Шутки кончились. Чувства остались.
Что делать, если твоя жизнь – готовый стендап, но совсем не смешной?
Дельфина сбежала из Эвергрина в восемнадцать. Став комиком, она получает приглашение на крупнейший фестиваль стендапа, но в один день теряет буквально все: парня, работу и квартиру. Ей приходится вернуться в свой родной городок у океана, где ее ждут призраки детства и Эдди Родригес, который смотрит на нее совсем не так, как десять лет назад.
Теперь у Дель всего 45 дней до выступления на фестивале. И ни одной шутки. Зато есть шанс написать не только новый текст, но и собственную историю.
Идеально для тех, кто любит тропы «второй шанс» и «отец-одиночка», а также роман «Все сложно» Тары Девитт.
«Эта книга – настоящий солнечный луч: яркая, живая; я прочитала ее на одном дыхании. Бетти Коррелло пишет так, что смех и боль существуют бок о бок – и это совершенно обезоруживает. Идеальное чтение для лета – впрочем, и для любого другого времени года. Гарантированно вызывает непреодолимое желание съесть пончик в сахарной пудре и познакомиться с каким-нибудь симпатичным папой-одиночкой» – Рэйчел Линн Соломон, автор бестселлера «Подкаст бывших»
Бетти Коррелло – писательница, юмористка и гордая жительница Филадельфии. Несмотря на внешнюю твердость, биологически она на девяносто пять процентов состоит из зефира. Ее главная страсть – писать истории, в которых противоположности притягиваются, а любовь – выбор, а не судьба. Когда она не пишет, ее можно застать за размышлениями о нишевых и зачастую забытых исторических событиях и за поглаживанием своей крохотной собачки. «Нешуточная любовь» – ее первый роман.
ВТОРАЯ книга в новой серии «1001 история о любви». В этой серии вы найдете все, что заставляет сердце биться чаще: от легких и смешных романтических комедий до глубоких и чувственных драм. Каждая книга – это ваш билет в новый мир, где любовь всегда побеждает.
v 1.0 – создание fb2 – depdolg
Betty Corrello
SUMMERTIME PUNCHLINE
Copyright © 2024 by Betty Corrello
All rights reserved
This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency
Перевод с английского
Иллюстрация на обложке
Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:
© Deemka Studio / Shutterstock.com / FOTODOM
Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM
© Чамата Т., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Всем скитальцам, нашедшим эту книгу. Надеюсь, она скрасит ваш путь домой.
Ты была так прекрасна, я был таким странным.
Ты стала прекрасней, я – лишь странней.
Худший день в моей жизни начался довольно обычно: Мисти – соседка, с которой я снимала квартиру, – распахнула дверь моей спальни и раскидала километровые конечности по тесной комнатушке, где я жила.
– Ой, ну и запах тут у тебя!
Кое-как продрав заспанные глаза, я поморгала и убрала с лица короткую растрепанную челку.
– Чего тебе?
– Крутая футболка, – сообщила Мисти с натянутой сдержанностью серийного убийцы. Вчера я отрубилась прямо в рабочей форме – футболке с логотипом ирландского паба и комедийного клуба «Гимбли» и черных легинсах. Как пришла, так и повалилась на чистое белье, которое не меняла с выборов в двадцатом году. Сначала две смены в зале, потом четыре часа «открытого микрофона», который пришлось вести, – в общем, двенадцать часов на ногах давали о себе знать. Даже бедра болели.
– Чего надо? – простонала я, переворачиваясь на спину и нашаривая телефон. Ингрэм наверняка меня потерял. Мы встречались три месяца, и я до сих пор не привыкла к постоянному собеседнику, которому нравится со мной общаться.
– Во-первых, через два часа приедут фотографировать гостиную, так что исчезни, пожалуйста. Во-вторых, ты вчера оставила кружку в раковине, и все бы ничего, но мы вроде это уже обсуждали? А, и почту принесли. – Она бросила письма на заваленную тумбочку, крутанулась на цыпочках и потанцевала к двери. Пусть на жизнь она зарабатывала мелким бложиком, где рассказывала о дизайне интерьеров, сердце ее принадлежало балету.
– Спасибо, – сказала я, а потом все-таки приняла вертикальное положение и взглянула на время. Десять утра. Пять часов проспала. Неплохо.
Я взглянула на себя в зеркало, стоящее напротив кровати, и зарылась пальцами в волосы, придавая растрепанному каре до подбородка чуть более нарочито небрежный вид. Потом стерла тушь, засохшую под глазами, и разгладила щеки, убирая следы от подушки. Послушать Мисти, так я была какой-то горгульей, охраняющей кучу дохлых голубей посреди Таймс-сквер. Но я была вполне обычной женщиной, относительно привлекательной, с обычным телом – как там подростки говорят: средних габаритов, как хороший такой хетчбэк? Мисти же была жилистой блондинкой с рыжим искусственным загаром, собирающей блестящие волосы в низкий пучок. Она жила под гнетом вечно меняющихся трендов и доводила себя до изнеможения попытками угнаться за рынком, который то ли хотел довести ее до нервного срыва, то ли, не знаю, до смерти.
Неудивительно, что она меня ненавидела – сама ведь из шкуры вон лезла.
Зевнув своему отражению, я выбралась из кровати и отправилась искать чистую майку и любимые летние брюки, уже составляя мысленный список дел.
Нужно было смотаться в Адскую кухню[1], но сначала заехать на почту и отправить Сэм, лучшей подруге, подарок на день рождения. Потом заглянуть к Сайрусу и распечатать с его ноутбука приглашение на стендап-фестиваль «Брэйнвейв».
Меня, Дель Сильву-Миллер, позвали участвовать в таком фесте! «Брэйнвейв» проходил в Ванкувере раз в год, и неоднократно там начинали – и заканчивали – свои карьеры профессиональные комики. Отчасти поэтому я вчера осталась вести открытый микрофон. Это был мой прощальный подарок «Гимбли», мой бон вояж. Четыре года работы – и я официально уволилась. Знаю, пошла на риск, но до фестиваля оставалось всего сорок пять дней, а материал нужно было успеть отработать.
Решение уйти из «Гимбли» далось мне нелегко. Увольнение стало печальным, но вместе с тем радостным финалом ситкома, полного начинающих комиков и прожженных работников кухни, закатывающих на нас глаза. Я работала там с двумя лучшими друзьями, Сайрусом и Такером, и, несмотря на говенное начальство, пропахшую плесенью кухню и кучу блевотины, которую приходилось убирать, атмосфера в «Гимбли» царила незабываемая.
Но мне нужно было довести программу до идеала. У меня появился последний шанс воплотить в жизнь мечту, пересадить ее в новый горшочек, как цветок из продуктового, и дождаться цветения. С двадцати лет я стремилась к этой жизни, и наконец-то у меня появился счастливый билет.
Я оглядела свою захламленную комнатушку в поисках сумки и ключей. Нельзя сказать, что я сильно старалась украсить пространство, в котором живу, но безделушки накопились сами собой: над кроватью висела драпировка с солнечными лучами, книжный шкаф обвивали гирлянды, плачущий керамический клоун по имени Бастер навеки застыл в бодром прыжке, сжимая в руках пучок разноцветных шаров. Те включались, отбрасывая радужные красно-сине-желтые блики на потолок моей спальни, но его это нисколько не радовало. Скорее наоборот – и шарики, и огромные красные ботинки, и веселый колпак на голове были для него тяжким бременем, даже проклятием.
У нас с Бастером было много общего.
Выхватив ключи из-под Бастера, я перекинула сумку через плечо, готовая покорять удушающую влажную жару августовского Нью-Йорка.
С этими мыслями я и нырнула в кристально чистое озеро моего будущего. Тогда я еще не знала, что кое-кто умудрился его осушить.
С Ингрэмом мы познакомились на открытом микрофоне в «Гимбли». Обычно официанты терпеть не могли работать под несмешную болтовню комиков, но я ждала этих смен всю неделю. Столько нервничающих новичков с потными ладонями – и все только и думали, как бы поскорее и посильнее напиться.
Ингрэм сидел в первом ряду за маленьким столиком с красной свечкой по центру, скрестив ноги и подперев голову рукой. Он не сводил с меня глаз все выступление. Как будто хотел рассмеяться, но сдерживался. Я бы не заметила, если бы не его глаза – ярко-зеленые, почти что кошачьи. В ослепляющем свете софитов они поблескивали заговорщической нежностью, будто у нас уже появился общий секрет.
После выступления, открывая новую упаковку пива для пивной башни, я подняла голову – и увидела его за баром. Он сидел, все так же подперев рукой голову, с такими же мерцающими глазами.
– А ты забавная, – сказал он абсолютно спокойно, и его губ коснулась озорная усмешка.
Я выгнула бровь.
– Ого, вот спасибо.
– Я серьезно. – На голове у него была нахлобучена до смешного нелепая рыжая шапочка. И все равно он притягивал.
Я закрыла диспенсер и наклонилась к нему, опираясь локтями на барную стойку.
– Чего желаешь? «Дайкири»? Хот-дог? Особое предложение – два по цене одного. Хочешь узнать почему?
Усмешка на его губах расцвела, и он постучал о барную стойку серебряным перстнем, надетым на большой палец.
– Не хочешь поужинать вместе?
За спиной раздался хрип Сайруса, будто в рот ему залетела муха.
И я согласилась на ужин.
Мы с Ингрэмом оказались выходцами из разных миров. Его отцу принадлежала крупнейшая в Канаде фирма, предоставляющая кабельное телевидение, а мама была французской моделью. Он вырос между Швейцарией и Альбертой и частенько рассказывал о себе факты, которые не укладывались в голове. Рождественские поездки на лыжные курорты, конная ферма в Арубе, дальний родственник по имени Тьерри. Его привлекал мой джерсийский акцент и восхищали мои огромные сиськи. Свадьбы я от него не ждала. Я в целом не рвалась вступать в отношения.
Я
Но когда я вышла из метро на Сорок девятой, слушая в наушниках любимую песню, оказалось, что не думала я совсем.
Я могла бы предупредить его, позвонить или написать, что зайду, но по дороге к Сайрусу вспомнила, что забыла у Ингрэма очень важные тапочки. Его квартира была по пути – почему бы не заглянуть? Мы же встречались.
Я вставила ключ – тот самый, который он дал мне, – в замочную скважину и повернула. Дверь, щелкнув, открылась.
Ингрэм был дома. В своей рыжей шапочке. У Мисти между ног.
Долгие годы в моей жизни была всего одна цель:
Но когда я набросилась на Ингрэма с Мисти, которых застала за оральным сексом в позе, слишком сложной для моего простого ума, время замедлилось. Все вокруг двигались со скоростью звука: Мисти метнулась за вязаным топом, Ингрэм резко обернулся, чуть не потеряв шапочку, со второго этажа отчаянно заорал его кот Чеддер. Глянцевые белые стены квартиры сжимались, и мой разум застыл, как поверхность замерзшего озера. Мысли, кружась в сыром воздухе, опускались на него тающими снежинками.
Пока я моталась из Адской кухни в Куинс и обратно, духота достигла своего предела, и свинцовое небо разверзлось, обрушившись летним ливнем. Выйдя из метро в ночь, я мгновенно промокла и провоняла горячим асфальтом.
В голову пришла шутка, что Аланис Мориссетт из меня выходит лучше, чем из самой Аланис[2]. Хотелось достать блокнот и записать ее, превратить реальность моей жизни в сардоническую безболезненную историю. Но голова раскалывалась, а горло саднило от криков на Ингрэма. Я плакала навзрыд, задыхаясь как ребенок, набегавшийся в парке развлечений.
Спрятавшись под козырьком подъезда Сайруса, я ткнула в звонок и не отпускала, пока не побелел мокрый от дождя кончик пальца. Тишина. Никакого ответа, даже не затрещал домофон.
– Сайрус! – крикнула я, задрав голову к окну. Он не выглянул, и я позвонила еще раз. – Сайрус, открывай!
В ответ загрохотал гром.
Бросив чемодан и гитару у двери, я отошла на пару шагов. Сайрус жил на втором этаже кирпичного дома в стороне от дороги. Для вечера пятницы на улице было слишком уж тихо. Зловещее безмолвие нарушал только шорох машин, едущих по лужам, и, разумеется, мои вопли. В гостиной Сайруса горел свет, и я знала, что его смена закончилась уже сорок минут как.
Вытащив камушек из цветочного горшка у двери, я прицелилась и запустила его в окно, откуда он отскочил с приятным сердцу звоном.
– Сайрус!
Тут же окно распахнулось, и я вздохнула с облегчением, приметив знакомую копну блестящих черных волос.
– Какого х… Дель?!
– Сайрус, я тебя сколько уже зову, – пропыхтела я, размахивая руками над головой, чтобы он точно ни на что не отвлекся. – Ты меня слышал?
– Э… да. – Он быстро оглянулся через плечо и свесился из окна сильнее. – Слышал. Ты раз тринадцать в дверь позвонила.
– Знаю, прости, – поспешила объяснить я. – Я застала Ингрэма с Мисти, а я даже не знала, что ему нравятся блондинки. Можно сегодня перекантоваться у тебя?
Сайрус заморгал.
– У меня?
– Пожалуйста. – Я сложила ладони в мольбе. – Я его у нее между ног застукала. Такая мерзость, я теперь никогда сексом заниматься не буду, и мне негде жить, и я так устала, а ночных автобусов в Эвергрин нет, и…
Он вдруг уставился на меня с тоской, такой расстроенный, будто я физически ему врезала.
– Прости, не получится.
– Ты слышал, что я сказала? – Снова захотелось рыдать. – Между ног! Жить негде!
– Дель… – Он нервно оглянулся через плечо, а потом перегнулся через оконную раму и посмотрел мне прямо в глаза с высоты второго этажа. – Я тебя люблю и ценю нашу дружбу, но у меня дома девушка, и, пожалуйста, забудь, что я это сказал, но ты слишком горячая, чтобы пустить тебя переночевать.
Я возмущенно всхлипнула.
– Фу!
– Да уж да, блин! – Он хлопнул рукой по подоконнику и возвел глаза к небу. – Если я тебя пущу, она подумает, будто я напрашиваюсь на групповуху.
– Ты бросишь меня умирать на улицах Манхэттена, потому что я
– Господи, Дель. Знаешь что… – Дождь прекратился, и мне было прекрасно видно, как он роется в карманах, а потом вытаскивает оттуда брелок. – Вот. Возьми мою машину. Пользуйся сколько хочешь. Можешь в ней переночевать, можешь уехать – как хочешь.
– Чего?
Он помахал ключами у меня над головой.
– Она на парковке у моста. Ну, знаешь, какая у меня машина.
– Болотный «Хёндай», – тихо сказала я.
– В точку. Теперь это твой болотный «Хёндай». – Он бросил ключи. Я поймала их прежде, чем они оказались на тротуаре. – Прости, пожалуйста, но у меня сто лет не было секса. Мне прям нужно.
Я уставилась на связку металла в ладони. Брелок с номером машины болтался на кольце.
– Да ладно. Не извиняйся. – Я крепче сжала ключи и вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Спасибо.
Сайрус серьезно кивнул, помахал мне рукой и скрылся в квартире. Я услышала нервный смех и оклик:
– Ну как тебе ванная?
Неудивительно, что ему не давали.
Закинув гитару на плечо, я взяла чемодан и вцепилась в ключи стальной хваткой. Вот она, моя последняя опора.
Я очень устала, промокла и расстроилась. Вся моя жизнь превратилась в минное поле.
– Ты ночевала в машине? – Голос Ба отдался в трубке эхом.
Это было новое дно – даже для меня, женщины двадцати восьми лет в самом расцвете сил, которую однажды описали как «депрессивную фанатку «Грейтфул Дэд»[3], бросившую художку». Якобы такой у меня был вайб.
Но да, так все и было. Я ночевала в машине. В болотном «Хёндае» с липким рулем и пыльной торпедой. Что можно было использовать как в качестве оправдания, так и в качестве очередного доказательства, что в плане менталки у меня все не супер.
Переложив телефон в другую руку, я включила поворотник, свернула на заправку и остановилась у свободной колонки. До Эвергрина официально оставалось десять минут, и я как раз заканчивала рассказывать бабушке о том, что случилось со мной за последние сутки.
– Я же не собиралась. Просто так получилось.
– Почему ты сразу не позвонила? – в ужасе спросила она.
– Ба, – сказала я, разозлившись. – Забей, ладно? Лучше сосредоточься на том, что мой парень переспал с моей соседкой. – Стиснув зубы, я раздраженно дернула колтун на затылке. – Я живая, скоро буду дома.
Она замолчала. На фоне работал телевизор, – местный адвокат драл глотку, призывая немедленно действовать, – так что трубку она не повесила. Ну это пока не узнала об увольнении.
Ба воспитывала меня с самого детства, и я, как и любой преданный ребенок, больше всего на свете боялась ее разочаровать. Она всю жизнь мне посвятила. От меня требовалось только с достоинством есть ее сомнительное печенье на Рождество и не лажать как лохушка.
Наконец она тихонько спросила:
– Это она тебя выгнала, солнце?
– Нет, – ответила я. – Сама ушла. – Я вспомнила слишком уж узенькие и слишком уж беленькие боксеры Ингрэма и то, как он прижимал к груди подушку с видом возмущенной красавицы, и вцепилась в руль крепче. – Лучше воды из залива нахлебаться, чем с ними торчать.
Кем я была для него? Этот вопрос не давал покоя все сто сорок четыре километра. Чего он хотел? Новых ощущений? Веселья? Чтобы потом было что рассказать? Или я была очередной галочкой в длинном списке женщин разных типажей и комплекций? Я же видела, как он смотрел на меня. Не в ужасе от того, что разрушил прекрасные отношения и упустил лучшую женщину в своей жизни.
Нет, Ингрэм был недоволен, что я не дала ему с удовольствием провести пятничный вечер.
Я выбралась из машины и захлопнула за собой дверь – возможно, чересчур громко. Плевать на неписаные законы Нью-Джерси – сегодня я буду заправляться сама.
Мисти могла забирать все – и Ингрэма, и квартиру, которую я даже за дом не считала. Я была слишком гордой, чтобы продолжать с ними общаться. Слишком много яда текло в моих венах. Даже одной мне не было так одиноко, как с ними.
– Ну и правильно, – заявила Ба, в голос которой закралась гордость. – Ты – Сильва. Это все горячая сицилийская кровь.
Я воткнула пистолет в бак.
– Это из-за нее я столько потею?
На побережье Нью-Джерси было далеко не так душно, как в Нью-Йорке, но солнце все равно припекало, нагревая черный асфальт, жар от которого обжигал через легинсы. Легкий теплый ветерок под навесом бензоколонки овевал шею. Я прислонилась к машине, наблюдая за непрерывным потоком посетителей АЗС – странной мешаниной из местных жителей в шлепанцах и красных толстовках и бледных туристов в панамках.
– Нет, это все высокое давление со стороны отца. – Она выразительно кашлянула. – Во сколько будешь дома? Могу что-нибудь приготовить или пиццу закажем? Или можем сходить в кафе. У них какой-то новый бургер с креветками.
Пистолет щелкнул, и я отстранилась от машины.
– Как хочешь. Но платишь ты.
– Ох, да ну тебя… – Ба принялась рассуждать, что вообще представляет из себя бургер с креветками, но в этот момент дверь магазина открылась, и на улицу вышел мужчина в солнцезащитных очках-авиаторах.
Я приметила его вовсе не из-за крепких рук и не из-за полных губ кирпичного цвета. Даже не из-за скул, высоких и острых, и не из-за линии челюсти, от которой разрыдался бы сам Караваджо.
Нет. Я приметила его из-за роста. Он был обалденно высоким – не двухметровым, но достаточно, чтобы взгляд зацепился. Мне кажется, если бы он сейчас подошел, выдернул пистолет прямо из бака и сказал убираться, я бы ответила только:
Он излучал власть.
Я чуть не выронила телефон. Мужчина, зажав банковскую карту зубами, пытался запихнуть бумажник в карман и попутно не выронить две бутылки с водой. Между его бровей залегла складка, которая, казалось, была там всегда, что только добавляло ему внушительности.
– Я пойду, Ба, – перебила я ее где-то посреди монолога о структурных различиях сэндвичей и сабов. Отключилась сразу – не стала даже дожидаться, пока она попрощается.
Мужчина дернул головой в мою сторону, и я машинально спряталась за колонку. Не хотела попадаться на глаза такому красавчику в таком виде. Он бы и так меня за половину парковки учуял, стоило только принюхаться.
Из своего укрытия я видела, как он обернулся к подошедшим знакомым. Они болтали и хохотали, а я в это время могла спокойно любоваться его затылком. У него была одна из тех стрижек, которые созданы сводить с ума женщин – по бокам короткие волосы, сверху – чуть длиннее, чтобы можно было хорошенько схватиться. Ну, если выпадет случай.
Сквозь мягкую копну темных кудрявых волос пробивалось солнце, выхватывая отдельные завитки. Я бы расхохоталась, если бы не отпавшая челюсть. В Эвергрин вообще захаживали такие красавцы? Такое ощущение, что он ехал на съемки рекламы парфюма в дорогущий магазин, но заплутал на автомагистрали Гарден Стейт Парквэй и свернул не туда.
Красавчик все еще пытался засунуть в карман бумажник, и рукав его футболки то и дело задирался, открывая цветные линии татуировки и крепкие мышцы. Он был мускулистым с практической точки зрения – как человек, постоянно таскающий тяжести. По рукам было видно. По костяшкам. Они были прямо-таки квадратными. Острыми, как и челюсть.
Тащиться по костяшкам – это нормально? Мне бы сейчас не помешало мнение четырех из пяти специалистов.
Я пригладила волосы и поправила солнцезащитные очки, скрывая перепачканные тушью глаза.
Какое уж тут «нормально». Меня вообще сложно было назвать нормальной – последние двенадцать часов тому доказательство. Пора было смириться с цирком уродов, в который превратилась моя жизнь. Приспособиться. Жонглировать научиться. Отрастить хвост. Купить полосатый шатер…
Мои планы разрушил самый привлекательный мужчина в Нью-Джерси: он обернулся, только уже без очков – они теперь свисали с ворота футболки, открывая лицо.
– О господи, – прохрипела я. Громко. Как выброшенный на берег морской лев, стонущий от боли.
Мужчина посмотрел на меня. Я, зажав рот ладонью, крутанулась на месте и прижалась к машине.
– Нет, – прошипела я. – Нет, нет, нет.
Только не это.
Быть того не может.
Только не он.
Еще ни разу учебный год не начинался с такой холодрыги, и сложно было не воспринимать погоду как предзнаменование того, что ждет меня в школе. Пришедший с берега туман окутывал джип Ба и всю парковку старшей школы округа Малага. Мимо пронесся «Фольксваген Жук», подрезав Ба и неловко затормозив на пару мест дальше.
Подождав, пока бабушка выскажет все, что она думает по этому поводу, я повернулась к ней и призналась:
– Заранее ненавижу школу. Все будут меня дразнить и обзывать йети.
– Дельфина Мари, – с укором сказала Ба, убирая помаду от «Клиник», которой подкрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида. – С чего ты так решила?
– Да ты на них посмотри, мам. – Я ткнула пальцем в стекло, указывая на группу нервных четырнадцатилетних мальчишек, столпившихся у широких высоких ступеней, ведущих ко входу в школу. – Они же как палки.
Она наклонилась к окну и прищурилась.
– Не кормят их, что ли?
– Дохлые. Тощие. Коротышки. – Я вжалась в кресло, надеясь как-то укоротить свои сто семьдесят два сантиметра. На мне были надеты узкие джинсы «Юная леди» из супермаркета и футболка «Айрон Мэйден»[4], найденная в секонд-хенде. Ба не разрешала стричь волосы, поэтому они были собраны в длиннющую толстую косу, а лоб обрамляли жесткие черные кудряшки.
– Ты прекрасно выглядишь. Вылитая Джин Тирни[5]. – Вот постоянно она так говорила. Не знала я никакой Джин Тирни!
– Да кому она нужна? – проныла я, прижимая к груди свой ланч-бокс. – Всех волнуют Пэрис Хилтон и Линдси Лохан.
– Линдси? Пэрис? Вот уж кого точно не кормят.
Я, не выдержав, улыбнулась. Вот умела же Ба рассмешить, когда хотелось только трагически дуться, потрясая кулаками в праведном гневе.
– У тебя только еда на уме. Если бы не я, в пончик бы уже превратилась.
– Что за ребенок обожает морковку? – Она ласково мне улыбнулась и провела большим пальцем под глазом, стирая размазавшуюся подводку.
– Не забывай, ты обещала свозить меня в магазин после школы.
– Солнышко, если доктор Москоу задержится, мне тоже придется, а потом еще ужин готовить…
– Ба, ну пожалуйста, – сказала я, с трудом сдерживая эмоции. – У Джима Гэффигана[6] вышел новый стендап, я хочу хоть раз целиком прослушать…
– Ох, давай без упрашиваний, у меня изжога от них обостряется. – Она коснулась моей щеки холодной ладонью. – Сейчас найдешь себе новых друзей. Может, даже парня.
– Бу. – Наклонившись, я чмокнула ее в щеку. От нее пахло пудрой и розовой водой. – Чао.
– Чао, – ответила она, когда я вылезла из машины. – Будь умницей!
По всему кампусу были расставлены указатели, направляющие первогодок к северо-восточному входу, и к тому времени, как я добралась до лестницы, которую заметила из машины, толпа увеличилась в четыре раза.
Все вокруг оживленно переговаривались – обменивались новостями за лето, знакомились, даже смеялись. И все это под крики мужчины с русыми усами и планшетом в руках, который стоял на ступеньках раскинув руки и пытался выстроить всех нас в единую очередь.
Я встала с краю, чтобы не отрезать себе путь к отступлению. В паре метров передо мной невысокий парень опирался на огромный футляр странной формы, обклеенный наклейками с логотипами разных групп. Голову его прикрывала бейсболка, надвинутая на лоб, из-под которой торчал пушистый хвостик.
– «Дрим Театр»[7], – выпалила я вместо приветствия. – На футляре.
Мальчик медленно перевел взгляд с меня на футляр.
– А. Да. Я их, это, обожаю.
Я с умным видом кивнула.
– Папе они тоже нравятся.
Мальчик закивал. Так мы и стояли, дергая головами, как утки над зерном.
– А тебе они нравятся? – наконец спросил он.
– Ну, не знаю. Я больше «Дашборд Конфешенл»[8] люблю, всякое такое.
– Фу, – с легкой уверенностью сказал мальчик. – Эмо – это для девчонок.
– Ничего подобного. Эмо вообще-то мировое движение.
– Точняк, – мгновенно переменил мнение он. – А про «Тул»[9] слышала?
Мимо пробежал старшеклассник, усыпанный алыми прыщами.
– Свежее мясо! Свежее мясо! – вопил он. Наши взгляды пересеклись, и он подмигнул мне с открытым ртом. Стало тревожно.
Я прижала руки к животу.
– Ну так, да.
– Вот! – Он «стрельнул» в меня пальцами. – Это настоящая группа.
– Хм. – Я сморщила нос. – Что-то фигня какая-то.
– А вот и нет.
– А вот и да. Все группы настоящие. Даже те, которые не для мальчиков.
Возражать он не стал, но судя по тому, как уставился на выложенную галькой каменную дорожку, я дала ему пищу для размышлений.
– Меня Эдди зовут, кстати.
– А я Дельфина, но лучше Дель.
– Первогодки тут собираются? – раздался тонкий голос, и мы с Эдди обернулись. За нами стояла кудрявая девочка сильно ниже меня. Несмотря на явный страх в голосе, улыбалась она во все тридцать два. На шоколадного цвета щеках красовался розовый румянец. Мы с Эдди снова одновременно закивали.
– А дедовщина уже была? – спросила она.
– Чего-чего?
Девочка поправила тяжелый с виду рюкзак.
– Брат говорил, что всем первогодкам придется раздеться и переплыть через озеро.
Живущий в глубине души колокольчик мгновенно забил тревогу. По шее и ушам поползли нервные мурашки, наверняка оставляя за собой алый румянец.
– Да ну. Это незаконно, – сказал Эдди.
– Да, ваще, – поддакнула я без особой уверенности.
Девочка помрачнела.
– Обманул меня, значит, козлина!
Челюсть отвисла. Сама я никого «козлиной» не обзывала – хотя Ба очень любила это словцо, и уступало оно только «сукину сыну», – но пару раз очень хотела.
– Мой тупой старший брат сказал, что на уроки придется плыть. – Она оттянула горловину толстовки и показала купальник. Отреагировать я не успела – учитель с планшетом дважды хлопнул в ладони.
– Доброе утро! Добро пожаловать в старшую школу округа Малага. – Он широко улыбнулся. – Все готовы к лучшим годам своей жизни?
Школьная столовая была огромной. Столы стояли один за другим, и повсюду сидели отдельные компашки друзей. Они были у всех, видимо, иначе сесть было бы попросту некуда. Так что или у тебя есть друзья, или ты остаешься голодным.
Обойдя столовую раз пять или восемнадцать, я заметила мальчика с хвостиком. Тедди, или как его там.
– Привет, – окликнула я, кивнув на свободное место рядом. – Можно сесть?
Он покосился на товарищей. Те смотрели в тарелки и хихикали.
– Ну…
– Ясно. – Я перекинула косу через плечо. – Забей.
– Так это… места не хватит, – бросил один из мальчишек. Все прыснули. Я стиснула ланч-бокс и посмотрела в глаза мальчику с хвостиком.
Он не смеялся – так, выдавил из себя пару сухих «ха-ха», чтобы никто не подумал, что он какой-нибудь нефор – или, что еще хуже, мой друг. До этого он нормально со мной общался, вынося мозги насчет группы, которую слушал мой дурацкий папаша. Почему-то это задело сильнее, чем все оскорбления, которые я себе навоображала, включая йети.
Я сощурилась.
– Серьезно? Ну ты и козлина. – Я отвернулась, но шаг спустя решила, что мне еще есть что сказать. – И да, кстати. «Дрим Театр» – полный отстой. Мой папа их слушает, а ему за сорок.
– У-у-у! – раздался хор голосов за столом, но я уже пошла прочь.
Небо, видимо, сжалилось надо мной, потому что секунду спустя я заметила кудрявую улыбчивую девочку, сидевшую за столиком у окна с видом на футбольное поле. Она обедала в одиночестве и в данный момент сражалась с пачкой сока, в которую никак не могла запихнуть соломинку.
– Привет, – пропела я, подбежав. – Не против, если я с тобой сяду?
Ее глаза загорелись.
– Не против? Да я только за! Умоляю, садись. А то я как дурочка тут.
Я села напротив.
– Ты? Да это тот пацан с хвостом – дурень. – Я достала из ланч-бокса помятый сэндвич с тунцом и бросила на стол. – Его друг меня жирной назвал, кажется.
– Фу, – протянула девочка, забрасывая в рот морковку. – Как первоклассник какой-то. Зато у тебя сиськи огромные, круто же!
Я улыбнулась.
– Обожаю морковку.
– Супер. – Она снова мне улыбнулась. – Меня Сэм зовут.
Некоторые отношения выходят за рамки подсознательного и переходят на молекулярный уровень. Как будто сами протоны притягиваются друг к другу, и как ни старайся, но эту недвижимую силу не победить. Мир молекулярной биологии полон загадок. Так что мешает людям, слепленным из молекул, отталкиваться? Логика? Воля? Тупые мозги?
А уж то, что они были тупыми, я знала прекрасно. Тупости в них было полно – в виде мыслей, привычек, дурацких идей.
С чего, например, я решила, что Эдгардо Родригес – самый горячий мужик, что я только встречала? Понимала же, понимала, что мы с ним несовместимы на том самом молекулярном уровне.
Я жалась к машине, делая вид, что ручка задней двери – самый интересный механизм на планете. В крови пульсировали накопленные за жизнь стыд и смущение, окрашивая шею в цвет клубничного варенья. Я подергала за ручку, молясь, чтобы Эдди меня не увидел.
Этот цирк я устраивала, пока краем глаза не заметила, как он уходит. Тогда я вновь повернулась к нему.
О да, это был Эдди. Без вопросов. За десять лет он успел вырасти в полноценного мужчину.
Даже ездил на гребаном внедорожнике.
Потупив взгляд, я поспешно обошла машину Сайруса и забралась на водительское сиденье. Пригнулась, уткнувшись головой между окном и рулем, и попыталась придумать оправдание своему безумному поведению.
Я не видела этого парня – мужчину? – больше десяти лет, но Сильва-Миллер никогда не уступает своим врагам. Уж я-то знала. Лично опросила всех Сильв-Миллер, которых знала (то бишь себя), и все ответили одинаково.
И не потому, что я какой-то психопат со списком обидок. Просто я четыре года проучилась с ним в старшей школе и прекрасно знала, что на таких парней, как Эдди Родригес, на заправках не пялятся. Во многом потому, что если бы он об этом узнал, то напоминал бы потом постоянно. Он бы рекламный щит выкупил, памятную табличку на шоссе бы установил, чтобы увековечить этот момент (и мое унижение) на радость себе и будущим поколениям.
Пока я сгорала от стыда, прячась в чужой машине, всего две вещи не давали мне скатиться в полнейшую панику: во-первых, я изо всех сил пыталась стереть из памяти мысли о том, какие конкретно чувства вызвал во мне Эдди с его руками, татуировками, плечами и костяшками.
Во-вторых, Сэм.
Я отправила ей длинное сообщение, по большей части состоящее из «АшщывгащфаугоспоДИИИ» и взглянула туда, где стояла белая «Хонда», принадлежащая человеку, некогда бывшему проклятием всей моей жизни. И, пожалуй, самой безумной моей влюбленностью.
– Слава богу, – выдохнула я вслух.
Слава богу, Эдди уехал.
Его машина промчалась по мосту – последнему препятствию, отделяющему меня от родного города, – и миновала стелу на въезде. «Добро пожаловать в Эвергрин! – было написано на ней. – Иногда у нас солнечно, но зелено – всегда».
Я долго смотрела на стелу. Пока она не начала двоиться перед глазами.
Последние сутки наконец-то нагнали меня. Недосып обошел тело и поселился прямо в мозгу. Я сидела с открытым ртом, уставшая, как баран, и просто пялилась перед собой, как собака на ворота. Не могла шевельнуться. Не могла выехать на двухполосное шоссе и закончить, пожалуй, самое долгое путешествие в своей жизни.
Мои мысли метались между Нью-Йорком и Эвергрином, отскакивая от «Брэйнвейва» и обходя меня кругом, чтобы ударить под дых напоминанием, что
Вдавив педаль в пол, я выехала с парковки, пересекла шоссе и свернула на выщербленную проселочную дорогу. Мне нужно было перевести дух, отойти от волны чистейшей, неразбавленной жизни, которая обрушилась мне на голову, прижав ко дну и раздробив кости в пыль. Ладони вспотели, а сердце будто бы разрасталось с каждым ударом, до предела заполнив грудь.
Грунтовка закончилась, но стоило мне неофициально сдаться и решить, что ничего хорошего от жизни можно уже не ждать, как я приметила среди зарослей камыша узкую тропинку, ведущую вверх по склону. Из кустов под углом в сорок пять градусов торчала покосившаяся металлическая табличка:
«Мемориальный собачий пляж имени мэра Полларда. Что принесли с собой, то и уносите».
Наконец-то. Место, где можно было перевести дух. Всегда можно было.
В детстве я частенько захаживала на собачий пляж имени Полларда. Тысячи связанных с ним воспоминаний пронеслись в голове размытыми снимками: вот Ба тащит по песку сумку-холодильник, а ее соломенную шляпу треплет ветер; вот я несусь по пляжу и падаю, разодрав ладони и локти, а все ради того, чтобы спасти бордер-колли по кличке Сверчок; вот мы едим слегка влажные бутерброды с ветчиной и фокаччей, похрустывая песком, а мальтийская болонка выжидающе смотрит на меня, с каждым укусом подступая все ближе.
Сбросив кроссовки, я вышла из машины и взбежала на холм.
В воздухе привычно пахло соленой затхлостью океанской бухты, солнцем и собачьей мочой. Солнечные лучи неустанно отплясывали на кобальтовом полотне раскинувшегося океана. Залив был спокойным и мелким, теплым для Атлантики в это время года. Вода манила ритмичным шепотом и сверкающим спокойствием.
Я стянула через голову майку и сняла штаны. Слабые волны шуршали по серо-коричневому песку пеной и не мешали войти в воду. Когда она добралась до подбородка и ноги оторвались от бархатно мягкого дна, я проплыла вперед, и вода под ногами обернулась льдом. Тогда я закрыла глаза, перевернулась на спину и подставила тело солнцу.
В мыслях раздался голос Ба:
Перевернувшись, я набрала в легкие воздуха и нырнула в ледяную толщу воды.
Стуча зубами от холода, я выбралась на раскаленный песок и поняла, что высохну за минуту. Пока я выжимала из волос воду, под кучей одежды завибрировал телефон. Я подхватила его, попутно зачерпнув пригоршню песка, и приняла вызов.
– Чего не отвечаешь! – завопила Сэм в трубку. – Ты с ним поздоровалась? А он с тобой?
Зажмурившись, я повернулась спиной к океану.
– Прости, заехала на пляж поистерить. Помнишь, я рассказывала, какой классный стендап вышел про Ингрэма?
– Да, вроде, – медленно и осторожно отозвалась она.
– Мне… мне кажется, я теперь не смогу шутить о наших отношениях. А на этом весь мой стендап строился, с которым я собиралась выступать на «Брэйнвейве». Весь сет коту под хвост. Просто… в мусор.
Сэм судорожно вздохнула, словно внезапно порезала палец.
– У меня же все шутки об этом. Какие мы разные, но вместе. Я вся такая, не знаю, нищая чудачка. А он – этакий хренов принц из Альберты. – Я пнула песок, но ветер подхватил его и швырнул обратно, пройдясь прямо по мокрым ногам. – И публика с каждым выступлением реагировала все лучше и лучше. Ну и говно. – Я надавила тыльной стороной ладони на глаза, сдерживая слезы. – Вот уж не ожидала, что все так закончится. Когда вселенная на меня обозлилась?
– Эй, эй! – поспешно перебила меня Сэм, заметно волнуясь. – Все будет хорошо. Ты профессиональный комик. У тебя шуток – на все случаи жизни. Ты постоянно придумываешь что-нибудь новенькое. Помнишь, помнишь, ты как-то… магазин так назвала, было очень смешно? Может, ее возьмешь? Про магазин шутку?
– Какую шутку? Про какой магазин?
– Ладно, забудь. Тогда как насчет материала, который ты подавала на фестиваль? Тебя же взяли! Вот его и используй!
– Все равно придется начинать с чистого листа. – Я повернулась к мосту, ведущему в город. Чисто технически стелу я уже миновала. – И опять в Эвергрине.
Этого Сэм хватило, чтобы докопаться до сути.
– Эдди тебя напугал.
Стиснув зубы, я схватила одежду и отряхнула ее от песка.
– Забудь про Эдди, Сэм. Мне изменил парень, и у меня нет работы. Я ночевала в машине.
– Да, ночевала, – медленно начала она, но постепенно в голосе проступила уверенность человека, чья работа состояла в нравоучениях. – А еще ты рассталась с паршивым парнем, которого давно должна была бросить. И ушла с паршивой работы. А еще наконец-то съехала от мерзкой соседки! И правильно сделала. Считай, все проблемы решила за последние сутки. Наслаждайся вторым шансом.
Я захлопала ртом, беззвучно покачиваясь от шока, и только потом сумела пролепетать:
– Вторым шансом?..
Иногда мне казалось, что Сэм стала психологом исключительно ради того, чтобы профессионально меня поучать. Она умела ласково вправить мозги, а-ля Лоретта из «Во власти луны»[10]. Хотя у меня пока и рука была, и невеста от меня не уходила.
Хотелось сказать ей, что она не поймет меня, просто не сможет. Сэм росла в полноценной семье, и ей постоянно везло. Я любила ее всем сердцем; она была моим соулмейтом, моей сестрой, которой у меня никогда не было. Но слишком много в душе было мест, огороженных табличкой «Не беспокоить». Слишком темными они были, слишком неподъемными, и никакие ободряющие слова не могли вытащить их на свет.
Я предпочла сменить тему, чем лезть в эти дебри.
– Ну, наверное, официанткой смогу устроиться, – пробормотала я слабо.
– С работой потом разберемся. Сначала доберись до дома.
Вот только у Сэм не было времени «разбираться». У нее были ребенок, муж, карьера. Я все это время справлялась одна – неужели и дальше не справлюсь? В крайнем случае, всегда можно было остаться на собачьем пляже и ночевать в машине Сайруса до конца своих дней. Поджать хвост, который я хотела отрастить.
– Скоро увидимся, – пообещала я.
Из динамика раздался громкий поцелуй.
– Пока, подружка-сестренка.
Это обращение мы придумали на последнем году старшей школы. Как-то на уроке всему классу дали задание придумать одно слово, которым можно было бы описать нашего лучшего друга или подругу. Сэм остановилась на
– Пока, подружка-сестренка, – ответила я и повесила трубку.
Эвергрин, расположенный в штате Нью-Джерси, со всех сторон окружала вода. Залив Малага на западе, Атлантический океан на востоке, а самый северный мыс приютил у себя маяк, окруженный государственным парком.
Двигаясь от маяка на юг, можно было заценить полное собрание самых примечательных мест моего детства – Эвергринский государственный исследовательский заповедник, где Талли Мартино сказал мне, что для девчонки я слишком высокая; набережную, где мы с Сэм каждые выходные делились подростковыми секретиками за куском пирога; кафе «Санторини», куда я устроилась подрабатывать, как только научилась выговаривать слово «маринара»; и закусочную «Пир-Поинт», где мы с Ба каждое воскресенье после мессы ели яичницу. Дальше шли Серф-Сити, Лонг-Бранч и, наконец, последний городок на всем острове: Бич-Парадайз, «райский пляж», где по иронии судьбы не было ни рая, ни пляжа.
Единственное, что связывало нас с южной половиной Нью-Джерси, – это мосты и бархатный кулак демократии. Весь Эвергрин состоял из болот, песка и полузатопленных причалов, покачивающихся на приливных волнах.
Я остановилась на светофоре. Улицы вокруг пульсировали пляжным августовским оживлением: веснушчатая босая девчонка с густым хвостом светлых волос и сгоревшими плечами проехала мимо на велосипеде, лениво оттолкнувшись ладонью от капота моей машины; туристы выгружали вещи на парковке «Бэй-Бриза», первого мотеля на острове, радушно ожидающего гостей; на ветру развевалась целая армия американских флагов, уходящая в бесконечность до самого океана. Я уже и забыла, всегда ли Эвергрин так яро любил Америку, или просто застрял в похмельном ура-патриотизме, царящем в дни между Днем независимости и Днем труда. Город гудел своей песней, проникая в салон сквозь опущенное стекло.
Десять лет назад Эвергрин в основном состоял из ломбардов. Темные набережные освещались исключительно пиццериями с одинаковыми названиями – «У Джима», «У Джен», «У Джини». Теперь на месте пустующих домов красовались кафешки, квест-комнаты, корейские закусочные, пахнущие жареной курицей, и сувенирные лавки, славящие величие ветряных колокольчиков. С набережной доносилась музыка карусели – той самой, что простояла сломанной половину моего детства, и единственное, что там можно было найти, – это написанную от руки табличку
В детстве море было моей тюрьмой, и я мечтала о суше – мечтала жить на Большой земле, поближе к крутым магазинам и концертным площадкам, где выступали «Грин Дей». Уж точно не в отсырелом раю для жалких преступников и преступно жалких.
Но теперь от бывшей дыры ничего не осталось. Эвергрин стал похож на настоящий город, куда можно было приехать прицельно, а не потому, что ехал грабить продуктовый и заплутал по пути.
Стоило мне об этом подумать, как стоявшая на углу старушка в брючном костюме повернулась, и я увидела табличку в ее руках:
«Уверуйте во Христа!!! Птицы вперед!!!»
Ясно.
Мимо проносились разноцветные дома и мотели, старое красно-белое кирпичное здание на углу Брамблберри и Уошингтон, где ютился «Бильярд» – старейший кабак Эвергрина, основанный в 1962-м. Пока меня не было, его чутка подлатали. Вскоре дорога свернула в песчаный тупик, и я остановилась у здания в форме буквы «Г», построенного вокруг парковки и бассейна. Внутрь вели рубинового цвета двери, а с вывески на меня улыбался херувим, надпись под которым гласила: «Квартирный комплекс “Бель Соль”».
Я вернулась домой.
Уже полностью сухая после купания, я тащила чемодан по деревянной лестнице, ведущей к квартирам второго этажа. По носу струился пот, и каждая крупинка соли и песка ощущалась на разгоряченной чувствительной коже сущим адом.
– Сука. Твою мать. – Я заправила за ухо выбившуюся прядь распушившихся после купания волос. По щеке стекла капля пота, сорвалась и упала на незнакомый ботинок.
– Помочь? – прорычал сверху голос с сильным джерсийско-итальянским акцентом.
Я вскинула голову, щурясь на солнце, и увидела вылитого двойника Дэнни Де Вито, загорелого до цвета поджаренной сосиски. Он стоял, прикрывая глаза мозолистой ладонью, а из угла его рта торчала зубочистка. Я слабо представляла, чем он сможет помочь, учитывая, что я была в два раза выше, а про ширину и вовсе молчу.
Я убрала солнечные очки с лица на голову.
– Не откажусь.
Он поднял чемодан с такой легкостью, будто внутри лежала вата.
– Внучка Аннеты, что ли?
– Да, – ответила я, поднимаясь за ним.
– Она и сама справляется.
– А, я не помогать приехала. Скорее наоборот.
Он остановился и взглянул на меня, задрав крупный нос.
– Муж ушел?
– Нет, – резко ответила я, хотя бедный мужчина ничем не заслужил такого обращения. – Я просто… с парнем рассталась.
– И он тебя выгнал?
– Нет! Почему все сразу так думают?
Он поставил чемодан на пол перед дверью двести пятой квартиры и отряхнул руки.
– Звать Альфонсо. Живу вон там. – Он кивнул в сторону поворачивающего коридора, где находилась последняя квартира на этаже с выходящими на бассейн окнами. – Понадобится помощь – пусть Энни мне звякнет.
Я улыбнулась прозвищу.
– Спасибо, Альфонсо.
Он отмахнулся с таким видом, будто я сказала, что Марс – один из штатов США, потом буркнул что-то себе под нос на прощание и удалился на кривоватых ногах.
Я набрала в легкие воздуха, готовясь к урагану энергии, которым была моя любимая бабушка. Вопросы, комментарии, позвякивание браслетов, сплетни, литры духов. Но постучать я не успела – дверь распахнулась сама.
– Мамочки, как от тебя воняет! – заявила Ба – красотка в голубом платье с широченной улыбкой. Она буквально сияла летним загаром, а ногти у нее были покрашены в розовый и коралловый, чередуясь. Она отрастила волнистые волосы, и теперь они лежали ну очень знакомым каре, и только седые прядки были заправлены за уши.
– Классная стрижка, – усмехнулась я, тряхнув собственным каре, и коленями задвинула чемодан за порог. – А я тут с Альфонсо познакомилась.
– С ворчуном этим? – спросила бабушка, притянув меня в пахнущие «Шанель» объятия. – Муа, муа! – Иногда вместо поцелуев Ба обходилась только их звуками.
– Красивый мужчина, – поддразнила я, быстренько отстраняясь, чтобы она не почувствовала через футболку мой мокрый лифчик.
– Унылый любитель мороженого, вот он кто! – Она безуспешно подергала чемодан, фыркнула и удалилась на кухню.
Квартира ничуть не изменилась: морковные стены гостиной, маленькая кухонька, балкон, опасно нависающий над тротуаром. Диван по-прежнему был завален расшитыми подушками – светлячками из пайеток, вышитыми крестиком совами, гномами со стразами. Над лакированной дубовой тумбой висели металлические бабочки, которые, как любила настойчиво утверждать Ба, отлично смотрелись и придавали интерьеру завершенности.
Стены были увешаны фотографиями в декоративных рамках. В основном на них были запечатлены мы с мамой в наши школьные годы. Несмотря на десятилетия, разделявшие нас, дома у Ба мы всегда были дочками, которым никогда не исполнится восемнадцать.
Школьные фотографии мамы, Мишель, давно пожелтели. Ее мутноватые серо-коричневые глаза были устремлены вдаль, губ касалась угрюмая заговорщицкая ухмылка. На ее фоне я казалась мягче, круглее, приятнее на ощупь. Бледная, прямо как папа, с россыпью коричневых веснушек на курносом носу. Глаза у меня были мамины, только больше, наивнее. И если мама на всех фотографиях была типичной пацанкой, я твердо заняла нишу тетеньки. В пятом классе и вовсе сфоткалась в пиджаке – этакий маленький перепуганный кадровик.
Совместных фотографий с родителями у меня не было. Разве что одна – но не на стене в рамке, а в глубинах ящика на кухне, где хранился всякий ненужный хлам. Я наткнулась на нее пару лет назад, когда искала палочки для еды.
Ба вернулась из кухни, уперев руки в бока.
– Увы, кровь Роджера дает о себе знать, – заметила она, поглядев на меня.
Так звали моего отца, но по факту он был просто Роджером.
Я бросила сумку на диван.
– «Увы»?
– Сама понимаешь. Красивый мужчина! – Отвернувшись, она пробормотала себе под нос: – Но, боги, какой же мудак!
Закатив глаза, я оттащила чемодан к небольшому обеденному столу, застеленному кремовыми салфетками, поверх которых стояла тарелка с нарезками, сыром и крекерами.
– Обед, – объявила бабушка, возвращаясь с кувшином розового лимонада.
– Ба, спасибо, правда. – Я кивнула на мясо. – Но я вегетарианка.
– О нет. До сих пор?
– Из
– Да больно уж неудобно, деточка, – сказала она, с беспокойством оглядывая нарезки.
– У меня под попой татуировка с отсылкой на песню Semi-Charmed Life, – напомнила я и пошла к себе в комнату, прихватив со стола треугольничек проволоне.
– Ну, – крикнула мне в спину Ба, – тогда вы с попой можете себе что-нибудь заказать, потому что другой еды нет.
– Не голодная, но спасибо, – отозвалась я из узкого коридора. – Нам с попой нужно поспать.
Я проснулась под слабые звуки смеха из телевизора. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь шторы, окрашивали комнату волшебным бледно-лиловым светом. Скатившись с сосновой кровати, которую заказала через каталог еще во время первого срока Дабьи, я вывалилась в гостиную и застала Ба сидящей на диване – заняв привычный уголок, она копалась в планшете.
– Доброе утро, – усмехнулась она. – Плов на плите.
Я потерла заспанные глаза и сглотнула, чтобы смочить горло.
– Который час?
– Начало девятого. – Она взглянула на меня поверх очков для чтения. – Вчера ты сильно устала.
Я кивнула, зевнув, плюхнулась на диван, а потом сунула голову под планшет и улеглась бабушке на колени.
– Не хочу здесь жить, Ба.
– Знаю, – протянул она, клацая по экрану ногтями. – Ничего, справишься.
– Думаешь? А то вдруг стану как те тетки из реалити-шоу, которые кукол коллекционируют?
– Секунду, милая. – Она высунула кончик языка, будто печатать на планшете было физически тяжело. – Я же модерирую страничку Святой Агнессы на «Фейсбуке»[11], а Фрэнки Д’Алессандро снова чушь какую-то пишет.
Я подняла голову с ее колен и выпрямилась.
– Пойду по пляжу пройдусь.
– Хорошо, милая, – ответила она, не отрываясь от экрана. – Смотри не наткнись на медуз. Они жуть как расплодились в этом сезоне – еще бы, учитывая, что весь городской бюджет ушел на сиськи любовницы мэра Циско. Вот медузы и разошлись. Прямо тонем в их детках.
Быстро сполоснувшись и натянув любимый сарафан в черно-белую клетку, я вышла в прохладный, плотный ночной воздух. Здесь, рядом с домом, всегда было тихо, если не считать смеха и болтовни людей, добравшихся до конца набережной, где дощатый настил сменялся песчаной тропинкой. Я стояла у квартиры Ба, перегнувшись через перила и подставив лицо ветру, и жалела себя. Погрустить у океана всегда приятно. Лучше, чем в большом городе.
Из мыслей меня вырвало шарканье пластика по бетону. Обернувшись, я увидела, что ко мне медленно ковыляет Альфонсо, таща за собой стул.
– Помочь? – спросила я, но ответом мне стало молчание.
Альфонсо подошел ближе.
– Ты что тут стоишь? – крикнул он – уж больно громко для расстояния, с которого говорил.
– Не знаю, – ответила я, и смущение, зародившееся в животе, обожгло щеки. – Проветриться захотелось, наверное.
Он махнул на меня рукой, уселся и достал из кармана широких шорт кусок дерева и перочинный ножик.
– Зачем? Забудь о парне.
– Ты запомнил!
Попытка наладить контакт была успешно проигнорирована.
– Вся молодежь в «Бильярде», – сказал Альфонсо с очевидным намеком. – Там музыка и алкоголь тоже.
– А если я хочу посидеть с тобой? – парировала я. Плевать на ворчливость, мне вдруг резко захотелось, чтобы Альфонсо утешил меня, обнял, обдав запахом лакрицы.
Он взглянул на меня из-под кустистых бровей.
– Нет.
– Почему? Я тоже фигурки вырезать умею.
Он кивнул в сторону улицы.
– Иди поиграй с друзьями.
– Альфонсо, нет у меня друзей.
– Ты мне обзор загораживаешь.
– Ладно, – проныла я. – Пойду в «Бильярд», пить и музыку слушать. – Я оттолкнулась от деревянных перил и закинула на плечо сумку. – Но мне не понравится.
– Допоздна не гуляй! – крикнул он мне через плечо, когда я спускалась по лестнице к парковке. – Аннета встает рано.
Для «единственного аутентичного кабака» Эвергрина «Бильярд» выглядел вполне респектабельно. Некогда знаменитый своей вульгарностью бар располагался на втором этаже старинного прибрежного дома – высокий и узкий, с навесом из деревянной черепицы над входной дверью, он стоял на заросшем травой участке в стороне от дороги. За уличными столиками сидели посетители в панамках, курили и играли в шашки.
Прежде чем войти, я попыталась разглядеть количество людей через дверь, но вся она была заклеена плакатами. В центре висел самый большой и противный: две болтающиеся в воздухе головы, блюющие радугой.
«МЫ СНОВА В СТРОЮ, СУЧКИ. ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ ОТКРЫТЫЙ МИКРОФОН ЭВЕРГРИНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ. КАЖДЫЙ ВТОРНИК, ВЕДУЩИЕ – ДЖЕЙМС И ДАСТИ. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ САМЫХ СМЕЛЫХ».
Я судорожно вздохнула.
Может, отработать там новый сет на «Брэйнвейв»? Всяк лучше, чем ничего, – а только оно у меня и было. Ни шуток, ни места, где можно их проверять.
Я сфотографировала плакат.
Бар разглядеть все-таки удалось. Внутри виднелись высокие столики, окруженные металлическими барными стульями, безголовый манекен в футболке, прислонившийся к ретроавтомату с сигаретами. За барной стойкой в форме подковы была небольшая сцена, рассчитанная на несколько человек максимум. На краю сцены сидели девушки с банками пива в тонких руках, забитых татуировками. Почему я так нервничала, будто снова вернулась в первый день старшей школы? Вооружившись фальшивой уверенностью, я распахнула дверь.
Кабаком «Бильярд» назвать было сложно.
Во-первых, пахло в нем отнюдь не кабаком, а копченой свининой, свежей мятой и пиццей, приготовленной в дровяной печи. Люди там не просто пили – они ели. С удовольствием. Смакуя каждый кусочек. Никаких вам хот-догов по акции.
Вместо обычных спортивных регалий, которые висели в каждом баре в округе, здесь стены украшали с любовью развешенные флаги стран Карибского бассейна и Южной Америки. Бразилия, Пуэрто-Рико, Парагвай, Гайана. Ладно, старый автомат с сигаретами и неоновую рекламу «Бада» владельцы сохранили, но они были начищены до блеска и воспринимались не мусором, который поленились выкидывать, а раритетом.
Я опустилась на табурет у бара и достала блокнот. Атмосфера тут вдохновляла. Так, в целом. Оставалось только перебороть невнятную тревогу и собраться с мыслями. «Ну все, сейчас как придумаю шутку, как прославлюсь, вся жизнь переменится». Я щелкнула ручкой. Перевернула страницу.
На противоположном конце бара мужчина в бейсболке с большим энтузиазмом что-то рассказывал. Он вопил так громко, что все лицо у него окрасилось в цвет сырого тунца. Пожевав губу, я написала:
– Что будете заказывать?
Я закрыла блокнот. Оставалось надеяться, что бармен обладал или плохим зрением, или сомнительным чувством юмора.
– Кхм, «Мейкерс» со льдом. Или нет, давайте просто колу. – И тут я подняла голову.
– Дельфина?
Дыхание перехватило. Эдгардо Родригес. В другой футболке. Без солнечных очков на носу, без зажатой в зубах карты. Просто… Эдди.
– Эдди.
Нас разделяло всего полтора метра вощеного красного дерева.
Его длинные волосы были собраны в небольшой пучок – только один угольно-черный завиток падал на лоб. Он хватал ртом воздух, покраснев, и грудь его часто вздымалась.
– Это ты, – сказал он, нахмурившись.
– Эт я. –
– Как же тебя забыть? – Он переступил с ноги на ногу и поспешно добавил: – Тебе же целого замерщика вызывали, чтобы шлем для софтбола под заказ сделать.
Челюсть сжалась сама собой.
– Замерщик был для всех.
Эдди сложил руки на груди с точно таким же выражением лица, что и у меня. А тут и молекулярный уровень вступил в дело.
– Да ладно, наверняка ты тоже помнишь обо мне что-то нелестное.
Это что, вызов? Вопиющий и наглый? Неужто умудренный возрастом Эдди готов был продолжить с того, на чем мы остановились?
Я приготовилась к бою.
– Да так, только твои сто шестьдесят сантиметров роста.
– Ого. – Усмехнувшись, он забросил на плечо грязное полотенце и медленно отступил. – Даже такую мелочь запомнила.
Стоило ему отвернуться, как я схватилась за телефон.
«Я умираю», – написала я Сэм. Потом осознала, что именно ляпнула, и вдогонку отправила: «Не прямо по-настоящему умираю. Прости. Я тут просто наткнулась на Эдди Родригеса??? Он в баре работает???»
На экране высветились три точки.
«Лол».
Чего она ржет?
«Крепись, Дель, – написала Сэм, будто прочла мои мысли, – он его владелец».
Я ахнула. Сидящий рядом мужчина зыркнул на меня из-за бокала «Юнглинга». Чего это я разахалась? Никогда такого не было.
– Так чего тебе, виски или колу? – Я вздрогнула и убрала телефон. Эдди смотрел на меня, опираясь о барную стойку широкими ладонями, что только подчеркивало его крепкие руки. Даже не знаю, чего мне хотелось больше: написать его портрет или послать в жопу.
– Виски, – запоздало ответила я. – Или колу. Колу с виски. Виски с колой?
Теперь-то стало понятно, откуда взялась сцена, карибские флаги, внимание к деталям и целенаправленно созданная уютная атмосфера. Сначала кропотливо обклеиваешь шкафчик плакатами любимых групп, потом бар обустраиваешь. От «Бильярда» за километр пахло Эдди Родригесом.
«Владелец!!!!!!!» – написала я Сэм.
Официантка с пышным кудрявым хвостом постучала Эдди по плечу трубкой стационарного телефона.
– Мамская драма на проводе, – заявила она.
– Не сейчас, Челс, – прорычал он, возвращаясь ко мне со стаканом, который поставил на салфетку, но придержал. – Ты разве не в Нью-Йорке живешь?
Я вздрогнула от его тона.
– Эм, ну да.
– Но все равно в Эвергрин приехала?
– Очень наблюдательно с твоей стороны. – Я протянула руку к стакану, надеясь, что Эдди выпустит его из своей стальной хватки. – Ничего-то от тебя не укроется.
Эдди сухо хохотнул и скользнул языком по губам – голодный питон, оценивающий добычу.
– Комиком, говорят, стала?
Сердце подпрыгнуло и застряло в горле.
– Кто говорит?
Уверенность пропала из его взгляда. Он захлопал длинными ресницами, открывая и закрывая рот, будто надеялся, что слова придут сами собой, если он сделает вид, что разговаривает. Я потянулась к стакану, но он схватил его и забрал.
Я склонила голову набок и раздраженно выдохнула.
– В чем дело?
– Да ни в чем, – пожал он плечами, хотя пальцы на стакане побелели. – Я просто думал, что ты не планируешь возвращаться. Как ты Эвергрин назвала? Дырой?
В груди всколыхнулся гнев. Все-то он помнил.
– Мне можно к семье съездить или вы с советом старейшин запрет на чужаков наложили?
– Ха. – По его скулам заходили желваки. – Ты прямо как Ленни Брюс[12].
Ленни Брюс? Да как у него только язык повернулся! По шее поднялся жар, заползая на щеки. Пульс участился.
– Ты закончил? У меня дела есть вообще-то.
– Закончил, – повторил он с холодным смешком. – Да. Я закончил. – И с этими словами он подтолкнул стакан в мою сторону.
Теперь уже я вцепилась в несчастное холодное стекло мертвой хваткой.
– Знаешь, что я о тебе помню? – бросила я ему в спину. Эдди замер на середине шага, обернувшись ко мне. Наши взгляды пересеклись; в его глазах было что-то – настолько знакомое, что сердце пропустило удар. – Как ты заявил, что ты, «пожалуй», с «творческой точки зрения», гениальный гитарист.
Эдди вздрогнул, будто я продемонстрировала ему ружье, которое прятала под подолом.
– Не говорил я такого.
– Еще как говорил. В библиотеке. Перед целой толпой.
– Да я просто пошутил.
– А, ясно! – Я облокотилась о барную стойку и широко ухмыльнулась. – Ну, значит, и я пошутила, когда сказала, что не вернусь.
– Нет. – Он тоже склонился, обнажив белые зубы в ослепительной ледяной ухмылке. Карие глаза блеснули
С этими словами он развернулся, перекинул через плечо барное полотенце и ушел, оставив меня пыхтеть сквозь зубы.
– Можешь не платить, я угощаю! – крикнул он напоследок. Ровно в момент, когда я достаточно успокоилась, чтобы сделать глоток.
Все время, что я просидела за стойкой, Эдди оставался на другом ее конце. Запах пиццы сменился запахами пролитого клюквенного сока и текилы. Я наблюдала, как он пересчитывает деньги, протирает бокалы и открывает бутылку за бутылкой пива. В какой-то момент к нему подбежала паникующая молоденькая официантка с двумя чеками в руках, и он наклонился к ней, успокаивающе коснувшись плеча, спросил, из-за чего она так разволновалась. Я сглотнула; в горле встал ком.
Мне просто было неловко, вот и все. Ничего удивительного – мы не виделись десять лет.
Коротковатая футболка обтягивала его торс и плечи. То и дело задиралась, когда он откупоривал очередную бутылку, и открывала мускулистую поясницу.
Может, это из-за виски меня так развезло. Может, из-за пляжной августовской атмосферы.
Как бы то ни было, от Эдди явно нужно было бежать к чертям.
На первый взгляд мы с Сэм казались полными противоположностями, которые ну никак не могли подружиться. Она была славной девчушкой из большой гайанской семьи, любящей пастельные тона и дизайнерские сумки. У нее была улыбка человека, живущего в большом доме у залива с любящими родителями, – ослепительная, она излучала радость и счастье. Не помню ни единого года, чтобы она не участвовала в каких-нибудь кружках. Она занималась плаванием, играла в лакросс, была чемпионкой трех штатов по математике. В старшей школе она была президентом студсовета, в универе – возглавляла студенческую экологическую лигу Южного Джерси.
Глаза Сэм были похожи на маслянистую лужицу, блестящую на солнце. Но за радужными бликами скрывалось нечто. Темнота. Сумрачная, хитрая тяжесть. Я всегда знала, что за светом прячется тьма. Та ее сторона, которая любила выпивать, материться и терять голову от всех на свете парней с мягкими каштановыми волосами и ямочками на щеках.
История стара как мир: в старших классах она начала выпивать по выходным; потом перешла на травку; потом в четырнадцатом году неудачно напилась на «Бернинг Мэне», вступила в тайные отношения с брокером по недвижимости с Манхэттена, который был вдвое старше ее, и чуть не вылетела из докторантуры.
А два года назад она познакомилась с Девоном в клубе в Майами, и десять месяцев спустя на свет появился Девон-младший.
В итоге она одним махом умудрилась сильно разочаровать родителей, «пустить всю жизнь под откос», встретить мужчину мечты и родить идеального по всем фронтам ребенка.
Я сидела за столом у нее на кухне, прижимая к груди посапывающего Ди-младшего, и разглядывала любовно развешанные фотографии малыша, украшавшие стены их с Девоном шикарного коттеджа прямо у залива Малага. Как и сама Сэм, дом был полон света и радости. И если вам кажется, что я ей завидую, то это не так. За всю жизнь у меня даже мысли не возникало, что я смогу позволить себе дом в двадцать восемь. Ну или в принципе. Из пожиток у меня был только грустный клоун Бастер, с которым мы вместе переживали превратности судьбы.
Каждый раз, заглядывая друг к другу в гости, мы с Сэм готовили наше коронное блюдо – печальный салат. Пользы в нем не было, зато было много наших любимых продуктов. Я рассеянно поглаживала Ди-младшего по спине, то запихивая соску ему в рот, то чипсы себе.
– Все просто, – сказала я, подводя итог грандиозным планам по отвоевыванию второго шанса из лап судьбы. – Шаг первый: найти квартиру за следующую неделю. Шаг второй: въехать и сразу же сесть писать. Шаг третий: сочинить лучшие шутки в жизни. Конец. Легче не бывает.
Сэм вскинула бровь, высыпая вымытые листья салата в большую деревянную миску.
– Так, и что это значит? – Я зачерпнула чипсом гуакамоле. – Анализируешь меня?
– Веришь или нет, Дельфина Мари, но у меня нормальная реакция на это, – она ткнула в меня пальцем, – безумие.
–
– Да, подружка, – ответила она с укором. – У тебя нет работы. Ты живешь на сбережения – хорошо, что они вообще есть. Но еще они понадобятся на билеты, на связь, на страховку и на выплату студенческих кредитов.
– В смысле
– Поберегись, планета, грядет покупка кресла в форме ладони за шестьсот баксов.
Я застыла с чипсиной в руке.
– Ты же согласилась, что оно классное! Слушай, ну не могу я вечно спать на сраном диване. Он как колыбелька, только размером побольше. И вообще, единственным баром, где я могу отрабатывать шутки, владеет парень, который задирал меня в школе!
Сэм осторожно отложила щипцы для салата, будто боялась на меня наброситься.
– Это он-то тебя задирал?
– Да. Он был мерзким задирой, а вырос красавчиком.
– Ничего подобного. – Она взяла в руки упаковку сыра, а я машинально отдернулась. – Ты сама себе напридумывала мифов.
У меня аж челюсть отвисла.
– Мифов? Я тебе кто, Эзоп? Срочно несите мне каменную скрижаль! Мифы записывать буду!
Она бросила в меня гренкой, чуть не задев поразительно острым уголком.
– Память у тебя дырявая.
– Да он меня задирал! Даже вчера! – Наклонившись, я прошептала: – Он про мой шлем вспомнил.
Сэм, помешивая салат, бросила на меня усталый взгляд, который отточила за годы знакомства.
– Ты один раз поймала его с мягким мороженым и потом три года Рожком называла.
– Ну так… смешно же было, – промямлила я.
– Ты записала его на конкурс талантов…
– Он талантливый музыкант!
– …играть на ложках.
– Он записал тебя в детский хор. Ты пришла к его дому ночью и утыкала газон пластиковыми вилками, чтобы ему потом пришлось их собирать. Он два года называл тебя Патришкой, просто потому, что ты играла героиню мисс Виолы, Патрицию, в «Золушке-младшей». Ты… снова пришла к нему с вилками.
– Сэм, – в отчаянии произнесла я. – Я что, злодейка?
– Нет, – рассмеялась она. – Просто вы любили действовать друг другу на нервы.
Я откинулась на спинку стула и порадовалась, что не оказалась таким уж чудовищем.
– Ну я-то выросла. Насчет него не уверена. – Я повертела в руках пустышку Ди-младшего. – Он так взбеленился, узнав, что я вернулась! Постоянно напоминал, что я считаю Эвергрин дырой.
Сэм бухнула в салат соуса, похлопав бутылку ранча по донышку.
– Дыра и есть. В этом вроде вся суть.
– Спасибо!
– Ты же понимаешь, что Эдди всегда таким был? Вечно бросался защищать то, что любит. – При этих словах что-то во мне пробудилось. Эдди выглядел таким суровым: вечно хмурил густые брови, ходил стиснув зубы, весь напряженный. Даже не помню, чтобы он расслаблялся – разве что когда помогал официантке. И, пожалуй, когда говорил со мной. Его взгляд же смягчился, да? Мне не показалось?
В отличие от Сэм, Эдди никогда не был для меня открытой книгой; я понятия не имела, что скрывается за блеском его чернильных глаз. Но мне до сих пор хотелось добиться его внимания, хотелось ощутить на плече прикосновение пальцев, и от этого становилось стыдно. Но между нами все было просто. Мы не соглашались друг с другом, спорили, иногда оставались наедине – и совсем не ожидали, что случится то, что случилось… Вот и все.
– Типичный токсичный мужик.
Сэм снова оценивающе на меня взглянула, но уже с одобрением.
– Да, но он же был просто несоциализированным ребенком, который не знал, как выразить свои чувства словами.
– Блин, какая ты умная. – Я закатила глаза, сползла со стула и подошла к Сэм, придерживая Ди-младшего. – Как ты со мной вообще дружишь?
Сэм передала мне тарелки.
– Скажи спасибо отличной заднице и шикарным губам, особенно для белой девчонки.
Я сложила свои шикарные губы уточкой, а потом вышла через раздвижные стеклянные двери во двор и пошла к заливу. Сэм потянулась следом, прихватив с собой наш безобразный пир. На пирсе у нее стоял столик, где мы и расположились, глядя на спокойную лазурную гладь залива Малага.
Сэм откупорила сидр и поднесла бутылку к губам, откинувшись в кресле.
– Как бабушка отреагировала на твое увольнение?
Я застыла со щипцами над тарелкой.
– Упс.
– Дель. Ты настолько уверена, что сможешь вернуться, что даже не стала ей говорить?
– Во-первых, эй, обидно вообще-то! Во-вторых, я не специально, клянусь. Честно забыла, – поспешно возразила я. – Столько всего навалилось. Сначала Ингрэм, потом Сайрус с его машиной, «Брэйнвейв» – Ба, кстати, очень обрадовалась, когда про него узнала.
– Для Весов ты поразительно взбалмошная.
Я ткнула в ее сторону щипцами.
– Ты просто мало нас знаешь.
После этого разговор перешел на другие темы, но из головы не шла мысль о том, что Сэм, наверное, права. Та, видимо, заметила мое задумчивое настроение, потому что замолчала, и мы продолжили есть в тишине. Какой мне Нью-Йорк? Весь мой план держался на жвачке и зубочистках. Денег едва хватало на «Брэйнвейв» – а как мне писать новый расчудесный материал, если я буду весь месяц искать квартиру или работу? Сердце снова сдавило, как тогда, когда я свернула на пляж и пошла плавать.
Ди-младший проснулся и заплакал. Сэм взяла его на руки.
– Пойдем, покормлю тебя, – прошептала она ему в висок, чмокнув в пухлую щечку.
Напоследок я пожала его маленькую ножку и отпустила.
– Буду скучать, персичек, – сказала я, когда они пошли в дом.
Стоял чудесный августовский денек. В воздухе висела душная влажность, но солнце скрылось за облаками из сахарной ваты, подарив нам короткую передышку. На заливе было спокойно и тихо. Ничего лишнего – только любимая подруга и чайка, пытающаяся вытащить из мусорки кусок пиццы. Закрыв глаза, я откинулась на спинку кресла, подставляя грудь солнцу.
Давно я не позволяла себе так расслабиться.
Давно не была дома.
Если точнее, то с Рождества. В тот раз я чуть не опоздала на автобус – паром из Манхэттена в Джерси долго тащился за катером, на котором какие-то выпивохи распевали песни Фрэнка Синатры. А двадцать седьмого декабря я снова уехала – на этот раз в Балтимор, выступать на местном фестивале.
Я не избегала Эвергрина как такового – но при мысли о том, чтобы сюда вернуться, на душе скребли кошки. Ба эту тему не поднимала: лучше других представляла, что Эвергрин – это не только солоноватый запах океана, причудливые бары и непонятно откуда берущиеся мужички вроде Альфонсо.
Это бродящие по берегу призраки прошлого, уголки души, которые я заперла на замок в восемнадцать лет.
– Вы с Роджером общаетесь? – спросила я, когда Сэм вернулась. Она нахмурилась, покачивая на руках малыша.
– С твоим отцом?
Я кивнула. Перевела взгляд на залив.
– Надо бы ему сказать, что я в городе, пока мы не столкнулись.
– Ты по нему… скучаешь? – осторожно спросила она.
Я выдавила тонкий смешок. Живот свело от смущения.
– Да ну, что ты. Просто интересно. Мы с ним… –
– Но это же не значит, что ты не можешь скучать.
Я помотала головой.
– Да нет, просто вспомнилось. – Я не хотела думать о Роджере и еще больше не хотела думать об Эдди. Мне нужно было писать шутки. Веселые, смешные, хорошие шутки. – Фигня всякая в голову лезет.
Но две шипастые лозы стискивали мысли силками.
Слова Сэм осели во мне и медленно проникали в кровь, пока полностью не впитались.
Я вернулась домой после заката. Парковка была забита машинами; двое мальчишек играли в бадминтон, гоняя воланчик среди машин. Только их смех и шорох волн нарушали тишину. Я поднялась по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и прошла мимо двести тридцать пятой квартиры. Альфонсо оставил дверь приоткрытой; громко орал телевизор, включенный на какой-то игре, в воздухе витал запах колбасок с укропом и жареным перцем. Эвергрин был похож на разрыв в пространстве и времени, своими запахами и звуками возвращавший меня во времена, когда жизнь, может, и не была проще, но проще была сама я. Вздохнув, я постаралась не думать о том, как сильно скучала по атмосфере родного дома.
В плечо врезался воланчик.
– Простите, теть! – крикнул мальчишка, забравшийся в бассейн прямо в одежде.
Я кинула воланчик обратно. Когда это я стала тетей?
В квартире меня встретила Ба в домашнем платье, расписанном маяками и парусниками. Закинув ноги с накрашенными ногтями на столик, она сидела на своем привычном месте и умиротворенно вязала нечто, похожее на большие варежки. Свеженькая завивка падала на уши седыми, белыми и каштановыми блестящими локонами, расцветкой напоминающими голубиное оперенье.
Всю дорогу домой я готовилась к разговору, и сейчас сердце колотилось так сильно, что я начинала побаиваться, как бы оно не остановилось.
За всю мою жизнь мы с Ба поссорились всего раз. И началось все со стендапа. Точнее, началось все с моей матери. А закончилось тем, что я сообщила ей о решении уйти из универа и связать жизнь с комедией.
Ба так на меня разозлилась, что не могла даже говорить. Так и ушла, бросив картонного ослика, и оставила меня заканчивать декорации для рождественского представления церкви Святой Агнессы в одиночестве. Она села в свой джип и поехала в кинотеатр в Делси, где провела пять часов, один за другим поглощая фильмы с Кэтрин Хепберн. Позже она описывала это так, будто успела побывать на войне – попала в плен быстрых диалогов и мягкой съемки.
Два дня спустя она возникла на пороге моей спальни – я как раз собиралась праздновать Рождество – и сказала: «Чтобы пахала в своем Нью-Йорке как проклятая». Те два дня без нее были самыми долгими и одинокими в моей жизни. Я очень не хотела снова видеть то выражение лица, с которым она на меня смотрела.
Ба отвлеклась от вязания.
– К Анджеле вернулся телекинез.
– Э. Круто. – Я сняла обувь и села на диван рядом с ней. Она смотрела ту же мыльную оперу, за которой следила последние двадцать лет, – «Манящее касание». Анджелой звали главную героиню.
Я набрала в легкие воздуха.
– Ба?
– М-м?
– Мне придется какое-то время пожить у тебя. – Я покосилась проверить, смотрит она на меня или нет, но бабушка не сводила взгляда с экрана. – Я уволилась. Чтобы подготовиться к фестивалю. – Я замолчала. Она продолжала вязать, но спицы двигались медленно, цепляясь за петли. – Прости. Не хотела тебя еще сильнее разочаровывать.
Так. Вот теперь она остановилась.
– Разочаровывать? – Она взглянула на меня поверх очков. – Ты никогда меня не разочаровывала, Дельфина.
Я сощурилась.
– Точно?
– Сердилась ли я на тебя? Пожалуй. Переживала? Еще как. – Она отложила спицы и выключила звук на телевизоре. – Но тебя всегда тянуло на сцену. Боже, ты еще говорить не умела, а уже начала петь. – Она цыкнула с притворным недовольством, но в глазах ее блестела улыбка. Сердце защемило: какие же мелочи она помнила обо мне!
– Обещаю, это только до фестиваля, – поспешила объяснить я. – Мне нужно собраться с мыслями, а потом я уеду.
– Солнышко. – Бабушка сняла очки и пригладила волосы тыльной стороной ладони. – Почему ты думаешь, что я тебя прогоняю?
– Я… я… – Я помотала головой. Ответа у меня не было, и только шипастые лозы сильнее стягивали свои путы.
Дожидаться ответа Ба не стала; включив звук, снова взялась за спицы.
– Это твой дом. Черт, да не станет меня – он будет твоим в прямом смысле.
Я буквально растеклась по дивану от облегчения. Как же хорошо!
Уж не знаю, простила ли она меня за то, что я бросила универ, но говорила она уверенно, и сейчас этого было достаточно. Наклонившись, я прижалась к ее щеке губами.
– Спасибо.
Она тихо усмехнулась, склонив ко мне голову.
– Джеймс не в курсе, но ребенок Триши – это на самом деле реинкарнация его брата-близнеца.
Закрыв глаза, я закинула руку ей на плечи.
– Умоляю, скажи, что ты сейчас про сериал.
На следующее утро меня разбудило солнце – пробравшись сквозь щель в шторах, оно буквально выжигало глаза. Так мстительно, причем, будто я ему задолжала.
Несмотря на абьюз, меня устраивали отношения, которые у нас складывались с солнцем. Ранней пташкой назвать меня было сложно, но сейчас на сон не было времени. Меня ждали дела! График! У меня была цель! Гениальные шутки только и ждали, когда их напишут!
Пробравшись в гостиную, я быстренько сделала зарядку, разгрузила посудомойку, сварила кофе и пошла наслаждаться им на балкон, развалившись в шезлонге и наблюдая за серфингистами и людьми, вышедшими на пробежку с утра пораньше. В это время, когда воздух был еще холодным и влажным, океан пах приятнее всего.
Мы с солнцем помирились.
Вдохновившись обстановкой, я принялась раздумывать над материалом, сканируя пространство, как сонар в поисках китов. Может, написать сет про солнце? Или это скучно? Пожалуй, слишком рискованно.
Я попыталась найти вдохновение среди бегунов. Заметила бодрого старичка, бегущего по набережной топлес. Для дедульки он был довольно симпатичным. Может, пошутить, что пора начинать искать потенциальных бойфрендов среди ветеранов Вьетнама?
Не. Слишком дерзко.
Я потягивала кофе, наблюдая, как поднимающаяся вода медленно превращает песок из белого в серый. В половине восьмого ко мне заглянула Ба, попрощалась и отправилась в офис доктора Кейзера, где работала. Я допила кофе и…
Походила.
Посидела на диване ровно тринадцать минут и сорок семь секунд.
Помахала Альфонсо, достав его так, что он помахал в ответ и крикнул заканчивать с этим.
Подумала, не заказать ли мне бейгл.
Сделала идеальную укладку.
В общем, все что угодно, лишь бы не открывать блокнот и не начинать работать над шутками, которые
Именно
«Брэйнвейв» состоится – и не важно, будет у меня материал или нет.
Прокрастинация привела меня на набережную – полюбоваться на новые магазины, открывшиеся на лето. Зимы всегда приносили с собой сильные ветра, обледеневшую океанскую пену и закрытие большинства лавочек, которые за сезон не успели подготовиться к холодам, когда побережье вновь превращалось в вереницу сонных городков. Меня это всегда расстраивало, а уж когда закрылась квест-комната в тематике «Злоключений за границей» – и того больше. Зато летом первая прогулка вдоль набережной приносила с собой предвкушение чего-то новенького, будто я проснулась рождественским утром и пошла искать под елкой подарки.
Внимание тут же привлек новый магазинчик на северном конце набережной – в глаза бросились фонари из ротанга и кристаллы розового кварца, стоящие на витрине. Над дверью висела вывеска нежно-кофейного цвета: «соль & шалфей», все строчными буквами. В дизайнерском мире – аналог сигаретного дыма, пущенного в лицо собеседнику.
Магазин отличался от большинства пляжных лавок отсутствием цветастых вывесок и брелков с ракушками на продажу. Вдоль стен тянулись деревянные стойки с рассортированной по цветам одеждой. За прилавком женщина с рыжеватыми волосами печатала что-то на планшете.
– Доброе утро, – пропела она звонким голосом, когда я вошла.
Я нервно ей улыбнулась.
– Вы открыты?
– Конечно. – Солнечно улыбнувшись, она отложила планшет и соскользнула со стула. Комбинезон на ней был тот же, что и на витрине, только теплого терракотового оттенка, а длинные волосы ниспадали до самого пояса. – Ищете что-нибудь конкретное?
Я скользнула рукой по ярко-розовым платьям – они висели ближе всего ко входу.
– Просто смотрю.
– Тогда не мешаю. – Она обхватила кружку ладонями и поднесла к губам. – Сама не люблю, когда владельцы стоят над душой.
Я рассмеялась.
– Спасибо.
Бесшумно и плавно, словно ветер, она вышла из-за стойки и пересекла зал.
– Будете кофе? Сок? Воду?
– От кофе, кстати, не откажусь, спасибо.
Вскоре она вернулась с еще одной исходящей паром кружкой.
– Я бы предложила шампанское, но обычно это после десяти.
Я благодарно приняла кофе. Пах он чудесно.
– Надеюсь, я не создаю впечатление человека, который хочет хряпнуть с утра пораньше.
Она запрокинула голову, рассмеявшись.
– Что вы, конечно нет.
Я подошла к зеленой секции магазина.
– Этот цвет бы вам так пошел! – Она тут же зажала рот рукой. – Простите! Вечно я лезу!
– За комплименты можно не извиняться. – Пожала плечами я, снимая с вешалки атласную изумрудную юбку. – Я только вернулась в город и ни с кем еще не общалась, кроме лучшей подруги и бабушки. – Я прикинула юбку на глаз. – Ну как?
– Ух! Шикарно! – восхитилась она, разглаживая большим пальцем шелковистую ткань. – Это новая коллекция, дизайнер – девушка из Санта-Фе, я ее обожаю.
– Можно померить?
Она провела меня в примерочную, скрывшуюся в дальнем углу магазина. Стянув шорты, я примерила юбку. Смотрелась она действительно потрясающе – идеально облегала бедра, повторяя их плавный изгиб. В голове зазвучал голос бабушки: я и правда была похожа на Роджера. Такая же высокая и крепкая во всех смыслах слова. Широкие бедра, крепкие плечи, ярко выраженные скулы. Такой же вздернутый нос. Чего у меня не было, так это его изумрудно-зеленых глаз – нет, это было бы слишком уж щедро. Типичный Роджер.
Переодевшись, я отнесла юбку на кассу.
– Возьму ее.
– Ура! – буквально просияла девушка, тихонько хлопнув в ладоши. – Очень рада, что вы нашли что-то себе по душе.
Быть комиком – это проводить девяносто процентов времени с теми, кто боится искренности похуже пожирающего мозг патогена. Сложно было постоянно общаться с людьми, которые то избегали близости, то отдавали тебе, не знаю, машину. Увы, сама я тоже страдала от этой неприятной черты. Но энтузиазм владелицы согревал подобно теплому океанскому бризу, которым будто пропитался весь магазинчик. Поэтому я улыбнулась и тоже хлопнула в ладоши, как маленькая глупая девочка.
– Отлично! Поскорее бы ее выгулять.
– Что ж, – сказала она, аккуратно складывая юбку, оборачивая ее тонкой бумагой и убирая в бумажный пакет, – я бы с радостью на вас поглядела. Так что обязательно заходите.
– Меня Дель зовут, кстати, – сказала я.
– Меган, – ответила она, протягивая загорелую руку. – С возвращением домой.
Расплатившись, я вышла на набережную. Пока меня не было, в воздухе успел разлиться аромат банановых блинчиков и водорослей, нагретых на солнце. Бегуны сменились прогуливающимися туристами. Облокотившись о перила, я запрокинула голову, подставляя солнцу лицо и шею.
Дышать стало легче, будто все это время я ходила с колокольчиком на шее, а теперь его сняли. Я несколько часов потратила на приятные мелочи, когда должна была писать шутки. Но как?
Какому комику охота шутить, когда на душе так светло?
На следующее утро меня разбудила невероятно цепляющая мелодия… в стиле регги? Пошатываясь, я выползла из спальни в гостиную, потирая заспанные глаза, и в этот момент осознала, что вечеринку устроили не придурки из двести десятой квартиры, а моя собственная бабушка.
– Ба, какого…
– Дель, пойдем танцевать! – крикнула она, взмахивая руками в такт музыке и пританцовывая по всей гостиной.
– Что ты делаешь? – проворчала я, но не стала возражать, когда она схватила меня за запястье и вытащила на середину гостиной – для этого я еще не проснулась.
– Во вторник на аквааэробике карибские ритмы, вот я и хочу размять бедра! – Она подергала меня за руки, будто пыталась растормошить экскаватор. – Давай, а то ты зажатая вся, как деревяшка!
Для дамы за семьдесят Ба двигалась весьма неплохо, плавно покачивая бедрами и плечами в гармоничном ча-ча-ча.
– У меня и так с бедрами все в порядке, – возразила я, позволяя бабушке таскать меня за собой в качестве партнера по танцам. – Я еще даже зарядку не сделала.
– В чем ты спишь!
Я оглядела свою пижаму – старые боксеры Ингрэма, до предела натянутые на заднице, и безразмерная футболка с Халком, позаимствованная у комика, с которым я закрутила очень короткий, но очень печальный роман.
– А будешь спать в сексуальной ночнушечке, то и чувствовать себя будешь сексуально. – Она игриво подмигнула, тряхнув плечами.
– Все, хватит с тебя регги. – Я вывернулась из ее хватки и направилась к кофемашине. – Ты плохо себя ведешь.
Она рассмеялась.
– А ты думала, я безобразничать не умею? То ли еще будет! – Ответить я не успела: в дверь позвонили, и она радостно охнула. – А вот и кофе!
Я вскинула бровь.
– Доставку заказала, что ли?
Бабушка распахнула дверь.
– Hola, cómo estás?[13] – пропела она.
– Buenos días, Annie[14].
Я медленно обернулась на голос.
Разумеется, это был он. Стоял на пороге бабушкиной квартиры в обалденно шикарной рубашке-поло, с воротника которой свисали солнечные очки. В таких рубашках модели «Гуччи» с точеными челюстями расхаживали по мощеным улицам каких-нибудь Гаваны или Капри. Собственно, Эдди и сам был похож на модель. Вот только стоял он в моей гостиной с двумя стаканами кофе в руках.
– Дельфина, помнишь Эда? Вы в школе дружили.
–
Его губы дрогнули в загадочной ухмылке, на щеке выступила ямочка.
– Прости, не подумал, только два кофе принес. Могу поделиться…
Я сложила руки на груди.
– Спасибо, не надо.
Он коротко кивнул. Ба, забрав стакан, подняла палец.
– Gracias por el café con leche[15]. – И с довольной ухмылкой она ускакала в коридор.
Я проводила ее взглядом, про себя проклиная и очень надеясь, что мои соски сегодня дерзить не будут.
– Прикольная футболка. – Голос Эдди менялся, когда он переходил на английский: становился ниже, и в нем вечно сквозил сарказм. На испанском же он звучал так сладко, словно в уши мне забивали гвозди в меду.
Я обернулась к нему.
– Какого хрена ты здесь забыл?
Облокотившись о косяк, Эдди разглядывал мою фотку, сделанную в третьем классе во время поездки в исторический музей Уильямсберга. Там меня, несчастную девочку, нарядили в костюм маслобойщицы.
– Я веду карибскую аквааэробику, заодно и Энни подвожу. – Он взял фотографию в руки. – Шикарный чепчик.
Я вскинула бровь.
–
Он вернул фотографию на место, стараясь не опрокинуть бабушкиных гномов, стоящих на подлокотнике.
– Аннету. Она учит испанский по сериалам, а я ей помогаю.
– Ха. – Я прищелкнула языком. – Учишь бабушек испанскому. Как мило.
Эдди отдернулся, будто от укола.
– Ничего не мило. Мы с Энни дружим.
Из горла вырвался горький смешок.
– Вот уж не думала, что ты дружишь с бабулями.
– Н-да? – усмехнулся он, провел рукой по подлокотнику дивана и осторожно на него опустился. Шорты на нем, я бы сказала, были очень европейской длины. Настолько, что едва доходили до середины бедра. Под кожей бугрились мышцы. – И часто ты обо мне думаешь, Дель?
У меня отвисла челюсть.
– А вот и я! – пропела Аннета, выходя из спальни с пляжной сумкой в руках. – Господи, Дель, муха залетит.
Я захлопнула рот, схватила с журнального столика ключи от машины Сайруса и направилась к двери – и плевать мне было, торчат у меня соски, жопа или татуировка. Пусть Эдди пялится сколько влезет – но лезть в мою жизнь со своими короткими шортиками и ослиными комментариями я ему не позволю.
– Ба, я тебя сама подвезу.
Она нахмурилась, меняя домашние шлепки на уличные.
– Зачем? Эдди уже здесь, родная.
– Мы же семья, я не могу просто взять и отправить тебя на улицу в одиночку, – парировала я. Эдди запрокинул голову и свел брови к переносице, плохо скрывая веселье. Мне пришлось сдерживаться, чтобы не сдернуть с его рубашки очки. – Мы должны заботиться друг о друге.
Ба пошла к двери, взмахом руки поманив за собой Эдди.
– Солнце, иди поспи.
– Я не против, правда, – добавил Эдди. Встал, нацепив на нос очки. Мне показалось или, перед тем как скрыться за сине-зеленой отражающей поверхностью, его взгляд на секунду задержался на моих бедрах? – Мы давно вместе ездим.
– О, давно вместе ездите? – ответила я гнусаво. – Знаешь что? Речь идет о моей бабушке, и я хочу знать, с кем она общается.
– С жестокими психопатами с большой любовью к аэробике, – ответил он, выходя в коридор.
– Тед Банди любил поплавать.
Бабушка махнула в мою сторону карточкой клуба.
– Хватит, мы из-за твоих чудачеств сейчас опоздаем.
– Ладно. – Я сунула ноги в кроксы, которые держала на случай непредвиденных обстоятельств – например, когда нужно было забрать посылку или доказать свою правоту. – Тогда съезжу с вами.
Они с Эдди заговорщицки переглянулись.
– Вся в Роджера.
Шорты у Эдди были короткими, руки – накачанными, укладка – идеальной, но машина? В машине царил полный бардак. Он явно догадывался, что я с трудом умещусь среди всякого хлама, сложенного на заднем сиденье, и это полностью объясняло зловещую ухмылочку, которой он одарил меня, когда я проскользнула мимо него к машине.
В итоге так я и ехала, втиснувшись между разобранным каркасом кровати, стопкой журналов National Geographic и целым хреновым автокреслом. Такое ощущение, что он угнал эту машину у какой-то беспокойной мамаши, а потом ограбил ближайшую комиссионку. Колени упирались в спинку переднего сиденья; на каждом повороте Эдди подозрительно на меня оглядывался, и я вжималась коленями только сильнее. Хотелось рявкнуть на него, сказать, чтобы смотрел на дорогу: один неверный поворот – и бесплатная лоботомия мне обеспечена. Но я сохраняла спокойствие и делала безмятежный вид.
Если бы не его поведение в баре, я бы, может, и посмеялась. Потому что они трепались без остановки.
Одну руку Эдди держал на окне, едва касаясь руля. Второй жестикулировал – то куда-то указывал, то помахивал в темп неспешной речи с заметным пуэрториканским акцентом. Выглядел он при этом объективно сексуально, и мой взгляд то и дело задерживался на его губах, особенно когда он округлял их на гласных.
– Qué está haciendo el perro?[16]
– El perro está caminando[17], – ответила Ба размеренным, ровным тоном. У нее почти не было акцента, и даже «р» она проговаривала как надо.
– Brava[18].
– А это не по-итальянски сейчас было? – поинтересовалась я, хватаясь за шнур зарядки, потому что именно в этот момент Эдди вильнул в сторону, объезжая выбоину.
Он взглянул на меня через зеркало заднего вида, и наши взгляды пересеклись.
– El café es muy bien[19], Эд, – сказала Ба, и он снова перевел взгляд на дорогу. Потянулся к кондиционеру, поерзав.
– Ah sí? Yo también creo que el café está muy bueno. Lo compré en Dunkin[20].
– Dunkin’ es muy bueno! Mi favorito[21].
– El mío también[22].
Сидеть было неудобно. Потянувшись, я вытащила из-под задницы вешалку.
Ба отказалась пускать меня в загородный клуб через ворота и вместо этого отправила пробираться через живую изгородь, отделяющую парковку от бассейна.
– А то ты так выглядишь, будто только что автостопом вернулась из Атлантик-Сити, где неделю долбила кокаин, – сказала она, подталкивая меня к кустам.
– И что, пролезу через кусты – будет лучше?
Ба, не слушая, подхватила Эдди под руку и пошла к воротам.
Стащив кроксы, я протиснулась сквозь густую зелень и оказалась рядом с вышкой спасателей. Пригладив волосы, смиренно плюхнулась на бело-синий полосатый шезлонг у бассейна, но сначала убедилась, что никто не заметил моего появления.
Как правило, в «Эванстоуне» собирались представители среднего класса округа Малага.
В Эвергрине существовало негласное разделение между теми, кто жил у залива, и теми, кто жил рядом с пляжем. До недавнего времени квартирки и мотели у пляжа считались сомнительными, зато у залива было полно коттеджей и таунхаусов с личными двориками, выходящими к океану. Там жили небольшие семьи с детьми и развевались радостные флаги, желающие веселой Пасхи или Дня святого Патрика. Летом Эвергрин наполняли городские жители, у которых здесь были дачи – как на берегу залива, так и на пляже. Но когда я упоминала, что выросла в квартире у пляжа, местные обычно морщились.
К счастью, сейчас у бассейна никого не было, так что я спокойно разулась и откинулась на спинку шезлонга. Солнце блестело на синей поверхности, бликами отражаясь в панорамных окнах. За ними мужчины в белых поло и женщины в широкополых шляпах завтракали бейглами с лососем, яйцами и йогуртовыми парфе. Блондинка с залаченной насмерть укладкой Рода Стюарта[23] поднесла к губам чашку кофе, и я всей душой пожалела, что отказалась от предложения Эдди. Желудок забурчал, и я ответила стоном.
Ну я хотя бы взяла с собой телефон и солнечные очки. Может, даже напишу что-нибудь. Прискорбно, конечно, что делать это придется в ночнушке на людях.
Я как раз надвинула очки на волосы, когда из клуба вышла Ба в ярком купальнике и шапочке ему под цвет. Рядом с ней шли две женщины, которых я знала по церкви, – Терез и Люсинда. Эдди куда-то подевался. Его диджейская будка стояла под тополем у лягушатника, по диагонали от шезлонга, где я лежала. Я представила, как он сидит там, сосредоточенно закусив губу, и как ловко скользят его пальцы по пульту.
Дамы опробовали воду. Люсинда с Терез потрогали ее пальчиком и отскочили, взмахивая руками. Под теплой поверхностью бассейн, наверное, был все еще ледяным. Ба последовала за ними, но не отпрыгнула, а села на край бассейна, скользнула в воду и завизжала, когда вода дошла ей до живота. Я не сдержала улыбки, хотя на мадам Аннету все еще злилась.
– Ой да девчонка! – крикнула ей Терез, а потом помахала мне рукой. – Привет, Дель!
– Доброе утро, Тер. Доброе утро, Лю.
– Дель! – крикнула Ба. – Иди сюда, посмотришь, как я танцую!
Ответить я не успела: рядом чиркнули ножки шезлонга, и я, повернув голову, увидела Эдди, развалившегося рядом со мной.
Просто поразительно, какими мягкими стали его кудри. В школе Эдди заплетал волосы в низкий пушистый хвостик, потом носил распущенными, заправляя торчащие кудри за уши. Теперь же они струились аккуратно уложенным шелком. Все, кроме одной пряди, которая падала ему на лоб беспечным завитком.
– А то как-то неловко вышло, – сказал он, протягивая мне пластиковый стаканчик.
Буркнув в ответ нечто неразборчивое, я забрала стакан и подавила желание простить его за субботу.
– Ты в курсе, что занятие длится пятьдесят минут, да? – Он сощурился, глядя на солнце, и белоснежные зубы блеснули. Его бронзовая кожа буквально впитывала тепло. Из-под рукава футболки выглядывал край татуировки, еще одна обвивала запястье. Какая-то фраза – переплетение слов.
С трудом оторвавшись от него, я перевела взгляд на Ба – она плавала на спине на другом конце бассейна.
– Чудесно. Как раз успею обгореть.
Эдди рассмеялся, звук получился низкий и глубокий.
– Щеголять «Кельвин Кляйнами» перед людьми не боишься?
– Они не мои, а моего бывшего.
– Круто. Поменялись?
Я резко обернулась.
– А если и поменялись, что с того? Найдешь повод поиздеваться?
– Нет, конечно. – Он снял ногу с колена и повернулся ко мне, сев боком. Мы были гораздо ближе, чем мне казалось. Хотелось бы, чтобы это расстраивало. – Скорее посочувствовать. Еще не встречал у женщин удобного белья.
Я фыркнула.
– Молодец, Эдди, похвастался. – Представляю, что за трусики ему демонстрировали. Наверняка у него были любимые, какие-нибудь красные кружевные ниточки размера XXS. Я это, конечно, сама себе напридумывала, но разозлилась не на шутку.
– Я не это имел в виду.
– Да ладно. – Я громко отхлебнула кофе. – Я все поняла. Тебе дают.
– Господи, Дель. Еще даже девяти нет.
– На всякий случай хочу отметить, что на мне есть женское белье, – буркнула я. – Я бы не приперлась в загородный клуб голожопой.
– Голожопой?
– Ну, сам понимаешь. – Я махнула рукой в сторону бассейна. – С губами по ветру.
– С
Я нервно на него посмотрела.
– Он тоже к тебе ходит?
Эдди склонился ко мне, упираясь руками в колени.
– Ко мне все ходят.
– Скоро мэром назначат.
На щеке проступила ямочка.
– Ты же не смеешься надо мной, а?
– Не знаю, а ты последние десять лет с моей бабушкой тайком не тусишь?
– Ну точно не десять. Год-полтора максимум. – Он шутил, но быстро осекся, заметив мою реакцию. Мы оба прекрасно понимали, почему я не знала о том, что бабушка подружилась с Эдди, – последние полтора года мы практически не общались. Кашлянув, он быстрым нервным движением потер подбородок. – Я, кхм, в субботу некрасиво себя повел.
– Только в субботу?
Эдди поморщился.
– Черт, настолько все плохо?
Я окинула его взглядом, приглаживая пальцами челку.
– Хочешь, назову главную твою проблему?
– Ой-ой. – Он расправил плечи, откинулся, демонстрируя полную их ширину, и потер подбородок. – Я конченый мудила?
– Это тоже, но не в этом дело. Ты, блин, как слон. Ничего не забываешь. – Он посмотрел мне в глаза. Я выдержала его взгляд; не собиралась пасовать перед лицом воспоминаний, кроющихся под шикарными волосами. Эдди не хуже меня знал, что любой наш разговор – это сплошной подтекст, ничего больше. – Мы либо остаемся друзьями, либо знакомимся заново. Десять лет прошло. Даже больше.
Он пристально смотрел на меня, сжимая зубы. По скулам ходили желваки. Я буквально чувствовала исходящую от него серьезность.
– Это что же, мне о шлеме забыть?
– Господи. – Я рассмеялась. – Да нет же. Просто забудь, что… – Я глубоко вздохнула. – Забудь о девушке, которой я была десять лет назад. Вот и все. – С этими словами я отпила кофе – долгим, нервным глотком. Губы Эдди сжались, превратившись в тонкую розовую линию. Капля конденсата скатилась по стакану и шлепнулась мне на бедро.
– Хорошо, – сказал он без капли веселья. – Это я могу. – Часы у него на руке запищали. – Ладно, Миллер. Пошел я, а то пять минут до начала осталось.
Я проглотила ледяной кофе.
– Buena suerte[25].
Он встал и посмотрел на меня. На его лице было написано все то же непостижимое напряжение.
– Gracias[26].
Вечером, вопреки здравому смыслу, я снова пошла в «Бильярд». Если верить размытой фотографии у меня в галерее, сегодня проходил открытый микрофон, а если я хотела подготовиться к «Брэйнвейву», нужно было срочно брать себя в руки.
На этот раз бар пустовал. Уж что-что, но угроза нарваться на мужика с микрофоном – отличный способ разогнать посетителей. В «Гимбли» было ровно наоборот: частенько на открытый микрофон приходило столько народу, что очередь несостоявшихся клонов Эда Кемпера[27] поворачивала за угол.
У кухни болтали официантки, собравшиеся у тележки с посудой. Косясь по сторонам, они обменивались свежими сплетнями, поправляя волосы наманикюренными пальчиками. Сердце кольнуло ностальгией, и на мгновение я пожалела, что уволилась. Я скучала по тяжелым ночам, когда я бегала туда-сюда с картошкой фри, пока не начинали отваливаться ноги. Скучала по друзьям, с которыми мы на перекурах перемывали кости поварам. Скучала по чувству, когда сдаешь грязную форму и знаешь, что сейчас сладко проспишь четырнадцать часов кряду, понимая, что заслужил.
Эдди-то вряд ли заставлял сотрудников выходить на смену больными. Скорее пускал к себе в офис проплакаться и напоминал пить больше воды. Не то что мое начальство. Те бы и стакана воды не предложили, а эмоции требовали держать в себе.
Пробравшись через плотную гурьбу столиков, я подошла к сцене, на краю которой лежал желтый блокнот. Рядом расхаживал тощий неловкий пацан в мешковатых джинсах.
Худой пацан, неистово начесывая уши, сверлил блокнот взглядом, будто пытался поджечь силой мысли. Потом, сдавшись, все же посмотрел на меня.
– Ты на стендап?
Я кивнула, достала из сумки ручку и внесла себя в список. Первым выступал некий Диджей Бернштейн. Я выходила следом.
– Ага. – Я бросила ручку в сумку. Парень пялился на меня поверх очков. Шея зачесалась; вот по этим взглядам я совсем не скучала.
– Первый раз выступаешь? Я тоже. Нервничаю – жуть.
Так ли мне хотелось наставлять его на пусть истинный?
– Нет, не первый, – ответила я, заправив волосы за ухо. – Но понимаю. Главное, не забывай, что ты здесь – смешить людей.
Он быстро закивал.
– Точно, и на форумах так пишут.
У меня непроизвольно дернулся глаз.
– На форумах. Ага. Ясно.
Из кухни вышел Эдди с подносом чистых стаканов, очень сосредоточенно хмурясь. Официантки моментально разбежались, изображая бурную деятельность. Одна начала тасовать меню словно игральные карты.
Я направилась к бару. Эдди сегодня снова был в образе бармена: собранные в небольшой хвостик волосы, футболка с названием бара. Таким он мне нравился больше, потому что напоминал мальчика, которого я когда-то знала. Осознание принесло с собой удивление – и теплоту, которая согрела грудь подобно глотку ромашкового чая. Не сбавляя шага, я заняла то же место, что и в субботу.
– Привет, незнакомка, – протянул он, при этом молниеносно расставляя стаканы. Сайрус о такой многозадачности мог только мечтать.
– Очень смешно. – Я достала из сумки блокнот.
Он выцепил взглядом одну из официанток.
– Челси, стаканы, – скомандовал он, взял полотенце и повернулся ко мне. Девушка, закатив глаза, лениво оторвалась от автомата с сигаретами, который протирала, и бросила многозначительный взгляд на подруг. Так, и что это значило? У нас в «Гимбли» был целый код многозначительных взглядов, связанных с начальством. В духе
Из мыслей меня вырвал Эдди.
– Что пожелаете? – спросил он, насупив брови в ожидании заказа.
– Ты так хорошо только незнакомых людей обслуживаешь? В этом вся фишка?
– Эй, обидно! – Он положил руку на сердце, хмурясь. – Я всех хорошо обслуживаю.
Я фыркнула от смеха.
Эдди выглядел невероятно довольным тем, что смог заставить меня посмеяться. На самом деле он улыбался так широко, что на щеках выступили ямочки, подчеркивая острые высокие скулы. Сдернув с плеча полотенце, он протер барную стойку, стараясь не задеть мой блокнот.
– Что-то изменилось или мне кажется?
Я не сразу поняла, что он говорит об
– Да, но ты не волнуйся, трусов на мне все еще двое.
– Какое счастье! – ответил он, положив передо мной салфетку. – «Мейкер» со льдом?
Не знаю, что меня так удивило. Он работал за баром. Сайрус тоже помнил заказы завсегдатаев.
– Давай «Миллер Лайт».
Он поднял вверх большой палец и отвернулся к кассе под зеркальной полкой, заставленной полупустыми бутылками.
Захотелось достать телефон и написать Сэм, но я сдержалась. Она уставала и без меня – великовозрастного ребенка, заваливающего ее безумными пересказами вполне себе будничных разговоров.
Но мне нужен был совет профессионала. Я слишком плохо знала нового Эдди, чтобы понять, как он на самом деле отреагировал на слова, сказанные мной у бассейна.
Знакомый мне Эдди был переменчивым, но предсказуемым. Он дразнил меня, игнорировал, гонялся за мной и снова забывал о моем существовании – и все это за один урок. С ним я чувствовала себя исключительной – и абсолютно одинокой. А когда ему было особенно стыдно, он потирался щекой о плечо, будто пытался физически стереть румянец.
Прямо как сейчас делал взрослый Эдди. Его щека как раз коснулась плеча.
Обернувшись, он замер с миской попкорна и моим пивом в руках.
– Ты чего пялишься?
– Ч-что? – поперхнулась я. – Я не пялюсь!
Он прищелкнул языком.
– Это все влияние большого города, Миллер.
– Как же ты любишь Нью-Йорк.
– Не. – Он пожал плечами, поставив передо мной пиво и попкорн. – Так, слегка завидую.
Я фыркнула, опустив взгляд на чистые страницы блокнота.
– Нечему завидовать.
Прищурившись, он выверенным движением откупорил бутылку.
– Загадочно.
– Предпочитаю
– Как скажешь, Нэнси Дрю. – Он подтолкнул ко мне бутылку, тыкаясь в пальцы, пока я не отложила ручку и не взяла ее.
– Чего в ней таинственного? Она тайны только разгадывала.
Дверь с грохотом распахнулась, и порыв горячего влажного ветра вскружил салфетки ворохом бабочек. В тихом баре мигом стало шумно, и внутрь хлынул бесконечный поток баламутов с бледными ногами, пахнущих американскими сигаретами. Часть из них пошла занимать места перед сценой, часть – направилась прямиком в бар.
– Йо, Эд!
– Эддик!
– Здаров, братан!
Новопришедшие хлопали его по спине, а один раз даже искренне обняли.
– Это что за толпа?
– Твои собратья, – ответил Эдди, подбирая пустую пачку сигарет и показывая ее мне. – Уже намусорить успели.
– Почему мои? Белые, в смысле?
– Почти. – Он ухмыльнулся и кивнул в сторону сцены, облокотившись о барную стойку. – Комики.
– Ой-ой.
– Ага, – закатил глаза Эдди. – Чаевые они тоже не оставляют.
– Я вторая в списке…
– И что? Ты профессионал, а это просто студентики из местных универов. – Он ткнул большим пальцем в сторону невысокого парня в очках в роговой оправе. Ему бы красную шапочку, и был бы вылитый Уолли[28]. – На ведущего посмотри. Все еще страшно?
Я помотала головой, попутно пытаясь разглядеть их получше.
– Не, ты не понимаешь. Комики над чужими шутками не смеются. Особенно когда выступает женщина. Они только друзей поддерживают.
Эдди нахмурился.
– Какие вы засранцы, оказывается.
– О да. – Я хлопнула по стойке ладонью. – Комики – те еще мудаки. Пойду вычеркну свое имя.
– Да все нормально будет. У них шутки – отстой, я в прошлый раз отрубился от скуки.
Я ощущала на себе тепло его взгляда, от которого на сердце всегда становилось больно, будто его резали раскаленным ножом.
Эдди не знал, почему я вернулась. Не знал о лавине неудач, вынудившей меня бежать поджав хвост. Да, началось все с Ингрэма, с жизни, которую он у меня отнял, – но в итоге свелось к Эвергрину и проклятому писательскому блоку. В голову вечно лезли люди, которых я бросила. Лозы, оплетающие мысли.
Ну, видимо, придется объясниться. Хотя бы немного. Глотнув пива, я начала:
– Проблема в том, что в шутках фигурировал мой бывший…
На сцене включились софиты. Затрещал микрофон: это Уолли снял его со стойки. Свет в зале погас. Под гром аплодисментов публика повернулась к сцене. Только Эдди смотрел на меня, тревожно покусывая губу.
Пульс подскочил, и ужас колокольным звоном прокатился по телу.
– Здорово, народ! Как настроение? – крикнул ведущий. – «Ночь храбрецов» в «Бильярде» объявляется открытой! – Я присоединилась к аплодисментам, не чувствуя рук. – Это лучший открытый микрофон на всем чертовом побережье, так что похлопайте себе!
Эдди наконец отвел взгляд. Подбадривающе крикнул в сложенные рупором ладони.
– Так, взглянул я тут на наш список, – ведущий продемонстрировал желтый блокнот, – и увидел знакомое имя. Я видел ее выступление на Портлендском фесте комедии, а впереди ее ждет площадка еще крупнее… –
Ведущий широко улыбнулся, обратившись к зрителям, а те захлопали в ожидании. И ждали они
Эдди посмотрел на меня с восторгом.
– Да! – Повысил он голос, перекрикивая аплодисменты. – Иди!
Вскочив, я прошла через бар к маленькой сцене, поднялась по ступенькам и встретилась с ведущим под светом софитов.
– Большой поклонник, – прошептал он, пожимая мне руку. Я сказала что-то в ответ. Сама не знаю, что именно.
Потом взяла микрофон.
– Привет, – прошептала я.
Тут и там раздались смешки.
– Страшно у вас выступать, – продолжила я, – потому что владелец бара – мой школьный задира. Ну и фиг с ним. – Округлив глаза, я указала на себя жестом. – У меня-то все супер. Я теперь сексуальная карьеристка… в сфере комедии.
И снова смешки.
– Верите или нет, но у меня сейчас в жизни тяжелый период. Я рассталась с парнем. Выяснилось, что в наших отношениях ему больше всего нравилось трахать мою соседку. – Смех стал громче и искреннее. Я подождала, пока он утихнет, а сама воспользовалась моментом, чтобы привыкнуть к сцене. – Это, кстати, не шутка. Просто факт, сказанный шутливым тоном. Вот вам профессиональный лайфхак. Давайте еще разок: один зубной как-то сказал, что у меня зубы больного ребенка, а через минуту позвал на свидание.
Зрители рассмеялись, а я принялась судорожно переворачивать всю свою жизнь в поисках шутки, за которую можно было бы уцепиться, – но, увы, не успела. Смех стих, и я знала, что нужно продолжать. Лишняя секунда тишины и ты труп.
– У меня сегодня нет готового материала, потому что все шутки связаны с бывшим. Точнее, связаны-то они с ним, но шутила я над собой. – Я покачала головой. – А теперь не могу. Он, понимаете ли, сильно меня обидел. И вроде как получается, что шутки – они и не шутки вовсе.
Тишина.
– В одной, например, я шутила, что больше похожа на его няньку. Гениально, правда? – Пара громких смешков. – Но теперь он… променял меня на другую – богатую, худую, блондинистую и взрослую девушку. Ему под стать. И я больше не хочу высмеивать себя и свое тело. Хочу писать что-то… другое. Более искреннее, что ли, не знаю. Может, об Эвергрине или о… – Я втянула носом воздух. – О себе, но чтобы смеялись не надо мной, а со мной вместе.
Почему я начала вываливать это вслух? Никому же раньше не рассказывала. Черт, да я себе в этом не признавалась! Но под светом софитов было жарко, а три глотка пива плескались в желудке кислотой. За баром я видела Эдди – он стоял, сложив на груди руки, и смотрел исключительно на меня.
Разве не об этом я всегда мечтала? Мне представился шанс высказать ему все, что я думаю, но вместо проникновенной речи признания лились из меня как из переполненной кружки. На глазах у толпы двадцатилетних студентов я бухнулась в грязь лицом – и все это перед моим собственным Патриком Вероной. Вот тебе и
Но остановиться я не могла.
– Сложно вспомнить, что было на самом деле и что я чувствовала, когда смотришь на все через призму юмора. И если во всех шутках я выставляю себя дурой – то кто же я?
– Где смеяться? – крикнул кто-то с задних рядов.
– Нигде, – парировала я. – Не все тебе в жизни хиханьки-хаханьки. Мне просто нужно прийти в себя. – Медленно облизнувшись, я обернулась к ведущему. – Вот ты бы смеялся, если бы я шутила не про собственную жопу?
Тот в ужасе закивал.
– Супер. – Я пихнула микрофон ему в грудь, и по залу разнесся писк статики. – Поработаю над этим.
И с этими словами я сбежала со сцены.
– Дель. – Эдди смотрел на меня, упираясь руками в барную стойку. В его глазах застыло нечитаемое выражение, но этого было достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.
Я схватила со стула сумку.
– Надеюсь, ты от души посмеялся.
Я успела пройти половину улицы, кутаясь в стыд будто в тяжелый плащ, как за спиной раздались нагоняющие меня шаги.
– Дель,
Я обернулась на звук его голоса, поникнув.
– Чего тебе, Эдди? И так настроение плохое…
– Ты забыла блокнот. – Он остановился задыхаясь и протянул потрепанный блокнот на спирали, содержащий в себе все шутки, мысли и истории, написанные с 2018 года. – Подозреваю, важная штука.
Подозревал он правильно. Как я умудрилась его забыть? Забрав блокнот, я прижала его к груди. Уперев руки в бока, Эдди смотрел на меня и тревожно кусал губу.
– Спасибо, – сказала я тихо. – Я заплачу за пиво, правда.
– Забудь. – Он спрятал руки в карманы и прижался щекой к плечу. – Слушай, ты была права.
Я вскинула взгляд, затаив дыхание в ожидании продолжения. Когда дело доходило до нас с Эдди, права я могла быть во многих смыслах. Он перевел взгляд на яркую луну, висящую в небе.
– Ты уже не та девушка, которой была десять лет назад. Прости, что я так себя вел. – Он коснулся кончиками пальцев моего локтя. – Для меня честь тебя знать, Дель.
Прикосновение было таким нежным и мягким, что пришлось перевести взгляд на руку, чтобы точно в нем убедиться. Точно так же он положил руку на плечо официантки в мой первый вечер в «Бильярде», когда я хотела лишь одного: чтобы он увидел меня, чтобы протянул руку. Но теперь он касался меня, видел меня такой, какая я есть, – и в моей душе что-то зашевелилось. Чувство, которое я давно оставила позади.
– Что слушаешь, Патришка? – Эдди четко разделил кличку на слоги –
Я крепче стиснула плеер.
– Не твое дело, Эдвард.
Он надулся, черкая карандашом на полях моей тетрадки по математике, – я делала домашку, но быстро ее забросила.
– Меня зовут Эдгардо, сколько раз повторять?
Я сделала вид, что считаю на пальцах.
– Сто пятьсот.
Воспользовавшись моментом, он попытался стащить со стола плеер, но я вовремя выхватила его и довольно усмехнулась.
– Почему ты не хочешь говорить, что слушаешь? – Он сидел враскорячку, сложившись буквой зю: длинные конечности перекинуты через спинку стула, голова практически у меня на парте. Несмотря на недавнюю стрижку, кудри у Эдди были все такими же длинными и непослушными – они завитками торчали у него из-под шапочки и цеплялись за уши. В мочке под светом флуоресцентных ламп блестело золотое колечко. Эдди улыбался мне все той же потайной слабой улыбкой, демонстрируя ямочку на щеке.
– Да потому что ничего я не слушаю, – ответила я, нарочито преувеличенно закатывая глаза, чтобы еще разок взглянуть на его сережку. – И вообще, меня твое дурацкое мнение не интересует.
– Это почему это? – Он улыбнулся шире, щуря глаза. Они у Эдди были очень классные, угловатые, хитрые, лисьи. Я питала к ним исключительно научный интерес. – Признавайся – «Дэнити Кейн»[30]?
– Да щас, – рассмеялась я, сколупывая лак с большого пальца. Ярко-алый – такой выбирают роковые красотки. Я ощущала себя настоящей женщиной, когда красила ногти, и в тот момент мысль об этом приводила в восторг, а теперь – не особо.
– Тейлор Свифт?
– Нас накажут.
Эдди оторвал голову от парты и украдкой взглянул на миссис Трэгер. Та сидела, уткнувшись в учебник испанского – «Vamonos! Продвинутый уровень» – и читала. Все знали, что, когда уроки самоподготовки ведет она, заниматься можно чем угодно. Хочешь покурить или залететь? Сейчас самое время.
– Гвен Стефани?
– Ты просто попсу перечисляешь, лузер. – Я ткнула его ручкой в ладонь. Думала, Эдди завопит и отдернется, но он даже не пошевелился, позволив нарисовать на себе маргаритку. На фоне его загорелой кожи моя ладонь, казалось, принадлежит трупу. Вот и очередной повод для комплексов.
Стоило мне закончить и отстраниться, закусив кончик языка, как Эдди молниеносно протянул руку к плееру.
– Вот сука! – ахнула я.
Миссис Трэгер захлопнула книгу и просканировала кабинет маленькими голубыми глазами.
– Дельфина. Эдгардо. Я вас рассажу.
Я недовольно покосилась на Эдди и шепотом пригрозила:
– Если у меня из-за тебя конфискуют айпод, я тебя никогда не прощу. Никогда. Даже в тридцать.
Он покрутил плеер в пальцах.
– С кем пойдешь на зимний бал?
Я прищурилась.
– А тебе домашку по английскому делать не надо?
– Я вот с Рэйчел, – злорадно похвастался он.
– Какой молодец, – пропела я.
– Так что? – Он пролистал библиотеку в плеере и ухнул: – Ты никого не нашла?
Наклонившись, я выхватила у него айпод.
– Не нашла. И не искала.
– Мисс Сильва-Миллер. – Сердце подскочило. Подняв голову, я увидела миссис Трэгер, смотрящую на меня поверх очков. – Зачем вы трогаете мистера Родригеса?
По классу прокатились смешки, и мое лицо превратилось в один большой помидор.
– Он мой айпод отобрал.
– Мистер Родригес, верните девушке ой-пот. – Она сурово на нас посмотрела. – И держите руки при себе.
Эдди отвернулся, сев на стуле ровно. Его плечи тряслись от немого смеха.
Каким-то образом он успел начирикать на полях тетради фразу корявым мальчишеским почерком:
«А парня-то у Дельки и нет».
После школы мы собрались на репетицию перед рождественским концертом. Спустя семь повторений джазовой аранжировки новогодней песни мистер Дезидерио наконец отпустил нас на перерыв. В большинстве школ считалось, что оркестр – это для неудачников, но в округе Малага оркестр занимал отдельную нишу в школьной экосистеме. Все самые крутые ребята туда вступали.
Иерархия тоже была четко определена. Популярные девчонки играли на духовых инструментах. Горячие – на кларнете. Заучки – на пикколо. Помешанным на лошадях без исключений доставалась флейта. Горячие популярные парни играли на ударных. Самоуверенные участники дебатов и молодые республиканцы брали на себя духовые – плюс-минус парочка ребят типажа Лизы Симпсон, но таких было мало, и зачастую они сливались из-за «плотного графика». И, наконец, струнные были предназначены для талантливых ребят, учеников по обмену… и для нас с Талли Мартино.
Я была единственной первогодкой, игравшей на струнных, и буквально утопала в море потных пацанов и девчонок с проколотыми носами, не обращавших на меня никакого внимания.
– Ладно! – крикнул мистер Дезидерио, не сводя глаз с наручных часов. – Давайте сделаем десятиминутный перерывчик, но никуда не уходите, сидите на местах!
Все дружно застонали. Сэм, надув губы, смотрела на меня из духовой секции. Я показала ей жестом сердечко. Она попыталась показать в ответ и чуть не выронила пикколо.
– Блин, чел, отдай мой медиатор.
– Я не брал.
– И куда он подевался?
Кто-то гортанно влажно рыгнул.
– Да блин, господи! – Я резко обернулась. – Вы можете хоть пятнадцать сраных секунд нормально себя вести, придурки?
Эдди, Джейк и Уайли уставились на меня огромными глазами. Эдди сидел позади, прислонив к себе контрабас, и поэтому больше напоминал пару больших карих глаз под серо-голубой шапочкой.
– Ого, – ухмыльнулся Джейк из-за пианино. – Какая злая.
– Злится, что ей не с кем идти на танцы. – Я не видела рта Эдди, но по голосу слышала ухмылку.
– Мне никто и не нужен, – напомнила я.
– Ага, конечно. Явно Джейка хочешь позвать.
–
Тот сыграл заунывную ноту.
– Без обид.
– Не с кем идти? – раздался позади голос. Я обернулась. Говорил Шоа – виолончелист с третьего года обучения. В старших классах существовало немало правил на тему красоты, но некоторые ребята вырывались из матрицы. Те, кто осмеливался обойти хрупкую экосистему Лиз Симпсон и Талли Мартино, становились легендами.
О Шоа и его друзьях ходили разные слухи. Они курили на переменах, сбегали из школы в обеденный перерыв, подкупая учителей «Тако Белл», приходили на выпускной пьяными и танцевали только с младшеклассницами.
Шоа был не просто красивым. Он был шикарным и обалденным. Иссиня-черные волосы, модные большие очки. Иногда он опаздывал на репетиции, с ног до головы пахнущий спреем для тела, и ухмылялся. Наши взгляды встречались пять раз. Хотя я, разумеется, не считала.
– Кхм, ага. – Я дернула себя за косу. Дурная привычка. – Не с кем.
Он повернулся, игриво улыбаясь. На фоне Эдди он казался взрослым мужчиной.
– И вы думаете, что она захочет пойти с вами? Ну-ну, пацаны, мечтайте.
– Да Дель ботанка, – влез Эдди. – Она просто прикидывается крутой.
– Это, брат, зрелость. – Он обернулся ко мне. – Одинокая волчица – это круто.
– Спасибо, – прохрипела я.
Репетиция закончилась после истерики Райанны, второгодки, играющей на кларнете, – сначала у нее началась астма, потом она разрыдалась из-за обветренных губ. Мы должны были закончить в пять, но задерживались уже на десять минут, и в ударной секции назревал бунт. Стив Фам в знак протеста начал бить в тарелки на счет один-три. По сути, мы буквально вынудили мистера Дезидерио отпустить нас.
Спортзал моментально опустел, и все разбежались под холодным дождем по машинам. Я сегодня по плану ночевала у Роджера – оставалась с ним максимум пару раз в месяц, и то исключительно ради Ба. Формально у них была совместная опека, и такими ежемесячными проверками Ба как бы говорила:
Мои встречи с отцом обычно состояли из неловкого ужина в «Пир-Поинте». Роджер заказывал мясо и делал вид, будто не мечтает поскорее сбежать. Я брала блинчики и сидела над ними, пока они не остынут. Затем откусывала один жалкий кусочек, вспомнив, что дома у Роджера сладостей не бывает.
Но сегодня я так проголодалась, что ждала блинчиков с нетерпением. Большие часы за баскетбольной сеткой показывали без пятнадцати шесть.
– О, привет. – Я обернулась.
– Привет. – Я положила рюкзак на колени, резко вспомнив все свои недостатки.
– Подбросить тебя?
– Э… – Я прикусила губу. – Я папу жду, если честно.
Он торжественно кивнул, скользнув длинными ловкими пальцами в волосы.
– Слушай, неловко, конечно, но школа через пять минут закрывается, а на улице ливень.
– Ой. – С губ сорвался задушенный смешок ужаса. – Отстойно.
– Да уж. – Он тоже рассмеялся. – Но если хочешь… – И он ткнул пальцем в сторону парковки.
Я кивнула. До этого парни меня не подвозили, но выбора не было. Встав, я забросила рюкзак на плечо.
– Ну давай.
Он ухмыльнулся.
– Кул.
Шоа помахал друзьям. Те смотрели на меня с настороженной иронией, от которой волнение в животе отозвалось резкой болью.
– Крутая толстовка, – сказал Шоа, когда мы вышли на улицу и направились к его побитому универсалу. Протянув руку, слегка дернул завязку. Дождь оказался далеко не таким сильным, как я боялась, но темень стояла полнейшая.
– А, э, спасибо. – Я спрятала руки в рукава, чтобы он не заметил дрожь в пальцах.
Набрала в легкие воздуха, успокаиваясь. Шоа ускорил шаг, но я так и не смогла себя заставить. У Ба было несколько главных правил: никогда не садись в машину с незнакомцем; никогда не доверяй людям, которые любезничают без причины; и никогда не принимай решений на голодный желудок. Я умудрилась нарушить все три.
Я замедлила шаг, и рядом вдруг остановился черный седан.
– Эй, – окликнул Эдди, высунув голову под дождь. – Че стоишь, Патришка? Залезай!
Я сидела на заднем сиденье, зажатая между Эдди и его сестрой Мелл. Машину вела мама Эдди, Лани, а рядом с ней сидела старшая сестра Эдди, Яри. Последнюю я знала, потому что все в школе единодушно считали ее красивой и опасной. Она была местной Анджелиной Джоли, только без кровищи.
На Яри мне было плевать; все внимание занимала миссис Родригес. Ее волосы были собраны в тугой пучок на затылке, широкие губы накрашены переливчатым медным блеском, а такой красивый бледно-розовый маникюр я в жизни не видела. Она была моим платоническим идеалом красоты – ухоженная, чистенькая, с мягкой кожей. Но самое прекрасное, что она была полной – прямо как я.
Пока я возилась с ремнем, наши с Эдди плечи соприкоснулись. От него пахло чистой одеждой и мокрым асфальтом, а кожа излучала тепло.
– Не отпускать же тебя домой одну, Дельфина. – Лани улыбнулась мне в зеркало заднего вида. – Где ты живешь?
– В «Бель Соль» на Крестфоллен. Такое старое здание с жутким солнцем, – добавила я с нервной улыбкой, надеясь очаровать ее искрометным юмором и самоиронией.
– А, знаю такое. Мы раньше жили на Малберри. Помнишь, Эдди?
Он ударился головой о подголовник, будто между черепно-мозговой травмой и поездкой со мной с радостью выбрал бы черепно-мозговую.
– Там было та-а-ак отстойно.
– Зато новый дом обалденный, – задумчиво заметила Мелл, наблюдая за стекающими по окну каплями. – У меня своя комната есть.
– Милая, тебя дома кто-нибудь встретит?
Вполне обычный вопрос, если не учитывать главную проблему всей моей жизни:
– Бабушка, думаю. Меня должен был забрать папа, но его задержали на работе. – Ложь далась мне легко. Я давно научилась прикрывать Роджера.
– В следующий раз просто скажи Эдди, и мы тебя подвезем. – Лани свернула на главную улицу. – Ну как, ждешь танцы?
– Мам, – прошипел Эдди.
– Что? Просто спрашиваю. Расслабься. – Лани закатила глаза и подмигнула мне. Было ли на свете что-то прекраснее, чем перешучиваться с женщиной уровня Лани? – Эдди вот до сих пор не нашел себе пару.
Сердце забилось в горле.
– Мам! – рявкнул он твердо.
– Никто с тобой не пойдет, пока не подстрижешь лохмы, – пробормотала Яри, с впечатляющей скоростью печатая что-то в телефоне. – Никто.
Когда я зашла домой, Ба сидела на углу дивана, ела тосты и читала журнал. И на это она тратила свободное время? Господи,
Я бросила ключи в стеклянную мисочку у двери.
– Привет, мам.
– Ты здесь откуда? – удивленно спросила Ба. Я замерла с рукой в воздухе. – Роджер что, не приехал? – Она придвинулась к краю дивана, бросив «Вестник мыльной оперы». – Как ты добиралась?
Я тяжело сглотнула.
– Эм, мама Эдгардо Родригеса подвезла.
– Вот сукин сын. – Ба врезала кулаком по подлокотнику, в ярости поджав губы. – Я этой сволочи…
Не договорив, она подскочила, схватила трубку стационарного телефона и скрылась в спальне.
– Эм, я тогда за пиццей схожу, ладно? – окликнула я. Нервно откашлявшись, добавила: – Но на ужин приду, обещаю.
Подобное случалось и раньше. Роджер нарушал данное обещание; Ба устраивала ему головомойку; Роджер пропадал, дожидаясь, пока она остынет; и снова мы ели мясо и блинчики по вечерам.
Весь процесс занимал от четырех до шести месяцев и, казалось, расстраивал бабушку даже больше меня. Я привыкла не надеяться на отца; выучила урок еще в восемь, когда он пообещал подарить мне на день рождения большой кукольный домик, а в итоге уехал «в отпуск» в Аризону на полтора месяца.
Надев наушники и натянув капюшон толстовки, чтобы защититься от пронизывающего ветра с воды, я вышла на набережную и пошла в сторону «Пиццерии Джинни». Хотела дать бабушке время побыть одной и вдоволь проораться на Роджера.
Дождь к этому времени закончился, но в воздухе висела сырость. Доски под ногами мягко прогибались, а фонари освещали улицу рассеянным белым светом. Я как раз смотрела на них, когда заметила под красным навесом пиццерии знакомую голубую шапочку.
– Привет, – окликнула я, махнув рукой Эдди. – Ты тоже в Эвергрине живешь?
Эдди оторвался от плеера, который держал в руках, и поднял взгляд на меня.
– На берегу, да.
– Круто. – Я сняла капюшон и пригладила волосы. – Кхм, можешь никому не рассказывать, что мой отец забыл про мое существование?
Эдди оттолкнулся от металлической двери, к которой прислонялся. Его взгляд быстро перебегал с моего лица на обувь и на окно пиццерии.
– А ты тогда не рассказывай о том, что сказала мама.
– Забились, – кивнула я.
– Супер. – Он пнул камушек, и тот покатился в сторону общественных туалетов. – Не ходи на танцы с Шоа, ладно?
Я нахмурилась.
– Это еще почему?
– Они с сестрой учатся в одном классе, и… – Эдди обернулся через плечо, будто проверял, не подслушивают ли нас. – Он не лучший парень. Просто поверь. Ему только секс и нужен. Он поэтому с младшеклассницами и встречается.
Я выпрямилась.
– Я, может, тоже только секса и хочу.
Эдди сгорбился, будто разом выдохся; будто об этом он даже не думал. Он наступил на картошку фри, и под его подошвой она превратилась в маленький бледный блинчик.
– Да как скажешь, Дель. Только потом не приходи ко мне плакаться, потому что тебе разбили сердце.
Я скрестила руки на груди.
– Я бы точно не стала при тебе плакать.
– Я не это имел в виду.
– Ты что, ревнуешь?
Из окошка высунулась женщина в красном козырьке и зимнем пальто.
– Одна пепперони и греческий салат.
– Это мое, – ответил Эдди, передавая ей деньги без сдачи. Видимо, часто заказывал. Информация, что Эдди ест на ужин, показалась вдруг очень личной. Я отвела глаза.
Он посмотрел на меня, сжимая в руках исходящий паром заказ.
– Я просто хочу помочь.
– Ладно. Никуда с ним не пойду.
Он разом расслабился.
– Хорошо.
Я толкнула его кулаком в плечо.
– До завтра, Рожок.
Эдди кивнул, косо улыбнувшись.
– До завтра.
Когда я вернулась, Ба стояла на кухне и драила посуду с такой силой, что браслеты звенели. На хлопок двери она не отреагировала – даже не подняла глаз.
– Ба! – Я бросилась к ней, забив на пиццу. Та приземлилась на ковер соусом вниз, но мне было плевать – подскочив, я выдернула из мыльной воды ее руки. – Что случилось? Ты в порядке?
Она попыталась вывернуться, но вяло, и глаз так и не подняла.
– Ох, не смотри на меня, когда я в таком состоянии.
– Ба, – взмолилась я, выключив воду и взяв ее худые тонкие ладони в свои. Грудь скрутило паникой. – Что случилось? Что он натворил?
– Ничего, моя хорошая, ничего. – Она выдавила слабую улыбку, но тушь ее выдала. Густые серые подтеки смыли пудру со щек. Сдавшись, она прильнула ко мне, и я крепко ее обняла, уткнувшись носом в пахнущую розами шею.
– Я так злюсь! – сказала она наконец. – Не такая жизнь у тебя должна быть.
На следующий день после открытого микрофона я проснулась, ощущая себя последней сосиской на гриле – теплой, мокрой и с начинкой из стыда.
До вчерашнего вечера я сваливала собственную неспособность придумать что-то смешное на всех подряд: Ингрэма, ведь он мне изменил; Ба, ведь она чавкала громче всех в Америке; Эдди, ведь он посмел просто существовать. Но после моего эмоционального поноса врать себе больше не получалась.
Я моргала, пробуждаясь ото сна, как жертва аварии, приходящая в себя в больничной палате. Боль, шрамы, страх – и только горстка воспоминаний.
Когда я осознала, что я и есть самая смешная шутка? Когда довела ее до совершенства? Всегда ли меня тянуло к сомнительным жизненным решениям – или начало после того, как я нашла в них золотую жилу комедии? Так хотелось обвинить Сэм во всем этом самокопании – разве не она всегда подталкивала меня исцелять своего внутреннего ребенка?
А может, во всем был виноват Эдди? Появлялся там, где его не ждали, создавал проблемы там, где их не было. Я ведь раньше представляла, что буду делать, если снова его увижу. Только в своих мечтах я бросалась со сцены убийственными шутками, одетая в кричащее черное платье и с алой помадой на губах.
Весь день я провалялась в постели, страдая, а в половине седьмого Ба написала, что после работы пойдет гулять «с девочками» и ужинать я буду одна. Выбравшись босиком на кухню, я налила себе кофе и какое-то время стояла, вяло придерживая кружку, и смотрела на единственное предложение, которое умудрилась вымучить за день:
Покопавшись в холодильнике, я поняла, что вариантов ужина у меня мало: салат, стейк и коктейльная смесь для похудения. Ну пицца так пицца.
Спустившись на парковку, я прошла мимо Альфонсо, наворачивающего круги в бассейне. Солнце висело над горизонтом, расписав желтыми ленивыми лучами бело-голубые фасады домов.
На набережной было пусто – ничего необычного для вечера среды. Но мимо пробегали спортсмены, а по магазинам расхаживали парочки, одна из которых устроила скандал перед магазином футболок. В общем, типичный вечер на пляже.
За время моего отсутствия «Пиццерию Джинни» сменила «Пиццерия Джимми», и теперь старомодная светящаяся вывеска крупными буквами предлагала попробовать «ЗНАМЕНИТЫЙ ТОМАТНЫЙ ПИРОГ».
Я толкнула дверь, и над головой зазвенел колокольчик. Стены были выложены шахматкой бело-зеленых плиток; пол привычно лип к подошвам; от пицц, спрятанных за стеклом, исходил аромат чеснока и свежего базилика.
За прилавком стоял мужчина шириной с кирпичный дымоход, в испачканной белой рубашке и таком же фартуке. Он смотрел в телефон, но при звуке колокольчика тут же выпрямился и одарил меня типичной натянутой улыбкой человека, работающего в кафе. Его румяные щеки и заросшие брови показались до ужаса знакомыми, но я…
– Дельфина? – Голос оказался неожиданно высоким. Вот теперь мужчина улыбнулся по-настоящему, продемонстрировав щель между зубами. – Это я, Талли Мартино.
– Ничего себе, – медленно произнесла я. – Талли. То-то ты мне показался знакомым.
Он смутился, и пятнистая шея покраснела только сильнее.
– Да, это я. А ты что тут делаешь?
– Э… – Надо было
– Да нет, – рассмеялся он. – В Эвергрине. Я думал, ты актрисой какой-то стала.
– Да я так… – Я подняла очки на макушку, но снова их опустила. – К родителям приехала.
Он крайне серьезно кивнул и застенчиво мне улыбнулся.
– Круто. Что будешь заказывать?
– Кусочек сырной. – Я снова подняла очки. Вот поэтому людям столько лет разрешали курить в помещениях. Чем еще занять руки? – С собой.
Он постучал по прилавку костяшками, продолжая жутко мне улыбаться.
– С собой. Понял.
Несколько минут спустя Талли вернулся с куском пиццы размером с мою голову. На одной тарелке он не поместился и занимал две, оставляя за собой чудеснейший жирный след и исходя паром.
– Вот, держи. Я, это, нашел тебе самый сырный кусочек.
Я потянулась к тарелкам, неловко смеясь.
– Спасибо, Талли. – И, богом клянусь, в ответ он мне подмигнул.
Стащив сандалии, я закинула ноги на парапет, положив пиццу на колени. Я кусала ее, наклоняясь, и старалась не торопиться. Сквозь золотистую тонировку очков закат поблескивал среди облаков тающими каплями мороженого.
Пицца, которую ешь на скамейке перед Атлантическим океаном, наблюдая, как ленивый отлив лижет берег, – самая вкусная. Вокруг не то чтобы тихо, но вода так близко, будто находишься на краю вселенной. На языке ощущается пряный и одновременно сладковатый привкус масла, а тонкий слой песка покрывает все, вплоть до кончиков пальцев.
Конечно, пиццу вкусно есть и в других местах: в Италии там, еще где-то, но эта была моей любимой. На мгновение вчерашний вечер и все, что жило в нем матрешкой травм, показалось отдаленным воспоминанием.
– Можно присесть?
Я распахнула глаза.
Повернулась в сторону знакомого хриплого голоса – голоса, который много лет назад не ожидала больше услышать. А теперь он выдернул меня из мыслей обратно на землю.
У скамьи стоял Эдди и держал в руках точно такие же тарелки с точно таким же куском пиццы – правда, не таким сырным. Его распущенные волосы развевал океанский бриз, и на лоб падали завитки. Широкий ворот помятой серой футболки обнажал верх черно-зеленой татуировки. Вот если бы Эдди стоял так, продолжая усмехаться себе под нос, и молчал – легко бы вписался в мои фантазии.
Я слизнула с губ тонкую пленку жира.
– Законом не запрещено.
Эдди со вздохом опустился рядом, вытянув длинные ноги и закинув на парапет рядом с моими.
– Талли радовался, что ты вернулась.
– О, супер. – Я оторвала кусок корочки. – Видимо, я для него уже не дылда.
Плечи Эдди содрогнулись от тихого смеха, и он откусил кусок пиццы.
– Бедный парень. Ничего не понимает.
Я усмехнулась, поглядев на него.
– Сказал ему, что я ушла в монастырь?
– Думаешь, поверит? – вскинул он бровь, запихивая в рот огромный кусок пиццы.
– На что это ты намекаешь? Я недостаточно святая на вид?
– С татуировками и такой челкой, будто тебя ребенок постриг?
– Может, у матери Терезы тоже татухи были, откуда ты знаешь?
Эдди покосился на край моей бумажной тарелки, который я методично рвала.
– Насчет вчерашнего…
– Дела у меня… так себе. – Я принялась сгибать тарелки, превращая их в мелкий прямоугольник бумаги. – Поэтому я и вернулась. – Я подняла взгляд на океан. – Если честно, не жизнь, а жопа.
Эдди придвинулся ближе, а затем протянул руку и попытался осторожно извлечь из моих пальцев тарелки. Я подняла на него взгляд; он задумчиво сжимал губы, сведя брови к переносице.
– Можно поподробнее?
Я выпустила тарелки из хватки.
– Вот-вот сбудется мечта всей моей жизни, и я даже не шучу – поразительно, понимаю. Меня позвали выступать на крупнейшем комедийном фестивале, который состоится через полтора месяца…
– Ого, Дель, это же супер.
– Попридержи коней, – рассмеялась я, садясь боком и подгибая под себя ногу. – Все очень плохо.
– С ума сошла? – Он уставился на меня большими глазами. – Почему?
– Да потому… – начала я слабо, сжимая пальцами переносицу.
Он шумно вздохнул. Его рука лежала на спинке скамейки – я даже не заметила, как она там оказалась.
– Слушай, я тоже с проблемами сталкивался. – Его взгляд устремился в пустоту. – Думаю, сама представляешь.
Я прищурилась.
– Да не особо. Можно поподробнее?
– В тот день, когда ты только вернулась. Я тогда поругался с бывшей. Она пришла в бар, устроила мне скандал, хотела поговорить, но рук не хватало. В итоге она заявила, что мне на все плевать и я даже не пытаюсь вести себя как взрослый человек.
– Уф, – выдохнула я.
– А потом я увидел тебя, и… – Он резко выдохнул. – Слишком остро отреагировал.
– Уж поверь, я представляю, какими бывают бывшие девушки.
Он смотрел не на меня, а куда-то за спину.
– Жены.
–
Эдди мягко понимающе улыбнулся, будто объяснял это столько раз, что уже стало смешно.
– Она моя бывшая жена.
– Капец, – выдохнула я. – Вот уж точно десять лет прошло.
– И не говори. – Он потер шею. – Тогда мне хотелось одного: с кем-нибудь перепихнуться. А теперь мне только бородки и камуфляжных шорт не хватает до звания худшего мужика на земле.
– Не говори так. Это общая беда. Я тоже могу сказать, что тогда мечтала об одном: чтобы мне дали пятьдесят долларов и пустили в «Сефору». А теперь… – Я замолчала.
Эдди спустил ноги с перил и наклонился, положив руки на колени. Так мы оказались еще ближе, и я машинально вгляделась в его лицо. Извечная морщинка между густых бровей; четкие параллельные линии скул и челюсти; коротко подстриженные по бокам волосы, все равно умудрившиеся завиться кудрями. Когда мы были младше, я не позволяла себе долго смотреть на него. И сейчас мне будто оказали честь, разрешив заново изучить человека, с которым я была близко знакома, и узнать, кем он стал.
– А теперь? – наконец спросил он, мягким взглядом всматриваясь в мое лицо, несмотря на извечно хмурые брови.
– А теперь я безработная. И парень мне изменил с соседкой. Как-то так. А, и жить мне негде.
–
Теперь уже я усмехнулась, будто он рассказал старую шутку.
– Ага. Везет как утопленнице. В общем, вот, теперь я пытаюсь придумать, что бы такого пошутить перед многотысячной публикой, но постоянно отвлекаюсь – то на бабушку, то на океан, то на паршивое выступление, то на тебя.
– На
– На тебя, Эдгардо, на тебя. Нечего заваливаться ко мне домой в семь утра во вторник.
– А, точно. – Он кашлянул так, словно ожидал услышать что-то другое. Будто мне бы хватило ума сказать, что я не могу перестать думать об изгибе его губ и что не могу отвести глаза, когда он считает деньги или наливает пиво, а вчера вечером я вывалила максимум одну шестнадцатую своих настоящих чувств. – Что, бывший парень у тебя блондином был, значит?
Забыв о временном перемирии, я просверлила его тем же взглядом, которым одаривала последние несколько дней.
– Серьезно? Это все, что ты вынес из моего выступления?
В его глазах отплясывали огни заката.
– У тебя и раньше был паршивый вкус на парней.
– Это ты мне говоришь?
– А что? – Засранец еще и ухмылялся. – Правда же.
– Да? – Я повернулась к нему всем телом. – На себя посмотри. Сам встречался только с миниатюрными принцессами, решившими разочек попробовать нарушить правила. А потом еще и ныл:
Он поджал губы, защищаясь.
– Нет, не встречался.
– Вот-вот. Музыканты как комики. Вы все боитесь талантливых женщин. – Он пристально посмотрел на меня, и дыхание застряло в горле. Мы оба понимали, что я преувеличиваю. По крайней мере, когда дело касалось людей на этой скамье.
– Что ж, бинго. Моя бывшая именно такая.
Я рассмеялась, и с плеч будто свалился камень.
– Да и мой такой же. Я та еще лицемерка. И вкус на парней у меня паршивый. Просто столкни меня в океан.
– Да ладно… – Улыбнувшись, Эдди толкнул меня плечом. – У тебя не только на парней вкус паршивый.
Я фальшиво рассмеялась.
– Очень смешно. Придурок. – Но на губах вырисовалась настоящая улыбка, потому что Эдди продолжал подталкивать меня плечом.
– Рассказывай, какого ньюйоркца мне бить?
– Я тебя умоляю, Нью-Йорк тут ни при чем. Он из Канады, – фыркнула я. – Меня даже не измена напрягает, если честно. Просто шуток жалко.
Эдди закончил толкать меня и просто прижался плечом.
– Я целый альбом бывшей жене посвятил.
– Какие мы жалкие.
– Безнадежные романтики, – заметил он.
– Или просто безнадежные. Сдаться, что ли, пока не выставила себя посмешищем перед главными стендап-привередами Америки?
– Шутишь, да? – спросил он, внимательно на меня посмотрев. – Ты каким трудом этого добилась?
– Большим, – призналась я. – Буквально убивалась, чтобы туда попасть.
– Ну вот и все, значит, нельзя сдаваться. – Он пожал плечами. – Слушай. Днем в баре пусто. Не хочешь прийти писать? Я не помешаю, над документами буду корпеть. Захочешь – и на сцену выйти можно.
Я отстранилась.
– Серьезно? И ты не против, что я буду рядом?
Он закатил глаза, а потом ухмыльнулся так, что на сердце заныло.
– Не знаю. Орать на меня не планируешь?
Я отвела взгляд, уставившись на руки.
– Спасибо тебе большое, Эдди. Правда.
– Эй. – Он в последний раз толкнул меня плечом. – Не благодари. – Он поднялся, забросил на плечо чехол с гитарой. Только тепло, разлившееся внутри, напоминало о его прикосновении. – На выходных, правда, я занят. Но в понедельник с утреца увидимся, да?
– Ага, – кивнула я. – Обязательно.
Эдди зарылся пальцами в волосы и снова собрал их в рабочий хвостик.
– Супер. Может, и ты мне с музыкой поможешь. Мне… – Он облизнул губы, переводя взгляд с меня на океан и обратно. – …давно хотелось поработать с талантливым человеком.
Я кашлянула – не потому, что в горле запершило, а потому что, я чуть не захрипела в голос.
– Приятно было повидаться, Дель. – Он постучал пальцами по спинке скамейки и ушел, не дожидаясь ответа.
В пятницу, когда Ба вернулась с работы, мы решили поужинать в любимом месте – закусочной «Пир-Поинт».
И вот мы рука об руку шли по набережной прогулочным шагом, окруженные миллионом парочек, наслаждающихся самым романтичным свиданием в их жизни, и я не могла не заметить, насколько же Эвергрин изменился. Даже не за последние десять лет, а с прошлого лета.
– Уф, – проворчала Ба, взглянув на обгоревших туристов, которые откровенно сосались, прикрывая это поеданием мороженого. – Когда манеры вышли из моды?
– Когда женщинам разрешили носить брюки, – ответила я, окидывая взглядом толпу, идущую нам навстречу, – в той стороне находились игровые автоматы и торговый центр. – Господи, по пятницам всегда было так многолюдно?
– Слышала о цифровых кочевниках? – Ба не ждала, пока я отвечу – я, впрочем, и не собиралась. Я любила бабушкины разглагольствования, как любила ее приверженность расписывать день по пунктам, отказ голосовать на выборах, будь то президентские или любые другие, и любовь к блесткам. – Вот и я нет, – продолжила она. – От Альфонсо о них узнала. Я вообще сначала подумала, что он матерится. Ткнул пальцем в девчонку с синими волосами и такой:
– Работать на панели в Атлантик-Сити, – медленно повторила я, перешагивая через брошенное пирожное.
– «Старбакс» теперь на каждом углу, – продолжала тем временем Ба. – Куда ни плюнь! Мы, блин, на пляже. Какой капучино – пива выпей, пиццу съешь! Спасибо Господу за ребят типа Эдди. – Ба ткнула пальцем в грудь невидимого цифрового кочевника, словно высказывая все недовольства ему напрямую. – На нем весь город держится.
– Он теперь твой лучший друг, погляжу, – сказала я, закусив губу, чтобы не улыбнуться. Мне нравилось слушать, как бабушка хвалит Эдди: радовало, что он стал героем этого города. Перейдя улицу, мы подошли ко входу в закусочную.
Ба кивнула, высвободила руку и толкнула тяжелую дверь.
– О да. Славный парень. Красивый, молодой, но никак не может найти себе девушку, вот и приходится тусоваться со старыми пердунами вроде меня. Я его как-то в магазине заметила – он туда с малышкой пришел, она у него просто прелесть…
Нахмурившись, я прошла за ней в промозглую закусочную.
– С малышкой?
Сонная девочка-подросток в ярко-синем поло приветствовала нас монотонным «сколько вас?», а потом отвела к столику, откуда открывался вид на последний причал пляжа, где дощатый настил официально переходил в песок.
Мы сели за столик. Официантка – Келли, судя по бейджику, – принесла нам два переполненных стакана воды со льдом и два липких меню.
– С малышкой? – повторила я, придержав меню бабушки, пока та его не открыла.
– Да, родная. – Закатив глаза, Ба шлепнула меня по руке. – Со своей
– Дочкой? – повторила я. Громче, чем намеревалась. Крепче вцепилась в ее меню. – Он не говорил, что у него есть дочь.
– А ты спрашивала?
– Мне что, каждого мужика спрашивать, есть ли у него дети?
– В твоем возрасте – да, – проворчала Ба. – Она чудесная. Совсем недавно два годика исполнилось.
Два года.
– Поверить не могу, что он ничего не сказал.
– С тобой, родная, не всегда весело говорить, – заметила бабушка, изучая ассортимент сэндвичей.
Я хмуро разглядывала завтраки. На душе было тяжко: я-то наивно решила, что мы с Эдди сделали шаг в сторону дружбы. Он столько всего рассказал – даже о бывшей.
– В голове не укладывается, что ты теперь знаешь Эдди лучше меня.
Ба многозначительно взглянула на меня из-за меню.
– Я здесь живу, Дель. Ты только вернулась. Погоди немного, дай ему пообвыкнуться. Он тяжело пережил разрыв с матерью своего ребенка. До сих пор страдает.
Я закусила губу.
– Страдает, говоришь?
– Они были той еще парочкой. Ее отец – пастор, у матери диабет. А Эдди же у нас музыкант, сама знаешь.
– Профессия дьявола. Прямая противоположность диабету.
– Я к тому, что жизнь рок-звезды их не прельщала. – Ба взяла меня за руку. – Ты Ингрэма вспомнила, да?
Ингрэма? Она думала, что разговор о неудачных отношениях Эдди напомнил о моих собственных. Но нет. Когда речь заходила об отношениях Эдди, я думала только о нем. Неожиданно стало стыдно, что я даже не вспомнила о существовании Ингрэма. К счастью, меня спасла официантка.
– Готовы? – Вежливостью даже не пахло, но уж больно вовремя она подошла.
– Мне диетическую пепси и морских гребешков на гриле, – сказала Ба, жестом императрицы протягивая официантке меню.
Я поморщилась.
– Морские гребешки? В закусочной?
Официантка посмотрела на меня так, будто я только что наблевала себе на грудь.
– Мы вообще-то рыбный ресторан.
– Понятно. – Выдавив улыбку, я передала ей меню. – Мне кофе и завтрак с фотографии, только без бекона. – Как только она ушла, я склонилась поближе к Ба. – Нет, не его. Если честно, я… подумала о Роджере.
– О Роджере?
– Понимаю, мы о нем не говорим, но… Я его десять лет не видела. Нам с тобой обычно так весело, что я о нем просто забываю. Мне из-за этого даже неловко. Это нормальная реакция?
– Нет, – прямо сказала она. – Отцом года его назвать сложно.
– Знаю. Но он все равно мой отец, и он… ну, рядом? –
Ба недовольно хмыкнула.
– Любишь ты рисковать.
Потянувшись, я взяла ее за вторую руку.
– Обещаю, обидеть меня еще сильнее он не сможет. Просто мозг, видимо, решил проработать все подсознательные проблемы.
Ба внимательно смотрела на меня своими карими глазами, переводя взгляд с нервного переплетения наших пальцев на мое лицо.
– Знаешь, он был другим, когда его встретила твоя мама.
– Серьезно?
Она медленно кивнула, отстранилась и, развернув коричневую салфетку, заправила ее за воротник.
– Он работал автомехаником в Серф-Сити и учился в общественном колледже на водителя грузовика. По выходным играл в группе на бас-гитаре. Я, разумеется, и тогда его не одобряла. – Ба закатила глаза и посмотрела на фонари, тянущиеся вдоль набережной. – Думала, Мишель не может общаться с порядочным человеком. Уж она
Я откинулась затылком на спинку дивана. На языке вертелся миллион вопросов, но она не просто делилась со мной веселыми историями из жизни. Она рассказывала о собственной травме, и я боялась сломать ее некорректным вопросом. Поэтому просто шепнула:
– Ох ты ж.
– Глупые подростки, что с них взять, – задумчиво заметила она.
Официантка принесла нам напитки и быстро ушла, оставив благодарности висеть в пыльном воздухе.
Я разбавила кофе сливками.
– У него сейчас все хорошо, – нарушила молчание Ба. – Он завязал. Живет сейчас в «Оушенфронте», трейлерном парке у залива. – Многозначительно взглянув на меня, она погрузила соломинку в ледяные глубины пепси.
Я не собиралась мчаться к Роджеру сразу после обеда, но как только Ба сказала название трейлерного парка, во мне взыграли все комплексы, связанные с отцом. Открыв карты, я вбила в поиск «Оушенфронт». Оказалось, что официально он называется президентским парком и ехать до него пятнадцать минут.
Навигатор вывел меня на проселочную дорогу и отправил блуждать среди зарослей ковыля и узких мостов, соединяющих между собой разрозненные районы округа Малага, разделенные болотами, заливом и океаном. Навигатор вел меня все дальше и дальше: миновав среднюю школу, библиотеку и католическую церковь Святой Агнессы, я выехала на двухполосное шоссе, тянущееся вдоль береговой линии перпендикулярно заливу. Других машин не было; опустив окно, я втянула носом солоноватый воздух, пытаясь унять стук сердца.
Какое-то время спустя дорога выпрямилась и вышла на мост, где навигатор сказал повернуть налево сразу после заправки (разумеется, это была «Вава») и ехать прямо, пока впереди не покажутся железнодорожные пути.
Тогда-то я его и увидела – небольшое поселение, состоящее из одинаковых домов на колесах, укрытых огромными соснами и красными кедрами; скромные домики нежно-рыжих и бледно-розовых оттенков, выстроившиеся один за другим по обе стороны длинной извилистой велосипедной дорожки. А еще все здесь явно питали нежные чувства к ветрякам: они были воткнуты в цветочные горшки буквально у каждого дома.
Выглядело поселение очаровательно. Здесь бы с радостью провел пенсию любой одинокий мужчина – или, черт бы с ним, прожил в блаженстве всю жизнь. Велосипедная дорожка заканчивалась поляной с костровищем и столиками для пикника – видимо, туда приезжали туристы.
Я заглушила двигатель, остановившись в начале дороги. Все дома здесь были выкрашены в розовый, и хотя некоторым не помешала бы мойка, они не выглядели заброшенными.
Маленькая девочка с косичками и в блестящих резиновых сапожках таскала к кострищу ветки. За ней присматривала болтающая по телефону женщина, сидящая на скамейке для пикника. Судя по пижамным штанам, они жили рядом с полянкой. Бросив в костер особенно крупную ветку, девочка радостно завопила и побежала к женщине.
Для ребенка здесь было просто чудесно.
К горлу подступил ком. «Оушенфронт» был полной противоположностью грязных мрачных однушек, в которых Роджер жил раньше. Видимо, он все-таки сумел взяться за ум – как раз к моменту, когда я сама стала взрослой. И мне он об этом не сообщил.
Я задумалась, где живет Эдди, какой ремонт он сделал в комнате дочери. Были ли у нее блестящие резиновые сапожки?
Я стиснула руль, не сводя с девочки глаз. Челюсть ныла от силы, с которой я сжала зубы.
У меня было прекрасное детство. Без Роджера. Без Мишель. Без всех их проблем. Я выросла в прекрасной квартире, у меня была своя комната. Каждые выходные я проводила на берегу, выискивая ракушки и пуская «блинчики» по воде. На одиннадцать лет Ба подарила мне укулеле, такую же блестящую, как сапожки той девочки, – прямое доказательство того, что никто мне больше не нужен.
Есть такие люди. Настолько добрые, что эта доброта заполняла все прорехи.
Женщина в пижамных штанах поймала мой взгляд и улыбнулась, не отрывая от уха телефон. Я улыбнулась в ответ, но сомневалась, что эмоции отразятся во взгляде. Когда она отвернулась, я привалилась к рулю, позволяя жжению на сердце добраться до глаз. А затем – развернулась и уехала прочь.
В понедельник утром, не успела сойти роса, я заявилась в «Бильярд» с ноутбуком, вынырнув из тумана подобно паломнику. Вечером накануне мне написала Мисти: она спрашивала, съезжаю я или нет, и если да, то вещи нужно забрать до вторника.
Вот умела она чувствовать атмосферу.
Мисти я отвечать не стала – вместо этого написала Ингрэму и попросила передать, что приеду за вещами во вторник. Тот, видимо, пассивную агрессию оценил, потому что пригласил «обсудить ситуацию» за чашечкой кофе.
Я толкнула дверь «Бильярда» носом, оставив отпечаток в форме ноздри – сил, чтобы открыть ее руками, не было. Эдди в надвинутой на голову серой шапке сидел в дальнем конце бара с кружкой в руках. Задумчиво сощурившись и поджав губы, он смотрел в ноутбук и рассеянно накручивал на палец прядь вьющихся волос.
Неужели я правда собиралась просидеть с ним наедине восемь часов, борясь с постоянным шквалом противоречивых мыслей? С чего я вообще решила, что это хорошая идея?
Но не успела я найти в себе силы сбежать, как Эдди оторвался от экрана и заметил меня. Наши взгляды пересеклись; я до сих пор прижималась лбом к стеклянной двери, и он с ухмылкой подошел и открыл ее.
– Забыла, как работают двери?
– Кофе не выпила, – прохрипела я. – Руки не работают.
– Все ясно, – провозгласил он, пропуская меня в бар. – Ты у нас кофеманка.
Я с трудом переступила через порог, едва найдя в себе силы закатить глаза.
– Ты чего, решил математикой в восемь утра заняться?
– Инвентаризацию провожу. Чую, кто-то из официантов подворовывает у меня зельцер.
– Ну и молодец, – сказала я, закидывая ноутбук на барную стойку.
– Гений, – согласился Эдди. Он возился с лаймами, переставляя их с места на место, и косился на меня с нерешительностью укротителя змей. – Давай-ка налью тебе кофе.
В знак благодарности я «стрельнула» в его сторону пальцами. Потом прошла целая вечность, но он все же вернулся ко мне с керамической кружкой, доверху наполненной чернейшим кофе.
– Gracias por el café[31], – сказала я, крайне невыразительно пародируя тягучий испанский бабушки.
Эдди фыркнул, прислонившись спиной к стене, где стояли полки с бутылками и касса.
– De nada[32]. Ты всегда такая тихая по утрам?
Я буркнула нечто неразборчивое. Честно сказать, я даже без кофеина не была такой тихой. Просто нервничала.
Он кивнул, снова ушел, а потом вернулся с полным кофейником, который аккуратно поставил передо мной.
– Он в твоем полном распоряжении, Тим Аллен[33].
Я открыла ноутбук, бросив на него благодарный взгляд.
– Дай мне тринадцать минут, и я буду фонтанировать харизмой, обещаю.
– Лучше не надо, – сказал он и обошел барную стойку, возвращаясь за собственный ноут. – Я люблю тишину.
Я покосилась на него, осторожно ступая на территорию дружеских подколок.
– Ты, погляжу, бодр и весел.
Он пожал плечами, опускаясь на барный стул.
– Привык рано вставать.
Слова повисли в воздухе. Я все думала, не скажет ли он, что это из-за ребенка. Но он молча печатал, напевая себе под нос.
– По какой-то конкретной причине? Или тебе так нравится смотреть, как встает солнце? – поинтересовалась я, поднося лицо к кружке и отхлебывая кофе.
Эдди перестал печатать.
– У меня вопрос, Дель. Во сколько, по-твоему, встает солнце?
– Не знаю. В восемь? – буркнула я.
Первым пунктом плана на сегодня было посмотреть записи своих старых выступлений и выписать шутки, в которых фигурировал Ингрэм – или любой другой парень, если уж на то пошло. После этого можно будет отредактировать их, перебрать и собрать сет по кусочкам. Вставив в уши наушники, я принялась за работу.
Утро прошло в дымке унижения – я в муках смотрела свои выступления, то и дело подливая себе кофе. Один раз даже выпила стакан холодной воды, который подтолкнул в мою сторону Эдди.
Где-то в половине двенадцатого он поставил передо мной тарелку с тостами. Ее край впечатался в крышку ноутбука с жутким стуком, вырвав меня из оцепенения. В процессе просмотра я натянула капюшон толстовки на голову и затянула завязки, так что поле зрения ограничивалось небольшим отверстием.
– Тост, – пробурчала я, самой себе напомнив пещерного человека, быстро запихнула хлеб в рот, а потом снова вернулась к шведскому столу позора.
Чисто технически шутки были смешные. Опытным путем было установлено, что с чувством юмора у меня все в порядке. С каждым новым выступлением я держалась на сцене все лучше. Люди всегда смеялись. Но, господи, я так по себе прошлась! Душу наизнанку вывернула ради шуток. Я шутила обо всем, начиная со своих форм и размеров и заканчивая праздником, который мне устроили на третий день рождения. Постепенно стало понятно, что не затрагивала я только две темы: родителей и Эвергрин. На них не было корки, которая могла бы защитить открытые кровавые раны.
После того как я выпила весь кофе и спылесосила тост, Эдди скрылся на кухне, а затем вернулся с молотком и ящиком для инструментов. Остановившись передо мной, он помахал молотком и дождался, пока я сниму капюшон и наушники.
– Ты им просто так вертишь или с целью какой-то?
– Верчу?.. – Взгляд Эдди упал на молоток в левой руке. – А. Точно. Слушай, дашь на всякий случай свой номер?
Я достала из сумки маркер и написала его на салфетке.
– Всегда пожалуйста, но теперь жди по воскресеньям заказы на кофе.
– Думаешь, я забуду? Что там, большой кофе с кофе? – усмехнулся он, бросив молоток на сцену и поставив ящик с инструментами к ногам. Подтянув штаны, он опустился на корточки, открыв взгляду шикарную спину с напрягшейся под футболкой мускулатурой. Его рукав немного задирался, открывая татуировку на трицепсе.
– Большой кофе с кофе и пачку красных «Мальборо». – Я резко отвела взгляд и пару раз щелкнула мышкой, оживляя экран. В голову пришла шутка:
Эдди бросил на меня цепкий взгляд через плечо.
– Умоляю, только не говори, что ты куришь.
Внутри от этого взгляда все приятно затрепетало – он смотрел исключительно на меня, словно хотел защитить.
– Даже если, что с того? Тебе-то какая разница?
Он фыркнул и развернулся, напрягшись, чтобы удержаться в сидячем положении. Уперся кулаком в свободную ладонь. Ох уж эти его костяшки!
– Не буду читать мораль…
– Только мораль прочитаешь? – Ради этого пылающего взгляда я готова была нарываться.
– Мало того, что курить – противно, это еще и…
Лекцию прервал быстрый стук в дверь. Источник? Беззубый, очень маленький человечек.
– Эдди? Не знаю, как и сказать, но у тебя ребенок висит на двери.
– Снова-здорово, – пробормотал он и направился к забавной мордашке, глядящей на нас, – худенькому веснушчатому мальчику с одним-единственным огромным передним зубом и плавательными очками в каштаново-рыжих волосах. Эдди понадобилось семь шагов, чтобы пересечь зал и толкнуть дверь носком ботинка. – Иди домой, Чип.
– Эм, дядя Эдди? – пискнул мальчишка, совершенно не пугаясь необоснованной агрессии. Несмотря на свой тон, смотрел Эдди на пацана довольно тепло.
– Это бар, Чип. Тебе сюда нельзя.
– Мама сказала, что можно.
– А, можно, значит? Ну тогда… – Закатил глаза Эдди, и Чип прошмыгнул под его рукой, направился к столу и водрузил на него расписную шкатулку с табличкой, закрепленной палочками от мороженого: «Епископальная церковь Троицы города Эвергрин собирает пожертвования!»
Он принялся начесывать глаз.
– Приходите… эм… кататься на роликах. Я туда продаю… эм, билеты. Все деньги пойдут на постройку… эм… лифта.
– Да уж знаю, на что вы собираете деньги, – ответил Эдди, щелкнул пальцами по табличке и пошел обратно к сцене. – Я уже говорил твоей маме, что не смогу ей помочь. Я больше не хожу в вашу церковь.
– Ты ходил в церковь? Тебя потом не пришлось в ожоговое отделение везти? – поинтересовалась я, большая любительница молоть языком.
Эдди недовольно посмотрел на меня, прислонился к сцене и сложил на груди руки. Типичный отец, о чем я бы обязательно сообщила, если бы слова Ба о его дочери не обосновались у самого сердца. Вместо этого я постаралась сдержать ухмылку и в душе посмеялась над замечательной шуткой.
– Потому что вы согрешили? – спросил Чип. Каков малец!
– Потому что я не епископал[34], – поправил его Эдди.
– А кто тогда?
– Не знаю, – пожал плечами Эдди. – Никто?
Такие новости явно не укладывались в голове у бедного Чипа. Он нахмурил светлые бровки и ткнул языком в дырку от молочного зуба.
– Он католик, малыш, – вмешалась я, пока Чип не сломал себе мозг.
– Ну в любом случае. – Эдди раскинул руки ладонями вверх, как бы показывая, что денег можно не ждать. – Я завязал с пожертвованиями. И так уже дал двести долларов на ремонт крыши, а зимой проспонсировал лигу бочче[35]. Вот о лиге маме напомни, кстати.
– А, ладно. – Чип перестал слушать где-то между «двести» и «лигой бочче». – Можно мне у вас пописать, пожалуйста?
Эдди потер лоб и вернулся к своим инструментам.
– Сам знаешь, где туалет. Если не будешь дотягиваться до раковины – кричи.
Пацан тут же забыл о шкатулке и ломанулся в сторону коридора.
– Спасибо, дядя Эдди!
Я дождалась, пока он убежит подальше.
– Милый мальчишка. Часто заглядывает?
Эдди покачал головой, оттолкнулся от сцены и вернулся к бару.
– Чип – чудо. Его мать, Селеста, ад и кошмар.
– Вижу, тебя здорово потрепали.
Рассмеявшись, Эдди налил мне воды.
– Среди местных осталось человек десять, продолжающих заниматься всей этой общественной ерундой. В том числе я.
– Как благородно, – сказала я. – Прослышали, видимо, как ты прекрасно обслуживаешь клиентов.
– Хочешь верь, Миллер, хочешь нет, – сказал он, открывая банку коктейльной вишни и забрасывая одну в рот, – но я слишком добрый, чтобы всем постоянно отказывать.
– Активно верю. – Я подставила руку, требуя вишенку. – У тебя в туалете сейчас шестилетний ребенок расписывает струями плитку, потому что ты не умеешь отказывать.
Эдди вложил мне в ладонь вишню, но сначала осторожно оторвал ножку. Я постаралась не задумываться о заботе, вложенной в такую мелочь.
– Как выкупил бар, так всем постоянно чего-то надо.
– Как ты умудрился-то, кстати? – Я закинула вишенку в рот. – Выкупить бар.
– После смерти дяди Игнасио я получил небольшое наследство. От бара к тому моменту мало что осталось – он сильно пострадал от урагана Сэнди, и владельцы не могли позволить себе его содержать. – Он провел ладонью по стойке, словно приглаживал гриву любимой кобылы. – Я хотел открыть концертную площадку, но людям живая музыка не нужна – им бы куриных крылышек.
Я сдалась и мягко улыбнулась, подперев голову рукой.
– Я курицу не ем, но крылышки у тебя пахнут отлично.
Он склонил голову, отвечая на мою улыбку своей. Тепло в его взгляде затягивало на глубину темных глаз, в которых я готова была утонуть. Никто не излучал тепло так, как он.
– Спасибо. Не мечта всей моей жизни, но иногда народ приходит потанцевать под Тейлор Свифт, так что музыку тоже играем.
– Тейлор – это хорошо. Но еще лучше, что это твой бар. Можешь выступать, когда захочешь, и не нужно выпрашивать разрешение и подлизываться к начальству. Я бы ради такого все отдала. – Покачав головой, я взяла в руки маркер и принялась возиться с колпачком.
Эдди закинул на плечо полотенце, глядя на меня.
– Я думал, у тебя своя площадка в Нью-Йорке.
– А, если бы. Это не так работает, – покачала головой я. – Нас таких тысячи, и все мечтают об одном.
– Ну… – Эдди ткнул большим пальцем в сторону сцены. – Только скажи и она твоя.
– Спасибо.
Эдди коротко кивнул, уложив руки на бедра.
– Хочу что-нибудь приготовить. Любишь тако?
Я постаралась не думать о том, что никто раньше не предлагал приготовить мне тако. О том, что, может, лучше бы Эдди продолжал меня ненавидеть, ведь иначе я могу привыкнуть сидеть за баром и смотреть, как он развлекает местных чудаков, решивших заглянуть выпить. Потому что Эдди был из тех людей, от которых тепло расходилось волнами и согревало изнутри.
Я сделала глоток воды.
– Обожаю.
Из коридора выбежал Чип. Вся футболка у него промокла, волосы разметались по лбу.
– Спасибо, дядя Эдди! – крикнул он, подхватил шкатулку и выскочил за дверь.
Эдди сидел на краю сцены и перебирал струны электрогитары, задумчиво высунув язык. Я не сняла наушники, но музыку выключила – вслушивалась в мелодию, наблюдая, как его руки медленно скользят по грифу. Я знала, что он не замечает моего пристального взгляда, и наслаждалась моментом. Изгиб его бровей, сжатые в сосредоточении губы… Его взгляд был все таким же смертельно серьезным, но пальцы ловко ловили струны, а брови поднимались и опускались на каждой ноте.
Если приглядеться, в нем можно было рассмотреть шестнадцатилетнего подростка с наклейками «Айрон Мэйден» на тетради. Но было что-то еще. Острые углы скул, напряженная челюсть. С каждой подобранной нотой резкие черты смягчались, как и глаза с темными густыми ресницами, тень от которых касалась щек.
Неожиданно он перескочил на другой лад.
– Не надо.
Я удивилась собственному голосу – хриплому, горловому.
Эдди поднял на меня мягкий взгляд.
Кашлянув, я вытащила наушники и выпрямила спину.
– Раньше было лучше.
Он повторил прежнюю мелодию.
– Так? – Его голос тоже изменился. Стал мягче.
Я кивнула.
– Сразу слова слышу.
На его губах мелькнула улыбка.
– И какие же? – спросил он, повторяя мелодию снова, но с большей уверенностью.
–
Он почесал нос, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.
– Ну я сам напросился.
Соскользнув со стула, я сложила на груди руки и пошла к сцене.
– В конце не хватает перчинки.
Эдди изогнул бровь, продолжая наигрывать мелодию. На плече у него до сих пор висело полотенце.
– Перчинки?
– Знаешь, такого… – Я сделала вид, что нажимаю ладонью на рычаг гитары. – Уи-и-у.
Я остановилась перед ним, положив руки на бедра. Он скользнул по мне взглядом: от хвостика волос до подворотов джинсовых шорт, и в глазах его читались одновременно подозрение и игривость. Они блестели подобно гранату в кристально чистом ручье – настолько карие, что почти красные.
Я вскинула бровь.
– Сам попробуй.
Он попробовал. Поначалу вышло не очень. Но потом? Остановившись, он поднял взгляд.
– Обалденно.
– Говорила же, – ухмыльнулась я.
Он сыграл мелодию заново. Я практически слышала в ней готовую песню. Слова приходили отрывками – что-нибудь легкое, этакий кантри-рок о губах со вкусом вишни, о липком шампанском.
– Отлично получилось, – сказала я, когда он закончил.
– Спасибо, Дель, – сказал он едва слышно. Затем посмотрел на меня, протягивая гитару. – Твоя очередь.
– Даже не знаю. – Я часто играла, но только для себя и своей психики. В прошлый раз моя игра для Эдди ничем хорошим не обернулась. Перебрав струны, я начала наигрывать песню, к которой всегда возвращалась, когда хотела избавиться от лезущих в голову мыслей. Ее многие знали, и вскоре Эдди начал подпевать.
Закончив, я встретилась с ним взглядом. Он склонялся ко мне, положив руки на колени, и смотрел мне прямо в глаза.
– Не хочешь у нас выступить?
Я отвела взгляд и вернула ему гитару.
– Я сто лет перед аудиторией не играла. Меня удар хватит.
– Да ладно. – Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Забрав гитару, он осторожно уложил ее на сцену. – У тебя талант.
Из горла вырвался нервный смешок.
– Талант – плохая замена практике.
Он издал низкий смешок, а потом встал и медленными плавными шагами начал идти в мою сторону. Я не понимала зачем и не понимала, нужно ли мне отстраниться, отпрянуть. Но не хотела. Пропасть, которую выточили между нами десять лет расставания и весь Нью-Джерси, возникла не по моей воле. Просто так вышло. Рядом с Эдди мое настроение менялось в мгновение ока. Так было всегда – и, видимо, так будет и дальше.
Он подошел ко мне почти вплотную, поднес руку к лицу, а затем нерешительным прикосновением провел по изгибу щеки кончиками пальцев.
– У тебя тут волосы, – тихо сказал он, – выбились.
От прикосновения пальцев к коже глаза закрылись сами собой, и я ощутила на губах его тяжелый взгляд.
– Ну, – хрипло сказала я, – думаю, на сегодня я с работой закончила.
Эдди кивнул, отступил и тут же потер шею.
– Завтра увидимся?
– Обязательно, но уже днем. Утром у меня дела.
Он кивнул, разминая шею.
– Жизнь – она такая.
Жизнь была у Эдди. Настоящая взрослая жизнь. С детьми, разводами, собственным делом и помощью обществу.
А я ехала забирать лампу с клоуном.
– Да уж, – сказала я, торопливо направляясь к ноутбуку. – Ох уж эта жизнь.
На следующий день я покинула Эвергрин до того, как успела продрать глаза, выбравшись в туманное утро с жидкостью для мойки стекол и тяжестью на сердце.
Тоннель Холланда встретил меня пробкой, и пока я стояла там, в мыслях крутился один только Эдди.
Как он играл на гитаре, сидя на краю сцены.
Как он потирал шею, наливая мне очередной кофе.
Как он зевал и потягивался, а его футболка задиралась, обнажая загорелый живот.
У Эдди был ребенок. Дочка. Маленькая девочка, о которой он до сих пор не упомянул ни словом. Даже вскользь, даже после целого дня в одном помещении. А ведь она была уже достаточно большой, чтобы сидеть у него на плечах, чтобы косолапить к нему через всю комнату, чтобы срывать для него цветы.
Такер с Сайрусом встретили меня у аптеки в паре кварталов от моей старой квартиры, и я затащила их в групповые объятия.
– Мои малыши, – проворковала я, крепко прижав их к себе за очень потные спины и уложив голову на мягкую грудь Такера. – Как я по вам скучала!
Сайрус похлопал меня по макушке, попутно пытаясь высвободить вторую руку.
– Отстань, женщина.
– Не могу. – Я стиснула их сильнее, и они одновременно захрипели.
– Ладно, – сказал Такер, разводя руки в стороны и тем самым вынуждая меня отстраниться. – Хватит.
Я забросила сумки на плечо и направилась в сторону бывшей квартиры.
– Ворчите сколько угодно, но без большой любви в восемь утра друзей не встречают.
– Я соскучился, Фина, – сказал Сайрус, толкая меня плечом. – В «Гимбли» без тебя совсем тоска.
– Часто без меня тусуетесь? Признавайтесь, плакать не буду.
Они нервно переглянулись поверх моей головы, хотя Сайрусу для этого не хватало роста, так что я все равно их спалила.
– Кхм. Тут такое дело, – медленно начал он, переводя взгляд на меня. – Мы были… заняты.
– Выступали? – Я поправила сумки, стараясь не задеть Такера торчащей рукояткой метлы.
– У Сайруса появилась девушка, – выпалил Такер.
Тот отпрянул, поперхнувшись.
– А Такер нашел нормальную работу!
–
– Устроился управляющим кафетерием в Бруклине. И место получше, и зарплата нормальная.
Я повернулась к Сайрусу.
– У тебя появилась постоянная девушка?
Он кивнул.
– Да. Это она у меня была, когда ты заглядывала.
Да уж, «заглядывала» – это мягко сказано.
– Господи. – Остановившись, я посмотрела, как эти двое неловко мнутся. Такер в мятой футболке практически нависал над стройным Сайрусом, вцепившимся в сумку. Мы были странной троицей – двое приезжих и Сайрус, коренной житель Нью-Йорка; двое выходцев с Восточного побережья и Такер, фермерский мальчик; двое спокойных дуралеев и я, склонный все драматизировать экстраверт. Но мы сдружились на почве безумного графика и много лет были неразлучны – с того момента, как я рассказала им об отце, а Такер ответил: «Да, у меня отец тоже гондон».
– Вы что, совсем не виделись с моего отъезда?
Переглянувшись, они медленно помотали головами.
– Я скучал, братан, – пробормотал Сайрус.
– И я, друг, – ответил Такер и закинул руку ему на плечо.
Пока я собирала и аккуратно складывала в сумки одежду, Такер с Сайрусом валялись на кровати и играли в игру, где кто-то постоянно вопил, чем-то бряцал и очень бесил.
– Какие вы у меня помощники, – сказала я, переползая через голову Такера, чтобы стянуть драпировку.
– Ты справишься, – вяло отозвался Сайрус, не отрываясь от телефона. – Верь в себя.
– Господь с тобой, – так же невозмутимо добавил Такер.
– Я надеялась на чуть более физическую поддержку, – натужно проворчала я, вытряхивая содержимое тумбы в мусорный пакет. В итоге мои попытки собраться привели к тому, что я тоже оказалась на кровати, где лежала, уткнувшись в безмозглую игрушку на телефоне.
– Блин, проиграла. – Я выключила экран. – Так, мне нужен официальный совет от членов нью-йоркского клуба Детей Мудаков.
– С кем проблемы, отец, мать? – поинтересовался Сайрус, не отрывая глаз от телефона.
– Отец. – Я пожевала губу, но все же решила сознаться: – На днях ездила к нему. Не зашла в гости, даже не написала. Просто сидела и смотрела.
Такер втянул воздух сквозь зубы.
– Ух. Жуть какая.
– Почему я не могу перестать о нем думать? Как вернулась домой – только и делаю, что его вспоминаю. Я его сто лет не видела, а теперь к окнам липну.
– Без общения тяжко, – легко заметил Такер, пожимая плечом. – У меня предки – повернутые евангелисты, и все равно я хотя бы на Рождество заезжаю.
Сайрус фыркнул.
– Я со своими каждую пятницу ужинаю.
Такер сочувственно кивнул.
– Трудно делать вид, что не любишь родителей, даже когда все положительные черты ты сам себе и придумал.
– Так, погоди-ка. – Я приняла вертикальное положение. – Я не люблю отца. Я его даже не знаю. Он меня в детстве и не навещал толком. А когда навещал – обязательно лажал и вел себя как конченый эгоист.
Такер с Сайрусом заговорщицки переглянулись, а потом Такер ласково коснулся моего колена.
– Уверена?
– Ребят, серьезно. Я полгода отца Стивом называла, чтобы его побесить. Хотела посмотреть, поправит он меня или нет. Так вот, не поправил.
– Никто не заставляет тебя ездить к нему каждые выходные, просто… – Сайрус пожал плечами. – Напиши ему. Может, ты готова с ним встретиться, вот он из мыслей и не выходит.
– Не знаю. Я и так иду обедать с Ингрэмом. Не слишком ли много мудаков в жизни?
Сайрус уставился на меня так, будто я дала ему пощечину резиновой курицей.
– С Ингрэмом, значит, обедаешь, а отца даже видеть не хочешь? Ты ж ему жизнью обязана!
– Я хочу, чтобы Ингрэм передо мной извинился, – заметила я.
– Ингрэм – кусок говна, с которым вы знакомы шестьдесят семь дней. Твой отец – кусок говна, которого ты любишь на генетическом уровне. Напиши ему. Может, хоть думать о нем перестанешь.
Совет был хорошим и очень разумным. Я фыркнула.
– Что, нашли себе нормальную работу и любовь всей жизни, и все, теперь я тут единственная дурында с проблемами?
Сайрус сполз с кровати.
– А раньше ты дурындой не была? Мне кажется, очень даже, – крикнул он через плечо по пути в туалет.
Такер взял меня за руку.
– Скажи Ингрэму, что не придешь. – Он крепко сжал пальцы. – Ты заслужила.
Прощаясь, мы с Сайрусом и Такером обнялись по-настоящему. Склонили друг к другу головы и просто стояли. Перед отъездом Сайрус сказал, что машину я могу вернуть, когда она будет мне не нужна. В ответ я взяла с друзей обещание почаще писать.
На этот раз в моих словах был вес; я действительно уезжала надолго. В зависимости от того, как пройдет «Брэйнвейв», – может, и навсегда. В общем, все мы понимали, что здесь, на углу Тридцать первой авеню, заканчиваются наши дни в «Гимбли». Не быть нам больше ничтожествами в захудалом баре, устремившими взгляд в далекое будущее.
С тяжелым сердцем я выехала на шоссе и направилась в Эвергрин – домой. Но когда дорога выровнялась и расширилась, тяжесть сменилась волнительным предвкушением, похожим на то, что охватывает перед выходом на сцену.
Он как раз выходил, когда я подъехала к «Бильярду». Махал кому-то рукой, забросив на плечо рабочую футболку. Я посигналила, привлекая его внимание, и опустила окно.
– Прости! – крикнула я через дорогу.
Эдди выдохнул, заметив меня.
– Дель.
– Прости, – повторила я, когда он подошел ко мне по гравию и прислонился к машине. – Я знаю, что обещала прийти, но я сегодня ездила за вещами в город, потом попала в пробку, а у меня все шмотки в этих адских мешках, и в итоге я разревелась в бургерной прямо в туалете…
– Эй. – Он наклонился, упираясь ладонями о край окна. – Ничего страшного.
– Но я же обещала.
Он пожал плечами с мягкой улыбкой.
– Бывает.
Облегчение захлестнуло волной, и я уронила голову на руль, одним-единственным вздохом выражая свое отношение к последним шести часам.
– Сегодня такой хреновый день. Не хочу ни о чем думать. Поехали кататься?
Он тревожно оглянулся на бар.
– Даже не знаю…
– Ну и забей. – Я откинулась на спинку сиденья. – И так ничего не соображаю, куда мне за руль! – Но потом я открыла глаза и заметила взгляд Эдди; закусив губу, он скользил им по моему лицу к шее. Сил разорвать зрительный контакт не нашлось, и я расплылась под его взглядом.
Эдди в последний раз оглянулся на бар.
– Давай я поведу.
Я выпрямилась.
– Ты серьезно?
Он дернул подбородком в сторону пассажирского сиденья.
– Пересаживайся, пока не передумал.
Широко улыбнувшись, я отстегнула ремень и вышла из машины.
– Шевели ножками! – крикнул он в открытое водительское окно. Я даже капот еще не обошла, а он уже сел за руль и пристегнулся.
– Шевелю, – ответила я, захлопывая за собой дверь. – Ну, куда?
Эдди покосился на гору мусорных пакетов на заднем сиденье.
– На свалку?
Я поморгала.
– Боже. Нет. Это мои вещи.
– Фе.
– Сам ты «фе». Там вся моя жизнь. Три часа провозилась с ними, а потом еще и через весь штат везла.
Эдди цыкнул, снял машину с тормоза, развернулся и выехал на дорогу.
– Умеешь ты выбирать себе мужиков. Вышла бы сразу за Джейка.
– За Джейка? – воскликнула я, поворачиваясь к Эдди боком и сверля взглядом его идеальный профиль, выхваченный светом фар, отражающимся от асфальта. – Между нами ничего не было! Я просто нормально к нему относилась, потому что он ко мне нормально относился.
Эдди состроил очень красивую, смешную и недовольную моську.
– Да он был в тебя по уши.
– Серьезно?
– Можно поменьше радости в голосе?
– Ты поэтому не хотел, чтобы я в вашей группе пела?
– Нет, – фыркнул Эдди, покачал головой. – Я просто жутко завидовал.
На душе полегчало. С плеч свалился камень, который лежал там годами.
– Знаешь, Ба так и думала.
– У тебя такой… – Он несколько раз ритмично сжал руль. – Восхитительный голос. Пой почаще.
– Спасибо, – тихо сказала я. Комплимент повис в воздухе. – Джейк был в меня по уши, говоришь?
Эдди сощурился, глядя на уходящую за горизонт дорогу, и выдохнул:
– О да. Просто не представляешь.
Всю поездку мы болтали без остановки, любуясь закатом, расписавшим небо широкими полосами васильковых и медово-золотистых цветов. Я все ждала, когда он скажет о дочери, особенно когда разговор затрагивал наше собственное детство. Не скажу, что мы с Эдди боялись броситься на дно пропасти – мы познакомились там.
Оказалось, их школьная группа распалась, и они с Джейком и Уайли не виделись с первого курса. Эдди никуда не уезжал на время учебы – получил диплом в местном филиале крупного государственного университета. Я не сдержала улыбки, когда он признался, что в основном занимался музыкой.
– Учился хреново, хоть плачь, – сказал он с тенью гордости в голосе. – С трудом выпустился.
– Какая была специальность?
– Гостиничный менеджмент, – ответил он. – А у тебя?
– Ну как тебе сказать… – Я почесала нос и обвела взглядом салон.
– Только не говори, что тебя отчислили.
– Нет! Сама ушла. Ба не рассказывала?
– Сколько раз повторять: не говорим мы о тебе с твоей бабушкой, – рассмеялся он.
– Верится с трудом.
– Блин, в голове не укладывается, что ты отчислилась. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Да и ладно. Все равно из нас ты самая успешная.
– Уверен? – Я сморщила нос. – А как же Сэм? Она доктор в прямом смысле слова.
Эдди пожал плечами.
– Не знаю. Это вроде бы само собой подразумевалось. Она всегда была старше своих лет. Ты – другое дело.
Я перевела взгляд на мелькающую за окном дорогу, кусая губы, пытаясь скрыть рвущуюся изнутри улыбку.
– Ты тоже, Эд. У тебя отличный бар. Очень впечатляет.
– Всю душу в него вложил. – Он так это произнес, что дрогнуло сердце.
– А как дела с новой группой? – спросила я. – Часто выступаете?
– Увы, если и выступаем, то в основном с каверами. – И снова он держал руль одними кончиками пальцев, положив на окно левую руку, а правой ерошил кудрявые волосы, поглядывая в зеркало заднего вида и хмурясь. Потом он почесал трицепс, забравшись под футболку ладонью, и я постаралась не пялиться на предплечья.
– Легко найти площадку, когда играешь самое популярное – «Инкубус»[36] там, «Блинк-182»[37], старого доброго Дэйва[38].
– А как же «Дрим Театр»?
– Не, – хохотнул он. – Никаких пятнадцатиминутных соло.
Я наклонилась к окну, вглядываясь в темноту. Она была такой густой, словно наступила полночь.
– Куда едем, кстати?
– Потерпи, осталось недолго… черт, Дель, твою мать. – Эдди коснулся моей руки тыльной стороной ладони, и меня чуть не вырвало от неожиданности. – У тебя индикатор проверки двигателя горит.
Я глянула на приборную панель. Вот
– Забей, – бросила я с наигранной легкостью. – У лампочки контакт отходит.
Эдди посмотрел на меня с заметным сомнением.
– «Забей»? Эту машину сделали до Рождества Христова.
– И как Христос… – Я стукнула кулаком по приборной панели – в детстве часто видела этот приемчик. – …Она все прощает.
Эдди присвистнул.
– Охренеть, и правда сработало!
– Еще бы. Я же ведьма. – Вполне себе оправдание. Уж точно лучше правды.
Эдди создавал впечатление настоящего взрослого человека, и я не хотела подрывать свою репутацию рассказами о Сайрусе и его проблемах.
Свернув на оживленном перекрестке налево, мы въехали на узкий мостик, тянущийся над чернильно-черной водой. По ту сторону темноты белели дома на сваях, усеявшие береговую линию. За ними, приглушенный океанским туманом и светом фонарей, возвышался конфетный силуэт парка аттракционов.
– Это же Оушен-Харбор. – Было сложно скрыть восторг в голосе.
– Подумал, что ты тут давно не бывала.
Я выпрямилась, ерзая на сиденье.
– Покатаемся на аттракционах? Поднимешься со мной на колесе обозрения?
Эдди поджал губы, изо всех сил сдерживая улыбку.
– Решила проветриться во всех смыслах слова?
– Эдди. – Я развернулась к нему всем телом. – Ты, оказывается,
– Да-да. – Миллиметр за миллиметром, но улыбка все же прорывалась на его губы.
– Эдди, – повторила я тоненьким голосом. – Ты
– Ладно, заканчивай с сарказмом. – Он крепче сжал руль. – Всегда пожалуйста.
–
– Уже начинаю жалеть, – прорычал он.
Я злодейски расхохоталась и откинулась на спинку сиденья.
– Жди, сейчас как пойдем крутиться-вертеться, так все тридцать лет жизни перед глазами и промелькнут.
– Во-первых, мне двадцать восемь. А во-вторых, никуда я не пойду.
Я сощурилась.
– Уверен? Ты не умеешь мне отказывать.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
– Я тебе – или ты мне?
– Ну, чем займемся? – поинтересовалась я, потирая руки, пока мы поднимались по ступенькам Кони-Айленда местного разлива. Повсюду туда-сюда сновали толпы людей, кочуя между магазинами, кафе и аттракционами. – Что тебя больше интересует: еда или колесо обозрения? И самый животрепещущий вопрос: что у тебя с непереносимостью лактозы, не испарилась еще?
Эдди шел позади меня. В его глазах блестел смех, смешиваясь с мерцающими цветными огнями вокруг.
– Не испарилась, но мы приехали поднимать тебе настроение. – Он наклонился к моему уху. – Это у тебя плохой день, не забыла?
Волоски на шее встали дыбом, дыхание перехватило.
– Ладно, – пролепетала я, поворачиваясь к нему лицом. Мы стояли так близко, что я попросту не выдерживала. – Тогда хочу ту жуткую газированную бодягу из «Стиви».
– Это что, намек на самоубийство? – усмехнулся он. – Мне волноваться?
– Я просто хочу заново пережить радости своей юности, – ответила я. – Диарею там, все такое.
– Ну раз так… – Он кивнул в сторону «Традиционных газировок Стиви». – Погнали, Миллер.
– Серьезно?
– Серьезно, – ухмыльнулся он, лихим пружинистым шагом направляясь к кафешке, будто мечтал увидеть, как я обделаюсь. – Давай, не отставай.
– Погоди! – Я замерла, подняв палец. – На головокружительные аттракционы ты не пойдешь, я поняла, но…
Он вздернул подбородок.
– Не пойду.
Я вскинула бровь.
– Тогда как насчет американских горок?
В вагонетку мы едва втиснулись: колени Эдди почти упирались ему в подбородок, а моя грудь практически закрывала глаза мистеру Маусу, маскоту горок.
– Как-то они не рассчитаны на людей ростом метр девяносто пять, – проворчал Эдди.
– Да уж. – Пару раз глубоко вдохнув, я затянула ремень. – И на людей с грудью.
Он рассмеялся, коснувшись трясущимся плечом моего, и по телу прошла дрожь. В голове мелькнула опасная мысль: с кем еще Эдди так много смеялся?
– Руки за края не высовываем, – распорядился веснушчатый работник аттракциона, явно опьяненный властью, которую давал ему бейджик.
– Пытаемся, – ответил Эдди, безрезультатно стараясь убрать локти с края вагонетки.
– Положи мне руку на плечи, – велела я.
– Уверена?
– Что за вопросы? Клади уже.
– Просто решил проявить вежливость. – Он осторожно положил длинную руку мне на плечи. Я не видела его лица, а потому было не так страшно ощущать, как расширяется его грудь при дыхании, как скользят по липкой коже кончики пальцев. – Или в Канаде о таком не слышали?
– Поддеть решил? Не надейся, я обожаю обмывать кости своим бывшим. – Я идеально вписывалась в его объятия. Интересно, он заметил? Я надеялась, что заметил, пусть это ничего и не значило.
– Спасибо! – крикнул веснушчатый работник.
– Пожалуйста! – крикнули мы в ответ.
Как арбитр на поле, он подал сигнал мужчине, сидящему в кабинке управления американскими горками, и вагонетка рывком сдвинулась с места вибрируя.
Мы медленно покатились вперед, будто колеса и рельсы вспоминали давно заученный танец.
– Твою мать.
Вагонетка уверенно набирала скорость. Прохладный океанский бриз дул в лицо, вдавливая в кресла. Впереди расстилалось небо, и вскоре мир вокруг превратился в размытые неоновые росчерки, уносящие с собой шум ночи.
Эдди вцепился в меня, притягивая к себе.
– Зачем я на это согласился?
Я рассмеялась ему в грудь.
– Испугался? Ладно тебе, всего-то…
Но было поздно. Мы уже полетели вниз.
Эдди не визжал, но кричал – это уж точно.
Я хохотала так, что с трудом выбралась из вагонетки, после чего мы отправились прямиком в «Стиви». Веранду там украшали мерцающие гирлянды, и мы решили сесть на улице, выбрав столик под огромным красно-белым полосатым зонтом.
Я заказала некую «Морскую пену», а Эдди попросил себе очень жуткий сорбет неестественно лилового цвета.
– Ну как, придумала новую шутку? – спросил он, все еще бледный и взмокший, слабой рукой отправляя в рот радиоактивное мороженое. – О взрослом мужчине, который чуть не помер на детской горке?
– Не уверена, что мне стоит шутить о мужчинах. – Я поболтала в креманке ложкой, смешивая разноцветные слои.
Улыбка Эдди ослабла, и взгляд скользнул по моему лицу.
– Что у тебя сегодня случилось?
– Ну, – начала я, – мы с бывшим договорились встретиться в кафе…
Эдди с шумом втянул в себя воздух.
– Не лучшая идея.
– Я не пошла, не волнуйся. – Я зачерпнула еще немного мороженого. – Просто по глупости решила, что смогу добиться от него извинений.
Эдди со слабым смешком покачал головой.
– Сразу видно, не профи. Он теперь твой бывший. Это совсем другой уровень.
Я посмотрела на него.
– Твоя бывшая жена тебя ненавидит?
Он активно закивал и утащил с моего мороженого вишню.
– Вслух она, конечно, не скажет, для этого она слишком вежливая, но я определенно вхожу в десяток главных ошибок ее молодости.
Я хохотнула, не удержавшись.
– Да ладно. Ты же ангел-хранитель Эвергрина. У тебя свой бар, ты помогаешь со сбором денег, в… –
Не сводя с меня взгляда, он медленно слизнул с кончиков пальцев липкий вишневый сок, и только сейчас я заметила, как тяжело дышу через нос.
– Приятно от тебя это слышать. Особенно учитывая… – Он замолчал.
– Что расстались мы не лучшим образом?
Эдди, видимо, не ожидал этих слов, потому что неловко улыбнулся, словно отзываясь на сдавившее меня напряжение. Забыв про сорбет, он воткнул ложку прямо в мое мороженое.
– Можно тебя похвалить?
– Давай. Только не перестарайся, а то начну обмахиваться и перейду на южный акцент. – Я повернула креманку, чтобы он мог зачерпнуть сразу все три желто-зелено-голубых слоя мороженого.
– Ты – пример для подражания, Дельфина.
– Вот такого мне еще не говорили.
– Я серьезно, – рассмеялся он. – Ты имела полное право послать меня на три буквы, а вот… – Он покачал головой, и его взгляд на мгновение упал на мои губы, а потом вернулся к глазам. – Приятно общаться с человеком, который меня понимает.
– Ого. – Я тяжело сглотнула. – А я-то надеялась, что ты мои огроменные сиськи похвалишь.
Фыркнув, он отправил в рот ложку мороженого, и от его разомкнутых губ дыхание снова перехватило.
– Ладно, – сказал он, легко подталкивая меня коленом. – Доедай, и пойдем смотреть, как я буду срать кирпичами на колесе обозрения.
Оказалось, что с Эдди и пятнадцати шагов не пройти – обязательно столкнешься с очередным его знакомым. Сто метров, которые оставались до колеса обозрения, начали напоминать пешее путешествие через страну. Устав слушать, как некий незнакомец в джинсах рассказывает о спаривании мечехвостов, я решила держаться от толпы подальше.
– Долго ты прожил в Филадельфии? – спросила я, уводя Эдди от мужчины в потрепанной камуфляжной кепке, так и рвущегося с ним поздороваться.
– Четыре года. Потом, э… – Он скривился в порыве отвращения. – …я влюбился?
– Секси.
– О да, – протянул он. – Когда я вернулся, все изменилось. Мамин дом поднялся в цене в три раза. Появились магазинчики и толпы туристов. Хоть какой-то, но центр. Даже карусель починили. – Он загибал пальцы, перечисляя изменения, и каждый раз качал головой. – И я подумал, блин. Как же я буду беситься, если Эвергрин превратится в город, где у таких детей, как я, – он посмотрел на меня, – или таких, как ты, больше не будет детства. Если «Бильярд» выкупит какая-нибудь компания по продаже недвижимости и построит на его месте жилой дом. Я бы просто не выдержал.
Резко остановившись, Эдди указал вдаль, на залитый теплым светом ресторан у самого океана. Сквозь окна виднелись хорошо одетые люди, смеющиеся за башнями морепродуктов и бокалами мартини.
– Видишь, о чем я? – Руки мягко легли мне на плечи и развернули к пирсу, куда только что подошла частная яхта. – Богачам везде место найдется. Пляж – часть природы, он общественный, но мы понастроили вокруг херни, и теперь это роскошь. Все лучшие виды достаются им.
Я смотрела на него, стараясь сохранять спокойствие, будто мягкое прикосновение пальцев на моей коже не переворачивало весь мир с ног на голову.
– Слова истинного анархиста.
– Шутки шутками, но ты сама понимаешь, что я прав, – медленно произнес он, приподняв брови, и шагнул мне навстречу.
Я действительно понимала. Мы выросли в Эвергрине, а значит, несмотря на финансовое положение наших родителей, мы купались в океане, катались на американских горках, ездили гулять в Нью-Йорк и Филадельфию и учились с ребятами, чьи родители максимум отмывали деньги и писали статусы капсом. Если так посмотреть, мне очень повезло. Я не хотела, чтобы Эвергрин стал местом, которое смогут позволить себе только богатые. При мысли об этом внутри расползалась ноющая тревога, граничащая с яростью.
С яхты сошла женщина, шатко поставив высоченный каблук на пирс. Она была примерно моего возраста.
– Они проложили дорогу в рай и построили там ресторан морепродуктов.
– Вкуснятина, – фыркнул Эдди.
Я вскинула голову и ткнула его в грудь. Он вскинул брови и посмотрел на палец, впивающийся в крепкие мышцы.
– Ты у нас местная знаменитость, так что воспользуйся статусом и заставь свою церковную дамочку прибраться на собачьем пляже. Там кошмар что творится. Дорога вся заросла, я с трудом ее отыскала. Вот тебе и бесплатный пляж, а их осталось немного.
– Как скажешь, – согласился Эдди.
Я вскинула брови, убрав палец.
–
– Да, – рассмеялся он. – А чего ты ожидала?
– Не знаю. Возражений.
Эдди цыкнул.
– Что ж у тебя за бывший такой, а?
У меня отвисла челюсть. Я ошарашенно уставилась на него, но ответить не успела – Эдди ткнул пальцем мне за спину и пошел в ту сторону.
– Хромой Тим! Пойду поздороваюсь.
Вскоре из первых уст выяснилось, что Хромой Тим придумал себе прозвище сам. Крестился, так сказать, своими руками, поскольку много лет назад Тимоти Джозеф Войцик повредил ногу во Вьетнаме и с тех пор слегка прихрамывал. Но ходил, будьте уверены, очень даже быстро. Попрощавшись, мы с Эдди продолжили пробираться сквозь толпу к колесу обозрения, обсуждая прозвища, которые возьмем, когда нам стукнет восемьдесят.
– Хочу быть Большим Эдди.
– Да ну, это скучно. Как насчет Долговязого Эда?
– Долговязый Эд больше пирата напоминает. А ты будешь Кокетливой Дель.
–
– Ну да, очень говорящее прозвище. «Где там наша Большая Дель? А, да вот же она – вон, смотрите, та женщина абсолютно нормальных размеров».
– М-м, обожаю, когда меня называют женщиной абсолютно нормальных размеров.
– Вот видишь. – Эдди сложил пальцы пистолетиками. – Кокетничаешь.
Наш спор не окончился, даже когда мы забрались в кабину колеса обозрения, схватились за поручни и она медленно поднялась в небо.
Затем колесо обозрения остановилось, оставив нас висеть между желтыми огнями набережной и бескрайним звездным небом. Накатывающие океанские волны омывали песок – иссиня-черный бархат, гонимый ветром. Прохладный чистый воздух овевал лицо и трепал челку, пробираясь в самые темные уголки сознания.
– Все нормально? – Эдди, сидящий напротив, склонился ко мне, мягко коснувшись коленей. Прикосновение отдавало теплом. Он впервые сократил расстояние между нами по собственной инициативе, пусть наши ноги и соприкасались весь подъем. Ощущать его руки на коже было приятно. Наверное, все это время я молча, подсознательно на это надеялась.
– Просто думаю о твоих словах, – кивнула я.
Эдди посмотрел в сторону океана.
– О бывшем или о детстве в Эвергрине?
– Обо всем сразу. Даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время, – усмехнулась я, толкая его коленом. В ответ он крепче сжал руку, и внизу живота разлилось тепло. – Я раньше ненавидела приезжать к Ба в гости.
Он кивнул, закусив нижнюю губу.
– Тебе здесь пришлось несладко.
– Я все надеялась, что Нью-Йорк станет домом, а теперь… – Я покачала головой и грустно рассмеялась. – Не хочу даже думать, что делать дальше. Шутки бы написать.
Большой палец Эдди скользнул по моему колену. Отстранившись, он сцепил руки в замок и опустил между наших ног.
– Может, стоит попробовать написать о возвращении домой.
Я пожевала губу.
– Об Эвергрине.
Кабинка покачивалась на ветру. Эдди смотрел на меня, затянув в жидкий янтарь своих глаз, и молчал.
– Знаешь, почему Эвергрин так называется? – спросил он наконец.
– Из-за деревьев?
– Логично, но на самом деле до шестидесятых годов здесь не было вечнозеленых сосен. Название дал первый служитель маяка. Его жена жила в штате Мэн, и он писал ей письма. Поначалу он ненавидел Джерси – капризная погода, бесконечная зима, слишком жаркое лето, странного цвета вода. Не такая, какая должна быть в Атлантике. Но когда ему пришлось уезжать, оказалось, что он прикипел к этому месту. Ему нравился…
– Ему нравился запах залива, – сказала я тихо.
– Именно, – кивнул он, улыбнувшись. – Запах залива, долгое лето, солончаки. Он уехал – переехал в Филадельфию, кажется, или еще куда-то, – и осознал, что скучает. Перед самым возвращением в Мэн он написал жене:
Он не сводил с меня мягкого, внимательного взгляда. Что-то снова происходило с нами на молекулярном уровне – как и всегда, когда мы с Эдди оказывались наедине, – и нас сдерживала одна только гордость.
Но уж если Эдди Родригес и разобьет мне сердце еще раз, то только на моих условиях. Подавшись вперед, я прислонилась к нему и подставила лицо свету луны.
– Ври больше, Ромео.
– Что? – невинно поинтересовался он, придвигаясь ближе и расцепляя ладони. – Все так и было.
– Н-да? Ты его дневник видел?
– Письма к жене, – поправил он. – Да. Они выставлены в музее на маяке.
– Потрясающе, – усмехнулась я. – За десять лет не только похорошел, но и читать научился.
Его ладони снова легли на колени, мозолистые пальцы коснулись ног, придвигая на миллиметр ближе, и он посмотрел на меня из-под пушистых ресниц знакомым задорным взглядом.
– Думаешь, похорошел?
Я подалась ближе.
– И, к сожалению, стал очень забавным.
– У нас с Шоном, наверное, скоро все будет.
Мы сидели в библиотеке, устроившись в мягких креслах в дальнем углу. Был последний день учебы, и пора экзаменов официально подошла к концу.
– Серьезно? – сказала вместо этого, округлив глаза больше, чем хотелось бы признавать. Я была немного ханжой – не по своей воле, но что взять с девчонки, которая общалась только в интернет-чатах? – Когда?
– Скоро. – Сэм наклонилась ко мне, прижимая к груди конспект по истории Европы. – Ребята хотят устроить вечеринку. Ты только не говори никому. – Она перешла на едва слышный шепот. – Эдди с Рэйчел расстались.
Я закатила глаза.
– Поразительно. – А сама черкала ручкой в уголке тетради, снова и снова в одном и том же месте, пока страница не начала рваться.
– Он сказал, что хочет собрать группу и ему нужна вокалистка.
По коже побежали мурашки.
– Зачем? У них же сложившаяся компания с Джеком и Уайли.
Сэм пожала плечами.
– Какая разница? Сходи на прослушивание.
– Еще чего! – фыркнула я. – Эдди меня терпеть не может.
– Да это же понарошку. Он притворяется.
В ответ я сморщила нос. Сэм, потянувшись, тоже черкнула что-то в тетради. Я опустила взгляд.
Прослушивание проходило в гараже Джейка. Он жил на ферме через мост, и его родители редко бывали дома, поэтому гараж превратился в место для тусовок: там стояли диванчики, кресла, телевизор, а еще постоянно воняло куревом. В углу парни поставили усилители и барабанную установку, а дополнял все это плакат группы «Сублайм»[39].
На гитаре я хорошо играла только две песни, поэтому мой выбор был ограничен. Подготовившись, я сыграла их для Ба, потягивающей белое вино на диване.
– «Стеклянное сердце», – уверенно сообщила она. – Только медленнее, как вторую песню.
– Значит, слова «Блонди», но в стиле «Зомби»?
Она салютовала бокалом.
– Они будут в восторге.
Это я и сыграла. Голос у меня не дрожал, а вот руки тряслись на струнах гитары. Слова давались легко, как дыхание. Джейк разразился аплодисментами, стоило мне закончить. Уайли, подскочив, широко улыбался. Только Эдди не смотрел мне в глаза.
– Просто жесть! – сказал Уайли.
– Офигенно, – согласился Джейк.
Я улыбнулась.
– Да? Могу спеть что-нибудь побыстрее, если хотите.
– Звучание нам не подходит, – заявил Эдди, не поднимая глаз. Он сидел за ударными, сверля взглядом маленький барабан, и его щеки краснели.
– Фигня какая-то, – заметила я. – Вы только собрались. У вас нет собственного звучания.
– Реально, братан.
– У нас тут рок-группа, – парировал Эдди.
– Ага, и я только что спела «Блонди».
– У тебя голос не рокерский. Больше на соул похоже.
– А у тебя какой голос, Эдди? Умирающего козла, молящего о пощаде?
– Ха-ха, очень смешно. – Он отвернулся от меня, схватил телефон и пошел на улицу. Звонить Рэйчел, не иначе.
– Что с тобой сегодня не так? – крикнула я ему в спину. Стиснула зубы. – Мне будто нужна ваша сосисочная вечеринка!
Уайли расстроился до глубины души.
– Чел, что такое?
– Забей, – проворчал Эдди. – Спасибо, Патришка, но и так обойдемся, – бросил он через плечо, нырнул под дверь гаража и куда-то ушел.
Я захлопнула чехол с гитарой.
– Ну и ладно! – крикнула я ему вслед, забросив чехол на плечо. – Ты, кстати, басы плохо настроил. На всю улицу слышно. Вот и удачи с группой, умник такой! А, и
Тем вечером мне пришло сообщение от Джейка.
«Эд таааааак те завидует».
«Лол», – усмехнувшись, ответила я.
Джейк позвал нас с Сэм в гараж «топово оторваться», и я сразу поняла, что все это – часть большого плана по предоставлению Сэм с Шоном места, где они могли бы довести отношения до кульминации. Уж не знаю, почему друзьям было так трудно понять, что у меня нет парня, а не мозгов. Как бы то ни было, приглашение я приняла. Не было повода отказываться – непрочитанные фанфики по «Сумеркам» все равно кончились.
Гараж был окутан тонким облаком дыма, и все неловко разбились на свои группки – Рэйчел с Дани сидели в кресле, хихикая и болтая, Сэм с Шоном тихо разговаривали в углу. Джейк с Эдди заняли диван.
Туда я и плюхнулась, не спрашивая Эдди, можно ли мне находиться в присутствии его высокопревосходительства. Тот посмотрел на меня; в его взгляде скользила неуверенность.
– Привет. – Я проигнорировала его. Кашлянув, он попытался еще раз. – Привет, Дель.
– Чего тебе, Рожок?
Он крутил в пальцах резинку, нервно теребя материал. Завязал ее узлом, сделал бантик. Затем протянул мне.
– Это тебе.
Я улыбнулась, не сумев удержаться.
– Если ты так извиняешься… – Я взяла бантик. – То я тебя не прощаю.
Он тоже улыбнулся.
– Почему от тебя постоянно пахнет ванилью?
– Духи у меня такие, придурок.
Он откинулся на спинку дивана, прижавшись ко мне плечом, и по руке пробежало тепло, спускаясь к животу и переходя на бедра. Еще одно маленькое извинение. Наклонившись, он громко понюхал мои волосы.
– И бананами. От тебя пахнет бананами и ванилью.
Я отмахнулась.
– Заканчивай меня нюхать, чудила! Совсем уже с ума сошел.
Шикнув на нас, Уайли плюхнулся в просевшее кресло-мешок.
– Всем заткнуться, я включаю «Мир Уэйна». – Он зажал губами кривоватый косяк и пару раз затянулся, пока кончик не засветился красным. – Не забываем: две затяжки и передаем следующему.
Эдди пригнулся к моему уху.
– Не забывай, – прошептал он. – Две хорошие затяжки, и следующему.
Его голос был низким и теплым.
– Поняла, – шепнула я в ответ, с силой закусив щеку.
Не успел «Мир Уэйна» закончиться, как из ванной выскочила красная Сэм.
– Ты козел, Шон Александр!
– Да ладно тебе, Сэм! Прости, ну пожалуйста!
Он бросился за ней, но она уже села за руль отцовской машины и газанула, оставив Шона бежать следом.
Я застонала. Ноги не слушались, и я понимала, что не смогу за ней угнаться.
– Вот и подвезла меня до дома.
Джейк выключил фильм, и теперь они с Уайли рубились в какую-то игрушку, уставившись в экран не мигая и только нажимая на кнопки геймпадов. Рэйчел с Дани отрубились в кресле, укрывшись флисовым пледом, и похрапывали.
Эдди зевнул, снял бейсболку, провел пальцами по волосам и нацепил ее снова, но уже козырьком назад. За последний год он сильно изменился. Лицо стало тоньше, детские черты уступили место тонким линиям бритвенно острых скул и крепкой широкой челюсти. Щеки покрывали маленькие шрамики от прыщей, которые прикольно отливали лиловым на солнце – как маленькие веснушки, подчеркивающие изгибы лица.
– Могу подвезти, Дель. – И голос у него стал ниже.
Курево дало в голову, поэтому последнюю мысль я озвучила:
– Эдди, какого хрена? Ты теперь красавчик или что?
Джейк с Уайли оторвались от игры и уставились на меня в недоумении. Затем посмотрели друг на друга и захихикали, хлопая по дивану.
Эдди нахмурился, прижимая к груди подушку.
– Ты чего несешь, дурила?
Меня тоже пробило на хихиканье.
– У тебя такое мужественное лицо. – Я выпятила челюсть и сощурилась, пародируя его новообретенную суровость. Уайли с Джеком буквально повизгивали от смеха.
Эдди стремительно краснел.
– Эй, а ну заткнись. – Он бросил в меня подушкой, сбив хвостик набок. – Гадости всякие говоришь.
– О да, я вообще гадкая. – Закатив глаза, я швырнула подушку обратно. – Джейк, у меня от твоей «топовой тусовки» башка болит.
– Пойдем. – Эдди кивнул в сторону приоткрытой двери гаража. – Мне к одиннадцати нужно домой, а еще машину проветрить придется.
– У-у-у, – протянул Джейк. – Лани такая стро-о-огая.
Эдди закатил глаза, подпрыгнул, хлопнув ладонью по двери гаража, и направился к машине.
– Давайте не будем о мамах, ребят.
Я взяла сумочку и кивнула в сторону Рэйчел и Дени, спящих в обнимку.
– С ними все нормально?
Джейк, откинувшись, взглянул в их сторону.
– Да, они так всегда. Сейчас разбужу.
– Дельфина! – крикнул с улицы Эдди. – Часики тикают!
Закатив глаза, я проскользнула под дверью гаража и подошла к пассажирской двери его машины – точнее, машины его матери. Я ее помнила.
– Прояви терпение, Родригес.
До Эвергрина мы доехали почти в полном молчании. В любой другой ситуации меня бы это не волновало, особенно учитывая, что периодически я вспоминала, как отвратительно повел себя Эдди во время прослушивания, но эйфория стремительно меня покидала, оставляя за собой суетливую тревожность.
От возни с ручками радио и кондиционера меня отвлек косой взгляд Эдди.
– На месте не сидится?
– Что у вас с Рэйчел? – спросила я.
Он закатил глаза.
– Да ничего. Она меня видеть не хочет. – Он сказал это с легкой обидой, но я понимала, что, если надавлю, он ничего не ответит.
– Отстой, – прямо сказала я, достав из сумочки гигиеничку. – Вы отлично ладили.
– Да не. – Он помотал головой, включил поворотник и свернул на темную дорогу, тянущуюся вдоль залива. – Ей, наверное, просто скучно было.
Почему-то это откровение вонзилось в сердце острым ножом. Школьные отношения обошли меня стороной; я с опаской наблюдала за ними со скамьи запасных, не больше. Думала, может, Джейк или Уайли сходят со мной на выпускной, если уж совсем не смогут найти других девушек.
Я отвернулась к окну, наблюдая за проносящимся мимо заливом.
– Классно, наверное, быть худенькой низкой блондинкой. Вот бы я могла от скуки целоваться с парнями.
Эдди слабо усмехнулся и посмотрел на меня, закусив губу.
– Ты и так можешь.
– Да ну. – Я помотала головой и зарылась пальцами в волосы, осторожно распутывая колтун. – Я для парней просто такой же друган.
Он поерзал, крепче сжимая руль.
– Ну есть такое, но ты же… – Он нервно покосился на меня.
– Что? – Я прищурилась. – Только не надо называть меня гадкой.
– Нет. Ты красивая. – Он кашлянул и с большей уверенностью повторил: – Ты очень красивая.
Салон машины наполнился статическим электричеством, молниями, потрескивающими в тающем облачке выдоха Эдди. Кондиционер непрерывно бил в шею, шевеля выбившиеся кудри, но мгновение показалось липким и влажным, как воздух за окном.
В последнее время Эдди чаще избегал меня, чем дразнил. Я думала, это связано с Рэйчел. Думала, что он стеснялся меня, моего громкого голоса, громких шуток, крупного тела.
А теперь…
– Эдди?
– А? – с тихим напряжением ответил он.
– Хочешь, эм… – Я дернула за нитку, вылезшую из сарафана. – …поцеловаться со скуки?
Эдди выпрямился так резко, словно к спине его приложили раскаленный утюг.
– Что?
– Господи. – Я закрыла лицо руками. – Я совсем чокнулась. Не обращай внимания.
Но Эдди уже сбросил скорость, и машина остановилась посреди проселочной дороги. Фонарей вокруг не было – только камыш да болота. Вдалеке виднелись туманные огни домов на берегу залива, но дорога до них утопала во тьме. Мы были одни – других машин не было.
Переключив рычаг в положение для парковки, Эдди повернулся ко мне лицом.
– Ты серьезно?
– Да, – прошептала я. – Это плохо?
– Честно? Не обманываешь?
Я кивнула.
Эдди приподнял бровь.
– Ты же потом не пойдешь жаловаться Сэм, что у меня якобы зубов слишком много, и все такое?
Я рассмеялась.
– Не пойду. Я никому не расскажу, обещаю.
– Ладно. Я тоже, – тихо сказал он, переводя взгляд с собственной ладони на мои скрещенные ноги. Сарафан задрался; я не замечала этого, а теперь дернула подол вниз.
Эдди наклонился ко мне. Я сидела, выпрямившись во весь рост, и вжималась головой в сиденье. Он слегка рассмеялся, и его дыхание коснулось губ.
– Можешь расслабиться?
– Я и так, – прошептала я, тряхнув плечами. Он был совсем близко. Настолько, что я ощущала запах его футболки – чистое белье с ноткой лаванды. Видела тонкую золотую цепочку на шее. Видела темно-коричневые веснушки, оставленные на носу солнцем. А еще – его губы. Идеальные симметричные губы.
Эдди действительно преобразился. Буквально на одну ночь. Он больше не был придурковатым мальчишкой с хвостиком. Он вырос, стал шире и крепче. Его пальцы бархатным прикосновением скользнули по коже шеи.
Все мысли вылетели из головы, все переменчивые школьные правила испарились. Что можно делать с одноклассниками, чего нельзя. Мне хотелось лишь одного: узнать, какие на вкус губы Эдди.
Закрыв глаза, мы придвинулись ближе, и, когда наши губы соприкоснулись, в животе запорхал рой взволнованных бабочек. Я расслабилась, откинувшись на сиденье, и Эдди приоткрыл губы; уперевшись рукой в центральную консоль, он навис надо мной, скользя пальцами по руке вверх, к волосам. Зарылся в них, надавил, целуя глубже, и в животе все затрепетало. На вкус Эдди был сладким, мятно-медовым. Я не в первый раз целовалась, но те поцелуи были слишком мокрыми, слишком неловкими, слишком поспешными.
Но не этот. Не с Эдди, который откинулся на спинку сиденья и увлек меня за собой. Не с пальцами, путающимися в ремне, и губами, не поспевающими за его движениями, которые так контрастировали с медленными крепкими прикосновениями рук.
Я отстранилась. Дыхание сбивалось.
– Господи.
– Что такое? – прошептал он мне в губы. – Все нормально?
– Все… – Я прервалась. На языке вертелись сотни вопросов. Я хотела спросить у него, что происходит. Почему он так целует меня. Будто всегда об этом мечтал. Но вместо этого я сказала: – Замечательно.
Он ухмыльнулся, блеснув в темноте зубами.
– Так зачем останавливаться?
Бабочки вспорхнули к горлу, биением крылышек посылая волны жара к низу моего живота. Эдди потянулся к радио, не отрываясь от моих губ, и прибавил громкость.
Я слышала эту песню миллион раз. Слова были странными – бессмысленными, даже глупыми. Но сейчас, погрузившись в очарование протяжных басов, я осознала, что она была написана для таких моментов, как этот, – моментов, когда прикосновения превращают плоть из железа в жидкий огонь.
Я таяла. Таяла под губами и ладонями Эдди, таяла в запахе июля на его шее, в шершавости его рук, путающихся в моих волосах. А на припеве я коснулась его пальцев своими, сплетая наши ладони в липкий, потный замок, и провела его ладонью по своей шее, а затем ниже, к груди. Содрогнулась всем телом, когда подушечки коснулись обнаженной кожи ключиц. Забыла обо всем, растворившись в моменте, который мы делили во тьме дороги.
Машина Сайруса решила не заводиться.
Прокатившись на колесе обозрения, мы обошли всю Оушен-Харбор в поисках картошки фри, через каждые пару шагов сталкиваясь плечами и случайно путаясь пальцами.
Затем взяли на двоих большую порцию жирной жареной картошечки, объелись, устали, и нас потянуло в сон.
– Пьяная, что ли? – спросил Эдди, положив ладонь мне на поясницу, чтобы я не упала.
– Слишком много картошки, – простонала я в ответ, на мгновение уронив голову ему на плечо. Потом отстранилась, конечно, поддерживая между нами дружеское расстояние.
Теперь же я сидела на обочине и грызла ногти, пока Эдди ковырялся под капотом машины. Когда он разогнулся, вид у него был такой, словно он только что провел операцию на открытом сердце.
– Какие прогнозы, док?
– Ей жопа, – сказал он, вытирая масляные руки о штаны. Выглядел он уставшим, под глазами обозначились круги – денек выдался долгим и заканчиваться явно не планировал.
– Не пачкайся. Сейчас. – Подскочив, я порылась на заднем сиденье и бросила Эдди футболку.
Тот ловко перехватил ее одной рукой.
– Не хочу портить твои вещи.
– Да это Ингрэма, – пожала плечами я. – Что хочешь, то с ней и делай. Итак, какой у нас план?
– Вызываем эвакуатор, потом такси.
Меня охватила паника. В машине Сайруса лежали все мои пожитки – я не могла просто отправить ее куда-то на эвакуаторе посреди ночи. Я и позволить-то себе эвакуатор не могла, а вдруг с машиной бы что-то случилось? Денег и так не хватало.
– Не знаю, – сказала я. – Может, дотолкаем?
– Тридцать километров до Эвергрина? – Эдди бросил мне футболку обратно. – Объевшись картошки?
– Тогда, наверное, переночую здесь. – Поймав ее, я вцепилась пальцами в ткань. – А утром механика вызову. Заодно буду точно знать, что со всем этим добром ничего не случится. – Я махнула рукой на мусорные пакеты и бедного ухмыляющегося Бастера, после чего прислонилась к машине спиной. – Боже, что сегодня за день-то такой? Ты поезжай домой.
– Еще чего, – сказал Эдди. – Представляешь, как неловко будет возить твою бабушку на аэробику, если тебя убьют?
– У тебя свои дела. Бар тот же.
Эдди пошел ко мне, придвигаясь все ближе и ближе, пока не закрыл собой небо. Как и на колесе обозрения, нас разделяло всего несколько сантиметров. Даже колени снова столкнулись. Как бы мы ни старались, все равно возвращались к одному и тому же – переплетенные пальцы, соприкасающиеся колени, притяжение, толкающее нас все ближе друг к другу, пока…
– Дельфина. – Мое имя идеально ложилось в его уста. Он низко наклонил голову, глядя на меня сквозь густые ресницы. – Если ты пойдешь ночевать в непонятный мотель у дороги, то я пойду с тобой.
К счастью, идти далеко не пришлось – последний свободный мотель во всей Оушен-Харбор оказался совсем рядом. Настолько, что мерцающую вывеску можно было бы починить прицельным броском ботинка.
– Твою мать, вот каковы были шансы? – спросил Эдди, прислонившись к крылу машины и разглядывая мотель.
– Огромные. Это не гостиница, а помойка.
Он указал на вывеску, висящую на окне:
– Зато у них пять звезд на «Йелп».
«У НАС ПЯТЬ ЗВЕЗД НА “ЙЕЛП”», – гласили крупные буквы.
Гостиница «Вифлеем» представляла собой приземистое здание с бежевыми оштукатуренными стенами. Входную дверь обрамляли пластиковые пальмовые ветви, а на стойке регистрации в некоем подобии культурной апроприации красовалась коллекция керамических верблюдов. Потолок был выкрашен в цвет усыпанного звездами неба, на скамейке у входа лежали подушки в виде драгоценных камней, а вокруг ротангового кофейного столика стояли потертые стулья. Складывалось впечатление, что магазин мебели лично спонсировал рождение Христа.
– Это ж какая-то отсылка на Библию, да?
– Кому какая разница? – поморщился Эдди.
– Мне. – Я открыла дверь. – Большая разница.
– Салам, шалом, приветики! – прощебетала администратор за стойкой ресепшен – миниатюрная женщина с короткими русыми волосами, длины которых едва хватало, чтобы собрать их в два торчащих из-за ушей хвостика. – Чем могу помочь?
– Нам два номера на ночь, пожалуйста, – сказала я и протянула кредитку, но Эдди обхватил меня за шею и быстрым движением вырвал ее из пальцев.
– Я сам за себя заплачу, – прошипел он. Его грудь прижалась к моей руке, дыхание коснулось уха. Кожа отреагировала немедленно: покрылась мурашками, от которых мне стало стыдно.
– Молчать, – шепнула я.
Женщина за стойкой приторно улыбнулась, сложив вместе указательные пальцы.
– Любовь долго терпит, – прощебетала она.
Я выдавила из себя улыбку.
– Точно. Послание к Коринфянам, глава десятая, все такое. Мы, кстати, не вместе.
Она пропустила мои слова мимо ушей, будто не верила, что мужчина с женщиной могут сосуществовать в одном пространстве и при этом не состоять в богоугодных отношениях, разъединила свои пальчики и принялась щелкать клавиатурой, издавая всякие задумчивые звуки.
– Так… так, – прошептала она. Посмотрела на нас. – Вы уж извините, но у меня ужасные новости. Уф, какая же неудача!
Мы наклонились поближе.
– Осталась всего одна свободная комната, и она входит в программу «Приключения в дикой природе».
– Это плохо? – настороженно уточнила я.
В этот момент Эдди правильно понял, что пора действовать, оттолкнул меня бедром и протянул собственную кредитку.
– Мы согласны, э… – Он пошарил глазами по груди женщины, наткнулся на бейджик и добавил: – Джин.
Я восстановила равновесие и снова вылезла перед ним.
– Слушай, Джин, а у вас есть тут зубные щетки?
Стоило мне открыть дверь в нашу приключенческую комнату, как я сразу все поняла.
– Ох, е…
Все стены были обклеены абсолютно безумными обоями под березку. Мы как будто оказались посреди леса, и из-за деревьев на нас вышел лось с остекленевшими глазами. Под фальшивым окном стоял сосновый стол, а на стене висела говорящая рыба из рекламы, главным продающим качеством которой считалась нахальность. На столе стояли стационарный телефон с трубкой в форме оленьих рогов и лампа, похожая на керосиновый фонарь. Под ногами расстилался мшистый темно-зеленый ковер, а в самом центре возвышалась двухъярусная кровать.
Реально. Двухъярусная кровать.
Мы застыли в дверном проеме, взирая на нашу судьбу.
– Хм. – Эдди прищелкнул языком. – Всяк лучше, чем выдвижная.
– Нас снимает скрытая камера? – Шагнув в комнату, я медленно оглядела три стены без окон и дверей. Остановилась. На стене у кровати висели оленьи рога с табличкой:
Эдди так и стоял у двери, сложив на груди руки. Высоты его роста хватало, чтобы наклониться и упереться лбом в верхнюю часть косяка. Он смотрел на меня, а в уголке губ играла тень улыбки, превращаясь в ямочку, уже в который раз сулившую мне смерть.
Я посмотрела на него.
– Что?
Кашлянув, Эдди отвел взгляд.
– Ничего, просто кое-что вспомнил. – Хлопнув рукой по верхней части дверной коробки, он нырнул в комнату.
Я отвела глаза и опустилась на нижнюю койку.
– Прости, кстати. Понимаю, не лучший способ потратить свободный вечер… Что ты делаешь?
Эдди вжимался в стену, водя руками по обоям.
– Тут же есть туалет, да?
– О боже. Туалет. Тебе придется слушать, как я писаю.
– До сих пор помню, как вы с Сэм писали с причала Эбби Бишоп прямо в залив. – Он выпятил задницу, руками ухватившись за воображаемую деревянную перекладину. – Струя по ветру, внизу бегущая водичка, красота.
От шока я рассмеялась, закрыв рукой рот. Господи, и действительно, было такое.
– Это же так опасно. Как ты нас вообще отпустил?
Эдди приподнял бровь.
– А нужно было останавливать?
В конце концов сливающаяся с обоями ручка из березы нашлась, и он скрылся в ванной, а я пошла ставить телефон на зарядку. К счастью, мне хватало дальновидности всегда брать с собой самое необходимое: зарядку для телефона, красный тинт для губ, мини-дезодорант и чек на покупку одного билета на «Начни сначала», лучшую работу Дженнифер Лопес. Я быстро отправила два сообщения. Одно – Ба, где в красочных подробностях расписала всю ситуацию. Другое – Сэм, где просто спросила: «Помнишь, как мы писали с причала у Эбби Бишоп»?
Из ванной вышел Эдди с зубной щеткой во рту и выражением ужаса на лице.
– Для кого вообще держат этот номер?
Я перевернулась на бок, подперев голову рукой.
– Для двух пацанов в плаще, притворяющихся взрослым мужчиной.
– Берт и Эрни приехали справлять медовый месяц, – усмехнулся он.
– Берт и Эрни приехали подумать над разводом, – парировала я, нанося тинт на губы.
– Ты хочешь себе нижнюю койку?
Я нахмурилась.
– Ну да.
– А тебе не кажется… что леди лучше быть сверху? – Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. – Плохо прозвучало, – наконец сказал Эдди.
– О да. – Я слезла с кровати, пригнувшись, чтобы не удариться головой, и пошла в ванную.
– Погоди, Дель. – Я остановилась, и Эдди одним махом стянул через голову футболку, а потом убрал с лица растрепавшиеся черные кудри. – Вот, будет тебе ночнушкой.
– А, а, нет, не… – сбивчиво начала я.
– Не будешь же ты спать в обтягивающем платье. – Он мягко мне улыбался, а я даже смотреть на него не могла, потому что этот взгляд подтвердил бы то, о чем я уже догадывалась: Эдди знал, как качать грудные мышцы. Сквозь тонкую ткань футболки и так было несложно разглядеть его крепкие руки и широкие плечи – но только случайно, честно. Зато сейчас он предстал передо мной полностью: жар его кожи, запах туалетной воды и лета, широкая грудь и упругий гладкий живот.
Его тело украшали татуировки, явно выполненные профессионалом. На груди слева в морскую пучину падала русалка. Ее хвост тянулся вверх, а волосы струились росчерками синего, зеленого и фиолетового. Морской пейзаж залезал на плечо и спускался вниз по левой руке, переплетаясь калейдоскопом осьминожьих щупалец, плавников рыбки кои и знакомых изгибов береговой линии, вот-вот грозящих вырваться за пределы быстрых тонких линий. А на груди справа красовался отпечаток губ – поцелуй, выполненный легкими розовыми штрихами.
– Почти не потная, честно, – сказал он, вырвав меня из мыслей.
– Д-да… – Я потянулась за футболкой, но в последнее мгновение вскинула на него взгляд. – Ты что, набил себе губы на сиське?
Эдди нахмурился и опустил взгляд, выпятив грудь колесом.
– А, да. – Он рассмеялся. – Точно, я уже и забыл. Дурацкая была идея.
Я выхватила футболку, быстро поблагодарила его и шмыгнула в ванную, где меня встретило самое большое джакузи на свете.
– Это еще что такое?
– М-м? – окликнул Эдди. – Все нормально?
– Для чего нужна эта ванная, для…
– Оргий? – Он подошел сзади. Я перевела взгляд на огромное зеркало, которое висело над двумя темно-зелеными раковинами, встроенными в тумбу.
– Кхм, да.
Он ухмылялся. Я давно не смотрела на себя в зеркало. Черное волнистое каре растрепалось; кончик носа и лоб успели обгореть, а потом потемнеть до цвета поджаренной булки. Его взгляд остановился на моих губах – полных и розовых, как отпечаток поцелуя у него на груди.
Как так вышло? Как мы с Эдди умудрились перейти от легкого флирта к ночевке в логове извращенца из «Сумеречной зоны»?
Я повернулась к нему всем телом. Воздух между нами потяжелел не хуже веселящего газа.
– Иди отсюда. Срать хочу.
Он вскинул руки и отступил.
– Наслаждайся.
Захлопнув дверь, я тут же закрыла лицо руками.
Флиртовать на колесе обозрения – это ладно, но спать в одной двухъярусной кровати? Готова ли я, как физически, так и эмоционально, к ночевке с единственным мужчиной, который умудрился разбить мне сердце?
Эдди был очень красивым, добрым и вежливым. Но он оставался Эдди.
Склонившись над раковиной, я умылась холодной водой.
Все могло сложиться иначе. Черт, я была не той Дель, что десять лет назад. Я изменилась – и могла пережить любые эмоциональные американские горки, на которые меня затащит Эдди Родригес.
Я вышла из ванной в футболке Эдди и собственных носках. Он лежал на верхней койке, глядя в телефон. Остановившись перед кроватью, я раскинула руки в стороны.
– Как посрала? – непринужденно поинтересовался он. Я заметила, что он снял штаны, но не носки – ковер тут был слишком уж подозрительным. Внезапно меня охватило желание забраться по лесенке и лечь рядом, снова устроив колени у него между ног.
– Ну как тебе? – спросила я. Футболка едва прикрывала задницу. Я поиграла бровями и пошевелила пальцами.
Эдди приподнялся на локте. Воздух застрял у него в горле.
– Сидит идеально.
Я рассмеялась.
– Это вряд ли, но спасибо. – Я устроилась на кровати и натянула одеяло до подбородка. От грубой ткани кожа чесалась, но я так утомилась, что даже дурацкая кровать показалась мне райским облачком.
– Что дальше? – на выдохе поинтересовалась я, ворочаясь. – Просто ляжем спать?
Эдди тихо усмехнулся.
– А ты не хочешь?
– Не. – Я взбила несчастную подушку. – Я как переутомившийся младенец.
Кровать над головой заскрипела: это Эдди перевернулся на бок.
– Можем поболтать, если хочешь.
– Супер. Че, кого на выпускной позовешь?
Он вздохнул.
– Спокойной ночи, Дель.
– Господи, да шучу я. – Повисла тишина.
– О том, как Альфонсо любит картишки?
– Э, нет, но напомни потом ее об этом спросить. – Я зажмурилась. – Если честно, то о тебе.
– Подозреваю, можно не спрашивать, – наконец тихонько ответил он. – Она рассказала тебе о Валери.
– Это твоя дочь? – так же тихо спросила я.
– Ага.
В комнате было жарко и тихо. От пододеяльника все чесалось, и я наговорила лишнего.
– Я не настаиваю… – торопливо начала я.
– Нет-нет. Я просто… Боже, стыдоба-то какая. – Эдди невесело хохотнул. – Надо было сразу сказать. Т-ты не подумай, я ее не стыжусь. Просто боялся, что ты…
– Эдди. Это же
Послышался шорох одеяла.
– Что именно Энни тебе рассказала? – Его голос прозвучал ближе.
– Что у тебя есть очаровательная дочка, вся такая милашка. Что она встретила вас в магазине, и так вы и подружились.
– Какая же она скромная женщина. Мы не просто встретились в магазине: Энни подошла ко мне, пока я паниковал в отделе детского питания с висящим на груди полуторагодовалым ребенком. Жалкое зрелище. Я понятия не имел, что мне делать. – И снова тихий смешок. Грустный и виноватый. – Когда мы с женой разошлись, ей досталось все. Дом, машина, поддержка. Мне помогают мама и сестры, но это не то.
– Ох, Эдди…
– После этого Аннета каждое воскресенье заявлялась ко мне с лазаньей.
– Она лучшая, – прошептала я.
– А в дни, когда Валери оставалась у меня и она на нас натыкалась, она всегда помогала советом. Подсказывала, как быть отцом. Будто знала, чего мне не хватает.
– Понимала, видимо, как тебе тяжело. – В моих глазах Ба всегда была доброй ведьмой, посланной в этот мир, чтобы наставлять нас через свои причуды.
– Да, – тихо сказал он. – Было очень сложно.
– Ты хороший отец. Даже не сомневаюсь.
– Спасибо. – Помолчав, он добавил: – Меган разрешила выбрать ей имя.
Я мягко улыбнулась.
– В честь любимой песни назвал?
– Разумеется, – ответил он едва слышно, на выдохе.
Я потянулась вверх. Кровать застонала и заскрипела, и вдруг он взял меня за руку шершавой и теплой ладонью. Большой палец медленно скользнул по моему, и в животе разлился жар.
И тогда я сделала то, что никогда бы не сделала Дель из прошлого.
Я потянула.
Его палец замер. Испугавшись, что он не заметил, – или решил, что ему просто показалось, – я потянула еще раз. Шепнула:
– Иди сюда.
– И как мы планируем умещаться?
– Придумаем что-нибудь.
Эдди спустился, нашарив во тьме лесенку. Потянулся, отчего напряглись мышцы живота и груди, и смахнул с лица упавшие волосы. Я постаралась смотреть на что угодно, кроме его паха, который маячил буквально перед глазами.
Его попытка втиснуться рядом вызвала приступ веселья: места было настолько мало, что просто смешно, и все равно мы не собирались сдаваться.
– Удобно? – спросил он, подкладывая подушку под голову.
– Прекрасно, – ответила я. Как бы я ни ложилась, стоило только расслабиться – и я скатывалась к его груди, подбираясь под руку.
– Это, по-твоему, прекрасно?
– Понял же, о чем я, дурила.
Я очень давно не находилась в такой близости от Эдди – настолько давно, что в животе трепетало как в первый раз.
Наш первый поцелуй часто мне снился: крепкие нежные руки, касающиеся сначала подбородка, затем плеч; скользящие по коже пальцы; запах чистого белья, высушенного на солнце. Он и сейчас так пах. Раньше эти сны были для меня очередной пыткой, которую подкидывало сознание, – но тогда я просто не понимала, как хочу прикусить его мягкие полные губы.
Эдди посмотрел мне в глаза, и его губы шевельнулись, сложившись в нечто неуловимое – не слова, но и не улыбку. Он лежал на боку, подложив руку под голову. На запястье, прикрытые изящной чернильной надписью, виднелись голубоватые вены. Я заметила эту татуировку в бассейне, а сейчас смогла прочитать:
– Помнишь, как мы поцеловались? – тихо спросила я. Слова упали тяжелым камнем. Приоткрыв глаза, я увидела, что он улыбается. Едва заметно, почти одним только взглядом.
Его кончики пальцев скользнули по изгибу щеки.
– Хороший поцелуй был.
Дыхание перехватило.
– Да?
Он провел подушечкой большого пальцам по моим губам – едва ощутимо, но в низу живота затянуло.
– Годами о нем думал.
– Ври больше.
– Не, серьезно, – усмехнулся он. – Как часто самая красивая девчонка в твоей жизни предлагает поцеловаться?
Нас разделяло всего несколько сантиметров, и последние слова коснулись моих губ порывом теплого воздуха. Я подалась навстречу, прижимаясь к нему. Его ладонь легла мне на пояс легко и непринужденно, будто там ей было самое место. На мгновение наши губы соприкоснулись – и тут же мы отпрянули, словно поцелуй принес с собой разряд электричества. Взгляд Эдди скользил по моему лицу.
Я кивнула.
В этот раз поцелуй вышел уверенным. Я втянула носом воздух, вдыхая его запах, наслаждаясь вкусом губ. Десять лет назад поцелуй с Эдди потряс меня до глубины души. Возможно, потому, что до этого я не целовалась с человеком, который мне искренне нравился. Но прошло десять лет, я успела перецеловать много людей, а потому знала – этот поцелуй и правда особенный.
Эдди отзывался на мое нетерпение всем телом. Скользнув рукой по челюсти к шее, он прикусил мои губы, нежно скользнул языком в рот, а потом подался навстречу бедрами, и мой тихий вздох перешел в стон.
В следующую секунду он уже нависал сверху, уверенно удерживая за бедра и вжимаясь всем телом в мягкость у меня между ног, целуя глубже и жарче – так, как я хотела. Мои пальцы путались у него в волосах, затем скользнули ниже, царапая спину, а он сжимал мои бедра и постепенно сдвигался вверх. Я застонала от неожиданности и удовольствия, когда его ладонь забралась под футболку, проходясь по нежной светлой коже. Как и десять лет назад, воздух между нами пылал. И снова я задавалась тем же вопросом:
Я подалась ему навстречу, раскрываясь, словно бутон, тянущий лепестки к солнцу. Стиснула пальцами простыню, когда одна его ладонь поднялась по моему животу к груди, а вторая пробралась под резинку трусиков.
На мгновение Эдди оторвался от моих губ.
–
Он прижался к моему лбу своим. Его член пульсировал у моего бедра, дыхание сбивалось. Наклонившись, он прижался губами к моему уху.
– Лучше, – выдавил он, поверхностно глотая воздух, – не стоит.
Меня будто водой из ведра окатили.
Я крепко зажмурилась.
– Точно.
Неужели я неправильно его поняла?
Какая разница. Сейчас недомолвок не осталось.
Все, что было между нами, осталось в прошлом. И как внезапно все кончилось тогда – заканчивалось сейчас точно так же.
Мы не подходили друг другу.
У него была дочь, а у меня – клоунская лампа.
Если бы за противоречивые сигналы давали медали, Эдгардо Родригес стал бы двукратным олимпийским чемпионом.
Его будильник прозвенел в какую-то несусветную рань, вырвав меня из глубин сна. Оказывается, уснула я на спине, придавленная Эдди, который разметал по мне свои длинные потные конечности. Лицом он утыкался мне в шею, щекоча мерным дыханием ключицы, а одной рукой нежно удерживал за бедро.
Я отказывалась шевелиться. Отказывалась возвращаться в реальность. Лучше бы так и лежала в его объятиях, пока бы не срослась с одеялом.
Закрыв глаза под безумные вопли будильника, я попыталась запечатлеть момент в памяти, пока он не закончился. Тогда-то я и ощутила прикосновения.
Его большой палец, чертов палец, медленно поглаживал кожу там, где кость бедра переходила во впадинку.
Будильник замолчал сам собой, и Эдди завозился, медленно поворачиваясь, пока не уткнулся губами и носом мне в шею. Я буквально чувствовала, как по коже бегут мурашки. Зажмурилась, когда он приподнялся на руке, отстранившись.
– Дель. – Сон добавил его низкому голосу хрипотцы. – Просыпайся.
Я открыла глаза – и столкнулась с ним взглядом. Он нависал надо мной, упершись ладонью в постель.
– Пятнадцать минут восьмого. – Он убрал с моего лица волосы. – Мне нужно отвести Валери к врачу.
– Хорошо, – прошептала я.
– Прости, – нервно сказал он, садясь на кровати. – Я знаю, что еще рано.
– Да ничего. – Я прижала ладони к глазам. – Я все понимаю.
Мы почистили зубы в секс-ванной, потом неуклюже натянули несвежую одежду и выбрались в вестибюль.
– Доброе утро, – пропела Джин. Она стояла на стремянке с повязанной вокруг головы фиолетовой банданой и перьевой метелкой стряхивала пыль с марокканского фонаря. – Как спали, цыплятки?
– Как дохлые лоси, – пошутила я.
Она в ужасе уставилась на меня, а потом расхохоталась.
– Ох, господи! Номер Большого Джона,
Мы с Эдди в ужасе переглянулись. Я чуть не отступила: впервые с прошлой ночи мы смотрели друг другу прямо в глаза.
Он округлил глаза.
Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.
– Итак… – Джин с натужным звуком слезла со стремянки. – Что хотите на завтрак? Могу предложить печенье «Старый свет» и чилийскую овсянку.
Мы вышли в пасмурное туманное утро и направились к машине Сайруса. Эдди грыз печенье, я попивала кофе, на вкус напоминающий пепельницу.
– Больше похоже на черствую булку. Хочешь? – Эдди протянул мне печенье.
– Нет, спасибо. – Я сделала очередной глоток мерзкого кофе. – Моя страховка не распространяется на зубных.
– Понял. – Он бросил крахмальное печенье в мусорку и отряхнул руки. – Ты точно не против подождать эвакуатор без меня? Не хочу…
– Езжай давай, не волнуйся. – Я замахала руками, прогоняя его. – Справлюсь.
Эдди тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо. Очень дружеским жестом.
– Спасибо.
Я смотрела исключительно на колесо обозрения, торчащее за головой Эдди. Сегодня оно не работало и просто стояло.
– Это я тебя должна благодарить за ночевку.
Он сжал мое плечо; я ощущала на себе его взгляд.
– Буду должен, – сказал он.
– Значит, будешь.
Он слабо рассмеялся.
– Кстати, насчет вчера. Зря я…
– Стащил у меня подушку? – перебила я. Сил на этот разговор не было. Все эти
– Точно. В общем, прости.
Он убрал руку с плеча, скользнув кончиками пальцев по мягкой коже ниже, к локтю и вплоть до запястья. Не знаю, я не смотрела – просто не могла сейчас видеть Эдди. И так до сих пор вспоминала, как чудесно смотрелись надо мной его губы, как он прижимался ко мне, как скользил по мне его взгляд, подобный кленовому сиропу в стеклянной бутылке, – тающий и плавный.
– Я тут подумал, – сказал Эдди, вырвав меня из хаоса мыслей. – Нам на пятницу певец нужен. Мы с ребятами вечером выступаем, но на открытие никого нет. Мне кажется, ты идеально подойдешь.
Мое пресловутое бинго и так стремительно заполнялось, но пункта
Мы стояли совсем близко, практически соприкасаясь. Он держал руки на поясе. Типичный отец.
– Я подумаю.
Я сидела на парковке в тающей утренней дымке и нервно подергивала ногой. Пялилась в экран телефона, на семь набранных цифр. Крутила их в голове так и сяк, попутно перечисляя причины, по которым не стоило даже думать об этом.
Но на каждую причину был один большой ответ: я этого хотела. Хотела услышать его голос, и какая разница почему. Как часто я хотела чего-то настолько понятного?
Винить можно было кого угодно: Такера, Сайруса, даже Эдди. Но в итоге на кнопку вызова я нажала сама.
К тому моменту, как его пикап подъехал к парковке, я успела сгрызть один ноготь. Криво припарковавшись между пластиковыми растениями и автоматом по продаже льда, он распахнул дверь и выбрался из машины – высокий, выше, чем я запомнила, в громоздких кроссовках и поношенной футболке с логотипом рыболовного магазина. Его загорелое лицо испещрили морщины и складки, на щеках тут и там торчала седая щетина. Волосы тоже поседели и теперь лежали белыми волнами, поддерживаемые парой солнцезащитных очков.
– Привет, – сказал он, захлопнув за собой дверь.
– Привет, – откликнулась я, сложив руки на груди.
Захватив из пикапа инструменты, он направился в мою сторону.
– Застряла?
Я встала и пошла ему навстречу.
– Это машина друга. Эвакуатор не вызвать.
Он поставил ящик с инструментами на землю и упер руки в бока.
– Отлично выглядишь.
Я поправила волосы.
– Спасибо, пап.
– Ну, – сказал Роджер, высунувшись из-под капота, – у тебя потек радиатор. Пока не починим, с места эта штука не сдвинется.
– Черт, – прошипела я. – У меня сейчас вообще лишних денег нет.
Роджер поглядел на меня, вытирая руки о старую тряпку.
– У меня есть запасной.
Пристально посмотрев на него, я опустила взгляд и снова уставилась в телефон.
– Да не, не надо. Придумаю что-нибудь.
– Эй, ты же моя дочь. Сейчас позвоню ребятами из мастерской, они оттащат машину ко мне, и за день починим.
– Уверен? – У меня было много причин сомневаться в Роджере.
Тот кивнул и достал из кармана древнюю раскладушку.
– Я позвоню Джерри, а ты иди в машину с кондиционером. – Он бросил мне ключи.
Забравшись на пассажирское сиденье, я тут же набрала Ба.
– Алло?
– Только не злись, пожалуйста.
– Ой-ой. – На заднем фоне послышался крик – то ли чайки, то ли ребенка. Видимо, она лежала у бассейна. – Вот это начало.
– Пообещай, что не будешь злиться.
– Черт, Дель, в чем дело?
– Я позвонила Роджеру, – сказала я на одном дыхании, – но только из-за машины. Он же раньше с ними работал, вот я и решила, что он мне поможет. – Бабушка молчала. – У меня и выбора не было! Эдди уехал в Эвергрин за Валери, а я даже механика вызвать не могла, машина-то не… ты там улыбаешься?
– Рассказал о ней, значит?
Теперь и я улыбнулась. Совсем чуть-чуть.
– Ага.
Ба тяжело вздохнула.
– Эх ты. Береги себя, ладно? Ждать тебя к ужину?
– Обо мне не волнуйся, – успокоила я ее, глядя, как Роджер пересекает парковку по направлению ко мне. – Я тут надолго.
Мы попрощались, и как раз в этот момент Роджер открыл дверь со стороны водителя.
– Так, звиняй. Джерри занят, но Джерри-младший сейчас подъедет. – Он пристегнулся, глядя строго перед собой. – Вернулась, значит, а?
– На месяц, да.
Он медленно кивнул.
– Потом обратно, покорять большой город?
Я тоже кивнула, теребя подол сарафана.
– Надо было сразу позвонить.
– Да ничего. – Он вытянул руки, уложив запястья на руль. – Ты взрослая девочка. Я не ждал.
– Ты хорошо выглядишь. И цвет лица здоровый.
– Цвет лица, говоришь? – усмехнулся он, похлопывая себя по животу. – Никто не предупреждает, что трезвенники так много жрут.
Я слабо улыбнулась.
– Давно завязал?
– Десять лет вот исполнилось. – В его голосе промелькнула гордость.
Я поерзала.
– Это там не Джерри?
Роджер опустил окно и высунулся из машины, разглядывая сворачивающий на парковку эвакуатор.
– Он, видимо. Пойду помогу.
Он окликнул Джерри-младшего и пошел ему навстречу, размахивая руками над головой. Он помогал мне – как настоящий отец. Сколько раз я об этом мечтала?
Я подумала об Эдди. Как он добрался до дома на такси, как взял машину с детским креслом и поехал к бывшей жене, думая – всегда, без исключения – только о ней.
Джерри-младший прицепил трос к корыту Сайруса и с большим грохотом начал затаскивать на мерцающий мигалкой эвакуатор.
Все утро Роджер без продыху возился над машиной, а я сидела на диване и щелкала каналы на древней «плазме».
Трейлер Роджера примостился между двумя раскидистыми магнолиями, выделяясь среди листвы нежно-розовым цветом. Снаружи он показался мне уютным, пусть и немного захламленным, но внутри оказался похож на больницу.
Голые стены; паршивенькие занавески на окнах, которые явно шли в комплекте с самим трейлером; минимум мебели, и только самое необходимое: диван, журнальный столик, дерево и когтеточка. Повсюду лежал мягкий слой пыли.
Пока меня не было, у отца появился Джим – худой рыжий кот. Он хорошо сочетался с обстановкой: не шумел, не зевал, не потягивался. Просто сидел на столе, устроившись на стопке журналов о машинах, и смотрел на меня, лениво помахивая хвостом.
Я попыталась сосредоточиться на «Сто к одному», которое шло по телевизору за котом, но Джим сверлил меня взглядом, безмолвно требуя моего ухода.
– Я тебя люблю, но сам уходи, – шепнула я ему.
Ответом мне стал прищур кошачьих глаз.
Через какое-то время через заднюю дверь с ворчанием ворвался отец.
– Почти закончил, – крикнул он мне, открывая холодильник и доставая оттуда блюдо с запеканкой и банку лимонада. – Если что-то захочешь – бери. – Он включил плиту и поставил тарелку в духовку. – Ты как, на ужин останешься? А то я что-нибудь приготовлю.
Я кивнула в сторону кота.
– С ним все нормально?
– Ну да, а что?
– Он не шевелится.
Роджер устало посмотрел на кота.
– Джим, слезай оттуда и оставь свою сестру в покое.
– Кажется, я ему понравилась. – Я взглянула на Роджера с натянутой улыбкой. – Могу и остаться.
Роджер поставил блюдо с фасолевой запеканкой в центр стола.
– По краям немного подгорела, но в целом у меня уже начало получаться.
Я пожала плечами и села.
– Выглядит славно.
Он проткнул верхний слой ложкой.
– С запеканкой Аннеты не сравнится, но хоть наешься.
Я неловко рассмеялась. Он так легко о ней отзывался. Я даже не знаю, виделись ли они, и если виделись, то как часто. Скорее всего, раз в год сталкивались в магазине или во время гуляний на День независимости. Бабушка с людьми общаться умела; наверняка даже виду не подавала, что до сих пор злится на него за годы отсутствия.
Папа протянул мне тарелку.
– Ну, – начала я, взяв в руки вилку, – как там машина?
Он нервно посмотрел на меня, накладывая себе запеканку. Я не помнила, когда в последний раз видела отца с полной тарелкой еды, и какое-то время смотрела, как он ест.
– Закончил, – сказал он, вытирая рот салфеткой. – Если срочно нужно домой, можешь ехать.
Я покачала головой.
– Я не тороплюсь. Сегодня свободный вечер.
Какое-то время тишину нарушал только звон вилок. Запеканка оказалась на удивление вкусной.
– Так, ладно. – Я вскинула глаза на отца, который смотрел на меня с искренним изумлением. – Когда ты планируешь все мне высказать?
– Что? – Я нервно рассмеялась. Сердце часто забилось в груди. – Ты о чем?
– Я не могу так, Дельфина. Н-не привык ждать. И к страху тоже. Так что давай, выкладывай. – Он махнул рукой на себя. – Наори на меня. Скажи, что думаешь.
– Чего? Я не собираюсь на тебя
Он приподнял бровь.
– Ты на меня не злишься?
– Сейчас – нет. Ты ничего не сделал, – ответила я, закатывая глаза. Какой сложный вопрос.
– Как это? Ты все время на меня злилась. Потом на десять лет к черту пропала. И что же, не злишься?
– Не знаю я, пап. Злюсь, наверное? Просто… не знаю, – ответила я. Сердце часто стучало. Я не знала, что делать, куда смотреть.
Роджер опустил взгляд, уткнувшись в запеканку.
– Больно такое слышать. Но я заслужил, конечно. – Я доложила остатки запеканки в тарелку, не желая поддаваться чувству вины и нарушать повисшую тишину. Наконец он продолжил: – Я просто не хотел давить. Наверное, зря.
Я зажмурилась. Не хотела слышать это. Не хотела обидеть его. Других обижали такие люди, как Роджер. Не я.
– Я часто о тебе вспоминаю. Волнуюсь.
Он не поднимал глаз.
– Обо мне?
– А что, ты обо мне не волнуешься? – огрызнулась я.
Он отложил вилку.
– Нет, Дель Мари, не волнуюсь. У тебя есть бабушка и миллион ангелов-хранителей.
– У меня есть я.
– Да, у тебя есть ты. Я не лучший человек, сама понимаешь. Вот и решил, что буду держаться подальше, ждать, пока ты сама не захочешь поговорить. – Он кашлянул. – Я теперь старый, понимаю, что нужно исправляться. Ради тебя. И с тобой.
С этим я спорить не собиралась. Тоже отложила вилку в сторону.
– У меня и своих проблем хватает. Я не могу держать тебя за ручку, пока ты разбираешься в своих чувствах.
Он ждал, что я прощу его за последние двадцать восемь лет и одиннадцать месяцев отсутствия в моей жизни?
Но история не терпит сослагательного наклонения. Ба забрала меня. Роджер был паршивым отцом. Я выжила.
А теперь Роджер пытался исправиться. Машину мне починил. Пригласил в гости. Ужин приготовил. Он завязал с наркотиками и алкоголем, и все у него было хорошо. Впервые, наверное, в жизни.
Он нервно облизнул губы.
– Давай сменим тему.
Я медленно кивнула и снова взяла в руки вилку.
– Запеканка вкусная.
– Это хорошо. – Он немного неловко улыбнулся. – Она вегетарианская. Я… Я не забыл.
Неожиданно я поняла, что не могу смотреть ему в глаза.
– Осталось только бабушке напомнить.
Он усмехнулся.
– Аннета, кстати, рассказывала мне о том, как ты поживаешь в Куинсе. Слышал, тебя позвали выступать в хорошее место.
Я тяжело сглотнула.
– Что?
– Это же какой-то большой фестиваль, да? Но его показывают по телевизору?
– В интернете транслируют, да. – Я помотала головой. – Погоди, вы с Ба общаетесь?
Он пожал плечами, крутя вилку в руках.
– Созваниваемся. Иногда кофе пьем. Или ужинаем, когда кофе не остается. Но говорим только о тебе.
– Обо мне?
Усталая улыбка коснулась уголка его губ.
– Да.
И вдруг дыхание перехватило, а связные мысли затерялись у меня в горле. Если бы я могла, то обязательно что-нибудь бы сказала.
Я захлопнула за собой дверь. Бабушка сидела за столом – листала журнал, который отложила при моем появлении.
– Мне кажется или ты выросла?
Я бросила сумку у двери.
– Я тут узнала кое-что интересное.
– Что такое, солнце? – Она снова открыла журнал, лизнула указательный палец и перевернула страницу.
– Роджер сказал, что вы общаетесь. Часто. Даже по кафе ходите.
Палец замер на глянцевой странице.
– Бывает, да.
– Я с восемнадцати лет игнорировала родного отца, а ты с ним кофе распиваешь? Весело получается, – сказала я, разуваясь буквально на лету. Меня потряхивало от злости.
– Ой, Дель. – Ба закатила глаза, будто это я тут несла какие-то глупости. – Ну выпили мы кофе три разика за последние десять лет.
– Но каждый год при этом общались?
– Не знаю! Я не считала.
– Он знал о фестивале. Знал, что я жила в Куинсе, – начала перечислять я, загибая пальцы. Гнев – праведный гнев! – захлестывал все сильнее.
Ба подняла очки на макушку.
– Он звонит – я отвечаю. Он интересуется твоей жизнью – я отвечаю. А что надо делать? Врать?
– Знаешь, кому ты соврала, Ба? Мне. – Я ткнула пальцем в грудь. – Я столько лет с ним не общалась, потому что думала, что мы обе считаем его плохим человеком.
– Он и есть плохой человек! Никто же не спорит. – Она бросила очки на стол знакомым пренебрежительным жестом. – Я просто не хотела поднимать эту тему. Тебе вроде нравилось, что я тебя защищаю?
Я стиснула зубы, отвечая нападением на нападение:
– Сначала выясняется, что ты дружишь с Эдди. Теперь – что вы заодно с Роджером. Больше ничего рассказать не хочешь? Третьего мужа нигде не прячешь?
– Какая моча ударила тебе в голову?
– Он мой отец, а мне пришлось мольбами вытаскивать из тебя его адрес!
– Ничего подобного. Ты могла просто взять и спросить.
Я невесело хохотнула.
– Господи, что у нас за разговор такой бредовый?
– У тебя был его номер, Дельфина. – Бабушка повысила голос, недовольно поджав розовые губы. – Не надо делать из меня чудовище, которое не давало тебе общаться с отцом.
– А зачем мне с ним общаться, если ты постоянно твердишь, какой он ужасный? – крикнула я. – Ты ведь каждый мой негативный поступок списываешь на его влияние!
– Я не хочу сейчас это обсуждать…
– А придется! – перебила я. – Придется.
Ба замерла. Я никогда не повышала на нее голос. Никогда не кричала и не устраивала скандалы, даже когда была злым одиноким подростком.
– Только он помнит Мишель такой, какой ее помню я. – Она начала медленно собирать вещи – очки, журнал, чашку с кофе. – Вот так. Довольна? С бывшим мужем я не общаюсь. Ты практически ее и не помнишь. Но она моя дочь. Что мне надо было делать? Просто забыть?
Она замолчала, будто ждала от меня ответа.
– Я не знала…
– Я и не ожидала. Ты была ребенком, нуждалась во мне. Разве я могла тебя этим нагружать? – Ее губы дрожали, но она сдерживала слезы, безотрывно глядя на меня сухими глазами. – Сейчас у Роджера все в порядке, но он бедствие, а не человек, и ты не раз уже о него обжигалась. Но он любил твою маму. Он был с ней рядом, когда она… – Умерла от передоза. Само слово было ядом. Мы не произносили его.
– Ты никогда не рассказывала, как он любил маму. – Я отчаянно цеплялась за гнев, не желая сбавлять обороты. – Если бы я знала, то…
– Хватит! – Она втянула носом воздух, цепляясь за стул, будто одно слово выпило последние силы. – Я не хотела, чтобы ты тосковала по очередному родителю, которого нет рядом.
Правда оказалась хуже любого оскорбления. Ба все понимала. В каком-то смысле я действительно тосковала по Мишель. Тосковала по жизни, которую могла прожить с ней. Тосковала по корням, о которых никогда не узнаю. Мне не хватало ее. Не хватало как человека.
Но у меня была мама. У меня была Ба.
– Я… Я скучаю по маме, – сказала я. Но мой голос дрогнул, надломился – и Ба услышала. Склонила голову, глядя на меня с пониманием.
Теперь и я солгала тоже.
Утром я отправилась в резиденцию Персо-Дженкинс.
– Приве-е-ет, – промурлыкала Сэм, но тут же нахмурилась. «Ой-ой, опять ты натворила херни», – читалось у нее в глазах.
«Еще какой», – читалось в моих. Я улыбнулась.
– Спасибо, что разрешила поработать в сарае.
– Не за что. – Сэм пропустила меня в дом. По телевизору в гостиной шли мультики. Девон баюкал Ди-младшего на руках.
– Привет, – пропел он, усмехнувшись. – И года не прошло.
– Что нового? – Я похлопала его по большому лысому черепу, а потом чмокнула Ди-младшего в лобик.
– Слышал, тебе тут недавно едва не перепало?
Я обернулась к Сэм.
– Серьезно?
– Мне надо было с кем-нибудь поделиться. А это что, гитара?
– Нет, труп в чехле. Обязательно было рассказывать Девону?
– Зачем тебе гитара?
– Мой вопрос поважнее будет, – недовольно сказала я, выходя во двор вслед за Сэм. Миновав причал, мы подошли к небольшому домику, под окнами которого стояли кадки с цветами. – Господи, у тебя сарай лучше абсолютно всех квартир, в которых мне довелось пожить.
Сэм, усмехнувшись, пожала плечами.
– Идеальное место, чтобы созваниваться с клиентами, отдыхать и писать статьи.
– Ну я просто рада, что смогу поработать в тишине, покое и без плюшевых мишек на обоях.
Сэм отперла дверь, и мы прошли в единственную комнату со сводчатым потолком, обставленную смесью современной и пляжной мебели. При виде голубых стен глаза вдохнули с благодарностью.
– Обалденно, – прошептала я.
– Вот-вот. – Сэм плюхнулась на диван. – С бабушкой поссорилась, значит?
– Ага. – Я поставила на пол гитару и сумку, а сама опустилась в офисное кресло. – Как будто мне других проблем мало. А самое отстойное, что я злюсь не на пустом месте. Это из-за нее я столько лет думала, что Роджера лучше обходить стороной. Она же постоянно колкости в его сторону отвешивает. Стоит мне навести бардак…
– Частое явление.
– …Опоздать…
– И это тоже.
– …Или заняться чем-то, что она не одобряет, – все, это «от Роджера». – Я ковырнула выбившуюся ниточку порванных на коленях джинсов.
– Ей приходилось с этим жить, Дель. Терпеть пропущенные встречи, терпеть твою грязную одежду, когда ты от него возвращалась, терпеть долги, которые он забыл вовремя погасить. – Сэм, наклонившись, коснулась моего колена. – Она очень тебя любит.
Умела Сэм приводить веские аргументы. Худшее ее качество.
– Ничего, помиримся. Рано или поздно.
Она сжала мое колено.
– Хорошо. А теперь рассказывай, что у вас с Эдди.
Я стала комиком не потому, что осознанно этого захотела, а потому, что так получилось. На самом деле в Нью-Йорк я приехала с мыслью стать музыкантом, но на сцене меня охватывал такой ужас, что я просто начинала трепаться без остановки. Раз на третий-четвертый мое выступление услышал Сайрус.
– Классный реквизит, – усмехнулся он, кивнув на гитару. – Довольно прикольная фишка. Все думают, что ты петь начнешь, а ты шутки читаешь. Хайпово.
– Чего? – Я перевела взгляд на гитару. – А, нет. Это не реквизит. Я пою песни.
Сайрус сощурился.
– Ну да, конечно. Говорю же, классная фишка. Приходи в «Улетные шутки», это открытый микрофон в Бруклине. Там такое любят.
Постепенно я набралась смелости, и мне уже не нужно было скрываться за гитарой. Я выходила на сцену, вооруженная только словами, и люди смеялись.
Уж не знаю, повезло мне или шутки действительно были смешными. Думаю, каждый комик задается этим вопросом. Сложно сказать наверняка, когда вся карьера – сплошные падения и взлеты. Сегодня над шуткой смеются, завтра – молчат. Иногда рассказываешь уморительную историю, а ощущаешь себя вывернутой наизнанку – ну или лгуньей. Вот и вопрос: стоит ли шутка того, если после нее так паршиво? Я завидовала комикам, которые не боялись брать свою жизнь и разглядывать ее с лупой, сочиняя искренние, хорошие шутки. Меня это пугало – и поэтому я пользовалась дешевыми трюками.
А теперь все, кончились дешевые трюки. Остались только факты из жизни, ежесекундно омрачающие мои мысли. Резкий контраст воспоминаний: Эдди, Роджер, Ба.
И что бы я ни пыталась написать, рассевшись на полу в сарае Сэм, все мысли возвращались к ним.
Застонав, я встала и взяла в руки гитару.
Лениво перебрала струны, наигрывая пару знакомых попсовых аккордов.
Роджер подарил мне первую гитару на десятый день рождения. На самом деле гитара была его – подозреваю, он просто забыл о подарке, а потом увидел подходящую вещь. Вряд ли он ожидал, что я влюблюсь с первого взгляда. Случайно забил трехочковый, сам того не подозревая. Мы часами сидели у него на диване, и он показывал, как правильно держать на коленях эту громадину, как ставить пальцы так, чтобы звуки складывались в мелодию.
Так прошло несколько дней, а дальше Роджер стал мне не нужен.
Я продолжала играть и постепенно поняла, что играю Don’t Look Back in Anger группы «Оазис» – одну из первых песен, которым он меня научил. Что ж, самое то. Фыркнув, я остановилась.
– Не воспоминание, а какое-то говно.
Стоп.
Я коснулась одной струны.
Следующей.
Сыграла еще раз, более связно. Прозвучало неплохо. Я рассмеялась в голос.
– Ну охренеть.
Пение мамы я слышала всего раз – на шипящей аудиодорожке кассеты с моего второго дня рождения. Ба, держащая меня над тортом. Мишель с камерой в руках.
Ее резкий голос.
Но потом она начинает петь:
Песня наполняет ее свободой.
Интересно, как офигенно чувствовал себя Микеланджело в момент, когда глина перед ним перестала казаться непреодолимой глыбой материала и стала похожа на Давида – Давида, которого он миллионы раз видел в мыслях? Потому что я прекрасно знала, насколько офигенно почувствовала себя в момент, когда разрозненные шутки наконец-то начали обретать форму.
Стоило закончить одну песню, и в голове возникало начало другой. Даже закрыв блокнот, я не отпускала гитару: перебирала струны, наигрывая мелодии в такт шуткам, подстраивая панчлайны под простые, запоминающиеся мелодии. Вот и пригодились все наработки, которые я сочиняла годами. Я даже не заметила, как наступил вечер. Не шевельнулась, когда кончилась вода. Только отсутствие кофе и стук в дверь вырвали меня из транса.
Сэм сунулась в комнату.
– Девон жарит барбекю, хочешь чего-нибудь?
Я уже собиралась отказаться, но в животе заурчало.
– Лучших вегетарианских яств, пожалуйста.
Сэм оглядела разбросанные по сараю заметки.
– Работа кипит?
– Звезды сошлись, кажется. Я придумала, с чем выступать.
– Оставайся на ночь. Да хоть живи.
– Уверена? – рассмеялась я.
Сэм кивнула.
– Сарай в твоем полном распоряжении.
Так я и провела следующие несколько дней: на полу с блокнотом, гитарой и телефоном, отвлекаясь только на походы в туалет, прогулки по пляжу и обеды с Сэм и ее семьей на заднем дворе. А как-то ночью, пока я лежала на диване без сна, пялясь в потолок и мысленно репетируя новую песню со сложным переходом, телефон запиликал. Я провела пальцем по экрану и поднесла телефон ближе к лицу.
Роджер прислал сообщение. Большое.
«Дочка,
тебе пишут твой папа и Джим. Спасибо, что осталась на ужин. В нашем скромном жилище тебе всегда рады. Ничего особенного предложить не смогу, тут и говорить нечего, но у меня есть стол и твое личное место. Ты такая же красавица, какой была твоя мама. И голос у тебя такой же волшебный. Мне даже несколько раз показалось, что напротив сидит Мишель. Она бы тобой гордилась. Ты воплотила свою (ее) мечту в жизнь. Ну ладно, хватит соплей. Любят старики распускать сантименты. Ты хорошая девушка.
Я перечитывала сообщение снова и снова, пока не заболели глаза. Потом взяла блокнот и написала там четыре слова – четыре слова, положившие начало чему-то новому:
– Какой сегодня день? – спросила я, поглощая тако с темпе. Как и всегда, мое присутствие в сарае было воспринято Девоном не как повод для раздражения, а как возможность хорошенько отработать приготовление веганских мексиканских блюд. Сейчас мы потягивали маргариту и пробовали его последний рецепт. День клонился к закату, и вокруг жужжали комары, кусая нас за лодыжки.
– Ты серьезно? – вскинул бровь Девон, лопаткой накладывая мне полную бумажную тарелку баклажанов. – Четверг.
–
– Ты вообще в телефон не смотрела? – спросила та.
Словно подслушав наш разговор, телефон запиликал. Я опустила взгляд на гамак из сарафана, натянутого между моими коленями, увидела имя на экране, и сердце пропустило удар.
«Ты же не злишься?»
«Прости, у меня тут семейная драма, я временно переехала к Сэм», – тут же ответила я.
«Ясно, – написал он. В сообщении ощущался лед. А потом пришло следующее: – Энни говорила, что вы поругались».
Сердце оборвалось.
«Лол, я про вас и забыла», – написала я.
«Не волнуйся, – ответил он. – Подробностей не знаю. Кст, завтра придешь?»
Точно, он ведь выступает завтра в баре.
Нельзя было зацикливаться на том, что между нами было. Нужно было сосредоточиться на фестивале, а это была идеальная возможность отработать материал.
«Приду, да», – закусив губу, написала я.
Ему понадобилось два часа, чтобы ответить, но в итоге он прислал одно-единственное слово: «Крутяк».
Написав еще одну песню, я позвонила Ба. Она прохладным тоном согласилась встретиться завтра утром в «Пир-Поинте», но только после того, как я пообещала рано или поздно попробовать морские гребешки.
Воспользовавшись появившимся временем, я заглянула в «соль & шалфей». Меган нашлась в задней части магазина, где она распаковывала коробки.
– Привет! – окликнула я.
– О, привет! – Она выглянула из-за манекена, вся такая же неземная, как и раньше.
– Прости, если напугала.
– Ой, я тебя умоляю. Меня могут напугать только библейские школы и джинсы с низкой посадкой. – Она откинула с лица волосы. – Чем могу помочь?
– Ищу подарок для бабушки, – сказала я, стараясь ничем не выдать своего напряжения.
– Так… на день рождения? Уши проколоты?
– Долго объяснять, но, в общем, хочу извиниться. Есть что-то такое, чтобы сразу и
– О, у меня есть идеальный подарок. – Она скрылась в подсобке, а вернулась с полными руками вещей. – Так, вот, фартук с надписью «Повара слезам не верят» и гадальные карты с посланиями ангелов от художницы из Оушен-Харбор.
Господи, вот он, мой собственный «Выбор Софи». Неужели придется отказаться от нового фартука ради
Меган моментально поняла, о чем я подумала, отложила фартук и протянула мне карты.
– Я знаю, что не все любят Таро, но карты ангелов – это просто возможность получить добрый совет. В них нет ничего плохого, правда.
Я покрутила карты в руках.
– Не знаю, я как-то не фанат такого…
– Она может сама себе погадать. Смотри. – Меган забрала у меня карты, открыла упаковку и вытащила самую первую. – Ха! Королева. Видимо, это судьба.
Иллюстрация была потрясающей, слишком красивой, чтобы вот так ее прятать. Женщина с золотистой кожей и длинными косами из водорослей стояла на берегу, устремив взгляд на пурпурно-розовый закат, а ладони ее переполняли морские богатства: моллюски, устрицы, нити жемчуга и блестящее морское стекло.
– И что это значит?
– Ну, Королева – это… королева. Она сдержанна, она уверена в себе, она ставит на первое место себя и свое королевство. – Меган провела пальцем по переливающимся крыльям Королевы, покоящимся у нее за спиной. – Ее крылья расслаблены. Она на своем месте. Именно там, где ей суждено быть.
Я судорожно вздохнула.
– Блин, и правда как Ба. – Рано или поздно астрология до всех доберется. – Ладно. Возьму карты. Но только потому, что они красивые.
Меган подмигнула и пробила покупку.
– Не волнуйся, фартук я тебе отложу.
Поджав губы, Ба молча опустилась за столик в лазурном платье в пол и босоножках-гладиаторах, украшенных стразами.
Не успела она открыть рот, как я уже протягивала ей карты, которые достала из сумки.
Ба вскинула бровь.
– Это взятка?
– Ничего подобного, – ответила я, сдерживая рвущуюся на губы улыбку.
– Подшутить надо мной решила?
– Да открой ты уже, болтушка.
Ба осторожно сняла обертку, в которую Меган завернула карты всего пару минут назад, и подняла крышку. На самом верху колоды лежала Королева.
– Карты ангелов, – поспешно объяснила я, забыв все элегантные обороты, которые использовала Меган. – Чтобы ты в любой момент могла пообщаться со своими ангелами.
– Дель, какая красота, – прошептала бабушка.
– Я хочу узнать Роджера ближе. Тебе больше не нужно меня защищать. – Я постучала по карте. – Видишь, ангелы одобряют.
– Не надо было тебе врать, – тихо сказала она и осторожно закрыла коробочку, словно укладывала ангелов спать. Потом взяла меня за руки. – Сегодня я угощаю.
– Лично мне кажется, что он прекрасно понимает, как нужно себя вести! – заорала я, перекрикивая музыку, грохочущую в колонках прямо за головой.
Сэм пожала плечами.
– Люди меняются. Ну не всегда, но как минимум могут.
– Господи, – простонала я, запрокинув голову. – Я не могу любить отца.
– Хватит разделять все на черное и белое, – отругала меня Сэм. – Ты можешь любить его, не прощая. Можешь ходить к нему ужинать и помнить, как он перед тобой провинился. Пей давай. – Она сунула мне в руку стакан сидра.
Я тут же его отпила.
– Черт, доктор Персо, и во сколько мне это обойдется?
– Прости, я уже навеселе. – Она вытянула шею, пытаясь привлечь внимание бармена среди толпы, а когда он заметил ее – солнечно улыбнулась. – Еще, пожалуйста!
Парень в прямом смысле слова бросил стакан, который держал в руках, и поспешил сделать ей очередную маргариту.
Я покачала головой.
– Ох уж это твое очарование, Саманта.
Она закатила глаза.
– Дель, посмотри на меня. Я в свитере и кедах. Говорю тебе, это из-за лактации. Клянусь, вокруг меня какие-то феромоны витают, из-за которых мужики буквально голову теряют. – Неожиданно она просияла. – Эдди!
Я обернулась и увидела лениво улыбающегося Эдди, стоящего с руками в карманах. Он вскинул бровь.
– Простите, вы тут лактацию обсуждаете, не хотел прерывать. – Я не видела Эдди с поездки в Оушен-Харбор и почему-то успела забыть, насколько же он шикарный. И дело не только в модельном лице; скорее в искренней теплой улыбке и скользящих по мне глазах, показывающих, что внутри он не так спокоен, как могло показаться.
Сэм с ухмылкой отмахнулась и развела руки в стороны.
– Ты такой красавчик!
Я изумленно уставилась на нее.
– Совсем напилась, что ли?
Эдди приобнял ее и похлопал своей громадной лапищей по голове.
– Ты тоже красавица. Поздравляю с ребенком, кстати.
Отстранившись, Сэм посмотрела на меня, на Эдди, снова на меня, и во взгляде ее проступила настоящая паника.
Я прижала ладонь ко лбу.
– Саманта, господи ты боже мой. – Она задергалась, покачиваясь под стать проржавевшей бензопиле. Эдди поглядел на меня огромными глазами, так что пришлось вмешаться. – Да расслабься ты, Сэм, он и так понимает, что я все тебе рассказала.
– Ну слава богу! Тебя тоже поздравляю, кстати. А, и соболезную насчет развода.
Лицо залил такой жаркий румянец, будто еще немного – и голова бы разлетелась на части.
Эдди расхохотался, потирая грудь.
– Ох, спасибо большое.
Он вытащил из кармана вторую руку и протянул нам билеты.
– Припас вам ваучеры на бесплатную выпивку. Уж не знаю, кто сегодня трезвый водитель…
– Обалдеть! – Сэм выхватила ваучеры из его пальцев. – Спасибо, Эд! – Не прошло и секунды, как она скрылась в толпе у бара.
Я красноречиво взглянула на Эдди.
– Я. Трезвый водитель – это я.
Уголок его губ дрогнул.
– Пьяной и выступать не стоит.
– Да уж, особенно перед забитым баром. Не так ты ваши концерты описывал, ой не так.
Эдди окинул взглядом переполненный зал, изо всех сил сдерживая гордую улыбку.
– Да мы так, любители. Ты справишься.
Я пригладила белую футболку, которую заправила в атласную изумрудную юбку, купленную у Меган. Специально так нарядилась: как бы непринужденно, без излишеств, но стильно. По крайней мере, попыталась. Сидящая где-то в душе француженка прямо сейчас цыкала, затягиваясь сигареткой.
– Постараюсь вас не опозорить, но на большее не рассчитывай.
Он поднял руку к шее, потер ее.
– Кстати об этом. Насчет прошлой недели…
– Слушай, да все нормально, – перебила я его, махнув рукой. – Давай без неловкостей. – Сердце стучало в горле. Я поднесла стакан к губам и слабо пошутила: – Нам не привыкать, согласись?
– Понял. – Эдди кашлянул. – Ну тогда пойду готовить для тебя сцену. Увидимся.
Я кивнула, изо всех сил стараясь пробудить в себе ту самую француженку.
– Увидимся.
Как и было обещано, я вышла на сцену в половине десятого. Свет погас, и толпа тут же загудела. Я пододвинула табурет к микрофону, села и устроила на коленях гитару.
– Как настроение? – спросила я в микрофон. Софиты били прямо в глаза, и я видела только мельтешащие головы, раскинувшиеся передо мной морем буйков. Их было много – около сотни, наверное.
Толпа разразилась криками.
– Ну и отлично, – усмехнулась я, перебирая струны. Волнение пульсировало под ребрами, пальцы дрожали, но восторг толпы наполнял уверенностью. В груди зародилась незнакомая сила.
– Здоровяк Эдди! – заорал кто-то из глубины зала.
– Ну, давайте спою. Я эту песню только написала, но заранее должна извиниться, потому что я вроде как стырила мелодию у одного очень талантливого человека. – Я нервно покосилась за кулисы. Понимала, что он будет там.
В темноте угадывался силуэт Эдди: скрестив на груди руки, он стоял, прислонившись к дверному косяку кухни. Я не сводила с него глаз.
– Он настоящий музыкант, а я так, дурында с гитарой. В общем, вот вам «Второй поцелуй»…
Я забыла обо всем, пока пела, растворившись в легком гранжевом мотиве кантри-попа. Я знала, о чем будет песня, с того самого момента, как услышала мелодию, которую подбирал Эдди. О поцелуях на закате, когда все окрашено золотом. На скамейке. В баре. После десяти долгих лет. О том, как лето проникает в самые кости, пронизывает до самого сердца. Песня, которую я написала, глядя в чернеющее небо, когда в груди трепетало от предвкушения, желания и страха. В которую вложила все размышления о том, что будет дальше, понимая, что сбудется что-то одно.
Я говорила, что хочу попробовать что-то новое, и вот – я окунулась в чувства. Чем не новинка? И плевать, поймет ли Эдди, что эта песня о нем, о нас, о нашем поцелуе. В этом-то и прелесть искусства, правда?
А теперь песня перестала быть только моей. Она стала общей, одной на всех, кто был в баре. Всех, кто быстро подхватил слова и начал подпевать. Всех, кто вторил мне каждый раз, когда я пела о
Песня закончилась, но я так и не смогла посмотреть в его сторону. Да и люди шумели. Вопили и хлопали громче, чем когда-либо в «Гимбли». Я потрясенно смотрела на них.
– Спасибо, – сказала я. – А теперь давайте спою что-нибудь повеселее.
После выступления Сэм встретила меня у подножия сцены в абсолютно пьяном угаре. Она трепала меня за щеки и что-то вопила: называла то ли дурындой, то ли гением, то ли кем-то еще, потому что слова терялись в шуме и стуке моего сердца.
Я даже подумать не успела о том, что только что сделала, потому что Сэм уже тащила меня сквозь толпу и твердила, что я просто обязана познакомиться с ее новыми друзьями.
Пробравшись сквозь толпу, мы вышли на лужайку перед баром, где народ устроил чемпионат по корнхолу, а в воздухе висели сигаретный дым и хип-хоп нулевых.
Кто-то протянул нам рюмки с текилой и спросил, где можно скачать мои песни, а затем я поцеловала Сэм в щеку и вернулась в бар, протискиваясь сквозь толпу к сцене. И вовремя, потому что в ту же секунду на сцену упал свет.
Почему-то я думала, что фронтменом группы будет Эдди. А теперь заметила его у усилителя с бас-гитарой в руках, одетого в футболку «Бильярда» – черную с выбеленными пятнами, будто созданную специально для него. Со своего места я прекрасно его видела, но понимала, что свет бьет ему в глаза и я для него – фиолетовое пятно в форме головы. Закусив верхнюю губу, он нахмурился и огляделся.
– Йо-о-о-ой! – заорал гитарист – озорной на вид мужчина с залысинами и бородой. – Добро пожаловать в хренов «Бильярд»!
Громадный мужчина с кольцом в носу, сидящий за барабанами на возвышении, отбил палочками бешеный радостный ритм, и толпа вокруг завопила. Эдди, ухмыльнувшись, обернулся на барабанщика. Они обменялись красноречивыми взглядами, и мне вновь стало немного завидно.
– Я Гейб. На басу у нас Эдди, на барабанах – Марван, давайте все его поприветствуем! Сегодня мы для вас выступаем. Что, любите музыку?
Толпа разразилась восторженными воплями.
Первая песня еще не закончилась, как люди начали скандировать. Не выкрикивать что-то отдельное, не орать – буквально скандировать.
–
– Меняйтесь! – крикнула обгоревшая женщина, красная, как томат. Я никогда еще такого не видела. Резко стало понятно, почему рок-музыку ассоциировали с дьяволом. Такая реакция? Жуткая. Сексуальная. До жути сексуальная. Похотливая, как сказали бы в интернете.
Гейб улыбнулся, удивленно и даже робко.
– Что, уже?
–
Эдди покачал головой, закусив губу, чтобы спрятать ухмылку. Он до сих пор не заметил меня, хотя я стояла прямо перед сценой и не могла отвести глаз.
– Вы их слышали, ребят.
Эдди с Гейбом перестали играть. Марван начал отыгрывать соло в стиле поп-панк, ловко крутя в руках палочки между отработанными ударами по тарелкам. Гейб с Эдди сняли с себя гитары – и в прямом смысле поменялись местами.
Эдди скользнул к микрофону, откинув с лица слипшиеся от пота кудри, и повесил на шею гитару. И вмиг стал фронтменом, которого я себе представляла: хмурым секс-символом в татуировках, охваченным жаром софитов. Кто-то выкрикнул его имя, и он вскинул голову, слегка усмехаясь.
А потом кивнул Марвану, кивнул Гейбу, и они одновременно взяли тон выше, быстрее. Эдди с Гейбом заиграли узнаваемый ритм бачаты, а Марван принялся подыгрывать им на барабанах.
– Следующая песня на испанском, – сказал Эдди прямо в микрофон. – Так что подпевать не пытайтесь. – Он опустил взгляд на гитару, но заметил меня и коротко вздрогнул. Я улыбнулась ему, надеясь, что отблески света выхватят во тьме мои зубы и гордость в моих глазах.
За следующие полчаса толпа потребовала от них поменяться еще три раза.
– Ладно, все, последняя песня, – объявил Эдди, поправляя ремень гитары. – И только попробуйте начать орать, чтобы мы поменялись.
Приподняв шапочку, он откинул с лица взмокшие волосы. Потом ударил по струнам, и по телу пробежал мелодичный ток.
– Эту песню вы точно знаете, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. Склонил голову, крикнул: – Поехали!
И сыграл песню, которую я никогда не забуду.
На мне было блестящее черное коктейльное платье – максимум панк-рока, на который согласилась Ба. Волосы я давно состригла: некогда густые длинные волны превратились в короткую лесенку, доходящую до ключиц. Парикмахер сказала, что я «похожа на Рэйчел», и я тогда разрыдалась.
По случаю я накрасила губы красной помадой. Ярко-красной помадой. Оттенок напоминал мне о Велме Келли из мюзикла «Чикаго», и я казалась себе такой же взрослой и сильной.
Платье, помада, стрижка – все было сделано по настоянию бабушки.
А теперь я ощущала себя полной идиоткой, которая в одиночестве ввалилась в тускло освещенный спортзал, держа в руках неоновую табличку с надписью «СМОТРИТЕ, КАКАЯ Я ДУРА».
Тридцать секунд назад диджей выдал предупреждение, без которого не обходится ни одна школьная дискотека: «Так, ребята, дальше медляк», – и все разбежались как мыши. Я тоже поскорее сбежала с танцпола, пока не оказалась единственной одиночкой среди кружащихся пар. Я, как сказали бы некоторые, сегодня была
Сэм утыкалась носом в грудь Шона. Джейк прижимался к Рэйчел, уложив голову ей на грудь. Уайли, явно накуренный, торчал у стола с закусками и механически запихивал в рот бутербродики. Эдди, разумеется, тоже не танцевал. Он сидел на трибунах по ту сторону зала и шептал что-то на ухо Дани.
Видимо, планировали очередную сексуально-психологическую атаку на Рэйчел, которая опять бросила Эдди. Я частенько задумывалась, что мы, пожалуй, единственные друзья на свете, которых объединяло не взаимное уважение и общие интересы, а желание с кем-нибудь переспать.
Все казались такими взрослыми. Джейк отрастил бороду. Рэйчел покупала нам пиво, потому что у нее не спрашивали документы. Эдди за лето вытянулся сантиметров на сорок. Ходили слухи, что у него появилась татуировка. Только слухи у меня и оставались. Мы практически не общались – максимум перекидывались приветствиями в компании, когда без этого не получалось обойтись.
Поначалу мне было обидно. Тот поцелуй в машине должен был стать нашим непреложным обетом. Я думала, мы забудем о нем; останемся просто друзьями. Я думала, что все вернется на круги своя.
Поразительно, как сильно мне не хватало постоянных подколок Эдди. Но учебный год подходил к концу, и я начала свыкаться с мыслью, что друзьями нам уже не бывать.
Я свое слово сдержала – никому не рассказала о поцелуе. Даже Сэм. Но через несколько недель после начала учебного года, в четверг, Уайли сообщил мне, что по школе ходит слух, будто мы с Эдди целовались на пляже. К обеду выяснилось, что я отсосала Эдди в машине. К концу дня – что мы встречались полтора месяца, но расстались за неделю до начала занятий по очень загадочным и серьезным причинам. Весь день я провела в ледяном поту, несмотря на жаркий сентябрь, – хотела разыскать Эдди и поговорить с ним. Он ведь явно кому-то сказал, и этот кто-то настолько меня ненавидел, что хотел поиздеваться надо мной, сделать больно.
В тот день наши пути так и не пересеклись. А в пятницу выяснилось, что Морган Сантис беременна. О нас с Эдди все забыли. Все, кроме меня.
Иногда я думала, что просто сошла с ума. Неужели мне показалось, что между нами возникла искра? Неужели только меня этот поцелуй потряс до глубины души? Неужели я просто придумала себе напряжение, стоящее в воздухе, потому что мне было так одиноко?
Видимо, да. Видимо, и правда придумала. Иначе как Эдди мог смотреть на меня и не разделять моих чувств? Как вообще можно смотреть на человека, с которым проводил столько времени, которому доверял, и делать вид, будто его не существует? А если я ничего не придумала, значит, Эдди был просто уродом.
Я отвела взгляд, не в силах смотреть, как он ухмыляется в шею Дани и тянется к ней за поцелуем. Как бы хотелось стать ведьмой, чтобы проклясть его.
Я взглянула на время. Оставалось пережить сорок пять минут. Я собиралась позвонить Роджеру ровно в половине одиннадцатого и сделать вид, будто у меня прихватило живот. Бабушка бы не поверила, но Роджер велся на все.
– Пойду проветрюсь, – сказала я в пустоту, соскочила с трибуны, прошла мимо учителей в коридор, а оттуда вышла на парковку.
Стоял апрель, было холодно, и в воздухе пахло мечехвостами.
– Гадость какая, – пробормотала я, вздрогнув от ветра. Присела на широкие ступени, приобняв себя за плечи, и окинула взглядом парковку, ведущую к стадиону.
Машин практически не было. Парочка старшеклассников, хохоча и шатаясь, вылавливала друг друга из кустов. Напились, видимо. Или притворялись.
– Джейсон! – провизжала девушка в ярко-розовом платье, босиком убегая в темноту деревьев.
Я порылась в клатче. Я же взяла наушники? Боже, пожалуйста, умоляю.
– Сегодня не танцуешь?
Я замерла, услышав за спиной его голос.
– Очень смешно.
– Мне-то откуда знать, с парнем ты или без. – Эдди подошел ко мне, перешагивая по две ступеньки за раз, и облокотился о перила.
Я фыркнула, опустив глаза на блестящие черные дурацкие туфли.
– Сам знаешь, что я одна.
Эдди ответил не сразу – просто стоял, сложив на груди руки, и смотрел, как девушка в розовом носится среди кустов.
– Там «Секс и карамель» включили, – наконец сказал он.
Я чуть не пошатнулась от его слов, но усилием воли осталась сидеть, выпрямив спину.
– Для школы как-то слишком.
Эдди тихо рассмеялся, прикрыв рот рукой.
– Я медляки не танцую, но если хочешь…
Сердце пропустило удар.
– Что, – сказала я, контролируя голос, – надоело сосаться с Дани?
Он пожал костлявым плечом.
– Она скучая. С тобой хоть о музыке поговорить можно.
Я закатила глаза, хотя волна возбуждения в животе нарастала.
– Ты только о музыке думаешь?
Он покрутил пуговицу жилета. Черного, как и вся остальная его одежда. Даже галстук.
– Не только.
– О чем еще, о Дани? – Я вытянула ноги перед собой.
Он фыркнул и надолго замолчал. Я смотрела на него, наблюдая, как темные глаза бегают по пустой парковке. Без остановки. Он хотел что-то сказать. Сердце колотилось. Сначала несколько месяцев молчания, а теперь это?
И тут он открыл рот. Сказал:
– О тебе.
Я широко распахнула глаза.
– Обо мне?
– Ага, о тебе, – ответил Эдди, потирая шею. – Если честно, довольно часто.
– Почему? – прошептала я едва слышно.
Он открыл рот, снова закрыл.
– Ты… ты просто всегда крутишься рядом. Ничего такого.
Он меня стеснялся. Стеснялся моего платья, моих коротких волос, моих сисек – настолько, что не мог открыться даже наедине.
Может, он обо мне и думал – но никому об этом не говорил.
Глаза горели. В носу пощипывало. Стало одновременно жарко и холодно. Вскочив, я схватила клатч и чуть не выронила – еще немного, и помада, плеер и телефон-раскладушка запрыгали бы по ступеням. Но я вовремя перехватила его, закрыла и, спотыкаясь, побежала вверх по лестнице.
– Мне пора, – запинаясь, сказала я. – Папа ждет… наверное.
– Дель, погоди…
Я в последний раз оглянулась. Он так и стоял, облокотившись на перила. Толкнув дверь, я побежала по темным пустым коридорам обратно в спортзал, где снова пульсировала танцевальная музыка. С трудом, но я смогла выловить в толпе Сэм.
Схватила ее за плечо.
– Сэм! – крикнула я ей в ухо. – Я пошла. Папа приехал!
И, не дожидаясь возражений, я бросилась в туалет.
Снаружи вечеринка еще продолжалась, но сам «Бильярд» уже опустел. На улице успело похолодать, и воцарилась идеальная погода, чтобы поговорить по душам за сигаретой. Сэм давно уехала домой, сообщив мне и всем новым друзьям, которых завела в туалете, что она любит нас так же сильно, как своего сына.
Я сидела на краю сцены и ждала Эдди.
Когда он вышел из кухни, сердце ушло в пятки. Он переоделся в чистую футболку, а в руках держал швабру.
– У тебя не группа, а сосисочная вечеринка, – пошутила я, чтобы привлечь внимание. Задернула молнию на гитарном чехле и спустила ее со сцены.
Эдди отрывисто хохотнул, но по шее поползли красные пятна.
– Это да. Немного разнообразия нам бы не помешало. – Он шагнул ко мне, медленно скользя языком по губам. – Нужна помощь? Подвезти тебя?
– Не надо. Сама доберусь… – Я замолчала, не в силах смотреть ему в глаза. Он не был похож на пьяного – наоборот, выглядел абсолютно трезвым, и я понимала, что сейчас он скажет то, что обратно взять не получится. – Просто хотела с тобой попрощаться. И поблагодарить за то, что позвал выступить. Мне очень понравилось. У тебя потрясающий бар.
Эдди потер шею, выдавая свое волнение. В его взгляде мелькнуло расстройство – или грусть?
– Твоя первая песня была о нас? – спросил он наконец, держась за шею так, будто голова могла в любой момент отвалиться.
К щекам и шее тут же прилил пульсирующий жар.
– Т-ты о чем?
– О чем… – Он опустил руку. Спрятал в карман. – О том, что между нами происходит.
Его слова напомнили о событиях десятилетней давности, но я давно выросла и больше не собиралась молчать.
– Почему ты так говоришь, будто ты в этом не участвуешь? Будто я была одна? Это ты лег со мной рядом. Ты меня поцеловал. – Я пристально на него посмотрела. – И о том, как ты меня гладил, я тоже помню.
– О чем? – рассмеялся он, отставив швабру в сторону и подходя ближе. – Я не то имел в виду, Дель. Ты неправильно поняла.
– Что мне нужно было понять? Чего ты хочешь, Эдди? – Я сложила руки на груди и встретилась с его мягким взглядом. – Ты не просто так сыграл
– Помню, Дель. Я все помню и понимаю. И знаю, чего хочу, – твердо парировал он. – Я хотел поговорить о том, что случилось, но ты сначала отмахнулась, а потом просто пропала. Слушай, я знаю, что в прошлый раз оплошал, но я обещаю исправиться, и я понимаю, что в это трудно поверить…
– Эдди…
Он вскинул руки, показывая, что еще не закончил. Впился в меня взглядом своих темных глаз.
– Никаких больше игр, – сказал он четко и сделал шаг мне навстречу, так и не опустив руки. – Никаких недомолвок. Вот поэтому я и не хотел заходить дальше в том жутком номере. Боялся, что ты неправильно меня поймешь и решишь, что для меня это какая-то мелочь. Дело ведь касается тебя, Дель. Нас. И я… я не смогу еще десять лет умолять небеса, чтобы ты лишилась работы, рассталась с парнем и вернулась сюда.
Сердце часто билось в груди.
– Ты умолял небеса?
– Черт, практически. – Он вздохнул, запустив пальцы в кудри. – Я не знаю, что было между нами десять лет назад. Если бы знал… если бы мог осознать… я бы много лет назад все исправил. Просто поверь, Дель. – Он закусил нижнюю губу и набрал в легкие воздуха. – Я хочу быть с тобой. Правда. – Он помолчал. – А ты?
– Твою мать, Эдди. – Я отложила гитару в сторону и нервно, поверхностно рассмеялась. – Разумеется, блин, я тоже хочу быть с тобой.
– Это хорошо, – выдохнул он. – Отлично.
А потом шагнул мне навстречу. Одним плавным движением провел ладонью по шее, скользнул в волосы, притягивая к себе, а сам наклонился, вжимаясь в меня всем телом, и я застыла в оцепенении. Так и стояла, не поднимая рук. Остальной мир растаял. Прижавшись ко мне вплотную, он слегка наклонил мою голову и коснулся нижней губы зубами.
Поцелуй вышел нежным; в нем не было остроты, накопившейся за десять лет, – лишь плавная, жгучая жажда. Жажда, от которой внутри вспыхнуло пламя, растекаясь по животу лавой и ртутью. От него пахло кокосовым шампунем и пряной сладостью туалетной воды, а на губах таял вкус апельсина. Коснувшись пальцами челюсти, он скользнул языком мне в рот, а сам потянулся ниже – провел рукой по шее, по спине и остановился на талии.
Как же я не понимала, насколько сильно соскучилась по нему? Как же не понимала, что, даже проведи мы вместе остаток жизни, я все равно буду грустить из-за упущенных моментов? Что буду ревновать его к той, с кем он провел последние десять лет? Что буду ненавидеть всех и вся, кто может забрать его у меня?
Трясущимися руками я вцепилась в футболку у него на спине, прижала его к себе со всей силы, и мы вместе пошли назад. Он прижал меня к сцене за бедра, и его руки ловко скользнули к заднице.
Разорвав поцелуй, он прижался ко мне лбом.
– Ты так красиво поешь, – сказал он хрипло. – И шутишь. И смеешься. Хочу, чтобы ты смеялась всегда.
Я отстранилась.
– Ты пьяный, что ли?
– Прости, – сказал он, с улыбкой зарываясь лицом в мою шею и скользя по ключицам губами. – Мне бы коней попридержать, да?
Я запрокинула голову.
– Где все хваленое спокойствие?
– Я слишком счастлив, – прошептал он, опаляя дыханием ухо.
– Повезло тебе, что меня сложно напугать.
– Да? – Он провел губами по моей шее, огладил ладонями бедра, и по спине пробежала дрожь.
Я выгнулась ему навстречу, и он резким движением усадил меня на край сцены. Я вскрикнула, и в ту же секунду на его губах заиграла знакомая хитрая улыбка.
– Молчи, – сказала я, запустив пальцы ему в волосы. Эдди подхватил меня под колени, поцеловал снова, а сам прошелся ладонями по ногам, мягкими прикосновениями поднимаясь выше и выше, пока не забрался под хлопок нижнего белья, прикрытого складками юбки. Я прижалась к нему крепче, закрыла глаза, наслаждаясь глубокими поцелуями. С хриплым стоном он вновь спустился вниз, к шее, а пальцами легонько скользнул по внутренней стороне бедер, мягко побуждая раздвинуть ноги. Я откинулась назад, провела ладонями по напряженным мускулам спины до ремня, коснулась пальцами пряжки – и нам окончательно сорвало крышу.
Сначала слетело все, что сковывало движения: его футболка, моя, мой лифчик – и почему-то сережки. Подцепив мои трусики пальцами, Эдди медленно спустил их по ногам, стащив прямо через туфли.
Задрав юбку, он дернул меня к себе так решительно, что звякнула пряжка ремня. Посмотрел на меня сверху вниз часто дыша. Мне нравилась жажда в его взгляде. Его пальцы коснулись меня между ног, и он судорожно вздохнул, ощутив влагу.
– Постой, – выдохнула я, приподнимаясь на локтях. Поглядела в сторону лужайки перед баром, где последние гуляки, спотыкаясь, расходились в ночь, допивая остатки алкоголя. – Нас отсюда не видно?
– Кому какое дело?
– Мне, – закатила глаза я. – Большое.
Он крепко сжал мои бедра.
– Ладно, ладно, ты права. Пойдем.
Возразить я не посмела. Эдди взял меня за руку, и мы поспешили к двери, ведущей в его кабинет. В темноте я с трудом разглядела острые металлические углы стола, заваленного бумагами, среди которых стояли фотографии в рамках и стаканчик с ручками.
Он включил маленькую настольную лампу, и по бетонным стенам побежали рыжие тени. Потом сдвинул хлам в сторону и снова повернулся ко мне, глядя голодными глазами. Подтолкнул к столу, впившись в обнаженный живот кончиками пальцев. Теплый свет играл на изгибах его мускулатуры и налитой меди сосков, путался в волосах на груди, сбегающих вниз мягкой дорожкой. Я смотрела на него и не помнила, как дышать. Потянувшись, коснулась татуировки в виде поцелуя у него на груди, прямо над колотящимся сердцем.
На губы вылезла непрошеная улыбка.
– Часто об этом думал?
Эдди нашел на столе фотографию, на которой была изображена очень чахленькая чихуахуа.
– Как я пересплю с кем-то на глазах у Пеппер? Нет. – Он отбросил рамку с фотографией на кресло, стоящее в углу. – Как я приведу тебя сюда? – Он вновь запустил пальцы мне в волосы, обхватил мое лицо и притянул ближе. – О да. С момента, как тебя увидел.
Он прижался ко мне, коснулся губами щеки, а руками подхватил под задницу и помог сесть на стол. Я стащила с него штаны и обхватила ногами за пояс, потираясь о член, выпирающий через мягкую ткань трусов. И в этот момент Эдди встал на колени. Прижался губами к лодыжке.
– Что ты делаешь? – Голос дрожал; все тело дрожало, вибрируя предвкушением. Казалось, еще немного, и я кончу от одного лишь прикосновения пальцев к лодыжке. Но нет.
– Чего ты хочешь? – хрипло спросил он, выцеловывая дрожащие ноги. Провел языком по изгибу игры, остановившись у колена. – Я слушаю. – Он смотрел на меня сквозь ресницы, прижавшись губами к внутренней стороне бедра.
– Тебя, – выдохнула я. – Без остатка.
Этого было достаточно. Он притянул меня к краю стола и встал между моих ног, отстранившись только для того, чтобы снять с себя боксеры. Поцеловал, подхватив меня под бедра, и я застонала.
Меня охватила жажда. Он проникал в меня сантиметр за сантиметром, а я умоляла его двигаться быстрее. Поцелуями он прошелся по моему горлу, поднялся до челюсти с моим именем на губах. Его голос омывал кожу жаром, согревая словами.
Эдди прекрасно знал, что делать с моим телом, потому что под его руками я растворялась. Страха не было – я свободно подавалась навстречу, и даже когда он положил мне руку на горло, мягко скользнув большим пальцем в рот и отстранившись, я понимала, что он всего лишь хочет увидеть меня. Услышать. Наблюдать за мной томным взглядом своих темных глаз, кусая губы от удовольствия и сдерживая стоны, в момент, когда я все же сдалась и выдохнула его имя.
Мы уснули на старом твидовом кресле в его кабинете, завернувшись в плед, который Эдди достал с пыльной полки. Не специально, просто так получилось – мы разговаривали и задремали. Эдди – прижавшись к моему уху губами, я – перебросив через него ногу.
– Прости, что не нашел тебя раньше, – прошептал он сонно. – Не знал, где искать.
Я отозвалась слабым мычанием, уже практически засыпая.
– Ничего, я часто переезжала, – пробормотала я, клюя носом. – Куинс, Бруклин, снова Куинс, в Лонг-Айленде пару месяцев пожила…
Я проснулась от легкого дуновения ветерка на щеке и только потом поняла, что это не ветер, а пальцы Эдди, медленно скользящие от подбородка к уху и обратно.
Он смотрел, как я сплю, лениво подперев щеку ладонью. Кудрявые волосы закрывали его лицо.
Какое-то время мы просто молчали, пока Эдди водил пальцами по моим плечам. Потянувшись, я дернула его за прядку, и та упруго запрыгала.
– Могу сварить кофе, – пробормотал он, касаясь губами кожи. Мне так нравился его сонный голос. Больше смеха. Больше музыки. Я сразу же записала его в любимые звуки.
Посмотрела на большие часы, висящие над столом. Они показывали семь утра.
Обняв Эдди за пояс, я устроилась у него на плече.
– Попозже.
Была суббота – день, который он проводил с Валери. Еще немного, и ему придется вставать, идти куда-то, быть хорошим отцом. Кофе я могла найти где угодно, а потому я хотела полежать вот так, рядом, еще немного. Чем дольше, тем лучше. Побыть с ним мне хотелось куда больше, чем выпить кофе.
Поцеловав Эдди на прощание, я почему-то первым делом пошла в «соль & шалфей». Вошла в дверь, вся растрепанная и босая – туфли несла в руке. Меган сидела за прилавком в большой широкополой шляпе и льняном сарафане в пол.
Она ахнула, оторвавшись от телефона.
– Юбка!
Я раскинула руки в стороны.
– О да, еще какая.
Она прижала руки к груди.
– Тебе перепало?
– Мамочке перепало! – сообщила я.
Она, разумеется, тут же запищала, захлопала, а потом подскочила и обняла меня.
– Какая радость! Только, ух, от тебя пахнет алкоголем и пылью.
Я рассмеялась, поставив туфли на стол.
– Удивительно, но я сразу пошла к тебе. Серьезно. От него – и сразу в твой магазин.
Меган замахала руками и убежала в каморку, а через минуту вышла с чашкой кофе. Богиня во плоти.
– Ну я сама просила заглянуть ко мне в юбке.
Я залпом проглотила полкружки.
– Я даже не пила. Мне так… – Я судорожно вздохнула.
– Потрясно?
– Типа того. – Я прижала ладонь ко лбу. – Он такой хороший. Мечта, а не парень. Черт,
Меган постучала пальцами по прилавку, оценивая мой помятый вид.
– Сколько тебе лет?
– Почти двадцать девять.
– Так и думала. – Она достала из ящика небольшую брошюру, на лицевой стороне которой темно-синими чернилами было вытиснено изображение планеты, окруженной кольцами. – Ты переживаешь возвращение Сатурна – Сатурн прошел через все двенадцать созвездий и сейчас находится в том же положении, что и при твоем рождении. – Она описала пальцами окружность. – Это своего рода перерождение – болезненное, прекрасное и необходимое. Чтобы подняться на поверхность, нужно оттолкнуться от дна. Скоро ты выберешься из кокона и раскроешь крылья.
Я уставилась на нее в благоговейном ужасе. Сколько раз эта женщина еще поразит меня своим волшебством? Я что, в «Прикосновении ангела»[41] оказалась?
Я подняла брошюру с прилавка. Оказалось, что это реклама магазина с подписанными внизу названием и адресом. Первая страница гласила:
Я рассмеялась. Никогда в такое не верила. Ни в любовь, ни в судьбу, ни в звезды. А вот как оно вышло. Я посмотрела на Меган.
– Значит, с возвращением меня.
– М-м-м. – В ее руках непонятно откуда взялись два пластиковых фужера с шампанским. – За это можно выпить и до десяти утра.
Я взяла бокал дрожащими пальцами.
– Так ли хорошо возвращаться?
Она глубоко задумалась, опустившись на стул. Провела пальцами по длинному золотому ожерелью на шее.
– Сложно сказать. Для самооценки – не очень. Приходится отбросить несбыточные мечты и стать тем, кем тебе суждено быть. Для этого нужна покорность. – Ее губы дрогнули в улыбке. – Подозреваю, ты от этого не в восторге.
– Вот уж точно. – Я быстренько отпила шампанского. – Я упрямая и очень не люблю просить помощи. Когда мне говорят идти налево, сразу хочется пойти направо. Резко оказывается, что там чуть ли не земля обетованная.
Меган задумалась, неспешно попивая шампанское.
– Но если долго идти направо, не окажешься ли в конце концов слева?
– Твою ж мать.
Она звякнула своим бокалом о мой.
– За Сатурн.
Воскресным утром Сэм встретила меня на собачьем пляже с Ди-младшим и мини-холодильником, забитым напитками, закусками и бутылочками смеси. Разложив шезлонги, мы намазались солнцезащитным кремом, и я ей все рассказала. Не только о том, что случилось в пятницу вечером, но и о том, что на самом деле произошло десять лет назад.
– До сих пор не верю, что вы прямо на столе переспали. – Она прижала руку к груди. – После стольких-то лет!
Я протянула ей банку розового вина.
– У самой в голове не укладывается.
Она запрокинула голову и отчаянно застонала.
– Эх, мне бы так!
Ди-младший ухватил меня за колено крохотными пухлыми пальцами, глядя на маму с широченной слюнявой улыбкой и полными восторга глазами.
– Слыхал? – Я забрала его с песка и прижала к груди. – Мамочка хочет папочку.
– И тоже на столе, да пожестче. – Она вдруг ахнула и схватила меня за руку. – А он тебе отлизал?
– Сэм, боже. У тебя откуда такие мысли в голове? – Я подняла Ди-младшего повыше, и он задергал ногами, пару раз хорошенько заехав мне прямо по сиськам. – Не помню я. Все смешалось.
– Я просто от вас тащусь. Видала, как он на тебя смотрит? – Она тряхнула плечами. – У меня между ног аж мурашки!
– Очередная побочка лактации?
– Мне просто нравится на тебя смотреть, когда ты влюблена. – Сэм крепче ухватила меня за руку, покачивая головой на каждом слове. – Тебя так захлестывают эмоции. Это как жрать руками шоколадный торт – никакого притворства, никакого пафосного равнодушия.
Я вытащила очки из стальной хватки влажных пальчиков Ди.
– Мысленно ты уже у нас на свадьбе отплясываешь, признавайся.
– Ну вы же не просто спите, да? – разочарованно протянула она.
– Не знаю, – честно ответила я. – Мне скоро в Нью-Йорк возвращаться.
Сэм хмуро уставилась на банку вина.
– Постоянно забываю, что ты опять планируешь меня бросить.
Еще раз сжав мою руку, она смахнула песок с подбородка Ди-младшего. Еще больше песка собралось в складочках его пухлых ножек, которые так и хотелось укусить. Подхватив его с колен, я высоко вытянула руки, и он радостно завизжал, брыкаясь.
– Тебя я бросать точно не хочу, любимая ты моя сосисочка, – заверила я его.
Сэм перехватила слюну, капнувшую с его нижней губы, прямо у моего рта.
Я не ждала от Эдди вестей до понедельника – и потому, когда он написал вечером в воскресенье, захихикала не хуже школьницы. Бабушка посмотрела на меня так, будто я только что постриглась в монашки, причем католические.
«Отвез Валери домой. Поужинаем?»
Казалось бы, мелочь, но такая, что полностью проясняла его намерения. Эдди со мной не шутил; он был абсолютно серьезен.
В отличие от Ингрэма и прочих парней, с которыми я встречалась, он не скупился на знаки внимания – свободного времени у него было немного, и я была рада, что он хотел разделить его со мной.
«Давай. Принести что-нибудь?» – тут же ответила я.
Ответ пришел в момент, когда я стояла перед зеркалом в ванной, вооружившись круглой расческой, и доводила до идеала укладку.
«Выходи».
Подкрасив губы, я схватила сумку и выскочила из квартиры.
У машины Эдди обнаружился Альфонсо: он стоял, прислонившись к двери, и разговаривал с Эдди через окно. Увидев меня, он отступил и поприветствовал вопросом: «Куда это ты намылилась?» Но меня больше интересовал Эдди.
Я начинала свыкаться с мыслью, что у меня, возможно, всегда перехватывало от него дыхание, но сегодня он выглядел просто шикарно: сверкающие в лучах закатного солнца кудри, обтягивающая крепкие руки рубашка с короткими рукавами, солнечные очки на кончике носа и медовый взгляд его глаз.
– Привет, малышка, – окликнул он с легким сарказмом.
– Отлично выглядишь, – сказал он, снимая солнечные очки, чтобы получше меня разглядеть. – Классные джинсы.
– Спасибо. – Я пригладила ткань на талии. – Классная рубашка. Пальмы впечатляют.
– Н-да? – усмехнулся он, бросая взгляд вниз. – Не слишком нарядно для такого страшилища?
– Не хочу разочаровывать… – Потянувшись, я сняла с его плеча нитку. – Но ты очень красивый.
Он поджал губы и с притворным неодобрением покачал головой.
– Я с Вэл всю крутость растеряю.
В подстаканнике на консоли сидела плюшевая божья коровка.
– В тебе крутости, как в этой игрушке. – Я подобрала божью коровку и сжала, ожидая услышать писк, но вспомнила, что дети – не собаки.
Он тронулся и выехал с парковки.
– Чем занималась в выходные?
– Шлялась по Эвергрину, – ответила я, пристегиваясь. – Вчера вечером ездили с бабушкой смотреть кино под открытым небом в Делси, сегодня утром водили сына Сэм на собачий пляж.
На губах уже играла непринужденная улыбка, и в глазах Эдди тоже светилась радость.
– Энни обожает этот кинотеатр.
– Так хвалит чаи, которые у них подают, будто лично их закупала. Мы ходили на двойной сеанс – «Власть луны» и «Бурлеск». Помимо нас, правда, никого не было, так что никто не возражал.
– Не смотрел.
– Ты не смотрел «Власть луны»? Что ты за человек такой? – Я драматично вцепилась в запястье и потрясла вялой кистью. –
– Капец, что там вообще творится? Я думал, это романтическая комедия, – рассмеялся он, поглядывая на меня со смесью зависти и восторга. Про зависть, правда, я придумала сама. – Да, кстати, у меня для тебя подарок. На заднем сиденье лежит.
– Ты купил мне подарок? – Вопрос вышел тихим и удивленным, хотя я до сих пор не отпустила запястье.
Эдди кивнул на сиденье позади меня.
– Он под курткой. Дотянешься? – Повозившись, я отбросила темно-синий дождевик и увидела лилию в целлофановой упаковке. – Я ее как увидел, сразу подумал, что тебе должно понравиться, – сказал Эдди. – Потому что они необычные. Банально, да? Надеюсь, все-таки нет.
– Нет, что ты, – сказала я.
– Туда, куда нужно было свозить тебя лет этак десять назад.
– Да ладно? – рассмеялась я. – Неужто концерт «Эванесенс»?[42]
– Боже упаси. Мы едем… – Он свернул с дороги на гравий и остановился за «Кадиллаком», стоящим у аккуратной клумбы гортензий. – …к моей семье.
Я застыла.
– К семье?
Эдди взял меня за руку и повел к дому. Перед дверью он повернулся ко мне лицом, потирая шею.
– Слушай, один момент…
Я вскинула брови.
– Ой-ой.
– Мне придется сказать, что ты моя девушка. – Он поспешно убрал руку от шеи и выставил перед собой, словно просил подождать, а не паниковать сразу. – Просто мама очень волнуется за Валери. Постоянно боится, что подумают люди. Но нас никто не заставляет… ну, короче… если ты не хочешь… в общем, ты поняла.
Я немного понаблюдала, как он нервно бормочет, покачиваясь на пятках.
– Обещаю, я не сбегу с воплями, если ты назовешь меня своей девушкой.
Он выдохнул и нажал на ручку двери, пропуская меня вперед.
– Супер. Спасибо, Дель.
Я мимоходом провела ладонью по его поясу.
– И не волнуйся, я обязательно упомяну, что мы пользуемся защитой, а моя матка категорически отказывается заводить детей.
Он нервно покосился на меня.
– Я понимаю, что ты шутишь, но на всякий случай попрошу этого не делать.
Привстав на цыпочки, я нежно чмокнула его в губы.
– Так и быть.
Родригесы жили в уютном доме на пляже. Внутри повсюду стояла современная мебель из сверкающего стекла и латуни, на стенах висели всевозможные пейзажи островов Карибского моря, а в воздухе витал сладковато-крахмальный запах свежего риса, варящегося в большой кастрюле на плите. Рядом с исходящей паром кастрюлей стоял холодильник, увешанный таким количеством магнитов и фотографий, что под ними не было видно, какого он цвета.
Но больше всего меня порадовала огромная фотография Лани, Эдди и его сестер, висящая между стационарным телефоном и аркой, ведущей в залитую светом столовую. На фотографии подростки Яри и Эдди сидели спина к спине на большом кубе, а совсем юная Мелл лежала на полу. Лани стояла сзади, обнимая детей. Я подошла ближе, разглядывая юного Эдди. Судя по косам, фотография была сделана незадолго до нашего выпуска, когда Эдди косил под молодого Омариона[43].
Тот приобнял меня за талию, прижимаясь губами к виску.
– Любуешься? – спросил он, потираясь носом о волосы.
Я переплела с ним пальцы, откинувшись на теплую грудь.
– Только ты умеешь так носить поло.
– А сережку мою помнишь? Не скучаешь по ней?
Я хмыкнула, слегка потираясь о него бедрами.
– Только ты умеешь так носить гвоздики.
– Ау? – раздался из коридора женский голос, и я, вскрикнув, отпрыгнула от Эдди подальше.
– Спокойно, – усмехнулся он и открыл дверь растерянной Лани, стоящей на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал. В руках она держала большой кувшин, полный…
– Хоть бы предупредил, что приедешь, – отругала она Эдди, недовольно посмотрев на него. – Напугал меня до смерти!
– Дай-ка сюда. – Он с легкостью забрал у нее кувшин. – Прости, мам. Торопился.
Лани ничуть не изменилась – выглядела все так же прекрасно и солнечно. Ее волосы были убраны в хвост, на висках проглядывала седина, накрашенные губы блестели. Она была ниже меня, но ненамного, и на левой руке я заметила обручальное кольцо. Ткнув накрашенным ногтем в кувшин, она натянула фартук.
– В доме кончился чеснок, так что придется использовать сушеный. Я его купила на рынке у Игана, если вкус покажется странным – все вопросы к нему.
– Спасибо. – Наклонившись, он поцеловал ее в лоб. – Никто не заметит, обещаю. – Эдди повернулся ко мне с кувшином. – Наша секретная смесь специй. Главная причина, почему наши крылышки так вкусно пахнут. Мам, помнишь Дель? Мы вместе учились.
Лани улыбнулась и закрыла за собой дверь, позабыв всякое раздражение.
– Конечно помню. Постоянно вижу твою бабушку в церкви. Как ты, родная? Я бы тебя обняла, но от меня пахнет паприкой.
– Все отлично, миссис Родригес. У вас очень красивый дом. – Я кивнула в сторону кувшина. – И специи вкусно пахнут.
– Спасибо, дорогая. – Она легко похлопала Эдди по ноге и махнула рукой, показывая отойти. – Вы останетесь на ужин?
Ответить Эдди не успел: входная дверь с грохотом распахнулась, и из прихожей донесся голос:
Из-за угла появилась миниатюрная женщина с длинными темными волосами, одетая в фиолетовую медицинскую одежду. Черты лица у нее были такими же четкими, как у Эдди, только умещались они на девичьем красивом лице.
– Мам, у тебя машина поцарапана, – сообщила она, бросая на стол стопку писем. – Ты же хотела ее в автосалон отвезти?
– Мелл, у нас гости. – В голосе Лани я заметила едва слышное напряжение и сразу поняла, что таким образом девушки их семьи обмениваются особо важными новостями. Мелл тут же нашла меня взглядом.
– Привет, – сказала я, помахав ей рукой. Эдди отошел и сейчас рылся в письмах. – Я Дель, мы учились в одной школе, только я была чуть постарше.
– А, точно. Дельфина Сильва-Миллер. – Она ухмыльнулась и села за стол, собрав в пучок волосы. – Рада тебя видеть. – Она посмотрела на Эдди, уже забыв про меня. Не знаю, почему я решила, что все удивятся моему появлению. Просто Эдди так себя вел, будто ему запрещалось приводить домой женщин. – А где моя малышка?
– У мамы, – буркнул он, открывая конверт. – Завтра поедут на «Улицу Сезам».
– Без тебя? – Недовольство прорезалось в голосе Мелл хорошо заточенным ножом.
Эдди бросил на нее взгляд, полный смутного раздражения.
– Я бы все равно не поехал. Я завтра работаю.
Лани фыркнула и бросила в шипящее масло горсть лука и чеснока.
– Зато я бы поехала. Она хоть фотографии потом пришлет?
– Я бы предупредил, если бы сам знал заранее, – заметил Эдди, убирая конверт в задний карман.
– Погоди, – вскинула ладонь Мелл. – Она собралась везти твоего ребенка в другой штат и даже не предупредила?
– Мелоса,
– Молчу-молчу, – проворчала та, бросив Эдди красноречивый взгляд.
– Башка твоя, – сказал Эдди, положив ей ладони на голову, – как виноградина.
Она хлопнула его по запястью.
– Молчал бы! Это у тебя она как
Ее перебил грохот еще одной распахнувшейся двери, только на этот раз задней. Не будь я знакома с легендарной красотой Яри Родригес – решила бы, что на кухню влетела взъерошенная Адриана Лима.
– Эдди, паркуешься как мудак!
– Яри, – пожурила Лани, не отрываясь от картошки, которую резала кубиками прямо в сковороду, – за языком-то следи.
Я отступила к арке, пропуская Яри, которая пронеслась мимо в облаке духов, цокая каблуками по кафельному полу, и вырвала конверт из рук Эдди с силой, которой было достаточно, чтобы попутно отхватить палец.
– Это мои счета за одежду, не смотри!
– А зачем мне смотреть? – усмехнулся Эдди с хитрым блеском в уголках темных глаз. – Мы и так знаем, что ты вся в долгах.
Кино и сериалы врали. В реальной жизни не было дружных братиков и сестричек, не было придурковатых родителей и капризных детей. Мне вдруг подумалось:
– Эй! – Мелл щелкнула пальцами. – Яри, с гостями поздороваться не хочешь?
Яри посмотрела на меня, на Эдди, снова на меня, и ее идеальные брови сошлись к переносице.
– Мы знакомы. Ванесса, да?
– Почти, – ответила я. – Дель. Мы учились в одной школе – ты, наверное, не помнишь…
– Господи. – Она схватила меня за руку крепкой и на удивление влажной ладонью. –
– Ну чисто технически не пела. – Я смерила Эдди красноречивым взглядом, от которого он скрылся на кухне. – Эдди меня не взял. Сказал, что мой голос
– Ничего не слышу, я в другой комнате! – крикнул он, отхлебывая из деревянной ложки, которую поднесла к его рту Лани. Задумчиво причмокнул. – Перца не хватает.
Закатив глаза, я одарила Мелл с Яри красноречивым взглядом, позаимствованным у бабушки.
– Он просто завидовал.
– Да завидовал, завидовал! Я сам признался! – Эдди вышел в столовую, безуспешно пытаясь завязать красный фартук с розовой кружевной оторочкой. – Говорил же.
А потом он сделал нечто волшебное. Может, не для тех, кто вырос в большой шумной семье и привык проявлять свои чувства, но для меня. Он взял и поцеловал меня в висок. Я никогда еще не испытывала подобного.
– Я же извинился, – сказал он, сдаваясь и поворачиваясь спиной к Мелл, чтобы она завязала ему фартук.
Слова застряли в горле. К лицу стремительно прилил жар. Единственное, что из меня вырвалось, это неразборчивые звуки, но, опять же, Родригесы уже перескочили на другую тему.
– Что подарить Валери на Рождество?
– Сезонный абонемент на хоккей, – отозвался Эдди, ныряя на кухню и возвращаясь с кастрюлькой пышного риса. – Убери макулатуру, Мелл. Яри, принесешь тарелки?
– А где «пожалуйста»? – фыркнула та, но сняла туфли и пошла к серванту, стоящему в углу комнаты. – Какие? Для гостей или для семьи?
– Горячее! – крикнула Лани, ворвавшись в столовую. – Посторонись! Несу горячее!
– Для семьи, – отозвался Эдди, положив мне руку на талию. – Сходишь за вилками?
Я сглотнула. В горле, казалось, встало солнце, и его лучи упирались в небо, готовые вырваться изо рта, стоит мне улыбнуться чуть больше.
– Приехали без внуков, просто в голове не укладывается, – посетовала Лани, накладывая рис в тарелку.
Эдди, Мелл и Яри возмущенно зафыркали, обмениваясь взглядами, в которых читалась вековая досада.
– А детей тебе мало? Или ты нам не рада? – поинтересовалась Мелл, потягивая вино.
– Конечно рада. Но так бы Дель со всеми познакомилась. – Попутно Лани протянула мне миску вегетарианской гисады.
– Спасибо, – сказала я с придыханием, будто это она была тем Родригесом, который покорил мое сердце.
Яри то ли фыркнула, то ли цыкнула, а потом захлопала ресницами и посмотрела на Эдди.
– А у той дамочки какие мысли на этот счет?
– Можешь не начинать? Блин. – Эдди вытер губы салфеткой. – Как будто мне от еды мало изжоги.
– И в чем Яри не права? – поинтересовалась Мелл.
– Дело не в правоте, – парировал Эдди.
– Мелл, – окликнула я, находя под столом руку Эдди, – ты медсестра, получается?
– Ага, в сфере красоты работаю, – объяснила она. – Буйки накачиваю, так сказать. Кстати об этом. – Подняв вилку, она ткнула в сторону моего лица и пристально посмотрела на пространство между шеей и носом, будто там обнаружился новый вид микроорганизмов. – Заглядывай, когда новый филлер понадобится.
– Филлер? – Я поднесла пальцы к губам.
– У нее настоящие губы, дурында.
– Серьезно? Ого, – ухмыльнулась Мелл. –
Остаток ужина прошел как в тумане. Я держала Эдди за руку и сжимала ее каждый раз, когда в его голосе проступало сухое раздражение, пока он не сжимал мои пальцы в ответ.
Несмотря на то что Эдди не был младшим ребенком, сестры любили его так яро, что сразу становилось понятно: в какой-то момент он очень сильно в них нуждался. Скорее всего, куда сильнее, чем показывал, но они хорошо его знали и всегда были готовы броситься на защиту подобно телохранителям. От настойчивости в их голосах сердце щемило одновременно от зависти и любви. Ба отлично справлялась с ролями, которые брала на себя, – мамы, папы, сестры, репетитора по математике, тренера по плаванию, – но воссоздать
В конце концов разговор о матери ребенка завершился словами Мелл, которая покачала головой и пробормотала:
– Она у нас пуп мира, а мы в нем просто живем.
–
– Можем, пожалуйста, сменить тему? – взмолился Эдди. Бесконечные споры вымотали его. Тарелки со стола давно убрали, и Яри сварила нам кофе; я пила его, не выпуская ладони Эдди.
– Конечно-конечно, прости, – ответила Лани, подталкивая к нему тарелку миндального печенья в качестве извинений. – Давай лучше поговорим о тебе, Дель. – Она повернулась ко мне и устроила подбородок на руках. – Скажи, ты подаришь мне внуков?
В город мы возвращались в молчании. Эдди все тер и тер челюсть, пока чисто выбритый подбородок не раскраснелся. Я смотрела на дорогу, вертя лилию в пальцах. Стоит сказать, первое свидание с Эдди понравилось мне куда больше, чем с другими парнями.
Когда до «Бильярда» оставался квартал, я положила ладонь ему на руку. Мрачное выражение его лица не помогало заглушить внутренний трепет. Под моими пальцами его кожа была мягкой и теплой; я не привыкла так свободно прикасаться к нему, и новизна ощущений разрывалась в груди пузырьками шампанского. Хотелось отвести его руку от челюсти и прижаться губами к подбородку.
– Все в порядке? – спросила я.
Эдди кашлянул и свернул за угол кирпичного здания, где остановился. Я раньше не видела, что скрывается за «Бильярдом». Как оказалось, две мусорки и ступеньки, ведущие к задней двери.
– Да, прости. Немного по-другому представлял ваше знакомство.
– Эдди, – рассмеялась я, покачав головой. – Совсем дурной? Мой отец – алкоголик в завязке, мать умерла, а бабушка, конечно, чудесная женщина, но по всем параметрам очень странная. – Я мягко взглянула на него и протянула лилию. – Я всю жизнь мечтала о такой семье. Мне очень понравилось.
Протянув руку, он провел большим пальцем по пудрово-белому лепестку лилии до моего запястья, а затем коснулся щеки. Теплым прикосновением скользнул от мочки уха до нижней губы, напомнив о проведенной с ним ночи, и по телу разлился жар. Я откинулась на подголовник, прикрыв тяжелые от возбуждения веки.
– Наверное, я тебя не заслуживаю, – произнес он хрипло и медленно, слово за словом. – Прости, что не познакомил тебя с семьей десять лет назад.
– А что, тогда бы они тебя не позорили? – Я уткнулась лицом в его ладонь, грубую и мозолистую. Это была опасная игра – «Если бы да кабы» десятилетней давности. У нашей истории был миллион концовок, и я легко могла переписать ее, только зачем?
События тех дней оставили у меня лишь одно сожаление, и я не собиралась упускать возможность его исправить. Результаты «Брэйнвейва», наш эмоциональный багаж – все это меркло перед осознанием, что я изменилась. Выросла, стала увереннее и смелее. И да, в жизни моей царил полный хаос, но он царил везде.
Прижавшись губами к ладони Эдди, я решила, что пришла пора закончить разговор, начатый им десять лет назад.
– Они
Эдди не стал говорить, что любит меня, в ответ. Ему и не требовалось. Вместо этого он зарылся пальцами в мои волосы и притянул к себе, жадно целуя, а свободной рукой расстегнул ремень безопасности и обнял за талию.
Уткнулся носом мне в волосы, сказал что-то о бананах и ванили, и я рассмеялась. Потребовала поскорее отвезти меня к нему домой, пока мы окончательно не потеряли остатки разума.
Я думала, что квартира Эдди окажется типичным логовом отца-одиночки, но не угадала. Никаких тебе черных кожаных диванов с подстаканниками и USB-портами, никакого электрического гриля – по крайней мере, на виду, – никаких катан, висящих над телевизором. Только стильная мебель и абсолютный порядок. Квартира была небольшой, но просторной: гостиная сразу переходила в кухню. Обеденного стола со стульями не было – только островной столик и один-единственный высокий стул.
А еще у Эдди было пугающее количество безделушек из ракушек. Я, правда, не успела решить, плохо это или нет, и не влюбилась ли я в маньяка, помешанного на ракушках, – потому что в следующую секунду он уже толкал меня на диван, целуя грудь и крепко сжимая руками бедра.
Вчера класс 2009 года официально выпустился, и теперь старшеклассниками стали мы. Мы сдали экзамены; мы получили права (по крайней мере, по большей части – Джейк был в процессе); до свободы и твердой земли под ногами оставался лишь год, и в воздухе стояло электричество. Казалось, еще немного, и вспыхнет.
Что оставалось делать, кроме как напиться в лесу за домом Дани?
– Да пошел этот Шон, – заплетающимся языком сказала Сэм, обеими руками вцепившись в диснеевскую кружку со смесью красного вина и фруктового пунша. Я все представляла, как красочно ее потом будет тошнить. Отпила пиво – теплое и выдохшееся, больше похожее на мочу.
Вечер начинался стандартно: радостным предвкушением, энергией, бескрайними возможностями. Увлечься было легко, но для меня такие тусовки быстро начинали горчить на языке. Подслушанный шепот, случайно пойманный косой взгляд, потаенные обсуждения – все это только закрепляло за мной негласный статус
Девчонки вокруг согласно закивали, тоже посылая Шона куда подальше. Ревность вонзилась в сердце раскаленным ножом: Сэм была моей лучшей подругой, не их. В отличие от остальных, у меня не было парня. Не было даже мальчика, который мне нравился. Мне не с кем было переписываться в ночи и делиться секретами. У меня были Сэм и Ба. Точка.
Машинально я схватила ее за руку и переплела пальцы.
– Полный придурок, – согласилась я, сжимая ладонь. Сэм пьяно мне улыбнулась.
– Чмошник! – завопила Дани, расплескивая содержимое красного пластикового стаканчика. Все отшатнулись, спасаясь от смеси джина и «Маунтин Дью».
– Господи, Дани, помолчи, а?
– Моя кофточка! – простонал кто-то.
– Блин. – Отпустив Сэм, я вытерла с лица липкую шрапнель.
– О-о-ой-ой, – пискнула Рэйчел, уткнувшись носом в телефон. Интернет из всей нашей компании был только у нее. – Шон пишет, что «они с пацанами» собрались на пирсе у Восемьдесят третьей авеню. Давайте к ним заявимся!
Поднялся леденящий душу вой ликования. Сэм тоже вопила, подскочив на ноги.
– Погнали! – схватив сумку, сказала она.
– Подожди, – позвала я, подскочив с бревна, на котором сидела. – Мы же только что обсуждали, какой Шон плохой?
Мои слова коллективно пропустили мимо ушей. Только Сэм посмотрела на меня стеклянными дикими глазами.
– Да, но прикинь, как будет круто. Я подойду к нему и вся такая:
– Да! – завизжала Дани. – А я подбегу к Эдди и тоже вся такая: «
При упоминании Эдди по коже побежали мурашки. После выпускного мы снова начали потихоньку общаться. Даже сидели за одной партой на уроках английского. Но сегодня все казалось таким хрупким. Я не хотела видеть его в таком состоянии, не хотела покидать сень вечнозеленых деревьев. Знала, что ничем хорошим это не кончится. Я слишком хорошо соображала – даже не напилась. Зато напились остальные. Я не могла бросить их. Нужно было отыгрывать свою второстепенную роль.
– Я поведу, – крикнула я, перебивая всеобщие вопли. – Давай ключи, Сэм.
Она послушно протянула ключи от отцовской «Тойоты».
Я припарковалась у последнего пирса на набережной – того, что стоял напротив закусочной, а сразу за ним начинались песчаные дюны. Стоило машине остановиться, как девчонки повылезали наружу, готовые броситься вниз по деревянным ступенькам, ведущим к берегу, и босиком выскочить на песок.
В салоне остались только мы с Сэм. Она посмотрела на меня.
– Ты как, подружка-сестренка?
Я натянула улыбку.
– Замечательно.
Парни стояли вокруг угасающего костра, передавая друг другу бутылку пива. Среди них я узнала только Шона и Эдди, но остальные девчонки уже прервали их веселье криками и воплями. Дани с кем-то сосалась, и этот кто-то запустил обе руки ей под джинсы, схватив за задницу. Я ощущала на себе взгляд Эдди – он явно хотел поговорить, но я делала вид, что не замечаю.
Даже Сэм убежала, оставив меня неловко пинать песок у костра.
– Эй, пошел ты, – заплетающимся языком бросила она Шону, ухмыляясь так, будто только что рассказала самую смешную шутку на свете. Тот закатил глаза, по-дружески ухватил ее за шею, перегнул через колено и чмокнул в щеку. Тогда-то я и заметила чужой взгляд – на меня пялился усатый парень в бейсболке. Главный по закупке пива, не иначе. Точно не школьник. Я попыталась отвернуться, но он все смотрел и смотрел. Я вытянула руки к костру, греясь. Он приближался: медленно, вальяжно, шажок за шажком.
– Ты с девчонками?
– Ага.
– Что, водителем тебя назначили?
– Я сама вызвалась.
– Хочешь? – Он протянул бутылку теплого пива, которого хватило бы максимум на глоток. Я помотала головой. – Ой, да ладно тебе, бери.
– Сказала же, я за рулем.
– Так и будешь присматривать за ними, пока они развлекаются?
– Не вижу в этом ничего плохого, – ощерилась я. Оглянувшись, поймала взгляд Эдди. Он сжимал зубы, глядя в мою сторону, но сощурился и медленно отвернулся. На сердце кольнуло.
– Мы тут с тобой одни без пары.
Я напряглась, не сводя взгляда с ярко тлеющей березовой доски в центре костра.
– Я замерзла. Пойду за курткой схожу.
– Могу согреть тебя, если хочешь. – Он лениво подступил ближе, и в нос ударил запах пива.
– Спасибо, не надо. – Я отвернулась, но он оказался быстрее и одним большим шагом перегородил мне дорогу. Я замерла.
– Эй, да ладно тебе. Ты слишком секси, чтобы тусить тут одной.
– Мне шестнадцать. – Я не знаю, почему соврала. Мне было семнадцать. Я была старше практически всех одноклассников. Просто взяла и ляпнула.
Он тут же попятился.
– Брешешь.
– А вот и нет. Мне шестнадцать. – Я просверлила его взглядом. – Смысл мне врать? Мы же школьники.
– Капец, – рассмеялся он с заметным отвращением, пропитывающим ленцу тона. Провел рукой по усам. – Я думал, тебе лет двадцать. Охренеть, это как же ты будешь выглядеть в реальные двадцать? – Цыкнув, он отвернулся и сплюнул в песок. – Хотя ты и сейчас не красотка. Очередная динамщица.
Ядовитый ответ вертелся на языке, но не успела я его озвучить, как из ниоткуда в челюсть ему прилетел кулак, и парень покачнулся.
Я ахнула, прижав руку ко рту.
– Сука, урод! Твою мать, – заорал парень, хватаясь за лицо. – Ты издеваешься?!
Толпа стихла, оборачиваясь на драку. Парень замахнулся, мерзко обозвав Эдди, но тот увернулся и парировал собственным оскорблением. Тогда парень замахнулся еще раз, и в этот раз задел костяшками его бровь.
–
Я схватила его за ворот футболки и сумела оттащить от противника. Эдди схватил меня за запястье, крепко держась.
– Хватит, пожалуйста, – взмолилась я. Его хватка усилилась.
Разбитую бровь пропитала кровь. Потянувшись, я стерла ее дрожащими пальцами. Он вцепился в мое запястье. От боли, наверное. Второго парня оттащили Шон и, кажется, Уайли, а остальные просто стояли. Смотрели на нас.
Я отпустила Эдди. На пальцах осталась его кровь.
Я развернулась на дрожащих ногах.
– Отойди, – бросила в сторону Рэйчел. Та отступила.
– Дель! – раздался позади голос Сэм.
При звуке своего имени я бросилась бежать – прочь от друзей, прочь от машины. Песок проваливался под ногами, но я работала руками и отталкивалась изо всех сил, жутко хрипя. В горле застряло унижение. Хотелось умереть.
–
–
– Дель,
– Ничего не хочу слышать! Плевать мне на вас, на тебя, на него, на всех…
– Этот парень – сраный урод. Можешь просто меня послушать?
– Зачем? Я не собираюсь тебя благодарить – крикнула я, но вышло далеко не так уверенно, как мне бы хотелось. Скорее так, будто я снова вот-вот разревусь.
Эдди помотал головой.
– Я и не прошу!
– Тогда чего ты хочешь? Что тебе вообще от меня нужно?!
– Да послушаешь ты меня или нет? – заорал он в ответ. И уже тише добавил: – Ты очень красивая.
Уж не знаю, как нужно было реагировать на такие слова, но я застыла, парализованная.
– Моя внешность не изменится оттого, что меня кто-то назвал некрасивой.
– Не в этом дело. – Эдди зарылся пальцами в волосы, дернул, тут же поморщился – голова у него явно болела. – Я хотел сказать, что… я часто об этом думаю. О том, какая ты красивая. – Он тяжело сглотнул. – Ты как-то спросила, что именно я подразумеваю, когда говорю, что я думаю о тебе. Так вот: я думаю о том, какая ты красивая.
В ушах зазвенело.
– Это было сто лет назад.
– Да, знаю, – продолжил он. – Я понимаю, что ляпнул тогда фигню, и… я просто не знал, что ответить, а теперь знаю, и… ты мне нравишься, Дель.
– И почему ты решил сообщить об этом именно сейчас? – поинтересовалась я, шагая навстречу – безумная, остервенелая. – Почему здесь?
– Н-не знаю.
– Ты меня
– Что? Нет!
– Тогда почему именно сейчас? – Я не знала, что сказать, не знала, как еще сформулировать мысли. Оставалось только говорить прямо; я выдохнула, и слова вырвались сами собой: – Ты ко мне даже поздороваться не подошел, а теперь говоришь, что я тебе нравлюсь? Ты ни разу меня никуда не позвал – ни на танцы, ни на свидание. Хотя бы погулять! Ты встречался с Рэйчел. Встречался с Дани. Цветы им дарил, з-за руку держал. Даже домой водил, с сестрами знакомил, с мамой. – Я судорожно втянула холодный воздух. – А меня даже красивой назвать не мог?
Его грудь часто вздымалась. Он облизнул губы, ловя ртом воздух.
– Потому что они – это не ты. С ними легко притворяться. Я с ними был, ну, как будто бы п-понарошку. А с тобой не получится. Ты меня пугаешь.
Гнев рассеялся, как пламя свечи в мокрых пальцах.
– Ты тоже меня пугаешь, – прошептала я.
– Да? – спросил он тихо, с надеждой.
Кивнув, я вытерла рукавом нос.
– Ты же меня не обманываешь?
– Нет. – Он нагнулся мне навстречу. Его губы побледнели от холода, прядь волос прилипла к крови, быстро высыхающей на брови.
Потянувшись, я коснулась дрожащими пальцами его лба и высвободила прядку.
– Он тебя ударил.
– Плевать.
– Прости за сегодня, за все, за меня…
– Замолчи, ладно? – прошептал он, взяв меня за руку и притянув ближе. – И, прошу тебя, больше не убегай.
Постепенно друзья разъехались: кто с родителями в Мексику и на Ямайку, кто в Поконос в поход. Эвергрин наводнили туристы, и мы с Эдди остались вдвоем. Некому было ловить нас, некому наблюдать за нами.
Мы завели новую традицию. После ужина я выходила на балкон с наушниками и наблюдала, как приехавшие отдохнуть люди тащат вещи к машинам, загорелые и усталые. Предвкушение пульсировало в теле в такт песням, которые я слушала в тот момент. Иногда я включала не просто песню, а
Пульс учащался, когда солнце начинало клониться к закату. Воздух менялся, загорались звезды. Потом появлялся он. Мчался ко мне на велосипеде.
Я спрыгивала с балкона, он пристегивал велосипед. И говорил то, что я хотела услышать.
Каждую ночь мы находили смелость переступить очередной барьер, разделяющий нас, и каждую ночь я чувствовала себя так, словно никакая другая жизнь больше меня не устроит. Эдди стал для меня реальным. Я знала, как он смеется над моими шутками, знала, что и насколько сильно его задевает.
Я запомнила ощущение соприкасающихся коленей, когда мы сидели на ограждении и смотрели на волны, запомнила сладковатый запах пота, вес его ладони в моей. Раз за разом прокручивала в голове слова:
Дни проходили в томительном ожидании. Я убиралась по дому, загорала, ходила в душ – а сама думала: что еще между нами случится? Когда нам хватит смелости соприкоснуться костяшками, посмотреть друг другу в глаза?
Как только тьма окутывала небеса, а океанские волны касались босых ног, стена между нами опускалась, и мы говорили обо всем. Ночью мы были просто двумя голосами – спрятанные от посторонних глаз, мы были свободны. Для нас не существовало ни смущения, ни страха. Тогда-то он и хватал меня за запястье, притягивая к себе. А я находила в себе смелость скользнуть руками по его спине и крепко к нему прижаться.
Мы рассказывали друг другу все. Иногда он приносил одну-единственную бутылку теплого пива, и мы распивали ее, сидя на дюне, и обменивались вопросами. Его мама снова начала встречаться с мужчинами – ему было трудно, и это влияло на него сильнее, чем я ожидала.
Эдди рассказал мне о неожиданно появившихся страхах: толпы, шатких аттракционов на набережной, того, что одна из его сестер попадет в аварию или с ней что-то случится. Он боялся упустить момент и не протянуть Мелл или Яри руку помощи в критической ситуации, из-за чего плохо спал и просто шатался по Эвергрину от одной закрытой булочной до другой, мертвой хваткой вцепившись в телефон на случай звонка.
Одной ночью я рассказала ему о маме.
Я никогда не говорила о ней – не хотела предавать бабушку. В отличие от Роджера, который был призраком на задворках моей жизни, смерть мамы была ее потерей, а не моей. Я знала, что Ба скучает по ней, потому что мы никогда ее не упоминали. А стоило попытаться, и бабушка закрывала лицо рукой и говорила что-нибудь в духе: «Давай не сегодня. Мне еще на люди выходить».
Я хотела ощущать потерю мамы острее. Хотела чувствовать к ней хоть что-нибудь. Хотела разделить боль Ба. Хотела понять, что случилось.
Поэтому и пошла рыться в комнате бабушки, пока той не было дома. Распотрошила шкаф, ящики. Корзина со старыми документами нашлась в глубине гардероба в прихожей. Там, в поплывшей от воды папке, лежала медицинская карта мамы, оставшаяся с ее последнего пребывания в реабилитационном центре в Джорджии.
Ее описывали как
Я рылась и рылась в бумагах, охваченная жаждой подробностей. Среди них были фотографии, которых я раньше не видела. На них загорелая Мишель с типичным для восьмидесятых высоким начесом курила на пляже, прислонившись к широкоплечему мужчине с небольшим животом, копной иссиня-черных волос и блестящими глазами.
Я бросила фотографию обратно в корзину и захлопнула дверцу шкафа.
– Они так влюбленно улыбались, – прошептала я в ночь, окружающую нас с Эдди. – Как самые обычные люди. Так странно. Как будто мы могли бы стать самой обычной семьей, если бы они были рядом.
Эдди слушал меня, пока я не охрипла. Просто набирал горстями песок и пускал струйки сквозь пальцы на мои ноги, пока ступни не начали утопать.
Затем мы схватили обувь и помчались наперегонки к пирсу у моего дома, как делали каждую ночь.
В тот раз он уступил мне.
– Папа позвал меня в гости. – Эдди сидел у меня между ног, откинувшись назад. Волосы, вылезшие из его аккуратных косичек, щекотали нос. Солнце поднималось над горизонтом, и мы говорили так долго, что силы оставались только на шепот. – В Пуэрто-Рико.
– Серьезно? – Я устроила подбородок у него на макушке, борясь с отяжелевшими веками.
Эдди кивнул, ленивым движением большого пальца поглаживая меня по стопе.
– На последние две недели августа. У него свадьба.
– Поедешь?
– Придется. Вряд ли получится поболтать, пока я там буду.
Я уткнулась носом в его волосы.
– Логично.
Эдди словно почувствовал мой ужас и желание замкнуться, потому что схватил меня за голые лодыжки и уложил мои ноги себе на пояс.
– Только без соплей, Фина.
Я взвизгнула, не ожидав прикосновения, от которого по телу прошло электричество.
– Молчи, – рассмеялась я. – Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.
Он перекатился, увлекая меня за собой, и мы с хохотом повалились в песок. Он навис надо мной сверху, прижавшись бедрами.
– Каждую ночь будем гулять, пока я не уеду.
– Ладно-ладно, – проворчала я, ерзая под его весом. С ним было так тепло и спокойно. Я бы с радостью уснула так, под его взглядом. Дыхание хрипло и часто срывалось с губ.
Он тихо цыкнул.
– Забудешь меня, да?
– О да, я такая.
– Дель. – Он буквально пропел мое имя, хитро улыбаясь. Надавил пальцами на ребра. – Обещай, что не забудешь.
–
– Ну же, что ты мне сделаешь?
– Я тебя в океан сброшу!
И снова он цыкнул.
– Ладно. – Наклонившись, он едва ощутимо коснулся уголка моих губ в поцелуе. – Ты же не разобьешь мне сердце, правда? – Его голос прокатился по коже рыком.
– Не разобью, – прошептала я, положив ладони ему на спину. – Обещаю.
В следующую субботу Эдди отправился проводить день с Валери, а я снова поехала в «Оушенфронт». Остановившись у трейлера Роджера, я заметила его сидящим на крыльце: потягивая газировку, он наблюдал за парой воздушных змеев, порхающих в небе.
Я обошла машину и прислонилась к капоту.
– Привет.
– Привет, дочка. – Ухнув, он поднялся со складного стульчика – с такими приходят на трибуны смотреть футбол. – Чего приехала? – В его голосе прозвучало откровенное счастье.
– Решила заглянуть.
– Ну, – он хлопнул рукой по деревянным перилам, – приятно слышать.
– Давай… – я неловко махнула рукой в сторону стульев, – посижу с тобой, что ли?
– Давай, конечно! – Он махнул мне рукой, призывая подняться на узкое крыльцо. – Внутри пекло. Кондиционер накрылся – вот, жду запчасти от…
– Джерри-младшего? – перебила я, присаживаясь рядом.
Он усмехнулся.
– От него, от него. На вот. – Он достал из холодильника банку газировки. – Прости, ничего получше нет.
Я не стала открывать банку. Не любила газировку – но Роджер этого не знал. Покатала алюминиевый цилиндр в руках.
– Ничего, я и… э… «Горный источник» попью.
Я открыла банку. Роджер безостановочно ерзал, то и дело нервно улыбаясь, и явно чего-то ждал.
– Очень горный вкус, – заметила я, отпив.
Он тихо рассмеялся.
– Как там бабушка?
Я поставила банку на крыльцо между нами.
– Нормально. Мы с ней немного поругались, когда я от тебя вернулась.
Он ухнул, и кустистые брови взлетели над солнцезащитными очками.
– Блин. Прости.
– Я не знала, что вы общаетесь, – объяснила я медленно, осторожно. – Думала, мы с ней вроде как условились, – я виновато взглянула на него, но продолжила: – С тобой не разговаривать.
– Понятно.
– Я думала, она не хочет иметь с тобой дела. Она же постоянно тебя вспоминает. Говорит, что я на тебя похожа, но только когда я делаю что-то плохое. Вот я и решила, что у нас против тебя коалиция.
Он усмехнулся.
– Не хотел сам поднимать тему, но ты правда на меня немного похожа. У тебя мои лодыжки.
– Лодыжки?
Он кивнул, задрал джинсы и продемонстрировал поразительно изящные для такого здоровяка лодыжки. С очерченными сухожилиями, гладкой кожей и совсем без волос.
– Господи. И правда твои. – Мы громко расхохоталась. Я отхлебнула «Горный источник» и спросила, стараясь ничем не выдать эмоций: – А от мамы у меня что-нибудь есть?
Он выдохнул, прислонившись затылком к стене.
– Ты такая же добрая. Животных любишь, все дела. До сих пор держишь червяков дома?
Я закатила глаза.
– Увы, в универ с домашними животными не пускали.
Он цыкнул, покачав головой.
– Только не говори, что ты и землю есть перестала.
– О, тут не волнуйся. Ем за милую душу.
Роджер тихо рассмеялся, из-за чего мне вдруг стало очень приятно.
После недавнего ливня в воздухе висела липкая прохлада. К счастью, солнце постепенно начало опускаться за горизонт, окрашивая небо в темно-синий цвет. К первым двум воздушным змеям присоединился еще один, и они продолжили изящно кружиться в небе втроем.
– Только посмотри, – сказала я.
Роджер согласно кивнул.
– Погодка для змеев – самое то.
Мы одновременно взялись за «Горный источник».
– Я планировал пожарить барбекю, – сказал он. – Оставайся, если хочешь. Я помню, ты не ешь мясо, но у меня есть кукуруза…
– Джерри-младший привез?
– Откуда ты знаешь?
– Да так, догадалась, – со смехом сказала я.
Я согласилась остаться и даже помогла Роджеру с грилем – небольшим угольным мангальчиком рядом с домом. Воздушных змеев спустили, и без них разговаривать было не о чем – пока я не осознала, что к Роджеру постоянно приходят жаловаться соседи. Тогда я решила, что пора бы мне узнать все сплетни трейлерного парка.
Поджарив бургеры и сладкую кукурузу, мы устроились на крыльце, поставив бумажные тарелки на колени. Кукуруза у Джерри-младшего была обалденная – сладкая и сочная, прямо как надо.
Воздушные змеи вновь взмыли в небо, и мы наблюдали за ними, делая ставки, кто кого обгонит.
– Интересная татуировка. – Роджер ткнул мизинцем в сторону головы инопланетянина у меня на предплечье. – Сразу видно, с историей.
– Да, мне ее сделала моя первая соседка, Кассандра, но она просила всех называть ее Блу… – И раз уж это был Роджер, я решила ничего не скрывать. – Она вернулась из Мэриленда, и мы закурили, а потом решили попробовать набить друг другу татухи.
Он фыркнул.
– На опыте знаю: не лучшая идея.
– Отвратительная, – рассмеялась я. – Я все боялась, что она заденет вену и я истеку кровью.
– Ух. У меня тоже такая есть. – Он отставил тарелку и задрал рукав футболки, демонстрируя нечто, напоминающее очень тощего загнанного ротвейлера. – Я был просто в зюзю, когда мне его били. Рыдал в кресле как огромный ребенок. А твоя мама сидела напротив и ржала до слез. – Он смущенно усмехнулся, как только понял, что я не планирую звонить в службу поддержки или писать в дневничке язвительные комментарии. Видимо, потому что я и сама заржала не хуже.
Полюбовавшись партаком, я отстранилась и пристально посмотрела на Роджера. Тот уставился на меня с тревогой.
– Ты так редко говоришь о маме.
– Мы были в разводе, когда она… – Я знала, что он не сможет произнести это вслух. Опустив рукав, он продолжил: – Ты уже давненько жила с Аннетой – я был тем еще неудачником. Мы с твоей мамой много всего натворили. Постоянно ошибались… но не с тобой. Ты не была ошибкой. – Он тяжело вздохнул и расправил плечи.
Я скупо улыбнулась.
– Это хорошо.
Отец ткнул в меня пальцем.
– Ты из Миллеров больше всего добилась.
– Серьезно? – фыркнула я, уткнувшись взглядом в пустую тарелку. – Я ничего не добилась. Это ж насколько все плохо?
– Я серьезно. – Он почесал руку, нервно посмотрев на меня. – Знаешь, я ведь давно должен был отбросить копыта. С моим-то образом жизни. Я постоянно думаю, что еще немного – и все. А потом просыпаюсь и не могу поверить, что дожил до шестидесяти. Смотрю на себя и думаю:
Я молча взяла тарелки и пошла в дом, чтобы дать ему возможность собраться с силами. Понимала, что Роджер не станет плакать при мне. Он ведь думал, что в моем сердце не осталось ни капли сочувствия.
Но он ошибался.
Не просто так мне хотелось увидеться, не просто так я позвонила ему, когда мне нужна была помощь. Правы были Такер и Сайрус – он был моим отцом, и, несмотря ни на что, он был рядом.
Роджер был паршивым человеком. Он облажался, и не раз. Но не так давно я открыла для себя существование нюансов.
Выкинув мусор в урну, я вышла на улицу и заметила, что Роджер разговаривает с той самой женщиной, которую я видела в самый первый раз. Она держала за руку девочку, а та тянула ее за рукав и хныкала.
Наклонившись, Роджер потрепал девочку по щеке. Та восторженно завизжала и бросилась обнимать его ногу.
Я села на свое место, и вскоре женщина удалилась.
– Это кто? – спросила я.
– Роза. – Отец махнул рукой в сторону выцветшего и довольно потрепанного трейлера. – Совсем еще молодая, вечно с сантехникой проблемы. Стараюсь ей по возможности помогать.
Я протянула ему банку газировки из холодильника.
– Плюс тебе в карму.
Он фыркнул.
– Да, хорошая карма мне пригодится.
Солнце уже окончательно село, и хор цикад завел привычную песню. В воздухе витал свежий солоноватый запах залива. Я откинулась головой на стену и мягко улыбнулась.
– Вот бы ты жил здесь, когда я была маленькая.
Роджер обернулся ко мне. Посмотрел с нежностью в зеленых глазах.
– Понимаю.
Впервые за день я заметила возраст, отражающийся в его лице. Сожаление, покоящееся в морщинках вокруг грустных усталых глаз. Он накрыл мою ладонь своей.
– Но это ничего бы не изменило, Дель.
Перед тем как уехать, я помахала ему на прощание. Роджер стоял и провожал меня взглядом, пока я не свернула за угол. Сил хватило, чтобы добраться до железнодорожного переезда. Наворачивающиеся слезы застилали глаза. Заглушив машину, я просто расплакалась.
Тридцатого сентября, в день, когда температура воздуха била рекорды десятилетия, а безоблачное небо растянулось во все стороны голубым полотном, Девону Персо-Дженкинсу-младшему исполнился год. Праздник прошел отлично, всем все очень понрави-ЛОСЬ. Оценили игру слов? Нет? Пе-ЧАЙ-но.
Мы с Ба приехали к Сэм на джипе, украшенном пластиковой листвой, фруктами и оленьими рогами с рождественской наклейки на машину. Без красного носа вышло очень даже тематически.
Я долго ломала голову над нарядом – даже купила атласный шарф и золотые сережки в «соль & шалфей». Цветочный шарф я накрутила на голову, а в пару к нему надела простое черное платье ниже колена. В итоге я стала похожа на сексапильную крестьянку, что, учитывая непонятную «лесную» тематику, смотрелось вполне уместно.
Эдди тоже должен был появиться – и привести Валери. Тринадцать килограммов знаменитости с огромными глазищами и копной каштановых кудряшек. Она оказалась застенчивой и тихой и вместо мультиков и головоломок предпочитала мягкие игрушки и колыбельные. Эдди упоминал, что она часто плачет, и раньше его это расстраивало, а теперь давало повод пускать ее на ночь к себе в кровать.
Эдди был идеалом отца. Я и раньше понимала, сколько ошибок допустил Роджер, но все они были масштабными. А оказалось, что, помимо них, существовали еще тысячи мелочей, и чем больше я наблюдала за Эдди, тем чаще вспоминала малышку Дель.
Когда мы с Ба приехали, праздник был уже в самом разгаре. Задний двор украшали пластиковые олени и зайчики, с ивы свисали гирлянды. Дети постарше плескались в заливе, а малыши переходили от одного взрослого к другому. Девон жарил барбекю, Сэм гонялась за сыном, одетая в точно такой же костюмчик оленя. Из блютус-колонки доносились главные хиты лета в виде детских песенок.
– Я с фруктами! – сказала я и широко улыбнулась, когда Сэм стиснула меня в крепких объятиях.
– Валери
– Знаю, – в ответ прошептала я. – Фрукты не раздави.
Я пошла за Сэм вглубь двора, но под ивой заметила Эдди, стоящего ко мне спиной. Он не шевелился, только слегка покачивался, и на плече у него лежала голова с копной кудряшек. Он обернулся, когда я шагнула под сень ивовых ветвей, – то ли услышал частое дыхание Сэм, то ли мои шаги.
– Привет.
Валери спала у него на груди, обхватив руками за шею. На голове у нее красовались детские очки на резинке. Она была такой маленькой, такой чудесной; была бы я такой крошкой – тоже бы постоянно рыдала.
С ней на руках Эдди словно светился изнутри, излучая счастье. Как свеча, мерцающая сквозь панели фонаря.
– Привет, – ответила я, так и держа в руках миску фруктов, которую протянула ему. – У меня фрукты.
Он вскинул брови.
– Вэл обожает фрукты. Слышишь, Вэл? Дель принесла фрукты.
Вскоре Валери проснулась, оставив на плече Эдди розоватый след от слюны. Она тихонько сидела у него на руках, смотрела на меня широко распахнутыми глазами и улыбалась. Говорила длинными бессмысленными предложениями, путаясь в словах и то и дело переключаясь с английского на испанский, так что понять ее мог только Эдди. В какой-то момент ему понадобилось в туалет, и он передал ее мне. Несколько секунд она просто сидела у меня на коленях, восхищенно разглядывая, а потом уложила голову мне на грудь, и я растаяла, как сыр в фондюшнице. Когда Эдди вернулся, я одним взглядом послала его куда подальше, так что ему пришлось стоять в сторонке и наблюдать, как Валери пускает слюни на мое декольте, посасывая большой палец.
Она была так похожа на Эдди! Начиная с разреза глаз и заканчивая тем, как недовольно она хмурила брови, пока все пели «С днем рождения тебя». Она была такой же задумчивой – но при этом любила расплыться в улыбке в самый неожиданный момент. Во многом она напоминала мне Мелл, и из-за этого хотелось разрыдаться в голос.
Постепенно солнце начало опускаться за воду, окрасив залив в цвет лимонного крема. Я сидела на крыльце, наблюдая, как Ба с Валери гуляют по саду. Эдди подсел ко мне с двумя пластиковыми стаканчиками – принес клубничное вино.
– Ну, – сказал он, передавая один из них мне, – что думаешь?
– Если бы ты сразу сказал, что она носит очки, я бы давно заставила нас познакомить.
– Очки, – мрачно сказал он. – Даже начинать не буду.
– А что такое? Они же
– Ей нужна коррекция зрения – простейшая операция, но моя бывшая считает, что с ней лучше повременить, – сказал он голосом, полным сарказма. – Якобы Вэл слишком маленькая. Хотя операция легкая и могла бы сильно помочь ей в жизни. – Он пристально посмотрел на меня. – Учись на моих ошибках. Сначала уточняй, что муж думает об операциях, а уже потом заводи с ним ребенка.
– Учту, – рассмеялась я. – Слушай, можно открою тебе секрет?
– Так и быть, – пошутил он, обняв меня за плечи и притянув к груди. У меня никогда раньше не было такого тактильного парня. От него пахло клубничным вином и самую чуточку одеколоном.
– Я решила возобновить общение с отцом.
– Что-о? – пропел он высоким голосом. – Я думал, ты его видеть не хочешь.
– Сама так думала. – Отстранившись, я посмотрела Эдди в глаза. – Но тебя я видеть тоже не хотела.
Он обнял меня крепче и прижался губами к виску. Раздался возглас Ба: та делала вид, что очень удивляется одуванчику, который Валери с триумфом выдернула из травы.
– Знаешь, я раньше даже представить себе такое не мог, а теперь могу.
– Что представить? – спросила я, понизив голос до шепота, и слегка отстранилась.
Он смотрел на Валери. Та, запинаясь, бродила по клумбе и махала пролетающему мимо шмелю.
– Будущее. Не просто работу в баре и вечные тревоги о том, где я найду деньги на алименты и уроки танцев. Я ведь хочу, чтобы у нее было все: самая лучшая спальня, самый крутой велосипед. И я все думаю: она ведь однажды поймет, что по субботам ей приходится бросать семью и идти развлекать старого одинокого папу. И мне становится стыдно. – Он усилием воли отвел взгляд от дочери и посмотрел мне в глаза. – Но если ты будешь рядом… Если сможешь научить Валери тому, что знаешь сама… – Эдди тихонько присвистнул. – Вот это будет круто.
На щеки выполз румянец – не милый и нежный, а большие красные пятна, расплывающиеся по носу и шее.
– Я, значит, крутая?
– Еще какая, – ответил он. – Ты ничего не боишься. Ты мне в любви призналась, когда я тебя с сестрами познакомил.
Я хохотнула, запрокинув голову.
– А ты – когда я тебя послала далеко и надолго.
– Да, я тоже крутой, – ухмыльнулся он, притягивая меня ближе. – Тот еще бунтарь с «Хондой».
Я все смеялась – хотя, скорее, хихикала. Как девчонка, а не взрослая Дель. Скорее малышка. Срочно дайте мне соску.
– Хочешь еще секретик? – спросила я. Придвинулась ближе, прикрывая глаза. – У меня такое чувство, что жизнь наконец начала складываться. Я счастлива, Эдди.
Он крепко обнял меня и прошептал:
– Я тоже.
Я стала заявляться в бар каждое утро: с гитарой, ноутбуком, невыспавшаяся и проклинающая себя за то, что так и не купила нормальную подушку. По утрам я репетировала песни, а потом надевала фартук и помогала Эдди с баром. Рабочая атмосфера в «Бильярде» сильно отличалась от «Гимбли». Каждая смена начиналась с семейного ужина, потом Эдди проходился по меню и спрашивал, есть ли у официантов мысли и предложения. Челси, жизнерадостная студентка, приехавшая на каникулы, обычно пользовалась моментам, чтобы посвятить всех в подробности своей половой жизни.
Раньше я только и делала, что думала о «Брэйнвейве» и как бы вернуться в Нью-Йорк, но теперь сердце ныло каждый раз, когда Эдди вкладывал мне в руки кружку горячего кофе и целовал в лоб.
Эдди об этом не знал. Но и я не знала, что у него на уме. С годами он стал нервным, и быстрое приближение фестиваля не помогало. И хотя он не спрашивал о моих планах, будущее висело над нами дамокловым мечом.
Притворяясь, будто пишу, я наблюдала, как он подсчитывает деньги. Он хмурился, постоянно сжимая губы, и его губы шевелились в такт пальцам.
– Эй, – окликнула я, бросив в него скомканную обертку от соломинки. – Ты такими темпами зубы сломаешь.
Эдди громко фыркнул и захлопнул кассу.
– Не хватает. – И он ушел, ворча себе под нос.
Я соскочила со стула и пошла за ним в кабинет. Согнувшись, Эдди рылся в ящике.
Я прислонилась к дверному косяку.
– Что ищешь?
– Расписание смен барменов, – проворчал он, запихнув руку так глубоко, что я бы не удивилась, вылези она с другой стороны.
– У вас оно не на компе?
Эдди фыркнул.
– Ага, разбежалась. Они цифровыми кассами-то не хотят пользоваться.
В «Гимбли» тоже были проблемные работники, но местное руководство, в отличие от Эдди, не боялось увольнять самых строптивых. Я уселась на детский стульчик, стоящий напротив стола.
– Тебе нужен выходной.
Эдди вытащил руку из челюстей стола, зажав в пальцах измятый блокнот.
– Нашел!
–
Он глубоко вздохнул, опустив плечи.
– Да, я уже совсем поехал.
– Малыш, да ты, считай, в другой стране.
Он усмехнулся.
– Все шутки пишешь?
– Кто знает. – Я подошла к нему и вырвала блокнот, отбросив на стол, где лежала целая гора подобных блокнотов. – Пойдем на пляж.
– Не знаю, Дель…
– До открытия… – Я посмотрела на часы на стене. – Еще четыре часа. Мы и так хорошо поработали на этой неделе.
Его взгляд скользнул по моему лицу и упал на губы. Положив ладонь мне на бедро, Эдди привлек меня к себе, а свободной рукой коснулся лица.
– Я обещал сводить тебя на свидание.
Я уткнулась носом ему в ладонь, вдыхая аромат кожи.
– Было такое.
Обхватив мое лицо обеими руками, он несильно сжал щеки.
– Ладно, Миллер. Подловила.
–
Сунув в мою сумку бутылку просекко и старую скатерть, мы пошли на пляж. Идти до его туристической части от «Бильярда» было совсем недолго, а людей было мало – День труда остался позади, и отдыхающие разъехались. Мы вышли на песок, скинув обувь, достали скатерть и немного повоевали с ветром, пока ее стелили.
– Валери любит пляж? – спросила я, садясь рядом с Эдди.
– О да. – Он лежал на боку, подперев голову ладонью. – Это наше с ней любимое место. Ее отчим не местный, он не понимает всей прелести. Сомневаюсь, что они часто здесь бывают. – Он фыркнул.
– Дай угадаю: его зовут Дирк. – Я вытащила из сумки бутылку и принялась снимать фольгу с пробки. – Такой, в коричневых брючках и с эмоциональной зрелостью табуретки.
– Увы, мне нельзя комментировать, – рассмеялся Эдди.
– А работает он в автосалоне, но только не продажником.
Он протяжно ухнул.
– Почти. Он офицер по условно-досрочному.
Я вскинула бровь.
– В округе Малага? Впечатляет. Надо бы узнать, как ему мое семейство.
– Да уж, не говори. Я при встрече чуть другим именем не назвался.
Я усмехнулась и откупорила бутылку.
– Ну один крутой папа у Валери точно будет.
Эдди притянул меня к себе, обняв за талию.
– А у тебя папа разве не крутой?
Я поболтала бутылкой и разлила просекко по красным пластиковым стаканчикам.
– Пожалуй, даже слишком крутой. – Я содрогнулась при мысли об отце, который до сих пор одевался по моде девяностых. – Если честно, такое ощущение, что я всю свою жизнь то злилась на Роджера, то умирала со стыда.
Я передала ему стаканчик, и он задумчиво отхлебнул вино.
– Понимаю. У меня, правда, не было отца, так что в моем случае чувства весьма односторонние.
– Да, помню, – кивнула я. – Хотя мы редко затрагивали эту тему. А зря.
Он устроил стакан на песке и обхватил руками колени, глядя на волны.
– Я вообще не представлял, как вести себя рядом с тобой, Дель. И сейчас-то не представляю. Ты…
– Ну-ка? – Я подтолкнула его плечом, и он повернулся, глядя на меня янтарными глазами.
– Ты светишься.
– Ой, молчал бы. – Сдержать улыбку было сложно. – Какой кошмар.
– Серьезно. Когда ты выступаешь, когда улыбаешься. – Я закрыла лицо руками, а он отвел их и притянул меня ближе к груди, рассмеявшись. – А ну не прячься, Миллер.
– Ты тоже сияешь, – прошептала я, уложив голову ему на плечо.
– Не. – Он с неловким смешком зарылся пальцами в волосы. – Может, раньше.
– Раньше?
Он поднес стакан к губам, и его кадык скакнул.
– До свадьбы.
По коже пробежали мурашки, будто руки обдало холодом. Но ветра не было. Ни дуновения.
– Настолько все плохо, да?
– Мы познакомились на концерте, – медленно начал Эдди. По скулам заходили желваки, будто каждое слово ему приходилось тщательно пережевывать. – Она была в первом ряду, отмечала помолвку подруги. Они так орали. – Он виновато усмехнулся, потирая челюсть. – Прости. Не круто, наверное, слушать, как я треплюсь о своей бывшей жене.
Я зарылась пальцами в песок.
– Снова-здорово? Это же я. Я тебя знаю. Твой любимый цвет – темно-синий, любимая группа – «Имэджин Дрэгонс»…
– Эй. – Он закатил глаза. – Следи за языком.
– Но ты всем говоришь, что это «Сент Винсент»[44]. Все, что мне известно, – это фасад. – Зачерпнув горсть песка, я высыпала его Эдди на лодыжку. – Расскажи, что творится внутри. Пожалуйста.
– Ну, – начал он, сухо усмехнувшись. – Мы поженились, потому что Меган, моя бывшая, забеременела. Глупость, конечно. Полнейшая. Даже стыдно. Мы всего пять месяцев провстречались, и даже тогда у нас не клеилось. Но она настояла. Короче, мы поженились, хотя ей не нравились мои бесконечные разъезды, не нравилась квартира в Филадельфии, и бар в итоге не понравился тоже. Потихоньку до меня дошло, что у Филадельфии, музыки и бара есть общий знаменатель. – Он провел пальцами по песку. – Я безумно боялся, что ненависть ко мне распространится и на Валери тоже. – Тяжело вздохнув, он поднял взгляд, глядя на меня с мрачным ожиданием. – И я сбежал.
По спине пробежала дрожь.
– Сбежал?
Он медленно кивнул.
– Я постарался помочь ей. Собрал кроватку, установил автокресло. Написал письмо и оставил его на столе. Пообещал, что сделаю для них все возможное. А в самом низу приписал:
– Но она не звонила?
– Ни разу. – Он бросил сломанную ракушку в воду. – В следующую нашу встречу мы были родителями, и все изменилось. Я думал, хуже уже не станет. Развод прошел отвратительно, но больше всего по мне ударили проблемы с опекой. Я был готов жизнь отдать ради Валери, но из-за того, что я бросил Мег, все считали меня мудаком. У меня осталась копия письма, и я умолял адвоката его зачитать, показать, насколько все было плохо, но он сказал, что нужно давить на жалость, а это все только испортит. – Эдди закусил губу. – Жалость. Подходящее слово. У нее были деньги, у меня – нет. Она была белой, а я – нет. Я согласился на то, что мне предложили. Не хотел раскачивать лодку. Я просто хотел проводить время с Валери сколько смогу. Чтобы потом, оглядываясь назад, она не решила, что я и ее тоже бросил.
Потянувшись, я убрала с его лица волосы и провела большим пальцем по скуле.
Под летним загаром виднелся румянец. Он попытался закрыться плечом, потереть то единственное место, которое всегда выдавало его смущение, но я не позволила.
– Ты отличный отец, потрясающий друг, брат, сын и начальник. Ты постоянно всем помогаешь. Изо дня в день. Этого у тебя никто не отнимет. Не хочу, чтобы ты… – Я покачала головой. – Боялся.
Эдди не сводил глаз с океана.
– Но я боюсь.
– Чего?
– Потерять бар. Потерять Валери. – Помедлив, он продолжил: – Боюсь дня, когда ты уедешь и мне придется делать вид, будто я не влюбился в тебя вновь.
У меня едва не отвисла челюсть – настолько, что пришлось закусить губу.
– Думаешь, я просто исчезну с радаров?
– А стоило бы. – Он грустно мне улыбнулся. – Тебя ждет мечта.
Вот что я могла сказать? Возразить? Пообещать, что все будет иначе, а через неделю уехать из Эвергрина и надеяться, что заработанных денег хватит, чтобы вернуться в Нью-Йорк? Ведь именно так я и планировала поступить.
А теперь, казалось, все изменилось, хотя жизнь оставалась прежней.
За одним исключением.
– Эдди…
Он помотал головой.
– Давай не будем. – Протянув руку, он провел по моей щеке большим пальцем. – Пойдем, покажу кое-что.
Мы собрались и направились к песчаным дюнам, которые отделяли основной пляж от дикого, где песок уходил в океан, а прилив был теплым и неглубоким. Я помнила этот участок. Высоты дощатого настила хватало, чтобы приютить под собой пару подростков, полностью скрыв их от посторонних глаз. А самое приятное, что эти подростки могли лечь там, примостившись между дюнами, и еще больше скрыться из виду.
Эдди схватил мою сумку, взобрался на дюну, обернулся и протянул мне руку. Я ухватила его за запястье, он дернул меня к себе, и я, вскрикнув, оказалась в его объятиях. Он придержал меня за талию.
– Давно по дюнам не лазала?
Ноги тонули в песке и скользили, но из груди рвался хохот. Мы съехали с дюны на задницах и встали в мелкой теплой воде, повернувшись спиной к дощатому настилу. Никаких людей, никаких домов – только песок и шум ветра. Даже солнце спряталось за тучу, словно все понимало.
Я медленно обернулась. Эдди держался в нескольких шагах от меня.
– Помнишь? – спросил он.
Повернувшись к нему, я кивнула.
– Разве такое забудешь?
Я ощутила дождь до того, как увидела. Капли упали на руки и плечи. Отстранившись от Эдди, я открыла глаза. Небо затянули низкие серые тучи. Эдди прижимал меня к себе, положив руки на поясницу. Скользил взглядом по лицу, шее, а потом очерчивал ту же дорожку губами. Его поцелуи коснулись нежной кожи под глазом, крыла носа, подбородка, а потом наконец добрались до горла. Я скользнула пальцами по его шее, упиваясь ровным дыханием и чувствами, омывающими меня.
– Возьму сегодня выходной, – прошептал он, мягкими губами касаясь влажной кожи. – Не могу от тебя оторваться.
Я крепче прижалась к нему.
Мы пробрались через дюны и выбрались на набережную, и в этот момент хлынул ливень. Мы вымокли до нитки, пока бежали к бару – волосы липли к лицу, в ботинках противно хлюпало.
Вместо того чтобы войти через главный вход, Эдди схватил меня за руку, и мы бегом обогнули здание, шлепая по глубоким лужам, взлетели по лестнице и чуть не повалились друг на друга, пока он отпирал дверь.
– Господи, – выдохнул он, смахивая с лица мокрые волосы.
Я захлопнула дверь и тут же к ней привалилась.
– Чур на следующем свидании никакой беготни.
Он рассмеялся, опираясь о дверь по обе стороны моей головы. Поцеловал меня, всюду капая с промокшей футболки. Его губы были подобно солнцу и вишне – теплые, сладкие, нежные.
В какой-то момент мне пришлось отстраниться.
– А на третьем свидании пострижемся в монахи.
Он нашел нам полотенца и оставил меня вытираться, а сам исчез в коридоре. Я стянула мокрую футболку, стащила джинсы, завернулась в полотенце и на цыпочках пошла за ним.
– Эдди?
– Я тут, – отозвался он.
Голос исходил из конца коридора. Я подошла и открыла дверь.
– Проверял, не протекают ли окна. – Он горестно посмотрел на меня. – Не волнуйся, еще как протекают.
Я оглядела спальню – точнее, видимо, детскую. Лавандовые стены, кресло-качалка, кроватка с висящей погремушкой из звездочек и полумесяцев. Даже пеленальный столик. Мне сложно было представить Эдди меняющим подгузники. Если честно, пожалуй, и себя было сложно представить. С моей-то клоунской лампой и драпировкой в честь группы «Грейтфул Дэд». Уж если бывшую Эдди не устраивал он, что бы она подумала обо мне?
– Все нормально? – Эдди обернулся ко мне, затыкая щели в окне полотенцем.
Сил хватило только кивнуть.
– У тебя есть фен?
Он не ответил – просто медленно подошел ко мне, забрал мокрую одежду и прижался губами ко лбу.
На пеленальном столике стоял плюшевый слоник. Я потянулась к нему, чтобы потрогать, но наступила на что-то. На носок. Точнее, на самый крохотный в мире носочек. Белоснежный, с кружевными оборочками по краям. Наклонившись, я подняла его и ощутила под пальцами мягкий хлопок.
Эдди кашлянул. Обернувшись, я увидела его прислонившимся к дверному косяку. Где-то вдалеке шумел барабан стиральной машины, в котором барахтались наши джинсы.
– Я предупредил Джулса, моего менеджера, что сегодня возьму выходной.
Я показала ему свою находку.
– Крохотный носочек.
Он улыбнулся – сдержанно, но гордо.
– На крохотную ножку.
Я положила носок на столик, но не убрала с него руку.
– Отцовская доля, – мягко заметил он.
Я кивнула, скользя пальцами по оборочкам.
– Ты не сможешь уехать.
Эдди судорожно вздохнул, будто я приставила нож к его горлу.
– Не смогу. – И следом: – Ты сможешь это принять?
Я нахмурилась и наконец подняла на него глаза.
– Ты такой прекрасный отец. Замечательный. Валери для тебя – целый мир. Думаю, это я в тебе люблю больше всего.
Его взгляд изменился, будто он ждал следующих моих слов; ждал, когда я разобью ему сердце.
– А ты? – тихо спросил он. – Снова уедешь?
Я выдавила улыбку, сдерживая слезы.
– Я понимаю, как тебе будет плохо…
– Эй, ну что ты. – Эдди притянул меня к себе за запястье. – Не волнуйся обо мне.
– Не надо, Эдди. – Я помотала головой, но сопротивляться не стала. Прижалась к его груди.
– Чего не надо? – спросил он, касаясь теплыми губами виска.
– Делать вид, что все хорошо. Если хочешь, чтобы я осталась, так и скажи.
Он обнял меня крепче, невесело усмехнувшись.
– Сказал бы, если б мне было плевать. Сказал бы забить на фестиваль, на Нью-Йорк, переехать ко мне, работать в баре, всегда быть рядом. Но, черт, я же вижу огонек у тебя в глазах.
– А если я сама так скажу? – пробормотала я, утыкаясь носом ему в грудь.
Он мягко коснулся пальцами моего подбородка, приподнял мою голову и посмотрел прямо в глаза.
– Не скажешь.
– Сегодня препарируем лягушек.
Все страдальчески застонали.
– Мистер Эспозито, но мы же это делали еще два года назад, – жалобно протянула Сэм с первой парты.
– Делали. – Брови мистера Эспозито взлетели над очками в проволочной оправе. – Я помню, Саманта. Я вел тот урок. Тебя чуть не стошнило. – Мистер Эспозито был молодым учителем, но крутым его назвать было сложно. – В прошлый раз вы изучали сам процесс препарирования. А сегодня, ребята, мы сосредоточимся на анатомии лягушки. – Он возвел длинный крючковатый палец к потолку и потряс им. – Работаем, как всегда, в парах. Ваша задача – извлечь все органы, прикрепить их к препаровальной доске и написать полный отчет по дыхательной системе лягушки. Сдать нужно до трех часов завтрашнего дня. – Он остановился перед нами и широко усмехнулся, раскинув руки. – Легче легкого. Да, выпускники?
Я вскинула руку и даже не стала дожидаться, пока мне разрешат говорить:
– А можно в этот раз выбрать другую пару? Пожалуйста?
Мистер Эспозито ткнул в мою сторону пальцем.
– Нет. И не надо просить. Половина учебного года прошла, мисс Миллер. С кем начали работать, с тем и заканчивайте.
Я поймала взгляд Эдди, и тот красноречиво пошевелил бровями.
Я давно научилась делать вид, будто меня не задевает его поведение. Пришлось эволюционировать, чтобы выжить. Потому что без пляжа и лета мы потихоньку перестали общаться. Отдалились друг от друга, ведь не было больше ночного сумрака, который мог бы укрыть нас. Легко было винить во всем себя – я была по-своему робкой, застенчивой и пугливой, легко замыкалась в себе, до сих пор расстраивалась из-за Роджера.
Но Эдди тоже изменился.
Он приехал ко мне на велике, вернувшись из Пуэрто-Рико. Мы вышли на набережную, добрались до песчаных дюн, как делали раньше. Но он боялся смотреть мне в глаза. Ни разу не взял за руку. Отшучивался колко и холодно, будто бы защищался.
В ту ночь я заснула в слезах. Мне было безумно стыдно, и я поклялась никогда больше так не расстраиваться.
Эдди перестал приезжать; не смотрел больше на меня снизу вверх, широко улыбаясь. У нас все еще была общая компания, но теперь я старалась избегать его взгляда. Мы слишком многое знали, и взаимные тайны стали взведенными пистолетами у виска.
Я думала, что не смогу прожить без запаха его туалетной воды на воротнике моей футболки, без прикосновений большого пальца к ладони, но каждое утро просыпаться становилось чуточку легче. Как можно лишиться человека, который тебе не принадлежал? Я даже не пыталась, потому что в глубине души понимала: если бы он хотел, у нас бы все получилось.
Я видела его с другими девушками.
Подойдя к нему, я бросила рюкзак на парту.
– Правило номер один: не смей называть меня Патришкой.
Эдди притворно надулся.
– А я-то думал, что прозвища – наша фишка. Ладно.
– И про мюзиклы молчок.
– Но я ведь так хорошо пою.
Я протянула ему карандаш. Своих у него никогда не было.
– И я за тебя все делать не буду.
– Твое желание для меня закон, – сказал Эдди с косой ухмылкой, от которой одновременно захотелось прибить его и засосало под ложечкой. – Я не такой уж и глупый. И вообще… – Он натянул перчатку, щелкнув резинкой по запястью. – Ты у нас вегетарианка, так что расслабься, я разберусь.
В итоге Эдди препарировал лягушку, а я делала заметки. Дело шло споро – к концу урока я успела написать половину отчета.
– Завтра я занята, – напомнила я, убирая учебник в рюкзак. – В обед репетиция, а потом два урока физры подряд, времени на отчет не будет.
– Давай я вечером позвоню. – Он закинул рюкзак на плечи. – По телефону обсудим.
–
– Ага, полчасика поработаем над лабораторной, а пото-о-ом можешь поведать мне, что в последнее время слушаешь.
Я смотрела на него и ждала чего-нибудь: отмазок, возражений, уколов.
– Ладно, – в итоге сдалась я. – Тогда жду.
– Супер. – Он встал и прошел мимо, попутно растрепав мне волосы. – Бывай, Патришка.
Очередной день с Роджером. Очередная поездка в Лонг-Бранч на автобусе, за окнами которого проносилась промозглая зимняя пустошь. Все, чего мне хотелось, это вернуться домой, к Ба, к своим дискам, даже к набережной. Возможно, если бы я ехала в другое место, мысль о необходимости покинуть Эвергрин не наполняла бы меня противоестественным ужасом.
Роджер жил на первом этаже здания блевотного цвета, с пластиковыми козырьками и большими потеками воды под окнами. Бесконечная череда дверей выходила на заправку, расположенную по ту сторону автострады. Все жильцы, которых я видела, были такими же скрюченными и блеклыми, как пострадавший от воды фасад.
В раковине на кухне ждала гора посуды с засохшими пятнами кетчупа. Мыльная вода, в которой она отмокала, позеленела от плесени и пахла кислятиной. Натянув ворот футболки на нос, я большим усилием воли все перемыла. Потом порылась в шкафчиках, нашла единственную упаковку лапши и съела ее с последним яйцом из холодильника.
Роджер вернулся домой без десяти шесть, раскрасневшийся и в рабочих ботинках. Он явно не ожидал увидеть меня. Мы поболтали. Вышло хреново.
После этого я ушла в «свою комнату», где Роджер хранил ящики виниловых пластинок. Поставив телефон на зарядку, я завалилась на жесткую раскладушку и принялась ждать.
В половине восьмого раздался храп. На цыпочках прокравшись в гостиную, я обнаружила Роджера дрыхнущим на диване. Рядом стояла мусорка, полная пустых банок.
В восемь я осознала, что забыла захватить с собой шампунь и сменную одежду. Думала позвонить Ба, но испугалась, что Эдди не сможет до меня дозвониться.
В девять я разделась до трусов и забралась в постель с книжкой, дрожа от холода под колючим одеялом. Дочитала последние две главы «Франкенштейна», заданного по литературе. Старалась не шевелиться – даже страницы переворачивала кончиком носа, боясь упустить вибрацию телефона под подушкой.
А потом я уснула.
Проснувшись в пять, задолго до установленного будильника, я не обнаружила ни единого пропущенного звонка.
Одеваясь в холодной темноте чужой комнаты, я вдруг поняла, что не могу больше грустить. И уж точно не могу больше страдать из-за таких, как Роджер. Таких, как Эдди. Даже если бы он позвонил, даже если бы мы проболтали всю ночь – как бы я смогла объяснить ему
Плесень, грязная посуда, отрубившийся «отец» в грязной рабочей одежде, которого я якобы должна была любить.
Я вернулась в Эвергрин пешком. Идти было всего три километра, но в воздухе висела морось, и к тому времени, как я вставила ключ в замочную скважину, пальцы практически не слушались.
Ба спрашивала, что случилось, ходила за мной по дому в халате и бигуди, но я не ответила. Сходила в душ, долго простояв под горячей водой, переоделась в одежду, от которой не воняло потом и сигаретами.
На остановке я затолкала в себя булочку с изюмом. Живот сводило от ненависти. Не дожидаясь автобуса, я пошла в школу пешком. На мосту, ведущем в округ Малага, меня стошнило в залив. Я проводила взглядом ошметки лапши, летящие в холодный Атлантический океан, и по щекам побежали горячие слезы. Нос обожгла желчь. Ее вкус напомнил о вони, стоявшей в квартире Роджера.
Ненависть усиливалась. Бурлила в желудке.
Я пришла в школу рано. От меня воняло дождем и потом. Сил не было ни на что. Кости ломило.
На парковке ухоженные девчонки выбирались из маминых «мерседесов». Я ненавидела их.
Ненавидела Роджера.
Ненавидела маму за то, что та родила от него ребенка.
Ненавидела Эдди сильнее, чем всех их, вместе взятых.
Тогда-то я его и увидела. Он сидел за одним из металлических столиков перед входом.
– Эй, говнина! – крикнула я, впиваясь ледяными пальцами в онемевшие ладони. – Где отчет по лабораторке?
– Блин. – Эдди уставился на меня огромными глазами. Спрыгнул со столика, зарывшись пальцами в волосы, и подбежал ко мне. – Клянусь, на обеде закончу.
– На обеде закончишь? Правда? – Я прошла мимо. –
Пацаны у него за спиной ухнули в унисон.
– Эй. – Эдди снова преградил мне дорогу. – Какая муха тебя укусила?
– Такая, которая хочет получить пятерку за простейшее, блин, задание, а ее тупой напарник ничего не сделал. – Я толкнула его плечом и пошла к дверям, ведущим в школу.
– Да получишь ты свою пятерку! – крикнул он мне в след. – Сказал же, на обеде все сделаю!
Я фыркнула и повернулась к нему на каблуках.
– Пока будешь жрать чипсы и рисовать на полях хентай? Очень сомневаюсь.
– Ниче се! – Его друзья ржали в голос, нарушая утреннюю тишину. –
Шея Эдди покраснела, на скулах заходили желваки.
– Блин, с тобой невозможно общаться. Совсем уже чокнулась.
– Как будто это так плохо, – парировала я. – Зато я выполняю обещания, которые даю.
– Когда ты успела помешаться на оценках?
– Когда ты успел стать мудаком? А, точно. Ты им
Мы орали друга на друга через всю лестницу – я с верхней ступеньки, Эдди с нижней. За его спиной жались застрявшие младшеклассники, нервно дергающие лямки рюкзаков.
– Да блин, всякое бывает! – Он начал перечислять, загибая пальцы: – Я потерял телефон. У меня появились дела. Я был занят. Мама съела домашку. Выбирай, что тебе больше нравится.
– Какой ты гондон! – выплюнула я.
– Эй! – Обернувшись, я увидела в коридоре тренера Билла, уложившего узкие ладошки на широкие бедра. Он облизнул усы. – Поменьше агрессии, мисс Сильва-Миллер. После уроков на отработку.
– Сука, – прошипела я сквозь зубы. Миновала последние ступеньки и прошла в холл. Тренер протянул мне замечание на розовой бумажке, зажав ее между средним и указательным пальцем. Схватив ее, я с размаху толкнула плечом дверь туалета.
– Блин. Дель, подож…
За спиной послышался скрип кроссовок на линолеуме.
В туалете я бросила на пол рюкзак и посмотрела на себя в грязное зеркало. Видок был паршивый: лиловые мешки под глазами, покрасневшие пятна веснушек, сухие потрескавшиеся губы. Умывшись холодной водой, я сполоснула рот, пытаясь отделаться от мерзкой затхлости на языке.
Дверь грохнула. Я обернулась.
– Ты что тут забыл?
Эдди дико уставился на меня.
– Можешь перестать от меня бегать и просто поговорить?
– Поговорить? – остолбенела я. –
– Слушай, я хотел позвонить, честно.
– Но?
Он судорожно вздохнул, откидываясь на стену.
– Рэйчел меня ревнует. К тебе. Сильно.
Сердце ушло в пятки. Я попятилась, ударившись о раковину поясницей.
– Вы снова встречаетесь.
Он поджал губы.
– Типа того, ага.
Голова закружилась, как от потери крови. Казалось, я сейчас упаду и умру. Каждая клеточка тела пульсировала напряжением.
Мысли бились в голове какофонией. Она нарастала, нарастала и нарастала, и в какой-то момент…
Оборвалась.
Слов не было.
– Ты чего?
Я уставилась на мокрое бумажное полотенце в руках. Глаза горели.
– Я так хотела с тобой вчера поговорить. Думала, будет… как летом. Но Рэйчел бы разозлилась, если бы узнала, что мы общаемся после школы.
Он втянул воздух сквозь зубы.
– О да. – Он рассчитывал утешить меня, но сделал лишь хуже. Вскрыл старые раны. Будто прошлая ночь меня ничему не научила.
– И тебя это волнует? – Я впилась в него взглядом. – Рэйчел тебе важнее меня? Ей ты тоже говорил, что она не такая, что она
Жар. Кирпично-красный жар пополз по его шее, вырастая из-под футболки подобно мху.
– Нет, – выдавил он одно слово.
– Замечательно. – Я бросила полотенце в мусорку. – Знаешь, я лучше сдохну, чем останусь в этой дыре с такими же мудаками, как ты. Поскорее бы уже выпуститься и забыть о вашем существовании к херам.
Эдди оттолкнулся от стены, пытаясь преградить мне дорогу.
– Не говори так, – сказал он сдавленным голосом.
Я остановилась, усилием воли подняв на него глаза.
– Вот просто поверь.
Я отвернулась, но Эдди схватил меня за руку, коснувшись пальцами пульсирующей кожи.
– Нет. – Его голос дрогнул. – Ты обещала.
Я даже не обернулась.
– Ты тоже.
– Дель, – сдавленно выдохнул он. – Я тебя люблю, веришь?
Я вырвала руку из его хватки.
– Слишком поздно.
На следующее утро я поперлась в магазинчик на набережной прямо в кроксах, с горящими безумием глазами и брошюркой в руках. После ночи с Эдди, проведенной в тепле его тела и слов, я чувствовала, будто стою на грани. То ли взлета, то ли падения. Уж не знаю, чего именно, но жизнь в очередной раз трещала по швам.
– Знаешь, – провозгласила я, чуть ли не пинком открывая дверь в магазин, чем напугала Меган, которая вздрогнула и выругалась себе под нос, – я раньше так ненавидела этот город, что пыталась его проклясть.
–
Я бросила брошюру на стол и хлопнула рукой сверху.
– Смотрела «Зачарованных» во все глаза. Все надеялась вызвать демона, который забросит город в океан. А теперь, говоришь, планеты вернули меня обратно?
– Так, сразу предупреждаю, – начала она, с трудом выдергивая брошюру из-под моей потной ладони, – это тебе не замена профессиональной врачебной помощи.
Я пропустила подколку мимо ушей.
– Я же не собиралась здесь оставаться! – продолжала бушевать я. – Не собиралась
– Погоди. – Она резко вскинула руку. – Эдди?
– Да. – Я замерла. – Эдди.
– Какой Эдди?
Я нахмурилась.
– В смысле?
– Фамилия у него какая? – резко спросила она.
– Родригес.
– Ох. Это… – Меган часто заморгала, будто пыталась физически выдавить из себя слова, застрявшие в горле. – Это м-мой бывший муж.
Сердце упало в пятки.
– Охренеть, – прошептала я.
Меган хрипло рассмеялась, пряча лицо в ладонях.
– Понятно. – Она хлопнула по столу ладонью так резко и громко, что я подскочила. – Это из-за тебя он убрал срач из машины.
– Я думала, из-за тебя… или Вэл.
– Нет, куда там, – фыркнула она, трогая то чеки у кассы, то застежку браслета. Я тоже не понимала, куда себя девать. – Нет, у него там вечно бардак.
– П-прости… – Я расправила плечи. – Я очень перед тобой виновата. Лучше пойду.
– Нет. Стой. Подожди. – Раздраженно застонав, она запрокинула голову. – Ты мне искренне нравишься. Мы с Эдди… не подходили друг другу. Это не повод вымещать злость на тебе.
– Серьезно, я лучше уйду. Ты и так мне очень помогла, – сказала я.
– Стоять. – Она ткнула пальцем в сторону кресла, которое я всегда считала декоративным – большого, плюшевого, с золотистой оборкой. – Садись.
Я села.
Бронзовый загар не мог скрыть румянца Меган.
– Ты любишь Эдди.
– Если честно, – тихо признала я, – то лет с четырнадцати с переменным успехом.
– Серьезно?
Я кивнула.
– Мы дружили и постоянно друг друга подкалывали. Было тяжело. Ну, открыться друг другу. Проблемы из детства.
Ее взгляд смягчился. Она понимала, о чем я говорю.
– Он рассказывал.
– Он очень вырос. Мне жаль, что у вас…
Она резко тряхнула головой.
– Не кори себя. Он хороший человек, я просто… никогда не была у него на первом месте. Группа, сестры, племянники, бар – все это было важнее. Он, наверное, сам не понимал, чего хочет. А потом я забеременела. – Меган неловко усмехнулась, заправляя волосы за алое ухо. – Раньше шутила, что превращусь в заброшку, и вот тогда-то он обратит на меня внимание.
– Хорошая шутка, – тихо заметила я.
– Спасибо. – Она безрадостно рассмеялась. – Мы были обречены. Я просто начала злиться – на то, как быстро все развивалось, как плохо он меня понимал, на разницу между нами. Я хотела, чтобы он меня ценил. – Она замолчала, обводя магазин взглядом. Время не помогло залечить раны, и я видела, как слезы закипают в ее глазах. Повисла тишина. – В какой-то момент я осознала, что моя ценность не зиждется только на нем, и это и стало моим возвращением, – добавила она в конце концов, когда смогла совладать с голосом.
– Меган, мне так жаль… – Сердце дрогнуло. Я не знала, что делать: взять ее за руку или пойти утопиться в океане.
– Сказала же, не кори себя. – Она откинула волосы за спину, и на солнце блеснуло бриллиантовое кольцо. – Жизнь не стоит на месте. Я не хотела тебя напугать.
– А вдруг я рискну, но ничего не выйдет? Я не хочу начинать все сначала. У меня наконец…
Меган мягко, понимающе улыбнулась.
– У тебя наконец появилось то, что ты не хочешь терять.
Ее слова попали в самое сердце. Я схватилась за грудь, будто ждала физической боли.
– Слушай, я не могу распоряжаться твоей жизнью и тем более не хочу, чтобы Эдди узнал о том, что мне вообще пришло в голову делиться советами, но… – Она вздохнула. – Если ради тебя он готов сбавить темп, – цени это.
Я кивнула, уставившись на дурацкие зеленые кроксы.
– Ударь меня, если хочешь. Можешь даже на машине сбить.
– Дель, боже! – Она рассмеялась, в этот раз искренне, полной грудью. – Нет, он весь твой. Удачи с сестрами. – После этого она встала, открыла шкатулку, стоящую у кассы, немного порылась среди бумажек и всякой мелочи и достала сложенную вдвое фотографию со следами от кнопок. – Не смогла выкинуть фотографию своей малышки, так что решила спрятать. – Она поманила меня к себе и протянула расправленную фотографию. – Она твоя.
Снимок столько раз складывали и разворачивали, что он успел побелеть, но я бы узнала это лицо за тысячу километров. Эдди, мой Эдди. Его нос, губы, ресницы, длинные пальцы, квадратные костяшки. Он стоял, выхваченный вспышкой, с новорожденной Валери на руках.
В субботу перед отъездом в Ванкувер мы с Роджером поехали на собачий пляж на его трейлере. Он тоже считал его идеальным местом – для рыбалки.
Когда мы вышли, он задумчиво принюхался.
– Хорошая водичка, – сообщил он. – Для щуки самое то.
Он показал, как забрасывать удочку, и мы вместе встали на мелководье, образованном приливом. Рыбалка оказалась идеальным занятием для отдалившихся друг от друга дочери и отца – мы проводили время вместе, но разговоров от нас никто не ждал.
Когда солнце начало палить, мы вернулись в трейлер и сели есть сэндвичи.
– Слышал, ты нашла себе парня из Эвергрина.
– Господи. – Я закатила глаза. – Вам с Ба нельзя общаться.
Он усмехнулся, потягивая из банки диетический «Доктор Пеппер».
– Она сказала, что он славный парень, с ребенком. – Он многозначительно посмотрел на меня. – Ты с этим осторожнее. Сама знаешь, как бывает.
– Уж я-то знаю. Как там звали ту адскую женщину, с которой ты встречался? Барби Джо?
– Би Джей, – проворчал он. – Так себе имечко. А характер еще хуже.
– Мне с ним страшно. Ну, с этим парнем. Он хороший человек, а я… – Мой взгляд упал на песок. – А я боюсь оказаться тобой, наверное. Или Би Джей.
– Это что еще значит?
Я глянула на него исподлобья.
– Я безработный комик, пап. В жизни бардак, я понятия не имею, что делаю, и никогда не имела…
– Ну-ка заканчивай, – строго перебил меня Роджер. – Ты не похожа на Би Джей, и уж тем более не похожа на говнюка-отца. И знаешь что? – Он втянул носом воздух. – На мать ты тоже не похожа. Она бы могла стать звездой. Какое у нее было чувство юмора! А голос был какой ангельский. И что она с этим сделала? Да ничего. – Он покачал головой. – Мы натворили много ошибок, Дельфина, но ты сумела их избежать.
– У мамы было хорошее чувство юмора? – спросила я.
Тяжелая ладонь легла мне на плечо.
– Замечательное.
Я похлопала его по ладони, а потом осторожно вывернулась.
– Ну что. На следующей неделе поеду выступать.
– Уже записал в календаре, – сказал он. – Ручкой. Мы обычно пару раз в неделю ездим рыбачить к маяку. Как раз в тот же день. Я думал позвать тебя, но потом увидел напоминание.
– Ручкой, – подметила я с улыбкой. – В общем, я написала новую программу, чуть более личную. Даже с парочкой песен.
– Да? – Он сделал неторопливый глоток «Доктора Пеппера», глядя на меня своими зелеными глазами.
Я кивнула, разблокировала телефон и пролистала файлы, пока не нашла папку с названием «БРВЕЙВ_СЕТ_РЕПЕТИЦИЯ».
– Я все думала о том, что ты говорил о маме и ее голосе, и о том, как ты учил меня играть на гитаре. Настоящей семьи из нас так и не получилось, но если бы получилось… Думаю, мы были бы связаны с музыкой. – Я откашлялась. – Короче, я написала о тебе парочку песен и решила, что сначала дам их послушать тебе, а уже потом исполню перед всем белым светом.
Роджер нахмурился.
– Ладно. Жги.
Я с вызовом посмотрела ему в глаза.
– Итак, первая песня – «Папа подарил мне моральную травму».
Роджер хохотнул и уронил голову, сдувшись подобно проколотому воздушному шарику.
– Господи боже. Понял, все понял. – Его плечи тряслись от смеха, а шея покраснела и стала похожа на сырое мясо. – Ну валяй.
Я включила запись.
На самом деле таким образом я думала неофициально спросить, одобрит ли Роджер песни – но к тому моменту, как трек закончился, смысла спрашивать не осталось. Все равно он хохотал так, что не смог бы ответить.
Мы ехали в аэропорт в молчании. Я держала за руку Эдди, ладонь которого лежала на рычаге переключения передач. Каждые несколько минут он отводил взгляд от дороги и спрашивал:
– Нервничаешь?
С рассветом мы пересекли мост Веррацано-Нарроуз, и по туманному синему небу расползлось рыжее зарево.
– Рассвет, – сказала я. – Как он рано, оказывается.
Эдди слабо улыбнулся.
– Уж точно не в восемь утра.
Он изо всех старался бодриться, и если бы я не была так близко знакома с языком его тела, если бы не запомнила каждое мимолетное выражение лица – может, я бы ему и поверила. И тогда, наверное, тоже смогла бы взять себя в руки.
Мы позавтракали в Бенсонхерсте – купили по сэндвичу во влажных обертках, ели и смотрели на просыпающийся город.
– Ты справишься, Дель, – сказал Эдди, глядя на проезжающие машины. – Вот она, твоя минута славы. Ты так долго к ней шла.
Я закусила губу, терзая ее, пока не ощутила вкус крови.
Шанс, на который я молилась, ради которого убивалась. Ради которого репетировала, падала и взлетала. Последние десять лет я шла по жизни, оставляя за собой обломки панчлайнов и шуток, которые не зашли публике или не понравились мне самой. Мой собственный след из хлебных крошек, который вел в Эвергрин, на пляж.
Он стал неотделимой частью моей жизни, выпутывай – не получится. Какой материал ни возьми – там будет Эдди.
– Ты веришь в родственные души? – спросил он, сонно глядя на дорогу, чем вырвал меня из мыслей.
Я запила сэндвич горьким кофе.
– Не знаю. А что?
– Да так. – Он пожал плечами, укладывая ладонь мне на ногу и крепко сжимая. – Нам с тобой, казалось бы, только и верить.
Я скользнула пальцем по его ладони, обводя изгибы костяшек.
– Знаешь, что такое возвращение Сатурна?
Он покачал головой.
– Говорят, что под тридцать ты возвращаешься к самому себе – такому, какой ты есть на самом деле, – объяснила я. – Все мечты, за которыми ты гнался, жизнь, о которой мечтал, внезапно оказываются чужими, и приходится искать себя заново. И никуда от этого не деться. Не остановишься сам – вселенная вынудит. Возьмет и остановит на полном ходу. – Я проследила взглядом за женщиной, которая пересекала залитую солнцем улицу с тележкой яблок – каждое в своей упаковке. – Раньше я думала, что у меня только один путь.
– Какой? – спросил он.
– Уехать из Эвергрина. Доказать самой себе, что он мне не нужен.
Я ощутила на себе его взгляд, скользящий по щекам и шее к пальцам у него на ладони. Выдохнув, Эдди навалился всем своим немалым весом мне на плечо, зарылся лицом в шею.
– А что теперь? – спросил он, едва ощутимо касаясь кожи губами. Я растаяла под его прикосновениями, откинулась на спинку сиденья, положила голову ему на макушку.
Улыбнулась, хотя сердце ныло.
– Не знаю, но это не страшно. На этот раз давай обойдемся без обещаний. Я не хочу… испортить все, понимаешь? Хочу запомнить нас такими, какие мы есть сейчас.
– Ты права, – сказал он, переплетая наши пальцы и поднося ладони к своей груди. – Я люблю тебя.
Софиты вспыхнули над сценой «Брэйнвейва». Перед глазами мелькали воспоминания, предшествующие этому моменту: поцелуй Эдди на прощание; цветы в гостиничном номере с прикрепленной запиской и пожеланием
Свет бил в глаза. Он был ярче обычного сценического света. Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло.
Время замедлилось, но обострились остальные чувства. В воздухе пахло спиртом и пудрой. Сквозь темноту я различила мигающую зеленую лампочку – знак того, что пора выходить. Лампочка пожелтела – осталось пять минут. Потом свет сменился на красный, и я поняла: пора.
Я подошла к микрофону. В наушнике раздалось негромкое:
У сердца лежала его фотография – прямо между платьем и обнаженной кожей. Я чувствовала ее на себе как уверенное прикосновение ладони.
В горле першило, но я усилием воли сглотнула.
– Добрый вечер, народ. –
Послышались аплодисменты. Громкие, радостные. Аудитория бурлила энергией. Адреналин отдавался в сердце стуком. Но что-то внутри меня пробудилось. Дель, привыкшая к сцене. Бесстрашная Дель.
– Чудесно, – сказала я в микрофон с новообретенной уверенностью. Эту часть программы я не успела отрепетировать. Написала ее в самолете, думая о том, что сказала мне Меган.
Я никогда не боялась рискнуть – так зачем начинать? На мгновение я смогла замедлить темп жизни и подумать обо всем, что могу потерять. На высоте трех километров над уровнем моря это оказалось довольно легко.
– У меня тут на днях появился парень, и я впервые поняла, что влюбилась. Вообще, если подумать, в любви нет ничего смешного. Одно унижение, и все. Недаром говорят
Смех вырвался паром под давлением. Дело пошло – значит, можно было немного расслабиться.
– Понимаете, у меня всегда было очень конкретное представление о том, кто я и чего заслуживаю по жизни. Ничего хорошего со мной не случалось. Куда там. Мне всегда приходилось бороться, расплачиваться за желаемое порезами, синяками и сожалениями. – Я кашлянула. – Но что случается с порезами и синяками? Идиотский вопрос, и ответ на него очевиден. – По залу разошлись негромкие теплые смешки. Все время, что я говорила, я наигрывала на гитаре короткую мелодию, успокаивая сердце. – Они заживают. Все просто. За болью приходит исцеление. Даже если ты этого не хочешь и считаешь, что не заслуживаешь.
Я выдержала паузу.
– Короче, вот вам песня о самом безумном повороте в моей жизни. – Я поправила ремень гитары. – Называется «О нет! Кажется, я люблю своего отца».
Я пела – и ощущала себя свободной.
После шоу все мы встретились за кулисами: пили шампанское и хохотали, пока в горле не запершило. Нас собрали на общую фотографию под руководством профессионального фотографа, а потом позвали сфотографироваться отдельно.
– Для прессы, – пояснила ассистентка, поправляя мне волосы. – Улыбочку! Или не улыбочку. Что комики предпочитают?
– Нахмурься, – посоветовал фотограф. – Ты прямо Джин Тирни во плоти. А Джин всегда хмурилась.
Ну я и нахмурилась.
После этого нас утащили на вечеринку, которая проходила в холле «Будда-бара» под люстрой из витого муранского стекла. Пульсация музыки отдавалась в наполненных бокалах, и всюду меня окружали лица, которые я видела только по телевизору.
– Песня про отца была офигенно смешной, – сказал мне комик в галстуке-бабочке, перекрикивая музыку. Для этого ему пришлось наклониться так близко, что наши бокалы практически соприкоснулись. – Как тебе только в голову такое пришло?
– Ох, чувак, – рассмеялась я. – Все из жизни.
– Да ладно! – восхитился он. – Блин, напиши об этом сценарий. Капец, так завидую. Мне б такого папашу – я бы уже миллионером стал.
Собеседники сменяли друг друга. Я сыпала шутками и комплиментами, пользуясь тактикой, которую давно выбрала для подобных случаев: сначала остроумный комментарий, потом глоток шампанского. Пузырьки лопались на языке и перед глазами. Я пыталась увидеть в этом баре «Бильярд», но воздух здесь был слишком холодным, алкоголь – слабым, музыка – громкой, а все бармены ходили в одинаковых нарядных рубашках.
В итоге я постоянно то поглядывала на телефон, то возвращалась мыслями в Эвергрин. Я так скучала по Эдди! По Ба, по Сэм и Ди-младшему, а после неожиданно ударившего в голову мятного коктейля – даже почти скучала по Роджеру.
Постепенно народ переместился на танцпол, и я вынырнула из толпы, сняла каблуки и босяком поднялась на лифте на свой этаж, охлаждая ноющие ноги о прохладный металл.
В коридоре стояла тишина. Телефон в руках тоже молчал – за последние несколько часов мне не написали ни Эдди, ни Сэм, ни Ба.
Я свернула за угол, в подвыпившем состоянии практически ожидая увидеть посреди коридора близняшек в голубых платьях.
К счастью, никаких близняшек не оказалось.
Только знакомый силуэт.
Неожиданно высокий, широкоплечий, в синей ветровке. Притягивающий взгляд.
Он нервно приглаживал мокрые волосы, но кудри непослушно выскакивали из-под рук. Я замерла, глядя, как он стоит, прислонившись к дверному косяку, и разговаривает по телефону. Мягко, спокойно, чуть ссутулившись. Такой привычный, но каждый раз по-новому.
Видимо, это и есть любовь.
– Эдди! – позвала я.
Стоило ему обернуться, отзываясь на имя, всего самую чуточку, как я бросилась к нему со всех ног. Он убрал телефон, поймал меня в крепкие объятия, расплывшись в широкой счастливой улыбке, оторвал от пола, прижимая к мокрой куртке, и вместе мы врезались в дверь в поцелуе.
– Как ты тут оказался? – сквозь смех поинтересовалась я, когда все же смогла оторваться.
– Прилетел, – сострил он с едва заметной улыбкой, и глаза его сверкнули. – Мне было так паршиво, когда ты уехала, что мне просто… нужно было с кем-то поговорить. Я так боялся все испортить, но не знал, с кем посоветоваться. И пошел к Меган. Она сказала, что вы знакомы, и она очень хорошо о тебе отзывалась, – поспешил объясниться он, путаясь в словах. – Сказала, что ты замечательная, и не надо было тебя отпускать, не объяснившись как следует. Она права. Я не хотел давить на тебя, но мне будет мало просто о тебе помнить, Дель.
– Эдди… – Я провела большим пальцем по его скуле, но он перехватил мои запястья, словно умоляя выслушать.
– Мы справимся, правда, – сказал он хрипло. – Я продам бар, перееду с тобой в Северный Джерси. Захочешь – каждые выходные буду возить тебя в Нью-Йорк. На любые прослушивания, любые выступления. Помогу на время снять комнату, гостиницу оплачу. Тебе не придется выбирать. Я буду рядом. – Он прижался к моему лбу своим, крепко сжимая мои запястья. – Я попробую уехать из Эвергрина.
– Не получится, – строго сказала я, отстраняясь.
– В смысле? Я же… я же уехал. Я здесь, Дель.
– Если ты уедешь… – начала я неторопливо, – кто будет мешать мне виски с колой?
– Погоди. – Он нахмурился. – Что?
– Кто будет спонсировать лигу бочче?
– Дель… – Он попытался вырваться, но я обняла его только крепче.
– Кто будет отвозить Ба на аэробику? У меня толком и машины-то нет.
Он перестал вырываться. Просто уставился на меня с открывшимся от восторга ртом.
– Ты же не шутишь?
– Я не хочу делать шаг назад, Эдди. Я не выдержу. Не хочу снимать паршивую комнатушку в Куинсе и ехать на паршивую работу, которую ненавижу. Эвергрин двигается дальше – так почему я не могу? Ты был прав. Здесь я смогу начать все сначала, – произнесла я с мольбой в голосе. – Я люблю творить, люблю писать шутки и музыку, а еще больше люблю делать это с
Какое-то время он просто смотрел на меня, будто искал подвох.
– Ты серьезно?
– Серьезно, – выдохнула я. – Я не могу ждать тебя еще десять лет.
Эдди растаял в моих руках. Чуть не рухнул, но обхватил только крепче, щекоча кудрями лицо. Взвизгнув, я пошатнулась и уперлась в стену локтем.
– Обещаю, – прошептал он мне в шею. – Я буду любить тебя вечно.
Газета «Эвергрин Дейли», летний выпуск
Искусство и культура
Новости «Бильярда»: в историческом баре открывается долгожданная стендап-площадка
Чего только нет в Эвергрине – и пляж, и лес, и пицца. Не хватает только стендапа и музыки, и вскоре они появятся для ста семидесяти счастливчиков за раз.
«Бильярд», старейший кабак Эвергрина, радует нас уже более пятидесяти лет – и планирует расширяться. К осеннему сезону готовятся две новые площадки для выступлений: как в самом баре, так и на свежем воздухе. Владелец бара Эдгардо Родригес готов дать шанс всем: от начинающих инди-артистов со всех уголков страны до стендап-комиков, заглянувших к нам по пути в Атлантик-Сити.
«Я давно мечтал о расширении, и сейчас для этого самое время», – прокомментировал 30-летний Родригес.
«Эвергрин – особенный город. Мы хотим, чтобы артистам здесь было комфортно – как выступать, так и жить, – добавила Дельфина Сильва-Миллер, партнер Родригеса в бизнесе и любви. – Мы хотим закрепить за Эвергрином репутацию места, готового приютить любых чудаков».
Комментарий мэра Джонсона получить не удалось, но свое мнение высказал ныне опальный бывший мэр города Джордан Циско. Он отметил, что слова Сильвы-Миллер «преувеличены», однако «в целом, пожалуй, правдивы».
«Это только начало, – отметил Родригес. – Эвергрину есть что показать миру».
28 сентября площадка откроет свои двери весьма необычным образом. Каким? Родригес и Сильва-Миллер сыграют свадьбу, и все желающие приглашены.
За каждым автором стоит целая армия людей, которые тащат его труп к финишной черте в лучших традициях «Уик-энда у Берни». Я очень постараюсь передать, насколько бесконечно я благодарна всем, кто помог мне прийти к этому моменту, но знайте: я не справилась. Словами не описать, насколько вы хорошие люди – слишком хорошие для этого мира.
Спасибо моему агенту Клэр Харрис за все и сразу – даже не знаю, с чего начать. Спасибо за веру в меня и в мое творчество – не только в эту историю, но и в предыдущую, и, буду надеяться, во все последующие. Без тебя я бы не справилась – да и, если честно, не захотела бы.
Спасибо невероятной команде издательства Avon. Спасибо моему редактору Ариане Синклер – ты воплотила в жизнь мою самую заветную мечту. Спасибо, что дала нам с Дель шанс и постоянно искренне нас поддерживала. Спасибо Карен Ричардсон, Джо Яско, Алехандре Оливе за усердие. Благодаря вам эта книга стала намного лучше. Спасибо Йон Ким, Кэти Смит, Ди Джей ДеСмитер и Джули Пауласки за то, что подарили жизнь моей книге (и всему Эвергрину!).
Эмили, если бы в школе нам сказали, что мы встретим там родственную душу, мы бы подняли эти слова на смех. Но именно там мы с тобой и познакомились. Спасибо, что пятнадцать лет назад открыла мне существование Дэвида Седариса, «Королевских гонок Ру Пола» и «Апрайт Ситизенс Бригейд». Спасибо за твои остроумные и проницательные тексты. Спасибо за то, что всегда верила в меня и пинком распахнула двери этого мира. Спасибо, что была Эбедом моему Трою. Буду молиться, что эта отсылка выдержит испытание временем.
Эндрю, Кристин и Дезире. Когда говорят, что мир – штука загадочная, редко подразумевают, что однажды ты встретишься с тремя незнакомыми ребятами на курсах по импровизации и влюбишься в их образ мыслей. Эта книга – первый творческий проект за последние десять лет, в котором вы не участвовали, и без вас было страшно. Потому что с вами я понимала: пишем ли мы, выступаем ли – мы обязательно справимся. Вы всегда готовы были прийти мне на помощь. Спасибо вам, мои дорогие богини.
Дом, я думала посвятить книгу тебе, но никак не могла вместить всю мою любовь и благодарность в одно предложение. Благодаря тебе я смогла стать безнадежным романтиком. Спасибо, что с тобой мне комфортно в собственной нежности. Нам с Тео очень с тобой повезло.
Родители. Вы столько всего дали мне в жизни: показали мир, научили второму языку, кормили вкусной едой, поощряли мои бесконечные странные увлечения, даже если они противоречили вашим личным убеждениям и/или общепринятым представлениям о том, как должна вести себя девочка. Мама, спасибо за мое чувство юмора. Папа, спасибо за мою непоколебимую веру в аутсайдеров.
Спасибо моим самым первым читателям и болельщикам: Мэгги, Наташе, Миранде, Одри, Эль, Лизе, Дервле и Фотине. Ваша вера в меня и эту историю (а также во все другие!) пронесла меня через самые суровые воды сомнений. Спасибо за каждое слово поддержки и каждый отзыв, которые помогли Дель и Эдди стать лучше. И спасибо всем остальным чертятам, поддерживавшим меня на каждом этапе написания. Отдельное спасибо Лексу Краучеру за внезапно основанную секту. Так держать.
Спасибо Ханне, моей самой давней подруге. Я так рада, что Вселенная свела нас вместе. Из девочек мы превратились в женщин, из женщин – в гремлинов. Не терпится увидеть, что ждет нас дальше. Спасибо, что веришь в меня.
Спасибо Энни, моей лучшей подружке. Ты живешь на страницах этой истории. Сама говорила, что если кто и будет писать твои мемуары, то только я. Как тебе для первого раза?
Мэтт ДеКаро, спасибо, что разрешил использовать твои невероятные, прекрасные тексты. Я как раз ждала рецензию на историю Дель, когда я впервые услышала Hot One Weird One в твоем исполнении, и поняла: это знак. И тут же начала мечтать, как вставлю эти строки в эпиграф.
И, наконец, спасибо всем чудачкам (любого пола), второстепенным юмористическим персонажам и саркастичным лучшим подругам. Когда у меня в голове появилась Дель, я хотела взять конкретный троп и перевернуть его с ног на голову. Вот вам типичная сцена из ромкома: главная героиня, тонкая-звонкая красавица, звонит своей лучшей подруге – не такой тонкой, не такой звонкой и в целом не такой. У нас кризис, героине нужен совет, смех, поддержка, и лучшая подруга всегда готова прийти на помощь.
Но что будет с ней дальше? О чем она мечтает? Чего боится? Что она думает о своей главногеройской подруге, которая звонит только в момент нужды? Так и появилась Дель.
Разумеется, ее история разрослась. Но началась она именно так – с нас. С тебя.
В школе ты не участвовала в группе поддержки и не сидела на трибунах – ты пародировала странные голоса и оставалась после уроков. Ты смотрела «Незнакомцев с конфеткой», изучала животноводство и собирала крутые камни. Каждую ночь ты молила Бога дать повод надеть искусственные зубы. Ты слишком много пила. Слишком много ела. У тебя была странная стрижка.
И ты была собой.
Я так рада, что мы нашли друг друга.
Спасибо.
Бетти Коррелло – писательница, юмористка и гордая жительница Филадельфии. Несмотря на внешнюю твердость, биологически она на девяносто пять процентов состоит из зефира. Ее главная страсть – писать истории, в которых противоположности притягиваются, а любовь – выбор, а не судьба. Когда она не пишет, ее можно застать за размышлениями о нишевых и зачастую забытых исторических событиях и за поглаживанием своей крохотной собачки. «Нешуточная любовь» – ее первый роман.
Адская кухня (Hell’s Kitchen) – район Манхэттена в Нью-Йорке.
Аланис Мориссетт – известная канадская певица, чья музыка часто затрагивает темы личных переживаний и эмоций.
Grateful Dead (дословно: «Благодарные мертвецы») – американская рок-группа, основанная в 1965 году в Сан-Франциско.
Iron Maiden – британская хеви-метал-группа, основанная в Лейтоне, Восточный Лондон, в 1975 году.
Джин Тирни – известная актриса 1940-х годов, которая славилась своей красотой.
Джеймс Кристофер Гэффиган – американский комик, актер, сценарист и продюсер. В его материалах часто затрагиваются темы отцовства, лени, еды, религии и общих наблюдений. Гэффигана считают «чистым» комиком, использующим мало ненормативной лексики в своих выступлениях.
Dream Theater – прогрессив-метал-группа из США. Основана в 1985 году тремя студентами музыкального колледжа Беркли.
Dashboard Confessional – американская эмо-рок-группа, основанная в городе Бока-Ратон, штат Флорида, вокалистом и гитаристом Крисом Каррабба в 1998 году.
Tool – американская альтернативная метал-группа, образованная в 1990 году в городе Лос-Анджелес, штат Калифорния. Tool стали одной из самых известных прогрессив-рок-групп.
Лоретта из фильма «Во власти луны» (1987 г.) – это персонаж, который известен своей способностью влиять на других.
Деятельность социальной сети «Фейсбук» запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности.
Ленни Брюс – известный американский комик и сатирик, который славился своим провокационным стилем и остроумными шутками.
Привет, как дела? (
Доброе утро, Энни (
Спасибо за кофе с молоком (
Что делает собака? (
Собака гуляет (
Молодец (
Кофе очень вкусный (
Да? Я тоже так думаю. В «Данкине» купил (
Мне нравится кофе из «Данкина». Мой любимый (
И мой тоже (
Сэр Родерик Дэвид «Род» Стюарт – британский певец и автор песен, известный своим эксцентричным стилем и прической.
28 января 1986 года произошла одна из крупнейших катастроф в истории освоения космоса – в США взорвался многоразовый космический корабль «Челленджер» через 73 секунды после старта.
Удачи (
Спасибо (
Эд Кемпер – известный серийный убийца, который был довольно харизматичным и умным человеком. Его прозвали Убийцей сокурсников, поскольку большинство его жертв, не состоящих в семье, были студентками колледжа.
Уолли – персонаж из детской книги «Где Уолли?» (Where’s Waldo?), который известен своим характерным образом: он носит красно-белую полосатую шапку и свитер.
«10 причин моей ненависти» (10 Things I Hate About You) – романтическая комедия, основанная на пьесе Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой». Патрик Верона – главный герой, роль которого исполнил Хит Леджер.
Danity Kane – американская девичья группа, последний состав которой состоял из Обри О’Дэй, Дон Ричард и Шеннон Бекс.
Спасибо за кофе (
Пожалуйста (
Тим Аллен – американский актер, комик, звуковой подражатель и эстрадный артист.
Епископалы – последователи англиканской церкви, допускающие существование епископов, в отличие от пресвитериан, отвергающих всякую церковную иерархию.
Бочча – игра с мячом для людей с ограниченными двигательными возможностями, похожая на боулинг, петанк и боулз.
Incubus – американская альтернативная рок-группа из Калабасаса, Калифорния. Была образована в 1991 году вокалистом Брэндоном Бойдом, ведущим гитаристом Майком Айнзигером и барабанщиком Хосе Пасильясом.
Blink-182 – американская панк-рок-группа, основанная в 1992 году гитаристом и вокалистом Томом Делонгом, бас-гитаристом и вокалистом Марком Хоппусом и барабанщиком Скоттом Рэйнором в северном пригороде Сан-Диего, городе Пауэй, Калифорния.
Вероятно, имеется в виду Дэйв Грол – американский рок-музыкант и автор песен. Наиболее известен как барабанщик рок-группы Nirvana с 1990 года до ее распада в 1994 году и как гитарист-вокалист собственной группы Foo Fighters, которая к 2021 году выпустила десять коммерчески успешных альбомов.
Sublime (1988–1996) – американская группа, игравшая смесь рока, ска-панка, ска, регги, даба и хип-хопа.
Строчки из песни Sex And Candy исполнителя Marcy Playground.
«Прикосновение ангела» – американский драматический сериал, который транслировался на CBS с 21 сентября 1994 года по 27 апреля 2003 года. Три ангела посланы на землю рассказать подавленным и угнетенным людям о том, что Бог любит их и помнит о них.
Evanescence (
Омари Ишмаэль Грандберри (12 ноября 1984), более известный как Omarion – американский R&B-певец, актер, автор песен, продюсер и бывший солист R&B группы B2K.
St. Vincent (настоящее имя – Энн Эрин Кларк) – американская певица, автор-исполнитель, мультиинструменталистка и музыкант.