Второй год своего правления Кирилл начал с того, что велел принести ему статистические выкладки по смертности. Это была не та просьба, которую ожидают от молодого императора, только что вернувшегося из большой поездки по стране и готовящегося к коронации. Обычно в таких случаях государь интересуется сводками политическими, отчётами министерств, бюджетами, донесениями из-за границы, но справка о том, сколько человек умерло в империи за прошлый год от чахотки и дизентерии, обычно лежит где-то в самом низу списка государственных приоритетов. Но Кирилл знал то, чего не знали его сановники. Он знал, что сила государства не в количестве пушек и не в золотом запасе. Сила государства в людях. В их мышцах, в их лёгких, в их способности работать, воевать, рожать и растить детей. А люди в России умирали так же часто, как рождались, и это уравнение сводило на нет любые демографические приросты.

Цифры, которые ему принесли, не были для него неожиданностью: он знал их и раньше, из учебников, из мемуаров, из статистических сборников, которые изучал ещё в прошлой жизни. Но одно дело это читать их там, в новосибирской высотке, попивая виски. Другое дело это держать в руках бумагу, которая сообщает тебе, что из каждой тысячи родившихся младенцев почти триста не доживают до года; что от туберкулёза ежегодно умирает столько людей, сколько не уносит иная война; что средняя продолжительность жизни в империи едва переваливает за тридцать лет; что рабочий на заводе, получивший травму, в большинстве случаев оказывается выброшенным на улицу без всякой помощи и что единственной его надеждой становится милостыня или скорая смерть. Это была не просто статистика. Это был приговор, который он, император, не мог и не хотел оставлять в силе.

Он вызвал к себе Витте и министра внутренних дел Горемыкина: старого, осторожного чиновника, которого Кирилл пока не трогал, потому что тот не мешал, но и не помогал. Разговор предстоял непростой, и Кирилл знал, что Горемыкин будет сопротивляться: любой шаг в сторону социального законодательства казался старой бюрократии опасной уступкой духу времени, чуть ли не социализмом. Но Кирилл давно решил, что не даст предрассудкам загубить дело, и если нужно, то пойдёт на прямой конфликт.

Когда оба министра уселись за стол, Кирилл без предисловий положил перед ними сводку смертности и заговорил с той холодной, спокойной убеждённостью, которая действовала на чиновников сильнее любых окриков.

— Господа, вы видите эти цифры. Я могу пересказать их вам, но суть вы уловите сами. Российская империя теряет людей с такой скоростью, как будто мы каждый год ведём небольшую, но кровопролитную войну. Только эта война, она не с внешним врагом. Она с болезнями, с антисанитарией, с нищетой и с отсутствием всякой медицинской помощи для тех, кто не в состоянии заплатить врачу. Я хочу это изменить. И я начну с тех, кто работает на заводах, на фабриках, на рудниках, на железных дорогах. С тех, кто строит нашу промышленность. Я хочу ввести в России систему обязательного страхования рабочих.

Кирилл замолчал, давая министрам время осмыслить услышанное, а сам мысленно вернулся в тот день, когда эта идея впервые пришла ему в голову. Это было не в кабинете, не над сводками смертности, не в разговоре с кем-то из советников. Это было там, в прошлой жизни, в промозглом ноябрьском Новосибирске, когда он, ещё молодой специалист, впервые попал на старый машиностроительный завод, которым ему предстояло управлять. Он помнил отсутствие нормальной вентиляции. Помнил лица рабочих: серые, усталые, с тем особым выражением обречённости, какое бывает у людей, давно махнувших на себя рукой. И помнил цех, в котором из двенадцати станков работали только четыре, потому что остальные операторы болели, пили или просто не вышли, зная, что штраф всё равно не заплатят, так как нечем.

Тогда он, ещё не обременённый опытом государственного управления, но уже умеющий считать деньги, сделал простой арифметический расчёт. Завод терял около сорока процентов рабочего времени из-за болезней и травм, которых можно было избежать. Бутылка водки стоила дешевле, чем приём у врача, и рабочие лечились водкой, а не медициной. Текучка достигала половины состава за год: люди приходили, через месяц-два заболевали или спивались и уходили, уступая место таким же отчаявшимся. Он тогда впервые подумал о том, что здоровье работника это не его личное дело. Это производственный фактор. Такой же, как качество станков, наличие сырья или пропускная способность железной дороги. Если этот фактор не контролировать, всё остальное теряет смысл.

Теперь, глядя на статистику смертности в Российской империи, он видел ту же картину, только в масштабах всей страны. Тридцать лет это средняя продолжительность жизни. Триста младенцев из тысячи не доживают до года. Туберкулёз, тиф, дизентерия выкашивают целые деревни. Рабочий, получивший травму на производстве, выбрасывается на улицу без всякой помощи. Солдат, призванный из деревни, приходит в армию уже больным: с грыжей, с рахитом, с хроническим недоеданием. О каком величии империи можно говорить, если её народ живёт меньше, чем крестьяне в средневековой Европе? О какой армии, если половина призывников не может держать строй из-за слабости? О какой промышленности, если самый ценный ресурс в виде человека расходуется так бездарно?

Он посмотрел на Горемыкина, который всё ещё перебирал бумаги на столе, и подумал о том, что этот старый, опытный чиновник искренне не понимает главного. Он видит в страховании рабочих очередную обузу для казны, уступку моде, заимствование с Запада. Он не понимает или не хочет понимать, что речь идёт о фундаменте. О том, на чём будет стоять вся его промышленность, вся его армия, вся его власть. Потому что власть, которая не заботится о своих подданных, рано или поздно теряет их: сначала в душе, а потом и физически. Бунты, революции, потрясения всё это рождается не из сытости, а из отчаяния. И отчаяние это копится годами, десятилетиями, пока однажды не прорывается наружу.

Он знал, чем закончилась эта история в той, другой России. Знал, но не хотел повторять. Поэтому сегодня он не просто вводил очередной указ. Он закладывал основание того, что потом назовут социальным государством. Медицинское страхование было только первым шагом. За ним последуют пенсии по старости, пособия по безработице, охрана труда на производстве. Всё это стоило денег, очень огромных денег, которые Витте, конечно же, найдёт, хоть и будет ворчать. Но это были вложения. Вложения в людей, которые окупятся сторицей, в виде растущей производительности, в виде здоровых солдат, в виде лояльности тех, кто поймёт: государство не враг им. Государство это защита.

Он перевёл взгляд на Витте и спокойно, словно продолжая прерванную мысль, добавил: — Я хочу, чтобы проект закона был готов через три месяца. И ещё одно, Сергей Юльевич: предусмотрите в нём не только страхование от болезней и увечий, но и пособие по временной нетрудоспособности. Рабочий, который временно не может работать, не должен умирать с голоду. Половины заработка хватит, чтобы он и его семья дожили до возвращения в строй. Это не милость. Это расчёт. Здоровый рабочий вернётся и снова будет давать прибыль. Больной и брошенный уйдёт навсегда. А нам не нужны те, кто уходит. Нам нужны те, кто остаётся.

Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый петербургский двор, на мокрый снег, падавший на замёрзшую Фонтанку, на редкие фигуры прохожих, кутавшихся в шинели. Где-то там, за этой пеленой, за этими крышами, жили люди, о которых он сейчас говорил. Рабочие, чьи руки строили его заводы. Крестьяне, чьи спины кормили его армию. Солдаты, чьи ноги месили грязь на полигонах. Они не знали, что сегодня в Аничковом дворце император спорит с министрами о каких-то страховых кассах и больничных взносах. Они вообще мало что знали о том, что происходит за стенами дворцов. Но именно для них он всё это и затевал. Не для Витте с его бюджетными таблицами. Не для Горемыкина с его страхами перед новшествами. Для них.

Он вспомнил старую фотографию, которую видел в прошлой жизни. Фотография была сделана где-то в Поволжье в голодный год. На ней стояла крестьянская семья: отец, мать и пятеро детей. Все босые, все в лохмотьях, все с тем выражением лиц, которое бывает у людей, уже переставших надеяться на лучшее. Подпись под фотографией гласила: «Умирают от голода. Просят помощи у земства. Земство отказало за неимением средств». Он помнил, как эта фотография врезалась ему в память. Не сама по себе, так как таких фотографий были тысячи, а то, что за ней стояло. Неспособность государства помочь тем, кто в ней нуждался. И вот теперь это было его государство. Его крестьяне. Его дети. И он не мог, не имел права допустить, чтобы через десять или двадцать лет кто-то написал такую же подпись под фотографией из его империи.

Проблема была не только в деньгах. Деньги это всего лишь инструмент. Проблема была в сознании. В том, что люди, управлявшие страной на протяжении столетий, привыкли мыслить категориями силы. Сила армии. Сила казны. Сила власти. Но никто из них не думал о силе здоровья. О том, что здоровый подданный это не просто отсутствие болезни. Это способность работать, воевать, рожать детей, платить налоги, создавать то самое богатство, которое потом оседает в казне. Больной подданный не работает. Больной подданный не воюет. Больной подданный умирает раньше времени, не оставив после себя ни наследников, ни сбережений. И каждая такая смерть это потеря для государства. Не частная, не личная, а государственная потеря. Как если бы завод потерял станок, а армия пушку.

Горемыкин не понимал, что каждая копейка, вложенная сегодня в больницу, через десять лет вернётся рублём, в виде налогов, в виде рекрутов, в виде рабочих рук, которые не выпали из оборота из-за болезни. Это была не благотворительность. Это была самая настоящая инвестиция. Инвестиция в человеческий капитал, термин, который в этом времени ещё не изобрели, но который Кирилл знал слишком хорошо.

Впрочем, было в этом и нечто большее, чем просто расчёт. Что-то, что он редко позволял себе осознавать, но что тем не менее присутствовало в каждом его решении. Чувство справедливости. Не классовой, не революционной, а простой, человеческой справедливости. Рабочий, который вкалывает по двенадцать часов в сутки, дышит угольной пылью и получает гроши, имеет право на то, чтобы его вылечили, когда он заболеет. Крестьянка, которая рожает в поле и на следующий день снова идёт пахать, имеет право на то, чтобы её ребёнок дожил до года. Солдат, который идёт под пули, имеет право на то, чтобы его раны перевязали, а не бросили гнить в лазарете без лекарств. Это не социализм. Это не либерализм. Это просто человеческое отношение к людям, которые своим трудом кормят, одевают и защищают империю.

Он знал, что его назовут идеалистом. Знал, что за спиной уже шепчутся: молодой царь слишком много читал европейских книг, слишком мягок, слишком заботится о мужиках. Но ему было плевать на эти шепотки. Он знал то, чего не знали его критики. Он знал, что история не прощает жестокости. Что империи, которые строятся на костях, рано или поздно рушатся, погребая под своими обломками и правителей, и подданных. И что единственный способ построить что-то прочное это строить его на уважении. На заботе. На том, что люди чувствуют себя нужными не только как тягловая сила, но и как человеческие существа.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. Пауза затянулась, и Горемыкин, кажется, уже начал нервничать. Но Кирилл не спешил. Он взял сводку смертности, ещё раз пробежал её глазами и, наконец, поднял взгляд на министров. Теперь его голос звучал уже не взволнованно, а спокойно и даже буднично. Как будто он обсуждал не судьбу миллионов людей, а очередной пункт производственного плана.

— Итак, господа, — сказал он, — я изложил вам общие принципы. Теперь перейдём к конкретным деталям.

Горемыкин, сухой, с длинным бледным лицом, чуть наклонил голову, словно раздумывая, как бы помягче возразить. Кирилл заметил это и, не давая ему открыть рот, продолжил:

— Я знаю, что вы скажете, Иван Логгинович. Вы скажете, что это дополнительные расходы для промышленников. Что это ударит по их прибыли. Что это вызовет недовольство. Но я скажу вам другое. Рабочий, который знает, что в случае болезни его вылечат, а в случае увечья его семья не пойдёт по миру, работает лучше. Рабочий, который не боится за своё будущее, меньше пьёт, меньше бунтует и больше производит. Это не благотворительность. Это расчёт. И я хочу, чтобы этот расчёт стал частью государственной политики.

Витте, который во время этой короткой речи листал сводку, поднял глаза и спросил с той деловой прямотой, которую Кирилл так в нём ценил:

— За счёт каких средств, Ваше Величество? Если создавать страховые кассы, нужно определить источники. В Германии, насколько я помню, Бисмарк ввёл трёхстороннюю систему: взносы платят и рабочие, и хозяева, и государство добавляет свою долю. Но у нас нет ни опыта, ни касс, ни даже нормальной сети врачебных участков.

— Именно об этом я и хочу говорить, Сергей Юльевич. Вы правы, пример Германии у меня перед глазами, но слепо копировать его я не собираюсь. Мы построим свою систему. Принцип будет такой: страхование обязательное, всеобщее для всех занятых по найму: на заводах, фабриках, рудниках, железных дорогах, в строительстве. Взносы платят трое: сам рабочий небольшую долю из заработка; хозяин предприятия основную часть; и казна добавляет свою, потому что государство заинтересовано в здоровых гражданах. Собранные средства идут в больничные кассы, которые создаются при каждом крупном предприятии или группе мелких. Из этих касс оплачивается лечение, лекарства, содержание больниц и амбулаторий. В случае временной нетрудоспособности рабочий получает пособие, но не менее половины заработка, чтобы не умер с голоду, пока лечится. В случае постоянной утраты трудоспособности получает пенсию. И пусть это будет не царская милость, а право, записанное в законе.

Горемыкин всё-таки вставил своё слово, и слово это было именно таким, какого Кирилл ожидал: осторожным, полным сомнений, ссылающимся на неготовность и на опасность создать у рабочих «излишние ожидания». Министр внутренних дел явно опасался, что социальное законодательство усилит влияние радикальных агитаторов, которые немедленно начнут требовать большего. Но Кирилл выслушал его и ответил спокойно, не повышая голоса:

— Иван Логгинович, я уважаю вашу осторожность, но позвольте напомнить вам: радикальные агитаторы кормятся не от сытости, а от безысходности. Рабочий, которому нечего терять, кроме своих цепей, идёт за тем, кто обещает ему эти цепи разбить. Рабочий, у которого есть заработок, есть крыша над головой и есть уверенность, что больным его не выбросят на свалку, за агитатором не пойдёт. Или пойдёт, но за таким, который говорит с ним о разумных улучшениях, а не о разрушении всего сущего. Поэтому страхование это не уступка смуте, а оружие против неё. И я прошу вас отнестись к этому именно так.

Горемыкин замолчал, поняв, что дальнейшие возражения бесполезны. Витте же, напротив, оживился и, вынув свою неизменную записную книжечку, начал прикидывать цифры. Его ум финансиста уже просчитывал, во сколько обойдётся казне доплата в страховые кассы, как разложить нагрузку на предпринимателей, чтобы не подорвать их конкурентоспособность, и где взять врачей, которых и без того не хватало.

— Ваше Величество, — произнёс он, отрываясь от записей, — разрешите мне высказать практическое соображение. Страховые кассы это дело хорошее, но им нужна сеть медицинских учреждений. Сейчас фабричная медицина это в лучшем случае фельдшер в каморке при цехе. Чтобы лечить людей по-настоящему, нужны больницы, амбулатории, аптеки. И нужны врачи. Я бы предложил связать введение страхования с программой строительства фабричных больниц. Пусть кассы тратят часть средств на их возведение, а казна даст субсидии на первые годы. И одновременно с этим нужно расширять приём в медицинские училища, потому что без врачей все наши больницы останутся пустыми корпусами.

Кирилл кивнул. Он думал о том же.

— Вы правы, Сергей Юльевич. Поэтому я прошу вас подготовить не один законопроект, а целый пакет. Первое: положение о государственном страховании рабочих от болезней, увечий и наступления нетрудоспособности. Второе: план строительства сети фабричных больниц и амбулаторий при крупных предприятиях. Третье: предложения по увеличению числа казённых стипендий для студентов-медиков, с тем чтобы по окончании они обязывались отработать определённый срок на государственных или фабричных лечебных должностях. Четвёртое: смету расходов казны на первые пять лет действия этой системы. Срок вам три месяца. Я хочу, чтобы к коронации у нас был готовый проект, который я мог бы объявить как начало новой эпохи в заботе государства о своих подданных.

Витте записал всё и уже хотел было закрыть книжечку, когда Кирилл добавил, на этот раз тише, словно размышляя вслух:

— И ещё одно, господа. Я говорю сейчас не только о рабочих. Я хочу, чтобы в конечном счёте медицинская помощь стала доступной для каждого подданного империи, независимо от сословия. Но мы начнём с тех, кто создаёт наше богатство. Они наш фундамент, и фундамент этот должен быть здоровым. Иначе всё здание рухнет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Министры поднялись. Горемыкин, так и не сказавший больше ни слова, откланялся с тем выражением лица, которое означало, что он исполнит порученное, но без всякого энтузиазма. Витте задержался на несколько мгновений и, когда дверь за министром внутренних дел закрылась, сказал негромко:

— Ваше Величество, я должен вас предупредить. Промышленники будут недовольны обязательными взносами. Они скажут, что вы отпугиваете капитал. Но я, со своей стороны, считаю, что вы правы. Здоровый рабочий это три здоровых новобранца в будущем и на треть меньше прогулов сегодня. Я подготовлю проект так, чтобы он был экономически обоснован. Но мне понадобится ваша поддержка, когда начнут давить.

Кирилл посмотрел на него и усмехнулся краешком губ.

— Вы её получите, Сергей Юльевич. Мы с вами уже проходили это с лесной фабрикой, с кредитами, с переписью. И каждый раз те, кто давил, в итоге либо соглашались, либо уходили. Так будет и на этот раз.

Витте кивнул и вышел. Кирилл остался один.

Он вернулся к столу и написал на чистом листе: «О страховании рабочих». Затем, подумав, добавил: «И о народном здравии». Это было только начало. Но из таких начал, он знал, вырастают самые прочные вещи. И он намеревался довести это начало до конца, как доводил всё, за что брался.

Зимой 1896 года, когда петербургские морозы сковали Неву толстым, посиневшим льдом, а в Аничковом дворце топили так, что приходилось приоткрывать форточки, Кирилл снова погрузился в изучение цифр. На этот раз перед ним лежали не сводки смертности, не балансы заводов, не таможенные тарифы, а отчёты о продовольственном положении империи за последние десять лет. Он затребовал их у министерства земледелия ещё в декабре, и теперь, когда снег за окнами валил уже третьи сутки, зарыв Петербург в сугробы по самые подоконники, у него наконец появилось время, чтобы спокойно, без помех, прочитать эти пухлые тома.

Читал он их не как царь, а как логист. Картина, которая перед ним разворачивалась, была удручающе знакомой. Россия производила огромное количество зерна, в иные годы до полумиллиарда пудов, но система его хранения и распределения оставалась почти средневековой. Элеваторов не хватало, зерно ссыпали в амбары и ямы, где оно гнило, мокло, поражалось вредителями. В неурожайные годы начинался голод, не повсеместный, но достаточно сильный, чтобы выкашивать целые уезды. Так было в 1891 году, когда знаменитый голод унёс сотни тысяч жизней и показал полную беспомощность государства перед лицом стихии. Так могло повториться снова в любой момент, и Кирилл, который в прошлой жизни не раз выстраивал цепочки поставок для крупных предприятий, понимал: без государственной системы резервов страна всегда будет зависеть от погоды, а не от собственной предусмотрительности.

Но ещё больше его беспокоила армия. Он знал, что в будущих войнах снабжение войск станет таким же важным фактором победы, как пушки и пулемёты. Солдат, который не ел три дня, не способен наступать. Армия, у которой кончились запасы продовольствия, превращается в неуправляемую орду, даже если у неё самые лучшие генералы. Между тем русская армия снабжалась по старинке: интенданты закупали провиант у местного населения, гнали гурты скота за войсками, везли муку в обозах. Всё это было громоздко, неэффективно и в случае затяжной войны грозило катастрофой. Ему нужен был другой подход, больше индустриальный, основанный на консервировании, стандартизации и стратегических запасах.

Он вызвал к себе сразу троих: Витте это потому что дело касалось финансов и промышленности, военного министра Ванновского это потому что речь шла о снабжении армии, и директора департамента земледелия Ермолова это потому что сырьё для всего этого должна была давать деревня. Трое сановников, ввалившись в кабинет с мороза и переглядывались, не понимая, что собрало их вместе в такой необычной комбинации. Кирилл не заставил их долго гадать.

— Господа, — сказал он, когда все расселись, — я собрал вас, чтобы обсудить вопрос, от которого в будущем будет зависеть не только благосостояние империи, но и её способность выжить. Я говорю о продовольствии. О зерне. О мясе. О молоке. О том, что мы едим. И о том, что мы будем есть, если начнётся война или случится неурожай.

Он пододвинул к ним сводку, составленную по его поручению, и дал несколько минут на то, чтобы они проглядели её. В сводке значилось, что потери зерна от плохого хранения составляют до пятнадцати процентов урожая это просто астрономическая цифра, сопоставимая с целым годовым экспортом. Что мясо в армии портится быстрее, чем его успевают довезти до частей. Что молоко летом девать некуда, а зимой его не хватает. Что в случае войны продовольственные склады в западных губерниях будут разграблены или уничтожены противником в первые же дни, а подвоз из глубины страны займёт недели, которых у армии не будет.

— Я хочу создать в России стратегический продовольственный запас, — продолжил Кирилл. — Не на бумаге, не в отчётах, а реальный. Тысячи пудов продуктов, которые могут храниться годами и быть использованы в случае неурожая или войны. Зерно, да, но не только оно. Нужны продукты, которые не портятся, которые легко перевозить и которые можно быстро распределить. И для этого нам потребуется развить консервную промышленность так, как она не развита нигде.

Ванновский, который по своей военной привычке слушал молча, подался вперёд. Кирилл заметил его интерес и обратился прямо к нему:

— Пётр Семёнович, я знаю, что в армии уже используют консервы. Тушёнка, насколько мне известно, производится с семидесятых годов. Сколько её запасено на случай войны?

Ванновский помялся. Цифра, которую он назвал, была смехотворной это несколько десятков тысяч банок на всю армию. Этого хватило бы разве что на пару полков в течение недели.

— Вот именно, — Кирилл, казалось, ждал этого ответа. — Тушёнка это вещь хорошая. Но производится её мало, заводов не хватает, а то, что есть, работает по старинке.

Кирилл не был сентиментален. Он давно приучил себя не принимать решения, основанные на эмоциях, и в бизнесе, и в управлении страной старался руководствоваться холодным расчётом. Но цифры, которые только что назвал военный министр, задели его глубже, чем он ожидал. Десятки тысяч банок на всю армию. Это означало, что в случае войны солдаты снова пойдут в бой с пустыми желудками, завися от милости интендантов и случайных обозов. И он слишком хорошо помнил, чем это заканчивается.

Перед его внутренним взором на мгновение встала другая картина, не из этого времени, а из той истории, которую он изучал в прошлой жизни. Голод 1891 года. Тот самый голод, который унёс сотни тысяч жизней и показал полную беспомощность государственной машины перед лицом стихии. Тогда в амбарах гнило зерно, которое не могли вывезти из-за отсутствия дорог, а люди умирали в соседних губерниях. Тогда чиновники писали бесконечные отписки, пока крестьяне пухли от голода. И репутация династии тогда дала первую, ещё почти незаметную, но уже смертельно опасную трещину.

Он не мог допустить повторения. Ни голода, ни позора. Ему нужна была система, которая сделает Россию неуязвимой для неурожаев и подготовит армию к войне. Банка тушёнки, банка сгущённого молока это не просто еда. Это автономность. Это способность солдата воевать, не дожидаясь обоза с мукой и гурта скота. Это способность крестьянина пережить зиму, если амбар опустел. Это тот самый запас прочности, которого империи так отчаянно не хватало.

Я хочу построить ещё несколько консервных заводов в мясных районах, на юге, в Сибири. Пусть сырьё перерабатывается там, где оно дёшево. Продукция пойдёт в стратегический запас, а излишки пойдут на продажу населению. Кроме того, я хочу, чтобы мы начали производить и другие продукты длительного хранения.

Он взял со стола листок с заметками, которые делал накануне вечером.

— Первое: сгущённое молоко. Способ его получения известен уже лет сорок это выпаривание с добавлением сахара. Оно хранится месяцами, не требуя холода. В Европе и Америке его уже производят, у нас почти нет. А между тем молоко на юге и в Сибири летом пропадает в огромных количествах. Построим заводы по сгущёнке и решим сразу две задачи: сохраним то, что иначе сгниёт, и создадим резерв, который в голодный год спасёт тысячи детских жизней.

— Второе: майонез. Это холодный соус из растительного масла, яиц и уксуса. Он калориен, вкусен, долго не портится и может разнообразить солдатский стол, сделав его не просто сытным, но и более здоровым. Во Франции его уже делают, у нас о нём почти не слышали. Я хочу, чтобы мы начали производить его для армии и для населения. Технология не слишком сложна, масло и яйца у нас есть в избытке. Это ещё один способ сохранить скоропортящиеся продукты и улучшить питание.

— Третье: паштет. Мясной или печёночный, запечённый в жестяных банках. Он уже известен в Европе, особенно во Франции и Германии. У нас его не производят вовсе. А между тем это прекрасный способ использовать субпродукты, которые сейчас часто идут на выброс, и превратить их в ценный, долгохранящийся провиант.

Витте, который во время этого монолога что-то прикидывал на полях своей книжечки, поднял руку, прося слова.

— Ваше Величество, всё это прекрасно, но требует денег. Заводы, оборудование, закупка сырья, обучение персонала. Если строить казённые заводы, мы потратим миллионы. Если привлекать частников, то им нужны гарантии сбыта.

— Гарантии сбыта мы дадим, — спокойно ответил Кирилл. — Во-первых, государство будет закупать продукцию в стратегический запас. Это уже обеспечит стабильный спрос. Во-вторых, я предлагаю ввести в армии и на флоте новую систему довольствия, при которой консервы, сгущёнка и майонез станут обязательной частью рациона. Это даст загрузку заводам на годы вперёд. А в-третьих, то, что останется сверх казённого заказа, пусть продают населению. Спрос будет: рабочий, который утром уходит на смену, с удовольствием купит банку тушёнки за умеренную цену, если не нужно тратить время на готовку.

Ермолов, который до того молчал и нервно крутил пуговицу на сюртуке, наконец решился подать голос. Его беспокоило сырьё: где взять столько мяса, молока, масла, если и без того крестьянское хозяйство едва справляется с текущими нуждами? Не получится ли так, что новые заводы оттянут продукты у населения и взвинтят цены?

Кирилл выслушал его с терпением, которое сам в себе воспитывал, — терпением к людям, которые мыслят в категориях вчерашнего дня.

— Алексей Сергеевич, я понимаю ваши опасения. Но давайте посмотрим на дело иначе. Сейчас крестьянин режет скот осенью, потому что кормов на зиму не хватает. Мясо солится в бочках или съедается впрок, а значительная часть портится. Если у него будет возможность продать мясо на консервный завод по честной цене, он продаст его и купит на вырученные деньги те же консервы, когда понадобится. Это не отъём продукта у населения это его сохранение. То же самое с молоком: завод по сгущёнке, расположенный в молочном районе, будет принимать молоко у сотен окрестных хуторов, давая им стабильный заработок. Крестьянин получит деньги, государство получит резерв. Это не конкуренция, это симбиоз.

Витте, который всё это время продолжал писать, вдруг захлопнул книжечку и произнёс с той же энергией, с какой когда-то брался за золотой рубль:

— Ваше Величество, я возьму этот проект в разработку. Мне потребуется создать комиссию с участием военных, земледельцев, инженеров-технологов и представителей торгового капитала. Но разрешите мне предложить начать не с трёх продуктов сразу, а с двух, думаю с тушёнки и сгущённого молока. Майонез и паштет это дело новое, для них нужно ставить опытные цеха и обучать технологов. А тушёнку мы уже умеем делать, нужно только расширить производство. Заводы можно разместить в Тамбовской губернии, на Кубани и в Западной Сибири там, где есть избыток скота. Один завод даст до полумиллиона банок в год. Три завода уже стратегический запас.

Кирилл одобрительно кивнул и добавил к сказанному Витте ещё несколько пунктов, которые он, видимо, обдумывал уже не первый день.

— Согласен. Но помимо заводов я хочу, чтобы мы немедленно начали строить сеть казённых элеваторов и холодильных складов. Элеваторы нужны для зерна: сухие, вентилируемые, механизированные. Холодильные склады нужны для мяса и масла. И то и другое должно быть разбросано по стратегическим точкам империи, с привязкой к железным дорогам. Чтобы в случае неурожая на юге зерно можно было быстро перебросить с востока. Чтобы мясо, заготовленное в Сибири, доехало до Петербурга не тухлым, а свежемороженым. Это дорого, но это окупится сторицей, потому что мы перестанем терять то, что уже произвели. А кроме того, создадим рабочие места и поддержим железные дороги новыми грузами.

Он на мгновение замолчал, глядя в окно, где сквозь снежную пелену едва угадывались очертания заснеженных дворцов. Затем повернулся к Ванновскому.

— И последнее, Пётр Семёнович. Армия. Я хочу, чтобы уже в этом году вы провели ревизию интендантских складов и представили мне план перехода на новую систему снабжения. Сухие пайки для маршевых команд, консервы для действующей армии, запасы на случай осады крепостей. Всё должно быть стандартизовано: одна банка это одна порция, одна упаковка это один взвод. Я не хочу, чтобы солдат в походе зависел от того, найдётся ли в деревне корова. Он должен нести своё довольствие в ранце. И довольствие это должно быть таким, чтобы он мог воевать, а не думать о желудке.

Ванновский, который за всё время разговора ещё не произнёс ни слова, наконец заговорил. Голос его звучал глухо, но твёрдо.

— Ваше Величество, я исполню приказ. Но должен заметить: новые заводы дадут продукцию не раньше чем через год. А интендантские склады, которые я видел, сейчас в таком состоянии, что хоть плачь. Половина того, что там хранится, сгнила или съедена крысами. Если начинать реформу, начинать надо не только с заводов, но и с самих интендантов. Слишком много там воровства, слишком много бесхозяйственности.

Кирилл слушал военного министра и чувствовал, как в нём закипает холодная, хорошо знакомая ярость. Не та, что бьёт через край, а та, что превращается в стальной кулак где-то внутри. Интендантство. Вечная язва русской армии. В каждой войне, в каждой кампании одно и то же: склады гниют, обозы пусты, а те, кто должен кормить солдат, жиреют на ворованных харчах. Он доберётся и до них. Но не сейчас. Сейчас главное это создать то, что воровать станет труднее. Систему, где каждая банка учтена.

Эта была тема для отдельного, очень жёсткого разговора, который он пока откладывал. Сейчас его задача была в другом.

— Займёмся и интендантами, — сказал он коротко. — Но сначала это заводы. Вы, Сергей Юльевич, готовьте проект до весны. К коронации мы объявим программу строительства государственного продовольственного резерва. Это будет первая такая программа в истории России. И пусть Европа знает: мы готовимся не к войне, мы готовимся к любой случайности. И тот, кто захочет взять нас измором, пусть лучше не пытается.

Совещание на этом закончилось. Министры вышли. Кирилл остался один и ещё долго сидел над бумагами, набрасывая контуры будущих заводов. Где-то в Тамбове, на жирных чернозёмах, среди мясных пород скота. Где-то на Кубани, под бескрайним южным небом. Где-то в Омске, у начала сибирских степей. И над всем этим элеваторы, холодильники, склады, поезда, везущие провиант во все концы империи. Он знал, что одной этой системой не решить всех проблем России. Крестьяне всё ещё жили впроголодь, рабочие на окраинах перебивались с хлеба на воду, и никакие консервы не заменят им нормальной еды. Но он знал и другое: страна, которая не умеет хранить и распределять продовольствие, обречена на вечный страх перед неурожаем и на вечную зависимость от милости природы. Россия должна была перестать бояться голода. Она должна была научиться кормить себя в любой ситуации. И сегодня он сделал первый шаг к этому.

За окнами темнело. Снегопад прекратился, и над Петербургом, в прояснившемся небе, зажглась первая бледная звезда. Кирилл, глядя на неё, вдруг подумал о том, что где-то далеко, в американских прериях, уже строят элеваторы, которые через двадцать лет сделают Соединённые Штаты главной житницей мира. И что если Россия не поторопится, она рискует опоздать навсегда. Но он не даст ей опоздать. Он построит всё: заводы, склады, дороги. И когда придёт время испытаний, Россия встретит его с полными закромами и сытой армией. И это будет его ответ тем, кто надеется взять её измором.

Москва встретила коронацию колокольным звоном. Он плыл над городом густыми, торжественными волнами от Ивана Великого в Кремле до самых дальних церквушек на окраинах, и казалось, что сам воздух дрожит и поёт вместе с медью. Кирилл стоял у окна в приготовленных для него покоях в Кремлёвском дворце и смотрел, как внизу, на Соборной площади, собираются полки в парадном строю, как блестят на солнце кирасы кавалергардов, как колышется море людских голов за цепями оцепления. Он ждал этого дня почти два года с того самого октябрьского утра, когда очнулся в Ливадии в чужом теле. Тогда ему казалось, что коронация это финиш, точка, после которой он станет настоящим императором. Теперь он понимал, что это не финиш. Это старт.

Церемония прошла так, как и должна была пройти: величественно, строго, с той древней, византийской пышностью, которую русский двор хранил столетиями. Он шёл по красному сукну Успенского собора, чувствуя на плечах тяжесть барм, слышал пение хора, видел лики святых на иконах, тускло мерцавшие в свете тысяч свечей. Когда митрополит поднёс ему корону и он сам, по древнему чину, возложил её на свою голову, в соборе на мгновение воцарилась та абсолютная, совершенная тишина, которая бывает только в самые великие минуты. А потом грянуло «Многая лета», и этот звук, подхваченный сотнями голосов, покатился наружу, на площадь, где его ждала армия и народ.

Когда последние звуки хора стихли под сводами Успенского собора и митрополит снял с него корону, чтобы надеть скит и порфиру, Кирилл на мгновение закрыл глаза. Тяжесть барм на плечах была реальной, физической, так как золотое шитьё давило на плечи, словно напоминая, что отныне каждый его шаг будет иметь последствия для ста тридцати миллионов подданных. Но странное дело: вместо волнения он чувствовал почти неестественное спокойствие. Два года он шёл к этому дню. Два года строил заводы, закладывал верфи, формировал новую армию, перекраивал бюджет и сажал людей на ключевые посты. И теперь, стоя под сводами древнего собора, он понимал: коронация это не финиш. Это старт. Только теперь его власть станет по-настоящему легитимной не только в глазах подданных, но и в глазах всего мира.

А мир смотрел. Он чувствовал это кожей. В соборе, среди приглашённых, стояли послы всех великих держав. Французы, англичане, немцы, австрийцы, турки, японцы, все они прибыли в Москву не только ради церемонии. Они приехали посмотреть на нового русского царя, оценить его, понять, с кем им предстоит иметь дело. Слухи о его реформах уже разлетелись по Европе, и теперь каждый из этих людей гадал: безумец или гений? Временщик или строитель? Очередной Романов, который будет править по заветам отцов, или нечто совершенно новое?

Он не собирался давать им однозначного ответа. Пусть гадают. Пусть теряются в догадках. Его задача была не в том, чтобы произвести впечатление на послов, а в том, чтобы использовать их амбиции в интересах России. И первым среди них был француз.

Франция. Третья республика, раздираемая политическими склоками, но всё ещё великая держава. Страна, которая двадцать лет назад проиграла войну Германии и с тех пор жила с этим унижением, мечтая о реванше. Страна, которая отчаянно искала союзников на востоке и готова была платить за них: деньгами, технологиями, оружием. Ещё при его отце французские банкиры начали скупать русские облигации, а французские инженеры строить заводы и мосты. Но при покойном Александре III союз так и остался недооформленным. Александр был слишком осторожен, слишком недоверчив, слишком привязан к старому доброму нейтралитету.

Кирилл не собирался повторять эту ошибку. Он знал, что нейтралитет в двадцатом веке это иллюзия. В мире, где державы делят сферы влияния, как хищники делят добычу, оставаться в стороне невозможно. Либо ты один из игроков, либо ты жертва. И он предпочитал быть игроком.

Французский посол Монтебелло ждал его в Кремле. Кирилл знал, что граф опытный дипломат, но ещё не подозревал, что русский царь предложит ему не просто договор, а стратегическое партнёрство такого масштаба, от которого в Париже захватит дух.

Он ещё раз взглянул на иконостас, на лики святых, на мерцающие огоньки свечей, и мысленно произнёс то, что никогда не сказал бы вслух: «Господи, если ты есть, благослови меня на это дело. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу только одного дай мне время. Дай мне двадцать лет, и я сделаю эту страну такой, какой она должна была быть. А остальное я беру на себя».

Церемония завершилась. Он вышел и колокольный звон обрушился на него, как волна. Толпа на Соборной площади закричала «Ура!», и этот крик, подхваченный тысячами глоток, улетел в небо. Кирилл поднял руку, приветствуя народ, и на мгновение позволил себе улыбнуться. Теперь он был императором не только по факту, но и по праву.

Через час в его кабинете уже сидел Монтебелло.

Но Кирилл, даже стоя в короне и порфире, думал не о прошлом, а о будущем. О том, что сразу после церемонии у него назначена встреча, ради которой он, собственно, и выбрал Москву местом коронации. Встреча, которая должна была определить внешнюю политику империи на десятилетия вперёд.

Французский посол граф Монтебелло прибыл в Кремль через час после окончания торжеств, когда московские колокола ещё продолжали свой перезвон, но уже тише, словно устав от долгой работы. Он был в парадном мундире, при всех орденах, и держался с той особой, чуть старомодной любезностью, которая отличала французских дипломатов старой школы. Но в его глазах, когда он раскланивался перед русским императором, Кирилл заметил нечто большее, чем просто протокольную вежливость. Там был интерес. Живой, острый интерес человека, который понимает, что перед ним не просто монарх, а тот, с кем можно и нужно договариваться о больших делах.

Кирилл принял его не в парадном зале, а в небольшой, скромно обставленной гостиной, примыкавшей к его рабочему кабинету. Он хотел, чтобы разговор был не церемониальным, а деловым. Кроме самого императора, в комнате находились только два человека: министр иностранных дел Лобанов-Ростовский и министр финансов Витте. Состав был подобран так, чтобы у француза не осталось сомнений: всё, что будет сказано сегодня, будет подкреплено и деньгами, и дипломатией.

— Граф, — начал Кирилл, когда все расселись и слуги разлили кофе, — я рад, что вы прибыли на коронацию лично. Это хороший знак. Я ценю дружбу Франции и хочу, чтобы эта дружба стала чем-то большим, чем просто обмен любезностями. Я хочу предложить вам союз. Настоящий, тесный, не на словах, а на деле.

Монтебелло чуть наклонил голову, давая понять, что весь внимание. Он ожидал какого-то дипломатического зондажа, может быть, предложения о расширении торгового договора или об очередном займе. Но то, что он услышал дальше, превзошло его ожидания.

— У России и Франции есть общий интерес, — продолжал Кирилл, — и этот общий интерес это Германия. Я не хочу войны. Я вообще не люблю войну, хотя и готовлюсь к ней, как вы, вероятно, уже знаете. Но я понимаю, что империя, созданная Бисмарком и укреплённая Вильгельмом, — это бомба под центром Европы. Рано или поздно она взорвётся. И когда это случится, Франция и Россия должны быть по одну сторону баррикад, а не по разные.

Он дал паузу, чтобы смысл сказанного улёгся. Граф молчал, но его лицо говорило больше всяких слов. Он был удивлён, но не шокирован, а скорее, приятно удивлён тем, что молодой русский царь говорит так прямо.

— Я предлагаю вам следующее. Первое: Россия гарантирует Франции полную безопасность на континенте. Если кто-либо — я не называю имён, но вы понимаете, о ком речь, — попытается напасть на Францию, Россия немедленно выступит на её стороне. Не через месяц, не после долгих консультаций, а немедленно. Мобилизационные планы моей армии будут скорректированы так, чтобы удар по общему противнику мог быть нанесён в кратчайшие сроки. Это не просто обещание. Это будет закреплено в секретном протоколе, который мы с вами подпишем сегодня.

Он заметил, как дрогнули пальцы графа, сжимавшие чашечку кофе. Но продолжал, не снижая темпа.

— Второе: я прошу Францию предоставить России беспроцентный кредит. Сумма кредита пятьсот миллионов франков. Срок на десять лет. Эти деньги пойдут на два проекта. Первый это строительство большой военно-морской верфи на Мурмане. Вы, вероятно, слышали о ней? Это будет главная северная база русского флота, способная принимать и строить корабли любого класса. Второй проект это секретный. Я не могу раскрыть его детали сейчас, но скажу так: он касается будущего, которое наступит быстрее, чем нам кажется. Поверьте, Франция не пожалеет о том, что помогла нам в этом деле.

Монтебелло поставил чашечку на столик. Он был опытным дипломатом и умел скрывать эмоции, но сейчас на его лице явственно проступали следы внутренней борьбы. Пятьсот миллионов франков это огромные деньги. Беспроцентный кредит это вещь почти неслыханная в международных отношениях. Но и то, что предлагал русский царь взамен, стоило дорого. Гарантия безопасности. Прямой военный союз против Германии. Это было именно то, о чём Франция мечтала последние двадцать лет, со времён франко-прусской войны, но чего не могла добиться от прежнего русского императора, осторожного и недоверчивого Александра III.

— Ваше Величество, — заговорил граф, тщательно подбирая слова, — я не уполномочен давать ответ на предложение такого масштаба без консультации с Парижем. Но я могу заверить вас, что мой президент и моё правительство отнесутся к нему с величайшим вниманием. Условия, которые вы предлагаете, чрезвычайно серьёзны и чрезвычайно привлекательны. Если позволите, я хотел бы уточнить несколько деталей.

— Уточняйте.

— Первое: кредит. Вы говорите, что он беспроцентный, на десять лет. Это необычно. Позвольте спросить, планируете ли вы возвращать часть долга досрочно, и если да, то за счёт каких средств?

Кирилл обменялся взглядом с Витте, и министр финансов, поняв его без слов, ответил за императора.

— Господин посол, — сказал он, — российская казна сейчас находится в лучшем состоянии, чем когда-либо за последние двадцать лет. Мы ввели золотой рубль, мы расширяем экспорт, мы строим промышленность. Часть долга будет погашена не деньгами, а товарами, Российская империя готова поставлять Франции лес и керосин в счёт уплаты. Вы знаете, что наш лес он лучший в Европе. Наш керосин уже сейчас теснит американский на рынках Азии. Вы получите товары, которые нужны Франции и которые она сейчас закупает у других стран по более высоким ценам. Это выгодно обеим сторонам.

Граф записал что-то в своей записной книжечке. Кирилл, проводив его взглядом, добавил:

— И второе, граф: я хочу, чтобы Франция направила в Россию своих лучших инженеров. Не тех, кто ищет тёплого местечка в посольстве, а тех, кто строил ваши железные дороги, ваши заводы, ваши верфи. Пусть они приедут, посмотрят, помогут наладить дело. Мы хорошо платим, хорошо кормим и уважаем знающих людей. А через несколько лет, когда наши специалисты выучатся у ваших, мы станем ещё сильнее. И тогда наш союз будет не просто бумагой, а реальной силой, которая заставит любого агрессора задуматься, прежде чем развязывать войну.

Монтебелло выслушал это с выражением, которое Кирилл затруднился бы определить однозначно. Там было и профессиональное восхищение откровенностью, с которой русский царь вёл переговоры, и лёгкое недоумение, откуда у молодого императора такая хватка? — и, главное, то самое живое, деловое возбуждение, которое возникает у дипломата, когда он понимает, что перед ним открывается возможность, выпадающая раз в поколение.

— Ваше Величество, — произнёс он после паузы, — я свяжусь с Парижем немедленно. Рискну предположить, что ответ будет положительным. Президент Фор не раз говорил мне, что Франция нуждается в надёжном союзнике на востоке. То, что вы предлагаете сегодня, это больше, чем союз. Это почти братство. И я думаю, что мой президент оценит это.

— Я тоже так думаю, — кивнул Кирилл. — И ещё одно, граф. Я хочу, чтобы наша торговля выросла в три раза. Не за десять лет, а за пять. Мы готовы покупать у вас машины, станки, оборудование, всё то, что нам нужно для индустриализации. Вы готовы покупать у нас лес, зерно, керосин. Цифры, которые Витте заложил в проект торгового соглашения, вас приятно удивят. Взаимная выгода, вот основа настоящей дружбы между государствами. Всё остальное это слова.

Граф позволил себе лёгкую улыбку, первую за весь разговор.

— Ваше Величество, вы говорите как банкир. И это комплимент в моих устах. Я передам всё, что услышал. Если вы не возражаете, я просил бы министра финансов подготовить для меня краткую записку с основными цифрами. Это ускорит дело.

Витте, не дожидаясь кивка императора, уже протянул ему заранее приготовленную папку. Монтебелло принял её с поклоном. После этого разговор перешёл в более лёгкое русло: обсуждение коронационных торжеств, новостей из Парижа, общих знакомых, — но Кирилл чувствовал, что главное уже сделано. Франция будет союзником. Деньги придут. Верфь на Мурмане получит ускорение. И секретный проект, о котором он не сказал графу ни слова, тоже получит финансирование.

Когда посол откланялся и дверь за ним закрылась, Кирилл остался вдвоём с Витте и Лобановым-Ростовским. Князь, старый и умудрённый опытом дипломат, покачал головой и произнёс:

— Ваше Величество, я за свою жизнь повидал немало переговоров. Но то, что вы сейчас сделали, — это нечто новое. Вы предложили им всё сразу: безопасность, торговлю, товары, инженеров. И попросили взамен только кредит, беспроцентный, да ещё и с возможностью погашения лесом. Если бы я был французом, я бы тоже не устоял.

— Они и не устоят, — спокойно ответил Кирилл. — Франция сейчас одна. Германия сильна, Англия двусмысленна, Италия ненадёжна. Мы для них это единственный шанс на равновесие. И они за этот шанс заплатят.

Он поднялся и подошёл к карте, висевшей на стене. Его палец скользнул на юг России, к городу, который он обвёл кружком ещё несколько недель назад и который пока не значился ни в одном открытом документе. Воронеж.

Витте, заметив его взгляд, спросил вполголоса:

— Ваше Величество, позвольте всё же узнать, на что пойдёт часть французского кредита, которую вы назвали секретной? Я должен понимать, чтобы готовить сметы.

Кирилл помедлил. Он не привык делиться замыслами, которые ещё не созрели до конца. Но Витте был не просто министром. Он был его правой рукой.

— Я хочу построить авиационный завод, Сергей Юльевич. В Воронеже. То, о чём я говорил с вами намёками. Аппараты тяжелее воздуха, способные летать. Пока это кажется фантазией, но я знаю, что в Европе и в Америке уже идут опыты. Через десять-пятнадцать лет аэропланы станут оружием. Я хочу, чтобы Россия вошла в эту гонку первой, а не догоняла других. Воронеж выбран не случайно: достаточно далеко от западных границ, рядом с металлургической базой, на ровной местности, удобной для испытательных полётов. Деньги от французов позволят нам начать строительство уже в этом году. Подробности я сообщу вам отдельно. Пока это не должно уйти дальше этого кабинета.

Витте молча кивнул. Он уже ничему не удивлялся. Царь, который за два года перевернул финансы, промышленность, армию и флот, теперь собирался поднять Россию в воздух. И почему-то Витте был уверен, что у него получится.

Кирилл ещё раз взглянул на карту и закрыл её шторкой. Завтра начнутся официальные торжества: балы, приёмы, парады. Он будет стоять на подиуме, принимать поздравления, улыбаться послам и великим князьям. Но мысли его уже будут далеко. Там, где на пустыре под Воронежем ещё даже не расчищена площадка. Там, где через несколько лет встанут цеха нового завода и где в небо поднимутся первые русские аэропланы. И тогда мир поймёт, что Россия больше не догоняющая. Россия это страна, которая летит впереди.

Весна 1896 года пришла на Урал поздно, но дружно. Снег сошёл только к середине апреля, и земля, освободившись от ледяной корки, дышала влагой и прелью прошлогодней хвои. Реки вздулись, наполнились шумом, а на склонах невысоких гор, окружавших выбранное плато, зазеленела первая, ещё робкая трава. В эти дни, когда дороги окончательно просохли и стали пригодны для движения обозов, на площадку будущей военной академии начали прибывать первые, но уже большие колонны рабочих и подводы со строительным материалом. Кирилл, ещё находясь в Москве после коронационных торжеств, получил от Гуляева короткую телеграмму: «Приступаем». И хотя в Петербурге его ждала гора неотложных дел: отчёты министров, французские кредитные соглашения, подготовка авиационного проекта, он принял решение, которое удивило двор, но не удивило тех, кто хорошо знал его: он снова едет на Урал.

Сборы были недолгими. Свита на этот раз была минимальной: Стрепетов, адъютант, два инженера из военного ведомства, охрана. Никаких губернаторских предупреждений, никаких парадных встреч. Поезд тронулся от перрона Курского вокзала в Москве ранним утром, и Кирилл, как всегда в дороге, погрузился в бумаги. Но на этот раз среди бумаг преобладали не министерские реляции, а чертежи. Окончательный проект военной академии, вычерченный в архитектурной мастерской под руководством Гуляева, был привезён ему лично за день до отъезда. Теперь, сидя в качающемся вагоне, он разглядывал его с тем же пристальным вниманием, с каким когда-то изучал планы реконструкции заводов в своей прошлой жизни.

Проект впечатлял размахом. Главный учебный корпус, вытянутый полукружием, словно большое поле для построений, был задуман трёхэтажным, с большими арочными окнами и внутренним двором, увенчанным стеклянной крышей. В левом крыле размещались аудитории: от малых, рассчитанных на тридцать слушателей, до огромной лекционной залы, способной вместить пять сотен человек. Правое крыло отводилось под библиотеку, картографическое хранилище и чертёжные залы. Центральную часть занимал «стратегический павильон» это огромное помещение с передвижными столами, где должны были проводиться штабные игры. За главным корпусом, соединённый с ним тёплым переходом, стоял лабораторный блок: физическая, химическая, электротехническая лаборатории, кабинеты для опытов с взрывчатыми веществами и металловедения. Чуть поодаль, но в пределах ограды, возвышался корпус опытного завода: литейный цех, механическая мастерская, кузница, сборочный зал. Рядом был полигон для испытаний артиллерийских систем и стрелкового оружия, оборудованный измерительными приборами и защищённый земляным валом. Жилые корпуса для слушателей и преподавателей, выдержанные в том же строгом стиле, но более уютные, замыкали периметр с юга и востока. И надо всем этим, словно напоминание о том, зачем всё это строится, на флагштоке главного корпуса должен был развеваться российский флаг.

Кирилл провёл много часов над этими чертежами, делая пометки на полях. Его радовало, что Гуляев учёл почти все его пожелания, высказанные ещё осенью: просторные аудитории, лаборатории с паровым отоплением, жильё квартирного типа, а не казармы, и даже гаражи для будущих бензиновых машин, которые едва ли кто-то, кроме него самого, принимал всерьёз. Огорчало лишь одно это стоимость. Но теперь, после французского кредита и расширения экспорта, казна могла себе это позволить. Он утвердил проект, не дожидаясь возвращения в столицу, и телеграфировал Гуляеву из Нижнего Новгорода: «Утверждено. Выезжаю».

Поезд прибыл на станцию, ближайшую к месту строительства, солнечным майским утром. Воздух здесь был уже совсем не тот, что в петербургском мае: прохладный, но напоённый запахом хвои и влажной земли, он пьянил и бодрил одновременно. Кирилл, выйдя на перрон, с удовольствием вдохнул его полной грудью. Гуляев ждал его у платформы в простой рабочей тужурке, забрызганной глиной, и Кирилл, пожимая ему руку, заметил, что инженер похудел и осунулся, но глаза его горели прежним, почти юношеским огнём.

— Александр Павлович, вы выглядите так, будто не спали неделю, — заметил он вместо приветствия.

— Две, Ваше Величество, — ответил Гуляев с короткой усмешкой. — Но это приятная бессонница. Котлованы под фундамент главного корпуса вырыты досрочно. Сегодня начнём укладку первого камня. Я взял на себя смелость пригласить местного священника, если вы не возражаете.

— Не возражаю. Только пусть без долгих речей. У нас много работы.

Они сели в открытый экипаж и поехали по дороге, которую за зиму и весну успели значительно улучшить. Теперь это была не просто накатанная колея, а почти полноценное шоссе, укреплённое гравием и местами даже замощённое камнем. Вдоль дороги, насколько хватал глаз, тянулись просеки, по которым змеились рельсы временной узкоколейки, доставлявшей камень и лес от ближайшего карьера. Повсюду виднелись фигуры рабочих: землекопов, каменщиков, плотников, и воздух был полон звуков строительства: стука топоров, визга пил, грохота сбрасываемого камня и далёкого, ритмичного гула паровых машин, вращавших лебёдки.

Плато, выбранное под академию, было огромно. С трёх сторон его окружали невысокие, поросшие лесом горы, которые защищали будущий городок от ветров, но не заслоняли солнца. Четвёртая сторона выходила к широкой долине, по дну которой бежала речка, и в прозрачном воздухе было видно, как в нескольких верстах оттуда строится мост будущей железнодорожной ветки, которой предстояло связать академию с магистралью Транссиба. Кирилл, выйдя из экипажа, окинул панораму долгим взглядом и неожиданно для самого себя испытал чувство, которое редко позволял себе, а именно почти детский, нерассуждающий восторг. Здесь, в сердце России, среди уральских гор и сосновых лесов, рождалось нечто такое, чего ещё не видел мир. И он, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, был отцом этого чуда.

У котлована главного корпуса собрались все, кто работал на стройке: землекопы, каменщики, инженеры, десятники, возчики, даже повара из походной кухни. Несколько сотен человек стояли вдоль краёв огромной ямы, вырытой за минувшие недели. На дне её, на специально подготовленной гранитной плите, лежал первый камень: большой, грубо отёсанный блок уральского гранита, на котором уже была выбита надпись: «Заложена в царствование императора Николая II, лета 1896, мая 15 дня». Рядом стоял священник в праздничном облачении, с кропилом и чашей святой воды. Он вопросительно посмотрел на императора.

Кирилл спустился в котлован по деревянному трапу, сопровождаемый Гуляевым и несколькими старшими инженерами. Он подошёл к камню и положил на него руку. Ладонь ощутила холод и зернистую шероховатость гранита, и этот холод странным образом успокаивал. Затем, выпрямившись, он обернулся к собравшимся и заговорил, так негромко, но так, что в прозрачном горном воздухе каждое его слово было слышно далеко окрест.

Он сказал, что сегодня они закладывают не просто здание. Они закладывают фундамент будущей мощи России. Что армия, которая хочет побеждать, должна учиться. Что офицер, который хочет вести солдат к победе, должен знать математику, химию, физику, логистику, иностранные языки. Что эта академия станет местом, где будут рождаться новые тактики, новые орудия, новые машины войны. Что через десять, двадцать, пятьдесят лет выпускники этой академии будут вспоминать этот день и говорить: мы были там, мы стояли у истоков. И что он, император, гордится быть среди людей, которые кладут этот первый камень.

Он замолчал. Эхо его последних слов ещё отражалось от окрестных гор, а над плато уже стояла та особенная тишина, которая бывает только в самые важные минуты. Кирилл смотрел на неровные ряды рабочих, выстроившихся вдоль котлована, на их обветренные лица, на руки, ещё минуту назад державшие лопаты, а теперь прижатые к шапкам в почтительном поклоне. Он видел их и одновременно не видел. Его взгляд был устремлён куда-то дальше: сквозь время, сквозь ещё не возведённые стены, сквозь годы, которые отделяли этот майский день от грядущих испытаний.

Он знал то, чего не знал никто из стоявших здесь. Знал, что через полтора десятилетия мир захлебнётся в войне, какой ещё не видело человечество. Что пулемёты и гаубицы сожрут миллионы жизней, и победит в этой мясорубке не самый храбрый, а самый умный и технически оснащённый. Что офицеры, которые выйдут из этих стен, поведут в бой армию, и от их решений будет зависеть, вернутся ли солдаты домой или останутся лежать в безымянных окопах.

Именно поэтому он строил не просто училище. Не юнкерскую школу, где муштруют шагистику. Он строил мозг будущей армии. Место, где научатся мыслить очень быстро, точно, на опережение. Где поймут, что война это не только доблесть, но и математика, логистика, инженерное дело. Где привыкнут читать карты, считать тонны угля и снарядов, понимать язык радио и мотора.

Молодой уральский инженер Гуляев, стоявший чуть поодаль, смотрел на императора с тем же выражением, что и рабочие, смесью почтения и скрытого восторга. Для него эта стройка была делом чести. Для Кирилла была делом жизни. Он помнил, как три года назад, ещё в прошлой жизни, изучал отчёты о состоянии военного образования в России и ужасался тому, насколько оно отстало от европейского. Теперь он менял это своими руками.

Он повернулся к Гуляеву и, понизив голос, добавил уже не для толпы, а лично для него: — Александр Павлович, помните: это не просто здание. Это наше будущее. И оно должно выстоять не только против времени, но и против любой глупости. Стройте так, чтобы через сто лет сюда приходили и говорили: вот с этого начиналась победа.

Гуляев молча кивнул. Он понял.

Когда он закончил, священник окропил камень святой водой и прочитал молитву. Затем Кирилл взял мастерок, который ему подал Гуляев, и собственноручно нанёс немного раствора на углы гранитного блока, прилаживая его к заранее приготовленной постели из цемента. Это был чистый символизм, но символизм, который понимали все: император не просто повелел, а он участвует. Он рядом.

Раздались крики «Ура!», и эхо многократно отразилось от окрестных гор. Рабочие, почти все до одного простые мужики, набранные из окрестных деревень и с уральских заводов, смотрели на своего царя с тем особенным выражением, которое Кирилл уже привык видеть у людей, впервые столкнувшихся с ним вживую: смесь почтения, восторга и какого-то светлого, почти детского удивления. Молодой, рослый, в простой солдатской шинели, накинутой поверх рабочей косоворотки, он стоял с лопатой в руках и смотрел на императора так, словно тот сошёл к нему с иконы. Кирилл, встретив его взгляд, кивнул ему и сказал:

— Вот ты, братец. Как зовут?

Мужик вытянулся в струнку, лопата дрогнула в руке.

— Егор, Ваше Императорское Величество. Из-под Перми мы.

— Хорошо, Егор. Ты ведь знаешь, что ты здесь строишь?

— Академию, Ваше Величество. Для офицеров.

— Правильно. И когда твои дети вырастут, может быть, кто-то из них будет в ней учиться. А может, и ты сам ещё поработаешь тут не только как строитель, а откроешь своё дело, будешь подряды брать. Кто хорошо работает, тот всегда в цене. Понял?

Мужик закивал, не в силах вымолвить больше ни слова. Кирилл хлопнул его по плечу и пошёл дальше, сопровождаемый Гуляевым, который на ходу показывал ему детали площадки.

Они обошли будущую территорию академии по периметру. Гуляев рассказывал, что камень для фундаментов берут из местного карьера: гранит плотный, надёжный, выдержит любую нагрузку. Кирпич для стен будут делать здесь же, из местной глины. Лес для перекрытий свой, уральский, отборный. Кровлю решили делать металлическую, чтобы не боялась уральских ветров и морозов. Отопление будет паровое, от центральной котельной, которая станет одновременно и учебным пособием для слушателей-инженеров. Водопровод проложат от горного источника, который даёт чистую воду безо всякой очистки. По всему выходило, что стройка идёт с таким запасом прочности, что здания эти простоят века.

Кирилл слушал, задавал вопросы, уточнял детали, но в голове его уже складывалась картина не просто строительной площадки, а будущего учебного процесса. Он представлял себе, как через три или четыре года по этим дорожкам пойдут курсанты в новой форме, не той, что носят в юнкерских училищах, а особой, разработанной специально для академии. Как в аудиториях зазвучат лекции по баллистике, стратегии, военной экономике, логистике. Как в лабораториях будут ставить опыты с новыми взрывчатыми веществами и сплавами. Как на полигоне загрохочут первые орудия, созданные здесь же, на опытном заводе. Как в стратегическом павильоне офицеры будут двигать флажки по картам, разыгрывая сражения, которые ещё не произошли. И всё это будет работать на одну цель: сделать русскую армию умной, быстрой и технически превосходящей любого возможного противника.

— Александр Павлович, — сказал он, когда они вернулись к экипажу, — я доволен тем, что вижу. Но помните, о чём мы говорили в прошлый раз. Лабораторное оборудование должно быть лучшим, не жалейте денег на приборы. И преподавателей ищите уже сейчас. Не ждите, пока здания будут готовы. Пишите профессорам в Москву, в Петербург, в Дерпт, за границу. Предлагайте им жалованье вдвое против университетского, казённые квартиры, право на исследовательскую работу. Мы должны собрать здесь цвет науки, а не тех, кто не нашёл себе места в других местах.

Гуляев кивнул и, помедлив, спросил:

— Позвольте вопрос, Ваше Величество. Вы говорили, что академия должна быть лучшей в Европе. Но конкуренция у нас серьёзная: немецкий генеральный штаб, французские, английские военные колледжи. С кем вы хотите мериться в первую очередь?

Кирилл задумался всего на мгновение. Ответ у него был готов давно.

— Ни с кем, — сказал он. — Я не хочу мериться. Я хочу, чтобы через десять лет немцы и англичане сами мерились с нами. Чтобы они приезжали сюда, смотрели нашу программу, наши лаборатории, наши полигоны и говорили: «Нам есть чему поучиться у русских». Вот тогда мы сделаем своё дело. Хотя нет, хватит уже со всеми делиться нашими секретами. Пусть для них будет огромным сюрпризом откуда у нас такие серьёзные изменения.

Кирилл кивнул и в последний раз обвёл взглядом плато. Он знал, что эта стройка будет долгой и трудной. Что она потребует миллионов рублей, тысяч рабочих рук и многих лет, прежде чем из этих котлованов поднимутся корпуса. Но он знал и другое: сегодня здесь был заложен не просто камень. Здесь был заложен фундамент будущей русской армии: умной, быстрой и беспощадной. Такой армии, которую еще никто в мире никогда не видел. А у нас она будет именно такой, непобедимая армия.

Он сел в экипаж. Лошади тронули. Позади осталась стройка, которая теперь, после его визита, получила не только официальное высочайшее благословение, но и тот заряд уверенности, который даёт людям сознание, что они делают что-то по-настоящему великое. Впереди была станция, поезд, долгая дорога обратно в Петербург и новые дела. Но где-то в глубине души Кирилл знал, что этот день, он один из тех, ради которых он живёт. Потому что здесь, на этом уральском плато, он сегодня положил начало не просто академии. Он положил начало новой армии. И если однажды эта армия выиграет войну, которая ещё не началась, то первый камень в эту победу был заложен сегодня.

В Петербург Кирилл вернулся в начале июня, когда город уже вступил в пору белых ночей, ту странную, призрачную пору, когда солнце лишь ненадолго прячется за горизонт и небо над Невой всю ночь напролёт хранит бледный, серебристый свет, похожий на отблеск далёкого пожара. Он любил это время больше всех других петербургских сезонов, может быть, потому, что в белые ночи город, обычно холодный и надменный, становился почти приветливым, а может быть, потому, что сам он в эти ночи спал ещё меньше обычного и, стоя у открытого окна, мог часами смотреть на пустынные набережные, думая о том, что сделано и что ещё предстоит сделать.

Но в этот раз у окна ему стоять не пришлось. Едва поезд остановился на Николаевском вокзале и он сошёл на перрон, как Стрепетов, встречавший его с неизменной кожаной папкой под мышкой, доложил, что французская делегация прибыла в Петербург два дня назад и ожидает аудиенции. Глава делегации, министр иностранных дел Франции Габриэль Аното, остановился в особняке на Английской набережной и уже дважды справлялся о времени возвращения Его Величества. Кирилл выслушал это сообщение и коротко кивнул: он ждал французов и, признаться, был удивлён, что они управились так быстро. Переговоры, начатые графом Монтебелло в Москве, судя по всему, получили в Париже самый горячий приём, и теперь дело шло к тому, ради чего он всё это затевал, к формальному, торжественному, скреплённому подписями союзу.

— Назначай на завтра, — сказал он Стрепетову, садясь в карету. — Но прежде я хочу видеть Витте и Лобанова-Ростовского. Пусть будут у меня через час. И пришли бумаги, которые накопились за время моего отсутствия. Я буду работать до ночи.

Стрепетов, привыкший к тому, что император после долгой дороги не отдыхает, а принимается за дела с утроенной энергией, молча кивнул и исчез. Карета тронулась. За окнами проплывал летний Петербург: чистый, прибранный после весенней распутицы, с яркой зеленью скверов, с прогуливающимися по набережным дамами в светлых платьях, с разносчиками, звонко выкрикивавшими названия газет. Газетчики, кстати, уже вовсю обсуждали грядущий договор с Францией, слухи, как это всегда бывает, просочились раньше официальных сообщений, и теперь все от аристократических салонов до портовых трактиров гадали, чем обернётся для России этот союз.

В Аничковом дворце его уже ждали. Витте, Лобанов-Ростовский и вызванный дополнительно начальник Генерального штаба Обручев сидели в малой приёмной и, судя по их лицам, только что закончили какой-то непростой разговор. При появлении императора все трое поднялись. Кирилл, не садясь, прошёл к своему рабочему столу, бросил на него папку с дорожными бумагами и, обернувшись, спросил:

— Докладывайте. Что решили французы?

Докладывал Лобанов-Ростовский. Старый князь, служивший ещё при Александре II, за свою долгую карьеру подписал не один десяток международных соглашений, но сейчас, рассказывая о результатах переговоров, он заметно волновался. Видно было, что он и сам до конца не верит в то, что говорит.

— Ваше Величество, условия, которые вы предложили графу Монтебелло, приняты Парижем почти без изменений. Более того, французы настаивают на расширении сотрудничества. Они готовы предоставить беспроцентный кредит в размере пятиста двадцати миллионов франков, что на двадцать больше, чем мы просили, с погашением в течение двенадцати лет. Половина этой суммы может быть погашена товарными поставками: лес, керосин, а также, — он заглянул в бумагу, — зерно и лён, если у нас будут излишки. Взамен они просят гарантий, которые вы уже обещали: немедленное военное выступление в случае нападения третьей стороны на Францию. И ещё они просят нас согласовать мобилизационные планы.

Кирилл перевёл взгляд на Обручева. Начальник Генерального штаба, сухощавый, подтянутый, с лицом человека, привыкшего иметь дело с цифрами и фактами, доложил:

— Мобилизационный план, Ваше Величество, может быть скорректирован. Мы уже предусмотрели ускоренную переброску войск к западной границе с использованием Транссиба и новых веток. Если французы хотят знать детали, мы можем поделиться с ними в пределах разумного. Но я бы рекомендовал не раскрывать всего сразу. Союзники сегодня друзья, а завтра могут стать соперниками.

— Согласен, — кивнул Кирилл. — План скорректируйте, детали держите в секрете. Французам дадим заверения, что удар по Германии, если она нападёт, будет нанесён нами в течение четырёх недель с момента мобилизации. Этого достаточно, чтобы они чувствовали себя защищёнными, но не настолько, чтобы успеть передать наши секреты кому не следует. Теперь о деньгах. Сергей Юльевич?

Витте развернул на столе ведомость, которую, видимо, готовил заранее.

— Пятьсот двадцать миллионов франков это примерно сто девяносто пять миллионов рублей золотом. Сумма очень колоссальная. Половина пойдёт на Мурманскую верфь, это позволит нам ускорить строительство минимум вдвое. Вместо десяти лет управимся за пять. Четверть на секретный проект в Воронеже, как вы и хотели. Оставшаяся четверть на достройку станкостроительных заводов и на элеваторную сеть, все остальное на ускорение строительства жд дороги. Но я должен предупредить, Ваше Величество: даже с этим кредитом у нас будет дефицит примерно в двадцать миллионов рублей на ближайшие два года. Его придётся покрывать либо из внутренних займов, либо из ускоренного сбора новых налогов.

— Дефицит меня не пугает, если он временный и обеспечен будущими доходами, — ответил Кирилл. — А вот что меня беспокоит: насколько мы будем зависимы от французов? Я не хочу, чтобы через десять лет они диктовали нам условия так же, как сейчас диктуют туркам или китайцам.

Лобанов-Ростовский, погладив седую бакенбарду, ответил с той осторожностью, которая свойственна старым дипломатам:

— Зависимость всегда взаимна, Ваше Величество. Мы будем должны им деньги, они будут должны нам безопасность, несмотря на то, что это мы им гарантировали безопасность. Мы будем поставлять им лес и керосин, а они нам станки и инженеров. Если мы увязнем в отношениях настолько, что разрыв станет невыгоден обеим сторонам, это и будет гарантией. Главное не ослаблять собственной промышленности. Пока мы строим заводы, пока мы выпускаем свои станки, пока мы готовим своих инженеров, мы остаёмся хозяевами положения.

— Именно так я и мыслю, — сказал Кирилл. — Поэтому подписание договора это не финал, а начало. Завтра я хочу провести церемонию не в парадной зале Зимнего, а здесь, в Аничковом, в моём кабинете. Без лишней помпы, без толпы журналистов. Только мы, французы и секретари. Мы подпишем основной договор о союзе, секретный протокол о военных обязательствах и кредитное соглашение. А после этого я хочу поговорить с Аното один на один.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну и стал смотреть на Неву. По серой воде медленно скользил буксир, тянувший за собой баржу с дровами. Обычный петербургский день. Обычный сумрак. Но для него этот день был необычным. Через несколько часов в этом самом кабинете будет подписан договор, который определит внешнюю политику империи на десятилетия вперёд. Он вспомнил, как в прошлой жизни читал о том, что Александр III, его предшественник в этом теле, годами колебался, не решаясь связать себя союзными обязательствами. Осторожность его была понятна: Россия слишком часто влезала в европейские войны и слишком дорого за это платила. Но теперь времена изменились. Осторожность превратилась в слабость, а слабость в приглашение для агрессора. Кирилл знал это, потому что видел, чем кончилась политика уклонения в той, другой истории. Он не собирался повторять чужих ошибок. Лучше иметь союзника сейчас, чем искать его потом, когда грянет гром. Лучше получить деньги и технологии сейчас, чем пытаться догнать ушедший вперёд мир в одиночку. Пятьсот двадцать миллионов франков это не просто цифра в бюджете. Это Мурманская верфь, которая станет северными воротами империи. Это авиационный завод в Воронеже, о котором пока не знает никто, кроме горстки посвящённых. Это станки для Красноярска и пушки для Порт-Артура. Он знал, что этот союз не будет вечным. Что однажды интересы России и Франции разойдутся. Но сейчас, в 1896 году, этот договор был нужен обеим сторонам. И он, император, был тем, кто сумел превратить взаимную нужду в работающий механизм.

На следующий день, в три часа пополудни, карета с французским триколором остановилась у подъезда Аничкова дворца. Габриэль Аното, высокий, элегантный, с ухоженной бородкой и живыми, умными глазами, поднялся по лестнице в сопровождении графа Монтебелло и двух секретарей. В кабинете императора их уже ждали: сам Кирилл, стоявший у стола, на котором были разложены тексты договоров, Лобанов-Ростовский и Витте. Никого больше.

Кирилл шагнул навстречу Аното и пожал ему руку. Он знал, что французский министр это один из самых влиятельных политиков Третьей республики, человек, который во многом определяет внешнюю политику Парижа, и знал также, что Аното смотрит на Россию с тем же прагматизмом, с каким он сам смотрел на Францию: как на инструмент для достижения своих целей. Это было честно. Это было понятно. И это устраивало обоих.

— Господин министр, — сказал он по-французски, без переводчика, чем сразу заслужил одобрительный взгляд Аното, — я рад приветствовать вас в Петербурге. Надеюсь, белые ночи произвели на вас впечатление.

— Они прекрасны, Ваше Величество, но, признаюсь, сегодня я ждал не ночи, а утра, чтобы поскорее увидеть вас. То, что мы собираемся подписать, без преувеличения изменит Европу.

— Я тоже так думаю, — ответил Кирилл. — Давайте же сделаем это.

Секретари разложили бумаги на столе. Тексты были подготовлены заранее и на русском, и на французском, с выверенными до запятой формулировками. Основной договор состоял из восьми статей, в которых стороны признавали друг друга стратегическими союзниками, обязывались оказывать взаимную военную помощь в случае нападения третьей державы и соглашались координировать внешнюю политику по ключевым вопросам. Секретный протокол, приложенный к договору, содержал конкретные обязательства по срокам мобилизации, направлениям ударов и обмену разведывательной информацией. Кредитное соглашение, третье в этой пачке, фиксировало сумму, сроки, условия погашения и особо оговаривало, что часть долга может быть выплачена товарами, а именно: лесом, керосином, зерном, льном.

Кирилл внимательно перечитал каждый документ. Он делал это не для вида, он действительно проверял каждую статью, каждую цифру, как проверял когда-то в прошлой жизни контракты на поставку оборудования. Аното, заметив это, переглянулся с Монтебелло, но ничего не сказал. Вместо этого он взял перо и первым поставил свою подпись под договором, такую размашистую, с завитушками, как было принято во французской дипломатии. Затем перо взял Кирилл. Он подписал так же твёрдо, как подписывал указы, — «Николай», без титулов, без лишних украшений, только имя, которое он теперь носил по праву. Секретари промокнули чернила пресс-папье. Дело было сделано.

Когда все формальности были соблюдены и секретари удалились, Кирилл пригласил Аното остаться для приватной беседы. Они прошли в соседнюю гостиную, где был сервирован лёгкий ужин, и сели друг напротив друга, как два старых знакомых, хотя виделись впервые в жизни. Кирилл заговорил первым.

— Господин министр, я хочу, чтобы вы знали: для меня этот союз это не просто бумага. Я собираюсь строить новую Россию, и Франция в этом строительстве это наш главный партнёр. Но я не хочу, чтобы наше партнёрство ограничивалось только военными вопросами. Воюем мы редко, а торгуем каждый день. Я прошу вас помочь мне наладить промышленное сотрудничество. Мне нужны ваши инженеры, самые лучшие, каких вы можете прислать. Мне нужны ваши технологии, не оружие, а гражданские: металлургия, химия, оптика, электротехника. И я готов платить за это не только деньгами, но и сырьём, и доступом к нашему рынку.

Аното слушал с интересом. Он видел перед собой не того молодого императора, о котором в Париже ходили слухи как о чудаке, помешанном на заводах и железных дорогах. Он видел перед собой прагматика, который говорит на языке бизнеса, понятном любому французскому буржуа.

— Ваше Величество, — ответил он, — я передам ваши слова моему правительству. Думаю, они найдут отклик. Но у меня есть встречный вопрос. Мой президент очень хотел бы знать: как вы видите будущее Европы? Германия это наш общий враг. Но что после? Что будет с Австрией, с Балканами, с османскими владениями?

Кирилл усмехнулся. Политик есть политик, он всегда смотрит на шаг вперёд.

— Я вижу Европу как континент, где живут сильные, стабильные государства, связанные торговлей и взаимным уважением. Австрия это дряхлеющая империя, она рано или поздно распадётся, и я не хочу, чтобы её обломки стали яблоком раздора. Балканы это сложный узел, который мы должны развязывать вместе, а не рубить с плеча. Османская империя это больной человек Европы, и когда он умрёт, мы с вами должны быть готовы к тому, чтобы его наследство не досталось кому-то одному. Я не хочу войны за передел мира. Я хочу мира, в котором Россия и Франция будут сильны и уважаемы. Это возможно, если мы будем действовать сообща.

Аното чуть наклонил голову, словно соглашаясь с услышанным, но не до конца. Он был слишком опытным дипломатом, чтобы верить в мир на словах.

— Красивая картина, Ваше Величество. Я бы хотел, чтобы она стала реальностью. Но для этого нам обоим нужно быть сильными. И я рад, что сегодня мы сделали шаг к этой силе.

Они ещё около часа проговорили о деталях: о сроках присылки инженеров, о торговых квотах, о совместных проектах в химической промышленности. Аното оказался человеком дотошным и знающим, он задавал вопросы, которые не задал бы дилетант, и Кирилл, отвечая на них, всё больше убеждался в том, что не ошибся с союзником. Когда наконец французский министр откланялся и карета его скрылась в сумерках белой ночи, Кирилл остался в кабинете один.

Он подошёл к столу, на котором ещё лежали подписанные договоры, и некоторое время стоял, глядя на них. Потом взял один из листов: секретный протокол и перечитал его ещё раз. В этом протоколе было всё, чего он добивался два года: гарантия безопасности, деньги на индустриализацию, доступ к технологиям, партнёрство с великой державой на равных. Но в нём же было и то, чего он опасался: обязательство воевать. Не за себя. За Францию. И однажды это обязательство может быть предъявлено к оплате. Но он понимал и другое, что исполни кредитное соглашение и это обязательство

Он запер документ в сейф и, вернувшись к рабочему столу, развернул большой лист ватмана, на котором уже несколько недель вычерчивалась схема будущего авиационного завода в Воронеже. Теперь у него были деньги на этот проект. Теперь можно было двигаться дальше. Он взял карандаш, склонился над чертежом и забыл о времени. За окнами Аничкова дворца медленно гасла бледная заря, уступая место новому дню. А он всё работал, потому что знал: этот договор — это только начало, и настоящая работа ещё впереди. Но сегодня можно было позволить себе на минуту задуматься о том, что день, который только что миновал, войдёт в учебники истории. И войдёт он туда не как день поражений и уступок, а как день, когда Россия нашла союзника и получила средства для великого рывка. И он, император, был тем, кто этот день создал.

Спустя время.

Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце и смотрел на ведомость, которую только что принёс Витте. Ведомость была сухой, как все финансовые документы, но за её колонками цифр скрывалась история, которая ему очень не нравилась. Французский кредит, полученный на таких выгодных условиях, имел одно неудобное последствие: часть долга следовало погашать товарами, и товары эти нужно было произвести в достаточном количестве. Лес, керосин, зерно, лён всё это требовалось поставлять во Францию в объёмах, которые вдвое превышали нынешние возможности российской промышленности. Между тем спрос рос и внутри страны, и у других иностранных покупателей, а фабрики, которые он заложил, только начинали выходить на проектную мощность. Получалась дилемма: если гнать товар только французам, встанут другие рынки. Если распределять поровну, то не хватит никому. А если не поставить товар вовремя, придётся платить звонкой монетой из казны, которая и без того трещала по швам от количества проектов начатых императором.

Он отодвинул ведомость и вызвал Стрепетова.

— Мне нужен Морозов, — сказал он коротко. — Телеграфируй в Архангельск: пусть готовит фабрику к высочайшему осмотру. Я выезжаю завтра.

И вот теперь, спустя трое суток пути, поезд снова подходил к знакомому перрону архангельского вокзала. За окном проплывали всё те же северные пейзажи: сосны, болота, серое небо, но теперь к ним добавилось нечто новое: вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогожей и ждущей отправки. Грузовые составы, гружённые доской и фанерой, встречались всё чаще. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, суетились рабочие, грузившие лес на платформы. Фабрика работала. Но работала ли она так, как ему было нужно?

Савва Морозов встретил императора на перроне, всё такой же сухощавый, всё с тем же лихорадочным блеском в глазах, но теперь уже не в простой тужурке, а в добротном сюртуке, с орденом на шее, пожалованным за успешное ведение дела. Он явно гордился и фабрикой, и собой, но, завидев выражение лица императора, сразу перестал улыбаться.

— Ваше Величество, я готов показать вам всё, что мы сделали. Вторая очередь запущена, третья строится. Но я вижу, что вы не с простым осмотром.

— Вы правы, Савва Тимофеевич, — ответил Кирилл, пожимая ему руку. — Я приехал ставить задачу. И задача эта такова: фабрика должна давать столько продукции, чтобы нам хватало и на Францию, и на прочих покупателей, и на собственные нужды. И не через пять лет, а через год. Покажете мне, как это можно сделать, — хорошо. Не покажете, то будем думать, как расширяться иначе.

Они поехали к фабрике. За год, прошедший с прошлого его визита, промышленный городок разросся почти вдвое. К уже знакомым корпусам добавились новые: цех фанерного производства, сушильные камеры второй очереди, склад готовой продукции размером с хороший вокзал. Трубы котельной дымили ровным, густым дымом, а от реки, где теперь стояли уже не два, а четыре причала, доносились гудки пароходов. На одном из причалов как раз шла погрузка: ящики с фанерой уходили на борт норвежского судна. На другом стоял пароход под французским флагом, тот самый, который должен был везти первую партию леса в Руан в счёт погашения кредита. Кирилл заметил его и, указав на него Морозову, спросил:

— Сколько они берут?

— Десять тысяч кубов фанеры и столько же доски, Ваше Величество. Это первая поставка. Но французы запросили ещё вдвое больше на будущий год. Говорят, готовы брать всё, что мы дадим, по нашей цене. Но мы пока физически не можем дать больше.

— Вот об этом я и хочу поговорить, Савва Тимофеевич.

Они прошли в административный корпус, где в том же самом скромном зале с картами и чертежами Морозов разложил перед императором производственные ведомости. Цифры, которые он приводил, были по-своему впечатляющими. За минувший год фабрика удвоила выпуск фанеры и доски, довела качество до европейского стандарта, завоевала рынки Скандинавии, Голландии и Англии. Но те же цифры неумолимо показывали, что при нынешних мощностях фабрика может дать не более шестидесяти процентов от того, что требовалось для покрытия французских обязательств, внутреннего спроса и экспорта в третьи страны. Оставшиеся сорок процентов всё ещё уходили за границу в виде кругляка, того самого, с которым Кирилл поклялся покончить.

— Мне нужна третья очередь, — сказал Кирилл, откладывая ведомость. — И четвёртая. Всё, что вы успеете построить за ближайшие два года. Я дам вам на это средства из французского кредита отдельной строкой. Но с условием: через год фабрика должна выдавать вдвое больше продукции. Через два ещё вдвое. Я хочу, чтобы слово «кругляк» исчезло из таможенных отчётов навсегда. Чтобы всё, что мы продаём за границу, было обработано здесь: в доски, в фанеру, в мебельный щит, в паркет, во что угодно, но только не в сыром виде. Государство поддержит вас пошлинами: те, кто гонит кругляк, будут платить повышенный тариф. Те, кто продаёт готовое, получит льготы. Но фабрика должна быть готова переварить весь этот лес.

Морозов слушал, записывал, но Кирилл заметил, что он несколько раз хмурился, и понял: есть ещё что-то, о чём промышленник не решается сказать прямо.

— Вы чем-то обеспокоены, Савва Тимофеевич? Говорите как есть.

— Ваше Величество, — Морозов помедлил, — я могу построить ещё два цеха. Я могу нанять ещё пятьсот рабочих. Но есть предел, который от меня не зависит. Лес. Сейчас мы берём его с делянок в радиусе ста вёрст. Строевой лес там есть, но его не бесконечно много. Если мы будем наращивать объёмы такими темпами, через десять лет вокруг Архангельска не останется ни одного спелого дерева. Мы вырубим всё. И тогда фабрика встанет, сколько цехов ни строй.

Кирилл выслушал это и вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он помнил фотографии из будущего, те, что видел ещё в прошлой жизни: вырубленные, обезображенные леса, пустоши на месте тайги, и это было не только в Сибири, но и на русском Севере. Тогда, глядя на эти фотографии, он думал: «Кто же это допустил?» Теперь он сам был тем, кто мог либо допустить, либо предотвратить. И ответ был очевиден.

— С этого дня, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую твёрдость, которая не оставляла сомнений в том, что приказ будет исполнен, — мы вводим правило: сколько вырубил, столько посади. Я хочу, чтобы при фабрике был создан лесной питомник. Не маленький, не для галочки, а настоящий, на сотни десятин. Пусть выращивают саженцы: сосну, ель, лиственницу, дуб. Каждую весну новые деревья должны идти в землю на месте вырубок. Я поручу министерству земледелия разработать устав о лесовосстановлении для всех казённых и частных рубок. Но ваша фабрика, Савва Тимофеевич, станет образцом. Вы сделаете это первым, и другие последуют за вами.

Морозов записал это в свой блокнот и, Кирилл заметил, напротив слов «питомник» поставил несколько вопросительных знаков. Видимо, он никогда прежде не занимался лесовосстановлением и теперь прикидывал, во сколько это обойдётся. Но спорить не стал. Он уже знал, что если император сказал «хочу», то это не пожелание, а директива, и спорить с ней это только терять время.

Они вышли из административного корпуса и направились к реке, туда, где заканчивалась узкоколейка и начинались причалы. У причалов жизнь кипела: краны поднимали тюки с фанерой, рабочие ворочали доски, пароходы дымили. Кирилл остановился и долго смотрел на эту картину. Потом, не оборачиваясь к Морозову, сказал:

— Я хочу, чтобы через десять лет, когда кто-нибудь спросит, где берут лучший лес в Европе, ему отвечали: в России. И чтобы тот, кто это спросит, приехал сюда и увидел не пустошь, а лес. Густой, здоровый, молодой. И завод, который работает. И людей, которые при деле. Вот тогда я скажу, что мы сделали то, что должны были сделать.

Морозов стоял рядом, молчал и смотрел туда же, куда и император, а именно: на реку, на корабли, на бесконечные штабеля леса, который уходил в мир и платил по счетам империи. Он, кажется, впервые за долгое время задумался не о прибыли, а о том, что останется после него. Останется ли лес? Или только цифры в бухгалтерских книгах?

— Ваше Величество, — произнёс он наконец, — питомник будет. Лес будет. Фабрика будет. Я вам это обещаю.

Кирилл обернулся и посмотрел ему в глаза. Он увидел там не только купеческий расчёт, но и что-то ещё, что-то похожее на ту самую искру, которая загорается в людях, когда они перестают работать только ради денег и начинают работать ради дела.

— Тогда я спокоен, — сказал он. — А теперь покажите мне, что у вас с новой сушильной камерой. Мне говорили, там пар подаётся под высоким давлением. Это правда?

И они пошли обратно, в цеха, в жар и грохот, обсуждая уже не стратегию, а детали: температуру сушки, влажность сырья, скорость подачи пил. Потому что именно из таких деталей, а не только из великих планов, и вырастала та самая Россия, которую он строил.

В Петербург императорский поезд прибыл ранним утром, когда солнце уже поднялось над Невой, но город ещё не проснулся окончательно. Кирилл, почти не спавший в дороге, сошёл на перрон Николаевского вокзала в том состоянии особой, сжатой как пружина собранности, которая всегда наступала у него после долгих разъездов. Он знал, что в Аничковом дворце его уже ждут бумаги, накопившиеся за время отсутствия, и что гораздо важнее его ждут люди. Те самые люди, на которых он оставил текущее управление империей и от которых теперь требовал отчёта. Он вызвал троих: министра финансов Витте, министра земледелия Столыпина и начальника Генерального штаба Обручева, назначив каждому свой час. Витте на десять утра, Столыпина на час пополудни, Обручева на шесть вечера. Итого три доклада, три разговора, три пласта государственных дел, которые следовало разобрать за один день.

Витте явился минута в минуту. Он вошёл в кабинет с неизменной кожаной папкой под мышкой, но на этот раз вид у министра финансов был не такой бодрый, как обычно. За те недели, что Кирилл провёл в разъездах, Сергей Юльевич успел провести через Государственный совет налоговые законопроекты, согласовать с французами первые транши кредита и начать подготовку к строительству элеваторов. Всё это требовало не только ума, но и нервов, и нервов было потрачено немало. Витте тяжело опустился в кресло и, не дожидаясь вопросов, разложил на столе бумаги.

— Ваше Величество, — начал он, — я начну с самого неприятного, чтобы потом перейти к хорошему. Дефицит бюджета на этот год составит по моим расчётам около двадцати миллионов рублей. Это меньше, чем мы опасались, но всё же дефицит. Французский кредит покрывает лишь часть программы. Я вынужден просить вас утвердить два новых сбора: временный квартирный налог в городах с населением свыше десяти тысяч душ и повышение акциза на табак. Ни то, ни другое не вызовет народного восторга, но даст казне около семи миллионов. Остальное я надеюсь покрыть за счёт ускоренного сбора пошлин и доходов от винной монополии, которая с нового года вводится ещё в десяти губерниях.

Кирилл молча кивнул, но в душе у него шевельнулось знакомое, уже почти привычное за эти годы чувство, та самая смесь досады и холодного азарта. Восемнадцать миллионов дефицита. Два года назад эта цифра прозвучала бы как приговор. Теперь это лишь как досадная помеха, которую нужно устранить. Он вспомнил, как в прошлой жизни ему приходилось латать бюджеты заводов, где дыры были куда страшнее, а кредиторы были куда беспощаднее. Тогда он действовал по одному и тому же принципу: сначала найти скрытые резервы, потом необходимо увеличить доходы, и только в последнюю очередь можно резать расходы. Здесь, в масштабах империи, логика была та же. Винная монополия уже дала сто восемьдесят миллионов дополнительно. Таможенные пошлины дали ещё сорок. Подоходный налог только начинал работать. Значит, резервы ещё есть. Значит, нужно искать дальше. И он знал, где искать. Там, где деньги лежат без движения, не принося никому пользы. В земле. В недрах. В лесах, которые до сих пор уходят за границу за бесценок. Нужно только до них добраться.

Кирилл взял проект указа о налогах и медленно, пункт за пунктом, прочитал его. Квартирный налог бил по городским обывателям, но акциз на табак был менее чувствителен для бедных слоёв. Он вспомнил, как в прошлой жизни изучал налоговые системы разных стран, и счёл предложение взвешенным. Подписал. Затем спросил о французском кредите.

— Кредит поступает по графику, — доложил Витте. — Первый транш, тридцать миллионов франков, уже в Госбанке. Часть этих денег, согласно вашему повелению, направлена на ускорение строительства Мурманской верфи и на закупку станков для Красноярского завода. Кстати, Красноярский мост обещают сдать в октябре, что на месяц раньше срока, который вы поставили подрядчикам. Я взял на себя смелость премировать инженеров за усердие.

— Правильно сделали, — кивнул Кирилл. — А что со сгущёнкой и тушёнкой?

Витте позволил себе короткую улыбку, одну из тех редких улыбок, которые появлялись у него, когда дело касалось проектов, лично близких императору.

— Завод в Тамбове заложен, оборудование заказано в Германии, к осени начнут монтаж. Кубанский завод ждёт окончания уборочной, чтобы не отвлекать рабочих от полей. Сибирский пока на стадии изысканий. Но я уже договорился с датчанами о поставке сепараторов для сгущённого молока: у них лучшие в Европе, и они согласны продать нам технологию. Через год, я полагаю, мы сможем дать армии первую партию собственного сгущённого молока.

— Отлично. А теперь скажите мне, Сергей Юльевич, — Кирилл пристально посмотрел на министра, — как обстоят дела с теми, кто не хочет платить новые налоги? Я имею в виду не мужиков, а наших дорогих дворян, которые привыкли жить на всём готовом.

Витте помрачнел. Он ждал этого вопроса.

— Оппозиция в Государственном совете усиливается, Ваше Величество. Не открыто, открыто никто не решается выступать против ваших реформ. Но подспудно. Саботируют назначения, затягивают согласования, жалуются в частных письмах. Я бы советовал вам после коронации обновить состав Совета. Убрать тех, кто откровенно мешает, и ввести новых людей, из земства, из промышленников, из военных. Вы имеете на это полное право.

— Займёмся этим осенью, — сказал Кирилл. — А пока готовьте мне список. Не тех, кого убрать, а тех, кого поставить. Кто работает, тот и будет в Совете. Кто интригует пусть едет в свои имения и там интригует с соседями. Дальше.

Витте перевернул страницу и перешёл к внешней торговле. Здесь цифры были уже совсем иными: приятными, почти вдохновляющими. За первое полугодие Россия продала за рубеж товаров на шесть процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Особенно вырос экспорт обработанного леса и керосина. Французские закупки уже в полтора раза превысили плановые. Если так пойдёт и дальше, то обещанный Парижу объём поставок будет выполнен досрочно, и тогда можно будет сократить долю товарного погашения в пользу денежного а значит, оставить больше товаров для других покупателей и продать его дороже.

— А что с нашим мебельным цехом в Архангельске? — спросил Кирилл, выслушав отчёт.

— Морозов телеграфировал сегодня: смета готова, участок под цех расчищен, строителей нанимают. Просит прислать художника-проектировщика из Петербурга. Я уже списался с академией художеств, они рекомендуют одного из своих выпускников, который работал в Париже и знает европейский рынок. К осени он будет на месте.

Кирилл удовлетворённо кивнул. Он знал, что мебельный цех это проект не на год и даже не на два, но именно такие проекты, рассчитанные на перспективу, в конечном счёте меняли лицо страны. Люди, которые покупают русскую мебель, рано или поздно начнут покупать и русские станки, и русские книги, и русские идеи.

Он отпустил Витте и до часа пополудни успел разобрать почту, подписать несколько указов и наскоро пообедать. Ровно в час в кабинет вошёл Столыпин, высокий, чернобородый, как всегда безупречно одетый, но с той же усталостью в глазах, которую Кирилл замечал у всех своих лучших людей. Он приехал из поездки по чернозёмным губерниям, где лично инспектировал ход аграрной реформы, и привёз с собой целый ворох бумаг. Разложил их на столе, но, прежде чем начать доклад, поднял глаза на императора и произнёс с какой-то мрачной торжественностью:

— Ваше Величество, я должен сказать вам правду. Реформа идёт. Но идёт она трудно.

Он рассказал о том, что за минувший год из общины вышли около ста двадцати тысяч крестьянских дворов. Цифра по масштабам империи небольшая, но для первого года вполне приличная. Большинство вышло в чернозёмных губерниях, где земля дорога и мужик видит смысл в самостоятельном хозяйстве. В нечернозёмных хуже: там община держит крестьянина не столько землёй, сколько круговой порукой, боязнью остаться один на один с неурожаем. Крестьянский банк выдал ссуд на сумму около трёх миллионов рублей, и первые сто хуторов уже обзавелись конями, плугами и семенами. Но есть и тревожные сигналы: в нескольких уездах Саратовской и Самарской губерний общинники силой пытались вернуть вышедших обратно, ломали изгороди, травили посевы. Пришлось вызывать полицию, в двух случаях даже солдат.

— Это меня не удивляет, — сказал Кирилл. — Община это не просто форма землевладения. Это образ жизни. Люди веками жили в ней и боятся перемен. Но перемены всё равно наступят, хотят они того или нет. Наша задача это сделать так, чтобы те, кто вышел, не пожалели о своём решении. Чтобы их поля были зелёными, их амбары полными, а их дети сытыми. Тогда остальные, глядя на них, захотят выйти сами.

Столыпин согласился и добавил, что переселенческое движение на восток тоже набирает обороты. За первое полугодие в Сибирь отправилось более десяти тысяч семей, в основном из малоземельных губерний центра. Там, на новых землях, они получают наделы, освобождение от податей на пять лет, подъёмные и скот. Но проблем хватает: не везде готовы дороги, не везде построены школы и больницы. Переселенцы ропщут, и если не ускорить обустройство, энтузиазм может смениться разочарованием.

— Я помню об этом, — сказал Кирилл. — У меня на столе лежит записка от министра путей сообщения. Он обещает к осени пустить дополнительные эшелоны для переселенцев. А вы со своей стороны готовьте списки всего необходимого для новых посёлков. Крыша над головой, вода, печь это минимум. Всё остальное можно достроить потом. Но этот минимум должен быть у каждой семьи, которая решилась на переезд.

Они ещё около часа обсуждали детали: где брать лес для строительства, как организовать медицинскую помощь на местах, что делать с теми, кто, не выдержав трудностей, захочет вернуться обратно. Столыпин предлагал ввести правило, по которому вернувшийся теряет право на надел на три года, но Кирилл, подумав, смягчил это предложение: потеря права да, но только если возврат не связан с болезнью или смертью кормильца. Он не хотел, чтобы его реформа запомнилась как безжалостная. Напротив, она должна была стать символом того, что государство не враг крестьянину, а союзник. Требовательный, но справедливый.

После ухода Столыпина Кирилл позволил себе час отдыха. Он вышел в дворцовый сад и медленно прошёлся по аллеям под тёплым июньским солнцем. В кронах лип гудели пчёлы. Где-то за оградой, на Фонтанке, кричали лодочники. Он подумал о том, что сейчас, в эти самые минуты, его рабочие кладут кирпичи в стены уральской академии, его крестьяне распахивают первые хутора, его инженеры ведут изыскания на Мурмане и под Воронежем. Империя дышала, как огромный, только что запущенный механизм, и он, император, был тем, кто этот механизм завёл. Но был ли он уверен, что механизм не сломается? Уверенности не было. Была надежда, подкреплённая расчётом.

В шесть часов вечера в кабинет вошёл генерал Обручев. Начальник Генерального штаба был, как всегда, сух и подтянут, но в его глазах Кирилл заметил тень озабоченности, которой не было прежде. Обручев развернул на столе карту западной границы и начал доклад с того, ради чего, собственно, и был вызван.

— Ваше Величество, мобилизационные планы, о которых мы договорились с французами, готовы. Мы гарантируем развёртывание пятнадцати корпусов на западной границе в течение четырёх недель с момента объявления мобилизации. Французский генеральный штаб удовлетворён этими сроками. Но есть одна трудность. Если немцы решат ударить первыми, они могут попытаться перерезать коммуникации, ведущие к Варшавскому укреплённому району. Я хотел бы предложить вам усилить гарнизоны крепостей Осовец и Новогеоргиевск, а также начать строительство запасных путей в обход возможных разрушений. Это потребует дополнительных ассигнований, но я настаиваю: без этого наш план может дать сбой в первый же день войны.

Кирилл слушал внимательно. Он помнил из истории, как в 1915 году немцы одним ударом вывели из строя русские крепости в Польше. Сейчас, в 1896 году, до этого было ещё далеко, но если не готовиться заранее, история может повториться. Он утвердил предложение Обручева и велел согласовать смету с Витте в ближайшие дни. Затем спросил, как обстоят дела с разведкой на Дальнем Востоке. И… Осовец, вспомнил Кирилл, немцы там провели газовую атаку. Противогаз, нужно изобрести противогаз для военных. Не забыть.

— Япония, — докладывал Обручев, — наращивает флот. По нашим данным, в ближайшие два года они заложат ещё четыре броненосца. Их армия обучается по немецкому образцу, офицеры стажируются в Берлине. Это серьёзный противник, Ваше Величество, и с каждым годом он становится сильнее. Я полагаю, что к 1900 году Япония будет способна вести полномасштабную войну на море и на суше. Если мы хотим избежать конфликта или, в случае его начала, выиграть его быстро, нам нужен флот на Тихом океане не слабее японского, который будет у них в будущем. Пока мы имеем лишь треть от того, что требуется.

Кирилл кивнул. Он знал это. Знал лучше, чем кто-либо в этой комнате. И именно поэтому в его сейфе уже лежал план ускоренного развития тихоокеанской эскадры, привязанный к срокам строительства Мурманской верфи и к поставкам броневой стали с уральских заводов.

— Мы успеем, — сказал он. — Продолжайте наблюдение. Мне нужны ежемесячные сводки о японских военных приготовлениях. И ещё одно: как обстоят дела с секретным проектом в Воронеже?

Обручев чуть понизил голос, хотя в кабинете, кроме них двоих, никого не было.

— Место под завод выбрано. Строительство начнётся осенью. Первый цех: опытный, для испытаний двигателей и планеров. Инженеры, которых мы пригласили из Франции, прибудут в августе. Это лучшие умы, каких удалось найти по вашим спецификациям. Я полагаю, что через год мы сможем приступить к первым опытным полётам.

Кирилл молча кивнул. Он думал о братьях Райт, которые где-то в Америке сейчас, вероятно, ещё только начинали свои опыты с велосипедными мастерскими и планёрами. О том, что через семь лет они поднимут в воздух первый в мире аэроплан. И о том, что к тому времени Россия должна стоять с ними вровень или даже на шаг впереди. Если этого не сделать, небо будущего завоюет кто-то другой.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте. И держите меня в курсе всех новостей из Воронежа так же часто, как новостей из Японии. Эти два направления: тихоокеанское и воздушное в конечном счёте определят, какое место Россия займёт в наступающем веке.

Вечером, оставшись один, Кирилл подвёл для себя итог того, что услышал за день. Картина вырисовывалась ясная, хотя и не во всём радужная. Финансы были напряжены, но не критичны. Аграрная реформа шла со скрипом, но шла. Армия готовилась к войне, которой он надеялся избежать, но к которой обязан был быть готов. А где-то в Воронеже, на пустыре, который ещё даже не был расчищен, уже зарождалась русская авиация, та самая, что через полвека, может быть, выведет Россию в космос. И он, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, был тем, кто запускал все эти процессы. Не боги, не пророки, не великие полководцы. Просто он сам. И его команда.

Он запер бумаги в сейф и потушил лампу. За окнами Аничкова дворца занималась белая, прозрачная ночь. Где-то далеко, на Неве, пропел гудок парохода. Кирилл откинулся в кресле и закрыл глаза. Завтра его ждал новый день, а с ним и новые доклады, новые цифры, новые решения. Но сегодня он сделал всё, что должен был. И этого было достаточно.

В середине июля 1896 года Кирилл отправился на Всероссийскую промышленную и художественную выставку в Нижнем Новгороде. Эта выставка давно значилась в его календаре, ещё с прошлой осени, когда оргкомитет прислал приглашение. Поначалу он думал ограничиться кратким визитом: осмотреть главные павильоны, произнести положенные слова, улыбнуться фотографам и вернуться в Петербург к текущим делам, которых всегда было больше, чем времени. Но чем ближе становилась дата открытия, тем яснее он понимал, что эта выставка не просто ярмарка достижений. Она была смотром того, на что способна российская промышленность, и одновременно тем местом, где можно было увидеть то, что ещё только зарождалось.

Выставка раскинулась на левом берегу Оки, между главной линией железной дороги из Москвы и окраиной Шуваловского леса, и ко дню приезда императора напоминала оживлённый, многоголосый город. Семьдесят павильонов и временных строений вмещали всё, что производила и чем гордилась империя: от кружев вологодских мастериц до паровых машин уральских заводчиков. К открытию в городе пустили первый электрический трамвай, наладили скоростную пароходную линию, возвели несколько новых административных зданий. Но Кирилла больше всего интересовал один-единственный экспонат, о котором ему сообщил Витте незадолго до отъезда: самодвижущийся экипаж, построенный двумя русскими инженерами.

Он помнил этот автомобиль. Вернее, помнил то, что знал из истории. В той, другой реальности император Николай II прошёл мимо машины Яковлева и Фрезе, едва удостоив её взглядом, и первый русский автомобиль так и остался музейным курьёзом, не получив ни поддержки, ни развития. Теперь всё должно было быть иначе. Он не собирался проходить мимо. Он собирался остановиться, рассмотреть, расспросить и если машина действительно хороша, то дать ей дорогу.

Утро выпало солнечное, но не душное: лёгкий ветер с Оки разгонял июльскую жару. Кирилл, одетый в светлый летний китель, прошёл через главные ворота в сопровождении небольшой свиты: Витте, губернатор Нижегородской губернии, несколько инженеров из министерства путей сообщения и, конечно, Стрепетов с неизменной папкой. Его ждали. У павильона, где размещался стенд Первого русского завода газовых и керосиновых двигателей, стояли двое: невысокий, сухощавый, с острыми чертами лица человек в инженерской тужурке и его компаньон, одетый более щёголевато, но тоже без претензии на роскошь. Первый, как ему тотчас доложили, был Евгений Александрович Яковлев, отставной лейтенант флота, создатель двигателей. Второй это Пётр Александрович Фрезе, владелец экипажной фабрики. Оба поклонились.

— Ваше Императорское Величество, — начал Яковлев, и голос его прозвучал чуть глухо, как у человека, привыкшего говорить не с царями, а с механиками, — имеем честь представить вам наш самодвижущийся экипаж. Построен нами здесь, в России, из российских материалов. Двигатель из моего завода. Ходовая часть и кузов с фабрики господина Фрезе.

Кирилл подошёл ближе. Автомобиль стоял на утрамбованной земляной площадке, и солнце играло на его лакированных бортах. Он действительно напоминал пролётку, у которой вместо лошадей спереди или сзади пристроили мотор, и, в сущности, так оно и было. Двухместный кузов типа фаэтон, большие деревянные колёса с бронзовыми втулками, складной кожаный верх, начищенные до блеска латунные детали. Ни дать ни взять изящная коляска, только без оглобель. Двигатель располагался сзади, под сиденьем, и от него к задним колёсам шла цепная передача. Весила машина около трёхсот килограммов, что по тем временам было совсем немного. Мощность была две лошадиные силы. Запас хода до десяти часов без дозаправки. Скорость до двадцати одного километра в час. Передач было две: вперёд и холостой ход.

— Можно ли посмотреть, как он едет? — спросил Кирилл.

Яковлев и Фрезе переглянулись. Видно было, что они ждали этого вопроса, но всё равно волновались. Яковлев сам сел за руль, дёрнул рычаг, и через мгновение из-под сиденья раздалось ровное, чуть тарахтящее гудение. Автомобиль тронулся с места так плавно, без рывков, и, описав круг по площадке перед павильоном, замер ровно там же, где стоял. Свита почтительно зааплодировала. Кирилл подошёл к машине вплотную и несколько минут разглядывал двигатель, трансмиссию, рулевое управление, колёса. Он знал толк в технике, и то, что он видел, вызывало у него не вежливое одобрение, а самый настоящий профессиональный интерес.

— Вы говорите, двигатель полностью ваш, господин Яковлев?

Яковлев, воодушевлённый тем, что царь не просто кивнул и пошёл дальше, а задаёт вопросы, пустился в объяснения. Его мотор, построенный на заводе в Петербурге, был бензиновым, четырёхтактным, с электрическим зажиганием, одним из первых в мире. Яковлев, в отличие от многих зарубежных конструкторов, не копировал двигатель Отто или Даймлера слепо, а внёс в него ряд улучшений: облегчил конструкцию, сделал съёмную головку цилиндра, доработал систему охлаждения. Двигатель работал ровно, не перегревался и, по утверждению создателя, был на десять-пятнадцать процентов экономичнее немецких аналогов. И главное, что эти все детали, включая поршни и клапаны, были изготовлены в России, из русских материалов. Фрезе, со своей стороны, отвечал за ходовую часть и кузов. Он использовал опыт, накопленный за годы работы на экипажной фабрике, и применил несколько собственных конструктивных решений, делавших машину устойчивее и проходимее.

— Хорошо, — произнёс Кирилл, когда Яковлев закончил. — Очень хорошо. Господа, вы построили первый русский автомобиль. Это достижение, которым империя может гордиться. Но я хочу спросить вас о другом: что вы планируете делать дальше?

Яковлев ответил не сразу. По его лицу пробежала тень, та самая, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их идеи не встречают понимания.

— Ваше Величество, мы планировали начать серийное производство. Но средств на это нет. Завод мой выпускает пока только стационарные двигатели. Фабрика господина Фрезе делает экипажи. Чтобы построить хотя бы десять машин, нужны деньги и время.

Кирилл повернулся к Витте и коротко переговорил с ним. Министр финансов, который уже привык к тому, что император принимает решения прямо на месте, вынул записную книжечку и что-то в ней пометил. Затем Кирилл снова обернулся к Яковлеву и Фрезе.

— Я дам вам заказ. Государственный заказ. Пятьдесят машин в течение трёх лет. Деньги выделит казна. Помимо этого, я хочу, чтобы вы помогли мне создать в Нижнем Новгороде государственный автомобильный завод. Не мастерскую, а полноценное предприятие, способное выпускать и легковые машины, и грузовые фургоны для армии. Вы, господин Яковлев, станете его главным инженером. Вы, господин Фрезе, возглавите производство кузовов и сборку. Завод начнём строить немедленно, у меня уже есть поручение министру финансов. Оборудование закупим лучшее, какое найдём, а если чего-то не хватит у нас, то закажем у немцев и французов. Через пять лет, я надеюсь, Россия будет производить автомобили сотнями, а не единицами.

Яковлев побледнел, потом покраснел и, забыв о протоколе, шагнул вперёд, протягивая императору обе руки. Кирилл пожал их крепко, по-рабочему.

— Вы не пожалеете, Ваше Величество. Я отдам этому делу всё, что у меня есть. У нас есть чертежи, есть опыт. Мы построим такие машины, что и Европа позавидует.

— Я на это и рассчитываю, — ответил Кирилл.

Он ещё раз обошёл машину, потрогал латунный гудок, зачем-то заглянул под сиденье, где поблёскивал маслянистыми деталями двигатель, и, выпрямившись, добавил:

— Я хочу, чтобы через десять лет русский автомобиль был известен во всём мире. Чтобы наши машины возили не только министров, но и врачей, инженеров, землемеров. А грузовые фургоны чтобы снабжали армию. И чтобы ни один солдат не тащил на себе груз, который может везти мотор. Вы меня поняли?

— Так точно, Ваше Величество, — ответили Яковлев и Фрезе почти одновременно.

Вечером того же дня Кирилл сидел в отведённой ему гостиной в губернаторском доме и писал заметки для будущего указа. Стрепетов, неслышно ступая, подал чай и удалился. За окнами, в сгущающихся сумерках, ещё горели огни выставки, и оттуда доносилась музыка, где-то играл оркестр. Он писал о том, что в Нижнем Новгороде надлежит основать Государственный автомобильный завод. Что первый камень должен быть заложен до конца года. Что директором завода назначается Евгений Александрович Яковлев, а его заместителем по кузовному производству Пётр Александрович Фрезе. Что казна выделяет на строительство и оснащение три миллиона рублей. И что к 1900 году завод должен выдать первые пятьдесят машин, из них половину грузовых фургонов для интендантской службы.

Он дописал последнюю строчку и откинулся в кресле. Перед его внутренним взором уже рисовался не один завод, а целая сеть: в Нижнем, в Москве, может быть, в Сибири. Линии сборки, испытательные пробеги, армейские колонны грузовиков, поднимающие пыль на дорогах будущего. Он знал, что пройдут годы, прежде чем всё это станет реальностью. Но он знал и другое: первый шаг сделан. Тот самый шаг, который в другой истории не был сделан вовсе. И теперь российский автомобиль это не музейная диковина, не упущенная возможность, а живое, растущее дело. И оно, как и всё, за что он брался, будет доведено до конца.

Поезд в Петербург уходил наутро. Кирилл покидал Нижний с тем особым чувством, которое всегда возникало у него после таких дней, а именно смесью усталости, глубокого удовлетворения и нетерпения. Следующим пунктом его мысленного списка было автомобилестроение, но оно не было единственным. Где-то на Урале уже росли стены военной академии. Где-то на Мурмане гидрографы Макарова наносили на карту глубины будущей базы. Где-то в Воронеже, в обстановке строжайшей секретности, начинали прибывать французские инженеры, которым предстояло строить первый в России авиационный завод. Империя двигалась вперёд, не по дням, а по часам. И он, её император, был тем, кто задавал этому движению темп.

В Петербург Кирилл вернулся в первых числах августа, когда столица уже жила привычной жизнью: проспекты наполнились экипажами, в театрах начался новый сезон, а в министерских канцеляриях чиновники, вернувшиеся из летних отпусков, разгребали горы накопившихся бумаг. Он провёл в дороге почти две недели, но усталости, как ни странно, не чувствовал. Поездка в Нижний Новгород и подписание указа о строительстве автозавода, а также осмотр других городов по пути, оставили в нём то особое, приподнятое настроение, которое всегда сопутствовало началу нового большого дела. Однако едва карета подъехала к Аничкову дворцу, как мысли его снова переключились на дела, не терпящие отлагательств. Автомобили это прекрасно, это будущее, но будущее может не наступить, если проморгать угрозы настоящего. А главная угроза, о которой он не забывал ни на день, зрела далеко на востоке, на островах, которые на картах выглядели маленькими, но чьи амбиции простирались далеко за их географические пределы.

Он вошёл в кабинет, сбросил шинель на руки Стрепетову и, не садясь, спросил:

— Где сейчас великий князь Владимир Александрович?

Стрепетов, сверившись с записной книжкой, доложил, что великий князь находится в Петербурге и, согласно последнему донесению, только вчера вернулся из очередной поездки на Урал.

— Вызови его. Немедленно. Завтра в восемь утра.

Приглашение было отправлено тотчас же, и на следующее утро, едва часы на каминной полке пробили восемь, в кабинет вошёл великий князь Владимир Александрович. Он заметно изменился за те почти два года, что прошли с их первого разговора о тайных школах. Из холёного, уверенного в себе столичного генерала он превратился в человека, чьё лицо хранило следы постоянного напряжения и долгих разъездов. Он похудел, его борода стала заметно серее, но в глазах появился тот особый, острый блеск, который бывает у людей, занятых настоящим, опасным и важным делом. Кирилл, взглянув на него, подумал, что не ошибся тогда, два года назад, когда поручил именно ему, бывшему заговорщику, возглавить самую тайную и самую деликатную часть государственной обороны.

— Дядя, садитесь, — сказал он, указывая на кресло. — Докладывайте без церемоний. Как школы?

Владимир Александрович сел, поправил мундир и заговорил с той сдержанной деловитостью, которая теперь стала его обычной манерой. Он доложил, что обе школы: разведывательная и диверсионная уже полностью укомплектованы и действуют уже второй год. Первый выпуск состоялся минувшей весной: двадцать три разведчика и восемнадцать диверсантов, закончив полные годичные курсы уже выпустились. Часть из них уже распределена по зарубежным резидентурам, в основном в Европе, под видом коммерсантов, инженеров, журналистов. Ещё часть оставлена при школах в качестве инструкторов, потому что лучший способ научить новичков это дать им в наставники тех, кто сам только что прошёл обучение и помнит все трудности. Сейчас в школе разведчиков обучается около сорока слушателей, в школе диверсантов тридцать пять. Отбор жёсткий, отсев большой, но те, кто остаётся, стоят десятерых.

— Преподаватели? — коротко спросил Кирилл.

— По вашему повелению привлечены лучшие. Боевые офицеры с опытом Кавказа и Средней Азии, инженеры-подрывники из горного ведомства, бывшие агенты охранного отделения, знающие методы слежки и контрразведки. Языкам обучают природные носители: француз, немец, англичанин и, с недавнего времени, японец.

При слове «японец» Кирилл чуть заметно подался вперёд. Он ждал этого. Ради этого, собственно, и вызвал дядю.

— Японец? Откуда?

Владимир Александрович позволил себе короткую, едва заметную улыбку.

— Бывший студент Токийского университета, несколько лет жил в Нагасаки. По убеждениям полный противник милитаризации Японии. Был завербован нашими людьми в Шанхае. Сейчас преподаёт язык и культурные особенности. Слушатели учатся говорить без акцента, понимать обычаи, манеры, тонкости общения. Это важно, если им предстоит работать в японской среде.

Кирилл встал и подошёл к карте Дальнего Востока, висевшей на боковой стене кабинета. Некоторое время он молча разглядывал Японские острова, словно что-то прикидывая в уме, потом обернулся.

— Дядя, я хочу дать вашим людям первое настоящее задание. Не учебное. Боевое. Вы помните, о чём мы говорили два года назад: Япония это наш главный вероятный противник на ближайшие десятилетия. Сейчас они наращивают флот, обучают армию по немецкому образцу, вынашивают планы экспансии в Корее и Китае. Рано или поздно их интересы столкнутся с нашими. Я хочу быть готовым к этому столкновению. Более того, я хочу его выиграть до того, как оно начнётся.

Он вернулся к столу и сел напротив дяди.

— Я приказываю вам направить в Японию две группы. Первая это разведчики. Их задача: внедриться в японское общество под видом торговцев, моряков, инженеров, кого угодно. Собрать информацию о военно-морских базах, о расписании движения флота, о новых кораблях, которые закладываются на верфях. О состоянии армейских гарнизонов, о системе снабжения, о политических настроениях в офицерской среде. О промышленности: какие заводы, где, что производят, сколько стали выплавляют, сколько пороха, сколько патронов. Мне нужна полная картина японской военной машины. Не через год, а через полгода. Пусть ваши люди осядут там, наладят связи, наймут осведомителей из местных. Деньги не жалейте.

Великий князь слушал, не перебивая, и только кивал, давая понять, что всё запоминает. Кирилл продолжил.

— Вторая группа это диверсанты. Они не должны ничего взрывать и никого убивать. Пока. Их задача это изучить ключевые точки, по которым в случае войны нужно будет нанести удар. Портовые сооружения, арсеналы, угольные склады, телеграфные узлы, мосты, тоннели. Всё, что может быть парализовано одним точным ударом. Пусть составят планы: как проникнуть, где заложить заряд, как уйти. Пусть продумают каждый шаг, но не предпринимают ничего без моего прямого приказа. Если война начнётся, я хочу, чтобы в первую же ночь японский флот остался без угля, без связи и без портов, из которых можно выйти в море. Вы понимаете, дядя?

Владимир Александрович медленно кивнул. В его глазах, устремлённых на императора, читалось нечто среднее между восхищением и холодной оценкой. Он, старый военный, привыкший к тому, что война это лобовое столкновение армий, теперь всё глубже входил в мир, где победу одерживают не пушки, а информация и точный расчёт. И этот мир, как он сам себе признавался, был ему по душе.

— Я понимаю, Ваше Величество. Две группы. Разведка полная картина. Диверсанты планы паралича. Срок шесть месяцев. Финансирование?

Кирилл пододвинул к нему заранее приготовленный лист-предписание на выплату двухсот тысяч рублей из секретного фонда. Владимир Александрович взял бумагу, пробежал её глазами и спрятал в карман мундира. Затем, помедлив, спросил:

— Я хотел бы уточнить, Ваше Величество. Если кто-то из наших людей будет раскрыт? Каковы должны быть их действия?

Кирилл поднялся. Этот вопрос он ожидал и подготовил ответ заранее, хотя самому себе не признавался, насколько трудно ему было его формулировать.

— Если раскрытие угрожает только самому агенту, то пусть действует по обстановке. Мы постараемся вытащить его. Если же раскрытие грозит дипломатическим скандалом или провалом всей сети, то агент должен знать, что делать. Пусть инструктируют людей перед отправкой. Никаких документов, никаких следов, ведущих в Россию. Всё, что они везут с собой, должно быть либо японским, либо безликим. И главное, дядя: если японцы хотя бы заподозрят, что мы готовим диверсионную сеть на их островах, это может ускорить войну, а не предотвратить её. Поэтому осторожность у нас превыше всего.

Великий князь встал. Разговор, судя по тону императора, был окончен. Но прежде чем откланяться, он задержался на мгновение и сказал негромко, уже без официального тона:

— Я помню наш первый разговор, Ники. Помню, как ты дал мне шанс, когда я его не заслуживал. Эти школы это лучшее, что случилось со мной за всю мою службу. Я не подведу тебя. Ни в этом, ни в чём-либо ещё.

Кирилл посмотрел на дядю и впервые за весь разговор позволил себе лёгкую, почти родственную улыбку.

— Я знаю, дядя. Именно поэтому я поручаю это дело вам, а не кому-то другому. Ступайте. И держите меня в курсе каждого шага.

Когда дверь за великим князем закрылась, Кирилл вернулся к карте Дальнего Востока и долго стоял, скрестив руки на груди. Где-то там, за тысячи вёрст от этого кабинета, ещё не родилась та война, которую он знал из истории, война, которая в другой реальности обернулась для России позором Цусимы и кровопролитными сражениями в Маньчжурии. Теперь всё должно быть иначе. Теперь, ещё до того, как первый японский броненосец выйдет в море, его люди будут знать о нём всё. И когда пробьёт час, диверсанты, которых сейчас только готовят к заброске, сделают так, что японские пушки замолчат, не успев заговорить.

Он отошёл от карты и сел за рабочий стол. В голове его уже складывался план следующего шага, разговора с Макаровым о состоянии Тихоокеанского флота и о том, как ускорить строительство Мурманской верфи. Но это будет завтра. А сегодня он сделал то, что должен был сделать: протянул невидимую руку через океан и положил её на пульс будущего противника.

Адмирал Макаров прибыл в Аничков дворец на следующее утро после вызова, как всегда, минута в минуту, словно его корабельный хронометр был настроен не только на время, но и на волю императора. Он вошёл в кабинет своей обычной энергичной походкой, но Кирилл заметил, что адмирал похудел ещё сильнее, чем при прошлой встрече, а в его бороде, прежде только серебрившейся, теперь отчётливо белели целые пряди. Мурманские ветры и бессонные ночи над чертежами не проходят даром даже для самых крепких моряков. Тем не менее глаза Макарова горели прежним огнём, тем самым, который Кирилл впервые увидел два года назад и который с тех пор не угасал ни на минуту.

— Степан Осипович, садитесь, — Кирилл указал ему на кресло у стола, на котором уже была разложена карта северных морей и тихоокеанского побережья, а также несколько чертежей, привезённых адмиралом ещё в прошлый раз. — Дел у нас с вами сегодня много, поэтому начнём без предисловий. Что с Мурманской верфью?

Макаров развернул на столе собственный план, аккуратно расчерченный на ватмане, и начал докладывать с той чёткостью, которая была свойственна ему и в море, и на суше. За прошедший год, в том числе пользуясь средствами, выделенными из французского кредита, он сумел продвинуть строительство гораздо дальше, чем предполагалось первоначальными сроками. Изыскательские работы на Кольском полуострове были завершены ещё весной, место под главную базу выбрано окончательно: глубокая, никогда не замерзающая бухта, защищённая от ветров скалистыми сопками, с выходами гранита, идеально подходящего для строительства доков и причалов. Первая партия рабочих и материалов прибыла на место в июне, и сейчас там уже идёт закладка фундаментов под сухой док и ремонтные мастерские. Одновременно с этим, южнее, в Архангельске, строится вспомогательная база, которая будет служить перевалочным пунктом для грузов, идущих на Мурман. К зиме, если позволит погода, начнут возводить жилые бараки для рабочих и первые складские помещения.

— Сроки, Степан Осипович, — напомнил Кирилл. — Вы обещали, что через пять лет примете первый корабль в док. Успеваете?

— Успеваем, Ваше Величество, если не подведут поставки металла и если зима не окажется слишком суровой. Пока идём с опережением графика на три, может быть, четыре месяца. Но я был бы спокоен только тогда, когда увижу, что корпуса цехов подведены под крышу и док закрыт от непогоды. Тогда можно будет работать круглый год.

Кирилл кивнул и, помедлив, перешёл к следующему вопросу, тому, который волновал его не меньше, а может быть, и больше Мурмана.

— Теперь о действующих верфях, Степан Осипович. Балтика, Чёрное море. Вы знаете мой взгляд: нельзя складывать все яйца в одну корзину, даже если эта корзина это лучшая база в мире. Мурман важен, но пока он строится, мы должны использовать то, что имеем. Я хочу, чтобы вы немедленно начали проектирование самых современных кораблей, какие только возможны при нынешнем уровне техники. Они должны быть на голову выше того, что строят англичане и японцы. Не вровень, не чуть лучше, а на голову выше. Если у противника двенадцатидюймовые орудия, то у нас должны быть тринадцатидюймовые или лучше. Если у него скорость двадцать узлов, то у нас двадцать два. Если броня в двенадцать дюймов, то у нас в четырнадцать. И главное это нужно строить такие корабли сейчас, на существующих заводах, пока Мурман не готов. Пусть Адмиралтейский, Балтийский и Николаевский заводы закладывают новые серии.

Макаров выслушал это с тем особым выражением лица, которое бывало у него, когда он понимал, что разговор идёт о деле, близком ему до дрожи. Он вынул из папки несколько листов с набросками и осторожно положил их перед императором.

— Ваше Величество, я думал об этом. Позвольте мне изложить мои соображения. — Он указал на эскизы, сделанные его собственной рукой, — быстрые, но точные, с пометками на полях. — Мы можем заложить на Балтике серию броненосцев нового типа. Водоизмещение от пятнадцати до восемнадцати тысяч тонн. Главный калибр двенадцать дюймов, но я предлагаю увеличить длину ствола до сорока пяти калибров. Такие орудия уже есть у англичан, но мы можем сделать их лучше, с большей начальной скоростью снаряда и лучшей бронепробиваемостью. Вспомогательный калибр будет восемь дюймов в башнях, а не в казематах, чтобы увеличить сектора обстрела. Бронирование это крупповская сталь, которую уже научились варить на Ижорском заводе. Скорость двадцать узлов, для чего потребуется паротурбинная установка. Турбины мы можем или заказать у англичан, или попытаться построить сами. Но есть и другой вариант.

Он перевернул лист, и Кирилл увидел ещё один эскиз это корабль, очертания которого были ему, человеку из будущего, до боли знакомы.

— Я назвал его «проект быстроходного линейного крейсера», — сказал Макаров. — Он должен быть большим, быстроходным и вооружённым орудиями такого же калибра, что и броненосцы, но с облегчённой бронёй. Его задача будет догонять и уничтожать вражеские крейсера, уходить от более сильных кораблей и служить разведчиком при эскадре. При водоизмещении около девятнадцати тысяч тонн он сможет развивать скорость до двадцати пяти узлов. Такого корабля нет ни у кого в мире.

Кирилл долго смотрел на эскиз. Перед ним лежал прообраз линейного крейсера, того самого класса кораблей, который в другой истории создаст адмирал Фишер и который станет и гордостью, и трагедией британского флота. Он оторвал взгляд от чертежа и посмотрел на Макарова. Перед ним сидел человек, который опережал своё время на десятилетие, и это опережение нужно было использовать во что бы то ни стало.

— Хорошо, Степан Осипович. Очень хорошо. Броненосцы нового типа и быстроходные крейсера, я утверждаю оба направления. Но у меня есть к вам ещё три поручения, и они не менее важны.

Макаров выпрямился в кресле, готовый записывать.

— Первое: что с подводной лодкой? Вы начали проектирование год назад. Я хочу знать, на какой стадии проект.

— Лодка строится, Ваше Величество, — ответил адмирал, и в его голосе прозвучала та гордость, которую он редко позволял себе при докладах. — Мы взяли за основу проект, предложенный вами ещё в первые дни, но значительно доработали его. Корпус это стальной, сигарообразной формы, рассчитанный на глубину до тридцати саженей. Двигатель бензиновый для надводного хода и электрический, питающийся от аккумуляторов, для подводного. Вооружение две торпеды, с возможностью пуска из подводного аппарата. Сейчас лодка собирается на Балтийском заводе в обстановке строжайшей секретности. К весне будущего года я планирую начать испытания в Финском заливе. Если они пройдут успешно, мы заложим целую серию.

Кирилл удовлетворённо кивнул. Подводный флот это был один из тех козырей, которые он намеревался разыграть, когда придёт время.

— Второе поручение, Степан Осипович. Я хочу, чтобы вы спроектировали командный корабль.

— Командный? — переспросил Макаров, записывая.

— Именно. В современном морском бою командующий эскадрой вынужден находиться на одном из броненосцев, в боевой рубке, которая при попадании тяжёлого снаряда превращается в братскую могилу. Если командующий погибнет в первые минуты сражения, эскадра превращается в стадо овец. Я хочу, чтобы вы создали корабль, единственной и главной задачей которого будет управление боем. Он должен быть оборудован средствами связи, такими мощнейшими радиостанциями, способными передавать приказы на десятки миль, и резервными каналами: флажковым семафором, световым телеграфом, возможно, даже почтовыми голубями на самый крайний случай. Он должен иметь боевую рубку с усиленным бронированием. Но главное он должен быть практически непотопляем. Разделите его на множество водонепроницаемых отсеков, продублируйте системы, поставьте двойное дно на большей части корпуса. Этот корабль не обязан нести самое мощное вооружение. У него другая задача это выжить и управлять боем.

Макаров перестал записывать. Он поднял глаза на императора, и в них читалось нечто большее, чем просто понимание боевой задачи. Это был взгляд человека, который сам не раз думал о том же, но не решался оформить мысль в проект, потому что знал, что консервативное адмиралтейство не поймёт.

— Ваше Величество, — произнёс он тихо, — вы сейчас описали то, о чём я мечтал со времён плавания на «Витязе». Корабль, с которого можно руководить не только эскадрой, но и целым флотом. Позвольте мне взять этот проект под личный контроль. Я привлеку лучших инженеров и кораблестроителей. Через год вы получите готовый проект.

— Через полгода, — поправил Кирилл. — Времени у нас меньше, чем кажется.

Он поднялся и подошёл к карте Тихого океана. Японские острова, только что бывшие предметом его разговора с дядей, на ней выглядели так же безмятежно, как и вчера, но теперь он знал, что туда уже скоро отправятся первые его агенты.

— Степан Осипович, я скажу вам то же, что сказал великому князю Владимиру Александровичу: Япония это наш главный вероятный противник. Мы не хотим войны, но мы должны быть готовы к ней. Ваши броненосцы, крейсера, подводные лодки всё это должно быть готово к тому моменту, когда японский флот попытается заблокировать Порт-Артур или напасть на Владивосток. Если мы успеем, то войны может не случиться вовсе, потому что нападать на сильного никто не любит. Если не успеем, то значит, нам придётся воевать тем, что есть. А я не хочу воевать тем, что есть. Я хочу воевать тем, что будет.

Макаров встал. Он был ниже императора ростом, но в эту минуту казался едва ли не выше, так расправились его плечи под адмиральским мундиром.

— Ваше Величество, прикажете начинать?

— Начинайте немедленно. Деньги я выделю. Людей найдём. Оборудование закажем. Забудьте о том, что когда-то вы ждали разрешения месяцами. Отныне вы докладываете мне напрямую. Ступайте, Степан Осипович.

Адмирал поклонился, прижал папку с чертежами к груди и быстрым шагом вышел из кабинета. Кирилл ещё долго стоял у карты, глядя на просторы Тихого океана, на русские порты: Владивосток, Порт-Артур, будущий Мурман, на японские острова. Он думал о том, что сегодня бросил в воду камень, от которого пойдут круги во все стороны. Броненосцы, которые могут соперничать с лучшими кораблями мира. Командный корабль, подобного которому ещё не знала история войн. Подводная лодка, способная подкрасться к вражеской эскадре и нанести удар из глубины. Всё это, вместе взятое, было не просто флотом. Это был инструмент будущей победы. И он намеревался выковать этот инструмент со всем умением, которое у него было.

Спустя время.

Выехали из Петербурга в конце августа 1896 года, когда белые ночи уже сошли на нет, уступив место той мягкой, чуть туманному приближению осени, какая бывает только на северо-западе России. Кирилл, едва успев подписать последние бумаги по французскому договору, уже сидел в вагоне императорского поезда, который набирал ход по Николаевской железной дороге. Впереди были две цели, ради которых он и отправился в эту долгую поездку: Нижний Новгород, где ждали Яковлев и Фрезе, и Красноярск, где инженеры обещали сдать мост через Енисей. Оба пункта были стратегическими: один давал старт автомобильной промышленности, второй связывал Сибирь в единое целое с остальной империей. Пропустить эти события он не имел права, несмотря на гору бумаг, оставленную на Витте и Столыпина.

В Нижний Новгород поезд прибыл ранним утром. Город, ещё недавно гремевший Всероссийской выставкой, теперь жил будничной жизнью, но на левом берегу Оки, где был отведён участок под будущий Государственный автомобильный завод, уже вовсю кипела работа. Яковлев и Фрезе встречали императора на месте, прямо у свежевырытого котлована, на дне которого, на специально приготовленной гранитной плите, ждал своего часа первый камень. Кирилл вышел из экипажа, оглядел стройку, уже начинавшую обретать очертания: фундаменты будущих цехов, штабеля кирпича, горы песка, времянку для инженеров, и, не тратя времени, спустился в котлован.

Церемония была скромной, без парадных речей. Он собственноручно нанёс раствор на углы гранитного блока и произнёс несколько слов, стоя по щиколотку в глине, под пасмурным нижегородским небом. Он говорил о том, что этот завод станет началом великого пути. О том, что Россия должна научиться строить свои моторы, не хуже немецких, не хуже французских, а лучше. О том, что здесь, на этом пустыре, рождается новая отрасль, которая через двадцать лет изменит лицо страны. Яковлев, державший мастерок, слушал с бледным от волнения лицом, а Фрезе, стоявший рядом, незаметно смахнул слезу. Для них это был миг, к которому они шли всю жизнь.

После закладки Кирилл ещё около часа обходил площадку, обсуждая с инженерами планы строительства. Он требовал ускорить темпы, не дожидаясь зимы. Яковлев докладывал, что первые машины могут сойти с конвейера уже через два года, если не подведут поставки станков из Перми и Москвы. Кирилл обещал помочь и со станками, и с людьми. На прощание он пожал руки обоим мастерам и, садясь в экипаж, сказал: «Ждите через год. Приеду на открытие». Поезд тронулся тем же вечером, унося его на восток.

До Красноярска добирались очень-очень долго. За окнами проплывали бескрайние сибирские леса, уже тронутые первой желтизной, болота, затянутые утренним туманом, и редкие станции, где к поезду сбегались местные жители. Кирилл работал, не поднимая головы, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно. Сибирь дышала покоем, но в этом покое уже угадывалось скрытое движение: всё чаще встречались составы с лесом, рельсами, углём. Империя двигалась на восток, и он чувствовал себя частью этого движения.

В Красноярск прибыли в начале октября, когда над Енисеем уже кружился первый снег. Город, ещё два года назад бывший захолустьем, теперь гудел как улей. На берегу, у самого моста, собралась толпа: местные жители, рабочие, инженеры, солдаты, и все они смотрели на конструкцию, перекинувшуюся с одного берега на другой. Мост был великолепен. Его стальные фермы, собранные из русских деталей, держались на мощных каменных опорах, уходивших глубоко в енисейское дно. Для понимания величия, стоит рассказать, что все опоры и элементы моста до сих пор находятся на своих местах. Кирилл вышел из экипажа и, сопровождаемый начальником стройки, ступил на мост. Под ногами, на страшной глубине, несла свои холодные воды одна из величайших рек мира. Где-то далеко, в низовьях, Енисей впадал в Ледовитый океан. А здесь, в самом сердце Сибири, он был преодолён.

Начальник стройки доложил, что мост готов к эксплуатации и способен пропускать составы полного веса. Кирилл поздравил инженеров и рабочих, вручил награды особо отличившимся и, стоя на середине моста, глядя на серую, стремительную воду, сказал сопровождавшим его чиновникам: «Это только начало. За мостом придёт завод. За заводом новый огромный город. За городом была вся Сибирь». Обратно он возвращался через новопостроенный мост, и стук колёс на стыках рельсов звучал для него как самая лучшая музыка.

В Петербург поезд вернулся в конце октября. Кирилл, уставший, но довольный, вошёл в Аничков дворец, где его уже ждали новые бумаги и новые вызовы, которые требовали его полного внимания. Теперь, когда мост стоял, а первый камень автозавода был заложен, можно было возвращаться к делам флота.

В последний день октября 1896 года Кирилл стоял у окна своего кабинета в Аничковом дворце и смотрел, как порывистый ветер срывает с деревьев последние листья. Осень вступала в свои права, и город готовился к долгой зиме. Но мысли императора были далеки от петербургской непогоды. Перед ним лежала записка от военного министра Ванновского, в которой тот сухо сообщал, что работы по проекту «сухопутного броненосца» натолкнулись на неожиданное препятствие. Препятствие это было не в деньгах, не в чертежах и не в нехватке инженеров. Оно было в двигателе.

Кирилл знал, что рано или поздно этот момент настанет. Ещё когда он впервые, почти два года назад, набросал перед ошеломлёнными генералами контуры будущей бронированной машины, он понимал: всё упрётся в сердце. Танк без мощного, надёжного и компактного двигателя это не танк, а неподвижная мишень. У России не было опыта создания таких моторов. Паровые машины были громоздки, прожорливы и уязвимы. Бензиновые двигатели внутреннего сгорания только начинали появляться, но те, что существовали, двух или десятисильные моторы Яковлева, годились для автомобилей, но не для бронированной машины весом в несколько сотен пудов.

Он вызвал к себе Ванновского, Обручева и двух ведущих инженеров-двигателистов: одного с Путиловского завода, где уже пытались строить стационарные моторы для нужд флота, и другого с завода Нобеля, где накопили богатый опыт в создании нефтяных и керосиновых двигателей. Оба были людьми практическими, с мозолистыми руками и цепким взглядом. Кирилл хотел услышать правду с переднего края.

Совещание началось без долгих предисловий. Ванновский разложил на столе эскиз танка, тот самый, который император собственноручно доработал в прошлый раз, с наклонной бронёй, вращающейся башней и пулемётно-пушечным вооружением. Инженеры склонились над чертежом, и по их лицам Кирилл прочитал смесь восхищения и глубокой озадаченности.

— Ваше Величество, — заговорил пузатый инженер с Путиловского, — машина, безусловно, грандиозна. Но позвольте спросить: что, по вашему замыслу, должно двигать эту крепость? Мы прикинули вес: даже при броне в три четверти дюйма и экипаже из шести человек она потянет не меньше тысячи пудов. Чтобы сдвинуть такую махину с места да ещё и по бездорожью, нужен мотор мощностью никак не меньше ста лошадиных сил. А лучше полтораста. Где мы возьмём такой агрегат? Самый мощный из тех, что мы сегодня можем построить, это судовой керосиновый двигатель Нобеля на сорок сил, и тот весит почти двести пудов. Поставить его на гусеничный ход это значит сделать машину неповоротливой и ненадёжной.

Кирилл выслушал его не перебивая. Он ожидал этого вердикта и внутренне был к нему готов. Затем слово взял нобелевский специалист, сухощавый, с быстрыми нервными движениями. Он подтвердил: их завод способен строить надёжные моторы для насосов, катеров и небольших локомотивов, но форсировать мощность без потери веса и надёжности пока невозможно. Нужны новые сплавы, новые системы зажигания, новые принципы охлаждения. Нужны годы экспериментов. Нужен специальный завод, где можно будет испытывать и доводить двигатели разных типов.

Император долго молчал. Ванновский уже начал нервно перебирать бумаги, Обручев хмурился, а инженеры переглядывались, ожидая, что царь прикажет продолжать любой ценой. Но Кирилл не собирался повторять ошибок, которые он столько раз видел в прошлой жизни, когда амбициозные проекты проваливались из-за того, что строились на незрелой технической базе. Он подошёл к карте России, висевшей на стене, и задумчиво провёл пальцем по Москве.

— Танк мы строить пока не будем, — произнёс он наконец. — То, что вы мне сказали, господа, не поражение. Это просто констатация факта. Мы не можем построить танк, потому что у нас нет для него двигателя. Значит, сначала мы должны построить завод, который создаст такой двигатель. И не только для танка. Я хочу, чтобы в Москве был заложен государственный моторный завод. Он станет тем местом, где будут разрабатывать, испытывать и доводить до ума все типы двигателей внутреннего сгорания, от автомобильных до судовых, от авиационных до танковых. Это будет не сборочный цех, а исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Там будут работать лучшие умы, каких мы сможем найти. И я запрещаю трогать для этого завода специалистов из Нижнего Новгорода, пусть ГАЗ идёт своим путём, создавая двигатели для автомобилей. Здоровая конкуренция заставит и тех, и других работать лучше.

Он обернулся к инженерам и, чуть понизив голос, добавил:

— На новом заводе вы должны придумать не один двигатель. Вы должны создать целую линейку. Моторы для бронированных машин, для аэропланов, для грузовиков, для катеров, для тракторов. Я хочу, чтобы через десять лет Россия не зависела ни от чьих патентов. Чтобы наши двигатели были легче, мощнее и надёжнее немецких, французских и американских. И я дам вам на это время и средства. Но не дам права на ошибку.

Ванновский, явно ожидавший разноса за медлительность, с облегчением перевёл дух. Обручев уже прикидывал, как перераспределить средства. Инженеры, которые пришли, готовые оправдываться, теперь смотрели на императора с плохо скрываемым энтузиазмом. Им только что поручили не латать старые конструкции, а создать целую отрасль с нуля. Это была задача, о которой они не смели и мечтать.

Кирилл между тем взял лист бумаги и быстро набросал основные пункты указа. Московский моторный завод должен быть заложен не позднее весны будущего года. Строительство вести ударными темпами, с привлечением арестантских рот и военных инженеров. При заводе немедленно учредить стипендии для талантливых студентов Технического училища, с тем чтобы они стажировались у Нобеля, на Путиловском, а при необходимости и за границей. С Яковлевым и Фрезе связаться отдельно: пусть знают, что их кадры неприкосновенны, но конкуренция будет, и это пойдёт на пользу общему делу.

— А как же танк? — осторожно спросил Ванновский, когда император закончил писать.

— Танк вернётся в повестку, как только у нас появится мотор, способный тащить броню. Не раньше. Сейчас важнее заложить фундамент. Без мотора танк это просто железная коробка. А с хорошим мотором он станет царём поля боя. Ступайте, господа. И помните: завод в Москве это не просто стройка. Это начало новой индустрии.

Он отпустил всех и, когда кабинет опустел, вернулся к окну. Ветер стих, и над Невой занимался холодный, ясный закат. Где-то там, в Москве, ещё даже не был выбран участок под будущий моторный завод. Но Кирилл уже видел его длинные корпуса с застеклёнными крышами, испытательные стенды, гул моторов, которые однажды, быть может, поднимут в небо русские аэропланы и двинут в бой русские танки. Сегодня они признали, что пока не могут построить бронированную машину. Но именно это признание было первым шагом к тому, чтобы однажды её построить. И он этот шаг сделал.

Спустя время.

Второй год своего правления Кирилл завершал в Аничковом дворце, в том самом кабинете, где два года назад, ещё не вполне освоившись в чужом теле, он принял первые доклады и подписал первые указы. За окнами выл холодный ветер, Нева замёрзла уже давно, и теперь по ней уже проложили санные пути, а на набережных горели масляные фонари, отбрасывая на снег длинные, дрожащие тени. Он сидел за столом, на котором лежали две знакомые кожаные тетради, одна для успехов, другая для неудач, и стопка бумаг, принесённых Стрепетовым за минувшую неделю. Прежде чем шагнуть в третий год, нужно было, как и год назад, остановиться, оглянуться и подвести черту. Без этого, он знал, невозможно управлять ни заводом, ни империей.

Он открыл первую тетрадь. Успехов набралось больше, чем он ожидал, и это было хорошим знаком.

Первым в списке стояло то, что он мысленно называл «французским прорывом». Союз с Францией, подписанный в мае и закреплённый в июне, стал не просто дипломатическим успехом. Он дал империи пятьсот двадцать миллионов франков беспроцентного кредита, доступ к французским технологиям, инженерам и рынкам, а также гарантию безопасности на западных рубежах. Взамен Россия обязалась выступить на стороне Франции в случае нападения общего противника, но это обязательство было платой за спокойствие, которое теперь простиралось от Балтики до Карпат. Кроме того, французские закупки леса и керосина уже в полтора раза превысили оговорённые объёмы, и долг, который ещё недавно казался бременем, превращался в инструмент взаимной выгоды.

Вторым серьёзным достижением стала промышленность. Архангельская лесная фабрика, его первенец, не просто работала, она расширялась. Были запущены вторая и третья очереди, начато строительство мебельного цеха, который обещал превратить русский лес в дорогую мебель для европейских гостиных. Рядом с фабрикой закладывался лесной питомник, которому предстояло восстановить то, что будет вырублено. Пермский станкостроительный завод выдал первые станки собственной конструкции, московский еще строился, красноярский только готовился к закладке. В Нижнем Новгороде по личному повелению императора был основан Государственный автомобильный завод, и Яковлев с Фрезе уже готовили чертежи первых серийных машин. В Воронеже, в обстановке глубочайшей тайны, начинали закладывать будущий авиационный завод. А на Мурмане, где ещё год назад гуляли только ветры да плескалось ледяное море, уже забивали первые сваи под будущую военно-морскую базу и верфь, а также планы по будущему моторному заводу.

Третьим успехом, быть может, самым важным в долгосрочной перспективе, были люди. За этот год Кирилл окончательно убедился, что его команда: Витте (несмотря на все то, чем он прославился в другой реальности), Столыпин, Макаров, Морозов, Гуляев, Яковлев, великий князь Владимир Александрович, она работает слаженно и с отдачей, какой он не мог ожидать. Эти люди, каждый на своём месте, двигали империю вперёд с энергией, которая казалась неиссякаемой. Он знал, что это не так и что все они уставали, болели, сомневались, но ни один не отступил. И это было, пожалуй, его главной победой: он сумел найти и расставить тех, кто мог делать дело.

Четвёртое: аграрная реформа. Столыпин докладывал, что за год из общины вышли около ста семидесяти тысяч крестьянских дворов, почти вдвое больше, чем в первый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темп. Крестьянский банк развернул сеть отделений в губерниях. Да, реформа шла со скрипом, да, община сопротивлялась, да, были случаи насилия и непонимания. Но лёд тронулся, и это было главное.

Пятое: тайные школы. Разведчики и диверсанты, которых он поручил великому князю, были уже не учениками, а действующими агентами. Первые группы готовились к заброске в Японию. Империя обретала то, чего ей так не хватало, такой невидимый меч, способный поразить врага до того, как тот обнажит свой.

Шестое: новые виды войск. Будущий танковый проект, когда-то существовавший лишь в его набросках, обрёл новый план. Подводная лодка собиралась на Балтийском заводе. Авиационный завод в Воронеже был заложен, и первые двигатели для будущих аэропланов уже испытывались на стендах. Командный корабль, броненосцы нового типа, быстроходные крейсера, всё это было запущено в проектирование.

Он отложил первую тетрадь и взял вторую. Теперь следовало записать то, что не получилось.

Первое: двор и оппозиция. Несмотря на все его усилия, старая аристократия, лишённая многих привилегий и напуганная темпами перемен, продолжала глухо сопротивляться. Открыто никто не выступал, но саботаж на уровне губернских канцелярий, доносы, сплетни, затягивание решений в Государственном совете, всё это никуда не делось. Он знал, что должен обновить состав Совета, но руки до этого пока не дошли.

Второе: крестьянский вопрос. Реформа шла, но медленнее, чем он рассчитывал. В нечернозёмных губерниях община держалась крепко, и многие крестьяне боялись выходить на хутора. Переселенцы, уехавшие в Сибирь, сталкивались с нехваткой жилья, дорог и медицинской помощи. Он понимал, что нужно наращивать усилия, но средств и людей, как всегда, не хватало на всё сразу.

Третье: внешняя политика на Дальнем Востоке. Япония продолжала вооружаться, и, хотя его агенты ещё только готовились к заброске, он знал, что время работает против него. Флот на Тихом океане оставался слабее будущему строящемуся японскому. Мурманская верфь только строилась, а новые корабли существовали пока лишь в чертежах. Успеть бы. Успеть вот что стучало у него в висках каждый раз, когда он читал сводки из Токио.

Четвёртое: он сам. Этот пункт он записывал второй год подряд и ничего не мог с ним поделать. Сон по четыре-пять часов в сутки, почти полное отсутствие отдыха, постоянное напряжение. Доктор Вельяминов, старый лейб-медик, ещё в Ливадии предупреждавший его об опасностях переутомления, несколько раз за этот год пытался говорить с ним о необходимости снизить нагрузку, но всякий раз уходил ни с чем. Кирилл знал, что рискует здоровьем, но остановиться не мог. Империя требовала всего его времени, всех его сил, всего его существа.

Он закрыл вторую тетрадь и откинулся в кресле.

Два года. Всего два года прошло с того октябрьского дня в Ливадии, когда он, ещё не веря в происходящее, впервые взглянул в зеркало и увидел чужое лицо. Теперь это лицо стало его собственным. Он больше не делил себя на Кирилла Воронова и Николая Александровича, он был просто императором, который делает своё дело. Но иногда, в редкие минуты тишины, он всё ещё чувствовал себя тем самым кризис-менеджером из Новосибирска, который однажды взялся за самый большой проект в своей жизни. Только теперь от его решений зависели не квартальные отчёты, а судьбы миллионов. И это было самое тяжёлое бремя, которое он когда-либо нёс. Он вспомнил, как год назад, подводя первые итоги, записал в этой же тетради: «Сделано много, предстоит сделать больше». Теперь, перечитывая эти строки, он понимал: сделанное за второй год вдвое превышает сделанное за первый. Но и оставшееся всё ещё казалось необъятным. Впереди был 1897-й. Год, который должен был стать годом закрепления достигнутого и подготовки к новому рывку. И он был готов.

За третий год предстояло сделать не меньше, чем за два предыдущих, а может быть, и больше. Коронация позади и теперь никто не скажет, что он временщик. Союз с Францией заключён, теперь у него есть деньги и партнёр. Заводы строятся, дороги прокладываются, корабли закладываются, люди работают. Но останавливаться нельзя. Темп, взятый им в октябре 1894 года, должен быть сохранён. Потому что где-то там, за горизонтом, уже зреют события, которые изменят мир, и он должен встретить их во всеоружии.

Он взял чистый лист бумаги и написал на нём: «1897. План». Затем придвинул к себе папку с надписью «Третий год» и открыл её. Первые строчки уже были готовы: закончить Красноярский завод, спустить на воду первую подводную лодку, строительство моторного завода, заложить первые броненосцы новой серии, отправить агентов в Японию, ускорить переселение в Сибирь, открыть технические училища при всех крупных заводах, начать электрификацию Петербурга, подготовить проект аграрного уложения для рассмотрения в Государственном совете. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один список.

За окнами, в темноте декабрьской ночи, повалил густой снег. Кирилл, подойдя к окну, некоторое время смотрел, как он ложится на замёрзшую Неву, на крыши, на мостовые. Потом вернулся к столу, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Третий год начинался сегодня. И он был готов к нему.

Идея пришла к нему не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех коротких, почти бессонных размышлений, которые он позволял себе поздними вечерами, когда дворец затихал и единственным звуком, доносившимся до его ушей, был треск дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Он думал о масштабах того, что затеял. Три станкостроительных завода: в Москве, Перми и Красноярске. Автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Лесная фабрика и будущий мебельный цех в Архангельске. Консервные заводы в Тамбове и на Кубани. Авиационный завод в Воронеже. Верфь на Мурмане. Военная академия на Урале. Будущий моторнфй завод. И это не считая множества более мелких предприятий, которые уже строились или должны были строиться в ближайшие годы. Каждому из них требовались рабочие руки. Тысячи, десятки тысяч рук. И эти люди должны были где-то жить.

Сейчас, в конце 1896 года, большинство рабочих на новых заводах ютились в бараках: длинных, холодных, наскоро сколоченных сараях, где на нарах вповалку спали по сорок-пятьдесят человек. Не было ни отдельных комнат, ни нормальных печей, ни уборных. В таких условиях люди болели, мёрзли, пили от тоски и безнадёжности. Это было не только жестоко, это было глупо с точки зрения хозяина большого дела. Рабочий, который не выспался, который простудился, который думает не о станке, а о том, как бы согреться, работает вполсилы. Рабочий, у которого нет своего угла нет и стимула держаться за место. Текучка на некоторых заводах достигала трети состава за год. Люди приходили, работали месяц, два, спивались и уходили искать счастья в другом месте. А на смену им приходили такие же неприкаянные. Эту проблему нужно было решать, и решать быстро.

Он вызвал к себе Витте, министра внутренних дел Горемыкина и обер-прокурора Синода Победоносцева, странное, на первый взгляд, сочетание, но у Кирилла были на то свои причины. Когда все трое расселись в кабинете, он без предисловий развернул перед ними лист ватмана, на котором за прошедшую ночь собственноручно начертил план здания. Это был не дворец и не особняк. Это был дом, простой, как кирпич, и столь же необходимый.

— Господа, — начал он, — я собрал вас, чтобы обсудить вопрос жилья. Вы знаете, что у нас строится много заводов. Вы знаете, что на эти заводы со всей России стекаются люди. Я хочу, чтобы эти люди жили не в бараках, как скоты, а в нормальных домах. Но денег у казны на постройку дворцов для рабочих нет и не будет. Поэтому я придумал вот что.

Он указал на чертёж. Дом был трёхэтажным, с четырьмя подъездами, и каждый подъезд вёл на лестничную клетку, с которой открывались двери в четыре квартиры на этаже. Всего, таким образом, дом вмещал сорок восемь квартир. Планировка каждой была до предела простой: большая комната в двадцать метров, кухня в восемь метров, кладовка в четыре метра и небольшой тамбур. Всё вместе было около тридцати четырёх квадратных метров, плюс-минус перегородки. Никаких лифтов, никаких парадных лестниц, никаких украшений. Стены просто кирпич, перекрытия были деревянные балки, крыша из железа. Отопление печное, с дымоходами, выведенными в общие стояки.

— Почему три этажа? — продолжал он. — Потому что это максимальная высота, при которой ещё не нужен лифт (массовое производство которых начнется только после 40-х годов), а подниматься пешком посильно и старику, и ребёнку. Почему четыре подъезда и четыре квартиры на этаже? Потому что это даёт сорок восемь квартир на дом, а шесть таких домов это уже почти триста семей. Почему одна комната? Потому что рабочему, который только что приехал из деревни, не нужны хоромы. Ему нужна крыша над головой, тёплый угол, место для сна и еды. Если он захочет большего, то пусть заработает и построит себе дом побольше. А мы дадим ему старт. Квартиры будут государственными, сдаваться внаём по твёрдой цене не выше пяти рублей в месяц. Это меньше, чем он сейчас платит за койку в бараке.

Горемыкин, который по своей должности отвечал за порядок в городах, задумчиво разглядывал чертёж. Видно было, что он прикидывает не столько стоимость, сколько последствия.

— Ваше Величество, — осторожно произнёс он, — затея благая, спору нет. Но где мы найдём столько строителей? Артели, которые сейчас работают на казённых стройках, и без того перегружены. А если нанимать частных подрядчиков, стоимость каждого дома взлетит вдвое против вашей сметы.

Кирилл ответил не сразу. Он знал, что этот вопрос возникнет, и подготовил ответ, который, как он ожидал, вызовет у Горемыкина меньше всего энтузиазма.

— Строить будут заключённые, Иван Логгинович. Те самые, которых мы сейчас содержим в острогах за казённый счёт и которые не приносят государству ровным счётом ничего, кроме расходов. Я уже говорил об этом Витте, когда мы обсуждали строительство Транссиба. Принцип тот же: преступник должен отрабатывать свой долг перед обществом не сидением в камере, а трудом. Мы создадим трудовые лагеря при каждой крупной стройке. Заключённых будут охранять солдаты регулярной армии, именно те, кто сейчас прохлаждается в гарнизонах, ожидая войны, которая неизвестно когда начнётся. Пусть служат делу, а не скучают в казармах.

Горемыкин поморщился, но Победоносцев, к удивлению Кирилла, одобрительно кивнул. Константин Петрович, при всей своей консервативности, был человеком жёстких взглядов и считал, что наказание должно быть наказанием, а не казённым иждивением.

— Идея трудовых лагерей не нова, — заметил он своим сухим, бесстрастным голосом. — Ещё Пётр Алексеевич гонял каторжников на стройки. Вопрос в дисциплине и в том, чтобы солдаты действительно охраняли, а не брали взятки за поблажки.

— Этим займётся военное ведомство, — сказал Кирилл. — Я дам соответствующие указания. Теперь о главном: масштабы. Я хочу, чтобы в течение следующего года такие дома были построены при каждом крупном строящемся заводе. В Перми, в Красноярске, в Нижнем Новгороде, в Архангельске, в Воронеже. По шесть домов на первых порах это даст жильё почти трёмстам семьям на каждом заводе. Дальше будет больше, по мере роста производства. Я назвал эти дома «Николаевками». Просто, коротко, запоминается. Пусть знают: царь думает о тех, кто строит империю.

Витте, который всё это время что-то высчитывал на полях своей неизменной записной книжечки, поднял голову и спросил только об одном:

— Себестоимость одного дома, Ваше Величество. Я прикинул выходит около пятнадцати тысяч рублей, если строить из местного кирпича и своими силами. Сорок домов это шестьсот тысяч. В масштабах казны терпимо. Но я хотел бы понять: мы строим это как казённое жильё и навсегда оставляем за государством или планируем когда-нибудь продавать?

— Пока сдаём, — ответил Кирилл. — Через десять-пятнадцать лет, когда люди встанут на ноги, можно будет подумать о выкупе. Но это не сейчас. Сейчас главное это построить.

Он уже собирался отпустить министров, когда вдруг добавил, словно вспомнив о чём-то важном:

— И ещё одно, господа. Это касается не только кирпича и крыш. Когда рабочий приходит на завод, у него часто есть дети. Маленькие дети, которых не с кем оставить. Мать или отец работают, а ребёнок предоставлен сам себе. Это непорядок. Я хочу, чтобы при каждом новом заводе, а со временем и при старых, был устроен детский сад. Отдельное помещение, тёплое, чистое, где дети рабочих могли бы находиться под присмотром, пока родители на смене. Родители приходят утром на завод, приводят ребёнка, оставляют его там, идут спокойно работать и забирают вечером. Государство возьмёт на себя оплату воспитателей и питание для детей. Это не благотворительность, господа. Это расчёт. Рабочий, который не волнуется о том, что его ребёнок один дома, работает лучше. Рабочий, чьи дети сыты и в тепле, не бунтует. И завод, у которого есть ясли, получит лучших работников, чем тот, у которого их нет.

Витте убрал записную книжку в карман и покачал головой, не в знак несогласия, а в знак того, что он, при всей своей привычке к императорским затеям, всё ещё не переставал удивляться их размаху.

— Ваше Величество, — сказал он, — если мы осуществим всё, о чём вы сегодня говорили, через десять лет русский рабочий будет жить лучше, чем любой другой рабочий в мире. Но я должен предупредить: расходы вырастут. Детские сады, жильё, страховые кассы, пособия всё это требует денег. Я найду их, но тогда нам придётся где-то ужаться.

— Ужимайтесь там, где это не вредит делу, — ответил Кирилл. — Но на жильё и на детей не ужимайтесь. Это основа. Если мы построим заводы, но не дадим людям человеческих условий, заводы встанут. Если мы дадим людям условия, но не дадим заботы об их семьях, они уйдут туда, где эту заботу дадут. Мы строим не только заводы, Сергей Юльевич. Мы строим новую Россию. И в этой России даже простой токарь должен знать: его труд уважают, его семью ценят, его дом это его крепость, а не его сарай.

Он отпустил министров и остался один. За окнами, в темноте декабрьского вечера, кружился снег. Где-то далеко, в Перми, в Красноярске, в Архангельске, на его заводах сейчас работали люди, которые ещё не знали, что царь только что придумал для них дом. Дом, который назовут просто Николаевка. Но именно из таких простых вещей — тёплого кирпича и крыши над головой и вырастала та самая новая Россия, ради которой он жил.

Спустя время.

Декабрь 1896 года стоял в Петербурге особенно морозным. Столбик термометра опускался ниже двадцати градусов, Нева замёрзла до самого дна, а над городом по ночам разливалось то особенное, густое, лиловое свечение, какое бывает только в самые сильные холода. Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце, закутавшись в тёплый шерстяной плед, и смотрел на разложенные перед ним бумаги. За окнами выла метель, в камине потрескивали дрова, но мысли его были далеко отсюда, за тысячи вёрст, в Сибири, под Красноярском, где ему виделось нечто, чего ещё не существовало, но что однажды должно было появиться.

Он только что закончил просматривать отчёты о ходе строительства Красноярского станкостроительного завода. Завод рос быстро, мост через Енисей был сдан в октябре, и теперь грузы шли бесперебойно. Но чем больше он думал о Красноярске, тем яснее понимал: одного завода мало. Красноярск должен был стать не просто промышленным центром, а чем-то гораздо большим. Где-то там, среди отрогов Саянских гор, на берегах Енисея, природа создала идеальное место для того, о чём он пока не решался говорить вслух даже с Витте.

Он взял карандаш и придвинул к себе большой лист ватмана. Этот лист он не собирался показывать никому, ни министрам, ни генералам, ни даже самым доверенным лицам. Это был чертёж для будущего. Для того будущего, которое наступит, может быть, через двадцать, а может, через тридцать лет. Когда будут построены все запланированные заводы, когда страна встанет на ноги, когда появятся ресурсы для главного.

В левом верхнем углу листа он вывел одно слово: «Железногорск». Город этот должен был стать не просто населённым пунктом. Он должен был стать цитаделью науки такой мощи, какой ещё не знало человечество.

Первым делом Кирилл очертил место. Он выбрал его не случайно, ещё во время прошлой поездки он приметил этот участок: правый берег Енисея, в нескольких десятках вёрст севернее Красноярска, в предгорьях Атамановского хребта. Место было идеальным по нескольким причинам, и каждую из них он методично, по пунктам, записал тут же, на полях чертежа. Во-первых, река. Енисей давал неисчерпаемый запас воды, а для того, что он задумал, воды требовалось колоссальное количество. Во-вторых, скальный массив. Гранитные породы, уходящие вглубь на сотни саженей, могли стать естественной защитой для того, что будет построено под землёй. В-третьих, удалённость от границ. Ни один вражеский бомбардировщик, если таковые вообще когда-нибудь появятся, не долетит до этих мест из Европы или с Дальнего Востока. В-четвёртых, близость к Красноярску с его заводами и железной дорогой. Снабжение можно было наладить быстро и бесперебойно. И наконец, в-пятых: рельеф. Глубокие долины реки Кантат, впадающей здесь в Енисей, создавали естественные укрытия для того, что должно было оставаться тайной.

Определившись с местом, он приступил к главному. В центре листа он начертил контур горного массива и внутри него сложную, разветвлённую систему подземных выработок. Это не было шахтой в обычном понимании этого слова. Это был подземный город, а точнее, подземный завод, который он назвал про себя Горно-химическим комбинатом, или сокращённо ГХК.

Он рисовал его с той же тщательностью, с какой когда-то чертил планы реконструкции заводов в своей прошлой жизни, но масштаб был совершенно иным. Подземные цеха должны были уходить в толщу скалы на глубину до ста пятидесяти саженей, что почти триста метров. Он знал, что при нынешнем уровне техники это почти невозможно, но чертёж создавался не для сегодняшнего дня. Главный производственный зал, вытянутый на сорок пять саженей в длину и пятнадцать в ширину, предназначался для размещения устройства, которого пока не существовало даже в теории, но которое он ясно представлял себе по обрывочным знаниям из будущего. Он назвал его «энергетический реактор». Рядом с главным залом он предусмотрел малые залы для лабораторий, для очистки материалов, для хранения готовой продукции. Отдельную выработку он отвёл под радиохимический завод, тот самый, где будут происходить самые сложные и самые опасные процессы. Все эти объекты связывались между собой транспортными тоннелями, проложенными в скале на разной глубине.

Кирилл оторвался от чертежа и задумался. Ему нужны были физики: лучшие физики, каких только можно найти в России, Европе, может быть, даже в Америке. Люди, которые понимают строение материи, природу радиоактивности, тайны атомного ядра. Он знал, что где-то во Франции Пьер и Мария Кюри через год начнут свои исследования урана. Знал, что в Германии и Англии ведутся опыты с катодными лучами и рентгеновским излучением. Знал, что в России есть свои талантливые учёные: Вернадский, Лебедев, молодые ученики Менделеева. Когда-нибудь, когда придёт время, всех их нужно будет собрать здесь, в этом городе, чтобы создать то, что он мысленно называл «проектом особой государственной важности». Но пока об этом рано даже думать. Пока нужно просто начертить. Как план будущего, как будущая безопасность империи.

Он снова склонился над ватманом и принялся рисовать вторую часть своего замысла это город. Город должен был расположиться на поверхности, в долине между рекой Кантат и ручьем Байкал, вокруг большого искусственного озера, которое он задумал устроить, перегородив дамбой одну из речушек. Он обвёл овал озера, затем наметил сетку улиц, расходящихся от центральной площади. Площадь он оставил пока пустой, её украсят позже, возможно, театром или домом культуры.

Главным в городе должны были стать жилые кварталы. Здесь он применил ту же идею, которую разработал для рабочих посёлков при заводах, а именно «Николаевки». Он начертил десять трёхэтажных домов, каждый на четыре подъезда, с теми же стандартными квартирами в тридцать четыре квадратных метра: большая комната, маленькая кухня, кладовка. Десять домов это четыреста восемьдесят квартир. Четыреста восемьдесят семей, которые составят первый контингент жителей секретного города. Но сюда, в отличие от заводских посёлков, он добавил кое-что ещё. При каждом доме он предусмотрел небольшой зеленый сад. В центре жилого квартала был детский сад на сто двадцать мест, с яслями для самых маленьких. Рядом была школа, рассчитанная на триста учеников. Ещё дальше была больница с родильным отделением и операционной. Он хотел, чтобы люди, которые будут жить и работать в этом городе, ни в чём не нуждались. Чтобы они могли растить детей, лечиться, отдыхать. Потому что работать им предстояло с самыми опасными материалами, какие только знала наука.

И ещё одно: Кирилл обвёл весь город двойной линией и написал на полях одно слово «Закрытый». Это был не каприз и не паранойя. Он знал, что если комбинат когда-нибудь будет построен, он станет величайшей государственной тайной, и охранять его нужно будет так же тщательно, как охраняют жизнь императора. Город не будет значиться ни на одной карте. Вместо названия он получит номер, он тут же написал его: Красноярск-26. Двадцать шесть это потому что двадцать пятым, как ему запомнилось из туманных обрывков памяти о будущем, был какой-то другой секретный объект. Попасть сюда можно будет только по специальному пропуску, а все жители дадут подписку о неразглашении, и эта подписка будет действовать не годы, а десятилетия.

В отдельной части листа он набросал то, что назвал «обеспечением безопасности». Система охраны должна была быть многоуровневой: внешний периметр с контрольно-следовой полосой, внутренний периметр вокруг собственно комбината и особая зона вокруг подземных выработок. Он наметил вышки для часовых, казармы для гарнизона, помещение для жандармского управления. Всё это выглядело сейчас как декорации к фантастическому роману, но Кирилл знал, что рано или поздно эти декорации станут реальностью. Так же, как стали реальностью станкостроительные заводы, военная академия, автомобильный завод и всё то, что он когда-то начертил на таких же листах ватмана.

Он отложил карандаш и выпрямился, разглядывая получившийся эскиз. На ватмане, ещё час назад совершенно чистом, теперь размещался целый мир: подземный комбинат с реакторным и радиохимическим производством, жилой город с десятью Николаевками, детским садом, школой и больницей, озеро с дамбой, дороги, ведущие к Енисею и к железнодорожной ветке до Красноярска, система охраны, склады, гаражи. Всё это было нарисовано схематично, но в голове у Кирилла уже проступали детали, которые пока не имело смысла переносить на бумагу.

Например, он представлял, как через несколько десятилетий, когда комбинат заработает в полную силу, избыточное тепло от подземного реактора будет обогревать весь город, так что отпадёт нужда в печах и угле. Как озеро станет местом отдыха для жителей: с пляжем, с лодочной станцией, с прогулочными дорожками по берегам. Как школа, которую он наметил, вырастет в технический институт, готовящий физиков и инженеров для комбината. Как в городе появятся свои театры, библиотеки и, может быть, даже свой симфонический оркестр, потому что люди, работающие с атомом, должны иметь доступ не только к лабораториям, но и к музыке, книгам и красоте.

Он свернул ватман в трубку и убрал его в сейф, туда же, где лежали секретные протоколы французского договора и чертежи авиационного завода. Этот лист он пересмотрит, может быть, через пять, а может, через десять лет. Когда будут развёрнуты заводы-гиганты, когда страна накопит достаточно средств и знаний, когда физики, которых ещё предстоит воспитать, доложат ему о первых опытах с ураном. Тогда этот эскиз снова ляжет на его стол, но уже не как мечта, а как приказ к исполнению.

Он взял свежий лист и написал на нём короткую пояснительную записку для самого себя. «Железногорск. Секретный город в районе Красноярска. ГХК это подземный горно-химический комбинат для производства оружейного плутония. Размещение: в скальных выработках, глубина до 150 саженей. Охрана: двойной периметр, особый режим. Жильё: десять Николаевок, детский сад, школа, больница. Начало строительства: не ранее 1915 года, либо когда позволят ресурсы. Ответственный: император». Он сложил записку, прикрепил её к трубке с чертежом и запер сейф.

За окнами по-прежнему выла метель. Где-то там, далеко на востоке, за Уралом, за бескрайними сибирскими снегами, текли холодные воды Енисея и стояли нетронутые гранитные скалы, которым предстояло однажды стать колыбелью самого грозного оружия, какое только могло родиться в человеческом воображении. Но это будет потом. А сейчас он, император Всероссийский, должен был возвращаться к делам сегодняшнего дня, к заводам, дорогам, армии и флоту. Потому что без них у этого будущего не было бы никаких шансов сбыться.

Январским утром 1897 года, когда мороз разрисовал окна Аничкова дворца замысловатыми узорами, а над Невой стояла та особенная, густая тишина, какая бывает только в самые холодные дни, Кирилл сидел над сводками, которые накануне вечером принёс Витте. Это были не финансовые отчёты, не строительные сметы, не дипломатические депеши. Это были кадровые ведомости: сухие, безжалостные, как скальпель, вскрывающие главную проблему его реформ. Министр финансов, сам встревоженный не на шутку, собрал данные со всех крупнейших строек империи, и цифры, которые он вывел на поля своим аккуратным, бисерным почерком, заставили императора забыть об утреннем чае.

Пермский станкостроительный завод. Планировалось привлечь не менее сорока инженеров и техников с высшим или средним техническим образованием. Нашли пока двадцать четыре. Из них половина это иностранцы, выписанные из Германии и Швеции за огромные деньги. Красноярский завод, ещё даже не достроенный, требовал семидесяти специалистов. Удалось привлечь тридцать восемь. Московский моторный завод, заплонированный всего два месяца назад, уже столкнулся с нехваткой конструкторов, тех, кто понимает устройство двигателей внутреннего сгорания, можно было пересчитать по пальцам двух рук. Даже на ГАЗе в Нижнем Новгороде, где начинали работу Яковлев и Фрезе, остро не хватало мастеров, способных обучать молодых рабочих. А что говорить об авиационном заводе в Воронеже, где вообще не найти нужных инженеров.

Кирилл читал эти цифры и чувствовал, как в нём закипает холодная, знакомая ярость. Не та, что бьёт через край, а та, что превращается в стальной кулак где-то в глубине сознания и требует немедленных, решительных действий. Он слишком хорошо знал эту проблему. В прошлой жизни, разбирая кейсы обанкротившихся заводов, он десятки раз сталкивался с одной и той же картиной: есть оборудование, есть помещения, есть рынок сбыта, но нет людей. Нет тех, кто может встать к станку и выточить деталь с точностью до сотой доли миллиметра. Нет тех, кто может прочитать чертёж и понять, что на нём изображено. Нет тех, кто способен управлять сложным производством, не разворовывая его по частям. И тогда, в прошлой жизни, он был вынужден годами искать специалистов, переманивать их с других предприятий, обучать молодёжь на ходу. Теперь он был императором, и масштаб проблемы вырос в тысячу раз.

Он отложил сводку и подошёл к окну. За стеклом, в морозной дымке, тянулись крыши Петербурга. Где-то там, в Академии наук, в университетах, в военных училищах, сидели люди, которые могли бы стать теми самыми инженерами, физиками, химиками, в которых так отчаянно нуждалась его империя. Но их было мало. Катастрофически, преступно мало для страны, которая задумала промышленный рывок. И ещё хуже было другое: те, кто всё-таки получал образование, часто не шли на заводы. Кто-то не знал о новых возможностях, кто-то прозябал в провинциальной глуши, не имея ни связей, ни средств, чтобы заявить о себе, кто-то служил мелким чиновником, хотя в его голове теснились идеи, способные перевернуть промышленность. Империя теряла своих лучших людей не потому, что их не было, а потому, что их не искали.

Он думал об этом всё утро. Система образования, доставшаяся ему в наследство, была выстроена под нужды аграрной, помещичьей России. Университеты готовили юристов, филологов, историков, людей, которые могли служить в министерствах, преподавать в гимназиях, писать статьи в толстые журналы. Инженеров готовили мало, рабочих и того меньше. Технические училища существовали, но их было ничтожно мало для страны с населением в сто тридцать миллионов. А главное это не было механизма, который позволял бы находить талантливых людей в глубинке и давать им дорогу в жизнь. Крестьянский сын, который с детства мастерил сложные механизмы из дерева и железа, мог прожить всю жизнь в своей деревне и никогда не узнать, что его способности нужны государству. Дочь сельского учителя, читавшая учебник физики при свете лучины, могла выйти замуж за такого же учителя и навсегда похоронить свой талант в домашних заботах. Молодой телеграфист из Томска, собиравший по ночам электрические машины, мог до старости просидеть на своей станции, никому не известный и никем не востребованный.

Это было не просто расточительство. Это было преступление против будущего. Против того будущего, ради которого он затеял все свои реформы. Потому что без людей: умных, образованных, талантливых, все его заводы, верфи и лаборатории останутся грудой мёртвого железа.

Кирилл вызвал к себе троих: Витте, как человека, отвечающего за финансы и промышленность, министра народного просвещения Делянова, старого, утомлённого годами сановника, и председателя Императорского Русского технического общества Петрова, сравнительно молодого, энергичного инженера, которого он недавно назначил на этот пост. Когда все трое вошли, Витте, как всегда, с кожаной папкой под мышкой, Делянов, опирающийся на трость, и Петров, с любопытством озирающий кабинет, в котором до сих пор не бывал, то Кирилл без долгих предисловий изложил им свою мысль.

Он говорил о том, что Россия похожа на сундук с сокровищами, ключ от которого потерян. Что в каждой губернии, в каждом уездном городе, в каждом селе есть свои самородки: люди, от природы наделённые талантом к механике, к математике, к химии, к инженерному делу. Но они никогда не пробьются наверх сами. У них нет денег, нет связей, нет даже понимания, что их способности кому-то нужны. И если империя хочет совершить рывок, она должна не ждать, пока таланты соизволят объявиться сами, а идти к ним. Стучаться в каждую дверь. Искать целенаправленно и системно. Нужен всероссийский конкурс, сказал он. Не обычный, не для столичных профессоров, а такой, о котором заговорят в каждой деревне. Конкурс для всех, от крестьян до дворян, от гимназистов до самоучек. Мы ищем новых Кулибиных. Механиков, изобретателей, физиков, химиков, инженеров, организаторов. Всех, у кого есть способности и желание работать на благо государства. Губернаторам разослать циркуляры, в газетах дать объявления, в школах и училищах вывесить на видных местах. Срок до лета. Пусть присылают свои проекты, чертежи, описания. Комиссии на местах проведут предварительный отбор, а лучших, 5ще раз говорю, что лучших! — пригласят в Петербург. Я лично посмотрю на них.

Делянов, который в свои семьдесят лет привык к осторожности и неспешности, попытался возразить. Он говорил о том, что найти действительно стоящих людей за несколько месяцев невозможно. Что провинциальные учителя и чиновники не справятся с отбором. Что это потребует огромных расходов, а бюджет министерства народного просвещения и без того трещит по швам. Он говорил долго, обстоятельно, с той особой, старческой обстоятельностью, которая способна утопить любой энтузиазм в болоте оговорок и сомнений. Кирилл слушал его, не перебивая, и чем дольше слушал, тем яснее понимал: этот человек не враг. Он просто не видит того, что видит он. Не чувствует время, не понимает, что время уходит, как вода сквозь пальцы. Старая школа. Старая логика. Логика постепенности, которая хороша в мирные, спокойные времена, но смертельно опасна в эпоху перемен.

Когда Делянов закончил, в кабинете повисла пауза. Витте, который всё это время молча листал свои записи, поднял голову и посмотрел на императора. В его глазах читался вопрос, но не о том, нужно ли проводить конкурс, а о том, как именно его организовать. Петров же, молодой председатель Технического общества, сидел на краешке стула, и его лицо выражало едва сдерживаемое нетерпение. Ему явно не терпелось высказаться. Кирилл, заметив это, кивнул ему. Петров встал и заговорил, так быстро, энергично, с той страстью, которая бывает только у людей, долго ждавших возможности сказать то, что они думают. Он сказал, что полностью поддерживает идею конкурса. Что Техническое общество готово взять на себя организацию отбора по инженерным и механическим специальностям. Что у них есть связи с провинциальными отделениями, есть опыт проведения выставок и смотров. Что он, Петров, лично готов объехать несколько губерний, чтобы на месте оценить наиболее перспективных кандидатов. И добавил, уже тише, что многие талантливые изобретатели годами обивают пороги министерств, не в силах пробить стену равнодушия, и что этот конкурс, это именно то, чего они ждали.

Кирилл слушал его и чувствовал, как внутри него растёт уверенность. Вот она, новая кровь. Вот те люди, на которых он будет опираться в ближайшие годы. Не старые, уставшие сановники, а молодые, энергичные, верящие в дело. Он подошёл к столу и, взяв заранее заготовленный лист, зачитал основные положения конкурса. Текст был сухим, деловым, лишённым риторических украшений и ровно таким, каким и должен быть документ, от которого зависят судьбы сотен людей. Конкурс объявляется с первого февраля 1897 года и продлится до середины лета. К участию приглашаются все подданные Российской империи без различия сословий, вероисповедания и возраста. Направления отбора: физика, химия, механика, электротехника, металлургия, оптика, приборостроение, агрономия, а также организаторские и управленческие способности, всё, что может пригодиться для развития промышленности, армии и флота. Отбор в губерниях проводят специальные комиссии под председательством губернаторов с участием преподавателей местных училищ и приглашённых специалистов. Лучшие кандидаты получают государственную стипендию для продолжения образования в университетах, технических училищах и будущих академиях. Самых выдающихся лично представит императору в июне, по итогам конкурса.

Он замолчал и обвёл взглядом присутствующих. Делянов, всё ещё хмурый, но уже не возражающий, что-то помечал в своём блокноте. Витте подсчитывал расходы. Петров сиял, как именинник.

— Мы соберём этих людей, — продолжил Кирилл, обращаясь уже ко всем троим, — дадим им стипендии, дадим лаборатории, дадим заказы. Поставим их во главе новых проектов. Физики и химики займутся исследованиями, нам нужны новые материалы, новые взрывчатые вещества, новые способы обработки металлов. Инженеры-механики пойдут на моторный завод и в конструкторские бюро. Электротехники займутся планом электрификации. Самые талантливые организаторы получат должности на новых заводах. Мы создадим им все условия, чтобы они работали здесь, в России, а не уезжали за границу. И через десять-пятнадцать лет именно эти люди станут костяком новой русской науки и промышленности.

Витте, который всё это время что-то подсчитывал в своей записной книжечке, поднял голову и спросил, сколько потребуется средств. Кирилл ответил, что точную смету поручит составить ему же, но предварительная оценка, это около двух миллионов рублей на первый год. Стипендии, лаборатории, переезд, обустройство, всё это деньги, и деньги немалые. Но он, император, считает эти расходы не тратой, а инвестицией. Самой выгодной инвестицией, какую может сделать государство. Инвестицией в мозги. Потому что мы строим десятки заводов, верфей, лабораторий. Мы закупаем лучшие станки, тратим миллионы на оборудование. И всё это будет мёртвым железом, если у нас не будет людей, способных на нём работать и двигать науку дальше.

Делянов, который до этого сидел молча, вдруг подал голос. Он сказал, что конкурс это хорошо, но он не решит проблему в корне. Нужны не только стипендии для избранных, но и массовое образование. Нужны школы. Нужны учителя. Нужны учебники. Без этого, сказал он, мы так и будем вылавливать самородков по одному, а основная масса населения останется неграмотной. Кирилл выслушал его и согласился. Да, сказал он. Вы правы, Иван Давыдович. Конкурс это только первый шаг. Вторым шагом станет реформа образования. Но о ней мы поговорим отдельно. Сейчас наша задача ээто найти и поддержать тех, кто уже есть. Тех, кто может стать лидером. Тех, кто поведёт за собой остальных. А школами и учителями займёмся параллельно. Я обещаю вам это.

Когда министры удалились, Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженный Петербург. Где-то там, в бескрайних просторах России, сейчас жили люди, имена которых ещё не были известны никому. Сын кузнеца из уральской деревни, который мастерил часы из старых шестерён. Дочь сельского учителя, которая читала учебник физики при свете лучины. Молодой телеграфист из Томска, который в свободное время собирал электрические машины. Они не знали о том, что сегодня в Аничковом дворце была решена их судьба. Но очень скоро они узнают. И тогда всё изменится.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. Там, среди бумаг, лежала старая книга, которую он иногда перечитывал по вечерам, это биографии русских изобретателей. Ползунов, Черепановы, Лодыгин, Яблочков. Все они когда-то начинали в безвестности. Кто-то из них пробился, кто-то умер, не дождавшись признания. Теперь он хотел сделать так, чтобы новые Кулибины не повторили их судьбу. Чтобы их заметили вовремя. Чтобы дали им всё, что нужно для работы. Чтобы они построили новую Россию и не на костях, а на знаниях.

Он взял перо и написал на чистом листе: «Конкурс талантов. Начало это февраль 1897 года. Итоги это июнь 1897 года. Ответственный был Делянов. Технический отбор за Петровым. Финансирование за Витте. Контроль мой личный. Цель: найти по всей империи лучших физиков, химиков, механиков, электриков, организаторов. Дать им образование, стипендии, лаборатории. Поставить во главе новых проектов. Сделать их элитой будущей России». Затем отложил перо и усмехнулся своим мыслям, откинувшись в кресле. За окнами уже смеркалось и короткий январский день подходил к концу. В камине потрескивали дрова, и их ровный, успокаивающий шум навевал мысли о доме. О том доме, которого у него теперь не было и который он строил заново, но не для себя, а для всех. Когда-то, в прошлой жизни, он смотрел на таких, как эти будущие Кулибины, со стороны. Кто-то из них выбивался в люди, кто-то спивался, кто-то уезжал за границу и там становился знаменитостью. Россия теряла своих гениев пачками, не потому, что не рожала их, а потому, что не умела беречь. Теперь он, император, мог это изменить. Не указами, не деньгами, хотя и это тоже. А тем, чтобы просто заметить. Просто дать шанс. Просто сказать: ты нужен. Этого никто и никогда не говорил Ползунову, который умер в нищете, так и не увидев свою паровую машину в работе. Этого не говорили Лодыгину, чьи лампочки освещали Париж, пока он сам считал копейки на родине. Этого не говорили тысячам безвестных умельцев, чьи изобретения пылились на чердаках и в сараях. Теперь он скажет это им всем. Всем, кто откликнется. Всем, кто рискнёт. Пусть приходят. Пусть показывают, на что способны. Он будет ждать. И он найдёт их. Обязательно.

Когда-то давно, в прошлой жизни, он сам был таким талантом, которого никто не искал. Он сам пробивал себе дорогу, сам учился, сам строил карьеру. И он знал, сколько таких, как он, остались незамеченными, сколько идей погибло, не родившись, сколько жизней ушло в песок из-за того, что никому не было до них дела. Теперь он был тем, кто ищет. Тем, кто даёт шанс. И он найдёт. Обязательно найдёт. Потому что будущее империи не в угле, не в нефти, не в золоте. Оно здесь. В людях. В их головах. В их таланте. И он не упустит ни одного из них.

Январь 1897 года стоял в Петербурге особенно морозным. Столбик термометра опустился ниже двадцати пяти градусов, и город, обычно полный движения, затих, словно впал в спячку. Нева замёрзла до самого дна, и по ней уже проложили санные пути, обсаженные ёлками, как настоящие улицы. Дворники в тулупах скребли мостовые, но снег всё валил и валил, заметая следы и приглушая звуки. В Аничковом дворце топили так, что приходилось приоткрывать форточки, и Кирилл, сидя за рабочим столом, время от времени поднимал голову и смотрел на языки пламени в камине. Он любил зиму. Она напоминала ему Сибирь, прямо ту, прошлую, где он вырос в другой жизни, и ту, нынешнюю, которую он теперь перестраивал заново. Но сегодня даже привычный холод за окном не приносил обычного успокоения. Слишком много дел скопилось, слишком много вопросов требовали немедленного решения, и один из них, казалось бы не самый срочный, не давал ему покоя уже несколько недель.

Электричество. Вот что занимало его мысли в этот январский день. Не танки, не подводные лодки, не японские шпионы, а нечто гораздо более фундаментальное, то, без чего всё остальное теряло смысл. Кирилл знал это с той же непреложностью, с какой знал устройство двигателя внутреннего сгорания или принципы конвейерной сборки. Электричество было кровью двадцатого века, и страна, которая не успеет провести его в свои города и на свои заводы, рискует навсегда остаться на обочине прогресса.

Он пододвинул к себе папку, которую накануне принёс Витте. В ней лежала записка, составленная по его личному поручению, а именно краткий обзор состояния электрической отрасли в Российской империи. Цифры были скромными, если не сказать удручающими. Первая в России центральная электростанция была построена в 1886 году в Петербурге, на набережной реки Мойки, Обществом электрического освещения, основанным при участии немецкого инженера Сименса и русских капиталистов. Станция питала несколько сотен дуговых фонарей на Невском проспекте и около тридцати тысяч ламп накаливания в домах богатых горожан, правительственных зданиях и Зимнем дворце. Затем, уже при Александре III, были построены ещё несколько станций поменьше, в Москве, Киеве, Одессе, но все они вместе взятые давали мощность, которой едва хватало на освещение парадных улиц и особняков знати. Заводские окраины, рабочие кварталы, провинциальные города, всё это по-прежнему тонуло в керосиновой мгле, а в деревнях о электричестве и вовсе не слыхивали.

Кирилл читал эту записку и чувствовал, как в нём поднимается знакомая, холодная ярость. Не на предшественников, он давно перестал винить Александра III и его министров в том, чего они не могли предусмотреть. Ярость эта была направлена на саму ситуацию, на тот чудовищный разрыв между возможным и существующим. Россия обладала колоссальными ресурсами для производства электроэнергии. Уголь Донбасса и Кузбасса. Нефть Баку. Торф бескрайних болот. Реки с их неисчерпаемой гидро энергией: Волхов, Днепр, Енисей, Ангара. Всё это лежало мёртвым грузом, неиспользуемое, невостребованное, в то время как страна жила при свечах и керосиновых лампах, словно на дворе стоял не конец девятнадцатого века, а его начало.

Он отложил записку и поднялся. Подошёл к окну, всмотрелся в серую, морозную мглу, за которой угадывались очертания города. Где-то там, на Невском, горели электрические фонари, такие ровные, яркие, заливавшие проспект светом, непривычным для глаза, привыкшего к дрожащим язычкам газовых рожков. Но этот свет заканчивался ровно там, где кончались интересы столичной знати. За Нарвской заставой, за Московской заставой, на Выборгской стороне люди по-прежнему жгли керосин и лучину. А на его новых заводах: в Перми, в Красноярске, в Архангельске станки приводились в движение паровыми машинами, которые пожирали уголь в таких количествах, что транспортные расходы съедали значительную часть прибыли.

Электричество могло изменить всё. Электрический привод для станков был компактнее, экономичнее и безопаснее парового. Электрическое освещение позволяло работать в две-три смены, не снижая качества. Электрические насосы, вентиляторы, подъёмники всё это было не роскошью, а необходимостью для современного завода. И Кирилл знал, что если он не начнёт электрификацию сейчас, то через десять-пятнадцать лет его заводы будут выглядеть так же архаично, как сегодня выглядят мануфактуры времён крепостного права.

Он вызвал Витте. Министр финансов явился немедленно, он был из тех людей, кто понимал: если император вызывает в неурочный час, значит, дело действительно важное. Он вошёл, отряхивая снег с шинели, и по его лицу Кирилл прочитал ту особенную, слегка напряжённую готовность, которая всегда появлялась у него перед большими разговорами.

— Сергей Юльевич, — начал Кирилл, когда они уселись за стол, — я хочу поговорить с вами об электричестве. Нет, не о том, что уже есть. О том, чего нет. О том, что мы должны построить.

Витте кивнул. Он знал эту тему, ещё в бытность министром путей сообщения ему приходилось заниматься электрическим освещением вокзалов и мастерских. Но то, что он услышал дальше, заставило его на несколько мгновений забыть о своей неизменной записной книжечке.

— Я хочу, — продолжил Кирилл, — чтобы через семь лет каждый губернский город Российской империи имел свою электростанцию. Каждый крупный промышленный центр. Каждый новый завод, который мы строим. Через семь лет, Сергей Юльевич. Не через двадцать, не через тридцать. Через семь.

Витте молчал. Он быстро подсчитывал в уме масштаб задачи. Семь лет это означало, что строить нужно начинать немедленно, причём сразу в нескольких точках одновременно. Это означало колоссальные расходы, мобилизацию всех доступных инженерных сил, закупку оборудования за границей и, главное, создание с нуля целой отрасли, которой в России до сих пор практически не существовало.

— Ваше Величество, — произнёс он наконец, — я не буду говорить, что это невозможно. Вы не любите этого слова, и я вас понимаю. Но позвольте мне изложить то, с чем мы столкнёмся. Первое: оборудование. Динамо-машины, паровые турбины, кабели, изоляторы, распределительные щиты, всё это мы пока закупаем за границей. У Сименса, у Эдисона, у швейцарцев. Это огромные деньги и зависимость от поставщиков. Второе: кадры. Электротехников у нас по пальцам пересчитать. Если мы начнём масштабную электрификацию, нам потребуются сотни, если не тысячи специалистов. А где их взять?

Кирилл, который до этого слушал молча, при последних словах министра вдруг замер. Взгляд его, устремлённый на карту империи, стал отстранённым, почти отсутствующим. Витте, хорошо знавший эту особенность императора, замолчал на полуслове и стал ждать. Он понимал: сейчас в голове государя происходит та самая работа, результатом которой обычно становились решения, переворачивавшие привычный ход вещей.

Прошла минута, другая. Кирилл молчал, и в кабинете слышно было только потрескивание дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Наконец он медленно, словно размышляя вслух, заговорил.

— Я не люблю поднимать чужую экономику, Сергей Юльевич. Вы это знаете. Каждый рубль, который мы тратим на закупку немецких динамо-машин и американских кабелей, это рубль, который работает на германского рабочего, на американского инженера, на швейцарского банкира. Мы кормим их промышленность, их науку, их будущее. А своя промышленность тем временем стоит на месте. Это неправильно. Это глупо. И я не хочу с этим мириться.

Он повернулся к Витте и продолжил, уже не размышляя вслух, а формулируя конкретные указания.

— Я хочу, чтобы всё, что мы закупаем у Сименса и Эдисона, мы начали производить здесь. В России. Из русских материалов, русскими руками. Динамо-машины, турбины, генераторы, распределительные щиты, кабели, изоляторы, лампы, всё это должно делаться у нас. Я понимаю, что сразу построить большие заводы мы не сможем. У нас нет на это ни времени, ни свободных средств. Но у нас есть действующие предприятия, у которых есть цеха, есть станки, есть люди. Я распоряжусь выделить на них небольшие цеха, специально под электротехническое производство. Пусть на Путиловском заводе начнут делать генераторы. На Балтийском электродвигатели и кабели. На Ижорском начнут делать изоляторы и распределительные щиты. На пермских заводах делать медный прокат для проводов. На заводах Нобеля делать турбины для будущих гидростанций. Масштаб пока небольшой, но это не должно нас смущать. Главное это начать. Запустить процесс. А дальше, когда спрос вырастет, мы расширим производство, построим отдельные корпуса, а потом и целые заводы.

Витте быстро записывал в свою книжечку, и по его лицу Кирилл видел, что министр финансов уже просчитывает затраты и возможные результаты. Но Кирилл ещё не закончил.

— Теперь о кадрах. Электротехников у нас действительно мало. Но они есть. В Техническом обществе, в университетах, в армии есть люди, которые понимают электричество. Я хочу, чтобы каждый из них взял себе учеников. Не одного, не двух, а десять. Каждый, кто знает эту науку, должен обучить ей десятерых. Пусть читают лекции, ведут практические занятия, руководят работами в цехах. Это не замена полноценному образованию, полноценное образование мы развернём позже, когда откроем электротехнические факультеты и институты. Но сейчас, в ближайшие год-два, нам нужно быстро подготовить хотя бы несколько сотен специалистов, способных монтировать, эксплуатировать и обслуживать новое оборудование. И сделать это можно только через ученичество. Пусть каждый знающий специалист станет учителем для десяти незнающих. Через год эти десять сами смогут учить других, и так, цепной реакцией, мы закроем кадровый голод.

Он подошёл к столу и взял список предприятий, которые Витте принёс вместе с запиской об электрификации. Это был перечень всех крупных заводов империи с указанием их профиля, количества цехов и численности персонала. Кирилл пробежал его глазами и начал делать пометки на полях.

— Смотрите, Сергей Юльевич. Путиловский завод, у него есть литейный цех, механическая мастерская, сборочный цех. Выделяем отдельный пролёт под производство генераторов и электродвигателей. Ставим туда лучшие станки, которые есть на заводе, и закрепляем за этим пролётом инженера-электрика. Он набирает десять учеников из молодых рабочих, из выпускников технических училищ, может быть, из солдат, уволенных в запас. И начинает учить их с нуля: что такое электрический ток, как работает динамо-машина, как мотать обмотки, как испытывать готовый агрегат. Через полгода ученики уже смогут работать под надзором, через год уже самостоятельно. И так на каждом заводе. Балтийский завод это кабели. У нас есть медь с Урала, есть резина из Бразилии, которую мы закупаем для военных нужд. Пусть наладят выпуск изолированного провода, сначала для собственных нужд, потом для всей империи. Ижорский завод это изоляторы. Фарфор, керамика, стекло эти технологии известны, нужно только адаптировать их под электротехнические стандарты. Нобель ну турбины. У них уже есть опыт создания керосиновых двигателей, паровых машин. Электростанциям нужны паровые турбины, быстрее, мощнее, экономичнее, чем поршневые машины. Пусть займутся этим.

Витте слушал, и его неизменная книжечка заполнялась всё новыми и новыми записями. Когда Кирилл закончил перечислять заводы и цеха, министр финансов поднял голову и задал вопрос, который, видимо, вертелся у него на языке уже несколько минут.

— Ваше Величество, всё это прекрасно, но есть одна загвоздка. Оборудование, которое мы собираемся производить, требует точности. Динамо-машина это же не паровая турбина, где допуски в сотые доли дюйма. Здесь нужна точность до тысячных, а то и до десятитысячных. У нас есть станки, способные на такую работу?

— Пока нет, — честно признался Кирилл. — Но мы строим станкостроительные заводы в Перми, Москве и Красноярске. Первые партии станков с Пермского завода уже пошли. Пока они уступают немецким в точности, но с каждым месяцем качество растёт. Я дам указание Гуляеву, пусть сосредоточится на доводке станков до нужного уровня. И одновременно с этим да, на первых порах, возможно, придётся закупить несколько точных станков за границей. Не для серийного производства, а для образцов. Чтобы наши инженеры видели, к чему стремиться. Но это только временная мера. Через пять лет мы должны выйти на полное самообеспечение.

Они проговорили ещё около двух часов. Кирилл развивал свою мысль, Витте возражал, уточнял, предлагал альтернативы. Спор был жарким, но конструктивным, оба понимали, что от решений, принятых сегодня, зависит будущее целой отрасли. К концу разговора на столе лежал уже не один лист с пометками, а целая стопка: перечень заводов, за которыми закреплялось электротехническое производство, список необходимого оборудования, предварительная смета расходов, план подготовки кадров. Витте, закончив писать, подвёл краткий итог.

— Итак, Ваше Величество. Путиловский завод булут генераторы и двигатели. Балтийский будут кабели и провода. Ижорский будут изоляторы и распределительные щиты. Пермские заводы будет медный прокат. Нобель будут паровые турбины. На каждом предприятии выделяется цех или пролёт под новое производство. Срок начала работ это не позднее марта 1897 года. Ответственные будут главные инженеры заводов. Контроль будет со стороны комиссии по электрификации, которую возглавит Красин. Кадры: каждый действующий электротехник набирает десять учеников из числа заводской молодёжи и солдат. Обучение будет немедленно, без отрыва от производства. Расходы первого года около полутора миллионов рублей, я найду их за счёт перераспределения внутри бюджета.

Кирилл выслушал его и кивнул. Он знал, что всё это лишь начало. Что пройдут годы, прежде чем первые русские генераторы начнут крутиться на первых русских электростанциях. Что на этом пути будет ещё множество препятствий: технических, финансовых, бюрократических. Но он знал и другое: сегодня, в этот морозный январский день, он заложил фундамент того, без чего вся его индустриализация осталась бы лишь красивой мечтой. Электричество должно было стать русским, от первого винтика в генераторе до последней лампочки в рабочем бараке. И он сделал первый шаг к этому.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый, заснеженный Петербург. Где-то там, на Путиловском, на Балтийском, на Ижоре, сейчас работали люди, которые ещё не знали, что их заводам предстоит стать колыбелью новой отрасли. Они просто делали своё дело: точили детали, собирали машины, клали кирпичи. Но очень скоро к ним придут новые мастера, новые инженеры, новые ученики. И начнётся другая работа, именно та, что превращает отсталую страну в промышленного гиганта. Он знал, что это будет трудно. Но он знал и другое: другого пути нет. Либо мы делаем всё сами, либо навсегда остаёмся в зависимости от чужих патентов и чужих денег. И он выбрал первый путь. Путь, которым Россия ещё никогда не шла. Но теперь точно пойдёт.

Он взял перо и написал на чистом листе всего несколько слов: «Электричество должно быть русским. Начать немедленно». Затем отложил перо и усмехнулся своим мыслям. Когда-то давно, в прошлой жизни, он читал о том, как страны, обладавшие всеми ресурсами, оставались бедными, потому что не производили ничего своего. Россия не повторит эту судьбу. Он не допустит. И первый шаг к этому сделан сегодня, в январе 1897 года. Всё остальное будет впереди.

5 февраля 1897 года, когда морозы в Петербурге немного отпустили и с залива потянуло влажным, сырым ветром, Кирилл вызвал к себе в Аничков дворец двух человек, чьё совместное присутствие в его кабинете всегда означало, что замышляется нечто выходящее за рамки обычного государственного управления. Первым прибыл Витте он был как всегда, с кожаной папкой под мышкой, в которой лежали очередные финансовые выкладки. Вторым, несколько минут спустя, вошёл великий князь Владимир Александрович, чьё лицо, обветренное и посуровевшее за годы руководства тайными школами, теперь почти не напоминало того холёного столичного генерала, каким он был три года назад.

Когда оба расселись, Кирилл, против обыкновения, не стал сразу переходить к делу. Он подошёл к окну и некоторое время молча смотрел на серое февральское небо, собираясь с мыслями. То, что он собирался предложить, было делом совершенно нового рода. До сих пор его реформы, при всей их дерзости, лежали в русле привычной государственной деятельности: заводы, дороги, армия, финансы. Сегодня же он намеревался ступить на территорию, которую до него в России не осваивал никто. Территорию промышленного шпионажа, тайных операций на чужой земле и похищения людей, обладающих знаниями, способными изменить судьбу целой отрасли.

Он повернулся к ним. Взгляд его был спокоен, но в глубине глаз горел тот самый огонёк, который оба посетителя уже научились распознавать как предвестник больших и опасных дел.

— Господа, — начал он, опускаясь в кресло, — я собрал вас здесь, потому что хочу поговорить о вещи, которая на первый взгляд может показаться вам странной. О лекарствах. О таблетках и порошках, которые продаются в аптеках. И о том, почему Россия не производит своих лекарств, а покупает их у немцев.

Витте и Владимир Александрович переглянулись. Они ожидали чего угодно: нового завода, кредита, военной реформы, но не разговора об аптеках. Кирилл, заметив их недоумение, продолжил.

— Вы знаете, что такое «Байер»? Это немецкая химическая компания, основанная тридцать с лишним лет назад в городе Эльберфельд. Начинали они с красителей, а теперь могут одной из крупнейших химико-фармацевтических корпораций мира. В настоящее время их химик, некий Феликс Хоффман, работающий в исследовательской лаборатории компании, совершит открытие, которое, я уверен, перевернёт всю медицину. Он синтезировал вещество, которое назвал ацетилсалициловой кислотой. Проще говоря это лекарство от боли и жара, более эффективное, чем всё, что существовало до сих пор.

Он сделал паузу, давая им осмыслить услышанное. Витте, как всегда, первым уловил суть.

— Ваше Величество, вы хотите сказать, что это лекарство настолько важно, что мы должны начать его производить?

— Я хочу сказать больше, Сергей Юльевич. Я хочу, чтобы Россия не просто производила такое лекарство. Я хочу, чтобы Россия создала свою собственную компанию, подобную «Байер». Не сейчас, не завтра, но через десять-пятнадцать лет она должна стать крупнейшим химико-фармацевтическим концерном в Европе. У нас для этого есть всё: сырьё, люди, рынок. Единственное, чего нам не хватает, это знаний. Тех самых знаний, которые есть у господина Хоффмана. И я намерен эти знания получить.

В кабинете повисла тишина. Владимир Александрович, который до этого сидел молча, выпрямился в кресле. Его глаза, сузившиеся и ставшие вдруг очень внимательными, говорили о том, что он уже понял, зачем его вызвали вместе с министром финансов. Витте же, напротив, всё ещё выглядел озадаченным. Кирилл решил не ходить вокруг да около.

— Я хочу построить в Сибири, в городе Томске, большой фармацевтический завод. Не в Петербурге, не в Москве, а именно в Томске. Подальше от любопытных глаз, подальше от западных шпионов и дипломатов. Завод должен быть замаскирован под обычное химическое предприятие. Начнём с малого всего один цех, одна лаборатория, но с расчётом на расширение. Через пять лет там должны работать сотни людей, через десять уже тысячи. Это будет наш русский «Байер». Наш центр фармацевтической науки и производства. Витте, вы займётесь стройкой. Деньги выделите из секретного фонда, который я для этого создам. Начать строительство уже в марте. Место выбрать такое, чтобы было не на виду, но при этом рядом с транспортными путями. Томск стоит на реке, рядом проходит Сибирский тракт, в перспективе подойдёт и железная дорога. Это идеально.

Витте, уже раскрывший свою записную книжечку, быстро записывал. Но было видно, что он ещё не услышал самого главного. Кирилл повернулся к дяде.

— А теперь — о том, ради чего я позвал вас, Владимир Александрович. Мне нужен этот немец. Хоффман. Живой и здоровый. Он должен оказаться в Томске и начать работать в лаборатории нашего нового завода. Как вы этого добьётесь уже ваше дело, но есть несколько условий. Первое: операция должна быть абсолютно секретной. Ни одна живая душа, кроме нас троих и ваших непосредственных исполнителей, не должна знать о ней. Второе: Хоффман должен исчезнуть из Германии так, чтобы никто не заподозрил русский след. Пусть думают, что он уехал в Америку, погиб, скрылся от долгов, да что угодно. Третье: он должен прибыть в Томск не как пленник, а как гость. Ему создадут все условия: лабораторию, помощников, хорошее жалованье, жильё. Но он должен работать на Россию. Срок вам до лета. К июлю Хоффман должен быть в Томске.

Владимир Александрович слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но Кирилл знал, что за этим бесстрастием сейчас работает опытный ум, просчитывающий десятки вариантов. После долгой паузы великий князь заговорил.

— Ваше Величество, задача необычная, но выполнимая. У меня есть люди, способные на такое. Однако есть несколько вопросов. Первое: где сейчас находится этот Хоффман? Я должен знать точно: город, адрес, место работы, привычки, семейное положение. Второе: каковы его личные обстоятельства? Есть ли у него долги, враги, недовольство работодателем? Если да, то это можно использовать. Третье: потребуется группа из четырёх-пяти человек. Один для наблюдения, двое для самой операции, один для обеспечения отхода. Плюс связной. Все должны говорить по-немецки без акцента.

Кирилл ответил не сразу. Он подошёл к столу и вынул из ящика тонкую папку, которую подготовил накануне, изучив то, что знал из прошлой жизни.

— Хоффман работает в главной лаборатории «Байера» в Эльберфельде. Живёт там же, на квартире неподалёку от завода. Холост, замкнут, много работает, мало общается. Никаких долгов, никаких скандалов, типичный кабинетный учёный. Но есть одна деталь, которая может сыграть нам на руку. Его открытие ещё не запатентовано. Он только что завершил опыты и готовит публикацию. Если мы вывезем его сейчас, до того, как «Байер» оформит патент, мы сможем не только получить его знания, но и зарегистрировать патент в России. Это даст нам исключительные права на производство.

Он помолчал, давая дяде осмыслить информацию, и добавил:

— Операцию готовьте немедленно. С сегодняшнего дня. Все детали будут на ваше усмотрение. Если понадобятся дополнительные люди, деньги, документы, то получите. Но о деталях не должны знать даже ваши заместители. Только исполнители. И ещё одно, дядя: Хоффман не должен пострадать. Он нужен нам живым, здоровым и, желательно, лояльным. Если он поймёт, что его похитили, и затаит обиду, толку от него будет мало. Нужно сделать так, чтобы он сам захотел работать на нас. Как уже думайте. Может быть, предложить ему то, чего не может дать «Байер»: свободу исследований, щедрое финансирование, признание. Учёные они люди тщеславные. Сыграйте на этом.

Витте, который всё это время молча слушал, оторвался от записей и спросил:

— Ваше Величество, позвольте уточнить практическую сторону. Завод в Томске. Какова его мощность? Сколько людей? Какое оборудование? Я должен понимать масштаб, чтобы готовить смету.

Кирилл подошёл к карте, занимавшей всю стену, и ткнул пальцем в точку, обозначавшую Томск.

— На первом этапе будет небольшой цех по производству лекарств и лаборатория для исследований. Оборудование закупим у тех же немцев или швейцарцев, но через подставных лиц, чтобы не вызвать подозрений. Одновременно с этим начнём строить основной корпус: большой, с расчётом на будущее расширение. Через два года завод должен выпускать не только аспирин, но и другие лекарства: жаропонижающие, болеутоляющие, противоревматические. Через пять лет уже выйти на уровень, сопоставимый с «Байером». Кадры: привлечём специалистов из Томского университета, который, кстати, имеет хорошую химическую школу. Параллельно будем обучать своих фармацевтов. Но сердцем всего этого станет Хоффман. Он знает технологию синтеза, он знает, как организовать производство, он знает, куда двигаться дальше. Ради этого стоит рискнуть.

Владимир Александрович поднялся. Его решение, судя по лицу, уже созрело.

— Ваше Величество, я начну подготовку сегодня же. Первым делом отправлю в Германию группу наблюдателей. Пусть изучат обстановку, уточнят все детали. Когда будет готова картина, я представлю вам план операции. Если всё пойдёт гладко, к лету Хоффман будет в Томске.

— Отлично, — Кирилл тоже встал, давая понять, что разговор окончен. — Действуйте, дядя. И помните: это не просто похищение. Это первый промышленный шпионаж в истории России. От него зависит, будем ли мы через десять лет покупать лекарства у немцев или сами станем их продавать. Ошибаться нельзя.

Он отпустил Витте и великого князя, но перед тем, как они вышли, задержал дядю на пару слов.

— Владимир Александрович, ещё кое-что. Когда Хоффман окажется в Томске, пусть с ним поработают ваши люди. Не грубо, а так мягко. Пусть поймут, что он думает, чем дышит, что ему нужно. Если заскучает по Европе, то привезите ему европейские журналы. Но через наши каналы. Пусть чувствует себя не пленником, а почётным гостем. И ещё: подберите ему русскую жену. Это лучший способ привязать человека к месту.

Великий князь понимающе кивнул.

— Сделаем. У меня есть на примете одна дама из Томска, вдова профессора химии, умница, знает немецкий. Она могла бы стать не только переводчицей, но и хорошей партией для нашего гостя.

— Хорошо. Ступайте.

Дверь закрылась. Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный сад Аничкова дворца. Где-то там, в далёком Эльберфельде, ничего не подозревающий Феликс Хоффман, вероятно, сидел сейчас в своей лаборатории, окружённый колбами и ретортами, и не догадывался, что его судьба уже решена. Что через несколько месяцев он окажется в Сибири, в городе, о котором никогда не слышал, и начнёт работать на страну, о которой имел самое смутное представление. И что именно там, в Томске, ему предстоит создать то, что через десятилетия изменит мировую фармацевтику.

Кирилл вернулся к столу и написал на чистом листе: «Операция „Аспирин“. Цель: создание отечественной фармацевтической компании по образцу Bayer. Завод в Томске это начало строительства март 1897. Хоффман доставка до июля 1897. Ответственные: Витте (стройка), вел. кн. Владимир Александрович (операция). Особо секретно. Контроль мой личный».

Он аккуратно сложил лист и убрал его в сейф, туда же, где уже лежали чертежи Железногорска и секретные протоколы французского договора. Затем откинулся в кресле и позволил себе короткую, почти незаметную усмешку. Промышленный шпионаж. Похищение учёного. Тайный завод в Сибири. Всё это было новье для Российской империи, но он знал: будущее принадлежит тем, кто не боится играть грязно. И он, император, был готов играть. Потому что ставка в этой игре была слишком высока, чтобы соблюдать правила.

За окнами, в сером февральском небе, медленно кружился снег. Где-то далеко, в Томске, ещё не знали, что их городу суждено стать колыбелью новой отрасли. А в Германии, в Эльберфельде, ещё ничего не подозревающий химик Феликс Хоффман заканчивал свой рабочий день, не догадываясь, что уже этим летом его жизнь изменится навсегда.

Совещание по авиационному заводу Кирилл назначил на 12 февраля 1897 года, вскоре после того, как разослал последние указания по электрификации и конкурсу талантов, а его дядя уже приступил к подготовке первой фазы «Операции Аспирин». Зима всё ещё держала Петербург в своих тисках, но дни становились длиннее, и в воздухе уже чувствовалось дыхание приближающейся весны.

В кабинет Аничкова дворца один за другим начали собираться приглашённые. Первым, как всегда, явился министр финансов Витте, без которого не обходилось ни одно крупное совещание. За ним вошёл военный министр Ванновский, чьё ведомство курировало секретный авиационный проект с самого его зарождения. Затем зашел начальник Главного штаба Обручев, сухой и подтянутый, с неизменной папкой под мышкой. И наконец, последним, несколько робея, в кабинет ступил инженер-полковник Сергей Алексеевич Ульянин, тот самый человек, которому Кирилл ещё полгода назад поручил непосредственное руководство строительством авиационного завода в Воронеже.

Когда все расселись, Кирилл обвёл взглядом собравшихся и без долгих предисловий начал.

— Господа, я собрал вас, чтобы заслушать доклад о состоянии нашего авиационного проекта. Завод в Воронеже строится уже больше полугода. За это время туда были направлены значительные средства, в том числе часть французского кредита, и лучшие инженеры, каких мы могли найти, и русские, и французские. Я хочу знать: на какой мы стадии, с какими трудностями столкнулись и когда можно ожидать первый полёт. Полковник Ульянин, вам слово.

Ульянин, невысокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, живыми глазами, поднялся и разложил на столе несколько листов с чертежами и ведомостями. Он заметно волновался, для него это был первый доклад такого уровня в присутствии императора, но голос его звучал твёрдо и уверенно.

— Ваше Императорское Величество, господа. Позвольте доложить о ходе работ. Строительство завода началось в августе прошлого года, после того как вы лично утвердили проект и выделили финансирование. На сегодняшний день выполнено примерно сорок процентов от запланированного объёма первой очереди. Закончены фундаменты под главный производственный корпус и опытные мастерские. Возведены стены сборочного цеха, сейчас идёт монтаж стропил и подготовка к устройству кровли. Заложены административный корпус и казармы для рабочих. Котельная почти готова, уже через месяц надеемся запустить отопление. Параллельно ведётся прокладка подъездных путей от ближайшей железнодорожной станции, что позволит к лету начать подвоз оборудования без задержек.

Он перевернул лист и продолжил.

— Что касается кадров. На строительстве занято около восьмисот человек: вольнонаёмные рабочие из окрестных губерний, рота инженерных войск и примерно двести заключённых, выделенных по вашему распоряжению. Инженерный состав пятьдесят три человека. Из них двадцать семь это русские, в основном выпускники Технологического института и Московского технического училища. Остальные это французские специалисты, прибывшие по условиям нашего соглашения с Парижем. Руководит группой месье Луи Блеро, опытный конструктор, работавший до этого над проектами летательных аппаратов во Франции.

Кирилл, услышав это имя, чуть заметно приподнял бровь. Луи Блерио это человек, который в другой истории через двенадцать лет первым перелетит Ла-Манш. Теперь он здесь, в Воронеже, и работает на Россию. Это был хороший знак.

— Каков бюджет проекта на сегодняшний день? — спросил он, поворачиваясь к Витте.

Министр финансов, не заглядывая в бумаги, ответил:

— На строительство первой очереди выделено двенадцать миллионов рублей из средств французского кредита и ещё три миллиона из казны на вспомогательные нужды. Освоено пока около семи миллионов. Расходы идут по графику, значительных перерасходов нет. Однако должен заметить, что стоимость некоторых материалов, особенно импортных, выше, чем мы планировали. Алюминий, необходимый для конструкции будущих аэропланов, приходится закупать в Германии по цене, которую я не могу назвать иначе как грабительской.

Кирилл нахмурился. Алюминий. Вот ещё одна ниточка, ведущая к зависимости от иностранцев. В прошлой жизни он знал, что алюминий в конце девятнадцатого века был дороже золота, технология его массового производства ещё не была разработана. Но он знал и то, что через несколько лет, благодаря электролизу, цена на алюминий резко упадёт. Значит, нужно будет закладывать и алюминиевое производство. Впрочем, это вопрос на потом.

— Продолжайте, полковник, — сказал он, возвращаясь к докладу Ульянина.

Ульянин перевернул ещё один лист. Теперь речь пошла о самом главном это о будущем аэроплане.

— Что касается конструкции летательного аппарата. Наши французские коллеги во главе с месье Блеро предложили несколько проектов, которые сейчас находятся в стадии проработки. Основной вариант это моноплан с бензиновым двигателем мощностью около двадцати пяти лошадиных сил, с размахом крыла около десяти метров и расчётной скоростью до семидесяти километров в час. Однако есть и альтернативный проект это биплан, разработанный русскими инженерами. Он более устойчив в воздухе, хотя и уступает в скорости. Мы планируем построить опытные образцы обоих типов и испытать их на полигоне, который сейчас готовится в трёх верстах от завода.

Ванновский, до этого сидевший молча, подал голос:

— На каком этапе находится постройка первого образца?

Ульянин чуть помедлил, прежде чем ответить.

— Пока ни на каком, Ваше высокопревосходительство. Мы ещё не приступали к сборке. Главная проблема это двигатель. Те моторы, которые мы можем закупить за границей, либо слишком тяжелы, либо слишком слабы. Нужен компактный, мощный и надёжный агрегат, способный работать длительное время без перегрева. Именно над этим сейчас бьются наши инженеры и их французские коллеги. Параллельно мы ведём переговоры с московским моторным заводом, который строится по вашему повелению, но он ещё не готов дать продукцию пока не построится. Пока приходится импровизировать и использовать облегчённые автомобильные двигатели и дорабатывать их на месте.

Кирилл поднялся и подошёл к карте, висевшей на стене. Его палец упёрся в Воронеж, затем скользнул к Москве, где строился моторный завод, и дальше туда к Нижнему Новгороду, где работал ГАЗ. Три точки, связанные одной целью: дать России крылья.

— Значит, главный тормоз сейчас это отсутствие готового двигателя, — резюмировал он. — Это проблема, которую я предвидел. Именно поэтому мы закладываем моторный завод в Москве. Но строить его будут ещё минимум два года, а ждать мы не можем. Полковник, что вы предлагаете?

Ульянин, ожидавший этого вопроса, ответил без колебаний:

— Ваше Величество, я предлагаю временно закупить небольшую партию двигателей у французской фирмы «Антуанетт», они делают лёгкие моторы, которые можно адаптировать под наши нужды. Это обойдётся в дополнительные расходы, но позволит построить опытный образец уже к лету будущего года. Параллельно с этим нужно ускорить работы по созданию собственного двигателя и поручить это не только московскому заводу, но и группе инженеров здесь, в Воронеже. У нас уже есть кое-какие наработки. Если дать им больше людей и средств, они справятся.

— Утверждаю, — коротко сказал Кирилл. — Витте, изыщите средства на закупку французских моторов. Не более десяти штук и только для опытных образцов. И добавьте финансирование воронежской группе. Пусть работают параллельно с москвичами. Конкуренция, как я уже говорил, пойдёт на пользу.

Он вернулся к столу и, взяв лист бумаги, начал делать пометки. Затем, не поднимая головы, спросил:

— Как обстоят дела с секретностью?

Слово взял Обручев. Начальник Главного штаба, курировавший контрразведывательное обеспечение проекта, доложил, что периметр завода охраняется ротой солдат, расквартированной неподалёку. Доступ на объект только по специальным пропускам, подписанным лично Ульяниным или начальником гарнизона. Все рабочие и инженеры дали подписку о неразглашении. Почта и телеграф контролируются. Французские специалисты живут в отдельном охраняемом городке и не имеют контактов с местным населением. Тем не менее полную изоляцию обеспечить невозможно и слухи о странных машинах, которые строят в Воронеже, уже поползли по округе. Крестьяне поговаривают о «летучих повозках», которые заказал царь. До серьёзных утечек пока не доходило, но рано или поздно информация может просочиться.

Кирилл выслушал его и, немного подумав, ответил:

— Пусть говорят. Легенда о «летучих повозках» нас вполне устраивает. Она звучит как сказка, и в неё никто не поверит. Главное, чтобы реальные чертежи и фамилии не уплыли за границу. Усильте охрану. Всю переписку с Парижем по вопросам технологии вести только через дипломатическую почту и шифром. И ещё: я хочу, чтобы к тому моменту, когда первый аэроплан поднимется в воздух, у нас уже была подготовлена команда пилотов. Полковник, найдите среди офицеров нескольких добровольцев: молодых, физически крепких, с хорошим вестибулярным аппаратом и техническим складом ума. Пусть начинают тренироваться. Пока на планёрах. А когда появится машина с мотором, они должны быть готовы сесть за штурвал.

Ульянин кивнул, записав указание. Кирилл обвёл взглядом всех присутствующих и завершил совещание.

— Господа, то, что мы делаем в Воронеже, это не просто строительство очередного завода. Мы закладываем основу для совершенно нового рода войск, которого пока нет ни у одной армии мира. Через десять-пятнадцать лет аэропланы будут решать исход сражений. Тот, кто первым поднимет в небо боевые машины, получит преимущество, которое трудно переоценить. Я хочу, чтобы Россия была первой. Поэтому не жалеть ни средств, ни сил. Ванновский, обеспечьте взаимодействие с артиллерийским ведомством, нужно, чтобы они начали думать о бомбах, которые можно сбрасывать с воздуха. Обручев, подготовьте проект штата будущего воздухоплавательного батальона. Витте, найдите деньги. Все свободны.

Совещание закончилось. Министры и военные, попрощавшись, покинули кабинет. Ульянин задержался на несколько минут, отвечая на дополнительные вопросы императора о деталях конструкции будущего аэроплана. Кирилл слушал его с интересом, время от времени подсказывая идеи, которые он помнил из прошлой жизни: обтекаемые формы крыла, облегчённая конструкция, система управления, которую потом назовут элеронами. Ульянин, вначале удивлённый технической осведомлённостью государя, быстро перешёл к делу и начал делать пометки в своём блокноте.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго стоял, глядя на сумерки, опускавшиеся на Петербург. Где-то там, в Воронеже, на заснеженном поле, сейчас работали люди, которые ещё не знали, что строят будущее. Они клали кирпичи, таскали балки, монтировали станки. Но через несколько лет их руками будет создано то, что изменит мир. И он, император, будет тем, кто даст этому миру крылья.

Он вернулся к столу и, взяв перо, написал на чистом листе несколько строк: «Воронеж. Февраль 1897. Сорок процентов первой очереди. Проблема это двигатель. Решение это закупить „Антуанетт“, ускорить свою разработку. Охрану усилить. К лету 1898 будет первый опытный образец». Затем, подумав, добавил: «Когда-нибудь люди будут летать быстрее звука. И начнётся это здесь».

Он отложил перо и усмехнулся. Полковник Ульянин, наверное, счёл бы эти слова фантазией. Но Кирилл знал: всё, о чём он думал, когда-нибудь сбудется. Нужно только не останавливаться.

Весна 1897 года пришла в Петербург поздно, только к середине марта лёд на Неве начал темнеть и трескаться, а на набережных появились первые торговцы зеленью. Но для Кирилла и его команды эта весна была не временем прогулок, а временем напряжённой работы. Сразу после февральских совещаний по конкурсу талантов, по авиационному заводу, по секретной операции в Томске, он с головой погрузился в рутину управления. Заводы, которые он заложил, требовали постоянного внимания. Верфи, которые строились, нуждались в материалах. Армия, которую он реформировал, ждала новых указов. И среди всего этого вороха дел была одна тема, которую он не отпускал от себя ни на день: электричество.

Прошло чуть больше месяца с того январского дня, когда они с Витте наметили программу производства собственного электрооборудования. Теперь настало время проверить, как идут дела на местах. Кирилл вызвал министра финансов и попросил его принести сводку о том, что сделано на Путиловском, Балтийском, Ижорском и других заводах, которым было поручено новое направление. Витте, как всегда, явился с толстой папкой и, едва усевшись, начал докладывать.

Он начал с главного, а именно с генераторов. На Путиловском заводе, в одном из механических цехов, был выделен пролёт под новое производство. Туда перевезли лучшие станки, имевшиеся на предприятии, и закрепили за пролётом двух инженеров-электриков, отозванных с флота. Один из них, бывший минный офицер, служивший на Балтике, имел опыт ремонта корабельных динамо-машин и согласился перейти на завод за двойное жалованье. Второй был молодым выпускником Технологического института, которого удалось переманить у частной компании, торговавшей немецким электрооборудованием. Они вдвоём набрали учеников, пока не десять, а только семь, но все семеро уже приступили к занятиям и параллельно помогали налаживать станки.

Производство изоляторов на Ижорском заводе тоже сдвинулось с мёртвой точки. Управляющий заводом, старый и осторожный человек, поначалу отнёсся к новой задаче с прохладцей, но после личного звонка Витте и обещания дополнительных средств быстро нашёл и помещение, и людей. Теперь в одном из цехов, где раньше делали керамическую посуду для флотских нужд, установили дополнительную печь для обжига и начали выпускать пробную партию фарфоровых изоляторов. Качество пока оставляло желать лучшего, из сотни штук тридцать уходили в брак, но мастера уверяли, что через месяц-два доведут технологию до ума.

Что касается кабелей, тут дело обстояло сложнее. Балтийский завод, которому поручили это направление, не имел опыта резиновой изоляции. Пришлось выписать специалиста с рижского завода «Проводник», где уже несколько лет делали изолированные провода для телеграфа. Специалист этот, латыш по фамилии Берзиньш, оказался человеком знающим, но въедливым и запросил жалованье втрое против прежнего. Витте, скрепя сердце, согласился. Теперь Берзиньш налаживал на Балтийском заводе линию по оплётке медной проволоки резиной и тканью. Обещал к лету дать первые сто вёрст кабеля.

С турбинами у Нобеля дело шло своим чередом. Инженеры нефтяной компании, привыкшие иметь дело с паровыми машинами и керосиновыми двигателями, с энтузиазмом взялись за разработку паровой турбины для будущих электростанций. Они привезли из Швеции несколько чертежей и теперь пытались адаптировать их под российские условия. До готового образца было ещё далеко, но Витте докладывал, что работа идёт методично и без особых срывов. Он оценивал, что первый опытный экземпляр турбины можно будет испытать не раньше чем через полтора года.

Кирилл слушал внимательно, иногда перебивая уточняющими вопросами. Его интересовало всё: качество меди, которую поставляли с уральских заводов, стоимость резины, которую закупали у бразильских поставщиков, производительность новых печей на Ижоре, количество часов, которые ученики проводили в классах и у станков. Витте отвечал обстоятельно, заглядывая в свои записи. По всему выходило, что дело движется медленно, со скрипом, но движется.

Разговор перешёл к самому больному вопросу, а именно к кадрам. Кирилл напомнил Витте свою идею: каждый действующий электротехник должен взять десять учеников. Министр финансов доложил, что этот принцип уже внедряется. На Путиловском заводе оба инженера-электрика читали лекции для молодых рабочих три раза в неделю, по вечерам, после смены. Слушателей набиралось около пятнадцати человек, больше, чем планировалось. Это радовало. На Балтийском заводе Берзиньш, несмотря на свой сложный характер, тоже взял учеников: четверых молодых монтёров, которые раньше работали только с телеграфными проводами. На Ижоре дело с учениками шло хуже: из десяти записавшихся через неделю осталось только шестеро, остальные ушли, не выдержав нагрузки.

Кирилл задумался. Он понимал, что ученичество это мера временная и вынужденная. Полноценных инженеров-электриков она не даст, а вот технически грамотных монтёров, способных обслуживать генераторы и прокладывать кабели, вполне. Именно такие люди и требовались в первую очередь. Он распорядился продолжить набор учеников и пообещал, что казна выделит средства на вечерние классы при заводах. Витте записал это в свою книжечку.

Затем министр финансов затронул ещё одну тему. Он сообщил, что среди инженеров, работающих над электрооборудованием, возник спор, который мог бы показаться техническим, но на самом деле имел стратегическое значение. Спор шёл о стандартах напряжения и частоты тока. Немцы использовали одни параметры, американцы совсем другие, французы вообще третьи. Каждая страна гнула свою линию, и российским инженерам предстояло решить, на чью сторону встать. От этого решения зависело, с каким оборудованием будет совместима русская электрическая сеть, чьи патенты придётся покупать и чьи генераторы можно будет копировать. Витте просил указаний.

Кирилл, помнивший из прошлой жизни о «войне токов» между Эдисоном и Теслой, понимал, что это решение определит развитие отрасли на десятилетия вперёд. Он спросил, какие варианты рассматривают инженеры. Витте объяснил: постоянный ток низкого напряжения, как у Эдисона, проще и безопаснее, но его невозможно передавать на большие расстояния. Переменный ток высокого напряжения, как у Теслы и Вестингауза, можно передавать на сотни вёрст, но он требует сложного оборудования и более квалифицированного обслуживания.

Кирилл выслушал и принял решение. Он сказал, что ориентироваться нужно на переменный ток. Не потому, что Тесла гениальнее Эдисона, а потому, что Россия это огромная страна, и передача энергии на расстояния для неё критична. Если строить электростанции по эдисоновской модели, придётся ставить их в каждом квартале, а это безумие. Переменный ток позволит питать целые города от одной станции. Витте согласился и записал: «Стандарт переменный ток, частота пятьдесят герц, напряжение на усмотрение инженеров, но с прицелом на высоковольтные линии».

Под конец Кирилл спросил о деньгах. Витте доложил, что расходы первого квартала уложились в смету, а именно около четырёхсот тысяч рублей на всё. Это было меньше, чем он опасался. Хорошая новость.

Оставшись один, Кирилл подошёл к карте, на которой теперь были отмечены не только будущие электростанции, но и заводы, где ковалась электрическая независимость империи. Путиловский, Балтийский, Ижорский, Нобель и всё это были кирпичики в фундаменте будущего. Он знал, что пройдут годы, прежде чем русские генераторы начнут крутиться на русских электростанциях, а русские кабели понесут ток в русские дома. Но первый шаг сделан. Электричество, которое ещё вчера было импортной диковинкой, становилось русским. И он, император, был тем, кто запустил этот процесс. Всё остальное это дело времени.

23 марта 1897 года, в воскресенье, Кирилл проснулся рано. За окнами Аничкова дворца уже вовсю разгорался весенний день, первый по-настоящему тёплый в этом году. Солнце, поднявшееся над Невой, заливало кабинет мягким золотистым светом, и в его лучах медленно кружились пылинки, потревоженные сквозняком из приоткрытой форточки. Снег на набережных ещё лежал, но уже посерел, напитался влагой и готов был вот-вот сойти. Кирилл стоял у окна, глядя, как по Фонтанке, пробивая тонкий утренний ледок, медленно движется баржа с дровами, и думал о том, что прошло уже почти два с половиной года с того дня, как он очнулся в Ливадии. Срок, за который иной правитель только-только осваивается на троне, он использовал, чтобы перевернуть империю. Но перевернуть мало. Надо было удержать её на весу, не дав рухнуть под тяжестью собственных реформ. А это значило необходимо считать деньги. Считать каждый рубль, каждый франк, каждый пуд зерна, каждую сажень рельсов.

Сегодня ему предстоял разговор с Витте, не экстренный, не по поводу какого-то нового проекта, а плановый, квартальный. Министр финансов ещё в пятницу прислал записку, в которой сообщал, что подготовил сводку об исполнении бюджета за первые два с половиной месяца 1897 года, и просил аудиенции. Кирилл, помнивший, сколько новых начинаний они запустили в январе и феврале, понимал, что сводка эта вряд ли будет безоблачной. Конкурс талантов, электрификация с выделением цехов на действующих заводах, авиационный завод в Воронеже, строительство фармацевтического завода в Томске, тайная операция в Германии, всё это требовало денег, и денег немалых. А казна, как он знал по прошлым докладам, хоть и наполнилась за последние годы, всё же не была бездонной.

Он отошёл от окна и взял со стола ту самую записку Витте. Она была короткой и деловой, как всё, что выходило из-под пера этого человека. Министр сообщал, что общая сумма расходов по новым проектам, утверждённым в январе-феврале, составила около девяти миллионов рублей единовременно и ещё примерно три миллиона в год текущих затрат. При этом доходы казны за первые месяцы года росли, винная монополия, распространённая теперь на сорок две губернии, давала стабильный приток, таможенные пошлины держались на высоком уровне, а поступления от подоходного налога, введённого год назад, начали понемногу расти. Но достаточно ли этого, чтобы покрыть всё, что они затеяли?

Витте явился ровно в десять, как было условлено. Он вошёл, как всегда, с кожаной папкой, но на этот раз папка была заметно толще обычного. Поздоровавшись, он опустился в кресло, раскрыл папку и вынул несколько листов, исписанных колонками цифр. Кирилл, сидевший напротив, заметил, что министр выглядит уставшим, глубже обычного залегли морщины на лбу, под глазами темнели круги. Видно было, что подготовка этой сводки стоила ему не одной бессонной ночи.

— Ваше Величество, — начал Витте, — я подготовил поквартальную роспись доходов и расходов на 1897 год с учётом всех новых начинаний, утверждённых вами в январе и феврале. Сразу скажу: положение напряжённое, но не критическое. Мы проходим по самому краю, но пока не срываемся.

Кирилл кивнул, приглашая его продолжать.

— Начну с доходов. За первые два месяца года в казну поступило около двухсот сорока миллионов рублей. Это на двенадцать процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Винная монополия принесла восемьдесят миллионов, она продолжает расширяться, и к лету мы планируем охватить ею ещё пять губерний. Таможенные пошлины дали шестьдесят два миллиона, сказывается рост импорта оборудования для новых заводов, но одновременно и повышение ставок на готовую продукцию, которое вы утвердили в прошлом году. Подоходный налог принёс пока только четыре миллиона, но тут рост медленный: мы только налаживаем систему сбора. Железные дороги, почта, телеграф еще в сумме около тридцати миллионов. Доходы от казённых заводов пока около трёх миллионов, но это только начало.

Он перевернул лист.

— Теперь о расходах. Здесь картина менее отрадная. Текущие расходы это армия, флот, жалованье чиновникам, содержание казённых учреждений, обслуживание долга, составляют примерно сто девяносто миллионов за первые два месяца. Это на уровне прошлого года. Но к ним добавились новые статьи, которых не было в прежних росписях. Я посчитал их отдельно.

Он вынул ещё один лист и начал зачитывать. Строительство фармацевтического завода в Томске это пока только подготовка площадки и заказ оборудования, но уже потрачено двести тысяч рублей, а всего на этот год запланировано полтора миллиона. Конкурс талантов это организация губернских комиссий, печать объявлений, жалованье инспекторам еще около трёхсот тысяч. Электрификация, выделение цехов на Путиловском, Балтийском, Ижорском заводах, закупка оборудования, наём специалистов это шестьсот тысяч. Авиационный завод в Воронеже продолжение строительства, закупка французских двигателей «Антуанетт», содержание французских инженеров это ещё два миллиона двести тысяч. Моторный завод в Москве, а именно закладка фундамента и заказ станков это полтора миллиона. И это не считая секретных расходов, которые проводились через особый фонд и о которых Витте, разумеется, не стал упоминать вслух, но Кирилл и так знал: операция «Аспирин» уже обошлась казне в круглую сумму.

— В сумме, — продолжал Витте, — расходы за первые два месяца составили около двухсот пятнадцати миллионов. Таким образом, мы пока имеем превышение доходов над расходами примерно в двадцать пять миллионов. Но это временно. Основные траты по новым проектам пойдут во втором и третьем кварталах, когда начнутся активные строительные работы. Если ничего не менять, к концу года мы можем выйти на дефицит в пятнадцать-двадцать миллионов рублей.

Кирилл слушал, не перебивая. Он знал, что Витте не из тех, кто паникует по пустякам, и если министр говорит о возможном дефиците, значит, тот действительно возможен. Но он знал и другое: дефицит дефициту рознь. Одно дело это дефицит, вызванный падением доходов, и совсем другое это дефицит, вызванный ростом расходов на строительство заводов, которые через несколько лет сами начнут приносить прибыль. Первое было опасно. Второе это допустимо, если не затягивать.

— Сергей Юльевич, — сказал он, — я хочу услышать ваше мнение не как министра финансов, а как человека, который понимает промышленность. Мы сейчас тратим деньги на заводы, которые начнут давать отдачу через два-три года. Это нормально. Но я хочу знать: выдержит ли казна эти два-три года? Или нам придётся что-то резать?

Витте задумался. Он не привык отвечать на такие вопросы с ходу, ему нужно было взвесить все цифры, которые он держал в голове. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.

— Ваше Величество, я много думал об этом. Казна выдержит, но при одном условии: мы не должны начинать новых крупных строек в ближайшие год-два. Закрепиться на достигнутом, завершить начатое, дождаться первых плодов и только потом двигаться дальше. Иначе мы рискуем надорваться. Кроме того, я хотел бы предложить вам несколько мер, которые помогут нам сэкономить, не сворачивая уже начатые проекты.

— Слушаю, — Кирилл чуть подался вперёд.

Витте начал излагать. Первое: ускорить введение винной монополии в Сибири. Это даст дополнительный доход уже в текущем году. Второе: увеличить таможенные пошлины на предметы роскоши: французское шампанское, итальянские вина, английские экипажи, шёлк, кружева. Это не затронет простых людей, а богатые заплатят. Третье: провести ревизию государственного аппарата и сократить дублирующие департаменты. Четвёртое: начать продажу части казённых земель в европейской части России, не крестьянских наделов, а пустующих угодий, которые не используются. Пятое: ускорить переговоры с французами о досрочном погашении части кредита товарами: лесом и керосином, чтобы уменьшить долговое бремя.

Кирилл выслушал все пять пунктов и одобрил четыре из них. Единственное, что вызвало у него сомнение, это продажа казённых земель. Он опасался, что земля попадёт в руки спекулянтов, а не тех, кто будет её обрабатывать. Витте предложил ввести ограничения: продавать только мелкими участками и только тем, кто обязуется вести на ней хозяйство не менее пяти лет. Кирилл согласился.

Затем он сам внёс несколько предложений. Первое: расширить экспорт зерна через южные порты, используя новый элеватор в Одессе. Второе: начать рекламу русской мебели из архангельской фабрики в европейских газетах, чтобы подстегнуть спрос и увеличить валютную выручку. Третье: ускорить строительство холодильных складов в Сибири, чтобы снизить потери мяса и масла при транспортировке. Четвёртое: поручить министерству путей сообщения рассмотреть возможность введения специального тарифа для перевозки экспортных грузов это сделает русские товары более конкурентоспособными на мировом рынке.

Витте всё записал и пообещал подготовить соответствующие указы в течение двух недель. Затем он, чуть помедлив, словно раздумывая, стоит ли поднимать эту тему сейчас, добавил:

— Ваше Величество, есть ещё один вопрос, который я хотел обсудить. Он касается наших отношений с французскими банками. Они предлагают нам новый заём, на этот раз коммерческий, под четыре процента годовых, для финансирования строительства железных дорог. Сумма двести миллионов франков. Я должен дать ответ до конца месяца.

Кирилл задумался. Четыре процента это было не грабительски, но всё же обременительно. С другой стороны, дороги были нужны позарез: без них сибирские заводы не смогут вывозить продукцию, а войска быстро перебрасываться к границам. Он спросил Витте, можно ли обойтись без этого займа. Министр ответил, что можно, но тогда придётся отложить строительство нескольких веток, в том числе ветки к Томску, которая была нужна для будущего фармацевтического завода. Это меняло дело. Томский завод был слишком важен, чтобы откладывать его снабжение.

— Берите заём, — сказал он наконец. — Но постарайтесь договориться о досрочном погашении без штрафов. И пусть французы знают: мы берём деньги не для того, чтобы сидеть на них, а для того, чтобы строить. Чем больше мы строим, тем больше покупаем у них же оборудования. Это взаимная выгода.

Витте кивнул и сделал пометку в книжечке. Затем он, как всегда, перешёл к следующему пункту. На этот раз речь зашла о Крестьянском банке. Столыпин, проводивший аграрную реформу, докладывал, что спрос на ссуды растёт быстрее, чем ожидалось. За первые два месяца года было выдано кредитов на сумму более полутора миллионов рублей, что вдвое больше, чем за тот же период прошлого года. Это было хорошо: крестьяне поверили в реформу и начали активно выходить из общины. Но это же создавало дополнительную нагрузку на казну. Витте предлагал временно ограничить сумму выдаваемых ссуд, чтобы не раздувать дефицит.

Кирилл категорически отверг это предложение. Он сказал, что аграрная реформа это основа всего, и сворачивать её нельзя ни на рубль, ни на копейку. Если крестьяне берут ссуды, то значит, реформа работает. Если они выходят из общины, то значит, они поверили в будущее. И это доверие нельзя обмануть. Лучше урезать что-то другое, но Крестьянский банк должен получать столько средств, сколько ему нужно. Витте, спорить не стал, хотя было видно, что он предпочёл бы более осторожный подход.

Они проговорили ещё около часа. Под конец Витте подвёл итог: если все предложенные меры будут реализованы, казна может рассчитывать на дополнительные доходы в размере около двадцати миллионов рублей к концу года. Это позволит покрыть дефицит и даже выйти в небольшой профицит. Но для этого нужно было действовать быстро и без проволочек.

Кирилл, выслушав его, подошёл к окну. За стеклом уже вовсю сияло мартовское солнце, и на карнизе, весело чирикая, устроилась стайка воробьёв. Он думал о том, что финансы это та же война, только без пушек. И на этой войне он пока держал оборону. Но для того, чтобы перейти в наступление, нужны были новые источники дохода. И он знал, где их искать. Там, где русский лес, русский хлеб и русская нефть пересекают границы и превращаются в золото. Там, где русские заводы начинают выпускать продукцию, за которую Европа готова платить. Там, где русские инженеры, обученные его стараниями, создают то, чего раньше не умели. Пройдёт ещё несколько лет и эти ручейки сольются в полноводную реку. А пока нужно было работать. Считать каждый рубль. И не сбавлять темпа.

Он вернулся к столу и, взяв перо, написал на чистом листе: «Март 1897. Бюджет напряжён, но держится. Доходы растут. Расходы тоже. Витте предлагает не начинать новых строек. Согласен. Закрепиться. Закончить начатое. К осени нужно посмотреть. Дополнительные меры: винная монополия в Сибирь, пошлины на роскошь, ревизия аппарата, продажа пустующих земель, экспортный тариф». Затем, подумав, добавил: «Крестьянский банк не трогать. Это святое».

Он отложил перо и усмехнулся своим мыслям. Два года назад он впервые сел за этот стол и начал считать деньги империи. Тогда казна была пуста, а долги огромны. Теперь долги сокращались, а казна наполнялась. Медленно, со скрипом, но наполнялась. Империя ещё не стала богатой, но уже перестала быть бедной. И это была его заслуга. Заслуга человека, который когда-то, в другой жизни, спасал заводы, а теперь спасал целую страну. Всё остальное будет впереди.

1 апреля 1897 года, во вторник, Кирилл вызвал к себе министра путей сообщения князя Михаила Ивановича Хилкова. Этот человек был одним из немногих в правительстве, кого Кирилл уважал безоговорочно, не за титул, не за богатство, а за то, что он знал своё дело до последнего костыля и до последней шпалы. Хилков, потомок древнего рода, в молодости учился в Пажеском корпусе, служил в гвардии, но потом вдруг, ко всеобщему изумлению, оставил придворную карьеру и уехал в Америку. Там он работал простым рабочим на железных дорогах, сначала землекопом, потом машинистом, потом начальником участка. Он строил дороги в Техасе, водил поезда через прерии, изучал организацию движения в Европе и вернулся в Россию с таким багажом практических знаний, какого не имел ни один другой министр в правительстве. Именно поэтому Кирилл, едва вступив на престол, оставил его на посту, хотя многих других министров сменил. Теперь, спустя почти два с половиной года, он хотел услышать от Хилкова честный, без прикрас, доклад о том, как продвигается величайшая стройка империи, а именно Транссибирская железнодорожная магистраль.

Хилков вошёл в кабинет ровно в десять, как было предписано. Это был сухощавый, жилистый человек лет пятидесяти пяти, на котором выделялись живые, внимательные глаза. Одет он был не в парадный мундир, а в скромный сюртук, на котором не было ни одной награды, только значок инженера путей сообщения. Он поклонился, и Кирилл, пожимая ему руку, предложил садиться без церемоний.

— Михаил Иванович, я пригласил вас, чтобы поговорить о Транссибе. Не для парадного доклада, не для того, чтобы услышать бодрые цифры из отчётов. Я хочу знать правду. На какой стадии дорога сейчас? Сколько денег уже потрачено? Сколько ещё предстоит потратить? Когда мы наконец сможем проехать от Петербурга до Владивостока по своей земле, не пересаживаясь на паромы и не перегружая товары на телеги? И, кстати, до куда она сейчас построена? Я хочу этим летом поехать на восток и посмотреть своими глазами. Куда я смогу доехать?

Хилков, который привык к тому, что император задаёт вопросы прямо, без обиняков, ответил так же прямо.

— Ваше Величество, я подготовил для вас краткую записку, но, если позволите, изложу всё устно. Так будет быстрее и понятнее.

Кирилл кивнул. Министр достал из папки большую карту Сибири, на которой красной линией был обозначен маршрут магистрали, и разложил её на столе. Склонившись над ней, он начал доклад.

— На сегодняшний день Транссибирская магистраль это не одна дорога, а несколько участков, которые строятся одновременно с запада на восток и с востока на запад. Общая протяжённость запланированной линии около семи тысяч вёрст от Челябинска до Владивостока. Если считать от Петербурга до Владивостока, то все девять с половиной тысяч. На сегодня уложено и открыто для движения около трёх тысяч семисот вёрст. Это примерно половина. Западный участок от Челябинска до Красноярска практически готов. Здесь поезда уже ходят по расписанию, возят грузы и пассажиров. Мост через Енисей, который вы лично открывали в октябре, работает без нареканий. Дальше, на восток от Красноярска, сейчас строится самый трудный участок Средне-Сибирский. Он проходит через тайгу, болота, горные кряжи. Здесь мы продвинулись примерно на триста вёрст, до станции Тайшет. Дальше уже Иркутск, до которого ещё около пятисот вёрст, и это самый сложный отрезок. Скалы, вечная мерзлота, реки с капризным нравом. Мы планируем довести дорогу до Иркутска к концу 1898 года, но это при условии стабильного финансирования и хорошей погоды.

Он перевёл дыхание и продолжил, ведя пальцем по карте дальше на восток.

— Теперь о восточном участке. От Владивостока на север и запад строится Уссурийская дорога. Она готова на две трети, точнее около четырёхсот вёрст. К концу года рассчитываем дойти до Хабаровска. Это даст нам связь Владивостока с Амуром. А вот дальше, между Хабаровском и Иркутском, будет самый большой разрыв. Амурский участок. Около полутора тысяч вёрст. Здесь пока только изыскания и начало земляных работ. Рельеф сложнейший: горы, болота, широкие реки, которые нужно перекрывать мостами. Этот участок будет готов не раньше 1903 или даже 1904 года.

Кирилл слушал очень внимательно. Когда министр закончил, он задал вопрос, который интересовал его больше всего:

— Сколько?

Хилков понял с полуслова.

— На сегодняшний день, Ваше Величество, общие расходы на строительство Транссиба с момента его начала в 1891 году составили около двухсот восьмидесяти миллионов рублей. Из них примерно сто девяносто миллионов потрачено до вашего воцарения и около девяноста миллионов за последние два с половиной года, при вас. Ежегодные ассигнования сейчас составляют от тридцати до тридцати пяти миллионов рублей. Это самая большая статья расходов казны после армии и флота. Чтобы завершить магистраль полностью, нам потребуется ещё примерно сто семьдесят или сто восемьдесят миллионов. Если финансирование сохранится на нынешнем уровне, мы сможем замкнуть дорогу в единое целое к 1903 году. Если увеличить ассигнования хотя бы до сорока пяти миллионов в год, то к 1901-му.

Кирилл подошёл к карте и долго всматривался в неё. Транссиб был не просто дорогой. Это была артерия, которая связывала европейскую Россию с Сибирью и Дальним Востоком. Без неё все его заводы в Красноярске, будущий фармацевтический центр в Томске, военные базы на Тихом океане, всё это висело в воздухе, отрезанное от центра тысячами вёрст бездорожья. С ней Сибирь становилась не колонией, а частью империи. Он знал, что в той, другой истории, Транссиб достроили с огромным опозданием, и это опоздание дорого обошлось России в русско-японской войне. Теперь он не мог позволить себе повторить эту ошибку.

— Я хочу, — сказал он после долгой паузы, — чтобы мы ускорили строительство Амурского участка. Насколько я понимаю, именно он у нас самое узкое место. Если мы не замкнём дорогу до конца столетия, мы рискуем остаться без связи с Дальним Востоком именно тогда, когда она будет нужнее всего. Что для этого нужно?

Хилков ответил сразу, словно ждал этого вопроса.

— Три вещи, Ваше Величество. Первое это дополнительные ассигнования. Я прошу увеличить бюджет стройки до сорока миллионов в год, начиная с этого года. Второе это больше рабочих рук. У нас уже работают заключённые и солдаты, но этого недостаточно. Нужно ещё как минимум десять тысяч человек, например вольнонаёмных или ссыльнопоселенцев. Третье это рельсы. Мы до сих пор закупаем часть рельсов за границей. Это дорого и долго. Если бы наши заводы могли давать больше рельсов, мы бы сэкономили и время, и деньги.

Кирилл вспомнил, что на Урале и в Перми как раз строились мощности по прокату стали, а новый станкостроительный завод в Перми уже начал выпускать оборудование. Он повернулся к Хилкову и ответил:

— Рельсы будут русскими. Я лично прослежу за этим. Деньги вы получите, но с условием: каждый потраченный рубль должен быть на виду. Рабочие, я дам указание привлечь дополнительно ссыльных и военнослужащих. И, Михаил Иванович, — он посмотрел министру прямо в глаза, — я хочу этим летом поехать на восток и проехать по дороге до самого конца, докуда она построена. От Красноярска и дальше, на восток. Хочу своими глазами увидеть, как идёт стройка. Устроите мне такую поездку?

Хилков, чуть заметно улыбнувшись, ответил:

— Устрою, Ваше Величество. Дорога от Красноярска до Тайшета уже открыта для рабочего движения. Поезд пройдёт. Правда, не быстро, так как путь ещё не обкатан, кое-где ограничения по скорости. Но проехать можно. А дальше, до Иркутска, только на лошадях или по реке. Но если вы хотите увидеть стройку, лучше всего смотреть именно там, где ещё не уложены рельсы. Там видно, как это делается.

Кирилл кивнул. Он мысленно уже составлял план летней поездки. Архангельск, Пермь, Красноярск, потом туда на восток, до самого конца рельсов. Может быть, даже до Байкала. Это будет долгое путешествие, но он знал, что оно необходимо. Потому что одно дело это читать доклады в Петербурге, и совсем другое это стоять на краю таёжной просеки и видеть, как рабочие, облепленные гнусом, укладывают шпалы в мёрзлую землю. Он должен был это увидеть. И он увидит.

Он отпустил Хилкова и остался один. За окнами по-прежнему сияло солнце, но мысли его были далеко, там, где сквозь тысячевёрстную тайгу, через реки и горы, медленно, но неотвратимо ползла на восток стальная нить. Транссиб был самой дорогой стройкой в истории России. Но он же был и самой необходимой. И Кирилл знал: если он доведёт эту дорогу до конца, все остальные его проекты: заводы, верфи, шахты обретут тот фундамент, без которого они так и остались бы разрозненными островками в море бездорожья. Дорога была кровеносной системой империи. И он, император, был её сердцем.

К концу апреля 1897 года в Аничков дворец начали поступать первые результаты конкурса талантов, объявленного императором в январе. Сводки, приходившие из губерний, были разными по объёму и качеству: одни губернаторы отнеслись к делу формально, прислав короткие отписки, другие напротив, развернули бурную деятельность и завалили Петербург десятками заявок. Но среди всего этого потока бумаг, проходившего через руки чиновников министерства народного просвещения и Технического общества, уже начали появляться имена, которые заставляли Кирилла забывать об усталости и засиживаться за чтением до глубокой ночи.

Двадцать пятого апреля, в пятницу, он вызвал к себе Витте и Петрова, чтобы вместе просмотреть первую подборку заявок, прошедших предварительный отбор. В кабинете, залитом мягким весенним светом, на столе лежали три толстые папки, в которых были собраны материалы примерно на сорок кандидатов. Каждая папка содержала краткую справку о заявителе, описание его проекта или таланта, заключение губернской комиссии и рекомендации Технического общества. Кирилл, Витте и Петров уселись вокруг стола и приступили к разбору.

Петров, молодой председатель Технического общества, первым взял слово. Он доложил, что всего на данный момент поступило около трёхсот заявок из сорока двух губерний. После предварительного отбора, проведённого губернскими комиссиями, осталось около ста двадцати. Из них он лично отобрал тридцать семь наиболее перспективных. Именно они и лежали сейчас в папках.

— Ваше Величество, — сказал он, — я должен признаться: я ожидал меньшего. Думал, конкурс вызовет вялый интерес или будет завален пустыми проектами. Но среди этих тридцати семи есть люди, которые могли бы сделать честь любой европейской академии.

Кирилл открыл первую папку. В ней лежали заявки от механиков и изобретателей. Он начал просматривать их одну за другой, и каждая, даже самая скромная, рассказывала свою историю, историю человека, который в глуши, без денег, без связей, без нормальных инструментов, пытался создать что-то новое.

Первая заявка, привлёкшая его внимание, была из Вятской губернии. Некто Иван Кузьмич Шестаков, сорока двух лет, крестьянин-самоучка, представил проект механической молотилки с паровым приводом, которую он построил собственными руками из старых шестерён и частей от разбитого локомобиля. Машина работала, во всяком случае, так утверждала губернская комиссия, наблюдавшая её в действии. Производительность была вдвое выше, чем у обычной ручной молотилки, а расход топлива на удивление низким. Шестаков не умел ни читать, ни писать, его чертежи, приложенные к заявке, были набросаны углём на обёрточной бумаге, но губернский инженер, осматривавший молотилку, написал в заключении: «Машина сия, несмотря на грубость исполнения, заключает в себе оригинальные технические решения, не встречавшиеся мне в литературе». Кирилл прочитал это и, чуть заметно улыбнувшись, передал лист Витте.

— Вот вам первый кандидат на стипендию, Сергей Юльевич. Крестьянин, который не умеет читать, но строит паровые молотилки. Выдайте ему триста рублей подъёмных и направьте в Пермь, пусть Гуляев возьмёт его в ученики. Через год он будет не молотилки строить, а станки.

Витте сделал пометку в книжечке. Петров, в свою очередь, записал фамилию Шестакова в список на стипендию.

Следующая заявка была из Одессы. Молодой еврейский юноша, Лев Залманович Бронштейн, восемнадцати лет, представил проект электрического телеграфа с автоматической записью сообщений на бумажную ленту. Идея была не нова, но молодой человек разработал оригинальный механизм протяжки ленты, который, по заключению местного телеграфного инженера, «значительно превосходил существующие образцы по надёжности и простоте». Бронштейн закончил гимназию с золотой медалью, но не мог поступить в университет из-за процентной нормы для евреев. Губернская комиссия рекомендовала его как «исключительно одарённого юношу, заслуживающего высочайшего внимания».

Кирилл прочитал эту рекомендацию и на мгновение задумался. Он знал, что в той, другой истории, ограничения для евреев в образовании сохранялись вплоть до самого краха империи, и это было одной из тех несправедливостей, которые подтачивали государство изнутри. Сейчас он не мог отменить все ограничения разом, это вызвало бы бурю в консервативных кругах, но он мог сделать то, что было в его силах. Он поднял глаза на Витте.

— Этому юноше дать стипендию. Пусть едет в Петербург, в Технологический институт. Процентную норму для участников конкурса я отменяю своим указом. Талант не имеет национальности. Если он действительно так одарён, как пишут, он будет работать на Россию, и мне всё равно, в какой синагоге он молится.

Витте чуть заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Петров, напротив, одобрительно закивал.

Третья заявка, заставившая Кирилла задержаться, была из Томска. Инженер-химик местного университета, Алексей Петрович Доброхотов, представил работу по синтезу азотных удобрений из атмосферного азота. Идея была смелой, в Европе над этим бились лучшие умы, и до промышленного применения было ещё далеко, но расчёты и лабораторные опыты, проведённые Доброхотовым, впечатляли. Он утверждал, что нашёл способ связать азот с водородом при высоком давлении и температуре, используя новый катализатор на основе осмия. Если его опыты подтвердятся, Россия сможет производить удобрения в неограниченных количествах, не завися от импорта чилийской селитры. Это было не просто открытие, а это была революция в сельском хозяйстве. Кирилл подчеркнул фамилию Доброхотова дважды.

— Этому дайте двойную стипендию. И лабораторию. И свяжите его с будущим фармацевтическим заводом в Томске, пусть работают вместе. Если он действительно научился связывать азот, это решит проблему продовольствия для всей империи.

Он перевернул страницу. Дальше шли заявки от оптиков, металлургов, мостостроителей. Из Костромы пришёл проект нового ткацкого станка, который обещал вдвое увеличить производительность текстильных фабрик. Из Екатеринбурга пришли чертежи усовершенствованной доменной печи с регенерацией тепла. Из Тифлиса пришла работа молодого агронома, который вывел новый сорт винограда, устойчивый к заморозкам. Из Минска пришел проект портативного полевого телефона для армии. Каждая заявка была по-своему ценна, и Кирилл, просматривая их, всё больше укреплялся в мысли, что конкурс был одним из лучших его решений.

Однако среди бумаг попадались и курьёзы. Из Тамбова пришла заявка от мещанина, который утверждал, что изобрёл вечный двигатель, и прилагал к заявке чертёж, напоминающий колесо с перекатывающимися шарами. Из Пскова пришел проект летательного аппарата с машущими крыльями, как у птицы, который, по замыслу автора, должен был подниматься в воздух силой мускулов пилота. Из Саратова пришло письмо от крестьянки, которая уверяла, что открыла эликсир вечной молодости на основе отвара из лопуха. Кирилл читал эти заявки с улыбкой, но даже их не отбрасывал сразу, каждая получала короткую резолюцию с советом продолжить обучение или обратиться в ближайшее техническое училище. Он знал, что среди фантазёров и мечтателей иногда попадаются настоящие гении. Нельзя отталкивать людей, давая им шанс, даже если их идеи кажутся бредовыми.

К полудню все три папки были разобраны. Кирилл откинулся в кресле и обвёл взглядом своих помощников.

— Господа, то, что мы сегодня увидели, это лишь первые результаты. Конкурс ещё не завершён, он продлится до лета, и я ожидаю, что к июню у нас будет не тридцать семь перспективных кандидатов, а втрое больше. Но уже сейчас я могу сказать: империя полна талантов. Они есть везде, в деревнях, в местечках, на заводах, в университетских лабораториях. Их никто не искал раньше. Теперь мы их найдём. И каждому дадим шанс. Потому что именно из них вырастет новая русская наука, новая промышленность, новая армия. Всё, что мы строим сейчас: заводы, верфи, лаборатории, всё это мёртвое железо без людей. А люди есть. И они уже идут к нам.

Он поднялся, давая понять, что совещание окончено. Витте и Петров собрали бумаги и откланялись. Кирилл остался один. Он ещё раз перебрал заявки, на которых поставил свои резолюции: Шестаков в Пермь, к Гуляеву; Бронштейн в Петербург, в Технологический институт; Доброхотов сразу двойная стипендия и лаборатория; десятки других на стипендии, в училища, под начало опытных мастеров. Все они, эти люди, ещё не знали, что их судьба только что изменилась. Но очень скоро узнают.

Кирилл подошёл к окну и посмотрел на оживающий после зимы Петербург. Он думал о том, что конкурс талантов это, возможно, самое важное из всего, что он начал. Заводы можно построить за несколько лет. Дороги за десятилетие. Армию перевооружить за пять. Но людей, способных двигать науку и промышленность вперёд, не вырастить быстро. Их нужно искать, поддерживать, учить. И он, император, только что дал старт этому поиску. Теперь оставалось ждать июня, когда лучшие из лучших прибудут в Петербург, чтобы лично предстать перед ним. А пока необходимо работать. Как всегда. Не сбавляя темпа.

Идея пришла к Кириллу не в кабинете, не за чтением сводок и не на совещании с министрами, а во время короткой прогулки по набережной Фонтанки, которую он позволил себе в один из последних апрельских дней 1897 года. Снег сошёл окончательно, обнажив всё то, что скрывалось под ним долгие зимние месяцы: пожухлую прошлогоднюю листву, обломанные ветки, мусор, нанесённый ветром, грязь, скопившуюся у сточных канав. Город, ещё вчера казавшийся припорошенным и от этого почти опрятным, теперь выглядел запущенным и неопрятным. И не только Петербург, Кирилл знал, что та же картина сейчас открывается в Москве, в Киеве, в Нижнем Новгороде, в тысячах больших и малых городов империи. Весна всегда обнажает то, что скрывала зима. И то, что она обнажала сейчас, ему не нравилось.

Он вернулся во дворец и, не снимая шинели, прошёл в кабинет. Мысль, которая пришла к нему на набережной, была проста и оттого особенно хороша. Люди привыкли ждать, что порядок наведёт кто-то другой: дворник, городовой, городская управа, государство. Но порядок не может быть навязан сверху, он должен рождаться снизу, из общего желания жить в чистоте и красоте. И если этого желания пока нет, его нужно пробудить. Не указом, не принуждением, а примером. Общим делом. Праздником труда, который объединит всех от гимназиста до губернатора, от рабочего до министра.

Он вызвал Витте и Столыпина. Когда оба вошли, он уже стоял у стола, на котором лежал раскрытый календарь.

— Господа, — начал он, — я хочу предложить вам нечто новое. Не завод, не дорогу, не закон. Нечто, что не требует больших денег, но может изменить очень многое. Я хочу, чтобы в первую субботу мая вся Россия вышла на улицы и привела свою страну в порядок. Пусть каждый от мала до велика возьмёт метлу, лопату или просто тряпку и сделает то, что в его силах. Пусть уберут мусор, почистят канавы, победят деревья, покрасят заборы. Пусть это станет традицией, днём, когда мы все вместе, без принуждения, делаем нашу страну чище и красивее.

Витте, как всегда, первым отреагировал на практическую сторону дела. Он заметил, что идея замечательная, но потребует координации. Нужно разослать циркуляры губернаторам, напечатать объявления в газетах, заготовить инвентарь, предусмотреть вывоз мусора. Это расходы. Кирилл ответил, что расходы будут минимальными, а польза будет огромной. Он не хочет, чтобы субботник превратился в казённую повинность. Напротив, это должен быть добровольный порыв. Но государство может и должно подать пример. Пусть чиновники всех рангов выйдут на улицы первыми. Пусть губернаторы лично возглавят уборку в своих городах. Пусть в Петербурге он сам, император, возьмёт метлу и выйдет на набережную. Если царь не гнушается такой работы, найдётся ли кто-то, кто откажется?

Столыпин, который до этого слушал молча, одобрительно кивнул. Он сказал, что эта идея перекликается с тем, что он видит в деревнях: крестьяне, вышедшие из общины и получившие землю в собственность, начинают заботиться о своём дворе совсем иначе. Чувство хозяина пробуждает желание жить в порядке. Если этот же дух удастся пробудить в городах, это будет величайшим достижением.

Кирилл, воодушевлённый их поддержкой, начал развивать мысль дальше. Он говорил о том, что субботник это не просто уборка мусора. Это общее дело, которое стирает сословные границы. В этот день не будет ни богатых, ни бедных, ни начальников, ни подчинённых. Все будут делать одну работу, и это, возможно, сблизит людей сильнее, чем любые указы. Кроме того, субботник это отличный повод для того, чтобы привести в порядок не только улицы, но и парки, скверы, пустыри, которые можно превратить в сады. Он хочет, чтобы в этот день повсюду сажали деревья. Через десять-двадцать лет они вырастут и станут живым напоминанием о том, что народ сам, своими руками, украсил свою землю.

Он припомнил, что первая суббота мая в этом году выпадает на первое число. И, чуть усмехнувшись, добавил, что знает: в Европе этот день отмечают как праздник рабочих, и кое-кто в России пытается устраивать в этот день маёвки и демонстрации. Что ж, пусть теперь Первомай будет не днём раздора, а днём созидания. Пусть те, кто хочет выйти на улицы, выходят, но не с красными флагами, а с мётлами и лопатами. Это и будет лучший ответ тем, кто пытается разделить общество.

Витте и Столыпин переглянулись. Никто из них не ожидал такого поворота. Но оба понимали: император только что нашёл способ превратить потенциальную угрозу в свою пользу. Это был чисто управленческий ход, взять чужой инструмент и использовать его для своих целей. Оставалось только реализовать задуманное.

Указ был составлен в тот же день. Он гласил, что в первую субботу мая 1897 года по всей Российской империи проводится Всенародный субботник, день добровольного труда на благо родного города или села. Всем губернаторам, городским головам и земским управам предписывалось организовать уборку улиц, парков, набережных и других общественных мест, обеспечить участников необходимым инвентарём, организовать вывоз собранного мусора. Участие в субботнике объявлялось делом сугубо добровольным, но при этом выражалась надежда, что никто из верноподданных не останется в стороне. Особая просьба была обращена к чиновникам, офицерам, учащимся и духовенству: подать пример личным участием. Императорская фамилия также будет участвовать в субботнике в Петербурге.

Когда указ был разослан, по столице поползли слухи. Газеты, ещё вчера обсуждавшие конкурс талантов и строительство новых заводов, теперь пестрели заголовками о предстоящем субботнике. Мнения разделились. Одни приветствовали идею, называя её «царским даром весне». Другие ворчали, что это барская затея, которая только отнимет у людей выходной. Третьи, самые консервативные, видели в этом что-то «революционное», как это так, царь будет мести улицу наравне с простолюдинами? Но большинство просто ждало. Ждало и гадало: выйдет ли сам император? Или всё ограничится циркулярами?

Первое мая 1897 года выдалось в Петербурге солнечным и тёплым, словно сама природа решила поддержать начинание. Уже к девяти часам утра на набережных, в скверах и на площадях стали собираться люди. Кое-где возникла даже толчея, столько желающих пришло. Городская управа выкатила телеги с мётлами, лопатами, граблями, вёдрами с известью и кистями. Владельцы лавок выставляли на тротуары бадьи с водой и угощение: бублики, квас, горячий чай. Настроение было приподнятое, почти праздничное.

Ровно в десять утра от подъезда Аничкова дворца вышел человек в простой рабочей блузе и высоких сапогах. Это был император. Рядом с ним шли Витте, Столыпин и несколько офицеров свиты, тоже одетых по-простому. Кирилл подошёл к первой попавшейся телеге, взял метлу и, не говоря ни слова, направился к набережной Фонтанки, где ещё вчера он заметил особенно много мусора. За ним, сначала робко, а потом всё увереннее, потянулись люди. Через час на набережной работали уже сотни человек: мели тротуары, собирали прошлогоднюю листву, белили стволы деревьев, чинили покосившуюся ограду. Студенты вперемешку с чиновниками вытаскивали из канавы какой-то старый хлам. Толстый купец, сняв сюртук, орудовал лопатой. Гимназисты под присмотром учителя сажали липы вдоль аллеи. Где-то заиграл военный оркестр, не марш, а что-то весёлое, народное.

К середине дня Кирилл, отложив метлу, прошёлся по городу. Он видел, как на Дворцовой площади солдаты Преображенского полка разбирали старые, прогнившие подмостки, оставшиеся ещё с прошлогоднего парада. Видел, как на Выборгской стороне рабочие красили фасад заводской казармы. Видел, как в Летнем саду дамы из благотворительного общества высаживали цветы на клумбах. Телеграммы, приходившие из других городов, сообщали о том же: Москва вышла на уборку Бульварного кольца и Кремлёвской набережной, Киев чистил Крещатик, Нижний Новгород приводил в порядок откосы над Волгой, Одесса чистила Приморский бульвар. Даже в далёком Красноярске, где ещё недавно гремела стройка моста, люди вышли на улицы. Субботник действительно стал всенародным.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, Кирилл вернулся в Аничков дворец. Он был уставшим, но эта усталость была приятной, как после хорошо сделанной работы. За ужином он расспросил Стрепетова о том, как прошёл день в разных частях города. Тот докладывал, что мусора собрали столько, что городские свалки не справляются, и придётся вывозить ещё несколько дней. Но главное это не было ни одной потасовки, ни одного пьяного, ни одного недовольного. Люди расходились по домам с чувством исполненного долга.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Город в сгущающихся сумерках выглядел иначе, чем вчера. Он был чище. Свежеокрашенные ограды тускло блестели, побеленные стволы деревьев белели вдоль аллей, молодые липы, высаженные гимназистами, тянулись к небу. Он знал, что через неделю, через месяц кто-то снова бросит окурок на тротуар, кто-то выплеснет помои в канаву, и всё вернётся на круги своя. Но он знал и другое: сегодня эти люди почувствовали себя хозяевами своего города. Они впервые, быть может, поняли, что порядок зависит не от городового и не от царя, а от них самих. И это чувство, однажды проснувшись, уже не угаснет. Пусть не у всех, пусть не сразу, но семя было брошено. А значит, всё это было не зря.

Он сел за стол и записал в своём дневнике: «1 мая 1897 года. Первый всероссийский субботник. Участвовал лично. Результат: улицы чисты, люди довольны. Главное, они впервые работали вместе, без различия сословий. Это дорогого стоит. Повторить в следующем году». Затем, подумав, добавил: «Традиция. Нужно, чтобы это стало традицией».

За окном, в сгущающейся майской ночи, зажглись первые электрические фонари, те самые, которые ещё недавно были редкостью, а теперь освещали уже несколько улиц. Город засыпал. Чистый, обновлённый, полный надежд. И где-то в этой тишине, возможно, уже зарождалась новая Россия, та самая, о которой он мечтал.

В середине мая 1897 года, когда черёмуха в петербургских садах уже отцвела, уступив место первой сирени, а Нева окончательно очистилась от льда и теперь катила свои серые воды к заливу, Кирилл получил от адмирала Макарова короткую телеграмму. Она состояла всего из трёх слов: «Лодка готова. Жду». Он прочитал её, стоя у окна своего кабинета, и почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло и это был не страх, не волнение, а то особое, с трудом сдерживаемое нетерпение, которое всегда предшествовало важным испытаниям. Подводная лодка, заложенная почти два года назад, прошедшая через бесчисленные переделки, споры инженеров, нехватку средств и сомнения скептиков, наконец была готова к своему первому настоящему выходу в море. И он, император, должен был присутствовать при этом.

Он выехал в Кронштадт ранним утром 17 мая, не взяв с собой никого из министров, только адъютанта, охрану и неизменного Стрепетова. День выдался на удивление тихим и ясным, редкая удача для балтийской весны. Финский залив, ещё недавно серый и неприветливый, теперь лежал перед ним, как огромное зеркало, лишь слегка подёрнутое рябью от лёгкого восточного ветра. Вода была ещё холодна, не больше десяти градусов, но солнце уже пригревало по-летнему, и на пирсе Кронштадтского порта, куда прибыл императорский катер, было почти тепло.

Макаров ждал его на причале. Адмирал, одетый не в парадный мундир, а в простую морскую тужурку без знаков различия, выглядел уставшим, но довольным, так выглядит человек, который долго и трудно шёл к цели и наконец видит её перед собой. Рядом с ним стояли инженеры Балтийского завода, те самые люди, которые два года корпели над чертежами и переделывали узлы один за другим, и командир лодки лейтенант Белкин, молодой, но уже опытный моряк и спокойными, уверенными движениями. Чуть поодаль, у края пирса, покачивалась на воде сама лодка. Она была невелика, чуть больше десяти саженей в длину, с сигарообразным стальным корпусом, окрашенным в тёмно-серый, почти чёрный цвет. Над водой возвышалась только небольшая рубка с иллюминаторами и выдвижной вентиляционной трубой. Ничего лишнего, ничего для красоты, только функциональность, только расчёт.

Кирилл подошёл к краю пирса и долго стоял молча, разглядывая лодку. Он знал, что этот маленький, неказистый корабль это не просто первый подводный аппарат русского флота. Это был прообраз будущего оружия, способного изменить саму природу морской войны. Там, в другой истории, подводные лодки станут грозой океанов, они будут топить броненосцы и крейсера, блокировать порты и наводить ужас на торговые суда. И начиналось всё здесь, на этом пирсе, в этот майский день.

— Докладывайте, Степан Осипович, — сказал он, не отрывая взгляда от лодки.

Макаров шагнул ближе и начал доклад, коротко, по-военному. Лодка построена по усовершенствованному проекту, с учётом всех замечаний, высказанных императором на стадии чертежей. Корпус у нас стальной, клёпаный, рассчитанный на глубину до тридцати саженей. Двигатель у нас бензиновый для надводного хода и электрический, питающийся от аккумуляторов, для подводного. Вооружение два торпедных аппарата, стреляющих самодвижущимися минами Уайтхеда, с запасом в четыре торпеды. Экипаж целых четыре человека: командир, рулевой, механик и минный офицер. Лодка уже прошла швартовые испытания у стенки, проверили герметичность корпуса, работу двигателей, системы погружения и всплытия. Сегодня ее первый выход в залив, пробное погружение на малую глубину, не более пяти саженей. Если всё пройдёт успешно, следующим этапом станет торпедная стрельба.

Кирилл выслушал доклад и задал несколько вопросов: о системе вентиляции, о запасе воздуха, о средствах спасения. Макаров отвечал чётко, но по его лицу было видно, что он тоже волнуется, хоть и старается не подавать виду. Он слишком хорошо знал, что такое первое испытание нового корабля, тем более такого, какого ещё не было в русском флоте.

— Я пойду на катере, — сказал Кирилл. — Хочу видеть всё своими глазами. Но предупреждаю, Степан Осипович: никакого геройства. Если что-то пойдёт не так, немедленно прекращайте испытания. Лодку можно построить новую. Людей точно не вернёшь.

Макаров кивнул и отдал команду. Экипаж занял свои места. Белкин, проходя мимо императора, на мгновение задержался и, чуть поклонившись, сказал:

— Ваше Величество, не извольте беспокоиться. Мы вернёмся.

Кирилл посмотрел ему в глаза. Ему было около тридцати, но выглядел он старше, флотская служба старит быстро. У него была жена и двое детей, Кирилл знал это из сводок. И сейчас этот человек, спокойный и уверенный, спускался в стальную трубу, которая через несколько минут должна была уйти под воду. Император вдруг остро, почти физически ощутил груз ответственности, который он нёс. Он посылал людей на риск. Он, и никто другой. И если что-то случится, эта вина ляжет на него.

Он занял место на паровом катере, который должен был сопровождать лодку на всём протяжении испытаний. Катер отошёл от пирса и направился к условленной точке в нескольких милях от берега, где глубина позволяла безопасно погрузиться и всплыть. Лодка двигалась следом, её бензиновый двигатель мерно стучал, и она шла по гладкой воде, оставляя за собой едва заметный пенный след. Над заливом стояла тишина, нарушаемая только стуком машин и криками чаек.

В точке погружения лодка застопорила ход. С катера было видно, как люк рубки закрылся, как убрали вентиляционную трубу. Затем заработал электромотор, низкое, едва слышное гудение, и лодка начала медленно, очень медленно уходить под воду. Кирилл, стоя на носу катера, вцепившись в поручень, смотрел, не отрываясь. Вот вода сомкнулась над палубой. Вот скрылась рубка. Вот над поверхностью остался только тонкий перископ, прочертивший короткую дорожку на зеркальной глади. А через минуту исчез и он. Залив снова стал пустым и ровным, как будто никакой лодки никогда и не было.

Зрелище это было столь завораживающим, что Кирилл забыл о холоде, забыл об усталости, забыл обо всём на свете. Он смотрел на воду, туда, где только что была лодка, и пытался представить, что сейчас происходит там, внизу. Четыре человека в тесном стальном корпусе, при тусклом свете электрических ламп. Холод и мерное гудение мотора. Они идут вслепую, ориентируясь только по приборам: глубиномеру, компасу, часам. И полагаясь на мастерство инженеров, построивших эту машину.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Макаров, стоявший рядом с императором на катере, сверился с часами. По плану лодка должна была пройти под водой около полумили и всплыть в условленной точке, обозначенной буйками. Но перископ не появлялся. Адмирал нахмурился, но ничего не сказал, при погружении задержка в несколько минут была делом обычным.

Прошло ещё десять минут. Затем ещё пятнадцать. Вода оставалась неподвижной. Кирилл, не оборачиваясь, спросил:

— Сколько у них запаса воздуха?

Макаров ответил не сразу. Он знал ответ, но произносить его вслух было страшно.

— Около четырёх часов, Ваше Величество. Может быть, чуть больше, если экономят.

Четыре часа. Кирилл повернулся к нему и, стараясь говорить спокойно, приказал немедленно начинать поиски. Водолазы, которые были наготове, начали спуски. С берега вызвали плавучий кран. А он, император, остался стоять на палубе катера, вцепившись в поручень, и смотрел на воду, которая только что была зеркальной гладью, а теперь казалась бездонной, равнодушной, готовой поглотить всё, что в неё попало.

Время тянулось бесконечно. Солнце, ещё недавно пригревавшее, теперь палило нещадно. Ветер стих окончательно, и над заливом повисла та особенная, гнетущая тишина, какая бывает только перед бедой. Водолазы уходили под воду и возвращались, и по их лицам, когда они снимали медные шлемы, Кирилл читал то, чего они не говорили вслух. Лодка лежала на дне, на глубине около семи саженей, с дифферентом на нос. Корпус, насколько можно было судить, был цел. Но двигатель молчал, и попытки связаться с экипажем через металлический корпус не дали результата. Четыре человека оставались внутри. Четыре жизни, за которые он отвечал.

Он не молился. Он давно разучился верить в молитвы. Но он стоял и ждал, и это ожидание было самым тяжёлым испытанием за все три года его царствования. Тяжелее, чем заговор дяди. Тяжелее, чем пустая казна. Тяжелее, чем известия о голоде. Потому что там он мог что-то сделать, издать указ, выделить деньги, сменить министра. А здесь, на этом катере, он был бессилен. Всё, что он мог, это ждать.

Наконец, ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту, а вода стала совсем тёмной, удалось завести под корпус лодки подъёмные стропы и с помощью плавучего крана медленно оторвать её от грунта. Кирилл, продрогший до костей, но не уходивший с палубы ни на минуту, смотрел, как из мутной воды показывается сначала рубка, затем нос, затем весь корпус, облепленный илом и водорослями. Лодку подтянули к пирсу. Открыли люк.

Первым выбрался Белкин. Бледный, с черными кругами под глазами, но живой. За ним выбрался рулевой, механик, минный офицер. Все четверо были целы, хоть и наглотались дыма. Они щурились от яркого света, кашляли, их шатало от слабости, но они стояли на ногах. Кирилл шагнул к ним и, забыв о протоколе, пожал каждому руку. Белкин, всё ещё не до конца пришедший в себя, доложил, что на глубине произошло короткое замыкание в аккумуляторном отсеке. Началось задымление, электромотор встал. Продуть балласт в аварийном режиме не удалось из-за отказа клапана. Лодка легла на дно, и экипаж, экономя воздух, просидел в темноте несколько часов, ожидая спасения.

Кирилл слушал его и чувствовал, как внутри у него поднимается сложная, почти невыносимая смесь чувств. Облегчение от того, что все живы. Гордость за этих людей, которые не запаниковали, не сдались, сделали всё, что могли. И холодная, стальная решимость немедленно разобраться в причинах, исправить ошибки и продолжить работу. Он ещё раз пожал руку Белкину и сказал, чтобы слышали все:

— Благодарю вас, лейтенант. Вы и ваш экипаж действовали достойно. Жизни людей это главное. Железо мы починим.

Затем повернулся к Макарову и добавил, уже официально:

— Степан Осипович, испытания прекратить до выяснения всех причин аварии. Создать комиссию. Пусть разберут каждый винтик, каждый клапан, каждый фут провода. Я хочу знать, что именно отказало и почему. Аккумуляторы, вентиляция, система аварийного всплытия, всё должно быть проверено и перепроверено. Если нужно, то закажите новые аккумуляторы у французов или немцев. Если нужно, то перепроектируйте клапана. Я не допущу, чтобы в следующий раз лодка осталась на дне.

Макаров, который, казалось, постарел за эти часы на несколько лет, коротко кивнул и тут же начал раздавать указания инженерам. Кирилл же, шагнув к краю пирса, долго смотрел на серую, неподвижную воду залива, которая только что едва не стала могилой для четырёх человек. Он не винил никого, ни Макарова, ни Белкина, ни инженеров Балтийского завода. Они сделали всё, что могли, имея в своём распоряжении технологии, которые ещё вчера были фантастикой. Но он знал и другое: подводная лодка это не игрушка. Это оружие, которое требует абсолютной точности и абсолютной надёжности. И если Россия хочет владеть этим оружием, она должна пройти через неудачи, как через шторм, не отступая и не сбавляя хода.

Он вернулся в Петербург поздней ночью и, едва войдя в кабинет, написал на чистом листе бумаги всего одну фразу: «Неудача это не поражение. Это урок». Затем, подумав, добавил: «Продолжать работы. Срок полгода на исправление. Осенью жду повторных испытаний». Он положил лист в папку, которую Стрепетов утром должен был доставить Макарову, и впервые за долгое время позволил себе несколько часов сна, не потому, что усталость взяла верх, а потому, что знал: завтра снова в бой. И флот, который он строил, выдержит этот удар так же, как выдержал и он сам.

Двадцатого мая 1897 года императорский поезд отошёл от перрона Курского вокзала в Москве и взял курс на юг. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, поля, маленькие станции с непременными цветочными клумбами и белыми заборами. Весна в этом году выдалась дружной и тёплой, и земля, ещё недавно серая и мокрая, теперь покрылась нежной зеленью. Но мысли императора были далеко от идиллических пейзажей. Он думал о Воронеже. О заводе, который заложил почти год назад и о котором с тех пор получал лишь сухие отчёты да телеграммы. Теперь он ехал туда лично, чтобы увидеть всё своими глазами.

Воронежский авиационный завод был одним из самых секретных его проектов. О нём не писали газеты, его не упоминали в министерских реляциях. Даже многие члены Государственного совета не знали, что на юге России, вдали от любопытных глаз, строится предприятие, которому суждено было изменить саму природу войны. Кирилл знал, что Франция, Англия и Германия тоже ведут опыты с летательными аппаратами, но никто из них ещё не дошёл до стадии промышленного производства. Если он успеет первым, Россия получит преимущество, которое трудно переоценить. А если опоздает, то будет догонять, теряя людей и время.

Поезд прибыл в Воронеж ранним утром 22 мая. На перроне императора встречали всего несколько человек: полковник Ульянин, начальник строительства, и молодой инженер-поручик, которого Кирилл помнил по предыдущим совещаниям. Никаких парадных караулов, никаких оркестров. Завод строился в обстановке строжайшей секретности, и даже визит государя был обставлен как рядовая инспекция. Кирилл, выйдя из вагона, коротко поздоровался и сразу направился к ожидавшему экипажу. Он не хотел терять ни минуты.

Дорога от вокзала до завода занимала около получаса. Она шла через предместья, мимо садов и огородов, мимо небольших домиков, крытых соломой. Но чем ближе они подъезжали к месту, тем заметнее менялся пейзаж. Исчезли огороды, уступив место расчищенным площадкам. Появились штабеля кирпича, горы песка и гравия, длинные сараи для хранения материалов. Затем показались и сами заводские корпуса.

Кирилл, увидев их, невольно подался вперёд. Он помнил это место год назад: пустырь, поросший бурьяном, да несколько колышков, обозначавших границы будущих цехов. Теперь перед ним раскинулся настоящий промышленный ансамбль: несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами и большими арочными окнами. Центральный корпус, самый крупный, имел два этажа и был увенчан небольшой башенкой с часами. Из труб котельной валил ровный белый дым. Над воротами, через которые въезжали грузовые повозки, висела скромная вывеска: «Воронежский механический завод № 4». Никакого упоминания авиации, только номер, ничего не говорящий постороннему.

Ульянин, сидевший рядом с императором в экипаже, доложил, что строительство велось в три смены, без выходных и праздников. Люди работали при свете керосиновых ламп и факелов, когда не хватало дневного света. Заключённые, присланные по высочайшему повелению, рыли котлованы и подвозили материалы. Солдаты инженерных частей монтировали металлоконструкции. Вольнонаёмные каменщики и плотники возводили стены. Завод рос так быстро, что местные крестьяне, по словам Ульянина, крестились, проезжая мимо: на их глазах за месяц вырастало то, чего раньше здесь не было вовсе. Первый производственный корпус, тот самый, где теперь размещался сборочный цех, был готов за очень короткий срок. Ещё несколько месяцев ушло на монтаж оборудования. Сейчас, меньше чем через год после закладки первого камня, завод уже работал.

Кирилл вышел из экипажа у ворот и направился в цех. Ульянин и сопровождавшие его инженеры едва поспевали за ним. Внутри было светло: свет лился сквозь застеклённую крышу и широкие окна, и воздух пах деревом, лаком, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, что Кирилл не мог определить, но что казалось ему знакомым. Позже он понял: это был запах нового. Запах только что созданного, ещё не обкатанного, не притёртого. Запах рождения.

Сборочный цех поражал размерами. Он был вытянут в длину на добрых пятьдесят саженей и разделён на несколько пролётов. В первом пролёте стояли деревянные стапеля: огромные, похожие на скелеты неведомых животных, на которых рабочие собирали каркасы будущих аэропланов. Вдоль стен тянулись верстаки, уставленные инструментами. Под потолком, на специальных балках, были подвешены готовые детали: лонжероны, нервюры, расчалки. В центре зала, на самом большом стапеле, вырисовывались контуры того, ради чего всё это строилось, а именно первого русского аэроплана.

Кирилл подошёл к стапелю и долго стоял молча. Машина была ещё далека от завершения, но уже угадывались её обводы. Моноплан с размахом крыла около десяти метров, длинным фюзеляжем, напоминавшим тело стрекозы, и хвостовым оперением, собранным из деревянных реек и обтянутым полотном. Никакой брони, никакого вооружения, а только каркас, только форма. Но в этой форме уже чувствовалось что-то живое, стремительное, готовое вот-вот сорваться с места и уйти в небо.

Рядом со стапелем, склонившись над чертежами, стояли несколько человек в рабочих блузах. Среди них Кирилл сразу заметил невысокого, сухощавого француза с аккуратно подстриженными усиками, того самого Луи Блерио, чьё имя он знал ещё из прошлой жизни. Блерио, увидев императора, выпрямился и поклонился. Остальные последовали его примеру.

— Месье Блерио, — сказал Кирилл по-французски, — рад видеть вас в Воронеже. Надеюсь, путешествие не было слишком утомительным.

Блерио ответил, что путешествие было долгим, но интересным, и что он счастлив работать над проектом, который может изменить будущее. Затем он, чуть замявшись, добавил, что работа продвигается, но есть трудности. Кирилл попросил говорить прямо, без дипломатических увёрток. Тогда Блерио, переглянувшись с коллегами, начал излагать.

Трудностей было две. Первая это центровка. Монопланная схема, выбранная Блерио, была аэродинамически чище биплана, но требовала очень точного расчёта центра тяжести. Двигатель, который предполагалось установить в носовой части, был тяжелее, чем ожидалось. Чтобы уравновесить его, приходилось удлинять хвост и добавлять балласт, а это увеличивало общий вес машины. Получался порочный круг: больше вес это больше нагрузки на крыло, что в свою очередь больше площадь крыла и снова больше вес. Блерио и его команда уже несколько недель бились над этой проблемой и пока не нашли окончательного решения.

Вторая трудность это двигатель. Мотор «Антуанетт», закупленный во Франции, имел мощность около двадцати пяти лошадиных сил. Этого хватало, чтобы поднять машину в воздух, но с очень небольшой полезной нагрузкой. Пилот, запас топлива на полчаса полёта и всё. Ни о каком вооружении, ни о каком втором члене экипажа не могло быть и речи. Блерио прямо сказал, что для полноценного военного аэроплана нужен мотор как минимум вдвое мощнее. Такого у русских пока нет, а покупать за границей это значит раскрыть секрет.

Пока Блерио говорил, один из его помощников, молодой инженер с самоуверенным лицом, стоявший чуть поодаль, тихо, но так, чтобы слышали окружающие, заметил:

— Возможно, русским стоило бы начать с чего-то попроще. С планёра, с воздушного змея. А потом уже браться за моторный полёт.

В цехе повисла тишина. Полковник Ульянин побагровел. Инженеры замерли. Блерио бросил на помощника быстрый, злой взгляд, но было поздно, слова уже прозвучали. Кирилл медленно повернулся к молодому французу. Несколько секунд он смотрел на него в упор, и под этим взглядом самоуверенность инженера начала таять, как снег под солнцем. Затем император заговорил: спокойно, без крика, но с той стальной интонацией, от которой у присутствующих пробегал холодок по спине:

— Месье, я ценю ваш опыт и ваши знания. Именно поэтому вы здесь. Но позвольте вам напомнить: этот завод, на котором вы сейчас стоите, был построен меньше чем за год. На пустом месте. Рабочими, которые до этого никогда не видели аэроплана. Инженерами, которые учились по книгам. И мы построили его сами, без посторонней помощи. Так вот, запомните: мы не ищем лёгких путей. Мы начали с того, что построили завод. Через год мы полетим. И я советую вам быть на борту, когда это произойдёт, а не наблюдать с берега.

Он замолчал. Молодой инженер, побледнев, пробормотал извинения. Блерио, старый и опытный, поспешил заверить, что его команда сделает всё возможное, чтобы уложиться в сроки. Кирилл кивнул и, оставив французов обсуждать свои центровки, направился дальше по цеху. Ульянин, следуя за ним, тихо заметил, что французы, при всех их знаниях, иногда бывают невыносимы. Кирилл ответил, что неважно, кто именно построит машину: француз, русский или китаец. Важно, чтобы она полетела. А для этого нужно, чтобы все работали вместе. Но напоминать о том, кто здесь хозяин, иногда полезно.

Затем они вышли на заводской двор и направились к полигону: огромному ровному полю, расчищенному в трёх верстах от завода. Здесь, на утрамбованной грунтовой дорожке, уже стоял планёр: лёгкая, почти невесомая конструкция из бамбука и полотна, похожая на гигантского кузнечика. Вокруг планёра суетились механики. Испытатель, молодой офицер, прикомандированный к заводу, уже сидел в открытой кабине и проверял рули. Планёр должны были разогнать по полю с помощью лебёдки, намотанной на вал паровой машины.

Кирилл занял место на небольшой наблюдательной вышке, построенной у края поля. По команде Ульянина паровая машина загудела, трос натянулся, и планёр, дёрнувшись, покатился по траве. Он бежал всё быстрее и быстрее, подпрыгивая на кочках, и наконец, оторвавшись от земли, пролетел несколько саженей, прежде чем снова коснуться травы. Это был не полёт в полном смысле слова, а скорее длинный прыжок. Но для тех, кто стоял на вышке, это было чудо. Человек, пусть на несколько секунд, но оторвался от земли. Кирилл, не отрываясь, смотрел на планёр, пока тот не остановился в дальнем конце поля. Затем он повернулся к Ульянину и, уже не сдерживая эмоций, сказал:

— Полковник, это работает. Я видел это. Теперь главное это мотор.

Они проговорили ещё около часа, обсуждая детали. Ульянин докладывал, что параллельно с доводкой французского проекта русские инженеры разрабатывают свой вариант, это биплан, который обещает быть устойчивее и грузоподъёмнее. Работы идут медленнее, но результаты обнадёживают. Кирилл одобрил оба направления и приказал не жалеть средств на испытания.

К концу дня, уже покидая завод, Кирилл собрал всех: французов, русских инженеров, Ульянина, мастеров, в небольшом зале административного корпуса. Он говорил недолго, но каждое его слово падало весомо. Он сказал, что доволен увиденным. Завод построен в рекордные сроки. Работа идёт, и идёт хорошо. Но этого мало. Он хочет, чтобы к осени следующего года, а именно к октябрю 1898 года, первый русский аэроплан с мотором поднялся в воздух. Не планёр, не модель, а полноценная машина, способная нести пилота и груз. Он понимает, что это трудно. Он понимает, что это требует времени и средств. Но он верит, что люди, собравшиеся здесь, способны это сделать. И он лично приедет через год, чтобы увидеть полёт. А пока тоьько работать. Каждый день, каждую смену. Потому что время не ждёт, и другие страны тоже не спят.

Он вышел из зала и направился к экипажу. Ульянин, провожавший его, спросил, не желает ли Его Величество отдохнуть с дороги. Кирилл ответил, что отдохнёт в поезде, на пути в Нижний Новгород. График был плотным: сразу после Воронежа он отправлялся на ГАЗ, затем уже на Урал, в Сибирь, к Тихому океану. Ему предстояло проехать полстраны и увидеть всё, что он построил за эти годы. И Воронеж был только началом.

Уже сидя в вагоне, он сделал короткую запись в путевом дневнике: «Воронеж. 22 мая 1897 года. Завод построен. Цеха работают. Планёр испытан. Французы учатся вежливости. Срок октябрь 1898 года. Через год вернусь и увижу первый полёт». Затем, подумав, добавил: «Они думают, что это невозможно. Они просто не знают, с кем имеют дело». Он закрыл дневник и стал смотреть в окно. За стеклом проплывали поля и перелески, а впереди его ждал Нижний Новгород. И ГАЗ. И новые испытания.

От Воронежа до Нижнего Новгорода поезд шёл почти трое суток. Кирилл, привыкший за годы своего правления к долгим путешествиям, использовал это время для работы: просматривал телеграммы, поступавшие через станционных смотрителей, делал пометки в путевом дневнике, читал сводки о ходе весеннего сева, которые присылал Столыпин. Но чем ближе они подъезжали к Нижнему, тем чаще он отрывался от бумаг и смотрел в окно. Волга открылась перед ним ранним утром, когда поезд, миновав последний перегон, начал спускаться к реке. Огромная, ещё не вошедшая в берега после весеннего паводка, она блестела под солнцем, как расплавленное серебро. На рейде стояли пароходы и баржи, гружённые лесом, зерном и ещё чем-то, укрытым рогожей. Гудки, крики грузчиков, стук паровых машин, всё это сливалось в тот особый, ни с чем не сравнимый шум большого торгового города. Но Кирилл приехал сюда не ради торговли.

Нижегородский государственный автомобильный завод, или просто ГАЗ, как его уже начали называть в министерских бумагах, был заложен в августе прошлого года, почти сразу после того памятного разговора на Всероссийской выставке, где Яковлев и Фрезе показали ему свой первый самодвижущийся экипаж. Тогда, стоя над свежевырытым котлованом, он собственноручно положил первый камень в фундамент и сказал, что через два года хочет видеть первый русский автомобиль, сошедший с конвейера. Теперь, в конце мая 1897 года, прошло около девяти месяцев. Он понимал, что завод не может быть готов полностью. Но он хотел увидеть, насколько далеко продвинулась стройка и сдержат ли Яковлев с Фрезе своё слово.

На перроне его встречали оба и Яковлев и Фрезе. Они стояли рядом, как и в прошлый раз, словно олицетворяя собой союз инженерной мысли и деловой хватки. Яковлев, сухощавый и порывистый, сразу заговорил о двигателях, но Кирилл остановил его жестом. Он хотел сначала увидеть завод, а потом уже слушать доклады. Они сели в экипаж и поехали по уже знакомой дороге. За прошедшие месяцы она изменилась: колеи стали глубже от частых поездок, появились новые указатели. Навстречу то и дело попадались подводы, гружённые кирпичом, досками, бочками с цементом. Чувствовалось, что стройка идёт полным ходом.

Завод открылся перед ними, когда экипаж обогнул холм. Кирилл, увидев его, невольно задержал дыхание. За девять месяцев на пустыре вырос настоящий промышленный городок. Три больших корпуса из красного кирпича стояли вдоль берега Оки. Главный производственный корпус, самый длинный, был уже подведён под крышу, и в его окнах поблёскивали стёкла. Рядом с ним возвышалась труба котельной, из которой валил ровный белый дым. Чуть поодаль, в лесах, стояли ещё два здания поменьше, видимо, склады и мастерские. Вдоль всей территории тянулась недавно отсыпанная гравием дорога, и по ней сновали рабочие.

Яковлев, заметив взгляд императора, негромко пояснил, что строительство велось в три смены, без выходных, с привлечением заключённых и солдат. Первый корпус, он же сборочный был готов на две трети. Стены возведены, кровля уложена, сейчас там монтируют оборудование. Второй корпус уже моторный, он пока в лесах, но фундамент заложен с запасом прочности, и к осени туда начнут завозить станки. Третий был кузнечный и литейный на стадии котлована, его планируют завершить следующим летом. Административный корпус уже готов, там работают чертёжники и инженеры. Котельная запущена, подаёт пар на стройку и частично в сборочный цех для испытаний.

Они вошли в главный корпус. Внутри было просторно и светло. Строительные леса ещё не везде убрали, но большая часть пола уже была залита бетоном. Вдоль стен стояли станки, частью зачехлённые, частью уже подключённые к временной проводке. Яковлев подвёл императора к одному из них: токарному станку, сделанному в Перми. Он был грубее немецких, но работал ровно, и деталь, которую он обтачивал, выходила гладкой, без задиров. Кирилл провёл пальцем по направляющим и одобрительно кивнул.

Затем они прошли в дальний конец цеха, где на специально огороженной площадке стояли три автомобиля: два легковых и один грузовой. Яковлев пояснил, что это опытные образцы, собранные вручную. Фактически, каждая машина была штучным изделием, сделанным по образцу того самого первого автомобиля с выставки, но с доработками. Двигатель стоял уже не в две лошадиные силы, а в десять, и этого хватало, чтобы разгоняться до двадцати пяти вёрст в час. Пока это была не серия, а демонстрация возможностей, завод ещё не мог выпускать машины потоком, но уже показывал, на что способен.

Кирилл обошёл машины, заглянул под капот, потрогал рычаги. Он знал, что настоящий конвейер здесь запустят не раньше чем через год-полтора. Но то, что он видел сейчас, это уже был результат. Результат труда сотен людей, которые работали в три смены, в грязи и холоде, чтобы успеть к сроку.

Он повернулся к Яковлеву и Фрезе и спросил прямо, а выдержат ли они график? Два года, которые он дал им на строительство завода, истекали в августе 1898 года. Ещё два года после этого на подготовку серии. Итого к 1900 году, как они и обещали, первые пятьдесят автомобилей должны были сойти с конвейера. Половина это грузовые фургоны для армии, половина это легковые для государственных нужд. Яковлев, чуть побледнев, но не отводя глаз, ответил: «Выдержим, Ваше Величество. Если не будет перебоев с поставками металла и станков. Первые десять машин дадим к лету 1899 года. Остальные сорок уже к 1900-му. Как обещали».

Кирилл выслушал его и задал уточняющий вопрос, а что с двигателями? Яковлев доложил, что моторный цех, хоть и находится в стадии строительства, уже начал собирать первые двигатели на временном оборудовании. Мощность десять-двенадцать лошадиных сил. Для грузовиков этого пока хватает, но для броневика, о котором говорил государь, нужно не меньше двадцати пяти, а лучше и все тридцать. Над этим работают, но быстрого результата не обещают. Он добавил, что московский моторный завод, строящийся параллельно, должен помочь, конкуренция, как и предсказывал император, подстёгивает обоих.

Кирилл одобрил такой подход. Он сказал, что не требует невозможного, но он требует темпа. И добавил, что лично приедет в 1900 году принимать первые пятьдесят машин. А пока нужно работать. Каждый день, каждую смену.

Они вышли из цеха. Солнце уже поднялось высоко, и над Волгой стояла лёгкая дымка. Кирилл, садясь в экипаж, бросил последний взгляд на завод, на его кирпичные корпуса, на дымящую трубу, на рабочих, которые, не обращая внимания на начальство, продолжали таскать кирпичи и месить раствор. Он знал, что этот завод это одно из самых важных его начинаний. Не потому, что автомобили были нужны сами по себе, а потому, что они были основой для всего остального. Двигатели, которые здесь научатся делать, пойдут на танки, на аэропланы, на броневики. И когда-нибудь, через много лет, люди скажут, что всё началось здесь, на берегу Волги, в мае 1897 года.

В поезде, уже на пути к Перми, он открыл путевой дневник и записал:

«Нижний Новгород. 28 мая 1897 года. ГАЗ. Стройка идёт по графику. Сборочный корпус готов на две трети. Моторный в лесах, кузнечный пока котлован. Опытные образцы собраны. Двигатели уже десять-двенадцать лошадиных сил, работают. Срок: к августу 1898 года необходимо завершить строительство. К лету 1899 года будут первые десять машин. К 1900 году будут пятьдесят автомобилей, из них половина грузовых. Проверю лично в 1900 году. Яковлев и Фрезе держат слово. Пока».

Поезд императора отошёл от Нижнего Новгорода вечером 30 мая и, миновав Вятку, углубился в предгорья Урала. За окнами вагона проплывали бескрайние еловые леса, сменявшиеся обширными вырубками, где вдоль насыпи уже лежали штабеля брёвен, ожидавших отправки на лесопилки. Чем дальше на восток, тем суровее становился пейзаж, тем ниже опускалось небо, тем прохладнее делался воздух. Но Кирилл, сидя над бумагами в своём купе, почти не замечал этих перемен. Он готовился к встрече с Гуляевым, которая должна была стать одной из самых важных на всём маршруте. Пермь была не просто точкой на карте. Здесь, на Урале, сходились в один узел два его главных начинания: станкостроение, от которого зависела вся промышленность, и военная академия, которой предстояло выковать новую армию. И здесь же, на этих заводах, он впервые должен был увидеть тех, ради кого затеял конкурс талантов, а именно первых стипендиатов, присланных учиться у лучших мастеров империи.

Пятого июня, ранним утром, поезд прибыл в Пермь. На перроне, как всегда без помпы, его встречал Гуляев Александр Павлович, теперь уже не просто горный инженер, а главный инженер Пермского станкостроительного завода и по совместительству куратор строительства военной академии. Он осунулся и похудел, но его энтузиазм был такой же, что и два года назад, когда они впервые встретились на уральской стройке. Кирилл, пожимая ему руку, заметил, что инженер, кажется, совсем не спит. Гуляев ответил, что спит, но мало, так как дел слишком много. И, не теряя времени, предложил сразу ехать на завод.

Завод встретил их гулом паровых машин и запахом горячего металла. За два года, прошедшие с закладки первого камня, он вырос в настоящего гиганта. Три больших корпуса из красного кирпича стояли на высоком берегу Камы. Литейный цех, тот самый, где когда-то отливали первые станины для «пермяков», теперь работал на полную мощность: две вагранки давали чугун, а недавно запущенная мартеновская печь давала сталь. Механический цех был заставлен станками, и многие из них, Гуляев с гордостью указал на это, были уже собственными, пермскими, с табличками «Пермский станкостроительный завод. 1897». Они выглядели аккуратнее, чем те первые «пермяки», что Кирилл видел в прошлый раз: направляющие были отшлифованы до зеркального блеска, шпиндели вращались без биения, а детали, которые они обтачивали, выходили ровными и точными. Гуляев доложил, что завод вышел на мощность в сто станков в год, ровно столько же, сколько давали иные немецкие заводы среднего размера. И это был не предел. К концу года, когда запустят третий цех, рассчитывали выйти на сто пятьдесят.

Кирилл прошёл по цехам, останавливаясь у каждого нового станка, задавая вопросы о точности, о качестве металла, о том, как пермские станки показывают себя в работе на других заводах. Гуляев отвечал, что отзывы приходят хорошие. Московский завод, тот самый, что строится, уже заказал партию пермских станков для своего механического цеха. Это было лучшей рекомендацией. Кирилл удовлетворённо кивнул и, уже собираясь перейти в следующий корпус, заметил в углу цеха группу молодых людей, стоявших у токарного станка. Они явно не были простыми рабочими, уж слишком внимательно слушали мастера, слишком сосредоточенно смотрели на его руки. Гуляев пояснил: это первые стипендиаты конкурса талантов, те самые, кого император велел прислать на завод для обучения. Всего пока семеро. Прибыли две недели назад, размещены в общежитии при заводе, занимаются с утра до вечера. Способные ребята, особенно один, тот самый Шестаков.

Услышав эту фамилию, Кирилл оживился. Он помнил её по апрельскому просмотру заявок: крестьянин-самоучка из Вятской губернии, который не умел читать, но построил паровую молотилку, поразившую губернскую комиссию. Он тогда распорядился выдать ему триста рублей подъёмных и направить в Пермь, к Гуляеву. Теперь ему захотелось увидеть этого человека лично. Гуляев подозвал Шестакова: высокого, жилистого мужика лет сорока с лишним, с большими, натруженными руками и неожиданно умными, внимательными глазами. Одет он был в чистую, но грубую рубаху, явно непривычную к заводской обстановке. Увидев императора, Шестаков замер, не зная, кланяться ли, падать ли на колени, или просто молчать. Кирилл сам подошёл к нему, протянул руку и заговорил первым.

— Здравствуй, Иван Кузьмич. Я читал о твоей молотилке. Хорошая машина. Как тебе здесь?

Шестаков, всё ещё робея, ответил, что здесь хорошо, только непривычно. Раньше он работал один, в своей кузне, а теперь вокруг столько людей, столько станков и голова идёт кругом. Но он старается. Мастер говорит, что у него способности. И буквы учит каждый вечер по часу. К осени обещает сам читать чертежи. Кирилл слушал его, и в душе у него поднималась та тёплая, почти отцовская гордость, которую он редко позволял себе испытывать. Такие, как Шестаков, вот ради кого всё это затевалось. Ради них строились заводы, объявлялись конкурсы, выделялись стипендии. Из таких людей, не из столичных профессоров, не из иностранных специалистов, вырастет новая русская промышленность. Он сказал Шестакову, чтобы тот не бросал учёбу, и добавил, что через год, когда снова приедет в Пермь, хочет увидеть его за своим станком. Шестаков, всё ещё красный от смущения, пообещал не подвести.

От завода до плато, где строилась военная академия, было около двух часов езды. Дорога шла в гору, петляя среди соснового леса. Воздух становился всё чище и чище, и вскоре открылось плато: огромное, ровное, как стол, пространство, окружённое с трёх сторон невысокими горами. Здесь, на высоте, было тихо, только ветер гудел в соснах да где-то далеко стучали топоры. Строительство академии началось чуть больше года назад, и за это время на плато успел вырасти целый городок. Главный корпус это было трёхэтажное здание из серого уральского гранита и он был уже подведён под крышу. Рядом с ним, чуть ниже по склону, стояли лабораторный корпус и корпус опытного завода, тоже почти готовые. Жилые корпуса для курсантов и преподавателей, выдержанные в том же строгом стиле, замыкали периметр с юга и востока. Над всем этим возвышался флагшток, на котором пока не было флага, но уже угадывалось его будущее место.

Гуляев провёл императора по этажам главного корпуса. Внутри ещё пахло штукатуркой и свежим деревом. В больших аудиториях, рассчитанных на пятьсот человек, уже стояли кафедры и первые ряды скамей, привезённые из пермских столярных мастерских. В лабораторном корпусе монтировали оборудование: физические приборы, химические реактивы, станки для опытных работ. Гуляев рассказывал, что преподавателей начали искать заранее, как велел император. Уже дали согласие несколько профессоров из Петербурга и Москвы, двое из Дерпта и один из Германии, он специалист по баллистике. С ними заключены контракты, к осени прибудут на место. Первый набор курсантов в количестве сто пятьдесят человек планировалось провести сразу после сдачи первой очереди. Гуляев обещал, что к осени 1898 года главный корпус, лаборатории и жильё будут готовы принять первых слушателей.

Кирилл слушал его внимательно. Он видел, что Гуляев относится к стройке как к собственному детищу, и это было хорошо. Но, проходя по пустым ещё аудиториям, он вдруг остановился и, положив руку на косяк свежеокрашенной двери, произнёс: «Лучшее это враг хорошего. Не увлекайтесь деталями в ущерб срокам». Гуляев понял его с полуслова. Да, можно ещё год полировать гранит и доводить до совершенства каждую аудиторию. Но армии нужны офицеры нового типа сейчас, а не через пять лет. Поэтому сдать первую очередь вовремя, а дошлифовывать уже в процессе работы. Это и был главный урок, который Кирилл хотел преподать своему лучшему инженеру: скорость имеет значение. Особенно когда речь идёт о подготовке к войне.

Они спустились к экипажу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая плато в золотисто-розовые тона. Кирилл в последний раз обвёл взглядом стройку, вдохнул чистый горный воздух и, садясь в экипаж, сказал: «Я вернусь через год. И хочу видеть здесь курсантов. Не строителей. Курсантов». Гуляев кивнул. Он уже знал, что спорить с императором, когда тот говорит таким тоном, бесполезно. Да и не хотелось спорить.

В поезде, уже на пути к Томску, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Пермь. 7 июня 1897 года. Станкостроительный завод: вышел на мощность сто станков в год. Качество растёт. Первые стипендиаты конкурса талантов приступили к обучению. Шестаков в деле. Военная академия: главный корпус и лаборатории под крышей. Срок осень 1898 года, первый набор будет сто пятьдесят курсантов. Гуляеву напомнил: лучшее это враг хорошего. Деталями не увлекаться. Через год приеду снова. Проверю лично».

К середине июня 1897 года императорский поезд, следовавший по Транссибирской магистрали на восток, достиг станции Тайга, небольшого, но быстро растущего посёлка, ставшего важным железнодорожным узлом. Здесь, среди бескрайних сосновых лесов, от главного хода ответвлялась ветка, уходившая на север, к Томску. Вернее, должна была ответвляться, но пока что на картах она значилась лишь пунктиром, а на местности представляла собой прорубленную просеку и горы щебня, ждущего укладки. До самого Томска рельсы ещё не дошли, и дальнейший путь можно было проделать только по старинному Сибирскому тракту.

Кирилл покинул поезд на станции Тайга ранним утром. На перроне, затянутом утренним туманом, пахло паровозным дымом и свежераспиленным лесом. Грузчики в промасленных фуфайках перекатывали бочки, сновали торговки с пирогами, а у путей стояли штабеля шпал и рельсов, приготовленных к отправке. Император, одетый в простой дорожный костюм, ничем не выделялся среди прочих пассажиров. Его адъютант и двое офицеров охраны в штатском держались поодаль, изображая служащих, сопровождающих столичного чиновника.

У крыльца станционного буфета их ждал экипаж: добротная рессорная коляска, запряжённая четвёркой сытых лошадей. Кирилл занял место внутри, поплотнее закутавшись в дорожный плед, и кортеж тронулся в путь. Дорога на Томск пролегала через густые пихтовые леса, перемежавшиеся обширными вырубками и редкими деревушками. Колеса то и дело подпрыгивали на корневищах, и вознице приходилось объезжать глубокие рытвины, размытые весенними дождями. В воздухе стоял тяжёлый, смолистый запах хвои, смешанный с пылью, а над лошадьми вились тучи гнуса. Путь занял почти весь день, и лишь к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, на высоком берегу Томи показались купола и крыши Томска.

Город, насчитывавший уже около пятидесяти тысяч жителей, встретил императора привычным для сибирских городов сочетанием купеческого размаха и окраинной простоты. Деревянные особняки с резными наличниками соседствовали с приземистыми лабазами; по улицам, мощённым где булыжником, а где просто досками, сновали экипажи и пешеходы. Но Кирилл почти не смотрел по сторонам. Он направлялся на окраину, к тому месту, где под вывеской «Томский химический завод № 2» скрывался один из самых секретных проектов его царствования.

Завод строился на излучине реки, в окружении старого соснового бора. Высокий дощатый забор и усиленная охрана: бывшие жандармы в форме заводской стражи, надёжно отгораживали его от посторонних глаз. По документам здесь должно было разместиться производство анилиновых красителей, спрос на которые в текстильной империи был поистине огромен. Но едва коляска въехала в ворота, Кирилл увидел то, чего не могло быть на обычном красильном заводе: герметичные чаны из нержавеющей стали, прецизионные весы, сложные стеклянные ректификационные колонны, доставленные кружным путём через Швецию и Ригу. Строительные леса ещё не везде убрали, но главный производственный корпус был уже подведён под крышу, а в котельной монтировали паровой котёл.

Начальник строительства, немолодой инженер-химик, выписанный из Казани, провёл императора по цехам, докладывая о темпах работ. Три смены, вольнонаёмные и заключённые, всего около четырёхсот человек возводили завод с невиданной скоростью. Первая очередь обещала быть готова к зиме. Но главное, ради чего Кирилл проделал этот долгий путь, находилось не в главном корпусе, а в небольшом флигеле, стоявшем особняком за второй линией ограждения.

Внутри флигеля было тихо и светло. Пахло этанолом, уксусной кислотой и ещё чем-то неуловимо аптечным. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы, уставленные колбами, ретортами и банками с реактивами. За длинным столом, заваленным лабораторными журналами, сидел бледный человек в безупречно белом халате. При виде вошедшего императора он поднялся, и в его глазах, за стёклами очков, мелькнула настороженность. Феликс Хоффман тот самый химик, ещё недавно работавший в немецком Эльберфельде на концерн байер, а теперь волею судеб оказавшийся в Сибири, всё ещё не до конца понимал, кто он здесь: пленник или гость.

Кирилл отпустил охрану и остался с химиком вдвоём. Он знал, через что прошёл этот человек. Люди великого князя Владимира Александровича инсценировали его гибель, вывезли из Германии и доставили в Томск, где ему предоставили лабораторию, помощников и всё необходимое для работы. Но душевная рана от насильственного разрыва с прошлым не могла зажить быстро. Император начал разговор без давления: спросил о чистоте реактивов, о качестве стекла, о том, как проходит синтез. Хоффман отвечал сухо и сдержанно, явно ожидая подвоха.

Тогда Кирилл заговорил о науке. О том, что в байере, вероятно, уже осознали ценность открытия Хоффмана, но наверняка думают лишь о патентах и прибыли. Здесь же, в Томске, ему не будут диктовать условия. Он получит полную свободу исследований, талантливых учеников из Томского университета и главное возможность первым в мире запатентовать аспирин, хоть и не под своей фамилией уже.

Хоффман долго молчал. Затем тихо, с горькой усмешкой, спросил, есть ли у него выбор. Император ответил честно: домой, в Германию, он вернуться не сможет, это слишком опасно для всех. Но здесь он будет не пленником, а создателем. И если согласится работать добровольно, то получит всё, что нужно учёному. Если нет, что ж, патент и будущее лекарство в любом случае отойдут другим.

И этот прямой ответ, как ни странно, растопил лёд. Хоффман, подумав, кивнул и сказал, что за неимением выбора предпочитает быть союзником, а не пленником. Он хочет не просто повторить синтез, но и очистить аспирин от примесей, сделать его безопасным. Император пожал ему руку.

Перед отъездом Кирилл ещё раз обошёл стройку. Завод рос быстро, и к весне 1898 года первая очередь должна была заработать. Уже в поезде, уносившем его дальше на восток, он открыл путевой дневник и записал:

«Тайга — Томск. 17 июня 1897 года. Прибыл инкогнито через станцию Тайга. Завод строится ударными темпами. Легенда прикрытия надёжна. Хоффман согласился работать добровольно. Срок: первая очередь завода и пробная партия аспирина к весне 1898 года. Патент на аспирин оформить в России до конца 1897 года. Хоффману полное содействие. Контроль личный. Вернусь через год».

Красноярск встретил императора знойной сибирской жарой, какая бывает здесь только в середине июля. Термометр показывал двадцать восемь градусов, и над Енисеем, широко разлившимся между скалистых берегов, дрожало марево. Поезд прибыл на станцию ранним утром 5 июля, но Кирилл, едва ступив на перрон, уже чувствовал, как нагретый воздух обволакивает лицо, а от раскалённых рельсов поднимаются струи горячего воздуха. В городе был чёткий запах пыли, смолы и свежераспиленного леса, здесь, на восточном рубеже его империи, всё ещё пахло стройкой.

Красноярский станкостроительный завод, заложенный в 1895 году, уже работал. Два года назад Кирилл стоял на этом самом месте и видел лишь котлованы да горы щебня. Теперь перед ним высились три кирпичных корпуса с застеклёнными крышами, дымила котельная, а у проходной толпились рабочие, только что закончившие ночную смену. Начальник завода, инженер Рогов, тот самый молодой путеец, которого Кирилл помнил по прошлой поездке, встретил императора у ворот и повёл по цехам. В литейном гудели вагранки, разливая чугун по формам. В механическом стояли станки, в том числе уже свои, красноярские, с табличками «Красноярский станкостроительный завод. 1897». Рогов доложил, что завод вышел на мощность в восемьдесят станков в год и продолжает наращивать темпы.

Кирилл обошёл цеха, поговорил с мастерами, заглянул в инструментальную кладовую и остался доволен. Завод работал. Сибирь обретала свой промышленный хребет. Но главное, ради чего он проделал этот долгий путь, лежало дальше на восток.

Он провёл в Красноярске два дня, осмотрел мост через Енисей, который уже год как работал без нареканий, посетил Николаевки, те самые трёхэтажные дома для рабочих, построенные по его проекту, и поговорил с семьями, жившими в них. Люди благодарили, но просили большего: школу для детей, баню, больницу. Кирилл обещал, что всё это будет. Он уже знал: завод без нормального посёлка это только половина дела.

Восьмого июля императорский поезд снова тронулся в путь. Теперь он шёл на восток, в сторону Тайшета, по самой дальней ветке Транссиба. Дорога здесь была уже не та, что под Красноярском: путь только недавно обкатали, и поезд шёл медленно, осторожно, словно нащупывая колею. За окнами проплывала бескрайняя тайга: тёмная, почти чёрная стена елей и пихт, прорезанная редкими просеками и болотами, над которыми клубился туман. Гнус и мошка вились тучами, залетая в открытые форточки, и паровоз то и дело подавал сигнал, распугивая зверьё, выбегавшее на рельсы. Кирилл работал, как всегда, с бумагами, но время от времени отрывался и смотрел в окно. Здесь, в глубине Сибири, дорога не была просто рельсами и шпалами. Она была нитью, связывавшей империю воедино.

На одном из перегонов, где поезд замедлил ход перед мостом через небольшую речушку, Кирилл заметил сквозь деревья группу людей, работавших на расчистке просеки. Он приказал остановиться. Состав замер у насыпи, и император, выйдя из вагона в простом дорожном платье, направился к рабочим.

Их было около двадцати человек: землекопы с лопатами и кирками. Одежда на них была ветхой, лица обветрены и покрыты следами укусов гнуса, но держались они бодро. Увидев императора, они замерли, не зная, как себя вести. Кирилл подошёл к старшему, такому коренастому мужику с окладистой бородой, в которой уже виднелась седина. Тот стащил с головы картуз и поклонился. Император спросил его о житье-бытье. Мужик отвечал просто: работают за паёк и небольшую плату, от зари до зари, болота и гнус заедают, но ничего, терпят. Спрошенный о том, что нужно, мужик задумался ненадолго, а потом выдал: крыша над головой, баня, хлеб. Остальное приложится. Кирилл выслушал и пообещал, что Николаевки будут и здесь. Не сразу, не в этом году, но будут. Потому что люди, которые кладут рельсы через сибирскую тайгу, заслуживают жить по-человечески. Рабочие, услышав это, загомонили, кто-то заулыбался. Кирилл попрощался, вернулся в вагон, и поезд двинулся дальше.

В Тайшет прибыли 12 июля. Это была самая дальняя точка его путешествия. Здесь, на небольшой станции, затерянной среди тайги, кончались рельсы. Дальше на восток, в сторону Иркутска, дорога ещё только строилась. Вдоль насыпи громоздились штабеля шпал и рельсов, тарахтела паровая лебёдка, укладывавшая первые вёрсты следующего участка, а в воздухе висела тонкая пыль от щебёночных работ. Кирилл вышел на край насыпи и долго стоял, всматриваясь в просвет, прорубленный в тайге. Где-то там, за горизонтом, лежал Иркутск, а за ним уже был: Амур, Хабаровск, Владивосток, Тихий океан. Он посмотрел в ту даль, куда уходила едва намеченная просека, и вдруг с пронзительной ясностью ощутил, насколько же огромна страна, доставшаяся ему под власть. До океана оставались тысячи вёрст, и поездом туда пока было не доехать. Дальше до Владивостока пришлось бы месяц трястись на лошадях, ночевать под открытым небом, переправляться через бесчисленные реки и всё это без возможности работать, без телеграфа, без связи с Петербургом. Мечта увидеть океан пока не исполнится. Но эта неисполненная мечта будет толкать его вперёд. Она будет заставлять искать деньги, ускорять стройку, требовать от Хилкова и Витте невозможного. Потому что он, император, должен первым проехать по этой дороге от края до края. И он проедет.

В Тайшете он провёл два дня. Осмотрел депо, поговорил с инженерами-путейцами, проверил, как организовано снабжение рабочих. Условия были тяжелейшие: болота, мошка, жара днём и холод ночью. Но люди работали. И он знал: дорога будет построена. Может быть, не через два года, а через пять, но будет.

Пятнадцатого июля поезд тронулся в обратный путь. Впереди была Москва, моторный завод и долгожданное возвращение в Петербург. Уже в вагоне, когда за окнами снова поплыла бескрайняя тайга, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Красноярск — Тайшет. 12 июля 1897 года. Станкостроительный завод работает (80 станков в год). Сибтяжмаш это будет следующий этап. Николаевки заселены, просят школу и баню. Дорога на восток: до Тайшета рельсы уложены. Дальше идет просека на Иркутск. Условия тяжелейшие. До океана целый месяц на лошадях. Пока не добраться. Это был главный стимул. Ускорить стройку во что бы то ни стало. Вернусь и потребую от Хилкова новый график».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.