© Маша Ван, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Апрель 1961 года

Исландия

Элизабет царапает кожу на большом пальце ногтем. Она надавливает сильнее, и заусенец ползет вниз. Сначала кутикула краснеет, а после появляется небольшая капля крови. Боль успокаивает и помогает отвлечься.

– Мы выехали на окружную дорогу, – говорит Даниель тоном заправского экскурсовода. – Сейчас начнется самая красота.

– Да, это замечательно, – Элизабет рассеянно кивает в ответ.

В любой другой ситуации она бы смотрела на величественные горы и суровые волны Атлантического океана, раскрыв рот. Она изучила бы десятки карт и путеводителей, чтобы не пропустить ни одной местной достопримечательности.

Но сейчас все иначе. Элизабет здесь не за этим.

– До Вика пара часов езды, если не встрянем за каким-нибудь грузовиком, – продолжает Даниель. Белоснежная борода придает ему сходство с Санта-Клаусом. – Я могу рассказать вам о наших обычаях и легендах, или что вы, туристы, обычно любите слушать. – Он хитро улыбается и делает невнятный жест рукой. – О, – спохватывается Даниель, когда оборачивается к хмурой Элизабет, – вот же я старый дурак. Вы, должно быть, устали с дороги, – он бьет себя раскрытой ладонью по лбу и сокрушенно качает головой.

– Да, – она поджимает губы. – Я посплю, если вы не против.

Даниель кивает, и она разворачивается на переднем пассажирском сиденье старенького белого джипа к окну. Она не хочет показаться грубой, ведь у Даниеля она сняла дом на эти две недели. И он любезно встретил ее в аэропорту Рейкьявика, забросил все свои дела. Но Элизабет не имеет никаких моральных сил вести дружескую беседу с этим улыбчивым стариком.

Каждые несколько минут к горлу подкатывает удушливый ком. То ли от головокружительно чистого воздуха Исландии, то ли от переживаний, которые сжирали ее последние несколько недель.

Она проделала этот длинный путь из Великобритании не просто так, не из праздного любопытства.

Здесь, у подножия ледника Ва́тнайёкюдль, находится «Хепн» – лечебница для душевных расстройств, где вот уже год живут ее родители.

Цепь трагических событий и нелепых совпадений в итоге привела их в это место так далеко от дома.

Элизабет родилась и выросла в окрестностях графства Чешир.

Она любила свой городок. Некоторым Уоррингтон мог показаться мрачным захолустьем, где небо всегда затянуто свинцовыми тучами от дымовых труб огромного металлургического комбината Томаса Кросби.

Но Элизабет нравился этот пейзаж. Нравился неровный ландшафт цехов, складов и сталеплавильных ковшей. Нравился их гул и ощущение, будто даже без людей этот город будет жить своей собственной жизнью, тяжело вздыхать, переваривая тысячи галлонов бурлящего металла.

Отцу Элизабет, Теренсу Мерфи, пришлось начать работать еще в тринадцать, он успел окончить лишь несколько младших классов. Однако, даже будучи подмастерьем, Теренс не терял интереса к учебе, несмотря на тяжелый физический труд. Позже он записался на курсы при заводе, получив разряд слесаря на предприятии Кросби.

Элизабет считает, что своей тягой к знаниям обязана именно ему.

Небольшая комната, которую они занимали вплоть до ее поступления в начальную школу, казалась маленькой Элизабет по-настоящему роскошной и чудесной. В основном из-за того факта, что в социальном жилье для рабочих фабрики ютились десятки семей с ребятишками ее возраста.

Пока папа отрабатывал сверхурочные, а после шел на курсы повышения квалификации, чтобы поздно ночью заснуть прямо за кухонным столом, носом уткнувшись в учебник, мама Элизабет, Фло, брала две-три дополнительных смены.

Она убиралась в столовой и административных корпусах того же завода Кросби рано утром и поздно вечером, чтобы их семья могла хоть как-то сводить концы с концами.

Элизабет же на эти часы передавали в руки заботливых тетушек и соседок вместе с оравой других детей. Они клятвенно обещали вести себя сносно, но, как только за родителями закрывалась дверь, по коридорам многоквартирного дома разносился неистовый визг. Лестничные пролеты, закоулки и чердаки стали их игровой площадкой, местом встреч, расставаний и тайных заговоров против взрослых.

Да, то были тяжелые годы, но для маленькой Элизабет одни из самых счастливых.

Начальная школа Уоррингтона преподнесла ей первый урок – никто не любит зазнаек и выскочек.

Элизабет училась хорошо, просто отлично, чему не уставали удивляться местные преподаватели. Однако гордость за свои академические успехи быстро сменилась разочарованием и обидой – недавние друзья отказывались с ней общаться. Они давали Элизабет обидные прозвища, передразнивали всякий раз, когда ее рука вздымалась над партами классной комнаты, ехидничали и осыпали остротами.

Теренс всеми силами поддерживал в дочери эту любовь к знаниям. Он не был похож на типичного рабочего фабрики: ее папа предпочитал тихие семейные вечера шумным походам в паб, а любимым занятием у него всегда было чтение.

И вот уже они вдвоем поздними ночами корпели над учебниками.

Было несложно отказаться от прошлых игр и развлечений. Ведь чем лучше Элизабет училась, тем меньше друзей у нее оставалось.

Неизменно отличные оценки, поступление в Грамматическую школу для девочек[1], а после стипендия, почти полностью покрывающая обучение и проживание в Оксфорде, – предел мечтаний для такой, как она, и грандиозные планы, которым никогда не суждено было сбыться.

– Да проезжай ты! – громкий недовольный крик Даниеля заставляет ее вздрогнуть. – Приехали почти. Вон молодежь развлекается, – он кивает в сторону нескольких парней, которые остановились посреди дороги и производят какие-то странные манипуляции со ржавым «Лендровером». – А я говорил, что у вас ничего не получится. – Он останавливается возле них и опускает стекло с ее стороны, чтобы лучше слышать собеседников.

Даниель, по всей видимости, пытается звучать сочувственно, но выходит как-то слишком самодовольно.

– Мы его починим! Эта рухлядь еще тебя переживет, вот увидишь, я… – Темноволосый худой парень лет двадцати пяти сгибается, чтобы обратиться к Даниелю, но быстро осекается и впивается ошарашенным взглядом в Элизабет. – Ну и ну, – тянет он и присвистывает.

Элизабет напрягается. Нет, ее новый знакомый вовсе не отвратительный, но она не общалась с парнями уже очень и очень давно.

– Привет, – осторожно произносит она и улыбается, как ей кажется, вполне дружелюбно.

– Ну привет-привет, – тот хитро прищуривается и расплывается в широкой улыбке. – Я Лиам, – он протягивает ладонь через открытое окно, и Элизабет нехотя отвечает на рукопожатие.

В этот момент к машине подтягиваются еще двое, а после еще четверо человек. Остается лишь гадать, как все они планировали поместиться в кузове этой машины. Возможно, потому она и сломалась.

– Элизабет, – кивает она и тут же отдергивает руку, пряча кровоточащий палец под рукавом пальто.

– Привет, Элизабет, я Стефан, – парни наперебой выкрикивают свои имена. Они напоминают голодных чаек. Ей делается неуютно.

– Эй, а ну успокоились, – прикрикивает Даниель, пригнувшись и грозя им кулаком, и парни тут же тушуются. – Мисс Элизабет приехала к нам из Лондона, а вы как себя ведете? Настоящие дикари!

Они выглядят пристыженными ровно несколько секунд.

– О, так леди Элизабет к нам из самой Британии пожаловала, – нахально хмыкает тот, которого зовут Кристоф, кажется. – Надолго к нам? Не желаете ли прокатиться на нашем кабриолете?

– Кабриолет выглядит не так, идиот, – шикает один из них и тыкает Кристофа в бок.

– Да какая разница, в кузове ведь тоже нет крыши!

– Она никуда с вами не поедет, – решительный голос Даниеля прерывает рассуждения. – От вашей колымаги несет бензином за километр, и заводится она через раз. Мисс Элизабет небось такого позорища ни разу в жизни не видела.

– Тогда пусть просто закроет глаза и подумает об Англии, – прыскает Лиам, и вся компания громко ржет.

– Вот же полудурки, – фыркает Даниель и давит на газ. Элизабет все еще слышит улюлюканья и смех, доносящиеся сзади. – Вы не обижайтесь на них, – старик стыдливо поджимает губы. – Они, вообще-то, неплохие ребята, вас и пальцем не тронут. Просто народу у нас здесь мало, всего три сотни человек, а до ближайшего города два часа езды, вот они и сходят с ума от скуки. Каждый раз что-нибудь устраивают, когда новый турист приезжает.

– Все в порядке, – улыбается Элизабет. – Я понимаю. Даниель, я хотела спросить… – Она не хочет доставлять еще больше неудобств своим присутствием, но теперь становится ясно, что она не сможет сделать и шагу из своего съемного жилья, не став при этом сенсацией местного масштаба. – Мне нужно попасть в «Хепн» как можно скорее. Здесь есть прокат автомобилей или что-то в этом роде?

– Прокат? – по тому, как высоко поднимаются брови старика, Элизабет может определить, что арендовать машину ей не удастся. – В столице есть один, но для этого нам нужно вернуться.

Она шумно выдыхает и прикрывает веки, проклиная собственную глупость. Элизабет была настолько взбудоражена предстоящей встречей, что напрочь забыла об очевидных вещах. К тому же ей совсем не хотелось расстраивать Даниеля. По телефону он настойчиво предлагал свою помощь, и она не раздумывая согласилась.

– Так глупо вышло, – шепчет Элизабет и закрывает лицо ладонями. – Извините.

– Да не расстраивайтесь вы так, – весело отвечает Даниель. – У нас по несколько раз на неделе ездят и в «Хепн», и в Рейкьявик. Сейчас отдохнете немного с дороги, обживетесь, а я пока похожу поспрашиваю. Часа через три отправим вас в город.

– Спасибо вам, Даниель. Даже не знаю, что бы я делала без вас, – Элизабет благодарно улыбается.

– Пустяки, – отмахивается мужчина, но она не может не заметить румянца на его щеках.

Дом, который она сняла, на поверку оказывается обыкновенным шалашом, наспех сколоченным из отсыревшей древесины. Выкрашенный в алую краску, он будто вырезанное со страниц журнала изображение, по какой-то нелепой причине вставленное в суровый пейзаж Исландии. Но так выглядят практически все дома в деревне, и жаловаться ей не на что.

Внутри ее встречают беленые стены, одноместная койка, старенькие стол со стулом и покосившаяся вешалка. Посреди комнаты висит одинокая лампочка, которая не освещает ровным счетом ничего.

Бывало и хуже.

Она скидывает свой небольшой багаж на пол, оглядывается, а после, завороженная видом, подходит к окну. Небольшой лоскут зеленой травы обрывается буквально через несколько метров, а сразу за ним начинается бескрайняя холодная бездна.

Погода в Исландии меняется удивительно быстро, и за рассеявшимся туманом Элизабет видит полоску угольно-черного пляжа, на которую накатывают ревущие волны Атлантического океана.

Она так и стоит возле окна пять минут, десять, а может, и все полчаса, пока не раздается стук в дверь.

– Мисс Элизабет? – слышится голос Даниеля. – Я нашел вам сопровождающего. Через полчаса отправляетесь в «Хепн».

– Я развожу почту, – начинает Петер, хотя она не спрашивала. – Знаете, что самое важное на острове? – Элизабет хмурит брови и отрицательно качает головой. – Почта! Связь с внешним миром, – горделиво заявляет он, и нос мужчины поднимается так высоко, что она всерьез опасается за их безопасность.

Петеру на вид около сорока. Улыбчивое лицо покрыто загаром, веснушками и мелкими морщинками. Едет он быстро. Гравий из-под колес старого, еще довоенного джипа отскакивает в разные стороны. Он не тормозит перед ямами и не боится выбоин.

Элизабет негнущимися пальцами цепляется за приборную панель.

– Вообще-то, я езжу в «Хепн» раз в неделю, не чаще, – продолжает он. – У нас ведь как, все письма приходят в Рейкьявик, а оттуда их уже везут нам в Вик, но в эту дыру столичные пижоны ни ногой. Боятся не собрать здесь костей, на такой-то дороге.

В этот момент машина подскакивает на очередном пригорке, и Элизабет звучно ударяется макушкой о брезентовую крышу автомобиля.

– Я их понимаю, – цедит сквозь зубы она, потирая ушибленное место. – Я вовсе не тороплюсь, – пытается быть доброжелательной Элизабет, отчаянно намекая, что им стоит сбавить скорость.

– Да, верно, – тушуется Петер, явно расстроенный тем, что его водительские навыки не были по достоинству оценены приезжей гостьей. – Так вот, – говорит, все же снижая скорость. – Представляете, я уже тринадцать лет вожу почту в «Хепн». Каждый раз письма, газеты, всякие умные журналы для их главного доктора. А вот человека везу впервые.

Повисает напряженное молчание. Петер то и дело прочищает горло. Он ерзает на месте, бесконечно смотрит в зеркало заднего вида, хоть на дороге за это время Элизабет насчитала от силы пять автомобилей, и краем глаза косится на попутчицу.

Она понимает, что уйти от ответа не получится. Она видела тот же странный взгляд Даниеля, как только упомянула «Хепн». Но, должно быть, старик был слишком воспитан, а может, попросту забыл уточнить, зачем она прилетела на край света в лечебницу для душевнобольных.

– Я писатель, – выпаливает Элизабет первое, что приходит на ум. Она не была готова к подобному разговору, но теперь выходит, что каждому жителю деревни есть до нее дело. И одному Богу известно, какими подробностями обрастет сам факт ее пребывания в «Хепне» к моменту отъезда. – Познакомилась с директором клиники доктором Джонасом, когда он приезжал в Великобританию. Тема моей книги, она… Неким образом она затрагивает душевное равновесие. Он любезно пригласил меня посмотреть, как у вас здесь все устроено.

– А-а-а, – тянет Петер, делая вид, что информация эта нисколько его не волновала. Выходит скверно, потому как плечи мужчины тут же расслабленно опускаются, а из легких со свистом выходит воздух. – Тогда понятно, – кивает он.

Элизабет не любит врать, но и сказать правду не может.

Уже спустя несколько минут после возвращения Петера каждый в деревне будет знать, что родители их новой постоялицы душевнобольные, хоть это и не является правдой в полной мере.

Так будет лучше.

– И что же, вы каждый день туда ездить собираетесь? – спрашивает он. – Сегодня-то я вас подожду, как обещал Даниелю, а завтра – извините. Завтра мы выходим в океан. Разве что Лиам… – При упоминании имени парня, с которым ей довелось познакомиться пару часов назад, Элизабет невольно кривится. – Он возит туда рыбу, продукты разные, часто подменяет отца. Завтра как раз его смена. Да и вам будет о чем поговорить, как-никак молодежь, верно? – широко улыбаясь, спрашивает Петер.

Элизабет улыбается в ответ.

Она не может сказать этому простодушному, открытому мужчине, что к своим двадцати годам уже нестерпимо устала от жизни. Что черные синяки, залегшие под ее глазами, вовсе не от перелета, а от ежедневного недосыпа и сверхурочных, за которые она хватается, лишь бы скопить денег на оплату лечения родителей. Что с парнями она общаться не умеет, а единственная в жизни попытка построить отношения с ее лучшим другом закончилась сокрушительным фиаско. Что любой приятной беседе с самым привлекательным молодым человеком сейчас она предпочла бы чашку чая, книгу или крепкий двенадцатичасовой сон.

– Даниель говорил, что местные часто ездят в Рейкьявик. Я могла бы добраться вместе с кем-то. Возьму там машину в прокате. Не хочу быть обузой.

Петер как-то странно смотрит на нее, а после пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он.

Дорога тянется бесконечно. Все четче на горизонте проступают очертания многовекового ледника, вершины которого с большего расстояния были неотличимы от неба.

– Я заеду на ферму неподалеку, – говорит Петер. – Приеду за вами к восьми. Хотя, – он косится на наручные часы. – Ума не приложу, чего так долго делать с полоумными. Лучше бы на нашем пляже погуляли, ей-богу.

– Доктор Джонас показался мне интересным человеком, – переводит тему Элизабет.

Петер смеется, громко и заливисто. Спустя минуту-другую он все же берет себя в руки, утирает слезу из уголка глаза.

– Джонас просто псих, мисс. Такой же, как и его подопечные.

Внутри Элизабет начинает нарастать давящее чувство тревоги, что скручивает ее грудь тугими обручами. Она глубоко вдыхает и шумно выдыхает, отвернувшись от Петера.

Пейзаж за окном давно сменился: зелень стала редкой, а температура понизилась на несколько градусов. Яркое солнце, отражаясь от сверкающих вершин ледника, слепит глаза.

За очередным поворотом мелькает высокая черная кованая ограда.

– Ваша остановка, – расплывается в улыбке Петер, притормаживая у самой изгороди.

Элизабет не успевает запомнить, попрощалась ли она с мужчиной, поблагодарила ли его.

Каштановые кудряшки выбиваются из наспех заплетенной косы, их нещадно треплет морозный ветер с ледника.

Она плотнее запахивает свое тонкое, не по погоде, пальто, с силой хлопает пассажирской дверью.

Вскоре тишину разрезает лязг шин. Сердце отбивает оглушительный ритм. А над массивными железными воротами громоздится надпись: «Лечебница “Хепн”».

С доктором Джонасом Элизабет познакомилась случайно.

Шел декабрь пятьдесят девятого. Истерические приступы матери уже невозможно было контролировать.

Мигрени у Фло начались еще весной, после того происшествия на дороге. По крайней мере, так она это описывала. Но очень скоро выяснилось, что с головными болями ее состояние не имеет ничего общего.

Ее сердцебиение учащалось, пульс подскакивал, а лоб покрывала холодная испарина. Фло металась по комнатам, но не могла найти успокоения, пока приступ не сходил на нет.

Элизабет помнит, в каком ужасе была, впервые застав маму в таком состоянии.

После она наливала Фло горячий чай, накидывала на плечи старенький плед. Они подолгу сидели с мамой возле камина, разговаривая ни о чем. Это приносило успокоение, но лишь на несколько дней.

В июне на заводе произошла крупная авария, погибло около сотни человек. Элизабет не знает, кого ей благодарить за то, что оба ее родителя в тот день находились дома.

Город погрузился в траур на долгие недели. Металлургический комбинат Кросби был центром жизней десятков, сотен человек. Он обеспечивал рабочие места не только в Уоррингтоне, но и в окрестностях. В кругу своих знакомых Элизабет не встречала еще ни одной семьи, кого бы не затронула та жуткая катастрофа.

У кого-то погиб отец, кто-то получил немыслимые ожоги от раскаленного металла, что вытек из треснувшего ковша, а некоторые и вовсе остались инвалидами, лишившись навсегда возможности трудиться.

Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.

Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.

Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.

Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.

Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.

У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.

Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.

Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.

Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами, потухли. Огромный комбинат замолчал на долгие месяцы.

Элизабет решительно отмела предложение отца о продаже дома. Да и с учетом оставшихся выплат по ипотеке этих денег вряд ли хватило бы даже на год университетского обучения.

Вместе с заводом Кросби постепенно начали закрываться места, которые, казалось бы, не имели к металлургической промышленности ровным счетом никакого отношения. Кинотеатры, кафе, пабы. У людей просто не было денег. Развлечения для Уоррингтона остались в прошлом – началось суровое выживание.

Каждое утро отец выискивал объявления в газетах, ходил на собеседования, хватался за любую подработку. Все безуспешно. Денег едва хватало, чтобы покрыть обязательные платежи.

Со складов завода по-прежнему распродавали остатки продукции, а административные корпуса еще функционировали, и Элизабет устроилась туда на полставки уборщицей. Точно так же, как и ее мать много лет назад.

С Фло они теперь виделись редко, несмотря на то что жили в одном доме. Мама поднималась к себе в спальню и подолгу сидела там в одиночестве, запершись.

Но это было неудивительно, ведь приступы теперь случались в самых разных местах. Во дворе дома или на рынке, в молочной лавке или в небольшом парке, куда под вечер пятницы стекалась большая часть жителей.

В такие моменты у Фло будто отказывали слух, зрение и всякая способность понимать человеческую речь. Ее глаза делались неестественно большими, а дыхание тяжелым и хрипящим, будто ей приходилось каждый раз напоминать себе, как совершить очередной вдох. Она старалась не показываться на людях, ведь в таких небольших городках сплетни и пересуды распространяются молниеносно.

Однажды вечером Элизабет вернулась со смены.

В доме было непривычно тихо. Даже в самые паршивые дни Фло старалась улучить час-другой, чтобы испечь свой фирменный пирог с картофелем. Это было условием их нормального существования. Знаком, что с мамой все в порядке, что болезнь ее лишь временная и вскоре все наладится.

Кухня встретила Элизабет рассыпанной мукой, разводами молока на полу, грязной посудой, в беспорядке валяющейся повсюду.

Она взобралась по лестнице за доли секунды, отчаянно постучала, но никто не ответил. Элизабет дернула ручку, и обычно запертая дверь спальни внезапно распахнулась.

Фло, свернувшись, лежала на кровати. Она тихо плакала, и, казалось, очередной приступ вот-вот должен был сойти на нет.

Она окликнула маму и сделала шаг за порог. На секунду-другую в глазах Фло что-то прояснилось, а после она начала кричать, так громко и почти безумно, что Элизабет застыла на месте, в ужасе распахнув глаза.

Мама выставила руки вперед, моля о том, чтобы она не приближалась. Стало очевидно, что Фло боится свою дочь.

От этого ужасного осознания Элизабет инстинктивно дернулась вперед, приговаривая, что все будет в порядке, чем сделала лишь хуже. Плач усилился.

В этот момент в комнату вбежал Теренс. Он накричал на дочь и буквально вытолкнул ее в коридор, хлопнув дверью перед носом.

Позже папа, конечно же, извинялся. Он говорил, что просто растерялся и не понимал, что делал. Что это был один из сильнейших приступов истерии, что это лишь совпадение и такого больше не повторится.

Но все повторялось. Из раза в раз, снова и снова.

Теренс все дни проводил рядом с женой, которая уже не могла обходиться без посторонней помощи. Элизабет стала единственной кормилицей в семье, хотя ее жалованье уборщицы выглядело как насмешка.

Она пробовала наладить отношения. В спокойные дни они могли даже перекинуться парой фраз. Но Элизабет больше не пыталась сжать мамину руку, опасаясь вызвать очередной приступ. Она не обнимала Фло и не делилась тем, чем обычно молодые девушки могут поделиться лишь с матерями.

Фло была все той же, но уже безнадежно далекой от своей дочери.

Отец предпринимал еще несколько попыток обратиться к врачам. Все скопленные деньги были потрачены на очередные обследования, которые в конечном счете не выявили никаких проблем в физическом состоянии Фло.

Об обращении к мозгоправам Теренс и слышать не хотел. Это означало бы, что его жену упекут в психушку до конца ее дней – душевнобольные редко возвращались в общество, практически никогда. Это означало бы признать, что он сдался.

Но отец уверял, что наедине с ним Фло все та же. Что она лишь переживает из-за потери работы. Что нужно немного времени: еще неделя, месяц, год – и она обязательно пойдет на поправку.

Не задавая лишних вопросов, Элизабет собрала небольшой чемодан и отправилась искать работу в ближайший крупный город – Престон, – не без сожалений оставив в Уоррингтоне своих немногочисленных друзей и всю свою прежнюю жизнь. Но она рассудила, что так будет лучше для всех.

Вместе с еще пятью девушками она разместилась в комнате ветхой многоэтажки, подозрительно напоминающей самое первое жилье Элизабет.

Днем она сидела с детьми работниц местной ткацкой фабрики. Платили немного, но это было лучше ее прежней зарплаты уборщицы. А по вечерам подрабатывала официанткой.

Почти все деньги Элизабет отправляла отцу.

Временами Теренс навещал ее. Он приезжал ненадолго, когда Фло становилось лучше.

Элизабет заказывала для него самую большую порцию завтрака в кафе, где работала, а для себя ничего, каждый раз уверяя, что не дождалась его и поела совсем недавно. Она широко улыбалась и врала, что у нее все в порядке. Что ее новая работа – предел мечтаний, а денег с лихвой хватает на все необходимое, даже немного остается на развлечения.

В эти их встречи отец всегда выглядел поникшим. Он почти никогда не смотрел Элизабет в глаза. Потеря работы и возможности обеспечивать собственную семью больно ударила по нему.

Казалось, этот замкнутый круг ей уже не разорвать, пока однажды, промозглым ноябрьским днем, она не наткнулась на непримечательное объявление, висевшее у входа в кафе.

«Только один вечер! Лекция доктора М. Джонаса: Психоанализ и современные методы лечения душевных расстройств».

Элизабет затаила дыхание, уставившись на отпечатанные на желтой бумаге чернильные буквы.

Позже она увидит десятки подобных объявлений, развешанных по всему городу. Она одолжит у соседок четыре фунта и будет питаться раз в день следующие две недели, чтобы сэкономить.

Но седьмого декабря пятьдесят девятого она откроет двери в зал местной баптистской церкви и впервые увидит доктора М. Джонаса, директора лечебницы «Хепн».

Внутренний двор встречает Элизабет тишиной.

На первый взгляд территория клиники кажется необъятной. Она бегло насчитывает около пяти четырехэтажных корпусов из серого камня, над которыми угрожающе нависают гигантские глыбы Ва́тнайёкюдля.

Здесь, должно быть, содержатся не меньше сотни человек, но лавочки вдоль идеально прямой мощеной аллеи, ведущей ко входу в главный корпус, пусты. На клумбах сиротливо ютятся карликовые березы и мелкие кустарники. Местный сад выглядит пустынным и запущенным.

Она замедляет шаг и оборачивается в сторону ворот, но старенький джип Петера уже затерялся среди белоснежных вершин ледника.

Элизабет отвлекается на звук, похожий на далекий раскат грома, хотя в небе ярко сияет солнце. Она встряхивает головой, отгоняя по-детски глупые мысли о побеге, и решительно направляется вперед.

В залитом светом холле отсутствует малейший намек на жизнь. Элизабет неловко переминается с ноги на ногу, вертит головой.

Становится ясно, почему содержание в клинике стоит таких денег. Стены огромного зала отделаны роскошными деревянными панелями, под ногами скользит черный мрамор, а с потолка свисают, переливаясь тончайшим хрусталем, люстры.

Только диванчики и маленькие кресла безумного желтого оттенка, расставленные повсюду, кажутся ей донельзя странными.

Кто, ради всего святого, купил эту мебель?

Элизабет прикрывает рот, старается выглядеть серьезной и взрослой, ничуть не удивленной здешним убранством.

– Простите? – она прочищает горло и вытягивает шею, пытаясь рассмотреть за высокой стойкой в самом центре холла хоть кого-то из персонала. – Есть здесь кто-нибудь?

Ее голос эхом разносится в пространстве.

Медленно, но верно она начинает сомневаться во всех принятых ранее решениях. С доктором Джонасом она встречалась лишь однажды, но было в нем что-то, что заставило ее поверить в возможность излечения мамы. Да и письма…

– Ох, простите, – она слышит деловитый голос, поворачивает голову на звук шагов.

Женщина лет пятидесяти, в голубой униформе медсестры и с чепцом в цвет, спешит к ней со стороны лестницы, прихрамывая на одну ногу.

– Простите, я увлеклась. Сейчас обед, а Сеймур сделал отличные тосты с тунцом, обязательно угоститесь. – Она торопится, но выходит плохо, потому что холл просто огромный, а женщина явно страдает от болей в ноге.

Элизабет решает подойти ближе.

– Здравствуйте, я приехала…

– Мисс Мерфи, – кивает медсестра, останавливая ее объяснения. – Я знаю, кто вы, доктор Джонас уже ждет вас.

– Как? Разве я сначала не увижусь с родителями? Я думала… – Элизабет хмурит брови. Она жила этой встречей последние два месяца. С тех пор, как купила билеты в Рейкьявик.

Конечно, она должна поблагодарить лечащего врача ее мамы, но это можно сделать позже.

– Доктор Джонас распорядился, – пожимает плечами женщина. – Да вы не переживайте, если он говорит, что так нужно, значит, так нужно. Вы должны доверять ему, – медсестра смотрит на нее внимательно и серьезно. – Понимаете, о чем я?

Элизабет не понимает.

– Да-да, – она согласно кивает, чтобы как можно скорее покончить с этим разговором. – Конечно.

– Вот и славно, – женщина хлопает в ладоши и одаривает ее широкой улыбкой. – Вам нужно подняться на третий этаж на лифте, после пройти два коридора и свернуть налево, там будет лестница вниз, еще один коридор и поворот направо, там вы увидите…

Элизабет часто моргает, пытаясь вникнуть в подробности хитросплетений лестниц и коридоров больницы. Да, у нее хорошая память, но с ориентацией на местности всегда возникали проблемы.

– Запомнили? – проходит около двух минут, прежде чем женщина заканчивает свои объяснения.

– Не уверена, но, думаю, разберусь, – поджимает губы Элизабет и улыбается.

– О, я уверена, что разберетесь, – подмигивает она. – Я не смогу вас проводить, уж простите. С моей хромотой мы доберемся до места только часа через четыре, – она указывает на правую ногу, которая при ближайшем рассмотрении оказывается несколько короче левой.

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, – Элизабет кивает и нажимает на кнопку вызова лифта, наблюдая за желтым табло, где механическая стрелка отсчитывает пройденные этажи.

От ковровой дорожки с красными, черными и оранжевыми ромбами начинает рябить в глазах уже через пару минут. Кажется, коридоры не закончатся никогда.

Больница выглядит странно пустой, будто люди оставили ее много лет назад, а время здесь застыло. Возможно, все дело в расположении корпусов и это какое-то административное крыло. Насколько ей известно, сотрудников в лечебнице «Хепн» не очень много.

Она выдыхает с облегчением, когда замечает ту самую лестницу, о которой говорила медсестра. Элизабет очень сильно сомневается, что ее стал бы искать здесь хоть кто-нибудь, заблудись она в бесконечных коридорах больницы. Об этом красноречиво говорит тот факт, что она встретила здесь одну-единственную живую душу за двадцать минут.

Под бледным мерцанием ламп в самом конце коридора поблескивает металлическая табличка: «Доктор М. Джонас. Директор». Элизабет заносит руку, чтобы постучать, но слышит голос по ту сторону:

– Войдите.

Она открывает дверь.

– Здравствуйте. Я Элизабет. Элизабет Мерфи.

Кабинет доктора Джонаса по ощущениям занимает половину этажа. А еще он почему-то овальной формы, хотя снаружи она не заметила ни одной башни или пристройки.

Элизабет пытается вести себя воспитанно, но не может не глазеть. Синяя отделка, синие диваны, синий невесомый тюль на огромных окнах в пол, полностью занимающих одну из стен.

И завораживающий вид на мертвые, безжизненные прозрачно-голубые льды Ва́тнайёкюдля, простирающиеся на много миль вокруг. Такие ослепительные, что линия горизонта постоянно ускользает.

Элизабет думает – это самое красивое, что она когда-либо видела в жизни. А еще она думает, что здесь легко можно сойти с ума.

– Элизабет, – протягивает мужчина, вальяжно расположившийся в кресле за столом. – Конечно, я ждал вас. Прошу, проходите, – указывает он на стул для посетителей.

Доктору Джонасу на вид не больше сорока пяти. Сухой подтянутый блондин с грязно-соломенными волосами, что свисают на лоб немного засаленными прядями. Острые черты лица, короткая щетина, дорогой костюм в клетку.

Его можно было бы назвать привлекательным, но что-то в этом мужчине заставляет Элизабет внутренне сжиматься. Наверное, это цвет его глаз – такой же прозрачный, как тысячелетняя мерзлота за окнами его кабинета.

– Я хотела вас поблагодарить за то, что позволили мне встретиться с родителями. Я знаю, что здесь обычно не бывает посетителей. – Она устраивается на краешке стула и робко улыбается.

Из памяти успели стереться воспоминания о том, какое странное влияние доктор Джонас имеет на окружающих его людей. Она здесь гостья, но Элизабет не оставляет ощущение, будто в данный момент ее изучают и делают соответствующие выводы.

– Я рад был сделать исключение для вас, – он улыбается уголком губ и склоняет голову немного вбок, осматривая ее от макушки до пят. – Тем более что отдых вам явно не помешает.

Элизабет натянуто улыбается, прячет носки множество раз залатанных ботинок под стул. Из отражения в зеркале напротив на нее смотрит болезненно худая девушка с растрепанными волосами, с серым цветом лица. Одежда на ней та же, что и в их первую встречу в Престоне полтора года назад.

Эта девушка когда-то выбирала нарядное платье на воскресной ярмарке и строила планы на жизнь. Этой девушки давно уже нет.

– Как вы добрались? – прерывает ее задумчивость доктор Джонас. – Уже успели где-то остановиться?

– Все хорошо, спасибо, – кивает Элизабет. – Я впервые летала на самолете, это волшебно. – Щеки краснеют от этого глупого сравнения, пока доктор Джонас понимающе улыбается и кивает. – Я остановилась в Вике.

– Путь не близкий, – отвечает он.

– Верно, но это ближайшее к «Хепну» место, где можно было арендовать жилье.

– Я не могу поселить вас здесь, простите, – хмурится доктор, хотя на его губах все еще играет ухмылка. – Я и так сделал исключение, позвав вас сюда, поскольку вы сильно переживали за душевное равновесие своей мамы. Я нарушил с десяток местных правил, а их устанавливал не только я, но и совет директоров. Боюсь, они не одобрят.

– Нет-нет, – спешит перебить Элизабет. – Вы уже и так сделали для нашей семьи очень много, доктор Джонас. Я хотела еще раз лично поблагодарить вас за беспроцентную ссуду, которую вы выдали на лечение мамы. Если бы не это, я бы не смогла оплатить ваши услуги.

– Ну-ну, Элизабет, – добродушно улыбается он. – Вы можете намного больше, чем предполагаете. Я только лишь подтолкнул вас к переезду в Лондон. Работа телефонистки довольно уважаемая и хорошо оплачивается к тому же.

– Откуда вы… – в изумлении поднимает брови она.

– Вопреки моему первому впечатлению, Теренс оказался очень разговорчивым мужчиной. Особенно после настойки Мадса. Кстати, у нас тут имеется буфет, и вполне приличный. Загляните как-нибудь, вам понравится. И все-таки, – он ударяет ладонями о бедра, – как вы планируете добираться до нас каждый день? Кто-то из местных вызвался помочь? Петер, Лиам?

– Я сглупила, когда только прилетела, – сжимает губы в досаде она. – Мужчина, у которого я сняла дом, Даниель, он предложил встретить меня в аэропорту, а я даже не подумала, что прокат автомобилей есть только в Рейкьявике. Надеюсь, завтра кто-то из местных поедет в столицу. Жаль только, что я пропущу целый день – по таким дорогам я едва ли доберусь до «Хепна» затемно.

– Ну с этим я вполне могу вам помочь. – Доктор так резко поднимается, что Элизабет вздрагивает от неожиданности. Он хватает с вешалки отутюженное, с иголочки пальто, какие носят все модники Лондона и какое совершенно не подходит для здешней погоды. – Пойдемте же! – весело зовет он.

Элизабет выбегает в коридор вслед за ним, едва поспевая за широкими шагами мужчины.

– Куда мы…

– Сейчас все увидите!

За ближайшим поворотом оказывается лифт, который несет их все ниже и ниже, пока механическая стрелка не застывает на минус первом этаже. Это выход к заднему двору клиники. Должно быть, только для персонала.

Элизабет с нескрываемым недоумением смотрит на три пляжных шезлонга, установленных прямиком напротив ледника.

А еще здесь целый автопарк. Она насчитывает около десятка машин самых разных моделей – от стареньких «Лендроверов», какие она видела сегодня в Вике, до нового блестящего красного кабриолета, который вообще неизвестно почему здесь находится. Доктор Джонас копается возле припаркованного неподалеку автомобиля, захлопывает переднюю дверь.

– Прошу, – трясет связкой ключей перед лицом он. – Ваша карета на ближайшие две недели. Можете пользоваться.

Элизабет расплывается в широкой улыбке. Солнце светит так ярко, что слепит, но, когда она подходит ближе, перед глазами ясно вырисовываются очертания предложенного ей автомобиля.

– Я не… – в горле пересыхает. Элизабет начинает кашлять, прочищает горло. Отрывистым движением заправляет выбившийся локон за ухо – так бывает каждый раз, когда она нервничает.

Перед ней стоит новенький, начищенный до блеска «Форд Англия» бледно-голубого цвета.

– Все в порядке? – уточняет доктор Джонас с притворным волнением в голосе, хотя Элизабет прекрасно понимает – он знает.

У нее в голове крутятся десятки вопросов, сотни нецензурных выражений, использование которых ее мать никогда бы не одобрила. Но произносит она только:

– Я вполне могу воспользоваться прокатом. Не хочу обременять вас, спасибо.

– В чем дело, Элизабет? – Он делает шаг вперед, тогда как она инстинктивно отступает назад.

– Зачем вы так?

– Это довольно популярная машина в Исландии. Надежная к тому же. Хотя вам самой об этом наверняка известно, – издевательски протягивает он.

Шумит ветер, треплет ее волосы, а вдалеке вновь разносятся глухие раскаты грома.

– Вы пригласили меня сюда, чтобы поиздеваться, верно? Это какой-то глупый эксперимент?

Элизабет грубит, хотя это вовсе ей не свойственно. В Лондоне десятки, сотни таких машин. Она видит их каждое утро по дороге на работу и каждый вечер, возвращаясь в общежитие, но предпочитает не замечать.

– Элизабет, – слышит она будто издалека. – Элизабет. – Ее накрывает паника. Она вновь корябает большой палец, сдирая кожу до крови. – Элизабет, посмотрите на меня, – спокойный, размеренный голос доктора Джонаса заставляет ее отвлечься. – Это лишь обыкновенная вежливость.

– Вежливость? – переспрашивает она. – Вот как вы лечите своих пациентов, доктор? Ставите опыты? Давите на самое больное, чтобы понаблюдать за реакцией? Что вы делали с мамой все это время? Это просто бесчеловечно! Я доверила вам самое дорогое, что у меня есть, своих родителей! Я доверила вам…

– Как вы проводите свободное время, Элизабет? – внезапно спрашивает доктор Джонас. Она моргает. – Походы в кино? Сплетни с подружками за пинтой? Прочные, надежные отношения? Возможно, связи со случайными партнерами?

– Что? Я не понимаю… – Она даже отвлекается от своей ярости и гнева, настолько неуместным и странным кажется ей этот вопрос.

– По вашей мимике, вашим жестам, по тому, как кровоточит ваш большой палец, – он кивает в сторону ее руки, и Элизабет тут же отдергивает ее, привычным жестом спрятав кисть под длинным рукавом, – я могу судить, что вы не развлекаетесь вовсе. Вы напряжены, сжаты, словно тугая пружина. Но вы же знаете, что на любое действие найдется противодействие, – продолжает он умиротворяющим тоном, пока Элизабет молчит, не в силах хоть что-то произнести. – Рано или поздно нить порвется, пружина распрямится, и тогда произойдет взрыв. Пуф, – он вытягивает губы в трубочку и делает жест, широко разведя пальцы. Звонко лязгает связка автомобильных ключей. – Каким бы эффективным ни было мое лечение, вашей матери придется вернуться во внешний мир. Вам придется вернуться. И вы увидите десятки «Фордов Англия», рассекающих дороги. Вы увидите то, что осталось от вашего некогда процветающего городка. Вы увидите свой старый дом, который уже вам не принадлежит, и представите жизнь, которая так и не сбылась. Вам придется через все это пройти, Элизабет. В «Хепне» лечение лишь начинается, с реальным миром вам придется справляться самостоятельно. И лучше, если вы подготовитесь к этому здесь, под моим присмотром.

– Господи, – Элизабет закрывает лицо ладонью.

Долгие месяцы попыток лечения, походы к специалистам, которые не давали никаких результатов. Она представляла тысячи раз, как услышит эти слова от одного из врачей: «ваша мама здорова». Ей снилось это почти каждую ночь.

И вот она здесь, рядом с человеком, который исправил все то, что она натворила. А она накричала на него и устроила разнос.

– Простите меня, доктор Джонас, – оправдывается Элизабет. – Просто я очень испугалась, что отдала маму не в те руки. Я так боюсь за нее…

– Фло чувствует себя великолепно, – спокойно говорит он, будто этого инцидента не было вовсе. – Медперсонал уверен, что она уже считает местную оранжерею своими владениями, столько времени ваша мать там проводит, ухаживая за цветами. В случае с Фло мы использовали ежедневные сеансы гипноза и травяные отвары. В горах Исландии можно найти редчайшие растения, таких нет нигде в мире. Ее травма чисто психологическая, не требующая инвазивного вмешательства или медикаментов. Разум Фло находился в состоянии серьезного стресса последние несколько месяцев, ей недоставало лишь немного покоя. Ей нужно было узнать, что у вас все хорошо.

Элизабет сама не замечает, как начинает плакать. Слезы бесконтрольно льются по лицу, то ли от счастья, то ли от пережитого недавно.

Она всхлипывает и чувствует себя настоящей идиоткой. Доктор Джонас впервые оказал такую честь кому-либо из родственников пациентов, он пригласил ее в гости, а она ответила черной неблагодарностью.

– Лечебница «Хепн» – удивительное место, Элизабет, – вдруг произносит он задумчиво. – Здесь не бывает случайных людей или событий, – широко улыбается доктор Джонас. – Ваши родители уже ждут вас внизу, пропуск для въезда на территорию вам выпишет Рита. Впрочем, с ней вы уже знакомы.

Он передает ей ключи. Элизабет кивает и направляется обратно в клинику. По всей видимости, разговор окончен.

– Спасибо, доктор Джонас. И еще раз извините.

Идея отправить сюда только Фло, без мужа, даже не обсуждалась, доктор Джонас настоял.

После лекции Элизабет была настолько взбудоражена, что решилась подойти к нему, попросив уделить пять минут для беседы с глазу на глаз. Она так нервничала, что, кажется, начала даже заикаться, чего с ней не случалось еще ни разу.

Она и не надеялась на положительный ответ, ведь зал церкви был заполнен до отказа студентами и людьми старшего возраста довольно представительного вида. Посему она решила, что доктор очень важный и к тому же занятой человек. Однако, к ее удивлению, он согласился.

Она рассчитывала на какой-то совет или, быть может, лекарство, о котором знает только такой именитый и опытный доктор. Но волшебной пилюли не оказалось.

Доктор Джонас слушал ее внимательно и не перебивал, хотя по ощущениям ее рассказ затянулся намного дольше пяти минут и бесконечно прерывался всхлипами.

Он сказал, что ее матери можно помочь, после этого Элизабет внимала каждому его слову.

Он рассказал о клинике нового типа, что находится далеко в Исландии. Он сказал, что она радикально отличается от всех ныне существующих лечебниц для душевнобольных, где пациентам не только не помогают, но и вредят, откуда не возвращаются.

Он достал красочные буклеты лечебницы «Хепн» – настоящего города в городе.

Было в его взгляде, в его манере речи что-то такое гипнотическое. Что-то, что она не могла объяснить даже самой себе. Редко можно встретить человека, каждому слову которого ты безоговорочно веришь, даже если совсем не знаешь, кто он есть.

Элизабет в тот момент будто вновь обрела давно утраченную надежду, но та с треском разбилась о суровую реальность, когда она дошла до последней страницы буклета, где были обозначены цены на реабилитацию.

Чем дольше доктор Джонас описывал благоприятные исходы лечения ее матери в его заведении, тем мрачнее становилась Элизабет. А учитывая то, что обязательным условием доктора было помещение в клинику и ее отца, ведь только с ним Фло находилась хоть и в хлипком, но душевном равновесии, а переезд в чужую страну на долгий срок мог негативно сказаться на ее состоянии, цена удваивалась.

– Мне это не по карману, – сказала Элизабет. – Извините, что отняла у вас время.

Доктор лишь снисходительно улыбнулся. Он вручил ей буклет и свою визитку, попросив дать обещание, что она подумает.

– Престон довольно небольшой городок, – задумчиво сказал он. – Представьте, сколько возможностей может открыться в Ливерпуле или, скажем, в Лондоне.

Элизабет, в тот момент находящаяся под огромным впечатлением от всего услышанного, не слишком сильно вдумалась в смысл последней фразы.

Она побрела домой, совершенно поникшая и злая на себя за то, что вот так просто спустила целых четыре фунта, хотя могла бы отправить их родителям.

Но время шло, а маме становилось все хуже. Даже из редких, явно приукрашенных рассказов отца она понимала, что дела совсем плохи.

Спустя пару месяцев одна из соседок заметила край пыльной брошюры, торчащий из-под стопки книг у кровати Элизабет.

– О, я знаю это место, – сказала она. – Там лечился младший брат хозяина фабрики, об этом весь город судачил.

– И что же? – спросила Элизабет, затаив дыхание.

– Да ничего, – пожала плечами девушка. – Он такой агрессивный был, совершенно неуправляемый. Полежал там месяц-другой и теперь будто новый человек.

Соседка хохотнула и умчалась дальше по своим делам, не уточнив, зачем именно Элизабет хранит возле своей кровати буклет лечебницы для душевнобольных, чему та была несказанно рада.

С этого времени мысль о лечебнице «Хепн» сделалась для нее навязчивой. И всюду, куда бы она ни шла, где ни упоминала бы вскользь об эксцентричном докторе, что в декабре давал лекцию в баптистской церкви, находились знакомые, которые знали друзей знакомых их знакомых, что успешно прошли лечение у доктора Джонаса.

Элизабет нашла в глубине прикроватной тумбы спрятанную месяцы назад визитку, дрожащей рукой набрала номер, ни на что всерьез не надеясь.

Позже последовал долгий разговор с отцом, который к тому времени был уже настолько вымотан, что, к удивлению Элизабет, согласился без лишних расспросов. Пришлось выставить на торги дом, чтобы покрыть хотя бы часть расходов.

Доктор Джонас купил билеты для ее родителей и оплатил первые три месяца их пребывания в клинике из своего кошелька с условием беспроцентной рассрочки.

В последние мартовские выходные шестидесятого она отправилась в столицу, купила газету в киоске у вокзала и сделала пометки карандашом о вакансиях с приличным жалованьем, надеясь на прекрасное образование Грамматической школы для девочек Уоррингтона.

Через неделю самолет по маршруту Хитроу – Рейкьявик унес ее родителей в Исландию.

Теперь она жила в Лондоне.

– Папа, – Элизабет угадывает фигуру Теренса, едва спускается в холл.

Отец облокотился о высокую стойку и разговаривает о чем-то с Ритой. Той самой медсестрой, что встречала ее около часа назад.

Пациенты все прибывают. Похоже, закончился обед. Ярко-желтые диванчики и кресла почти все заняты людьми самого разного возраста.

На первый взгляд Элизабет не находит в них ничего необычного или сумасшедшего, разве что какой-то пожилой мужчина играет в шахматы в одиночестве, отгоняя всех желающих присоединиться, а полная дама громко беседует о чем-то сама с собой. Но это ничего, с ней такое тоже случается.

– Привет, доченька. – В уголках его глаз залегли маленькие паучки морщинок. Высокий, стройный, темноволосый, лишь в последние месяцы маминой болезни он начал всерьез сдавать, а теперь все понемногу возвращается в норму. Кажется, он был здесь действительно счастлив весь этот год и очень много улыбался. – Как я рад тебя видеть. – Она повисает на отце, уткнувшись носом в его шею. – Ну-ну, перестань, все хорошо. – Ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, пока Теренс гладит ее по спине, успокаивая.

– Как вы тут? Как мама? – Она отстраняется и заглядывает в его лицо. – Все в порядке?

– Ты нашла отличное место, дочка, – улыбается он. – Все эти процедуры, массажи, а уж вечерний криббедж![2] – он мычит и закатывает глаза, изображая райское наслаждение. Элизабет не может не улыбнуться в ответ. – Кажется, я вернусь домой богатеем, здесь никто не умеет играть.

Папа выглядит отдохнувшим. Совсем не таким, каким она запомнила его в их последнюю встречу.

– Играешь на деньги, значит? Вряд ли персонал клиники такое одобряет.

– Скажи это Мадсу, – хмыкает Теренс. – Местный бармен, – поясняет он. – Прикрывает нас, пока Рита не начинает ворчать и звенеть ключами. Угощает всяким. Я перепробовал почти все напитки. – Элизабет вскидывает бровь, и он спешит оправдаться: – Чисто с ознакомительной целью, разумеется. Но, как ни крути, пинта английского пива мне ближе всего.

– Я смотрю, ты времени зря не терял. – Она берет папу под локоть, пока они направляются к выходу из лечебницы. – Маме стало лучше? Доктор Джонас сказал, что она почти полностью поправилась.

Элизабет знает, что мать ждет ее на улице, но по мере приближения к выходу шаги ее становятся все медлительнее, а речь – сбивчивей.

Она ждала этой встречи так же сильно, как и боялась. Она думала об этом очень много раз.

Что, если оставить родителей в Исландии? Зарплата телефонистки была вполне сносной, а еще очень помог ее школьный друг из Уоррингтона, Фредди. За эти месяцы она полностью расплатилась с доктором Джонасом. Элизабет могла бы взять ссуду и купить для них небольшой домик, тем более что в Вике жилье стоило на порядок дешевле, чем в ее родном городе, а уж тем более в Престоне или Лондоне. Она могла бы писать им письма каждый день, но никогда больше их не видеть.

Вначале она ужаснулась собственной мысли, но после та не показалась такой уж плохой.

Им было хорошо здесь. Они смогли выдохнуть, оправиться от всех потрясений, излечиться. Лучшее место, чтобы начать новую жизнь.

Но папа был непреклонен. Он говорил, что они с мамой целыми днями беседовали, разговаривали о ней. Что Фло давно пришла в себя и безумно скучает по дочери.

– Элизабет, – зовет Теренс. – С ней все в порядке.

Высокие двери открываются, и Элизабет видит пустынный замерзший сквер, посреди которого одиноко стоит ее мама. Ее губы сложились в тонкую линию, а глаза влажно блестят, то ли от ветра, то ли от подступающих слез.

– Мама, – шепчет она. – Мамочка. – Фло храбрится изо всех сил, но, как только Элизабет кидается вниз по лестнице со всех ног, женщина не выдерживает и начинает плакать. – Я так скучала, так скучала по тебе…

Она обнимает маму и зарывается носом в ее каштановые кудри, такие же, как у самой Элизабет, уже не пытаясь сдерживать плач.

Она мечтала столько долгих месяцев вдохнуть родной запах, прижаться к теплой щеке, рассказать ей обо всем на свете. Она хотела, чтобы мама снова любила ее, как и раньше. Чтобы она не боялась Элизабет, никогда больше не плакала. Чтобы все вновь стало как прежде.

– Все хорошо, родная. Все хорошо.

Фло и Теренс успокаивают ее так, будто это она провела год на реабилитации в чужой стране. Будто они были виноваты в травме, нанесенной ее психике.

– Я так рада тебя видеть, так рада, что ты поправилась, – всхлипывает Элизабет.

С отцом они не виделись год, но мама исчезла из ее жизни намного раньше. С тех самых пор, как она впервые без спроса ворвалась в родительскую комнату.

– Теперь все в порядке, – мама обнимает ее лицо ладонями, вытирает большими пальцами капли с ее щек. – Теперь мы будем вместе.

– Да, – кивает Элизабет. – Еще две недели, и вы вернетесь домой.

Она просиживает в палате родителей около пяти часов. Элизабет рассказывает о своей работе и о новостях из Лондона, а Фло и Теренс наперебой хвалят местную кухню, бассейн и роскошный зимний сад. Они договариваются осмотреть его завтра с утра. Элизабет планирует проводить все свободное время с родителями, хотя они настаивают на экскурсиях и прогулках, ведь их дочь никогда не покидала пределы Великобритании.

Кажется, за разговорами проходит почти весь день, уже без десяти восемь. Элизабет накидывает пальто и нащупывает в кармане связку ключей, о которых успела забыть.

Она моментально теряет нить беседы. Она так и не отважилась сказать отцу, а тем более маме, об услуге, так любезно оказанной доктором Джонасом.

«Форд Англия» долгое время был мечтой ее отца. Именно такой, бледно-голубого цвета.

Автомобиль, который они в конце концов смогли себе позволить.

Автомобиль, на котором они мчались по недавно отстроенной объездной дороге Престона к морю на выходные.

Автомобиль, за рулем которого Элизабет, только получившая права, попала в аварию, что чудом не унесла жизни всей ее семьи.

С этой аварии все началось.

Это она виновата. Виновата в том, что случилось с ее родителями. Виновата в том, что все пошло под откос.

Виновата, виновата, виновата.

Она прячет кровоточащий палец под длинный рукав не по размеру большого джемпера. Натянуто улыбается, пока родители провожают ее к выходу. Пытается вслушиваться в мамины объяснения о том, как именно доктору Джонасу удается содержать целый ботанический сад в столь суровых условиях, но мысли ее далеко отсюда.

Она помнит то время в мельчайших подробностях. Казалось, даже солнце светило ярче в мае пятьдесят девятого.

Небольшой домик на окраине Уоррингтона, взятый в ипотеку ее отцом еще во времена учебы Элизабет в начальной школе, наконец оказался обжит.

Папа получил Высший национальный сертификат спустя два года бессонных ночей над учебниками после тяжелых смен в цеху. Это обещало ему повышение на работе по крайней мере до бригадира, и вся семья безумно им гордилась. А мама вот уже несколько лет как оставила мытье полов. Теперь она работала в столовой завода Кросби, и у нее получались самые восхитительные пироги во всем Чешире и его окрестностях.

Кроме жены, дочери и их дома, была у Теренса Мерфи и еще одна большая любовь – автомобили.

Ее отец никогда не жаловался, никогда не требовал чего-то для себя. Даже будучи владельцем старенького подержанного «Остина» седьмой модели, он буквально боготворил свою машину.

Маленькая Элизабет могла подолгу наблюдать, как отец часами натирал крылья, менял масло, до блеска начищал стекла. Он шутил, что этой старушке уже двадцать один, но дашь ей от силы девятнадцать.

А еще он тайком от матери выписывал The Motor[3] – подшивка журналов с пятьдесят третьего года, аккуратно уложенная в сундук, хранилась в сарае на заднем дворе.

Переругавшись со всеми ребятами в школе, Элизабет не слишком жаловала прогулки. Справившись с домашним заданием, она спешила к отцу. Подавала ему чистую ветошь для полировки капота, приносила миниатюрную воронку для заливки масла и чувствовала себя при этом невероятно важной.

Пока Фло суетилась на кухне или заканчивала работу в столовой, Теренс сажал малышку Элизабет к себе на колени на водительское сиденье. Они долго катались по окрестностям, а отец победно вскрикивал и радовался как ребенок каждый раз, стоило дочери вывернуть руль в правильную сторону. Хоть это наверняка и было случайностью в ее-то семь лет. К пятнадцати годам она уже уверенно чувствовала себя за рулем даже такой довоенной развалюхи.

Как только ей стукнуло семнадцать, Элизабет отправилась на почту и там, под снисходительным взглядом кассирши, за пять марок купила себе временные водительские права.

Отец безумно гордился ей.

Дочь простых рабочих с фабрики, первая в их городке поступившая в Грамматическую школу для девочек. Первая, кто шел на стипендию, и не куда-нибудь, а в Оксфорд. Первая девушка, осмелившаяся получить права, хоть и временные, в столь юном возрасте.

Она думает, что последний факт грел сердце ее папы больше всего.

Повышение по службе Теренс получил не так давно и каждый шиллинг откладывал на будущее образование дочери. Он был человеком старой закалки и привык рассчитывать лишь на себя. Даже озвученная внушительная сумма стипендии не смогла его переубедить.

Но Элизабет и Фло решили иначе.

В конце апреля пятьдесят девятого они упросили Теренса отвезти их на ярмарку в Престон, а там уже Фло вручила ему добрую часть отложенных ими денег – сто фунтов, чего как раз должно было хватить на первый взнос, – и подвела к натертым до блеска дверям автосалона.

Элизабет не помнит, когда в последний раз видела своего отца таким по-детски восторженным. Конечно же, он не смог устоять. Тем более что зарплаты родителей с лихвой хватало на покрытие оставшейся незначительной части выплат на проживание.

Да и Элизабет в Оксфорде не собиралась бездельничать. Несмотря на уговоры родителей, она хотела устроиться на подработку в кампусе, чтобы содержать себя самостоятельно.

В то утро Уоррингтон уже начал шумно готовиться к празднованию Дня весны[4], а они с родителями решили уехать подальше от городской суматохи.

Объездная дорога Престона огибала заполненные машинами и людьми улицы центра и вела дальше, к морю. Подобного Элизабет не видела раньше: шесть полос, гладкий асфальт и полное отсутствие пешеходов.

Автомагистраль сразу полюбилась местным гонщикам или просто парочкам, что устраивали на обочине пикник, наблюдая за проносящимися мимо автомобилями. Это стало новым развлечением.

Утро выдалось ясным и безветренным, на небе ни облачка.

Элизабет с придыханием заняла водительское место новенького автомобиля. Она долго отказывалась, но папа уверил, что все уже начали отмечать праздник и разбрелись по пабам, так что переживать тут нечего. На дороге будет не много машин.

Она жутко нервничала, но освоилась уже после нескольких поворотов. Под чутким руководством папы у нее всегда все получалось.

По радио заиграл Bobby Darin «Dream lover». Фло запела, и Элизабет тут же подхватила. Папа сопротивлялся дольше всех, но хватило его лишь на полминуты. Они с мамой держались изо всех сил, лишь бы не засмеяться, когда Теренс вошел во вкус, пытаясь вытянуть хоть какую-то ноту.

Город остался позади. Они выехали на автомагистраль, когда набежали тучи и начал накрапывать дождь. «Это ничего, – сказал Теренс. – Скоро доберемся».

До конца дороги оставалось немного, каких-то сотни метров, когда на их полосу на скорости вылетел встречный автомобиль.

Элизабет растерялась на мгновение, но быстро взяла себя в руки. Все происходило будто в замедленной съемке.

Она помнит, как резко вывернула руль влево. Как повело машину, ведь из-за дождя потерялось сцепление с дорогой. Она помнит большие испуганные глаза женщины, стоящей возле припаркованного на обочине автомобиля.

Она помнит лязг тормозов и кувырок, что сделал новенький бледно-голубой «Форд Англия», пытаясь уйти от очередного столкновения.

– Завтрак заканчивается в половине девятого, но тебе вовсе не обязательно приезжать так рано, – слышит Элизабет голос отца, что вырывает ее из воспоминаний. Она и не заметила, как оказалась на пороге клиники. – Выспись, подыши свежим воздухом. Природа здесь чудесная.

– Я могу подышать воздухом и во дворе больницы, – улыбается Элизабет. – Я здесь только из-за вас, вы же знаете. Я безумно соскучилась, – она обнимает маму и папу за шею. – К тому же я уже не могу дождаться, когда увижу ваш знаменитый зимний сад, – смеется она.

– Ты точно сможешь добраться до Вика? – хмурится Фло. – Здесь ведь часа два езды, да и погода портится, – она поднимает голову и оглядывает хмурое небо. Даже в сумерках видны сгущающиеся над «Хепном» тучи.

– О, не переживай. Доктор Джонас, он… – Элизабет решает умолчать о деталях и говорит лишь: – Он одолжил мне автомобиль, чтобы я смогла навещать вас в любое время. А сейчас приедет Петер, который подвез меня из Вика. Я поеду прямиком за ним, а завтра возьму карту у Даниеля. Не волнуйтесь, все будет в порядке.

– Ох, доктор Джонас просто душка, – мечтательно улыбается Фло, пока Теренс неодобрительно косится в ответ на это ее замечание.

– Да, он такой, – поджимает губы Элизабет, вспоминая сегодняшнее сумасшедшее утро.

Они расстаются на пороге клиники. Элизабет спешит к выходу по мощеной дорожке, постоянно оборачиваясь. Она машет рукой родителям, пока те не скрываются за массивными дверьми лечебницы, но даже тогда она не может отвести взгляд.

– Ох, что… – она громко вскрикивает и падает, неловко оступившись, когда врезается во что-то или в кого-то.

Элизабет пикирует прямо в грязь и потирает ушибленное плечо, а после поднимает глаза на свое неожиданное препятствие.

Перед ней стоит высокий парень с тростью. Его одежда выглядит дорого: черные брюки, черное приталенное пальто, черные ботинки. Но на его голове красуется странная шапка ярко-красного цвета с какими-то зимними узорами, вокруг шеи шарф в тон.

– Смотреть надо, куда идете, – недовольно выплевывает он. Голос ей странно знаком, но она никак не может рассмотреть лица из-за наступившей темноты, и что-то в его внешнем виде кажется ей неправильным, но она никак не может определить на глаз, что именно.

– Вам бы тоже не мешало иногда смотреть под ноги, – зло бубнит Элизабет, поднимаясь и отряхивая джинсы от сухой листвы. Она уже не обращает ни малейшего внимания на этого грубияна.

– Посмотрел бы, если б мог, – он усмехается язвительно, но в его тоне слышится горечь.

Элизабет останавливает свое копошение и еще раз оглядывает стоящего напротив парня.

Так вот что показалось ей странным в его виде: он не смотрел на нее при разговоре, как это обычно делают люди. Он вообще никуда не смотрел. Его взгляд был отрешенным, направленным куда-то вдаль. Он даже не повернул голову, когда обращался к ней.

Он слепой.

– Простите, я не знала… – начинает неловко оправдываться она.

– В следующий раз будьте внимательнее, – цедит он сквозь зубы и ловко обходит ее, будто кожей чувствует, где именно Элизабет находится.

Он расчищает себе дорогу тростью, отбрасывая булыжники побольше и ощупывая путь, а Элизабет молча наблюдает за высокой фигурой в черном пальто и нелепой красной шапке, пока он совсем не скрывается из виду, исчезнув в дверях больницы.

Она слышала этот голос, она определенно знает его. Даже несмотря на то, что она не смогла рассмотреть лицо парня и цвет его волос, она совершенно точно сталкивалась с ним раньше.

Элизабет отмахивается и выходит за пределы лечебницы «Хепн», где уже ждут Петер и ее припаркованный «Форд Англия». Кованая калитка жалобно скрипит под порывами усиливающегося ветра.

Позже, сидя напротив растопленной печки в своем домике, она вспомнит – этот голос напомнил ей Уильяма Кросби. И она не придала бы этому большого значения, вот только есть одно «но»…

Он исчез почти два года назад.

– Здесь у нас искусственный пруд с гигантскими кувшинками. Говорят, они родом из Африки, но я не уверена, что в Африке вообще есть кувшинки, – Фло жестикулирует и в подробностях описывает каждое растение в огромном ботаническом саду лечебницы.

Она так воодушевлена и горда, будто вырастила все это собственными руками. У Элизабет болят щеки от улыбки, которая не сходит с ее лица все утро.

Странная на первый взгляд атмосфера клиники оказалась вполне дружелюбной. Самое главное – ее родителям здесь нравится. Они не просто слонялись по безликим стерильным коридорам больницы – они отдохнули, здорово провели время, многое узнали. Мама рассказала ей о киносеансах, тематических встречах, аэробике в бассейне, пятницах, проведенных в местном буфете под аккомпанемент потрескивающих пластинок.

И сейчас, видя горящие глаза родителей, Элизабет твердо уверяется в том, что каждый заработанный ею шиллинг потрачен не зря.

– Теренс, вам пора, – из-за кустов появляется сияющее лицо Риты в ее голубом чепце. – Вы записались на массаж несколько дней назад, помните?

Просто удивительно, как она смогла добраться сюда, ведь ботанический сад лечебницы находится в отдельном здании, значительно удаленном от административного корпуса.

– Это ненадолго, – говорит папа. – Не скучайте, девочки.

– Фло, у вас тоже процедуры через пятнадцать минут, – строго говорит Рита. – Я могу на вас рассчитывать?

– Конечно, – кивает мама. – Я буду вовремя, не переживайте.

Папа и Рита скрываются в зарослях какого-то кустарника, названия которого Элизабет так и не запомнила.

– Ну наконец-то, – шикает мама, выглядывая из-за ветки, и тут же оборачивается к ней с самым заинтересованным лицом. – Рассказывай.

Элизабет на мгновение теряется.

– О чем именно?

– О себе, – пожимает плечами Фло. – Обо всем на свете. Милая, я пропустила почти два года. И те письма, что я тебе писала… – мама отворачивается, но Элизабет видит, как сжимаются в досаде ее губы. – Я говорила о всякой чуши. О пальмах в ботаническом саду и о вечерних карточных играх Теренса, о которых, он думает, я не догадываюсь. Я истратила множество страниц на сущую ерунду не потому, что мне была неинтересна твоя жизнь. Я… – она осекается на полуслове. В глазах Фло стоят слезы. – Я думала, ты больше не захочешь ничем со мной делиться. Я так подвела тебя, доченька.

Фло начинает плакать, а Элизабет обнимает худые мамины плечи, гладит ее по спине.

– Глупости, – отвечает она. – Я писала вам обо всем, что со мной происходило. О работе и о моем общежитии, где каждый день походит на стихийное бедствие, – усмехается Элизабет. – Я тоже люблю музыку, но невозможно ведь слушать Клиффа Ричарда на полной громкости весь день.

– А твои соседи умеют отрываться, – поднимает бровь Фло, и Элизабет прыскает от словечка, которого ни разу до этого не слышала в мамином лексиконе. – А что насчет Сида? Он тоже переехал в Лондон или вы переписываетесь? Как дела у его родителей?

Улыбка в мгновение сходит с лица Элизабет.

– Мы больше не общаемся, – с сожалением говорит она. – Но это ничего, так бывает.

– Бывает? – встревоженно переспрашивает мама. – Что значит «бывает»? Вы ведь были дружны с самого детства. Мы с отцом были уверены, что вы поженитесь. Что случилось, Элизабет?

Фло берет ее за локоть и усаживает на ближайшую скамейку. В ее взгляде сплошная тревога. И Элизабет прилагает все силы, чтобы рассказать эту историю как можно спокойнее, без лишних эмоций.

– Случилась жизнь, мама, – говорит она. – Пока я жила в Престоне, мы еще общались, Сид приезжал на выходные, мы ходили в кино. До Лондона слишком долго добираться, да и у меня с новой работой почти не остается времени на что-то другое. Мы разошлись мирно, не было никаких драм. Просто решили, что так будет лучше.

– Долго ехать, значит, – ворчит Фло. – Ничего, доехал бы, было бы желание, – она хмурится, невидящим взглядом смотрит на кадку с пальмой. – А знаешь что? – внезапно поворачивается она к Элизабет. – Я не хотела тебе говорить, но он никогда не нравился отцу. Теренс считает ирландцев надменными.

– Я догадывалась, – улыбается Элизабет. И не то чтобы это был какой-то секрет: отец фыркал и делал недовольную мину всякий раз, когда Сид появлялся на их пороге, чтобы позвать ее гулять.

– Ты умница и красавица, – Фло берет лицо дочери в свои ладони, внимательно смотрит ей в глаза. – И таких, как этот Сид, за тобой еще выстроится целая очередь.

Мама вновь обнимает ее. В таком положении они застывают на несколько минут.

– Ну, мне пора, – говорит Фло. – Это ничего, что мы вот так бросили тебя? Рита очень суровая женщина, не дает никаких послаблений. Курс процедур надо закончить.

– Конечно, мама, не переживай. Я пока осмотрюсь тут. Место и вправду волшебное, – она оглядывает растения, цветы и деревья, которых не встречала ни разу в жизни. Сквозь прозрачный стеклянный купол ярко светит солнце.

– Если подняться по лестнице на балкон, можно увидеть весь сад, – предлагает Фло. – Попробуй. Вид завораживает. Встретимся через час за обедом.

– Так и сделаю, – кивает она.

Элизабет бродит вдоль нестройных, кажущихся на первый взгляд хаотичными рядов. Благодаря этому сад действительно больше напоминает джунгли, чем обыкновенную клумбу.

Она аккуратно дотрагивается пальцем до зеленого листа и тут же отдергивает руку, будто боится навредить. Она слышала, что в странах Содружества[5] повсюду растут такие пальмы. Особенно ей запомнился урок по географии, посвященный Австралии.

Элизабет была под большим впечатлением. Она еще долго рассматривала изображения животных и растений в учебнике, когда вернулась домой. Представляла, как было бы здорово увидеть это вживую.

Она все дальше удаляется от входа, и за всеми этими пышными кронами действительно легко заблудиться.

Она с теплотой вспоминает огненно-рыжие волосы Сида, его веснушчатое лицо и вечно сломанные в уличных драках очки Фредди, заботливо перемотанные отцовской изолентой.

С ребятами она подружилась в двенадцать. Они были ее первыми и, пожалуй, единственными настоящими друзьями.

В пять Элизабет отдали в начальную школу. В Уоррингтоне она была смешанной, там учились и мальчики, и девочки, что было в новинку в те годы и вызывало немало головной боли у преподавателей, ведь детей и без того сложно организовать, а в разнополых классах дисциплина поначалу была из рук вон плохой.

В их первом многоквартирном доме все было просто – кто соглашается на предложенную игру, тот тебе и друг. Неважно, мальчик это или девочка. Они носились по этажам с дикими криками всей гурьбой, доводя до истерики пожилых соседок. Фредди и Сид тоже там жили.

Элизабет мало что помнит из того времени, ведь она была совсем ребенком. Но иногда приходят вспышки, какие-то проблески воспоминаний, и они всегда окрашены в самые теплые цвета.

Взятый в ипотеку домик показался Элизабет дворцом, ведь раньше они с родителями ютились в семи метрах, а теперь у нее была своя собственная комната. Настоящая роскошь!

Но восторг прошел быстро. Примерно через час. Очень скоро выяснилось, что иметь свою комнату хоть и невероятно почетно, но очень одиноко.

В доме было непривычно тихо. Ни тебе криков, ни разбирательств мальчишек, ни громкого смеха после.

С прежними друзьями Элизабет теперь виделась только в школе, а после они резвились на футбольной площадке неподалеку, выводя из себя старших ребят. Но спустя час или два после окончания уроков приезжал папа, чтобы забрать ее, – Элизабет все еще была слишком мала, чтобы добраться до дома самостоятельно.

Первые месяцы учебы пролетели быстро. Большая часть ее одноклассников, казалось, вообще не понимала, что от них требуется, тогда как Элизабет тщательно готовилась к каждому уроку. Ей нравилось учиться, она любила проводить время с папой, который помогал ей с домашним заданием даже после тяжелого рабочего дня. С ним ей всегда все давалось легко.

Уже после первого полугодия начались подковырки и смешки, которые она слышала за спиной. Элизабет искренне не понимала, что делает не так, ведь они приходят в школу учиться, и именно этим она и занимается.

Такая долгожданная раньше похвала от преподавателя теперь превратилась в испытание. Каждый норовил передразнить ее вытянутую вверх руку после любого заданного вопроса.

Больше всех злорадствовала компания ее бывших соседей по дому, которая по какому-то нелепому стечению обстоятельств объединилась с детьми толстосумов, учившихся с ними в классе.

То ли Элизабет слишком уж восторженно рассказывала им о своей маленькой комнатке, что стала теперь ее убежищем, то ли виной тому была ее успеваемость, она не знает. Только в один из дней ребята сказали, что сегодня поиграть на поле за школой не выйдет и все они отправляются домой. Элизабет пожала плечами и уныло поплелась на ближайшую скамейку ждать отца, ведь Теренс должен был приехать за ней еще нескоро. Как только она скрылась за поворотом, тут же раздался громкий смех. Ребята перекрикивали друг друга и каждый старался выдумать для Элизабет прозвище посмешнее, пообиднее. Среди голосов она узнала и Фредди с Сидом.

Нижняя губа Элизабет затряслась от обиды. Она решительно растерла рукавом школьной формы горячие слезы и отправилась домой пешком, не дожидаясь отца.

Фло принялась было отчитывать ее за такой глупый поступок, но, увидев заплаканное лицо дочери, замолчала и обняла.

С тех пор Элизабет входила в класс с гордо поднятой головой и никак иначе. Издевательства только усилились, но она старалась их не замечать. Больше ей не было горько.

Одно дело, когда тебя обижают друзья. И совсем другое – когда враги.

Через пару лет ее одноклассникам надоела травля, ведь она им попросту не отвечала. И Элизабет сделалась обыкновенным изгоем.

Фредди с Сидом и до этого не слишком обижали ее, скорее просто не заступались – по всей видимости, боялись потерять свой авторитет. Они даже не здоровались вплоть до выпускного класса начальной школы.

В одиннадцать Элизабет сдала экзамен на отлично, как и предсказывали учителя, и их дороги с бывшими обидчиками разошлись окончательно, ведь она смогла поступить в престижную Грамматическую школу для девочек, куда не попала ни одна из ее одноклассниц.

С Сидом и Фредди ее вновь свел случай, который произошел на каникулах после первого года обучения, проведенного в разных школах.

Об этом Элизабет до сих пор вспоминает со смесью стыда и гордости. Но ей не в чем себя винить – Уильям Кросби сам нарвался.

В тот момент мальчики смотрели на нее с таким восторженным трепетом, будто она была волшебным единорогом, не меньше.

С того дня и началась их с Фредди и Сидом крепкая дружба.

Спустя несколько минут бесцельных блужданий и любования она замечает причудливый кованый узор из лиан, которые обвивают перила винтовой лестницы.

Путь наверх неблизкий. Вероятно, балкон находится примерно на уровне третьего этажа, ведь снаружи прозрачный купол оранжереи практически такой же высокий, как и остальные корпуса больницы.

От влажного, насыщенного кислородом воздуха кружится голова.

Элизабет крепко цепляется за балконное ограждение и смотрит вниз.

– О-о, – только и может протянуть она.

Пальмы, тропические цветы, озеро – все это в отдельно взятом здании на краю света, где даже тщедушное деревце – большая роскошь. Природа Исландии поражает воображение, но она суровая, холодная и безжалостная.

Именно такое определение дала Элизабет этой стране, когда впервые увидела угольно-черный пляж с яростными волнами из окна своего домика.

– Невероятно, – шепчет она и раскрывает глаза еще шире, чтобы не упустить ни одной детали. Чтобы эти впечатления остались с ней навсегда. Яркие и захватывающие.

Ее взгляд бегает от одной части сада к другой.

Смотреть на это сверху так же прекрасно, как и находиться внутри, но с другими оттенками эмоций. Она чувствует себя на вершине, чувствует, что ей все по плечу. Впервые за долгое время может вздохнуть свободно и спокойно.

– Что за… – она прищуривается, вглядываясь в темное пятно где-то там, внизу, за густыми раскидистыми листьями пальм.

Она не знает, почему оно сразу привлекает ее внимание – расстояние до земли приличное и, возможно, это просто обман зрения.

– Эй, там есть кто-нибудь? – она немного повышает голос, не вполне уверенная, можно ли здесь кричать и нарушать покой пациентов своими воплями.

Внизу начинается какое-то копошение, но в ответ она не слышит ничего, кроме тишины.

– С вами все в порядке? – Она напрягает зрение, насколько это возможно, и чуть перегибается через перила.

Это чьи-то ноги.

То темное пятно, которое она вначале приняла за неодушевленный предмет, – это человеческие ноги, похоже, мужские. И обладатель этих ног лежит на земле, не подавая малейших признаков жизни.

– Черт возьми, – ругается она и спешит вниз.

Ее не останавливает даже старая боязнь высоты. Полет на самолете ввел ее в настоящий животный ужас, если быть честной, никакой он был не волшебный, а нахождение на последних этажах или открытых балконах всегда заставляло ее руки потеть.

Сейчас она мчится со всех ног.

Как только под подошвами ботинок чувствуется твердая почва, Элизабет теряется – обзор закрывает многочисленная зелень. Растительность в этой части сада неухоженная, почти дикая. Ей приходится приложить немало усилий, чтобы пробраться сквозь заросли.

– Кто там? Вы в порядке? – ее дыхание учащается, а в тоне возникают панические нотки.

Как можно пускать пациентов в такие опасные места? Возможно, это какой-то растерянный пожилой мужчина или напуганный подросток. Она уже сама не уверена, что сможет найти дорогу обратно.

– Кто-нибудь? – ее голос срывается на крик.

Одна из веток больно хлещет по лицу, наверняка останутся царапины.

Элизабет выходит из густых зарослей сада. На мгновение ее ослепляют яркие лучи солнца, проходящие сквозь прозрачный купол крыши. Она прищуривается и часто моргает в попытке отогнать белые круги перед глазами.

– Эй, – тихо зовет она, когда удается разглядеть сгорбленный силуэт парня, упавшего на колени. – Вам нужна помощь?

– Со мной все в порядке, – внезапный гневный рык, полный злости и отчаяния, заставляет ее вздрогнуть.

– Но… у вас кровь, – она делает два робких шага, словно боится спровоцировать пугливое животное, и заглядывает за его плечо.

По виску стекает тонкая струйка крови, светлые волосы вымазаны в грязи.

Вокруг них настоящее болото, а неподалеку валяется брызжущий водой шланг. Должно быть, полив дал сбой. Эту часть сада практически затопило.

Элизабет с трудом перешагивает через огромные лужи и не без усилий закручивает вентиль. Похоже, он поскользнулся и ударился о камень – на булыжнике осталось едва заметное красное пятно.

– Я не нуждаюсь в помощи, ясно? – выплевывает он, все так же закрывая лицо руками. – Ни в чьей-либо, ни тем более в вашей.

Ее собеседник, чьего лица Элизабет до сих пор не может разглядеть, очевидно, раздражительный и донельзя неприятный человек.

Но что-то в его голосе, в манере его речи кажется ей до боли уязвимым. Он как маленький напуганный ребенок.

– И чем же вам не угодила именно моя помощь? – все же уточняет она, но уже более спокойно. Не слишком захватывающее занятие – разговаривать с чьим-то затылком. Тем более если это затылок отъявленного грубияна.

– Вначале научитесь смотреть под ноги и сами не попадайте в неприятности.

Она открывает рот, пытаясь подобрать лучший ответ, парировать, но все мысли разом исчезают из головы, когда парень тяжело поднимается с колен и поворачивается к ней лицом.

Это он.

Уильям Кросби.

Она тупо моргает, оглядывая с ног до головы худощавый силуэт. Перепачканное грязью лицо, безнадежно испорченные брюки, лоб покрыт красными разводами.

Именно на него она наткнулась вчера поздно вечером, память никогда ее не подводила. Но как такое возможно?

Никто не слышал о нем почти два года. С тех самых пор, как на заводе его отца произошла авария. Викторию, его мать, взяли под домашний арест, а сам он исчез из поля зрения, будто испарился.

Разговоры и слухи ходили около месяца, а после все утихло. О нем все забыли.

Она не придавала этому большого значения в то время. У нее были друзья. У нее еще были семья, учеба и первые робкие попытки отношений с Сидом. Уильям Кросби никогда не являлся для нее кем-то особенным. Просто надоедливая мошка возле ее уха, несносный, избалованный мальчишка с невыносимым характером.

Элизабет склоняет голову вбок и прищуривается.

Она может поставить любые деньги на то, что он не узнал ее. Каково же будет его удивление, когда…

Она хочет сказать все, что думает о нем. Хочет заявить, что его не смогли изменить ни время, ни обстоятельства, что он все такой же отвратительный, вредный и недалекий, но почему-то Элизабет медлит.

Уильям растерян, это очевидно. Она видит его пустой взгляд, направленный в никуда. Она видит, как он постоянно облизывает пересохшие губы, как дергается его горло, когда он сглатывает. Она замечает, как дрожит его правая рука, а после находит глазами его трость, которая валяется в нескольких метрах. Скорее всего, он выронил ее при падении.

Она душит в себе все язвительности и остроты и шумно выдыхает.

«Будь выше этого».

Элизабет аккуратно обходит Уильяма, поднимает трость, а после вкладывает ее в его правую руку, стараясь не соприкасаться с кожей. Он едва заметно вздрагивает и поджимает губы.

– Кажется, это ваше, – шепчет она и, развернувшись на каблуках, кидается к выходу из ботанического сада.

– А что насчет того парня? Рыжего? – Теренс крутит в руках свою пинту и старается не выдать заинтересованности. У него ничего не выходит.

Сегодня Даниель отправился на ферму неподалеку на весь день и предложил побыть ее шофером, чему Элизабет была несказанно рада. Она хоть и водит сносно, но дороги в Исландии совсем не те, что в ее родном Уоррингтоне.

К тому же отец наконец-то смог показать ей свой любимый буфет. Они коротают здесь время, пока Фло проходит очередной сеанс гипноза.

– Папа, – Элизабет закатывает глаза и улыбается.

Ей почти двадцать, и иметь отношения в таком возрасте – это нормально, но она по-прежнему чувствует себя неловко, обсуждая личную жизнь со своим отцом.

– Ни за что не поверю, что мама тебе не рассказала. – Она отпивает немного местного шнапса из своей рюмки. Морщится и поджимает губы. – Все не заладилось почти сразу, как я уехала в Престон.

– Дочка… – Она видит стыд и раскаяние в глазах отца и уже жалеет, что сболтнула лишнего. – Прости. Я должен был раньше поинтересоваться твоей жизнью. Мы с матерью повесили на тебя все наши проблемы и…

– Прекрати, – она останавливает его и кладет ладонь поверх его руки. – Нет ничего важнее, чем ваше здоровье. И я очень рада, что ты не спрашивал, – смеется она. – На самом деле это жутко неловко.

Вокруг царят оживление и суматоха. Она даже не предполагала, что в клинике одновременно проходит терапию такое количество народа.

Теперь становится ясно, почему она не встретила ни одного человека в административном корпусе или во дворе: все они ошиваются здесь.

– Как такое вообще возможно, – протягивает она задумчиво.

– Что именно?

– Бар, – она указывает руками на окружающую обстановку, – и клиника. Бар в клинике.

– Доктор Джонас говорит, что нужно уметь отдыхать. Это может излечить любую душевную рану. К тому же никто тебе не позволит надраться до чертиков. У Мадса с этим строго, – он ухмыляется и салютует пинтой пареньку-бармену, который протирает бокалы за стойкой и оживленно беседует с какой-то пожилой дамой. – Всего бокальчик вина на ночь или виски на два пальца еще никому не навредили, – папа подмигивает, а Элизабет лишь качает головой. – И все-таки, – он прочищает горло и ерзает на стуле. Это может означать только одно – папа зачем-то собирается продолжить неудобный для них обоих разговор. – Мне казалось, ты была счастлива с тем парнем. Возможно… возможно, стоит попробовать с кем-то еще?

– Папа, – вновь шикает она и заливается густым румянцем.

– Я… Мне неловко об этом говорить. Плохо одному, – простодушно выдыхает отец. – Кто-то должен быть рядом. Поддерживать в трудную минуту, делить радости и горести. Ты очень многое сделала для нас, Элизабет. Я так тобой горжусь. – Она прикрывает глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и пытается улыбнуться. – Работала месяцами, содержала своих никчемных стариков, нашла это волшебное место.

– Если бы не я, этого всего вообще бы не произошло, – цедит она зло, сквозь зубы. – Если бы не я, она бы не заболела. Если бы не я, ты бы обязательно смог подыскать новую работу, ты не был бы прикован к дому, к маме. Если бы… – она всхлипывает, и ее стена рушится.

Ком из горечи, чувства вины, недомолвок и неверно принятых решений ломает ей хребет за долю секунды.

Это не впервые. Такое происходит регулярно. Раз в неделю примерно. Обычно приступы самобичевания случаются с ней в ночь с субботы на воскресенье.

Элизабет знает, как это начинается. Она готова к этому.

Когда все рабочие дела выполнены и ей нечем занять руки, в голову начинают прокрадываться мысли: тысячи мелких крупинок, которые складываются в огромную песчаную дюну. Они давят на грудь и не дают дышать.

Она могла бы поступить иначе. Не быть столь самонадеянной и доверить машину отцу, вывернуть руль в другую сторону. Тогда, возможно, они не улетели бы в кювет. Ей стоило догадаться сразу – что-то не так в поведении мамы.

И сейчас Элизабет бы общалась с друзьями, ходила в кино, держала за руку любимого человека – но эти мысли, как правило, приходят в последнюю очередь.

Она давно уже не думает о себе.

– Если бы не ты, возможно, мы погибли бы еще тогда, в пятьдесят девятом, – тихо говорит папа. – Не ты была виновата в той аварии. Не ты вылетела на встречную полосу. Ты сделала все правильно. Ровно так, как я тебя учил. Мы все остались живы и отделались легкими царапинами только благодаря тебе.

Он сжимает ее руку, потому что Элизабет уже с трудом сдерживает слезы.

– А что до болезни мамы… Доктор Джонас сказал, что невозможно предугадать, когда и как могут начаться эти самые истерические приступы, иногда их может спровоцировать любая мелочь, а Фло перенесла очень многое. В то время наша жизнь рушилась, и не по твоей вине. Пожалуйста, думай об этом в первую очередь, когда в следующий раз соберешься казнить себя за свои ошибки. Сделанного не вернешь, Элизабет, – в его голосе слышатся стальные нотки, и она отрывает от столешницы покрасневшие глаза, наконец может посмотреть ему в лицо. – Но мы здесь. Мы живы и счастливы. И ты тоже жива.

Стараясь подбодрить дочь, Теренс тепло улыбается и быстро меняет тему, заводя беседу о новостях из Лондона. Элизабет шмыгает носом, утирает глаза рукавом джемпера и тут же оживляется.

Они обсуждают верность решения Макмиллана по Африке, начало суда над Эйхманом, очередной выпуск «Панорамы»[6].

Она отпивает из рюмки что-то, что приносит ей Мадс, даже не поинтересовавшись содержимым. На вкус такое же ужасное, как и на вид. Она щурит один глаз, пока отец громко смеется.

– Послушай, я хотела спросить, – она вспоминает вчерашнюю неожиданную встречу в ботаническом саду. – Вы не видели тут, случайно, никого из знакомых? Из Уоррингтона, например. Кажется, я наткнулась на кое-кого.

Отец крепко задумывается.

– Ты про парнишку Артура? – спрашивает Теренс. – Так это был он. А я-то думал, мне показалось. Знаешь, я ведь заметил его белобрысую шевелюру еще в первую неделю. Сказал Фло, но она так занервничала, что я не стал продолжать. Тогда ее все еще тревожили напоминания об этом проклятом заводе. Я видел его еще пару раз. Хотя тут столько народу. Может, я просто не обращал внимания. Как же его зовут…

– Уильям, – говорит Элизабет.

– Верно, Уильям! – улыбается он. – Ну, вы поболтали? Как же его занесло сюда?

– Нет, папа, – качает головой Элизабет. – Мы никогда не были друзьями, и говорить нам не о чем.

Она не знает, почему Уильям Кросби попал в ту же начальную школу, что и она. Это было дикостью, как ни посмотри.

Его дед, Томас Кросби, основал сталелитейный завод, названный в его же честь. Позже место директора занял отец Уильяма – Артур.

Она плохо помнит то время, ведь ей было одиннадцать, когда умер Томас Кросби, однако из разговоров взрослых на кухне она уяснила, что человеком он был суровым и жестким, но справедливым. В отличие от своего сына Артура.

Кросби уважали и ценили в Уоррингтоне. Это была самая богатая и могущественная семья во всем Чешире. Ходили слухи, что даже в мэрии не принималось ни одного решения без одобрения мистера Томаса.

По всему выходило, что Уильям должен был обучаться дома, пока в тринадцать лет его не отправили бы в какой-нибудь непозволительно дорогой и ужасно престижный интернат.

И каково же было удивление учителей и родителей, когда первого сентября на пороге самой обыкновенной начальной школы Уоррингтона появился Уильям Кросби – внук человека, на которого работали все без исключения в этом городе.

Все мало-мальски обеспеченные люди тотчас же кинулись определять своих детей в эту же школу.

Уильяма распределили в класс Элизабет. Он быстро нашел общий язык со всеми хулиганами и задирами, независимо от профессии их родителей. Им было всего пять. Они были слишком малы, чтобы понимать что-то в классовом неравенстве.

Все самые ужасные проделки и каверзы всегда были возглавлены им, но учителя и слова не могли сказать: они попросту боялись лишиться работы. Доставалось только его подельникам.

При этом Уильям учился отлично и отставал от нее лишь по нескольким предметам. И вот это маленькую Элизабет возмущало больше всего.

Что за лицемерие? Она за свое рвение получала лишь тычки и высмеивания, а он пользовался популярностью у всех вокруг и ходил по школе так, будто она принадлежала ему. Строго говоря, была в этом утверждении доля правды.

Чем старше они становились, тем невыносимее делался Уильям Кросби.

Стоило ему кинуть в сторону Элизабет кривую ухмылку после ее очередного ответа на вопрос, как это тут же подхватывал весь класс. Каждый старался развеселить его сильнее остальных. Каждый пытался заслужить его одобрение, соревнуясь в колкостях.

Элизабет думает, он попросту завидовал ей. Ведь кроме занятий в школе он брал уроки у десятка репетиторов, тогда как она делала свое домашнее задание на крохотной кухне, в одиночку или с папой. И все же по успеваемости обходила этого напыщенного индюка.

Ее сильно удивило, что в конце концов Фредди и Сид с ним подружились. Действительно подружились. Наверное, это потому, что они никогда не старались заслужить его одобрение. У ребят всегда и во всем имелось собственное мнение. Ей казалось, Уильям уважал их и относился как к равным.

К концу выпускного года начальной школы умер Томас Кросби, и город погрузился в уныние. Взрослые были подавлены и не на шутку встревожены переменами в руководстве завода. А дети на время забросили свои проделки и хмурые сидели в классных комнатах, ведь Уильям был главным зачинщиком розыгрышей и развлечений.

Она видела его мельком, когда ехала с отцом в машине. По городу двигалась траурная процессия, а Уильям шел за своим отцом и плакал.

Через неделю Артур Кросби забрал документы сына из начальной школы Уоррингтона, не позволив ему даже сдать выпускной экзамен, до которого оставалось несколько дней. Она знает, что потом его отправили на подготовительные курсы при Итонском колледже, где он и проучился следующие семь лет.

Шел июнь пятьдесят четвертого. Элизабет с отличием окончила первый год в Грамматической школе для девочек.

Она прогуливалась вдоль озера, больше напоминающего лужу, но там очень любили отдыхать все местные дети. Толпу ребят она заметила издалека.

Фредди и Сид стояли в оборонительной позиции, будто вот-вот готовы были броситься в драку, а напротив них мелькала белобрысая макушка Уильяма, который на лето вернулся из своего дорогущего интерната. По обе руки от него стояла пара увальней, в которых она без труда узнала своих бывших одноклассников – сыновей больших начальников на заводе Кросби.

Это показалось Элизабет странным, ведь в школе они с Сидом и Фредди дружили.

Она сказала себе не обращать внимания и идти дальше. Ей не было ровным счетом никакого дела до мальчишеских разборок.

Но, краем уха услышав обрывки фраз, которыми так просто раскидывался Уильям, Элизабет не выдержала. Они показались ей настолько обидными, настолько несправедливыми. А ведь она сама терпела насмешки все школьные годы. Она выросла, ей стукнуло целых двенадцать, и она решительно не могла больше допустить такого отвратительного отношения к кому бы то ни было. Жажда справедливости взяла верх.

Она развернулась и бодрым шагом пошла к берегу озера. Туда, где начиналась заварушка.

Уильям говорил ужасные вещи. Он говорил, что родители Фредди и Сида нищие, что в то место, где он учился этот год, таких, как они, даже не впустят.

– О чем вы говорите? – вопрошал он. – Вы мне не ровня и никогда ей не будете.

– Конечно нет, – выкрикнула Элизабет, подобравшись к ним незамеченной – настолько они были увлечены своей руганью. – Они будут лучше тебя. Даже у девчонки получилось тебя обойти.

Уильям на мгновение замер. Оглядел ее с ног до головы, а после сморщил нос, будто почуял нечто отвратительное.

– Мерфи, – протянул он. – А ты все еще выскочка. – И два мешка с навозом за его спиной громко заржали. – Ты не можешь так говорить, я не сдавал выпускной экзамен, – задрал нос он. – А если бы сдавал, то баллов у меня было бы больше, чем у тебя, уж поверь. И вообще, тебя никто не спрашивал, проваливай.

Элизабет уперла руки в бедра – ужасная девчачья привычка – и пошла в наступление, сделав первый шаг. Уильям отступил назад.

– А может, ты потому его и не сдавал, что боялся проиграть девчонке? Стал бы городским посмешищем.

– Возьми свои слова назад! – выкрикнул Уильям и тоже двинулся в атаку, тыча ей пальцем в лицо. – Мой отец может уволить твоего. Может уволить всех ваших родителей, если я попрошу! Я слышал, твой папаша такой же никчемный и тупоголовый, как и его до…

Но договорить Уильям не успел. Его остановил удар кулаком в нос, из которого тут же хлынула кровь.

Он схватился за лицо и широко раскрыл глаза. Элизабет потрясла ушибленной рукой.

Она уже приготовилась к тому, что сейчас ее будут бить, ведь Уильям Кросби был отвратительным, мстительным гаденышем. Но, к ее удивлению, он развернулся и дал деру вместе со своими дружками.

Возле правого уха она услышала несмелые хлопки Фредди и Сида, постепенно перерастающие в бурную овацию со свистом. Она скромно улыбнулась и отвесила шутливый поклон.

В тот день они бродили вдоль озера до самого вечера. Смеялись, шутили и купались. Мальчики извинились за то, как вели себя в школе. За то, что не заступались за нее.

С тех пор Уильям обходил ее стороной. Он лишь хмыкал и злобно скалился, стоило им встретиться взглядом.

Но это все ерунда, ведь тогда они были детьми. Столько лет прошло.

Потом, вернувшись с очередного года обучения в Итоне, Уильям Кросби внезапно вырос и стал объектом воздыханий всех местных девушек.

Только вот… Это уже совсем другая история.

Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой пьяной. Всего три рюмки шнапса, и ей хорошо. Ей весело и беззаботно.

Они просидели еще час после того, как к ним присоединилась Фло, а потом Элизабет начала пьяно икать, и мама заказала для нее крепкий эспрессо.

Она никогда не умела ни пить, ни развлекаться по причине отсутствия постоянной практики.

Элизабет попрощалась с родителями, с трудом заставив их остаться внутри. На улице начинался дождь, сильные порывы ветра сбивали с ног, а холодные капли неприятно падали за шиворот. Незачем мокнуть втроем, ей просто нужно добраться до ворот лечебницы, где ее уже ждал Даниель.

Но, конечно же, день нельзя было бы считать официально законченным, если бы она не столкнулась в дверях больницы с Уильямом Кросби.

Она вдруг утыкается носом в его грудь и едва не падает, в последний момент схватившись за лацканы его пальто.

Он хмурится.

Уильям в своей дурацкой красной шапке и шарфе, как и в первый раз. Он придерживает ее за локоть одной рукой, и его взгляд направлен на нее. Так, если бы он действительно мог ее видеть.

Она ежится.

Элизабет ненавидит попадать в дурацкие ситуации. Это просто череда случайных совпадений, которая заставляет ее чувствовать себя неуклюжей каракатицей.

Если бы Кросби узнал, что это именно она, Элизабет слушала бы его порицания и издевательства минут десять кряду.

– О-о, – протягивает она. – О, извините, – она пытается сдержать пьяный смешок, когда узнает в белом узоре на его вязаной шапке очертания оленя. Он выглядит нелепо.

– Это снова вы, – выдыхает он как-то устало. Будто она специально попадается ему на глаза, как бы нетерпимо это ни звучало в подобной ситуации. – Я мог бы догадаться.

Когда Элизабет может уверенно стоять на ногах, Уильям выпускает ее локоть и делает шаг назад.

– Я тоже рада вас видеть, мистер Песочный человек, – она считает свою шутку удачной и не понимает, почему его лицо остается непроницаемым. Она уверена, что Уильям Кросби самый язвительный и неприятный пациент этой больницы.

Это ведь отличная аллегория: злобное существо, которое приходит за маленькими непослушными детьми. Но потом Элизабет вспоминает, что тот сыплет детям в глаза пригоршни песка. Он делает это до тех пор, пока они не наливаются кровью, а после он ослепляет их. Именно поэтому его и называют Песочным человеком.

Только в этот момент она понимает, какую глупость сболтнула.

Они могли бы просто разойтись на этом, и он бы запомнил Элизабет как безымянную недалекую девушку, бесцеремонную хамку, такую же грациозную, как и мешок с картофелем. Но он остается на месте, и она стоит тоже.

– Ужасная погода, – зачем-то говорит очевидную вещь она и тут же поджимает губы.

Видимо, эспрессо был недостаточно крепким, чтобы ее разум окончательно пришел в норму.

Уильям по-прежнему молчит и хмурит лоб. Она не знает, с каких пор он стал таким неразговорчивым, ведь в школьные годы его невозможно было заткнуть – он очень любил привлекать к себе внимание.

Сейчас он закрытый и угрюмый. Очевидно, новость о недуге давно выплыла бы наружу, если бы не старания его матери. Возможно, он уехал сюда сразу после аварии на заводе или чуть позже.

В любом случае она не собиралась говорить ему о том, кто она такая. Точно так же, как и рассказывать кому-либо о произошедшем: это не ее дело, ей незачем совать сюда свой нос. Кросби наверняка ужаснулся бы, узнай, что именно Элизабет Мерфи видела его слабость, видела его больным и беспомощным.

И пусть он никогда не был приятным человеком, она не опустится до такой низости – издеваться над слепым парнем и угрожать ему тем, что растреплет всем вокруг его секрет.

– Ладно, – кивает Элизабет, не дождавшись ответа. – Хорошо.

Она аккуратно обходит Уильяма, протискиваясь между ним и лестничными перилами, и спешит убраться как можно скорее. И так уже наговорила лишнего и выставила себя полной идиоткой. Хотя он и не знает ничего о ее настоящей личности, это все равно неприятно.

– Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут – и станет еще хуже, – он окликает ее, когда Элизабет уже преодолевает полпути к выходу.

– Что?

Ветер усиливается, и она не может расслышать половины слов. Она уже даже не помнит, о чем они говорили до этого.

– Погода, – он поворачивается на звук ее голоса и делает размашистый жест. – Нужно подождать пять минут, чтобы она испортилась.

– О-о, – снова тянет она. – Здорово, – кивает Элизабет. – Да, это смешно.

На самом деле она ничего не поняла из этой околесицы, потому что услышала лишь конец фразы, но вид серьезного и напыщенного Уильяма Кросби в шапке и шарфе с северными оленями заставляет ее пьяно хихикнуть.

Уже вечер, и дождь накрапывает все сильнее. Крупные градины неприятно холодят кожу за воротником, но она продолжает смеяться и замечает, как на лице Уильяма появляется едва заметная улыбка.

– Как вас зовут? – внезапно спрашивает он.

– Эм-м, – тянет она, растерявшись, а после выпаливает первое, что приходит на ум: – Эмма.

Она не хотела врать. Вообще-то, она не планировала общаться с ним вовсе, но три стопки шнапса решили по-другому.

– Очень приятно, Эмма. Я Уильям. – Она смотрит на него снизу вверх, стоя у подножия лестницы. Одинокий фонарь освещает его худое лицо и порозовевшие от ветра и холода скулы. Он почти не изменился. – Вы здесь лечитесь?

– Нет-нет, – машет головой Элизабет. – Я навещаю здесь маму каждый день, через полторы недели я заберу ее домой. – Она тут же закусывает губу и хмурится. Она не должна слишком много болтать, иначе он может догадаться.

Хотя шанс, что Уильям знает что-то о ее родителях, которые лечатся в этой же клинике, ничтожен. Да и папа сказал, что они не разговаривали. Разве что услышит знакомую фамилию…

– Значит, завтра вы тоже будете здесь?

Она облегченно выдыхает, когда становится ясно, что Кросби не обратил внимания на эту оговорку, и спешит закончить разговор.

– Да. Еще увидимся, Уильям, – она говорит наигранно радостно и видит, как его правая бровь взлетает вверх.

«Что я несу?» – шикает Элизабет себе под нос и ударяет по лбу ладонью.

Она опрометью несется к выходу. Спокойно вздохнуть получается, лишь когда машина Даниеля трогается, а ворота лечебницы остаются далеко позади.

– Еще увидимся, – повторяет Элизабет неприятным тоном и кривит лицо, проклиная собственную тупость. – Сказать это слепому, настоящая идиотка.

Даниель странно на нее косится.

Какая, в сущности, разница, что именно она сказала Кросби. Элизабет в любом случае больше не собирается ни встречаться с ним, ни заводить какие-либо разговоры.

Ей это не нужно.

Я просыпаюсь.

Снова.

Это значит, что я все еще жив. Не скажу, что я в восторге от этого.

Лежу в постели еще несколько минут, мои глаза закрыты. Я больше не жду, что открою их и увижу свет, это было бы слишком глупо после года и девяти месяцев кромешной тьмы.

Просто привычка.

Когда я только потерял зрение, я всегда так делал – лежал в постели и надеялся, что вот сегодня все точно станет иначе, что это гребаная ошибка, ночной кошмар. Это не может происходить наяву, только не так, не со мной.

Конечно, все это бред. Как был слепым, так им и остался.

Но это уже что-то вроде каждодневной рутины, небольшого ритуала. У меня осталось не так много вещей, которые я могу делать самостоятельно, не прибегая к чьей-то помощи. Лежать в постели, словно идиот, не открывать глаза и надеяться на чудо – одна из них.

– Проснулся, сладенький? – в комнату врывается небольшой ураган по имени Мия.

Она никогда не стучит. Наверное, считает, что личное пространство – это просто чья-то глупая шутка.

– Доброе утро, – я пытаюсь отвечать вежливо, но сегодня я не в настроении. Голова раскалывается, а во рту сухо, как будто я прикончил бутылку виски вчера вечером.

Но я не хочу ее обижать.

Мия работает медсестрой в лечебнице «Хепн», где я торчу уже полтора года.

У нее высокий голос, и она всегда веселая. Я думаю, что ей около пятидесяти. Разумеется, я не спрашивал об этом, у дам неприлично узнавать о возрасте, но все в ней – манера общения, выражения, постоянные попытки заботиться обо мне – говорит о том, что она уже давно не молодая девчонка.

– На улице сегодня отличная погода.

Звук отодвигающейся шторы раздражает меня каждое утро. Зачем делать это снова и снова? Мне все равно, будь там снег, дождь, солнце, да хоть потоп – я этого не увижу.

Моя первая медсестра тоже постоянно настаивала на том, что я должен гулять и посещать местные мероприятия, что я не могу запереться в четырех стенах.

Конечно. Попробуйте мне запретить.

Но я сдался достаточно быстро, потому что просто сидеть на стуле в полной темноте и тишине – очень малопривлекательное и нудное занятие.

Это ничем хорошим не закончилось.

Помню, как в баре я выпил пару бокалов виски, а потом не смог дойти до палаты. У меня резко повысилось давление от алкоголя. Меня нашли через несколько часов, я лежал в одном из больничных коридоров.

В бассейне я поскользнулся и едва не разбил себе голову. Я растерялся, когда попал в незнакомое помещение, поэтому не смог вовремя сориентироваться и ухватиться за перила.

Еще здесь есть кинотеатр. Думаю, не нужно объяснять, почему я там не бываю.

День за днем я выполняю только простые и понятные действия, к которым успел привыкнуть за эти полтора года. Все новое пугает меня, я не хочу выглядеть идиотом или просить кого-то о помощи. Не хочу, чтобы меня водили за ручку, как маленького мальчика.

Я понимаю, что Мия так просто не отстанет, поэтому открываю глаза и сухо отвечаю:

– Прекрасно.

Я вижу туман – густой, молочный. Так бывает иногда, и это еще одна шутка моего мозга или этой болезни.

Когда я перестал видеть, перед глазами была лишь тьма. Она плела свой кокон, в ней невозможно было разглядеть ничего, даже силуэтов. Но когда впервые случилось это, я спрыгнул с кровати и начал кричать. Я смеялся и плакал. Думал, что иду на поправку.

Впервые я увидел туман еще дома. Я до смерти напугал маму. Она прибежала уже через три минуты из другого крыла поместья.

Мне казалось, что я могу различать тени и видеть очертания предметов, но, конечно же, это все чушь полная. Просто иллюзия в моем мозгу. Ничего я не видел.

Я стараюсь не расстраиваться, если это происходит вновь, но все равно каждый раз мое горло сжимается, а сердце бьется чуть чаще.

И я ненавижу ту надежду, что вспыхивает во мне, всей душой.

– Ну же, поднимайся, – настаивает Мия и поправляет подушку под моей головой.

Я знаю, что она невысокого роста и что она немного полная. Иногда она задевает бедром или животом мое плечо, когда пытается поднять меня с постели или, наоборот, уложить спать.

Я никогда не просил ее об этом, мне не нужна ее забота, просто Мия – единственный во всей больнице человек, который не бежит от меня как от чумы.

За полтора года у меня сменилось несколько медсестер, но Мия – самая стойкая. Она терпит мой отвратительный характер и мое плохое настроение. А еще у нее отличное чувство юмора, она умеет подколоть, поэтому я позволяю ей нянчиться со мной.

Однажды она сказала, что у нее был сын, но он умер. Она сказала, он был похож на меня.

– Дай мне еще пять минут. – Я снова закрываю веки, хотя в этом нет никакой практической пользы.

– Ты говорил это пять минут назад. – Она недовольна мной, и я нехотя поднимаюсь с постели. Пытаюсь всем своим видом показать, что не хочу этого делать, но на Мию никогда не действовали мои уговоры или ругань.

Я иду к раковине, включаю воду, выдавливаю зубную пасту на щетку.

По палате я хожу без трости уже давно – здесь все и всегда стоит на своих местах. Я могу безошибочно определить, где и что находится. В своей комнате я чувствую себя нормальным, я могу передвигаться без гребаной клюшки или посторонней помощи. Это мое убежище. Я могу не выходить отсюда неделями и делаю это, лишь когда Мия начинает кричать и ругаться.

Она говорит, мне нужен свежий воздух. А я считаю, что мне лучше сдохнуть.

Я ополаскиваю лицо и тянусь к полотенцу справа. Безошибочно нахожу его с первого раза. Я вытираюсь и расчесываю волосы.

Я знаю, Мия все еще здесь: я не слышал скрипа двери, но она молчит, и я напрягаюсь. Обычно она трещит без умолку, заполняя тишину палаты бессмысленными сплетнями и новостями о людях, которых я даже ни разу не видел, но сегодня что-то не так.

– В чем дело? – Я опираюсь на раковину и сгибаюсь над ней. Пытаюсь закрыть Мии обзор собственным телом, чтобы она не заметила, как сильно я сжимаю края умывальника.

Мне страшно.

– Доктор Джонас хотел поговорить с тобой, Уильям, – ее голос тихий и глухой. Он больше не звенит подобно колокольчику. Я знаю, что она тоже напугана.

Доктор Джонас гребаный садист.

В лечебнице «Хепн» есть разные, самые своеобразные методы лечения. Он испробовал на мне практически каждый из них.

Вначале меня пичкали таблетками, о действии и предназначении которых мне никто и ничего не сообщил.

Я чувствовал себя либо слишком спокойно, либо чересчур возбужденно, а порой мне казалось, что зрение возвращается, но я вижу чертовски странные вещи.

Джонас объяснил, что это лишь галлюцинации и мозг реагирует на раздражители, а значит, не все потеряно.

Затем в ход пошел гипноз. Ничего не менялось, но Джонас говорил каждый чертов раз, что видит положительную динамику. Хоть кто-то из нас.

В меня вливали отвары исландских трав, погружали в ванны с кипятком и льдом. А Джонас все говорил, говорил и говорил. Он любит беседовать, особенно на наших сеансах, а как по мне – это пустая трата времени.

Спустя несколько месяцев я будто и вправду начал различать силуэты. Зрение возвращалось обрывочно, вспышками, оно все еще было очень и очень замутненным, едва прояснявшимся, но все-таки.

Не знаю, что пошло не так. В один из дней я просто проснулся, и моя тьма вновь вернулась. Я разгромил палату и накричал на какую-то женщину из персонала, что первой попалась под горячую руку. Наговорил множество ужасных вещей, если честно.

Но она не смогла бы понять, и никто не сможет, каково это – ухватиться за слабый проблеск надежды и вновь его потерять.

Но я слышал разговоры в коридорах. Знал, что Джонас смог помочь многим людям. Пациенты выписывались из «Хепна» один за другим после реабилитации.

После того случая Джонас и настоял на переходе к более решительным действиям. Он убедил меня, что прогресс уже случился однажды и все можно вернуть. Нужно лишь сменить тактику.

Первой была ЭСТ[7], так эту процедуру называла моя прежняя медсестра.

Иногда ночами я будто снова ощущаю спиной холод кушетки. Я двигаю запястьями, чтобы убедиться, что они не привязаны. Я будто издалека слышу свой истошный крик.

Кажется, я плакал тогда.

Точно плакал. Разрыдался, как какой-то щенок. Знаете, какой звук в мире самый отвратительный? Это хруст собственных позвонков.

Но Джонас не сдавался, и я тоже.

Несмотря на ледяной пот, который градом катился по моему затылку в ночь перед каждой процедурой. Несмотря на жуткие головные боли и спазмы по всему телу после. Несмотря на привкус крови и желчи во рту, к которому невозможно привыкнуть.

Однажды я уже увидел, на что он способен, и с упорством и тупостью, присущими лишь влюбленным и безнадежно больным, я соглашался на любое его предложение, на любой новый метод.

Хотя, строго говоря, выбора у меня никогда не было.

Тот месяц я помню плохо. Из-за постоянных сеансов я едва стоял на ногах. Пришлось закончить раньше – мама вовремя вмешалась.

Возможно, эксперимент бы удался и я бы прозрел. А может быть, я умер бы прямо там, на процедурном столе.

Уже не знаю, чего хочу.

Я больше не могу так жить – это просто существование, но покончить с этим у меня не хватает смелости. И еще мне жаль маму. Она не вынесет.

– Хорошо, – отвечаю и провожу языком по пересохшим губам. – Во сколько я должен быть у него?

– Он сказал, что зайдет к тебе, – ее голос срывается на последнем слове. Очевидно, здесь что-то не так.

Джонас никогда не приходит сам.

Возможно, он скажет, что все это больше не имеет смысла, что я никогда не смогу видеть и меня бессмысленно держать в лечебнице, хотя моя мать переводит за лечение сумму, вдвое или втрое превышающую нужную. Только полный идиот станет рубить сук, на котором сидит.

Но опять же – доктор Джонас никогда не отличался адекватностью.

Он появился в нашем доме в ноябре пятьдесят девятого, после моего восемнадцатого дня рождения.

На тот момент я не видел почти полгода. Мама была в отчаянии. Все осложнялось тем, что она не покидала пределы поместья – гребаный домашний арест, а я уже не мог обслуживать себя сам.

Доктор Джонас пришел в тот день, когда я впервые накричал на нее. До сих пор считаю это самым отвратительным своим поступком.

Раздражение копилось уже давно. Ни один врач не мог мне помочь или хотя бы поставить диагноз. Я понимал, что не имею права впадать в истерики, что должен поддерживать маму, как единственный мужчина, глава семьи, но я сорвался и устроил скандал.

Меня раздражало ее вечное желание говорить о моих чувствах. Как я? Не болит ли моя голова? О чем я думаю? Есть улучшения? А сегодня? Сейчас?

Я хотел кричать, раздирая горло, о том, что моя жизнь кончена. Я пытался дать ей понять, что моя головная боль не имеет ровным счетом никакого значения, если я все равно не вижу.

Но я сидел в ее компании напротив камина каждый вечер, потому что боялся оставаться наедине с самим собой, и отвечал:

– Спасибо, нормально, я чувствую себя лучше.

В тот день я попросту не выдержал. Никогда не думал, что чья-то забота способна быть настолько удушающей. Ее слова о том, что все будет хорошо, послужили спусковым механизмом на револьвере.

Я говорил ей об этом сотни раз, просил не утешать меня, не произносить всех этих банальностей… Теперь-то я понимаю, что она повторяла их больше для себя, успокаивала себя саму.

Когда в дверь постучали, я уже молил о прощении. Я всегда быстро отхожу, когда дело касается моей мамы.

Мужчина представился директором клиники в Исландии. Лечебница «Хепн», которая специализируется на сложных случаях самой разной направленности. Он сказал, что услышал о нашем несчастье от коллеги.

Пока мама сомневалась и задавала десятки вопросов, я нащупал ручку и поставил свою подпись на договоре, который Джонас положил перед моим носом, предварительно сообщив об этом. Сукин сын как будто знал, что я уже на грани, что я не откажусь.

Когда он ушел, мама заперлась в спальне и долго плакала. Я просидел под ее дверью около трех часов, может, больше. Она сказала, что нельзя ему доверять, пока мы не наведем справки, что я не могу вот так взять и уехать на неопределенный срок неизвестно куда, ведь она не поедет за мной. Ей нельзя не то что выезжать из страны, даже выходить из дома.

Но мама прекрасно понимала, что это наш единственный шанс. Пусть призрачный, пусть небольшой, но он есть. Потому что никто бы не приехал спасать меня, мы никому не нужны.

Через две недели я собрал чемоданы, и Джонас привез меня сюда.

– Уильям, – слышу шепот Мии. Я крепко задумался, но она все еще здесь. Ждет. – Ты хочешь поговорить об этом?

– Нет, – отвечаю резче, чем следовало. – Нет, Мия. Я не хочу говорить сейчас. Оставь меня, – я слышу ее тихий вздох и добавляю чуть мягче: – Пожалуйста.

Когда за Мией закрывается дверь, я зажмуриваю глаза и тру переносицу. Я соглашусь на что угодно, лишь бы не уезжать отсюда. Я знаю, что в Уоррингтоне не останется ни единого шанса на излечение. Сам я уже почти не верю в успех всей этой затеи, но мама еще надеется. Я не хочу, чтобы она наблюдала за тем, как я медленно схожу с ума, запершись в четырех стенах.

К черту это.

Сажусь за стол и достаю новый хрустящий больничный бланк. Сворачиваю бумагу сначала по диагонали и провожу ногтем по сгибу, чтобы он стал четче. Затем еще один загиб, но уже с другой стороны.

Мои пальцы ловко справляются с бланком, превращая его в бумажного дракона.

За полтора года, что я здесь провел, я сделал сотни таких драконов и птиц. Это помогает отвлечься.

Сначала я выкидывал их в мусорное ведро сразу после того, как мастерил. Так было до того, как появилась Мия.

Она отчитала меня и сказала, чтобы я не вздумал больше так делать. Она считает, что мне особенно хорошо удаются большие птицы, но я понятия не имею, говорит она правду или просто хочет поддержать – я ни разу их не видел.

Теперь все мои драконы и птицы аккуратно расставлены на стеллаже для книг. Он пустовал все это время по очевидным причинам.

Оригами – так это называется.

Я научился этому у Йонаса, бывшего пациента клиники. Он лечился здесь полгода, мы поступили в один день, и это был единственный человек, не считая Мии, с которым я мог разговаривать, не раздражаясь, дольше пяти минут.

Не то чтобы я хотел завести здесь новые знакомства или друзей. Вообще-то, я планировал не выходить из своей палаты до тех пор, пока Джонас не придумает, как вытащить меня из этой задницы.

Но время шло, а прогресса все не было.

Возможно, мне было бы легче привыкнуть, если бы лечебница «Хепн» специализировалась только на проблемах зрения, но здесь были разные пациенты с самыми странными диагнозами. Я тут один слепой.

Здесь хороший персонал, и иногда я сталкиваюсь с другими пациентами. Все они относятся ко мне доброжелательно, предлагают помощь, но я всегда отказываюсь. Я не вижу выражения их лиц, но кожей чувствую жалость. Такой молодой, а уже калека.

Мне известно это и без них. Уж лучше я посижу в своей палате, а в моей коллекции станет на одного бумажного дракона больше.

– Уильям, добрый день. Я могу войти?

Я слышу голос Джонаса, и мои руки начинают потеть. Я вытираю их о штанины и снова облизываю пересохшие губы.

– Здравствуйте. – Я слышу, что он отодвигает стул напротив меня. Ножки скрипят о паркет.

– Как ваше самочувствие?

Я ненавижу, когда он спрашивает очевидные вещи. Вопросы, на которые он прекрасно знает ответ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить: «хреново, я все еще слепой».

– Нормально, – лгу я.

– Мия говорит, что вы не выходили на улицу уже три недели. У вас очень бледный цвет лица, Уильям.

– Если бы это было моей единственной проблемой, я был бы невероятно счастлив, – я не выдерживаю и грублю. Прекрасно понимаю, что он вправе вышвырнуть меня отсюда в любой момент, но ничего не могу с собой поделать.

– Как раз об этом я и пришел поговорить, – его голос спокойный и монотонный. Как будто бы он рассказывает о погоде, а не выносит мне приговор. – Ничего из того, что мы уже успели опробовать, больше не действует на вас. Динамика нулевая.

– Я заметил, – сухо отвечаю я. Чувствую, что он улыбается.

– Я знаю, что вы ни с кем не общаетесь, кроме Мии, и я уверен, это только потому, что она очень настойчивая женщина. – Не могу не ухмыльнуться. Это чертовски верное определение. – Вы не разговариваете с другими пациентами и не выходите на улицу.

– Я приехал сюда не на летние каникулы, доктор, – огрызаюсь я. – Мне не нужна компания или советы. Я просто хочу, чтобы вы делали свою работу. Кажется, моя мать платит достаточно денег, чтобы вы не прекращали пробовать.

– Очень многие проблемы можно уладить деньгами, Уильям, – говорит Джонас с издевкой. – Многие, но не все. Вы еще не поняли этого спустя почти два года болезни?

– К чему вы клоните? – я знаю, что вот-вот перейду черту. Или уже ее перешел. Не хочу, чтобы он гнал меня. Я привык к своей палате и к Мие. Если я буду рядом с мамой, она станет страдать только больше.

– Я могу держать вас здесь вечно, но вопрос в другом: нужно ли это вам?

Я теряюсь на мгновение, отчаянно ищу подходящий ответ.

– Вы хотите, чтобы я уехал? – в моем тоне проскальзывают панические нотки. Я готов умолять его, если понадобится, чтобы он позволил мне остаться.

Да, мне осточертела эта клиника. Здесь я не живу, а просто существую, но у меня не хватает смелости покончить с этим самому.

– Признаюсь, что рассматривал такую возможность, – произносит Джонас, и мои плечи напрягаются. – Есть люди, которые нуждаются в моей помощи намного больше, чем вы. Они наверняка вели бы себя куда благодарнее и сговорчивее вас, это точно. Но…

Он замолкает. С каждой секундой промедления тошнотворный страх окутывает меня все больше.

– Но? – переспрашиваю его, этот разговор вполне может довести меня до нервного срыва.

– Остался еще один вариант. Способ, который я откладывал на самый крайний случай. И что-то подсказывает мне, Уильям, что время пришло. – Вот сейчас и откроются все карты. Я узнаю наконец, что меня ждет. – Я бы хотел предложить вам небольшой эксперимент. Операция на мозге.

– Я думал, у меня проблемы со зрением, а не с головой, – пытаюсь отшутиться, но голос срывается.

– Не совсем так, – отвечает он мягко. Джонас только что назвал меня психом, произнеся это самым ласковым и сладким голосом. – Я наблюдал за вами все это время и выяснил одну интересную закономерность: ваше физическое состояние напрямую зависит от вашего настроения. Упадок сил, головные боли, приступы тошноты – все это происходит, когда вы злы и агрессивны. Дело не в вашем зрении, Уильям. Дело в вашем мозге.

Я слышу в его голосе нервное возбуждение. Интересно, он всегда радуется, как больной маньяк, когда выпадает шанс порезать кого-то на лоскуты?

– Я… я не понимаю, – ненавижу чувствовать себя слабым и беспомощным. Перебираю пальцами ткань больничной пижамы под столом, чтобы как-то занять руки.

– Я думаю, все дело в том, что в вашем мозге нарушена нейронная связь. Исправив это, мы сможем вернуть вам зрение. Эта операция проходит достаточно легко. – Мое дыхание учащается, я чувствую каплю холодного пота, стекающую по моему лбу. Джонас растягивает слова, лениво и безучастно. – Мы возьмем острый предмет с зауженным концом. Знаете, он чем-то напоминает нож для колки льда. И приставим его к кости вашей глазной впадины. Чтобы ввести инструмент, потребуется один точный удар молотком. Острие войдет в ваш мозг, достигнет лобной доли, и я проверну его один раз. Вот и все. Как я и сказал, операция простая.

Во рту появляется много слюны. Мое горло сжимается, я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Представляю, как острый нож для колки льда входит в мой череп. В голове крутятся десятки вопросов.

– Вы сказали про эксперимент. – Я сглатываю и впиваюсь в бедра мокрыми от пота руками, пытаюсь подавить тошноту. – Это может не сработать?

– Скажем так… – Он ухмыляется. Этот ублюдок смеется надо мной. – Шансы пятьдесят на пятьдесят.

– Что будет, если у вас не выйдет? – Раздражает, что приходится вытягивать из него все клещами. Но это доставляет ему извращенное удовольствие – вызывать в людях самые разные эмоции: от страха и отвращения до фанатичной, слепой любви.

Если бы я не знал его полтора года, то уже бежал бы прочь из этого места. Но я успел изучить его за это время – доктор Джонас гений. А даже если бы он не был таким, мне плевать. Мне некому помочь, кроме него.

– Если у меня не получится, вы умрете, – сухая констатация факта.

На меня словно выливают ведро ледяной воды, становится трудно дышать. Я знаю, я думал об этом много раз, но слышать это от другого человека иначе. Как будто все мои размышления превращаются разом в неопровержимый факт – другого выхода нет.

– Я могу отказаться? – уточняю на всякий случай. Ищу пути к отступлению, если вдруг струшу в самый последний момент.

– Конечно, – отвечает Джонас. От напускного великодушия в его тоне воротит. – Я ни к чему вас не принуждаю. Вы вольны уехать отсюда, когда пожелаете. Но подумайте, Уильям, – говорит он, – чем вы рискуете? Потерять жизнь, которая давно не имеет для вас никакой ценности? Вы ведь заперты в этой комнате по собственной воле. Внутри своей головы. Вам нравится это?

Я понимаю, к чему он клонит. Лучше умереть, чем жить так. Для человека, который должен помогать другим, он очень жестокий и прямолинейный. Но какой бы отвратительной ни была его последняя фраза, я знаю, что он говорит правду.

– Ваша мать страдает, пока страдаете вы. Позвольте ей почувствовать облегчение.

Он забивает последний гвоздь в крышку моего гроба. Джонас говорит так, будто уже хоронит меня. Как будто я соглашаюсь на добровольную эвтаназию, но он знает, на что давить. Знает – мама единственное, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ей было плохо.

– Когда вы хотите провести операцию? – мой голос глухой и тихий. Я уже все решил для себя.

– Через две недели, – говорит Джонас. – Если вы согласны, мы проведем необходимые исследования и прооперируем вас через четырнадцать дней.

Я киваю. Уверен, что он внимательно наблюдает за мной.

Джонас молча поднимается со стула, и я слышу скрип открывающейся двери.

– Да, Уильям, – произносит он, – еще кое-что. Думаю, будет лучше, если вы не станете волновать Викторию. Это ни к чему. Вы уже давно совершеннолетний и сами можете принимать решения, которые касаются вашего здоровья. Жду вас завтра у себя в кабинете.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Джонас закрывает дверь, а я остаюсь один.

Знаю, почему он оговорился по поводу матери. В прошлый раз она сорвала его грандиозный план по превращению меня в овощ. Только Виктория Мария Кросби может устроить громкий скандал в письме. Я очень боялся, что мама примчится сюда из Лондона, нарушив этим условия своего домашнего ареста. Это никому бы не помогло.

Но теперь уже все решено. Либо я снова буду видеть, либо меня не станет.

До моей операции четырнадцать дней.

– И что же? Ты согласился? – Мия ходит вокруг меня и причитает. Уже жалею, что рассказал ей про операцию, но она примчалась сразу после того, как ушел Джонас, а мне необходимо было с кем-то поделиться.

– У меня был выбор? – пытаюсь звучать безучастно. Так, если бы мне было глубоко плевать на происходящее. Но кончики моих пальцев ледяные, и волоски на руках стоят дыбом.

Я боюсь.

– Выбор есть всегда, Уильям, – отвечает Мия. – Но я не буду тебя отговаривать, если ты уже все решил.

– Спасибо, – я вру, потому что на самом деле всей душой желаю лишь одного: чтобы кто-то сказал мне, что я совершаю ошибку, чтобы пообещал, что все пройдет.

Мне не хватает мамы.

– Давай пройдемся, сейчас отличная погода. – Она пытается поднять мне настроение своей суетой, но это не работает. Я слишком погружен в свои мысли.

– Не хочу.

– Ради всего святого, – сокрушается Мия. – До твоей операции две недели, ты собираешься провести их здесь?

– Именно это я и планировал, – киваю и ухмыляюсь. Знаю, что вывожу ее из себя своей упертостью.

– Ты невыносимый мальчишка, – она фыркает и продолжает отчитывать меня. Я лишь улыбаюсь, мне будет ее не хватать, когда… когда все это закончится. Так или иначе. – Позовешь меня, когда понадоблюсь, – говорит Мия и закрывает за собой дверь.

Рядом с моей кроватью есть небольшой звонок. Кнопка, на которую я могу нажать, и здесь появится кто-то из персонала. Я пользовался ей всего пару раз за все полтора года, когда череп разрывался так, что я уже не мог выносить этого.

Головными болями я никогда прежде не страдал, они начались только летом пятьдесят девятого. Такие резкие и сильные, что перед глазами плыли белые круги. Эти ощущения можно сравнить с ездой на машине с заляпанным лобовым стеклом.

Я жмурился, часто моргал, выпивал очередные таблетки, которые тайком стащил из маминой комнаты, и все приходило в норму.

Я окончил Итон и приехал на летние каникулы тогда. Впереди меня ждали три месяца скучных приемов, визитов и встреч с друзьями отца, а после отъезд в Оксфорд.

В Уоррингтон я возвращался без особой охоты уже давно.

Маленький городишко, три замызганных паба. Развлечения, которые могут привести в восторг разве что детей. Я с удовольствием остался бы в Лондоне, но дома меня ждала мама, я не мог ее подвести.

Я не хотел лишний раз тревожить ее своими проблемами. В те дни на заводе случилась крупная авария, и отца взяли под стражу. Мама владела частью акций чисто номинально, ведь это был семейный бизнес, но вскоре ее тоже заключили под домашний арест.

Все рушилось, вся наша жизнь летела к чертям. Тогда я еще не знал, что потеря значительных капиталов семьи будет меньшей из моих проблем.

Я обратился к семейному доктору. Отвел его в сторону, когда он в очередной раз навещал маму. Он осмотрел меня, измерил пульс, давление, посветил своим фонариком в глаз и развел руками. Что за кретин.

Ладно, я не виню его. Ведь когда я рассказал обо всем, к нам домой началось целое паломничество врачей и лекарей всех мастей. Мама подняла все свои связи. Даже сидя дома, она умудрялась договариваться со швейцарскими или французскими клиниками, чтобы кто-то из их специалистов приехал и обследовал ее сына.

Я рассказал ей слишком поздно, когда уже невозможно было терпеть мигрени, а таблетки, которые к тому времени я ел горстями, никак не помогали.

Доктора списывали все на стресс. Обследование в самой уважаемой из лондонских клиник не дало никаких результатов. Они говорили, со мной все в порядке. Будто я сам мог бы выдумать такое.

Тогда меня возил Дик, мамин шофер. Мужчина, который работал в нашем доме столько, сколько я себя помню. Но после аварии любая связь с нашей фамилией в городе сделалась чем-то постыдным. Дик пошел в местную газету и за щедрое вознаграждение дал развернутое интервью о грязных секретах семьи Кросби.

Я прочел ее, все было враньем.

Мы больше не могли никому доверять. Люди, которые раньше заглядывали в рот отцу, теперь выкрикивали гневные лозунги у ворот нашего поместья. Будто бы это мама была виновата в смерти всех тех людей. Она даже ни разу не была на заводе. Она была ни при чем.

Моя мама из старой аристократии, и у нее очень красивое имя – Виктория Мария, а отец – сын простого рабочего, хоть и очень богатого. Невероятно богатого. Этот факт старались не замечать, пока фамилия Кросби была у всех на слуху, пока наша семья еще имела влияние и уважение.

Но новости об аресте отца и закрытии цехов распространились очень быстро. За считаные недели они дошли и до Франции, и до Швейцарии, где жили наши родственники по маминой линии.

Как сейчас помню ее прямую спину и ожесточенный взгляд, направленный на телефонный аппарат, который со временем звонил все реже и реже.

Прежние связи резко оборвались. Нам пришлось выкручиваться самим.

Моя болезнь прогрессировала стремительно, а мама все надеялась, что сможет сама сопровождать меня на многочисленные обследования, о которых уже успела навести справки.

Семейные адвокаты говорили, что дело может затянуться, потому что против отца внезапно выступили остальные акционеры завода. Они обвиняли его в халатности и непомерной жадности и требовали немедленного суда. Они надеялись, что посадят его одного, а предприятие Кросби перейдет в их руки.

Но все пошло не по плану. Местный констебль только с виду казался простоватым и недалеким. Но, едва заполучив в свои руки полномочия и власть, он распорядился о закрытии цехов на время расследования, и кошельки этих кретинов стали пустеть так же, как и наши.

Я чувствовал себя настоящим ничтожеством, которое не в силах решить ни одного вопроса. Но каждое утро я не мог даже подняться с кровати, не выпив с десяток болеутоляющих.

Расследование продвигалось медленно, и для нашей семьи наступили тяжелые времена. А я пытался жить дальше, пока еще мог.

Тот вечер я помню как сейчас.

На календаре было двадцать восьмое июня. Я с трудом продержался несколько часов, разбирая бумаги, привезенные адвокатом отца. Сидел в кресле, едва вчитываясь, и ждал, когда же это все закончится и он наконец уйдет.

Я помню, как в последний раз посмотрел из окна кабинета на заходящее над Уоррингтоном солнце. Кажется, все это было в прошлой жизни.

Я помню, как вошел в гостиную и обнял маму. В тот последний раз она была в темно-зеленом платье, ее любимом. Она у меня очень красивая.

Я соврал, что устал, чтобы она не волновалась, и поднялся в свою комнату, попрощавшись с ней до следующего утра. Но для меня оно так и не наступило. Точнее, я его уже не увидел.

Вначале я даже не понял, что конкретно произошло. Я решил, будто на дворе все еще ночь, а я так плотно закрыл шторы, что даже лунный свет не проникал внутрь.

И я моргнул один раз, второй, третий.

Мои ладони сделались ледяными, а волоски на руках встали дыбом. Я не мог произнести ни слова от тошноты и ужаса, как будто вместе со зрением я лишился возможности говорить.

Несколько часов я лежал, будто парализованный, и не двигался с места. Я закрывал глаза и произносил вслух давно заученные фразы, а после снова, как будто бы простая детская считалка смогла бы повернуть время вспять.

Сначала я отрицал очевидное. Говорят, так бывает, когда тебе выносят смертный приговор – несколько стадий принятия. Только вот очень сложно принять тот факт, что ты ослеп в семнадцать.

Я не люблю вспоминать то время, но возвращаюсь к нему вновь и вновь.

У меня ничего не получается. Все валится из рук.

Я испортил уже десять или двенадцать бланков, пока пытался сделать дракона с большими крыльями.

Сгиб бумаги получался неровный, либо я складывал лист в неправильном порядке. Такого со мной не случалось уже очень давно, я помню последовательность действий наизусть, смогу рассказать все по пунктам, даже если меня разбудят посреди ночи.

Сейчас уже вечер.

Я знаю это, потому что в моей комнате есть часы, которые озвучивают время. Мне хватило бы и обычного механизма. Я еще в состоянии посчитать, сколько раз они пробьют, я не отсталый.

Обычно я ложусь спать сразу после ужина, потому что нечем заняться. Это мой распорядок дня последние полтора года. Но я знаю, что сегодня не смогу уснуть.

За дверью слышатся шаги и разговоры. Это создает мнимое ощущение, что я живу полной жизнью, участвую в ней, а не наблюдаю со стороны.

Но после ужина пациенты набиваются в бар и сидят там, пока персонал не начинает разгонять всех по палатам. Тогда в коридоре становится совсем тихо.

Это не то, что мне сегодня нужно – лежать в тишине и пытаться не думать о собственной смерти.

Я поднимаюсь и иду к шкафу.

Не знаю, какая сейчас погода, но мне нужно проветриться. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз был на улице.

Мне приятно думать, что я знаю, как выгляжу. В шкафу лежат мои старые вещи – приталенное пальто, брюки, рубашки, ботинки. Все черного цвета. Будто ничего не изменилось.

Я застегиваю последнюю пуговицу и беру в руки трость. В этот момент в комнате появляется Мия.

– О, собрался куда-то? – она пытается изобразить незаинтересованный тон, но я слышу в ее голосе волну облегчения.

– Прогуляюсь, – обычно я язвлю или ехидничаю, но сегодня у меня нет на это сил. Я просто хочу уйти, мне здесь душно.

– Там поднялся ветер. Давай-ка утеплим тебя немного, – Мия натягивает на мою голову шапку и кутает в шарф.

Она связала их сама, подарила на мой девятнадцатый день рождения. Первой мыслью было огрызнуться. Наверняка выгляжу в них как полный придурок. Но потом она рассказала мне о своем сыне и о том, как вязала ему такие же комплекты каждую зиму.

Я согласился, и теперь всякий раз перед выходом на улицу она надевает на меня эти шапку и шарф. Даже не представляю, какого они цвета. Благо там хотя бы нет помпона, я определил это на ощупь.

– Ну вот, теперь ты готов для долгих прогулок, – Мия поправляет лацканы моего пальто, говорит это весело, скорее всего, улыбается.

– Спасибо.

Прогулка не приносит ожидаемого облегчения. Все с точностью до наоборот.

Я слоняюсь по дорожкам внутреннего двора, петляю между деревьев – уже достаточно хорошо изучил этот парк. А еще здесь почти не бывает пациентов в такое время, и это несомненный плюс.

В первые месяцы в Уоррингтоне я даже и не думал о том, чтобы выйти за пределы поместья. Я не знал, как справляться со своей слепотой. Мне было стыдно появляться с тростью в городе. Я боялся насмешек, тогда чужое мнение еще было важным для меня.

Мы отдавали огромные суммы только за то, чтобы какой-нибудь врач-недоучка из захудалой больницы появился на нашем пороге и смог сказать хоть что-то.

С тех пор как весть об аресте отца разнеслась по всей Великобритании и за ее пределами, а дело так и не двигалось с мертвой точки, уважаемые врачи у нас не показывались. Видимо, не хотели осуждения. Опасались испортить свою репутацию.

Я все еще мог слышать гневные выкрики и ругань у ворот дома. Каждый проходивший мимо считал своим долгом высказать собственное мнение. Люди, потерявшие близких и работу, не слишком понимающие.

Моя болезнь держалась в секрете: мама боялась, что мне могут навредить или покалечить, узнав о моей беспомощности, ведь со временем ненависть к нашей семье только возросла.

А я думаю, что всем было на меня плевать.

На улице ветрено, и я не слышу голосов. Наверное, все сейчас внутри. Смотрят какой-нибудь фильм или потягивают вино в баре. Я бы тоже очень хотел, но не могу заставить себя показаться на людях, тем более сейчас.

Мысли в голове превращаются в кашу. Я будто все больше соглашаюсь с тем, что скоро умру, внутренне смиряюсь с этим. Я даже не рассматриваю тот вариант, что смогу видеть вновь, я никогда не отличался особым везением. Я пожил всего ничего и успел сделать так мало. Думаю, никто и не вспомнит о том, что я вообще существовал, кроме моих родителей.

Интересно, как это обычно бывает?

Мне будет больно или я даже не пойму, что умер? Увижу ли я свет или своего дедушку? Станет ли мне хорошо и спокойно или я навечно останусь слепым за все свои грехи?

Серьезно, это будет самая невероятная ирония, если я не смогу видеть и после смерти. Умереть, чтобы найти избавление, и провести тысячи лет во тьме. Это было бы забавно, вот только мне не смешно.

– Ох, что… – я резко во что-то врезаюсь, едва успеваю опереться на трость, чтобы не упасть, и слышу чей-то голос.

Женский.

Я не встречал ее здесь раньше, я бы запомнил. Теперь у меня отличная память на голоса, я могу отличать людей только по тембру. В прошлом я не обращал на это внимания, не запоминал. Мне это было не нужно, ведь я мог разглядеть лицо своего собеседника.

Если честно, я и не пробовал проворачивать это с кем-то из прошлой жизни. Я ни с кем не общаюсь.

– Смотреть надо, куда идете. – Меня раздражает, что зрячие люди не пользуются глазами по прямому назначению. Хотя… возможно, я зря нагрубил и она тоже слепая?

– Вам бы тоже не мешало иногда смотреть под ноги.

Нет, не зря. Самая настоящая хамка.

– Посмотрел бы, если б мог, – если честно, мне уже наскучило с ней препираться. Хочу убраться отсюда как можно скорее.

– Простите, я не знала… – ее голос тихий и виноватый.

Ну вот, снова начинается. Сжимаю трость, чтобы не сорваться, стараюсь держать себя в руках.

– В следующий раз будьте внимательнее.

Она дышит очень громко, как будто пробежала гребаный кросс. Может быть, в ней центнер?

Усмехаюсь и обхожу ее стороной, расчищаю себе дорогу тростью.

Что за неуклюжая идиотка.

Мия приходит за мной без четверти восемь, чтобы отвести на сеанс.

В коридорах больницы и на улице я вполне пристойно ориентируюсь сам, но кабинет Джонаса находится в каком-то богом забытом крыле лечебницы. Не думаю, что смог бы запомнить дорогу даже будучи зрячим.

Я все еще не понимаю практической ценности в гипнозе, которым он мучает меня несколько дней в неделю.

Он просит меня рассказывать истории из моей жизни. Вспоминать моменты, которые не представляют из себя ничего важного. О которых я давно уже успел забыть.

Обычно они длятся час или полтора. Кому интересно слушать чужие рассказы о школьных годах, детстве? Это невыносимо скучно. Должно быть, у Джонаса слишком много свободного времени.

Иногда я помню все, что происходило на сеансе, четко, до последней секунды. А порой воспоминания обрывочные. Они ускользают, едва я пытаюсь ухватиться хоть за одно из них.

Джонас говорит, что так нужно. Скоро все эти моменты, разрозненные фрагменты, обломки сложатся в одну большую картину, в которой я должен черт знает что разглядеть.

Ладно. Если так подумать, я даже жду этих сеансов. Да, воспоминания не всегда приятные, но я так ярко вижу их в своем воображении, будто снова нахожусь там, в том самом дне.

Под закрытыми веками всплывают красочные картинки моего обучения в Итоне или в начальной школе Уоррингтона. Иногда это эпизоды, которые я никак не мог бы запомнить, ведь был слишком мал, и все же я вижу их.

И будто заново проживаю собственную жизнь.

– Доброе утро, Уильям, – слышу его голос. Мия отодвигает для меня стул, помогает сесть и тихо прикрывает за собой дверь. – Как думаете, куда мы отправимся сегодня? Есть идеи?

Я пожимаю плечами почти безразлично.

– Какой смысл продолжать сеансы, если операция через тринадцать дней?

Ведь это должно помочь, он обещал. По крайней мере, с большой долей вероятности. Пятьдесят процентов в моем случае не так уж и плохо.

Уговариваю себя, словно маленький ребенок.

– Разве вам не хочется разобраться в себе?

– Мне хочется снова видеть, – огрызаюсь я. – Мне и так все о себе известно.

Слышу его сдавленный смешок и опускаю голову.

Иногда мне хочется бежать из «Хепна» со всех ног. Позвонить маме, попросить ее купить для меня билет. Просто выйти однажды из дверей этой проклятой лечебницы, чтобы никогда больше не вернуться.

Но я помню, как мы жили в Уоррингтоне после произошедшего. Знаю, что меня едва хватит на пару недель, пока я не начну вновь раздражаться и срываться на маму, пока однажды мне не придет в голову на редкость хреновая идея.

Не хочу, чтобы она видела все это. Я не смогу так жить. Поэтому я все еще здесь.

– Значит, вы уникальный молодой человек, – отвечает он снисходительно. – Хотел бы я быть таким же уверенным, как и вы.

Сеанс начинается, но в моей голове столько мыслей и переживаний, что сложно сконцентрироваться на чем-то одном.

– Слушайте мой голос, Уильям, – он говорит размеренно и тихо. – Сейчас я начну обратный отсчет. Десять, девять, восемь…

Джонас велит мне глубоко вдыхать через нос и выдыхать через рот. В такие моменты все мои чувства обостряются до предела, и я сжимаю пальцами скользкую ткань брюк.

– Семь, шесть, пять…

Сердце стучит так редко, что кажется, оно вот-вот остановится.

– Четыре, три, два…

Мое дыхание замедляется, а шорохи и звуки сливаются в один сплошной белый шум.

– Один. Уильям, расскажите, какие образы приходят вам первыми. Где вы сейчас находитесь?

Я стою посреди коридора в нашем доме. Обстановка такая же, как и в последний раз. Но я подмечаю мелкие неувязки, детали, которые указывают на то, что это происходило годы назад.

Я опускаюсь на колени, а после падаю лицом на ковер. Прищуриваю один глаз, чтобы получше разглядеть, что там, под огромным комодом.

Свет проникает туда с трудом, и все же я узнаю очертания начищенного до блеска красного «Ягуара». Мои руки кажутся мне короткими и неуклюжими, но я изворачиваюсь и достаю-таки модель автомобиля.

За дверью кабинета слышатся голоса. Громкий, на повышенных тонах разговор двух мужчин.

– Я принял свое решение, Артур, – в этих стальных интонациях я узнаю Томаса Кросби, моего дедушку. – Мне нечего тебе больше сказать.

– Ты не можешь, – доносится немного истеричный крик. Отец всегда проигрывал в спорах с дедом, а потому выходил из себя очень быстро. – Это мой сын, и только мне решать, где он будет учиться!

Я катаю модель по полу, она приводит меня в настоящий восторг. Мне нет дела до разговоров взрослых, тем более что сути я не понимаю. По всей видимости, здесь мне около пяти лет. Грохот игрушечных колес заглушает высокий ворс ковра.

– Это верно, Артур, – в голосе дедушки проскальзывает тень усмешки. Это означает – он уже знает, что одержал победу. – Сын твой, но деньги мои. И я не дам ни шиллинга этим шарлатанам. Учиться дома, чтобы потом уехать бог знает куда, что ты себе придумал?

– Мы – уважаемая семья, – не сдается отец. – В высшем обществе так принято. Сначала домашнее обучение, потом Итон. Нас не поймут, мой сын станет посмешищем. Это просто…

– Я владелец предприятия Кросби, – голос дедушки опасно стихает, и это не предвещает ничего хорошего. – Своими руками я заработал все, что ты видишь, чем пользуешься и чего касаешься. Я работал сутками, чтобы тебе и твоим сестрам было что есть. Твоя жена аристократка. Пусть немыслимые налоги лишили их семью капитала, это ничего не меняет. У нее есть род, есть фамилия и есть статус. А ты, Артур, – замолкает он на мгновение. – Что есть у тебя, кроме твоего непомерного эго?

Раздается глухой стук, в комнате слышны шаги.

– Ты учился в обычной школе. Твои сестры там учились. Там будет учиться твой сын. Рано или поздно именно Уильям унаследует мое дело, и никакой Итон не поможет ему лучше понять людей, с которыми он собирается работать.

Дверь кабинета распахивается, едва не ударяя меня в лоб. Мелькает ровная спина отца, он удаляется быстрой разъяренной походкой. Я пожимаю плечами и возвращаюсь к своему занятию.

– Уильям, – окликает меня дедушка.

Я замираю. Жду потока ругательств или оплеухи за то, что подслушал, хоть и не нарочно, взрослый разговор.

– Я вижу тебя, можешь не прятаться.

Я поднимаюсь на ноги и несмело захожу в кабинет, в котором обычно мне находиться не позволено. Я с интересом оглядываю комнату с широким окном и высоченными дубовыми книжными стеллажами, все здесь кажется мне огромным.

Останавливаюсь перед массивным столом, за которым сидит дедушка. Моя макушка едва из-за него видна.

– Я не хотел подслушивать, – начинаю я, чувствуя потребность оправдаться под его суровым взглядом. – Это вышло случайно.

Он не отвечает долго. Маленькая ладошка нервно теребит брючину, за спиной я прячу свой новенький «Ягуар» на случай, если его соберутся реквизировать.

– Люди, – произносит он задумчиво, оборачиваясь к окну. – Вот что самое главное, Уильям. Это люди. Не престижные школы, не дорогие автомобили, не связи. Твой отец думает, что деньги решают все. Что ему можно больше, чем остальным, что ему все дозволено. Он просто пустоголовый дурак и не понимает, что обязан всем, что имеет, этим самым людям, которые трудятся на заводе Кросби с утра до вечера. Они могут подставить ему плечо в трудную минуту, а могут сожрать живьем, когда все покатится к чертям. – Дедушка тяжело вздыхает, а после поворачивается и смотрит на меня так, будто уже успел забыть, что я здесь. – Я надеюсь, Уильям, ты никогда не станешь похожим на своего отца.

Мия привела меня в ботанический сад.

Я был здесь однажды, в самом начале своего пребывания в клинике. Мне понравились теплый влажный воздух и пение птиц. Как будто я на тропическом острове, хоть никогда там и не был.

Я бы хотел увидеть пальмы и цветы своими глазами, а не слушать сбивчивые объяснения Йонаса. Именно с ним я приходил сюда в первый и последний раз.

Мию срочно вызывают в административный корпус, а я клятвенно обещаю, что справлюсь сам. Я начинаю медленно продвигаться вглубь. Сад – незнакомое мне место. Я могу упасть, заблудиться, утонуть в гребаном озере, о котором мне говорил тот же Йонас. Да все что угодно.

Раньше я осторожничал, а теперь мне кажется это бессмыслицей. Какой в этом толк, если через тринадцать дней все закончится?

Ну вот опять.

Я заставляю себя не думать об операции, но постоянно считаю в уме дни, часы, иногда даже минуты. В эти моменты я чувствую, как во мне разрастается пустота.

Я уже испытывал нечто подобное, когда впервые столкнулся со смертью. Возможно, именно поэтому на сегодняшнем сеансе всплыл эпизод с моим дедушкой.

Воспоминания тех лет давно потускнели от времени, почти стерлись, но что-то осталось.

Томас Кросби был человеком жестким и прямолинейным, не терпел никаких сантиментов. Он родился в Ланкашире в семье обычного шахтера и тяжело работал с одиннадцати лет. Сначала один станок на заднем дворе для изготовления мелких деталей, после кустарный цех на пять человек, потом небольшое производство и наконец первый крупный военный госзаказ в тридцать девятом.

Я выучил эту историю наизусть – ее выучил каждый в Уоррингтоне. Она стала чем-то вроде олицетворения трудолюбия, упорства и равных возможностей для всех. Ни один День города не обходился без статей о Томасе Кросби в местной газете.

Не знаю, печатают ли их теперь. Наверное, нет.

После ареста отца я нашел в кабинете старые дедушкины документы, письма и пожелтевшую фотокарточку. На том снимке с безмятежным французским пейзажем он в окружении сослуживцев. Лицо его почти нельзя разглядеть из-за слоев грязи, все руки черные, но на губах широкая улыбка, а за спиной увесистый походный рюкзак со снаряжением.

Я знал, что дедушка был на фронте еще в Первую войну, но никогда не слышал от него подробностей. Те годы он вспоминал нехотя и очень редко. В военном билете значилось, что его призвали, когда ему едва исполнилось семнадцать. Ровно столько же, сколько и мне в тот год.

Одна-единственная его награда пылилась в дальнем ящике шкафа вместе с письмом, написанным рукой моей бабушки в конце июня шестнадцатого года.

Он был для меня фигурой огромной и таинственной, как привидение, что обитает на чердаке старого поместья. Мы виделись редко, хотя и жили в одном доме. А тот красный «Ягуар», что он привез из поездки в Лондон, до сих пор стоит на полке в моей комнате. На нем ни царапины.

Разговоры с ним я могу пересчитать по пальцам одной руки. И все же я любил его. Да, боялся, но любил.

Возможно, если бы он долго болел или попал в аварию, это не показалось бы мне, одиннадцатилетнему, чем-то мрачным и зловещим.

Но он умер внезапно от аневризмы в мозге. Просто однажды ушел спать и больше не проснулся. Ему было пятьдесят шесть.

Тогда я не мог взять в толк, как такое возможно. Ведь может статься, что и я однажды не проснусь. Но как угадать этот момент? Как узнать, что вот сегодня и есть твой последний день на земле?

Моя мама – верующая христианка. Каждое воскресенье вплоть до отъезда в Итон я отбывал трехчасовую повинность в местной церкви. Она сказала, что дедушку забрал Господь, что теперь он в лучшем мире и всегда будет присматривать за нами.

Это принесло успокоение на несколько дней, пока отец не вызвал меня на разговор.

Помню, как он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В одной руке у него был виски, а в другой сигара. Дедушка никогда не позволял курить в своем кабинете.

А я был до ужаса растерян и напуган.

– Это элитное учебное заведение, Уильям. Летом ты будешь заниматься здесь, дома. Нам нужно подготовить тебя к поступлению. Сомневаюсь, что в твоей школе тебя научили хоть чему-то. Нужно наверстать очень многое, ты не должен ударить в грязь лицом перед одноклассниками.

Едкий дым щипал глаза, они слезились.

Это все от отцовской сигары, не от обиды.

– Здесь все мои друзья, – мои попытки вести переговоры выглядели жалко. – Роб и Фрэнк едут в другую школу. Я мог бы…

– Родители Роба и Фрэнка всего лишь акционеры, тогда как твой отец владелец предприятия Кросби, а ты наследник этого самого предприятия, не забывай об этом, Уильям.

Помню, отец повторял эту фразу поначалу несколько раз в день, к месту и не к месту. Не знаю зачем.

– А что в этом такого? Какая разница?

Моя нижняя губа позорно затряслась уже через пару минут. Я не хотел плакать перед ним, но держался из последних сил.

– Твоя мать аристократка, а твой отец крупный промышленник. Ты будешь вращаться в высших кругах, когда вырастешь, и ты должен научиться манерам. Все эти люди тебе не ровня.

Помню, как приводил аргументы. Говорил, что мои друзья Фредди и Сид остаются в Уоррингтоне, и я мог бы. Мои слабые доводы очень быстро превратились в глупую детскую истерику.

– Дурацкий Итон! Дурацкий Лондон! Не хочу никуда ехать! Не…

– Решение принято, Уильям. Отправляйся в свою комнату, – выкрикнул он тогда, явно теряя терпение.

– Дедушка тоже считал Итон дурацким, – в моих больших детских глазах читалась чистая ненависть. – Он все видит! Он не позволит…

Артур рывком поднялся с места, и я тут же замолкнул. Обида сжала мне горло, я почти давился слезами. Но голос отца, к удивлению, прозвучал твердо и тихо:

– Нет никакого рая и ада, Уильям. Есть только холодная земля, в которой вот уже неделю гниет твой дед. Лучше скажи спасибо, что он ушел так рано и не успел загубить твою жизнь окончательно.

В тот момент я забыл свою обиду. Забыл об Итоне и об Уоррингтоне. Забыл о своих друзьях. Мое тело сковал ледяной страх, который невозможно было прогнать.

Ночами я никак не мог уснуть. Я только глядел в потолок, лежал и слушал собственное дыхание, гадая, в какой момент оно остановится. Мне будто требовалось усилие, чтобы продолжить жить. И если вдруг я хоть на мгновение закрою глаза, все может исчезнуть, просто испариться.

Мои руки, мое лицо, моя кровать, мой дом, мои родители и друзья.

В животе у меня делалось странно пусто, и черное небо за окном засасывало все глубже и глубже, что не выбраться.

Я построил баррикады из стульев, подушек и одеял вокруг своей кровати. Решил, что смерть – это что-то вроде чудовища с огромными когтями и клыками и так она не сможет добраться до меня.

Мне сильно влетело от отца потом. Он сказал, что я мужчина и не должен бояться каких-то глупостей. А мама приходила в мою комнату тайком почти каждый вечер. Читала мне и ждала, пока я засну.

В такие ночи я видел прекрасные сны и не открывал глаз до самого утра. Я не боялся.

Но в лечебнице «Хепн» я один, и некому прогнать моего монстра.

– Вот же… – я неловко поскальзываюсь и пытаюсь опереться на трость, но она проваливается, будто утопает в чем-то вязком.

Что это за место? Не может же быть в ботаническом саду болот.

Трость скользит по какой-то жиже, и я не успеваю удержать равновесие. Клюшка вылетает из рук, и я падаю лицом в грязь.

Под веками белые круги. Яркая, ослепительная вспышка боли. Чувствую, что по моему виску течет что-то вязкое и теплое. Несколько минут я просто лежу и пытаюсь отдышаться, сжимаю кулаки.

Я думаю, что это было моей самой хреновой идеей, не считая похода в бассейн и бар, за последние полтора года.

Даже не представляю, как выгляжу сейчас и где конкретно нахожусь. Должно быть, я весь грязный.

– Кто там? Вы в порядке? – взволнованный девичий голос где-то вдалеке. – Кто-нибудь? – Становятся отчетливо слышны шаги и шорох листьев. – Эй, вам нужна помощь?

О, просто великолепно…

Это снова она. Каракатица, которая едва не сбила меня с ног вчера.

Что за глупые шутки? Почему меня нашел единственный человек, от чьей помощи я откажусь с вероятностью в двести процентов?

– Со мной все в порядке, – я огрызаюсь и закрываю лицо руками. Мне нужна моя трость, я не пройду без нее и десяти метров, но к черту это все.

– Но… у вас кровь.

Какая догадливая. Сама наблюдательность.

Я едва удерживаюсь на коленях, мои ноги утопают в грязи. Просто хочу, чтобы это унижение закончилось.

– Я не нуждаюсь в помощи, ясно? Ни в чьей-либо, ни тем более в вашей. – Надеюсь, она поняла мой посыл и уберется отсюда прямо сейчас.

– И чем же вам не угодила именно моя помощь?

Просто блестяще. Кажется, за всю жизнь я знал лишь одну девушку, которая могла выводить из себя так же молниеносно.

– Вначале научитесь смотреть под ноги и сами не попадайте в неприятности. – Я с трудом поднимаюсь и разворачиваюсь, как думаю, к ней лицом.

Рассчитываю, что моя очередная грубость сработает и она оставит меня наконец в покое. Но она молчит и стоит на месте. Наверняка тупо пялится на меня.

У нее вообще есть хоть какое-то воспитание?! Знаю, что выгляжу не лучшим образом, но есть ведь рамки приличия.

Я начинаю нервничать и облизываю губы. Когда я нахожусь в незнакомых местах, моя трость всегда при мне, но сейчас я потерял ее, и правая рука начинает дрожать. Наверное, это из-за нервов.

Слышу ее тихие шаги.

Уходит?

Что ж, я думал, она ответит что-нибудь на мое последнее замечание, но так даже лучше.

Спустя несколько мгновений чувствую холодный металл возле правой руки. Вздрагиваю от неожиданности и понимаю, что она подает мне трость.

– Кажется, это ваше, – шепчет незнакомка, а после убегает.

Я остаюсь один. Весь перепачканный и в крови, но у меня хотя бы есть моя клюшка. Теперь я смогу выбраться отсюда без посторонней помощи.

Если честно, мне немного стыдно за свое поведение.

Мия возится со мной с самого утра. Кажется, ее опека достигла своего апогея.

Она пытается занять каждую минуту моего дня, предлагает все новые и новые занятия, чтобы я отвлекся от мыслей об операции.

Это немного помогает, но перед сном все равно хуже всего.

Когда я ложусь в постель, то не могу думать ни о чем больше. Я пытаюсь дышать через нос и выдыхать через рот. Джонас говорит, что дыхательная гимнастика успокаивает. Это ерунда полная.

– Я пойду так, – хочу увернуться, но Мия очень ловкая. Ее пальцы проворно хватают меня за пальто и одним быстрым движением натягивают на меня шапку.

– Дождь собирается, – возмущается она. – Не хватало еще заболеть.

– Какая разница…

– Прекрати, – она повышает голос. Мия разговаривала со мной в таком тоне всего один или два раза, когда я выводил ее своим нытьем или придирками окончательно, и я послушно закрываю рот. – Хватит так говорить, Уильям. А сейчас иди и прогуляйся. – Она затягивает шарф и хлопает меня по плечу.

Я брожу по двору клиники и расшвыриваю сухие листья тростью. Нудное и никчемное занятие, но я считаю крупные камни, которые попадаются мне на пути, и пытаюсь не споткнуться об очередной булыжник.

Это интересно, серьезно. Если тебе три.

Никогда бы не подумал, что мне снова придется таким заниматься. Первые годы в Итоне я часто слонялся в одиночестве. Обучение оказалось не таким радужным, каким его рисовал отец.

Помню, как впервые готовился к отъезду на подготовительные курсы, как собирал чемодан.

Я уезжал из Уоррингтона с тяжелым сердцем, потому что там оставались все мои прежние друзья. Но мама сказала, что я обязательно найду новых.

Я успел ознакомиться с программой обучения, прослушал множество отцовских лекций о том, какими выдающимися людьми становятся выпускники этой школы и сколько из их стен вышло премьер-министров. Перспектива самостоятельной, взрослой жизни вдалеке от родителей волновала и в то же время пугала меня.

Впереди ждало много новых знакомств, но я не сильно об этом задумывался в том возрасте.

Я вполне мог сделаться белой вороной еще в Уоррингтоне, но мои неуемная энергия и вездесущее желание устраивать взрослым пакости сделали свое дело – я стал своим.

В Итоне же учились сплошь дети лордов, или герцогов, или пэров. Напрасно отец считал, что наши деньги помогут мне попасть в высшие круги общества. Мне дали понять, что к чему, очень быстро.

Мы все приехали в кампус в сентябре – уже не дети, но маленькие джентльмены. На каждом форма отутюжена с иголочки, волосы аккуратно уложены. При преподавателях и профессорах мы вели себя до отвращения прилично, и полный бардак начинался, когда ученики расходились по комнатам общежития.

Уже в первую неделю стало очевидно, что все мои однокурсники так или иначе знакомы. Их родители приезжали друг к другу в гости на лето в их огромные загородные дома, они виделись на приемах или посещали одни и те же спортивные мероприятия.

Я пытался шутить. Как же отчаянно я хотел им понравиться. В Уоррингтоне это всегда работало, но не в Итоне.

На меня косо посматривали с самого начала, но нападать не спешили. Шанс выдался в середине октября, на первом матче по регби.

Унизительно это признавать, но контактные виды спорта вовсе не мое. Спустя годы я стал играть вполне сносно, но так и не полюбил регби. Но я не хотел ударить в грязь лицом. Даже не знаю, на что я надеялся тогда.

За несколько секунд до финального свистка я упустил мяч, и наша команда проиграла с минимальным разрывом. Той же ночью мне устроили темную. Просто накрыли подушками, чтобы не осталось синяков, и колотили что есть мочи.

Потом Генри Фицпатрик смачно сплюнул мне под ноги и назвал меня Принцем Уоррингтонским – сыном чернорабочего. Это проклятое прозвище преследовало меня еще года три.

После того случая моя учеба превратилась в настоящий ад. Мне не давали прохода в столовой, не могу вспомнить ни одной пробежки, чтобы мне не подставили подножку и я не угодил в грязь лицом. Я прятал свои конспекты, но их все равно находили и рвали на мелкие кусочки, а потом я краснел и заикался перед всем классом, оправдываясь перед профессором.

Я вернулся на каникулы в Уоррингтон обозленный на весь мир. Раньше я дружил с ребятами из младшей школы, а тут вдруг выяснилось, что за этот год у них появились другие темы для разговоров, другие интересы, общие шутки, о которых мне никто не удосужился рассказать.

Меня не принимали мои новые однокурсники, не принимали бывшие одноклассники. Только Роб и Фрэнк были рады меня видеть, но они всегда казались мне слегка недалекими.

Я тогда сам нарвался. Спровоцировал, наговорил кучу гадостей. Даже не знаю, что я пытался доказать, а главное – кому. Просто хотел обратить на себя внимание таким вот идиотским способом, за что и получил в нос от девчонки. Сплошное унижение.

Много всего было в Итоне. Я бил, били меня. Но, конечно же, ни о чем таком отцу я никогда не рассказывал. Никому не рассказывал, да и зачем?

К тому же такими удивительно паршивыми выдались только первые годы. Потом мы все выросли, и детские склоки ушли на задний план. В спальнях общежития только и разговоров было, что о девушках, машинах, родительских связях.

Мир менялся, а вместе с ним и мы. И вскоре парни из Итона поняли, что в этом новом мире важны даже не сами деньги, а только их количество.

Погода сегодня отвратительная, начинается дождь.

Я окончательно продрог. Пальцы онемели, а зубы начинают отбивать дробь. Климат в Исландии просто отвратительный, еще хуже, чем в Англии. Промозглый ветер с океана смешивается с обжигающе-холодным со стороны ледника. Не представляю, как кто-то может любить это место.

Я поднимаюсь по знакомым ступеням и открываю тяжелую дверь, ведущую в холл лечебницы. В этот момент на меня кто-то налетает. Кто-то маленький и теплый.

Я инстинктивно хватаю незнакомца за локоть, пока он утыкается носом в мою грудь. Может, это какой-то ребенок? Хотя я никогда не слышал здесь детских голосов.

– О-о, извините.

Все становится на свои места, когда я слышу ее голос.

– Это снова вы. Я мог бы догадаться, – пытаюсь звучать сурово и поучительно, но меня сбивает такое близкое присутствие женского тела.

Я все еще держу ее за локоть, потому что она неуверенно шатается, и я чувствую легкий запах алкоголя.

Ее рука очень тонкая. Даже под грубой тканью пальто я могу с легкостью обвить ее кисть пальцами. Ухмыляюсь про себя, когда вспоминаю, что в первую нашу встречу решил, будто она толстуха.

– Я тоже рада вас видеть, мистер Песочный человек, – она смеется, а я понятия не имею, что это вообще значит. Я уже отпустил ее и сделал шаг назад. – Ужасная погода, – говорит она.

Капли дождя становятся все крупнее, и ветер усиливается. Я понимаю, что глупо просто торчать здесь, но не знаю, что ей ответить. Почему-то не хочу, чтобы она уходила.

Пытаюсь подобрать нужные слова еще несколько мгновений. По моим ощущениям это длится совсем недолго, но она протискивается мимо меня и начинает уходить.

Я судорожно вспоминаю какую-то шутку, возможно, остроумную фразу, но на ум приходит только старая исландская поговорка, о которой слышал от Мии.

– Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут – и станет еще хуже, – я повышаю голос, чтобы она смогла разобрать мои слова за порывами ветра. Кажется, она уже почти внизу.

– Что?

– Погода, – поясняю я. – Нужно подождать пять минут, чтобы она испортилась.

Чувствую себя полнейшим кретином, если честно, но она начинает смеяться, и наступает облегчение.

Не знаю, откуда во мне проснулась эта смелость, но я решаю узнать, как ее зовут.

Эмма.

Она говорит, что в «Хепне» лечится ее мама, что приходит, чтобы побыть с ней. До ее выписки чуть меньше двух недель.

– Значит, завтра вы тоже будете здесь? – не знаю, зачем спрашиваю все это. Наши случайные столкновения с трудом можно назвать общением, но эта встреча взволновала меня. Возможно, потому что я не общался с девушками очень и очень давно.

– Да. Еще увидимся, Уильям.

Я изгибаю бровь. Прекрасно понимаю, что, скорее всего, она не привыкла общаться с незрячими. Вряд ли ей вообще нужно мое общество, но она говорит это, и внутри меня появляется маленький росток надежды.

Я слышу сквозь порывы ветра, как она спешит к воротам больницы. Калитка скрипит, и раздается лязг шин.

– Еще увидимся, Эмма, – произношу я шепотом и улыбаюсь уголком рта.

– Вы сегодня в отличном настроении, Уильям, с чего бы это? – спрашивает Джонас.

Ухмыляюсь в ответ.

Я проснулся утром и даже не заметил, как пропустил свой ритуал – лежать несколько минут в кровати и надеяться на чудо.

Я начал приводить себя в порядок, как только часы пробили семь. Почистил зубы, причесался, даже воспользовался парфюмом, который мама прислала мне на девятнадцатый день рождения.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Просто решил, что нет смысла думать о плохом. Я надеюсь на положительный исход операции.

– Это замечательно, – отвечает он. – Настрой в нашем деле немаловажен. Кстати, сегодня с утра вам привезли письмо, – говорит Джонас.

– Спасибо, я попрошу Мию его прочесть.

Слышу его глухой смешок.

– Даже не спросите, от кого оно? Вы, должно быть, уже выучили наизусть всех персонажей «Улицы коронации»[8].

Мама знает, что письма мне обычно зачитывает кто-то из персонала. Все важное и личное мы обсуждаем в телефонных разговорах. Но она воспитана на классической английской литературе, она любит писать письма. Даже если и не может сказать в них ничего сто`ящего.

И да, я знаю некоторых персонажей.

– Не вижу в этом ничего смешного, – все равно огрызаюсь я, ведь он явно надо мной издевается.

– Это потому, что вы слепой, Уильям.

Повисает пауза. Даже не знаю, чего мне хочется больше – наорать на него или рассмеяться в ответ.

– В любом случае, – продолжает Джонас, – на конвертах, адресованных вам, всегда значится одно и то же имя отправителя – Виктория Мария Кросби.

Мои плечи тут же напрягаются. Я верчу головой из стороны в сторону, будто собираюсь размять шею, хотя на самом деле просто не знаю, куда себя деть.

– Вам почти двадцать, Уильям. У вас отличное образование, вы умеете себя вести, когда не впадаете в приступы неконтролируемой ярости, – он припоминает мне тот случай в палате каждый чертов раз. – Неужели нет никого во всем мире, кому было бы до вас дело, кроме вашей матери?

– Не повезло, – саркастично отвечаю я. Он может думать что угодно, мне плевать.

– Я знаю, не все складывалось гладко в ваши первые годы в Итоне, но ведь в итоге вы смогли найти общий язык с однокурсниками. Совместные поездки на выходные за город, отдых в закрытых клубах, девушки, все это должно сближать.

Я молчу достаточно долго. Мои челюсти сжаты так плотно, что я слышу скрип собственных зубов.

Это не та тема, которую я хотел бы обсуждать с кем бы то ни было. Тем более с Джонасом. Но какая, к черту, разница, если ответы на все свои вопросы он может спокойно найти, изрядно покопавшись у меня в мозгах?

– У меня нет друзей, – говорю так спокойно, что удивляю сам себя. – Наверное, я не умею дружить, так что… Я думаю, обо мне просто забыли.

Когда я оканчивал Итон, мое будущее рисовалось мне в исключительно ярких красках. Без пяти минут студент Оксфорда, наследник целого состояния, от противоположного пола отбоя нет.

После аварии на заводе все свободное время я старался проводить с мамой, пытался ее поддержать. В Уоррингтоне я почти ни с кем не общался. Все мои друзья остались там, в Итоне. Только спустя время я понял, что настоящих друзей у меня никогда и не было.

Это были полезные знакомства, связи, возможности для крупных контрактов между семьями известных промышленников. Это можно было назвать как угодно, только не дружбой.

– Возможно, вы слишком строги к себе, Уильям, – произносит он после долгой паузы. Насколько, должно быть, жалко я выгляжу, что даже такой человек, как Джонас, проявляет ко мне сострадание. – Давайте начнем сеанс.

Среди смутных образов детства я останавливаюсь на одном конкретном. Семейный ужин в поместье Кросби. Унылое мероприятие, лейтмотивом которого вполне мог бы стать реквием. Но сейчас, погружаясь в это воспоминание, я могу сказать, что даже немного скучаю по тем временам.

– В твоем возрасте я и мечтать не мог о том, чтобы учиться в таком заведении. Ты хоть представляешь, сколько это стоит? – спрашивает Артур.

– Да, отец. – Я ковыряюсь вилкой в зеленом горошке, опустив голову.

Начались каникулы после моего первого года вдали от родителей. Я считал дни до возвращения, надеясь забыть об этом кошмаре хотя бы на три месяца. А в итоге каждый раз, сидя за столом с мамой и отцом, мы обсуждаем Итон, моих преподавателей, моих однокурсников и то, что я практически выиграл в лотерею, попав туда.

– У меня был разговор с мистером Бирли на днях. Он сказал, что у тебя отличная успеваемость и что ты неплохо ладишь с другими учениками. Это так?

У меня все еще саднят ребра после последней стычки в раздевалке. Мне наваляли от души, но это ничто по сравнению с хрустом носа Эмета под моим кулаком.

Улыбаюсь, вспоминая этот эпизод, и согласно киваю.

– Кстати, на выходные у меня запланирована поездка в поместье Фицпатриков. Освальд хочет инвестировать в предприятие Кросби и войти в совет директоров.

Вилка выпадает из моих рук, со звоном падает на пол. Я извиняюсь и торопливо лезу под стол.

– Будь аккуратнее, Уильям, – сурово говорит отец. – Я подумал, что неплохо бы тебе поехать вместе со мной. Повидаешься со своим школьным товарищем, что скажешь? – Он прикладывает салфетку к губам и бросает ее на стол. На его лице широкая улыбка, как и всегда, когда он думает, что делает для меня что-то хорошее. – Его зовут Генри, кажется?

Мама ничего не говорит, но смотрит на меня очень внимательно. Она вообще какая-то молчаливая в последнее время.

– Мы ведь уехали из школы только неделю назад, – пытаюсь улыбнуться я. Перед глазами тут же всплывает лицо моего главного обидчика – Генри Фицпатрика. – Я не хочу путаться под ногами. Может, лучше ты съездишь один? У меня большой список литературы на лето, я мог бы…

– Не говори глупостей, Уильям, – поднимает бровь отец и встает из-за стола. – Вы отлично проведете время.

Мы остаемся с мамой вдвоем. Я упрямо гипнотизирую зеленый горошек на своей тарелке, лишь бы не поднимать глаз.

– Не все так замечательно, как считает папа, верно, котенок? – тихо спрашивает она.

Я качаю головой, плотно сжав губы. В моих глазах стоят унизительные слезы, и я ни за что не хотел бы, чтобы мама увидела мою слабость.

– Ты можешь мне рассказать, – мягко настаивает она. – Ты можешь поделиться со мной всем, что тебя тревожит.

Мама говорит, успокаивает, просит, пока внутри у меня все больше разрастается обида на всех вокруг.

– И что тогда? – резко поднимаю голову я. – Если я расскажу тебе все, ты уговоришь отца забрать документы? Он позволит мне вернуться домой? Я не могу там находиться, это невыносимо!

Она устало вздыхает, ее глаза делаются печальными.

– Эти трудности… Как бы ни казалось тяжело сейчас, важно помнить, что они временные, Уильям. Я прошу тебя, поговори со мной.

Я проглатываю тысячи вещей, которые хотел бы ей высказать. Ей и отцу.

Сотни вопросов о том, почему у ребят из начальной школы все иначе. Почему я так много слышал от Фредди, как они с отцом проводят время вместе. Почему Сид со своим папой отправляются на рыбалку каждые выходные. Почему даже мнение Роба и Фрэнка спросили, определяя их в одну из школ, и в итоге отправили вместе, ведь они друзья.

Почему, почему, почему?

Я смотрю на маму глазами, полными слез и обиды, и не понимаю, как единственный во всем мире человек, которому ты можешь доверять, вот так просто решается тебя предать.

Я поднимаюсь из-за стола, задвигаю стул, киваю матери.

– Спасибо за ужин, – говорю. – Спокойной ночи.

Я не оборачиваюсь, когда она окликает меня. Плетусь по лестнице в свою комнату, падаю на кровать и весь вечер пялюсь в потолок.

То чувство одиночества, ненужности, заброшенности, что было у меня в двенадцать, никуда не делось. Оно прошло красной нитью сквозь всю мою жизнь. Оно и сейчас со мной.

Даже спустя столько лет и десятки людей вокруг я все еще один.

– Все прошло хорошо? – Мия берет меня под локоть, пока мы возвращаемся в палату.

Чаще всего я выхожу из кабинета Джонаса погруженный в собственные мысли, но сегодня все иначе.

Из нашего сеанса я не узнал ничего нового о себе. Какой смысл грустить о прошлом, если у меня все еще есть настоящее? Теперь я чувствую это остро как никогда.

– Да, – отвечаю я и улыбаюсь. – Хотел прогуляться, пока погода не испортилась.

Изо дня в день здесь происходит одно и то же: с утра ненадолго выходит солнце, днем собираются тучи, а ближе к вечеру дует пронизывающий ветер. Обо всем этом я знаю от Мии.

Но если быть честным перед собой, мне плевать на погоду. Я надеюсь вновь встретить Эмму.

Мы говорили очень мало вчера. Она не знает, в каком крыле находится моя палата и каков мой распорядок дня, а я не знаю, когда именно она приходит, чтобы проведать маму.

Поэтому я спешу на улицу сразу после сеанса. Собираюсь сесть на скамейке в центральной аллее парка, чтобы точно не разминуться с ней.

Мия трещит без умолку всю дорогу. Мы давно добрались, я успел переодеться, а она все говорит.

– Подожди-ка, – она останавливает меня у выхода из палаты, когда я уже полностью собран. – Нужно одеться потеплее.

Она вновь принимается за свое привычное дело – натягивает на меня шарф и шапку собственного производства. И вдруг мне в голову приходит мысль.

– Какие они? – спрашиваю я.

– Кто? – Мия останавливает свое копошение. Уверен, что у нее сейчас изогнута бровь.

– Шарф и шапка, – поясняю я. – Я никогда не спрашивал, какого они цвета.

Следует долгое молчание. Думаю, она удивлена моим вопросом не меньше меня самого.

– Красные, – произносит она растерянно. – Они красные, а еще я вышила на них узоры.

Я шумно сглатываю и провожу языком по пересохшим губам.

Вот черт.

– Что… что это за узоры? – мой голос звучит глухо, я готовлюсь к худшему.

– О, там снежинки, несколько видов. – Что ж, это не самое плохое… – А еще олени! – она произносит это победным тоном.

Я прикрываю глаза и глубоко вдыхаю. Пытаюсь успокоиться.

На самом деле я в ужасе.

– Здорово, – говорю я наигранно весело. – Это замечательно.

Когда за Мией закрывается дверь, я быстро стягиваю шапку с шарфом и швыряю их в сторону, будто они отравили меня. Провожу пальцами по волосам в попытке привести прическу в божеский вид.

Стало быть, все это время я разгуливал в красной шапке с оленем, как гребаный идиот.

Волшебно.

По ощущениям я провожу на улице часов семь. Задница давно затекла, и я просто хожу кругами вокруг скамейки.

Два раза из трех мы встречались вечером. Возможно, Эмма приходит перед ужином или сразу после него.

До обеда погода была терпимой, и на улице толпились пациенты. Не люблю, когда вокруг меня много народа. Я надеялся, что смогу различить ее шаги в тишине внутреннего двора клиники или она подойдет сама, когда заметит меня.

К вечеру становится очевидно, что мы не встретимся сегодня. Возможно, у нее что-то произошло?

Не хочу думать, что она увидела меня и даже не поздоровалась. Мы вроде как поговорили вполне нормально в последний раз. Она даже смеялась над моей шуткой.

Вдруг в моем мозгу возникает картина с красной шапкой и вышитым оленем.

Может быть, ей показалась смешной вовсе не моя шутка, а я сам?

Я сижу на гребаной лавке третий день.

Сейчас около шести вечера, и мои пальцы давно онемели. Порывы ветра обжигают мое лицо, кончики ушей горят.

По правде говоря, шапка с шарфом, которые связала для меня Мия, были бы очень даже кстати, но я снимаю их из принципа, как только она уходит. Не хочу выглядеть глупо.

Эмма не пришла.

Ни вчера, ни позавчера.

Не знаю, на что я надеялся.

Все эти дни были заняты мыслями о встрече с ней. О том, как я расскажу ей интересные факты об Исландии, которые узнал здесь, как буду говорить с ней об искусстве или книгах, которые успел прочитать до того, как ослеп. Почему-то я уверен – Эмма очень умная.

Но спустя почти три дня я все еще один. На скамейке посреди парка.

Она не могла не заметить меня, если приходила навестить маму, и это значит, что ей просто не нужна моя компания.

Чувствую себя ослом. Напридумывал невесть что.

Проклинаю себя за то время, что провел на холоде и пронизывающем ветре в одном тонком пальто. Начался кашель, а вчера у меня поднялась температура. Не хочу, чтобы во время операции были какие-то осложнения.

Я уже собираюсь бросить все это и пойти в свою палату, когда справа раздаются тихие шаркающие шаги. Почти невесомые. Этот кто-то останавливается позади меня, молчит.

Я сглатываю и сжимаю пальцы вокруг рукояти трости. Возможно…

– Эмма? – зову я тихо, но в глубине души уже не надеюсь на чудо.

– Привет, Уильям, – ее голос разливается теплом в моей груди. Все это было не зря – она пришла.

– Привет, – пытаюсь подавить улыбку. По звуку шагов определяю, что она становится напротив меня. – Как твоя мама? Идет на поправку? – задаю первый пришедший на ум вопрос, лишь бы она снова не ушла.

– Спасибо, все хорошо, – отвечает она. – В следующий понедельник выписка.

Мне почему-то становится мерзко на душе. Через неделю Эмма будет дома, а я, возможно, умру. Но у меня еще есть эти несколько дней, чтобы почувствовать себя живым, поэтому собираю по крупицам всю свою смелость и дерзко предлагаю:

– Не хочешь прогуляться?

В висках стучит пульс, и я чувствую небывалый всплеск адреналина.

А что я, в сущности, теряю? Только остатки самоуважения.

– Сейчас начнется дождь, – говорит Эмма как-то виновато. Я понимаю, что она пытается отделаться от меня. Сжимаю губы в тонкую линию.

Если бы я мог видеть выражение ее лица, то, возможно, чувствовал бы себя увереннее.

Сейчас же я проклинаю себя за тупость и самонадеянность. Я два раза нагрубил ей и один раз спросил, как ее зовут. Чего я ожидал? Что она захочет проводить со мной время даже в такую ужасную погоду?

– Да, – киваю. – Верно.

Я пытаюсь улыбнуться, но внутри меня будто что-то рухнуло в один миг от ее отказа. Просто никчемный кретин, который ждал незнакомую девушку три дня. Придурок.

Я поднимаюсь с места. Я и так уже замерз и наверняка простудился. С меня хватит всего этого.

– Снова гром, – слышу ее тихий задумчивый голос. Вдалеке раскатисто трещат хребты Ва́тнайёкюдля.

– Это не гром, – отвечаю. – Это ледник. Когда льдины приходят в движение, он дышит.

– Вот как? – удивленно выдыхает она. – А я-то думала, почему здесь постоянно гремит гром, даже когда небо чистое.

– Исландия удивительная, – улыбаюсь уголком губ я. – Я знаю это, даже если никогда не видел.

Поднимается ветер, пробирается за воротник, ерошит волосы. Я запахиваю пальто плотнее.

– Спасибо за разговор, – киваю и разворачиваюсь, чтобы убраться отсюда как можно скорее. Пытаюсь звучать наигранно весело, хотя выходит паршиво. – Сегодня и вправду неважная погода. Извини, что задержал.

– Уильям, – окликает меня Эмма, когда я делаю два шага по направлению к лечебнице. – Мы… мы могли бы сходить на киносеанс завтра, – ее неуверенный голос заставляет меня остановиться. Я оборачиваюсь, и мои брови взлетают вверх. – О, я не хотела обидеть тебя или что-то в этом роде, – начинает оправдываться она. – Просто показывают Хичкока. Ужасы, – поясняет Эмма. – На страшных моментах я всегда зажмуриваю глаза, а в «Психо» их очень много, поэтому мы будем в равном положении. В каком-то смысле…

Ее нервный лепет заставляет меня улыбнуться. Не люблю кино. Тысячу лет там не был, но я пойду, если это единственный способ продолжить наше общение.

– Я согласен, если ты будешь рассказывать мне, что происходит на экране, – с улыбкой заявляю я.

– Но тогда я буду бояться!

Меня веселит ее неподдельное возмущение.

– Можешь взять меня за руку, если тебе станет страшно, – я говорю это прежде, чем успеваю обдумать, и с щелчком захлопываю рот.

Идиот. Я все испортил.

Эмма молчит, и я чувствую себя неуютно. Не нужно было предлагать такое. Я понятия не имею, из какой она семьи, какие у нее принципы и воспитание. Я вполне могу схлопотать пощечину за свое развязное поведение.

Проходит несколько мгновений, прежде чем она произносит:

– Тогда договорились. Сеанс завтра в шесть.

– Хорошо. Я обязательно буду там, ждать тебя.

Пытаюсь не улыбаться слишком восторженно, но не двигаюсь с места, пока не слышу скрип ворот.

До начала сеанса полчаса, а я уже занял нам места. Сижу, бесконечно приглаживая стрелку на брючине.

К Мие я обращаться не решился, ведь она наверняка с легкостью додумает невесть что. А именно мои несуществующие отношения с девушкой, с которой мне едва ли удалось поговорить нормально больше одного раза. Мне ни к чему лишние расспросы.

Поэтому я обратился к парню, что работает здесь. Он провел меня до кинозала от палаты, чтобы я не заблудился. Хорошо, что тот оказался в соседнем крыле и идти не так далеко.

А еще я настоял, чтобы мы несколько раз прошлись по залу. Наши места на третьем ряду, до выхода шесть ступеней вниз, поворот налево, еще десять шагов и широкая двустворчатая дверь.

Правая нога отстукивает неровный ритм, а я облизываю пересохшие губы.

– Шесть вниз, десять налево, – повторяю вслух, задумавшись, и тут же захлопываю рот, прислушиваясь. Вроде бы никто пока не пришел, я здесь один.

Знаю, немного смахивает на паранойю, но я не хочу выглядеть перед ней нелепо, оступиться или упасть.

Минуты ожидания длятся бесконечно, и я погружаюсь в мысли о сегодняшнем визите к Джонасу.

Не знаю, зачем он просит меня вспоминать тот день снова и снова. Мы не в первый раз возвращаемся в пятое июня пятьдесят девятого.

Это была самая обычная пятница. Я позавтракал вместе с родителями, прочел утреннюю газету. Вечером мы собирались встретиться с однокурсниками недалеко от Престона, чтобы прилично надраться, видимо, поэтому я так плохо помню оставшуюся часть вечера.

Мама занималась садом, отец курил сигару на веранде. А в субботу я проснулся и узнал, что на заводе произошла авария. Тем утром закончилась наша старая жизнь.

Я думаю, это один из извращенных способов лечения моего доктора.

Ведь каждый раз я хочу крикнуть, что вот сейчас произойдет непоправимое. Я хочу встряхнуть родителей, чтобы они не вели себя так спокойно. Я хочу бежать со всех ног, чтобы предупредить, чтобы спасти хоть кого-то.

Но это только воспоминание. Оно никогда не меняется, ничего не происходит. И я из раза в раз рассказываю Джонасу о том, что случилось в тот день.

В зале появляются первые зрители, и я тут же выпрямляюсь и прочищаю горло. Не знаю, есть ли среди них Эмма. Наверное, нет. Судя по всему, это пара пожилых леди и еще один мужчина.

– Сьюзен, вы уверены, что вам нужно это смотреть? – узнаю голос старшей медсестры. – Фильм довольно жестокий.

– Рита, если бы вы видели молодого человека, которого показывают в самом начале… Мне не просто нужно, но и необходимо это смотреть. Я в третий раз прихожу, – кокетливо смеется Сьюзен.

Мимо меня проходит какой-то пациент, и я оборачиваюсь на звук его шагов.

– Простите, не подскажете, через сколько начнется сеанс?

Он молчит несколько секунд. Наверное, задается вопросом, к чему слепому сидеть в кино.

– Пять минут осталось, – отвечает он.

Я все больше нервничаю, прислушиваюсь к голосам в зале. Навскидку здесь всего человек шесть, и все они трещат без умолку, обсуждая какую-то ерунду.

Проходит минута, две. Не может быть такого, чтобы Эмма не пришла, ведь она обещала. Судя по всему, зрители уже расселись по своим местам, но я слышу у входа чьи-то шаги.

– Прости, – раздается ее тихий голос. – Я немного задержалась.

– Привет, – улыбаюсь я, чувствуя небывалое облегчение.

– Здесь хороший зал, – говорит Эмма, присаживаясь рядом. – Совсем небольшой, но почти как настоящий, – смеется она.

– Ты была с мамой? – спрашиваю, чтобы заполнить неловкие паузы, хотя прекрасно знаю ответ на свой вопрос.

– Да, – подтверждает Эмма. – Вначале я хотела сходить с ней, но мы все же решили, что ей лучше не волноваться.

– Чем она больна? – спрашиваю и тут же мысленно бью себя по лбу. Что за кретин? – Не отвечай, я не должен был спрашивать.

– Все в порядке, – после недолгого молчания заверяет меня Эмма, но из ее голоса тут же пропадает всякая веселость. – У нее случались приступы раньше. Она могла пугаться, кричать, плохо контролировала себя. Доктор Джонас говорит, что такое бывает на фоне сильного стресса. Сейчас все это в прошлом.

Я киваю, словно механическая игрушка, как будто не умею ничего другого. Не нужно было заводить эту тему. Я уже собираюсь извиниться, но она говорит шепотом:

– Свет погасили, сейчас начнется.

Я чувствую плечом тепло ее тела – настолько близко мы сидим, в зале темно, а вокруг почти никого. Шепоты и тихие переговоры доносятся только с дальних рядов.

Первые звуки практически оглушают меня. Я кладу руку на подлокотник между нами и испытываю немного досады оттого, что не нахожу там ее ладони.

На экране уже пару минут идет диалог, а Эмма молчит.

– Ты обещала рассказывать, – напоминаю я шепотом.

– О, да, – откашливается она. – Конечно. Показывают главную героиню. Она… она со своим парнем.

Я изо всех сил напрягаю слух, чтобы не пропустить ни одного ее слова.

– Как выглядит главная героиня?

– Блондинка, волосы выше плеч, кудрявые, – она наклоняется, чтобы мне было лучше слышно, ее дыхание невесомо касается моей щеки. От такой близости я слегка теряюсь.

– И во что она одета? – спрашиваю хрипло.

Повисает недолгая пауза. Слышу тяжелый выдох возле своего правого уха. Да что там происходит?

– Она в юбке и… и она в бюстгальтере. Вот, – выпаливает Эмма на одном дыхании.

Мне начинают нравиться походы в кино, определенно.

Обычно я не веду себя подобным образом, но ведь она сама предложила, поэтому я имею право спросить.

– И чем они сейчас заняты? – уточняю я, тогда как из колонок раздаются отчетливые звуки поцелуев. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Ох, перестань, – цокает возмущенно она. – И так ведь все ясно!

Шиканье с первых рядов заглушает мой смех. Эмма извиняется, а я вовсю веселюсь. Странно, но мне так легко с ней, что кажется, будто мы знакомы много лет.

– Не имею ни малейшего понятия, – заверяю я, за что получаю неодобрительное ворчание. – Ты часто бываешь в кино? – меняю тему, чтобы не смущать ее еще больше.

– Раньше да, – говорит она тихо. – Сейчас я почти нигде не бываю. Из-за болезни мамы я много работаю, на развлечения совсем нет времени.

– И где ты работаешь? – спрашиваю, изгибая бровь. Мне ничего не известно о размерах зарплат. В своей жизни я не проработал ни дня.

– Я работаю на телеграфной станции, – отвечает Эмма. – Телефонисткой.

– Вот как? – поворачиваюсь на звук ее голоса. – Должно быть, это весело. Общаться с людьми, соединять разные города и страны.

– Да уж, – хмыкает она, и я не могу не заметить нотки сарказма в ее голосе. – Я ухожу на работу к восьми, а возвращаюсь около одиннадцати вечера. И так шесть дней в неделю. Сплошное веселье!

Я теряюсь на мгновение и чувствую себя полным болваном, совершенно не приспособленным к жизни. Все, чем я занимаюсь сейчас – стараюсь заполнить неловкие паузы, пытаясь понравиться девушке, которая, очевидно, смеется над моими глупыми репликами.

– Здорово, – неловко подбадриваю я. – Ты большая молодец. И, наверное, сильно устаешь.

Она молчит, а я чувствую себя неуютно. Как будто сказал или сделал что-то не то. Скорее всего, так и есть.

– Ерунда, – бросает она. – Просто… – Я слышу, как она прочищает горло. – Неважно, все в порядке, – говорит Эмма наигранно воодушевленным тоном. – Давай лучше вернемся к фильму.

И я с облегчением выдыхаю.

Эмма продолжает рассказ о девушке, которая заселилась в странный отель. Я отчетливо чувствую ее дыхание на своей щеке и крепче цепляюсь за подлокотник.

– Там, в окне, силуэт женщины, – уточняет она. Наклоняется ближе, чтобы не повышать голос и не тревожить других зрителей, которые и так уже не в восторге от нас.

Не знаю, что приводит меня в замешательство больше – слишком интимная обстановка и ее шепот возле моего уха или же долгое отсутствие общения с девушками. Только по ощущениям все мое лицо пылает.

– Скажи честно, ее убьют в конце? – поворачиваюсь, чтобы спросить, и в нос бьет запах цветочного шампуня.

Эмма шикает на меня. Говорит, чтобы я не забегал вперед, ведь так пропадет весь интерес, но я сомневаюсь, что это произойдет. Мне чертовски интересно, что будет дальше.

– Вот сейчас… – она задерживает дыхание, когда с экрана раздается пронзительный крик.

По всей видимости, она пытается вцепиться в подлокотник, но находит там мою руку. Она замирает на мгновение, но я уже переворачиваю ладонь и сжимаю ее пальцы в ответ.

Это касание длится недолго – какие-то доли секунды. И все же я чувствую, как отчаянно бьется мое сердце. Не помню, когда в последний раз я ощущал настолько остро хоть что-то, кроме боли и страха.

– Извини, – смущенно говорит она, отнимая руку.

– Ничего, – отвечаю. – Я ведь сам предложил.

Фильм продолжается, а я пытаюсь успокоить сбившееся дыхание. Хорошо, что в кинотеатрах темно – никто не увидит моей глупой улыбки.

Эмма теперь держится на расстоянии, и это не может не расстраивать. Но я успел запомнить, как ее локоны щекотали мою шею, когда она придвигалась ближе. Как ее грудь на мгновение коснулась моего плеча, из-за чего я едва не подпрыгнул от неожиданности.

Знаю, это странно, но когда ты не видишь, любое, даже мимолетное прикосновение ощущается в десятки раз острее.

– Так это частный детектив? – стараюсь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Да, – шепчет Эмма. – Арбогаст приехал в отель, чтобы узнать, что случилось с Мэрион Крейн.

Я уже давно потерял нить сюжета. Честно говоря, мне нет никакого дела до происходящего на экране. Если когда-нибудь Эмма спросит меня об этом, мне будет очень-очень стыдно, потому что я не смогу вспомнить ровным счетом ничего.

– Это был Норман! – восклицает она под конец фильма, будто не смотрела эту картину несколько раз. – Это был он все это время.

Я улыбаюсь уголком губ. Это было… странно и волнующе. Наш поход в кино я запомню надолго, потому что очень давно я не испытывал таких противоречивых чувств.

В зале зажегся свет, и зрители поднимаются с мест. Я определяю это по шумным переговорам и комментариям во весь голос.

– Ну, – говорит Эмма. – Мне пора.

– Да, конечно, – вскакиваю с места, но тут же замираю, проговаривая про себя: шесть вниз, десять налево.

– Что? – переспрашивает Эмма, и я понимаю, что сказал это вслух.

– Нет-нет, – отмахиваюсь я. – Ничего. Пойдем.

Я могу расслабиться, только когда оказываюсь в коридоре. Путь до моей палаты занимает всего несколько минут. Я вожу клюшкой перед собой, чтобы не наткнуться на неожиданное препятствие, и бесконечно прокручиваю в голове наш возможный прощальный диалог.

– Мне сюда, – внезапно говорит Эмма, и я понимаю, что мы остановились у входа в холл. – Спасибо за компанию.

Я часто моргаю. Не ожидал, что мы так быстро дойдем. Что она начнет прощаться так скоро.

– Да, – говорю я наигранно весело. – Спасибо за вечер.

Я не успеваю обдумать следующую фразу. Не знаю, как дать ей понять, что завтра я свободен. Как и в любой день недели, вообще-то.

Эмма прощается, а я остаюсь на пороге лечебницы, отчаянно сжимая клюшку в правой руке.

Она не сказала ничего о завтрашнем дне. Не пообещала, что мы снова встретимся. Но я все еще стою посреди холла лечебницы и не спешу уходить.

Я просто хочу побыть обычным парнем, что сводил девушку в кино, еще хотя бы несколько минут.

Я лежу в своей кровати и шумно втягиваю воздух через нос. Пытаюсь успокоиться, но все равно улыбаюсь.

Я все еще отчетливо чувствую тепло ее дыхания. Слышу ее мягкий, приятный голос.

Эмма показалась мне взрослой и рассудительной не по годам, но такой трогательной. Она работает практически круглыми сутками, чтобы оплачивать лечение матери, и при этом смущается от простого касания руки. От одного только упоминания поцелуя.

Она удивительная. Не думаю, что когда-либо встречал таких девушек.

Интересно, какая она? Почему-то я думаю, что Эмма брюнетка и ее волосы вьются. Запах ее цветочного шампуня преследует меня до сих пор.

Провожу ладонью вниз по животу и закусываю губу.

Вспоминаю, как мы с ней сидим в полупустом темном зале. Она наклоняется ближе, чтобы рассказать мне об очередной сцене, а я не могу запомнить ни слова, я представляю, как ее губы нежно касаются моего уха, моей шеи.

Я старался держать себя в руках все два часа, не придавать этому большого значения, но… Эмма не носит лифчик, я сразу это понял. Она отстранилась уже через пару мгновений, но ощущение ее груди возле моего плеча все еще со мной. Она небольшая. Наверное, с легкостью могла бы поместиться в мою ладонь.

Я закрываю веки и глубоко вдыхаю. Развязываю шнурок на пижамных штанах.

В моих фантазиях Эмма не отнимает своей руки, как она сделала это в зале уже через несколько мгновений. Она придвигается ближе, и вторая ее ладонь ложится на мою шею.

Я представляю, что в зале мы совсем одни. Эмма пугается, а я пытаюсь ее успокоить, притягиваю ближе и глажу ее спину. Она дрожит в моих руках и утыкается носом в мою шею. Дышит отрывисто и часто.

Я спускаю штаны к бедрам.

Я не должен этого делать, все это неправильно, но у меня нет сил и желания останавливаться. Я так давно не общался с девушкой, что успел забыть, каково это – отчаянно подыскивать остроумную фразу, способную ее впечатлить. Теряться и краснеть от неуместно брошенной шутки. Задерживать дыхание от случайной близости.

Я лежу в своей кровати, плотно закрыв веки. Мои бедра напрягаются, из горла вырывается сдавленный хрип.

Я представляю, как в кромешной тьме кинотеатра нахожу ее губы. Я уверен, что они цвета спелого персика. Не розовые или алые, ей бы это не подошло. Эмма замирает, а после отвечает мне. Сначала нежно и робко, а после со всей страстью.

Я думаю, как забрался бы пальцами под ее джемпер и провел по тонкой талии вверх, по ребрам, до нижней части груди. Думаю, ее кожа очень нежная. Не может быть иначе с девушкой, которая так хорошо пахнет.

Эмма всхлипывает и подается вперед. Перебирается ко мне и усаживается сверху, на колени, не разрывая поцелуя.

Набираю скорость.

Жаль, что я не знаю, как она выглядит, и никогда не видел ее лица, но меня может довести до финала одно лишь воспоминание о ее голосе и груди, которая мимолетно коснулась моего плеча во время киносеанса.

Я задираю ее джемпер. Я бы хотел узнать, какая она. Прекрасно понимаю, что это невозможно, но никто не может запретить мне представлять ее.

Я часто дышу. Левая рука сжимает простыню. Я кусаю губу, чтобы не застонать и не перебудить всех в этом крыле. Пытаюсь сосредоточиться и делаю медленное движение рукой. Чувство стыда заставляет мои щеки пылать. Знаю, что это глупо и жалко. Я жалок.

Тем временем Эмма из моей фантазии уже оказывается в этой комнате. На моих простынях. Я наваливаюсь на нее сверху, и пружины прогибаются и скрипят под весом наших тел. Она просит, чтобы я не останавливался.

На самом деле я представлял, что она делает это, еще когда Эмма рассказывала мне про Альфреда Хичкока.

Моя ладонь в точности повторяет ритм моих бедер в фантазии.

Под веками вспыхивают белые огни, и я с хриплым стоном кончаю себе на живот. Пытаюсь выровнять дыхание, хватаю воздух ртом. Представляю, что она лежит рядом и я играю с ее мягкими локонами. Она говорит, что все было замечательно, что ей было хорошо со мной.

Проходит несколько минут, и от былого возбуждения не остается и следа, лишь разочарование. Наверное, только мужчины могут считать, что хуже, чем смерть, может быть только смерть в статусе девственника.

В девятнадцать.

Если бы мне сказали об этом несколько лет назад, я бы решил, что это гребаная шутка. Но нет. Все так, как есть.

В пятнадцать я еще не думал об этом.

Нет, не стоит врать себе хотя бы сейчас. Я начал думать об этом лет с тринадцати. Фантазировал, представлял. Вот только в Итоне было совсем не до того. Ежедневные занятия, тренировки и жизнь в кампусе оставляли мало свободного времени.

После окончания школы мои мысли были заняты совсем другим: нужно было поддержать маму и попытаться вытащить отца из тюрьмы. Я не выезжал из Уоррингтона.

А после никто не хотел ко мне прикасаться. Когда произошла авария, все члены семьи Кросби стали изгоями. Слепота, очевидно, не помогла найти мне любовь всей жизни. Я просто заперся в своей палате.

Сейчас я лежу и думаю об Эмме.

Если бы я был немного смелее, возможно, мне удалось бы взять ее за руку или поцеловать в щеку на прощание. Я назначил бы встречу на завтра и сделал хоть какой-то комплимент, а не стоял бы столбом. Но мне не хватило духу.

Если бы это могло быть правдой… Но у меня есть всего неделя до того, как она уедет и мы расстанемся навсегда. Семь дней, каждый из которых делает меня на шаг ближе к смерти. Или к излечению, но я стараюсь не думать об этом.

Я бы многое отдал за то, чтобы провести с ней еще немного времени. Не думаю, что могу надеяться на что-то большее.

Но я хотел бы узнать, каково это – быть с женщиной.

Пока я еще жив.

Сегодня солнечная погода, даже жаркая для побережья Атлантического океана, и Элизабет идет на пляж рано утром, чтобы понаблюдать за все еще спокойными волнами, которые лениво облизывают черный песок.

Они с родителями договорились встретиться только после одиннадцати, у них назначены процедуры, поэтому у нее есть время спокойно выдохнуть.

Она берет длинную корягу и начинает выводить замысловатые узоры на песке. Хочет просто насладиться этим местом. Этими тишиной и спокойствием, но ее мозг не прекращает свою работу.

Он задает ей примерно десяток вопросов в минуту, на которые она сама очень хотела бы знать ответы.

Почему она пригласила Кросби в кино? Почему вообще подошла к нему? Хотя после последнего их столкновения несколько дней назад в дверях больницы клятвенно обещала себе не приближаться к нему и оставить все как есть.

На четвертый день она приехала в «Хепн» рано. Часы едва пробили десять, а она уже стояла у ворот лечебницы.

Внутренний двор был привычно пуст, но она заметила одинокую фигуру на скамейке на центральной аллее.

Уильям сидел, опершись руками на трость, и смотрел в никуда, как и всегда. В тот день он выглядел несколько иначе: более аккуратный, даже нарядный, без своей нелепой красной шапки, несмотря на холод и пронизывающий ветер. Он был похож на себя прежнего.

Она чертыхнулась и попыталась незаметно проскользнуть мимо.

Рациональная часть ее мозга говорила, что он не увидит ее, даже если услышит шаги, но инстинктивно она все равно не хотела попадаться ему на глаза. Ей пришлось обогнуть двор с правой стороны, она вся вымазалась в грязи, а на пальто осталась труха от сухих листьев, зато ее миссия была выполнена.

Они отлично провели день: мама и папа показали ей другое крыло больницы, они пообедали в местной столовой, а Фло даже взяла рецепт фирменных сэндвичей с тунцом у здешнего повара Сеймура.

Когда она отправлялась домой, он все еще был там.

Элизабет не представляла, зачем вообще кому-то проводить весь день на улице, особенно в такую погоду. Почему-то она была уверена, что он не сдвинулся с места после ее прихода. Об этом красноречиво говорили алый цвет его носа и ушей и синий – пальцев.

Ей не пришлось выбирать окольные пути в тот вечер. Во дворе было много народа, она просто стиснула зубы и прошла мимо него с идеально ровной спиной, зачем-то стараясь не дышать при этом, будто бы он мог узнать ее по одному лишь вдоху.

Настоящая глупость.

Он был там и на пятый день.

Элизабет все так же прошла мимо, стараясь ничем не выдать своего присутствия. С утра сделать это было сложнее всего, тогда как вечером оживленные разговоры и смех пациентов заглушали ее шаги.

Еще два дня назад она подумала, что здесь что-то не так. Элизабет не видела его на улице в первое время пребывания в «Хепне». Он начал нести свой караул на лавочке центральной аллеи только после их последней встречи.

Тогда он спросил, придет ли она завтра.

Но…

Нет. Нет, нет и нет.

Не может же он сидеть там и ждать ее, верно?

На шестой день Элизабет крепко задумалась над мотивами его поступков, когда покидала больницу.

Во дворе не было ни одной живой души. Такой мерзкой, отвратительной погоды ей не посчастливилось застать за всю эту неделю: ветер с океана пронизывал насквозь, не помогали ни пальто, ни теплая шапка с шарфом. Тучи сгущались все больше, а низкое небо над Исландией навевало жутковатые мысли о конце света и всемирном потопе.

Она ничуть не удивилась, когда заметила во дворе одного-единственного человека. Серьезно, это было ожидаемо.

Даже издалека было видно, как мелко дрожат его плечи под тонким пальто. Он сидел на той же лавочке, уставившись в пустоту.

Она не хотела разговаривать с ним, втираться в доверие или, упаси бог, вынюхивать. Но ей стало немного тревожно, она ничего не могла с собой поделать.

Может, у него что-то случилось? Она очень сомневалась, что кто-то любит проводить время именно так – сидеть на промозглом холоде, отчаянно добиваясь воспаления легких.

В тот момент она решила проверить одну свою теорию. Просто чтобы убедиться, что она неправа.

Элизабет подошла к нему сзади, как ей показалось, очень тихо. Она сама не знала, что именно собирается делать и будет ли она что-то делать в принципе. Кажется, лучшее решение – просто развернуться и уйти, но Уильям сделал выбор за нее.

Он позвал ее по имени – по ее выдуманному имени, – и ей пришлось себя выдать.

Она смотрела на него, практически не моргая, как на какой-то удивительный экспонат, неизученную доселе книгу.

Она никогда не разговаривала с ним прежде дольше пары минут, и эти их разговоры с большой натяжкой можно было назвать нормальным общением. Это всегда были подколки и тычки, в основном в сторону Фредди и Сида. На нее же он не обращал никакого внимания. И не то чтобы Элизабет этого жаждала.

Но в его голосе было столько облегчения и… радости, когда он понял, что это именно она.

Выходит, ее домыслы, которые она считала чем-то из разряда научной фантастики, оказались правильными. Уильям Кросби провел на улице три дня, чтобы просто поздороваться с ней и спросить, как идут дела у ее мамы.

Его предложение «прогуляться» застало ее врасплох.

Конечно, она не собиралась продолжать с ним общение, но обстоятельства в тот день складывались явно не в ее пользу. Она почувствовала себя виноватой. Почувствовала себя злобной и бессердечной, когда указала ему на очевидные вещи: собирающийся дождь и ужасную погоду для прогулок.

Она даже не поняла, в какой момент ей пришла в голову мысль позвать его в кино. Это вышло совершенно случайно. Поход с родителями на киносеанс все равно сорвался, а он был очень расстроен ее отказом. Уильям пытался скрыть эмоции, но это было очевидно.

Когда он сказал, что она может держать его за руку, Элизабет и вовсе потеряла дар речи.

Весь следующий день ее преследовали смутные сомнения. Брошенное наспех необдуманное приглашение теперь казалось ей ужасной, просто отвратительной идеей. Она металась до самого вечера, пока в итоге не решила, что слово все же нужно держать.

Элизабет благосклонно закрыла глаза на свою первую ложь во спасение, но рассудила, что обманывать кого-то дважды – это уже чересчур.

Так они оказались в крошечном кинозале лечебницы «Хепн» на соседних креслах. Весь фильм она просидела как на иголках.

Из раза в раз ее не покидало ощущение, что вот сейчас он точно узнает ее, поймет, кто она такая, и устроит оглушительную истерику. Будет называть ее наглой лгуньей, но он не узнал.

Он внимательно слушал, пока она делилась подробностями сюжета, и кивал в нужных местах.

Элизабет видела эту киноленту уже много раз, но все равно на самом жутком моменте она едва не вскрикнула, вцепившись в подлокотник соседнего кресла, на котором оказалась рука Кросби.

Она не успела это проанализировать, как он развернул свою ладонь и сжал ее пальцы в ответ.

Это было странно и пугающе.

Пугало главным образом то, что это мимолетное касание каким-то образом смогло ее взволновать. Просто пара секунд, во время которых их пальцы переплелись.

Она уже не помнит, что именно говорила после. Ее разум был затуманен все оставшееся время, а затем она бросила «пока», стоя в дверях лечебницы, когда он зачем-то пошел провожать ее, и унеслась прочь.

Элизабет подставляет лицо под утренние лучи солнца. Щурится. Ей было странно находиться с ним бок о бок вот так, будто между ними никогда не было детской вражды, будто у них не было общего прошлого.

Но это ведь просто общение, рассуждает про себя Элизабет. Они не говорили о личном, не затрагивали неуместные темы. В этом нет ничего предосудительного. Она ни за что не перейдет эту черту.

Сегодня она снова приедет в «Хепн».

Интересно, он ждет ее?

– Мне будет не хватать этого места, – говорит Фло. Элизабет держит маму под руку, пока они прогуливаются по веранде на заднем дворе лечебницы, изучая бесконечное пространство ледника. – Мне уже кажется, что это мой второй дом.

– Мы можем остаться ненадолго, – предлагает Элизабет. – В Вике очень красиво. Не так, как здесь. По-другому. Я сняла домик на побережье, и там черный пляж. Вам обязательно нужно увидеть это.

Элизабет старается не потерять нить беседы, но каждый раз оглядывается по сторонам в поисках светлой макушки.

Что она сделает, если увидит Уильяма сегодня? Наверное, не подойти вовсе было бы неприличным, но в ее душе нарастает тревога, потому что она не любит врать, а сейчас становится очевидным, что выложить всю правду уже не получится.

Она сама загнала себя в этот угол, сглупив в самом начале.

– А еще я хотела встретиться с Карен по возвращении. – Элизабет понимает, что пропустила мимо ушей большую часть разговора, поэтому просто кивает невпопад. – Где ты витаешь?

Мама останавливается и внимательно смотрит. Элизабет никогда не удавалось скрыть от нее самые важные вещи.

– Я… нигде. Просто задумалась, – она поджимает губы и виновато опускает глаза.

– Элизабет, прошу, не закрывайся от меня. Расскажи, что тебя волнует?

Она не считает эту идею хорошей. Главным образом потому, что еще не призналась в этом самой себе.

– Ты какая-то странная после нашего разговора в оранжерее. Ох, – спохватывается Фло, бьет себя ладонями по бедрам. – Это мы с отцом виноваты. Не нужно было выспрашивать у тебя про Сида. Я знаю, расставания могут быть трудными.

Элизабет впору рассмеяться от этого маминого предположения.

Конечно, если бы тот их разговор произошел еще каких-то пару недель назад, она бы и вправду грустила. Но сейчас Элизабет ловит себя на мысли, что не вспоминала о своих первых и единственных неудавшихся отношениях несколько дней.

Она любила Сида, любила всей душой. Они были знакомы с самого детства, и не нашлось бы такого факта, которого они не знали бы друг о друге.

Они были очень разными: Сид веселый, всегда в центре внимания, душа любой компании, а Элизабет тихая и спокойная, друзей можно пересчитать по пальцам одной руки, нос вечно в книге.

Их троица была неразлучна с того злополучного хука с правой на берегу озера.

И в дождь, и в снег, в любую погоду Сид и Фредди приходили за ней, чтобы отправиться гулять.

Всегда вместе, всегда втроем. Они ходили в кафе и отдыхали на том же озере. Учили уроки и прогуливали занятия, против чего Элизабет всегда была настроена решительно, но все равно иногда уступала мальчикам.

Сид появился на ее пороге в канун Рождества пятьдесят восьмого. Волосы взъерошены, на ресницах снежинки, а в руках ветки красного остролиста. Он впервые был один, без Фредди.

Брови Элизабет взлетели вверх, но она решила не придавать этому особого значения, пригласила его войти.

Мама и папа ушли в гости к соседям, оттого их совместное чаепитие сделалось еще более неловким. Сид говорил невпопад, нес какую-то ерунду, из которой Элизабет с трудом могла вычленить связную мысль. Он краснел больше прежнего, хотя она никогда не замечала за ним подобного.

А потом он наклонился и поцеловал ее в щеку. Так быстро и неуклюже, что чашка выскользнула у Элизабет из рук и со звоном разбилась о пол.

Она помнит тот поцелуй, будто все происходило вчера.

С тех пор они стали встречаться. Сначала просто держались за руки, а после уже обнимались у всех на глазах.

Она слышала много разного. Половина Уоррингтона обсуждала за ее спиной подробности такого странного союза, ведь за Сидом увивалось множество девчонок, которые были куда привлекательнее Элизабет, но выбрал он ее.

Фло и Теренс тоже были знакомы с самого детства. По рассказам мамы, они не сильно ладили, хотя ее отец всегда выдвигал другую версию. Но это было неважно, ведь именно так она и представляла себе идеальные отношения – с кем-то, кто знает тебя лучше тебя самой, с кем-то, кто тебя понимает.

Все шло хорошо. Сид поддерживал ее всегда и во всем. Таскал ее тяжелые учебники, подвозил до библиотеки в Престоне, когда в местной не находилось нужных книг. Это были лучшие месяцы в ее жизни.

Когда с мамой произошла беда, Сид не отвернулся от нее. Он вышел на вторую работу, помогал деньгами. И, казалось, их связь медленно, но верно ведет к крепкому и счастливому браку.

Элизабет корит себя только за одно – нужно было сразу понять, что не все сложности можно пережить. Их отношения прошли проверку страшным горем, которое случилось в городе, нехваткой денег, рухнувшими мечтами, а вот расстоянием так и не смогли.

Уезжая из Уоррингтона в первый раз, где-то внутри себя Элизабет уже знала их исход. Знала, но упрямо отрицала действительность.

Ей отчаянно нужен был кто-то, кто смог бы заглушить боль и пустоту, разрастающуюся глубоко в душе.

Престон встретил ее неприветливо, соседки по комнате оказались на редкость склочными и неприятными особами, а работа занимала практически все ее время.

Она ждала вечеров субботы как спасения. Когда Сид приезжал ненадолго, чтобы повидаться с ней, они катались по городу на его машине, болтали, ходили в кино. Они вели себя как обычная парочка, будто у Сида братья не были искалечены в той жуткой аварии, а у Элизабет вся жизнь не пошла под откос.

Они могли целоваться часами, и на те мгновения Элизабет снова чувствовала себя счастливой, нужной, любимой.

Но время шло, и что-то в Сиде неумолимо менялось.

Иногда он пропускал выходные и приезжал лишь пару раз в месяц. Элизабет никому об этом не расскажет, но она запиралась в туалетной комнате на этаже и зажимала рот ладонью, плача навзрыд, пока в дверь не начинали стучать ее разъяренные соседки.

То были не слезы неразделенной любви, скорее слезы отчаяния и безысходности. Вот сейчас начнется новая неделя, и все пойдет по кругу, и ничего не изменится.

Теперь она боялась суббот так же сильно, как и ждала. Боялась снять трубку и услышать, что у Сида вновь возникли неотложные дела и он не сможет приехать.

Свой переезд в Лондон Элизабет приняла со спокойным смирением. Ей было до отвращения очевидно, к чему все идет.

Она не устраивала скандалов, не было сцен. Она сама сказала Сиду, что время пришло. Он был для нее хорошим другом, он был ее любимым человеком, но на этом все.

Она помнит, как готовилась к тому последнему телефонному разговору. Как подбирала слова и переиначивала фразы в своей голове.

Но он отреагировал на удивление спокойно. Сказал, что думал о том же, что это лучшее решение в их ситуации.

Элизабет согласилась. Она положила трубку и даже не заплакала, чем гордится до сих пор. Однако в тот вечер внутри у нее надломилось что-то очень важное. Она не может понять до сих пор, что именно.

Сид был большой частью ее жизни. То ли от этого, то ли потому, что она собирается вернуться в Уоррингтон, Элизабет не заводит новых отношений, хотя попытки были.

Но каждый раз она одергивает себя, напоминая, что уже выучила этот урок. Все закончится так же, если она когда-нибудь сможет уехать обратно домой. Отношения на расстоянии не для нее.

Порой вечерами ей бывает безумно одиноко. Особенно когда новые соседки по лондонской квартире собираются на танцы или свидания. Они укладывают волосы несколько часов кряду, перемеряют горы тряпок, копаясь в своих и чужих шкафах, сплетничают о своих парнях, глупо хихикают.

Она завидует, если быть честной. Но Элизабет думает, что никогда уже не сможет стать такой девушкой.

Она наблюдает за ними со своей кровати пятничным вечером, уткнувшись в очередную книгу.

Элизабет знает, что соседки считают ее странноватой. Они давно перестали приглашать ее куда-либо, ведь у нее нет лишних денег даже на поход в кино, что и говорить о кафе, а для танцев в ее гардеробе не приспособлено ровным счетом ничего. Это выяснилось на одной из первых ревизий, когда девушки обнаружили на полке в шкафу одно-единственное пристойное платье – Фло подарила его по случаю вручения стипендии.

Еще недавно воспоминания о Сиде вводили ее в уныние и гарантировали испорченное настроение на весь оставшийся день. А теперь это только светлая грусть.

Элизабет не знает, как все могло поменяться так быстро.

– Это ведь из-за Сида, я права? – переспрашивает мама, вырывая ее из мыслей.

– Нет, все в порядке, – ободряюще улыбается Элизабет и сжимает ее ладонь в руке. – Теперь и вправду все хорошо.

Она неловко оправдывается и изо всех сил пытается не замечать скептический взгляд матери. Остаток прогулки проходит в разговорах о скором отъезде в Англию, о планах на будущее и возвращении Фло к работе.

Она находит Уильяма на том же месте ровно в два.

– Расскажешь мне?

Сегодня хорошая погода, и Мия принесла для меня пару сэндвичей прямо на улицу.

Мы сидим на лавке центральной аллеи, на том же месте, где я встретил позавчера Эмму. Надеюсь, она придет сегодня.

– Что ты хочешь услышать? – Я откусываю небольшой кусок и прислушиваюсь к шагам и голосам вокруг. Не хочу случайно пропустить ее появление.

– Например, почему ты поселился на улице, – язвительно спрашивает Мия. – Почему ты больше не носишь мой подарок и так приятно пахнешь.

Я смеюсь и едва не давлюсь хлебом.

– Я всегда приятно пахну, – заявляю я. – И сегодня тепло, ты ведь не станешь обижаться, если я не буду надевать твою шапку в жару?

– С жарой это ты преувеличил, – цокает она. – Всего-то пять градусов.

– Для «Хепна» это настоящее лето, – я пожимаю плечами и отпиваю кофе.

Вокруг нас толпятся пациенты. Они шумят и смеются, и впервые я чувствую себя здесь своим.

– Как кино? – спрашивает Мия безразличным тоном, и я изгибаю бровь.

– Следила за мной? – я возмущен. Знаю, она переживает, но должны же быть хоть какие-то границы личного пространства.

– Вот еще, – фыркает Мия и подливает мне кофе из термоса, я чувствую приятный аромат. – Просто было дежурство Сэма, вот он и рассказал.

– Не ревнуй, – я смеюсь, и она щипает меня за плечо. – Ты всегда будешь для меня единственной.

Звонкий голос Мии согревает меня изнутри. Никогда бы не подумал, что сумею вот так сдружиться с женщиной намного старше меня. Наверное, отсутствие матери сказывается.

– На твоем месте я бы назначила встречу сразу, а не сидела, как олух, весь день на ветру, – поучительно говорит Мия.

– Мы просто знакомые, – отвечаю я. – Встретились случайно несколько раз, а вчера она предложила посмотреть ужасы. Сказала, что закрывает глаза на страшных моментах, поэтому видеть мы будем одинаково.

– А она выдумщица, – хихикает Мия. – Ну а ты?

– А что я? – не понимаю вопроса.

– Куда ты позовешь ее сегодня?

Я обдумываю ее слова еще несколько мгновений. Вообще-то, у меня не было никакого плана. Я просто все еще надеюсь, что она не пройдет мимо меня. Так далеко я не загадывал.

– Я-ясно… – тянет Мия. В ее голосе усталость и толика осуждения. Как будто она разговаривает с маленьким ребенком. – Как насчет нашего буфета?

– Не думаю, что это хорошая идея, – вспоминаю свой первый и последний поход в бар и невольно кривлюсь. Не хочу опозориться.

– Я не заставляю тебя надираться до чертиков, Уильям, – упорствует Мия. – Одна пинта еще никому не навредила.

– Ты говоришь не как медик, – я улыбаюсь и поворачиваю голову в ее сторону, на звук голоса.

– Я говорю как человек, которому уже далеко за… – она осекается, а потом кокетливо добавляет: – за семнадцать. И я знаю толк в свиданиях. Собрался заморозить бедную девочку? Весь вечер ошиваться на лавочке?

– Сомневаюсь, что она захочет провести со мной весь вечер, – невесело ухмыляюсь. – Вчера это было просто совпадение, понимаешь? Никто не говорил, что она теперь обязана общаться со мной каждый день или еще что-то в этом роде.

– Ты не узнаешь наверняка, пока не спросишь, Уильям. – Она хлопает меня по бедру и забирает бумажные пакеты и пустой стаканчик.

Я остаюсь один.

Я не очень люблю обсуждать с кем-то свои проблемы или чувства, я к этому не привык. Но с недавних пор многое изменилось. Тем более Мия видела меня в самых разных состояниях. Она знает обо мне такое, что я не расскажу никому и никогда. Сомневаюсь, что разговор о незнакомой девушке сильно удивил ее. К тому же Мия дала ценный совет. Я действительно не обдумывал свои действия заранее. Было бы очень глупо просидеть здесь весь день, а после встретить Эмму и просто сказать «привет».

Пожалуй, бар подойдет отлично.

Представляю, как это было бы, если бы я мог видеть. Я не знаю, какие у нее черты лица, насколько полные ее губы или какого цвета глаза, но я уже решил для себя, что ее волосы каштановые, вьющиеся.

Я представляю, как красиво они переливаются в солнечных лучах, отдают золотом. Она улыбается мне, а я улыбаюсь в ответ.

– Привет.

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Не думал, что она появится так скоро.

– Привет, Эмма! – Я резко вскакиваю со скамейки, как истинный джентльмен в присутствии дамы, и тут же шиплю от острой боли. Должно быть, мы столкнулись лбами. – Прости, прости, я не хотел. – В одной руке сжимаю трость, а второй вожу перед собой. Пытаюсь то ли отстраниться, то ли найти ее, но вокруг лишь пустота. Кретин.

– Ничего страшного, все в порядке. – По ее голосу понимаю, что в порядке далеко не все. Если мне было так больно, даже не представляю, как досталось ей. – Я просто подошла поздороваться. – Я слышу, как она делает шаг назад, и внутри нарастает паника. – Ладно, я, пожалуй, пойду.

– Эмма, подожди, – пытаюсь скрыть отчаяние в собственном голосе. – Я хотел пригласить тебя, то есть предложить, я… – Все идет не так с самого начала. Как только ушла Мия, я планировал обдумывать, что скажу, еще несколько часов. Рассчитывал, что у меня еще будет время перед ее приходом. – Здесь бар, – это все, что мне удается выдавить из себя.

– Я знаю, – ее голос звучит недоумевающе.

– Ты когда-нибудь пробовала местный шнапс? – спрашиваю я.

– Да.

Разговор заходит в тупик.

– Может, выпьешь со мной?

Если вы думали, что слепота сказывается в основном на бытовых вещах и способности делать что-то самостоятельно, то нет. Самое ужасное в потере зрения то, что ты не можешь видеть лицо и эмоции человека, с которым говоришь. Особенно если это девушка.

Особенно если эта девушка тебе нравится.

– Если у тебя нет других планов, я имею в виду, – оправдываюсь, как осел.

Она отвечает лишь спустя несколько мгновений, показавшихся мне гребаной вечностью:

– Нет. У меня нет планов, Уильям. Я с удовольствием выпью с тобой.

Элизабет оглядывается по сторонам и закусывает губу. Мысли в ее голове устраивают переполох.

В баре при клинике немноголюдно, основная часть пациентов еще на процедурах, так что они с Уильямом удобно устроились за столиком, скрытым от посторонних глаз раскидистыми искусственными пальмами в огромных кадках.

Напитки должны принести с минуты на минуту. Между ними повисает неловкое молчание. Натянутое и душное. Кросби не спешит начинать разговор, а она молчит, опасаясь сболтнуть лишнего.

В кино было намного проще: на экране постоянно менялась картинка, и Элизабет описывала ее Уильяму, не боясь сказать что-то не то. Сейчас все иначе. Насколько же глупо она будет выглядеть, если выдаст себя?

– Так, значит… – протягивает он. – Лечение скоро заканчивается, ты уезжаешь домой?

– Верно, – кивает Элизабет. Вчера они не обсуждали почти ничего, кроме сюжета фильма. Она не учла тот момент, что в барах принято говорить о жизни.

– А откуда вы приехали? – похоже, он намерен узнать всю ее биографию сегодня, и Элизабет выпаливает первое, что приходит на ум:

– Австралия. Мы приехали из Австралии.

– Здорово, – он улыбается уголком рта. – Никогда там не был. Там красиво?

Она прищуривает глаз и спешно перебирает в голове все, что успела усвоить из школьной программы о странах Содружества. Нужно было выбрать что-то менее экзотичное.

– Да, замечательно, – отвечает Элизабет, вспоминая яркие картинки в учебнике, которые с упоением рассматривала годы назад. – Там столько солнца, намного больше, чем здесь. Всюду зелень, а еще коалы. – Он изгибает бровь, и она смеется. – Такие маленькие серые медвежата, они очень забавные.

– Я бы хотел посмотреть, – мечтательно произносит Уильям, и у Элизабет внезапно колет в груди. – Но как же ты узнала об этой клинике? Я слышал, что Джонас ездил с лекциями по Европе, но до Австралии он вроде бы еще не добрался.

Она морщит нос и чертыхается. А вот и он – первый прокол.

– Я с родителями приезжала в Лондон однажды, – сочиняет на ходу. – По делам, – расплывчатое определение, чтобы избежать дальнейших вопросов.

– Ваше пиво, – бармен Мадс, с которым она знакома благодаря папиной любви к горячительным напиткам, ставит перед ними два бокала. Элизабет рада этой минутной передышке.

– Я из Уоррингтона, – говорит Уильям, когда Мадс удаляется.

– Вот как? – она пытается сделать удивленный и заинтересованный вид. Вспоминает, что обычно принято спрашивать у незнакомцев, чтобы они не поняли, что вы их обманываете. – И чем ты занимаешься в Уоррингтоне?

– Я давно там не был, – Уильям хмурит лоб. – Я здесь уже полтора года. Прохожу лечение.

Она закусывает губу, и руки сами тянутся к кутикуле на большом пальце. Она одергивает себя в последний момент, чтобы не начать сдирать кожу.

– Есть успехи? В твоем лечении, – поясняет она.

Элизабет не хочет задавать Уильяму никаких личных вопросов. Это гадко и неуместно с ее стороны – выведывать тайны у человека, с которым они никогда не были друзьями, но, если она не будет разговаривать вовсе, их молчание станет еще более неуютным.

– Доктор Джонас хочет кое-что попробовать, но… – его лицо в один момент становится нечитаемым, а губы образуют тонкую линию. Она прекрасно понимает, что ему неприятно это обсуждать с посторонним человеком. – Ничего важного, впрочем. Давай лучше выпьем, – он достаточно быстро берет себя в руки и натягивает улыбку, а после поднимает бокал с пивом, пролив немного на себя и стол.

– О, ничего страшного, – Элизабет хватается за салфетку и промокает столешницу, а после, почти не задумываясь, тянется к его руке и аккуратно стирает капли пива с его кисти и манжеты рубашки. – Вот, теперь все в порядке.

Она смущенно улыбается от своего внезапного порыва и обращает внимание на Уильяма, у которого поразительно покраснели скулы.

– За знакомство, – произносит она наигранно воодушевленным тоном и чокается своим стаканом о его, который Уильям все еще держит на вытянутой руке.

– Ты где-то учишься сейчас? – спрашивает он, опуская пиво на стол. – Какой-то университет в Австралии?

Элизабет отводит взгляд. Мешкает, прежде чем ответить. Хотя все, что она может рассказать, – только воспоминания о несбывшейся мечте. Таких историй сотни, тысячи по всему миру.

– Нет, – говорит она. – Я очень хотела поступить, вот только со стипендией не сложилось. Но я не виню никого. Даже если бы я ее получила, то вряд ли смогла бы совмещать учебу с работой.

– Я тоже хотел поступить в Оксфорд, – ухмыляется Уильям. – Но ничего не вышло, по очевидным причинам.

Алкоголь помогает расслабиться. Нет, она вовсе не пьяна, просто… просто все становится немного легче и проще. Будто они обыкновенные парень и девушка, которые случайно встретились, а после решили продолжить знакомство в баре по соседству.

– С тобой очень интересно, – уверяет Уильям. – У тебя наверняка было много друзей в школе.

Элизабет кашляет, поперхнувшись. Она не слышала ничего более нелепого уже очень давно.

– Это неправда, – протестует она. – На самом деле все было с точностью до наоборот. В школе я была ужасной заучкой. Меня все дразнили, никто не хотел дружить со мной.

Уильям хмурит брови. Она бы рассмеялась сейчас, если бы вся эта ситуация не была настолько абсурдной.

– Не может быть, – качает головой он.

– Представь себе, – пожимает плечами Элизабет. Сейчас она находит несомненные плюсы в своей поддельной личности. – Один парень особенно доставал меня. Он тоже хорошо учился, но считал своим долгом подколоть меня при каждом удобном случае. С его подачи все это и происходило.

– Тебя это сильно обижало? – спрашивает он вполне серьезно, и Элизабет вдруг понимает, что разговор перестает быть шутливым.

– Да, Уильям, – отвечает она, поражаясь собственной честности. – Да, меня это обижало. Я никогда не показывала этого, но… наверное, я хотела дружить с ним и с остальными ребятами. Я не понимала, почему они не принимают меня. В школе я чувствовала себя очень одиноко.

– Он просто идиот, – безапелляционно заявляет Кросби. – Настоящий кретин.

Кажется, Уильям уже пьян. Об этом красноречиво говорит его немного заплетающийся язык.

– Он тоже был ребенком, – отвечает она, смотря на того самого парня. – Все мы сильно изменились.

Она замолкает, погружаясь в собственные мысли, и отвлекается, лишь когда Уильям начинает говорить:

– Знаешь, мне это знакомо.

– Брось, – качает головой она. Понимает, что ей попросту нагло лгут. – Ты ведь… – она осекается, чтобы не сболтнуть лишнего. – Я в это не верю. Ты не похож на человека, которого доставали в школе.

Она видит, как Уильям ухмыляется. Крутит в руках пинту, прежде чем продолжить.

– Я учился в Итоне, – говорит он. – Это частная школа в Великобритании. У моего отца денег достаточно, но… – Уильям замолкает ненадолго. – Я никогда не чувствовал там себя своим. В Уоррингтоне я учился в обыкновенной начальной школе, мне очень там нравилось. Но, уехав, я стал чужим для всех вокруг.

Элизабет пугает это внезапное откровение. Главным образом потому, что она находит между ними слишком много сходств.

– Но сейчас все иначе, верно? – спрашивает Уильям. – У тебя наверняка есть парень, который может тебя защитить.

Она с удивлением наблюдает, как Кросби старается сделать самое незаинтересованное лицо. Получается у него из рук вон плохо.

– Ужасная попытка, – говорит Элизабет, расплываясь в улыбке. – Совсем никудышная.

– Что? – он хмурит брови, строит из себя оскорбленную невинность.

– Если ты пытался узнать, есть ли у меня кто-то, мог бы спросить напрямую. – Она перекатывает янтарную жидкость в бокале, следит за оставшимися пузырьками, что лопаются, достигая поверхности.

Элизабет никогда бы не позволила себе кокетничать так открыто, но… Сейчас это не она – это Эмма.

Уильям прочищает горло, явно нервничает.

– Хорошо, – кивает он. – Ты с кем-то встречаешься?

– Нет, – отвечает Элизабет, наблюдая за тем, как слегка расслабляются его плечи. – Иначе я не сидела бы здесь с тобой.

Он бормочет что-то невнятное и меняет тему разговора. За беседой проходит час, затем другой. Она не замечает, как быстро летит время, так легко оказывается в его компании.

– А потом мне так влетело от отца, – Уильям рассказывает историю, о которой она не знала, ведь они тогда не общались.

У нее уже сводит живот, но, когда он замолкает и Элизабет немного успокаивается, она обращает внимание на его серьезное лицо и пенку от пива, которая ровным слоем покрывает его верхнюю губу.

У нее начинается новый приступ истерического смеха.

– Ты-ты ведь смеешься не надо мной? – Уильям пьян, и он очень забавный в таком состоянии. Такой непосредственный и открытый.

– Прости. – Она переводит дыхание, а после снова хихикает. – Просто тебе очень идут твои усы.

Она указывает пальцем на его губы и держится за саднящие ребра. Выражение его лица строгое и собранное. Он изгибает бровь, но выглядит не очень-то сурово со своей пенкой.

– Значит, любишь мужчин с усами? – уточняет он вполне серьезно и слегка приподнимает подбородок, будто гордится своим новым приобретением.

– Нет, – протестует Элизабет. – Конечно, нет, – смеется она и тянет к нему руку раньше, чем может обдумать последствия своего поступка. – Знаешь, ты без них намного симпатичнее, – она аккуратно касается ладонью его скулы, и Уильям чуть заметно вздрагивает от неожиданного контакта.

Элизабет нежно проводит большим пальцем по пенке, стирает ее, задевая при этом его губы.

Уильям застывает. Кажется, он даже не дышит, и Элизабет спешно отдергивает руку, понимая, что перешла границы дозволенного.

– Так лучше, – говорит она, но ее голос почему-то хриплый, будто она только что поднялась с постели.

– Спасибо, – напряженно произносит он.

Элизабет встряхивает головой, отгоняя наваждение.

– Что ж, мы отлично посидели. Думаю, мне пора, – она вытирает вспотевшие ладони о ткань джинсов и поднимается. Пора убираться.

– Хорошо, – он просто кивает, но почему-то она слышит в его голосе нотку разочарования. – Я провожу тебя.

– Нет, не нужно, я могу сама…

– Эмма, – перебивает Уильям, – позволь мне проводить тебя, – он говорит это с какой-то странной решимостью, и Элизабет не спорит.

Легкое опьянение вмиг сходит на нет. Всю дорогу до главных ворот они проводят в молчании.

– Там были зеркала? – Кросби внезапно задает свой странный вопрос, когда они останавливаются у ограды.

– Что? – переспрашивает она.

– В баре. Там есть зеркала?

Она округляет глаза, но все же пытается вспомнить интерьер и внутреннее убранство буфета.

– Не знаю, – пожимает плечами. – Вроде бы нет.

Элизабет изгибает бровь, когда на лице Уильяма появляется ухмылка. Он всегда улыбался так в школе – уголком рта, и это значит, что он задумал нечто коварное.

– Значит, ты, скорее всего, тоже разгуливаешь сейчас с усами от пива и даже не подозреваешь об этом, – он уже в открытую смеется, и Элизабет улыбается ему в ответ, пока рука Уильяма не находит ее ладонь.

Смех застревает в горле, когда он осторожно ведет пальцами по предплечью, выше по плечу, пока не достигает ее шеи. Она уже поняла, что он хочет сделать.

Его рот приоткрывается, испускает тихий выдох, когда Уильям находит подушечкой большого пальца ее губы.

Он проводит по ним, и Элизабет прикрывает глаза – настолько это странно и одновременно интимно и волнующе. С ней такое впервые.

А еще ей стыдно за то, что она постоянно кусает свои губы. Она знает, что они не такие нежные, как у Уильяма. Они обветренные и сухие, но ему, кажется, все равно. Он слишком погружен в свое занятие.

– Спасибо за вечер, Эмма, – его голос вырывает ее из внезапного гипноза.

Элизабет часто моргает, пытаясь прийти в себя.

– Да, отлично провели время, – отвечает она, но не может кивнуть, потому что его рука все еще на ее шее.

– Спокойной ночи, – говорит Уильям, но не отстраняется, как она думала.

Напротив, он склоняется ближе и оставляет легкий, почти невесомый поцелуй на ее щеке.

– Спокойной ночи, Уильям, – шепчет Элизабет.

Уильям Кросби был заносчивым засранцем, богатеньким маменькиным сынком. Он не выбирал выражения, обращаясь к ее друзьям, и непременно задирал нос, считая себя лучше других.

Она помнит, как нервничала в день объявления о стипендии, выделенной ей на обучение в Оксфорде. Артур Кросби продолжил дело своего отца, он занимался благотворительностью даже в больших объемах, помогал многим людям, и все же в городе его недолюбливали, считая человеком двуличным и трусоватым.

Элизабет не сильно над этим задумывалась. Она была безмерно благодарна за предоставленную возможность, а все кривые взгляды и пересуды, направленные на нынешнего главу предприятия, списывала на то, что его отец, Томас, имел среди местных жителей непререкаемый авторитет. Его любили и уважали абсолютно все, а потому его внезапная смерть стала шоком и настоящей личной трагедией для семей многих рабочих.

В последнее воскресенье апреля пятьдесят девятого на городской ярмарке, собранной по случаю очередной годовщины основания завода Кросби, ей должны были вручить символический сертификат – грант на обучение, который она получит, сдав выпускные экзамены Грамматической школы и вступительные в Оксфорд.

Это было преждевременно, ведь основная подготовка ей только предстояла, но Артур Кросби настоял. Он был уверен, что такую новость нужно непременно озвучить на празднике, посвященном его заводу, ведь именно семья Кросби выделяла эти средства.

Элизабет жутко нервничала. Кажется, все вокруг были уверены в ее поступлении на тысячу процентов. Все, кроме нее самой.

Это стало бы самым страшным позором в ее жизни – получить практически полную стипендию и не сдать экзамены.

Эти мысли следовали за ней везде и всюду на протяжении недели, чем бы ни была занята Элизабет. Делала ли она уроки, помогала ли маме или занималась домашними делами.

Но это неудивительно, ведь на ее плечах лежала огромная ответственность – впервые кому-то из такой глуши, как Уоррингтон, удалось забраться столь высоко.

Письмо о поступлении в Оксфорд казалось таким близким и недостижимым одновременно. Она просыпалась в холодном поту, вскакивала и больше не могла уснуть, наматывая круги по комнате. Ей снилось, что она провалила экзамен, что в поступлении ей отказано, что весь город смеется над ней и ее несбывшейся мечтой.

Вручать сертификат ей должен был сам Артур Кросби на праздничном вечере в местной мэрии.

Она так накрутила себя, что почти заплакала, когда мама принесла для нее подарок – легкое платье чуть выше колен бледно-сиреневого цвета. Оно было замечательным, оно струилось легкой волной вокруг ее ног, нежно прикрывало плечи.

– Ты будешь самой красивой, доченька, – пообещала Фло и поцеловала ее в лоб.

Всю ночь перед знаменательным днем Элизабет в голову впивались неудобные мамины бигуди. Она не могла взять в толк, как женщины добровольно идут на подобные жертвы изо дня в день?

Она подвела глаза и накрасила губы, чем занималась крайне редко, только по праздникам. Она хотела выглядеть безупречно, хотя внутри Элизабет с каждой минутой нарастала необъяснимая паника.

Ведь когда о стипендии будет объявлено во всеуслышание, пути назад уже не будет.

Не то чтобы Элизабет собиралась сдаваться, вовсе нет, просто факт того, что о ее намерениях пойти в Оксфорд узнает весь город, накладывал на ее хрупкие плечи дополнительный груз обязательств и всеобщих ожиданий.

Уже перед дверьми мэрии она едва не упала в обморок от количества народа, собравшегося под ее окнами. И тут выяснилась еще одна не слишком приятная деталь – вручать сертификат ей должен не Артур Кросби, а его сын.

Артур, по всей видимости, решил, что это будет символично. Двое молодых людей одного возраста. Он из семьи крупного фабриканта, она – рабочих этой самой фабрики. Оба поступают в Оксфорд.

Воплощение сказки наяву, равные возможности для всех, оглушительный успех благотворительных инициатив предприятия Кросби.

Элизабет заметила Уильяма, как только вошла в зал.

Он о чем-то переговаривался с отцом и выглядел не слишком довольным возложенной на него «честью» и тем, что его заставили притащиться сюда из Лондона на выходные.

– О, Элизабет, – окликнул ее Артур. Она уже успела проклясть себя за то, что вовремя не смылась, смешавшись с толпой. – Как я рад вас видеть! – Она улыбнулась натянуто, так, если бы у нее внезапно заболел живот, и поплелась к ним, еле передвигая ноги. Под взглядом мужчин из семьи Кросби ее небольшие каблуки-рюмочки вдруг показались ей до жути неудобными, платье из восхитительного превратилось в нелепое и не давало ей свободно вздохнуть. О прическе, сотворенной с помощью маминых хитростей, она вообще предпочла бы умолчать. – Вы ведь помните моего сына, Уильяма?

– Конечно, – скромно улыбнулась Элизабет, переводя взгляд на младшего Кросби. Тот был хмурым и недовольным. Его лицо красноречиво говорило о том, что она оскорбила его одним своим видом. – Как тут забыть.

– Вы прекрасно выглядите сегодня, – широко улыбнулся Артур, осматривая ее с макушки до пят. – Правда ведь, Уильям?

Брови Уильяма взлетели, скрывшись за светлой челкой. Он явно так не считал. Но он всегда был воспитанным засранцем, так что, слегка откашлявшись, все же ответил:

– Конечно, отец. Я сам хотел это сказать, – и ухмыльнулся так, что у Элизабет заскрипели зубы.

– Я наслышан о ваших успехах в учебе, мисс Мерфи, – продолжал Артур, не обращая ни малейшего внимания на недружелюбную атмосферу, повисшую в воздухе. – И откуда в такой хорошенькой головке столько умных мыслей? – усмехнулся он, ничем не уступая в язвительности своему сыну. От таких комплиментов впору удавиться.

Элизабет поблагодарила обоих и, извинившись, вернулась к родителям.

В тот вечер Уильям передал ей сертификат на будущий грант под одобрительные крики зевак и вспышки камер. Его ладонь коснулась ее для рукопожатия лишь на доли секунды, а после он отдернул ее так быстро, будто Элизабет была чем-то недостойным.

– Спасибо, мистер Кросби, – выдавила сквозь зубы она и умчалась прочь со сцены, пока этот гад не решился сделать ей еще один «комплимент», но уже при всех.

Еще долго ее преследовали ночные кошмары об Уильяме Кросби и его кривоватой ухмылке, с которой он выкрикивал оскорбления и идиотские шутки в ее адрес прямо со сцены.

– Я возьму вот этот.

На кассе небольшого деревенского магазинчика, где продается, кажется, все на свете, только она и еще одна старушка, которая пыталась выбрать лучший картофель из ящика минут сорок, не меньше. Ровно столько же, сколько она подбирала бальзам для губ, хотя их тут всего два.

– Этот отличный, – говорит продавщица. – Настоящее спасение в нашу ветреную погоду. Особенно если вы собираетесь с кем-то целоваться, – она подмигивает, и Элизабет чувствует, как ее щеки становятся обжигающе горячими.

– Спасибо. – Она хватает свою покупку и вылетает на улицу за доли секунды.

Она не…

Это…

Она не собирается ни с кем целоваться. Просто ей стало неловко за себя и собственную неряшливость вчера. За свои искусанные и обветренные губы. Ей давно нужен был этот бальзам, просто времени для похода в магазин не находилось.

Она поднимает глаза к небу и шумно выдыхает. Эти треклятые бальзамы продаются в Лондоне на каждом шагу, и незачем обманывать себя.

Она не хочет думать, почему так спешит в «Хепн». Она не хочет знать ответа, потому что он в любом случае не будет правильным.

Все, что она делает в последнее время, неправильно. От начала и до конца. От лжи во благо до неуместных прикосновений к губам парня, который никогда и ни за что не должен был появиться в ее жизни.

Она отгоняет эти мысли, стараясь сильно не зацикливаться на происходящем. В конце концов, она не сделала ничего дурного. Пока что не сделала. Этим Элизабет успокаивает себя, когда садится за руль. Когда заводит машину и мчится к «Хепну» на полной скорости, в упор не замечая того факта, что родители освободятся от дневных процедур только через пару часов после ее приезда.

Элизабет чувствует себя за рулем уже вполне спокойно, в отличие от первых дней.

Она бьет пальцами по рулю в такт музыке и насвистывает себе под нос. Искоса смотрит в зеркало заднего вида, но дорога пуста, как и всегда, а от стекол отражаются яркие солнечные лучи, хотя на улице еще достаточно холодно.

Она тормозит у ворот лечебницы, паркует автомобиль. Элизабет издалека видит фигуру в черном пальто с тростью.

Она находила его здесь каждое утро, начиная с четвертого дня. И все равно всякий раз ее сердце на мгновение замирает от мысли о том, что вот сегодня его может не быть. Элизабет не смогла бы объяснить даже самой себе, почему так происходит.

– Привет, – говорит она, подходя к скамейке.

Уильям оборачивается на звук ее голоса, на его лице тут же расцветает улыбка.

– Здравствуй, Эмма, – отвечает он, поднимаясь. – Ты сразу к родителям или… – он не заканчивает свой вопрос. Переминается с ноги на ногу, неловко вцепившись в трость.

– Дорога заняла немного меньше времени сегодня, – врет она, ведь выехала раньше специально. – Родители пока на процедурах, так что мне нечем пока заняться.

Уильям кивает и приглашает ее прогуляться по центральной аллее. Они неспешно идут вдоль скамеек и редких клумб полупустого парка.

– Ты слишком легко одет, – замечает она, обращая внимание на его покрасневшие уши. Сама Элизабет плотнее кутается в шарф и шмыгает носом, потирая заледеневшие ладони. – Где твоя нарядная шапка? – не может не подколоть она. – В первые наши встречи ты был в ней.

Уильям хмыкает и качает головой:

– Прекрати издеваться!

– Я вовсе не издеваюсь, – протестует Элизабет. – Она и вправду мне понравилась. Она… э-эм… привлекает внимание, – наконец-то находит подходящее определение северным оленям она.

– Это подарок, – поясняет Уильям. – Ее связала для меня Мия, моя медсестра. Я никогда не спрашивал о цвете или деталях. А когда додумался, то пришел в настоящий ужас, – смеется он. – Только представь, насколько велик был мой шок от того факта, что я столько месяцев разгуливал по лечебнице в шапке с нелепыми северными оленями?

Элизабет пожимает плечами и совершенно бездумно бросает:

– А мне она показалась милой.

Она косится на Уильяма, который подозрительно затихает. Ей кажется, что теперь его скулы красные не только от ветра.

– Как твоя мама согласилась уехать так далеко? – спрашивает он. – От Австралии до Исландии лететь… Сколько, кстати, нужно лететь?

Элизабет прищуривается, прикидывая в голове возможные цифры, но понимает, что понятия не имеет о длительности трансатлантических рейсов.

– Мы летели с пересадкой, – поясняет она. – Через Лондон. К тому же мама здесь не одна. Доктор Джонас настоял на том, чтобы ее сопровождал папа. Все время реабилитации они были здесь вдвоем.

Уильям хмурит брови, о чем-то размышляет.

– Это здорово, – в итоге говорит он. – Они наверняка не скучали все это время. Для пациентов тут много развлечений. Но ты все равно молодец, что приехала. Здесь… здесь бывает довольно одиноко.

Элизабет смотрит под ноги, наблюдает, как Уильям ловко расшвыривает тростью мелкие камни.

– К тебе никто никогда не приезжал? – Элизабет давно не следит за новостями из Уоррингтона. Она не знает, разрешено ли его матери теперь покидать страну. Артура Кросби вроде бы еще не выпустили из-под стражи. Но наверняка у Уильяма есть друзья. Те же Роб и Фрэнк, с которыми они были неразлучны с самой школы.

Он внезапно спотыкается, и Элизабет инстинктивно хватает его за плечо, хотя видимых препятствий на дороге она не заметила.

Уильям благодарит ее и крепче сжимает в руке свою трость.

– С этим все сложно, – расплывчато поясняет он. – У моих родителей пока нет возможности приехать, но мама звонит часто и пишет мне письма – их читает Мия или кто-то из персонала. А отец… – осекается он. – Не знаю, почему он ни разу со мной не связался, хотя у него есть возможность. Должно быть, своей болезнью я не оправдал его ожиданий.

– Что ты такое говоришь? – поворачивается к нему Элизабет в полной растерянности от таких слов. – Как можно винить кого-то за болезнь? Ты ведь в этом не виноват. Я уверена…

– Ты не знаешь моего отца, – перебивает Уильям. – В нашей семье не принято показывать чувства, сопереживать, поддерживать. – Он замолкает ненадолго. – Не будем об этом. Расскажи лучше о своем любимом месте в Австралии.

Этот вопрос ставит Элизабет в тупик.

– Ну-у… – тянет она, отчаянно подыскивая нужный ответ.

– Место, где ты любишь бывать или посещала лишь однажды, но оно тебе запомнилось, – предлагает Уильям. – Что угодно.

Элизабет прикидывает варианты в уме. Даже в Великобритании у нее, пожалуй, не найдется подобного места. Раньше она ответила бы не задумываясь – Уоррингтон. Но ее родители не живут там уже год, их дом давно продан, а прежние связи оборвались.

Престон она никогда не любила – первые месяцы разлуки с родителями дались ей нелегко.

А что до Лондона… Она и не знает ничего, кроме своей квартиры, которую с трудом можно назвать жильем мечты, и работы.

Так что она начинает рассказ о месте, которое никогда не видела, но которое наверняка смогло бы стать ее любимым.

– В штате Виктория есть Великая океанская дорога, – говорит Элизабет. – Она очень длинная, и с нее открываются потрясающие виды. Почти как здесь, только иначе – теплее, солнечнее. Она ведет к уединенному пляжу, где никогда не бывает людей. Там, в воде, стоят Двенадцать Апостолов – известняковые глыбы, что образовались тысячи лет назад. Строго говоря, их всего девять, – вспоминает она главу из учебника по географии. – Наверное, местные власти решили, что это будет звучать внушительно.

– Так и есть, – улыбается Уильям.

– Там можно забыть обо всем на свете, – продолжает она. – Там спокойно и тихо. Можно часами сидеть и просто слушать шум моря. Наблюдать за волнами. Пропускать сквозь пальцы песок, – она описывает место, которое видела лишь на картинке, так убедительно, что начинает верить в свой собственный обман.

Элизабет не понимает, как некоторые люди живут двойной жизнью. Так легко можно сойти с ума.

– Я обязательно приеду туда когда-нибудь, – произносит Уильям. – Ты покажешь мне все?

Она изучает его профиль. Ровный нос, серые глаза, ресницы, что не уступают в длине ее собственным. Она смачивает пересохшее горло, прежде чем пообещать то, чего никогда не случится:

– Конечно, Уильям.

Они замолкают, как будто оба понимают, что все это только несбыточные мечты. И для него, и для нее.

– Да что же это, – хмурится Элизабет, когда он вновь спотыкается. – Давай лучше… – Она осторожно берет его за руку, и Уильям тут же переплетает их пальцы. Она готова поклясться, что видит тень ухмылки на его лице. – Не могу представить, насколько это, должно быть, трудно, – рассеянно замечает Элизабет.

– Ты всегда можешь закрыть глаза и проверить, – улыбается Уильям.

– Извини, – качает головой она. – Это было глупо. Я не подумала.

Он идет молча, и Элизабет решает, что разговор на этом окончен, но Уильям говорит:

– Несложно начать ориентироваться на ощупь. Сложно принять тот факт, что тебе вообще это нужно. Наверное, я не могу это сделать до сих пор, – опускает голову он. – Поэтому редко выхожу из своей палаты.

Элизабет искоса наблюдает за движением его горла, когда Уильям сглатывает. Его рука крепко держит ее ладонь.

– Мама сказала, что это должно помочь, – говорит он, приподнимая вверх свою трость и потрясывая ею в воздухе. – Она заказала эту штуковину за какие-то безумные деньги у мастера из Лондона, но я упрямился до последнего, словно маленький ребенок. Несмотря на шишки на моем лбу, несмотря на ссадины и синяки, – ухмыляется он. – Я курсировал по дому, упорно делая вид, что мне не нужна никакая трость. Тем самым я хотел доказать и ей, и себе самому, что моя проблема временная.

Он выдыхает, и горячий воздух превращается в невесомый прозрачный пар.

– Но очень скоро увечья начали приносить значительный дискомфорт. Я все еще плохо ориентировался даже в своем собственном доме среди бесконечных комодов, секретеров, ваз и книжных стеллажей, – говорит Уильям. – Наверное, тогда я и осознал, что могу остаться таким навсегда. Когда моя ладонь впервые коснулась металлической рукояти трости. В тот день я понемногу начал терять надежду.

Элизабет закусывает губу. Она не ожидала от него такой откровенности и не представляет, что тут можно ответить.

– Но сейчас ведь немного проще? – пытается подбодрить Элизабет. – В первую нашу встречу мне показалось, что ты отлично ориентируешься во дворе лечебницы.

– Так и есть, – улыбается он, хмыкая себе под нос.

– Но ты же… – начинает она, имея в виду его неловкие спотыкания минуты назад.

– Просто не мог найти предлога, чтобы взять тебя за руку, – отвечает Уильям, нежно проводя пальцем по тыльной стороне ее ладони.

Элизабет сжимает вторую руку, с силой вонзая в кожу короткие ногти. Ей вовсе не нравится это ощущение – то, как ее сердце ускоряется от его прикосновений.

На самом деле ей становится по-настоящему страшно.

– Ты сегодня какая-то загадочная, – подмечает мама, раскладывая пасьянс. – Задумчивая, но улыбчивая.

– Хорошая погода, – пожимает плечами Элизабет.

Они устроились в комнате досуга. Первое, на что обратила внимание Элизабет, когда зашла сюда, – стеллажи, заполненные всевозможными головоломками, шахматными играми, шашками, пазлами. Здесь можно пропадать часами, если нечем заняться.

– У Теренса уже должен закончиться сеанс массажа, – оглядывается мама на часы. – Надеюсь, он не зашел совершенно случайно к Мадсу. Путь от массажного кабинета сюда лежит через буфет, к сожалению. В это время там всегда собираются эти любители азартных игр, – закатывает глаза Фло.

– Он знает, что ты знаешь? – спрашивает Элизабет.

– Конечно, нет, – качает головой она. – Я приберегу этот козырь на крайний случай. В этом и заключается залог счастливой и долгой семейной жизни, – улыбается Фло, выкладывая очередную карту на стол.

– Вот уж не думала, что семья строится на обмане, – замечает Элизабет.

– Наверное, я неправильно выразилась, – отрывает глаза от пасьянса Фло. – Когда вы в браке столько лет, можно позволить себе не замечать каких-то мелочей. Делать вид, что ты не знаешь о чем-то, чтобы не затевать скандалов. Это совсем другое. А на лжи построить отношения невозможно, – вздыхает мама.

Элизабет невольно передергивает.

– Но иногда ведь бывает ложь во благо, – тихо произносит она. Водит кончиком пальца по узорам дерева на столе. – Иногда просто нет возможности сказать правду, и тогда лучше промолчать.

Рука Фло замирает над разложенными картами. Она внимательно смотрит на дочь, изучает ее пронзительным взглядом, какой бывает лишь у мозгоправов или матерей.

– Нет, Элизабет, – отвечает Фло на удивление серьезно. – Ложь во благо – чистая утопия. Я врала отцу, врала тебе, врала самой себе, в конце концов, что с моим здоровьем все в порядке. Я хотела защитить вас. И посмотри, к чему это нас привело, – разводит руками она.

– Есть разные ситуации, – качает головой Элизабет. – Бывают случаи, когда вранье – единственно возможный вариант.

– Неужели? – склоняет голову вбок Фло. – Это какие же, например?

Элизабет сводит брови к переносице. Хочет что-то сказать, но не находит подходящих слов. Она примеряет мамины фразы к себе, и то, что видит в итоге, ей вовсе не нравится.

– Ложь вскрывается рано или поздно, – говорит мама. – И она в любом случае сделает кому-то больно. Вопрос только в том, как далеко она тебя заведет.

Она отворачивается к окну и тяжело вздыхает. Собственные мысли и переживания Элизабет накладываются на мамины слова, которым она всегда доверяла.

Уильям здесь совсем один. Он одинок, она уверена.

И Элизабет одинока тоже, вот только она может его видеть и осознавать, с кем именно общается, а он нет. Если бы он знал, он не подпустил бы ее к себе и на метр. И почему-то ей становится неприятно.

Будто бы она не знала этого раньше.

Вчерашний вечер был ужасной ошибкой, их разговоры по душам и это прощание она с легкостью могла бы списать на опьянение. Но как объяснить себе ее отчаянно бьющееся сердце сегодняшним утром? Все зашло слишком далеко. Элизабет еще больнее осознавать это оттого, что она начинает проникаться к Уильяму Кросби.

Она никогда не считала его непривлекательным, ведь у нее есть глаза, но думала о девушках, сохнувших по нему, с ноткой сочувствия.

Он вел себя паршиво, общался грубо и холодно. В целом Элизабет всегда гордилась тем, что может судить людей не по одной лишь внешности – она способна заглянуть глубже, увидеть больше этих несчастных.

А теперь… теперь она не знает, что и думать.

– Элизабет, – зовет мама. – Ты говоришь о чем-то конкретном или это все еще гипотетический спор о папе и его игре в криббедж?

– Не обращай внимания, мама, – отвечает Элизабет. – Это просто глупости. Я сама не знаю, что несу.

Она улыбается и продолжает беседу, хотя мысленно уже совсем не здесь.

Нужно дать ему понять, кто она, так или иначе. Уильям будет зол, а она оскорблена, она уверена, не один десяток раз. По крайней мере, так будет лучше.

Наверное.

Он ей не нравится, никогда не нравился, просто она не хочет делать больно еще одному человеку.

И это новая ложь, которую Элизабет вновь принимает за чистую монету.

– Мне нужно поговорить с тобой, – заявляет Элизабет без лишних прелюдий.

– У тебя что-то случилось? – хмурится Уильям. Он сидит на том же месте, будто ему вовсе нечем заняться здесь.

– Да… – начинает она. – То есть нет. – Элизабет замолкает и оглядывается по сторонам. Слишком шумно, слишком много народу. – Давай уйдем отсюда.

Она обвивает его локоть и прижимается ближе, ведет Уильяма к ботаническому саду, где они встретились во второй раз.

Элизабет подбирает подходящие для такого разговора слова, но никак не может их найти. Мама была права во всем: если уже сейчас ей так сложно сказать правду, то Элизабет не хочет знать, что будет дальше.

– Что-то с твоими родителями? – встревоженно уточняет Уильям.

– Как ты думаешь, как я выгляжу?

Должно быть, ее вопрос застает его врасплох, потому что он резко останавливается. Они уже внутри, и вокруг ни души, только редкие шорохи листьев. Элизабет решает начать издалека.

– Я-я не знаю, – он растерян.

– Но ты ведь наверняка представляешь, как выглядят люди, которых ты не можешь видеть, – Элизабет понимает, что ведет себя грубо, но то, что она собирается сказать дальше, в любом случае во сто крат хуже.

– Да, – он сжимает губы в тонкую полоску. Уильяму явно неудобно об этом говорить. – Да, я представляю.

– И что же насчет меня? – она давит на него, чтобы покончить с этим как можно скорее. Видит, что он теряется.

– Я думаю, что у тебя темные волосы, – произносит он спустя несколько мгновений. Уильям облизывает губы и прочищает горло. – Думаю, что они вьющиеся и что они отливают золотом на солнце.

Она изгибает бровь. Удивительно, как точно он описал цвет ее волос. Возможно…

– Что еще? – требует Элизабет.

– Я не знаю, стоит ли… – Он нервничает и сжимает в правой руке трость.

– Говори. – Она понимает, что излишне резка с ним, поэтому добавляет чуть мягче: – Говори, я не обижусь в любом случае.

– Ты напоминаешь мне одну девушку из прошлого, – выдыхает Уильям, и у нее замирает сердце. Кажется, она не слышит его стук почти минуту, пока он не продолжает: – Но я уверен, ты намного красивее. Она никогда мне не нравилась.

Она не знает, почему это происходит.

Не знает, почему внезапно становится так больно. Почему она хочет плакать и кричать, хотя была готова ко всему: к оскорблениям, ругани, его привычной брезгливости.

«Она никогда мне не нравилась», – отдается в ее голове.

– Посмотри на меня, – жестко требует Элизабет. – Знаешь, говорят, что незрячие люди видят руками, – поясняет она. – На ощупь могут понять, каковы черты человека, его фигура, губы или разрез глаз. Посмотри на меня, Уильям.

Она наблюдает за тем, как дергается его горло. Нервно и отрывисто. Как он медленно откладывает трость в сторону и осторожно протягивает руку. Она делает шаг вперед.

Элизабет задерживает дыхание, когда его ладонь находит ее плечо, затем вторая.

Он не торопится. Кажется, решает изучить все досконально, и она с силой сжимает челюсти, только бы не разреветься, как последняя идиотка.

– Посмотри на меня, – шепчет она, когда он легко касается ее шеи, большими пальцами очерчивает линию скул, затем ведет указательным по переносице до бровей.

Элизабет закрывает глаза, чтобы он смог дотронуться до них, чтобы определил все несовершенства и неточности в ее чертах. Все, что она когда-либо считала некрасивым или неуместным.

Он проводит по ее волосам, а после уделяет внимание губам. Она приоткрывает рот, дышит громко и отчаянно, хватаясь за эти последние моменты близости с ним, как за что-то спасительное, невероятно ценное, хотя еще несколько часов назад думала, что распрощается с ним без особых сожалений.

– Посмотри на меня, Уильям, – она повторяет это, словно молитву, пока он изучает ее лицо и переходит к ключицам.

«Она никогда мне не нравилась».

Он поймет. Еще чуть-чуть, совсем немного…

Но он продолжает. Его ладони рисуют только ему известные узоры на ее плечах и шее. Он сомневается еще несколько мгновений, но потом уводит их вниз, обхватывает ее талию.

Если бы он хотел, то с легкостью смог бы свести пальцы вместе, немного надавив, она очень сильно похудела за последний год.

– Посмотри, – отчаянно просит она.

Только сейчас она понимает, что его ладони застыли на верхней границе ее ребер, прямо под грудью, и своей последней фразой она буквально дала ему разрешение продолжить.

Что ж, хуже не будет. Он наверняка уже не в восторге.

Она чувствует, как мелко дрожат его пальцы. Задыхается, когда он накрывает ладонью ее правую грудь, неуверенно исследует каждый дюйм ее тела.

Его губы приоткрываются, и он испускает тяжелый выдох.

Кровь шумит в ушах так сильно, что, кажется, это может с легкостью оглушить ее.

Ее глаза плотно закрыты, она не хочет видеть неприязни или разочарования в его лице, она и так знает, чем все это кончится.

Элизабет не сопротивляется, она сама ему это позволила.

Она уверена, что ее фигура оставляет желать лучшего – тощая и костлявая, что ее грудь недостаточно большая, чтобы заинтересовать хоть кого-то, что в ее чертах десятки изъянов, но Уильям почему-то все еще не остановился.

– Ты такая красивая, Эмма, – выдыхает он спустя несколько минут, показавшихся ей часами. – Очень красивая.

– Ты не знаешь меня, – всхлипывает Элизабет, когда он делает шаг навстречу и заключает ее в объятия. – Ни разу меня не видел. Если бы… – она не может правильно формулировать мысли, когда он зарывается носом в ее волосы, жадно вдыхая. Это совсем не то, на что она рассчитывала, затевая этот разговор. – Если бы ты увидел, если бы узнал меня настоящую…

– Я знаю, что ты веселая, умная и очень добрая, – начинает Уильям. Он обнимает ее так крепко, что она не может сдвинуться с места. – Я узнаю твой голос из сотен других. – Он проводит ладонью линию по ее позвоночнику, и Элизабет инстинктивно выгибается, прижимается ближе к нему, хватаясь непослушными пальцами за лацканы его пальто. – И теперь я знаю, что ты очень красивая. Я представлял тебя именно так.

Элизабет очень сильно сомневается в правдивости его слов, ведь еще несколько минут назад он сказал, что она, настоящая она, никогда ему не нравилась. Почему-то она уверена, что он имел в виду именно Элизабет Мерфи, девушку из далекого прошлого, давно забытую.

– Не уходи, Эмма, – говорит Уильям, и это почти мольба. – Ты нужна мне.

Она закрывает глаза и утыкается носом в его ключицы, пытается заглушить свои всхлипы в колючей ткани его пальто.

– Я не думаю, что…

– Пожалуйста.

Его мольба ставит точку во всех ее метаниях. Во всех противоречиях и попытках рассказать правду.

В конце концов, что им остается? Всего лишь пять дней.

Она давно привыкла ставить себя на последнее место, забывать о собственных желаниях и проблемах, жертвовать.

А после она уедет в Лондон и попытается забыть, ведь она никогда не знала Уильяма таким – открытым, добрым, смешным, ранимым.

Но все это не для нее, это для Эммы – девушки, что коротает вместе с ним одинокие холодные вечера где-то на краю света.

Пусть так. Только пять дней.

Элизабет покидает больницу, когда на улице уже темно. Она захлопывает дверь автомобиля, что есть сил давит на газ. Лязг шин и рокот мотора эхом отражаются от глыб ледника.

Она включает музыку и барабанит по рулю пальцами, хотя сейчас это больше напоминает нервный тик. Она подпевает и качает головой в такт – по радио играет Bobby Darin «Dream lover».

– Все в порядке, – зачем-то говорит она вслух. – Он ничего не значит для меня.

Раздаются первые аккорды припева.

– Ведь я хочу такую девушку, – поет Элизабет сбивчиво, – которую назвал бы своей.

Видимость ухудшается, и только спустя несколько мгновений она понимает, что это вовсе не от отсутствия освещения на дороге или тумана – она плачет.

Элизабет резко выворачивает руль вправо, тормозит на обочине. Она глушит мотор и опускает голову на руль.

Песня все продолжает играть, пока ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, а она уговаривает себя, что это пройдет.

Я оказываюсь в лете пятьдесят восьмого. В тот год я вернулся на все каникулы в Уоррингтон и страшно сокрушался по этому поводу.

– Кончай это! – выкрикивает Роб. – Все девчонки только о тебе и болтают. Уильям то, Уильям се, – он кривит лицо и произносит последнюю фразу до ужаса писклявым голосом. – Нам ничего не обломится без тебя. Давай поднимай свою задницу, пошевеливайся.

Роб и Фрэнк гостят у меня на выходных. Они всегда приезжают с радостью по первому приглашению, хотя за прошедший учебный год я получил от них не больше трех писем на праздники. Что кажется мне странным, но я не придаю этому большого значения.

Мы сидим на пирсе у озера и потягиваем виски, который я стащил у отца. Лица у всех важные до невозможности, но мы, словно зайцы, оглядываемся от каждого шороха в надежде, что нас не застукают.

Отец и так не в лучшем расположении духа в последнее время – проблемы на заводе. Я слышал вчера, как он громко кричал в трубку что-то об оптимизации и сокращении расходов, но это обычное дело.

– Не хочу, – отмахиваюсь я. – Сейчас невозможная жара, а мы и так отлично отдыхаем.

– Давай же, – подхватывает нытье друга Фрэнк. – В забегаловке на углу Лонг-лэйн и Уинвик поставили новый музыкальный автомат. Там сейчас полгорода, наверное.

– Именно поэтому я и не хочу туда идти! – возмущаюсь я.

Так проходят добрые полчаса. Я понимаю, что остался в подавляющем меньшинстве, и уныло плетусь собираться.

Воздух в середине июля обжигающе горячий, кажется, будто плавится асфальт.

Дик паркуется недалеко от входа и обещает забрать нас через три часа.

– Уильям, привет! – проход в кафе тут же загораживает Мередит. У нее широкая улыбка, что только подчеркивает ее лошадиные зубы, и очки в толстой роговой оправе.

За спиной я тут же слышу свист и улюлюканье этих двух кретинов. Она наша бывшая одноклассница.

– Привет, – вежливо улыбаюсь и пытаюсь отделаться от нее как можно скорее, протискиваясь в узкий дверной проем.

– Мы заняли столик, можешь присоединиться! – окликает она меня, но я почти не слышу, ее голос заглушает громкая музыка, доносящаяся из автомата.

– Другое дело, – хлопает меня по плечу Фрэнк и в танце устремляется к барной стойке. – Закажем по молочному коктейлю.

Я чувствую себя неуютно, как рыба, выброшенная на берег. В Итоне я успел привыкнуть к совершенно другой обстановке.

Годы муштры, изнурительных тренировок и чисто мужской компании сделали свое дело.

– Симпатичная блондинка на три часа, – зудит мне на ухо Роб так громко, что перекрикивает музыкальный автомат. – Повторяю, симпатичная блондинка на три часа. Смотрит на тебя.

Я поворачиваю голову вправо и тут же натыкаюсь взглядом на девушку в голубом платье. Оно такое легкое, что почти просвечивает. Или это я сам себе надумываю.

Она улыбается, сначала робко, а потом более открыто, поднимает руку, чтобы помахать.

Но момент упущен. Открывается дверь, и в кафе вваливаются Сид и Фредди, а за ними, как обычно, плетется Элизабет Мерфи.

– Ну же, – Фрэнк тычет меня локтем в ребра так сильно, что я едва не давлюсь. – Подойди к ней, познакомься.

Троица проходит прямиком к тому столику, за которым стоит девушка в голубом. Сид громко орет и кривляется, обращая на себя всеобщее внимание.

Девушки смотрят на него с нескрываемым обожанием, когда он начинает выделываться, пытаясь повторить движения Элвиса, а мне он кажется просто бестолковым веснушчатым болваном.

И что они в нем находят? Ума не приложу.

– Уильям, ты чего застыл? – шипит на меня Роб. – Она же с тебя глаз не сводит!

Вокруг царят веселье и суматоха. И вроде бы никому и ни до кого нет дела. Но это только кажущаяся иллюзия.

Я уверен, все тут же замолкнут и обратятся в слух, стоит мне сделать шаг к вражескому столику. Нет, я не боюсь ни Сида, ни Фредди. Ни уж тем более Мерфи, которой по какой-то нелепой случайности удалось застать меня врасплох несколько лет назад.

Мы уже давно не дети, да и если эти двое вдруг захотят выяснить отношения – я готов. Годы, проведенные в интернате, научили меня не только литературе и экономике, я теперь еще и неплохо дерусь.

Но когда дело касается девушек, я всегда чувствую себя отстающим. Должно быть, сказывается отсутствие опыта. Мне не хочется попасть в идиотскую ситуацию на глазах у половины города. Моя гордость этого не вынесет.

– Ну? – наседает Фрэнк.

Они веселятся. Девушка в голубом уже о чем-то щебечет с Фредди.

– Не в моем вкусе, – равнодушно бросаю я. – Посмотрите на ее лодыжки, они же толстые.

Роб закатывает глаза и, слава богам, меняет тему.

Я быстро отворачиваюсь. Делаю вид, что меня невероятно интересуют новости из Чешира. Чувствую, что мои скулы и шея безнадежно покраснели.

Фрэнк и Роб вдалбливали мне это с самого приезда. Говорили, что слышали от своих сестер, которые слышали это от своих подруг, что по мне сохнет половина города. Мое фото с соревнований по регби в Итоне опубликовали в местной газете весной. По-моему, они преувеличивают или попросту издеваются.

В любом случае я не собираюсь подыгрывать им и позорить себя.

– Эй, – толкает меня Роб. – А Мерфи сегодня в платье. И лодыжки у нее что надо.

Я только хмыкаю себе под нос и вскользь пробегаю взглядом по голым ногам Элизабет Мерфи, не без досады подмечая, что друг чертовски прав.

– Вы можете вернуться, Уильям, – слышу голос Джонаса. Чувствую тупую пульсирующую боль в голове. – Как вы?

– В порядке, – киваю. Не хочу тратить время на лишние разговоры, у меня еще есть дела.

Это просто очередной бесполезно потраченный час. Один из сотен таких же, проведенных в его обществе.

– Хорошо. Сейчас нам нужно будет взять у вас кровь на анализ, – продолжает он деловито. Я слышу шорох обертки шприца, по кабинету разносится отчетливый запах спирта. – Я заметил, что вы начали общаться с одной нашей гостей, – произносит он, и я напрягаюсь. Не собираюсь обсуждать с ним Эмму.

Джонас затягивает жгут на моем плече чуть выше локтя и щелкает пальцами по венам. Я сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло. Всегда ненавидел уколы.

– Что-то в этом роде, – отвечаю расплывчато.

– Мне нравится, что вы стали покидать пределы своей комнаты намного чаще. Общение с этой юной мисс явно идет вам на пользу.

Я лишь фыркаю в ответ. Никогда не просил у Джонаса отеческих советов. Строго говоря, я стараюсь избегать его общества. От него у меня мурашки по коже размером с гребаный горох.

– Я думаю, что все испортил, – не могу взять в толк, зачем говорю ему все это. С недавних пор мои действия противоречат моим же доводам. – Ей незачем общаться со мной каждый день. Наверное, Эмма считает меня жалким.

Следует долгая пауза.

– Эмма… – задумчиво повторяет Джонас. – Красивое имя. И с чего же вы сделали такой вывод?

Я медлю несколько мгновений. Не знаю, насколько уместным будет передавать ему наш вчерашний разговор, но терять мне в любом случае нечего. К тому же Джонас доктор. Я лишь надеюсь на его совесть и на то, что он не станет разносить сплетни о нас по всей больнице.

Именно поэтому я скрываю самую личную информацию от Мии, и эту в том числе. Она не со зла, я уверен, просто эта женщина очень любит поговорить.

– Она сказала, что я не стал бы проводить с ней время, будь я зрячим. Не дословно, конечно, но что-то в этом роде, – поясняю я. – Хотя я уверял ее, что это не так. Думаю, она хотела прекратить наше общение. Не знаю, чем я мог ее обидеть. Все было… – в моей голове вертятся сотни эпитетов, потому что до сих пор я чувствую легкое касание ее пальцев к моим губам, вес ее небольшой груди в моих ладонях. – Все было хорошо, – сухо подытоживаю я.

– Хм, – только изрекает Джонас в ответ. – А вы не считаете, что у людей могут быть свои причины на те или иные действия? Никак не связанные с вами. Если она не прервала общение раньше, значит, эта мисс все же видит в вас что-то хорошее, Уильям. Что-то, что вы сами никак не можете разглядеть, вот только слепота тут ни при чем.

Стискиваю зубы, когда в кожу медленно входит тонкий острый конец металлической иглы. Не могу не представлять, как это будет с моим мозгом.

Как вообще может помочь что-то в подобном ключе – забить молотком кол в чью-то голову.

– Чем планируете заняться после выхода из лечебницы? – спрашивает Джонас, и я изгибаю бровь.

– Не знаю, – отвечаю совершенно честно. – Я пока об этом не думал.

– А стоило бы, – поучительно изрекает он. – Быть может, вы не в состоянии разглядеть свое будущее лишь потому, что так отчаянно не хотите признать свое прошлое.

Я неопределенно хмыкаю на это его философское замечание. Большей чуши в жизни не слышал.

– На сегодня мы закончили. Нам нужно завершить еще несколько исследований, – говорит Джонас. – Если повезет, мы сможем прооперировать вас раньше срока.

Я замираю, перестаю возиться с манжетой и поднимаю голову в ту сторону, откуда доносится голос.

– Раньше? – Во мне разрастается паника. – Насколько раньше?

– Может, через пару дней, – безразлично говорит он.

Холодный пот скапливается на лбу и на спине. Я чувствую его между лопаток, вся моя рубашка мокрая от одной только его фразы.

– Я думал, что… – не знаю, что именно хочу сказать. Меня должно это обрадовать, вот только я ни хрена не счастлив.

– Какие-то проблемы, Уильям? – уточняет он.

Если честно, я уже начал сомневаться.

Понимаю, что недолгое знакомство с девушкой, с которой вы совсем скоро расстанетесь навсегда, очень слабый аргумент, но для меня эти несколько дней, что мы провели с Эммой, были наполнены событиями гораздо больше, чем последние полтора года.

Но у меня не будет будущего, если я останусь слепым. Я не должен себя обманывать. Днем раньше, днем позже – это все равно ничего уже не изменит. Вот только как справиться с дрожью в пальцах.

– Нет, – отвечаю коротко, чтобы голос не сорвался. – Никаких.

– Хорошо, тогда… – тянет он и хлопает меня по плечу. – На сегодня мы закончили, я провожу вас.

Я послушно поднимаюсь, хотя совсем не чувствую ног, выхожу вслед за ним.

Джонас напевает себе под нос, пока мы спускаемся по лестнице. На первом этаже он передает меня в руки Мии и переговаривается о чем-то со старшей медсестрой, звенит связкой ключей.

– Он уезжает? – спрашиваю, когда Мия увлекает меня дальше по коридору.

– Похоже на то. Доктор Джонас сказал, что у него есть какие-то дела неподалеку.

Я прислушиваюсь к шорохам и звукам. Определяю, что в коридоре мы одни.

– У меня есть к тебе просьба, – шепотом говорю я, остановившись. Мия внимательно слушает. – Я хочу позвонить матери, – склоняюсь к ней ближе. – Сейчас.

– Мне это не нравится, Уильям, – отвечает она опасливо.

– Я не собираюсь срывать операцию, не переживай, я просто… – задумываюсь на мгновение и сам не знаю, что тут сказать. О чем я буду с ней говорить, как объясню свой неожиданный звонок? – Я просто хочу услышать ее голос, – выпаливаю первое, что приходит на ум, и это оказывается чистой правдой.

Она молчит, наверное, прикидывает, насколько сильно ей влетит, если кто-то нас засечет. Телефон, по которому можно связаться с внешним миром, здесь есть только в кабинете Джонаса, и пользоваться им разрешено в строго отведенные дни.

– Ох, ты когда-нибудь доведешь меня до выговора, – протестует она, но все же берет меня под руку. – Пойдем.

Мы добираемся до моей палаты, где она меня и оставляет.

– Сиди тут, а я выясню, что к чему.

В ожидании проходят долгие минуты, а я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей, которые пытаются меня оглушить.

Два дня. Даже не четыре.

Но он сказал, что это не точно, так что я смогу рассчитывать на небольшую отсрочку.

Спрашивать разрешения у Джонаса было бы чистой глупостью. Он не позволил бы мне позвонить матери, опасаясь, что я могу сорвать его эксперимент, а говорить при нем я бы не стал.

Разумеется, я не собираюсь сообщать маме об операции. Мне было бы легче, знай о ней еще кто-нибудь, кроме Джонаса и Мии, но я не хочу, чтобы она переживала.

Я вытираю вспотевшие ладони о брюки. Надеюсь, что у Мии получится, ведь вряд ли мне еще выпадет такой случай – Джонас ошивается в своем кабинете, кажется, круглыми сутками.

Я немного успокаиваюсь, думаю, что смогу справиться с этим разговором, пока Мия не открывает дверь.

– Он уехал, – шипит она, будто бы в моей палате есть еще кто-то, кто смог бы нас подслушать. – Только скорее, Уильям. Мне так влетит, если кто-то узнает.

Я хватаю свою трость. В голове все тот же сумбур.

Мы добираемся до кабинета Джонаса какими-то окольными путями – не помню, сколько лестниц и поворотов по дороге в его кабинет.

Мия заводит меня внутрь, как и всегда, отодвигает стул, набирает номер и прикрывает за собой дверь, не забыв напомнить, чтобы я поторапливался.

Мое сердце громко стучит в груди. Я прикладываю трубку к уху, слушаю гудок за гудком. Отчаянно ищу тему для беседы, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Я понятия не имею, о чем буду говорить с ней, а так нельзя. Если она заметит что-то неладное, станет нервничать, выспрашивать, и я точно сдамся.

На том конце провода поднимают трубку. Мое горло сковывает, я не могу выговорить ни слова, когда слышу ее голос.

– Уильям? – зовет мама. – Это ты?

Не знаю, каким образом она сразу же это поняла. Но теперь бросить трубку или списать все на ошибку в номере не удастся.

– Уильям? – повторяет она снова и снова. Мои глаза делаются влажными.

В голову лезет одна чушь. Что я могу сказать матери, чтобы она не сильно переживала о смерти собственного сына, если что-то пойдет не так?

– Привет, мама, – отвечаю хрипло и тут же замолкаю, чтобы не сорваться на плач.

– Что-то случилось? Ты в порядке? Я ждала твоего звонка через неделю. Ты… ты меня слышишь?

Я зажимаю трубку рукой. Собирался подбодрить ее, но не могу подобрать подходящих слов.

– Да-да, я в порядке, мама, – отвечаю, немного успокоившись. – Все хорошо. Просто соскучился.

Она замолкает ненадолго. Похоже, ищет в моих словах двойное дно. Я никогда не мог ее обмануть. На что я вообще надеялся, затеяв этот звонок?

– У тебя странный голос, Уильям, – говорит она. – Он что, опять начал свои процедуры? Это снова инсулинотерапия? Они не лечат тебя, а мучают!

– Все хорошо, мама. Здесь все относятся ко мне хорошо, – уверяю я.

– Я узнавала о клинике в Швейцарии, – вновь заводит старую пластинку она. – Если у доктора Джонаса не выйдет, ничего страшного. Мы можем попробовать еще раз. Обратиться к другим врачам. Они почти согласились принять тебя, нужно только…

– Мы это уже обсуждали, – отвечаю устало и тру виски, потому что голова вновь начинает раскалываться. – Я… не думаю, что смогу пройти через все это снова.

До Джонаса были и другие врачи, каждый со своим методом лечения. И абсолютно неважно, что ни один из их способов не помог, дело вовсе не в этом. Я устал надеяться – оказывается, это сильно изматывает.

– Уильям, – огорченно выдыхает мама. Я расстроил ее, как и всегда. – Ты не должен опускать руки. Так нельзя. Нужно верить в лучшее.

Я с силой зажмуриваю глаза, нижняя губа дрожит. Я не могу издать ни звука, потому что боюсь расплакаться прямо здесь, при ней. Но мне так не хватает этих слов. Я отчаянно ищу поддержки хоть в ком-то, потому что сам уже не справляюсь.

– И если тебе там плохо, прошу, возвращайся домой. Ты… Мы справимся вместе, я обещаю, мы найдем клинику. Мы…

Я запрокидываю голову, чтобы хотя бы этим остановить поток слез, вдыхаю глубоко и собираю по крупицам все свои силы, чтобы продолжить говорить.

– Расскажи мне что-нибудь, – прошу тихо, даже не надеясь, что она меня услышит. Но мама мгновенно замолкает. – Как там дома, как дела у папы?

На том конце тишина, и я уже начинаю думать, что связь прервалась, но мама говорит:

– Недавно приходил адвокат. Не могу рассказать по телефону всех подробностей, но, кажется, они пришли к какому-то соглашению. Он сказал, что с Артура должны снять обвинения уже на этой неделе. Я не хотела волновать тебя раньше времени и…

– Это же замечательно, – улыбаюсь сквозь слезы я. Мне становится немного легче. Ведь когда все закончится, отец уже будет дома, будет рядом с ней.

– Это значит, что я смогу прилететь к тебе совсем скоро, Уильям. Как только снимут домашний арест, я куплю билет на первый же самолет. Я так соскучилась по тебе, сынок.

Я открываю рот, чтобы сказать, что делать этого не нужно, но тут же одергиваю себя.

– Конечно, мама, – отвечаю. Мои челюсти сжимаются. Как сильно я бы хотел ее обнять. – Я буду ждать тебя. Я тоже соскучился.

Я нахожу оправдания своему вранью очень легко.

– Знаешь, я тут подумал о том кафе в Париже, где мы были все вместе несколько лет назад. Помнишь их круассаны?

– Да, – отвечает мама, и я слышу отчетливый всхлип. – Да, я помню.

– Я… Похоже, мне придется задержаться здесь на какое-то время. Но вы с отцом обязательно съездите туда, как только выпадет шанс.

– Это ничего страшного, мы дождемся тебя, котенок.

Повисает молчание. Я крепко держу трубку у уха. Даже звук ее дыхания успокаивает меня. Хочется продлить это чувство еще ненадолго.

– У меня было столько слов, а теперь я не знаю, что сказать. Прости, что доставил тебе так много неприятностей.

– Уильям… Почему мне кажется, что ты… Я всегда поддержу тебя, буду с тобой, ты ведь это знаешь?

– Да, мама, – лгу я, потому что это неправда. Я провел годы в Итоне в одиночестве, полтора года проторчал в лечебнице, в богом забытом месте. И умирать я буду один. – Да, я это знаю. Я люблю тебя.

Я кладу трубку, не дождавшись ее ответа. Даю себе минуту, чтобы справиться, начать дышать ровно, а затем зову Мию.

Пора убираться отсюда.

– Здравствуйте. Отличная погода, не правда ли? – доктор Джонас находит Элизабет, когда она бесцельно бродит по двору лечебницы.

– Здравствуйте, – кивает она, то и дело оглядывается по сторонам. Она не хочет прослыть грубиянкой, но, если появится Уильям, велик шанс, что доктор Джонас сболтнет лишнего, выдаст ее, назвав по имени.

– Я заметил, что вы в последнее время чем-то озабочены, мисс Мерфи, а ведь Фло идет на поправку. – Джонас пристраивается рядом с ней. Похоже, он всерьез настроен на разговор.

– Просто все еще переживаю насчет отъезда домой, – пожимает плечами Элизабет.

И это тоже волнует ее, вот только большую часть мыслей сейчас занимает другой пациент. У ее мамы все в порядке, они будут вместе, когда закончится лечение, а Уильям останется здесь в одиночестве, один на один с воспоминаниями о девушке, которой никогда не существовало. Она даже не сможет писать ему, ведь он не прочтет ее послание.

Но уже полдень, родители отправились на процедуры, а его все нет.

Она ожидала найти его на их прежнем месте – на центральной аллее, – вот только скамейка неподалеку от главного корпуса пуста, но это неудивительно.

Должно быть, Элизабет напугала его своей вчерашней истерикой. Она сама не знает, что на нее нашло.

– Я хочу показать вам кое-что, – голос доктора Джонаса вырывает ее из пучины самокопания.

– Что? Сейчас? – Скоро должны вернуться родители, она обещала их дождаться. – Это не совсем удобно, – вежливо улыбается Элизабет, всей душой надеясь отделаться от него как можно скорее.

– Это недалеко, мы воспользуемся автомобилем. – Джонас не ждет, что она ответит или решит, он просто разворачивается и направляется к заднему двору клиники, будто ее согласия вовсе не требуется.

Она в последний раз окидывает взглядом аллею, чертыхается, но все же решает не спорить и устремляется за ним.

– Куда мы едем?

Кабриолет Джонаса красного цвета, тот самый, что она видела еще в первый день, выглядит нелепо посреди исландских ледников, но доктор, кажется, не придает этому никакого значения.

– Здесь есть одно место, – говорит Джонас и выруливает на окружную трассу. – Вы обязаны там побывать.

– Что за место? – Элизабет пытается перекричать рев мотора и свист в ушах.

– Пляж, – повышает голос доктор Джонас. – Сами все увидите.

Элизабет закусывает губу и отворачивается. Зачем, ради всего святого, ей ехать на пляж?!

Она видела черный пляж в Вике, она наблюдает его каждое утро из своего окна. Она видела десятки пляжей, пока они ехали с Даниелем из Рейкьявика по окружной трассе.

– Не беспокойтесь, мы вернемся быстро, – Джонас вклинивается в ее рассуждения, внутренний монолог, будто может читать все ее мысли, и Элизабет невольно ежится.

Спустя десять или пятнадцать минут кабриолет Джонаса тормозит возле крутого обрыва на отшибе трассы.

Становится ясно, что они никак не смогут спуститься к морю, только если слететь кубарем. Она начинает нервничать и одергивать рукав пальто. Зачем вообще было соглашаться на этот вздор.

– Успокойтесь, Элизабет. – Джонас улыбается, как Чеширский Кот. – Доверьтесь мне.

Когда он выходит из машины и огибает ее, чтобы помочь, Элизабет подает свою руку и полной грудью вдыхает свежий морской бриз.

В этой части Исландии волшебные виды на Атлантический океан, но пляж внизу кажется необитаемым. Он выглядит пустынным и диким, и это неудивительно, ведь в пределах видимости она не находит ни одной лестницы или спуска, который был бы чуть менее крутым, чем отвесный.

– Нам сюда.

Она держит Джонаса под руку, когда он подводит ее к обрыву.

– Вы же не… – договорить она не успевает. Доктор Джонас делает шаг вниз, увлекая ее за собой. Он ловко перепрыгивает с камня на камень, будто наперед знает, какой из них надежнее.

У Элизабет перед глазами мелькают собственные ноги, так быстро она ими передвигает в попытке угнаться за ним и не сломать себе шею.

Все заканчивается быстро и куда лучше, чем она ожидала.

– Что… что это было? – спрашивает она, пытаясь отдышаться.

– Мое любимое место во всей Исландии, не считая «Хепна», – улыбается Джонас. – Спуск не такой страшный, если наверняка знать, куда ступать.

Элизабет тяжело дышит, оглядывается по сторонам. Она уже успела заметить одну странную тенденцию – море на острове везде разного цвета. Все зависит от песка, погоды, ветра и еще множества факторов. Столько оттенков синего она не видела ни разу за всю свою жизнь.

– Мне здесь нравится, – протягивает Элизабет и закрывает глаза. Подставляет лицо под скудные лучи холодного северного солнца и внезапно слышит отчаянный крик.

Она вздрагивает и открывает глаза, а после понимает, что доктор Джонас отошел от нее на несколько метров, повернулся лицом к океану, широко расставил руки и начал истошно орать.

– Что случилось? – она пытается подойти ближе, но волны отгоняют ее, Джонас уже по колено в воде.

Боже, если он и вправду тронулся умом в своем странном кабинете… Она даже не предполагает, что делать. Как можно помочь такому человеку и нужно ли помогать ему вообще?

– Доктор Джонас, – снова зовет она. – В чем дело? Могу я чем-то…

– Чего вы хотите, Элизабет? – внезапно он оборачивается. На его лице широкая, почти безумная улыбка.

Элизабет пытается взять себя в руки, но на самом деле она в ужасе.

– Я не понимаю. – Она начинает судорожно искать пути к отступлению, но пляж взят в плотное кольцо гор, а впереди только бушующие волны Атлантического океана, которые не спасут ее в любом случае.

Можно было бы попробовать добраться до этой треклятой машины, но ей не выбраться отсюда без Джонаса, скорее она переломает себе ноги.

– Чего вы хотите от жизни? – Он смеется, и его ноги вязнут в грязно-сером песке, тогда как она остается в стороне от береговой линии.

– Хочу, чтобы мама поправилась, – произносит она тихо. Возможно, если дать Джонасу ответ на его вопрос, то они покончат с этим достаточно быстро. Она где-то слышала, что не стоит злить нетрезвых или умалишенных людей.

Сейчас ей кажется, что главный врач лечебницы «Хепн» объединяет в себе два этих качества.

– Ответ неверный, – кричит Джонас и поднимает с земли огромный валун. Он весит больше десятка килограмм, это точно, но сухой, щуплый мужчина держит его над головой на вытянутых руках, а после швыряет в море. – Попытка номер два.

Элизабет сглатывает, прочищает пересохшее горло и пятится.

– Я-я хочу, чтобы моя семья была в порядке, чтобы у мамы не было новых рецидивов, а папу взяли обратно на его любимую работу, – она пытается дать развернутый ответ, хоть и не вполне понимает, что конкретно ему нужно.

– И снова мимо, – хохочет Джонас. Он запрокидывает голову назад и снова кричит, отчаянно и дико. Должно быть, он сорвет голос уже через пару минут. – Ну же, попробуйте, Элизабет, – настаивает он. – Давайте, крикните что есть мочи.

– Я не хочу, я не… – и тут происходит самое странное.

Доктор Джонас – директор лечебницы «Хепн», профессор, медик и просто уважаемый человек – начинает танцевать. Он щелкает пальцами в такт одному ему известной музыке. Он стучит каблуком по песку и напевает себе под нос.

Становится абсолютно очевидно, что Джонас безумен.

– Когда вы в последний раз испытывали оргазм, Элизабет? – Она открывает рот, но тут же задыхается от этой бестактности. – От своих пальцев или от чужих, неважно. – Джонас запрокидывает голову и качается в такт неизвестно чему.

– При чем здесь… Я не стану обсуждать…

– Когда выпивали больше, чем позволяют правила приличия? – продолжает он. – Когда в последний раз смотрели на себя в зеркало и вам нравилось то, что вы видите? Когда вы покупали для себя дорогую и ненужную вещь лишь потому, что страстно ее желаете? Когда делали хоть что-то, что понравится только вам? Когда получали удовлетворение от этой жизни?

– Я… У меня все в порядке, – оправдывается Элизабет и часто моргает. – Моя мама выздоровела, это все, чего я хотела, и…

– Ваша мама здесь ни при чем, – кричит Джонас и заливисто смеется, будто она сказала самую большую глупость, которую ему только удавалось слышать в жизни. – Что насчет Элизабет Мерфи? Насчет ее желаний?

– Я хочу спокойствия, – дрожащим голосом произносит Элизабет. – Хочу, чтобы мои действия не причиняли боль другим людям из раза в раз. – Она чувствует, как к горлу подступает ком при воспоминаниях о своей семье, а теперь еще и об Уильяме, которого она обманула.

– Бла-бла-бла, – перебивает ее Джонас бесцеремонно. Если он собирался устроить сеанс психоанализа прямо на пляже, то у него ни черта не выходит. – Снова какие-то другие люди, – выплевывает он. – Где мне найти среди всего этого хлама Элизабет Мерфи?

Она начинает злиться. Чувствует, как ее щеки покрывает румянец.

– Чего вы от меня хотите? – огрызается Элизабет. – Я не эгоистка, чтобы думать только о себе! У меня есть родные, о которых нужно заботиться. Есть обязанности…

– Может, за этими обязанностями вы стараетесь не замечать, что всем на вас попросту плевать? – зло смеется Джонас. – Вашим родителям, вашим друзьям, всем вокруг, – разводит он руками в стороны, описывая пляж.

– Это не так! – выкрикивает она. В горле клокочет обида, от злости начинают скрипеть зубы.

– Неужели? – склоняет голову Джонас. – Кому должно быть до вас дело, Элизабет, если вы не нужны даже самой себе?

Глаза щиплет от непролитых слез, от груза ответственности, который тяжким бременем лежит на ее плечах вот уже много месяцев.

Сначала это была учеба. Ожидания десятков людей, связанные с ее будущим и престижем их маленького городка. Затем были ее родители, теперь Уильям, ведь она пообещала себе не оставлять его, несмотря на то что она уже понимает – их расставание оставит глубокую рану в ее душе.

Она будет кровоточить еще очень долго, Элизабет слишком редко подпускает к себе кого-либо.

– Произнесите это! – требует Джонас, прекрасно видя, что она уже на грани истерики. – Скажите, чего вы хотите, Элизабет!

– Я просто хочу жить, – всхлипывает Элизабет. – Хочу иметь право на ошибки так же, как и все остальные. Хочу ходить в кафе с друзьями. – Она понимает, что из ее горла вырываются крики вперемешку с истерическими смешками, но у нее нет сил остановиться. – Хочу, чтобы все поняли, что я не железная, что я тоже человек, – она повышает голос на каждой фразе, это похоже на какой-то странный транс. – Не хочу больше брать ответственность за кого-то. Хочу, чтобы заботились обо мне. Я просто хочу быть девушкой.

Она поднимает голову к небу и закрывает лицо руками. Элизабет не планировала говорить всего этого, но она не может остановить этот поток сознания.

– Хочу, чтобы меня любили, – после этой фразы она издает дикий, полный боли крик, направленный в никуда.

Становится легче, честно.

– Видите, – смеется Джонас. – Это просто.

Он встает рядом с ней, и они кричат в унисон, как парочка психов.

Она не может успокоиться. Ее чувства совершенно растрепаны.

– Хочу веселиться, – она вскидывает руки к небу, и ноги сами начинают пританцовывать. – Хочу гулять допоздна, хочу покупать красивые платья, – она улыбается сквозь слезы и устремляется к скале на другом конце пляжа. Элизабет кружится и танцует, пугает чаек своими воплями, и они разлетаются в разные стороны, когда она пытается ухватить хоть одну из них за хвост. – Хочу собаку, – вскрикивает Элизабет. – Всегда хотела маленькую собаку.

– Что еще? – кричит Джонас с другого конца пляжа.

– Не хочу думать о том, что будет завтра. Хочу наслаждаться каждым моментом, хочу поцеловать Уильяма. – Она на мгновение замирает, а после ее разбирает нервный, истерический смех.

Элизабет бегает по пляжу, словно сумасшедшая. Танцует и кричит.

Она даже не могла подумать, что хочет столько всего. Столько мелких, незначительных вещей, которые могли бы принести ей радость и удовлетворение. Таких, как бокальчик хорошего вина вечером, новое ненужное платье, которое она ни разу не наденет, обыкновенная прогулка по пляжу.

– Хочу жить, – протягивает она. Ее горло давно охрипло, ноги насквозь вымокли, и, если бы это кто-то увидел, ее уже отправили бы в «Хепн» в качестве пациентки, но ей плевать.

Впервые в жизни ей плевать на то, что подумают остальные.

Она не хочет быть Элизабет Мерфи – заботливой дочерью, понимающей подругой, ответственным работником.

Она хочет быть той, кто проведет самый безумный, самый невероятный вечер в своей жизни.

Она хочет быть той, кто нарушает правила ради забавы.

Она хочет быть той, кто поцелует Уильяма Кросби. Просто так, потому что ей этого хочется.

Когда у нее больше нет слов, а крики стихают, Элизабет тяжело опускается прямо на песок. Она не знает, почему это происходит, но ей кажется, что ее только что выпотрошили. Она опустошена настолько, будто в ее теле не осталось ни одной эмоции.

Элизабет безразлично смотрит на волны. Начинается прилив, и вода подбирается все ближе, но ей нет до этого никакого дела.

Лишь спустя пару минут она замечает, что доктор Джонас сидит рядом с ней и швыряет мелкие камни, которые тут же поглощает черная пасть Атлантического океана.

– Я горжусь вами, Элизабет, – говорит он тихо. Краем глаза она видит усмешку на его губах. – Немногим удается так раскрепоститься с первого раза.

– Я ничего не чувствую, – она пропускает его слова мимо ушей. Элизабет пугает ее теперешнее состояние – абсолютный вакуум, в котором нет ни мыслей, ни чувств, ни сожалений, только оглушающая пустота.

– Так и должно быть, – пожимает плечами он. – Считайте это обнулением, перерождением. Называйте как хотите.

Элизабет берет пример с Джонаса и кидает камушек поменьше в пучину волн, завороженно наблюдает за тем, как он исчезает там навсегда.

– На сеансах гипноза стало ясно, что в те несколько секунд перед аварией ваша мать смотрела не на дорогу, она вглядывалась в ваше лицо в зеркале заднего вида. Машина перевернулась, Фло потеряла сознание. Но ваши полные страха глаза навсегда запечатлелись в ее памяти.

– Как это? – переспрашивает Элизабет. Смысл его слов доходит до нее очень медленно. Она будто издалека слышит голос Джонаса.

– Все это время Фло боялась не вас, Элизабет. Она боялась за вас. За то, что вы могли погибнуть в той аварии, за ту жизнь, что так и не сбылась с вами, когда ваши родители лишились работы. За ваше будущее. Вот так странно иногда функционирует наш мозг. И вашей вины здесь нет, – усмехается Джонас. – Так не подведите ее.

Она растерянно смотрит на пригоршню мелкой гальки в своей руке. Выходит, мамина болезнь и вправду начала прогрессировать после аварии, вот только совсем по другой причине.

– И что теперь? – поворачивает голову она, все еще шокированная произошедшим и услышанным.

– Все, что пожелаете, – Джонас лукаво улыбается, а после поднимается с места и отряхивает брюки от песка. – Получите, в конце концов, удовлетворение от этой жизни, Элизабет. Вам ведь всего девятнадцать.

Она поднимается вслед за ним, не вполне понимая, что теперь может позволить себе все. То есть абсолютно все.

Это осознание бьет ее обухом по голове.

Элизабет не может взять в толк, почему Джонасу нужно было устроить этот терапевтический сеанс обоюдной истерики, чтобы она поняла, что ее никто не останавливает. Никто не запрещает ей делать те или иные вещи.

Она сама и есть главный стопор для себя. Кажется, у монахов-отшельников меньше правил, условностей и лишений.

Но теперь с этим покончено.

С этим покончено.

– Ты что, боишься? – Элизабет хихикает и тянет Уильяма за собой по темному коридору. Ее веселят его серьезный вид и несговорчивость.

– Вовсе нет, – он хмурится и немного тормозит, старается удержать ее на месте. – Просто не считаю это хорошей идеей.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Элизабет, что она будет подстрекать Уильяма Кросби к противоправным действиям или шалостям, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но сейчас ей хочется веселья, а еще она решила, что неплохо было бы искупаться в местном бассейне.

– Брось, будет весело, – она поднимается на носочки и произносит эту фразу заговорщическим шепотом возле его уха. Уильям улыбается уголком рта – он уже сломался. – Пойдем.

Она уверенно берет его за руку, и они крадутся в сторону дальнего крыла лечебницы, в котором находится огромный зал, предназначенный для водной аэробики. Сейчас он пуст, потому что на часах восемь, и Элизабет посчитала, что это станет отличным развлечением на вечер.

В конце концов, самое страшное, что может случиться, – кто-то из персонала или пациентов сообщит о нарушении режима доктору Джонасу, но он сам во всем виноват, так что формально Элизабет Мерфи здесь ни при чем.

– Эмма, – тихо зовет Уильям. – Эмма, подожди.

Она останавливается и оборачивается к Кросби.

Уильям выглядит растерянным.

– В чем дело? – Элизабет хмурит брови. Да, Уильям не видит, но ведь он может плавать и купаться, верно?

– Я был там всего один раз, – он начинает свои сбивчивые объяснения, опускает голову, но она успевает заметить, как покраснели его скулы. – Не скажу, что это был удачный поход. Просто… я теряюсь в незнакомых помещениях.

Элизабет с силой закусывает губу. Она не может, не привыкла видеть Уильяма Кросби таким. Каждый раз, когда он показывает свою слабость или уязвимость, у нее сжимается сердце.

Но Элизабет прекрасно понимает, что жалость – это не то, что нужно нормальному мужчине. Тем более такому мужчине, как Кросби.

– Все в порядке, – она берет его лицо в ладони и поднимает голову. Его глаза плотно зажмурены. – Я буду рядом. Буду держать тебя за руку. Я не оставлю тебя, обещаю.

Какое-то время они стоят вот так – Элизабет гладит подушечкой пальца его лицо, а Уильям глубоко вдыхает и молчит.

Возможно, она хотела бы сказать ему эти слова в другой ситуации. Теперь она часто думает, что было бы, если бы им осталось не четыре дня. Если бы он услышал правду о ней, если бы захотел продолжить общение.

Она хотела бы узнать его лучше. Уильям умный. Он очень добрый и красивый, надо признать. Не то чтобы она когда-либо заглядывалась на него. В школе его вид вызывал лишь отвращение, потому что, стоило ему открыть рот, все живое вокруг обращалось в прах и гниль. Он был несдержан, груб и язвителен.

Конечно, в последние годы многое изменилось, но она не обращала на него особого внимания тогда.

Сейчас Элизабет уверена: если бы она знала такого Уильяма в Уоррингтоне – влюбилась бы без памяти еще много лет назад, как последняя дурочка.

– Хорошо, – выдыхает он спустя несколько минут. – Хорошо, пойдем.

Элизабет берет его за руку и переплетает их пальцы. Это чувствуется как что-то естественное, как будто так должно было быть и будет всегда, но она понимает, что это лишь самообман.

Только четыре дня.

– Мы пришли, – шипит Элизабет, дергая дверную ручку. – Черт…

– Что… что там такое? – Уильям стоит позади нее, неловко переминается с ноги на ногу, пока она выуживает шпильку из забранных наверх волос.

Элизабет присаживается на колено, щурит один глаз и вглядывается в замочную скважину.

– Что там происходит? – взволнованно спрашивает Уильям.

– Небольшая заминка, – шепчет в ответ Элизабет, вставляя шпильку в отверстие. – Нужно только немного…

– Ты… ты что, вскрываешь замок?!

Она прыскает, не сдержавшись, от его возмущения. Этому приему годы назад ее научил Сид, которому, в свою очередь, рассказали о тонкостях этого дела старшие братья.

В средней школе они часто проникали на заброшенные чердаки, и в подвалы, и в самые разные места, где им точно не следовало бы быть.

– Этот удивленный тон, – закатывает глаза Элизабет. Раздается скрежет замка. – Готово, – она поднимается на ноги, отряхивает колени. – Пойдем.

Она тащит Уильяма внутрь и тихонько прикрывает за собой дверь.

Элизабет воровато оглядывается по сторонам. Они оказываются между длинными рядами скамеек и шкафчиков раздевалки. В конце прохода одиноко мелькает люминесцентная лампа.

За поворотом виднеется небольшой проблеск. Он то появляется, то исчезает, и она понимает, что до бассейна совсем чуть-чуть.

– Почти на месте, – вновь шепчет Элизабет непонятно зачем, ведь они здесь только вдвоем, и глупо хихикает.

– Господи, зачем я только согласился на этот…

Она не дает ему договорить. Элизабет поднимается на носочках, все еще не выпуская его руки, и оставляет быстрый влажный поцелуй на его губах. Просто чмокает, так можно поцеловать и друга, но Уильям застывает.

Если быть честной, она сама поражается своему поведению в последнее время.

Она задумчиво смотрит на приоткрытые губы Уильяма еще несколько мгновений.

Но она не жалеет. Нет, она не пожалеет об этом никогда.

– Ты все еще против? – нахально уточняет она, улыбается и изгибает бровь.

– Я думаю, это лучшая твоя идея, – серьезно говорит он спустя пару секунд. Его голос хриплый и низкий. – Просто замечательная. Я сам хотел предложить…

Элизабет смеется и увлекает его в глубь извилистых проходов и рядов.

– Мы на месте, – она останавливает Уильяма в нескольких метрах от края бассейна и начинает стягивать с себя одежду. – Ты собираешься купаться так? – она останавливается и смотрит непонимающим взглядом на то, как он замер в нерешительности.

Он медлит еще какое-то время, а после откладывает свою трость и расстегивает пуговицы на пиджаке. Элизабет старается вести себя прилично, но все же не может не пялиться на него. Она понимает, что это не совсем честно по отношению к Уильяму, ведь он не может ее видеть, но все равно изредка посматривает в его сторону.

Уильям стягивает рубашку. Элизабет снимает джинсы.

Когда они остаются в одном нижнем белье, она понимает, что, наверное, должна подойти к нему, взять за руку и довести до бассейна, но ее былой энтузиазм и возбуждение от сеанса парной истерики на пляже понемногу улетучиваются, а вместе с ними и решимость.

– Готов? – она делает робкий шаг навстречу, оглядывает его с головы до ног.

Его тело худое, почти сухое, но все же не лишено мышц. Уильям долгое время играл в регби, все в его фигуре выдает это: плоский живот, сильные руки с переплетениями вен под бледной кожей, не слишком широкие плечи и длинные стройные ноги.

– Тебе не кажется это несправедливым? – он вдруг ухмыляется и изгибает бровь.

– Что именно? – не понимает Элизабет.

– Ты можешь видеть меня, а я тебя нет, – Уильям расплывается в широкой улыбке, и она смеется в ответ.

– Посмотришь, если сможешь меня поймать, – она намекает на то, как он «рассматривал» ее в ботаническом саду. Похоже, Уильям тоже это понимает. Она наблюдает за тем, как двигается его горло, когда он тяжело сглатывает.

– Пойдем, здесь всего пара метров, – она осторожно берет его за руку, медленно ведет к краю бассейна и останавливается за шаг до обрыва. – Мы можем прыгнуть. Или ты хочешь спуститься по лестнице?

– Если ты прыгнешь, я прыгну вместе с тобой, – решительно говорит он, и Элизабет улыбается уголком рта.

– Давай на счет «три».

Они сплетают пальцы. Она крепче цепляется за него и начинает свой отсчет. Когда Элизабет произносит «три», они делают шаг вперед.

На мгновение все теряется, вода попадает в уши, нос, она открывает глаза, но не может ничего разглядеть из-за поднимающихся пузырьков воздуха. Их пальцы расцепляются, и Элизабет в панике водит руками в толще воды, пытаясь найти Уильяма, но, когда она всплывает на поверхность, он уже там – мотает головой, смахивая капли.

– А теперь посмотрим, так ли быстро ты плаваешь, – Элизабет смеется, окатывает его новой порцией брызг и снова исчезает в прозрачной воде бассейна.

Она пытается грести что есть мочи, но Уильям делает это намного лучше.

Он преследует ее безошибочно. По всей видимости, по всплескам воды определяет, где именно она находится, и Элизабет не может сдержать визг, когда он почти хватает ее.

– Так нечестно! – протестует она. – Твои руки и ноги намного длиннее, ты не даешь мне никакой форы!

Внезапно Уильям останавливается в нескольких метрах от нее. Она может видеть его ключицы и даже часть груди, тогда как ей вода достает до самого подбородка.

На его лице расцветает улыбка – коварная и мстительная.

– Что ж, – тянет он, и Элизабет невольно вспоминает школьные времена, – я дам тебе шанс… Беги!

Она визжит и пускается наутек, барахтается и пытается отплыть как можно дальше. Из ее горла то и дело вырывается хихиканье. Она не помнит, когда в последний раз ей было так весело и свободно.

Бассейн очень длинный, и ей удается доплыть только до середины, когда Уильям включается в игру.

Ее дыхание учащается, пульс стучит в висках.

Элизабет не помогает даже фора, Уильям настигает ее уже через минуту. Его пальцы цепко обвивают ее лодыжку, пока она пытается отбиться. Ничего не выходит, он намного сильнее.

Второй рукой Уильям перехватывает ее талию и притягивает к себе, прижимает спиной к своей груди.

– Я поймал тебя, Эмма, – произносит он шепотом, склонившись к ее уху.

Она абсолютно счастлива до того момента, как Уильям произносит ее выдуманное имя. Элизабет пытается подавить эту внезапную тянущую боль где-то в груди, заставляет себя широко улыбнуться – она ведь пообещала себе наслаждаться каждым мгновением.

Сегодня утром она думала, что сделать это будет проще простого, но Уильям обнимает ее так крепко и нежно, и на глаза наворачиваются слезы.

– Верно, – она берет себя в руки так быстро, насколько это возможно, и разворачивается к нему лицом. – Ты поймал меня, Уильям, – говорит она тихо. – Поймал меня.

Он хмурится. Пальцы на ее ребрах сжимаются.

– Ты… – начинает Уильям. – Я сделал что-то не так? – спрашивает он, безошибочно улавливая изменения в ее тоне.

– Вовсе нет, – качает головой Элизабет. – Просто…

«Просто что?» – задает вопрос она самой себе.

Элизабет так завралась и погрязла в своих проблемах, что вряд ли ей удастся нормально сформулировать хоть одну из них.

– Ты переживаешь из-за родителей? – предполагает он.

– Да, – быстро соглашается Элизабет, потому что заводить разговор на другую тему попросту опасно. Его большие пальцы выводят утешительные круги на ее боках, дыхание невесомо касается ее лица. – Я не знаю, что буду делать, если вдруг… если лечение доктора Джонаса не сработает. То есть сейчас все в порядке, но приступы могут возобновиться в любой момент. И тогда реабилитацию нужно будет начинать снова.

Она ввязывается в пространные объяснения, из которых не может найти логического выхода. Чем дольше Элизабет говорит, тем больше понимает, что это не выдумка, не отговорка. Это реальная проблема, которую она с легкостью задвинула на второй план из-за внезапно вспыхнувшей романтической симпатии к совершенно неподходящему парню.

Они практически обнажены, а Уильям осторожно обнимает ее. Здесь совсем не место для подобных разговоров. Но то ли полумрак бассейна, то ли его внимательное, серьезное выражение лица заставляет ее так разоткровенничаться, Элизабет не знает. Только она делится сейчас с ним самым личным, и становится немного легче.

– Не думаю, что меня хватит надолго, – признается она. – Я никому не рассказывала об этом раньше.

Даже отец мог только догадываться, насколько тяжело ей дался прошедший год.

Он продолжает молчать. Его лицо сосредоточенно, а челюсти сжаты.

– Я могу помочь, – говорит он с какой-то решимостью.

Элизабет улыбается.

– Разве что у тебя есть степень по психиатрии? – отшучивается она.

– Ты не поняла, – говорит он. – У моей семьи есть деньги. У меня есть. Я мог бы…

В этот момент на нее будто выливают ушат ледяной воды. Элизабет открывает и закрывает рот в полнейшем ужасе от вывода, который он сделал. Его хватка на ее талии ослабевает, и она делает шаг назад.

– Думаешь, я для этого все это затеяла? – спрашивает она. – Чтобы ты предложил мне деньги?

Ей вдруг делается очень холодно. Она зябко ежится, обнимает себя за плечи, держась от Уильяма на расстоянии вытянутой руки.

– Что? – хмурится он. Она видит, как Уильям медленно протягивает пальцы под водой в надежде найти ее, но этого не происходит. – Эмма, – зовет он.

С ее губ едва не срывается фраза о том, что он неисправим. Что все и всегда в своей жизни он мерил деньгами и связями так же, как и вся его семья.

– Немыслимо, – качает головой Элизабет оттого, в какую глупую ситуацию она себя поставила.

– Я не имел в виду ничего такого, – он явно начинает паниковать. – Послушай, – Уильям облизывает губы, часто моргает. – Знаешь, каким был первый рождественский подарок от отца, который я запомнил? – спрашивает Уильям. Элизабет сводит брови к переносице. – Это был конверт с десятью фунтами. Он сказал, чтобы гувернантка отвела меня в магазин игрушек и я выбрал что-то на свой вкус, хотя я весь месяц твердил ему о том, что хочу маленький паровоз. Мне было пять.

Он делает шаг вперед, вода тихими волнами расходится вокруг его торса.

– В Итоне я каждый раз ждал, что он приедет на соревнования, ведь к другим моим однокурсникам всегда приезжали их отцы. Но он появлялся редко. В основном это были письма с коротким объяснением от его секретаря, что Артур Кросби очень занят, и внушительная для подростка сумма на карманные расходы, чтобы я не скучал в Лондоне на выходных.

Уильям подбирается к ней практически вплотную. Костяшки его пальцев под водой невесомо касаются ее живота, который тут же напрягается.

– Я не хотел тебя обидеть, – говорит он. – Я… Я просто хотел поддержать тебя. Но я не знаю, как заботиться о ком-то иначе, понимаешь? – в его словах столько детской непосредственности и искренности, что Элизабет невольно ловит себя на мысли о том, что Уильям очень хрупкий. – Я не видел в жизни ничего другого.

Элизабет тяжело вздыхает. Вновь находит его плечи, а правая рука мягко зарывается в волосы, пока он закрывает глаза.

– Нет, – говорит она. – Это ты меня извини. Мне не стоило так реагировать. Знаю, ты хотел помочь.

– Я все испортил, да? – спрашивает он встревоженно. Элизабет смеется в ответ.

– Вовсе нет. Но иногда достаточно просто выслушать кого-то, чтобы позаботиться о нем. – Элизабет ведет ладонью вниз по его плечу, пока не находит его ладонь. – Или взять за руку, – говорит она, сжимая его пальцы. – Или обнять.

В этот момент Уильям прижимает ее к себе.

– Никогда не слышал ничего более странного от девушки, – улыбается он. – Ты удивительная.

Элизабет наблюдает, как мягко опускаются его ресницы. Как скользит по его шее капля воды, прячась в ямке между ключицами. Пальцы Уильяма дрожат, когда он дотрагивается до ее щеки и нежно заправляет мокрый локон ей за ухо.

– Я хочу поцеловать тебя, Уильям, – шепчет Элизабет. Она считает нечестным лишать его права выбора даже в этом. – Можно, я поцелую тебя?

Он поднимает голову. Не отвечает, кажется, целую вечность. Их взгляды друг напротив друга, и она все еще боится, что он сможет каким-то образом увидеть ее, угадать в девушке Эмме очертания ненавистной ему Элизабет Мерфи. Но, конечно же, этого не происходит.

Уильям коротко кивает. Она приближается медленно и легко касается его рта. У Элизабет перехватывает дыхание, когда его язык аккуратно раскрывает ее губы. Когда его пальцы легко проходятся по ее ребрам, путаются в ее волосах.

Элизабет зажмуривает глаза и прилагает все усилия, чтобы не решить вдруг, что он и вправду принадлежит ей. Поверить в это слишком просто, когда его сердце так отчаянно бьется под ее ладонью.

– Эмма, я… – хочет что-то сказать он, но звук его голоса тонет в новом поцелуе.

Элизабет не хочет слышать это имя, оно ей опостылело.

Еще один поцелуй и еще. Она вздыхает, когда его ладонь мягко накрывает ее грудь. Пусть он будет помнить только Эмму – неважно. Она хочет, чтобы хотя бы эти четыре дня он не чувствовал себя одиноко. Они оба.

Вода тихими кругами расходится возле их тел. Над головой мерцает лампа. Еще мгновение, и она отстраняется.

– Не уходи, – просит Уильям. Губами касается ее лица, ее носа и щек, и Элизабет вновь сдается.

Он не разрывает поцелуй ни на секунду, даже когда они начинают задыхаться, будто это жизненно важно для него, будто наступит чертов конец света, если он отпустит ее.

Вдалеке слышатся лязг связки ключей и чьи-то ругательства. Она застывает, округляет глаза.

– Что там? – в панике шепчет Уильям. На лице ни следа от былого возбуждения.

– Тс-с, – шикает Элизабет и прислушивается.

Когда в поле зрения появляется тусклый свет фонарика, она начинает паниковать.

– Есть кто? – раздается грубый сиплый голос. По всей видимости, это охранник.

Она чувствует, как Уильям прижимает ее ближе к себе, будто ее могут отнять у него в любую секунду.

Луч света становится все ярче, Элизабет бегло оглядывается по сторонам.

– Нужно нырять, – шепчет она, когда понимает, что путей к отступлению нет.

– Что? – переспрашивает Уильям.

– Зажми нос! – требует Элизабет и уже через секунду давит на его плечи, проследив за тем, чтобы его макушка скрылась из виду под толщей воды, а после ныряет сама.

Они опускаются на самое дно бассейна, Элизабет открывает глаза. Видит, как маленький луч света от фонарика шарит по водной глади.

Она косится на Уильяма, а после снова наверх. Пять секунд, десять. Лучше бы этому парню убраться отсюда поскорее, ведь запаса воздуха остается критически мало.

– Чертовы замки, вечно с ними что-то не так, – слышит она издалека голос охранника. Фонарь пропадает из поля зрения. – Ладно, завтра разберусь.

Элизабет аккуратно всплывает, чтобы не создавать лишнего шума. Тяжелые шаги гулко раздаются у самого выхода.

– Кажется, ушел, – тихо произносит Уильям через пару минут.

– Да, – кивает Элизабет. И они, не сговариваясь, начинают смеяться, громко и заливисто.

– Как он не заметил разбросанных вещей? – хмыкает он. – Этот парень вообще держится за свою работу?

– Я спрятала их под скамейку перед тем, как нырнуть, – отвечает Элизабет. – На случай, если нас вдруг застукают.

– Ты сумасшедшая, – произносит он сквозь смех. – Тебе кто-нибудь говорил?

– Обычно люди говорят другие вещи про мой ум. – Она усмехается и отплывает ближе к бортику. Берет Уильяма за руку, чтобы помочь выбраться.

– Эмма? – зовет Уильям. Элизабет подает ему одно из полотенец, разложенных здесь же, но он пока не спешит одеваться.

– Что? – отвлекается от сборов она.

– Приходи завтра.

Элизабет обращает внимание на лицо Уильяма, когда он тяжело сглатывает, сжимает руки в кулаки.

– Хорошо, я… – Она ведь и так собиралась прийти, но он, похоже, вкладывает в эти слова какой-то свой смысл.

– Я бы хотел пригласить тебя на свидание, – выпаливает он на одном дыхании, будто она может отказать после всего, что произошло между ними в этой комнате.

– Да, – кивает Элизабет и берет его за руку. – Я согласна. Во сколько встретимся? Куда мне нужно подойти? – она уточняет со всей серьезностью, казалось бы, глупые вещи, ведь очевидно, что они в больнице, она может прийти сюда в любое время и найти его на скамейке на центральной аллее, но Элизабет понимает, насколько это ценно для Уильяма – чувствовать себя нормальным.

– Завтра в восемь, – говорит он решительно. – В моей палате. – Ее пальцы на мгновение замирают. – Н-не подумай, ничего такого… Я просто хотел поужинать… только вдвоем, – он оправдывается, наверное, боится ее обидеть своим фривольным предложением. – Я попрошу Мию помочь мне организовать для нас все.

– Я с радостью поужинаю с тобой, Уильям. – Она прекращает его лепет коротким касанием губ и улыбается.

На календаре девятое июня пятьдесят девятого.

Я завязываю черный галстук, который почти сливается с черной рубашкой.

– Ты все-таки решил поехать? – слышу тихий мамин голос. Она стоит в дверях моей комнаты, я вижу ее отражение в зеркале.

– Да, – киваю. – Там должен быть кто-то из нашей семьи.

Последние три дня прошли сумбурно, быстро, в полной растерянности. Утром шестого июня я узнал о том, что вчера поздно вечером на заводе отца произошла авария. Когда я проснулся, у ворот нашего дома уже толпились газетчики.

– Уильям, я… я переживаю за тебя, – говорит она. – Случилось очень большое горе, все взбудоражены. Возможно, тебе лучше остаться дома?

Понимаю, почему мама просит об этом, но не могу позволить себе зарыть голову в песок.

Днем того же шестого числа в окно гостиной попал увесистый булыжник. Раздался оглушительный треск стекла, а зеваки на улице на миг замолчали. После первого на фасад дома обрушился целый поток камней.

Люди выкрикивали проклятия и обвиняли во всем отца, который в этот момент сидел в своем кабинете и пил виски. Кажется, тем утром он прикончил бутылку. Помню его лицо тогда – непривычно бледное и испуганное. Он был готов к тому, что с минуты на минуту в нашу дверь постучит констебль. Что в итоге и произошло.

Отца взяли под стражу, а маме настоятельно рекомендовали не покидать Уоррингтон, после заменив ее наказание на домашний арест.

– Они думают, что виноват Артур, – говорит мама, ее голос срывается на имени отца. – Но это ведь не так?

В ее глазах столько надежды, будто бы я знаю ответ на заданный вопрос, и я спешу успокоить ее.

Я никогда не считал отца плохим управленцем. Да, у него были проблемы – их было намного больше, чем при дедушке, это я уяснил из разговоров и пересудов, которые разносились по городу моментально. Но он старался, он действительно хотел чего-то добиться. Показать всем вокруг, что Артур Кросби не бледная тень своего отца, а человек, способный принимать собственные решения.

– Конечно, мама. Уверен, дело в халатности кого-то из рабочих. Отец говорил, что многие плевать хотели на технику безопасности. Полиция обязательно все выяснит.

Разбор завалов закончили только сегодня утром. Теперь на месте самого большого из цехов ничего не осталось. Возможно, кого-то удалось бы спасти, но работы проводились из рук вон плохо и медленно.

Приезжали чиновники из Чешира, приезжала даже специальная группа из Лондона. И те драгоценные часы, что могли бы быть потрачены на поиски выживших, были бесцельно спущены на то, чтобы очередной болван из министерского кресла сделал до ужаса озабоченный и скорбный вид для фото на фоне бывшего завода Кросби.

Я накидываю на плечи пиджак, беру в руки лист с заготовленной речью и спускаюсь вниз, напоследок поцеловав маму.

Моя голова болит, буквально разрывается от мигрени так, что слезятся глаза. Но я не придаю этому большого значения. Я принял с утра несколько таблеток и все еще надеюсь, что они мне помогут.

Сажусь в припаркованный автомобиль, Дик заводит мотор.

Сегодня в Уоррингтоне стоит оглушительная тишина, звенящая и мертвая.

Закрыты двери магазинов и кафе, окна домов плотно завешаны темной тканью. Мы не встречаем на дорогах и десятка машин.

Пока еще шли поиски выживших, город гудел. Люди стекались к заводу со всего Чешира, чтобы привезти еду или воду для добровольцев и спасателей, помочь с разбором завалов, поддержать безутешных родственников.

Все настаивали на том, чтобы продолжить поиски, ведь несколько человек все еще числились пропавшими без вести, но мэрия отказала.

Слишком много ресурсов было потрачено, слишком много средств. Они сказали, что даже если там и оставался кто-то живой, то он уже наверняка умер – невозможно продержаться под завалами конструкций весом в сотни тонн больше пятидесяти часов. Все пространство под рухнувшим зданием залил расплавленный металл.

Так что вчера поздно вечером к месту аварии пригнали несколько экскаваторов, которые сгребли последние обломки, зачистили место страшной катастрофы так, что не осталось и следов. Будто там никогда не было самого большого из цехов завода Кросби. Будто под этим самым цехом все еще не находились люди.

Мы выезжаем в город.

Тихо на дорогах, тихо в пабах, тихо во дворах. Тишиной пропитана каждая улица Уоррингтона. Я прислушиваюсь и думаю, почему ни разу в жизни нигде я не слышал такой страшной тишины.

Мы останавливаемся на углу, я хочу купить цветы. Не знаю, сколько их нужно брать в таких случаях. Нужно ли положить хотя бы по одному на могилу каждого погибшего? Наверное, да, но ведь их сто тридцать восемь.

Я оглядываюсь на наш «Кадиллак» и дольше нужного измеряю в уме габариты автомобиля. Мне нужно чем-то занять мысли, хотя я попросту тяну время.

Чем ближе мы к кладбищу, тем больше наливаются свинцом мои ноги. На моем виске неистово бьется вена, а боль в голове лишь нарастает.

Я подхожу к цветочной лавке, дергаю ручку двери.

– Все распродано, – слышу голос за своей спиной.

– Не знаете, где бы я мог…

– Не знаю, мистер Кросби, – грубо перебивает меня продавец. – Все цветы в округе проданы. Настоящая удача для хозяев цветочных лавок, верно? – спрашивает он, и я слышу в его голосе явное презрение. – Зачем вам цветы? Думаете, это утешит сотни людей, которые остались без родных и близких из-за вашего отца?

– Благодарю, – киваю и спешу убраться отсюда как можно скорее.

– Это цинично даже для вашей семейки, – раздаются за моей спиной его крики, пока я судорожно дергаю ручку автомобильной двери. – Артур Кросби убийца!

– Вы в порядке, Уильям? – спрашивает Дик. Я киваю в ответ.

– Заедем в Престон, – прошу я. Машина трогается с места, а я оттягиваю галстук и расстегиваю верхнюю пуговицу, потому что ворот рубашки душит меня.

– По дороге ведь есть еще цветочный, – оборачивается ко мне Дик.

– Мне сказали, в городе не осталось цветов.

Он замолкает, а после возвращается к дороге, сворачивая к выезду. Машина мчится на полной скорости по пустой улице, а я судорожно вдыхаю воздух открытым ртом.

– Мы все еще можем вернуться, – предлагает Дик как бы между прочим.

Я пропускаю его слова мимо ушей. Сделать это несложно, потому что в голове у меня стоит звон. Кажется, я слышу, как кровь несется по венам с бешеной скоростью.

Я должен.

Этот завод – все, что было у моего дедушки. Он гордился предприятием Кросби не потому, что оно приносило столько денег, а потому, что смогло дать уверенность в завтрашнем дне, достойную зарплату, шанс на лучшее будущее сотням людей.

Но отца взяли под стражу. О том, чтобы на похоронах появилась мама, не шло и речи – она не вынесла бы этого, не вынесла людского горя и всеобщего осуждения, хотя, я уверен, вины отца в произошедшем нет.

Так что я решил, что должен отправиться туда сам. Я давно вырос и смогу исполнить отцовский долг. Я уверен, он поступил бы так же.

– Приехали, – говорит Дик.

Я поднимаю глаза, щурюсь от ярких лучей солнца. Я настолько задумался, что даже не заметил, как мы покинули Уоррингтон и добрались до Престона.

Я советуюсь с продавцом, а после беру все, что есть в наличии.

Машина наполняется запахом множества белых роз. Этот сладковатый тошнотворный аромат навсегда въедается в мои ноздри, душит. И даже спустя десятки лет я буду ненавидеть этот запах так же, как в тот день.

Траурная процессия тянется задолго до кладбища. Мы проезжаем квартал за кварталом по соседней дороге, и на каждом перекрестке я вновь вижу нескончаемую толпу людей.

Все организовали быстро – я видел документы, подписанные другими акционерами завода.

Из Манчестера привезли на товарном поезде сотню одинаково сбитых гробов, потому что в Уоррингтоне попросту не нашлось такого количества. Людям сообщили об общей панихиде за несколько часов до церемонии, рано утром.

Их не спросили, где бы они хотели упокоить своего сына, мужа или брата – на это не было времени. Под непривычно жарким июньским солнцем тела начали разлагаться задолго до того, как были найдены.

Единственный морг Уоррингтона оказался переполненным в считаные часы.

Я слышу плач, неистовый и громкий, который, подобно ножу, разрезает скорбное безмолвие траурной процессии.

Это кричит женщина, и я вижу на очередном перекрестке, как толпа подхватывает ее под руки, когда она без чувств валится на землю.

Я не спешу выходить из автомобиля, когда мы подъезжаем к кладбищу. Собираются люди, о чем-то тихо переговариваются, вытирают слезы. Я чувствую себя здесь лишним.

Вижу из окна ровные ряды выкопанных могил и бесконечные ящики, ящики, ящики.

Они закрыты и заколочены, потому что многие тела были изуродованы после того, как на них попал расплавленный металл.

Будто сломанные игрушки, которые уложили каждую в свою коробку, чтобы после спрятать подальше от глаз.

– Пора, – говорит Дик, когда на небольшую возвышенность поднимается местный священник.

Я открываю дверь, и сотни пар глаз присутствующих тут же обращаются на меня. Я замираю, оглушенный этим, но заставляю себя прийти в чувства. Коротко киваю, беру с заднего сиденья первую корзину роз.

– Чарльз Уоткинс, – начинает зачитывать имена погибших пастор. Дик помогает мне, открывает багажник, где все заполнено этими самыми розами. – Эдвин Кирби…

Я подхожу немного ближе. Замечаю, что место проведения церемонии оцеплено полицейскими.

– Тим Хэйворд, Роберт Смит, – продолжает священник.

Люди начинают перешептываться, указывая на меня пальцем. Я сжимаю в кармане лист с заготовленной речью, мои ладони потеют. Я уже считаю свой приезд сюда ужасной идеей.

– Филипп Карвен, Энтони Стоун.

Я не знаю, будет ли конец у этой речи. В уме высчитываю, сколько времени займет перечисление имен всех ста тридцати восьми погибших. Это так долго и вместе с этим ничтожно мало для кого-то, чье имя, возможно, произносят в последний раз.

– Что он тут забыл?

Я слышу внезапный гневный выкрик в толпе. Это кричит мужчина, кажется, он произнес мое имя.

– Мистер Кросби, – тут же рядом со мной материализуется констебль. – Зачем вы здесь?

Толпа начинает гудеть, словно потревоженный улей. Недовольство одного человека быстро перерастает во всеобщее.

– Здесь должен лежать твой отец! – озлобленно кричит какая-то женщина.

– Я пришел выразить соболезнования от лица нашей семьи, – отвечаю стальным тоном. В голове набатом стучит молоток, который пытается расколоть мой череп пополам. От этой боли к горлу подкатывает тошнота.

– Венделл Грейнс, Гарри Троубридж, – не замолкает ни на секунду пастор.

Я вижу, как несколько мужчин разворачиваются в мою сторону. Целенаправленно идут ко мне, один из них сжимает кулаки:

– Посмотрите, этот ублюдок еще посмел заявиться сюда!

– Тут никому не нужны пустые соболезнования, – яростно говорит констебль. – Ни вашей семьи, ни вас лично. Я удивлен, что вам вообще пришло это в голову, учитывая все факты.

Полицейские перегораживают мужчинам путь, начинается какая-то заварушка.

– Пропустите! – орет один из них, хватая офицера за грудки. – Сейчас я покажу этому щенку…

– Какие еще факты? – выплевываю я, поворачиваясь к нему лицом. – О чем вы вообще…

– Быстро в машину, – командует Дик, когда становится ясно, что ситуация выходит из-под контроля. – Не будем превращать похороны в представление. Все сейчас и так на взводе. Вы пришли почтить их память. Вы сделали что могли, Уильям.

Он буквально запихивает меня на заднее сиденье, резко захлопывает дверь. Поднимает руки, когда его окликают те несколько мужчин. Похоже, говорит, что мы уже уезжаем. В последний момент я вижу нахмуренные брови констебля, который внимательно изучает меня.

– Черт возьми, – шипит Дик, когда мотор отказывается заводиться. – Давай же!

Я опускаю стекла, чтобы запах роз выветрился как можно скорее.

Когда мы трогаемся с места, над кладбищем все еще разносится громкий голос священника.

– Мы предаем их тела земле, – распевает он. – Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. – Мое горло сжимается от несказанных слов. – С уверенностью и надеждой на воскресение к вечной жизни. – Я не хочу плакать, но чувствую, как по щеке стекает горячая слеза. – Через Господа нашего Иисуса Христа.

Я в последний раз оборачиваюсь и вижу, как все эти люди смотрят мне вслед.

Я нахожусь там еще несколько мгновений, пока не слышу голос Джонаса, который просит меня вернуться.

И я вновь оказываюсь в «Хепне».

Я на ощупь определяю, как лежат приборы на столе. Достаточно ли ровная сервировка и правильно ли Мия исполнила мою просьбу.

– Да не переживай ты так, – весело говорит она, кажется, возится с моей постелью.

– Я не переживаю, – сглатываю и облизываю пересохшие губы. – Просто хочу, чтобы все прошло хорошо.

Она смеется, а я тайком расправляю салфетку, которую Мия сложила в какой-то нелепый сверток.

Я благодарен ей, но прекрасно понимаю, что она никогда таким не занималась. Скорее всего, если бы Виктория Мария Кросби увидела убранство нашего праздничного стола, у нее бы случился сердечный приступ.

Сегодня утром я попросил Мию помочь мне в подготовке свидания для Эммы. Она суетилась до самого полудня, заказывала на кухне какие-то канапе и легкие десерты. Обычные сэндвичи с тунцом или рыбный суп на молоке, который тут принято подавать, вряд ли подойдут для такого мероприятия.

– Если хочешь, можем передвинуть стол к окну, – предлагает Мия. – Здесь хороший вид, твоей девушке понравится.

Улыбаюсь уголком рта. Я сам не осмеливаюсь называть Эмму своей девушкой даже в собственной голове, несмотря на то что произошло между нами вчера.

– Нет, – отвечаю, немного подумав. – Нет, не надо. Я привык к тому, что все на своих местах.

Она бормочет что-то одобрительное, а я погружаюсь в размышления.

Сегодня в восемь должна прийти Эмма.

Я жду этого так же сильно, как и боюсь. Но эта наша встреча должна пройти хорошо. В своей комнате я чувствую себя в безопасности, чувствую себя нормальным. Я смогу с легкостью найти проигрыватель и включить для нас музыку, если она захочет. Смогу подойти к ней, не боясь споткнуться о неожиданную преграду и упасть. Смогу поцеловать ее, взять на руки и положить на мою кровать, если… если она позволит.

– Я стащила у Мадса бутылочку французского вина, – самодовольно заявляет Мия. – Даже такая надменная задница, как ты, должна оценить.

Я смеюсь и качаю головой.

– Я вовсе не надменный, – протестую.

– Ага, еще какой надменный, – бурчит Мия. – Привередливый и до ужаса педантичный.

Она намекает на все вещи и мебель в моей комнате, которые находятся в идеальном порядке, всегда расставлены по своим местам, но это скорее не педантичность, а желание иметь хоть какой-то мнимый контроль над ситуацией и над своей жизнью в целом.

– Думаешь, ей понравится? – я нервничаю. Не знаю, чего ждать.

– Конечно, ей понравится, Уильям. Мы так хорошо все здесь придумали. Вот только… – она замолкает, и я оборачиваюсь к ней.

– Только что? – спрашиваю напряженно.

– Соседняя палата пока пустует. Я могла бы попросить Сэма помочь нам и перенести сюда еще одну кровать, – говорит она игриво. – Ну знаешь, составить их вместе, чтобы получилась двуспальная и…

– Нет! – я вскрикиваю так резко, что Мия, по всей видимости, что-то роняет. Слышу звон железа о паркет. – Не надо, я не хочу, чтобы Эмма подумала, что она здесь только за этим.

Остервенело машу головой. Надеюсь, Мия не воплотит свою задумку в жизнь, иначе я буду краснеть и оправдываться, когда Эмма появится.

На самом деле я на это рассчитываю.

Чего уж там, я очень сильно хочу, чтобы это произошло сегодня. Я не мог уснуть вчера, не сомкнул глаз до самого утра. Тупо пялился в черноту, я уже сроднился со своей тьмой, если честно. Даже не представляю, каково будет видеть вновь, если у Джонаса получится.

Но я не хочу, чтобы Эмма решила, что я пригласил ее только из-за этого. Все не так.

Мне нравится проводить с ней время. Нравится просто разговаривать ни о чем, смеяться и дурачиться, как это было вчера.

Еще ни разу в своей жизни я не встречал такой девушки. Эмма удивительная.

– Ну хорошо, – устало выдыхает Мия. – Раз ты такой скромник…

Я лишь ухмыляюсь. Не пытаюсь спорить с ней, это в любом случае бесполезно.

– Хотя, знаешь, нам со Стивом иногда хватало даже худенькой лавочки в парке, – она кокетливо хихикает. Она рассказывала мне о Стиве – это ее муж. Он погиб вместе с их сыном в автокатастрофе больше десяти лет назад. – Помню, как он тайком приезжал, когда мать меня не отпускала. Стив был настоящим романтиком, – мечтательно вздыхает Мия. – Ты тоже отлично постарался, Уильям. – Слышу ее шаги, а после Мия хлопает меня по плечу. – Этой девушке повезло с тобой, уверена, это не последнее ваше свидание.

Эта ее фраза заставляет меня застыть.

Не знаю, почему это происходит и как я справлялся со всем этим долгие одиннадцать дней, но внутри меня будто что-то щелкает. Слова матери о том, что все обязательно будет хорошо. Слова Мии о моих будущих свиданиях, которые… Все это слишком для меня.

Я больше не могу делать вид, что все в порядке, хотя готов кричать, срывая горло.

Я свожу губы в тонкую линию, сжимаю кулаки что есть сил. Так, что короткие ногти больно впиваются в кожу ладоней. Правая рука начинает дрожать.

– Что… Я сказала что-то не так?

Будто из-под толщи воды слышу озабоченный голос Мии, и мою плотину прорывает. Стена рушится за считаные секунды.

– Я не хочу умирать, – скулю, как жалкий щенок. По моим щекам текут горячие, отвратительные слезы. Я ненавижу плакать, но всхлипываю снова и снова, цепляюсь непослушными пальцами за ее халат. – Я не хочу умирать, Мия, я так боюсь умереть, – прижимаюсь к ее теплому мягкому телу, трусь щекой о ее волосы.

Мне почти двадцать. Я взрослый мужчина, но я напуган.

Я так чертовски сильно боюсь.

– Все будет хорошо, Уильям, – шепчет Мия. Она гладит мою спину, а я не могу взять себя в руки и отойти от нее ни на шаг. – Доверься доктору Джонасу, он знает, что делает. У тебя будут еще десятки, нет, сотни свиданий.

Я весь дрожу. Это чувствуется так, будто кто-то внезапно открыл настежь все окна и двери в палате. Меня бьет озноб, кончики пальцев холодеют.

Я не хочу умирать. Не хочу думать, что приглашаю девушку на свидание в первый и последний раз. Что я больше никогда не прикоснусь к ее волосам, не вдохну ее запах, не попытаюсь сказать что-то остроумное, чтобы Эмма улыбнулась. Уверен, у нее самая красивая улыбка.

Я уже решил, что не буду говорить ей об операции.

Мне хватает Мии, которая пытается вдохнуть жизнь в каждый мой день, как будто он может стать последним. Не хочу, чтобы Эмма жалела меня, но оставаться с этим один на один оказалось намного сложнее.

Сегодня одиннадцатый день, и я ломаюсь.

– Не плачь, мой мальчик, – Мия стирает слезы с моего лица. – Ты получишь то, что хотел, – ее голос звучит решительно, и я глотаю ком в горле. Достаточно истерик на сегодня, такое поведение недостойно мужчины. – А сейчас давай закончим с приготовлениями, – выдыхает она наигранно-воодушевленно, и я киваю в ответ.

Все уже решено. Ни к чему лить слезы.

Элизабет достает из дорожной сумки единственное, прихваченное на всякий случай, платье и невольно морщится.

Грубая ткань серого цвета больше напоминает робу, чем праздничную одежду. В этом платье Элизабет ходит на работу пять дней в неделю вот уже второй год. Оно заштопано множество раз, а на локтях заплатки.

– Это никуда не годится, – вздыхает она и качает головой.

Для лечебницы где-то на краю света оно вполне бы подошло, а вот для свидания не очень. Но деваться некуда.

На своем первом в жизни свидании с Сидом она была в очень красивом платье в мелкий цветочек и в туфлях, совершенно не соответствующих январской погоде, а он так и не смог прийти из-за стачек, что начались на заводе после того, как смену увеличили до десяти часов. Не передать словами, как она была расстроена.

Но весь город тогда гудел, хотя Артур Кросби быстро заткнул рты недовольным, повысив зарплаты на ничтожные пять процентов.

Шли праздники, и пабы, кафе и кинотеатры были забиты до отказа. В тот год в Уоррингтоне был украшен, кажется, каждый дом, и улицы светились, словно нарядная ель.

Она возвращалась домой на Рождество пятьдесят девятого, только там уже не было ничего и близко похожего на праздник.

Элизабет бросает платье на кровать и встает перед зеркалом. Придирчиво оглядывает себя с ног до головы, приглаживает волосы, что бесконечно пушатся из-за здешней влажности.

Она не сможет ответить, что творит, даже если кто-то спросит.

Но она безнадежно устала думать над правильностью каждого своего поступка, выверять каждый шаг.

Быть может, это нечестно по отношению к Уильяму, но она просто не может его отпустить. Пока не может.

В другой стране, так далеко от дома, слишком легко притвориться другим человеком. Сделать вид, что все прожитое здесь останется позади, стоит ей вернуться в Лондон.

Только все это, конечно, вранье.

Она надевает свое простое серое платье, красит губы, поправляет прическу, смотрит в зеркало долгим немигающим взглядом, будто впервые видит эту незнакомую девушку, а после начинает плакать.

Она знает, что у Сида появилась девушка, знает, что Фредди давно строит отношения с Лизой, которая училась вместе с ними еще в начальной школе. А в ее жизни есть только работа, такая же рутинная и унылая, как и это серое платье.

Элизабет остервенело трет глаза, утирает слезы рукавом.

Это жалко, но пустота внутри ее понемногу отступает, когда Уильям берет ее за руку, когда проводит пальцами по ее запястью, когда улыбается открыто и искренне в ответ на очередное ее замечание. И она эгоистично хочет продлить это чувство хотя бы на несколько дней.

Должно пройти время, прежде чем она сможет оправиться. Прежде чем эти две недели в «Хепне» забудутся, превратятся в засвеченный на солнце кадр старой фотопленки.

Вот только сейчас она смотрит на часы, стрелка которых неумолимо движется, будто уже начала обратный отсчет, и отчаянно жалеет о том, что не в силах остановить время.

Почему-то Элизабет думает, что у нее все сложится хорошо в итоге. Нет, она в этом уверена.

После разговора с доктором Джонасом ей стало намного легче, вот только не так просто за один вечер отпустить старые обиды.

Она в последний раз оглядывает свое отражение в зеркале и улыбается широко, решая, что подумает обо всем этом завтра. Накидывает на плечи пальто и тихо прикрывает за собой дверь.

Нужно спешить, ведь Уильям уже ждет ее.

Я вскакиваю с места, когда за дверью слышится робкий стук. Часы только что пробили восемь. Она пришла минуту в минуту.

– Войдите, – говорю я.

Скрип петель заставляет меня встрепенуться. Я быстро поправляю волосы и манжеты на рубашке. Хочу, чтобы сегодня все было идеально.

– Привет, – тихий голос Эммы вызывает во мне улыбку.

– Ты пришла, – пытаюсь совладать с собой, но в моем тоне все равно облегчение.

– Конечно, – отвечает она. – Я же обещала.

Иду на звук ее голоса, помогаю снять пальто и вешаю его на крючок у входа.

– Проходи, я тут… небольшой ужин организовал, – неловко чешу затылок и надеюсь, что Мия поставила посуду белого цвета, а не в горошек, как она предлагала в самом начале.

– О-о, – протягивает Эмма. – Это очень здорово. Ты молодец, Уильям.

Мои щеки начинают пылать, стараюсь не ухмыляться слишком самодовольно.

– На самом деле мне помогли. Мия, медсестра, – не знаю, зачем говорю все это, просто не могу побороть смущение.

Все предыдущие разы наши встречи были спонтанными, а теперь это настоящее свидание.

– Ты сам все это сделал? – изумленно восклицает Эмма. Не понимаю, о чем она, я ведь сказал… – Птицы, – поясняет она.

– А-а, это. – Черт, нужно было спрятать весь этот хлам подальше. Наверняка они уродливые и кривые, чего еще можно ожидать от слепого, но Эмма, похоже, в неподдельном восторге. Либо она очень хорошо умеет притворяться. – Здесь, в общем-то, особо нечем заняться, – оправдываюсь я.

– Они очень красивые. – Слышу, как шелестит бумага под ее пальчиками, когда Эмма гладит моих драконов и птиц. – Оу, – она вдруг запинается. – Это… это что-то другое.

Я напрягаюсь и чувствую, как руки начинают потеть.

Черт.

Все утро я пытался сделать цветок из больничного бланка. Перевел, наверное, двадцать или тридцать штук, но ничего не выходило. Я мог бы попросить Мию, но не хотел напрягать ее еще одной своей просьбой.

Вначале это показалось мне милым и забавным, но потом я решил, что все это глупости. Наверняка Эмме дарили десятки самых лучших букетов, и тут никчемный идиот Уильям со своим бумажным убожеством.

Я все выкинул в корзину, но, скорее всего, Мия снова поступила по-своему.

– Я… У меня не получилось. Не обращай внимания, это просто ерунда… – Вытираю влажные ладони о ткань брюк и стою как истукан посреди комнаты.

Обязательно выскажу все Мие после.

– Ты сделал это для меня?

Почему она не видит, как отчаянно я хочу сменить тему?!

– Нет… То есть да, но я не думаю…

– Спасибо. – Я слышу, как Эмма медленно подходит ко мне. – Мне никогда не дарили таких красивых цветов.

Пытаюсь возразить, но чувствую, как ее губы накрывают мои, и тут же замолкаю. Она такая маленькая и хрупкая, что едва достает мне до подбородка, и мне приходится наклониться, чтобы она не тянулась.

Вообще-то я планировал поесть, планировал выпить с Эммой хорошего вина и потанцевать, но такой поворот событий мне нравится даже больше.

Ее пальцы зарываются в мои волосы, царапают кожу, и по спине пробегает дрожь. Я все еще тянусь к ней, когда Эмма отстраняется.

– Кажется, ты приготовил для меня ужин.

Я улыбаюсь, но не могу не поцеловать ее снова.

– Да, пойдем.

Веду Эмму за руку к своему небольшому столику и отодвигаю для нее стул. Я чертовски сильно переживал, что не смог сделать это тогда, в баре. Слепота слепотой, но правил приличия еще никто не отменял.

– Это выглядит аппетитно, – произносит она. Слышу улыбку в ее голосе. – Давай я поухаживаю за тобой.

Раздается звон бокалов, и я хмурюсь.

– Нет, – говорю резче, чем следовало. – Нет, не надо. Я сам. Только скажи, когда нужно остановиться.

Нащупываю бутылку с вином. Мия специально открыла ее заранее, просто воткнула пробку сверху. Со штопором я наверняка бы не справился, а заставлять даму за столом открывать вино – это уже слишком. Для Артура не стало бы оправданием не то что мое зрение, даже отсутствие всех конечностей.

Я вынимаю пробку и подношу бокал к горлышку, аккуратно наклоняю бутылку так, чтобы вино точно не пролилось.

– Все, хватит, – говорит она, и я протягиваю ей бокал.

После я наливаю себе, руководствуясь ее подсказками, и решаюсь произнести тост.

– Эмма… – Моя рука поднимается над столом. Не знаю, насколько нелепо я сейчас выгляжу, но я хочу сказать ей очень много вещей. – Я так рад, что мы познакомились. Я бываю грубым, ты и сама, наверное, уже поняла это в наш первый раз, – ухмыляюсь. – Да и во второй тоже. Но я никогда не встречал такой девушки, как ты. – Ерзаю на месте и пытаюсь справиться с нервами. Какого черта я вообще затеял этот разговор? Несу какую-то чушь.

Я не собираюсь признаваться в любви или еще что-то в этом роде, но я благодарен ей за все. И это я хотел сказать до того, как у меня пропал дар речи и внезапно вылетели из головы все слова.

– Я тоже рада, Уильям. – Я благодарен Эмме за то, что не выжидает молча, пока я покрываюсь алыми пятнами перед ней и пылаю от стыда. – Для меня ты особенный.

Ее голос наполняет мою грудь теплом. Эмма подносит свой бокал и легко чокается с моим. Я отпиваю немного вина. Кажется, ей нравится вечер.

– Когда ты улетаешь? Вы едете в Австралию или задержитесь в Лондоне с родителями? – спрашиваю.

– В понедельник, – отвечает она. – Мы отправимся сразу домой. Я не была там очень давно и успела соскучиться.

– Я думал, ты прилетела в Исландию только полторы недели назад, – хмурюсь я.

– О-о, – тянет Эмма. – Да. Я просто… Я жила в другом городе с подругами все это время. Было трудно находиться в пустом доме, понимаешь?

Я киваю в ответ. Мне не хватало смелости раньше, но теперь я чувствую, что могу спросить. То ли на меня так действует вино, то ли тот факт, что терять мне уже нечего.

– Я бы хотел писать тебе иногда, – говорю. – Возможно, скоро я смогу делать это сам, без посторонней помощи. Лечение Джонаса ведь должно подействовать хоть когда-нибудь, – ухмыляюсь я.

– Я… – начинает она. – Я не думаю, что это хорошая идея. Дело в том…

– Извини, – я тут же ее перебиваю, чувствуя себя полнейшим кретином, который навязывается. – Конечно. У тебя наверняка много своих забот.

– Дело не в этом, Уильям, – выдыхает она как-то устало. Я сжимаю фужер в руке, мне делается до ужаса неуютно. – У меня уже были отношения на расстоянии однажды, – говорит Эмма, и по моей спине пробегает дрожь оттого, что она назвала наше общение отношениями, хоть и не напрямую. – Это не привело ни к чему хорошему.

– Я никогда не обижу тебя, – обещаю со всей серьезностью. Чувствую, как ее пальцы нежно касаются моей руки.

– Тебе нужна настоящая девушка, Уильям, – говорит она с грустью в голосе. – Не воспоминание. Не строчки на бумаге.

– Для меня ты настоящая, – признаюсь тихо и сжимаю ее руку в ответ.

Настроение становится слишком минорным, и я предлагаю потанцевать. Когда Эмма соглашается, я ставлю пластинку в старенький проигрыватель. Его звучание напоминает дребезжание захудалой колымаги, но это лучше, чем ничего.

– Никогда не умела хорошо танцевать, – она тихонечко смеется в мое плечо, когда я кладу одну руку на ее талию, а второй нахожу ее ладошку. Сегодня она в платье. – Я отдавлю тебе все ноги.

– Это не проблема, – я ухмыляюсь и легко отрываю ее от пола, обняв обеими руками. Она удивленно выдыхает, а после обвивает мои плечи.

– Спасибо тебе, Уильям, – шепчет Эмма. – За вечер и за все это время.

Чувствую ее дыхание на своем лице и пытаюсь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я не должен приставать к ней или нагло домогаться, не после всего того, что она сделала для меня.

Только благодаря ей я не сошел с ума за эти гребаные одиннадцать дней.

– Мне было очень хорошо с тобой.

Даже не видя ее лица, я могу понять, что в ее глазах стоят слезы, потому что голос Эммы дрожит.

Хочу предложить ей тысячи вещей. Хочу сказать, что обязательно приеду и она покажет мне тот, другой океан. Хочу пообещать ей все на свете, но это слишком сильно похоже на прощание.

Я понимаю.

Никому не нужен слепой парень.

У Эммы впереди годы, а я, возможно, не доживу и до следующей недели.

Только когда слышу ее тихий писк, понимаю, что слишком сильно сжал ее в своих объятиях, погрузивших в мысли. Не хочу ее отпускать.

– Прости, – я ослабляю хватку. – Прости, я не хотел.

Молчание затягивается, а я все кружу ее над полом, двигаясь в такт какой-то старой лирической мелодии.

Вот и все.

Наверное, она пришла, чтобы просто попрощаться, а я, как обычно, надумал себе невесть что. Нафантазировал ее желания и намерения. Но я все равно благодарен ей. Она дала мне то, на что я даже не мог рассчитывать.

– Ты будешь вспоминать обо мне, Уильям? – ее шепот возле моего уха. Влажные щеки Эммы касаются моего виска. Она плачет.

– Конечно. – Я утыкаюсь носом в изгиб ее шеи, глажу по спине, как еще недавно делала со мной Мия, чтобы успокоить. – Конечно, я буду о тебе вспоминать.

На самом деле эти одиннадцать дней в «Хепне» были маленькой жизнью. Я никогда не забуду ее и то, что произошло с нами в стенах этой лечебницы.

– Хорошо, – кивает она. – Потому что я тоже буду помнить тебя всегда.

Я нахожу ее губы безошибочно, в абсолютной тьме, как будто делал это уже сотни раз. Она отвечает сразу, и ее поцелуй более страстный, чем я помню. Она кусает мою губу, а я толкаюсь языком в ее рот.

Хотя скорее это не страсть. Так чувствуются отчаяние и обреченность. Почему-то я уже знаю, что это наш последний вечер, даже если до ее отъезда еще три дня. Я это знаю.

Опускаю ее на пол, провожу ладонью вдоль ребер, не разрывая поцелуя. Ни с кем мне не было так хорошо. Я не полный болван, конечно, у меня было разное с девушками, но до самого главного не доходило.

И я цепляюсь непослушными пальцами за подол ее платья, тяну его вверх. Скорее всего, тороплю события и делаю все неправильно. Но мои ладони дрожат, когда я прикасаюсь к ее бедрам, а Эмма издает восхитительный тихий звук.

Она отступает, делает шаг назад, а я остаюсь растерянный, в одиночестве. Слышу шелест ткани ее платья, как оно падает на пол. Мои пальцы путаются в пуговицах рубашки, когда я судорожно пытаюсь их расстегнуть.

Не могу сдержать смущенный выдох, когда она прижимается ко мне всем телом. Ее кожа чувствуется как раскаленные угли на моей, холодной. Я впервые прикасаюсь к женщине вот так.

Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме нее. Все утренние переживания кажутся незначительной ерундой по сравнению девушкой, которая стоит напротив меня, которая мне нравится.

Я вновь целую ее. Я мог бы заниматься этим вечно, хотя бы потому, что не имею ни малейшего понятия, что делать дальше. Мои движения кажутся мне неуклюжими, ноги наливаются свинцом. Как я должен поступить, что сказать? В таких случаях вообще принято что-либо говорить? Если я все испорчу, это будет самый фееричный позор в моей жизни. Один из. Даже хуже, чем то происшествие после первого курса, когда мне врезала Мерфи.

Не знаю, почему вдруг вспомнил о ней. Не думал об этих годах в Уоррингтоне целую вечность.

Матрас прогибается и жалобно скрипит под весом наших тел, когда я опускаю ее на кровать. Запоминаю, как ощущается мягкая округлость ее груди в моей ладони.

– Тебе хорошо? – бормочу сквозь поцелуй.

Не понимаю, зачем вообще что-то спрашиваю. Я до крайности возбужден и при этом напуган. В висках бьется пульс, а мои нервы и так уже на пределе.

Все это я представлял после нашего похода в кино. Но представить, конечно же, проще, чем сделать.

Эмма тянется к пряжке ремня, меня охватывает паника. Вдруг у нее это тоже впервые? Я ведь мужчина и должен брать на себя ответственность и инициативу, но мои пальцы начинают мелко дрожать, пока я цепляюсь за ее запястье.

– В чем дело, Уильям? – ее голос полон заботы и тревоги.

– Я… – неуверенно протягиваю, отстранившись, ложусь на спину. Мне стыдно произносить это вслух, но правда ведь все равно вскроется, так или иначе. Нет смысла ее обманывать. – У меня этого никогда не было.

Слава богу, что я слепой. Если бы я мог видеть выражение ее лица, клянусь, что провалился бы сквозь землю. Она молчит какое-то время. Мне кажется, что проходят недели, прежде чем она заговаривает.

– Тогда спасибо.

Чувствую, что она улыбается, в ее голосе веселье. Она что, смеется надо мной?

– За что? – не понимаю.

– За то, что доверился мне, – говорит Эмма, и я немного расслабляюсь. Она не звучит так, будто издевается или язвит. Кажется, она совершенно искренна.

Она оставляет невесомый поцелуй на моих губах, и я отпускаю ее запястье.

Мои руки безвольно лежат вдоль тела, пока она гладит мою грудь, проводит ладонью по животу. Все мои мышцы напрягаются в этот момент.

Лязг пряжки ремня. Звук расстегнутой молнии. Шорох ткани. Я приподнимаю бедра, чтобы помочь ей избавить меня от одежды.

И я задерживаю дыхание. Слышу только стук собственного сердца в тишине палаты. Я дотрагиваюсь до ее острых колен, когда она садится сверху. Я приоткрываю рот и касаюсь тонкой кожи вдоль ее ребер.

Все в этом моменте кажется мне нереальным, невозможным, удивительным. И почему-то именно сейчас я хочу сказать, что люблю ее. Что она самое идеальное, самое доброе и светлое, что когда-либо случалось со мной.

Но я молчу.

– Все в порядке? – спрашивает она. Я не уверен, что смогу связать хотя бы пару слов, поэтому просто киваю, надеясь, что в темноте она сможет различить мой силуэт.

Эмма поднимается на мгновение и опускается на меня с тихим вздохом, а под моими закрытыми веками вспыхивают звезды.

Я притягиваю ее к себе, крепко обнимаю, неуклюже толкаясь навстречу ее телу. Я знаю, что не продержусь долго. Скорее всего, пройдет ничтожно мало времени, прежде чем все закончится. Мои пальцы безнадежно путаются в ее волосах, пока я пытаюсь ладонями обнять ее лицо, снова целую, чтобы не наговорить всех тех глупостей, что сплошным потоком готовы сорваться с моих губ.

Есть что-то обезоруживающее в том, с какой нежностью она касается меня. Как будто мы знакомы много лет. Как будто я тоже что-то для нее значу.

Эмма часто дышит, начинает двигаться резче. На ее бедрах наверняка останутся следы от моей хватки, но я едва ли могу справиться с нахлынувшими чувствами. Я хочу попросить ее остановиться, или ускориться, или…

– Уильям, – тихо зовет она, и в этот момент все вокруг замирает.

Я хватаю воздух ртом. Если бы это ощущение можно было описать… но я не знаю таких слов. Я никогда их не слышал.

Я не могу видеть, а теперь еще и слышать, в моей голове просто вакуум. Эмма лежит на моей груди, пока я пытаюсь восстановить дыхание.

Мне кажется, что с этого момента в моей жизни многое изменится. Изменюсь я сам.

Она отстраняется, и в один миг мне делается невыносимо холодно.

– Не уходи, – прошу тихо. – Останься сегодня здесь.

– Но как же правила… – Я ухмыляюсь, вспоминая ее вчерашнюю выходку, и она смеется в ответ. – Хорошо.

Я притягиваю ее ближе.

– Уильям, – смеется она, – и двух минут не прошло. Давай немного отдохнем.

Я киваю, и Эмма поправляет мою простыню. Она укрывает меня до самого подбородка, наши ноги переплетаются. Она вновь устраивается на моей груди, а я прячу лицо в ее волосах, вдыхая запах ее шампуня.

– Эмма, я хотел сказать… – Она внезапно напрягается, а я не понимаю, что сделал не так. – В чем дело? – спрашиваю встревоженно.

– Не надо, – тихо шепчет она. – Я знаю, это странно, просто… не произноси это имя. Не сейчас.

Я теряюсь, хмурю брови. Кто-то сказал, что звук собственного имени самый приятный для человека. Я думаю, что совсем не понимаю девушек.

– Я… – пытаюсь вспомнить, о чем вообще хотел сказать или спросить до этого. – Я расстроил тебя чем-то? Знаю, у меня не так много опыта…

– Ты замечательный, – перебивает Эмма, ладонью проводит по моему плечу. – Мне было очень хорошо с тобой.

Я сглатываю и закрываю глаза. Прижимаю ее к себе так, будто бы она может исчезнуть в любую секунду. Будто она принадлежит мне. Будто есть какие-то «мы».

– Спасибо, – говорю я серьезно. – Спасибо тебе за все. Я думаю… – замолкаю на мгновение, но решаю после, что скрывать мне уже нечего. – Я впервые в жизни чувствую, что кому-то нужен.

Она ничего не отвечает, но я ощущаю влажные дорожки слез на своей коже. Или мне это только кажется. Она обнимает меня крепче прежнего, и мы замираем в таком положении на долгие минуты.

Я молча вслушиваюсь в ритм ее дыхания, пока оно не становится мерным и спокойным, пока Эмма не засыпает на моей груди, а я аккуратно глажу ее по волосам, чтобы не разбудить.

Я хотел бы ей рассказать. Я больше не могу переживать все это в одиночку, но она уедет совсем скоро, ей ни к чему лишние стрессы.

Если все пройдет успешно, я обязательно найду ее. А если нет – ей незачем об этом знать.

На меня накатывает усталость. Глаза закрываются сами собой, и я проваливаюсь в сон.

Осталось три дня.

Сижу на холодном металлическом стуле в больничной сорочке. Вокруг суетятся люди, слышу их возбужденные голоса, просьбы и указания Джонаса.

Сегодня я проснулся поздно, точнее, меня разбудила Мия. Она сказала, что Джонас все-таки решил перенести операцию.

Эмма ушла еще до моего пробуждения. Скорее всего, несколько часов назад, потому что ее подушка была холодной.

Я боялся этого момента. Думал о нем почти каждую ночь эти двенадцать дней. Представлял, как это будет.

Но сейчас я ничего не чувствую, мне легко. Наверное, я уже смирился.

Единственное, о чем я жалею, что так и не успел попрощаться с Эммой. Это невежливо с моей стороны.

Усмехаюсь себе под нос. Давно ли я начал думать о правилах приличия?

Меня никогда не интересовало ничего вокруг, кроме моих собственных проблем, я был эгоистом. Теперь нет смысла приукрашивать действительность.

Но Эмма… С ней я стал лучше. Лучшей версией себя.

Я хотел бы о ней заботиться, показать ей весь мир, просто держать за руку. Очень жаль, что у нас была только эта ночь.

Но я могу себя поздравить – не умру с позорным клеймом девственника.

На самом деле это глупость. Даже если бы между нами ничего не произошло, я благодарен ей. Я жил, а не существовал все эти дни. Я не думал о смерти, просто наслаждался.

Эмма прогнала моего монстра.

– Сейчас вам введут наркоз, Уильям, – говорит Джонас. – Это не больно, через пару минут вы уснете.

– Ладно, – киваю безразлично.

Хорошо, что это будет сон. Не хочу чувствовать или понимать, что происходит. Если у Джонаса не выйдет, я просто не проснусь.

Наверное, настало время философских размышлений или что там обычно делают люди на пороге смерти?

Меня зовут Уильям Кросби, и мне девятнадцать. Приятно познакомиться.

Большую часть жизни я считал власть и деньги самой высшей ценностью. В лексиконе моего отца не было таких слов, как «любовь», «верность», «дружба», «самоотдача», зато были «статус», «прибыль», «выгода».

Я не считаю, что чем-то лучше его. Не думаю, что сделал много хорошего или доброго в этой жизни. На самом деле все было с точностью до наоборот.

Я облизываю пересохшие губы, перебираю больничную сорочку, просто чтобы занять руки.

Я больше не боюсь.

Жаль только маму, она будет сильно переживать.

Я безразлично перебираю в голове факты из собственной жизни, будто подвожу некий итог.

Попойки с Робом и Фрэнком на каникулах и наши выходные в Европе с ребятами из Итона.

Где теперь все эти люди?

Никто из них даже не стал искать меня. Написали пару писем вначале, и на этом все. Я уже говорил, что у меня никогда не было друзей. Некому обо мне горевать, кроме мамы и отца.

Но меня будет помнить Эмма, она ведь обещала. Почему-то сейчас это становится особенно ценным.

Люблю ли я ее?

Не знаю. Пара недель знакомства слишком маленький срок, чтобы бросаться такими громкими фразами, но я уверен, если бы у нас было немного больше времени, я бы обязательно влюбился.

– Пора, – говорит Джонас.

Я поднимаюсь с места и позволяю двум санитарам помочь мне лечь на каталку.

Когда меня отвозят в операционную, я все еще пытаюсь прислушиваться к происходящему, мне просто интересно.

Наверное, сейчас надо мной зажигают огромные люминесцентные лампы, прожектора, которые должны ослеплять, но перед моими глазами по-прежнему тьма.

Джонас говорит о чем-то с медсестрой. Единственное, о чем я попросил, чтобы это была не Мия. Я знаю, что она переживает, и не хочу расстраивать ее еще больше.

– Глубоко вдохните, – говорит Джонас.

Делаю, как он велит, и чувствую, как в вену входит игла. Вдыхаю полной грудью и жду, когда отключусь.

– Когда вы проснетесь, вы можете почувствовать тошноту, головокружение, боли… – голос Джонаса звучит откуда-то издалека.

Когда вы проснетесь.

А он самонадеянный.

Пытаюсь ухмыльнуться, как делал это обычно, но мышцы рта не слушаются. Кажется, наркоз уже подействовал.

Джонас начинает считать и просит меня слушать его голос.

– Десять, – произносит он, и это напоминает мне наши сеансы гипноза. Думаю, что буду скучать по ним.

– Девять.

В моей голове возникают воспоминания о лете, проведенном в Уоррингтоне, когда еще был жив дедушка. Тогда я был горд своими хорошими оценками. Папа купил мне новый велосипед.

– Восемь.

Рождество третьего курса Итона. Мама испекла пирог сама. Она очень вкусно готовит, хоть и редко. Запахи ели и корицы, запах дома.

– Семь.

Четвертый курс и мой первый поцелуй. Это была девушка, с которой мы случайно познакомились в Лондоне. Наверное, я облажался, потому что пытался облапать ее с головы до ног. Еще три месяца я не появлялся в городе на выходных, хоть шанс столкнуться с ней был практически равен нулю. Мне было стыдно.

– Шесть.

Первая игра за сборную, первая отработка наказаний, первый бокал виски, первое похмелье.

– Пять.

Я стараюсь вспоминать лишь хорошее, проматывая в голове отрывки с аварией и задержанием отца. Я давно пережил это и совсем не хочу грустить.

Чувствую легкость во всем теле. Все мои мышцы расслабляются, я будто парю.

– Четыре.

Оказывается, это не так уж и страшно – умирать. Но у меня все еще есть пятьдесят процентов, и это не так уж мало, хотя… учитывая мое везение…

– Три.

Моя тьма постепенно отступает. Ее сменяет густой молочный туман. Не знаю, как это работает, но мне хорошо.

– Два.

Мое дыхание спокойное и размеренное. Я больше не волнуюсь ни о чем, постепенно погружаясь в глубокий сон.

– Один.

Вот и все.

Элизабет складывает вещи аккуратными стопками. Перекладывает их с места на место. На самом деле она уже давно собралась, но хоть какая-то деятельность успокаивает, позволяет размышлять здраво.

Сегодня ее последний день в Исландии.

Ровно в два часа дня она должна появиться в дверях лечебницы «Хепн». Должна подписать необходимые документы и забрать маму с папой.

Она пытается оторвать небольшую ниточку от джемпера, но сильно тянет за конец, и дыра расходится. Элизабет равнодушно наблюдает за этим, тянет еще сильнее. В этой одежде она была, когда они с Уильямом ходили в кино.

Позавчера утром она проснулась, едва вышло солнце. Было около шести. Уильям еще крепко спал. Он выглядел спокойным, расслабленным и таким юным. Она занесла руку, чтобы убрать прядь с его лба, но тут же осеклась. Она не хотела его будить.

Элизабет наблюдала за ним еще около десяти минут, а после собрала свои вещи, разбросанные по полу, вышла и тихонечко прикрыла за собой дверь.

Да, она сбежала. Жалко, трусливо и по-детски.

В конечном счете одна маленькая, незначительная ложь начала обрастать новыми подробностями, увеличиваться в размерах, словно снежный ком, и сейчас она понимает, что это глупое вранье способно задушить ее. Оно давит ей на грудь, не дает дышать.

Она не могла бы обманывать Уильяма после этой ночи. Но и сказать правду она тоже не решилась.

Она застегивает свою дорожную сумку, вешает ее на плечо, и во взгляде появляется решительность.

Элизабет не уедет вот так, не попрощавшись с Уильямом. Она обдумывала это два дня, наблюдая за черным берегом пляжа Вика из своего окна. Соврала еще и родителям о плохом самочувствии, сославшись на пищевое отравление, лишь бы не появляться там. Случайно с ним не столкнуться.

Сегодня она приедет в «Хепн», найдет его и скажет правду.

То есть абсолютно всю. Включая то, что успела привыкнуть к нему, что он ей нравится, что она хотела бы общаться с ним и дальше и что очень сильно сожалеет о своем поступке.

У нее был шанс озвучить все это, когда они танцевали. Когда она сказала, что мамино лечение подходит к концу, но Уильям промолчал. Если бы он только спросил… Хотя она понимает, что это лишь отговорки.

– Даниель, – кричит Элизабет. Хозяин домика возится неподалеку с рыболовными сетями. Она подходит ближе и протягивает ему ключи. – Спасибо, Даниель. Мне очень понравилось у вас. Здесь волшебно.

Старик улыбается, щурится на солнце, но в его взгляде проскальзывает толика сомнения.

– Уж не наши ли парни напугали вас, мисс Элизабет? – спрашивает он. – Вы все две недели в лечебнице провели или сидели взаперти.

– Ничего такого, – улыбается она. – Мне просто нужно было уединение, чтобы закончить свою работу, а ваш домик и этот чудесный вид очень помогли мне.

– И о чем же ваша книга? – Даниель забирает ключи. Интересуется скорее чисто из вежливости.

– О лжи, – говорит Элизабет не задумываясь. – О неправильно принятых решениях, бушующих волнах океана и бумажных драконах. – Она улыбается уголком рта, когда вспоминает впечатляющую коллекцию в комнате Уильяма.

Даниель прыскает в кулак и мотает головой из стороны в сторону.

– Что? – удивляется Элизабет.

– Обычно такие юные леди пишут о любви, – добродушно усмехается он. – О чувствах или еще о чем-то в этом роде, – он делает неопределенный жест рукой. Даниель выглядит как человек, умудренный опытом и бесконечно далекий от любовных драм.

– Любовь там тоже была, – она грустно улыбается, вдыхает в последний раз соленый воздух Вика. – Наверняка это была она.

– Какой-то странный набор. – Даниель останавливается на мгновение и прищуривается. Элизабет смеется в ответ.

– Вот и я так думаю.

Вначале они с родителями хотели уехать сразу же, но в итоге решили, что всем им не помешает еще немного свежего воздуха. К тому же Фло очень хотела увидеть своими глазами черные пляжи, о которых так много рассказывала ее дочь.

Поэтому Элизабет сняла на три дня почти такой же домик в соседней деревне.

Она не решилась спрашивать разрешения у Даниеля остаться еще ненадолго. Ведь как бы она объяснила тогда, что написание книги закончилось тем, что в итоге она забрала из лечебницы для душевнобольных парочку незнакомых ей психов. Как бы это выглядело?

Элизабет качает головой, задумавшись. Она совсем завралась.

Она прощается с Петером, садится за руль и выезжает на окружную дорогу, сворачивая в сторону «Хепна». С удивлением подмечает, что вид бледно-голубого «Форда Англия» уже не вызывает в ней прежних чувств. Она уверенно держится за руль, полностью контролируя ситуацию.

На дороге пусто, как и всегда. В Исландии в принципе очень легко остаться наедине с самим собой. Можно мчаться по трассе несколько часов и не встретить на своем пути и десятка машин. Именно за это она полюбила остров еще больше. Она думает, что здесь смогла найти себя.

Она опускает стекло, чтобы полной грудью вдохнуть свежий морской воздух. Подставляет лицо под яркие лучи солнца. В Исландию приходит настоящая весна.

Чем ближе Элизабет к леднику, тем пасмурнее становится погода. Из-за накрапывающего дождя приходится закрыть окно. Видимость на дороге ухудшается, но она давит на газ, крепче цепляясь за руль.

Автомобиль тормозит у главных ворот. Пальцы нервно подрагивают от прикосновения к кованой ограде, которую она открывала уже множество раз, но Элизабет смело шагает вперед.

Она щурится, чтобы разглядеть хоть что-то в густом молочном тумане. Добирается до центральной аллеи, где Уильям ждал ее каждый день, но в парке безлюдно.

Элизабет начинает нервничать. Чувствует, как в груди нарастает тревога с очередным шагом, который приближает ее к главным дверям лечебницы.

Он не мог уехать. Не мог просто исчезнуть. Уильям лечился здесь полтора года до нее, и не было никаких предпосылок, что его должны выписать. По крайней мере, он не говорил…

Элизабет замирает, вцепившись в огромную изогнутую ручку дубовой двери. Вспоминает его слова о том, что доктор Джонас хочет что-то попробовать.

Он сказал это тогда, в баре. Но не может же… Нет, Уильям не уточнял, какие методы лечения хочет использовать Джонас и что конкретно ему предстоит.

Элизабет с силой тянет за ручку, распахивает дверь и несется по пустынному коридору больницы.

Она слышит лишь стук собственного сердца где-то в ушах. Она не должна так волноваться только потому, что Уильям решил не выходить на улицу в такую отвратительную погоду, но в душе нарастает паника, тревога, которая смешивается с предчувствием чего-то нехорошего.

Она останавливается напротив двери с номером «138». Его палата в дальнем конце крыла. Заносит руку, чтобы постучать, но неловко мнется в нерешительности еще несколько мгновений.

Она так испугалась неизвестно чего, что из головы вылетели все оправдания. Вся речь, которую она готовила для Уильяма два дня.

Неважно. Самое главное, чтобы с ним все было в порядке.

Она робко стучит два раза. Надеется услышать его «войдите», но отвечает ей только тишина. Трясущимися пальцами сжимает дверную ручку и тянет на себя. Ее встречает поток морозного воздуха из настежь открытого окна.

Она никогда не задумывалась, что ощущает человек, когда входит в палату к своему близкому и видит лишь стерильную чистоту.

Элизабет бегает взглядом по всем поверхностям в комнате: здесь не осталось ни одной его личной вещи. Полка с драконами пуста. Она делает шаг вперед и решительно распахивает шкаф, в котором одиноко покоятся несколько вешалок.

Белая хрустящая простыня заправлена по линейке. Элизабет не хочет думать, что она ждет своего нового пациента.

Это похоже даже не на истерику, на агонию, когда она открывает каждый чертов шкаф и ящик в палате, пытаясь найти следы его пребывания.

Возможно, сегодня его вещи забрали в прачечную и решили сменить постельное белье, а Уильям на процедурах, именно поэтому…

Элизабет сама не понимает, в какой конкретно момент начинает плакать. Она всхлипывает и пытается утереть рукавом слезы, которые текут по ее лицу сплошным потоком.

Что-то случилось. Здесь пусто, Уильяма тут больше нет.

Она прикрывает рот ладонью и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

В конце концов, еще ничего не известно. Она не понимает, почему так реагирует, но возле дальней ножки кровати она замечает маленький уголок больничного бланка. Элизабет встает на колени и наклоняется, протягивает руку.

Это роза. Бумажный цветок, который подарил ей Уильям три дня назад. Должно быть, его не заметили, когда убирали палату.

– Мисс? – в дверях появляется светловолосая пухлая женщина низкого роста. Ее брови сведены в строгую линию, а на груди Элизабет может рассмотреть бейдж с именем «Мия».

Кажется, это медсестра Уильяма.

– Простите, – начинает оправдываться она. – Я не хотела врываться вот так, просто я ищу Уильяма и…

Выражение ее лица меняется. Со строгого на понимающее, а после… Элизабет отказывается давать название этой эмоции.

– Мне жаль, – говорит Мия.

– Билеты на экспресс закончились, – говорит Элизабет. – Это ничего, я взяла с пересадкой в Манчестере.

На станции царят шум и суматоха, как и всегда на лондонских вокзалах. Элизабет меланхолично наблюдает за проходящими мимо людьми и сжимает в ладони билеты.

Она изредка поглядывает на маму, но Фло, кажется, всем довольна – ей не терпится вернуться домой.

Улетая в Исландию, Элизабет взяла отпуск и все причитающиеся ей отгулы за бесконечные переработки, а теперь на телеграфной станции началась забастовка. Но она успела отложить немного денег, так что может спокойно ехать в Уоррингтон.

Друзья семьи согласились приютить их у себя на ферме, пока они не смогут подыскать съемное жилье, не встанут на ноги.

Элизабет не знает, как долго продлятся протесты, а если они закончатся, захочет ли она поехать в Лондон. В конце концов, она переезжала туда только лишь для того, чтобы заработать денег на лечение матери. Теперь оно окончено, и выходит, что и возвращаться ей больше незачем.

Лондон казался ей сырым и серым с самой первой минуты пребывания там.

– Нам пора, – говорит папа. – Поезд скоро отправится.

Элизабет кивает, поднимает свою дорожную сумку и выходит на перрон.

– У нас, что же, места в разных вагонах? – раздосадованно спрашивает Фло.

– Других не осталось, – пожимает плечами Элизабет, хотя это наглая ложь. – Ничего страшного, всего-то три с половиной часа.

Она целует маму в щеку, направляется к своему вагону. На самом деле ей нужно немного времени в одиночестве.

Ферма Стивенсонов большая, но шумная – у них пятеро детей. Элизабет решила помогать матери семейства Карен в качестве няни, чтобы их нахождение в чужом доме очень быстро не сделалось обузой. Поэтому вряд ли у нее останется время на самокопание в ближайшие недели.

Она занимает свое место, Элизабет смогла урвать билетик возле окна. Вежливо здоровается с попутчиками.

– Угощайся, милая, – протягивает ей пожилая женщина кусок ягодного пирога. – Ты выглядишь совсем грустной.

Элизабет улыбается уголком губ и вежливо кивает, принимая угощение, сразу же откусывает кусочек, потому что она голодна, а пирог и вправду выглядит аппетитно.

Поезд трогается с громким гудком, шипит и давится паром, словно огромный, кипящий на плите чайник.

Несколько дней, проведенных в соседней с Виком деревушке, явно пошли маме на пользу. Из окон дома, который она сняла, открывались такие же волшебные виды на черные пляжи Исландии.

Вот только Элизабет с трудом могла поддерживать самый будничный разговор. Она улыбалась через силу и кивала в нужных местах, едва вдаваясь в суть происходящего. Дошло до того, что даже папа заметил эти странности, и ей пришлось оправдываться в очередной раз.

Поезд набирает ход, за окном проносятся родные английские пейзажи, по которым она безумно соскучилась.

Она рада вернуться, но с каждой пройденной поездом милей Элизабет все мрачнее.

В ее голове столько мыслей, ведь сейчас их ждет новая жизнь, полная неопределенности. Они продали все, чтобы вылечить маму: те немногие ценности, что были у них, изуродованную в аварии машину за бесценок, дом. Но папа, кажется, не сильно грустит по этому поводу – весь перелет из Рейкьявика и всю дорогу до вокзала он не выпускал маминой руки, а его глаза светились счастьем и любовью.

Теперь Элизабет понимает, самое ценное, что есть в этой жизни, – семья. И никакие деньги, никакие вещи, пусть даже и самые красивые, не смогут ее заменить.

Прокуренный вагон трясется и вздрагивает, мчась по Западной магистрали.

– Ездила в Лондон на выходные, милая? – спрашивает женщина напротив, вырывая ее из мыслей.

– Мы с родителями были в Исландии, – отвечает Элизабет. – Прилетели сегодня ночью.

Старушка округляет глаза.

– Ну и ну, – протягивает она. – Целое путешествие.

– Верно, – кивает Элизабет.

– А как там, в Исландии? – наклоняется ближе женщина, будто готова услышать самый большой секрет.

Элизабет хмыкает и расплывается в улыбке.

– Почти так же, как у нас, только намного холоднее.

Женщина хмурит брови, задумавшись о чем-то. Должно быть, она хотела услышать невероятные истории о далекой стране, только жизнь оказывается намного прозаичнее.

– Кто до Манчестера, готовимся к выходу, – объявляет проводник.

Элизабет подхватывает свою сумку, прощается и бредет к тамбуру, протискиваясь между мельтешащими пассажирами и их чемоданами.

Раздается гудок, она сходит на перрон и оглядывается в поисках родителей. Вдыхает полной грудью.

Впервые за много месяцев она так близко к дому.

– Том, аккуратнее! Люси… Да что же это?!

Дом Стивенсонов встречает их шумом и гамом.

Элизабет делает один только шаг за порог, а под подошвой ее ботинка уже что-то трещит.

Она щурится и отдергивает ногу, обнаруживает под ней обломки игрушечного корабля. Но это неудивительно – куклы, самодельные модели машин, карандаши и пазлы разбросаны повсюду, и она выверяет каждый свой шаг, будто оказалась на минном поле.

– Элизабет, как ты выросла, – говорит розовощекий и упитанный отец семейства, раскидывая широченные ладони для объятий.

– Спасибо, мистер Стивенсон, – отвечает она и, кажется, слышит хруст собственных позвонков от его медвежьих объятий.

– Мы так рады вам, – приговаривает Карен. – Сто лет не виделись. Я попросила Эрни перенести кровати в амбар на заднем дворе, он у нас оборудован под небольшой летний домик. Да, удобства на улице, но зато вы не сойдете с ума, слушая этот визг целыми днями, – расплывается в улыбке Карен, а после резко закрывает рот. Становится тихо. – Ой, я не это имела в виду…

Они замирают на пороге, на лицах Стивенсонов напряженное выражение. Кажется, даже дети на несколько мгновений перестают кричать.

– Все в порядке, – легкомысленно отмахивается Фло. – Даже сумасшедшие понимают шутки.

Сначала прыскает Элизабет, а за ней Теренс. Стивенсоны тушуются еще несколько мгновений, но после тоже смеются.

– Спасибо, что согласился, Эрни, – говорит отец, пожимая руку хозяину дома. – Ты даже не представляешь, как выручил нас.

– О чем речь, дружище, – отвечает мистер Стивенсон. – Кстати, ты знаешь, что завод снова заработал несколько дней назад? Да! Они открыли вакансии…

Эрни увлекает Теренса за собой на веранду, а Элизабет вновь видит горящие глаза отца, совсем как в тот раз, когда он впервые сел за руль своего новенького «Форда».

– Ну, давай я помогу тебе на кухне, – начинает щебетать Фло, обращаясь к Карен. – Сколько интересных рецептов я узнала в Исландии.

– Правда?

– Ты даже не представляешь…

– Я пока отнесу вещи, – тихо говорит Элизабет. Но ее голос растворяется в общем гвалте.

Она огибает веранду, издалека узнает очертания старого амбара. Она любила играть там с собакой Стивенсонов, Лойдом, когда была еще совсем малышкой.

Сейчас все изменилось, мистер Стивенсон здорово тут все придумал. Внутри поклеили обои, а Карен нашила занавесок из совсем простой ткани в мелкий цветочек, но это придало домику много уюта.

Комната в амбаре всего одна. Окна, врезанные хозяином во время ремонта, ярко освещают три составленные в ряд кровати.

Элизабет опускает сумку на пол и присаживается на краешек одной из них, невольно вспоминая свои детские годы в крошечной комнате общежития.

Что ж, было весело. И здесь обязательно будет, решает она.

В кармане пальто хрустит больничный бланк лечебницы «Хепн», замысловато сложенный в виде розы. Она достает свой подарок, аккуратно проводит пальцами по бумажным лепесткам. На дне ее сумки тяжелым грузом лежит письмо.

Мия сказала тогда, что у Уильяма была запланирована операция на понедельник и они непременно бы с ним встретились, но доктор Джонас решил ее перенести.

Уильяма прооперировали утром на двенадцатый день, а поздно вечером тринадцатого дня машина увезла его в Рейкьявик, чтобы он улетел в Лондон, а после вернулся в Уоррингтон. Наверное, Виктория Кросби потратила на билет целое состояние, чтобы ее сын так скоро попал домой.

Элизабет в который раз вскрывает белоснежный конверт, чтобы снова прочесть предложения, которые, кажется, успела выучить наизусть.

Подпись зачеркнута не до конца, поэтому Элизабет все еще может видеть очертания заглавной буквы вначале и штрих над последней в конце. Она проводит пальцами по этим символам, гадая, что он имел в виду.

Не хотел показаться слишком самонадеянным? Или сентиментальным? Или написал это не подумав, в спешке сборов?

Она собирает непослушные волосы в тугой хвост и скидывает одежду, которая успела испачкаться в дороге.

Элизабет решила все еще тогда, в Вике. Решила, что расскажет Уильяму правду, смело выложит карты на стол.

Вот только тогда он еще был слепым, а теперь может видеть. Он уже несколько дней как дома, в своем прежнем окружении, в которое Элизабет никогда не вписывалась. С приездом в Уоррингтон она потеряла всякую решимость.

Семья Уильяма живет за городом в большом поместье, которое выкупил еще его дедушка. Появляться на их пороге донельзя самонадеянно – она даже не помышляет об этом. И чем больше Элизабет думает, как же ей рассказать обо всем Уильяму, тем больше убеждает саму себя, что это практически невозможно.

На заднем дворе слышны детские крики, смех и громкие веселые разговоры взрослых.

Она надевает свои единственные джинсы, натягивает свитер, который не мешало бы починить, и складывает бумажный цветок вместе с письмом в самый дальний ящик своей прикроватной тумбы до лучших времен, хоть и не знает, наступят ли они когда-нибудь.

Казалось бы, это только начало. Уильям сумел вылечиться. Он здесь, дома, а не где-то на другом краю земли у подножия ледника Ва́тнайёкюдль. До него рукой подать – только несколько кварталов, десяток поворотов, каких-то двадцать минут езды на машине.

Но отчего-то ей кажется, что сейчас Уильям далек от нее как никогда раньше, и дело здесь вовсе не в расстоянии.

Она хлопает себя по бедрам и встряхивает головой. Натягивает на лицо одну из своих самых доброжелательных улыбок. В последний раз оглядывается на сокровища, запертые в ее прикроватной тумбе, и выходит за дверь.

Пора возвращаться к реальной жизни.

Тому Стивенсону пять лет. У него каштановые волосы и такие оттопыренные уши, каких Элизабет не встречала еще ни разу в жизни.

Лизе четыре года, и она сущий ангел по сравнению с братом.

Еще есть двойняшки Филипп и Чарльз семи лет, названные их матерью в честь членов королевской семьи, хотя их поведение даже с большой натяжкой сложно назвать аристократическим.

Самой старшей, Хлое, десять. Она не вступает в перепалки с младшими братьями и сестрой, считая себя выше этого. И в любое время ее можно найти на веранде дома с книгой в руках. Она чем-то напоминает Элизабет ее саму в детстве.

– Ох, это вовсе не обязательно! – восклицает Карен, но Элизабет не может не заметить на ее лице тень облегчения оттого, что она хоть ненадолго сможет остаться в одиночестве. – Прогуляйся по городу, ты ведь так давно не была дома, отдохни. Теренс рассказывал, как много ты работала в последние месяцы.

У Карен по-птичьи худые руки и немного крючковатый нос, что придает ей только большую схожесть со скворцом или воробьем. А на ее голове вот уже много лет одна и та же прическа – уложенные в кудри волосы, изобретательно подколотые десятком шпилек. Элизабет всегда втайне восхищалась этой способностью уделять время себе, учитывая, что у Карен пятеро детей.

– Мне совсем не сложно, Карен, – уверяет Элизабет. – Тем более мы можем прогуляться все вместе. Погода сегодня отличная, и я слышала, что на углу Лонг-лэйн и Уинвик открыли новое кафе-мороженое, так что…

Она не успевает договорить – дети обступают ее со всех сторон и начинают неистово визжать, словно голодные маленькие чайки.

– Мороженое! – вскрикивает Том.

– Идем гулять! – подхватывает Филипп.

– Ты сама напросилась, – качает головой Карен, а Элизабет только смеется в ответ. – Так, а теперь внимательно слушайте меня.

Она зашнуровывает ботинки, пока мать семейства дает четкие указания, которые, Элизабет уверена, будут нарушены, стоит им ступить за порог этого дома.

– Не отходите далеко от Элизабет и во всем ее слушайтесь! – кричит Карен им вслед, когда они уже выходят во двор. – Не то я расскажу все отцу!

Элизабет крепко держит одной рукой крохотную ладонь Лизы, а второй хватает Тома. Дети постарше цепляются друг за друга, образуя своеобразную цепочку.

Элизабет не может расслабиться. Из раза в раз пересчитывает всех по головам, пока они ждут автобус до города на ближайшей остановке.

Она и подумать не могла, что так сложно организовать пять человек. Особенно если эти люди – дети.

Она слышала от Стивенсонов, что Артура Кросби отпустили и сняли с него все обвинения, что завод снова заработал. Если бы такое случилось еще год назад, наверное, горожане разорвали бы его собственными руками, стоило отцу Уильяма выйти из полицейского участка.

Но прошло почти два года, и люди поняли, что на одной ненависти не выжить. Как бы они ни относились к Артуру Кросби, его предприятие кормило в Уоррингтоне множество семей.

С тех пор разорилось немало мелких лавок и заведений, никак не связанных с заводом. Люди значительно обеднели. Многим пришлось уехать, чтобы попросту выжить и не начать голодать.

Так что сейчас у всех приподнятое настроение. Вот и новое кафе с мороженым открылось на месте того клуба, где раньше стоял музыкальный автомат, который был центром притяжения всей молодежи в городе.

Автобус сбавляет скорость только перед самой остановкой. Элизабет делает шаг назад, но не успевает оттащить всех детей – Хлою и Чарльза окатывает из лужи.

Элизабет поджимает губы в ответ на неодобрительный взгляд Хлои. На лице девочки буквально написано, что мама справилась бы намного лучше.

Хорошо, ничего страшного. Элизабет уверена, что не в последний раз кто-то из детей сегодня вымажется в грязи.

Она пропускает ребят в автобус, не забыв еще раз пересчитать всех, словно цыплят, покупает у водителя билетики.

Мама подыскивает работу в городе, она не хочет возвращаться на завод, тогда как папа дежурит у проходной днями напролет. Пока особенных успехов нет – после официального объявления об открытии предприятия к его воротам начали стекаться практически все прежние работники: кладовщики, грузчики, слесари.

Папа говорит, что надеется подать резюме уже через пару дней, когда до него дойдет очередь. Настоящая удача, отмечает Элизабет с сарказмом.

Но папа считает, что только так они смогут вернуться к прежней жизни. За плечами у него два курса повышения квалификации и огромный опыт работы. К тому же на заводе ему платили очень хорошие деньги по меркам Уоррингтона.

Остается надеяться, что завод продолжит выпускать детали в том же объеме, тогда все люди, что лишились работы два года назад, смогут вернуться.

За своими раздумьями Элизабет едва не пропускает нужную остановку.

Она хватает детей в охапку и просит водителя подождать, пока все они выберутся на улицу.

Погода стоит солнечная и ясная для конца апреля. Совсем скоро День весны.

Она не любила его все два года. Старалась не замечать всеобщего приподнятого настроения, отворачивалась, встречая на своем пути толпы празднующих. Но сейчас все иначе, все вернулось на круги своя.

– Ну что, – говорит Элизабет. – Какое мороженое любите?

Когда дети начинают выкрикивать ответы, она хмурится, пытаясь запомнить хоть что-то, но очень скоро выясняется, что Стивенсоны любят абсолютно все сорта. Главное, чтобы это самое мороженое было сладким, холодным и непременно полито шоколадом.

– Хорошо, хорошо, я поняла! – пытается перекричать их Элизабет. Подталкивает всех ко входной двери с новенькой, недавно отпечатанной вывеской.

– Киса-киса! – восклицает Лиза, указывая пальчиком на другую сторону улицы, где вальяжно прогуливается упитанный кот.

– Да, это котик, все верно, – улыбается Элизабет. – Но давай погладим его позже, сначала…

Она не договаривает. Взгляд скользит по брусчатке вслед за пушистым хвостом, пока не натыкается на черные, начищенные до блеска ботинки.

Элизабет поднимает глаза и замирает. На той стороне дороги стоит Уильям Кросби в окружении своих старых друзей – Роба и Фрэнка.

Они не виделись почти две недели. Тринадцать дней, если соблюдать точность. Да, она считала. И сейчас эта случайная встреча ощущается как удар под дых.

Между ними только небольшая полоса дороги, и, казалось бы, Элизабет может перейти ее, позвать его по имени, снова прикоснуться к его руке. Но ее ноги наливаются свинцом, а преграда кажется непреодолимой.

Внезапно в горле начинает першить. Она заправляет за ухо выбившийся локон, пытаясь справиться с эмоциями, пока дети дергают ее за подол джемпера, прилагая все усилия, чтобы разорвать его на части, а она совершенно не представляет, что же делать.

– Элизабет! – громко зовет Филипп и тянет ее за руку. – Пойдем же, сейчас все вкусное разберут!

Уильям отвлекается от разговора, услышав детский крик. Он поворачивает голову и видит Элизабет, встречается с ней взглядом, а после…

Она судорожно втягивает воздух, пытаясь избавиться от ощущения пощечины на своем лице.

Он просто отворачивается. Не проходит и доли секунды, как он возвращается к разговору, едва ли задержав на ней взгляд.

– Долго будешь пялиться? – на всю улицу вопрошает Чарльз. – Это же просто кот!

Она часто моргает и заставляет себя отвернуться.

– Да, – кивает Элизабет, стараясь собраться с мыслями. – Да, конечно, идем.

Она открывает дверь, чудом находит единственный свободный столик в переполненном кафе, заказывает порции для детей и себя. Элизабет двигается механически, практически не вдумываясь в смысл собственных действий.

О встрече с ним она думала каждую ночь с момента приезда, но ни один из исходов их возможных примирений или скандалов не был таким… опустошающим? Не был ничем.

Она усаживается на краешек дивана и пробует ванильный пломбир, совсем не чувствуя вкуса.

Чего она вообще ожидала? Что он улыбнется? Помашет рукой? Каким-то образом поймет, что девушка с другого конца света и есть Эмма? Вот уж вряд ли.

Элизабет все больше убеждает себя, что строить планы глупо. Глупо надеяться. То письмо, что она перечитывает вновь и вновь, наверняка было написано сгоряча. Там, в Исландии, он был другим, и она тоже.

– Мне здесь нравится, – говорит Хлоя. – А тебе?

Элизабет не сразу понимает, что обращаются к ней. Спохватывается, лишь когда ощущает на себе чей-то внимательный взгляд.

– Да, мне тоже здесь нравится, – пытается быть доброжелательной Элизабет. – Хорошее кафе.

Хлоя долго не отвечает, а Элизабет не может оторвать взгляд от своей тарелки. Ей страшно поднять голову и увидеть, что Уильям так и не смотрит в ее сторону, или, наоборот, пристально наблюдает, или он уже ушел… Черт, она сама не знает, чего боится больше и по какой причине.

– Папа говорит, что любую проблему можно решить порцией вкусного мороженого или пирога, – выдает Лиза таким поучительным тоном, что Элизабет на мгновение отвлекается от своих раздумий.

– Твой папа прав, – кивает Элизабет. – Так и есть.

Она не собирается рассказывать малышке Лизе, что с помощью сладостей решаются проблемы примерно лет до пяти, а после сделанного не исправишь ни малиновым щербетом, ни фисташковым пломбиром, какими бы вкусными они ни были.

– Какие вы быстрые, – качает головой Элизабет, когда видит пять опустевших мисок. – Еще по одной?

Она встает, чтобы сделать новый заказ. Не хочет так поступать, но все равно бросает взгляд в окно на улицу через дорогу.

Только Уильяма там уже нет.

– Ох, как я вымоталась сегодня. – Фло распахивает дверь так резко, что Элизабет вскакивает с кровати. – Что случилось? – хмурится мама.

– Ничего, – тут же отвечает Элизабет и машинально прячет письмо за спиной.

Мама проходит в дом, складывает сумку на небольшой столик, не отрывая от нее пристального взгляда.

– Что-то не похоже на «ничто», – говорит она, заглядывая Элизабет в лицо.

Та отворачивается к окну. Она успела совсем забыть о том, как отчаянно терла глаза пять минут назад, лишь бы не дать волю слезам.

– Посмотри на меня, Элизабет, – просит мама непривычно серьезным тоном. – Мы здесь одни, ты можешь все рассказать.

Элизабет только качает головой на эту просьбу.

– Я совсем завралась, мама, а теперь не знаю, как мне из всего этого выбираться.

Фло тут же подходит к дочери, берет ее за руки и усаживается вместе с ней на кровать, совсем позабыв снять плащ.

– Рассказывай, Элизабет, – требует она. – Рассказывай все по порядку.

Она тяжело вздыхает. Рассуждает всего пару мгновений, ведь хуже уже наверняка не будет, а после передает маме аккуратно сложенное письмо, написанное на бланке лечебницы «Хепн».

Мама хмурит брови, вчитываясь в эти несколько строк. Затем пробегает по ним заново. Ее губы двигаются на каждой фразе.

– Уильям Кросби, – шепотом проговаривает она подпись внизу листа. – Кто такая Эмма? – отрывает глаза от больничного бланка Фло.

– Эмма – это я, – пожимает плечами Элизабет.

– Та-ак, – тянет мама, поднимаясь с кровати. – Кажется, этот разговор будет долгим. Пожалуй, заварю чай.

Элизабет начинает свой сбивчивый рассказ, пока мама орудует на небольшой импровизированной кухне, пригодной лишь для нарезки сэндвичей.

Она старается не упустить ни одной детали – это кажется ей важным – и при этом осознанно опускает почти все интимные подробности. Но ей все же приходится признать тот факт, что она нарушила с десяток правил лечебницы, оставшись на ночь в палате Уильяма. Тут уж ничего не поделаешь, без этого история будет неполной.

– Так вот почему ты отказалась приезжать в последние два дня? – сокрушается мама. – Никакое это было не отравление?

– Прости, – поджимает губы Элизабет.

– Не нужно извиняться, – отмахивается Фло, подливая ей чай. – Я все понимаю, но надо ведь что-то решать.

– Что уж тут решишь? – пожимает плечами она. – По-моему, все предельно ясно. Я уверена, Уильям имел в виду меня тогда, в ботаническом саду. А сегодня он… он едва взглянул на меня, будто я пустое место, мама. Понимаю, что он не мог знать, что Эмма – это и есть я, но… – Она шумно выдыхает и прячет лицо в ладонях. – Я знаю, что это открытие не принесет ему ничего, кроме разочарования, ведь я, настоящая я, никогда ему не нравилась. Лучше пусть все останется как есть. Он забудет. Наверняка скоро он встретит кого-то и…

Громкий удар маминой ладони по столу заставляет ее вздрогнуть. Немного чая выливается из чашки прямо на скатерть в тон занавескам.

– Еще чего, – безапелляционно заявляет Фло. – Пусть вы не были слишком дружны здесь, в Уоррингтоне, но в «Хепне» он смог познакомиться с тобой ближе, смог узнать, какая ты на самом деле. Умная, веселая, – перечисляет мама, загибая пальцы, и Элизабет невольно улыбается. – Добрая, красивая. Ты моя дочь, Элизабет, и ты не станешь прятать голову в песок. Расскажи ему обо всем, а там пусть решает сам. Но знаешь что? – подмигивает мама. – Он будет самым большим болваном из всех, если вздумает отказаться от тебя.

Она с благодарностью сжимает мамину руку.

– Но что же делать? – спрашивает Элизабет. – Как мне обо всем ему рассказать?

Фло на мгновение задумывается, снова перечитывает письмо.

– Он ведь оставил свой домашний адрес, – говорит она. – Так что девушка Эмма из Австралии, – на этих словах Фло приподнимает брови, а Элизабет закатывает глаза, – вполне может написать ему. Она ведь ничего не теряет.

– Верно, – кивает Элизабет, все больше поддаваясь маминому влиянию.

Они склоняются над заварочным чайником, словно парочка заговорщиков, и начинают обсуждать план.

Парк в центре Уоррингтона заполнен людьми, но она точно знает, куда ей следует идти.

Ей нужна центральная аллея, третья лавка справа, неподалеку есть большой, раскидистый каштан.

Она сомневалась всю неделю, взвешивала за и против, жутко нервничала, если честно, но вот она здесь, а это значит, что пути назад уже нет.

Она минует ворота. Проходит один поворот за другим. Крепко сжимает в руках свою сумку, хватаясь за нее словно за спасительную соломинку.

В прошлое воскресенье она отправила Уильяму письмо без обратного адреса. Написала, что они с родителями вернулись из Исландии и решили задержаться в Великобритании. Она написала, что приедет в Уоррингтон специально, чтобы увидеться с ним.

С каждым пройденным шагом ее дыхание учащается, в висках бьется пульс.

Место встречи было выбрано спонтанно, ведь Уильям как-то рассказывал ей о чудесном парке в его родном городе, о котором Эмма из Австралии не могла ничего знать. Но теперь она считает это ужасной, просто отвратительной идеей, потому что по выходным здесь толпы народа, а сегодня еще и праздничная воскресная ярмарка.

Элизабет засовывает руку поглубже в карман плаща, с силой сдирает кожу на большом пальце, чтобы отвлечься, хотя, казалось бы, она избавилась от этой дурной привычки после возвращения домой, и медленно приближается к неизбежному.

Она даже не предполагает, что можно ожидать от этой встречи и нового Уильяма. Теперь он видит, теперь он поймет, с кем общался на самом деле.

И все же шум и веселье, царящие вокруг, немного разряжают обстановку. Если бы она шла в абсолютном одиночестве, то, наверное, давно свалилась бы в обморок от переизбытка чувств. Крики и радостный смех немного отвлекают.

Она сворачивает на знакомую дорожку, и до цели остается всего ничего. Среди толп нарядно одетых людей с покупками и рожками сливочного мороженого она пытается разглядеть одного-единственного.

Почему-то она уверена, что он будет в черном. Как в прошлом, как в лечебнице, как и в их последний раз.

Она останавливается лишь на мгновение, когда различает стройный силуэт с белоснежными волосами. Элизабет не дает себе шанса обдумать это. В следующий раз он может и не прийти.

Уильям сидит, упершись локтями в колени, задумчиво изучает узор брусчатки.

Он красив и элегантен, как всегда, а Элизабет в платье, которое одолжила ей Карен. Она даже сделала прическу – низкий пучок, ничего такого, но она готовилась.

Каждый стук ее невысоких каблучков отдается дрожью где-то в грудной клетке.

Как бы ей хотелось поставить этот разговор на быструю перемотку, просто прожить эту встречу, перенести, но она привыкла отвечать за свои поступки. И за свою ложь тоже нужно отвечать.

Когда ей остается пройти каких-то несколько метров, Уильям откидывается на спинку, крутит головой из стороны в сторону, и неожиданно их глаза встречаются.

Этот контакт заставляет ее замереть, будто под гипнозом. Она не может прочесть выражение его лица или считать эмоции. Он один сплошной камень. Непробиваемый и равнодушный.

Когда Уильям понимает, кто перед ним, его губы расплываются в фирменной ухмылке. Элизабет ежится под этим взглядом.

– Ме-ерфи, – протягивает он. Не таким голосом он говорил с ней в последний раз. Не этим тоном. – Давно не виделись.

Она не вполне понимает, что нужно делать дальше. Он не предполагает, что она и есть Эмма. Похоже, он не задумался об этом даже на долю секунды.

– Ты чего застыла? – прыскает он. – Привидение увидела?

Она больше не считает это хорошей идеей. На самом деле ей хочется развернуться и убежать. Или разреветься, она пока еще не выбрала.

Уильям изгибает бровь, смотрит на нее с привычной холодностью, но она все еще пытается взять себя в руки.

– Привет, – выдавливает она.

Выражение его лица становится недоверчивым. Но после он быстро моргает, будто отгоняет наваждение.

– Тебе что-то нужно? – спрашивает он, изгибая бровь. – Или ты пришла сюда специально, чтобы тереться именно возле этой лавочки? – он немного нервно оглядывается по сторонам, похоже, в поисках Эммы.

– Я… – Элизабет не знает, что нужно говорить. Все заготовленные слова вылетели из головы. – И вправду давно не виделись. Как ты? – она готова ударить себя по лбу за чушь, что сплошным потоком срывается с ее губ. Но, может быть, если начать издалека, намекнуть хоть как-то, он поймет…

Уильям склоняет голову набок. От его привычной усмешки Элизабет хочется отмыться.

– Отлично, – кивает сам себе он. – Спасибо, что спросила. С удовольствием поболтал бы с тобой, – с сарказмом заявляет Кросби, – но, видишь ли, у меня запланирована встреча. Так что…

В этот момент кто-то из прохожих неловко толкает ее плечом, и из ее руки выпадает сумка.

Она падает на колени, пытается собрать в кучу содержимое, все свои вещи, но внезапно в поле ее зрения попадают ботинки Уильяма.

– Откуда это у тебя? – его голос жесткий, почти стальной.

Она замечает бумажную розу, которую забрала из его палаты в тот последний день. На краю одного из лепестков сияет золотом надпись: «Лечебница “Хепн”».

– Я спросил, где ты это взяла, Мерфи? – требует он. Элизабет тянется пальцами к цветку, но Уильям перехватывает его в последний момент.

Она опасливо поднимает на него глаза. Не знает, чего ожидать. Он, кажется, что-то напряженно обдумывает.

– Ты знаешь Эмму? – он задает вопрос, который внезапно выбивает из нее весь дух. Он даже не предполагает, что это может быть она. – Да скажи ты уже хоть что-нибудь!

Уильям зол, на его виске бешено бьется жилка, руки сжимаются в кулаки, а Элизабет поднимается и делает шаг назад.

– Уильям, – зовет она, и он меняется в лице. – Я и есть Эмма.

Он застывает. Смотрит ошарашенно, не в силах поверить. Ей кажется, что проходят недели, прежде чем он начинает смеяться – зло, громко, надрывно.

– Это что… это шутка, да? – уточняет он язвительно. – Так вот, мне не смешно, Мерфи. Мне, черт возьми, вообще не смешно. Я повторяю свой вопрос: где ты это взяла?

Он трясет перед ее носом бумажной розой, приходит в ярость.

– Ты ведь сказал, что узнаешь мой голос из сотен других, – тихо произносит она, и по ее щеке скатывается первая горячая слеза. – Говорил, что я умная, веселая и очень добрая. Ты сказал, что я нужна тебе, – шепчет Элизабет.

Уильям бледнеет на глазах. Кажется, сейчас он сопоставляет факты, но то, что происходит после, ей вовсе не нравится.

– Нет, – он остервенело качает головой. – Нет-нет-нет. Чушь. Это глупость какая-то, – бормочет он.

– Уильям, послушай… – она делает маленький шаг навстречу и робко протягивает руку, но он отшатывается от нее как от прокаженной.

– Не трогай меня. – Он тычет в ее лицо указательным пальцем, повышает голос: – Ты… Чем ты думала вообще? Ты меня обманула! Издевалась надо мной, чтобы потом рассказать все своим дружкам, да? Отлично посмеялись? Вам было весело?

– О чем ты говоришь? – По ее лицу текут слезы. Элизабет растирает их рукавом плаща, совершенно забыв о макияже, который она делала все утро, чтобы понравиться ему. – Ты думаешь, я смеялась? Играла с тобой все это время? Такого ты обо мне мнения?

– У меня вообще нет никакого мнения насчет тебя, ясно? – кричит он. Прохожие оглядываются, начинают шептаться. – И никогда не было. Ты просто идиотка, Мерфи! Зачем ты это все устроила? Почему ты не сказала сразу, почему…

– Я не смогла, – громко вскрикивает Элизабет, останавливая поток его брани. – Не смогла, – добавляет чуть тише. Она продолжает, лишь когда он может слушать, более-менее адекватно воспринимать информацию: – Я не узнала тебя в первый день. Было темно, ты был в шапке. Я просто не поняла, что это ты. – Она видит, как хмурятся его брови. – В ботаническом саду я, конечно же, все поняла, но… – Элизабет не вполне уверена, стоит ли сообщать Уильяму, что он вызвал в ней жалость в тот день. По выражению его лица понимает, что нет. – Но ты исчез почти два года назад, вот я и решила, что вы с твоей мамой скрывали это. Я никому не собиралась рассказывать о том, что встретила тебя, и о том, что… что ты болен.

Глубокая морщинка на его лбу постепенно распрямляется, и она думает, что это хороший знак.

– Когда мы столкнулись в дверях лечебницы, я выпила. – Его брови взлетают вверх, и Элизабет поспешно оправдывается: – Всего три рюмки шнапса, просто… просто я давно не пила. Тогда я сболтнула первое, что пришло в голову. Я не ожидала, что ты начнешь задавать вопросы или что-то в этом роде, я не хотела лезть к тебе. – Она виновато опускает глаза.

– И что же случилось потом, раз ты подошла? – язвительно уточняет он.

Да, она виновата, но Элизабет медленно начинает это все надоедать.

– Потому что ты сидел на лавочке три гребаных дня, – грубит она, не сдержавшись. Смело встречается с ним взглядом. – В любую погоду, неважно, снег это был, дождь или ураган. Ты сидел там, Уильям. Я думала, у тебя что-то случилось. Я даже не хотела обращаться к тебе сперва, но ты позвал меня по имени. Помнишь такое? – Она делает еще один шаг, и Уильям пятится. В его глазах уже нет былой ярости, это скорее растерянность и непонимание.

– Допустим, – шумно сглатывает он. Она не может не усмехнуться. – Но мы ведь столько раз общались. Мы, черт… Мы же переспали, Мерфи, – он оглушительно орет на весь парк и жестикулирует. О сплетнях, которые наверняка пойдут по городу после, Элизабет подумает потом. – Да что с тобой не так?

– Помнишь тот день в ботаническом саду? – спрашивает Элизабет. – Второй раз. – Когда он коротко кивает, она продолжает: – Я хотела сказать, думала, что ты сам поймешь, так или иначе. Но ты не понял. – Она закрывает глаза, глотает ком, вставший в горле, вспоминая его фразу о том, что девушка из прошлого ему никогда не нравилась. – Ты сказал, что я нужна тебе, и я подумала: «эй, это ведь всего пять дней». – Она разводит руками, пытается улыбнуться, но выходит плохо. – А потом я узнала тебя другим, и произошло то, что произошло.

Она безвольно опускает руки вдоль туловища. Ее глаза встречаются с его, и на доли секунды Элизабет кажется, что они те, кем были в «Хепне». И, может быть, ей удастся все исправить.

– Прости меня, Уильям. Мне очень, очень жаль. Но если ты спросишь меня, поступила бы я по-другому тогда, в нашу первую встречу, я отвечу «нет». Иначе я бы никогда не узнала тебя таким: добрым, искренним, заботливым. Иначе этого всего не случилось бы. Иначе я бы не влюбилась в тебя.

Она швыряет ему в лицо свой последний аргумент. Надеется, что это волшебное слово сможет оправдать все ее грязные, ужасные поступки, перечеркнуть все плохое, вот только это не сказка.

– Ты меня обманула, – снова повторяет он, как будто не знает других слов. – Смотрела на меня каждый гребаный день и обманывала без зазрения совести. – Она видит, как он сжимает в кулаке ее бумажный цветок, и невольно протягивает пальцы, но Уильям отдергивает руку. – На что ты надеялась, когда шла сюда, Мерфи? – жестко говорит он. – Что я закрою на все глаза и побегу за тобой, как какой-то щенок? Таков был твой план?

– Уильям, не надо, пожалуйста, – ее голос дрожит и срывается. Она уже не знает, чего конкретно просит: чтобы он замолчал или чтобы оставил в покое ее подарок.

– Так вот, я не прощаю тебя. – Он швыряет себе под ноги бумажную розу, безжалостно топчет ее каблуком, пока Элизабет задыхается от бессилия и собственных слез. – К черту это все.

Он разворачивается, больше не сказав ни слова, и устремляется к выходу.

Элизабет тяжело опускается на скамейку, стирает слезы со своих щек, безразлично рассматривает платье, испорченное потеками косметики, и поднимает свою искалеченную розу.

Это единственное, что оставалось у нее от Уильяма, кроме воспоминаний. Единственное, на что она смотрела, думая о нем. Теперь же это все в прошлом.

Элизабет пытается очистить ее от грязи, но хрупкий цветок безнадежно испорчен. Она закусывает губу и проглатывает слезы. Глупо было надеяться на другой исход. Она – Элизабет Мерфи. Она не Эмма, никогда ею не была.

Уильям придумал себе в голове какой-то образ, лелеял его и взращивал. Она явно не вписывалась в его идеалы красоты, в его идеалы женщины или хотя бы друга.

Она поднимается со скамейки, игнорируя заинтересованные взгляды зевак, и плотно запахивает плащ.

Все мы совершаем ошибки. Одни из них фатальные, другие глупые и незначительные. Эта ошибка научила Элизабет тому, что даже ложь во благо порой влечет за собой ужасные, катастрофические последствия.

Огромный снежный ком, способный в итоге разрушить тебя до основания.

– А когда разбогатели, Джек женился на принцессе и зажил припеваючи[9], – заканчивает Элизабет и закрывает книгу.

Взрослые сидят на кухне в большом доме, пока малышня набилась в амбар и практически шантажом заставила почитать им на ночь.

Томас трет глаза, Филипп зевает последние полчаса, а Лиза давно уснула.

– Ну все, давайте, уже поздно, – ворчит она, сгоняя мальчиков с кроватей. Аккуратно берет на руки Лизу, чтобы не разбудить. – Я справлюсь только с одним, всех вас я не донесу.

Она прищуривает глаз, когда Филипп и Чарльз громко взвизгивают от известной лишь им двоим шутки, опасливо косится на Лизу, но та даже ухом не ведет – девочка безмятежно посапывает, устроившись на ее плече.

Элизабет провожает всю толпу до дома, укладывает самую младшую в кровать и останавливается в дверях кухни.

– Элизабет, посиди с нами! – просит Эрни.

– Да, дочка, – говорит ее отец. – Давай отметим вместе. Мы ведь еще не такие старики, чтобы тебе было настолько скучно в нашей компании.

– Спасибо, – улыбается Элизабет. – И вовсе вы не старые, просто я правда устала.

Она виновато поджимает губы и видит, как мама коротко кивает ей из-за стола.

– Иди отдыхай, – говорит Фло. – Мы и так уже наверняка тебя утомили.

Элизабет желает всем спокойной ночи и разворачивается к выходу. Мама всегда понимала ее лучше остальных.

Она останавливается на веранде, полной грудью вдыхая вечерний майский воздух.

Сегодня родители отмечают со Стивенсонами папино назначение. Его взяли обратно на завод, причем на ту же должность с прежним окладом.

Папа сказал, что Артур Кросби лично подписал документы о приеме на работу и пожал ему руку.

Элизабет уверена, что этим вечером они засидятся допоздна, но все равно спешит в их маленький домик, пока не вернулись родители. Она закрывает за собой дверь, включает настольную лампу и достает из прикроватной тумбы чистый лист с ручкой.

Прошло несколько дней с той встречи в парке. Дней, наполненных сомнениями, переживаниями, разочарованием.

Уильям Кросби слишком гордый, слишком надменный для того, чтобы сделать первый шаг. Она знала это давно, но решается на задуманное только сейчас.

Она садится за стол, закусывает губу и долгим взглядом сверлит чистый лист.

пишет она первое, что приходит на ум. Да, так принято, но это совершенно ей не подходит, и обращение тут же оказывается зачеркнутым.

Элизабет тяжело вздыхает, вертит между пальцами ручку и решает использовать испорченный после первой же попытки лист в качестве черновика.

Около пяти минут она размышляет, подходит ли это приветствие, просто потому, что совершенно не знает, о чем писать дальше.

Точнее, в ее голове десятки мыслей и идей на этот счет, но выбрать лучшую она пока не в силах.

Возможно, она вообще не отправит это письмо, и, когда думает об этом, ей действительно становится легче. Элизабет отпускает себя, ведь лист в любом случае можно будет переписать начисто.

Она перечитывает эти строчки несколько десятков раз. Правит и вычеркивает лишнее, пока глаза не начинают слипаться. Она переписывает их на новый лист, затем снова и снова, старается аккуратно вывести каждую букву, будто их наклон или завитки смогут хоть как-то повлиять на катастрофу, которую она сотворила собственными руками.

Элизабет опускает послание в конверт, запечатывает его.

Она еще не знает, что напишет в будущем десятки таких писем, а отправит лишь несколько, но каждое из них так и останется без ответа.

Элизабет застегивает последнюю пуговицу на рубашке, расправляет накрахмаленный передник, накинутый поверх юбки.

– Шикарно выглядишь, – заходит в подсобку мама. – Пока ничего?

Она улыбается ровно до того момента, пока не слышит этот вопрос.

– Нет, – качает головой Элизабет и поджимает губы.

Фло вздыхает, подходит ближе и обнимает дочь.

– Дай ему немного времени.

Она соглашается, лишь бы не продолжать эту тему, ведь сама Элизабет прекрасно понимает, что это самое время давно уже упущено.

Она отправила Уильяму пять писем за эти три недели.

Вначале подумала, что ее послание затерялось или она неверно указала обратный адрес. Во втором письме она оставила телефон Стивенсонов на всякий случай, но он так же молчал.

Карен смотрела на нее с нескрываемой жалостью всякий раз, когда Элизабет уточняла: «Может быть, меня кто-то спрашивал?»

Третье письмо было отправлено с надеждой на то, что все это ужасная ошибка. Да, она могла бы позвонить ему и выяснить отношения лично, но за без малого месяц так и не нашла в себе сил снять трубку.

Она настоящая трусиха, пора это признать.

Четвертое письмо сплошь состояло из чуши, что лезла к ней в голову после возвращения из Исландии. В основном это были воспоминания о днях, проведенных там. Грустное и глупое лирическое послание. Она пожалела тысячу раз, что не разорвала его в клочья сразу же, как дописала.

В пятом письме она без утайки сказала все, что думает о нем. О том, какой он холодный, грубый и заносчивый. Она соврала, что жалеет обо всем, что между ними произошло, и добавила в конце, что нужно было оставить его там, мерзнуть на той чертовой лавочке, ведь Уильям Кросби того заслуживал.

Конечно, все это было сказано от обиды. Она хотела разозлить его, вынудить хоть на какой-то ответ, ведь никогда и ничто не задевало его так, как ущемление его раздутого эго.

Спустя восемь дней тишины Элизабет уже жалела. Ее пальцы так и тянулись к ручке и чистым листам, которых с недавнего времени всегда было в избытке в ее прикроватной тумбочке.

Ждала ли она ответного письма? Нет смысла уточнять, что каждое утро Элизабет просыпалась, как по будильнику, ровно за семь минут до прихода почтальона. Это просто смешно.

Но она рада, что смогла остановиться. Все это было похоже на агонию после жуткой открытой раны. Теперь же ее края немного зажили, стали затягиваться. Боль вполне ощутимая, но уже не такая острая. Она сопровождает Элизабет везде и всюду, чем бы та ни занималась, только сейчас чуть легче. По крайней мере, сама она предпочитает думать именно так.

– Сегодня пятница, – говорит Фло. – Много народу будет. Уверена, что справишься? Или мне попросить Энджи выйти сегодня?

– Мама, – тянет Элизабет.

– Просто тебе на подмогу, – пожимает плечами она. – На всякий случай.

– Я много месяцев проработала официанткой, если ты не забыла, – самодовольно напоминает Элизабет. – Кафе в Престоне было раз в десять больше этого, еще и со вторым этажом, так что я бегала…

– Я поняла, – поднимает руки Фло, показывая, что сдается. – Все поняла. Ты сама со всем справишься.

Элизабет улыбается маме напоследок, когда та поправляет свой новенький белоснежный китель и возвращается на кухню.

Маму взяли в «Пироги Сью» в начале мая и сразу же на должность старшего повара. Хозяин кафе решил расширяться после того, как город вышел из спячки благодаря вновь заработавшему заводу.

Он влез в долги, но заказал самую модную мебель из Лондона, набрал множество каких-то удивительных вещиц на блошином рынке в Глазго и арендовал соседнее с пекарней помещение, чтобы здесь смогло уместиться как можно больше людей.

Не прошло и пары недель, как по всему Уоррингтону разнеслись новости об их заведении. Не без помощи ее мамы, конечно. Ведь Фло действительно умеет готовить и даже составила специально для «Пирогов Сью» новое замечательное меню.

Элизабет очень радуется за маму.

Каждый вечер Фло возвращается на ферму Стивенсонов уставшая и практически валится с ног, но ее глаза неизменно сияют оттого, что она снова кому-то нужна. Что ее работа приносит людям радость.

Элизабет вызвалась помогать там в прошлый понедельник, когда мама упомянула, что посетителей все больше, а им не хватает официанток. Она откликнулась на предложение с огромным энтузиазмом, ведь, честно говоря, нахождение в компании пяти человек, большая часть которых едва достигла семилетнего возраста, начало понемногу сводить ее с ума.

Ей нравилось играть с детьми, вот только как отделаться от звона в ушах, который преследует ее до сих пор?

Она выходит в зал, где их уже ждет управляющий. Кивает девушкам, что работают вместе с ней. В очередной раз расправляет передник.

– Все столики забронированы с трех часов дня, – начинает инструктаж управляющий по имени Отто. – Рекомендуем наши фирменные сэндвичи…

Элизабет улыбается уголком рта. Рецепт сэндвичей с тунцом ее мама таки выпытала у Сеймура еще в «Хепне». За пару дней они произвели настоящий фурор.

– Не забываем про напитки, – декламирует заученную речь Отто. – Обязательно предлагаем дамам десерты.

Они еще не открылись, а за окном кафе уже толпится народ, чтобы взять навынос лучшие мамины пироги и отправиться с ними на пикник.

Элизабет глубоко вдыхает, когда Отто отпирает двери.

Сегодня будет сумасшедший день.

– Конечно, я принесу вам добавки, – щебечет Элизабет, обслуживая очередного гостя. – Мери, пожалуйста, тот джентльмен просит салфетки.

Со скоростью метеора она проносится мимо столов, подливая чай, убирая грязную посуду, вынося очередное блюдо.

– Ты хорошо работаешь, – говорит Отто, когда Элизабет на пять минут забегает в подсобку, чтобы сделать паузу и выдохнуть. – Лучшая из наших официанток.

– Они привыкнут, – отмахивается Элизабет. – В Престоне я тоже не справлялась сначала, но быстро поняла, что к чему.

Рабочий день продолжается, а у Элизабет не хватает времени даже на перекус. Строго говоря, последнее, о чем она думает сейчас, – это еда. Хоть мама и пытается запихнуть ей в рот очередную вкусность всякий раз, когда она заходит на кухню.

– Элизабет, – зовет Отто. – Возьми седьмой столик. Мери не справляется.

Она кивает и направляется в дальний угол кафе, где за старинными китайскими ширмами прячутся самые приватные места.

– Добрый день, – начинает она заученную речь. – Меня зовут Элизабет, сегодня я буду обслуживать ваш столик. – Она раскрывает меню и кладет его перед девушкой, а после перед парнем, попутно протирая стол. Она так занята своим делом, что едва отрывает взгляд от натертой до блеска поверхности. – Впервые у нас? Хотите ознакомиться с меню или закажете сразу? – Она достает салфетки из глубокого кармана передника, наконец поднимает глаза. – Могу ли я предложить вам наш… – Слова застревают в горле. Она открывает и закрывает рот, словно несчастный тунец в их фирменном бутерброде. – Сэндвич, – с трудом заканчивает Элизабет.

Перед ней сидит Уильям Кросби собственной персоной, а напротив него девушка, чье лицо буквально лучится радостью и самодовольством. Такое и нарочно не придумаешь.

– Конечно, – нежным голосом отвечает его спутница. – Мы обязательно должны попробовать их фирменный сэндвич, Уильям.

Элизабет резко оборачивается на девушку, будто удивлена тем, что та вообще умеет говорить. Она пробегает по сверкающим в лучах солнца волосам, по ее платью, по тонким пальцам с аккуратным маникюром. Она очень красивая, и от этого только хуже.

Она все еще пытается собраться с мыслями, но выходит из рук вон плохо. Элизабет задыхается.

– Да, – отвечает она на незаданный вопрос и встряхивает головой, стараясь вернуть своему виду хотя бы каплю профессионализма. – Еще у нас есть пирог дня, если вы… – она запинается, шумно сглатывает, – если не хотите ждать, можете заказать, чтобы… – Да что же с ней такое? – Его подают сразу.

Она с усилием захлопывает рот, лишь бы закончить нести этот бред. Блондинка обращается к Уильяму, но тот не сводит с нее глаз.

– Я подойду позже, – кивает Элизабет сама себе.

Она разворачивается на каблуках и несется к барной стойке, ее щеки пылают. Элизабет хватает первую попавшуюся тряпку и с остервенением начинает натирать мраморную поверхность.

– Все в порядке? – слышит она издалека голос одной из официанток, но лишь отмахивается.

Краем глаза видит, как из-за ширмы появляется высокая фигура Уильяма Кросби. Он поправляет пуговицу на своем пиджаке и направляется к ней.

– Черт, – шипит Элизабет. В панике оглядывается по сторонам, но сбежать уже не выйдет.

Почему-то на ум приходят их вечерние водные процедуры в «Хепне», когда они чуть не были пойманы на месте преступления. Глубокий бассейн сейчас бы не помешал. А еще камень на шею потяжелее и чтобы вода заполнила легкие.

Ее пальцы со сжатой тряпкой замирают, когда в поле зрения появляются его брюки.

– Привет, – говорит Уильям.

Элизабет оттирает несуществующее пятно усерднее прежнего. Она с трудом поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Чем я могу помочь вам, сэр? – спрашивает она и натягивает на свое лицо улыбку.

Уильям теряется, переминается с ноги на ногу, удивленный ее ответом.

– Я хотел сказать, что бы там ни было, я не должен был повышать на тебя голос тогда, в парке…

– Я совсем забыла предложить вам напитки, – перебивает Элизабет. Часто моргает, лишь бы не разреветься перед ним. Ее гордость этого не вынесет.

Он изучает ее несколько мгновений. Его ладонь, лежащая на стойке, сжимается в кулак.

– Я должен извиниться за свое поведение.

Она отбрасывает тряпку в сторону, потому что это бесполезное занятие спустя несколько минут выглядит по-настоящему глупо. Вертит головой в поисках Отто, который мог бы позвать ее, поторопить, ведь гостям за другими столиками наверняка что-то нужно.

Но Отто нет. Она здесь одна, и справляться ей придется самой.

– Вашей даме обязательно понравятся наши лучшие десерты, – произносит она, словно заводная кукла. Мышцы на щеках сводит от неестественной натянутой улыбки. Из каждого слова сочится отвратительная ревность, которую она не в силах контролировать.

Неужели он не понимает, что один только взгляд на него заставляет ее испытывать такую сильную боль, что Элизабет не может подобрать слов? Зачем он так над ней издевается?

– Элизабет, – снова пробует он. Но ее имя на его языке, произнесенное впервые, звучит странно, холодно, чужеродно.

Ей кажется, что он делает осторожное движение ей навстречу. Такое крошечное, что она вполне могла бы сама себе его придумать. Но Элизабет прячет руки под стойкой, с ожесточением корябая кожу, сдирает свой новый маникюр.

– Мне нужно обслужить еще несколько столиков, сэр, у меня много работы. Я пойду, с вашего позволения.

Она дышит ровно, голос почти не дрожит, чем Элизабет очень гордится. Уильям молчит еще несколько мгновений, изучая ее взглядом, а после коротко кивает.

Она резко разворачивается и быстрым шагом идет в сторону подсобки. Натыкается плечом на официантку с подносом и слышит вздох и звон битого стекла за своей спиной, но даже не оборачивается.

Она захлопывает дверь и прижимается лбом к дереву, тяжело дыша.

– Элизабет? – окликает ее Мери. – Что-то случилось? Кто-то из гостей обидел тебя?

Она сползает вниз по стене, закрывает лицо ладонями и начинает горько плакать. Она не кричит и не всхлипывает, а просто давится слезами, чтобы ни один из посетителей не услышал этой унизительной истерики.

– Эй, – взволнованно зовет Мери, опускаясь перед ней на колени. – Да что стряслось?

Элизабет не может вымолвить ни слова, еще несколько минут ее плечи беззвучно сотрясаются, пока она не приходит в себя окончательно.

– Возьми мои столики сегодня, Мери, – говорит Элизабет таким спокойным и стальным тоном, что удивляет даже саму себя. Наверное, должна была случиться эта встреча, эта последняя капля. – И забери мою долю чаевых после смены.

Она поднимается с пола, Мери следует за ней. Девушка большими непонимающими глазами наблюдает за тем, как Элизабет методично развязывает белый передник, выкладывает ручку и блокнот из нагрудного кармана.

– Я больше здесь не работаю, – говорит она.

– Что? – переспрашивает Мери. – Элизабет! – кричит девушка ей вслед.

Элизабет выходит через черный ход, не обернувшись. Она садится на первый автобус, что идет в сторону вокзала, отстраненно наблюдая из окна за обыденной жизнью Уоррингтона, которая за долгие месяцы ее отсутствия успела стать для нее чужой. Смотрит на часы.

Отлично, время есть.

Ей нужно еще успеть вернуться на ферму Стивенсонов и собрать чемодан до вечернего поезда по направлению в Лондон.

– Элизабет! – громко зовет мама, распахивая дверь летнего домика. – Элиза…

– Я здесь, мама, – откликается она.

На полу стоит собранная дорожная сумка, а на столе билет, купленный ею пару часов назад. Элизабет скромно устроилась на табуретке в ожидании родителей и еще одного непростого разговора.

– Ты что устроила? – требует мама. – Я… У меня чуть сердце не остановилось! Мери сказала, что ты сбежала с работы вся в слезах, сказала, что увольняешься, ты…

– Прости меня, – перебивает тихо Элизабет. – Я совсем не подумала о тебе, мне правда жаль, мама, – опускает голову она.

Фло подходит ближе, натыкается взглядом на новый, недавно отпечатанный билет, а после на скромную дорожную сумку Элизабет, в которой с легкостью смогла поместиться вся ее жизнь.

Мама присаживается рядом, берет ее за руку.

– Это из-за него, да?

– Не спрашивай, – отмахивается Элизабет. Она так устала плакать. Она отказывается делать это снова. – У вас тут все устроилось. Папа скоро получит первую зарплату, в «Пирогах Сью» настоящий ажиотаж, – невесело усмехается. – Да и та квартира в аренду, которую мы подыскали в выходные, отлично подойдет для вас. Втроем там будет тесновато.

– Не говори ерунды, Элизабет, – твердо отвечает Фло и сильнее сжимает ее ладонь. – Мы семья, и, где бы мы ни были, для тебя всегда найдется место. Как же иначе, доченька.

Элизабет предательски всхлипывает и утыкается в мамину шею. От той пахнет ванилью, корицей и яблоком. Она всегда так пахла, с самого детства Элизабет.

Фло гладит ее по спине, успокаивая.

– Если ты бежишь от него, чтобы не встретить вдруг случайно, то хорошо, – приговаривает она. – Пусть так и будет. Только от себя не убежать, Элизабет.

Она знает, что это правда, просто пока не хочет верить.

– Знаешь, мне никогда не нравился Лондон, но и в Уоррингтоне все теперь как будто чужое, – признается Элизабет. – Я устала врать, устала притворяться, устала делать вид, что меня ничего не трогает, хотя это не так, – качает головой она. – Сегодня мне хотелось кричать, так больно мне было видеть Уильяма с этой девушкой. Но я это проглотила, как и всегда. Я хочу что-то поменять, мама. Мне это нужно.

Фло выпускает ее из объятий. Поправляет упавшие на лицо пряди.

– Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться домой? – спрашивает она. Элизабет кивает в ответ. – И куда ты собираешься отправиться?

– Поеду в свою прежнюю квартиру, – отвечает Элизабет. – Сейчас там живет только Нэнси, остальные девочки обычно разъезжаются на каникулы по своим городам. Так что, даже если они уже успели найти себе другую соседку за то время, что меня не было, я все равно смогу остановиться ненадолго, пока не подыщу работу и новое жилье.

– Я вижу, ты уже все обдумала, – с ноткой разочарования подмечает Фло. – А я наивно решила, что смогу тебя переубедить, но моя дочь уже взрослая.

– Жаль только, что я не застану папу, – отвечает Элизабет. – Я схватила билет, совсем не подумав. Забыла, что он сегодня до девяти.

– Вот уж ерунда. – Фло хлопает себя по бедрам и бодро поднимается из-за стола. – Пусть ты и до ужаса самостоятельная, но ты все еще моя дочь. Сейчас пойдем в дом, попросим Карен помочь организовать прощальный ужин.

– Но билет… – пытается протестовать Элизабет.

– Я позвоню на проходную, попрошу Теренса заскочить на станцию по дороге и купить тебе билет на утренний поезд. А завтра мы проводим тебя все вместе. Томас, Лиза, Филипп, Чарльз и Хлоя тоже будут не в восторге, если ты уедешь вот так, не попрощавшись.

– Незачем так тратиться, его ведь уже нельзя вернуть…

– Элизабет, – перебивает ее Фло. Одним лишь взглядом намекает, что спорить с ней не стоит.

Она откладывает сумку и послушно плетется за мамой на кухню в большой дом.

Вечер проходит весело. Они вкусно едят, громко смеются и бесконечно вспоминают самые разные моменты из их совместной жизни. Элизабет улыбается действительно искренне. Ей будет не хватать таких вечеров, этих шумных застолий в кругу семьи и друзей.

Соблазн остаться здесь, с ними, слишком велик. Но прошлое нельзя исправить, изменить. Жизнь Уоррингтона с каждым днем будет затягивать ее только больше, подобно раковой опухоли, пока она не сдастся окончательно, не забудет навсегда о всех своих мечтах, не смирится с тем, что заслуживает лишь то, что имеет. Рано или поздно Уоррингтон утянет ее ко дну.

Элизабет вспоминает, как ей сделалось дурно от осознания того, что в другой жизни она могла бы быть этой самой девушкой за столиком в кафе. Учиться в престижном университете, развлекаться с друзьями, ходить на свидания с парнем… На последней фразе к горлу подкатывает желчь.

Сегодня утром Элизабет еще смела надеяться, что Уильям обижен, что ему нужно время, а уже вечером она четко осознает, что он идет дальше. Ей не мешало бы последовать его примеру. Она должна выбирать себя, как бы ни было больно.

Подходит Хлоя, дергает рукав ее рубашки, и Элизабет наклоняется, чтобы лучше расслышать.

– Это тебе, – шепчет малышка, протягивая набор новых цветных карандашей.

Элизабет округляет глаза, принимая из рук этот странный подарок.

– Спасибо, – отвечает она. – Но… может, тебе они нужнее?

Хлоя качает головой.

– Ты целыми днями что-то рисуешь у себя в домике, – заявляет она. – Твое окно напротив моего, а еще у меня есть папин военный бинокль.

– Вот как, – издает смешок Элизабет. Она исписала десятки черновиков за эти недели, большая часть из которых была безжалостно разорвана в клочья, но ни одно из отправленных писем так и не принесло результата. Видимо, эти ее попытки к переписке Хлоя приняла за художества. – Теперь с этим покончено. Я больше не люблю рисовать. – Она протягивает подарок обратно, но Хлоя упрямо отталкивает его.

– Не говори глупостей, – отрезает она не по-детски серьезным тоном. – Все любят рисовать. Когда-нибудь ты обязательно захочешь сделать это снова, а карандашей под рукой не будет. Так что оставь себе, у меня их еще полно.

Элизабет даже приоткрывает рот, но ответить не успевает – Хлоя уже уносится прочь, попутно крича и отчитывая младших братьев.

Они расходятся поздно, а встают очень рано. Но это ничего, ведь мама взяла отгул, а она вполне может отоспаться по пути.

На перроне столпотворение, поезд вот-вот отправится.

– Я знал, что рано или поздно ты все равно уедешь, – шепчет отец ей на ухо. Его голос дрожит. – Уоррингтон слишком тесный для тебя, Элизабет. Всегда так было.

Она обнимает родителей. Мама клятвенно обещала вчера не плакать, но все равно сдается за пару минут до отбытия поезда.

– Ты молодец, доченька, – говорит она. – Большая молодец.

В последнее мгновение, когда Элизабет уже взбирается на подножку вагона, отец сует ей в руки небольшой сверток.

Она вспоминает о нем только на полпути к Лондону. Элизабет аккуратно разворачивает газету, думая о чем-то съестном, хотя мама и так сделала ей столько сэндвичей с собой, что хватит не только на три часа поездки, но и на всю следующую неделю. Но видит она там совсем другое.

Элизабет невольно оборачивается по сторонам, не веря собственным глазам. Внутри сто фунтов и короткая записка:

Элизабет аккуратно сворачивает газету, прячет сверток на самое дно сумки и грустно улыбается.

Ей будет их очень не хватать.

Нэнси с самого утра носится по квартире, закручивая своими перемещениями небольшие вихри в воздухе.

– Да где же… – причитает она.

Элизабет безразлично наблюдает за этим со своей кровати. Она всегда общалась с Нэнси больше, чем с другими своими соседками, и даже может назвать ее подругой. Но сейчас Нэнси раздражает ее до невозможности своей суетой.

– Ты не видела серьги Дафны? Те, что… – ее голос теряется в недрах комода, который принадлежит вовсе не ей.

– Наверное, Дафна забрала их с собой домой, – пожимает плечами Элизабет, перелистывая страницу книги.

– Невозможно! – вскрикивает Нэнси. – Я давала ей свой шелковый шарф, когда она в последний раз ходила на свидание с этим болваном, Крисом. Дафна обещала их оставить!

Элизабет пытается сосредоточиться на тексте, но все тщетно. Снова и снова раздаются то ругательства, то треск очередного ящика старого комода.

Она откладывает книгу, устало трет глаза.

– И из-за чего столько возни, не понимаю, – бормочет Элизабет. Похоже, слишком громко, ведь Нэнси тут же бросает свои поиски, возмущенно задыхаясь.

– Если бы ты выходила из дома иногда, читала газеты или хотя бы раз услышала, что я говорю, то наверняка бы знала, – тычет она пальцем в сторону Элизабет. – Но ты лежишь здесь уже неделю с таким видом, будто собралась умирать, молчишь и только читаешь книгу за книгой.

– Прости, – отвечает Элизабет пристыженно.

Переезд в Лондон было ее осознанным решением, но сказать проще, чем сделать. Хмурое, затянутое тучами небо, перерыв в работе и полное непонимание, с чего же ей начать эту самую новую жизнь, из раза в раз заставляют ее возвращаться мыслями к Уильяму.

Она скучает по нему. Отчаянно, унизительно, нелогично. И мысль о том, что это чувство безответно, доставляет ей вполне ощутимую боль.

Элизабет уже переживала расставание, но здесь совсем другое дело. Оно осложняется тем, что она и Уильям никогда не были вместе в полном смысле этого слова, они не считались парой, не давали друг другу обещаний.

Оттого и не случилось никакого разрыва. Никакой точки, которой Элизабет так отчаянно добивалась, посылая письмо за письмом. Как неоконченная история, что зудит в голове, ведь финала тебе никогда уже не узнать. И она продолжает существовать в этом многоточии, мучая себя только больше.

Элизабет ненавидит неопределенность.

– Я говорила, телеграф должен снова начать работу только в середине июня. Френсис обещал взять меня обратно. Так что я перестану надоедать тебе уже через пару недель.

– Я вовсе не об этом, и ты это прекрасно знаешь, – раздраженно фыркает Нэнси. – Ты и раньше была не слишком веселой, а теперь и вовсе похожа на живой труп. Что произошло за эти два месяца, Элизабет? Что с тобой случилось? Ты не улыбнулась ни разу с момента приезда. Дело в парне, я права?

Нэнси присаживается на край ее кровати, готовится слушать, как будто бы Элизабет уже пообещала ей интересную историю.

– Нет, – говорит она. – Просто, наверное, я слишком устала за этот год. Я бежала, бежала и бежала, словно гончая за плюшевым кроликом. Не могла остановиться, не могла выдохнуть, оглянуться и понять, что я делаю со своей жизнью. Но мамино лечение закончено. Больше нет необходимости брать сверхурочные, занимать все свое время подработками. И я… Да, я просто потерялась.

Элизабет шумно выдыхает, опуская плечи. Оказывается, говорить правду легко.

Вскоре ее вновь должны принять обратно на телеграфную станцию. Зарплата там была ничуть не хуже папиной, но она не представляет, куда теперь ей девать эти деньги.

Взять в кредит машину? Она прекрасно добирается до работы на метро. Снять отдельное жилье в хорошем районе? Денег ей должно хватить, вот только Элизабет думает, что вскоре удавится там же в одиночестве от оглушающей тишины.

Ее раздражают люди вокруг, и при этом она до жути боится остаться наедине с самой собой. Такой вот парадокс.

Хорошо, что девочки не успели найти себе новую соседку: ближе к лету Лондон пустеет, и сдать жилье очень трудно. Поэтому она оплатила аренду за две недели вперед хозяйке и уютно устроилась в своем темном углу, будто ничего не изменилось.

Нэнси поднимается с кровати с ужасно уверенным видом. Элизабет бы сказала даже – воинственным. Она машинально пятится, вжимаясь в подушку.

– Вставай, – командует Нэнси. – Пошли.

– Куда? – изгибает бровь Элизабет.

– Составишь мне компанию, – бросает Нэнси и продолжает сборы как ни в чем не бывало. – Возражения не принимаются. Иначе будешь слушать мое нытье и жалобы до середины июня, пока не выйдешь на работу.

Элизабет закатывает глаза, но понимает, что спорить бесполезно.

Она собирает волосы в пучок на макушке и мельком пробегает по отражению в зеркале, не задержавшись на нем и доли секунды. Ее внешний вид… удовлетворительный. Сойдет и так.

Они спускаются вниз. Когда Элизабет открывает дверь, ее едва не сносит плотный поток народа.

– Что за черт? – шипит она, потирая ушибленный локоть.

– А я говорила, – смеется Нэнси. – Будет весело.

Она цепко хватает Элизабет за руку, увлекая за собой.

– Только не отставай, – кричит Нэнси, но ее едва слышно из-за гудящей толпы. – Иначе потеряемся.

Соседка проворно лавирует в людском потоке, огибая зевак. Вся эта демонстрация, похоже, движется в сторону центра, а они с Нэнси буквально лезут в самую гущу событий.

Кто-то выкрикивает приветствия, кто-то машет цветами. В общем и целом складывается впечатление, что все вокруг сошли с ума.

– Плохая идея, плохая идея, плохая, – приговаривает Элизабет, протискиваясь между группами прохожих. Чувствует, как рассыпается ее на скорую руку сделанная прическа из-за такой беготни.

Внезапно Нэнси сворачивает в непримечательную подворотню, где людей почти нет.

Элизабет пытается отдышаться, хватается за бок.

– Нэнси, ты уверена, что…

Но та уже не слушает Элизабет. Она легко отодвигает доску забора, которым обнесен предназначенный под снос дом, прошмыгивает в образовавшееся отверстие и делает знак подруге, чтобы та следовала за ней.

Элизабет воровато оглядывается по сторонам в поисках констеблей или других законопослушных граждан, которые обязательно донесут куда следует, когда увидят двух дамочек, пытающихся пролезть в опечатанный местной мэрией дом.

– Долго мне еще ждать? – шикает Нэнси, ведь Элизабет все еще стоит на месте.

– Ты крупно задолжала мне, подруга, – качает головой Элизабет. – Так крупно…

Она ныряет в дыру в заборе, и в нос тут же бьют запахи скисшего пива, мочи и жженой резины. Элизабет задерживает дыхание.

Нэнси тащит ее в глубь здания, к лестнице, которая, прямо скажем, не внушает доверия. Из-под подошв сыплется каменная крошка, перила скрипят от любого прикосновения.

– Здравствуй, Освальд! – весело говорит Нэнси, а Элизабет замирает на месте.

Нэнси уже успела взобраться на третий этаж, тогда как Элизабет только на втором, пытается не переломать здесь ноги.

Она выглядывает из-за полусгнивших межэтажных перекрытий и видит, как ее соседка мило беседует с каким-то бездомным мужчиной преклонного возраста.

Что, черт возьми, здесь происходит?

– Ты разве не пойдешь смотреть? – спрашивает мужчину Нэнси.

– Что я там не видел? – отмахивается Освальд. – А вы бегите скорее, а то все пропустите. – Он замечает макушку Элизабет, торчащую между вторым и третьим этажами, и весело подмигивает. Элизабет коротко кивает в ответ.

Она молча поднимается за Нэнси. Просто уже не видит смысла задавать какие-либо вопросы, ведь все в их прогулке кажется ей донельзя странным.

Неугомонная Нэнси наконец останавливается, когда они добираются до пятого этажа. Девушка сворачивает в длинный коридор, идет быстро, как будто наверняка знает, в какую из расселенных квартир нужно зайти.

Она останавливается у третьей двери слева, замирает на секунду, а после смело поворачивает ручку.

– Прошу, – говорит Нэнси, приглашая ее.

Элизабет аккуратно заглядывает внутрь: все здесь выглядит так, будто жильцы ушли на работу и вот-вот вернутся. Выдают их долгое отсутствие только слои полупрозрачной пыли на поверхностях, отошедшие кое-где обои и газета на столе, датированная ноябрем пятьдесят третьего года.

– Что это за место? – хмурясь, спрашивает Элизабет.

Нэнси будто не слышит ее. Она подходит к окнам и настежь распахивает балконные двери.

В квартиру тут же врываются звуки улицы: выкрики, шум, гудки клаксонов.

Элизабет подходит ближе и раскрывает рот от удивления. Центр города перед ней как на ладони, а внизу целое море людей.

– Сколько же их тут, – выдыхает она. Зевакам нет конца, и, куда ни кинь взгляд, всюду движение, яркие вспышки камер, букеты цветов, американские флаги.

Внезапно толпа взрывается громким криком.

– Посмотри, посмотри! – визжит Нэнси, указывая на другую сторону улицы. – Едут!

Нескончаемая вереница людей на тротуарах плотно взята в кольцо полицейских, а на пустой дороге появляется внушительный кортеж.

Элизабет напрочь забывает о своей старой боязни высоты. Она прищуривается, чтобы получше рассмотреть пассажиров в главном автомобиле.

– Какая же она красивая, – мечтательно вздыхает Нэнси, провожая влюбленным взглядом первую леди [10]. – Посмотри, какое шикарное платье!

– Да, – не может не согласиться Элизабет. Женщина в автомобиле очаровательно улыбается, машет затянутой в перчатку рукой, ее волосы сверкают на редком лондонском солнце. – Очень красивая.

– Вот как нужно выглядеть, – тычет ее в бок Нэнси, при этом не отрываясь от автомобиля. – Чтобы все рты раскрывали, когда ты мимо проходишь!

– Это уж вряд ли, – качает головой Элизабет.

Толпа ревет, громко скандируя приветствия. Так недолго и сорвать горло. Они не унимаются, даже когда машина скрывается за поворотом, откуда, в свою очередь, следует новый всеобщий восторженный выкрик.

– Почему это? – резко поворачивается к ней Нэнси, когда становится ясно, что им ничего уже не разглядеть со своего наблюдательного пункта.

– Почему «что»? – не понимает Элизабет.

– Почему нам не быть такими же, как она? – на полном серьезе спрашивает Нэнси.

– С чего бы начать… – саркастично уточняет Элизабет, постукивая пальцем по подбородку.

– Не нужно твоих издевательств, – отмахивается Нэнси. – Да будет тебе известно, я отлично шью! И будь у меня машинка… – Она цокает, будто не видит смысла продолжать этот разговор. – На Карнаби можно найти шикарные заграничные ткани почти за бесценок. Там столько всего! Я бы сшила нам с тобой такие наряды, – мычит Нэнси, прикрыв глаза. – Закачаешься!

Элизабет хихикает в ответ. Это правда – Нэнси шьет отлично. Она проработала на ткацкой фабрике два года.

– И все-таки, – меняет тему Элизабет, – что это за место такое?

Нэнси мрачнеет на глазах, от ее былой веселости не остается и следа. Она оглядывает пустующую квартиру и обнимает себя руками, будто порыв июньского ветра внезапно заставил ее мерзнуть.

– Это мой дом, – отвечает Нэнси. – Точнее, когда-то был моим домом.

– Что случилось? – сводит брови к переносице Элизабет.

Она прочищает горло, но молчит. Элизабет не давит – терпеливо ждет, пока Нэнси соберется с мыслями.

– Во время войны, – тихо говорит она, – многим на этой улице досталось. Помню, как отец рассказывал, что это было настоящим чудом – то, что наш дом уцелел практически полностью. Пострадал только фасад, он был буквально изрешечен осколками снарядов. Дома вниз по улице были непригодны для восстановления, поэтому их снесли и на их месте отстроили новенькие, а нашему счастливчику только подлатали и подкрасили стены, – невесело улыбается она. – Спустя несколько лет после окончания войны у нас один за другим начали болеть соседи. Пожилые умирали быстро, молодые пытались лечиться, но никто и не думал жаловаться. Никто и представить себе не мог, что все эти болезни как-то связаны с домом, где все мы живем.

Нэнси отворачивается, невидящим взглядом смотрит на толпу внизу.

– Когда все поняли, было уже поздно. Дом объявили аварийным из-за заражения асбестом[11], нам пришлось срочно съезжать, оставить здесь все вещи, ведь они тоже наверняка были заражены. Другое жилье нам, конечно же, не предложили – времена были не те. В новой съемной квартире мы успели прожить только пару месяцев. Сначала от рака сгорел папа, через несколько дней умерла мама, а меня отправили в интернат. Я не заболела. Считай, повезло, – со злой усмешкой выплевывает она. – Я бываю здесь иногда. Не слишком часто, чтобы не вспоминать.

– Мне так жаль, – шепчет Элизабет, легко касаясь ладонью ее плеча. – Я не знала.

Она видит, как мгновенно потух огонек в глазах вечно веселой и неунывающей Нэнси. Элизабет и представить не могла, сколько всего ей пришлось вынести.

– Я тоже многого о тебе не знаю, Элизабет Мерфи, – легкомысленно улыбается девушка, вновь возвращаясь к своему прежнему настроению. – Ладно, нам пора. Не стоит ошиваться здесь весь день.

Они спускаются вниз. Когда Нэнси вновь перекидывается парой фраз с Освальдом, выясняется, что он тоже отсюда. Его пропитанный джином организм асбест не взял, а идти ему некуда.

Вот он и продолжает жить здесь, гостя поочередно в квартирах каждого из своих бывших соседей, всеми силами пытается избегать полицейских.

Они возвращаются домой в молчании, каждый думает о своем. Но Элизабет никак не может выкинуть из головы историю Нэнси.

С людьми случается разное. Что-то можно исправить, а чего-то никогда уже не вернешь. Нэнси потеряла намного больше, чем крыша над головой. Она потеряла всю свою семью и в тот момент наверняка лишилась надежды на будущее.

Элизабет краем глаза косится на девушку, о которой она ровным счетом ничего не знала, считая ее веселой и легкомысленной, но лишенной всяких проблем, что оказалось неправдой. И ее неуемная тяга к жизни, даже после всего, что произошло с ней, заставляет Элизабет поверить, что счастливые финалы все же бывают.

Она всю ночь лежит без сна. Не смыкает глаз до шести часов, вглядываясь в трещины потолка над своей кроватью.

Наутро она поднимается, приводит себя в порядок и решительным шагом отправляется в сторону центра.

Домой она возвращается вспотевшая и вымотанная, с огромной коробкой наперевес.

– Ты где была? – выходит из ванной Нэнси, у нее все еще закрыт один глаз, а в руках зажата зубная щетка.

Элизабет резким движением смахивает со стола свои журналы и книги и водружает на их место увесистую покупку.

– Давай, – говорит она, снимая крышку. – Я жду свой сногсшибательный наряд.

Щетка выпадает из рук Нэнси. Она начинает визжать, или смеяться, или плакать – Элизабет не разобрать, – подпрыгивая на месте.

– Ты сумасшедшая, Мерфи! – выкрикивает она, кидаясь в объятия.

– Кажется, где-то я это уже слышала, – веселится Элизабет, обнимая подругу в ответ, а на столе красуется новенькая электрическая модель «Зингера».

Элизабет идет по оживленной улице Лондона. Пробегает глазами по витринам книжных магазинов, отмечая для себя новинки и делая пометки в голове. Вдыхает свежий после дождя воздух.

– Вик, ко мне! – зовет она своего нового друга.

Маленький бигль виляет хвостом и прыгает на руки к своей хозяйке. Элизабет поднимает его с земли, гладит короткую шерсть и смеется, когда он пытается облизать все ее лицо.

– Эй, хватит, – ловко уворачивается она.

Три дня назад Элизабет переехала в новую квартиру недалеко от работы. Отдельную, только ее. Этот шаг дался ей нелегко, как и многие вещи, которые она делала в последний месяц.

Она долго сомневалась, но в итоге подала заявку в колледж на вечернее отделение. Да, это не Оксфорд, и все же она может рассчитывать на достойное образование и переход на новую и интересную работу в будущем. Ее пальцы дрожали от нервного предвкушения, когда она опускала конверт с копией школьного аттестата и сопроводительным письмом в почтовый ящик.

Она устраивает Вика под мышкой, чтобы он не потерялся в такой толпе, и расправляет подол платья, которое сшила для нее Нэнси. Ловит на себе взгляд незнакомого парня и улыбается уголком губ, отводя глаза.

С момента ее возвращения из Исландии прошло больше трех месяцев. После приезда в Лондон было непросто, но дни шли, сменялись неделями, и ее душевная пустота понемногу начала заполняться новыми знакомствами, другими людьми. Конечно, случается, что чей-то светлый затылок или тембр голоса воскрешает образ Уильяма с такой скоростью, что ей приходится задержать дыхание, убедить себя, что это только иллюзия, но Элизабет больше не ищет встречи с ним, не пишет писем.

Хотя нет. Иногда все-таки пишет, но обязательно сжигает после.

Она достает подарок Хлои и яркими карандашами описывает Уильяму то, как он изменил ее, что все стало по-другому. Рассказывает в подробностях незначительные мелочи о том, что попробовала сегодня новый вид мороженого или зашла в незнакомую кофейню. Делится переживаниями, доверяет секреты.

Так легче, потому что иногда ей очень хочется поговорить с ним ни о чем. Убедиться, что та маленькая жизнь в «Хепне» действительно с ними случилась.

Она останавливается на оживленном перекрестке напротив своей новой квартиры. Мимо пролетают десятки машин. На этой улице в самом сердце Лондона тысячи людей, сотни туристов и местных жителей, толпы зевак, но она больше не чувствует себя одиноко среди них. Скорее Элизабет стала частью этой жизни, снова вернулась, и ей нравится это ощущение.

– Ну куда ты так торопишься? – обращается она к щенку, потому что тот уже рвется на проезжую часть.

Перед глазами то и дело снуют черные букашки кебов – городских такси, каждый пассажир которых спешит по своим делам. Элизабет оглядывается, меланхолично наблюдая за окружающей ее суетой, но вдруг ее взгляд останавливается на той стороне дороги.

И сердце на миг замирает, когда она так ярко видит воспоминание из прошлого.

Апрель 1961 года,

Исландия

Серая брусчатка, деревянная скамейка, покрытое разводами стекло, ослепляющий белизной ледник. Горы, блестящее крыло автомобиля, пляж, мои собственные руки, океан.

Я смотрю, смотрю, смотрю.

Жадно впитываю в себя все образы, что попадаются на пути, ладонью сжимаю кожаную обивку заднего сиденья машины, что несет меня в аэропорт Рейкьявика.

Я стараюсь дышать ровно, но не могу выбросить из головы то, что увидел под наркозом. Может, мне это приснилось, или я вспомнил внезапно, или… Эта картина врезается в мой мозг острыми иглами, и я прокручиваю ее опять и опять, пытаясь подавить рвотные позывы.

Пейзаж за окном меняется, и ледник окончательно уступает место редкой зелени.

Когда я очнулся от наркоза, голова жутко раскалывалась, а во рту было сухо. Мои мысли находились в полнейшем беспорядке, но даже тогда я не смел разлепить век.

– Попробуйте открыть глаза, Уильям, – услышал я голос Джонаса. – Давайте же.

Я не пошевелился. По ощущениям, все мое тело сопротивлялось этому простому действию, потому что я боялся узнать ответ.

– У вас получится, – настаивал Джонас. Мне бы хоть каплю его уверенности.

Я задержал дыхание и сделал наконец, как он велел. Даже с плотно закрытыми шторами я почувствовал ужасную резь в глазах и зашипел от боли. Они начали слезиться, и я сразу же их зажмурил.

– Вы снова видите, – продекламировал Джонас, не дожидаясь моего подтверждения. – Поздравляю.

Я растерялся и заплакал.

Попробовал приоткрыть один глаз, затем другой. Часто моргал, пытаясь привыкнуть и поверить, что я больше не слепой. Сначала я запаниковал, ведь силуэты были размыты от слез, а стены операционной казались такими ослепительно-белыми, будто я снова видел проклятый туман.

– Нет, – я стал вопить и шарить вокруг себя ослабшими от наркоза руками в попытке найти хоть что-то, какую-то спасительную соломинку. – Нет, нет!

– Дышите, Уильям, – все повторял Джонас, пока я беспомощно хватал воздух ртом. – Вам нужно дышать. Откройте глаза.

Я замер на мгновение, проглатывая комок, вставший в горле, стал считать до десяти, и каждая цифра приближала меня к неотвратимости моей новой жизни, потому что вдруг мне пришлось столкнуться лицом к лицу с тем, что я так упорно старался похоронить.

– Поспите еще немного, Уильям, – сказал Джонас. – Вам нужно отдохнуть.

– Нет, я… – На меня разом навалилась такая усталость, которой я не чувствовал за всю свою жизнь. Но я не знал, как объяснить ему свой глупый детский страх, я не хотел говорить ему, что боюсь проснуться и понять, что все это было сном, что я все еще слепой. – Я не устал.

Мне часто снились такие сны. Дома и в «Хепне». Они были мучительно реальными, и я радовался, словно ребенок, когда в мельчайших подробностях осматривал каждый самый обыкновенный предмет.

А потом я просыпался и оказывался на своей койке. В полной темноте.

– Вы здоровы, Уильям, – сказал Джонас тогда, как будто наверняка знал, о чем я думаю. – Ваша слепота не вернется. Вы излечились.

Я пытался сопротивляться, но веки слипались сами собой, так что я снова погрузился в глубокий сон. А когда очнулся, вновь ощутил прилив неконтролируемой радости. То же произошло и в это утро. Думаю, что буду просыпаться так еще очень и очень долго, пока не привыкну к тому, что опять могу видеть.

Автомобиль сворачивает на окружную трассу, и я впервые наблюдаю из окна знаменитые черные пляжи. Я раскрываю рот от удивления и красоты. Океан бьется волнами о берег. Он бурный и неистовый в своей первозданной дикости.

– Мы можем остановиться? – прошу водителя. Он глубоко вздыхает. – Время еще есть, – настаиваю я. – Всего пять минут.

Он кивает и молча сворачивает на обочину.

Как только я открываю дверь, в легкие врывается свежий соленый воздух. Я спускаюсь вниз и улыбаюсь неизвестно чему. Нагибаюсь, чтобы захватить пригоршню песка, и наблюдаю завороженно, как тот проходит сквозь мои пальцы.

Подхожу ближе. Носки моих ботинок облизывают волны. Этот пляж безлюдный, но вдалеке уже начинаются деревни, и я различаю на горизонте очертания небольшого домика ярко-красного цвета на самом отшибе.

Должно быть, его окна выходят на океан.

Должно быть, там хорошо.

Шофер окликает меня, и я плетусь обратно к машине.

Я не мог не позвонить маме. Мне нужно было поделиться этой радостной новостью с кем-то.

Но я думал, что рейсы из Рейкьявика в Лондон довольно редкие, а оказалось, что ближайший уже сегодня. Конечно же, мама выкупила последнее место за баснословные деньги. Я даже не успел возразить, как она перезвонила и сказала, что уже съездила в аэропорт.

Я еще не знаю подробностей, но отца отпустили несколько дней назад. С него сняли все обвинения, поэтому и срок маминого домашнего ареста подошел к концу.

Я очень рад за нее и все же не могу не грустить по поводу того, что Эмма не пришла. Ни вчера, ни сегодня. Я прождал на улице весь день и не встретил никого, кто бы хоть отдаленно подходил на эту роль по возрасту или телосложению. Я так и остался один.

Вначале я пробовал договориться со старшей медсестрой.

– У нас нет пациентов с таким именем, – отрезала Рита.

– Она не пациентка, – пояснил я. – Она приезжала навестить родителей. Проверьте, наверняка у вас здесь бывает не так много гостей.

Рита округлила глаза, пролистала свой журнал, а потом посмотрела на меня безразлично.

– Мы не выдаем данные пациентов и посетителей посторонним людям.

– Хорошо, – быстро кивнул я, чтобы попытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации. – Тогда скажите, в какой палате ее родители. Они должны выписаться только в понедельник. Я мог бы…

– Это конфиденциальная информация, – повторила она механическим голосом и взглянула на меня раздраженно.

– Да бога ради! – всплеснул руками я. – Может быть, это мои друзья. Я дружил с ними все полтора года, что торчал здесь, а теперь не могу узнать их в лицо, потому что все это время я был слепым, черт подери!

– Вы сами-то в это верите? – спросила Рита с сарказмом, облокотившись на стойку. – У вас не было здесь друзей, мистер Кросби. Вы едва ли выходили из своей палаты. Не морочьте мне голову.

Я открыл было рот, чтобы разразиться бурной тирадой, но тут же захлопнул его, логично рассудив, что ругань здесь не поможет.

Я пытался задобрить ее как мог. Предлагал даже взятку. Ответ был всегда один: «Это конфиденциальная информация».

Она отвечала так, пока ей не наскучило мое общество и она не отправилась по своим сестринским делам.

Разболтать Джонаса тоже не вышло. Он сказал, что это пошатнет авторитет клиники, если вдруг эта мисс просто не хочет со мной общаться, а я выведаю здесь ее адрес и телефон и стану преследовать, словно назойливый кретин.

Но он подал мне идею – я написал записку и оставил ее Мие в надежде на то, что Эмма вернется, что она будет искать меня.

Мы подъезжаем к Рейкьявику, а я не верю, что так скоро вернусь домой.

Было странно увидеть вдруг, как выглядят все эти люди. Все те, с кем я общался на протяжении долгих месяцев. Понять, сходятся ли мои представления о них с реальностью.

С Мией я был прав почти на сто процентов. Она вошла в палату после операции и замерла на пороге, а я широко улыбнулся, каким-то образом догадавшись, что все это время рядом со мной была именно она.

Мия немного полная, низкого роста, на вид лет пятьдесят. Улыбчивая и лучезарная. Она даже заплакала, когда узнала, что операция прошла успешно. Я обнял ее на прощание и долго не отпускал.

С Ритой я промазал и вообще не сразу понял, с кем говорю, пока допрашивал ее на предмет личных данных гостей и пациентов лечебницы. Не ожидал, что она будет сухой маленькой женщиной, ниже меня на две головы, ведь ее командный голос все полтора года разносился по коридорам моего корпуса.

Она так жестко поправила меня у стойки администрации, заявив, что она не сестра, а старшая сестра. Думаю, именно из-за моего невежества у меня до сих пор нет ни адреса Эммы, ни ее домашнего телефона.

А вот Джонас, честно говоря, меня разочаровал. Все это время я мыслил его дьяволом во плоти, человеком с внешностью серийного убийцы, не меньше. Подумать только, сколько всего дорисовывало мое воображение, пока я общался с ним.

Но, конечно же, никаких рогов на его голове или клыков не обнаружилось. Мне даже стало обидно, серьезно. Это как встретить монстра из-под своей кровати и обнаружить вдруг, что это всего-навсего шуршащий от ветра пакет.

Он оказался довольно… обыкновенным? Но я не смог сдержаться и не отпустить шутку в сторону его сшитого по последней моде клетчатого костюма. Это было забавно, правда.

До аэропорта остается всего ничего, а я не отрываю взгляд от скал за окном. Я хотел бы остаться здесь подольше, но мама безумно скучает, и я должен возвращаться. Надеюсь только, что когда-нибудь вернусь сюда снова.

После операции у меня все еще болела голова, а в ушах раздавался странный шум, похожий на треск Ва́тнайёкюдля. Но я не нашел никаких видимых повреждений ни вокруг глаз, ни на голове. Джонас сказал, что операция была точечная, а я должен поблагодарить его за опыт и прекрасно исполненную работу, а не разглядывать свое отражение в зеркале битый час.

Шофер паркуется. Достает из багажника мой чемодан, а я в последний раз полной грудью вдыхаю воздух Исландии.

Оглядываюсь, будто в любой момент могу увидеть Эмму, узнать ее в толпе, понять, что на ее долгое отсутствие в «Хепне» были свои причины и она не просто сбежала. Обнять ее на прощание.

Но, конечно же, этого не происходит, и я захожу в аэропорт.

Мама нервно перебирает пальцами складки платья. Не может присесть ни на секунду – раздает указания вновь нанятой прислуге, куда нужно поставить то блюдо или положить те приборы.

Я наблюдаю за развернувшимся действием из своего угла. Я одет в свежий выглаженный костюм, и между нами троими расстояние в пару метров: я за одним концом стола, отец за противоположным, а мама, как и всегда, где-то посередине, пытается сгладить углы.

Подмечаю с сожалением, как сильно постарели мои родители. Отец осунулся, а цвет его лица отливает пеплом на солнце. Мама очень сильно похудела. Ее руки избороздили мелкие морщинки.

Улыбаюсь тепло, когда она вновь смотрит на меня, будто не может поверить, что я действительно здесь. Отец непривычно молчалив, но все так же холоден.

Его выпустили несколько дней назад. Он еще не успел прийти в форму, но я знаю, что открытие завода уже готовится.

Он распустил прежний совет директоров, как только вышел из-под стражи, ведь те люди пытались засадить его на довольно долгий срок. Пришлось срочно продавать поместье в Уэльсе, чтобы вложить деньги в восстановление цехов, которые стояли без дела почти два года. Теперь он ищет новых инвесторов.

Обо всем этом я знаю, потому что отец начал свой рассказ уже через десять минут после моего приезда. Он коротко пожал мне руку, похлопал по плечу, сказав, что рад моему выздоровлению, а после отвел в кабинет, несмотря на протесты мамы, которая кинулась мне на плечи, как только я вышел из автомобиля.

Напрасно я думал, что долгие месяцы разлуки могут хоть на что-то повлиять. Но это моя семья, другой у меня не будет. И я принимаю отстраненность отца и сдержанную радость моей матери как данность.

– Присядь, – просит Артур, обращаясь к маме. – Прислуга все сделает.

– Сейчас. Я только хотела… – мама отмахивается, продолжает сервировать стол.

– Я сказал – сядь! – внезапно вскрикивает отец, бьет по столу ладонью.

Я вздрагиваю всем телом от неожиданности. Мамины глаза делаются большими и влажными, но она послушно опускается на свое место.

Я откашливаюсь, оттягиваю ворот рубашки.

Он никогда не позволял себе такого общения с мамой. Не знаю, что произошло с ним за эти месяцы заключения, но она явно не заслуживает подобного отношения.

– Хорошо, – кивает он удовлетворенный, что жена выполнила его приказ. – А теперь поговорим. Какие у тебя планы, Уильям? – спрашивает он. – Хочешь все-таки пойти в Оксфорд?

Я сжимаю в одной руке вилку, а в другой нож. Утка с брусничным соусом на моей тарелке выглядит восхитительно, но мне кусок в горло не лезет.

– Я пока не думал об этом, – повторяю то же, что говорил Джонасу. – Сейчас подавать документы бессмысленно, скоро лето. У меня есть еще пара месяцев, чтобы…

– Понятно, – перебивает он раздраженно. – Ты, как и всегда, не можешь принять ни одного решения самостоятельно. Чего еще стоило ожидать.

Зубы скрипят от того, как сильно я сжимаю челюсть.

– Он ведь только вернулся, Артур, – робко пробует мама. – Дай ему время.

– У нас нет лишнего времени, – отрезает отец. – Нужно готовиться к открытию, нужно привлекать инвестиции, заводить новые связи. Ты давно не ребенок, Уильям. Пора начать помогать семье. В твоем возрасте я…

Я ковыряюсь вилкой в утке, снова чувствую себя маленьким ребенком – всегда так чувствовал себя под его взглядом.

Я недостаточно хорошо учусь. Я недостаточно хорошо играю в регби. Я недостаточно хорошо ищу себе новых друзей в Итоне, к которым Артур мог бы отвезти меня на выходные во время каникул, чтобы под удобным предлогом завести разговор с их отцами о выгодном сотрудничестве и вложениях в предприятие Кросби.

Я все делаю не так с самого детства. Я – сплошное разочарование.

Киваю в нужных местах, пропуская большую часть его тирады мимо ушей. Я слышал это уже тысячи раз: рассказы о том, как он начал помогать дедушке, едва ему исполнилось четырнадцать, рассказы о том, как великий и ужасный Томас Кросби ценил своего сына.

Едва держусь, чтобы не хмыкнуть в голос. Судя по тому, что я смог вспомнить на сеансах гипноза, дедушка вовсе не считал отца таким уж незаменимым. Скорее все с точностью до наоборот.

Может, именно поэтому Артур так кричит о своей важности на каждом углу после его смерти.

Я сыт по горло его рассказами, но не позволяю себе подняться из-за стола. Я больше не боюсь его, просто не хочу, чтобы он разозлился и вновь сорвался на маму. Не знаю, чего ожидать от этого нового человека.

Когда он наконец выговаривается, рассказав обо всех своих блестящих планах, а прислуга начинает убирать посуду, я встаю и коротко киваю ему, целую маму в щеку и отправляюсь в свою комнату, пожелав всем спокойной ночи.

Не на такой прием я рассчитывал, возвращаясь домой. Никогда бы не подумал, что мне захочется обратно в «Хепн» когда-нибудь.

Мама окликает меня у самых дверей комнаты. Она опасливо оглядывается, проверяя, не следует ли за ней кто-нибудь. Подходит ближе и сжимает мои руки.

– Уильям, – произносит она, чуть не плача, – не сердись на отца. Он… Ему было сложно эти месяцы в заключении. Ты даже не представляешь, сколько всего ему пришлось вынести.

– Я все понимаю, – лгу. Мое сердце сжимается от боли при одном только взгляде на нее. На то, какой она стала. Как под ее глазами залегли глубокие синяки, как в темных прядях так рано появилась первая седина.

Она провела месяцы взаперти в этом доме в полной неизвестности. Одна, без сына и мужа, без какой-либо гарантии на то, что вся ее жизнь не рухнет уже на следующее утро. О себе я говорить не хочу. Я справился с этим и надеюсь, что остался прежним. А он просто чертов эгоист.

– Я люблю тебя, – обнимаю ее худые плечи. – Все будет в порядке.

Мы прощаемся, и я снова оказываюсь в своей комнате. Провожу руками по занавескам, с интересом заглядываю в ящики стола, будто я здесь впервые, нахожу модель машины, которую подарил мне дедушка много лет назад.

Я улыбаюсь и ставлю ее на столешницу, пальцем привожу в движение. Игрушечные колеса скрипят, скользя по деревянной поверхности взад и вперед. Удивительно, как что-то настолько простое может так сильно увлекать тебя в детстве.

Я сбрасываю с плеч пиджак и валюсь на кровать прямо в одежде, закидывая руки за голову.

Здесь, в Уоррингтоне, время, проведенное в «Хепне», начинает казаться чем-то далеким. А оттого, что я был слепым, эти воспоминания делаются еще более иллюзорными.

Я быстро проваливаюсь в сон, и мне снится мягкий шепот Эммы.

Снится, что она на том самом пляже, который мне посчастливилось увидеть. Она стоит ко мне спиной, а ветер развевает ее кудри.

Я зову ее, зову изо всех сил, надрывая голос, пытаюсь дотянуться рукой, но всякий раз, когда она оборачивается, ее образ ускользает от меня, просто исчезает. Просачивается, как черный песок сквозь мои пальцы.

И я просыпаюсь с неизменным ощущением потери.

Теперь это снится мне каждую ночь.

– Ты ждешь письма от кого-то? – спрашивает мама.

– Что? – я с трудом отвлекаюсь от чтения. Не брал в руки книгу так давно, что успел соскучиться. Хотя когда-то огромные пыльные тома, что были заданием для летнего чтения в Итоне, навевали на меня тоску и ужас одновременно.

– Письмо, – повторяет мама, присаживаясь рядом со мной на кушетку. – Ты спрашиваешь у Гарольда о почте каждое утро.

Гарольд – наш новый садовник. Мужчина лет шестидесяти, улыбчивый и загорелый. Он забирает почту у ворот дома каждое утро и приносит ее в папин кабинет.

– Ничего такого, – отмахиваюсь. – Просто меня давно не было, вот я и подумал, что кто-то может написать.

Мама кивает медленно, но все так же внимательно меня изучает. Обычно это означает, что она заподозрила меня во вранье.

– Роб возвращается немного раньше из колледжа, – как бы между прочим замечает она. – Я разговаривала с его матерью недавно.

Я лишь мычу в ответ. Сказать честно, я не хочу никого видеть. Я чувствую, что давно потерял всякую связь со своими старыми знакомыми, а к новым я пока не готов.

– Ты столько времени провел вдали от дома, в своей палате, – мягко настаивает мама. – Тебе не мешало бы проветриться, сходить на прогулку с друзьями, а не нести караул у телефона который день подряд.

– С чего ты взяла, что я жду чьего-то звонка? – округляю глаза я в неподдельном возмущении. Все не так. – Просто здесь удобно читать.

– И тебе не стыдно врать матери? – с улыбкой склоняет голову она. – Ты никогда не любил эту гостиную, а эта кушетка, – бьет она ладонью по атласной обивке, – слишком низкая для твоего роста. Так чьего звонка или письма ты так сильно ждешь, Уильям?

Я откладываю книгу. Надуваю губы, совсем как в детстве, потому что она снова победила.

– Хорошо, я позвоню Робу и увижусь с ним, – сдаюсь я. – А ты не станешь ничего больше выпытывать. Договор?

Она улыбается, словно настоящая лиса.

– Договор, – отвечает мама.

И мы скрепляем наше соглашение мизинчиками.

– Я составил для тебя список факультетов, – говорит отец, не отрывая глаза от бумаг. – Там ты сможешь получить подходящее образование и завести нужные знакомства.

Я молча стою возле окна его кабинета, засунув руки в карманы. Наблюдаю, как Гарольд ухаживает за мамиными цветами.

– Может, я сам могу решить, где хочу учиться? – спрашиваю.

Он даже не отвлекается. Не отвечает и вообще никак не реагирует на мой вопрос.

Я невольно сопоставляю сегодняшнюю обстановку кабинета с картинками сеансов гипноза с Джонасом. Удивительно, какими высокими казались мне монументальные книжные стеллажи, каким огромным был дубовый стол, за которым сейчас сидит отец.

А теперь это просто старая мебель в окружении старых вещей. И мне кажется, будто это не я вырос, а уменьшилось в размерах все вокруг.

– Вот, – отец кладет лист на край стола. – Ознакомься и прими решение, – он делает акцент на последней фразе, будто специально издевается надо мной.

– Я хотел поговорить с тобой, отец, – обращаюсь к нему. Возможно, сейчас не лучшее время, но, боюсь, оно может никогда не наступить.

– Я слушаю тебя, – отвечает он безучастно.

– Ты можешь оторваться от бумаг хотя бы на пять минут? – повышаю голос я, не выдержав.

Он поднимает голову, его глаза слегка округляются под тонкими линзами очков, которые он надевает иногда для чтения. Откидывается на спинку кресла.

– Давай, – разводит руками он. – О чем ты хотел поговорить?

Я прочищаю горло, вдыхаю глубоко и выдыхаю через нос, как учил Джонас.

– Я вспомнил кое-что, – говорю. – Насчет того вечера, когда произошла авария, – краем глаза замечаю, как напрягаются его плечи.

– Это дела давно минувших дней, Уильям, – отвечает он.

– И все же я бы хотел обсудить с тобой некоторые детали. Я помню не все, так что…

– Незачем ворошить прошлое, – перебивает он, пытается показать незаинтересованность, но я вижу, что отец начинает нервничать. – Полиция во всем разобралась.

Я не могу не усмехнуться на это его заявление.

– Тебе ли не знать, как работает полиция? – качаю головой я, намекаю на то, что местный констебль нечист на руку.

Артур изучает меня долгим взглядом. Вена на его лбу вздувается. Он поднимается из-за стола и медленно приближается. Он подходит так близко, что наши носы едва не касаются друг друга.

Я давно уже вырос и теперь смотрю на него не снизу вверх, как это было всегда. Я смотрю ему прямо в глаза, распрямив плечи.

– У тебя есть что сказать о том дне, Уильям? – спрашивает он опасным шепотом. – Так вот, лучше держи свои доводы при себе, – выплевывает Артур мне в лицо.

Я теряюсь от возмущения и той циничности, с которой он произносит эти слова. Я ждал от него сожалений, я ждал объяснений. Да чего угодно, только не этого.

– Или ты забыл, на чьи деньги живешь? На чьи деньги ты прохлаждался все полтора года за границей, оставив свою мать?

– Прохлаждался?! – вспыхиваю я. – Ты и понятия не имеешь, что со мной было! Я знаю, тебе были разрешены звонки, но ты не позвонил мне ни разу за эти месяцы.

Да, мы не часто общались с ним и раньше. Не было даже намеков на совместное времяпрепровождение. Никаких разговоров по душам, как у отца сыном, ничего такого.

Но я ждал его звонка. Все эти полтора года я ждал. Он был нужен мне.

После недолгого напряженного контакта глазами он внезапно улыбается, делает шаг назад и по-приятельски хлопает меня по плечу.

– Я все понял, – кивает он сам себе. – Я навел справки об этом докторе Джонасе, что сумел запудрить мозги тебе и твоей матери. Он шарлатан, Уильям. Обыкновенный аферист. Не знаю, что он вбил тебе в голову, только все это чушь.

Он садится обратно в кресло, закидывает ногу на ногу, давая мне понять, что разговор окончен.

– А теперь возьми себя в руки и будь мужчиной, – он стучит указательным пальцем по списку факультетов. – Вот, изучи на досуге. Пора подумать о твоем будущем.

Я выхожу из кабинета, громко хлопнув дверью.

Список остается лежать на отцовском столе.

Я улыбаюсь, слушая очередную историю Роба, пока мы гуляем по центру Уоррингтона.

До конца учебного семестра целый месяц, но Фрэнк тоже смог вырваться на выходные, когда узнал, что я вернулся в город. Мне приятно это, правда. Вспоминаю былые времена и смеюсь над нашими общими шутками.

– Мы решили не доставать тебя, когда все случилось, – пожимает плечами Фрэнк. – У тебя и без нас наверняка была куча проблем.

Я быстро соглашаюсь, не пытаюсь спорить. Я прекрасно знаю, что настоящие друзья так не поступают, но не хочу затевать ссору. По всей видимости, мне все лето придется торчать в Уоррингтоне, и если не Роб с Фрэнком, то я сойду с ума от скуки или бесконечных наставлений отца в скором времени.

– Так что с тобой было? – спрашивает Роб. – Что-то серьезное?

Я рассказываю, что был за границей из-за небольших проблем со здоровьем, не вдаваясь в подробности. Говорю, что сейчас все в порядке и я готов надраться сегодняшним вечером так, чтобы от него не осталось воспоминаний.

Я торможу напротив бара, где раньше стоял музыкальный автомат, хмурюсь.

– Черт, – говорю я. – Здесь вообще все позакрывали? И где нам теперь пить?

На месте того бара теперь кафе-мороженое, в котором куча народа и, очевидно, не разливают алкоголь.

Мы останавливаемся ненадолго, чтобы обсудить дальнейший план действий. Роб предлагает поехать к нему, потому что родители отправились на выходные в Шотландию, а Фрэнк настаивает на недавно открытом пабе, аргументируя свой выбор тем, что там полно девушек.

Я слушаю, как они спорят, пытаясь перекричать друг друга, с той стороны улицы доносится восторженный детский визг.

Я поворачиваю голову и вижу девочку лет пяти, которая тычет в меня пальцем. Только спустя мгновение понимаю, что она указывает на кота, который вертится возле моих ног, и хмыкаю себе под нос.

Безразлично пробегаю взглядом по детям, столпившимся у входа в кафе, и возвращаюсь к разговору. Запоздало отмечаю, что увидел знакомое лицо. Кажется, это была Мерфи. Лишь на секунду задумываюсь, откуда у нее весь этот выводок.

В споре побеждает Фрэнк, и мы отправляемся в паб.

Музыка там и вправду приятная, а пиво вкусное. Роб то и дело приглашает к нашему столику кого-то из девушек, хотя сам несколько часов назад настаивал на том, чтобы мы устроили попойку в его доме, который больше похож на склеп с антиквариатом, если говорить начистоту.

Я пытаюсь быть галантным и даже смешно шучу иногда, если судить по улыбкам наших спутниц, которые звонко смеются от каждой моей реплики. Пиво ударяет мне в голову.

– Отец хочет взять меня с собой туда следующим летом, – выделывается Роб. Из кожи вон лезет, чтобы впечатлить дам, рассказывая о морских путешествиях в далекие страны.

– Да, я слышала об этом! – говорит Меган, или Майя, или… Вокруг нашего столика в этот вечер крутится слишком много девушек. – Там скалы на пляже или что-то в этом роде. Это место находится в Австрии.

– В Австралии, – машинально поправляю я, и улыбка медленно сходит с моего лица.

– О да, точно! – подтверждает М… Неважно. – Всегда их путаю.

Я допиваю свою пинту и заказываю еще по одной для всех. Морщусь от горького привкуса пива или же от компании, которая медленно, но верно становится мне в тягость, я сам не понимаю.

Большую часть дня я провожу, крутясь возле телефонной трубки на первом этаже. Я читаю там книги, я там обедаю, там я пытаюсь заняться какими-то текущими незначительными делами, убеждая себя, что вовсе не жду звонка.

Это выглядит глупо, и является глупостью на самом деле, потому что Эмма ничего мне не обещала, а я все никак не могу свыкнуться с мыслью, что человек, проявивший ко мне немного доброты, ничего мне не должен.

Девушка справа кладет руку на мое плечо, и я мелко вздрагиваю от этой нежелательной близости. Сказываются старые привычки, когда я еще был слепым.

– Да, мы хотим поехать! – радостно сообщает она, когда Роб приглашает всех к себе домой на ночные купания в бассейне, и поглядывает в мою сторону.

Все эти разговоры только пустая болтовня, но я подмечаю каждое слово, каждую мелочь, которая вновь заставляет меня вспомнить об Эмме. О ее рассказах про Австралию или о нашем первом поцелуе в запертом на ночь бассейне.

Мне делается здесь душно, я хочу уйти. Я допиваю свое пиво, лгу, что завтра рано вставать, и с легкостью нахожу еще с десяток отговорок под недовольное ворчание и порицания всех присутствующих.

Я возвращаюсь домой, принимаю душ и спускаюсь вниз. В гостиную, где стоит телефон. Кидаю на него короткий взгляд и беру очередную книгу. Глаза слипаются от выпитого, я едва ли могу разобрать текст, и вдруг в голову приходит мысль: только сейчас я вспоминаю, что в Австралии совсем другое время. Я готов ударить себя по лбу от осознания собственной тупости.

Надо бы узнать о разнице в часовых поясах и принести сюда подушку с пледом, если понадобится.

Мой караул возле телефонной трубки продолжается несколько дней. В понедельник я поднимаюсь с постели рано, едва выходит солнце. Спускаюсь вниз и застаю в холле Гарольда.

– Доброе утро, – здороваюсь, всматриваясь с надеждой в кипу газет в его руках, пытаюсь выискать то, что так отчаянно жду.

– Здравствуйте, Уильям, – широко улыбается он. – Хорошо, что я встретил вас. Передам лично в руки.

Он протягивает мне конверт без имени и обратного адреса, который я принимаю дрожащей рукой. Благодарю его и практически сбегаю, кивнув на прощание, чтобы как можно быстрее остаться в одиночестве.

Я разрываю конверт и жадно вчитываюсь в строчки, не веря своим глазам. Я перечитываю их вновь и вновь, пока горничная не начинает греметь посудой, накрывая на стол к завтраку.

Прячу письмо в карман, как только слышу чьи-то шаги.

Это мама, и я желаю ей доброго утра, не в силах скрыть глупой улыбки.

– Уильям, – мама тихо стучит в дверь моей комнаты. Не входит, пока я не отвечаю. – Может, ты спустишься к ужину?

– Спасибо, мама, я не голоден.

Я лежу на кровати прямо в одежде и безразлично изучаю стену напротив. Одной рукой подбрасываю и ловлю маленький кожаный мяч, что полностью помещается в моей ладони.

– Ты почти неделю не выходишь отсюда. У тебя что-то произошло?

Я зло ухмыляюсь, вспоминая все дерьмо, что случалось со мной за последнюю пару лет. И даже событие, которое я не без основания считал одним из самых важных в жизни, теперь омрачено враньем девушки, которая попросту издевалась надо мной все это время.

– Даже не знаю, с чего начать, – отвечаю с сарказмом.

Не хочу грубить маме, она тут ни при чем, но ярость, чувство предательства и злость на собственную глупость отчаянно бурлят во мне, требуют выхода.

– Пожалуйста, давай не будем говорить об этом, – прошу я. – Разговоры ничего не изменят.

– Это неправда, Уильям, – настаивает мама. Подходит ближе и садится на край моей кровати. – Возможно, ты не можешь поделиться чем-то личным со мной, но ведь ты можешь рассказать Робу, например. Нельзя держать все в себе. Если ты откроешься кому-ни-будь…

– Откроюсь? – перебиваю я, поднимаясь с кровати. Запускаю пальцы в волосы, с силой их оттягивая. – Что ты понимаешь под открытостью, мама? Я уже попробовал однажды, ничего хорошего из этого не вышло, – кричу, не в силах остановить поток брани.

Я мучаю себя этим каждую ночь.

В деталях представляю, как Элизабет Мерфи выведывает у меня все секреты, все то, что я ни за что и никогда не рассказал бы ей, будь я зрячим. Как она смеется надо мной после, рассказывая об услышанном своим дружкам.

И вдруг все воспоминания из «Хепна», все то, что я считал светлым и добрым, окрашивается в серые цвета, покрывается гнилью, увядает на глазах.

Мои глупые шутки, мои неловкие попытки понравиться девушке, что ненавидела меня с самого детства, эта нелепая бумажная роза, мое признание, сделанное в нашу первую и последнюю ночь в лечебнице.

Я готов истерично смеяться и рвать на себе волосы. Я готов разбежаться и удариться головой о стену, лишь бы забыть об этом. Лишь бы хоть секунду не вспоминать весь этот позор.

– О ком ты говоришь, Уильям? – тихо спрашивает мама. – Кому ты открылся?

Я качаю головой и устало закрываю лицо ладонями. Ладно, хуже уже не будет. Просто не бывает.

– Я встретил девушку, – говорю. – Там, в «Хепне», в последние дни перед… – осекаюсь, потому что об операции моя мама не знает и не узнает никогда. – Перед моим выздоровлением. Она понравилась мне. Очень понравилась. Мы… – отчаянно пытаюсь подобрать слова, мои скулы краснеют. – Мы стали близки с ней за те одиннадцать дней. Я рассказал ей очень много личных вещей.

Я замолкаю надолго и запрокидываю голову, глядя в потолок. Теперь, когда я произношу все это вслух, собственное поведение кажется мне донельзя глупым и наивным.

Одиннадцать дней – очень короткий срок, а я так отчаянно ухватился за образ девушки по имени Эмма, что с легкостью додумал в голове все ее качества, ее чувства ко мне, ее жизнь в Австралии, которой на самом деле никогда не было.

Это сложно понять тому, кто не находился в одиночестве полтора года. Запертый в палате по собственной воле, в полной тишине и темноте.

– Что произошло потом? – аккуратно подталкивает меня к дальнейшему рассказу мама.

– Она обманула меня, – сухо констатирую факт. – Выдавала себя за другого человека. Делала вид, что не знает меня, хотя мы были знакомы с самого детства. Она тоже из Уоррингтона.

Я не раскрываю никаких подробностей, не хочу называть имен. Мама коротко кивает, понимая, что большего от меня не добиться.

– Ты встретился с ней неделю назад, верно? – спрашивает она. Ровно столько времени я стараюсь не покидать пределов своей комнаты без крайней надобности.

Я отвечаю утвердительно, и она сжимает губы в тонкую линию.

– И что же, – продолжает мама. – Она призналась в том, что это была жестокая шутка?

Я задумываюсь ненадолго, хмурю брови.

– Нет, – качаю головой. – Она сказала, что это была случайность. Сказала, что не хотела продолжать со мной общение, не хотела выспрашивать о моей болезни, но обстоятельства сложились иначе, а потом все вдруг якобы стало слишком серьезным, и она боялась мне признаться. Но я не верю ей. Она очень хорошая актриса.

– Да, – подтверждает мама. – Очень сложно довериться кому-то снова после такого обмана.

Я сажусь в кресло, обнимаю голову руками. Я устал думать об этом. Устал вспоминать каждое слово, неосторожно брошенное во время наших встреч. Хотя слова – это меньшее, о чем мне стоит беспокоиться, учитывая все, что произошло между нами в последние дни.

И при этом самым отвратительным и удручающим я считаю тот факт, что она не перестает мне сниться. Как только я закрываю глаза, то снова вижу берег черного пляжа Исландии. Эмма стоит ко мне спиной, а я не перестаю звать ее.

Только теперь она оборачивается, и это всегда Элизабет Мерфи.

Каждый. Чертов. Раз.

– Она тебе совсем не нравилась? – задает мама вопрос, который вводит меня в ступор. – Та девушка. Ведь вы знали друг друга давно.

– Конечно, нет, – отвечаю я быстро, даже не задумываясь. – Она всегда была раздражающей. В детстве мы с ней совсем не ладили.

Я невольно вспоминаю школьные годы и ее вечно задранный нос. Мерфи наверняка считала себя лучше других с самого первого вздоха, только неизвестно почему. Но потом в голову лезет наш разговор в баре и ее тихое признание. Мои издевательства над ней, постоянные придирки и смешки за спиной, обидные прозвища.

Я и был тем самым парнем. Надо признать, я тоже хорош. Чего уж там, в младшей школе я был настоящим кретином. А она сказала, что все это в прошлом. Что мы были детьми.

– Но вы ведь давно не школьники, – мягко напоминает мама. – Как считаешь, она в твоем вкусе?

– Мама, – протягиваю я и закатываю глаза. Мне делается жутко неловко от этого разговора. И зачем я вообще его начал? – Дело не в этом. Будь она хоть первой красавицей в Уоррингтоне, она меня обманула.

И все же после маминого вопроса я задумываюсь. Помню, что когда впервые посмотрел на нее – действительно посмотрел – в парке, то подметил рассеянно, что Мерфи хорошенькая. Не то чтобы я когда-то считал ее уродиной, просто, наверное, эта концепция была чужда мне в принципе.

Но когда она заговорила… С таким же успехом она могла бы снова дать мне по лицу, только уже на глазах у половины города. Эффект был бы тот же.

Я жутко вспылил. Не помню и половины из того, что наговорил тогда. Но я зачем-то все равно обернулся, выходя из парка. Мерфи сидела на лавочке, а ее плечи вздрагивали так, будто она плачет, и все ее существо было похоже на скомканный бумажный лист, как и остатки нелепого оригами в ее руке.

Мне стало почти жаль. Где-то глубоко внутри возникло далекое ноющее чувство вины, которое умоляло меня вернуться, но я сжал кулаки и решительным шагом направился к выходу.

Я не могу позволить себе думать об Элизабет Мерфи в таком ключе. Она обманщица, наглая лгунья. К тому же это все неважно. Это уже не имеет значения.

– Может, тебе стоит выслушать ее еще раз, Уильям? – спрашивает мама. – Люди совершают ошибки.

Я картинно отодвигаю штору, выглядываю в окно.

– Что-то я не вижу, чтобы она пришла поговорить, мама, – засовываю руки в карманы и опускаю голову. – В любом случае все это большая ошибка.

Я спускаюсь к завтраку, хотя до него еще час. С недавних пор я рано встаю, пытаясь поскорее отделаться от ночных видений с Эммой, которая после превращается в Элизабет Мерфи, которая, в свою очередь, издевается надо мной, громко смеется и тычет пальцем.

Скорее всего, это из-за того, что в моей комнате нет сквозняков. Надо бы почаще выходить на улицу проветриться, чтобы в голову не лезли подобные глупости.

Я беру книгу наугад и снова встречаюсь в холле с Гарольдом.

– Доброе утро, – приветствую я. – Почта? – киваю на газеты и корреспонденцию в его руках.

Его брови вдруг поднимаются в утешительном жесте, будто он жалеет меня.

– Для вас ничего, Уильям. Извините, – пожимает плечами он.

– Я и не… – запинаюсь, чешу затылок. – Я больше не жду никаких писем, спасибо, Гарольд. Хорошего дня.

Выхожу на веранду и устраиваюсь в глубоком кресле. Раскрываю книгу. Ранним утром особенно хорошо слышно пение птиц, я скучал по этому. Перелистываю страницу с неясно откуда взявшимся раздражением. Пытаюсь вникнуть в смысл, но он ускользает. Я со злостью захлопываю том и шумно выдыхаю.

Я больше не жду писем, это правда. Эммы, что я знал в «Хепне», нет и никогда не было.

Я не хочу знать о причинах идиотского поступка, который совершила Мерфи, солгав мне в самом начале. Мне неинтересны ее доводы или извинения. Мне вообще нет до нее никакого дела.

И все же почему-то меня до скрипа зубов злит сложившаяся ситуация. Почти две недели прошло с нашей встречи в парке. Гребаных четырнадцать дней, за которые она не удосужилась прийти сюда, позвонить или даже написать письмо.

Где же ее хваленое раскаяние?

Она говорила так искренне в тот раз, что я едва не купился на ее ложь. Сказала, что влюблена в меня – смешнее шутки не придумать. Но почему-то я из раза в раз вспоминаю ее лицо в ту самую секунду и не могу взять в толк, как человек может так правдоподобно лгать.

Да, мне не стоило кричать на нее, так резко реагировать, но меня можно понять – я был в ужасе от происходящего. Удивляюсь, как вообще смог сказать хоть что-то членораздельное.

Если бы все ее слова были правдой, уверен, Мерфи нашла бы способ связаться со мной. Потому что я ни при каких обстоятельствах не стану писать ей первым.

Сам понимаю, что моя упертость кажется детской прихотью, ведь я тоже повел себя грубо, да и…

Я резко встряхиваю головой, чтобы перестать вспоминать ощущение ее голой груди под моей ладонью.

В любом случае моя гордость не позволит мне сделать первый шаг. И если она решила оставить все это в прошлом, то так тому и быть.

Я сам практически забыл о случившемся, если не считать каждой из ночей, когда мне снится ее лицо.

– Что? – переспрашиваю отца, не вполне уверенный, что правильно расслышал. – Камилла приедет сюда? Но зачем?

Камилла – родная сестра моего бывшего однокурсника, Генри. Миловидная блондинка на год младше нас. И она могла бы даже показаться мне симпатичной, если бы у меня не было удушающей аллергии на всю их семью.

– У нас был разговор с ее отцом недавно. Мистер Фицпатрик сказал, что она будет здесь проездом, вот я и предложил из вежливости, чтобы она остановилась у нас в гостевой комнате. Девушкам не следует ездить одним по ночам.

Большей чуши я в жизни не слышал.

До Лондона, где они сейчас живут с братом, три часа езды. Ей вовсе не обязательно оставаться в нашем доме. Сомневаюсь, что сама она в восторге от этой идеи. Когда я видел Камиллу в последний раз, она расписывала перьевую ручку о чистую накрахмаленную скатерть и исподтишка метала снаряды из овсяной каши в голову горничной. Это было лет семь назад. О том, как она выглядит сейчас, я знаю лишь по фотографиям.

– Составишь ей компанию, чтобы она не скучала, – продолжает Артур. – Забронируй столик где-нибудь, погуляй с ней. Сейчас в Уоррингтоне открылось много новых заведений.

По его тону могу понять, что это вовсе не вопрос или предложение – это прямое указание.

Он давно хотел заполучить ее отца, его капитал в разы превосходит оборот предприятия Кросби, тем более теперь.

Но все, чего Артур смог добиться за эти годы, – лишь небольшие вложения в его новые благотворительные проекты. Я уже понимаю, к чему он клонит, и мне это чертовски не нравится.

– Вряд ли ей нужна моя компания, – отвечаю сухо. – Как и мне ее. Это уже слишком, отец.

Он поднимает брови, будто слышит самую глупую вещь в своей жизни.

– Чья же компания тебе нужна, Уильям? – уточняет он, склонив голову. – Ты молод, я это понимаю. В Уоррингтоне много красивых юных девушек. Но все они хороши только для развлечений, не для женитьбы.

Я хмурюсь, но пропускаю это его замечание мимо ушей. Я слишком зол, чтобы вдаваться в детали.

– Сейчас не Викторианская эпоха, чтобы родители искали своим детям супругов. Ты решаешь, где я буду учиться, где я буду жить. Ты решаешь, каким будет мое будущее, я давно уже с этим смирился. Но вмешиваться в мою личную жизнь я тебе не позволю, – отрезаю я.

– Разве я на чем-то настаивал? – переспрашивает он. – К нам приедет гость, ему нужно уделить внимание. Это правило хорошего тона, Уильям. Мать разве зря учила тебя этикету?

Я грязно ругаюсь себе под нос. Это просто уму непостижимо.

Что бы ни произошло, сколько бы несчастий ни случилось с нашей семьей за эти месяцы, Артур Кросби остается верным себе – всегда и во всем ищет выгоду.

Я вылетаю из кабинета, захлопываю дверь. Прохожу вдоль целой галереи достижений завода Кросби, что украшает стены коридора. Газетные заголовки и журнальные статьи аккуратно вырезаны и вставлены в рамки. Они висят тут столько, сколько я себя помню. Они уже стали частью обстановки, частью расцветки обоев, и я едва ли обращаю на них внимание, проходя мимо каждый день.

Но сегодня я останавливаюсь, краем глаза уловив один из снимков, черно-белое изображение на желтоватой газетной бумаге. Я помню тот вечер – город праздновал годовщину основания завода в последний раз.

На сцене актового зала мэрии несколько десятков человек, и я стою в центре рядом с отцом, а на заднем ряду скромно устроилась она. Мерфи робко улыбается и держит в руках сертификат на стипендию в Оксфорде, которую отец заставил меня вручить ей каких-то полчаса назад.

Издаю короткий смешок. Кажется, даже на снимке, лишенном всяких цветов, она умудрилась покраснеть. Я помню ее платье в тот день и то, как мой взгляд ненадолго задержался на ее голых коленях, когда она кружилась рядом со своими друзьями и радовалась, словно ребенок. Тогда я даже не смог сразу узнать ее, настолько Элизабет изменилась за тот год, что я не был в Уоррингтоне.

Наверняка я нагрубил ей в тот вечер или сказал очередную гадость – чего еще от меня ожидать. Чем дольше я вглядываюсь в эти размытые от мелкой печати черты, тем больше понимаю, что, наверное, я представлял себе Эмму именно так: вьющиеся каштановые волосы, мягкие линии, красивая улыбка, просто никак не мог сопоставить двух этих разных людей.

Я склоняю голову и пытаюсь вспомнить, каким было время до нее, без нее, раньше.

Она нагло ворвалась в мою жизнь, не спросив разрешения. Она буквально налетела на меня и перевернула вверх дном все мое существование. Но только я виноват в том, что она осталась. Я сам умолял ее об этом.

Я задерживаюсь у фото еще на несколько мгновений. Правая рука то сжимается, то барабанит по бедру. Возможно, я действительно был слишком груб с ней в тот день в парке, учитывая…

Прочищаю горло и оттягиваю ворот рубашки. Воспоминания о моем первом опыте теперь имеют вполне осязаемую форму, конкретное лицо, и я не стану упоминать, насколько часто я об этом думаю.

Даже если бы я хотел увидеть ее еще раз, она не оставила ни домашнего адреса, ни телефона, а я продолжаю уговаривать себя, что это слишком сложно – найти одну небезызвестную девушку в нашем маленьком городке.

Я понятия не имею, как мне разобраться со всем этим дерьмом.

– Так что, ты с нами? – спрашивает Роб. Он разлегся на моей кушетке в гостиной, возле телефона, который… Это не имеет значения.

– Даже не знаю, – потираю шею я.

В любой другой ситуации я бы принял его предложение безо всяких раздумий. Еще бы – целый месяц во Франции на берегу моря. Лето, полное развлечений.

– Думаю, отцу нужна будет моя помощь.

Он прыскает и качает головой, как будто только что услышал невероятную глупость.

– Брось, Уильям, – тянет он. – Мистер Кросби сам со всем справится. А мы… – приподнимает он бровь. – У твоих родителей ведь есть там дом, кажется, – замечает он как бы между прочим. – Скажешь, что поедешь проверить, все ли там в порядке, а мы заодно проведем время с пользой в приятной компании. Ты же понимаешь, как много девушек на побережье?

Да, я понимаю. Понимаю, что Роб ошивался возле меня столько, сколько я себя помню, и при каждом удобном случае говорил: «Это сын Артура Кросби, того самого».

Раньше я и сам задирал нос по этому поводу, ведь наша фамилия известна далеко за пределами Великобритании, ее многие знают. Но примерно после тринадцати все это начало меня ужасно раздражать. У меня есть имя – меня зовут Уильям, и я хочу думать, что стою чего-то без упоминаний отца.

– Тебе тут мало девушек? – спрашиваю, лишь бы он отстал от меня со своими уговорами.

По какой-то причине я не хочу уезжать.

По какой-то.

Я ухмыляюсь этой невозможности признаться даже самому себе, что я все еще жду ее письма, или звонка, или…

– Ты их видел? – изгибает бровь Роб. – С кем тут можно познакомиться? С дочерями рабочих с фабрики Кросби?

Почему-то я воспринимаю эту его реплику на личный счет. Точнее, на счет Мерфи, которая всегда была и будет в разы умнее и порядочнее его. И мне не нужно было спать с ней, чтобы понять это. Я всегда это знал.

– А что с ними не так? – спрашиваю резче, чем планировал, но его надменный тон начинает меня раздражать, а манера речи в целом доводит до невроза. – Или ты думаешь, что чем-то лучше только из-за того, что твой отец богаче?

– О-о, дружище, – тянет он, поднимая руки. – Пара месяцев за границей резко тебя изменили. Не помню, чтобы ты когда-нибудь был членом профсоюза рабочих.

На моем виске бьется жила, а в голове только одно желание – чтобы он убрался отсюда как можно скорее. И мне плевать, если это лето пойдет насмарку. Мне плевать. Я просто не хочу больше этого слышать.

Она оказалась рядом, когда вокруг меня никого не осталось. Когда вся моя жизнь пошла под откос и я не видел уже ни единого проблеска надежды. Где были все мои «друзья», когда в одни из самых страшных дней моей жизни только Элизабет держала меня за руку?

– Да, они изменили меня, – отвечаю жестко. – И это была не пара месяцев. Это были гребаные полтора года, за которые ни ты, ни Фрэнк не написали мне ни одного чертова письма. Моя мать была под домашним арестом, отец в заключении, а я едва… – Я останавливаюсь резко. Не собираюсь рассыпаться перед ним в объяснениях или выворачиваться наизнанку. Он не тот человек. – Но вот все стало как раньше и ты снова здесь, – развожу руками я.

Он кивает сам себе, поднимается с кушетки.

– Я понял, приятель, – говорит он. – Ты не в настроении. Поговорим в следующий раз. – Он хлопает меня по плечу, проходя мимо, а я стискиваю зубы, чтобы не отпрянуть от этого прикосновения.

Я шумно выдыхаю и сажусь на кушетку, которая действительно чертовски неудобная и совсем не подходит под мой рост. В который раз кошусь на телефон в попытке отогнать мысли, что постоянно возвращаются к Элизабет. Или к Эмме. Или к ним обоим. Я до сих пор не могу до конца принять тот факт, что это один и тот же человек.

Теперь я знаю наверняка, что мне нужна еще одна встреча, чтобы этот образ наконец перестал раздваиваться, чтобы отделить правду от лжи, пока я не двинулся умом окончательно.

Завтра приезжает сестра Генри. Мне нужно будет занять ее чем-то на день, а после я подумаю хорошенько, с чего начать поиски.

– Спасибо, что пригласили погостить, – сияет Камилла. Я помню ее еще малышкой, но сейчас она выросла. Значительно выросла.

За эти несколько лет она расцвела, превратилась в типичную девушку из обеспеченной семьи – приятная улыбка, но холодный, ничего не выражающий взгляд, тряпки по последней моде и пустая светская болтовня. Да, она действительно дочь своих родителей.

– Не за что, – улыбаюсь вежливо. – Отец сказал, что тебе нужно составить компанию.

Я пытаюсь с самого начала обозначить рамки. Поставить все точки над i, чтобы она не подумала, что ее внезапный приезд сюда вызван моим романтическим интересом, а не алчными побуждениями Артура.

– Да, мне не помешает компания, – отвечает она и звонко смеется. Кажется, Камилла Фицпатрик совершенно не понимает намеков.

Я открываю для нее дверь автомобиля и киваю шоферу. В центре появилось какое-то новое кафе, о котором все судачат, новость об этом даже была напечатана в местной газете. Так что я зарезервировал там столик для нас.

Первой моей мыслью было насолить отцу и отвести ее в пропахший жареной рыбой паб неподалеку от завода, но даже я не настолько коварен. К тому же Камилла всегда была капризным ребенком. Не знаю, насколько изменился ее характер с тех времен, но я отказываюсь слушать ее придирки и недовольства весь вечер.

Машина мчится по улицам Уоррингтона, а Камилла задает мне очередной блестящий вопрос:

– Так ты уже решил, чем хочешь заняться дальше? Генри долго не мог выбрать факультет.

Я поворачиваюсь, чтобы ответить. Ловлю себя на мысли, что она вполне хороша собой и воспитанна. Такая девушка могла бы мне понравиться и, скорее всего, понравилась бы в прошлом, но сейчас наше общение больше напоминает фарс.

Автомобиль тормозит на перекрестке. В салоне повисает пауза.

– Уильям, я правда благодарна, что ты не отказал, – говорит она, открыто встречаясь со мной взглядом. – Я мало с кем общаюсь в Лондоне, а когда Генри возвращается на каникулы, то вечно пропадает с друзьями. Мне очень приятна твоя компания.

– Мне тоже, Камилла, – потираю шею я, чтобы избавиться от чувства неловкости, удивляюсь этой внезапной перемене в ее настроении.

Мы тормозим возле кафе, и я изгибаю бровь. Я вспомнил это место – раньше здесь продавали только пироги и прочую выпечку, а теперь они значительно расширились. За окнами заведения снуют официанты, почти все столики заняты, а интерьер выглядит и впрямь неплохо.

– Я помогу тебе, – подаю руку Камилле, чтобы она выбралась из машины. Открываю перед ней дверь.

Нас тут же встречает управляющий, провожает к приватным столикам за какими-то китайскими ширмами.

Я намеренно выбрал место в уединении. Конечно, я не предполагал, что Камилла станет кидаться едой в официантов, как она делала это в детстве с горничными, просто решил перестраховаться на случай, если она окажется скандальной особой.

– Сейчас подойдет официант, – говорит управляющий и удаляется, коротко кивнув.

Камилла с интересом разглядывает обстановку:

– Не знала, что в Уоррингтоне есть такие места.

– Оно открылось совсем недавно, – отвечаю я. – Город вновь зажил после восстановления завода.

– Деньги решают все проблемы, – пожимает плечами она и произносит это так просто, будто ее слова – прописная истина. И мне вдруг вспоминается разговор с другой девушкой, в совершенно иных обстоятельствах.

Я открываю рот, чтобы ответить, что это не так, но тут же закрываю его, понимая, что не хочу тратить ни свое, ни ее время на пустые разговоры. Пауза затягивается, и я барабаню пальцами по бедру.

– Пойду спрошу… – поднимаюсь с места.

– Не стоит, – останавливает меня Камилла, мягко касаясь моей руки. Я замираю от этого жеста. – Посмотри, сколько у них гостей. Наверняка официанты сильно загружены. К нам обязательно кто-нибудь подойдет. – Я сажусь обратно, а Камилла подпирает лицо ладошкой. – Давай лучше поговорим еще о чем-нибудь, – просит она. – Ты так интересно рассказываешь.

Я никак не могу понять, что она за человек. Я не уверен даже, что мне нужно это знать. Единственный очевидный для меня факт – Камилла маленький манипулятор. Она очень хорошо чувствует перемены настроения других людей и подстраивается под них, словно вода в ручье огибает препятствия.

Я знаю это и все же ощущаю, как краснеют щеки от редкого комплимента в мою сторону.

Очаровательная улыбка, безупречные манеры, умение поддержать любую тему для разговора – всему этому ее учили с самого детства. Во всем этом теперь я вижу только фальшь.

– Добрый день, – из-за ширмы наконец появляется официантка, краем глаза замечаю ее белый передник. – Меня зовут Элизабет, сегодня я буду обслуживать ваш столик. – Я резко поднимаю взгляд и теряюсь на мгновение. – Впервые у нас? – Она предлагает нам меню, раскладывает на столе салфетки, задает какие-то вопросы, не обращая на меня никакого внимания.

Я судорожно перебираю в голове фразы, с которых собирался начать разговор, но понимаю, что ни одна из них не подходит для такой идиотской, совершенно непредсказуемой ситуации.

– Могу ли я предложить вам наш… – Она выглядит счастливой, пока не понимает, кто именно сидит перед ней. Она шевелит губами, но не издает ни звука. Смотрит на меня большими растерянными глазами.

Камилла что-то говорит, предлагает, но я не слушаю ее. Я смотрю на Элизабет, которая уже делает шаг назад.

– Я подойду позже, – говорит она и практически сбегает.

Я прочищаю горло, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, потому что внезапно мне становится трудно дышать.

Не могу сосчитать, сколько раз я думал о ней с момента нашей встречи.

Я злился на нее. Я пытался войти в ее положение. Я делал предположения, никак не основанные на фактах, – что-что, а это я умею.

Теперь воспоминания имели осязаемую форму, и каждый раз вместо безликой Эммы в них появлялась улыбка Элизабет Мерфи, до которой я хотел бы дотронуться. Губы Элизабет Мерфи, которые я хотел бы поцеловать. Бедра Элизабет Мерфи, которые…

– Уильям, с тобой все в порядке? – издалека слышу голос Камиллы.

– Да, – киваю. – Я отойду ненадолго.

Я поднимаюсь из-за стола, поправляю пиджак. Нахожу Элизабет сразу же – она со злостью натирает барную стойку, будто та нанесла ей личное оскорбление.

Пока не знаю, о чем собираюсь говорить, да и здесь, в гуще людей, не самое лучшее место. Я решаю предложить ей встретиться завтра, ведь я был к этому готов уже несколько дней, только не знал, как с ней связаться.

– Привет, – говорю, чтобы хоть как-то начать.

Готовлюсь услышать от нее либо извинения, либо грубость в свой адрес, я пока не решил. Никогда не знаешь, чего ожидать от такой девушки. Надеюсь только, что ей не придет в голову снова ударить меня по лицу. На виду у всех это будет довольно неприятно.

Но говорит она совершенно другое:

– Чем я могу помочь, сэр?

Я теряюсь, переминаюсь с ноги на ногу, сбитый с толку ее ответом. Скольжу взглядом по ее фигуре, по застегнутой на все пуговки форменной рубашке и понимаю чертовски странную вещь: я помню ее, каждый изгиб ее тела. Все, до чего я успел коснуться в ту единственную ночь, даже если никогда не думал, что все это время это была она.

– Я хотел сказать, что бы там ни было, я не должен был повышать на тебя голос тогда, в парке… – решаю первым сделать шаг, но она перебивает меня:

– Я совсем забыла предложить вам напитки.

Моя ладонь, лежащая на стойке, сжимается в кулак.

Не понимаю, почему эти ее до отвращения формальные фразы причиняют мне вполне ощутимую боль. Но она говорит со мной так, будто мы чужие. Будто между нами ничего не было.

– Я должен извиниться за свое поведение, – говорю сдавленно.

Не хочу устраивать здесь сцен и создавать ей лишние проблемы с начальством, пытаюсь только достучаться до нее. Пробиться сквозь эту стену холодности и отстраненности.

Она оглядывается по сторонам в поисках кого-то, словно уже ищет пути к отступлению.

– Вашей даме обязательно понравятся наши лучшие десерты.

Не предложение, а обвинение. Мышцы на ее лице напряжены, растянуты в неестественной улыбке, но я вижу, как ее глаза начинают влажно блестеть.

– Элизабет, – пробую я снова.

Я не могу стать причиной ее слез вновь. И я хочу сказать, что мне очень жаль. Что эта девушка не значит для меня ровным счетом ничего, но мы с Элизабет успели узнать друг друга и могли бы попробовать…

Я тянусь к ее ладони, но она резко отдергивает кисть, пряча под барной стойкой, и я снова не могу найти предлога, чтобы взять ее за руку.

Момент безнадежно упущен. Она разворачивается и убегает прочь, снося на ходу одну из официанток. Она даже не оборачивается, когда за ее спиной раздается оглушительный звон стекла.

Я возвращаюсь на свое место, пытаюсь собраться с мыслями. Камилла делается молчаливой. Наверное, заметила, что со мной что-то не так.

Отчаянно ищу решение, как мне вести себя с Элизабет, когда она придет вновь. Ведь она четко дала понять, что не хочет знать меня или разговаривать на людях.

Но Элизабет не возвращается.

Вскоре к нам подходит другая девушка, приносит наш заказ. А я сижу до конца вечера, не чувствуя вкуса еды.

На часах без трех минут восемь, кафе откроется только через два часа, а я уже здесь – околачиваюсь на скамейке напротив проклятых «Пирогов Сью».

Не могу не усмехнуться этой иронии. Когда-то я точно так же ждал Эмму на центральной аллее у входа в лечебницу «Хепн». Радует одно – на улице стоит отличная погода, а я в Уоррингтоне, а не в Исландии, где с легкостью смог бы отморозить задницу даже в конце мая.

Камилла уехала только вчера вечером. Не знаю, что наобещал ей мой отец, но в машину она садилась с очень недовольным видом.

Постепенно к заднему входу в кафе начинают стекаться люди. Я напрягаю зрение, чтобы разглядеть среди них Элизабет, но не нахожу ни одного знакомого лица.

Возможно, она уже пришла? Это похоже на нее. В школе Мерфи приходила на уроки раньше всех, а уходила позже, так что я не удивлен.

Выходит какой-то мужчина, поднимает ставни на окнах. Я наблюдаю за оживленной работой, что идет внутри: кто-то моет полы, кто-то натирает стаканы. Девушка в переднике спускает стулья со столов.

Отбиваю неровный ритм ногой и постоянно кошусь на часы.

Половина девятого, без четверти, девять.

Я так и не нахожу ее за сверкающими на солнце витринами пекарни.

Засовываю руки в карманы и поднимаюсь. Наматываю круги вокруг лавочки, с нетерпением поглядывая в сторону таблички «закрыто».

Время тянется мучительно долго. Пожилой мужчина с балкона напротив уже смотрит на меня с подозрением.

У входа понемногу собираются первые посетители, выстраиваются в очередь, и я начинаю нервничать. Вздыхаю с облегчением, когда кафе наконец открывается, и спешу на ту сторону дороги.

Я пытаюсь пробраться сквозь толпу, какая-то женщина недовольно шикает на меня.

– Извините, мэм, – поспешно бросаю, выглядывая из-за макушек покупателей.

Когда я добираюсь до барной стойки, меня встречает девушка, что обслуживала наш столик позавчера вместо Элизабет.

– Здравствуйте, навынос или хотите позавтракать у нас? – лучезарно улыбается она.

– Нет-нет. – Я вскользь пробегаюсь глазами по ее форме, нахожу бейдж с именем. – Видите ли, Мери, я ищу одну из ваших официанток, Элизабет Мерфи.

Улыбка тут же сходит с ее лица. Она смотрит на меня так, будто на ее глазах я выпотрошил щенка, не меньше, и я неловко откашливаюсь, стараясь сделать дружелюбный вид, насколько это возможно.

– Ее здесь нет, – отрезает Мери и тут же разворачивается. Она идет вдоль длинных стеллажей с напитками, попутно поправляя бутылки, а я пытаюсь поспеть за ней.

– Сегодня не ее смена? – уточняю. – Вы не подскажите, в какие дни…

– Она здесь больше не работает, – останавливается наконец Мери. Разворачивается ко мне. – Уволилась позавчера.

– Что? – Я стою, пораженный этой новостью. В моей голове десятки мыслей. – Может, вы могли бы дать мне ее домашний адрес? Видите ли, мы старые знакомые, и я хотел бы навестить ее.

Она смеряет меня взглядом, полным издевки и скепсиса.

– Да, – кивает головой она. – Конечно. Я раздаю адреса сотрудников любому, кто попросит.

Она вновь устремляется дальше, набирая на поднос приборы и солонки с перечницами. Я следую за ней по пятам.

– Послушайте, Мери, это очень важно, – умоляю я.

– А я ведь помню вас, – говорит она. – Элизабет обслуживала ваш столик прямо перед тем, как бросить все и сбежать посреди рабочего дня. – Она останавливается и тычет пальцем мне в лицо: – Не знаю, что вы сказали ей или сделали, но она была очень расстроена. Не думаю, что Элизабет захочет вас видеть.

Мои плечи побежденно опускаются, но я не могу уйти отсюда ни с чем. Не сегодня.

– Мери, – вновь пробую я. – Я виноват перед ней. Я был несдержан и груб, когда мы говорили в последний раз. Я думал, что имею на это полное право, но теперь мне жаль. И я просто хочу извиниться.

Она смотрит на меня примерно минуту, что-то решая. Закусывает щеку изнутри.

– Я не знаю ее адреса, – в итоге отвечает она. Я меняюсь в лице. – Но… Хорошо, ждите меня здесь. – Она убегает в подсобку, а я остаюсь стоять посреди суматохи утреннего кафе.

Мери возвращается скоро и зачем-то просит меня подойти к черному ходу.

Я мешкаю недолго, но в итоге делаю, как она велит. Пробираюсь сквозь ряды деревянных ящиков из-под фруктов, металлических баков и какого-то мусора.

Я напряженно жду, гипнотизирую дверь взглядом. А когда она наконец открывается, думаю, что ошибся и вот-вот должен выйти кто-то другой.

– Уильям? – обращается ко мне женщина лет сорока. На ней белоснежный китель повара, кудрявые каштановые волосы забраны в высокий пучок.

Я вглядываюсь в ее черты, пока до меня не начинает доходить, с кем я разговариваю. Вот черт.

– Здравствуйте, – сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло. – Вы, должно быть, мама Элизабет? – Я протягиваю руку, но она повисает в воздухе, так и оставшись без ответа.

– Что вам нужно? – резковато спрашивает она без лишних прелюдий. С этой женщиной лучше не шутить.

– Я ищу Элизабет, – отвечаю. – Но мне сказали, что она уволилась.

– Верно, – кивает она.

Повисает пауза, я осматриваю каждый ящик поблизости, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

– Мне нужно поговорить с ней. Вы не подскажете, где я могу найти ее?

Она молчит целую вечность, а после задает вопрос, который сбивает меня с толку:

– Вы ее любите?

– Что? – переспрашиваю от недостатка слов. – Я хотел бы извиниться за свое поведение, поговорить о случившемся.

Она вешает на плечо вафельное полотенце, что все это время держала в руках, и разворачивается на каблуках.

– Ей не нужны ваши извинения, мистер Кросби. Оставьте мою дочь в покое.

– Подождите! – кричу я ей вслед. – Миссис Мерфи!

Но она уже исчезает в темных коридорах кухни.

Проходят дни, сменяются неделями, а я все слоняюсь по улицам Уоррингтона в надежде встретить ее случайно.

Мама начала задавать вопросы, ведь до этого я не выходил из своей комнаты, а сейчас практически не появляюсь там.

Идти к миссис Мерфи снова я не решаюсь. Похоже, она серьезно настроена против меня.

Элизабет пропала, как сквозь землю провалилась. Я узнал ее домашний адрес недавно, но, когда приехал туда, оказалось, что в этом доме уже год как живут другие люди.

Я ищу ее лицо в толпе из раза в раз. Мое сердце на мгновение замирает, когда я вижу девушку с темными кудрявыми волосами, но это снова оказывается не она.

Я почти отчаялся найти ее, мне пришлось вспомнить обо всех наших общих знакомых, с которыми, возможно, она общается до сих пор. Но Фредди сказал, что она не звонила ему несколько месяцев, перед этим посмотрев на меня странновато, а остальные понятия не имели, где ее искать.

Я был удивлен, когда получил ценный совет от Фрэнка. Вообще-то, я не собирался встречаться с ними после нашего разговора с Робом. Но за годы их крепкой дружбы я успел забыть, что Роб и Фрэнк – это все же два разных человека.

Я был немало удивлен, когда он сказал, что был плохим другом. Он попросил прощения и предложил начать все сначала, на что я согласился без раздумий, взявшись за его протянутую ладонь.

Так за пинтой пива я разболтал ему все. Сначала его брови взлетели вверх, а потом он просто пожал плечами, как будто вся эта дикая история была для него очевидна. Он сказал, что слышал, будто отца Элизабет снова взяли на завод, а значит, у Артура должны храниться где-то документы с его данными и новым домашним адресом.

И вот я здесь. Воровато выглядываю в окно, чтобы вовремя засечь, как подъедет к воротам его автомобиль, и попутно перебираю ящики.

Отец делает копии практически всех документов. Я уверен, что список сотрудников тоже должен храниться у нас дома. Вот только где именно?

Я открываю каждый шкаф, бегло прохожу взглядом по названиям. Счета, сметы, накладные на покупку оборудования. Все что угодно, только не то, что я ищу.

Я дергаю нижний ящик стола, но он не поддается. Хмурю брови и пробую вновь. Мне становится интересно, что он там прячет. Раньше он никогда не запирал ящики.

Я поднимаю лампу и заглядываю под нее, поднимаю увесистую чернильницу, верчу в руках пресс-папье, пока в небольшой вазе не звенит на самом дне маленький ключ.

Вставляю его в замочную скважину и медленно поворачиваю. Не могу описать своего разочарования, когда внутри оказываются всего лишь бухгалтерские отчеты.

Я достаю пухлые стопки документов, механически перелистываю их в надежде на зацепку, а после натыкаюсь взглядом на конверты, похороненные на самом дне ящика.

Все это письма, на каждом из которых аккуратно выведен отправитель.

Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи. Элизабет Мерфи.

Медленно опускаюсь в кресло, не веря своим глазам. Они запечатаны, у моего отца хватило чести хотя бы на то, чтобы не читать их.

Я сглатываю и беру канцелярский нож, с трепетом вскрываю первое. Мои глаза бегают от строчки к строчке, пока я читаю послание, отправленное мне Элизабет недели назад.

Оно пропитано нежностью и отчаянной надеждой на встречу.

Моя ладонь сжимается в кулак. Как бы я хотел сказать ей о том, что это неправда, прямо сейчас. Но я останавливаю себя от немедленного звонка и заставляю продолжать читать, когда во втором письме нахожу ее новый номер телефона.

Почерк идеально ровный. Как если бы она переписывала черновики десяток раз. Не удивлюсь, если так и было, и поражаюсь внезапно, насколько же хорошо я знаю ее на самом деле.

Я закрываю глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и чувствую, как эти строчки душат меня.

Выражение ее лица в тот день в кафе, ее натянутая улыбка, ее блестящие от слез глаза. Она думала все это время, что я читал ее письма и молчал. Наверняка решила, что я вот так просто оставил эти дни в «Хепне» в прошлом, нашел кого-то другого, забыл…

Я не слышу лязга шин под окнами дома, погруженный в чтение.

Улыбаюсь уголком губ, когда натыкаюсь на последнее. В нем она клянется, что не хотела бы меня знать, только я чувствую, что это неправда. Иначе она не сбежала бы. Иначе не говорила бы со мной так в нашу последнюю встречу. Я болван, который снова все испортил.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает отец, едва оказываясь на пороге кабинета. – Ты копался в моих документах?

Я склоняю голову вбок, осматриваю его фигуру от макушки до носков его кожаных ботинок. И внезапно мне становится все ясно. Все, что я знал об этом человеке раньше, только отказывался принимать, потому что он мой отец, а другого у меня никогда не будет.

– Я нашел тут кое-что, – трясу над головой вскрытыми конвертами. – Надеюсь, ты забирал их, чтобы передать мне, – говорю с сарказмом, потому что уверен – ничего такого он и близко не планировал.

Отец проходит внутрь и кидает пиджак на диван. Он разминает шею и открывает бутылку виски, наполняет бокал.

– Откуда ты узнал? – спрашиваю, потому что он, видимо, собирается продолжать делать вид, будто ничего не происходит. – Отец, – повышаю голос я.

– Твоя мать сказала, что ты расстроен чем-то после приезда, – говорит он ничего не выражающим тоном. Опускается на диван и закидывает ногу на ногу, отпивая свой виски. – Сказала, что это из-за какой-то местной девушки. Что еще за чушь ты вбил себе в голову, Уильям? – обращается он ко мне. – Элизабет Мерфи? Даже если бы у нее хватило мозгов поступить в Оксфорд, она не стала бы для тебя подходящей партией.

Мои брови взлетают вверх.

– Хватило мозгов? – переспрашиваю я. – Не потому ли она не поступила, что все твои благотворительные программы закрылись после аварии?

– Это не имеет никакого значения, – отрезает Артур. – Ее мать наверняка моет где-то полы, а отец простой рабочий на моем заводе. О чем ты вообще думал, связываясь с ней?

– Простой рабочий, значит, – хмыкаю себе под нос. – Интересно, что бы сказал на это дедушка.

– Вот только не надо, – начинает заводиться он. – Я – глава семьи, и мои слова – это истина. Так было и так будет всегда, только если ты не хочешь остаться без денег и на улице, Уильям. Посмотрим, насколько хватит твоих романтических чувств в социальном жилье для рабочих.

Не могу передать, насколько мне отвратительно каждое его слово.

Раньше я видел в нем отца, стараясь не замечать других его черт, а теперь только алчного и изворотливого дельца, который не остановится ни перед чем, лишь бы спасти собственную задницу.

– Ты ведь продал поместье в Уэльсе не для того, чтобы вложиться в завод, верно? Кто-то видел тебя в тот вечер? – спрашиваю, откидываясь на спинку стула, бездумно постукиваю канцелярским ножом о дубовую поверхность стола, оставляя на нем глубокие борозды. – Или ты забрал не все документы? Наконец договорился о размере взятки с констеблем?

– Думай, что говоришь, мальчик, – опасно шипит он.

– Знаешь, а я все гадал, почему совсем не помню тот вечер, – продолжаю я, не обращая ни малейшего внимания на его ярость. – Я думал, что напился с друзьями, а с утра не мог вспомнить и половины, хотя я никогда не страдал провалами в памяти.

– Мне безразлично, Уильям, что ты помнишь, а что забыл, – отвечает он холодно. – Это не имеет значения. Полиция во всем разобралась, – снова повторяет он, будто это заявление разом стирает все его грехи. – Или ты хотел бы, чтобы твой отец гнил в тюрьме? Чтобы завод, который так отчаянно пытались обанкротить эти идиоты из правления, закрылся навсегда? Чтобы люди, такие, как отец твоей Элизабет, остались без работы и сдохли от голода в какой-то подворотне? Этого ты хочешь, Уильям?

Я смотрю на него неверяще. Пытаюсь различить в этих жестких, холодных чертах родного для себя человека, но не нахожу ни единой зацепки.

– Нет, – отвечаю спокойно. – Я этого не хочу. Я надеюсь только, что никогда не стану похожим на тебя.

Я поднимаюсь из-за стола, собираю в стопку письма, предназначавшиеся мне.

– Уильям, вернись немедленно! – кричит он мне вслед.

– Скажи, ты правда считаешь, что поступил правильно тогда? – пробую я в последний раз. – Неужели ни разу за все эти месяцы ты не раскаялся в том, что натворил?

Он улыбается широко и почти безумно. Как человек, у которого нет никакого сострадания, и меня невольно передергивает.

– О-о, – тянет он. – Теперь я понимаю, Уильям. Тебе бы хотелось, чтобы я тоже остался там, под завалами, верно? Тогда бы ты смог сам распоряжаться собственной жизнью. Тогда управление заводом перешло бы в твои руки.

Я открываю рот, но тут же захлопываю его. Мне нечего ему сказать. Больше нечего. И я тихо прикрываю за собой дверь с чувством, что никогда больше мне не отмыться от этого разговора.

Снаружи стоит гул, но за толстым стеклом отцовского кабинета тишина.

Я наблюдаю, смотря сверху вниз, как по распределительным каналам течет расплавленный металл. Работа на заводе не останавливается ни днем ни ночью, и каждый час здесь находятся почти две сотни человек.

Отец обещал подвезти меня в Престон, где мы с однокурсниками собирались напиться до беспамятства, отмечая окончание Итона. Об этом я, конечно же, умолчал, но с радостью согласился на его предложение, ведь мы и так редко видимся.

– Оставь, – говорит он, когда я тяну руку к выключателю, чтобы он не портил глаза под тусклой настольной лампой. – Мне сейчас некогда. Сегодня старший смены Уитфорд, он не перестает заваливать меня своими просьбами и вопросами при каждой встрече. Так что лучше нам остаться незамеченными.

Я хмыкаю себе под нос. Жду, когда он заберет нужные документы и мы поедем.

– Боже мой, – вздыхает отец. – Эти олухи не в силах ничего решить самостоятельно. Одни жалобы, требования, бесконечные профсоюзы… Не знаю, на сколько еще хватит моего терпения.

Отец брюзжит по привычке. Да, он практически не отдыхает, пропадая здесь целыми днями и привлекая новые инвестиции, но я знаю, что ему нравится руководить.

На часах половина одиннадцатого. Скорее всего, попойка давно началась без меня, но я не сильно расстроен по этому поводу. Не так часто мы говорим с ним о чем-то, кроме работы или учебы. В машине как раз будет время.

– Я почти закончил, – говорит он, хотя я вижу еще целую стопку бумаг на подпись.

– Ничего страшного, – отвечаю. – Я не тороплюсь.

Внезапно я слышу чей-то крик, такой громкий, что он доходит до моего слуха даже сквозь закаленное стекло.

Я опускаю взгляд вниз. Прищуриваюсь и пытаюсь разобрать, в чем дело. Один из рабочих стоит возле печи, машет руками, подает знаки остальным, но в цеху слишком шумно – никто не обращает на него внимания.

– Отец, – напряженно зову я. – Кажется, что-то происходит.

Он так занят документами, что просто машинально кивает в ответ. Рабочий делает шаг в сторону, чтобы дотянуться до громкоговорителя, а я вижу яркий блеск расплавленного металла, что сияет сквозь тонкую трещину многотонного ковша.

– Отец! – кричу я.

Он резко оборачивается, поднимается с места, видя мое напуганное лицо, но не успевает сделать и пары шагов, как раздается оглушительный треск.

Поток огненной смеси в считаные мгновения сносит парня, что хотел всех предупредить.

Я немею от шока и ужаса увиденного. Все мое тело парализовано.

– Черт, – слышу издалека голос отца. – Черт возьми!

Люди внизу в ужасе разбегаются, но в самом эпицентре их слишком много, оттого начинается давка. Я в панике оглядываюсь на отца, который бездействует, судорожно вспоминаю все, что когда-либо слышал от дедушки о работе завода.

Металл растекается, занимая собой почти все свободное пространство. К потолку цеха начинает подниматься едкий дым.

– Сделай что-нибудь! – ору я.

Все это происходит за считаные секунды, которые утекают сквозь пальцы, и никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким беспомощным.

Рабочие внизу заблокированы в той части, откуда нет выхода, они зажимают лица обрывками одежды, потому что дыма становится слишком много, кто-то из них отчаянно указывает в нашу сторону.

– Нужно включить аварийную вентиляцию, – догадываюсь я, вспоминая, что пульт управления находится прямо под этим кабинетом, на несколько этажей ниже. – Нужно спуститься и…

Отец резко хватает меня за рукав. Только сейчас я замечаю, что все это время он не пытался им помочь, не искал выход – он выгребал документы из ящиков стола.

– Ты не понимаешь, что счет идет на минуты? – я отчаянно требую, чтобы он взял себя в руки и предпринял наконец хоть что-нибудь. И я не могу поверить в то, что вижу сейчас. Я просто…

– Да, Уильям, – отвечает он жестко. – Я понимаю. И сейчас нам нужно собрать документы и убраться отсюда как можно скорее.

– Да что ты такое говоришь? – вырываюсь из его хватки и уже дотягиваюсь до дверной ручки, как внизу раздается первый взрыв.

Я затыкаю уши руками и жмурюсь. Я потерян и дезориентирован около минуты. Открываю и закрываю рот, чтобы вернуть возможность слышать.

По комнате разлетаются документы и отчеты, что выпали из рук отца.

На каждом из них я вижу даты вывода из эксплуатации комплектующих, частей станков, ковша, который только что треснул. Все эти даты давно просрочены.

– Оставайся здесь! – орет он. – Не смей открывать дверь!

Уже практически не разобрать, что творится внизу, из-за взвеси мелкой пыли от взрыва и дыма в воздухе. Но еще едва уловимы силуэты людей, которые умирают прямо сейчас в ужасных муках, когда к их ногам подбирается расплавленный металл.

– Уильям, посмотри на меня! – требует отец. – Ты ничего не видел, ты меня понял?

И все же я вижу, как они падают один за другим от удушья, словно ничего не весящие оловянные солдатики.

Я вижу, как их лица искажаются в немом крике, но ни один звук не доходит до моих барабанных перепонок, ведь я оглушен.

Я вижу, как плавится кожа на их руках, скручиваясь и сжимаясь, будто сгорающий дотла клочок бумаги.

Я вижу это.

– Ты ничего не видел! – повторяет отец.

Я моргаю часто и двигаю челюстью, чтобы зрение и слух вернулись. И я начинаю различать каждый предсмертный стон и хрип, такой оглушительный, что от этого нас не может защитить даже толстое стекло.

– Ты ничего не видел! – слышу его голос.

Я хватаюсь за ручку двери, не понимая толком, что делаю. Затыкаю нос и рот подолом рубашки, но не успеваю пройти и двух шагов – перед глазами начинает темнеть.

В последнее мгновение я чувствую руки, которые подхватывают меня перед падением. Рвано хватаю ртом свежий воздух, когда мы оказываемся на пожарной лестнице.

– Забудь об этом, Уильям, – звучит в моей голове. – Ты ничего не видел.

А через несколько секунд раздается новый взрыв.

Я стою возле черного входа, а в моей руке зажат букет желтых нарциссов. Снова пришлось просить Мери помочь мне в организации встречи с миссис Мерфи.

Я позвонил по номеру, который Элизабет оставила в своем втором письме, но женщина на том конце провода ответила, что она уехала несколько недель назад в Лондон, а новый адрес ей неизвестен.

Я очень сильно сомневаюсь в этом, но понимаю, почему она не дала его первому попавшемуся типу.

Придирчиво осматриваю букет, который Гарольд собрал по моей просьбе с утра. Я не злюсь на него, прекрасно понимаю, что это приказ отца – доставлять всю почту лично ему. Его маниакальное желание все контролировать лишь усилилось.

После скандала с отцом мама долго просила прощения, но извиняться ей не за что. Знаю, она рассказала обо всем Артуру из лучших побуждений. Она за меня переживала, даже не подозревая, чем все это обернется в итоге.

Дверь открывается, и я широко улыбаюсь, машинально пряча за спиной букет.

– Доброе утро, миссис Мерфи, – киваю я.

Она склоняет голову вбок.

– Что вам нужно, Уильям?

Я протягиваю букет без особой надежды на то, что она его примет.

– Это вам, – глупо киваю на желтые нарциссы, будто она может не понять сразу. – Я пришел просить у вас помощи. – Она не двигается с места и ничего не отвечает. По всей видимости, решает, что делать со мной дальше. – Произошло недопонимание. Дело в том, что я нашел письма Элизабет только вчера вечером. Я понятия не имел, что она писала мне.

Ее лицо вытягивается от удивления, но миссис Мерфи не спешит сменять гнев на милость.

– Спасибо, – спустя мучительную минуту ожидания отвечает она, принимая цветы. – И чего же вы хотите?

– Я знаю, что она уехала в Лондон. Мне нужен ее новый адрес, – прошу с надеждой, ведь диалог вроде бы завязывается.

Она кивает сама себе, смотря то на меня, то на букет, а потом говорит:

– Пойдем.

Я медлю еще пару мгновений, но быстро нагоняю ее в два широких шага в глубине темного коридора.

Мы сворачиваем на большую шумную кухню, такую светлую, что в первые мгновения это ослепляет меня.

Миссис Мерфи наливает воду в кувшин, опускает туда букет. Вижу, как она улыбается уголком губ, тщательно расправляя каждый цветок.

– Фартуки лежат там, – небрежно кивает она в сторону стеллажей.

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, другие повара с интересом на меня поглядывают.

– У меня много работы, Уильям, – говорит она, уперев руку в бок, что так сильно напоминает повадки ее дочери. – Если вы хотите, чтобы я с вами болтала тут, то не стойте столбом, помогайте!

Я послушно киваю и плетусь за фартуком. Понятия не имею, какая помощь ей требуется. Во всем, что касается кулинарии, я полный профан. Но я сделаю все, что она скажет, лишь бы получить адрес Элизабет.

Снимаю свой пиджак и надеваю через голову простой белый фартук. Даже не хочу представлять, насколько нелепо выгляжу сейчас.

Складываю запонки в карман и засучиваю рукава рубашки.

– Мне нужно помочь с этим, – говорит миссис Мерфи, указывая на огромный чан с картофелем. Мои брови ползут вверх.

– Хорошо, – сглатываю я и прикидываю в уме, как мне перетащить все это к плите и каким образом оно там уместится, если большинство конфорок уже занято. – Его нужно потушить или что-то в этом роде? – За моей спиной раздается громкий смех. Кажется, я слышу какие-то выводы насчет того, что я безнадежен.

– Его нужно почистить вначале, мистер Кросби, – вовсю веселится мама Элизабет. Я отворачиваюсь быстро, чтобы она не заметила, как покраснело мое лицо.

Я сажусь на табурет, беру в руки первый попавшийся нож и принимаюсь за работу. Я совершенно забываю, зачем вообще сюда пришел. Я напряжен настолько сильно, что по моему лбу стекает капля пота.

Утираю его рукавом рубашки и опасливо оглядываюсь по сторонам. Никто уже не обращает на меня внимания, все заняты делом, но отчего-то я думаю, что непременно получу затрещину, если кто-то из поваров заметит, что мой чищеный картофель получается квадратным и в несколько раз меньше своего прежнего размера.

Я откидываю шкурку в одну сторону, а готовые картофелины в другую. Кажется, у меня начинает получаться.

– Итак, – говорит миссис Мерфи, не отрываясь от теста. – Как так вышло, что вы не получили ни одного из писем?

– Мой отец, – отвечаю просто. – Он решил, что мне нужно думать об учебе, а не о романтике. – Я осознанно опускаю все те гадости, что он сказал мне вчера. В них нет ничего правдивого.

– Аа, – тянет она, понимающе кивая. – Родители всегда думают, будто лучше знают, что нужно их детям. Элизабет дала мне понять, что вы ее не простили. Что же изменилось? – допрос продолжается.

– Я, – пожимаю плечами. Ловлю на себе ее заинтригованный взгляд. – Наверное, изменился я сам. После произошедшего я долго не мог прийти в себя. Когда я узнал, что общался с кем-то из Уоррингтона, то пришел в настоящий ужас, понимаете? – поднимаю голову я, и она коротко кивает в ответ. – Тем более что мы никогда не были дружны с вашей дочерью. Я чувствовал себя обманутым, все никак не мог отпустить эту обиду. Я думал, что если она так хорошо притворялась тогда, в «Хепне», то с легкостью могла бы соврать и во время нашей встречи здесь, в парке. Но я… – прочищаю горло, упорно сверлю взглядом искалеченную картофелину у себя в руках. – Я скучал по ней. И теперь мне кажется… я потерял ее навсегда.

Миссис Мерфи молчит, раскатывая тесто. Ее руки в муке, а волосы от пара и жары скрутились в мелкие завитки, совсем как у ее дочери.

– Элизабет была сама не своя почти все две недели, что пробыла с нами в «Хепне», – наконец заговаривает она. – Только спустя время я начала понимать, в чем дело. Это вранье делало ее замкнутой и молчаливой, я видела, как что-то буквально сжирает ее изнутри. Но были дни, когда она улыбалась так открыто, совсем как в детстве, и спешила избавиться от нас с отцом, вечно куда-то сбегая. Теперь-то я понимаю, – оборачивается она ко мне, – что Элизабет торопилась на встречу с вами, Уильям.

Мне вдруг становится тепло на душе от этих слов. Значит, не я один это чувствовал. Значит, все это было правдой.

– Но ей было тяжело, – продолжает миссис Мерфи. – Очень тяжело. И имею в виду не последние два месяца, а последние два года.

Я отрываюсь от чистки. Внимательно слушаю рассказ о том, как Элизабет пришлось уехать в Престон, а потом в Лондон. Как она отказалась от всего, отказалась от своего будущего, чтобы помочь родителям, и во мне вдруг возникает неистовая потребность защитить ее.

– Я была практически беспомощна из-за болезни, – говорит она. – Теренс проводил со мной все свободное время, так что зарплата Элизабет стала нашим единственным доходом. Она никогда не жаловалась, никогда не просила ничего для себя, а ведь она была такой юной, когда все это случилось. Совсем еще ребенок.

Миссис Мерфи глубоко вздыхает и прямо встречается со мной взглядом.

– Она хотела признаться вам, Уильям, но побоялась. Вы можете ее винить, но Элизабет просто хотела быть счастливой хотя бы те недолгие две недели. Она надеялась, что делает счастливее вас. После вашего разговора… Не думала, что еще хоть раз увижу ее в таком разбитом состоянии. Мне было больно на это смотреть.

Я откладываю нож и шумно выдыхаю.

– Я никогда никому не доверял, миссис Мерфи, – говорю честно. – Не думаю, что у меня когда-либо были настоящие друзья, с которыми я мог бы поделиться всем. Но я открылся девушке по имени Эмма, а потом я узнал, что все это было выдумкой, что ее никогда не существовало.

– Что вы собираетесь делать, если я дам вам адрес, Уильям? – спрашивает она. – Принести извинения? Скажу сразу, это сделает ей лишь хуже. Она только начала новую жизнь. Только начала забывать, какую боль ей принесло общение с вами.

– Я не знаю, – признаюсь, опустив голову. – Возможно, она даже не захочет меня видеть или говорить со мной, но я должен попробовать. Я не хочу больше думать об Эмме, я хочу узнать Элизабет Мерфи.

Она отворачивается, продолжая готовить, а я чувствую, будто провалил какой-то важный экзамен. Но через несколько минут миссис Мерфи отодвигает в сторону тесто, вытирает мучные руки и достает из переднего кармана ручку с небольшим блокнотом.

– Вот, – протягивает она. – Вчера Элизабет сняла квартиру. Это ее новый адрес.

Я тянусь к листку, не веря собственной удаче.

– Спасибо, миссис Мерфи, – благодарю я. – Спасибо вам большое.

– Фло, – улыбается она. – Меня зовут Фло.

Я аккуратно сворачиваю записку с адресом и бережно складываю ее в карман, совершенно позабыв о том, что все мои пальцы выпачканы в земле. Мне нет до этого никакого дела.

Радуюсь, словно ребенок. С гордостью смотрю на проделанную работу, ведь я почистил половину картофеля, пока Фло не говорит:

– Хорошо, что мы решили все так быстро – хоть что-то из наших запасов удастся спасти, – указывает она на нетронутые клубни.

Моя улыбка вмиг сходит с лица, пока миссис Мерфи заливисто смеется.

Элизабет не знает, как и почему это происходит, но ее зрачок безошибочно выделяет в толпе людей черный костюм. Высокая стройная фигура и светлая челка, небрежно спадающая на лоб.

Она не может дышать, кажется, целую вечность. Она не ожидала встретить его в центре Лондона – она давно перестала его искать. И вот это происходит. В самый неожиданный момент застает ее врасплох.

Элизабет вдыхает глубже, стараясь успокоиться, тянется пальцами, чтобы испортить свой новый маникюр, но вовремя останавливает себя.

Она на этой стороне, а Уильям на той, и между ними четыре полосы оживленного движения. Вик жалобно скулит оттого, как сильно Элизабет сжала его в своих объятиях, растерявшись, когда Уильям повернул голову в ее сторону.

Раздается сигнал, и люди устремляются вперед, но ноги Элизабет наливаются тяжестью, и она не может заставить себя сделать ни шага, она паникует всерьез. Ведь может статься, что Кросби оказался здесь, возле ее новой квартиры, совершенно случайно, и она малодушно хочет растянуть этот момент, прожить еще хотя бы несколько секунд, в которых возможен другой исход.

Уильям ждет тоже, и, когда толпа людей рассеивается, а машины все еще стоят, замершие на перекрестке, она может разглядеть его фигуру целиком.

Черные брюки, черные ботинки, одна рука небрежно покоится в кармане. Элизабет опускает взгляд и видит что-то, что заставляет ее сердце ускорить свой ритм.

Это… это бумага. Белый лист, сложенный причудливым образом.

Уильям крутит его в пальцах какое-то время, а после поднимает к груди, чтобы Элизабет смогла рассмотреть лучше.

Все остальное вдруг делается странно неважным, незначительным, потому что в руках Уильяма роза. Маленький бумажный цветок. Точно такой же, какой он сделал для нее в их последнюю ночь в Исландии.

Она спохватывается только через десяток секунд, когда светофор уже переключается на красный и пешеходы терпеливо ждут новой возможности перейти дорогу.

Она боится принять этот знак на свой счет и ошибиться. Это разобьет ей сердце.

Но Элизабет следует взглядом по его плечам, по складкам его пиджака и шее, находит красивые очертания его губ. Только теперь она может дышать, потому что Уильям смотрит на нее и улыбается. Нежно и искренне, как улыбался Эмме много дней назад.

Элизабет встречается с ним глазами, и все становится на свои места. Недели пустоты и горечи меркнут перед великолепием этого момента, потому что одним своим взглядом Уильям обещает ей, что ничего еще не кончено, что они могут вернуться к началу.

Она улыбается в ответ и делает шаг навстречу, когда вновь загорается зеленый сигнал светофора.

Задний двор лечебницы «Хепн» залит солнцем. Лучи отражаются от прозрачных глыб ледника, практически ослепляют.

Мия, Рита и доктор Джонас пользуются минутной передышкой в работе, устроившись на пляжных шезлонгах.

– И что это было? – спрашивает Мия.

– Лоботомия, – широко улыбается доктор Джонас. – Остроумно, правда?

– Ничего подобного, – фыркает она. – Напугал моего бедного мальчика. В конце концов, можно было придумать что-то попроще. Тебе повезло, что Уильям понятия не имел, для чего такие операции делаются.

– Ты слишком к нему привязалась, – отмахивается Джонас и щурится на солнце.

– Ты ведь и так знал, что его слепота истерическая, – говорит Рита, и даже под черным непроницаемым стеклом очков видно, как она закатывает глаза. – Ох уж эти твои эксперименты.

– Но в итоге все сложилось лучшим образом, – настаивает Джонас. – Мисс Мерфи вовремя появилась. Она помогла ему, а он помог ей. Этого всего бы не случилось, если бы не моя изобретательность и угроза скорой смерти мистера Кросби. Он не вышел бы из своей комнаты до того, как прозрел, и что потом? Мы получили бы обратно избалованного мальчишку, не признающего никаких авторитетов? Точную копию его отца?

Мия качает головой.

– Он никогда не был таким, – озвучивает Мия свои мысли.

– Только с тобой, – пожимает плечами Джонас.

– И это его долгое лечение никак не связано со строительством нового корпуса больницы, на который так щедро жертвовала Виктория Кросби? – саркастично уточняет Рита, приподнимая очки.

– Как ты можешь так думать обо мне? – широко раскрывает глаза Джонас и прикладывает руку к груди. – Я глубоко оскорблен твоими подозрениями.

– Вы врете очень плохо, директор, – смеется Мия.

– Я все делаю замечательно, – протестует Джонас. – И вру тоже. Но я признаю, – закидывает он лодыжку на колено. – Доля правды в этом есть.

– Конечно, – ухмыляется Рита.

– Только малая часть, – уточняет Джонас.

– Мы верим, верим, – поднимает руки Мия.

– И все же я уверен, что и у мисс Мерфи, и у мистера Кросби все будет в порядке.

Доктор закуривает сигарету, задумчиво смотрит вдаль.

Уильям Кросби был одним из самых сложных случаев в его практике – заносчивый и вредный мальчишка, который считал, что все вокруг ему должны.

Но он без малейших сомнений решился взяться за лечение. Он слышал о катастрофе, что произошла в Уоррингтоне летом пятьдесят девятого. Об этом писали даже во французской прессе – в те дни он посетил Европу с лекциями.

А потом среди коллег поползли слухи о том, что мать семейства отчаянно ищет помощи, не вдаваясь при этом в подробности болезни наследника империи Кросби. И уж такую выгоду Джонас упустить не мог.

А еще была мисс Мерфи – зашоренная и зажатая девушка, с головой погрязшая в собственных комплексах, чувстве вины и угрызениях совести.

Они встретились в Престоне – через несколько недель после того, как Уильям согласился на лечение.

Она рассказала ему слезливую историю помешательства своей матери, которая ничуть его не впечатлила. У Фло случались срывы из-за стресса, ее нужно было только слегка подтолкнуть в нужном направлении, чтобы лечение началось.

Но то ли Джонас слишком размяк от вида мисс Мерфи в растрепанных чувствах – настолько та переживала за свою мать, – то ли ему показался интересным тот факт, что ему попалось сразу два случая из одного маленького городка где-то в английском захолустье, сейчас уже и не вспомнить.

Только в итоге он согласился, и как великолепно сложились обстоятельства, когда эти двое совершенно разных, по-своему невыносимых молодых людей оказались в его клинике.

Доктор Джонас давно понял, в чем проблема Уильяма. Его мысли путались, а разум зацикливался, стоило им вернуться в своих сеансах в день аварии на заводе. Уильям увидел что-то пугающее, поистине страшное. Его мозг так сильно старался заблокировать увиденное, что совсем скоро Уильям Кросби ослеп вовсе.

Первый прогресс стал заметен где-то через полгода после того, как Уильям поселился в лечебнице.

Джонас осознанно прекратил его лечение. Уильям был еще не готов.

Он мог бы вновь видеть, давно уже мог бы выписаться и вернуться домой, строить собственную жизнь. Вот только проблема состояла в том, что Уильям Кросби жить не хотел.

Риск, что пациент попросту сойдет с ума, если память вернется к нему преждевременно, был слишком велик. Или же он стал бы точной копией своего отца, и Джонас не знает, что из этого хуже.

Ну и Виктория Мария Кросби довольно щедро спонсировала его новый проект, он не будет скрывать.

Поэтому доктор Джонас выбрал самый долгий, но проверенный и безопасный путь лечения, попутно давая Уильяму небольшие встряски в виде ЭСТ или курса инсулинотерапии.

Но все было тщетно. Он все так же молча сносил болезненные процедуры и грубил персоналу после. Он не находил смысла в сеансах, хотя то была замечательная для Уильяма возможность взглянуть со стороны на всю его жизнь.

За два дня до приезда мисс Мерфи у него состоялся телефонный разговор с Викторией Кросби насчет очередного денежного перевода. Она упомянула, что процесс ее мужа сдвинулся с мертвой точки и вскоре она сможет посетить клинику лично, чтобы убедиться, что ее сына лечат должным образом.

Отказов она не принимала. Строго говоря, она и не спрашивала, а говорила утвердительно, четко дав понять, что ее щедрое финансирование не безгранично.

Тогда-то Джонас и понял, что лечение пора заканчивать. Если бы она узнала, что в состоянии сына нет никаких улучшений – а он прекрасно знал, что Уильям умалчивает об этом, стараясь не расстраивать мать, – разразился бы крупный скандал.

Джонас уже успел понять, что это за семья. Лишняя шумиха ему не нужна.

Пара дней ушла на то, чтобы составить «план лечения». По его замыслу, это должен был быть мощный толчок, импульс, благодаря которому Уильям бы пересмотрел свои жизненные приоритеты, кардинально поменялся, вышел из «Хепна» новым человеком.

А что так бодрит, как не скорая угроза смерти?

Мисс Мерфи прибыла вовремя, надо признать. Она очень ему помогла. За год с небольшим он успел забыть, что Фло и Теренс из Уоррингтона – так же, как и Уильям.

Было забавно наблюдать за этим маленьким театром, разыгранным мисс Мерфи в дверях лечебницы на третий день, но Джонас не стал вмешиваться в их дела. Так даже лучше.

Да и мисс Мерфи самой не помешало лечение, как выяснилось. Такой пустоты и обреченности в глазах юной девушки он не наблюдал уже очень и очень давно. Она страдала от груза ответственности, а теперь еще страдала от собственного вранья, ведь Мия доложила ему, как они с Уильямом сдружились в последние дни.

Они были до боли разными, но неотвратимо сближались в отчаянной попытке унять собственное одиночество. Джонас мог видеть их прогуливающимися по центральной аллее или выходящими из ботанического сада, и когда бы он ни посмотрел в окно, проходя по коридору, Уильям всегда был там, во дворе, ждал ее.

Но после того, как Сэм заприметил мисс Мерфи сбегающей из палаты мистера Кросби с утра, тянуть уже было нельзя.

Надо признать, Элизабет добрая и мягкосердечная девушка. Она показалась ему не от мира сего. После ночи, проведенной вместе, она не стала бы лгать молодому человеку, что так сильно пришелся ей по душе.

Раскрой она свой обман так не вовремя, это могло бы повлиять на психическое состояние Уильяма, осложнить ход «операции» и привести к непредвиденным последствиям.

Поэтому в то утро Джонасу в срочном порядке пришлось форсировать события. Он ввел Уильяму седативное, попросил его сосчитать до одного и провел свой последний сеанс гипноза, абсолютно уверенный в успехе этой идеи.

Джонас не считает это обманом. В конце концов, он излечил своего пациента, и неважно, была ли это пресловутая подложная лоботомия или шоковая терапия – результат достигнут.

Да, мистер Кросби страдал, но как бы иначе он понял, что его жизнь в его собственных руках и только ему решать, что с ней делать?

– Ты настоящий садист, Джонас, ты знаешь? – говорит Рита, поднимаясь с шезлонга.

– Нет, Рита, я просто хороший человек, – широко улыбается Джонас. – Хороший человек.

В Великобритании действует трехступенчатая система образования, включающая начальную школу (5–11 лет), среднюю школу (11–16 лет) и старшую школу (16–18 лет), ведущую в университет.

Карточная игра, рассчитанная на двух игроков, популярная в Англии и США.

Британский еженедельный автомобильный журнал, основанный 28 января 1903 года.

Праздник, который традиционно отмечают в первый понедельник мая.

Содружество наций – объединение суверенных государств, в которое входят Великобритания и почти все ее бывшие доминионы, колонии и протектораты.

Британская документальная новостная программа о текущих событиях, транслируемая на BBC с 1953 года.

Электросудорожная терапия. Активно использовалась в психиатрии в 50-е годы. Процедуры проводились без анестезии и миорелаксантов, что вызывало сильные судороги и высокий риск переломов.

Культовая британская мыльная опера, стартовавшая в декабре 1960 года. Насчитывает более 60 сезонов.

Отрывок из сказки «Джек и бобовый стебель».

5 июня 1961 года состоялся визит Джона Ф. Кеннеди и его жены Жаклин в Букингемский дворец. За проездом кортежа наблюдали сотни тысяч людей.

В XX веке широко использовался в строительстве. Опасность заражения возникает при разрушении материалов. Длительный контакт с асбестовой пылью приводит к тяжелым заболеваниям.