалось. Хатч шел последним в ее личном списке, а Марсела тем временем составила перечень препятствий, как она их назвала, – мужчин и женщин, которые, скорее всего, будут противостоять ее быстрому восхождению. Поэтому всякий раз, когда Джун скучала, она просто выходила и вычеркивала парочку из этого списка.

Марсела, похоже, не возражала.

Одни люди как спички: немного света и никакого тепла. Другие как печи, жарко, но темно. А третьи были кострами – горячими и яркими, что близко не подходи, а то сгоришь.

Марсела, по разумению Джун, была костром.

Конечно, даже костры в конце концов гасли, задушенные собственным пеплом. Но пока Джун восхищалась амбициями этой женщины, и, стоило признать, она действительно наслаждалась происходящим.

Не хватало только тихого смеха Сидни, ее мягкой улыбки…

Джун отключила воду, вытерла руки и встретилась взглядом со своим отражением.

Нет, не своим. Ни ее карих глаз. Ни ее рыжих волос. Ни ее веснушек.

Но Джун обнаружила, что все чаще и чаще выбирает этот облик – каштановые волны, зеленые глаза, острый подбородок. Это было странно, держаться за одно лицо достаточно долго, чтобы другие могли его запомнить.

«Оно того стоило?» – спросила ее Сидни той ночью, когда Джун призналась, что отказалась от своего лица, своей жизни, самой себя. Да, стоило, но Джун все равно жаждала чужого признания. Удовольствия быть увиденной, узнанной.

Она могла стать кем угодно, имея в своем распоряжении миллион обличий, но старалась не привязываться ни к одному из них. В конце концов, люди умирали, и тогда их облики исчезали из ее шкафа. (Иногда она даже не знала, что их нет, пока не пыталась примерить образ.)

Только один облик был при ней всегда – тот, который она не позволяла себе носить.

Джун услышала, как распахнулась дверь, застучали каблуки Марселы по мраморному полу. Джун отправилась ее разыскивать и прошла мимо Джонатана, который маячил на балконе с сигаретой в зубах. Марсела скинула с плеч белый плащ.

– Где ты так долго была? – спросила Джун, прислонившись к стене.

– Заводила полезные связи, – ответила Марсела. Она вытащила из сумочки сложенный лист бумаги. – Раз уж у тебя дар находить людей…

– У меня дар убивать людей, – поправила Джун. – Поиски просто необходимое условие.

– Ну, у меня для тебя есть работа. – Марсела протянула ей бумагу. – Ты в курсе, что кто-то там убивает ЭО?

– Ага, – сказала Джун, принимая свернутый лист. – Они называются ЭОН.

Марсела не отставала.

– Я говорю об ЭО. Такой, как мы, нас же убивает. Что я нахожу довольно досадным.

Джун развернула бумагу, ее взгляд скользнул по списку.

Фултон.

Дрезден.

Южный Бротон.

Брентхейвен.

Хэллоуэй.

Она замерла, сердце в груди забилось чаще.

– Что это?

– Места убийств последних пяти ЭO.

Джун не было нужды доставать телефон, она знала, что если откроет переписку с Сидни, то увидит те же самые названия, каждое в ответ на вопрос, который всегда задавала.

«Где ты сейчас?»

Джун хотела знать, потому что мир был велик, хотела знать, потому что защищала Сидни. Она снова прочитала список.

Вот чем занимался Виктор. Почему они вечно переезжали. Но Джун сомневалась, что он просто палач. Сомневалась, что все так просто.

Мы ищем кого-то, кто может помочь.

Возможно, так и было. Возможно, Виктор просто действовал методично. Зачищал следы. Это имело смысл, учитывая, что он числился мертвым.

– Давай-ка уточним, – начала Джун, убирая список в карман, – есть ЭО, который убивает других ЭО. И ты хочешь его найти.

– ЭОН хочет его найти, – поправила Марсела. – И они просят меня о помощи.

Джун коротко, безрадостно рассмеялась.

– Это вот так ты заводишь связи?

– Да. Я тебе сказала, я с ними справлюсь. Но пришлось предложить мальчикам кое-что взамен, и это были или ты с Джонатаном, или это. – Марсела оперлась на мраморную стойку. – Они дали мне две недели, чтобы найти убийцу ЭО.

– А что потом?

– О, – размышляла Марсела, водя пальцем по прожилкам на камне, – я полагаю, директор Стелл решит, что от меня больше хлопот, чем пользы.

– Кажется, тебя это не волнует.

Марсела выпрямилась.

– Он недооценил то, что я могу сделать за эти две недели. А я между тем считаю, нам стоит найти этого ЭО.

Джун лихорадочно размышляла, но тон оставался беззаботным.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Знаешь, – ответила Марсела, – я еще не решила.

Джун написала Сидни по дороге к машине и сидела без дела, пока не увидела три маленькие точки, которые сигнализировали, что ответ в процессе написания.

Джун вбила местоположение в навигатор, карта появилась на экране, и машина тронулась с места.

Дальше их было легко найти.

«Какой вид? – спросила она. – Скажи мне, что ты видишь».

Такой простой вопрос. Задавая маленькие, казалось бы, безобидные вопросы, Джун будто сокращала расстояние между собой и подругой. Вскоре она выяснила, что Сидни, Виктор и Митч живут в неприметном многоквартирном доме: десятиэтажка из коричневых каменных блоков на улице, заполненной такими же, единственное разнообразие – небольшой парк на углу, да яркие флаги на отеле через дорогу.

На следующий день Джун зарегистрировалась в том самом отеле и стала ждать. Ждать доказательств того, что Виктор и был убийцей ЭO, что он был тем человеком, которого искал Стелл, тем, кого обещала найти Марсела.

Она ждала три дня.

Виктор приходил и уходил, точно вечный, не знающий покоя двигатель, медленно кружил по маленькому городу, а Джун следовала за ним на расстоянии, делая снимки на телефон. Но до сих пор он еще ничего не сделал. Джун начала терять терпение.

Тем не менее это не было совсем уж пустой тратой времени. Она видела Сидни – не показалась подруге на глаза, конечно, это можно сделать и позже – но однажды пришла за Митчем и Сидни в кино, села прямо за ними и притворилась, что они там вместе, как одна семья.

Было приятно.

Но в основном Джун ждала.

Она ненавидела ждать.

Прямо сейчас Джун расхаживала по обочине возле отеля в образе старика, крутя в пальцах сигарету.

Время от времени она поднимала взгляд, отсчитывая балконную дверь на пять этажей выше и на два окна в сторону, ожидая, когда Сидни выберется на полуденное солнце.

Через несколько минут так и произошло.

Мелькнули знакомые белокурые волосы. Джун улыбнулась – несмотря на жалобы Сидни, она росла. Конечно, изменения были неуловимыми, но Джун достаточно хорошо знала людей и улавливала мелочи, пусть дело было не в росте и весе, а в осанке и поведении.

Сидни объяснила проблему своего не-взросления, когда ей было около шестнадцати лет. Всему виной холод – или, по крайней мере, такова была теория Виктора, – перенесенная гипотермия замедлила в ней все. Сидни жаловалась, что с такими темпами вечно просидит в подростках. Но Джун заверила, что тогда и двадцать лет растянутся, а по ее собственному опыту, это были лучшие годы. Сидни успокоилась, и между городами повисла тишина.

– А к тому времени, когда мне стукнет тридцать, – сказала Сид, – все, кого я знаю, будут мертвы. За исключением Эли.

Эли. Сидни произносила это имя шепотом, будто боялась, что может вызвать обладателя, если повысит голос.

– А ты? – спросила она Джун с внезапным любопытством. – Ты стареешь?

Джун колебалась. Она вспомнила облик, который прятался глубине ее гардероба, тот, который никогда не доставала. Он застыл там совершенно неподвижно, но сомнений не было.

– Да, старею.

Теперь Джун наблюдала, как Сидни опустилась в кресло на балконе, склонив голову над телефоном, и устроила ноги на спину гигантской черной собаки, которая, кажется, вовсе не возражала.

Через несколько секунд телефон Джун тихо пискнул.

Джун подняла голову, наслаждаясь теплым синим небом, и солгала.

Дверь подъезда по ту сторону улицы распахнулась, и вышел человек, прикрывая глаза от солнца. Прошло три года с тех пор, как Джун последний раз видела Виктора Вейла. Он выглядел не очень хорошо. Лицо – словно камень с глубокими впадинами. Он двигался, словно туго натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

Он причиняет людям боль.

Но Джун наблюдала за ним в течение нескольких дней, прохожие шарахались от него, сами убираясь с пути, но она не видела, чтобы он хоть раз использовал свою силу. Виктор вообще не выглядел сильным.

Он болен. Это моя вина.

Виктор зашагал по улице. Джун погасила сигарету и последовала за ним, сливаясь с небольшой группой пешеходов. На каждом перекрестке кто-то сворачивал, кто-то присоединялся, и все это время Джун не сводила с Виктора глаз. Он двигался по городу как призрак, прятался от яркого солнца в тень и наконец пришел в район кирпичного завода.

Четыре склада, приземистые здания, похожие на колонны, обрамляли квартал, где располагался сам завод, а между ними гнездились бары, букмекерские конторы, стрип-клубы и прочие мрачные заведения.

Не нужна была линия или забор, чтобы отделить хорошие районы от плохих. Джун пожила и в тех, и в других и чувствовала разницу нутром. Вместо новой стали – старый камень. Вместо стеклопакетов – стекла в трещинах. Облупленную краску никогда не освежали. Бордюры сверкали осколками недавно разбитой бутылки.

В этом районе даже не пытались создать видимость благопристойности.

Немногие кварталы источают столько опасности среди белого дня; по количеству нелегальных заведений Джун предположила, что местная полиция получает свою долю и особо сюда не суется. Перейдя пресловутую границу, Джун превратилась в старого байкера, жилистого, сухощавого, с татуировками во все руки.

Не впервые странствия Виктора привели его – а вместе с ним Джун – в этот уголок города. Вейл явно кого-то искал. Но лабиринт зданий и дневной свет мешали подобраться ближе. Она отстала, а когда светлая голова Виктора скрылась за дверью в глубине бара, Джун сменила тактику, вернулась на улицу и обошла здание; на задворках она обнаружила ржавую лестницу, которая неубедительно изображала пожарный выход.

Джун поднялась на крышу ближайшего склада. Сапоги скользили по гудрону, где-то поблизости открылась дверь. Она пересекла крышу и увидела, как внизу мужчина влетает спиной в стопку пустых ящиков, выкрикивая ругательства.

Через несколько секунд появился Виктор. Человек встал и пошел было к нему, но согнулся, будто его ударили.

Холодный голос Виктора плыл по воздуху, как дым.

– Спрашиваю еще раз…

Человек тихо что-то сказал, Джун на крыше не смогла разобрать. Но Виктор определенно все понял. Одним движением руки он поднял человека на ноги и выстрелил ему в голову.

Глушитель скрыл звук пушки, но не ее смертоносную силу. Кровь брызнула на кирпичи, и человек замертво упал на землю. Секунду спустя в Викторе тоже что-то оборвалось. Такая прямая спина задрожала, он немного покачнулся, а потом привалился к стене. Провел рукой по своим светлым волосам, прижался затылком к кирпичу и поднял глаза.

Джун отпрянула, затаив дыхание и выжидая: заметил он ее или нет. Но взгляд Виктора блуждал где-то далеко. Она услышала его шаги, медленные и ровные, и к тому времени, когда рискнула высунуться на краю крыши, он исчез за углом.

Джун снова нашла его на окраине района и пошла следом, держась на полквартала позади и одновременно набирая номер Марселы.

Она замялась, прежде чем послать вызов, но не потому, что ее мучили сомнения, а просто потому, что слова имели вес, последствия, и не только для Виктора. Сдать его ЭОН означало подвергнуть опасности и Сидни тоже.

Но Джун будет рядом. Она защитит подругу.

Марсела ответила после первого гудка.

– Ну?

Джун пристально посмотрела на человека в черном.

– Его зовут Виктор Вейл.

– А ты быстро, – заметила Марсела. – Уверена, что именно его они ищут?

– Да.

– А его сила?

– Боль.

По голосу Марселы было слышно, что она улыбается.

– Интересно. Он один?

– Насколько я поняла, да.

Слова легко сорвались с губ. Ложь – это навык, отточенный привычкой.

Кроме того, Сидни принадлежала ей, а Джун не знала, хочет ли делиться. Если удастся привезти девочку в Мерит, возможно. Если Марсела добьется успеха, если ЭО больше не нужно будет прятаться или бежать. Джун знала, что Сидни устала бегать. А пока Марселе лучше не знать о Сид. Рано.

– Я останусь здесь, – продолжила Джун. – Стану приглядывать. Не хотелось бы, чтоб Виктор ускользнул. – Откровенно говоря, ей было все равно, поймает ли ЭОН Виктора, но она не собиралась толкать Сидни в ту же ловушку. – Если только я тебе не понадоблюсь, – добавила Джун.

– Нет, – сказала Марсела. – Мы продержимся еще немного без твоего искрометного чувства юмора.

– Ты же явно по мне скучаешь, – подначила Джун. – Мерит уже поставил статую в твою честь?

Марсела только рассмеялась.

– Пока нет, но поставит.

И Джун, откровенно говоря, не могла сказать, шутка это или нет.

Идя за Виктором домой, Джун задумалась, а не убить ли его тут же.

Она знала, что не должна, но идея была заманчивой. Это, безусловно, все упростит. И Джун была совершенно уверена, что справится – боль не проблема, но этот его контроль над телами, вероятно, создаст трудности. Тем не менее Джун любила вызовы. Она крутила мысль, как нож-бабочку, пока шла. В конце концов, Марсела планировала передать Виктора ЭОН. Разве не милосерднее просто его прирезать? А еще после смерти Виктора Сидни будет свободна – и от вины и от привязанности.

Джун все еще размышляла над этим, когда на полпути Виктор вдруг споткнулся.

Его шаг изменился, потерял свою плавность. Вейл остановился, а затем снова пошел быстрее, словно куда-то торопился.

Джун ускорила шаг, но когда Виктор добрался до перекрестка, свет переключился на зеленый. Хлынула толпа пешеходов, такси, сигналя, вырвалось слишком далеко вперед, и тут она и потеряла свою цель.

Джун выругалась и огляделась.

Она же шла не так далеко позади.

Куда он мог деться?

Виктора не было на главной дороге, значит, он скрылся в переулке. Джун проверила один, другой переулок, и только заглянула в третий, как увидела его. Виктор стоял к ней спиной, согнувшись и вцепившись в стену. Она пошла к нему, превращаясь в женщину среднего возраста с каштановыми волосами, безобидную, легко забываемую, и уже собиралась окликнуть, спросить, все ли у него в порядке, когда Виктор рухнул.

Воздух вокруг него задрожал, и через секунду что-то врезалось в Джун со всей силой грузовика. Если бы грузовик был сделан из тока, а не из металла.

Джун отбросило назад, последний облик слетел еще до того, как она упала на тротуар. Будь Джун простой смертной, ее бы убило.

А так она это просто почувствовала. Не сам взрыв, а боль в затылке, которым ударилась о землю. Джун села, потирая голову. Затем глянула на испачканные красным пальцы, и у нее перехватило дыхание, но не при виде крови, а от руки, знакомой бледной кожи, усеянной веснушками.

Она стала собой. Уязвимой. Беззащитной.

– Твою мать. – Джун вскочила на ноги, меняя тело – настоящее – на другое, и задрожала от облегчения, когда боль исчезла вместе со всеми остальными следами истинной формы.

А потом она вспомнила про Виктора.

Он застыл, привалившись к стене. Его голова упала на грудь.

Он болен, сказала Сидни. Я сделала его таким.

Но тело на земле было не просто больным. Оно было мертвым. Ни пульса, ни малейшего румянца, никаких признаков жизни.

Удивительно – Джун столько времени убеждала себя не убивать его, а он все равно взял и умер.

По крайней мере, она думала, что он мертв. Виктор безусловно выглядел мертвым.

Джун осторожно подошла к телу.

Присела, дотронулась до его плеча, и тут что-то прыгнуло сквозь пальцы, промелькнуло у нее в голове. Воспоминания. Не все из них, даже не горстка, лишь одно. Лаборатория. Рыжая девушка. Ток. Крик. Они пролетели сквозь нее, словно удар статического электричества, единственный проблеск, короткий и невозможный, а затем исчезли.

Джун отпрянула, тряся рукой, а затем вытащила пистолет и приставила ствол ко лбу Виктора. Правда он мертв или нет, она могла положить сомнениям конец. Он существенно упростил задачу. Может быть, судьба в конце концов улыбнулась Джун.

Она сняла предохранитель, положила палец на спусковой крючок.

А потом остановилась.

Джун могла придумать кучу причин удостовериться, что Виктор мертв, но только одну, чтобы не стрелять.

Сидни.

Сидни никогда не простит, если узнает. Кроме того, Джун не хотела вот так отнимать девочку. Хотела ее завоевать, честно и справедливо. Однажды она сказала Сидни, мол, люди должны выбирать себе семью, и имела в виду это.

Джун хотела, чтобы сама Сидни выбрала ее.

Поэтому она опустила пистолет. И как раз прятала оружие обратно в пальто, когда внезапно, необъяснимо Виктор пошевелился.

Джун чуть не выпрыгнула из кожи.

Мало что теперь могло сбить ее с толку, но одного вида возвращающегося к жизни Виктора Вейла оказалось достаточно. Его пальцы дернулись, по коже пробежала рябь, грудь вздрогнула, он глубоко вздохнул, открыл глаза и посмотрел наверх.

– Боже, – сказала Джун, прижимая руку к сердцу. – Я думала, вы умерли!

На мгновение Виктор уставился на нее пустым взглядом очень пьяного человека или того, кому уже все равно. А затем, как искра, свет зажегся у него в глазах.

Если он и удивился, обнаружив себя сидящим на земле, то не подал виду.

Он начал что-то говорить, а затем остановился и вытащил изо рта маленький черный предмет. Капа, поняла Джун. Что бы сейчас ни случилось, это произошло не в первый раз.

Виктор смотрел на Джун холодным и ясным взглядом.

– Я вас знаю? – спросил он, и в его голосе не было напряжения, растерянности, только прямой вопрос.

– Сомневаюсь, – ответила Джун и поспешно затараторила, радуясь, что успела переодеться в другое безобидное обличье, черноволосую девочку, чей образ использовала в офисе Хатча. – Я просто проходила мимо и увидела вас на земле. Вызвать «Скорую помощь»?

– Нет, – тихо сказал Виктор, поднимаясь на ноги.

– Без обид, сэр, но вы не очень хорошо выглядели минуту назад.

– Я немного болен.

Херня, подумала Джун. Судороги – это болезнь. То, что она видела пять минут назад, иначе как смертью не назовешь.

– Уже все хорошо, – убеждал он.

Это казалось правдой. Что бы ни случилось с Виктором, оно уже исчезло. Человек, который стоял перед ней сейчас, был совершенно спокоен. Он повернулся, направляясь обратно к главной улице.

Джун могла бы легко попасть ему в затылок, но у нее также была странная уверенность, что если бы она сейчас полезла за пистолетом, то никогда бы не выстрелила.

В воздухе разливалась сила, и к Джун она не имела отношения. Так что Джун лишь смотрела Виктору вслед, тихо ругаясь.

Следовало все же убить его, пока у нее был шанс.

Сидни Кларк становилась сильнее.

После первой она воскресила еще трех птиц, каждую она собирала из все меньшего количества фрагментов.

И только что освободила последнюю, когда услышала, как закрылась входная дверь.

Виктор был дома.

Она еще не рассказала ему о своих успехах – она   знала, что он будет гордиться, хотела увидеть эту гордость, – но боялась сглазить, боялась, что он разглядит истинную причину ее рвения, то, что гнало ее вперед.

Виктор слишком хорошо все видел.

Сидни закрыла окно и направилась к двери спальни, но на полпути ноги будто приросли к полу, а в горле застрял ком.

Голоса снаружи звучали приглушенно, но разобрать слова было можно.

Виктор, низко и размеренно:

– Он был несовместим.

И поспешный ответ Митча:

– Он был последним.

Что-то оборвалось у Сидни внутри.

Последний.

Она прижала руку к груди, словно пытаясь остановить падение. И поняла, что это было, когда оно проскользнуло между пальцами. Надежда.

– Ясно. – Вот и все, что сказал Виктор.

Как будто они обсуждали мелкую неудачу, а не смертный приговор.

Сидни уперлась лбом в дверь спальни, забыв о последней победе. Она ждала, пока снаружи все не стихнет. И только тогда вышла в зал.

Дверь в комнату Виктора была закрыта, на балконе комнаты Митча маячила темная фигура: он облокотился о перила, склонил голову.

На кухне поверх мусора лежал скомканный лист бумаги. Сидни вытащила его, разгладила на стойке.

Это был последний профиль ЭО Виктора.

Его последний шанс.

Запись превратилась в стену из черных линий. Десять букв, разбросанные по всей странице.

П О Ч И Н И М Е Н Я

Сидни затаила дыхание. Перед глазами поверхность озера под ногами Виктора пошла трещинами.

К концу первой недели Стелл понял, что совершил ужасную ошибку.

Он понял это, когда увидел воронку на Бродвее. Понял, когда его вызвали в рухнувшее здание на Девятой. Когда он вошел в бальный зал «Континенталя», до него дошло окончательно.

Он шагал по огромному пространству, нос и рот закрывала маска. Бальный зал был с высокими потолками и богато украшен. Излюбленное место у деловых людей и влиятельных семей, они часто устраивали здесь праздники. Вероятно, именно это и затевалось прошлой ночью. В конце концов, столы все еще стояли, а тонкие занавески и ленты все еще качались в воздухе призрачными линиями.

Не хватало только людей.

Не совсем. Все покрывала мелкая патина пепла. Кроме этого от сорока гостей, зарегистрировавшихся на вечер в «Континентале», ничего не осталось.

Излишне говорить, что, по мнению полиции, место происшествия отлично вписалось в категорию «странной херни».

Стелл увидел достаточно – он отступил в коридор, снял маску с лица и набрал номер.

Спустя два гудка ответил тихий голос Марселы:

– Привет, Джозеф.

– Не подскажешь мне, – прошипел Стелл, – на что я сейчас смотрю?

– Понятия не имею.

– Так я тебе скажу, – рявкнул он. – Я стою в зале «Континенталя». Тут словно гребаный шторм прошел.

– Как странно.

– Какое из двух слов «не высовывайся» ты не поняла?

– Ну, – холодно ответила Марсела, – я же не написала там пеплом свое имя.

Он ущипнул себя за переносицу.

– Ты очень усложняешь нашу сделку.

– Но уровень преступности действительно снизился, как я и обещала.

– Нет, – отрезал Стелл, – он просто централизировался. – Он понизил голос, расхаживая по коридору. – Скажи, что тебе есть что показать, кроме этой мерзости. Желательно что-то связанное с предметом нашего взаимного интереса.

Марсела вздохнула.

– Ты и правда умеешь испортить веселье. Я думала, мы сходили бы пообедать, отпраздновать, но так как ты, очевидно, занят, скажу прямо. Я нашла твоего убийцу ЭO.

Стелл напрягся.

– Он сейчас с тобой?

– Нет, – сказала Марсела. – Но не волнуйся. Сделка есть сделка. И у меня есть еще неделя.

– Марсела…

– Посылаю тебе фото. Чтобы подогреть аппетит.

«А она и в самом деле неглупа», – подумал Эли.

Он лежал, растянувшись на койке, глядя на свое отражение в зеркальном потолке, и крутил задачу, как монету между пальцами.

Благодаря некой комбинации стратегии и удачи Марселе удалось укрепить свое положение двумя совместимыми силами. Он мысленно выстроил их в ряд.

Разрушитель. Оборотень. Силовое поле.

Ближняя и дальняя дистанции прикрыты. И все между ними тоже. Вместе ЭО были почти неуязвимы. Но найдите способ разделить их, и Марсела умрет, как и все остальные.

За стеклом послышались шаги, и через секунду дальняя стена прояснилась, за ней оказался Стелл с багровым от ярости лицом.

– Ты знал?

Эли моргнул и сел.

– Я не всеведущ, директор. Нельзя ли поконкретнее?

Стелл хлопнул о стену лист бумаги. Распечатку. Фотографию. Эли сбросил ноги с кровати и подошел к стеклу. И замер, когда увидел фото. Это был он, узкое лицо, хищный профиль, подбородок, задевающий воротник плаща. Не очень хорошая фотография, нечеткая, но его Эли узнал бы где угодно.

Виктор Вейл.

– Два года, – сказал Стелл. – Вот как долго ты его разыскивал, а Марсела управилась менее чем за две недели. Ты скрыл информацию. Ты знал.

На самом деле нет. Доподлинно ему это было не известно. Эли хотелось оказаться правым, хотелось знать наверняка, но всегда оставалась эта трещина – тень сомнения. Теперь она запечаталась, разгладилась, и поверхность стала достаточно прочной, чтобы выдержать вес правды.

– Как я понимаю, тело вы не сожгли.

– Холера тебя забери, Эли, – зарычал Стелл и потряс головой. – Как это вообще возможно?

– У Виктора не хватило совести спокойно полежать в могиле.

– Как? – требовательно спросил Стелл.

– Младшая сестренка Серены обладает крайне раздражающей способностью воскрешать мертвецов.

– Сидни Кларк? Ты же внес ее в свой расстрельный список.

– Технически о ней должна была позаботиться Серена. Очевидно, ей не хватило духу.

Еще одна проблема, которую придется уладить самому.

Эли заставил себя отвести глаза от фото.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я собираюсь его найти. Чтобы он сгнил в камере так же, как ты.

– Здорово, – сухо заметил Эли. – Будем соседями.

– Это тебе не шутка гребаная, – рявкнул Стелл. – Все твои россказни о сотрудничестве – я знал, что ты хитришь. Знал, что тебе нельзя доверять.

– Бога ради, – фыркнул Эли. – Сколько еще отговорок ты придумаешь, чтобы оправдать собственное упрямство?

– Он был в городе, убивал людей и ЭО, а ты знал.

– Я подозревал…

– И ничего не сказал.

– Вы не сожгли тело! – взревел Эли. – Я его убил, а ты позволил ему вернуться. Дальнейшее существование Виктора Вейла и смерти, которые произошли с тех пор, – на твоей совести, а не на моей. Да, я умолчал о своих подозрениях, поскольку надеялся, что ошибся, надеялся, что вы не настолько глупы, не облажались так катастрофически. Да и все равно я знал: мои предупреждения не услышат. Ты хочешь поймать Виктора? Хорошо. Я помогу тебе снова. – Он подошел к низкой полке, вытащил папку Охотника из ряда материалов дела. – Если только вы не предпочтете плясать под дудку Марселы. – Эли бросил папку в открытый лоток. – Я уверен: как только она выяснит ценность Виктора, заставит тебя выплатить каждый цент.

Стелл ничего не сказал, лишь медленно потянулся к папке. Плохо изображая невозмутимость, каменную стену, но Эли, конечно, все еще видел каждую трещину.

– Мой совет, – сказал он, – на последней странице.

Стелл молча просмотрел инструкции, а затем поднял голову.

– Думаешь, это сработает?

– Так его бы поймал я, – честно ответил Эли.

Стелл повернулся, чтобы уйти, но Эли его окликнул.

– Посмотри мне в глаза и пообещай: когда ты найдешь Виктора, то убьешь его раз и навсегда.

Стелл встретился с ним взглядом.

– Я сделаю так, как посчитаю нужным.

Эли хищно усмехнулся.

– Ну разумеется.

«И я тоже».

Сидни вновь стояла на льду.

Он простирался повсюду. Она не видела берега, не видела ничего, кроме замерзшего озера во всех направлениях да облачка собственного дыхания.

– Эй? – позвала она.

Ее голос эхом пролетел над озером.

Лед треснул прямо позади нее, и она обернулась, ожидая увидеть Эли.

Но там никого не было.

А потом откуда-то издалека донесся звук.

Не треск льда. Короткий, резкий сигнал.

Сидни села.

Она не помнила, как уснула, но пришла в себя на диване. У ног лежал Дол, а в окна просачивался бледный утренний свет.

Снова прозвучал резкий сигнал. Сидни оглянулась на телефон и лишь потом поняла, что звук исходит от компьютера Митча. Ноутбук лежал на столе и сигналил, как маяк.

Сидни включила компьютер.

Появился черный экран блокировки, и она набрала пароль – benedición[2]. Экран сменила матрица кода, куда сложнее того, которому Митч ее учил. Но внимание Сидни было приковано к углу экрана, где подпрыгивал вверх и вниз маленький значок.

Результаты (1).

Сидни кликнула по иконке, и появилось новое окно.

У нее перехватило дыхание. Она узнала формат страницы, такой же, как у найденной в мусорном ведре скомканной бумаги. Это была страница досье. С профессиональной фотографии на Сидни смотрел представительный мужчина, темнокожий, с подстриженной белой бородкой.

Эллис Дюмон. Пятьдесят семь лет. Хирург, год назад попал в аварию. Он не оставил свою прежнюю жизнь; возможно, именно поэтому не появился в системе. Недостаточно маркеров. Но дальше – это была важная часть. С тех пор, как он вернулся на работу, уровень выздоровления его пациентов резко возрос. Были ссылки на новостные статьи, восхваляющие этого человека, мол, чудо-доктор будто точно чувствует, что с пациентом не так.

Она прокручивала страницу вниз, пока не нашла текущее местоположение Дюмона.

Центральная больница Мерита.

Сидни вскочила на ноги и побежала по коридору. Из комнаты Митча доносилось мягкое шипение душа. Дверь Виктора была приоткрыта, но свет не горел. Он лежал на кровати, спиной к Сидни.

Первый и единственный раз, когда она его разбудила, он метался в кошмаре и зажег ее своим током, как рождественскую елку. Сидни потом еще несколько часов икалось.

Она знала, что это, вероятно, больше не повторится, но все еще было трудно заставить себя двигаться вперед. Как выяснилось, зря боялась.

– Я не сплю, – тихо сказал Виктор.

Он сел, повернулся к Сидни и прищурился.

– Что это?

Сердце Сидни колотилось.

– Ты должен кое-что увидеть.

Она сидела на краю дивана, пока Виктор читал профиль. Выражение его лица было абсолютно пустым. Сидни хотелось бы уметь читать мысли. Черт, ей хотелось бы прочесть что-нибудь по его лицу.

Митч появился в дверях в наброшенном на плечи полотенце.

– В чем дело?

– Собирай вещи, – сказал Виктор, поднимаясь на ноги. – Мы едем в Мерит.

Марсела, откинувшись на спинку кресла, любовалась видом.

Город простирался за панорамными окнами, раскинулся ковром у ее ног.

Когда-то она стояла на крыше дома студенческого братства и думала, что видит весь Мерит. Но то было всего несколько кварталов, остальные прятались за более высокими зданиями. Теперь вид был куда лучше. Это был ее город.

Она повернулась к столу, где ее уже ждали карточки.

Их доставили в прекрасной шелковой коробочке – сто белоснежных приглашений, на лицевой стороне каждого оттиск изящной золотой М.

Она вытащила карточку из коробки и открыла.

Черный витиеватый шрифт, тисненные золотом края.

Марсела улыбнулась, крутя приглашение между пальцами.

«Что теперь? – спросила Джун. – Закатишь гребаную вечеринку?»

Марсела знала, что оборотень пошутила, но в ту ночь в баре Стелл раскрыл карты и невольно подбросил ей идею.

Больше никаких показательных выступлений. Городу меньше всего нужен повод…

Но, конечно же, Стелл на самом деле говорил не о городе. Он имел в виду ЭОН. Да, их бизнесу реклама не требовалась.

Но именно ее Марсела решила им устроить.

Ей надоело играть по чужим правилам. Надоело прятаться. Если живешь в темноте, там и сдохнешь. Но стой на свету, и людям будет намного труднее заставить тебя исчезнуть.

А Марсела Рене Морган исчезать не собиралась.

Митча Тернера мучило дурное предчувствие.

Временами оно накрывало его, как другие страдали от мигреней или дежавю.

Иногда это было глухое, абстрактное ощущение неправильности, что подкрадывалось, словно ночь, медленно, но неизбежно. Иногда оно вспыхивало внезапно и резко, как боль в боку. Митч не знал, откуда предчувствие являлось, но знал: надо прислушиваться.

Дурное предчувствие было предупреждением, мол, вот сейчас не повезет.

И всю жизнь Митча ему не везло.

Благодаря невезению его поймали.

Благодаря невезению его посадили в тюрьму.

Невезение свело его с Виктором – хотя в то время Митч так не считал.

Он словно на резинке висел. Отойдешь немного, а потом невидимая рука тебя отпускает, и ты вляпываешься в беду. Другие люди всегда удивлялись неприятностям. Когда белая полоса заканчивалась. Но не он. Когда у Митча возникало предчувствие, он прислушивался.

Следил за каждым своим шагом.

Присматривал за теми, кто дорог.

Он глянул в зеркало заднего вида. Там свернулась Сидни в своем красном бомбере, закинув ноги в ботинках на Дола. На ней был розовый парик. Синтетические пряди падали ей на глаза. Митч украдкой бросил взгляд на пассажирское сиденье и увидел, как Виктор смотрит в окно. Его лицо было непроницаемо, как всегда.

На горизонте постепенно рос Мерит.

– Все возвращается на круги своя, – произнес Виктор. И скосил холодные голубые глаза. – Ты уедешь.

Митч непонимающе нахмурился.

– Если не сработает, – тихо пояснил Виктор. – Да даже если и повезет. Заберешь Сид и…

– Мы никуда не поедем, – заявила Сидни, резко выпрямившись.

Виктор вздохнул и пробормотал:

– Следовало ожидать.

Дурное предчувствие преследовало Митча по пятам как тень. Сколько оно уже его не отпускало? Дни? Недели? Месяцы? С той ночи в «Фалкон-прайс», когда он поджег тело Серены? Или просто удача Митча не могла длиться вечно?

– Еще долго? – спросила Сидни сзади.

В горле у Митча пересохло, но он ответил:

– Почти на месте.

Твою мать.

Джун проспала, а очнулась, когда уже вовсю сияло солнце. Вот почему она предпочитала убийство слежке – можно жить по собственному графику.

Она вскочила с кровати, кинулась к окну, осмотрела окна квартиры напротив. На балконе не было никаких следов Сидни. Никаких признаков Виктора или Митча в соседних комнатах. В течение нескольких дней они как тени бродили по помещению, бездельничали, выгуливали собаку.

Теперь занавески были задвинуты, и квартира выглядела безжизненной.

Джун выругалась и оделась.

Она пересекла дорогу, перехватила дверь, когда кто-то выходил. Они даже не оглянулись – а зачем? Она была всего лишь тринадцатилетним ребенком, неуклюжим, невинным. Джун взлетела по лестнице, снова изменилась и добралась до площадки пятого этажа под личиной студента колледжа, который пришел агитировать за политиков.

Она постучала в дверь, но никто не ответил.

Джун прижала ухо к дереву, снова выругалась, затем достала несколько тонких отмычек.

Дверь распахнулась.

В квартире было пусто.

Ужасное дежавю – другого города, другого заброшенного места, целый год бесполезных поисков – но Джун заставила себя успокоиться. Сидни больше не незнакомая девочка. Они знали друг друга. Доверяли друг другу. Джун вернулась в свой гостиничный номер, взяла телефон с тумбочки и вздохнула с облегчением.

Сидни уже ей отписалась.

Джун знала ответ еще до того, как прочитала следующее сообщение.

Мерит.

Пять минут спустя Джун была в пути и неслась к Мериту вслед за ними, превышая допустимую скорость. По дороге она позвонила Марселе.

– Он сорвался с места, – сообщила Джун, едва не ляпнув «они». – Едет к Мериту.

– Что ж, – сказала Марсела, – интересно, что навело его на эту мысль.

– Это была не ты?

– Нет, – с ноткой досады ответила она. – Но так даже лучше. Проследи, чтобы он благополучно сюда добрался. Примем его с распростертыми объятиями.

Джун нахмурилась, обгоняя прицеп.

– Я думала, ты сдашь его ЭОН.

– Я этого не обещала, – многозначительно произнесла Марсела. – Я же говорила, что еще не решила. Так и есть. Люблю рассмотреть все варианты, и, должна признать, реакция Стелла на новости о Викторе Вейле меня заинтриговала. Я провела небольшое расследование, и этот Вейл – довольно интересный случай. Он может оказаться полезным. Или нет. Но я, конечно, не планирую передавать его ЭОН, пока сама с ним не познакомлюсь.

«Никогда своего не упустит», – подумала Джун.

– Кто знает, – размышляла Марсела. – Может быть, он окажется сговорчивым.

Уж кем-кем, а сговорчивым Виктор точно не был. Он казался непримиримым: холодный дым против огня Марселы. Но противоположности не просто так притягиваются. Вдруг это к лучшему? Джун всегда считала, что ей придется вырывать Сидни из рук Виктора, но, возможно, все обойдется малой кровью. Может быть, он присоединится к ним, вместо трех ЭО станет пятеро. Хорошая цифра, не так ли? Пять. Почти семья.

Марсела все еще говорила.

– Я хочу, чтобы ты вышла на контакт. Организовала встречу с нашим новым другом. Я пришлю тебе детали. Да, и знаешь, что, Джун?

– Что?

– Кто-то убедил Виктора приехать в Мерит, и это была не я.

– Ставлю на ЭОН.

– Вероятно, ты угадала. Нельзя дать им добраться до Виктора первыми. Поэтому постарайся его не потерять.

Джун снова выругалась и поддала газу.

«Кингсли» словно нож взрезал горизонт города.

Но Виктор выбрал этот отель не за современную эстетику. Нет, ключевыми преимуществами была подземная парковка, которая смягчала риск привлечь внимание (татуированный мужчина с бритой головой, гигантская черная собака и невысокая белокурая девчонка всегда выделялись, даже в таком городе, как Мерит), плюс система наблюдения, которую Митч взломал еще до того, как они успели разобрать чемоданы, и – к большому удовольствию Сидни – сад на крыше.

Митч поставил сумки у двери.

– Не очень-то располагайся, – предупредил Виктор. – Мы надолго не останемся.

Митч и Сидни вообще не должны были ехать с ним, но Виктор уже давно отказался от попыток их отговорить. Привязанность – штука въедливая, живучая, как сорняк.

Стоило уйти от них, пока она не пустила корни.

– Скоро вернусь, – сказал он, поворачиваясь к двери.

Сидни поймала его за руку.

– Будь осторожен, – попросила она.

«Вот же зануда», – сказал себе Виктор, но положил ладонь ей на макушку.

– Осторожность – это просчитанный риск, – сказал он. – И я в этом дока.

Виктор отстранился, заставив Сидни отступить, и ушел, не оглядываясь.

Он спустился на лифте на улицу и вышел на полуденное солнце, проверяя часы. Начало четвертого. По словам Митча, смена врача в Центральной больнице Мерита заканчивалась в пять. Виктор как раз успеет подойти, чтобы с ним познакомиться.

Эллис Дюмон.

Более просветленный духовно человек мог принять внезапное появление ЭО за признак божественного вмешательства, но Виктор никогда не придавал большого значения судьбе и тем более вере. Появление Дюмона в матрице пришлось подозрительно кстати, а уж его местоположение в Мерите и вовсе походило на красный флаг.

Нет, Дюмон был либо подарком, либо ловушкой.

Виктор был склонен предполагать последнее.

Но жизнью бы не поручился.

Его последний приступ длился больше четырех минут. Виктор пришел в себя, но знал, что играет в опасную игру. Шансы – никакие, ставки колоссальные.

Настоящая русская рулетка, только пуля была бы милосерднее.

Он уже думал покончить со всем, чисто и быстро. Не самоубийство, конечно. Перезагрузка. Но это привело бы к другому фактору, другому риску. Если он умрет снова – по-настоящему умрет – сможет ли Сидни вернуть его? И если да, что останется от его способности? А что от него самого?

Через четыре квартала Виктор свернул за угол и прошел через раздвижные стеклянные двери в спортзал. Он бы предпочел встретиться в баре, но Доминик Рашер уже лет пять как завязал с выпивкой, и в минуту слабости Виктор согласился встретиться с ним здесь.

Он всегда ненавидел спортзалы.

Избегал физкультуры в школе, чурался спорта в тюрьме, предпочитая оттачивать свои силы другими способами. Прежде ему нравилось плавание. За размеренные движения, ровное дыхание и чувство свободы: физическая масса никак не влияла на результат.

Теперь, проходя мимо неповоротливых, потных тел, спортсменов, поднимающих тяжести, он отчетливо вспомнил, как пытались плавать футболисты – набрасывались на воду, будто ее можно было побороть силой мышц. Вода не поддавалась. Они тонули как камни. Захлебывались. Побежденные такой простой и естественной субстанцией – водой.

Доминик ждал его в раздевалке.

Виктор с трудом узнал бывшего солдата. Если последние пять лет измотали Виктора, на Дома они оказали обратный эффект. Изменения были поразительными – по-видимому, такими же поразительными, как и преображение самого Виктора.

Глаза Доминика расширились.

– Виктор. Ты выглядишь…

– Дерьмово, знаю. – Он оперся плечом на стальные шкафчики. – Как работа?

Дом почесал голову.

– Неплохо, учитывая все обстоятельства. Но помнишь ту ЭО, о которой я тебе рассказывал? Ту, которая шумиху подняла?

Марсела. Виктор не хотел запоминать имя, но что-то в нем, в ней, цепляло.

– Долго она продержалась?

Дом покачал головой.

– Они еще не поймали ее.

– В самом деле? – Виктор вынужден был признать, что впечатлен.

– Но похоже, они и не пытаются. А она не особо-то скрывается. Убила шесть наших агентов, завалила снайпера – черт, каждый день откалывает что-то новое. Но приказы есть приказы. – Он понизил голос. – Там что-то происходит. Я просто не знаю что. На самом верху.

– А Эли? – подсказал Виктор.

– Все еще в своей камере. – Дом бросил на него нервный взгляд. – Пока.

Виктор прищурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Это всего лишь слухи, – сказал Дом, – но, похоже, некоторые из шишек считают, он должен играть более активную роль.

– Они не пойдут на такую глупость.

С другой стороны, люди все время делали глупости. А Эли способен очаровать почти любого.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Доминик колебался, потирая шею.

– Становится хуже.

– Я заметил, – сухо сказал Виктор.

– Вчера Хольц застукал, как меня выворачивало в подсобке. А на прошлой неделе посреди тренировки пробил холодный пот. Я списывал все на похмелье, ПТСР, что угодно, но варианты на исходе.

А у меня жизнь на исходе, подумал Виктор, отталкиваясь от шкафчиков.

– Удачи, – крикнул Дом ему вслед.

Но Виктору не нужна была удача.

Ему требовался доктор.

Сидни вышла на солнце в саду на крыше отеля «Кингсли».

Невзирая на голубое небо, воздух все еще был холодным. Сид невольно вспомнила об озере, своем тринадцатом дне рождения, корке льда над талой водой. Она крепче стиснула телефон. Пока она распаковывала вещи, пришло сообщение: три коротких слова заставили ее занервничать.

Джун: Позвони мне. Сейчас.

Сидни позвонила.

Она звонила и звонила, а когда Джун наконец ответила, Сидни услышала только музыку, слишком громкую и шумную. Хриплый голос Джун попросил подождать, секунду спустя музыка стихла, сменившись низким гулом двигателя.

– Сидни, – отчетливо поздоровалась Джун. – Как раз ты мне и нужна.

– Привет, – сказала Сид. – Мы только что приехали в Мерит. В чем дело? Ты здесь?

– Обратно еду, – пояснила Джун. – Подвернулась небольшая работа за городом. Послушай, – продолжала она, – мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

В голосе Джун чувствовалась непривычная напряженность, она говорила торопливо.

– Что такое? – спросила Сид.

Короткий выдох, как помехи на линии.

– Мне нужно, чтобы ты сказала мне, где Виктор.

Слова упали в живот, как камень.

– Зачем?

– Послушай, у него проблемы. В Мерите есть по-настоящему опасные люди, они знают, что он здесь, и ищут его. Я хочу его защитить, прикрыть его, но мне нужна твоя помощь.

Защитить. Разум Сидни споткнулся об это слово. Если у Виктора проблемы… но почему он в беде, и как Джун об этом узнала? Кто его искал? ЭОН?

Сид начала расспрашивать, но Джун ее перебила.

Джун, которая никогда не повышала голос.

– Ты мне доверяешь или нет?

Она доверяла. Она хотела. Но…

– Где он, Сидни?

Она сглотнула.

– В Центральной больнице Мерита.

Семнадцать минут шестого.

Виктор стоял у серого седана Дюмона на больничной парковке и листал сообщения, ожидая доктора. Когда он дошел до самых свежих, жужжание в черепе усилилось.

3 минуты 49 секунд.

3 минуты 52 секунды.

3 минуты 56 секунд.

4 минуты 04 секунды.

Дверь лестничного колодца открылась.

Виктор поднял голову и увидел, как Дюмон, темнокожий, седой, склонив голову над планшетом, направляется к своей машине. Навстречу Виктору.

Виктор не двигался, просто ждал, когда доктор к нему придет.

– Доктор Дюмон?

Мужчина поднял глаза, нахмурился. Виктору показалось, будто на лице доктора что-то мелькнуло. Не удивление, но страх.

– Я могу вам помочь?

Виктор изучал его, сгибая пальцы.

– Очень на это надеюсь.

Дюмон оглядел парковку.

– Я сегодня уже закончил, но вы можете записаться на прием…

У Виктора не было на это времени – он ухватился за нервы доктора и потянул. Дюмон с потрясенным криком изогнулся. Он схватился за грудь, пот выступил на лбу.

Дав понять, что не шутит, Виктор его отпустил.

Дюмон прижался к своей машине.

– Вы – ЭО.

– Как и вы, – ответил Виктор.

– Я не причиняю вреда людям, – сказал Дюмон.

– Нет? Тогда что у вас за способность?

Дюмон вздохнул.

– Я вижу, как люди пострадали. Увидев, я могу их исцелить.

Облегчение охватило Виктора. Наконец-то реальный шанс.

– Хорошо, – сказал он, шагая к доктору. – Покажите на мне.

Дюмон покачал головой. Виктор снова собирался надавить на него, но дверь на лестничную клетку распахнулась, и оттуда вышла небольшая толпа медсестер, оживленно болтая меж собой. Машина рядом пискнула сигнализацией. Виктор немного переместился, чтобы женщины не увидели лишнего.

– Не здесь, – пробормотал Дюмон.

– Тогда где? – спросил Виктор.

Доктор кивнул на больницу.

– Мой кабинет на седьмом…

– Нет, – сказал Виктор. Слишком много глаз. Слишком много дверей.

Дюмон потер лоб.

– Пятый этаж находится на реконструкции. Там должно быть пусто. Это лучшее, что я могу предложить.

Виктор заколебался, но жужжание в голове уже распространялось на конечности. У него заканчивалось время.

– Ладно, – сказал он, – ведите.

Сидни пыталась дозвониться до Виктора, но каждый раз попадала на голосовую почту.

Что имела в виду Джун, когда сказала, мол, у него проблемы?

Они были осторожны. Они всегда были осторожны.

Ты мне доверяешь или нет?

В тот момент Сидни доверяла. Она надеялась, что не ошиблась.

За спиной раздались шаги. Рука Сидни автоматически потянулась к пистолету, который она теперь держала в пальто, большой палец лег на предохранитель.

Но затем Сидни узнала тяжелую поступь и повернулась. Митч шел к ней через сад на крыше.

– Вот ты где, – весело сказал он.

Она отпустила пистолет.

– Привет. Просто любуюсь видом. – Она старалась, чтобы голос звучал беззаботно, но голова все еще кружилась, и Сидни боялась, что чувства отразятся на лице, поэтому отвернулась. – Странно, правда? Как меняются города. Здания строятся и рушатся, а они все те же – и в то же время другие.

– Как и ты, – сказал Митч, взъерошив ее розовый парик. Жест казался легким, но в его голосе сквозило напряжение, повисла тяжелая тишина. Мысли Сидни были о Викторе, но она знала, что Митч думал о ее сестре.

Они никогда не говорили о том, что на самом деле случилось с Сереной. Сначала было слишком рано, а потом уже поздно. Рана затянулась насколько смогла.

Но теперь, когда они вернулись в Мерит и на горизонте маячило достроенное здание «Фалкон-прайс», воздух полнился невысказанными словами.

– Эй, Сид, – начал Митч, но она его перебила.

– Ты когда-нибудь хотел стать ЭO?

Митч нахмурился, вопрос застал его врасплох. Он не ответил сразу. Он всегда был таким осторожным, думал, прежде чем что-то сказать.

– Я помню, как познакомился с Виктором, – наконец произнес он. – Те парни крепко меня доставали, а он… – Митч взмахнул рукой. – У него это получилось так легко. Наверное, ему и правда не пришлось напрягаться. Но глядя на него, я почувствовал себя… мелким.

Сид рассмеялась.

– Ты самый большой парень, которого я знаю.

Он улыбнулся ей, но вышло грустно.

– Иногда кажется, что ты дерешься голыми руками, а у противника – нож. Но парень с ножом в конце концов наткнется на кого-то с пистолетом. А тот, что с пистолетом, напорется на мужика с бомбой. По правде говоря, Сид, всегда есть кто-то сильнее тебя. Так устроен мир. – Он посмотрел на сияющий небоскреб. – Неважно, кто ты, человек против человека, или человек против ЭO, или ЭO против ЭO. Ты делаешь то, что в твоих силах. Борешься и выигрываешь, пока не найдется противник мощнее.

Сидни сглотнула и снова уставилась на горизонт.

– От Виктора ничего не слышно? – спросила она, стараясь говорить непринужденно.

Митч покачал головой.

– Пока нет. Но не волнуйся. – Его рука легла ей на плечо. – Он способен о себе позаботиться.

Их шаги эхом отдавались на лестнице.

– Что именно происходит на пике этих приступов? – спросил Дюмон.

– Поражение нервов. Мышечные спазмы. – Виктор перечислял симптомы. – Мерцательная аритмия. Остановка сердца. Смерть.

Дюмон оглянулся.

– Смерть?

Виктор кивнул.

– Вы знаете, сколько раз умерли? Мы говорим о трех-четырех рецидивах или десятке…

– Сто тридцать два.

Лицо доктора обмякло.

– Это… невозможно.

Виктор сухо посмотрел на него.

– Уверяю, я вел подсчет.

– Но это же невероятная нагрузка на тело. – Дюмон покачал головой. – Вы не должны были выжить.

– В этом одновременно и суть, и причина проблемы, верно?

– Случаются ли у вас когнитивные нарушения?

Виктор колебался.

– Сразу после приступа наступает короткий период дезориентации. И он становится все длиннее.

– Чудо, что вы все еще способны формулировать предложения.

Чудо. Виктор всегда ненавидел это слово.

Они дошли до пятого этажа, и Дюмон открыл дверь. Доктор нажал на выключатель, зажегся свет, пробежав дрожащей волной, озарил просторное помещение, где действительно как раз разбирали пол, чтобы собрать заново. Пластиковая пленка свисала импровизированными шторами, оборудование укрыли белыми чехлами, и на мгновение Виктору почудилось, будто он снова в недостроенном здании «Фалкон-прайс»; голоса отскакивали от бетона.

– Там есть несколько смотровых, – сказал Дюмон, но Виктор отказался двигаться.

– Сойдет и тут.

Они стояли посреди захламленного пространства. Виктор предпочел бы четко видеть выходы, но из-за пленки это было невозможно.

Дюмон поставил портфель на пол и сбросил пальто.

– Давно вы стали ЭO? – спросил Виктор.

– Два года, – ответил доктор.

Два года. И только что появился в их поисковой матрице.

– Присаживайтесь, – предложил Дюмон, указывая на стул. Виктор продолжил стоять.

– Скажите мне одну вещь, доктор. Когда вы умирали, о чем вы думали?

– Мои последние мысли? – повторил Дюмон. – Я думал о своей семье… как сильно буду по ним скучать… как не хочу уходить… – Он запинался, будто не мог вспомнить. Возможно, просто нервничал, но Виктору пришел на ум образ актера, забывшего слова роли.

– Говорите, ваша сила – диагностировать болезни?

Не сходилось.

То, что одаренный переживает в момент смерти – его последние мысли, воля выжить, самое отчаянное желание – формирует его силу. Последние мысли Дюмона, последние мгновения должны были повлиять на его способность, однако…

Доктор нервно улыбнулся.

– Я думал, что должен был поставить вам диагноз.

Виктор скопировал его улыбку.

– Да, конечно. Валяйте.

Но Дюмон колебался, похлопывая по карману рубашки.

– Что-то не так? – спросил Виктор, незаметно подводя руку к кобуре пистолета.

– Очки забыл. – Дюмон отвернулся. – Наверное, оставил внизу. Сейчас схожу и…

Но Виктор его опередил.

Он не мог позволить себе использовать силу – боль порождала шум, а шум привлекал внимание – поэтому просто прижал пистолет к пояснице доктора и свободной рукой закрыл ему рот.

– Беда с обычным оружием, – сказал он на ухо доктору, – в том, что ущерб от него непоправим. Издашь хоть звук – и больше никогда не сможешь ходить. Понял?

Дюмон кивнул.

– Ты не ЭO?

Доктор мотнул головой. Нет.

– Они ждут твоего сигнала?

Доктор покачал головой и попытался что-то сказать, но ладонь Виктора заглушила слова. Виктор убрал руку, и доктор повторил:

– Они уже здесь.

Как будто по сигналу, Виктор услышал, как распахнулись двери, звук шагов.

– Извините, – продолжил Дюмон. – Они пришли ко мне домой. Следят за моей семьей. Они сказали, если я…

Виктор не дослушал.

– Твои мотивы не имеют значения. Важно одно: как отсюда выбраться? – Он снял пистолет с предохранителя. – Выходы. Где они?

– Есть служебный лифт – другие здесь не остановятся – и две внутренние лестницы.

И, конечно, тот путь, по которому они вошли, самый короткий, но и самый открытый.

Сапоги стучали по линолеуму, резкие лучи света отбрасывали тени на пластиковую пленку. Виктору нужно было видеть свои цели. Но ему не требовалось видеть их ясно.

Он потянулся к ближайшей тени, та изогнулась от крика, а когда эффект неожиданности был потерян, раздались выстрелы, и пятый этаж погрузился в хаос.

Рука Виктора дернулась, и еще два солдата с криком упали, не успев зажечь свет. Секунду спустя послышался характерный лязг металлической чеки, шипение, и по полу покатились дымовые гранаты.

– Задержи дыхание, – приказал Вик, прижимая Дюмона к стене; красные линии прицелов прошили пелену дыма. Тот разъедал глаза Виктора, задевал нервы, а вся энергия потекла по конечностям – как предупреждение.

Не сейчас, подумал он. Не сейчас.

Служебный лифт со стоном открылся, и Виктор успел увидеть дуло пистолета, пятно черной брони, армейские ботинки. Он изогнулся, выпустив заложника, и ушел с линии огня солдат.

Дюмон вскинул руки, а Виктор достиг лестницы.

– Не стреляйте! – закричал доктор, задыхаясь от дыма.

Солдаты прошли мимо, Виктор скользнул на лестницу и побежал вниз.

Оттуда тоже слышались шаги, но у Виктора теперь было преимущество. К тому времени, когда его увидел первый солдат, Виктор уже завладел их нервами. Он вывернул рубильник на полную, и они упали, как марионетки с обрезанными нитками.

Виктор обошел их тела и продолжил спуск. Он почти добрался до третьего этажа, когда ощутил первый спазм.

На секунду ему показалось, что его подстрелили.

Затем он с ужасом понял, что у него не осталось времени. Разряд шел сквозь него, обжигая нервы. Виктор склонил голову, постоял, держась за перила, а потом потащился вперед.

Но только он дохромал до первого этажа и открыл дверь, как увидел солдата, направляющегося прямо к нему с оружием на изготовку. Не успел Виктор собраться с силами или сосредоточиться, чтобы убить солдата, как кто-то другой сделал это за него.

Мелькнул глушитель, последовали три выстрела в упор – прямо в висок солдата. Они не сумели пробить шлем, но застали бойца врасплох, и через полсекунды в поле зрения появился стрелок – женщина-врач. Она шагнула к солдату, а затем почти элегантно вонзила клинок ему под шлем.

Солдат упал камнем, а женщина-врач повернулась к Виктору.

– Не стой столбом, – прошипела она странно знакомым голосом. Шаги гремели сверху и снизу. – Ищи другой выход.

У Виктора были вопросы, но не было времени их задать.

Он повернулся и продолжил спускаться по лестнице на подземные уровни. Прорвавшись через ряд дверей в пустой зал, он увидел вывеску, которая насмешливо сообщала: «Морг». А за ней – выход. На полпути его настиг следующий спазм, Виктор споткнулся, врезался плечом в бетонную стену. Колено подломилось, и он упал.

Он попытался заставить себя подняться, но тут за спиной распахнулись двери.

– Лежать! – приказал солдат, и Виктор рухнул на пол.

– Мы его взяли, – сообщил один голос.

– Готов, – подтвердил другой.

Виктор не мог встать, не мог уйти. Но у него все еще оставалось одно оружие. Ток усилился, рубильник зашкалило. Виктор держался как можно дольше, цепляясь за жизнь мучительную секунду, полную агонии, пока сапоги не появились у него перед глазами.

А потом отпустил поток.

Позволил боли обрушиться последней волной, смыть все на своем пути.

Виктор пришел в себя в темноте.

Какое-то время перед глазами плыло, но наконец он смог поймать фокус. Виктор лежал на каталке, потолок оказался намного ниже, чем следовало. Виктор проверил свои конечности, ожидая почувствовать ремни, кандалы, но на запястьях и щиколотках ничего не было. Он попытался сесть, и боль сжала грудь. Два ребра, похоже, были сломаны, однако он все еще мог дышать.

– Я начал сердечно-легочную реанимацию, – сказал голос. – Но побоялся, что это принесет больше вреда, чем пользы.

Виктор повернул голову и увидел фигуру в темноте.

Дюмон.

Доктор сидел на скамейке чуть поодаль, наполовину скрытый тенью.

Виктор огляделся и понял, что лежит в кузове машины «Скорой помощи».

Припомнил приступ – тот возвращался в виде фрагментов, разбитых кадров, но они не объяснили, как он добрался сюда с подвального этажа.

– Я нашел вас, – объяснил доктор, хотя у него не спрашивали, – у морга. Вернее, сначала я нашел солдат.

– Ты не передал меня ЭОН, – заметил Виктор. – Почему?

Дюмон уставился на свои руки.

– Вы могли убить меня на пятом этаже. Но отпустили.

Это не было актом милосердия. Убийство просто не имело никакого смысла.

– А солдаты? – спросил Виктор.

– Они уже были мертвы.

– Я тоже.

Дюмон кивнул.

– В медицине полно ситуаций, когда решение нужно принимать за долю секунды, взвесив все риски. Я свое принял.

– Ты мог уйти.

– Может быть, я не экстраординарный, – сказал Дюмон, – но я доктор. И я давал клятву.

Сирена прорезала воздух, Виктор напрягся, но это просто еще одна машина «Скорой помощи» въехала на парковку. Парковка…

– Мы все еще в больнице? – спросил Виктор.

– Разумеется, – ответил Дюмон. – Я сказал, что помог вам выжить, а не сбежать. Честно говоря, я уже сомневался, что вы выкарабкаетесь.

Виктор нахмурился, охлопывая карманы в поисках телефона.

– Как долго я был мертв?

– Почти четыре с половиной минуты.

Виктор тихо выругался. Неудивительно, что доктор никуда не поехал.

– Надо провести несколько тестов, – продолжил Дюмон, доставая фонарик, – убедиться, что твои когнитивные функции не постра…

– В этом нет необходимости, – отрезал Виктор. Теперь Дюмон ничего не мог для него сделать – ничего, что могло бы изменить ситуацию. И хотя четыре с половиной минуты слишком долго, чтобы проваляться мертвым, их явно не хватило, чтобы команда ЭОН успела убраться. Они все еще здесь. Сколько пройдет времени, пока не примчится подмога?

Виктор кивнул на кабину «Скорой помощи».

– Ты же умеешь водить?

Дюмон колебался.

– Да, но…

– Садись за руль.

Дюмон не двигался.

У Виктора не было настроения его пытать, поэтому он попытался убедить доводами.

– Ты сказал, они следят за твоей семьей. Если ты сейчас вернешься туда, они узнают, что ты помог мне сбежать.

Дюмон нахмурился.

– Если я вас увезу, разве не стану сообщником?

– Ты не сообщник, – ответил Виктор, вытаскивая пару кабельных стяжек из ящика с инструментами. – Ты заложник. Я могу привязать тебя к рулю, сейчас или позже. Тебе решать.

Доктор молча сел за руль. Виктор занял место пассажира. Он включил сирену.

– Куда едем? – спросил Дюмон.

Виктор покрутил вопрос в голове.

– На южной окраине города есть автовокзал. Давай туда.

Дюмон нажал на педаль газа, и «Скорая помощь» вылетела с парковки. Через несколько кварталов Виктор выключил сирену и мигалки. Он откинулся на спинку сиденья, разминая пальцы. Чувствовал, как доктор бросает на него взгляды.

– Следи за дорогой, – сказал Виктор.

Через десять минут показался автовокзал, и Виктор кивнул на пустой тротуар.

– Туда, – сказал он.

Дюмон стал прижиматься к обочине, но Виктор взялся за руль и дернул его, вылетая на бордюр.

– Не забывай, – сказал он, – ты в беде. – Прежде чем Дюмон успел возразить, Виктор привязал его руки к рулю. – Телефон есть?

Дюмон кивнул на карман.

Виктор вытащил мобильный из кармана доктора и выбросил в окно.

– Ну вот, – сказал он, вылезая из машины «Скорой помощи».

Теперь у него появилась фора.

Стелл стоял перед сеткой экранов, скрестив руки, и наблюдал, как все разваливается. В динамике на столе потрескивала радиосвязь.

– Никаких признаков цели.

– Пострадали солдаты.

– Оцепить периметр.

«Какая катастрофа», – подумал Стелл, опускаясь в кресло.

Ловушка Эли сработала, но агенты ЭОН потерпели неудачу. Трое из них были мертвы: у двоих в подвале сочилась кровь из ушей и носа, один валялся на первом этаже с перерезанным горлом, остальные оказались бесполезны.

Почуял ли Виктор обман или просто вывернулся, ясно было одно – он действовал не один.

Агентов Стелла обстреляли санитар, регистратор и женщина-врач, но директор подозревал, что все они – один и тот же человек. Кто-то из солдат умудрился подстрелить врачиху в плечо. В тот же миг в больнице врач, точно подходящая под описание нападавшей, рухнула, истекая кровью посреди операции.

Оборотень – оборотень Марселы – была там.

И она помогла Виктору сбежать.

Стелл взял трубку и набрал номер.

– Джозеф, – отозвался ровный голос.

– Где Виктор Вейл? – выдавил Стелл и стиснул зубы.

– Ты сжульничал.

– Это не игра. Ты пообещала его доставить. Вместо этого по твоей вине он все еще на свободе. Когда ты собираешься выполнить свою часть уговора?

Марсела вздохнула.

– Мужчины вечно такие нетерпеливые. Наверное, привыкли всегда получать все и сразу. Иногда, Джозеф, приходится подождать.

– Когда?

– Завтра, – ответила Марсела. – Перед вечеринкой.

Грудь Стелла сжало.

– Какой вечеринкой?

– Ты разве не получил мое приглашение?

Стопка неразобранной почты валялась на краю стола. Стелл принялся в ней рыться.

– Я думала пока придержать его…

Стелл нашел конверт, ослепительно-белый, с золотой буквой М на лицевой стороне. На нем не было марки. Кто-то доставил его лично. Стелл сломал печать.

– Это, конечно, послужит тебе предостережением, – продолжала Марсела, – но, опять же, я бы не хотела, чтобы ты пропустил шоу…

Марсела Морган и партнеры…

Стелл прочитал приглашение один раз, а потом снова – он не мог поверить своим глазам. Он не хотел в это верить.

…самое экстраординарное предприятие Мерита.

– Это называется «не создавать шума»? – прорычал он.

– Что тут скажешь? Я никогда не была скромницей.

– Мы заключили сделку.

– Да, – сказала Марсела. – На две недели. А еще мы оба знали, что она дольше не продержится. Но я оценила перемирие. Это дало мне время напечатать приглашения.

– Марсела…

Но она уже повесила трубку.

Стелл смахнул кружку со своего стола. Она разлетелась на куски, темные капли кофе заляпали пол.

Риос мгновенно влетела в кабинет.

– Сэр? – спросила она, осматривая разбитую чашку, бумаги, разбросанные после поисков конверта, смятое белое приглашение в его руке.

Стелл тяжело обмяк в кресле. В ушах звучал голос Эли.

Ты заключил с ней сделку?

Такое могущественное создание лучше предать земле.

Пошли меня.

Взгляд Стелла сам собой переместился на серебристый футляр, который ему вручило правление, тот, с ошейником внутри.

Агент Риос все еще молча ждала приказа.

Стелл поднялся на ноги.

– К завтрашнему дню подготовьте команду транспортировки.

Риос подняла бровь.

– Для какого заключенного?

– Для Кардейла.

Эли сидел на краю своей койки, сплетя пальцы и склонив голову, будто молился.

Или просто ждал.

При звуке шагов Стелла он поднял голову.

– Директор. Принесла ли моя ловушка плоды?

Стелл замялся.

– Пока нет, – соврал он. Эли незачем знать о побеге Вейла, была куча причин держать его в неведении. Особенно учитывая то, что Стелл собирался сделать.

– Ты придумал, что делать с Марселой?

Эли поднялся.

– Мнение не изменилось.

– Я не прошу твоего мнения, – сказал Стелл, – мне нужен способ. Как бы ты ее прикончил?

– Как бы я?

– Ты все еще считаешь, что лучше всех для этого подготовлен.

Тень улыбки.

– Так и есть.

– Позволь выразиться предельно ясно, – сказал Стелл. – Я тебе не доверяю.

– И не нужно, – ответил Эли.

Стелл покачал головой. О чем он только думал?

– Мы до сих пор не знаем, способен ли ты победить Марселу.

Эли мрачно усмехнулся.

– Хэверти год пытался найти пределы моей регенерации. Ему так и не удалось.

– Дело не только в ее способности, – сказал Стелл. – Марсела действует не одна.

– Я тоже, – нажал Эли, указывая на камеру, на комплекс ЭОН. – Самое трудное не убить трех ЭО, директор. А собрать их в одном месте, а затем разделить, чтобы они не могли взаимодействовать. Устройте это, и ваши агенты займутся двумя другими ЭО, пока я разберусь с Марселой. Уверяю, при правильных условиях победить их более чем возможно.

Условия.

Стелл сунул приглашение Марселы в лоток.

– Это поможет?

Эли взял карточку, его глаза пробежали по строчкам.

– Да, – ответил он, – думаю, да.

Виктору нужно было выпить.

Он заметил мрачный ряд неприметных зданий, зажатый между ними бар, и пошел через улицу, ища в кармане телефон.

Митч ответил после второго гудка.

– Мы волновались. Как прошло с Дюмоном?

– Это была ловушка, – прямо сказал Виктор. – Он был просто человеком.

Митч выругался.

– ЭОН?

– Кто ж еще, – ответил Виктор. – Я сбежал, но к вам в «Кингсли» не вернусь, не стоит рисковать, возможна слежка.

– Это он? – раздался на заднем плане голос Сид. – Что случилось?

– Может, нам уехать? – спросил Митч.

Да, подумал Виктор. Но нельзя. Не сейчас. Суета только еще больше привлечет внимание ЭОН. Они расставили в больнице ловушку, подстерегали. Они заставили Виктора прийти к ним, значит, не смогли сами его найти. Но это не значило, что ЭОН бросит попытки. Они уже пронюхали о Сидни? Что будет, если они найдут ее?

– Оставайтесь в квартире, – велел Виктор. – Не подходите к двери. Никого не впускайте. Позвоните мне, если заметите что-нибудь или кого-нибудь снаружи.

– А ты сам? – спросил Митч.

Но у Виктора еще не было ответа на этот вопрос, поэтому он отключился и вошел в бар. Настоящую забегаловку, плохо освещенную и полупустую. Он заказал виски и уселся в кабинке у задней стены, откуда мог наблюдать за единственной дверью бара и горсткой посетителей.

Виктор прихватил потрепанную бумажную книгу с центральной консоли «Скорой помощи» – теперь он достал ее вместе с черным маркером и раскрыл сломанный корешок.

Старые привычки. Маркер уверенно прочертил полосу, затемняя первую строку, а затем вторую. Виктор чувствовал, как с каждым стиранием, каждым сокращением текста замедляется пульс. Первое слово всегда было труднее всего найти. Время от времени Виктор искал какое-то конкретное, а затем стирал текст вокруг него, но по большей части, хотя Виктор не хотел признаваться в этом даже самому себе, подобная практика ощущалась не как физический акт, а как метафизический.

Он позволил маркеру скользить по странице, ждал, пока попадется нужное слово. Виктор зачеркнул «гордость», «упал», «перемена», пока, наконец, не остановился на «найти». Маркер продолжил движение, пока не отыскал «путь».

У Виктора заканчивалось время и не хватало кандидатов, но он не сдавался.

Сидни, Митч, Доминик – все они вели себя так, как словно был вариант рискнуть и сдаться. Ничего подобного. В глубине души Виктор хотел бросить попытки, прекратить сражаться, но просто не мог. Та самая упрямая воля к жизни, та самая черта, которая сначала превратила его в ЭО, теперь мешала ему смириться. Признать поражение.

Что бы с тобой ни случилось, как бы ты ни страдал, ты навредил себе сам.

Так сказал Кэмпбелл. И ЭО был прав. Виктор всегда был хозяином своей судьбы. Он сам забрался на этот стальной стол. Он сам заставил Анджи щелкнуть выключателем. Он сам вынудил Эли убить его пять лет назад, зная, что Сидни его вернет.

Каждый поступок он совершил сам, каждый шаг сделал по собственному выбору.

Если из этой ситуации есть выход, Виктор его найдет.

Если нет, создаст его сам.

Единственная дверь бара распахнулась, и через несколько секунд Виктор услышал голос: неразборчивые слова, но ни с чем не сравнимый акцент.

Он поднял голову.

На стойку облокотилась маленькая брюнетка с острыми лисьими чертами лица. Он никогда раньше не видел эту девушку, но знал, что это была она – женщина из стрип-клуба. Добрая самаритянка из переулка. И, конечно же, та самая докторша, которая помогла ему сбежать от ЭОН. Виктор узнал не только акцент. Но и взгляд женщины – то, что скрывалось за ним – когда она повернулась к нему, и озорная улыбка осветила ее лицо. Если бы это было ее лицо.

Она была ЭO – никаких сомнений.

Оборотень взяла стакан и направилась к нему.

– Тут не занято? – Опять этот мелодичный голос.

– И да и нет, – сказал Виктор. – «Стеклянная башня» – там мы встретились первый раз?

Кривая улыбка появилась на лисьем лице.

– Да.

– И не только там.

– Нет, – сказала ЭО, опускаясь на стул напротив. – Не только.

Виктор сжал стакан.

– Кто ты?

– Считай меня своим ангелом-хранителем. Можешь звать меня Джун.

– Это твое настоящее имя?

– Ах, – задумчиво протянула Джун, – для такой, как я, настоящее – понятие туманное.

Она подалась вперед и мгновенно изменилась. Не было ни щелчка, ни перехода – брюнетка исчезла, появились рыжие кудри, темно-синие глаза на лице в форме сердца.

– Тебе нравится? – поинтересовалась Джун, будто спрашивала его мнение о новом платье, а не искаженном отражении единственной девушки, которую Виктор любил. – Это лучшее, что я могу сделать, учитывая, что настоящая мертва.

– Смени, – кратко сказал Виктор.

– Ой, – надулась Джун. – Но я же для тебя старалась.

– Изменись, – приказал он.

Голубые глаза уставились на него с вызовом. Виктор ответил тем же. Взялся за ее нервы, повернул рубильник в ее груди – но если оборотень и почувствовала какую-то боль, то не дрогнула. Сила каким-то образом защищала хозяйку.

– Извини, – сказала Джун со слабой улыбкой. – Ты не можешь сделать больно мне.

Легкий акцент на последнем слове.

Виктор наклонился вперед.

– Мне и не нужно.

Он провел рукой над потертым деревянным столом, пригвоздив ее тело к стулу.

Легкая морщинка залегла между бровей Джун – единственный признак борьбы с его хваткой.

– В человеческом теле так много нервов, – сказал Виктор. – Боль – только один из возможных сигналов. Единственный инструмент в оркестре.

Она заставила себя ухмыльнуться.

– Но сколько, по-твоему, ты можешь меня держать? Час? День? До твоей следующей смерти? Интересно, кто из нас сдастся первым?

Они зашли в тупик.

Виктор отпустил ее.

Джун выдохнула, разминая шею. Девушка с рыжими кудряшками пропала, ее заменила прежняя брюнетка.

– Вот. Теперь лучше?

– Почему ты за мной следила? – спросил Виктор.

– У меня есть личный интерес, – сказала Джун. – И не у меня одной. В этом городе есть ЭO, которая очень хотела бы с тобой встретиться. Возможно, ты о ней слышал.

Марсела Риггинс.

ЭO, которая устроила из Мерита личную игровую площадку. Та, кто, несмотря ни на что, еще не сдалась.

– Понятно, – медленно сказал Виктор. – Так ты просто посредник.

Легкое раздражение пробежало по лицу Джун.

– Едва ли.

– А зачем мне встречаться с Марселой?

Джун пожала плечами.

– Из любопытства? Потому что тебе нечего терять? Или, может, ты сделаешь это ради Сидни?

Лицо Виктора помрачнело.

– Это угроза?

– Нет, – сказала Джун, и на этот раз в ее голосе не было ни злобы, ни язвительности. Выражение лица стало открытым, честным. Она не менялась, но перемена была разительной. – Мне не все равно, что происходит с этой девчушкой.

– Ты ее даже не знаешь.

– У всех есть секреты, Виктор. Даже у нашей милой Сидни. Как, думаешь, я нашла тебя сегодня в больнице? Она беспокоится о тебе, неплохо бы отплатить ей взаимностью. Я знаю, что ты болен. Видела, как ты умер. И мы оба знаем, что у Сидни еще вся жизнь впереди. А вдруг тебя больше не окажется рядом, чтобы ее защитить? – Серьезность растворилась, снова сменившись с этим кривым изгибом губ, этим хитрым блеском в глазах. – Она сильная девочка, наша Сид. Когда ты уйдешь, ей понадобятся союзники, и мы оба знаем, что первую ты уже убил.

Виктор посмотрел в свой напиток.

– Так вот кто такая Марсела? Союзник?

– Марсела, – многозначительно сказала Джун, – сильна.

– В чем именно ее сила?

– Приходи, и сам увидишь.

Джун подтянула к себе потрепанную книгу и маркер.

– Завтра, – сказала она, записывая детали на форзаце. – И учти, – добавила она, поднимаясь. – Если Марсела делает предложение, то лишь раз. – Она подтолкнула книгу обратно к нему. – Не потрать свой шанс впустую.

Джун тихо напевала, поднимаясь в лифте.

Добравшись до верхнего этажа, она увидела двух мужчин в темных костюмах у двери пентхауса. Новички. И один из них, по глупости, попытался ее остановить.

– Куда это ты идешь?

Джун глянула на руку на своем плече. А когда снова посмотрела на него, то уже стала им, вплоть до последнего волоска на пальце и шрама от прыщей.

– Я иду туда, куда пожелаю, – сказала она его низким голосом, но со своим акцентом.

Охранник отпрянул, будто обжегся.

– Я… извините, – пролепетал он.

На его лице вспыхнул настоящий страх. Приятный сюрприз. Джун привыкла к удивлению, шоку, пару раз даже благоговение проступало, но она никогда не внушала такое простое чувство, как страх. Они не знали, кто она, но знали, что. ЭО. И это явно напугало их до жути.

Может быть, Марсела права. Может быть, ЭО не должны скрываться.

– Не волнуйся, – весело сказала Джун, снова превращаясь в брюнетку. – Все ошибаются.

Они поспешили распахнуть ей дверь, и Джун вошла в пентхаус, немного удивляясь, как комфортно ей сюда возвращаться.

«Нам точно нужна собака», – подумала она. Чтобы приветствовала тебя, когда приходишь домой.

Она вошла в открытую гостиную, где на кожаном диване сидел Джонатан, прижав ладони к глазам.

– Джонни, мальчик мой, почему ты такой мрачный? – Джун замедлила шаг при виде большого красно-коричневого пятна на полу. – Это, похоже, свежее.

– Да, – сказал Джонатан, подняв глаза, – она   была занята.

– Да уж вижу. И где же наша бесстрашная предводительница?

Джонатан не ответил, да и не было надобности. Голос Марселы донесся из ее кабинета.

– Зачем мне цветы?

– Это лилии, – сказал мужской голос. – Я думал, они послужат элегантным центральным украшением.

– Я тут элегантное центральное украшение.

– Здесь просто необходимо то, что смягчит пространство, иначе оно будет выглядеть ужасно строгим.

– Это начало новой эры, – огрызнулась Марсела, – не гребаный день рождения шестнадцатилетки. Избавься от них.

Человек заколебался.

– Если вы так уверены…

Джун услышала характерный стук каблуков по мрамору.

– Ну, может быть, ты и прав… – Послышалась возня, вздох, Джун вошла и увидела, как мужчина рассыпается прахом в объятиях Марселы.

– О, я все пропустила, – весело сказала Джун, когда останки мужчины упали на пол. Она оглядела жалкую кучку, украшенную лишь несколькими обрывками шелка и серебряной запонкой. Марсела теперь вспыхивала жарче, быстрее и, насколько могла судить Джун, все еще не обнаружила предел своей силы.

Марсела присела на край стола, взяла тряпку и вытерла руки.

– Всегда ненавидела повторять дважды. – Она подняла взгляд. – Разве тебе не полагается следить за нашим новым гостем?

– Хватит с меня на сегодня, – сказала Джун. – Я доставила твое послание.

– И?

– Сложный парень, но, думаю, он придет.

– Очень на это надеюсь, – сказала Марсела. – Я рада, что ты вернулась вовремя.

– Для чего? – спросила Джун.

Марсела передала ей карточку.

Джун взяла ее, перевернула, глаза скользнули по бумаге. Она покачала головой, озадаченная и удивленная.

– Господи, Марсела, тебе кто-нибудь говорил, что ты сумасшедшая?

Марсела поджала губы.

– Пару раз. Мужчины любят оскорблять амбициозных женщин. Но ты не забыла, Джун – это была твоя идея.

– Я пошутила, и ты это знаешь. – Джун отбросила карточку. – И скольким ты это отправила?

Марсела принялась считать на пальцах.

– Мэр, начальник полиции, окружной прокурор, директор ЭОН. – Она махнула рукой. – И еще нескольким сотням самых влиятельных – ну, бывших самых влиятельных – людей в этом прекрасном городе.

Джун в недоумении покачала головой.

– Привлекать столько внимания – очень плохая идея. Ты фактически рисуешь мишени у нас на спинах.

– Они там уже есть. Ты не заметила? Они придут за нами, так или иначе, Джун, и если мы будем прятаться, никто никогда не узнает, что мы вообще существовали. Так пусть они нас увидят. Пусть увидят, на что мы способны. – Марсела улыбнулась – той лучезарной, соблазнительной улыбкой. – Признай, Джун. В глубине души тебе хочется стоять в лучах света. Больше не бегать. Больше не прятаться.

Марсела не понимала, что Джун всегда будет прятаться. Но в одном все же была права.

Люди пытались согнуть Джун. Сломать ее. Заставить ее чувствовать себя ничтожной.

Возможно, им пора понять, насколько ничтожны они сами. Джун уже не стать собой, той, кем она была раньше, но она могла стать кем-то. Чтобы ее увидели.

И когда заявится ЭОН – что ж, они ее не поймают.

Оставался только один вопрос.

Какой же облик ей надеть?

Сидни упала на четвереньки на льду.

Она попыталась уползти, но Эли схватил ее за шкирку и потащил назад.

– Ну же, Сидни, – сказал он. – Давай закончим то, что начали.

Она села, хватая ртом воздух.

Сидни не помнила, как заснула. Большую часть ночи она беспокойно крутилась. Дело не в «Кингсли» – за пять лет она привыкла к странным новым местам. Дело было в Викторе или, скорее, в его отсутствии.

В квартире было как-то не так, слишком пусто.

Он умел собой заполнить пространство, и даже когда бродил, точно призрак, никогда не исчезал надолго. Всегда была та нить, связывающая их, и всякий раз, когда он задерживался допоздна, Сидни лежала в кровати и чувствовала, как нить под рукой обвисает, а затем снова натягивается, когда он возвращался.

Но прошлой ночью Виктор не вернулся.

Встреча с Дюмоном оказалась ловушкой, и Виктор почти в нее угодил. Он ушел и не вернется, пока не станет безопасно. Он сбежал – и Сидни знала, что ему помогли. Она снова проверила телефон, перечитала переписку с прошлой ночи.

Сидни встала и вышла из своей комнаты. Митч сидел за столом, скручивал пару проводов и укладывал их в маленький черный ящик. Сидни всегда удивлялась, как такие большие руки способны выполнять такую   тонкую работу.

– Что это такое? – спросила она.

Митч улыбнулся.

– Просто меры предосторожности, – сказал он, показывая ей устройство. Сид поняла, что уже видела такое что-то подобное раньше, замечала их в углах дверных проемов везде, где жили они с Митчем и Виктором.

– Есть новости от него?

Митч кивнул.

– Утром звонил. Как только он вернется, мы уедем.

У Сидни сжалось сердце. Она не могла покинуть Мерит. Еще нет. Не раньше, чем попытается…

Она вернулась в свою комнату, оделась, натянула сапоги и куртку-бомбер, а затем пошла к комоду, где прятала маленькую красную жестянку. Сидни сунула коробку глубоко в карман и направилась к входной двери.

– Идем, Дол, – позвала она.

Пес лениво поднял голову.

– Сидни, – сказал Митч. – Нам нужно сидеть дома.

– А ему нужно прогуляться, – возразила Сидни.

Дол вообще-то не сильно рвался на улицу.

– Я уже выводил его на крышу, – сказал Митч. – Здешний садовник не обрадуется, но что поделать. Прости, ребенок. Мне тоже не нравится торчать взаперти, но это небезопасно…

Сидни покачала головой.

– Если бы ЭОН знали, где мы, они бы уже за нами пришли.

Митч вздохнул.

– Может быть. Но я не хочу рисковать.

В его словах была стойкость, суровая решимость. Сидни прикусила губу, задумалась. Митч раньше никогда ей не препятствовал, ну, физически. Не передумает ли он теперь?

Она не хотела его вынуждать. Сидни вздохнула, стаскивая бомбер.

– Отлично.

Митч выдохнул с явным облегчением.

– Отлично. Я приготовлю обед. Есть хочешь?

Сид улыбнулась.

– Всегда, – ответила она. – Только я сначала душ приму.

Митч ушел на кухню, включил плиту, а она проскользнула по коридору, снова натягивая куртку. Прошла мимо ванной комнаты в спальню Митча, открыла окно, и тут в комнату притопал Дол.

– Стой, – прошептала Сид.

Пес открыл рот, будто хотел залаять, но просто вывалил язык.

– Хороший мальчик, – сказала она, занося ногу над подоконником. – Пригляди за Митчем.

Сидни собиралась спуститься по пожарной лестнице, но остановилась, достала карту, которую всегда носила при себе – ту, которую Виктор так давно выбрал из рассыпанной колоды, а затем сунул ей в ладонь, как секрет.

Король пик.

С тех пор карта обтрепалась, края истерлись за пять лет пребывания в задних карманах, посередине пролегла толстая складка.

В их игре картинка означала свободу.

Сидни сказала себе, что не нарушает правила – по крайней мере, не она одна.

Затем бросила карту на пол и закрыла за собой окно.

Виктор стоял на улице с украденной книгой в руке.

Он задержался в баре до полуночи, потом заселился в ближайший мотель, который явно не стремился привлечь внимание полиции. После нескольких беспокойных часов сна на матрасе со скрипящими пружинами Виктор снова встал и прошел тридцать четыре квартала через просыпающееся сердце Мерита по адресу, который Джун нацарапала на внутренней стороне обложки.

Это оказалась художественная галерея. Большие стеклянные окна выходили на улицу, сквозь них виднелись картины внутри. Был почти полдень, а Виктор еще не решил, войдет он или нет.

Он обдумал варианты, а также слова Джун.

Это могла быть просто ловушка. Или шанс. Но в конце концов Виктора одолело чистое любопытство. ЭO, которой удалось ускользнуть из сетей ЭОН. Женщина, которая твердо стояла на ногах вместо того, чтобы бежать.

Виктор пересек улицу, поднялся по трем невысоким ступенькам и вошел в галерею Уайт Холл.

Она была больше, чем казалось с улицы – ряд широких пустых комнат, соединенных между собой арками. На стенах висели абстрактные картины – пятна цвета на белом. В своем черном наряде Виктор чувствовал себя кляксой. Одежда идеально подходила для того, чтобы смешаться с толпой на улице, но в такой безликой обстановке была гораздо заметнее. Он не попытался затеряться среди посетителей, притворяться, что восхищается искусством, а просто отправился на поиски Марселы.

Горстка мужчин и женщин бродила по комнатам, но никто из них не пришел ради искусства. Виктор заметил кобуры под облегающими костюмами, пальцы на открытых сумках. «Наемники», – подумал он, гадая, есть ли среди них Джун. Он не заметил никого похожего.

Зато нашел Марселу.

Она была в самом большом зале, спиной к нему, ее черные волосы были подняты наверх, вырез шелковой блузки спускался до лопаток. И все же Виктор понял, что это она. Не потому, что видел фотографию, а из-за того, как она стояла, со всей непринужденной грацией хищника. Виктор привык быть самым сильным человеком в комнате и, увидев эту уверенность в ком-то еще, встревожился.

В зале они были не одни.

Худой мужчина в черном костюме прислонился к стене между двумя картинами. Его темные волосы были зачесаны назад, глаза скрыты за очками. Из-за белых стен свет в галерее резал глаза, но не так чтобы слепил, значит, очки он надел по другому поводу.

– Никогда не понимала искусство, – произнесла Марсела достаточно громко, чтобы Виктор понял: она обращается к нему. – Я побывала в сотне галерей, смотрела на тысячи картин, ждала вдохновения, ошеломления или восторга, но на деле чувствовала лишь скуку.

Она потянулась и прижала золотой ноготь к поверхности картины. Под прикосновением Марселы полотно истлело и осыпалось, куски плавно опустились на пол.

– Не волнуйся, – сказала она, разворачиваясь к нему. – Здание мое, и все здесь тоже. – Она подняла бровь. – Кроме тебя, конечно. – Она бросила на него беглый взгляд. – Любишь искусство, Вейл? Мой муж его любил. Он всегда любил красивые вещи. – Марсела вскинула подбородок. – Как по-твоему, я красивая?

Виктор рассматривал ее – тонкие руки, красные губы, голубые глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Он перевел взгляд с нее на останки картины на полу галереи и обратно.

– Я думаю, ты сильная.

Марсела улыбнулась, явно довольная ответом.

Виктор почувствовал движение за спиной и оглянулся. В комнату вошел еще один человек, с бородкой и озорной улыбкой.

– Кажется, вы уже знакомы с Джун, – сказала Марсела, – в той или иной форме.

Мужчина подмигнул, его глаза ярко сияли.

– А это Джонатан, – сообщила Марсела и, щелкнув пальцами, указала на худого человека у стены.

Джонатан не ответил, лишь немного склонил голову.

– Значит, – сказал Виктор, – вместо картин ты коллекционируешь ЭО.

Красные губы Марселы растянулись в улыбке.

– Знаешь, кем я хотела стать, когда вырасту?

– Президентом?

Ее улыбка стала шире.

– Сильной мира сего. – Ее стальные каблуки простучали по мрамору, она подошла к нему. – В сущности, все этого хотят. Давным-давно сила определялась происхождением – древностью крови. Затем деньгами – золотой век. Но похоже, пришло время для новой эры, Виктор. Века самой власти.

– Дай угадаю, – сказал Виктор. – Я либо с тобой, либо против тебя.

Марсела поцокала языком.

– Какое примитивное мышление. Клянусь, мужчины так заняты поиском врагов, что забывают заводить друзей. – Она покачала головой. – Почему мы не можем работать вместе?

– Я работаю один.

Марсела понимающе подняла бровь.

– Мы оба знаем, что это не так.

Виктор прищурился, но ничего не сказал. Марсела, казалось, была счастлива вновь купаться во внимании.

– Деньги в правильных руках могут добыть многое. Знания. Секретные сведения. Досье Эли Эвера времен его работы с полицией Мерита. Из них с Сереной Кларк получилась неплохая пара, но я думаю, с ее младшей сестрой Сидни тебе повезло больше.

Виктор сохранил самообладание, но Джун застыла, побледнела.

– Марсела…

Но та подняла руку, золотые ногти блеснули на свету.

– Я слышала о твоих способностях, – продолжила она. – И хотела бы увидеть их сама.

– Хочешь, чтобы я прошел собеседование?

Ее губы дернулись.

– Называй как хочешь. Я показала тебе свою силу. И Джонатана. И Джун, если на то пошло. Думаю, будет справедливо…

Виктора не требовалось убеждать. Он протянул руку в сторону мужчины в костюме, ожидая, что тот немедленно согнется – и очень удивился, когда вместо этого воздух перед целью вспыхнул сине-белым с почти электрическим треском. Кроме этого, ничего не произошло. Странно. Виктор чувствовал нервы того человека, как сейчас, так и раньше, когда попытался на них воздействовать. Но в какой-то момент будто произошло короткое замыкание, слово он пытался пустить ток по тому, что изолировано.

Силовое поле.

Марсела улыбнулась.

– Ой, прости. Мне следовало предупредить: Джонатана трогать нельзя. – Она огляделась. – Никто помочь не хочет?

Марсела практически не повышала голос, но помещение начало наполняться людьми. Шесть мужчин и женщин, мимо которых Виктор прошел ранее, явились на зов хозяйки.

Марсела улыбнулась.

– Награда тому, кто поставит этого человека на колени.

Мгновение никто не двигался.

А потом все рванули вперед одновременно.

Здоровенный мужик бросился на Виктора; тот схватил его нервы и жестко вывернул. Мужик завопил, согнулся, Виктор уложил еще двух приближающихся к нему, а затем повернулся к женщине, которая вытащила клинок.

Щелчок пальцев, и она тоже рухнула.

Пятый упал на бок, свернувшись от боли, в то время как шестой попытался достать свой пистолет – Виктор пригвоздил его руку к мрамору и продолжал выворачивать рубильник, пока все шесть не принялись корчиться на полу.

Он смотрел на Марселу, ожидая, когда она велит остановиться. Ожидая любых признаков недовольства. Но Марсела лишь наблюдала за разворачивающимся представлением, ее голубые глаза сияли.

До этого она напоминала Виктору Серену, женщину, которая ждала, что мир подчинится ее воле. Но сейчас она напомнила ему Эли. Фанатичный свет в глазах, клубок энергии, убежденность.

С Виктора было довольно.

Он направил свою силу на Марселу. Не легкое касание, а внезапный грубый удар, достаточно мощный, чтобы зажечь нервы и свалить ее с ног. Она должна была рухнуть как подкошенная на холодный мрамор. Вместо этого Марсела удивленно вздохнула, и голова Джонатана незаметно повернулась к ней. Как только это произошло, воздух затрещал, пространство вокруг Марселы засияло той же сине-белой вспышкой, которая защищала Джонатана несколько секунд назад.

Виктор понял, в чем ошибся. Марсела походила на Эли даже больше, чем он предполагал. Ее странная уверенность в себе была высокомерием, порожденным непобедимостью. Пусть и одолженной.

Виктор разжал хватку, и остальные противники остались задыхаться на полу.

Щит погас, и Марсела поджала губы.

– Это было как-то не спортивно.

– Извини, – сухо ответил Виктор. – Похоже, я увлекся. – Он посмотрел на мужчин и женщин на полу. – Как понимаю, я провалил твой тест.

– О, я бы этого не сказала. Твое выступление было весьма… ярким.

Марсела достала ослепительно-белый конверт.

Джун взяла его и передала Виктору.

– Что это? – спросил он.

– Приглашение.

Они постояли секунду, не желая поворачиваться друг к другу спиной.

Наконец Марсела улыбнулась.

– Можешь идти, – сказала она. – Но надеюсь, мы встретимся снова.

Виктор хотел бы этого избежать, но он чувствовал, что так и будет.

– Что ж, – сказала Марсела, глядя вслед Виктору. – Это было поучительно.

Джун не сказала ни слова с тех пор, как Марсела упомянула Сидни, боялась, что подведет голос. Она кашлянула.

– Все еще думаешь, что он может быть полезен?

– Несомненно, – сказала Марсела, вынимая телефон.

– Мне за ним проследить?

– Незачем. – Марсела набрала номер. – Я увидела достаточно. – Кто-то ответил, и Марсела сказала: – Он остановился в «Кингсли», на Пятнадцатой. Но сейчас направляется по Александер-стрит на запад. Удачной охоты, Джозеф.

Желудок Джун сжался.

Откуда Марсела знала, где они остановились? Где остановилась Сидни?

Та бросила на Джун скромный взгляд.

– Ты же не думала, что одна будешь за всем приглядывать?

Джун сглотнула.

– Делай что хочешь с Виктором, но Сидни в это не впутывай.

– Может, и не впутала бы, – многозначительно сказала Марсела, – если бы ты сказала мне правду о ее силе вместо того, чтобы прикрывать подружку. – Она пренебрежительно щелкнула пальцами по направлению к двери. – Но давай. Посмотрим, сможешь ли ты добраться до нее раньше, чем они.

– Сидни! – позвал Митч, переворачивая сырный тост на сковороде.

Она не ответила.

Дурное предчувствие, что терзало его по пути к Мериту, начало превращаться из смутной тревоги в нечто конкретное. Как первые признаки болезни, которая внезапно переросла в грипп.

– Сидни! – снова позвал он, снимая сковороду с плиты, чтобы обед не сгорел. Митч пошел в ванную, замедлил шаг, увидев, что дверь открыта. Как и дверь в комнату Сидни.

И в его собственную.

Митч заметил черный хвост, рассеянно мотающийся прямо за дверью, и обнаружил, что Дол развалился на полу в спальне, мордой к окну, и жевал клочок бумаги.

Митч опустился на колени и вытащил бумагу из пасти собаки, застыв при виде короны и повернутой в профиль головы. Это была карта.

Король пик.

Митч уже был на ногах, набрал номер Сидни. Он звонил, и звонил, и звонил, но никто не отвечал. Он выругался и уже собирался бросить телефон на кровать, когда тот ожил в его руке.

Митч ответил, молясь, чтобы это была Сид.

– Собирайтесь, – приказал Виктор. – Мы уходим.

Митч тревожно охнул.

– Что такое? – требовательно спросил Виктор.

– Сидни, – сказал Митч. – Она ушла.

Короткий выдох.

– Куда?

– Не знаю. Я готовил обед…

– Просто найди ее, – перебил Виктор.

Сидни стояла на обочине, глядя вверх.

Пять лет назад «Фалкон-прайс» был стройплощадкой, арматура и бетон за шатким забором. Теперь он поднимался к небу, сверкающая башня из стекла и стали. Все доказательства преступлений, совершенных той ночью, скрылись под цементом, гипсокартоном, штукатуркой.

Она не знала, что надеялась найти. Что надеялась ощутить. Призрак? Отголосок сестры? Но теперь, оказавшись здесь, Сидни буквально увидела, как Серена закатывает глаза от бредовой идеи сестренки.

Сидни опустилась на колени, полезла в сумку за секретом, который так долго носила. Она сняла крышку с красной жестянки и откинула клочок ткани. Впервые за пять лет Сидни коснулась покрытых сажей осколков костей. Сустав пальца. Кусок ребра. Осколок тазовой косточки. Все, что осталось от Серены Кларк. Все – кроме того, что могло лежать здесь.

Сидни выложила кости на ткань, оставляя промежутки для недостающих, мысленно дорисовывая линии там, где должны быть другие.

Она глубоко вздохнула и уже собиралась поднести руки к останкам, но тут зазвонил ее телефон, высокий звук пронзил тишину. Как глупо. Надо было отключить. Если бы она уже начала, если бы ее руки и разум искали нить, Сидни могла бы ее потерять, потерять свой единственный шанс. Разрушить все.

Она вытащила телефон из кармана и увидела имя Митча, вспыхнувшее на экране. Сидни выключила сотовый и снова сосредоточилась на останках сестры.

– В смысле – «протокол транспортировки»?

Доминик был в раздевалке, застегивал форменную рубашку, когда ворвался Хольц с сияющим лицом. Его наконец-то привлекли к полевой работе. Вернее, к транспортировке.

– Они выпускают охотничьего пса Стелла, – сказал он.

У Доминика сжалось в груди.

– Кого?

– Эли Кардейла. Они выпускают его из клетки, чтобы найти ту чокнутую мафиозную женушку, которая завалила Бару.

Дом вскочил на ноги.

– Не может быть.

– Может, – сказал Хольц.

– Когда?

– Прямо сейчас. Пришел приказ от директора. Он собирался заняться этим сам, но в городе разворачивается какая-то крупная операция – еще один ЭO – и Стелл носится как угорелый. Перед уходом он велел начинать извлечение…

Но Дом зациклился на предыдущей фразе.

– Еще один ЭО?

– Да, – сказал Хольц, вытаскивая из шкафчика матово-черную броню.

– Этот загадочный тип, который убивал других ЭО.

У Дома пересохло во рту.

– Есть ли шансы? – размышлял Хольц. – Столько волнений за один день.

Хольц закончил одеваться и повернулся, чтобы уйти, но Доминик поймал его за руку.

– Подожди.

Хольц озадаченно уставился на то место, где пальцы Дома впились в его рукав. Но что мог сказать Дом? Что он мог сделать? Препятствовать заданию нельзя – так что оставалось только предупредить Виктора.

Дом заставил себя разжать руку.

– Просто будь осторожен, – сказал он. – А то кончишь, как Бара.

Хольц сверкнул жизнерадостной улыбкой и вышел.

Доминик сосчитал до десяти, затем до двадцати, ожидая, пока шаги Хольца не стихнут, пока не остался лишь стук собственного сердца. Затем он вышел из раздевалки, повернул направо и направился в кабинет Стелла – к единственному телефону в здании.

Дом держался спокойно, непринужденно – но шагая вперед, знал, что это путь в один конец. Он остановился у двери директора. Последний шанс развернуться.

Дом открыл дверь и вошел внутрь.

Виктор знал, что за ним следят.

Он чувствовал их тяжелые шаги, чувствовал взгляды. Сначала он предположил, что это Джун или один из охранников Марселы, но когда шаги ускорились и топот одного человека превратился в шаги двоих, Виктор начал подозревать другой источник. Он направлялся прямо к «Кингсли». Свернул налево, минуя многолюдные рестораны и кафе в центре Мерита.

В кармане загудел телефон.

Он не узнал номер, но ответил, не сбавляя скорости.

– Они идут за тобой, – сказал Доминик тихо.

– Да, – ответил Виктор, – спасибо за подсказку.

– Хуже того, – продолжил Дом. – Они выпускают Эли.

Слова вонзились ножом, точно меж ребер.

– Чтобы поймать меня?

– Нет, – сказал Дом. – Думаю, он будет ловить Марселу.

Виктор выругался про себя.

– Нельзя этого допустить.

– И как я остановлю операцию?

– Придумай, – велел Виктор, вешая трубку.

Он чувствовал, что они едва не наступают ему на пятки. Захлопали дверцы автомобиля.

Виктор пересек улицу и вошел в близлежащий парк, где раскинулась сеть беговых дорожек, повсюду стояли ларьки с торговцами, зеленели газоны, переполненные людьми, которые грелись на полуденном солнце. Он не оглядывался. Он пока не сумел выделить из толпы своих преследователей. Скученность работала в их пользу, но могла помочь и ему.

Виктор ускорил шаг, делая вид, будто спешит.

Догони меня, подумал он.

Преследователи заторопились, явно ожидая, что цель побежит. Вместо этого Виктор замер.

Он развернулся на многолюдной тропинке и пошел в противоположном направлении, заставляя преследователя либо остановиться и отступить, либо поддержать иллюзию, продолжая двигаться к нему.

Никто не остановился.

Никто не отступил.

Обычно люди отклонялись от Виктора, обтекали его, как вода камень. Но теперь, в толпе бегунов, пешеходов и групп прохожих, один человек все еще смотрел прямо на него.

Человек молодой и одетый в гражданское, но у него была походка солдата, и в тот миг, когда их глаза встретились, рябь напряжения пробежала по его лицу. Он вытащил пистолет, поднял оружие, однако Виктор щелкнул пальцами, жестко дернув одну-единственную невидимую нить, и человек упал на колени, пистолет выскользнул из его руки. Виктор продолжил идти, пока люди поворачивались, кто встревожившись от крика, кто испугавшись при виде оружия на асфальте.

Разразился хаос, и в этом хаосе Виктор свернул налево, на другую дорожку, направляясь к выходу из парка на улицу. На полпути к нему бросился второй агент – женщина с коротко подстриженными темными волосами.

Она не доставала оружие, но приложила руку к уху, и ее губы двигались.

Из-за угла вылетела группа велосипедистов, и Виктор отскочил с их пути – возник внезапный шумный барьер, который дал ему достаточно времени, чтобы прошмыгнуть между двумя ларьками и покинуть парк.

Виктор пошел вперед и быстро пересек боковую улицу, за несколько секунд до того, как из-за угла вырулил фургон без опознавательных знаков. Он несся прямо на Виктора. Тот потянулся к человеку за рулем, поворачивая рубильник, водитель потерял управление, и фургон врезался в гидрант. Виктор услышал множество шагов, шипение раций. Он нырнул в ближайший вход в метро,   пролетел мимо турникета и сбежал по эскалатору на платформу.

Виктор прошел до самого конца платформы, но вместо того, чтобы сесть в поезд, проскользнул через заграждение в устье туннеля и прижался к стене. Двери поезда звякнули и с шипением закрылись.

К платформе подбежал человек, заглядывая в окна уходящего вагона.

Виктор задержался в туннеле, наблюдая за мужчиной: руки на бедрах, черные волосы тронула седина.

Стелл.

Даже пять лет спустя Виктор мгновенно его узнал. Бывший детектив развернулся и в бешенстве ринулся обратно по эскалатору.

Виктор знал, что должен еще раз попытаться добраться до «Кингсли», но сперва хотел перемолвиться словечком с директором ЭОН.

Подошел следующий поезд, и Виктор влился в толпу, что хлынула вслед за Стеллом.

Дом смотрел на компьютеры в кабинете Стелла.

Придумай.

Разум буксовал, словно колеса в грязи, взгляд метался со стола на дверь, затем на сетку экранов на дальней стене, куда транслировалось видео с камер. Там, справа вверху, три солдата в полном снаряжении шли по белому коридору. В другом окне сидела в ожидании знакомая фигура Эли Кардейла.

Твою мать.

Дом повернулся к тройке мониторов на столе Стелла. Он понятия не имел, как взломать компьютер.

Но знал того, кто имел.

Митч ответил после второго гудка.

– Кто это?

– Митч, это Доминик.

Какая-то возня.

– Ты не очень вовремя.

В холле за кабинетом Стелла прозвучали шаги. Дом прижал телефон к груди и затаил дыхание. Когда они стихли, он поднес к уху трубку и быстро заговорил:

– Извини, но я выполняю приказ Виктора.

– А мы нет, что ли?

– Мне нужно взломать компьютер.

Металлический звук закрывающейся молнии.

– Какой?

– В ЭОН.

Все стихло, и Дом предположил, что Митч задумался, но затем услышал щелчок ноутбука, звук загрузки.

– Какого рода шифр?

– Без понятия. – Он постучал по клавиатуре, выводя экран из спящего режима. – Просто окно для пароля.

Митч издал звук, похожий на приглушенный смех.

– Ох уж это правительство. Ладно. Делай ровно то, что я тебе говорю…

Он начал говорить на какой-то тарабарщине – по крайней мере, так оно звучало, – но Дом сделал, как велено, и через три мучительные минуты на экране появилась зеленая надпись «ДОСТУП РАЗРЕШЕН». Он вошел в систему.

Дом повесил трубку, просмотрел папки, каждая из которых была помечена номером камеры. На каждом компьютере в ЭОН были такие. И все начинались с цифры 1.

Но у компьютера Стелла была другая опция – Камера 0.

Дом щелкнул по иконке, и Эли Эвер – Элиот Кардейл – появился на экране, он сидел за столом в центре своей камеры, листая черную папку. Пока Дом набирал коды, его зрение обострилось, а фокус внимания сузился, прямо как в условиях боя. Время словно замедлилось. Все исчезло, кроме экрана, команд и мелькания пальцев над клавиатурой.

Появилось второе окно с элементами управления камерами, сканированием, световым и температурным режимами для обеспечения безопасности, аварийной ситуации, блокировки.

Доминик не мог помешать ЭОН выпустить Эли. Но мог их задержать. Он как раз собирался ввести коды, которые дал Митч, заблокировать Эли к чертям в его камере, но тут позади кто-то выразительно кашлянул.

Дом обернулся и увидел агента Риос. Она глядела на него с непроницаемым видом. У него не было времени задуматься, откуда она взялась, не было времени скрыться – в безопасное место в тени. Риос впечатала шокер ему в грудь, и мир Дома побелел.

Эли терял терпение.

Он еще раз проглядел фото в черной папке, ожидая Стелла.

Директор четко изложил план – Эли под конвоем доставят к месту назначения, а после завершения задания вернут в камеру. Если он каким-либо образом окажет сопротивление, его вместо этого отправят в лабораторию, где он и проведет остаток жизни на операционном столе.

Таков был план Стелла.

У Эли имелся свой.

За стеной раздались шаги. Он отложил папку и поднялся, ожидая, как обычно, увидеть Стелла. Стена стала прозрачной, но вместо директора за ней оказались трое солдат ЭОН, одетых в черное, их лица скрывали гладкие, плотно прилегающие маски. Даже с поднятыми щитками были видны только глаза. Одна пара глаз зеленая, вторая – синяя, третья – каряя.

– Столько шуму, – пробормотал Зеленые Глаза. – А как по мне, он не слишком-то опасно выглядит.

– О, – сказал Эли, подходя к стене, – есть ЭО, куда более опасные, чем я.

– Но сколько людей они убили? – спросил Голубые Глаза. – Наверняка меньше, чем ты.

Эли пожал плечами.

– Это уж как посмотреть.

– На что? – спросила Карие Глаза – женщина, судя по голосу.

– Считаете ли вы ЭО за людей, – ответил Эли.

– Хватит, – оборвал Голубые Глаза, шагая к барьеру. – Давайте начинать.

Эли не двинулся с места.

– Где директор Стелл?

– Занят.

Эли сомневался, что Стелл доверил бы такое деликатное задание кому-то другому, если только дело не срочное.

Или личное.

Может, Стелл уже нашел Виктора?

«Разошлись, как в море корабли», – мрачно подумал Эли. Но сейчас ему было не до Виктора Вейла.

– Заключенный, – приказал Голубые Глаза. – Подойди к шлюзу и сунь в него руки.

Тяжелые металлические манжеты сомкнулись вокруг запястий Эли.

– Теперь повернись, прислонись спиной к прорези и встань на колени.

Эли колебался. Это не входило в протокол. Он осторожно повиновался, ожидая, что на голову опустится черный мешок. Вместо этого вокруг шеи скользнул холодный металл. Эли напрягся, сопротивляясь желанию отодвинуться, сталь защелкнулась на горле.

– Гончая получает ошейник, – сказал Голубые Глаза.

Эли встал и пощупал металлическую полосу на шее.

– Что это?

Карие Глаза подняла тонкий пульт.

– Думал, мы выпустим тебя без поводка?..

Она нажала кнопку, в ушах Эли прозвучала единственная высокая нота, похожая на предупреждающий сигнал, и тут же боль пронзила шею. Перед глазами побелело, колени подкосились.

– И враг повержен, – сказал Голубые Глаза, когда Эли рухнул на пол камеры.

Эли не мог пошевелиться, не чувствовал тела ниже шипа, что вонзился между позвонками.

– Хватит, Самсон, – сказал Зеленые Глаза, – у нас график.

Сигнал снова пискнул, и стальной шип втянулся. Эли всхлипнул, грудь дрогнула, позвоночник сросся, и ощущения вернулись в конечности. Он встал на четвереньки, а затем на ноги. На полу камеры осталась небольшая лужа крови – единственное свидетельство того, что они сделали.

Карие Глаза взмахнула пультом.

– Попытаешься сбежать или напасть на нас – черт, да просто разозлишь – я тебя вырублю.

Эли посмотрел на тонкий пульт в руке солдата и подумал, единственный ли это экземпляр.

– Зачем вы так? – спросил он. – Мы на одной стороне.

– Да-да, конечно, – сказал Зеленые Глаза, просунув мешок в прорезь люка. – Надевай.

Эли шел, слепой и связанный, сквозь дверные проемы и коридоры, солдаты вели его под руки. Он почувствовал, как бетон под ногами сменился линолеумом, а затем асфальтом. Воздух изменился, ветерок овеял кожу. Эли хотел снять мешок, увидеть небо, подышать свежим воздухом. Ничего, успеется. Еще немного, и процессия остановилась. Эли развернули, и он наткнулся спиной на металлический бок фургона.

Двери распахнулись, и его почти запихали в кузов фургона, слишком грубо толкнув на стальную скамью у стены. Один ремень обвился вокруг ног, другой затянулся на груди. Наручники приковали к скамейке между коленями. Солдаты забрались внутрь, двери закрылись, двигатель взревел, и они поехали прочь от ЭОН.

Эли под своим мешком улыбнулся.

На него надели наручники и ошейник, и все же он оказался на шаг ближе к свободе.

Пару лет назад Митч объяснял Сидни, как работают магниты.

Они провели целый день, проверяя эффект, притяжение и отталкивание. Сидни всегда считала, что магниты притягиваются, но была потрясена, обнаружив, что они способны отталкиваться друг от друга. Даже маленький плоский диск мог оказывать мощное воздействие на другой.

Теперь она почувствовала то же отторжение, пока ее пальцы парили над костями сестры.

Сидни попыталась убрать руки, и тут что-то внутри ей мешало.

Почему у нее не получается?

Сидни должна была вернуть Серену.

Она же ее сестра.

Семьей не обязательно становятся по крови.

Джун сказала это – Джун, которая никогда не предавала Сидни. Джун, которая защищала Виктора. Но она не была Сереной.

И раз уж ЭОН преследует их, Серена могла бы помочь. Серена способна на что угодно. Способна заставить других делать что угодно.

Ужасающая сила – но вдруг Серена вернется поломанной? Какой она станет, если ее исковеркать?

Сидни так долго считала, что боится потерпеть неудачу. Боится, что сорвется, потеряет нить, – и с ней свой единственный шанс на возрождение Серены.

Но чем дольше Сид смотрела на кости сестры, тем больше понимала – она в равной мере боялась преуспеть.

Почему она так долго ждала? Точно ли потому, что думала, мол, это надо сделать непременно здесь? Что связь будет самой сильной в том месте, где была разорвана?

Или потому, что это давало ей повод тянуть время?

Потому что Сидни боялась снова увидеть сестру.

Потому что Сидни не была готова встретиться с Сереной.

Потому что Сидни сомневалась, что ей следует вернуть свою сестру, даже если она может добиться успеха.

Слезы навернулись на глаза.

Внезапно она поняла, что во всех кошмарах Серена ни разу не спасла ее. На берегу замерзшей реки она была рядом, смотрела, как Эли гонится за Сид по льду. Как борется с ней на мерзлой земле. Как обхватывает руками горло Сидни.

В ту ночь Серена не нажала на спусковой крючок.

Но и не помешала Эли выстрелить.

Сидни скучала по сестре.

Но она скучала по той Серене, которая любила и защищала Сидни, помогала младшей сестре чувствовать себя в безопасности, приглядывала за ней. И та Серена умерла во льду, а не в огне.

Пальцы Сидни наконец опустились на кости Серены. Но Сид не потянулась дальше, не стала искать нить. Она просто снова завернула их в ткань и убрала в красную жестянку.

На дрожащих ногах Сидни снова встала.

Сунула коробку глубоко в карман и услышала скрежет металла, когда жестянка задела пистолет. В другом кармане пальцы наткнулись на мобильный телефон. Она вытащила его, покинула «Фалкон-прайс» и направилась обратно к «Кингсли», глядя, как экран оживает у нее на ладони. А потом остановилась.

Было так много пропущенных звонков.

Пара от Виктора.

Десяток от Митча.

И куча сообщений от Джун.

Сидни побежала.

Она попыталась позвонить Митчу, но попала прямо на голосовую почту.

Пыталась позвонить Виктору, но тот не ответил.

Наконец отозвалась Джун.

– Сидни!

– В чем дело?

– Где ты? – выдохнула Джун.

– У меня куча пропущенных, – сказала Сид, сбавляя шаг, – я никому не могу дозвониться, и я…

– Где ты? – повторила Джун.

– Иду в «Кингсли».

– Нет. Туда нельзя.

– Надо.

– Слишком поздно.

Поздно. Что она имела в виду?

– Просто оставайся там, где ты есть, и я приеду. Сидни, послушай…

– Извини, – сказала Сид и сбросила звонок. У нее ушло двадцать пять минут на то, чтобы добраться до «Фалкон-прайс». Назад она долетела за десять. Наконец впереди – через квартал, на той стороне улицы – показался «Кингсли». Сидни резко остановилась, заметив два черных фургона на углу, один у входа, другой у въезда в гараж. Никаких опознавательных знаков, но было что-то зловещее в тонированном стекле, бортах без окон.

Кто-то схватил ее.

Зажал ей рот.

Сидни изогнулась, попыталась закричать, но знакомый голос сказал на ухо:

– Не дергайся, это я.

Руки разжались, Сид обернулась и увидела Джун, или, по крайней мере, одну из ее версий: с распущенными по плечам каштановыми кудрями и внимательными зелеными глазами. Сидни с облегчением вздохнула, но Джун не сводила глаз с чего-то за плечом Сидни.

– Идем, – сказала Джун, хватая ее за руку.

Сид заупрямилась.

– Я не могу их просто бросить.

– Так и спасти не можешь. Что ты сделаешь? Ворвешься туда? Сама подумай. Если зайдешь туда, просто угодишь в лапы ЭОН, и чем и кому ты тогда поможешь?

Джун была права, и Сид это бесило. Бесило, что она слишком слаба и никого не может защитить.

– Нам нужен план, – сказала Джун. – И мы его придумаем. Поверь. – Она сжала руку Сидни. – Идем.

На этот раз Сидни позволила себя увести.

Начало накрапывать, Виктор шел за Стеллом по улицам делового района Мерита.

Он сорвал черный зонт с уличного лотка, не заплатив, и исчез под ним, один из множества темных пятен. Детектив остановился возле черного фургона и седана, вокруг него собрались солдаты в промокшей гражданской одежде, чье поведение и осанка сводили на нет любую маскировку.

Виктор задержался рядом, нырнув в толпу на автобусной остановке. Он смотрел, как Стелл разочарованно приглаживает седеющие волосы. Директор отправил агентов обратно по машинам, а сам потопал пешком.

Виктор двинулся следом, держась на шаг позади.

Стелл прошел еще десять-пятнадцать минут, затем вошел в жилой дом. Виктор поймал входную дверь, но лифт уже закрылся. Кабина проехала один этаж, затем второй и наконец остановилась. Виктор поднялся по лестнице. Стелл как раз отпирал входную дверь. Он напрягся, заметив присутствие чужака, понял, что уже не один.

Стелл обернулся, вытаскивая табельное оружие, но увидел Виктора и замер.

Виктор улыбнулся.

– Привет, детектив.

Стелл крепко держал пистолет.

– Много времени прошло.

– Даже слишком много.

– В свое оправдание могу сказать одно, – сообщил Стелл, – мне казалось, ты мертв.

– Ну, знаете, что надо делать, когда кажется, – сухо ответил Виктор. – Нас, ЭО, так просто не убрать. – Он кивнул на оружие. – Кстати, об этом.

Стелл покачал головой, крепче сжав пистолет.

– Не могу.

Виктор размял руку.

– Уверен?

Он растопырил пальцы, и на лице Стелла отразился шок: его собственная рука раскрылась, и пистолет упал на пол.

– Вы не единственный, кто приобрел новые навыки, – сказал Виктор, приближаясь к детективу. В горле Стелла отчетливо булькнуло, когда он попытался отступить и не смог.

– Боль – вещь специфическая, но относительно простая, – продолжил Виктор. – Чтобы оживить тело, заставить его двигаться, требуется точность, действовать на определенные нервы, дернуть за определенные ниточки. Как с марионеткой.

– Чего ты хочешь? – прошипел Стелл.

«Я хочу перестать умирать», – подумал Виктор.

Но тут Стелл не мог ему помочь.

– Я хочу, чтобы ты не выпускал Эли из его чертовой клетки.

По лицу детектива скользнуло удивление.

– Это не тебе решать.

– Как ты мог так сглупить? – прорычал Виктор.

– Я делаю то, что должен, – сказал Стелл, – и уж точно не собираюсь перед тобой отчи…

Рука Виктора сжалась в кулак, и Стелл согнулся от боли. Он схватился за стену, зашипел сквозь стиснутые зубы, и через секунду все двери в коридоре распахнулись, вышли солдаты с оружием на изготовку.

– Он мне нужен живым, – приказал Стелл.

Виктор упрекнул себя за беспечность. Коп расставил ему ловушку, а он купился.

– Ты всегда предпочитал быть хищником, а не добычей, – заметил Стелл.

Виктор щелкнул зубами.

– Эли тебя этому научил?

– Ты в меня совсем не веришь, а жаль, – сказал Стелл. – Не только вы, ребята, способны определить закономерности.

– И что теперь? – спросил Виктор, пытаясь оценить количество окружающих его тел. Сколько сил ему придется использовать, чтобы уложить тех, кого он не мог видеть?

– Теперь, – сказал Стелл, – ты пойдешь с нами. Нам ни к чему прибегать к насилию, – продолжил он. – Встань на колени и…

Виктор не стал ждать, пока Стелл закончит. Он ударил всем, что у него было. Два солдата упали на пол позади него, другие скорчились на периферии его взгляда.

А Стелл выстрелил Виктору в грудь.

Он пошатнулся, схватившись за ребра. Но крови не было, только красный дротик. Ампула, уже пустая. Что бы в ней ни оказалось, оно было сильным – Виктор вырвал дротик, но его конечности уже немели.

Он вывернул рубильник на собственных нервах, цепляясь за боль, чтобы сфокусироваться.

Виктор уложил еще двух солдат, но один дротик пронзил его бок. Третий попал в ногу, и Виктор понял, что соскальзывает. Он попытался прижаться к стене, но ноги уже подгибались, зрение поплыло, а затем потускнело. Он увидел, как солдаты бегут к нему, а затем…

Темнота.

В трех кварталах от «Кингсли» Джун готовила какао, а Сидни сидела на краю безликой мотельной кровати. Снаружи зарядил дождь. Сид снова попробовала набрать Виктора, но теперь телефон был отключен, как и у Митча. Она даже набрала Доминика, но и там не ответили.

Джун рассказала ей все: про группу захвата ЭОН, про их миссию по поимке Виктора и Сидни, про то, что Джун пришлось выбирать быстро, ведь она могла успеть добраться только до одного. Как Джун волновалась – и что, когда она оказалась у «Кингсли», солдаты ЭОН уже были там.

Значит, Митч…

Джун словно прочла мысли Сидни.

– Здоровяк сможет о себе позаботиться, – сказала она, неся две кружки, – а если нет, чем бы ты помогла? Не обижайся, Сид, но твоя сила не защитит его – они просто поймали бы тебя, а Митч бы этого не хотел. – Она помолчала. – Выпей, ты дрожишь.

Сидни обхватила пальцами горячую кружку. Джун опустилась в соседнее кресло. Это было так странно – видеть ее снова. Больше трех лет Сид жила с ее голосом, сообщениями в телефоне, но видела лицо Джун только один раз, и, конечно же, оно ей не принадлежало. Оно даже было не тем, что Джун нацепила сейчас.

Сидни сделала большой обжигающий глоток, поежилась, но не от горячего, а от сладости – Джун переборщила с сахаром.

– Как ты на самом деле выглядишь? – спросила Сид, дуя на какао.

Джун подмигнула.

– Извини, ребенок, у девушек свои секреты.

Сидни посмотрела в кружку и покачала головой.

– Что мне теперь делать?

– Нам, – поправила Джун, – надо что-то придумать. Мы выкарабкаемся, ты и я. Просто заляжем на дно, пока все не закончится, а затем…

– Пока что не закончится? – перебила Сид. – Я не могу просто сидеть здесь, когда Виктор и Митч в беде.

Джун подалась вперед, положив руку на ботинок Сидни.

– Не только они могут тебя защитить.

– Речь не о защите, – отстранилась Сид. – Они моя семья.

Джун застыла, но Сидни уже встала на ноги, оставив полупустую кружку у кровати.

Джун могла бы схватить ее, но не стала. Просто смотрела Сидни вслед.

Она уже подошла к двери, взялась за ручку, но та вдруг словно уплыла за пределы досягаемости. Пол тоже накренился. Сид постаралась не упасть.

Она зажмурилась, но стало лишь хуже.

Когда Сидни снова открыла глаза, Джун была рядом, успокаивающе протягивала руку.

– Все в порядке, – сказала она с мягким, мелодичным акцентом. – Это нормально.

Ничего подобного.

Сидни попыталась спросить, что происходит, но язык стал каким-то ватным, и когда она попыталась отодвинуться, то пошатнулась, борясь с головокружением.

– Ты поймешь, – говорила Джун. – Когда все это кончится, ты будешь…

Перед глазами у Сидни все поплыло, и Джун обняла ее, когда она упала.

Пол дрожал под ногами Эли, фургон направлялся к Мериту.

Через пять минут езды мешок с головы сняли, темное внутреннее пространство ткани сменилось на темное внутреннее пространство самого фургона без окон. Незначительное улучшение, но, безусловно, шаг вперед.

Солдат с карими глазами сидела на скамейке справа от Эли. Двое других – напротив. Они ехали в тишине, Эли краем сознания пытался отследить расстояние, а в остальном прокручивал в голове детали плана, который ему дали, размышлял над проблемой Марселы и ее избранных.

Он почувствовал, как Карие Глаза смотрит на него.

– Что-то не так? – спросил Эли.

– Пытаюсь понять, как такой парень, как ты, убил тридцать девять человек.

Эли поднял бровь.

– Нельзя убить то, что уже мертво. Можно лишь от него избавиться.

– Это касается и тебя?

Да. Эли очень долго считал себя исключением, а не правилом. Теперь-то он все понял. И все же Эли была дана особая сила. В его голове вспыхнуло воспоминание: он стоит на коленях на полу, снова и снова вскрывая вены, чтобы выяснить, когда же Бог позволит ему умереть.

– Я бы и сам себя закопал, если бы мог.

– Наверное, круто, – сказал Зеленые Глаза. – Быть бессмертным.

Второе воспоминание – как он лежит на лабораторном столе, а Хэверти держит в руке его сердце.

Эли промолчал.

Через несколько минут фургон остановился на оживленной улице – Эли услышал шум еще до того, как задняя дверь распахнулась и внутрь забрался Стелл.

– Бриггс, – кивнул он женщине. – Самсон. Хольц. Проблемы есть?

– Нет, сэр, – ответили они в унисон.

– Где ты был? – требовательно спросил Эли.

– Хочешь верь, хочешь нет, – сказал Стелл, – но ты был не в приоритете.

Он хотел уязвить, но Эли видел правду, написанную на лице директора.

Виктор.

Фургон проехал еще несколько кварталов и свернул в переулок. Три солдата вышли, но не Стелл. Он повернулся к Эли.

– Они войдут, подготовят помещение. Через минуту мы с тобой покинем фургон и тоже войдем. Устроишь что-нибудь, и ошейник покажется тебе меньшей из твоих проблем.

Эли протянул запястья.

– Если хотите не привлекать внимания, это, вероятно, придется снять.

Стелл наклонился вперед, но просто бросил пальто на вытянутые руки Эли, скрывая их от глаз. Эли вздохнул и последовал за директором из фургона. Он посмотрел на голубое небо и впервые за пять лет вдохнул свежий воздух.

Стелл положил руку Эли на плечо и держал так, пока они шли мимо машин перед отелем.

– Помни свои инструкции, – предупредил Стелл, когда они прошли через двери и пересекли вестибюль, идя к лифтам.

Солдаты ждали на пятом этаже.

Двое в коридоре, один все еще осматривает комнату.

Они сняли шлемы, чтобы не слишком выбиваться из окружения, и взору предстали три молодых лица. Женщина лет тридцати, крепкая, сильная и невозмутимая. Молодой светловолосый парень не старше тридцати, из тех, кого в школе считают красавчиками. Второй мужчина, с широкой челюстью и самодовольным видом, напомнил Эли о парнях из братства, которых он ненавидел в колледже, такие лбом давят банки с пивом, словно это повод для гордости.

Оказавшись внутри, Стелл наконец снял с Эли наручники.

Тот потер запястья – они никак не пострадали, но жест вышел рефлекторно. Привычка, которая делает людей людьми. Эли осмотрел комнату. Это был элегантный гостиничный номер с большой кроватью и двумя высокими окнами. Чехол для одежды висел на двери ванной комнаты, другой валялся на кровати. Под одним из больших окон примостился стул, под другим – низкий стол с блокнотом и ручкой.

Эли пошел к нему.

– Держись подальше от окон, заключенный.

Эли проигнорировал приказ, положив руку на стол.

– Мы здесь из-за этого окна. – Он сжал ручку в пальцах. – Из-за вида отсюда.

Он наклонился через стол и посмотрел на старое здание суда на той стороне улицы.

Идеальный выбор, подумал Эли. В конце концов, здание суда было местом, где выносили приговор. Вершили правосудие.

Он выпрямился, спрятав ручку в рукав, и направился в ванную.

– И куда, по-твоему, ты собрался? – возмутился Зеленые Глаза.

– Принять душ, – ответил Эли. – Мне нужно выглядеть презентабельно.

Солдаты повернулись к Стеллу. Тот долго смотрел на Эли, а потом кивнул.

– Проверьте там, – приказал он.

Эли подождал, пока солдаты осмотрят ванную, убедятся, что выхода нет, уберут все, что можно хотя бы смутно использовать как оружие. Как будто сам Эли не был оружием.

Когда солдаты наконец вышли, он снял чехол с одеждой с двери ванной и вошел внутрь. Один из солдат перехватил створку.

– Оставь ее открытой.

– Как скажете, – ответил Эли.

Он оставил зазор, для приличия. Повесил костюм и включил душ.

Повернувшись спиной к открытой двери, Эли достал из манжеты тюремной формы украденную ручку, зажал ее в зубах и принялся снимать одежду, бросая ее на пол.

Он вошел в душ, дверь с матовым стеклом закрылась за ним. Он провел пальцами по поверхности стального воротника, ища изъян, бороздку или застежку. Но не нашел. Эли раздраженно зашипел.

С ошейником, значит, придется подождать.

Он вытащил украденную ручку изо рта и под шум воды разломил ее пополам.

Не идеально, но более или менее похоже на нож.

Эли закрыл глаза и припомнил страницы из черной папки. Он тщательно изучил их, запомнил фотографии и сканы, которые сопровождали каждый из экспериментов Хэверти.

Отчеты были жуткими, но весьма наглядными.

В первый раз, когда Эли заметил тень на снимке своего предплечья, то принял ее за метку, один из маркеров, которые использовались для обозначения направления на рентгене. Но потом тень снова появилась на МРТ. Маленький металлический прямоугольник, едва заметный.

И он точно знал, что это было.

Эли обнаружил такой   же на снимке поясницы. На левом бедре. У основания черепа. Между ребрами. С отвращением Эли понял: каждый раз, когда Хэверти резал, вспарывал или прокалывал его, то оставлял внутри следящее устройство. Достаточно маленькое, чтобы тело Эли не отторгало предметы, а заживало вокруг них.

Пора достать эти маячки.

Эли поднес импровизированный скальпель к предплечью и надавил. Кожа разошлась, кровь мгновенно выступила вдоль рваного края. Голос в голове заметил, что тепло и влага подействуют как антикоагулянты, прежде чем Эли напомнил этому голосу, что его способность к самоисцелению позволяет не принимать во внимание этот факт.

Он стиснул зубы и вогнал пластик глубже.

Хэверти не любил мелочиться и резать поверхностно. Если уж он вскрывал Эли, то до самых костей. Шум воды заглушил бы и крик, но Эли не издал ни звука.

Тем не менее, пока пальцы скользили в крови, а та стекала в канализацию, Эли пробила дрожь остаточной паники. Единственный след, оставленный работой Хэверти. Невидимый, но коварный.

Наконец маячок вышел – кусок темного металла в окровавленных пальцах. Эли, переведя дух, положил его в мыльницу.

Один готов.

Осталось еще четыре.

Митч перевернулся и сплюнул кровь на деревянный пол.

Один глаз заплыл, Митч не мог дышать через сломанный нос, но был жив. Мог двигаться. Мог думать.

На пока что и этого хватит.

В номере было пусто. Солдаты ушли.

Они бросили Митча здесь.

Человек.

Само это слово – суждение, приговор – спасло ему жизнь. У солдат ЭОН не было ни времени, ни сил возиться с кем-то столь незначительным.

Митч со стоном поднялся на четвереньки. Память путалась, в голове всплыли фразы солдат.

Мы его взяли.

До Митча с разбитой головой доходило туго.

Виктор.

Он, шатаясь, поднялся на ноги и огляделся, осматривая разгромленную комнату, окровавленный пол, собаку, лежавшую неподалеку.

– Прости, парень, – пробормотал он, жалея, что не в силах помочь Долу. Но ему помочь могла только Сидни, и Митч понятия не имел, где она. Он стоял посреди побоища, не зная, ждать ли ее или искать Виктора, на долю секунды сомнения чуть не разорвали его пополам.

Митч не мог сделать и то, и другое, и знал это, поэтому спросил себя: а как бы поступил Виктор? Сидни? И когда ответы совпали, он понял.

Митч должен был уйти.

Вопрос был в том, куда идти.

Солдаты забрали его ноутбук, и свой основной телефон Митч раздавил, но он присел на корточки – что, как оказалось, было так же больно, как и вставать – и нащупал под диваном маленький черный ящик и подключенный к нему запасной телефон.

Своего «дворецкого».

В старых черно-белых фильмах, которые Митч обожал, хороший дворецкий не показывался, пока в нем не возникала надобность. При этом он всегда был на месте, незаметно затаившись на заднем плане, и был всегда в курсе всех дел в доме.

Принцип устройства Митча был тот же.

Он включил телефон и стал наблюдать, как поступают данные с электронных маячков солдат. Звонки. Сообщения. Геолокация.

Три телефона. И все они были в одном месте.

Попались.

Всю жизнь люди недооценивали Митча. Они смотрели на его размеры, массу, татуированные руки и выбритую голову и мгновенно выносили суждение: неповоротливый, тупой, бесполезный.

ЭОН тоже его недооценил.

Митч огляделся и нашел карту, которую оставила Сидни. Набросал короткую инструкцию на обороте и положил картон на неподвижный бок собаки.

– Прости, парень, – снова сказал он.

А затем Митч схватил пальто, ключи и пошел спасать Виктора.

Виктор открыл глаза и увидел… себя.

Тощие руки, бледная кожа, черная одежда отражались в полированном потолке. Он лежал на узкой койке у стены в квадратном помещении, которое он быстро опознал как камеру.

Паника, словно игла, скользнула под кожу Виктора. Четыре года он провел в таком месте – нет, не совсем так, не столь продвинутом, не столь современном – но таком же пустом. Когда-то его похоронили заживо в камере одиночного заключения, и каждый день Виктор клялся, что, выбравшись, никогда не позволит снова посадить себя в клетку.

Он поднес руку к груди и нащупал синяк между ребрами, где чиркнул по кости первый дротик. Виктор сел, на мгновение замер, чтобы подавить тошноту, затем встал. Здесь не было часов, никак не определить, долго ли он оставался без сознания, Вик чувствовал лишь постоянный гул своей силы. А тот возрастал с каждой минутой.

Виктор огляделся и подавил желание кого-нибудь позвать – все равно никто не ответит, разве что собственное эхо. Вместо этого он изучил помещение. Стены, которые он изначально принял за камень, были на самом деле пластиковые или, возможно, из стеклопластика. Виктор ощутил бегущий по стене легкий заряд – без сомнения, средство от побега.

Он поднял голову, просматривая потолок в поисках камер, и услышал знакомый голос.

– Мистер Вейл, – сказал Стелл. – Мы прошли долгий путь и опять вернулись к тому, с чего начали. Разница, конечно, в том, что на этот раз ты не выйдешь.

– Я бы не был так уверен, – сдержанно сказал Виктор. – Но должен признать, игра была нечестной.

– А мы и не играем. Ты убийца и беглый заключенный, а это тюрьма.

– А как же суд?

– Без суда обойдешься.

– А Эли?

– Он служит другой цели.

– Он тебя использует, – усмехнулся Виктор. – А к тому времени, когда ты поймешь, будет слишком поздно.

Стелл не попался на удочку, оставив Виктора в тишине. У него кончалось терпение и выходило время. Он посмотрел на камеры. Может, он и в клетке, но подготовился к этому. Оставил себе ключ.

Вопрос в том, где сейчас Доминик Рашер?

Дом потянул стальные наручники, которые были прикреплены к столу.

Три года он боялся очнуться в камере ЭОН. Вместо этого он очнулся в комнате для допросов.

Дом сидел на металлическом стуле, прикованный наручниками к стальному столу, совершенно один. Единственная дверь была заперта, панель управления на стене горела сплошной красной линией.

Его охватила паника, и Дому пришлось напоминать себе: они не знают, что он ЭO.

Еще нет.

Нужно, чтобы не знали как можно дольше.

Дом действительно оказался в ловушке – он мог выскользнуть из времени, но это ни черта бы не помогло, ведь даже вне времени он все равно был бы прикован к гребаному столу. И облажался бы еще сильнее, поскольку в тот момент, когда Дом возвращался в реальность, возникал разрыв между тем, где он был, и где он оказался. Это выглядело как заикание, глюк, сбой. Но в таком месте, как ЭОН, глюков не было, и все, кто следил за ним по камерам, поняли бы, что это значит. Кто он.

Итак, Дом ждал, отсчитывая мысленно время, гадая, где сейчас находится Эли, надеясь, что Виктор, по крайней мере, успел сбежать.

Наконец панель на стене превратилась из красной в зеленую.

Дверь открылась, вошли два солдата.

Дом надеялся увидеть кого-то из знакомых, но вместо этого снова явилась Риос в компании жесткого, грубого солдата по имени Хэнкок. Дом с тоской посмотрел на ускользающую полоску свободы за дверью, но створка за Риос закрылась, и панель снова покраснела.

Дерьмо.

Риос подошла к столу и положила на него досье. Досье Доминика.

Он пробежал взглядом верхушки страниц, выискивая скрепки, скобы от степлера, всего, что мог бы использовать.

– Агент Рашер, – начала Риос. – Не хотите рассказать, что вы делали в кабинете директора?

Дом не терял времени даром, пока был в сознании. Он был готов к такому повороту.

– Пытался помешать убийце сбежать.

Риос подняла бровь.

– Каким это образом?

Дом подался вперед.

– Ты знаешь об Эли Эвере? Или Элиоте Кардейле, или как он еще себя называет? Знаешь, что он натворил?

– Я прочитала его досье, – сказала она. – И твое тоже.

– Тогда ты в курсе, что я был одной из его целей. До сих пор не знаю почему, но я должен быть мертв. Уже был бы, если бы Эли до меня добрался. Я услышал, что Стелл планирует вывезти его за пределы комплекса, и понял, что не могу этого допустить, иначе этот маньяк снова будет разгуливать по Мериту.

– Это не тебе решать, солдат.

– Так уволь меня, – огрызнулся Дом.

– А это не мне решать, – сказала Риос. – Будешь сидеть здесь до тех пор, пока не вернется директор.

Риос перекладывала бумаги в папке, и Дом увидел металлическую скобу, но тут включился коммуникатор Хэнкока. Сквозь шум помех слова было не разобрать, но одно все же пробилось.

Вейл.

Дом попытался сохранить невозмутимый вид. Хэнкок поднес коммуникатор к уху.

Вейл… пришел в себя…

– А пока, – продолжила Риос. – Советую…

– Как ты попала в кабинет Стелла? – спросил Дом, меняя тему. Риос подняла голову, тень скользнула по ее лицу. Дом не отставал: – Там только одна дверь, и я стоял лицом к ней. Но ты появилась позади меня.

Риос прищурилась.

– Хэнкок, – сказала она. – Иди, позови Стелла. Спроси, что нам делать дальше.

Доминик действительно хотел услышать объяснения Риос, но не так сильно, как выбраться. Он дождался, когда Хэнкок проведет ключ-картой по панели, дождался, когда линия станет зеленой и щелкнет дверь.

– Теперь, агент Рашер, – продолжала Риос, – давайте обсу…

Он не дал ей возможности закончить. Доминик глубоко вздохнул, как пловец перед погружением, и дернулся назад. Мир расступился вокруг, Дом выскользнул из времени и оказался в тени.

Все в комнате застыло неподвижно, стало картиной в оттенках серого – Риос застыла с нечитаемым выражением лица. Хэнкок замер на полпути через порог. Доминик был все еще прикован наручниками к столу.

Он поднялся, подтянул к себе скрепленные листы и принялся выковыривать кусочек металла. Освободил скрепку, выпрямил ее и начал проталкивать тонкий стержень между зубцами наручника и механизмом блокировки. Потребовалось несколько попыток, тени давили на плечи, как мокрое шерстяное одеяло, на запястье вздулся красный рубец, но в конце концов замок поддался. Доминик открыл наручник, повторил тот же изнурительный процесс со вторым и освободился.

Дом застегнул оковы на запястьях Риос и нырнул под замершей рукой Хэнкока в коридор. Воздух сопротивлялся ему, как океанские волны, Дом побежал к ближайшей диспетчерской. Там был только один солдат, женщина по фамилии Линфилд, застывшая перед консолью. Доминик вынул шокер из ее кобуры, приставил к шее Линфилд и вернулся в поток времени.

Вспышка сине-белого света, треск тока, и Линфилд рухнула лицом вперед. Дом отодвинул ее стул в сторону и начал искать, руки летали по клавиатуре.

У него было мало времени. Каждая секунда, пока Дом находился в реальном мире, была секундой на виду, моментом, когда его могут поймать, захватить. Сейчас сработает тревога, и солдаты неминуемо его найдут. И все же, несмотря на все это, Дом сумел сосредоточиться, его сердце колотилось, но пульс бился ровно, размеренно. Он всегда умел работать под давлением.

Дому было некогда выяснять, в какой камере держат Виктора, поэтому он выбрал самый быстрый вариант.

Открыл их все.

Вот только что Виктор мерил шагами свою тихую пустую камеру – и вдруг мир наполнили движение и звук. Сработал сигнал тревоги, дальняя стенка камеры прояснилась, а сплошная панель из стеклопластика ушла в пол.

Огни наверху вспыхнули белым, но вместо того, чтобы заблокироваться, помещение открылось. Виктор слышал, как щелкают замки, распахиваются двери.

Наконец-то.

Он вышел из камеры и внезапно для себя очутился в более просторном помещении, только из бетона, а не из пластика. Оно было размером с небольшой ангар для самолета – Виктор кружил, пока не нашел дверь. Он толкнул ее, она поддалась, и Виктор вышел в белый коридор.

Он успел сделать всего три шага, прежде чем все, что сумел устроить Доминик, внезапно прекратилось.

Двери захлопнулись, замки закрылись, сирены стихли и завыли снова, огни загорелись не белым, а ярко-красным, словно в пародии на проверку реакции.

Но Виктор не остановился.

Ни когда грохот отдаленной стрельбы эхом отозвался в соседнем коридоре, ни когда сапоги застучали на линолеуме, ни когда струи белого газа повалили через верхние вентиляционные отверстия.

Коридор впереди заслонял барьер. Виктор пригнулся, сдерживая дыхание, повернул за угол и оказался лицом к лицу с двумя солдатами ЭОН, в шлемах и с оружием на изготовку.

Он рванул их нервы, но опоздал – солдаты нажали спусковые крючки за мгновение до того, как его сила их достигла.

Раздались выстрелы, и Виктор бросился в сторону, но коридор был узким, и спасения не было.

Пуля – на этот раз не транквилизатор, а гладкий кусочек стали – оцарапала бок, сила Вика застала солдат врасплох, но и его собственная хватка сорвалась. И в эту украденную секунду солдаты выправились, нацелились ему в голову, в сердце.

Они открыли огонь, коридор наполнился резкими хлопками, и Виктор приготовился к удару.

Но ничего не произошло.

Вместо этого рука обхватила его за плечи, тело Доминика метнулось перед Виктором, как щит, утягивая их обоих обратно в темноту.

Мир внезапно стал абсолютно неподвижным.

Они стояли на том же месте, в том же коридоре, но все насилие и хаос исчезли, сменившись тишиной и спокойствием. Солдаты замерли во времени, пули прорезали линии траекторий и повисли в воздухе.

Виктор сделал несколько глубоких вдохов, но когда попытался заговорить, ничего не вышло. Тени состояли из пустоты, поглощающей не только цвет и свет, но и звук.

Лицо Доминика казалось мрачной маской, он был совсем рядом. Дом сжал рукав Виктора и молча мотнул головой.

Иди за мной.

Марсела снова решила надеть золото.

С той памятной ночи на крыше «Нэшнл» она прошла долгий путь, избавилась от мужа, перестала носить такие роскошные вычурные платья, как то, первое; теперь она предпочитала блеск бело-золотого шелка. Наряд облегал тело, словно жидкий металл, поднимаясь к шее, падая между лопаток, стекая в ложбинку поясницы.

За мою красавицу-жену.

При определенном освещении молочная ткань казалась второй кожей, мягкое мерцание соприкасалось с голой плотью, превращая ее в золото.

Какой смысл иметь красивые вещи, если нельзя ими похвастать?

Марсела убрала за ухо черную прядь, любуясь сиянием серьги на мочке. Браслет обвивал запястье. Ногти были накрашены в тон.

Если бы красота была преступлением…

Сетка из бело-золотых бус, словно звезды на ее волосах.

Ты уже повесил ей ярлык «руками не трогать»?

Шпильки туфель, тонкие, как лезвия, и такие же острые.

Моя жена разбирается в экономике.

Единственные цветные пятна – ее синие глаза и яркие, порочно-красные губы.

Вы же не станете устраивать сцену.

Ее рука скользнула к зеркалу.

Я всегда считал тебя наглой сукой.

Стекло посеребрилось от прикосновения Марселы, по нему поползли черные пятна, как будто оно окислилось. Эрозия распространялась, пока не поглотила золотое платье, голубые глаза и красные губы, застывшие в безупречной улыбке.

Джонатан стоял у стены, возился с пистолетом, доставал и вставлял обратно обойму, как Маркус щелкал ручкой, если нервничал.

Щелк-щелк. Щелк-щелк. Щелк-щелк.

– Прекрати, – приказала она, поворачиваясь к нему. – Как я выгляжу?

Джонатан долго и пристально смотрел на нее.

– Опасно.

Марсела улыбнулась.

– Помоги застегнуться.

Он сунул пистолет обратно в кобуру.

– Но в платье нет молнии.

Марсела указала на туфли. Он подошел, присел, и она поставила ногу ему на колено.

– Что бы сегодня ни происходило, – сказала Марсела, приподнимая его подбородок. – Не спускай с меня глаз.

Сидни очнулась в пустой ванне.

Она лежала на боку, завернутая в большое одеяло, и сначала не поняла, где очутилась. А потом с трудом, но вспомнила.

«Кингсли». Джун. Отель и чашка слишком сладкого какао.

Сидни поднялась на ноги. Голова раскалывалась от отравы, которую Джун подсыпала в напиток, и Сидни порадовалась, что не выпила больше. Она вылезла из ванны и попробовала открыть дверь, но ручка едва повернулась.

Сидни постучала, а затем загрохотала кулаком по двери. Попыталась выбить ее плечом и почувствовала сопротивление не замка, а предмета, приставленного с другой стороны. Сидни обернулась, осматривая маленькую комнату без окон, и увидела записку на раковине.

Сидни задрожала – не от страха, а от злости. Поверить? Джун накачала ее какой-то дрянью. Заперла в ванной комнате мотеля. Сид думала, что Джун другая, что она видит в Сидни друга, сестру, равную. Но несмотря на все эти разговоры о доверии, Джун не позволила Сидни самой сделать выбор, а решила за нее.

Надо убираться отсюда.

Надо найти Виктора и спасти Митча.

Она поискала свой телефон, но вспомнила, что оставила его на кофейном столике. Сунув руки в карманы бомбера, Сидни нащупала маленькую жестянку с костями Серены и холодную сталь пистолета. Джун, очевидно, не догадалась ее обыскать. После всего она по-прежнему относилась к Сидни как к наивному ребенку.

Сид вытащила пистолет, нацелилась на ручку двери, затем передумала и перевела ствол в сторону петель на другой стороне.

Выстрел оглушительным эхом прогремел по плитке и мрамору, твердые поверхности отражали звук так, что уши заболели.

Сидни выстрелила еще дважды, а потом снова навалилась на дверь. Петли поддались, створка распахнулась.

Сидни была свободна.

Белые коридоры представляли из себя странную картину.

Солдаты на коленях по углам, застывшие на полпути. Женщина в огне, пламя лижет пытающихся подойти охранников. Мужчина на коленях на полу, ему выворачивают руки. Облака газа в красных бликах сигнальных огней.

Виктор и Дом выбирались прочь из ЭОН. Медленно, мучительно медленно, воздух сопротивлялся, словно вода, и Виктор держал рукав Дома, как слепой, – и в некотором смысле он и был слеп, не видел выхода из лабиринта.

А потом Доминик упал.

Просто внезапно. Он даже не спотыкался.

Взял и опустился на пол.

Виктор тоже присел вместе с ним – или пришлось бы отпустить помощника, – но когда Дом откинулся к стене, Виктор увидел переднюю часть его формы, черное пятно на черном, блестящее от влаги.

Пули проделали аккуратные отверстия размером с монету.

Перестрелка в коридоре. Тот короткий миг, когда Дом вырвался из тени, чтобы оттащить Виктора в этот мир…

– Дурак, – беззвучно пробормотал Виктор.

Он прижал руку к ране, рубашка насквозь пропиталась кровью. Как Доминик так долго продержался на ногах, Виктор не знал.

Дом вздрогнул, словно от холода, поэтому Виктор отключил его нервы и велел:

– Вставай.

Но Доминик не слышал.

– Вставай, – произнес Вик снова.

Доминик попытался немного приподняться и снова рухнул на пол. Губы шевельнулись, и хоть слов было не разобрать, Виктор понял.

Прости.

– Прости, – повторил бывший солдат, и Виктор осознал, что на этот раз слышит голос Доминика. Тени вокруг них таяли, цвет и жизнь проникали сквозь трещины. Виктор напрягся, крепче сжал руку Доминика. Но это не его хватка слабела.

А дар Доминика.

– Держись, – приказал Виктор, но голова Доминика безвольно повисла, и бесцветное, беззвучное пространство вне-времени снова превратилось в хаос и шум, газ и огонь.

Кровь окрасила ладони Виктора, потекла по полу, тянулась за ними ярким следом, шокирующее-красным на белых поверхностях.

Виктор начал поднимать Доминика на ноги, но бывший солдат висел мертвым грузом, его кожа стала серой, восковой, глаза были открыты, но смотрели в никуда. Виктор отпустил его, прислонив тело к стене. Из-за угла выскочили солдаты.

На этот раз Виктор успел первым.

Без колебаний, без расчетов, просто тупая и грубая сила.

Они упали, как камни в глубокую воду.

Виктор перешагнул через обмякшие тела.

Впереди показался выход из комплекса, длинный пустой коридор лежал между ним и свободой.

А затем из стены перед ним появился солдат.

Не было никакой раздвижной двери, потайного хода. Женщина-солдат вышла прямо из стены, будто там была открытая дверь. Она стояла перед ним без маски; темные пристальные глаза, шокер в руке.

ЭО, которая работала на ЭОН.

У Виктора не было времени удивляться.

Солдат бросилась на него, синие искры потрескивали на конце дубинки. Виктор отскочил, потянувшись за ее нервами, но не успел их сжать: она метнулась в сторону и снова исчезла в стене.

Мгновение спустя она возникла позади него.

Виктор развернулся, перехватив ее запястье и не дав задеть кожу.

– А ты назойливая, – сказал он, но слова потонули в вое сирен.

Он рванул ее нервы, и солдат задохнулась от боли, но не отступила.

Она врезала ногой по раненому боку Виктора.

Он тяжело опустился на белый пол, и она кинулась добивать – вернее, кинулась бы, если бы в последнюю секунду Виктор не успел ее остановить.

Солдат боролась с его хваткой, даже когда он заставил ее развернуть шокер к самой себе. Ее глаза сосредоточенно сузились, ее воля боролась с его волей, но Эли гулял на свободе, а Сидни пропала, и это придало Виктору сил.

Он согнул руку, подтолкнул к своей груди, и солдат, отзеркаливая движение, прижала к себе шокер.

Синий свет, треск разряда – ЭО рухнула без сознания.

Виктор встал, перешагнул через нее и рванул к широким стеклянным дверям. Но они не открылись.

Спасения не было.

Митч не знал, что делать.

Его машина стояла с заведенным двигателем в тридцати метрах от высоких металлических ворот комплекса ЭОН, дождь превратился из мороси в ливень.

Он сидел за рулем и возился с маленьким черным ящиком, чтобы вместо отслеживания сигналов взломать частоту ворот. Это помогло бы ему приблизиться к зданию, но все еще не решало проблему, как войти, или, скорее, как вытащить Виктора. Или даже где его искать.

В будке у ворот сидел охранник, который знал, сколько в здании офицеров. Если на то пошло, требуется больше, чем смартфон и хакерский брелок, чтобы снять охрану вокруг такого места, как ЭОН. А значит, прорываясь внутрь, Митчу придется применить силу.

Он все еще выбирал лучший из нескольких плохих вариантов, когда дождь немного стих, и Митч смог разглядеть входные двери здания и фигуру, стоящую прямо за ними.

Виктор.

Митч нажал кнопку на черном ящике, и ворота комплекса ЭОН начали открываться. Он нажал на газ и включил передачу, шины заскользили на мокром асфальте, машина рванула через ворота прямо к ЭОН.

Виктор едва успел отскочить с дороги, и Митч врезался в двери комплекса. Закаленное стекло не разбилось, но прогнулось, и, когда Митч сдал назад, Виктор смог поддеть двери и выскользнуть наружу.

Он бросился на переднее сиденье.

Нога Митча уже давила на газ.

Охранник с поста бежал к ним, но Виктор щелкнул пальцами, будто солдат был всего лишь жуком, помехой, и тот рухнул.

Машина Митча с развороченным капотом выскочила в открытые ворота и уехала.

Он глянул в зеркало заднего вида – никто за ними не кинулся, пока нет. Митч покосился на Виктора.

– Ты весь в крови.

– В основном это кровь Доминика, – мрачно ответил Виктор.

Митчу стало нехорошо. Он не хотел спрашивать. На самом деле, и не нужно было. Виктор отвел глаза и вместо этого спросил:

– Где Сидни?

– Не знаю.

– Высади меня, – сказал Виктор, – отыщи ее, а затем убирайтесь отсюда к чертям.

– Высадить тебя где?

Виктор вытащил из заднего кармана приглашение. Оно было смято и заляпано кровью, но золотистые буквы на лицевой стороне остались четкими.

– Старое здание суда.

К тому времени, когда Марсела вышла на улицу, дождь наконец закончился.

Впереди у тротуара стояли три машины: элегантный черный автомобиль и пара внедорожников. Охрана встала вокруг, четверо мужчин в черных костюмах подняли зонтики, скрывая хозяйку от чужих глаз.

Марсела не хотела рисковать.

Стелл, наверное, впал в отчаяние, а отчаявшиеся люди способны на безрассудные поступки.

Они подошли к седану, и Джонатан открыл ей дверь. Когда он не хандрил, то мог быть настоящим джентльменом.

Марсела устроилась на заднем сиденье и заметила, что не одна. Напротив сидел мужчина в бледно-сером костюме, загорелый и элегантный. Он смотрел в окно и откровенно дулся.

– Ну что? – спросила Марсела. – Успела к ней вовремя?

Человек кивнул и заговорил знакомым голосом:

– Еле-еле, но получилось.

– Хорошо, – деловито сказала Марсела. – Приведешь ее ко мне, когда все закончится.

Глаза на чужом лице скользнули в сторону, но голос Джун остался ровным:

– Конечно.

Джонатан забрался с другой стороны. Марсела без труда узнавала Джун за всеми ее многочисленными масками, но Джонатан слегка подпрыгнул при виде незнакомца.

– Ну-ну, Джонни, – проворчала Джун. – Спокойно, просто блудный ЭО вернулся в родные пенаты.

Марсела оглядела Джун.

– Ты в этом пойдешь?

Рот мужчины растянулся в кривой улыбке.

– А что, я слишком красив? – С этими словами он исчез, и появилась старая дама с крючковатым носом. – Так лучше?

Марсела закатила глаза, радуясь, что Джун в своем обычном настроении.

– А можно что-то среднее?

Джун театрально вздохнула и превратилась в мужчину средних лет с ухоженными усами и привлекательным, хотя и слегка неприметным лицом.

– Лучше?

– Намного, – сказала Марсела.

Джун бросила на нее оценивающий взгляд.

– Ты выглядишь как Белоснежка, которая убила королеву и украла ее зеркало.

Марсела сверкнула холодной улыбкой.

– Сочту за комплимент.

Джун снова уселась на свое место.

– Разумеется.

Эли зачесал волосы назад и застегнул рубашку.

Он выбросил осколки сломанной ручки в унитаз. Маячки сунул в карман пиджака.

Было приятно вернуться к нормальной одежде, пусть даже чересчур официальной. За время своей работы он сменил сотню разных костюмов. Единственное, чего недоставало, это оружия – ножа, куска проволоки. Но Эли мог обойтись голыми руками. Уже обходился.

Эли как раз завязывал галстук, когда услышал шум за дверью ванной. Болтовня передатчика смешалась с грубым голосом Стелла. Эли развязал узел и снова начал с ним возиться, прислушиваясь.

– Нет… Черт побери… кто это был? Нет… действуем по плану…

Эли подождал, пока не стало очевидно, что больше ничего не выяснить, и вышел. Щеки Стелла побагровели. Он никогда не умел скрывать чувства. И только один человек мог вызвать у него такой ужас.

Виктор.

– Все в порядке? – спросил Эли.

– Просто сосредоточься на задании, – приказал Стелл, натягивая пиджак и проводя рукой по седеющим волосам. С каждым днем все больше седины, подумал Эли. Некоторые действительно не подходили для такой работы.

Он был не единственным, кто переоделся.

На женщине теперь был шелковый черный комбинезон, в таком впору ходить по подиуму, а не отправляться на миссию.

Молодой блондин остался в форме, но солдат с квадратной челюстью надел черный пиджак поверх белоснежной рубашки, расстегнутой у горла.

Эли задумался.

– Приглашение же только на двоих.

В ответ Стелл достал вторую карточку.

– Копия? – удивился Эли вслух. Если это и была копия, то безупречная.

– Нет, – сказал Стелл. – Это та, которую Марсела послала окружному прокурору. К счастью для нас, его нет в городе. – Он вручил запасное приглашение женщине-солдату. – Хольц, – сказал он, кивая на блондина, – останется снаружи.

– Вечно не везет, – пробормотал солдат.

Стелл посмотрел на часы.

– Пора.

Когда Сидни вернулась в «Кингсли», черный фургон уже исчез.

Дверь в номер была выбита, приоткрыта, Сидни вытащила пистолет, сжала его обеими руками, а потом шагнула внутрь.

Первое, что увидела Сид, была кровь. Жирные капли вдоль по коридору, затем маленькая лужица на паркете, рядом отпечаток руки.

И тело.

Дол.

Сид подбежала к псу, опустилась на колени. Смахнула игральную карту с его груди, провела пальцами по меху. Закрыла глаза и потянулась, почувствовала, как нить жизни уплывает прочь, уклоняясь от хватки. Каждый раз это было сложнее. Каждый раз ей приходилось проникать все глубже. Пока Сидни искала нить, ее окутал ужасный холод. Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание, но затем наконец поймала нить и вернула Дола к жизни. Снова.

Грудь собаки дернулась, и Сид, задыхаясь, откинулась назад.

Она посмотрела на пикового короля с грубым почерком Митча на обороте.

Пошел искать Виктора.

Сидни поднялась на ноги, как и Дол, стряхивая с себя смерть, будто капли дождя. Он прижался к ее боку, словно спрашивая: что теперь?

Сидни огляделась. У нее не было телефона.

Она понятия не имела, куда все делись.

Но кое-что у нее оставалось – невидимая связь между ней и теми, кого она вернула.

Сидни не знала, будет ли этого достаточно, но деваться было некуда. Она закрыла глаза и потянулась за другой нитью. Почувствовала, как та туго натянулась в пальцах.

– Идем, – сказала Сидни Долу, обходя кровь.

На улице Сид остановилась, снова закрыла глаза. Почувствовала, как нить тянет ее чуть левее. Словно говоря: сюда.

Сидни пошла в ту сторону.

– Гони быстрее, – велел Виктор, стараясь не обращать внимания на жужжание в черепе, первые звоночки подступающего приступа.

Это подождет. Должно подождать.

– Зачем? – спросил Митч, хотя все же повернул к Мериту. – Почему мы несемся прямо в этот хаос, а не куда подальше?

Виктор нашел на заднем сиденье рулон бумажных полотенец и прижал их к ране на ребрах.

– Там Эли.

– Тем больше причин сваливать. Вы можете вечно ненавидеть друг друга, и все равно вашей истории придет конец, Виктор, и шансы складываются не в твою пользу.

– Спасибо за доверие, – сухо сказал Виктор.

Митч покачал головой.

– Эта твоя месть…

Но это была не месть.

Что бы с тобой ни случилось, как бы ты ни страдал, ты навредил себе сам.

Кэмпбелл был прав.

Виктор должен был взять на себя ответственность. За себя самого. И за монстра, которого помог создать. За Эли.

– Пойдешь в таком виде? – спросил Митч.

Виктор перевернул карточку в руке.

– У меня есть приглашение.

Но оглядел себя. Митч был прав.

Где-то между стычкой в коридоре Стелла и пробуждением в камере Виктор потерял любимое пальто. Тонкий порез портил черную футболку. Он как мог смыл кровь с рук бутылкой воды, но она все еще оставалась под ногтями.

У него не было ни оружия, ни плана.

Только знание – уверенность, что Эли сбежит при первой же возможности.

И Виктор окажется рядом, чтобы остановить его.

Эли шагнул в большое фойе, стряхивая капли дождя с волос.

Здесь уже было полно людей – мужчин и женщин в вечерних нарядах. Казалось, все сливки Мерита собрались в одном месте. Двое агентов уже вошли и немедленно растворились в толпе.

Эли и Стелл двинулись следом, но их остановила пара охранников с ручными металлоискателями.

– Правоохранительные органы, – резко сказал Стелл, показывая табельное оружие.

– Извините, сэр, – сказал охранник. – Сюда с оружием нельзя.

«Какая ирония», – подумал Эли, разводя руки, пока сканер скользил вдоль его тела. Стелл неохотно сдал пистолет. Они подошли к гардеробу, и Эли протянул куртку служащему, глядя, как тот уносит маячки. Все еще оставалась проблема с ошейником, но между выходом из душа и одеванием Эли придумал план.

Они вошли в большой атриум здания суда, зал для приемов округлой формы, где вдоль стен стояли колонны, а потолок венчал купол. Эли покачал головой, любуясь обстановкой. Это был образец классической архитектуры. Высокие потолки и простор, элегантность и строгость одновременно.

На каждой из колонн металлическими букетами распускались кованые светильники. Широкие серебряные тарелки – аллюзия на весы в руке Фемиды – стояли на полированных мраморных столах, которые словно росли прямо из пола. Вдоль основания купола тянулся смотровой балкон с видом на зал, в центре которого на мраморном постаменте высилась бронзовая статуя самой Фемиды высотой почти в два этажа.

Марселы пока не было, но Эли это не удивило. Она наверняка хочет появиться с помпой. Джонатан определенно будет неподалеку, но Джун определить невозможно, по крайней мере, пока та себя не выдаст.

Эли заметил двух агентов ЭОН, которые пробирались сквозь сгущающуюся толпу.

Смех, приглушенный свет, бокалы шампанского, украшения и множество людей. Помехи. Движущиеся фигуры. Отвлекающие факторы.

Стелл стоял у него за плечом.

– Когда придет время, – сказал Эли, – ты сможешь вывести гражданских?

– Сделаю все возможное, – пообещал Стелл. – Хотя привлечь их внимание будет сложно.

Эли задумчиво осмотрел пространство. Окна были высокими и узкими, бесполезными, толпа плотной… но это может сыграть им на руку. Паника – вещь заразная. Как с домино: все, что нужно сделать – просто подтолкнуть.

– Я скоро вернусь.

Стелл поймал его за плечо.

– Куда ты собрался?

– Достать тебе пистолет. – Эли кивнул на охрану Марселы в аккуратных черных костюмах. – Ты не заметил? Может, гостям оружие не положено, а вот ее людям – запросто.

Стелл все не убирал руку.

– В какой-то момент, – спокойно сказал Эли, – тебе придется выпустить мой поводок.

Директор долго смотрел на него тяжелым взглядом, а затем наконец разжал хватку. Эли повернулся и проскользнул сквозь толпу за охранником, который явно шел в уборную. Эли последовал за ним, проследил, как охранник исчезает в кабинке, выждал, пока другой человек у раковины закончит мыть руки и уйдет. Затем запер дверь и подошел к двери кабинки.

Та распахнулась, и Эли врезал ногой в грудь охранника. Мужчина отлетел в стену. Эли схватил его за галстук, не давая упасть, достал пистолет охранника и плотно прижал его к груди мужчины, чтобы заглушить выстрелы.

Затем опустил тело обратно на сиденье.

Прошло много времени с тех пор, как он последний раз убивал человека. Но с раскаянием придется подождать.

Эли вернулся к Стеллу и вручил директору украденный пистолет, маскируя процесс под рукопожатие. Стелл с удивлением посмотрел на него. Они оба знали, что Эли держит оружие, Эли может выстрелить. Но он развернул пистолет, предлагая Стеллу рукоять вместо ствола.

После паузы директор взял пистолет, а Эли повернулся и подхватил у официанта бокал с шампанским. Пока что можно было и насладиться вечеринкой.

– Последний призыв подумать дважды, – пробормотала Джун. – Или шанс передумать.

Дождь барабанил по крыше машины, автомобиль остановился возле старого здания суда.

– Хватит злиться, – сказала Марсела. – Это вечеринка.

– Это безумие, – возразила Джун.

Губы Марселы дрогнули.

– Хорошо, что в нем есть расчет.

Конечно, это был вызов. Риск. Дерзкая игра.

Но Марсела всегда говорила Маркусу: мир не для слабонервных.

Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

И если план Марселы пойдет прахом, что ж, она прихватит с собой весь этот чертов город.

Она вышла из машины, и над головой снова раскрылись широкие зонты. Охрана повела ее к бронзовым дверям старого здания суда.

Изнутри доносился звон льда и хрустальных бокалов, шум и гул нетерпеливой толпы. Марсела поднесла руку к полированному металлу, распластала пальцы по поверхности, а Джун и Джонатан заняли свои места позади нее.

Марсела улыбнулась.

– Начнем.

Машина Митча, взвизгнув тормозами, остановилась перед старым зданием суда.

Когда Виктор вышел, боль пронзила бок, но он не осмелился ее унять, ведь приступ был так близко.

– Виктор… – начал Митч.

Он оглянулся.

– Помни, что я сказал. Найди Сидни и уезжайте.

Виктор поднялся по каменным ступеням, распахнул бронзовые двери, небрежно прижимая ребра свободной рукой. Он вручил свое приглашение охраннику, и тот замялся при виде пятен крови на кремовой бумаге.

Охранник посмотрел на Виктора. Тот холодно воззрился в ответ, потянув за нервы мужчины, пока у того лицо не исказилось.

Охранник махнул ему проходить.

Виктор направился к атриуму, но притормозил, заметив гардероб. Глаза скользнули по уже сданным курткам и дамским накидкам и остановились на черном шерстяном пальто с высоким воротником и черной кожаной отделкой.

Виктор позвал служащего.

– Я потерял номерок, – сказал он, – но хотел бы забрать пальто. – И кивнул в сторону выбранного.

Парень – а он действительно был просто пареньком – колебался.

– Я… Простите… Я не могу вернуть пальто без подтверждения…

Виктор закрыл рот пареньку, наблюдая, как его глаза расширились от удивления, растерянности, ужаса.

– Я могу переломать тебе кости, даже не касаясь, – тихо сказал Виктор. – Показать?

Ноздри паренька в панике раздулись, он замотал головой.

Виктор отпустил его. Гардеробщик отшатнулся, задыхаясь, а потом дрожащими пальцами снял пальто с вешалки.

Виктор оделся, ощупал карманы и нашел двадцатку.

– Спасибо, – сказал он, кладя деньги в невысокую стеклянную банку.

Атриум полнился людьми и шумом. Виктор медленно обошел зал по периметру, лавируя между гостями, просматривая толпу.

И наконец заметил знакомое лицо на другой стороне зала.

То, которое не изменилось даже за пятнадцать лет.

Эли.

На мгновение зал словно отошел на задний план, детали и звуки померкли, остался лишь один человек.

Виктор не осознавал, как ноги сами понесли его к цели, пока чья-то рука не потянула его назад и не потащила за ближайшую мраморную колонну. Виктор уже дотянулся до нервов нападавшего, когда увидел знакомые татуировки на широком предплечье.

– Я велел тебе ехать, – сказал Виктор, но затем заметил хитрый блеск в глазах Митча, странный изгиб рта, уловил акцент, когда Митч вдруг поздоровался.

Джун.

– Отстань от меня, – приказал Виктор.

Джун не отступила.

– Ты должен ее остановить.

– Я здесь не из-за Марселы.

– А зря. Она нацелилась на Сидни.

– Из-за тебя.

– Нет, – запротестовала Джун. – Я никогда ей не говорила. Но она узнала и теперь хочет достать ее. И судя по тому, что я видела, Марсела…

Как по команде толпа расступилась, и на каменный помост в центре зала поднялась золотая фигура.

Виктор стряхнул хватку Джун, глянул туда, где стоял Эли, но тот уже исчез. Дерьмо. Он осматривал толпу, обыскивая взглядом море темных костюмов, пока не поймал движение. Большинство мужчин и женщин стояли на месте, их внимание было приковано к Марселе. Эли проскользнул сквозь них, как акула, его цель была столь же ясна.

Виктор отзеркалил продвижение Эли, и оба они одним путем подобрались к постаменту, статуе и женщине в золотом.

И вот наконец Эли его заметил.

Холодные темные глаза скользнули мимо Марселы и задержались на Викторе. Удивление мелькнуло на лице Эли, а затем сменилось мрачной улыбкой: к пояснице Вика прижался ствол пистолета, и хриплый голос Стелла сказал на ухо:

– Достаточно, мистер Вейл.

Марсела всю жизнь была на виду.

Но сегодня вечером ее наконец-то заметили.

Все глаза были устремлены на нее, когда она поднялась на помост, каждый с любопытством ждал откровения, потому что знал: в ней заключено больше, чем красота, больше, чем очарование. Понимали они это или нет, но они пришли, чтобы увидеть силу.

Когда Марсела заговорила, ее голос разнесся по мраморному залу над притихшей толпой, и их лица развернулись к ней, как цветы к солнцу.

– Я так рада, – начала она, – что вы присоединились ко мне сегодня.

Продолжая говорить, Марсела медленно обошла вокруг статуи, наслаждаясь властью над аудиторией – самыми влиятельными людьми в Мерите – или кем там они себя считали.

– Знаю, приглашение было загадочным, но поверьте: лучшее стоит ожидания и то, что я могу предложить, лучше показать, чем описывать…

Джун неслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Она сменила грузную фигуру Митча на более стройную и поднялась на балкон, который выходил на атриум с морем людей. По центру медленно кружила у основания статуи Марсела.

Джун обнаружила, что Джонатан прячется в тени, наблюдая за шоу. Он облокотился на кованые перила и сосредоточился на сияющей фигуре Марселы.

– У некоторых из вас есть деньги, – говорила она, – а у некоторых влияние. Одни с рождения обладали властью, а другие построили ее из ничего. Но все вы здесь, потому что вы – сила. Юристы, журналисты, руководители, стражи порядка. Вы ведете этот город. Вы формируете его. Вы защищаете его.

– Ты видишь того мужчину? – спросила Джун, указывая на светловолосую голову, что двигалась сквозь толпу.

– Виктор Вейл, – равнодушно сказал Джонатан.

– Точно.

Если Виктор не поможет ей сам, Джун его заставит.

Он думал в первую очередь о своей шкуре.

Как и все они.

– Если он подойдет слишком близко к Марселе, – сказала Джун, – пристрели его.

Джонатан вытащил пистолет из кобуры под пиджаком, не сводя глаз с Марселы.

– Не убивай его, – добавила Джун. – Только в крайнем случае. Она не хочет его смерти.

Джонатан пожал плечами. Его молчание всегда ее раздражало, но на этот раз Джун была рада, что он не задает вопросов.

– Спасибо, Джонни, – бросила она, летя вниз по лестнице.

– Стелл. – Виктор стиснул зубы, а Эли продолжил медленно и методично подбираться к возвышению, где Марсела все еще держала речь.

– Вы понимаете важность власти, – говорила она. – Но не понимаете, что ваши представления о ней устарели.

Стелл ткнул пистолетом в спину Виктора.

– Я не дам тебе все испортить.

– Правда? – Виктор оглядел толпу.

– Вот почему я здесь, – продолжила Марсела. – Чтобы открыть вам глаза.

Эли было добрался до постамента, когда ее рука легла на бронзовые одежды статуи.

– Чтобы показать вам, что такое реальная власть.

Виктор выбрал человека наугад и скрутил ему нервы.

Крик расколол воздух и на мгновение заглушил голос Марселы, интерес толпы сместился. В то же мгновение Виктор развернулся и врезал Стеллу локтем по голове.

Пистолет Стелла выстрелил, но Виктор уже был вне траектории пули, он решительно двигался к платформе, к Марселе, к Эли. При звуке выстрела напряженная толпа запаниковала. Гости бросились прочь, волна тел неистово пробивалась к выходу. Только Виктор и Эли все еще шли против течения, к центру зала и золотой фигуре на постаменте.

Виктор был почти у цели, когда раздался еще один выстрел. Пуля ударила по мрамору совсем рядом с ним, посыпались искры. Он поднял голову и увидел на балконе Джонатана, понял что ЭО делает, а тот уже готовился выстрелить снова.

Пуля пробила плечо Виктора, его обжигала боль, горячая и белая, мгновенно полилась кровь.

Он выругался, взялся за нервы Джонатана, пока тот не успел выстрелить в третий раз.

Виктор поймал их, вывернул рубильник, как тогда, в художественной галерее, и, как и в галерее, вспыхнул сине-белый свет силового поля Джонатана, мгновенно прикрывая его. Виктор почувствовал, как его хватка ослабла, но на этот раз он не сдался.

У каждого объекта есть точка разрушения, предел прочности.

Приложите достаточно силы, и он сломается.

Пять лет Виктор Вейл жил в голове Эли. Сначала как призрак, потом как фантом. Но оба, как теперь понял Эли, были бледными подобиями его соперника, застывшими в янтаре, неизменными – как и он сам. На настоящем Викторе отпечатались прожитые годы, а еще он сильно похудел. Он выглядел больным – как и подозревал Эли. Неважно.

Он все исправит.

Но сначала – Марсела.

Она спускалась от статуи прямиком к Эли, ее лицо было перекошено не от страха, а от ярости.

– Ты все это устроил?

– Прошу прощения, – сказал он, – я просто очень хотел с тобой познакомиться.

– Ты пожалеешь об этом, – усмехнулась Марсела, шагнув в пределы его досягаемости.

Эли потянулся к ней, но между ними вспыхнул сине-белый свет и оттолкнул его руку. Отбил его, но не ее. Марсела подошла к Эли вплотную и прижала пальцы к его щеке.

– Тебе стоило бежать с остальными, – сказала она. Ее рука вспыхнула красным.

Боль пронзила лицо Эли, захлестнув мучительной волной, кожа плавилась, обнажая зубы, челюсть. Но тлен распространялся, а мышцы и кожа все равно заживали. Марсела уже не улыбалась, лицо ее выражало шок.

– Зачем мне бежать? – сказал Эли. – Я пришел убить тебя.

Марсела отстранилась, внезапно утратив уверенность.

Он скучал по этому – выражению их лиц перед смертью. Тому, как весы дрожали, прежде чем снова обрести равновесие. Как будто ЭO знали, что ошибались, что их жизни – то, что они принимали за жизнь – украдены. Что пришло время их вернуть.

Рядом прогремел выстрел, затем еще один, и через несколько секунд воздух над головой засиял сине-белым, потрескивая от энергии. Виктор стоял, запрокинув голову, Эли проследил за его взглядом и увидел Джонатана в самом сердце шторма. Виктор развел руки, и воздух вздрогнул, ЭО наверху скрылся из виду.

Удивление на лице Марселы исчезло, показался страх.

У Эли была теория. Он решил ее проверить.

Пока Джонатан был занят, Эли протянул руку и схватил Марселу за горло.

На этот раз вокруг нее не возникло света, силового поля, под его пальцами была только мягкая белая кожа.

Марсела вцепилась в руку Эли, рукава его пиджака тут же рассыпались. Кожа под ними отслоилась, затем зажила, затем снова отслоилась.

Но Эли не отпускал.

Стелл и его солдаты пытались вывести охваченную паникой толпу из зала, а по другую сторону статуи Виктор продолжал обрушивать собственную силу на Джонатана, как будто другой ЭO был лишь цепью, которую можно перегрузить и разорвать.

Если так подумать, они в некотором смысле снова работали вместе. Как в старые добрые времена – если их можно назвать добрыми.

Почти поэтично, подумал Эли, но тут позади Виктора возник солдат ЭОН.

– Нет! – крикнул Эли.

Но либо его никто не слышал, либо всем было плевать. Солдат подошел к Виктору, схватил его за горло и потащил назад, нарушив фокус.

Сине-белый свет силового поля вокруг Джонатана исчез, а затем снова появился, на этот раз вокруг Марселы.

Послышался шум похожий на гром – сильный треск, а затем Эли отбросило назад. Он ударился о ближайшую колонну в метре от земли, боль пронзила его спину. Но Эли не упал. Он посмотрел вниз и увидел металлическую часть бра, торчащую из его груди.

Эли стиснул зубы, пытаясь податься вперед и снять тело с железного крюка.

Марсела пошла к нему, потирая горло.

– Похоже, ты Эли Эвер, – хрипло сказала она. – Великий палач ЭО. Должна признать, – продолжила она, положив руку ему на живот, – я не в восторге.

Марсела насадила Эли обратно на крюк, железо скребло его внутренности, спина ударилась о колонну.

Он взвыл.

– Кажется, ты не исцеляешься, – сказала Марсела, глядя на окровавленную ладонь. – Все еще планируешь меня убить?

– Да, – прошипел Эли, кровь сочилась между его зубов.

Марсела щелкнула языком.

– Мужчины.

Она вонзила ногти в его раненый живот. Вспыхнула боль, кожа и мышцы отслоились, органы сжались, и Эли начал умирать.

Придушенный крик Эли пронзил мраморный зал, Виктора вынудили упасть на пол.

– Не навредишь тому, кого не видишь, – сказал солдат ЭОН у него за спиной. Это было не совсем так. Особенно когда им хватало глупости хватать Виктора за шею.

Солдат закричал, будто его рука сломалась. Без сомнения, ощущения были именно такими. Как только хватка на шее ослабла, Виктор вскочил на ноги и вырубил солдата коротким уверенным движением.

Солдат без сознания упал на мрамор, и Виктор снова посмотрел на Эли. Тот висел на металлическом крюке в метре от земли.

Выстрелы эхом прокатились по зданию суда. Похоже, Стелл понял, что особые способности Джонатана требуют прямой видимости, и теперь опустошал свой пистолет в ЭO на балконе. Сине-белый свет переместился, но затем пистолет Стелла щелкнул пустым затвором, и Джонатан отомстил, выпустив на Стелла град пуль, заставив и Виктора, и директора нырнуть за соседние колонны.

Виктора терзали сомнения.

Если он убьет Джонатана, Эли сможет убить Марселу.

Если нет, Марсела, вероятно, сможет убить Эли – смерть, о которой Виктор так мечтал.

И все еще жаждал исполнить приговор лично.

В конце концов, решение Виктору помог принять не Эли и не Марсела, а Джун.

Она появилась перед ним снова в облике Митча и приставила пистолет к собственной голове.

– Я просила по-хорошему, но ты не слушал.

Джун положила палец на спусковой крючок.

– Убей Марселу, – приказала она, – или потеряешь его.

Все в Джун, от твердой руки до уверенного взгляда, говорило Виктору: она бы застрелила Митча, просто чтобы доказать свою правоту, а тем более, чтобы добиться желаемого.

– Когда все закончится, – сказал Виктор, – нам с тобой придется побеседовать.

А затем обогнул колонну, потянувшись к нервам Джонатана. Щит снова вспыхнул, сине-белый и вызывающий, пот покрыл кожу Виктора. Он никогда не тратил столько энергии на одного человека, его собственные нервы потрескивали и гудели от огромных усилий, грозя отключиться раз и навсегда.

Но силовое поле наконец начало поддаваться.

У Эли плыло перед глазами, рука Марселы пробиралась все глубже.

Однако он увидел вспышку света на балконе позади нее.

Губы Эли зашевелились, словно умоляя, и когда Марсела наклонилась ближе, он как можно сильнее врезал ей лбом по голове. Без защиты Джонатана удар достиг цели, и Марсела отшатнулась, держась за щеку. Она развернулась и увидела, как трескается щит Джонатана. Марсела направилась через всю комнату к Виктору, бросив Эли прикованным к столбу.

Кованый штырь все еще выступал из груди, хотя Марсела наполовину его разрушила – вместе с желудком. Эли ударил кулаком по ржавому металлу, и тот обломился.

Эли уперся ногой в колонну позади себя, оттолкнулся и соскользнул на пол. Живот Эли был словно кровавое месиво, но без железного штыря рана уже заживала. Органы закрывались, ткани срастались обратно в чистую, гладкую плоть.

Оглушительный треск пронзил здание суда: силовое поле Джонатана наконец разбилось. ЭО перевалился через перила и полетел вниз, мертвое тело с глухим стуком ударилось об пол.

Виктор покачнулся и опустился на одно колено, задыхаясь от усилий. Он не видел, как Марсела направляется к нему. Ее шаг ускорился, руки начали светиться.

Эли первым добрался до нее, обнял за плечи и прижал к себе спиной.

– Значит, – прорычала она, – ты не понимаешь намеков?

Ее тело вспыхнуло, быстро и горячо, и мир Эли побелел от боли, когда их силовые поля слились.

В лаборатории Хэверти измерял скорость выздоровления Эли, скорость, с которой он исцелялся, он поражался, что процесс никогда не замедлялся, как батарея, которая не садится. Но ни один из опытов Хэверти не испытывал тело Эли так, как сейчас сила Марселы.

Она откинула голову на его плечо.

– Тебе уже весело?

Казалось, сам воздух дрожал от ее силы.

Марсела больше источала ее одними ладонями. Она обвивалась вокруг них обоих, разрушив ближайший стол, оставив тонкие трещины в мраморе у их ног. Этот поток пожирал его костюм и ее платье, уничтожая, стирая все до тех пор, пока они не оказались в ореоле пепла на истончившемся полу. Руки Эли беспрестанно то обрастали мышцами и кожей, то от них снова оставались одни кости – лежали на голой груди Марселы.

– Если рассчитываешь на мою скромность, – сказал Эли, – то знай, у меня ее почти не осталось.

Эли прижался к ней, склонил голову в странном, почти любовном объятии, и наконец стальной ошейник вокруг его шеи рассыпался прахом.

Эли улыбнулся, невзирая на боль, его последние оковы исчезли.

Пол под ними заметно просел. Эли крепче сжал Марселу, его тело кричало в знак протеста.

– Я убил пятьдесят ЭО, – прошипел он, – и ты далеко не самая сильная.

Сила Марселы клубилась в воздухе. Бронзовая статуя начала ржаветь, крошиться. Колонны покачивались, шатались, все здание дрожало, мрамор под ногами стирался так же, как тело Эли, слой за слоем.

Словно тающий лед, становясь все прозрачнее.

– Похоже, – сказала Марсела, – мы стоим друг друга.

– Нет, – сказал Эли, когда пол треснул и раскололся. – Ты все еще можешь умереть.

Эли топнул ногой по хрупкому мрамору, и тот разбился под ними.

Виктор уже почти поднялся, одной рукой придерживая раненое плечо, и тут пол рухнул. Он отшатнулся, ища опору, но сила удара пронзила здание.

Только оказавшись за пределами волны разрушения, Виктор увидел весь масштаб произошедшего.

Это было как взрыв, направленный внутрь, отчего все схлопнулось.

Только что Эли и Марсела застыли в центре атриума, охваченные светом, а в следующую секунду они исчезли, как метеоры рухнув сквозь мраморный пол. Сила обвала запустила цепную реакцию. Стены дрожали. Колонны падали. Стеклянный купол треснул и разбился.

В полу зияла огромная дыра, а внизу в пяти, может, десяти метрах виднелся каменный фундамент.

Джун нигде не было видно, но Виктор увидел Стелла. Директор лежал неподалеку без сознания, одна нога зажата обломком колонны.

Здание перестало трястись. Виктор подошел к краю дыры и посмотрел вниз. Марсела лежала плашмя на дне пропасти, разбросав руки и ноги, черные волосы разметались, а шея изгибалась под неестественным углом.

Обломки сдвинулись, и Эли вскочил на ноги рядом с ней, обнаженный и окровавленный, его сломанные кости уже срастились на ходу. Эли глянул на тело Марселы, перекрестился, затем поднял голову и посмотрел наверх.

Его взгляд встретился с Виктором, и секунду ни один из них не двигался.

Беги, подумал Виктор и прочел ответ в напряженной позе Эли.

Поймай меня.

Из-под босой ноги Эли соскользнул камень и с шорохом покатился по груде обломков. Вик и Эли рванули с места.

Эли полез через развалины, а Виктор повернулся, ища другой путь к нему. Ближайшая лестница рухнула, лифт не работал. Наконец он нашел лестничный пролет и помчался вниз, спустился к груде обломков и останкам Марселы Морган…

Но к тому времени, как Виктор добрался туда, Эли уже исчез.

Эли выбрался из-под обломков, здание лежало в руинах, камни все еще оседали. Пыль и стекло сыпались вокруг; он открыл дверь, нашел уцелевшую черную лестницу и поднялся по ней. Дверь наверху вывела на парковку. Поблизости вопили сирены. Он шел голым по бетону к боковой улице.

Было трудно уйти от Виктора.

Ничего, они еще встретятся. Но сначала Эли нужно было убраться подальше от здания суда и ЭОН.

– Простите, сэр, – окликнул охранник, приближаясь, – вы не можете…

Эли ударил кулаком ему в челюсть.

Охранник рухнул камнем. Эли раздел его, влез в украденную форму, обошел шлагбаум и выбрался в переулок.

Прошло пять лет с момента ареста Эли, еще больше с тех пор, когда ему в последний раз потребовалось исчезнуть. Удивительно, как быстро разум возвращался на старые рельсы. Эли чувствовал себя спокойно, уверенно, мысли текли с успокаивающей прямотой.

Теперь просто нужно…

Боль пронзила бок.

Эли поморщился и посмотрел вниз. Между ребер торчал дротик. Эли вытащил его и поднес к свету, вглядываясь в остатки ярко-синей жидкости в ампуле. Странная дрожь пробежала по телу. Сдавило грудь.

За спиной раздались медленные и уверенные шаги. Эли обернулся и увидел призрака.

Монстра.

Дьявола в белом халате. Глубоко посаженные глаза за круглыми очками.

Доктор Хэверти.

У Эли пересохло во рту. Он вспомнил стальные, скользкие от крови столы, руки внутри своей открытой груди, но, несмотря на подступающую к горлу желчь, заставил себя стоять на месте.

– Столько времени со мной возился, – сказал он, отбрасывая дротик, – и действительно думал, будто нечто подобное сработает?

Хэверти поднял голову, сверкая очками.

– Посмотрим.

Доктор вскинул пистолет и выпустил второй дротик в грудь Эли.

Тот посмотрел вниз, ожидая увидеть неоновую жидкость, но содержимое этой ампулы было прозрачным. Эли вытащил дротик.

– Я не сплю, – сказал он, – но все еще способен мечтать. И я так часто мечтал убить тебя.

Он шагнул к Хэверти, но на полпути его колено подкосилось. Сложилось, как будто он засыпал. Мир качнулся, и Эли рухнул на четвереньки, конечности внезапно обмякли, голова закружилась.

Это было неправильно.

Все происходящее было неправильно.

Он лежал на спине, а доктор Хэверти стоял на коленях рядом с ним, считая пульс. Эли попытался освободиться, но тело не слушалось.

И затем, впервые за тринадцать лет, Эли Эвер потерял сознание.

Виктор взлетел вверх по лестнице и вышел на парковку, стальная дверь грохнула за спиной. Плечо все еще кровоточило, оставляя на бетоне заметный след. Кроме того, гул распространился на конечности, в голове поднялся пронзительный визг. У него заканчивалось время.

Он осмотрел парковку – возьмет Эли машину или отправится пешком? Здесь не было пустых мест, по крайней мере, на уровне улицы, а шансы, что Эли потратит драгоценные секунды на верхние этажи, были невелики.

Значит, пешком.

Вик направился к выходу и увидел на земле прислоненного к будке охранника. Он был раздет до трусов и носков. Виктор прошагал мимо и вышел на боковую улицу.

Было слишком много переулков, слишком много вариантов для Эли, и каждый раз, когда Виктор ошибался, это только увеличивало преимущество соперника.

Что-то мерцало на земле поблизости, и Виктор склонился, рассмотрел. Дротик с транквилизатором.

Он поднял глаза и заметил пару камер наблюдения высоко над головой.

Виктор охлопал карманы украденного пальто и с облегчением обнаружил мобильный телефон. Он набрал номер Митча, надеясь, что здоровяк его не послушался.

Один гудок, второй, третий, а затем Митч поднял трубку.

– Здание суда рушится! Что, черт возьми, происходит?

– Где ты? – спросил Виктор.

Секундное колебание.

– Примерно в двух кварталах.

Как приятно слышать.

– Я так и не нашел Сид.

– Ну раз уж ты здесь, – сказал Виктор, глядя на камеры, – взломай мне кое-что.

Стелл стиснул зубы, пока Хольц и Бриггс помогали освободить его ногу из-под обломков.

Он знал: что-то сломано, однако ему повезло. Тело Самсона было похоронено где-то под руинами вместе с большей частью пола атриума. Остальная часть здания выглядела не очень надежно.

– Еще одна машина «Скорой помощи» уже в пути, – крикнула Бриггс под шум приближающихся сирен.

Хольц держал толпу в стороне и делал все возможное, чтобы минимизировать потери среди гражданского населения во время инцидента. Но экстренные службы быстро прибывали, а зеваки на улице были слишком любопытны, слишком привыкли требовать ответы, объяснения, списки пострадавших.

Голова Стелла раскалывалась, но у него было всего несколько минут, чтобы оценить произошедшее.

Тело Марселы Морган лежало далеко внизу на обломках мрамора, свидетельстве ее разрушительной силы.

На самом дальнем краю разрушенного пола лежал второй ЭО – Джонатан, его рука висела над краем пропасти, как у тряпичной куклы.

Джун нигде не было.

Как и Виктора.

И Эли.

– Включить маячки.

– Я уже включила, – мрачно сказала Бриггс.

Она держала в одной руке пальто Эли. В другой – пять маленьких трекеров.

У Стелла скрутило живот.

– Все еще хуже, – сказал Хольц, показывая ржавые остатки ошейника Эли, сломанные, бесполезные.

Стелл выбил осколки из руки Хольца, и они упали на разрушенный пол.

– Поднимайте всех, кто есть, – приказал он. – И найдите Кардейла.

Первое, что уловил Эли – запах.

Антисептический запах лаборатории, но под ним что-то тошнотворно-сладкое. Как гниль. Или хлороформ. Остальные чувства тоже очнулись, отметили слишком яркий свет. Тусклую сталь. Голова была ватной, мысли тягучими. Эли не помнил, каково быть пьяным – слишком давно уже на него ничего не действовало – но подумал, что похмелье приятнее. А вот пересохший рот, пульсация в голове, рвотные позывы – нет.

Он попытался сесть.

Не удалось.

Он лежал на полиэтиленовой пленке, расстеленной сверху ящика, его запястья были привязаны к деревянным планкам внизу. Ремень перехватывал ему рот, фиксируя голову. Эли пытался нашарить хоть что-нибудь, но нащупал только пластик.

– Не так роскошно, как в моей прежней лаборатории, знаю, – сказал Хэверти. – Но сойдет. Вынужденные меры и все такое. – Доктор исчез из вида Эли, но не переставал говорить. – У меня все еще остались друзья в ЭОН, и когда они сказали мне, что вас освободили… ну, я не знаю, верите ли вы в судьбу, мистер Кардейл, – инструменты звякнули о металлический поднос, – но, конечно, вы способны увидеть поэзию в нашем воссоединении. В конце концов, вы – причина моего прорыва. Справедливо, что теперь вы и станете моим первым настоящим подопытным.

В поле зрения Эли появился Хэверти, держа шприц. Внутри плескалась та самая ярко-синяя жидкость.

– Это, – сказал он, – как вы уже догадались, подавитель силы.

Хэверти поднес лезвие к груди Эли и надавил. Кожа разошлась, полилась кровь, но когда Хэверти вытащил нож, кровь не остановилась. Боль осталась, тупая пульсация, пока Эли не почувствовал, как рана снова медленно затягивается.

– Ах, понятно, – размышлял Хэверти. – Я решил начать с низкой дозы. Ввел последнему субъекту слишком много, слишком быстро, и он просто… развалился. Видите, вот почему вы идеальный кандидат для подобных испытаний. – Хэверти взял шприц. – И всегда им были. – Он вонзил иглу в шею Эли.

Было больно, словно холодная вода потекла по венам.

Но самым странным было не ощущение боли. А искра памяти – ванна, наполненная льдом. Бледные пальцы, скользящие по холодной воде. Музыка по радио.

Виктор Вейл стоит у раковины.

Ты готов?

– А теперь, – сказал Хэверти, выдергивая Эли обратно в настоящее. – Давайте попробуем еще раз.

Виктор остановился возле неприметного серого здания. Это был склад. Двухэтажная коробка с климат-контролем, с камерами-ячейками размером с комнату, где люди оставляли мебель, предметы искусства или коробки с ненужными вещами. Именно столько информации Митч смог раздобыть для Виктора. Но и этого хватило.

По словам Митча, там был еще один человек. В очках и в белом халате. Эли потерял сознание, и мужчина его утащил.

Это не имело смысла. В ночь преображения Эли Виктор наблюдал, как тот пытался напиться до беспамятства. Но даже не захмелел.

После смерти ничто не могло его вырубить.

Виктор пробирался сквозь лабиринт первого этажа, ища дверь без замка. Плечо прекратило кровоточить, но все еще ныло – он не ослаблял боль, нуждался во всех чувствах, особенно из-за накопления заряда в конечностях, тот вот-вот угрожал пролиться.

Из контейнера слева донесся незнакомый мужской голос. Виктор опустился на колени, подцепил основание стальной двери, а голос все продолжал непринужденно болтать. Виктор поднял дверь на два десятка сантиметров, потом на три, затаив дыхание, готовясь к неизбежному скрипу или лязгу. Но голос не умолкал, его хозяин ничего не заметил.

Виктор нырнул под дверь и выпрямился.

В нос ударило зловоние, немного ядовитое и слишком сладкое. Химические вещества. Но Виктор забыл про запах, когда увидел, что было внутри.

Поднос с хирургическими инструментами, человек в белом халате, спиной к Виктору, его скользкие от крови перчатки. Доктор склонился над импровизированным столом. А там, привязанный к поверхности, лежал Эли.

Кровь лилась по его бокам из десятка мелких ран.

Он не исцелялся.

Виктор кашлянул.

Доктор не подскочил, он вообще не удивился приходу Виктора.

Просто отложил скальпель и обернулся. Худое лицо, глубоко посаженные глаза, круглые очки.

– Должно быть, вы мистер Вейл.

– А ты кто, черт возьми?

– Меня зовут доктор Хэверти. Заходите, приса…

Виктор сжал кулак. Врач должен был согнуться, с криком упасть на пол. Хотя бы пошатнуться, всхлипнуть от боли. Но ничего не произошло. Доктор просто улыбнулся.

– Присаживайтесь, – договорил он.

Виктор не понял. Был ли он другим ЭО, чья сила делала его неприкосновенным? Но нет – Виктор смог почувствовать нервы Джун, пусть и никак на них не повлиял. Теперь все было по-другому. Когда он дотянулся до тела доктора, то ничего не ощутил. Он не чувствовал его нервы. И вдруг Виктор понял, что и своих не чувствует.

Даже надвигающийся приступ, ужасная энергия, что едва не расплескалась несколькими минутами раньше, исчез.

Его тело ощущалось… как тело.

Тяжесть. Неуклюжие мышцы. Ничего более.

– Это все газ, – объяснил доктор. – Замечательно, не правда ли? Конечно, технически это не газ, а просто концентрированная воздушная версия сыворотки-подавителя, которую я сейчас тестирую на мистере Кардейле.

Виктор заметил движение за плечом доктора, но не сводил взгляда с Хэверти. Если бы сам доктор обернулся, то заметил бы, как пальцы Эли потянулись к краю стола, увидел бы, как они нащупали скальпель, который так глупо бросил Хэверти. Но внимание врача было приковано к Виктору.

– Я прочитал ваше дело, – продолжил доктор. – Слышал все о вашей поразительной способности. Я бы с удовольствием увидел ее воочию, но, понимаете ли, занят другим…

Хэверти, наконец, повернулся к столу, но Эли там уже не было. Он стоял на ногах, скальпель блестел в свете ламп.

Эли ударил, нож вспорол воздух – и горло доктора.

Хэверти отшатнулся, хватаясь за шею, но у Эли всегда была твердая рука. Скальпель вошел глубоко, рассекая яремную вену и трахею. Доктор опустился на колени, открывая и закрывая рот, как рыба, кровь полилась на бетон.

– Он никогда не умел вовремя заткнуться, – коротко сказал Эли.

Виктор прекрасно знал, что у соперника в руках нож, а он сам безоружен. Он покосился на поднос с инструментами, скальпелями, пилой, зажимом.

Эли поставил ногу на спину Хэверти и толкнул тело доктора.

– Пусть горит в аду. – Его темные глаза уставились на противника. – Виктор. – Пауза. – Предполагалось, что ты умер.

– Не сработало.

Мрачная улыбка появилась на лице Эли.

– Должен сказать, выглядишь неважно. – Его пальцы сжали скальпель. – Но не волнуйся, я избавлю тебя от…

Виктор бросился к подносу с инструментами, но Эли его оттолкнул.

Инструменты разлетелись по полу, но прежде чем Виктор успел добраться до оружия, Эли поймал его, и они упали вместе. Скальпель Эли нацелился на раненое плечо Виктора. В последний миг Виктор отпихнул руку противника, и лезвие царапнуло о бетон, высекая искры.

Эли не мог исцелиться, а Виктор не мог причинить боль – они наконец оказались на равных.

Хотя условия были совершенно не равны.

Эли все еще был сложен как двадцатидвухлетний квотербек.

Виктор был измученным тридцатипятилетним мужчиной и умирал.

В мгновение ока Эли прижал локоть к горлу Виктора, и тому пришлось приложить все силы, чтобы одна рука врага не ударила его, а другая – не сломала трахею.

– Все всегда сводится к этому, не так ли? – сказал Эли. – К нам. К тому, что мы сделали…

Виктор впечатал колено в раненый живот Эли, тот покачнулся и откатился в сторону. Виктор вскочил на ноги, ботинки скользили в крови Хэверти. Он подхватил упавший инструмент – длинный тонкий нож, но Эли снова бросился на него. Виктор отскочил назад на полшага и пнул Эли по колену. Тот оперся рукой со скальпелем об пол. Виктор наступил на нее ботинком, прижимая ладонь и лезвие к полу, и направил свой нож в грудь Эли.

Но тот успел поднять руку, нож вонзился ему в запястье, лезвие прошило плоть насквозь. Виктор издал гортанный крик, но когда попытался вырвать нож, Эли схватил его за руку и сжал. Виктор потерял равновесие и упал, Эли оказался сверху, сжимая скальпель. Виктор вскинул руки и поймал Эли за запястья, окровавленный нож завис между ними.

Эли всем весом навалился на клинок. Руки Виктора дрожали от напряжения, но мало-помалу он поддавался, и вот кончик ножа разрезал кожу у него на шее.

Может, каждый конец и есть новое начало, но каждое начало прежде должно подойти к концу.

Эли Эвер понял это, склонившись над старым другом.

Виктор Вейл, измученный, истекающий кровью, разбитый, должен лежать в земле.

Отправить его туда – милосердие.

– Придет и мое время, – сказал он, когда нож коснулся кожи Виктора. – Но твое настало уже сейчас. И на этот раз я позабочусь, чтобы ты…

В обшитом сталью помещении раздался грохот, внезапный и оглушительный.

Эли сжался – боль, расплавленная и горячая, пронзила его спину, прошила кожу, мышцы и что-то внутри.

Виктор все еще лежал под ним, избитый, но живой, и Эли хотел закончить то, что начал, но нож выпал из пальцев. Он этого не почувствовал. Ничего не чувствовал, кроме боли в груди.

Он посмотрел вниз и увидел широкое красное пятно, что расползалось на коже.

У него перехватило дыхание, вкус меди наполнил рот, а затем Эли вновь очутился на полу темной квартиры в Локленде, где сидел в луже крови, резал руки и просил у Бога ответы, умолял забрать силу теперь, когда она больше не нужна.

Эли поднял взгляд от дыры в груди и увидел девушку с белоснежными волосами и льдисто-голубыми глазами, такими знакомыми, а впереди – дуло пистолета.

Серена?

Но потом Эли накренился…

Он так и не коснулся земли.

Сидни стояла у входа, все еще сжимая пистолет.

Дол скулил позади нее, нервно расхаживая, но Сидни продолжала целиться в Эли, ожидая, когда тот встанет, увидит ее, покачает головой, посмеется над ее тщетной попыткой его остановить.

Эли не встал.

А вот Виктор – да. Он поднялся на ноги, зажимая неглубокую рану на шее и сказал:

– Он мертв.

Слова казались неправильными, невозможными. Виктор, похоже, не верил им, как и Сидни.

Эли был вечным. Бессмертный призрак, чудовище, которое будет преследовать Сидни в кошмарах, терзать каждый год, и негде будет спрятаться, некуда бежать.

Эли Эвер не умер.

Не мог умереть.

Однако он лежал там, на земле, безжизненный. Она сделала еще два выстрела ему в спину, просто для верности. А потом Виктор забрал пистолет из ее побелевшей руки, повторяя медленно и спокойно:

– Он умер.

Сидни отвела глаза от тела Эли и посмотрела на Виктора. Кровь стекала по шее. Дыра в его плече. Он держался за ребра.

– Ты ранен.

– Да, – ответил Виктор. – Но я жив.

Рядом хлопнула дверь машины, и Виктор напрягся.

– ЭОН, – пробормотал он, закрывая Сидни собой, услышав застучавшие по коридору шаги. Но Дол только смотрел и ждал, и когда дверь поднялась до конца, они увидели не солдат, а Митча.

Тот побледнел, окинув взглядом импровизированный операционный стол, тела на полу, ранения Виктора и пистолет в руке Сидни.

– ЭОН едет за мной по пятам, – сказал Митч. – Пора смываться. Прямо сейчас.

Сидни шагнула к нему, но Виктор задержался. Она потянула его за руку и сразу испугалась, когда увидела боль на его лице и поняла, сколько крови здесь принадлежит ему.

– Ты можешь идти? – умоляюще спросила она.

– Уезжайте, – напряженно сказал он.

– Нет, – возразила Сидни. – Мы не будем разделяться.

Виктор повернулся и, морщась, опустился перед ней на колени.

– Я должен кое-что сделать, – проговорил он. Сидни уже качала головой, но Виктор протянул руку и коснулся ладонью ее щеки, жест такой странный, такой нежный, что она замерла. Он попросил: – Сид, посмотри на меня.

Она посмотрела. В глаза, которые после всего по-прежнему были для нее символом семьи, безопасности, дома.

– Я должен идти. Но я найду тебя, как только закончу.

– Где?

– Где мы увиделись впервые.

Это место врезалось в память Сидни. Участок трассы за пределами города.

Знак с надписью «Мерит, 37 километров».

– Встретимся в полночь.

– Обещаешь?

Виктор не отвел глаз.

– Обещаю.

Сидни знала, что он лжет.

Она всегда знала, когда он лжет.

А еще знала, что не может его остановить. И не будет. Поэтому кивнула и пошла за Митчем.

У Виктора было не много времени.

Он подождал, пока Митч и Сид не исчезли из виду, а затем вернулся в хранилище. Он попытался сосредоточиться, преодолевая боль, бродил по комнате, обходя тело Эли.

Оно как магнит постоянно притягивало взгляд, но Виктор заставил себя не останавливаться и не смотреть. Не думать о том, что это значило – Эли Кардейл на самом деле мертв. Эта мысль выбивала Виктора из равновесия. Противовес окончательно снят.

Равная, но противоположная сила исчезла.

Вместо этого Виктор подошел к инструментам Хэверти и принялся за работу.

Виктор провел пальцами по экрану своего телефона.

11:45

Пятнадцать минут до полуночи, а он все еще не уехал из города.

Виктор снова уселся в потертое кресло, настраивая собственные нервы, чтобы проверить их силу. Сыворотка Хэверти выветрилась пару часов назад – словно чувствительность вернулась в онемевшую конечность, вначале нервы кололись, как иглы, и наконец снова пришли в норму.

Но когда сила Виктора вернулась, в его голове опять затрещала статика. Начало очередного приступа. Но только начало. Это было странно – перед входом в хранилище его руки и ноги гудели, поток едва не выплеснулся. Когда сыворотка Хэверти подавила его силу, то подавила и приступ. Перегрузила что-то глубоко в нервной системе Виктора.

Он вытащил из кармана пальто ампулу – одну из шести, которые нашел в отсеке Хэверти. Ее содержимое сияло неоново-синим даже в темноте пустой квартиры.

Жидкость была решением на крайний случай, но также и прогрессом.

Придется проявить осторожность – каждый раз, используя сыворотку, он будет менять смерть на окно уязвимости, на период без силы – но Вик уже готовился, строил планы.

Возможно, с правильной дозировкой получится найти баланс. А «возможно» – это больше, чем Виктор вообще когда-то смел надеяться.

Его телефон загорелся – он перевел его в беззвучный режим, но экран все равно ярко вспыхнул, появился знакомый номер.

Сидни.

Виктор не ответил.

Он смотрел на экран, пока тот снова не погас, затем сунул телефон в карман, за дверью послышались шаги. Спустя несколько секунд раздался скрежет ключа в замке, и вошел Стелл. Он хромал, одна нога была закована в медицинский ортез. Стелл бросил ключи, не потрудившись включить свет, просто зашел на кухню и налил себе выпить.

Директор ЭОН почти поднес стакан к губам, когда наконец понял, что не один.

Он поставил напиток обратно.

– Виктор.

К чести Стелла, он не колебался: просто вытащил пистолет и нацелил его в голову Виктора. Или, по крайней мере, хотел. Но Виктор обездвижил руку противника.

Стелл поморщился, борясь с невидимой хваткой, что сжала ему пальцы. Но это была битва воли, а воля Виктора всегда будет сильнее.

Виктор поднял свою руку, повернул ее, и Стелл, как марионетка, повторил за ним движения, пока пистолет не уперся в его собственный висок.

– Не стоит заканчивать так, – сказал Стелл.

– Дважды ты запирал меня в клетке, – сказал Виктор. – Я не собираюсь дожидаться третьего раза.

– А что тебе даст моя смерть? – огрызнулся Стелл. – Это не остановит ЭОН. Организация огромна и растет с каждым днем.

– Знаю, – сказал Виктор, направляя палец Стелла к спусковому крючку.

– Черт возьми, да послушай. Если убьешь меня, станешь основным врагом ЭОН, их главной целью. Они никогда не перестанут на тебя охотиться.

Виктор мрачно улыбнулся.

– Знаю.

Он сжал руку в кулак.

Выстрел разорвал тишину, рука Виктора упала, и тело директора тоже.

Виктор глубоко вздохнул, собираясь с силами.

А потом вытащил из кармана листок бумаги. Страница из потрепанной книжки, строки заштрихованы, за исключением четырех слов.

Поймай меня, если сможешь.

Виктор оставил дверь открытой.

Выйдя в темноту, он вытащил телефон из кармана.

Тот снова гудел, имя Сидни сияло белой полосой на черном фоне. Виктор выключил телефон и выбросил в ближайший мусорный бак.

А потом он поднял воротник и ушел.

Сидни прижала телефон к уху, слушая, как гудки сменяются тишиной, автоматической голосовой почтой, длинным звуковым сигналом.

Было пятнадцать минут первого, и ни следа Виктора. Машина стояла в темноте прямо за знаком «Мерит, 37 километров». Митч напряженно застыл на сиденье водителя, а Дол высунулся из заднего окна.

Сидни расхаживала по траве, затем попыталась позвонить Виктору в последний раз.

И сразу попала на голосовую почту.

Сидни отключилась, поймала себя на том, что собирается написать сообщение, но вспомнила, что у нее больше нет своего телефона. Что означало, что у Сидни больше нет номера Джун. И даже если бы был…

Сидни сунула телефон обратно в карман. Она услышала, как хлопнула дверца машины, тяжелые шаги Митча по траве.

– Эй, ребенок, – начал он. Его голос был таким ласковым, словно он боялся сказать ей правду. Но Сид уже знала – Виктор не придет. Она уставилась на далекий горизонт, сунула руки в карманы: в одном жестянка с костями сестры, пистолет в другом.

– Пора ехать, – сказала она, возвращаясь к машине.

Митч завел двигатель и снова выехал на шоссе. Дорога тянулась вперед, ровная и бесконечная, почти как поверхность замерзшего озера.

Сидни подавила желание снова оглянуться.

Виктор, может, и ушел, но нить все еще сплетала их жизни. Она уже когда-то привела Сидни к нему и приведет еще раз.

Неважно, как долго или далеко придется идти.

Рано или поздно Сидни его найдет.

Если у Сидни что-нибудь и было, так это время.

Хольц поежился, но не от вида трупа на стальном столе, а от холода.

В хранилище было адски холодно.

– Уже не такой крутой, – пробормотала Бриггс, чье дыхание вырывалось облачками пара.

И это было правдой.

Под холодным белым светом Элиот Кардейл казался… юным. Весь его возраст таился в глазах, ледяных, как у акулы. Но теперь они были закрыты, и Кардейл выглядел не как серийный убийца, а скорее как младший брат Хольца.

Хольц всегда задавался вопросом, где проходит грань между телом и трупом, где человек перестает быть собой – «им» или «ею» – и становится «этим». Элиот Кардейл по-прежнему выглядел как человек, несмотря на мертвенно-бледную кожу и все еще блестящие пулевые ранения – маленькие темные круги с рваными краями.

Никто не знал, как Хэверти удалось сделать Эли человеком или, по крайней мере, смертным. Точно так же, как они не знали, кто стрелял в ЭO и убил бывшего ученого ЭОН – хотя предполагалось, что это был Виктор Вейл.

– Хольц, – огрызнулась Бриггс. – Я тут задницу отмораживаю, а ты на труп любуешься.

– Извини, – сказал Хольц. – Просто думаю.

– Ну так перестань думать, – сказала она, – и помоги мне их загрузить.

Вместе они переместили труп Кардейла в холодильник: ряд глубоких ящиков в подвале комплекса ЭОН, предназначенных для бессрочного хранения останков погибших ЭО.

– Один готов, – сказала она, царапая заметки на планшете, – еще один остался.

Хольц посмотрел на другое тело, которое терпеливо ждало на стальном столе.

Рашер.

Хольц как можно дольше избегал смотреть на своего старого друга. Не только из-за огнестрельных ранений, которые яркими пятнами выделялись на фоне старых шрамов, но и потому, что не мог поверить своим глазам – Доминик так много пережил. Они отслужили вместе четыре года и проработали здесь бок о бок еще три.

И все это время Хольц понятия не имел, кем был Рашер.

Риос всегда говорила им не строить предположений, что ЭО не утки: им не обязательно ходить как утка, крякать как утка и пахнуть как утка, чтобы быть уткой.

Но все же.

– С ума сойти, да? – пробормотал он. – Так вот задумаешься, сколько их там. И здесь. Если бы я был ЭO, то, поверь, сюда я бы точно не сунулся.

Бриггс не слушала.

Он не мог ее винить.

В ЭОН объявили чрезвычайное положение. Они довольно быстро вернули заключенных под замок, но в процессе все равно потеряли четырех ЭО, треть солдат валялась в лазарете, пятеро погибли. Операция в суде обернулась полной катастрофой, первый бессмертный ЭO был мертв, возможно, стараниями их же бывшего сотрудника, а директор сегодня даже не удосужился прийти на работу.

Хольцу нужно было выпить.

Бриггс запечатала двери холодильной камеры, и они поднялись обратно на основные уровни.

Хольц проскользнул через охрану и вышел на улицу, радуясь, что его смена наконец-то закончилась.

Его машина стояла на парковке, рядом с машинами остальных работников. Это был желтый скоростной автомобиль, такой, который привлекал животным изяществом – он не просто ездил. Он мчался, ревел и мурлыкал. Другие солдаты ЭОН любили подкалывать Хольца, но тот с тех пор, как выбрался из армии, многого не желал – только быстрые машины и красивые девушки – и был готов заплатить лишь за одно из перечисленного.

Он сел за руль, двигатель приятно заурчал. Хольц включил обогрев, все еще пытаясь стряхнуть с себя холод морга и шок последних двадцати четырех часов. Миновав ворота, Хольц включил радио, пытаясь заглушить хруст гравия. Он покачал головой – ЭОН наверняка мог позволить себе заасфальтировать свою частную дорогу, но, видимо, не хотели, чтобы сюда совались чужаки. Так что, если ты – гражданский, выезд на гравий в этом районе был признаком того, что ты сбился с пути.

Хотя некоторые люди не понимают намеков – как вот этот мудак, подумал Хольц, глядя на дорогу.

На обочине припарковалась машина, низкое черное купе, стоп-сигналы мигали, капот поднят.

Хольц замедлил шаг, задаваясь вопросом, сообщить ли в ЭОН, но затем увидел девушку. Она склонилась над двигателем, но когда Хольц остановился возле ее машины, выпрямилась, вытирая лоб.

Белокурые волосы. Красные губы. Обтягивающие джинсы.

Хольц опустил стекло.

– Это частная территория, – сказал он. – Боюсь, здесь нельзя останавливаться.

– Я и не хотела, – ответила она, – просто эта дурацкая жестянка только что сдохла.

Хольц уловил мелодичный акцент. Боже, он обожал акценты.

– И конечно, – продолжала девушка, пиная шину, – я ни хрена не разбираюсь в машинах.

Хольц посмотрел на низкого черного зверя.

– Неплохая машина для того, кто ни хрена не разбирается.

Ослепительная улыбка с ямочками.

– Что тут скажешь? – сказала она этим своим музыкальным голосом. – У меня слабость к хорошим вещам. – Она убрала волосы с шеи. – Может, ты сумеешь помочь?

Хольц тоже ни хрена не разбирался в автомобилях, но не стал в этом признаваться. Он вышел и закатал рукава, подошел к открытому капоту. Двигатель напомнил ему макеты бомб, которые он обезвреживал на тренировках.

Хольц принялся напевать и тыкать там и сям, а девушка стояла у его плеча, источая ароматы лета и солнца. А затем чудесным образом он наткнулся на шланг и понял, что тот просто выскочил. Хольц переподключил его.

– Попробуй завести, – сказал он, и через секунду мотор взревел. Девушка испустила радостный вопль.

Хольц закрыл капот, чувствуя себя победителем.

– Мой герой, – пошутила она, но вполне искренне. Затем принялась копаться в своем кошельке. – Вот, давай я заплачу…

– Не стоит, – сказал он.

– Ты меня выручил, – возразила она. – Должна же я тебя отблагодарить.

Хольц колебался. Она была не его уровня, но… да на хрен все.

– Ты можешь позволить мне угостить тебя выпивкой.

Он приготовился к неизбежному отказу и не удивился, когда девушка покачала головой.

– Нет, – сказала она, – так не пойдет. Это я угощу тебя.

Хольц ухмыльнулся как идиот.

Он уехал бы с ней прямо сейчас, бросил бы черное купе на обочине и отвез ее куда угодно, но она извинилась – дико опаздывала из-за поломки – и спросила, не против ли он перенести их встречу.

Завтра вечером?

Он согласился.

Она протянула руку ладонью вверх.

– Телефон есть?

Он достал мобильник и слегка покраснел, когда ее пальцы задержались на его, легкое, но ощутимое прикосновение. Она вбила свое имя и номер в его контакты и передала телефон обратно.

– Значит, завтра? – спросила она, поворачиваясь к своей машине.

– Завтра… – Хольц посмотрел на запись в своем телефоне. – Эйприл.

Она посмотрела на него сквозь густые ресницы и подмигнула, а Хольц забрался в свой желтый автомобиль и уехал, все еще поглядывая на Эйприл в зеркало заднего вида. Он все ждал, когда она исчезнет, но девушка никуда не делась. Иногда жизнь была странной и прекрасной.

А завтра у него свидание.

Джун смотрела, как желтая машина исчезает вдали.

Идиот, подумала она и вернулась на дорогу, на этот раз пешком.

Подойдя к воротам ЭОН, Джун уже знала все намерения и цели Бенджамина Хольца из отряда наблюдения и сдерживания, двадцать семь лет. Любит младшего брата, ненавидит отчима и по-прежнему мучается кошмарами о том, что видел в командировках.

– Ты чего? – спросил охранник, поднимаясь в своей будке.

– Долбаная машина сломалась, – пробормотала она, стараясь подражать северо-восточному акценту Хольца.

– Ха! Вот что получается, когда выбираешь понты, а не надежность.

– Да, да.

– Что тебе нужно, так это хороший седан среднего уровня.

– Просто впусти меня, я возьму фургон и пару кабелей и заведу свое барахло.

Ворота раздвинулись, и Джун вошла. Проще простого. Она пересекла участок пешком и присвистнула при виде входных дверей. Похоже, кто-то въехал в них на машине. Внутри солдат поднял глаза от какой-то сканирующей станции.

– Уже вернулся? – спросил он, поднимаясь на ноги.

– Забыл где-то бумажник.

– Без него далеко не уедешь.

– Не то слово.

Пустая болтовня – это искусство, от которого люди впадают в ступор. Замолчи, и они могут начать гадать, в чем дело. Но заставь их поддерживать бессмысленный разговор, и они даже глазом не моргнут.

– Ты знаешь процедуру, – сказал солдат.

Джун не знала. Такие мелочи редко передавались при касании. Она рискнула, вошла в сканер и стала ждать.

– Ну же, Хольц, – сказал солдат. – Не морочь мне голову. Руки вверх.

Она закатила глаза, но подняла руки. Это было все равно что стоять внутри копира, луч белого света прошелся с головы до пят, затем короткий сигнал.

– Все чисто, – сказал солдат.

Джун шутливо отдала ему честь и пошла по коридору. Ей нужно было найти компьютер. Это должна была быть легкая задача, но все коридоры выглядели совершенно одинаково. В каждом коридоре была куча одинаковых дверей, почти без отметок, и чем дальше Джун шагала по лабиринту, тем дольше ей придется отсюда выбираться. Поэтому она плюнула на сложности и свернула к ближайшей двери. Та вдруг распахнулась. Вышла женщина, взглянула на Хольца и закатила глаза.

– Забыл что-нибудь?

– Как всегда, – ответила Джун. Она не ускорила шаг, но успела поймать дверь, пока та не закрылась. Джун проскользнула внутрь и обнаружила небольшую комнату с четырьмя компьютерными консолями. Только одна из них была занята.

– Наконец-то, – сказал солдат, – я уже час поссать…

Он начал поворачиваться к Джун, но она уже схватила его сзади за горло. Прижала к стулу, лишив солдата возможности говорить, позвать на помощь. Он выгнулся, борясь с ее хваткой, неуклюже дергаясь от шока и внезапного недостатка кислорода. Но Бенджамин Хольц не был слабаком, да и сама Джун уже немало мужчин на тот свет отправила. Солдату все-таки удалось схватить ручку и вонзить ее в бедро Джун, но, конечно, это было не ее бедро.

Прости, Бен, подумала она, сжимая солдата крепче.

Довольно скоро тот перестал сопротивляться. Он обмяк, и она отпустила его, отодвинув кресло, чтобы добраться до компьютера. Джун тихо напевала, пока ее пальцы скользили по клавиатуре.

Следовало отдать ЭОН должное. У них была очень удобная система, и через полминуты она нашла нужный файл. Он назывался так: «Псевдоним: Джун». Она его открыла, – интересно же посмотреть, что они накопали – хм, немного. Но все же это оправдывало приезд сюда.

– Прощай, – прошептала она, стирая файл – и себя – из системы.

Джун ушла так же, как пришла.

Она спустилась по коридору, мимо охраны и ворот, обратно к черному купе. Открыла дверцу машины и к тому времени, как села за руль, снова стала собой.

Не длинноногой брюнеткой, или худенькой девушкой, или кем-либо еще из массы лиц, которые недавно носила, а беспечной девушкой с рыжими кудрями и россыпью веснушек на высоких скулах.

Джун на мгновение скользнула в это тело, подышала собственными легкими, посмотрела своими глазами. Просто чтобы вспомнить, каково это. А потом протянула руку и запустила двигатель, надевая что-то более безопасное. Человека, на которого ты бы не посмотрел дважды. Того, кто теряется в толпе.

Джун посмотрела в зеркало заднего вида на свое новое лицо и уехала.

Гараж в пятнадцати километрах от Хэллоуэй

– Я два раза повторять не буду, – сказал Виктор Вейл, пока механик полз прочь от него по бетонному полу гаража. Словно эти пара метров что-то изменят. Виктор медленно и уверенно шел следом, наблюдал, как мужчина загоняет себя в угол.

Джек Линден, сорок три года, пятичасовая щетина, грязь под ногтями и способность чинить вещи.

– Я же сказал, – ответил Линден и нервно подпрыгнул, упершись спиной в полусобранный мотор. – Я это не могу…

– Не лги мне, – предупредил Виктор и сжал пистолет. Воздух затрещал от энергии.

Линден поежился и завопил:

– Не могу! Я чиню машины. Собираю моторы. Не людей. Машины – это просто. Болты, гайки, бензопроводы. С людьми все куда сложнее.

Виктор ему не поверил. Он никогда в это не верил. Да, люди чуть более запутанные, с кучей нюансов, но в целом те же механизмы. Они работают, не работают, выходят из строя и чинятся. Их можно починить.

Виктор закрыл глаза, оценивая поток внутри своего тела. Тот уже пронзал мышцы, прошивал кости, наполнял грудь. Не слишком приятно, но когда поток достигнет пика, станет куда хуже.

– Клянусь, я бы помог тебе, если б умел, – забормотал Линден, но Виктор услышал, как механик заерзал. Как принялся на ощупь шарить по валяющимся на полу инструментам. – Верь мне… – Как взял в руку что-то металлическое.

– Верю, – ответил Виктор и распахнул глаза как раз в тот миг, когда Линден бросился на него с гаечным ключом. На полпути механик вдруг замедлился, словно в патоку угодил, а Виктор поднял пистолет и выстрелил Линдену в голову.

Звук эхом прокатился по гаражу, срикошетил от бетона и стали. Механик рухнул.

Какое разочарование, подумал Виктор, глядя, как по полу расползается лужа крови.

Он убрал пистолет в кобуру, повернулся, но успел сделать всего три шага, прежде чем его накрыла первая волна боли. Виктор споткнулся, ухватился за корпус машины, чувствуя, как раздирает грудь.

Пять лет назад он смог бы просто повернуть внутренний выключатель, отрубить нервные окончания, заглушить все ощущения.

Но теперь выхода не было.

Нервы искрили, боль возрастала до немыслимых пределов, воздух гудел от энергии, над головой мигали лампы. Виктор потащился прочь от тела к широким металлическим дверям гаража. Попытался сосредоточиться на симптомах, свести их к фактам, статистике, измерениям и…

Убийственная сила прошила тело. Виктор содрогнулся, достал из пальто черную капу, всунул ее меж зубов за миг до того, как подломилась нога. Тело вышло из-под контроля.

Виктор сражался, сражался как всегда, но пару секунд спустя оказался на спине. Мышцы свело спазмом, сердце запнулось, сбилось с ритма…

И он умер.