«Если человек чего-то хочет, судьба и случай всегда придут к нему на помощь».

Не знаю, кто это сказал, но мой классный руководитель часто цитировала эти строчки. Не забывая при этом напомнить о необходимости постоянного труда.

Весенняя листва бросала кружево легких теней во двор старой хрущевки на Стачках. Подъехав к нужному подъезду, мы поспешно вышли из машины. Дверь по домофону отворили быстро. Нам – на пятый. Пешком. Я, гремя чемоданом и шагая через две ступеньки, – впереди. Борисовна, с одышкой курильщика, неспешно поднималась следом. Вот она – открытая дверь в конце лестничной клетки. Крючок для сумок, не раз крашеный косяк… Как правило, обитатели таких квартир – пожилые. Вхожу без стука. На диване – бледный дедуля, рядом – встревоженная жена. Содержимое старого, с треснувшими, перемотанными лейкопластырем ручками, чемодана разбросано среди тарелок, ампул, флаконов, окровавленной ваты, катетеров. Над всем возвышается швабра, играющая роль штатива. Взмокшая фельдшер устало сообщает:

– Инфаркт. Вен нет. Давления нет. Уже всего перетыкала.

– А чего же не сразу реанимацию, Олечка? – шумно вздыхает мой наконец-то финишировавший кардиолог. – Делать нечего. Будем лечить. А ты поезжай.

Надеваю перчатки. Набрасываю электроды кардиографа. Лепетавший что-то пациент издает громкий, чуть подбросивший его грудь «ик». И… прощается с сознанием.

– Фибрилльнул![1] – бросается к грудной клетке доктор. – Реанимацию вызывай.

– Ирина Борисовна, я за дефибриллятором. По дороге позвоню, – пулей вылетаю из квартиры в надежде, что дядя Коля не отъехал далеко от подъезда. Вслед летит недовольное от хозяйки:

– Ну ничего сделать не могут. Никто! Никто не спасет.

Несусь по ступеням подъезда, наплевав, что грязный поручень наверняка испачкает руку. А в голове мелькает: а ведь мне еще обратно бежать с двумя тяжелыми сумками. Вспоминаю злобные слова бабуси. Злюсь. Но не сбавляю темп. Нужно выиграть эту схватку. Ну пожалуйста!

Наша машина. Дверь. Сумка. Амбу. Дефибриллятор[2] с кислородом тоже возьму. И снова – вверх. Только теперь даже за поручень не могу держаться. Руки оттягивает ноша. Спасительные «утюжки» дефибриллятора размером со спину, подбадривая, будто тренер на марафоне, постукивают по заднице.

Заскакиваю в квартиру, спотыкаясь о груду половичков. Кидаю сумки. Подбегаю к уставшему доктору. Ее окуляры почти сползли на нижнюю губу. Не замечая этого, она продолжает реанимировать дедулю.

– Нам бы на пол его как-то…

– Но как? Здоровый же! Не перетащим, – сипит Борисовна.

Дефибриллятор сообщает, что готов. Прикладываю электроды к груди. На ленте – фибрилляция желудочков.

– Ну на диване, так на диване, – соглашаюсь.

Розовая кнопка с молнией – заряд. Тут, как и показывают в кино, все просто: чтобы «выстрелить», нужно зарядить «пистолет». «Аксион», словно старая игровая приставка, пиликает, что старается изо всех сил и вот-вот можно начинать.

– Отошли все! – командую с кардиологическим «оружием» в руках.

Доктор сдула прилипшую ко лбу челку. Бабка прикрыла рот рукой и ахнула. А я только успела подумать: «Ну, слава богу, удивили старушку».

Разряд. Ничего такого, что обычно показывают в фильмах. Дедушку не подкинуло до потолка. Он не сбил ногой подвески на люстре. И даже в небе не грянул гром. В тот, мой первый опыт работы с этим «зверем», почувствовала лишь легкую отдачу в кисть. Такая бывает, когда стреляешь из пистолета. По дедушке пробежала дрожь. Спасительный ток нужной фазы и силы вернул сердцу правильный ритм. Мужчина открыл глаза. А я ошалела. Как и напарница с бабулей. И кто сильнее из нас, уже не вспомнить. Зачем-то схватила папку с картами и, точно опахалом, стала обмахивать ожившего старичка. На вопросе «Как дела?» дверь распахнулась, впустив реаниматологов.

Слушая наш фееричный рассказ, бригада катетеризировала вену. А я улыбалась. Для меня, 20-летней, только-только окончившей медколледж, это первый подобный вызов. Я понятия не имела о «воскрешении» на диване и что такое редко заканчивается благополучно. Даже если успеть привезти пациента в стационар, частенько люди умирают в эти же сутки. Но тогда мне и не нужно было знать всего этого. Главное – я выиграла битву за жизнь. И это, словно весточка с неба, окрылило, чтобы лечить и спасать.

Уходя, подмигнула не верившей в докторов хозяйке: «Ясно тебе? А мы смерть все же победили».

Собрав скарб, опустошенные, но гордые собой, не спеша спускались вниз. А двор, словно ничего и не произошло, жил размеренной жизнью. Шумели листья, бегали дети, дилинькали домофоны. Ирина Борисовна закурила. А я, опустившись на сиденье, переваривала случившееся. И ощущала свою нужность.

– Знаешь, сколько лет работаю, а дефибриллятора до сих пор боюсь, – внезапно призналась Борисовна. – У меня всегда фельдшера «стреляли». А ты молодец, котик. Надо тебе идти в реанимацию. Ты же планируешь дальше поступать?

– В этом году провалила. Но в следующем попробую еще. Говорят, работа дает дополнительные баллы.

Молчали. Когда сигарета погасла, Борисовна захлопнула дверь. А диспетчер по рации дал добро вернуться на станцию.

Дедулю же, чуть не угодившего на Небеса, госпитализировали в кардиологию. Откуда он благополучно выписался, вопреки неизвестной мне тогда статистике. Борисовна потом не раз приезжала к нему. Но уже без меня. И, сменившая гнев на милость в благодарность за чудесное спасение, бабушка даже угощала ее чаем.

Мое желание связать жизнь с медициной было спонтанным и сложно объяснимым. Оно появилось в классе девятом. Отдаленное отношение к медицине в семье имела только мама, учитель биологии. Впрочем, область ее познаний заканчивалась умением делать внутримышечные инъекции и воспоминаниями о препарировании червей в студенчестве. Она мечтала быть микробиологом, как героиня «Открытой книги». Того же хотела для меня.

У меня же на этот счет были свои мысли. Боюсь разочаровать, но мною двигало не великое желание спасать человечество и помогать миру. И даже не банальное, девчачье-легкомысленное «красивый белый халатик», а желание побороть собственные страхи. Именно в медицине надеялась отыскать противоядие для них.

Как многие дети, я провожала взглядом кареты скорой помощи, с окнами, скрытыми от посторонних глаз, словно под жалюзи, белыми полосками. Вечно казалось, что в этой важной машине либо кто-то уже умер, либо очень близок к отправке на тот свет. И это придавало автомобилю с красным крестом особую тайну и значимость.

Когда мне было лет пять-шесть, мы с папой ехали на его оранжевой «Ниве». И вдруг закончился бензин – обычное дело для 90-х. До заправки далеко. Надежда – только на проезжавшие машины. Вдруг кто-то поделится топливом? Выйдя на обочину, папа пытался остановить хоть кого-то. К удивлению, тормознула скорая. Водитель, заправив нас, уехал, не взяв с папы ни копейки.

В наши дни эту картину непременно засняли бы на телефон и выложили в Сеть. Что началось бы в комментариях, можно представить. В чем только сейчас медиков не обвиняют! Но тогда ничего подобного, к счастью, не было. Да и репутация у скорой была такая, что уважали даже бандиты в пресловутых малиновых пиджаках.

Водитель уехал, а я сидела и восхищалась. Не отпускала мысль, что, если уж скорая спасает, то спасает всех и всегда. В любых обстоятельствах.

Впрочем, то детское восхищение лет через 10–15 развеялось без следа. Работая на скорой, узнала, что в те самые 90-е оставшийся от суточной нормы бензин водители беззастенчиво сливали для собственных «Москвичей» и «Запорожцев», щедро делились (а иногда и продавали) с соседями, друзьями.

– Да, Арина, бензина было хоть этой самой… ну ты поняла, ешь. Главное в водителе – чтобы сосать умел. Ну в смысле… бензин из бака, – хохотал беззубый шофер. – Через шланг, аккуратно. Чтоб не хлебнул нечаянно и не отравился.

Развеялся и миф о том, что каждый вызов – непременное спасение жизни. Поводы, по которым люди набирали «03», если честно, изумляли. Умирал далеко не каждый. Кому-то банально хотелось выговориться, кто-то с пустяковой температурой воображал себя на смертном одре. А к кому-то и вовсе «белочка» приходила. Так что нам приходилось не только реанимировать, но успокаивать пациентов, читать лекции о всяких болячках, объяснять, как их лечить. А иной раз, чтобы излишне назойливые бабули или маниакально подозрительные мамаши отстали, – разыгрывать целые спектакли.

Но обо все этом я узнала много позже. Когда стойкий образ врача-спасателя уже сформировался, и ничто не могло повлиять на мой выбор. К слову, сериалы о скорой тогда были очень популярны, меня же увлекала «Криминальная Россия» и Леонид Каневский. У экрана просиживала не зря. Информация из этих передач потом пригодилась.

Поступать в университет сразу после школы семейный совет решительно не рекомендовал. Объясняли это якобы слабой подготовкой по профильным предметам и расхожим мнением «шо там все куплено на 20 лет вперед». Как послушный ребенок, окончив одиннадцатый класс, я забросила танцы и поступила не в вуз, а в медколледж. Правда, на самый престижный факультет. Чтобы получить диплом «маленького врача», как называют часто фельдшеров, училась четыре года. Специалист получался – чуть ли не на все руки мастер. И на скорой можно работать, и в сельском фельдшерско-акушерском пункте, и в поликлинике. Однако не многих такой выбор привлекал, поэтому ребята переучивались на медсестер, получали дипломы массажистов, косметологов. Или вообще забывали о медицине.

Но у меня свои принципы. Если выучилась на фельдшера, надо им и работать. Иначе зачем все это? Бессонные ночи. Десятки прочитанных книг и методичек. Горы конспектов. Скоропомощная практика. Красный диплом, наконец.

Было ли мне страшно начинать? Конечно. Ведь мне доверяли самое дорогое: жизнь. Это и страшно, и удивительно. Подумать только! Еду в машине с серьезным названием «Реанимация», а учителя, привыкшие видеть меня на сцене в народном костюме, многозначительно кивают друг другу: «Ну надо же! Кто бы мог подумать?!»

Ни одного дня не пожалела о том своем решении. Ни разу не сошла с дороги, что привела меня в медицину. Скорая помощь стала проводником во взрослую жизнь.

Все первое надолго остается в памяти. Первый звонок, первый поцелуй, первое свидание, первые роды. Однако первое не всегда прекрасно. Иногда – совсем наоборот. Но из-за новизны происходящего, из-за бури эмоций мы проносим память об этом событии сквозь годы.

Мой первый самостоятельный вызов был ужасен. Нет, к счастью, никто не умер. Но переживаний и негатива хватило. Кошмар начался с того, что суточное дежурство на скорой было всего четвертым по счету. То есть три раза после получения диплома успела поработать с опытным врачом, а на четвертый предстояло делом доказать, что не зря ношу белый халат.

Перепрыгивая лужи, я в драных джинсах вбежала во двор подстанции. На крыльце, упершись седой головой в деревянную балку навеса, курил диспетчер:

– Ты сегодня сама, девонька.

– В смысле – сама? – переспрашиваю, надеясь, что это шутка.

– Одна стоишь по бригаде, – пуская ядовитые клубы, подтвердил дядечка.

Моя улыбка сползла, а глаза округлились. Да, была солидная студенческая практика. Я хваталась абсолютно за все. И очень много дежурила. Но хватит ли этого опыта? А если кого-нибудь убью?

– А что мне делать, если я… не буду знать, что делать?

– Бушь звонить на станцию, – ухмыльнувшись, похромал с крыльца диспетчер.

Первый вызов и сразу серьезный: 58 лет, отнимаются руки. Явно не постоянный клиент подстанции, как бабушки с давлением или температурящие дети. Пациентка оказалась той еще дамочкой. Встретила меня на кровати громкими жалобами на неработающие руки и ноги. Театрально закатывала глаза и пыталась припугнуть какими-то там высокими чинами.

– У меня инсульт. Делайте что-нибудь! Во рту сушит. Сознание теряю. Зачем вы меряете давление? Я и так скажу, что оно нормальное, – раздраженно комментировала мои действия больная. Давление и правда оказалось в норме. Проверив неврологические симптомы, заподозрила инсульт. Вспомнив, что можно позвонить на станцию, набираю знакомый номер. Коллеги предложили отвезти ее в неврологию с диагнозом «острое нарушение мозгового кровообращения». Именно его в народе называют инсультом. Однако дама упорно сопротивлялась, не желая ехать в больницу. В итоге смирилась и даже перестала перечить мне по поводу и без.

Сделав укол, стала думать, как транспортировать барышню до машины. Сама она идти не могла, мужчин рядом не было. Не иначе чудом спустили ее с девятого этажа и погрузили в карету. Казалось, сейчас сдам мадам из рук в руки, и на этом все. Но нет. В неврологии врач не обнаружила признаков инсульта и заявила:

– Везите ее в терапию по району.

Оглушенная услышанным, я не стала возражать, и мы послушно поехали. Снова больница и мой рассказ о ситуации по новой. Терапевт, пригласив кардиолога, оценила состояние пациентки. Я смотрела на нее глазами кота из «Шрека» и беззвучно молила о пощаде. Хотелось плакать от измучивших меня проклятий и угроз написать жалобу в горздрав. Характер у больной оказался скверным. Доктор терпеливо расспрашивала тетечку. На словах о сахарном диабете повернулась ко мне и раздраженно спросила:

– А вы сахар меряли?

У меня отвисла челюсть. В мыслях мгновенно открылась книга по терапии с признаками сниженного уровня глюкозы в крови: агрессивное поведение, нарушение чувствительности, клиника, схожая с клиникой инсульта.

– Неееет, – виновато просипела я.

– Почему вы не сказали, что у вас диабет? – повернулась я к пациентке, которой уже мерили глюкозу. Приподняв синюю татуажную бровь, та сквозь зубы выдавила:

– А вы не спрашивали.

Да, не спрашивала. Мой встроенный в память чек-лист оказался разорван в клочья эмоциональным напором пациентки, поставленными за меня диагнозами и настойчивыми советами к действию. Сказались растерянность и отсутствие опыта. Но спустя время я была так благодарна тому вызову! Та ситуация научила меня трем важным вещам:

– проводить максимально доступную дифференциальную диагностику;

– отделять эмоции пациента от своего клинического мышления;

– тщательно собирать анамнез.

…Мой первый вызов все-таки завершился. После введения спасительного раствора, признаки инсульта у дамы улетучились. Жалобы на подстанцию не поступило, и с той женщиной я больше не встречалась. Надеюсь, она жива. И, как знать, возможно, этот случай ее тоже чему-то научил.

Я вошла в гостинку на первом этаже старенькой пятиэтажки. Чувствовался холостяцкий дух. Единственное окно, и без того затемненное густой листвой, занавешено шторой. Впрочем, кажется, в этом качестве владелец весьма аскетичного жилища использовал старый плед. В полумраке на не раз крашеном полу лежал полуживой мужчина. Для весны на нем слишком много одежды. Такая многослойность, когда речь идет о минутах, отведенных на спасение человека, всегда расстраивает врачей. Как добраться, положим, к вене?

Вид пациента очень плох. Засомневалась: можно ли вообще ему хоть чем-то помочь? Но и смотреть, как он умирает, не собиралась. Кинулась к машине за оборудованием и вызовом подмоги. Вездесущие бабушки на лавочке объяснили, что умирающий – местный дворник и по совместительству алкаш. Да, с таким анамнезом, неудивительно случайно начать умирать. Заскочив обратно в квартиру, начала реанимацию. Подопечный к тому моменту уже не дышал.

Мало того, что делать это в одиночку всегда тяжело, я к тому же сильно переживала: опыта маловато. Задрать рукава трех свитеров, чтобы подколоть вену, оказалось весьма непросто. Решила начинать без введения адреналина. С силой давила руками на грудину. Для искусственного дыхания использовала Амбушку[3] – так называется специальный медицинский инструмент, придуманный по принципу мехов для розжига камина. С его помощью и хотелось сейчас зажечь жизнь в этом исхудавшем, отравленном алкоголем теле. Я давила и давила, чувствуя, как пот стекает в перчатки. Кто хоть раз делал непрямой массаж сердца, понимает, о чем речь. Процедура изматывающая до такой степени, что кажется, жизнь от доктора перетекает к его пациенту. И хотя моих сил оставалось все меньше, дворник не оживал. Словно смерть терпеливо ждала, пока я наиграюсь, чтобы забрать свою жертву.

Краем уха слышала, как входная дверь несколько раз приоткрывалась и кто-то заглядывал к нам. Каждый раз надеялась, что это реанимационная бригада, вызванная в помощь. Но нет, не они. В таких ситуациях коллеги не робеют и не деликатничают, спрашивая разрешения войти. Когда в очередной раз дверь приоткрылась, я обернулась. И встретилась глазами с той, чьи черты показались знакомыми. Но вспоминать было некогда.

– Закрыть дверь! – скомандовала я.

Высокая блондинка средних лет без макияжа послушалась. А я вспомнила! Вспомнила ее! В школе это анемично-бледное лицо и такие же светлые завитки волос с задней парты мне казались единым пятном. Неизменная серая юбка миди и балетки отнюдь не золушкиного размера. Учительница химии! Я не особо любила ее предмет. Все эти альдегиды, радикалы, немытые колбы меня не привлекали. Не привлекал и сам педагог.

Один случай врезался в память. Когда я решила, что свяжу жизнь с медициной, некоторые посчитали это блажью и сумасшествием. Ведь я ассоциировалась исключительно со сценой. И когда в очередной раз мне не покорилась какая-то химическая задача, учительница перед всем классом заявила:

– Позорить меня собралась в медицинском колледже?

Я не сильно понимала, как будет выглядеть этот позор. Представляла, что убиваю человека из-за незнания формулы какого-нибудь углеводорода. И моя училка выступает в суде с обвинением. Если честно, обижаться на нее было нечестно. Из уважения к моей классной руководительнице она все же поставила мне четверку, чтобы не портить аттестат. Хотя я такую оценку, разумеется, не заслуживала. Но поняла я это позже. А тогда сильно обиделась из-за ее слов.

И вот теперь мы встретились. Внезапно и на мгновение. Узнала ли она меня? Считала ли по-прежнему позором? Или, наоборот, зауважала? Впрочем, эти вопросы в тот момент не занимали меня. Я отчаянно ждала реанимацию. Когда наконец коллеги прибыли, передала им пациента.

Спасли ли мужчину доктора? Не знаю. Как не узнала, что же все-таки подумала учительница обо мне? Может, обвинила в смерти:

– Убила дворника! Как химию учила, так и людей спасает.

Кто знает. Однако жизнь иной раз весьма забавно иронизирует, пересекая наши пути.

Августовский зной невыносим. Моя левая, вечно торчащая из окна «газели» рука загорела так, словно принадлежала африканцу. Горячий ветер не освежал. Скорее намекал, что лучше бы не только вентиляторам, но и людям перейти в режим энергосбережения. Сопротивляться погоде бесполезно. Оставалось лишь дремать, представляя себя не в раскаленной кабине на суточном дежурстве, а на пляже, где ты так пригрелся, что лень дойти до воды.

Мы с водителем – дедом Мишей – после госпитализации очередного больного медленно подкатывали к точке отзвона – условно-оговоренного места, где ты берешь рацию, чистую карту и готов писать новый вызов. Несмотря на потрескавшиеся буквы, надпись «Реанимация» выглядела солидно. И даже грозно. В отличие от наполнения автомобиля скорой: дед-пенсионер с лысиной и молодая фельдшер, которая трясется, как чихуа-хуа на морозе, в ожидании, что машину остановят по пути на страшное ДТП с оторванной головой.

В регионах в условиях тотального дефицита спецтранспорта ездили на том, что дадут. Оставалось радоваться, когда это «что-то» – не уазик. Машины списывались из областных больниц и передавались скорой города в дар. Прежние надписи, естественно, никто не убирал.

Дед припарковал карету и открыл дверь. А вот я глаз открыть не могла. Пот стекал по спине, рабочие штаны из противного дешевого штапеля впитывали его, и сиденье тоже становилось мокрым. Казалось, если замереть неподвижно, то не так жарко. Однако громкий мужской крик вынудил покончить с этой медитацией.

– Реанимация, скорая, пожалуйста, туда! – тыкал пальцем на дорогу работяга в заляпанной маслом спецовке. Он практически залез в окно, хватая меня измазанными маслом руками. Мигом проснулась. Сердце тарахтело. Глаза пытались сфокусироваться.

– Туда! Туда! Поехали вниз! – не унимался мужик.

– Да что случилось? – встаю, стараясь придать голосу спокойствие. Куда-то тащиться так не хотелось! Однако придется.

– Вот, епт туды его нихай! – негодовал мой Михал Иваныч, съезжая по указанной траектории. Он кряхтел, проворачивая баранку, пока мы почти не уперлись в распахнутые двери автосервиса. На асфальте – человек. Голова и шея в окровавленных тряпках. Я выпрыгнула из машины, успокаивая себя тем, что больница скорой помощи в принципе недалеко. Главное, чтобы пострадавший был живой.

– Что случилось? – спрашиваю, опускаясь на колени и отрывая окровавленную ветошь от головы.

– Болгаркаааа, – просипел он, – диск сорвало.

Слава богу, жив! Хотя рана выглядела жутко. Пересекая косо шею и лицо, она начиналась где-то над кадыком, а заканчивалась на правой щеке. Хорошо хоть кровотечение остановилось. Пока искала бинты и обезбол, сердце колотилось как ненормальное. И тут замечаю отблески мигалок. Кажется, никогда так не радовалась появлению скорой. Зеваки, собравшиеся рядом с несчастным, мучили вопросами и доставали ненужными советами. Я держала марку и улыбалась. Но мне так нужна была помощь! И вот она здесь! Однако седовласый врач в очках и фельдшер, выйдя из машины, не торопились помогать. Тот, что постарше, затягиваясь сигаретой, смотрел, как я пытаюсь бинтовать рану. И вместо «здравствуйте» произнес:

– Ну раз ты уже тут, тогда и занимайся.

Я даже не успела открыть рот, чтобы ответить, как джентльмены уселись в свой экипаж и укатили. Обида душила меня. Как же ненавидела в тот момент тех двоих! Как они смели уехать?! Они же доктора! И к тому же мужчины! Однако рыдать и сетовать на несправедливость мира было решительно некогда. Бросилась звонить на скорую. В тот день дежурила старший врач – женщина-огонь. Я что-то мяукала в трубку, а она подбадривала:

– Так, никого никуда не вези! Фиг они угадали. Жди!

Ждать пришлось недолго. Через пять минут на расслабоне покинувшие «поле битвы» медики вернулись назад. Видимо, Татьяна Викторовна была весьма убедительна. Хотя и не исключаю, что аргументацию она подкрепляла крепкими словечками. К тому моменту я уже красиво забинтовала больного и обезболила. Так что коллегам и делать особо ничего не пришлось.

Попутные вызовы – это когда скорая ехала совсем в другое место, но оказалась рядом раньше других медиков. И ее остановили встревоженные прохожие, со своей или чужой бедой. Эти моменты делают службу особенно стрессовой и неожиданной. Ведь подобные сюрпризы чаще неприятные, но проигнорировать нельзя – это негуманно и наказуемо. Задача встретившихся бригад – бережно передать друг другу пациента, а не устанавливать дедовщину и трусливо убегать.

Седовласого доктора потом не раз встречала, уже будучи опытным, закаленным на вызовах реаниматологом. Он привозил тяжелых пациентов, не слишком заботясь о них. А я молчала и вспоминала ту ситуацию.

Ну зачем ты шел в профессию, если не любишь людей, не любишь свою работу? Да, психологически и физически сложную. Где нужно быть готовым помогать всегда. Но ведь мы – последняя надежда. Белые ангелы, что стоят между человеком и Небесами. Как помогать становлению молодых врачей с таким апломбом? К сожалению, и падшие ангелы есть не только там, но и среди докторов.

Обычный поздний вечер ранней весны. Мы еще в зимних бушлатах, но уже в тонких штанишках. Ростовская грязь подсыхает. Мне 21. И почти год работаю на скорой. В этот раз мы ехали к «сердечнику», чей дом находился в садах «Любитель». Нас должны были встретить на автомойке. Сады затерялись в балке с крутыми дорогами, буераками и ручьями. Кое-где газопровод не позволял проехать высокой машине скорой. Отчего до места вызова и обратно часто приходилось топать пешком. И хорошо, если топать одной. А если больной нуждался в госпитализации, тащить на себе еще и его. Поэтому встречающим мы всегда рады. Подкатили к назначенному месту. На горизонте виднеется мужская фигура. Машет руками и, кажется, не вполне трезво покачивается. То ли 20 ему лет, то ли 30. У сильно пьющих возраст определить сложно.

– Ехать далеко, я вам покажу, – без спросу подсел к нам наш провожатый. Приоткрыв внутреннее окошко, почувствовала запах перегара. Однако устояла:

– Что случилось? Кто заболел?

– Матери плохо с сердцем. Туда. Теперь вниз, налево, – не забывал следить за дорогой мужчина без возраста. – Собрались мы у знакомого ее. Выпили, как водится. А она и говорит, что плохо… Там, под трубу.

Пока добирались, окончательно стемнело. Пассажир скомандовал «стоп». Типичный садовый участок: забор из сетки-рабицы, калитка, крохотный садовый домик, узкая тропинка из бетона. На удивление чисто, без засохшей травы и непролазных кустарников. Нас встречает мужчина посолиднее и поспокойнее. Однако с тем же амбре.

– Здравствуйте. А у вас света, что ли, нет? – интересуюсь, включая на телефоне фонарик.

– Да, что-то вырубили. Проходите, она там, – показывает жестом хозяин жилища.

Не дойдя до двери пары шагов, спотыкаюсь обо что-то мягкое и тяжелое. Подсвечиваю – путь в дом преграждает тело.

– Это кто? – показываю на землю.

– О, Наташа, а когда ты сюда вышла? – то ли обрадовался, то ли удивился мужик путешествию своей подруги.

Навожу фонарь на зрачки, щупаю пульс, грудную клетку и понимаю, что передо мной – женский труп. Причем смерть наступила пару часов назад.

– Рассказывай, что вы делали? Кто это вообще? Куда делся третий? – начинаю расспрашивать мужика. Понимая, что сынок покойной куда-то ретировался, озираюсь по сторонам. Жутковато.

– Ниче. Сидели, выпивали. Говорит, что плохо ей. Мы скорую и вызвали. Пошли встречать, – разводит руками.

– Знаешь ее? Она кто тебе? Фамилия известна, где живет, чем болела? – продолжала я.

– Да не знаю я ничего! Наташа зовут! Мать его. – Мужик тоже искал глазами своего партнера по застолью.

– Она мертва, – заканчиваю разговор.

Гробовая минутная тишина нарушилась вопросом:

– А мне-то теперь че делать?

– Иди домой, ничего не трогай, жди полицию, судмедэксперта, труповозку… На хрена только ты ее на порог вынес, думал оживет на свежем воздухе? – отвечаю я по пути к машине.

Но уехать быстро не получилось. Поскольку причина смерти не ясна и дело могло пахнуть криминалом, мне предстояло отзвониться о ситуации на скорую и дожидаться полицейских. Хозяин дома – в ступоре. Мало того что в его владениях померла знакомая, так еще и встреча с правоохранителями не шибко радует. Он то взад-вперед ходит по улице, то задает один и тот же бессмысленный вопрос:

– А че делать-то теперь?

Объясняю ему, но затем все повторяется по новой.

Тихо играет радио. На улице холодает. Водитель, устав от сканвордов, свернул газету. Из развлечений – схватка мартовских котов в свете тусклых фар нашей «газели».

Так проходит два часа. У меня заканчивается терпение. Звоню диспетчеру, он сообщает, что полиция ездит кругами и не может нас найти. Командую водителю:

– Поехали на Малину. Встретим их там, быстрее будет.

Выезжаем на главную магистраль и, включив мигалки, ищем патрульный автомобиль или зеленую буханку. Еще минут через десять замечаю поднимающийся к нам знакомый силуэт. Хозяин дома пытается открыть дверь и я, предвкушая «А че делать-то теперь?», делаю свирепое лицо.

– О, привет. А че вы тут стоите до сих пор? Она уже очнулась и пошла домой. Я – за пивком, – ошарашивает нас алконавт.

– Что ты несешь? Кто очнулся? – Я готова придушить этого типа.

– Да я тебе отвечаю! Проспалась, по ходу, и ушла. Езжай, посмотри сама, – не унимается мужик.

Неужели не труп и я ошиблась? Нет, не может быть! Не может быть, это бред! Что он с ней сделал? Выпрыгиваю из машины, хватаю его за шкирку и ору как потерпевшая:

– Пошли вниз! Если мы ее сейчас не найдем, я тебя судебке сдам, понял? Я тебя сейчас убью.

Мы почти бежим к дому. И тут, наконец, подъезжает патруль. Прошу водителя встретить их, а сама несусь к дому. Забегаю во двор – трупа нет. Ногой открываю дверь – в единственной комнате тоже никого. Понимаю, что он куда-то уволок мертвеца. Возвращаюсь к машинам, понимая, что виновата вообще-то я – сама оставила место происшествия. Думаю, как быстро и понятно объяснить полиции. Меж тем, патрульная машина преодолевает буерак. И в свете фар у ручья замечаю тело.

– Ага, не успел выкинуть, сука! Все нервы мне вытрепал! Ушла, говорит! – истерично кричу я, грозя пальцем сказочнику.

Из УАЗа выходят трое парней, и я от напряжения, нахлынувшего на меня, вываливаю им все. Судмедэксперт осматривает труп. Двое других занимаются подозреваемым. Я выдыхаю. Расписываюсь в протоколе и замечаю, что у нас у всех еще и одна фамилия: фельдшер Васильева, судмедэксперт Васильев, старший сержант полиции Васильев.

– Ребята, это какой-то сюр. Будто образец протокола с Ивановыми, – уже истерично смеюсь я.

Помните, я говорила, что с детства люблю детективы и «Следствие вели» с Леонидом Каневским? Что может быть интереснее распутанного преступления. Но в этот раз мне было совершенно все равно, что там случилось в садовом домике, сама ли женщина умерла или помогли собутыльники. Мы так вымотались, что единственным желанием было добраться наконец до станции и съесть уже заждавшийся меня ужин.

«21 год, задыхается» – этот вызов не казался тревожным. Скорее всего, тут два варианта: либо у молодого человека ОРВИ и ему из-за боли в межреберных мышцах тяжело дышать. Или же дело в панических атаках. Поэтому на вызов ехали спокойно, не включая мигалки. Я любовалась в окно наступающей осенью и чувствовала себя немного отрешенной. Во-первых, я поступила в ординатуру по анестезиологии и реаниматологии. А во-вторых, стаж на скорой подходил к солидному сроку. Так что имела право расслабиться. Однако не зря говорят: век живи – век учись. Особенно если работаешь на скорой. Спасение жизней далеко не всегда проходит по отработанным алгоритмам чек-листов.

Машина остановилась на узкой улице частного сектора. Нас встречал встревоженный мужчина. На всякий случай закинула на плечо сумку электрокардиографа.

– Ему очень плохо. Очень! – суетился, видимо, отец, выхватив у меня из рук тяжелую ношу.

По дороге в дом замечаю инвалидное кресло с крутыми шинами и управлением. Двери в комнаты – двустворчатые. Очевидно, чтобы хозяину этого транспортного средства было легче передвигаться. «Здравствуйте», – кивает девушка. Тоже в кресле. Захожу. На диване лежит парень. Слышу гул работающего ингалятора. Ого! Похоже, все серьезнее, чем мне казалось.

– У нас спинальная мышечная атрофия[4], – поясняет мама. – Последние недели очень плохо. А тут еще он заболел.

Хотя особо осматриваться некогда, не заметить, что тут живет фанат местного футбольного клуба, невозможно. Везде шарфы с символикой, фотографии с матчей, флажки и прочая атрибутика. Несмотря на почти полную беспомощность, Федя оказался сильной личностью. Впрочем, об этом я узнала позже. А пока я видела страдающего тяжелым генетическим недугом и захлебывающегося мокротой мальчишку. Так, сначала измерим давление. В норме. А вот звуки в грудной клетке мне не понравились. Бульканье на фоне ослабленных дыхательных шумов не сулило ничего хорошего.

– Алло, это 802? Вызовите мне реанимацию, пожалуйста! – Я набирала в шприц лекарство, держа ухом телефон.

– Что там у тебя?

– Респираторный дистресс[5]. Миастения[6]. Спинальная мышечная.

– Что-о-о-о-о-о? – отчетливо слышу недоверие на том конце трубки.

– Отек легких[7] напишите. Приедут, сама объясню.

Разглагольствовать некогда. Бегом к машине за оборудованием. Та ситуация, когда фельдшеру бы неплохо превратиться в семирукого индийского бога, чтобы одновременно катетеризировать, снимать кардиограмму, давать кислород, вводить лекарства. Но приходится справляться двумя.

Наладила увлажненный кислород и организовала маску для измученного Феди. Ищу вены для катетера. Однако они так некстати предательски попрятались. Продолжаю сражаться с ними и слышу короткое «кря». Значит, подъехала реанимация. Выдыхаю с облегчением: втроем гораздо легче. И хотя помощь уже на подходе, такие минуты кажутся часами. И нужно не только оставаться спокойным, контролируя состояние больного, но и утешать взволнованных родственников. Лучший прием – сделать их частью своей команды. Чтобы помогали держать маску или жгут, грели растворы, сооружали штатив для капельницы из подручных средств. Из подавленных, а иногда и агрессивных, люди становятся сосредоточенными и спокойными, понимают свою нужность.

Реанимационная бригада оказалась превосходной. Желающей и, главное – умеющей спасать до победного.

– Юрий Юрич, давайте набор для интубации[8], центральную вену попробуем. Вен периферических нет. Он уже реже дышит, – говорю вполголоса.

Фельдшер Сережа притащил все это молниеносно. Федор уже перестал реагировать – потерял сознание.

– Так, все выходим из комнаты, – командует реаниматолог.

Мы, как и полагается в таких случаях, опустили Федю на пол. Но из-за изувеченного болезнью скелета, он не мог лежать ровно.

– У него вен нет, давайте централку![9] Шею! – аккуратно поворачивала голову парня. Мы искали ориентиры, пальпировали. Однако жуткий сколиоз упрятал очень глубоко не только вены. Раскрывали наборы, доставали салфетки, ампулы. А между тем больной совсем перестал дышать.

– Он остановился! – приложила руку к груди Феди.

– Интубируем! – крикнул реаниматолог.

Сережа взял ларингоскоп (прибор, обнажающий голосовую щель) и эндотрахеальную трубку. Ее и вставляют в ту самую щель, когда человек не может дышать сам.

– Я ничего не вижу! Вообще ничего! Анатомии нет! – отрывисто говорил врач, глядя в рот пациенту.

Начинаем компрессию и вентиляцию мешком Амбу через обычную маску. Грудная клетка деформирована, и пациент как бы приподнят над полом с одной стороны. Как делать эффективный массаж в таком случае, не знал никто. Сергей подкладывает руку под спину парня, а другой начинает делать аккуратные, но сильные компрессии, подобные непрямому массажу детям.

У нас по-прежнему нет венозного доступа. Как и адекватной вентиляции. Прикладывали маску к худенькому лицу Феди, но она не прилегает плотно. Придавливаю маску кулаком, пытаясь добиться хоть какого-то результата.

– Давай еще попробуем, сменим руку, – предложил Юрий Юрич.

Втроем ползаем на корточках по ватным шарикам, разбросанным катетерам и шприцам. Интубировать пациента на полу в принципе трудно. А уж при таких анатомических особенностях так и вовсе практически невозможно. Мы потели, матерились, выдыхали, однако ничего не получалось. И вдруг меня осенило:

– Давай попробуем поставить надгортанный воздуховод!

Учитывая худосочное телосложение и небольшую ротовую полость, идея была, конечно, странноватой. Но других вариантов на горизонте не предвиделось, и мы решили пробовать. Надгортанный воздуховод вставляется глубоко в рот, к началу гортани. В сложных случаях это отнюдь не маленькое устройство помогает вентилировать пациента. Иногда на нем даже проводят наркозы.

– Вошел! Идеально! Дайте аппарат! – прошу доктора. Подсоединяем портативный аппарат ИВЛ. И, о радость! Под нагнетаемым воздухом грудная клетка начинает подниматься.

– Ура, продыхивает!

Федор начинает розоветь, и вот мы услышали биение сонных артерий.

– Завелся, ритм есть! – оповестил Сережа и на радостях воткнул наконец катетер в наружную яремную вену.

Сказать, что мы ликовали – не сказать ничего. Я понимала, что, вероятнее всего, это ненадолго. Но, по крайней мере, мы сделали все, что от нас зависело. И даже больше.

Дверь то и дело дергали родственники, пытаясь хотя бы в щель подглядеть, что же происходит. Переживания их были понятны. И мы им были благодарны, что они смиренно ждали, пока мы закончим, не шумя и не отвлекая.

Мы продолжали готовить парня к госпитализации. Но уже все же можно немного выдохнуть. И с тревогой подумать, что диспетчер мне, наверное, иззвонился, недоумевая, почему так долго не возвращаемся.

Отыскав свое оборудование, выхожу из комнаты и чуть не сталкиваюсь с мамой Феди. Она влетела к сыну, словно не замечая меня. Подмигиваю сидящей в кресле сестренке:

– Мы его все-таки спасли.

Садимся в кабину, и водитель, широко улыбаясь, спрашивает:

– Ну что, спасли?

– Ой, спасли… – разворачиваюсь к окну. За стеклом уже темнота. Тишину вспарывает звук рингтона. Диспетчер.

– Вы что там делали? Почему долго? – кричит в трубку, даже не давая шанса вставить хоть слово. – У вас вызов в соседнем доме: ребенку шесть лет, температура. Два часа уже задержка. Записывай адрес.

Подъезжаем. А я, опустошенная и уставшая, плетусь с чемоданом решать новую клиническую задачу.

Дверь распахнул холеный азиат средних лет.

– Сколько вообще вас можно ждать? – даже не пытается скрыть неприязни он.

– А что случилось, у вас кто-то умер? – интересуюсь, чуть не срываясь в плач от усталости.

– Ну а два часа с температурой ждать – это, по-вашему, нормально? Бахилы вон! – указывает пальцем. Продолжаю стоять на коврике, у двери. Хотелось заплакать и пристрелить этого папашу из воображаемого пистолета.

– Скорая помощь бахилы не надевает. Она спасает жизни. Пока вы не могли сходить за таблетками для своего ребенка, я вашего соседа целый час реанимировала на коленях!

Мы говорили на повышенных тонах. Он злой от долгого ожидания и страха за сына. Я такая же злая из-за усталости и дурацких бахил.

На крик вышла жена.

– Выносите ребенка. Мне таз с водой обработать руки! И табуретку! – распоряжаюсь я.

– Нет, не надо бахил, проходите так. А что за сосед? – уже спокойно спрашивает хозяин дома.

– Врачебная тайна.

Впрочем, вряд ли для соседей история осталась тайной. Пока я занималась температурящим ребенком, мои коллеги отвезли Федора в реанимацию. На следующий день Юрию Юрьевичу позвонили оттуда и восхищались, как это у нас получилось спасти такого сложного пациента дома без спецоборудования. Федя прожил еще три дня. И все же смерть унесла его.

Потом мы читали о парне. Он оказался не только футбольным фанатом, но и юристом, общественником, который боролся за доступную среду для инвалидов. В городских пабликах его называли Маленьким принцем. Мне бы хотелось пообщаться с ним до того, как он стал нашим пациентом. Такая сила воли, такой характер! Не знаю, болезнь ли закалила его или он таким родился. И как безумно жаль, что наши старания в итоге лишь продлили его дни, но не спасли. Иногда и ангелы в синем бессильны.

Когда случаются дискуссии о том, стоит ли вообще спасать человека с тяжелой болезнью, продлевая его мучения, я вспоминаю тот случай. Разве вправе мы решать, кто достоин жить, а кому это вовсе не обязательно? Судьбами распоряжается Господь, а мы – лишь орудия в руках Его.

У многих медиков скорой есть любимые вызовы. Кто-то не прочь подбодрить одиноких бабушек. Такие старушки вызывают нас частенько. И, кажется, вовсе не для того, чтобы сбить давление. Им нужно сочувствие, живой человек, поддержка пусть хотя бы и на словах. И некоторым врачам такие вызовы по сердцу. Другие любят, чтоб на адреналине: травмы, ДТП, кровь, сирены.

У меня же иная любовь: волшебные вызовы. Те, где ты, словно мессия, вытаскиваешь подчас с того света и никто не умирает. Таких в моей судьбе немало. Например, этот… Стоял апрель. Только-только побелили деревья, «причесали» граблями проклюнувшуюся травку. В такие дни бы греться на припекающем солнышке. Но у нас – вызов.

В приоткрытых воротах, кутаясь в ветровку, жмется голоногая худая девушка. Она и провожает меня в дом. Там – почти траур. Из дальней комнаты слышен мужской плач. Навстречу вылетает заплаканная женщина.

А на кровати в рабочем комбинезоне и хемингуэевском свитере на атласных одеялах лежит мужчина. Средних лет. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. Ну чисто покойник. Разве что вместо пятаков, как в старину, чайные пакеты. Да стон выдает, что пациент скорее жив, чем мертв. Случай типичный.

– Сварки нахватались?

Ослепленный искрами только мычит.

– Аллергии нет на местные анестетики? Лидокаин переносите? Зубы когда-нибудь лечили? – уже распахиваю дверцы своего волшебного сундучка с медикаментами.

– Угу. Переношу. Глаза болят, аж писать больно, – к потерпевшему возвращается нормальный, а не слезливый голос.

Обрабатываю руки спиртом и развожу лидокаин, превращая его в глазные капли.

– Документы пока найдите его: паспорт, полис, СНИЛС, – обращаюсь к подпирающей косяк девушке.

Ну вот. Чудодейственное зелье готово. Чайные пакетики – долой. Больной еще сильнее жмурит глаза и вопит от боли. Приоткрываю веки одного глаза и закапываю. Затем та же процедура с другим. Дядька жмурится и жалуется, как ребенок:

– Щиплет!

– Ну нужно немного потерпеть, – усаживаясь за записи.

Через минуту стоны прекращаются, и пациент, открывая глаза, начинает истошно вопить:

– А! Ура, я вижу! Не больно, ура! Ирка, Светка, вижу! Не болит! Это как так вы мне сделали? Ведь резало и кололо так, что голова раскалывалась от боли. А вы раз – и все!

Пациент словно все еще не верил собственному счастью. От счастья засветилась и жена. Меня безмерно благодарили и, кажется, готовы были вынести к машине на руках. Впрочем, решив, что лучшее спасибо не только на словах, женщины быстро насобирали в пакет яблок, апельсинов и конфет. А больной как ни в чем не бывало пошел продолжать сварку. В общем, похороны отменились, жизнь наладилась.

…Или вот такой еще волшебный вызов вспоминается.

Маленькая уютная квартирка. Запах трав, корвалола и «Красной Москвы». У окна стол, одетый в ажурную скатерть. На нем – аккуратно сложенные в обувную коробку лекарства и тонометр. В углу «припарковались» костыль и ходунки. В старомодном серванте книги, хрусталь, свадебные фотографии молодых. Наверное, внуки. Кровать заправлена чистейшим бельем, рядом – чувяки[10]. На тумбочке стакан для вставных зубов, телефон с гигантскими кнопками, очки и икона Богородицы.

На кровати – милая старушка с облачком волос фиалкового оттенка. Со слов родни, ни на кого не реагирует, на вопросы не отвечает, разбудить с утра не смогли. Дочь встревожена, зять напуган. К врачам бабушку водят исправно, ухаживают, таблетки дают – недавно выявили сахарный диабет, так что без лекарств никак.

– Дневник давления ведем, – трясущимися руками дочь протягивает разлинованную тетрадку с цифрами.

– А сахар мерили, глюкометр купили?

– Конечно купили! Сразу же! Ой, нет, сегодня не померили, так растерялись, что вызвали вас, – вытирает слезы женщина.

– Что ж, давайте померим.

Давление в норме: 120/70. Я проколола пациентке палец – она не отреагировала на боль и продолжила лежать гоголевской панночкой. Капля крови заполнила окошко тест-полоски, глюкометр пикнул и выдал значение – 0,8. Гипогликемическая кома, подумала я. Раньше бы меня подобный вызов встревожил. Но теперь ученая.

Лекарства набраны, девайсы готовы, надеваю перчатки и затягиваю на дряблом бабушкином плече жгут. Вены неохотно набухают, глюкоза пошла растворяться в крови. Родственники наблюдают. Один шприц, второй. Перекрыв катетер, молча заполняю карту вызова. В комнате тишина, лишь из кухни еле слышно урчание холодильника. Раз! И наша спящая красавица оживает, открывая глаза.

– Ой, она просыпается, Сереж… ма-ма, ма-ма! – бросилась к старушке дочь.

– Нилла Ивановна, как дела? – улыбаясь пациентке.

– Нормально. Водички дай, – просит ничего не понимающая старушка.

– Как это у вас получилось? А что с ней было вообще? – оживился и зять.

– У Неониллы Ивановны была гипогликемическая кома. Такое случается при сахарном диабете, когда глюкоза опускается слишком низко. Ситуация может повториться, нужно проконсультироваться с эндокринологом по поводу терапии, – велела я.

– То есть сахар упал и сознания нет? – уточняет мужчина.

– А что вы ей вкололи, что она так быстро ожила? – продолжает расспрос дочка.

– Глюкозу. Сорокапроцентную глюкозу, – улыбаюсь я, доставая глюкометр.

На контроле – 4,5 ммоль/л. Прекрасный результат неотложной помощи. Порекомендовала накормить бабушку хорошим обедом и не затягивать с консультацией врача. Меня провожали как родную. Бабушка уже присела на кровати и обнималась с домочадцами. И эту схватку за жизнь запишем на свой счет. Пусть кажется, что быстро и просто, но это же когда знаешь.

Ты можешь сколько угодно думать, что всего добился сам, без денег, связей и влиятельных родителей, однако вспомни: точно ли ты в одиночку покорил свои вершины? А как же те, кто был рядом, поддерживал? И даже тем, кто пытался утопить, есть за что сказать спасибо. Врагов стоит благодарить хотя бы за бесценный опыт, закаливший наш характер. В жизни огромное количество учителей, и мы многим этим людям обязаны.

На скорой у медиков есть бесценный партнер и помощник – водитель. С ним ты делишь рабочую смену, бесконечные дороги, наскоро перекушенные бутерброды и воду в полторашке. С ним смеешься, ругаешься, рассказываешь, что возмутило и что порадовало, обсуждаешь погоду. Он угощает семечками и конфетами, завалявшимися на парпризе. В основном наши водители – предпенсионеры, а то и те, кто уже вышел на заслуженный отдых. Другие из-за низкой зарплаты не идут. Курящие, как паровоз, шоферы – не редкость. А возить нас многие предпочитают в… тапках. Удобно, и ноги дышат.

Юрий Дегтярев вполне себе соответствовал описанию типичного водителя. Обычный такой, ничем не примечательный дядька. Я любила его за юмор и открытость. Со стороны наши шутки в адрес друг друга могли показаться кому-то обидными. Но мы не обижались и продолжали подкалывать друг друга. До скорой Юрий Николаевич работал на городском автобусе. А ближе к пенсии решил, что пора пойти туда, где поспокойнее. И, лишь оказавшись у нас, понял, что попал, как кур во щи: покой нам только снится. Сутки с ним проходили на одном дыхании. Каждый раз, колеся на какой-нибудь дальний адрес, мы беседовали на разные темы. О чем только с ним не говорили! И, пусть у Юры не было высшего образования, его суждения заслуживали внимания. Когда он слегка протяжно начинал свое «Знаешь, Арин…», я замирала, как гончая собака, почуяв добычу. Сейчас или схохмит, или выдаст что-то такое, что будешь сидеть, открыв рот и поражаться дельным наблюдениям.

Похохатывая, говорил, что идеальная работа для него – вахтером в женском общежитии. А еще рисовал маслом на холсте, подражая Матиссу. Сам делал рамки, вставлял свои работы и развешивал дома или раздаривал тем, с кем был в хороших отношениях. Удостоил и меня. Причем аж дважды. Видимо, как и мне, ему нравились наши беседы. Больше для меня никто не писал картин. И уж тем более не называл их моим именем. Умиляло, с какой любовью говорил о жене, дочери и внучке. Другие в его возрасте уже по-стариковски ворчат на свою половину, а Юрик не переставал восхищаться своей Галей. И даже хранил в примитивном телефоне ее фото. Именно от него я впервые узнала, что внуки дают какую-то особую силу, импульс жить. Надеюсь, что я тоже услышу когда-нибудь заветное, от которого замирает сердце, «Ба».

Мы работали на ужасной, с многочисленными проблемами «газели». Но главная беда – не закрывалась дверь со стороны врача. Чтобы запереться, нужно было проявить чудеса эквилибристики и недюжинную силу. К счастью, поездки на этих допотопных дровах с риском вывалиться на любом повороте компенсировались тандемом с Дегтяревым. Иногда мы дурачились, приставая к девушкам «А сколько стоит ваша собачка?» и интересуясь у попрошаек, что ходят между машинами на светофоре, уровнем их дохода, ругались через «матюгальник» на мужчин, справлявших нужду в непотребных местах.

Этот невысокий, годящийся мне в отцы шофер слушал меня, 20-летнюю, критиковал, соглашался, давал советы, юморил. Когда я ушла в декрет, наш веселый союз распался. Но как же по-детски я обрадовалась своему напарнику, зайдя как-то на скорую с документами! Да и он, увидев меня, заорал:

– Тааак, муж, дочка, институт, машина… Что там у тебя осталось? Блат-хата на Садовой?!

Больше мы не виделись. Как-то осенью позвонил друг и сказал, что сегодня прямо на смене после очередной сигаретки на крылечке скончался наш горячо любимый водитель-философ. Оглушенная, долго не могла поверить его словам. До этого у Юры несколько дней болела грудь.

А он по-гусарски пил кеторол из ампулы, закусывая сигаретой, и твердил, что все это хондроз, и кардиограмма нормальная. Но сердце стойкого оловянного солдатика не выдержало. Стало плохо. Кто-то довел его до дивана, Юра потерял сознание и перестал дышать. Ему пытались запустить сердце. А Николаич открыл глаза и прошептал:

– Никогда больше этого не делайте!

И глаза его закрылись. В этот раз – навечно. Реанимация оказалась бесполезной. Инфаркт. Юра Дегтярев неделю крутил баранку, стараясь не обращать внимание на боль. И вот сгорел на работе.

На похоронах я впервые увидела его девочек: заплаканных Галочку, дочку, внучку. Юра лежал не в специально купленном посмертном костюме, а в сто раз виденными нами рубашке и свитере. Лежал как живой. И, казалось, вот сейчас он присядет, натянет бессменную кепку, закурит и скажет привычно: «А знаешь, Арин…»

Свое «пушистое» прозвище Ирина Беспалова получила вполне ожидаемо. Протяжно-ласковое «Кооо-оотик» в ее лексиконе мы слышали постоянно. Котиками были все вокруг: от изрядно побитых жизнью и спиртным пациентов до заведующего.

Ирина Борисовна – легенда ростовской скорой помощи. Кардиолог от Бога. Когда мы познакомились, ей было чуть за 50. Кроме скорой, другой работы она не знала. Жутко близорукая, она и передвигалась неспешно, чуть шаркая. Перед каждым, даже в ночи, вызовом, Котик не забывала подкрашивать губы бледно-розовой, с непременным перламутровым отливом помадой и расчесать челку. Борисовна всегда приходила с пакетом молока. Она очень любила молоко, пиво и покурить. Но пиво – только после дежурства. А вот курить – всегда. Причем, делала это настолько быстро, что получить удовольствие в такой спешке вряд ли возможно. Сигарета истлевала буквально в несколько затяжек, и доктор снова была готова спасать мир.

Ее профессионализм поражал: даже самую сложную ленту с корямболами работы сердца расшифровывала, лишь взглянув. Не помню, чтобы доктор Беспалова ошиблась с расшифровкой нелюбимых мной Мобитцей, синдрома Фредерика и двухпучковой блокады. Именно она научила меня азам этого сложного анализа. Зная все в совершенстве, Борисовна не только объясняла, но и незаметно влюбляла новоиспеченного доктора в неотложную кардиологию.

А как заполняла карты вызовов, педантично записывая все, что требовалось, скрупулезно выясняя у каждой столетней бабушки травмы, операции, аборты, дозировки лекарств, что та принимала. Вернувшись на станцию, вместо того чтобы вздремнуть, в позе согбенного летописца доводила до совершенства анамнезы и протоколы лечения. Мне всегда казалось, ни один следователь даже при необходимости не дочитал бы эту рукопись до конца. Настолько все детально расписано.

Мы много работали вместе: ругались и мирились, спасали и хоронили. Борисовну могли сколь угодно считать странной, упертой и даже слегка блаженной, но лишь до момента, пока не требовалась ее помощь. Познания моей наставницы по части кардиологии были настолько обширны и глубоки, что в компетенции сомневаться не приходилось.

Когда в бригаду Ирины Борисовны подавали видавший виды транспорт, она заглядывала внутрь и молча шла в диспетчерскую. Так же, молча, набирала номер гаража и, когда на том конце провода отзывались, ледяным тоном сообщала: «Алло, это Беспалова. Я на ЭТОМ работать не буду!» И таки не работала! Для этого врача взамен хлама всегда присылали лучшую карету скорой. Хорошая машина – не прихоть доктора. В те годы в регионах, наконец, начинал входить в практику тромболизис, и пациента нужно было доставить быстро. Очень быстро. Что на ведре с болтами сделать нереально.

Пришло время, и кардиологические бригады на скорой упразднили. Кардиологи получили сертификаты врачей СМП и стали работать в обычных бригадах. Видеться с Котиком мы стали только мимоходом на пересменках. И лишь на ее вопросы, как дела в университете, у меня не сводило челюсть и не дергался глаз. Она умела спрашивать правильно и с юмором:

– Котик, ну скоро эти суки тебе диплом дадут?

Как-то, философствуя за очередной папиросой, Ирина Борисовна обронила:

– Как только уйду со скорой, умру.

Начался ковид. Большинству врачей-пенсионеров было тяжело с нагрузкой: вызовов и пациентов стало больше в разы. И наша Котя ушла на пенсию. А через полгода ее не стало.

Хоронили Борисовну зимой: бесснежной и промозглой. Ее знали многие. Очень многие. Но проститься с доктором пришло так мало! И от этого становилось еще больнее и горше. Котик умерла не от нового вируса. Ее забрало внезапно всплывшее онкологическое заболевание. Сын говорил, в последние дни ей было совсем худо. Однако она так и не позволила вызывать себе скорую. Разрешала только мерить давление. Услышав цифру «70», то ли себя, то ли родных успокаивала:

– О, нормально, почки еще работают.

Я рыдала не только от этой внезапной потери. Я, анестезиолог-реаниматолог, убеждена, что люди, тем более врачи – хорошие врачи – не должны умирать в мучениях. Но Борисовна, жалея коллег, терпела боль до конца.

Я устраивалась на скорую в 2010-м. В региональной медицине – тотальный дефицит. Не хватало всего: от тест-полосок на глюкометр до медперсонала. Да и зарплаты медиков не поражали воображение. И на этом фоне в кулуарах скорой ходили слухи, что сразу на линию просто так не попасть. Дескать, нужно заплатить.

Свою подстанцию я выбрала еще студенткой. И одолевала ее настойчивостью. Здесь хотела практиковаться и работать. Меня уже многие знали и отмечали старательность. Начинать диспетчером по приему вызовов не хотелось: сидячая работа – не мое. Цикл превращения куколки в бабочку надеялась пройти экстерном, минуя диспетчерскую. Чтобы сразу с ветерком гонять в карете по вызовам.

Меня не смущало, что подстанция располагалась на первом этаже многоквартирного дома и с площадями было туго. Не смущало, что кабинет заведующего – одно название. В реальности – крохотная комнатенка, переделанная из бывшего туалета.

Николай Николаевич хоть и седоусый в очечках пенсионер, однако подтянутый, моложавый. Уважал джинсы и белые кроссовки. И искренне считал, что, выплескивая по утрам из чайника старую заварку в палисадник, он удобряет растения. Мы ждали, что однажды заварник предательски выскочит и угодит в лобовое стекло какой-нибудь скорой. Шеф и сам иногда усмехался:

– Да, кстати, бывало такое: выскакивал.

Николаич категорически не признавал халат. У него в принципе не было скоропомощной формы. В кабинете, правда, висел посеревший от времени и пыли раритет. Видимо, на всякий пожарный. Но надеть его случай так и не представился.

Я зашла к заведующему, звеня бутылками в бумажном пакете. Слегка повернув голову, он не посчитал нужным развернуться до конца. Однако, услышав «Николай Николаевич, возьмите на работу!», соизволил посмотреть на меня. Не помню, что я тогда говорила и как убеждала, но шеф, к моей огромной радости, позвонил главному фельдшеру.

– Поедешь на собеседование. Если пройдешь, возьму на декретную ставку.

Я прошла. А позже появилась уже не чужая ставка, а личная. Отработав на скорой 10 лет, успела побывать и бригадиром подстанции – правой рукой заведующего. Которым искренне восхищалась. Да, вначале он мог импульсивно послать к черту, но через пять минут вытирал тебе сопли и слезы, подбадривал и решал проблему. Мог и наехать, но исключительно по делу.

Однажды пришлось писать объяснительную за какой-то вызов. Расписала ситуацию так, что это больше напоминало не сухой документ, а изложение со всякими эпитетами и оборотами. Шеф, не читая, передал опус начальству. А потом, посмеиваясь из окна своей машины, подначил:

– Тебя начмед к себе вызывает. Что ты там такое написала?

– Все как есть написала. Нечего заставлять нас оправдываться за преступления, которых мы не совершали.

– Ну там хоть без мата? – усмехнулся зав.

– Николаич, ну ты чего? Конечно без!

– Ладно, разберемся.

Ник уже давно на пенсии, но до сих пор записан в моем телефоне как «шеф». Он и был шефом. Активным, современным, несмотря на свои 60+. Как заправский админ юзал компьютер, знал Excel и PowerPoint. А перед пенсией и вовсе баловался майнингом. Был поклонником прогресса, пропагандировал его. Радовался успехам подопечных.

Хорошо помню, что когда мои старшие братья наконец-то стали реаниматологами, счастливый, он позвонил и произнес:

– А у меня сегодня радость: двоих фельдшеров во врачи перевел.

– Ты дай ей свой номер. А то ее сегодня саму уже поставили, – тянул седовласый сутулый врач.

Улыбчивый невысокий парень с забавной кудрявой челкой продиктовал номер телефона, разрешив звонить, если что-то станет неясно.

Так я познакомилась с Тимой. Его любили абсолютно все женщины подстанции. А незамужние подкармливали своими борщами, надеясь окольцевать. Но Тимофей не спешил. Зачем? Особенно если и сам шикарно готовишь. Не восхищаться Тимой было сложно: умен, добр, галантен, спортивен, заботлив. Он никогда не позволял нам, женщинам, ездить на заведомо стрессовые вызовы. Случалось ДТП, его он брал на себя. Ну как не сойти с ума от такого мужчины?

Тимати, как я иногда его называла, только учился на врача. К студентам на подстанции относились с уважением. Одновременно грызть гранит науки и работать – не каждый такое потянет. Выдержал этот ад – значит, наш человек, можно ставить знак качества.

Девочке, провалившей экзамены в университет, Тима казался чуть ли не ангелом, божеством. Хотелось быть похожей на этого третьекурсника, работать так же красиво. И так же любить свое дело.

Однажды меня разбудило сообщение от Тимофея: «Я только что принял роды! Да какие!» Сон как рукой сняло. «Рассказывай!» – потребовала, перезвонив.

– Везу я себе спокойно ребенка в больницу. И вдруг нашу машину останавливают. Ты же знаешь, игнорировать такие просьбы о помощи нельзя. Тем более мой пациент мог подождать. А вот мужчина, сигнализировавший на дороге, явно нет. Размахивая руками, он чуть ли не полечку танцевал от нетерпения. Оказалось, в его автомобиле рожала женщина.

Тима немедля вышел, впрочем, пытаясь сохранять хладнокровие:

– Воды отошли? Какие роды по счету? Срок?

– Да. Отошли, – стонала беременная, хватаясь за живот, – 36 недель у меня. Третьи роды.

У Тимы округлились глаза: времени-то в обрез. Вызвал бригаду на помощь и вернулся в скорую, чтобы объяснить маме девятилетнего пациента ситуацию:

– Понимаете, там женщина рожает. Нужно принять роды. Кроме меня, других докторов на дороге нет. Давайте я пересажу вас вперед, скоро за вами приедет другая скорая. К счастью, женщина оказалась не склочной и пересела. А измученную схватками женщину перенесли в карету.

Надев перчатки, Тима хотел исследовать шейку матки. Только ее уже не было. Зато был младенец.

– Да, блин… это же ж, попа! – прошептал новоиспеченный акушер.

Для родов – не лучшая ситуация. Ребеночек в идеале должен идти головой вниз. Это естественное положение. А когда так… Тут и осложнения возможны, вплоть до смертельного исхода. Фельдшер вспомнил все, чему учили в институте, вспомнил акушерское пособие по Цовьянову, как при ягодичном предлежании прижимать бедра к животу младенца, и начал действовать. Как там было в учебных пособиях? Сначала освобождаем ручки, затем ножки, выводим голову. В теории все просто. А на практике – не очень.

– Я сейчас умру, – кричала роженица, впиваясь в ручки носилок.

Тимофей чудом освободил тело новорожденной от родовых путей. Пот. Околоплодные воды. Кал. Кровь и разорванная промежность. Но самое важное впереди – достать головку, которая оказалась в конце.

Вводим палец в родовой канал, нащупываем рот крохи, вставляем в него палец. Теперь он может манипулировать головкой. Приводим ее к груди младенца, достаем, попутно снимая ткани промежности. Эх, как нужны сейчас хотя бы еще одни руки! И чтобы не салон «газельки», где стоишь пригнувшись, а нормальный зал с освещением. Но не зря же говорят, тяжело в учении, легко в бою. Чемпионами становятся после таких боевых крещений.

Тимати достал младенца. Девочка! Да какая голосистая! Смотри-ка, сразу голос подала! Фельдшер дышал, словно марафонец. А аспирировав слизь из носа и рта младенца, принялся пеленать. Теперь можно и в роддом везти. Узнав, что Тима принял роды в тазовом предлежании, суровая гинеколог на приеме прониклась уважением. И призналась, что и в стационаре это непросто даже опытным врачам.

Тима был так счастлив. И я вместе с ним. Позже мы узнали, что мать отказалась от ребенка. Хотя девочка была совершенно здорова, а мать выглядела благополучно. Такой вот жестокий мир, где зло и добро зачастую идут рядом. Мы все же надеялись, что у малышки все сложится хорошо. Ведь ей помог появиться на свет Врач с большой буквы.

Тима уже давно стал Тимофеем Викторовичем. Он работал анестезиологом-реаниматологом в Мурманске, столичных клиниках: от обычных бюджетных до правительственной. За спасение множества жизней ему вручили высшую медицинскую награду – орден Пирогова.

Каждый День медика и День скорой помощи мы всем отделением по-доброму иронизируем:

– Опять Юрку не наградили!

На этом человеке объективно держится вся реанимационная помощь на колесах нашего города. Если сегодня Юра дежурит, значит, можно не пытаться умереть – спасет как пить дать. Чтобы понимать уровень его работы, скажу, что в его практике частенько были ситуации, когда он сам не верил, что вытащит пациента. Однако вытаскивал. Не обходилось, разумеется, и без фатальных финалов. Но реанимация всегда была настолько безупречной и, если хотите, красивой, что родные благодарили и при летальном исходе.

По злой иронии судьбы, когда Юрий был маленьким, его отец скончался именно в машине скорой от инфаркта миокарда. Как знать, быть может, тот случай стал судьбоносным и подтолкнул парня связать жизнь с медициной. Он – единственный на нашей подстанции не променял ее на отделение, как я, например, и продолжает мотаться под звуки сирен, спасая больных и заражая любовью к профессии молодых специалистов. Жена Юры – тоже врач скорой помощи.

Впервые увидев Юру на восьмой подстанции, подумала: «Что это за мальчик и почему я его не знаю?» Ему на тот момент было 25 лет, а казалось, будто едва исполнилось 18. Длинная челка, майка с Томом и Джерри, удивленные глаза. И этот паренек – не просто доктор, но уже муж и папа? Кто бы мог представить, что этот скромный юноша станет для многих образцом профессионализма. С миролюбивым Юрой невозможно было поссориться, он всегда был за мир, дружбу и жвачку. Сначала учил меня не бояться внутривенно вводить магнезию бабушкам, потом подсказал, что нужно ставить периферический венозный катетер, если пациент вызывает подозрения по стабильности. Затем привел в реанимационное отделение и учил катетеризировать центральную вену. ЮЮ не любил отсиживаться на вызовах у хронических больных. ДТП, падения с высоты, огнестрелы – он был всегда там, где тяжелее и сложнее всего. Смелости и ответственности я тоже училась у него. Ведь не бояться – это значит быть уверенным в том, что выбрал правильную тактику.

Хочу рассказать об одном случае. Тот звонок на скорую поступил весной. Когда, поверив обманчивому мартовскому солнцу, наши модницы поспешно сменили надоевшие за зиму пуховики на легкие пальто.

– Шестьсот первая, пишем вызов, – раздалось в трубке.

– Записали, поехали, – отрапортовал ЮЮ и положил трубку.

– Включай сирену, мигалки. – Он спешно продиктовал адрес водителю. Обернувшись к фельдшеру, пояснил: – Детский набор реанимационный возьмем, подготовь, там ребенок без сознания. Мысленно доктор уже прокручивал разные сценарии. Насколько там все серьезно? Ведь иногда переживания родителей превращают муху в слона. Но и потеря сознания может быть по ряду причин. В любом случае действовать придется быстро и быть готовым ко всему.

Бригаду у старого, еще дореволюционного двухэтажного дома встречал мужчина. «Серега», – представился одетый в трико и мятую майку наш провожатый. По металлическим ступенькам он повел медиков наверх.

Все трое подошли к раскрытой засаленной двери и переступили порог грязной темной квартиры.

– В общем, у нее двое детей, она их не кормит, бродит последний день неадекватная по двору, – довольно бессвязно пытался объяснить ситуацию Сергей. – Найдите ребят, посмотрите, что с ними.

– У кого у нее? – строго спросил Юрий Юрьевич.

– У Светки. Соседка наша. Бухает страшно.

Доктора огляделись. Мебели – по минимуму. Ни игрушек, ни детской одежды, ни телефонов. На застеленном засаленным бельем диване – такая же неухоженная женщина. Что-то бормочет, отмахивается руками.

Все это Юра рассказал мне позже, вернувшись на станцию. А пока прислал сообщение со словами: «Я сейчас на таком вызове – просто трэш!» И фото. Каких только кадров нет в нашей переписке: ж/д травмы, огнестрельные ранения, утопшие, повешенные… Сразу скажу, что фото в этих случаях делаются не для досужих обсуждений. Если, например, у судей или следователей появятся вопросы, снимки могут пригодиться для восстановления картины происшествия и подтверждения каких-то фактов.

В этот раз на снимке был ребенок – кожа да кости. Должна признаться, что истории детей из неблагополучных семей, тем более сирот, воспринимаю очень болезненно. Плачу, молюсь о них, пытаюсь узнать, что с ними стало. Вот и сейчас, не выдержав, набрала Юру.

– Это что за вызов? Малыш жив? Что ты делал, куда отвез?

– Живой. Поставил яремную вену. Начали капать. Отвез в детскую. Его взвесили: 6 кг, а ему два года. Мать-алкашка не кормила. Даже дату рождения не могла назвать. И у нее там еще и семилетний был.

– Ужас какой, зачем ты мне это прислал? Я теперь спать не смогу, – рыдала в трубку. – Что за скотина такая? Куда опека смотрит? Если ребенок у кого с качель упадет – мозг вынесут, а тут – до смерти голодной довели и ноль реакции. Как долго мамаша его не кормила?

– Успокойся. Я сам в шоке, сам пока не знаю, – голос много чего повидавшего Юры дрожал.

Но успокоиться было сложно. Моему сыну тоже было два годика. Глядя на снимок изнеможденного крохи, я думала и о своем мальчике, и об этом несчастном. Представляла, насколько нарушены процессы в этом исхудалом тельце, развилась ли там органная дисфункция, поможет ли лечение, выживет ли вообще? Представляла, как плакало это ненужное матери дите, и сердце сжималось от боли. Мелькали мысли усыновить мальчика.

А Юра продолжал:

– Да я сам оторопел. Нужно было поделиться… Думал, не смогу вену поставить – маленьких наборов нет же. Мы и ЭКГ сняли, там без особенностей, тахи только.

– Господи, как хорошо, что к нему поехал ты! Ему повезло!

Я надеялась, ребенок выживет. Хотя состояние детей может поменяться очень быстро и очень резко. Не как у взрослых. Промедление в инфузионной терапии для такого изможденного малыша даже на час может запустить развитие полиорганной недостаточности, чем серьезно утяжелит и без того крайне сложную ситуацию. Грамотный, неравнодушный врач сделает все, чтобы успеть отработать по максимуму.

– Не знаю, что будет. Он был не в коме, в сопоре. Но не сопротивлялся, немного стонал. Глюкоза крови нормальная. Но мочи так и не дал, сколько мы его успели «пролить»[11], – объяснял поникший Юра.

Я понимала, что он чувствует. Не только как реаниматолог, но и как отец, как человек, который обожает детей. И они всегда тянутся к нему. Со стороны иной раз кажется, что доктора становятся равнодушны. Но нет. За видимым спокойствием порой такие эмоции! Просто обнажать душу врачи не привыкли. Переживаниями делимся разве что с коллегами да с родными.

…Истощенного ребенка доставили в больницу. Я взяла с Юры слово, что он не выпустит его судьбу из поля зрения и меня будет держать в курсе. И обещание сдержал. Спустя время звонит:

– Помнишь мальчика с Нахичевани?

– Спрашиваешь!

– Жив. Выписали. А вот мать умерла через месяц. Детей усыновили родственники.

– Слава Богу! – шепчу в трубку, а глаза наполняются слезами.

– Мам, ты чего? – удивляется дочка.

– Ничего, это я от счастья.

Не считая заведующего, Павел Владимирович – единственный человек на подстанции, носивший усы. И если бы меня попросили описать идеального врача скорой, я бы непременно вспомнила его – 50-летнего, мудрого, спокойного, юморного. Примерного семьянина к тому же. Человека, у которого не грех поучиться и тем, кто давно в профессии.

Пал Владимирович снимал ЭКГ на острый живот, когда это еще не было обязательным по скоропомощным стандартам, и всегда интересовался новинками медицины.

Как-то мы с ним привезли в хирургию горбольницы пациента с острым холециститом. Павел Владимирович взял аккуратно написанное направление на госпитализацию. Кардиограмму же скрутил и спрятал в карман. Посчитав приготовления законченными, нажал на звонок в приемное отделение. Двери распахнулись, и мы повели пациентку в смотровую. Там местные хирурги стали осматривать женщину. Я негромко заметила, пытаясь напомнить о кардиограмме:

– А ЭКГ?

ПВ повернулся, хитро подмигнул и прошептал:

– Ц-ц-ц-ц-ц, подожди. Выждем время.

Затем заглянул за ширму:

– Скажите, скорая может ехать?

Хирург, оторвавшись от проверок Щеткина-Блюмберга[12], возразил:

– А ЭКГ? Вы же еще не сняли.

Тут-то Павел Владимирович и раскрыл козыри: из нагрудного кармана извлек розовую ленту с черной кривой и торжественно вручил хирургу, который, похоже, пытался уличить нас в недоработке. Не получилось. Непобежденные, мы, от души посмеявшись, сели в свою машину.

– Ну вы, конечно, хохмач, Павел Владимирович!

– Ну а что? Зачем лезть поперед, – пытался сохранять серьезность, мой напарник.

Выдавая что-то смешное, Павел Владимирович, словно профессиональный комик, оставался при этом невозмутимым. Все со стульев падали, давясь от смеха, а ему – хоть бы хны.

Был как-то у него вызов: человек упал в люк. В ожидании скорой, конечно, же, собрались зеваки. Они не только показывали скорой дорогу и рассказывали, что случилось, но и диагнозы на ходу ставили. Все это сильно мешает процессу. Впрочем, скоропомощники – люди опытные, в каких только ситуациях не работаем.

В общем, подходит бригада к открытому канализационному люку и видим, что там, внизу – тело. Жив или нет – непонятно.

– Это я вызывал. Сколько ждать-то? Четыре раза уже звонил. Стою тут полтора часа. За это время и помереть можно, – возмущается с отечным лицом парень в олимпийке.

– Давайте без эмоций. Строго по делу. Что конкретно произошло и с кем?

– Да вот, не знаю… упал… туда… С сердцем, наверное, плохо… Вы врачи, вы и разбирайтесь. Мне откуда знать?

– Бухали вместе? Знаешь его?

– Ну да… Выпивали… Вчера… Знаю, что Саня зовут.

Достать Саню самостоятельно не представлялось возможным. У пострадавшего сил не было не то что вылезти – даже отозваться. Пришлось звать спасателей.

Видимо, посчитав, что выполнил свой долг перед собутыльником, вызвавший скорую парень решил уйти:

– Ну, че, пошел я? Все, что знал, рассказал, так что больше вам не нужен.

На что Павел Владимирович возражает:

– Что значит не нужен? А друг? А судьба его тебе не интересна? Как гулять, так вместе, а как человек попал в беду, так не нужен? Оставайся. Поможешь. Следствию.

Парниша стыдливо потупился и закурил в сторонке в ожидании МЧС. Спасатели, хоть и не без труда, достали упавшего.

Он оказался уже не пьяным, но с нарушенным сознанием, низким давлением и дыхательной недостаточностью. Врачи затащили его в карету и понеслось: кардиограмма, анализ глюкозы, катетер в вену, капельница и маска с кислородом.

Приятель пытался заглянуть в машину, чтобы понять, что делают с его друганом. И выяснить: можно ли теперь покинуть место происшествия.

– Док, ну что там, можно я уже пойду?! – потирал он околевшие красные кисти.

– Куда? – вновь откровенно удивляясь, спросил ПВ. – А кто нам его в больнице поможет выгрузить? Если уж помогать товарищу и скорой, то до конца. А ну, давай к нам в машину! Тебя как зовут-то?

У вынужденного сопровождающего аж слезы выступили:

– Витя.

Покатушки получились долгими. Витя наверняка не раз пожалел, что ввязался в это дело. Зачем знакомился с этим Саньком, зачем вызывал скорую. Теперь вот трать свое время вместо того, чтобы в тепле опохмелиться и поваляться на диване.

Он не задавал вопросов, чтобы вдруг они не стали лишними. Для него.

И вот, наконец, добрались. Сгружают пациента.

– Витек, помогай! Давай-ка переложим его на каталку, – подтягивая съехавшего вниз мужика, напрягается фельдшер.

Так и прибыли в приемный покой всей бригадой: врач, фельдшер и новоиспеченный «санитар» – небывалая роскошь в те времена.

– Подожди здесь! – указал Виктору на лавку Павел Владимирович, закрывая двери смотровой.

Дежурного ждали долго. Определив пациента, вышли из приемника, совсем позабыв о своем помощнике. А между тем с момента их знакомства прошло уже часа четыре.

– Доктора, ну теперь-то мне можно уже? – услышали жалобный голос Вити.

Павел Владимирович обернулся и мигом надел маску серьеза.

– Ну вот скажи, – взял доктор собеседника за плечо, – тебе совсем не интересна его судьба? А вдруг что-то понадобится? Надо ждать вердикта докторов. Сиди.

Витя так и замер посреди коридора, не понимая, шутит доктор или на полном серьезе. Тут уже фельдшер смех не сдержал. Павел Владимирович же все так же невозмутимо продолжал:

– Вызывать нас, так «под ключ». Позвонить на скорую – дело не хитрое. Все могут. А вот помочь по-настоящему… Тут, считай, породнились люди.

После этих слов уже захохотали все. Умел Павел Владимирович довести нас до колик своим юмором.

– Был у меня одногруппник. На скорой, кстати, до сих пор работает. Приехал он как-то к пациенту, который поперхнулся шашлыком. И обычным пылесосом ему из глотки этот кусок высосал. Клянусь. Даже в газете о нем писали! Натурально жизнь спас неординарным путем, – рассказывал в медколледже наш преподаватель по специализации. Однако верили бывшему судмедэксперту не все одногруппники. Мы тогда еще не подозревали, что в реальности и не такое случается.

Первые месяцы работы на скорой меня не покидали навязчивые мысли. Когда на станции звонил телефон, мне казалось: вот возьмет сейчас диспетчер трубку, а оттуда посыплются жалобы на молодого врача. Дескать, что за бездарность вы нам прислали, больному стало хуже после ее «помощи».

Поэтому каждый раз прислушивалась, не умер ли кто после моего визита. Но звонили всегда о другом. Однако страх не отпускал. Расслаблялась, лишь когда выпадало счастье работать в паре с доктором. Расслабилась и в тот день. Пока не увидела доктора Ши. Тут я сразу улыбаться перестала и напряглась.

В синей кепке он напоминал мне сумасшедшего садовника – сутулого, взлохмаченного, с шаркающей походкой и протяжной речью сквозь легкую улыбку. Неудивительно, что Ши не был женат. Его единственным хобби стало кормление бездомных кошек у подъезда. Нет, это было даже не хобби, а миссия. Пренебрегая собственным обедом, он ехал кормить бродячих барсиков и мурок. Но не это в нем насторожило. Впрочем, давайте по порядку.

Доктор Ши, как джентльмен, забрал у меня тяжелый чемодан. В другой руке он нес собственный черный дипломат. Видок у врача еще тот! Синяя роба, штаны гармошкой, лоснящиеся, протертые в месте сидения чуть ли не до состояния марли – ни дать ни взять вылитый сантехник!

Нам предстоял в общем-то банальный вызов: у девушки болел живот. Тут вариантов не так много: аппендицит, киста яичника, обострение хронического спастического колита. Ну или кишечная инфекция. Больная с размазанной тушью лежала на диване в позе эмбриона. Видимо, боль острая, руками держится за живот и общается неохотно. Парень, охраняющий дверной проем, отвечает на наш вопрос по поводу последней менструации.

Док, расположившись на стуле, уложил дипломат на колени. Я принялась оформлять документы.

– Ну, шо случилооось? – улыбается девушке Ши.

– Живот заболел резко с правой стороны, – плачет пациентка. – Это не аппендикс, его удалили еще в детстве.

Не притронувшись к животу, врач, барабаня пальцами, выносит вердикт:

– Надо ехать в больницу. Возможна киста.

Мне стало страшно. Ничего себе ситуация! Да как мы вообще будем смотреть в глаза гинекологам, если привезем барышню, даже не пощупав живот? Да они нас разнесут в пух и прах. Тревожные мысли прерывает внезапная фраза доктора:

– А почему ты левую руку на животе держишь? Правую надо. От правой боль уходит.

Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Парень в дверях начал приглядываться, а док продолжал втирать что-то об энергетике. И тут юноша воскликнул:

– Ой, я вас помню. Вы к моей бабушке приезжали и то же самое рассказывали.

Краснея от стыда, кое-как вывожу девушку. Едем в больницу. Гинекологи приняли ее без вопросов. А мой напарник кричал девчонке вслед на все приемное:

– Правую! Правую руку на животе держи!

Очередь, медсестры и врачи замерли в недоумении. Это что сейчас было?

А мои мучения с энерготерапевтом продолжались. По ходу, на что жаловались пациенты, для него особой роли не играло. Приезжаем по вызову к даме.

На тумбочке – фото улыбчивого мужчины с собакой.

– А кто это? – поинтересовался док, указывая подбородком на снимок.

– Муж. Он умер от рака полгода назад. И собака тоже умерла.

– Ну вы что?! Нужно немедленно убрать. Нельзя изображения покойников рядом с живыми держать. Потому и хвораете, – установил этиологию болезни врач скорой.

Я готова была сквозь землю провалиться. На женщину накатывала истерика, на меня – злость. Пятнадцать минут мы на вызове, толку – ноль.

Мне хотелось двух вещей: домой к маме или работать самостоятельно. Чтобы мой напарник испарился, улетучился, исчез. Но…

Намечалось страшное. Док принялся открывать дипломат. Я подошла поближе, чтобы увидеть содержимое этого ящика Пандоры. Мятый сатин внутренней обшивки был весь в пятнах. Несло корвалолом. Конвалюты таблеток, пузырьки с валерианой и нашатырем, шариковые ручки, нитки, очки и даже металлические палочки-маятники, которые так любят шарлатаны-экстрасенсы. Покопавшись, Ши достал важный «диагностический» прибор – пуговицу на нитке. С этим благополучиеметром стал обходить углы комнаты. Женщина даже перестала плакать. Не выдержав этого ужаса, я выпалила:

– Мы что-то делать будем? Уколем что-то? Если нет, я пойду в машину.

– Не, подожди, дай три таблетки глицина под язык, – сделал назначение врач.

Я принесла женщине таблетки, захлопнула ящик и пошла к двери. А Ши, не унимаясь, уже с лестничной клетки продолжал наставлять несчастную: – Поняли, да? Фотографии убрать и не укрываться красным одеялом. Под кровать положить фольгу. Вместо прощания женщина захлопнула перед его носом дверь.

Вернувшись, взбешенная, подошла к диспетчеру:

– Извините, а он вообще нормальный?

– Кто? Ши? Конечно нет, – не отвлекаясь от телефона, хихикала она.

– А на него больные не жалуются?

– Да ты что! Его бабки знаешь как любят! Он у нас вообще знаменитость. Пару лет назад блатного спас, который шашлыком подавился. Приехал, а он синий, за горло держится. Приказал жене принести пылесос и, представляешь, высосал-таки шашлык!

Вот это поворот! Выходит, наш препод не врал, и история с пылесосом – не байка, а вполне реальная.

– Так что сегодня я работала с героем, механизировавшим прием Геймлиха[13]. Буду себя этим утешать. Но только все же мне хотелось бы держаться от него подальше. Я лучше в следующий раз одна поврачую.

– Костя, у нас ДТП: сбили ребенка, – мои слова разбудили прикемарившего водителя. Надев кепку, он молча запустил мотор. Проблесковый маячок, или, как мы называем его, «люстра»[14], загорелся синим, и мы помчались. В такие минуты – мысли ни о чем конкретном и обо всем сразу. Что нас ждет, что увидим? Легкий ушиб детской коленки? Или несовместимые с жизнью травмы?

– А что, больше некому ехать? – разминая губами сигарету, проворчал Константин. Такие вызовы обычно рассчитаны на полную бригаду, а уж никак не на вчерашнюю выпускницу медколледжа, стаж которой не дотягивал и до года.

Костя – водитель опытный, одновременно работал и у нас, и в бюро СМЭ. В нем удивительным образом соседствовали неторопливость, когда вез сотрудников судебно-медицинской экспертизы, и умение спешить по вызовам скорой.

Вот и меня он мчал как ветер. Еще подъезжая, поняла, что авария тяжелая. На пешеходном переходе – полно народу. Машина с распахнутыми дверьми. И маленькое тельце в легкой курточке на асфальте.

Спасать в таких условиях, тем более в одиночку, крайне тяжело. И дело не только в самой гнетущей атмосфере. Вокруг слишком много сочувствующих, а то и праздных зевак. Отвлекают, подсказывают докторам, что делать, нередко и довольно агрессивно упрекают. Сосредоточиться и думать лишь о работе непросто. Это лет через пять я буду чувствовать себя как рыба в воде. Не обращать внимания на излишне настойчивых советчиков, общаться с дэпээсниками и оказывать помощь одновременно. А пока мне откровенно страшно.

Сбитая 10-летняя девочка еле слышно что-то бормотала. Из уха сочилась кровь. Но главное – жива. Командую водителю:

– Забираем ее в машину.

Костя достал носилки, и мы без шин и обезболивания перекладываем пострадавшую. Мдааа… Да тут не один перелом, а несколько. Бедный ребенок! Вколола обезбол. Дрожащими руками забинтовала голову и закричала:

– В больницу!

Долетели за четыре минуты. На переднее сиденье запрыгнул один из очевидцев – скорее всего, родственник. Но разбираться было некогда. Успела только позвонить диспетчеру и попросить, чтобы нас встречали реаниматологи. Со стороны, наверное, это смотрелось как в фильмах о врачах. Мы несемся с носилками по коридору. «Рссступитесь, расступитесь!» – прошу я. И вот уже к спасению подключаются реаниматологи.

– Что привезла? – слышу вопрос, но не вижу того, кто задал его. Вместо него – лишь тень. Ей и отвечаю послушно: «ДТП. Ребенок».

Тень, выйдя из сумрака, оказалась местным начальником. Хотя больше ему подходило звание – главарь. Осмотрев пациентку, стал ругать врачей. Вновь вернувшись ко мне, набросился и на меня. Что вызвало столь яростную реакцию, я так и не поняла. Но одну фразу помню четко:

– Зачем ты поехала на этот вызов?

– Потому что работаю сегодня. Все врачебные были заняты, вот и отправили меня.

Тогда я еще не умела дискутировать со старшими, а тем более побеждать в таких батлах. Тогда изо всех сил крепилась, чтобы просто не расплакаться на виду у коллег. Настолько было обидно и горько. А доктор, огромный как гора, хромой и важный, меж тем набирал номер нашего начмеда. О чем-то ей вещал, а затем протянул трубку:

– На, поговори.

Оглушенная, словно с ватой в ушах, я говорила. И не понимала о чем.

Мне казалось, этот вызов не закончится никогда. В одной комнате реанимационного отделения врачи пытаются спасти умирающую девочку, в другой, как школьницу, отчитывают меня. Ситуация, однако. Если пережил такой момент и, несмотря на обиду, не разочаровался в людях и профессии, считай, проверку на прочность прошел. Прошла ее и я. И, глядя на своего мучителя, пообещала себе: вот стану реаниматологом, но ни за что не буду такой гангреной, как ты.

А между тем «гангрена» оказалась настоящей глыбой, асом реанимации, учителем многих хороших докторов. Наверное, мне тогда не повезло. Попала под горячую руку не в самый лучший момент. И, несмотря на все регалии, в моей памяти этот врач остался тем, с кого не стоит брать пример.

Наконец экзекуция закончилась и меня выпустили из отделения. Но вздохнуть с облегчением не получилось. Пришлось общаться с родителями девочки. И это было ужасно. Я уже знала, что ребенка спасти не удалось. Но признаться, что их дочь умерла, не смогла. Лишь устало прошептала:

– Врачи делают все что могут. Ждите.

Я шла, не разбирая дороги, на автомате катила пустые носилки. Первая детская смерть в моей практике оглушила молоденького фельдшера. Представляла горе родителей, когда узнают, что их доченьки больше нет. Что они подумают обо мне? Обо всех врачах?

Как доработала я те сутки, почти не помню. Но, приехав на станцию, все же зарыдала. Помогла поддержка коллег.

Спустя время о нас написали в газете. Как ни странно, хорошее. Что приехали очень быстро, но травмы оказались страшными, и Юля – так звали ту девочку – умерла. Ее именем и назвала я этот рассказ.

Вспоминая тот случай, представляю, кем она стала бы, если б выжила? Окончила бы университет? Вышла замуж? Как сложилась бы ее жизнь? Но мою этот несчастный ребенок точно изменил. Решение стать реаниматологом окрепло. И я им стала. Смею надеяться, не самым плохим.

Женщина смущенно теребила «собачку» своего халата:

– Проходите, проходите. Вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь. Показывайте, куда идти.

В этот раз вызов привел к трехэтажному дому под черепичной крышей в окружении высоток. Поднимаясь по лестнице, женщина изо всех сил старалась не шаркать калошами, которые явно были не по размеру.

– Что у вас там случилось? У кого судороги? Почему? – не теряя времени, расспрашивала я.

Оказалось, скорую вызвали 39-летнему сыну. Он лежал на одеяле на боку. Судя по всему, первую помощь мама оказывала не впервые. Комната пропахла запахом бинтов, гноя, болезни и боли. Увидев пациента, я чуть не ахнула.

– Дайте, пожалуйста, выписку, – изо всех сил я пыталась оставаться спокойной. Получив бумагу, прочла: глиобластома.

Глиобластома – наиболее агрессивный и распространенный тип первичных опухолей головного мозга. 15% всех случаев опухолей мозга приходится на долю глиобластом: 3–5 случаев на 100 000 человек. Подобное онкологическое заболевание, если ты не работаешь в онкостационаре, вряд ли увидишь. Чаще встречается у мужчин 45–70 лет. Это новобразование отличает высокая степень злокачественности и агрессивное течение, что делает его достаточно сложным для лечения даже в крупных федеральных и национальных центрах.

– У него судороги были, но сейчас вроде бы нормально: не повторяются, – вернули меня к пациенту слова матери.

Парень в памперсе и майке продолжал молчать. Надев перчатки, осмотрела его рот, измерила давление. Признаков прикусывания языка не было, пенистой мокроты и крови тоже, слюна слегка сочилась с отлогой стороны отечных губ. Тонометр показал 110/65 – нехарактерно для послесудорожного. Но в целом для лежачего больного – вполне себе нормально.

– Хороший парень был. Двое детей. А теперь вот жена ушла, – всхлипывала мать.

Хотелось много о чем спросить, чисто по-человечески посочувствовать, но у меня случился вербальный ступор. Не представляю, каково ей остаться наедине с такой бедой. Не понимала, что мне делать, как себя вести. Зачем вообще я здесь? Что колют в таких случаях?

– Дексаметазон, – подсказала женщина.

Сделав уколы, записала данные в карту. Вроде бы можно уходить, но чувство неловкости и какой-то недосказанности не покидали.

– Сил вам! – только и смогла произнести на прощание.

Возвращаясь к машине, думала: каких только болезней не придумала природа! Калечащие, уродующие тело и душу, отвращающие родных, отнимающие саму личность человека. И особенно ужасно смотреть, как угасают молодые. Медленно. Без надежды на спасение. На руках самых близких. И как невыносимо матерям, когда-то певшим колыбельные, желать своим детям скорой смерти как избавления от мук.

А жизнь, словно добавляя мрачных красок моим мыслям, немедленно подкинула еще кое-что. Выскочившая перед нами иномарка раздавила перебегавшего улицу котенка. Несчастное животное забилось в агонии, затем обмякло. Я заплакала.

– Ох ты ж, етить! – водитель резко взял руль влево.

А я зарыдала. Из-за вызова в большей степени. Но благодаря коту, получилось отмазаться от вопросов.

Лендворец – мой любимый район. Вообще-то он назывался Ленгородок, но из-за построенного после революции дворца труда чаще всего эту местность называли Лендворцом. Он раскинулся на правом крутом берегу реки Темерник. С высоты хорошо был виден центр города, железнодорожный вокзал, многочисленные ростовские дворики.

Брусчатка, уличные колонки вкупе с отсутствием водопровода и канализации – иногда мне казалось, жизнь застряла тут в 20-х годах прошлого века. Населенная рабочими расположенных неподалеку заводов, табачных фабрик и паровых мельниц, эта часть города в те годы считалась окраиной. Причем небезопасной и революционной. Кровопролитная стачка рабочих в 1902 году случилась именно тут.

В наши дни это местечко перестало быть исключительно пролетарским. Здесь живут и вполне состоятельные, успешные ростовчане, много студентов. Впрочем, и деклассированных элементов тоже хватает. В общем, весьма своеобразный райончик. Но я любила его. За красоту зданий, дыхание истории, колоритных обитателей.

Сюда мы часто срывались на вызовы. Приехали и в этот раз. Переулок Саши Чебанова, кирпичная трехэтажка 30-х годов. В парадной нас встречает парнишка в спортивном костюме и c незажженной сигаретой во рту. Предложив помощь, взял мои чемоданы. А я и не сопротивлялась.

Еще на лестнице почувствовала запах то ли борща, то ли котлет с тушеной капустой. Так по-выходному, по-домашнему, что завидно, когда дежуришь. В комнате с зеленым ковролином – кроватка с играющими близнецами. На диване, с повязкой на лбу – женщина. На мое появление не отреагировала вовсе. Скорее всего, решила я, головная боль настолько сильная, что и повернуться не может. Моя догадка оказалась верной.

Первым делом померила давление, пытаясь шутить, что с такими активными крохами-близнецами неудивительно чувствовать себя разбито.

– Сто пятнадцать на шестьдесят ваши цифры? – спрашиваю, ожидая, пока манжета тонометра медленно «выдохнет».

– Да, давление у меня нормальное всегда. Но голова!.. И ничего не помогает. Может, у меня инсульт?

– Ну зачем же так сразу думать о плохом? Ну какой инсульт? Сейчас посмотрю, и мы разберемся.

Я проверила все: менингеальные знаки, позу Ромберга, пальце-носовую пробу[15], измерила глюкозу, сделала ЭКГ – все в норме. Но мигрень-то у 28-летней мамы близнецов есть! Смешав обезболивающий вунш-пунш в разных шприцах, решила заглянцевать бензодиазепинами для пролонгированного обезболивающего эффекта. Чтоб девушке полегчало наверняка. Проделываю манипуляции, а параллельно говорим о консультации невролога.

– А мы не поедем в больницу? Это точно не инсульт? – волновалась больная.

– Признаков инсульта нет, а с головной болью вас никто не положит. Так что смысла ехать не вижу. Потерпите немного, сейчас полегчает. Потом поспите. А завтра все и пройдет. Минут через десять слышу расслабленное дыхание.

– Ну, что, уже лучше?

– Да, немного, – шепчет девушка.

– Завтра терапевта вызовите. А может, и к неврологу получится попасть, он лечение назначит, – начинаю прощаться. И спохватываюсь: – Ой, чуть не забыла. Вам нужно подпись вот здесь поставить.

Девушка смотрит в карту и говорит, что ничего не видит.

– Ну как это не видишь? Близорукость? Линзы не надела? Очки нужны?

– Да не было у меня плохого зрения. Просто эти пять дней, что голова болит, видеть плохо стала. Вот вас, к примеру, почти не вижу – только очертания, – пыталась написать ровно свою фамилию пациентка.

Вернулась на «базу», а эта фраза о плохом зрении никак не выходила из головы. Засела как заноза. Однако повторного вызова не последовало – несколько раз справлялась у диспетчерской – и я успокоилась. Выходит, мои анальгетические схемы помогли.

В воскресенье линейный врач СМП высшей категории и мой хороший товарищ Оля озадачила:

– Слушай, ты была в среду на Саши Чебанова у девчонки с больной головой?

По спине пробежал холод:

– Да. А что случилось?

– Да я ее отвезла вчера. Короче, приехала на повтор после Соловья, они уже собирались в больницу. В ЦГБ, конечно, брать не хотели. Но в итоге с боем сделали КТ.

– И что там, ОНМК? – с ужасом выдохнула я.

– Рассеянный склерозище оказался. Дебют. Ее в итоге все же положили.

– Точно! Склероз… зрение… беременность… вот я дураааа! – корила сама себя.

Рассеянный склероз – заболевание, при котором иммунная система атакует головной и спинной мозг, вызывая повреждения нервной ткани, а именно ее миелиновой оболочки. Эти процессы нарушают проведение электрического импульса по нервному волокну и приводят к образованию рубцов – склеротических изменений или бляшек. Как следствие – нарушения когнитивной, эмоциональной, двигательной, чувствительной и зрительной функций. Почему иммунная система разрушает миелин, неизвестно. Однако прослеживается наследственная связь. Пусковым фактором нередко становится стресс. Как эмоциональный, так и стресс-реакция организма на тяжелую инфекцию или беременность.

Болезнь обычно больше любит женщин. Причем молодых. Симптомы варьируются и зависят от локализации и тяжести повреждения нервного волокна. Часто дебют заболевания выливается в проблемы со зрением (снижение остроты, двоение в глазах), неустойчивость походки, слабость в конечностях и общую утомляемость. Клинические проявления могут появляться и исчезать, а могут оставаться долгое время. Рассеянный склероз тяжело диагностировать на ранней стадии. Он вообще нередко является диагнозом исключения. Подтвердить его можно на МРТ, а также оптической когерентной томографией, методом вызванных зрительных потенциалов и люмбальной пункцией. Вылечить болезнь полностью невозможно. Это тяжелый хронический и инвалидизирующий недуг. Однако можно и нужно пробовать замедлить дегенерацию нервной ткани, бороться с симптомами и профилактировать осложнения.

Не то чтобы я допустила какую-то роковую ошибку, нет. Дебют рассеянного склероза – не скоропомощное показание к госпитализации. Тем более фельдшеру, работающему в одиночку, вообще сложно это определить. Да и история произошла задолго до популяризации Калгари-Кембриджской модели медконсультации, той модели, при которой врач и пациент – союзники. Так что я на тот момент действовала правильно. И все же было обидно, что не разгадала этот клинический ребус. Ведь я могла бы сократить страдание женщины на несколько дней, определить правильный вектор для диагностики. Однако история сослагательных склонений не знает. Что случилось, то случилось.

Но выводы я сделала. И поняла, как важно не просто слушать жалобы, а слышать их, обращая внимание на мелочи, пусть даже кажущиеся незначительными. Только такой подход позволит поставить верный предварительный диагноз. Жалобы, анамнез, детальный осмотр пациента – вот те три столпа, необходимых для диагностической гипотезы. Ну а прочие уточнения – это уже позже.

– Я вас умоляю, наденьте бахилы. У него муковисцидоз, ему инфекцию никак нельзя, – женщина взволнованно смотрит на меня.

Дом буквально блестит от чистоты. И в этом доме я единственный раз в своей практике сняла обувь на вызове. Прошла. В соседней комнате слышен компрессор небулайзера[16]. Он почти перекрывает звук детской экспираторной одышки[17]. Малышу всего восемь месяцев, и он задыхается. Муковисцидоз.

– Постоянно на антибиотиках, – поясняет усталая, измученная мама. – Никуда не ходим. Даже когда болеем, в больницы не ложимся. Я уже все сама умею: и колоть, и ингалировать, и санировать.

– А сейчас что?

– Утром дали новый антибиотик, а в итоге – спазм. Уже не дышал. Мы пульмикорт[18] сразу через ингалятор. Вроде бы купировали.

У бабушки на коленях – черноволосый мальчуган послушно вдыхает пары ингалятора.

– Какой послушный мальчик! Молодец, – улыбаюсь пареньку.

Мама протягивает свой фонендоскоп[19], одноразовые шпатели, фонарик, новую маску. Ого! Здесь и правда многое знают и умеют. И при этом так нуждаются в помощи профессионалов.

Муковисцидоз – аутосомно-рецессивное генетическое заболевание, не связанное с полом. Возникает, когда оба родителя либо носители мутантных генов, либо один из них болен, а другой – носитель. Обусловлено мутациями гена, нарушающими транспорт натрия и хлора в хлоридных каналах. Это приводит к чрезмерной работе желез внутренней и внешней секреции и мультиорганной патологии. Детей, страдающих таким недугом, называют «солеными», поскольку из-за нарушенного обратного захвата натрия их пот содержит очень много соли. Его даже берут на исследования. Самые жизнеугрожающие локализации – поражения дыхательной системы (развиваются хронические инфекции, вызванные микроорганизмами со множественной лекарственной устойчивостью) и поджелудочной железы, что отражается на пищеварении и костно-суставном аппарате. Лечение есть – так называемая таргетная терапия. И она не только борется с симптомами и осложнениями, но и самое главное – корректирует работу дефектного гена, облегчая жизнь больным. Однако начинать терапию можно лишь с двух лет. А до этого ребенок зависит от родительского ухода. На этом этапе получается только устранять симптомы. Таким детям нужен постоянный прием антибиотиков и ферментов, диета, физиотерапия и гигиена жилища. И никакого контакта с инфекцией. Прогноз при муковисцидозе зависит от тяжести каждого случая. Если раньше при ранней диагностике, должном лечении и скрупулезном уходе продолжительность жизни составляла 17–30 лет, половина родившихся с этой болезнью после 2020 года сможет дожить до 65. Обычно обнаруживают муковисцидоз на генетическом скрининге. Его проводят всем новорожденным в роддоме. Иногда результат сразу положительный, иногда сомнительный, и для подтверждения требует дополнительной диагностики.

Родителям моего пациента предстоит тяжелый путь. Можно представить, чего только стоит создать стерильную среду для малыша! Но шансы, что Мирон не просто будет жить, а будет жить долго, есть. Согрев фонендоскоп в ладони, предложила мальчугану:

– Давай послушаем тебя? Слегка еще подсвистывает на вдохе, но совсем чуть-чуть.

Мои слова успокоили маму:

– Ой, ну слава Богу! Простите, что вас вызвала. Обычно мы сами справляемся. Но сейчас я сильно испугалась.

– Не извиняйтесь. Вам не только можно нас беспокоить, но и нужно. Такой диагноз! Лучше перестраховаться. Да и мы, когда опасность миновала, радуемся. Просто гора с плеч. Но поскольку вашему ребенку нет еще года и к тому же он хроник, я все равно обязана предложить госпитализацию.

Мама отказалась. Слишком легко в больнице с общими палатами подхватить инфекцию. На всякий случай осматриваю еще горло, менингеальные, живот. Малыш, к удивлению мамы, реагирует спокойно. Хотя обычно при виде врачей плачет.

– Наверное оттого, что мы не в белом. У нас форма веселее, – подмигиваю я.

Ну все, можно ехать. Меня провожают всем семейством. На пороге говорю:

– Я открою вам активный вызов. К вам заедут через два часа справиться о состоянии Мирона. Так положено. И еще вопрос: как же теперь с антибиотиком будете, если он вызвал спазм?

– Завтра пойду к педиатру, пусть собирают консилиум, решают. Этот страшно давать. Если что, в Минздрав обратимся.

Вернувшись на станцию, принялась искать информацию о муковисцидозе. Есть у меня правило: встречаешься на вызове с новой для себя болезнью, остаток дежурства между вызовами посвящаешь ее изучению – этиологию, патогенез, лечение. Я читала и размышляла о судьбе этой семьи.

Повторный вызов не понадобился. Мама подтвердила, что все хорошо. Но через несколько дней раздался рингтон рабочего мобильного:

– Арин, после вызова заедь на подстанцию. Тебя больные ждут, – просит старший врач.

– Какие больные?

– Приезжай, узнаешь. Да все нормально, не переживай.

Но я переживала. Ерзала на сиденье, то опускала, то закидывала ногу на ногу. Наконец завернули на подстанцию. На входе – мама Мирона. А в руках – подарочный пакет.

– Арина Алексеевна, это вам. Мы со столькими врачами общались, но впервые встретили такое внимание и милосердие, как у вас. Возьмите, это от души.

Я чуть не расплакалась и все пыталась отказаться от подарка. Но мама ничего не хотела и слушать. Впрочем, была у нее и еще одна просьба:

– Я была в Минздраве. Они отказываются решать вопрос с препаратом, если нет медицинских данных об аллергии. Вы можете дать мне ксерокс карты? Только педиатр предупредила, что нужно обязательно указать в ней реакцию на антибиотик.

– Конечно, пойдемте. Карта еще не должна быть в архиве.

Ксерокопию заверили печатями станции и подписью заведующего:

– Держите. И, простите, я забыла спросить ваше имя.

– Ирина.

– Ир, запишите на всякий случай мой личный номер. Вдруг что-то не так пойдет, звоните, я помогу. – Впервые за почти 10 лет работы на скорой даю пациенту свой телефон.

Мы обменялись контактами, я записала ее, как «Ирина Муковисцидоз». Возможно, грубовато, но исключительно чтобы не забыть. Ира не звонила ни на неделе, ни через месяц, ни через год. Удивительно, но люди с несерьезными проблемами зачастую дергают докторов по пустякам. А вот те, кому реально очень сложно, тревожат других лишь в крайних случаях. И хотя я давно уволилась со скорой, номер Ирины удалять не стала. И не зря.

В сентябре 2023 года в статусе Ирины появилась новая история: она отправляла в первый класс темноволосого красавчика с карими глазами. Неужели это мой бывший пациент? Да, ответила Ирина: принимаем генетический препарат. Надеемся, он поможет прожить долгую и счастливую жизнь. И я надеюсь. В добрый путь, Мирон!

Лестничный пролет с грязными стенами и заваренным мусоропроводом навевал не самые приятные мысли о квартире, откуда поступил вызов. Стиль ретро, едва мы дошли до нужной двери, подтвердился. Обитая черным дерматином, с глазком посредине, она словно материализовалась из 70–80-х. Наверняка нас встретят раритетная этажерка для обуви, старые двери с прозрачным стеклом. Но мне нужно будет направо. Туда, где обои под кирпичную кладку с плющом, ламповый телевизор и лакированный сервант. А в нем, конечно же, хрусталь, фарфоровая Аксинья с золоченым коромыслом и парочка выцветших фотографий.

В общем-то я почти не ошиблась. «Бонусом» к советской обстановке шло отвратительное амбре из смеси курева, несвежего белья, перегара и пота.

– Проходите направо, – сориентировал слабый мужской голос. Он принадлежал худому, лысеющему мужчине со следами оспы и возлияний на лице. Образ довершали темно-синие треники и олимпийка.

Увидев меня, мужчина попытался привстать, но я махнула рукой: лежите. Бегло бросила взор на открытый паспорт, небрежно валявшийся на столе. Оттуда на меня смотрел Семен Иванович в свои лучшие годы. Интересный, видимо, был мужчина, пока не пил.

– Что беспокоит? – возвращаюсь из прошлого в настоящее.

– В груди болит. И желудок. Дышать тяжело, – отвечал мужчина, обозначая каждую локализацию симптома на себе.

– Иваныч, ну а где стул можно взять? Кардиограмму-то надо снимать. И давление стоя неудобно мерить.

За табуретом пришлось идти на кухню.

– А когда заболели-то? – манжета тонометра обернула плечо мужчины три раза. И могла сделать еще оборот, если бы липучка позволила.

– Желудком я всегда маялся. Обычно соды выпью и хорошо. А в этот раз не помогло. Старею, наверное. Я ведь раньше крепким был. Даже с пузом… Ну что там, дочка? – скосил пациент глаза на манометр.

– 140 на 90. А выпиваете давно?

– Да, как мать схоронил. Инсульт у нее случился, сразу слегла. Я ухаживал. Ну и прикладываться к рюмке начал, – опустил мужчина глаза. Видно, что вопрос был ему неприятен.

– Ну ясно. История личная и грустная. Снимайте олимпийку.

Кряхтя, он приподнялся и сдернул с себя футболку. Картина, однако! Астеничная грудная клетка – хоть анатомию изучай. На фоне такой худобы выделялся живот – он казался как-то вздут. Но и это еще не все сюрпризы. Над левой ключицей, которая очень хорошо контурировалась, торчал круглый, плотный шар. Вот чего уж точно не ожидала. Вирховский метастаз – удивилась я про себя. Да какой огромный. Подобные видела только на картинках. Да и то не настолько большие.

Метастаз Вирхова – одна из специфических форм лимфогенного метастазирования распространенного рака желудка, когда клетки первичной опухоли с током лимфы попадают в левый надключичный лимфоузел. Иногда такой метастаз также можно встретить при раке молочной железы, легких или лимфоме.

– А чужой у вас давно? – кивнула на опухоль.

– Что? Какой чужой? – не понял мужчина.

– На опухоль обращали внимание? – я слегка сдавила новообразование и попыталась сместить в стороны. Оно было плотным и спаянным с нижележащей тканью, боли пациент не чувствовал.

– Да, видал. А что это? Я думал, просквозило. – Заинтересовавшись, мужичок, наклонив голову, пытаясь рассмотреть метастаз.

– Это не просквозило, – отвечала я, накладывая электроды кардиографа на грудную клетку. Присоски никак не хотели сцепливаться с худющим телом. Сражаясь с ними, размышляла: если сказать ему о раке желудка и что нужно бегом к онкологу – это непрофессионально. К тому же мужчина может испугаться. И потом, вдруг нет никакого рака? Нужна верификация диагноза, подтверждение. Хотя такое маловероятно. О раке к тому моменту я знала многое. Увы, из личного опыта. Семейная история борьбы с онкологическим заболеванием и поздней диагностикой как раз рака желудка.

Лента, наконец, выехала из аппарата. Пленка не показала ничего острого в сердце, кроме давней гипертонии и, как следствие, гипертрофии миокарда левого желудочка.

– Ну что там, доктор? Инфаркта нет? – поинтересовался мужчина, натягивая кофту.

– Нет, с сердцем все хорошо. Погодите, я живот посмотрю, – подняла вверх только что надетую олимпийку и начала пальпировать живот. Пациенту было щекотно, он напрягался, но боли не было. Какие-то образования нащупывались, но непонятно: то ли это заполненная кишка, то ли опухоли. В положении лежа никаких выпуклостей в эпигастрии не было.

– Острого живота у вас нет. Для госпитализации нет показаний. И все же завтра вам надо пойти в поликлинику к терапевту, показать живот и шею. Это срочно, поскольку возможна онкология. – При этих словах Иваныч опустился на диван.

– Как онкология? Она ж не лечится.

– Кто вам сказал? Очень даже лечится. В любом случае надо поставить диагноз, а то так и будете скорую вызывать. А дети у вас есть?

– Дочка. Но она в Финляндии живет. Мы с ней давно не виделись.

– Обезболивающее будем делать? – спросила я. Семен кивнул. Лекарство на основе метамизола натрия было болючим. Зато помогло. Уже на пороге меня догнал вопрос:

– Так что, завтра к терапевту идти?

– Да, да, обязательно и срочно!

Рекомендация обратиться к терапевту или педиатру – универсальная для всех пациентов скорой, которых не нужно экстренно спасать. Скорая помощь не может назначать лечение и ставить окончательные клинические диагнозы, ведь у нас – только тонометр, глюкометр и электрокардиограф. Конечно, иногда даже этого достаточно, чтобы поставить довольно точный диагноз. Многое зависит от опыта и наблюдательности доктора. Не зря же именно на основе наблюдений за больными появилось целое учение – пропедевтика внутренних болезней. Зная ее, можно ставить предварительный диагноз, когда пациент еще и рта не открыл, не начал жаловаться. И если кто-то думает, что в современном мире ультразвук стоит выше перкуссии (ну как искусственный интеллект превосходит естественный), так это заблуждение. Вот и мои наблюдения оказались верными.

На знакомый адрес я попала месяца через три. У мужчины было желудочно-кишечное кровотечение. А на столе – справка от онколога и рецепт на «Трамадол». Когда в районе появлялся терминальный онкопациент, адрес запоминали все, поскольку вызов хотя бы раз в сутки обеспечен. Семен Иванович был в полусознании. Лежал в тельняшке с растянутым воротом. И то ли от принятого «Трамала»[20], то ли от анемии и общей слабости молчал. Лимфоузел Вирхова, кажется, еще сильнее набух, стал бугристым. Взяться за лечение радикально онкологи явно не успели. Я провела гемостатическую терапию, начала восполнять недостающий объем инфузионными растворами и вызвала реанимационную бригаду. В больницу ехать мужчина отказался. Да я и не настаивала: в те времена онкобольных принимали неохотно, дескать, таким надо умирать, а не занимать больничную койку. А ведь если бы на опухоль хоть кто-то обратил внимание раньше, как знать, быть может, Семена Ивановича удалось бы спасти.

Сентябрь из последних сил притворялся августом. Жарким полуденным солнцем ласкал еще по-летнему оголенные плечи ростовчан. Но к вечеру его напор стихал и начинало веять прохладой.

В такую бы погоду на пляже поваляться, пытаясь словить последний загар, а не по вызовам разъезжать. Однако профессия обязывала. В этот раз мы приехали на вызов в частный сектор. Старый дом с темным предбанником, грязный половик из тряпочек, паутина. Комнату тускло освещает одинокая лампочка Ильича. На столе – изрезанная ножом клеенка. Пыльные занавески на алюминиевом карнизе.

– Туда проходите, здесь он, – советует дама в спортивных штанах. Грязные, но когда-то роскошные волосы убраны в тугой пучок.

Захожу в крохотную комнатку. Места – лишь для большой батареи и дивана. На нем, отвернувшись, и лежит икающий дедуля.

– Здравствуйте, – ору я.

Мужчина поворачивается и икает в ответ.

– И давно вы так?

– Три дня, – отвечает за дедушку женщина. – Чего мы только не делали! И воду пил, и наклонялся, тужился, задерживал дыхание. Толку нет. Икает и икает.

И кололи его от анальгина с «Дротаверином» и «Церукала» до «Феназепама» с «Дроперидолом».

– И вот это не помогло? – поднимаю пустой флакончик «Дроперидола».

– Ненамного помогло, а потом опять.

Словно в подтверждение ее слов 75-летний пациент снова икает. Как он еще с ума не сошел от бесконечной икоты. Жалко дедулю.

– А еще что-то беспокоит? – заглядываю мужчине в глаза.

– Ик! Н-нет! Ик!

– А вы вообще часто икаете?

– Ну бывало раньше, когда перепьет, поикает. Но чтобы так – ни-ког-да! – чеканит хозяйка.

Давление, глюкоза, неврологические симптомы – все в норме. А с одной икотой в больницу не положат. Нужен диагноз. Мне же пока, кроме подозрения на инсульт, в голову ничего не приходит.

– Ложитесь на спину, будем снимать кардиограмму! – командую икающему деду.

Зеленая кривая на экране буквально кричала о сердечной катастрофе. Печатная версия подтвердила классическую картину острого трансмурального инфаркта миокарда задней стенки левого желудочка. Теперь хотя бы понятно, куда и с чем ехать. Достаю необходимое, чтобы поставить внутривенный катетер:

– А в груди сейчас не болит? Или в животе?

– Живот уже болит. От ик-оты!

– А три дня назад, когда это началось, болел?

– Да нет.

Икота – непроизвольные толчкообразные сокращения диафрагмы и межреберных мышц, приводящие к кратковременной остановке дыхания и закрытию голосовой щели, отчего и получается характерный звук. На латинском икота называется сингультусом – singultus – всхлипывание, рыдание (можете поумничать при случае).

В развитии этого состояния основную патофизиологическую роль играют блуждающий и диафрагмальный нервы. Ведь именно их раздражение и приводит к возникновению икоты.

В большинстве своем это состояние доброкачественное и проходящее спонтанно. Может возникать при переедании, злоупотреблении алкоголем и болезнях желудочно-кишечного тракта.

Однако если икота продолжается дольше 48 часов, необходимо выявить ее причину, а она, вероятно, будет серьезной. Это могут быть как поражения нервной системы – от инсульта до менингита, – так и инфаркт миокарда.

Инфаркт миокарда – острое повреждение сердечной мышцы вследствие ее ишемии – недостатка питания – из-за проблем с сердечным кровотоком.

Наверняка это грозное сочетание слышал каждый. Помните в фильме «Любовь и голуби» – «инфаркт микарда. От такой рубец?» Это – оно. А кто-то даже знает, как именно и в каком месте болит грудь при данном заболевании. Иногда это голова или живот. А иной раз вот такая икота. Все это называется атипичными формами. И случаются они чаще всего у пожилых и людей с тяжелой сопутствующей патологией. Атипичные формы инфаркта миокарда – астматическая (когда на первый план выступают дыхательные нарушения), церебральная (когда инфаркт можно принять за инсульт), аритмическая (когда на первый план выходят жалобы на перебои в сердце, а картина электрокардиограммы в виде нарушения ритма скрывает признаки инфаркта) и, конечно, абдоминальная. Последний как раз наш случай.

При абдоминальной форме инфаркта миокарда заметнее всего симптомы, связанные с болью в животе и диспептическими расстройствами, такими как рвота, диарея и даже икота. Данная форма инфаркта развивается как раз при локализации сердечного повреждения по задней стенке, прилежащей к диафрагме.

Теперь понятно, почему так важно делать электрокардиографию пациентам с больным животом, дыхательной недостаточностью, признаками инсульта и жалобами на перебои в области сердца?

Я вылущивала на бумажку таблетки:

– Тройная антитромботическая терапия.

– Чего? – отозвался дед.

– Ничего. Пейте. И еще поставлю укольчик в живот.

Решаю ввести морфин – наркотический анальгетик, показанный для купирования болей при инфаркте. Хотя у дедули ничего не болело. Развела кубик[21] сильнодействующего лекарства девятнадцатью миллилитрами физраствора и потихоньку ввожу в вену. Когда в шприце оставалась еще половина, остановилась – пациент пожилой, тут важна размеренность.

– О-о-ох! – мужчина с облегчением выдохнул и сразу задремал. Не мучила его и икота.

– Гля, кажись, не икает, – обрадовалась дама.

Заполнив карту вызова, ввела дедушке остаток препарата.

Поршень поцеловал дно шприца с характерным звуком. Дед сопел, отвернувшись к стенке. Не хотелось его будить, однако пришлось:

– Собирайтесь, надо ехать в больницу.

Пружины дивана недовольно заскрипели в такт возмущенному пациенту:

– Я никуда не поеду. Мне хорошо уже.

– У вас тяжелый инфаркт миокарда, дома вы можете умереть, – обращалась я скорее к жене, чем к ее полусонному мужу. – Не хотите ехать, подпишите отказ. Чтобы, если умрете, ко мне претензий не было.

Растолкав супруга, хозяйка дома показала ему, где нужно ставить подпись. Тот, кряхтя, черкнул в нужных местах ручкой.

– Значит так, если станет хуже, собираете манатки, документы, вызываете скорую и ждете нас, – приказным тоном изложила план действий на случай обострения. Я оформлю активный вызов. Мои коллеги приедут через два часа, чтобы проверить состояние. Откройте им дверь.

Я уже переступала ворота, когда женщина догадалась спросить:

– А что дальше делать?

– Вызвать терапевта и сказать, что у деда инфаркт задней стенки. И что в больницу ехать отказался. Пленку для терапевта я оставила, не потеряйте. Врач либо даст вам нагоняй и направление, либо выпишет лекарства для постоянного приема.

– Спасибо! – уже сквозь ревущий мотор «газели» благодарила женщина.

– Вот увидишь, мы еще сюда сегодня притащимся со спасительной операцией, – бурчала я в машине.

– А че такое? – зевнул шофер.

– Инфарктище, а мужик от госпитализации отказался.

Активная бригада, приехав на вызов, не солоно хлебавши вернулась обратно. Дед, почувствовав себя бодрячком, отказался и от повторного осмотра, и от измерения давления. У такой самонадеянности последствия плохие, и стать постоянным пациентом скорой, отказавшись ехать в больницу, легче легкого.

Федорыч водил машину по принципу поспешишь – людей насмешишь. Не нервничал и не торопился. А в силу возраста еще и навигатор не использовал. Получая вызов даже в хорошо известный район, открывал атлас автомобильных дорог, доставал лупу из чехольчика и принимался выстраивать маршрут. Водитель ехал настолько медленно и спокойно, хоть борщ в открытых бидонах развози – не прольешь ни капли. Фельдшерам повзрослее такая езда нравилась. А вот молодежи – отнюдь. Мы-то – помощь не медленная. Скорая! Пусть даже иные случаи не казались экстренными.

– 67, пишем вызов. Еременко, 85/1. 1 год. Кашель, – диктовала вызов диспетчер.

Казалось бы, можно не дергаться и не нервничать. Вряд ли что-то серьезное. Однако, въехав в узкий двор, с трудом вмещавший одну машину, подумала о госпитализации. Ну а вдруг все же понадобится? А машина-то у подъезда не сможет ждать – придется Федоровичу отогнать ее подальше. Ладно, будем надеяться, что обойдется.

С трудом набираю номер квартиры на домофоне. Руки заняты ящиком, планшетом, сумкой с тонометром, фонендоскопом. Плюс два телефона. Втиснулась в приоткрывшуюся дверь, подхватила с земли чемодан и поползла наверх. Вот и нужная мне квартира.

Открыла девушка, похожая на Дюймовочку. В нос ударил едкий запах животных. Душно, не прибрано, на полу – чья-то шерсть, подранный крепкими когтями косяк.

При этом непривычно тихо, ни звуков мультиков, ни детского голоса. И никакого кашля.

Взгляд мой опустился на диван, где на спине лежал ребенок. Аж в пот бросило: неужели труп, неужели не успели?

Чемодан опустился на пол, остальное кинула на диван и бросилась к худенькой и бледной девочке, крошечной даже для своего возраста. Ребенок дышал, но ни на голос, ни на пальпацию не реагировал.

– Вы что говорили диспетчерам? Кашель? Давно ребенок в таком состоянии? – закричала я. Я растерялась. Ведь и повод для вызова казался несерьезным, да и встретившая мама малышки не казалась встревоженной.

– Она сегодня кашляла. А потом заснула, – девушка не выглядела умственно отсталой или злоупотребляющей. Явно адекватный человек. Тогда что с ее дочкой?

– Чем болеет ребенок? Хронические заболевания? Беременность как протекала? Почему она такая истощенная? – не дожидаясь ответа матери, попросила собрать документы, одежду, памперсы, воду, еду, телефон, зарядку. Мы немедленно едем в больницу. Злость и страх мешали сосредоточиться. Что же с пациенткой, думала я, доставая глюкометр.

– Может гипогликемическая кома? Или дебют какой-то болезни?

– В какую больницу поедем? – спросила девушка, складывая одежду.

– Какая разница, когда у вас ребенок в коме. Что вообще с ней было? ОРВИ? Температура? Судороги?

– Она покашливала, но больше ничего. Даже температуры.

Действительно, в норме, согласилась я, посмотрев на градусник. Отметила, что девочка не пошевелилась, когда вставляли его под мышку. И даже на прокол пальчика глюкометром лишь вяло шевельнула рукой.

– Глюкоза 0,9. Когда она ела?

– Утром рано, немного каши. Она недоношенной родилась. На учете у невролога стоит.

– Выписки есть какие-то на руках?

– Нет, они у врача, скорее всего.

Гипогликемическая кома – жизнеугрожающее состояние, при котором резко снижается уровень глюкозы в крови, что приводит к энергетическому дефициту в нервной ткани, нарушению сознания, дыхания, кровообращения и прочих жизненно-важных функций. Почему дефицит глюкозы вызывает кому? Потому что это – основной энергетический субстрат для клетки. А клетки головного мозга, в отличие от остальных, не могут сами ее производить. Причинами критической гипогликемии, которая вызывает кому (нарушение сознания), могут быть:

1. Воздействие лекарственных средств, влияющих на углеводный обмен. Например, диуретиков или сахароснижающих препаратов, которые принимают пациенты с сахарным диабетом.

2. Голод и недостаток питания, а также запредельные физические нагрузки на фоне дефицита питания.

3. Опухоли поджелудочной железы, сопровождающиеся гиперсекрецией инсулина.

4. Заболевания печени, когда нарушены процессы утилизации и образования глюкозы.

5. Операции на желудке.

6. Септический шок тяжелых реанимационных пациентов.

Однако у детей метаболические и гуморальные реакции сильно отличаются от них же у взрослых. В связи с этим гипогликемические состояния могут происходить из-за:

1. Дефицита субстрата окисления – нет топлива для нормального протекания глюконеогенеза (образования глюкозы из неуглеводных соединений). Характерно для детей с внутриутробной задержкой развития, недоношенных, детей с заболеваниями печени.

2. Избыточной продукции инсулина. При врожденном гиперинсулизме. Часто у недоношенных и рожденных в асфиксии.

3. Инфекций (малярия, все инфекции с обильной диареей).

4. Отравлений (алкоголем, аспирином, б-блокаторами).

5. Других метаболических нарушений.

Смогу ли ввести малышке глюкозу? Ведь венки на тоненькой ручке даже не видны. И все же решила попробовать, что называется, вслепую. Наложила мягкий жгут, обработала. Коль, а там пусто.

– Заворачивайте девочку прямо в это одеяло. Едем!

Состояние ребенка и необъяснимое спокойствие мамы добавляли паники. Казалось, в моих руках девочке будет надежнее.

– Давай ее мне, а сама закрывай двери. Как тебя зовут? – перехожу на «ты» и забираю малышку в пледе.

– Маша, – отзывается мама, гремя ключами.

– Маша, я вперед, искать водителя. Быстренько догоняй.

Наша машина стояла метров за триста от подъезда.

– Вова, сюда! Быстрей! – ору, что есть силы. Водитель по голосу определил серьезность ситуации и рванул с места, забыв о своей нерасторопности. Сели. Сразу же пытаюсь дозвониться на станцию:

– Алло, куда детскую гипогликемическую кому?

– Ну куда? В НИИАП![22] У тебя что, тот кашель – это гипокома?

– Сама в шоке, – обрываю разговор и переключаюсь на водителя.

– Вова, врубай мигалки, сирены. Дите без сознания. Гони в НИИАП, на Мечникова.

Когда скорая везет тяжелого пациента, врач или фельдшер обязательно едут вместе с ним.

Я положила малышку на носилки. Так проще наблюдать за дыханием. В голове – множество мыслей: что говорить врачам, кто сейчас придет ее принимать, что мне скажут за отсутствие вены?

Федорович, наверное, впервые мчал так, что не заметила, как прибыли к больнице. В этом месте бывали редко, поэтому не знали: где въезд, где какое отделение, приемник. Охранник указал направление, и мы подъехали. Я схватила ребенка, Маша тащила сумки. Никакого приемного не было. Лишь мощная женщина в лосинах под халатом сидела за столом у входа.

– Подскажите, пожалуйста, где приемное отделение?

– А вам куда? – подняла глаза вахтерша.

– Вообще, в эндокринологию, – стушевалась я.

– А, это на третий.

– Вот прямо сразу на третий? Без приемного? – удивилась я. И пояснила, что мы по скорой.

Тетенька подтвердила, что наш путь – прямиком наверх.

Бежали, перепрыгивая через ступеньку.

– Куда ребенка без сознания по скорой? – торможу первую же медсестру.

– Давайте сюда, сейчас врачей позову.

Докторов ждали в процедурном кабинете. Как оказалось, напрасно. Оказалось, сейчас скорую больница не принимает. Чуть не со слезами уговаривала посмотреть ребенка:

– У нее глюкоза 0,9. Я не смогла подколоть ей вену. Она без сознания. В другое место ее просто не довезу. Врач молча стал набирать реаниматологов. Вошли двое: стройная блондинка, с ней парень. Скорее всего, медбрат или ординатор с экстренным чемоданчиком. Объяснила ситуацию еще раз:

– Кома, глюкоза 0,9, вену не смогла поставить. Простите за беспокойство.

– Да, понятно, ребенок маленький, возможно, и давление низковато. Ничего страшного, – док отвечала уверенным голосом. А параллельно занималась маленькой пациенткой: осматривала, мерила давление. Глядя на ее профессиональные движения, видя ее спокойствие, почувствовала, как стало легче. И не зря. Оказалось, к нам вышла заведующая детским реанимационным отделением.

– Поставь вену. Девочки, а вы глюкозы наберите 40% и капать ее потом, – командовала врач.

Они вдвоем с минуту колдовали над крохотной ручкой и, наконец, прификсировали желтый катетер. Глюкоза медленно уходила в вену, мама поглаживала волосы дочки, доктора наблюдали. А я понимала, что хочу быть именно таким реаниматологом. Медсестра наладила инфузионную систему, и тут кроха открыла глаза, захныкала.

– Слава Богу! Как думаете, что это у нее? – тихонько спрашиваю у заведующей.

– Пока сложно сказать. Мы ее оставим, обследуем. А вы можете ехать, – улыбнулась доктор.

– Спасибо вам огромное за помощь! – Я смотрела, как девочка и мама обнимаются. Раздатчица уже несла им сладкий чай.

Я возвращалась в машину окрыленная: моя пациентка пошла на поправку. Я встретилась с настоящей коллегиальностью.

Через пару месяцев, в бессменное дежурство, из окна скорой увидела гуляющих маму-Дюймовочку с дочкой. Девушка тоже узнала меня и помахала рукой. Что за диагноз поставили малышке, я так и не узнала. Но для себя после того случая решила, что, на какой бы вызов ни ехала, нужно быть готовой ко всему: судорогам, шоку, коме, трупам, побегу с вызова и самообороне. А еще мне захотелось стать реаниматологом – Врачом, который не боится ничего. Такой, как спасшая ребенка завотделением – спокойной, четкой, грамотной. Чтобы однажды и я смогла кого-то вдохновить.

Это был воскресный день. Майский и дождливый. Город еще не проснулся, а скорая уже была готова спасать. Врачи и фельдшеры сдавали друг другу смену, проверяли медикаменты и оборудование, делясь впечатлениями о ночном дежурстве. Мне на ящик положили карту, где поводом к вызову значилось маточное кровотечение. Ехать – недалеко.

– Слушай, а где этот дом? Навигатор не находит, – тыкал карандашом в заляпанный экран водитель.

– Напротив врачебной общаги. Наверное, новые дома. Я вообще думала, там еще никто не живет.

Дом действительно был не закончен: не было нумерации, строительный мусор, с плитки в парадной не до конца смыта затирка. Наобум выбрав квартиру, позвонила в домофон. Никто не открывал. А дождь между тем не унимался, грозя промочить меня насквозь. Набираю диспетчера:

– Надежда Ивановна, позвоните на вызов. Пусть встретят. Здесь ни номеров подъездов, ничего…

– Хорошо, дите. Щас позвоню, – по-матерински успокоил меня голос в трубке.

Вернулась в машину и мокрой кошкой залезла на сиденье. В салоне жарила печка и играл шансон. Наслаждаться теплом долго не пришлось: в окно постучали.

– Здравствуйте, мы к вам? – обращаюсь к блондинке лет 50.

– Да. Вы так быстро приехали.

– Медленно плохо и быстро плохо. Ну что такое? – шучу в ответ.

Поднимаемся на лифте с бережно затянутыми защитной пленкой кнопкой и рекламой: «грузчики», «вывоз мусора», «кладу плитку». Женщина рассказывает, что дочке стало плохо:

– У нее обильные месячные. Утром пошла в туалет, упала и потеряла сознание.

В необжитой квартире часть мебели еще запакована, везде коробки, вместо розеток торчат провода. В спальне пахло новым ламинатом. На кровати лежала девушка, похожая на мать. Только лет на 25 помладше и заметно бледнее.

– Здравствуйте, что с вами случилось?

– Мне очень плохо, – мамина копия еще больше скукожилась под одеялом.

– Освободите одну руку, пожалуйста, будем измерять давление. Как вас зовут и как все случилось? Плохо стало ночью или утром? После чего? Ничего не болит?

– Настя меня зовут. Месячные у меня. Сегодня третий день. Утром пошла менять тампон и упала без сознания.

– Тампон на ночь ставишь? А месячные обильные? – уточняю, ожидая, что покажет тонометр. Первые цифры 65 и 40 что-то мне очень не понравились, и я прошу вторую руку для проверки.

– Очень обильные. Поэтому и тампон, а то проснусь в луже, – отвечает пациентка.

– Ну и как? Ты его вытащила?

– Нееет. Он там набух сильно. А потом я сознание потеряла. Мама прибежала, меня сюда дотащила. Температуру меряю, а там 39. Меня даже вырвало, – девушка говорила медленно, с одышкой.

Давление на второй руке немногим больше: 70 и 50. Поставила термометр и стала исследовать живот:

– Так больно?

– Нет.

– А так?

– Нет, щекотно, – пыталась улыбаться пациентка.

Живот спокоен. А вот на термометре – 38,8. Однако. Стремление девушки встать и попытаться снова вытащить тампон пресекла категорически. Не хватало еще раз упасть в обморок. Пока готовила жгут, катетер и спирт, Насте снова стало плохо, началась рвота.

– Спуститесь к водителю и попросите, чтобы он дал большой физраствор и систему для капельницы. Сможете? – обращаюсь к маме.

– Да, конечно. Так, капельницу и физраствор, – набрасывая куртку поверх халата, повторила женщина.

Я наложила жгут. К счастью, вены хорошо просматриваются, и я без труда поставила средний катетер и зафиксировала. Прошу вернувшуюся даму принести таз с горячей водой, чтобы подогреть физраствор. Она послушно сделала все. А я прикидывала, как закрепить капельницу. У медиков скорой нет штативов, поэтому на вызовах в качестве него мы частенько используем… швабру. Втыкаешь в изголовье кровати между спинкой и матрасом. Или приматываешь скотчем к спинке стула. И скотчем же фиксируешь бутыли с раствором на самом верху швабры. Конструкция, может, и не слишком эстетична, зато надежна. А иногда пакеты с растворами со специальной петелькой английскими булавками крепили к висящим на стенах коврам. Это тоже не добавляло красоты, зато возвращало пациентов к жизни. Нагревшийся раствор начал поступать в вену. А я снова звоню на станцию:

– Пришлите, пожалуйста, реанимацию, тут шок.

– Геморрагический же? Так сама вези, – советует диспетчер.

– Не получится. У нее температура еще, – продолжаю настаивать. – Может, какой-то эндометриоз. В общем, есть сомнения. Вызывайте, я на месте обосную.

Диспетчер соглашается, а я возвращаюсь к пациентке. Сделали кардиограмму, измерили глюкозу. Все хорошо. К бледной коже потихоньку возвращается розоватый цвет. Но после рвоты выступила сыпь.

– Быть может, вы вытащите тампон? – робко предлагает Настя.

– А если кровотечение усилится? Нет уж, давай подождем реанимационную бригаду. Она отвезет тебя в гинекологию, там и разберутся, – кручу колесико на системе, и капельки физа превращаются в уверенную струйку.

– Но причина же в нем? – оживает девушка.

– Скорее всего, ты потеряла много крови, пока спала. Потом встала, пошла в туалет. Обморок случился, поскольку резко упало давление, и в мозг питание поступало уже не столь интенсивно. А вообще, обильные месячные лечатся. Нужно идти к гинекологу. И тампоны желательно убрать из обихода, – советую, попутно заполняя карту.

Мои рекомендации были верными. Однако механизм тогда я до конца сама не понимала. Ведь это оказался не просто шок от кровопотери. Но подробности узнала через пару дней, когда зашла в гинекологическое отделение больницы, куда отвезла Настю. Девушку перевели из реанимации, где она пролежала с диагнозом «Синдром токсического шока». Дома стала читать патогенез, этиологию, клинические случаи. И в который раз убедилась, как много практики дает скорая помощь.

Синдром токсического шока (СТШ) – тяжелый патологический синдром, развивающийся при инфицировании штаммами стафилококка. Они умеют продуцировать определенный токсин, вызывающий этот недуг, реже – стрептококка и энтеротоксинов.

Впервые синдром описан в США в 1978 году. Обнаружен у женщин при использовании вагинальных тампонов с высокой адсорбирующей способностью. В СССР таких «девайсов» не было. Соответственно, и случаев таких тоже. В 1997 году в Лондоне состоялась первая международная конференция по СТШ. А в 1980 году в США данный синдром выделен в отдельное заболевание.

СТШ может развиваться не только у менструирующих женщин, использующих и не часто меняющих тампоны. В акушерстве и гинекологии он может поражать женщин после родов и абортов, развиваться у мужчин при ожоговой болезни, как осложнение после хирургических вмешательств, особенно на полости носа и околоносовых пазухах.

Для развития угрожающего состояния необходимы носитель стафилококка плюс очаг – незаживающая ожоговая поверхность, свежая рана или инородное тело с питательной средой (например, тампон, заполненный кровью).

Для синдрома токсического шока характерно острое начало. Человека лихорадит, мышцы ломит, есть тошнота и рвота, падает давление, появляется сыпь по типу солнечной эритемы (покраснения кожи). При своевременной диагностике и правильном лечении прогноз – благоприятный. При игнорировании симптомов исход, как у любого другого нелеченного шока, – развитие острого почечного повреждения и полиорганной недостаточности.

Профилактикой, подвластной нам с вами, является своевременная смена гигиенических вагинальных тампонов, отказ от их ночного применения и использование средств с низкой адсорбирующей способностью. А также просвещение своих дочерей в вопросах женской гигиены.

Снег в наших широтах – явление для коммунальщиков, как водится, неожиданное. Ростовские службы редко готовы к нему. Впрочем, и балует снежок нас нечасто, при этом не задерживаясь дольше 12 часов. Если честно, уже забыла, когда Новый год случался эталонным, похожим на зимнюю сказку. А когда это случается, соцсети сразу же заполняют красивые фоточки, а импровизированные горки оккупирует малышня. Для них это радость. В отличие от водителей. Стоять в пробках по случаю снегопада – сомнительное удовольствие.

В такой день и пришел на скорую срочный вызов.

– Аринаааа, скоропомощной! – донеслось из диспетчерской.

– Что там? – досадовала я, пытаясь доесть шпротину и при этом не испачкать наши фирменные синие штаны маслом. Ну почему нам звонят именно тогда, когда мы только-только собрались перекусить? Закон подлости, не иначе.

– Беременной плохо. Умирает. 38 недель. Езжай, посмотри, – протянула карту старший врач.

– Шамиль, бегом! – кричу своему помощнику. Будущий доктор подрабатывал у нас вечерами медбратом. Подскочив с дивана, он на ходу спрятал телефон, и мы помчались в машину.

– Еременко, 60/11. Быстро – беременная умирает, – выдохнула водителю.

В детстве мне казалось, что самое волнительное время – за сутки до дня рождения, когда ты в предвкушении подарка. На скорой поняла, что время становится резиновым, пока едешь на вызов, который предвещает поводом чью-то смерть.

– Шамиль, возьми реанимационный набор и кардиограф, хорошо? – Я была рада, что сейчас не одна. А уж сильное мужское плечо в таких ситуациях – радость двойная. Узкий двор двенадцатиэтажки во время снежного коллапса мог стать ловушкой, из которой сложно вырваться машине. Нас встречала женщина, в которой явно угадывалась цыганская кровь. Длинная черная юбка завершала образ.

– Где беременная? Ведите.

Светлая квартира была уставлена помпезной резной мебелью с претензией на роскошь. Нас окружали хрустальные люстры, золото, ковры, вазы, иконы. В общем, жилье обставлялось по принципу «я надену все лучшее сразу». В просторном зале у приоткрытого окна на кресле-кровати стонала беременная. Роскошные длинные волосы раскиданы на подушке. Выпирающий живот недвусмысленно говорил, что роды близко. Женщина металась, то и дело хваталась за эпигастрий. Можно подумать, что пора ехать рожать: 8,5 месяцев, однако. Но это, если не принимать во внимание бледность пациентки, схожую с выпавшим снегом. Сухая кожа тоже не предвещала ничего хорошего.

– Дай руку и рассказывай, сколько тебе лет, что беспокоит?

– Мне 18 лет. Слабость, желудок болит и сердце. Колотится так, что, боюсь, остановится, – шептала беременная.

– Хронические болезни есть? На учете нигде не состоишь? Как протекала беременность?

– Ничего не было. Все хорошо.

Я пытаюсь определить давление. Тонометр указал верхним уровнем цифру 70, нижний – не ясен. Приложила фонендоскоп к области верхушечного толчка, сердце колотило по мембране, как опытный боксер.

– Шамиль, беги за растворами в машину. А вы, – обратилась к сопровождавшей нас цыганке, – готовьте теплую воду.

– Теплую воду? Зачем? Рожать здесь, что ли, будет? Я уже врачу нашему позвонила, он ждет, – пыталась возражать та.

– Не совсем. Она пока не рожает, – объясняла я, пытаясь прилепить присоски электрокардиографа на грудь. Было страшно не только хозяйке квартиры, но и мне. Диагноз не вырисовывался. Кардиограф выдал нарушение ритма. Сердце билось с частотой 180 ударов в минуту. Давление – низкое. Все это по-хорошему требовало кардиоверсии – антиаритмической терапии дефибриллятором. Но она беременная. Вот и как быть? Прибежал напарник с холодным раствором «Стерофундина»[23] и системой для капельницы.

– Подкалывай вену, а я старшему сообщу, – номер набирала под стоны беременной и недовольство ее матери. Женщина не понимала, почему ее дочь не везут в больницу, зачем ставят капельницу. И вообще, сомневалась: врач ли я. Наконец, в диспетчерской ответили.

– Галина Андреевна, тут такая ситуация: беременная 38 недель, тахи – 180, суправентрикулярная тахикардия и давление 70. Что с ней делать?

– Елы-палы! Вызываю реанимацию.

Но вызвать – полдела. По занесенным дорогам бригада может добираться час. А между тем девушке становилось хуже. Она кричала, дыхание участилось, а из белой ее кожа становилась почти серой.

– Я умираю. Меня тошнит.

Мать побежала за тазиком. Едва девушка успела сесть, как ее вырвало. Раз, другой. Мне показалось, вышло литров пять. Рвота била фонтаном. И, судя по остаткам пищи, арбузным фонтаном.

– Простите, а где вы взяли арбуз зимой? Не квашеный ли в бочке?

– Ага, – выдохнула с облегчением беременная. Похоже, боли и тахикардия[24] отпустили ее.

– Вижу, полегчало, давай руку, еще раз померяем давление. О, 136 и 85. Ну это уже совсем другое дело. Прямо результат. А теперь рассказывай.

– Я ела чипсы и арбуз. Много газировки пила. Потом уснула. Проснулась оттого, что сердце колотится, все болит. Хотела встать, но чувствую, сознание потеряю.

– Ты же понимаешь, что столько нельзя есть. Живот большой, он давит. А ты к тому же еще и легла. – Я хоть и давала совет не переедать (он уместен в любой ситуации), но до конца по-прежнему ничего не понимала. Приложила четыре пальца к лучевой артерии – ритм ровный и спокойный. Ребенок, слава Богу, шевелился. И тут в дверь позвонили.

– Это реанимация, наверное. Впустите, – обрадовалась я. А вот суровая матушка – не очень. Видимо, ни мне особо не доверяла, ни моим коллегам. Тем более медбрату от увиденного тоже стало нехорошо, и он только начал приходить в себя. Я разрешила ему перенести оборудование в машину. Нечего нам с реанимацией тут толкаться.

Женщина в шапке из ангорки и с носилками зашла первой. За ней – реаниматолог в запорошенном снегом капюшоне.

– Здравствуйте, коллеги. Опасность, кажется, миновала. Но, быть может, контрольную кардиограмму снимете? – Я описала ситуацию и извинилась, что не отменила вызов. Обратившись к будущей маме, врач поинтересовался, поедет ли она в больницу. И получил отказ. К счастью, теперь уже это была не моя зона ответственности, а реанимационной бригады.

Выходя из подъезда, продолжала думать о больной. Понимала, что возник срыв ритма и потом купировался рефлекторно после рвоты. Такие способы саморегуляции часто предлагают пациентам, страдающим определенными нарушениями ритма, если под рукой нет лекарства. Можно искусственно вызвать рвоту, натужиться или опустить ладони и лицо в холодную воду.

Только много позже я поняла, в чем же было дело.

Синдром аорто-кавальной компрессии – состояние, возникающее на поздних сроках беременности в результате сдавления беременной маткой нижней полой вены (чаще всего в положении лежа на спине). Самое неблагоприятное последствие – нарушение маточно-плацентарного кровотока.

Беременная матка, каждый день набирающая массу, сдавливает нижнюю полую вену – крупный венозный сосуд, не имеющий мышечной стенки. В результате нарушается венозный отток от органов малого таза и нижних конечностей. Все это приводит к повышению внутрибрюшного давления, на которое реагируют барорецепторы дуги аорты и подают сигналы увеличить частоту сердечных сокращений и снизить артериальное давление.

Симптомы данного состояния:

• Внезапная слабость, вплоть до обморока.

• Учащенное сердцебиение.

• Одышка.

• Снижение артериального давления.

Лечится довольно просто: нужно сменить положение тела. А профилактируется отказом от долгого лежания на спине после 20 недель беременности.

В случае транспортировки или операции выбирать для женщины положение со смещением беременного живота влево.

Наша же барышня в результате переедания еще и дополнительно сдавливала остальные органы брюшной полости и диафрагму[25]. Но с другой стороны, переполненный желудок вызвал рвоту и заставил девушку встать. Хотя вроде бы человек с низким давлением должен лежать. Да еще с приподнятыми ногами. Однако, как видите, этот метод подходит не для всех случаев. Вот так интересно устроен наш организм. И познание его тайн – бесконечно.

– А вы вообще врач? – завозмущался кавалер моей пациентки.

– Я – фельдшер.

– Это что? Ветеринар? – бесстыдно усевшись в семейных трусах на диван, усмехнулся пьяный дядька. И закурил. Отчего в и без того провонявшей табаком комнате стало совсем нечем дышать.

– В какой-то степени да. Часто такую скотину приходится лечить, – демонстративно хлопнув замками чемодана, вышла из этого бомжатника.

Диплом фельдшера получила в 20 лет. Не верила, что через пару месяцев мне разрешат лечить людей. Мне не только разрешили, еще и приодели в подержанную скоропомощную робу, впечатали фамилию в график дежурств. Еще б меня не взяли! При таком-то дефиците медиков! Работа на скорой в связке «врач – фельдшер» была непозволительной роскошью. Такое могли себе позволить лишь специализированные бригады. Например, реанимационная или кардиологическая. И лишь иногда общие.

В основном же спасительный отряд состоял из водителя, который иногда помогает с погрузкой пациента, и доктора. Или фельдшера. Поэтому после окончания учебы тебя сразу бросали в самое пекло. Безо всякой там адаптации. Если не безнадежен как медик и адекватен как человек – выплывешь. Нет – значит, не место тебе на скорой. Но кто же такой фельдшер – врач, медсестра? Ну не ветеринар же, в самом деле.

Фельдшер – человек удивительной профессии. Далеко не во всех европейских странах есть такие специалисты со средним медобразованием, которые, однако, имеют право ставить диагноз, лечить самому или направлять пациента к узким специалистам. На фельдшера в России учат четыре года. Он может работать в выездной бригаде скорой помощи, здравпункте на предприятиях, фельдшерско-акушерских пунктах (ФАП) в селах.

По-моему, очень похоже на работу врача общей практики. И все же этот человек – не врач. Однако и не медсестра, которая учится три года и может только выполнять указания доктора.

Эти коллизии права и реальности приводят к разногласиям в рабочих моментах между врачами и фельдшерами. Порой грамотный, опытный, эмпатичный фельдшер работает объективно лучше, знает и умеет больше, чем средний врач. Но зарплата у него меньше, а ответственность – такая же. В итоге фельдшеры обижаются на врачей как на класс.

В США отношение к скорой помощи совершенно иное. Во-первых, ее сотрудников не тревожат по пустякам. Не потому, что американцы высокосознательны, а потому, что это – слишком дорогое удовольствие. Там на экстренные случаи типа куска шашлыка, застрявшего в глотке, потерю сознания или клиническую смерть приедут парамедики (Emergency Medical Technician дословно «экстренный медицинский техник») – люди, окончившие в лучшем случае двухгодичные курсы первой помощи. Они умеют делать непрямой массаж сердца и прием Геймлиха, пользоваться АНД и прочие жизнеспасающие процедуры. Их основная задача – оказать помощь и быстро доставить пациента в стационар. Вряд ли они станут объяснять глуховатой старушке, как надо рассасывать лекарство и успокаивать заплаканную маму.

То ли дело наш фельдшер! Зачастую он знает телефон районной поликлиники, график взятия проб Манту в детской и определяет таблетки по внешнему виду. Методом расспроса и пальпации отличит аппендицит от правостороннего разрыва кисты яичника, поставит катетер в невидимые вены, распознает инфаркт на кардиограмме, услышит хрипы в легких у ребенка при крике и разглядит налеты на миндалинах, затампонирует нос, чтобы не кровил, и наложит иммобилизационную шину.

Возможно ли объять весь этот спектр знаний и умений за четыре года обучения? Вряд ли. Но тем не менее наши фельдшеры стараются, а то, что не успевают, добирают на практике. Лично мне фельдшерский опыт помогал всегда. Именно скорая сделала из меня профессионала и в работе, и по жизни. Лучшей тренировочной площадки для будущего врача просто не найти. Здесь тебе и весь спектр заболеваний, и сложнейшие задачки по коммуникации.

Уже оканчивая университет, говорила младшим коллегам:

– Вершина скоропомощного мастерства – это когда тебя встречают с агрессией, а провожают с извинениями и признаниями в любви.

Вспоминая оборудование наших региональных карет скорой 15-летней давности, удивляюсь: как мы на этом умудрялись помогать? Если сейчас спасительными наборами снабжены абсолютно все автомобили, во времена моей молодости из семи бригад на подстанции «под завязку» упаковывали лишь три. Дефибриллятор, аппарат ИВЛ, баллон с кислородом, электрокардиограф, термосумка для растворов, холодильник для Метализе (инновационного тогда препарата, растворяющего тромбы) – в тех «газелях» было все. «Национальный проект Здоровье» – гордо значилось на их бортах.

Я частенько работала в 108-й бригаде. Нравились и бравые водители, и опытные фельдшеры. А вот машина с оборудованием – слезы. Один старый оранжевый чемодан вмещал лекарства, шприцы, перевязочный материал. Другой – на случай патовых ситуаций – с инфузионными растворами, системами для их введения, жгутом, аптечкой анти-ВИЧ и языкодержателем. Имелся также клатч из медицинской клеенки, сшитый местными дизайнерами – сестрой-хозяйкой с санитарками. А в нем – родовый набор. Его никому не разрешали открывать до экстренного случая, чтобы не нарушать стерильность. Что там хранилось, знали лишь со слов старшего фельдшера: перчатки, пеленки, три зажима, медицинские груши для аспирации слизи у новорожденного и, конечно, – «Альбуцид».

Самый громоздкий в нашем арсенале – чехол с шинами Крамера. Я застала время, когда на перелом бедра или его шейки мы накладывали шину Дитерихса из лакированного дерева. Она состояла из разборных частей: двух широких досок (одна, метра в полтора, упиралась больному в подмышку, другая, поменьше, – в пах). Третья, и самая теряемая, часть – деревянная стопа с металлическим упором и палочка на веревочке для фиксации. Все почему-то называли этот главный атрибут шины – пятка. На деревянных досках еще болтались два эластичных (но от времени давно не эластичных и грязных) бинта. Впрочем, они могли и вовсе отсутствовать.

Мой же любимчик прятался в недрах старой резиновой сумки. Спасительный мешок Амбу был моим ровесником, 1989 года выпуска. Черным и лакированным, как советская «Волга». В современных моделях маска – съемная и анатомическая. Там же ее союз с аппаратом был нерушим. У основания зияла дыра. И чтобы сделать искусственную вентиляцию, приходилось одной рукой нажимать на резервуар, а второй затыкать дефекты герметичности. Для удержания маски предполагался помощник. Без него выходило не слишком эффективно.

Атлас автомобильных дорог, планшет для крепления карт, подушка и постельное белье с ветхим вафельным полотенцем дополняли картину тогдашней убогости.

За пассажирским сиденьем, в нише с водительским скарбом из бутылок, ведер и ветоши, виднелась холщовая сумка. Она была защитного цвета и походила на атрибут санинструктора военных лет. Торчал из нее черный гофрированный шланг. Это был КИ–3М. Кислородный ингалятор состоял из голубого баллона, с тяжеленным редуктором и той самой гофрой, больше похожей на хобот. Заканчивался он черной треугольной маской. Резиновой, многоразовой и вонючей. Спасать задыхающихся пациентов было положено кислороду, но вместо него прекрасно справлялся треугольник, едва коснувшийся лица. Только настоящий кремень мог выдержать эту кислородотерапию. Основная часть из последних сил молила прекратить.

То ли дело – КОКЧЕТАВ–4П: алюминиевый чемодан аккуратно вмещал кислородный баллон, трубку и панель управления. Был удобен в перемещении и не показывал наружу свое богатство. И этим более ассоциировался с медицинскими процедурами, чем полевой мешок. Лечение им переносили гораздо легче, ведь аппарат давал дозированные вдохи, не выжигая слизистые.

Постепенно аппаратура начала обновляться. В каждую бригаду пришли интубационные наборы и нормальные мешки Амбу с клапанами, предупреждающими слипание альвеол на выдохе.

Старичков в допотопных сумках и чемоданах потихоньку списали. Им на смену пришли компактные легкие коробочки. В них и скорость потока можно установить, и частоту дыхания, и вентиляцию (от ингаляции до принудительного и режима сердечно-легочной реанимации). И когда слышу, как анестезиологи жалуются на якобы плохие аппараты ИВЛ, что поступают по импортозамещению в стационары, тихонько улыбаюсь. И вспоминаю, с чем работали мы.

К мусорным бакам, по-утиному перекатываясь с ноги на ногу, двигалась старушка. Маленькая, сухонькая, смуглая. Плащ из 80-х никак не вязался с теплой и такой же старой шапкой. Дряблые мочки ушей оттягивали крупные золотые серьги с аметистами. На ногах – калоши и присборенные у щиколоток хлопчатобумажные колготки. Такие в детстве довелось носить и мне. Впалые губы-ниточки скрывали недостающие зубы. А вот глаза – не выцветшие, как у стариков: выразительные, карие. Ими она и разглядывала содержимое контейнеров. Деловито, как опытная хозяйка, что приценивается на базаре. Периодически запускала руку внутрь, доставала что-то и презрительно кидала обратно: не годится. Добравшись до последней мусорки, поставила свою тележку и деформированными болезнью руками принялась разбирать содержимое, развешивая одежку на края бака.

На контрасте с бабулей из соседнего подъезда вышел парень: опрятный, в белоснежных кроссовках, легкой курточке. И наверняка пахнущий хорошим парфюмом. Похоже, блогер. Во всяком случае, он достал смартфон и, судя по всему, стал вести репортаж, в центре которого, конечно же, оказалась нищенка.

Наблюдая за этой картиной, я писала карту вызова. Парень забежал в магазин. А бабуля, шурша многочисленными кульками, забрав из мусорки пластмассовую детскую пчелку-каталку без одного крыла, мужскую олимпийку и ядерно-желтого цвета поломанный тренажер, стала покидать двор. Блогер – добрая душа – догнал уходящую сгорбленную фигуру и на камеру вручил пакет. А в нем – батон, молоко, масло, какие-то банки. Однако вместо спасибо получил довольно злобный взгляд. Забрав добычу и подарок, старушка молча продолжила свой путь.

А я улыбалась. Узнала нашу постоянную клиентку. Тамара Константиновна вызывала скорую ежедневно и по любым поводам. Померещились ли ей чертики или нужно попасть к терапевту – набирала нас. Пенсионерка была не только не бедна, но и способна накормить деликатесами и себя, и блогера. У нее на попечении находилась тройка весьма упитанных котов, похожих на булгаковского Бегемота. Только в отличие от последнего, они неинтеллигентно гадили прямо в хозяйкиной квартире и зловонное амбре разливалось по этажу.

Участковых врачей Тамара Константиновна тоже атаковала. Каждую неделю у нее были направления на госпитализацию с разными диагнозами – от кровоточащего геморроя до инсульта. Собираясь в больницу, непременно прихватывала пару мешков с вещами. Было ли там что-то жизненно необходимое, сказать сложно. Мне же казалось, что это – богатства с прилегающей мусорки, поскольку однажды разглядела там киндеровские фигурки и головку голландского сыра – ну как без этого, собственно, в хирургии лежать? Почти всегда ее путешествия в больницы заканчивались скорым возвращением домой, ибо «больная» была соматически совершенно здорова. С чем мадам категорически не желала соглашаться. И уже к вечеру на подстанции вновь висел вызов со знакомым адресом и новой хворью.

Старшие врачи шутили, что такие вот постоянные клиентки созваниваются и договариваются между собой:

– Ну че, ты сколько раз сегодня вызывала? Три? А, ну сейчас я тогда еще наберу.

Не «обслужить» их нет никакой возможности – мы обязаны реагировать. Приходилось ехать, ублажать, успокаивать. Как минимум до завтра.

Я никогда не видела у Тамары Константиновны родственников. Но слышала, они звонили ей. И даже ухаживали, помогали делать ремонт. Хотя мне кажется, в большей степени она нуждалась в другом – консультации психиатра.

Была у нас еще одна фигура в районе – 85-летняя грузная женщина, наша бывшая коллега. Когда-то она работала поликлиническим врачом. А ныне допекала нас. Она звонила ровно в 5 утра – хоть часы сверяй. Ее стабильно беспокоили давление, головокружение и несправедливость жизни. Приехав на вызов, долго ждали, пока доктор добредет до домофона.

– Кто там? – скрипела бабуся.

И если какой-нибудь замерзший на ледяном ветру мужчина-фельдшер нервно отвечал: «Скорая. Открывайте, холодно!» – дама демонстративно бросала трубку. И ждала, чтобы, как говорится, ты вышел из класса и зашел нормально. Не открывала, не дождавшись нового звонка.

Когда бригаде все же удавалось проникнуть в квартиру, нас никто не встречал. Пациентка возлежала на небольшом диванчике, раскинув отечные ноги. На руке – манжета тонометра, на голове – повязка. Звуковое сопровождение в виде стонов прилагалось. Требования к нам – одни и те же: давление три раза на каждой руке, кардиограмма, подробная беседа по предлагаемым препаратам, с непременным учетом мнения пациента. Ведь она – врач! И, между прочим, офтальмолог. Попытаешься увильнуть от глюкометрии – лишь накажешь себя. Через пару часов приедешь снова.

Внешний вид, грязь и раскардаш в квартире, манера общения – все выдавало ее скверный характер. Один ребенок доктора умер, другие жили далеко и не справлялись о самочувствии матери. Вначале было жаль ее. Я осуждала детей и старалась говорить на отвлеченные темы: расспрашивала о былой работе, личной жизни. Однако наша Фрекен Бок молодость вспоминала неохотно и быстро дала понять, что я занимаюсь не своим делом. Поэтому начала понимать родственников бабули. Общаться с таким человеком крайне сложно. С одной стороны, она сохраняла ясный ум и дееспособность. Но с другой – для окружающих ядовитый характер превращал эти плюсы в минусы. Дама умела больно уколоть, зло пошутить. Наверное, это и стало причиной одиночества, которое она пыталась утопить в утренних вызовах уставших врачей. По злой иронии судьбы умерла, так и не распознав по-настоящему угрожающее жизни состояние, не успев вызвать скорую.

Время к полуночи. Бессвязный высокий крик вспорол тишину. Возле «Пятерочки» – женщина. Ей плохо. В луже мочи сидит старушка лет 80. Если бы не фасад дома, поддерживающий спину, она бы наверняка завалилась на асфальт. Под серым пальто – ночная рубашка. Прохладновато для весны. Ботинки без шнурков. Бесцветные волосы неопрятно уложены на затылке. На ее крик из соседних домов сбежались сонные жильцы. Приехала даже директор магазина и что-то объясняла толпе. Пэпээсники прятались под деревом, пока не увидели скорую. Подбежали ко мне довольные, будто я – их мать и забираю из детского сада.

– Ну что, увезете бабушку?

– Куда? Домой к себе? Так я только утром попаду туда, – иронизирую, доставая чемодан для осмотра пациентки.

– Бабуль, здрасте. Как дела? А чего вы кричите?

– Ииииинах… й! – послала меня вдоль по Питерской нетрезвая особа.

О том, что она изрядно пьяна, говорили не только маты, которыми крыла всех, кто приближался к ней, но и пустая бутыль водки, недоеденный бутерброд с колбасой. Багрово-розовые, отечные ноги – то ли следствие рожистого воспаления[26], то ли сахарного диабета[27].

– А вас-то че вызвали? На бабку? – обращаюсь к стражам порядка.

– Дык, нарушает общественный порядок. Кричит. Будит округу. Не могли не среагировать, – отозвался пухленький молодой полицейский.

– Как вас зовут? У вас что-то болит? – возвращаюсь к бабусе.

– Отстань! – пьяненько махнула рукой та.

– В больницу поедете? Где вы живете?

– Никуда я не поеду. Пошли на хххххх… й! – продолжала агрессировать ба.

– Она постоянно тут сидит. Живет где-то рядом. Люди ей хлеб покупают. И водку, бывает, тоже. Вот и наклюкалась. А меня из дома вызвали, – управляющая магазином чуть не плакала.

– Ну а вы-то здесь при чем? Она же не внутри магазина, – пожалел ее кто-то из толпы.

– Не знаю. Участковый решил, что виновата, – отзывалась девушка.

Я подошла к пэпээсникам:

– Ребят, она от помощи отказывается, забирайте-ка ее в отдел.

Один из сержантов оторвался от телефона:

– Так она ж не ходит. Куда мы ее заберем?

– Кто сказал, что не ходит? Она просто пьяная, сидит в ссанине. Как-то же пришла сюда.

– А вдруг у нее инсульт случился? Докажите сначала, что у старой все хорошо, и мы заберем.

– Она отказывается от осмотра, ты же видел, – перехожу на «ты» в запале.

– Ну… Мы тоже ее не заберем, – снова уткнулись в телефоны парни в погонах.

Пока мы препирались, баба периодически орала, как мартовский кот на крыше. Сочувствующие пытались с ней разговаривать, успокаивать, но у женщины на все был один ответ и одно направление.

– Что мне делать? Народа до фига: полиция, соседи. Наверное, скоро и «Дон-ТР» подтянется репортаж снимать, – звоню старшему врачу. У меня самой уже от криков раскалывалась голова. Лучше уж на ДТП, а следом – на инфаркт с отеком легких, лишь бы убраться подальше от этого бедлама. И чтобы не слышать вопросов: «А почему вы ее не забираете?», «Когда она уже заткнется?», «Давайте отвезем ее домой»…

Ничего лучше, чем вызвать психиатрическую бригаду, мы с диспетчерской не придумали.

Из переулка выехала машина с темными стеклами. Врач выпрыгнул и на ходу, не дожидаясь санитаров, начал кричать, словно конкурируя с пациенткой. Похоже, радости от вызова к алкоголичке он тоже не испытывал. Периодически подходил к сидящей на асфальте и зачем-то спрашивал:

– Матушка, мы где находимся?

Она все так же невидящим взглядом смотрела сквозь собеседника и посылала его подальше.

Выездной психиатр долго кричал, размахивая руками. На бабку. На толпу. На власть. Народу это надоело, и жильцы постепенно стали расходиться. Спустя время начала трезветь и возмутительница спокойствия. Пыталась ползти на четвереньках, замолчала. Отдышавшись, врач из спецбригады уехал по-английски. Словно доиграл свою роль в этой трагикомедии. Мы тоже отчалили, на прощание поставив полицию перед фактом, что это – исключительно их клиент.

Я ехала в машине и мысли наслаивались одна на другую. О том, что мы порой жалеем не тех, кого в реальности стоило бы. И что иной раз наша доброта – не во благо. Ну вот кто и зачем купил старой женщине водку? Из каких таких благих намерений? И почему старость – всегда равно мудрость и безнаказанность? С чего это количество прожитых лет должно быть сигналом к снисхождению и жалости?

Все оттого, что слово «бабушка» такое мягкое. От него пахнет сдобой. Оно не может обидеть или поступить неправильно. А в общем-то нет ничего удивительного в том, что люди бывают разные. Но неминуемо стареют все: и праведники, и неисправимые грешники.

В чисто убранной комнате с коврами – кровать. Белье накрахмалено, аж шуршит. На пышной перине – старчески-дряхлое тело в голубой ситцевой сорочке. Лицо – в пигментных пятнах, впалый, безжизненный рот. Съемный протез «отдыхает» в стакане с водой. Еще сегодня обладательница этих челюстей копошилась по дому, строила планы. И в свои 92 года даже ничем не болела. А сейчас, уткнувшись лбом в дверной косяк, ее оплакивает родственница.

В общем, история – не из ряда вон. Обычная биологическая смерть. На часах – раннее утро. Отчаянно не хотелось никого успокаивать, философствовать, что «все там будем» и что старушка на этом свете прилично пожила. Дежурно выражаю соболезнование, по чек-листу рассказываю тактику, описываю в карте, что по прибытии на место вызова найден труп такой-то, лежащий там-то в физиологической позе, без признаков насильственной смерти. Все. Моя миссия здесь закончена.

Возвращаясь к машине, вспоминаю слова мамы, что смерть во сне еще надо заслужить. Что это божья благодать, метка праведника и все такое прочее. Рассуждаю. И понимаю, что у меня на этот счет другие мысли.

Когда умираешь от бандитского ножа или под колесами КамАЗа, хотя бы успеваешь понять, что скоро тебя, возможно, не станет.

Смерть же во сне, как и смерть в больнице, удобна и красива исключительно для родни. Чистая, вымытая бабушка, просто засыпает навсегда в своей кровати. Согласитесь, это не одно и то же, когда внезапная смерть застает, например, у плиты. Варил себе суп человек, упал, а горячая кастрюля опрокидывается на ничего уже не чувствующее тело. Да еще и обнаруживают это спустя неделю, когда трупный запах взбудоражит соседей. Живым куда спокойнее знать, что их близкий отошел на небеса в уютной постельке. Но мы не можем предположить, как на самом деле его туда забирали. Женщина в черном влетела в форточку, стала душить и не давая проснуться, унесла душу в небытие? Или покойный родственник спустился и, сев на краешек кровати, поманил за собой. Как происходит эта смерть чисто физически? Думаете, человек не пробуждается в моменте от удушья или болей? Его просто отключают от сети? Мне кажется, и у смерти во сне есть своя тайная борьба, которая просто не видна нам с вами. И никто уже о ней не расскажет.

– Нам сам Иисус разрешил воровать. Не знали, чо ли? – огромный мужчина говорил резко, нагло, будто выплевывал в меня слова. При виде меня не сделал попытки встать, развалившись на диване с бело-золотым изголовьем. Майка не выдерживала напора пуза, шею скрывали три подбородка.

– Это от какого числа было Иисусово распоряжение? – игнорируя агрессию, невозмутимо разматываю тонометр.

– Тьфу ты! Ну Иисуса как убили? – привстал с дивана, предвкушая дискуссию, старый цыган.

– Всем известно, как: распяли, – пытаюсь нацепить манжету на крупное смуглое плечо.

– Ну, распяли. А сколько гвоздей было? – поднял указательный палец мой пациент.

– Очевидно, четыре. На каждую руку и каждую ногу.

– А планировалось-то пять! Пятый в сердце хотели забить. А его украли перед казнью. А украл кто? Цы-га-не! – мужика переполняла гордость за народ. Он был артистичен и, кажется, уже вылечился.

– И когда Христос воскрес, сказал, что отныне разрешаю цыганам воровать, – торжественно закончил рассказчик. И тут же, покряхтывая, лег поудобнее и картинно положил руку на лоб.

Пытаюсь сдержаться, чтоб не расхохотаться:

– Интересная история. Не знала.

И все же не выдерживаю и смеюсь. Я работала на скорой в том же районе, где живу с малых лет. Цыган у нас немало. В основном – довольно светские и состоятельные. Однако и те, кто жизни в квартирах предпочитал табор, тоже встречались. Выглядели они достаточно колоритно: с косами, в ярких рубашках, шляпах. Никогда не боялась их, ведь они – мои соседи, одноклассники, друзья детства. Цыгане никогда не пакостят там, где живут. Воровать у соседей никто не будет: хоть Иисус и разрешил, однако совесть надо иметь. Народ интересный, самобытный, темпераментный. Со своими представлениями о красоте жилища и зачастую набожностью напоказ.

В их домах скорую не терроризируют требованиями надеть бахилы. А на просьбу принести табуретку предложат трон с мягким сиденьем – табуретки тут не по масти. Но при этом обитатели этих домов предлагают тебе 100 рублей на чай с видом, будто, осчастливливая, дают миллион.

Злость у них буквально через минуту сменяется искренним дружелюбием. Об их вспыльчивости ходит немало историй. Приезжая в больницы к родственникам, живут там же, на территории всем кланом, пока больного не выпишут. На смерть реагируют агрессивно, даже выносят двери в реанимации. Но быстро отходят, начиная демонстративно проживать горе утраты. Чтобы общаться с такими пациентами, нужен талант. Или опыт. А лучше сразу и то, и другое.

С этой культурой знакома хорошо, и меня сложно удивить их пасхальными куличами в ведрах и театральностью оплакивания на похоронах. Но мой рассказ о другом.

Ноябрьский вечер. Месим грязь по грунтовке спального района. Едем так, чтобы не сильно испачкать машину: вызов не особо срочный – 27 лет, боли в животе. Высоченные ворота с золоченой ковкой, фасад с большими окнами – похоже, здесь живут цыгане. Так и есть. Нас встречает щуплая женщина в длинной юбке, наспех укутанная в мужскую кофту. Минуя длинный коридор, попадаем в зал. Ковер, большой стол по центру, где главное место занимает изображение Тайной вечери – обязательный атрибут любого цыганского дома. Обстановочка с претензией на роскошь: помпезная резная мебель, золоченые вазы с конфетами и фруктами. На стене – икона Богородицы и святых. Но мы идем дальше – в девичью спальню. Впрочем, тоже не отличающуюся скромностью и простотой: мебель цвета слоновой кости, богатое покрывало, большое зеркало. На кровати – девушка с темными кругами под глазами. Парадный стул возле кровати уже ждет врача.

– Здравствуйте. Что случилось? – обращаюсь к молодой цыганке. Та смотрит мне в глаза, улыбается и не отвечает. Понимаю, что эта странная улыбка – отнюдь не признак хорошего настроения. Поворачиваюсь к матери:

– Что случилось, чем болеет девочка?

– Инвалид с детства она. Недоразвитая, – мать говорит так, будто обижается на дочь.

– Диагноз, выписки какие-то есть? – задаю вопрос, впрочем понимая, что вряд ли получу хоть что-то.

– Нет. В больнице они. Она же на учете. А тут живот, показывает, что болит. Вот и вызвала вас.

– Она разговаривает?

– Плохо. Но понимает. Она в основном лежит всегда.

Привстаю со стула:

– Анжела, мне надо пощупать тебе живот, хорошо?

Аккуратно отодвигаю покрывало, а девушка начинает метаться по кровати, извиваясь как уж. И все это – все с той же странной улыбкой.

По первому виду живот равномерно вздут, но и жирок как будто тоже присутствует, поэтому точно не понять. Прошу улечься ровно и показать пальцем, где болит. Девушка переворачивается на спину. Неподвижность дается ей с трудом. Начинаю пальпацию и понимаю, что пальпирую беременную матку. Живот совершенно спокоен и достаточно упругий. Углубляюсь пальпацией в эпигастрий и по правой подвздошной области. Девушка, улыбаясь, пытается убрать мои руки.

– Щекотно тебе, не больно? – внешне сохраняю спокойствие, а сама думаю, что же мне делать. Впервые при пальпации беременной я так четко различала части плода. А ведь мать и не подозревает о состоянии дочки. Да и сама она, наверное, тоже. Скорее всего, начавшееся шевеление и доставляет ей дискомфорт. Набрасываю покрывало обратно и сообщаю:

– Живот у нее спокойный, в больницу ехать не надо. Это не аппендицит и не поджелудочная. Однако возможно есть воспаление по-женски. Стоит планово попасть к гинекологу. У нее месячные когда были?

– Давно. У нее обычно раз в три месяца – с гормонами что-то. Бывает и по полгода нет. Мы не обращаемся. Как мне ее таскать по врачам? Да и зачем к гинекологу потащу, если она девственница.

– Ну сходите к терапевту. Его можно домой вызвать. И все же неплохо бы сделать УЗИ, раз есть проблема, – продолжаю аккуратно настаивать.

Мать не отвечает, и я прощаюсь. В гостиной уже собиралась вся семья – мужчина с шикарными усами в центре стола, на диване – двое парней. Надеялась, мать хоть что-то спросит у меня, но этого не случилось. Поэтому тайну уношу с собой. Тем более для достоверной диагностики беременности у скорой нет оборудования. Не открывая глаз, водитель лениво спрашивает:

– Че там?

– Там жопа. Едем на подстанцию.

На «базе» рассказываю старшему врачу о вызове. Всегда делала так, если случай неординарный или есть риск повторного вызова. Надо же другую бригаду предупредить, что их ждет. Однако больше вызовов по тому адресу в эти сутки не было. А вот спустя пару недель беременную цыганку все-таки отвезли в больницу с маточным кровотечением. Подробности мне неизвестны. Но до сих пор интересно, кто же стал виновником и что делала та семья.

Истомившись в июльском зное, девятиэтажки распахнули окна в надежде поймать после дождика хотя бы легкую прохладу. Вдоволь напившись, грунт стал похож на едва присыпанное какао тирамису. Сидеть в скорой в такую погоду – одно удовольствие. Приоткрыл окно – и наслаждайся свежестью. Идиллию нарушил телефон. Очередной вызов. Мужчине возле магазина стало плохо. Такие поводы часты. За ними может скрываться все что угодно: от реально опасной ситуации до банально уснувшего пьянчужки.

– Спартаковская, 25.

– Что там, плохой? – отозвался водитель, переминая незажженную сигарету.

– Ага, – грустно подтвердила я.

Подъехав к указанному магазину, не обнаружили ни тел на земле, ни переживающих граждан. Двор жил своей размеренной жизнью. Молодой, щуплый мужчина, сгорбившись, сидел на лавочке. И созерцал наши поиски: как заглядываем под кусты, кружим, с трудом разворачиваем свой спецтранспорт в узком дворе.

– Слушай, ну нет никого. Звони, – не выдерживает водитель.

Взять и просто уехать с такого вызова нельзя. Мы должны найти пациента и вернуть его к жизни.

– Дай-ка, у этого спрошу, может, он видел, – выпрыгиваю из кабины.

Мужчина все так же молча смотрел, лишь слегка повернувшись в мою сторону. Он выглядел очень устало. И если бы не явные пары алкоголя, его вполне можно принять за трудягу, вернувшегося с работы. Тем более «экипировка» соответствующая: желтые штаны, массивный оранжевый пояс, ботинки, похоже, даже с металлоподноском – как у сварщика. На контрасте – отечное, примятое лавкой лицо, глаза-щелочки. В них и попыталась заглянуть:

– Здрасте! Вам скорая?

– Да… – удрученно протянул «рабочий».

– Гля, а че ты молчишь? Мы тут кружим уже десять минут. Махнул бы хоть своей клешней, – не слишком дипломатично продолжаю диалог. – Что случилось, рассказывай.

– Да ниче. Выпил. Заснул. Как здесь оказался, не знаю.

– А скорую кто вызвал и зачем? – поза руки в боки намекала, что я начинаю злиться.

Мужик пожал плечами.

– Плохо тебе? Что-то беспокоит? – уже повышаю голос.

– Нет, – равнодушно отвечает работяга.

– В больницу поедешь?

– Поеду, – ошарашил мужик.

«Зачем я это спросила», – с тоской подумала я. С другой стороны, оставлять таких «пассажиров» опасно. Будет повторный вызов и снова непонятно на что гнать бригаду. Всех, кому вызывают скорую на улицу, нужно куда-то пристроить, если они не отказываются от помощи. В терапии пьяные без жалоб обычно полчаса шатались по приемному отделению, трезвели, а потом уходили домой. Командую:

– Пошли в машину.

Мужик тяжело поднимается и идет за мной, шатаясь, как зомби. Открываю дверь, чтобы пропустить его в карету, и тут на меня обрушивается отвратительно-зловонное амбре.

– Ты че, обделался?

– Да, – с гордостью двухлетки, самостоятельно сходившей на горшок, признался «джентльмен».

Тут уже «руки в боки» не помогут. От возмущения начинаю кричать. Ну как такого везти коллегам в приемное отделение? Да санитарка, увидев это «счастье», получит гипертонический криз. Мужик, опустив голову, мялся и ныл. А содержимое его добротных рабочих штанов мягкой кашицей стекало в ботинки.

– Валер, у нас пакеты трупные есть? – обращаюсь к водителю.

– Это еще зачем? – испугался тот.

– Да не ссы, нам и так ароматов хватает, – пытаюсь шутить, хотя мне не до шуток. – Чтоб дерьмо при нем осталось и не так воняло.

Валера полез искать мешки. И нашел единственный экземпляр. Так что права на ошибку у меня не было. Быстро надела перчатки и нашла еще два желтых пакета для отходов.

– Эти пакеты завязывай на ноги до колена, а черный подстелишь себе под зад, когда сядешь.

Чтобы хоть как-то уменьшить тошнотворное зловоние, пооткрывали все окна. Мысленно поблагодарила дождик, остудивший воздух. Без него пришлось бы совсем туго.

– Куда его? – спросил водитель ехидно.

– В «семерку», куда ж еще. Бедные врачи! Простите меня сразу.

Чувство вины у меня и, думаю, у многих скоропомощников, есть всегда, когда госпитализируешь не потому, что пациент реально болен, а потому, что так положено. Такая себе социальная нагрузка на медперсонал, который вообще-то призван заниматься другим. Ты едешь и невольно готовишь ответочки на нападки со стороны врачей приемного покоя. А в том, что претензий не избежать, можно не сомневаться. Эта уверенность усилилась, когда в хорошо просматривающемся фойе увидела мокрые следы тряпки на высыхающем, свежепомытом полу.

– Конечная, быстренько выходим! – тороплюсь передать пациента, пока нет посетителей. За дорогу наш подопечный чуть отошел. Но вони меньше не стало. Продукты его жизнедеятельности заполнили оба пакета.

– Надо как-то пролететь по вымытому полу и сесть на лавочку, не наследив. Понял? – в стиле тренера, выпускающего бойца на ринг, наставляю паренька. И он не подвел. Пробрались почти незаметно. Я притулила мальчика на скамейку – подальше от служебных помещений и зашла в кабинет:

– Док, у нас там мальчик плохой, после алкоголя. Он просто посидит, а потом домой. Направляшка вот. Одна проблема – он немного обкакался.

На мое счастье привычный ко многому доктор был в каком-то благостном расположении духа. Не стал расспрашивать и быстро отпустил. Выбежав, пригрозила пальцем любителю спиртного:

– Сиди, слышишь, не двигайся.

Завидев возвращающуюся с ведром санитарку, химическая завивка которой казалась одуванчиком, на всех парах запрыгнула в кабину:

– Бежим!

Наша подстанция обслуживала огромный район. Тут и элитные дома, и лендворецкие трущобы, и практически сельская местность. В 2016-м с охваченного войной Донбасса к нам перебралось много беженцев. Жили они на краю города в районе Каратаева. Там – самая дешевая аренда, много старых частных домиков, речка, луга, поля, грунтовые дороги и прочие сельские атрибуты. Мне нравилось ездить туда на вызовы. Как-то душевно там. Словно у бабушки в деревне погостил. Впрочем, моя любовь действовала только в светлое время суток. Если же вызов случался вечером или в ночи, поиск нужного адреса превращался в квест.

То ноябрьское дежурство выдалось не слишком холодным. И самое приятное – без слякоти и мороси. За белоснежные кроссовки можно было не переживать.

– Держи! Повторный вызов: избитый на Каратаева. Беспалова до этого была. Отвези его уже в БСМП. Ну сколько можно кататься к ним, – протянул мне карту диспетчер.

Сделав в машине радио погромче, разглядывала придорожные поля. В дороге в сумерках так хорошо мечтать! Мы повернули со Стачек и то поднимались в гору, то спускались вниз. Выпускали пар два бетонных вулкана ТЭЦ–2, и почему-то возле них пахло вареной картошкой. За годы работы я так и не поняла природу этого аромата. Обгоняя нас, солнце уходило за горизонт. Мы с трудом разыскали адрес: по правую сторону – дома без заборов, по левую – камыши, скрывающие узкий канал. Нас встретила девушка и повела за собой. Пока поднимались на второй этаж, взволнованно объясняла:

– Избили его. Сильно. Хотел пойти в туалет и не может. Скорая уже была, но тогда он отказался ехать.

Понимая, что сейчас, скорее всего, в больницу придется ехать, поинтересовалась:

– Мужики есть в округе? Пациента нужно будет спускать на носилках. А лестница – крутая. Да и до нашей машины далеко.

– Есть, конечно. Найдем помощников.

Вот и нужная нам дверь. За ней – комната. Обстановка – спартанская: затертые обои, мойка с плитой, веревки для сушки одежды, диван. На нем – ребенок лет восьми уткнулся в телефон. На полу – пара матрасов. На одном из них на животе лежал парень. На лице размазана кровь, из-за отека глаза почти не открывались. Присев на корточки, тронула его за плечо. Очнувшись, еле слышно прошептал:

– Поясница болит. Поссал красным. Идти не могу.

– Били куда и чем? – начинаю расспрос, доставая тонометр.

– Ногами, ногами его били. Видите, цвет мочи? – девушка показала на цинковый таз с кровавыми разводами.

– Но-га-ми, кас-тетом. По груди… голове… лицу… пояснице… в живот, – стонал парень.

– А почему в больницу не поехал сразу? Думал, пройдет?

– Было лучше.

Тонометр показал низкие цифры 70/40. Верный признак травматического шока.

– Ты полежи, а я – за растворами. Будем ставить капельницу и ждать реанимацию. Вернувшись к машине, вызвала коллег на подмогу, предупредив, что найти дом не просто, так что мой водитель будет ждать их на пригорке. На улице уже стояла полная тьма. Забрала из кареты необходимое для интенсивной терапии, отправила шофера навстречу реанимации:

– Жор, поднимись туда и включи люстру. Иначе замучаемся ждать. А там пацан тяжелый.

«Тяжелый пацан» встретил меня в той же позе, в какой оставила его. Разве что тишину нарушали стоны. Впрочем, уровень сознания уже нельзя было расценить выше оглушения. Прошу постелить что-то на пол, чтобы присесть на колени. В такой позе, да еще в полутьме работать непросто. Затянула жгут на тонком, с красно-серыми гематомами плече и вонзила катетер в вену. Девушка возле меня, словно живая стойка, держала флакон. От него тянулась вниз прозрачная трубка капельной системы. Физраствор, как живая вода, стал восполнять потерянную кровь. Лишь только начала готовить обезболивающее и второй флакон, услышала возню и крик на лестнице. Дверь открылась с ноги. Из проема выскочили трое парней.

– Где он, сука?! – заорал первый, с размаха ударив девушку по лицу.

Пластмассовая бутылка вылетела из ее рук вместе с капельницей. Из носа и рта хлестала кровь. Она закрыла лицо руками, а я заорала:

– Только тронь меня! Отошли, уроды, красный крест! – махала 11-килограммовым чемоданом перед носом, будто он был пушинкой.

Двое принялись добивать ногами моего пациента. Я же, перепрыгнув с чемоданом к дивану, где сидел ребенок, крикнула:

– Бежим!

По крутой лестнице мы сбежали вниз.

– Малыш, тут кто-то еще живет из близких?

– Там дедушка! – всхлипывал мальчик, указывая на какие-то бараки.

– Беги туда и ничего не бойся. Мы всех спасем, – подтолкнула его и застыла. Самой-то бежать некуда – мой водитель уехал. Кругом ночь, впереди – грунтовая дорога и камыш. Куда бежать? Решила притаиться. И позвонить диспетчеру:

– Аня, Аня, тут такое! Короче, парня пришли добивать. Я выбежала. Поторопи реанимацию, найди водителя и вызови полицию.

– Сейчас все будут. Если что, звони, – Аня была грамотным диспетчером и не задавала лишних вопросов. Все подробности – потом. Пока же нужно действовать. Ну а в том, что она поднимет весь район, даже не сомневалась.

Казалось, и камыш затих, чтобы понять, что происходит в «нехорошем доме». Тихо. Вроде бы нападавшие ушли. Мысли были не только о собственном страхе, но и о пациенте. Вряд ли он после повторных побоев выжил. Время тянулось так медленно! И вот – долгожданная реанимация! Кинулась как к родным, пересказывая увиденное и пережитое:

– Доктор, это кошмар, это ужас! Я еще в шоке! Я его лечу, а они ворвались. Девку – по морде, его – ногами. Капельница на хрен. Короче, не знаю, что от него осталось. Пойдемте все вместе.

Впрочем, крупногабаритный и пожилой реаниматолог от подобного предложения в восторг не пришел. Но деваться некуда: нужно идти. Врач прихватил носилки и реанимационный набор, фельдшер взял тяжелый чемодан. А я, наконец, рассталась со своим. Молодой водитель реанимационной бригады вооружился тяжелой фомкой. Окликнула своего водителя:

– Пошли тоже. Вместе веселее.

– Как я машину брошу? – дрейфил дед.

– Ой, не бзди! Закрой на замок и пошли.

Мы продвигались к дому, как деревенские в фильмах ходят с вилами на медведя. Осторожность и страхи оказались напрасными. Дома бандитов не было. Девушка размазывала кровь и рыдала. На удивление жив был и парень. Только взялись за него, в окне замигали сине-красные огоньки. Стражи порядка! Теперь можно со спокойной душой вернуться на «базу».

– Куда едем? – спросил Жора.

– «Домой», конечно. (Так скоропомощники величали возвращение на станцию.) Штаны проверить надо, – отшутилась я. – Как говорится, спасибо, что живой.

Выжил и пациент. Правда, остался без селезенки и почки. Врачи стационара сделали все что могли. Однако такие избиения часто заканчиваются не больницей, а моргом. Так что парню все равно повезло.

Татьяна Сергеевна была любима мной именно за искренность, иногда граничащую с нелепостью. Например, она говорила, что пошла в медицинский, потому что тетя в приемной комиссии работала. Впрочем, родственные связи не помешали стать хорошим кардиологом и открытым, порядочным человеком. И по отношению к пациентам, и к коллегам. Худенькая, невысокая, с веснушчатым носиком и широкой улыбкой, Таня недавно вернулась из декрета. Она работала врачом кардиологической бригады, но не строила из себя всезнайку. Зная это, когда мы ехали на клиническую смерть, спрашивала ее:

– Дефибриллятор берем?

Док высовывалась в окошко, как ребенок, покупающий мороженое в киоске, и так же наивно спрашивала:

– Аринкааааа, ты что, правда это все умеешь? Я так хочу тоже научиться!

В ответ я лишь смеялась. Таня относилась к пациентам со вниманием, разговаривала участливо. Более того, ей всегда было кому позвонить. Так случилось, что одногруппники занимали, кажется, всю медицинскую нишу: от детского инфекциониста до сердечно-сосудистого хирурга. Поэтому, если не знала ответ на вопрос, могла «сделать звонок другу», в смысле проконсультироваться у, например, ведущего врача области, а по совместительству сокурсника. Ее выразительную мимику и громкий голос ни с кем не спутаешь. Бабушек успокаивала не только словами, но и интонацией.

– Вы здоровы, голубушка. У вас все будет в ажуре, – поглаживая шершавую старушечью руку, убеждала Татьяна. Я любила с ней работать. Было весело и спокойно. Одно из таких дежурств запомнилось надолго.

Вызов к 26-летнему парню не предвещал проблем. Повод вроде простой: боли в животе. Скорее всего, дело закончится госпитализацией и выздоровлением через неделю-другую.

Вот и распахнутые ворота нужной нам автомойки.

– Кто. Вызывал. Скорую. Помощь? – чеканя слова, произносит Татьяна Сергеевна.

– Мы! Сюда! – выбежал встревоженный парень.

А вот, похоже, и наш пациент. Худой, с опущенной головой, скукожившийся от боли, он почти висит на плечах приятелей.

– Тут негде его посмотреть? – спрашивает врач.

– Не-не. Давайте сразу в машину, – отзывается один из «носильщиков».

Водитель дядя Коля, кряхтя, вылез из-за руля и пошел открывать двери. Парня по рельсам закатили в карету. Он стонал от боли, не открывая глаз и все старался повернуться на бок. Я посмотрела на него и подумала: сегодня он умрет. Не знаю, откуда у меня взялась эта мысль, и постаралась отогнать ее, как назойливую муху от арбуза. Мальчик мало походил на пациента с аппендицитом или кишечной коликой. Похоже на перитонит. Татьяна Сергеевна почти опустилась к нему:

– Что с тобой случилось?

– Из-би-ли… – прошептал пересохшими губами наш пациент.

Таня спустила манжету:

– 130/85. Тахи есть. Ложись на спину, посмотрю живот.

Парень с гримасой боли неохотно распрямлялся из позы морского конька. Он извивался и пытался защитить живот руками, будто болело везде. Брюшная стенка была напряжена. Кожный покров – ни бледен, ни влажен.

– Когда тебя избили? Кто и где? – продолжала доктор Таня, пока я переносила сведения в карту.

– Ввввчера. В живот били ногами. Не знаю их, – стонал парнишка.

– А что же вчера никуда не поехал? – поинтересовалась я.

– Не было так плохо. Вообще ничего не беспокоило.

– Ясно. Поедем в БСМП. Укажем, что травма живота, – констатировала Таня и пересела в кабину.

– Давай уколю ему «Кеторолак», – предлагаю доктору.

– А клинику не смажем, не поругают нас хирурги? Коли, – решается Татьяна Сергеевна.

Сделала обезболивающие, и мы рванули в больницу. Смотрела на сжавшегося в комок парня и гадала: что же с ним произошло? Не исключено, что подкапсульный разрыв селезенки. Он сразу может не давать клиники, но к концу суток заявит о себе перитонитом. Поскорее бы доехать. Мы мчались под непрекращающиеся стоны: «Больно, больно, больно».

А я только сочувственно отвечала:

– Ну потерпи немного.

Это спустя пяток лет уже работала иначе, с адекватным обезболиванием и прочими фишками. А на самой заре моей практики миф о запрете на анальгетики при болях в животе был очень распространен. Ведь хирурги в таких случаях пеняли на стертость клинической картины. По их мнению, пациент должен героически терпеть, чтобы врачи могли поставить правильный диагноз.

Наконец, машина забралась на эстакаду, а я побежала за носилками. Мы определили парня. С не покидающим чувством тревоги принялась штудировать рапортичку – документ, куда следовало педантично внести использованные лекарства и материалы.

Потом был новый вызов. И еще один. Законстатировали повешенного. Провели успешный тромболизис[28]. Потом Таня достала рыбную кость у ребенка из миндалины, облегчив работу ЛОР-врачам ЦГБ. Мы даже умудрились поспать. Разбудили нас в семь утра. Однако не на вызов.

– Старший следователь отдела милиции № 8 Иванов, – представился полицейский в синей форме. – Я по поводу вашего вчерашнего пациента. С травмой живота, помните? Вы доставили его в больницу.

– А по какому вопросу? Он нам сказал, что неизвестные избили его. Место, где это случилось, не назвал? – вступила в разговор Таня.

– Он скончался в больнице через два часа после госпитализации. Смерть в течение суток в стационаре на криминальную травму. Так что обязан вас опросить.

Меня бросило в жар, голос внезапно осип:

– От чего он умер, не говорят?

– Вскрытие теперь покажет. Сказали, что даже не успели до конца обследовать.

С наших слов Иванов записал все, что мы знали, и отпустил. Мы шли по коридору, и я призналась:

– Отвечаю, Тань, я сразу подумала, что он умрет.

– Да ты чоооо? – изумилась доктор.

Конечно же, у нее нашлось кому позвонить. Среди ее товарищей по вузу имелся и судмедэксперт. Вскрытие показало, что причиной смерти стала кардиомиопатия[29]. Живот был «чист и сух», органы брюшной полости целы. Имела место атипичная клиника повреждения миокарда – абдоминальная. Вот почему на любые боли в животе показано снимать электрокардиограмму. Мы этого не сделали, не хотелось тратить время, которого и так было в обрез. А оказалось, травма живота – лишь ничего не значащее совпадение. Смогли бы мы спасти больного, если бы видели изменения на ЭКГ? Не факт. Могла бы ЭКГ ничего не показать? Вполне.

Кардиомиопатии – частая причина внезапных смертей молодых, спортивных и вполне здоровых людей. Эта болезнь сидит в человеке с рождения и может долгое время не заявлять о себе. Не выявляться на исследованиях. И внезапно, как у нашего пациента, поставить точку в судьбе.

Здесь не было врачебной ошибки. Но нужно было прислушаться к клинической интуиции. В который раз убедилась: она существует. Ты вроде не в силах объяснить почему, что и как, однако понимаешь, здесь что-то не так.

Такие ощущения у медиков появляются после нескольких лет работы, как компенсаторно-приспособительная реакция, предназначенная для бессознательной защиты организма. К ней надо прислушиваться и искать варианты ответов.

С того дня уважительно отношусь к профессиональному чутью. Оно не раз в корне меняло предварительные диагнозы и спасало жизни пациентам. Например, когда обезумевшие от внезапной агрессии дедушки родственники думали, что он сошел с ума, а причиной всему оказался геморрагический инсульт. Или когда тридцатилетняя корпулентная блондинка утверждала, что отравилась чебуреком, а оказалось, ее боли в эпигастрии и рвота – крупноочаговый инфаркт миокарда.

Этот бесценный опыт я принесла с собой в анестезиологию и реанимацию. И поняла, что это не бред сумасшедшего. И если проскользнула мысль «а не интубировать ли мне пациента?» – интубируй. Второго случая уже не представится.

Будильник зазвонил в 5.15. Нащупав тапки на холодном полу, нехотя встала. Муж перевернулся на другой бок и накрыл голову одеялом: воскресенье же. В выходной привычно рано встаю только я. На плите возмущается гейзерная кофеварка, я доедаю творог. Замечаю, как черное стекло начинают целовать дождинки.

– Дождь! Вот елки! – тихонько бурчу под нос.

Одеваюсь сразу в форму: до работы на машине – рукой подать. Достаю выстиранные белые кроссовки, не успевшие остыть после батареи. Дождь легонько касается крыш, перил, земли. На крыльце размышляю: мелкий – плохо, слегка намочит землю, развезет грязь. И встречающие родственники будут заглядываться на мои подошвы, как завуч, проверяющий сменку в школе. Уж лучше ливень. Тогда будут оставаться лишь мокрые следы. Закончив философствовать, накидываю куртку и несусь к автомобилю. Еду по темным улицам. Тема погоды не отпускает. Думаю не о том, как стану справляться с необычными клиническими случаями, а о том, как минимизировать конфликты по бахилам. Тут пригодятся домашние заготовочки из вежливых отказов. В крайнем случае, пущу в ход тяжелую артиллерию – командный голос. Рассказать бы об этом кому из зарубежных коллег, как приходишь в квартиру и мнешься у порога, чтобы тебе позволили полечить того, к кому сами пригласили.

– Вот бахилы, я приготовила, – говорит женщина в синтетическом халате, где расползшиеся в области пуза лютики соседствуют с жирными пятнами.

– Скорая помощь бахилы не надевает, – мяукаю, стоя на пороге гостинки с дырявым линолеумом и грязным преддверным половиком.

– А как же быть? У нас дети, ковры, собака с аллергией, – поднимает сизые, нарисованные у дешевого мастера брови, дама.

Хочется сказать много чего. Например, что моя обувь почище некоторых квартир. Но отвечаю пока еще дружелюбно:

– Несите мокрую тряпку, стелите газеты, простыни.

Тетка идет в туалет, потом в ванную, потом на балкон, потом на кухню и возвращаясь ни с чем. Поиски тряпки идут под стоны бабушки «Лена, да пусть заходють, сил нет». И тут владелица хором допускает меня в свое палаццо:

– Ладно, так проходите!

Мысленно кланяюсь в ноги и иду осматривать пациентку. Хотя, конечно, женщину можно понять: если у нее нет тряпки, вот чем она после меня протрет грязь?

Но хуже всего не это. Как ни странно, самые отъявленные поборники чистоты, когда речь заходит о бахилах, отнюдь не дамы. Мужики. По их яростным возмущениям кажется, что на них тут держится все: и дом, и харчи, и полы. А тут – смотрите-ка! – появляется девочка-смурфик. Чем не шанс почувствовать себя альфа-самцом, показать, кто в доме хозяин? Потому что с дочкой, женой и тем более тещей такое вряд ли прокатит.

И вот этот Вася Батарейкин в семейниках, кропированном на пузе топе, который когда-то был майкой оверсайз, держит под мышкой гавкучего Шарика и, перебивая его лай, начинает рассказывать мне о туберкулезе, СПИДе и их связи с моими белыми кроссовками. А на полу при этом – шерсть, грязь и зассанная собачурой одноразовая пеленка. Разумеется, никакого отношения к антисанитарии не имеющая.

Сразу хочется вызвать этого опрятного собачника на дуэль. Однако выдыхаю и повторяю заученную мантру о необязанности, тряпках и альтернативе обследовать его ребенка, к которому, собственно, я и приехала на вызов, в автомобиле скорой. К хозяину на помощь выходит подмога в виде тещи. Ждем жены, чтобы получить уже трехэтапное одобрение на вход.

Вам это кажется нормой или филиалом клиники для душевнобольных?

О теме бахил на скорой помощи стерли все языки. Фельдшеры и пациенты ругались чуть ли не до драки. Выходили многочисленные ролики и статьи. Кстати, сами скоропомощники по отношению к бахилам на вызовах делятся на несколько категорий:

смиренных пацифистов (лучше наденем, чем потом нажалуются);

принципиальных бунтарей (ни в коем случае и никогда);

пациентоориентированных противников неэмпатичного поведения коллег («А че такого: ну наденьте, что вам стоит? А если бы вам в доме натоптали?»).

Когда я впервые столкнулась с этой проблемой, в первую очередь подумала о воспитании. Мама с детства приучила быть гостеприимной. А уж если кто-то пришел в твой дом помогать – от сантехника до реаниматолога, уважь его. И не имеет значения, за твои это деньги или за деньги фонда соцстраха. Ничего страшного не случится, если лишний раз вымоешь пол (это ТВОЙ дом, а не Министерства здравоохранения), если предложишь воды и воспользоваться уборной.

Некоторым, наверное, покажется, что врачи просто вредничают, отказываясь надевать бахилы. Но нет. Дело в другом. Одним тяжело наклониться, другим боязно стоять в скользких пакетах на ковре, третьи просто устали за сутки дежурства. Причин много. Да и стоит ли в них разбираться? Не лучше ли сконцентрироваться на главном и принять определенные правила этики? Если уж позвал врачей домой – не душни со своей тягой к чистоте. Неужели ковролин вам дороже бабушки/ребенка/отца?

Устроив врачам не слишком дружественную встречу, рискуете повлиять своим поведением на качество лечения собственного родственника. И не потому, что доктор будет делать назло, из мести. Просто наступит эмоциональное опустошение в результате словесных перепалок на повышенных тонах.

Если все же хотите исследовать проблему изнутри, устройтесь санитаром на скорую на пару месяцев, чтобы прочувствовать все на себе.

Дуновение весеннего ветерка становилось все ласковее. Он подсушил лужи, превратил графитовую грязь в грунт цвета мокко. Можно сбросить тяжелый бушлат и остаться в легком синем худи. Классно, когда работа не кабинетная. Успеваешь замечать смену времен года. Едешь на вызов и видишь, как сухая земля жадно пьет июньский дождь. Как дети поджигают тополиный пух, желтеют деревья, срывается первый робкий снег. Или проклевываются зеленые листочки.

Мечтательное весенне-вечернее настроение вдребезги разбил голос диспетчера по рации:

– Бригада шестьдесят семь, пишем скоропомощной. Еременко, 50. Во дворе – ДТП, сбили женщину с детьми. Приедешь, отзвонишься, что там.

Не успела я завершить разговор, как Володя уже врубил сирену. Он был не из тех, кому нужно напоминать или упрашивать поехать быстро и с «музыкой».

– Не, ну, слушай, раз во дворе дома, то, по идее, не должно быть ничего серьезного, смертельного, кровавого, – успокаивала то ли себя, то ли водителя.

– Сейчас посмотрим, Ариш, – отозвался Володя, не сводя глаз с дороги.

До места оставалось метров сто, как мы увидели не просто толпу, как это частенько бывает в таких ситуациях – какое-то безумное количество народа. Казалось, эвакуировали целый дом. И это мне категорически не понравилось: тревожный признак. Машина ползла словно по реке, усеянной ряской – люди неохотно и медленно расступались. Водитель не выдержал и закричал в громкоговоритель:

– Дайте дорогу скорой! Уходи давай!

Возле бампера вишневой «восьмерки» – перевернутая коляска. Бледная женщина сидит на бордюре. Возле нее мальчик лет девяти. А у ног плачет и голосит парень:

– Мама, простите меня! Ну, мама, простите, пожалуйста!

Я подбежала к коляске – никого.

– Где младенец? Он там был вообще? – пытаюсь понять, что произошло.

– Да там он, на руках женщины, – отозвался из толпы участливый голос.

– Несите его сюда, – скомандовала и присела на корточки рядом с пострадавшей. Попытка обратиться к ней осталась безуспешной. Заторможенная, она только беспомощно открывала пересохший рот, будто выброшенная на берег рыба.

– Вот этот сбил их! – вмешалась низкорослая тетенька с зычным голосом. – Она шла с коляской и со старшим, а он летел, падла.

Сквозь толпу доставили плачущего ребенка. А у меня, как назло, начал разрываться рабочий телефон. Диспетчеры хотели узнать, в чем дело и нужна ли подмога. Рапортую:

– Пусть еще бригада выезжает: трое пострадавших.

Ребенку – около года. Он был скорее напуган, чем травмирован. Люди подходили, задавали вопросы: одни и те же, глупые. Полиция еще не добралась к месту ЧП, мне никто не мог помочь справиться с толпой, которая мешала работать. Любопытные и сочувствующие, словно дрожжевое тесто из кастрюли, лезли с новыми подробностями и уточнениями. А мне необходимо спокойно осмотреть мать и двоих детей. На улице это не представлялось возможным.

– Так… Давайте-ка всех троих ко мне в машину, – я завела в салон скорой женщину. Следом запрыгнул старший ребенок. Из рук какого-то мужчины приняла малыша. Мать – на грани потери сознания. Я положила рядом маленького, сняла с него чепчик и осмотрела голову – там все хорошо. Расстегнула одежду – повреждений тоже нет.

Даже стены машины не защитили от толпы. Они обступили скорую, как в фильмах про зомби-апокалипсис. Казалось, вот-вот начнут расшатывать ее, чтобы вытрясти нас и сожрать. Кто-то то и дело открывал дверь и спрашивал:

– А в какую больницу поедете?

Следующий интересовался, почему мы стоим. Третий советовал уколоть противошоковое. Водитель пытался объяснить, что все это нам мешает. Бесполезно. Впридачу к этому вновь зазвонил телефон и расплакался малыш. Тянусь к двери, чтобы закрыться на замок, одновременно диктуя старшему врачу фамилию пострадавших. И тут замечаю в окне обезумевшие глаза пожилого мужчины. Он бросается к ручке с требовательным: «Откройте!» Мальчик обрадованно восклицает:

– Ой, деда!

Хотя в салоне и без того нам четверым тесно, открываю дверь, и мужчина со слезами втискивается в наш «теремок»:

– Боже, живы! А ко мне прибежала соседка и сказала, что вы насмерть.

Вручаю ему младенца:

– Подержите. Дайте маме хоть давление измерю.

К счастью, подоспели коллеги второй бригады и дальше уже все пошло по плану.

Эта история – наглядный пример, как нельзя себя вести в подобных ситуациях. Эффект толпы, когда люди становятся буквально безумными – страшная вещь. И вдвойне она страшна из-за дилетантства. Не понимая специфики работы медиков, тем не менее народ дает нам советы. И негодует, если что-то из наших действий не стыкуется с их представлением о том, как все должно происходить.

Например, многие полагают, что скорая, как только загрузит пациента в карету, должна включить проблесковые и умчаться за горизонт. Это заблуждение. Так бывает только в американских фильмах. Там помощь оказывают не врачи, а люди без медобразования, прошедшие курсы первой помощи. Они просто везут пациента в стационар и другой задачи у них нет. Наш же процесс спасения жизней устроен иначе. Загрузив пострадавшего в скорую, начинаем диагностику, лечение и готовим к транспортировке. Врачу или фельдшеру нужно измерить давление, снять кардиограмму, узнать глюкозу крови, установить катетер в вену, ввести лекарства, доложить ситуацию диспетчеру и заполнить документы. Ну не на ходу же это все делать.

В регионах, где бригада часто состоит из одного фельдшера и водителя, задача усложняется. И растягивается во времени, поскольку у медика всего две руки.

Или вот эти весьма распространенные расспросы по поводу пациентов. С чего люди взяли, что, если выполнили свой гражданский долг – оказали первую помощь и позвали скорую, им обязаны открывать врачебную тайну, сообщая место дислокации и диагноз незнакомого им человека? Который к тому же сейчас, например, без сознания и не может подтвердить: готов ли он обнародовать свои имя и фамилию, диагноз, место жительства.

Третий момент: сочувствующим даже не приходит в голову, что отвлекать врача, раздавая советы или желая получить какие-то подробности, – по сути преступление. Ведь медик должен заниматься не информированием толпы, а спасением. По закону врач не имеет права сообщать ничего, в том числе в какую больницу определят пострадавшего.

Огромная просьба на будущее: если вызываете скорую к попавшему в беду человеку, от вас требуется немного. Во-первых, дождаться нас и по возможности помочь завести или занести (в зависимости от ситуации) пострадавшего в карету и рассказать, что видели.

Хотите быть максимально полезным и располагаете временем? Возьмите на себя роль дружинника. Оградите врачей от любопытных прохожих.

Если переживаете за судьбу пациента и он в сознании, можете попросить его позвонить вам, когда тот поправится, вручив свой номер телефона на бумажке.

Все, на этом ваша миссия выполнена. И даже перевыполнена. Поверьте, это самое ценное, чем можете помочь и человеку, и тем, кто приехал его спасать.

Близилось жаркое лето. Самое время подумать над скоропомощными нарядами: найти удобные босоножки, майку с капроновыми рукавами, чтобы моя рука, торчащая из окна «газели» не обгорала на безжалостном ростовском солнце, очки, разумеется. Люблю на смене выглядеть хорошо, чтобы на вызове говорили: смотри, какая красивая тетя приехала. Хотя, конечно, для привлечения внимания на скорой вовсе не обязательно выделяться одеждой. Появление белой машины с мигалками само по себе вызывает интерес.

…Брусчатку широкой улицы Собино пересекают трамвайные линии. Она, как и многие другие улицы на Лендворце, словно переносила в прошлое. Особенно если выкатывался старенький, сто раз перекрашенный трамвайчик. Домики здесь разные: и современные, и старые; и частные, и многоквартирные. Некоторые дворы походили на одесские. Найти квартиру в таком проблематично. Возле каждой двери – почтовый ящик, числа – рандомные, словно в лото. Например, цифру 10 можно увидеть и на первом этаже, и на втором. Сплошные загадки для непосвященных.

Обычно мы просили диспетчеров дозваниваться на вызов либо прибегать к помощи местных, зорко бдящих за обстановкой. «Местная пресса», шутили мы. Дверь в самую ближнюю хату оказалась открыта. Возле нее – табуретка с засаленной обивкой. На ней восседал главный редактор дворовых новостей – дама солидной наружности. Сквозь ржавчину хны на волосах пробивалась седина. Стянутый большой плюшевой резинкой хвост венчал бархатный бордовый венец. Халат на молнии, носки и тапки завершали образ главного соглядатая двора. Взгляд чекиста не сулил ничего хорошего:

– А у нас никто не вызывал скорую.

Ставлю чемодан на торчащий из остатков асфальта сорняк, разворачиваю карту и интересуюсь:

– Квартира № 8 где?

– А-ааа! Так это на втором этаже. А там кто? А кто там мог? А почему я не знаю? – изумилась мадам в тапках.

– 50 лет. Сердце, – приоткрываю завесу тайны, чтобы снискать расположение бабули.

– А как фамилия? – прищурилась та.

– Да нет фамилии. Только адрес и повод. Ладно, схожу сама наверх, – переступаю через развалившегося худосочного кота и задираю голову в поисках нужной лестницы.

– Нет, подождите! Я у Михалны спрошу. Может, к Витьке это? Плохо с сердцем у него вроде, – подрывается женщина и с экспираторным свистом мчится к другой двери.

– Тань, тут скорая. К кому, не знаешь? Говорят, 50 лет, плохо с сердцем. Вроде в восьмую квартиру. Но там же молодые. Хто мог?

Короткостриженная женщина лет пятидесяти оторвалась от мытья полов и медленно разогнулась. Лицо сразу порозовело, а гигантская грудь поглотила висящий на цепочке медальон.

– Не знаю, теть Маш, – сдула челку соседка.

Из верхних комнат стали выглядывать люди, двор загудел как улей. Откуда-то из глубины послышались быстрые шаги.

– О, Ленка! Ты че? С Мишкой плохо, а ты не сказала. Полчаса горланим, – упрекнула вышедшую женщину рыжая «главред».

Мишке госпитализация не потребовалась. Случай вообще был не экстренным. Потому, видимо, нас и не торопились встречать. Провожали меня уже без свидетелей. На удивление двор оказался пуст. Разве что мужик курил на ступеньках. Уже села в машину и заполняю карту, как вдруг в тишине раздается:

– А вы к кому?

В окно беспардонно заглядывает старушенция. На голове – широкополая шляпа, у носогубки – огромная родинка, в руках – неподъемные сумки с провизией.

– А вы? – чуть не подпрыгнула я от неожиданности.

– Нет, это я вас спрашиваю: к кому приезжали? Сходили уже или нет? – ничуть не робеет бойкая старушка.

– А вам зачем? – продолжаю по-еврейски отвечать вопросом на вопрос.

– Ну а вдруг вы ко мне?

– А вы что, разве вызывали скорую?

– Я? Нет.

– Ну вот и хорошо. И не вызывайте. Здоровья вам, – пытаюсь поставить точку в беседе и показываю водителю жестом «заводи, отъедем». Но дописать карту не получается. Звонит телефон: новый вызов. Уже дописывала адрес и вижу: через дорогу сломя голову несется знакомый бордовый ободок на рыжих волосах.

– Ну как там Мишка? Все хорошо-о-о-о-о? – кричит тетенька.

Высунувшись из окна, машу в ответ:

– Все хорошо. Полечили-и-и-и-и-и!

Скорой приходится работать в достаточно сложных условиях: иногда не можем найти адрес, а иногда – больного. Иной раз пациента некому транспортировать до автомобиля, и тогда впрягаемся сами. И в такие моменты, поверьте, совершенно не до праздных разговоров. Уже потом, после выписки, если ваши соседи, за которых вы переживаете, сочтут нужным, сами расскажут о болях в сердце и операции по спасению. А если нет, значит, оно вам и не нужно. Договорились?

– Бригада 805, свободны? – голосу из рации приходилось состязаться в громкости с Ваенгой. Певица явно побеждала. Пришлось прикрутить звук как раз на словах «же-ла-ю, чтобы все были здоровы». К здоровому скорую вряд ли вызовут. Так и есть: умирал пятимесячный младенец.

Когда сообщают такое, и у опытных реаниматологов, и тем более у фельдшеров-новичков сердце екает. Особенно если работаешь один в бригаде. Почти бездыханного младенца пытаешься реанимировать не в палате – на дому и с минимальным набором средств.

Сразу представляются страшные картины: окоченелый трупик крохи, которого обнаружила мама; внезапные детские судороги, аспирационный синдром и остановка дыхания. И все это на фоне упавшей в обморок бабушки, обезумевшего от горя отца. А случаются и более страшные, криминальные истории. В любом случае невесело.

Но ты командуешь водителю, он врубает сирену, и вы несетесь, игнорируя красные сигналы светофора, чтобы успеть. По пути перебираешь варианты тактик. Где смотреть маленького пациента: дома или лучше сразу в машину? Какая больница ближе? В заранее надетых перчатках руки быстро потеют. Тахикардия не отпускает, пробиваясь экстрасистолами. Ожидание в неведении – мучение и сильный стресс.

Подъехали. Выпрыгиваешь на ходу, залетаешь в квартиру, а там… Тишь да блажь. Видите ли, маме просто показалось, что ребенок умирает. Он поперхнулся, долго кашлял и чихал.

Конечно, мы рады, что никакой катастрофы не случилось, и все живы-здоровы. Вот только какую брешь в моей собственной нервной системе пробил этот повод, мало кто догадывается. Ведь никто не в курсе переживаний докторов. А таких случаев даже за одни рабочие сутки бывает не один и не два.

К слову сказать, в моей десятилетней практике ни один вызов, как уверяли родные, к «умирающему» не закончился смертью. А вот вроде бы безобидные «раскалывается голова», «одышка», «боли в груди» становились летальными.

Бесспорно, далекие от медицины люди не всегда могут понять реальную тяжесть состояния: часто преувеличивают, бывает, намеренно врут, чтобы к ним быстрее приехали, а иногда – недооценивают. Но они и не обязаны понимать. Однако если ситуация прояснилась, ведь всегда же можно сделать повторный звонок и сообщить об изменении состояния, не так ли? Только это, увы, случается нечасто.

Условно делю реакции свидетелей внезапных тяжелых заболеваний на четыре типа. И совсем неважно, на улице они вызывают скорую прохожему или ждут помощи родственнику дома.

1 – адекватные. Они напуганы, но стараются держать себя в руках. Не совершают бессмысленных действий, не кричат и не заводят понапрасну других. Сотрудничают с прибывшими медиками. Стараются помочь объективно и действенно. Таких не очень много, но они незаменимы.

2 – паникеры. Выводят из себя окружающих плачем, криками, броуновским движением, киданиями на пострадавших и врачей. Причем отнюдь не от вида оторванных частей тела, моря крови, а порой просто от лежащего на земле человека. Такие личности весьма мешают докторам.

3 – впадающие в ступор. Люди буквально деревенеют. Можно приставить к забору, и они будут стоять как замершая на месте морская фигура. Даже когда у докторов совсем-совсем нет помощников, рассчитывать на таких не стоит. Не смогут даже позвать на помощь, не то что действовать по команде или проявлять разумную инициативу.

4 – советчики. Непрошеные и бесполезные. Они не мечутся, не показывают растерянности, хотя на самом деле тоже напуганы. Не кидаются делать искусственное дыхание или помочь донести пациента. Зато громко комментируют происходящее, дают рекомендации. А еще – бесстыдно критикуют докторов. То скорая ехала слишком долго, то, понимаешь ли, спасаем не так.

…Умываясь по утрам после смены, всегда считала, сколько вызовов из тех двадцати за сутки требовали моей помощи. Иногда это был один, а иногда – два. Рекорд – четыре. То есть только четыре пациента из двадцати реально нуждались в приезде скорой. Остальные вполне обошлись бы и без нас. Вот такая вот арифметика. А требуют от нас при этом скорости гепарда и эмпатии матери Терезы на любой случай. А сами бы так смогли? И сколько дней?

На низком диване мучился мужчина средних лет. То стонал, то метался под скрип усталых пружин. Судя по тому, что он дня три не брился, боли наверняка сильные. В комнате темно и мрачно. Количество коричневых оттенков зашкаливало: сервант, ковер, трюмо, шторы, диван с креслами. Сквозь виноградную листву в окно с трудом пробивается свет. Между рамами, будто по стойке смирно, стоят винтажные рюмки с солью. Видимо, для сбора лишней влаги. На краешке кресла, сложив руки на переднике, примостилась грустная женщина. Приготовленные блюдце и паспорт с полисом говорили о том, что со скорой здесь знакомы не понаслышке.

– Что вас беспокоит? – обращаюсь к мужчине.

– Живот болит, – отвечает пациент, даже не пытаясь повернуться. Однако сделать это все же придется. Иначе как его смотреть?

– Понимаете, у него онкологию нашли. Простата. Прописали «Трамадол». А он… Он у нас закончился. Только завтра новый рецепт получу, – пытается показать мне бумаги хозяйка.

На удивление мужчина не выглядел изнуренным противоопухолевым лечением. С порога подумалось, что острый живот связан с непроходимостью кишечника, ущемленной грыжей или панкреатитом. Наверное, диагноз поставлен не так давно. Но почему «Трамадол»?

– Можно мне выписку глянуть? Когда вам диагноз поставили?

– 27-го числа.

– Подождите, 27-го, это неделю назад?

– Да.

– А кто прописал вам «Трамадол» и что вы принимали до этого? – я недоумевала все больше.

– Ничего он не пил. Сразу прописали «Трамадол». Участковый в поликлинике, – расплакалась женщина.

– Не плачьте, пожалуйста. Попытаюсь понять и, если получится, помочь, – стараюсь успокоить ее.

– Пожжжжалуйста, уколите «Трамадол», – раздается голос с дивана.

– Я избавлю вас от боли. Но мы не будем делать «Трамадол».

Моя фраза оглушила и без того бледную женщину. А пациент разъярился:

– Каааааак???

– Наркотики – не панацея. Нужны и препараты других групп. С них и надо было начинать, – не отвожу глаз от взгляда мужчины, словно пытавшегося меня просверлить.

– Уколите лекарство! Или вам жалко? – повысил он голос.

– Мне жалко вас, а не лекарство. Вы хорошо переносите «Трамадол»?

– Да. Потом ничего не болит.

– Плохо переносишь, – вступает в спор жена. – Рвет тебя. И давление низкое.

– Послушайте, я просто введу другие лекарства. А если не станет легче, уколю ваш любимый наркотик. И не уеду, пока боль не пройдет, договор? – предлагаю я.

Не дожидаясь ответа, натягиваю перчатки и набираю мощный НПВС со спазмолитиком и адъюванты. Пустые ампулы полетели в то самое, загодя приготовленное блюдце. Первый предполагала сделать внутривенно, второй внутримышечно.

– А почему же врач решил нас сразу подсадить на наркотики? – слышу вопрос жены.

– Не могу знать. Но, полагаю, сделано это не со зла.

– Спину печет, не могу на спине лежать, – стонет пациент.

– Я быстро подколюсь и сразу станет легче, – затянув жгут, ввожу иглу-бабочку с переходником. Раствор медленно поплыл по вене. И пациента стало отпускать. Он широко открыл глаза, моргал, но молчал.

– Этой рукой не шевелите, я иглу пока не убираю, – указала на локтевой сгиб.

Для внутривенных введений лекарств дома удобно использовать устройства для вливания в малые вены. Оно выглядит, как маленькая иголочка с крылышками, к которой подходит короткая трубочка. Можно менять шприцы аккуратно, не обливаясь кровью и не тратить внутривенный катетер, чье устройство более сложное, а количество на сутки – ограничено.

– Поворачивайтесь на бок. Сейчас другой, в мышцу, будет.

Хотя мужчине полегчало, он молчал, будто боялся, что боль вернется.

– Коля, легче? – в вопросе жены и неверие, что все позади, и надежда.

– Д-д-д-даа, – признался Николай. Лицо перестало быть напряженным, гримаса боли сошла с него.

– Ну что, не наврала вам? – в моем голосе и радость, и ирония, и вызов.

…Хотя многие ругают нашу медицину, вообще-то россиянам очень повезло. Можно шутить, что доставка еды приезжает быстрее, чем скорая, однако эта помощь есть. Бесплатная и гарантированная государством. А вот за границей вызов скорой – роскошь, доступная не многим. Ибо счет вам выставят весьма приличный.

Да, мы не всегда приезжаем так быстро, как хочется пациентам. Тому – масса причин. Начиная от пробок и заканчивая банальной нехваткой медиков на подстанции. Поэтому, прежде чем предъявлять претензии, вспомните, что мы работаем на износ и за очень небольшие деньги. А для многих онкологических пациентов скорая становится последним пристанищем по купированию боли.

Позвольте расскажу еще один случай…

Та зима выдалась аномально-снежной для южного, привыкшего к депрессии погоды города. Казалось, где-то на облаках некто нажал на пульте управления кнопку «снег» и заснул. И он все сыпал. Непривычно. Обычно в Ростове снежок дольше пяти часов не гостит. И зимняя сказка быстро превращается в грязное месиво. Но в тот год все было иначе. Такому чуду радовались и дети, и взрослые. Разве что старики, вынужденные тратить деньги на снегоступы и «кошки», не разделяли их восторг. Впрочем, поругивались не только они, но и коммунальщики с водителями.

Движение парализовано. Как и работа скорой помощи. Не помогали ни сирена, ни мигалки. Задержки вызовов доходили до двенадцати часов. Телефоны диспетчеров раскалялись. Там, где можно помочь советом – помогали. Старшие врачи консультировали прямо по телефону. Ну а где требовалось наше физическое присутствие, старались отправить бригаду побыстрее. Трудились в цейтноте. Бригадам даже не разрешали возвращаться на станцию в туалет или поесть – это занимало слишком много времени. Мы брали еду и термосы с собой и просились в туалеты районных поликлиник.

– Бригада 802, пишите вызов.

Едем к восьмидесятилетней бабушке с больным сердцем. Едем с задержкой на пять часов. Впереди – узкая, утопающая в сугробах улица. Да еще и с перепадами высот. Спуститься по такой на «газели» с «лысыми» всесезонными шинами почти нереально. Бог знает, сколько это займет времени. И на какие страдания обречет следующего пациента, который уже давно ждет нас. Голодная и уставшая, решаюсь спуститься пешком. Машина же пусть ждет в проулке.

– А если госпитализация, на горбу потянешь? – вроде как с заботой спросил водитель.

– Посмотрим. Но спускаться не надо – застрянем на хрен. Когда эти сутки уже кончатся? – Выбираюсь из машины в высокий снег, и обувь, и без того не слишком сухая, моментально промокает уже до основания. С чемоданом и сумкой с электрокардиографом на спине плетусь метров двести. В маленьком домишке теплится свет. Стучу в ворота. Ждать, пока их откроют, приходится долго. Но и я припозднилась. Вспомнилась фельдшер, которая в таких ситуациях говорила: «Надеюсь, никто не умер?» Но я так шутить не решилась. Хотя понимала, что разрядить обстановку не помешало бы. Хватило лишь на коротко-оптимистичное:

– Фух. Ну что, дождались? Показывайте, куда идти.

В ответ – молчание. Разве что одна из женщин расцепила руки и повела меня к больной. Хотя на дворе XXI век и избушка, хоть и на окраине, но в городе-миллионнике, русская печь тут явно не для декора. Ее топят.

На кровати с подушками-горкой – сухонькая бабуля в платочке. Одежда – словно капустные листы: сорочка, кардиган старого пошива, жилетка, синяя юбка, кофейные колготы. Ноги в мягких, теплых чувяках едва касались плетеного половика. Увидев ее, поняла, что начну поддержку с установки АГВ.

– Похоже, вам уже лучше стало?

– Где лучче, дите? Задышка у меня, сердце выпрыгивает, живот болит, лицо горит. Не знаю что, – отзывается старушка.

Измеряю давление и расспрашиваю бабулю и родственников, что случилось. Классика жанра: отсутствие карточки. Ни дома, ни в поликлинике. Крепкая, видать, бабуся, раз по врачам не ходила. Но делать нечего – работаем.

За долгое ожидание доктора решила вознаградить их полным обследованием и советами. Это и сократило бы риск повторного обращения, и не увеличило вероятность госпитализации. Так под разговоры сняла бабушке ЭКГ, пропальпировала живот, измерила глюкозу, снизила давление и подсказала о скоропомощных таблетках. Не забыв упомянуть о необходимости постоянной терапии и постановки на учет к терапевту. Даже о вреде печного отопления не забыла напомнить. Чем окончательно растопила лед недоверия родственников. Кажется, они даже что-то записывали за мной. Когда уже подалась на выход, одна из молодых женщин тоже стала поспешно обуваться:

– Стойте, я вас вывезу наверх.

– Спасибо, – удивилась я.

Добровольная помощница открыла заднюю дверь внедорожника, подхватила мой чемодан и аккуратно поставила его. Я села на переднее сиденье. С разгона мощная машина вскарабкалась на бугор. Аккурат рядом с залепленной снегом скорой.

– Спасибо вам большое! Мы сначала так злились на всю эту ситуацию, но ничуть не жалею, что мы столько прождали именно вас. – От этих слов как-то сразу потеплело на душе.

– На здоровье. Займитесь здоровьем бабушки, она у вас молодчина. Ну а за опоздание еще раз простите. Не все нам подвластно. Особенно погода. Мы на работе чаи не распиваем, поверьте.

– Теперь я поняла. Спасибо. Извините.

Я села в машину и стала писать карту. В этом вызове не было ничего особенного: ни интересного клинического случая, ни героических спасений – ничего. Кроме искренней благодарности, которую помню до сих пор.

Почему? Да, наверное, потому, что в том домишке во мне увидели не только безликого доктора, а человека. Уставшего, голодного, но готового продолжать хорошо делать свою работу в любых условиях.

Мне хотелось бы попросить каждого, кто ожидает скорую, помнить о том, что ни один врач или фельдшер не хочет сделать вам плохо. Ехать долго и калечить. Все хотят обратного. Но камней преткновения слишком много. В первую очередь, вы не одни. Тех, кому плохо – много. А помогаторов гораздо меньше. Но образ врача в сознании людей рисуется слишком божественно. И от того мы – пациенты – забываем об эмоциях тех, кто спешит на помощь. А они тоже тревожатся, нервничают, негодуют. Врачи – такие же люди, а не святые. Они тоже хотят есть и спать. Устают. Болеют. И у них тоже есть проблемы. И насколько долго они пробудут в профессии, зависит и от вас. От вашего благоразумия и простой человеческой доброты.

Осень потихоньку переодевалась в зимнее. А поздняя ночь превращалась в раннее утро. Диспетчер, прервав и без того короткий сон, вручил карту вызова: 55 лет, задыхается. Закутавшись в бушлат, иду к машине, чувствуя пробравшийся под одежду ноябрьский холод. Забравшись в кабину, пытаюсь согреться, скрючившись в позе эмбриона. И, если удастся, еще немного вздремнуть.

Приехали быстро. Многоквартирный дом с коммуналками населяли в основном молодые врачи и студенты. Другое крыло отдано под пациентов, ожидающих госпитализации в областную больницу. С трудом нахожу нужную комнату. Она, действительно, похожа на больничную – во всей ее нищете – палату: дверная ручка обмотана тряпкой, вешалка для одежды, две тумбочки, столько же кроватей. На одной из них без подушки – словно выброшенный приливом кит – огромная, килограммов под 150, цианотично-синюшная женщина. Она тяжело и часто дышала ртом. При этом лицо дамы казалось моложавым: чрезвычайная любовь к еде и диванному образу жизни разгладила все морщинки. Несмотря на болезненный вид, проступает легкий румянец. Черные роскошные волосы заплетены в косу. Закрой ладошкой тело и попроси втянуть щеки, будет красавица, которой больше сорока не дашь. Подхожу:

– Здравствуйте. Что с вами случилось?

– Да… не дотянула. Сегодня в девять… госпитализация… у меня. – Женщина делает паузу на каждом слове.

– Чем страдаете? Выписки есть?

– Нарушение ритма, инфаркт, кава-фильтр[30], сахарный диабет, – задыхаясь, перечисляет больная.

Пощупала объемные предплечья и запястья. Кожа липкая, холодная. И ни намека на синие ниточки вен. Решила уколоть антикоагулянт и сбегать за кислородом. «Транспортировка нужна аккуратная. Иначе быть беде», – думала я. Тем более женщина одна, родных нет, так что помочь некому. Спустившись к машине, звоню в диспетчерскую:

– Алло, восьмая? Можно нам МЧС вызвать? Пациентку сами не донесем.

– Щас позвоню, – неохотно отозвался диспетчер.

Женщина лежала на боку, вытянув руку под головой и пыхтела. Одышка нарастала. А я бегала вокруг с мягкими носилками, думая, как их подсунуть под мою весомую подопечную.

– Ой, мне хуже. Сейчас умру, – стонала та. Я открыла вентиль кислородного баллона, расправила бирюзовую маску и приободрила:

– Не умирайте, лучше подышите-ка кислородом.

Зазвонил телефон.

– МЧС не приедет, заняты. Сами тащите, – «обрадовал» диспетчер.

– Как сами? С кем? Вдвоем с дедом-водителем, он сам тут ляжет?

– Ну а я что сделаю? – слышу в трубке. И следом – короткие гудки.

Я преодолела два лестничных пролета, пытаясь выцепить взглядом мужчин. Но в пять утра попадались лишь коты и вахтерша в вязаной жилетке. И вдруг! Не верю своему счастью: вот он – единственный!

– Мущииииииина, помогите мне, пожалуйста! – кричу умоляюще. Конечно, он не атлет, но достаточно крепкий. Выгуливает рыжего пекинеса. И явно не планирует спасать габаритного «кита». Однако жизнь подкинула сюрприз. Подбегаю, шурша листвой. Бобик реагирует нервным тявканьем.

– Мужчина, помогите! Женщина умирает. Надо донести ее до машины. А, кроме вас, вокруг никого нет.

Мой герой не стал ссылаться на реальные и мнимые болячки и сразу согласился. Попросил только подождать, пока отведет домой собаку. Если честно, не поверила, что он вернется. Но он сдержал слово. Дядь Коля подъехал прямо к ступеням и распахнул двери «газели».

– Иваныч, ну мы без тебя не справимся. Придется поднатужиться, – прошу шофера.

На кислороде даме полегчало. Но паника никуда не делась. Пытаюсь перекатить ее на бок, как тяжелый, слепленный из мокрого снега ком. Пациентка, кряхтя, замирает, и я быстро подсовываю под спину клеенчатые носилки. Женщина, облегченно вздохнув, возвращается в исходную позу. Берусь за один конец носилок, мужики – за петли по бокам. Как пронесли втроем столь габаритную даму целых два пролета, не знаю. Ощущение, что тащили кусок скалы. И при таких обстоятельствах наш помощник ни разу не выругался. Удивил так удивил. Спасательная операция прошла успешно. Больную доставили в больницу.

…Всякий раз, видя, как люди тужатся, пытаясь затащить или вытащить что-то тяжелое, меня накрывает флешбэк спасения «синего кита». Впрочем, ситуация не единичная. Сколько раз приходилось работать не только фельдшером, но в то же время грузчиком, логистом, эвакуатором, организатором. Бегать по соседям и близлежащим магазинам, чтобы найти помощников для транспортировки одинокого и зачастую грузного больного:

– Помогите бабушке, пожалуйста! Да не моей. Сама ее в первый раз вижу.

И нет мыслей, что вообще-то скорая не обязана таскать на себе пациентов – для этого должны быть санитары. Должны. Но их, как правило, нет. И вот впрягаешься как лошадь. А куда деваться? Человеку же плохо. И какое же счастье, когда находятся те, кто готов подставить сильное (или не очень) плечо.

Спасибо всем, кто соглашается нести, спускать, поднимать одиноких старушек, растолстевших хроников, грязных алкашей, окровавленных пострадавших! Кто не жалеет времени, забывает о собственных болячках. Собаках. Делах. Спасибо вам за милосердие от всех скоропомощников!

В смотровой приемного отделения здорово несло застойной мочой. На носилках – худощавая женщина с грязными седыми волосами. На изрядно пигментированной руке – жалкие остатки маникюра. Одеяло с верблюдами – новое. Однако требовало стирки: воняло от него нещадно. Пациентка схватилась от боли за свой асцитический живот. Он возвышался горой и не давал своей хозяйке нормально дышать. Вывернутый наружу пупок аж лоснился. Казалось, поднеси иголку, и этот шар моментально лопнет. Ситцевая ночнушка в пятнах лишь едва прикрывала его. Бледно-желтые ступни словно накачаны водой.

– Зачем вы ее привезли? – нервничает молодая пышногрудая терапевт в массивных серьгах. Надетый поверх платья халат некрасиво собирается складками на талии и попе.

– А куда ж ее? – отзывается фельдшер средних лет.

– В хирургию по району. Что мы будем делать с ее животом? – Терапевт тычет ручкой в сторону выпирающего из-под сорочки холма.

– Хирурги отказали. Сказали: не напряженный. Они же звонили сюда перед нашим приездом, – настаивает фельдшер скорой.

– Не напряженный? А какой же он тогда? – усмехается врач.

– Да я откуда знаю? Я – фельдшер. Вам виднее.

– Почему вы не поехали в диспансер? – тормошит доктор женщину. Однако внятного ответа добиться не удается.

– Мы просили туда направление, но не дают. Говорят, в хирургию по району. – К разговору подключается тихонько стоящая в углу невысокая девушка с русой косой и рюкзачком за спиной.

– И что нам теперь с ней делать? Мы же не онкология, не хоспис, – словно сама себя спрашивает озадаченная терапевт. И начинает куда-то звонить. Девушка смотрит на фельдшера. Фельдшер – на больную. Первой ничего не понятно и страшно. Второй ужасно стыдно за поведение врача. Пациентке же в затуманенном сознании практически все равно.

Нужно сказать, отношения между врачами стационара и скорой довольно натянутые. Если не сказать жестче. Едва ли нам рады, когда привозим коллегам очередного пациента. Нередко слышим недовольное «Что, опять привезли?» или «Откуда вы только их берете?». Так хочется порой таким коллегам сказать, будто наотмашь ударить: «Не что, а кого! Не нозологическую единицу неуточненную из МКБ, а человека! Не боитесь, что однажды ваших собственных родных точно так же неприветливо могут встретить в другой больнице? От судьбы, как известно, не зарекайся. Шарик круглый: и зло, и добро возвращаются».

Так что не надо кричать на скорую, не надо отфутболивать привезенных больных к другим специалистам. Не нужно надменно выговаривать фельдшерам: «Как вы могли подумать, что это тромбоэмболия легочной артерии, если это мезентериальный тромбоз и ему к хирургам, а не в кардиологию?»

На минуточку, это у вас в приемном покое тепло и светло. Это у вас – не у скорой! – пациент лежит на уровне пояса. Есть КТ, УЗИ, лаборатория, смежники, палата интенсивной терапии. Мы же зачастую вытаскиваем людей из темных подвалов в тандеме с МЧС. И наш скромный арсенал дополнительной диагностики – курам на смех по сравнению с вашими возможностями: электрокардиограф, тонометр да глюкометр. Согласитесь, в таких ситуациях поставить безошибочный диагноз непросто. Но в большинстве случаев мы умудряемся. Хороший фельдшер скорой и без ультразвука порой скажет, что прямо сейчас раздражает брюшину в животе – аппендикс или апоплексия яичника.

Иногда меня прорывает и я, не в силах сдержаться, говорю коллегам из стационаров все, что думаю в тот момент. Нелицеприятно и резко. Но так же искренне и радуюсь, когда есть за что похвалить. И всегда от чистого сердца хвалю.

Если книгу сейчас читают доктора стационаров, услышьте меня.

Поймите, скорая была и будет привозить вам пациентов. От этого ни нам, ни вам никуда не деться. Поэтому постарайтесь сдерживать негативные эмоции в наш адрес. От испорченного настроения плохо всем. Особенно пациентам. Подумайте хотя бы о них.

Не ругайтесь со скорой при родственниках больного. Они и так в стрессе. Устраивая прилюдную порку какому-нибудь фельдшеру, вы не только позорите нас, но и себя. И, к слову, не удивляйтесь, если после таких разносов жалобы прилетают именно на вас, а не на бригаду. Если с чем-то не согласны, выясняйте отношения с глазу на глаз, а не при посторонних.

Относитесь лояльно к диагнозам без патогномоничных признаков – их сложно дифференцировать на догоспитальном этапе. Не верите? Приходите на скорую и попробуйте сами.

Относитесь с пониманием к тому, что бригады доставляют крайне тяжелых, нелеченных больных, онкопациентов в кахексии, на грани смерти. Скорая не может оставить их дома или забрать под опеку. Они обязаны отработать вызов. И если по тяжести состояния показана госпитализация, именно так и поступают. Будьте сострадательны, добры и уравновешенны. Ваши рабочие сутки рано или поздно закончатся. А помощь скорой? Она когда-то понадобится каждому.

Я шла по коридору реанимации, ориентируясь на звук заезжающих носилок. Кто-то, пока невидимый мне, настоятельно просит родственников оставаться на месте.

– Кого привезли?

– Некупируемый приступ фибрилляции предсердий[31], – отвечает фельдшер в синей кепке.

– А чем купировали? – спрашиваю, тщетно пытаясь поднять велюровый рукав халата, чтобы надеть манжету тонометра.

– Ничем. Просто привезли, – отмахнулся медик.

– Так почему тогда «не купируемый»? Правильнее сказать: «Мы не пробовали его купировать». – Надеюсь, коллега уловил сарказм в моем ответе.

Давление оказалось низким, систолическое[32] в районе 80 мм рт. ст. Фельдшер улыбнулся, увидев цифру на мониторе, всем своим видом показывая, что его действия правильные. Вот только в реальности вся его заслуга сводится к тому, что довез женщину в больницу. Как довозят обычные таксисты.

Впрочем, это наверняка не помешает ему в наш профессиональный праздник хвастать за рюмашкой, какой он крутой и как профессионально спасает пациентов.

Только ту жизнь он не спас. Женщина скончалась прямо в палате интенсивной терапии, так и не успев попасть в кардиологию. Причем умерла на фоне активных лечебных мероприятий. И сколько длился ее приступ – неизвестно. Возможно, уже дольше суток. Установить периферический катетер на тот момент было уже невозможно. Пришлось прибегнуть к катетеризации центральной вены, на что потратили драгоценное время. А низкое давление – не по компенсаторным механизмам нарушенного ритма, а, видимо, вследствие обструктивного шока. Вазоактивные препараты, попытка восстановления ритма электроимпульсной терапией (те самые утюжки дефибриллятора, только с меньшей силой тока, которые заставляют сердце работать в унисон) – все без эффекта. Нарушение сознания, дыхания, долгожданное урежение ритма до крайне низких значений, и в итоге – крутое пике. Тромбоэмболия? Инсульт? Возможно и то, и другое, и все вместе.

Таких историй в моей практике не одна и не две. Расскажу еще вот эту.

…Запыхавшаяся пенсионерка в синем катит носилки в ПИТ. Мы ужаснулись картине: пациент – лицом вниз, левая нога согнута в колене и покоится на бедре. Что за дикая поза йога? И лишь перевернув человека на спину, понимаем, что так транспортировали пациента с открытым переломом голени. Просто нет слов! Не выдержала и выплеснула этой горе-фельдшерице свое возмущение:

– А если бы это был ваш сын? Вы бы хотели ему такой «первоклассной» помощи?

Та в ответ промолчала.

Наверняка у этой тети огромный стаж и высшая категория, которую подтверждали не единожды. Но, когда видишь такое отношение к пациентам, невольно возникает мысль: зря подтверждали. Человек профнепригоден.

А иной раз случается по-другому. Принимаешь наркомана. Он без сознания, но лежит как лялечка с сосочкой – с воздуховодом. На подаче – увлажненный кислород из маски, в вене – катетер и капельница. И в глазах коллег – неравнодушие. Вот это, я понимаю, командная работа! Где каждый чувствует себя звеном одной цепи.

Когда у доктора нет понимания, что недооказание помощи, халатность, грубость, отсутствие эмпатии – это ненормально и противоестественно для медиков – беда. Таких, как мне кажется, перевоспитать может лишь одно: если сам окажется на месте пациента.

По данным за 2023 год летальность вследствие тяжелой сочетанной травмы в России даже в хорошо оснащенных стационарах достигает 40%. И является лидирующей причиной смерти у людей до 44 лет. Адекватная же помощь на догоспитальном этапе, такая как достаточное обезболивание, транспортная иммобилизация и восполнение объема циркулирующей крови при тяжелой сочетанной травме сокращают летальность и тяжесть состояния, предупреждают развитие смертельной триады: ацидоза, гипотермии, коагулопатии. В эту триаду трансформируется каскад из биохимических реакций, которые изначально играют компенсаторно-приспособительную роль и позволяют пострадавшему дотянуть до помощи медиков. И ею должна быть именно выездная скоропомощная бригада. Именно мы разрываем звенья патофизиологической цепи. И лишь тогда наша помощь – реально спасительная и настоящая. Не когда довез пациента живым, а когда он выписался из больницы. Или хотя бы прожил больше суток после твоего «довез» (все же степень тяжести бывает разной).

Полноценное оказание помощи – не только способ спасти жизнь и здоровье человека, но и не запятнать бездушием честь врачебного мундира. А еще, бесспорно, проявить коллегиальность и взаимоуважение – то единственное, чем мы, медики, можем поддержать друг друга в этом агрессивном мире.

«Когда собираемся в новой компании, никогда не признаюсь, что работаю на скорой. Стыдно», – эти слова одногруппницы взбудоражили. Сокурсница – умнейшая. И вот говорит такое. Захотелось одновременно и возразить, и переубедить, и утешить. Но тогда я промолчала. За свои «скоропомощные» заметки засела уже спустя шесть лет после того разговора. И как-то само собою получилось, будто продолжила полемику с коллегой, но уже на бумаге. Не знаю, получилось ли показать изнанку работы скорой со всеми ее плюсами и минусами, но я старалась.

И чтобы окончательно поставить точку в несостоявшемся тогда споре, добавлю, что не стыдилась этого опыта ни одной минуты. Порой неблагодарная, тяжелая и зловонная служба научила меня всему. Не только быстро реагировать на неотложные ситуации, но и быть мудрой, стрессоустойчивой, осмотрительной по жизни. Подарила небывалый багаж практики и историй. Моих учителей и друзей.

Всегда защищаю нашу скорую, когда встречаю необоснованные нападки. Это святое для меня. Теперь – вот, есть еще и книга.

Спасибо, что прочитали книгу нашего издательства

Просим вас поделиться своими впечатлениями