Милка считает себя «профессиональной неудачницей». После трагической гибели матери и отчима она оказывается на улице. В странной съемной квартире, Людмила обнаруживает за обоями потайную дверь в «тещину комнату». Там, в пыли и темноте, стоит пугающий манекен в дешевом платье, на шее которого сияет великолепное ожерелье с крупными голубыми камнями.
Случайная находка втягивает героиню в опасную игру, потому что колье – не просто бижутерия, а легендарное сокровище примадонны Алины Жирардо, блиставшей на сцене более ста лет назад и бесследно исчезнувшей. За этим украшением охотятся не только коллекционеры и ювелиры, но и те, кто готов пойти на убийство ради обладания «проклятым» сапфировым ожерельем. Сможет ли «невезучая» Люда обмануть судьбу, найти настоящие сокровища и, наконец, обрести свой дом?
Дизайн обложки С. Курбатова.
© Александрова Н. Н., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Я проснулась от тревожного, назойливого, жалобного звука, резко села в кровати.
В комнате было удивительно светло, хотя на улице стояла глубокая ночь.
Занавески на окне были раздернуты, и в него заглядывала полная луна. Комнату заливал ее яркий, таинственный, волшебный свет.
Огромный желтоватый диск заглядывал в окно, как морщинистое лицо злого, властного старика. Его пристальный, немигающий взгляд мучил меня.
Я встала, прошлепала босиком к окну, чтобы задернуть занавески.
И тут снова раздался тот самый звук, который разбудил меня.
Жалобный, молящий, зовущий.
Плач ребенка?
Да, где-то плакал ребенок.
Какой ребенок? Откуда здесь ребенок?
Здесь не может быть никаких детей.
Я тряхнула головой, чтобы сбросить остаток сна, пошла обратно к кровати.
И снова услышала этот жалкий, жалобный плач.
Я прислушалась и направилась туда, откуда доносился этот назойливый, невыносимый звук.
И остановилась перед стеной. Стена была оклеена обоями с жуткими лилиями. В обманчивом лунном свете эти лилии казались то ли пурпурными, то ли лиловыми. На стене на уровне моих глаз висела фотография в тонкой металлической рамке. На фотографии была красивая женщина в вечернем платье.
Именно оттуда, из этой стены, снова донесся безутешный плач.
Я сорвала фотографию со стены, бросила ее на пол.
Под фотографией обои были порваны.
Ну ясно – фотографию для того и повесили, чтобы закрыть эту дырку.
Вдруг обои вокруг дыры зашевелились, снова раздался жуткий жалобный плач.
Дыра расширилась, и из нее показались два круглых зеленых глаза.
Два зеленых кошачьих глаза.
Значит, это был не детский плач, а кошачье мяуканье.
Я охнула и попятилась.
Из дыры в стене снова донесся тот же жуткий и жалобный звук.
Нет, все-таки это не мяуканье, а плач… женский плач.
Вглядевшись в дыру, я увидела, что то, что я приняла за кошачью морду, на глазах превратилось в лицо. В женское лицо с загадочными зелеными глазами и карминными губами, сложенными в робкую и умоляющую улыбку.
Я вскрикнула…
И на этот раз действительно проснулась.
Как и во сне, комната была залита лунным светом. Он казался густым и обволакивающим, как озерная вода. Но, в отличие от сна, в комнате было тихо. Тихо, как и должно быть глубокой ночью.
В первый момент я не могла понять, где нахожусь, что это за комната, как я сюда попала.
Но потом вспомнила – и подумала, что лучше об этом забыть.
Лучше заснуть, раствориться в беспамятстве.
Но разве можно заснуть при этом назойливом, безжалостном, пристальном свете?
Как и во сне, я спустила ноги с кровати – но на этот раз нашарила ногами тапки, встала.
Хотела подойти к окну, чтобы задернуть занавески…
Но невольно вспомнила свой сон и обернулась.
Как и во сне, на стене напротив кровати висела фотография.
Правда, сейчас оттуда, где я стояла, трудно было разглядеть эту фотографию – лунный свет только казался ярким, на самом деле он до неузнаваемости искажал все предметы.
Почему-то мне не пришло в голову включить свет – или это показалось мне недопустимой вольностью, преступлением против волшебной власти лунной ночи.
Вместо этого, как и во сне, я подошла к стене и протянула руку к фотографии, чтобы поднести ее к глазам и рассмотреть.
Но едва я дотронулась до нее, злополучная фотография сорвалась с гвоздя и упала.
Под ней, как и во сне, обои были порваны.
На этот раз я не удержалась, потянула за бумажный лоскут.
Он легко оторвался, и под ним… под ним я увидела дверь.
Я прикоснулась к этой двери, провела по ней рукой и почти сразу нащупала задвижку.
Эта дверь… ее очень давно не открывали.
И снова я не удержалась, отодвинула задвижку и слегка надавила на дверь.
Дверь открылась, словно она только и ждала моего прикосновения.
В открывшийся проем тут же хлынул лунный свет.
И в этом свете я… я увидела женское лицо.
Я едва сдержала крик, попятилась…
Только этого мне не хватало!
У меня мелькнула спасительная мысль, что я все еще сплю, что все это мне снится и я вот-вот проснусь дома.
Но тут же я вспомнила, что никакого дома у меня нет. Никакого дома, кроме этой странной квартиры.
Как я оказалась здесь?
Я отошла в сторону от двери, села на продавленный диван, который в ответ на мой легкий вес так скрипнул, как будто на него опустился бегемот, и задумалась.
Хотя совершенно не хотела этого делать, потому что знала заранее, что мысли мои будут весьма печальны.
Был такой старый французский фильм, мама часто его вспоминала. Назывался он «Невезучие».
Вот там показывали двоих таких людей, которые все время попадают в разные смешные и нелепые ситуации. То есть это зрителям смешно, а героям – не очень.
Герою падал на голову цветочный горшок, или стеклянная дверь вдруг переставала открываться автоматически и он расшибал об нее голову, или же резиновая лодка давала течь именно в тот момент, когда героиня собиралась переплыть в ней реку.
В общем, вспоминала мама этот фильм исключительно потому, что я такая же невезучая, как его герои. Не подумайте плохого: с детства все у меня было на месте. Имелись две руки, две ноги, голова, которая даже что-то соображала, в лице и фигуре никаких особенных недостатков не наблюдалось.
Просто мне катастрофически не везло.
Еще в младенчестве, рассказывала мама, от коляски отвалилось колесо, как раз когда мы переходили дорогу.
Если зимой сосулька падала с крыши, то обязательно в тот момент, когда мы с мамой стояли на крыльце детского садика.
Позже, если отваливался у меня каблук от нового сапога, то обязательно в тот момент, когда я стояла на подножке троллейбуса. То есть троллейбус ехал дальше, а каблук оставался на дороге.
Только меня Митька Шанежкин зацепил рыболовным крючком, когда мы всем классом ходили в поход. Митька хотел поймать рыбу, а поймал меня за ухо. Больно было очень.
И, наконец, только меня угораздило влететь в огромное зеркало, когда мы с тем же Митькой отплясывали на выпускном вечере танго. И ведь перед тем долго тренировались в зале, но организаторы зачем-то передвинули зеркало.
Про прищемленные пальцы, растянутые конечности и испорченные волосы, потому что парикмахерша забыла вовремя смыть краску, я уж не говорю.
– Ну что делать, такая уж уродилась… – говорили маме.
Хотя на самом деле мало кто обсуждал меня с мамой. Не потому, что она немедленно пресекала такие разговоры, а потому что просто некому было.
Жили мы вдвоем с мамой в маленькой однокомнатной квартире, отца я не помню. И первый раз задала я маме вопрос, где папа, когда пошла в детский сад. Мама долго думала, кусая губы, потом посмотрела мне в глаза и сказала твердо, что папы у меня нету. Ну так получилось.
Я потому так хорошо это помню, что меня поразило тогда мамино лицо. Оно было совсем чужое, незнакомое, я никогда раньше маму такой не видела.
Она тогда посмотрела на меня, заметила мое смятение, обняла и сказала, что этот вопрос мы закроем, нам и вдвоем хорошо.
Ну и ладно, нам и правда вдвоем было хорошо, так что про отца я больше не спрашивала. Однако со временем в голове моей стали возникать и другие вопросы.
Дело в том, что у нас с мамой не было никаких родственников. Вот просто от слова «совсем». Не было у меня бабушек-дедушек, не было теть и дядей, соответственно, двоюродных братьев и сестер тоже не было. Троюродных тоже.
– Так не бывает, – сказала Машка Гризодубова, когда во втором классе нам велели рассказать про свою семью.
У самой Машки была куча родни, их у родителей было пятеро. Да и каждый родитель тоже был из большой семьи, поэтому родных у нее было немерено. Но… Учительница просила рассказать о семье, и Машка принялась перечислять: Олька, Дашка, Сережка…
Минут через пять Митька Шанежкин прервал ее:
– Ты бы лучше телефонную книгу читала, там хоть фамилии есть, все-таки интереснее.
– Зачем фамилии? – удивилась Машка, она, как мы выяснили со временем, была туповата. – У нас у всех одна фамилия.
Митька поднял глаза к потолку и сказал, что его семья состоит из четырех человек: он, мама, папа и собака Менди, это сокращение от Медианы.
Щенок был породистый, и нужно было обязательно назвать его на букву «М».
– Ну и имечко! – фыркнула Машка. – Лучше, что ли, придумать не могли?
– Я хотел Машей назвать, – серьезно ответил Митька, – мама не разрешила, у нее начальница Мария Ивановна. Такая злобная, сидит в кабинете и лает, как собака из будки.
Тут, наконец, до кое-кого из детей что-то дошло, и полкласса рассмеялись. Машка ничего не поняла.
Учительница кусала губы, чтобы не расхохотаться и не уронить свой педагогический авторитет, затем посмотрела на часы и сказала, что продолжим потом. Меня про семью она больше не спрашивала, но я сама задумалась.
Почему у нас с мамой никого нету? Ну ладно, я допускаю, что у мамы тоже не было отца, но ведь мать-то у нее должна быть? Или она круглая сирота?
Что-то мне подсказало тогда, что не стоит задавать маме эти вопросы. В свое время я здорово испугалась ее чужого, помертвевшего лица.
Не было никакой соседки рядом, которая знала бы маму с детства и просветила меня. В этот дом мы переехали, когда мне было полтора года, а с соседями мама не то чтобы не дружила, но не общалась близко. То есть она всегда была с ними вежлива и меня к этому приучила, но не бегала по соседкам за солью и не звонила в дверь в праздник с пирогами. И к нам никто не звонил.
И подруг у мамы не было, то есть были знакомые, сослуживцы, но никогда не торчали у нас дома развеселые, не слишком молодые уже девицы, которые выпивали на кухне и жаловались, что их бросил очередной хахаль.
Не подумайте, что я в детстве была такая умная, это все я осознала потом, когда сидела в тоске, вспоминая нашу жизнь с мамой. То есть когда мамы уже не стало.
Я перевела дыхание, чтобы удержать спазм. Как подумаю, что мамы нет – так горло сжимает стальная рука. И дышать невозможно.
«Это спазм, – говорила доктор, – лучше бы плакала, рыдала, головой о стенку билась, тогда бы и полегчало».
Плакать не получалось. Но я научилась контролировать спазм.
Сейчас я встала и прошлась по комнате, затем осторожно приблизилась к той самой только что обнаруженной двери в стене. От движения стальная рука, сжимавшая мое горло, немного ослабела, и теперь можно сделать вдох, потом выдох, потом еще вдох…
Не думать, не думать о маме… сейчас у меня более насущные проблемы.
Я стою перед полуоткрытой дверью, за которой… за которой… за которой…
Мне очень трудно было даже мысленно произнести это ужасное слово: труп.
Но ежу понятно, что там, за этой злополучной дверью, может быть только труп.
Так, только этого мне не хватало! Вот спасибо Таньке-пьянице, устроила мне такую подлянку. За что только?
За то, тут же поняла я, что я такая невезучая. Так что Танька не виновата, это судьба у меня такая. Карма.
Первым моим побуждением было сейчас же сбежать из этой квартиры, оставив все как есть. Переночевать на вокзале, в аэропорту, да хоть в аду на раскаленной сковородке, только не оставаться здесь.
Но потом я поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Во-первых, ночевать на вокзале – это чревато. Опасно, в конце концов. Там такие личности ошиваются – мигом ограбят, разденут, последние вещи и деньги отберут, хорошо, если не прирежут. Впрочем, денег у меня и так нету.
Вот именно, куда я пойду, если нет у меня ничего, кроме вон того чемодана на колесиках, заполненного только носильными вещами – эта сволочь Раиса и половины не отдала.
Тогда, может быть, закрыть дверь, заклеить дыру в обоях и продолжать жить, как будто ничего не случилось?
Но тут же я отчетливо представила, как буду днем и ночью (особенно ночью) пристально смотреть на эту стену и думать о том, что за ней спрятано.
Да я глаз сомкнуть не смогу!
Что делать, что делать? Я снова отскочила от злополучной стены, пересекла комнату, споткнулась о старое кресло и нащупала на стене выключатель.
Яркий электрический свет залил комнату, вытеснив обманчивый свет луны. При этом свете все предметы вернули свое истинное обличье, и тут же я как будто протрезвела.
Ко мне пришла первая за эту ночь здравая мысль.
Почему я сразу поверила, что там, за этой дверью, действительно труп? Ведь труп не мог так хорошо сохраниться. Он должен был сгнить, разложиться, в конце концов, превратиться в скелет!
Для начала из-за двери должно было ужасно пахнуть! А оттуда пахло только застарелой пылью и обойным клеем.
Так, может быть, я зря впала в панику?
Я сосчитала до десяти, чтобы немного успокоиться, и снова подошла к скрытой под обоями двери.
Открыла ее пошире и шагнула вперед.
Я оказалась в тесной и пыльной кладовке – такие кладовки еще называли тещиной комнатой. Там был сложен какой-то хлам, но я на него не смотрела.
Прямо посреди кладовки на стуле с жесткой прямой спинкой сидела женщина в вечернем платье. Красивая, нарядная, со сверкающим ожерельем на шее… Она ничуть не была похожа на полусгнивший труп и уж тем более на скелет.
Я протерла глаза. Я потрясла головой. Я подергала себя за уши – говорят, такое помогает прийти в себя.
Конечно, это был не труп и не скелет. И уж тем более не живая женщина. Это был самый обычный манекен. Из тех, которые сидят в витринах магазинов одежды.
И платье на ней было только на первый взгляд приличное – хоть и длинное, оно было сшито на живую нитку из дешевой обивочной ткани. Только при лунном свете его можно было принять за роскошное вечернее платье.
Но на шее у манекена действительно было колье. Или ожерелье – не знаю, чем одно отличается от другого.
Ожерелье было красивое – несколько крупных голубых искрящихся камней, обрамленных в золото, и в центре – особенно красивый, овальный, очень большой…
Неужели это сапфиры?
Никогда в жизни я не видела настоящих драгоценных камней и совершенно не разбиралась в них, но эти камни были очень красивые и так сверкали…
В кладовке было полутемно, свет от лампочки в комнате почти не попадал внутрь, я нашла свой телефон, который валялся у дивана, и тщательно разглядела свою находку.
Тот, кто посадил манекен на стул, постарался придать ему свободную позу. Одна рука была откинута в сторону, как будто женщина на что-то показывала, ног под платьем не было видно.
Платье, как я уже говорила, было из дешевой обивочной материи, но не разорвалось, потому что ткань синтетическая. Цвет теперь выглядел непонятным, похоже, что серый, наверное, от грязи, от многолетней слежавшейся пыли.
Вот грязи и пыли в этой кладовке было навалом. Собственно, кроме стула и манекена, там больше не было ничего. Ну пара рулонов старых обоев, банка с засохшей краской, то, что осталось от ремонта (только похоже, что ремонт этот был лет сто назад).
С потолка свисали клочья пыли, в углу была порванная коробка с обойным клеем, и он почему-то очень противно пахнул.
На голове манекена пыль лежала тонким слоем. Я сдуру дунула и тут же расчихалась до того сильно, что с манекена свалился парик. Ну да, естественно, это был парик.
Но… волосы изначально были длинные и уложены в прическу явно непрофессионально, просто в узел, и шпильки вставлены кое-как. И… похоже, что волосы человеческие.
Парик выпал у меня из рук. С другой стороны, когда не было искусственных волос, парики делали из натуральных.
Теперь я смогла разглядеть лицо манекена, оно было раскрашено очень неумело – глаза и губы… да это же обычная помада! Только пыли налипло на нее очень много.
Я нашла тряпку и стерла пыль с лица манекена.
И при этом лицо это удивительно преобразилось.
Теперь это было точно такое же лицо, как то, что я только что видела во сне.
Зеленые кошачьи глаза, карминные губы, сложенные в странную, дразнящую и в то же время умоляющую улыбку. Улыбку, в которой было что-то от капризного и обиженного ребенка и в то же время от взрослой, умудренной женщины.
И эта женщина смотрела прямо мне в душу, как будто знала обо мне что-то важное, что-то, чего я сама о себе не знала.
Что за чертовщина? Откуда взялся тут манекен, да еще такой необычный? Просто какая-то инсталляция в кладовке!
И кто все это устроил? У Витьки не спросишь, он не появится месяца три. Да, может, он и сам не знает, сто не сто, но лет сорок эта кладовка точно была закрыта. Судя по состоянию обоев с жуткими лилиями…
И я-то что тут делаю?
Я вышла из кладовки и плотно закрыла дверь. И даже фотографию повесила на место. Кстати, на ней вовсе не было красивой женщины из моего сна, там был младенец, лысый и голопопый.
Кое-как устроившись на жестком диване, я постаралась уснуть. Но не тут-то было.
Стальная рука, сжимавшая горло, не дававшая мне дышать, убралась восвояси, но сон все равно не шел. И я стала думать, как же дошла я до жизни такой, что, кроме этой жуткой квартиры, нет у меня места, где можно жить.
Как я уже говорила, жили мы вдвоем с мамой до тех пор, пока я не окончила школу.
После выпускного вечера, когда у меня зажили раны на лбу (про Митьку Шанежкина и зеркало я уже говорила), мама сказала, что она хочет меня кое с кем познакомить. При этом глаза у нее так блестели, что я сразу все поняла.
Мы встретились в небольшом кафе возле нашего дома. Этот кое-кто оказался маминым сослуживцем, то есть, конечно, бывшим сослуживцем, теперь он работал в другом месте. Звали его Федор Иванович, просто и незамысловато.
Они уже все решили и меня поставили перед фактом. Оказывается, симпатия, как удачно выразился Федор Иванович, была у них с мамой уже давно, и он решился сказать ей, открыться, только когда собрался увольняться. Он совершенно правильно догадался, что служебный роман не для моей мамы.
Это верно, никогда я не замечала за ней ничего подобного. Не звонили по телефону мужчины, не приносила она никаких подарков, ни разу не замечала я, что она особенно прихорашивается перед зеркалом.
Забыла сказать, что мама была женщиной привлекательной, но вела себя всегда очень сдержанно.
А тут… у нее так блестели глаза, она так смеялась, что я тоже улыбнулась.
Федор Иванович был крупный, шумный, не говорил, а гудел, ходил вперевалку и очень похож был на медведя. Не худого и голодного, которого разбудили зимой и выгнали из берлоги, а сытого и доброго, в общем, медведя из сказки.
Они очень скоро расписались в районном загсе, с его стороны был свидетелем старик-сосед, а с маминой – немолодая бухгалтерша с ее работы. Ну и я.
У Федора Ивановича был взрослый сын от первого брака, он имел уже жену и ребенка, но на свадьбу его не позвали. Я не спрашивала почему. Мне какое дело.
Потом встал вопрос с жильем. Федор Иванович сразу сказал мне при знакомстве, что есть у него жилплощадь – квартира покойной матери, где он живет один. Я думала, что мама переедет к нему, но она сказала, что не хочет оставлять меня одну, пока я не смогу себя содержать.
Ее новый муж согласился – места хватит.
И правда, квартира оказалась хоть и двухкомнатная, но интересной планировки. Две большие комнаты и очень большая прихожая, где стояли диван и телевизор, так что вроде бы она и гостиная.
Скажу сразу, Федор Иванович оказался вполне приличным дядькой. Он не лез ко мне с советами и нравоучениями, не ворчал, не запрещал переставлять мебель, вообще ни разу не сказал, что я живу в его квартире, говорил – в нашей.
С мамой они жили душа в душу, я к ним старалась не лезть. У меня были свои заботы – я училась.
Денег, как понимаете, у нас с мамой было немного, так что выбирать какой-то престижный вуз не было смысла. Училась я, если честно, не то чтобы на тройки, но без фанатизма. Не было у меня никаких особенных талантов и стремлений. Правда, окончила в свое время музыкальную школу.
Мне нравилось, но продолжать дальше после восьмого класса не захотела, и педагоги не советовали, сказали, что ничего особенного из меня выйти не может.
Выбрали холодильный институт, мне было все равно, но он хоть был близко к дому, а Федор Иванович обещал потом помочь с работой.
Прошел год, и они решили покупать дачу. Федор Иванович вообще любил природу, рыбалку и все такое. Иногда ездил с друзьями, но потом перестал, хоть мама его и отпускала.
Он говорил, что ему там скучно без нее, и ведь не врал, видно было, что он очень к ней привязан.
Тогда и возник вопрос о покупке дачи. Мама решила, что так всем будет лучше: они будут вместе на свежем воздухе.
«А когда Милка замуж выйдет, будет куда внуков отправлять!» – добавлял Федор Иванович.
Хороший был человек, добрый.
Мама продала нашу квартиру, они купили большой участок с недостроенным домом. Что-то случилось с владельцами, не то они уехали, не то развелись, в общем, дачу они продавали. И просили не так чтобы дорого, учитывая место – Карельский перешеек, озеро рядом и лес сосновый, чистый.
На этой даче все и случилось.
«Стоп! Не думать об этом! – приказала я себе. – Иначе снова начнется спазм».
Я встала с осточертевшего дивана и подошла к окну. На улице занимался тусклый рассвет, значит, уже не рано. Ну да, на телефоне уже десятый час. Я кое-как сполоснулась в раковине и ощутила чувство зверского голода.
Когда я ела в последний раз? Вчера утром, потому что обедать не стала. Больничный обед – это что-то особенное, хуже него только ужин. Потому что на завтрак все-таки дают кашу и кусок булки, а это съесть можно.
В общем, от обеда я отказалась в надежде поесть дома. То есть не дома, а… дома у меня нет уже давно.
Ладно, сейчас нужно срочно поесть. Плотно и калорийно. Все остальное – потом.
Как вы уже догадались, в этой квартире не было не то что еды, а даже посуды. Так что я решила выйти и позавтракать в ближайшем кафе. Пусть на последние деньги, но я должна поесть.
Я вышла из дома, предварительно заперев дверь на все замки. Странно, что дверь в этой квартире была новая и замки хорошие. Говорила Танька, что брат ее собирается ремонт делать, начал он, видно, с двери, да на том и закончил.
На этот раз я вышла через двор на другую улицу, а там были и магазины, и парочка небольших кафе да еще пиццерия. Я выбрала сетевое, довольно большое кафе в надежде, что на завтрак там будут скидки. И не ошиблась.
Народу в кафе было пока немного, в основном люди работающие, которые кофе быстренько выпьют и бегут по делам. Или с собой возьмут, некогда им с завтраком рассиживаться.
Официантка сказала, что завтраки со скидкой есть, но только большие – омлет из трех яиц, сосиски, овощи, соус.
– Давайте! – решительно сказала я. – А пока – кофе в самой большой кружке.
Пока готовили завтрак, я проверила звонки на телефоне. От Толика ничего не было. Что ж, не сказать, что я такого ожидала, но нисколько не удивилась.
Когда принесли огромную тарелку, мужчина за соседним столиком невольно присвистнул.
– Ну вы, девушка, и жрать! – тихонько сказал он.
– Отвали! – тоже вполголоса миролюбиво посоветовала я.
Он понял и отвернулся, а я принялась за еду. Через некоторое время я решила устроить небольшой перерыв. Народу в кафе потихоньку прибавлялось, мужчина за соседним столиком ушел, никто не обращал на меня внимания, и снова набежали воспоминания. Теперь я была сытая и спокойная, так что вполне могла их себе позволить. В обморок тут в зале не упаду и задыхаться не стану.
Итак, было лето, я только что сдала экзамены и предвкушала каникулы. Мама с мужем звали меня на дачу на выходные, но в самый последний момент я подвернула ногу, споткнувшись буквально на ровном месте. Лодыжка распухла, тот же Федор Иванович отвез меня в травмпункт, там сказали, что ничего страшного, наложили тугую повязку и велели ногу поберечь.
Так что о поездке на дачу не было и речи. И они уехали вдвоем на все выходные.
А утром в воскресенье, когда я спала, позвонил в дверь тот самый сосед, Викентий Петрович, который был на свадьбе свидетелем со стороны Федора Ивановича, и сказал, что я трубку не беру, так позвонили ему, потому что на даче случилось несчастье, был пожар и…
– И что? – спросила я хриплым со сна голосом.
– Кажется, все плохо, нужно ехать…
Он вызвал машину, пока его жена помогала мне собраться. Да, вот еще что, женой его была та самая немолодая бухгалтерша с маминой работы. Они познакомились на свадьбе, стали встречаться и поженились, сами над собой подсмеиваясь – мол, как молодые прямо…
На даче был полный кошмар. От дома мало что осталось, и только там я узнала, что мама и Федор Иванович сгорели в доме. Не то спали крепко, не то дверь заклинило и они не успели выскочить – никто так и не узнал.
Насчет пожара было проведено расследование, и тоже ничего толком не выяснили. Не то проводка была временная, не то взорвался газовый баллон.
Но это было потом, а тогда, когда я пробормотала, что должна была ехать с ними, но не смогла, толстый пожарный пробасил:
– Ну, девушка, считайте, что вам повезло.
Повезло? Мне – повезло?
И я начала хохотать, постепенно хохот перешел в истерику, я смеялась и не могла остановиться, потом упала на обгорелую землю, и Викентий Петрович вызвал скорую. Точнее, меня забрала та самая машина скорой помощи, которая приехала по вызову пожарных.
Врач сказал, что в сгоревшем доме ему нечего делать, пускай сразу вызывают труповозку, а меня они прихватили и отвезли в обычную больницу. А там уже обкололи лекарствами, и когда я проснулась через сутки, то случившийся в соседней палате психиатр, вызванный к старухе в маразме, осмотрел заодно и меня.
Когда я начала отвечать на его вопросы по поводу случившегося, тут-то и настиг меня спазм. Горло сжало стальной петлей, я начала задыхаться и почувствовала, что умираю. Доктор сделал укол и выписал рецепт на таблетки, но сказал, что лучше к ним не привыкать, а постараться самой справиться. В случае если начнется очередной спазм, нужно сменить позу, встать, походить по комнате. Выпить горячего чаю, поесть.
Тогда я плохо его слушала, была сонная и равнодушная, его советы вспомнила потом.
Их похоронили вдвоем, естественно, в закрытых гробах. Всем занимались люди с маминой работы, помогли соседи.
Было лето, каникулы, так что в институте никто не узнал.
Как-то не было у меня близких подруг ни в школе, ни в институте.
Два месяца я провела в квартире, ни с кем не общаясь. Соседка Тамара Михайловна приходила изредка, приносила готовую еду, пыталась меня расшевелить.
Потом кончились таблетки, и, когда я пошла в поликлинику, участковый врач сказала, что она не может продлить рецепт, для этого нужно идти в психдиспансер и вставать там на учет. И спросила, уверена ли я, что мне это нужно?
Выйдя из кабинета, я поняла, что мне это не нужно. Как ни странно, после прекращения приема таблеток мне стало лучше. Я обрела ясность мысли, ушла сонливость, голова перестала быть тяжелой и гудеть, как треснутый колокол.
Я вспомнила наставления врача и пыталась справиться со спазмом с помощью движения и дыхания. Со временем стало получаться.
К осени встал вопрос о деньгах.
До этого я просто тратила деньги с маминой карточки, я знала код. Однако счет у мамы был небольшой, так что следовало оставить кое-что на черный день.
Я ушла из института и нашла работу – секретарем в одной небольшой торговой фирме. Денег платили мало, но на скромную жизнь хватит, решила я.
На работе никто не знал о моих семейных проблемах, я не рассказывала, так мне было легче.
Жизнь протекала неторопливо и скучно. Сотрудники со мной мало общались, исключительно по делу. Я и сама не стремилась как-то сойтись с людьми.
«Время лечит, – говорила соседка Тамара Михайловна, изредка заходя меня проведать, – ты молодая, будет у тебя новая жизнь…»
И только я начала было оживать и даже купила к Новому году новое платье, как жизнь снова доказала мне, что единственное, чего у меня в избытке, – это мое потрясающее, феноменальное невезение.
Не прошло и полгода с маминой смерти, как в моей жизни появился Борюсик. То есть не в жизни, а в квартире. И не в моей, а в квартире Федора Ивановича, ныне покойного.
Началось все с письма нотариуса, которое передала мне та же соседка. Я вечно забывала проверить ящик, потому что не ждала ни от кого писем, а рекламу просто выбрасывала, не читая.
Так что соседка подсуетилась и вытащила письмо из ящика сама.
В этом письме было написано, что я должна явиться такого-то числа к такому-то времени к нотариусу… – вот фамилию его я забыла, не то Дудукин, не то Зюзюкин, но это совершенно не важно – по поводу наследственного дела.
Я недоуменно пожала плечами, а соседка забеспокоилась. Призвала Викентия Петровича, и они хором растолковали мне, что, очевидно, все дело в квартире.
По их совету я взяла в нашей жилконторе справку о прописке, паспорт, свидетельство о смерти мамы, и в назначенный день отправилась к нотариусу.
В приемной сидели двое: женщина под шестьдесят с узкими, неприязненно поджатыми губами в красной помаде и с колючим взглядом стального цвета глаз, и рядом с ней примостился мужчина, очень на нее похожий: те же узкие губы, только без жуткой ярко-красной помады, тот же колючий неприязненный взгляд, только у нее на голове топорщилась «химия», а у него была обширная лысина, которая начиналась со лба и плавно переходила в затылок.
Мужчина был вроде бы молодой, но какой-то старообразный. Ясно было, что это мать и сын.
Она сидела прямо, не поворачивая головы, он все время ерзал на скрипучем стуле. Когда у него зазвонил мобильник, он вскочил было и направился в коридор, но был остановлен на полпути командным окриком матери:
– Борюсик!
Голос звучал как хлыст, так приказывают собаке:
– Сидеть!
Борюсик послушно сел. И вскоре из динамика прозвучала фамилия Федора Ивановича, и мы трое вошли в кабинет.
Нотариус был мужчина крупный, широкоплечий, представительный, одетый в дорогой костюм, который едва застегивался на нем.
Оказалось, что у Федора Ивановича было завещание, в котором он все оставлял моей маме. Но поскольку, как объяснил нотариус, ваша мать погибла вместе с ним и не успела вступить в права наследства, то вам, то есть мне, ничего не причитается. А квартира достается прямому наследнику, то есть родному сыну, вот этому вот Борюсику.
Я, конечно, была в шоке, но больше всего поразилась Борюсику. Вот этот вот – родной сын Федора Ивановича? Замечательного доброго дядьки, говорившего ласковым басом, певшего песни в ванной, так что мама смеялась и стучала в двери – дескать, соседи будут жаловаться, что музыку слишком громко включаем.
Я опомнилась, когда осознала, что все давно уже молчат и смотрят на меня.
– Но… – пробормотала я, – а мне где жить?
– Это нас не касается, – прошипела мамаша Борюсика, то есть бывшая жена Федора Ивановича (ужас какой, как он мог на ней жениться!), – так что выметайся из квартиры в двадцать четыре часа.
Тут вклинился нотариус и сказал, что поскольку я в той квартире прописана, то имею полное право там жить. Другое дело, что жилплощадь мне не принадлежит, но пока я не выписалась, то нечего ставить условия и сроки.
При этом он смотрел только на Борюсика, так что тот потупился и пробормотал что-то насчет документов.
На том мы расстались, причем нотариус нарочно задержал эту парочку, чтобы я спокойно ушла.
Дома томилась Тамара Михайловна, она выслушала мой рассказ и покачала головой. Потом сказала, что все, конечно, плохо, но не совсем, потому что если некуда меня выписать, то я могу жить в этой квартире сколько нужно, уж как-нибудь можно договориться.
На что ее муж только хмыкнул и сказал, что если сыночек пошел в мамашу, то это будет невозможно. Борюсика-то он не знал, а про жену бывшую от Федора наслышан достаточно, он от нее сбежал в чем есть, даже вещей ему не отдала.
Вскоре выяснилось, что сосед был прав.
От дальнейших воспоминаний меня отвлек звонок телефона. Звонила некая Евгения Васильевна, директриса детского садика, что находился во дворе дома с той самой квартирой, откуда Борюсик меня благополучно выжил. Но об этом после.
Я не удивилась этому звонку, потому что еще при маме подрабатывала в садике музыкальным работником. То есть обычно просто аккомпаниатором.
Говорила уже, что окончила музыкальную школу, так что играть на детсадовском пианино немудреные детские песенки было мне вполне по силам.
Садик был частный, директриса устраивала праздники, как она сама выражалась, «на высшем уровне», платила сразу, хоть и немного, но тогда я была студенткой, любые деньги годились.
Давно я там не была, не до того было, да и адрес поменяла.
Евгения Васильевна спрашивала, не смогу ли я заменить заболевшую аккомпаниаторшу, потому что у них праздник на носу, а Мария одна не справится. Мария – это музработник, кроме этого, еще режиссер всех праздников, дирижер хора и постановщик танцев.
Приходить нужно было прямо сейчас, чтобы застать Марию, а то она потом уйдет.
Я прикинула, что никакая работа мне сейчас не помешает, и согласилась.
Мария – женщина хорошая, невредная, но по ее изменившемуся лицу я поняла, что выгляжу не лучшим образом. Она ничего не спросила, я сама сказала, что недавно из больницы выписалась.
Да… только вчера, а кажется, что очень давно…
Мария усадила меня за рояль, наскоро объяснила сценарий будущего праздника, дала ноты и убежала. А я проиграла все песенки, отметила места, где нужно остановиться, где играть потише, а где, наоборот, громко, бравурно, и решила, что справлюсь.
Праздник завтра, значит, нужно привести себя в порядок, а то директриса выскажет мне потом все, что думает.
Я еще раз пробежалась пальцами по клавишам.
В это время в комнату заглянула нянечка тетя Валя и проговорила простуженным голосом:
– Людмила, вас Евгения Васильевна просит срочно к ней зайти!
Я вздохнула, встала и отправилась в кабинет директора.
Такой срочный вызов не сулил ничего хорошего. Евгения, наша директриса, вызывала сотрудников к себе в кабинет только для выволочки. Кроме того, тетя Валя очень чутко улавливала настроение директрисы, и, если это настроение было скверное, называла того, кого звали на ковер, полным именем и на «вы».
С другой стороны, мне-то чего бояться? Ну не даст она мне работы, так и ладно, не больно-то и хотелось.
Короче, я зашла в директорский кабинет.
Евгения сидела за большим письменным столом, под портретом Чайковского, и разговаривала по телефону.
Этот стол явно был слишком велик для директора маленького детского садика, и все сотрудники считали, что Евгения купила его исключительно для повышения своего статуса в глазах персонала и клиентов, как она называла родителей наших воспитанников.
Вообще, в этой директрисе было что-то от прежних, советских еще времен, хотя по возрасту она застала их еще совсем ребенком. Но, наверное, не зря говорят, что детские впечатления – самые сильные… Это мама так сказала, она с ней во дворе сталкивалась и в садик приходила, чтобы послушать, как я играю.
Стоп! Не думать о маме! Не хватало еще начать задыхаться при директрисе.
Итак, Евгения с кем-то разговаривала по телефону, и по ее интонациям, и даже по тембру голоса, сладкому, как кленовый сироп, можно было понять, что она откровенно заискивает перед своим собеседником, точнее – собеседницей.
– Да, Виктория Игоревна… конечно, Виктория Игоревна… непременно, Виктория Игоревна… да, я к вам подошлю человека… да-да, я все поняла… прямо сейчас…
Она закончила разговор, положила трубку, подняла на меня взгляд и проговорила совсем другим голосом, в котором сладости нисколько не осталось:
– Людмила, сейчас поедешь к нашей клиентке… очень важной клиентке. У нее есть какие-то ноты. Выберешь там то, что представляет интерес, и привезешь.
– Ноты? – переспросила я удивленно. – Какие ноты?
– Откуда я знаю какие! – фыркнула Евгения. – Ты ведь умеешь читать ноты. У тебя вроде музыкальное образование.
С этим я спорить не стала, хотя директриса прекрасно знала, что я всего лишь окончила музыкальную школу. Но это давало ей возможность платить мне меньше, чем положено.
Ага, можно подумать, что к ним в садик пойдет человек с консерваторским образованием! Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка и так далее…
– В общем, поезжай, сделаешь там, что скажут. И помни, что это очень важная клиентка, – строго сказала директриса.
С этими словами она протянула мне листок с напечатанным адресом и опустила глаза, давая понять, что разговор окончен.
Я вышла из ее кабинета в полном недоумении.
Что за странное поручение?
Почему нужно разбирать какие-то ноты?
Впрочем, приказы начальства не обсуждаются. Если я откажусь, она мне работу не даст. Марию подводить неудобно, и денег совсем нету, последние в кафе отдала. А так завтра заплатят, да еще и накормят вкусно, у них всегда на праздник хорошо готовят.
Дом, куда направила меня Евгения, был старый, дореволюционной постройки, недавно отремонтированный и очень красивый – с колоннами по фасаду и двумя статуями по бокам от входа. От самого этого дома исходил аромат больших денег.
В подъезде сидел охранник, или консьерж, – уж не знаю, как его здесь называют. Это был дядька средних лет, в черной униформе, с лицом, преисполненным собственного достоинства.
Он спросил меня, к кому я иду, я назвала фамилию клиентки, он позвонил по телефону и важно сообщил, что меня ожидают.
Я поднялась на третий этаж пешком, чтобы рассмотреть лестницу, где на площадках были цветы и статуи.
Меня действительно ждали, дверь квартиры была слегка приоткрыта, и в дверях стояла молодая, ухоженная женщина с миловидным, округлым лицом.
– Меня прислала Евгения Васильевна! – сообщила я поспешно.
– Да-да, пойдемте! – хозяйка развернулась и пошла по длинному коридору, выдержанному в холодных голубовато-серых тонах, при этом она говорила озабоченным голосом:
– Понимаете, я бы не стала ничего делать, но мой муж… его покойная бабушка… она очень любила музыку и играла на пианино… и у нее было много старых нот. Я бы их просто выбросила, зачем хранить старый хлам, но муж… он отчего-то вбил себе в голову, что они, эти ноты, что-то из себя представляют. Что их нельзя просто так выбросить, что хотя бы часть нужно сохранить. Хотя бы в память о бабушке. Ну вот я и позвонила Евгении… Васильевне.
Мы подошли к очередной двери, хозяйка открыла ее и протянула руку приглашающим жестом:
– Вот, это здесь…
Комната, куда я вошла, разительно отличалась от остальной квартиры.
Все остальное, что я успела увидеть, было современное, в сдержанных тонах, ничего лишнего, сплошь стекло и металл, здесь же всюду были вышитые салфеточки, подушечки, коврики, старые кресла с потертой обивкой.
Хозяйка перехватила мой взгляд и проговорила с некоторым смущением:
– Вот в этой комнате она и жила, бабушка мужа. И все здесь было устроено по ее вкусу. Я ей предлагала сделать приличный ремонт, заменить мебель, но она не соглашалась, ей так было уютнее. Ну сейчас, конечно, мы все переделаем, но вот муж настаивает, чтобы я куда-то пристроила бабушкины ноты…
Я слушала ее вполуха и оглядывалась.
Да, все здесь было такое старое и вместе с тем такое уютное: туалетный столик с зеркалом, на этом столике были расставлены флакончики и баночки, и еще несколько фарфоровых слоников.
А потом я обернулась…
И увидела картину.
Портрет женщины.
И у меня перехватило дыхание.
Строгое, красивое лицо, высокая прическа.
Длинное вечернее платье из жесткой, чуть отсвечивающей серебристой ткани, а на шее…
Ожерелье из голубоватых камней. В центре – самый крупный, овальный камень.
Скорее всего, сапфиры.
В общем, женщина на портрете была удивительно похожа на манекен, который я нашла в потайной комнате.
Только лицо, конечно, не такое, но было ясно, что тот, кто усадил манекен в кладовке, видел этот портрет и как мог постарался, чтобы было похоже.
На какое-то время я лишилась дара речи.
Не только речи – я ничего не слышала и ничего не видела, кроме этого портрета.
Наконец до меня дошли слова хозяйки:
– В общем, посмотрите, что здесь может пригодиться.
Я с трудом отвела глаза от портрета и посмотрела на хозяйку.
Она стояла перед деревянной этажеркой, где были большой стопкой сложены ноты. Старые, пыльные, сильно потрепанные, в пожелтевших переплетах.
– Ну вы уж тут разберетесь самостоятельно! – проговорила она и вышла из комнаты.
А я снова уставилась на портрет.
Он просто притягивал мой взгляд.
Кто эта женщина?
И почему она так похожа на тот манекен, спрятанный в тайнике в моей комнате?
Этому не было никаких объяснений.
Наконец я решила заняться тем, ради чего меня сюда прислали.
Отвернулась от портрета, вытащила стопки нот из этажерки, разложила их на полу и стала пересматривать.
Ноты были, как я уже сказала, старые, потрепанные и сильно выцветшие.
Был среди них, конечно, «Детский альбом» Чайковского, куда же без него, был «Карнавал животных» Сен-Санса, сонатина Клементи, менуэт соль-мажор Баха. Больше всего было романсов, были и совсем простые детские песенки.
Я перебирала листы с нотами и все время чувствовала спиной взгляд. Взгляд женщины на портрете.
Вдруг дверь у меня за спиной скрипнула.
Я вздрогнула и обернулась.
В дверях стоял высокий худощавый мужчина с коротко стриженными рыжеватыми волосами и светло-голубыми глазами.
– Вы кто? – спросил он удивленно.
– Здрас-сте… – проговорила я смущенно. – Я вот здесь ноты разбираю… Меня Евгения Васильевна прислала…
– Ноты? – переспросил мужчина, никак не отреагировав на Евгению Васильевну, значит, понятия не имел, кто она такая. – Да, хорошо. Я бы не хотел, чтобы их выкинули. Это ноты моей бабушки. Она очень любила музыку. Эти ноты – почти все, что от нее осталось. Ну и еще вот этот портрет… – он перевел взгляд на тот самый портрет, о котором я и без того думала.
– Кстати, а чей это портрет? – спросила я, с трудом преодолев смущение.
– Это Алина Жирардо, – ответил он и внимательно взглянул на меня. – Вы знаете, кто это?
– Нет, – призналась я честно.
– Ну да, откуда… Сейчас о ней мало кто помнит. Это оперная певица, она родилась во Франции, но большую часть жизни прожила в России. В свое время она была очень известна. Ее портрет написал художник Валерий Седов…
– Тот самый? – переспросила я с невольным уважением, вспомнив большие парадные портреты и картины в Русском музее и Третьяковке, и по-новому взглянула на портрет.
– Да, тот самый. – Он перехватил мой взгляд и усмехнулся. – Только у нас не подлинник, подлинник – это слишком дорого. Это копия, но, по-моему, очень хорошая… Она висела в комнате у бабушки сколько я себя помню. Бабушка когда-то работала в театре и рассказывала… Впрочем, это не важно.
Я видела, что он рассердился на себя за то, что разболтался с незнакомой девицей.
– А где подлинник? В музее? – задала я последний вопрос.
Как-то мне не хотелось, чтобы нас застала за разговором его жена. Еще подумает, что я с ним кокетничаю.
– Нет. Насколько я знаю, он остался в особняке, который до революции принадлежал певице…
Тут у него в кармане зазвонил мобильный телефон.
Он достал телефон, взглянул на экран и удалился, мгновенно забыв о моем существовании.
Я пожала плечами и продолжила свое занятие.
Отложила в одну стопку те ноты, которые получше сохранились, и те, которые могли пригодиться в детском саду – детские песенки и тот же «Детский альбом». Понятно, что директриса не разрешит петь с детьми это, как она выразится, старье, но будет многословно благодарить эту… как ее… Викторию Игоревну, как будто она не старые ноты, а новый рояль садику подарила. Ладно, это не мое дело.
С другой стороны я сложила те листы, что, на мой взгляд, уже никому не нужны. И в самый последний момент мне попался в руки особенно старый лист. Бумага пожелтела от времени, нотные знаки были еще вполне разборчивы, а над нотами сильно выцветшими зелеными чернилами были написаны слова на незнакомом языке – должно быть, текст песни или романса.
Вместо заголовка была нарисована картинка: птичка держит в клюве веточку, стилизованную под скрипичный ключ.
Отчего-то при виде этого листа я ощутила странное волнение, у меня даже руки задрожали.
Что это со мной?
Справившись с волнением, я положила странный лист в папку с ненужными нотами. Он ведь был совсем старый, выцветший, да и музыка незнакомая…
Тут как раз снова появилась хозяйка.
– Ну как вы здесь?
– Да, в общем, закончила… Вот это я возьму, а эти… – я показала на стопку потрепанных и выцветших старых нот, – с этими не знаю, что делать.
– Ну так вы их тогда тоже возьмите и по дороге выкиньте. У нас внизу есть бак для макулатуры. Вы ведь все равно мимо пойдете.
У меня на языке вертелся вопрос, почему в комнате у бабушки висела копия портрета Алины Жирардо. Но что-то мне подсказывало, что Виктория Игоревна понятия об этом не имеет. А если бы знала, то не сказала бы мне. С чего бы ей отвечать на такие вопросы?
А потом хозяйка проводила меня до двери, и спрашивать что-то стало поздно.
Я спустилась на первый этаж.
Где-то здесь должен быть бак для макулатуры…
Конечно, можно было спросить охранника, но я не стала это делать, потому что охранник посмотрел на меня с явным неодобрением, у него на лице было прямо написано, что он ждет не дождется, когда я покину этот дом.
И я покинула дом и направилась к автобусной остановке.
И только дома я вспомнила, что так и не выбросила лишние ноты.
Я отложила их в сторону, думая потом вынести на помойку, но тут вспомнила о том старом нотном листе, который показался мне очень необычным.
Я достала его из стопки, еще раз внимательно осмотрела. Там была нотная запись, над каждой нотной строкой выцветшими зеленоватыми чернилами были написаны слова на незнакомом мне языке. Это я разглядела и в первый раз, но сейчас я увидела еще кое-что.
В правом верхнем углу листа, как я уже сказала, был рисунок – птица несла в клюве ветку, по форме напоминающую скрипичный ключ – и написаны еще два слова.
Auline Girardot.
По-видимому, это было имя… Имя, написанное на французском языке.
И я догадалась, что это за имя.
Алина Жирардо.
Та самая певица, чей портрет висел в комнате покойной старушки, чьи ноты я только что разбирала.
Я покосилась на стену, за которой таился манекен.
Манекен, о котором я сумела ненадолго забыть, но теперь снова вспомнила и уже не могла отгородиться от мысли о его тихом, незаметном присутствии.
Как он оказался в этой комнате?
И кто такая эта Алина Жирардо?
Ну как раз на последний вопрос можно найти ответ в интернете.
Я включила поисковую программу в своем телефоне и тут же нашла несколько статей об Алине Жирардо.
Из этих статей я узнала, что Алина Жирардо родилась во Франции в середине девятнадцатого века, в семье известного музыканта и педагога, в возрасте шестнадцати лет с успехом дебютировала в знаменитой парижской опере в роли Дездемоны.
Несколько лет она успешно выступала в различных европейских театрах, но потом в ее жизни случился резкий поворот.
На концерте в Брюсселе она познакомилась с богатым русским промышленником и меценатом Никитой Холодовым.
Холодов был под сильным впечатлением от таланта певицы, кроме того, она сама ему чрезвычайно понравилась, и он уговорил ее переехать в Россию.
В Петербурге Жирардо с успехом выступала на сцене Михайловского оперного театра.
Ее принимали при дворе, знаменитый живописец Валерий Седов написал ее портрет.
Холодов купил и подарил певице исторический особняк на Малой Морской улице, так называемый дом Даламбера, где певица прожила около десяти лет, до тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда она внезапно исчезла при загадочных обстоятельствах.
– Как это исчезла? – проговорила я вслух. – Как живой человек может исчезнуть?
Я стала искать другие статьи – и нашла несколько упоминаний о безуспешных поисках знаменитой певицы.
Наконец мне удалось выяснить, что зимой тысяча девятьсот шестнадцатого года Алина Жирардо вернулась с великосветского приема, отпустила горничную и удалилась в спальню.
После этого ее никто не видел, а когда на следующий день она не поднялась в обычное время и горничная зашла в ее спальню – там не было никаких следов хозяйки и постель была нетронута.
Исчезновение знаменитой певицы взволновало весь Петербург, ее разыскивали повсюду – но безуспешно.
Никита Холодов объявил огромную награду за любую информацию о ней – но и это не принесло никаких результатов.
История показалась мне интересной, но она ничуть не прояснила ситуацию, наоборот, сделала ее еще более загадочной.
Как могла бесследно исчезнуть знаменитая певица? Как вообще может исчезнуть человек в большом, многолюдном городе, в своем собственном доме?
И как в потайной комнате жалкой зачуханной квартирки оказался манекен, похожий на ее портрет?
Ни на один из этих вопросов я не могла ответить, но тут вспомнила, что у меня есть более важные вопросы.
Я решила прибраться в квартире, хоть вещи разобрать и вообще как-то наладить быт. Или хотя бы попытаться.
Да… благими намерениями… Как там дальше… Это точно про меня. Потому что как только я наклонилась, чтобы расстегнуть чемодан, голову схватило такой болью, что я едва не вскрикнула. Ползком добралась до дивана и легла.
Что делать?
Да ничего, доктор в больнице предупреждал меня, что такое может случиться, и не один раз. Что на самом деле с головой у меня все в порядке – они там, в больнице, меня полностью обследовали, провели всякие процедуры вроде компьютерной томографии и нашли только легкое сотрясение мозга. Так что боли эти, как он сказал, фантомные, и все со временем пройдет.
Только нужно хорошо питаться, много бывать на свежем воздухе и не переутомляться. Очень смешно.
Однако головная боль очень скоро если не прошла полностью, то утихла. Спать не хотелось – с детства терпеть не могла спать днем, вставать я боялась, поэтому волей-неволей стала вспоминать, как же я дошла до такой жизни.
Итак, Борюсик.
Они с мамашей явились в квартиру в тот же вечер, до выходных не могли подождать. Она тут же обежала все помещения, шипя и плюясь, говорила, что квартира в ужасном состоянии, и даже пыталась фотографировать, чтобы, как она выразилась, предъявить и потребовать компенсации.
Ремонт у Федора Ивановича был хороший, но я, конечно, после того, что случилось, квартиру подзапустила. Но когда она стала трогать мамины вещи, я не выдержала… В общем, мы поругались.
Скандал вышел громкий, с привлечением соседей, и кто-то с лестницы вызвал полицию.
Полиция, как ни странно, приехала быстро и потребовала у всех документы. Я предъявила паспорт, Борюсик – свидетельство о собственности, у его мамаши не было ничего, так что полицейские собирались увезти ее в отделение. Не увезли, но предупредили, так что после скандала я ее больше не видела.
Борюсик въехал в квартиру буквально через три дня, с ним были жена и ребенок. Да-да, нашлась женщина, которая вышла замуж за этого типа, да еще и ребенка родила.
Со мной она почти не разговаривала, занималась ребенком, мальчиком лет трех, он был очень капризный. Борюсик же после скандала с полицией решил сменить тактику и начал выживать меня потихоньку, объявил мне, как говорят, войну на истощение.
Думаю, не обошлось тут без его мамаши, поскольку некоторые его поступки были явно женские.
Так, он нарочно переключал стиральную машину на сильный отжим, когда у меня там находились шелковые блузки и бюстгальтеры. После такой стирки блузки годились только на тряпки.
Также он нарочно сжег все мамины кастрюли и сковородки, подкручивая газовые горелки на максимум, так что я вообще перестала готовить дома, опасаясь, что он подсыплет либо соли, либо вообще слабительного.
Жена его Ольга больше отмалчивалась, со мной почти не разговаривала, столкнемся утром на кухне, она кивнет скупо – вот и вся беседа. Да я особенно и не настаивала, старалась как можно меньше бывать дома.
Они жили втроем в большой комнате, ребенок играл изредка в холле, но только когда Борюсика не было дома.
Соседка Тамара Михайловна, которая подрабатывала бухгалтером в нашей жилконторе, сказала, что он засыпал их там жалобами на меня. Я-де занимаю самую большую комнату (неправда), нарочно включаю музыку ночью, когда ребенок спит (вранье), и не убираю места общего пользования (полное вранье).
С ним никто не хотел связываться, ссылались на закон.
Однажды Борюсик пробовал поменять дверные замки, но Тамара Михайловна выследила мастера и позвонила мне на работу, так что я успела вовремя.
Он налил какой-то гадости в мои новые зимние сапоги, когда я неосмотрительно оставила их в прихожей ненадолго, уж очень не хотелось тащить в комнату осеннюю грязь.
Сапоги после этого никуда не годились.
Замок на свою комнату я поставила сразу по совету Тамары Михайловны, но очень скоро стала замечать, что кто-то бывает в комнате в мое отсутствие. А потом оказалось, что ломаются электроприборы, которые я держала в комнате, а потом…
В общем, долго перечислять все мелкие пакости, которые устраивал мне Борюсик.
Тут у Тамары Михайловны умерла сестра и оставила ей однокомнатную квартиру, которую соседка и сдала мне за небольшие деньги.
У мамы на счету денег оставалось совсем мало, так что я продала ее шубу, отнесла в ломбард пару золотых колец и сережки, после чего собрала кое-какие вещи и съехала из этого гадюшника, в который превратилась квартира Федора Ивановича.
Занялась собой, вернулась в институт на вечернее отделение, поменяла работу и вроде бы вздохнула свободней.
А потом я встретила Толика.
И если вы думаете, что на этом полоса моего невезения закончилась, то глубоко ошибаетесь. После небольшого перерыва все продолжалось в том же духе.
Толик был парень неплохой, непьющий, работящий и не такой грубый, как другие. Отчего-то он сразу воспылал ко мне чувствами, точнее, так говорил.
Мы встречались несколько месяцев, и он предложил мне жить вместе. То есть он жил вдвоем с мамой в трехкомнатной квартире и не собирался никуда съезжать. Я колебалась, пока Тамара Михайловна не сообщила, что внук ее собрался жениться. Я намек поняла в том смысле, что нужно освобождать квартиру.
Прикинула свои финансовые возможности и поняла, что не могу себе позволить снимать отдельную квартиру, разве что только комнату. А там можно на таких соседей нарваться, что все на свете проклянешь. Мне Борюсика хватило за глаза.
Так что пришлось мне переезжать к Толику.
Собственно, против него я ничего не имела, как уже говорила, парень он был не вредный и не жадный. Работал где-то… Вот честное слово, не помню. Вроде бы его фирма поставляла и монтировала какое-то тяжелое оборудование, поэтому Толик часто ездил в командировки. И это тоже меня устраивало… если бы не Раиса.
Раисой звали его мамашу, и в ней-то и было все дело.
Как вы уже поняли, жизнь меня не слишком баловала. Так что, вообще-то, я пессимистка.
С чего бы судьбе вдруг начать делать мне подарки, если никогда прежде такого не было? И не ожидала я от Толиной мамаши, что она встретит меня с распростертыми объятиями. Но поскольку жениться мы не собирались, то я думала, что Раиса посчитает, что таких, как я, может быть еще много, так что можно не принимать меня во внимание и не цепляться по каждой ерунде.
И тут я ошиблась, потому что Раиса встретила меня с неприкрытой враждебностью.
Надо отдать ей должное: она своих чувств никогда не скрывала, прямо говорила, что жить в квартире она мне не разрешит. Но Толик поговорил с ней весьма жестко, так что Раиса не то чтобы смирилась, но поутихла.
Нет, надо признать, она не делала мелкие гадости, подобно Борюсику, но каждое утро начиналось с ее вопроса, когда же я свалю из ее квартиры. И от Толика.
Иногда я отмалчивалась, иногда вступала с ней в перепалку. И очень быстро выяснила причины ее недовольства.
Раиса была женщина простая, как редис, и незатейливая, как грабли, так что мне не составило труда выяснить, в чем дело.
Дело было не в том, что она безумно любила своего сына и не могла видеть рядом с ним никакую женщину. Дело было в том, что у нее была близкая подруга Зинаида, с которой они были знакомы ужас сколько лет и все делали вместе.
Окончили школу, устроились на работу, жили рядом, замуж вышли почти одновременно, родили детей, Раиса – Толика, а Зинаида – Марину, и решили потом их поженить.
Очень удобно, внуки общие будут.
Одно плохо, со временем выяснилось, что дети совершенно не собираются исполнять их мечту, то есть жениться. Но упорная Зинаида не теряла надежду.
Толик на мои вопросы отвечал, что видел он всю эту женитьбу в белых тапочках, что Маринка страшнее атомной войны, но мамаша и тетя Зина уперлись рогами и ничего с ними не сделать.
Тут я поняла, что он нарочно позвал меня жить к себе, чтобы показать этим двум ведьмам, что он не намерен идти у них на поводу, что у него свои собственные планы.
Но мне-то что делать? Пока Толик был в городе, мы старались поменьше бывать дома вечерами, но, когда он был в командировке, куда мне было деться? Подруг, как я уже говорила, у меня было мало, и то не близкие.
Все же я решила, что нужно что-то менять. Толик снимать квартиру категорически отказался, сказал, что ему и так хорошо и чтобы я на Раису не обращала внимания, мол, поворчит и успокоится.
Но я решила, что меня такая жизнь не устраивает, не настолько я обожаю Толика, чтобы терпеть Раисину ругань каждое утро.
Диплом у меня к тому времени был, на работе обещали повышение, но все тянули, и я начала рассылать резюме в разные фирмы.
И через несколько месяцев открылась вакансия с очень хорошей зарплатой.
Я прошла одно собеседование, потом второе, подождала ответа и, только получив его, подала заявление на увольнение. Не могу сказать, что начальник очень расстроился, но настоял на том, чтобы я отработала положенные по закону две недели. В новой фирме с трудом согласились подождать.
Толику я пока ничего не сказала. Вот поработаю немного на новом месте, прикину свои возможности, а потом съеду.
Думаю, что проблем с ним не будет, он только рукой махнет и присовокупит, что баба с возу – кобыле легче. Он парень простой, что думает, то и говорит.
За эти две недели я прикупила новых шмоток, чтобы выглядеть прилично, посетила салон красоты – в общем, привела свою внешность в порядок.
В последний день я принесла в офис большой торт, коллеги проводили меня по-хорошему, пожелав, как водится, успехов в работе на новом месте.
Я получила расчетные деньги и документы, позвонила в новую фирму и договорилась прийти завтра.
Настроение было хорошее, завтра будет у меня новая работа, со временем – новая квартира и, возможно, – новая жизнь.
И снова я ошиблась, потому что моя потрясающая феноменальная невезучесть и тут не дала себя обойти.
Когда я подходила уже к дому, меня настигло сообщение от Толика. Он писал, что срочно уезжает в командировку на неделю. Это какая-то дыра, он даже точно не знает названия, там плохо со связью, так что увидимся через неделю.
Я еще подумала, что все к лучшему, я потихоньку буду собирать вещи, чтобы в суматохе ничего не забыть. Послала ему смайлик, и тут мобильник выскользнул у меня из рук, я наклонилась, чтобы вытащить его из сугроба, и не увидела, что с балкона третьего этажа на меня летит что-то тяжелое.
Позже выяснилось, что это цветочный ящик с остатками мерзлой земли. Был сильный ветер, и ящик сорвался с балкона и опустился мне на голову.
Удар пришелся вскользь, иначе, как объяснили мне в больнице, дело вполне могло закончиться трагично. Так что мне еще повезло, представляете?
После этих слов мне захотелось придушить доктора, но не было на это сил.
Но все это было потом, а тогда я сунулась носом в грязный снег и опомнилась только от холода. Мобильник, по счастью, оказался зажат в кулаке.
Я села со стоном и ощупала голову.
Затылок ломило от ужасной боли, но крови не было. Потом попыталась подняться, но ноги не держали.
На мое счастье, мимо шла соседка. Соседка эта была единственная, с кем мы не то чтобы дружили, но кое-как общались. Все остальные соседи меня игнорировали, подученные Раисой, она поливала меня грязью перед всеми подряд. Не думаю, что это было кому-то интересно, но соседи меня сторонились.
Кроме одной, Таньки-пьяницы, так ее звали в доме. Татьяна была женщина не то чтобы молодая, но крепкая и чересчур веселая. Выпить и правда любила и поскольку жила одна, то компании у нее собирались буквально каждый вечер. Отчего соседи, ясное дело, были недовольны. Но Танька на соседей плевала с высокого дерева, по ее собственному выражению, и делала что хотела. Меня она отличала, потому что я иногда по утрам давала ей немного денег на опохмелку. Исключительно назло Раисе.
Увидев меня, валяющуюся в сугробе, Танька радостно спросила, где это я успела так надраться, когда еще время детское, то есть и семи часов нету.
Мне было не до шуток, а поскольку Танька шла не одна, а с очередным собутыльником, то они тут же подняли меня на ноги и кое-как поволокли в подъезд.
Дальше я помню, что с трудом сняла пальто и добралась до кровати. Раиса смотрела у себя телевизор и не вышла в коридор.
Очнулась я часа через два и поняла, что со мной что-то не то. Ужасно болела голова, дико тошнило, так что я едва успела доползти до ванной. Перед глазами плясали красные мухи, на затылке прощупывалась огромная шишка.
Я не закрыла дверь ванной, и Раиса вперлась, услышав жуткие звуки. Увидев мое лицо, она заорала было, а услышав мою просьбу о помощи, ушла к себе и закрылась.
Поскольку руки тряслись и глаза ничего не видели, пришлось стучать в стенку Таньке. У них веселье было в самом разгаре, но тот самый новый собутыльник оказался отдаленно связан с медициной, а именно работал санитаром в морге.
Поглядев на меня и узнав симптомы, он авторитетно сообщил, что у меня сотряс. И лучше не ждать утра, а вызвать сейчас скорую, а то как бы хуже не было.
Услышав Танькин пьяный голос, диспетчер едва не бросила трубку, но все же приняла вызов.
Таньку совсем развезло, и вы не поверите, но возился со мной тот самый Вася из морга. Сам собрал вещи, напомнил про документы, сказал, чтобы денег взяла с собой хоть сколько-то, потом помог спустить меня вниз, когда хмурая врач, наскоро меня осмотрев, сказала, что надо срочно просветить голову. Да, голова…
Я очнулась от воспоминаний и осознала, что головная боль ушла, и похоже, что надолго. Не соврал доктор, главное – покой, тогда и таблетки не нужны.
Разбирая чемодан, я, во-первых, увидела, что все мои вещи запихнуты кое-как, то есть все буквально жеваное, а во-вторых, кое-чего не хватало, так что придется все же Раису навестить. Ни фена, ни косметики, а где все мои летние вещи? Босоножки новые купила осенью со скидкой, сумка светлая…
Завтра в детском саду праздник, и получается, что мне и надеть нечего. Я выбрала не слишком мятый пиджачок и джинсы. В этой квартире утюга, естественно, не было.
Директриса не преминет мне поставить на вид, она требует, чтобы персонал на празднике выглядел прилично, а тут джинсы…
Ничего, спрячусь за роялем.
Праздник получился отличный, уж Мария умеет все организовать. Я старалась как могла, дети пели и танцевали – в общем, в грязь лицом перед родителями мы не ударили.
Потом было угощение для детей, потом многих детей разобрали, и мы чудно посидели с Марией и воспитательницами. Готовят в этом садике отлично.
Выйдя из садика, я столкнулась с Тамарой Михайловной, говорила уже, что дом мой бывший находится рядом. Она тут же стала рассказывать, что Борюсик регулярно подает заявление на мою выписку, мотивируя это тем, что я не живу в квартире и не плачу коммуналку. Говорит, что подаст в суд.
Я только плечами пожала, и Тамара Михайловна тут же спросила, как у меня дела и что у меня с работой. Ясно, сообразила, что, раз я снова нанялась в садик, стало быть, с работой у меня полный затор.
Не хотелось посвящать ее в мои неприятности, но пришлось сказать про ящик, про больницу и про то, что я сейчас без работы.
Все-таки хорошая она тетка, не стала ахать и охать и выспрашивать подробности, а тут же сообщила, что ее невестка, то есть кем ей приходится жена внука, но это не важно, так вот, она уходит в декрет и может порекомендовать меня на свое место. Фирма самая обычная, и зарплата не так чтобы очень, но начальник не любит принимать людей с улицы.
Мне непременно нужно найти работу, иначе просто не на что будет жить! Так что я поблагодарила Тамару Михайловну и решила ехать в ту фирму прямо сейчас.
Офис этой компании находился в историческом центре, в Кирпичном переулке.
Я доехала до Невского проспекта, нашла нужное здание и вошла внутрь. Внутрь меня впустили легко, но оказалось, что место, которое освободилось после ухода сотрудницы в декрет, уже обещано кому-то знакомому. Облом!
Ну что ж, я привыкла.
Я вышла в расстроенных чувствах и шла по улице, мрачно оглядываясь по сторонам.
Тут мне на глаза попался красивый старинный дом, желтый, с белыми колоннами. Возле входа висела бронзовая табличка, сообщавшая, что этот особняк – памятник архитектуры девятнадцатого века, известный как дом Даламбера.
Дом Даламбера!
Тот самый дом, в котором прожила несколько лет Алина Жирардо! Тот самый дом, в котором она бесследно исчезла!
Чудесным образом я забыла обо всех своих бесчисленных неприятностях.
Меня охватило любопытство, мне захотелось войти в этот дом, осмотреть его… Зачем? Отчего я интересуюсь женщиной, которая жила в этом доме больше ста лет назад?
Но я никак не могу забыть про манекен, который сидит у меня в кладовке. Что это значит? Кто его туда посадил? И еще ожерелье… Откуда оно взялось?
Однако кто же меня пустит в этот дом?
Это зависит от того, что в нем сейчас находится!
Рядом с бронзовой табличкой, сообщающей об историческом значении особняка, висела еще одна табличка – побольше и попроще, которая сообщала, что передо мной Главное статистическое управление Северо-Западного экономического округа.
Вдруг им нужны сотрудники?
Чем черт не шутит?
Я толкнула дверь и вошла внутрь.
За дверью была обычная вертушка, турникет, возле которого дремала вахтерша.
При моем появлении она очнулась, широко открыла глаза и строго проговорила:
– Пропуск.
– У меня нет пропуска, – честно призналась я. – Я вообще-то насчет работы…
Тут по ту сторону вертушки возникла маленькая, худенькая и очень подвижная женщина лет сорока, с короткими черными волосами. Одета она была в черный брючный костюм с белой блузкой, и благодаря этой черно-белой гамме и удивительной подвижности напоминала сороку.
Она взмахнула руками, как крыльями, и протрещала неожиданно тонким голосом:
– Ты насчет работы, да? Насчет работы? Так это ты, наверное, от Беллы Леонидовны… Она обещала мне кого-то прислать, а Белла Леонидовна – это такая женщина, если она обещает, то она непременно делает, непременно… Так ты от Беллы Леонидовны, насчет работы?
– Да, насчет работы! – честно ответила я, воспользовавшись коротким перерывом в сорочьем монологе.
– Вот, я же говорила, Белла Леонидовна – это такая женщина, она никогда не подведет! Не подведет никогда! Если она обещала, что пришлет кого-то, так непременно пришлет…
С этими словами она повернулась к вахтерше и протрещала:
– Пропустите девушку, пропустите, она к нам пришла от Беллы Леонидовны!
– Не знаю никакой Белки Лимонадовны! – проворчала вахтерша. – Должен быть пропуск, иначе мне от начальства попадет.
– Будет пропуск, мы его быстренько оформим, раз ее Белла Леонидовна прислала, никаких проблем, мы оформим, и будет у нее пропуск, а сейчас вы ее так пропустите, пропустите так, и скажете своему начальству, что я распорядилась!
Вахтерша нажала кнопку, и я прошла через вертушку. Думаю, на вахтершу подействовали не слова сороки, а ее напор.
Сорока подхватила меня под локоть и потащила по коридору, не переставая стрекотать:
– Нам как раз сотрудник нужен, нужен непременно сотрудник, я так и сказала Белле Леонидовне, что нам нужен новый сотрудник, а она сразу мне пообещала кого-то прислать, вот и прислала тебя, она всегда присылает, если обещает.
Пройдя по коридору первого этажа, мы подошли к парадной мраморной лестнице и начали подниматься по ней.
И тут я увидела впереди, там, где лестница раздваивалась, картину.
Это был женский портрет.
Точно такой, какой я недавно видела в квартире, где разбирала старые ноты.
Та же самая женщина в вечернем платье из серебристой парчи.
Та же высокая прическа, то же красивое, выразительное лицо…
И то же ожерелье с синими камнями на шее.
Теперь я знала, кто изображен на этом портрете: певица Алина Жирардо. И если там была копия, то здесь висит оригинал, сказал же мне хозяин той квартиры, что оригинал находится в доме Даламбера.
Я невольно остановилась, заглядевшись на портрет.
Здесь, на этом портрете, Алина Жирардо показалась мне интереснее и выразительнее, чем на первой картине. В ее лице ощущались жизнь и одухотворенность.
Моя провожатая оглянулась, увидела мое лицо и проговорила, явно довольная эффектом:
– А, увидела картину? Картину, значит, увидела? Понравилось, да? Понравилась картина?
– Это ведь Алина Жирардо… певица…
– Да, она! – женщина с интересом взглянула на меня: – Знаешь, да? Ты знаешь, кто это? Ну да, тебя ведь Белла Леонидовна прислала, а она абы кого не пришлет! Она ведь, певица эта, в этом доме жила! Долго жила, много лет.
– Десять лет… примерно.
– Ну да, ну да! Ты знаешь… А потом исчезла, пропала! – Сорока сделала большие глаза. – Вечером была, а утром раз – и нет! Прямо как будто испарилась!
– А это ведь подлинный портрет? Работа Валерия Седова?
– Да, конечно, подлинный, а как же! Подлинный, настоящий, само собой! Валерия Седова, а кого же еще! Ну ты разбираешься, оказывается!
– Очень ценный, наверное?
– А как же! Еще какой ценный! Дорогой очень, само собой, ужасно дорогой, прямо дорогущий!
Мы пошли дальше, поднялись на второй этаж и проследовали по коридору.
Наконец моя провожатая остановилась перед дверью, на которой была табличка: «Отдел предварительного учета».
– Вот здесь наш отдел, – сообщила она, открывая дверь. – Здесь, значит, отдел наш, и ты, значит, будешь тут работать.
Я вошла в комнату.
Здесь стояли десять или двенадцать столов, за каждым столом сидели сотрудницы, в подавляющем большинстве женщины. Все они сосредоточенно работали на компьютерах.
Тут я впервые задумалась, что мне предстоит делать.
Я ведь совершенно не разбираюсь в статистике!
Видимо, моя спутница задумалась о том же и спросила:
– А у тебя образование какое? Какое у тебя образование? Какое-то у тебя ведь есть образование?
Этот вопрос меня смутил. Я уже говорила, что окончила холодильный институт. Вряд ли это образование котируется в стенах статистического управления.
Я замялась и неуверенно произнесла:
– Образование у меня высшее… высшее техническое…
– Высшее? – переспросила сорока. – Высшее – это хорошо! Нам как раз нужен офис-менеджер, ты справишься, я думаю… Почему же не справишься? Справишься… с высшим образованием.
Офис-менеджер… Попросту секретарша. Ну, в конце концов, почему бы и нет? Работа мне нужна до зарезу, и выбирать в моем положении не приходится. И, возможно, я смогу тут кое-что узнать про Алину Жирардо.
Вот не спрашивайте, за каким чертом мне все это нужно. Хочу – и все!
– Значит, сейчас иди к Нелли Петровне, это начальник отдела кадров, – трещала сорока, – Нелли Петровна, у нее оформишься и завтра выходи на работу. Скажешь ей, что я тебя послала.
– Вы? А как вас зовут?
– А ты не знаешь, да… Откуда тебе знать… Я же тебе не сказала… Меня зовут Ифигения. Это родители меня так назвали. Так и скажешь Нелли Петровне – меня Ифигения прислала. Оформишься у нее и прямо завтра можешь на работу выходить.
– А где у вас отдел кадров? – спохватилась я.
– А это ты сейчас выйдешь в коридор и иди сразу по коридору налево, там будет лестница, поднимешься по ней и снова налево, и вот третья дверь будет как раз отдел кадров… То есть это я перепутала с плановым отделом, а тебе ведь нужен отдел кадров, значит, после лестницы надо не налево, а направо… И не третья дверь, а вторая.
– Направо? – переспросила я, пытаясь запомнить инструкцию. – Вторая дверь? Не третья?
– Направо, направо, точно направо! И дверь вторая, какая же еще? Конечно, вторая! Тебе ведь в отдел кадров нужно!
Тут ее кто-то окликнул, и сорока упорхнула, оставив меня в недоумении.
Я вышла в коридор, вспоминая ее инструкцию.
Так… сначала она велела идти налево…
Я прошла немного и действительно увидела лестницу, ведущую наверх.
Поднялась по ней и на лестничной площадке замешкалась.
Куда она велела идти? Сначала сказала, что налево, но потом передумала и велела идти направо. Уверенно так…
Я повернула направо.
Коридор, в котором я оказалась, был узкий и полутемный. Я шла по нему, вспоминая инструкцию.
Мне нужна вторая дверь…
Вот первая…
Я не успела поравняться с этой дверью, как она приоткрылась, и оттуда выплыла женская фигура.
Именно выплыла – мне показалось, что она не переступает ногами, а просто плывет над полом.
Как я уже сказала, в коридоре было почти темно, и я толком не разглядела эту женщину, увидела только длинное платье и высокую прическу. И услышала шорох шелка.
Женщина выплыла на середину коридора, остановилась и повернулась ко мне. И протянула в мою сторону руку. А потом поднесла палец к губам, словно призывая к молчанию.
Но я и без того молчала, у меня горло перехватило от страха.
А таинственная женщина отвернулась, пересекла коридор и исчезла на другой его стороне.
Я еще несколько секунд стояла как памятник самой себе, наконец ожила, шагнула вперед и посмотрела на то место, где исчезла таинственная незнакомка.
Там была дверь, но она была заперта.
Я перевела дыхание, сделала еще несколько шагов в прежнем направлении и остановилась перед следующей дверью.
Это была как раз та самая вторая дверь, про которую говорила мне Ифигения.
Я толкнула эту дверь и вошла внутрь.
Я оказалась в просторной и светлой комнате, заставленной комнатными цветами.
Горшки с цветами стояли на подоконниках и на столах, на тумбах и специальных подставках.
Здесь была герань всевозможных цветов и оттенков, был большой фикус, а также декабрист, точнее, два декабриста – розовый и белый, оба просто усыпаны цветами.
Здесь сидели три женщины, чем-то неуловимо похожие друг на друга.
Ну, во-первых, все три были довольно полные, круглолицые и румяные. Во-вторых, все три пили чай с печеньем и шоколадными конфетами.
Правда, были между ними и существенные отличия. Одна была блондинка, другая – брюнетка, третья – шатенка.
Все они повернулись в мою сторону, и одна из них, блондинка, та, что была ближе к двери, проговорила:
– Ты что такая бледная?
Вторая, брюнетка, подхватила:
– Да на тебе просто лица нет!
Третьей высказалась шатенка:
– Ты будто привидение увидела!
Я не знала, что ответить, и тут блондинка продолжила:
– Правда, что ли, увидела?
Она обернулась к своим коллегам и сочувственно проговорила:
– Наверное, она увидела
– Ты сядь, – предложила брюнетка, показав мне на свободный стул. – Тебе посидеть надо. Первый раз все пугаются.
Я послушно села – меня ноги не держали.
Шатенка тут же поставила передо мной большую чашку с красивым красным петухом, блондинка налила чай, а брюнетка протянула вазочку с печеньем.
Я сделала большой глоток, и ко мне вернулся дар речи.
– Я там, в коридоре, видела женщину… женщину в длинном, до полу, платье!
Три грации переглянулись:
– Точно, это она.
– Кто – она?
– Да хозяйка здешняя… певица… Алина… она часто здесь появляется. А что она делала?
– Она прошла по коридору и скрылась за дверью, которая напротив вашей комнаты. А дверь-то запертая…
Брюнетка таинственно понизила голос и проговорила:
– Она как раз в той комнате пропала!
– Пропала? – переспросила я.
– Ну да… Там была ее спальня, она туда вечером вошла – и все! Больше ее никто не видел!
– Больше никто! – подтвердила блондинка.
– А главное, – снова заговорила брюнетка тем же таинственным голосом, – вместе с ней пропало ожерелье…
– А, да, ожерелье ведь тоже пропало! – подхватила шатенка, округлив глаза.
– Какое ожерелье? – переспросила я, насторожившись.
Перед моим внутренним взором возникло голубое ожерелье на шее манекена. Неужели то самое ожерелье?
– А, она ведь не знает про ожерелье! – воскликнула блондинка с непонятной радостью.
– Понятия не имею, – на всякий случай соврала я.
– Ну да, откуда ей знать, – поддержала ее шатенка, и обе повернулись к брюнетке:
– Расскажи ей, Оксана!
Брюнетка приосанилась, села поудобнее и заговорила хорошо поставленным голосом:
– У нее, у Алины, было очень дорогое ожерелье.
– Бриллиантовое! – выпалила шатенка.
– И ничего не бриллиантовое! – возразила брюнетка. – Не знаешь – не говори! Не бриллиантовое, а сапфировое! Сапфиры – такие синие камни… Ей его то ли подарил богатый поклонник, то ли оно было фамильное, вот уж чего не знаю, того не знаю. Только ожерелье это было немыслимо дорогое. Говорят, оно стоило не меньше, чем сам этот дом. Какие-то большие миллионы…
– Это если тогда оно миллионы стоило, так сейчас вообще страшно подумать сколько! – не удержалась блондинка.
Брюнетка взглянула на нее неодобрительно и продолжила:
– И она всегда его надевала на сцене… Говорила, что оно у нее счастливое.
– А что, – вмешалась в монолог шатенка, – может, и правда счастливое. У меня вот есть такой брелок, с совой, я его как возьму с собой, так непременно что-то удачное в магазине куплю. В прошлом году платье красивое с большой скидкой… Вы ведь помните это платье, светло-коричневое?
Брюнетка посмотрела на подругу с непередаваемым выражением. Та осеклась и замолчала. Брюнетка продолжила:
– Значит, у нее было то ожерелье, очень дорогое. Его так и называли – ожерелье Жирардо… Так вот, когда она, Алина, пропала, тут же, конечно, набежали наследники. То никого не было, она была прямо сирота, а тут сразу появились какие-то четвероюродные племянники. И стали между собой разбираться. А про то ожерелье все знали.
– Ну, конечно, знали, если она его на каждый спектакль надевала! – вставила реплику шатенка. Брюнетка обожгла ее взглядом и снова заговорила:
– Так вот, стали искать это ожерелье – а его нигде нет. Конечно, сразу подумали на слуг, допросили их, обыскали, но ничего не нашли. Ну и подумали, что оно так с хозяйкой и пропало.
Но кое-кто думал, что это ожерелье где-то в этом доме спрятано, и искали его. Прямо весь дом перерыли, но так и не нашли! А потом уж революция случилась, Гражданская война, в доме этом чего только не было: и клуб военных моряков, и ЧК, и морское училище. Но разговоры про то пропавшее ожерелье никогда не прекращались, и все, кто в этом доме находился, пытались его найти. Особенно, конечно, курсанты морского училища старались, те прямо чуть не по кирпичику дом разобрали – и ничего!
– Надо же, как интересно… – проговорила я. – Прямо приключенческий роман.
– Да, роман! Настоящий роман!
Тут спохватилась шатенка:
– А ты к нам по какому делу? И из какого ты отдела? Мы тебя раньше что-то не видели.
– Да я здесь первый раз, пришла на работу устраиваться. Вот меня и отправили в отдел кадров. Это ведь здесь?
– Нет, что ты! – три грации переглянулись. – Это не отдел кадров, это бухгалтерия.
– Да? Надо же, значит, я перепутала… Или она мне неправильно объяснила…
– Она? Кто она?
– Ифигения. Это она меня сюда направила.
– Ах, Офигения! – Три грации снова выразительно переглянулись. – Она всегда все путает. Потому что очень много болтает. Вечно стрекочет, как сорока.
«Точно, – я наклонила голову, чтобы дамы ничего не заметили, – небось, сплетницы такие, живо донесут этой Ифигении, что я над ней смеялась».
– А отдел кадров с другой стороны коридора, – наставляла меня брюнетка. – Третья дверь по правой стороне. Но ты, прежде чем туда идти, сперва чай допей. Тебе там силы понадобятся!
Я допила чай с печеньем, поблагодарила трех граций и пошла в отдел кадров.
На этот раз я нашла нужную комнату.
В этой комнате сидела за столом женщина с острой крысиной мордочкой, в костюме нежно-крысиного цвета и с волосами цвета «баклажан», собранными в тугой узел.
Подняв на меня глаза, она строго процедила:
– По какому вопросу?
– Я к вам на работу пришла устраиваться.
– На каком основании?
– На каком? – я растерялась. – Какое должно быть основание? Вы ведь Нелли Петровна?
– Допустим, я Нелли Петровна. А вы кто такая и кто вас сюда направил?
– Ах это! Меня Ифигения направила. Сказала – иди к Нелли Петровне и скажи, что от меня.
– Ах, Ифигения… – моя собеседница как-то скривилась, то ли улыбнулась, то ли поморщилась. – Так бы сразу и сказали… Значит, вы в ее отдел пришли?
– Ну да.
– Трудовую!
– Что? – переспросила я.
– Трудовую книжку! – она протянула руку.
– Ах, вы знаете, – залепетала я, – я трудовую книжку не взяла… Забыла… Вот мой паспорт…
Я протянула ей паспорт, который носила с собой, потому что боялась оставить его в квартире. Кстати, трудовая книжка осталась на прошлой работе, мне нужно было зайти за ней еще неделю назад. Совсем забыла с этой больницей.
Кадровичка снова скривилась, однако взяла паспорт двумя пальцами, как дохлую мышь, брезгливо перелистала его и проговорила с крайним неодобрением:
– Что же вы так, Людмила Сергеевна? Как же можно без трудовой книжки приходить? Вы же взрослый человек! Ну ладно, раз уж вас Ифигения прислала, я вас условно оформлю, но вы мне трудовую непременно принесите.
– Да, непременно принесу… – Я кивнула головой и прижала руки к сердцу.
– И обязательно на этой неделе! – продолжала Нелли Петровна. – Иначе у вас будут неприятности!
Да, правы были те трое из бухгалтерии, эта Нелли Петровна слону и то нервы измотает, так что он убежит далеко в джунгли. Она еще долго что-то выговаривала мне занудным голосом, а я так много кивала головой, что чуть шея не отвалилась.
Наконец она меня отпустила, и я бодро побежала к выходу. Хорошо бы, конечно, заехать в бывший офис уже сегодня, может, там еще какие-то деньги мне причитаются.
Я шла и шла по длинному коридору и сообразила, что никогда здесь не была. Кажется, я снова не туда повернула… Ах да, нужно же спуститься ниже этажом… Но где тут лестница?
Как назло, в коридоре не было ни одной живой души. Ах да, у них тут трудовая дисциплина, все сидят за своими столами как пришитые. Но мне-то что делать? Где искать выход? Хоть бы стрелочки нарисовали, как в магазине!
Впереди мелькнула тень и пропала за углом.
– Стойте! – я бросилась следом. – Подождите! Скажите, как мне найти выход?
Когда я добежала до поворота, оказалось, что там просто ниша с красивым овальным окном до потолка. И на фоне окна стояла женщина… Ну да, та самая, в длинном серебристом платье, та же высокая прическа, как на портрете.
Алина Жирардо, то есть ее призрак.
В первый раз, увидев призрака, я онемела и застыла от страха. Но раз дамы из бухгалтерии сказали, что этого призрака многие сотрудники видели, значит, бояться мне нечего.
Я немного потопталась на месте и, сама себе удивляясь, сказала тихонько:
– Здравствуйте, мадам Жирардо! Как поживаете?
Разумеется, призрак мне не ответит, но нельзя же стоять столбом и пялиться.
Бесплотная женщина положила руку на шею и чуть потянула за ожерелье, как будто оно ей жало или натирало. Вот интересно, разве призраки могут чувствовать такие вещи?
– Не подскажете ли, как мне найти выход? – продолжала я самым светским тоном.
А что оставалось делать? Если призрака никакого нет и мне все привиделось – ну подумаешь, сама с собой разговариваю. Кому какое до этого дело? Может, у меня с головой проблемы, вот как раз и справка из больницы есть.
Призрачная женщина вдруг поднялась в воздух и начала таять, но перед этим сделала рукой жест, который можно было трактовать: сначала налево, потом направо.
После этого она пропала, а мне ничего не оставалось, как последовать ее совету. По коридору я пошла налево, потом свернула в боковой коридор направо (как я раньше его не заметила), и вот она, лестница!
Дальше было все просто. Я сразу спустилась на два этажа и оказалась в главном коридоре, там уже мелькали сотрудники.
А вот и парадная лестница.
Я снова остановилась, чтобы поглядеть на портрет. На этот раз сорока-белобока по имени Ифигения не стрекотала и не дергала меня за руку, так что я разглядела все подробности.
Женщина на портрете сидела в кресле и смотрела прямо перед собой. Одна рука ее лежала на подлокотнике, вторая опиралась на небольшую колонну, при взгляде на которую в голове всплыло забытое слово «консоль». Вот только не спрашивайте, откуда я его взяла, сама не понимаю.
Зато я поняла, отчего у манекена в кладовке рука как-то странно висит в воздухе. Ну да, там нет этой самой консоли.
Консоль была разрисована сложными диковинными узорами. Вообще, не только сама Алина Жирардо, но и фон на портрете был очень красивым.
Я оглянулась по сторонам и тихонько сфотографировала портрет. Отчего-то мне хотелось иметь его у себя. И сравнить еще раз с копией, которую я тоже сфотографировала, улучив минутку, разбирая старые ноты в богатой квартире.
Вдалеке послышалось стрекотание Ифигении, вот она точно на рабочем месте не сидит, все время по коридорам бегает. Так что я скатилась с лестницы и проскочила вертушку, прежде чем вахтерша успела спросить, дали мне пропуск или нет.
Я шла по улице и размышляла.
Да, вроде бы я нашла работу, но нашла я ее обманом. Меня приняли, потому что подумали, что меня прислала какая-то Белла Леонидовна. Но наверняка мой обман вскроется, и меня выгонят с позором. Еще и трудовой книжки у меня нет… Так что нельзя сказать, что мои проблемы с работой решены.
И тут я вспомнила, что говорили три общительные грации из бухгалтерии.
Они сказали, что вместе с хозяйкой особняка бесследно пропало принадлежавшее ей сапфировое ожерелье. И что ожерелье это стоило немыслимых денег.
А я нашла в тайнике манекен, на шее у которого надето ожерелье с синими камнями. Манекен похож на портрет, который художник Седов писал с натуры, ожерелье тоже похоже…
Неужели это то самое сапфировое ожерелье?
Не может быть! Как оно оказалось в той жуткой квартире?
Но если это и правда оно?
Конечно, оно не мое, а брать чужое нехорошо и незаконно, но в любом случае, если я отдам его кому положено, мне наверняка заплатят какую-то премию. И если это ожерелье немыслимо дорогое, то и премия тоже будет немаленькая. И все мои материальные проблемы останутся позади.
Но все же мне трудно было поверить, что я нашла такое дорогое сокровище. Это при моей-то феноменальной невезучести… Не смешите мои тапочки!
Но все же хорошо бы его показать кому-то, кто разбирается в драгоценностях… Кому-то надежному, кому-то, кто меня не обманет и не ограбит.
И тут я вспомнила, что знаю одного такого человека.
У мамы как-то сломались ее часы – старенькие, механические. И Федор Иванович сказал, что у него есть старый хороший друг, часовщик и ювелир. И отвел маму к этому часовщику.
Часовщик этот взял часы в починку, а на следующий день мама пошла их получать и взяла меня с собой.
Я очень хорошо запомнила того дядьку, очень уж он был колоритный. Прямо как гном из сказки. И еще он с нами долго разговаривал. Видно, скучно ему было целыми днями сидеть в своей будочке, хотелось с кем-нибудь поговорить.
Оказалось, что мамины часы хоть и старые, но очень хорошей швейцарской фирмы. И он нам целую лекцию прочитал, рассказал, какие часы самые лучшие и когда их изобрели. Заодно и про драгоценные камни.
Я запомнила, где он работал и как его звали – Вильгельм Альфредович, он из поволжских немцев, как сказал сам. Мама тогда согласно кивнула, а я потом ее расспросила, кто такие поволжские немцы.
И вот сейчас я подумала, что он, этот ювелир, – тот, кто мне нужен. Он разбирается в драгоценностях и скажет, что представляет собой то ожерелье и сколько оно может стоить.
И он точно меня не обманет. Федор Иванович говорил, что этот Вильгельм – очень порядочный человек, а Федор Иванович в людях разбирался. Да, непонятно только, как он умудрился жениться на этой гадюке, мамаше Борюсика. Это же уму непостижимо!
Но, как говорит Тамара Михайловна, и на старуху бывает проруха, так что будем надеяться, что ювелир меня не обманет.
Правда, неизвестно, жив ли еще этот ювелир и работает ли, но не проверишь – не узнаешь.
Короче, я решила найти его и показать свою находку.
Для начала я вернулась домой (если можно назвать домом ту жуткую конуру, где я поселилась).
Да, похоже, что придется мне жить здесь.
Когда три дня назад я выписалась из больницы, меня, разумеется, никто не встретил. Толика в городе не было, поскольку не было связи, он вообще не знал, что я в больнице.
Я заказала такси и приехала самостоятельно.
В машине мне стало плоховато, так что таксист всю дорогу посматривал на меня с опаской, а потом даже помог выйти из машины и донес сумку до лифта.
Ключей от квартиры у меня не было, на звонок по домофону никто не ответил, так что пришлось звякнуть Таньке. Она-то всегда утром дома и открывает всем подряд, не спрашивая, кто и зачем, за что с соседями у нее постоянные проблемы. Но Танька на соседей внимания не обращает, справедливо полагая, что раз уж настроены все против нее, то найдут к чему придраться.
На звонок в квартиру Раиса не открыла. Вот куда она делась? Если в магазин, то скоро вернется, она надолго из дома не уходит, вечно в своей комнате телевизор смотрит.
Голова у меня кружилась, накатывала слабость, так что я позвонила к Таньке, хотя больше всего хотелось не разговоров, а лечь в постель и поспать, если удастся.
– Милка, ты? – Танька возникла на пороге в розовой пижаме в мышах и лягушках.
У меня зарябило в глазах от обилия животных, и Танька едва успела меня подхватить и втащить в прихожую. Я села на табуретку, и тут же глаза мои уперлись в очень знакомый чемодан. Тот самый чемодан, с которым я въехала к Толику. Тогда была еще сумка, пакет с обувью, но чемодан – вот он стоит.
– Что это значит? – уже чувствуя, что полежать мне не удастся, я задала этот вопрос довольно твердо.
– То и значит, что Раиса твои вещи выставила на лестницу, а сама ушла.
– Но я же ей звонила вчера, я же ей говорила, что утром меня выпишут!
– Милка, у тебя и правда с головой плохо, – констатировала Танька. – Выгнала она тебя из дома, воспользовалась, что Тольки нету, а сама ушла, чтобы ты в дверь не ломилась. Я утром мусор выносила, смотрю – твой чемодан на площадке стоит. Ну я и прибрала его от греха подальше, чтобы не сперли.
– Зараза! – вздохнула я. – И что теперь делать?
– Она еще долго не вернется, я слышала, как она с Зинаидой договаривалась куда-то ехать. Так что, может, у нее и заночует. Это все Зинаида придумала, чтоб тебя из дома выжить. Знаешь же, что она надежды не теряет Тольку на своей дочке женить. А Раиса во всем ее слушается. Ты что молчишь?
Я еще раз набрала номер Толика. По-прежнему никакого ответа. А что, если они с матерью сговорились? Он нарочно отключил телефон, а она тут развернулась.
Да нет, тут же возразила я сама себе, Толик парень простой, ему до такого плана не додуматься.
Да и зачем ему? Сказал бы прямо, чтобы я свалила из квартиры, знает же, что я скандалить и вешаться ему на шею не буду.
– Милка, ты как? – Танька тряхнула меня за плечи мощной рукой, отчего в голове что-то щелкнуло.
От боли я пришла в себя и поняла, что с меня хватит. Хватит утренних воплей Раисы, хватит отговорок Толика – да брось, не обращай внимания, все наладится…
Ничего у нас с Толиком не наладится, да я же сама собиралась съезжать с этой квартиры.
Только это было до того, как на меня свалился цветочный ящик. Потому что, когда я пришла в себя в больнице и позвонила в ту фирму, куда собиралась устроиться, мне сухо ответили, что раз я не явилась в назначенный срок, то они считают, что нет у них передо мной никаких обязательств. На работу они меня не оформили, так что всего хорошего, девушка.
А из прежней фирмы я уже уволилась, так что теперь и больничный никто не оплатит.
Как всегда, моя невезучесть снова напомнила о себе. Ага, как будто я о ней забываю.
Но сейчас нужно что-то решить насчет квартиры.
– Можешь пока у меня… – неуверенно сказала Танька.
Нет, это не вариант. Квартира у нее однокомнатная, по вечерам обязательно пьянка… Нет, это не вариант.
Внезапно мне стало ужасно себя жалко. Ну как так вышло, что я вроде бы родилась в этом городе и всю жизнь прожила, а вот как случилась со мной беда, так и помочь некому, кроме развеселой Таньки, с которой я и знакома-то всего ничего.
– Слушай! – Танька оживилась и с размаху хлопнула себя по лбу. – А ведь я забыла совсем, есть квартира! Нужно Витьке звонить, пока он ее не сдал!
Оказалось, что Витька – это ее двоюродный брат.
Танька начала искать телефон и рассказывать про своего брательника, что он, вообще-то, парень хороший, но шебутной.
Все ему на месте не сидится, ни в работе, ни в личной жизни нет у него никакой стабильности.
Как ни плохо мне было, я все же прислушалась и удивилась: если уж Танька считает своего братишку шебутным, то, очевидно, это что-то особенное. Танька между тем рассказала мне, что только официальных жен было у Витьки три штуки, а сколько работ он сменил – сам давно со счета сбился.
– Что, пьет сильно? – опасливо спросила я.
У пьющего человека квартиру снимать – это полной дурой надо быть. Он будет таскаться в квартиру каждый день и требовать денег вперед. А потом вообще скажет, что я тут никто и звать никак, и сдаст кому-нибудь другому.
Танька прижала руки к сердцу и сказала, что Витька не пьет, потому они и видятся редко, что он в ее компанию никак не вписывается. Просто у него характер такой… непоседливый. И сейчас он завербовался не то в Сибирь на прииски, не то в Тюмень на нефтедобычу, она, Танька, толком не спросила, потому что ей ни к чему. Знает только, что сегодня ночью у него самолет.
– Чего же он раньше квартиру не сдал? – с некоторым подозрением спросила я.
Танька посмотрела очень выразительно, и я поняла ее взгляд.
Мол, тебе жить негде, негде голову преклонить, а ты еще выделываешься. И ведь она права.
Танька наконец нашла свой мобильник и заорала в трубку, что она нашла Витьке хорошую съемщицу. Они долго препирались, выясняя, где встретиться, Витька сказал, что нужно очень срочно, а то у него еще полно дел.
Пришлось снова вызвать такси, тащиться куда-то с чемоданом не было сил.
Витька оказался невысоким такой мужичком, с намечающейся лысиной, живым и подвижным, как ртуть. Он не мог стоять на месте, все время притопывал и переступал ногами.
Руками размахивал, бурно жестикулируя при разговоре, то хватал сам себя за ухо, то чесал нос.
Лицо тоже было удивительно подвижным, казалось, что он постоянно гримасничает. Глаза Витькины все время бегали в разные стороны, как будто им тоже в глазницах не сиделось спокойно. Нос, когда его не чесали, похоже, сам поворачивался то вправо, то влево, рот все время приоткрывался, показывая неровные зубы.
То ли Танька предупредила своего братца по телефону, то ли сам догадался, но он подхватил мой чемодан и даже придерживал под руку. В машине мне снова поплохело и вид, наверное, был тот еще.
Идти было недалеко – во двор, потом налево, потом снова во двор, а там уж и дом.
Дом был ужасен. Было такое впечатление, что он не разваливается только потому, что с двух сторон его подпирают другие дома. Штукатурка облупилась уже давно, так что даже не падала.
Двор был темноватый, и дом глядел слепыми окнами перед собой с самым обреченным видом.
– Не боись! – Витька заметил, что я замедлила шаг. – Он сто лет стоял, так что если развалится, то не сейчас.
Подъезд, однако, был закрыт на домофон, и лестница относительно чистая. Лифта не имелось, но на второй этаж я добралась, несмотря на слабость.
Дверь квартиры была старая, но крепкая, два замка, ключи от которых Витька тут же отдал мне.
Дальше начался кошмар. В прихожей сиротливо качалась на одном гвозде вешалка, больше не было ничего.
В комнате стоял диван, судя по внешнему виду, помнящий первый полет человека в космос. Еще старая табуретка и стол, который когда-то был довольно изящной вещицей, а теперь выглядел обычной рухлядью, проеденной жучками, которой место только на помойке.
– Что это? – спросила я. – Как ты тут жил?
Витька потупился, потопал ногами, как петух во дворе, потом смущенно опустил голову и сказал, что квартира эта досталась ему после раздела имущества с его бывшей третьей женой. Он даже хотел начать ремонт. Но тут подвернулась работа в Сибири. Вот когда он вернется, то непременно…
С этими словами Витька потянул меня в ванную и с гордостью показал новый унитаз и душевую кабинку. Не то чтобы это меня примирило с квартирой, просто не было выхода.
Мы долго торговались, наконец он сказал, что опаздывает, и снизил цену, как я просила. Я отдала ему все деньги, и то хватило только на полтора месяца, а он просил на три, после чего Витька быстренько слинял, боясь, что я передумаю.
Вот так я оказалась в этом сарае, и теперь буду тут жить, пока не появятся деньги, чтобы снять что-то получше. Но, учитывая мою феноменальную невезучесть, ждать такого события наверняка придется очень долго.
А пока попробуем все же кое-что выяснить по поводу ожерелья.
Признаться, у меня было странное чувство, что вся история с манекеном и ожерельем в потайной комнате мне приснилась, но, когда я отодвинула стеллаж, за ним оказались порванные обои, а под ними – потайная дверь.
Я зашла в кладовку так осторожно, как будто ступала по опасному болоту.
Манекен сидел на прежнем месте, как будто ждал меня, и ожерелье сверкало у него (точнее, у нее) на шее. Рука манекена висела в воздухе, теперь-то я знала, что кто-то пытался сделать манекен похожим на портрет певицы Жирардо. Там, на портрете, была консоль, и на копии тоже, а в кладовке откуда ей взяться?
Я невольно взяла руку манекена и постаралась ее опустить. Не получилось, только слетела с руки куча пыли, и я опять расчихалась.
А когда протерла глаза, то увидела на руке манекена какие-то цифры.
Цифры были написаны краской, видно, что не от руки, а если от руки, то рука эта была очень твердой. Или по трафарету.
Число было четырехзначное: 3504.
И что это значит? Какой-то номер? Непонятно.
Снова возникла у меня мысль, кто все это сделал. И главное – зачем? Чтобы спрятать ожерелье? Так для чего манекен, положили бы в коробочку или в футляр… Странно все это.
Я бережно сняла ожерелье, стараясь не повредить его, и положила в коробку из-под печенья.
Закрыла кладовку, придвинула на прежнее место стеллаж и отправилась на поиски Вильгельма Альфредовича.
Работал он в торговом центре, неподалеку от моего прежнего дома, где мы жили с мамой и Федором Ивановичем.
Торговый центр был на прежнем месте. Я вспомнила, что стеклянная будочка, где сидел Вильгельм Альфредович, находилась на втором этаже, возле эскалатора – но там ее не было.
Я расстроилась – хотя этого и следовало ожидать: все же с тех пор, как я была здесь с мамой, прошло слишком много времени.
Тут рядом со мной остановилась уборщица. Опершись на швабру, она сочувственно спросила:
– Доча, ты чего расстроенная такая? Потеряла что?
– Ну, можно сказать, потеряла. Тут раньше часовщик работал, да видно, больше его нет.
– Так ты Вилю, что ли, ищешь?
– Кого? А, ну да… Вильгельма Альфредовича.
– Так ты так бы и сказала. Никуда он не девался, просто будочку его передвинули, пожарный сказал, что здесь не положено. Теперь он в другом краю. Иди по этому коридору до самого конца, а там сверни за угол – там он и будет.
Я обрадовалась, поблагодарила уборщицу и отправилась на поиски ювелира.
Прошла до конца коридора, свернула за угол – и действительно увидела в тупичке знакомую стеклянную будку.
Будка эта напоминала аквариум, и в ней, как сомик в аквариуме, обитал мой старый знакомый.
Память меня не обманула. Вильгельм Альфредович был похож на старого трудолюбивого гнома – маленькие живые глазки за круглыми стеклами очков, густая борода с обильной проседью, морщинистое, как печеное яблоко, лицо.
Я подошла к будочке и проговорила:
– Здравствуйте, Вильгельм Альфредович! Вы меня, конечно, не помните…
Гном поднял на меня глаза, прищурился и ответил:
– Почему же не помню? Конечно, помню! И вас, и маму вашу. Такая славная женщина…
Он пригорюнился и добавил:
– Горе, какое горе… И она, и Федор…
С полминуты он помолчал, но потом снова заговорил:
– Я сочувствую вам… очень сочувствую. Но я думаю, что вы пришли ко мне не за выражением соболезнования. И если я могу вам чем-то помочь – только скажите…
– Да, можете. Я хочу показать вам одно ожерелье, может быть, вы скажете, что оно из себя представляет и сколько может стоить.
С этими словами я достала коробку из-под печенья, вытряхнула из него ожерелье и положила на прилавок перед ювелиром.
Он внимательно посмотрел на него, ничем не выдав своих чувств, затем достал из ящика круглое стеклышко, вставил его в глаз и снова осмотрел ожерелье.
Я стояла, молча ожидая приговора.
Наконец он вынул стекло, поднял на меня глаза и проговорил уважительно:
– Очень, очень хорошая работа!
У меня сердце забилось от волнения.
– Так это…
– Нет, это, конечно, имитация.
– Подделка? – переспросила я разочарованно, чувствуя, как рушатся мои мечты и планы.
– Не подделка, а имитация или реплика, – поправил меня ювелир. – Очень хорошо выполненная копия. Мастерски выполненная. Многие владельцы дорогих ювелирных изделий заказывали и сейчас заказывают копии своих драгоценностей, чтобы не рисковать подлинником и не портить его. Подлинник хранится в банке или в домашнем сейфе, а имитацию носят.
– Так, значит, это ожерелье… эта имитация ничего не стоит? – проговорила я горестно.
– Отчего же? Стоит, и довольно дорого. Эта копия – работа очень хорошего мастера.
Он снова вставил в глаз стекло и еще какое-то время разглядывал ожерелье. Затем снова заговорил:
– Вполне возможно, что эта копия выполнена одним известным мастером начала двадцатого века. Если это так – это музейная вещь и может высоко цениться. Но чтобы убедиться в этом, мне нужно кое-куда отвезти ваше ожерелье. Там есть хорошая техника, нужная для проведения полноценной экспертизы. Если вы мне доверите… Впрочем, я не могу настаивать…
– Вам я доверяю, – согласилась я. – Вы ведь были другом Федора Ивановича…
– Да, мы дружили с ним. – Ювелир снова пригорюнился, потом встряхнул головой и снова заговорил: – Что ж, я выпишу вам квитанцию. Напомните, пожалуйста, как вас зовут.
Я назвала ему свои имя и фамилию, он выписал квитанцию и убрал ожерелье в сейф.
Потом спросил:
– У вашей матушки были очень хорошие швейцарские часы. Они, случайно, не сохранились?
– Надо же, какая у вас память! Нет, часы не сохранились. Они были на ней, когда… когда…
Я замолчала – горло перехватил знакомый спазм. Но я не начала задыхаться и всхлипывать. На этот раз удалось справиться со спазмом довольно быстро, возможно, помогло присутствие Вильгельма Альфредовича, он смотрел так ласково, потом снова проговорил:
– Горе… какое горе…
А мне почему-то полегчало. Условились, что я зайду завтра после работы, а пока нужно ехать в старый офис, чтобы забрать трудовую книжку, а то Нелли Петровна устроит мне такие неприятности…
Я шла к метро, думая, что надежда разбогатеть не оправдалась.
Ожерелье оказалось подделкой.
Ну не подделкой, а копией, но я не ощущала разницы. Вряд ли копия поможет мне поправить дела.
Да сейчас и копии у меня нет, я отдала ее ювелиру, получив взамен всего лишь бумажку.
Я взглянула на квитанцию, которую дал мне ювелир.
«Я, такой-то, получил для оценки ювелирное изделие от…»
Имя и фамилию он записал мои, а адрес…
Адрес он написал тот, по которому жили мама с Федором Ивановичем. Видимо, он запомнил этот адрес. Ну да, они ведь с Федором близко дружили, хотя я не помню, чтобы он бывал в той квартире.
Рабочий день торгового центра закончился. Многочисленные магазины, кафетерии и салоны, расположенные здесь, опустели.
Охранник дождался, когда выйдет последний работник, и запер дверь центра.
И только он хотел отправиться в свою дежурку, как перед дверью появилась привлекательная молодая женщина. Она отчаянно жестикулировала, махала руками, показывала то на свои часы, то на что-то в глубине центра. На лице ее растерянное и испуганное выражение сменялось умоляющим и беспомощным. Лицо ее было красиво, только чуть портило его родимое пятно на левой щеке.
В душе охранника расцвело самое естественное мужское побуждение – помочь прекрасной и беспомощной незнакомке в надежде на ответную благодарность.
Слов ее через толстую стеклянную дверь было не разобрать, и охранник открыл дверь.
– Что случилось, девушка? – спросил он озабоченным, покровительственным тоном. – Чем я могу вам помочь?
– Можешь, дядя, – ответила та неожиданно низким и грубым голосом. – Да ты уже помог.
С этими словами она приобняла охранника левой рукой, в правой же у нее появился шприц, наполненный желтоватой жидкостью. Она поднесла шприц к шее охранника.
– Что… что такое… – забормотал охранник не столько испуганно, сколько удивленно.
– Ты, дядя, главное не рыпайся и шума не поднимай, – продолжила незнакомка. – Тогда все будет хорошо. А если только попробуешь что-то устроить или зашумишь – я нажму вот здесь пальчиком, и у тебя будут большие, о-очень большие проблемы со здоровьем! Боли во всем теле, судороги, сердцебиение… Но ты не бойся, это все недолго, потому что через несколько минут все это кончится.
– Кончится? – испуганным голосом пролепетал охранник.
– Ага, кончится! – незнакомка улыбнулась. – Кончится, потому что ты помрешь. Понял?
– По… понял! – подтвердил охранник.
– Значит, с тобой проблем не будет?
– Не будет… – повторил он, как эхо.
– Вот и молодец!
Охранник скосил глаза. Незнакомка нахмурилась:
– На что это ты смотришь?
– Ни… ни на что!
– А по-моему, ты смотришь на тревожную кнопку. А мне казалось, что мы с тобой договорились.
– До… договорились…
– Смотри у меня!
Незнакомка повернулась к двери и крикнула:
– Здесь порядок! Заходите, мальчики!
Тут же перед дверью возникли два человека – один пожилой, с благородной сединой и бородкой клинышком, второй значительно моложе, с длинными руками, низким лбом и глубоко посаженными глазами крупного человекообразного примата.
– Он обещал, что с ним проблем не будет! – сообщила женщина своим грубым голосом. – Можете заняться делом.
Мужчины переглянулись, и старший мягким, доброжелательным тоном спросил охранника:
– Друг мой, у вас тут сидит часовщик, он же ювелир. Где его рабочее место?
– Это вы про Вилю, что ли? – пролепетал охранник. – Про Альфредыча?
– Про него, про него! – кивнул злоумышленник.
– Так его сейчас нету…
– Это мы знаем. Я тебя, друг мой, спрашиваю, где находится его будка?
– А, так это вам надо на второй этаж подняться, там по коридору до самого конца и за угол.
– Можешь так подробно не объяснять. Ты ведь сейчас нас сам туда проводишь.
– Сам? А может, я вас лучше здесь подожду?
– Ты что, за идиотов нас держишь? – мужчина с бородкой усмехнулся. – Представляешь, Гоша, он держит нас за идиотов!
– Нет… я ничего… ничего подобного…
– Ну а если ничего – так веди нас, Сусанин!
– А откуда вы мою фамилию знаете?
– Мы все знаем! – мужчина снова усмехнулся.
Вся компания поднялась по лестнице, прошла по коридору и свернула за угол.
Там действительно находилась стеклянная будка старого часовщика.
Незваные гости переглянулись.
Тот, что похож на гориллу, достал из кармана стеклорез, аккуратно вырезал в стеклянной стенке круглое отверстие, запустил в него руку и открыл замок.
Двое злоумышленников вошли внутрь, женщина и охранник остались снаружи.
Грабители быстро и тщательно обыскали будку.
– Здесь его нет! – сообщил «примат» своему старшему товарищу.
– Он всех клиентов наверняка записывает!
– Куда записывает? Здесь и компьютера нет.
– Да ты знаешь, Гоша, во времена его молодости компьютеров вообще не существовало.
– Что, правда?
– Еще какая правда!
– А где же тогда все записывали?
– В тетрадочке, Гоша! Так что нам нужно найти его тетрадку.
Они искали еще несколько минут и наконец в потайном ящике рабочего стола нашли толстую линованную тетрадь в черном коленкоровом переплете.
– Вот она, Гоша! Аккуратный человек, всех клиентов записывает и все изделия.
Мужчина с бородкой перелистал тетрадку и вскоре нашел последнюю запись.
– Вот то, что нам нужно. Последняя запись, смотри: «Ожерелье с синими камнями». А вот и адрес внизу. Так что нам осталось только навестить девушку по этому адресу. Лучше завтра пораньше, вечером в квартире, наверное, народ есть.
У Борюсика сильно болела голова.
Накануне он выпил.
Даже и не то чтобы очень много. Наверное, то вино было некачественное, хотя он купил его у знакомого продавца.
Вообще, Борюсик почти не пил. Отговаривался он тем, что ему не позволяет здоровье, в действительности же просто жалел денег на такую бесполезную вещь, как выпивка. По этой же уважительной причине он не курил, не ходил в кино и в театр, не покупал ребенку игрушки – все равно сломает.
Но вчера ему пришлось выпить, потому что предстоял важный разговор с очень полезным человеком.
Этот полезный человек служил в полиции и, по слухам, мог помочь с главной заботой Борюсика. Главной же заботой Борюсика в последнее время было выписать из своей законной двухкомнатной, точнее, двухсполовинойкомнатной квартиры сводную (или какую там) сестру Людку.
Хотя какая там сводная сестра, он ее знать не знал и впервые увидел в приемной у нотариуса. На похороны отца он не пошел, мать не велела. Борюсик мать всегда слушался, хотя ему это не всегда нравилось. Но… с матерью не поспоришь. Однако когда он въехал в квартиру отца, то понял, что пришло время ему избавиться от материнской опеки. Он теперь сам все решает.
И это даже хорошо, что мать пугнула полиция, она теперь сюда и глаз не кажет. А Борюсик обязательно выпишет эту Людку.
Итак, ему непременно нужно было поговорить с полезным человеком, а этот полезный человек не представлял себе серьезного разговора без серьезной выпивки.
Борюсик готов был на любые жертвы, чтобы избавиться от Людмилы, и даже потратился на выпивку. И решился нанести серьезный удар своему здоровью, а главное – кошельку.
Однако из этого трудного и разорительного разговора ничего не вышло, кроме головной боли. Полезный человек из полиции в процессе разговора за что-то обиделся на Борюсика, и дело едва не кончилось мордобоем.
Теперь в голове у него словно перекатывались тяжелые валуны. Огромные, многотонные замшелые валуны…
А тут еще сквозь шум в голове проник дверной звонок.
– Ольга! – крикнул Борюсик слабым, измученным голосом. – Ты что, не слышишь? Кто-то звонит…
Звонок повторялся снова и снова, ввинчиваясь в больную голову Борюсика, как сверло зубоврачебной бормашины.
– Ольга, ты что, оглохла?! – простонал Борюсик.
Звонок звонил и звонил.
Борюсик понял, что такое ад. Не раскаленные сковороды, не котлы с кипящим маслом, а бесконечный, изматывающий, невыносимый дверной звонок.
Но кто, интересно, может звонить в такое время?
Вообще, к нему почти никогда никто не приходил, особенно в такую рань. Приличные люди не ходят по утрам. А вот интересно, сколько сейчас времени?
Он с трудом приподнял голову и взглянул на часы.
И понял, что Ольги сейчас нет дома – она ушла, чтобы отвести ребенка в детский сад.
– Вот так всегда, когда они нужны, никого нет… – простонал Борюсик, неизвестно к кому обращаясь.
И тут он догадался, кто может звонить.
Наверняка это Ольга. Она забыла дома ключи и вот теперь изводит мужа звонками. Вот тетеха!
Звонок снова зазвонил, и он понял, что придется самому встать и разобраться с этим звонком, если он не хочет, чтобы эта пытка повторялась снова и снова.
Он с трудом сполз с кровати, с трудом нашарил ногами тапки и добрел до входной двери.
Шел он долго, потому что спросонья надел тапки не на ту ногу, и ноги теперь все время норовили идти по кривой.
Добравшись до двери, он повернул головку замка и раздраженно проговорил:
– Ключи забыла, да? А голову ты не забыла?
Тут дверь открылась так резко, что едва не стукнула Борюсика по лбу, он едва успел отскочить.
На пороге стояла не Ольга.
На пороге стоял совершенно незнакомый пожилой мужик с седыми висками и острой козлиной бородкой, из-за его плеча выглядывал другой – моложе, широкоплечий, с низким покатым лбом и маленькими злыми глазками.
Борюсик отчего-то неожиданно вспомнил, как в далеком детстве побывал в зоопарке, кажется, еще отец его водил туда, пока не сбежал от матери.
Иногда Борюсик признавался самому себе, что очень понимает отца. Но при этом опасливо оглядывался, хотя никогда не говорил такого вслух даже в ванной.
Борюсик жутко боялся матери в детстве. Потом, во взрослом возрасте, тоже побаивался и никогда, ни при каких обстоятельствах с ней не спорил – себе дороже выйдет.
Он не знал, что хоть внешне, хоть внутренне он – точная копия своей матери. Такое только со стороны видно.
Так вот, в детстве в зоопарке на него большое впечатление произвели обезьяны. Особенно крупные, орангутанг и две гориллы.
– Чего надо? Валите отсюда! – прохрипел Борюсик и попытался закрыть дверь.
Однако пожилой мужик просунул в дверь носок ботинка, и дверь не закрылась.
– Вы вообще кто такие? Чего вам надо? Если вы что-то продаете, так я ничего не покупаю.
– Мы ничего не продаем, – вежливо ответил мужик с бородкой. – Ничего не продаем и не покупаем. Мы разыскиваем гражданку Карасик. Она дома?
Низколобый тип попытался выдвинуться вперед, но пожилой придержал его.
– А, так вам Людка нужна? – Борюсик неожиданно обрадовался, узнав, что эти малосимпатичные люди ищут Людмилу. И, судя по всему, ее ждут неприятности.
Наверняка это какие-то серьезные люди, и неприятности от них тоже могут быть серьезными.
– Да, нам нужна гражданка Карасик. Судя по нашим данным, она проживает по этому адресу.
– Да ничего она здесь не проживает! – возмутился Борюсик. – У нее никаких прав на эту жилплощадь не имеется! А что она здесь зарегистрирована, так это ничего не значит!
– Зураб, ты зря его слушаешь! – подал голос низколобый примат. – Он все врет! Я нутром чувствую, что она тут! Дай мне с ним поговорить по-нашему.
Примат попытался обойти старшего товарища, но тот деликатно придержал его за плечо и снова заговорил:
– Вы понимаете, гражданин, что нас лучше не вводить в заблуждение? Если вам известно местонахождение гражданки Карасик, немедленно сообщите нам.
– Да ничего мне про нее не известно! – отмахнулся Борюсик. – Я про нее ничего не знаю и знать не хочу! И даже имени ее слышать не желаю! И все на этом!
Он снова попытался закрыть дверь, и снова это ему не удалось.
Зато низколобый примат прорычал:
– Он с нами не желает разговаривать! Зураб, я хочу ему врезать! У меня просто душа на него горит! Ты с ним слишком церемонишься! Давай лучше я разберусь.
Мужчина с бородкой немного посторонился и сказал:
– Ладно, проведи с ним воспитательную работу! Он мне самому не нравится. Может, твои методы помогут освежить его память. Может, тебе он скажет, где она.
Борюсик понял, что сейчас его будут бить.
Поскольку закрыть дверь никак не удавалось, он выскочил из тапок и бросился прочь от этой двери, в глубину квартиры. И даже успел пробежать несколько метров – до совмещенного санузла.
Он юркнул внутрь и торопливо закрыл за собой дверь.
Примат тут же подбежал к этой двери и принялся колотить в нее кулаками.
– Занято! – выпалил Борюсик.
Однако примат как следует дернул дверь – и хлипкая задвижка отлетела вместе с единственным шурупом, на котором она держалась последний месяц.
Борюсик горько пожалел, что не привинтил эту задвижку. Ольга давно и упорно его пилила на эту тему, но он только отмахивался.
Примат ворвался в санузел, схватил Борюсика за шиворот и для начала макнул его головой в унитаз.
Ольга вернулась домой примерно через полчаса.
Она открыла дверь своими ключами и с удивлением оглядела разгром в прихожей.
Дверца встроенного шкафа болталась на одной петле, вся обувь была вывалена на пол, там же валялась зимняя куртка Борюсика с оторванной вешалкой.
Сердце кольнуло нехорошее предчувствие, Борюсик был патологически аккуратен, все всегда вешал на свои места, обувь расставлял строго по размеру, точнее, требовал этого от жены.
Что же случилось?
Ольга опасливо заглянула в гостиную, как они называли большую часть прихожей. Там стояли низкий диван и плазменная панель, на полу – детский ковер с рисунками из мультфильмов, чтобы Стасику не дуло от двери.
Хотя играл Стасик на этом ковре, только когда мужа не было дома, тот сердился, если ребенок пачкал диван и хватался за панель, хотя и то и другое досталось им вместе с квартирой, так что непонятно было, с чего Борюсика так разбирает. Хотя Ольга уже давно убедилась в его патологической жадности.
Сейчас ковер в гостиной был заляпан чем-то бурым, очень подозрительным, и диван отчего-то стоял не у стены, а посередине. Ольга забеспокоилась всерьез.
– Борюсик! – крикнула она в глубину квартиры. – Ты что здесь устроил?
Муж не отозвался, только из ванной слышалась какая-то возня и рядом валялась задвижка, вырванная из двери с мясом.
Ольга направилась в ванную комнату, включила свет…
И удивленно попятилась.
Борюсик сидел на полу возле унитаза.
На лице его красовались красно-синие разводы – кровь из многочисленных ссадин весьма живописно перемешалась со средством для мытья унитазов.
– Что это с тобой? – удивленно спросила Ольга.
– Не начинай! – огрызнулся Борюсик.
– Но все же… Что произошло?
– Это все из-за нее, из-за Людки!
Борюсик с ее помощью поднялся, поглядел на себя в зеркало и нехорошо выругался, хотя раньше никогда не слыхала от него Ольга таких слов. Он нудил и ворчал, приказывал скрипучим голосом, был вечно всем недоволен, но матом никогда не ругался.
Сейчас Ольга сунулась было к нему с чистым полотенцем, но он отшатнулся:
– Не трогай!
Он долго мыл лицо холодной водой, потом Ольга заклеивала ссадины пластырем и выяснила наконец, что случилось.
Пришли какие-то двое, один из них – форменный орангутанг, искали Людку.
– Кто такие, бандиты или…?
– А я знаю? – злобно огрызнулся Борюсик. – Требовали гражданку Карасик! А за каким бесом она им нужна, не сказали. А я, конечно, не спрашивал.
– А ты что?
– А что я? Понятия не имею, где она, а они… – Борюсик снова уставился в зеркало.
– Понятно… – протянула Ольга и осознала, что ей мужа совершенно не жалко. Потом представила, как его макают головой в унитаз, и едва сдержала улыбку.
– Ничего… – злорадно шипел Борюсик, – найдут они ее – мало ей не покажется!
– Как же они ее найдут, ты же не знаешь, где она живет.
– Да? А мобильник на что? – усмехнулся Борюсик, отчего лицо его перекосилось и стало напоминать маску монстра – распухшее, с синими подтеками. – Номер-то у меня записан еще давно был! Хорошо, что я вспомнил и сказал! А то бы эти не отстали!
– Нужно в полицию обратиться! Тебя ведь избили!
– С ума сошла? – Теперь видно было, что Борюсик испугался ужасно. – Не вздумай! Они мне ясно сказали – никакой полиции. Даже не думать! И вообще никому про это не говорить, а не то этот, орангутанг, придет и оторвет мне…
– Нос? – предположила Ольга.
– Да нет, какой нос? Эти, ну… не понимаешь, что ли? – рассердился Борюсик.
«У тебя их и так нету, – неожиданно подумала Ольга, – может, и были, раз Стасик родился, а теперь уж точно нету».
Я думала, стоит ли мне устраиваться на работу в это статистическое управление. Денег обещали мало, а работы навалят выше крыши.
Но есть две причины: во-первых, нужны деньги на жизнь, пусть даже небольшие, а во-вторых, вполне возможно, что я смогу что-то узнать про Алину Жирардо.
То есть про нее-то все известно, так что я вовсе не собираюсь докапываться, куда она исчезла. Прошло сто лет, все давно про это забыли. Но ожерелье… ожерелье пропало вместе с ней именно в этом доме, так что надо мне там потолкаться, с людьми поговорить. Или еще раз встречу призрака, можно у него спросить. А что, показал же он мне в прошлый раз, где выход. Шучу, конечно.
На следующее утро я отправилась в управление, но Нелли Петровны не оказалось на месте, а без нее никто не давал санкции выписать мне пропуск. Короче, они проваландались до обеда и велели мне выходить завтра, утром пропуск будет на месте.
Поэтому я решила навестить Вильгельма Альфредовича, вдруг он уже что-то знает про копию ожерелья.
Я вошла в знакомый торговый центр, поднялась на второй этаж, прошла по коридору и свернула за угол.
Передо мной светился голубоватым светом знакомый аквариум ювелирного киоска, но сегодня он выглядел так, словно в этом аквариуме похозяйничал хулиганистый кот, выловил лапой всех рыбок и раскидал их по полу.
Шкафчики были открыты, их содержимое валялось на полу в полном беспорядке, старый ювелир ползал там же, собирая рассыпанные кольца и детали часов.
Над окошечком для клиентов была прикреплена табличка с надписью «Закрыто».
Я по инерции подошла к киоску.
Ювелир, не поднимая головы, проворчал:
– Видите же – закрыто! Приходите завтра.
– А что у вас случилось, Вильгельм Альфредович?
Ювелир поднял морщинистое лицо старого гнома, узнал меня и горестно вздохнул:
– А, это вы… Да вот, видите, какие-то хулиганы похозяйничали! Ни стыда у людей, ни совести.
– Хулиганы? Не грабители?
– В том-то и дело… Какая-то странная история…
Он снова тяжело вздохнул и понизил голос:
– Напали на ночного сторожа, вырезали стекло, вскрыли мой киоск, но ничего не взяли. Только, вот видите, все побили и поломали, перевернули вверх дном. Такое впечатление, что они что-то искали, но не нашли и со зла устроили здесь полный разгром.
– Хорошо, что вы не пострадали!
– Ну да, это же было ночью… Кстати, – добавил он, – не волнуйтесь, ваше ожерелье в безопасности, я его вчера отнес на экспертизу. Дня через два его вернут.
Тут он как-то странно посмотрел на меня, но больше ничего не сказал. А я решила не мешать ему и ушла.
Я шла по улице, размышляя.
Странное происшествие…
Неизвестные проникли в торговый центр, вскрыли киоск ювелира, но ничего там не взяли.
Сам Вильгельм Альфредович сказал, что грабители что-то искали у него в киоске. Искали и не нашли.
Так, может, они искали то самое ожерелье, которое я принесла ему накануне и которое он, по счастью, унес на экспертизу? Может, это из-за него они разгромили киоск ювелира?
Да, но как они узнали про это ожерелье?
Тут у меня в сумке телефон заиграл мелодию, которая была специально для звонков с незнакомого номера. Очень удобно – можно не отвечать.
Но сейчас я решила ответить, мало ли кто с новой работы меня достает.
Я долго рылась в сумке, но мобильник не умолкал. Ну, значит, важное что-то, подумала я, отвечая.
– Это… это Ольга… – послышался неуверенный тихий голос и добавил, поскольку я не отреагировала: – Жена Борюсика.
– Ах, Борюсика… – протянула я.
– Подожди, послушай, это важно!
– Слушаю, – вздохнула я, сообразив, что подлый Борюсик все-таки добился, чтобы меня выписали из квартиры. Вот этого мне сейчас как раз не хватало!
– Приходили двое, искали тебя… – тихо заговорила Ольга, – я их не видела, но Борюсик сказал, что один пожилой, а второй – вылитый орангутанг. Или горилла.
– Чего им было надо?
Ольга ответила, что чего надо, они не сказали, но избили Борюсика и напугали до смерти, тогда он дал им номер моего мобильного.
– В полицию он заявлять не станет, они предупредили, что достанут его, если что. Так что ты уж будь осторожнее.
Она даже не выслушала до конца мои слова благодарности, быстро отключилась. Надо же, вроде бы ничего девица оказалась. И как ее угораздило за Борюсика замуж выйти…
Тут мысли мои перекинулись на ее слова. Значит, искали меня, а зачем? Не связано ли это с ожерельем?
Потому что как только я вытащила ожерелье из кладовки, точнее, как только я его увидела там, на шее у манекена, со мной тут же начали происходить разные события.
Ну удар ящиком по голове можно не считать, это мое обычное невезение.
Значит, искали ожерелье здесь, у Вильгельма Альфредовича. Не нашли, зато нашли его записи, а там мои фамилия и адрес, какой был раньше. Ну они туда и пошли.
Одна хорошая новость: Борюсику насовали по морде. Это, конечно, радует.
Однако что теперь делать? Не могу же я выключить телефон…
Я шла, предаваясь невеселым мыслям, и вдруг боковым зрением заметила знакомое лицо.
Я машинально оглянулась…
И увидела женское лицо с зелеными кошачьими глазами и карминными губами, сложенными в дразнящую и в то же время умоляющую улыбку. Улыбку, в которой было что-то от капризного ребенка и от взрослой женщины.
И эта женщина смотрела на меня так, словно знала обо мне что-то такое, чего я сама не знала.
Я встряхнула головой, вгляделась в это лицо.
Нет, это было не лицо живой женщины.
Это было лицо манекена, который стоял в витрине магазина, демонстрируя короткое бежевое кашемировое пальто. Хорошее такое пальтишко, мне бы пошло, только стоит, наверное, дорого.
Но я узнала это лицо.
Точно такое же лицо у того манекена, который спрятан в потайной кладовке в моем временном жилище.
У того манекена, на шее которого я нашла ожерелье с синими камнями. Там, конечно, все было в пыли и паутине, да еще зачем-то помадой лицо измазали, но когда я все стерла, то увидела такое лицо.
Это не может быть случайным совпадением.
Слишком велико сходство!
Я не могла пройти мимо и вошла в магазин, который назывался «Каролина».
Там было еще несколько манекенов – но остальные меня не заинтересовали, в них не было ничего особенного. Манекены как манекены, они рекламировали пальто и платья, свитера и брюки.
Только один – тот, в кашемировом пальто, разительно отличался от остальных.
На всякий случай я сфотографировала необычный манекен на свой телефон.
Тут ко мне подошла молодая продавщица, она проследила за моим взглядом и проговорила вполголоса:
– Да, хорошее пальто, но дорогое. Ты приходи в конце месяца, на него будет скидка.
– Спасибо, – я повернулась к продавщице. – Пальто и правда хорошее, но я вообще-то не на него смотрю.
– А на что? – спросила она удивленно.
– На манекен.
Она подняла брови, а я поспешно пояснила:
– Понимаешь, я тоже в магазине работаю. То есть магазин только открывается, и хозяин мне поручил закупить оборудование. И в первую очередь манекены. Но что я ни покажу – все ему не нравится. Лица, говорит, у них искусственные, неживые. А какое может быть лицо, если он манекен? Но спорить с хозяином – себе дороже выйдет.
– Это я понимаю, – девчонка оглянулась на служебную дверь.
– Вот я на этот ваш манекен загляделась. Очень уж он необычный. Не скажешь, где вы его купили?
– А у тебя губа не дура! – продавщица заулыбалась. – Это правда счастливый манекен, что мы на него ни наденем – тут же продается. Поэтому и надели это пальто, мы его уже три месяца продать не можем, понадеялись на этот манекен – но и манекен не сработал. Хорошее пальто, только дорогое очень.
– Так где вы его купили?
– Вот чего не знаю – того не знаю. Я ведь простая продавщица. Этими вещами Эля занимается, она менеджер. Это больше по ее части. Надо ее спросить.
С этими словами продавщица исчезла за служебной дверью и снова появилась в сопровождении низенькой плотной девушки, которая жевала кусок пиццы.
Оглядев меня с ног до головы и доев пиццу, она вытерла руки и проговорила:
– Ты у Майи, что ли, работаешь?
Я хотела ответить утвердительно, но вспомнила, что говорил «хозяин», и замешкалась.
– Что-то я тебя там раньше не видела, – девушка проглотила пиццу и смотрела с подозрением.
– Тут такое дело… – Я понизила голос. – Это Майин муж бывший магазин открывает.
– Да что ты? – оживились девицы. – У нее муж был? А мы и не знали…
– Был, очень давно. Они развелись со скандалом, – вдохновенно врала я, решив, что бог не выдаст, свинья не съест, – она у него все забрала при разводе. А теперь он денег заработал и хочет магазин одежды открыть, чтобы ей конкуренцию составить. Отомстить, в общем.
– Ну надо же! Только ничего у него не выйдет, – авторитетно сказала полненькая Эля. – Майя – это такая зараза… По трупам пойдет, никого не пожалеет.
– Да мне-то что! Ну не выйдет у него ничего, другую работу запросто найду!
– Это точно! Так тебе, значит, этот манекен глянулся… Ладно, мне-то что, мне не жалко, записывай. Это мастерская «Галатея», на шестой линии Васильевского острова. Дом двадцать четыре, только вход со двора.
Я запомнила адрес, поблагодарила девушек и пошла к выходу, чувствуя спиной пристальный, проницательный взгляд зеленых кошачьих глаз манекена.
– Майю все-таки опасайся! – крикнула мне вслед Эля.
«И вот что я узнала? – думала я, идя по улице, – Ну узнала, в какой мастерской делают такие манекены».
Так ведь манекен в моей нынешней квартире, судя по слою пыли, простоял не один год. Не факт, что мастерская «Галатея» существует так давно. А если даже существует – откуда они знают, как их манекен оказался в тайнике?
Вообще, мне нужно заниматься своими собственными делами.
Однако, к своему собственному удивлению, через сорок минут я осознала, что иду по шестой линии Васильевского острова.
Вот он, двадцать четвертый дом!
Эля сказала, что вход со двора.
Передо мной были большие, очень старые деревянные ворота, сбоку в них – калиточка.
Я толкнула эту калиточку и вошла внутрь.
И оказалась в большом дворе, вымощенном булыжником.
В этом дворе было то, что называется лофтом, – здесь в старых, кое-как отремонтированных помещениях дореволюционной городской усадьбы располагались два ресторана, музыкальный магазин, два магазина молодежной и спортивной одежды, букинистическая лавочка, тату-салон и мужская парикмахерская.
Слева от входа во двор были ворота бывшего каретного сарая, в котором теперь была художественная галерея с многозначительным и непонятным названием «Синергия».
И наконец в самом дальнем углу двора я увидела неприметную вывеску: «Салон „Галатея“. Авторские манекены».
Я вошла в салон.
Звякнул дверной колокольчик.
Я огляделась.
Мне показалось, что полутемное помещение наполнено людьми – но тут же я поняла, что меня окружают многочисленные манекены, мужские и женские.
Они сидели и стояли, поодиночке, попарно и группами, словно жили своей манекенской жизнью, обсуждали моды, последние новинки кино и театральные премьеры.
Однако женские манекены ничуть не были похожи на тот, который я нашла в потайной комнате, и на тот, который сегодня увидела в витрине магазина.
Они были необычные, с живыми выразительными лицами – но я не увидела зеленых кошачьих глаз, не увидела карминных губ, сложенных в капризную и дразнящую улыбку.
– Они совсем как живые, правда? – раздался у меня над ухом мурлыкающий мужской голос.
Я обернулась.
Рядом со мной стоял представительный мужчина лет пятидесяти, с аккуратно зачесанными седоватыми волосами и пышными ухоженными усами.
– У нас особенный, свой собственный подход к изготовлению манекенов! – проговорил он с гордостью. – Не случайно наше ателье называется «Галатея». Вы ведь, конечно, знаете легенду о Галатее и Пигмалионе?
Я неопределенно хмыкнула.
Не люблю, когда проверяют мои знания. Я ведь не в школе на экзамене!
Он по-своему понял мою реакцию и продолжил:
– Пигмалион был греческим скульптором. Он изваял из слоновой кости прекрасную статую и сам влюбился в свое творение. И обратился к богине любви Афродите, умоляя оживить эту статую. Богиня была тронута его искренним чувством и оживила статую, превратив ее в женщину по имени Галатея.
Вот и мы в нашем ателье создаем такие манекены, в которых передаем живую человеческую красоту.
Он сделал небольшую паузу и продолжил:
– Вас что-нибудь заинтересовало? Какая-то конкретная модель? Вам нужен один манекен или целая партия?
При этих словах он мечтательно улыбнулся и облизнулся, как кот при виде сметаны.
– При заказе нескольких экземпляров мы вам, конечно, сделаем скидку. Кроме того, если у вас будет карта постоянного клиента, это даст вам большие преимущества при оформлении будущих заказов.
– Вообще-то, я хотела найти вот такую модель. – Я достала свой телефон и показала собеседнику фотографию манекена. – Это ведь тоже ваше изделие?
Он внимательно посмотрел на фотографию и кивнул, возвращая мне телефон:
– Да, наша девушка. У нас она называлась «Мелисса». Но мы такую модель уже не выпускаем.
– Давно не выпускаете?
– Дайте подумать… Мастер, который делал «Мелиссу», не работает у нас уже пять лет. Впрочем, если вам непременно нужна именно эта модель, мы можем сделать ее на заказ. Правда, это обойдется вам дороже обычной модели.
– Вы сказали, что этот мастер больше у вас не работает. Он уволился? Вышел на пенсию?
– Ну как вам сказать… – Владелец мастерской отвел глаза в сторону, и неожиданно его настроение изменилось. – Извините, если я вам больше ничем не могу помочь. У меня много срочной работы.
Мне ничего не оставалось, как покинуть мастерскую.
Однако, когда я уже выходила из нее, рядом со мной вдруг появилась пожилая женщина в темно-синем сатиновом халате, какие обычно носят уборщицы. Проходя мимо меня, она на мгновение задержалась и едва слышно проговорила:
– Подожди меня возле каретника!
Я хотела ее переспросить, уточнить, что ей нужно, но уборщицы уже и след простыл.
Я подумала было, что мне это явление вообще померещилось, однако, выйдя из мастерской, на всякий случай задержалась возле ворот бывшего каретного сарая, в котором теперь располагался современный художественный салон.
Я огляделась по сторонам, но странной уборщицы не было видно.
Я взглянула на часы и окончательно уверилась, что загадочная фраза мне точно послышалась, как вдруг возле меня возникла женщина в приличном сером пальто.
Она пристально взглянула на меня.
Я подумала, что у меня что-то не в порядке с одеждой или прической, но женщина тихо проговорила:
– Я это, я! Уборщица из «Галатеи». Просто ты меня без халата не признала. Халат, он очень человека меняет.
– А, да, действительно… Вы со мной хотели поговорить?
– Это ты хотела. Ты ведь Яшу ищешь?
– Кого?
– Ну мастера, который раньше в «Галатее» работал.
– А, да… А вы знаете, где его можно найти?
Уборщица посмотрела на меня очень выразительно и оттянула карман своего пальто. Мол, всякая информация должна быть оплачена.
Я мгновение колебалась. С деньгами у меня было плохо, и не факт, что мастер манекенов чем-то мне поможет. Однако какое-то смутное чувство подсказывало мне, что нужно его найти. Хорошо, что, когда трудовую забирала, там еще какие-то деньги расчетные выдали.
Я порылась в своем кошельке, нашла купюру и сунула в карман уборщицы.
Та проследила за купюрой и поморщилась – мол, маловато будет, надо бы прибавить!
Но я ответила строгим взглядом, женщина вздохнула и подвела меня к воротам галереи.
И показала мне на эти ворота.
На них были прикреплены кнопками яркие листовки с рекламой различных выставок и художественных галерей, расположенных в центре города.
Я оглядела эти листовки и с удивлением повернулась к уборщице:
– И что?
– Ты ведь Яшу ищешь. Так вот он, наш Яша.
С этими словами она почему-то вздохнула и ткнула пальцем в одну из листовок.
На ней была фотография старого человека с большущей седой бородой, с яркой повязкой на голове. Человек этот был сфотографирован на фоне огромного пластмассового пупса.
Под этой фотографией было напечатано:
«Яков Таратута, отец полисинтетического искусства. Постоянно действующая выставка его произведений открыта в галерее „Пустота“ по адресу…»
– Он это, он, наш Яша! – проговорила уборщица. – К нему племянница приехала из Тамбова, очень хваткая девица, и решила, что манекены – это ерунда, а будущее сейчас за современным искусством. Вот и увела его из мастерской на вольные хлеба, сняла ангар и устроила там галерею. Так что, если тебе нужен Яша – ты его там найдешь. – Она снова тяжко вздохнула, так что я посмотрела на нее более внимательно.
– Как же он решился в таком возрасте вдруг все менять? Была у него работа, заказы были… А тут вдруг непонятно что будет…
– И не говори! – Она вздохнула в который раз. – Как уходил из мастерской, то, конечно, с нашим поругался. – Она кивнула в сторону «Галатеи». – Наш-то много ему чего наговорил, уж очень не хотел такого мастера отпускать. Куда, говорил, тебе, старому пню, в искусство лезть, хоть и современное! Яша мне потом и говорит: «Не думал я, Аглая – меня Аглаей зовут, – так вот, никогда, говорит, не думал, что такое от него услышу. Вроде бы много лет хорошо работали, а теперь вот…» И вовсе он не старый, это просто на фотографии так специально сделали, для антуража.
И она снова вздохнула, так что я уверилась, что эта самая Аглая к художнику точно неровно дышала. А что, любви все возрасты покорны, как сказал классик, мы в школе проходили.
И что теперь? Раз уж решила я выяснить, откуда взялся манекен, то следует довести дело до конца. Если получится.
Так что я решила ехать к Якову Таратуте прямо сейчас, хоть уже вечер наступил и нормальные люди дома сидят, ужинают и телевизор смотрят.
Вспомнив про телевизор, вспомнила я и Раису, которая вечно сидела перед экраном. Иногда казалось, что ей все равно, что смотреть, хоть сетку настройки.
Одно хорошо: больше я никогда ее не увижу. Это радует.
И тут из моей сумки раздался голос Толика:
– Милка, возьми трубку! Милка, возьми трубку!
Господи, ведь я сама сделала так, чтобы звонки от него были в таком виде!
Я достала телефон, он просто разрывался. Я нажала отбой, совершенно не хочется мне сейчас с Толиком разговаривать. Если он хочет сообщить, что скоро прилетит, то мне это по фигу, а если уже прилетел и не нашел меня в квартире, пусть разбирается со своей мамашей.
Телефон молчал недолго, снова начал орать голосом Толика. А когда я заблокировала его номер, раздался звонок с незнакомого номера. Ну теперь я отвечать точно не буду, не зря меня Ольга предупредила. Номер, что ли, поменять… Так ведь возня…
Поскольку я предусмотрительно утащила листовку с адресом, то место, где обитал Яков Таратута, яркий представитель полисинтетического искусства, нашла легко.
Посреди пустыря возвышался большой ангар.
Над входом в него висела яркая вывеска: «Пустота. Галерея аутентичного полисинтетического искусства».
Возле входа в ангар стояла роскошная автомашина.
Я покосилась на нее и нерешительно вошла внутрь.
Внутри ангар казался еще больше, чем снаружи. Весь он был заполнен огромными пластмассовыми куклами. Здесь был тот пупс, которого я видела на рекламной листовке, и кукла-неваляшка с круглыми глупыми глазами, и обычная кукла в ситцевом платье.
Только все эти куклы были куда больше человеческого роста и поэтому выглядели пугающе.
В глубине ангара я увидела фонтан.
То есть это был, судя по форме, фонтан с бассейном, только вода к нему не была подключена.
Посреди этого фонтана лежала огромная пластмассовая кукла в виде толстощекого пузатого мужчины, а вокруг него толпились куклы поменьше – в основном девочки. Не подумайте плохого, все они были в купальничках – открытых или закрытых, некоторые даже в разноцветных купальных шапочках.
Причем, присмотревшись, я поняла, что эти девочки всячески мучают центральную куклу: тычут в нее ножами и вилками, кромсают ножницами, бьют огромными поварешками.
Около фонтана стояла молодая девица с длинными отглаженными светлыми волосами, возле нее – богато одетые мужчина и женщина, при виде которых я вспомнила роскошный автомобиль возле входа в ангар.
Блондинка вещала хорошо поставленным голосом:
– Этот фонтан – самая крупная и монументальная работа Якова. Он символизирует бунт женщин против векового порабощения мужчинами, против их заточения на кухне. В этой работе воплощены основные концепции полисинтетизма…
– Кошечка, – проговорил мужчина, обращаясь к своей спутнице, – зачем тебе это уродство?
Я подумала, что совершенно с ним согласна, фонтан и все его обитатели производили ужасающее впечатление. Впрочем, моим мнением вряд ли станут интересоваться.
– Ну почему уродство? – вяло отмахивалась женщина. – Ты же слышал, что она сказала – в этой работе что-то там воплощено… насчет векового порабощения… Я же, в конце концов, женщина, меня это тоже напрямую касается.
– Ну, котик, ты у меня что, домашняя рабыня? Ты что, заточена на кухне? Да ты наверняка даже не знаешь, где эта кухня находится! – усмехнулся муж.
– Ну почему не знаю! Я туда даже заходила на прошлой неделе, когда мне понадобились бобы.
– Какие бобы? – мужчина опешил.
– Обыкновенные бобы!
– Зачем они тебе понадобились?
– Ну зачем могут понадобиться бобы? Не есть же их, в конце концов! Для гадания, конечно! Мне Ляля Козырева рассказала о гадании на бобах, вот я и пошла за ними на кухню!
– Ну и как, нашла?
– Нет, конечно! Я там вообще заблудилась, еле нашла выход. И вообще, при чем тут бобы?
– Как при чем? Тебе сказала о них Ляля Козырева, а это не ее в прошлом месяце бросил муж? Такой скандал был, даже я знаю, потому что он, оказывается, перевел все средства за границу и улетел в неизвестном направлении. И твоя Ляля осталась на бобах!
– Ну и что? Мы сейчас говорим об этом фонтане, а ты, как всегда, пытаешься меня отвлечь!
– Ну, котик, ты хотя бы знаешь, где его поставить?
– Во дворе.
– Во дворе не осталось места после того, как ты там разместила зоопарк. Одни клетки с антилопами сколько места заняли!
– Ну опять ты за свое! Антилопы, они такие милые! И ты ведь не позволил мне купить носорога!
– Котик, не отвлекайся. Мы говорим о фонтане.
– Хорошо, если нельзя во дворе, поставим его в гостиной.
– Фонтан – в гостиной?
– Ну да, а что такого?
– Но он там не поместится!
– Значит, у нас слишком маленькая гостиная! Значит, с этим что-то нужно делать.
– Что же мне, заново перестраивать дом ради этого дурацкого фонтана?
– А почему бы и нет? Неужели ты ради меня не можешь сделать такую малость?
– Ну зачем вообще тебе этот фонтан?
– Сейчас это в тренде! У всех есть работы этого скульптора – и у Виктории, и у Ульяны, одна я как нищенка.
– Но почему непременно фонтан?
Отутюженная блондинка, которая терпеливо выслушивала эту семейную сцену, не выдержала и подала голос:
– Если фонтан не подходит вам по причине своих размеров, я могу предложить вам что-нибудь более компактное. К примеру, вот эту неваляшку. Или вон ту куклу, – она показала клиентам на огромную, в два человеческих роста, куклу. – Это одна из последних работ мастера, – разливалась соловьем блондинка. – Эта модель называется «Аленка», она может ходить и говорить «мама».
Блондинка ткнула куклу в живот, и та послушно промяукала:
– Ма-ма!..
Клиентка посмотрела на куклу и задумчиво протянула:
– Ну, может, и ничего, только почему на ней такое ужасное платье? Это же полный отстой! Каменный век! Почему нельзя одеть ее во что-нибудь приличное – от Лагерфельда, Дольче и Габбана или, на худой конец, от Валентино?
– Ну такова была изначальная концепция мастера. Так сказать, близость к корням. Но если для вас это так важно, я с ним поговорю, и, возможно, он пойдет вам навстречу.
Тут мужчина взглянул на часы и сказал:
– Котик, если ты не определилась, мы уже поедем. У тебя ведь через час встреча с психоаналитиком.
– Ох, и правда! – клиентка всполошилась. – Эту встречу никак нельзя пропустить! К нему запись за месяц! Мы с ним должны проработать мои детские травмы.
Она повернулась к блондинке и сказала:
– Ладно, подберите этой Аленке какое-нибудь приличное платье, лучше коктейльное, и я ее возьму. А сейчас нам нужно ехать.
Клиенты покинули ангар, и отутюженная блондинка наконец заметила меня.
Она окинула меня оценивающим взглядом и, видимо, выставила низкую оценку. Тем не менее, помня, что первое впечатление может быть ошибочным, она спросила:
– Вы хотите приобрести какую-то из работ мастера? У него есть небольшие работы по умеренным ценам.
– Нет, мне бы с ним поговорить.
– Увы, это невозможно. Мастер находится в творческом поиске, и отвлекать его в такие моменты нельзя. Вдохновение – это такая хрупкая субстанция!
При этом блондинка невольно покосилась на противоположный конец ангара, часть которого была отгорожена пластиковой стенкой.
– Но мне бы все же поговорить. Я хочу передать ему привет от Аглаи.
Последние слова я произнесла как можно громче.
В ангаре была очень хорошая акустика, так что эти слова донеслись до его дальнего, отгороженного конца.
Тут же в перегородке открылась неприметная дверка, и оттуда выглянул крепкий старик с окладистой седой бородой и яркой повязкой на голове – тот самый, кого я видела на листовке.
– Ушли эти? – спросил он опасливо.
– Ушли, ушли! – ответила блондинка.
Мастер выбрался из своего закутка, приблизился к нам и взглянул на меня:
– Вы и правда от Аглаи?
– Ну да, и она вам привет передавала.
– Как она?
– Да все в порядке, вас часто вспоминает.
– Правда? – старик заулыбался.
Нет, ну точно у них с Аглаей что-то было!
Старик махнул рукой, приглашая меня в свой закуток. Там были крошечный шаткий столик, два стула и кофеварка. На его приглашение я ответила утвердительно, и, когда мы сидели с чашками кофе, я решила, что момент самый подходящий.
– Я вас хотела спросить об одной вашей старой работе. О манекене «Мелисса».
– Ну, «Мелисса»… это вчерашний день. Даже позавчерашний. Я таким больше не занимаюсь. Это была чистая коммерция, а сейчас я занимаюсь искусством. Хотя, признаться, «Мелисса» была моей большой творческой удачей. Но потом, когда я поставил ее на поток… Так что, вы хотите заказать мне еще одну «Мелиссу»?
– Нет. Честно говоря, мне это не по карману. Я хотела только спросить у вас, для кого вы сделали один такой манекен.
– Ох, девушка, да я их столько сделал!
Он прищурился и добавил:
– А серийный номер вы знаете?
Тут я вспомнила номер на руке манекена и порадовалась, что догадалась сфотографировать его.
Я достала телефон и нашла фотографии манекена.
Скульптор посмотрел на этот номер и задумался.
Я уже перестала надеяться, как вдруг его глаза засияли и он воскликнул:
– Как же, как же! Я теперь вспомнил. Я тогда хотел навести порядок в своей работе и ввел эти номера. Вы видите, номер тут четырехзначный, первая цифра – это номер модели. У всех «Мелисс» номер один и тот же, тройка. Вторая цифра – это номер покупателя. Здесь цифра «пять», значит, эту «Мелиссу» я делал для Григория, он у меня проходил под пятым номером, а последние две цифры – это порядковый номер конкретной «Мелиссы». Тут номер ноль четыре, значит, это четвертая «Мелисса», которую я сделал для Григория.
– Кто такой этот Григорий?
– Вы Григория не знаете? Странно, это такой известный человек, его все знают.
– Да вот представьте – не знаю.
– Григорий, это такой человек… Где что достать, где с кем договориться – это все к Григорию. Вот он мне заказал несколько «Мелисс», на них тогда был большой спрос, а уж кому он их потом продал – этого я не знаю. Это только он может знать.
– А где же этого вашего всемогущего Григория можно найти?
– А он почти всегда ошивается в «Катькином садике». Раньше, во всяком случае, так было.
Я знала, что «Катькиным садиком» в нашем городе называют сквер на Невском проспекте, напротив Пушкинского театра, посреди которого возвышается памятник Екатерине Великой в окружении ее придворных и фаворитов.
В этом садике в любое время года собираются любители шахмат, и на скамейках разыгрываются серьезные партии. Играют здесь, кстати, на деньги, и про некоторых знаменитых гроссмейстеров ходили упорные слухи, что они, нуждаясь в деньгах, приходили в этот садик, чтобы немного заработать. И, кстати, иногда проигрывали здешним завсегдатаям последние деньги.
Это Федор Иванович рассказывал, он хорошо в шахматы играл.
– И как я этого вашего Григория узнаю?
– А он вас сам найдет. Вы только скажите, что хотите что-нибудь купить или продать – он тут же и появится!
На следующий день была суббота, так что я выспалась и отправилась на поиски Григория.
Я прошла по центральной аллее «Катькиного садика», оглянулась на императрицу Екатерину Вторую, которая покровительственно смотрела на всех с высоты.
По сторонам от монумента на скамейках расположились шахматисты, по большей части пенсионного возраста.
У одной скамейки толпилось много людей, видимо, там проводилась увлекательная партия.
Я тихонько подошла к скамейке и вытянула шею.
На ней стояла шахматная доска, над которой склонились худенький, похожий на встрепанного воробья старичок и крупный краснощекий подросток. Оба крайне сосредоточенно изучали позицию. Наконец подросток протянул руку к ладье и сделал ход.
Взглянув на противника, он трогательным, тонким детским голоском произнес:
– Шах, извиняюсь…
Старичок схватился за голову. Зрители заахали. Один из них восхищенно воскликнул:
– Гениально! Исход партии предрешен!
Тут же он повернулся к своему соседу, рыхловатому губастому мужчине лет сорока, и проговорил:
– Ну, Григорий, на этот раз я точно отыграюсь! Сколько ты поставил на Васюкова? Если я не ошибаюсь, десять тысяч?
– Подожди, Сергуня, не говори гоп, пока не перепрыгнешь… Еще не вечер, посмотрим, как ответит Васюков.
Я прислушалась.
Не тот ли это Григорий, который мне нужен?
Старичок растрепал пятерней редеющие волосы, тяжело вздохнул и протянул:
– Ничего не поделаешь… положение безвыходное… Сдаюсь, молодой человек.
И он положил своего короля на доску.
Сосед Григория повернулся к нему и насмешливо проговорил:
– Ну теперь-то все ясно? Рассчитаемся?
– У меня при себе нет наличных, – пробормотал Григорий, схватившись за карман. – Завтра непременно рассчитаемся… – И он, не дожидаясь ответа, ловко вывернулся из толпы болельщиков, как штопор из винной пробки.
– Как завтра? Почему завтра? – Сергуня хотел было последовать за ним, но потом безнадежно махнул рукой и повернулся к скамейке, на которой уже начиналась следующая партия.
А я бросилась вслед за Григорием.
Он уже выходил из сквера, направляясь к подземному переходу. Я догнала его и окликнула:
– Григорий! Можно вас на минутку?
Григорий вздрогнул, обернулся.
На лице его читался самый натуральный страх. Однако, разглядев меня, он заметно успокоился и придал своему лицу привычное самодовольное выражение.
– Вы мне? – проговорил он, оценивающе оглядев меня с ног до головы.
– Да, мне сказали, что вы можете достать все что угодно. Надеюсь, меня не обманули.
– Ну, допустим, не совсем все, но почти… Только, девушка, учтите на будущее, нельзя так незаметно подкрадываться к человеку, так и до инфаркта недалеко.
– Да я не подкрадывалась… Я просто окликнула вас, чтобы поговорить. А то вы так быстро побежали. – Я показала глазами на Сергуню, оставшегося без выигрыша.
– Ладно, проехали. А что конкретно вам нужно?
Тут он опасливо огляделся по сторонам и понизил голос:
– Подождите… Не на улице же разговаривать. Тут небезопасно… Пойдемте, тут неподалеку есть приличное кафе, выпьем там кофе и поговорим.
С этими словами он направился по подземному переходу на другую сторону Невского.
Выйдя из перехода, он тут же юркнул в двери кафе, перед этим снова опасливо оглянувшись.
Кафе было уютное. По стенам и в окнах были развешаны яркие куклы-марионетки.
Ну да, в этом же самом доме находится знаменитый кукольный театр…
В моей памяти всплыло вдруг смутное, полузабытое воспоминание.
Давно, очень давно мама водила меня, совсем маленькую, в этот театр. Здесь, в кукольном театре, работала ее знакомая, и она прямо из театра провела нас в это кафе. Я вспомнила вдруг даже вкус пирожного, которым меня здесь угощали, и рот наполнился слюной.
Надо же, кафе осталось на том же месте и даже почти не изменилось. Вон, слева от барной стойки, огромная кукла Петрушка в костюме из ярких разноцветных лоскутков, та же самая, какую я помню, или, по крайней мере, такая же.
Я тут же отбросила воспоминания – мне сейчас нельзя расслабляться, нельзя отвлекаться на сентиментальные образы прошлого. Мне нужно сосредоточиться на настоящем. Вот, кстати, и спазма нет. Раньше как вспомню маму, так задыхаюсь и горло стальной рукой сжимает. А сейчас – ничего. Ну и слава богу!
Григорий сел за свободный столик, махнул официантке.
Я опустилась рядом.
Он деловито потер руки и проговорил:
– Итак, что конкретно вам нужно?
Я перегнулась через стол и произнесла:
– Манекен.
– Манекен? – он удивленно поднял брови. – Какой именно манекен? Простой манекен?
– Ну, не совсем простой. Мне нужен манекен работы Якова Таратуты, конкретно – модель «Мелисса».
– «Мелисса»… – протянул Григорий задумчиво. – Вообще-то он их больше не делает. Может, вас устроит английский манекен? Модель «Джессика». Они сейчас пользуются большим спросом. Такие манекены стоят в витринах по всей Риджент-стрит.
– Слушайте, я ведь потому и искала вас, что вы, по слухам, можете достать все что угодно. Мне нужна именно «Мелисса», и никакая другая ее не заменит.
– А может, вас устроит итальянская модель «Франческа»? Ее используют все лучшие дизайнеры Милана! У нее подвижные суставы, и она может принимать любую позу…
– Нет, мне нужна только «Мелисса»!
– Ну какая, в конце концов, разница? Манекен – он и есть манекен, он предназначен для того, чтобы надевать на него одежду.
– Не только. Мне этот манекен нужен для съемки фильма. Режиссер требует именно эту модель. Только она соответствует его… этому… творческому замыслу.
В это время в кармане у Григория зазвонил телефон.
Он заметно побледнел, дрожащей рукой вытащил злополучный телефон из кармана, как неразорвавшуюся гранату, взглянул на экран и сразу успокоился.
Поднес телефон к уху и быстро проговорил:
– Слава богу, это ты. Напугал ты меня… Кого боюсь? Бульдозера… Да-да, того самого… Я ему кое-что обещал и аванс взял, а выполнить не смог, так теперь боюсь, что он пришлет своих людей. Ты же знаешь, Бульдозер – страшный человек. Зачем связался? Сам не знаю… Он хорошие деньги обещал, я и не удержался. Что? Твой заказ вот-вот подойдет, не беспокойся!
Григорий спрятал телефон, поднял на меня глаза и заморгал, припоминая.
– Значит, вам нужен манекен…
– Не абы какой, а именно «Мелисса» от Якова Таратуты, – терпеливо повторила я.
– Да, точно… Для съемок фильма… Но Яков больше не делает таких манекенов, он ушел в чистое искусство.
– Я в курсе.
– Так, может, вас устроит какая-нибудь другая модель?
– Нет, не устроит! – строго отрезала я. – Вы уже это предлагали! Только «Мелисса»!
– Но он их не делает.
– Тогда, может, вы скажете мне, кому продали те манекены, которые раньше покупали у Якова? А я поговорю с владельцами, может, кто-то из них уступит свою «Мелиссу».
Глаза Григория забегали.
– Ну, девушка, это противоречит моим принципам. Я никогда не разглашаю имена своих покупателей. Это противоречит моим этическим нормам!
Произнеся эти красивые слова, он раздулся, как павлин.
Все ясно, поняла я. Хочет за эту информацию получить деньги. Причем он не удовлетворится скромной купюрой, как уборщица Аглая. Он попытается стрясти с меня кучу денег. А у меня их просто нет, и взять негде.
Что же делать?
В задумчивости я огляделась по сторонам. Взгляд мой скользнул по залу кафе, переместился на окно…
И тут я напряглась.
За окном кафе стояли два человека.
Один – немолодой дядечка приличного вида, с бородкой клинышком и седыми висками. А второй…
При виде этого второго я невольно вспомнила вольер с большими человекообразными обезьянами в зоопарке. Конкретно – орангутанга… А может – гориллу.
И тут я вспомнила звонок Ольги, жены Борюсика.
Она говорила, что меня разыскивали двое – один пожилой, а второй – громила, похожий на орангутанга.
Парочка за окном кафе как нельзя точно соответствовала Ольгиному описанию!
И они явно явились по мою душу! Вычислили, гады, меня по номеру мобильника!
Сейчас они вглядываются в кафе, еще немного – увидят меня, и тогда…
Григорий почувствовал, что я напряглась, и перехватил мой испуганный взгляд.
Увидев подозрительную парочку за окном кафе, он заметно побледнел.
– Кто это такие? – прошептал он, сползая со стула.
– Опасные люди с виду… – сказала я равнодушно, как будто ко мне это не имеет никакого отношения.
Григорий же еще сильнее побледнел и зашептал:
– Это наверняка они… Это люди Бульдозера, они пришли по мою душу… Они меня разыскивают… Что делать? Что делать?
Я не стала переубеждать его, не стала объяснять, что парочка за окном ищет не его, а меня.
Сейчас было просто не до долгих объяснений. Нужно было как-то сбежать от этих двоих.
И тут у меня снова всплыли детские воспоминания.
Мамина знакомая, которая работала в кукольном театре, привела нас в это кафе не через главный вход, не с улицы, а прямо из театра, из каких-то служебных помещений. Вот вы подумайте, мне было лет шесть, не вспоминала про это, а сейчас в голове всплыло, как будто вчера все происходило.
И выход этот был…
Он был рядом с огромной куклой!
Тогда, в детстве, эта кукла показалась мне просто гигантской. Да и сейчас этот Петрушка был немаленьким – как минимум в полтора человеческих роста.
А за его спиной я разглядела неприметную дверцу.
Парочка за окном, похоже, заметила меня и с решительным видом двинулась ко входу в кафе.
Григорий увидел это и буквально позеленел.
– Что делать? Они идут сюда!
Не тратя времени на объяснения, я вскочила и бросилась к лоскутному Петрушке.
Григорий устремился за мной.
Я отодвинула куклу, повернула дверную ручку…
На мое счастье, дверь не была заперта.
Я юркнула внутрь. Григорий протиснулся за мной и торопливо захлопнул дверь за собой, да еще задвинул засов.
Мы оказались в полутемном коридоре.
Я припустила вперед по этому коридору, припоминая, как шла по нему в детстве. Мама со своей знакомой увлеклись разговором, а я бежала впереди.
Вот та самая комната, где работала мамина знакомая.
Я открыла дверь.
На полу комнаты были разложены большие листы фанеры, и молодая женщина рисовала на них каменные стены и башни средневекового замка. Рядом стояли картонные рыцари в доспехах из фольги, чуть в стороне – большая фанерная лошадь.
Ну все понятно, здесь наверняка делают декорации для будущих спектаклей.
Женщина оторвалась от работы и взглянула на нас:
– Вы кто такие?
– Мы к Анне Аркадьевне, – поспешно ответила я, внезапно вспомнив имя и отчество маминой знакомой.
– Что? – удивленно переспросила женщина. – Она здесь давно уже не работает!
– Да что вы говорите? – переспросила я. – Ну надо же…
– Конечно, она уже вышла на пенсию.
Не слушая ее, я пересекла комнату, толкнула следующую дверь – и оказалась в длинном помещении, по которому расхаживал долговязый человек в черном облегающем костюме, на плече которого сидела большая черная ворона.
Приглядевшись, я поняла, что ворона не живая, что это большая кукла.
А человек повернул к ней голову и спросил совершенно серьезным тоном:
– Клара, где твои кораллы?
Ворона разинула клюв и прокаркала:
– Карл укр-рал! Кар-л! Кар-раул!
Это было забавно, но мне некогда было отвлекаться.
И тут кто-то схватил меня за руку. Сердце ухнуло вниз. Нашли! Эти двое меня нашли!
С трудом я повернула голову и увидела перед собой женщину. Женщина была сильно пожилая, длинные седые волосы были завязаны в хвост, на ней были старые джинсы и свободная холщовая блуза.
– Кто меня спрашивал? – спросила она.
И я узнала ее через столько лет, хотя видела всего один раз.
– Тетя Аня… – сами выговорили губы.
– Милка! – ахнула Анна Аркадьевна, потому что это была она.
Надо же, ну как она смогла меня узнать, когда видела в возрасте шести лет?
– Детка, ну как ты? Надо же, сколько лет прошло! – Она все теребила меня за рукав. – А я тебя узнала, потому что ты на маму очень похожа. Ну как она? Замуж вышла за Сергея?
Краем глаза я заметила, что Григорий маленькими шажками движется в сторону. Этак сейчас выскочит на улицу – и поминай как звали!
– Я тороплюсь очень, – сказала я, – извините…
– Нет, ну не пропадай так, мы с твоей мамой с юности знакомы были. То есть с ее юности, конечно. Оставь хоть телефон свой!
– Нет, лучше вы свой дайте! Я сама позвоню!
Она нацарапала номер на клочке бумаги, который выхватила у вороны из пасти. Ворона, оказывается, еще доставала бумажки из коробочки и читала предсказания.
– Эта Ленка, она вечно врет, что я тут не бываю, боится, что ее турнут, потому что ничего делать не умеет… – бормотала тетя Аня.
Я не слушала, потому что Григорий уже пересек комнату.
Я устремилась за ним, прошла в следующую дверь и оказалась на улице, точнее – в типичном петербургском дворе-колодце.
В противоположном конце этого двора была дверь единственного подъезда.
Вариантов не было, я вошла в эту дверь и там настигла Григория.
Подъезд оказался сквозным, и из него мы вышли в тихую, безлюдную улочку.
Я покосилась на Григория.
Он порозовел и успокоился.
Перехватив мой взгляд, улыбнулся и проговорил:
– Это было великолепно! Как мы от них ушли! Как в каком-нибудь боевике!
Тут же он смущенно поправился и пробормотал:
– Конечно, это вы… Это благодаря вам мы от них… Я вам очень признателен, девушка… Я ваш вечный должник…
Я поняла, что момент очень удобный и грех им не воспользоваться. Как говорится, нужно ковать железо, не отходя от кассы, как говорил Федор Иванович в свое время, а мама смеялась и говорила, что он очень похож на артиста Папанова. А он делал вид, что обижается.
Ах, мама, мама, было у тебя в жизни так мало счастливых лет…
Я вздохнула, снова осознав, что нет никакого спазма, и спрятала подальше бумажку с номером телефона Анны Аркадьевны. Она спросила, как мама и не вышла ли она замуж за Сергея. А ведь я по отчеству Сергеевна, так, возможно, речь идет о моем отце?
Я не сказала ей, что мамы больше нет. Такие вещи не бухают сразу. Сказала – и побежала дальше. Нехорошо, пожилой человек расстроится, вроде бы она к маме хорошо относилась.
Ладно, я обязательно с ней повидаюсь потом, а пока у меня есть более насущные задачи.
Я посмотрела на Григория, который уже посматривал на сторону. Ясно, хочет удрать. Ну уж нет, дорогой, так просто ты от меня не отделаешься!
– Ну почему же вечный должник? Вы можете очень быстро вернуть свой долг! Прямо сейчас! – Улыбка моя была широка и дружелюбна, во всяком случае, я на это надеялась.
– Отдать? – переспросил он, заметно поскучнев. – Что вы имеете в виду? Если деньги, то я в данный момент…
– Я в курсе, – кротко заметила я, – поэтому просто расскажите мне, кому продали те манекены, которые для вас сделал Яков Таратута.
– Только это?! – он оживился, видимо, ожидал чего-то более существенного. – Ладно, хорошо… Я вам расскажу. Записывайте или лучше запоминайте. Сам я никогда ничего не записываю, все держу исключительно в голове, – проговорил Григорий самодовольно. – Записи могут пропасть, их могут украсть, а голова – она всегда при мне! – Он выразительно постучал пальцем по темени.
– Ну я пока тоже на память не жалуюсь.
– Ну так запоминайте. Двух манекенов у меня купила Марго…
– Кто такая Марго?
– Марго – она работает в Малом оперном театре. Занимается костюмами, реквизитом.
– Костюмер? Тогда понятно, зачем ей манекены.
– Нет, не только костюмер. Она достает все, что может понадобиться для постановки. И часто обращается ко мне. Иногда ей бывают нужны самые необычные вещи. Один раз ей понадобился допотопный ламповый телевизор, такой, знаете, с крошечным экраном, который нужно было смотреть через линзу.
– Что, правда такие были?
– Были, представьте себе! Еле отыскал у одной полусумасшедшей старухи. Никак не хотела отдавать, еле уговорил. Другой раз она искала угольный утюг…
– А это что такое?
– И не спрашивайте! Сам не представляю, как им пользовались!
– А вообще, зачем в оперном театре нужны такие странные вещи?
– Ой, современные режиссеры, чего они только не придумают! – оживился Григорий. – Марго рассказывала, что сейчас у них главная фишка – это перенести действие оперы в какое-нибудь необыкновенное место или время. То у них опера «Тоска» перенесена на космическую станцию, то «Жизнь за царя» – в тропический лес Амазонии, то «Князь Игорь» – в американские прерии, к индейским племенам… Вот сейчас ищу для нее старые афиши.
– Афиши?
– Ну да, афиши. Театральные, цирковые, киноафиши… Тоже для какой-то постановки понадобились.
– Значит, два манекена у этой Марго… Кстати, как ее фамилия?
– Фамилии ее не знаю, да мне она и ни к чему. Марго и Марго, ее в театре каждая собака знает. Если хотите уточнить – ее еще называют «Марго в шарфике».
– Почему в шарфике?
– Ну любит она носить шарфики. К любому платью или кофте непременно выберет шарфик в тон.
– А кому, кроме этой Марго, вы продали манекены?
– Еще одну «Мелиссу» – Карабасу Барабасу.
– Да вы шутите!
– Нисколько. Его так все называют. Вообще-то его зовут Кирилл Барбас, но уж очень похоже. Тем более у него такая бородища – вылитый Карабас. К тому же он хозяин пещеры ужасов.
– Чего?!
– Ну вы что, никогда не видели такого аттракциона? Садишься в вагончик, едешь по темному коридору, а по сторонам вылезают всякие монстры, скелеты, покойники… Вот он и купил для своего аттракциона манекен.
– Вроде она, «Мелисса», совсем не страшная.
– Ну ему виднее.
– Значит, этот Кирилл Барбас… А где его найти?
– В здании бывших касс «Аэрофлота» на Невском. Там сейчас много всяких аттракционов.
– Понятно…
– Еще один манекен купила Вероника, хозяйка салона красоты в Сахарном переулке. А последний я долго не мог пристроить, уже потерял всякую надежду, но наконец продал по дешевке в магазин одежды «Каролина».
– Про этот я знаю.
– Ну тогда все. Мы в расчете!
– То есть было всего пять манекенов? – уточнила я.
– Ну да, Яков мне всего пять продал. Сказал, что будут потом еще, да что-то потерял к этой «Мелиссе» интерес. Ну так я пойду уже?
– Да, вот еще что… У каждой «Мелиссы» был свой порядковый номер, написанный на руке. Вы не помните, какие номера были у конкретных манекенов?
– Что, правда у каждой был номер? Надо же, а я на это и внимания не обратил! Так что на этом все, мы в расчете, и позвольте откланяться.
Тут мне попало что-то в глаз, а когда я проморгалась, то Григория и след простыл.
Вернувшись домой, я заглянула в кладовку с манекеном.
Я уже как-то привыкла к этой «Мелиссе» – все-таки не совсем одна.
Поздоровалась с ней и осмотрела рулоны, которые валялись на полу кладовки. У меня была мысль оклеить стену обоями, чтобы замаскировать дырку на стене. Хотя зачем? Неужели я собираюсь жить в этой квартире долго? Витьке заплатила всего за полтора месяца, так он может вернуться и меня выселить.
Ну там посмотрим, а пока нужно все-таки как-то улучшить обстановку.
Но когда я развернула рулоны, оказалось, что это не обои, а свернутые в трубку афиши оперных постановок.
Афиши были старые, пожелтевшие. «Тоска», «Лючия де Ламермур», «Турандот»… Во всех трех операх главную партию исполняла Алина Жирардо.
Надо же, как интересно… Хотя, признаться, я ожидала чего-то подобного.
Тут я вспомнила разговор с шустрым Григорием.
Он сказал, что в данный момент ищет старые афиши для Марго из оперного театра.
А я как раз нашла настоящие старые афиши.
Отличный повод для знакомства с этой Марго!
Я кое-как прибралась в квартире, чтобы не было так противно туда приходить, потом отправилась в оперный театр. Ну и что, что сегодня суббота, у них спектакли каждый день идут.
Свернутые в трубку афиши я держала под мышкой.
Было рано, до вечернего спектакля еще больше двух часов, так что я прошла мимо главного входа в театр и сунулась в неприметную дверь с надписью «Только для сотрудников театра».
Сразу за дверью меня остановила рослая тетка средних лет в серой вязаной кофте, с красным от простуды носом.
– Девушка, вы куда? – проговорила она гнусавым простуженным голосом. – Этот вход только для сотрудников!
– А мне нужна Марго.
– Какая еще Марго?
– Которая по реквизиту. Я ей афиши принесла.
Тетка все еще раздумывала, и тогда я добавила:
– Марго в шарфике.
– Ах, в шарфике! Так бы сразу и сказала! Сейчас я ей позвоню, она к тебе спустится.
Вахтерша сняла трубку местного телефона, набрала номер и пробубнила в трубку:
– Тут к вам какая-то пришла… принесла эти…
– Афиши! – подсказала я.
– Во-во… афиши. Вы к ней выйдете?
Немного послушав, вахтерша повесила трубку и повернулась ко мне:
– Она сейчас выйти никак не может. Просила, чтобы вы к ней сами прошли.
Меня это вполне устраивало. Я спросила вахтершу, как найти Марго, и она мне подробно объяснила.
Я прошла по коридору первого этажа, поднялась по винтовой лестнице, оказалась на галерее, которая проходила над большим пустым помещением.
Поглядев вниз, я увидела разложенное на полу полотнище, выкрашенное в темно-синий цвет. Над этим полотнищем висела на стропах молодая женщина в спортивном костюме, которая разбрасывала по полотнищу серебристые звездочки.
Рядом со мной на галерее стоял мужчина в комбинезоне. В руках у него было какое-то устройство с кнопками и рычажками.
Подвешенная женщина крикнула:
– Влево!
Мужчина нажал на одну из кнопок. Где-то наверху загудел мотор, женщина переместилась влево и сбросила на синее полотнище еще несколько звездочек.
– А где Марго? – спросила я человека с пультом.
– Да вон она! – он кивнул на висящую женщину.
– Я ей афиши принесла.
– Марго, тут тебе какая-то девушка принесла афиши!
– Подними меня!
Мужчина нажал на очередную кнопку.
Снова загудел мотор, женщина поднялась до уровня галереи и перелезла через ограждения.
Это была рыженькая толстушка в бирюзовом спортивном костюме, на шее у нее, как и говорил Григорий, был повязан такой же бирюзовый шарфик.
– Привет! – проговорила она, повернувшись ко мне.
– Я вас оторвала от работы?
– Да нет, ничего, надо же немножко передохнуть.
– А что это вы делаете?
– Звездное небо. Для ночной сцены в опере «Турандот» – ну, знаешь, где поют «Нессун дорма».
– Что?
– Не важно, проехали. Так какие афиши ты принесла?
Я протянула ей свернутые в трубку афиши.
Марго развернула их, осмотрела и кивнула:
– Класс! Сколько ты за них хочешь?
Мне, конечно, не помешало бы немного денег, но я решила не мелочиться и сказала:
– Не деньги мне нужны.
– А что? Контрамарки на спектакли?
– Нет, мне нужна информация. Вы ведь в свое время купили у Григория два манекена.
– А, да, правда… было такое дело. Мы тогда ставили оперу Верди «Макбет». И режиссер придумал в сцене безумия леди Макбет использовать два окровавленных манекена. Их подвешивали в темноте в разных концах сцены и в нужный момент подсвечивали по очереди. Представь – в темноте вдруг возникает окровавленное женское лицо в одном конце сцены, потом в другом… Это должно было произвести на зрителей очень сильное впечатление!
– И как? – невольно заинтересовалась я. – Произвело?
Скажу сразу, в опере я ничего не понимаю, знаю, что там поют, и вот у Алины Жирардо было сопрано, то есть главная женская партия в опере.
Про леди Макбет что-то слышала, вроде бы она мужа своего Макбета уговорила убить законного короля, чтобы муж стал королем, а она, соответственно, королевой. Не помню уж, что было дальше, но ничего у нее не вышло, и она сошла с ума на почве неудовлетворенных желаний. Или совесть замучила.
Все мои слабые познания – от соседки Тамары Михайловны. Вот они с мужем часто в оперу ходят, она раньше нам с мамой содержание пересказывала.
Снова я отметила про себя, что при воспоминаниях о маме не приходит спазм. Я ощущаю тихую грусть, и все.
– Понимаешь… – тараторила между тем Марго, – задумка-то у режиссера была хорошая. Но когда взяли обычные манекены – вышло слабовато, лица у них невыразительные. Никакого трагизма! Режиссер и так пробовал, и этак – все не то! По-разному свет на них направлял и цветные светофильтры пробовал – никакого эффекта! Посмотрит из зала и кричит: «Не верю!» Тогда он передо мной поставил задачу – найти манекены с выразительными лицами. Я уж искала, искала – все не то! А потом как-то иду по улице мимо магазина – а там в витрине сидит такой хороший манекен… Я сначала даже подумала, что это живая женщина.
– Знаю я этот магазин! Называется «Каролина».
– Точно, он это! Ну, не важно… Короче, я Григория попросила достать мне два таких же манекена. Он для меня часто всякие нужные вещи доставал, прямо волшебник, достал и эти манекены. Правда, денег содрал неприлично много.
– Это он умеет!
– Но оно того стоило, тем более не из своего же кармана. Я как показала режиссеру эти манекены – он прямо затрясся. Вот теперь, говорит, верю! Ох и трудно с этими творческими людьми! – Марго развела руками и продолжала: – И правда, с этими манекенами сцена безумия стала гораздо выразительнее, одна зрительница даже сознание потеряла от испуга! Вот она, сила искусства!
Марго перевела дыхание и опомнилась:
– Так ты что, хочешь обменять свои афиши на те манекены? На это я пойти не могу, если только на время… У нас в следующем месяце снова будет идти «Макбет», и манекены там обязательно нужны, они там, можно сказать, на первых ролях.
– Да нет, мне эти манекены не нужны. Мне бы только узнать точно, что они здесь, никуда не делись.
Марго посмотрела на меня с любопытством и сказала:
– Надо же… Я не спрашиваю, зачем это тебе, хотя, конечно, любопытно. Но если не хочешь, не говори… Твое право, разумеется, тем более что такие ценные афиши ты мне даром отдаешь. Пойдем, я тебе манекены покажу.
Она, не откладывая дело в долгий ящик, прошла в дальний конец галереи и открыла дверь.
За этой дверью была очень большая комната, наполненная очень странными предметами.
Здесь было чучело лошади в натуральный размер, фанерный макет ветряной мельницы, огромная голова с окладистой бородой и усами, ярко раскрашенная карета, несколько очень натуральных кладбищенских надгробий (только вблизи было видно, что они тоже фанерные) и еще множество вещей.
– Это из «Дон Кихота», – Марго показала на лошадь и мельницу. – Карета – из «Золушки», надгробья – из «Жизели», голова – из «Руслана и Людмилы».
У лошади вместо копыт были маленькие колесики, вообще она была похожа на детскую, только большая, как я уже сказала, в натуральную величину.
– А про лошадь режиссер не кричит, что не верит? Уж она точно игрушечная.
– Ой, не говори! – отмахнулась Марго. – Во-первых, это от старой постановки осталась, тот режиссер уже давно не работает. А во-вторых, артиста на этой лошади в глубине сцены провозят, если свет неяркий, то сойдет, никто не обратит внимания. Ой, где-то еще осел был, на котором Санчо Панса ездит…
Осел мне понравился, он больше был похож на настоящего.
– Это еще что… – Марго, как я заметила, любила поговорить. – Вот мне один старый реквизитор рассказывал, что раньше, очень давно, он говорил, что я и не родилась еще тогда, так вот, когда «Дон Кихот» шел, то специально к каждому спектаклю привозили из цирка живую лошадь и живого осла.
– Да не может быть!
– Точно. Потому и брали цирковых, что они дрессированные, публики и музыки громкой не боятся.
– А если лошадь на сцене… ну это… Сама понимаешь… Все ж таки животное.
– Как-то с ними договаривался человек специальный… Но потом это дело прекратили, потому как возня все-таки.
– Ладно, а где же манекены?
– Да вон, они должны быть в углу, за шкафом.
Марго зашла за шкаф, я последовала за ней.
Там действительно стоял знакомый мне манекен «Мелисса». Но только один. На лице манекена были нарисованы очень живописные кровавые разводы.
Я представила, как это выглядит в темном зале, под лучом прожектора…
Эффектно, конечно, но сейчас меня интересовало другое.
Я посмотрела на левую руку манекена. Там стоял порядковый номер – 3502.
– А где же второй манекен?
– Вот это вопрос… Он же нам скоро самим понадобится…
Марго огляделась по сторонам и крикнула:
– Машка, ты где?
Тут же широко открылась дверца шкафа, и оттуда вылезла встрепанная девица очень маленького роста. В руках у нее была большая игрушечная крыса.
– Ты что там делаешь?
– Реквизит для «Щелкунчика» проверяю. Опять кто-то одну крысу упер! Степаныч, пожарник, грозился своей теще подложить, я спрашивала – говорит, что не он.
– А ты не знаешь, где второй призрак из «Макбета»?
Тут эта девица захохотала как ненормальная. От смеха она уронила крысу, сложилась пополам и лишилась дара речи, только махала руками, как мельница крыльями.
– Что с тобой? – недовольно проговорила Марго.
Машка отсмеялась, взяла себя в руки и, наконец, заговорила:
– Так ты ничего не знаешь?
– Что я должна знать?
– Про второй манекен.
– Да перестань говорить загадками! Что с этим манекеном? И главное – где он?
– В буфете.
– У Зинаиды, что ли?
– Вот именно… – проговорила Маша загадочным тоном и снова захохотала как безумная.
Марго смотрела на нее с удивлением и неодобрением, наконец не выдержала и сказала мне:
– Похоже, от нее сегодня толку не будет. Пойдем сами посмотрим, что там с этим вторым манекеном.
Мы вышли из реквизиторской, прошли по очередному коридору, поднялись по узкой железной лестнице и оказались в буфете для сотрудников театра.
Здесь было удивительно много народу, причем никто ничего не пил и не ел, все только шептались и хихикали, поглядывая в сторону буфетной стойки.
Марго увидела хорошего знакомого и спросила:
– Вовчик, что здесь произошло?
Тот захихикал и понизил голос:
– А ты видишь, кто у нас сегодня работает в буфете?
Марго повернулась к стойке.
За ней, полуобернувшись к кофемашине, стояла блондинка в крахмальном переднике и кружевной наколке.
– Зинаида? – неуверенно проговорила Марго. – Да нет, кажется, не она…
Я тоже пригляделась к буфетчице.
В ее позе и всей фигуре было что-то странное.
Начать с того, что она была совершенно неподвижна. Как статуя или как манекен…
Вот именно!
Приглядевшись, я поняла, что за стойкой стоит хорошо знакомый мне манекен «Мелисса».
Приятель Марго тем временем рассказывал.
– Конечно, это дело рук Лелика и Волика, – начал он, – только они, конечно, никогда не признаются.
– Лелик и Волик – это наши штатные шутники, – пояснила для меня Марго. – Оркестранты, Лелик – тромбон, Волик – кларнет. Обожают всякие розыгрыши!
– Да, так вот… Сегодня Зинаида взяла отгул…
– Зинаида – это буфетчица.
– Они про это узнали и решили приколоться. Стащили в реквизиторской тот самый манекен, оттерли кровь, приодели, надели на него светлый пышный парик, под цвет волос Зинаиды, передник, наколку и поставили за стойку. Поставили, как видите, вполоборота, чтобы не сразу было видно, что это не Зинаида. Ну, люди приходили в буфет, не разобравшись, просили кофе. А Лелик и Волик тут же рядом сидели и хихикали. Ну, все, конечно, разбирались и тоже смеялись. А тут пришел К. М.
– Это завхоз театра, Константин Михайлович Камнепадов, – снова пояснила Марго. – Строгий человек.
– Ну да. И еще у него очень специфическое чувство юмора. Он тоже подошел к стойке и говорит: «Зина, мне, как всегда, маленький двойной. И обязательно с двойным сахаром». А Зина не шевелится. Тот говорит: «Зина, ты что, заснула?» Перегнулся через стойку и ущипнул ее за мягкое место. Это он любит, ни одну женщину мимо не пропустит. Но тут вышел облом: мягкое место оказалось совсем не мягким, и наш К. М. чуть не сломал пальцы. И только тогда понял, что за стойкой вовсе не Зинаида. Что тут было! К. М. заорал, крикнул, что не потерпит, что разберется, кто за этим стоит, и убежал к себе… Небось, жалобы строчит во все инстанции. А на кого жаловаться-то? Не на манекен же… А Зинаида ни сном ни духом, ее вообще на работе нету.
– Я себе представляю. – Марго вежливо посмеялась и повернулась ко мне: – Ну вот он, второй манекен. Ты удовлетворена?
Я на всякий случай обошла стойку и проверила руку пластмассовой буфетчицы.
На ее руке был номер 3503.
– Все в порядке! – сказала я и отдала Марго обещанные старые афиши.
Возвращаясь из театра, я думала о результатах сегодняшних поисков.
Я нашла два манекена.
Оба были в наличии, и номера у них на руках соответствовали той же серии, что и манекен в кладовке.
Что ж, как говорил герой популярного романа, отрицательный результат – тоже результат, и он тоже приближает меня к неминуемой разгадке.
Всего в этой серии было пять манекенов.
Двух я только что проверила.
Еще один – тоже на месте, в магазине «Каролина».
Осталось проверить еще двух: один – в пещере ужасов, и второй – в салоне красоты. Какой же из них на месте, а какой находится у меня в кладовке?
И самое главное – как он туда попал?
Подумала, что начну, пожалуй, с салона красоты. Можно будет совместить приятное с полезным.
Но только это уже завтра, сегодня уже сил нет, да и время позднее…
Я поднималась по лестнице к своей, с позволения сказать, квартире, с трудом поднимая две тяжеленные сумки с продуктами и разными хозяйственными мелочами, как вдруг дорогу мне перегородила дородная старуха с одутловатым лицом, в красном фланелевом халате, из-под которого торчали зеленые пижамные штаны.
– Кто такая? – грозно осведомилась старуха. – Куда идешь? По какому праву?
– Да живу я здесь, – ответила я миролюбиво.
Ссориться с местными обитателями не входило в мои планы. В мои планы входило попасть в квартиру и бросить сумки, которые оттягивали руки, но старуха так надежно перегородила лестницу, что обойти ее не было никакой возможности.
– Врешь! – возразила старуха, щеки у нее свисали, как у старого бульдога. – Всех, кто здесь живет, я знаю, а тебя вижу первый раз!
– Так я не так давно и поселилась. Мне Витька квартиру сдал. Он сам уехал, а квартиру мне…
Договорить я не успела.
– Не знаю никакого Витьки! – прогремела старуха. – Что еще за Витька? Из какой квартиры?
– Из тринадцатой, – ответила я, начиная терять терпение. – Пропустите уже меня, пожалуйста!
– Из трина-адцатой? – переспросила старуха, и на ее лице проступило какое-то странное выражение. – В тринадцатой Варвара жила, из круглосуточного магазина, но ты не она… И вообще, она померла в запрошлом году… А после нее Константин поселился, который сантехник в соседней жилконторе. Но он тоже в прошлом году помер… А уже после Константина Нинка поселилась, к ней мужики ходили, и все время разные. Ты, часом, не Нинка?
– Нет, я не Нинка. Пропустите меня, пожалуйста!
– Точно, ты не Нинка! Нинка, она потолще тебя, и ростом побольше, и вообще, она минувшим летом померла. Эта квартира, тринадцатая, нехорошая… Кто в ней поселится, те все непременно помирают. Такая уж это квартира!
Тут за спиной старухи появилась женщина средних лет, чем-то на нее неуловимо похожая.
– Тетя Паша, ты с кем тут разговариваешь? – проговорила она озабоченным голосом. – Пойдем домой!
– Чего это ты командуешь? – сурово воскликнула старуха. – Никуда я не пойду! Я тут общественный контроль осуществляю! Чтобы, значит, здесь посторонних не было!
– Тетя Паша, пойдем уже! Общественный контроль без тебя есть кому осуществлять!
– А ты мне рот не закрывай! Если каждый будет рот закрывать, никакого порядка в доме не будет!
– Тетя Паша, пойдем все-таки… Я там пирог испекла с черносмородиновым вареньем, и твой сериал любимый скоро начинается, «Судьба Антонины». Как же ты не узнаешь, за кого она замуж выйдет – за Антона или за Василия?
– Ой, а ведь правда!
Старуха неохотно развернулась и вперевалку заковыляла наверх по лестнице.
Ее спутница повернулась ко мне и смущенно проговорила:
– Извини, я ее упустила… Так-то она безобидная, но любит командовать и вообще поговорить, особенно если с новым человеком. Ты на нее зла не держи, – смущенно заговорила женщина.
– Да я ничего… Я же понимаю – старый человек. А что она такое говорила про людей, которые до меня в тринадцатой квартире жили? Они что, правда все умерли?
Женщина отвела глаза, потом неохотно проговорила:
– Ну мало ли, что она говорит… Она уже и сама не понимает, что говорит. Деменция на нее надвигается со страшной силой. Утром встанет – вроде ничего, нормальная, а к вечеру заговариваться начинает. И не помнит ничего.
– Так все же что с этими людьми случилось?
– Да я-то почем знаю? Может, кто-то и правда умер. Люди ведь иногда умирают.
Она отвернулась и заспешила наверх, потому что послышался громоподобный голос старухи:
– Любава, где ты ходишь? Сериал начинается, а пирог где? Я чайник поставила!
– Ой, тетя Паша, не надо! Третий чайник уже сгорел! Она электрический чайник на огонь ставит!
Женщина поднялась на один этаж одним духом, как взлетела, и скрылась за дверью квартиры.
Старуха же высунула голову из двери, посмотрела на меня и воскликнула тоном драматической актрисы:
– Нехорошая квартира, нехорошая!
Я постояла немного на лестнице и только было собралась с духом, чтобы идти дальше, как снизу послышались приближающиеся шаги и громкое пыхтенье. Меня догоняла женщина – полноватая, волосы ее топорщились вокруг головы, пальто расстегнуто. Дышала она как паровоз – пых, пых…
– Ух! – Она остановилась возле меня и строго взглянула. – Вы из какой квартиры?
Я хотела спросить, зачем это ей, но вовремя увидела у нее в руках пачку квитанций. Стало быть, тетя – лицо официальное, и лучше ей не хамить.
И точно, тетя отдышалась и представилась техником из жилконторы, а узнав номер квартиры, протянула мне пачку квитанций.
– Это что, я должна все оплатить? – ужаснулась я. – Я вообще тут снимаю, а хозяин сейчас в отъезде, вернется через месяц, – на всякий случай соврала я.
Тетя вошла в мое положение и просмотрела квитанции.
– Да, тут старые еще, на Васнецову Н. В. Их должны были оплатить, когда квартиру продавали наследнички.
Васнецова Н. В.!
Это же та самая Нинка, про которую старуха говорила! Значит, она и правда умерла, бабка-то все точно помнит.
– А… эта Нина, как она умерла? – сама того не желая, спросила я.
– А, значит, Прасковья Власьевна уже наговорила тебе? – оживилась техник. – Да умерла Нинка по чистой глупости. Недалекая была женщина, уж не тем будь помянута. Она, понимаешь, мылась в ванне и воды налила на пол. И вытереть поленилась. А потом стала волосы феном сушить. Ну встала босиком в эту лужу, ее и дернуло током насмерть. Коротнуло, в общем.
– Разве так бывает? – усомнилась я.
– Бывает… – техник вздохнула. – Нам Петр Петрович, электрик, целую лекцию прочитал про это.
Я пришла в ужас оттого, что в той самой квартире женщина валялась на полу мертвая, и поняла, отчего Витька прежде всего отремонтировал ванную.
– Через полгода наследники Нинкины появились, – продолжала техник, – брат ее с женой. Уж такие жлобы, не приведи господи! Всю мебель подчистую вывезли, посуду до последней плошки! Лампочки и то вывинтили! Квартира эта слова доброго не стоит, а они такую цену заломили! Удивительно, что покупатель на нее нашелся. Такой мужик шальной…
Насчет Витьки я с ней согласилась. Техник строго-настрого велела прийти мне в жилконтору и выяснить все в бухгалтерии насчет квитанций.
На кухне были стол и два пластмассовых стула, купленные Витькой. Еще были маленький холодильничек и жутко грязная газовая плита. Я включила новый электрический чайник, убедилась, что холодильник тоже новый, и немного приободрилась. Сейчас поем и лягу, подушку новую купила.
Но спокойно поужинать мне не удалось. Потому что все время звонил телефон. И номера все незнакомые. Неужели меня ищут те двое, которые приходили в квартиру к Борюсику? Что им от меня надо? Неужели все дело в ожерелье?
Но ведь я ничего про него не знаю. Вильгельм сказал, что сможет узнать что-то только на следующей неделе. И вообще, это не настоящее ожерелье, а копия. То есть имитация.
Я подумывала уже отключить мобильник хотя бы до утра, но тут позвонила Танька. Ей я ответила.
Так, суббота, поздний вечер. Я по голосу поняла, что Танька уже прилично набравшись.
– Милка, он меня достал! – тут же начала она жаловаться. – И ходит и ходит, и ноет и ноет, никак не отвяжется, а то прямо требовать начал, за горло брать!
– Да кто он?
– Да Толик же твой!
– Он и не мой теперь вовсе.
– Вот, я ему то же самое сказала, а он ничего не слушает, прет на меня танком.
Я поняла, что Толик и правда весьма настойчив, поскольку Танька – женщина здоровая, сама на кого хочешь танком переть может.
– Чего ему надо? – мрачно спросила я.
– Не чего, а кого! Тебя ему надо, причем срочно! Соскучился… – Танька хихикнула, потом продолжала, понизив голос: – Тут такое было… Сама знаешь, мне из ванной все слышно. Ну он мамашу свою, видно, спрашивает, где ты. А Раиса и отвечает: ничего, мол, не знаю, самой дома два дня не было, прихожу – а девки твоей нету, ушла и ничего не сказала. Жила на всем готовом столько времени, и мало того что спасибо не сказала, так еще и три тысячи у нее отложено было, чтобы за квартиру заплатить, так тех нету.
– Чего? – заорала я. – Это выходит, что я у нее три тыщи украла? Ну дает бабка!
– Это ее Зинаида подучила, как потом выяснилось. А Толик твой тоже не дураком оказался. Выслушал все это, помолчал, а потом и спрашивает: что, три тыщи, значит, Милка взяла, а косметику свою дорогую тебе на память оставила? Раиса-то и понятия не имеет, сколько сейчас все стоит. Косметика так и стояла в ванной. Дальше они ругаться в комнату ушли, а утром выходит Толик мрачный такой, мне в дверь стучит и спрашивает, может, я знаю, где ты.
– Надеюсь, ты ему не сказала Витькин адрес? – забеспокоилась я.
– А я его и сама не знаю. А только все, что до этого было, я ему выложила. И про больницу, и про чемодан, что Раиса на лестницу выставила, вот. Пусть знает!
– А он что?
Тут в трубке послышалась возня, Танькин визг, а потом прорвался голос Толика:
– Милка, ты меня слышишь?
– Слышу, Толик, слышу, – ответила я с тяжелым вздохом. – Что скажешь?
– Вот… Я тут… Милка, ты где? Хочешь, я за тобой приеду?
«Не хочу», – подумала я, но вслух этого не сказала.
– Милка, я с матерью тут на днях поговорил серьезно, она говорит, что осознала!
«Это вряд ли», – подумала я. Сказать-то ему Раиса, может, и сказала, но как только он снова уедет в командировку, все повторится сначала. Нет, раз все так случилось, то с Толиком покончено. Пускай он делает что хочет, только без меня. Конечно, женят его эти две ведьмы на страхолюдине Маринке, но я не собираюсь его спасать.
– Милка, что ты молчишь?
– Думаю, – честно ответила я.
Послать его сейчас подальше? Нет, лучше это сделать лично, лицом к лицу, так доходчивее. И вещи свои надо забрать, ту же косметику и еще летнее… Босоножки совсем новые, два раза всего надела. Не собираюсь все это Раисе оставлять!
Договорились на завтра. Я сказала, что сама приеду ближе к вечеру, благо завтра воскресенье.
Утром я спала недолго, потому что было у меня много дел. Что выбрать, куда идти: в салон красоты или на аттракционы в пещеру ужасов?
Я решила идти в салон красоты, хотя и сознавала, что это путь наименьшего сопротивления. Потому что при моей невезучести вряд ли я обнаружу недостающий манекен, пока не переберу их все. Хорошо, что всего пять было в партии, осталось найти еще два.
В старом центре Петербурга много переулков с забавными названиями, отражающими историю города и ремесла проживавших там горожан. Есть тут и Столярный переулок, и Дегтярный, есть Литейный, есть просто Мастерской. Есть и Соляной.
А если есть Соляной, то непременно неподалеку от него должен быть и Сахарный.
Сахарный переулок, соединяющий Столярный переулок со Столярной улицей, на мое счастье, оказался очень коротким. По каждой из его сторон было всего четыре-пять домов.
Я прошла этот переулок за несколько минут и без труда нашла там единственный салон красоты с незамысловатым названием «Фея».
Первым делом я осмотрела витринные окна – думала, что там может быть выставлен нужный мне манекен.
Но в окнах были только фотографии известных актрис.
Я задумчиво рассматривала фото Орнеллы Мути, как вдруг меня окликнула проходившая мимо женщина:
– Ты что стоишь? Скоро начнется, опоздаешь!
Я удивленно оглянулась:
– Куда?!
– Как куда?! Ты же сюда пришла, в «Фею», значит, знаешь, что у них сегодня!
Мне стало любопытно, и я вошла вслед за незнакомкой в двери салона. Тем более что и так сюда собиралась – ведь мне нужно было проверить, здесь ли очередной манекен «Мелисса».
Сразу за дверью нас встретила ухоженная дама лет сорока. Она оглядела меня и мою спутницу и заахала:
– Ну можно ли так себя запускать? Ну ничего, ничего, вы сделали главное – пришли к нам, в «Фею», теперь дело за нами! А пока проходите в класс!
– В класс? – переспросила я удивленно.
– Ну конечно! – ответила дама с таким апломбом, что мне стало неудобно задавать уточняющие вопросы.
Я решила держаться в тени и понаблюдать, а пока пристроилась в фарватер посетительницы, которая явно в курсе того, что здесь происходит.
Мы прошли в соседнюю комнату, которая оказалась и правда похожа на школьный класс.
В этой комнате стояло несколько рядов столов, перед каждым – по два офисных стула.
Большинство мест было занято женщинами самого разного возраста, от восемнадцати до семидесяти лет.
Перед рядами столов находился еще один стол – как учительский в обычном классе. Единственной необычной деталью в этом классе был сидевший на стуле рядом с учительским столом мужской манекен в приличном темном костюме.
Манекен сидел лицом к классу, положив ногу на ногу, и явно чувствовал себя непринужденно.
Собравшиеся в комнате женщины о чем-то тихонько переговаривались и явно чего-то ждали. Некоторые – из тех, кто постарше, – приготовили тетрадки и ручки, молодые положили перед собой телефоны.
Мы со своей спутницей сели за свободный стол и тоже приготовили телефоны.
Наконец открылась дверь в дальнем конце комнаты, и вошла ярко накрашенная блондинка неопределенного возраста.
У нее были накачанные силиконом губы, гладкий от ботокса лоб и фигура типа «песочные часы».
– Здравствуйте, девочки! – проговорила она ненатурально бодрым голосом, внимательно оглядев присутствующих. – Сегодня, как вы знаете, мы проводим первый мастер-класс из нашего знаменитого курса «Охота на мужчину мечты». Опять же вы знаете, что этот первый урок будет совершенно бесплатным. Думаю, именно поэтому у нас сегодня так много посетителей.
Блондинка громко рассмеялась – видимо, она считала, что удачно пошутила.
Ее смех никто не поддержал.
Она снова оглядела женщин и продолжила:
– Существует множество курсов и школ, которые учат охоте на мужчин. Есть частные инструкторы и коучи, – оба последних слова блондинка не произнесла, а буквально презрительно выплюнула, – но почти все они – шарлатаны, и, обратившись к ним, вы только зря потратите свое драгоценное время и не менее драгоценные деньги.
Она сделала паузу и продолжила возмущенно:
– Что они говорят?! Что мужчину привлекает в женщине доброта, ум, внимание и эта… как ее… эмпатия!
– А что, разве не так?! – воскликнула худенькая женщина лет пятидесяти.
С первого взгляда можно было определить в ней школьную учительницу, причем не какую-то заслуженную, а самую обычную рабочую лошадку.
– Дама! – возмущенно прогремела блондинка, смерив ученицу презрительным взглядом. – Вы дожили до такого, извиняюсь, возраста и все еще верите в такую ерунду? Может, вы и в Деда Мороза верите?
– В него – нет, – испуганно пискнула училка, просто даже удивительно, как она с детьми управляется.
– Ну слава богу, хоть в чем-то вы повзрослели!
Я заметила, что некоторые женщины старательно записывают каждое слово.
Инструкторша перевела дыхание и повернулась к безмолвному манекену:
– Вот он находится перед нами – объект охоты! Что вы перед собой видите?
– Мужчину! – подала голос женщина из третьего ряда.
– Совершенно верно – мужчину! То есть ограниченное, самовлюбленное существо. Исходя из этих его качеств, мы и будем выстраивать стратегию нашей охоты. Но, прежде чем начать охоту, вы должны произвести оценку. Выяснить, стоит ли объект вашего внимания. Первое, что вы должны оценить… что? – блондинка обвела класс взглядом.
– Ум?! – пискнула та же женщина, которая больше не верила в Деда Мороза.
Блондинка хмыкнула и поморщилась:
– Первое, что нужно оценить, – его платежеспособность. Эта оценка состоит из двух основных этапов. Начнем с первого.
Блондинка снова оглядела зал и указала пальцем на женщину лет тридцати, которая внимательно ловила каждое ее слово:
– Вот ты, девочка, подойди к нашему учебному пособию и попробуй на взгляд определить, стоит ли он твоего внимания.
Ученица подошла к манекену, внимательно осмотрела его и неуверенно начала:
– Ну, костюм у него вроде неплохой…
– Вот, первая ошибка. Начинать нужно не с костюма, костюм – второстепенная деталь при определении состоятельности объекта.
– А с чего же?
– Вообще говоря, главное, что характеризует мужчину при поверхностной оценке, – это машина.
– Но ее же здесь нет!
– Совершенно верно. Часто, встретив потенциальный объект, вы не видите его машину, потому что она оставлена снаружи. Кроме того, бывают недостойные люди, можно сказать, мошенники, которые одалживают машины у друзей и знакомых, чтобы произвести впечатление на наивную, неподготовленную женщину. Поэтому, – она снова обвела зал взглядом, – поэтому, девочки, на первый план выходит…
Она сделала драматическую паузу.
Многие слушательницы взволнованно затаили дыхание.
– На первый план, – повторила инструкторша, – выходит обувь! Мужчина может приехать на чужой машине, но он не может прийти в чужих ботинках!
– Обувь?! – удивленно переспросила какая-то слушательница.
– Да, именно обувь! Обувь говорит о мужчине гораздо больше, чем костюм или даже машина. Как я уже сказала, машина может быть чужой, и вы ее не сразу увидите, а костюм… Многие недостойные представители мужского племени уже осознали тот факт, что костюм играет важную роль, и научились выбирать приличные костюмы, чтобы пустить пыль в глаза женщине. Но обувь… обувь – это гораздо тоньше! Обувь – это высший класс!
Сделав паузу, чтобы все осознали ее слова, а некоторые успели их записать, она продолжила:
– Если вы видите на мужчине итальянские ботинки ручной работы, из кожи крокодила, питона или страуса – значит, перед вами действительно объект, достойный внимания.
Я посмотрела на часы.
Мне не улыбалось слушать всю эту ерунду, и я решила тихонько ускользнуть.
Соседка заметила мои маневры и прошептала:
– Уходишь?
– Да, как-то мне это все…
– Да мне это тоже не очень, но сюда женщины не для этого пришли. Тут же в соседнем зале такой же мастер-класс для мужчин, закончится он вместе с этим, и тогда можно будет с кем-нибудь познакомиться. Удачный повод.
– Ах, вот оно что! Ну удачи тебе! – искренне пожелала я.
А потом тихонько выскользнула из класса, прошла по коридору и заглянула в соседнюю комнату.
Там был такой же класс, только вместо женщин за столами сидели мужчины, а перед ними стоял инструктор, или коуч, – мужской вариант блондинки из женского класса, только губы не накачаны.
Он тоже вещал хорошо поставленным голосом:
– Итак, ребята, представьте, что вы в приличном ресторане, на первом свидании. Вы первый раз видите женщину, с которой хотите познакомиться. Как определить, что перед вами не вульгарная охотница за деньгами, хуже того – не так называемая тарелочница, которая пришла на свидание только для того, чтобы поесть на халяву?
Он повернулся к залу:
– Есть среди вас достаточно смелый человек, который готов попробовать свои силы?
Вызвался тощий, сутулый мужчина лет сорока. Ну не знаю, если бы такой пришел ко мне на свидание, я бы сразу ушла. Сразу видно, что сухарь и зануда!
Сухарь подошел к учительскому столу и остановился в ожидании.
Инструктор хлопнул в ладоши и проговорил:
– Сейчас мой ассистент вывезет учебное пособие, на котором вы попробуете свои силы.
Тут же открылась дверь в глубине класса, и оттуда вывезли кресло на колесиках, в котором сидела женщина…
Нет, приглядевшись внимательнее, я поняла, что это не живая женщина, а манекен.
Больше того, это был не какой-то другой манекен, а манекен «Мелисса», изготовленный Яковом Таратутой. Стало быть, не зря я сюда пришла!
– Итак, – проговорил инструктор. – Вот перед вами, так сказать, объект. Что вы можете о нем сказать с первого взгляда?
– Ну женщина… – мямлил ученик. – Красивая…
Немного подумав, он вспомнил, чего ждет от него инструктор, и продолжил:
– Платье у нее вроде приличное… Значит, не бедная… сама себя обеспечивает…
– Очень плохо! – оборвал его инструктор. – Во-первых, платье так себе, дешевая подделка под известный бренд. Во-вторых, платье само по себе ничего не значит. Объект вообще может одолжить платье у подруги или взять напрокат в специальном ателье. Нет, первое, на что вы должны обратить внимание…
Он замер и оглядел зал, ожидая, что кто-нибудь ответит.
Я подумала, что он, как и его коллега, имеет в виду обувь.
Однако, не дождавшись ответа от учеников, инструктор громко провозгласил:
– Самое главное – это сумка!
Сделав выразительную паузу и убедившись, что все его внимательно слушают, инструктор повторил:
– Да, мужики, уясните это раз и навсегда: сумка – это предмет, который больше всего говорит о женщине! Начать с того, что приличная сумка – вещь довольно дорогая, и, если женщина может себе позволить сумку от приличной фирмы, значит, это не нищая охотница на мужчин. Правда, бывают, конечно, подделки, значит, важно научиться отличать их от подлинника. Запомните, у настоящей сумки хорошего бренда должны быть идеально ровные, аккуратные швы, мягкая, качественная кожа и идеально симметричная отделка. Подделки также отличаются от оригиналов дешевым блеском.
Инструктор взял сумку, которая лежала на коленях манекена, и продемонстрировал ее присутствующим.
– Вы видите характерные признаки подделки. Строчка шва неровная и слишком редкая. У хорошего бренда должно быть не меньше десяти стежков на сантиметр. Фурнитура слишком сильно блестит, что тоже характерно для подделки. Кожа… кожа – это отдельный вопрос.
Инструктор, он же коуч, продолжал разливаться соловьем, но я его больше не слушала.
Передо мной был манекен. Я почти не сомневалась, что это очередная «Мелисса», но, чтобы окончательно в этом убедиться, нужно было взглянуть на ее руку.
Я встала, решительно пересекла комнату и подошла к манекену.
Коуч при виде меня удивленно вытаращил глаза.
– Девушка! – воскликнул он, опомнившись. – Вы, вообще, что здесь делаете? Здесь пробный мастер-класс для мужчин! Вам здесь нельзя находиться! Мастер-класс для женщин напротив, в другой комнате! Вам нужно туда!
– Мне ничего такого не нужно, я только хотела убедиться, что здесь нет принудительного использования женского труда!
– Что?! Какого труда? Это же просто манекен!
– Манекен – это тоже женщина, и я хочу выразить ей свою полную поддержку!
С этими словами я взяла «Мелиссу» за руку.
При этом я сдвинула рукав и смогла разглядеть номер на ее запястье.
Это был номер 3504. То есть это был предпоследний манекен из той же партии, сделанной Яковом Таратутой. То есть как это? Такой номер написан на том манекене, который стоит у меня в кладовке! Путаница какая-то… Ну ладно, бог с ними, с номерами, главное, что манекенов всего пять.
Я подумала, что больше ничего полезного не узнаю.
Я увидела главное: манекен «Мелисса» находится здесь, на месте, его никто не украл и не подменил. Значит, в тайной кладовке сидит другой манекен.
Ну, как я уже говорила, отрицательный результат – это тоже результат, и он приближает меня к цели.
Раз в этом салоне красоты я нашла «Мелиссу», значит, мой, так сказать, домашний манекен попал сюда из пещеры ужасов. Других вариантов просто не осталось.
Значит, мой путь теперь лежит туда, в эту пещеру.
Но это уже не сегодня, на сегодня у меня запланирован визит к Толику. Вполне возможно, что визит закончится скандалом, но это уж как получится.
Ужасно не хотелось тащиться к Толику, тем более в воскресенье вечером, потому что непременно придется выяснять с ним отношения, а я этого очень не люблю.
И тем более ужасно не хотелось встречаться с Раисой. Но я провела сама с собой воспитательную беседу, взяла себя в руки и вышла из дома, прихватив с собой пустой чемодан.
Его колесики ужасно гремели, так что не успела я пересечь лестничную площадку, как открылась дверь соседней квартиры и на пороге появилась давешняя старуха. Халат сегодня на ней был другой – синий, в крупных розовых цветах, на ногах же были надеты не домашние тапочки, а резиновые галоши.
– Кто такая? – заорала старуха, не утруждая себя приветствием. – Из какой квартиры?
– Здравствуйте, Прасковья Власьевна, – очень удачно вспомнила я старухино имя, – мы с вами вчера уже виделись.
С этими словами я хотела проскользнуть на лестницу, но проклятый чемодан зацепился колесиками, и старушенция вдруг оказалась возле меня и схватила чемодан за ручку.
– Кто такая? – снова грозно заорала она. – Как фамилия? Из какой квартиры?
– Из тринадцатой! – заорала я в ответ. – И отпустите чемодан, дайте пройти, я спешу!
– Из тринадцатой? – протянула она, не делая попытки оставить мой чемодан в покое. – Там же Нинка жила, она…
– Знаю, прошлым летом померла Нинка. – Я со злостью дернула ручку, но старуха держала крепко.
Надо же, вроде бы старая, а сил полно.
– Вот. – В глазах ее зажегся странный огонь. – Значит, сама про это знаешь…
– Что знаю? – Я подумывала бросить чемодан и бежать вниз.
– Что квартирка эта нехорошая, очень нехорошая, что все жильцы умирают…
Тут по лестнице наверх прибежала та самая женщина, что смотрит за старухой.
– Тетя Паша, ты зачем на площадку вышла? Я только до магазина на пять минут, думала, она спит, – громко оправдывалась она, – уж не знаю, как она дверь открывает, я ключи прячу…
Старуха тут же переключилась на нее, я выдернула свой чемодан и поскорее ушла.
Толик открыл мне дверь, и в глазах его вспыхнула неприкрытая радость: он заметил мой злополучный чемодан и решил, что я возвращаюсь к нему с вещами. А раз так, то он тут же успокоился, пропуская меня в квартиру.
– Проходи, располагайся, будь как дома! – сказал он, удовлетворенно потирая руки.
– Спасибо, – вежливо ответила я.
В той комнате, где жили мы с Толиком, не было ни одной моей вещи. То есть не было на виду. Но я-то не вчера родилась, жила и с неповторимым Борюсиком, и на съемной квартире, так что постаралась все заранее предусмотреть.
Кое-какие важные документы – диплом, аттестат – я спрятала за батарею. Двадцать тысяч наличных денег в конверте я приклеила скотчем к задней стенке ящика письменного стола.
Меня надоумила Тамара Михайловна: дескать, карта – это хорошо, но всегда должны быть наличные, мало ли что.
Кстати, она же предложила сохранить некоторые мамины вещи: альбом с фотографиями, кое-какие книжки и спортивную сумку со всякими нужными мелочами.
Итак, Толик отлучился на кухню, чтобы поставить чайник, я в это время вытащила из тайников деньги и документы. Потом проверила шкаф, летних вещей не было.
Стало быть, придется серьезно поговорить с Раисой. Без нее тут явно не обошлось.
Вернулся Толик и застал меня возле пустого шкафа. Он-то думал, что я собираюсь разложить там свои вещи, и тут же замахал руками – потом, все потом!
– Мама! – крикнул он. – Иди чай пить!
На столе и правда стояли парадные чашки и покупной торт не самого лучшего качества. Я села за стол и решила немного выждать, не начинать первой.
Из Раисиной комнаты не раздавалось ни звука.
Я посмотрела на Толика очень выразительно: дескать, ты говорил, что мать осознала и хочет извиниться. Но я что-то не замечаю ее добрых намерений.
Вы не поверите, но он понял. Все-таки не полный чурбан этот Толик. И вообще, говорила я уже, что он парень неплохой, не вредный и не жадный. А что сероват малость, так откуда культуре взяться, если в доме у них ни одной книжки отродясь не бывало.
– Мать! – заорал Толик. – Выходи уже! Или я дверь выломаю! – И он со всей силы шарахнул в дверь кулаком.
Раиса испугалась, что дверь не выдержит, и выползла в прихожую. Вид у нее был не то чтобы виноватый, но испуганный.
– Ты как с матерью разговариваешь? – просипела она обиженно, но все же села за стол.
Я в это время разрезала торт и аккуратно раскладывала его по тарелкам.
– Мать, – заговорил Толик, – мы уже все выяснили. Мила будет жить здесь, потому что я так сказал. И ты не посмеешь ее выгнать.
Тут я заметила, что Раиса посмотрела на часы. У них на кухне висели старые ходики.
Так… Раиса со своей заклятой подружкой Зинаидой явно что-то задумали, так просто они не сдадутся.
Я попробовала торт, который оказался ужасно невкусным. Ей-богу, если бы не знала точно, что его Толик покупал, в рот бы не взяла!
Я решила, что нужно ускорить события, не до ночи же тут сидеть. Мне завтра на работу.
Я улыбнулась Толику как можно нежнее, он потянулся ко мне, стол качнулся, и кусок торта шлепнулся ему на брюки.
– Ой! – пискнула я, похвалив себя за ловкость рук.
Толик выругался и отправился переодеваться. Как только за ним закрылась дверь спальни, я придвинулась к Раисе и больно ущипнула ее за жилистое бедро. Чуть палец не сломала.
Такого поворота она, естественно, не ожидала и попыталась выйти из-за стола, но я ловко заблокировала выход, вот сама не знаю, как это у меня получилось.
– Отдашь мои вещи, – прошипела я, – и я уйду.
– Какие вещи? – попыталась она заорать, но я снова ее сильно ущипнула.
Только не надо мне сейчас говорить про уважение к пожилым людям и так далее. Я вспомнила, как валялась в ванной с дикой головной болью, как из последних сил просила ее вызвать скорую и как эта сволочь закрылась в комнате на замок и включила телевизор погромче.
– Отдай летние вещи, куда ты их дела? Не отдашь – останусь тут и устрою тебе такую жизнь… – Я взяла со стола нож и покрутила.
Раиса сжалась и снова взглянула на часы.
– Чего ждешь? Никто не придет. А если и придут, то уйдут, а я останусь.
Я занервничала: Толик скоро вернется, а если Раиса не поддастся, то придется мне уходить без вещей. Жалко как босоножки…
Но все обошлось, Толик застал нас в коридоре.
– Вы куда это?
– У нас свои дела, дамские, – отмахнулась я.
Раиса выдала мне коробку, где были сложены все мои вещи: два летних платья, босоножки, косметика, светлая сумка… Вот интересно, что она собиралась с этим делать?
Я аккуратно переложила вещи в свой чемодан, тут в комнату заглянул Толик и вылупился на меня.
– Что ты делаешь?
– Вещи собираю, как видишь, – честно ответила я.
– Но как же… но ты же…
– Что я? Видишь ли, Толик, ты парень неплохой, деньги зарабатываешь, квартиру имеешь. Завидный жених, в общем. И мамаша твоя ни за что тебя не отдаст, как она говорит, первой встречной. А мне это надо? И не говори, что она обещала исправиться, ты сам в это не веришь. Эти две закадычные подруженьки тебя обложили, так что никуда ты от Маринки не денешься.
– Да я вообще в Зауральск уеду, меня приглашали!
– Это вряд ли, – миролюбиво заметила я, закрывая чемодан и направляясь к выходу.
– Подожди, Милка, как же так?..
– А вот так. Быть тебе, Толик, вскорости женатым человеком! – посулила я и вышла, не простившись с Раисой.
Толик все-таки устремился за мной, и я милостиво позволила ему нести чемодан.
Он выглядел расстроенным, но не сильно.
Пока ждали такси, он пытался что-то сказать и даже брал меня за руку, но я только загадочно улыбалась.
Сообщили, что машина прибудет через три минуты, и тут я заметила, что к его подъезду подходят двое.
Один был немолодой мужчина весьма приличной наружности, с интеллигентной бородкой клинышком. Зато второй… это был форменный орангутанг. Или горилла.
То есть меня снова нашли те двое, которым сдал меня Борюсик!
Как им это удалось?
Черт, я же забыла выключить телефон! Я старалась не включать его надолго, но включила в салоне красоты и забыла выключить!
Я тут же спряталась за Толика, благо он парень здоровый и плечи имеет широкие.
– Ты что? – Он не успел удивиться, поскольку я впилась ему в губы жарким поцелуем.
А когда оторвалась, то эти двое уже скрылись в подъезде.
– Милка, мы… – Толик перевел дух и схватил меня за плечи.
И тут на мое счастье приехало такси.
В дверь позвонили.
Раиса вышла в прихожую и без вопросов щелкнула замком.
Она ждала гостей: к ней должна была прийти ее старинная подруга Зинаида со своей дочкой Мариночкой.
Конечно, подруги спланировали этот визит так, чтобы Мариночка встретилась с Толиком. Они надеялись, что эти встречи в конце концов приведут-таки к желательному результату и им удастся поженить своих детей.
Правда, как назло, Толика в данный момент не было дома, он ушел провожать эту жуткую девку, Людку… Но долго он не задержится, вот-вот вернется домой и встретится с Мариночкой.
Слава богу, отношения Толика с этой Людкой наконец подошли к закономерному концу, и больше никто и ничто не стоит на пути у блестящего плана двух подруг. Это все Зинаида, она очень упорная. Если бы не подруга, Раиса давно бы отступилась.
Итак, Раиса открыла дверь, ожидая увидеть перед собой подругу с дочерью.
Однако вместо них перед ней стояли двое мужчин. Один постарше, и довольно приличного вида, с небольшой аккуратной бородкой и благородными седыми висками, как у какого-то композитора, известного во времена Раисиной молодости. Правда, фамилию композитора Раиса забыла, но седые виски помнила очень хорошо.
Итак, один из незнакомцев выглядел вполне прилично, даже представительно, но зато второй… второй был похож на натуральную гориллу. Или на орангутанга.
Внешность этого второго сразу же вызвала у Раисы желание захлопнуть перед незнакомцами дверь. Однако седые виски старшего заставили ее колебаться несколько лишних мгновений, и за эти мгновения мужчина с бородкой просунул в дверь ботинок, так что закрыть ее стало затруднительно.
– Вы к кому? – проговорила Раиса неуверенно.
Она еще не успела как следует испугаться, но дело шло к тому.
– Мы вообще-то ищем гражданку Карасик, – ответил ей человек с бородкой. – По нашим достоверным сведениям, она проживает по этому адресу.
При упоминании этой самой гражданки Карасик настроение Раисы испортилось, а человек с бородкой больше не казался ей приличным и уж тем более представительным.
– А вы вообще кто такие? – спросила Раиса подозрительно. – У вас какие-нибудь документы имеются?
– А ты, тетка, зачем у нас вопросы спрашиваешь? – выдвинулся вперед гориллообразный. – Ты должна нам ответы отвечать! Говори сей же час, где Людмила?
– Нет ее здесь! – рявкнула Раиса и двинулась на незваных гостей, как бульдозер на груду строительного мусора, но тут второй незнакомец – тот, что был похож на орангутанга или даже гориллу, – схватил Раису за плечо и прорычал:
– Где она? Только не зли меня!
Старший спутник попытался было его остановить, но орангутанг отмахнулся.
Раиса с удовольствием выдала бы ненавистную Людку. Сказала бы, что та совсем недавно ушла из квартиры и не успела еще далеко уйти. Однако неприятность заключалась в том, что Толик пошел ее провожать, и, если эти двое догонят девку, они вместе с ней догонят и Толика, и неизвестно, чем кончится эта встреча. Во всяком случае, ничем хорошим она наверняка не кончится.
– Не знаю я, где она! – ответила Раиса, всем своим видом показывая, что готова стоять насмерть, но ни за что не ответит.
– Значит, по-хорошему не хочешь… – протянул гориллообразный тип и, выпустив Раисино плечо, ухватил ее своей лапищей за горло.
– Ну все, тетка, прощайся с жизнью. Или ты скажешь, где эта девка, или я тебя придушу!
Раиса выпучила глаза. Теперь она и хотела бы что-то сказать, но не могла.
И тут за спиной у незваных гостей раздался удивленный голос:
– Что здесь происходит?
Раиса булькнула перехваченным горлом и моргнула.
На пороге квартиры, за спиной у двух криминальных незнакомцев, стояла ее давняя и близкая подруга Зинаида, а рядом с ней – Зинаидина дочка Мариночка, худенькая, скромная, воспитанная девушка, которую Раиса мечтала видеть своей невесткой.
– Что здесь происходит?! – повторила Зинаида, повысив голос.
– А вы еще кто такие? – прорычал, обернувшись на женщин, гориллообразный субъект.
– Тетя Рая, – вмешалась в разговор Мариночка. – Кто эти люди? Это ваши гости?
Раиса снова булькнула. Ничего более внятного она произнести не могла.
– А ну валите отсюда, пока целы! – рявкнул низколобый примат. – Валите, а не то…
– Понятно… – протянула Мариночка своим тонким, невыразительным голосом и шагнула к низколобому.
Тот удивленно уставился на нее, выпустил горло Раисы и протянул руку к Мариночке, чтобы схватить ее…
Но Мариночка каким-то непонятным образом оказалась в другом месте. При этом она умудрилась схватить громилу за запястье и с неожиданной силой повернуть его.
Пол ушел из-под ног громилы, как палуба корабля в шторм, коридор плавно перевернулся, пол и потолок поменялись местами, и громила осознал, что лежит на полу, а худенькая девушка стоит над ним, укоризненно качая головой.
– Да ты же… да я же… да тебя же… – захрипел громила и вскочил, чтобы показать этой тощей доходяге, где раки зимуют.
Но Мариночка схватила его на этот раз за локоть, резко развернула и снова швырнула на пол.
– Да что же это такое… – заверещал громила обиженно и снова попытался встать.
На помощь ему двинулся напарник, человек с бородкой.
Но на его пути оказалась Зинаида.
Она решительно шагнула вперед, толкнула мужчину монументальной грудью…
Мужчина от мощного толчка отлетел к стене, впечатался в нее спиной и сполз на пол.
Тем временем Мариночка с безразличным видом выкручивала руку его молодому напарнику.
Тот, наконец, осознал бесполезность сопротивления, опустился на четвереньки и пополз к выходу из квартиры.
Мариночка придала ему ускорение, подтолкнула к двери и изо всей силы пнула, так что несчастный примат полетел вниз по лестнице, пересчитывая ступеньки всеми частями своего тела.
А Мариночка схватила второго преступника одной рукой за воротник, второй – за пояс, подтащила к той же двери и спустила по лестнице вслед за младшим товарищем.
Оба бандита пришли в себя на первом этаже.
Они с трудом поднялись и поплелись прочь из дома, стараясь не глядеть друг другу в глаза и ничего не говоря.
Скатываясь вниз по лестнице, незадачливые громилы не заметили, что пролетели мимо Толика, который, расставшись с Людмилой, возвращался домой в отвратительном настроении.
Не то чтобы он уж так сильно Милку любил, но все же неприятно, когда тебя бросает женщина. И чего ей не хватало? Нормально вроде существовали, все говорят, что у него, Толика, характер хороший, спокойный. И Милка вроде бы то же самое говорила. Правда, мать, конечно, жизнь ей подпортила, уж он-то знает ее, мамашин, характер. Упрямая, как сто ослов, уж если войдет что ей в голову, то пиши пропало, он с детства помнит. Да тут еще подруженция эта, тетя Зина, плохо на мать влияет. Но что делать? Мать есть мать, никуда от нее не деться, придется принимать ее такой, какая есть.
Тут Толик малость приободрился и отвлекся от неприятных мыслей, потому что услышал приближающийся грохот.
Удивленно проводив взглядом пролетевших мимо него по лестнице мужчин, он поднялся еще на один лестничный марш и увидел распахнутую дверь квартиры и стоящих на пороге женщин.
Его мать тяжело дышала, лицо ее было красное, как помидор. Зинаида оглядывалась с самым грозным видом. И только Мариночка была, как всегда, невозмутима.
– Что здесь случилось? – удивленно спросил Толик. – Что это за люди прокатились вниз по лестнице?
Раиса попыталась что-то сказать, но только громко булькнула.
Зинаида оглянулась на нее и проговорила с некоторым смущением в голосе:
– Когда мы пришли, Рая разговаривала с какими-то двумя мужчинами…
От возмущения Раиса обрела голос и воскликнула:
– Разговаривала?! Да они меня убивали! Если бы не Мариночка, не знаю, что бы со мной было…
– Ну Мариночка, конечно, немного погорячилась… Один из этих двух мужчин был вполне приличный…
– Ничего я не погорячилась! – возразила Марина. – Они сами первые начали.
– Так это ты их… с лестницы? – спросил Толик с испуганным удивлением и невольным уважением.
– А чего они!..
– Ну ты разве не знаешь, Толя, наша Мариночка – мастер спорта по древнеегипетской борьбе! – с гордостью сказала Зинаида.
– По греко-римской, мама! – поправила ее Марина. – Я тебе много раз говорила!
– Правда? А я не знал… – Толик пристально посмотрел на свою подругу детства.
Впрочем, если честно, то они никогда не дружили. Их матери – да, и все время пытались их свести. Но ему Маринка не нравилась – что с девчонки взять, никаких у них не может быть общих интересов. И на внешность не то чтобы страшная, но какая-то безликая.
– Ну да, ну да… Мариночка – мастер спорта и чемпион города в легком весе. У нее несколько медалей, она даже была включена в олимпийский резерв, и если бы не травма на соревновании…
– Мама, не надо об этом! – проговорила Марина, недовольно поморщившись.
Толик испуганно покосился на Мариночку, вспомнил тех двоих, что катились по лестнице, и представил, что его ожидает. Это же теперь и слова не скажи мамаше, она сразу эту Маринку позовет…
Утром в понедельник на работе Ифигения сразу взяла меня в оборот.
В своей обычной манере, бесконечно повторяясь и тараторя, как сорока, она велела распечатать несколько больших файлов, отсканировать целую пачку документов и отнести их в соседний отдел. Больше, чем сама работа, меня утомляла многословная манера Ифигении.
Я перевела дыхание и хотела выпить чашку кофе, но не успела: Ифигения снова подозвала меня и велела отнести какую-то папку заместителю начальника.
– Это надо отнести Альберту Васильевичу, он заместитель начальника, Альберт Васильевич, это он должен подписать, так ты ему отнеси на подпись. Ты знаешь, где его кабинет? Нет, ты не знаешь, где кабинет Альберта Васильевича? Да, откуда тебе знать, ты ведь здесь первый день… Первый же день ты у нас, значит, не знаешь, где его кабинет. Но ты ведь знаешь, где бухгалтерия? Где бухгалтерия, знаешь? Ты ведь там была… Была ведь ты там!
– Была, была! – подтвердила я, чтобы прервать непрерывный поток слов.
– Была, значит… Хорошо, раз была. Значит, бухгалтерию ты найдешь, а дальше все просто. Так вот, кабинет Альберта Васильевича следующий за бухгалтерией, по коридору как раз следующий. Значит, как пройдешь бухгалтерию, сразу за ней будет кабинет Альберта Васильевича, тебе туда и надо.
– Поняла, поняла! – поторопилась заявить я, чтобы прекратить ее болтовню, и отправилась на поиски нужного кабинета.
Как и в прошлый раз, я поднялась по крутой лестнице, повернула направо, прошла по коридору мимо знакомой двери, за которой находилась бухгалтерия, и открыла следующую дверь.
Здесь действительно была приемная заместителя начальника.
Секретарша Альберта Васильевича приняла у меня папку и велела зайти за ней после обеда.
Я снова вышла в коридор.
Вдруг мне показалось, что впереди промелькнула какая-то мимолетная тень.
Я вспомнила, как видела в этом же коридоре призрак Алины Жирардо.
Вспомнила, что тогда этот призрак пересек коридор и скрылся за закрытой дверью.
Вот как раз за этой дверью, к которой я подошла. И ведь, когда я упомянула в бухгалтерии про призрак, никто не смеялся, сказали, что это у них обычное дело. Привыкли они к призраку.
Прошлый раз эта дверь была заперта, а сейчас, интересно…
Я взялась за дверную ручку, повернула ее.
И дверь легко открылась.
Я не сдержала любопытства и зашла внутрь.
За дверью была большая комната, совершенно не похожая на обычное офисное помещение. Скорее это была комната старой квартиры, может быть, даже дореволюционной.
Здесь был круглый стол, посреди которого стояла голубая фарфоровая ваза, несколько стульев с гнутыми ножками, пара кресел, низенький комодик.
Но самым заметным предметом в этой комнате было старинное пианино. Красивое пианино из красного дерева, крышка его была покрыта изящной резьбой.
На стене позади пианино висела старая карта в красивой деревянной рамке. Названия на карте были написаны латинскими буквами, сами названия показались мне французскими – я смогла прочесть названия Сен-Сюльяк, Тальмон, Сирель, Белькастель…
Не подумайте, что я знаю французский, но тут буквы сами собой сложились перед глазами в слова.
Я снова перевела взгляд на пианино.
Оно буквально приковывало меня.
Больше того, мне хотелось открыть его, пробежать руками по клавишам…
Я не удержалась и подняла крышку, но, прежде чем дотронулась до клавиш, увидела рисунок на внутренней стороне крышки.
Это была птица, горлинка с веткой в клюве, и ветка эта была не простая, это был стилизованный скрипичный ключ.
Да, но точно такой же рисунок я уже видела…
Я видела его на старом, выцветшем нотном листе, который взяла в квартире богатой клиентки частного детского сада. Там еще была копия портрета Алины Жирардо.
Отчего-то мне захотелось сравнить два этих рисунка, но того нотного листа у меня с собой, конечно, не было.
Я с сожалением захлопнула крышку пианино – и вдруг услышала голос за спиной:
– А что это ты тут делаешь?
Я вздрогнула и испуганно обернулась.
На пороге комнаты стояла брюнетка – одна из трех дам из бухгалтерии, с которыми я познакомилась в первый день. Я даже вспомнила ее имя – Оксана.
– О, привет! – Я сделала вид, что обрадовалась. – Да вот шла по коридору и опять увидела привидение… ну, ту певицу. Она зашла в эту комнату – и я за ней… Но ее здесь уже не было. Как будто испарилась. Вообще никого…
– Ну понятное дело – она же привидение! – абсолютно серьезно заметила Оксана.
– А что это вообще за комната?
– А это вроде как музей. Последняя комната, в которой все осталось, как при прежней хозяйке, при той самой певице.
– Интересно! Решили оставить на память о ней?
– Да не то чтобы решили… – Брюнетка понизила голос. – Несколько раз хотели ее переделать в офис, да только каждый раз случалась какая-нибудь неприятность. Сначала эту комнату завхоз наш хотел переделать под свой кабинет. Только собрался делать здесь ремонт, как попал на улице в аварию и сильно пострадал, вышел на инвалидность. После него захотел эту комнату взять себе начальник планового отдела – и на следующий день у него случился инфаркт. Откачали его, конечно, но долго в больнице провалялся. Потом хотели сюда перенести кабинет начальника отдела документации – и тут же этот начальник чуть не утонул.
– Где утонул? На море?
– Если бы на море! В собственной ванне!
– Разве так бывает?
– Вот представь себе, бывает! Решил вечером перед сном в ванне полежать, заснул и захлебнулся, хорошо, теща услышала, как вода плещется, думала, соседи заливают, вытащить его из ванны не смогла, но хоть воду спустила. После этого уже никто на эту комнату не зарился, решили так ее оставить.
Тут кто-то позвал Оксану из коридора, и она удалилась. Я тоже собралась идти, но услышала трескотню Ифигении и решила переждать.
Я притаилась у двери, слушая, как отдаляется болтовня Ифигении. И ведь никого рядом с ней не было, сама с собой разговаривает. Приятно поговорить с умным человеком!
Хотя беседой это назвать никак нельзя.
Наконец в коридоре стало тихо. Я перевела дух и нажала на ручку двери, собираясь уйти.
Тут меня ждал неприятный сюрприз: дверь оказалась заперта. Я подергала ручку и отступилась. Кто меня запер? Не Оксана же и не Ифигения. А может, замок сам захлопнулся?
И что мне теперь делать? Стучать и звать на помощь? Очень не хочется.
Я отвернулась от двери и тут заметила у окна смутную фигуру. Ну разумеется, это она, Алина Жирардо. Точнее, ее призрак.
Серебристое платье струилось вниз живописными складками, высокая прическа, длинная шея охвачена ожерельем.
И снова, как в прошлый раз, призрак поднял изящную руку и чуть потрогал ожерелье.
Я нисколько его не боялась. И вспомнила, что в прошлый раз спросила у призрака дорогу, и он указал мне путь.
Я решила начать издалека.
– Здравствуйте, мадам Жирардо! – сказала я как могла учтиво. – Как поживаете?
После таких слов я хотела присесть в изящном поклоне, но вовремя вспомнила, что на мне джинсы. И как вы думаете, можно сделать книксен в джинсах?
Когда я подняла голову, то увидела, что призрак переместился к пианино. И показывает мне на картинку. Ну да, птичка держит в клюве стилизованную веточку, я сама уже заметила и вспомнила, что такой же рисунок был на нотах.
– Благодарю вас, мадам, – сказала я, – но не могли бы вы мне помочь? Я не могу выйти из этой комнаты.
Вот сказала – и самой смешно. Ну как призрак мне поможет, дверь, что ли, взломает?
Между тем фигура подошла к двери и пропала. То есть просочилась сквозь нее в коридор.
Хорошо быть призраком, подумала я, ходи куда хочешь. Не страшны тебе никакие замки, хоть механические, хоть электронные, не могут посадить тебя за решетку, пройдешь хоть через каменную стену толщиной два метра…
Я со злостью пнула дверь ногой, и она открылась!
Нет, надо срочно бежать из этого дома, так можно совсем рехнуться! Мало того что я вижу призраков, я с ними разговариваю!
После работы я отправилась искать последний манекен, который Григорий в свое время пристроил в пещеру ужасов. Точнее, я думала, что его там не найду, что он стоит у меня в кладовке. И хорошо бы выяснить, кто его оттуда стащил.
Я подошла к массивному зданию в стиле старинного итальянского палаццо.
Когда-то здесь находились кассы авиакомпании «Аэрофлот». Касс здесь давно уже не было, но название сохранилось за этим домом, и до сих пор говорят: где мы встретимся? Возле касс «Аэрофлота»!
Я вошла в большие стеклянные двери, прошла через просторный холл.
Слева от входа было сетевое кафе, справа – сувенирный магазинчик.
В центре холла пожилой охранник с унылым видом разгадывал кроссворд.
Я подошла к нему и спросила, где здесь находится пещера ужасов.
– А, это ты поднимись на второй этаж. Там слева будет желудок, справа – тюрьма, а по центру как раз эта пещера. Да ты не ошибешься, там при входе Карабас-Барабас сидит.
Я с удивлением выслушала инструкцию. Слева желудок, справа тюрьма… Как-то это странно!
Охранник уже забыл про меня и снова занялся кроссвордом.
Я пожала плечами, встала на эскалатор и поднялась на второй этаж.
И оказалась на круглой площадке, с которой вели в трех направлениях три необычных входа.
Левый вход был оформлен как огромный ухмыляющийся рот с пухлыми красными губами.
Над этим входом красовалась яркая светящаяся надпись: «Соверши увлекательное путешествие по человеческому организму! Ты увидишь, как устроен твой желудок, как работает пищеварение и кровообращение. Это путешествие поможет тебе изучить школьный курс биологии и анатомии».
Ну да, ясно, почему охранник сказал, что слева желудок.
Да уж, не знаю, как у остальных посетителей, а у меня нет никакого желания посетить свой желудок.
Правый вход был оформлен в совсем другом стиле.
Его закрывала мрачная железная дверь, по краю которой шел орнамент из колючей проволоки.
Сверху строгими черно-белыми буквами было написано: «Побег из тюрьмы. Испытай себя на прочность. Пройди наш квест и узнай, сможешь ли ты сбежать из тюрьмы строгого режима».
Только этого мне не хватало!
Впрочем, мне нужен третий вход, тот, что между тюрьмой и желудком.
В центре площадки был этот самый третий вход.
Это была черная дверь, с одной стороны от которой стоял ухмыляющийся скелет, а с другой – призрак в белой простыне с прорезями для глаз.
Перед дверью был столик, за которым сидел здоровенный детина с огромной черной бородой, в черных очках и с серьгой в ухе.
Ну точно, вылитый Карабас-Барабас!
При виде меня Карабас плотоядно усмехнулся и пробасил:
– А вот и посетительница пожаловала! Детка, сейчас мы тебе пощекочем нервы! Ты ведь у нас первый раз?
– Дядя, – проговорила я в ответ, – я сюда пришла не для этого. Мне нужна кое-какая информация. Я хочу у вас спросить…
Собственно, я хотела убедиться, что в его пещере ужасов нет манекена «Мелисса». Я в этом практически не сомневалась. А потом мне нужно будет узнать, куда и при каких обстоятельствах этот манекен подевался.
Тогда я смогу проследить его путь и узнать, как этот злополучный манекен оказался в потайной комнате.
Но у Карабаса-Барабаса были другие планы.
– Детка, сначала купи билет, а потом уже можешь задавать мне любые вопросы!
Я не стала спорить и протянула ему деньги.
Он отсчитал сдачу и протянул мне билетик – черный глянцевый прямоугольник из плотного картона с изображением того же ухмыляющегося скелета.
Я посчитала, что соблюла условия и теперь имею право задать свой вопрос.
– У вас ведь есть манекен, который… – начала я, но черная дверь передо мной внезапно распахнулась, Карабас вскочил и подтолкнул меня к этой двери. Я не удержалась на ногах и плюхнулась… К счастью, подо мной оказалось мягкое сиденье двухместной тележки.
Тележка плавно покатилась вперед.
Дверь за мной захлопнулась, и я оказалась в полной, беспросветной темноте.
Правда, вскоре передо мной зажглись фары, которые высветили неровные стены туннеля в темных потеках влаги и низкий сводчатый потолок.
Тележка катилась в темноту, постепенно набирая скорость.
Вдруг справа послышался тоскливый вой.
Я взглянула в направлении этого звука и увидела монстра – наполовину человек, наполовину волк выглядывал из темноты, подсвеченный ярким прожектором. Волчья пасть была приоткрыта, с клыков капала кровь.
Сделан он был довольно качественно и выглядел очень эффектно, особенно в темноте, так что будь я лет на пятнадцать моложе, наверное, завизжала бы от ужаса. Теперь же я испытала только досаду: времени мало, а тут приходится тащиться в этой тележке и слушать непрофессиональные завывания.
Я со своим музыкальным слухом сразу же определила, что монстр душу в свое вытье не вкладывает. Халтурит, в общем.
Тележка пронеслась мимо оборотня, проводившего меня разочарованным взглядом, и уже слева донесся душераздирающий, замогильный хохот.
Я посмотрела налево – и увидела открытый, полусгнивший гроб, из которого поднялся мертвец в изодранных лохмотьях. Он тянул ко мне костлявые руки и жутко хохотал.
Я проехала мимо смешливого мертвеца, не уделив ему должного внимания.
Дорога свернула налево, и впереди в свете прожекторов появилось жуткое чудовище – что-то вроде огромного скорпиона с многочисленными когтистыми лапами и членистым хвостом, на конце которого красовалось огромное жало.
Монстр тянул это жало ко мне…
Но тележка прокатилась мимо и сделала новый поворот.
Впереди снова вспыхнул прожектор, и в его свете возникла композиция.
На земле лежала испуганная женщина, а над ней с самым угрожающим видом склонилась огромная горилла…
Приглядевшись, я поняла, что это, разумеется, не настоящая женщина, а манекен.
Манекен, ради которого я сюда пришла!
Но это не может быть пятый манекен Якова Таратуты!
Я спрыгнула на ходу с тележки, к счастью, ничего себе не сломала и устремилась к манекену.
Тележка укатила дальше, и свет тут же погас, так что я снова оказалась в темноте.
Я не растерялась, нашарила свой телефон и включила подсветку.
Голубоватый луч сначала выхватил из темноты косматое плечо гориллы, потом ее огромную голову с покатым лбом и злобно оскаленной пастью. Ну до чего же тот тип, один из двоих, что меня ищут, похож на эту гориллу!
Я перевела луч ниже и наконец осветила женщину… то есть, конечно, манекен.
Манекен был как две капли воды похож на те, которые я видела в магазине «Каролина», в оперном театре и в салоне красоты!
Неужели это пятая «Мелисса»?
Чтобы окончательно убедиться в этом, я осветила телефоном руку манекена.
Как и на остальных, на этой руке был номер.
Это был номер 3505…
Последний номер из той злополучной серии!
Но как это может быть?
Выходит, все манекены из той серии на месте.
Но тогда какой же манекен сидит на стуле в потайной комнате моей квартиры?
На всякий случай я еще раз осветила руку манекена.
Никакой ошибки, номер тот самый.
Тут меня ослепил луч яркого света, и раздался громкий, возмущенный бас:
– Ты что же такое устраиваешь?
Я отшатнулась, закрыла лицо рукой.
Луч переместился, я проморгалась и вгляделась в темноту.
В нескольких шагах от меня стоял Карабас-Барабас, глаза его гневно пылали.
– Тележка, понимаешь, выезжает, – басил он, – а ее нету! Я уж чего только не передумал! Может, мои монстры вышли из подчинения и сожрали тебя!
– Шутишь?
– Какие уж тут шутки! У меня могут лицензию отобрать! Может, ты выпала?
– Ну да, выпала! – призналась я.
– Так ты что же, не пристегнулась?!
– А ты мне и не велел пристегиваться. Ты меня силой в эту тележку толкнул! И не провел никакого инструктажа по технике безопасности! – заорала я так, что эхо отскочило от стен пещеры.
Казалось, что это монстры захохотали.
Карабас малость стушевался.
– Да ты сама должна такие вещи понимать! – Он явно пошел на попятную. – В машине ты, небось, пристегиваешься?
– Ну в машине это другое дело…
– Ничего не другое!
Карабас перевел дыхание и сказал:
– Ладно, будем считать, что все закончилось благополучно. Так и быть, дам тебе в виде компенсации бесплатный билет на одно дополнительное посещение. – И он протянул мне такой же черный квадратик. – Только уж в следующий раз непременно пристегивайся!
Выйдя из касс «Аэрофлота», я шла по улице и раздумывала.
В отличие от героев культового романа «Двенадцать стульев», я нашла все стулья… то есть все манекены – но нисколько не приблизилась к разгадке.
Я так и не знаю, откуда взялся тот манекен, который спрятан в потайной комнате. А ведь на нем такой же номер. Но если считать с тем манекеном, что я видела в магазине, то получается шесть. А должно быть пять.
Получается, что нужно снова идти к Якову Таратуте. Потому что старик мне явно соврал. Были у него еще манекены «Мелисса».
Но это уж завтра, сегодня там, небось, закрыто.
Но нужно еще узнать, что там с копией ожерелья. Кажется, торговый центр работает до восьми, я еще успею повидаться с Вилей, как называл его Федор Иванович.
Получилось очень удачно, я как раз успела. Издалека еще увидела, как старый ювелир закрывает дверь своей будочки, и полетела к нему по коридору. И затормозила в последний момент, прямо у него за спиной, так что он вздрогнул.
– О, Людочка, а я вам звонил! – обрадовался он. – Только вы не ответили.
Ну еще бы, телефон-то я все время выключаю в целях конспирации. Хотя после того, как Мариночка отделала тех двоих, может быть, они оставят меня в покое?
– Есть у вас новости? – спросила я, оглянувшись по сторонам. В торговом центре людей уже почти не было, но все же, вспоминая ограбление, следовало нам быть осторожными.
Вильгельм Альфредович осторожно кивнул и пригласил меня внутрь.
– Видите ли, в чем дело, – начал он вполголоса, – я был сегодня там, куда отдал ожерелье, и…
– Что, оно пропало? – спросила я, не слишком удивившись. – Его украли?
– Нет, разумеется, нет, не беспокойтесь. Но… тот человек, он дал предварительное заключение. То есть, конечно, это имитация, очень качественная, и сделана она не в то время, когда… то есть не сто лет назад, а лет примерно двадцать.
– Двадцать? Всего двадцать?
Я вспомнила платье на манекене, ведь ему явно не сто лет! Тогда еще синтетики не было.
– Примерно… И он утверждает, что тот, кто изготовил имитацию, не мог не видеть перед собой оригинал.
– Вот как?
– И поэтому он очень просил встретиться с вами, он хочет задать вам конкретные вопросы.
«Это исключено», – тут же подумала я.
Но, с другой стороны, ведь я сама принесла Виле это ожерелье. Черт меня дернул это сделать!
Но опять-таки, нужно же наконец выяснить, в чем там дело с ожерельем!
– Людочка! – старый ювелир прижал руки к сердцу. – Я ни в коем случае не хочу на вас давить. Но этот человек, Валентин, я знаю его очень давно. Очень знающий человек! Он уже провел очень большую работу и еще будет исследовать ваше ожерелье. А если с помощью этой имитации удастся найти следы оригинала… В общем, могу я дать ему ваш номер телефона?
– Ну хорошо, – вздохнула я. – Только лучше не так… Лучше я сама ему позвоню.
Вильгельм Альфредович просиял и протянул мне визитку: «Шепотов Валентин Дмитриевич, старший научный сотрудник…» – дальше шли четыре заглавные буквы, которые совершенно ничего мне не говорили.
И номер телефона.
Я спрятала визитку в карман пальто и хотела уже распрощаться со стариком, и тут взгляд мой упал на витрину.
Ничего там не было особенного, все ценные вещи, оставленные для починки, Вильгельм Альфредович убирал в сейф. А в витрине были разложены дешевые кулончики и цепочки. Когда не было работы по ремонту, старик мастерил такое на продажу.
Скажу сразу, работал он качественно. Другое дело, что это не драгоценные металлы, а какие-то сплавы.
Мама всегда говорила, что если не можешь себе позволить дорогие украшения, то лучше вообще никаких не носить.
Поэтому я рассеянно скользнула взглядом по витрине и тут заметила на краю витрины кулончик. Небольшой такой, с цепочкой. Рисунок был симпатичный – стилизованная буква «Т» в обрамлении виноградных листьев.
И тут я вспомнила, что у Таньки, той самой Раисиной соседки, которая помогла мне отправиться в больницу и спасла потом мой чемодан, скоро день рождения. Узнала я об этом случайно, Танька позвонила мне, чтобы рассказать, как Мариночка отделала тех двоих. Такой был шум, она на площадку выскочила и увидела, как двое по лестнице катятся. Смотреть было любо-дорого!
Я выслушала все внимательно и велела Таньке никому не рассказывать, что эти двое меня искали. Потом мы еще немного поболтали, тут она и упомянула про день рождения, дескать, намечается что-то грандиозное. Тот самый парень, Вася, что в морге санитаром работает, как-то у нее не то чтобы прижился, но утвердился в качестве постоянного хахаля. И хочет устроить не просто пьянку, а самый настоящий день рождения, с подарками и шампанским.
Вот уж правду говорят: не знаешь, где человека подходящего встретишь!
Так что я решила купить Таньке подарок. Раз уж у нее настоящий день рождения будет.
Вильгельм Альфредович замахал руками, отказываясь брать с меня деньги, но я настояла на своем, тогда он упаковал кулон в красивую коробочку и ленточкой еще перевязал.
Выйдя из торгового центра, я шла по улице и думала.
Ювелир сказал, что найденное мной ожерелье – качественная копия, изготовленная примерно двадцать лет назад.
И что это значит?
Как это ожерелье оказалось на шее манекена?
Может быть, мне что-то скажет тот ученый, чей телефон я взяла?
Он хочет о чем-то со мной поговорить…
Но хочу ли этого я?
Ну, мне так или иначе придется с ним встретиться – ведь у него осталась копия ожерелья. А я не собираюсь ее просто так кому-то отдать, даже если это замечательный ученый, который хорошо разбирается в истории драгоценностей и т. д. и т. п.
Уж так Виля его нахваливал, знает, сказал, его много лет, в школе, что ли, они вместе учились? Или в детском садике на соседних горшках сидели?
Я шла в глубокой задумчивости, едва не сталкиваясь со встречными прохожими.
И вдруг на меня буквально налетел человек, ехавший по тротуару на электрическом самокате.
Человек этот был в темно-синем спортивном костюме и блестящем черном шлеме, щиток которого закрывал лицо, но не полностью. Он был худощавый и невысокий, возможно, подросток, и стремительно скользил, ловко огибая прохожих, но ко мне подкатил вплотную, едва не сбив меня с ног, так что в глаза бросилось родимое пятно у него на щеке.
– Смотри, куда едешь! – крикнула я, попятившись.
И вдруг этот незнакомец выхватил у меня сумку и помчался прочь, не оглядываясь.
– Стой! – крикнула я, и бросилась за ним вдогонку.
Но он, конечно, был гораздо быстрее, и расстояние между нами стремительно увеличивалось.
– Держите! Держите его! – кричала я возмущенно – но улица, только что полная людей, неожиданно опустела.
А те прохожие, которые еще остались, делали вид, что мои крики их не касаются.
Похититель скрылся за углом.
Я тоже добежала до этого угла, обогнула его и огляделась.
Вор бесследно исчез, на улице не было ни души.
Я по инерции прошла еще несколько шагов, ругая себя последними словами.
Это же надо быть такой растяпой! Нечего считать ворон! Крепче нужно держать сумку, когда идешь по улице! И вообще, стоит наматывать ремешок на руку.
А все это мое вечное невезение… Если бы я и ремешок намотала, это бы не спасло сумку – вор просто обрезал бы ремешок. Или уронил бы меня и протащил лицом по асфальту, выкручивая руку.
Так что, можно сказать, мне еще повезло.
Ага, повезло, что не поехала с мамой и Федором на дачу, повезло, что ящик из-под цветов оказался полупустым, повезло, что сразу выпустила сумку из рук… В общем, мне везет!
Я осознала себя стоящей на улице в полном одиночестве и стала вспоминать, что было в моей сумке…
Косметичка… бог с ней, там помада почти закончилась и тональник, но все равно обидно.
Кошелек…
Денег в нем немного, но это все мои деньги.
Ключи от квартиры…
Вот это неприятно. Неужели придется менять замок? Это же как хлопотно… И денег каких-то стоит, а Витька ведь ни за что потом не отдаст.
Да, там же пропуск на работу.
Его наверняка восстановят, но мне влетит от начальства – только получила пропуск и тут же потеряла.
И вдруг мне на глаза попалась обыкновенная мусорная урна.
И я не поверила своим глазам: из этой урны торчала она, моя только что украденная сумка!
Впрочем, в этом нет ничего удивительного, я слышала, что уличные воры очень часто выбрасывают украденные сумки, предварительно забрав из них деньги и все остальное, что представляет для них хоть какую-то ценность.
Я подошла к урне, достала из нее сумку и заглянула в нее, чтобы оценить масштаб ущерба.
Первым делом мне на глаза попались ключи.
Уже хорошо…
Так, и пропуск на работу на месте.
И косметичка.
И даже кошелек!
Я открыла кошелек – и удивилась еще больше: все мои деньги были на месте.
Странный вор!
Вырвать сумку – и ничего из нее не взять!
Я еще раз перебрала содержимое сумки – и поняла, чего в ней не хватает.
Не хватало в ней коробочки, в которую ювелир положил кулон, что я купила.
Ну и самого кулона, естественно, тоже не было.
Жалко, конечно, я ведь хотела подарить этот кулон Таньке за ее хорошее отношение.
Жалко – но могло быть хуже. Снова мне «повезло»…
Ну, во всяком случае, мне не придется менять замки на входной двери, не придется оправдываться перед своим начальством за пропажу пропуска, даже денег я не потеряла. Только недорогой кулон. То есть Танька останется без подарка.
Но вот интересно, почему этот странный вор взял из украденной сумки только этот неприметный кулон, а все остальное выбросил, даже кошелек с деньгами?
Значит, он охотился именно за этим кулоном.
Странно, кулон недорогой, он не представляет из себя большой ценности.
И тут до меня дошло.
Вор взял из моей сумки не кулон. Он взял подарочную коробочку с логотипом ювелира.
А что лежит в этой коробочке – он не знал и в спешке не успел проверить.
Значит…
Скорее всего, он думал, что там, в этой коробочке, лежит ожерелье, которое я оставила ювелиру для экспертизы.
Значит, этот невезучий вор охотился именно за этим таинственным ожерельем.
Тут я вспомнила, что в киоск Вильгельма Альфредовича недавно вломились и тоже фактически ничего оттуда не взяли. Как и из моей сумки.
Ну ясно – у него в киоске искали это же ожерелье.
Значит, то ограбление было делом рук того же человека, который сегодня вырвал у меня сумку.
Он не нашел ожерелье в киоске – и только что сделал еще одну попытку завладеть им.
И эта попытка тоже оказалась неудачной.
Я невольно представила себе, какое разочарование испытает вор, открыв коробку и увидев там дешевенький блестящий кулон.
Неожиданно я ощутила злорадство, но в то же время подумала, что вор на этом не остановится, что он снова попытается завладеть ожерельем.
Да, странные дела творятся со мной в последнее время.
Но тут я осознала, что все это неспроста, что несколько лет после смерти мамы я жила как бы во сне, причем сон этот был плохой, тягучий и унылый. Видя такой сон, хочется скорее проснуться, а когда проснешься, то радуешься, что это был сон.
Только вот я не просыпалась больше двух лет.
Неинтересно было мне просыпаться. И вообще было все неинтересно, ничего не хотелось.
А теперь вот появились желания, и первое – узнать, что же там случилось с ожерельем Алины Жирардо, куда оно пропало и можно ли его найти.
Утром, когда я собиралась на работу, позвонила Ифигения, хорошо, что я успела включить телефон. Долго продираясь сквозь бесконечные повторы, Ифигения сказала, что у них закончились какие-то очень важные бланки и что купить их никак нельзя, а можно только заказать в одной фирме.
Так что я должна перед работой туда поехать и оформить заказ, а какие именно бланки – она мне сбросит на телефон, а на работу можно выйти с обеда.
Так что я решила перед работой зайти в жилконтору, потому что пачка счетов валялась в прихожей на полу и мозолила мне глаза.
Несмотря на утреннее время, народу в жилконторе было удивительно много.
– Тут всегда очереди, – заметила одна женщина, с которой мы вошли вместе. – А тебе куда?
Я сказала, что в бухгалтерию.
– Ну там до конца приема просидишь! – посулила она.
Все стулья перед бухгалтерией были заняты, и видно было, что старухи, сидевшие на них, утвердились тут всерьез и надолго.
Мелькнула мысль развернуться и уйти, однако техник велела разобраться со счетами как можно быстрее, а то потом насчитают много денег и обратно вернут через полгода, а меня, может, уже и в квартире этой не будет.
Открылась дверь, выпустив старика с палкой, и тут же вперед кинулись двое, потоптались немного у двери и вошли.
Я хотела сесть на освободившееся место, но тут меня буквально смела весьма плотного телосложения тетя, которая плюхнулась на стул с такой силой, что стул пошатнулся и негодующе крякнул. Щеки тети были багрового цвета, дышала она как паровоз и обмахивалась папочкой с документами.
– Я занимала вот за ней! – пропыхтела тетя, махнув рукой куда-то в сторону.
Я только пожала плечами.
– Ну что? – оживилась очередь. – Получилось у тебя с них деньги стряхнуть?
– Какое там! – тетя дернула плечом. – Тут как бы самой еще в должниках не остаться! Говорят, что мы сами виноваты. Нижнюю квартиру залили? Залили. Ущерб нанесен? Нанесен. Значит, мы и должны платить, не отвертимся.
– Попала ты, – сказала худая старуха в вязаной шапке, причем в голосе ее не слышно было особенного сочувствия.
– Все из-за Кольки, – заговорила тетя, отдышавшись, – сантехник называется, от слова «худо». Я его вызвала, а он вообще не пришел. А если бы пришел, то уж понял бы как-нибудь, что вода от меня по перекрытиям вниз течет. А я тряпки меняю… Капает немножко, вроде ничего такого… пока сосед снизу с работы не вернулся. Мама дорогая, у них вода по стенам течет! Все из-за Кольки этого, лентяя и пьяницы!
– Вот когда Константин работал, такого не было! – авторитетно заявила старуха в шапке. – Жаль, что он помер, хороший был сантехник, не пил совсем.
– Как не пил? – возмутилась ее соседка. – А помер-то он как? Разве не по пьяному делу? Говорили, что шел домой, вечером выпивши, упал в сугроб и замерз насмерть.
– Вот не верю я! – ответила старуха. – Хороший был мужик, и работник ответственный. Ни разу его не то что выпившим не видела, а и не пахло от него никогда, даже пива не пил, вот!
– А если он правда такой работник хороший был, так отчего в жизни ничего не добился? – гнула свое старухина соседка. – Жил один, квартиру снимал плохонькую, денег сантехник много не заработает… Может, больной был?
– Сама ты больная! – разозлилась старуха. – Он с женой разошелся, ей все оставил, оттого и квартиры своей не было. Но говорил, что это временно, обещали ему работу и жилье. Да вот не дождался.
– И то сказать, – вступила в разговор отдышавшаяся тетя, – замерз насмерть, болтают. Да что у нас – тайга сибирская, что ли, где на тыщу километров и людей нету? И не ночью это было, а вечером. Кто-то, небось, мимо шел, растолкали бы…
– То-то и оно! – вздохнула старуха. – Не иначе инфаркт его хватил в одночасье. Упал и не поднялся. Хоть и не старый был мужик, а развод его достал.
Я незаметно прислушивалась, не проявляя особого интереса. Хотя на самом деле в голове бродили нехорошие мысли.
Значит, старуха, что живет в соседней квартире, не в полном маразме! Она говорила, что трое жильцов умерли, так вот насчет двоих точно известно, что так и было.
Как-то мне стало неуютно. Может, съезжать поскорее из этой нехорошей квартирки от греха подальше?
Да, но куда я денусь? Нужно искать жилье, а на какие шиши? Хоть доработать до того, как деньги заплатят. Хотя какие это деньги? Одни слезы…
Я посмотрела на часы и решила уйти. Эта очередь и за три часа не пройдет, а мне еще за бланками нужно.
И уже на выходе я столкнулась с техником Зоей Ивановной. Увидев мое расстроенное лицо и сопоставив его с кошмарной длиной очереди перед кабинетом, она взяла у меня квитанции и сказала, что сама все уладит в бухгалтерии.
– Эта квартира какая-то невезучая, – сообщила она, – все время все путается. Потому, наверное, что раньше большая коммуналка была, а потом ее разделили. Да что-то напутали с документами, неправильно оформили, так что все время не те квитанции выписывают. Иди уж, вижу, что торопишься!
Я рассыпалась в благодарностях и ушла.
Все же попадаются изредка на моем пути хорошие люди!
Я сунулась в ту фирму, где должны были выдать бланки, но оказалось, что они забыли оформить заказ или Ифигения забыла. Так что заказ-то у меня взяли, но велели подождать часа два. Я посмотрела на часы и прикинула, что вполне успеваю навестить Якова Таратуту. А уж у меня есть что сказать этому гению.
Я подошла к знакомому ангару, прочитала вывеску: «Пустота. Галерея аутентичного полисинтетического искусства».
На этот раз около ангара стояла одна-единственная скромная машина, должно быть, это машина той отутюженной блондинки, которая здесь работает.
Да, покупатели не балуют галерею вниманием…
Я вошла внутрь.
Большинство знакомых экспонатов были на прежних местах. И огромный пупс, и кукла-неваляшка размером со слона, и говорящая кукла. Только платье на кукле было на этот раз другое – не скромное ситцевое, а какое-то супермодное.
Переодели, значит, куколку в надежде, что в таком платье ее купят… Ну это вряд ли.
И огромный фонтан был на прежнем месте – пластмассовые девочки все еще мучили безответного мужчину.
Тут из-за фонтана появилась знакомая блондинка с отутюженными волосами. Она устремилась ко мне и затараторила хорошо отрепетированными фразами:
– Рада приветствовать вас в нашей галерее! Галерея «Пустота» – это единственное место в городе, где вы можете увидеть подлинные шедевры Якова Таратуты, отца-основателя и наиболее известного мастера полисинтетического искусства! Например, этот фонтан – самая крупная работа мастера…
– Не старайся! – оборвала я блондинку. – Я не покупать сюда пришла.
– Да? – Она пригляделась ко мне и тут же с огорчением констатировала. – Да, теперь я тебя вспомнила… Ты ведь у нас была прежде. Так что тебе нужно?
– Поговорить с Яковом, – твердо ответила я, решив отбросить все правила вежливости. Некогда мне, время поджимает.
– Ну не знаю… – замялась блондинка. – Он вообще-то не любит, когда прерывают его творческое уединение.
– Ничего, потерпит. Ты ему скажи, что я хочу поговорить с ним о шестой «Мелиссе».
– О чем? – блондинка удивленно захлопала глазами.
– Ты ему скажи, он поймет!
Тут в дальнем конце ангара хлопнула дверь, и из своего закутка появился Яков Таратута собственной персоной, очевидно услышав слово «Мелисса», он понял, что так просто от меня не отделается.
Он направился ко мне и проговорил:
– Ну вот он я! Что ты мне хотела сказать?
– Я хотела сказать, что нашла всех «Мелисс» из партии, которую вы сделали для Григория.
Все же я решила, что пожилого человека нехорошо звать на «ты».
– Ну с чем я тебя и поздравляю! Чего ты от меня-то хочешь?
– Правду и ничего, кроме правды! Я нашла все пять манекенов, но я знаю о существовании еще одного манекена из той же партии. Причем я подозреваю, что этот шестой манекен изготовлен значительно раньше, чем остальные.
Эта последняя фраза у меня выскочила неожиданно.
Конечно, я подозревала, что моя личная «Мелисса» старше остальных, но это была всего лишь догадка.
Но, как ни странно, мои слова неожиданно подействовали на Якова.
Глаза его забегали, он попятился и забормотал:
– Ничего не знаю… ни про какой манекен… Вообще, кто такая «Мелисса»? Чего ты от меня хочешь?
– Правду! – повторила я и шагнула вперед.
Яков еще немного отступил и пролепетал:
– Не знаю, о чем ты говоришь…
– А по-моему, отлично знаешь! – У меня лопнуло терпение, ну почему все мне врут… – И если не расскажешь мне правду об этих манекенах, я подниму шум на весь интернет! Все узнают про эту шестую «Мелиссу»!
– Да кому это интересно, это все так давно было. – Яков хорохорился, но глаза его забегали.
– Да? – прищурилась я. – Не нужно недооценивать социальные сети.
Я, что называется, стреляла наугад, но, судя по его реакции, попала в яблочко.
Яков понурился, посмотрел на меня исподлобья и неохотно проговорил:
– А если я тебе расскажу правду?
– Ну если расскажешь – это останется между нами.
– А тебе можно верить?
– А что тебе остается? Да нет, я обещаю не болтать об этом. Мне это самой ни к чему.
– Ладно… – Яков оглянулся на блондинку, которая терпеливо ожидала в сторонке окончания нашего разговора, и сказал ей: – Алиса, сделай нам кофе!
Мы с Яковом прошли в его отсек ангара, это бы не тот закуток, где он принимал меня в прошлый раз.
Большая часть этого отсека представляла собой рабочий кабинет. На большом столе лежали многочисленные рисунки и наброски, а также образцы тканей и пластмассы.
В дальнем конце отсека была оборудована зона отдыха.
Там стояли удобный диван, два кресла, столик и современная кофемашина, возле которой уже суетилась Алиса.
Мы сели на диван.
Алиса поставила перед нами две чашки с дымящимся эспрессо и деликатно удалилась.
Яков пригубил кофе и начал:
– Вообще-то я не сам придумал «Мелиссу». Я ее нашел в одном магазине, и до того она мне понравилась, что я решил ее повторить. Но никому не сказал, что это копия, все думали, что это моя оригинальная работа. И так она хорошо пошла… В общем, именно с нее, с «Мелиссы», началась моя карьера как художника.
– А куда делась та, первая «Мелисса»?
Яков пригорюнился, опустил глаза. Видно было, что ему не хочется отвечать.
– Ну вы уже сказали «а», говорите «б»! Поздно юлить!
– Я ее сломал. И остатки сжег. Чтобы никто не узнал, что не я ее автор.
– А где вы ее нашли, ту, первую «Мелиссу»?
– Я же сказал – в одном магазине… А в каком – не помню! Столько времени прошло! И все на этом, больше мне сказать нечего, мне работать надо! У меня заказов выше крыши, и все срочные!
Я внимательно посмотрела на Якова и заметила, как при этих словах он отвел глаза и понизил голос.
Явно врет!
Про все врет – и про море заказов, и про то, где взял свой первый манекен.
И уж точно про то, куда он его дел. Потому что я не сомневалась, что тот манекен целехонек и именно он сидит у меня в кладовке, покрываясь пылью.
Но я не собиралась сдаваться.
Придвинувшись к Якову, проговорила строгим голосом:
– Знаете что? Либо вы мне расскажете правду о том манекене, либо я раструблю на весь свет, что вы у кого-то сперли свою первую работу.
– Ну и кто тебе поверит?
Я вспомнила свой недавний разговор с директором салона, где раньше работал Яков, и решила разыграть эту карту.
– Мне, может, и не поверят, но я подключу к этому делу директора салона «Галатея».
Якову мои слова явно не понравились, однако он постарался не показать это и продолжил хорохориться.
– Да он-то тут при чем? Ему до меня нет дела! Мы с ним разошлись как в море корабли!
– А вот тут вы не правы. Он на вас очень рассердился, когда вы его бросили и ушли на вольные хлеба. Затаил на вас обиду. И если ему только намекнуть, что ваша «Мелисса» – вовсе не ваша, что вы ее у кого-то позаимствовали – он об этом на весь свет раструбит! И только не говорите мне, что вы этого не боитесь. Потому что номер-то не зря на том манекене написали, это вроде как ваша подпись.
Яков уныло опустил голову.
– Так что директор «Галатеи» уж постарается, Аглая говорила, что он мужик вредный. И тогда все ваше синтетическое искусство…
– Полисинтетическое! – поправил меня Яков.
– Да какое угодно! Если выяснится, что в его основе плагиат, вам конец!
Тут в стороне послышался звук разбившегося стекла. Очевидно, Алиса, услышав мои слова, так расстроилась, что уронила чашку. Яков помрачнел, должно быть, вспомнил, что это племянница втянула его в эту авантюру.
Я перевела дыхание и добавила, вбив еще один гвоздь в крышку его гроба:
– Я смотрю, у вас дела и так идут не слишком хорошо, никто ваши шедевры не покупает, а если еще и это обвинение… тогда можно будет закрывать галерею.
Тут он вскинулся:
– С чего ты взяла, что не покупают? У меня все отлично! Не успеваю выполнять заказы!
– Ой, вот только не надо этого! Я в вашем ангаре огляделась и видела, что все прежние работы стоят на месте, никто ничего не купил. Так что можете не хорохориться, дела и так идут плохо, и если вас еще немного подтолкнуть…
Яков поморщился и искоса взглянул на меня:
– Ну что ты ко мне привязалась? Что тебе от меня нужно? Чего ты хочешь?
– Правду и ничего, кроме правды! – отчеканила я. – Где вы взяли первую «Мелиссу» и что с ней сделали?
Он опять тяжело вздохнул и проговорил:
– Если я тебе все расскажу, почем мне знать, что ты не продолжишь меня шантажировать? Какие у меня гарантии?
– Никаких, кроме моего честного слова.
– Так себе гарантия…
– Но если не расскажете – неприятности вам гарантированы! Я вам твердо обещаю!
Я сама себя не узнавала. Никогда раньше не разговаривала я таким скандальным тоном. Теперь же мне все надоело – и вежливость, и предупредительность, и хорошее воспитание. Что мне это дало? Да ничего. Ни работы приличной, ни жилья, ни денег у меня нету. Ни семьи, ни друзей близких.
Так, может, следует измениться самой?
Яков снова вздохнул.
– Ладно, слушай… Много лет назад, еще в доперестроечные времена, был в нашем городе такой научно-исследовательский и проектный институт – НИИЛЕГПИС.
– Это еще что такое?
– Научно-исследовательский институт легкой промышленности и спроса. Он был создан в советские времена и занимался созданием новых образцов товаров, как тогда говорили, широкого потребления, и изучением возможного спроса на эти товары.
Потом плановая экономика рухнула, вместо нее появился свободный рынок, и изучать спрос стало ни к чему.
Так что этот институт закрылся, большую часть зданий переоборудовали под коммерческие фирмы.
Но после закрытия этого института осталось много изделий, которые там проектировали и изучали. А заместитель директора по хозяйственной части, проще говоря, завхоз, решил, что все это добро жалко выкидывать, он выкупил один корпус института, свез туда все опытные образцы и устроил что-то вроде гаражной распродажи.
Короче, продавал эти изделия всем желающим по бросовым ценам. И этот бизнес неожиданно оказался довольно прибыльным. Ведь все изделия достались ему даром, так что, даже продавая их за гроши, он получал какую-то прибыль.
– Так что, вы там купили свою первую «Мелиссу»?
– Ну не то чтобы купил… – Яков замялся. – У меня тогда денег совсем не было. Я походил по этому складу в поисках чего-нибудь интересного и вдруг увидел этот манекен. И почувствовал скрытый в нем потенциал. Но зачем покупать, если можно просто позаимствовать идею? Я зарисовал этот манекен, благо всегда хорошо рисовал, и потом сделал по этим рисункам свою «Мелиссу». Ну и она оказалась популярна.
– Надо же! А где этот склад находился?
– На набережной Обводного канала, недалеко от бывшего Варшавского вокзала.
– Но этой огромной барахолки наверняка давно уже нет?
– Почему же? Оказалось, что это перспективная тема. Всегда есть люди, которые готовы продать ненужные вещи за копейки, и всегда найдется кто-то, кому это понадобится и кто готов за них заплатить. Так что этот склад-магазин все еще существует.
Я записала адрес и ушла.
На работу я попала только после обеда, за что получила выговор от Ифигении. Она болтала и болтала, так что мне не удалось вставить ни слова о том, что прокол-то был ее, она забыла оформить заказ. Нет, надо менять работу… Но потом, потому что пока у меня в этом здании есть некоторые дела.
Я выполнила строгие указания Ифигении, пошумела, наводя порядок, чтобы все видели, что я на месте и тружусь не покладая рук, после чего вышла в коридор и направилась к той комнате, что находилась возле бухгалтерии.
Из того помещения слышался звон чайных ложечек и пахло печеньем. Я подавила в себе неуместное желание зайти и остановилась у двери таинственной комнаты.
Оглянулась и увидела, что, кроме меня, в коридоре никого не было.
Я потянула за дверную ручку…
Но дверь была заперта.
Мой план провалился.
Собственно, план был простой: пробраться в комнату и сравнить рисунки на крышке пианино и на старом нотном листе, который я забрала в той богатой квартире, где висела копия портрета Алины Жирардо, я ее еще на телефон сфотографировала.
Потому что в прошлый раз призрак ее, Алины, недвусмысленно указывал на этот рисунок.
Вот только не смейтесь и не считайте меня не в своем уме, потому что я ссылаюсь на призрака. В этом доме многие его видели, а как говорится в одном старом мультфильме, если бы мы с ума сошли, то не все вместе, а поодиночке.
Так что план мой был неплох, только теперь его не осуществить, раз дверь заперта.
Или все же попытаться его осуществить?
Я не раз читала в детективных романах, как открывают замок при помощи пластиковой карты.
Честно говоря, я думала, что это фантазия авторов, что на самом деле дверь так не откроешь. Но попробовать можно, как говорится, попытка – не пытка.
Я достала из кошелька пластиковую кредитку, просунула ее в щель между дверью и притолокой и повела вверх.
В какой-то момент карта наткнулась на препятствие, наверное, это был язычок замка.
Я нажала сильнее… еще сильнее…
Карта с заметным трудом продвинулась еще на сантиметр. Замок щелкнул и открылся.
Значит, этот метод действительно работает. Хотя бы иногда…
Я не стала терять время, открыла дверь, проскользнула внутрь и захлопнула дверь за собой.
С прошлого раза в этой комнате ничего не изменилось.
Круглый стол с голубой фарфоровой вазой, несколько стульев, низенький комодик, на стене – старая карта в деревянной раме и еще старинное пианино с резной крышкой.
Вот оно-то мне и нужно!
Я откинула крышку и увидела вырезанный на ней силуэт – горлинка с темной полоской на шее, наподобие ожерелья, держащая в клюве ветку… стилизованный скрипичный ключ…
Именно ради этого рисунка я пришла сегодня в эту загадочную комнату.
Я достала из папки выцветший нотный лист, поставила его на нотную полочку пианино, чтобы внимательно разглядеть.
Ну да, на этом листе с нотами был точно такой же рисунок, как на пианино.
Точно такая же горлинка, точно такой же скрипичный ключ в ее клюве…
Я села на табурет перед пианино, чтобы подумать, что может означать такое совпадение.
Видимо, этот нотный лист принадлежал тому же человеку, что и пианино. То есть певице Алине Жирардо.
Я взглянула на ноты.
Интересно, что это – романс, соната, оперная ария?
Вспомнив уроки музыкальной школы, я заиграла – сначала неуверенно, но потом руки ожили, восстановили былое умение, и я заиграла простую и красивую мелодию.
Я проиграла большую часть нотной записи и вдруг споткнулась.
Дальше шли какие-то странные ноты – никакой связи с предыдущей мелодией, никакого созвучия. Какая-то какофония…
Я внимательно прочитала следующие ноты.
Ми – ля – до – си – ре – ля…
Попробовала еще раз проиграть эти ноты…
Какофония, никакого благозвучия!
Ошибка в нотной записи?
Но все остальное записано вполне правильно!
Я еще раз повторила странные ноты, пропела их, потом произнесла их названия: Ми-ля-до-си-ре-ля…
Что-то мне показалось необычным и интригующим.
Что, если сами названия нот являются шифром, ключом?
Ми-ля-до… си-ре-ля…
И тут меня как будто стукнуло: первая часть этой записи – это слова «миля до…».
До чего?
До-си-ре-ля…
Вторая часть странной фразы показалась мне знакомой.
Где-то я ее видела, причем где-то совсем близко…
Я подняла глаза.
Передо мной была старинная карта, а на ней…
На ней были написаны названия нескольких городков, судя по звучанию – наверняка французских.
Сен-Сюльяк, Тальмон, Белькастель, Сирель…
Сирель.
Вся фраза, составленная из нот, приобрела смысл.
Миля до Сиреля.
Еще бы узнать, где находится этот самый Сирель, кроме как на этой карте.
Можно только гадать. Во Франции? Или в Швейцарии, где тоже много французских названий? А может быть, вообще в другом полушарии, во франкоязычной Канаде?
Я привстала, чтобы приглядеться к карте.
Снизу был указан масштаб – в одном сантиметре одна миля.
Миля…
Как раз о миле говорит нотная запись.
Я нашла на карте Сирель. Он лежал рядом с железной дорогой, идущей с запада на восток.
Я отмерила примерно сантиметр по этой дороге в одну и в другую сторону.
И тут, примерно в одном сантиметре от Сиреля на восток, я заметила на карте едва видимую точку.
Собственно, это был прокол, сделанный иглой или чем-то достаточно острым.
Я огляделась по сторонам.
На круглом столе, рядом с голубой вазой, лежало шило с деревянной ручкой.
Раньше я его не замечала, просто не обращала внимания.
Я взяла это шило, воткнула в ту точку в сантиметре от Сиреля.
Оно вошло легко, как в масло.
И погрузилось удивительно глубоко – гораздо глубже, чем на толщину карты.
И тут же за моей спиной раздался громкий скрип.
Я вздрогнула и обернулась.
Комод, который стоял у противоположной стены, отъехал в сторону, а вместе с ним отъехала и сама стена, точнее, ее часть. За ней обнаружился темный проем, из которого потянуло холодом и затхлостью.
Ну и ну!
Сотрудники здешней конторы годами безуспешно искали в этой комнате тайник, а мне повезло почти в первый день.
Повезло? Да нет же, мне никогда не везет, это слово не из моего лексикона. Просто случайно у меня оказались старые ноты, и там был такой же знак. Ага, и случайно оказалось, что я умею читать партитуру и знаю ноты. И шило тут лежало случайно.
Слишком много случайностей… Ладно, об этом я подумаю потом.
Я встала из-за пианино, прихватив на всякий случай ноты, и подошла к потайной двери.
Я испытала то чувство, которое французы называют «дежавю», то есть ощущение, что я уже видела то, с чем только что столкнулась.
Да, я вспомнила потайную дверь в своей комнате и спрятанную за ней кладовку, в которой сидел манекен.
У меня мелькнула безумная мысль, что за этой дверью я найду еще один манекен.
Но нет, за потайной дверью начиналась лестница, уходящая вниз, в темноту и неизвестность.
Я решительно шагнула вперед и начала спускаться по этой лестнице.
И тут же дверь за моей спиной закрылась, и я оказалась в глубокой, беспросветной темноте.
Я шарахнулась назад, нашарила дверь – но она не открывалась.
Мелькнула мысль, что я не смогу выбраться из этого тайного прохода, погибну здесь от голода и жажды и никто меня не найдет – как никто не нашел Алину Жирардо…
Так вот куда она исчезла сто с лишним лет назад! Просто взяла – и ушла в темноту. Или кто-то ее похитил…
Однако я не собиралась исчезать бесследно, поэтому решила исследовать тайник, раз уж попала в него.
Для начала я нашарила телефон, включила подсветку и направила голубой луч вперед, осветив уходящие в таинственную темноту ржавые ступени.
При этом свете спускаться было не так страшно.
Я осторожно спускалась ниже и ниже, и наконец лестница кончилась.
Я оказалась в небольшой квадратной комнате без дверей.
Точнее, передо мной была металлическая дверь, похожая на дверь большого банковского сейфа.
На этой двери, как на двери сейфа, была квадратная панель, разделенная на двадцать выпуклых квадратиков, на каждом из которых была выбита какая-то буква латинского алфавита.
А еще на этой же двери была выгравирована монограмма – стилизованные, переплетающиеся буквы A и G.
Алина Жирардо, догадалась я.
Это ее сейф… и наверняка в этом сейфе…
Я боялась даже мысленно озвучить свою догадку, но сомнений почти не было.
Наверняка в этом сейфе хранится то самое легендарное сапфировое ожерелье!
Да, но как открыть этот сейф?
Может быть, подсказка кроется в ее портрете?
Я открыла фотогалерею своего телефона и нашла там фотографию портрета, который висел на парадной лестнице.
Долго ее рассматривала, но не увидела никакой подсказки.
Молодая женщина в вечернем платье сидит, опираясь на резную деревянную консоль…
На всякий случай я пробежала по галерее и нашла вторую фотографию – того портрета, который я видела в квартире клиентов частного садика. Тех, у кого я позаимствовала старые ноты. Как мужа зовут, не знаю, а жена его – Виктория Игоревна.
Я внимательно посмотрела на эту вторую фотографию, и мне показалось, что заметила какое-то отличие от первой.
Несколько раз переходила от одного снимка к другому, сравнивая их.
Это было похоже на головоломку в детском журнале: рядом помещены две картинки, какой-нибудь забавный снеговик, или заяц, или персонаж из старого мультфильма, и нужно найти между ними десять различий.
Правда, в детском журнале эти картинки расположены рядом, а я смотрела на фотографии по очереди, так найти отличия между ними гораздо труднее.
Я раз за разом переходила от одной фотографии к другой, пытаясь поймать эти неуловимые отличия.
Женщина на портретах была та же самая, и сидела она в такой же позе… но что-то явно отличалось…
Наконец, после нескольких безуспешных попыток, я все же заметила, что на этих портретах по-разному выглядит консоль, на которую опирается певица.
И на одном, и на другом портрете консоль украшала сложная резьба, но резьба эта была разная и расположена была на разных сторонах консоли – на одной картине слева, на другой – справа.
Чтобы окончательно в этом убедиться, я нашла приложение для работы с рисунками и фотографиями и выполнила операцию наложения, то есть совместила две фотографии.
И увидела нечто очень интересное.
Сама Алина на двух изображениях совпала, но вот узор на консоли изменился.
Не просто изменился.
Орнамент на одном портрете, соединившись с орнаментом на другом, превратился в красиво стилизованные буквы латинского алфавита.
И эти буквы сложились в непонятное слово – MONILE.
Я понятия не имела, что значит это слово, но мне это и не казалось таким уж важным.
Мне сразу же захотелось проверить простую гипотезу.
На дверце сейфа была панель с буквами латинского алфавита – и в портретах Алины Жирардо, как я только что выяснила, зашифровано слово, составленное из этих же букв.
Что, если попробовать набрать это слово на панели?
Попытка, как говорится, не пытка.
Я подошла к дверце сейфа и набрала на ней шесть букв – M, O, N, I, потом L и E.
Несколько секунд ничего не происходило.
А потом внутри дверцы сейфа раздался негромкий металлический щелчок.
Я потянула за круглую ручку…
И дверца открылась!
Победа!
Я почти не сомневалась, что сейчас найду в этом сейфе то самое заветное ожерелье.
Я открыла дверцу, посветила внутрь сейфа фонариком телефона…
И в первый момент ничего не увидела.
Мне показалось, что сейф пуст.
Разочарованию моему не было предела!
Преодолеть столько препятствий, проявить такую смекалку – и ничего не найти!
Я еще раз внимательно оглядела внутренность сейфа – и на этот раз кое-что там все же нашла.
Во-первых, я нашла конверт из гладкой пожелтевшей бумаги.
Кроме того, я нашла там же небольшой плоский ключ.
Очень осторожно я открыла конверт, он был не заклеен, и не было на нем ни адреса, ни имени. В конверте лежало два листочка бумаги. Посветив на один, я увидела, что он исписан красивым почерком на незнакомом мне языке.
Второй листок сохранился хуже, он был порван, чернила расплылись, я решила его не трогать.
Я взяла все свои находки, еще раз обследовала сейф, убедилась, что больше ничего в нем нет, и закрыла дверцу.
Итак, ожерелья я не нашла.
Правда, нашла какое-то письмо – может быть, оно подскажет мне, куда же покойная певица спрятала свое сокровище.
И вообще, мне бы неплохо выбраться из этого подземелья. Окончить в нем свои дни – это не входит в мои планы.
Но, кроме письма, я нашла ключ.
А если есть ключ – должна быть и замочная скважина, к которой этот ключ подходит.
Я прошла с фонариком вдоль всех стен комнаты – и наконец мне повезло, на одной из стен я нашла едва заметное углубление, в которое как раз вошел ключ из сейфа.
Я повернула ключ…
И часть стены отодвинулась в сторону, открыв прямоугольный проход.
Я шагнула вперед…
Дверь подземелья закрылась за мной, а я оказалась в туннеле с сырыми каменными стенами.
Я пошла по этому коридору и вскоре увидела железную лесенку, ведущую наверх.
Вскарабкалась по этой лесенке, уперлась в люк…
К счастью, этот люк легко открылся, и я оказалась на свободе!
После затхлого воздуха подземелий воздух питерской улицы показался мне удивительно свежим.
Я огляделась и поняла, что нахожусь на улице, позади особняка, в котором теперь работаю.
К счастью, улица, куда я попала, была безлюдна и никто, кроме большого рыжего кота, не видел, как я вылезла из люка.
Кот отнесся ко мне с пониманием, только распушил усы, потому что увидел, что я без пальто. Мне некогда было с ним разговаривать, на улице холодно, так что я побежала вперед.
Рабочий день еще не закончился, и я вернулась в свой отдел.
Когда я проходила через проходную, вахтер посмотрел на меня с каким-то странным выражением – ну да, он ведь не видел, как я выходила с работы.
– Да я на минутку вот… – пробормотала я, – по делу…
Он ничего не сказал, только смотрел выразительно: мол, по делам женщины в приличном виде ходят. Пальто наденут, шарфиком обвяжутся, в соответствии с сезоном, губы накрасят, сумку возьмут приличную. А которые бегают раздетые, когда на дворе плюс пять градусов, – те легкомысленные балаболки, и никаких дел с ними солидный человек иметь не станет, вот.
Скажите, какой психолог! С его бы знаниями не вертушку на проходной открывать, а в дорогой клинике богатым теткам психоанализ впаривать!
Все это я выразила ответным взглядом, хотя понимала, что не стоит этого делать. Но не удержалась.
Хорошо хоть пропуск всегда в кармане ношу.
– Где ты ходишь? – набросилась на меня Ифигения. – Что за работника взяли, никогда ее на месте нету.
Она так возмущалась, что даже перестала болтать, а четко и на удивление коротко излагала свое мнение насчет меня. Что ж, вообще-то я была с ней согласна, возразить нечего, я действительно устраивалась сюда не для того, чтобы работать.
Рабочий день подошел к концу, сотрудники потянулись к выходу, я улучила минутку, уселась возле служебного телефона и положила перед собой визитку, что дал мне Вильгельм Альфредович.
Шепотов Валентин Дмитриевич.
И дальше какие-то четыре заглавные буквы, которые ничего мне не говорили.
Я не хотела звонить со своего телефона, чтобы лишний раз его не включать.
У Шепотова оказался молодой голос, хотя, судя по всему, он ровесник старого ювелира. Ну бывает и такое…
Я сослалась на Вильгельма, и он пригласил меня прийти завтра или на днях. Я сказала, что могу только сегодня, тогда он нехотя согласился задержаться. Ох уж эти старые ученые! Небось, студентов на экзаменах любит заваливать.
Учреждение, закодированное четырьмя буквами, которые я так и не расшифровала, располагалось также в центре, поэтому я добралась туда быстро. И, как обычно, вход был закрыт вертушкой, и я долго препиралась с вахтершей, которая нахально утверждала, что Шепотов уже ушел.
– Не может быть! Я ему недавно звонила, мы с ним договорились на это время.
– Ну, милая, мало ли что договорились! У него, знаешь, таких, как ты, может, сто. С одной договорился, а потом забыл и с другой договорился! – осклабилась тетка.
Вот где их всех обучают? Или в вахтеры идут люди специфические, что называется, по велению сердца?
– Вот видишь, у меня здесь отмечено, что Шепотов уже ушел, так что напрасно ты его ждать станешь. – Тетка сунула мне под нос какой-то длинный список.
Черт знает что! Неужели и правда забыл про меня и ушел? Надо же, а Вильгельм Альфредович так хорошо его характеризовал!
Я все-таки набрала его номер. Долго никто не отвечал, потом взяли трубку, и кто-то полузадушенным голосом просипел:
– Не могу говорить…
Что, ему там плохо стало? Сердечный приступ? Человек немолодой, мало ли что может случиться…
– Это Людмила Карасик, я вам звонила, вы помните?! Мы договаривались!
– Ну да, я уже иду, извините! – он отключился.
– Ну что? – вахтерша тянула голову из своей будки, как черепаха из панциря.
– Сказал, что идет.
– Угу, – она кивнула и снова мерзко осклабилась: – Идет-то он, может, и идет, вот только куда именно?
Тут же лицо ее волшебным образом изменилось, просияло, маленькие глазки замаслились, и рот раскрылся до ушей.
– Валентин Дмитриевич! – пропела она, и я обернулась.
И мне тут же захотелось оказаться как можно дальше от этого учреждения, а главное – от этого человека. Потому что если вы думаете, что ко мне вышел престарелый профессор в очках и с лысиной, то глубоко ошибаетесь.
Передо мной стоял самый настоящий красавец, вот как будто он только что сошел со страниц рекламного журнала. Что они там рекламируют? Супердорогие часы? Или немыслимые пиджаки? Или элитные автомобили?
Насчет часов не знаю, а пиджака не было. Были джинсы и дизайнерский свитер. И шикарные волосы, завязанные в стильный хвост. И трехдневная щетина на подбородке.
– Вы ко мне? – спросил он красивым, звучным голосом.
«Нет, вот к этой колоде на вахте», – хотела ответить я, но вовремя остановилась.
– Вы Корюшкина, да?
– Карасик, – отчеканила я, – моя фамилия Карасик.
Мелькнула мысль развернуться и уйти, потому что разговаривать с этим хвостатым красавцем нет никакого смысла, но тут я вспомнила про ожерелье.
Нужно забрать у него копию ожерелья, а если я сейчас уйду, то вряд ли мы еще раз встретимся. И Виля так просил…
– Простите! – Шепотов прижал руки к сердцу. – Простите, что перепутал, я ужасно рассеян.
«Ври больше», – подумала я.
– Раиса Петровна, пропустите девушку без пропуска, бюро уже закрыто!
Мало того что противная баба, так еще и Раиса! У меня на это имя самая настоящая аллергия!
– Пойдемте! – Он посмотрел на часы и поморщился.
Или мне показалось? Ладно, заберу ожерелье и уйду.
В лифте я еще больше расстроилась, потому что в зеркале отражалась зачуханная девица, волосы растрепаны, глаза вытаращены, макияж размазан. Про одежду и говорить не хочется.
Неужели это я?
В коридоре мы никого не встретили, кабинет у Шепотова был небольшой, но комфортабельный. Большой письменный стол и еще один, на котором стояли микроскоп и еще какие-то приборы.
– Итак, – начал он, предложив мне сесть, – я провел техническую экспертизу и…
Дальше он довольно связно изложил мне все, что узнал про копию ожерелья, точнее, имитацию. Я слушала вполуха, потому что все уже и так знала от Вильгельма Альфредовича.
Однако все же поняла, что, несмотря на модельную внешность, этот Шепотов в своем деле понимает.
– Вы слушаете? – осведомился он.
– Внимательно, – холодно улыбнулась я. – Итак, двадцать лет назад кто-то сделал эту имитацию ожерелья мадам Жирардо, вы настаиваете на этой дате, но не можете назвать конкретное имя мастера. Хотя, как сами только что сказали, копия сделана очень качественно и мастер очень умелый.
– Все так, – он вздохнул, – но если вы введете меня в курс дела, то я смогу… Возможно, это поможет мне, – поправился он, заметив мою скептическую улыбку.
Я тут же опомнилась. Если этот красавчик таким уродился, это вовсе не значит, что нужно так себя вести. Он-то мне не хамит.
С другой стороны, я вовсе не собираюсь рассказывать ему про манекен, найденный мною в кладовке. Он не поверит и посчитает меня не совсем нормальной.
Я немного помедлила, собираясь с мыслями, потом, осторожно подбирая слова, рассказала Шепотову про старые бабушкины ноты, найденные в богатой квартире, как я оставила кое-что себе, потому что хозяева велели их выбросить.
– Выбросить? – Шепотов схватился за голову. – Вот так вот просто выбросить ноты с автографом?
– Они понятия не имели, что там есть автограф. Никто не рассматривал их подробно.
Далее я рассказала, как случайно устроилась на работу в дом, где сто лет назад жила Алина Жирардо, потом, разумеется не упоминая о призраке, поведала о своих изысканиях. Как я нашла подземный коридор, как открыла сейф и…
– Вы нашли его? Вы нашли monile?
– Что? – переспросила я, подумав, что ослышалась.
– Мониле… ожерелье на латинском языке…
Вот оно что!
Я вспомнила слово, которое послужило кодом для сейфа.
– Так вы нашли настоящее ожерелье? – Шепотов вскочил с места и протянул ко мне руки.
«Если бы я нашла настоящее ожерелье, то, уж конечно, не принесла бы его тебе, – подумала я, – я тебя первый раз вижу, мало ли что Виля тебя хвалил…»
Нет, вот все-таки не умею я следить за своим лицом. Или уж этот Шепотов такой проницательный, умеет мысли читать. Потому что он опомнился, опустил руки и даже отступил от меня на шаг назад.
– Ожерелья я не нашла, – сказала я, – но я нашла вот это… – и протянула ему конверт.
Очень осторожно он открыл конверт и бережно вытащил из него листочки.
– Ага, французский… Вы читали?
– Нет, я не понимаю по-французски, но я думаю, что автор этого письма – Алина Жирардо.
– Да? – Настал его черед скептически улыбаться. – И на основании чего вы сделали такой вывод?
– Потому что это ее почерк, я видела его на нотах. Да читайте уже, если можете! – прикрикнула я.
Нет, этот тип меня раздражает. Если сейчас скажет, что не знает французского, уйду как можно быстрее!
Но он впился глазами в строчки и начал:
«Дорогой, если ты читаешь это письмо, значит, у меня все получилось, как задумывалось. Если можешь, прости меня за то, что сейчас узнаешь. Я очень, очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, но теперь настал такой момент, когда я должна принять решение сама. И я его приняла.
Дело в том, что я жду ребенка, я надеюсь, что это будет мальчик.
Все очень непросто в моей жизни. Я не хотела тебе рассказывать, ты бы не поверил, но моей жизнью управляет кто-то свыше. Или что-то. Есть у меня враги, из-за них в свое время я уехала из Франции и здесь, с тобой, была счастлива.
Но теперь настало время, когда все изменилось. Я знаю, что не могу жить обычной жизнью, сохранив все, что у меня есть: тебя, сцену, славу, голос…
Мне нужно было сделать очень трудный, невыносимый выбор: либо прошлая жизнь, либо ребенок. Третьего не дано, если я рожу ребенка, я потеряю все.
Но ребенок для меня важнее всего.
Я не смогла рассказать тебе все, потому что это было условием выбора. И потом, ты бы мне не поверил, ты убедил бы меня, что все будет хорошо, что ты найдешь лучших врачей…»
Первый лист кончился, я потянулась ко второму…
– Не смейте! – Шепотов дернул меня за руку. – Это письмо в очень плохом состоянии, его нельзя трогать руками.
А чем еще трогать – ногами, что ли?
Разумеется, я этого не сказала вслух. Да если бы сказала, все равно он бы меня не услышал. Одним прыжком он оказался у стола с приборами, надел тонкие резиновые перчатки и положил листок на подставку, при этом явственно задержав дыхание. И уставился в окошечко прибора, надолго затихнув.
Время шло, но ничего не происходило.
Он не отрывался от письма.
Мне стало не то чтобы скучно, но неинтересно. Времени много, а мне еще нужно успеть на ту барахолку, про которую говорил этот старый мошенник Таратута.
– Валентин Дмит…
Он зашипел на меня, как кот, которому наступили на хвост, и махнул рукой – потом, все потом!
Ну ладно, тогда будем действовать самостоятельно.
Стол у Шепотова был очень большой, наверное, старинный, с двумя тумбами, а в них ящики. Да еще один ящик посередине, прямо под столешницей.
Очень осторожно я выдвинула этот ящик, что-то подсказывало мне, что в нем я найду то, что нужно. И я не ошиблась – вот оно, ожерелье, то есть его копия.
Вот не спрашивайте, как у меня получилось незаметно достать его и убрать в сумку. И вот когда я уже собиралась уходить, он повернулся и сообщил, что ему с большим трудом удалось разобрать парочку предложений.
– Она пишет, чтобы он ее не искал, что ей поможет Анна.
– Кто такая Анна?
– Ее верная наперсница…
Тут он сорвался с места и бросился к книжному шкафу, достал оттуда толстую старую книгу в темно-красной обложке с заголовком, тисненным золотом.
Разумеется, книга была на французском, но я разобрала имя – Алина Жирардо.
– Здесь все о ней, – бормотал Шепотов, – про таинственное исчезновение тоже есть. В общем, у нее была горничная, служила у нее много лет, звали ее Анна Успенская. Она пропала в то же время, что и Алина. То есть не пропала, ее уволили, и она уехала куда-то в деревню, откуда была родом. Никто ее не искал, ведь не знали, что она помогла своей хозяйке исчезнуть.
Он бросил книгу и снова уткнулся в прибор. А я выждала какое-то время и удалилась по-английски.
И если вы думаете, что кто-то меня удерживал или хотя бы спросил, куда это я, так вот нет. Он даже не поднял головы от своего микроскопа, или как там эта штуковина называется.
На набережной Обводного канала расположено много промышленных и складских зданий.
Среди них я без труда нашла мрачное здание из темно-красного кирпича, над входом в которое висела вывеска с лаконичным и образным названием «Вторая жизнь».
Я вошла в широко распахнутые двери и увидела уходящие вдаль бесчисленные ряды стеллажей.
И чего только не было на этих стеллажах!
Я увидела старые детские коляски, пылесосы, электрические утюги, допотопные ламповые радиоприемники и телевизоры с крошечным экраном, проигрыватели для виниловых пластинок, швейные машинки «Зингер», пишущие машинки «Ундервуд» и «Ремингтон», всевозможные шкафы и тумбочки, кофеварки самых разных моделей и конструкций, мясорубки и миксеры прошлого века.
Между этими стеллажами расхаживали озабоченные люди в поисках чего-то полезного.
Пройдя в глубину этого бескрайнего склада, я увидела стеллаж с совсем уж удивительными вещами.
Здесь лежал вымпел из выцветшего красного бархата с вышитой на нем надписью: «Победителю социалистического соревнования среди предприятий холодильной промышленности».
О, «холодильной промышленности», мой родной институт! Как мило…
Рядом с этим вымпелом стояла модель спутника из нержавеющей стали, к которой была привинчена хромированная табличка тоже с какой-то почетной надписью, видимо, это тоже был почетный приз, а позади этой модели – большой портрет мужчины с густой шевелюрой и огромной бородой.
Мужчина этот был удивительно похож на Карабаса-Барабаса – владельца страшного аттракциона «Пещера ужасов». Он же дал мне свою визитку и приглашал заходить в любое время, экскурсия будет для меня бесплатной.
Благодарю покорно, мне и одного раза хватило.
– Надо же, до чего похож! – проговорила я вслух, ни к кому не обращаясь.
Тут рядом со мной неожиданно раздался глуховатый, словно простуженный голос:
– Выходит, молодежь его все же помнит!
Я удивленно обернулась.
Рядом со мной стоял сутулый мужчина в рабочем комбинезоне, чем-то похожий на грустного верблюда.
– О ком это вы? – спросила я.
– Ну как же! Вот вы же его узнали. А я, грешным делом, думал, что его уже прочно забыли.
– Как это я его могла забыть, если совсем недавно видела?
Теперь уже на лице у этого странного типа проступило искреннее изумление:
– Где вы его могли видеть?
– В «Пещере ужасов». Где же еще. Знаете, где из темноты выскакивают всякие монстры, чудовища, привидения.
– Что?! – Теперь он был просто испуган. – Он среди монстров и привидений?
– Ну да, он же хозяин этой пещеры.
– Кто – он? – мужчина попятился.
– Ну да, а что такого?
– Но он же умер сто пятьдесят лет назад!
Теперь была моя очередь удивиться.
– Как – умер?! Вы что-то путаете! Говорю же вам, я его совсем недавно видела!
У меня возникла дикая мысль, что Кирилл Барбас, по кличке Карабас-Барабас, и правда давно умер, много лет назад, но не упокоился на кладбище, как все нормальные люди, а превратился в вампира и по естественной склонности открыл соответствующий аттракцион, где и сам вполне мог бы быть одним из персонажей… Надо же, а еще приглашал заходить в гости!
Тут же я отбросила эту мысль за ее полной бредовостью, да хотя бы потому, что вампиры, как известно, не переносят солнечного света и выходят из своих убежищ только по ночам, а Кирилл работает днем. Но, с другой стороны, в пещере-то у него всегда темно…
Мой собеседник не сдавался, он задал новый вопрос:
– Кого – его?!
– Ну да…
– Не может быть! Кто это, по-вашему?
– Кирилл Барбас, по кличке Карабас-Барабас… А по-вашему, кто?
– Вообще-то это Карл Маркс, основатель коммунистического учения и вождь мирового пролетариата. По крайней мере, так нас учили в школе, а потом в институте, – отчеканил мой собеседник и даже выпрямился, и стал похож не на грустного верблюда, а на верблюда, который шел по пустыне и нашел, наконец, воду. И напился.
– А, надо же…
Я смутно вспомнила это лицо в обрамлении буйной шевелюры и огромной бороды. Правда, было что-то такое… Видела я это лицо в какой-то книге…
Вообще-то мы историю в школе проходили, Митька Шанежкин еще реферат писал про Лохматого, как он его называл.
– Извините, что разочаровала вас. Просто этот портрет очень похож на одного моего знакомого.
– Жаль… – сказал мой собеседник, вытянув губы, и я снова поразилась, до чего он похож на печального верблюда.
Он взял в руки портрет, послуживший поводом для нашего разговора, и переставил на соседнюю полку:
– Здесь он как-то лучше смотрится. Может, кто-то его все же купит. Люди разные попадаются.
На полке, где прежде стоял портрет Маркса, оказался еще один образчик наглядной агитации. Это был фанерный щит, на который наклеены несколько фотографий.
Сверху на щите была тщательно выполненная аккуратным почерком надпись: «Доска почета. Лучшие люди НИИЛЕГПИС».
Я бросила мимолетный взгляд на доску почета, и вдруг одно лицо приковало мое внимание.
Я пригляделась.
Это было лицо женщины средних лет, с маленькими злыми глазками и обвислыми щеками, напоминающей злобного бульдога.
Где я видела это лицо?
Ну, может, не совсем это, но удивительно похожее…
Под этой фотографией было напечатано: «Сердюкова П. В., сотрудник вневедомственной охраны».
Я еще раз взглянула на фотографию.
И отчетливо вспомнила сцену, совсем недавно разыгравшуюся на лестнице в том доме, где я сейчас живу.
Перед моими глазами встала распахнутая дверь соседней квартиры, а на пороге – старуха в цветастом халате, неуловимо похожая на злобного бульдога.
Старуха разевает рот (так и хочется сказать – пасть) и орет на всю лестницу:
– Кто такая?
Да, точно! Женщина на фотографии удивительно похожа на ту старуху, мою чокнутую соседку!
А если учесть, что соседку зовут Прасковья Власьевна, а инициалы тетки на фотографии П. В., можно почти со стопроцентной гарантией утверждать, что это она и есть.
Ну, конечно, на фотографии она лет на двадцать моложе, но люди, как известно, не меняются. Снять жуткий халат, одеть в не менее жуткую форму вневедомственной охраны, малость подтянуть щеки – и будет вылитая тетя Паша.
На всякий случай я запомнила, что фамилия этой тетки Сердюкова. Очень, кстати, подходящая. Надо будет все же узнать фамилию моей ненормальной соседки.
Под конец я еще раз взглянула на доску почета.
Рядом с фотографией Сердюковой был снимок пожилого, представительного мужчины.
Под этим снимком была подпись: «Н. В. Успенский. Ведущий дизайнер отдела перспективных товаров».
Успенский…
И от кого я только что слышала эту фамилию? Да от этого красавчика Шепотова! Он же прочитал мне в книге, что горничную и наперсницу Алины Жирардо звали Анна Успенская. После исчезновения хозяйки она куда-то уехала, ее никто не искал.
И вполне может быть, что… В общем, в этой истории не может быть никаких совпадений, то есть вот этот вот Успенский Н. В. вполне может быть как-то связан с этой самой Анной Успенской.
– А вы, девушка, что-то конкретное ищете или просто так зашли посмотреть? – напомнил о себе печальный верблюд.
– Да я пока… В общем, еще непременно зайду, – сказала я и пошла к выходу.
Искала я конкретный манекен, с которого Яков Таратута слизал свою «Мелиссу». Но что-то мне подсказывало, что манекена этого я здесь не найду, поскольку он давно уже находится в моей кладовке. Двадцать лет уже изображает Алину Жирардо.
А кто его туда определил, я обязательно выясню. Даже если на это уйдет много времени.
И вот, пока я пробиралась по двору к подъезду, чертыхаясь и спотыкаясь, потому что какая-то зараза разбила подряд две лампочки, кто-то налетел на меня, так что мы едва не шлепнулись в грязь. Это была наш техник Зоя Ивановна.
– Ты-то мне и нужна! – обрадовалась она.
Я едва не сказала ей то же самое, потому что хотела задать парочку актуальных вопросов. Но и спрашивать не понадобилось, Зоя сама все рассказала.
Во-первых, она первым делом сунула мне квитанцию и сказала, что в бухгалтерии наконец разобрались, что и как. Надолго ли – это вопрос отдельный.
– Это все из-за того, что хозяева все время меняются, – добавила она, – вот раньше жил в этой квартире Николай Платонович, я давно тут работаю, застала его еще…
– Успенский? – оживилась я.
– Ну да, он. Эта площадь, понимаешь, раньше ведомственной была, несколько квартир всего. Принадлежала институту какому-то, название такое, ни в жизнь не вспомню…
– НИИЛЕГПИС! – отбарабанила я без запинки.
– Точно! – обрадовалась техник. – Вот что значит – голова молодая, светлая, заботами не отягощенная! В общем, решил институт квартиру коммунальную поделить на две. Эта, где ты живешь, досталась Николаю Платоновичу, а вторая – Прасковье Сердюковой. У нее еще сын был, потом женился и уехал в другой город, от такой мамаши подальше. Ну она всю квартиру и заняла. Теперь вот племянница за ней вроде присматривает, надеется, что старуха квартиру ей оставит. Да только ждать долго, Прасковья нас с тобой здоровее в сто раз будет!
Тут пошел дождь, и Зоя Ивановна побежала в жилконтору, там как раз вечерний прием закончился.
А я поднялась к себе в квартиру, опасливо оглянувшись на соседскую дверь, но оттуда доносились оглушительные телевизионные крики, так что я спокойно вошла в кладовку и надела ожерелье на манекен, изображающий Алину Жирардо.
Теперь я знала, кто устроил эту, с позволения сказать, инсталляцию. Хозяин этой квартиры. И копию ожерелья тоже сделал он, ведь он был дизайнер и, надо думать, в этом деле понимал.
И, раз Шепотов однозначно уверяет, что у того, кто сделал копию злополучного ожерелья, был перед глазами оригинал, то этот самый Успенский Н. П. знал, где находится настоящее ожерелье. Но вот куда он его спрятал?
Санитар морга услышал звонок.
Он подошел к двери, открыл ее, ворча тихонько, что опять привезли очередного жмурика, нет от них покоя и отдыха, ни поесть толком, ни поспать.
Но не было за дверью горластых и злобных мужиков-санитаров, вместо них на пороге стояла симпатичная медсестра в коротком белоснежном халатике.
Красивая и молодая.
Немного портило ее только большое родимое пятно на левой щеке.
Санитар сглотнул слюну и хрипло спросил:
– Чего надо?
Медсестра кокетливо склонила голову к плечу и проговорила неожиданно низким голосом:
– Дядю своего хочу повидать. Дядя мой любимый помер, а я с ним и попрощаться не успела.
– Не положено, вообще-то… – протянул санитар.
– Но дядя… любимый дядя… Я была так к нему привязана… и еще вот это…
Медсестра достала из кармана своего халата мензурку с прозрачной жидкостью. Санитар даже сквозь стекло учуял чистейший медицинский спирт.
– Ну если дядя… – протянул он и схватил мензурку. – Ладно, проходи!
Медсестра закрыла за собой дверь и прошла в мертвецкую.
Она пошла между рядами каталок, накрытых простынями, в самый дальний конец холодного помещения.
Остановившись у одной из каталок, повернулась к санитару и смущенно проговорила:
– Ты не можешь оставить нас с дядей ненадолго? Понимаешь, дядя, он… как бы сказать… вроде отца мне был… и вот…
– Да запросто!
Санитару и самому не терпелось уединиться с мензуркой.
Он развернулся и удалился в маленькую комнатку, которая была его бытовкой и кабинетом.
Проводив его взглядом, медсестра сбросила с каталки простыню с больничным клеймом на уголке.
Под ней лежало тело, казалось, принадлежавшее самому старому человеку на земле.
Больше того – казалось, что это тело принадлежало не человеку, а очень старой рептилии, огромной ящерице с чешуйчатой, чуть зеленоватой кожей и голой, как бильярдный шар, головой.
Глаза мертвеца были прикрыты тяжелыми морщинистыми веками.
– Господин, – тихо проговорила медсестра. – Господин, мы остались одни!
В то же мгновение веки старой рептилии поднялись, и из-под них выглянули цепкие, внимательные глаза.
Эти глаза обежали комнату и остановились на медсестре.
– Ты одна? – спросил этот древний старец медсестру.
– Одна, – ответила та виновато. – Мои помощники – они, к сожалению, не справились. Один сейчас в больнице, а второго уже выписали, но инвалидность будут оформлять.
– Я все знаю. Они ни к черту не годятся. На тебя я больше надеюсь. Вообще, мне всегда лучше работалось с женщинами. Итак, вот что ты сделаешь…
Старец снова на мгновение опустил веки, но тут же поднял их и продолжил:
– Мои жизненные силы подходят к концу. Я живу на этом свете долго, очень долго. Так долго, что мне кажется, что для меня в этом мире нет ничего нового. Иногда мне кажется, что даже все облака на небе мне уже знакомы. Но я все еще не готов умереть. А смерть уже протянула ко мне свои костлявые руки. Я уже одной ногой стою в темном мире. Ты видишь, что я уже наполовину мертвец. Чтобы остановить смерть, чтобы обратить время вспять, мне нужно ожерелье. Впрочем, ты это все уже слышала, и не раз. Повторять это снова нет никакой надобности. Для тебя важно только одно: если ты принесешь мне ожерелье, я дам тебе то, о чем ты мечтаешь. То, о чем мечтает каждый человек: очень долгую жизнь и очень долгую молодость. Я не говорю – вечную, ничто в этом мире не вечно. Но долгую, очень долгую – это я тебе обещаю.
– Долгая жизнь – это прекрасно, но мне не нравится бесконечная старость. А глядя на вас, я вижу, что насчет молодости все не так однозначно… Мне совсем не хочется прожить сотни лет в обличье старой черепахи! – сказала его собеседница.
Узнав, что этому типу осталось недолго, она осмелела.
– Не спеши с выводами! То, что ты видишь, и правда не внушает радости, но это лишь результат того, что у меня были сильные враги. Если ты принесешь мне ожерелье, все будет иначе. Тот, кто был моим врагом, станет моим преданным слугой. Демон Бельфегор, один из древних обитателей подземного мира, владыка и повелитель драгоценных камней… Впрочем, тебе это неинтересно.
Старик снова прикрыл глаза, видно было, что слова даются ему с трудом.
– Иди… Теперь все зависит от тебя…
На следующий день Ифигения не вышла на работу, потому что заболела. Конечно, нехорошо радоваться чужому несчастью, но весь отдел, включая начальника, незаметно вздохнул с облегчением.
Уж очень беспокойная женщина наша Офигения, как называют ее в бухгалтерии.
До обеда я переделала все неотложные дела, а после обеда начальник послал меня отвезти кое-какие бумаги в парочку фирм и благородно разрешил после этого не возвращаться на работу.
Нет, скажу честно, если бы не болтушка Ифигения и не маленькая зарплата, я бы еще поработала в этой фирме. Начальник неплохой, не вредный, место в центре, дом интересный, призрак опять же ко мне хорошо относится.
Правда, тети из бухгалтерии все время пироги и торты едят и меня угощают, а это чревато увеличением веса…
Так что домой я добралась в кои-то веки при свете дня. И встретила во дворе племянницу моей соседки Сердюковой, той самой сумасшедшей старухи.
Племянница, звали ее, кстати, Любава, но просила она звать ее Любой, так вот, выглядела она такой озабоченной, что я даже остановилась и спросила, что случилось.
– Кошелек дома забыла, – пожаловалась она. – Это бы еще ничего, но если вернусь, то бабка увидит и никуда меня не отпустит. Так-то она спала, я и ушла тихонько, а если проснется, то такой шум поднимет! А мне обязательно в магазин нужно, она же скандал устроит, если конфет не будет к чаю. Слушай, выручи по-соседски, мне всего-то рублей пятьсот нужно, больше в том магазине и покупать нечего.
– Да не вопрос! – Я отсчитала Любе пятьсот рублей сотенными, она обещала отдать, как только вернется из магазина.
Не успела я раздеться и поставить чайник, как в дверь квартиры позвонили.
Я подумала еще, что Люба шустрая такая, уже успела вернуться, и открыла, не спрашивая.
Однако на пороге стояла не Люба, а обрюзгшая, похожая на разжиревшего бульдога старуха из соседней квартиры – та самая Прасковья Власьевна, с которой я сталкивалась на лестнице, та самая, чью фотографию я видела на доске почета.
Старуха смотрела на меня с каким-то странным выражением. Казалось, она не понимает, где находится.
Руки она держала за спиной.
Я вспомнила, что говорила об этой старухе Люба.
Бабка совсем выжила из ума, и от нее прячут ключи. Наверное, она все же нашла эти ключи, вышла из квартиры и заблудилась.
– Ты кто такая?! – рявкнула она злобно. – Ты по какому праву здесь находишься?
– Прасковья Власьевна, – проговорила я как можно мягче. – Вы, наверное, квартиру перепутали. Ваша квартира рядом. Пойдемте, я вас туда отведу.
Старуха нахмурилась, шагнула вперед и пролаяла:
– Ничего я не перепутала! Это ты в чужую квартиру вселилась! Нечего тебе здесь делать!
Я набрала полную грудь воздуха и сделала еще одну попытку достучаться до сумасшедшей бабки:
– Прасковья Власьевна, тетя Паша, здесь теперь я живу. А вы – рядом, в соседней квартире. Пойдемте домой. Люба скоро придет, попьете чаю с конфетами и печеньем, посмотрите свой любимый сериал…
Старуха тем временем захлопнула за собой дверь и двинулась на меня, сверля своими маленькими злыми глазками.
– Ты меня что, за дуру держишь? – проговорила она неожиданно трезвым голосом. – Сериалом отвлечь хочешь? Чаем хочешь отвлечь с конфетами?
– От чего отвлечь? – спросила я, невольно попятившись от такого неожиданного напора.
– Известно, от чего! – прогавкала она и вдруг показала спрятанные за спиной руки.
В правой ее руке был молоток для отбивания мяса.
Большой такой молоток, старый, но еще крепкий. Между прочим, страшное оружие ближнего боя.
– Тетя Паша, вы что?! – проговорила я испуганно. – Вы мне лучше отдайте этот молоток, а то как бы чего не случилось!
Мне и правда стало страшно.
Конечно, она выжившая из ума старуха, но говорят, что сумасшедшие очень сильные, а тут еще этот молоток…
Я протянула руку и попыталась перехватить молоток, но бабка им взмахнула, так что я едва успела отдернуть руку.
– Говорила же я тебе, – процедила она, – говорила, что это нехорошая квартира! Кто здесь поселяется – непременно умирает! Вот и ты сейчас помрешь! Нет чтобы послушать! Послушала бы меня – глядишь, и осталась бы живой… А так… Станешь ты четвертой!
Я попыталась отвлечь ее разговорами и в то же время придумать какой-нибудь выход.
– Тетя Паша, вы это о чем?
– Известно, о чем! Нинка, она вот тоже уходить отсюда не хотела. Думала, я шучу. Пришлось воды на пол плеснуть, когда она волосы сушила. С электричеством нужно осторожно обращаться!
– Так это… Так это вы ее?! – переспросила я с ужасом.
– Ну а кто же еще? И ее тоже…
В голосе старухи прозвучало удовлетворение.
– Значит, не только ее?
– Значит, значит…
– Что, и Константина тоже вы?
– Ну я! – произнесла она с гордостью.
– Как же так? Он же на улице замерз! При чем тут вы?
– Замерз-то он замерз, а почему замерз?
– По пьяному делу… – ответила я неуверенно, вспомнив разговоры в жилконторе.
– Ничего не по-пьяному! – отчеканила она авторитетно. – Чайком я его угостила… Особенным чайком, травяным. От этого чая он заснул на улице, да уже и не проснулся. Я и сама этот чай пью, от бессонницы хорошо помогает. Только ему, Константину, я, само собой, покрепче заварила. Ведь мужчина же, и вообще…
– А… Варвара? – Я вспомнила, старуха говорила, что я стану четвертой. Значит, троих человек она точно укокошила, сама только что призналась…
– Варька-то? Ну с этой вообще все просто было! – Старуха громко расхохоталась, отчего мне стало плохо.
Захотелось немедленно бежать от нее и из этой квартиры. И никогда сюда не возвращаться.
Бабка, однако, ничего не заметила, она углубилась в воспоминания.
– Варька мужиков не водила, у нее один только и был, свет в окошке. Уж она его приваживала как могла. И наготовит, и прихорошится, когда он придет. Только все в тайне держала, кто такой, откуда – ничего никому не говорила. Не иначе, думали, женатый он, оттого и тихарится.
Ну вот как-то выходной у Варвары, слышу за стенкой, суетится она, квартиру убирает и духовку зажгла. Значит, ждет к вечеру хахаля своего ненаглядного.
Вечером гляжу в окно – идет он. Машину в соседнем дворе поставил, пешком идет. Я к Варьке звоню, она открывает радостно так, меня увидела, с лица спала: чего тебе, тетя Паша?
Ну соли, говорю, дай. И за ней на кухню иду. Она отвернулась к шкафчику за солью, тут я ее ножом и… Как раз нож у нее лежал для мяса, у нее мясо в духовке запекалось… Она так ахнула, а я ее еще, и еще! – глаза у старухи горели совсем уже диким блеском.
Я почувствовала, что сейчас просто упаду на пол, а старуха продолжала:
– А потом я к себе ушла и дверь нарочно не закрыла. Слышу – идет хахаль. Позвонил, потоптался, потом увидел, что дверь открыта… Варвара, кричит, ты дома? И зашел…
А через две минуты вылетает из квартиры и бегом вниз, потом через двор, и только его и видели.
А потом сосед снизу идет – воняет, говорит, сильно, не горит ли что у Варвары… Ясное дело, мясо в духовке горит. Ну вызвали полицию, ко мне пришли, я и рассказала, что хахаль к ней приходил. Как зовут – не знаю, описать могу, да что толку? Искали его, конечно, но не нашли, видно, здорово он шифровался.
Тут она спохватилась, нахмурилась и рявкнула:
– А тебе-то не все ли равно? Тебе сейчас не про Константина и не про Варвару, тебе про себя думать надо!
Именно об этом я и думала.
Медленно отступая в глубину квартиры, я незаметно оглядывалась, искала какой-нибудь подходящий предмет, чтобы отбиться от сумасшедшей старухи.
Она неотвратимо надвигалась на меня и угрожающе размахивала молотком.
Чтобы выиграть еще немного времени, я спросила:
– А того человека… ну, Варвариного любовника, так и не нашли?
– Нет, а жалко, пускай бы посадили.
– А зачем вообще вы всех их убили? – спросила я ее от бессилия. – И зачем вам меня убивать?
– Зачем? – старуха снова сверкнула глазами и доверительно понизила голос: – Известно зачем! Затем, чтобы сокровище его найти!
– Его? – переспросила я удивленно. – Про кого это вы?
– Известно, про кого! Про соседа моего, про Николая Платоновича!
– Про Успенского? – догадалась я.
– Точно, про него!
– И что еще за сокровище?
– Все ты знать хочешь! – Старуха топнула ногой. – Было у него какое-то сокровище немыслимой цены. Он как-то приболел, а я зашла к нему в комнату. Он в бреду и рассказал про свое сокровище. Бусы, что ли, или ожерелье немыслимой цены…
– Так, может быть, это и был бред и на самом деле нет никакого сокровища?
– Есть сокровище! Есть! Он мне раньше еще говорил, что его мать была певица знаменитая, и чуть ли не от царя у нее были драгоценности! Так вот, я все думала, где он мог это спрятать, искала… А потом квартиру нашу разделили, а он помер. Я хотела еще поискать, а жильцы новые мне мешали.
Старуха погрузилась в свой фантастический рассказ и на какое-то время отвлеклась от меня.
Я воспользовалась этим, наклонилась и дернула коврик, на котором она стояла…
Старуха от неожиданности потеряла равновесие, взмахнула руками и рухнула на пол.
При этом она выронила свой молоток.
Я торопливо схватила этот молоток и отшвырнула в дальний конец коридора, и только после этого наклонилась над старухой, чтобы проверить, жива ли она.
Она была жива, но без сознания. Глаза закатились под лоб, дышала тяжело и неровно.
Вдруг в коридоре раздался еще один голос:
– А что это тут происходит?
Я вздрогнула и обернулась.
На пороге комнаты стояла молодая женщина с большой модной сумкой в руках.
Красивая, пожалуй, ее немного портило только большое родимое пятно на левой щеке.
– Вы кто? – спросила я удивленно. – Вы как сюда попали?
– А я мимо по лестнице шла, – ответила незнакомка неожиданно низким голосом, – слышу – шум в квартире… вижу – дверь открыта… Ну я и зашла, думаю, что здесь такое происходит?
– Ничего такого не происходит, – поспешно ответила я. – Ничего особенного.
– Ага, вы тут развлекаетесь! – незнакомка пнула носком туфли лежащую на полу старуху. – Интересные у вас игры!
– Это не игры… Это тетя моя, – ответила я поспешно, – ей плохо стало. Я сейчас врача вызову.
– Ах тетя! – незнакомка усмехнулась одними губами и, перешагнув через старуху, приблизилась ко мне. – Плохо, значит, тете. Ну, может, врача и не надо вызывать. Я вообще-то медсестра, я ей могу оказать первую помощь.
Она покосилась на старуху и расстегнула свою сумку.
– Какую помощь? – спросила я, попятившись. – Не надо нам никакой помощи! Мы сами как-нибудь разберемся!
– А я думаю, все же надо! – незнакомка вытащила из сумки шприц, наполненный золотистой жидкостью. – Только не тете твоей, а тебе… Тебе помощь нужна!
– Что?! – Я не понимала, что происходит, у меня было чувство, что я брежу, схожу с ума. – Вы кто вообще? Что вам нужно?
– Что мне нужно? – переспросила она неторопливо, продолжая приближаться ко мне с мягкой грацией опасного хищника. – Ты ведь наверняка сама знаешь, что мне нужно. Наверняка догадываешься. Прошлый раз у меня не получилось, его у тебя в сумке не было, но сейчас оно наверняка здесь!
И тут я вспомнила человека на самокате, который выхватил у меня сумку. У него была такая же мягкая грация хищника. И пятно, было же пятно родимое на щеке!
– Так это ты тогда у меня сумку вырвала!
– Ну наконец-то догадалась!
– Значит, тебе нужно ожерелье?
– Ну разумеется! Смотри, какая умная! Догадалась! Ну, говори – где оно?
Я замешкалась.
Незнакомка сделала еще шаг вперед и угрожающим жестом подняла руку со шприцем:
– Лучше говори!
– Для кого лучше? – переспросила я, чтобы выиграть хоть немного времени.
– Для тебя, разумеется! Ведь если ты не скажешь мне, где оно, – я тебе сделаю укольчик. – Она скривила губы в подобие улыбки, больше похожей на хищный оскал. – А это такой укольчик… после него у тебя начнутся невыносимые боли во всем теле, судороги, сердцебиение… Но ты не бойся, это все не продлится долго, потому что через несколько минут все это кончится.
– Кончится?! – переспросила я, завороженно следя за наполненным шприцем.
– Кончится, кончится, все кончится, потому что ты умрешь!
– А если скажу?
– Ну если скажешь – я передумаю. Не стану делать укол. Зачем мне с трупом возиться?
Я понимала, что верить ей нельзя. Но с другой стороны… это ожерелье – оно же все равно не настоящее! Стоит ли ради него рисковать своей жизнью?
– Конечно, не стоит! – проговорила страшная незнакомка, как будто прочитала мои мысли. – Давай уже, показывай!
И я повела незнакомку к тому месту в стене, где находился тайник с манекеном.
Едва я подвела ее к этому месту, злодейка снова изобразила свою фирменную улыбку, больше похожую на хищный оскал:
– Вижу, вижу!
Она повела носом, словно принюхиваясь, даже ноздри ее задрожали от волнения.
Злодейка торопливо выбросила вперед руку, дернула обои…
Под обоями была дверь.
Злодейка поспешно дернула задвижку, распахнула дверь…
Казалось, время сделало петлю, вернувшись к тому моменту, когда я первый раз открыла этот тайник.
Как и тогда, мне показалось, что за дверью сидит живая женщина. Красивая женщина в длинном вечернем платье, со сверкающим ожерельем на шее. Зеленые кошачьи глаза смотрели прямо на нас, карминные губы были сложены в странную, дразнящую и в то же время умоляющую улыбку, улыбку, в которой было что-то от капризного и обиженного ребенка и в то же время от взрослой, умудренной женщины.
Манекен «Мелисса»…
Только поза этой женщины, этого манекена была не такой, как в первый раз.
Когда я надевала на ее шею ожерелье, мне пришлось поднять одну ее руку, и эта рука так и осталась поднятой в неловком, неуверенном, словно защищающемся жесте. Ну да, здесь же не было консоли, опереться не на что…
Но незнакомка не обратила внимания ни на лицо манекена, ни на ее позу. Она видела только ожерелье.
И тут же протянула к нему руку, схватила ожерелье и дернула на себя.
И тут произошло нечто неожиданное.
Поднятая рука манекена, потеряв равновесие, резко опустилась, как будто манекен защищал свою собственность.
Опустившись, рука ударила незнакомку по голове, та от неожиданности покачнулась, тоже потеряла равновесие, споткнулась о порожек кладовки и упала на пол.
При этом рука, в которой она все еще сжимала шприц, неловко подогнулась, и игла шприца вонзилась ей в бок.
Незнакомка охнула, дернулась и затихла.
Неужели она умерла?
Я в ужасе огляделась.
На полу теперь лежали два тела – старуха Сердюкова и эта таинственная злодейка.
Старуха тяжело дышала, она, по крайней мере, была жива. Я склонилась над незнакомкой, проверила ее пульс.
Пульс был, значит, она тоже жива, наверное, просто припугнула меня, сказав, что в шприце смертельный яд. Наверное, там просто сильное снотворное.
И тут, наклонившись над незнакомкой, я увидела еще кое-что.
По полу были рассыпаны сверкающие синие камни.
Ну да, она слишком сильно дернула ожерелье, и его центральная нить разорвалась.
Я опустилась на колени и стала собирать камни. Вильгельм Альфредович запросто починит ожерелье.
Это заняло не очень много времени.
Скоро я собрала все камни, не хватало только застежки.
Я еще раз внимательно оглядела пол и увидела, что застежка закатилась под тумбочку.
Отодвинула тумбочку, достала застежку, и вдруг из нее выпал крошечный сверток золотистой фольги.
Осторожно, боясь повредить этот сверток, я развернула его.
Он был покрыт мелкими, но отчетливыми буквами на незнакомом мне языке.
Это был не французский, не английский и не немецкий язык – буквы на золотистом фоне были незнакомые, не из латинского алфавита, какие-то непонятные закорючки.
Кто может перевести мне это таинственное послание?
Конечно, Шепотов!
Он знает кучу языков.
Почему-то мне понравилась идея лишний раз с ним встретиться.
Но тут же я опомнилась.
Прежде чем что-то предпринимать, прежде чем куда-то идти, мне нужно как-то разобраться с двумя полуживыми женщинами, которые лежат в моей квартире!
Неужели вызывать полицию?
Я не успела додумать эту мысль, потому что в дверь моей квартиры позвонили.
Я охнула.
Сейчас мне никого не хотелось впускать. Не хотелось, чтобы кто-то увидел эти два тела.
Я тихонько обошла их, бесшумно подкралась к входной двери.
Тут же звонок снова нетерпеливо затрезвонил, а потом из-за двери донесся женский голос:
– Тетя Паша! Тетя Паша, ты не здесь?
Я поняла, что это племянница Прасковьи Власьевны, Люба.
Может, я избавлюсь хоть от одного тела?
Я приоткрыла дверь.
– Тетя Паша, случайно, не у тебя? – озабоченно проговорила запыхавшаяся Люба. – Опять она удрала! Нашла вторые ключи и ушла, пока я в магазин бегала. Я прихожу – дверь настежь, бабки нету, я уж весь подъезд обежала, думала, что она на улицу ушла.
– Здесь она, – ответила я, почему-то понизив голос. – Пришла ко мне и вдруг упала, поскользнулась, наверное.
– Ох ты, господи, этого-то я и боялась! Не дай бог теперь сляжет совсем, как я за ней ухаживать стану? Вес-то у нее вон какой, как ее перевернешь?
Племянница бочком протиснулась в прихожую и тут же увидела свою тетку.
Подскочила к ней, опустилась на колени и похлопала по щекам:
– Тетя Паша! Очнись!
И что вы думаете? Старуха открыла глаза, а потом села на полу, уставившись на Любу.
Ох и здоровая же бабка!
Я подумала, что она уже убила трех человек и может продолжить это дело, как только придет в себя. Нужно ее как-то остановить!
И тут Прасковья Власьевна дурным голосом запела:
Люба покачала головой и взглянула на меня:
– Не знаю, что это с ней! Похоже, совсем с катушек съехала.
А Прасковья Власьевна, закончив первую песню, тут же завела следующую:
– Ох, похоже, что и правда совсем она кукухой поехала! – вздохнула Люба. – Ну хорошо хоть колодой не лежит…
Она помогла тетке подняться на ноги и повела ее к двери, приговаривая:
– Тетя Паша, сейчас мы домой придем, чаю попьем, сериал твой посмотрим… Я к чаю блинов нажарю!
И тетка бравым голосом грянула:
Я закрыла за ними дверь и прислонилась к стене, чтобы перевести дыхание.
Похоже, старуха окончательно свихнулась и больше не представляет опасности. Плохо, конечно, что ничего ей не будет за убийство троих человек, но что делать? Если я пойду в полицию и стану рассказывать эту жуткую историю, кто мне поверит? Да и со старухи теперь ничего не спросишь.
Ладно, будем считать, что этот вопрос закрыт.
А я избавилась хоть от одного тела.
Осталось еще одно.
Я вернулась туда, где оставила бессознательное тело девицы с родинкой…
И удивленно огляделась.
Ее не было!
Пока я разбиралась с Прасковьей Власьевной и ее племянницей, злодейка со шприцем пришла в себя и сбежала.
Как ей это удалось – не представляю. Но из этого можно сделать логичный вывод, что подозрительное снадобье в ее шприце не так опасно, как она пугала!
Я включила телефон, чтобы позвонить Шепотову, что-то мне подсказывало, что не стоит тянуть с загадочной запиской, найденной в ожерелье.
Телефон тут же взорвался сообщениями. Десять пропущенных звонков от Шепотова, два – от бывшей соседки Тамары Михайловны, еще один – от Таньки.
Нет, ну надо же, вдруг я всем сразу понадобилась!
Шепотов ответил сразу же, как будто ждал моего звонка. Я представила, как он сидит и гипнотизирует мобильник, заклиная его позвонить. А тот все не звонит, и тогда Шепотов в отчаянии рвет на себе волосы и рычит…
Да, картина, конечно, впечатляющая, но она существует только перед моими глазами.
– Здравствуйте, – вежливо сказала я, – это Людмила…
– Да-да, я понял… – снова он запыхался, по крутым лестницам, что ли, бегает?
– Нам надо встретиться! – сказали мы хором и засмеялись.
Шепотов сказал, что прочитал второй листок письма, есть кое-что интересное, так что он будет ждать меня у себя, желательно не опаздывать, потому что бюро пропусков закроется.
Вот так вот, велено явиться в приказном порядке. Что он о себе возомнил? И он даже не спросил, какие у меня новости. Ну ладно, на месте разберемся.
На этот раз он ждал меня в холле, и вахтерша высунулась из своего окошка по пояс, чтобы с ним поболтать. На меня она смотрела совсем другими глазами, видно, все же поняла, что, раз он ждет меня, значит, дело у нас и правда важное, а не так просто я пришла на него посмотреть. Еще не хватало!
В кабинете он показал мне второй листок от того письма, что я нашла в подземном коридоре.
– Вот так… Не все удалось прочесть, – приговаривал он. – Значит, слушайте… «Моя жизнь была в большой опасности, ты знаешь, из-за чего. Это вещь… она… эта вещь опасна, но я не могу с ней расстаться. Поэтому я уношу ее с собой, чтобы отвести от тебя опасность. Я знаю, что так будет лучше…
Но я должна тебя предупредить, чтобы ты был максимально осторожен. Этот человек, который охотится за… за ним, очень хитер и могущественен. Я не могу допустить, чтобы ты, мой дорогой…» – Шепотов отложил листок. – Дальше, к сожалению, письмо сильно повреждено и совершенно нечитаемо, – вздохнул он. – Разумеется, речь идет об ожерелье, которое она взяла с собой.
– Ну мы это и так знали. Ожерелье пропало. Но…
– Но что? – Он повернулся ко мне. – Послушайте, Люда… что такое?
– Ничего, просто я не люблю это имя, зовите меня Мила.
– Мила, я ведь не идиот! Я знаю, что вы мне и половины не рассказали про ожерелье! Вы не считаете, что пора уж нам поговорить откровенно и вы должны рассказать мне все!
Ага, как же. И про призрака, что является мне в офисе, и про злодеев, которые меня преследуют, и про манекен в кладовке… Ишь, разбежался! «Вы должны»… Да ничего я ему не должна!
Ладно, остановимся пока на манекене.
И я показала Шепотову камни в мешочке. И пока он жалостно причитал над сломанным произведением искусства, как будто не знает, что Виля быстро сделает из него конфетку, я поведала ему про манекен, про старого мошенника Таратуту, про барахолку «Вторая жизнь» и про Николая Платоновича Успенского.
При этом имени Валентин сделал стойку, как охотничья собака.
Потом осторожно развернул протянутый мной золотистый свиток и удивленно уставился на него.
– Что это за язык? – спросила я нетерпеливо.
– Греческий, – ответил он, не раздумывая.
– Вы по-гречески не читаете?
– Ну свободно я им не владею, но прочитать такой простой текст, пожалуй, смогу.
«Это он называет простым текстом? – подумала я, взглянув на цепочку загадочных букв. – Выделывается передо мной? Да нет, и правда увлечен он этим делом, а что много языков знает – так при его работе иначе нельзя».
А Шепотов тем временем прочел:
– «Наследие златоголосой птицы сокрыто… сокрыто в последнем обиталище того, кто, помимо воли своей, предоставил оной певунье достойное ее жилище».
Он удивленно посмотрел на меня:
– И что бы это значило?
– Ну начать с того, что речь идет о наследии… то есть наследстве «златоголосой певицы», или «певуньи»… Наверняка имеется в виду Алина Жирардо и ее наследие – то самое ожерелье.
– Верно, – Валентин кивнул. – Теперь хорошо бы понять, кто предоставил Алине достойное ее жилище. Может быть, имеется в виду Никита Холодов, ее покровитель и любимый человек?
– Но почему написано, что он предоставил ей жилище «помимо своей воли»? Холодов готов был все для нее сделать!
– Тоже верно!
Мы какое-то время молчали, а потом в одно и то же мгновение выпалили:
– Знаю!
– Ну, давай ты первая! – проговорил Валентин, как джентльмен, пропуская меня вперед.
Я даже не сразу поняла, что он назвал меня на «ты», потому что с гордостью воскликнула:
– Дом Даламбера!
– Точно! Дом, где жила Алина, сначала принадлежал барону Даламберу и так и сохранил это название!
– А последнее обиталище…
– Это наверняка могила Даламбера, точнее, его надгробие!
– И где эта могила находится?
– Ты что, думаешь, я все знаю?
Теперь я определенно заметила, что он перешел на «ты». Но вслух сказала другое:
– А что, не все?
– Не подкалывай! Для таких случаев есть…
– Интернет?
– А вот и нет! Для таких случаев есть книги!
Он подбежал к стеллажу и стал крутить головой, стараясь найти нужную книгу. Потом встал на цыпочки, потом присел, что-то бормоча, потом с криком «Эврика!» подпрыгнул, достал с полки толстый том и положил его на стол.
Я прочитала на обложке: «Старинные усыпальницы и надгробия Санкт-Петербурга».
– Тут и алфавитный указатель есть! – с гордостью проговорил Валентин и принялся листать книгу.
Через несколько минут он радостно сообщил:
– Барон Даламбер похоронен на Смоленском кладбище, в его лютеранской части, его надгробие выполнено по эскизу архитектора Шумахера.
– Едем туда прямо сейчас!
Смоленское лютеранское кладбище находится на Васильевском острове, точнее, в той его части, которая прежде называлось островом Голодай, ныне же называется островом Декабристов, на набережной реки Смоленки. Это мне сообщил Валентин, пока мы ехали туда.
Надо сказать, водил он классно – объезжал все пробки, не дергался, не нервничал.
Мы вошли не в главные ворота, а в калитку на боковой стороне кладбища. Вокруг нас были старинные надгробия и кресты – каменные и чугунные. На них были выбиты и выгравированы даты захоронений – многие относились еще к восемнадцатому веку.
На этом кладбище царила какая-то особенная тишина, казалось, само время здесь остановилось.
Валентин огляделся и проговорил вполголоса:
– И где же этот самый барон Даламбер?
Тут из-за кустов появился шустрый дедок в надвинутой на глаза вельветовой кепке.
Он подкатился к нам и проговорил:
– Не желаете экскурсию? Лично я это кладбище знаю примерно как свои пять пальцев! Тут ведь такие люди известные похоронены – и адмирал Де Рибас, в честь которого Дерибасовская улица названа, и Нобель, в честь которого премия, и Шуберт… правда, не тот который композитор, а другой.
– Который ученый, геодезист! – подхватил Валентин. – И Нобель вообще-то тоже не тот, чья премия, а его брат Людвиг.
– Сразу видно образованного человека! – с уважением проговорил кладбищенский обитатель. – По такому поводу я вам могу экскурсию провести со скидкой.
– Экскурсия нам не нужна, хоть со скидкой, хоть без скидки. У нас для нее времени нет. А нужно нам найти могилу барона Даламбера. Не того, чья энциклопедия…
– Это мы запросто! Барон Даламбер, говорите? Это, значит, мимо вдовы Бубельмейстер, потом мимо полковника Майзеля, мимо брандмайора Конради…
С этими словами кладбищенский экскурсовод повел нас по тропинке, вьющейся между старыми надгробиями на могилах немцев, датчан и прочих шведов, некогда живших и умерших в Петербурге.
Наконец он остановился перед внушительным памятником, представляющим собой уменьшенную копию классического греческого храма.
– Ну вот он, ваш барон! – и проводник протянул Валентину руку лодочкой.
Тут же он немного смутился и проговорил:
– Ну вам, как человеку образованному, могу сделать скидку… Короче, заплатите сколько не жалко.
Валентин вложил в протянутую руку сложенную купюру.
Экскурсовод спрятал купюру в карман и деликатно отступил за ближний склеп.
Мы снова повернулись к могиле барона.
Как я уже сказала, на этой могиле возвышалось надгробие в виде небольшого греческого храма с треугольным фронтоном и колоннами по фасаду. Покатая кровля этого храма и фронтон были слегка припорошены снегом.
Позади храма на невысоком гранитном постаменте возвышалась статуя – мраморная женская фигура в полный рост, облаченная в греческое одеяние, ниспадающее живописными складками. Поза каменной женщины, ее поднятые руки и приоткрытый рот говорили о том, что она поет на театральной сцене.
– Странно… – проговорил Валентин. – В книге об этом кладбище на фотографии надгробия Даламбера нет никакой статуи. Только копия греческого храма.
Кладбищенский экскурсовод тут же выглянул из-за склепа и гордо сообщил:
– Верно, первоначально на этой могиле не было статуи, она появилась здесь только двадцать лет назад, причем неизвестно, кто ее поставил.
Представьте, накануне вечером ее не было, а утром появилась. Сначала хотели снести, как самострой, но потом специалисты ее осмотрели и сказали, что она представляет художественную ценность, и ее оставили. Еще кто-то из них сказал, что эта статуя изображает какую-то известную оперную певицу в роли Медеи из одноименной оперы Керубини. Ну уж какую певицу – вы меня не спрашивайте…
Мы с Валентином переглянулись.
Как раз это мы знали.
Экскурсовод замахал руками и проговорил:
– Все-все, ухожу, меня уже нет! – И действительно скрылся в глубине кладбища.
А мы снова уставились на могилу барона Даламбера.
– Ну вот, мы нашли эту могилу, – проговорил после продолжительного молчания Валентин. – Но что делать дальше? Где здесь искать наследие певицы?
У меня не было ответа.
Я стояла и думала, что теперь делать, где искать ожерелье. Было холодно, ноги замерзли. Валентин тоже приуныл. Неужели придется уходить отсюда ни с чем?
Вдруг кладбищенскую тишину нарушили звуки приближающейся процессии.
Неподалеку от нас появились носильщики с гробом, обитым черным бархатом.
За гробом шли несколько человек, все они были одеты в черное, и для полноты образа на каждом были черные очки, казавшиеся лишними и неуместными зимним петербургским днем, больше похожим на ранние сумерки.
Бледные, в черных очках, все эти люди казались выходцами из загробного мира.
Впереди всех, ближе остальных к гробу, шла стройная женщина в черном пальто и шляпке с вуалью.
Процессия направлялась к свежевырытой могиле, расположенной неподалеку от могилы барона.
– А я был уверен, что на этом кладбище больше не хоронят, – проговорил Валентин, бросив равнодушный взгляд на приближающуюся процессию.
– Значит, хоронят… – проговорила я, вглядываясь в греческий храм.
Какая-то мысль не давала мне покоя.
– Храм греческий, да?
– Ну да, в той книге так и написано – надгробие в виде греческого храма классического периода.
– Да, поэтому, наверное, и то письмо было написано по-гречески.
– Да, наверное, поэтому.
Я подошла вплотную к надгробию и смахнула с фронтона храма снег.
– Повтори еще раз, что там написано, в том письме! Только, если можешь, дословно!
– Наследие златоголосой птицы… сокрыто в последнем обиталище того, кто, помимо воли своей, предоставил оной певунье достойное ее жилище…
– Златоголосая птица!
– Ну да, речь об оперной певице.
– И не только! – я показала ему на фронтон храма, очищенный от снега.
Под снегом обнаружился прочерченный на мраморе рисунок – птица с веткой в клюве.
Ветка, напоминающая стилизованный скрипичный ключ… Точно такой же рисунок был на старых нотах и на фортепиано в загадочной комнате особняка того же барона.
– Вот она – златоголосая птица!
Я провела пальцами по рисунку.
И вдруг часть мраморного фронтона перевернулась.
Вместо птицы появилась табличка, расчерченная на восемь квадратов, на каждом из которых было написано название одной из нот: до, ре, ми, фа, соль, ля, си и снова до…
Нотная октава.
Мы с Валентином снова переглянулись.
– Похоже на клавиатуру кодового замка, – проговорил Шепотов. – Только вместо цифр – ноты. Но какой у этого замка код?
– Есть у меня одна идея…
Я вспомнила тот самый старый нотный лист и записанную на нем мелодию.
Посреди этой записи было несколько нот, которые нарушали всякую гармонию.
Ми, ля, до, си, ре, ля…
Тогда эти ноты оказались кодом к точке на карте. Может быть, здесь они тоже помогут открыть кодовый замок?
Я набрала на клавиатуре музыкальный код – ми, ля, до, си, ре, ля…
И едва я второй раз нажала на ноту «ля», послышался мелодичный звон, каменная клавиатура утопилась в мрамор фронтона, и в то же мгновение двери храма открылись.
Мы с Валентином наклонились, нечаянно стукнувшись головами, и заглянули внутрь храма.
И там, за открывшимися дверями, мы увидели небольшой ящичек из красного дерева.
– Неужели это оно?! – воскликнул Шепотов.
И тут же испуганно оглянулся, потому что позади нас раздался странный шипящий возглас.
Я тоже оглянулась – и увидела, что крышка гроба, который несли грузчики, начала подниматься.
Перепуганные грузчики уронили гроб на заснеженную землю и бросились бежать.
Крышка слетела, и из гроба поднялся сутулый человек в черном костюме.
Этот человек больше был похож на мертвеца, чем на живого человека… как, собственно, и должно быть – ведь он на наших глазах восстал из гроба!
А еще он был похож на древнее пресмыкающееся, на огромную рептилию – зеленоватая кожа казалась чешуйчатой, из-под тяжелых темных век сверкали двумя углями цепкие внимательные глаза.
Этот монстр, этот оживший покойник, перешагнул край гроба и шаткой, спотыкающейся походкой направился в нашу сторону.
Я почувствовала, что сейчас умру от страха, и вцепилась в Валентина, мимоходом отметив, что он тоже дрожит.
Покойник вытянул вперед костлявые руки и прошипел:
– Вы его наш-шли! Наш-шли для меня! Оно мое, мое по праву!
Силы, видимо, оставляли его. Сделав очередной шаг, он покачнулся и едва не упал.
Тут его нагнала та женщина в шляпке с вуалью, которая преданно шла за гробом. Остальные сопровождающие куда-то подевались. Да и были ли они, может быть, я приняла за людей тени от деревьев?
Подхватив старого монстра под локоть, женщина поддержала его и помогла идти дальше, бормоча:
– Я с вами, господин! Я верна вам! Я буду с вами до конца! До самой смерти, а если нужно – и дальше!
При этом она откинула вуаль, чтобы лучше видеть дорогу.
Я увидела большое родимое пятно на левой щеке.
Э, да это моя старая знакомая!
Монстр покосился на нее и прошипел:
– Я с-с-лыш-шу! Я знаю! Ты будеш-шь вознаграждена за верность! Я дам тебе то, что обещ-щал!
Поддерживаемый своей спутницей, он неотвратимо приближался к нам.
Мне стало страшно, как никогда прежде.
Хоть эта древняя развалина, казалось, едва держится на ногах, – хотя она буквально одной ногой в могиле, – от нее исходило ощущение какого-то непонятного могущества.
Мне показалось, что, если этот монстр только дотронется до меня, он затянет меня в бездонный омут смерти.
А он был уже совсем близко!
Еще несколько шагов…
– Отдайте мне ожерелье! – прохрипел монстр.
Я готова уже была отдать ему все что угодно – только бы больше не видеть его, не ощущать исходящий от него могильный, потусторонний холод…
Еще шаг…
Теперь его отделяла от нас только статуя, статуя певицы в греческом одеянии.
Вдруг мне показалось, что эта статуя сошла со своего пьедестала, шагнула навстречу монстру и его спутнице…
Не может быть! Точно у меня от страха глюки!
Я протерла глаза…
Статуя шагнула еще раз, вытянула вперед каменные руки, толкнула монстра…
Он схватился за шею и выкрикнул какое-то странное слово:
– Бельфегор!
Затем он качнулся, потерял равновесие и скатился в приготовленную для него могилу.
Его верная спутница попыталась удержать его на краю могилы, но не справилась и свалилась в яму вместе с ним.
Края могилы обрушились, похоронив обоих.
Из-под земли еще какое-то время доносились глухие крики, но затем и они затихли.
– Что это было? – севшим от удивления и испуга голосом проговорил Валентин.
Я протерла глаза.
Статуя стояла на прежнем месте.
Никого из участников странной похоронной процессии не было, не было даже могильщиков. И гроба тоже не было.
И свежая могила была засыпана землей.
– Я ничего не понимаю! – ответила я.
А Валентин продекламировал:
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!
Теперь он выглядел гораздо бодрее, дрожать перестал.
– Но сокровище-то мы нашли? – протянула я неуверенно.
У меня в руках действительно был небольшой красивый ящичек красного дерева.
Я взволнованно переглянулась с Валентином и откинула крышку ящичка.
И едва не ослепла от хлынувшего из него голубого сияния.
Мне показалось, что хмурый петербургский день стал гораздо светлее. Впрочем, и на самом деле неяркое зимнее солнце выглянуло в просвет среди облаков.
Да, это было оно – знаменитое ожерелье Алины Жирардо.
То самое таинственное сокровище, которое безуспешно искали многие годы.
Я без всякой экспертизы поняла, что это подлинник, такой истинной красотой оно сияло.
– Смотри, там какое-то письмо! – проговорил Валентин, вместе со мной заглядывавший в ящичек с ожерельем.
И правда, в восторге разглядывая ожерелье, я не сразу заметила, что на дне ящичка лежит листок бумаги с текстом.
Я вытащила его и прочла: «Здесь лежит ожерелье, которое было благословением и проклятием моей матери. Пусть оно сохранится до лучших времен».
Снизу стояли две буквы – Н. У.
– Николай Успенский! – догадалась я. – Сын Алины Жирардо.
– На обратной стороне тоже что-то написано! – взволнованно проговорил Валентин.
Я перевернула листок.
Его обратная сторона и правда была исписана мелким убористым почерком. Впрочем, почерк был тот же, что на лицевой стороне, только более мелкий и торопливый.
«Моя родная мать, выдающаяся оперная певица Алина Жирардо, скончалась при родах. Воспитала меня ее верная служанка и подруга, Анна Успенская. Она же дала мне свою фамилию, отчество же дала по имени своего отца.
В то время фамилия моей родной матери могла навлечь на меня серьезные неприятности.
Я привык считать Анну своей матерью и считаю ее таковой, несмотря на то, что узнал.
Незадолго до своей кончины Анна рассказала мне историю моей матери и передала мне все, что от нее осталось, – бесценное сапфировое ожерелье. Моя родная мать бесконечно ценила это ожерелье и считала, что ему она обязана своими успехами на оперной сцене.
В память о моей матери Анна берегла ее ожерелье как зеницу ока и сохранила даже в самые тяжелые годы, в годы войны и Ленинградской блокады.
Также Анна рассказала мне, что у моей родной матери есть некий опасный враг, который охотится за ожерельем и готов на все ради обладания им. Существование этого врага было одной из причин, по которой Анна сменила мое имя.
Анна предупредила меня, что враг этот по-прежнему опасен.
На это я возразил, что он наверняка давно уже мертв, ибо достиг возраста, для человека нереального.
Но Анна ответила странной фразой – мол, для этого врага время не помеха и что возраст его не остановит.
После смерти Анны, моей второй матери, я поместил ожерелье в тайник, который устроил в своей квартире.
Однако сейчас, когда я чувствую, что жизнь моя подходит к концу, я не могу оставить наследие моей родной матери в том месте, где оно может попасть в случайные и равнодушные руки.
Я поместил его в надежном месте, где найти его может только тот, кто глубоко проникнется судьбой моей матери и сделает все, чтобы прочесть тайные знаки, которыми эта судьба изобилует.
Тот, кто сможет прочесть эти знаки и найдет сокровище матери, сам должен решить, как поступить с ним».
Дочитав это письмо, я подняла глаза.
Взгляд мой упал на статую певицы в греческом одеянии.
Мне показалось, что эта статуя повернулась ко мне и смотрит на меня с выражением мольбы и ожидания.
Мне показалось также, что я слышу ее голос.
Статуя – вернее, сама покойная певица – просила меня вернуть ей заветное ожерелье. Только тогда она сможет найти наконец вечный, долгожданный покой, тогда ей не придется скитаться в призрачном обличье в мире людей.
Валентин не видел статую, он смотрел на меня тем особенным взглядом, в котором ни одна женщина не может ошибиться. Впрочем, в данный момент мне было не до него.
Воспользовавшись его невольной слепотой, я протянула руку к статуе и надела на ее шею ожерелье.
И клянусь вам, на ее мраморном лице возникла благодарная улыбка!
Больше того – статуя подняла руку и поднесла палец к губам. А потом… потом она неспешно сошла со своего пьедестала и начала на глазах меняться.
Теперь это была не мраморная статуя в ниспадающем складками греческом одеянии, а высокая, величественная женщина в длинном вечернем платье.
Та самая женщина, чей портрет я видела.
Та самая, чей призрак я встречала в коридорах бывшего дома барона Даламбера.
Теперь на ее шее синим сиянием горели сапфиры.
А сама она начала таять и истончаться, как тает под лучами солнца утренний туман.
– На что ты смотришь? – спросил Валентин.
– Так, ни на что… – ответила я и, чтобы отвлечь его от удивительного поведения статуи, потянулась к нему губами.
И он, конечно, тут же забыл о своем вопросе.
Да, надо сказать, что я тоже забыла не только о вопросе, но обо всем на свете…
Прошло несколько долгих минут, прежде чем мы опомнились.
Я взглянула на статую… но никакой статуи не было, было только надгробие в виде греческого храма.
Тут и Валентин проследил за моим взглядом и повторил свой прежний вопрос – только совсем другим тоном:
– Где она?
– На что ты смотришь?
– Статуя… куда она подевалась?
– Статуя? Какая статуя? – Я изобразила удивление.
– Ну как же… тут же стояла статуя… женская фигура в греческом одеянии…
– Тебе не показалось? Ведь в описании этого кладбища статуя не упоминается!
На лице Валентина проступило выражение неуверенности и растерянности.
– А ведь правда… Странно… Мне казалось, что я видел здесь эту статую…
Вы можете мне не поверить, но он даже не спросил, куда делось ожерелье, как будто его вообще не было.
Мы молча сели в машину и молча доехали до моего дома. И на прощанье он взял мою руку и пробормотал, что он… что я… что он очень хотел бы увидеть меня снова.
– Да-да, конечно, – ответила я и поскорее убежала.
Мобильник мой благополучно разрядился, и как только дома я поставила его на зарядку, высветилось пять звонков от Тамары Михайловны. Ну что там могло случиться? Борюсик отравился грибами? Так мне-то что до этого? Или, не дай бог, с соседом беда какая? Так тогда Тамара не мне бы звонила, а родственникам.
Я раздумывала, звонить или нет, потому что ужасно не хотелось заводить сейчас долгие разговоры, а хотелось пойти в душ, после этого принять горизонтальное положение и подумать, что бы значили слова, которые Валентин Шепотов сказал мне при прощании?
Просто так сболтнул или правда хочет меня видеть?
Так вот, пока я колебалась, телефон завелся сердитой мелодией, и на экране появилась Тамара Михайловна.
– Мила, у тебя все в порядке? – осведомилась она. – Третий день дозвониться не могу!
– Что случилось? Все здоровы у вас?
– Да у нас-то все хорошо, но тут такое дело… – Она замялась. – Звонили насчет дачи.
– Какой дачи?
– Милка, я знаю, как ты к этому вопросу относишься, – заторопилась она, – знаю, что как только вспомнишь про это, так у тебя спазм. Но дело важное, так что хоть выслушай.
Дача… Та самая злополучная дача, где мама и Федор Иванович сгорели заживо. Хотя пожарный говорил, что, скорей всего, они в дыму задохнулись.
Я прислушалась к себе и снова осознала, что нет никакого спазма. Есть привычная боль, но я не задыхаюсь, и сердце не бьется где-то у горла.
Тамара Михайловна между тем торопилась изложить ситуацию.
Оказывается, в свое время, когда мама покупала дачу, она оформила ее на меня. Поскольку деньги на покупку дачи были от продажи нашей с ней квартиры, они с Федором Ивановичем так решили. А свое имущество он оставил ей. Да вот только не получилось, как он хотел. А я про это и не знала, а может, мама говорила, да я забыла.
– Да там и дачи-то никакой нету, – сказала я, – дом сгорел. Осталось пепелище.
– Ты слушай! Место очень хорошее, и одна фирма хочет купить всю землю дачного кооператива. Они там будут строить коттеджный поселок и дают хорошие деньги за участки.
– А если кто не захочет?
– Ну там с каждым отдельный разговор… Но тебе-то этот участок не нужен! А деньги тебе нужны!
– Это точно.
В общем, она продиктовала мне адрес нотариуса, где завтра собираются хозяева дач, кто согласен продать.
– Сходи, хоть узнай, какие документы нужны!
Утром я позвонила Ифигении и сказала, что мне срочно нужно к зубному. Она раскудахталась, но обещала меня прикрыть. А что ей еще оставалось?
А я долго перебирала документы, что остались от мамы. Я таскала эту папку с квартиры на квартиру, но никогда не рассматривала, потому что… ну вы понимаете: спазм и все такое.
Теперь голова не кружилась, только руки чуть дрожали, когда я перекладывала листы бумаги.
Ну вот, нашла.
Свидетельство о собственности на дачный участок с домом. Фамилия моя – Карасик Людмила Сергеевна. Точно, это я.
Ну что ж, посмотрим, что там у нотариуса.
Я тщательно накрасилась, приоделась и вызвала такси, чтобы не толкаться в метро и не искать потом нотариальную контору.
В приемной у нотариуса было довольно много народу.
Меня окликнула строгая молодая женщина, что сидела в углу за маленьким столом, и сверила мою фамилию со списком. Проверила паспорт и поставила галочку.
Среди людей я узнала одну женщину, что жила через пару домов от нас, она поманила меня к себе, обняла даже и полушепотом изложила все, что я и так знала от Тамары Михайловны.
– Сейчас придет представитель компании-покупателя, может, еще что скажет.
Тут открылась дверь, и вошел кто-то очень знакомый. Вернее, я точно знала этого человека, причем хорошо знала. Но это было давно… Но он так же смешно морщил нос и покусывал губы, когда задумывался.
Господи, да это же Митька Шанежкин!
Это же он поймал меня на рыболовный крючок, когда мы ходили в поход после шестого класса, это с ним мы врезались в зеркало на выпускном вечере, когда танцевали танго!
Я едва сдержалась, чтобы не броситься через всю комнату и не заорать: «Митька, привет!»
Вместо этого я спряталась за свою соседку и стала наблюдать.
Ну что ж, Митька выглядел отлично. В дорогом костюме, с хорошей стрижкой, ботинки тоже дорогие, чистые, значит, не пешком ходит, а на машине ездит.
Его сразу же обступили люди, забросали вопросами, он отвечал каждому солидно и неторопливо.
Мы не виделись с ним… лет семь, наверное. Как переехали, когда мама вышла за Федора Ивановича, так с тех пор и не встречались.
Как я уже говорила, подруг у меня в классе близких не было, так что, когда приглашали на встречу одноклассников, я вроде бы собиралась, но потом при моей невезучести то лоб расшибу накануне, так что с синяком в ресторан не пойдешь, то простуду схвачу, так что только чихаю и кашляю… В общем, потом и звать перестали.
Ну что ж, могу с уверенностью сказать, что эти годы пошли Митьке на пользу. Ишь, как поднялся!
Случайно наши взгляды пересеклись, и на лице его ровным счетом ничего не отразилось. Ясно, стало быть, не узнал меня бывший одноклассник.
Время шло, Митька по-прежнему был занят, люди по очереди входили в кабинет нотариуса, а я поняла, что опоздаю на работу. Ифигения отпустила меня только до обеда, так что нужно идти.
Я тихонько вышла в коридор и остановилась у кулера, чтобы попить водички и идти по своим делам. Если что, эти меня сами найдут.
И вот, пока я следила за струйкой воды, неторопливо текущей в пластиковый стаканчик, позади меня раздались шаги, и знакомый голос спросил:
– И чего?
– Чего-чего? – спросила я в ответ и обернулась.
– Долго будешь от меня прятаться? – Митька выглядел очень сердитым. – Даже «здрасте» не сказала!
– Ты так занят был, – огрызнулась я. – Я думала, раз ты теперь такой крутой, такой деловой, то со мной и говорить не захочешь. Ты хозяин фирмы этой, да?
– Если бы, – он вздохнул, – они нас наняли. Я юрист, как раз специализируюсь по загородной недвижимости.
Его позвала девица из приемной, он отмахнулся.
– Митя, мне правда нужно идти, тут столько народу, до вечера просидеть можно.
– Ладно. – Он взял из моих рук папку и профессионально быстро проглядел документы, сказал, что нужно достать еще пару справок. И чтобы я не тянула, так что он сам мне позвонит на днях.
А потом он назвал сумму, которую фирма предлагает за участок.
– Сколько? – изумилась я. – Так это же можно на эти деньги квартиру купить!
– Точно. Маленькую и в непрестижном районе, но можно. Я тебе потом риелтора хорошего найду.
Мне захотелось его поцеловать, и удержал меня от этого только осуждающий взгляд нотариальной девицы, которая выглядывала из открытых дверей.
Документы мы оформили быстро, Митька сказал, что деньги поступят на мой счет через три дня, и на следующий день я пришла в особняк Даламбера, чтобы оформить увольнение.
Потому что предстояло много дел: квартиру искать, по инстанциям бегать, не могу же я все время отпрашиваться.
Ифигения удивленно уставилась на меня и затараторила в своей сорочьей манере:
– Как это – увольняться? Почему увольняться? Зачем тебе увольняться? Тебе что, не понравилось у нас? У нас тебе не понравилось, что ли? Не понравилось тебе у нас?
– Ну не то чтобы не понравилось, – ответила я вежливо, – просто нашла работу получше.
Ифигения недовольно нахмурилась, но больше вопросов не задавала, велела только зайти в бухгалтерию, чтобы мне начислили деньги за отработанное время.
Проходя по коридору, я с удивлением заметила, что дверь таинственной комнаты широко открыта и в ней работают, напевая, веселые маляры.
Ни старомодной мебели, ни фортепиано там не было.
Три грации в бухгалтерии выглядели так, как будто только что потеряли любимого человека. Или кота. Видно было, что они ужасно расстроены.
– Что у вас случилось? – спросила я после того, как мы разобрались с делами.
– Ох, не спрашивай! – ответила за всех брюнетка. – Переводят нас в другое помещение!
– И ты не представляешь в какое! – подхватила блондинка. – В ту самую несчастливую комнату! Там как раз сейчас делают ремонт.
– Маляры работают.
– Да, я видела.
– Так вот, мы же рассказывали – у всех, кто к этой комнате только приближается, непременно случаются неприятности.
– Больше чем простые неприятности! – перебила ее шатенка, взволнованно округлив глаза. – С ними случаются ужасные, просто ужасные истории.
– Можете не переживать, – сказала я неожиданно для себя самой. – Больше таких историй не будет.
– А ты откуда знаешь? – спросили они хором.
– Да уж знаю… из достоверного источника. Можно сказать, из первых рук.
– Точно? – брюнетка Оксана смотрела на меня с каким-то новым выражением, видно, вспомнила, как застала меня в той комнате.
– Стопудово! – ответила я и ушла, прихватив со стола корзиночку с заварным кремом.
Пара недель прошла в суете, я искала квартиру, риелтор, которого рекомендовал Митька, оказалась очень деловой женщиной, так что скоро нашелся приемлемый вариант, и я даже пригласила Тамару Михайловну посмотреть. Она квартиру одобрила, в основном из-за того, что к ним близко.
А пока шло оформление документов, я потихоньку убирала квартиру, которую снимала. Встал вопрос, что делать с манекеном, я не хотела его оставлять. Витька приедет, начнет ремонт или сдаст квартиру другим людям, что они подумают?
Однако когда я приступила к кладовке, то оказалось, что манекен буквально развалился в моих руках. Руки – отдельно, ноги – отдельно, голова… голова просто раскололась на куски.
Странно, вроде бы был он еще ничего… Впрочем, я уже ничему не удивляюсь, так что вынесла все на помойку.
Этим утром меня разбудил телефон. Звонил Вильгельм Альфредович, который сообщил, что закончил ожерелье. Получилось немного не так, как раньше, но вроде бы работа выполнена хорошо. Он сказал, что будет в торговом центре после пяти и принесет ожерелье.
Я просмотрела свой список дел и увидела, что у меня образовался небольшой перерыв. Было странно сидеть просто так, ничего не делая, за последнее время я привыкла крутиться как белка в колесе.
И я решила, что настал подходящий момент выяснить один очень сложный вопрос.
Это насчет моей семьи. Вот жила столько времени и не вспоминала об этом. Мамы нет, а больше и знать ничего не хотела.
Но случайно встретила в кукольном театре Анну Аркадьевну, она даже не знала о маминой смерти, зато знала маму в молодости и спросила, вышла ли она замуж за Сергея? А ведь тогда уже была я… И отчество у меня Сергеевна, так что речь явно шла о моем отце.
Бумажку с записанным ею телефоном я куда-то задевала и решила идти наудачу, если застану ее на рабочем месте – хорошо, а если нет – то больше не приду.
Я не стала ломиться в театр с главного входа и со служебного тоже, а прошла через кафе. Мимо куклы Петрушки, через маленькую незаметную дверцу, как всегда незапертую, я вышла в полутемный коридор, а там уж и комната близко, где, как всегда, были разложены декорации. И над ними склонилась немолодая женщина в свободной блузе и с волосами, завязанными сзади в хвост.
Услышав скрип двери, она подняла голову, вгляделась в меня и просияла:
– Дорогая девочка, я так рада, что ты пришла!
Что-то дрогнуло у меня в душе, со дня смерти мамы никто меня так не называл. Анна Аркадьевна отложила свою работу, поменяла блузу на такую же, но не испачканную краской, и мы пошли в кафе.
– Расскажи о себе, – попросила она, но я рассказала ей про маму, про то, как она была счастлива с Федором Ивановичем и как страшно они умерли оба.
Она прижала руки к лицу и горестно раскачивалась. Но недолго, не потому, что ей было все равно, а потому, что она была сильной женщиной.
Она мне нравилась.
– Мы не были подругами с твоей мамой, но были хорошими знакомыми, – заговорила она, помолчав, – я знала ее семью.
Вот как, стало быть, у мамы была семья… Но странно было бы думать, что ее не было.
– Твой дед был очень крупным ученым, академик Карасик, ты никогда не слышала эту фамилию?
Я помотала головой.
– Алексей Викторович, он… Он был все время очень занят своей работой, уделял семье мало времени, всем занималась его жена, твоя бабушка.
Мне было странно слышать эти слова – «твой дед», «твоя бабушка». Никогда раньше они не звучали применительно ко мне.
Не было у меня ни бабушек, ни дедушек, и дядей с тетями тоже не было.
– Она… Она была очень властным человеком, муж ей ни в чем не перечил, он был занят работой.
– Вы это уже говорили.
– Извини, – она покачала головой, – я много лет с ними не общалась, с тех пор как…
– Да говорите уже все как есть! – предложила я. – Только про маму я в плохое не поверю!
– Умница! – Глаза ее повлажнели. – В общем, их было две сестры, мама младшая. Старшая, Олеся, с детства была красавицей, ей это говорили с раннего возраста. Она и училась хорошо, и занималась в разных кружках, все у нее получалось хорошо, и… В общем, мать ее обожала, очень ею гордилась, а твоя мама находилась как бы в тени своей красивой сестры.
Все шло своим чередом, но сестра затмевала ее везде и во всем. А потом сестра решила выйти замуж. Нашелся жених, его звали Сергей, он был из довольно обеспеченной, влиятельной семьи, отец – какой-то чиновник при министерстве.
В общем, они познакомились с твоей мамой. А потом… Я уж не знаю, как это случилось, но… короче говоря, не буду вдаваться в подробности, но был скандал в благородном семействе. И можно только пожалеть твою маму, которой пришлось все это пережить. Но Сергей… Он колебался, пытался поговорить со своими родителями, но отца его тогда перевели в Москву, ему не нужен был скандал. В общем, он метался, а когда выяснилось, что будет ребенок… будешь ты… он… Вероятно, он не готов был к такому. В общем, он уехал далеко, обещал, что заработает денег и вернется за твоей мамой, но через некоторое время погиб там, в далекой Сибири. Не то авария, не то утонул… Никто не знает толком. Родилась ты…
– Они выгнали маму из дома?
– Ну… как-то решили вопрос с квартирой…
– Ну да, та однушка, в которой мы жили до того, как мама вышла замуж.
– Твой дед умер пять лет назад, теперь твоя бабушка и Олеся живут вдвоем. Олеся выходила замуж раза три, но у нее не сложилось. Детей нет. Возможно, ты…
– Знаете что, Анна Аркадьевна, – сказала я, посмотрев на часы, – большое спасибо вам за информацию, но только… не нужно называть эту женщину моей бабушкой. Они мне никто, и я вовсе не собираюсь с ними общаться.
– Ну что ж, – она согласно наклонила голову, – у меня тоже не вызывают уважения люди, которые выгнали свою дочь с грудным ребенком едва ли не на улицу.
– Берегите себя! – сказала я на прощание.
Она обняла меня крепко и шепнула, что я похожа на маму.
– Ну смотри! – Вильгельм Альфредович разложил на столе ожерелье. – Ну как тебе?
– По-моему, еще лучше стало! – честно ответила я.
– Ну-ка… – Он застегнул ожерелье у меня на шее.
В зеркале отражалась не я – невезучая тетеха, неудачница и круглая сирота без роду, без племени, а совсем другая женщина – интересная, с таинственным блеском глаз, и видно было, что она твердо знает, чего хочет, и непременно этого добьется.
Я повела плечами и чуть повернула голову. И посмотрела со значением.
– Хороша! – сказал Виля и на правах старого знакомого погладил меня по плечу.
Денег за работу не взял, даже сделал вид, что обиделся, когда предложила.
Дома я надела новое платье и снова примерила ожерелье.
Митька пригласил меня в ресторан, где будет юбилей его мамы.
До этого мы пару раз пили с ним кофе и ходили на концерт, где играл его приятель. А теперь вот приглашает в ресторан, где будут все родственники. Что бы это значило?
В этом ожерелье я, конечно, произведу фурор. Но… я осторожно сняла его и убрала в ящик стола. Пускай они увидят меня такой, какая я есть.
Ожерелье пока подождет.