Мы с Келом ставим последние две коробки в арендованный фургон, я опускаю дверь и запираю на задвижку восемнадцать лет воспоминаний, каждое из которых неразрывно связано с папой.

Прошло полгода с тех пор, как его не стало. Срок вроде бы немалый: мой девятилетний брат Кел уже не заливается слезами при каждом упоминании об отце. И все же пока наша семья не сумела справиться с финансовыми последствиями потери кормильца. Жизнь в родном Техасе – другого дома я никогда не знала – больше нам не по карману.

– Лейк, ну же, не будь такой пессимисткой, – говорит мама, вручая мне ключи от дома. – Тебе ужасно понравится Мичиган, вот увидишь!

Она никогда не называет меня полным именем. Все девять месяцев беременности они с отцом спорили, как меня назвать. Маме нравилось имя Лейла – как в песне Эрика Клэптона, а папа настаивал на Кеннеди – в честь Кеннеди. «Любого Кеннеди, – говорил он. – Я их всех обожаю».

На третий день после моего рождения их вынудили определиться, и они пошли на компромисс: взяли первые слоги от обоих имен и соединили. По документам я стала Лейкен, но никто никогда так меня не называл.

– Мам, ну же, не будь такой оптимисткой! – передразниваю я ее. – Мне ужасно не понравится Мичиган, вот увидишь!

У мамы есть особый дар: один малюсенький взгляд на тебя бросит, а уже кажется, что целую лекцию прочитала. Сейчас этот красноречивый взгляд достается мне.

Поднимаюсь на крыльцо и напоследок еще раз обхожу дом, прежде чем навсегда запереть дверь. Все комнаты опустели. Выглядит жутковато. Не верится, что я иду по дому, в котором родилась и выросла. Последние полгода нас крутит в вихре совершенно неожиданных – и исключительно скверных – эмоций. Переезд был неизбежен, я понимаю. Просто я надеялась, что хотя бы школу успею окончить.

Заглянув в теперь уже бывшую кухню, я вдруг замечаю на полу под навесным шкафчиком, там, где раньше стоял холодильник, пластмассовую фиолетовую заколку. Подбираю, стираю с нее пыль и верчу в руках, сгибая и вновь разгибая.

В голове звучит папин голос: «Отрастет твоя челка!»

Мне было пять, когда мама случайно забыла на столешнице в ванной парикмахерские ножницы. И я, конечно, сделала то, что делают в этом возрасте почти все дети: подстригла себе челку.

«Мама будет злиться!» – безутешно рыдала я. Почему-то мне казалось, что если я сама себя постригу, то волосы немедленно отрастут и никто ничего не заметит. Я отхватила добрую треть челки и села к зеркалу. Просидела так больше часа: волосы не росли. Подобрав с пола прямые каштановые пряди, я стала вертеть их в руках и соображать, как приделать их обратно к голове, но ничего не придумала и зарыдала в голос.

Папа вошел в ванную, увидел, что я наделала, со смехом подхватил меня на руки и усадил на столешницу. Потом достал что-то из шкафчика. «Смотри, как раз на такой случай я припас для тебя одну волшебную штуку», – сказал он и раскрыл ладонь. Там лежала фиолетовая заколка. «Пока ты ее носишь, мама ничего не заметит! – Он зачесал мою бедную челку набок, заколол и развернул меня к зеркалу. – Ну, видишь? Как новенькая!»

Я изумленно глядела в зеркало, не веря своему счастью. Еще бы, мне ведь страшно повезло: мой папа – волшебник!

Ту заколку я проносила, не снимая, ровно два месяца, и мама в самом деле ничего не заметила. Теперь-то я, конечно, понимаю, что папа наверняка рассказал ей о моей выходке. Но в свои пять я еще твердо верила в волшебство.

Внешне я больше похожа на маму, чем на отца. Мы обе среднего роста. В мои джинсы она уже не влезает – все же двоих родила, – зато остальными вещами мы запросто меняемся. У обеих каштановые волосы, прямые в сухую погоду и волнистые в дождь. У мамы глаза более изумрудного оттенка, чем мои, хотя, возможно, они кажутся ярче из-за более светлой кожи.

В остальном я пошла в папу. У нас одинаковый характер, одинаковый сухой юмор, одинаковые музыкальные предпочтения, даже смех одинаковый. Кел – совсем другая история. Он унаследовал папины светло-русые волосы и мягкие черты лица. Для своих девяти он, пожалуй, мелковат, зато все недостающее с лихвой компенсирует харизмой.

Я подхожу к мойке и сую заколку под струю воды, смывая с нее скопившуюся за тринадцать лет грязь. Когда я вытираю ее насухо полотенцем, на кухню, пятясь, заходит Кел. Он странный ребенок, но я души в нем не чаю. Раз в месяц он придумал устраивать себе «День наоборот»: ходит и говорит задом наперед, а обед и ужин начинает со сладкого. Должно быть, так сказывается большая разница в возрасте между нами и отсутствие других братьев и сестер: надо же ребенку как-то развлекаться.

– Поторопиться тебе велит мама, Лейкен, – говорит он, коверкая порядок слов.

Я прячу заколку в карман джинсов, выхожу из дома и в последний раз запираю за собой дверь.

Следующие несколько дней мы проводим в дороге. Я за рулем своего джипа, мама – за рулем арендованного грузового фургона фирмы «Ю-хол». Время от времени мы меняемся. Дважды ночуем в придорожных гостиницах. Кел едет то со мной, то с мамой; последний утомительный девятичасовой перегон с одной-единственной остановкой посередине проводит со мной в фургоне. Когда мы подъезжаем к нашему городку – Ипсиланти, – я начинаю осматриваться и обращаю внимание на тот факт, что на дворе сентябрь, а у меня уже вовсю шпарит печка. Похоже, придется обновить гардероб.

Наконец я сворачиваю направо, на нашу новую улицу, и навигатор бодро сообщает, что мы «у цели».

– Тоже мне «цель»! – смеюсь я. – Что ты знаешь о моих целях, навигатор?

По обе стороны от короткой улочки, заканчивающейся тупиком, выстроилось около восьми кирпичных одноэтажных домов. В одном из дворов я замечаю баскетбольное кольцо – есть надежда, что Келу будет с кем поиграть. Да и вообще район выглядит прилично. Газоны аккуратно подстрижены, тротуары чистые. Вот только бетона многовато. Нет: его очень много. Меня уже тянет обратно.

Новый хозяин скидывал нам по почте фотографии дома, поэтому я замечаю его издалека. Он маленький. То есть очень маленький. В Техасе у нас был дом-ранчо и несколько акров земли. А крошечный участок вокруг этого домика почти целиком занят бетонными дорожками и садовыми гномами. Входная дверь распахнута настежь, а на крыльце стоит, помахивая рукой, пожилой мужчина – очевидно, наш новый хозяин.

Я проезжаю мимо, чтобы потом сдать задом и поставить грузовик дверями к входу. Прежде чем включить заднюю передачу, трясу Кела за плечо: он дрых с самой Индианы.

– Кел, просыпайся, – шепчу я. – Мы у цели!

Он потягивается, зевает и, прижавшись лбом к стеклу, смотрит на наш новый дом.

– О, во дворе какой-то мальчик! Он будет жить с нами?

– Надеюсь, что нет, – отвечаю я. – Сосед, наверное. Иди познакомься, пока я тут паркуюсь.

Заехав во двор, я перевожу коробку в режим паркинга, опускаю стекла и глушу двигатель. Мама на моем джипе тоже подъезжает к дому и выходит поздороваться с хозяином. Я немного сползаю вниз по сиденью и упираюсь ногой в приборную доску, наблюдая, как Кел и его новый приятель бьются на воображаемых мечах. Завидую брату: он легко смирился с переездом, а я никак не выйду из роли обиженного ребенка.

Вообще-то поначалу, узнав о решении мамы перебраться в Мичиган, он тоже расстроился. В основном из-за того, что ему пришлось уйти из Малой лиги посреди игрового сезона. Друзья у Кела тоже были, но будем честны: лучший друг девятилетнего мальчика – обычно воображаемый и живет за океаном. Мама легко уломала Кела, пообещав на новом месте отдать его в хоккей – об этом он мечтал еще в Техасе, только на сельском юге с хоккейными командами туговато. Получив согласие мамы, Кел повеселел и стал чуть ли не с нетерпением ждать переезда.

Конечно, я понимаю, почему нам пришлось уехать. Папа был директором магазина красок и неплохо зарабатывал. Мама при необходимости брала смены в местной больнице, когда там требовались дополнительные медсестры, однако в основном занималась домом и нами. Примерно через месяц после смерти отца она смогла устроиться на полноценную работу. Я видела, что маме нелегко: папина смерть – и вдобавок новая роль главы семьи – оказались для нее очень серьезным испытанием.

Однажды за ужином она объяснила нам, что ее заработка не хватает на оплату всех счетов и ипотеки. Старая школьная подруга Бренда предложила ей место получше, но в другом городе – в мамином родном городке Ипсиланти под Детройтом, где она родилась и выросла. Платить обещают достойно, куда больше, чем на любой другой работе в Техасе, поэтому она вынуждена согласиться. Я действительно ее понимаю. Бабушка с дедушкой давно умерли, и помощи нам ждать неоткуда. К сожалению, от понимания ситуации мне не легче.

– Лейкен, умри! – кричит Кел в открытое окно грузовика, вонзая мне в шею воображаемый меч; я должна рухнуть наземь, но ограниваюсь закатыванием глаз. – Я тебя пронзил! Умирай!

– Я и так практически труп, – ворчу я, выбираясь из кабины.

Кел, понурившись, опускает глаза на свой воображаемый меч, волочащийся по бетону. У его нового приятеля вид не лучше. Пожалев, что сорвалась на детях, я решаю исправить положение.

– Я не просто труп, – рычу я самым жутким-прежутким голосом, – я зомби!

Вытянув руки перед собой, я склоняю голову набок и ковыляю к мальчикам. Те с визгом бросаются наутек.

– Мозги! – булькаю я. – Мне нужны ваши мозги-и-и!

Обогнув таким манером грузовик, я вдруг замечаю, что кто-то поймал обоих сорванцов за шкирки и несет ко мне.

– Поймал! – вопит незнакомец, показывая добычу.

Он на пару лет старше меня и гораздо выше. «Красавчик» – так его описали бы на моем месте большинство девчонок. Малыши изо всех сил сучат руками и ногами, но хватка у незнакомца крепкая: мышцы так и перекатываются под футболкой.

Если мы с Келом внешне совершенно разные, то эти двое – явно братья. При немалой разнице в возрасте они похожи друг на друга как две капли воды. Гладкая смуглая кожа, иссиня-черные волосы, одинаковые короткие стрижки. Кел наконец вырывается из хватки незнакомца и начинает рубить его воображаемым мечом, а потом оборачивается ко мне с беззвучным призывом на губах: «Помоги!» Только тут до меня доходит, что я до сих пор стою в позе зомби.

Первое желание: забраться в кабину и до конца дней прятаться там под ковриком. Вместо этого я с криком: «Мозги-и!» набрасываюсь на младшего из ребят и делаю вид, что пытаюсь откусить ему макушку. Потом хватаю обоих и щекочу до тех пор, пока они не валятся от смеха на бетонную подъездную дорожку.

Наконец я встаю. Старший брат уже приветливо тянет мне руку.

– Привет, я Уилл. Мы живем вон там. – Он указывает на дом напротив.

Я жму ему руку и оглядываюсь на свое новое жилище.

– Я Лейкен. Судя по всему, мы теперь живем здесь.

Он улыбается, по-прежнему держа меня за руку. Оба молчим. Терпеть не могу такие неловкие моменты.

– Ну, добро пожаловать в Ипсиланти! – Он наконец прячет руку в карман. – Откуда переехали?

– Из Техаса?

Не представляю, откуда взялась эта вопросительная интонация в конце моего ответа. И зачем я вообще пытаюсь анализировать свою попытку это проанализировать… Бред какой-то. Недосып и усталость не прошли для меня даром.

– Ого, правда?

Он покачивается туда-сюда на пятках, не зная, что еще сказать. Я не в состоянии выдавить ни слова, и от этого неловкость момента только усиливается. Наконец Уилл наклоняется к младшему брату и, схватив его за щиколотки, непринужденно закидывает себе на плечи.

– Ладно, мне пора везти эту мелочь в школу. Вечером будет похолодание, так что советую разгрузиться по максимуму. Если понадобится помощь, могу прийти потаскать вещи. Мы вернемся где-то к четырем.

– Ага, спасибо большое.

Они переходят улицу, и я все еще провожаю их взглядом, когда Кел втыкает меч мне в поясницу, пронзая меня насквозь. Падаю на колени, схватившись за живот, потом пытаюсь отползти, но Кел забирается на меня верхом и добивает. Перед «смертью» я украдкой бросаю взгляд через дорогу и вижу, что Уилл за нами наблюдает. Усадив брата в машину, он подходит к водительской двери и еще раз машет нам на прощание.

На разгрузку фургона уходит большая часть дня. Самые тяжелые вещи, которые нам с мамой вдвоем не поднять, помогает перетащить хозяин. Выбившись из сил, мы принимаем единодушное решение оставить джип на завтра. Гляжу на опустевший кузов «Ю-Хола» не без грусти: эх, теперь у меня нет уважительного повода позвать на помощь Уилла.

Когда моя кровать собрана, я принимаюсь таскать из коридора в комнату коробки с пометкой «Лейкен». Распаковав большую их часть и застелив постель, я замечаю, что мебель в спальне уже отбрасывает длинные тени. Выглядываю в окно: солнце вот-вот сядет. Или дни здесь существенно короче, или я потеряла счет времени.

На кухне мама и Кел расставляют посуду и утварь по шкафчикам. Залезаю на один из шести высоких табуретов у барной стойки и по совместительству обеденного стола (полноценной столовой здесь нет). Дом у нас и впрямь не бог весть что. Сразу за входной дверью маленькая прихожая, переходящая в гостиную. От кухни ее отделяет только узкий коридор слева и окно справа. На полу лежит бежевый ковер, а во всех остальных комнатах – просто паркет.

– Здесь так чисто, – говорит мама, продолжая расставлять посуду. – Ни одной букашки еще не видела!

В Техасе все кишит насекомыми. Ни дня не проходит без убийства мухи или осы.

– На этом плюсы Мичигана, похоже, заканчиваются, – отвечаю я, открывая коробку с пиццей и изучая ассортимент.

– Неужели? – подмигивает мне мама, беря из коробки кусок пепперони и отправляя его в рот. – А я думала, есть еще по крайней мере один плюс.

Делаю вид, что не понимаю, на что она намекает.

– Я видела, как ты с утра болтала с соседским парнем, – с улыбкой произносит она.

– Ой, я тебя умоляю! – как можно непринужденнее отмахиваюсь я. – Совершенно уверена, что Техас – не единственный штат, где обитают человеческие особи мужского пола.

Иду к холодильнику и беру банку содовой.

– Что значит «убитают»? – спрашивает Кел.

– Обитают, – поправляю его я. – «Обитать» значит «населять, водиться, селиться, пребывать», словом, «жить»!

Есть все же толк от курсов подготовки к итоговым экзаменам, думаю я.

– А, понял! Это как мы теперь убитаем в Ипсиланти? – спрашивает Кел.

– Обитаем, – поправляю я его во второй раз и запиваю содовой кусок пиццы. – Ладно, ребятки, я без сил. Пойду спать.

– Будешь обитать в своей комнате?

– Ты все схватываешь на лету, кузнечик.

Целую его в макушку и ретируюсь к себе.

Как же приятно наконец забраться под одеяло! Ладно хоть кровать знакомая, и на том спасибо. Закрываю глаза и пытаюсь представить, что я в своей старой спальне. В своей старой и теплой спальне. Здесь матрас и подушка просто ледяные. Накрываюсь с головой, чтобы хоть немного согреться. Делаю себе мысленную заметку: с утра первым делом обнаружить в доме регулятор температуры.

Наутро эта мысль приходит мне первой, как только я выбираюсь из-под одеяла и ставлю ноги на ледяной пол. Достаю из шкафа свитер и, натянув его прямо на пижаму, тщетно ищу в комоде носки. Затем на цыпочках крадусь по коридору – чтобы никого не разбудить и в то же время свести к минимуму площадь соприкосновения голых стоп с холодным паркетом. Проходя мимо комнаты Кела, я замечаю на полу его тапочки с Дартом Вейдером. Тихонько подхожу к кровати, влезаю в тапки и с облегчением направляюсь на кухню.

Там я первым делом ищу кофеварку. Ее нет. Осталась в джипе! Джип, увы, на улице. А там жуткий, просто зубодробительный холод…

Курток в прихожей тоже нет. В это время года в Техасе еще не ходят в куртках. Схватив с полки ключи от машины, я набираюсь храбрости для смертельного броска к джипу, распахиваю дверь… и обнаруживаю, что весь двор засыпан чем-то белым… До меня не сразу доходит, что это. Снег?! В сентябре?.. Нагибаюсь, беру немного снега в ладонь и внимательно его изучаю. В Техасе вообще редко идет снег, а такого не бывает вовсе. Там с неба летят не снежинки, а крошечные твердые градинки. Мичиганский снег прямо как из сказки: мягкий, пушистый и холодный! Я быстро стряхиваю его с ладони, вытираю руку о штаны и устремляюсь к джипу.

Впрочем, далеко уйти мне не удается. Как только дарт-вейдеровские тапки встречаются с припорошенным бетоном, джип моментально уходит из виду. Я лежу на спине и смотрю на ясное голубое небо. Правое плечо простреливает резкая боль: похоже, я упала на что-то твердое. Пошарив левой рукой по земле, я вытаскиваю из-под себя бетонного садового гномика с отбитым красным колпаком. Тварь злорадно ухмыляется. Я со стоном замахиваюсь, чтобы отшвырнуть ее подальше, но меня останавливают.

– Это ты зря!

Голос Уилла я узнаю сразу. Мягкий, успокаивающий, как у папы, и в то же время с властными нотками. Я резко сажусь и вижу, что он уже спешит ко мне по дорожке.

– Ты как? – со смехом спрашивает Уилл.

– Нормально. Хотя мне станет гораздо лучше, когда я разобью к чертям эту штуковину! – отвечаю я, безуспешно пытаясь встать на ноги.

– Не стоит. Гномы приносят удачу, – говорит Уилл, протягивая мне руки. Сперва он забирает у меня гнома и бережно ставит его на заснеженную лужайку.

– Ну-ну, – цежу я, осматривая свое раненое плечо: на рукаве свитера уже выступило красное пятнышко.

– О господи, прости, пожалуйста! – Уилл перестает смеяться, увидев кровь. – Я не знал, что ты так сильно ушиблась, иначе не стал бы шутить. – Он берет меня за здоровую руку и помогает подняться. – Надо заклеить пластырем.

– Если честно, пока я не имею ни малейшего представления, где аптечка, – говорю я, вспоминая груду нераспакованных коробок в коридоре.

– Пойдем, у нас на кухне точно что-нибудь найдется.

Он снимает куртку, накидывает ее мне на плечи и за руку ведет меня через дорогу к своему дому. Чувствую себя немного жалкой – зачем мне его помощь? Сама прекрасно дойду. Впрочем, я все-таки не возражаю и от этого прямо чувствую на себе гнев всех феминисток мира. Тоже мне, дева в беде! Без прекрасного принца никуда?..

Снимаю куртку, кладу ее на спинку дивана в гостиной и иду за Уиллом на кухню. В доме еще темно – видимо, все спят. Сам дом попросторней нашего. Планировка похожая, но комнаты кажутся немного шире. В гостиной есть большое эркерное окно с мягким подоконником и подушками. Оно выходит на задний двор.

На стене напротив кухни висит несколько семейных фотографий. На них запечатлены в основном Уилл и его младший брат, но есть и несколько фото с родителями. Пока Уилл ищет лейкопластырь, я их изучаю. Похоже, сыновья пошли в отца. На одном из снимков – видимо, самом свежем, но все равно сделанном несколько лет назад, – отец крепко обнимает двух мальчиков за плечи. В его иссиня-черных волосах уже видна проседь, а широкая улыбка тонет в густых черных усах. Он очень похож на Уилла: те же черты лица, те же безупречные белые зубы и лучистые глаза.

Мама Уилла – настоящая красавица. Высокая (по крайней мере, так кажется на фото), с длинными светлыми волосами. Внешне мальчики совсем ничего от нее не унаследовали. Возможно, Уиллу достался ее характер. Глядя на фотографии, я понимаю: это настоящий дом, не то что наш.

Прохожу на кухню и сажусь за стойку.

– Надо сперва промыть ранку, а потом уже клеить пластырь, – говорит Уилл, закатывая рукава и включая воду.

В ярком искусственном освещении сквозь тонкую ткань его светло-желтой рубашки видна нижняя майка. Обращаю внимание на его широкие плечи и бицепсы, туго обтянутые рукавами. Лбом Уилл прислоняется к навесному шкафчику; поскольку кухни у нас одинаковые, можно предположить, что он дюймов на шесть меня выше. Пока я рассматриваю узорчатый черный галстук, который он перекинул через плечо, чтобы не намочить, Уилл выключает воду и идет ко мне с мокрой салфеткой. Покраснев, я выхватываю салфетку у него из рук, смущенная тем, как бесстыдно только что глазела на его тело.

– Спасибо, – говорю я, спуская рукав с плеча. – Я сама.

Пока я вытираю кровь, он открывает пластырь.

– Интересно, что ты делала на улице в семь утра в одной пижаме? Вы еще не разгрузились?

Мотаю головой и кидаю салфетку в мусор.

– Кофе искала.

– Ясно. Ты, стало быть, не жаворонок. – Это не вопрос, скорее утверждение.

Когда он подходит, чтобы наклеить пластырь, я чувствую на шее его дыхание и растираю свои руки, чтобы по ним не побежали мурашки. Уилл приклеивает пластырь и аккуратно разглаживает.

– Вот и готово. Как новенькая!

– Спасибо. И я, кстати, жаворонок. Когда кофе выпью.

Я делаю вид, что осматриваю пластырь, а сама лихорадочно соображаю, что делать дальше. Поблагодарить его я уже поблагодарила. По идее, можно бы развернуться и уйти, но это будет невежливо. Он все-таки мне помог. А если просто стоять и ждать, когда он заведет со мной светскую беседу, рискну показаться дурой. С какой стати я вообще придаю столько значения тому, что обо мне подумает Уилл? Он просто сосед! Еще один «обитатель» Ипсиланти, не более того.

Когда я оборачиваюсь, он уже наливает мне кофе. Затем подходит и ставит передо мной чашку.

– Сливки, сахар?

Мотаю головой.

– Просто черный, спасибо.

Пока я пью кофе, Уилл стоит напротив и смотрит. Глаза у него темно-зеленые, как у мамы, – значит, что-то он все-таки от нее унаследовал.

– Ладно, я поехал. Брат уже ждет в машине, а мне пора на работу. Я тебя провожу. Кружку оставь себе.

Смотрю на кружку и только тут замечаю крупную надпись на боку: «Лучший в мире папа». Мой отец пил кофе из точно такой же кружки.

– Спасибо, я дойду сама, – говорю я, направляясь к входной двери. – Вроде бы с прямохождением наконец разобралась.

Он выходит из дома следом за мной и запирает дверь, настояв, чтобы я пошла в его куртке. Я накидываю ее на плечи, еще раз благодарю и перехожу дорогу.

– Лейкен! – кричит Уилл мне вслед, когда я уже собираюсь войти в дом.

Оборачиваюсь: он все еще стоит на своей подъездной дорожке.

– Да пребудет с тобой сила! – со смехом восклицает он и запрыгивает в машину.

Сконфуженно опускаю глаза на свои тапочки с Дартом Вейдером. Ну да… я в своем репертуаре.

Кофе помог. Я нашла регулятор температуры, и к обеду дом наконец начал прогреваться. Мама с Келом поехали в компанию, предоставляющую коммунальные услуги, чтобы переписать все на мамино имя, а я осталась разбирать последние коробки (если не считать тех, что до сих пор лежат в джипе). Распаковав часть вещей, я вспоминаю про душ. Самое время его принять, а то сегодня уже третий день, как я хожу замарашкой.

После душа заворачиваюсь в полотенце и, наклонив голову вперед, расчесываю и сушу волосы феном. Потом направляю фен на запотевшее зеркало, чтобы очистить от пара маленький кружок и слегка накраситься. Так, загар уже потихоньку начинает сходить. Похоже, в этих краях позагорать осенью уже не получится: лучше сразу привыкнуть к своей бледности.

Причесавшись, я собираю волосы в хвост, подкрашиваю ресницы и наношу блеск для губ. Без румян вполне можно обойтись: от погоды и пары встреч с Уиллом щеки у меня и так красные.

Пока я была в душе, мама с Келом вернулись и уехали опять. На столе записка: подруга Бренда повезла их в город возвращать арендованный фургон. Рядом с ключами и списком продуктов лежат три двадцатки. Я беру их и иду к машине. На сей раз добираюсь до нее без приключений.

Включая заднюю передачу, я вдруг осознаю, что понятия не имею, куда ехать. Налево или направо? Совершенно не ориентируюсь в этом городе. Заметив во дворе младшего брата Уилла, я паркуюсь у тротуара и опускаю стекло.

– Привет! Можно тебя на минутку? – кричу ему.

Он как-то подозрительно на меня смотрит. Боится, что я опять перевоплощусь в зомби? Наконец он все же делает пару шагов в мою сторону, но в трех футах от машины останавливается.

– Как добраться до ближайшего продуктового?

Он закатывает глаза.

– Серьезно? Мне девять!

Ага. Значит, сходство с братом у него чисто внешнее.

– Что ж, и на том спасибо. Кстати, как тебя зовут?

Расплывшись в озорной улыбке, он выкрикивает: «Дарт Вейдер!» и бросается наутек.

Дарт Вейдер? Я обдумываю его ответ. Хорошо, допустим, он сострил на тему тапочек, в которых я с утра пораньше заявилась к ним домой. Казалось бы, ничего удивительного. Но откуда он мог о них узнать? Получается, Уилл ему про меня рассказал? Невольно пытаюсь представить беседу между братьями и гадаю, что Уилл обо мне думает. Если вообще думает. Я почему-то думаю о нем куда больше, чем следует. Сколько ему лет, на кого он учится, есть ли у него девушка?..

У меня-то, к счастью, парня нет. Последний год я ни с кем не встречалась. Учеба, подработка, развозка Кела по кружкам… При таком напряженном графике не до свиданий. Теперь придется привыкать к новой жизни: если там у меня не было ни минуты свободного времени, то здесь, похоже, все мое время будет свободным.

Достаю из бардачка навигатор и тут слышу голос Уилла:

– Это ты зря.

Он идет от дома к моей машине, а я, изо всех сил сдерживая счастливую улыбку, в которой норовит расплыться мое лицо, спрашиваю:

– Зря что?

Сама тем временем врубаю навигатор и помещаю его в держатель.

Уилл, скрестив руки на груди, заглядывает в салон.

– Зря включаешь навигатор. У нас в последнее время много строек и дорожных работ. С этой штукой точно заблудишься.

Я уже собираюсь ему ответить, когда к дому подъезжают Бренда с мамой. Бренда опускает стекло со стороны водителя, и мама, перегнувшись через нее, просит меня:

– Купи, пожалуйста, стиральный порошок! Не помню, добавила ли его в список. И сироп от кашля. Я приболела.

Кел выскакивает из машины и, подбежав к брату Уилла, приглашает его в гости.

– Можно? – спрашивает тот у Уилла.

– Конечно, – отвечает он. – А я пока съезжу с Лейкен в магазин, Колдер. Скоро вернусь.

Неужели? Я бросаю на него изумленный взгляд, но Уиллу хоть бы что: он уже пристегивается.

– Знаешь, я так непонятно объясняю дорогу… Лучше сам с тобой съезжу, ты не против?

– Да нет, – смеюсь я.

Кошусь на маму с Брендой. Те уже паркуются в нашем дворе и на нас даже не смотрят. Я трогаюсь с места и, следуя указаниям Уилла, выезжаю из квартала.

– Так твоего младшего братишку зовут Колдер? – спрашиваю я, чтобы завязать разговор.

– О да. Колдер, единственный и неповторимый. Родители много лет пытались завести второго ребенка, и наконец родился он. К этому времени Уилл и подобные имена давно вышли из моды.

– А мне нравится твое имя, – говорю я и тут же жалею о сказанном: очень похоже на дурацкий подкат.

Уилл смеется. Мне нравится его смех. И это дико меня злит.

Тут я вздрагиваю: Уилл смахивает волосы с моего плеча, запускает пальцы под воротник футболки и чуть оттягивает его в сторону.

– Надо поменять пластырь, – говорит он, похлопывая меня по плечу; от его прикосновений по моей шее мгновенно разливается жар.

– Напомни, чтобы я купила в магазине, – отзываюсь я, делая вид, что ни его действия, ни его присутствие не оказывают на меня ни малейшего влияния.

– Итак, Лейкен. – Он медлит, косясь на груду коробок, сваленных на заднем сиденье. – Расскажи о себе.

– Ну нет. Это слишком банально.

Уилл смеется.

– Ладно. Тогда я сам все выясню.

Он подается вперед и нажимает на магнитоле кнопку извлечения диска. Движения у него плавные, словно он оттачивал их годами. Даже завидно: сама я никогда не отличалась грацией.

– Знаешь, о человеке много можно узнать по его музыкальным пристрастиям. – Он берет в руки диск и, изучив его, со смехом восклицает: – «Всякая хрень Лейкен»! Интересно, в словосочетании «хрень Лейкен» слово «Лейкен» – это дополнение или определение?

– Просто я не люблю, когда Кел без спросу берет мои вещи, ясно? – Выхватываю у него диск и засовываю обратно в проигрыватель.

Тут же из колонок на полной громкости начинают литься звуки банджо, а я опять краснею. Да, я родом из Техаса, но это не значит, что мне обязательно нравится кантри. Вот уж по чему я точно не буду скучать в Мичигане, так это по кантри. Хочу убавить громкость, но Уилл хватает меня за руку.

– Нет-нет, прибавь обратно. Знаю эту песню, – говорит он, не отнимая руки.

Прибавляю. Да не может он знать эту песню! Блефует. Очередной дурацкий подкат, на сей раз с его стороны.

– Неужели? – пытаюсь подловить его я. – И как она называется?

– Поют «Братья Эйвитт», я ее называю «Габриэла», а вообще это песня из их цикла про красоток – «Красотка из Чили» вроде бы. Там в конце очень круто и неожиданно вступают электрогитары.

Я ошарашена. Он в самом деле знает эту песню!

– Тебе нравятся «Братья Эйвитт»?

– Обожаю их. В прошлом году они давали концерт в Детройте. Просто лучший концерт в моей жизни, честное слово.

Тело насквозь пробивает волна адреналина. Я опускаю глаза: его рука по-прежнему лежит на моей, а моя все еще сжимает регулятор громкости. Приятно. Прямо бесит, насколько приятно. Вообще-то я и раньше влюблялась в парней – до мурашек, до бабочек в животе, – но на такие дешевые приемы я обычно не ведусь.

Заметив мой взгляд, Уилл наконец отпускает мою руку и вытирает ладонь о джинсы. Жест как будто выдает его неуверенность… Неужели ему тоже неловко?

Музыка, которую я слушаю, далека от мейнстрима, потому я крайне редко встречаю людей, которые знают хотя бы половину моих любимых групп. «Братья Эйвитт» – моя любовь на все времена.

Мы с отцом часто засиживались по ночам с гитарой: он подбирал аккорды к их песням, и мы вместе пели. Однажды папа очень метко охарактеризовал их музыку. Он сказал: «Настоящий талант – это когда из множества несовершенств рождается совершенство».

Я поняла, что он имел в виду, только когда начала слушать «Братьев Эйвитт» по-настоящему. В их песнях рвутся струны банджо, сбивается мелодия, мягкий голос вокалиста вдруг сипнет и в том же куплете срывается на крик. Все это добавляет музыке веса, характера и жизненности.

После смерти отца мама передала мне его подарок на грядущее восемнадцатилетие: два билета на концерт «Братьев Эйвитт». Я расплакалась: папе, наверное, не терпелось самому их вручить. Конечно, он хотел бы, чтобы я сходила на концерт даже без него, но я так и не смогла себя заставить. С его смерти прошло всего несколько недель, и я не получила бы от любимой музыки никакого удовольствия, потому что все время думала бы о папе. О том, как здорово было бы пойти на концерт вместе с ним.

– Я тоже их обожаю, – нерешительно говорю я.

– Живьем когда-нибудь слышала?

И тут, сама не знаю почему, я рассказываю Уиллу об отце. Всю нашу историю, без утайки. Он слушает очень внимательно и перебивает лишь для того, чтобы предупредить о следующем повороте. Я рассказываю о нашей общей страсти к музыке. О папиной неожиданной смерти от сердечного приступа. О его подарке на день рождения и о концерте, на который мы так и не попали. Сама не понимаю, что со мной творится: вообще-то я не склонна изливать душу малознакомым людям. Тем более парням. Спохватываюсь я только тогда, когда паркуюсь на стоянке у супермаркета.

– Ой, – вырывается у меня, когда я опускаю глаза на часы. – А это точно был самый короткий путь? Мы двадцать минут сюда ехали!

– Не-а, не самый.

Уилл подмигивает и открывает дверь.

Так. Теперь он определенно со мной заигрывает. И у меня в животе определенно порхают бабочки.

Снег успевает смениться дождем, пока мы идем по парковке.

– Бежим! – кричит Уилл, хватая меня за руку и увлекая за собой к входу.

Мы оба вваливаемся в магазин, задыхаясь от смеха, и стряхиваем воду с одежды. Я скидываю куртку и трясу ее, когда Уилл вдруг кладет руку мне на щеку и убирает с моего лица прилипшую прядь. Рука ледяная, но я не чувствую холода, потому что от прикосновения Уилла щеки у меня тут же вспыхивают. Он перестает улыбаться; мы долго смотрим друг другу в глаза. Я все не могу привыкнуть к тому, как мое тело реагирует на его близость: малейшие прикосновения и жесты будят во мне совершенно неожиданные чувства.

Кашлянув, я опускаю глаза и хватаю ближайшую тележку. Вручаю Уиллу список покупок.

– И часто здесь в сентябре идет снег? – как можно невозмутимей спрашиваю я.

– Не волнуйся, это ненадолго. Пару дней будет идти, от силы неделю. Обычно раньше октября снег не выпадает. Тебе повезло.

– Повезло?!

– Да. Такие резкие похолодания здесь – редкость. Вовремя вы приехали.

– Угу. А я думала, местные, поди, снег ненавидят.

Уилл смеется.

– Поди?

– А что?

– Ничего. Просто я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то так говорил. Очень мило. Ты настоящая южанка!

– Ах, простите. Отныне буду жеманничать, как настоящие янки, и вместо «поди» говорить «по всей вероятности».

– Нет-нет. – Он со смехом толкает меня в плечо. – Мне нравится, как ты говоришь. Честное слово!

Сама себе не верю: я превращаюсь в девчонку, способную по уши втрескаться в парня с первого взгляда. Это ужасно. Ловлю себя на том, что внимательно рассматриваю его лицо в поисках изъянов. И ни одного не нахожу. Катастрофа! В моих глазах Уилл – абсолютное совершенство.

Собрав в тележку все продукты из списка, мы направляемся к кассе. Уилл не позволяет мне самой выложить покупки на ленту, и в результате я просто стою и смотрю, как это делает он. В самом конце Уилл кладет упаковку лейкопластырей. А я даже не заметила, как он взял их с полки.

На выезде с парковки Уилл велит мне повернуть не туда, откуда мы приехали, а в противоположном направлении. Проехав пару кварталов, мы сворачиваем налево – на нашу улицу. Дорога до супермаркета заняла двадцать минут, а обратно мы домчали меньше чем за минуту.

– Мило, – говорю я, заехав во двор.

До меня наконец дошло, что Уилл сделал это нарочно. Выходит, заигрывает, никаких сомнений.

Он уже обошел мой джип сзади, поэтому я открываю кнопкой багажник и выхожу из машины, ожидая увидеть его с пакетами в руках, но нет: он стоит, положив руку на дверцу багажника, и молча смотрит на меня.

Изображая из себя красотку-южанку, я театрально прижимаю ладонь к груди и восклицаю:

– Ох, и не знаю, что бы я делала без вашей помощи, добрый сэр! Вот уж подсобили так подсобили!

Вообще-то я хотела его насмешить, но Уилл не сводит с меня серьезного взгляда.

– Что такое?.. – смущенно спрашиваю я.

Он делает шаг ко мне и свободной рукой ласково приподнимает мой подбородок. Я в шоке от собственной реакции: неужели я позволю парню такую фамильярность?! Несколько секунд он молча изучает мое лицо, а у меня сердце так и рвется из груди. Сейчас будет поцелуй?..

Стараюсь дышать ровно и смотреть ему в глаза. Уилл подходит еще ближе, убирает руку с подбородка, кладет ее мне на затылок и, чуть наклонив мою голову к себе, нежно приникает губами к моему лбу. Постояв так несколько секунд, он отстраняется.

– Ты ужасно милая.

С этими словами он сгребает в охапку все четыре пакета из багажника, идет на крыльцо и ставит пакеты на пол.

Я стою как вкопанная, пытаясь осмыслить случившееся за последние пятнадцать секунд. Как такое могло произойти? Почему я ему позволила?.. Несмотря на внутреннее возмущение, я сознаю – почти с ужасом, – что это был самый страстный поцелуй в моей жизни. И не куда-нибудь, а в лоб!

Когда Уилл достает из багажника вторую партию пакетов, из дома выбегают Кел и Колдер, а следом выходит мама. Мальчики несутся через дорогу – Колдер хочет показать моему брату свою комнату, – а мама идет к нам. Уилл вежливо протягивает ей руку.

– Вы, должно быть, мама Лейкен и Кела. Меня зовут Уилл Купер. Приятно познакомиться!

– Джулия Коэн, – отвечает она. – Ты – старший брат Колдера?

– Да, мэм. У нас разница двенадцать лет.

– Значит, тебе… двадцать один?

Она украдкой мне подмигивает. Я в этот момент стою за спиной у Уилла и не упускаю возможности просверлить маму ее же фирменным укоризненным взглядом.

– Очень рада, что Кел и Колдер так быстро подружились.

– А я как рад!

Мама разворачивается и уходит в дом, по дороге нарочно задевая меня плечом. Тут и без слов все ясно: кандидат одобрен.

Он забирает из багажника последние два пакета.

– Лейк, значит? Красиво!

Вручив мне пакеты, Уилл захлопывает дверцу.

– Итак, Лейк, – говорит он, прислоняясь к машине и скрестив руки на груди. – Мы с Колдером в пятницу едем в Детройт. Пробудем там до воскресенья. Дела семейные. – Он непринужденно отмахивается. – Так вот, я подумал: не хочешь встретиться завтра вечером, до моего отъезда?

Впервые в жизни кто-то – кроме мамы и папы – называет меня Лейк. Мне нравится. Я прислоняюсь плечом к машине и заглядываю ему в глаза, стараясь сохранять спокойствие – хотя на самом деле готова прыгать от восторга.

– Ты действительно ждешь от меня признания, что никакой личной жизни у меня здесь нет и в помине?

– Отлично! Тогда договорились. Идем на свидание! Заеду за тобой полвосьмого.

Уилл разворачивается и уходит к своему дому. Только тут я сознаю, что не соглашалась на свидание, – а он и не спрашивал моего согласия.

На следующий день, перерыв весь гардероб и не найдя подходящего наряда – зимних вещей у меня не так много, и на этой неделе я успела поносить их все, – я наконец извлекаю из шкафа фиолетовую кофту. Принюхиваюсь: вроде бы чистая. Сбрызнув ее на всякий случай духами, я чищу зубы, поправляю макияж, еще раз чищу зубы и распускаю волосы. Несколько прядей завиваю, а когда собираюсь надеть серебряные серьги, в дверь ванной стучат.

Заходит мама с кипой полотенец и кладет их в шкафчик рядом с душевой кабиной.

– Куда-то собираешься? – спрашивает она, присаживаясь на край ванны.

– Вот именно. «Куда-то». – Я надеваю серьги, пытаясь скрыть улыбку. – Не представляю куда. Он даже не спрашивал, хочу ли я идти с ним на свидание!

Мама встает и, прислонившись к дверному косяку, наблюдает за мной. За считаные месяцы после смерти папы она заметно состарилась. Раньше ее зеленые глаза так ярко горели на белом фарфоровом лице, что дух захватывало, а теперь под глазами лежат темные круги, изумрудный огонь померк… Она выглядит усталой. И печальной.

– Что ж, тебе уже восемнадцать. Я успела надавать тебе столько советов насчет парней и свиданий – на всю жизнь хватит! Но на всякий случай коротко обобщу: в ресторане не заказывай блюда с луком и чесноком, не выпускай из виду свой бокал и всегда предохраняйся.

– Мам! – закатываю я глаза. – Ты же знаешь, что я прекрасно помню эти правила, а насчет последнего тем более можешь не волноваться. Пожалуйста, я тебя умоляю, ни слова об этих правилах Уиллу, хорошо? Пообещай!

Мама обещает.

– Что ж… Расскажи мне о Уилле. Он работает? Учится? На кого? Он маньяк? – на голубом глазу спрашивает она.

Я выхожу из ванной в спальню и наклоняюсь, чтобы выбрать обувь. Мама идет следом и садится на кровать.

– Если честно, я о нем ничего не знаю. Даже возраста не знала, пока ты не спросила.

– Вот и хорошо.

– Хорошо? – удивляюсь я. – Что же в этом хорошего? Мне предстоит провести в его обществе несколько часов. А вдруг он в самом деле маньяк?

Я хватаю с пола сапоги и подсаживаюсь к маме, чтобы их надеть.

– Зато вам будет о чем поговорить. Для этого первые свидания и придуманы.

– Тоже верно, – киваю я.

Мама действительно дала мне немало ценных советов. Она всегда знала, что я хочу услышать, но говорила лишь то, что мне нужно знать. Папа был ее первым парнем, поэтому для меня остается загадкой, откуда она столько знает о свиданиях, парнях и отношениях. Ведь знания приобретаешь с опытом, так? Видимо, моя мама – исключение из правила.

– Слушай, ты познакомилась с папой, когда тебе было восемнадцать, – говорю я, надевая сапоги. – То есть вы оба были еще очень молоды. Ты никогда не жалела о своем выборе?

Мама отвечает не сразу: сперва ложится на кровать, закинув руки за голову, и обдумывает мой вопрос.

– Не жалела. Ставила ли свой выбор под сомнение? Безусловно. Но никогда о нем не жалела.

– А есть разница?

– Конечно. Жалеть бесполезно и даже вредно. Ты зацикливаешься на прошлом, которого уже не изменить. А вот сомневаться в моменте – очень даже нужно, чтобы в будущем не жалеть о своих решениях. Я долго сомневалась, стоит ли связывать жизнь с твоим отцом. Люди часто принимают спонтанные решения, слушая лишь свое сердце. Но прочные отношения – это не только любовь.

– Поэтому ты всегда говоришь, чтобы я думала головой, а не сердцем?

Мама садится и берет меня за руки.

– Лейк, хочешь, дам тебе настоящий совет, а не список запрещенных продуктов?

Неужели все это время она чего-то недоговаривала?

– Конечно, хочу!

Голос у нее изменился, утратил властные родительские нотки, а значит, в этой беседе мы с ней на равных. Не мать и дочь, а две взрослые женщины. Она садится по-турецки и заглядывает мне в глаза.

– Прежде чем связать свою жизнь с мужчиной, каждая женщина должна ответить себе на три вопроса. Если хотя бы на один из них ответ будет отрицательный, беги от него со всех ног.

– Мам, это же просто свидание, – смеюсь я. – Никто ни с кем свою жизнь пока не связывает.

– Знаю, Лейк. И все же выслушай. Я говорю серьезно. Если ты не можешь ответить «да» на все три вопроса, лучше не трать время на отношения.

Я открываю рот, но тут же понимаю, что веду себя как ребенок. Нет, лучше не буду ее перебивать.

– Итак, вопросы: всегда ли он относится к тебе с уважением? Если через двадцать лет он ни капельки не изменится, захочешь ли ты по-прежнему быть его женой? И наконец: хочется ли тебе рядом с ним быть лучше и развиваться, вдохновляет ли он тебя? Если на все три вопроса ты ответила «да», знай: это достойный человек.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь осмыслить мамин мудрый совет.

– Да уж, непростые вопросы. И что, с папой ответ на все три был «да»?

– Конечно, – уверенно отвечает мама. – Сколько бы раз я их себе ни задавала.

Ее взгляд становится еще печальней. Она любила отца. Зря я подняла сейчас эту тему. Обнимаю маму и чувствую укол совести: очень давно ее не обнимала. Она целует меня в макушку и с улыбкой отстраняется.

Я встаю, разглаживая на себе кофту.

– Ну? Как я выгляжу?

– Как взрослая, – со вздохом отвечает мама.

На часах ровно семь тридцать, поэтому я иду в гостиную, беру куртку Уилла, которую он уговорил меня надеть вчера утром, и подхожу к окну. Уилл как раз вышел из дома, поэтому я выхожу на крыльцо. Он поднимает глаза, замечает меня и открывает дверцу машины.

– Ты готова?

– Да!

– Тогда поехали!

Я не двигаюсь с места. Просто стою, приосанившись, на своей дорожке.

– В чем дело? – со смехом спрашивает Уилл и всплескивает руками.

– Ты сказал, что заедешь за мной в полвосьмого. Вот я и жду, когда ты за мной заедешь.

Он расплывается в улыбке и садится за руль. Сдает задом по своей подъездной дорожке прямо на нашу, чтобы пассажирская дверь оказалась передо мной. Потом выскакивает, обегает машину и, распахнув дверцу, галантно приглашает меня в салон. Сегодня он приоделся: на нем свободные джинсы и черный лонгслив с узкими рукавами. Вид его обтянутых бицепсов сразу напоминает мне о том, что надо вернуть куртку.

– Пока не забыла! Вот, купила тебе маленький подарок.

– Спасибо! Ух ты, даже пахнет мной, – говорит он, с улыбкой вставляя руки в рукава.

Когда я пристегиваюсь, он закрывает дверь и идет к своему месту. Тут я замечаю, что в салоне пахнет… сыром. Не старым черствым сыром, а свежим. Чеддером вроде. В животе сразу начинает урчать. Интересно, где мы сегодня будем ужинать?

Сев за руль, Уилл достает с заднего сиденья бумажный пакет.

– Времени на еду особо нет, поэтому я приготовил нам сэндвичи с жареным сыром.

Он вручает мне один сэндвич и бутылочку содовой.

– Ничего себе! Такое со мной точно впервые, – говорю я, удивленно глядя на еду. – И куда же мы так торопимся? – Я открываю бутылку. – Очевидно, не в ресторан.

Уилл разворачивает свой сэндвич и, уже выруливая со двора, отвечает с набитым ртом:

– Сюрприз! Вчера я узнал о тебе гораздо больше, чем ты обо мне. Поэтому сегодня нам надо наверстать упущенное. Ты узнаешь, что собой представляю я.

– Интригующе! – говорю я. И ни капли не лукавлю.

Мы доедаем сэндвичи, я убираю мусор обратно в пакет и закидываю его на заднее сиденье. Не очень понимая, чем заполнить тишину, я наконец спрашиваю Уилла о его семье.

– Расскажешь о своих родителях?

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, как будто мой вопрос пришелся ему не по душе.

– Знаешь, Лейк, я не фанат светских бесед. Давай будем изобретательнее. – Подмигнув мне, он удобнее устраивается на сиденье.

Мы в машине одни, Уилл не желает болтать, а хочет, чтобы я была изобретательнее. Стоп. Это он мне сейчас что предлагает?! Увидев мое настороженное лицо, он понимает, что я неправильно истолковала его слова.

– Ох, Лейк, нет! Я только хотел придумать какую-то необычную тему для разговора.

Облегченно выдыхаю. А я уж было подумала, что нашла в нем изъян.

– Давай.

– Я знаю одну игру, называется «То или это?». Играла когда-нибудь?

Мотаю головой.

– Нет. Ходи первый.

– Окей. – Он откашливается и придумывает вопрос. – Что ты предпочтешь: прожить всю жизнь без рук или с руками, которые тебя не слушаются?

Ну и вопросик! Да уж, это свидание точно не похоже на остальные свидания в моей жизни. В хорошем смысле.

– Ну… – медлю я. – Наверное, я все же предпочту жить с руками.

– Серьезно? Да ладно! Ты же ничего не сможешь ими делать! – восклицает Уилл, принимаясь бешено размахивать руками. – Они могут болтаться во все стороны, и ты будешь постоянно бить себя по лицу. Или того хуже: схватишь нож и саму себя зарежешь!

Смеюсь.

– Не знала, что в этой игре есть правильные и неправильные ответы.

– Играешь ты хуже некуда, – дразнится он. – Теперь твоя очередь задавать вопрос.

– Хорошо, дай подумать.

– Надо всегда держать вопрос наготове!

– Да ладно тебе, Уилл! Я об этой игре узнала тридцать секунд назад. Дай мне минуту на размышления.

Он легонько стискивает мою ладонь.

– Да я шучу. Думай, конечно.

Потом Уилл подсовывает свою руку под мою, и наши пальцы сплетаются. Все происходит так легко и непринужденно, словно мы всю жизнь за руки держались. И вообще мне пока легко с Уиллом. У него отличное чувство юмора. Я так запросто смеюсь, учитывая, что не смеялась уже много месяцев. И еще мне нравится держать его за руку. Очень нравится.

– Хорошо, придумала, – говорю я. – Что ты предпочтешь: раз в день, в непредсказуемое время писать на самого себя – или писать на других?

– Смотря на кого. Можно писать только на тех, кто мне не нравится? Или это будут случайные люди?

– Случайные.

– Тогда на себя, – без промедлений отвечает Уилл. – Теперь я спрашиваю. Какой рост ты предпочла бы иметь – четыре фута или семь?

– Семь, – отзываюсь я.

– Почему?

– Нельзя спрашивать почему! Так, поехали дальше. Ты предпочел бы каждый день выпивать на завтрак галлон свиного жира или съедать пять фунтов попкорна на ужин?

– Пять фунтов попкорна на ужин.

Мне определенно нравится эта игра. Нравится, что Уилл не пытается произвести на меня впечатление ужином в дорогом ресторане. И что я понятия не имею, куда мы едем. Мне нравится даже то, что при встрече он не стал отвешивать мне комплименты – с этого ведь обычно начинаются свидания? Словом, пока мне нравится все происходящее. Будь моя воля, я все два часа каталась бы с Уиллом на машине и играла в «То или это» – получилось бы самое классное свидание в моей жизни, честное слово.

Но нет. В конце концов мы подъезжаем к месту нашего назначения. Увидев вывеску на здании, я моментально напрягаюсь.

«КЛУБ “ДЕВЯТЬ”»

– Эм-м… Уилл? Я не танцую, – выдавливаю я, надеясь на понимание с его стороны.

– Хм. Я тоже.

Мы выходим на улицу и встречаемся у капота. Не знаю, кто первым протягивает руку, но наши пальцы опять сплетаются в темноте, и Уилл ведет меня за собой к входу. На двери висит табличка:

Не читая написанного на табличке, Уилл открывает дверь. Я уже хочу сказать, что клуб закрыт, но он так уверенно заходит… Тишина тут же сменяется гулом толпы. Мы проходим через холл и попадаем в главный зал. Справа – пустая сцена, а весь танцпол заставлен столиками и стульями. Клуб забит до отказа. За столом у самой сцены успеваю заметить компанию совсем юных ребят лет четырнадцати. Уилл сворачивает налево, к пустому столику в дальнем конце зала.

– Там потише, – поясняет он.

– А у вас вообще-то со скольки лет можно ходить по клубам? – спрашиваю я, косясь на подростков у сцены. Они тут явно лишние.

– Сегодня это не клуб, – говорит Уилл, пока мы усаживаемся на полукруглый диванчик, обращенный к сцене.

Я двигаюсь на середину, чтобы лучше видеть сцену. Уилл садится рядом.

– Сегодня здесь будет слэм, – добавляет он. – По четвергам клуб закрывают, и люди приходят сюда участвовать в слэме.

– Что такое слэм? – спрашиваю я.

– Это поэтический вечер, – улыбается он. – Поэзия – моя страсть.

Серьезно? Красавчик, который сумел меня рассмешить, еще и стихи любит?! Кто-нибудь, ущипните меня! Хотя нет, лучше не надо. Не хочу просыпаться.

Уилл откидывается на спинку дивана и смотрит на сцену. Глаза у него горят, когда он начинает рассказывать.

– Люди поднимаются на сцену и изливают душу – словами, жестами, интонацией, движениями. Это потрясающе. Здесь ты не услышишь ни Дикинсон, ни Фроста.

– Это конкурс?

– Сложно сказать. В разных клубах бывает по-разному. Обычно выступающих оценивают судьи, которых случайным образом отбирают из числа зрителей. Каждое выступление получает оценку в баллах. Тот, кто к концу вечера наберет больше всего баллов, побеждает. По крайней мере, в этом клубе слэм устроен именно так.

– Ты участвуешь?

– Иногда. А бывает, судействую или просто слушаю.

– А сегодня будешь выступать?

– Не-е-ет. Сегодня я зритель. У меня нет ничего свежего.

Очень жаль. Здорово было бы увидеть, как он выступает.

– Досадно, – говорю я.

Пару минут мы молча разглядываем толпу зрителей у сцены. Уилл толкает меня в бок и спрашивает:

– Напитки закажем?

– Конечно. Мне шоколадное молоко.

Он приподнимает одну бровь.

– Шоколадное молоко? Серьезно?!

Киваю.

– Со льдом.

– Ну ладно. – Уилл выбирается из-за стола. – Ваше шоколадное молоко со льдом будет через одну минуту!

Пока он ходит за напитками, на сцену поднимается ведущий и пытается немного раскачать толпу. В дальнем конце зала, где находится наш столик, никого нет, и я чувствую себя немного по-дурацки, когда ору «Да-а!» вместе с остальными. Поэтому вжимаюсь поглубже в диван и решаю, что до конца вечера буду просто зрителем.

Ведущий объявляет, что настало время выбрать судей, и зрители отвечают радостным ревом: в жюри хотят почти все. Через несколько минут за судейским столом оказывается пять случайно отобранных зрителей. Когда к столику подходит Уилл с напитками, ведущий сообщает, что теперь выберет «жертву», – и указывает на очередного случайного зрителя.

– Что еще за «жертва»? – спрашиваю я Уилла.

– Жертва выступит первой и вне конкурса. Чтобы судьи немного пристрелялись перед состязанием.

– То есть вызвать могут кого угодно? – Мне становится не по себе. – А если выберут меня?

Уилл улыбается.

– На такой случай лучше иметь что-нибудь наготове.

Он делает глоток из своего стакана и откидывается на спинку диванчика, нащупывая в темноте мою руку. Впрочем, на сей раз наши пальцы не сплетаются. Вместо этого он кладет мою руку себе на ногу и поглаживает ее кончиками пальцев: ласково обводит каждый палец, все впадинки и бугорки. Каждое его прикосновение – как электрический разряд по коже.

– Лейк, – тихо произносит он, продолжая плавно скользить пальцами по моему запястью и пальцам. – Не знаю, что именно в тебе так меня привлекает… Но ты мне очень нравишься.

Уилл берет меня за руку и переключает внимание обратно на сцену. Я делаю вдох и, потянувшись за стаканом, залпом выпиваю все шоколадное молоко. Лед приятно холодит губы. Я слегка остываю.

Жертвой становится девушка лет двадцати пяти. Она объявляет, что прочтет небольшую вещицу под названием «Синий свитер». Свет в зале гаснет. В белом луче прожектора – лишь исполнительница. Она берет микрофон и, опустив глаза, делает шаг вперед. Зрители умолкают, и в тишине звучит только ее дыхание.

Не поднимая взгляда, она подносит руку к микрофону и начинает постукивать по нему пальцем. Двойные удары имитируют биение человеческого сердца. Я ловлю себя на том, что затаила дух.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Ты это слышишь?

(Она делает особый упор на последнем слове).

Так звучит мое сердце.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Ты это слышишь?

Так звучит твое сердце.

Был первый день октября. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

В ту ночь ты обещал любить меня вечно…

И любил.

Еще как!

Потом был первый день декабря. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

Я сообщила тебе, что у меня задержка. Почти три недели.

Ты сказал, это судьба.

В ту ночь ты обещал любить меня вечно…

И любил.

Еще как!

Был первый день мая. Я надела синий свитер, только на сей раз двойная резинка растянулась, и каждая нить ежесекундно проходила испытание на прочность, обнимая мой растущий живот. Ты же помнишь тот свитер? Из «Диллардс»? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

Тот САМЫЙ, что ты СОРВАЛ с меня, когда толкнул меня на пол

и обозвал шлюхой,

и сказал,

что больше меня не любишь.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Слышишь? Так стучит мое сердце.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Слышишь? Так стучит твое сердце.

(Тишина. Девушка прижимает ладони к животу, по ее щекам струятся слезы).

Слышишь? Не слышишь, конечно. Так молчит

мое чрево.

Потому что ты

СОРВАЛ

С МЕНЯ

СВИТЕР!

Вспыхивает свет, и зал взрывается аплодисментами. Я глубоко вздыхаю, утирая слезы. Поразительно, как исполнительнице удалось заворожить зрителей словами – всего лишь словами! Мне уже не терпится послушать других. Уилл обнимает меня за плечи и откидывается на спинку дивана, увлекая за собой и возвращая в реальность.

– Ну как?

Я не сопротивляюсь, наоборот, склоняю голову ему на плечо, а он упирается подбородком в мою макушку. Мы оба смотрим вперед, на пустую сцену и зрителей.

– Невероятно… – шепчу я.

Он гладит меня по щеке и целует в лоб. Я закрываю глаза и гадаю, сколько еще испытаний предстоит выдержать сегодня моим нервам. Три дня назад я была опустошена и раздавлена, а сегодня впервые за много месяцев проснулась с ощущением радости в душе. Чувствую себя странно уязвимой. Пытаюсь это скрыть, но все вокруг, кажется, читают мои мысли. Не люблю быть открытой книгой. Я будто сама стою на сцене и изливаю душу Уиллу… И это приводит меня в ужас.

Так, в обнимку, мы и сидим дальше, слушая стихи. Выступления все разные, как и слушатели вокруг, но каждое трогает за душу. Я почти непрестанно плачу и смеюсь – со мной такое впервые. Поэты буквально затягивают меня в свой мир, позволяя взглянуть на многое под совершенно неожиданным углом. Слэм – это череда бесконечных перевоплощений. Мы, слушатели, успеваем побыть молодой матерью, потерявшей ребенка, мальчиком, убившим отца, и даже человеком, который впервые покурил и умял под кайфом пять порций бекона. Между поэтами и аудиторией устанавливается особая связь… А главное, между мной и Уиллом тоже. Не представляю, как ему хватает смелости выходить на сцену и обнажать душу перед незнакомыми людьми. Я должна это увидеть!

Ведущий приглашает на сцену последнего желающего.

Я поворачиваюсь к Уиллу.

– То есть ты привел меня сюда и ни разу не выступишь? Ну, выйди, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Он откидывает голову.

– Лейк, ты меня убиваешь. Я же говорил, у меня нет ничего нового.

– Так прочитай старое, – предлагаю я. – Или ты робеешь выступать перед такой толпой слушателей?

Он с улыбкой склоняет голову ко мне.

– Только перед одной из них.

Меня охватывает нестерпимое желание его поцеловать, но я беру себя в руки и продолжаю упрашивать Уилла выступить, картинно соединяя ладони под подбородком и делая большие глаза.

– Не заставляй меня умолять, – говорю я.

– Ты уже умоляешь. – Уилл медлит, затем все же убирает руку с моих плеч и подается вперед. – Ладно, ладно. Сама напросилась, так и знай.

Он достает бумажник ровно в тот момент, когда ведущий объявляет начало второго раунда. Уилл встает и поднимает над головой три долларовые купюры.

– Участвую!

Ведущий, прикрыв глаза рукой от света софитов, всматривается в зал.

– Дамы и господа, встречайте нашего дорогого Уилла Купера! – объявляет он и насмешливо добавляет: – Наконец-то вы почтили нас своим присутствием.

Уилл пробирается через толпу к сцене и встает в круг света.

– Как называется стихотворение, Уилл? – спрашивает ведущий.

– «Смерть», – отвечает Уилл, глядя поверх толпы прямо мне в глаза.

Его улыбка меркнет, и выступление начинается.

Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.

Мы не любим говорить о смерти.

Эта тема портит нам настроение.

Человек не желает представлять себе мир,

В котором его уже нет. А остальные – есть.

После его смерти остальные поплачут и будут жить дальше.

Будут дышать.

Он не желает представлять, как его дети

Будут расти,

Женятся

И состарятся…

Он не желает представлять, как остальные будут жить без него,

Как раздадут или продадут его вещи,

Как в клинике закроют его медкарту,

А его имя мало-помалу канет в забвение.

Он не хочет представлять, как остальные будут жить без него, поэтому, вместо того чтобы заранее свыкнуться с неотвратимостью собственной смерти, он избегает разговоров о ней,

Моля бога и надеясь, что каким-то чудом она…

Минует его.

Проглядит, пощадит, упустит,

Заберет соседа.

И да, мои родители тоже не хотели представлять,

Как остальные будут жить…

Без них.

Но смерть

Не миновала.

Они налетели на нее с размаху,

Столкнулись лоб в лоб, не заметив ее в тумане,

Где смерть ждала их

В обличье фуры.

Нет.

Смерть про них не забыла.

А ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план, если бы осознали,

Что они не одни на всем белом свете,

Что не только их жизнь стоит на кону.

Пусть меня, девятнадцатилетнего, закон и счел тогда взрослым,

Я был не готов.

Не готов и раздавлен грузом ответственности,

Когда в моих руках оказалась судьба семилетки.

Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.

Уилл выходит из круга света и спускается со сцены, даже не взглянув, сколько баллов поставили ему судьи. Хоть бы он заблудился по дороге, что ли… Мне нужно время. Нужно как-то осознать услышанное. Мне и в голову не могло прийти, что Уилл… Что Колдер – вся его жизнь. Как на это реагировать? Что сказать? Выступил он потрясающе, но я просто раздавлена. Утираю рукой слезы и сама толком не понимаю, почему плачу – мне жаль родителей Уилла? Или самого Уилла, на котором лежит такая ответственность? Или я слишком хорошо его понимаю – и потому плачу? Он говорил о смерти и о той стороне утраты, над которой никто не хочет задумываться вовремя. А потом становится поздно. Увы, я испытала это на собственной шкуре. И теперь я смотрю на Уилла совершенно другими глазами. Вернее, тот Уилл, что пару минут назад пробирался к сцене, и тот, что сейчас идет ко мне, – это разные люди. Я растеряна, ошарашена… И прежде всего потрясена до глубины души. Он был великолепен.

Уилл замечает, что я вытираю глаза.

– Я ведь предупреждал, – говорит он, садясь на диван.

Соломинкой помешав лед в своем бокале, он делает глоток, а я сижу в полной растерянности и молчу. Что сказать человеку, который только что распахнул перед тобой душу?

Дальше за меня все решают эмоции. Я беру его за руку, а он отставляет бокал в сторону и поворачивается ко мне с легкой выжидательной улыбкой – ну, что скажешь? Я молчу, и тогда он подносит руку к моей щеке. Поглаживая ее тыльной стороной ладони, стирает слезу. Не понимаю, откуда между нами эта связь… Все случилось так быстро. Я накрываю его руку своей, подношу ее к губам и нежно целую ладонь. Мы не сводим друг с друга глаз. Мир вокруг меркнет, стихает, и мы с Уиллом остаемся в зале совершенно одни.

Свободной рукой Уилл вновь касается моей щеки и подается навстречу. Я закрываю глаза и ощущаю тепло его дыхания – оно все ближе, ближе… Губы Уилла – влажные, прохладные – мягко касаются моих губ, но лишь на миг. Поцеловав нижнюю губу, он медленно целует верхнюю и, не успеваю я ответить тем же, осторожно отстраняется. Я открываю глаза и вижу, что он улыбается.

– Терпение, – шепчет он, наклоняется и целует меня в щеку.

Я опять закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь унять неодолимое желание наброситься на него с поцелуями. Как он еще держит себя в руках? Уилл прижимается лбом к моему лбу и гладит меня по рукам. А потом мы одновременно открываем глаза. И в этот миг я понимаю, чем руководствовалась мама, приняв в восемнадцать лет самое главное решение в своей жизни.

– С ума сойти, – выдыхаю я.

– Это точно, – соглашается Уилл. – С ума сойти.

Еще несколько секунд мы сидим молча, а потом зал взрывается очередной волной оваций: объявляют имена поэтов, прошедших во второй тур. Уилл хватает меня за руку и шепчет: «Идем».

Вставая из-за столика, я чувствую, что тело вот-вот перестанет меня слушаться. Никогда в жизни не ощущала ничего подобного. Никогда.

Мы оба благополучно выбираемся из-за стола, и Уилл за руку выводит меня сквозь толпу на парковку. Я и не замечала, как мне жарко, пока мичиганский вечерний мороз не коснулся моей кожи. От холода голова идет кругом. Или это не от холода?.. Черт его знает. Ясно одно: мне хочется, чтобы эти два часа моей жизни никогда не заканчивались. Готова проживать их снова и снова.

– Может, послушаем еще? – спрашиваю я.

– Лейк, ты несколько дней провела в дороге, а потом долго разбирала коробки. Тебе нужен отдых.

При слове «отдых» я непроизвольно зеваю.

– Да, поспать бы не мешало.

Он распахивает передо мной дверь машины, однако сесть я не успеваю: Уилл обнимает меня и крепко прижимает к себе. Так, в обнимку, мы стоим несколько минут. Это неожиданно приятно. Не хочу, чтобы этот миг заканчивался. А ведь я привыкла к одиночеству, привыкла держаться настороже. Выходит, Уилл открывает во мне новые грани, о существовании которых я даже не подозревала.

Наконец оторвавшись друг от друга, мы садимся в машину и выезжаем с парковки. Я прислоняюсь лбом к стеклу, наблюдая в боковое зеркало, как удаляется клуб.

– Уилл… – шепчу я, не отрывая взгляда от исчезающего вдали здания. – Спасибо тебе.

Он берет меня за руку, и вскоре я засыпаю – с улыбкой на лице.

Просыпаюсь у себя во дворе: Уилл открывает мою дверцу и берет меня за руку, помогая выбраться из машины. Не помню, когда я последний раз спала в машине. Очевидно, я действительно устала. Пока Уилл ведет меня к дому, я протираю глаза и зеваю. Одной рукой он приобнимает меня за талию, а я его – за плечи. Наши тела идеально подходят друг другу: складываются, как кусочки пазла. Я ощущаю на шее тепло его дыхания, и меня пробивает дрожь. Кажется, мы вместе уже целую вечность, а ведь мы познакомились всего три дня назад! Невероятно.

– Ты только задумайся, – говорю я. – Тебя не будет целых три дня. Ровно столько, сколько мы с тобой знакомы!

Он со смехом привлекает меня к себе.

– Это будут самые долгие три дня в моей жизни.

Если я хоть немного знаю родную мать, та сейчас стоит под дверью. Поэтому я рада, что Уилл на прощание лишь целомудренно чмокает меня в щеку и сразу делает шаг назад, медленно отпуская мои пальцы. Уронив руку, я наблюдаю, как он садится в машину и заводит двигатель.

– Слушай, Лейк, – говорит он напоследок, – до дома путь неблизкий… Может, поцелуешь на дорожку?

Смеясь, иду к машине и наклоняюсь к окну, ожидая получить очередной поцелуй в щеку, но Уилл обнимает меня за шею, притягивает к себе и крепко целует в губы. На сей раз мы оба даем волю чувствам. Я запускаю пальцы в его волосы, едва сдерживая желание распахнуть дверцу, которая только мешает делу, и забраться на колени к Уиллу.

Наконец наш долгий поцелуй заканчивается; нам обоим стоит большого труда оторваться друг от друга.

– Черт, – шепчет он, – с каждым разом все лучше и лучше!

– Увидимся через три дня, – говорю я и шучу на прощание: – Смотри не усни за рулем!

Он выезжает с моего двора и паркуется в своем. Меня подмывает броситься следом и еще раз его поцеловать – проверить теорию, что наши поцелуи с каждым разом все лучше. Однако я беру себя в руки и иду к дому.

– Лейк!

С улыбкой оборачиваюсь: Уилл уже захлопнул дверь машины и бежит ко мне.

– Забыл тебе кое-что сказать, – с улыбкой говорит он, вновь меня обнимая. – Ты сегодня отлично выглядишь.

Он целует меня в макушку, выпускает из объятий и уходит домой.

Пожалуй, я ошибалась, когда говорила, что не хочу слышать от него комплиментов в свой адрес. Точно ошибалась.

Как я и думала, мама поджидает меня на диване в гостиной. Когда я вхожу, она делает вид, что ей не оторваться от книги, но потом все же спрашивает:

– Ну, как прошло? Он маньяк?

Улыбку сдерживать бесполезно – все равно не получится. Я плюхаюсь на диван, словно тряпичная кукла, и выдыхаю:

– Ты была права, мам. Мичиган мне ужасно нравится!

Утро понедельника выдается куда более нервным, чем я ожидала. Все эти дни я была так поглощена мыслями об Уилле, что совершенно забыла о надвигающейся катастрофе – первом дне учебы в новой школе.

На выходных мы с мамой наконец-то прошлись по магазинам и купили мне теплые вещи. Я надеваю приготовленный с вечера наряд и новенькие зимние сапоги. Волосы распускаю, но на руку на всякий случай прихватываю с собой резинку, потому что рано или поздно мне обязательно захочется убрать их в хвост.

Закончив сборы, я иду на кухню и беру с барной стойки рюкзак и расписание на день. Мама вчера вечером впервые вышла на ночную смену в новой больнице, поэтому сегодня я согласилась отвезти Кела в школу. В Техасе мы с братом учились в одной школе, а здесь школ так много, что я на всякий случай распечатала себе карту района. Не хватало еще доставить Кела не по адресу!

Когда мы подъезжаем к зданию началки, Кел моментально замечает Колдера и выскакивает из машины, не попрощавшись. Хоть у кого-то в жизни все просто…

К счастью, моя школа отсюда недалеко: приеду с запасом и успею без спешки найти кабинет. Когда я въезжаю на парковку огромной – по техасским меркам – школы, выясняется, что свободных мест почти не осталось. Я бросаю джип очень далеко от входа, в самом конце. Возле машин стоят толпы школьников. Все оживленно болтают, смеются, и я какое-то время медлю, не решаясь выйти на улицу. Потом до меня доходит, что никому нет до меня дела. Это только в кино новенькая выходит из машины, робко прижимая к груди учебники, и все, затихнув, принимаются сверлить ее любопытными взглядами. В жизни так не бывает. Я чувствую себя невидимой – и меня это вполне устраивает.

На первом уроке математики нам даже домашку не задают, что очень кстати, потому что я собираюсь провести вечер с Уиллом. Когда утром я садилась в машину, на лобовом стекле нашла от него записку: «С нетерпением жду встречи. Буду дома к 16».

До нашего второго свидания осталось семь часов и три минуты.

Урок истории тоже проходит спокойно. Учитель рассказывает про Пунические войны, которые мы совсем недавно проходили в старой школе. Сложно сосредоточиться на учебе, когда считаешь минуты до свидания. Да еще учитель так нудно вещает. Когда мне неинтересно, я перестаю слушать и невольно начинаю мечтать о чем-нибудь своем. Собравшись с мыслями, я принимаюсь сосредоточенно писать конспект, когда кто-то тыкает меня пальцем в спину.

– Покажи расписание, – требовательно произносит моя соседка сзади.

Я незаметно достаю листок с расписанием, складываю и зажимаю в ладони. Потом, сделав вид, что потягиваюсь, бросаю расписание ей на парту.

– Ой, да ладно тебе, – уже громче говорит она. – Мистер Хэнсон наполовину слеп и почти глух. Конспирация ни к чему.

Подавив смех, я поворачиваюсь к соседке, пока мистер Хэнсон пишет что-то на доске.

– Меня зовут Лейкен.

– А я – Эдди.

Увидев мой удивленный взгляд, она закатывает глаза.

– Да, да, знаю, необычное имя для девчонки. Вообще-то это прозвище. Назовешь меня «Эдди – Спагетти», – получишь по шее, ясно?

– Буду иметь в виду.

– О, класс, у нас третий урок тоже вместе, – говорит она, изучив мое расписание. – Кабинет фиг найдешь. После звонка не убегай, покажу тебе, где он.

Эдди склоняется над столом, чтобы что-то записать, и тонкие белокурые волосы падают ей на лицо. У нее асимметричная стрижка и разноцветные ногти, а на запястьях болтается штук по пятнадцать браслетов, которые бряцают при каждом ее движении. На внутренней стороне левого запястья – татуировка в виде маленького черного сердечка.

Со звонком мы встаем, и Эдди возвращает мне листок с расписанием. Потом ловко вытаскивает из кармана моей куртки телефон и начинает что-то быстро набирать. Я тем временем опускаю глаза на расписание: оно теперь все исписано адресами сайтов и номерами телефонов. Заметив мой вопросительный взгляд, Эдди показывает пальцем на первый пункт списка.

– Это моя страничка на «Твиттере». Если не найдешь, в «Фейсбуке» [4] я тоже есть. Только не спрашивай, какой у меня ник на «Майспейсе», я там не тусуюсь, это отстой, – на полном серьезе тараторит она и, ведя пальцем по списку, продолжает: – Это мой мобильный, это домашний, а это номер пиццерии «Гетти».

– Ты там работаешь?

– Нет, там просто классная пицца.

Эдди направляется к двери, я – за ней. На пороге она оборачивается и возвращает мне телефон.

– Я себя уже набрала, так что твой номер у меня есть. Ах да, до следующей перемены тебе надо успеть к секретарю.

– Зачем? Ты вроде говорила, что хочешь показать мне класс? – удивляюсь я, слегка опешив от ее напора.

– Я увидела, что ты обедаешь во вторую смену, а я в первую. Сходи к секретарю, попроси перевести тебя в первую, и до встречи на следующей перемене!

Выдав эту тираду, она разворачивается и как ни в чем не бывало уходит.

Кабинет секретаря находится чуть дальше по коридору. Секретарь миссис Алекс демонстративно закатывает глаза, распечатывая мое новое расписание, – и ровно в этот миг раздается звонок.

– Подскажите, пожалуйста, как мне пройти до кабинета, где проходит спецкурс по английскому? – спрашиваю я напоследок.

Она дает весьма пространные и путаные указания – решив, по-видимому, что я должна знать, где находятся рекреация «А» и рекреация «Д». Терпеливо все выслушав и ни черта не поняв, я выхожу за дверь.

Пройдя через три коридора, я дважды заглядываю не в те классы и один раз – в кладовку уборщика. После очередного поворота наконец вижу рекреацию «Д» и облегченно выдыхаю. Ставлю рюкзак на пол и, сунув листок с расписанием в зубы, стягиваю с запястья резинку для волос. Еще и десяти утра нет, а я уже убираю волосы в хвост. Ну и денек…

– Лейк?

Сердце едва не выпрыгивает из груди от радости: Уилл! Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит совсем рядом. Лицо растерянное. Я вытаскиваю изо рта расписание и тут же кидаюсь к нему с объятиями.

– Уилл! Вот это да!

Он обнимает меня, но лишь на секунду, а потом почти сразу убирает с шеи мои руки и отстраняется, мотая головой.

– Лейк… Откуда… Что ты тут делаешь?

Со вздохом протягиваю ему расписание.

– Пытаюсь понять, где у меня этот дурацкий спецкурс! Кажется, я заблудилась. Выручай!

Уилл пятится к стене и отдает мне листок, даже не взглянув на него.

– Нет, Лейк.

Странная реакция. Он прямо-таки в ужасе от нашей встречи: отворачивается, сцепляет руки за головой… Ничего не понимаю. Я стою и молча жду объяснений, как вдруг до меня доходит: он пришел к своей девушке! Вот только мне об этой девушке вчера сказать не удосужился. Я тут же хватаю с пола рюкзак и устремляюсь прочь, но Уилл меня останавливает.

– Куда ты? – вопрошает он.

Закатываю глаза и фыркаю.

– Да я все поняла, Уилл! Поняла. Ладно, пусти, я пойду, а то как бы подружка тебя не застукала.

Изо всех сил сдерживая слезы, я делаю шаг назад и отворачиваюсь.

– Подру… Нет! Лейк, ты не поняла!

Из-за угла доносятся чьи-то быстрые шаги, а в следующий миг в рекреацию «Д» влетает запыхавшийся парень.

– Уф, а я уж думал, что опоздал, – бормочет парень, заметив нас у кабинета, и замирает под дверью.

– Ты действительно опоздал, Хавьер, – говорит Уилл, распахивает перед ним дверь и жестом приглашает его войти. – Я приду через пару минут, проходи. Передай остальным, что у них есть немного времени подготовиться к контрольной.

Уилл закрывает за ним дверь, и мы опять остаемся в коридоре одни. У меня из легких словно вышибло весь воздух – грудь сдавило так, что больно дышать. Нет, исключено. Я отказываюсь в это верить. Как?!.

– Уилл, – шепчу я, – умоляю, только не говори…

Лицо у него багровое, во взгляде – отчаяние. Закусив нижнюю губу, он поднимает глаза к потолку и принимается ходить взад-вперед по коридору от шкафчиков до двери в класс. Только теперь я замечаю у него на шее учительский бейдж.

Упершись руками в шкафчики, Уилл несколько раз бьется лбом о железную дверцу. Я стою, не в силах пошевелиться. Он медленно опускает руки и поворачивается ко мне.

– Как же я сам не догадался? Ты еще учишься в школе!

Уилл прислоняется спиной к шкафчикам и, сцепив руки на груди, смотрит в пол. Открытие настолько застало меня врасплох, что ноги подкашиваются, и я прислоняюсь спиной к противоположной стене, чтобы не упасть.

– Я? Ну да, учусь. Ты-то почему не сказал, что работаешь учителем? Как это вообще возможно? Тебе всего двадцать один!

– Лейкен, послушай меня, – говорит Уилл, пропуская мои слова мимо ушей; на сей раз он не стал называть меня «Лейк». – Случилось ужасное недоразумение. – Он не смотрит мне в глаза. – Мы обязательно об этом поговорим, только не сейчас.

– Согласна, – выдавливаю я, глотая слезы.

Дверь в класс Уилла распахивается. На пороге стоит Эдди. Господи, только бы она тоже заблудилась! Не говорите мне, что мой спецкурс ведет Уилл!

– О, а я как раз иду тебя искать. Пойдем, я тебе место заняла. – Она переводит взгляд с меня на Уилла и понимает, что влезла в наш разговор. – Ой, простите, мистер Купер, я не знала, что вы здесь.

– Все хорошо, Эдди. Я помогал Лейкен разобраться в расписании.

Он придерживает дверь для нас обеих.

Я неохотно прохожу за Эдди в класс и плетусь к единственной свободной парте – аккурат напротив учительского стола. Не знаю, как смогу высидеть здесь целый урок. Стены так и пляшут перед глазами. Сейчас бы глоток воды!

– А кто у нас такая красотка? – спрашивает тот самый парень из коридора, Хавьер.

– Замолчи, Хави! – рявкает Уилл, стремительно подходя к столу и беря в руки стопку распечаток.

Некоторые ученики удивленно охают: видимо, обычно Уилл себе такого не позволяет.

– Да ладно вам, мистер Купер! Это ж комплимент! Она и впрямь красотка, сами зацените, – говорит Хавьер, развалившись на стуле и окидывая меня плотоядным взглядом.

– А ну вышел из класса! – Уилл указывает ему пальцем на дверь.

– Мистер Купер! Да вы чего? Я ж говорю…

– А я говорю: вышел вон из класса! У меня в классе запрещено неуважительное отношение к женщинам.

– Лады, пойду поотношусь к ним неуважительно в коридоре.

Хави подхватывает рюкзак и выходит.

Когда дверь за ним с грохотом захлопывается, в классе воцаряется полная тишина: слышно, как тикают над доской часы. Я не оборачиваюсь, но чувствую, что взгляды всех одноклассников обращены на меня: что я теперь скажу? Н-да, попробуй тут слиться с толпой…

– Ребята, у нас новенькая. Лейкен Коэн, – объявляет Уилл, стараясь разрядить обстановку. – Заканчиваем повторять и убираем тетради.

– А вы не дадите ей возможность самой представиться? – спрашивает Эдди.

– В другой раз, – отвечает Уилл, показывая всем стопку с тестами. – У нас контрольная.

Я даже рада, что он избавил меня от необходимости рассказывать о себе классу. Сейчас это выше моих сил. В горле будто застрял ватный ком, который я никак не могу проглотить.

– Лейк, – говорит Уилл и тут же спохватывается: – Лейкен, если у тебя есть уроки по другим предметам, можешь заняться ими. Мы сегодня пишем тест по пройденному материалу.

– Я лучше тоже тест напишу, – выдавливаю я; мне все равно, что делать, лишь бы отвлечься.

Уилл выдает мне листок, и некоторое время я старательно пишу, чтобы не думать о новом положении вещей. Довольно быстро покончив с тестом, я принимаюсь стирать и переписывать ответы, избегая непрошеных мыслей о главном: парень, в которого я влюбилась, оказался моим учителем…

Звенит звонок, и все несут сдавать работы. Эдди сдает свою и подходит к моей парте.

– Ну что, обедаем вместе?

– Ага.

– Круто! Займу для тебя местечко.

Порывшись в сумке, она извлекает оттуда красную жестяную коробочку, отсыпает из нее горсть леденцов и кладет их на стол перед Уиллом.

– Мятные, – поясняет она.

Уилл вопросительно смотрит на ее подношение.

– Только не обижайтесь, может, я что не так поняла, – шепчет Эдди, пододвигая к нему леденцы. – Просто я слышала, что мятные леденцы здорово помогают от похмелья!

И с этими словами она разворачивается и уходит. Как ни в чем не бывало.

Мы с Уиллом остаемся в кабинете одни. Я ужасно хочу с ним поговорить, столько вопросов в голове крутится! Но сейчас по-прежнему не время. Я беру свой тест и кладу ему на стол.

– Неужели у меня настолько угрюмый вид? – спрашивает Уилл, удивленно глядя на леденцы.

Я беру с его стола две штучки и, не ответив, выхожу из класса.

Бродя по коридорам в поисках следующего кабинета, я захожу в туалет. Пожалуй, отсижусь в кабинке. Мне немного совестно – все-таки Эдди ждет меня в столовой, – но я сейчас просто не в состоянии с кем-то общаться. Всю перемену и обеденный перерыв я читаю и перечитываю надписи на стенах, надеясь дожить до конца учебного дня, не разревевшись.

Последние два урока проходят как в тумане. К счастью, никто из учителей не вызывает меня к доске с «рассказом о себе». Я ни с кем не разговариваю, и меня тоже не донимают. Задали нам что-то на дом или нет – понятия не имею. Все мысли только об одном.

После школы я иду к машине и долго роюсь в рюкзаке в поиске ключей. Наконец достаю их – и тут же роняю, так сильно дрожат руки. В машине я не позволяю себе расслабиться, сразу завожу двигатель, сдаю задом и выезжаю с парковки. Разрешаю себе только одну мысль: скорей бы добраться до кровати!

Подъехав к дому, я глушу двигатель, однако выходить не спешу: не готова сейчас разговаривать с Келом или мамой. Вместо этого я отодвигаю сиденье подальше от руля, прячу лицо в ладонях и даю волю слезам. Вновь и вновь прокручиваю в уме последние события. Как я могла провести с человеком целый вечер и не знать, что он работает учителем в школе? Почему мы ни разу не заговорили об учебе и работе? Да и я хороша: столько трепалась о себе, а о школе ни словом не обмолвилась! Пожалуй, я сама виновата. На миг ослабила оборону – и тут же за это поплатилась.

Вытерев глаза рукавом, я пытаюсь успокоиться и не показывать, что плакала. За последние дни я неплохо научилась это делать. Еще полгода назад у меня почти не было причин для слез. Жизнь в Техасе была простой: привычный распорядок дня, отличная школа, любимые друзья и семья. После смерти отца я много плакала, пока не осознала, что ни Кел, ни мама не смогут вернуться к нормальной жизни, пока я не вернусь. Тогда я сознательно начала активнее участвовать в жизни брата. Папа всегда был его лучшим другом, и мне казалось, что смерть отца сильнее всего ударила именно по Келу. Я стала возить его на баскетбол, карате и даже в скаутский клуб – то есть делать все, что раньше делал папа. Это пошло на пользу нам обоим: времени на горе не было, и оно начало понемногу нас отпускать.

А теперь вот вернулось.

Стук в окно возвращает меня в реальность. Сперва я даже делаю вид, что не слышу его: не хочу сейчас никого видеть и тем более не хочу ни с кем разговаривать. Потом я все же поднимаю глаза: рядом с машиной кто-то стоит. Видно только рубашку и… учительский бейдж.

Опустив козырек с зеркалом, я вытираю растекшуюся под глазами тушь и нажимаю кнопку разблокировки дверей. Смотреть стараюсь только на разбитого садового гнома, который издевательски ухмыляется мне с лужайки.

Уилл садится на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу. Молчит, только чуть отодвигает кресло. Наверное, мы оба сейчас плохо представляем, что сказать друг другу. Я украдкой кошусь на Уилла: он сидит в напряженной позе, упершись ногой в переднюю панель и скрестив руки на груди, не сводя глаз с записки, которую оставил мне сегодня утром. Что ж, он действительно вернулся домой к четырем, как и обещал.

– О чем думаешь? – наконец спрашиваю я, подтягивая к груди правую ногу и обнимая ее обеими руками. – Я в полной растерянности, Уилл.

Он вздыхает и отворачивается к окну.

– Прости, – говорит он. – Это я во всем виноват.

– Никто не виноват, Уилл. Ты был бы виноват, если бы принял некое осознанное решение. А ты не знал.

Он наконец поворачивается ко мне. В его взгляде больше нет той игривости, которая так меня привлекала.

– Вот именно, Лейк. Не знал – а должен был! Моя работа требует соблюдения этических норм не только в стенах школы, но и за ее пределами, во всех сферах жизни. Я не знал, потому что не счел нужным задуматься. Выходит, я не справился со своими обязанностями. Когда ты сказала, что тебе восемнадцать, я почему-то решил, что ты уже учишься в университете.

По его тону и взгляду видно, что он искренне винит во всем только самого себя.

– Восемнадцать мне исполнилось две недели назад, – зачем-то уточняю я.

Прозвучало так, будто я тоже виню его в произошедшем. Уилла и без того мучает совесть, а тут еще я лезу со своими укорами… Конечно, никто из нас не мог предвидеть подобный исход.

– В школе я прохожу практику. Что-то вроде, – пытается объясниться Уилл.

– Что-то вроде?

– Когда родители погибли, я всерьез взялся за учебу и набрал достаточно баллов, чтобы пораньше окончить семестр. В школе как раз не хватало учителей, и мне предложили годовой контракт. Через три месяца я заканчиваю практику и выхожу в школу на полную учительскую ставку до июня следующего года.

Я стараюсь внимательно его слушать, однако слышу только одно: «Мы не можем быть вместе… Бу-бу-бу… Мы не можем быть вместе».

Уилл заглядывает мне в глаза.

– Лейк, мне очень нужна работа. Я шел к этому три года. Денег у нас нет, родители оставили кучу кредитов… И за учебу надо платить. Я не могу сейчас уволиться.

Он отводит взгляд и судорожно проводит руками по волосам.

– Уилл, я все понимаю. Мне бы и голову не пришло просить тебя жертвовать карьерой… Тем более мы только что познакомились.

Уилл по-прежнему глядит в окно.

– Я не говорю, что ты об этом просишь. Просто хочу объясниться.

– Понимаю. Нелепо идти на риск из-за такой ерунды.

Он косится на свою записку и тихо отвечает:

– Это не ерунда. И мы оба это знаем.

От его слов я вздрагиваю, потому что в глубине души понимаю: он прав. Чувство, которое успело вспыхнуть между нами, – не просто влюбленность. Подумать страшно, что же чувствует человек, когда ему разбивают сердце по-настоящему. Если это хотя бы на один процент больнее того, что я испытываю сейчас, – ну ее к черту, эту любовь! Не стоит она таких страданий.

На глаза опять наворачиваются слезы. Сдерживать их бесполезно. Уилл убирает ногу с панели и привлекает меня к себе. Я прячу лицо у него на груди, а он ласково гладит меня по спине.

– Прости меня, пожалуйста, – говорит он. – Хотел бы я все изменить… Но сейчас я должен поступить правильно. Ради Колдера.

Я вдруг понимаю, что он обнимает меня не для того, чтобы утешить. Это больше похоже на прощание.

– Ясно, что нас ждут перемены. Не знаю, когда и как мы перейдем на новый этап…

– Новый этап? – При мысли о том, что я потеряю Уилла, меня охватывает паника. – Подожди… Может быть, ты поговоришь с руководством школы? Объяснишь, что мы ничего не знали, спросишь о вариантах!

Сама понимаю, что несу чушь – хватаюсь за все соломинки подряд, как утопающий. Нет у нас никаких вариантов. И быть не может.

– Прости, Лейк, – сдавленно произносит Уилл. – Ничего не выйдет.

Хлопает входная дверь, и во двор выбегают Кел с Колдером. Мы с Уиллом тут же отстраняемся друг от друга. Я кладу голову на подголовник и закрываю глаза, пытаясь найти какой-то выход, лазейку… Должна же она быть!

Когда мальчики перебегают дорогу и скрываются в доме Уилла, он вновь обращается ко мне.

– Лейкен?.. – робко произносит он. – Мы еще не все обсудили.

Господи, ну что еще? Что такого неотложного сейчас может быть?

– Завтра тебе надо сходить к секретарю и перевестись на другой спецкурс. Лучше нам лишний раз не встречаться.

Кровь резко отливает от моего лица. Ладони потеют, и мне становится тесно в салоне джипа. Значит, Уилл настроен серьезно. Всему, что успело между нами возникнуть, настал конец. Он решил полностью вычеркнуть меня из своей жизни.

– Почему? – Я даже не пытаюсь скрывать, что мне больно это слышать.

Уилл откашливается.

– То, что мы делали, – неправильно. Нам лучше не пересекаться.

Острая боль в груди быстро сменяется гневом.

– «Неправильно»?! «Не пересекаться»? А ничего, что мы вообще-то соседи?

Он выскакивает на улицу. Я тоже выхожу – и в сердцах хлопаю дверью.

– Мы оба уже не дети и сами можем решить, что правильно, а что нет. Кроме тебя я никого здесь не знаю! Пожалуйста, не вынуждай меня делать вид, что мы не знакомы!

– Брось, Лейк! Так нечестно! – Он вслед за мной повышает голос, и я понимаю, что задела его за живое. – Я не должен с тобой общаться. У нас нет выбора!

Меня не покидает чувство, что эта ссора положит конец нашим отношениям. Впрочем, никаких отношений и не было. Я ужасно зла на себя. Не могу понять, что именно вызвало во мне такую бурю эмоций – сегодняшнее недоразумение или события всего последнего года.

Знаю одно: шесть месяцев я была подавлена, а с Уиллом впервые почувствовала себя счастливой. Потому мне сейчас невероятно больно слышать, что мы не можем быть даже друзьями. Страшно вернуться в свое прежнее состояние, опять стать такой… Какой? Не знаю, но та «я» была мне определенно не по душе.

Я вновь открываю дверцу джипа и хватаю с сиденья сумку и ключи.

– Значит, либо все, либо ничего, правильно я понимаю? А раз «все» нам не светит… – вновь хлопнув дверцей, я устремляюсь к дому, – завтра после третьего урока я исчезну из твоей жизни!

По дороге нарочно даю пинка садовому гному.

Войдя в гостиную, я с такой силой швыряю ключи на барную стойку, что те, проскользив через весь стол, падают на пол. В ярости скидываю с себя сапоги.

Ко мне выбегает мама.

– Что такое? – спрашивает она. – Ты кричала? Что случилось?

– Ничего не случилось! Пустяки!

Я подбираю с пола сапоги, влетаю в свою комнату и хлопаю дверью.

Заперев ее изнутри, сразу подбегаю к корзине с грязным бельем, вытряхиваю содержимое на пол и нахожу свои старые джинсы. Достаю из кармана фиолетовую заколку для волос, забираюсь с ней под одеяло и, стиснув ее в кулаке, горько реву, пока наконец не засыпаю.

В полночь я открываю глаза и несколько секунд просто лежу. Вот бы проснуться от этого дурного сна! Увы, заветного пробуждения не наступает. Когда я наконец скидываю одеяло, на пол падает фиолетовая заколка для волос – кусочек пластика, настолько древний, что не удивлюсь, если в краске содержится свинец. Я вспоминаю тот день, когда папа мне ее подарил: все мои печали исчезли, словно по волшебству, стоило заколке очутиться в моих волосах.

Я подбираю ее, одним нажатием открываю и, заколов челку набок, жду чуда. Конечно, чуда не происходит: внутри по-прежнему все болит. Тогда я сдергиваю заколку с волос, отшвыриваю ее подальше и залезаю обратно под одеяло.

Кровь стучит в висках, когда рано утром я выползаю из постели. Вот уж кому точно не повредили бы мятные леденцы… Тело какое-то ватное. Беспокойный сон вперемешку с рыданиями отдыхом не назовешь.

Я быстро варю кофе, сажусь за стойку и пью его в тишине и одиночестве, с ужасом думая о предстоящем дне. На кухню входит заспанный Кел в пижаме и тапочках с Дартом Вейдером.

– Доброе утро, – бормочет он, доставая из сушилки кружку «Лучший в мире папа» и наливая в нее кофе.

– Это что еще за новости? – вопрошаю я.

– Не у тебя одной был тяжелый вечер. – Кел забирается на табурет напротив. – Четвертый класс – вообще не сахар. Я вчера два часа над домашкой просидел, – жалуется он, делая глоток кофе.

Я забираю у брата кружку, переливаю кофе себе, а ему достаю из холодильника сок.

Закатив глаза, Кел пробивает дырочку в коробке и подносит ко рту соломинку.

– Видела, вчера доставили последние вещи? Мамин фургон наконец доехал, – сообщает Кел и тут же с укором добавляет: – Разгружали вдвоем.

– Иди одеваться, – отвечаю я. – Через полчаса выезжаем.

Когда я забрасываю Кела в школу, опять начинается снег. Надеюсь, Уилл был прав, и это ненадолго. Ненавижу снег. Ненавижу Мичиган!

В школе я первым делом направляюсь к секретарю. Миссис Алекс как раз включает компьютер. Завидев меня, она качает головой.

– Дай угадаю, теперь ты хочешь обедать в третью смену?

Эх, надо было принести ей кофе Кела.

– Вообще-то я за списком спецкурсов. Мне надо перевестись.

Она опускает подбородок и смотрит на меня поверх очков.

– Ты разве не на поэзию к мистеру Куперу записана? Этот спецкурс пользуется у нас большой популярностью.

– Да, на него, но хочу перевестись.

– Что ж, у тебя есть неделя на размышления, пока я не утвердила окончательный вариант расписания, – говорит она, протягивая мне листок. – Какой спецкурс предпочтешь?

Я изучаю короткий список доступных спецкурсов.

Ботаника.

Русская литература.

Да уж, выбор небогатый…

– Русская литература! Ставки сделаны, господа, ставки больше не принимаются!

Миссис Алекс закатывает глаза и отворачивается к компьютеру. Видно, я не одна тут такая юмористка. Она вручает мне очередное новое расписание и желтый бланк.

– Бланк отдашь на подпись мистеру Куперу. Принеси мне его до начала третьего урока – и все, считай, ты переведена.

– Отлично, – бормочу я, выходя.

На сей раз добираюсь до кабинета Уилла без приключений. Дверь заперта, и свет внутри не горит – вот и славно. Встреча с Уиллом определенно не входила в мои планы. Значит, пора взять дело в свои руки: достаю из рюкзака ручку и прижимаю желтый бланк к двери кабинета, чтобы подделать учительскую подпись.

– Это ты зря.

Резко оборачиваюсь: за моей спиной стоит Уилл с портфелем на плече и ключами в руках. Черная рубашка заправлена в брюки защитного цвета, темно-зеленый галстук подчеркивает цвет глаз, отчего они приобретают такую глубину, что у меня внутри все невольно сжимается… Уилл так здорово выглядит. Так профессионально. Настоящий учитель.

Я пропускаю его к двери, и он открывает ее ключом. Входит, включает свет, ставит портфель на стол. Я все это время торчу в дверях. Наконец он жестом приглашает меня войти.

– Ну, было закрыто, вот я и решила избавить тебя от ненужных хлопот, – оправдываюсь я.

Уилл берет со стола бланк и морщится.

– Русская литература? Серьезно?

– Выбор невелик. Это или ботаника, – бесстрастным тоном отвечаю я.

Уилл отодвигает стул и садится. Берет ручку, заносит ее над строкой, но медлит. Наконец откладывает ручку, так и не подписав бланк.

– Слушай, я ночью много думал… Неправильно с моей стороны требовать от тебя перевода только потому, что мне так будет спокойней. В конце концов, мы соседи, наши братья подружились… Наоборот, встречи на уроках пойдут нам обоим на пользу. Рано или поздно мы приноровимся, поймем, как правильно себя вести. К тому же, – добавляет он, доставая из портфеля листок с тестом, – ты явно делаешь успехи.

Опускаю глаза на тест: сто баллов из ста.

– Да я сама не против перевестись, – вру я. – Ты был прав…

– Спасибо за понимание. Но дальше должно стать проще, согласна?

Я поднимаю на него глаза и киваю.

– Согласна.

На самом деле – нет. Если я буду каждый день видеться с Уиллом, моя жизнь точно не станет проще. Даже если я прямо сейчас перееду обратно в Техас, мне все равно будет казаться, что он рядом. Но я, хоть убей, не могу придумать ни единого веского аргумента в пользу своего перевода.

Скомкав бланк, Уилл бросает его в корзину для бумаг – и промахивается фута на два. Я подбираю его и выбрасываю.

– Что ж, увидимся на третьем уроке, мистер Купер.

Перед тем как уйти, краем глаза успеваю заметить, что он хмурится.

Если честно, мне стало легче. Вчера все закончилось не лучшим образом, и мне было немного стыдно за свое поведение. Ситуация непростая, однако Уилл молодец: нашел способ меня успокоить.

– Ты куда вчера пропала? – спрашивает Эдди, когда мы встречаемся на втором уроке. – Опять заблудилась?

– Да, слушай, извини. С секретарем разбиралась.

– Ну, хоть бы чиркнула, что ли, – саркастичным тоном замечает она. – Я волновалась!

– Ой, прости, дорогая!

– «Дорогая»? Ты мою девчонку решила отбить? – вопрошает незнакомый парень, обнимая Эдди за плечи и целуя ее в щеку.

– Лейкен, это Гэвин. Гэвин, это Лейкен, твоя соперница.

Они похожи как брат и сестра, даже волосы у обоих белокурые, зато глаза разные: у Гэвина карие, у Эдди – голубые. Он одет в черные джинсы и черную толстовку. Когда он убирает руку с плеча подруги и протягивает ее мне, я замечаю на запястье татуировку в виде маленького черного сердечка – точь-в-точь как у Эдди.

– Наслышан, – говорит он приветливо.

Я бросаю на него изумленный взгляд: что он мог обо мне слышать?!

– Да шучу! Ничего я о тебе не слышал. Просто так вроде принято говорить при знакомстве.

Повернувшись к Эдди, он еще раз чмокает ее в щеку и прощается:

– Ладно, увидимся на следующей перемене, детка, мне пора на урок.

Ужасно им завидую.

В комнату заходит мистер Хэнсон и объявляет, что сегодня у нас тест по пройденному разделу. Я даже рада: целый урок можно провести в тишине.

Когда я бреду за Эдди сквозь толпу школьников, внутри у меня все сжимается от ужаса. Я сто раз пожалела, что не перевелась на русскую литературу. С какой стати нам обоим взбрело в голову, будто со временем станет легче?

Мы подходим к кабинету Уилла; он уже стоит у входа и придерживает дверь для своих учеников.

– Мистер Купер, сегодня вы выглядите немного лучше. Хотите леденец? – по дороге к парте спрашивает Эдди.

Хавьер входит и, бросив на Уилла злобный взгляд, садится на свое место.

– Что ж, ребята, – говорит Уилл, закрывая дверь, – вчера вы все хорошо потрудились. Тема «Признаки и структурные характеристики поэтического произведения» довольно приземленная, поэтому я рад, что мы с ней расправились. Уверен, раздел о перформативной поэзии, которому мы посвятим остаток семестра, понравится вам куда больше. Перформативная поэзия – или поэзия прямого действия – похожа на традиционную, но с оговоркой: в ней обязательно присутствует элемент перформанса.

– Перформанса? – насмешливо переспрашивает Хави. – Как в том фильме про мертвых поэтов, что ли? Где они всякую фигню перед классом читали?

– Не совсем, – отвечает Уилл. – Там читали обычные стихи.

– Он имеет в виду слэм, – поясняет Гэвин. – Как у нас в клубе «Девять» по четвергам.

– Что такое слэм? – спрашивает девочка с последней парты.

Гэвин оборачивается к ней:

– Очень крутая штука! Мы с Эдди иногда ходим. Так не объяснишь, это надо видеть и слышать.

– Да, слэм – одна из форм перформативной поэзии, – кивает Уилл. – Кто-нибудь еще бывал на слэмах?

Несколько человек тянут руки. Я – нет.

– Мистер Купер, покажите им! Прочитайте что-нибудь свое! – предлагает Гэвин.

Уилл медлит. По опыту знаю, что он не любит, когда его ставят в неловкое положение.

– Давайте так. Заключим сделку: я вам прочитаю свое стихотворение при условии, что каждый из вас хотя бы один раз за этот семестр посетит слэм в клубе «Девять».

Никто не возражает. Я возразила бы, но для этого надо поднять руку и высказаться, а я не хочу.

– Все за? Отлично. Прочитаю короткую вещицу. Помните, слэм-поэзия – это не только текст, но и перформанс, действие.

Уилл встает перед классом, разминает руки и крутит головой, чтобы немного расслабиться. Откашливается – не потому, что медлит или боится начать, а потому что ему предстоит говорить очень громко.

Ожидания, суждения, отклонения,

Внутренние убеждения

Хлещут из меня, как кровь из надорванной жилы,

Как плод из трупова чрева в могиле,

Как чернила

На чистую простыню

На белую статую в жанре «ню».

Не могу дышать,

Не могу избыть

То, что скопилось внутри,

Не могу победить,

Не могу отворить

Незакрытую клеть

На дне самой глубокой ямы,

Что вырыл собственными руками,

Под которой все полыхает ад,

Как и сто лет тому назад.

Мог бы встать и выйти, замкá-то нет,

Но нет, он по-прежнему долбит грунт,

Словоблудие – его бунт.

В кабинете воцаряется оглушительная тишина. Никто не говорит, не шевелится, не хлопает. Мы все потрясены. Я потрясена. О каком «новом этапе» может идти речь, когда он вытворяет такое?!

– Ну вот, как-то так, – будничным тоном произносит Уилл, возвращаясь за свой стол.

Весь оставшийся урок мы обсуждаем слэм-поэзию. Я пытаюсь слушать его объяснения, но на самом деле весь урок думаю лишь об одном: он ни разу на меня не посмотрел. Ни разу!

В столовой я сажусь рядом с Эдди. Замечаю, что к нам идет парень, который сидел в двух партах от меня на спецкурсе Уилла: в левой руке у него два подноса, в правой – рюкзак и упаковка чипсов. Он садится напротив и начинает объединять содержимое подносов. Справившись с этой задачей, достает из рюкзака здоровенную бутылку колы, откручивает крышку и пьет прямо из горлышка. Заправившись колой, он ставит бутылку на стол и ладонью вытирает рот.

– Ты свое шоколадное молоко будешь, новенькая?

Киваю.

– Иначе я его не взяла бы.

– А ролл? Ролл будешь?

– Да, на ролл у меня были те же виды.

Он пожимает плечами и мгновенно хватает с подноса Гэвина его ролл – тот даже не успевает шлепнуть вора по руке.

– Ник, чувак, ты чего? К пятнице все равно десять фунтов не наберешь, даже не мечтай, – говорит Гэвин.

– Девять, – с набитым ртом поправляет его Ник.

Эдди хватает с тарелки свой ролл и бросает его через стол Нику. Тот ловит ролл прямо в воздухе и радостно ей подмигивает.

– Во-от, твоя девчонка в меня верит! Бери пример, – говорит он Гэвину.

– Ник у нас качок, штанги тягает, – объясняет мне Эдди. – К пятничным соревнованиям ему надо набрать девять фунтов, чтобы выступить в своем весе. Только ему это вряд ли светит.

Я беру свой ролл и бросаю на поднос Нику. Тот, подмигнув мне в знак признательности, макает ролл в сливочное масло.

На самом деле я очень благодарна Эдди за то, что она так быстро – и практически принудительно – приняла меня в свой круг. В прежней школе до старших классов у нас дошли всего двадцать человек. Подруги у меня были, но, поскольку выбирать приходилось из весьма ограниченного круга, лучшей так и не нашлось. Больше всего времени я проводила с Керрис, но со дня переезда в Мичиган мы даже ни разу не созвонились. Эдди с ходу сумела меня заинтриговать, и я ловлю себя на том, что хочу познакомиться с ней поближе.

– Вы с Гэвином давно вместе? – спрашиваю я.

– С десятого класса. Я его сбила на школьной парковке. – Эдди с улыбкой смотрит на Гэвина. – У нас любовь с первого удара! А у тебя есть парень?

Хочется рассказать ей про Уилла. Про то, как мы познакомились и как я сразу ощутила с ним особую связь – раньше с парнями у меня такого не бывало. Про наше удивительное первое свидание и про чувство, будто мы знакомы целую вечность. Про его стихи, про наш поцелуй, про все! А больше всего – про встречу в школьном коридоре, когда мы оба поняли, что нам не быть вместе. Но нельзя. Я ни с кем не могу этим поделиться. И просто отвечаю «Нет».

– Серьезно? Нет парня? Ну, это мы быстро исправим.

– Исправлять нечего: неисправностей нет.

Эдди со смехом поворачивается к Гэвину, и они принимаются обсуждать кандидатов на роль парня для своей новой одинокой подруги.

Первая неделя в новой школе подходит к концу. Если честно, я еще никогда не выезжала со школьной парковки с чувством такого облегчения. Хотя Уилл живет напротив, все же дома я чувствую себя куда менее уязвимой, чем когда сижу в паре футов от него. За всю неделю он ни разу на меня не посмотрел. Можете верить мне на слово: я-то не сводила с него глаз.

По дороге домой заезжаю в магазин, чтобы приблизиться к осуществлению своего плана на выходные. План называется «Кино и вредные вкусности».

Когда я захожу домой, мама сидит за стойкой в нашей кухне-гостиной. По ее строгому взгляду я понимаю, что она не рада меня видеть. Выкладываю перед ней диски с фильмами и закупленные продукты.

– Этот уик-энд я решила провести с Джонни Деппом, – объявляю я, делая вид, что не замечаю ее хмурой мины.

Она не улыбается.

– Сегодня я везла Колдера домой из школы, и он со мной поделился одним любопытным фактом.

– Правда? Мам, у тебя больной голос. Простудилась? – как можно непринужденнее спрашиваю я, хотя тон у нее весьма красноречивый. Она явно пытается сказать: младший брат твоего друга поведал мне нечто такое, о чем я давным-давно должна была узнать от тебя.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – спрашивает мама, продолжая испепелять меня взглядом.

Я делаю глоток воды из бутылки и сажусь напротив. Вообще-то я собиралась поговорить с ней обо всем вечером, но, похоже, разговор состоится раньше.

– Мам. Я просто не успела. Клянусь.

– Он преподает в твоей школе, Лейк! – Она заходится в кашле и встает за салфеткой, потом, откашлявшись, садится обратно и переходит на шепот, чтобы не привлекать внимания девятилеток, которые бродят где-то поблизости. – Неужели тебе не пришло в голову, что я должна о таком знать, прежде чем отпускать тебя на свидание?

– Так я сама не знала! – возмущенно восклицаю я. – И он не знал!

Она склоняет голову набок и закатывает глаза, словно я нанесла ей личное оскорбление.

– Что ты творишь, Лейк? Разве ты не понимаешь, что он в одиночку растит младшего брата? Это может поставить крест…

Мы обе переводим взгляд на входную дверь: слышно, как во двор напротив заезжает машина Уилла. Я кидаюсь к двери, чтобы перегородить маме путь и сперва объясниться, но она меня опережает. Бегу за ней на улицу.

– Мама, пожалуйста! Позволь мне сначала все объяснить!

Мама переходит дорогу. Уилл уже заметил ее приближение и вежливо улыбается, однако его улыбка быстро меркнет, когда он видит за ее спиной меня и сознает, что соседи вряд ли пришли с дружеским визитом.

– Джулия, прошу вас, – обращается он к моей маме, – давайте обсудим все в доме.

Не удостоив Уилла ответом, она решительно открывает дверь и входит в дом.

Уилл вопросительно смотрит на меня.

– Твой брат упомянул в разговоре, что ты работаешь учителем. А я еще не успела с ней поговорить, – поясняю я.

Он вздыхает, и мы оба вслед за мамой проходим внутрь.

С тех пор как я узнала о смерти его родителей, я еще не была у Уилла дома. Вроде бы здесь ничего не изменилось – и в то же время изменилось все. Тогда, сидя за стойкой, я думала, что домом и хозяйством занимаются взрослые, что жизнь Уилла во многом похожа на мою. Однако теперь, оглядываясь по сторонам, я вижу Уилла в новом свете. Быт выдает в нем зрелого и ответственного человека.

Мама садится на диван и напряженно смотрит на Уилла. Тот присаживается на край кресла напротив и подается вперед, сцепив руки и опершись локтями на колени.

– Я все объясню, – серьезно и уважительно начинает Уилл.

– Будь так добр, – отзывается мама.

– Так вышло, что я в последнее время слишком часто действовал по наитию. Я думал, ваша дочь старше. Так мне показалось. Когда она сообщила, что ей восемнадцать, я решил, что она учится в университете. Сейчас сентябрь; многие к восемнадцати годам уже выпускаются из школы.

– Допустим. Моей дочери исполнилось восемнадцать две недели назад.

– Да… Теперь-то я знаю. – Уилл косится на меня. – Первую неделю после вашего переезда она не ходила в школу, и я просто сделал неправильный вывод. Почему-то эта тема ни разу не всплыла в разговоре…

Мама опять заходится в кашле. Мы с Уиллом ждем, но кашель только усиливается, и мама, встав с дивана, пытается перевести дух. Я решила бы, что у нее паническая атака, если бы не знала, что она простудилась. Уилл идет на кухню и подает ей стакан воды. Сделав глоток, мама поворачивается к окну, которое выходит во двор. Там сейчас с хохотом носятся Колдер и Кел. Мама подходит к двери, открывает ее и кричит:

– Кел, Колдер! Не валяйтесь на дороге!

Затем она оборачивается и спрашивает, глядя на нас обоих:

– И когда эта тема наконец всплыла?

Мне почему-то трудно говорить. В присутствии мамы и Уилла я кажусь себе маленькой. Как будто двое взрослых выясняют отношения перед ребенком – такое у меня чувство.

– Мы узнали об этом недавно, когда она пришла ко мне на урок.

– На урок?! – потрясенно разинув рот, вопрошает мама, а затем адресует тот же вопрос Уиллу: – К тебе на урок?!

Ее послушать, так мы действительно совершили нечто предосудительное.

Мама встает и начинает мерить шагами гостиную. Мы с Уиллом даем ей время все переварить.

– То есть вы оба понятия об этом не имели, пока не встретились в школе?

Мы дружно киваем.

– И что, черт возьми, вы собираетесь теперь делать? – спрашивает мама, подбоченившись.

Мы молчим, надеясь, что она чудесным образом придумает решение, над которым мы сами безуспешно ломаем голову.

– Ну, мы с Лейк прикладываем все силы, чтобы достойно выйти из этого положения.

– Вы с Лейк? Ты называешь ее «Лейк»? – вскидывается мама.

Уилл опускает глаза в пол.

Мама со вздохом садится рядом с Уиллом на диван.

– Вам обоим следует уяснить, что все это очень серьезно. Я хорошо знаю свою дочь. Ты ей нравишься, Уилл. Сильно нравишься. Если это хоть немного взаимно, ты должен сделать все, чтобы от нее отдалиться. И в первую очередь перестать называть ее «Лейк»! Этим ты загубишь не только свою карьеру, но и ее репутацию. – Она встает, открывает входную дверь и придерживает ее для меня, давая понять, что не позволит нам с Уиллом остаться наедине.

В дом врываются Кел с Колдером. Не обратив на нас никакого внимания, мальчишки убегают в детскую.

– Кел и Колдер здесь ни при чем, – говорит мама Уиллу. – Предлагаю придумать план, как минимизировать контакты между тобой и Лейк.

– Да, конечно. Давайте придумаем, – кивает он.

– Смотри, я беру в больнице ночные смены, утром отсыпаюсь. Ты мог бы отвозить детей в школу, а мы с Лейк будем их привозить. Дальше пусть сами решают, где проводить время. Смотрю, они прекрасно ходят друг к другу в гости.

– Согласен. Спасибо вам большое.

– Твой брат – хороший мальчик, Уилл.

– Да, Джулия, спасибо, я и сам рад, что они подружились. Я не видел Колдера таким счастливым с тех пор… – Уилл умолкает, не закончив предложения. – Послушайте, Джулия, вы пойдете с этим разговором к директору школы? Безусловно, вы имеете на это полное право, я вас не разубеждаю, просто хочу морально подготовиться.

Мама испытующе глядит на меня, потом на него.

– А разве мне есть о чем говорить с директором школы? – спрашивает она.

– Нет, нет, конечно! Клянусь, – поспешно отвечаю я, надеясь поймать взгляд Уилла, чтобы он увидел, как мне совестно за это вторжение; увы, он молча закрывает за нами дверь.

Я моментально набрасываюсь на маму:

– За что ты так со мной?! – кричу я. – Слова мне сказать не дала! Я же хотела все объяснить!

Не дав ей возможности ответить, я убегаю в дом и запираюсь в своей комнате, где планирую отсидеться до ее ухода на работу.

– Лейкен, у нас есть «Кул эйд»?

На пороге дома стоит вывалявшийся в снегу Кел. Я привыкла к его странным затеям, поэтому вопросов не задаю – молча достаю из кухонного шкафчика упаковку растворимого концентрата для приготовления виноградного сока и протягиваю ему.

– Не, фиолетовый не пойдет. Надо красный.

Забираю у него фиолетовый пакетик и выдаю красный.

– Спасибо!

Закрыв за ним дверь, я вытираю пол у входа. Еще и девяти утра нет, а Кел и Колдер уже больше двух часов возятся на улице в снегу.

Я сажусь за стойку и допиваю кофе, разглядывая кучку вредных вкусностей. Есть их мне больше не хочется. Мама вернулась с работы около половины восьмого и сразу легла спать – я знаю, что проспит она примерно до обеда. Я все еще обижена и не имею ни малейшего желания обсуждать вчерашний разговор, так что у меня примерно пять часов до того момента, когда придется вновь запереться от нее в спальне. Хотя аппетита у меня нет, беру со стола шоколадку и диск с фильмом. Если кто-то способен отвлечь меня от мыслей об Уилле, так это Джонни Депп.

Примерно на середине фильма в дом влетает мокрый, облепленный снегом Кел, хватает меня за руку и тащит на улицу.

– Кел, хватит! – рычу я.

– Выйди на минутку, пожалуйста! Посмотри на нашего снеговика!

– Ладно. Погоди, дай хоть обуюсь.

Как только я натягиваю второй сапог, брат опять хватает меня за руку и вытаскивает на улицу. Прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца, отражающегося от снега, я послушно иду за ним.

– Он здесь, – слышу я голос Колдера, обращенный не ко мне, а к кому-то другому.

Поднимаю глаза и вижу, что тот тащит за собой старшего брата. Нас подводят к моему джипу и ставят рядышком, чтобы продемонстрировать труп.

Теперь ясно, для чего Келу понадобился красный «Кул эйд». Прямо у наших ног, под моим джипом, лежит мертвый снеговик. Глаза-крестики и рот выложены из прутиков, руки – две тонкие ветки. Одна сломана пополам и засунута под заднее колесо. Голова и шея посыпаны «Кул эйдом»: алый след ведет к луже «крови» в футе от снеговика.

– Его задавила машина! – серьезно объявляет Кел, и они с Колдером принимаются безудержно хихикать.

Мы с Уиллом переглядываемся, и он – впервые за неделю – улыбается.

– Ух ты, это надо сфоткать!

– Сбегаю за фотоаппаратом, – отвечаю я с улыбкой и иду в дом.

Получается, так мы и будем общаться? Украдкой, мельком, при свидетелях? Ни в коем случае не появляться вместе на публике? Вот тебе и «новый этап». Кошмар!

Когда я возвращаюсь с фотоаппаратом, мальчишки все еще любуются местом преступления, и я делаю пару снимков.

– А теперь давай задавим снеговика машиной Уилла! – предлагает Колдер, и они припускают через дорогу.

Мы с Уиллом напряженно разглядываем труп снеговика, не зная, что сказать. Уилл косится на свой дом и резвящихся во дворе мальчишек.

– Повезло им друг с другом, – тихо произносит он.

– Да уж…

Мы оба стоим и смотрим, как дети сгребают к машине снег для нового снеговика. Уилл делает глубокий вдох и, потянувшись, собирается уходить.

– Ладно, мне пора, счастливо!

– Уилл, погоди, – останавливаю его я; он замирает и молча оборачивается, спрятав руки в карманы.

– Прости за вчерашнее, – потупившись, говорю я. – За поведение моей мамы.

Прячу взгляд я по двум причинам: во‐первых, искрящийся солнечными бликами снег до сих пор слепит глаза, во‐вторых, мне просто больно на него смотреть.

– Все нормально, Лейкен.

Ну вот, приехали. Не хватало еще на «вы» перейти!

– Она просто пытается быть хорошей матерью, – говорит Уилл, потом добавляет еще тише: – Не злись на нее. Лучше радуйся, что она у тебя есть.

Он разворачивается и уходит домой. Меня охватывает чувство вины: у них с Колдером вообще нет родителей, а я жалуюсь на маму, которая как-то неправильно себя повела!.. Особенно мне совестно, что я так взъелась на мать, хотя вообще-то сама виновата: нельзя было тянуть с таким важным разговором. Уилл, как всегда, прав. Надо радоваться, что она у меня есть.

После обеда я слышу, как в маминой ванной включается душ, поэтому разогреваю ей приготовленную с вечера еду и завариваю чай. Поставив тарелку и чашку на ее место за стойкой, я сажусь рядом и жду. Наконец она выходит, видит накрытый стол и с улыбкой спрашивает:

– Ты пытаешься меня задобрить – или отравить?

– Попробуй и узнаешь.

С опаской покосившись на меня, она пробует еду, осторожно жует и, не свалившись замертво, продолжает есть.

– Извини, мам. Мне следовало сразу все рассказать. Просто я была не в себе.

Чтобы не видеть жалости в ее глазах, я отворачиваюсь и начинаю мыть посуду.

– Лейк, я знаю, как он тебе нравится, правда. Мне он тоже по душе. Но между вами ничего не может быть. Пообещай, что не наделаешь глупостей.

– Клянусь, мам. Он ясно дал понять, что не желает со мной общаться, поэтому повода для волнений у тебя нет.

– Надеюсь.

Мама возвращается к еде, а я – в гостиную, к любимому Джонни.

Несколько недель пролетают незаметно: количество домашки растет, пропасть между мной и Уиллом тоже. Со дня убийства снеговика мы ни разу не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Он сторонится меня, как чумы.

Не скажу, что за это время я успела полюбить Мичиган. Возможно, случившееся между мной и Уиллом осложняет процесс притирки. Днем хочется только одного: поскорее уснуть. Наверное, потому что во сне боль стихает.

Эдди предлагает мне все новых кандидатов на роль бойфренда, пытаясь как-то устроить мою личную жизнь, но я безжалостно их отвергаю. В результате доходит до того, что на уроках она меняется местами с Ником – вдруг что выгорит…

Не выгорит.

– Слышь, Лейкен, – с улыбкой обращается ко мне Ник, усаживаясь за соседнюю парту. – Хочешь анекдот?

Всю последнюю неделю я выслушивала минимум по три анекдота о Чаке Норрисе ежедневно. Ник ошибочно решил, что я, родом из Техаса, просто обязана фанатеть по Крутому Уокеру.

– Валяй.

Я давно перестала отпираться: это бессмысленно.

– Чак Норрис завел себе электронную почту на gmail. Адрес выглядит так: gmail@chucknorris.com.

Доходит до меня не сразу. Обычно я быстро понимаю, в чем юмор, но в последнее время медленно соображаю – и на то есть веские причины.

– Смешно, – без тени улыбки отзываюсь я.

– А вот еще: Чак Норрис досчитал до бесконечности. Дважды.

Хотя мне сейчас совсем не до смеха, я смеюсь. Простодушие Ника умиляет.

Когда Уилл заходит в кабинет, его взгляд моментально притягивает сидящий не на своем месте Ник. Пусть он до сих пор даже не смотрит в мою сторону, мне нравится думать, что в глубине души он все-таки ревнует. С недавних пор я стала нарочно уделять Нику больше внимания, когда рядом Уилл. Сама себя ненавижу за этот подлый порыв души, желание пробудить ревность. Конечно, надо завязывать, пока Ник, чего доброго, не принял мои намеки за чистую монету. Но я ничего не могу с собой поделать: на остальные стороны этой дурацкой ситуации я повлиять не в состоянии, а здесь хоть что-то контролирую.

– Доставайте тетради, сегодня будем писать стихи, – объявляет Уилл, садясь за стол.

Полкласса стонет, а Эдди на радостях хлопает в ладоши.

– Работаем в парах? – с надеждой спрашивает Ник, пододвигая свою парту к моей.

Уилл бросает на него злобный взгляд.

– Нет!

Ник, пожав плечами, отодвигается обратно.

– Каждый из вас напишет короткое стихотворение и прочтет его завтра вслух перед классом.

Я начинаю записывать задание, лишь бы не смотреть на Уилла. Зря я осталась в его классе, ох зря… Совершенно не могу сосредоточиться на занятии. Постоянно гадаю, что сейчас творится у него в голове, думает ли он о нас, чем занимается по вечерам… Даже дома я только о нем и думаю, при любой возможности украдкой кошусь на его окна. Признаться, если бы я и перевелась на другой спецкурс, вряд ли это сильно помогло бы делу. После школы я неслась бы домой, чтобы приехать первой и смотреть в окошко, как он паркуется у себя во дворе. Эта игра, в которую я играю сама с собой, ужасно изматывает. Найти бы способ разорвать нашу связь! Уилл, в отличие от меня, явно его нашел и ничуть не страдает.

– Для завтрашней презентации можете подготовить небольшую вещь – предложений на десять. Еще пару недель вы будете над ней работать и в результате получите готовое стихотворение для слэма, – говорит Уилл. – Имейте в виду, я все помню. Пока что на слэме никто из вас не появился. Помните: мы заключили сделку.

В классе поднимается ропот.

– Мы так не договаривались! – возмущается Гэвин. – Вы предлагали нам пойти послушать других, а теперь мы еще и выступать должны?

– Ну, строго говоря, не должны. По условиям сделки вы должны посетить хотя бы один слэм-вечер. Но вас могут выбрать «жертвой», и на такой случай лучше иметь что-нибудь наготове.

Несколько человек хором спрашивают, что такое «жертва». Уилл объясняет, добавляя, что вызвать могут кого угодно, поэтому каждый должен написать хотя бы один небольшой стих – на всякий случай.

– А если кто-то сам захочет выступить? – спрашивает Эдди.

– Давайте договоримся так. Кто сам вызовется читать свои стихи на слэме, того я освобожу от итогового экзамена.

– Круто, я согласна! – заявляет Эдди.

– А если я вообще не пойду? – спрашивает Хави.

– Пропустишь классное мероприятие. Плюс схлопочешь двойку за работу на уроках.

Хави со стоном закатывает глаза.

– А о чем можно писать? – спрашивает Эдди.

Уилл садится на край своего стола, буквально в паре дюймов от меня.

– О чем угодно, правил нет. О любви, о еде, о своих увлечениях, о каком-то важном для вас событии. О том, как вас бесит учитель поэзии. Словом, никаких рамок нет. Писать можно на любую животрепещущую тему. Если тема вам безразлична, слушатели сразу это поймут, и ваше выступление оставит их равнодушными. А в этом приятного мало, уж поверьте, – говорит он с явным знанием дела.

– Что, и о сексе можно писать? – спрашивает Хави, явно пытаясь поддеть Уилла; тот остается невозмутим.

– О чем угодно. Лишь бы от родителей потом не влетело.

– А если они нас не отпустят? Это все-таки ночной клуб, – задают вопрос с задних парт.

– Понимаю, у кого-то из взрослых могут возникнуть опасения, стоит ли отпускать ребенка. Если ваши родители против, дайте знать, я с ними поговорю. Еще нужно закрыть вопрос транспорта. До клуба путь неблизкий, поэтому, если вас некому отвезти, попрошу школу выделить автобус. Словом, со всеми препонами мы справимся, обещаю. Я очень люблю слэм-поэзию и буду считать себя плохим учителем, если не дам вам возможности получить этот удивительный опыт. В течение недели я готов отвечать на все ваши вопросы касательно задания на семестр. А пока давайте вернемся к сегодняшней задаче. У вас есть целый урок, чтобы написать стихотворение. Завтра начнете их зачитывать. Приступайте.

Я открываю тетрадь и разглаживаю страницы. Смотрю на чистый лист, не имея ни малейшего представления, о чем писать. В последнее время у меня на уме один Уилл, а писать стих о нем я точно не собираюсь.

Звенит звонок, а на чистых страницах так и не появляется ничего, кроме моих имени и фамилии. Украдкой смотрю на Уилла – тот сидит за столом и покусывает свою нижнюю губу, не сводя взгляда с… моей работы. Он поднимает голову, и наши взгляды впервые за несколько недель встречаются. Как ни странно, Уилл не спешит отворачиваться. Если бы он знал, как на меня действует его привычка покусывать нижнюю губу, он давно от нее избавился бы. От его пристального взгляда меня захлестывает волна жара. Звонок с урока все звенит, а Уилл все смотрит… Потом наконец встает, открывает дверь в класс и придерживает ее, выпуская учеников. Я быстро убираю тетрадку в сумку и закидываю ее на плечо. На Уилла больше не смотрю, но спиной чувствую на себе его взгляд.

И что это было?! Только я наконец решила, что Уиллу на меня наплевать, как он берет и устраивает такое!.. Остаток дня я провожу в попытках осмыслить его поведение. В конце концов прихожу к одному-единственному выводу: Уилл просто запутался, как и я.

По дороге к джипу я с наслаждением подставляю лицо теплому солнцу. В октябре холод здесь стоит просто нечеловеческий. Следующие две недели обещают быть сравнительно теплыми, а потом начнется полноценная зима. Я поворачиваю ключ в замке зажигания…

И ничего не происходит.

Прекрасно, теперь еще и машина сдохла! Не знаю, что я надеюсь там увидеть, но все-таки выхожу на улицу, открываю капот и заглядываю внутрь. Так, куча проводов и железяк, в которых я ни черта не понимаю. Ага, вот аккумулятор, его-то я знаю в лицо. Достаю из багажника монтировку и легонько постукиваю ею по аккумулятору. После очередной безуспешной попытки завести мотор вновь берусь за монтировку и на сей раз не просто постукиваю по злосчастному аккумулятору, а в сердцах серьезно его луплю.

– Это ты зря, – раздается сзади голос Уилла.

Он идет ко мне с портфелем через плечо – настоящий школьный учитель, строгий и серьезный, а не мой сосед Уилл.

– Тебе не угодишь. Что я ни сделаю – все зря, – бормочу я, продолжая разглядывать внутренности джипа.

– Что случилось? Не заводится? – Он склоняется над открытым капотом и начинает возиться с проводами.

Не знаю, как это понимать. Сначала он говорит мне, что мы не должны общаться на людях, потом сам же пожирает меня глазами на уроке, а теперь лезет под капот моей машины! Его непоследовательность действует мне на нервы.

– Что ты делаешь?

Уилл выглядывает из-под капота и удивленно склоняет голову набок.

– А на что похоже? Выясняю, что случилось с твоим джипом.

Он обходит машину, садится за руль и пытается завести мотор.

Я иду за ним.

– Да, но зачем? Ты ясно дал понять, что нам не стоит общаться!

– Лейкен, ты всего лишь одна из моих учениц. У тебя сломалась машина, и ты не можешь попасть домой. Я не брошу тебя одну на парковке. Не имею права.

Знаю, он не хотел обидеть меня словами про «всего лишь ученицу», однако они задевают меня за живое. Сообразив, что неудачно выразился, Уилл вздыхает, выходит из машины и вновь заглядывает под капот.

– Слушай, извини, я не то имел в виду, – бросает он, зарываясь в провода.

Я тоже встаю к капоту и, пытаясь выглядеть как можно естественней, продолжаю:

– Просто мне сейчас очень тяжело, Уилл. Ты легко все принял и оставил в прошлом, а я так не могу. До сих пор только об этом и думаю.

Уилл хватается обеими руками за край капота и поворачивается ко мне.

– Думаешь, мне легко? – шепчет он.

– Со стороны – вроде бы да.

– Нет, Лейк. Мне тоже непросто. Каждый божий день я заставляю себя идти на работу, а ведь именно эта чертова работа не позволяет нам быть вместе! – Он отворачивается и прислоняется к джипу. – Если бы не Колдер, я подал бы заявление на увольнение в тот же день, когда встретил тебя в коридоре. Я мог бы выждать год… Пока ты не доучишься. – Уилл заглядывает мне в глаза и совсем тихо произносит: – Поверь мне, я перебрал все возможные варианты. Думаешь, легко жить с мыслью, что я – виновник твоих бед? Что я причинил тебе такую боль?

Не ожидала от него такой искренности. Я понятия не имела, каково ему.

– Да… Прости. Прости. Я думала…

– С аккумулятором полный порядок, – одергивает меня Уилл на полуслове, поворачиваясь к машине. – Похоже, неисправен генератор.

– Не заводится, да?

К нам подходит Ник. Теперь ясно, почему Уилл так резко прервал разговор.

– Угу. Мистер Купер считает, что пора менять генератор.

– Вот засада! – Ник тоже заглядывает под капот. – Если хочешь, подвезу тебя до дома.

Отказаться я не успеваю, Уилл отвечает за меня:

– Вот и славно, спасибо тебе большое, Ник! До свидания.

Я бросаю на него возмущенный взгляд, но он лишь захлопывает капот и уходит, оставляя меня наедине с Ником.

– Машина вон там, – говорит Ник и ведет меня за собой.

– Погоди минутку, вещи заберу.

Я сажусь за руль, беру с пассажирского сиденья сумку и тянусь за ключом зажигания, но его в замке нет. Видимо, Уилл случайно прихватил с собой. Оставляю дверь незапертой – ремонт и так обойдется нам недешево, не хватало еще и мастера по вскрытию замков вызывать.

– Ух ты. Крутая тачка, – говорю я, когда мы подходим к черному спортивному автомобилю Ника; в марках я не разбираюсь, но машина блестит, как новенькая.

– Не моя, папина, – поясняет Ник, когда мы садимся. – Он разрешает ее брать, когда ему не надо на работу.

– Ясно. Все равно крутая. Слушай, ты не против проехать мимо начальной школы Чепмэна? Мне брата надо забрать.

– Не вопрос! – отзывается Ник, выезжая с парковки налево. – Ну что, новенькая, еще скучаешь по родному Техасу? – Прошел уже месяц, а он до сих пор зовет меня «новенькой».

– Угу, – коротко отвечаю я.

Он задает еще несколько вопросов, однако я пытаюсь воспринимать их как риторические и отвечаю односложно. Все думаю о том, что успел сказать мне Уилл, пока мы разбирались с машиной. До Ника наконец доходит, что я не настроена болтать, и он включает радио.

Мы подъезжаем к школе Кела, и я выхожу его встретить, потому что по машине он меня явно не узнает. Вскоре братик выбегает из школы, а за ним и Колдер.

– Привет! А где твой джип?

– Не завелся. Залезай, нас сегодня подвезет Ник, мой одноклассник.

– А, ладно. Только мы и Колдера сегодня должны были подвезти.

Я открываю для них дверцу, мальчики залезают на крошечное заднее сиденье и тут же принимаются охать и ахать. Всю дорогу они сравнивают тачку Ника с трансформерами. Как только мы въезжаем в мой двор, они выскакивают из машины и с криками уносятся в дом. Поблагодарив Ника, я вслед за мальчиками иду к двери… И тут за моей спиной хлопает дверца машины.

– Лейкен, погоди, – окликает меня Ник.

Черт, а я только подумала, что унесла ноги!.. Оборачиваюсь: Ник стоит на моей подъездной дорожке и мнется.

– Мы с Эдди и Гэвином хотим на этой неделе сходить в пиццерию. Пойдешь с нами?

Ну вот. Мне определенно стоило отвергать все предыдущие знаки внимания с его стороны. Чувствую себя последней гадиной: знала ведь, что морочу ему голову!

– Даже не знаю. Надо спросить у мамы. Завтра скажу, хорошо?

Увидев полный надежды взгляд Ника, я опять жалею, что сразу его не отшила. Не хочу напрасно обнадеживать.

– Ага. Тогда до завтра! – прощается Ник.

Когда я захожу домой, Колдер и Кел уже сидят за барной стойкой и делают уроки.

– Колдер, ты теперь живешь с нами?

Он поднимает на меня большие зеленые глаза – точь-в-точь как у Уилла.

– Могу пойти домой, если нужно.

– Да нет. Я шучу. Когда ты здесь, этот хвостик хоть ненадолго от меня отстает, – говорю я, ласково обнимая Кела за плечи, и иду к холодильнику за соком.

– А этот Ник – твой парень, да? Я думал, ты с моим братом встречаешься.

Наблюдение Колдера настолько застает меня врасплох, что я давлюсь соком.

– Нет! Ни с кем я не встречаюсь. А с твоим братом мы просто друзья, Колдер.

– Ну-ну! – Кел хитро переглядывается с другом. – А я видел, как вы с Уиллом целовались в тот вечер! У меня окно выходит на дорогу.

Сердце чуть не выпрыгивает из груди. Я подхожу к стойке и, опершись на нее обеими руками, грозно говорю:

– Кел, не смей никому об этом рассказывать, понял?

Он широко распахивает глаза, и они с Колдером испуганно отстраняются, когда я подаюсь к ним.

– Я серьезно. Тебе померещилось, ясно? У Уилла могут быть большие неприятности, если ты станешь об этом трепаться.

Оба принимаются кивать. Я отстаю от них и иду к себе. Отыскав в рюкзаке тетрадь, бросаю ее на покрывало, чтобы приняться за уроки. Увы, ничего не выходит. Мысли путаются. Не дай бог кто-то узнает о нас с Уиллом! Как бы тяжко мне ни далось расставание, будет гораздо хуже, если Уилл потеряет работу. Она ему нужна. Когда погибли его родители, он был всего на год старше меня – и в таком юном возрасте фактически стал отцом-одиночкой. Какое я имею право что-то ему высказывать? Да, мне больно, что мы не можем быть вместе, но моя боль – пустяк в сравнении с тем, что испытывает сейчас Уилл. С каждым днем я все больше ощущаю себя его ученицей, а не сверстницей.

Ладно, пора браться за стихотворение, решаю я, надо хоть пару строк написать. К сожалению, когда спустя полчаса в комнату заходит мама, я по-прежнему пялюсь на чистый тетрадный лист.

– Где твой джип?

– Ой, забыла сказать. Он не заводится – похоже, с генератором какая-то беда. Я оставила его на школьной парковке.

– Как можно было о таком забыть?! – сердито вопрошает мама.

– Прости! Ты спала, когда я вернулась домой. Ты болеешь, вот я и не стала тебя будить.

Она вздыхает и садится на мою кровать.

– Не знаю, когда смогу сдать твою машину в ремонт. Следующие несколько дней я работаю. Может она пока постоять у школы?

– Завтра спрошу. Вряд ли кто-то вообще ее заметит.

– Хорошо. Ладно, мне пора на работу.

Мама встает и собирается уходить.

– Погоди, у тебя же еще несколько часов до начала смены.

– Хочу сперва уладить кое-какие дела, – поспешно отвечает она и уходит, оставляя меня гадать, что это за дела такие.

Я сушу волосы феном, когда раздается звонок в дверь. Выключаю фен, прислушиваюсь: звонят опять.

– Кел, открой! – кричу я из ванной, поспешно надевая штаны.

Стянув мокрые волосы резинкой в пучок, я надеваю майку. Снова звонок.

Подбегаю к двери и заглядываю в глазок: на крыльце, скрестив руки на груди и уставившись в пол, стоит Уилл. Сердце невольно замирает в груди, и я кошусь на себя в зеркало у входа: ну да, выгляжу так, будто только что вышла из душа. Хорошо не в тапочках Кела с Дартом Вейдером… Хотя кому какое дело?

Открываю дверь и жестом приглашаю Уилла войти. Он шагает через порог, чтобы я могла прикрыть за ним дверь, но дальше не проходит.

– Я за Колдером. Ему пора мыться.

Руки по-прежнему скрещены на груди, речь отрывистая – ну, ясно. Дает понять, что больше откровенничать со мной не собирается. Я прошу его подождать минутку и иду искать Колдера. Заглядываю в комнату Кела, в мамину и даже в свою – детей нигде нет.

– Они не у нас, Уилл, – растерянно говорю я, возвращаясь в гостиную.

– И не у нас. Где же тогда?

Он проходит в коридор и тоже заглядывает в комнаты, окликая детей по именам. Я открываю дверь на задний двор, включаю там свет и быстро осматриваюсь.

– На заднем дворе нет!

– Пойду еще раз поищу у нас, – бросает Уилл на бегу.

Он переходит дорогу, я – за ним. На улице уже темно и очень холодно, не то что днем. Меня охватывает тревога. В такой поздний час Кел и Колдер обычно не гуляют. Раз дома их нет, где же они могут быть?

Уилл подбегает к своей двери. Мне неловко ходить за ним по дому, ведь дальше гостиной я еще ни разу не бывала, поэтому я останавливаюсь в дверях.

– Здесь их нет, – объявляет Уилл, не в силах скрыть дрожь в голосе.

Я невольно охаю и прикрываю рот ладонью, когда до меня доходит вся серьезность положения. Заметив страх в моих глазах, Уилл приобнимает меня за плечи.

– Мы их найдем. Они просто где-то заигрались. – Он тут же отпускает меня и выбегает на улицу. – Проверь на заднем дворе, встретимся на подъездной дорожке.

Мы обходим дом, зовя детей по именам; я уже вовсю паникую. Помню, как однажды сидела с четырехлетним Келом, и он куда-то пропал. За двадцать минут я несколько раз обыскала все комнаты, потом не выдержала и позвонила маме. Она сразу вызвала полицию. Те прибыли в считаные минуты и первым делом принялись обыскивать дом. Когда приехала мама, у нее в глазах стоял такой ужас, что я разрыдалась – и она тоже. Через пятнадцать минут один из полицейских обнаружил Кела в шкафу: он мирно спал на стопке полотенец. Спрятался от меня и случайно заснул.

Господи, вот бы и сейчас все закончилось так же благополучно! Я обхожу задний двор, но там никого нет. Обогнув дом, вижу на подъездной дорожке Уилла: он стоит и смотрит в окно машины. Завидев меня, он подносит указательный палец к губам. Я тоже заглядываю на заднее сиденье и вижу спящих на полу Кела и Колдера.

Облегченно выдыхаю.

Мы оба стоим и с умилением смотрим на своих младших. Уилл приобнимает меня за плечо и тут же отпускает – просто радуется, что наши братья целы, не более того.

– Так, постой, не буди их. Хочу тебе кое-что отдать.

Он направляется к дому, и я иду следом за ним.

Сердце колотится, когда я вхожу на кухню: не пойму, то ли от волнения за детей, то ли оттого, что Уилл рядом.

Он достает что-то из портфеля и вручает мне.

– Ключи от машины, – говорит он.

– О, спасибо, – с легким разочарованием в голосе отвечаю я; а чего я, собственно, ждала? Заявления об увольнении на имя директора?

– Завтра должна завестись, поедешь домой своим ходом.

Уилл обходит меня и садится на диван.

– Серьезно? Ты ее починил? – удивляюсь я.

– Ну, не я, один мой знакомый смог сегодня подъехать и все починить. У тебя теперь новенький генератор.

Тут я вспоминаю, что он мне сказал на парковке. Вряд ли он стал бы менять генератор «всего лишь ученице».

– Уилл, мне так неудобно, – говорю я, присаживаясь к нему на диван. – Спасибо большое. Деньги я отдам.

– Насчет денег не волнуйся. Вы мне так помогаете с Колдером в последнее время; я рад, что могу отблагодарить.

И я опять не знаю, что ему сказать, – совсем как в день нашего знакомства, когда он заклеил мне рану лейкопластырем, а я сидела за стойкой и гадала, что делать дальше. По-хорошему, я должна встать и уйти, но как же приятно просто побыть рядом с Уиллом – пусть я и вновь чувствую себя перед ним в долгу.

– Может, закончим начатый разговор? – спрашиваю я, наконец собравшись с духом.

– Давай закончим, – кивает Уилл, устраиваясь на диване и кладя ноги на журнальный столик. – Если ты придумала решение.

– Н-нет, – отвечаю я, и в этот самый миг мне приходит на ум одна идея; запрокинув голову на спинку дивана, я робко предлагаю: – Допустим, между нами все станет еще… сложнее. Тогда я могла бы доучиться экстерном.

– Бред, – строго отрезает он. – Даже не думай об этом. Школу ты не бросишь, Лейк.

Ага, значит, я опять «Лейк».

– Да это так… Мысли вслух.

– Выбрось их из головы.

Мы оба молчим, тщетно пытаясь придумать еще что-нибудь. Не отрывая головы от спинки дивана, я наблюдаю за Уиллом: руки он сцепил за головой и напряженно смотрит в потолок, стиснув зубы и то и дело похрустывая пальцами.

Сейчас он одет не как школьный учитель. На нем обтягивающая белая футболка и серые спортивные штаны, очень похожие на мои. Волосы у него тоже слегка влажные. Мы несколько недель держимся друг от друга подальше, и я почти забыла его запах. Вдыхаю аромат лосьона после бритья: так пахнет в Техасе перед грозой.

За левым ухом у Уилла осталась капелька белой пены; я машинально тянусь к нему и убираю пену кончиком указательного пальца. Он хмурится, смотрит на меня вопросительно, а я сразу показываю ему остатки пены, пытаясь оправдать свое прикосновение. Уилл берет меня за руку и проводит ею по своей футболке, стирая пену.

Мы замираем, глядя друг на друга. Моя ладонь лежит на его груди, и я чувствую, как сильно колотится его сердце. Да, мы не должны прикасаться друг к другу, это неправильно – и в то же время иначе просто нельзя.

Уилл не убирает мою ладонь. Она лежит на его груди, поднимаясь и опадая в такт его дыханию: вдох, выдох. Он смотрит мне в глаза так же пристально и долго, как сегодня на уроке. На сей раз мое тело отзывается иначе: я с огромным трудом сдерживаю желание его поцеловать. Больше месяца я мечтала остаться с Уиллом наедине и поговорить. После той встречи в школьном коридоре я столько всего хотела ему сказать, а он не дал мне такой возможности и сразу начал делать вид, будто меня не существует. Боюсь, когда я выйду за дверь, он вновь начнет меня избегать, поэтому я спешу высказать то, что давно просилось с губ.

– Уилл… – шепчу я. – Я готова подождать. До выпускного.

– Это слишком долго, Лейк, – выдыхает он, поглаживая мою руку. – За год всякое может случиться.

Его сердце под моей ладонью бьется все чаще.

Не знаю, что на меня находит: я подаюсь к Уиллу и поворачиваю к себе его лицо. Хочу, чтобы он смотрел мне в глаза.

Вместо этого он не сводит взгляда со своих пальцев, которыми начинает скользить вверх по моей руке. Меня захлестывают те же чувства, что и в тот вечер, когда мы впервые поцеловались. Я так скучала по его прикосновениям!

Его пальцы поднимаются к моему плечу и забираются под бретельку майки. Уилл двигается медленно и решительно: убирает ноги со столика, подается ко мне всем телом. В его глазах мука и борьба, и все же он наклоняется и прижимает губы к моему плечу. Я обнимаю его за шею и делаю глубокий вдох. Скользя губами по моему плечу и шее, он начинает дышать чаще и тяжелее. Комната плывет перед глазами, поэтому я закрываю глаза. Губы Уилла на моей шее, на щеке, вот-вот коснутся моих губ… Он отстраняется. Я открываю глаза и вижу, что он рассматривает мое лицо. Помедлив секунду, он все же приникает к моим губам.

Раньше его поцелуи были нежными и мягкими. Теперь в них чувствуется неудержимый голод. Уилл запускает руки под мою майку и обхватывает меня за талию. Я целую его так же яростно, прижимая к себе и одновременно падая на диван. Он ложится сверху… и резко садится обратно.

– Нет, так нельзя! – Зажмурившись, Уилл откидывается на спинку дивана. – Слышишь, нельзя!

Я тоже привстаю и, не обращая внимания на его слова, глажу его шею, запускаю пальцы в волосы, потом сажусь к нему на колени. Уилл крепко прижимает к себе мое тело, целуя меня в ответ еще горячее, чем прежде.

Он прав: наши поцелуи с каждым разом все лучше.

Я забираюсь рукой под его футболку и стягиваю ее, на миг прервав поцелуй. Кладу ладони ему на грудь и снова целую. Уилл отводит мои руки; я лежу с закрытыми глазами и жду, что он вернется ко мне с поцелуем, но он вскакивает как ошпаренный.

– Лейкен, вставай! – приказывает он и рывком поднимает меня на ноги.

Я пытаюсь отдышаться.

– Мы… мы не можем! – Он тоже с трудом переводит дух. – Я твой учитель. Все изменилось. Так нельзя.

Он выбрал не лучшее время: колени у меня подкашиваются, и я падаю обратно на диван.

– Уилл, я никому не скажу, клянусь!

Не хочу, чтобы он жалел о том, что между нами случилось. Несколько мгновений назад я думала, что мы вновь обрели друг друга, а теперь растеряна и ничего не понимаю.

– Прости, Лейкен. Это неправильно, – говорит он, принимаясь расхаживать туда-сюда по гостиной. – Нам сейчас это не нужно. Ни мне, ни тебе.

– Может, я сама решу, что мне нужно?! – опять взрываюсь я.

Уилл замирает на месте и поворачивается ко мне.

– Последний класс школы – чудесная пора, может быть, лучшая в жизни. Ты не должна жертвовать всем ради меня! Мне самому пришлось рано повзрослеть, я не хочу отнимать юность и у тебя. Это несправедливо и жестоко. Пожалуйста, не надо меня ждать, Лейкен.

От такой внезапной перемены в его поведении и того, как легко мое полное имя слетело с его губ, у меня перехватывает дыхание – словно из комнаты мгновенно выкачали кислород. Голова идет кругом. Я закричала бы, да сил нет.

– Я ничем не жертвую! – еле слышно выдавливаю я.

Уилл делает шаг назад и, подобрав с пола футболку, одевается. Потом обходит диван и, вцепившись руками в спинку, беспомощно роняет голову.

– Моя жизнь – сплошные обязательства. Пойми же, я воспитываю маленького ребенка! Как бы мне ни хотелось, я не могу ставить тебя и твои потребности на первое место. Даже на второе не могу. – Он медленно поднимает голову. – А третьим ты довольствоваться не должна.

Я подхожу к Уиллу, встаю коленями на диван и накрываю его руки своими ладонями.

– Ты действительно ставишь долг на первое место, Уилл. Только напрасно ты считаешь это своим изъяном. Ты хороший человек. Потому я и согласна тебя ждать. Потому я в тебя и влюбилась.

Последние слова я выдавливаю еле слышно, будто окончательно потеряла контроль над своим голосом и речью.

Уилл выдергивает руки из-под моих, обхватывает ладонями мое лицо и заглядывает мне прямо в глаза.

– Ты в меня не влюбилась, – властным тоном произносит он. – Запрещаю тебе в меня влюбляться.

Взгляд у него серьезный и строгий, зубы опять крепко стиснуты. В следующий миг он отпускает меня и идет к двери, а я не знаю, как сдержать наворачивающиеся на глаза слезы.

– То, что сегодня произошло, – говорит Уилл, показывая на диван, – не должно повториться. И не повторится. – Судя по тону, он пытается убедить в этом прежде всего самого себя.

Уилл выходит на улицу, хлопнув дверью, а я остаюсь одна в его гостиной. К горлу подкатывает тошнота. Если в ближайшее время мне не удастся взять себя в руки, чувствую, из дома меня будут выносить. Я делаю вдох через нос и выдох через рот, затем считаю от десяти до одного.

Этому приему меня научил в детстве отец. Тогда у меня нередко случались «эмоциональные перегрузки», как называли это родители. Папа крепко обнимал меня обеими руками, и мы вместе считали вслух. Порой я даже нарочно закатывала истерики, чтобы он меня обнял. Сейчас я готова отдать все на свете, лишь бы вновь оказаться в папиных объятиях.

Входная дверь распахивается, и входит Уилл со спящим Колдером на руках.

– Кел проснулся и пошел домой. Тебе тоже пора, – тихо произносит он.

Мне невероятно стыдно. Стыдно за то, что между нами произошло, и за то, что Уилл довел меня до такого отчаяния. Почему я такая слабая?.. Хватаю с журнального столика ключи и по дороге к двери резко останавливаюсь перед Уиллом.

– Ну ты и гад! – говорю я и выхожу, громко хлопнув дверью.

У себя в спальне я падаю на кровать и горько плачу. Чувствую себя хуже некуда, зато у меня появилась идея для стихотворения. Схватив ручку, я начинаю писать, то и дело размазывая по листу капающие из глаз слезы.

Психолог Элизабет Кюблер-Росс выделила пять стадий горевания и проживания утраты: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие.

В десятом классе я записалась на спецкурс по психологии. Мы как раз обсуждали четвертую стадию, когда в класс вошел бледный как смерть директор.

– Лейкен, можно тебя на минутку в коридор?

Директор техасской школы – мистер Басс – был приятным человеком с округлым брюшком, округлыми руками и множеством округлостей в самых неожиданных местах. Несмотря на редкий для Техаса холод, он весь вспотел, под мышками расплылись темные круги. Обычно мистер Басс отсиживался у себя в кабинете и нечасто появлялся в школьных коридорах – не искал неприятностей, зная, что они найдут его сами. Так зачем же он пришел?

Медленно, с трудом переставляя ватные ноги, я пошла к двери. Директор на меня не смотрел. Помню, как попыталась заглянуть ему в глаза, а он сразу потупился. Ему явно было меня жаль. Почему?!

Когда я вышла в коридор, там стояла моя мама – заплаканная, с черными потеками туши под глазами. По ее взгляду я сразу поняла, почему она приехала. Почему она приехала одна. Без папы.

Я затрясла головой, отказываясь верить в случившееся. «Нет!» – твердила я снова и снова, как заведенная. Мама обняла меня и начала оседать на пол. Я не смогла ее удержать и рухнула вместе с ней. В тот день, сидя на полу в школьном коридоре, я прошла первую стадию горя: отрицание.

Гэвин готовится читать свое стихотворение. Он выступает предпоследним: встает перед классом и откашливается. Листок мелко дрожит в его руках.

Не глядя на Гэвина, я смотрю в упор на Уилла и гадаю: пять стадий горевания проходишь только после смерти близкого – или утрата важной части жизни тоже считается? Если да, то я сейчас явно проживаю вторую стадию: гнев.

– Как ты назвал свое творение, Гэвин? – спрашивает Уилл.

Он сидит за учительским столом и делает пометки в блокноте, слушая выступления учеников. Как же бесит эта его внимательность, способность сосредоточиться на чем угодно, кроме меня! Бесит, что я при этом чувствую себя огромным пустым местом. Бесит, как он грызет колпачок шариковой ручки. Еще вчера вот этими самыми губами, что сейчас мусолят мерзкую красную ручку, он целовал мою шею!

Стараюсь поскорей выбросить из головы воспоминание о наших поцелуях. Не знаю, сколько времени это займет, но я твердо намерена разорвать незримые путы, которыми Уилл привязал меня к себе.

– Ой, оно без названия, – отвечает Гэвин. – Ну, наверное, можно назвать его «Пред-предложение».

– «Пред-предложение». Отлично. Давай.

Учительский тон Уилла тоже приводит меня в ярость.

– Кхм, – вновь откашливается Гэвин и, задрожав еще сильнее, начинает:

Один миллион пятьдесят одну тысячу двести минут —

Примерно столько.

Примерно столько минут я тебя любил,

Примерно столько я о тебе думал,

Примерно столько я за тебя волновался,

Примерно столько благодарил за тебя бога,

И всех богов и божеств во Вселенной.

Один миллион

Пятьдесят одну тысячу

Двести

минут…

Один миллион пятьдесят одну тысячу двести…

Примерно столько раз благодаря тебе я улыбался,

Примерно столько раз благодаря тебе я ликовал,

Примерно столько раз благодаря тебе я верил в лучшее,

Примерно столько раз благодаря тебе я узнавал новое,

Примерно столько раз благодаря тебе я восторгался,

Примерно столько раз благодаря тебе я осознал, как прекрасна

Жизнь.

(Гэвин идет в дальний конец класса, где сидит Эдди. Опустившись перед ней на одно колено, он зачитывает последнюю строчку своего стихотворения.)

Ровно спустя один миллион пятьдесят одну тысячу двести минут я сделаю тебе предложение и попрошу провести со мной все оставшиеся минуты твоей жизни.

Эдди, просияв, наклоняется и заключает Гэвина в объятия. Класс разбивается на две половины: парни стонут, девчонки пищат от восторга. Я молча ерзаю на месте, предвкушая последнее выступление на сегодня – мое.

– Спасибо, Гэвин, можешь садиться. Очень здорово!

Уткнувшись в свои записи, Уилл тихим, слегка дрожащим голосом вызывает к доске меня:

– Лейкен, твой выход.

Я готова. Больше того, я очень довольна своей работой. Стих получился коротким, но понятным и емким. Я уже выучила его наизусть, поэтому тетрадь оставляю на парте.

– Можно вопрос? – спрашиваю я; сердце так и колотится в груди, ведь я впервые за месяц осмелилась заговорить с Уиллом перед всем классом.

С ответом он не спешит, как будто не может решить, имею ли я вообще право задавать вопросы. Наконец кивает.

– По времени есть какие-то ограничения? Существует минимум?

Не знаю, какого вопроса Уилл ждал, но этот его явно устраивает.

– Главное – донести мысль. Помните, что правил здесь нет.

Голос у него слегка надламывается. Я прямо вижу, что он тоже вспоминает все случившееся прошлым вечером. Вот и славно.

– Хорошо, – с запинкой выговариваю я. – Тогда начну. Мое стихотворение называется «Гад».

Выхожу к доске и с гордостью читаю наизусть свою «вещицу»:

Если верить словарю…

И мне,

У слова «сволочь» есть больше тридцати синонимов и оттенков смысла.

(Дальше я резко повышаю голос – весь класс, включая Уилла, вздрагивает – и начинаю выкрикивать слова.)

Гнида, мерзавец, тварь, подлец, бессердечный, бездушный, злобный, злонамеренный, засранец, сукин сын, дрянь, скотина, стервец, вредитель, мудак, исчадие ада, жлоб, безжалостный, свирепый, лютый, чудовищный, бесчеловечный, беспощадный, жестокий, жестокосердный, варвар, дикий, грубиян, падла, поганец, изверг, изувер, негодяй…

И мое любимое – гад!

Возвращаясь на свое место, я украдкой бросаю взгляд на Уилла: тот сидит весь красный, крепко стиснув зубы. Первой начинает хлопать Эдди, вскоре к ней присоединяются все девочки класса. Сцепив руки на груди, я упираюсь взглядом в парту.

– Ого, – присвистывает Хави. – Это кто ж тебя так обидел?

Звенит звонок, и все начинают выходить из класса. Уилл не произносит ни слова. Я начинаю собирать вещи, когда ко мне подбегает Эдди.

– Ты у мамы отпросилась? – спрашивает она.

– У мамы? Куда? – недоумеваю я.

– На свидание! Ник тебя вчера звал, помнишь? Ты сказала, что спросишь у мамы.

– Ах да!

Неужели это было вчера? Кажется, что в прошлой жизни. Я быстро кошусь на Уилла и вижу, что тот внимательно прислушивается. Ждет, что я отвечу Эдди. Лицо у него каменное – попробуй разбери, что он сейчас чувствует. Надеюсь, все-таки ревность.

– Да, конечно, я пойду. С удовольствием, – бессовестно вру я, не сводя глаз с Уилла. – Так Нику и передай.

Уилл хватает со стола ручку с блокнотом, закидывает их в ящик и с грохотом его задвигает. Эдди от неожиданности подпрыгивает на месте и испуганно оборачивается. Уилл встает и принимается мыть доску, как будто нас не существует. Эдди возвращается к разговору:

– Супер! Мы решили идти в четверг, чтобы сразу после пиццерии поехать на слэм. За тобой зайти?

– Ага, давайте!

Радостно захлопав в ладоши, Эдди уносится прочь. Уилл продолжает тереть чистую доску. Я тоже направляюсь к выходу.

– Лейкен, – холодно произносит Уилл.

Я замираю в дверях, но не оборачиваюсь.

– Твоя мама по четвергам работает. Я на четверг всегда приглашаю няню, потому что хожу на слэмы. Можешь перед уходом просто отправить Кела к нам. Когда пойдешь на свидание.

Не ответив, я выхожу из класса.

За обедом все как-то не клеится. Эдди уже сообщила Нику о моем согласии, и теперь все оживленно обсуждают наши совместные планы. Все, кроме меня. Я только изредка киваю и что-то бормочу в ответ. Аппетита у меня тоже нет, поэтому большую часть моего обеда съедает Ник. Я размазываю по тарелке рисовую кашу, местами замешивая ее с каплями кетчупа. С виду это чем-то напоминает останки задавленного в нашем дворе снеговика. Несколько дней подряд я выезжала на дорогу через его обледеневший труп. Интересно, если я случайно собью Уилла, мой джип и через него переедет так же запросто?

– Лейкен, ты так и будешь его игнорировать? – шепчет мне на ухо Эдди.

Я поднимаю глаза и вижу за спиной Ника Уилла. Он стоит и смотрит на мой рисовый шедевр.

– А что? – спрашиваю я Эдди.

– Мистер Купер хочет с тобой поговорить. – Она кивает на Уилла.

– Спорим, тебе щас влетит за «мудака», – вставляет Ник.

Я прижимаю ладонь к горлу – кажется, оно вот-вот взорвется. Что Уилл творит?! Почему подходит ко мне при всех? Совсем спятил?!

Отодвигаю стул, бросив поднос на столе, и вопросительно смотрю на Уилла. Тот молча разворачивается, выходит из столовой и идет к своему кабинету, я – следом.

– Надо поговорить, – заявляет Уилл, когда мы наконец заходим в кабинет. – Прямо сейчас.

Даже не знаю, он сейчас кто – «Уилл» или мой учитель? Как мне с ним разговаривать? Почтительно слушать и кивать – или влепить пощечину? На всякий пожарный стараюсь не подходить к нему близко и, заняв оборонительную позу, делаю недовольное лицо.

– Так говори.

– Черт возьми, Лейк! Я тебе не враг! Прекрати меня ненавидеть!

Ага. Значит, сейчас он – Уилл.

Я бросаюсь к нему и возмущенно всплескиваю руками.

– Прекратить тебя ненавидеть?! Да ты уж определись, Уилл, как я должна себя вести – только вчера ты требовал, чтобы я не вздумала тебя любить, а сегодня – чтобы прекратила ненавидеть! Сперва ты говоришь, что я не должна тебя ждать, а потом ведешь себя как ревнивый мальчишка, когда я соглашаюсь пойти на свидание с Ником! Хочешь, чтобы я делала вид, будто мы не знакомы, а потом на глазах у всех тащишь меня в свой кабинет! Мы постоянно вынуждены притворяться, и это изматывает! Я вечно гадаю, кто ты – Уилл или мистер Купер? А самое ужасное, кто я – Лейкен или Лейк?!

Осточертели эти игры. Сколько можно? Я устала. Опускаюсь на свой стул. Уилл стоит неподвижно, взгляд отсутствующий – и как тут понять, что у него на уме? Наконец он медленно подходит и садится за парту позади меня. Я по-прежнему смотрю прямо перед собой, а он наклоняется ко мне близко-близко и шепчет:

– Я не думал, что будет так трудно.

Все тело напряжено, грудь сдавило, на глаза навернулись слезы – но нет, я не обернусь, не заплачу. Он не должен видеть, каково мне!

– Прости мне те слова насчет четверга, – говорит Уилл. – Вообще-то я искренне хочу помочь. Кто-то в самом деле должен присмотреть за Келом, тем более я сам заявил ребятам, что посещение слэма – обязательное задание. Однако я не должен был так реагировать, когда услышал про твои планы. Я хочу извиниться, для этого тебя и пригласил. Впредь я себе такого не позволю.

Тут дверь распахивается, и Уилл моментально вскакивает с места. На пороге стоит Эдди с моим рюкзаком, который я забыла в столовой. По моим щекам предательски бегут слезы, поэтому я отворачиваюсь. А толку-то? Даже слепой заметит, что между мной и Уиллом что-то произошло.

Эдди примирительно поднимает руки и медленно кладет мой рюкзак на ближайшую парту. Прошептав «Виновата… Продолжайте!», выходит в коридор и тихонько закрывает за собой дверь.

Уилл нервно проводит рукой по волосам и принимается расхаживать туда-сюда по классу.

– Черт… Только этого не хватало!

– Не бери в голову, Уилл. – Я встаю и забираю рюкзак. – Если она спросит, я просто скажу, что ты меня отчитал за «мудака». И «гниду». И «козла». И…

– Да понял я!

Только я берусь за дверную ручку, как Уилл вновь меня окликает:

– Еще я хотел принести извинения за… вчерашнее.

– За то, что между нами случилось? – резко спрашиваю я. – Или за то, как грубо ты это прекратил?

Он пожимает плечами, будто не понял моего вопроса.

– За все. Я не должен был этого допустить.

– Козел! – бросаю я и вылетаю за дверь.

Джип заводится со знакомым урчанием, и это тоже меня бесит. Бью кулаками по рулю и кляну судьбу за все сразу – за то, что в первый же день познакомилась с Уиллом. Без него было бы куда проще. За то, что мы вообще переехали в Ипсиланти. За смерть отца. За маму, таинственно убегающую по каким-то «делам». За ежедневные визиты Колдера, который напоминает мне об Уилле. За то, что Уилл починил мой джип и вообще такой хороший и заботливый, а не гад, сволочь, мерзавец, мудак и дальше по списку. Боже, сколько грязи я на него вылила… Так, стоп. Никаких сожалений.

Забираю мальчиков из школы и везу их домой. Сегодня я опередила Уилла, но ждать его у окошка не буду, не дождется. Хватит по нему сохнуть.

– Мы к Колдеру! – бросает Кел, выпрыгивая на улицу и хлопая дверью джипа.

Вот и славно.

Дома, проходя по коридору, я слышу, что мама у себя в спальне разговаривает с кем-то по телефону. Ненадолго останавливаюсь под дверью. Вообще-то у меня нет привычки ее подслушивать, но в последнее время она так себя ведет, что можно и пошпионить немного. А то, глядишь, и взбунтоваться.

Словом, я прижимаюсь ухом к двери.

– Знаю. Знаю. Я скоро все им расскажу, – говорит мама. – Нет, лучше я сама. Конечно. Люблю тебя.

Она вешает трубку. А я, тихо прокравшись к себе, закрываю дверь и сползаю по ней на пол.

Семь месяцев. Ей потребовалось семь месяцев, чтобы пережить смерть отца. Она уже с кем-то встречается?! Нет, этого не может быть. Но ведь я сама все слышала!.. Опять откатываюсь к первой стадии – отрицанию.

Как она могла?! И этот человек, кем бы он ни был, уже требует от мамы, чтобы она нас познакомила? Мне он заведомо не нравится. А она!.. Отчитывает меня за Уилла, а сама ведет себя не лучше… Первую стадию я прохожу почти моментально. Наступает вторая: гнев.

Так, надо успокоиться. Сперва побольше разузнаю, потом выведу ее на откровенный разговор. Хочу, чтобы на сей раз преимущество было за мной, а для этого нужно все хорошенько обдумать.

– Лейк? Ты вернулась?

Мама уже стучится в мою дверь. Резко отползаю и вскакиваю с пола, чтобы не получить дверью по голове. Увидев мои акробатические па, она удивленно вскидывает брови.

– Что это с тобой?

– Ничего, растягиваюсь. Спину прихватило.

Маму так легко не обманешь, поэтому для верности сцепляю руки за спиной и, выгнувшись, наклоняюсь вперед.

– Прими аспирин, – говорит она.

– Хорошо.

– У меня сегодня выходной, но я с ночи не спала, моталась по делам. Лягу пораньше. Проследишь, чтобы Кел не забыл принять душ перед сном?

– Конечно.

Мы обе выходим в коридор.

– Ах да, мам, я чуть не забыла…

Она вопросительно смотрит на меня, с трудом продирая заспанные, красные от недосыпа глаза.

– Я в четверг собралась сходить кое-куда, можно?

– Куда? С кем? – настораживается мама.

– С Эдди, Гэвином и Ником.

– С тремя парнями я никуда тебя не отпущу, даже не думай.

– Да нет, Эдди – девочка. Моя новая подруга. Гэвин – ее парень, и у нас двойное свидание. Я иду с Ником.

Ее лицо преображается.

– А! Тогда другое дело. – Она с улыбкой открывает дверь в спальню. – Погоди, я же в четверг работаю. А Кел?

– Уилл по четвергам приглашает няню. Он разрешил Келу прийти в гости.

Мама успокаивается, правда, ненадолго.

– Уилл оплачивает няню? Для Кела? Чтобы ты могла сходить на свидание?!

Черт. Я не учла, как это может выглядеть со стороны.

– Ой, да брось, мам. Ну, сходили мы разок на свидание! Подумаешь. Давно уже проехали.

– Хм-м.

Мама все же закрывает дверь, но по ее взгляду ясно, что мои отговорки ее не убедили.

Ладно, так ей и надо. Теперь и она что-то подозревает – значит, мы квиты.

– На третий урок не пойду, – сообщаю я Эдди, когда мы выходим с истории.

– Почему?

– Что-то голова разболелась. Лучше посижу во дворе, свежим воздухом подышу, – говорю я и уже собираюсь уйти, когда Эдди хватает меня за руку.

– Лейкен, погоди. Это из-за вашего вчерашнего разговора с мистером Купером? Все нормально?

– Конечно! – с улыбкой заверяю ее я. – Мистер Купер попросил меня впредь выбирать менее крепкие выражения.

Она, поджав губы, уходит. Лицо у нее такое же недоверчивое, как вчера было у мамы.

Во дворе никого: похоже, сегодня только мне нужна передышка от встреч с учителем и по совместительству предметом тайных воздыханий. Сажусь на скамейку и достаю телефон. Ни одного звонка или сообщения. С Керрис – девочкой, которая в Техасе была моей лучшей подругой, – мы последний раз болтали перед моим переездом. Штука в том, что у нее была другая лучшая подруга – лучше меня. Странная история, конечно. Я списывала это на свою занятость: после смерти отца мне стало не до друзей. Но может, дело в том, что я не умею слушать… Да и делиться тоже не очень умею.

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Ко мне подсаживается Эдди.

– Конечно. Буду рада. На миру и смерть красна.

– А ты умирать собралась? Не вздумай! У тебя завтра свидание! И новая лучшая подруга рядом.

«Лучшая подруга». Хочется верить, что это так.

– Как думаешь, Уилл не пойдет нас искать? – спрашиваю я.

Она удивленно склоняет голову набок.

– «Уилл»? Ты про мистера Купера?

Боже, ну я и дура! Назвала учителя «Уиллом»! Эдди уже заподозрила неладное. К счастью, отговорка приходит на ум почти сразу:

– Ну да, про него. Просто привыкла называть учителей по именам, в моей прежней школе была такая фишка.

Эдди молча ковыряет скамейку голубым ногтем. Остальные девять ногтей она покрыла зеленым лаком, а этот – голубым.

– Я хотела тебе кое-что сказать, – спокойно начинает она. – Может, чутье меня подводит, а может, и нет. В любом случае я должна высказаться и прошу тебя не перебивать.

Киваю.

– Думаю, вчера «Уилл» позвал тебя в кабинет не просто так. Все сложнее. Не знаю, насколько сложно, да и не мое это дело. Но ты всегда можешь со мной поговорить. Если захочешь. Я никому ничего не расскажу. У меня никого нет, кроме Гэвина.

– Никого? Ни друзей, ни братьев, ни сестер? – спрашиваю я в попытке сменить тему.

– Никого, – отвечает Эдди. – Ну, строго говоря, у меня семнадцать сестер, двенадцать братьев, шесть мам и семь пап.

Странная шутка, поэтому на всякий случай не смеюсь.

– Все приемные, – поясняет Эдди. – За девять лет я сменила шесть семей.

– Ого… Сочувствую, – растерянно выдавливаю я, не зная, что еще сказать.

– Да нет, теперь у меня все хорошо. Последние четыре года я живу с Джоэлом, нынешним приемным отцом. У нас все отлично. Я довольна. Он тоже: платят ему исправно.

– Из тех двадцати девяти братьев и сестер родные есть?

Эдди смеется.

– А ты внимательно слушала! Нет, я была единственным ребенком в семье. Мать плотно сидела на наркоте и решила сбыть меня с рук, да с ценой прогадала.

Увидев мое недоуменное лицо, Эдди поясняет:

– Она пыталась меня продать. Не волнуйся, у нее ничего не вышло: никому я не приглянулась. Или мать слишком много запросила. Когда мне было девять, она предложила меня какой-то тетке на парковке у «Уолмарта». Выдала слезливую историю про то, как не может меня прокормить, мол, дайте сто баксов – и малютка ваша. Мне-то не впервой было это выслушивать, надоело просто. Я глянула на ту тетку и заявила: «Муж у вас есть? Красавчик, наверное!» Мать мне тут же оплеуху влепила – такую сделку ей сорвала! – и бросила меня на парковке. Только ее и видели. А та женщина отвезла меня в полицию и там оставила.

– Господи, Эдди. Так не бывает…

– Со мной и не такое бывает.

Я ложусь на скамейку и смотрю на небо. Эдди следует моему примеру.

– Ты сказала, Эдди – это прозвище. В честь кого?

– Только не смейся.

– А если будет смешно?

Она закатывает глаза.

– В первом доме, где я жила, был диск с концертом одного комика по имени Эдди Иззард. Я решила, что у меня его нос. Засмотрела тот диск до дыр и стала думать, что он – мой настоящий папа. С тех пор всех новых знакомых прошу называть меня «Эдди». «Иззард» как-то не прижилось.

Мы обе смеемся. Я снимаю куртку, накидываю ее себе на грудь и засовываю руки в рукава, чтобы немного согреть те части тела, которые успели замерзнуть. Закрываю глаза.

– У меня были чудесные родители.

– Были?

– Отец умер семь месяцев назад. Мама перевезла нас сюда якобы из финансовых соображений, но вчера у меня появились основания ей не верить. Она уже с кем-то встречается, представляешь? Поэтому да, «были». В прошедшем времени.

– Кошмар…

Мы лежим, размышляя о своей участи. Если кто-то из нас и натерпелся по-настоящему, так это Эдди. Келу сейчас столько, сколько было ей, когда она попала в первую приемную семью. Диву даюсь, как она умудряется быть такой счастливой, откуда в ней столько жизнелюбия и внутренних сил. Мы лежим и молчим. Тишина приятная, не тягостная. Значит, вот каково это – иметь лучшую подругу?

Эдди садится на скамейку и, зевая, потягивается.

– Зря я сказала про Джоэла, будто он меня удочерил ради денег. Это неправда. Он классный. За мной такое водится: когда речь заходит о чем-то важном, я бываю не в меру цинична.

Понимающе улыбаюсь.

– Спасибо, что прогуляла этот урок со мной. Хорошо поговорили. Мне это было нужно.

– Рада помочь. На самом деле, мне это было нужно не меньше. А насчет Ника – он хороший парень, однако тебе не подходит. Обещаю не донимать тебя насчет него. Но завтра ты все равно идешь с нами, не отвертишься.

– Знаю. Не то мне надерет зад сам Чак Норрис.

Я надеваю куртку как следует, и мы с Эдди возвращаемся в школу.

– Если «Эдди» – прозвище, то как тебя зовут по-настоящему? – спрашиваю я напоследок.

Она с улыбкой пожимает плечами.

– Пока что – просто Эдди.

– А мама где? – спрашиваю я Кела, который сидит с уроками за барной стойкой.

– Только что завезла нас с Колдером домой. Сказала, вернется через пару часов. Велела тебе заказать пиццу.

Эх, вернись я на пару минут раньше, могла бы за ней проследить!..

– Она сказала, куда поехала?

– Попросишь, чтобы пепперони положили вниз, под сыр и соус?

– Куда она поехала, спрашиваю?

– Нет, погоди. Это важно. Сначала им надо положить на тесто пепперони, потом сыр и только потом залить все соусом.

– Да заткнись ты уже со своей пиццей, Кел! Где мама?

Он широко распахивает глаза, сползает с табурета и понуро плетется к двери. Я впервые в жизни на него наорала.

– Знаю не. К Колдеру пошел я.

– Возвращайся к шести, будет тебе пицца.

Ладно, сперва надо разобраться с уроками. Мистер Хэнсон, может, полуглухой и полуслепой, но домашки задает за троих.

На уроки уходит примерно час. Смотрю на время: шестнадцать тридцать. Отлично, теперь можно и в частного детектива поиграть. Что бы мама от нас ни скрывала, я выведу ее на чистую воду. Заглядываю во все шкафчики, ящики, коробки… Ничего. Раньше я никогда не позволяла себе рыться в родительских вещах. Никогда. В этом году мне многое приходится делать впервые. Поэтому я открываю дверь в мамину спальню и захожу внутрь.

Все здесь осталось прежним: та же мебель, тот же бежевый ковер. Если бы не теснота, я запросто могла бы перепутать эту комнату с родительской спальней в Техасе. Первым делом, конечно, заглядываю в ящик для нижнего белья – куда же еще? Там ничего нет. Сажусь на край кровати и выдвигаю ящик тумбочки. Маска для глаз, ручка, крем для рук, книга, записка…

Записка.

Достаю ее из ящика и открываю. Посреди листа черной ручкой написан стих:

Бред. «Блестит на губах свежий смех»?!. АФП – это что? Агентство Футуристических Прогнозов? Кто вообще рифмует аббревиатуры? Да неважно – кто. Он заведомо мне не нравится. Я складываю листок и прячу обратно в ящик.

Звоню в «Геттис» и заказываю две пиццы. Мамина машина как раз подъезжает к дому, когда я вешаю трубку. Самое время принять душ! Бегу в ванную и запираюсь там, пока мама не успела зайти в дом. Не хочу видеть ее лицо. Сияющее. Влюбленное.

– Это еще что такое? – удивляется мама, открыв первую коробку с пиццей.

– Кел попросил. У него сегодня День наоборот, – поясняю я.

Она закатывает глаза и пододвигает к себе вторую коробку. Внимательно, неторопливо осматривает каждый кусочек, будто пытается выбрать самый вкусный… Бесит. Господи, они же все одинаковые.

– Да бери любой! – гаркаю я.

Она вздрагивает и морщится.

– Спокойнее, Лейк. Так проголодалась? Или мы сегодня не в духе?

Мама берет один кусок и протягивает мне. Я швыряю его на тарелку и плюхаюсь на табурет, когда в дом вбегает Кел.

– Что ли, доставили уже пиццу? – выпаливает он и, споткнувшись о коврик, падает на пятую точку.

– Господи, Кел, сколько можно! Смотри под ноги! – опять рычу я.

Мама смотрит на меня с укоризной.

– Лейк! Да что с тобой?! У тебя к нам какие-то претензии? Хочешь поговорить?

Я отодвигаю тарелку и встаю. Не могу больше притворяться.

– Нет, мама! Мне говорить не о чем, потому что у меня нет от вас никаких секретов!

Она резко втягивает воздух. Дошло наконец, что я все знаю.

Сейчас будет защищаться, оправдываться, орать на меня. Закатит скандал, отправит меня в свою комнату. Что-нибудь в этом духе. Так обычно бывает, когда ссора давно назревала, верно? Наступает развязка?

Вместо этого мама молча опускает глаза, берет из шкафа чистую тарелку для Кела и накладывает ему неправильную пиццу.

Я убегаю к себе и хлопаю дверью. Опять. Сколько раз со дня нашего переезда в Мичиган я хлопала дверями? Не знаю, сбилась со счета. Похоже, в последнее время я только и делаю, что в ярости влетаю в комнаты и вылетаю из них. Для Уилла, читающего со сцены свои стихи, хлопают зрители, а для меня – двери.

Когда утром я просыпаюсь, цифры на будильнике мигают красным – похоже, ночью отключали электричество. Для семи утра солнце светит чересчур ярко… Хватаю телефон. Ну, точно! Проспали! Выпрыгиваю из кровати и мчу в ванную, быстро одеваюсь, чищу зубы и собираю волосы в хвост. Краситься некогда. Бужу Кела и, поторапливая его, собираю школьную сумку. На утренний кофе тоже времени нет.

– Я же по утрам езжу в школу с Колдером! – ноет Кел, когда мы надеваем куртки.

– Сегодня тебя везу я. Мы проспали.

Судя по всему, проспали не мы одни. Машина Уилла тоже стоит у дома. Отлично! Теперь и его будить придется. Не могу же я уехать просто так.

– Кел, сбегай к Колдеру, разбуди их, пока я чищу машину.

Брат бежит к соседям, а я сажусь в джип и завожу мотор. Включаю печку на полную, достаю скребок и очищаю окна от наледи. Когда последнее готово, возвращается Кел.

– Мне никто не открыл. Не слышат, наверное.

Черт! Я отдаю скребок Келу и велю ему садиться в машину, а сама бегу через дорогу. В дверь Кел уже стучал – бесполезно, – поэтому я подхожу к окнам спален. Не знаю, какая из них принадлежит Уиллу, поэтому стучу во все три окна, чтобы наверняка.

Когда я, обогнув дом, возвращаюсь к входу, дверь распахивается. На пороге, прикрывая глаза ладонью от солнца, стоит Уилл. С голым торсом. Мои руки еще помнят эту грудь… Стоп. Заставляю себя отвернуться.

– Ночью отключали электричество. Мы проспали, – сообщаю я Уиллу.

«Мы» звучит странно. Я будто намекаю, что мы – команда.

– Серьезно?.. – Уилл потирает заспанное лицо. – А который час?

– Почти восемь.

Он тут же приходит в себя.

– Черт! У меня в восемь конференция!

С этими словами, оставив дверь открытой настежь, он бросается в свою комнату. Я заглядываю в дом, но шагнуть через порог не решаюсь.

– Отвезти Колдера в школу? – кричу ему вслед.

Уилл выбегает из спальни в коридор.

– А ты можешь? Правда? Тебе несложно? – сбивчиво спрашивает он; у него на шее болтается галстук, но рубашки по-прежнему нет.

– Несложно. Где его комната? Пойду разбужу.

– О, спасибо огромное. Ты меня спасла. Его дверь – первая слева. Спасибо!

Уилл опять скрывается в своей спальне, а я иду к Колдеру и тормошу его.

– Колдер, вставай! Сегодня в школу вас отвожу я. Одевайся.

Пока Колдер просыпается, я украдкой наблюдаю за Уиллом. Тот носится туда-сюда, собираясь, и в конце концов уходит. Хлопает входная дверь, потом дверца его машины. Уилл уехал, а я осталась одна в его доме! Неловко…

– Готов, дружок?

– Есть хочется.

– Ах да. Завтрак. Погоди.

Я роюсь в шкафчиках. Все жестянки с крупами и макаронами аккуратно подписаны. Макароны преобладают – оно и понятно, их легче готовить. Все очень чистое и опрятное. Обычно кухни двадцатилетних парней выглядят иначе. Обнаружив на холодильнике коробку печенья со сладкой начинкой, я беру одно для Кела и одно для Колдера.

Безнадежно опоздав на первый урок, я решаю отсидеться в джипе. Получается, за два дня я прогуливаю второй урок подряд. Так и отпетой прогульщицей стать недолго!

Когда я сажусь за свою парту в кабинете истории, сзади подлетает Эдди.

– Прогуляла математику, а меня с собой не позвала?! – шепчет она мне на ухо.

Я оборачиваюсь, и она вжимает голову в плечи.

– Ой. Ты проспала!..

Я не накрашена. И косметику взять забыла. Эдди тут же лезет в рюкзак и достает оттуда косметичку. Прямо мысли мои читает! Для этого и нужны лучшие подруги, верно?

– Ты мой герой!

Отвернувшись, я быстро подкрашиваю ресницы и губы.

Когда мы приходим на третий урок, Уилл ловит мой взгляд и беззвучно, одними губами говорит «спасибо». Я с улыбкой пожимаю плечами – ерунда, мол, не стоит благодарности. Эдди, проходя мимо, дает понять, что все видела.

По внешнему виду Уилла ни за что не скажешь, что он проспал. Черные брюки без единой морщинки, белая рубашка аккуратно заправлена, а галстук… Боже, его галстук! У меня невольно вырывается усмешка. Судя по всему, утром в спешке он не заметил, что сперва надел галстук, а потом уже рубашку. Из-под воротника едва виднеется черная полоска. Я потягиваю воротник своей рубашки и показываю пальцем на его шею. Уилл опускает глаза и недоуменно хлопает себя по груди, потом отворачивается к доске и незаметно возвращает галстук на место. Мои одноклассники еще рассаживаются по местам и болтают, так что никто ничего не замечает. Никто, кроме Эдди. Я прямо чувствую, как она буравит взглядом мою спину.

За обедом ко мне подсаживается Ник. Эдди сидит напротив. Я думала, она будет мне подмигивать и всячески показывать, что все видела, однако она ведет себя как обычно: болтает без умолку и смеется. Я слегка не в своей тарелке: моя новая подруга и так уже слишком много знает, а если вдобавок даст волю фантазии… Я сегодня утром опоздала, Уилл явно одевался в спешке… Эдди имеет полное право забросать меня вопросами, но надо отдать ей должное: она не сует нос в мои дела.

– Новенькая, во сколько выезжаем? – спрашивает Ник, наваливая себе на поднос побольше еды.

– Не знаю. А кто нас везет?

– Я, – отвечает Гэвин.

Ник косится на него.

– Ну уж нет! Ни за какие коврижки! Поедем на папиной машине. В твой кабри-ой-нет я больше не сяду.

– Кабри-ой-нет? – удивленно переспрашиваю я, глядя на Гэвина.

– В мою тачку, – поясняет тот.

– Где ты живешь, Лейкен? – спрашивает Эдди. Удивительно, что она до сих пор не вычислила мой адрес.

– А, так я же знаю, – отвечает Ник. – Я ее подвозил. На той же улице, что и мистер Купер. За ней в последнюю очередь заедем.

Откуда Ник знает, где живет Уилл? Я утыкаюсь взглядом в поднос и ковыряю вилкой картофельное пюре, делая вид, что не замечаю вытаращенных глаз моей подруги.

Ник и Гэвин садятся впереди, а мы с Эдди устраиваемся сзади. Она одаривает меня добродушной улыбкой: фух, значит, вопросами решила не донимать. Вот и славно.

– Лейкен, нам нужна твоя помощь, – говорит Гэвин. – Рассуди нас с Ником, пожалуйста.

– Обожаю споры, – живо отзываюсь я, пристегиваясь. – Валяйте.

– Наш дорогой Ник полагает, что в Техасе чуть ли не каждый день бушуют торнадо. А ураганов якобы нет. Потому что море далеко. Скажи ему, что он неправ.

– Что ж, он неправ в обоих случаях, – киваю я.

– Не может быть! – восклицает Ник.

– Ураганы у нас есть. Ты забыл про сущую мелочь – Мексиканский залив. А вот торнадо не бывает.

Оба озадаченно умолкают.

– Как нет? Бывают. Сто процентов, – произносит Гэвин.

– Не-а, – отвечаю я. – Все эти новости про трейлерные парки, уничтоженные торнадо, – вранье. На самом деле все просто: такие парки очень не любит Чак Норрис.

На секунду повисает тишина, а потом они оба покатываются со смеху. Эдди садится поближе и шепчет мне на ухо:

– Он знает!

– Кто «он»? – Я замираю; что она пытается мне сказать? К чему это вообще? – Что знает?

– Ник. Знает, что ты к нему равнодушна. Не парься, он нормально к этому отнесся. Сегодня мы все – просто друзья.

Фух! Какое облегчение. А то я уже ломала голову, как бы помягче его отшить.

Вчера я так и не попробовала дома пиццу из «Геттис»; теперь наконец свершилось. Пицца божественная. Мы заказали две, потому что Ник решил съесть одну целиком. Я и думать забыла о своих обидах на маму и почти не думаю о Уилле. Мне весело. По-настоящему.

– Гэвин, расскажи про самый дурацкий поступок в своей жизни, – подкидывает Ник тему для разговора.

Мы все затихаем.

– Только один?

– Ну да. Самый дурацкий.

– Хм-м. Ну, наверное, это случилось, когда я гостил у бабушки с дедушкой на их ранчо в Вайоминге. Однажды мне страшно приспичило по малой нужде. Казалось бы, не проблема: уж мы-то, парни, где угодно можем отлить. Но на самом деле проблема была, и еще какая.

– Какая?

– Братья постоянно брали меня на слабо. Сперва что-то делали сами, потом говорили: слабо повторить? Я был на несколько лет младше, и им всегда удавалось меня провести. На сей раз они еще с утра сказали мне, что резиновые сапоги не высохли, придется идти гулять в походных ботинках. Сами-то они, конечно, надели сапоги. А потом начали меня обрабатывать: «Слабо поссать на изгородь под напряжением?»

– Да ладно! – смеется Эдди.

– Ага. Погоди, детка, сейчас будет самое интересное. Они отлили первыми – теперь-то я понимаю, что они были в сапогах, поэтому их даже не дернуло. А меня шарахнуло так, что я упал на спину. Ну, заревел, начал вставать – и поскользнулся. Рожей прямо в этот самый забор влетел. Слюна, сопли и электричество… Гремучая смесь. Разряд был такой, что у меня начал распухать язык. Братья перепугались и побежали домой за родителями, а я валялся на земле, не в силах пошевелиться или хотя бы спрятать член.

Мы с Эдди и Ником разражаемся таким хохотом, что на нас начинают косо смотреть. Эдди утирает слезы.

– Теперь твой черед, – говорит ей Гэвин.

– Ну, тут все ясно: это когда я сбила тебя на школьной парковке, – отвечает Эдди.

– Не, так не пойдет.

– Почему? Это действительно самый дурацкий поступок в моей жизни!

– А что было потом? Расскажи им! – смеется Гэвин.

– Мы влюбились. Конец. – Эдди явно стыдно вспоминать тот случай.

– Выкладывай, – подбадриваю ее я.

– Ладно. Я только-только получила права. Джоэл разрешил мне поехать в школу на его машине, и я была суперосторожна. Следила за дорогой, не гнала. Когда Джоэл учил меня водить, он всегда делал особый упор на парковку – терпеть не может людей, которые мешают другим. Я знала, что он обязательно проедет мимо и проверит, как я припарковалась, поэтому решила все сделать идеально. С первого раза не вышло…

– Со второго, с третьего и четвертого тоже, – вставляет Гэвин.

– С пятого, решила я, все получится. Хорошенько сдала назад, чтобы точно заехать на место под правильным углом, и тут-то все и случилось. Бах! Оборачиваюсь – никого. Я запаниковала, подумав, что задела соседнюю тачку, сдала еще немного назад и поехала дальше по парковке, решив поискать место поудобнее и там уже осмотреть машину. Нашла местечко, припарковалась, вышла. И увидела Гэвина.

– То есть ты все это время его… тащила? – с трудом сдерживая смех, спрашиваю я.

– Больше двухсот ярдов, ага. У него штанина зацепилась за бампер, когда я сбила его первый раз. Ногу ему сломала. Джоэл так боялся, что родители Гэвина подадут на нас в суд, что заставил меня каждый день таскать ему передачи в больницу. Тогда мы и влюбились друг в друга.

– Тебе повезло, что он выжил, – замечает Ник. – Тебя посадили бы за оставление места аварии и непредумышленное убийство, а бедный Гэвин вообще бы представился!

– Преставился! – смеюсь я.

– Мы ужасно хотим услышать твою историю про дурацкий поступок, Лейкен, но отложим ее до следующего раза, – говорит Эдди, выбираясь из-за столика. – Нам пора, а то опоздаем.

По дороге к клубу Эдди достает из заднего кармана джинсов сложенный вдвое листок бумаги.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мое стихотворение. Хочу с ним выступить.

– Серьезно? Смелая!..

– Не особо. На нашем первом с Гэвином слэме я пообещала себе, что обязательно выступлю до того, как мне исполнится восемнадцать. День рождения на следующей неделе. В общем, когда мистер Купер сказал, что освободит выступивших от экзамена, я решила, что это знак!

– Могла просто соврать, что выступила, – замечает Ник. – Мистер Купер не узнает. Вряд ли он там будет.

– Будет-будет, – заверяет нас Гэвин. – Он ни одного слэма не пропускает.

Опять эта странная пустота в животе – а ведь я только что поужинала. Прячу руки в карманы и отворачиваюсь к окну. На темном небе горит единственная звезда. Вот на нее и буду смотреть, а разговаривать не стану. Подожду, пока они сменят тему.

– Да уж, Воэн круто с ним обошлась, – говорит Ник.

Я бросаю на него вопросительный взгляд. Увидев мой неподдельный интерес, Эдди убирает листок со стихотворением обратно в карман.

– Это его бывшая, – поясняет она. – Они встречались в старших классах. Настоящая сладкая парочка: первая красавица школы и звезда футбола…

– Звезда футбола? – переспрашиваю я. – Он играл в футбол?..

Вот это поворот. По Уиллу и не скажешь…

– О да! Три года подряд был лучшим квотербеком, – подхватывает Ник. – Мы только пришли в старшие классы, а он уже заканчивал. Любимец всей школы.

– Чего не скажешь о Воэн, – замечает Гэвин.

– Почему? Она была стервой?

– Ну, если честно, в школе-то она нормально себя вела. Зато потом, когда они оба выпустились и поступили в универ, а родители Уилла… – Эдди замолкает.

– Так что она сделала? – не унимаюсь я.

Знаю, знаю, я слишком живо интересуюсь судьбой Уилла. Надо бы придержать коней.

– Кинула его. Через две недели после аварии, в которой погибли его мама с папой. Он поступил благодаря футболу, стипендию получил, но из-за брата вынужден был все бросить и вернуться сюда. Воэн заявила, что не пойдет замуж за недоучку с ребенком. Такие дела. Он в считаные дни остался без родителей, невесты, образования – да еще и с маленьким ребенком на руках.

Я опять отворачиваюсь к окну. Не хочу, чтобы Эдди видела мои слезы. Теперь мне все стало ясно. Вот почему Уилл не хочет, чтобы я жертвовала своей юностью: у него самого отняли лучшие годы. Мы мчим в сторону Детройта, и я незаметно выключаюсь из разговора.

– Держи, – шепчет Эдди.

Она кладет что-то мне на колени. Опускаю глаза: это салфетка. Я тихонько жму ей руку в знак благодарности и вытираю слезы.

Как только мы входим в клуб, я начинаю искать взглядом Уилла. Ник и Гэвин ведут нас к столику – прямо посреди танцпола, у всех на виду, не то что наш с Уиллом укромный диванчик в дальнем конце зала. «Жертва» уже выступила, первый раунд в самом разгаре. Эдди идет к судейскому столику, платит взнос за выступление и возвращается к нам.

– Лейкен, пойдем со мной в уборную, – шепчет она, отдирая меня от стула.

В туалете Эдди прижимает меня к раковине, кладет руки мне на плечи и строгим тоном произносит:

– Все, прекращай хандрить! Мы сюда веселиться приехали.

Она достает из сумки косметичку и, намочив руки под краном, вытирает потеки туши у меня из-под глаз. Потом аккуратно и сосредоточенно наносит макияж. Необычные ощущения: впервые в жизни я не сама себя крашу. Достав щетку, Эдди просит меня наклониться вперед и тщательно расчесывает мои волосы. Пока она колдует над моей головой, я чувствую себя безвольной тряпичной куклой.

Наконец она разрешает мне выпрямиться и удовлетворенно улыбается.

– Совсем другое дело!

Я поворачиваюсь к зеркалу. Вот это да! Эдди каким-то чудом сделала из меня… красавицу! Невероятно. Челка заплетена в рыхлую французскую косу, мягко спадающую на одно плечо. Тени нежного янтарного оттенка подчеркивают цвет глаз, а губы, хоть и не слишком яркие, стали заметнее и полнее. Я теперь очень похожа на маму.

– Ух ты. Да у тебя дар, Эдди!

– Знаю. Двадцать девять братьев и сестер за девять лет – и не такому научишься.

Она выводит меня из туалета, и мы возвращаемся в зал. По дороге к столику я замираю на месте как вкопанная. Поскольку Эдди держит меня за руку, ей тоже приходится остановиться. Проследив за моим ошарашенным взглядом, она замечает у нашего столика Хави и… Уилла.

– Похоже, мы будем не одни!

Подмигнув мне, Эдди устремляется к столику, но я тяну ее обратно. Ноги будто вросли в танцпол – не могу и шагу ступить.

– Эдди, ты неправильно все поняла. Поспешила с выводами.

Она поворачивается ко мне и, обхватив ладонями мое лицо, шепчет:

– Я никаких выводов еще не сделала, Лейкен. Хотя я начинаю догадываться, откуда между вами это напряжение. Все очевидно.

– Только для тебя.

– Вот и славно. Пусть так и будет.

Эдди опять берет меня за руку и увлекает за собой.

Когда мы подходим к столику, все поворачивают головы в мою сторону и удивленно распахивают глаза. Я хочу одного: сбежать отсюда.

– Ого! Отлично выглядишь! – восклицает Хави.

Гэвин бросает на него сердитый взгляд и с улыбкой поворачивается ко мне.

– Смотрю, до тебя добралась моя подружка?

Он притягивает ее к себе, а я остаюсь одна. Ник отодвигает для меня стул, и я сажусь, чувствуя себя совершенно беззащитной. Кошусь на Уилла. Тот едва заметно улыбается, давая понять, что тоже оценил мое преображение.

– Итак, друзья, – объявляет ведущий, – до конца раунда осталось четыре выступления. Ждем на сцене участника по имени Эдди. Где он?

– Она! – закатив глаза, поправляет ведущего моя подруга.

– О, виноват. Милости просим на сцену, мисс Эдди.

Она быстро чмокает Гэвина в губы и, счастливая, бежит к сцене. Прямо диву даюсь, откуда в ней столько обаяния и уверенности?

Все, кроме Уилла, садятся за стол. Хави занимает место слева от меня, а справа остается последний свободный стул. Уилл, немного помедлив, тоже садится.

– Как называется твое стихотворение, Эдди? – спрашивает ведущий.

Эдди наклоняется к микрофону и объявляет:

– «Розовый шарик»!

Как только ведущий покидает сцену, Эдди перестает улыбаться и начинает читать:

Меня зовут Оливия Кинг.

Мне пять лет.

Мама купила мне шарик. Помню, как она вошла с ним в дом. Ярко-розовая лента вилась тонким ручейком по ее запястью. Мама с улыбкой сняла ее и повязала мне на руку.

«Держи, Ливи, это тебе».

Она звала меня Ливи.

Я была на седьмом небе от счастья. Шарик! Мой собственный. У меня еще никогда не было шарика. На парковке «Уолмарта» я часто видела детей с шариками, но и мечтать не смела, что когда-нибудь мне тоже такой подарят.

Мой собственный розовый шарик.

Я ужасно обрадовалась. Просто прыгала от восторга. Не могла поверить, что мама купила мне подарок. Она никогда ничего мне не покупала. Я все играла с ним и не могла наиграться. Внутри у него был гелий, и шарик плясал на веревочке, покачивался и парил под потолком. Я носила его по дому и показывала ему все, что у нас есть. Все, что он еще никогда не видел. Сводила его в ванную, кухню, чулан, гостиную. Мне очень хотелось показать ему все, что я знаю и люблю. Даже мамину спальню!

Мамину…

Спальню?

Куда мне было запрещено заходить?

И с шариком тоже, да.

Я заткнула уши, чтобы не слышать, как мама орет, стирая из-под носа улики. Она влепила мне пощечину и обозвала меня дрянью! Дрянью, которая не умеет себя вести и никогда не слушается! Она вытолкала меня в коридор и захлопнула дверь, а мой розовый шарик так и остался в комнате. Мне так хотелось его вернуть! Он был моим лучшим другом! Моим, не ее! Розовая ленточка так и осталась у меня на запястье. Я дергала ее, дергала, пытаясь забрать свой шарик.

А потом

он

лопнул.

Меня зовут Эдди.

Мне семнадцать.

На следующей неделе у меня день рождения. Восемнадцать лет – это не шутки. Мой приемный папа купит мне сапоги, которые я давно хочу. Друзья, скорее всего, пригласят в кафе. Парень приготовит для меня подарок, может, даже сводит в кино. По почте придет открытка от соцработника, в которой она поздравит меня с восемнадцатилетием и сообщит, что я выросла и снята с учета.

Словом, я отлично проведу время. Сто процентов.

Только об одном всех прошу.

Ни в коем случае

Не дарите мне

сраные воздушные шарики!

Зал взрывается аплодисментами, и Эдди упоенно скачет на месте и хлопает в ладоши, начисто забыв о том, какое невеселое стихотворение только что прочитала. У нее определенно талант. Пока она идет от сцены к столику, мы дружно встаем и хлопаем стоя.

– Ощущения просто супер! – пищит она.

Гэвин крепко обнимает ее, отрывая от пола, и целует в щеку.

– Ну и девушка у меня! – гордо восклицает он, когда они садятся за столик.

– Отлично, Эдди! Пятерка за экзамен у тебя в кармане! – говорит Уилл.

– Это было так легко! Лейкен, обязательно выступи на следующей неделе. Ты еще не сдавала экзамен мистеру Куперу – поверь, он зверюга.

– Хорошо, я подумаю, – отвечаю я; посмотреть на Эдди, так это действительно проще простого.

– Постой, Эдди, – со смехом замечает Уилл, – ты ведь тоже не сдавала мне экзамены! Я преподаю-то всего два месяца.

– Ну и что! Все равно приятного наверняка мало, – хихикает в ответ Эдди.

На сцену вызывают следующего участника, и мы умолкаем. Хави упорно трется коленом о мое бедро. Если честно, это ужасно мерзко. Потому что он сам мерзкий. Я понемногу отодвигаюсь от него, но он не отстает. Я уже собираюсь врезать ему по ноге кулаком, когда Уилл наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Давай поменяемся местами.

Я тут же вскакиваю, и Уилл садится на мой стул. Гляжу на него с благодарностью. А Хави – с нескрываемой ненавистью. Эти двое явно друг друга недолюбливают.

К началу второго раунда все, кто сидел за нашим столиком, разбредаются кто куда: Ник стоит за барной стойкой и болтает с какой-то девчонкой, обиженный Хави тоже скрывается в толпе. Мы остаемся вчетвером: Я, Уилл, Гэвин и Эдди.

– Мистер Купер, а вы видели…

– Гэвин, – перебивает его Уилл. – Здесь я не мистер Купер. Мы же вместе учились.

Лицо Гэвина расплывается в коварной улыбке. Он пихает Эдди в бок, и они оба, прыснув со смеху, вопросительно смотрят на Уилла.

– Тогда можно называть вас…

– Нет! Нельзя! – опять одергивает их Уилл, покраснев как рак.

– Похоже, я чего-то не знаю, – говорю я, переводя взгляд с него на Гэвина.

– Видишь ли, Лейкен, – подается ко мне Гэвин. – Три года назад…

– Предупреждаю, я завалю тебя на экзамене, – грозится Уилл. – И твою милую подружку тоже.

Все смеются, а я по-прежнему не понимаю, что происходит.

– Три года назад Уточка решил разыграть тех, кто только-только перешел в старшие классы.

– Уточка?!

Я ошарашенно смотрю на Уилла: тот прячет лицо в ладонях.

– Вскоре мы поняли, что за всеми розыгрышами – а их было много – стоит мистер Купер… То есть Уточка. Ох и натерпелись мы от этого человека! – Гэвин со смехом указывает на Уилла. – А потом решили ему отомстить. Разработали хитроумный план под названием «Месть Уточке».

– Черт, Гэвин! Я так и знал, что это ты! Знал ведь!

– Уилл днем любил поспать в своей машине. Особенно часто прогуливал уроки истории с мистером Хэнсоном. И вот однажды мы тайком проследили за ним до парковки и дождались, пока он захрапит. Обмотали его тачку изолентой в шесть слоев – двадцать пять мотков извели! Уилл, когда очнулся, орал так, что в школе было слышно.

– Боже. И долго пришлось там просидеть? – участливо спрашиваю я Уилла.

Мне приятно с ним общаться, пусть и по-дружески. В самом деле приятно.

Он приподнимает одну бровь.

– В том-то и штука. История у нас была вторым уроком. Из машины меня извлекли только после того, как отец позвонил в школу. Не помню, во сколько, но было уже темно.

– Значит, прошло больше двенадцати часов! – ужасаюсь я.

Он кивает.

– Как же вы ходили в туалет? – спрашивает Эдди.

– Об этом история умалчивает, – улыбается Уилл.

Хм, пока что дела идут отлично. Мы – Эдди, Гэвин и Уилл – прекрасно ладим. Все смеются. Я и подумать не могла, что между нами возможна дружба.

К столику возвращается изрядно приунывший Ник.

– Что-то мне нехорошо. Может, домой поедем?

– Сколько ты съел, Ник? – вставая, спрашивает Гэвин.

Эдди показывает мне взглядом на дверь, намекая, что нам пора.

– Увидимся завтра, мистер Купер! – прощается она.

– Неужели? Значит, есть шанс, что завтра вы с подружкой не проспите мой урок на скамейке в школьном дворе?

Эдди переглядывается со мной и театрально зажимает рот ладонью. Мы с Уиллом встаем, и все начинают пробираться к выходу.

– Можешь оставить Кела ночевать у нас, – говорит Уилл, когда остальные отходят подальше. – Завтра отвезу его в школу. Малыши уже наверняка дрыхнут.

– Тебе точно не трудно?

– Точно.

– Хорошо! Спасибо!

Несколько секунд мы оба стоим и молчим, не зная, как лучше попрощаться. Наконец Уилл делает шаг в сторону:

– Ну, пока! До завтра.

Улыбнувшись, я прохожу мимо него и бегу догонять Эдди.

– Ну пожалуйста, мам! Пожалуйста! – канючит Кел.

– Вы и так вчера вместе ночевали. Уверена, Уиллу и его брату иногда хочется побыть вдвоем.

– Не-а, не хочется, – вставляет Колдер.

– Слышала? Мы будем сидеть тихо! Только в моей комнате! Клянусь!

– Ладно. Но завтра, Колдер, тебе придется побыть дома. Завтра я веду Лейк и Кела ужинать.

– Так точно, мэм! Пойду предупрежу брата и соберу вещи.

Кел и Колдер убегают из дома. Я сажусь на диван и расстегиваю сапоги. Ужинать, значит. Видимо, она наконец решила познакомить нас со своей пассией. Надо бы прощупать почву.

– А куда мы идем?

Мама садится на диван и берет со столика пульт от телевизора.

– Куда угодно. Может, дома поедим. Не знаю. Побудем немного втроем.

Я стягиваю сапоги и беру их в руки.

– «Втроем». Ну-ну, – бормочу я, ретируясь к себе.

В комнате я закидываю сапоги в шкаф и ложусь на кровать. Раньше нас было четверо. Потом стало трое. А теперь – не прошло и семи месяцев – с маминой легкой руки опять будет четверо.

Нет уж! Четвертым ему никогда не стать, кем бы он ни был. Мама пока не догадывается, что я про него знаю. И что мысленно я давно говорю про нее и нового ухажера «те двое», а про себя и Кела – «мы двое». Разделяй и властвуй – мой новый семейный девиз.

Мы живем в Ипсиланти уже месяц, и все пятницы без исключения я провожу у себя в комнате. На сей раз я пишу Эдди, думая напроситься с ней и Гэвином в кино. Спустя тридцать секунд приходит ответ: «У тебя полчаса на сборы». За это время как следует в душе не отмокнешь, поэтому я захожу в ванную просто поправить макияж. На столике у раковины лежит почта: я машинально беру в руки конверты и начинаю их просматривать. На всех трех поверх нашего старого техасского адреса стоит большой красный штамп о переадресации отправления.

Восемь месяцев. Еще восемь месяцев – и я вернусь домой. Думаю, не повесить ли на стену календарь, чтобы отмечать на нем оставшиеся до возвращения дни. Бросаю конверты обратно на столик. Один случайно открывается, и содержимое выпадает на пол. Я подбираю листок и вдруг замечаю число, напечатанное в правом верхнем углу.

178 343 доллара.

Это письмо из банка. Выписка со счета. Схватив со столика всю почту, я убегаю к себе и запираю дверь.

Изучив даты на выписке, я просматриваю остальные письма. Одно – от ипотечной компании. Вскрываю конверт. Расчет по страховым взносам. По страховым взносам за дом в Техасе, который якобы продан! Господи, убить ее готова. Мы вовсе не на мели! Мы даже дом не продали! Она увезла нас с братом из Техаса ради любовника?! Ненавижу!

Надо поскорей уходить из дома, не то я взорвусь. Хватаю с кровати телефон, почту закидываю в сумочку.

– Я гулять! – бросаю маме по дороге к двери.

– С кем? – осведомляется она.

– С Эдди. Мы идем в кино.

Стараюсь отвечать коротко и вежливо, чтобы мама не услышала ярости в моем голосе. Это непросто: меня всю трясет от гнева. Хочу уйти и спокойно все обдумать, прежде чем разговаривать с ней по душам.

Вдруг мама подлетает ко мне и выдирает телефон у меня из рук.

– Ты что творишь?! – кричу я, отбирая у нее трубку.

– Я знаю, что у тебя на уме, Лейк! Не смей меня обманывать!

– И что же у меня на уме? Хотела бы я знать!

– Вчера вечером вы оба куда-то уходили. Ты и Уилл. Он даже няню пригласил – очень удобно! Сегодня его брат пришел к нам с ночевкой, а ты опять куда-то убегаешь! Не пущу!

Я бросаю телефон в сумку, закидываю ее на плечо и открываю дверь.

– Попробуй только не пусти. Я ухожу – с Эдди. Можешь выйти и убедиться. Вечером я тоже вернусь с ней!

Выбегаю на улицу, мама – за мной. К счастью, ровно в эту минуту к дому подъезжает Эдди.

– Лейк! А ну вернись! Надо поговорить! – кричит мама с порога.

– Ты права, – обернувшись, отвечаю я, а сама уже открываю дверь в машину. – Вот только объясняться придется тебе, мама. Я знаю, по какому поводу мы завтра идем ужинать! Знаю, почему мы переехали в Мичиган! Я все знаю! Поэтому не смей ругать меня за вранье!

Не дождавшись ответа, я прыгаю на заднее сиденье, хлопаю дверцей и в слезах кричу Эдди:

– Увези меня отсюда поскорей!

Можно больше не сдерживаться, и по пути за Гэвином я реву в голос. Вот бы никогда не возвращаться в этот дом!

– Ну-ка, выпей, – говорит Эдди, передавая мне банку содовой.

Они с Гэвином озабоченно смотрят, как я, давясь слезами, пью лимонад. Мы заехали в «Геттис»: Эдди сказала, что сейчас только пицца и сможет меня успокоить. Увы, аппетита у меня нет. Совсем.

– Простите, что испортила вам свидание, – говорю я им обоим.

– Ничего ты не испортила, – отвечает Эдди и, повернувшись к Гэвину, уточняет: – Правда, детка?

– Конечно. Наоборот, внесла разнообразие, – отвечает тот, запихивая свою пиццу в контейнер.

Мой телефон вибрирует. Уже в шестой раз. Мама названивает мне с тех пор, как я уехала. Все, с меня хватит: зажав кнопку выключения, вырубаю телефон и бросаю его в сумку.

– В кино еще успеваем? – спрашиваю я.

Гэвин, взглянув на часы, кивает.

– Ага. Если ты в настроении.

– О да. Хочу немного отвлечься от дурных мыслей.

Расплатившись, мы едем в кино. Фильм, конечно, не с Джонни Деппом, но сегодня я готова смотреть что угодно, лишь бы ни о чем не думать.

Несколько часов спустя мы подъезжаем к моему дому. Минуту-другую сижу в машине: морально готовлюсь к неизбежной ссоре с мамой.

– Лейкен, держи меня в курсе! Звони, ладно? И удачи, – говорит Эдди на прощание.

– Хорошо, позвоню.

Я выхожу из машины и иду к двери, а Эдди с Гэвином уезжают. Когда я вхожу в дом, мама лежит на диване. Услышав, как открылась и закрылась дверь, она тут же вскакивает и набрасывается на меня, но не с криками, как я думала, а с объятиями. Я замираю на месте.

– Лейк, прости, я должна была сразу тебе все рассказать. Прости, пожалуйста, – плачет она.

Я, попятившись, сажусь на диван. Весь журнальный столик завален скомканными салфетками. Значит, она много плакала. Вот и хорошо. Пусть ей будет стыдно. И плохо.

– Мы с папой собирались все вам рассказать, но потом он…

– С папой?! Ты встречалась с кем-то еще до смерти отца?.. Мам! – Я в бешенстве вскакиваю и начинаю расхаживать туда-сюда по комнате. – И давно это началось?

Я опять кричу. И плачу. Ничего не могу с собой поделать.

Вот сейчас она начнет оправдываться, причитать… Но нет. Мама молча сидит, уставившись на журнальный столик.

Наконец она подается вперед и чуть склоняет голову набок.

– Встречалась?.. Погоди. По-твоему, я в кого-то влюблена? В кого?

– Да откуда мне знать! В того, кто написал этот дурацкий стих, который ты хранишь у себя в тумбочке! С кем ты видишься чуть ли не каждый день, убегая «по делам»! Кому ты говоришь «люблю тебя» по телефону! Я не знаю, кто это, и, если честно, мне плевать!

Мама встает и кладет руки мне на плечи.

– Лейк, ни с кем я не встречаюсь. Ты все неправильно поняла. Вообще все.

Я вижу, что она говорит правду.

– Тогда от кого записка? И как насчет уведомлений из банка? У нас есть деньги. Мы даже не продали дом!

Мама убирает руки с моих плеч и, потупившись, качает головой.

– Боже, Лейк. А я-то подумала, что ты действительно все поняла. Что ты догадалась.

Она садится обратно на диван и опускает взгляд на свои руки.

– Сядь. Сядь, пожалуйста.

Я сажусь и жду объяснений. Мама долго молчит, собираясь с мыслями.

– Стихотворение написал твой папа. Однажды он так меня разыграл. Ночью, пока я спала, нарисовал на моем лице улыбку и оставил рядом эту записку. Я сохранила ее на память. Я очень любила вашего папу, Лейк. Мне ужасно его не хватает. И я бы никогда так с ним не поступила. У меня никого больше нет.

Она говорит от чистого сердца, я вижу.

– Тогда зачем мы сюда переехали, мам? Зачем ты увезла нас из Техаса?

Набрав побольше воздуха, она накрывает мои руки своими ладонями и поднимает на меня взгляд. От этого взгляда у меня внутри все падает: именно так она смотрела на меня в школьном коридоре семь месяцев тому назад, когда приехала с вестью о смерти отца.

Сделав еще один глубокий вдох, она стискивает мои руки.

– Лейк, у меня рак.

Отрицание. Да, безусловно. А еще гнев. Торг? Да, и это тоже. Я проживаю три стадии горя одновременно. А может, и все пять. Грудь сдавило…

– Мы с папой собирались с вами поговорить. Но после его смерти все мы были так раздавлены… Я просто не смогла себя заставить. Мое здоровье начало ухудшаться, и Бренда уговорила меня переехать сюда, чтобы она могла мне помогать. По телефону я разговаривала с ней. В Детройте есть хороший специалист по раку легких. К нему я и езжу.

Рак легких. У нашей беды есть название. Мне становится еще страшнее.

– Я хотела поговорить с вами об этом завтра. Мы должны подготовиться, пока еще есть время.

Я высвобождаю руки.

– Подготовиться… К чему, мам?

Она обнимает меня и вновь начинает плакать.

Совсем как толстяк Басс, мама не может смотреть мне в глаза. Ей слишком меня жаль.

Не помню, как вышла из дома и как пересекла улицу. Помню лишь, как стою среди ночи у двери Уилла и барабаню в нее кулаком.

Открыв ее, он видит мое лицо и не задает никаких вопросов. Просто слегка обнимает за плечи и заводит внутрь, догадавшись, что сейчас должен побыть Уиллом. Хотя бы недолго.

– Лейк, что стряслось?

Не могу ответить. Не могу дышать. Он крепко обнимает меня, а я, рыдая, начинаю оседать на пол – и Уилл оседает вместе со мной, совсем как мама тогда, в школьном коридоре. Он прижимает меня к себе, кладет подбородок на макушку, гладит по волосам и дает мне выплакаться.

– Расскажи, что случилось, – наконец шепчет он.

Не хочу отвечать. Как вообще можно произнести такое вслух? Если скажу вслух, значит, все по-настоящему. Все на самом деле.

– Мама умирает, Уилл, – сквозь слезы выдавливаю я. – У нее рак.

Он еще крепче стискивает меня в объятиях, потом подхватывает на руки и уносит в спальню. Там он укладывает меня на кровать и накрывает одеялом. Раздается звонок в дверь. Поцеловав меня в лоб, Уилл выходит из комнаты.

Слышу мамин голос, но не могу разобрать, что она говорит. Уилл отвечает ей очень тихо, и все же я слышу каждое слово:

– Позвольте ей остаться, Джулия. Сейчас ей нужен я.

Они говорят еще о чем-то, и в конце концов дверь закрывается. Уилл входит в спальню, ложится под одеяло и крепко обнимает меня, пока я плачу.

Открываю глаза. Окно не с той стороны. Где я? Который час? Шарю рукой по тумбочке в поисках телефона. Его там нет. Как и самой тумбочки. Сажусь, протираю глаза. Это не моя комната! Наконец вспоминаю все случившееся минувшим вечером – и ложусь обратно. Залезаю под одеяло с головой и молю бога, чтобы все это оказалось дурным сном.

– Лейк.

Вновь открываю глаза. Солнце светит не очень ярко, но комната по-прежнему не моя.

– Лейк, просыпайся.

Кто-то стягивает одеяло с моей головы. Я не отдаю. Опять пытаюсь усилием мысли изменить реальность, однако на сей раз меня подводит мочевой пузырь. Скидываю одеяло: на краю кровати сидит Уилл.

– Н-да, ты явно не жаворонок, – замечает он.

– Туалет. Где у тебя туалет?

Он показывает пальцем на дверь напротив. Выскакиваю из кровати и лечу в коридор, надеясь, что смогу дотерпеть. В уборной я плюхаюсь на унитаз и чуть не проваливаюсь – в спешке не заметила, что сиденье поднято.

– Ох уж эти мальчики… – бормочу я, усаживаясь.

Когда я выхожу, Уилл стоит за барной стойкой в кухне. Он с улыбкой ставит чашку на стол рядом со своим местом. Я сажусь и с благодарностью принимаюсь за кофе.

– Который час?

– Полвторого.

– Ого. Видимо, у тебя очень удобная кровать.

Уилл относит мою пустую чашку в раковину, споласкивает и убирает в посудомойку.

– Сегодня я веду Кела и Колдера в кино, на дневной сеанс. Выезжаем через несколько минут. Потом мы где-нибудь поедим, так что дома будем около шести. Вы с мамой как раз успеете поговорить.

От последнего предложения меня передергивает. Можно подумать, я поведусь на его манипуляции.

– А если я не хочу разговаривать? Если я хочу с вами в кино?

– Тебе сейчас не кино надо смотреть, а с мамой увидеться.

Взяв ключи и куртку, Уилл идет к двери.

– Я только проснулась, даже кофеин еще не подействовал. Можно я немного посижу здесь?

Наглое вранье. На самом деле я мечтаю вернуться в его удобную кровать.

– Хорошо. – Уилл подходит и целует меня в макушку. – Только не сиди весь день. Вам обязательно надо поговорить.

Он надевает куртку и выходит за дверь, а я встаю у окна и смотрю, как Кел с Колдером садятся в машину. Потом они уезжают, а я бросаю взгляд через дорогу – на свой дом. Который так и не стал мне настоящим домом. Я знаю, что там, внутри, ждет мама. Не представляю, как начать с ней разговор. Поэтому прямо сейчас домой не пойду. Я не должна так на нее злиться, она ни в чем не виновата. Но больше мне винить некого.

Взгляд невольно останавливается на разбитом садовом гномике в красном колпаке, который сидит рядом с подъездной дорожкой. Он смотрит прямо на меня и мерзко лыбится. Будто все знает. Знает, что я прячусь у Уилла и боюсь идти домой. Дразнится. Только я собираюсь сдаться и задернуть шторы, как к моему дому подъезжает Эдди.

Я распахиваю дверь и машу ей, когда она выходит из машины.

– Эдди, я тут!

Она растерянно переводит взгляд с меня на мой дом и обратно. Потом переходит дорогу.

Черт. Зачем я это сделала? Как я теперь все ей объясню?

Делаю шаг в сторону и, открыв дверь пошире, впускаю ее в дом. Она заходит и с любопытством осматривается.

– У тебя все нормально? Я тебе раз сто звонила! – Эдди падает на диван, закидывает ногу на журнальный столик и начинает расшнуровывать сапог. – Чей это дом?

Отвечать не приходится: на стене напротив висит семейный портрет.

– Ого!.. – охает она. И оставляет тему. – Ну, как вчера все прошло? С кем твоя мама встречается? Вы знакомы?

Я подхожу к дивану, перешагиваю ноги Эдди и сажусь рядом с ней.

– Готова услышать мою историю про самый дурацкий поступок в жизни?

Она озадаченно приподнимает брови.

– Я ошибалась. Мама ни с кем не встречается. Она больна. У нее рак.

Эдди ставит сапоги на пол и, положив ноги на столик, откидывается на спинку дивана. Замечаю, что носки у нее разного цвета.

– Какой кошмар, Лейкен… Так не бывает.

– Со мной, как видишь, бывает.

Минуту она сидит молча, колупая черный лак на ногтях. Видно, что не может подобрать слов. Наконец она просто меня обнимает, а потом сразу вскакивает на ноги.

– Так! Что у мистера Купера есть попить?

Эдди подходит к холодильнику и, открыв дверцу, достает оттуда банку содовой. Берет два стакана, насыпает в них льда, приносит все это на журнальный столик и разливает лимонад.

– Вина не нашла… Вот зануда! – ворчит она и, протянув мне напиток, забирается с ногами на диван. – Что говорят врачи? Каков прогноз?

Пожимаю плечами.

– Не знаю. Но вроде бы все не очень хорошо. Я вчера ее не дослушала, не смогла… Сразу сюда прибежала. – Я смотрю в окно на свой дом. Понимаю, что с мамой все равно придется поговорить. Просто мне нужно время – хочется еще хотя бы денек пожить нормальной жизнью.

– Лейкен, тебе надо с ней поговорить.

– Господи, и ты туда же! Прямо как Уилл! – закатываю глаза я.

Она отпивает лимонад и ставит стакан на стол.

– Кстати, об Уилле…

Ну вот. Приехали.

– Лейкен, я очень стараюсь не совать свой нос куда не просят. Ей-богу. Но ты сидишь у него дома! Одета так же, как вчера. Пожалуйста, или убеди меня, что между вами ничего нет, или я вынуждена буду прийти к противоположному выводу!

Конечно, она права. Со стороны действительно кажется, что мы не просто соседи. У меня нет выбора: или я буду с ней честна, или она заподозрит Уилла в самом худшем.

– Ладно. Только умоляю тебя, Эдди…

– Никому ни слова. Даже Гэвину.

– Хорошо. В общем, мы познакомились, когда я только сюда переехала. В первый же день. И нас сразу друг к другу потянуло, понимаешь? Он пригласил меня на свидание, мы отлично провели время. Поцеловались. Это был чуть ли не лучший вечер в моей жизни! Да что там… Лучший.

Эдди улыбается. Я медлю. Сообразив по моему лицу и жестам, что у этой истории не будет счастливого конца, она перестает улыбаться.

– Мы ни о чем не догадывались, пока я не пришла в школу. Я не знала, что он учитель! А он не знал, что я еще школьница.

– Та сцена в коридоре! – вскакивает Эдди. – Вот что между вами произошло!

Киваю.

– О боже! И он с тобой порвал?!

Киваю снова. Эдди падает на диван.

– Черт! Вот же подстава!.. Погоди, а почему тогда ты провела здесь ночь?.. – Она расплывается в улыбке. – Он не смог сдержать чувств, да?

Я мотаю головой.

– Нет-нет. Просто я расстроилась, не выдержала и пришла сюда. Между нами ничего не было. Он просто друг.

Эдди, понурившись, надувает губы – дает понять, что надеялась на иное объяснение.

– Ладно, еще вопрос. То стихотворение, что ты прочитала на уроке, – оно про Уилла?

Киваю.

– Класс! – смеется она, потом опять затихает, но ненадолго. – Последний вопрос. Клянусь. Я серьезно.

Взглядом даю понять, что готова отвечать на вопросы.

– Он хорошо целуется?

Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.

– Боже, он такой красавчик!

– О да! – Она хлопает в ладоши, подпрыгивая на месте от восторга.

Наш смех быстро стихает: мы возвращаемся в реальность. Я опять смотрю в окно на свой дом, а Эдди относит стаканы в раковину. Вернувшись в гостиную, она берет меня за руку и стаскивает с дивана.

– Идем. Нас ждет разговор с твоей мамой.

Нас?! Что ж, я не возражаю. С Эдди вообще очень трудно спорить.

По Эдди ни за что не скажешь, что она впервые у меня дома, так бодро и уверенно она входит. При этом еще тащит за руку меня. Мама сидит на диване и удивленно наблюдает, как незнакомая девица с улыбкой идет к ней, волоча за собой ее насупленную дочь. Надо признать, видеть мамино ошарашенное лицо даже приятно.

Эдди подтаскивает меня к дивану и силком усаживает рядом с мамой. Сама садится на журнальный столик – спина прямая, подбородок вздернут, в общем, сразу видно, кто тут главный.

– Здравствуйте, я – Эдди, лучшая подруга вашей дочери, – сообщает она маме. – Теперь мы с вами знакомы. Можем сразу переходить к делу.

Мама смотрит на меня, потом на Эдди – и ничего не говорит. Если честно, я и сама не нахожу слов. Не представляю, что на уме у моей подруги, поэтому мне остается только ждать, что будет дальше.

– Джулия, верно? Так вас зовут?

Мама кивает.

– Джулия, у Лейкен к вам много вопросов. Очень много. И у вас есть на них ответы. – Эдди переводит взгляд на меня. – Лейкен, ты задаешь вопросы, а мама на них отвечает. Вот так все просто. Вопросы есть? Я имею в виду ко мне.

Мы с мамой дружно мотаем головами. Эдди встает.

– Вот и славно. Моя задача выполнена. Позвони потом, хорошо?

Эдди идет к выходу, однако на полпути вдруг разворачивается и снова подходит к нам. Крепко обнимает маму. Та изумленно таращит на меня глаза, потом все же обнимает Эдди в ответ. Довольно долго. Наконец моя подруга отстраняется, одаривает нас обеих улыбкой и уходит. Как ни в чем не бывало.

Мы обе молча смотрим на дверь. Я растерянно гадаю, что именно с Эдди не так и почему. Или все наоборот: это мы с мамой какие-то неправильные? Сложно сказать. Переглянувшись, мы обе покатываемся со смеху.

– Да уж, Лейк! Где ты их только берешь?

– Сама удивляюсь. Она классная, да?

Мы откидываемся на спинку дивана, и мама гладит меня по голове.

– Давай поступим так, как она сказала. Задай мне какой-нибудь вопрос. Я постараюсь ответить.

Я сразу задаю самый главный:

– Ты умираешь?

– Мы все когда-нибудь умрем, разве нет?

– Это был мой вопрос. Ты обещала отвечать нормально.

– Наверное, да. Скорее всего, – помедлив, наконец признает мама.

– Сколько тебе осталось?

– Лейк, давай я сначала все тебе растолкую. Так ты будешь лучше представлять, с чем мы имеем дело.

Она встает, идет на кухню и садится за стойку. Жестом приглашает меня сесть рядом, а сама берет ручку, листок бумаги и начинает что-то быстро писать.

– Рак легких бывает двух типов: немелкоклеточный и мелкоклеточный. К сожалению, у меня мелкоклеточный, он распространяется быстрее.

Мама схематично изображает легкие.

– Мелкоклеточный рак имеет две формы: ограниченную и распространенную. У меня была ограниченная форма. То есть все раковые клетки находились здесь, вот на этом участке. – Она ставит на одном из легких точку. – Там у меня нашли опухоль. За несколько месяцев до смерти вашего отца у меня стали появляться симптомы, он заставил меня сделать анализы, и биопсия показала, что опухоль злокачественная. Мы все разузнали про врачей и в итоге решили, что правильней будет переехать в Мичиган, потому что в Детройте живет один из лучших специалистов по лечению МРЛ. Это решение мы приняли с ним вместе и…

– Мам, погоди.

Она кладет ручку.

– Дай мне одну минуту. Господи, чувствую себя как на уроке биологии!

Не выдержав, я хватаюсь руками за голову. Она столько месяцев с этим жила… И теперь говорит о своем раке так, будто учит меня печь торт!

Я иду в ванную, а мама остается на кухне и терпеливо ждет моего возвращения. Плеснув в лицо холодной водой, я смотрю на свое отражение в зеркале – впервые со вчерашнего вечера – и прихожу в ужас. Ну и вид! Волосы всклокочены, тушь растеклась. Глаза опухшие.

Смыв косметику, я прохожусь расческой по волосам и иду обратно на кухню – слушать мамин рассказ о том, как она будет умирать.

Она поднимает на меня вопросительный взгляд, и я киваю: мол, давай, я готова. Сажусь напротив.

– Через неделю после того, как мы решили переехать в Мичиган, поближе к врачу, ваш папа умер. На меня столько всего навалилось… Похороны, дом, все остальное… Я попыталась выбросить из головы свои проблемы. И три месяца не ходила к врачу. – Она медлит, затем продолжает чуть тише: – За это время рак распространился. И дал метастазы. – Мама отворачивается и смахивает слезу. – Я винила себя в смерти вашего папы. Когда он узнал о диагнозе, его сердце не выдержало горя.

Она уходит обратно в гостиную, встает у окна и задумчиво смотрит на улицу.

– Почему ты ничего мне не сказала? Я же могла помочь, мам. Ты не должна была справляться с этим в одиночку.

Она прислоняется к стене и смотрит на меня.

– Теперь я это понимаю. А тогда… Тогда я все отрицала. И злилась. Может, надеялась на чудо, не знаю. Дни превратились в недели, недели – в месяцы. И вот к чему все это привело. Три недели назад я опять начала химиотерапию.

Я отодвигаю табурет и встаю.

– Это же хорошо, да? Раз тебе назначили химиотерапию, значит, надежда на выздоровление еще есть?

Мама качает головой.

– В данном случае химия не для этого, Лейк. Врачи просто пытаются облегчить мою боль. Больше они ничего сделать не могут.

От ее слов у меня подкашиваются ноги. Я падаю на диван, хватаюсь руками за голову и плачу. Удивительно, сколько в одном человеке помещается слез. После смерти отца я так много плакала, что начала опасаться за собственные глаза. У меня началась паранойя. Я спросила у Гугла: «Что будет, если много плакать?» Оказалось, рано или поздно человек все равно засыпает – мозг отключается, чтобы тело отдохнуло и восстановилось. Так что навредить себе плачем нельзя.

Я беру салфетку и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать слезы. Как же надоело плакать! Сколько можно!

Мама садится рядом, обнимает, и я прячусь в ее объятиях. Душа так болит за нее. За нас. Я вцепляюсь в нее покрепче, боясь разжать руки, боясь отпустить. Я не могу ее отпустить!

В конце концов она начинает кашлять и отстраняется. Я в ужасе смотрю, как она задыхается. Господи, как я раньше не замечала? Она тяжело больна! Щеки ввалились еще сильнее, волосы поредели. Я с трудом ее узнаю. В последнее время я была так поглощена своими невзгодами, что не замечала, как болезнь забирает ее буквально у меня из-под носа!

Наконец приступ кашля проходит, и мама возвращается за стойку.

– Сегодня вечером мы обо всем расскажем Келу. Бренда приедет в семь. Она хочет быть с нами, потому что ей предстоит стать его опекуном.

У меня невольно вырывается смех. Что?!

– В смысле – опекуном?

Она смотрит на меня с укором, будто в данной ситуации это я веду себя неразумно.

– Лейк. Ты еще учишься в школе, скоро поступишь в университет. Я не хочу, чтобы ты чем-то жертвовала. Слышишь? Не хочу. У Бренды есть дети, есть опыт их воспитания. Она сама предложила. Да и Келу она нравится.

Ну все. Это последняя капля.

Мамины слова вызывают во мне бурю эмоций. Я окончательно выхожу из себя.

Встаю, хватаю стул и с такой силой швыряю его об пол, что у него отлетает сиденье. Мама вздрагивает. Я подлетаю к ней и, тыча пальцем ей в грудь, ору изо всех сил, до боли в горле:

– Она не получит Кела! Ты не отдашь ей моего брата!!!

В попытке меня успокоить мама кладет руки мне на плечи, но я вырываюсь.

– Лейк, прекрати! Хватит! Ты еще школьница! Что мне остается? У нас никого больше нет! – Я бегу к двери, она – за мной. – У меня никого больше нет, Лейк!

Я распахиваю дверь и, обернувшись на пороге, выпаливаю:

– Ты ничего ему не расскажешь! Ничего, ясно?! Не вздумай ему рассказывать!

– Он должен знать, – плачет мама. – Должен!

Она идет за мной по дорожке. Я не останавливаюсь.

– Ступай домой, мама! Хватит с меня разговоров! Если хочешь, чтобы я вернулась, ничего ему не говори!

Я влетаю в дом Уилла и хлопаю дверью у нее перед носом, чтобы не слышать рыданий. Бегу в спальню, падаю на кровать и – нет, не плачу даже, а кричу, воплю, вою от отчаяния.

Никогда не пробовала наркотики. Даже спиртное не пробовала – если не считать глотка вина из маминого бокала, когда мне было четырнадцать. Не то чтобы я трусиха или слишком правильная… Если честно, мне просто ни разу не предлагали. В Техасе я на вечеринки не ходила и никогда не оставалась с ночевкой в дурных компаниях. По пятницам – футбол, по субботам папа водил нас в кино или в кафе. В воскресенье я садилась за уроки. И так каждую неделю.

Пожалуй, могу вспомнить лишь один случай, когда двоюродная сестра Керрис пригласила нас на свою свадьбу. Мне было шестнадцать, Керрис только-только получила водительские права. Праздник закончился, и мы остались помочь с уборкой. Настроение у обеих было отличное: мы пили пунш, лакомились остатками торта, танцевали, снова пили пунш… И вдруг заметили, что нам как-то подозрительно весело. Только тогда до нас дошло, что кто-то подлил в пунш спиртное. Не знаю, сколько мы выпили за вечер. Много. Настолько много, что остановиться уже не смогли, даже когда заметили неладное. Потом мы сели в машину Керрис и как ни в чем не бывало поехали домой – нам даже в голову не пришло, что так делать не стоит. Конечно, на первом же повороте моя подруга не справилась с управлением и въехала в дерево. Она сломала руку, у меня была рассечена бровь. Машина осталась на ходу, и мы не придумали ничего лучше, чем поехать обратно и уже оттуда позвонить моему отцу. Как нам обеим влетело на следующий день от родителей – отдельная история.

Я хорошо запомнила миг перед самым столкновением: мы с Керрис ржали над словом «пупок». Она повторяла его снова и снова, когда машину вдруг повело в сторону. Я увидела дерево и поняла, что сейчас мы в него врежемся. Время будто замедлилось, дерево резко отодвинулось на пять тысяч миль… А в голове у меня стучало только одно: Кел. Больше я ни о чем не думала. Ни о школе, ни о парнях, ни об университете, в который уже не поступлю, потому что умру. Я думала лишь о Келе. За миг до своей предполагаемой гибели я осознала, что на всем белом свете нет для меня ничего и никого дороже младшего брата.

А сейчас я опять каким-то чудом умудрилась заснуть в кровати Уилла. Открываю глаза. Слез больше нет. Понятно? Нельзя плакать вечно. Все рано или поздно засыпают.

Я жду, что слезы вернутся, как только мозг более-менее отойдет ото сна, но вместо желания плакать появляется желание сворачивать горы. Мне словно поручили важную миссию. Хочется двигаться, работать. И петь. Точно, нужна музыка! Иду в гостиную и сразу нахожу искомое: музыкальный центр. Даже диск менять не надо: в чейнджере меня уже ждут «Братья Эйвитт». Врубаю на всю громкость одну из своих любимых песен и принимаюсь за уборку.

Увы, дома у Уилла на удивление чисто – не скажешь, что здесь живут две особи мужского пола. Тем не менее какое-то дело должно найтись. Сначала заглядываю в уборную – бинго! Всем известно, что у девятилетних мальчиков не очень хорошо с меткостью. Начинаю оттирать стены, пол, душевую, раковину. Скоро все уже блестит чистотой.

Перехожу к спальням: навожу порядок в шкафах и комодах, заправляю и перезаправляю кровати. Затем настает черед гостиной, где я вытираю пыль и прохожусь пылесосом по ковру, попутно отмывая тряпкой все поверхности, какие попадаются под руку. В конце добираюсь до кухни и мою наши с Эдди стаканы.

Ближе к семи вечера слышу, как к дому подъезжает машина Уилла. Мальчики появляются на пороге и замирают как вкопанные, увидев на полу гостиной меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает Колдер.

– Раскладываю по алфавиту.

– Раскладываешь по алфавиту что? – уточняет Уилл.

– Все. Сначала я взялась за диски с фильмами, потом с музыкой. У тебя, Колдер, я расставила все книжки и игры. Те игры, названия которых начинаются с цифр, стоят первыми. – Показываю пальцем на лежащие передо мной карточки. – А это рецепты. Я нашла их на холодильнике. Сперва решила разбить по категориям: говядина, баранина, свинина, птица. А уже в этих категориях разложу по алфа…

– Ребят, а сбегайте-ка к Келу и скажите его маме, что мы вернулись, – произносит Уилл, не сводя с меня пристального взгляда.

Мальчики, не двинувшись с места, глазеют на ворох рецептов у моих ног.

– Живо! – прикрикивает на них Уилл; оба приходят в себя и начинают пятиться к двери.

– Твоя сестра странная, – говорит Колдер Келу, когда они выходят на улицу.

Уилл садится на диван и оттуда наблюдает, как я продолжаю раскладывать по алфавиту карточки с рецептами.

– Ты у нас учитель, – говорю я. – Куда положить «суп из печеного картофеля» – в «супы» или «картофель»?

– Перестань, – осаживает меня Уилл; вид у него хмурый.

– Да не могу я перестать, дурачок! Я уже почти закончила. Если брошу, как же ты найдешь рецепт… – достаю из вороха первую попавшуюся карточку, – торта «Захер»?!

Надо же было такое вытянуть! Кидаю карточку обратно и возвращаюсь к своему делу.

Уилл окидывает взглядом гостиную, затем встает и идет на кухню. Проводит пальцем по плинтусам. Хорошо, что я про них не забыла. Уилл скрывается в спальне и через минуту возвращается.

– Ты разобрала по цветам вещи в моем шкафу?

Почему-то он не улыбается. Я думала, он будет рад.

– Брось, это было несложно. У тебя рубашки от силы трех цветов.

Уилл пересекает гостиную, наклоняется и сгребает все карточки в одну стопку. Я тут же выдираю их у него из рук.

– Уилл! Прекрати! Я столько времени потратила!

Он бросает стопку обратно на пол, хватает меня за руки и пытается поднять, но я отчаянно сопротивляюсь, пиная его по ногам.

– Отпусти! Я… не… закончила!!!

Уилл разжимает руки, и я падаю на пол. Тут же собираю рецепты и опять принимаюсь раскладывать их по стопкам. Ну вот, все заново! И карточка с говядиной, как назло, куда-то запропастилась. Ага, есть пара перевернутых, надо прове…

На меня обрушивается поток холодной воды.

– Ты что творишь?! – возмущенно кричу я.

Уилл стоит рядом с пустым кувшином в руках. Лицо у него разъяренное. Я опять начинаю его пинать. Он пятится, думая спрятаться от меня на диване.

Да как он посмел?! Сейчас я ему покажу!.. Замахиваюсь, чтобы влепить Уиллу пощечину, но он успевает перехватить мою руку. Заведя ее мне за спину, он выталкивает меня в коридор и ведет в ванную, затем отдергивает шторку и ставит меня под душ. Я безуспешно отбиваюсь, снова пытаюсь его ударить, но руки у него длиннее моих. Прижав меня к стене, он включает воду. Ледяная струя бьет прямо в лицо. Я резко втягиваю воздух.

– Гад! Придурок! Козел!

Уилл, все еще прижимая меня к стене, откручивает второй вентиль, и вода становится теплее.

– Прими душ, Лейкен! Прими душ, черт возьми!

Он резко отпускает меня, выскакивает из ванной и хлопает дверью. Я вылетаю из душа, мокрая до нитки. Пытаюсь открыть дверь, однако Уилл держит ручку с обратной стороны.

– Выпусти меня, Уилл! Сейчас же!

Барабаню кулаками по двери. Бесполезно: она не открывается.

– Лейкен, – спокойно отвечает Уилл. – Я тебя выпущу, когда ты разденешься, примешь душ, вымоешь голову и успокоишься.

Я показываю ему средний палец. Он, конечно, не видит, но все равно приятно. Стянув с себя мокрую одежду и бросив ее на пол в надежде что-нибудь испачкать в этой намытой до блеска ванной, я залезаю под душ. Вода успокаивающе струится по коже; я закрываю глаза и подставляю голову и лицо теплым струям.

Черт. Уилл был прав. Опять.

– Мне нужно полотенце!

Я провела в душе добрых полчаса. У Уилла душ с гидромассажной насадкой: я направила мощную струю воды себе на шею и простояла так почти все тридцать минут. Она в самом деле неплохо снимает напряжение.

– Полотенце на раковине. Как и сухая одежда, – доносится из-за двери голос Уилла.

Отдергиваю шторку. Да, там лежит полотенце. И сухая одежда. Моя одежда. То есть он сходил за ней ко мне домой, а потом, пока я была в душе, незаметно вошел и положил все на раковину.

Выключив воду, я вылезаю из душа и насухо вытираюсь. Делаю из полотенца тюрбан на голове. Уилл принес мне пижаму. Уж не значит ли это, что я снова проведу ночь в его удобной постели? Одеваюсь и с опаской поворачиваю дверную ручку: вдруг до сих пор заперто? Нет, дверь отворяется.

Услышав звук, Уилл вскакивает с дивана и, перепрыгнув его, бежит ко мне. Я невольно пячусь, испугавшись, что меня снова запрут в ванной, но Уилл крепко сжимает меня в объятиях.

– Прости, Лейк. Прости, что так с тобой поступил. Ты была не в себе…

Обнимаю его в ответ. Конечно, обнимаю, а как иначе?

– Все нормально. Просто денек выдался… тяжелый.

Уилл отстраняется и кладет руки мне на плечи.

– Значит, мир? Мы друзья? Ты больше не будешь драться?

– Друзья, – неохотно киваю я (меньше всего сейчас мне хочется быть ему просто другом) и по пути к двери спрашиваю: – Как кино?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей.

– Ты поговорила с мамой?

– Ого. Резко ты меняешь тему.

– Так вы поговорили? Не весь же день ты убиралась у меня дома. – Уилл идет на кухню и достает из шкафчика два стакана.

– Ну, не весь день. Большую его часть. Да, мы поговорили.

– И?

– И… У нее рак, – честно отвечаю я.

Уилл бросает на меня хмурый взгляд. Я закатываю глаза и в который раз хватаюсь руками за голову, забыв про тюрбан из полотенца. Сняв его, наклоняю голову вперед и пальцами расчесываю спутавшиеся влажные пряди.

Кое-как причесавшись, я выпрямляюсь и успеваю заметить, как Уилл резко переводит взгляд с меня на свою чашку: молоко уже перелилось через край и капает на стойку. Я делаю вид, что ничего не заметила, и продолжаю возиться с волосами, а Уилл, спохватившись, берет салфетку и вытирает лужу.

Только когда он достает из шкафчика какую-то коробку, а из выдвижного ящика – ложку, до меня доходит, что он готовит мне шоколадное молоко.

– Она выздоровеет? – спрашивает Уилл.

Я вздыхаю. Похоже, от этого разговора мне не отвертеться.

– Нет. Видимо, нет.

– Но она ведь лечится?

Я весь день пыталась выбросить эти мысли из головы – точнее, благополучно выбросила их сразу после пробуждения, а потом весь день делала вид, что ничего не происходит. Я понимаю, что Уилл у себя дома, но мне очень хочется, чтобы он опять куда-нибудь уехал.

– Она умирает, Уилл. Умирает. Ей осталось около года, может, меньше. Ей делают химию, но не для лечения, а для облегчения страданий. Предсмертных! Потому что она скоро умрет! Она умирает! Ты это хотел услышать?!

Уилл достает пригоршню льда из морозилки и бросает в мой стакан.

– Как ты любишь. Со льдом.

А он в самом деле мастер менять тему – и не обращать внимания на мои нападки.

– Спасибо, – говорю я и отпиваю шоколадное молоко, молча признавая очередное поражение.

Где-то на фоне все еще бренчат «Братья Эйвитт». Допив молоко, я иду в гостиную и ставлю песню на повтор. Ложусь на пол и раскидываю руки в стороны, уставившись в потолок. Так расслабляет…

– Выключи свет, – прошу я Уилла. – Хочу немного полежать и послушать.

Он щелкает выключателем и в темноте ложится рядом – я не вижу его, но чувствую. Зеленые отсветы огней на музыкальном центре вспыхивают на стенах: «Братья Эйвитт» устроили для нас световое шоу. Мы лежим неподвижно; мысли уносят меня куда-то далеко-далеко. Когда песня заканчивается и начинается заново, я наконец признаюсь в том, что пугает меня больше всего:

– Она не хочет, чтобы я воспитывала Кела. Она решила отдать его Бренде.

Уилл находит и крепко стискивает мою руку. Сегодня он – друг. Просто друг. И меня это устраивает.

Вспыхивает свет, и я тут же прикрываю глаза ладонью. Сажусь. Рядом на полу крепко спит Уилл.

– Привет, – шепчет Эдди, – я стучала, но никто не ответил.

Она проходит к дивану и садится, косясь на храпящего, растянувшегося на полу гостиной Уилла.

– Дрыхнет в субботний вечер – ну вообще! Я ведь предупреждала, что он зануда.

– Что ты тут делаешь? – усмехнувшись, спрашиваю я.

– Заехала тебя проведать. На звонки и сообщения ты не отвечаешь. У твоей мамы рак, поэтому ты решила отказаться от всей электроники?

– Понятия не имею, где мой телефон.

Мы обе смотрим на спящего Уилла. Храпит он и правда громко. Мальчишки сегодня явно его умотали.

– Как я понимаю, с мамой поговорить не получилось? Раз ты спишь тут прямо на полу. – В ее голосе слышится легкая досада: лучше бы мы с Уиллом не просто спали.

– Нет, мы поговорили.

– И?

Я встаю и, потянувшись, сажусь рядом с Эдди. Она уже успела снять сапоги. Наверное, когда у тебя долго нет своего дома, привыкаешь везде чувствовать себя как дома. Я забираюсь на диван с ногами и, откинувшись на подлокотник, поворачиваюсь лицом к Эдди.

– Помнишь, на прошлой неделе мы с тобой сидели во дворе, и ты рассказывала мне про свое детство?

– Да, помню, а что? – спрашивает Эдди, по-прежнему глядя на спящего Уилла.

– Знаешь, я тогда подумала, как нам повезло. Как мы должны быть благодарны богу, что с Келом никогда не случится ничего подобного, что у него нормальное счастливое детство. А теперь… Бог словно решил на нас отыграться. Зачем он забирает у нас обоих родителей? Разве мало ему одного отца? Такое чувство, что смерть смеется нам в лицо.

Эдди переводит взгляд на меня.

– Не смерть, Лейкен, а жизнь. В жизни всякое случается. Дерьмо тоже. Часто. И со многими.

Самые болезненные подробности я оставляю при себе. Мне стыдно признаться, что моя собственная мать не хочет доверить мне своего ребенка.

Уилл начинает ворочаться во сне. Эдди обнимает меня на прощание и хватает с пола сапоги.

– Учитель просыпается, пора делать ноги! Я просто хотела узнать, как ты. Ах да, и найди, пожалуйста, свой телефон.

Эдди выходит из дома, а я провожаю ее взглядом. За те три минуты, что она пробыла здесь, дом успел наполниться ее энергией. Я оборачиваюсь: Уилл уже проснулся и сидит на полу с таким лицом, будто собирается выгнать меня из класса или оставить после уроков. Я расплываюсь в невиннейшей улыбке.

– Что она тут делала, черт возьми? – вопрошает Уилл; все-таки он умеет быть устрашающим, когда захочет.

– Забегала узнать, как у меня дела, – бормочу я, надеясь, что Уилл тоже не станет паниковать, услышав, что я спокойна.

– Черт, Лейкен!

Так, понятно. Дохлый номер.

– Ты хочешь, чтобы меня уволили?! – кричит Уилл, вскакивая с пола и размахивая руками в воздухе. – Неужели ты такая эгоистка?! Тебе совсем плевать на чужие проблемы? Не дай бог Эдди узнает, что ты здесь ночевала!.. – Тут Уилла осеняет, что моя подруга уже в курсе: кажется, что у него в голове вспыхивает лампочка. – Она… знает, да?

Я поджимаю губы и, не выдержав его испытующего взгляда, опускаю глаза.

– Лейкен, что ей известно? – тихо спрашивает Уилл, хотя ответ и так написан у меня на лице. – Господи… Иди домой, Лейкен.

Мама уже легла спать. Кел и Колдер устроились на диване и смотрят телевизор.

– Колдер, брат зовет тебя домой. Завтра у нас с Келом планы, нас не будет весь день.

– Понял. Тогда до встречи! – прощается Колдер и, надев куртку и ботинки, убегает.

Я захожу в гостиную и плюхаюсь на диван рядом с Келом. Беру пульт и начинаю беспорядочно листать каналы, пытаясь не вспоминать, как я довела Уилла до белого каления.

– Где была? – спрашивает Кел.

– С Эдди, – вру я.

– Чем занимались?

– Да ничем, катались по городу.

– А почему ты была дома у Колдера, когда мы вернулись из кино?

– Уилл попросил меня сделать у них уборку. За деньги.

– Почему мама сегодня грустная?

– Наверное, потому что ей нечем платить мне за уборку.

– В смысле? У нас же не грязно.

– Хочешь завтра сходить на каток?

– Да!

– Тогда перестань задавать дурацкие вопросы.

Я выключаю телевизор, отправляю Кела спать и укладываюсь сама. Будильник ставлю на шесть утра: хочу уйти из дома до того, как встанет мама.

Все воскресенье мы с Келом прожигаем мои сбережения: сперва я веду его завтракать в кафе, где мы ни в чем себе не отказываем и берем по два блюда на каждого. Потом едем на каток, но, поскольку оба катаемся неважно, быстро оттуда уходим. Обедаем прямо в галерее игровых автоматов, где проводим целых четыре часа, потом смотрим кино и ужинаем в ресторанном дворике. Я бы и десерт Келу купила, но к концу дня от всего съеденного у него болит живот.

Когда мы возвращаемся домой, мама уже на работе. Конечно, я нарочно подгадала время, чтобы с ней не пересекаться. Я принимаю душ, готовлю одежду на завтра, разбираю постиранное белье – и к вечеру устаю так, что засыпаю без задних ног.

– Свежачок хочешь? – спрашивает Ник в понедельник, занимая свое место за соседней партой.

Если сейчас я услышу еще один анекдот про Чака Норриса – ей-богу, взорвусь.

– Не сегодня. Голова болит, – отвечаю я.

– О, кстати! Ты же знаешь, как Чак Норрис борется с головной болью?

– Ник, я серьезно. Умолкни!

Он послушно переключается на одноклассницу справа.

Уилла нет. Несколько минут мы ждем учителя, гадая, что делать в такой ситуации. Обычно Уилл уроки не пропускает.

Наконец Хави встает и убирает учебники в сумку.

– Правило пяти минут, – говорит он и выходит за дверь, но почти сразу возвращается вместе с Уиллом.

Тот закрывает за собой дверь в кабинет, подходит к столу и кладет на него толстую стопку бумаг. Сразу видно: Уилл сегодня не в духе. Разделив все распечатки на три части, он вручает их ученикам, которые сидят на первых партах каждого ряда, чтобы мы раздали их остальным. Я просматриваю свою стопку – около десяти соединенных скрепкой страниц. На одной мне попадается стихотворение Эдди про розовый шарик. Остальные стихи я вижу впервые.

– Некоторые из вас в этом семестре приняли участие в поэтическом слэме. Это очень здорово. Спасибо вам большое за смелость.

Уилл показывает всем свой экземпляр сборника.

– Это стихи, написанные вами и учениками из других классов. Прошу вас прочесть их все и оценить каждое по шкале от нуля до десяти. Десять – высший балл. Будьте честны. Если работа вам не нравится, ставьте низкую оценку. Так мы определим лучшее и худшее стихотворение. Оценку пишите в правом нижнем углу каждой страницы. Приступайте.

Уилл садится за свой стол и обводит нас взглядом.

Не нравится мне это задание. Какое-то оно несправедливое. Я поднимаю руку. Ну зачем, зачем я это делаю?! Взглянув на меня, Уилл кивает.

– В чем смысл задания? – спрашиваю я.

– Лейкен, задай свой вопрос в конце урока, пожалуйста, когда все закончат.

Странный он сегодня…

Я принимаюсь за чтение. Уилл тем временем берет со стола два листка и проходит мимо меня. Один листок кладет на парту Эдди – та бросает на него взгляд и хмурится, – а второй на мою. Это уведомление о том, что после уроков я должна остаться в школе.

Мы с Эдди переглядываемся. Она пожимает плечами. Скомкав листок в шарик, я бросаю его через весь класс в мусорную корзину у двери. Точно в цель!

Следующие полчаса ученики оценивают стихотворения и сдают работы Уиллу, а тот сводит результаты в таблицу и подсчитывает баллы на калькуляторе. Закончив, Уилл выписывает итоговые баллы и садится за стол. Показывает всем листок с результатами.

– Ну что, готовы услышать, чье стихотворение признано самым стремным, а чье – лучшим?

Он улыбается и ждет ответов.

Все молчат. Кроме Эдди.

– А если не все авторы хотят знать, сколько баллов набрали их стихотворения? Я, например, не хочу.

Уилл подходит к Эдди.

– Если тебе неважно, сколько баллов оно наберет, зачем ты вообще его писала?

Несколько секунд Эдди обдумывает его вопрос.

– Не считая того, что это освободило меня от сдачи итогового экзамена?

Уилл кивает.

– Ну, наверное, я хотела высказаться.

Он переводит взгляд на меня.

– А вот теперь, Лейкен, можешь повторить свой вопрос.

– В чем смысл задания? – спрашиваю я.

Уилл берет со стола листок с баллами и разрывает его пополам. Затем собирает все работы в одну стопку и бросает в мусорное ведро. Подойдя к доске, он берет мел и что-то быстро пишет, после чего отходит в сторону.

«Смысл не в баллах, смысл – в стихах. Аллан Вульф».

Все молча обдумывают прочитанное. Уилл выжидает минуту, затем продолжает:

– Вам должно быть безразлично, что остальные подумают о вас и ваших словах. Выходя на сцену, вы изливаете душу, а душу оценить невозможно.

Звенит звонок. В любой другой день все сразу кинулись бы к двери, но сейчас мы сидим и глазеем на доску.

– Завтра вы узнаете, почему так важно писать стихи, – говорит Уилл.

Ловлю себя на том, что в данный момент, несмотря на полную сумятицу в голове, я вижу в нем не Уилла, а в первую очередь учителя.

Первым встает Хави, следом – остальные. Уилл стоит у доски спиной ко мне, когда Эдди подходит к нему с уведомлением. Я уже и забыла, что он велел нам остаться после уроков. Подмигнув мне, Эдди останавливается возле учительского стола.

– Мистер Купер! – с демонстративной почтительностью в голосе произносит она. – Насколько я понимаю, данный приговор должен быть приведен в исполнение сразу по завершении последнего урока, то есть приблизительно в пятнадцать часов тридцать минут. Я бы очень хотела – и Лейкен, несомненно, тоже – быть пунктуальной и явиться вовремя, дабы понести заслуженное наказание в полном объеме. В связи с этим не соблаговолите ли поведать нам обеим, куда именно мы должны явиться?

Уилл, не глядя на нас, направляется к двери и на ходу бросает:

– Сюда. В мой кабинет. Жду вас обеих в пятнадцать тридцать.

И уходит. Как ни в чем не бывало.

– Что ты натворила? – покатывается со смеху Эдди.

Я встаю и следом за ней иду к выходу.

– О, не только я, Эдди. Мы обе.

Тут ее осеняет. Вытаращив глаза, она оборачивается ко мне.

– Господи, неужели он понял, что мне все известно? Что он теперь скажет?..

– Узнаем в пятнадцать тридцать, – пожимаю плечами я.

– Уточка оставил вас обеих после уроков?! – хохочет Гэвин.

– Сразу видно: давно у чела секса не было, – замечает Ник.

Эдди от смеха невольно давится молоком. Я бросаю на нее предостерегающий взгляд.

– Поверить не могу, что он вас наказал, – не унимается Гэвин. – И вы даже не знаете за что? За тот прогул, может? Хотя вряд ли… На слэме он об этом обмолвился и вроде не особо сердился.

Я прекрасно понимаю, зачем Уилл оставил нас после уроков. Он хочет поговорить с нами обеими и убедиться, что Эдди можно доверять.

– Он сказал, мы должны написать работу, которую тогда прогуляли.

Гэвин вопросительно смотрит на Эдди:

– Постой, так ты же ее писала дома, я помню!

Эдди, переглянувшись со мной, пожимает плечами.

– Похоже, где-то посеяла.

В половине четвертого мы с Эдди встречаемся у кабинета Уилла.

– Знаешь, честно говоря, не нравится мне это, – говорит она. – Если он так хотел узнать, что мне известно, почему просто не позвонил? У меня вообще-то планы были!

– Может, он ненадолго нас задержит…

– Ненавижу оставаться после уроков. Бесит. Я бы лучше повалялась на полу у него дома, чем в школе торчать, – говорит Эдди.

– Да ладно, попробуем весело провести это время!

Она уже хочет открыть дверь, но в последний момент резко оборачивается.

– Ты права! Повеселимся! Знаешь, сколько анекдотов про Чака Норриса мы успеем рассказать за час?!

– Чак Норрис точно рассказал бы больше, – с улыбкой отвечаю я.

Мы открываем дверь.

– Добрый день, мистер Купер, – здоровается Эдди, впархивая в кабинет.

– Садитесь, – говорит Уилл, стирая с доски строчку какого-то стихотворения.

– Мистер Купер, а вы знали, что даже сиденья встают, когда в комнату заходит Чак Норрис? – спрашивает она.

Посмеиваясь, я иду за Эдди: мы проходим в конец кабинета – подальше от учительского стола – и, сдвинув две парты, садимся рядом.

Уилл не смеется. Даже не улыбается. Он занимает свое место и буравит нас сердитым взглядом, а мы с Эдди хихикаем, как самые обычные школьницы.

– Слушайте, – говорит Уилл, направляясь в нашу сторону, однако на полпути замирает и, убрав руки за спину, смотрит в пол, словно пытается подобрать правильные слова. – Эдди, мне нужно знать, что у тебя на уме. Я в курсе, что ты была у меня дома. И что Лейкен рассказала тебе о нашем свидании. Я хочу понимать, что ты планируешь с этим делать – если вообще что-то планируешь.

– Уилл, – отвечаю я за подругу. – Она никому ничего не расскажет. Да и рассказывать не о чем!

На меня он даже не смотрит: пристально глядит на Эдди, давая понять, что ждет ответа. Похоже, мой его не устроил. То ли от нервов, то ли от всего, что случилось со мной за последние три дня, я вдруг начинаю смеяться. Эдди бросает на меня вопросительный взгляд, а потом не выдерживает и тоже начинает хохотать.

Уилл возмущенно всплескивает руками.

– Что? Что здесь смешного, черт возьми?!

– Ничего, – отвечаю я. – Все это ужасно странно. Ты оставил нас после уроков, Уилл. Не мог просто зайти вечером ко мне домой и все обсудить? Зачем в школе-то задерживать?

Дождавшись, пока мы угомонимся, Уилл подходит ближе.

– Мне хотелось как можно скорее с вами поговорить. Я всю ночь не спал. Думал, есть ли вообще смысл ехать утром на работу – может, меня уже уволили. – Он смотрит на Эдди. – Если что-то просочится… Если кто-нибудь узнает, что ученица ночевала у меня дома, в моей кровати, меня сразу уволят. И из университета выгонят.

Эдди с улыбкой поворачивается ко мне.

– Ты спала с ним в одной кровати?! Этого я не знала! – смеется она.

Покачав головой, Уилл возвращается на свое место и садится. Сокрушенно прячет лицо в ладонях. Все явно пошло не по плану.

– Ты спала в его кровати? – шепотом повторяет Эдди, чтобы Уилл не услышал.

– Ничего не было! – отвечаю я. – Ты сама говорила, он жуткий зануда.

Эдди опять покатывается со смеху, и я, не выдержав, смеюсь вместе с ней.

– Вам смешно? – спрашивает Уилл. – Неужели это все шуточки?

По его взгляду видно, что мы не слишком похожи на людей, раскаявшихся в своем проступке. Эдди как ни в чем не бывало спрашивает:

– А вы знали, что Чак Норрис может убить двух охотников одним зайцем?

Уилл утыкается лбом в стол, расписываясь в своем бессилии. Мы с Эдди переглядываемся и наконец затихаем, почувствовав, что ему не до смеха. Эдди вздыхает.

– Мистер Купер, я никому ничего не скажу. Клянусь! Да и не о чем тут говорить, пустяки…

– Это не пустяки, Эдди. Вот что я пытаюсь до вас донести. Если вы будете относиться к этому как к пустяку, то можете потерять бдительность. И проговориться. Слишком многое стоит на кону…

Мы обе вздыхаем. От нашего веселья не осталось и следа: будто черная дыра высосала из кабинета всю радость. Эдди тоже это чувствует и опять пытается разрядить обстановку шутками:

– А вы знали, что Чак Норрис настолько крут…

Договорить она не успевает: Уилл окончательно выходит из себя и, грохнув кулаком по столу, резко встает. Мы с Эдди больше не смеемся. Я испуганно распахиваю глаза и мотаю головой, давая подруге понять, чтобы завязывала с Чаком Норрисом.

– Это не шутки, – повторяет Уилл. – И не пустяк.

Он возвращается к столу, достает что-то из выдвижного ящика и быстро проходит в конец кабинета, где сидим мы с Эдди. Швыряет что-то на середину нашего объединенного стола. Это фотография Колдера.

– Вот. Все ради него. Этот мальчик – не пустяк! – тыча пальцем в снимок, говорит Уилл.

Сделав шаг назад, он разворачивает одну из парт и садится напротив.

– Прости, Уилл, мы не очень понимаем… – тихо говорю я и вопросительно гляжу на Эдди: та согласно кивает. – Какое Колдер имеет отношение к тому, что знает Эдди?

Уилл делает глубокий вдох и, забрав у нас фотографию, долго разглядывает ее. Явно вспоминает о чем-то неприятном и даже мучительном – видно по лицу. Затем он откладывает карточку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Он был в машине с родителями… – произносит Уилл, не отрываясь от снимка и избегая смотреть нам в глаза. – Он видел, как они умирают.

Я резко втягиваю воздух. Мы с Эдди почтительно молчим и ждем, что он скажет дальше, но я уже чувствую себя полным ничтожеством.

– То, что он выжил, – чудо. Машина не подлежала восстановлению. Когда к ней подбежали люди, Колдер сидел, пристегнутый, на заднем сиденье, в клетке из покореженного металла. Он звал маму, кричал, просил ее повернуть голову. Он просидел так пять минут. Совершенно один. Родители умерли на его глазах.

Уилл откашливается. Эдди находит под столом мою руку и крепко стискивает. Мы обе молчим.

– Я провел с ним в больнице шесть дней. Не отходил ни на шаг, даже на похороны родителей не поехал. А потом за Колдером приехали бабушка с дедушкой. Они должны были забрать его к себе. Он плакал, не хотел уезжать, просил оставить его со мной. Умолял, чтобы я взял его к себе в студенческое общежитие. Что мне оставалось? Мне было девятнадцать – ни работы, ни страховки… Разве я мог в одиночку растить ребенка? В общем, бабушка с дедушкой его забрали.

Уилл встает и подходит к окну. Минуту-другую молчит, наблюдая, как постепенно пустеет школьная парковка. Затем подносит руку к лицу – вытирает слезы?.. Я бы обняла его, но при Эдди не решаюсь.

Наконец Уилл вновь поворачивается к нам.

– Колдер так обиделся, что не разговаривал со мной несколько дней. Отказывался подойти к телефону. И в конце концов я начал сомневаться в своем выборе – первый раз это случилось прямо посреди футбольного матча. Я крутил в руках мяч, рассматривал его со всех сторон, гладил коричневую кожу и оттиснутое на боку название фирмы… Вытянутый сфероид весом меньше фунта – неужели ради него я готов поступиться собственной плотью и кровью? Неужели учеба, футбол, девушка и все остальное для меня важнее, чем этот мальчик, которого я люблю больше всего на свете? Только я об этом подумал, как все сомнения точно рукой сняло. Я бросил мяч на землю и ушел с поля прямо посреди игры. В два часа ночи добрался до бабушки с дедушкой, вытащил спящего Колдера из постели и повез домой. Они умоляли меня одуматься. Говорили, что воспитывать ребенка слишком сложно, что я не смогу обеспечить его всем необходимым. Но они ошибались. На самом деле Колдеру нужен был только я.

Уилл медленно возвращается к парте и, схватившись за спинку стула, смотрит на нас обеих, на наши залитые слезами лица.

– Два года я пытался убедить себя, что сделал правильный выбор. Вы должны понять, почему мне так дороги работа, карьера и вся жизнь, которую я построил ради младшего брата. Это не пустяки. Это очень серьезно. Очень.

Уилл спокойно идет к учительскому столу, собирает вещи и выходит из кабинета.

Эдди хватает с его стола коробку с салфетками и приносит нам. Я достаю две, одну протягиваю Эдди, и мы обе утираем слезы.

– Боже, Лейкен… Как тебе это удается? – спрашивает она и, достав еще салфетку, высмаркивается.

– Что именно? – всхлипываю я.

– Как тебе удается в него не влюбиться?!

Слезы градом бегут по моим щекам.

– Никак!.. – реву я, доставая новую салфетку. – Никак не удается, Эдди! Хоть убей!

Смеясь и плача, она стискивает мою ладонь. Остаток часа мы проводим в кабинете, добровольно отбывая свое вполне заслуженное наказание.

Я еще ни разу ни с кем не занималась сексом. Однажды до этого почти дошло, но в последний момент я струсила и отказалась. Дольше всего я встречалась с парнем, когда мне было семнадцать лет. Нас познакомила Керрис.

Ее старший брат учился в университете и однажды приехал на весенние каникулы с другом. Друга звали Сет, ему было восемнадцать, и я решила, что это любовь. Думаю, на самом деле мне просто нравилось, что у меня есть парень.

Он учился в Техасском университете, в добрых четырех часах езды от нашего дома. Мы много болтали по телефону и переписывались по интернету. Так прошло полгода. За это время мы успели обсудить практически все, и я подумала, что готова заняться с ним любовью. Как-то раз меня отпустили гулять до полуночи, он снял номер в гостинице, и мы сказали моей маме, что идем в кино на ночной сеанс.

Когда мы добрались до номера, у меня начали трястись руки. Я поняла, что уже ничего не хочу, но боялась в этом признаться. Он так готовился – даже свое постельное белье из дома принес, чтобы мне было спокойнее и уютнее. Мы легли в кровать, начали целоваться. Он сунул руку мне в джинсы, и… я разревелась. Он сразу же остановился, ни на чем не настаивал, ни в чем меня не винил. Просто поцеловал в лоб и сказал, что все хорошо. Мы полежали в обнимку и посмотрели кино.

А спустя семь часов я проснулась. За окном ярко светило солнце. Мы страшно перепугались, ведь никто из родителей не знал, где мы, а телефоны мы оба отключили. Мои родители точно поседели от страха, я это знала. Сет высадил меня у дома и уехал. Помню, как стояла на улице, смотрела на свой дом и мечтала оказаться где угодно, лишь бы не разговаривать с родителями, не рассказывать, где была… Потому что я терпеть не могу выяснять отношения.

И вот сейчас я снова стою у своего джипа, во дворе, заставленном садовыми гномиками, и гляжу на дом, который до сих пор не стал мне домом. Конечно, мама захочет со мной поговорить: о раке, о Келе. Она захочет выяснить отношения, а мне будет хотеться одного: провалиться сквозь землю. Или уйти в себя.

Я медленно подхожу к входной двери и поворачиваю ручку, а сама мечтаю, чтобы кто-нибудь держал ее с обратной стороны и не дал мне войти.

Увы, мама, Кел и Колдер сидят за барной стойкой.

И вырезают тыквы. Отлично, значит, разговор придется отложить.

– Привет, – здороваюсь я со всеми сразу; мама на меня даже не смотрит.

– Привет, Лейкен! Смотри, какая у меня тыква! – говорит Кел и показывает мне свое творение: три крестика вместо глаз и рта, а сбоку болтается приклеенный скотчем пакет с конфетами. – У нее кислая мина. Потому что она наелась кислых «Скиттлз»!

– Креативно! – хвалю я.

– И мою зацени!

Колдер показывает мне свою тыкву – дырявую, как решето.

– Это не тыква, а парадокс! Чем больше тыква, тем больше дырок, так?

– Так. И в чем парадокс? – спрашиваю я.

Они с Келом переглядываются и хором выкрикивают:

– Потому что чем больше дырок, тем меньше тыквы!

– Да, ребята, вам определенно повезло друг с другом, – смеюсь я, закатывая глаза.

Украдкой гляжу на маму: та наблюдает за мной. Пытается понять, в каком я настроении.

– Привет! – На сей раз я здороваюсь именно с ней.

– Привет, – с улыбкой отзывается она.

– Ну что ж, – говорю я в надежде, что она уловит мой намек. – Предлагаю сегодня вырезать тыквы – и больше ничего! Так можно? Просто вырезать тыквы – и больше совсем-совсем ничего не делать?

– Конечно, – все еще улыбаясь, отвечает мама. – Но мы не сможем вырезать тыквы каждый вечер, Лейк. Рано или поздно нам придется завязать с вырезанием тыкв.

Я подбираю с пола одну из уцелевших тыкв, кладу ее на стойку и сажусь рядом. В дверь стучат.

– Я открою! – кричит Колдер и бросается к двери.

Мы с мамой оборачиваемся и видим на пороге Уилла.

– Привет, дружок. Смотрю, ты тут совсем обжился? Двери людям открываешь?

Колдер хватает его за руку и заводит в дом.

– Мы готовимся к Хеллоуину, вырезаем тыквы! Заходи, Джулия и тебе одну купила. – Он втаскивает Уилла на кухню.

– Придется мне вырезать ее в другой раз. Я пришел за тобой, чтобы наши соседи могли хоть немного побыть в семейном кругу.

Мама выдвигает свободный стул.

– Садись, Уилл. Сегодня мы вырезаем тыквы – и больше ничего.

Колдер уже ставит перед братом тыкву и вручает ему нож.

– Что ж, так и быть. Повырезаем немножко, – соглашается Уилл.

А дальше мы сидим все вместе за стойкой… и да, просто вырезаем тыквы.

Первый неловкий момент возникает, когда Кел спрашивает, почему я так задержалась в школе. Мама обращает на меня вопросительный взгляд, а Уилл продолжает как ни в чем не бывало кромсать свой овощ.

– Нас с Эдди оставили после уроков, – поясняю я.

– За что?! – удивляется мама.

– На прошлой неделе мы прогуляли урок. Вздремнули на лавочке в школьном дворе.

Мама опускает ложку на стол.

– Лейк, это еще что за новости? – укоризненно спрашивает она. – Зачем вы это сделали? И какой урок прогуляли?

Я не отвечаю. Только поджимаю губы и молча киваю на Уилла. Мама переводит изумленный взгляд на него.

– Да мой урок они прогуляли, мой! – смеется Уилл, пожимая плечами. – Пришлось наказать. Что мне еще оставалось?

Мама встает, хлопает его по спине и достает телефонную книгу.

– За это мне придется угостить тебя ужином.

Не вечер, а просто праздник какой-то: все едят пиццу, болтают и смеются, включая маму. Приятно снова слышать ее смех. Сегодня я замечаю в ней перемены. Рассказав мне о своей болезни, она словно сбросила с души часть бремени. У нее даже взгляд прояснился.

Кел и Колдер рассказывают нам о своих планах на выходные. Колдер никак не может определиться, кем ему быть – Трансформером или Злой Птицей. Кел и вовсе еще не придумал себе костюм.

Я протираю пол от тыквенной мякоти и семечек, после чего иду к раковине споласкивать тряпку. Потом, облокотившись на стол и подперев руками подбородок, я стою и наблюдаю за мамой. Возможно, сегодня она в последний раз вырезала с нами тыквы. А через месяц будет в последний раз праздновать День благодарения. Потом наступит ее последнее Рождество. Но сейчас она сидит с нами, как ни в чем не бывало болтает с Уиллом о планах на Хеллоуин и смеется. Вот бы остановить это мгновение! Будь моя воля, я вырезала бы тыквы вечно.

Уилл и Колдер уходят вскоре после того, как мама начинает собираться на работу. Я домываю кухню, складываю все тыквенные внутренности в один большой пакет и выношу его на улицу: из дома напротив как раз выходит Уилл, тоже с мусором. Меня он замечает не сразу. Почти дойдя до мусорного бака, он поднимает голову, видит меня и, улыбнувшись, отправляет пакет в бак.

– Привет, – здоровается он и идет ко мне, сунув руки в карманы куртки.

– Привет, – отзываюсь я.

– Привет, – повторяет Уилл, прислоняясь к бамперу моего джипа.

– Привет! – Я следую его примеру.

– Привет.

– Перестань! – смеюсь я.

Некоторое время мы оба молчим, думая, что другой заговорит первым, однако между нами повисает тишина. Терпеть не могу эти неловкие паузы!..

– Прости, что с Эдди так вышло, – наконец не выдерживаю я. – Она умная и наблюдательная: сразу заметила неладное. Пришлось ей все рассказать, не то она могла прийти к неправильным выводам. Я не хотела, чтобы она плохо о тебе думала.

Уилл запрокидывает голову и поднимает глаза к небу.

– Действуй по своему усмотрению, Лейк. Я тебе доверяю. И Эдди, кстати, тоже. Просто хочу, чтобы она понимала, почему эта работа имеет для меня такое огромное значение. А впрочем, быть может, я сегодня столько наговорил, чтобы это поняла ты.

Я так устала, что мозг отказывается переваривать услышанное.

– В любом случае я понимаю, что для тебя это было непросто. Спасибо за откровенность.

Мимо проезжает машина наших соседей слева. Они останавливаются у дома, и сначала на улицу выходит женщина, а следом две девочки, все с тыквами в руках.

– До меня только сейчас дошло, что мы до сих пор никого на этой улице не знаем, кроме вас с Колдером, – говорю я.

Уилл переводит взгляд на соседний дом.

– Это Эрика. Они с Гасом женаты лет двадцать, наверное. У них две дочки, обе уже подростки. Старшую я иногда зову посидеть с Колдером. Справа живут Боб и Мелинда, местные старожилы. Сын у них теперь военный и не так давно уехал. После смерти моих родителей они здорово нам помогали. Мелинда несколько месяцев готовила нам с Колдером еду – и до сих пор раз в неделю приносит что-нибудь вкусное.

Уилл показывает пальцем в конец улицы.

– А вон там живет хозяин вашего дома, Скотт. У него здесь шесть домов, все сдаются в аренду. Съемщики часто меняются, поэтому я больше никого здесь толком и не знаю.

Я окидываю взглядом домики, выстроившиеся по обе стороны улицы. Снаружи они почти одинаковые – поневоле задумаешься о том, какие разные люди, должно быть, живут внутри. Интересно, у них тоже есть тайны? Быть может, кто-то из них сейчас влюблен… Или переживает расставание. Счастливы ли они? Несчастны? Напуганы? Одиноки? На мели? Ценят ли то, что у них есть? Понимают ли Эрика и Гас, как им повезло, что они оба здоровы? Радуется ли Скотт деньгам, которые получает от своих жильцов? Ведь все это так мимолетно, так непостоянно. Единственное, что нас объединяет, – это неизбежность смерти. Все мы рано или поздно умрем.

– Особенно мне запомнилась одна девушка, – продолжает Уилл. – Она не так давно сюда переехала. До сих пор помню, как она подъехала к дому на арендованном грузовом фургоне. Знаешь, так уверенно припарковалась! Машина была раз в сто больше ее самой, но она спокойно заехала задом во двор, даже помощи не попросила. Я наблюдал, как она перевела коробку передач в режим паркинга, опустила стекла и закинула ногу на торпеду – будто водила грузовики всю жизнь.

Хотя я опаздывал на работу, Колдер уже побежал через дорогу знакомиться с мальчиком, приехавшим с той девушкой. Они стали биться на воображаемых мечах, и я хотел его окликнуть… Но меня удивительно тянуло к той девушке. Я просто обязан был с ней познакомиться и пошел через дорогу, хотя меня она не замечала – смотрела, как ее брат играет с Колдером. Задумчиво так смотрела. Я остановился возле грузовика и минуту-другую просто за ней наблюдал. Она все глядела на детей, на дом, и столько в ее взгляде было грусти, столько растерянности… Мне хотелось узнать, что происходит у нее в голове, о чем она думает, почему ей так грустно. Хотелось обнять и утешить. Хотелось сказать, что она не одна. Когда девушка наконец-то вышла из кабины и мы познакомились, мне стоило огромного труда отпустить ее руку. Будь моя воля, я держал бы ее за руку вечно. Что бы ее ни тяготило, я готов был взвалить это бремя на себя, лишь бы она улыбнулась.

Я опускаю голову на плечо Уиллу, а он приобнимает меня одной рукой.

– Все бы отдал, чтобы освободить тебя от этого груза, Лейк. Увы, это невозможно. Свершившегося не изменить. Вот что пытается донести до тебя мама. Ты должна принять все, что с вами происходит. И Келу обязательно нужно рассказать. Сделай это ради мамы. Сейчас ей это необходимо.

– Знаю, Уилл. Просто пока не могу. Дай мне немного времени. Я еще не готова.

Он прижимает меня к себе и крепко обнимает.

– Ты никогда не будешь готова, Лейк. К такому нельзя подготовиться.

Уилл отпускает меня и уходит. Конечно, он опять прав – ну и пусть. Сейчас это не имеет значения.

– Лейк? К тебе можно? – спрашивает мама из-за двери.

– Открыто, – отвечаю я.

Она входит, закрывает за собой дверь и садится рядом со мной на кровать, а я продолжаю писать в тетради.

– Что пишешь? – спрашивает она.

– Стихотворение.

– На дом задали?

– Нет, просто так, для себя.

– Я и не знала, что ты пишешь стихи. – Она пытается заглянуть мне через плечо.

– Вообще-то не пишу, – отвечаю я. – Просто тех, кто выступит со своим стихотворением в клубе «Девять», обещали освободить от итогового экзамена. Я подумываю выступить. Хотя страшновато выходить на сцену, когда на тебя смотрит столько людей.

– Учись преодолевать свои страхи, Лейк. Раздвигай границы. Для этого они и существуют, – говорит мама.

Я закрываю тетрадь.

– А что ты хотела?

Она с улыбкой заправляет мне за ухо выбившуюся прядь.

– Ничего особенного. У меня было несколько минут до выхода на работу, и я решила тебя проведать. Сегодня я выхожу на смену в последний раз. Больше работать не буду.

Я отвожу взгляд, беру ручку и надеваю на нее колпачок. Закрываю тетрадь и убираю все вещи в рюкзак.

– Знаешь, я все еще вырезаю тыквы, мам.

Она со вздохом встает и, помедлив секунду-другую, выходит за дверь.

Уилл вносит в класс небольшой проектор, ставит его на стол и подключает к ноутбуку.

– Чем сегодня займемся, мистер Купер? – интересуется Гэвин.

– Хочу показать вам, зачем люди пишут стихи, – отвечает Уилл, продолжая готовить проектор к работе и вставляя вилку в розетку.

– А я и так знаю, – заявляет Хави. – Потому что они слюнтяи, которые только и умеют, что ныть о несчастной любви и погибших питомцах!

– Ошибаешься, Хави, – возражаю я. – Когда ноют о любви и питомцах, это не поэзия. Это кантри.

Все смеются, включая Уилла. Он садится, включает ноутбук и переводит взгляд на Хави.

– Ну и что? Если кто-нибудь напишет о погибшей собаке и ему станет легче – ради бога, пусть пишет. Представь, что ты влюбился в девушку, и она разбила тебе сердце, Хави. Разве плохо, если ты возьмешь перо и выплеснешь свои чувства на бумагу? Выплескивай на здоровье!

– Согласен, – кивает Хави, – люди имеют право писать все, что в голову взбредет. Но ведь тогда им придется заново все переживать. Вот представьте: чел написал стих о том, как его кинули, выступил на слэме – и думать об этом забыл. Живет себе дальше, влюбляется в новую челиху. Только на ютубе наверняка остался видос, как он рыдает со сцены о своем бедном разбитом сердечке. Ну на фиг! Когда ты читаешь или даже просто записываешь стихи о своих чувствах, рано или поздно тебе придется пережить их заново.

Уилл оставляет проектор в покое и поворачивается к доске. Берет мел, что-то записывает и отходит в сторонку.

– Кто-нибудь о них слышал? – спрашивает он у класса, косясь на меня и давая понять, чтобы я не отвечала.

– Вроде что-то знакомое, – доносится голос с задних парт.

Уилл принимается расхаживать туда-сюда.

– Эти братья – знаменитые философы. Они говорят и пишут мудрые слова, дающие людям пищу для размышлений.

Я с трудом сдерживаю смех, хотя, в общем-то, он прав.

– Так вот, однажды у них был творческий вечер. Они читали свои стихи, и кто-то задал им вопрос: разве вам не больно всякий раз заново переживать один и тот же негативный опыт? Ответ был такой: даже если какое-то тяжелое событие осталось для нас в прошлом, кто-то другой может переживать то же самое прямо сейчас. Даже если душевная боль, которую мы выплеснули на бумагу год назад, уже забылась, ее может испытывать кто-то из зрителей в зале. Вот зачем писать стихи. Вы изливаете свою душу и одновременно помогаете исцелиться другому человеку, который прочтет ваши слова спустя пять или десять лет.

Уилл включает проектор, и я мгновенно узнаю появившиеся на стене строки – то самое стихотворение о смерти, которое он прочел тогда на слэме.

– Взгляните. Я написал это два года назад, после смерти родителей. Мне было очень больно. Я злился. И передал на бумаге свои чувства. Когда я перечитываю эти строки, я не проживаю заново ту боль. Жалею ли я, что написал о ней? Нет. Потому что прямо сейчас среди вас может оказаться человек, который увидит в этих строках себя. И ему станет немного легче.

Он приближает одну из строчек, выделенную цветом:

«Мы не любим говорить о смерти.

Эта тема портит нам настроение».

– Возможно, кому-то в классе сейчас это близко. Разговоры о смерти портят вам настроение? Делается ли от них грустно? Конечно. Смерть – это ужасно. И говорить о ней совсем не весело. Однако порой необходимо.

Скрестив руки на груди, я сверлю Уилла злобным взглядом. Посмотрев прямо на меня, он возвращается к своему тексту и выделяет цветом еще одну строчку:

«…ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план…»

– Как вам эта строчка? Мои родители не подготовились к смерти. Я был очень зол. Они оставили мне счета, долги, ребенка. А что, если бы они получили предупреждение? Если бы смогли все обсудить со мной, придумать план действий? Разговоров о смерти легко избегать, это правда. Но если бы мы решались говорить о ней почаще, возможно, гибель родителей не стала бы для меня таким страшным ударом.

Уилл, все еще глядя мне в глаза, выделяет другие слова:

«…не только их жизнь стоит на кону».

– Люди привыкли считать, что с ними ничего плохого не случится. Что у них в запасе еще есть время. Если бы мои родители заранее узнали, что их ждет, они сделали бы все возможное, чтобы нас подготовить. Все возможное. Дело не в том, что они не хотели думать о нас. Они не хотели думать о смерти.

Уилл приближает последнюю строчку своего стихотворения:

«Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни».

Я смотрю на эту фразу, перечитываю ее. Снова, снова и снова. И снова. Перечитываю, когда звенит звонок и когда все уходят на перемену. В классе остается только Уилл.

Он сидит напротив и наблюдает за мной. Ждет, когда я пойму.

– Я поняла, Уилл, – наконец шепчу я. – В первой строчке – про неизбежность смерти – ты сделал упор на слове «смерть». А в последней, хотя она полностью повторяет первую, курсивом выделена уже не «смерть», а «жизнь». Я поняла, Уилл. Ты прав. Мама пытается подготовить нас не к своей смерти, а к жизни. К тем месяцам, что еще остались у нее в запасе.

Уилл наклоняется и выключает проектор. Я собираю вещи и ухожу домой.

Дома сразу иду в мамину спальню и присаживаюсь на край кровати. Мама спит ровно посередине. Теперь у нее нет «своей» стороны, ведь делить кровать больше не с кем.

Она до сих пор в медицинской форме. Скоро она проснется и снимет ее – в последний раз. Может быть, она тоже это осознала и потому не спешила раздеваться.

Я наблюдаю, как во сне вздымается и опадает ее грудь. Видно, что каждый вдох стоит ее легким огромного труда. Легким, которые ее подвели.

Глажу маму по волосам. Несколько волосинок остаются у меня в руке. Я наматываю их на палец, иду к себе, достаю фиолетовую заколку и вкладываю в нее мамины волосы. Потом прячу заколку под подушку и возвращаюсь к маме. Забравшись под одеяло, крепко ее обнимаю. Она нащупывает мою руку, стискивает ее, и мы заводим неслышный разговор – разговор без единого слова.

Когда мама вновь засыпает, я еду в магазин за продуктами. Любимое блюдо Кела – «базанья». Так он называл лазанью, когда был маленький и плохо выговаривал некоторые звуки; с тех пор в нашей семье это блюдо так и зовется. Купив в магазине все необходимое, я возвращаюсь домой и принимаюсь за готовку.

– Пахнет базаньей! – говорит мама, выходя из спальни.

Она уже переоделась в домашнее: сняла медицинскую форму в последний раз.

– Ага. Хочу побаловать Кела. Сегодня ему это не повредит.

Вымыв руки, мама помогает мне выложить на противень слой теста.

– Как я понимаю, с вырезанием тыкв покончено? – спрашивает она.

– Да. Все тыквы благополучно вырезаны.

Она смеется.

– Мам? Пока Кел не вернулся, давай поговорим. Обсудим его будущее.

– Конечно, Лейк! Я давно жду этого разговора.

– Почему ты решила отдать его Бренде? Думаешь, я не справлюсь? Не смогу стать ему хорошей мамой?

Она выкладывает последний слой теста, а я смазываю его соусом.

– Нет, Лейк, вовсе нет. Просто я не хочу отнимать у тебя юность. Последние восемнадцать лет я воспитывала тебя и пыталась научить всему, что знаю. Впереди самостоятельная жизнь. Тебе надо наделать ошибок, набить шишек, а не ребенка растить.

– Мам, не всегда все происходит в хронологическом порядке, – говорю я. – Ты – наглядное тому доказательство. Иначе ты не умирала бы раньше времени, а дожила хотя бы лет до… семидесяти семи, кажется? Вроде такая у нас средняя продолжительность жизни.

Мама смеется, качая головой.

– Я серьезно! Мне нужен Кел. Я хочу сама его воспитывать. Да и он наверняка захочет остаться со мной, ты же знаешь! Пожалуйста, позволь нам самим сделать выбор. Сейчас мы ни на что не можем повлиять, так пусть хотя бы это зависит от нас.

– Окей.

– «Окей» – ты подумаешь или «окей» – это окей?

– Окей – это окей.

Я обнимаю ее – крепко-крепко, как никогда в жизни не обнимала.

– Лейк? – пищит мама. – Ты меня всю соусом измазала!

Отстранившись, я замечаю, что все еще держу в руке лопатку, и соус стекает с нее прямо маме на спину.

– Почему ему нельзя к нам? – спрашивает Кел, когда мы въезжаем во двор и я отправляю Колдера домой.

– Я уже объяснила: мама хочет с нами поговорить.

Когда мы заходим в дом, мама ставит в духовку базанью.

– Мам, угадай что! – кричит Кел, вбегая на кухню.

– Что, милый?

– В нашей школе устраивают конкурс на лучший костюм к Хеллоуину! Победитель получит пятьдесят баксов!

– Ничего себе! А ты уже придумал, какой у тебя будет костюм?

– Пока нет.

Кел подходит к стойке и сбрасывает на пол рюкзак.

– Сестра тебе сказала, что нам нужно поговорить?

– Да. Хотя я и так догадался. Потому что вы готовите базанью.

Мы с мамой переглядываемся.

– Я знаю: испекли базанью – жди беды. Вы ее готовили, когда умер дедушка. И когда папа умер. И когда мама решила, что мы переезжаем в Мичиган. И сегодня… Или кто-то из вас умирает, или мы возвращаемся в Техас.

Мама смотрит на меня изумленно, не понимая, как быть дальше. Видимо, придется начать разговор раньше, чем мы собирались. Она подходит к нему и садится рядом. Я следую ее примеру.

– Ты очень наблюдательный, – говорит мама.

– Ну так что? Первое или второе? – спрашивает Кел.

Мама ласково гладит его по щеке.

– У меня рак легких, сынок.

Он тут же бросается ей на шею и крепко обнимает. Она гладит его по голове. Кел не плачет. Они оба молчат: мама терпеливо ждет его вопросов.

Наконец он спрашивает, уткнувшись лицом ей в рубашку:

– Ты умрешь?

– Да, сынок. Пока не знаю когда. Поэтому сегодня я уволилась с работы, чтобы проводить побольше времени с вами.

Я понятия не имела, как Кел воспримет новость. Ему всего девять, он может вообще не осознать всего ужаса нашего положения, пока мама не умрет по-настоящему. Папа умер неожиданно, поэтому и отреагировал Кел куда острее.

– А что будет потом, когда ты умрешь? С кем я останусь?

– Твоя сестра уже взрослая. Воспитывать тебя будет она.

– Это хорошо. Только я хочу жить здесь, рядом с Колдером, – говорит он, отрываясь от мамы и поворачивая голову ко мне. – Лейкен, ты увезешь меня обратно в Техас, да?

Вплоть до этой самой секунды я действительно собиралась вернуться.

– Нет, Кел, – отвечаю я. – Мы остаемся здесь.

Кел вздыхает, пытаясь осмыслить все, что услышал.

– Тебе страшно, мам? – спрашивает он.

– Уже нет. У меня было много времени, чтобы смириться со своей болезнью. Знаешь, мне даже повезло: я все узнала заранее, не то что ваш папа. Теперь я могу много времени провести дома, с вами.

Кел отстраняется от мамы и ставит локти на стойку.

– Ты должна мне кое-что пообещать, Лейкен.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Никогда в жизни больше не готовь базанью!

Мы все смеемся. Ей-богу, смеемся. Подумать только, это был самый тяжелый разговор в нашей с мамой жизни, а мы уже хохочем. Все-таки Кел – просто чудо!

Час спустя на столе перед нами стоит огромный противень с лазаньей, хлебные палочки и салат. Съесть это втроем невозможно.

– Кел, сходи-ка к Колдеру и Уиллу, узнай, не хотят ли они поужинать, – просит мама, глядя на ломящийся от еды стол.

Кел тут же уносится прочь.

Мама ставит на стол еще две тарелки, а я наливаю чай.

– Надо поговорить с Уиллом, узнать, сможет ли он помочь нам с Келом, – говорю я.

– С Уиллом? Зачем?

– Теперь возить тебя на процедуры буду я. Для Бренды это слишком большая нагрузка. Я могу иногда прогуливать школу, или будем ездить после занятий.

– Хорошо. Спасибо, – улыбается мама.

В дом врываются Кел и Колдер, через минуту входит и Уилл.

– Кел сказал, у нас будет… базанья? – помедлив, спрашивает Колдер.

– Совершенно верно, сэр, – отвечает мама, раскладывая базанью по тарелкам.

– А что это вообще такое? – с опаской интересуется он. – Лазанья с беконом? С баклажанами? С…

– Базанья – это базанья, Колдер, – перебивает его мама. – И мы готовим ее в последний раз, так что радуйся!

Уилл подходит к столу и, дождавшись, когда мы с мамой займем свои места, тоже садится.

Раздав хлебные палочки и салат, мы принимаемся за еду. Совсем как вчера, Кел умудряется одной фразой поставить всех в неловкое положение.

– Моя мама умирает, Колдер, – сообщает он.

Уилл косится на меня, и я едва заметно ему улыбаюсь, давая понять, что мы с мамой наконец поговорили.

– Когда она умрет, я буду жить с Лейкен. Прямо как ты живешь с Уиллом. У нас все будет одинаково: у обоих умерли родители, ты живешь со старшим братом, а я с сестрой!

– С ума сойти!.. – отзывается мальчишка.

– Колдер! – строго произносит Уилл.

– Все нормально, – заверяет его мама. – Сам подумай, в этой ситуации и впрямь недолго сойти с ума, тем более девятилетнему ребенку.

– Мам! – восклицает Кел. – А кому, кстати, достанется твоя спальня? Можно мне? Она больше моей.

– Нет, – осаживаю его я. – У мамы спальня с ванной. Значит, она достанется мне.

Кел куксится, но меня этим не проймешь: спальня с ванной достанется мне, без вариантов.

– Зато ты можешь взять мой компьютер, – утешает его мама.

– Тогда ладно!

Я украдкой наблюдаю за Уиллом: не шокирован ли он нашими разговорами? Нет, наоборот: он смеется. С нами случилось то, на что он и надеялся, – принятие.

За ужином мы обсудили план на ближайшие месяцы: что делать с Келом, пока мы с мамой в больнице? Уилл заверил нас, что Кел может приходить к ним в любое время, а по утрам он по-прежнему готов отвозить обоих детей в школу. Я буду забирать их из школы в свободные от процедур дни. Мама изъявила желание кормить всех ужином – в благодарность за помощь. Словом, вечер удался на славу. Такое чувство, что все вместе мы посмеялись смерти в лицо.

– Я без сил, – говорит мама. – Пойду в душ и спать.

Она заходит на кухню, где Уилл моет посуду, и крепко обнимает его сзади.

– Спасибо тебе, Уилл. За все.

Он оборачивается и тоже ее обнимает.

По дороге к себе мама нарочно задевает меня плечом. Она не произносит ни слова, но я прекрасно понимаю намек: кандидат одобрен. Снова. Жаль, в данном случае ее одобрение ни на что не повлияет.

Протерев стол, я иду к раковине полоскать тряпку.

– В четверг у Эдди день рождения, – напоминаю я Уиллу. – Не знаю, что ей подарить.

– Зато мы знаем, чего ей дарить точно не стоит.

– О да! – смеюсь я. – Гэвин вроде ведет ее в кино в четверг, а я хочу что-нибудь придумать на пятницу.

– Кстати о пятнице! Кел собирался к нам? Я ведь забыл, что мы с Колдером опять едем в Детройт.

– Поезжайте, конечно. Семейные дела?

– Да. Раз в месяц мы гостим у бабушки с дедушкой. Так я их задабриваю после того, как среди ночи выкрал у них Колдера.

– Вполне справедливо, – говорю я, доставая из слива пробку.

– Значит, в четверг на слэм не пойдешь? – спрашивает Уилл.

– Нет. Можешь сразу после школы отправить Колдера к нам.

Поставив тарелку на сушилку, Уилл вытирает руки полотенцем.

– Странно все складывается, правда? Вы так вовремя сюда переехали, и Кел с Колдером так быстро подружились – когда Келу больше всего нужен был лучший друг. Он очень хорошо принял новость о болезни мамы. Лучше и быть не могло.

Уилл с улыбкой поворачивается ко мне.

– Я горжусь тобой, Лейк. Ты молодец.

Он целует меня в лоб – я уже начинаю привыкать к этим долгим поцелуям – и идет в гостиную.

– Колдеру еще надо принять душ, так что нам пора. До завтра?

– Ага. До завтра! – весело прощаюсь я, а сама думаю о той единственной мелочи, которую он не упомянул и которая не сложилась, – о нас.

Этот факт я тоже почти приняла. Да, нам не суждено быть вместе. Последние два вечера показали, что наши отношения все-таки перешли на новый этап. Неловкие моменты иногда возникают, но все это поправимо и преодолимо. Сейчас только октябрь, а учиться мне до июня. Долгие восемь месяцев. Оглядываясь на последние восемь месяцев своей жизни и вспоминая все перемены, что с нами произошли, я не могу даже представить, что ждет меня впереди. Все-таки восемь месяцев – это огромный срок, что угодно может случиться. Я ложусь, закрываю глаза и принимаю твердое решение: больше никогда не ставить Уилла на первое место. Теперь мои приоритеты – это мама и Кел. На третьем месте – моя собственная жизнь.

Наконец-то я смогла разорвать эту связь!

– Эдди, детка, будь добра, сбегай на раздачу за шоколадным молоком? Я забыл его взять!

Гэвин умоляюще хлопает ресницами, и Эдди, закатив глаза, встает из-за столика. Как только она уходит, он поворачивается к нам и быстро шепчет:

– Завтра вечером. У «Геттис». Ровно в шесть часов. Не забудь прихватить розовый шарик. Потом едем все вместе на слэм.

– Гэвин, ты спятил? Это несмешно. Она будет в ярости! – шепчу я в ответ.

– Доверься мне!

Эдди возвращается за стол со стаканом шоколадного молока.

– Вот. Ты должен мне пятьдесят центов.

– И сердце в придачу, – отзывается Гэвин, забирая у нее молоко.

Она отвешивает ему ласковую оплеуху.

– Ты такой романтик, аж тошнит, – в шутку говорит она и тут же целует его в щеку.

Я все же прихожу в «Геттис» с розовым шариком, хотя меня и гложут сомнения. Гэвин и Ник притаились за дальним столом. Гэвин машет мне рукой. Под потолком висит множество розовых шариков. Ох и взбеленится Эдди…

Гэвин хватает мой шарик и что-то пишет на нем черным маркером, потом сует мне в руки всю связку.

– Вот, иди с ними к туалетам, я за тобой приду! Она скоро будет здесь!

Не успеваю я возразить, как меня выталкивают из зала к туалетам. Спрятавшись в углу между мужской уборной и кладовкой, я поднимаю глаза на шарики и вижу, что на них написаны имена.

Несколько минут спустя ко мне подходит немолодой мужчина и спрашивает:

– Вы – Лейкен?

– Да.

– А я Джоэл, приемный отец Эдди.

– О, здравствуйте!

– Гэвин ждет вас у выхода. Шарики отдайте мне. Эдди уже там. Она думает, я пошел в туалет, так что ничего ей не говорите.

– Хорошо.

Отдав ему связку шаров, я возвращаюсь к столу.

– Лейкен! Ты пришла! Ребята, вы чудо! – говорит Эдди и уже хочет сесть, но Гэвин ее не пускает.

– Есть пока рано. Все выходим на улицу!

– На улицу? Там же холодина!

– Идем! – Гэвин тащит ее за собой к выходу.

Мы все выходим следом за ними и встаем рядом с Эдди. Я вопросительно гляжу на Ника; тот лишь пожимает плечами, давая понять, что сам ничего не знает. Гэвин извлекает из кармана листок бумаги и поворачивается к Эдди.

– Это письмо написал не я, детка. Но меня попросили его зачитать.

Она с улыбкой поглядывает на нас, надеясь хоть что-то понять по нашим лицам. Напрасно: мы и сами без понятия, что происходит.

– Ты приехала четвертого июля, в День независимости. Тебе было четырнадцать. Ты влетела в дом и первым делом открыла холодильник, заявив, что выпила бы «Спрайта». «Спрайта» у меня не нашлось. Ты сказала, что это ничего, и взяла баночку «Доктора Пеппера». Честно, я был в ужасе. Позвонил соцработнику и сказал, что не смогу тебя взять. Раньше мне не доводилось воспитывать подростков. Она ответила, так и быть, завтра они подберут тебе новую семью, но эту ночь ты проведешь у меня.

Я ужасно нервничал. Понятия не имел, о чем говорить с четырнадцатилетней девчонкой. Что они любят, какие сериалы смотрят? Поди разберись… Но с тобой было очень легко. Ты так старалась расположить меня к себе.

Позже, когда стемнело, на улице загремели фейерверки. Ты схватила меня за руку и потащила на улицу. Мы лежали во дворе на траве и смотрели на небо. Ты болтала без умолку: о своей прошлой семье, и о той, что была до, и о предыдущей… А я слушал. Внимательно слушал бойкую девочку, влюбленную в жизнь – хотя эта жизнь столько раз пыталась ее сокрушить.

Эдди охает: в окне пиццерии появляется Джоэл с огромной связкой розовых шаров. Он выходит на улицу и встает рядом с Гэвином. Гэвин продолжает читать:

– Я не очень-то много тебе дал – разве что в конце концов научил парковаться. А вот ты научила меня многому. Наверное, ты и сама не догадываешься, как много мне дала. В этот особенный день тебе исполняется восемнадцать лет. Ты больше не под опекой штата Мичиган. Отныне ты никому не принадлежишь и ни от кого не зависишь – ни от меня, ни от всех тех, кто когда-то заявлял свои права на тебя и твое прошлое.

Джоэл начинает зачитывать имена людей с шаров – всех тринадцати приемных родителей и двадцати девяти братьев и сестер – и по одному отпускать их в небо. Эдди плачет, а мы наблюдаем, как шарики постепенно исчезают в ночи.

В конце концов в руке у Джоэла остается последний шар. На нем написано крупными буквами: «ПАПА».

Гэвин прячет листок в карман, а Джоэл подходит к Эдди.

– Надеюсь, ты примешь от меня этот подарок на день рождения, – говорит он, вручая ей шарик. – Я очень хочу быть твоим папой, Эдди. Хочу быть тебе родным человеком – на всю жизнь.

Эдди заключает его в объятия, и они оба заливаются слезами. Мы все уходим в пиццерию, чтобы они могли немного побыть вдвоем.

– Боже, мне срочно нужна салфетка, – всхлипываю я.

Обнаружив салфетницу на барной стойке, я уже тянусь к ней, как вдруг замечаю Ника и Гэвина: оба плачут. Беру несколько салфеток, и мы вместе возвращаемся за стол.

У меня такое чувство, что я успела прожить все пять стадий горя.

Я примирилась со смертью отца – еще за несколько месяцев до нашего переезда. Приняла болезнь матери. Да, мама пока не умерла, и мне придется заново проживать все стадии, когда это случится. Однако я точно знаю, что будет уже не так тяжело.

Переезд в Мичиган я тоже благополучно приняла. Помню, как мы с Уиллом лежали на полу у него дома, и я слушала на повторе песню «Братьев Эйвитт» под названием «Бремя лжи». Там есть такие строчки: «Бремя лжи со мною всюду, никак о ней не позабуду, ведь все, что происходит здесь, случается и там».

Раньше я слышала только слова о лжи – как она гнетет человека, где бы он ни находился. Сегодня, спеша на джипе по направлению к Детройту, я понимаю, что на самом деле означают те строки. Они не только о лжи. Они – о жизни. От нее не убежишь в другой город, в другой штат. То, от чего ты бежишь, будет преследовать тебя всюду, пока ты не найдешь в себе силы встретиться с этим лицом к лицу.

То, от чего я хотела сбежать обратно в Техас, рано или поздно все равно бы меня настигло. Поэтому сейчас я здесь, в Ипсиланти, штат Мичиган, и никуда бежать не собираюсь. Меня все устраивает.

Я приняла ситуацию с Уиллом и ни в чем его не виню. Конечно, были у меня всякие фантазии насчет того, как он подхватит меня на руки и скажет, что плевать ему на карьеру, ведь гораздо важнее любовь. Однако будем смотреть правде в глаза: вряд ли я обрадовалась бы, что он так легко пренебрег самым дорогим в жизни. Это не сделало бы ему чести. Потому я не виню Уилла, наоборот, уважаю его за принятое решение. И когда-нибудь – когда буду готова – непременно его отблагодарю.

К клубу я подъезжаю в начале девятого. У Гэвина был для Эдди сюрприз, и они куда-то заехали по пути – предупредили, что опоздают. На парковке перед клубом сегодня на удивление много машин, поэтому я бросаю свой джип на заднем дворе. Выбираясь из салона на улицу, делаю глубокий вдох и морально готовлюсь к тому, что мне предстоит. Сегодня я решила выступить со своим стихотворением. Решить-то решила – даже не помню точно когда, – зато теперь меня мучают сомнения.

Иду к входу, а в ушах звучит мамино напутствие: «Учись преодолевать свои страхи, Лейк. Раздвигай границы. Для этого они и существуют».

Все получится. Стихи – это просто слова. Надо их прочитать, и дело в шляпе. Ничего сложного.

Я немного опаздываю. В зале стоит полная тишина: слышно каждый шорох. Вот-вот начнет выступление «жертва». Не привлекая внимания, я быстренько сажусь за пустой стол, выключаю звук на телефоне и пишу Эдди, где меня искать. И тут… раздается его голос.

На сцене у микрофона стоит Уилл. Сегодня его выбрали «жертвой».

Раньше я любил океан и морскую стихию,

Любил все, что с ней связано.

Ветви кораллов и воды круговерть, русалочий хвост, пиратский миф, плеск волны о скалистую твердь, лазурный простор, гул синих глыб…

И всех, всех морских рыб.

Да, я обожал морскую стихию

И все, что с ней связано.

Как нежно баюкает синь, лаская песок,

Как рев разъяренной волны бьет в висок,

Как лжет, как юлит, как сбивает с ног,

Я осушил бы море до дна,

если б мог.

Я любил морскую стихию

И все, что с ней связано.

Ветви кораллов и воды круговерть, русалочий хвост, пиратский миф, плеск волны о скалистую твердь, лазурный простор, рев синих глыб…

И всех, всех морских рыб.

Да вот беда: тот, кто хоть раз пытался ходить под парусом по бурным морям, знает – барашки на волнах не так уж милы. На самом деле, это ваши враги. Коварна лазурная синь. Ты плывешь себе, бургеров полон живот, а тягун хватает тебя и несет – прочь от берега, все дальше и дальше, бесполезно махать друзьям, они просто помашут тебе в ответ: ну, привет!

И если ты с детства тешил себя мечтами, как будешь пиратом ходить под парусами, дружбу водить с морскими волками,

Как все на свете русалки,

Тебя одного полюбят.

Что ж, спешу огорчить:

Море тебя погубит.

Все это обман. В игре со стихией морской у человека нет ни единого козыря.

Оставьте ее себе,

Я выбираю озеро [19].

Не могу дышать. Мне нужен воздух. Или глоток воды. Что-нибудь. Я встаю и начинаю пробираться к выходу из клуба, но потом сворачиваю к уборной. Сейчас мне надо побыть в тишине.

Открываю дверь. Все кабинки пусты. Одна девушка моет руки у единственной раковины, так что с глотком воды придется подождать. Запираюсь в кабинке и прислоняюсь спиной к дверце.

Неужели это правда? Уилл в самом деле прочитал стих обо мне? Он вообще знает, что я здесь? Нет, не знает. Я сказала, что не приду. Стихотворение не предназначалось для моих ушей. Но все-таки он его написал. Сам говорил, что пишет только о том, что чувствует. Господи, он меня любит! Уилл Купер в меня влюблен!

Конечно, я с самого начала знала о его чувствах. Все было видно по его глазам, по тому, как он на меня смотрит. Но услышать, как он говорит об этом вслух, со сцены, услышать свое имя… Как мне теперь глядеть ему в глаза? Никак. Он ведь еще не знает, что я здесь. Надо уходить, пока он меня не заметил.

Открыв дверь, я быстро осматриваюсь по сторонам: Уилла нигде нет. К счастью, все взгляды прикованы к сцене, на которую уже вышел следующий участник слэма. Я проскальзываю по коридору к выходу и выбегаю на улицу.

– Лейкен! Смотри, что мне подарил Гэвин!

Навстречу идет Эдди. Она убирает волосы за уши, чтобы я полюбовалась ее новыми сережками.

– Эдди, прости, мне надо бежать.

Ее улыбка моментально меркнет.

– Позвоню позже! – Я проношусь мимо, даже не взглянув на серьги, и бросаю через плечо: – Ты меня не видела!

Обогнув здание клуба, я с разбега врезаюсь в Хави. Да что ж такое! Сегодня здесь весь мой класс собрался?! Кто-нибудь точно расскажет Уиллу, что я здесь была. Только не это! Он не должен знать!

– Эй, куда так спешишь? – спрашивает Хави, когда я пытаюсь проскользнуть между ним и стеной.

– Прости, я ужасно опаздываю, увидимся завтра! – выпаливаю я на бегу.

Нет времени на светскую болтовню. Надо как можно быстрей прыгать в джип и убираться отсюда.

– Погоди, хоть до машины тебя провожу.

– Да все нормально, Хави, иди скорей в клуб, там уже все началось.

– Лейкен, мы в Детройте. Ты припарковалась на заднем дворе клуба. Я посажу тебя в машину, без вариантов.

– Ладно, ладно. Только поторопись.

– Куда ты так спешишь?

– Просто устала. Спать хочу. – Я немного сбавляю шаг, понимая, что здесь Уилл меня точно не увидит.

– Рядом кафе есть, хочешь, выпьем по чашечке?

– Нет, спасибо. Мне сейчас не кофеин нужен, а сон.

Когда мы подходим к джипу, я тянусь за ключами и… Вот я растяпа! Сумку за столиком забыла!

– Черт! – От досады пинаю гравий под ногами, и один камешек ударяется о дверцу моего джипа.

– Что стряслось?

– Сумку! Сумку с ключами забыла в зале! – Скрестив руки на груди, я прислоняюсь к джипу.

– Ничего страшного! Сейчас сходим и заберем.

– Нет, я не хочу возвращаться в клуб. Можешь, пожалуйста, сбегать? – прошу я с улыбкой, надеясь, что этого будет достаточно.

– Нет, Лейкен, одну я тебя тут не оставлю.

– Ладно, тогда я напишу Эдди, она мне вынесет. У тебя телефон с собой?

Хави хлопает себя по карманам.

– В машине оставил! Пойдем, тут недалеко.

Хави берет меня за руку и ведет к своему пикапу. Отперев дверь, садится за руль и достает телефон.

– Черт, батарея села! – Хави ставит его на зарядку. – Пару минут подзарядится – и сможешь позвонить.

– Спасибо! – киваю я, прислоняюсь к его машине и жду.

Хави выходит, встает рядом и стряхивает что-то с моего плеча.

– Снег опять пошел…

Я поднимаю глаза и вижу белые снежинки, летящие по черному небу. Похоже, наступает настоящая мичиганская зима.

Поворачиваюсь к Хави – хочу спросить то ли о снегоуборочных машинах, то ли о зимних шинах, не помню, – но все вопросы моментально вылетают у меня из головы: Хави приподнимает за подбородок мое лицо и целует меня взасос. Я отворачиваюсь и упираюсь руками ему в грудь. Почувствовав мое сопротивление, он на миг отстраняется, но по-прежнему всем телом прижимает меня к машине.

– Да чего ты? – спрашивает он. – Ты разве не хотела, чтобы я тебя поцеловал?

– Нет, Хави! – Я изо всех сил пытаюсь вырваться из его объятий.

– Да ладно, чего ты! – ухмыляется он. – Я все просек. Не забывала ты никакие ключи, просто сказала так, чтобы я пошел с тобой. Ты сама хотела!

Он опять впивается в мои губы, и сердце чуть не выпрыгивает у меня из груди. Когда меня целовал Уилл, оно тоже колотилось, но совсем иначе. Сейчас оно бьется так, словно у меня включилась животная реакция «бей или беги». Я пытаюсь закричать и не могу, так крепко он зажал мне рот. Пытаюсь вырваться – бесполезно, Хави слишком сильный и вдобавок навалился на меня всем телом.

Закрываю глаза. «Думай, Лейкен, думай!»

Когда я уже собираюсь укусить его за губу, Хави резко отстраняется и начинает пятиться. Не сам: кто-то тащит его за шкирку. Хави падает на землю, а в следующий миг Уилл уже садится на него верхом, хватает за грудки, отрывая от земли, и бьет кулаком в лицо. Он опять падает и тут же вскакивает, сбрасывая с себя Уилла.

– Хватит! – кричу я.

Хави наносит Уиллу ответный удар, и Уилл летит на землю. Испугавшись, что за первым ударом последует и второй, я встаю между парнями – и получаю крепкий удар кулаком в спину. Падаю вперед, прямо на Уилла. Из легких вышибает весь воздух. Я судорожно пытаюсь вдохнуть – не выходит.

– Лейк!

Увидев испуг в моих глазах, Уилл встревоженно опускает меня на землю. Однако ярость быстро берет свое: схватившись за дверную ручку ближайшей машины, он вскакивает на ноги.

– Я не нарочно, Лейкен! Прости! – кричит Хави, подбегая ко мне.

Я лежу на земле и не вижу, что происходит дальше, но опять слышу удар – и ноги Хави отрываются от земли. Поднимаю глаза: Уилл, нависая над противником, бьет его снова и снова.

– Уилл, хорош! – вопит Гэвин; он хватает Уилла сзади, и они вместе валятся назад.

Эдди подлетает ко мне и помогает подняться.

– Лейкен, что случилось?!

Она обнимает меня, а я хватаюсь за грудь. Ударили меня в спину, но пострадали почему-то легкие: в них словно залили бетон. Не в силах выдавить ни слова, я только ловлю губами воздух.

Уилл вырывается из хватки Гэвина. Вскочив на ноги, подбегает ко мне, одну мою руку закидывает себе на шею и, обняв меня за талию, ведет к своей машине. Эдди испуганно отходит с дороги.

– Отвезу тебя домой, – говорит Уилл.

– Стойте! – кричит Эдди, преграждая нам путь. – Лейкен, я нашла твою сумку.

Я пытаюсь улыбнуться. Она подносит к уху ладонь, изображая телефон, и одними губами произносит: «Позвони».

Уилл усаживает меня в машину, и я откидываюсь на спинку сиденья. Легкие вновь заполнились воздухом, но каждый вдох вызывает резкую боль – словно мне в спину вонзают нож. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании: вдох, выдох. Вдох, выдох. Мы отъезжаем от клуба.

Оба молчим. Я не в состоянии говорить, а почему молчит Уилл – неизвестно. В полной тишине мы почти доезжаем до Ипсиланти.

Вдруг Уилл резко сворачивает на обочину и останавливается. Со всей силы бьет кулаком по рулю, потом выскакивает на улицу и хлопает дверью. В свете фар я вижу, как он идет прочь, в ярости пиная гравий и ругаясь. Наконец замирает на месте и, поставив руки на пояс, запрокидывает голову, подставляя лицо снегу. Стоит так минуту-другую, а потом возвращается в машину, спокойно закрывает за собой дверь и заводит мотор. Мы трогаемся и едем дальше – опять в полной тишине.

К счастью, дыхание восстановилось, а нож в груди теперь ощущается скорее как камень. Уилл помогает мне дойти до своего дома, а там укладывает на диван.

– Лежи, я принесу лед.

Я повинуюсь: ложусь на живот и закрываю глаза, пытаясь осознать все, что произошло этим вечером.

Через пару минут он опускается на колени рядом с диваном.

– Уилл! – охаю я, впервые обратив внимание на его лицо. – Твой глаз!

Глаз у него заплыл, бровь рассечена, по щеке и шее тонкой струйкой течет кровь.

– Все нормально, не волнуйся, – говорит он и, склоняясь надо мной, берется за низ футболки. – Можно?

Я киваю.

Задрав футболку повыше, он прикладывает к моей спине что-то холодное. Потом встает, открывает дверь и уходит.

Просто уходит. Без слов. Прождав его несколько минут, я сажусь. Пакет со льдом падает на диван. Я поправляю футболку и уже собираюсь встать, как вдруг дверь распахивается и в гостиную влетает мама.

– Лейк! Милая, ты цела?

Она заключает меня в объятия. Следом за ней в дом заходит Уилл.

– Мам, – едва слышно отзываюсь я и, обняв ее, плачу.

– Все хорошо, мам, правда.

Она укрывает меня одеялом и в десятитысячный раз спрашивает, как спина. Потом с улыбкой гладит по голове. Наверное, этого мне будет не хватать больше всего – как она ласково гладит меня по волосам и смотрит с такой любовью…

– Уилл сказал, тебя ударили по спине. Кто?

– Хави. Одноклассник, – отвечаю я и, морщась, сажусь в постели. – Вообще-то он хотел ударить Уилла, а я встала между ними.

– Почему он хотел ударить Уилла?

– Потому что Уилл ударил его. Хави вызвался проводить меня до машины, когда я вышла из клуба. И полез целоваться, решив, что я тоже этого хочу. Ну, я стала вырываться – и вдруг сзади налетел Уилл. Оглянуться не успела, как он начал его бить…

– Какой ужас, Лейк. Бедная моя! – Она наклоняется и целует меня в лоб.

– Да все нормально, мам. Мне просто нужно выспаться.

Напоследок еще раз погладив меня по голове, она встает и выключает свет.

– А как же Уилл? Что он собирается делать? – спрашивает она, прежде чем закрыть за собой дверь.

– Не знаю, – отвечаю я.

Только потом до меня доходит, что мама спрашивала вовсе не о том, что Уилл собирается делать с Хавьером. Она имела в виду, как отнесутся к случившемуся у него на работе.

Полночи я ворочаюсь в кровати, снова и снова прокручивая в голове эту ситуацию. Хорошо, что все произошло не на территории школы. Уилл защищал меня. Возможно, Хави никому ничего не расскажет. Все-таки первый удар нанес действительно Уилл… И второй, и третий… И четвертый. Дело не постояло бы и за пятым, если бы не вмешался Гэвин. Я пытаюсь вспомнить все в мельчайших подробностях – на случай, если завтра мне придется выгораживать Уилла перед руководством.

На следующий день я просыпаюсь и обнаруживаю на кухне Колдера. Они с Келом сидят за стойкой и уминают сухой завтрак с молоком.

– Привет! Уилл сегодня не может отвезти нас в школу, уехал по делам.

– По каким?

Колдер пожимает плечами.

– Утром он пригнал к дому твой джип. И сразу уехал, – говорит он, отправляя в рот ложку фруктовых колечек.

Я с трудом высидела первые два урока. Весь второй мы с Эдди обменивались записками. Я подробно рассказала ей о случившемся, только о стихотворении Уилла умолчала.

Когда мы с ней идем на третий урок, меня не покидает ощущение, что я не иду, а парю по воздуху. Иногда во снах я словно отделяюсь от тела и смотрю на себя со стороны. Тут все очень похоже: я почти не контролирую свои действия, только наблюдаю. Эдди открывает дверь и первой входит в кабинет. Я медленно вхожу за ней и иду к своему месту. Уилла пока нет. Хавьера тоже. Набрав в легкие побольше воздуха, я сажусь за парту. Вдруг болтовню в классе прерывает треск из колонки громкой связи. «Лейкен Коэн, пожалуйста, пройдите в приемную директора».

Я оборачиваюсь и испуганно смотрю на Эдди. Она натянуто улыбается и показывает два больших пальца. Видно, что нервничает не меньше моего.

В приемной собралось несколько человек. Директор – мистер Мерфи – разговаривает с двумя людьми, которых я вижу впервые. Заметив меня, он кивает и жестом приглашает меня в кабинет. Там за столом, скрестив руки на груди, уже сидит Уилл. На меня даже не смотрит. Похоже, плохи дела…

– Мисс Коэн, присядьте, пожалуйста, – просит мистер Мерфи, а сам садится во главу стола, напротив Уилла.

Я занимаю ближайший стул.

– Это мистер Круз, папа Хавьера, – говорит мистер Мерфи, кивая на одного из незнакомцев.

Мистер Круз сидит напротив меня. Слегка приподнявшись, он протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

– А это офицер Вентурелли, – продолжает директор, указывая на второго незнакомца.

Тот, перегнувшись через стол, тоже пожимает мне руку.

– Уверен, мисс Коэн, вы знаете, зачем мы вас пригласили, – начинает полицейский. – Насколько мы понимаем, вчера вечером за пределами школы произошел инцидент с участием мистера Купера.

Он выдерживает паузу – видимо, ждет, стану ли я возражать. Я молчу.

– Мы будем очень благодарны, если вы расскажете нам свою версию событий.

Я кошусь на Уилла, и тот украдкой кивает, давая понять, что я могу рассказать правду. И я рассказываю. Целых десять минут, во всех подробностях. Только о стихотворении Уилла умалчиваю.

Закончив рассказ и ответив на несколько уточняющих вопросов, я встаю: мне разрешено вернуться на урок. Мистер Круз тоже встает.

– Мисс Коэн, я хотел извиниться за поведение сына. Простите его, пожалуйста, больше это не повторится.

– Спасибо, принято, – отвечаю я и выхожу за дверь.

Вместо Уилла урок ведет другая учительница, которую я не раз встречала в школьных коридорах. Тихо прохожу к своему месту и сажусь. Думать получается только об Уилле и о том, что из-за меня его могут уволить.

Когда звенит звонок и все начинают выходить из класса, я поворачиваюсь к Эдди.

– Что там было? – спрашивает она.

Я рассказываю – то немногое, что мне известно. Потом несколько минут жду Уилла у кабинета, но он так и не приходит. На четвертом уроке я понимаю, что учиться все равно не могу – в голову ничего не лезет, – и отпрашиваюсь домой.

Поворачивая на нашу улицу, я сразу замечаю, что машина Уилла стоит у дома. Бросаю свой джип у тротуара – даже во двор не загоняю – и бегу через дорогу. Не успеваю постучать в дверь, как она распахивается: на пороге стоит Уилл, в куртке и с портфелем на плече.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спрашивает он.

– Увидела твою машину, решила зайти и узнать, как дела. Что сказал директор?

Он не приглашает меня в дом, только выходит и запирает дверь на ключ.

– Я подал заявление об увольнении. Школа расторгает со мной контракт, – говорит он, шагая к машине.

– Тебе же всего восемь недель практики осталось! Ты не виноват, Уилл! Они не могут так с тобой обойтись!

Он качает головой.

– Нет, ты не поняла, Лейк. Меня не выгнали. Просто мы решили, что заканчивать практику мне лучше в другой школе, подальше от Хавьера. Слушай, через полчаса у меня встреча с научруком, так что я побежал.

Он садится в машину, снимает портфель, куртку и бросает их на пассажирское сиденье.

– Так, насчет практики я поняла, а как же твоя работа? – спрашиваю я, придерживая дверцу, чтобы он ее не закрыл. У меня столько вопросов! – Хочешь сказать, у тебя теперь нет никакого дохода? Что ты будешь делать?

Уилл с улыбкой кладет руки мне на плечи.

– Лейкен, успокойся. Я что-нибудь придумаю. Все наладится. Сейчас мне пора.

Он садится, закрывает дверцу и опускает стекло.

– Если я задержусь, можно Колдер побудет у вас после школы?

– Конечно!

– Завтра мы с утра едем к бабушке с дедушкой. Не давайте ему сладкого, хорошо? Сегодня ему надо лечь пораньше, – говорит он, медленно трогаясь и выезжая со двора.

– Конечно, – повторяю я.

– Лейкен, я серьезно. Успокойся.

– Конечно!

И он уезжает. Как ни в чем не бывало.

Весь оставшийся день я помогаю маме с уборкой. Это позволяет избавиться от навязчивых мыслей. Мама даже не спрашивает, почему я не в школе. Видимо, все земное она решила целиком и полностью доверить мне. Когда настает пора забирать Колдера и Кела из школы, Уилла еще нет дома. Я привожу обоих мальчиков к нам, и мы опять обсуждаем их костюмы на Хеллоуин.

– Я придумал, кем хочу быть! – сообщает Кел маме, которая разбирает в гостиной постиранное белье.

– И кем же, милый? – спрашивает она, откладывая полотенце на спинку дивана.

– Твоим раком легких! – с улыбкой заявляет он.

Она так привыкла к его выходкам и выдумкам, что даже бровью не поводит.

– Ого! Неужели в «Уолмарте» теперь и такое продают?

– Вряд ли, – говорит Кел, доставая из холодильника сок. – Но ведь ты наверняка сможешь смастерить легкое?

– Придумал! – осеняет Колдера. – Тогда я буду вторым легким!

Мама, смеясь, берет ручку, листок бумаги и садится за стойку.

– Что ж, давайте придумаем, как сшить пару раковых легких.

Колдер и Кел принимаются наперебой предлагать ей идеи.

– Мам! – ужасаюсь я. – Брось, ты чего?!

– А что? – с улыбкой переспрашивает она. – Лейк, если уж мой сын на Хеллоуин хочет быть раковым легким, я из кожи вон вылезу, но сошью ему самое лучшее, самое жуткое и самое мерзкое раковое легкое на свете!

Для порядка закатив глаза, я подсаживаюсь к ним и начинаю составлять список всего, что нам может потребоваться.

Когда мы возвращаемся из магазина со всеми материалами, необходимыми для изготовления раковых легких, к дому как раз подъезжает Уилл.

– Иди сюда! Ты должен это увидеть! – кричит ему Колдер, перебежав через дорогу и за руку ведя Уилла к нам.

Уилл помогает мне достать из багажника все покупки, и мы вместе идем в дом.

– Угадай, кем мы будем? На Хеллоуин?

Колдер стоит посреди гостиной и, сияя от радости, пальцем показывает брату на груду пакетов.

– Э-э…

– Раком Джулии! – выпаливает Колдер.

Уилл, вскинув брови, удивленно смотрит на мою маму, которая выходит из спальни со швейной машинкой в руках.

– Где наша не пропадала! – говорит она, водружая машинку на стойку.

– Она разрешила нам самим сделать опухоли, – хвастается Кел. – Хотите, одну уступлю вам? Самую большую!

– Э-э…

– Кел, не получится, – встреваю я, складывая пакеты на стойку. – Они уезжают на все выходные.

– Вообще-то, раз такое дело… – тянет Уилл. – Можем и перенести поездку.

Колдер подбегает к Уиллу и крепко его обнимает.

– Ура-а! Спасибо-спасибо! Тем более им придется постоянно снимать с меня мерки, ведь я так быстро расту!

И вот опять – уже в третий раз за неделю – мы проводим вечер вместе, как одна большая дружная семья.

Итак, мы почти все придумали, и пришла пора снимать мерки.

– Где твоя портновская лента? – спрашиваю я у мамы.

– Не знаю, – отвечает та. – Я даже не уверена, что она у нас есть.

– Уилл, у тебя точно есть, давай возьмем твою. Сбегаешь?

– У меня есть портновская лента?

– Да, в коробке с шитьем.

– У меня есть коробка с шитьем?!

– Да, в чулане.

Поверить не могу, что он этого не знает! Я всего один раз убиралась у него дома – и то запомнила, где что лежит.

– В чулане, рядом со швейной машинкой твоей мамы, за стопкой журналов с выкройками. Я их разложила в хронологическом порядке, по номе… – Я умолкаю. – Ладно, неважно. Пойдем, покажу.

– Ты разложила по номерам его журналы? – озадаченно спрашивает мама.

– Угу. Тяжелый денек тогда выдался, – бросаю я через плечо, направляясь к двери.

Пока мы с Уиллом переходим дорогу, я решаю воспользоваться шансом, чтобы расспросить его о работе. При Колдере спрашивать не хотела – мало ли, вдруг он еще ничего ему не сказал?

– Я отделался выговором, – говорит Уилл, когда мы входим в дом. – Раз я защищал ученицу школы, то и предъявлять мне нечего.

– Отлично! А с практикой что? – спрашиваю я, проходя через кухню в чулан и доставая с полки коробку с шитьем.

– С ней все посложнее. Здесь, в Ипсиланти, места остались только в начальной школе, а моя специализация – старшие классы. Поэтому меня переводят в Детройт.

Я замираю на месте.

– В смысле? Вы переезжаете?

– Да нет же, Лейк, – заметив мой испуг, смеется он, – никуда мы не переезжаем. Это только на два месяца! Но я буду много времени проводить в дороге. Хотел поговорить об этом с тобой и твоей мамой. Видишь ли, я не смогу отвозить мальчиков в школу – и забирать тоже. Меня почти не будет дома. Неловко просить о помощи в такое трудное для вас время…

– Брось. – Я нахожу портновскую ленту, а все остальное убираю обратно в коробку. – Конечно, мы поможем.

Уилл идет за мной в чулан и смотрит, как я ставлю коробку на место. Провожу рукой по журналам с выкройками, которые на прошлой неделе аккуратно разложила по датам и номерам. Возможно ли, что у меня тогда действительно случился короткий приступ безумия? Тряхнув головой, я гашу свет в чулане – и тут же натыкаюсь на Уилла. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, и наблюдает за мной. В темноте почти ничего не видно, только на его лицо падает тусклый свет из кухни.

Меня пробивает волна жара, тем не менее я стараюсь не тешить себя иллюзиями. Мало ли как он на меня смотрит!

– Вчера вечером, увидев тебя с Хави, я подумал, что ты не против… – шепотом произносит Уилл и, помедлив, продолжает: – Что у вас все взаимно.

Очень сложно работать головой, когда он стоит так близко, но все же я стараюсь сосредоточиться и понять, в чем именно он пытается мне признаться. Если он думал, что я целовалась с Хави добровольно, зачем же он его оттащил? Да еще и ударил? Наконец до меня доходит: вчера вечером Уилл вовсе не пытался меня защищать, он ревновал!

– О… – выдыхаю я.

– Я не понимал, что случилось, пока не услышал сегодня твою версию событий, – продолжает Уилл, по-прежнему перегораживая мне выход из темного чулана; он проводит рукой по волосам и вздыхает. – Господи, Лейк! Ты не представляешь, как я вчера разозлился! Просто сам был не свой, хотелось набить ему морду. А теперь… Теперь я узнал, что он к тебе лез, и вообще убить его готов!

Отвернувшись, Уилл прислоняется спиной к косяку.

Я вспоминаю события вчерашнего вечера и представляю, каково пришлось Уиллу. Только что он читал стихотворение о любви ко мне – прилюдно, со сцены, – а потом увидел, как я целуюсь с Хави! Теперь ясно, почему он был так зол по дороге домой.

Уилл все еще стоит у меня на пути. Впрочем, я никуда не тороплюсь. Мое тело напряжено, как струна, ведь я не представляю, что он сейчас скажет – или сделает… Медленно выдыхаю, пытаясь успокоить нервы. Из-за участившегося дыхания легкие опять заболели, да и ушиб на спине дает о себе знать.

– А откуда… – с запинкой спрашиваю я, – откуда ты вообще узнал, что я там?

Уилл поворачивается ко мне и полностью загораживает собой дверной проем. Выглядит это довольно угрожающе, но мне даже нравится.

– Я тебя заметил. Когда дочитал стихотворение, увидел, как ты пробираешься по залу к выходу.

Колени подкашиваются, и одной рукой я хватаюсь за сушильный шкаф, чтобы устоять на ногах. Так Уилл знает, что я видела его выступление?! Зачем он мне об этом говорит? Я изо всех сил стараюсь не обольщаться, но… Он больше не мой учитель, значит, мы сможем быть вместе, так?.. Он это пытается мне сказать?

– Уилл, получается…

Он делает шаг навстречу и встает вплотную ко мне. Нежно поглаживает мое лицо, рассматривая его со всех сторон. Я кладу руки ему на грудь, а он обнимает меня и привлекает к себе. Пытаюсь отстраниться и все же добиться от него ответа, однако Уилл всем телом прижимает меня к сушилке.

Я хочу повторить вопрос и не успеваю: мои губы запечатывает поцелуй. Мгновенно сдаюсь и позволяю Уиллу меня целовать. Конечно, позволяю, как же иначе?.. Все тело слабеет, руки безвольно опускаются по бокам, и портновская лента падает на пол.

Уилл подхватывает меня и усаживает на сушильный шкаф. Наши лица оказываются на одном уровне, и он целует меня – жадно, исступленно, будто пытается наверстать целый месяц упущенных поцелуев. Мы так лихорадочно гладим друг друга, что я перестаю понимать, где мои руки, а где – его. Я обхватываю его ногами, прижимаю к себе и подставляю ему шею, чтобы перевести дух. Все мои чувства к Уиллу вспыхнули с новой силой. Пытаясь сдержать слезы, я сознаю, как же сильно я его люблю. Господи, я его люблю! Я люблю Уилла Купера!

Дышать спокойно даже не пытаюсь – это бессмысленно.

– Уилл, погоди… – шепчу я, пока он продолжает осыпать поцелуями мою шею. – Значит, нам больше не надо… притворяться? Раз ты больше не… не мой учитель?

Уилл вдруг отпускает меня и медленно, неохотно отстраняется. Я пытаюсь притянуть его обратно, но встречаю сопротивление. Положив руки мне на бедра, он мягко опускает мои ноги и опять прислоняется спиной к косяку.

Схватившись руками за шкаф, я сползаю на пол и вопросительно заглядываю ему в глаза. Он на меня не смотрит.

– Уилл?

В тусклом свете из кухни я замечаю, что губы у него крепко сжаты. Взгляд полон боли и стыда.

– Уилл, скажи мне! Правила все равно в силе, да?

Он может не отвечать: я и так все вижу по его лицу.

– Лейк, – тихо произносит он. – Я дал слабину. Прости меня.

Я упираюсь руками ему в грудь.

– «Слабину»? Ах вот как это теперь называется? Ты дал «слабину»?! – ору я. – И что же ты собирался делать, Уилл? Прекратить все и вышвырнуть меня за дверь, как в прошлый раз?

Я вырываюсь из чулана на кухню.

– Лейк, пожалуйста, не надо. Прости. Прости. Это больше не повторится, клянусь.

– О да! Не повторится, можешь не сомневаться! – кричу я, развернувшись к Уиллу. – Я ведь наконец-то смирилась, Уилл. Спустя месяц страданий я наконец-то научилась быть рядом с тобой! А сегодня ты взял и все испортил! Мне придется начинать заново! Я так больше не могу! – рыдаю я. – Когда мы не вместе, я только о тебе и думаю! С меня хватит. Есть вещи поважнее этих коротких минут, когда ты даешь «слабину»!

Пройдя через гостиную, распахиваю дверь и на миг замираю на пороге.

– Принеси портновскую ленту, – спокойно говорю я.

– Чт… что?

– Она валяется на полу в чулане, черт подери! Принеси ее!

Шаги Уилла стихают в кухне. Он приносит из чулана портновскую ленту, протягивает ее мне и ненадолго стискивает мою руку, заглядывая мне в глаза.

– Не делай из меня злодея, Лейк. Пожалуйста.

– А кто ты? Страдалец? Ни черта подобного! – выкрикиваю я и, развернувшись, изо всех сил хлопаю дверью.

По пути к дому я ни разу не оглядываюсь на его окна. Теперь мне плевать, смотрит он на меня или нет.

На крыльце я ненадолго останавливаюсь, перевожу дух и утираю слезы. Потом открываю дверь своего дома – наконец ставшего мне домом, – натягиваю лучезарную улыбку и иду мастерить вместе с мамой последние хеллоуиновские костюмы в ее жизни.

Уилл и Колдер все же уезжают из города. Мы с мамой проводим выходные за изготовлением костюмов. Я рассказываю маме о новом графике Уилла и объясняю, что нам придется больше ему помогать. Хотя я страшно на него зла, не хочу, чтобы Кел и Колдер страдали. Когда в воскресенье вечером Уилл возвращается домой, я этого даже не замечаю – потому что мне плевать.

– Кел, позвони Колдеру, скажи, чтобы приходил наряжаться! – говорю я брату, вытаскивая его из кровати. – Уиллу надо пораньше уехать. Пусть тот собирается у нас.

Наступил Хеллоуин – день раковых легких. Кел бежит на кухню и садится за телефон.

Я принимаю душ и собираюсь в школу, потом бужу маму, чтобы та полюбовалась на дело наших рук. Когда она одевается, Кел и Колдер велят ей закрыть глаза. Я веду ее в гостиную и ставлю напротив мальчишек.

– Погодите! – кричит Колдер. – А как же Уилл? Он тоже должен это увидеть!

Я отвожу маму обратно в коридор, а сама подбегаю к двери, натягиваю сапоги и выхожу на улицу. Уилл как раз выезжает со двора, и я машу ему рукой, приглашая в дом. Судя по его взгляду, он очень надеется, что я его простила. Сразу пресекаю эти мысли:

– Я по-прежнему считаю тебя последним гадом, но брат хочет, чтобы ты полюбовался на его костюм. Зайди на секунду.

С этими словами я возвращаюсь в дом.

Когда Уилл заходит, я ставлю их с мамой напротив мальчиков и велю открыть глаза.

Колдер изображает правое легкое, Кел – левое. В мягких набивных костюмах предусмотрены небольшие отверстия для рук и головы, а сами «легкие» доходят детям до талии, так что ноги свободны. Мы расписали ткань, изобразив пораженные раком участки, и добавили изнутри побольше комков – «опухолей». В гостиной надолго воцаряется тишина.

– Отвратительно, – наконец произносит Уилл.

– Мерзость, – добавляет мама.

– Просто жуть, – киваю я.

Мальчики – вернее, легкие – дают друг другу «пять». Сфотографировав эту парочку, я сажаю их в джип и отвожу в школу.

Уже на середине второго урока мой телефон принимается вибрировать. Я достаю его из кармана и вижу на экране номер Уилла. Странно. Он никогда мне не звонит. Наверное, хочет извиниться? Прячу телефон обратно в карман.

Опять звонок. Я поворачиваюсь к Эдди.

– Мне Уилл названивает – снять трубку? – спрашиваю ее, сама не понимая зачем – вряд ли у нее найдется какой-то дельный совет.

– Не знаю, – отвечает та.

Когда телефон начинает вибрировать в третий раз, я не выдерживаю: жму «Принять звонок», подношу трубку к уху и шепчу в нее:

– Алло.

– Лейкен, это я, Уилл! Слушай, тебе придется поехать к мальчикам в школу. Там что-то произошло, а твоя мама не берет трубку. Я в Детройте – не могу вырваться…

– Что? Что случилось? И с кем?

– С обоими, как я понял. Ты не волнуйся, они целы, просто их нужно забрать домой. Поезжай! И перезвони мне.

Я тихо выхожу из класса. Эдди выбегает следом за мной.

– Что такое?

– Не знаю. Что-то с Келом и Колдером, – отвечаю я.

– Я с тобой! – говорит она.

Мы подъезжаем к школе, и я пулей мчу к входу. Когда мы наконец находим кабинет директора, я уже на грани истерики. Кел и Колдер сидят в коридоре.

Сбиваясь с ног, я подбегаю к ним и обнимаю обоих.

– Вы целы? Что случилось?

Оба пожимают плечами.

– Мы не знаем, – отвечает Кел. – Нам просто сказали, чтобы мы сидели тут, пока за нами не приедут родители.

– Мисс Коэн? – раздается голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу высокую, стройную рыжеволосую женщину. На ней черная юбка-карандаш до колена и строгая белая рубашка, заправленная за пояс. Глядя на нее, я невольно задаюсь вопросом: в душе она такая же чопорная, как и снаружи? Надеюсь, что нет… Директриса жестом приглашает нас в кабинет, и мы с Эдди заходим.

Она садится за свой письменный стол и указывает нам на свободные стулья напротив. Мы садимся.

– Меня зовут миссис Брилл. Я – директор начальной школы Чэпмена. Директор Брилл.

Ее холодный тон и надменная поза мгновенно вызывают у меня неприязнь.

– Родители Колдера к нам присоединятся? – спрашивает она.

– Родители Колдера умерли, – отвечаю я.

Она едва слышно охает и, тут же взяв себя в руки, садится еще прямее.

– Ах да. Прошу прощения. Значит, мы ждем его брата? Он живет со старшим братом, верно?

Киваю.

– Да, но брат сейчас в Детройте и приехать не может. Я – сестра Кела. Что случилось?

– Разве не ясно? – со смехом спрашивает директриса и показывает в окно на мальчиков.

Они играют в «камень, ножницы, бумага» и смеются. Конечно, я понимаю, что ей не понравились костюмы, но, поскольку директор Брилл не заслужила моего уважения, включаю дурочку.

– Игра «камень, ножницы, бумага» против школьных правил? – осведомляюсь я.

Эдди прыскает со смеху.

– Мисс Коэн, – возмущенно чеканит директор Брилл, – на них костюмы раковых легких!

– Правда? А я думала, это гнилые фасолины, – вставляет Эдди.

Мы обе смеемся.

– Ничего смешного тут нет, – отчитывает нас директриса. – Костюмы отвлекают других детей от учебного процесса, оскорбляют чувства окружающих и просто-напросто омерзительны! Не знаю, кому могла прийти в голову такая идея, но вам придется отвезти детей домой и переодеть.

Отсмеявшись, я кладу руки на стол и с каменным лицом подаюсь ей навстречу.

– Директор Брилл, – спокойно говорю я. – Эти костюмы сделала моя мама. Моя мама, которой диагностировали четвертую стадию рака легких. Моя мама, которая больше никогда не смастерит своему сыну костюм на Хеллоуин. Моя мама, у которой в этом году все будет последним: «последнее» Рождество, «последний» день рождения, «последняя» Пасха. И, даст бог, «последний» День матери. Поэтому, когда ее девятилетний сын заявил, что хочет нарядиться на Хеллоуин ее раком, она не нашла ничего лучше, чем смастерить ему самый крутой костюм раковых легких на свете. Если он так оскорбляет ваши чувства, предлагаю вам самостоятельно отвезти детей домой и сказать это моей маме в лицо. Записывайте адрес.

Директриса, разинув рот, мотает головой, будто лишилась дара речи. Я встаю и иду к двери, Эдди за мной. На полпути я разворачиваюсь и снова подхожу к столу.

– Да, кстати. Очень надеюсь, что судьи на конкурсе костюмов будут объективны!

Когда я закрываю дверь в кабинет директора, Эдди начинает смеяться.

– Ну, что она вам сказала? – спрашивает Кел.

– Да ничего, – отвечаю я. – Можете возвращаться в класс. Просто хотела узнать, где мы покупали такие классные материалы для костюмов, – в следующем году решила нарядиться геморроем.

Пока мальчики уходят, мы с Эдди с трудом сдерживаем смех. Наконец выскакиваем на улицу и хохочем в голос. До слез.

Я сажусь в джип и беру в руки телефон: шесть пропущенных звонков. Четыре от мамы и два от Уилла. Перезваниваю обоим и, не вдаваясь в подробности, заверяю их, что все улажено.

После обеда, когда я подъезжаю к школе забрать мальчиков, они пулей бросаются к машине.

– Мы выиграли! – вопит Колдер, забираясь на заднее сиденье. – Оба! По пятьдесят долларов каждый!

Недели летят незаметно. Когда мы с мамой ездим на процедуры, за детьми присматривает Эдди. Уилл каждое утро уезжает в шесть тридцать, а возвращается в половине шестого вечера. Мы друг друга не видим – я прикладываю для этого все усилия, – лишь изредка обмениваемся сообщениями или звонками, когда дело касается Кела и Колдера. Мама то и дело пытается выяснить, почему он перестал к нам заходить. Я вру: мол, ему просто некогда, новая практика отнимает все время.

С того случая в чулане мы больше ни разу не разговаривали. За последнюю пару месяцев Уилл заходил к нам всего один раз, чтобы сообщить новость: с января, то есть уже через две недели, он выходит на работу в старшую школу.

Я и рада, и не рада. Конечно, работа ему очень нужна, я это понимаю, но также мне ясно, что это означает для нас с Уиллом. В глубине души я тайно считала дни до окончания его практики. И вот она закончилась… А он берет и сразу подписывает новый контракт. Мои мечты окончательно разбиты: между нами ничего не может быть.

Мы наконец выставили на продажу наш дом в Техасе. Мама сумела отложить почти сто восемьдесят тысяч долларов из суммы, которую страховая выплатила за смерть папы. Оказывается, он все-таки застраховал свою жизнь. Дом пока не продан, но за него мы должны получить немалые деньги. Большую часть ноября мы с мамой занимались решением финансовых вопросов: отложили побольше на университет и открыли сберегательный счет для Кела. Мама погасила все долги по кредитным картам и велела мне никогда в жизни их не заводить. Пригрозила, что будет сниться мне в кошмарах, если я когда-нибудь открою на свое имя кредитную карточку.

Сегодня четверг. Последний день учебы для всех школ Детройта и окрестностей, включая школу Уилла. Нас отпустили пораньше, и Колдера я тоже привезла к нам домой: по четвергам он обычно ночует у нас, потому что Уилл уходит на слэм.

Я не была в клубе «Девять» с тех пор, как Уилл прочел то стихотворение. Теперь до меня дошло, что имел в виду Хави, когда говорил о необходимости заново проживать душевную боль. Потому я и не хожу на слэм. Боли мне хватило на всю жизнь, спасибо, достаточно.

Покормив мальчиков и отправив их в комнату Кела, я иду в мамину спальню – вечерние разговоры теперь стали для нас традицией.

– Закрой дверь, это для Кела, – просит она.

Мама сидит на кровати и упаковывает рождественские подарки. Я закрываю дверь, подсаживаюсь к ней и тоже берусь за дело.

– Какие у тебя планы на рождественские каникулы? – спрашивает она.

Мама полностью облысела. Парик носить не хочет – мол, ощущения такие, будто у тебя на голове спит хорек. Впрочем, она красива и без волос.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, такие же, как у тебя.

Она хмурится.

– Поедешь завтра с нами на выпускной Уилла?

Две недели назад он прислал нам приглашение. Каждому выпускнику разрешается пригласить определенное количество человек, и Уилл кроме нас пригласил только бабушку с дедушкой.

– Не знаю, пока не решила, – говорю я.

Украсив коробку бантом, мама откладывает ее в сторону.

– Обязательно поезжай. Не знаю, что между вами произошло, но ехать надо. Он нам очень помог, Лейк.

Не хочу признаваться ей, что мое нежелание ехать на выпускной Уилла вызвано нежеланием лишний раз его видеть. В тот вечер, когда мы целовались в чулане и я подумала, что наконец-то смогу быть с Уиллом, я испытала самое настоящее счастье. Никогда ничего подобного не испытывала. Наконец-то мы свободны, и я имею право его любить! Увы, это оказалось неправдой. За одной минутой беспримесного счастья последовал страшный удар. Мне было очень больно. И больше я на это не пойду, нет уж. Хватит с меня горя.

Мама откладывает в сторону упаковочную бумагу и обнимает меня. Похоже, все смешанные чувства, которые я сейчас испытываю, написаны у меня на лбу.

– Прости, Лейк. Кажется, я дала тебе ужасный совет.

Я со смехом отстраняюсь.

– Это невозможно, мам. Все твои советы – правильные.

Я подбираю с пола коробку, кладу ее себе на колени и начинаю оборачивать блестящей бумагой.

– Тут я ошиблась. Всю жизнь я говорила тебе, что думать нужно не сердцем, а головой.

Аккуратно завернув края бумаги, я закрепляю их скотчем.

– Так это же хороший совет, мам. Просто отличный! Даже не представляю, как бы я пережила без него последние несколько месяцев.

Мама забирает у меня коробку, которую я еще не закончила украшать, берет меня за руки и разворачивает к себе.

– Я серьезно, Лейк. Ты так много думаешь головой, что совсем забыла о сердце. Важен баланс. Вы оба настолько зациклились на других занятиях и хлопотах, что лишаете себя всякого шанса на счастье!

– Ни на чем я не зациклилась, мам, – растерянно качаю головой я.

Она встряхивает мои руки, словно пытается донести до меня какую-то важную мысль.

– Конечно, зациклилась, Лейк. Ты зациклилась на мне. Хватит столько обо мне думать. Живи и радуйся жизни! Я еще не умерла, между прочим.

Уставившись на наши руки, я пытаюсь осмыслить ее слова. Действительно, я уделяю маме много внимания и времени. Потому что это необходимо! Причем нам обеим. Ей осталось совсем немного, и я хочу до последнего быть с ней рядом.

– Мам, я нужна тебе. И гораздо больше, чем Уиллу. К тому же Уилл в этой ситуации сам сделал выбор.

Она отводит глаза и отпускает мои руки.

– Нет, Лейк. Он думал, что сделал правильный и единственно возможный выбор, но он ошибается. Вы оба ошибаетесь.

Я знаю, что она хочет мне только добра. Мне не хватает духу объяснить ей, что между мной и Уиллом все кончено. Он сделал свой выбор тогда, в чулане, когда позволил мне уйти. Расставил приоритеты – и, увы, я в их число не вхожу.

Она берет коробку, которую я начала оборачивать, и принимается за нее сама.

– Помнишь тот вечер, когда я сообщила тебе о диагнозе, а ты убежала к Уиллу? – Ее взгляд становится мягче, голос надламывается. – Я пошла за тобой и… Ты должна знать, что мне сказал тогда Уилл.

Я поняла, о каком разговоре речь – слов я тогда почти не слышала.

– Он открыл дверь, и я сказала ему, что жду тебя дома. Что нам нужно все обсудить. Помню, он посмотрел на меня с таким сочувствием… и сказал: «Позвольте ей остаться, Джулия. Сейчас ей нужен я». Мое сердце было разбито, Лейк. Мне было так больно, что тебе нужен он, а не я… Что ты выросла и теперь нуждаешься в других людях. Уилл это понял, увидел мою боль. Я развернулась и пошла к дому, а он догнал меня и обнял. Сказал, что никогда не отнимет тебя у меня. Вам нельзя быть вместе, и он положит конец вашим отношениям. Тогда ты сможешь провести со мной те недолгие месяцы, что еще остались у меня в запасе.

Мама откладывает коробку в сторону, садится поближе и вновь берет меня за руки.

– Лейк, он не разлюбил тебя. Он оттолкнул тебя не ради новой работы, а ради… нас с тобой. Чтобы ты могла проводить со мной больше времени.

Я делаю глубокий вдох и обдумываю все услышанное. Неужели она права? Неужели он любит меня настолько, что готов отпустить?

– Мам… – еле слышно произношу я. – А вдруг ты ошибаешься?

– А вдруг я права, Лейк? Привыкай все ставить под сомнение, задавать вопросы. Вдруг он хочет быть с тобой? Ты никогда этого не узнаешь, если не расскажешь ему о своих чувствах. Ты полностью вычеркнула его из своей жизни, не дала ему ни единого шанса выбрать тебя!

Она права, с того вечера я действительно прекратила с ним всякое общение.

– Сейчас половина восьмого, Лейк. Ты знаешь, где он. Поезжай и расскажи ему о своих чувствах.

Я не могу двинуться с места. Ноги стали совсем ватные.

– Ну же! – смеется мама.

Я вскакиваю с кровати и бросаюсь в свою комнату. Руки дрожат, мысли путаются. Я меняю домашние штаны на джинсы и надеваю ту фиолетовую кофту, в которой ходила на первое – и единственное – свидание с Уиллом. Потом захожу в ванную и смотрюсь в зеркало.

Чего-то не хватает. Бегу в спальню и достаю из-под подушки фиолетовую заколку. Убрав прядку маминых волос в шкатулку для украшений, я возвращаюсь в ванную, зачесываю волосы набок и закрепляю их заколкой.

Приехав в клуб, я не иду на поиски Уилла. Конечно же, он здесь. Не дав себе ни секунды на сомнения, я с напускной уверенностью пробираюсь через зал. Ведущий объявляет баллы предыдущего чтеца, когда я выхожу на сцену. Он недоуменно смотрит на меня, а я выхватываю у него микрофон и поворачиваюсь к залу. Свет слепит глаза так, что лица зрителей я не вижу. И Уилла тоже.

– Хочу прочесть вам свое стихотворение, – говорю я в микрофон.

Хотя сердце вот-вот выскочит из груди, голос у меня спокойный. Назад пути нет. Придется читать.

– Понимаю, что так не принято… Но дело срочное.

Из зала доносится смех. Осознав, сколько там сидит людей и что я собираюсь сделать, я на миг замираю. Бросаю вопросительный взгляд на ведущего – может, хоть он меня остановит? Не тут-то было. Ведущий кивает мне и жестом предлагает начинать.

Установив микрофон на стойке и отрегулировав высоту, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

– Три доллара! – кричит кто-то из зрителей.

Открываю глаза. Точно, я же не заплатила взнос за участие! Порывшись в карманах, достаю пятидолларовую купюру и отдаю ее ведущему, затем возвращаюсь к микрофону и опять закрываю глаза.

– Мое стихотворение называется…

Меня хлопают по плечу. Оборачиваюсь. Ведущий машет в воздухе двумя долларами.

– Ваша сдача.

Беру деньги и прячу их в карман. Ведущий не двигается с места.

– Уходите, – цежу я сквозь зубы.

Опомнившись, он покидает сцену.

– Мое стихотворение называется «Учителя», – говорю я в микрофон.

Голос дрожит, и я снова делаю несколько глубоких вдохов. Только бы ничего не забыть! По дороге сюда я переписала несколько строк. Сделав напоследок еще один вдох, я начинаю:

В этом году я усвоила много уроков.

Моими учителями были почти все:

Младший брат…

«Братья Эйвитт»…

Мама, подруга, школьный учитель, отец,

А еще

Один

Парень.

Парень, в которого я глубоко, искренне, неоспоримо, невероятно, всем сердцем

Влюблена.

Да, учителей было много.

Девятилетка меня научил,

Что иногда можно жить

Немного наоборот.

И смеяться над тем,

Что окружающим кажется грустным и страшным.

А еще моим учителем стала музыкальная группа.

Они показали, как заново научиться чувствовать,

Как решить, каким человеком быть, и быть им.

Еще меня учила онкобольная.

Многому. Очень многому. Она учит меня по сей день.

Ставить все под сомнение

И ни о чем не жалеть.

Раздвигать границы,

Потому что они существуют для этого.

Она научила меня соблюдать баланс,

Слушая и разум, и сердце.

А потом подсказала, как именно.

В этом году у меня было много учителей.

Одна из них – девочка из приемной семьи.

Она научила меня играть теми картами, которые мне достались,

И быть благодарной, что они вообще у меня есть.

Она показала, что семья —

Это не только кровные родственники.

Иногда семья —

Это твои друзья.

Еще меня многому научил

один мой школьный учитель.

Он объяснил, что смысл не в баллах,

Смысл – в стихах.

В этом году я многому научилась

У своего отца.

Он показал, что герои не всегда неуязвимы,

И что волшебство

Живет у нас внутри.

И наконец, еще меня учил

Один

Парень.

Парень, в которого я глубоко, искренне, неоспоримо, невероятно, всем сердцем

Влюблена.

Он научил меня самому главному:

Всегда ставить во главу угла

Жизнь.

Каково это, когда ты стоишь на сцене перед полным залом? Когда столько людей внемлют твоим словам, пытаясь увидеть частичку твоей души? Это… невероятно.

Я возвращаю микрофон ведущему и спускаюсь со сцены. Бегаю взглядом по залу в поисках Уилла, но его нигде нет. Столик, за которым мы сидели на первом свидании, пустует. Выждав минуту – вот, вот сейчас он сметет меня, подхватит на руки и зацелует, – я осознаю, что Уилла нет в клубе. Кручу головой, осматривая зал еще раз, и еще… Его нет.

То удивительное чувство, которое я только что испытала на сцене… и в чулане, сидя на сушильном шкафу… и в этом зале, за тем дальним столиком… Оно исчезло. Бесследно. Надо бежать отсюда. Мне нужен воздух. Свежий, ледяной мичиганский воздух.

Распахнув дверь, я шагаю за порог – и вдруг из динамиков доносится голос. Я замираю на месте как вкопанная.

– Это ты зря.

Конечно, мне знаком и голос, и слова.

Медленно поворачиваюсь к сцене. Там стоит Уилл с микрофоном в руках и смотрит прямо на меня.

– Нехорошо уходить до объявления баллов, – говорит он, кивая на стол, за которым сидят судьи. Проследив за его взглядом, я вижу, что все четверо развернулись и удивленно смотрят на меня. А пятый стул пустует. Я охаю: так Уилл сегодня судействовал!

И вот я вновь пробираюсь к сцене – не иду, а парю по воздуху. Стоит полная тишина. Я украдкой кошусь по сторонам: все взгляды прикованы ко мне. Никто не понимает, что происходит. Я и сама, если честно, не до конца понимаю…

Уилл поворачивается к ведущему.

– Я тоже хочу выступить. Срочно.

Ведущий пятится со сцены и показывает Уиллу большой палец: давай, начинай.

– Три доллара! – опять кричит кто-то из зрителей.

Уилл бросает виноватый взгляд на ведущего.

– У меня нет наличных.

Я тут же достаю из кармана два доллара, бегу к сцене и швыряю их к ногам ведущего. Тот осматривает деньги.

– Одного не хватает…

Тишину в зале нарушает грохот отодвигающихся стульев. Незнакомые люди начинают пробираться к сцене, толкая меня то в одну сторону, то в другую. Все они кладут к ногам ведущего долларовые купюры. Толпа рассеивается так же быстро, как образовалась: народ расходится по местам. Я вновь перевожу взгляд на сцену, где теперь лежит несколько десятков купюр. В полной тишине со сцены на пол со звоном падает четвертак. Покрутившись на месте, монетка замирает у моих ног.

Ведущий потрясенно глядит на груду денег.

– Что ж, полагаю, достаточно. Как называется твое стихотворение, Уилл?

Уилл подносит микрофон к губам и, улыбнувшись мне, объявляет:

– «На первое».

Я делаю несколько шагов в глубину зала, и он начинает:

Я встретил девушку.

Красивую девушку.

Сразу в нее влюбился.

По уши.

Увы, иногда жизнь чинит нам преграды.

Мне жизнь точно чинит преграды.

Такие, что не в сказке сказать.

Жизнь заколотила мне выход толстыми брусками два на четыре,

залила их пятнадцатидюймовым слоем бетона,

загородила стальными прутьями,

приваренными к титановой раме.

Сколько бы я в нее ни бился, она

не поддавалась.

Иногда жизнь не поддается.

Ни в какую.

Плевать ей на твои планы, мечты, желания, нужды,

Плевать на красивую девушку,

В которую ты влюблен по уши.

Жизнь талдычит, что так тебе будет лучше.

Подчеркивает главное.

Разъясняет, что должно стоять на первом месте,

Что на втором,

А что – на третьем.

Я лез вон из кожи, чтобы все это классифицировать,

каталогизировать, систематизировать,

расставить в хронологическом порядке.

Чтобы разложить все точно, четко, по полочкам.

Я думал, жизнь этого хочет.

Так правильно.

Чтоб все по порядку, да?

Но иногда жизнь чинит преграды.

Непреодолимые, черт побери.

Впрочем, она это делает не для того, чтобы ты сдался.

Не для того, чтобы ты опустил руки и просто плыл по течению.

Ты должен бороться,

Вот что ей нужно.

Должен отыскать топор

И изрубить бруски в щепки.

Затем вооружиться кувалдой

И разнести к чертям бетонную стену.

Устроить пожар и расплавить сталь,

А затем взять жизнь в свои руки.

Она хочет, чтобы ты схватил все упорядоченное,

Все тщательно систематизированное и каталогизированное,

И спутал,

Смешал,

Смял в один ком.

Жизнь не хочет, чтобы ты позволял ей указывать.

На первом месте должен стоять младший брат?

Ну нет!

А на втором – карьера и образование?

Дудки!

И уж точно жизнь не хочет указывать мне,

Что девушка —

Красивая, сильная, потрясающая, стойкая девушка,

В которую я влюблен по уши,

Должна стоять только на третьем.

Жизнь знает.

Она пытается мне сказать,

Что девушку,

В которую я влюблен по уши,

Которую я так сильно люблю,

Тоже можно поставить на первое место. Нужно.

И я ставлю ее на первое.

Уилл бросает микрофон и спрыгивает со сцены. Боже, я так долго пыталась его отпустить, найти способ разорвать нашу связь – оказалось, все зря. Все без толку.

Уилл обхватывает ладонями мое лицо и большими пальцами стирает бегущие по щекам слезы.

– Я люблю тебя, Лейк. – Он прислоняется лбом к моему лбу. – Ты заслуживаешь только первого места.

Мир вокруг меркнет и стихает; лишь с грохотом рушатся и осыпаются стены, которые я все это время возводила вокруг себя.

– Я тоже тебя люблю, Уилл. Я так сильно тебя люблю!

Он касается губами моих губ, а я бросаюсь ему на шею и целую в ответ. Конечно, целую, а как же иначе?