15 ноября 1941. Склад горючего на станции Торошино, под Псковом.

Я лежал в придорожных кустах на стылой земле. В воздухе витал запах бензина и соляры. Мой маскировочный халат сливался с тенями, а правая ладонь привычно лежала на рукояти трофейного MP-38. В левой руке был бинокль. Я следил за двумя фигурами у ворот, хоть в темноте видно их было очень хреново.

«Рекс! Видишь патруль? Там два фрица. Обходим их по дуге по моему сигналу!» — мысленно отправил я сигнал в темноту.

Ответ пришел сразу: «Надо было раньше действовать, пока был один. Ладно, приказ понял. Работаем, хозяин».

За время скитаний по лесам и болотам наша телепатическая связь наладилась и работала идеально, лучше любой рации. Рекс стал не просто собакой, а частью моего разума. Сейчас он лежал в траве метрах в пятидесяти от меня и ждал команды.

Мой взгляд скользнул за колючку, к рядам железнодорожных цистерн. Всю эту мощь, что рвалась к Ленинграду, мы попробуем тормознуть здесь. Если получится рвануть грамотно, без горючего фашистская техника далеко не уедет. Из-за этого, глядишь, и не погибнут многие советские бойцы, с гранатами бросавшиеся под танки. Ненадолго, конечно, такая задержка выйдет, но если речь идет о спасении жизней наших ребят, то и это немало.

Вспомнился допрос обер-лейтенанта, которого мне удалось взять с большим трудом. Тот допрос для меня был первым в жизни. Хорошо, что с немецким на уровне разговорного все в порядке. Фриц пытался поначалу изображать из себя героя, но когда я воткнул нож ему в бедро и начал расшатывать, этот тевтонский рыцарь сразу стал послушным. И заговорил.

Их дивизия рвалась к Волхову, ждали только эшелон с горючим, который сначала прибудет в Торошино…

Вот он, этот эшелон. Не дождутся.

«Слышу мотор! Он приближается, — в отправленном мне мысленном сигнале Рекса я уловил нетерпение. — Пока далеко, но скоро будет здесь».

Значит, пора поспешить.

«Идем на первый рубеж, — решился я. — Главное не шумим, дружище…»

Я оттолкнулся от земли, забросил автомат за спину, рванул к первому ряду цистерн. Пес последовал за мной, без труда обогнал, мягко побежал рядом.

Мы проскочили первую линию. Уже здесь топливом несло так сильно, что резало глаза.

Я прижался спиной к прохладному металлу цистерны, вытащил из вещмешка тротиловые шашки. Как инструктировал Михалыч, закрепил заряд у самого основания цистерны, в месте соединения с трубой, где металл потоньше, потом второй заряд и третий.

«Фриц. Один. На шесть часов» — предупредил Рекс.

Я замер. Послышались приближающиеся шаги. Солдат, видать, отлучился по нужде и сейчас вполне мог случайно меня заметить.

«Отвлекай!» — мысленно скомандовал я.

Рекс скрылся в темноте. Вскоре оттуда донесся брехливый лай с подвыванием — Рекс изображал голодную бродячую собаку.

Шаги фрица замедлились, потом повернули в сторону и удалились. Прозвучала ругань на немецком. Солдат грозился пристрелить шелудивого пса, но открывать огонь вблизи топливных запасов не рискнул. А пока он дотопает до Рекса, мой приятель уже успеет сбежать — в этом я был уверен.

Я присоединил к последнему заряду взрыватель с часовым механизмом, снятый с неразорвавшейся немецкой авиабомбы, провернул стрелку, выставив задержку на десять минут. Этого с лихвой хватит, чтобы свалить подальше.

Механизм начал свой ход.

«Готово! — отправил я мысленный сигнал Рексу. — Уходим!»

Полупригнувшись, я рванул от цистерн обратно в сторону зарослей. Отбежал на достаточное расстояние. Не таясь, поднялся во весь рост. А спустя секунду откуда-то сбоку выскочил и Рекс. Довольный и виляющий хвостом от радости.

Рекс хоть и умный, как человек, но рефлексы у него собачьи. И потому ощущение времени у него тоже специфическое. Мы не виделись всего пару минут, а он уже по-настоящему соскучился.

Я потрепал любимого пса за ухом. Обернулся, бросив последний взгляд на место диверсии, и быстро зашагал в сторону леса.

Мы углубились в чащу на безопасное расстояние, когда сзади нехило так жахнуло, заставив землю содрогнуться. Мощная вспышка на несколько секунд осветила лес. Я снова обернулся и успел увидеть, как из-под земли вырвался здоровый столб огня. Одна за другой взрывались железнодорожные цистерны, разбрасывая горящий бензин и соляру.

Будем считать, что этим фейерверком я отметил двадцать четвертую годовщину Революции. С недельным запозданием, но ничего.

Я толком не знал, какое именно топливо здесь хранилось. Да и мне по большому счету было пофиг. Похоже, что после такого станцию придется восстанавливать практически полностью.

Пылало так, что небо над пожарищем стало багровым.

Глядя на зарево, я с тревогой думал о другом пожаре. Том, в котором через пять месяцев должна была сгореть родная деревня вместе с большинством жителей. Моя бабушка, пока еще совсем юная, окажется одной из немногих выживших. Именно она и расскажет потом о страшной трагедии, случившейся в конце апреля 1942-го.

А поводом, чтобы сжечь деревню, для карателей стало то, что ее жители помогали партизанам. Тому самому отряду «Ястреб», членом которого теперь я сам являюсь. Наш отряд окружат и уничтожат всех до последнего. Потом придет очередь деревни. Нас предаст кто-то из своих. Но кто? Это мне еще предстоит выяснить.

Остается пять месяцев. Я надеюсь, этого времени мне хватит, чтобы предотвратить роковые события.

Еще не так давно все было иначе. И я был другим. Не Егором Крыловым, как сейчас, а Мишей Суворовым.

В мае 2026 года ехал я на потрепанном «Рено» из Пскова в Загорье, чтобы похоронить на своей малой родине старого пса Рекса — последнего, кто мне был дорог в той жизни.

Помню, как ветер трепал листву на старом дубе, а по небу ползли тучи. Я стоял под деревом в одиночестве, вспоминал как хорошо и весело нам было вместе. Увы, собаки живут мало. Рекс протянул пятнадцать лет — это не так и плохо, грех жаловаться.

Погода как-то быстро испортилась. Гроза налетела неожиданно, буквально за пару минут. Мне бы отойти от дерева, но…

Молния ударила прямо в меня. Боли я совсем не почувствовал — только падение в бездну, где не было ни времени, ни мысли.

А потом очнулся на том же месте, но в другом времени. И самое главное — в чужом теле. Поднял к глазам руки — они оказались жилистыми, но тонкими, как у подростка. Провел ладонью по лицу — ни намека на привычную щетину.

Развесистый дуб, у подножия которого я хоронил Рекса, рос там же, он казался лишь чуточку тоньше и моложе. Никакой могилки рядом не было, на ее месте лежал в траве и поскуливал щенок. Уже не сосунок, а подросток, примерно полугодовалый. Разумеется, он не был тем самым старым Рексом, но сходство имелось очевидное…

«Хозяин⁈ Где ты? Опять гром! Страшно!»

Это был щенячий скулеж. Но где-то в глубине моего сознания звучал… голос. То есть я понимал «язык» этого пса, между нами появилась телепатическая связь! Звучит безумно, но ведь не более безумно, чем сам факт моего перемещения в прошлое да еще и в тело чужого, неизвестного подростка.

— Рекс? — отозвался я вслух. Мой собственный голос прозвучал непривычно. Это был голос юного пацана.

Я присел на корточки, обнял дрожащего пса, начал гладить, успокаивая. Он тут же уткнулся мокрым носом мне под мышку, прижался покрепче.

«Не бросай меня, хозяин!»

— Не брошу, Рекс, — пообещал я. — Ни за что не брошу.

Спустя некоторое время я узнал, что оказался в теле 16-летнего паренька Егора Крылова, юного члена партизанского отряда «Ястреб». 15 августа 1941-го года, на оккупированной фашистами Псковщине…

Я услышал выстрелы со стороны деревни и вскочил на ноги.

Тогда я еще, конечно, не знал времени, в которое попал и просто недоуменно глядел вокруг большими глазами. Но издалека разглядев влетевший в деревню мотоцикл с пулеметчиком начал подозревать, что нахожусь не в своем времени. А когда в поле бегом рванула молодая женщина, и после выстрела упала, то все иллюзии пропали.

Я и сам долгое время увлекался историей, реконструкцией, но так на постановках не бывает. Это я точно понимал.

И первая мысль, пронзившая мозг: «Если я и вправду теперь „попаданец в прошлое“, то моя бабушка может быть здесь! Это же наша родная деревня!»

Я побежал в деревню, приободрившийся Рекс рванул за мной следом.

Деревню я не узнавал. Это понятно — мне ведь она была знакома только в новом виде, заново отстроенная. А это поселение имело прежний вид, той поры, пока его еще не сожгли немцы. Пошел по улице, озираясь по сторонам и заглядывая через заборы в каждый двор.

И вдруг увидел ее. Не старушку, а маленькую девочку. Она сидела на завалинке, поджав ноги, и тихо плакала, уткнувшись лицом в коленки. Русые волосы, заплетенные в неаккуратные косички, знакомый разлет бровей… Я узнал ее, несмотря на столь огромную разницу в возрасте и внешности. Это была точно она, моя бабушка Катя. Та самая, чью морщинистую руку я держал в больнице десять лет назад в 2016-м. Только сейчас ей было лет шесть или семь на вид.

Я открыл калитку, вошел во двор, направляясь к девочке и раздумывая, что ей сказать.

— Ты чего тут сидишь, дура⁈ — чужой резкий голос заставил меня вздрогнуть.

Из избы выскочила женщина лет пятидесяти-шестидесяти, в темном платке и выцветшем переднике. Она схватила девочку за руку и потянула за собой.

— В хату, быстро! — ее взгляд упал на меня. — Егорка! Одурел, штоль? Стоишь, как идол на распутье! Прячься!

Она узнала меня. Вернее, не меня, а того, в кого я «попал». А я ведь даже не знал в тот момент кто это и как ее зовут. Ни одного намека на память тела, в которое я угодил.

— Баб Нюра… дом… горит… — всхлипнула девочка, которая в будущем станет моей бабушкой. Она указывала дрожащим пальцем на соседнюю улицу, где в небо вздымался черный столб дыма:

— Маму не видно… Я ее не нашла!

Женщина решительно сжала губы, глаза ее метнулись от меня к девочке, к горящему дому и к небу… Видно было, как в ней борются страх и желание пойти прямо сейчас на поиски.

— Ладно! — выдохнула она, принимая решение. — За мной, оба! Егорка, возьми Катьку за руку! Быстро! Собаку свою брось, шут с ней! Нашел ведь такое отродье, прости Господи… Не до него сейчас.

«Хозяин!» — испуганный беззвучный вскрик Рекса.

«Не бойся, не брошу», — такой же мой ответ.

Хозяйка, не глядя на нас, уверенная, что ее послушаюсь, вернулась в дом. Я протянул руку, и маленькая девчоночья ладошка схватила меня за пальцы. Мы забежали в хату следом за бабой Нюрой. Рекс за нами.

В сенях пахло землей и старой соломой. Баба Нюра отодвинула половик, под которым скрывался тяжеленный деревянный люк с железной скобой.

— Помоги, че вылупился! — бросила она мне.

Я ухватился за скобу, поднатужился и люк с глухим скрежетом поддался. Из погреба пахнуло холодом и сыростью.

— Катька ты первая! — приказала баба Нюра девочке, помогая ей спуститься по ступенькам вниз. Та исчезла в темноте.

— Теперь ты, Егорка! — кивнула она мне.

Несмотря на негодование бабы Нюры, без Рекса я лезть в погреб отказался. Как она не ругалась, как не увещевала меня, грозила, что пес загавкает и всех выдаст, я не поддавался ни в какую.

Так мы препирались, а времени, между тем, оставалось в обрез. Наконец, проклиная меня на чем свет стоит, баба Нюра уступила. Вместе мы спустили Рекса вниз (он уже весил, по моим ощущениям, килограмм двадцать).

Последней спустилась сама баба Нюра и закрыла за собой крышку люка. Мы сразу оказались в темноте.

Я сидел на земляном полу, прислонившись к холодной стене и обнимая Рекса. Слушал, что происходит наверху, но толком разобрать ничего не мог. Бабушка Катя прижалась ко мне с другой стороны.

Хотя какая она теперь мне бабушка! Скорее уж младшая сестренка. Я ободряюще похлопал ее по руке.

«Темно, но пахнет вкусно, — подумал Рекс так, чтоб я его „услышал“. — Кумпяк! И колбаска сушеная! Покушаем, хозяин?»

«Терпи, Рекс, пока не до того… — поумерил я пыл четвероногого товарища. — После покушаем. Ты, главное, молчи, понял? Ни звука».

«Понял, хозяин».

— Кажись, ходят наверху, ироды… — прошептала баба Нюра. Я поразился ее слуху, так как сам ничего не слышал.

— Будем сидеть, пока не уйдут. Главное, чтоб в погреб не заглянули.

Я подумал, что баба Нюра все-таки выдумывает и нас пугает. На всякий случай, чтоб не шумели. Во-первых, не мог у нее быть слух лучше моего. Во-вторых, если бы решили проверить, кто спрятался, то в погреб как не заглянуть? Сверху ведь люк даже ничем не прикрыт.

— Какое сегодня число? — спросил я. Тоже, конечно, шепотом. Весь наш диалог был даже не вполголоса, а в четверть. Снаружи точно слышно не было.

— Ты чего, Егорка? Ополоумел, чтоль? Пятнадцатое августа с утра было! — недовольно сообщила баба Нюра. Ты же сам мне говорил, будто надо тебе по делам! Еще и не сказал, что это за дела такие…

— Память отшибло, баб Нюра… Не шучу! На само деле ничего не помню, даже тебя с трудом узнал…

— Вот дела-то… — недоверчиво протянула женщина.

— Что сегодня такое приключилось? Не пойму, что за переполох в деревне?

— Так ведомо чего. Партизаны, видать, чего-то у них опять подорвали. Вот они теперь и ищут их везде. Ты Мишку-то беспалого видал сегодня?

— Нет, баб Нюр, говорю же, ничего не помню. Ни имен, ни дат, ни-че-го. Так, только какие-то обрывки в голове. Как гроза началась, словно сознание потерял.

— Ох, ты ж господи, что творится-то… А собаку где подобрал? А то гляди ее же кормить надо… А времена трудные нынче, не напасешься на всех. Мы и сами впроголодь сидим.

Ага, знал я уже, какая у нее здесь в погребе имеется «проголодь», Рекс мне уже сообщил. Но решил не спорить.

— Это Рекс, бабушка, теперь мой лучший друг.

— Это я уже поняла, — недовольно проворчала Нюра. — Таких друзей… за хвост, да в музей.

— Не переживай, бабушка, как-нибудь прокормим и его. Я на себя возьму этот вопрос, буду стараться. А кто такой этот Мишка беспалый, не напомнишь?

— Это ж твой дружок, — покачав головой, пояснила баба Нюра, — еще один. Постарше, правда, на пару годков… До войны вы вместе на рыбалку да по грибы хаживали. А как немцы пришли, он в леса подался, вот ты и таскал ему, бывало, харчей. Не богато, конечно, но чем могли, пытались помочь.

Я сообразил, что скорее всего этот Мишка сейчас вместе с партизанами. И получается, что Егор, в чье тело я угодил, тоже с ними связан. Придется по ходу дела выяснять.

Историю войны я знаю достаточно хорошо, а уж того, что творилось именно в нашем регионе, тем более. Поэтому пока надо просто постараться выжить. И спасти теперь уже двух своих бабушек.

Это план-минимум. А максимум — к весне 42-го успеть вычислить предателя, спасти партизанам из «Ястреба» и всю нашу деревню.

— Баба Нюра, — вдруг выдохнула девочка, обращаясь к женщине. — Маму найдут?

— Найдут, рыбка, найдут! — ответила та, гладя Катю по голове, но в ее голосе не было уверенности.

— Бабушка! — прошептал я, — надо уходить в лес! Долго в погребе мы сидеть не можем. Фрицы будут проверять все. Если здесь какие-то припасы есть, то надо с собой взять. Неизвестно сколько нам придется скитаться.

— Последние харчи… — напряглась бабка, переходя в режим жадины.

— Так если не заберем их сами, то достанутся немцам! Ты ж этого не хочешь? — использовал я железный довод.

Возразить было нечего. Пришлось бабушке Нюре согласиться.

— Баб Нюр, только много не бери, нельзя сильно нагружаться в дорогу!

— Ох, Егорка, какое много? — печально вздохнула баба Нюра. — Запасы совсем оскудели…

Сверху вдруг послышались приглушенные звуки, на этот раз я их услышал достаточно отчетливо. Шум мотора во дворе, скрип отворяющейся двери, тяжелые шаги…

Мы сидели тихо, как мыши, прислушиваясь. Рекс, умница, тоже вел себя прилично, не пытаясь гавкать. Вернее, он не удержался и хотел было зарычать — инстинкты рвались наружу — но я послал псу мысленный приказ. Он сразу же послушно затих.

Шаги послышались прямо над нами, заскрипели половицы. Грубый голос что-то произнес по-немецки, ему ответили. Раздался скрежет — будто прикладом по полу водили.

Мне показалось, что кто-то пытается открыть люк.

В темноте скребущий звук показался особенно громким. Катя вцепилась в меня еще сильнее. Рекс беззвучно зарычал, его тело напряглось.

«Молчать!» — мысленно скомандовал я ему, и сам замер, затаив дыхание.

Сверху раздался грубый гортанный возглас, потом — удар сапогом по люку. Деревянная крышка содрогнулась, посыпалась пыль. Баба Нюра, сидевшая рядом, судорожно перекрестилась в темноте, ее плечо коснулось моего. Я почувствовал, как она дрожит.

Люк снова дернули, но тяжеленная крышка, видимо, встала на место или была заклинена. Раздался еще один удар, более яростный.

— Эрик, чего ты так долго возишься, нам уже пора!

— Этот чертов люк не открывается, придумали же такую конструкцию!

— Это ты криворукий! Нет там никого. Успокойся, пошли уже.

Два голоса еще что-то кричали друг другу с раздражением. Им, похоже, не хотелось возиться с каким-то люком в избе. Шаги над головой отдалились, затихли. Мы сидели, не двигаясь, еще какое-то время.

«Ушли?» — мысленно спросил я Рекса.

Он помедлил, прислушиваясь.

«Шум… там… далеко. Не здесь», — пес был напряжен, но не паниковал.

— Ушли, — прошептал я в темноту, и рядом раздался всхлип Кати.

— Слава тебе, Господи! — чуть слышно прошептала баба Нюра. — Чтоб они… — Она не договорила, но по интонации было все ясно.

Мы просидели в погребе, не шелохнувшись, еще пару часов.

Сверху доносились приглушенные звуки: хлопали двери, изредка — голоса, один раз слышалась отдаленная автоматная очередь. Катя наконец уснула, положив голову мне на колени. Ее дыхание было неровным. Рекс устроился у моих ног и водил ушами по сторонам.

Я сидел, прислонившись к земляной стене, и пытался осмыслить происходящее: «Попал я в тело шестнадцатилетнего пацана в августе 1941 года прямиком на оккупированную территорию. Рядом — моя бабушка, которой сейчас всего шесть лет. И мой воскресший пес, с которым я могу разговаривать. Это реальность, в которой предстоит жить».

В голове всплывали обрывки знаний: «Псков уже пал и сейчас фашисты рвутся к Питеру… то есть Ленинграду. Я знаю, что будет дальше, и что ждет людей здесь, в оккупации. Но надо постараться выжить и спасти бабу Нюру и Катю».

— Бабушка, — тихо сказал я, нарушая тишину. — Надо проверить, ушли ли они.

— А коли нет? — ее голос был усталым и обреченным.

— Тогда снова сюда вернусь, но здесь сидеть долго опасно. Если собак притащат, то точно найдут нас.

Она тяжело вздохнула.

— Ладно, Егорка. Ты теперь за старшего. Вижу, тебя Господь вразумил, вот и делай, как знаешь.

Я осторожно поднялся, отодвинув спящую Катю. Ноги затекли за время сидения в неудобной позе. В полной темноте я нащупал ступеньки и медленно, стараясь не скрипнуть, поднялся к люку. Приложил ухо к холодному дереву.

Вроде тихо.

— Рекс, слушай, — скомандовал я.

Пес встал рядом, его нос уткнулся в щель между люком и рамой.

«Никого. Тихо. Пахнет дымом. Чужими. Но далеко».

Этого было достаточно, и я уперся плечом в тяжелую крышку. Медленно, с усилием, приподнял ее на несколько сантиметров. В щель проник тусклый серый свет, я зажмурился, стало сильнее вонять гарью, видать, еще что-то горело в деревне.

Приоткрыв люк еще немного, я осмотрел сени. Пусто. Выбитое окно, разбросанные вещи. Уже начинает темнеть, что нам сейчас на руку.

— Я первый, — сказал я и, отодвинув люк, выбрался наружу.

Тело ныло, но адреналин заставлял его двигаться. Осмотрел избу — немцев было не видать. Рекс выскочил следом, прижав уши и низко опустив голову. Он обошел комнату, обнюхивая пол.

«Никого. Только их запах. Старый».

Я помог выбраться бабе Нюре, а потом вытащил сонную и испуганную Катю. Она молча уцепилась за мою рубаху, прижалась ко мне — такая теплая, такая беззащитная… И я осознал, что все готов сделать, чтобы спасти эту милую маленькую девчушку — мою будущую бабушку.

Мы стояли в разгромленной избе. Стол был перевернут, посуда разбита. Оккупанты явно побывали здесь, но ничего ценного для себя не нашли.

— Ироды, — прошептала баба Нюра, оглядывая свое разоренное хозяйство. — Хлеб забрали, сало… Супостаты!

— Бабушка, — прервал я ее. — Нам нужно уходить прямо сейчас, пока они не вернулись. Могут еще повторно проверить, ну или избу спалить.

— Куда?

— Пойдем в лес, подальше от дорог.

Я выглянул в разбитое окно и увидел пустую деревню. Кое-где поднимались струйки дыма.

— Баб Нюр, посмотри, что с собой можно взять, но перегружаться нельзя.

— Да, да, Егор…

Я принялся собирать то, что могло пригодиться. Нашел в сундуке старый, но крепкий нож в кожаном чехле и пристегнул его к поясу. Баба Нюра, вздыхая, собрала узелок с остатками еды, что-то достала из погреба. Прихватила соль, спички, металлический котелок. Налила в деревянную флягу воду из ведра.

— Возьми, Егорка, — она протянула мне сверток. — Там одежда твоя, да тулупчик моего покойного брата, в лесу-то уже холодно ночами. И вот… — Она сунула мне в руку маленький, туго свернутый сверток. — Это деньги. Мало, но вдруг пригодятся…

Я кивнул, сунул деньги в карман.

«Рекс, осмотрись вокруг», — мысленно приказал я.

Пес метнулся к двери, исчез в сенях. Через минуту вернулся.

«Тишина. Никого. Можно».

Мы вышли из избы. Я с ножом в руке, а уже за мной, держась за полу рубахи, — Катя. Потом — баба Нюра с узелком. Рекс же бежал впереди нас, то и дело останавливаясь и принюхиваясь, его силуэт было почти не видно в сумерках.

Мы пробирались огородами, пригибаясь за заборами. В воздухе стоял запах гари.

Когда мы достигли последних огородов и до леса осталось совсем немного. Загорье лежало в сумерках, вроде бы все было тихо. Только где-то на окраине горел сарай, отсветы пламени озаряли соседние дома.

Я взял Катю на руки — она оказалась довольно легкой — и шагнул в чащу. Рекс продолжал бежать впереди, прокладывая путь.

Сзади раздался одиночный винтовочный выстрел, потом — короткая очередь из автомата, и снова тишина.

Я шел, напряженно вглядываясь в сумрак, и в голове сами собой всплывали обрывки знаний, когда-то вычитанных в пыльных архивах:

«Псков — это, считай, сейчас опорный пункт всей группы армий „Север“. Отсюда фашисты прут на Ленинград. Кроме немцев также полно и других: эстонские полицаи, латышские добровольцы… да и вообще в Европе сложно найти страну, граждане которой не присоединились к третьему рейху. Лес наводнен этими прихвостнями, готовыми за пайку выслужиться перед новыми хозяевами».

А потом память услужливо подбросила другое. «Псковское подполье»: Александра Яковлева на улице Гоголя, дом 11, а с ней еще Клавдия Иванова, Ольга Морозова. Другая подпольная группа на улице Школьной, дом 33… Но кто входил в последнюю, не вспомнил.

Вполне возможно, эти люди сейчас уже начинают работать.

И где-то здесь, в этих же лесах, должен был отряд «Ястреб», о котором мне рассказывала бабушка Катя. Ведь ее судьба была с ним неразрывно связана. А еще я знал, что в апреле 1942 года из-за предателя внутри отряда, он будет полностью уничтожен. Кто предатель, я не знаю.

Но теперь постараюсь выяснить. До апреля, слава Богу, время еще есть.

Я остановился, давая бабе Нюре передохнуть, и посмотрел на Катю, которая, зацепившись за мою руку, чуть не падала от усталости.

В лесу стало темно и прохладно. Катя на моих руках тяжелела с каждой минутой, но я не решался ее отпустить. Рекс бежал впереди, мелькал между стволами.

«Хозяин, — донесся его мысленный голос. — Здесь никого. Тихо.»

«Хорошо. Иди дальше, разведывай», — мысленно ответил я. — Но далеко не отходи'.

Мы углубились в чащу. Я старался запоминать ориентиры — кривую сосну, огромный валун, покрытый лишайником, — но в полутьме все вокруг казалось примерно одинаковым.

— Егорка! — задыхаясь, позвала сзади баба Нюра. — Дай передохнуть малость. Долго так не сдюжу!

Я остановился у того самого валуна. Он был размером с небольшой автомобиль и давал хоть какую-то иллюзию укрытия.

— Ладно. Только ненадолго.

Я опустил Катю на землю. Она тут же прижалась к моей ноге, словно боялась, что я исчезну. Баба Нюра тяжело опустилась на мох, поставив узелок рядом.

— Водицы дай испить, — попросила она, и я протянул ей флягу.

Она отпила немного, потом дала Кате. Девочка пила жадно, со всхлипами.

— Потерпи, рыбка, потерпи, — устало гладила ее по голове баба Нюра.

Я в это время осматривался. Лес был густой, старый. Стволы сосен уходили в небо, их вершины терялись в наступающих сумерках. Идеальное место, чтобы спрятаться. И идеальное — для засады.

«Рекс, кругом чисто?»

«Чисто. Пахнет зверем. Лесным. Не чужим.»

От этого стало чуть спокойнее. Я прислонился спиной к прохладному камню и впервые за долгие часы попытался расслабиться. Рука сама потянулась погладить Рекса, который тут же уткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Молодец, — мысленно похвалил я его. — Без тебя мы бы не справились».

В ответ донеслось чувство радости и преданности.

— Егор, — снова заговорила баба Нюра. Ее голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Теперь скажи. По-хорошему. Откуда ты про немцев знал?

Лгать ей не хотелось. Но и говорить правду — значило сойти в ее глазах за умалишенного.

— Не знаю, бабушка, честно, — сказал я, глядя в темнеющий лес. — Просто… вдруг в голове стало ясно. Как будто кто-то шепнул.

— Шепнул… — протянула она задумчиво. — Бывает такое. Особенно с теми, кто на волосок от смерти прошел. Ангел-хранитель, может, подсказывает. Или… — она замолчала, потом покачала головой. — Ладно. Не нам, грешным, гадать. Главное — живые. А ты совсем переменился, Егорка. Не по годам серьезный стал.

— Война, бабушка, — уклонился я от ответа.

— Это уж точно, — вздохнула она и замолчала.

Мы сидели в тишине и сумерках, прислушиваясь к лесу. Пахло смолой. Где-то вдали ухал филин, скрипели ветки. После грохота моторов и автоматных очередей эти звуки казались неестественно мирными.

— Холодно, — прошептала Катя, ежась.

Я тут же вспомнил про узел и развернул его. Там действительно была теплая стеганка и тот самый тулуп — потертый, но крепкий.

— Надень, — сказал я Кате, помогая ей засунуть руки в рукава. Она утонула в нем с головой, но дрожать перестала.

— А ты, Егорка, может, тоже оденешься? Похолодало-то как! Уже и осень на носу.

— Потом, баб Нюр, — отмахнулся я. — Сейчас не до того.

Я снова посмотрел на небо, пытаясь сориентироваться по звездам, которых еще не было видно. Нужно было найти воду и более надежное укрытие. Сидеть на открытом месте, даже в лесу, было опасно.

«Рекс, — мысленно позвал я пса. — Ищи воду. Ручей или озеро».

Пес тут же вскочил, вильнул хвостом и скрылся в чаще.

— Куда он? — испуганно спросила Катя, высунув из тулупа розовое личико.

— Воду ищет, — успокоил я ее. — Скоро вернется.

Мы ждали. Я вслушивался в каждый шорох, но лес молчал. И вдруг…

«Хозяин! — мысленный крик Рекса прозвучал громко и отчетливо, заставив меня вздрогнуть. — Идут! Чужие! Два! С той стороны!» — И тут же, как эхо, донесся далекий, но четкий лай другой собаки.

Я вскочил, сжимая рукоять ножа.

— Тихо! — резко прошипел я бабе Нюре и Кате. — Ни звука.

Они замерли, вжавшись в камень. Из чащи, метров за триста, донеслись грубые голоса и снова лай. Немцы с собакой-ищейкой шли по нашим следам.

Лай становился все ближе. Не беспорядочно-брехливый, что у деревенских шавок, а низкий, настойчивый — служебной овчарки, взявшей след. А место у валуна, где мы засели, просматривается хорошо. Хоть бы и в темноте. А фонари у этих гадов наверняка имеются.

«Не можем бежать, — мысленно подумал я, быстро оценивая ситуацию. — Катя выдохлась, бабушка тоже, фрицы нас услышат и быстро догонят».

«Что делать?» — прилетел вопрос от Рекса.

В голове всплывала обрывчатая информация из прошлой жизни: как сбить со следа собаку… Вода… Перец… Но у нас ничего этого не было, только…

Только Рекс. Вся надежда на него.

Я мысленно представил: его рывок вправо, в ельник, громкий лай, отход, снова лай — уводящий немцев прочь от этого валуна.

И приказал: «Уведи их отсюда».

«Понял!» — пришел ответ от пса.

И через секунду до нас донесся его громкий лай — совсем не тот, что был в нашей мысленной связи, а настоящий, звенящий и яростный.

Голоса впереди замолкли, потом один из них резко крикнул:

— Hier!

Лай чужой собаки на мгновение стих, потом возобновился с новой силой, но теперь он был направлен в сторону Рекса.

«Идут за мной! — передал Рекс, в его „голосе“ слышалось напряжение и азарт погони, — Двое и собака. Быстро идут!».

Я схватил Катю на руки и рванул в сторону, противоположную той, куда умчался Рекс.

— Бежим! — прошипел я бабе Нюре.

Та, не задавая вопросов, подхватила свой узел и бросилась за мной, тяжело дыша. Мы бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и хватая ртами воздух. Сзади, все дальше, доносился лай двух собак — один гнал, другой убегал.

«Рекс, как ты?» — мысленно крикнул я, продираясь через куст можжевельника.

«Бегу, — ответ был коротким, отрывистым. — Собака большая… Злая… Двуногие кричат… Один стреляет».

В этот момент сзади, в стороне погони, действительно грохнул одиночный выстрел. Катя вскрикнула от страха и крепче вцепилась в меня.

«Жив⁈» — мысленно закричал я, чувствуя, как холодеет все внутри.

«Жив, — ответил Рекс, и в его мысли я почувствовал усталость. — Пуля далеко… Я в чащу… Они все еще за мной…»

Он вел их от нас, ценой собственной жизни. Я стиснул зубы, заставляя себя бежать дальше. Сейчас нельзя было останавливаться.

Мы бежали еще минут десять, пока баба Нюра не рухнула на колени, задыхаясь.

— Не… не могу больше… Егорка… сердце…

Я остановился, слушая лес. Ни лая, ни голосов было не слыхать. Только наше дыхание и шепот листьев над головой.

«Рекс! Отзовись, — мысленно позвал я, вглядываясь в темноту. — Где ты, друг?»

Тишина. Но потом, слабо, будто сквозь помехи, донеслось: «Ушел… Устал… След потеряли… Бегу к вам…»

Я прислонился к сосне, давая Кате с бабушкой отдышаться.

— Ушел… — выдохнул я вслух. — Рекс отвел от нас фрицев. Спас.

Баба Нюра подняла на меня взгляд, полный благодарности.

Мы сидели на холодной земле, и я понимал, что это только передышка. Враги знали, что в лесу кто-то есть. А это значит, что утром могут устроить облаву

«Нашел воду, — вдруг прозвучал в голове слабый, но четкий голос Рекса. — Ручей. Недалеко. За холмом. Без чужих запахов».

Ну вот! Есть и хорошие новости.

— Вставайте, — сказал я, поднимаясь. — Рекс нашел воду. Нужно дойти до ручья и найти укрытие на ночь. Здесь оставаться не будем.

Баба Нюра с трудом поднялась, опираясь на мое плечо. Мы снова двинулись в путь, теперь уже следуя мысленным указаниям Рекса, который, судя по всему, шел параллельным курсом.

Через пятнадцать минут мы вышли к неширокому, но быстрому лесному ручью. Вода в нем была ледяной и чистой. Мы все, включая Рекса, который выскочил к нам из чащи, напились. Пес был измотан, шерсть на боку в грязи, но смотрел на меня умными, преданными глазами.

Место здесь было более удачное — густой ельник, склонившийся над ручьем, создавал естественный навес. Под одной из таких елей, где земля была сухая, мы и устроились на ночлег. Я закутал Катю в тулуп, устроил рядом бабушку. Сам сел спиной к дереву. Рекс устроился у моих ног, положив голову на лапы, но я знал, что он не спит. Его слух и нюх теперь были главной нашей надеждой.

Ночь тянулась долго. Каждый шорох или крик птицы заставлял вздрагивать. Я сидел, глядя в темноту и слушал ровное дыхание спящей Кати. В голове крутилось: один пацан, пожилая женщина, ребенок и пес на оккупированной территории… Что есть, то есть. А что дальше? Ну, проблуждаем день, ну два. Потом кончатся запасы еды… Нет, так мы долго не протянем. Сначала надо постараться отправить на «большую землю» Катю и бабу Нюру. И только потом найти «Ястреб» и успеть до апреля им помочь.

Я поймал себя на том, что мысленно составляю план. Нужно уходить дальше на восток? Но там фронт… Искать партизан? Сейчас на Псковщине отрядов много. А отряд «Ястреб»? Когда он появится? Мне нужно для начала выжить самому, окрепнуть и в нужный момент прийти к ним.

Когда небо на востоке начало светлеть, Рекс тихо тронул меня носом: «Хозяин, слышу. Далеко. Моторы. Много моторов».

Я прислушался. Сначала ничего. Потом, едва различимый, донесся низкий, нарастающий гул. Это по дороге шла колонна техники.

Взошло солнце и лучи стали пробиваться сквозь хвою, освещая уставшие лица бабы Нюры и Кати. Мы пережили первую ночь в лесу. Наша первая маленькая победа.

— Вставайте, — сказал я, отряхивая налипшую хвою. — Нужно идти.

Они послушно поднялись, и в их глазах я увидел вопрос: куда идти?

Молчать было нельзя. Нужно было вести их дальше. Ведь теперь я за старшего.

Мы шли вдоль ручья, держась в тени. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, почти не грело. Я прокладывал путь через папоротники и валежник. За мной брела Катя, тяжело дыша. Позади плелась баба Нюра, опираясь на палку, которую я сломал для нее у ручья.

Рекс бежал впереди, то и дело скрываясь за поворотами русла. Он был нашим авангардом, ушами и глазами.

«Впереди чисто, — доложил он мысленно. — Пахнет лягушками и гнилым деревом. Никого».

От этого стало чуть спокойнее, но ненадолго. Немцы были совсем рядом, их колонна шла по дороге, а вдоль них всегда есть тропы.

«Слушай не только лес, но и дорогу, — мысленно отправил я Рексу. — Если услышишь звук железа или многих людей, их запахи — сразу предупреждай»

«Понял!»

Мы шли уже пару часов. Ноги гудели, в боку закололо. Видно, я слишком много потребовал от тела шестнадцатилетнего пацана, не привыкшего к таким длинным переходам… Я остановился, давая передохнуть спутницам.

— Егорка, может, присядем? — голос бабы Нюры дрожал. — Сил уж нет.

Я огляделся. Место было не самое удачное — низменность, открытая с одной стороны.

— Еще немного, бабушка. Найдем возвышенность, там и отдохнем. И завтракать пора.

При слове «завтракать» Катя безнадежно посмотрела на мой узелок.

Я улыбнулся ободряюще:

— Все будет хорошо, Катюша! Вот увидишь.

Хорошо-то хорошо, а вот с продуктами у нас вопрос вопросов. Надо его решать.

«Рекс, — сосредоточился я. — Ищи не только воду. Ищи еду. Птицу, зайца… что сможешь.»

«Было что-то, быстрое, — сразу откликнулся пес. — Пахнет вкусно. Но убежало в дыру.»

«Потом поймаем, сейчас не будем задерживаться,» — мысленно обнадежил я его и себя.

Мы снова двинулись в путь, поднимаясь на пологий склон. Спустя полчаса Рекс сообщил об интересной находке.

«Здесь странно. Пахнет деревом и пеплом. Есть яма в земле.»

Я приказал ему подождать и, пригнувшись, полез вперед сам. Через заросли крапивы и малины я увидел то, о чем он говорил. Полуразвалившаяся землянка, почти скрытая под слоем земли и мха. Кривая дверь из жердей едва держалась. Рядом — заросшее бурьяном пепелище.

— Стоп, — скомандовал я своим. А псу: «Рекс, обойди вокруг, проверь!».

Он бесшумно скользнул между деревьями. Через минуту пришел ответ: «Никого. Запахи старые. Очень старые».

Это было лучше всего.

Я раздвинул крапиву и подошел к землянке. Дверь со скрипом поддалась, открыв темную, пропахшую сыростью и плесенью нору. Внутри было тесно, на земляном полу лежала гнилая солома.

— Что это, Егорка? — испуганно спросила Катя, прячась за мою спину.

— Старая охотничья заимка, видать, — ответил я, вспомнив Катины рассказы из другого времени, когда она была старше, а я моложе. — Здесь можно передохнуть.

Баба Нюра, тяжело дыша, опустилась на землю.

— Слава Богу… Хоть кров над головой.

Мы зашли внутрь и глаза постепенно начали привыкать к полумраку. Убогое убежище казалось сейчас самыми роскошным домом. Я сбросил с плеч узел, вытащил флягу с водой и остатки сала.

— Надо экономить, — сказал я, разрезая ножом заветренный кусок на три части. — Неизвестно, когда еще поедим. Не торопитесь, пережевывайте тщательно.

Мы ели молча, жадно проглатывая скудные пайки. Катя, съев свой маленький кусочек, вдруг разрыдалась.

— Хочу хлеба… И маму…

Баба Нюра притянула ее к себе, качая головой.

— Потерпи, рыбка, потерпи… — ее голос сорвался, и она уткнулась лицом в волосы девочки.

Я разделил свой кусочек пополам с псом.

«Спасибо, хозяин,» — уткнулся Рекс носом в мою ладонь.

«Тебе спасибо, дружище…»

Перекусив, мы с Рексом вышли наружу, чтобы проверить периметр. Пес настороженно вслушивался в лес.

«Слышал крик испуганной птицы, — сообщил он. — Далеко. Но кто-то есть».

«Понял. Дежурь здесь, — мысленно приказал я. — Я внутри пока разберусь».

Вернувшись в землянку, я увидел, что Катя, исчерпав силы, уснула на соломе, прижавшись к бабе Нюре.

Все тревоги, омрачавшие ее ангельское личико, исчезли, и теперь моя маленькая бабушка была похожа на херувимчика со старинных Рождественских и Пасхальных открыток.

Баба Нюра сидела, глядя в одну точку, и тихо молилась.

— Бабушка, — тихо окликнул я ее. — Ты тоже отдохни. Я подежурю.

Она медленно перевела на меня взгляд.

— Откуда в тебе это, Егорка? — прошептала она. — Рассудительность эта… Ты вчера ешо был совсем другой, растерянный… Мальчишка и есть мальчишка. А сегодня… Словно тебя подменили. Как будто взрослый мужик стал.

Я сел напротив нее, не зная, что ответить. Обманывать женщину не хотелось.

— Может, и подменили, — горько усмехнулся я. — Молния, бабушка… Не знаю, как лучше сказать. Она будто… все внутри перевернула. Словно я прожил уже много лет, а теперь очнулся здесь. Прошлое почти не помню. Как будто заново на свет родился.

Это была полуправда, максимально близкая к реальности, которую я мог себе сейчас позволить.

Баба Нюра внимательно смотрела на меня усталыми глазами. По щеке скатилась слезинка.

— Вещий сон, что ли… — протянула она задумчиво. — Да, слыхала от стариков. Бывает и такое. Человек после смерти возвращается другим. Ведающим.

Она помолчала, а потом кивнула, будто что-то решив для себя:

— Ладно. Не нам, грешным, судить о промысле Божьем. Ты сейчас наша голова, тебе и карты в руки. Только… — она понизила голос до шепота, — Катьку-то береги, она совсем еще дите, да и без матери теперь…

— Я буду беречь. Тебя и Катю, — твердо пообещал я, и это была не ложь. — Вы для меня дороже всего на свете.

Внезапно Рекс, сидевший у входа, напрягся и издал тихий, предупреждающий рык: «Хозяин! Идут».

Я вскочил, сжимая нож, а баба Нюра замерла, схватив за руку спящую Катю.

«Сколько? Где?» — мысленно выдохнул я.

«Не знаю. Слышу. Шаги. Топ-топ. Много. И голоса.»

Шаги и голоса доносились с запада. Я прильнул к щели между дверными косяками, вглядываясь в лесную чащу.

И увидел их. Это были не немцы. По тропе, едва заметной среди деревьев, брела разношерстная толпа людей.

Оборванные, грязные, с пустыми, безучастными лицами. Человек пятьдесят. Женщины, старики, несколько детей. Они шли, почти не разговаривая, лишь изредка кто-то из взрослых окликал уставшего ребенка.

— Свои… — облегченно выдохнула баба Нюра, заглянув мне через плечо. — Беженцы.

Однако наше облегчение было недолгим. Вместе с чувством «своих» пришла и тревога: «Большая группа — это и больший шанс быть обнаруженными. И голодных ртов станет больше… Нет. Придется пропустить».

— Сидим тихо, — приказал я. — Пропустим их.

Мы затаились, наблюдая, как мимо нашей землянки, не подозревая о нашем присутствии, проходят люди. Они шли, уставшие, сломленные. Вдруг один из мужчин, шедший в голове колонны, поднял руку.

— Стой! Здесь тропа раздваивается.

Люди остановились, замер и я внимательно вслушиваясь. Они стояли в двадцати метрах от нас.

— Куда идти-то? — растерянным голосом спросила женщина. — Все деревни по дороге спалены…

— На восток, сказывали, может получиться прорваться к своим.

— Какие свои⁈ — резко оборвал его другой, более молодой голос. — Они сами тикают. Бросают нас.

В толпе поднялся многоголосый ропот.

— Надо бы воду найти, — сказал кто-то. — Дети измучились.

И в этот момент Катя, разбуженная голосами, вскрикнула во сне от испуга. Все замерли, а головы людей повернулись в нашу сторону.

— Кто здесь? — грозно крикнул тот самый мужчина из головы колонны. — Выходь!

Я мысленно выругался, сжимая рукоять ножа.

— Там кто-то есть! — раздался визгливый женский голос из толпы.

Я видел их испуганные, озлобленные лица, повернутые к нашему укрытию.

— Выходи, говорю! А то стрелять будем, — прикрикнул тот самый мужчина, и в его руке я увидел старый охотничий обрез.

Угроза была реальной.

Мы затаились, застыв в полумраке землянки. Даже Рекс замер, лишь его уши нервно подрагивали, улавливая каждый звук снаружи.

Выйти нельзя. Большая группа — это шум, внимание, лишние рты, еще — потеря контроля. Я не мог так рисковать Катей и бабой Нюрой.

— Молчите, — едва слышно прошипел я, прижимаясь к стене у щели. — Не дышим.

Снаружи наступила напряженная пауза. Беженцы, должно быть, вглядывались в заросли, пытаясь разглядеть источник звука.

— Показалось, — нерешительно проговорил кто-то. — От усталости ужо чудится.

— Нет, я точно слышал! — настаивал другой. — Дитя плакало.

Мужчина с обрезом сделал несколько шагов в нашу сторону. Я видел его запыленные сапоги всего в десяти метрах от землянки.

— Эй, там!

Я стиснул зубы, не отвечая. Баба Нюра закрыла ладонью рот Кате, хотя девочка и так онемела от страха, широко раскрыв глаза.

— Брось, Степан! — устало сказала какая-то женщина. — Кому там в этой глухомани найтись? Зверь какой, небось, а нам идти надо. Только время теряем попусту.

Мужчина помедлил мгновение, потом нехотя сплюнул.

— Ладно, черт с ним, идем.

Он развернулся и зашагал по правой, более натоптанной тропе. Люди послушно потянулись за ним. Их шаги и голоса постепенно затихали, растворяясь в лесу.

Мы сидели неподвижно еще долго после того, как последний звук угас: я научился не доверять тишине.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Ушли?»

Пес, все это время чуявший уходящих своим «внутренним радаром», наконец, расслабился: «Ушли. Далеко».

Только тогда я позволил себе выдохнуть с облегчением.

— Слава Тебе, Господи, — перекрестилась баба Нюра, и рука ее дрожала. — Пронеси, Господи… Егорка, а ведь могли бы и мы с ними… Вместе-то оно…

— Нет, бабушка, — тихо, но твердо прервал я ее. — Их много, и они сильно шумят. Немцы, скорее всего, быстро обнаружат эту группу, а с нами… с нами Катя.

Она посмотрела на меня, потом на спящую, но все еще всхлипывающую Катю, все поняла.

— Ты прав, касатик… Прав!

Я вышел наружу, убедиться, что вокруг чисто. Лес жил своей жизнью: щебетали птицы, стрекотали кузнечики. Рекс, довольный, что тревога миновала, тыкался мне в ладонь мокрым носом.

«Голодно, хозяин!» — прозвучала в голове простая мысль.

— Знаю, дружище, знаю, — потрепал его за ухом. — Подождем до вечера. Попробуем на ручей сходить, рыбу поймать…

Мы вернулись в землянку. Катя снова погрузилась в тревожный сон. Баба Нюра, уставшая прилегла рядом, и вскоре ее дыхание успокоилось. Я остался на страже, сидя у входа с ножом на коленях. Подумав, решил заночевать здесь. Надо набраться сил. Дальше втянемся в ритм, должно пойти легче.

Ночь в землянке прошла спокойно. Мне тоже наконец-то удалось выспаться. Жаль, с едой было совсем худо. Ну да ладно, лес не пустыня. Прокормит.

— Бабушка, Катя, — тихо окликнул я их. — Просыпайтесь. Пора. Надо идти, пока еще окончательно не рассвело.

Они послушно, хоть и с трудом, поднялись и мы вышли из землянки.

«Где-то здесь, в этих лесах, уже должен формироваться тот самый отряд 'Ястреб», — пронеслось в голове… «Уже к осени они станут головной болью для немцев. А в апреле их ждет западня. Надо найти их до этого».

— На восток сейчас нельзя, — тихо сказал я, больше себе, чем другим. — Сначала идем на север, в самую чащу.

Двигались через смешанный лес целый день с небольшими привалами. Под ногами шелестела опавшая хвоя, поглощая звуки наших шагов. Здесь было тихо. Тревожно тихо, будто сама природа затаилась.

— Егорка, погодь… — сзади устало прошептала баба Нюра. — Ноги не слушаются, о корень споткнуться недолго.

Я замедлил шаг, оглянулся. Она с трудом брела, опираясь на палку. Малышка, держась за ее подол шла, уткнувшись взглядом в землю.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Осмотрись вокруг. Ищи место на ночь. И что-нибудь съедобное».

Пес, бежавший впереди, насторожился и скрылся в зарослях папоротника. Через несколько минут его мысленный голос донесся четко: «Впереди бурелом. Много упавших деревьев. Можно спрятаться. Пахнет грибами».

Грибы? Ну что ж. Хоть что-то.

Я повернул в указанном направлении, и вскоре мы вышли на опушку, заваленную стволами старых, поваленных ураганом сосен. Они лежали штабелями, образуя естественные укрытия.

— Здесь, — сказал я, указывая на место под самым большим стволом. — Будем ночевать здесь.

Пока баба Нюра, кряхтя, устраивалась на относительно сухом месте, обессиленная Катя безучастно уселась на мох, я последовал за Рексом. Он стоял у подножия старой березы, тыча носом в скопление крепких грибов с красновато-коричневыми шляпками. Это была целая семья симпатичных подберезовиков.

«Молодец! — мысленно похвалил я пса, срезая несколько грибов. — Настоящий добытчик».

В ответ донеслась смущенная, но довольная эмоция. Он еще учился, но учился быстро.

Вернувшись к нашему укрытию, я развел на плоском камне почти бездымный костерок из сухих веточек. С огоньком сразу стало веселее. А завернутая в чистую тряпицу соль — и вовсе бесценное сокровище в лесном походе. Без нее и еда не еда.

Ужин был, конечно, скуден: вареные грибы да кипяток, но это наконец была горячая пища, и она дала нам хотя бы немного сил.

— Завтра нужно найти ручей, — тихо сказал я, глядя на язычки пламени. — И что-то посерьезнее грибов.

Баба Нюра молча кивнула, перебирая в руках заветренную корочку хлеба, которую она, видимо, припрятала про запас и теперь отламывала крошечные кусочки для Кати.

Ночь опускалась на лес, и я затушил огонь, сметя все угли с камня на землю. Теперь мы сидели в темноте, прислушиваясь к звукам.

Катя, наконец, не выдержав, тихо заплакала.

— Мамочка… — всхлипывала она, уткнувшись в колени бабе Нюре. — Где мамочка?

— Спи, рыбка, спи, — причитала та, качая ее на руках. — Мама… она пока не придет.

«Хозяин, — тихо позвал Рекс, положив голову мне на колени. — Не грусти. Я здесь.»

Я провел ладонью по его теплой голове.

«Слушай, — мысленно сказал я ему. — Ты мои уши и нос. Если что — сразу буди, мне тоже надо немного отдохнуть.»

«Понял».

Я прилег, устроился поудобнее, и наконец, забылся тревожным сном.

Разбудил меня настойчивый толчок в бок.

«Хозяин! — мысленный голос Рекса был напряженным, даже испуганным. — Просыпайся! Чужие!»

Я мгновенно вскочил, схватив нож. Было еще темно, но на востоке уже начинало медленно светлеть.

«Где?» — мысленно выдохнул я.

«Близко. Очень близко. Идут по лесу сюда. Не так, как те, вчерашние. Крадутся.»

Я слегка толкнул в плечо бабу Нюру, та открыла глаза, сразу поняв все по моему лицу. Прижала к себе спящую Катю, прикрыв ей рот ладонью.

И тут я неподалеку, метрах в пятидесяти, хрустнула ветка. Потом еще одна и к нам стали приближаться чьи-то осторожные, но уверенные шаги. Мы с Рексом смотрели в одну точку — откуда доносился звук.

Из-за ствола старой показалась сначала одна тень, потом вторая. Двое мужчин были в узнаваемой советской форме, на плечах вещмешки, в руках одного — винтовка Мосина, а у второго она же только на ремне за спиной. Шли они, озираясь по сторонам и переговариваясь на неизвестном мне языке.

Я напряг слух, пытаясь понять. Речь была чужой, ни одного знакомого слова, но акцент, обрывки фраз, которые я слышал по зомбоящику в своем времени… Это прибалты. А точнее, латыши. Наверняка дезертиры.

Память вмиг подбросила: «В первые недели войны части, укомплектованные в Прибалтике, разваливались, солдаты дезертировали, расходились по домам или превращались в банды мародеров. Это было массовое явление».

Они шли прямо на наше укрытие. Один, коренастый блондин с бесцветными глазами, тыкнул пальцем в нашу груду бурелома и что-то сказал своему товарищу, более высокому и тощему. Тот кивнул, и они ускорили шаг.

«Рекс, тихо,» — послал я приказ, чувствуя, как пес напрягся у моих ног.

Но было уже поздно. Коренастый, тот, что шел первым, резко поднял винтовку, целясь в щель между бревнами, прямо в меня.

— Юстас, стени! — крикнул он, и его палец потянулся к спусковому крючку.

Время замедлилось, дальше прятаться было бессмысленно. Я рванул вперед.

Прямо над головой грохнул выстрел. Крики бабы Нюры и Кати смешались с лаем Рекса, который больше не мог сдерживаться.

«Вперед!» — мысленно выкрикнул я, и пес, будто ждал эту команду, метнулся из-под бревен. Он вцепился в руку, державшую винтовку, мертвой хваткой, с рыком и яростью.

Юстас взревел от боли и неожиданности, винтовка полетела на землю.

Адреналин ударил в голову. Я не думал, тело действовало само. Нож коротким движением вошел врагу под ребра. Прибалт ахнул и тяжело опустился на колени, а потом завалился на бок, увлекая меня за собой.

Я вырвал нож, отпрянув назад, и в этот момент увидел второго. Тот с диким ужасом в глазах лихорадочно дергал винтовку, пытаясь ее зарядить.

Его пальцы скользили по затвору, дрожали, не могли втолкнуть патрон в патронник. Взгляд метался.

И вдруг страх дезертира сменился яростью. Он оставил попытки зарядить оружие и бросился на меня с громким криком. Коротко замахнувшись, ударил прикладом так, что сбил с ног.

Я сильно ударился спиной о землю. Нож выскользнул и исчез в папоротнике.

Враг мог в этот миг раздолбить мне голову прикладом, но почему-то решил взять живьем. Грубая ладонь вдавила голову в мох, а другая железной хваткой обхватила горло, перекрывая дыхание. В глазах потемнело.

Я видел только его перекошенное лицо и слышал отчаянный визг Кати.

Дышать уже не мог. Мои пальцы скользили по жилистым рукам противника, не в силах оторвать их от горла. Но я боролся. Не сдавался.

И тут, точно из-под земли вырос Рекс. Он вцепился в руку врага капканом.

Тот взвыл от боли, его хватка на миг ослабла. Я рванулся, вдохнув наконец полной грудью, и со всей силы ударил врага головой в переносицу.

Раздался хруст — и латыш почти сразу обмяк, потерял сознание. Рекс, не разжимая челюстей, повис на его руке, продолжая рвать плоть.

Я покатился по земле, начал шарить рукой в папоротнике, ища нож. Обрадовался, когда пальцы наткнулись на рукоятку. Я понимал, что времени мало — латыш в любой момент может очухаться. Это лишь в кино сознание теряют надолго, а в реальной жизни глубокие нокауты случаются куда реже и от силы на пару минут.

И словно услышав мои мысли, латыш очнулся. Заорал что-то по-своему, левой рукой схватил Рекса за ошейник и с силой отшвырнул в сторону. Пес врезался в дерево, взвизгнув от боли.

Латыш, с окровавленным лицом и растерзанной рукой, вновь шагнул ко мне.

И тогда я сделал рывок ему навстречу, выбрасывая руку с ножом вперед.

Острие вошло в низ живота — прямо под кожаный ремень до самой рукоятки. Враг замер, его глаза округлились от удивления. Посмотрел на рукоять ножа, потом на меня, сделал хриплый выдох и завалился на бок.

В нос ударил запах крови, знакомый по разделке скота, но сейчас он был в тысячу раз отвратительнее. Я выдернул клинок, и обессилев, сел на землю.

Так. Сегодня я впервые в жизни убил человека. Точнее сразу двух. Было противно, даже немного тошнило, но мук совести я не испытывал.

В голову, будто назло, полезли воспоминания: «Хруст, блеск стали, пустой взгляд…». Я собрался, отбросил ненужные эмоции.

И услышал мысленный оклик Рекса:

«Хозяин!»

Этот вскрик был полон боли и тревоги. Пес подбежал ко мне, хромая на правую переднюю лапу. Ткнулся мокрым носом в щеку:

«Жив? Жив?»

— Жив… — прохрипел я вслух, обнимая его за шею и чувствуя, как пес дрожит. — Спасибо тебе, дружище. Спасибо.

Сзади раздался шорох, я обернулся, сжимая окровавленный нож. Баба Нюра стояла над телом первого прибалта. В ее руке была брошенная неподалеку «мосинка» латыша. Пожилая женщина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас, шок и, вместе с тем, понимание случившегося.

— Егорка… Ты как⁈ — выдохнула она.

— Пойдет, баб Нюр. Живой.

Я с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как все тело ноет.

— У вас все в порядке? — хрипло спросил я, глядя на нее и на Катю, которая смотрела на все это из-за бревна круглыми от страха глазами.

— Живы, — баба Нюра перевела дух. — Слава Тебе, Господи… Егорка, ты же весь в крови!

— Не моя это кровь, бабушка, — быстро сказал я, осматривая себя. Рубаха была в грязи и в пятнах чужой крови, но ранений, кроме синяков и ссадин, не было. — Рекс?

Пес подошел, все еще прихрамывая. Я осторожно ощупал его лапу и плечо. Кости целы, серьезных ран нет, похоже только сильный ушиб.

— Ничего, друг, скоро пройдет! — прошептал я, и он лизнул мне руку, принимая поддержку.

Мы сильно нашумели, и оставаться здесь очень опасно, выстрел могли услышать немцы.

«Слушай сюда, — мысленно приказал я Рексу. — Обследуй округу, прислушивайся. Если кто-то идет — сразу…»

Пёс, превозмогая боль, тут же рванул в чащу, растворившись в зелени.

— Бабушка, Катя, собирайтесь. Быстро! Мы уходим.

Пока они поднимались, я заставил себя подойти к телам.

Было противно, но делать было нечего, война все-таки. В карманах гимнастерки первого дезертира я нашел несколько патронов, смятый кисет с махоркой, потрепанную красноармейскую книжку и карту местности с пометками. У второго — две гранаты РГД-33, сухари и пустую флягу. Это была добыча, которая могла помочь нам выжить.

Я забрал патроны, гранаты, сухари и флягу, махорку. Наскоро вытер окровавленный нож о мох. Винтовку Мосина решили брать только одну. Выбрал ту, что была в лучшем состоянии. Вторую пришлось бросить — слишком громоздкая, да и патронов на двух латышей было всего шестнадцать штук. Бабушке тащить такую железку не с руки, а я две просто не уволоку.

— Вот, — я протянул бабе Нюре сухари и флягу в вещмешке одного из прибалтов. — Держи. Пригодится.

Она молча взяла, сунула в свой узел. Ее руки дрожали.

— Пошли, — сказал я, бросая последний взгляд на трупы, поправляя трофейный вещмешок на плече. Похоже, таких картин придется увидеть еще немало, ведь я только в начале своего пути в этом новом для меня мире.

Мы нырнули в зеленую чащу, оставив позади страшную поляну, уходя все дальше от дороги. Шли, стараясь не шуметь. Я шел последним. Адреналин после схватки еще не отпустил, и каждый шорох казался приближающимися шагами погони.

«Хозяин, — донесся слабый, но четкий сигнал от Рекса, бежавшего теперь позади нас в качестве арьергарда. — Слышу. Далеко. Шаги. Много. И лай собаки».

Черт! Видимо на звук выстрела кто-то явился, и теперь идет по нашему следу.

Кроме фрицев вроде некому. А двигаться быстрее мы не можем: Катя и баба Нюра, понятно, те еще ходоки.

«Их ведет собака?» — уточнил я мысленно.

«Да. Чуткая».

Нужно было срочно сбить ее со следа.

«Махорка! — вдруг вспомнил я. — У меня же кисет от дезертиров».

Порывшись в кармане, я достал смятый кисет. Табак был дешёвый, вонючий, но именно это и требовалось сейчас.

Я растряс махорку на листке лопуха, размял её в труху, чтобы запах был сильнее.

«Рекс, беги вперед, метров на двести, и жди. Потом, по моей команде, подай голос, чтобы они пошли на тебя».

«Понял».

Я аккуратно рассыпал едкую махорку на место, где только что прошли Катя и баба Нюра, ну и свои следы тоже обработал, как получилось.

«Готово», — доложил Рекс.

«Начинай», — разрешил я.

Из чащи впереди и слева от нас раздался громкий лай Рекса. Он лаял так, словно за ним гналась стая волков.

Я прислушался. Голоса и лай ищейки, доносившиеся сзади, замерли в нерешительности, а потом стали удаляться в сторону, откуда доносился лай Рекса. Клюнули преследователи! Надеюсь, потеряют наш след.

— Работает, — с облегчением выдохнул я. — Пошли!

Мы шли еще час, пока не убедились, что погоня окончательно сбита с толку, но расслабляться было рано.

Два дня. Два дня, слившиеся в один бесконечный, изматывающий марш по лесу. Ноги стали ватными, в глазах от усталости стояла серая пелена. Даже Рекс, обычно неутомимый, плелся, припадая на ушибленную лапу. Баба Нюра двигалась, словно во сне, а Катя замкнулась в себе окончательно, отзываясь лишь на прямые указания. Она заметно похудела, перепачкалась, из ангелочка превратившись в замарашку… хотя для меня, конечно, все равно в самую очаровательную замарашку на свете.

Спали мы урывками, съели последние сухари, запивая водой из лесных ручьев. Грибы пару раз встречались, их варили в соленой воде и с голодухи лопали так, словно на свете нет ничего вкуснее.

На исходе вторых суток мы наткнулись на свежие следы — глубокие колеи от грузовиков и множество подошв с характерным рисунком. Здесь были немцы. И похоже, совсем недавно.

— Обходим, — тихо скомандовал я. — По большой дуге пойдем.

Но обойти не удалось. Мы уткнулись в проселочную дорогу, а на ней, буквально в полусотне метров от нас от нас, стояли два немецких грузовика. Солдаты грузили в кузовы какие-то ящики. Один офицер, в чистеньком мундире, с биноклем на груди, о чем-то оживленно разговаривал с унтером, стоя спиной к нам.

И тут Катя, измученная и обессиленная, споткнулась о корень и с громким всхлипом шлепнулась в кусты.

Все замерли, а офицер резко обернулся в нашу сторону.

Он не заметил нас, но взгляд скользнул по опушке, и он что-то сказал унтеру, который, кивнув, направил в нашу сторону двух солдат с винтовками.

Бежать? Нет. С нашим темпом нас догонят и перестреляют как кур. Прятаться? Поздно! Они уже идут сюда.

«Рекс, в укрытие! Молча» — велел я мысленно. А шепотом:

— Баба Нюра, Катя, бегите глубже в лес! Прячьтесь вон за тот валун и не шевелитесь.

Сам я тоже отступил в глубь леса, прижался к толстому стволу сосны. Бой? Ну, значит, бой.

В нашу сторону шли два молодых немецких солдата. Двигались, не особо скрываясь, переговариваясь и смеясь. Будто находятся не на войне, а гуляют по парку в Берлине.

Первый солдат поравнялся со мной, и я пропустил его. Винтовка Мосина, которую я подобрал у дезертиров, была слишком длинной для ближнего боя, потому я снова приготовил уже проверенный в деле любимый нож.

Я подождал, когда покажется второй фриц. И как только тот появился из-за дерева, рванул к нему. Сделал резкий выпад, всадив клинок прямо в шею немца. Он даже вскрикнуть не успел.

Выдернув нож, я повернулся, сразу наткнувшись на взгляд первого немца. Расстояние между нами было всего около трех метров.

Не знаю, что мне помогло в тот момент. Возможно, фриц был в шоке от смерти своего камрада и оцепенел на миг. Но в бою миг решает все.

Наверное, эти двое были из свежего пополнения, или какие-то тыловики. Вряд ли опытные бойцы в такой ситуации себя бы так повели. Сейчас мне это было на руку, и я попытался ударить второго немца так же, как и первого. Но тот отклонился, и я сам чуть не улетел при этом вперед, потеряв равновесие. Помог мне Рекс, который схватил фашиста за ногу, от чего тот выпустил меня из вида. И спустя мгновение был заколот, как кабан на бойне.

Тишина. Только гул в ушах и бешеный стук сердца. Я стоял над двумя телами, вновь забрызганный чужой кровью.

«Хозяин! Офицер! Смотрит в бинокль!» — сообщил Рекс.

Я метнулся за дерево и увидел офицера, стоявшего у грузовика. Тот действительно поднес к глазам бинокль и вроде бы что-то заметил.

— Черт побери! Похоже, сейчас он на уши весь взвод поставит, — пробурчал я себе под нос.

И тут я вспомнил о трофейных гранатах. РГД-33 с рубашкой, запал от которой лежал в кармане. В памяти всплыли обрывки знаний: «Дальность броска… Время подрыва…»

«Рекс, отходи к бабе Нюре» — скомандовал я. Быстро вставил запал в гранату. Офицер все еще смотрел в бинокль в нашу сторону.

Я двинулся вперед и вбок, сокращая дистанцию, но стараясь оставаться под защитой зарослей.

Похоже, они меня не видят, но недоумевают, куда же делись те двое. В запасе у меня секунд пять.

Теперь дистанция метров двадцать-тридцать. Если как следует сгруппироваться, вложиться в бросок…

Ну, где наша не пропадала!

Граната описала дугу и с глухим стуком ударилась о капот ближней машины. Отскочила на землю и…

Грохот был не таким мощным, как я ожидал. Никакого огненного шара, лишь вспышка и клубок дыма, рванувший из-под колес. Но эффект превзошел ожидания: стекла в кабине выбило, шины порвало, грузовик осел на передок. Офицер, взмахнув руками, рухнул навзничь.

Серди врагов воцарился настоящий хаос. Крики, беготня, солдаты в панике бросались на землю. Они наверняка подумали, что по ним бьют из миномета. Мой расчет оказался верным. Паника и неразбериха — лучшее прикрытие.

Я рванул к валуну.

«Отходим!» — скомандовал Рексу.

Пес понесся впереди меня.

Вскоре я уже схватил на руки Катю, крикнул бабе Нюре:

— Бежим! Пока они не опомнились.

И мы побежали. Сзади гремели выстрелы, но это была беспорядочная стрельба в «ту степь».

Мы бежали, пока шум от выстрелов не стих. Видимо, они поняли, что воюют с ветряными мельницами. И прекратили.

А мы продолжили путь.

И вот на исходе вторых суток, когда наши силы были на пределе, лес неожиданно расступился, открывая заболоченный луг. А посреди него, на пригорке, чернели островерхие крыши и кривые дымовые трубы.

— Деревня! — сипло прошептал я, замирая на опушке. Словно камень свалился с плеч.

— Слава Тебе, Господи! — выдохнула баба Нюра, с трудом удерживаясь на ногах.

Эта глухая деревушка после тяжких скитаний почудилась нам настоящим центром цивилизации.

Но облегчение оказалось мимолетным. Рекс, принюхавшись, тут же послал тревожный сигнал: «Дым… Люди… Но тихо. Очень тихо. И пахнет страхом».

Я пригляделся и не увидел ни огня, ни движения. Только тонкая струйка дыма над одной из труб.

Оставив бабу Нюру и Катю с Рексом в кустах, я пополз по мокрой траве на разведку.

Первый дом стоял с распахнутой дверью. Внутри — полный разгром. Второй — то же самое. Третий… На пороге третьего лежал мертвый старик. Пулевое отверстие в груди, рои мух вокруг. Я понял, что здесь совсем недавно произошла расправа фашистов над местными жителями.

Обойдя еще несколько изб, я везде находил следы разгрома. Ни живых, ни мертвых немцев не видел. Каратели, похоже, сделали свое дело и ушли. Я уже хотел возвращаться, когда из-за угла крайней избы донесся слабый, почти неживой стон.

Я бросился на звук.

В глубокой канаве, присыпанный мусором, лежал молодой парень в гимнастерке. Лицо бледное, губы потрескались, а на груди — огромное кровавое пятно.

— Сво… свои? — прохрипел он, с трудом фокусируя на мне взгляд.

Я опустился на колени. Ранение в грудь было смертельным, осталось ему совсем немного.

— Кто ты? — тихо спросил я.

— Развед… взвод… партизан… — выдохнул он. — Немцы… вчера… окружили… деревню… за нас… всех… — он замолчал, закрыв глаза от боли.

История была ясна и без слов. Здесь постарались СС или отряд карателей.

— Воды… — попросил он.

Я ринулся к колодцу через дорогу, зачерпнул воды, вернулся. Он пил жадно, вода стекала по подбородку.

— Спасибо… — выдохнул он. — Уходи… Они… могут… вернуться…

— Ты откуда? Где ваши?

— В лесу… у мельницы… наши… — голос его оборвался, сознание померкло.

Мельница. Сердце екнуло и забилось чаще.

В районных архивах я читал про старую мельницу в глухом лесном урочище — именно там базировался «Ястреб» перед самым разгромом. Получается, я не ошибся в направлении. Нужно проверить это место, отряд активно формируется, скоро фашисты завоют от его деятельности. До апреля еще есть время.

Это пока был единственный понятный ориентир. Но непонятно, почему этот боец вот так сразу выдал мне расположение отряда. Может он уже в бреду находится?

И в этот момент сзади, из леса, донесся отчаянный мысленный крик Рекса: «Хозяин! Машины! Немецкие! К деревне!»

Я понял, что времени больше нет, и пора убираться отсюда. Спасти парня было невозможно, тащить с собой — значит обречь на мучительную смерть парня в дороге и выдать себя. Да и сил у нас не хватит.

— Прости, — сипло бросил я и рванул прочь от канавы, к кустам, где прятались свои.

— Немцы, — выдохнул я, влетая в заросли. — Машины. Бежим!

В глазах бабы Нюры мелькнул страх, но она, закусив губу, молча подхватила узел. Катя инстинктивно вцепилась мне в руку. Мы ринулись вглубь леса, прочь от несчастной деревни, оставляя позади лишь нарастающий гул моторов.

Мы бежали, если это можно было так назвать. То есть, продирались сквозь лес как могли, не разбирая дороги, пока легкие не стали гореть огнем, а в висках не застучало. Я остановился лишь тогда, когда от деревни перестали доноситься звуки.

— Дальше… не могу… — баба Нюра, бледная как полотно, рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Катя просто молча плюхнулась рядом.

Я прислонился к стволу сосны, а перед глазами стояло окровавленное лицо партизана.

«В лесу… у мельницы… наши…» — крутилось в голове.

— Егорка… — Баба Нюра с трудом подняла на меня взгляд. — Ты встретил кого-то?

— Да. Нашего партизана, — я вытер пот со лба. — Смертельно ранен. Не спасти. Но он сказал, где искать своих.

В ее глазах вспыхнула крошечная, робкая надежда.

— И куда нам теперь идти?

— Попробуем добраться до старой мельницы.

Мы двинулись дальше.

Теперь хотя бы появилось понимание направления. Я сверялся с солнцем, держал курс на северо-запад, туда, где, по моим соображениям, должна была находиться старая мельница. Каждый шаг отдавался болью в уставших мышцах.

Мы шли еще несколько часов, пока не наткнулись на ручей.

— Привал, — объявил я наконец.

Баба Нюра и Катя пили и отмывали залитые грязью лица, Рекс лежал с высунутым языком, усиленно дыша. А я вновь осмотрел вещи, добытые у латышей. Взял в руки карту, до которой пока руки не доходили. Разглядел отметки — похоже, одна из них как раз та самая мельница.

Я сидел на корточках у ручья, сжимая в руках трофейную карту, смотрел на Катю, которая мгновенно уснула, прижавшись к бабе Нюре.

Путь к своим, возможно, был найден. Оставался последний переход.

Мы шли на северо-запад еще сутки, питаясь тем, что удавалось раздобыть по пути. Трофейная карта стала нашей надеждой. Она уже почти была протерта до дыр моими пальцами.

Рекс, окончательно оправившийся от ушиба, теперь работал в режиме сканера. Его мысленные доклады были лаконичны и точны: «Пахнет дымом. Человеческим. Далеко». Или: «Слышу топот. Не люди. Лось».

На исходе дня, когда мы уже начали сверять каждый шаг с картой, Рекс прислал тревожный сигнал.

«Хозяин! Чужой! Один. Пахнет кровью и… горелым. Но пока живой. Лежит».

Я поднял руку, останавливая своих.

— Стой. Рекс нашел кого-то. Надо бы глянуть.

Баба Нюра тут же прижала Катю к себе, ее глаза снова округлились.

— А надо ли? Вдруг снова немцы, — забеспокоилась она.

— Ждите здесь, — коротко велел я, не вдаваясь в лишние объяснения.

Я последовал в направлении, указанным псом, и через сотню метров, в густом ельнике, увидел человека. Не в немецкой форме, а в кожаной куртке и сапогах. Рядом, белея в траве, лежал купол парашюта, а стропы его безнадежно запутались в ветвях ели. Летчик. Сбитый.

Его лицо было бледным от боли, похоже, он крепко вывихнул левую руку при приземлении, возможно что-то еще. Он был в сознании, но взгляд был туманным от боли.

Увидев меня, он инстинктивно потянулся правой рукой к кобуре на поясе. Я резко отпрянул за дерево.

— Не стреляй, свои! — сипло крикнул я. — Мы свои!

Летчик замер, всматриваясь в меня, в мою потрепанную гражданскую одежду и винтовку за плечом.

— Кто… ты? — его голос был хриплым, без сил.

— Беженец. Из Загорья, — я осторожно вышел из укрытия. — Ты советский летчик?

Он слабо кивнул:

— Старший лейтенант Кожухов. Сбит… утром… — он сглотнул. — Воды…

Я дал ему попить из фляги. Пока он пил, в голове строился план.

— Где твой аэродром? Далеко?

Кожухов покачал головой, гримаса боли исказила его лицо.

— Не дойти… Нам не дойти… везде эти поганые черти. Когда летел видел: они и тут аэродром подскока начали обустраивать… километрах в пяти примерно отсюда… Там раньше наш был, вот они и используют. Полоса-то целая осталась. И самолетик ихний, «Шторьх», кажется, там видел. На краю полосы стоит. Связной такой, на длинных ногах.

«Полевой аэродром. „Шторьх“… Связной самолет… Садится на любом пятачке…»

Я перевел взгляд с лица летчика на его руку. А сможет ли?

— Бабушка! Катя! Ко мне, — тихо крикнул я, не отрывая взгляда от Кожухова. — Не шумите.

Пока они подходили, я начал оказывать помощь пострадавшему. Срезал несколько упругих веток с молодой березы, из вещмешка достал гимнастерку и ремень, снятые с одного из диверсантов. Стал нарезать из гимнастерки полосы, отбрасывая те части, что были в крови.

— Твоя рука, — сказал я летчику, опускаясь рядом. — Ее нужно зафиксировать. Будет неприятно, надо потерпеть.

Он кивнул, стиснув зубы. Его взгляд стал собраннее, в глазах появился интерес: кто этот странный пацан, который говорит и действует как опытный фельдшер?

Я работал быстро, почти на автомате. Память Михаила Суворова, забитая сотнями прочитанных книг и статей по выживанию, выдавала нужную информацию. Две лозы в качестве шины, плотно прижатые к руке выше и ниже локтя. Крепкие полосы ткани защитного цвета, фиксировали всю эту немудреную конструкцию. Я затягивал узлы, пока Кожухов не застонал, впиваясь пальцами здоровой руки в мох.

— Держись, старлей, — пробормотал я. — Сейчас самое страшное закончится. Повезло, что не сломал, а так, возможно, через пару недель и будет как новая. Будешь еще этой рукой девок обнимать!

Он улыбнулся сквозь боль:

— Откуда ты… это знаешь? — выдавил летчик. — Я будто в нашей санчасти побывал.

Я пожал плечами и ушел от ответа, завязывая последний узел. Шина была кривовата, но надежна. Рука была обездвижена, что предотвращало дальнейшие повреждения и немного снижало боль.

Кожухов попытался пошевелить пальцами здоровой руки и кивнул.

— Спасибо, пацан… — его голос все еще был хриплым, но в нем появилась твердость. — Да знаю, не первый раз такое… А откуда все-таки умение? В лесу санитаров не готовят.

Я почувствовал, как под взглядом летчика и бабы Нюры мне становится не по себе. Слишком много вопросов.

— В Загорье фельдшер старенький был, — соврал я, вытирая руки о мох. — Вечно заставлял бинты крутить да шины накладывать. Говорил, в жизни все пригодится. Вот и пригодилось.

Кожухов что-то промычал в ответ, но больше не стал допытываться.

Баба Нюра, подойдя, молча достала из узла лоскут ткани.

— Вот, — пояснила она. — Чистый.

Я кивнул с благодарностью. Пока она аккуратно обтирала им ссадины на лице летчика, я изложил им план.

Я видел, как бабушка Нюра сжимает в своей руке маленькую ладонь Кати. Девочка смотрела на меня, в глазах читался вопрос: «Мы спасемся?». Вспомнилось лицо моей дочери Софии: «Та же надежда, та же беззащитность. Здесь, в этом времени, у меня есть шанс все исправить. Не для себя, а для бабы Нюры и Кати.»

— Мы не идем к мельнице, — сказал я, и в голосе прозвучала сталь, которой раньше не было. — Мы пойдем на тот аэродром.

Все замолчали, даже Рекс, сидевший рядом, насторожил уши.

— Ты спятил, пацан! — первым нарушил молчание Кожухов. — У меня рука… Да и на аэродроме немцы! Штурмовать, что ли, собрался?

— Обойдемся без этого, — сказал я и повернулся к летчику. — Ты сказал, что видел там «Шторьх». Он же может сесть на пятачке. А взлететь?

Кожухов смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Взлететь? С грунта? С одной рукой? — он горько усмехнулся, но затем задумался, и в его взгляде мелькнуло что-то знакомое, профессиональное. — «Шторьх»… Да, машина послушная. Простая. Почти как наш У-2, только с мотором покрепче. На таких тоже учились, характеристики изучали… Летал раза три…

Он замолчал, снова взвешивая реальность замысла. И сказал твердо:

— Теоретически, если он заправлен и исправен, я могу. С трудом, рискуя, но могу попробовать. Правой рукой на штурвале, ногами на педалях… Рычаги управления мотором и шагом винта тоже справа. Левую руку просто прижму к животу и буду терпеть. Но это если мы до него доберемся, а в это, пацан, я не верю!

Кожухов молча смотрел на меня, на Рекса, на испуганные лица бабы Нюры и Кати. Он видел: этот шаг — последняя надежда.

— Ладно… — выдохнул он наконец. — Черт с вами. Умирать, так с музыкой. Попробуем твой фокус.

— Фокус, говоришь… — вдруг вступила баба Нюра, — А, по-моему, вы больно непростое дело измыслили. Раз уж на погибель собрались, так хоть без дури. Ты, летчик, руку береги, а ты, Егорка, зря не рискуй. У нас дите малое, не забывай!

— Хорошо, бабушка, хорошо. Не переживай.

Он попытался подняться, и я помог ему.

— Как звать-то тебя, а?

— Егор.

— А я Сергей.

— Вот и познакомились.

— Ну, Егор, гляди у меня… — он хрипло усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и надежда одновременно. — Со взлетом, может, и справлюсь, а вот на посадке одной рукой будет тяжко…

Мы двинулись. Теперь наш маленький отряд состоял из четырех человек и одной собаки. Я и Рекс шли впереди. Кожухов брел следом, ковыляя и хмурясь от боли. Видать, у него еще и легкое сотрясение. Баба Нюра с Катей замыкали шествие.

Шли мы медленно, со всеми предосторожностями. Рекс работал за троих. Он не просто сканировал местность, а предугадывал опасность заранее. Его мысленные доклады стали короче, но емче: «Пахнет табаком. За холмом» или «Слышу лошадей. Далеко, но ближе, чем вчера».

Без него мы бы двадцать раз наткнулись на патруль или угодили в засаду. Он стал нашими ушами, нашим носом. И в эти минуты я понимал, что моя связь с собакой помогла нам выжить в эти дни. Не будь ее, даже не знаю, как могло все обернуться.

В первый день мы прошли, наверное, всего пару километров. Часто прячась в кустах и пропуская патрули фрицев. В одну из таких вынужденных остановок, пока баба Нюра отпаивала Катю водой, я наклонился к Кожухову.

— Старлей, слушай, — тихо сказал я ему на ухо. — В тыл полетишь только ты, баба Нюра и Катя.

Он резко повернулся ко мне, глаза сузились.

— То есть как это? А ты?

— Мы с Рексом остаемся. Нас вчетвером, да еще и с собакой самолет скорее всего не поднимет, да и у меня здесь есть долги к фашистам, — я не стал смотреть на него, мой взгляд был направлен куда-то вглубь леса. — Выберись к своим, доставь их в безопасное место. А мы с Рексом… свою войну здесь продолжим.

Кожухов несколько секунд молча смотрел на меня, потом кивнул. Коротко, по-военному, все поняв, спорить со мной не стал.

На следующее утро мы снова тронулись в путь, опять очень осторожно. Когда солнце уже клонилось к закату, Рекс прислал новый сигнал: «Хозяин! Слышу гул. Как у большой пчелы. И запах… керосин».

Кажется, достигли цели.

Мы подползли к опушке. Впереди было пространство, расчищенное от деревьев — то, что мы искали. Полевой аэродром. Небольшая грунтовая полоса, летное поле, несколько рассредоточенных палаток и пара ангаров, сколоченных из свежих досок. И два самолета. Вдалеке угловатый транспортный «Юнкерс», ближе, с длинными стойками шасси и огромными закрылками, похожий на гигантскую стрекозу, — «Шторьх».

— Стоит на отшибе, — прошептал я. — Видно, на дневное ТО готовили. Или заправку делали. И сами подогнали к нам.

— Бабушка, Катя, останетесь здесь, — приказал я, указывая на густой кустарник под большой елью. — Ложитесь — и тихо. Что бы ни услышали — не шуметь. Рекс, ты пока с ними, охраняй.

Пес нехотя уткнулся мне в ногу, но подчинился, укладываясь рядом с Катей.

— А мы когда пойдем? — хрипло спросил Кожухов.

— Да прям сейчас, как раз темнеет, будем брать ваш будущий самолет.

Сумерки сгущались. Где-то на другом конце аэродрома завелся мотор, на мгновение разрезав тишину, и так же внезапно заглох. Видимо с «Юнкерсом» какие-то работы проводят.

Пора было действовать. Я забросил трехлинейку за спину.

— Старлей, — тихо сказал я Кожухову. — Помни, главное тебе — оторваться от земли. И сразу на восток, не поднимаясь, на бреющем полете.

— Геройствовать одной рукой? — он хрипло усмехнулся. — Обойдемся без подвигов, пацан. Только бы этот «аист» завелся…

— Заведется.

— Хорошо бы! — вздохнул летун.

Мы поползли, оставив укрытие. Какие-то колючки цеплялись за одежду, влажная земля проступала холодком через ткань брюк. Винтовка ерзала по спине. Я двигался первым, Кожухов — следом, дыша мне в затылок тяжело и прерывисто. Каждый метр давался с трудом.

«Шторьх» стоял метрах в пятидесяти, на самом краю летного поля, в стороне от палаток. Наш путь лежал через редкий кустарник и высокую, по пояс, траву.

Вдруг Рекс послал срочный сигнал.

«Хозяин! Осторожно. Один пошел. Сюда.»

Я замер, вжавшись в землю. Кожухов тоже.

Часовой, молодой парень в каске, неспешно шел вдоль опушки, постукивая прикладом винтовки по сапогу и что-то насвистывая. Он прошел так близко, что я различал пряжку на его ремне. Он вполне мог нас заметить. Даже должен был…

Но его взгляд скользнул по примятой нами траве без интереса. Он повернул и так же неспешно пошел обратно. Мы лежали, не дыша, еще долго после того, как он скрылся из виду.

«Ушел», — мысленно подтвердил Рекс.

Я с облегчением выдохнул, и мы снова поползли. Рубаха прилипла к спине, в голове шумело.

Но вот и он. Длинные стойки шасси, остекленная кабина, блестящий темно-зеленый борт с черными крестами. Мы приникли к земле в нескольких шагах от него.

— Сейчас, — прошептал я Кожухову. — Ты в кабину. Я сзади, отцеплю колодки, если они есть.

Он кивнул, и мы рванули к самолету, пригнувшись. Кожухов, тяжело дыша, хватаясь одной здоровой рукой, стал карабкаться в кабину. Я поддерживал и подталкивал нашего пилота.

Есть! Он забрался в кабину.

Я обежал машину сзади. Как я и думал, нашел колодки и отшвырнул их прочь.

И в этот момент из-за угла ближайшего ангара вышел техник в замасленном комбинезоне. Он что-то весело насвистывал и шел прямо к «Шторьху», неся в руках монтажный ломик.

Время замедлилось, и наши глаза встретились. Мы смотрели друг на друга в наступающих сумерках, застигнутые врасплох. Его глаза округлились от изумления, губы разомкнулись, чтобы крикнуть.

Я уже было подумал, что это полный провал. Если этот фриц вздумает поднять шум, то я просто физически не успею посадить бабушку с Катей в самолет.

И тут из темноты вырвалась тень. Рекс! Он не лаял, а беззвучно прыгнул и вцепился технику в руку, держащую монтировку. Фриц взревел от неожиданности и боли, инструмент полетел на землю. Рекс, не разжимая хватки, рванул немца в сторону, не давая крику набрать силу.

Этого было достаточно.

Я был уже рядом и, мгновенно сорвав с себя винтовку, нанес удар прикладом в голову. Техник осел на землю без звука.

Я огляделся по сторонам. Тихо. Слава Богу.

Нагнувшись, чтобы оттащить тело в тень, я заметил туго набитый кожаный мешочек, вывалившийся из кармана комбинезона. Не думая, по привычке, сунул его за пазуху. Мысли работали с бешеной скоростью. План был чистой импровизацией, и я отлично знал, чем может кончиться эта ночь, если мы оплошаем.

— Готовься ко взлету, я за бабушкой и Катей, — прошипел Кожухову, который, ворочая вывихнутую руку, постанывая сквозь зубы, пытался устроиться в кресле пилота.

Рванув обратно к кустам, на ходу я вытащил мешочек. Золотые червонцы… Царские… Десятка два. И пара женских колец.

Мародер, тварь! Хрен теперь тебе, законное наше.

В разгар войны это было не сокровище, а пару лет жизни в тылу.

Достав из вещмешка обрывок бумаги и карандаш, я стал царапать каракули, прижимая листок к стволу дерева:

«Бабушка. В кармане Катиного тулупа, деньги для вас. Перепрячь. Доберитесь до Казани. Идите на главпочтамт. Спрашивайте письма „до востребования“ на имя Анны Крыловой. Оставляйте там записки. Я найду. Целую. Егор».

Я влетел в кусты, где прятались свои.

— Бежим, — перебил я, хватая Катю на руки и таща бабушку за рукав. — В самолет. Быстро!

Мы метнулись к «Шторьху». Я подсадил Катю в кабину, потом помог забраться бабе Нюре. В последний момент сунул ей в руку смятый листок вместе с рублями, что она передала мне еще в избе в тот памятный день, 15 августа.

— Спрячь. Не читай, пока не взлетите! Все там, — крикнул я, и захлопнул дверцу.

Я отскочил назад и дал отмашку Кожухову. Тот, белый как мел, одной правой рукой лихорадочно щупал тумблеры.

— Магнето… контакты… вот! — пробормотал он себе под нос. — Стартер!

Он дернул рычаг, раздался скрежещущий звук, винт медленно провернулся раз, другой… и мотор с рыком ожил, затряс всю хлипкую конструкцию. Я увидел, как из палаток начинают выскакивать люди.

— Пошли! — прокричал сквозь рев мотора Кожухов, держа штурвал.

«Шторьх», подпрыгивая на кочках, покатился по грунтовке. Я видел, как в крошечном окошке мелькнуло бледное, испуганное лицо бабы Нюры.

«Рекс, отходим!»

И мы бросились с псом обратно в лес.

Немцы опомнились, когда самолет был уже на середине полосы. Сзади засвистели пули, но было уже поздно. Кожухов тянул штурвал на себя. Длинные ноги «Шторьха» оторвались от земли. Он летел низко, опасно низко над самыми верхушками сосен, унося в небо на востоке двух моих бабушек, одну из прошлого и одну из настоящего.

Рекс тихо ткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Хозяин, они улетели. А мы?»

— А мы, дружище, только начинаем, — ответил я Рексу.

Провел ладонью по его теплой голове, глядя в чистое небо. Шума самолетного мотора уже не было слышно, стрельба на аэродроме тоже стихла.

Теперь, надеюсь, они в безопасности. Две моих бабушки… те, ради кого я затеял эту рисковую выходку с самолетом. Теперь ничто не держит меня. Нужно поскорее отыскать отряд «Ястреб» и раскрыть предателя, пока не стало слишком поздно.

Первым делом я постарался убраться подальше в чащу, ибо немцы могли учинить прочесывание вокруг аэродрома.

За дни странствий мы оба научились двигаться ловко, почти бесшумно. У Рекса вроде бы активировались какие-то волчьи гены. Я же учился целенаправленно. Мои прежние знания реконструктора и туриста тоже пригодились. Но я стремился все время развивать и совершенствовать их. Результат — и я, и пес скользили сквозь лес, как тени, как стрелы, лес делался для нас родным домом.

Хотя я понимал, что это лишь «первый курс». Нельзя гордиться собой. Мы здесь еще студенты. Лесной мир хранит еще столько всего, что нам предстоит постичь…

Тем не менее, первый зачет мы сдали неплохо. А сейчас километров пять отмахали минут за сорок.

«Рекс, — позвал я, — ты как?»

«Нормально. Но перекусить бы не мешало».

«Согласен. Стоп».

И мы приостановились. Я сел на мягкий мох, привалился спиной к шершавому стволу сосны, источавшему роскошный смоляной дух.

— Вот только духом этим сыт не будешь… — усмехнулся я вслух.

Рекс прилег рядом, преданно глядя мне в глаза.

«Устал?» — спросил я.

«Немного. Тут зайцев полно. Я чую».

«Отлично. Сможешь поймать?»

«Постараюсь. И еще вода здесь близко. Ручеек».

— А вот это совсем здорово, — воспрянул я духом и рассмеялся — снова вслух, — Пошли туда.

Через пять минут мы были у чистейшего, приветливо журчащего маленького ручейка, которого на дезертирской схеме не было. На топографической карте он наверняка был обозначен, но такой роскоши у нас пока не имелось.

Рекс отправился на «свободную охоту», а я умеренно попил из ручья — ровно настолько, чтобы утолить жажду. Начал готовить топливо и оборудование для костра. Получится у Рекса, не получится, а заранее собраться надо.

У него получилось. Полчаса не прошло, а он, уставший, но довольный, прибежал, неся в пасти крупного зайца-русака. Я прикидочно взвесил косого за уши — килограммов пять, очень солидный зверек.

Пес преданно смотрел на меня, ожидая похвалы.

Справедливо.

— Молодец, — сказал я, потрепав его по загривку. — Ты просто молодец. Давай-ка пообедаем!

И тут внезапно во мне проснулась память Егорки Крылова — деревенского парня середины двадцатого века, привычного к забою дичи и скота, обдирке шкур, свежеванию туш. Способного прокормиться «от земли» — тем, что водится в лесу, в поле, в озерах и реках, без всяких кухонных тонкостей. Из столовых приборов — только нож.

Память чисто мышечная: я ни о чем не думал, руки сами, ловко орудуя лезвием, содрали шкурку с заячьей тушки, выпотрошили ее, расчленили на кусочки размером с котлету. Сноровисто промыли все это в ручье, разложили на заранее срезанных чистых ветвях. После чего я приступил к сооружению кострища для условного шашлыка. Или барбекю. Или грядины — если исконно по-русски. Из прочных свежих виц сделал прутья-шампуры, установил две невысокие подставки из колышков, развел между ними костер.

Все это из подручных материалов, все дал мне лес. Валежник, сухостой, шишки, древесная кора. Из атрибутов цивилизации — нож и спички. Которых, кстати говоря, осталось чуть более десятка. Но я справился с одной. Запалил сперва кору, мелкую щепу. Это добро занялось, схватилось огоньком, запылало уверенно, пожирая древесину. Дым повалил такой душисто-смолистый, что аппетит во мне проснулся волчий. Приходилось его терпеть.

— Так-то, брат, — подмигнул я Рексу. — Тебе полегче. Но ничего, сейчас и я подкреплюсь.

Точно: мой четвероногий друг, пока я возился с костром, лихо умял заячьи потроха, и теперь облизывался, глядя на меня сытым, даже немного сонным взглядом.

«Устал?» — спросил я беззвучно.

«Ага, — честно признался он. — В сон так и клонит».

«Вздремни, — позволил я. — Спешить нам некуда, здесь на ночлег и остановимся. Ты уже можешь отдыхать. А мне еще немного надо поработать».

Сумерки почти обратились в ночь, костер ярко пылал в полумраке. Но я не опасался. В такой лесной глубине никто не заметит, даже с воздуха не увидит. Терпкий дым растворится в чаще. А зверья я вовсе не боялся. Нормальный, в своем уме зверь от человечьего духа, тем более от огня старается держаться подальше.

Древесина прогорела, обратилась в багряные угли. Куски зайчатины я заранее продырявил ножом, нанизал на прутья. И теперь разместил полуфабрикат грядины над углями.

Мясо очень быстро зарумянилось, стало покрываться бронзового цвета корочкой. Пошел умопомрачительный дух. Рекс проснулся, задвигал носом, ловя запах. Глаза его заблестели отраженным огнем.

«Вкусно пахнет, хозяин!»

«Чуть потерпи, — мысленно засмеялся я. — Будет еще вкуснее».

Я счел недостойным показывать псу голодное нетерпение. Хозяин есть хозяин, надо вести себя солидно. И я шевелил угли, поддерживая жар, поворачивал шампуры до тех пор, пока не счел, наконец, что готово.

«Еще подождем, — сказал я, — такое горячее нельзя».

«Да, хозяин» — покорно донеслось в ответ.

Угли стали гаснуть, покрываясь пепельным налетом. Темнота вокруг костра еще сгустилась, стала непроглядной. Ножом я осторожно стащил кусок мяса с шампура, перекинул Рексу.

— Можно, брат. Отведаем!

И сам впился зубами в филейный ломоть.

Дикая зайчатина — сухая, жесткая, как любая дичь. Однако вкусная. Можно сказать, деликатес. Несоленая. Но это можно пережить.

Понимая, что я для Рекса божество-не божество, но высокий авторитет, я старался есть хоть и с аппетитом, да спокойно, нежадно. Тщательно разжевывал волокна, со вкусом обсасывал косточки. При этом чем больше ел, тем сильнее разгорался аппетит. Очистил один «шампур», взялся за второй.

«Так жить можно, — бодро послал я мысль Рексу. — Спасибо, друг, твоя добыча».

«Ешь, хозяин, — деликатно откликнулся он. — Я уже сыт».

Я тоже постепенно насыщался. И стал чувствовать позыв ко сну. Прикинул запасы шашлыка — на завтрак хватит. За ночь не испортится.

Костер почти погас. Тепло от него еще овевало меня спереди, зато ночной холодок стал заметно пробирать в спину. Августовские ночи осенним не чета, но прохлада в них уже вполне ощутима.

Еще засветло я приметил место для ночлега — под широченными нижними ветвями старой ели. Настоящий хвойный шатер. Не хотелось, правда, уходить от источника тепла, да что же делать. И я решительно встал.

С Рексом безмолвно перекинулись парой коротких ясных фраз. Зайчатину я завернул в чистую тряпицу — наследие запасливой бабы Нюры. Прихватил этот провиант, все свое имущество: оружие, патроны, вещи. С наслаждением попил свежайшей холодной воды из ручья — и мы с Рексом перебазировались под елку.

Здесь действительно было как в палатке. Я услышал:

«Хозяин, ты спи спокойно. Я буду настороже».

Возражать я не стал. Глаза уже слипались. Пристроился поудобнее — и мгновенно окунулся в глубокий, здоровый, без сновидений сон.

И проснулся с восходом солнца. Лес ожил еще на рассвете, и теперь звучал на разные голоса: шелест крон под ветром, утренняя птичья перекличка… День обещал быть ясным, теплым, жарким даже, хотя ночь была студеной уже не по-летнему. Впрочем, переночевали мы с Рексом отлично, согревая друг друга. Я спал крепко, он — чутко. Нормальным таким звериным сном. И когда я проснулся, он мгновенно проснулся тоже. Я ощутил как его сильный пушистый хвост от избытка чувств хлестнул меня по ноге.

«Подъем, пехота!» — весело скомандовал я.

Не знаю, понял ли Рекс слово «пехота», но вскочил так, словно в нем распрямилась пружина.

«Я готов, хозяин!»

На завтрак мы уничтожили остатки зайчатины. Я умылся в ручье, попил всласть, наполнил флягу. Рекс тоже деликатно полакал воду пониже от меня по течению. И мы двинулись в путь.

Запасов еды у нас не было, но по моим расчетам чуть позже полудня мы должны достичь мельницы. То есть, партизанского лагеря. Даже при среднем темпе ходьбы. Так что мы шагали не особо торопясь, четко отслеживая все вокруг. Пока я проходил метров двадцать-тридцать, Рекс успевал околесить полукруг того же радиуса, «просканировать» пространство и доложить мне:

«Чисто!»

Кроме того, он успел отловить парочку лесных мышей и устроить себе небольшой ланч на ходу.

«Хозяин, ты же это есть не будешь?»

«Не буду, не буду, — успокоил я его. — Жуй на здоровье».

Так мы и шли. Не расслаблялись ни на миг. Винтовка с досланным патроном висела на плече так, чтобы сдернуть и пальнуть — секунда-полторы.

Дезертирская схема давала очень приблизительное представление о местности. Определяла лишь направление: я шел и чувствовал, что не ошибаюсь. Но деталей самодельная карта не учитывала. А они-то по мере движения вырастали в самое главное.

По некоторым едва уловимым признакам я заметил, что мы приближаемся к опушке. А Рекс, чьи слух и обоняние куда сильнее моих, тут же просигнализировал:

«Дорога… пахнет железом, гарью…»

Так. Значит, поблизости проходит автомобильный большак. И с нашим курсом его не миновать.

«Рекс, — мысленно позвал я, — рядом».

Пес тут же подбежал ко мне. Мы пошли медленнее, осторожнее.

Теперь я отчетливо различал просвет впереди. Лес тут был лиственный, с густыми зарослями, но за ними явно расстилалось поле. Через несколько минут мы вышли на опушку.

Точнее, затаились в подлеске, откуда ознакомились с обстановкой.

Лес обрывался. Возобновлялся он метрах в ста по ту сторону грунтовой дороги — местного значения, но для данной местности, видимо, очень существенной. Трудно сказать, то ли специально для нее вырубили деревья, то ли сама она в незапамятные времена пролегла в поле, по каким-то природным причинам разделившем лесной массив… Впрочем, это неважно. Важно сейчас было то, что нам с Рексом никак не миновать этой стометровки по открытому пространству. Дело вроде бы простое — взяли да перебежали, нам это максимум секунд пятнадцать-семнадцать. Но мне почудилось, что я слышу невдалеке звук мотора.

«Рекс?»

«Машина, — тут же прозвучал ответ. — Едет сюда».

Лучше, конечно, обождать. Не тот случай, когда риск — благородное дело.

«Ждем…» — распорядился я.

«Понял».

Звук мотора — низкий, ровный — звучал уже отчетливо. Явно грузовик.

Мы замаскировались в кустах. Я положил винтовку под правую руку, оттянул курок на себя, повернул вправо — то есть, снял с предохранителя. На всякий случай.

Дорога справа шла по склону, шум мотора доносился оттуда. Невидимый автомобиль ехал вверх. И вот стал видимым.

Из-за «падающего» горизонта показалась трехтонка «Опель-блитц», основная рабочая лошадка вермахта, подобно нашему ЗИС-5. В открытом кузове громоздились какие-то большие ящики цвета хаки.

Подъем машина одолевала с напряженным воем движка, но уверенно, без потери скорости. Выехала на ровное место, мотор взревел от перегазовки, скрежетнула КПП — водитель перешел на повышенную скорость.

Я приготовился было к тому, что сейчас грузовик промчится мимо — и когда исчезнет из поля зрения, стремительно перебежать через дорогу…

Однако вышло совсем иначе.

Вдруг заскрипели изношенные тормоза, машина остановилась. Раскрылись обе двери, водительская и пассажирская. Из них в разные стороны вышли два гитлеровца в потертом обмундировании «фельдграу».

Шофер не стал глушить мотор, и сквозь его приглушенный рокот я уловил невнятные обрывки немецкой речи, смех.

Руки невольно сжались в кулаки. Ржут, паскуды!

«Их двое, — просигнализировал Рекс. — Других не чую».

Я лишь кивнул.

Водила поднял левый щиток капота, полез в мотор. Второй фриц — он был что-то вроде унтера или фельдфебеля — без интереса глянул под капот, отвернулся. Почесался, зевнул. Подумал — и стал расстегивать штаны.

Меня так и хлестнуло гневом. Эта гнида гадит на нашу землю! На мою. Вот так нагло, бесстыже, как завоеватель, уверенный, что поверженная страна уже ничем не сможет ему ответить.

Как бы ни так!

Прицел и мушка совместились на груди фашиста, справлявшего малую нужду. Предохранитель снят. Палец лег на спуск.

Плавно, очень плавно…

Выстрел!

Я тут же передернул затвор.

Немца швырнуло назад — с расстегнутой ширинкой и всеми видимыми подробностями. Он рухнул, треснувшись башкой об угол бампера.

Водила ошалело закрутился на месте — рожа глупая, перепуганная. Метнулся к кабине, выхватил оттуда карабин «Маузер-98к».

Этого мне поймать на мушку было потруднее. Но все же поймал, нажал спуск.

Есть! Враг согнулся, упал ничком. Винтовка отлетела в сторону.

Расстрелять двигатель «Блитца» теперь не стоило труда. Два выстрела — грузовик припадочно дернулся, в моторе что-то звякнуло, вспыхнуло, полетели железные клочья. Заглох.

«Вперед!»

Я вскочил, Рекс за мной. Бросились к машине.

Оба немца были мертвы. Один валялся обоссанный в самом похабном виде, другой уткнулся носом в землю. В разбитом моторе что-то медленно разгоралось.

Двумя гадами меньше.

Мы обежали грузовик, я сунулся в пассажирскую дверь. На сиденье лежал пистолет-пулемет МП-38, черный кожаный подсумок с тремя запасными магазинами. Вплотную к сиденью стояла железная канистра.

Я забросил винтовку за спину, туда же — трофейный автомат, схватил канистру, открыл.

Бензин. Браво!

Поднял правый щиток капота, плеснул бензин на дымящийся мотор — и там враз полыхнуло. Я сунул туда открытую канистру, видя, как из горлышка толчками плещет горючее.

Пусть сгорит дотла!

«Хозяин, с обратной стороны машина едет!» — встревоженный оклик Рекса.

— Отходим, — сказал я вслух.

И мы бросились в лес.

Те, кто сейчас увидят эту картину, вмиг поймут, что побоище случилось только что. Наверняка они и выстрелы слыхали, и теперь спешат. И чем черт не шутит, может, при них служебные собаки есть.

Поэтому наша задача — оторваться.

Мы неслись через лес на максимальной скорости. Автомат и подсумок порядком затруднили мой бег, однако упустить такие трофеи никак было нельзя. Рекс успокаивал:

«Нет погони, никто за нами не бежит…»

«Это хорошо, — отвечал я. — Но нам чем дальше, тем лучше».

И мы неслись. При этом я старался держать азимут «к мельнице». Сильно не отклоняться.

Наконец, забрались в такие дебри, которые можно считать надежным укрытием. Я огляделся. Глухой хвойный лес, полумрак. Солнце с трудом пробивается сквозь сосновые кроны.

— Привал, — хрипло обронил я, сел, с огромным наслаждением привалившись спиной к стволу.

Рекс улегся рядом, тяжело дыша. Я отпил из фляги, осторожно налил в ладонь, дал псу. Тот жадно проглотил воду, облизнулся.

«Как обстановка?» — спросил я.

«Все спокойно» — прилетел ответ.

«Отлично».

И я попробовал сориентироваться. Восстановил в памяти маршрут, включая бешеный бег после боестолкновения. Выходило, что сейчас нужно взять курс немного левее. И пройти несколько километров, не более. А уж там ориентироваться по месту.

Заячий шашлык давно рассосался в желудке, начинал пощипывать голод. Но отвлекаться на это было нельзя. Надо как можно скорее добраться до мельницы.

На собачий нюх я надеялся не меньше, чем на свои топографические прикидки. Километра три с лишним мы прошагали без всяких изменений: вокруг нас был лес, лес, лес… Но вот Рекс вдруг встрепенулся. Замер.

«Хозяин! Кажется, я почуял жилье. По крайней мере, человеческий дух».

«Враждебный?»

«Нет. Вроде бы нет… Но надо уточнить».

«Уточняй».

Рекс стал усиленно внюхиваться. Весь напрягся. И через полминуты твердо доложил:

«Наш запах, хозяин. Хороший».

«Идем туда».

Ведомые Рексом, мы двигались избранным курсом еще километра полтора. Здесь я стал замечать, что лес редеет.

Еще немного — и я увидел искомую мельницу.

Все точно. Куда шли, туда и пришли.

Мельница — четырехгранная грубо срубленная башня высотой примерно метров десять. Шестилопастный ветряк. Все довольно ветхое. Технологии семнадцатого века.

Лопасти неподвижны. Видимо, механизм заблокирован. Хотя я совсем не специалист в этих вопросах.

Я испытал некоторое беспокойство, вернее, необходимость размышлять. Пока шли, у нас была цель. Вот она достигнута. Что дальше?

«Хозяин, — окликнул меня Рекс, — вон там люди. В зарослях. Затаились. Наши».

Ну вот и решение.

Держа автомат наготове, я двинулся к зарослям лещины, велев:

«Рекс, рядом».

Таким манером мы прошли метров десять. И тут из кустов раздался четкий оклик:

— Стой!

Мы остановились.

— Свои! — крикнул я, в любой момент готовый пустить в ход оружие.

Тишина в ответ. Напряженная такая. Я сразу подумал, что незримые собеседники напряженно соображают, что делать.

Через пару секунд сообразили. Вернее, опознали.

— Да это же Егорка! Егорка Крылов из нашей деревни! — зазвучал радостный голос.

Из орешника, сияя улыбкой, выскочил рослый парнишка примерно моих лет в убогой одежонке, в кепке блином. С обрезом трехлинейки в руке.

— Егорка! — с восторгом завопил он. — Ты как здесь? Да еще с псиной своей⁈

Вот черт. С одной стороны, хорошо, что узнали. А с другой — как выкручиваться, знать не зная того, кого, видать, прекрасно знал Егор?

Ладно, разберемся.

Только подумал так — и увидал, что правая кисть паренька, сжимающая ложе обреза, уродливо скошена. Лишена двух крайних пальцев — безымянного и мизинца.

Мишка! Мишка беспалый! — вспыхнули в памяти слова бабы Нюры. Это же он самый. Ну конечно!

— Мишка? — счастливо изумился я. — Ты, что ли?

— А то кто же! — так же счастливо проорал он и обернулся: — Ваня, айда сюда. Точно, это Егорка… Ого, ты это где так вооружился? Прямо как в кино. В этом… в «Детях капитана Гранта»!

— Долго объяснять, — усмехнулся я. — Потом расскажу. А мне баба Нюра Суворова так и сказала — ты в партизанах. Я вас и искал.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — стрельнул мой друг цитатой из того же фильма и на радостях облапил меня.

Пацан он был худощавый, но рослый, жилистый, сильный. Объятия крепкие.

С застенчивой улыбкой подошел Ваня — примерно наш ровесник. Невысокий, щупловатый. За спиной — дряхлая гладкостволка-дробовик дедовских лет.

— Иван, — вежливо представился он и протянул руку. — Кондратьев. Я из Соколово.

— Егор Крылов. Земляк, — я дружески кивнул на Михаила.

Так и познакомились. Я, правда, никак не мог вспомнить Мишкину фамилию. То есть, и не знал, и надо было как-то выяснить у бабы Нюры — да теперь уж что об этом толковать.

Сам он так шумно выражал радость, что пришлось его немного приструнить:

— Постой, постой, Миша. У вас тут что, наблюдательный пост?

— А то! Отряд «Ястреб». Мы тут в секрете.

— А если в секрете, что же ты шумишь на весь лес? И про наблюдение совсем забыл. Как же ты наблюдаешь?

Мишка сильно смутился, покраснел:

— Э… Да это я так, просто вот тебя увидал, обрадовался.

— Дисциплины нам пока не хватает, что правда, то правда, — мягко заметил Ваня. — Мы еще люди не военные, только учимся.

— Эх, Ваня, — сказал я, — ведь тут не школа. Не оценки ставят. За ошибку тут не двойка, а смерть. Вас должны сменить?

— Да, — Ваня аж выпрямился, почти по стойке «смирно». — Где-то через полчаса. Ну, часов у нас нет, по Солнцу прикидываем. Где-то полтора отстояли.

— Без происшествий?

— Да, — вмешался Миша. — Хотя вроде бы в отдалении какая-то стрельба была. Но далеко.

А Иван взглянул на меня как-то так особенно. Почудилось, что он хотел было спросить: «А уж не ты ли там, Егор Крылов, стрелял?» — но не решился.

Вообще как-то сразу само собой обозначилось, что они восприняли меня, как младшие старшего. Как рядовые — сержанта, где-то так.

«Шум сверху, — доложил Рекс. — Приближается».

— Тихо, — я вскинул палец. — Слышите?

Все стихли. По правде сказать, и я слышал лишь тишину. Чуть слышно шумел лес, но он всегда так шумит.

Тем не менее, Рекс ошибиться не мог. Он поднял морду к небу, сделал уши торчком…

Вот и я разобрал едва уловимый гул.

— Летят, сволочь, — сказал я.

— Слышу, — прошептал почему-то Иван.

— Давайте-ка в укрытие, — распорядился я. — Вряд ли увидят, но лучше перестараться.

И мы, не исключая Рекса, скрылись в зарослях лещины.

Ясно было, что гудят моторы самолетов. Этот ровный, грозный гул рос, заполнял пространство. А вот показались и они.

Три тройки двухмоторных бомбардировщиков Ю-88 — одна эскадрилья — прошли над нами на восток, к линии фронта. Шли на небольшой высоте, километр-полтора, совершенно без прикрытия истребителей. То ли те должны присоединиться к группе позже, то ли местное руководство Люфтваффе было уверено в безнаказанности: летом сорок первого года наша авиация была, мягко говоря, не в лучшей форме.

Ребята задрали головы, рты разинули, глядя на самолеты с крестами на крыльях.

— Во, гады, — проскрежетал Мишка. — Бомбить идут. И управы на них нет!

— Найдется, — твердо сказал я. — Найдем управу. Разобьем их всех. Забудут, как лезть к нам. Только вот каждый должен свое дело делать, на своем месте. Пусть маленькое, но делать хорошо. А вот мы зеваем. Вместо того, чтобы наблюдение вести.

Пристыженные парни сразу переключились на прямые обязанности. А я послал запрос Рексу:

«Что скажешь, дружище?»

«Пока ничего подозрительного,» — последовал уверенный ответ.

Ребята несли караульную службу старательно. Но я заметил, конечно, что Мишку нечто беспокоит. И понятно, что: он, может, не сознавая до конца, уловил, что его дружок Егор Крылов, еще неделю назад такой же пацан, что он сам, так изменился вдруг. Не то, чтобы до неузнаваемости, но все же. Как будто за эту неделю повзрослел на двадцать лет.

И то сказать — я ведь не вижу себя со стороны. А у меня, небось, и рот сжат твердо, по-мужски, и взгляд иной. С юношеского лица пристально, сурово смотрят глаза взрослого мужика… И все повадка строгая, точная, ни одного лишнего движения.

Это надо учесть. Контролировать себя. И уж, понятно, не забывать о деле.

«Все в порядке?» — вопрос.

«Да, хозяин,» — ответ Рекса.

Тут и караульная смена подоспела. К некоторому удивлению моему, это оказались красноармейцы по полной форме, двое рядовых. Аккуратные, гладко выбритые, в гимнастерках с красными петлицами, в пилотках со звездочками. Пехота. В руках — трехлинейки.

Наметанным глазом реконструктора я угадал, что у обоих — «драгунский» вариант винтовки Мосина, в РККА выполнявший функции пехотного оружия. «Настоящая пехотная» винтовка образца 1891 года — она подлиннее, и способ крепления ложевых колец иной — осталась в Первой мировой и Гражданской войнах. С 1922 года не производилась. Хотя какие-то запасы на складах, конечно, оставались. Но попадали они в дивизии Народного ополчения.

— Ого! — насмешливо воскликнул один из бойцов, увидав меня. Он, видно, был за старшего, хотя оба рядовые. — Это что, пополнение? Один с хвостом, другой без?

— Зато с оружием, — парировал я. — Автоматическим.

МП-38 произвел ошеломляющее впечатление. Бойкий рядовой заговорил сразу иначе. Почтительнее:

— Трофейный? Сам добыл?

— А то кто же. Михаил, — повернулся я к другу, — ты меня сейчас сразу к командиру проводи. Есть что сказать.

Я произнес это как можно более веско.

— Ага, пошли, — засуетился Мишка. — Ну так это, пост сдали, происшествий не было. Вот только Егор пришел… Это как, происшествие? Он земляк мой, мы с одной деревни. Да что там земляк! Друзья мы, читай всю жизнь вместе.

— А как он нас разыскал? — с подозрением спросил первый боец. Второй все отмалчивался.

— Это я командиру должен доложить, — сухо сказал я. — Особое дело.

Взгляд бдительного бойца упал на Рекса:

— Твой пес?

— Мой.

Красноармеец в задумчивости пожевал губами. Как-то не складывалась у него общая картина. Не знал, что думать. Похоже, решил так: а, в самом деле, пусть начальство с этим типом разберется. На то оно и начальство, чтобы о таких темах думать. А мы люди маленькие. И задачи у нас небольшие.

— Ладно, — будто бы нехотя произнес он. — Пост принял.

— Ну, пошли, пошли, — заторопился Мишка. — Жрать охота! Кишка кишке кукиш кажет.

— Кстати, как с провиантом у вас? — спросил я. — Мы с Рексом с утра не ели.

— Что-нибудь сообразим, — откликнулся Миша. — Чудно ты говоришь, Крылов: мы с Рексом… Как будто вы с ним наравне.

— Одна команда, — брякнул вдруг Иван.

Эх, Миша, Ваня! Если бы вы знали, как вы правы. Но знать это вам не надо. Не поверите.

«Слыхал, Рекс? — в шутку спросил я. — Мы с тобой команда!»

«Конечно,» — ответ прозвучал всерьез. Иронические тонкости Рексу были пока недоступны.

Михаил слегка помялся, как бы не решаясь сказать нечто. Но решился. Сказал. Вернее, спросил:

— Слышь, Егор…

— Слышу, — я усмехнулся.

— А как ты эти самолеты услыхал? Их же совсем не слыхать было. А ты говоришь — летят! Это что за слух у тебя такой?

Мне показалось, что от Рекса к мне пришло то, что у людей называется смехом.

«Тихо, тихо, Рекс,» — я тоже улыбнулся мысленно.

— Как вообще у тебя такое получается⁈

Ага. Вот он и есть — момент объясниться.

— Ох, ребята… — я постарался глубоко, умудренно вздохнуть. — Скажу — не поверите.

Иван — он шагал впереди — обернулся:

— Ну, положим, я уже ничему не удивлюсь. Насмотрелся.

— Тогда легче. Словом, хотите верьте, хотите нет…

И я повторил версию истории с молнией, изложенную мной бабе Нюре. Закончил так:

— … И что-то забыл начисто. Вот просто совсем, ничего не помню. Пусто. Зато слышу теперь за километры. И даже не совсем так. Трудно объяснить. Не слышу, а чую. Чутье какое-то особенное, раньше не было такого.

— Предугадывание событий? — полюбопытствовал Иван.

— Да, — подхватил я. — Вот ты верно сказал!

— Он соображает, — с уважением произнес Мишка. — В техникуме учился. В сельскохозяйственном. Да вот война эта, мать ее…

— Ничего, Вань, — постарался сказать я пободрее. — Прогоним немчуру, закончишь. Агрономом станешь.

Я видел лишь затылок и спину Ивана, но почувствовал, как он усмехнулся. Тоже верно — сперва прогнать надо, а это задачка та еще. Не из школьного учебника…

Под разговор мы углублялись в лес, и я обратил внимание, что Иван умело петляет, идет не напрямик, а зигзагами, дабы не оставлять протоптанных тропинок. Предосторожность, может, даже излишняя. Но абсолютно согласен: пусть будет.

Лес, между тем, делался все гуще, все угрюмее: не лиственный, и не сосновый, где пространство наполнено светом. Это еловый лес, плотный, темный, здесь и днем-то сумерки. Нам приходилось продираться сквозь колкие заросли, разгребая их руками — и я оценил разумный ход командира партизанского отряда. В такие дебри чужим не только физически проникнуть сложно: выдохнешься, пока проберешься. Но и незаметно не выйдет. Обязательно тебя засекут. А уж толпу людей, подразделение — тем паче. Естественная защита.

Только Рексу это было нипочем. Он ловко скользил между елками как призрак.

Я начал выяснять подробности про отряд:

— Слушайте, ребята. А что красноармейцы в отряде делают? Как так получилось?

Мишка тут же охотно вывалил мне все, не думая о режиме секретности. То есть, не владея не то, чтобы оперативными навыками, но азами военной службы. С одной-то стороны мне хорошо, а с другой придется ему потом ликбез организовать. Ивану тоже.

Я узнал, что основа отряда сложилась из местного партийно-советского актива. Командир — председатель сельсовета Николай Семенович Денисов, имевший опыт партизанской деятельности в Гражданскую войну. Он же опытный охотник, знающий окрестности как свои пять пальцев. Когда стало ясно, что вермахт приближается, оккупация юго-западной части Ленинградской области неизбежна, Райком заранее сформировал из актива группу будущих партизанских лидеров — а те по цепной реакции подбирали надежных людей из числа местных жителей.

Так сформировался костяк отряда. Денисов постарался отобрать в него проверенные кадры, в основном коммунистов, комсомольцев, хотя не только. Взял ряд своих друзей-охотников, в том числе пожилых, политически малограмотных, но уж надежных до того, что надежнее не бывает. Выбрали место в лесной глубине, за болотами, через которые не знающий особых троп человек сроду не пройдет, постарались запастись провиантом. А уж мясные, рыбные и отчасти растительные продукты лес опытному охотнику всегда предоставит. Без разносолов, конечно, не ресторан «Астория», но и голодать не придется.

Вот с чем неважно оказалось дело, так это с оружием. Райком вроде бы обещал предоставить стволы и боеприпасы с армейских складов — да что-то не срослось. В итоге пришлось уходить в лес с подручными средствами. С охотничьим оружием, с припрятанным кое у кого по тайникам винтовкам и обрезам… Один старикан припер две английских гранаты системы Миллса, хранимые в подполе со времен Гражданской войны.

— Да вот пригодились же, — невозмутимо отвечал он на удивленные и ехидные реплики.

И не поспоришь.

— Это ладно, — сказал я. — А откуда военные взялись?

Мишка охотно поведал историю о том, как партизанский секрет натолкнулся на группу окруженцев. Или, напротив, та на секрет — без разницы. Бойцы под руководством старшего лейтенанта Самсонова, командира роты в 483 стрелковом полку 177 стрелковой дивизии, порядком растрепанной на Лужском рубеже. Разрозненным подразделениям дивизии пришлось отходить как придется, без команд, без связи — и вот остаток роты, порядка тридцати человек, под железной рукой комроты продвигающийся на юго-восток, встретился в лесу с партизанским патрулем.

Мой приятель болтал об этом взахлеб, не умолкая. Видно, он вообще был такой жизнерадостный балабол по характеру. А Иван, напротив, сдержанный, молчаливый. Он уверенно вел нас, не размениваясь на разговоры. А я из Мишки информацию вытягивал легко.

Партизаны отвели бойцов в свой лагерь, и тут Денисов принялся окучивать старлея на предмет влиться в отряд. Ротный сперва ерепенился, говорил, что он военнослужащий, что ему необходимо воссоединиться с Действующей армией… Теоретически это было верно. А практически, переть невесть сколько по лесу без продуктов — дело очень смутное. Здравым смыслом старший лейтенант Самсонов это прекрасно понимал.

Бывший председатель сельсовета убеждал комроты, уверяя, что их отряд — та же Действующая армия. Они утверждены Райкомом, стало быть, и Обкомом, и ЦК. И задачи на них возлагаются чисто военные. С известной спецификой, конечно.

Какая-то доля лукавства в этих рассуждениях имелась. Нет, насчет ЦК — тут все было верно. Решения о формировании партизанского движения принимались там. Но в данное время отряд «Ястреб» действовал сугубо на свой страх и риск. Никакой связи с «Большой землей» не имел. Правда, агентурная работа у Денисова была поставлена отлично. Сведения из ближайшей округи к нему стекались исправно. И отряд понемногу пополнялся: с разумной оглядкой, естественно. Однако, все это были события местного значения. Отряд оставался изолированным советским островком на оккупированной территории.

«Хозяин, чую человека вблизи,» — просигнализировал Рекс.

«Понял,» — откликнулся я и огляделся. Вокруг был все тот же сумеречный еловый лес.

— Приближаемся? — повернулся я к Мишке.

— Да, — он слегка удивился. — А как ты угадал?

Я многозначительно ухмыльнулся:

— Говорю же — предчувствие стало работать…

— Стой, кто идет, — раздался негромкий голос.

Предчувствие-не предчувствие, но я точно уловил, что это голос пожилого человека.

— Свои, дед Игнат, — мгновенно подтвердил Ваня.

— Так не только свои, я вижу, — отозвался невидимый дед.

Бдительный старикан.

— Это с нашей деревни, — заторопился Мишка. — Егор Крылов. Он должен был к нам прийти, мы еще в деревне договаривались. Вот пришел. С оружием! И служебной собакой.

— Тоже вижу, — негромкий ответ.

Мишка решил аттестовать меня самым наилучшим образом.

Тут дед Игнат проявился на белый свет — условно белый, потому что в чаще царила вечная тень. Это был невысокий старикан лет шестидесяти, типичный охотник-лесовик. Из тех, кто в самых дебрях как дома. Но вооружен он был не охотничьим оружием, а самым боевым карабином Мосина 1907 года. Где раздобыл — видимо, дедов секрет.

Я заметил, как старикан прошил меня цепким взглядом сверху вниз. Убедился, что Мишке можно верить.

— Ну, ступайте по тропе, да осторожней. Дистанцию держите.

— А ты? — спросил Иван.

— Я тут еще побуду. Трофимыч сменит.

Из диалога я понял, что нам предстоит пройти по болотистой местности. Так оно и вышло. Иван повел нас по тропе, ощутимо заколыхавшейся под ногами. И мы шагали с разрывом метров в пять-семь. С Рексом я успел перекинуться парой уточняющих фраз, он отлично все понял. Прошли без приключений, а вскоре пес «произнес»:

«Дымом тянет,» — что, впрочем, я уловил и без него.

Через минуту мы были в «партизанском поселке». Я толком его не разглядел, поскольку шустрый Мишка успел мгновенно доложить по начальству и вернулся со словами:

— Командир тебя требует. Срочно. Айда, провожу. Вон та землянка.

Проводить проводил, но в землянку заходить не стал из субординации.

«Рекс, меня снаружи подожди,» — велел я.

«Понял».

И я шагнул в землянку, понимая, что сейчас очень многое должно решиться.

— Разрешите?

— Входите, — прозвучало из-за плащ-палатки, выполнявшей функцию двери.

Я отодвинул полог, шагнул в полумрак.

Тесное помещение освещалось трепетным огоньком лучины, вставленной в деревянный светец. Жизнь заставила вспомнить осветительные технологии XVII века.

Этот световой прибор стоял на грубо сколоченном деревянном столе, видно, только что сделанном: подземный воздух был напоен роскошным ароматом свежей, еще непросохшей древесины.

За столом сидели двое мужчин: штатский и военный с тремя «кубиками» на петлицах. Денисов и Самсонов, ясное дело. Смотрели на меня с любопытством.

Я четко, по-военному вытянулся:

— Егор Крылов! Деревня Загорье, Пожеревицкого района Ленинградской области. Бывший Псковский округ. Прибыл добровольцем. Имею при себе трофейное оружие и служебную собаку.

Что-что, а историю своей малой родины я знал хорошо. Псковская губерния, образованная при Екатерине II, просуществовала еще десять лет после революции: лишь тогда у большевиков руки дошли до территориальной реформы. Вместо губерний возникли области, а Псковская была понижена в ранге, став округом Ленинградской области. Были такие административные единицы — округа. Выше района, ниже области. А дальше пошла свистопляска. В 1930 году расформировали и округ, передав его районы в прямое подчинение Ленинграду. В 1935 году округ восстановили, однако разделение на районы сделали другое. А в 1940 году упразднили окончательно, вновь передав районы под управление Смольного.

Мой доклад, похоже, произвел хорошее впечатление. Денисов улыбнулся:

— Значит, земляк нашего Миши Лукашина?

Ну вот и фамилия друга сама собой с неба упала! Отлично.

— Да, Николай Семеныч. Друзья. Это он мне координаты ваши сообщил. Должны были вместе пойти, да я задержался. Своих родных эвакуировал.

— Отправил?

— Не знаю, — нахмурился я. — На подводы посадил, поехали до ближайшей станции. Ну, а там…

Командиры переглянулись. Денисов чуть качнул головой, и я прекрасно понял этот жест: могли и не успеть при такой катавасии, что творилась в последние дни перед оккупацией. Старший лейтенант негромко спросил:

— К нам как пробирался?

— Вот, — я достал полустертую дезертирскую схему. — Отчасти по ней, отчасти сам, по приметам. Места родные. Но по пути без происшествий не обошлось.

И я поведал историю своих странствий. С купюрами, разумеется. Умолчал о молнии. Сами узнают. Не стал говорить про бабу Нюру, Катю, про спасенного нами летчика и угон «Шторьха». Это все правда, но в рассказе будет выглядеть сомнительно. Я лишь сообщил о том, что обнаружил наш бывший аэродром, переделанный немцами под свой. Постарался запомнить его расположение. Рассказал о схватке с двумя латышами-дезертирами:

— Вот одну винтовку у них взял, и все патроны, какие были. Вторую тащить было бы невмоготу.

И, наконец, поведал о ликвидации двух немцев и грузовика «Опель-блитц»:

— Это сегодня, вот несколько часов тому назад, не позже. Автомат оттуда. У второго немца «Маузер», магазинка. С ней бы тоже далеко не ушел.

Партизанские начальники вновь переглянулись. Мне показалось про стрельбу на дороге и возможную последующую суматоху они уже успели услыхать. Подпольное радио сработало.

Самсонов взял лежавший поодаль командирский планшет, вытянул из него топографическую карту:

— На карте все это показать сможешь?

— Попробую.

Опыт работы с картами у меня был немалый. И сейчас пригодился в самый раз. Армейская карта 1941 года мало чем отличалась от того, к чему я привык в ХХI веке, будь оно электронное или типографское. Те же самые принципы, та же проекция Меркатора. Я без труда разобрался в рисунках.

— Так. Мы сейчас находимся вот здесь, правильно я понимаю?

После чуть заметной паузы старший лейтенант сказал:

— Верно.

Я быстро нашел на карте деревню Загорье и восстановил свой маршрут. Бывший наш, а теперь немецкий аэродром на военной карте «для служебного пользования» был обозначен.

— Ну вот, значит, аэродром. А вот тут примерно — вот она, дорога, и холм показан — тут я грузовик уничтожил.

Когда я поднял взгляд от карты, то увидел, что Самсонов смотрит на меня очень внимательно. Я бы сказал — слишком внимательно.

— Что-то хотели спросить, товарищ старший лейтенант?

Разумеется, я понял, что в голове командира заворочались подозрения. Какой-то вундеркинд пришел в отряд… На вид деревенский пацан, но речь такая правильная, гладкая, а карту читает как букварь. И врагов лихо уничтожил, да еще служебная собака откуда-то взялась…

— Хотел, — медленно произнес старлей.

— Слушаю.

— Ты где так научился карту читать?

— Как где? В школе, ясное дело. Вы что думаете, я неуч какой-то, что ли? Как-никак девять классов закончил.

— Ну, девять классов… — недоверчиво протянул Самсонов. — Иной и в институте вроде учится — а ровно чурбан стоеросовый, ничего не втолкуешь.

— Ну, это не про меня точно. Я хороший ученик был. И вообще хотел в военное училище идти. Правда, еще не выбрал, какое, но тут война помешала. Готовился, начал военное дело изучать. Самостоятельно. Ну, а теперь…

— Теперь придется изучать в боевых условиях, — улыбнулся Денисов. — Это будет целая академия.

Я заметил, что насколько Самсонов смотрит на меня с пристрастием, настолько же командир отряда — с симпатией. Я вызвал у него безотчетное доверие. А вот старший лейтенант, человек военный, был научен смотреть на мир сквозь призму бдительности.

Что, конечно, по-своему, правильно.

— А откуда у тебя служебная собака? — спросил он.

— Служебная — это, конечно, громко сказано, — заскромничал я.

И рассказал, что пса я со щенячьего возраста дрессировал, натаскивал. Не слишком профессионально, тем не менее сам по себе пес толковый и кое-что уже умеет.

— В отряде пригодится, я уверен, — заключил я. — А что касается оружия, то я его в бою добыл, хочу оставить у себя. Автомат. А винтовка пусть кому-нибудь из бойцов пойдет. Патроны к ней есть, штук с десяток примерно.

Денисов вновь улыбнулся:

— Ты, небось, есть хочешь?

— Не откажусь. И Рекса надо бы тоже поставить на довольствие.

Старлей поморщился, а бывший председатель рассмеялся:

— Ладно! Идите пока на кухню, Лукашин проводит. Переночуете во втором взводе, тоже он покажет. А завтра решим, куда вас определить. Давайте! Винтовку оставь. Боеприпасы к ней тоже. Автомат, так и быть, бери с собой. Законный трофей.

Так началась моя партизанская жизнь.

Миша действительно сопроводил нас на кухню, где верховодила полная женщина средних лет — звали ее Лукерья. В подручных у нее ходила молодая девушка Тося, тихая и скромная, и на первый взгляд, как будто невзрачная, однако я-то умел разглядеть суть — и быстро понял, что в тихом Тосином омуте могут черти водиться. Она куталась в какой-то балахон, голову туго обматывала платком — все это домотканое-некрашеное, смотрелось как… даже не смогу сказать, что. Как нищенское тряпье, что ли. Однако я увидел под тряпьем скрытую грацию движений, говорящую о складности юного девичьего тела, а под низко надвинутым платком — простецкое, но умеющее быть обворожительным голубоглазое личико… Впрочем, все это было для меня наблюдением, не больше. Ни в какие романтические блудни я влезать не собирался. Но подумал, что молодая женщина среди множества молодых здоровых мужчин… Это ого-го, товарищи. Тут могут полыхнуть страсти такие, что Шекспиру с Достоевским не снились.

Обед состоял из одного блюда, зато от пуза: жареное мясо, тоже вроде барбекю, в полевых условиях другого трудно ожидать. Лосятина. Народ в отряде лесной, бывалый, им сохатого завалить — просто привычная работа. А личному составу паек.

— Рекса командир тоже велел поставить на довольствие, — веско заявил я, на что Лукерья довольно визгливо отвечала:

— Семенычу командовать легко, а мне поди-ка вас, прорву, прокорми! А пес этот твой окаянный, поди, как четыре мужика жрет!

— Ты, тетка Лукерья не рассуждай, а выполняй, — вмешался Мишка-сопровождающий, как бы невзначай задержавшись на кухне, а сам норовя под шумок перехватить ломоть-другой дичи. Но многоопытная повариха, конечно, просекла этот маневр:

— А я и без твоих соплей разберусь, что мне делать. Ну-ка давай, вали отсель! Нет такого расписания, чтобы тебе тут торчать. Счас твоему взводному скажу, он тебя враз приструнит!

Мой друг тут же пошел на попятный:

— Так я чего? Иду. Уж подумаешь, с другом за компанию и посидеть нельзя?

— Нельзя! Тут тебе не посиделки, а военный отряд. Тебя что, взводный твой не приучил до сих пор к дисциплине? Так я счас приучу так, что всю жизнь строевым шагом ходить будешь. В нужник пойдешь, как на парад!

Мишка посмотрел на меня, и в этом взгляде я отчетливо прочел: ну вот, брат, что же тут поделаешь… И в ответ тоже взглядом сказал: да все понятно, вопросов нет.

«Хозяин, — удивленно вопросил Рекс, — а что эта тетенька так ругается? Я разве ем, как четыре человека⁈»

«Нет, конечно, — объяснил я. — Это она так, шутит. Порядок наводит. Ты не волнуйся. Просто ей надо поворчать».

«Мы всегда в порядке!»

«Потому что вместе, — ответил я назидательно. — Вместе мы сила. И порядок».

В ответ донеслась волна позитивного настроя.

Партизанская шеф-повар, хоть и ворчала, однако не только дело знала, но и понимала жизнь. Бросив на нас беглый взгляд, она сразу определила потребность в калориях, и мяса не пожалела. Однако и лишнего не дала. Строго норму.

Любая дичь — мясо жесткое, обезжиренное. Но когда умело приготовлено, вполне себе еда. Не телятина с бараниной, кто бы говорил. Так ведь и партизанская кухня в лесу, среди болот — не «Славянский базар». А голод — лучший кулинар.

Поэтому и мне, и Рексу обед пришелся более, чем по вкусу. А мне еще и хлеб достался. Ну как хлеб — бездрожжевые лепешки, жареные на открытом огне. Но и они залетели за милую душу.

Подкрепляясь, я не забывал озираться, фиксировать жизнь лагеря. Должен сказать, что партизанщины в худшем смысле в расположении не было. То есть, недисциплинированности, слабой воинской выучки. Бестолковых шатаний, гомона, вообще всякой демаскировки не замечалось. Тихо, спокойно. Какие-то азы военного дела здесь успели постичь. Скрытность на высоте. Добраться сюда немцам пока нереально, а с воздуха не увидать, даже с бреющего полета. Правда…

Правда, немцы не дураки. И спецслужбы у них работают качественно. Там, разумеется, сознают, что на оккупированных землях развернется партизанское сопротивление. И уже сейчас ищут коллаборционистов, хорошо знающих местные края. Во всех смыслах: и пути-дороги, и население, и структуру советского управления, и конкретных активистов. Такого добра найдется порядком, готового предавать, продавать. По разным мотивам. Немцам на их мотивы плевать… То есть нет, нет, конечно, я тут не прав. Хороший контрразведчик обязан эти мотивы изучать. Я к тому, что им нужен результат любой ценой, и для этого годится нечисть всякая. Как идейная, так и те, кто за копейку мать родную продаст.

Так я размышлял и делал первые выводы. А дальше жизнь покажет.

— Премного благодарен, очень вкусно, — вежливо поблагодарил я обеих тружениц походной кулинарии.

«Вкусно!» — подтвердил и Рекс, облизываясь.

«Я от нас обоих,» — мысленно рассмеялся я.

— На доброе здоровье, — буркнула Лукерья хмуровато, однако ж, смягчилась. — А пес-то у тебя, я вижу, важный. Породистый?

— Конечно.

И я коротко описал добродетели Рекса, умолчав, конечно, о главной его способности.

Повариха усмехнулась:

— Ну, с таким не пропадешь… Тебя во второй взвод определили, где этот охламон? Мишка.

— Да.

— Тося!

— Да, Лукерья Тихоновна? — почтительно отозвалась помощница.

— Покажи ему, где второй взвод.

Закутанная в отрепья Тося безмолвным призраком поплыла передо мной сквозь ельник — на болотистой почве он был жидковат. Я увидел партизанское жилье: землянки, шалаши, вырытые и построенные на скорую руку. Около одной такой сидели двое молодых парней. Один разбирался с затвором австро-венгерской винтовки «Манлихер» образца 1895 года, другой просто сидел, положив подбородок на колени, думал о чем-то.

Оружейник при виде нашей процессии оживился:

— Тоська! А ты никак себе нового кавалера подхватила? Это и есть теперь наш собачий начальник⁈

И заржал.

Видать, партизанское радио уже разнесло во все углы лагеря весть о появлении новичка с собакой.

— На языке науки, — вежливо сказал я, — эта профессия называется «кинолог».

Шутник поперхнулся, изумленно глядя на меня — видно, не ожидал такой ловкой и гладкой речи.

«Что такое кинолог?» — немедля спросил Рекс.

«Потом объясню».

Тося ничего не сказала. Вообще, я видел только ее спину и затылок, вернее, наверченное на них барахло.

Но тут внезапно возник Мишка:

— Э, будет пустяки молоть! Это Егор Крылов, дружок мой. Боевой парень! Он еще всех вас за пояс заткнет.

Юмориста с «Манлихером» это зацепило:

— Ну, это мы еще поглядим, кто кого заткнет…

Но мы с Михаилом слушать не стали. Он, правда, сказал мне:

— Это Колька Васильев, то еще трепло. Ты на него не смотри. У него язык без костей… Тоська, ты иди, мы теперь сами.

Младший повар так же бессловесно повернула обратно.

— Ну, а вот наш взвод! — радостно сказал Мишка, показывая мне довольно крупный шалаш из еловых ветвей. — Тесновато, ага. Ну да в тесноте, да не в обиде. Ребята! — он занырнул под еловый полог. — У нас новенький. Знакомьтесь.

Я познакомился, но честно сказать, имен-лиц не запомнил. Сказались долгие переходы и плотный ужин. Пока шел, держался, а теперь просто с ног валился и глаза слипались.

— Да вон там ложись, место есть, — указал кто-то из ребят. — А пес твой путь на улице переночует рядом. Заодно и за сторожа побудет.

«Рекс, ты как?» — с трудом, сквозь дрему проговорил я.

«Нормально, хозяин».

И я провалился в сон.

А наутро, после завтрака, меня вновь вызвал Денисов.

— Ну как, обжился на новом месте? — спросил он с улыбкой.

— Более-менее.

— Ну и ладно. Как тебе обстановка?

— По-моему, неплохо обустроились.

— Неплохо, да. База есть. Конечно, улучшать еще надо, но это дело наживное. А вот скажи: ты свежим глазом посмотрел, чего нам не хватает?

— Чего не хватает?.. Радиосвязь хоть какая-то у нас есть?

— Нет. Никакой.

— А медицина?

— Тоже пусто. Бойцы Самсонова с грехом пополам могут еще первую помощь оказать. Но медикаментов кот наплакал.

— Вот этого и не хватает. Нам нужна связь с Большой землей. И медпункт.

Денисов посмотрел на меня так пристально, точно за всей этой беседой крылось нечто большее, а командир отряда меня проверял.

Так оно и вышло.

— Да, — произнес он, как бы рассуждая вслух. — Все правильно.

И пояснил: вчера они с Самсоновым долго еще обсуждали меня. Старшего лейтенанта все терзали смутные сомнения: уж больно странным казался ему деревенский пацан, насыщенный эрудицией и военными навыками. Что-то ему казалось тут не то… Денисов же, напротив, сразу проникся ко мне симпатией. И даже сейчас заговорил доверительно:

— Я ему что доказываю? У тебя, говорю, представления отсталые. Ты все думаешь, что деревенские — какие-то пеньки еловые? Все лаптем щи хлебают, да штаны из рогожи носят? Нет, брат! Уж двадцать с лишним лет советской власти, скоро двадцать пять будет. Сейчас по деревням такие ребята есть: и в технике разбираются, и географию тебе, и геометрию знают, аж от зубов отскакивает.

— Конечно! — подхватил я. — Конечно. А главное, самообразование. Стремление иметь надо.

— Вот, — командир сказал это так, что я понял: попал в точку. И утвердил свое реноме в его глазах. — Вот! Поэтому я на своем настоял: хочу определить тебя в группу взрывников. Есть у нас люди, которые в этом деле спецы, они тебя подучат. А ты, сразу видать, парень хваткий. Как раз дело по тебе. Как считаешь?

— Конечно, — с живостью подхватил я. — Я ведь и думал в техническое училище поступать, только не выбрал какое. А если по этой линии пойти, по минно-взрывной профессии…

И мы быстро пришли к согласию.

— Вот и хорошо, — сказал он. Но это потом. Еще потолкуем. А пока нам первое дело предстоит.

— Рацию раздобыть?

— Нет. То есть это, конечно, тоже вопрос номер один. Но есть еще первее. Надо наших ребят выручать из беды.

И он повел разговор об этом деле.

А я, слушал, прикидывал и сознавал, какая сложная задача нам предстоит…

Вчерашние мысли о работе немецких спецслужб на Псковской земле — воплотились неожиданно для меня. Я думал, что все это начнет работать попозже. Однако уже вовсю немецкие полевая полиция, отдел 1С группы армий «Север» и тому подобное налаживали работу по созданию местных административных структур из предателей. И параллельно с дьявольской быстротой организовали розыск оставшихся на оккупированной территории советских активистов: членов ВКП (б), ВЛКСМ, депутатов местных советов.

— Не все успели эвакуироваться или уйти в подполье, — помрачнел Денисов. — А сволочей хватает. Уже побежали со всех ног, паскуды. Донесли. Вот откуда они берутся, скажи на милость⁈ Все мысли только о деньгах, ничего больше вокруг себя не видит. Копейка для него царь и бог! И не соображает ведь дурной башкой, что эта копейка ему колом в брюхо обернется, как упырю какому поганому.

Короче: если опустить сентенции, то рассказ командира был таков. В ближайших населенных пунктах по наводке изменников немцы задержали и арестовали трех человек. Двух комсомольцев и одного депутата райсовета, беспартийного. Решено было показательно казнить их в крупном райцентре Дедовичи при большом стечении народа. Повесить.

Казнь назначена на завтра, но информация держится в строжайшем секрете. Приговоренных под охраной должны привезти в село Красная горка рядом с Дедовичами — бывшую вотчину графини Марии Строгановой. Там будут держать под замком, а уж оттуда — на казнь.

— У нас агентура тоже работает четко, — сказал Денисов. — Сведения текут вовремя. Пока они в этой Красной горке, есть шанс их освободить. Охрану перебить и вызволить. И спасем ребят, и сразу покажем немчуре, кто здесь хозяева. Земля наша под ногами у них будет гореть!

Он даже пристукнул кулаком по столу.

— Когда выходим? — спросил я без церемоний.

— Ты меня без лишних слов понял, — усмехнулся Николай Семенович. — Понадобится автоматическое оружие. Хочу привлечь тебя к этой операции. А выйти надо через час-другой.

— Я готов.

— Учти: старшим пойдет Самсонов. Тут нужна военная рука. А он строгий.

— Не подведу. Я дисциплину понимаю.

Командир долго смотрел мне в глаза.

— Смотри, Крылов, — произнес он проникновенным тоном. — Задание ответственное. Его надо выполнить в первую голову. А уж взрывным делом займемся потом. Как вернетесь.

— Разрешите вопрос, товарищ командир?

— Задавай.

— Какая группа, сколько человек?

— Порядка десяти. Точнее пока не скажу. Еще уточним.

— Я понял так, что и ваши люди, и люди Самсонова?

Вопрос Денисову не больно-то понравился. Тем не менее, ответил он аккуратно:

— Ну, ваших и наших здесь нет. Все свои. Это во-первых…

И почему-то запнулся продолжить во-вторых. А я понял: хотя формально командир Денисов, некая напряженность в отношениях гражданского и военного начальников присутствует. И это, конечно, не очень хорошо. А может стать очень нехорошо.

Надо взять это на заметку.

Николай Семенович, прервав себя, постарался закруглить беседу:

— Короче, Крылов. Через час сбор на Восточном посту. Это у нас ближнее кольцо охраны… Ну, потом об этом. А сейчас кратко: идешь мимо кухни, еще восточнее. Понял, куда?

— Соображу на месте.

— Хорошо. Иди, там окликнут. Никому ни слова, Михаилу в том числе. Вообще… — он призадумался, — вот что. Тут рядом свободная землянка. Это моя личная. Побудь-ка там. Без лишних разговоров и вопросов.

— Есть, — принял я и тут же сказал: — Товарищ командир, еще вопрос.

— Ну?

— Разрешите Рекса взять с собой.

— Твоего пса, что ли?

— Ага. Он все равно за мной увяжется, не отгонишь его, — слукавил я. — Он и сейчас, наверное, рядом. Мой хвост с хвостом.

И я послал мысль:

«Рекс, ты где?»

«Тут, хозяин, — последовал мгновенный ответ. — У дома командира».

Слова «землянка» в собачьем лексиконе еще не было.

— Вот посмотрите-ка, — мягко настоял я. — Он точно здесь.

Поколебавшись секунду, Денисов высунулся из землянки. Усмехнулся:

— Здесь, собачий сын. Ну, а толк от него будет?

— Конечно, — горячо подтвердил я.

И не раскрывая нашего секрета, я наговорил массу всякого позитива: что у Рекса отличное чутье, что он у меня натаскан вроде гончей; если нечто учует, то молча, без всякого лая подбежит, предупреждая… Словом, не пес, а золото.

Командир негромко рассмеялся:

— Ладно, ладно. Уговорил. Тогда валите оба ко мне, и носа оттуда не показывайте.

Он проводил нас, и мы устроились в совсем крохотной землянке, размером с вагонное купе, а в высоту и того меньше. И заговорили, благо, ни одна живая душа не могла наш диалог подслушать:

«Рекс, ты понял? Выходим на боевую работу».

«Понял, хозяин. Как тогда? Когда по лесам шли?»

«Вроде. Твоя задача такая же. Следишь за всем происходящим. Чуть что подозрительное — сразу мне сигналишь. А я решу».

«Ясно. Ты обещал сказать, что такое — кинолог».

«Ах, да. Ну, это просто…»

И я постарался доходчиво объяснить смысл этого слова. Толковый Рекс все сразу понял.

«А! Значит, ты — кинолог».

«Не только, но и он тоже».

Фраза для Рекса оказалась трудноватой, тем не менее он ее осилил.

«Ага. Ты и кинолог, и стрелок, и разведчик…»

«В общем, верно. А скоро, надеюсь, и подрывником стану».

«А это что такое?»

Я и это объяснил. Рекс отлично усвоил:

«Интересное дело!»

«Согласен. Но вот что, давай-ка отдохнем. День, похоже, будет непростой».

И мы постарались расслабиться. Правда, специфический запах сырой болотистой почвы Рекса немного раздражал, но все же он постарался с этим справиться. Я думал хоть чуток вздремнуть, но предстартовый мандраж сказался. Уснуть не получилось.

Вот и Денисов зашел:

— Ну, боевая команда, отдохнули?

— Так точно, — ответил я в том же полушутливом тоне.

— Тогда ступайте. Я с вами не пойду — конспирация.

Между прочим, его землянка была устроена так, что вход закрыт от лишних глаз. Разумно сделано. Мы с Рексом выскользнули незамеченными. Быстро прошли указанным маршрутом, миновали кухню, сориентировались. Рекс подсказал:

«Чую нескольких человек».

И мы устремились туда.

Это, видно и был Восточный пост: густые еловые заросли, где без труда можно было замаскироваться. Они плавным полумесяцем огибали небольшую полянку, на которой находились люди в штатском и в форме. В том числе и Самсонов.

Мы почти бесшумно вынырнули из чащобы. Самсонов резко повернулся к нам. На лице его выразилось легкое недоверие:

— Быстро вы. Не ожидал.

Я со знанием дела кивнул на Рекса:

— Ему спасибо. Следопыт.

Старлей хмыкнул с некоторым скепсисом, но неожиданно заговорил старикан, скромно стоявший в сторонке — в нем я узнал дозорного деда Игната.

— Это все верно, — заявил он. — Собаки, ежели их учить, они по следу идут как по нитке. Ученый пес, он вообще на вес золота.

— Мой как раз такой и есть, — заверил я.

— А у меня-то какие побывали? Пойнтер был чистой породы. Это еще в мирное время. Барин Евгений Аркадьич щенка подарили. Держи, говорит, Иванов. Ты, говорит, настоящий следопыт. Этот… как его, дай Бог памяти… А! Филимон Купер.

— Ну, Игнатий Кузьмич, понес околесицу! — перебил Самсонов, недовольный тоном, каким старик заговорил о «мирном времени» и барине — точно про золотой век вспоминал. — Не болтай, чего не знаешь. Фенимор Купер — это писатель такой американский.

— Того я не ведаю: писатель, не писатель, а Евгений Аркадьич говорили…

— И Аркадьичу твоему давно коленом под зад наладили. Туда и дорога!

Тут они стали слегка дискутировать, а я, окинув взором присутствующих, провел мгновенный анализ — и из него первые выводы.

Итак, военные. Кроме Самсонова, сержант и двое рядовых. Эти двое парни молодые, наверняка со срочной службы. А сержант уже в возрасте, за сорок точно. Вид самый пролетарский — грубые мужицкие руки, темное лицо, как будто в него въелась какая-то копоть… Ага! Либо шахтер, либо металлург. Видать, призван из запаса в первые дни войны. Почему призвали такого пожилого, почему сразу два треугольника на петлицы? Значит, специалист какой-то. А какой — выясним.

Он и Самсонов вооружены автоматами. То бишь, пистолетами-пулеметами ППД с дисковыми магазинами. У рядовых были «полуавтоматы» — новейшие винтовки СВТ-40, в просторечии «Светки». Оба партизана — старик и неизвестный мне молодой рослый парень — имели при себе наши карабины образца 1907 года.

Вывод очевиден.

Боевую группу сформировали исходя из соображений скорострельности и меткости. ППД, СВТ, мой МП-38 — в имеющихся условиях самое скорострельное оружие. Про «Мосинку» так не скажешь, зато дед Игнатий — наверняка охотник такого класса, что белку в глаз бьет. Молодого я первый раз вижу, ровно ничего про него не знаю, но раз он оказался тут…

В ельнике раздался шорох, из зарослей выбрался смущенно улыбающийся Иван.

— Здравствуйте, — сказал он, — прошу извинить за опоздание…

Чем немедля вызвал неудовольствие Самсонова:

— Ну вот еще одна штафирка прибыла… Как докладывать надо?

Парень выпрямился, принял стойку «смирно»:

— Виноват! Докладывает красноармеец Кондратьев. Товарищ старший лейтенант, разрешите встать в строй?

Это старлею пришлось как маслом по сердцу.

— Так-то лучше. Хотя ты еще не красноармеец. А вот насчет строя — в самую точку. Отделение, в одну шеренгу становись!

Отделением мы не были, но Самсонову так было привычнее.

Выстроились. Правофланговый — сержант, за ним рядовые, дальше мы, ополченцы.

«Хозяин, мне куда⁈» — воззвал Рекс.

«Держись за мной,» — велел я.

— Здорово, — успел шепнуть мне Иван.

— Привет, — откликнулся я.

— Разговорчики в строю, — цыкнул старлей. И заговорил строго официально:

— Товарищи сержанты, красноармейцы и партизаны, слушай мою команду.

В главном он повторил то, что я слышал от Денисова. Дополнил тем, что нам предстоит совершить марш-бросок в приличном темпе, с одним коротким привалом.

— Около родника. Сухой паек выдан. Ну… до нормы недостает. Но тяготы и лишения военной службы надо преодолевать твердо. Поэтому ремни придется подтянуть. Сержант Минюк!

— Я!

— Взрыв-пакет изготовил?

— Так точно. Из подручных средств, но сработать должно.

Ага! — вмиг смекнул я. Так вот он кто: взрывник. Конечно! Взрывник в шахте, и мобилизовали его вмиг по специальности. Скорее всего, с ним мне и предстоит осваивать ремесло.

— Хорошо. Партизан Крылов!

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Если уж твой пес с нами, он сможет быть… как это сказать? Вроде боевого охранения?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Дам команду, будет следить. Лаять зря не станет, ко мне подбежит.

«Понял, Рекс?» — успел спросить я во время этого диалога.

«Да, хозяин».

Ротный хмыкнул скептически, однако комментировать не стал.

— Все, вперед. Игнатий Кузьмич, вы в авангарде. Наш компас и карта, — здесь Самсонов позволил себе скупую улыбку. — Остальные, за партизаном Ивановым в колонну по одному — шагом марш! Я иду замыкающим.

И мы пошли.

Я и Рекс перекинулись парой беззвучных фраз, и пес растворился в зарослях, сопровождая колонну то слева, то справа, то забегая вперед — и время от времени сигналя мне:

«Чисто… чисто… все в порядке!»

«Принято,» — отвечал я.

Дед Кузьмич задал такой темп, что не всякому молодому под силу. Он вроде бы даже не задумался об этом, просто шел в привычном ритме, как ходил уже полвека, а мы старались поспевать за ним.

«Дает старик! — с уважением подумал я, и заодно уж окликнул Рекса: — Ты как, дружище?»

«Нормально,» — донесся отклик.

Пес на свою беготню тратил сил куда больше, чем мы, но держался бодро.

Часа через три дошли до родника, там сделали привал. Обещанный нашим командиром паек оказался двумя банками тушенки на всех и пресными лепешками. Поели, попили, разулись, отдохнули, перемотали портянки — и дальше.

Равномерный ритм движения не то, чтобы убаюкивал, но вгонял в некий транс. Впрочем, и в этом состоянии я постоянно находился на связи с Рексом, и ничего подозрительного он не обнаруживал.

Постепенно Солнце перевалило за зенит, стал намечаться вечер. А старикан шел так неутомимо, точно он заводной. И казалось, этому конца-краю не будет…

Но вот из зарослей справа выскользнул Рекс:

«Хозяин, я чую жилое место, людей. Это недалеко».

При этом он демонстративно ткнулся холодным влажным носом мне ладонь.

— Молодец, — сказал я вслух.

Самсонов заметил:

— Крылов! Что это твой кобель? Никак, сообщает что-то?

— Точно так, товарищ старший лейтенант. Жилье чует.

Игнат Кузьмич обернулся:

— Молодец пес. Не хуже пойнтера моего. Так оно и есть, подходим. Саженей полтораста еще отмахаем, там остановимся.

Я прикинул: сто пятьдесят саженей — это, грубо, полкилометра. Немногим меньше.

Кузьмич сбавил темп и теперь шел, чутко вслушиваясь. А за меня Рекс вслушивался, внюхивался и информировал:

«Ближе… ближе…»

Старик, наконец остановился в укромном месте:

— Так, здесь встанем пока.

Краткое совещание. Решили, что мы тут замаскируемся, а Игнат Кузьмич сходит в Горки на разведку. Примерно понятно, где должны держать арестованных, но уточнить не помешает. А у Кузьмича вид самый рядовой и безобидный, подозрений возникнуть не должно.

— За час должен управиться, — объявил он. — Если за это время не вернусь — решайте сами. Сережка!

— Да? — выступил молодой парень.

— Карабин держи.

И пошел.

Солнце уже сильно склонилось к горизонту, длинно протянулись тени. Самсонов дал команду отдыхать, не забыв про боевое охранение. Кое-кто решил вздремнуть, один из пехотинцев учинил неполную разборку «Светки», что-то осторожно прочищал в затворе. Мы с Рексом лежали на травке рядом. Не переговаривались, но чувствовали одну на двоих эмоциональную волну.

И тут меня впервые озарило: черт возьми, а вот это наше душевное единство, человека и собаки — оно же наверняка наше невидимая защита⁈ Пока мы вместе, мы неуязвимы. По крайней мере, хорошо защищены…

Мысль не получила развития. Из зарослей беззвучно вынырнул Игнатий Кузьмич — совсем не с той стороны, куда ушел. Сергей, стоявший часовым, аж вздрогнул, вскинул карабин, но тут же облегченно выругался:

— Тьфу, дьявол! Ну, Кузьмич, ты даешь. Как леший!

Тот довольно посмеивался:

— Уметь надо. Учись. Вот, к примеру, в девятьсот седьмом годе зимой пошли мы облавой на медведя…

Старлей прервал мемуары:

— Игнат Кузьмич, не до медведя теперь. По делу говори.

По делу оказалось так: арестованных держат в бывшем сельсовете. Добротный дом посреди села. Связанных. Охрана — четверо полицаев и три немца из полевой полиции.

— Незаметно подойти можно, — рассудил старый охотник. — А кто заметит, так только рад будет. Эти все пришлые, в селе никого предателей нет. То есть, старосту назначили, конечно. Но это так, для вида. Через него потом еще можно будет работать.

Здесь и Самсонов удивился:

— Ничего себе! Где ты это все успел разузнать?

Старик торжествовал, хотя старался выглядеть невозмутимым:

— Уметь надо.

— Ладно, умеешь. Что эти, немцы и полицаи?

— Немчура пьет. Песни орут свои поганые. Самогон где-то нашли. Этим не дают. Они же для немчуры не люди, а так, животина какая-то. Но те тоже где-то раздобыли. Но не пьяные. Просто выпимши.

— Так, — старлей стремительно соображал. — Значит, идем сейчас. Самое время для атаки.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался Минюк. — А может, чуть подождать? Они упьются вусмерть, так мы их голыми руками возьмем.

— Думай, сержант, — хмуро и наставительно произнес Самсонов. — А если к ним подкрепление какое прибудет? Может это быть? Может. Так что… Оружие проверить, привести в боевую готовность. Игнат Кузьмич, говори маршрут.

— Глядите: если вот так пройти околицей, то можно незаметно. А там я покажу. Там проулок такой есть, и через две минуты на месте. Только быстро. От быстроты все и зависит.

«Рекс, понял?»

«Да, хозяин. Ты не волнуйся».

«Я не волнуюсь».

Игнат Кузьмич повел нас околицей, и вновь я поразился, как быстро и ловко умеет он двигаться. Видно, охотничий навык не просто присутствует, он становится плотью, кровью, дыханием, моторикой — до того, что человек сам того не замечает. Я уверен — старик и понятия не имел, что он какой-то феномен, почти сверхчеловек. Он просто делал то, к чему привык за много лет.

Проулок представлял собой узкий проход между плетнями. Выйдя к нему, дед предостерегающе поднял руку:

— Тихо. Слышите?

Вслушались. Да, какое-то гнусавое, отвратное пение. Пьяные немцы что-то горланили.

— Здесь придется в три погибели согнуться. И вдоль плетня, вплотную. Немного, и ста сажен нет. Вон тот дом, видите, крыша железная?

— Давайте, — велел Самсонов.

Передвигаться на полусогнутых, да в густой траве, да быстро — дело почти акробатическое. Я ощутил, как дыхание сбивается. Только Рексу было нипочем. Он бесшумной рысцой бежал рядом со мной. А безобразные пьяные вопли становились все слышней.

Наконец, мы достигли дома. Самсонов быстро разъяснил план атаки.

Делимся на две группы. Первая под командованием Минюка выстрелом разбивает окно в боковой стене, швыряет взрыв-пакет и врывается в дом через окно. Вторая, во главе с Самсоновым, занимает позицию перед крыльцом. Когда ошалевшие враги вылетают из двери, мы должны их расстрелять, и также ворваться в дом. А там по обстановке.

— Всего не предусмотришь, — сказал старший лейтенант.

Мудрые слова.

Разделились так: Самсонов, я, Иван и один из бойцов — вторая группа. Первая — Минюк, Кузьмич, Сергей, другой боец.

— Занимаем позиции, — скомандовал старлей. — Крылов, иди ты первый.

— Есть, — шепнул я. И мысленно:

«Рекс, на месте. Я сам».

«Хозяин, я с тобой!..» — заскулил было пес, но я оборвал:

«На месте, я сказал!»

Приусадебный участок был огражден хилым штакетником. Мы без труда оторвали две доски, я пролез в дыру. Снял автомат с предохранителя. Раскрыл складной плечевой упор. За мной пошел Иван.

В сумерках меня трудно было разглядеть, поэтому я не особо таясь, достиг крыльца и стал оглядываться в поисках наилучшей позиции. Иван, Самсонов и красноармеец тенями пробирались следом.

Песенные вопли из дома стихли, но доносилось неразборчивое бормотание.

И тут дверь распахнулась, на крыльцо вышел штатский с белой повязкой на рукаве.

Увидев меня, он вздрогнул, обалдел — и дико завопил:

— Красные! Ребята, тут партизаны!

Ну хоть последнее слово в жизни сказал хорошее.

В тот же миг моя очередь прошила его сверху вниз от шеи до пупка. Он рухнул так, как будто получил подсечку по ногам, после чего мягко завалился на крыльцо.

И тут же выстрел с другой стороны дома. Звон битого стекла.

На крыльцо в панике вылетел другой полицай. Ему хватило одиночного.

Вообще-то у немецких «машиненпистоле» нет отдельного режима одиночного огня. Но темп стрельбы искусственно снижен. Поэтому быстрое и умелое нажатие на спуск дает одиночный выстрел.

Так я и стрельнул. И предатель, поймав пулю, скрючился в три погибели, свалился с крыльца головой вперед.

Тут гулко хлопнул взрыв-пакет Минюка. В открытой двери полыхнула вспышка.

— Партизаны! — истошно взвизгнул кто-то в глубине дома. — Партизаны, с-сука!..

— Вперед! — зычно крикнул Самсонов. — За Родину! За Сталина!

И сам ринулся вперед, обогнав меня.

Там, где первая группа, уже шла отчаянная обоюдная пальба.

Старлей взбежал на крыльцо, а навстречу ему выскочил ошалелый полицай с трехлинейкой с примкнутым штыком. Чем сразу обозначил преимущество — ему сделать разящий выпад было быстрей, чем Самсонову нажать на спуск… Но не дано.

Выстрел сбоку — из башки изменника хлестнул фонтан кровавых брызг, а самого кинуло вправо, и он по инерции улетел через ограду крыльца в траву.

Это Кузьмич стремительно пришел на помощь с другого фланга. Ему так стрельнуть — что сморкнуться. А пуля трехлинейки — такая балда, от которой череп разносит как фанерную коробку.

А Самсонов первым ворвался в дом, врезал куда-то очередью, вызвав пронзительный предсмертный вопль кого-то невидимого мне. Я вбежал следом в полумрак — в доме было почти темно.

Вот тут как-то странно: провал в памяти. Видно, она, память, в режиме стресса начисто выжгла эпизоды схватки в помещении.

Помню, как вбежал, помню, как Самсонов прикладом ППД жестко вломил кому-то в рыло — и прочерк.

И сразу: сижу над связанным человеком, кто-то светит сверху электрическим фонариком, я пытаюсь распутать чертовски тугие узлы и приговариваю:

— Сейчас, сейчас, брат, погоди чуть-чуть…

И Рекс рядом. Взволнованно дышит, язык чуть не до полу висит.

«Ты как здесь? Я что велел⁈»

«Я с тобой, хозяин. Где ты, там и я».

«Ладно, — я мысленно рассмеялся. — Все в порядке с тобой?»

«Да».

Про себя я уже понял, что в норме — не ранен, даже не царапины.

— Руку, — глухо проговорил связанный. — Руку больно, левую…

Я дергал и тянул узел — и все без толку.

— Дай-ка, — сказал голос надо мной, и свет фонаря изменился.

Это был сержант Минюк. Правой рукой держа фонарь, он левую с ножом НА-40 протянул вниз, зацепил лезвием веревку, не сразу, но распорол ее, а дальше пошло легче. Пленник поднялся, сбрасывая с себя остатки пут.

— Растянул, что ли, руку, — глухим голосом произнес он. — Но вывиха, похоже нет…

Все это происходило в маленькой, похожей на чулан комнатке.

К нам заглянул Самсонов:

— Готово? Быстрей, отходим!

— Пошли, — Минюк приятельски хлопнул меня по плечу. — Ты тоже! Как тебя звать-то?

— Илья… — болезненно протянул спасенный.

Это был парень моих лет, может чуть старше — комсомолец, должно быть.

Рекс зацокал когтями по дощатому полу, спеша на выход. Мы следом.

Пехотинцы перед нами проволокли пленного с заломленными за спину руками. Затопали по крыльцу.

— Ребята, я не стрелял, — плаксивым голосом дребезжал тот. — Вообще, я не хотел… Силой заставили, повязку эту паршивую надели. А то, говорят, отца убьем, мать тоже. Я же к вам хотел! Думаю, вот упьются они до усрачки, я к вам и рвану…

— Заткнись, грязь, — неласково ответил один из красноармейцев. — Кто тебя, паскуду, спрашивает? Пошел!

— Ребяты, скорей! — торопил Кузьмич уже со двора.

— У нас потери есть? — спросил я Минюка.

— Ваш убит, — сказал он. — Этот… Серега.

Ах ты, зараза!

Я совсем не знал Сергея, а все равно так горько стало на душе. Конечно, на войне, как на войне, и впереди еще много таких вечных разлук, но эта первая — и оттого, наверное, стала душевной раной…

В целом же картина такая: внезапность нападения полностью себя оправдала. Три немца и три полицая в минусе, одного взяли «языком». Приговоренных спасли. Правда, не всех. Одного из пленников, комсомольца, эти гады успели застрелить; а второго комсомольца и депутата мы освободили.

Трофеи: три винтовки «Маузер», две «мосинки», пистолет «Вальтер П-38», патроны, немецкая пайковая жратва — все взяли, что смогли. Консервы, галеты, пищевые концентраты, табак… Самсонов особенно настаивал, чтобы искали медикаменты — и ура! Нашлась походная аптечка. Естественно, забрали и ее. Холодное оружие — штык-ножи, тесаки — постарались прихватить и это. Штатные армейские рюкзаки — и они пригодятся. По большей части постарались взгромоздить добычу на освобожденных.

— А этот? — я кивнул на пленного. — Пусть тоже тащит. Что его, порожняком гнать?

Разумно. Возражать не стали.

Полицай же увидел в этом шанс к спасению.

— Ребята, — вновь запричитал он, — да я все, что скажете… Я же к вам хотел! Я же сразу руки поднял, ну вы же видели. Я кое-что и рассказать могу, я же наблюдения вел за немцами!

— Ладно, пусть несет, — распорядился Самсонов. — Потом посмотрим.

И мы в темпе пустились в обратный путь. Не добежали и до конца проулка, как Рекс маякнул:

«Люди справа! Но опасности нет».

Тем не менее, я вскинул автомат.

Уже почти стемнело, на западе дотлевала тонкая алая полоска вечерней зари. Однако, я разглядел движущиеся справа две смутные тени и крикнул:

— Стой! Стрелять буду.

— Свои! Свои! — наперебой заголосили голоса. — Мы к вам.

— Это что еще за явление? — удивился Самсонов.

Разобрались быстро. Два местных молодых парня, услыхав стрельбу в сельсовете, смекнули, что это партизанская акция, подхватились — и к нам.

— Мы давно хотели, да не знали как, — торопливо объясняли они. — А тут вы как раз… Мы сразу к вам. С оружием, конечно, у нас слабовато, одна двустволка на двоих. Зато продукты есть. Хлеб, окорок, картохи малость. Все-таки пригодится.

Я чувствовал, как старший лейтенант колеблется. Жизнь научила его быть сильно недоверчивым. Но люди и продукты отряду нужны как воздух.

— Ладно, пошли, — решился он. — Поможете снаряжение нести. Возьмите по винтовке. И грузы тоже. Зовут вас как?

— Матвей, — сказал один.

— Василий, — второй.

И мы устремились обратным знакомым путем, только почти в потемках.

«Рекс, — позвал я, — ты что-то чуешь в этих ребятах?»

«Ничего плохого. Не боятся, не волнуются. То есть, волнуются, но радостно. Вот собаки в деревне, те в тревоге».

И верно. В горячке боя как-то я не обратил внимания, а теперь услыхал, как местные псы, взбудораженные побоищем, еще долаивают нечто свое.

Вот и лес. Мы нырнули в него, и очутились почти в полной тьме. Ну, здесь вся надежда лишь на Игнатия Кузьмича, нашего «Филимона Купера».

— Ребяты, — сказал он, — идем все за мной, прямо впритык друг к другу. Не дале аршина. Чтобы рукой можно было дотянуться. Здесь уж не до спешки, главное не потеряться. Если кто почуял, что сбился, окликни негромко. Вроде и не должно такого быть, но все ж таки, на всякий случай.

— У меня же фонарь есть, — напомнил Минюк.

— Ну что ж, тоже дело. Елестрический?

— Да.

— Батарейка сядет, должно быть.

— Лес рубят — щепки летят, — философски заметил старлей. — Минюк, дай фонарь Иванову.

Сержант передал фонарь деду, показал, как пользоваться кнопками.

— Ты, Иуда, — сурово сказал Самсонов пленному, — пойдешь за мной. Минюк, а ты прямо за ним.

— Есть.

— А ты смотри: шаг влево, шаг вправо — простишься с жизнью. Понял?

— Товарищ командир, — заныл свое полицай, — я же говорю: это ошибка, я тут ни при чем. Я свой, советский, просто так вышло…

— Молчи, не нервируй. Ну, Игнатий Кузьмич, вперед.

«Рекс, ты здесь?»

«Здесь, хозяин».

Я ощутил, как влажный холодный нос приятно ткнулся в правую ладонь.

И мы пошли.

Длился этот трансфер не меньше часа. Наконец, Игнат Кузьмич решил, что группа в безопасности:

— Ну, граждане лесные жители, сдается мне, здеся и заночуем. Давайте устраиваться. Костерок разведем, закусим, да и на боковую. Валежник тут должен быть, ищите. Вон там гляньте.

Валежник нашелся, костер разожгли за несколько минут. Пламя трескуче пожирало сухие сучья — с огнем сразу стало и уютнее, и веселее, так как августовская прохлада по ночам пробирала все настойчивее.

Стали ужинать. Воду экономили, пришлось по нескольку глотков сделать, не больше. Пленному отказали в провианте и воде, зловеще объяснив: «кто от пули подохнет, тому голод не беда». Тактика психологического давления.

А нам с Рексом выделили целую банку немецкой тушенки на двоих. Свинина. Надо признать — отличного качества. По правде сказать, только аппетит раздразнился. И если я мог дополнить рацион лепешками и галетами, то Рексу такого бонуса не досталось.

«Ты как, дружище?»

«М-м… Да еще бы мог столько же».

«Придется потерпеть».

«Понятно».

Если бы Рекс был человеком, я бы сказал, что он сказал это со вздохом. Я беззвучно рассмеялся, потрепал пса по холке. И теперь сказал бы, что он засмеялся тоже, будь человеком.

Тем часом Самсонов аккуратно вытер руки носовым платком и приступил к допросу:

— Ну ты, рожа, давай говорить. Правильно будешь отвечать — может, подольше поживешь. Вник?

— Да, товарищ командир, — поспешил сказать пленник, покорно проглотив обидные слова. В знаках различия он, видимо, разбирался так себе.

— Как в церкве на исповеди, — авторитетно вставил Игнат Кузьмич.

Самсонов с неудовольствием покосился на старика, но обошелся без замечаний.

— Начнем с анкетных данных. Кстати, документы есть какие-нибудь?

— Нет… с собой нет. Все дома осталось, в деревне.

— В какой? — с интересом спросил Игнат Кузьмич, дымя самокруткой с трофейным табаком.

— Шарово, — преданно доложил полицай.

— Знаем такую, — кивнул старик и чуть подбросил сухостоя в костер.

— Игнатий Кузьмич, не встревай, — недовольно сказал старший лейтенант. — А ты говори.

Тот доложил, что зовут его Антон Сидоров, родился и всю жизнь прожил в Шарово. Окончил пять классов, работал в колхозе. В комсомоле не состоял. В мае исполнилось девятнадцать, должны были призвать. Но вот — война, неразбериха… а тут и немцы.

— Я сразу так и подумал: партизаны должны быть, надо к ним пробираться. Но как? Я ж знать не знаю, как искать… Ладно. Подумал: буду пока собирать сведения. Но эти черти, немцы туда-сюда, туда-сюда, разве уследишь. Но вот смотрю: в Тимошкино — это рядом, соседняя деревня — у них такая машина стоит, вроде автобуса. И антенна длинная. Я так и смекнул: это радио у них. Запомнил. А тут и к нам в Шарово немцы заявляются. И всех, кто помоложе, да поздоровей, всех силой на службу ихнюю. Вы, говорят, должны служить великой Германии… А кто откажется — сейчас дом спалим, родственников убьем. Ладно, думаю. И так можно наблюдать.

И дальше поведал о том, их послали сопровождать арестованных. Здесь у него появился план освободить их.

— Помните, я к вам все время заходил? Помните? — настаивал он, обращаясь к комсомольцу Илье и депутату, которого звали Петр Петрович. Но те не могли толком подтвердить. Они трое, включая будущего покойника, находились взаперти в темной тесной комнате, связанные по рукам и ногам. Слышали топот, голоса, пьяное пение. И да, кто-то на самом деле раза два-три заглядывал в каморку, как бы проверяя, на месте ли арестанты.

— Вот! Вот! — жарко радовался Сидоров. — Это же я и был!

— Ну, чего не видели, того не видели, — жестко усмехнулся Петр Петрович. — Ты, или не ты. И чтобы освобождать — чего-то не заметно такого было.

— Да я просто не успел, — мигом объяснил Сидоров. — Думал, пусть они напьются сильнее. А как стрельба началась, я сразу и сдался. То есть, не сдался, а к вам перешел…

Он вновь завел ту же пластинку: стал нудно уверять старшего лейтенанта в своей сугубой лояльности. А я смотрел, слушал. Верил и не верил.

«Рекс, — окликнул я пса, который очень внимательно следил за сценой, лежа в позе древнеегипетского сфинкса, — как думаешь, он правду говорит?»

«Вроде да, — в ответе не было большой уверенности. — Не похоже, чтобы врал».

«Вот и я так думаю».

Обнародовать наши наблюдения я не спешил. А старлей взялся допытывать у пленного насчет радиостанции в Тимошкино. Тот пустился рассказывать — и говорил хоть и взахлеб, но внятно, разумно, даже подметил, какой постоянный обслуживающий персонал у данного объекта, какой переменный состав.

По вопросам Самсонова я догадался, что его очень заинтересовало сообщение. Он дотошно выведывал подробности, а Сидоров из кожи вон лез, объясняя все, что знал. Допускаю, что приврал малость в жажде показать верность Советской власти. Но немного.

Я тоже мотал на ус, слушая диалог — и сознавал, что если в целом так, то радиостанция тот объект, который надо атаковать немедленно. Во-первых, постараться найти то, что можем использовать. А во-вторых, вывести из строя дорогостоящее оборудование.

Не могу гарантировать, но похоже, что и старший лейтенант пришел к похожим выводам. Закончив допрос, он с полминуты в задумчивости курил, после чего приказал:

— Слушай мою команду. Готовимся ко сну. Через час — отбой. Минюк, составь график дежурств. Подъем в восемь ноль-ноль. Этого связать, — кивнул он на полицая.

Тот вздохнул, но смирился.

Начали готовиться. Сержант определил, кто будет часовыми. Мне досталось дежурить перед самым подъемом, с шести до восьми.

«Рекс, — позвал я, — ложимся. Надо отдыхать».

«Не тревожься, хозяин. Я ничего не упущу».

«Верю», — улыбнулся я мысленно.

Энергозатраты были огромными. Я чувствовал, как сон овевает меня. До шести надо выспаться покрепче.

Поерзал на жидковатой подстилке из срубленных ветвей. Хорошо! Сквозь дрему слышал, как негромко переговариваются Кузьмич с Петром Петровичем — они были шапочно знакомы. Петрович, как местный депутат, был в деревне Иванова, выступал там на общем собрании.

Под их приглушенное бормотание я и уснул, а проснулся от мысленного посыла Рекса:

«Хозяин! Вставать пора».

Открыл глаза, и в туманном полусвете увидел озябшего красноармейца с СВТ:

— Эй, как тебя… Крылов?

— Да.

— Заступай на смену. Все в порядке, только холодно, мать его. Весь продрог! Пост сдал.

Я встал, огляделся:

— Пост принял.

Рассвет запутался в лесном тумане: почти светло, но в пяти шагах ничего не увидать. Спящие съежились, согреваясь кто как может. Первым делом я проверил Сидорова: спит, связанный. Скрючился весь, но спит. Ладно.

Лес потихоньку оживал дальними шелестами, птичьими голосами. Конечно, я спросил Рекса:

«Как твои наблюдения?»

«Опасности нет».

«Хорошо».

И тут вдруг я услышал сзади шорох. Резко обернулся.

Увидал, что комсомолец Илья сидит, обхватив колени руками, пусто смотрит перед собой.

— Илья, — шепотом позвал я.

Он молча перевел взгляд на меня.

— Ты что не спишь? — спросил я. — Рука болит?

— Да нет. То есть да, но не в том дело. Рука пустяк, пройдет.

— А что не пустяк?

Он прерывисто вздохнул:

— Тебя как зовут? Егор как будто?

— Да.

— Ты знаешь… Меня ведь кто немцам выдал, как думаешь?

— А как мне думать? Никак не думаю.

— А, то-то и оно. Друг мой, вот кто. Сосед, дом к дому. Всю жизнь вместе. Ну как все ровесники в деревне, знаешь ведь. Дружная компания такая. Сколько себя помним, все друг друга знаем. Все как родные, водой не разлить. Ну разве можно было подумать? Разве можно⁈

Мне показалось — он сейчас заплачет, совсем психика посыпалась у парня. Говорить что-то и утешать было бесполезно. Ему сейчас просто надо высказаться.

— Все друзья… — повторил он отстраненно. — А он первый к немцам побежал подлизываться. Всех сдал. Взяли-то меня одного, остальные успели скрыться, но сдал он всех. Теперь у них с белой повязкой ходит.

— Вот сволочь… — со злостью прокомментировал я. Рекс вмиг поддакнул:

«Гад он, хозяин! Рвать таких надо».

— Сволочь, — безучастно подтвердил Илья. — Нету его больше для меня. Но этот хоть взрослый. А тот мальчишка? Друг мой, с которым каждый день, день за днем, год за годом. И в лес по грибы, и купаться, и зимой в снежки… Ну это знаешь… Ты понимаешь?

— Да.

— Вот. Он живет у меня здесь, — Илья с силой постучал пальцем по виску, — и никуда его не денешь.

Он вздрогнул, будто проснулся, заглянул мне в лицо пытливо:

— И как мне с этим жить? Как? Ты знаешь?

Я склонился к нему и жестко сказал:

— Знаю.

Он воззрился на меня, как паломник на чудотворную икону — мол, сейчас она откроет смысл жизни.

Не знаю, открыл я ему что-то или не открыл, но сказал так:

— Сейчас жить — значит воевать. Так, и никак иначе. Все, что было, все, что ныло… — я резко махнул рукой, — все давным-давно уплыло. Слыхал?

— Слыхал. Песня.

— Для кого песня, а для нас лозунг. Было счастье, была дружба — запри все это на замок. Конечно, никуда нам не деться от этого. Но и тонуть в нем нельзя. Переломи себя. Мы не страдать должны, не гибнуть. Мы должны врагов убивать! Вот когда перебьем их, Гитлера когда закопаем, а немцы и их прихвостни подымут лапки вверх — вот тогда вернемся к философии. Понял? А пока сломай это в себе и воюй. Бей врага и сам не умирай — вот задача. Другой нет.

Илья смотрел на меня, приоткрыв рот. С робостью, как юнец на мудреца.

— Ты прямо… — проговорил он, — ты прямо как какой-то учитель говоришь. У нас был такой в школе. Кирилл Дмитриевич. Вот он мог так сказать. Не про то, конечно, а вообще. Его, бывает, слушаешь, и неохота, чтобы кончалось. Но пожилой уже. В гимназии, говорят, когда-то служил. А ты прямо как он!

Тут я почувствовал, что перегнул, пожалуй, палку в монологе «за жизнь». Полез из меня взрослый мужик, да еще вооруженный опытом всего двадцатого века плюс частично двадцать первого. Но Кирилл Дмитриевич прямо в жилу случился. Я так и схватился за него:

— Вот! Вот вспоминай своего учителя. Он, видать, толковый мужик был, правильно вас учил.

— Правильно, — погрустнел Илья. — А этого… Митьку, выходит, ничему не научил.

Митька, стало быть, и есть тот самый предатель.

— А у этой палки два конца, — возразил я. — Учитель — не бог, ученик тоже должен… Как это сказать? Ну, идти навстречу, что ли. А этот Митька ваш, он с двойным дном, выходит. И никто его второе дно не видел. А оно было. И он…

«Хозяин, шум справа!» — просигналил Рекс.

— Тихо! — цыкнул я комсомольцу, хотя и до того мы с ним говорили шепотом.

Стихли оба. Я напряженно вслушивался. Вроде ничего.

«Рекс, что там?»

«Да вроде тихо».

«Показалось?»

«Нет. Какой-то зверь точно пробежал. Лиса, волк, точнее не скажу. Но из них».

«Твой дальний родственник,» — пошутил я.

«Можно и так сказать».

И от Рекса плеснула вновь эмоция, которая у человека означала бы смех.

— Все тихо, — успокоительно сказал я. — А ты давай спи, еще целых полтора часа есть, нельзя терять. Потом спать не дадут, будешь носом клевать.

— И то верно, — он зябко встряхнулся. — Вот только холодно.

— Ничего, солнышко уже взошло. Туман быстро рассеется. Давай, спи.

Вроде бы педагогика сработала. Он лег, поежился, но затих. Надеюсь, задремал.

А мы с Рексом продолжили нести службу. Но происшествий не было. Рассвет брал свое, туман редел. Потом — восход, еще лучше стало. Где-то без четверти восемь проснулся Игнатий Кузьмич: у него свой внутренний будильник сработал.

— Стоим на карауле? — зевнув, спросил он.

— Стоим, — бодро ответил я. — За время службы происшествий не случилось.

— Ну и слава те, Господи… Пойду костерок налажу. Встанем, оправимся, поедим, да и в путь.

И расторопно приготовил все для костра. А вскоре и мне пришлось кричать:

— Отряд, подъем!

Самсонов вскочил первым, энергично растеребил всех. Запылал костер, мы перекусили и двинули в путь.

Обошлось без приключений, разве что шли помедленнее, все-таки навьюченные, да и новичкам трудновато было держать темп Игнатия Кузьмича. Рекс очень добросовестно нес свои дозорно-охранные задачи, и мы с ним ментально не расставались. Он сообщал мне об учуянных им зверях, но все это была лесная мелочь, иную из которой он поймал и слопал. Я поощрял:

«Питайся, друг, питайся. Партизанский паек сам видишь, какой. На нем не разбежишься».

Почти к полудню добрались до ручья. Долго и жадно пили, перекусили без костра, сухим пайком. Очень умеренно. Так же умеренно отдохнули. Самсонов никому не позволил залеживаться.

За время марш-броска все как-то привыкли к Сидорову. Хотя своим, конечно, он не стал. Никто с ним и словом не обмолвился, и стена отчуждения вокруг него была. Но и арестованным он больше не был. Так, чужак, который случайно оказался среди своих. И даже пожрать ему сунули — молча, без слов. Повязку свою он давно выкинул. И теперь вроде бы такой же, как все. Да не такой. Все равно вокруг него была пустота. Как будто перестал быть врагом, но не стал человеком. Так, рабочая сила. Навьючили на него пару рюкзаков — и пусть тянет.

Последний отрезок пути проделали побыстрее. Вот и восточный пост. Здесь нас по всем правилам окликнул односельчанин Кузьмича дед Федот — какой-то бесцветный старикан, который поперся в отряд вслед за земляком. Но если Игнатий Кузьмич на самом деле ценнейший человек, артист своего дела, то этот Федот — никто, пустое место. Кузьмич его почему-то недолюбливал, но если уж тот пошел в партизаны, так пошел. Какая-никакая польза будет. По крайней мере, караульную службу он нес исправно, нас окликнул, как полагается. Хотя Самсонов к чему-то придрался, но скорее для проформы.

— Да, товарищ старший лейтенант… понял, исправлюсь… — уныло мямлил старикан.

Ну как старикан — лет за пятьдесят. Тогда такие люди считались пожилыми.

В расположении первый, на кого мы наткнулись, был говорливый Коля Васильев.

— Товарищ старший лейтенант! — обрадовался он, увидав Самсонова. — Да никак с подкреплением? О! А это, никак, Антошка из Шарово?

От этого оклика Сидоров замялся, глаза забегали. А Коля как-то враз потерял балагурские повадки. Взгляд неприятно остекленел. Рот сжался в тонкую прямую линию.

— Товарищ старший лейтенант, — Николай точно с усилием протолкнул слова сквозь плотно сжатые губы. — Вы его в плен взяли? Я слыхал, что он к немцам подался… Прошел такой слушок.

— Ты, Васильев, не слухи слушай, а дело делай, — хмуро сказал Самсонов. — А у тебя дисциплина хромает. Это разве твое дело — вопросы задавать без позволения старшего начальника? Нет! Твое дело — рот на замке держать. Пока тебе не разрешили его открыть. У нас тут воинское подразделение, а не банда махновцев…

Наставления командира были прерваны внезапным образом. Васильев, что лицо все менялось к худшему, вдруг бросился вперед.

И неумело, но со злобной силой ткнул Сидорова кулаком в лицо. В нос.

— Предатель, сука! — выкрикнул он. — Убью!

И успел ударить арестованного еще раз.

Тот взвыл — больше от страха, чем от боли. Самсонов на миг остолбенел, а я бросился на Васильева, крутанул ему правую руку, заломил за спину, успев беззвучно крикнуть:

«Рекс, на месте! Я сам».

Поскольку Рекс уже метнулся, готовясь впиться Васильеву в бедро. И я ощутил сильнейший выброс его эмоций — свирепый, чисто звериный инстинкт охранно-розыскного пса. Все слова разом сдуло из его мозгов. Только инстинкт — хозяин превыше всего.

«Стоп, Рекс! Стоп».

Николай безуспешно дергался в моем захвате, а тут еще Минюк успел подскочить на помощь со своей шахтерской мощью:

— А ну, уймись, дурак!

Самсонов рассвирепел:

— Да что б тебя… — после чего зазвучали самые непарламентские выражения. Армейская душа старшего лейтенанта была до самой глубины возмущена партизанской своевольщиной.

— За что, Коля⁈ — рыдающе прокричал Сидоров, пытаясь унять льющуюся из носа кровь.

Теперь возмутился идиотским вопросом Васильев:

— За что, гнида? Тебе еще раз объяснить в рыло, за что⁈

Он все еще бился в крепких наших с шахтером объятиях. А в лице Самсонова я читал явственное желание немедля организовать на территории партизанской базы гауптвахту. Всякий беспорядок действовал на него как тряпка матадора на быка.

Тут набежали еще люди, в том числе Миша Лукашин. Перехватили у нас Николая, стали успокаивать, уговаривать. Он постепенно приходил в себя, хотя еще рыпался.

— Ладно, ладно, — наконец заговорил он, кривясь. — Пустите. Не буду… Ну, пустите, говорю!

Старлей велел Минюку отвести пленного «в наше расположение», как он выразился:

— Глаз с него не спускать!

— Есть, — козырнул сержант. Ткнул Сидорова в спину:

— Пошел, недобитый.

Тот, сутулясь, побрел в «расположение», сопровождаемый сержантом и красноармейцами. Старший лейтенант обратился к нам, партизанам:

— Вы четверо, — сказал он, имея в виду Василия, Матвея, Илью и Петра Петровича, — со мной. Остальным товарищам отдыхать. Подробный разговор — завтра.

Он повел этих четверых к штабной землянке, а на меня тут же насел Мишка:

— Здорово, во-первых!

— Здорово.

— Слушай, а чего это меня не взяли в вылазку? Вас с Ванькой взяли, а меня нет⁈

Иван, стоявший рядом, сдержанно улыбался.

— Ну, Миша, — резонно возразил я, — это уж не к нам вопрос. Спроси начальство свое.

Мишка обиженно засопел. Мне кажется, он и сам смекнул, почему: не понадеялись на него. Характер балабольный и раскиданный. Желания, задора хоть отбавляй, а вот сосредоточенности и внимательности нет.

— А ну его, это начальство, — проворчал он. — Придирается только.

Здесь уж я возмутился:

— А ты на себя в зеркало не смотрел? В переносном смысле, конечно. Подумай, почему тебя не стали брать? Пораскинь мозгами на досуге.

— Так я ему давно говорил, — неожиданно сказал Иван. — Что надо серьезней быть.

Мишка огрызнулся, но был смущен. Задумался над товарищеской критикой. Что уже хорошо.

«Что, брат, — обратился я к Рексу, — велено отдыхать, значит, идем отдыхать?»

«Да, хозяин,» — весело откликнулся он.

И ничего в этом ответе не было от той хтонической ярости, что захлестнула его три минуты назад. Видимо, у собак такой переброс эмоций происходит молниеносно. Мгновенная вспышка — и мгновенное остывание. Мы, люди, так не можем. Кипим еще долго. А у них — легко. «Всех порву!» — а через секунду: «Жизнь прекрасна!»

Я потрепал Рекса по холке:

«Идем, братишка. Отдых мы заслужили».

Пришли в знакомый второй взвод — там временные сослуживцы забросали меня расспросами про экспедицию. Я отвечал сдержанно, ссылаясь на то, что «завтра все узнаете, не буду забегать вперед».

И оказался прав с этим прогнозом.

После завтрака командование объявило общее построение. Все выстроились в шеренгу — за исключением, разумеется, несущих караульную службу. Тут послаблений быть не могло.

Итак, почти все. В боевом охранении было десять человек. В строю стояли пятьдесят четыре, включая поварскую команду: Лукерью с Тосей. Точнее, пятьдесят три. Один — Сидоров — стоял вне строя, на отшибе. В «петушином углу», как сказали бы в России двадцать первого века. Он пока был изгой, которому предстояло заслужить право быть наравне со всеми.

И еще один пес. То есть Рекс. Я велел ему находиться прямо за мной, так что, можно сказать, по-своему он тоже был в строю.

Перед строем находились Денисов и Самсонов. Последний зычным командным голосом скомандовал:

— Р-равняйсь… Смирно!

И повернулся к Денисову:

— Товарищ командир отряда «Ястреб»! Отряд на торжественное построение построен!

Получилось слегка «масло масляное», но ладно.

Денисов повернулся к строю. Сдерживая улыбку, негромко произнес:

— Здравия желаю, товарищи бойцы!

Строй вразнобой, но весело гаркнул в ответ:

— Здравия желаем, товарищ командир!

— Товарищи, — сказал Денисов, — сегодня у нас особенный день. Мы отмечаем начало нашей боевой деятельности…

И вкратце доложил о результатах нашего похода. После чего скомандовал:

— Сержант Минюк!

— Я!

— Выйти из строя.

— Есть!

— Красноармеец Храмцов!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть.

И так далее. Перед строем оказались шестеро: Минюк, красноармейцы Храмцов и Москвин, партизаны Игнатий Кузьмич, Иван и я.

Рекс из просвета в шеренге смотрел на меня во все глаза, сделав уши торчком.

— Отряд, смирно, — объявил Денисов, по штатской оплошности забыв, что команду «вольно» и не подавал. — За отличное выполнение боевого задания данным бойцам отряда объявляю благодарность!

Мы набрали воздуха в грудь и довольно дружно рявкнули:

— Служим Советскому Союзу!

— Также хочу сообщить, — продолжил Николай Семенович, — что отряд пополнился четырьмя новыми бойцами. И… — тут он слегка запнулся, — и я хочу сказать, что если кто из советских граждан оступился, или как еще… Словом, не по своей воле оказался среди… среди прислужников немецких… то наши партия и правительство дают таким возможность исправиться. Мы сегодня имеем одного такого. Он должен искупить вину и вернуться в строй борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

Денисов явно был доволен тем, что сумел произнести столь сложную словесную конструкцию. Но тут же насупился:

— Также должен сообщить, что наш отряд понес первую потерю. В бою погиб наш боевой товарищ Сергей Сысоев. Почтим его память минутой молчания.

Отряд и так стоял молча, а тут стало совсем тихо. Слышно было, как чуть шелестят кроны под ветром. Наконец прозвучала команда: «Вольно, разойдись!»

Я подумал было, что надо подойти к взводному, получить какие-то распоряжения… Но вышло совершенно иначе. Меня окликнул Денисов:

— Крылов! Зайди ко мне.

Недоумевая, я пошел вслед за командиром в штабную землянку. Рекс, естественно, рядом.

«Тут подожди меня,» — сказал я перед входом.

«Понял».

Темная землянка так же освещалась лучинкой.

— Садись, — пригласил Николай Семенович. И совершенно неожиданно спросил: — Скажи, ты комсомолец?

Пришлось положиться на удачу:

— Да, — сказал как можно тверже. — Только вот документов с собой никаких.

— Ладно. Документы дело важное, но не главное. Главное — характер, боевой дух…

Здесь Николай Семенович так призадумался, словно решал некую психологическую задачу. Решил:

— Самсонов очень хорошо про тебя отозвался. Говорит: Крылов молодец. Действовал отлично. Говорит — можно подумать, что у него военная подготовка есть.

— Так я и собирался. Я же говорил…

— Помню, помню. Ладно, я к чему: партийную организацию нам восстанавливать надо. Мы тут посоветовались, решили: создадим общую партийно-комсомольскую. Все же в полевых условиях действуем. Ты как на это смотришь?

— Разумно, по-моему. Логично.

— Вот этим вскоре и займемся. Но чуть позже. А пока… да ты, верно, и сам догадываешься. Пока нужно еще одну акцию совершить.

— Тимошкино? Радиостанция?

— Точно. Так оно и есть. Без связи нам беда, а там, глядишь, найдем… А кроме того, нужно все время действовать. Не можем же мы все время тут в болоте отсиживаться?

— Согласен.

— Вот. У вас боевое слаживание прошло хорошо, но надо всех постепенно в боях обкатывать. Пойдете примерно той же группой, но побольше. Теперь смотри: опять Самсонов пойдет старшим. Без него никак. Игнат Кузьмич тоже. И без него пока не обойдемся. Он хоть и политически малограмотный, но наша главная лесная голова, других таких нету. Вы с Иваном Кондратьевым. Как вы с ним, сложились в боевую единицу?

— Нормально. Товарищ командир, Миша Лукашин в бой рвется.

Денисов внимательно посмотрел на меня:

— Подумаем.

А вечером после ужина Самсонов собрал группу. Теперь особо не секретили, да и скрывать было бессмысленно. Народу отобрали побольше: ефрейтор и три красноармейца, пятеро партизан, в том числе Ваня с Мишей. И Сидоров.

— Завтра на рассвете выход, — объявил старлей. — Провиант выделен. Оружие сейчас же проверить, подготовить. Боекомплект — не менее десяти патронов. У кого не хватает — пополнить. Занимаем землянку первого взвода. Сейчас отдыхать. Подъем в пять тридцать. Вопросы? Нет. Очень хорошо. Отбой!

На рассвете отряд в одиннадцать человек и одну собаку построился, Самсонов проверил готовность к выполнению задания. Оружие, снаряжение, медикаменты, продукты. Проверил все дотошно, тщательно. На Рекса покосился — в строевой проядок, видать, пес все-таки не очень вписывался. Но в псиной пользе старший лейтенант уже не сомневался.

Скомандовал:

— Вперед!

И шеренга обратилась в колонну. Во главе, естественно, Игнат Кузьмич.

Этот поход оказался покороче предыдущего. Шарово ближе. Правда, и шли не в таком темпе. Кузьмич выбрал щадящий режим ходьбы. Где-то к половине одиннадцатого были у цели.

— Ну вот, гляди, Павел Сергеич… — начал Кузьмич.

Павел Сергеевич — это Самсонов. Штатское обращение ему пришлось не очень по вкусу, но Кузьмича перевоспитывать поздно. Лишь рукой махнул.

Старик растолковал: если пройти околицей — там что-то вроде косогора, буерака — то можно полдеревни обойти незаметно. Ну, при доле везения, конечно.

— А где у них эта радиомашина стоит? — обратился дед к Сидорову.

Тот поспешно разъяснил:

— Это вот смотрите… — и все изложил довольно толково.

Из лесного допроса я помнил, что постоянный персонал радиостанции — пять человек, переменный — по-всякому. Можно напороться и на взвод.

В лице старшего лейтенанта отразилось мучительное раздумье — но лишь на секунду. Понятно, что надо идти и сражаться. Иного не дано.

— Вперед, — вновь приказал он.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я. — Разрешите Рекса пустить вперед? Он вмиг почует если что не то.

Самсонов не постеснялся обратиться к Иванову, сознавая его компетентность:

— Как считаешь, Игнатий Кузьмич?

— Тоже дело, — солидно кивнул тот.

«Рекс, — быстро молвил я, — ты понял? Я тебе сейчас вслух скажу для вида…»

«Есть!» — мгновенный отклик.

— Рекс, вперед! Слушать!

— Он так поймет? — удивился ефрейтор.

— Поймет, — без сомнений подтвердил старый охотник. — Это уж я знаю.

Ах, Игнат Кузьмич, мой преданный союзник по собачьим вопросам! Как хорошо, что ты есть!..

И мы стремительно пустились по косогору: Пес, Кузьмич, я, дальше остальные. Наши с Рексом мозги работали как две радиостанции:

«Рекс, ты чуешь людей?»

«Да, много в одном месте. Туда?»

«Туда».

«Иду, хозяин!»

И обежав сколько-то дворов по косогору, он устремился вверх. Мы следом.

Теперь я различил невнятные чужие голоса наверху, смех.

«Рекс, стоп! Лежать».

И пес послушно нырнул в заросли чертополоха, лопухов, еще всякой травы. Я обернулся, рукой сделал резкий жест: лежать! Тихо!

Все послушно легли. Я тоже. Подполз к Игнатию Кузьмичу. Шепотом:

— Ну что здесь?

Из-за бурьянной завесы почти ничего не было видно, хотя немецкие голоса звучали отчетливо.

— Посмотри, — шепнул Кузьмич и указал пальцем. — Вон оттуда. Увидишь.

Я осторожно отполз вправо, раздвинул стебли…

Вот это сюрприз!

Заросли, конечно, мешали нормальному обзору, но машина — черный «Опель-блитц» — видна была хорошо. Да, это был фургон-«кунг» с несколькими антеннами. Информация подтвердилась.

Но главное было в другом…

Рядом с машиной и вокруг нее в полураздетом виде бродили, лениво переговариваясь, человек десять немцев. Минимум. Это лишь те, кого удалось заметить. Возможно, было больше. Невдалеке от «Блитца» я увидал два мотоцикла с колясками BMW R-12.

День был очень теплый. Лето вдруг решило взять реванш. Немцы шлялись кто в майках, кто в одних трусах — и вообще были на полнейшем расслабоне.

«Сколько их, Рекс?» — послал я запрос, позабыв, что счетные способности собак все же не наши, человеческие.

«Много, — прилетел ответ. И виноватое продолжение: — Хозяин… я только так могу сказать. По-другому не могу».

«Ладно, извини, — засмеялся я. — Будь готов».

«Всегда готов».

Это он знал.

Подполз Самсонов. Посмотрел. И без того суровое лицо стало совсем сумрачным.

— Сколько насчитал, Кузьмич? — прошептал он.

— Десяток, — отшепнул старик. — Это те, кого вижу. А может…

— Может, — угрюмо подтвердил старлей.

«Что они говорят, хозяин?» — забеспокоился Рекс.

«Думают», — пояснил я.

Рекс помотал хвостом, видимо, осмысляя сказанное, но до сути дела все-таки не догоняя.

Мы наблюдали уже минуты две. И за это время у меня сложился совершенно четкий план действий. Но лезть с ним я не стал, конечно. План должен озвучивать командир.

— Отходим, — процедил он. — На минуту.

И собрав всех, объявил приказ:

— Значит, так. Решение одно, других не вижу. Выстраиваемся в цепь, броском вырываемся наверх, открываем залповый огонь по немчуре. Надо всех перебить секунд за десять. Фактор внезапности. Ясно?

Яснее некуда. Фактически Самсонов сказал то, о чем успел подумать я. Только добавил:

— Бабин, остаешься на месте. Выдвигаешься по моей команде. Или… — старший лейтенант запнулся, — или вообще по команде. Ясно?

— Ясно, — кивнул Бабин, невысокий щуплый красноармеец.

Радист — догадался я. Его нужно беречь, как зеницу ока.

Ну что ж, разумно.

«Рекс, держись за мной», — скомандовал я.

«Да, хозяин», — мгновенно принял он, но в его эмоциональном фоне я уловил нотки хищного предстартового возбуждения — включились, завибрировали импульсами древние гены. И я подумал, как бы они не вызвали вспышку агрессии, что превратит пса в берсерка, не оставив места рассудку.

А Мише с Ваней — они были рядом — я велел:

— Ребята, держимся вместе. Взаимовыручка.

— Ясно, — чуть слышно сказал Мишка.

Он был бледен, но решителен. Сознавал, что доверие надо оправдать. Раз взяли в боевую вылазку — надо показать себя бойцом.

— Приготовиться, — шепотом велел Самсонов.

Мы рассредоточились в цепь, привели оружие к бою. Владельцы «мосинок» и «светок» примкнули штыки.

— В атаку!

Вскочили молча. Лишние две-три секунды внезапности — огромное преимущество. Рывок по склону вверх — и перед нами деревенский двор, машина, мотоциклы, немцы — поле боя.

Вот тут кто-то сорвался, заорал тонко:

— За Родину! За Сталина!

— Огонь! — рявкнул Самсонов, перекрыв фальцет.

И грянул залп из всего того, что было у нас в руках.

Огонь, может, сумбурный. Не слишком прицельный точно. Но плотный. Автоматы замолотили очередями. Гулкая пальба из СВТ и «магазинок» перекрывала поспешную трескотню пистолетных патронов.

Расчет был абсолютно верен. Немцы в панике заметались. Кто-то упал. Один помчался в дом, но через миг полетел мордой в землю — Кузьмич промахов не допускал.

Я уверен, что это был его выстрел.

Сам я срезал очередью одного, растерянно мельтешившего у мотоцикла. Иван с Мишкой палили из трехлинеек рядом со мной. Я четко ощущал их присутствие.

«Рекс! Ты как?»

«Нормально!»

Пса я не видел, но раз есть отклик — значит, в норме.

— Бей гадов! — в восторге заорал Мишка. — Смерть фашистским оккупантам!

И шарахнул из винтовки — по-моему, в белый свет.

— Целься! Целься! — крикнул я ему. — Не пали в небо.

Внезапность — великое дело. Мы застали немцев врасплох и захватили инициативу полностью. По существу, нам осталось добить остатки.

Но…

Такое «но» случается — и способно перевернуть исход боя.

Один из немцев как-то сумел увернуться под плотным огнем, прорваться к одному из мотоциклов — там на коляске был установлен ручной пулемет.

Пары секунд этой сволочи хватило, чтоб открыть огонь.

Он тоже не слишком целился, но и дистанция была убойная. Длинная очередь смертоносно хлестнула по нашей цепи.

Странно: время точно застыло, загустело. Я видел, как ствол пулемета трепещет вспышками пламени, но перестал слышать. В дульном тормозе вспыхивало медленно и беззвучно.

Так же медленно, как бы преодолевая тягучее сопротивление среды, я стал поднимать автомат, чтобы расстрелять пулеметчика. Мой МП-38, казалось, весит пуд.

И вдруг пространство-время расколдовалось. Точно незримая рука смахнула пелену.

Мохнатой бурой молнией метнулся Рекс. Прыжок — и он впился зубами в руку немца.

Тот заорал от внезапности и боли — а я, почти оглушенный душевным бешенством Рекса, вмиг вскинул волшебно полегчавший автомат.

Промахнуться было невозможно. Однако, возможным оказалось другое.

Мой автомат вдруг с дикой силой вырвался из рук.

В первый миг меня просто тряхнуло вместе с ним, я ни черта не понял. Но тут же мысль: так это ж пуля! Пуля!

Все верно. Я резко повернулся вправо: длинный худой немец в майке и трусах лихорадочно передергивал затвор маузеровской магазинки.

Его первый выстрел и угодил в ствольную коробку МП.

А второй?

А второго и не стало.

Ваня бросился к стрелку. Шарахнул навскидку — попал в руку чуть ниже плеча. Тот заорал, а Иван в доли секунды был рядом — и с силой вонзил во врага трехгранный штык.

— Егор! — задыхаясь, крикнул над левым ухом Мишка, — пригнись! Я прикрою!

Он увидал, что я обезоружен и решил прикрыть меня собой.

Молодец. Сам погибай, а товарища выручай.

Но погибать уже не требовалось. Рекс нейтрализовал пулеметчика, и тут же его добил короткой очередью Самсонов.

«Рекс! Рекс! Ты как⁈»

«Нор… нормально», — отозвался пес, с трудом выходя из состояния священной ярости.

Сопротивление врага было сломлено. Один немец вскинул руки, отчаянно прокричал, что он сдается, но распаленный красноармеец, подскочив, уложил его ударом штык-ножа своей СВТ.

Старлей в бешенстве налетел на рядового:

— Ты что делаешь? А⁈ Что творишь, дурак! Где языка теперь взять? А? Ты пойдешь брать, идиот? Расстреляю!

И не сдержавшись, дал подчиненному в глаз.

Тот запоздало осознал, что натворил:

— Виноват… виноват, товарищ старший лейтенант… — в ужасе забормотал парень. — Не сдержался, не успел. В азарте…

Самсонов еще раз замахнулся кулаком, но унял себя.

— Пошел! Иди трофеи подбери… Ермолаев!

— Убит, — глухо ответил кто-то. — То есть…

Ермолаев — это ефрейтор. Убит он не был, но и жильцом не назвать. Два пулевых в живот, огромная кровопотеря, потеря сознания.

— Безнадежен, — глухо проговорил старший лейтенант, обследовав тяжелораненого.

Два немца были примерно в таком же состоянии. Остальные — мертвяки.

— Этих добить, — распорядился командир группы в адрес немцев. — Толку от них нет. Патроны не тратить. Бабин!

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Ну, вот твой выход. Иди разбирайся с этой шарманкой, — он кивнул на машину.

«Старик… — долетел до меня странный, подавленный посыл Рекса, — старика убили…»

«Кузьмича⁈» — так и ахнул я.

«Да…»

Грустный Рекс сидел у тела Игната Кузьмича. Умный пес отлично чувствовал симпатию деда к себе.

Я поспешил подойти. Старый охотник лежал, раскинув руки, устремив в небо неподвижный взгляд. Карабин валялся рядом.

А Рекс поглядел на меня человеческим взором.

«Так-то, брат, — сказал я, — на войне, как на войне».

«Война — это очень плохо», — философски заметил Рекс.

«Конечно. Но нам не выбирать. Попали на войну — значит, воюем».

«Понимаю».

— Есть! — раздался ликующий голос радиста Бабина. — Есть аппарат!

Он обнаружил в машине носимую радиостанцию «Торн». С комплектом батарей. Собственно, то, ради чего все затевалось.

— Исправная? — с надеждой спросил Самсонов.

— Да. И питание имеется. И даже ручной генератор. Солдат-мотор.

— Хорошо. Сколько весит?

— Все вместе килограмм двадцать пять. Примерно.

— Надо унести, надо унести… — вслух поразмышлял старлей. Обратился к моим приятелям: — Лукашин, Кондратьев! Поступаете в распоряжение красноармейца Бабина. Он все объяснит.

Взглянул на меня. Взор стал заметно мягче, чем прежде.

— Пес твой молодец, — признал он. — Умный, черт, ничего не скажешь.

— Выучка, — сказал я вслух. — И от природы умный, да.

А по «внутренней связи» молвил:

«Тебе благодарность от командования».

«Слышу», — отвечал довольный пес.

Старлей на секунду задумался.

— М-да, — наконец, сказал он. — Вот так и думай, что собаки думать не умеют. Вообще, животные… Ладно! Вот что, Крылов. Помоги-ка собрать все трофеи. Все, что пригодится, все, что можно унести — тащите все, будем разбираться. И быстро! Каждая секунда на счету.

Это он мог бы и не говорить. Все понимали.

Наши потери оказались пять человек. Помимо Кузьмича, пулеметная очередь скосила и вчерашнего изменника Сидорова. Получается, искупил вину. Привел нас к цели и сам пал. Признаем — смертью храбрых. Погиб еще партизан Белов — тихий, скромный мужичок средних лет, я его практически не знал. Спокойно, честно, незаметно исполнил свой долг. Отдал жизнь за Родину.

Убит также один из красноармейцев. Ну и ефрейтор Ермолаев еще цеплялся за жизнь последней ниточкой гаснущей воли… Но это были последние минуты. Мишке вскользь зацепило руку — легкое ранение, но с изрядной потерей крови.

Прочие целы.

Мой автомат пришел в негодность. Спас меня, но сам вышел из строя. Жаль — но что поделаешь.

Таковы наши минусы. В плюсе — десять уничтоженных гитлеровцев, захвачена переносная радиостанция. Что еще можно унести? Пулемет МГ-34, винтовки, патроны, продукты, аптечку.

— Все пригодится! Все берем, — твердил Самсонов.

Глаза его горели азартом. По ним, по лицу видно было, что он охотно уволок бы в лес и грузовик, и мотоциклы — и ему до смерти жаль, что сделать это нереально.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул Бабин. — Тут документы какие-то. Может, важные?

— А ты немецкий язык знаешь?

— Ну… — замялся радист. — Учил в школе. Но…

— Ясно. Учил-учил, да не выучил. Ладно, бери. На базе покумекаем, глядишь, чего-то да выйдет.

— На худой конец, на самокрутки сойдут, — растянулся в улыбке тот самый боец, что заколол немца штыком.

Самсонов поглядел на него с сожалением:

— Ты, Шамонин… вот я не пойму — сразу родился дураком, или потом по болезни стал? От менингита, или там от скарлатины. А потом мне достался под начало. Горе горькое по свету шлялося, да на нас невзначай набрело… А?

Улыбка сползла с лица Шамонина, действительно, не отмеченного печатью высокого интеллекта:

— Виноват, товарищ старший лейтенант…

— Виноват он… Иди обшарь немчуру, обмундирование ихнее. В кабине у машины посмотри. Все документы, какие есть, тащи сюда. Все! Понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Крылов, помоги ему, — обратился ко мне Самсонов. — А то этот оболтус… свой мухомор в штанах, и тот не найдет. Быстро только, очень быстро! Через три минуты уходим. Да, и наших покойников проверьте. Чтобы ни клочка бумаги немцам не осталось. Никаких зацепок. Бабин! А вы всю эту радиолу разнесите на хрен. Чтобы восстановлению не подлежала.

— Есть.

— Посмотрите, что с Ермолаевым… Ладно, не надо. Сам вижу. Скончался. Мир праху. Пал смертью храбрых. Все, действуйте!

Я спросил у Рекса:

«Как обстановка?»

«В деревне все попрятались, — доложил он. — Ничего опасного нет».

«Можно говорить — ничего подозрительного. Запомни слово».

«Запомнил, хозяин».

Из фургона донеслись ожесточенные удары, звяканье, гулкие хлопки лопающихся радиоламп: парни прикладами винтовок громили радиостанцию. Бабин, войдя в азарт, тремя патронами расстрелял еще и мотор грузовика, приговаривая:

— Для такого дела не жалко!

Ровно в три минуты уложились.

Самсонов посуровел, сказал строго:

— Простимся с нашими боевыми товарищами. Хоронить их некогда. Но они навсегда останутся с нами, в нашей памяти… Все, вперед.

Сгибаясь под тяжестью рации, пулемета, всего прочего, мы устремились в лес. Тем же косогором — но сейчас, понятно, идти было значительно трудней. Я все время теребил Рекса:

«Как оно, дружище? Порядок?»

«Ничего подозрительного», — он успешно освоил новое слово.

«Отлично. Нет проблем. Запоминай слова!»

«Это… это трудно, хозяин».

«Конечно. Но что делать? Учись».

Мне показалось, что до спасительной лесной опушки мы донеслись с невероятной быстротой. Углубились в чащу не очень глубоко, но все силы отдали. Без всякой команды так и повалились на траву — Самсонов воспринял это как должное. Он вообще был мужик понимающий, сознавал, что дисциплина должна быть разумная, а не оголтелая.

И мнение подчиненных выслушать не стеснялся, когда это было полезно. Вот сейчас именно такая ситуация и сложилась. После того, как более или менее отдышались, пришли в себя, старший лейтенант объявил:

— Предлагаю подкрепиться. У кого трофейные продукты? Лукашин, у тебя? Очень хорошо. Смотри, что там есть. Одновременно начнем рабочее совещание.

Он помолчал и произнес сдержанно:

— Мы потеряли Игната Кузьмича. И без него, прямо скажем, в лесу ослепли. Он был наш компас, карта и бинокль. Задача: вернуться на базу. Конечно, с компасом задача выполнимая. Он у меня есть. Но это может быть долго. Есть предложения? Крылов?

Почему-то он спросил первым меня. И я даже без ложной скромности могу сказать почему. Старший лейтенант Самсонов успел убедиться в смекалистости, решительности, надежности партизана Крылова. Что это тот человек, который в том числе и дельную мысль может подсказать.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Есть.

— Слушаем.

— Так вот оно, предложение, — улыбнувшись, я потрепал Рекса по холке. — Наш живой компас. След должен взять.

«Рекс, обратный путь найдешь?»

«Да!» — ответ прозвучал так уверенно, что все мои сомнения улетучились.

Старший лейтенант смотрел внимательно. В его-то взгляде нотки сомнения были.

— Ты уверен?..

— Ну давайте попробуем, — сказал я. — Только сперва и вправду надо поесть немного.

И мы очень умеренно перекусили, включая Рекса.

«Хозяин, — вдруг доложил он, — мне кажется, к деревне кто-то приближается».

«Покажи это, — приказал я. — Чтобы все видели».

Пес сыграл отлично: вскинулся, поднял уши торчком, весь замер. И даже тревожное негромкое рычание вырвалось изо рта.

Все так и замерли.

— Чего это он? — с подозрением спросил Самсонов.

— Чует чужих, — разъяснил я. — Километра за два-три. У него же слух и нюх… Нам только мечтать о таком остается. Так что — думаю, надо привал заканчивать.

— Подъем, — кратко велел старлей.

Ребята торопливо засобирались. Я обратил внимание, что Миша бледноват. Перевязали его качественно, но кровопотеря есть.

— Ты как? — спросил я его.

— Ничего, нормально.

— Хорошо… Рекс, след. След!

Тут мы с хвостатым другом разыграли еще одну сценку. Нам все было ясно, но мы сделали вид, что я нацеливаю пса на наш путь:

— След, Рекс. Ищи!

А он старательно всматривался, внюхивался… Побегал немного по полянке — и встал как вкопанный сбоку от молодой елочки. Посмотрел на меня и негромко гавкнул.

— Вот, — торжествующе сказал я. — Взял след.

И все мы, окрыленные, пустились за псом, волоча тяжелые грузы.

Шли в хорошем темпе, насколько позволяли тяжести. Я поглядывал на Мишу. Он по-прежнему был бледноват, но шагал исправно. Все его разгильдяйство как ветром сдуло. Словно он повзрослел лет на десять сразу.

Так и дошли. Без происшествий. На Северном посту нас окликнули: службу несли исправно. Но слухи разнеслись по отряду моментально — даже не объясню такой феномен. Телепатия какая-то.

Был у нас в отряде и свой завхоз — он и в мирной жизни был колхозным завхозом. Масленкин Яков Иванович. Дюжий такой, серьезный дядя. Всему вел учет. Каждый патрон, каждая банка консервов — все ходы записаны. Трофеи мы сдавали ему, а он вносил имущество в картонный гроссбух чернильным карандашом, комментируя:

— Так… значит, патрон немецкий системы «Маузер»… еще семь штук. Приходуем.

И так далее.

Между прочим, он был в отряде ответственным за караульную службу. Определял личный состав в наряды, проверял несение службы — и как мне сказал Мишка, даже начал было требовать отчетность. Но руководство ему разъяснило, что в данных условиях лишняя бюрократия ни к чему.

Мне он сказал:

— Крылов? А ты, промежду прочим, сегодня ночью в наряд по лагерю заступаешь. По графику. Так что иди отдыхай.

Малоприятно, но я возражать не стал. Наряд, так наряд. А где Крылов, там и Рекс.

«Идем, брат, отдохнем».

«Пошли, хозяин».

И в полночь заступили.

Помимо внешнего контура охраны, у нас есть еще и внутренние посты, в самом лагере. Их несколько. На одном из них мы с Рексом и находились.

Ночной лес — не какая-нибудь там опушка, а самая что ни на есть матерая лесная глушь — вещь сказочно-таинственная. В лунном полумраке чаща кажется каким-то миром оборотней, что ли. У меня-то страха перед этим нет, а вот Рекс нервничал, я это чувствовал. Звери очень не любят темноту — если они не совы и не кошки.

И я ощутил, как Рекс, до того спокойно сидевший, вдруг напрягся.

«Ты что, брат?»

«Идет, — ответил он. — Кто-то идет сюда».

Я напряг слух.

Точно. Рекс не ошибся.

Я услыхал едва слышные шелестящие шаги.

После боевой потери автомата мне пришлось вооружиться карабином покойного Игната Кузьмича. Сейчас он был на боевом взводе — полная готовность к выстрелу. Указательный палец плотно лег на спусковой крючок.

Шаги приближались.

«Это женщина», — внезапно сообщил Рекс.

«Понял», — ответил я спокойно, но в глубине души озадачился.

Женщин у нас в отряде пока две. Громогласная повариха Лукерья и бессловесная тихоня Тося — кухонный рабочий, скажем так. Кто из них может скользить призраком в ночи?..

Мгновенный анализ отсек старшего повара. Если бы она даже и встала посреди ночи — что маловероятно — то уж точно бы не плыла таким бесплотным духом.

Рекс тут же подтвердил мой вывод:

«Молодая».

Но теперь уж я и сам понял и даже видел.

Мы с Рексом занимали такую позицию, что нас не видно было: между двумя елями. Загадочной девице такие тонкости были, очевидно, неведомы. Двигалась она скрытно, с тайной целью, но о расположении постов в лагере, похоже, не имела представления.

Разнообразные мысли завихрились у меня в голове, но я их отбросил. Держа карабин наизготовку, сделал шаг вперед и негромко молвил:

— Стоять.

Девушка не то, чтобы остановилась, но обратилась в столб. Точно потеряла дар движения и речи. Душа, наверное, ушла в пятки.

— Куда? — спросил я так же вполголоса.

Молчание и неподвижность. Стоит как статуя.

Я шагнул ближе. Рекс тоже. Лунный свет делал лицо девушки каким-то неживым. Платок на голове, кстати, был раскутан. Просто наброшен на волосы. Балахон все тот же. Ну и правду сказать, ночь была прохладной.

Тося смотрела на меня как на инопланетянина. Покосилась на Рекса. С таким же выражением. Вновь на меня. Взгляд был бессмысленный.

Я подошел вплотную. Дурацкое поведение начало сердить.

— Куда идете, я спрашиваю? Жду ответа.

Обращение на «вы» усугубило столбняк. Тогда я колыхнул винтовкой, поудобнее перехватив левой рукой ложе.

Сработало.

— Я по нужде… — пролепетал чуть слышный голосок. — Вон туда, в те кустики…

— Хм. По нужде, — сурово заметил я. — А что, ближе нельзя было найти места?

— Там землянки рядом. Я стеснялась.

— А в ночное время ходить по лагерю запрещено. Приказ командира отряда.

Честно говоря, этот приказ я выдумал с ходу — но припугнуть особу было необходимо.

— Я… я не знала. Я только по нужде отойти хотела подальше.

— Ладно, идите. Но недалеко. А Рекс с вами пойдет.

— Ой, я боюсь.

Я постарался убедить ее в том, что с ним, наоборот, будет спокойнее, он будет охранять. Так и скомандовал:

— Рекс, охранять!

И добавил:

«Наблюдай».

«Есть, хозяин».

Поколебавшись, девушка отправилась в кусты, где после негромкого шуршания затихла на минутку. Потом вышла, пропищала:

— Все… Я пойду?

— Идите, — строго разрешил я. И она засеменила в сторону кухни.

Проводив ее взглядом, я обратился к Рексу. И неожиданно узнал, что поход по нужде был имитацией. Ничего подобного девушка не делала. Оно потопталась в зарослях, подождала — и вышла. Естественно, будучи уверена, что Рекс ничего никому не сможет рассказать.

А он рассказал.

Я задумался. Спросил Рекса:

«Ничего больше не почувствовал вокруг? Никого?»

Он немного замялся:

«Точно не знаю, хозяин… Как будто что-то было вон там, в той стороне, — пес резко двинул головой вправо, — но это так… То ли было, то ли нет».

Аналитическая машина во мне заработала во всю мощь, что не мешало отслеживать все вокруг. Для этого у меня был Рекс. Он безошибочно фиксировал обстановку, я воспринимал это от него, а сам размышлял.

Дальнейшее наше дежурство прошло без происшествий. Но утром я, конечно, доложил Масленкину о ночных событиях.

Он выслушал сообщение несколько иронически.

— Значит, говоришь, сказала, что пошла до ветру?

— Да. Но никакого ветра не было.

Яков Иванович насмешливо прищурился:

— Ну и как думаешь, что это было?

Ответ у меня был готов:

— Скорее всего, тайное свидание. Вопрос только — с кем?

Завхоз перестал улыбаться:

— Да, это вопрос. Когда одна молодая девка на двадцать молодых парней… тут может гром грянуть. Ладно, потолкую с Семенычем. Все, иди.

Пойти-то я пошел, но думать продолжал.

Рассматривал несколько версий.

Конечно, основная — романтическая. Но я не исключал и прочих. Я не забывал, что отряд «Ястреб» погиб в результате измены кого-то из членов отряда. В той ветке времени. А в этой я должен спасти товарищей. Предотвратить измену. И кто знает, быть может, предатель уже здесь. Быть может, он еще не знает, что он предатель, он еще думает, что он честный советский партизан, и даже не подозревает, что впереди ждет то, что сломает его судьбу…

Думая об этом, я заметил, что мне очень хочется заглянуть в свою родную деревню. В Загорье. Я ведь жил теперь «на два дома»: Суворовых и Крыловых. Каждый из них был мне родной. Суворовых я спас. А Крыловы? Что с ними? Этот вопрос донимал меня тем более, что я сознавал — он пока будет без ответа. Невозможно сейчас попасть в Загорье. Я это сознавал на все сто.

Но вот поди сладь с глубинами своей души…

Ладно. Все это оставалось пока заперто во мне. А внешне жизнь отряда текла своим партизанским чередом. Прошло собрание партийно-комсомольского актива — восемнадцать человек набралось состоящих в ВКП (б) и ВЛКСМ. Прозаседали бурно. Надо было избрать комиссара отряда — и семнадцать присутствующих дружно выдвинули кандидатуру Денисова. Один был против. Сам Денисов. Он доказывал, что не может один и тот же человек быть одновременно командиром и комиссаром — но вынужден был подчиниться общему решению.

Разумно выступил Иван Кондратьев: он сказал, что в текущих обстоятельствах мы вправе принимать необычные решения. Если командир отряда лучше всех подходит на роль комиссара — значит так тому и быть.

Я решительно поддержал товарища. Да и все остальные. Так нашему командиру пришлось взвалить на себя и партийно-политическую работу.

Что касается меня, то я, наконец, получил распоряжение включаться в спецгруппу минеров-подрывников, созданную приказом командира. Там я оказался в качестве стажера, воспитанника двух профессионалов. Сержанта Минюка и Василия Михайловича Воронова, местного уроженца, много лет проработавшего мастером-взрывником на стойках Сталинских пятилеток.

Группа образовалась, собралась. Старшим был назначен Воронов.

— Все это правильно, — сказал он. — Нам надо быть отдельным подразделением. Одна беда: материала нет. Ну, взрыв-пакет мы с горем пополам соберем, допустим. Ну, а дальше? Что делать?

— Трофеи добывать, — сказал я. Рекс одобрительно шевельнул ушами.

Он, разумеется, автоматически сделался членом группы.

— В главном верно, — усмехнулся сержант. — Остается мелочь: разыскать немцев-минеров. И отбить у них трофеи…

— Ты, допустим, зря шутишь, — наставительно заметил Михалыч. — Мысль-то парень сказал правильную. А вот как ее решить, эту правильную мысль — это вопрос другой.

Мне показалось, что у Михалыча решение уже имеется, а разговоры вокруг да около — поучительная беседа.

Так оно и вышло. Участник великих строек сообщил, что в его родной деревне Патрово, расположенной на реке Судоме, проживает один, как он выразился, «короед» по имени Прошка Парамонов.

— Бездельник, браконьер, — припечатал Воронов. — В жизни палец о палец не ударил. И главное, на все у него отговорки. Болезни какие-то, инвалид. Так ведь справки имеет, подлец! Все по закону. Со всех сторон кругло, не ухватишь. А как, допустим, в лес идти на охоту, или там рыбачить бреднем или острогой — так вся инвалидность у него враз и испарилась. Паразит… Вот он взрывчатку добывал откуда-то…

Тут Михалыч замялся, выражение лица стало странным.

— То есть… Гм! Откуда? Да отовсюду. Где мог, там и добывал.

Помимо страсти к нелегальной охоте, Прохор обладал и несомненной коммерческой жилкой. А может, эти способности сочетаются в принципе, то есть они две стороны одной медали — кто знает. Купить и продать браконьер мог все.

— Ну вот он у меня и того…

— Чего — того? — подозрительно сощурился Минюк. — Михалыч, ты тень на плетень наводишь. Говори яснее.

И мастер-взрывник признался, что однажды отжал со стройки Угличской ГЭС порцию динамита.

— То есть как? — поспешил пояснить он. — Начальство списало в расход, все по закону. И его как бы нет. Ясно?

— Ясно, что ты его схимичил себе в мешок, — едко поддел сержант.

— Ну, допустим, не в мешок, а в чемодан, — не очень удачно парировал Михалыч.

Одним словом, приехал взрывник Воронов в отпуск с порцией динамита в чемодане — и продал «короеду» Парамонову.

— Деньги очень нужны были, — виновато признал он. — Дом старый, надо было и крышу перекрывать, и полы перестилать… Короче, так оно грешным делом и вышло. Но я к чему говорю? К тому, что надо бы нам вылазку сделать. Навестить этого сукинова сына. У него взрывчатки должно быть порядком. Конфискуем по законам военного времени.

Логика в словах Михалыча была железная. В самом деле, а почему нет?

— Только надо группу побольше создать. Человек пять. На худой конец, четыре, — заметил я.

— Само собой, — кивнул Михалыч. — Ну, это я с Денисовым решу.

И решил. Денисов поддержал предложение, но с одной поправкой: чтобы оба взрывника не шли в экспедицию. Один должен остаться здесь.

— Не можем мы рисковать сразу двумя спецами. Минюк здесь останется.

С этим трудно не согласиться, и Воронов согласился.

— Это резонно. Но тогда надо мне ребят понадежнее. Желательно с опытом. Из военных.

Николай Семенович призадумался.

Тут был нюанс, о котором командиру не хотелось говорить. О чем знать подчиненным не обязательно.

Брать бойцов — значит, иметь не самый приятный разговор с Самсоновым. Конечно, договориться можно. Но сколько нервов это будет стоить — одному Богу ведомо. Старший лейтенант будет кривиться, морщиться, говорить, что его люди — затычки во все дырки…

— Нет, — сказал Николай Семенович. — Сейчас не получится. Возьмешь трех ребят: Крылова, Кондратьева, Лукашина. У них такое боевое слаживание уже произошло… А Крылов и вовсе из твоего подразделения. Посмотрите, притретесь друг к другу. Да, и пса его возьмете обязательно. Не пес — алмаз! Ищейка. Любой след берет. Это мне Самсонов говорил…

Так создалась группа. Тянуть нечего — через день отправились в Патрово. Мишка уже вполне оправился от легкого ранения, хотя рука, сам он признавался, немного побаливала.

— Но ничего, ничего, — поспешил сказать он. — Справимся!

И мы пошли.

Я сразу же ощутил — что такое идти без Игната Кузьмича. Старик был словно нитью, струной, соединяющей всю команду. Все, сами того не замечая, подчинялись его темпу, его опыту, неслись сквозь лес как стрела, как единая машина. Михалыч, бесспорно, сильный спец во взрывотехнике, но такими талантами, как покойный Иванов, не обладал. Хотя дорогу через лес к деревне знал, шли мы уверенно, не плутали. Но просто шли и шли. А с Кузьмичом, казалось, прямо пространство-время вокруг менялось, по теории Эйнштейна.

Впрочем, и без того дошли без приключений. Вышли к берегу реки. День был солнечный, но не жаркий. И вода в Судоме была уже по-осеннему прозрачна.

— Этот черт, — объяснил Воронов про браконьера Парамонова, — и живет-то на отшибе. Ну, это нам как раз на руку. Пошли, вот так пройдем опушкой, в аккурат к его избенке и выйдем. Сейчас-то ему, подлецу, раздолье без Советской-то власти! Если жив, конечно…

Парамонов оказался жив. Более тот, мы сразу увидели его. Щуплый сильно небритый мужичонка с брезгливой миной бродил по заросшему сорняком огороду, что-то высматривая. Одет был в самую дрянную дрянь.

— Он, — шепотом засмеялся Воронов. — Он самый, жив курилка… Ну, пошли, навестим.

И зашагал первым. За ним Ваня с Мишей. Мы с Рексом замыкали процессию.

«Что чувствуешь, брат?» — спросил я.

«Плохой человек, — сурово ответил пес. — Вон тот, который за забором. Боится».

«Ну, сейчас это дело обычное», — возразил было я.

«Нет, — убежденно ответил Рекс. — Это не то. Он так боится, как будто что-то плохое сделал. Будто бы виноват. Понимаешь, хозяин?»

«Хм, — я немного озадачился, — ну, посмотрим».

И огород, и плетень, и дом — все это было у браконьера в высшей степени запустения. Не хозяин. И сам как прореха на человечестве.

Но слух у него был отменный. Видать, лесной знаток он был не хуже Кузьмича. Мы старались идти бесшумно — и вроде бы получалось, но он услыхал. И обернулся резко, как волк.

— Здорово, Прохор! — негромко окликнул Михалыч. — Узнал?

На щетинистой роже мелькнул страх, глазки блудливо метнулись туда-сюда, но тут же Парамонов постарался изобразить радостную улыбку. Вышло плохо — как у подсудимого, который хочет разжалобить судью.

— Здра… Никак Василь Михалыч? Сколько лет, сколько зим…

— Он самый. И не один, как видишь. С боевыми товарищами. А ты чего так испугался? Рыбоохраны теперь нету.

— Я? Да нет, наоборот. Чего мне пугаться? Вы же партизаны теперь? Свои, советские… Так я рад!

Воронов скептически хмыкнул, и я его понял. Что-то радости не видно.

— Ну, рад-не рад, а в дом веди. Потолковать надо.

— В дом? Ну да, заходите, заходите…

«Плохой, — проворчал свое Рекс. — Плохой человек…»

Мы прошли мимо перекошенной калитки. Увидев собаку, браконьер вздрогнул. А я подумал, что неприязнь Рекса должна быть вызвана какой-то его глубинной памятью, невидимыми нитями связывающей пса со всем животным миром. Браконьер для него — убийца.

Прошли в дом. Когда входили, я заметил, что из-под грязной заношенной кепки по виску Парамонова потекла струйка пота.

Нет, что-то здесь не так. Он боится чересчур сильно. Просто от неожиданности так не бывает.

И когда мы вошли в нищенскую избу — как будто здесь обитала коммуна хиппи или того хуже — я не упустил, как горе-хозяин украдкой метнул взгляд на вешалку слева от двери.

Ну, вешалка — это громко сказано. Несколько разномастных гвоздей, вбитых вкривь и вкось. На них висели ватник, драный тулуп, еще какая-то немыслимая хрень, которой нет названия. Вот на все это богатство воровато зыркнул Прошка.

Ребята, зайдя, озирались зачем-то, Рекс подергивал носом — запах тут был под стать интерьеру. Кислый, затхлый, поганый.

«Плохо, — ловил я от Рекса, — плохо здесь…»

Василий Михайлович заговорил:

— Ну, Прохор, ты понимаешь: мы к тебе не просто так. По делу…

А я шагнул к «гардеробу».

Тулуп. Ватник. Ничего особенного. Шевельнул ватник. Во внутреннем кармане мелькнуло что-то белое.

Я потянул это — полоска ткани шириной с дециметр. Развернул. На грязно-белом фоне была грубовато-трафаретная надпись:

Polizei.

Вот так Рекс. Вот так угадал гнилую натуру подонка.

Я молча показал повязку Воронову. И швырнул ее на стол.

Лицо Парамонова при этом побелело-не побелело — из-за грязи и щетины оно приобрело какой-то загробный оттенок.

Немая сцена. Наконец, Василий Михайлович уничтожающе протянул:

— Ах, во-от оно что… Вот, значит, как? Ясно.

И снял карабин с предохранителя.

Предатель затрясся:

— Василий Михалыч, не губи… Не виноват, заставили… Сказали — или вступай в полицию ихнюю, или убьем. Я… Я что хочешь сделаю, но не губи!

Михалыч, похоже, мгновенно прогнал в голове пару умозаключений.

— Что хочешь, говоришь? Ладно. Допустим. Динамит есть?

— Е… есть. Хотел рыбку на озере…

— Давай сюда.

Запас взрывчатых веществ у браконьера оказался удивительно большим. Причем были даже немецкие тротиловые шашки — то ли свистнул, то ли купил у каких-то ворюг из вермахта. Фрицы барыжили военным имуществом налево и направо, несмотря на страх наказания. Жажда наживы была сильнее.

— Так, — произнес Воронов, закончив реквизицию. — Ну что будем делать с этим выродком?

— Михалыч, — забормотал Прохор, — не губи, прошу… Что хошь сделаю…

Тут меня озарило.

— Василий Михайлович! Если на все готов, пусть нашим агентом станет. Расписку пусть напишет. Если будет плохо работать — эту расписку немцам пошлем в фельдкомендатуру. Там его сразу петлей наградят.

Мишка презрительно плюнул на пол:

— Да ну, Михалыч! В расход гада, и дело с концом. Хотите, я шлепну? Рука не дрогнет.

Изменник вновь затрепетал.

Но Воронов уже задумался. Моя идея ему понравилась.

— Ага… — протянул он. Повернулся к Прошке:

— Жить хочешь?

— Михалыч! Да я… я…

— Заякал! Садись, пиши.

Тетрадь и карандаш у Михалыча имелись. Шмыгая носом, предатель кое-как нацарапал расписку. Воронов проинструктировал его: как и какую информацию собирать. И сурово сказал:

— Старый ветряк знаешь? Мельницу?

— Д-да…

— Там будем встречаться.

Договорились о времени встреч.

— Ну, Парамонов, — сказал Воронов на прощанье, — теперь ты живешь, пока мы хотим. Делай так, чтобы мы хотели долго.

И ушли.

Обратный путь был быстрее. Рекс вел нас по следу, удивляя Михалыча:

— Эге, Крылов, а пес-то у тебя — ого-го!

— Ага…

Под вечер были в отряде. Поужинали скудновато — Яков Иваныч строго держал режим экономии — и завалились спать.

Спал я крепко, но вдруг ощутил, что кто-то энергично теребит мне руку. И сразу так и плеснуло в мозг:

«Хозяин! Хозяин! Нехорошо… Нехорошо».

Я так и вскочил:

«Что нехорошо?»

«Там. Там нехорошо…»

Выскочили из землянки. Холодно!

Взволнованный Рекс повел меня за собой. Но в лагере все было тихо, спокойно — что же, черт возьми, нехорошо⁈

— Стой, кто идет, — негромко окликнул знакомый голос.

Это Ваня. Он стоял на посту.

Я вкратце объяснил. Лицо Ивана в лунном полумраке изменилось:

— Там? Знаешь, а я вроде слышал, но подумал — показалось…

— Вперед, Рекс, — сказал я вслух. — Ваня, идем!

И мы припустили в сторону Западного поста. Рекс вильнул влево — и вдруг замер как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом.

Спички у меня были. Я их берег, как крупинки золота, но здесь особый случай.

Чиркнул, спичка вспыхнула, и в ее трепетном свете мы увидели труп.

Спичка догорела и погасла.

Рекс плотнее прижался ко мне. Я ощутил его легкую дрожь. Псу было некомфортно рядом с покойником.

«Ты видел его раньше?» — спросил я.

«Да. Это наш. Из отряда,» — коротко откликнулся Рекс.

— Ваня, — сказал я, — вроде бы выстрелов никаких не было?

— Нет, — прошептал тот. — Я не слышал.

Пришлось истратить еще одну спичку. Я пригнулся к покойнику. И разглядел с левой стороны спины ножевое ранение. Колюще-режущее.

— Это… — проговорил Ваня, — это парень из первого взвода. Как же его зовут… То есть, звали?..

Он стал мучительно вспоминать имя, а я стремительно соображал.

Наш боец убит беззвучно и подло. Удар сзади. Точно в сердце. Мгновенная смерть. Зачем? Смысл убивать рядового партизана?

Смысл должен быть. То есть мотив. Надо искать.

— Егор, — тихонько позвал Иван, — надо ведь сообщить по начальству, а?

— Надо, — сказал я. — Сейчас иду. Ты будь здесь. Но бдительности не теряй.

— Ни в коем случае, — заверил он.

Мы с Рексом устремились к командирской землянке.

«Ты след не взял?» — спросил я.

«Запах… Запах другого учуял. Слабый, но есть».

«Узнаешь?»

«Постараюсь».

«Хорошо».

Во время этого диалога мозг у меня работал как ядерный реактор. И продолжал работать, когда я сунулся в командирскую палатку, откуда доносился негромкий храп.

— Николай Семенович! Николай Семеныч!..

— А? — мгновенная реакция. — Кто там?

— Это я. Крылов.

— Ф-фу, черт… Сон какой-то дурацкий снился, пропади он пропадом. Что случилось?

— ЧП, товарищ командир.

— Понял. Погоди, оденусь.

Наверное, он спал полуодетый, поскольку сборы у него заняли секунд тридцать.

— Ну что? — он вышел из землянки.

Весь наш разговор шел очень тихо и тревожно.

Я постарался как можно короче и яснее описать ситуацию. И столь же тихо.

Надо отдать должное Денисову. Он выслушал очень спокойно, без эмоций. Хотел что-то сказать, однако встрепенулся Рекс, чуть слышно заворчал.

Мы с командиром напряглись, но тут Рекс отослал мне:

«Все спокойно. Это караульный».

Лексикон моего четвероногого друга неуклонно обогащался.

Это действительно был один из дежурных по лагерю — наряду с Кондратьевым.

— Кто тут? — негромко спросил он. — Товарищ командир?

— Да, Сергеев, — сказал Николай Семенович. — Как обстановка?

— В порядке, товарищ командир.

— Хорошо. Продолжай службу. У нас тут свои дела.

Дежурный растворился в ночном мраке.

— Ну, пошли, — сказал Денисов. — Говоришь, ножом в спину?

— Да.

— И Кондратьев его узнал?

— Частично. Сказал, что знает, но фамилию не помнит.

Однако, Кондратьев вспомнил.

— Товарищ командир, — зашептал он, когда мы подошли, — это Барков. Барков Сашка… То есть, Александр. Из первого взвода.

Денисов включил электрический фонарик, который у него был при себе. Убедился.

— Все верно. Барков. Удар ножом прямо в сердце. Умело… Неужели диверсант проник? Да не может же этого быть!

— Ток точно, товарищ командир, — с жаром подтвердил Иван. — Не может. Посты несут службу исправно. Не пройдет чужой.

«Рекс, — молча окликнул я, — ты никого чужого не почуял?»

«Нет, хозяин».

«Понял».

Впрочем, вопрос мой был так, для проформы. Реактор в голове сработал, выдав финальное умозаключение.

«Шерше ля фам», — произнес я мысленно, позабыв, что Рекс меня «слышит».

«Чего, хозяин⁈ — от души удивился он. — Что это за слова такие?»

Я спохватился.

«Потом объясню. Обещаю. Сейчас некогда».

— Так, — решительно сказал Денисов. — Кондратьев, объявляй подъем. Общее построение.

— Есть, товарищ… — начал было Иван — и не закончил, потому что я прервал:

— Товарищ командир, разрешите? Я думаю, пока не стоит объявлять общий сбор. Сейчас объясню.

И я рассказал о происшествии на своем ночном дежурстве — с поварихой Тосей и ее обманным визитом в кустики.

— Я докладывал Масленкину, — сообщил я. — Он вам разве не говорил?

— Нет, — Денисов был удивлен. — Забыл, наверное. Ну, дел-то у него невпроворот, тоже правда… Так ты думаешь, тут такая история: любовь и всякое такое?

— Думаю-не думаю, а спросить надо.

Командир размышлял секунду:

— Ладно, пошли. Кондратьев, а ты службу неси. Тебе сколько до смены?

— Минут сорок.

— Хорошо. Идем, Крылов.

И мы пошли на кухню. Тамошний персонал в составе двух человек обитал пока в шалаше по летнему времени. Проникнуть в это жилище было невозможно: Лукерья Тихоновна строго блюла нравственность юной девицы. Да и свою заодно тоже — хотя представить себе такую картину, как некто покушается на телеса Лукерьи Тихоновны… Не знаю. Моего воображения на это не хватало. Зато представить, какой крик до небес она подняла бы при попытке такого проникновения — это было очень легко.

Но командирское проникновение — совсем другое дело. Субординацию начальник кухни соблюдала безукоризненно.

— Тихоновна, — чуть слышно позвал Денисов. — Лукерья!

— А! Кто там⁈ Семеныч, ты что ли?

— Я сам.

— Чего стряслось посреди ночи?

— Буди свою помощницу. Немедля.

Главный повар не стала задавать пустых вопросов. Через минуту Тося в наспех напяленных балахоне и платке предстала перед нами.

Даже в лунной полутьме видно было, как бледно и растеряно лицо девушки.

Я понял, что надо ее «дожимать».

— Товарищ командир, разрешите вопрос?

— Задавай.

— Антонина, — строго молвил я, — почему вы обманули меня? Куда ходили ночью?

— Ночью ходила⁈ — так и ахнула Лукерья.

— Не встревай! — цыкнул на нее Денисов. — А ты, Антонина, говори давай. Ты что, в шпионов решила поиграть? Тихо! Говори срочно, и не зли нас. Ты знаешь, что может быть по законам военного времени? Давай сознавайся.

Младший повар постояла секунд пять безмолвно — и вдруг залилась слезами.

— Я… я не буду больше, — сквозь плач пролепетала она, — я не думала… Это по глупости. По неопытности. Они ко мне лезли, а мне так приятно было. Прямо разбирало…

Слово за слово, оказалось, что к молоденькой поварихе воспылали жгучей страстью двое партизан: Саша Барков из первого взвода и Гриша Синяков из третьего. Антонине это польстило необыкновенно. Прямо душа расцвела сотнями красок. И как парни петушатся, злятся друг на друга — это ей было как душистым розовым маслом по сердцу. Она пустилась жеманиться, крутить обоими, дарить неясные обещания и тому, и другому, обнадеживать… и наконец, решила назначить ночное свидание сразу двоим. И посмотреть на их физиономии, когда они увидят друг друга.

Однако, свидание было сорвано мною.

Я увидел, как безнадежность проступила на лице командира.

— И они узнали, что ты их решила так столкнуть? — спросил он глухо.

— Не… не знаю, — всхлипнула она.

В сущности, все было ясно. Горючая молодая страсть, дикая ревность, неумение укротить себя, мгновенная вспышка ярости, сжигающая разум…

Оставалось лишь закрепить это по факту.

И Денисов отлично это понял.

— Дура ты, — сказал он. — Доигралась.

— А что?..

— Ничего. Все, иди спать. Лукерья, тоже. Завтра с тобой особо потолкуем. То есть, сегодня. То есть днем… Короче, все! Вопросов не задавайте. Спать!

Мы немного отошли от кухни. Рекс все это время, как тень следовал за нами.

— Николай Семенович, — сказал я, — а этот Синяков, что он за тип?

— Так в том-то и дело… Шпана был, хулиган. Судился за драку. Но условно получил. Сажать не стали. Вроде образумился. Да вот, видишь, какое тут дело. Когда баб нет, из-за одной, видать, в башке резьба и сорвалась.

«Чего в башке сорвалось? — тут же спросил любознательный Рекс. — Я не понял эти слова».

«Потом, Рекс», — вновь отложил я объяснение. И вслух:

— Ну что ж, надо его брать.

— Да. Идем, Самсонова поднимем. Пару бойцов для надежности возьмем.

Старший лейтенант, узнав подробности, сам пожелал участвовать в задержании подозреваемого. Взял с собой еще одного красноармейца. И мы отправились на задержание.

Признаться, была у меня мысль: что Синяков попробует дезертировать из отряда. Но здраво рассудив, я решил, что это нереально. Система охраны у нас поставлена надежно. Не прошмыгнул бы. Значит, сейчас старается делать вид, что спит.

Так оно и вышло.

Третий взвод мы, конечно, взбудоражили. Ребята спали крепко, а Синяков — рослый крепкий парень лет двадцати пяти — старательно изображал, что спит, но уличить его в обмане было несложно. Мгновенный обыск обнаружил трофейный офицерский кинжал Лювтваффе, на котором Самсонов без труда углядел следы крови.

«Рекс, — спросил я, — ты тот запах помнишь? Это он?»

«Похоже, хозяин. Тот запах слабый был, совсем чуть-чуть. Я точно не скажу. Но есть сходство. Есть».

Конечно, это не доказательство. Однако, под тяжестью улик Синяков вынужден был сознаться:

— Мужики… Николай Семеныч…

— Мы тебе не мужики, гад, — беспощадно оборвал Денисов. — Ты понял, что натворил?

Тот поник.

— Да, — глухо сказал он. — Сейчас-то понимаю. Сам себя казню. А тогда… Как будто мозги отшибло. Так заревновал! Представил, что она с ним… Как огнем опалило. Стою, вроде улыбаюсь ему, а сам как в пламени горю. Он отвернулся…

Синяков обреченно махнул рукой.

— Николай Семенович, — официально обратился старший лейтенант. — Я заберу его. У нас под караулом никуда не денется.

— Забирай, — согласился Денисов. — А после завтрака соберемся у меня. Решим.

Весть о страшном событии облетела весь отряд с рассветом. Через полчаса после подъема все знали о случившемся. Антонина не показывала носа из шалаша, а Лукерья жестко заявила моралистам и просто любопытным:

— Не лезьте к ней сейчас. Конечно, девка глупость сотворила. Но это не ваше дело. А кто сунется — сразу говорю: вот так поварешкой в лоб и влетит!

С преступлением в отряде столкнулись впервые. Все были ошарашены. Но если рядовые партизаны только изумлялись, то руководству пришлось решать задачу посложнее. Срочно создавать самодельные органы военно-полевой юстиции, никакими Уставами не предусмотренные. Денисов, Самсонов и Масленкин уединились в штабной землянке, где совещались больше часа.

За это время я свое обещание выполнил: постарался разъяснить Рексу идиомы про резьбу в голове и «шерше ля фам». С первым затруднений не возникло, а вот насчет второго — пес никак не мог взять в толк, что люди, оказывается, говорят на разных языках. В собачьем сознании это укладывалось со скрипом.

«Как так, хозяин? Вот я любого пса пойму. Даже волки — и то я их понимаю. А вы, люди, не можете друг друга понимать? Как так⁈»

«Ну, мы все же по-другому устроены. Сложнее. И нас очень много на Земле. Людей. Когда-то мы разучились понимать друг друга».

«Это странно».

«Конечно. Ты же видишь, что люди устраивают? Войны. Истребляют друг друга».

«Почему⁈»

«Эх, брат! Если б я знал — почему? Я только и спрашиваю себя об этом. Наверное, мы не можем разобраться сами в себе. Нужны века, чтобы мы смогли сами себя понять».

«Века? Это что такое?»

Эх, черт! Опять я попал в объяснительную ловушку. Но что ж делать.

«Века? Это очень, очень, очень долго. Длинное время. Понял?»

«Стараюсь понять,» — неуверенно ответил Рекс.

Наконец, руководство закончило совещаться, вышло из штаба.

— Командиры подразделений, ко мне, — велел Денисов. И когда те подбежали к нему, приказал: — Собирайте своих. Общее построение. Женщин не надо. Пусть остаются у себя.

Через пять минут отряд был построен. Все знали, зачем общий сбор, все были потрясены до потери слов. Что тут сказать? Да ничего. Только молчать и ждать, что будет.

Выстроились в зловещем безмолвии. Слышно было, как подвывает ветер в вершинах крон.

Трое красноармейцев с сумрачными лицами вывели и поставили перед строем Синякова. Он был небрит и бледен, смотрел вниз, страшась поднять взгляд. Руки связаны.

Тишина как будто стала еще тише.

Денисов откашлялся.

— Товарищи бойцы и командиры! — громко объявил он. — Мне тяжело говорить… Но приходится признать, что у нас в отряде произошло преступление. И не просто, а самое тяжкое, какое только может быть. Убийство. Вот он, преступник, перед вами, — голос стал резким, злым.

Тот потупился еще сильнее. Командир продолжил:

— Этот гад, он из… из…

— Низменных побуждений, — подсказал Самсонов.

— Из низких побуждений убил своего боевого товарища. Нашего. Подло, по-хулигански. Ножом в спину.

Неясный ропот прошелся по строю.

— Товарищи партизаны, — Николай Семенович заговорил негромко, даже печально. — Честно: я никогда не думал, что у нас в отряде такое может быть. Однако, случилось. Вы понимаете, что этому нет прощения. Что мы здесь как одна семья, мы должны все друг за друга стеной стоять, все мы тут братья, — он слегка запнулся, — братья и сестры. И братоубийство — это смертный грех…

Тут командир вновь споткнулся, ощутив, что заезжает в библейские аллюзии. А в эти глубины лучше не лезть. И круто переложил руль:

— Товарищи! Боевые друзья! Мы собрали военно-полевой трибунал. Рассмотрели дело подсудимого Синякова, обвиняемого в убийстве. И вынесли приговор: расстрел. Нет прощения таким гадам! Убийцам не место в нашем отряде, в нашей боевой семье. Сорную траву из поля вон!.. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Красноармеец Савенко!

— Я! — выкрикнул один из троих. Все они были рядовые, но он, видать, за старшего.

— Привести приговор в исполнение.

— Есть!

Красноармейцы схватили осужденного, потащили в сторону. Он вдруг очнулся:

— То… товарищ командир! Николай Семеныч! Последнее слово! Товарищ старший лейтенант! Последнее слово!

Бойцы толкнули его к старой сосне, сами отбежали назад метров на пять.

Приговоренный упал на колени:

— Братцы! Пожалейте! Христом-богом… Я исправлю! Все что хотите! Любое задание. Все сделаю! Хоть на верную смерть пошлите…

— Огонь!

Залп хлестнул коротко и страшно. Убийцу швырнуло наземь, как тряпочную куклу.

Ни крика, ни судорог. Все.

Мгновенье смертной тишины. Как будто время замерло.

Бойцы с лязгом передернули затворы трехлинеек, выбрасывая стреляные гильзы. Время вновь потекло.

— Отряд, р-разойдись! — скомандовал Денисов. — Приступить к исполнению обязанностей.

Убийство и расстрел произвели потрясающее впечатление. Отряд изменился. Все как-то стали строже, сдержаннее. Если какая штатская расхлябанность среди партизан прежде и была, то отныне все сдуло. И как-то все на самом деле ощутили, что мы — не просто люди, грозной силой войны оказавшиеся посреди лесной трясины, а братья и сестры. Одна семья. Что все за одного, один за всех — это не просто слова, а плоть и кровь нашей жизни. Что нам надо забыть все то дрянное, что живет в душе каждого из нас. Трусость, жадность, зависть, неприязнь к соседям — все это есть в нас, куда же деваться. Но сейчас это надо похоронить в себе. Напрочь! Захлопнуть крышку так, чтобы ни одного дьявольского флюида, ни звука оттуда не было.

Мне кажется, что эта мысль по-разному пришла ко всем. И все подтянулись. Душевно очистились.

Время шло, мы старались заниматься боевой учебой. Радист Бабин в сопровождении нескольких бойцов неустанно бродил по округе, пытаясь выйти на связь хоть с кем-то с нашей стороны. Полевая радиостанция «Торн» была, конечно, слабовата, но он пытался выжать из нее все. Пока вроде бы безуспешно.

Мы трое — Воронов, Минюк, я — разбирались с трофеями, тоже по-своему пытаясь слепить взрывные механизмы из того, что есть. Мозги заработали на всю катушку, хотя получалось сумбурно.

Я сказал старшим товарищам:

— Слушайте! А давайте сделаем что-то вроде учебного пособия. Как делать и применять мины, вообще взрывные устройства в полевых условиях. Вы рассказывайте, а я буду записывать. Могу и схемы рисовать, только вы объясняйте доходчиво.

Идея понравилась. Михалыч воспрянул:

— А что? Вроде толково выйдет. А?

— Согласен, — кивнул сержант.

Раздобыли тетрадку, карандаш — его, скрепя сердце, пожертвовал из полевого планшета Самсонов. И в самом деле, наши мозговые штурмы приобрели системный характер. Взрывники бурно обсуждали, привлекали на помощь свой богатый опыт, а я старался их воспоминания, зачастую матерные, превращать в наукообразные записи с иллюстрациями — схемами взрывных устройств.

Рекс, конечно, был всегда с нами, все это слушал, иной раз недоумевал — собачьим мозгам трудновато было понять эти вещи. Я потом старался объяснить, как только мог.

— Ну ты, молодец, Егорка, — восхищался Михалыч. — Ловко у тебя выходит. Сколько классов закончил?

— Девять.

— То-то и оно. Образование — это, допустим, не куриная жопа!

Так бежали дни. И вот пришел сентябрь. Первая военная осень. Какие-то слухи о боевых действиях до нас, конечно, доходили, но насколько они были достоверны? Черт их знает. Неясность, конечно, давила души.

Но вот третьего сентября меня вдруг вызвал Денисов.

— Разрешите? — шагнул я в штабную землянку.

— Входи, входи. Садись.

В землянке находились Денисов и Самсонов. Оба они показались мне какими-то особенными. Собранными и напряженными.

Тем не менее заговорил Николай Семенович приветливо:

— Ну, Егор, как дела? Минно-взрывное дело осваиваешь?

— В теории да. А практика… — я пожал плечами.

— Практика придет, — сказал Самсонов.

Тут они переглянулись. Присказка кончилась. Начался разговор по сути.

— Вот что, Крылов, — тон командира изменился. — Мы подумали. Посоветовались. И решили, что ты подойдешь лучше всего. Особо ответственное задание.

— Слушаю, — я внутренне подобрался, сознавая, что судьба моя сейчас делает очередной пируэт.

Денисов подумал — и передал инициативу Самсонову:

— Павел Сергеич, ты человек военный, лучше изложишь. Объясни Крылову все по порядку.

И старлей постарался изложить тему в военном порядке.

Наша радиогруппа — Бабин плюс еще двое бойцов, выполнявших функции грубой рабочей силы: таскавших оборудование и крутивших «солдат-мотор», то есть ручной электрогенератор — бродили по окрестностям и пытались выйти на связь с «Большой землей». Естественно, так, чтобы их не успели запеленговать. Если бы немцы засекли две-три точки выхода в эфир, они бы, без сомнений, определили примерные координаты отряда «За Родину!» Поэтому, помаячив в эфире какое-то время, наши радисты сворачивались и меняли дислокацию.

До поры-до времени эти попытки результата не приносили. Все-же передатчик слабенький. До линии фронта он, может, и дотягивал, и даже перетягивал, но в прифронтовой полосе у РККА с радиофикацией дела обстояли не очень. Выйти на контакт не удавалось.

Но вдруг…

Тут Самсонов чуть призадумался, соображая, как лучше сказать.

— Не стану говорить подробности, это не важно. А по существу…

По существу — Бабин вдруг уловил отклик на свой посыл в эфир. Сперва подумал: не почудилось ли. Но нет, какой-то передатчик упорно отвечал.

— Опять же, не буду о деталях, — сказал старший лейтенант. — Это оказались наши подпольщики в Пскове. Вышли на связь. И теперь нужно эту связь укреплять.

Я понял, какое задание мне предстоит. Оставалось только ждать, что дальше скажет начальство.

А сказало оно примерно то, чего я и ожидал.

Оба радиста, наш и псковский, конечно, спешили. Не задерживались подолгу в эфире. Тем не менее успели договориться о контакте.

— Теперь тебе слово, Николай Семенович, — сказал Самсонов.

— Пошлем связных, — сообщил Денисов, — и они, и мы. Ты вообще город хорошо знаешь? Псков-то.

— Не очень. Но разберусь, тут вопросов нет.

— Хорошо, — с облегчением молвил командир.

Во время радиосеансов успели договориться так: связной подпольщиков будет ждать партизана на городском рынке возле будки сапожника…

— Сапожник — тоже наш человек? — перебил я.

— Не знаю, — Денисов нахмурился. — Об этом речи не было. Но и не в сапожнике дело. Он только ориентир.

Я кивнул: ясно. И мысль моя заработала вовсю.

Будка сапожника, значит. Ладно. Найду. Не промахнусь.

Николай Семенович продолжил: наш связной примерно в шестнадцать ноль-ноль должен быть у сапожной будки, перекусывая хлебной горбушкой. Совершенно естественная картина: ходи-ходил человек по рынку, утомился, решил перехватить на зуб…

— Нормально, — усмехнулся я. — Вопрос только в том, где горбушку взять?

— Лукерья испечет, — сказал Денисов. — Постарается ради такого дела.

Итак, партизанский связной стоит, жует горбушку. Сигнализирует посланнику подпольщиков. Тот видит сигнал, подходит и говорит пароль: «вы из деревни Тимошкино? Знакомое лицо». Отзыв: «нет, вы меня с кем-то спутали. Но я живу рядом, в деревне Шарово». А дальше по ситуации.

— Запомнишь? — спросил командир.

— Легко. Значит, решили поручить это мне?

— Да, — особенно подчеркнул Денисов. — Посоветовались и решили, что твоя кандидатура лучше всего подойдет для решения задачи.

— Спасибо за доверие, — серьезно сказал я. — Постараюсь оправдать. Но все-таки интересно: почему я?

Начальники переглянулись. Ответил Николай Семенович:

— Долго думали. Перебирали так и эдак. Остановились на тебе. Почему? Да по тому случаю с Синяковым. Ловко ты его расколол! Умеешь думать… Как это лучше сказать, Павел Сергеич?

— Да почти так, как ты и сказал, — старший лейтенант пожал плечами. — Уметь думать в сложной обстановке. Уметь принимать решения быстро и верно.

Спасибо за высокую оценку, товарищи руководители — подумал я. Правда, вы не знаете, что одна голова хорошо, а две лучше. Даже, если одна у человека, другая — у собаки. Это наш с Рексом дуэт способен принимать решения хорошо и быстро, поскольку мы дополняем друг друга.

Только на этот рез придется мне идти в Псков, конечно, одному.

Общая легенда понятна: я деревенский парень, прибывший на базар областного города что-то купить, что-то продать. При мне мешок-«сидор» с кое-каким деревенским барахлом. Денег и документов, естественно, нет.

— Немцы сейчас проводят учет населения, — хмуро сказал Денисов. — Свои документы выдают, ставят на учет. Мы пока ихние документы раздобыть не можем.

— Работаем над этим, — встрял Самсонов.

— Работаем, — подтвердил Николай Семенович. — Но пока нету.

Иными словами, мне придется идти в Псков на свой страх и риск. И эти риск со страхом весьма высокого уровня. Но я готов.

Ведь оказался я здесь не просто так. А с некоей сверхзадачей. Пока не знаю ее. Но иду к ней. И сейчас передо мной часть похода к цели. Трудная задача. И надо решить. Без вопросов.

И мне предстояла еще одна непростая задача: объяснить Рексу, что взять его с собой я не смогу. Конечно, он немедля взвыл, узнав об этом:

«Как так, хозяин? Как же ты без меня⁈»

«С трудом, — отшутился я. — Но ты пойми: вдвоем нас сразу же заметят. То есть, попросту мы будем бросаться в глаза любому. А уж немцам в первую очередь. Человек с собакой — сейчас такая редкость, все равно, что человек с медведем. Ну, почти».

Рекс все это сознавал. Но отпускать меня одного в опасное странствие ему не хотелось.

«Хозяин, — скулил он, — ну я хоть провожу тебя до лесной опушки…»

Договорились.

Еще сутки мы с Денисовым и Самсоновым поработали над легендой. Нашли они мне чудовищного вида и цвета старый сюртук, что ли — не знаю, как правильно назвать сие одеяние.

— На нищего похож… — ворчал старлей, критически глядя не меня.

— Ничего, ничего, — убеждал командир. — В самый раз. Сейчас все так ходят. Нарочно прибедняются. Если кто чуть получше одет — сразу подозрение вызывает. Нормально. Годится.

Кепка, штаны, сапоги сгодились мои собственные. За время партизанской жизни они приобрели примерно такой же нищебродский вид. Мешок типа «сидор» — но не армейский, а гражданский. Хлеб, кусок сала, пара картофелин. Бутылка с водой. Между прочим, все это раздобыто с немалым трудом. Хлеб Лукерья Тихоновна испекла — не жареная лепешка, а настоящая небольшая буханка, правда, испеченная из того, что оказалось под рукой. Но пойдет и она.

Нож, спички — тоже самый ходовой набор странника той поры. Единственный столовый прибор и единственный источник огня и света. В целом залегендирован. А всех частностей не предусмотришь.

Обсудили маршрут. Сто двадцать километров — не шутка для пешего странника. Да еще надо стараться не привлекать внимания. По карте наметили ориентиры. Решили, что идти придется обочинами, таясь. Но по возможности надо попроситься попутчиком на какую-нибудь подводу. Про машину и речи нет — такая роскошь будет недоступна.

Словом — я выходил в открытый космос. Неизведанный, опасный и непредсказуемый. И чувствовал азарт. Чем сложнее задача, тем сильней мне хочется ее решить. Сникать, ломаться, отступать — не в моих правилах. Вперед!

И на рассвете, ежась от холода, я вышел путь, экипированный под деревенского паренька. Провожал меня Михалыч, который в отсутствие Игната Кузьмича остался лучшим нашим лесовиком. При том, что Кузьмичу, конечно, уступал.

Ну и Рекс. Как договаривались. В условиях расставания пес ментально превратился в малолетнего ребенка. Я, признаться, этого не ожидал.

«Хозяин… — все причитал он, — ты поскорее возвращайся. Ладно?..»

«Обязательно, — я старался говорить как можно искреннее и бодрее, соображая, что ирония, насмешка — это не то, что зайдет в собачью голову. — Ты, главное, не грусти. Нам грустить нельзя!»

«Понимаю. Но все равно грустно».

Черт его знает как, но Михалыч словно заглянул в Рексову душу.

— А пес-то твой… — глубокомысленно промолвил он, косясь на него, — как будто разлуку чует. Прямо как человек, паразит!

«Он что, ругается?» — огорчился Рекс.

«Да нет, просто шутит так».

Но Рекса это не развеселило.

Так мы добрались до опушки.

— Ну все, отсюда сам, — сказал Михалыч. — Смотри: идешь вдоль леса километров десять. Может, чуть поменьше. Там увидишь шоссе. Это и есть дорога на Псков. Тебе направо. И пошел, допустим. Но иди опять же лесом. По шоссе вряд ли кто, кроме немчуры ездиет. Лучше не мелькать. А ближе к Пскову, это да — там уже пойдет погуще. Постарайся поймать попутную подводу. Ну это уж, допустим, как повезет.

— Понял. Ладно, долгие проводы ни к чему. Спасибо, Василий Михалыч. Рекс, на месте!

«Хозяин…» — не справился с собой пес и тихонечко заскулил.

— Тихо, я сказал! На месте.

— Понимает, паразит, — сказал Михалыч с уважением. — А что, он и на базу сам дорогу найдет?

— Лучше нас с тобой. Ну, до встречи!

И пошел.

Сто с лишним километров для пешехода — не шутки, кто бы спорил. Да еще, по сути, по пересеченной местности — все же пробираться приходилось лесом, хоть и вдоль дороги. И я с неприятным чувством слышал постоянный гул машин, трескучий рокот мотоциклов, конский топот обозов: прифронтовой тыл вермахта работал с полной нагрузкой. Даже мне, знающему, чем закончилась война, было не по себе слышать и понимать мощь этой военной машины. Но уж таков мой характер: чем труднее, тем задорнее. Хлебом не корми, а дай совершить невозможное. Поэтому явно ощутимое военное могущество противника меня только разжигало. Ничего! Вломим вам по самые гланды. На Россию рыпнулись? Ну, теперь пеняйте на себя. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы, попробуйте сразитесь с нами… Вот один из нас — я, Егор Крылов. Иду побеждать вас, захватчиков. И свое дело сделаю! На всю жизнь запомните, и детям, и внукам навсегда закажете с Россией воевать.

Усталость и голод тоже, однако, свое дело делали, но я лишь позволял себе пригубить из бутылки на ходу. И только когда заметно обозначился закат, а натруженные ноги отказывались служить, решил сделать привал. Собственно, уже остановиться на ночевку.

Партизанская жизнь приучила меня видеть комфорт в самых спартанских условиях. Без труда я выбрал укромное и даже уютное место для ночлега, перекусил. Ломоть сала мне выделили приличный — я не мог не оценить этого, зная строжайшую экономию в отряде. Корявый каравай, напротив, небольшой, и отъедал я от него очень умеренно, памятуя о предстоящей роли горбушки. В итоге нельзя сказать, чтобы утолил голод, но червячка заморил.

И уже в густых сумерках, засыпая, дыша смолистым елово-сосновым запахом, все слышал со стороны шоссе вой моторов и громыхание шасси. А однажды услыхал дальний ноющий гул — группа самолетов прошла, как я понял, с юго-запада на северо-восток. К линии фронта. А дальше — не слышал. Уснул.

Спал крепко, но чутко. Рекса рядом не было, приходилось рассчитывать на себя. Впрочем, ничего тревожного не было, если не считать крепкого уже ночного холода. И я мысленно возблагодарил Денисова за «сюртук» — без него бы пропал. А он, плотный и толстый, стал самой подходящей постелью. А что на земле побывал, обвалялся в хвойных иголочках — так это только плюс в легенду.

Скудно позавтракал, пустился в дорогу. С подъемом Солнца к зениту постепенно теплело. И по ходу стал замечать, что вместе с транспортом вермахта начал появляться и частный — гужевой, разумеется.

Я решил им воспользоваться.

Понаблюдав, подождал, когда появится телега. Появилась. Полная сена, запряженная неказистой лошадкой. На передке с вожжами в руках — мужичок смирного вида, одетый примерно как я.

Выйдя на обочину, я махнул рукой:

— Дядя, подбрось до Пскова! Ты ведь туда?

— Туда, парень. Куда ж еще. Теперя все дороги туда… А ты-то сам откудова?

— Пожеревицкий район, — ответил я округло. — Издалека. Подкинь, а? Но заплатить смогу только разговором, сразу говорю. Могу сказку рассказать.

— Э, милый, тут опричь нас такая сказка, что хошь плачь, хошь вой, хошь песни пой… Так и быть, садись, прокачу на дармовщинку.

— Вот спасибо, дядя! Тогда я у тебя малость вздремну тут на сене, раз такое дело.

— Давай, не жалко…

И я быстро уснул, невзирая на тряскую дорогу. Разбудил меня возница уже на городской окраине:

— Эй, пассажир, приехали. Тебе куда?

— На базарную площадь.

— Знаешь, как идти?

— Не очень. Был когда-то, да теперь поди вспомни…

— Ну, гляди…

И растолковал вполне дельно.

— Спасибо, папаша, — с чувством поблагодарил я. — Здоровья тебе.

— И тебе не хворать, — отозвался он. Взялся за вожжи, но вдруг сказал: — Постой-ка!

— Да?

Он помолчал, как бы собираясь с мыслями.

В этот момент мимо нас проревел огромный пятитонный «Бюссинг», обдал бензиновым угаром. Когда рык грузовика стал потише, возчик спросил:

— Ты это… Как там у вас в районе насчет партизан? Слышно чего?

И посмотрел на меня особо сложным взглядом.

Я ответил таким же и едва заметно усмехнулся уголком рта — ровно настолько, чтобы умный угадал намек:

— Говорят, есть. Должны насыпать немчуре под хвост. Поживем — увидим.

Он смотрел на меня все так же: умный на умного. Разомкнул уста:

— Значит, вот так…

— Так и есть. Ну, бывай, отец.

— Счастливо, сынок.

И я пошел.

Ориентиры мне земляк дал надежные. Я шел, все узнавал и приближался к базару. Это было нормально. Но угнетало то, что видел вокруг.

Все разбитое, убогое, нищенское. Как будто не двадцатый век, а… черт его знает, какой. Обшарпанные стены, выбитые окна, раскрошенные в хлам мостовые. Лужи, грязь. Впрочем, довольно оживленно. Но люди как тени — безмолвные, почти бесплотные, норовят прошмыгнуть по улице быстрее, незаметнее. И все в тряпье не лучше моего. Я совершенно не выделялся на этом фоне.

Это про наших. Немцы выглядели сыто, нагло — хозяева, чтоб им пусто было. И военные в обмундировании «фельдграу», и полевая жандармерия в сером, с огромными полулунными бляхами на груди. Встречались и штатские. Один, точнее. У входа в административное здание — над крыльцом развевался отвратный флаг со свастикой — стояли два лощеных офицера. Уж явно не окопная пехота, а какие-то штабные «паркетники». И третьим штатский в шикарном сером костюме. Естественно, сорочка-галстук-шляпа и все такое. На морде презрительное превосходство ко всему окружающему.

Я ощутил, как меня заколбасило от ненависти. Протянуло холодком по спине.

Вот гад. Подожди, еще отхватишь пулю в наглую харю!.. Прошел мимо, чувствуя мелкую дрожь.

Ладно, будет и на нашей улице праздник. А пока так — деревенский оборванец топает, никем не замечаемый. Разведчик и должен быть таким, чтобы глаз ни за что не зацепился.

Так дошел до базарной площади. Время, по моим ощущениям, было где-то в районе пятнадцати ноль-ноль. Уточнил у хозяев скобяной лавки, выглядевшей на жалком фоне прямо оазисом бизнеса. Мужик за прилавком сперва было замялся, потом все же нехотя вытащил часы на цепочке, процедил:

— Без четверти три…

Почти не ошибся.

Будку сапожника я обнаружил быстро. Сильно хотелось есть, но следовало беречь горбушку. И я кое-как убил час с лишним. Ходил по базару, поглядывал, приценивался, даже спрашивал. Старался не «отсвечивать» — и с удовольствием чувствовал, что постигаю науку быть незаметным в толпе. Как сделать так, чтобы увидевшие тебя через минуту о том и не вспомнили… Своего рода актерское мастерство.

Наконец время миновало. Я присел на какой-то удачно подвернувшийся ящик, вынул горбушку, стал жевать. Следил зорко.

Что-то никто не подходил. Я откусил еще, подумал, что этак и от хлеба может ничего не остаться, полез в карман за ножом…

— Здравствуйте! — раздался над левым ухом звонкий девичий голос. — А вы, случаем, не из деревни Шарово? Такое знакомое лицо!

Немного видоизмененный, но несомненный пароль.

Я поднял взгляд, увидел миловидную улыбчивую девушку, одетую бедно, но чистенько. «По-городскому», в отличие от меня. В приличном, только старомодном пальто.

— Здравствуйте, — ответил неспешно. — Нет, вы меня с кем-то спутали, наверное. Я из деревни Тимошкино.

Она белозубо улыбнулась:

— Не спутала. Я к вам и шла.

Я встал, улыбнулся:

— Тогда будем знакомы. Егор.

— Зоя. Очень приятно.

Девушка была рада встрече, я тоже. И конечно, я сразу заметил, какая она хорошенькая, хоть она и маскировалась. Быть симпатичной молодой девушкой в условиях оккупации попросту опасно.

Говорили мы вполголоса — так, чтобы никто нас не мог слышать, в том числе сапожник.

— Ну что, идем? — спросил я.

— Пошли.

— Далеко.

— Нет, не очень, но надо сделать крюк. Подойти с другой стороны, убедиться, что все в порядке.

— Тоже верно.

Говоря так, мы уже шли. От базарной площади прошлись по улице с разбитым булыжным покрытием, свернули в подворотню.

— Сейчас пройдем на соседнюю улицу, а оттуда есть ход внутри квартала. Там наблюдательный пункт.

Несмотря на всю эту конспиративную предусмотрительность, меня не отпускало некое тревожное предчувствие. Я уже научился верить своему чутью, и теперь готовился к неприятностям.

Однако такого я не ожидал.

Зоя завела меня в полуразрушенный дом.

— Сейчас поднимемся… — начала было она, и оборвалась.

Мы отчетливо услыхали шум моторов, злые выкрики на немецком, топот.

Девушка заметно побледнела:

— Что это?

— Боюсь, что ничего хорошего. С вашего наблюдательного пункта видно?

— Идем! — вскрикнула она и бросилась на второй этаж.

Грохнул выстрел. Еще один.

Дом был разбит при взятии города. От второго этажа остались стены и оконные проемы. Таясь, мы подобрались к одному из них, осторожно выглянули.

На улице стояли два грузовика. Соседнее здание оцепили солдаты.

— Ваша конспиративная квартира? — шепотом спросил я.

— Да, — так же едва слышно ответила она. — Это провал…

Досада и ярость скрутили мне душу. Неужели так и придется убежать тайно, ничего не сделав⁈

— У тебя оружие есть? — вырвалось у меня.

Секунду назад я и не подозревал, что спрошу это.

И так же неожиданно она ответила:

— Есть. Граната. Лимонка.

И вынула откуда-то из недр пальто гранату Ф-1.

— Давай, — я так и выхватил ее из девичьей руки. Спросил:

— Можем быстро отступить?

— Да. Развалинами скроемся, никто не найдет.

— Отлично. Приготовься.

Я выдернул чеку, примерился — и швырнул гранату точно в немецкое оцепление.

— Бежим!

И мы бросились вниз.

Я услыхал, как за спиной истошно заорали по-немецки, а через секунду-две гулко хлопнуло. Миг тишины — и новый взрыв воплей, еще крикливее и истеричнее, чем прежде.

'Попало! — со злобной мстительностью подумал я. — Лови, гады, бомбу от советского партизана!

— Сюда! — задыхаясь, указала Зоя.

И мы пронеслись какими-то задворками, опять же подворотнями и даже коридорами с запахами печного дыма и дешевой кухни. Все это мелькнуло передо мной призрачно, и ни одной живой души мы с Зоей не встретили во время пробега по этим скудным пространствам. В буквальном смысле ни души: даже кошек и собак не видели.

Девушка превосходно ориентировалась в городских лабиринтах. Когда мы очутились в каком-то странном дворике, где были сплошь стены и две двери в них, да еще какой-то здоровенный дощатый сундук, она остановилась.

Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Ну все… — прерывисто сказала она. — Здесь уж точно не найдут…

Я вслушался. Какой-то отдаленный беспокойный ропот вроде слышался. Но результат это нашей атаки, или нет — Бог весть. Огляделся. Кому взбрело в голову выстроить такой странный дворик без окон, без ворот? — тоже невозможно сказать. Скорее всего, просто уж так вышло. В прошлом веке строили без проекта, как Бог на душу положит. Ну, вот так и положил.

Отдышались.

— То, что оторвались — это хорошо, — глубокомысленно заметил я. — Но что дальше делать будем?

Зоя обтерла рот ладошкой за неимением платочка.

— К тетке моей пойдем, — сказала она.

— Так, а вот с этого момента поподробнее…

Я это произнес полушутливо, но девушка юмора не заметила. И достаточно подробно поведала о тетке.

Тоже подпольщице. По имени Анна Петровна.

Анна Петровна Зотова работала в отделе жилищного хозяйства. Тихая, незаметная женщина средних лет. Совершенно аполитичная. Работала рядовым сотрудником в Горисполкоме, теперь таким же рядовым сотрудником в городской управе. Все в том же жилищном отделе. Сидит, щелкает на счетах, подсчитывает кубометры грунта, бетона, количество кирпичей, краски, штукатурки… Иногда ездит в командировки за экспедитора. В общем, самая рутинная рутина.

И никто — строго кроме тех, кому положено — не знал, что Анна Петровна с давних пор внештатный сотрудник ОГПУ, впоследствии НКВД. Ценнейший работник под личиной обывателя в юбке. Ни у кого из коллег по работе даже мысли не возникало о секретной миссии, выполняемой неприметной особой.

— Я и сама не знала, — поделилась Зоя. — Ну, тетя и тетя. И только вот теперь, когда война… Она мне открылась. И сказала, что ее оставили для подпольной работы.

Я мигом свел концы с концами:

— Постой. Но тогда что же выходит? Немцы накрыли штаб-квартиру. Кого-то наверняка взяли. Что-что, а работать с задержанными они, сволочи, умеют. И кто-нибудь не выдержит, сдаст тетку твою…

Девушка отрицательно мотнула головой:

— Нет. Никто на этой квартире про Анну Петровну не знал. Кроме меня. Она еще глубже была законспирирована. И никто здесь не знал, что она моя тетка.

— То есть ты была связная между группами?

— Да. И думаю, что не одна я такая. Но других не знаю. Может быть, целая сеть. Для разных групп разные связные. И друг с другом не знакомы… Но это догадки.

— Ясно. Ну, если ты уверена, то пошли.

— Идем.

И мы покинули несуразный дворик через одну из дверей. Коридор, выход на небольшую малолюдную улочку, и вновь во двор. Зоя была настоящая подпольщица: умела ходить такими путями, где как можно меньше встречных.

И вскоре были у двери Анны Петровны. В старинном дореволюционном доме на первом этаже. Зоя стукнула в дверь как бы небрежно, случайным стуком — но все же некий особый ритм я в этом уловил.

Почти мгновенно дверь распахнулась.

— Зоя? — невысокая женщина зорко всмотрелась в полумрак коридора. — А это кто с тобой?.. А, ясно. Входите!

Опыт позволил ей сразу догадаться, что перед ней партизанский связной.

Впустив нас, она быстро захлопнула дверь. Соображала, видимо, молниеносно:

— Плохо?

— Да, — почти беззвучно шепнула Зоя.

Анна Петровна вновь поразмыслила не больше двух секунд.

— Проходите в комнату. Тебя как звать?

— Егор.

— Вон как! Хорошее имя. У меня младший брат Егор был. Погиб на финской. Садитесь, потолкуем. Рассказывай, — обернулась она к Зое.

Я сразу же заметил, насколько от этой невысокой, невзрачной женщины веет энергией, решительностью — и удивился: неужели на работе этого никто не замечал за много лет? Что ни к чему мелкой служащей та сила духа, которой так и бьет от нее, как электричеством⁈

Впрочем, это лишь мелькнуло во мне. Сейчас не до таких загадок и разгадок.

Зоя заговорила. Четко, толково, по делу. Ничего лишнего. Существительные, глаголы, союзы и предлоги. Ничего не упустила. Мне к ее рассказу добавить было нечего.

Анна Петровна слушала, слегка кивала. Я видел, что она тут же перерабатывает информацию.

— Да, — сказала она, когда Зоя закончила. — Что-то ребята упустили…

— Продал кто-то, — сказал я.

— Очень может быть, — сказала Зотова задумчиво. Поскребла ногтем бровь. И резко изменила разговор: — Теперь какие планы?

— А какие у меня еще могут быть планы? — я пожал плечами. — Я в командировке, можно сказать. Обязан вернуться в отряд. А Зоя… — кивнул я на девушку, — ей здесь оставаться опасно. Возьму с собой в отряд.

— Резонно, — согласилась хозяйка. Зоя же сперва изумилась, но тут же подчинилась дисциплине. Да и в самом деле — по всем логическим раскладам такой выбор был неизбежен.

— Так и сделаем, — твердо заключила опытная подпольщица, при этом соображая, как лучше все организовать. — Завтра?.. Нет. Не успеем. Завтра тут пересидите, а послезавтра поедем.

Девушка не поняла:

— Как… поедем, тетя Аня?

— На колесах, — усмехнулась та. — Мои заботы. Не думайте об этом. Ваша задача — сидеть здесь. Тише воды, ниже травы. Здесь тихо, спокойно, ко мне никто не ходит, никто вас не увидит… Ладно! Давайте чай пить.

У слов, видно, бывают крылья. И несут они иной раз совсем не в ту сторону, куда надо.

Едва Анна Петровна успела сказать, что к ней никто не ходит, как послышался шорох в дверь.

Именно так: не постучались, а вкрадчиво поскреблись. И столь же вкрадчивый мужской голос:

— Петровна, ты дома?..

Она изменилась в лице. Шепотом:

— Это с работы, из нашего отдела… Отродясь не был у меня. Чего вдруг приперся?

И поспешив к двери, негромко спросила:

— Сергей Сергеич, ты, что ли?

— Я, я. Открой.

Хозяйка сделала нам знак глазами: туда! Я повернулся — узенькая дверь. Чулан.

Мы с Зоей шмыгнули туда. Успел заметить полки, заставленные разной домашней утварью. Сверкнули добротно начищенные бока медного самовара.

Я прикрыл дверь, но оставил щелочку, чтобы и слышать, и хоть как-нибудь, но видеть.

Щелкнул дверной замок.

— Входи, — удивленный голос Анны Петровны. — Каким это ветром тебя занесло?

— Попутным, Петровна, попутным. Шел мимо — думаю, дай, зайду…

Она отчетливо хмыкнула:

— А что ж раньше не заходил? Лет десять уже мимо ходишь.

— Не было нужды, не было. А тут вот — раз, и появилась, хе-хе!

Противный голосок. Слащавый и глумливый. Говорил вроде бы весело и приветливо, но за этим ощущалась скрытая наглость. Готовность сделать больно. Гость точно сдерживал себя, предвкушая, как сейчас он нагадит хозяйке.

Мой опыт улавливал это безошибочно, несмотря на отсутствие явных признаков. Хватало косвенных.

— Я присяду? — нахально-вежливо спросил невидимый гость.

— Сделай милость.

В голосе Анны Петровны я тоже угадал насмешку. И она поняла, что визит непростой.

— Ты бы тоже присела, а? Разговор-то у нас будет того… серьезный!

Тенорок стал еще наглее. Сомнений нет. Не с добром заявился коллега.

— Даже так. Ну, слушаю.

Все это звучало как в радиопостановке — я не видел ни одну, ни другого.

— Так, Петровна, так. Смотри: сколько мы с тобой друг дружку знаем?

— Да я же сказала: лет десять… Нет! Больше. С тридцатого.

— С тридцатого, все верно. И что ты эти годы обо мне думала?

— Тьфу ты, Сергей Сергеич! — притворно удивилась хозяйка. — Ты чего, никак свататься пришел⁈

— А хоть бы и так! — гадко захихикал пришелец. — Чем тебе худо? У тебя уж сколько годов мужика нету?

— Давно. Что правда, то правда. Да только ты разве мужик? В зеркало не смотришь, что ли?

— А чего такое?

— Да то такое. Взгляни, поймешь. Уж лучше никакого мужика, чем ты.

— Обижаешь, Петровна, обижаешь!..

— Заслужил.

— Ой…

— Ну все, хватит, — в голосе металлом зазвучала властность. — Серьезный разговор, так серьезный. Чего шута из себя корчишь?

— Я, Анна Петровна, всю жизнь дурака валяю, потому так оно жить проще. А о главном-то помалкиваю. Пусть дураком считают. Пусть! Я-то знаю, что я умный.

— Вон как. Это значит, ты ко мне умным пришел?

— А то как же? — голос изменился, противное юродство исчезло из него. Жидкий тенорок превратился в сценический баритон. — Ты думаешь, я за годы-то не догадался, кто ты есть на самом деле? От кого ты поставлена? И зачем ты сейчас тут? И теперь, примерно, поди я к немцам и шепни им — чего выйдет?.. А-а, то-то и оно!

Вот же гад, а⁈ Я ощутил, как руки у меня похолодели от ненависти. Вообще, у меня ненависть — ледяное чувство. Как будто полярный ветер дует.

Анна Петровна отчетливо хмыкнула:

— Так ты что — задумал меня немцам сдать?

— А это, Петровна, как карта ляжет. От тебя зависит. Как себя поведешь. Если примерно, столкуемся — живи себе, служи Советскому Союзу. А я — молчок! Как рыба.

— Ладно, поняла, — промолвила Анна Петровна совершенно ровно. Я бы даже сказал — товарищески. Говорила как с партнером, отдавая должное его уму. — Вопрос денег — так, что ли?

— И материальных ценностей! — весело воскликнул шантажист.

Хозяйка добродушно рассмеялась:

— Ну и жох ты, Сергей Сергеич! Как же это я тебя проглядела, а?

— Лучше надо было глядеть, лучше! — вновь закривлялся тот.

К этому моменту стужа ненависти во мне обратилась в безжалостный холодок рассудка. Почему Зотова сменила тон? Почему заговорила с подонком почти по-дружески?..

Да потому что сигналит мне. Мой выход. Так? Так!

Я огляделся. Тоненькая полоска света почти не рассеивала мрак, но медный самоварный бок блестел самодовольно, по-купечески.

Так вот же оно! Вот!

— Теперь буду лучше глядеть, — очень мирно сказала Анна Петровна. — Значит, говоришь, материальные ценности… Ладно. Пересядь-ка на минуту.

— Это зачем?

— Погреб открою. Вот тут он. Для наглядности. Сейчас увидишь.

— Так у тебя и погреб есть?

— А как же без него. Сядь пока вот сюда.

И тут я увидал в щелочку гнусного Сергея Сергеевича. То есть щуплую спину и узкий лысоватый затылок. Гаденыш сел на стул прямо напротив чуланной двери.

Тут меня из прохлады бросило в азарт. Все верно! Все я угадал. Мы с Анной Петровной поняли друг друга с помощью шифра.

Очень осторожно я снял самовар. Тяжелый, зараза! Килограммов пять. Бесшумно снял крышку, сунул Зое. Она так же бесшумно приняла. Я перехватил самовар правой рукой за ножку. Самое тонкое место так и легло в ладонь, как будто под нее и сделано.

— Погоди еще чуть-чуть, — сказала озабоченно Анна Петровна. — Куда же я его подевала?..

— Кого?

— Неважно. Подожди малость.

Ну, пора!

Я толкнул дверь. Она не скрипнула, однако что-то Сергей Сергеич почуял. Резко обернулся.

Но успел лишь в ужасе распахнуть глаза. Огромный медный цилиндр страшно грохнул его по башке.

Баммм!..

Не знаю во вспышке адреналина, какой был звук на самом деле. Мне показалось — грянул вечевой колокол. И отдача в руку была такой, что чуть не вывихнул плечо. Бил со всей силы.

Шантажист уронил голову на стол, стал сползать на пол. Анна Петровна метнулась, успела подхватить тело, без шума уложить его на пол. Одно короткое движенье — и в руках у нее длинное полотенце. Еще секунда — и она ловко скрутила его в жгут.

— Держи!

Я отставил помятый самовар, схватил один конец жгута. Хозяйка мигом обернула его вокруг шеи поверженного.

— Тяни!

И мы с силой дернули концы жгута в разные стороны.

Что-то негромко хрустнуло. Тело припадочно дернулось — и тут же обмякло. Все!

— Ф-фу… — облегченно выдохнула Зотова. — Ну, молодец, Егор! Как догадался?

— Так вы же мне знаки подавали. Словами.

— Вес верно. Подавала. Значит, поняли друг друга… Это хорошо. Ну, теперь давай это стерво в погреб, пусть там как в морге будет.

— А потом?

— Мои заботы. Давай!

И мы не без труда сволокли труп в подпол. Зоя светила керосинкой.

Внизу и в самом деле было как в холодильнике, а кроме того я заметил, что подпол — это, собственно, не подпол, а целый тоннель, уходящий в непроглядную тьму.

— У вас тут прямо метро какое-то, — сказал я.

— Ну а как же, — отдуваясь, пробормотала хозяйка. — Пути отхода должны быть предусмотрены… Вообще, запомни: квартира нелегала должна быть не выше второго этажа, и желательно несколько выходов.

— Разумно, — согласился я.

Поднялись, закрыли погреб. Осмотрели самовар. Здоровая вмятина.

— Главное, чтобы не протекал, — заметила хозяйка. — Давайте его на место.

— А чай? — напомнил я.

— А чай из чайника.

И мы попили чай. Конечно, нервное перенапряжение сказывалось. Я заметил, как подрагивают руки у хозяйки. И лицо озабоченное — видно про себя выстраивала будущие комбинации.

Вечер пролетел быстро, легли спать. Женщины на кровати — в тесноте, да не в обиде; я улегся на полу. Спал нормальным, здоровым сном, но посреди ночи проснулся от каких-то всхлипываний и бормотаний.

Оказалось, ранимая девичья душа содрогалась от близости покойника. Мистика неистребима.

— Тетя Аня, — хныкала Зоя, — я как подумаю, что он там лежит, у меня аж волосы на голове шевелятся…

— Шевелится у нее, — ворчала зря разбуженная Анна Петровна, — а ты не думай. Спи давай! И мне дай спать.

— Страшно…

— Чего страшного? Вылезет, что ли, мертвец из подвала?

— Ой, тетя, не говори так! Я глаза открыть боюсь…

Слышно было, как хозяйка борется со смехом:

— Ну, будет, будет! Вот дурочка… Я же с тобой. Вот так. Давай обниму… Все, давай спать, мне же утром на службу.

Утром она ушла, а Зоя при свете дня приосанилась, старалась держаться бодро. Но я замечал, что она нет-нет, да косится на крышку подпола. Я деликатно этого не замечал и старался говорить на другие темы. Про наш отряд, про боевой братство, про Рекса… Про себя, конечно, думал, что трудновато там придется городской девчонке, но о тяготах партизанской жизни старался умолчать.

Анна Петровна вернулась в настроении озабоченном, но боевом. Сказала, что при вчерашней облаве немцам никого не удалось взять живым. Двое подпольщиков были убиты, один застрелился, а двум удалось скрыться. При этом успели разбить рацию и унести с собой большую часть шифровальной документации.

— Такие разговоры ходят, — заметила Зотова. — И что гранату кто-то кинул. Это и спасло двоих. Немцы были в замешательстве, если не в панике. А тут минута может решить все.

Вот оно как. Выручили мы наших ребят. Что ж, и это плюс.

— Теперь о вас, — сказала Анна Петровна. — Завтра выбила я себе командировку в Управе. В Порхов. Как раз в вашу сторону…

И сказала, что на трехтонке ЗИС-5 повезет брикеты пакли для какого-то там ремонта, затеянного местной администрацией. С шофером, разумеется.

— Свой человек, — добавила она. — Вот мы эти брикеты так погрузим, чтобы внутри место было. Вы там и замаскируетесь. В укромном месте ссадим, дальше доберетесь… А теперь о главном.

Главное — это понятно, наша связь с Большой землей. Анна Петровна сказала, что там уже о нас знают, тем более, что Денисов был заранее предназначен для работы во вражеском тылу. Кое-что радист успел передать. Теперь, конечно, не получится, но…

— Но я попробую по другим каналам, — сказала Анна Петровна. — Есть возможности. Покажи на карте, где вы.

Она достала потертую топографическую карту «для служебного пользования». Я показал. Она отметила координаты. И заключила:

— Если все получится, недели через две ждите гостей.

Ночь прошла спокойно. Зоя если и боялась ужасного кадавра, так и находящегося прямо под нами в безмолвии и тьме, то молча. А ближе к полудню мы поехали.

Трехтонку в самом деле так искусно нагрузили упаковками пакли, что внутри образовалось пустое пространство. Не слишком комфортно, но что же делать. Докатили почти до Порхова, притормозили на обочине, где мы с Зоей и вышли.

— Ждите, — повторила на прощание Зотова. И на том расстались.

Мой опыт поисковика из двадцать первого века оказался бесценен в этой суровой жизни. Я еще не мог соперничать с покойным Игнатием Кузьмичом по части леса, он-то был здесь попросту, как рыба в воде. Но опыт у меня был. И я умею очень быстро учиться. И уверенно пошел сквозь дебри к нашей базе.

Конечно, Зоя сразу ощутила эту мою уверенность. Что она за мной как за каменной стеной. Бояться ей нечего. И мы шли, продирались сквозь заросли, преодолевали буреломы… Девушка не жаловалась, не ныла, хотя ей пришлось не просто. Таких путешествий в ее жизни еще не было.

Когда стало смеркаться, я понял, что сегодня не дойдем. Надо ждать рассвета. Но слав Богу, продуктов нам Анна Петровна в дорогу раздобыла изрядно. Мы с отменным аппетитом поели, а костер я развел для тепла и для души.

Когда наутро мы пустились в путь, и уже прошли сколько-то — вокруг нас был вроде бы тот же лес, но я необъяснимым шестым чувством угадал, что мы приближаемся к базе. И рискнул мысленно позвать:

«Рекс!» — и тут же уловил неясный, но несомненный отклик.

Он меня услышал! Он здесь, значит, все в порядке. Скоро будем дома.

Я так и сказал — дома. Совершенно искренне. Теперь мой дом здесь.

«Хозяин! Ты где⁈»

«Здесь, дружище. Иду. Идем».

«Ты не один?»

«Двое».

«Бегу к вам, хозяин. Я знал, что ты вернешься! Знал! Нас с тобой ничто не сможет разлучить!..»

Когда Рекс вылетел из зарослей стрелой, Зоя аж вздрогнула.

— Ой! Я чуть не подумала — волк!

— Ну что ты. Это Рекс. Наш друг. Рекс, познакомься. Зоя. Наш человек.

«Как скажешь, хозяин!..»

В отряде меня встретили, как манну небесную. Не то, чтобы не ожидал, но так тронуло, что боевые товарищи так надеялись и так переживали за меня… Вот оно, настоящее боевое братство, то, что на всю жизнь, когда за тебя каждый, и ты для каждого готов душу положить.

Разумеется, я все в деталях рассказал Денисову и Самсонову. Они восприняли сказанное сдержанно, как подобает серьезным людям, но я видел, что надежда вспыхнула в них, и отныне они будут считать дни и часы, ожидая появления десанта.

Николай Семенович разволновался:

— Так, Крылов, это все очень хорошо… Но вот что: ты у нас прямо главным становишься по особым заданиям. Завтра у Воронова агентурная встреча с этим… которого вы завербовали, как его?

— Прохор.

— Да. Сходи с ним, хорошо? Мне надежнее будет.

— На мельницу?

— Да.

— Есть, товарищ командир. Но я бы попросил еще двоих с собой. Лукашина и Кондратьева.

— Не возражаю. Действуй.

И назавтра мы впятером отправились на агентурную встречу. Пятый — естественно, Рекс. Михалыч наставительно говорил:

— Этот паразит обещал дать важные сведения… Вы построже с ним, ребята. Он по-хорошему не понимает, а если припугнуть, глядишь, и даст. Если надо, так и в рыло, допустим, можно сунуть. Ну, там поглядим.

Добрались до мельницы. Затаились.

— Ну и где этот твой паразит? — с иронией спросил Мишка.

— Допустим, не мой… — проворчал Михалыч.

— Наш, — улыбнулся я.

— Ну, скажем… — начал было Воронов, но тут я получил посыл от Рекса:

«Идут!»

Я вскинул руку. Все притихли.

— Идут, кажется… — чуть слышно сообщил я.

А сигнал Рекса запульсировал тревожно:

«Опасность… Хозяин, опасность!»

«Принял» — откликнулся я. И прошептал:

— Ребята, осторожно. Может быть засада.

Повторять не пришлось. Все молча и мгновенно привели оружие к бою.

«Идут, — просигналил Рекс. — Четверо».

— Василий Михалыч, — быстро сказал я. — Давайте я один пока выйду. Вроде приманки. Посмотрим, как выйдет. Если что, поддержите.

«Я с тобой,» — тут же прозвучал Рекс.

«Нет! Но на связи. Их четверо?»

«Да».

— Ладно, — шепнул Михалыч, видать, стремительно прикинувший расклады. — Давай.

Я встал, взял «мосинку» наизготовку и пошел к мельнице, шурша жухлой травой. Чувствовал неразрывный контакт с Рексом.

«Хозяин, будь осторожнее…»

«Не бойся. Буду.»

Тридцать метров до мельницы. Двадцать пять. Двадцать. Все тихо. Тревога.

«Хозяин! Я к тебе. Бегу вокруг. Не увидят!»

Ах ты, черт! Все-таки прогнул свою линию.

Приказывать было поздно, да и по здравому смыслу — пес смекнул неплохо. Если он сейчас незаметно через заросли обойдет этих четверых, это очень усилит наши позиции.

Пятнадцать ме…

Из-за мельницы выскользнул Прошка.

Такой же плюгавый, замызганный, небритый. Белая повязка на левой руке. Винтовка за спиной. Дурак. А у меня наизготовку.

Лицо испуганное.

— Э-э… — протянул он, — здорово, что ли?

— Узнал? — вместо приветствия спросил я.

— А то, — откликнулся он настороженно. — Вы же с Михалычем у меня были.

— Да. Ну, что скажешь?

Он откашлялся. Взгляд ненужно зыркнул туда-сюда.

— Ты это… Тут надо отойти малость.

— Зачем?

— Там скажу.

Так. Мне нужно постоянно ставить его в тупик.

— Здесь говори. Мне некогда.

Прохор растерялся. Затоптался на месте.

«Окружают! Хозяин, окружают…» — отчаянно просигналил Рекс.

Я вскинул трехлинейку:

— А ну, руки вверх! Оружие на землю. Живо!

Он застыл. Дернулся. В глазах мелькнули страх и злоба.

А мне вдруг в голову плеснула жаркая волна.

Это мысли Рекса превратились в выброс ярости, жажды боя и победы.

«Хозяин, я вперед! Я тебя спасу!» — только и долетело до меня.

«Рекс! Рекс!» — вскричал я, но запоздало.

Грозный гневный рык. Пронзительный вопль.

Это Рекс зашел противнику в тыл и стремительно атаковал.

Прохор судорожно задергался, срывая винтовку с плеча — и тут грохнул выстрел. Полицай полетел наземь.

Это не я. Кто-то из ребят опередил меня.

А я бросился вперед, увидел, как Рекс вцепился в ногу еще одного предателя, пытающегося садануть пса прикладом — но тот ловко увертывался.

Слева к ним спешил третий полицай с наганом в руке.

Я вскинул винтовку. Выстрел!

Третий рухнул в желтую траву.

«Четвертый! Рекс, где четвертый⁈»

«Сбежал…» — мелькнул отрывок мысли Рекса, поглощенного борьбой с противником.

Тому удалось изловчиться, замахнуться винтовкой. Еще миг — и псу бы несдобровать.

Но я успел раньше.

На реконструкторских слетах в числе прочих элементов военного дела мы активно отрабатывали приемы армейского рукопашного боя. В том числе с применением подручных предметов. Штатное оружие пехотинца — не только огнестрельное оружие, но и холодное. Режущее, колющее, бьющее. Штык, приклад, ложа — все это четко работает в бою.

Итак, я успел раньше.

Перехват трехлинейки из положения «стрельба» в «прикладом бей». Мгновенный, без замаха удар прикладом по дуге. В надбровье, между виском и лбом.

Голову врага болтануло, он взмахнул руками, выронил оружие и свалился набок. Рекс отскочил.

«Спасибо, хозяин!»

«Тебе спасибо, брат».

Подбежали наши. Мишка с Иваном. Василий Михайлович чуть отстал. Угнаться за молодыми ему было трудновато.

— Ну, что тут? — задыхаясь, спросил он.

— Два трупа, — доложил я. — Один язык. Один вроде бы сбежал, но это не точно.

— Сейчас уточним.

Василий Михайлович слегка пнул упавшего, находящегося в состоянии «грогги»:

— Эй, ты! Слышишь?

— Допустим, — съехидничал Мишка.

Михалыч грозно зыркнул на него. Но промолчал. Пленный заворочался, пытаясь встать и, видимо, не очень соображая, что с ним.

— Это… — пробормотал он, — это чего?..

— Это власть советская, — сурово заявил Воронов. — Которую ты предал, гнида.

— Я… не предавал, — с трудом проворочал языком полицай.

— Ага, рассказывай басни, — встрял Мишка. — Небось, вприпрыжку побежал немцам под хвостом лизать.

Поверженный, кажется, начал осознавать ситуацию. Морда у него была грубая, как говорят — топором рубленая. И вот на этой морде с кровоподтеком над бровью выразились страх и смертная тоска.

— Не, — попытался возразить он, поднимаясь, — не бежал. Пришли, насильно забрали…

Мишка презрительно сплюнул:

— Ага. Кого ни встреть из этой братии — всех забрали, всех заставили. Никто не виноват! Всех пожалеть надо. Прямо заплакать.

— Понять и простить, — вполголоса заметил я.

— Во-во, — ухмыльнулся Лукашин.

Предатель глубоко, со всхлипом вздохнул, заговорил плаксивым голосом:

— Да нет, мужики… Ну я правду говорю…

— На хрен нам твоя правда, — грубо оборвал Михалыч. — Засунь ее себе куда-нибудь поглубже. Ты давай другую правду скажи. Как вы сюда пошли? С какой целью? Кто приказал?

— Вот. Вот этот, — пленный заговорил куда живее, показывая на покойника с наганом. — Он велел. Такой гад! Он в Тимошкино старуху расстрелял. Сволочь!

— Постой, не тарабань, — поморщился Михалыч. — Говори по порядку.

По порядку вышло так.

Парамонов, подписав бумагу о сотрудничестве с партизанами, очутился во власти душевных судорог. Что делать⁈ Своих мозгов не хватало. Решился во всем признаться, но лишь дружкам-полицаям. Так, чтобы не узнало высшее начальство. Тем более немцы.

Ближайший полицейский участок — опорный пункт, как хочешь назови — был организован в Тимошкино. Там Прошка и признался.

«Коллеги» отнеслись с пониманием. Раздобыли самогон, стали думу думать…

— Так значит, вот этот главный был? — Михалыч, шагнув влево, подобрал наган, осмотрел его.

— Да, товарищ…

— Я тебе, допустим, не товарищ. Фамилия как?

— Моя? Лапшин.

— Дурак. Зачем мне твоя фамилия поганая? Этого, — Василий Михалыч ткнул стволом револьвера в сторону мертвеца.

— А-а, его? Так Иванов! Иванов его фамилия. Тут полрайона Ивановы…

— Знаю. Осрамил фамилию. Тля позорная… Ладно, дальше.

Дальше опустошили штоф самогона под мозговой штурм. И пришли к выводу: Парамонову надо реабилитироваться.

— Смотри, — покачиваясь и вытирая слюнявый рот, говорил позорный Иванов, — тут чего, значит, выходит? Они тебе как велели на связь выходить?

— Возле этого… вет… ветряка старого, — тоже с трудом держа равновесие, косноязычно отвечал браконьер.

— Ну и, значит, годится. Смотри…

Изложил план: на встречу придут один-два партизанских связных. Надо устроить засаду. Заранее прийти всеми наличными силами участка. Таковых сил четверо. Вот все четверо и придут. И внезапно атакуют связных. И захватят в плен. Доставят в немецкую жандармерию. Представят это как оперативную комбинацию. А уж немцы из пленных вытрясут ценные сведения.

— Хороший план, — язвительно заметил Михалыч. — Да только на хитрую задницу всегда найдется болт с резьбой. Вот мы вам его и ввернули.

— Это да… да, — угодничая, захихикал Лапшин.

— Стало быть, никому не говорили, что пойдете?

— Ни-ни! Никто не знает.

— Точно?

— Точно, това… гражданин командир! Ни одна душа живая.

— Тем лучше… Да! А что там со старухой в Тимошкино?

Предатель взахлеб доложил: в этой деревне проживала пожилая крестьянка, мать командира Красной Армии. Сын у нее лейтенант или старший лейтенант. Полицай Иванов пошел к ней — не очень понятно, зачем, поскольку про ее сына все знали, никаких секретов. Там слово за слово; мать, видно, отвечала дерзко, изменник разозлился и застрелил ее из нагана.

— Сволочь, — поспешил дополнить рассказчик и преданно уставился на Михалыча.

— Само собой, — подтвердил тот. Секунду помолчал. Добавил: — И ты такой же гнус. Лучше, что ли?

— Я…

— Шишка от…. Миша, давай, — велел Воронов, отступив на шаг.

Ужас выразился на топорной морде. Секунда — и предатель бросился бежать.

Рекс рванул вслед. Собачья ярость — взрыв эмоций — так шарахнула мне в голову, что я чуть не ослеп.

«Рекс! Рекс!» — заорал я беззвучно.

Куда там! Рекс перестал видеть, слышать. Один только бешеный азарт. Секунда — и нагнал. Еще миг — и вцепится клыками в ляжку.

Но тут грохнул выстрел. Бегущий полетел в траву. Рекс догнал уже мертвеца.

Это Иван. У Мишки, как назло, что-то заело в затворе, а у Ивана все всегда работает как часы. Вскинул, нажал — выстрел. Все.

И перезарядил мгновенно. Два четких лязга — пустая гильза порхнула прочь, новый патрон влетел в патронник.

Пес нюхнул убитого, махнул хвостом, побежал ко мне. И походка, и морда у него сделались виноватые — начал соображать, что сделал что-то не так.

«Рекс, — сказал я строго. — Ты почему без команды? Я тебе велел бежать за ним, а? Почему ты меня не слышишь?»

«Прости, хозяин! — очень искренний ответ. — С собой не справился. Этот как побежал, во мне так и вспыхнуло».

«Вспыхнуло… Учись владеть собой. Понял?»

«Понял. Кстати, я четвертого чую. Который сбежал».

Вот это номер! Я чуть не поперхнулся.

«А ну-ка точнее».

По чутью Рекса — этот четвертый, сбежав со страху с места боя, затаился неподалеку, решив выждать. Не рискнул двигаться по лесу. Бог весть, почему такая логика, но что сделал, то сделал.

«Так. Найдешь?»

«Должен, хозяин».

Я вмиг прикинул расклады.

«Сделай вид, что мне докладываешь».

Рекс старательно замахал хвостом, засуетился у моих ног. Я нахмурился:

— Ты чего, Рекс?

Он чуть-чуть взвизгнул. И меня «осенило»:

— Василий Михалыч! Рекс, кажется, четвертого почуял. Попробуем догнать?

Михалыч — мужик умный, мигом сообразил, какие минусы мы этим закроем.

— Сможете?

— Попробуем. Я Мишу с собой возьму, а вы тут в порядок все приведете, ладно?

Я сознавал, что Мишке сейчас, после досадной оплошности, надо реабилитироваться.

— Давайте. Но если потеряете, впустую не рыскайте. Вертайтесь.

— Есть. Рекс, ищи!

Он бросился вперед, я за ним, за мной — Мишка.

«Правильный ход?» — спросил я на бегу.

«Не бойся, хозяин!..»

Пес несся бодро, но и мы старались. С радостным удивлением я ощутил, насколько стал в лесу своим человеком. Конечно, я и прежде был в этом мире не чужим. Однако за эти сорок-пятьдесят дней я настолько повысил свою «лесную квалификацию», что по сравнению с прежним — небо и земля. И главное, я чувствовал и сознавал, что лес становится мне родным домом, союзником, что я начинаю чувствовать свое родство с ним. Сейчас я мчался вслед за Рексом и сознавал: уйди я хоть куда — вернусь без малейших забот. Не трудясь, не думая. Просто пойду, и точно невидимая нить будет бежать передо мной, и приведет куда надо.

Это опыт. Шестое чувство: когда сумма пяти обычных сливается в небольшое чудо. Будто некто ведет и хранит тебя. Никакого волшебства, никакой мистики. Только лесная жизнь. Лес если не делает из тебя сверхчеловека, то наделяет способностями, которых раньше не было.

Ну и, конечно, наша с Рексом связка. Одна душа на двоих. Мы и сейчас, на бегу, без слов чувствовали друг друга. И больше того — точно друг друга подзаряжали энергией. Оба ощущали, что в паре можем пробежать в темпе хоть десять километров, хоть двадцать. Я это понял по тому, что Миша, рослый, крепкий, выносливый деревенский парень, начал отставать от нас, хоть выкладывался на всю катушку.

Впрочем, и пяти километров бежать не пришлось. Рекс уверенно засигналил:

«Хозяин, здесь он! Вон там прячется. В зарослях».

«Берем!» — скомандовал я.

Но и брать не пришлось. У врага не выдержали нервы. Он выскочил из густой хвойной поросли — здоровый плечистый детина. Бросился опрометью, затем вдруг обернулся, вскинул винтовку — немецкий «маузер»…

Но тут Миша не сплоховал. Один выстрел, одна пуля — и одной нечистью на Земле стало меньше. Предатель полетел навзничь, выронив оружие.

Хоронить выродка незачем, но все же мы затащили его в те самые заросли. Шанс, что тело найдут, почти нулевой, но все же так оно лучше. А звери доберутся до мертвечины и там.

«Маузер» и пару запасных обойм мы, естественно, забрали. И пустились в обратный путь. Уже не мчались бешено, но все же в темпе. Прохлаждаться было некогда. И вновь я чувствовал в себе внутренний живой компас, знал, что ни о чем думать не буду, стараться не буду, а с маршрутом не ошибусь.

Так и вышли точно на мельницу.

Михалыч с Ваней давно прибрались вокруг, трофеи собрали. Ждали нас.

— Догнали? — спросил наш старшой.

Я в ответ показал «маузер»:

— Отправили к чертям в пекло. А вы куда этих девали?

— Тут недалеко такое озерцо-не озерцо, не то болотина… — сказал Ваня. — Там и притопили.

Я кивнул. Логика ясная: куда-то исчез весь личный состав полицейского пункта, ничего никому не сообщив. Естественно, будут искать. Нам надо, чтобы не нашли. И думали: то ли дезертировали, то ли к партизанам побежали, то ли сквозь землю провалились… Короче, пусть ищут и не найдут.

— Пошли, — скомандовал Воронов.

По пути я размышлял.

Парамонов как агент провалился. Да на него и надежды-то, конечно, не было. Так: повезет-не повезет. Не повезло. Ну и ладно. А вот налет немцев на подпольную квартиру в Пскове… Это другое дело. Это серьезный провал. И Анна Петровна сейчас сильно в зоне риска. И насколько у нее получится перебросить информацию о нас через линию фронта? На воде вилами писано.

Впрочем, как бы там ни было, наша задача — быть готовыми к десанту с Большой Земли.

Так я и сказал Денисову, когда мы с Вороновым докладывали о не самом удачном для нас исходе экспедиции. Командир пожелал увидеть нас двоих.

Присутствовал при этом и Самсонов. Со знанием дела сказал:

— Если так, то десантировать наверняка будут ночью. А это что значит?

— Что надо заранее заготовить костры, — сказал я. — Ориентиры. И оберегать от дождей. Чтобы не отсырели. И небо слушать. Шум мотора.

Николай Семенович сдвинул брови:

— Так-то оно так. Но как бы с немчурой не перепутать. В темноте-то хрен его знает, что там оно летит. Разведем костры, а там немец, сволочь. И засек нас.

— По звуку определим, — уверенно сказал старлей. — Наш, или фриц.

— Ты сможешь, Павел Сергеич? — с подозрением глянул Денисов.

Самсонов чуть помялся. Очень не любил говорить вслух, что он чего-то не может. Но здесь не скроешь:

— Я? Ну… Могу, но не очень. Но Бабин, мой радист — он различит. Как музыкант ноты. Не ошибется. Это я точно говорю.

— Хм! — Денисов заметно повеселел. — Ну тогда ладно. Будем готовиться.

И отряд стал готовиться к возможному приему гостей. Дождей, слава Богу, не было — как нарочно, над нами встал антициклон: ясная, солнечная, сухая погода. Но приготовленную сухую древесину для костров тщательно упрятали в специально сделанные короба: мало ли что. И Михалыч даже немного взрывчатых смесей выделил для розжига. Скрепя сердце, но выделил. А кроме того, среди наших боеприпасов отыскались и несколько патронов с бронебойно-зажигательными пулями, с красно-черной окраской. В случае чего жахнуть такой пулей в кучу хвороста — теоретически должно загореться.

Долго выбирали места для кострищ — так, чтобы сверху было видно. Выбрали. Получился почти равносторонний треугольник со сторонами метров пятьдесят. Прикидывали так и эдак, до одури глазели в небо — вроде бы должны будут пилоты разглядеть. Топлива, на мой взгляд, припасли столько, что как бы весь лес не спалить к едрене-фене.

Словом, подготовились основательно. У будущих костров дежурили по ночам дополнительные наряды. Бабина временно переселили в землянку Самсонова. Один раз ночью случилась ложная тревога: услышали звук мотора в небе. Поднялась движуха, вмиг растолкали радиста. Он послушал и заявил авторитетно:

— Нет. Это немец. Транспортник. Ю-52.

Параллельно с этим жизнь текла своим чередом. Осень властно вступала в законные сезонные права, с каждым днем становилось холоднее. Мы с Минюком и Вороновым продолжали составлять учебное пособие, уже начали делать взрывные устройства. Я чувствовал, что становлюсь специалистом и в этой области. Михалыч внушал мне:

— Это профессия! После войны, допустим, получишь удостоверение — считай, кусок хлеба в руках.

— Мне надо с маслом. Да и с колбасой не худо бы, — острил я.

— Хоть с черной икрой, — обещал Михалыч.

Не забывал я и воспитывать Рекса:

«Слушай, брат! Ты должен владеть собой. Понял? Сдерживаться и слушать меня. Ты же не просто пес, понимаешь? Мы с тобой тандем».

Тут я, конечно, дал промах, ляпнув чуждое слово.

«Чего мы такое?» — обалдел Рекс.

«Гм. Как бы тебе это объяснить…»

И объяснил.

«Теперь понятно?»

«Да, хозяин!»

Зоя быстро вписалась в жизнь отряда. Оказалось, она кое-что смыслит в медицине. Немного — но лучше, чем ничего. Закончила курсы медсестер при обществе Красного креста. Владела она и секретами народной медицины. Внедрила в Николая Семеныча идею делать отвар из сосновых шишек и хвои: профилактика. Поставили производство данного напитка на поток. Ребята матерились, но пили, а кое-кому так и вовсе понравилось.

Так шли дни, становясь все короче, все холоднее. И вот однажды ночью послышался заветный самолетный гул.

Бабин был тут как тут. Послушал — и вынес вердикт:

— Наш. ПС-84. Транспортный. Похоже, к нам.

Семеныч глубоко и счастливо вздохнул:

— Неужто дождались?..

— Похоже, — повторил радист.

— Объявляй общий сбор!

И весь отряд пришел в движение.

Первым делом я окликнул Рекса:

«Братишка! Ты где?»

«Тут!» — мгновенный ответ.

И правда здесь — вот он, рядом.

— Крылов! — увидел меня Денисов. — Беги-ка на дальний костер, ты всех быстрее. Скажи: команда разжигать.

— Есть! Фонарь дайте.

— Держи.

Ночь есть ночь — несмотря на все наше с Рексом искусство, двигаться во тьме сквозь лес малореально. То есть псу-то с его слухом и обонянием куда проще, а вот мне — почти кирдык.

Армейский фонарь Денисова мощный, светил отлично, а выдерживать азимут движения я научился уже автоматом. Рекс — тем более.

«Рекс, дальний костер. Туда. Знаешь?»

«Я уже понял, хозяин».

И мы понеслись.

На дальнем костре дежурил не самый вразумительный дед Федот, однако обязанности свои он исполнял четко.

— Стой, кто идет! — старческим, но твердым голосом встретил он нас.

— Свои, дедушка, — откликнулся я. — Егор Крылов.

— Так вижу, вижу. И пса твоего.

Молодец, старик. Службу тянет.

— Приказ командира: разводим костер. К нам подкрепление с небес.

— Слышу — жужжит вверху. Но не видать.

Это верно. Аэроплан невидимо гудел без опознавательных огней, и уже довольно долго. Видимо, барражировал в известном летчикам районе, ожидая сигналов с земли.

Рекс видит в ночи лучше нашего. Я не замедлил включить это:

«Рекс, глянь вверх. Что видишь?»

Пес тут же исполнил команду. Отрапортовал:

«Летает такая большая штука вроде птицы… Забыл, как вы ее называете?»

«Самолет».

«Точно, она самая. Кружит над нами».

«Очень хорошо».

— Быстрее, дед! — не очень деликатно поторопил я.

— Это мы мигом…

Сухая древесина готова, зажигательный состав по рецепту Михалыча тоже. Одной спички нам хватило, чтобы полыхнуло за милую душу.

«Сильно горит!» — Рекс отпрянул от пламени, взвившегося выше человеческого роста.

«Так и надо, — сказал я. Оглядевшись, заметил сквозь лес отблеск еще одного костра. Третьего было не видно. — Глянь-ка, брат вверх».

«Летает, — доложил Рекс. И вдруг воскликнул: — О! Мигает!»

Я тоже вскинул голову и увидал в небесной тьме торопливые вспышки морзянки. Радист Бабин наверняка сейчас перекладывает их на нормальный язык, но из без того ясно: вот-вот начнется десантирование.

И оно не замедлило.

«Прыгнул! — прямо-таки вскричал Рекс. — Оттуда прыгают люди… а над ними такие пузыри появляются».

«Отлично. Это парашюты».

«Это что?»

Пришлось объяснять коротко и ясно. Дошло. Но тревожило меня другое:

«Рекс, посмотри, куда они летят? К нам?»

«Да. Одного в сторону несет… Ого! Самолеты! Еще самолеты летят!»

У меня сжалось сердце. Это немцы. И тут я услышал грозный воющий звук нескольких моторов. А затем раздались треск и вспышки очередей.

Нехорошее предчувствие как сжало сердце, так и не отпустило. Костры пылали, и уж, конечно, немецкие пилоты их видят, и потом установят координаты. Но это пол-беды. Главная беда — в небе. Что может сделать не самый быстрый гражданский самолет с несколькими истребителями⁈ Силы совершенно не равны. Да, он может попытаться уйти от них маневром. Но…

Это самое «но» и случилось.

В небе вспыхнул огонь. Я сразу понял, что это горит двигатель нашего самолета.

— Ч-черт… — вырвалось у меня.

— Подбили, никак? — спросил дед Федот.

Я промолчал. Зубы сами стиснулись, преградив ход словам. Что тут было говорить?

Только нашему с Рексом общению преград не было.

«Плохо дело, хозяин?»

«Неважно, да. Будь наготове. Я скажу».

«Понял».

На одном моторе у транспортника не было никаких шансов уйти. Пламя в небе разрасталось, теперь в нем уже видны были контуры фюзеляжа и крыльев. Стрельба продолжалась. По сути, истребители противника расстреливали наш погибающий самолет как мишень.

Но все же летчики боролись до конца. Видно было, что они пытаются маневрировать в уже безнадежной ситуации. Пламя пожирало самолет, а «мессеры» продолжали стрельбу. И наконец, либо летчики оказались убиты, либо горящий самолет потерял летные качества — он огненным метеоритом устремился вниз, а через несколько секунд вдалеке вспыхнуло зарево и прогремел взрыв.

— Все, — вздохнул старик. — Сбили. Царствие небесное.

— Тушим костер, — распорядился я вслух. — Незачем немцам видеть. А мысленно:

«Рекс! Следи, куда парашюты опустятся».

«Есть, хозяин. Один сюда летит».

«Хорошо».

Мы с Федотом стали поспешно забрасывать костер землей и сырыми ветками, затаптывать уголья. Пес все это время вел наблюдение за воздухом и, наконец, доложил:

«Один здесь уже. Сейчас в лесу будет. Другой немного поодаль».

Я крикнул деду, чтобы он справлялся с костром, а мы с Рексом помчались к месту приземления. Вернее, Рекс меня повел, я бежал следом за ним, светя фонариком.

«Здесь,» — сообщил пес.

Но я уже и сам слышал возню над нами. Парашютист застрял в кронах. Здесь был лиственный участок леса.

— Товарищ! — крикнул я, размахивая фонарем. — Товарищ, как вы там?

— Нормально, — донеслось в ответ. — Нормально, только в ветвях этих запутался…

И невидимый десантник добавил пару нецензурных слов.

— Рекс, сидеть, — приказал я вслух, а сам, примерившись, подпрыгнул, уцепился за березовый сук, подтянулся на нем, как на турнике, и стал карабкаться вверх. Фонарь пришлось оставить на земле.

— Сейчас помогу, — пообещал я.

Парашютист повис так, что если расстегнуть или обрезать стропы, то он упал бы с высоты семь-восемь метров. А на нем был изрядный груз: автомат ППД, рюкзак, еще что-то техническое.

Я помог ему подтянуться ближе к стволу, где он утвердился на ветвях и смог освободиться от подвесной системы.

— Ну, спасибо, парень, — пропыхтел он. — Это вы ведь сигнальные костры разводили?

— Да. Высадка у вас правильная.

— Правильная-то правильная…

Он не договорил, но и так ясно: немцы обнаружили, самолет погиб.

— Нас сильно разбросало, ты не видел? — спросил он. И пояснил: — Я первым прыгал. Командир группы, обязан быть первым. Поэтому других не видел.

Мы к этому времени почти спустились.

— Рекс, свой, — предупредил я.

— У тебя тут собака, что ли? — живо спросил командир.

— Ага. Служебная. Отличный пес. Как человек, все понимает!

«Хозяин, я пока еще не все понимаю,» — откликнулся честный Рекс.

«Ничего, нагоним,» — отослал я ему, а десантнику ответил:

— Насколько я наблюдал, разброс у ваших умеренный. А поиск у нас организован четко. Если приземлятся благополучно, то никто не должен потеряться.

Незнакомец внимательно посмотрел на меня, насколько это возможно в темноте.

— Ты, я вижу, парень с головой. Ну, давай знакомиться.

— Крылов Егор, боец партизанского отряда «Ястреб». Служебная собака Рекс.

— За двоих, значит, ответил, — я почувствовал, как он улыбнулся. — Ладно. Пашков Алексей Васильевич. Старший лейтенант НКВД. Командир десантной группы. Будем знакомы! У вас кто командир отряда?

— Сейчас отведу к нему, — дипломатично ответил я. — А остальных ваших наши разыщут, не беспокойтесь.

— Тоже верно, — усмехнулся он. — Как можно меньше слов — одно из правил чекиста… Ну, идем.

И мы отправились в лагерь. По пути прихватили деда Федота, который уже героически поборол огонь. Рекс уверенно вел нас, я подсвечивал фонарем, экономя батарейку.

Пашков сразу расположился ко мне и Рексу:

— Тебя как — извини, запамятовал?.. Егор, да! Можно ведь на «ты»?

— Конечно, товарищ старший лейтенант.

— Да. Ты знаешь, я ведь занимался служебными собаками. Специально. В погранвойсках. Дрессировка и так далее… С тех пор к ним неравнодушен. Удивительные животные! Мне кажется, они нас лучше понимают, чем мы сами.

«Хозяин, он хорошо говорит,» — похвалил гостя Рекс и невольно вильнул хвостом.

«Слышу. Согласен. Думаю, нам с ним повезло».

Глядя в ближайшее будущее, я уже прогнозировал, что Пашков станет нашим новым командиром. Наверняка он прибыл с особыми полномочиями от руководства. Старлей НКВД — не шутки, это по армейским меркам майор. У них там, в ведомстве Лаврентия Павловича, особые звания. Собственно, он ни за чем другим и не может быть прислан, кроме как возглавить отряд. Ввести его в структуру советских спецслужб. Что есть правильно.

В этом ключе и произошла его встреча с Денисовым. Я безошибочно заметил: прибывший держался дружелюбно, но так, чтобы не возникло сомнений в его властных функциях:

— Рад познакомиться, Николай Семенович. Наслышан о вас ТАМ…

«ТАМ» он сильно выделил интонацией.

— … и первым делом надо собрать всех моих. Кому-то, возможно, потребуется медицинская помощь. У нас в составе один доктор есть, медикаменты есть. Специалист он квалифицированный, я успел убедиться.

— Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант, — заверил Денисов. — Все сделаем. Железно. А вы с дороги… так сказать, зайдите, чайку попейте.

— Благодарю, — вежливо возразил Пашков. — Попозже. Надо все уточнить: кто есть, кого нет, и так далее.

Уточнять пришлось два часа с лишком: посадочный разброс изрядный. Соответственно, и чаепитие отложилось надолго. Ближе к рассвету составилась общая картина.

Всего десантников НКВД было четырнадцать человек (не считая летчиков, разумеется). Налицо оказались девять. Пятеро либо разбились вместе с самолетом, либо неудачно приземлились, и теперь судьба их неизвестна.

По количеству парашютных куполов в небе мнения разделились. Вернее, не составилось точного: кто смотрел, тот уверял, что видел около десяти куполов, а точнее разве разглядишь… Что верно — с земли в ночном небе рассмотреть объекты сложно. Поэтому наземным свидетельствам цена невелика.

Показания десантников вернее, но и те субъективны. Врач — его звали Евгений Викторович Тарасов — горячо утверждал:

— Я последним прыгал! За мной уже никого не было. Уже мессеры лупили по нам, я трассы видел, самого чуть не зацепило. А потом, кажется, парашют прострелили. Хотя категорически утверждать не берусь. По крайней мере, приземлился благополучно. А потом…

— Погоди, Евгений Викторович, — перебил Пашков. — Ты считаешь, что после тебя никто уже не прыгнул?

— Скорее всего, нет, — чуть отступил медик. — Во всяком случае я не представляю, чтобы кто-то в данной ситуации…

Он пожал плечами.

— Ну, это еще не факт, — сумрачно заметил старший группы. — Ладно! Давайте подбивать итоги.

Итоги таковы.

Девять приземлившихся. Восемь благополучно, один вывихнул ногу. Временно выбыл из строя, хотя Тарасов уверял, что через месяц плясать будет. Вывих он уже вправил, со страшным воплем и матом пациента, что понятно. Боль от рывка такая, что искры из глаз в буквальном смысле.

— Терпи, казак, — утешал эскулап, — атаманом станешь.

Тот остаточно матерился.

Это был рядовой член отряда, диверсант, обученный действиям в тылу врага. Таковых еще пять. Впрочем, все владели азами немецкого языка, навыками минно-взрывного дела, оказания первой помощи, радиодела, вождения автомобиля, верховой езды. В меру. Зато ходьба по ненаселенке, ориентирование на местности, плавание, стрельба, холодное оружие, рукопашка, маскировка — в этом они, естественно, были отличниками.

Два узких специалиста: медик и радист. В боевом отношении они были послабее прочих, хотя «физику» им подтянули в спецшколе — тоже палец в рот не клади. И сам Пашков. Он, понятное дело, ас, волкодав в диверсионно-разведывательной работе. И одновременно мозговой центр. Я успел заметить, что его авторитет безоговорочно признают все члены группы.

Что касается пятерых пропавших без вести. Среди них были три бойца широкого профиля и два «технических сотрудника»: взрывник и переводчик. Знающий немецкий язык на уровне родного. Говорящий без акцента. Вернее, с берлинским. Немецкого языка без акцента не бывает. Там всяк трындит по-своему: баварцы, рейнландцы, саксонцы… Не говоря уж про австрийцев. Вот наш переводчик в идеале владел «уличным берлинским» — языком столичной шпаны, простонародья. Носителей такого диалекта в вермахте пруд пруди.

— Да, потеря… — задумчиво говорил Пашков, имея в виду, конечно, не только лингвиста, но и прочих. — Хотя без потерь войны не бывает.

Помимо самих себя, личный состав десанта нес с собой много всякого оборудования и снаряжения. Оружие, боеприпасы, продукты, взрывчатка, электрооборудование для подрыва, рация с запчастями, медикаменты… и так далее — по выражению Пашкова. Все это было по возможности равномерно распределено между членами группы. Кое-что сгинуло, но большая часть все же оказалась в нашем распоряжении.

Пашкову не терпелось смонтировать и опробовать радиостанцию, но он видел, что его люди от усталости и стресса валятся с ног, поэтому объявил отбой. Да и для нас ночь была фактически бессонной, поэтому отряд получил негласный отдых.

Вторую половину следующего дня наш высший комсостав совещался. Пашков, Денисов, Самсонов, Масленкин засели в командирской землянке и обсуждали невидимые миру планы. Закончили к вечеру. Пока ничего не говорили. Как обычно, отряд выстроился на вечернюю поверку, причем в строй стали и «москвичи», как быстро окрестили небесных гостей наши старожилы. Что, в сущности, верно. Все они прошли подготовку в разведшколе в Балашихе, под Москвой. Наши, надо сказать, поначалу отнеслись к «москвичам» ревниво. Однако очень быстро оттаяли. Видимо, в спецшколе парней учили не только стрелять, метать ножи, не дышать под водой и тому подобное. Учили и психологии. Обаянию, харизме — располагать к себе, входить в доверие. Особенно владел этим инструментарием доктор Тарасов. Он объявил, что готов к приему пациентов: если кого что беспокоит, или просто надо провериться, пройти профилактику — милости прошу. С Зоей он моментально нашел общий язык, похвалил ее за медицинскую смекалку, в частности, за отвар из шишек. И вдвоем они развернули санчасть.

Чуть помедлив, народ потянулся к медикам.

Тарасов не только психологом был хорошим. Он и по своей прямой специальности оказался докой. Словом, завоевал авторитет не то, что быстро, а стремительно. За сутки с небольшим.

Итак, вечерняя поверка. В строю стояли все. Выяснилось, что происшествий нет, потерь нет, отсутствующих, кроме тех, кто в нарядах, нет. И Денисов сказал то, чего в общем-то все ожидали:

— Товарищи! Хочу сказать следующее. С этого дня мы не просто партизанский отряд. Мы становимся регулярной частью наших Вооруженных сил. Подчиняемся напрямую московскому руководству. Его приказом командиром отряда назначается старший лейтенант НКВД Пашков. Теперь мы все подчиняемся ему.

Я отметил, что Николай Семенович выражался округло. «Вооруженные силы, московское руководство…» Видимо там, наверху, еще до конца не определились, к какому ведомству мы будем принадлежать. Наркомат обороны или внутренних дел. Для нас, рядовых партизан, это, в общем-то, без разницы. Наша задача воевать.

И мы, конечно, будем воевать. На самом деле, не имеет значения, под какой эгидой бить врага.

Но я привык анализировать. Вникать в темы глубже. И я сделал зарубку в памяти.

Пашков выступил перед отрядом коротко и корректно. Сказал, что мы теперь устанавливаем радиосвязь с Центром, будем получать указания, а также снаряжение. Дополнил, что Денисов остается комиссаром отряда, вся политработа на нем. А старший лейтенант Самсонов становится заместителем командира по боевой подготовке.

И верно, с этого дня интенсивность боевой подготовки резко выросла. Парни из разведшколы взялись натаскивать наших ребят. Основы маскировки, бесшумного движения, работы холодным оружием, работы в группе… Этим заставляли заниматься и нас, взрывников, и радистов — при том, что основных задач с нас никто не снимал. Мы старались, тренировались, хотя Воронов втихомолку ворчал:

— Мы, допустим, мины должны грамотно устанавливать, а не с ружьями по лесу бегать…

Минюк, человек военный, справедливо возражал:

— Чудак ты, Михалыч. На войне все надо уметь делать.

Тут вроде бы и крыть нечем, но Михалыч все равно бубнил.

Рекс тоже не очень любил эти тренировки, поскольку я заставлял его в это время оставаться в лагере. Не хотел, чтобы о нашем душевном родстве кто-нибудь догадался. Объяснить это не объяснишь, а сочинять отговорки не хотелось.

А между тем это родство крепло и развивалось. Я начал замечать совсем странное: Рекс переставал быть обычным псом. Он развивался, эволюционировал. Называя вещи своими именами, он становился почти человеком. Причем он этого не осознавал, для него это было в порядке вещей. Но осознавал я — и пока не находил ответа на вопрос: почему с нами это случилось⁈ С человеком и собакой. Почему мы превращались в единый боевой комплекс? А точнее — не почему, а зачем.

Но я твердо знал, что ответ должен быть. И я его найду.

Осень постепенно превращалась в предзимье. Мы занялись в том числе подготовкой к зиме. Подразделения расширяли землянки, делали новые, устанавливали там примитивные печки из глины. Заготавливали дрова. Все понимали, что пережить зиму будет непросто. Готовились всерьез.

И вот внезапно к нам, взрывникам, в землянку зашел Пашков. Мы, конечно, вскочили, как полагается по субординации.

— Садитесь, — сказал он. — Есть разговор.

Он понизил голос:

— Разговор секретный. Для всех я просто зашел к вам. В порядке инспекции.

И сообщил, что получено задание. Радиограмма. Совершить подрыв железнодорожного полотна. Не в произвольном смысле, разумеется: захотел, пошел и рванул. Нет. В строго определенных времени и месте. В рамках единого стратегического плана Госкомитета обороны.

Пашков не говорил этого явно, но «между строк» прочесть было нетрудно. А дальше заговорил прямо, но очень тихо, предварительно спросив:

— Надеюсь, никто нас снаружи не подслушивает?

— Исключено, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся я. — Снаружи у нас Рекс. Он сразу даст знать.

Взгляд командира потеплел:

— Верю. Знаю по службе. Не каждый пес к этому пригоден, но есть среди них свои собачьи гении…

«Это он обо мне?» — донеслось до меня.

«Видимо, — откликнулся я. — Только ты не зазнавайся».

«Нет, — был ответ. — Скромность украшает собаку».

Рекс развивался так, что меня иной раз оторопь брала. Ну ведь не может быть такого⁈ — звенел внутренний голос. Не в плане вопроса. В плане веселого изумления. Как же не может, когда может! Вот оно есть. Вот я, вот Рекс. Чем дальше, тем яснее мы становимся единым целым, и я уже не представляю другой жизни…

«Я тоже!» — раздалось во мне, и я чуть не рассмеялся.

Забыл, что все, происходящее во мне, происходит и в Рексе. Ну, все-не все, но теперь если стихийно подумал о чем-то, будь готов к тому, что Рекс это поймает.

При всем этом я не отвлекался. Внимательно слушал то, что говорит Пашков.

Суть такова: спецгруппе — минеры плюс два-три спецназовца — надлежит выйти на полотно железной дороги между станциями Лунево и Вешки. В строго определенный час. Заложить мину. Дождаться эшелона — и привести взрывное устройство в действие. Информацию хранить в строгой тайне. Никто в отряде знать не должен.

— Дополнительно сообщу, — сказал командир, вставая. — Пока ваша задача: быть готовыми в любое время дня и ночи.

А мы и были готовы. Взрывные устройства, запалы к ним — это при десантировании было закреплено на разных членах группы. Кое-что навсегда пропало вместе с исчезнувшим минером — но таковы издержки войны, куда же без них. Большая часть оборудования нам все-таки досталась.

Так прошел день, другой — плотно наполненные боевой учебой. Скучать и мудрствовать было некогда. Но ожидание все же висело дополнительным грузом. Сперва было теребил меня и Рекс:

«Хозяин! А когда пойдем на задание?»

Но я внушил:

«Рекс! Не будь щенком. Ты не маленький. Не задавай пустых вопросов…»

И прочел небольшую лекцию о том, какие вопросы пустые, а какие дельные. Рекс все понял. Он учился стремительно.

Ожидание оказалось недолгим. Вечером, сразу после отбоя к нам в землянку заскочил один из парашютистов — по фамилии Никонов.

— Командир послал, — сказал он быстро. — Завтра подъем в пять утра. Выход в пол-шестого. Идут Минюк и Крылов. Это кто из вас?.. Ага, понял. Встреча у медпункта. Вода и продукты будут, остальное приготовьте. Все!

Медпунктом у нас стала особая землянка, которую велел оборудовать доктор Тарасов. Там и проводил врачевание. Ассистировала ему Зоя.

Михалыч был не очень доволен, хотя отлично понимал: всех трех минеров отправлять на операцию нельзя. И приказы командования не обсуждаются. Но все же ему было обидно, не мог удержаться:

— Могли бы, допустим, и меня отправить…

— Ты, Михалыч, слишком ценный кадр, — подлил патоки Минюк. — Тебя беречь надо. Да и вообще на наш век войны хватит.

— Так-то оно так…

Ворчание было психологической разрядкой. Конечно, наш старший взрывник все сознавал.

А мы с сержантом подготовили, проверили все оборудование. Все на месте, включая саперную лопатку. Теплая одежда. Оружие. И назавтра ровно в пол-шестого были у медпункта.

И Рекс тоже. Скользил в темноте бесшумной живой стрелой. Я не стал афишировать это — да никто и не спросил.

«Работаем, хозяин!» — пес был в приподнятом настроении.

«Работаем. Только беги впереди или сбоку от нас. Не выдавай себя».

«Понял. Никто не заметит».

Диверсантов НКВД было трое. Знакомый нам Никонов и двое, фамилий которых я узнать еще не успел. Одного звали Игорь. Третьего я не знал никак. Никонов явно был за старшего.

— Готовы? — спросил он нас. — Документы при себе есть?

У меня документов никаких не было, а у Минюка оказался при себе лишь «смертный медальон» — текстолитовый цилиндрик с запечатанными в нем сведениями о личности владельца.

— Сдать, — категорически потребовал старший группы. — Вот прямо здесь, в медпункте и оставь. При себе никаких документов. Значит, готовы, говорите? Ну-ну.

Что-то в его тоне показалось мне снисходительным. Дескать, вы, подрывники — дети малые по сравнению с нами, сверхчеловеками, ниндзя, мастерами тайных дел… Это меня зацепило.

«Рекс! Мне кажется, они думают, что лучше нас умеют двигаться по лесу. Покажем им класс?»

«Легко, хозяин!»

Никонов дотошно проверил наше оборудование:

— Значит, подрыв произведем?

— Обязательно, — сказал я. — Маршрут движения есть?

Несмотря на полутьму, я почувствовал, что Никонов внимательно смотрит на меня. И ответил он вопросом на вопрос:

— А что?

— Хотел бы ознакомиться.

— Зачем?

— Каждый солдат должен понимать свой маневр, — четко ответил я Суворовской цитатой.

И услыхал, как одобрительно хмыкнул Минюк за моей спиной.

— Все верно, — сказал он. — Надо знать: куда, зачем, почем.

Никонов, как ни странно, оказался парнем не без юмора.

— Ну, почем — это совсем в сторону, — сказал он. — Зачем — вы знаете. А куда…

Видно, он решил, что нам и вправду стоит знать маршрут. Мало ли что может случиться в темноте.

С шуршанием достал крупномасштабную карту. Включил «тактический фонарь» с синим светофильтром. Синий свет сразу придал нашему совещанию таинственности.

— Карту читать умеете? — спросил Никонов.

Зря. Минюк насупился:

— Ну, а я кто по-вашему? Я сержант как-никак.

Всмотрелся в карту, определил:

— Значит, мы здесь, а идти нам надо… вот сюда.

Грубый шахтерский ноготь коснулся жирной черной линии — изображения железной дороги.

— Верно, — признал диверсант. — Это карта. А как на местности?

Я мгновенно сопоставил карту с реальностью.

— Это вот так, — показал рукой. — Северо-северо-запад. Выйдем с точностью до километра.

— Тогда вперед, — суховато сказал Никонов. — Может, ты и первым пойдешь? — обратился он ко мне.

— Запросто, — сказал я и окликнул:

«Рекс!»

«Здесь, хозяин».

«Я буду подсказывать, а ты веди».

«Есть!»

И мы погнали. Я говорил Рексу:

«Левее. Правее. Прямо,» — а он подобно стрелке компаса послушно правил курс.

С первых же шагов я испытал новые ощущения. Наш с Рексом контакт перерос прежний словесный обмен. Я еще смутно, но несомненно ощутил, как зрительные впечатления Рекса передаются мне. Не скажу, что это было «чистое» зрение. Это сложно объяснить. Скорей, некое тонкое чутье. Видел Рекс — а я получал мгновенный, без слов сигнал и точно знал, куда и как ставить ногу при очередном шаге — чтобы не влететь в заросли, не оступиться, не споткнуться о корень. И двигался безошибочно.

И еще: я быстро ощутил, что Рекс для меня не только «выносное зрение». Наше единство с ним обострило и прочие чувства. Слух, обоняние — мне казалось, я слышу, как шуршат ветви, потрескивает древесина на легком предрассветном морозце. И очень остро чую дух почти зимнего, но еще бесснежного леса: острый, пряный запах мерзлой земли, палой листвы и хвои, древесной коры…

Впрочем, это шло фоном. Я отмечал все, но оно не было главным. Главным было то, что я точно держал курс. И Рексу подсказывал: «Держи прямо, возьми левей,» — а он исправно выполнял команды. Кроме того, я чувствовал идущую от него энергию. Вдобавок ко всему он стал моим аккумулятором. Я чувствовал, что могу без устали держать темп ходьбы час, и два, и три.

А от этого нашего темпа уже начали запыхиваться опытнейшие спецназовцы. Про Минюка и говорить нечего. Старался изо всех сил, но начал отставать. Наконец, взмолился:

— Ребята! Я так не могу… Надо передохнуть. Я ж не такой молодой, как вы…

К этому моменту только-только начало светать. В густо-фиолетовых сумерках лицо Никонова показалось мне озадаченным:

— Ну ты даешь, парень! Идешь отлично. Ты как будто спецподготовку проходил.

Я пожал плечами:

— Считай, всю жизнь в лесу. Шестнадцать лет. Это для меня дом родной. Вот и вся спецподготовка.

Объяснение самое правдоподобное. Но все три московских бойца смотрели на меня с искренним уважением. Деревенский пацан от природы владел тем, чего они достигли изнурительными тренировками.

«Показали мы им класс?» — спросил невидимый Рекс.

«Похоже на то. Но ты по-прежнему будь в тени».

«Ясно, хозяин».

Тронулись дальше. Светало. Теперь я и сам разбирал дорогу, без чудесной синергии с Рексом. Однако постоянную связь мы с ним держали все так же.

К однопутной магистрали вышли уже засветло. Притаились в придорожных зарослях, вслушались. Холодно, тихо. Остатки утреннего тумана еще цеплялись за вершины деревьев.

Никонов глянул на часы.

— Нормально, — сказал он. — В нашем распоряжении час. Тимохин, Коршунов, вести наблюдение. А вы, — он обернулся к нам с Минюком, — приступайте.

Вот и узнал фамилии боевых товарищей.

Мы с сержантом быстро взялись за дело. Саперной лопаткой подрыли грунт между двумя шпалами: сперва щебенка, потом земля. В ямку аккуратно установили мину. Закрепили взрыватель. К нему прочнейшим узлом привязали тонкую крепкую веревку. Забросали конструкцию щебнем так, что совершенно ничего не стало заметно.

Все это время мы с Рексом, разумеется, держали контакт.

«Тихо, хозяин. Все тихо,» — успокоительно сигналил он.

«Следи, брат. Не ослабляй внимания,» — указывал я.

Он затаился в зарослях неподалеку. Где были Коршунов и Тимохин, не знаю, но не сомневаюсь, что они вели наблюдение грамотно. В принципе не исключено было, что какой-то немецкий патруль может оказаться неподалеку. Немцы не дураки и ценность железных дорог понимали абсолютно. Другой вопрос, что уследить за всем было нереально.

Мы с Минюком осторожно стали разматывать веревку.

— Трава сошла… — сожалеюще пробормотал сержант.

— Ничего, незаметно, — постарался я его успокоить. Действительно в жухлой обесцвеченной траве, на фоне почвы серая бечева была практически не видна.

Протянули ее метров на пятьдесят в молодой еловый сгусток. Пристроились максимально удобно. Там нас и нашел Никонов.

— Готово? — спросил он.

Минюк приподнял руку с зажатым в ней концом веревки.

— Ладно. Теперь только ждать. По нашим данным — через двадцать пять минут.

«Хозяин, шум, — подал сигнал Рекс. — По этому железному пути».

«Принял!»

И чудо вмиг вернулось: слух Рекса стал моим слухом. Я уловил торопливый стальной перестук колес. Очень слабый.

— Тихо! — вскинул руку. Напарники замерли.

— Едет, — уверенно молвил я и показал влево. — Оттуда. Но что-то маленькое. На поезд не похоже. Дрезина, может.

Никонов аж сощурился, вслушиваясь.

— Это очень может быть, — пробормотал он. — Правда, хоть убей, я не слышу… А, нет! Слышу.

— Есть, — подтвердил и сержант. — Точно.

Теперь уже отчетливо было слышен поспешный жесткий звук. А вскоре показалась и сама дрезина.

Она вполне могла бы занять место в каком-нибудь индустриальном музее. Ибо даже для тех лет данное транспортное средство было сугубый винтаж.

Открытая тележка на четырех колесах. Посреди платформы — Т-образный рычаг-качалка. Надо мотать его взад-вперед, и через систему кривошипов и коленчатых валов движение будет передаваться на колеса.

Вот двое немцев и мотыляли усердно этот движитель. Еще двое внимательно смотрели по сторонам, влево и вправо. Все четверо были в шинелях, касках. Воротники подняты. Рожи мрачные, напряженные. У двоих наблюдателей — автоматы МП-40, у «солдат-моторов» — магазинки-маузеры.

«Гады,» — сурово резюмировал Рекс.

«Спокойно,» — предупредил я его.

«Конечно, хозяин».

Со скоростью примерно сорок пять-пятьдесят километров в час дивная машина прогрохотала мимо нас. Наблюдатели ничего не смогли пронаблюдать. Когда шум стал затихать, а дрезина превращаться в точку, Никонов негромко молвил:

— Внимание. Минут через десять-пятнадцать должен быть эшелон. С той же стороны. Крылов!

— Я.

— У тебя слух как…

— У собаки.

— У локатора. Ну-ка вслушайся.

Я кивнул. И только сказал:

«Рекс,» — как пес легко подарил мне свой слух.

Сразу я различил множество разных шумов. Но все природного происхождения. Нужного нам еще не было.

— Тихо пока, — сообщил я.

— Точно?

— Точнее не бывает.

— Ну, ждем.

Ждать пришлось не долго. Рексовым слухом я действительно как локатор объял местность — и минуты через три четыре уловил легчайший рокот колес. И тут же раздался далекий, но резкий свист паровозного гудка. Его услышали все.

— Готовность номер один, — велел Никонов.

— Есть готовность, — откликнулся Минюк.

Вот показался эшелон. Вагоны крытые, открытые. На открытых — техника, автомобили, БТР. И какие-то громоздкие конструкции…

Ага! Мой опытный взгляд вмиг разгадал в них понтонно-мостовые комплекты. Средства переправы.

Теперь ясно, почему наш Генштаб придавал такое значение этому эшелону. Ценнейшее оборудование! Опрокинь мы этот состав — и на каком-то участке наступление вермахта застопорится надолго.

Вот какая ответственность легла на нас. Подвести не имеем права.

Я увидел, как рука Никонова сжала плечо Минюка, но тот сердито стряхнул ладонь командира, как помеху.

Это понятно. Сейчас сержант превратился в пружину. Продолжение взрывного устройства. Ему важно угадать момент подрыва. До секунды.

Паровоз, выбрасывая огромные клубы черного дыма, мчался со скоростью километров восемьдесят. Спешил.

Ну, спешите на тот свет, гады!

Минюк натянул веревку. Бегунковая тележка паровоза только коснулась места закладки мины — и сержант резко рванул бечеву на себя.

Тут и зрение мое обострилось до предела. Я четко увидел, как вылетела чека взрывателя.

Сработало! Сейчас рванет.

Рвануло! Точно под второй движущей колесной парой.

Вспышка. Воздушная волна. Рельс порвало как лапшу. Загнуло вверх, третье колесо паровоза налетело на изгиб — огромная машина подпрыгнула с невероятной легкостью…

И завалилась влево, на противоположную от нас обочину, увлекая за собой тендер, вагоны.

Гул, грохот. Сноп искр взмыл над поверженным паровозом.

Первые три вагона по цепочке завалились под откос, прочие удержались, но по инерции налетели друг на друга, сминаясь. Техника сорвалась с креплений. Я увидал, как полугусеничный транспортер порхнул вперед, ударил в передний вагон-«теплушку», доски вагона треснули, дверь перекосило.

— Отходите! — крикнул Никонов и бросился вперед.

В руке у него возникла противотанковая граната-«колотушка» РПГ-40.

И тут же выскочили из зарослей Коршунов с Тимохиным — один метрах в пятнадцати, другой — в сорока.

Я вмиг понял замысел — гранатами добить уцелевшую технику. Нанести максимальный ущерб.

«Отходим!» — крикнул я Рексу.

Приказ есть приказ.

Но в этот момент перекошенная дверь теплушки сорвалась — и в щель один за одним стали прыгать люди в расхристанной красноармейской форме, без ремней и петлиц.

Наши пленные!

Ясно — немцы использовали труд военнопленных при наведении переправ через водные преграды. Дармовая рабочая сила.

Первые гранаты влетели на платформы с техникой. Взрыв, пламя, дым. Никонов выхватил вторую, швырнул.

Первые пленные бежали к нам, в лес, а из вагона прыгали и прыгали другие.

«Рекс, на месте!» — крикнул я. А Минюку:

— Вперед!

Ребят надо было выручать.

Охрана эшелона спохватилась. Я увидел, как немцы тоже выпрыгивают из вагонов, бегут, орут. Ближайший ко мне, со злой перекошенной мордой вскинул автомат, длинной очередью пустился полосовать по бегущим.

Несколько человек упало.

Ах ты, тварь!

Мои глаза вдруг превратились в живой бинокль — это зрение Рекса мгновенно подключилось ко мне. И движения обрели предельную четкость: ни сантиметра лишнего.

Приклад карабина взлетел к плечу. Палец лег на спуск. Прицел и мушка совместились на груди нациста.

Выстрел — и нацист рухнул наземь.

— Лови, гнида, — процедил я, передернув затвор.

Третья партия гранат полетела на платформы с техникой. Взрывы грянули почти синхронно.

Пленные продолжали бежать, по ним стреляли. Кто падал, кто бежал дальше.

— В лес! — крикнул наш старший. — В лес глубже!

В этот миг из-за ближнего вагона вынырнул немец.

Ствол его автомата был нацелен точно на Никонова.

— Старшой, опасность слева! — отчаянно крикнул я.

Он резко повернулся, но я успел быстрее. Я сам удивился скорости работы рук, да и всего тела. Приклад в плечо — спуск — выстрел. Автоматчик рухнул, не успев выстрелить.

«Хозяин, ты как? — выкрикнул Рекс. — Я к тебе!»

«Нет! На месте! Сам справлюсь!»

Я рявкнул это так, что чуть не оглох.

Никонов уже сорвал с плеча ППД, умело открыл огонь. Не поливал пулями пространство, а бил концентрированно, подавляя ответный огонь противника. Как говорится — не давал ему поднять головы.

По характерному звуку я понял, что Тимохин с Коршуновым делают то же самое.

— Скорей! Скорей! — надрывался Никонов, подгоняя бегущих.

Их всего было, по моим прикидкам около сорока. Кто-то упал убитым или раненым, кто-то успевал добежать до спасительного леса. Немцы, хоть и находились под профессиональным давящим огнем нашего спецназа, пытались отвечать, и я успел услышать свист пуль рядом со мной, и один бедолага из вагона, бежавший с лицом, исполненным надежды и восторга…

Вырвался! Повезло! Уже, наверное, простился с жизнью, с родными, смирился с тем, что сгинет в плену, не вернется домой — и вдруг луч счастливой звезды коснулся его судьбы. Решил спасти. Счастье! Вот оно, счастье!..

Сиянием этой звезды и было озарено лицо парня, когда его скосила шальная пуля.

Умер мгновенно, я это видел. Упал с разбегу, и все. И не шелохнулся.

Еще несколько пуль свистнули рядом.

Я действовал все так же. Зрение — вижу муху за километр. Скорость движений — второй Рой Джонс. Выстрел — и моя пуля со звоном пробила каску немца, от этого предсмертно мотнувшего головой, как норовистый конь. Затвор карабина передернул в полсекунды.

Последние из спасшихся добежали до леса.

Никонов, четко хлестнув короткими очередями по нескольким стрелкам противника, бросился назад:

— Отходим!

«Рекс?»

«В норме, хозяин».

«Отходим».

«Есть!»

А вслух:

— Минюк! Сержант! Уходим.

Он почему-то не откликнулся.

Я обернулся — Минюк лежал, незряче глядя мертвыми глазами в стылое небо.

— Никонов! — крикнул я. — Сержант погиб.

— Война, брат, — мельком кинул он. — Бежим!

Он даже подтолкнул меня, и обернувшись, шарахнул напоследок из ППД. Очередь внезапно осеклась — опустел диск.

«Рекс, бежим».

«Бегу, хозяин».

Спасительный лес принял нас в родные объятия. Фигуры недавних пленных маячили невдалеке — парни явно ждали нас и наших указаний.

— Вперед! — крикнул я. — Дальше, дальше! Отрываемся. Держите зрительный контакт! Чтобы каждый видел хоть одного другого.

И мысленно:

«Рекс, следи за ними, чтобы не потерялись. Незаметно для них. Чуть что, сигналь мне».

«Принял, хозяин».

— А ты молодец, — одобрил Никонов. — Толковое распоряжение. Километров на пять оторвемся — считай, спасены. Только темп надо держать.

И он крикнул:

— Эй, ребята, поднажми! Спасение в быстроте.

— Рады бы, — прохрипел ближний к нам освобожденный — длинный худой дядя в прожженной на подоле шинели, — да силенок небогато. Провиант-то у немца сам понимаешь, какой был. Кишка с кишкой поют за упокой… Абы не сдохнуть, только и всего.

— Да уж ясно. Но надо через «не могу». Не для того же вы спаслись, чтобы вновь попасть к немчуре. А то и помереть.

— Это да…

А я с пронзительной остротой вспомнил того парня. Какое у него было лицо! Счастливое. Какая удача вдруг снизошла к нему!.. И все для того, чтобы через несколько секунд пуля оборвала все.

Вот как так? Где на свете справедливость⁈

Наверное, в том, что умер он свободным, а не пленным. Хоть так — и это плюс.

«Хозяин,» — окликнул Рекс.

«Да?»

«Ты загрустил?»

Пес не прочел моих мыслей, но угадал настроение.

«Нет, — улыбнулся я. — Просто задумался».

Нас догнал Тимохин. Он тяжело дышал. При всей его подготовке бежать пришлось на пределе сил. Да еще два автомата за спиной.

Никонов окинул бойца взглядом, помрачнел.

— Как? — только и спросил он.

— Мгновенно. Одна пуля. Автомат я забрал. Не пропадать же добру.

— Так.

Вот и вся эпитафия павшему Коршунову. И это никакая не черствость. Это реальность войны.

— Долго еще, командир? — обернулся красноармеец в прожженной шинели.

— Скажу, — хмуро откликнулся Никонов. — Твое дело поспешать.

— Мое дело теперь немца бить смертным боем. Рассчитаться за плен. Струсил, сдался, — зло и беспощадно к себе сказал он. — Теперь вдвое биться надо.

— Вот для этого и спеши, — логично сказал старший.

Бывшим пленным на самом деле было трудновато — они уже много дней провели на низшей грани рациона. Может, и ниже нее. Однако, стимул был не то, чтобы велик, а запределен. Все силы, без остатка спасенные бросили на то, чтобы спасение не сорвалось — а в крайних случаях человек совершает невозможное. Включает резервы, о которых сам не знал.

«Рекс, как дела?»

«В норме, хозяин. Все на месте. Никто не отстал. Я слежу».

«Так держать,» — взбодрил я пса.

Наконец, наш старший решил, что оторвались. Теперь нас точно не найдут.

— Эй, спасенная команда! — зычно объявил он. — Стоп машина. Привал.

Бывшие пленные как стояли, так и повалились наземь. Отчаянный заряд сил сразу кончился.

Да я и сам почувствовал, как ноги подкосились. Сел, прислонился спиной к сосновому стволу — и понял, что сейчас не встану. Не то, чтобы встать — шевельнуть рукой, ногой сил не было.

«Рекс, — позвал я, — ты как?»

«Устал, хозяин».

«Отдыхай. Потом постарайся подкрепиться по дороге».

«Да».

Я закрыл глаза, постарался расслабиться. Несложная истина открылась мне: наше с Рексом боевое братство, слияние в одну боевую машину, так ярко пережитое сегодня — это не просто так. Это огромная затрата энергии. Теперь я как выжатый лимон.

С одной стороны, так. А вот и вторая сторона, она опять же истина: лес — это огромный живой организм. Биогенератор. И я для него свой. Он вырабатывает энергию, которой я могу подзаряжаться, восполнять свои затраты. Вот я прислонился спиной к сосне — и чувствую, как от нее идут в меня живые токи. Это мой родной лес. Он помогает мне.

Последнее я мысленно промолвил с силой — и Рекс меня услышал.

«Да, хозяин. Я тоже чувствую. Я от леса набираюсь сил».

«Вот-вот, — обрадовался я. — И я о том же».

Ведь этот случай с молнией и моим необычайным переселением из одной эпохи в другую — он не мог быть просто случайностью. Это задание от Вселенной — звучит помпезно, но так оно и есть. И не удивительно, что я стал обладателем уникальных способностей. И они важны не сами по себе. Они даны мне, чтобы я сделал нечто такое, чего не сделает никто. И вот первый шаг есть. Мы с Рексом сомкнулись в боевой сплав со сверхвозможностями. Мы ощущаем единство с родной природой. Такому дуэту под силу решать большие задачи. Значит, и будем их решать.

Я думал об этом и чувствовал, как силы быстро восстанавливаются. И слышал, как бойцы НКВД разбираются с красноармейцами.

Те все оказались военнослужащими разных инженерно-саперных и строительных подразделений Северо-западного фронта. В основном — из понтонно-мостового батальона 3-й танковой дивизии, участвовавшей в тяжелых боях за город Остров. Немцы отобрали среди пленных специалистов именно такого профиля, погрузили в этот эшелон…

— Сколько всего человек? — спросил Никонов.

— Точно не знаю, — сказал один — наверное, довольно молодой человек, но выглядевший старше своих лет. Впрочем, все они были такие изможденные. — Точно не знаю, два или три вагона. Думаю, порядка ста человек. Может, и больше. Везли на строительство какой-то важной переправы — нетрудно догадаться.

Никонов внимательно посмотрел на него:

— Вы командир?

— Капитан. Командир роты.

— Член партии?

— Беспартийный. Я из запаса призван. Инженер-гидростроитель, плотины строил. А коммунистов немцы отделяли. Иных… на месте. А иных куда-то увозили. Куда — неизвестно.

Старший группы кивнул:

— Это понятно. Еще командиры есть?

Выявилось — еще один лейтенант. Старшина и три сержанта. А всего двадцать семь человек.

— В вагоне было больше, — сказал капитан. — Но кто не успел, кого немцы положили при побеге…

Я еще раз «спросил» Рекса, и он заверил, что в лесу никто не отстал. Все на месте.

«Уже неплохо, — сказал я. — Как себя чувствуешь?»

«Восстанавливаюсь. Это хорошо. Это ведь от леса, от земли идет сила?»

Еще раз подивившись Рексову прогрессу, я подтвердил, что так оно и есть.

И мы с ним вновь проверили себя: «просканировали» местность.

Спокойно. Видать, охрана поезда не рискнула пуститься в погоню. Побоялась, что и другие пленные могут разбежаться — это, во-первых. А во-вторых, мы ее, эту охрану, все же проредили порядком. Ресурсов на преследование не осталось.

Так что в целом операцию можно признать успешной. Эшелон с дорогостоящим понтонно-мостовым оборудованием практически уничтожен. Освобождены без малого три десятка военнопленных, которые теперь пополнят отряд. Потери — да, куда же без этого. Минюк и Коршунов.

Никонов разрешил всем отдохнуть двадцать минут. Перекусили чем есть. Мы трое — я, Никонов, Тимохин — не стали обедать, все запасы отдали бывшим пленным. Воду тоже. Досталось, конечно, по крошке и по глотку на брата, но все же лучше, чем ничего.

Дальше предстоял марш-бросок без провизии. В ограниченном темпе.

— Пошли, ребята, — приказал старший. И мы пошли.

Маршрут закончился благополучно. Шли долговато, что тут говорить. Как говорится, зачет по последнему, а иные из красноармейцев обессилели так, что приходилось вести их под руки.

Тем не менее, дошли. На Северном посту нас четко, по всем правилам встретили — ну, а дальше завертелось колесо распорядка. Нескольких человек Тарасов сразу же определил в свой лазарет, а у Пашкова и Денисова возникла головная боль: как обеспечивать провиантом увеличившийся отряд. Еще двадцать семь ртов. Чтобы они стали полнокровными боевыми единицами, надо срочно наращивать рацион.

Никонов доложил о результатах рейда. После чего начальство долго совещалось, «смертный медальон» Минюка забрал Самсонов. А назавтра меня внезапно вызвал Пашков.

— Садись, Крылов, — сказал он. — Потолкуем.

Сели.

— Ты, говорят, очень неплохо себя проявил в боевой операции, — дружественно и как бы конфиденциально сказал командир. — Сам как считаешь?

— Начальству виднее, — скромно заявил я. — Но я старался. Это Никонов сообщил?

— Да.

— Кстати, товарищ старший лейтенант. Я так и не знаю до сих пор ни имени его, ни звания. Секрета нет?

— Да какой секрет. Звать его Валерий. Сержант госбезопасности. Тебя отрекомендовал самым лучшим образом. Зрелый, говорит, парень. Для своих лет, говорит, просто удивительно… Как так получилось? Ты же наверняка сам это чувствуешь. Можешь объяснить?

Сказано приветливо, почти шутливо. Но так, что без ответа не отскочить.

Я это просек сразу. Да уж, умеют ребята из НКВД и в корень взглянуть, и к человеку подход найти. Ответить надо в точку.

Я мгновенно смекнул:

— Так я же хотел в военное училище поступать. И даже не хотел, а собирался. В инженерное. Лучше всего, конечно, в Ленинградское. Имени Жданова.

В истории инженерных училищ РККА я ориентировался неплохо. Был знакомый поисковик, майор стройбата — от него много чего узнал.

— Почему туда? — мгновенно спросил Никонов.

— Интересная профессия, — сказал я. — А потом, она от армии не зависит. И на гражданке прокормит. Случись что.

Одобрительная улыбка поползла по лицу старлея:

— Толково… Это крестьянский здравый смысл в тебе говорит. От земли.

— Еще бы, — подтвердил я, тоже бегло улыбнувшись.

— Ну и как готовился?

— Налегал на точные науки в школе. Ну, школа деревенская, сами понимаете — не академия наук: один учитель на все случаи жизни. И химия, и немецкий язык, и санитария с гигиеной… Но я все, что мог, проштудировал. По алгебре, геометрии, физике. Географии. Карту научился читать. Топографическую. А физическая подготовка — так в деревне она сама собой. Комплекс ГТО у нас не проводился, но я сам старался нормативы выполнить. Вроде бы получалось.

— А с немецким у тебя как? — спросил он.

— Вот тут слабовато, — честно признал я. — Гутен морген, гутен таг — бьем по морде, бьем и так. В этих пределах.

Он как будто хотел сказать еще нечто, но тормознул себя. Сказал так:

— Ладно. Это дело наживное. А вообще, молодец. От командования отряда объявляю благодарность.

Тут мы оба встали, и я четко проскандировал:

— Служу Советскому Союзу!

— Садись. Если дело так пойдет дальше, можно будет представить. Вполне.

Он произнес это с особой многозначительностью.

«Представить» — то есть предложить мою кандидатуру к награде.

Что ж, возражать не стану.

— Постараюсь оправдать доверие, — сказал я.

На этом разговор закончился. Но я не сомневался, что меня ждет продолжение.

Впрочем, покуда дни пошли-побежали без него.

Бывших пленных тщательно проверили — точно рентгеном просветили. И обнаружили одного минера-профессионала. Некто рядовой Веревкин. Тихий, неказистый, несколько унылый мужичок лет тридцати родом из какого-то уральского зажопья. Тем не менее, взрывное дело он знал хорошо. Мы с Михалычем успели убедиться в этом — естественно, что Веревкина зачислили в наше подразделение.

— Ну, допустим, соображает-то он не худо… — рассуждал вслух наш главный спец.

Но мне казалось, что чего-то ему в Веревкине не нравится. Да, впрочем, и понятно: при всем своем умении не боец тот. Не солдат. Да вообще не мужик. Трудно представить, чтобы нормальная женщина или девушка могла обратить внимание на такую амебу.

Но здесь уж выбирать не приходится. Кого Бог послал, того послал.

Естественно, что главнейшими заботами нашего руководства стали добыча провианта, теплой одежды, обуви и топлива на зиму. Последнее может показаться странным: лес кругом, руби, пили — вот тебе и поленья. Однако, все не так просто. Поленья надо высушить, что в первобытных наших условиях почти нереально. А чтобы сырую древесину в печи разжечь — семь потов с тебя сойдет, и то не факт, что разгорится.

Как мы решили сумму этих проблем? Да тут один только выход и есть: поддержка местного населения. Устанавливали контакт с ближайшими деревнями, рискуя напороться на фрицев, полицаев, просто изменников. Тем не менее, дело шло. В одном селе назначенный немцами староста оказался самым верным патриотом. Статный седобородый старик чрезвычайно представительного вида: всегда опрятный, с роскошной, ухоженной серебряной бородой. Он сам предложил нам своеобразную систему «передаточных станций». Суть в следующем.

Его крестьяне ходили в лес, не вызывая у оккупантов и пособников ни малейших подозрений. Понятно: кто поохотиться, кто пошишковать, кто по грибы. На самом же деле они носили продукты, теплую одежду и дрова. Не так много, но уж как получалось. Оставляли в заранее оговоренных укромных местах, где потом все забирали наши «хозяйственные команды». А кроме того, староста, разумеется, стал очень ценным агентом. По роду службы он какой-никакой информацией владел.

Разумеется, не одной этой деревней и не одним старостой ограничивались наши вылазки. Мы наведывались в разные населенные пункты. Где встречали нас сочувственно. Помогали от души.

Русское крестьянство могло по-разному относиться к Советской власти. Большинство либо искренне поддерживало, либо относилось ровно: один черт, то ли барин сидит в поместье, то ли свой брат в сельсовете. Пусть даже он и нос дерет вверх: вылез из грязи в князи, надулся от важности, как бычий пузырь. Хрен с ним, пусть дерет, пусть дуется. Мое дело пахать, снимать урожай, зарабатывать деньги или трудодни. И чтобы семья была надежная. Все!

То есть, большинство было лояльно. Была и «скрытая контра», не без этого. Но немцев — чужаков, нечисть, незвано припершуюся на русскую землю — возненавидели почти все. Так что материальная база у нас какая-никакая, да получалась.

Мы с Рексом не раз участвовали в подобных экспедициях, шлифуя наше взаимопонимание. А лучше сказать — синергию, слияние в единое целое в боевых условиях. Я в шутку назвал наш бойцовский союз «кентавром» — конечно, пришлось Рексу объяснить смысл слова. Не стал врастать в прямой перевод с греческого, что было бы слишком мудрено. Лишь описал внешность этих существ.

«Сказка, понятное дело, — предупредил я. — Но у нас с тобой тоже близко к сказке получается. Иван Царевич и Серый волк».

Может, и зря я это брякнул, потому что Рекс немедля заинтересовался. Пришлось объяснять и этих героев.

Он выслушал внимательно, после чего по-собачьи вздохнул:

«Да, интересно. Только знаешь, хозяин… Волк он все же волк».

«Ты не любишь волков?»

«Не то, чтобы не любишь. Тут другое. Они, конечно, нам родня… Да вообще-то одно и то же. Но мы с ними как бы по две разные стороны…»

При всей продвинутости Рексу было пока трудновато выразить столь сложные темы. А мне, конечно, стало интересно. И выпытал я то, что у собак и волков взаимоотношения примерно как у бледнолицых и индейцев времен Фенимора Купера. С известными поправками, понятно.

«Ладно, — сказал я. — У нас своя сказка, верно? Егор и Рекс».

«Да, хозяин».

Время шло, предзимье превратилось в настоящую зиму: с морозами, снегами, льдами и метелями. Настал ноябрь.

В первые его дни меня и Михалыча срочно вызвали к руководству.

В хорошо натопленной землянке нас встретили Пашков и Денисов.

— Входите, — сказал комиссар. — Есть разговор.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: есть указание сверху.

Денисов покосился на Пашкова:

— Вы, товарищ командир, как человек военный, лучше изложите…

Тот не стал впустую скромничать:

— Хорошо. Смотрите, товарищи. Нам дано очень ответственное задание. Необходимо вывести из строя целую железнодорожную станцию. Какую именно — пока о том умолчу. Скажу, что это не близко. Но это другой вопрос. На первом месте сейчас вопрос технический. Вся та взрывная техника, что у нас есть — мы сможем с ней взорвать станцию? Не самую большую. Но и не маленькую. Не спешите с ответом, — предупредил он. — Подумайте.

Михалыч добросовестно задумался.

— Ну, допустим, да, — изрек, наконец, он. — Взрыватели замедленного действия имеются. Они-то сработают. Но чтобы их быстро установить, включить, быстро скрыться, и чтобы никто при этом не заметил… Это сложно.

— Но возможно? — с напором спросил Пашков.

— Если быстро все сделать…

— Значит, мы сделать обязаны, — заключил старший лейтенант. — Как можно быстрее. Готовьте оборудование.

Почти весь день наша команда: Михалыч, я, Веревкин — занимались проверкой и снаряжением мин, взрывателей, рюкзаков, их креплений — все понимали, что тащить придется изрядный груз, и неизвестно на какое расстояние. И что в целом задача не просто сложная, а сверхсложная. И что ее надо решить. Без вариантов, без оговорок. Решить или умереть. Тогда оправдают. С мертвых спроса нет.

Но я никак не собирался становиться мертвым. Я сознавал, что даже не подступился к своей главной задаче здесь. Что все происходящее, включая подрыв станции — это все необходимо, но всего лишь приближение к тому, ради чего я здесь.

Ближе к вечеру к нам в землянку неожиданно нагрянул Пашков. Придирчиво осмотрел результаты наших приготовлений. Остался доволен, хотя вида и не подал. Но я заметил.

— Ладно, — сказал старший начальник. — По делу: выход завтра до рассвета. Тогда узнаете маршрут и цель задания. Сейчас отдыхать.

И сделал крохотную паузу перед тем, как сказать:

— Пойдут Крылов и Веревкин.

Что вызвало волну — нет, даже взрыв возмущения Михалыча:

— Как⁈ Я не понял. Это что же мне опять отсиживаться? Это почему, допустим⁈

— Вы слишком ценный кадр, Воронов, — невозмутимо заметил старший лейтенант. — Мы пока не можем вами рисковать.

Классическая «лесть оппоненту» — прием, известный со времен античных ораторов. Но Михалыча это не утешило.

— Ага… Настолько ценный, что его не используют! — бунтовал он. — Держут под замком, так, что ли? В бабкином сундуке. Тогда где тут смысл-то⁈

Логика в словах старшего минера, бесспорно, была. Однако и у командира свой резон имелся. Правда, он его не раскрывал.

Но я угадал.

Если старшим группы назначен Никонов — а это наверняка так — то он, должно быть, категорически заявил, что в качестве минера с ним отправится Крылов. Дальнейшие же умозаключения совсем простые: отпускать обоих надежных спецов нельзя, а Веревкин пусть идет вторым номером на подхвате. Заодно посмотрим, чего он стоит.

— На ваш век войны хватит, Воронов, — внушительно говорил Пашков, — не сомневайтесь даже. А пока так. Приказы не обсуждаются — понимаете, надеюсь?

— Чего ж тут не понять…

— Вот так. И вообще, бросайте эту вольницу: хочу, не хочу… Мы регулярная часть Красной армии. Специфическая, да. С особыми задачами. Но дисциплина и субординация такие же, как везде. Все ясно?

— Так точно…

— Выполнять. Отбой! Крылов, Веревкин — подъем в четыре ноль-ноль.

Я давно уже ощущал беспокойный ропот Рекса, но осадил его командой:

«Тихо, брат. Чуть позже».

Ему я соорудил вполне уютный шалашик из хвойных ветвей, с хвойной же подстилкой. Для пса — в самый раз. Там он и обретался, и мы с ним постоянно беседовали вечерами: я в землянке, он в шалаше — на разные интересные темы.

А сейчас я вмиг прикинул: Никонов ведь настоял на том, чтобы в рейд шел я — потому, что он, не зная того, имел дело не просто с Крыловым, а с «кентавром». Нашей с Рексом боевой био-машиной. А завтра мне предстояло идти одному.

Теперь же надо было объяснить это своему другу.

«Рекс, дружище… Ты же понял: в этот рейд нам двоим нельзя».

Пауза. Но вот здравый ответ:

«Да, хозяин. Конечно, понимаю. Но я постараюсь и отсюда быть с тобой на связи. Чтобы наш кентавр работал».

У меня аж потеплело в сердце. Я бы даже сказал — розы там расцвели.

«Давай попробуем, — согласился я. — Эксперимент».

«Эксперимент… — подумал Рекс, — это проверка?»

«В том числе».

Точность формулировок — для меня святое. Не могу я соглашаться с шаткими истинами.

«То есть, это не совсем одно и то же?»

«Именно так. Эксперимент — больше, чем проверка…»

И постарался донести до пса тонкости понятий. Рекс — молодец, конечно, он все хватал на лету, все понимал:

«Ясно. Значит, проведем эксперимент».

«Да».

Рекс мысленно поворчал. И молвил:

«Хозяин, мне Веревкин не нравится».

«Почему?»

«Темный он какой-то. Закрытый. И как будто боится чего-то».

Я мысленно нахмурился. Чутью Рекса я доверял абсолютно.

«Учту, — сказал я. — Буду за ним приглядывать. Все, брат, спать».

«Спокойной ночи, хозяин».

Сон нашего кентавра — тоже феномен. Мы взаимно погружали друг друга в очень глубокий, целебный сон, прибавляющий нам сил. Оба впитывали энергию природы. Родного русского леса. Правда, чем прочнее наступала зима, тем труднее было это сделать — но все же прилив сил был. Через четыре-пять часов такого сна я вскакивал заряженный по «не могу», чувствуя, что готов согнуть весь мир в дугу.

Ну и сейчас в четыре утра проснулся бодрый, ясный, услыхал от Рекса:

«Доброе утро, хозяин!» — ответил тем же. Растолкал Веревкина:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Залихватская бодрость распирала меня, хотелось шутить, даже дурачиться.

— Слушай, — внезапно осенился я, — а как тебя зовут?

Веревкин был настолько невзрачный тип, что мне до сих пор не поинтересовался его именем. А может, он и говорил, да я забыл.

— Меня-то? — он вяло собирался, никак не отреагировав на «графа». — Серафим.

— Шестикрылый?

— Чего?..

— Нет, ничего. Имя, говорю, красивое.

— Да у нас пол-деревни такие. Януарий, да Гермоген, да Каллистрат…

Староверы какие-нибудь — подумал я, но вникать не стал. Спросил Рекса:

«Не врет, как считаешь?»

«Не похоже».

Ну и ладно — решил я. Серафим, так Серафим.

— Готов, херувим? — беззлобно понизил я его в ангельском чине. Но он, видно, этого не понял.

— Готов…

«Рекс, бывай! Скоро увидимся».

«Давай, хозяин! Я всегда буду стараться с тобой быть. Всегда. Каждую минуту. Как получится, но изо всех сил!»

«Верю, брат. Я тоже. Ну, жди, я пошел. Долгие проводы ни к чему. А связь будем держать по возможности».

И мы с Веревкиным пошли, таща взрывное оборудование. Сбор как всегда — у медпункта. Бодрствовал и доктор Тарасов, давал наставления и снабжал препаратами:

— Обезболивающее… А вот это таблетки для бодрости, — он вручил Никонову какую-то трубочку. — Но это на крайний случай. Совсем на крайний.

— Трофейные? — спросил Никонов, разглядывая упаковку. — Что, марафет какой-то?

— Ну… — замялся медик, — в известной мере. Но если не злоупотреблять, то ничего. А бодрость духа поднимет. Но повторю: на самый крайний случай. Немцы уже лет пять как это делают. Фирма «Теммлер Верке».

— Ладно, — Никонов огляделся. — Все в сборе? Проверить снаряжение!

Проверили. Все на месте. Взрывные материалы, оружие, продукты, медикаменты.

— Вперед.

«Рекс,» — позвал я.

«На связи, хозяин».

Пошли. Семь человек. Никонов — старший. Бойцы Тимохин, Ярченко, Лаврентьев, Бояринцев. И мы с Веревкиным.

— Крылов, — как бы полушутя заметил Никонов, — ты в лесу в своей стихии. Пойдешь в авангарде?

— Как прикажете. Только какой курс?

— Северо-северо-запад.

Кентавр здесь еще работал. Посыл Рекса, обострявший мои чувства, позволявший ориентироваться в темноте, вел меня уверенно, а за мной и остальных. Хотя…

Хотя я чувствовал, как с расстоянием связь слабела. И это было так грустно — как бывает, когда надолго покидаешь родной дом. Но что же делать…

И вдруг я ощутил мощный внутренний всплеск. Кентавр встрепенулся.

В первый миг я не понял, но тут же сообразил: моя эмоция сорвала Рекса с места. Он не выдержал. Бросился вдогонку.

«Хозяин! Я с тобой. Не оставлю тебя!»

Я даже не успел выругать его. Теперь уж ничего не поделать. И прятаться нет смысла.

Рекс летел через темный лес стрелой — все видя, все замечая, все слыша. Он нагонял нас стремительно, а я грешным делом чуть замедлил темп движения.

Вдруг один из бойцов — Ярченко вроде бы — насторожился:

— Командир. Звук сзади. Кто-то бежит.

На что был ко всему готов Никонов, но и он удивился:

— Да кто… — и осекся, потому что сам услыхал.

Я вмиг вмешался:

— Ребята, это пес мой, должно быть. Рекс. Не выдержал.

Никонов матюкнулся:

— Да это что за цирк шапито⁈ Гони его, своего пса, к чертовой матери.

— Товарищ сержант госбезопасности, — заговорил я официальным языком, — разрешите доложить…

И так убедительно, даже страстно сумел объяснить, что Рекс — пес совершенно особенный, что он нам пригодится, что он на вес золота… — что командир группы проникся моим красноречием. А может, и вправду подумал, что хорошая служебная собака в рейде только в плюс.

Словом, не знаю, что там сомкнулось-включилось в голове у него, но без большой охоты он все же сказал:

— Ладно. Под твою ответственность. Но смотри, станет помехой — придется пристрелить.

«Хозяин, зачем он так говорит?» — огорчился Рекс.

«Война, Рекс. Не шутки. Но мы помехой не станем».

«Конечно».

— Ладно, — сказал Никонов. — Раз уж остановились, слушай мою команду.

И раскрыл суть задания.

Нам необходимо вывести из строя железнодорожную станцию Торошино. Это километров тридцать северо-восточнее Пскова. Если сделаем это, парализуем логистику противника надолго. Задание сложное, но не менее сложно добраться туда. Расстояние большое.

Сержант поделился оперативной информацией:

— По агентурным сведениям, в Тимошкино расположилась немецкая автоколонна. Наша задача: угнать один грузовик. Проселочными дорогами выйти на Торошино. Пока темно, должны успеть. Не разглядят. Главное — завладеть машиной. Вперед!

Вскоре были в Тимошкино. Заснеженная деревня спала, а на окраине, у бывших колхозных конюшен, стояли пять грузовых машин с тентованными кузовами. Два здоровых «Мерседеса» L-4500 и три «Блитца» поменьше. И прохаживался, ежась от мороза, часовой с поднятым воротом шинели, с каким-то самодельным тюрбаном на башке. Униформа вермахта не предполагала нормальных зимних головных уборов — необъяснимое легкомыслие при планах воевать с Россией.

— Товарищ сержант, — шепнул я. — Рекс его уберет. Тот даже не пикнет.

— Кого? — странным тоном спросил Никонов. — Часового?

— Да, — и беззвучно велел:

«Рекс, сюда!»

Пес мгновенно оказался рядом:

«Я здесь».

Командир группы все еще недоумевал. Похоже, он все не мог поверить в возможности нашей овчарки.

«Я сейчас скомандую,» — предупредил я.

«Понял, хозяин».

— Взять, Рекс, — едва слышно сказал я и хлопнул пса по холке.

Тот рванул, как выстрел. По дуге зашел на немца сзади. Несся бесшумно, точно призрак, прямо летя над снежной целиной. Зрелище, завораживающее свирепой красотой.

Пес прыгнул почти на голову врага — и клыками полоснул ему шею слева.

Немец взмахнул руками, упал, вскочил — но на колени, подняться дальше, видать, не смог. Схватился левой рукой за шею.

Из рваной раны между пальцами хлестнул фонтан крови, в ночи, на белом снегу показавшейся черной, как нефть. Не знаю, распорол ли ему Рекс вместе с артерией и голосовые связки — но он дергался и силился встать молча.

И Никонов рванул вперед молча. И мы все вслед за ним.

В его руке блеснуло лезвие.

Нож разведчика. НР-40. Со свирепой силой сержант ударил врага в шею, точно под затылок. Мощное лезвие перерубило позвоночный столб. Немец упал ничком, так не издав ни звука.

— Бояринцев! — обернувшись, яростным шепотом велел сержант. — Проверь машины. Лучше «Блитц». Запустим?

Боец сунулся в кабину одного «Опеля», под рулевую колонку. Должно быть, выдернул провода зажигания, чтобы замкнуть накоротко.

— Есть искра! — столь же отчаянным шепотом-криком отозвался он.

И мы по команде Никонова принялись выводить из строя прочие грузовики. Лезли под капоты, беспощадно выдирали провода из свеч, из трамблеров, обрывали все шланги, что можно было оборвать. Бросились к «Опелю» — Бояринцев и Никонов в кабину, остальные в кузов. Я подсадил Рекса. Туда же кинули карабин погибшего немца — кто знает, где и как это может пригодиться.

Взревел мотор, машина рванула вперед. На холодном моторе, конечно, так делать не рекомендуется, но нам-то авто нужно было часа на два-три, а дальше — черт с ним.

Бояринцев погнал как мог быстро, но аккуратно — чтобы и холодный двигатель не захлебнулся, но и чтобы оторваться по максимуму. Я услышал, как под колесами прогрохотали доски какого-то моста. Не знаю, спохватились ли немцы, стреляли нам вдогон, пытались преследовать… Может, и пытались, но я ничего не увидел, не услыхал. Мотор прогрелся, теперь Бояринцев гнал, не щадя движка и ходовой части.

Нас в кузове нещадно мотало. Я обхватил Рекса, придерживал его, не забыв поощрить:

«Ты молодец! Просто молодец. Настоящий разведчик-диверсант».

«Я старался, хозяин».

«Вижу. Теперь ты точно заслужил авторитет».

Разведчик Лаврентьев как будто подслушал наш мысленный диалог:

— А пес-то у тебя на самом деле того… Ученый!

— Я и учил, — со скромной гордостью заявил я.

— Он впрямь как будто соображает.

Мы с Рексом, не сговариваясь, мысленно рассмеялись.

«Хозяин, он не может представить пса, который умеет думать…»

«Ну и неважно. Главное, мы представляем. И делаем свое дело».

Лаврентьев и Тимохин заговорили о возможностях животных, собак в частности. Они не спорили, а вспоминали случаи из жизни, служебной практики, подтверждавшие собачьи смекалку, преданность и прочие позитивы.

Рекс, слушая все это, махнул хвостом, задев меня по ноге:

«Все правильно говорят. Но полностью всего не знают…»

Я дружески потрепал его по загривку:

«И не поверят, если попробуешь рассказать…»

Наговорившись, бойцы умолкли. Несмотря на качку, попытались задремать. Ярченко тоже. Получалось это у них не очень. А вот Веревкин и того не попробовал. С унылым лицом мотался из стороны в сторону, но упорно смотрел перед собой. Я это видел по блеску глаз. Какую думу думал — неведомо.

Мне тоже подумалось, что неплохо было бы вздремнуть:

«Рекс, как считаешь?»

«Думаю, не получится. Но давай попробуем. Вместе у нас это должно получиться».

И мы погрузились в обоюдную целебную дрему, вызывающую приток энергии. Даже вроде бы как тепловое облако окутало нас обоих — приятно на морозе-то. Не ахти какая стужа, но порядка минус десяти есть.

Так ехали, ехали. Время для нас с Рексом пронеслось быстро. Я приоткрыл глаза, скосился вправо — стало светать. И вскоре рассвело совсем. Машина круто повернула вправо, подпрыгнула на ухабе, остановилась. Хлопнула дверца кабины.

— Вылезай! — команда Никонова.

Перемахнув через борт, я огляделся: опушка, лес, дорога. Вдали видна линия электропередач.

Сержант обрисовал ситуацию:

— Мы находимся немного восточнее Пскова. На карте показывать не стану, некогда. Станция Торошино — севернее. Вот так если через лес пройти, через несколько часов должны выйти. Переход непростой. Машину надо отогнать. Все лучше, если наши следы обнаружатся не от нее. Бояринцев, твоя задача.

— Там, дальше, пригорок, — усмехнулся наш шофер. — Снега почти нет. Так я оттуда.

— Давай, — согласился Никонов. — Нагонишь. А мы — вперед.

И тут он посмотрел на Рекса. Скупо обронил:

— Молодец пес. Беру свои слова обратно.

«Принято,» — с юмором отсигналил мне Рекс. Я лишь улыбнулся.

Бояринцев полез в кабину, а мы устремились вперед.

Ходьба по зимнему лесу — то еще упражнение. Я вспомнил наш разговор с Пашковым про нормы ГТО. Вот тут три таких нормы.

Снегу здесь почему-то было побольше, чем в нашем «партизанском» лесу. Стало быть, идти труднее. Но мы с Рексом включили режим кентавра, поддержали друг друга. Между прочим, у нас это теперь получалось почти автоматически.

Ну и разведчики шли неплохо. А вот Веревкин начал сдавать. Что и понятно — он же не спецназовец. Пришлось разгрузить его, часть ноши взвалить на себя. Физиономия взрывника, и без того кислая, стала совсем плачевной.

Никонов решил проблему просто.

— Веревкин, — сказал он. — Здесь не родной колхоз, никто с тобой нянчиться не станет. Усвоил?

— А чего, в колхозе нянчатся, что ли?..

— Не знаю, я городской. В колхозе не жил. Но скажу так: будешь отставать, придется тебя пристрелить.

— За что, товарищ сержант? — заныл ангельский тезка.

— За плохую физическую подготовку, — невозмутимо разъяснил начальник. — Поэтому собери все силы в кулак и шагай.

Подействовало. Подтянулся.

Миновал полдень, короткий полузимний день начал меркнуть, когда обозначилась близость железнодорожного узла: паровозные гудки, стук стальных колес, запах горелых угля и дров. Все это делалось слышнее и отчетливее.

И вот мы вышли на тропинку. Явно прохоженную, протоптанную давно. Ходили тут во все времена года.

Я сразу подумал, что эта тропа привязана к станции. Никонов, видно, сообразил то же самое.

— Вот что, — сказал он. — Тут есть шанс взять «языка». Давайте-ка маскироваться. Если какой фриц пойдет — будем брать. Работаем.

И мы скрылись в ближних еловых зарослях. Я шепнул Никонову:

— Товарищ сержант, мы снова можем Рекса задействовать.

— Подумаем, — ответил он.

На наше счастье, ждать пришлось недолго. Мы с Рексом вошли в привычный рабочий режим — и вскоре услышали торопливые, скрипучие по снегу шаги.

Рекс умело сделал «стойку».

— Идет, — чуть слышно произнес я.

Уже заметно смеркалось. В тусклом свете показался молодой немецкий офицер. В шинели, фуражке, шикарных хромовых сапогах. Все это было мало приспособлено под зиму, он спешил, ежась, на бегу растирая уши перчатками. Шинель стянута ремнями с кобурой.

Я вопросительно глянул на Никонова. Тот молча кивнул.

«Работаем?» — спросил Рекс, и я ощутил, как по его телу прошла дрожь азарта.

«Да!» — подтвердил я, хлопнув пса по холке.

Так же бесшумно Рекс точно выстрелил из засады, бросился вдогон за немцем, словно летя над снегом. Но тот, зараза, все-таки услышал. Либо почуял что-то.

Он обернулся, глаза его округлились — увидал невесть откуда взявшегося, как собака Баскервилей, пса. И мгновенно выдернул из кобуры «Парабеллум».

Кентавр сработал как из пушки.

Я не успел понять как — бешеная вспышка силы подбросила меня, и хоть не до мыслей мне было, но одна сверкнула звездой: «Прогресс! Раньше такого не было».

Немец, увидев меня, замешкался. Его залихорадило: в кого стрелять? В пса или человека⁈

Это доля секунды. Но она решила все.

Рекс не то, что прыгнул. Он взлетел. И он «в кентавре» обретал свойства, ранее неведомые. Мог мчаться и атаковать как самолет-перехватчик.

Немец дернулся туда-сюда — и Рекс в прыжке перехватил его руку с пистолетом.

От удара двухпудовой ракеты враг полетел на снег. Выронил оружие. И тут же подоспел я.

А через секунду и прочие. В руке Ярченко был НР-40.

Боец сунул клинок к самым глазам немца, страшным шепотом требуя:

— Силянс! Силянс! — в горячке, видно, спутав французский язык с немецким.

— Лайзе! — поправил Никонов.

Но пленник, похоже, не собирался выполнять команды. Напротив, разинул рот, чтобы заорать. И мгновенно и ловко сержант заткнул ему глотку кляпом. То есть перчаткой. Надежно. Языком вытолкнуть ее немец не мог, а руки были прочно заблокированы.

Сильно дыша носом, он уставился на нас. Во взгляде путались страх и ярость.

Внешне он был прямо эталон арийца — голубоглазый блондин с четкими, твердыми чертами лица. Это было видно даже несмотря на безобразно заткнутый кляпом рот. И на то, что эта арийская внешность была искажена испугом, бешенством и прочими сопутствующими чувствами. Но бешенство остывало, а страх нарастал. Обер-лейтенант (я определил по погонам) с каждой секундой осознавал, что он влип более, чем крепко.

Плюс к тому Рекс грамотно давил ему на психику, скалясь и угрожающе ворча.

— Лайзе, — негромко повторил Никонов и выдернул кляп.

Немецким он владел не особо, но на данном уровне годилось. Тихо, но внятно он потребовал рассказать, как можно незаметно проникнуть на территорию станции.

Обер-лейтенант смотрел безумным взглядом. Страх терзал его, но арийское воспитание, ненависть к «недочеловекам» не отпускали. Скривив губы, он не сказал, а прямо-таки выплюнул оскорбление:

— Унтерменш…

Меня это не обидело — много чести обижаться на поганого нациста. Но и оставлять его скотство безнаказанным тоже нельзя.

Тут во мне сработал Михаил Суворов — поисковик и реконструктор, много знающий о методах эффективных допросов. Несомненно, знали о том и мои коллеги-разведчики. Но я успел первым.

Я сунул немцу в пасть свою рукавицу, а в галифе повыше колена воткнул свой НР-40 — на диверсионный выход им меня снабдило руководство.

Немец взвыл, насколько позволял кляп. А я еще и шевельнул клинок в неглубокой ране.

— Сейчас заговорит, — сказал я.

И выдернул рукавицу.

— Шпрехт, — велел сержант.

В самом деле сработало. Уберменш сдулся. Нервно кривясь, он стал отвечать на интересовавшие нас вопросы. Сказал, как лучше проникнуть на станцию. Ответил на вопрос о системе охраны. А главное — сообщил, что часа через полтора в Торошино прибывает эшелон с горючим.

Вот что нож животворящий делает!

Никонов удовлетворенно кивнул. Видимо, такой информации и ожидал. На это и нацеливало наш отряд вышестоящее командование. Не знаю уж, Генштаб или НКВД. А впрочем, и то и другое подчинено ГКО и работают в одной упряжке.

Сержант свел брови — размышлял секунду.

— Так, понятно, — сказал он. — Похоже, не врет. Ладно. Действуем.

Не знаю, понял обер-лейтенант эти слова, или угадал интонацию — но в любом случае смекнул, что пришел его смертный час. Это подхлестнуло его — и честно говоря, ребята оплошали.

Сильнейшим рывком немец выскользнул из рук бойцов. Ударом ноги в грудь отбросил Бояринцева. Вывернулся и бросился бежать.

Рекс метнулся за ним, но еще быстрее оказался Ярченко. И пущенный им нож. Сверкнув в сумерках лезвием, НР-40 вонзился в спину немца точно под левую лопатку.

Тот выгнулся дугой вперед, по инерции сделал еще шаг, два…

«Рекс, назад,» — скомандовал я.

Немец рухнул, еще дергаясь, но Ярченко уже был рядом с ним. И дерганья прекратились.

Бояринцев встал, морщась, растирая грудь рукой.

— Ты как? — спросил Никонов.

— Нормально, — твердо ответил тот.

Труп оттащили в сторону, спрятали за елями. Потом найдут, конечно, но это уже не важно. «Парабеллум» забрали. Пригодится.

— По этой тропе, — скомандовал сержант. — Там вагоны отстаиваются, можно проскользнуть незаметно… Крылов, Веревкин! Ну вот и вы в главных ролях. Надо справиться.

— Сделаем, — сказал я, чувствуя, как Рекс без всяких напоминаний «подключился» ко мне плотно. Работаем.

Минут через десять мы были близ отстойника, где стоят в резерве вагоны. Отсюда в самом деле можно проникнуть на станцию незаметно, однако в темноте сделать это было надежнее. А главное — необходимо дождаться ожидаемого эшелона. Очевидно, он являет собой стратегический резерв вермахта.

И мы вынуждены были еще померзнуть в зарослях. Лучше всего был Рексу: его пушистая природная шуба грела куда лучше, чем наше обмундирование.

Впрочем, ожидать долго не пришлось. Стемнело быстро.

— Ну, пора, — велел Никонов. — Лаврентьев!

— Я.

— Дай Крылову свой автомат.

Приказ наверняка пришелся Лаврентьеву не по душе, но это приказ. Разведчик беспрекословно снял трофейный МП-38, отдал мне. Взял карабин. Веревкин остался со своей «мосинкой».

Пошли. Рекс остался с ребятами, но «режим кентавра» работал безупречно. Связь, энергетическая поддержка — все как надо.

У деревянного домика — сарайчика для хранения инструментов — остановились.

— Осмотримся, — шепнул я.

— Да, — шепот Веревкина.

«Рекс, что скажешь?»

«Как будто в норме, хозяин».

Я вник в обстановку. Вслушался нашим совместным слухом, прочувствовал все совместным чутьем. Безошибочно понял: отсюда плохо контролировать ситуацию.

— Эй, Серафим, — шепнул я. — Будь тут. Я быстро смотаюсь, проверю.

— Хорошо, — отшепнул он. — Жду.

Я двинул вправо. Состав был длинный, обходить неразумно. Я нырнул под вагон. Здесь сильно несло креозотом, и то ли керосином, то ли солярой — но ничего. Терпимо.

«Рекс?»

«Нормально, хозяин. Только…»

Тут пес как будто запнулся.

«Что — только?»

«Только Веревкин… Мне отсюда не видно. Но, по-моему, он сбежал».

Меня это как обухом по голове хлопнуло.

«Как сбежал⁈»

В одно мгновенье я вынырнул обратно.

Точно, Веревкина возле сарая не было. А все взрывные принадлежности и даже винтовка — аккуратно сложены возле дощатой стенки.

Я метнулся туда. Ломать голову над загадкой времени не было. Даже если он побежал сдаваться немцам — не о нем думать надо. Надо выполнить задание!

Хоть ценой жизни.

И я бросился выполнять…

Зоя проснулась. Широко распахнула глаза, приоткрыла рот — и я тотчас же закрыл его ладонью, сделав глазами, всем лицом безмолвный знак: молчи!

Она кивнула: поняла. Я отнял руку. Рекс напрягся, как пружина, готовый в любой миг рвануть в бой.

«Тихо, Рекс. Тихо, — передал ему я. — Сейчас главное — тишина».

«Понял, хозяин».

Снаружи щелкнул замок дверцы, и мы услыхали, как Анна Петровна бойко затараторила по-немецки:

— О, Генрих!..

Дальше я не все понял, но суть ясна. Этот Генрих, небольшой чин фельджандармерии, марок за двадцать-тридцать был готов продать фюрера, партию НСДАП и всю Великую Германию. А за сотню вмиг бы снял штаны и позволил совершить с собой акт мужеложства.

Анна Петровна, как я понял, договорилась с ним за тридцатку. Туманно намекнула на то, что часть этих мешков с бакалеей — «неучтенка», которую она намерена реализовать на рынке через подставных лиц.

Генрих отнесся к этому с глубоким пониманием. Похоже, что по его мнению, коррупция, то бишь воровство у государства, будучи на государственной службе — безусловный признак ума. Кто так не делает, тот дурак. Вообще, ум — это умение набить карманы. Мировоззрение Генриха твердо покоилось на данном фундаменте.

Получив свои тридцать оккупационных рейхсмарок и уверение в том, что ему и дальше будет перепадать от спекуляций сотрудницы управы, жандарм отпустил нас. Грузовик, взревев, покатил дальше.

Мы с Рексом обменялись взглядами и мыслью:

«Пронесло!»

Зоя от пережитого нервно зевнула, прикрывая рот. Улыбнулась:

— Ну, скоро дома будем…

Но тут же омрачилась:

— Одно меня тревожит.

— Да?

Она пугливо и таинственно понизила голос:

— Мертвец. Ну, тот самый в подполе. Помнишь?

— Еще бы не помнить. Я же его мертвецом и сделал. Туда и дорога выродку.

— Так-то оно так. Но я-то про другое. Я как представлю, что он там, а подвале…

— Что за вздор! — сердито оборвал я. — Да его уж там нет давным-давно. Ты соображаешь, что говоришь?

Зоя поежилась:

— Нет-то нет. А дух его…

«Хозяин, — вмешался Рекс, — я ничего не понимаю. Какой подвал? Какой мертвец? Какой дух?»

«Не думай, Рекс. Не забивай голову. Это все бабья чушь».

«Бабы — дуры?»

«Нет, — я поспешил исправиться, решив, что могу неправильно сориентировать пса. — Но странные».

А Зоя горячо зашептала:

— Я боюсь, что дух его там остался. Понимаешь? Вдруг он…

— Зоя, — сердито перебил я. — Ты комсомолка?

— Ну да, — смущенно сказала она.

— Так что ты несешь? Ты вообще сама себя слышишь?

Девушке явно было стыдно. Но глубинные внутренние страхи были сильнее марксизма и его составляющих.

— Я стараюсь, — честно призналась она. — Изо всех сил стараюсь. С собой борюсь. Но… — она вздохнула.

— И дальше борись, — велел я. — А кроме того, с тобой мы. Я и Рекс. С нами ничего не бойся.

В самом деле странны изгибы женской души. От этих слов Зоя заметно приободрилась. Вот что ей мы с Рексом?.. А она ощутила нашу поддержку с моих слов. Ну, это и хорошо.

По разбитым мостовым, немилосердно трясясь на выбоинах и ухабах, доехали, наконец. Я почувствовал, что машина свернула в подворотню, осторожно проползла по узкому пространству, наполнив его гулким эхом, въехала во двор. Тут Анна Петровна выскочила из кабины, стала руководить действиями шофера:

— Коля, сейчас влево поверни, потом руль вправо, и сдавай назад. Очень аккуратно. Давай, давай… стоп!

Осторожно отодвинув брезент заднего борта, я увидел, что мы почти вплотную подъехали к деревянному сараю. Здесь и предстояло выгружаться.

Мотор ЗИСа умолк, а через несколько секунд водитель Коля загремел засовами заднего борта.

«Ну, Рекс, сейчас удивим хозяйку…»

«Нам надо стать ей полезными,» — рассудительно отыграл пес, и я вновь должен был похвалить его за работу над собой. Положительно, мышление Рекса набирало обороты.

«Надо стать, надо стать…» — успел подумать я, но тут борт опустился, Анна Петровна заглянула в кузов. И первое, что увидела — довольная физиономия Рекса. Он разумно решил, что начать знакомство надо с хорошего впечатления.

Зотова так и ахнула:

— О, Господи! Это что за чудо⁈

Услыхав такое, заглянул в кузов и Коля. От изумления высказался длинным матерным загибом.

Анна Петровна строго заявила:

— Николай, у нас от твоих слов уши вянут, — имея в виду себя и Зою.

— Так Анна Петровна! Это от неожиданности. Откуда эта песья морда взялась⁈

Рекс усердно замахал хвостом, продолжая формировать имидж:

«Хозяин, им понравилось?»

«Трудно сказать. Но сейчас все сделаем».

— Анна Петровна, я все сейчас объясню, — твердо сказал я. — Это мой пес. Он не случайно. Я взял его с собой.

Зотова размышляла не больше двух секунд.

— Ладно, только давайте быстро в сарай. Коля, мешок возьми.

Это для маскировки, понятно. Коля с натугой попер тяжелый мешок, а мы все прошмыгнули следом: я, Рекс, а потом Зоя, которой я помог спрыгнуть. Никто не видел.

Николая вместе с грузовиком отправили на склад, а мы втроем стали разбираться в ситуации.

— Анна Петровна, — твердо повторил я. — Вы можете не поверить, но я… то есть, мы с Рексом работаем вместе. Это сложно объяснить. Но я его понимаю. А у него чутье…

«Скажи, что мы докажем, — подсказал Рекс. — Кстати: тут очень тяжко. Мутно. Как будто смертным холодом тянет. Я чую».

И меня осенило как вспышкой шаровой молнии.

Сюда через подземный ход вытащили труп шантажиста. И отсюда он отправился в последний бесславный путь, чтобы сгинуть без могилы, без поминок, без следа на Земле — что и заслужил.

Туда и дорога.

«Рекс, покажи тревогу!»

Он взвизгнул, заволновался, затоптался.

— Ага… — протянул я с глубокомыслием Шерлока Холмса. — Анна Петровна, вы отсюда вытаскивали этого?

Она резко вскинула взгляд:

— Что… он это почуял? Пес?

— Похоже на то.

Тут дошло и до Зои. Она задрожала:

— Тетя Аня…

— Тихо, — осадила племянницу тетка — со знакомым металлом в голосе. — Тихо, милая. Забыла про нервы. Нет их у тебя. Ясно?

— Да…

— Вот и все. А еще раз затрясешься — я тебя не знаю. Иди куда хочешь, а про меня забудь.

Это было сказано так, что пробрало и меня, а по цепочке и Рекса.

«Хозяин, это серьезная женщина».

«Не то слово».

«Уважаю».

«Согласен».

Анна Петровна зажгла лампу типа «Летучая мышь». Резко запахло керосином.

— Все, пошли, — и открыла дверцу настолько незаметную, что я только теперь ее и увидел.

Низкий, тесный, ледяно-холодный подземный ход был главной «фишкой» подпольщицкой квартиры. По нему мы прошли в подпол, который вполне служил хозяйственным целям: здесь хранились всякие продукты и отчасти хозяйственные принадлежности. Зоя крепилась, это было заметно, а мы с Рексом ощутили, конечно, моральный сумрак этого места. Рекс, умница, постарался осторожно показать это, волнуясь и тихонько рыча, скаля зубы.

— Смотри-ка, чует, — проговорила хозяйка. — Молодец…

— Вы его еще узнаете, Анна Петровна, — пообещал я.

— Ладно, посмотрим. Выбираемся очень тихо. Ни звука.

Это нам сделать удалось, и выбравшись в квартиру, мы еще напряженно вслушивались. Дом жил негромкой приглушенной жизнью — под оккупацией жители вообще притихли, как бы впали в замедленное состояние. Наш кентавр ощущал это очень четко.

Но этого было мало. Не сговариваясь, мы с Рексом испытали тревогу.

«Хозяин, ты угадываешь?»

«Да. Здесь кто-то был».

Сложное чувство, но взрослый многоопытный разум Михаила Суворова постарался понять и описать его. Это как будто был след негативной человеческой эмоции. Испуга, напряженности и злобы. Абсолютно безошибочно. Это было здесь.

Мне даже ничего не пришлось мысленно посылать Рексу. Никакого сигнала. В нем проснулись гены ищейки. Или древнего пса-охотника. Он замер. Понюхал пол. Стремительно метнулся к двери.

«Хозяин, я чую!»

И Зоя и хозяйка тоже замерли, глядя на овчарку, вдруг ставшую похожей на волка — не внешне, а в движеньях, каких-то тончайших повадках. Будто незримая аура изменила пса.

Лицо Анны Петровны тоже изменилось.

— Что с ним?

Я взял малейшую, но все же паузу. Психологически очень важно.

— Это… Это значит — здесь кто-то был. Или пытался проникнуть. Вы надолго уезжали?

— Пару дней отсутствовала.

— Вот значит, за эти дни сода пытались залезть.

Анна Петровна взглянула на Рекса, в хищной стойке застывшего у двери. На меня.

— Точно?

— Уверен. Не знаю только, заходили сюда или нет. Но у двери возились точно. Причем недавно. Раз пес почуял, значит, след свежий.

«Хозяин, они были здесь! Были. Точнее, был. Один».

«Тихо, Рекс. Я знаю. Так надо».

«Понял».

У Анны Петровны был особый острый ум. Я бы сказал — глубинный инстинкт, иной раз необъяснимый самому его владельцу. То, что делает человека прирожденным разведчиком или контрразведчиком. Бывает так, что это никак не соприкасается с логикой. Но у нее как раз соприкасался. И я пока не хотел раскрывать перед ней нашего кентавра.

А он, кентавр, сработал так, что мой нормальный человеческий разум не успел за ним. Как бы мгновенной вспышкой просветил весь дом. Ненужное просто не заметил, а нужное — вот оно, как на ладони.

Вот попробуй я рассказать это?.. Нет, даже думать нечего. Сказал другое:

— Анна Петровна. Я уверен, Рекс найдет след. Но надо сделать так, чтобы никто не видел.

Она соображала не быстро, а мгновенно.

— Ночью, — сказала она. — Ночью… Ладно, потом об этом. Вы пока располагайтесь. Рекс, — улыбнувшись, обратилась она к псу. — Рекс тебя зовут?

— Так точно, — улыбнулся и я, ответив за него.

Анна Петровна подошла к нему, ласково потрепала по голове, по холке. Рекс вильнул хвостом.

— Пойдем, мой хороший, — сказала она.

«Хозяин, от нее это… как сказать? Ты говорил, но я забыл. Слово такое».

«Позитив?»

«Да! Она хорошая. По руке сразу ясно».

И он охотно прошел за хозяйкой в знакомый мне чулан с самоваром.

— Тут побудь пока, — сказала она. — А вы, ребята, небось, кушать хотите?

— Тетя, я, кажется, корову бы съела, — заметила Зоя.

— Корова-не корова, но кое-что есть. Ладно, сейчас печку протопим. Вы тут тише воды сидите, а я выйду ненадолго, надо показать, что вернулась…

И не успела она выйти в коридор, как мы услыхали оттуда женский голос:

— Петровна, здравствуй! Это когда же ты вернуться успела?

— Да вот только что.

— А как это я тебя не заметила?

— Ворон в окне считаешь, наверное. Слушай, Васильевна, у меня к тебе дело…

И тут же умело переключила соседкино внимание на другое. Тоже особое искусство.

А мы с Рексом еще раз перепроверили себя.

«Ошибки нет?» — спросил я, хоть уверен был, что нет.

«Нет, хозяин».

Так дождались ночи. Дом и прежде не особо-то шумел, а с приходом сумерек и вовсе погрузился в нездоровую тишину. В оккупации и сны у людей, наверное, были тревожные. Наверное, боялись увидать в них что-нибудь не то.

— Ну, — спросила невольным шепотом Анна Петровна. — Идем?

— Рекс, — тоже вполголоса позвал я. — Рекс, ко мне.

Это был спектакль двух актеров. Думаю, мы разыграли его виртуозно.

В сущности, нам все было ясно. Кентавр как рентгеном просветил все. Но надо было показать работу.

— Ищи, Рекс. Ищи, — командовал я. И он добросовестно внюхивался.

В общем коридоре сиротливо горела одна слабая лампочка без плафона. Полумрак и тишина.

Зоя вечером уснула очень быстро. А мы трое вышли на поиски. Двигались совершенно бесшумно. Ни слова, ни звука шагов.

Рискованно, кто бы спорил. Но вся наша жизнь теперь риск.

Рекс довел до лестницы. Беззвучно повел на второй этаж. И там тишина.

Вот тут Анна Петровна шепнула:

— Он быстрей может? Я, кажется, догадываюсь…

Коридор второго этажа был абсолютно такой же, только лампочка в другом месте, и чуть поярче.

Ну, а вот и эта дверь. Мы не то, что угадали — мы знали, что это она. Но Рекс подошел, понюхал. Сел. Взглянул на нас.

Анна Петровна недвусмысленно махнула рукой: уходим! И мы поскорее вернулись.

Экспедиция завершилась. Анна Петровна облегченно перевела дух:

— Ф-фу!.. Как по канату над пропастью прошла. А вот так выйди кто-нибудь случайный из двери⁈ Что бы пришлось делать?

— Никто не вышел, — улыбнулся я. — Мир на нашей стороне.

Она устало улыбнулась.

— Так кого мы нашли? — спросил я.

— Есть там один.

И глаза Анны Петровны стали как два пистолетных дула.

Короче — живет там одинокий сосед. Зотова присматривалась к нему еще до войны, будучи внештатником НКВД. Ничего, абсолютно никакого компромата, но чувствовала, что тип гнилой. Что-то есть у него за душой, что он скрывает изо всех сил.

— … Ну, по правде сказать, особо мне им заниматься некогда было. Работы без него хватало. Но на примете был.

— Пожилой?

— Средних лет. Хотя есть подозрение, что он старше, чем выглядит. Очень подтянутый такой. Видно, что за собой следит.

— Может, бывший офицер?

— Вот! Точно такая же мысль. До революции в Пскове три пехотных полка были расквартированы. Из 24-й дивизии. Омский, Енисейский и Иркутский.

— Названия все такие сибирские…

— Да. Не знаю почему. Книгу «Два капитана» читал?

— Начал, но не дочитал, — слегка вильнул я. — Писатель Каверин.

— Вот-вот. Он же наш, псковский. Отец его как раз был капельмейстер Омского полка. Я их семью немного помню… Ну ладно, это в сторону. Этого типа, — она вскинула взгляд в потолок, — я, правда, не вспомню.

— Так не обязательно, что он из Псковских полков.

— Конечно. И вообще все это мои догадки. Фактов нет.

— Что он сюда пытался проникнуть, пока вас не было — это факт. Рекс не ошибется.

Анна Петровна скосилась на Рекса. Взгляд заметно потеплел.

— Молодец он у тебя. Ну а с соседом… будем решать.

— Я понадоблюсь?

— Ни в каком случае. Ты нам для другого дела нужен. Все, время позднее, давай спать.

Назавтра она унеслась по своим служебным делам, а мы трое — два человека и пес — сидели затаенно. Хозяйка вернулась лишь под вечер.

— Ф-фу, — выдохнула она. — С отчетом по командировке замучилась… Уж на что у нас в исполкоме бюрократия была, а у немцев вдвое. А надо все до точки, до запятой, чтобы ни малейших подозрений. Но тут пока все слава Богу. Анна Петровна Зотова — добросовестный служащий.

— Вне подозрений, — вставила и Зоя.

— Полностью, — подтвердила Зотова.

— А что сосед? — я ткнул пальцем вверх.

— Встретят, — сказала она, и вновь ее глаза стали беспощадными. Усмехнулась: — Теперь и обычная преступность выросла. Разбой, грабежи, хулиганства… Все это цветет буйным цветом.

И она поведала, что местная полиция под руководством бывшего царского офицера Горшика, и вся управа под руководством городского головы Черепенькина работают из рук вон плохо. Свои прямые обязанности чиновники выполняют спустя рукава. А немецкая полиция СД (начальник — гауптштурмфюрер Энгельмайер) занимается больше контрразведкой, на криминальную обстановку внимания не обращает. Плевать оккупантам на то, кто там кого грабит или обманывает. И потому собственно преступный мир, который к советскому подполью не имеет никакого отношения, под немецкой властью ожил и зашевелился как нечисть с закатом Солнца.

Анна Петровна жестко усмехнулась:

— Разбойное нападение с летальным исходом — и шито-крыто. Пусть ихний уголовный розыск ищет. Пинекертоны!

Последнее она произнесла с невыразимым презрением. Но тут же, сдвинув брови, заговорила деловито:

— А у нас, ребята, с вами первая задача: получение документов. Егор, у тебя ведь ничего нет?

— Ни одной бумажки.

— А у тебя паспорт?

— Да, — Зоя невольно приосанилась.

— Ладно. Будем решать.

— Анна Петровна, — сказал я. — Паспорт паспортом. Но какая задача перед нами ставится? Вот что я хотел бы узнать. Ради чего нас потребовали из отряда?

— Вопрос законный, — согласилась Зотова. — Думаю, завтра ответ будет.

Назавтра она так же удалилась утром на службу, а мы с Зоей и Рексом продолжали оставаться взаперти. Честно сказать, это поджимало психику. Особенно затосковал Рекс. Он хоть и очень умный пес, но все-таки пес, при том служебный, чья энергия требует выхода, должна выплескиваться регулярно. Даже позволил себе чуток заныть:

«Хозяин, когда займемся делом?.. Когда дела нет, я начинаю унывать».

«Рекс, спокойно, — парировал я. — Мы живем не как хотим, а как прикажут. Приказали ждать — и ждем».

«Да это понятно…»

«А раз понятно — тишина».

Огорченный Рекс улегся в чулане, голову положил на передние лапы. Взор печальный.

Зато Анна Петровна пришла со службы пораньше с довольным видом:

— Ну, ребята, сегодня ждем гостей. Придут через подвал. Не удивляйтесь. Часа через два.

И отправилась встречать.

— Метро, — позволил себе пошутить я. — Станция конечная — «Парк культуры»…

Не прошло и десяти минут, как хозяйка вернулась. Ловко вылезла из люка.

— Прошу, — прошептала она.

Вслед за ней появился гость.

Я увидел его — и глазам своим не поверил.

Вот это номер!

— Ну, здравствуйте, — усмехаясь, произнес он. — Удивлены?

— Не без этого, — признал я. — Здравствуйте.

«Хозяин, это же Веревкин! — откликнулся Рекс. — Но он другой какой-то стал».

— Вы знакомы? — немного удивилась Зотова.

— Есть такое, — продолжал посмеиваться Веревкин. — При необычных обстоятельствах встретились. А простились…

— Не простились, — сказал я.

— Тоже верно, — согласился он. — Не простились, а расстались. Обстоятельства были еще необычнее.

Вел себя и разговаривал он совсем не так, как тот Веревкин — вялый, безынициативный и бестолковый вчерашний пленный. Этот, уже в гражданской одежде, был энергичный, подвижный, с быстрым, немного насмешливым взглядом. Совсем другой.

— Вы, наверное, и не Веревкин, — неожиданно сказала Зоя.

— Возможно, — легко согласился тот. — Но это не важно.

«Как это — не Веревкин? — слегка сбился с толку Рекс. — А кто тогда?»

«Неважно, — ответил я. — Будем считать, что Веревкин».

«Ладно, — согласился Рекс, но был все же озадачен. — Так он притворялся нехорошим, а на самом деле хороший?»

«Так оно и есть».

Тут выяснилось, что под видом рядового Веревкина в лагерь советских военнопленных проник наш агент, имея целью совершать диверсии на объектах, планируемых инженерными службами вермахта. Он бы действительно спец по минно-взрывному делу, и был оставлен в Псковском подполье, а впоследствии успешно залегендировался под военнопленного, не имевшего при себе документов.

— Между прочим, — ухмыльнулся он, — это было чертовски сложно.

— А наш отряд разрушил эту легенду, — сказал я.

— Вот именно.

Я пожал плечами.

Удивляться здесь нечему. Секретность работы спецслужб исходно предполагает досадные казусы и накладки: когда один агент или группа вредит другому, ибо понятия не имеет о задании последнего. Это, скажем так, неизбежные риски. Их надо принимать как данность. Как погодные явления.

Когда вагон с пленными тряхнуло, взломало, сорвало с петель дверь — у Веревкина мелькнула было мысль: остаться. Но он мгновенно понял, что сейчас ожесточенные немцы могут его пристрелить. Они палили во всех подряд. Ничего не оставалось как бежать со всеми.

— Ну, а дальнейшее понятно, — сказал он. — Мне ничего не оставалось, как вернуться в Псков. А тут как раз новые указания подоспели…

Где-то наверху решили резко активировать диверсионную работу на Псковщине — в ближнем тылу немецкой группы армий «Север», взявшей в блокаду Ленинград. Поэтому опытный мастер минно-взрывного дела в Пскове будет как раз ко двору. И мало того, нужно подобный контингент усилить. Велено было подтянуть пару-тройку взрывников из ближайших партизанских отрядов.

Таким образом, в «Ястребе» временно остался один Михалыч. Надеюсь, он подберет себе толкового помощника из состава отряда.

Это я подумал про себя. Точнее, я и Рекс. А вслух сказал:

— Какие же акции нам предстоят?

— Пока уточняется вопрос, — сказал Веревкин. — Вообще, на днях соберемся всей группой.

— Ему нужно еще документы сделать, — подала голос Анна Петровна.

— Понятно.

И далее он поощрительно заметил:

— А там, в Торошино, сработали грамотно. Четко. Если честно — не ожидал. Но что есть, то есть. А впереди у нас дела не меньше.

И он как бы между делом задал мне ряд профессиональных вопросов, не очень сложных, но устанавливающих квалификацию. Установил. С вопросами я справился.

Теперь нам с Зоей предстояло получить документы. Удостоверения личности для жителей оккупированных территорий, так называемые «аусвайсы». Естественно, меня заинтересовало, как их собираются сделать. После ухода Веревкина спросил об этом Анну Петровну.

Она усмехнулась:

— У немцев все продается, все покупается. За ихние марки можно найти все. И обязательно найдется, кто тебе это продаст.

Что верно, то верно. Денежно-кредитная система на территориях, оккупированных Третьим рейхом была странной. Черт знает, как так у нацистских финансистов получилось. То ли от чьей-то глупости, то ли от большой хитрости. Так называемая оккупационная рейхсмарка была одна на всех территориях (кроме собственно Германии и Австрии, которую австриец Гитлер, естественно, считал Германией); но при этом она была по разным курсам привязана к валютам разных стран, что порождало широчайшее поле для спекуляций. Грубо говоря, можно было дешево скупить эти марки на территории России, а потом реализовать во Франции, Бельгии, Нидерландах, где они стоили намного дороже. Отсюда и почва для коррупции, умело применяемой подпольщиками.

— Есть у нас подходы… — многозначительно промолвила хозяйка.

И решилась приоткрыть нам кое-какие секреты оперативной кухни Псковского подполья.

Нашим патриотам удалось внедрить своего человека в паспортный отдел Управления труда, организованного немцами для учета и использования рабочей силы. Девушку.

— Ольга ее зовут, — сказала Анна Петровна. — Морозова. Совсем молодая. Чуть старше вас. Очень смелая девчонка. Молодец.

Зоя слегка сдвинула брови:

— Погоди, тетя Аня… Управление труда — это ведь которое в Доме специалистов? На Ленина?

— Да. Ленина, 11. Теперь Плаунер-штрассе, пропади она пропадом.

— Ясно.

Им-то ясно, а любознательному Рексу нет.

«Хозяин, о чем они толкуют? Что-то я не понимаю».

«Я и сам не очень. Погоди, сейчас выясним».

— Товарищи женщины, — в шутку заговорил я. — Вы не забывайте, что я парень деревенский. Ваших городских штучек не знаю. Поясните!

Анна Петровна охотно пояснила.

До войны, а именно в тридцать пятом году, в Пскове был построен современнейший и комфортабельный многоквартирный дом в стиле конструктивизма. Селили там особо ценных, высококвалифицированных работников, отчего здание получило неофициальное, но устойчивое название «Дом специалистов». В крупных городах это была в те годы обычная практика, сооружать такие элитные «именные» дома: Дом старых большевиков, Дом работников искусств… Естественно, столь престижное жилье могло быть построено лишь на центральной улице. Естественно — Ленина. Прежде — Архангельской, в честь церкви Михаила Архангела, известной аж с XIV века. Ну, а немцы, захватив город, постарались переименовать советские топонимы. Так улица Ленина стала Плаунер-штрассе. А в «Доме специалистов» расположилось Управление труда.

— Теперь ясно, — сказал я.

«Ясно,» — откликнулся и Рекс.

Так вот, Ольга Морозова ухитрилась проникнуть на службу в это управление, получив доступ к информации, документам и бланкам. Ну, а всемогущая коррупция стала отличной смазкой в агентурной работе.

— Бланки удостоверений раздобудем, — уверенно заявила Зотова. — Но нужны фотографии. Это мы тоже сделаем… Тут целая операция, но сделаем.

Выяснилось, что нелегальные снимки делает старый фотограф-эстонец, который промышлял этим и при советской власти. Официальные фото-ателье работали медленно, какую-нибудь 3×4 на паспорт приходилось ждать неделями — а этот старикан на дому делал быстро и качественно. Формально трудясь в фото-кружке Дома пионеров.

— Я-то знала, — сказала Анна Петровна. — Ну и… — тут она чуть замялась, но все же признала: — Ну и мы его на крючке держали.

Фотохудожник был таким же негласным сотрудником НКВД, что и Зотова.

К нему и направились.

Понятно, что идти пешком нельзя было, на помощь пришел вездесущий шофер Коля со своей трехтонкой. С автотранспортом в городской управе было не ахти, но Анна Петровна ухитрялась прокручивать данную тему регулярно.

— А вот как с твоим псом быть?.. — озабоченно сказала она.

«Хозяин, я ни звука не издам!» — воскликнул Рекс.

«Я знаю, — сказал я. — Да им не объяснишь. Про нашего кентавра только мы с тобой знаем, никому об этом не расскажешь».

«Ясно,» — принял Рекс.

И мы решили, что проверим заодно, как действует кентавр на расстоянии.

Оказалось, действует. Хотя связь слабеет. Но все же мы могли перекликаться и через несколько километров. Рекс мне сигналил, что дома все в порядке. Вернее, в подвале. Анна Петровна не рискнула оставлять пса в комнате. А в холодном подполе ему нормально.

Рекс это и подтвердил. Расстояние несколько ослабило связь, но держали мы ее уверенно.

«Все в порядке, хозяин, — отсылал он мне. — Не волнуйся».

Я отвечал, что не волнуюсь. И вправду не волновался, но не сказать, как трогала меня эта забота, каким живым теплом она проливалась в душу, и каким смыслом наполнялись расхожие слова о том, что собака — друг человека… Это звучало во мне совсем иначе, проникая в самую сокровенную глубь.

Мой единственный настоящий друг в этом враждебном мире — собака! Вот как так повернулась судьба? А вот так и повернулась. Нет, разумеется, мои боевые соратники, и в отряде, и в подполье — это те, без кого мне не выжить, кто вошел в мои жизнь и память навсегда. Но это все-таки другое.

Друг — это тот, с кем одна душа на двоих. Кто открыт тебе весь, без остатка. Как знать, может, это вообще возможно лишь у человека с псом… Может, и так. Но подумав об этом, я испытал такую тоску по оставленным мною в Загорье Крыловым, что сам поразился. Не было со мной этого раньше. А тут вдруг нахлынуло с необычайной силой.

Это, конечно, было неспроста, но зацикливаться было некогда. И я отложил эту мысль.

Мы были у фотографа. Это старый холостяк с чудачествами, живший уединенно. Кем он теперь, при немцах числился официально, работал ли по специальности — не знаю. Впрочем, к нему, как эстонцу, немцы должны были относиться куда лояльнее.

Ясно было лишь то, что наши с Зоей фотографии он сделал нелегально. Громоздким аппаратом на штативе, со стеклянными негативами, с гигантской выдержкой в несколько минут. В течение которых надо было сидеть не двигаясь, не моргая, пристально глядя в объектив.

— Когда, Карл Янович? — спросила Анна Петровна, когда процедура, наконец, закончилась.

— Этто… — протянул он, удлиняя слова, — этто тяжелло сказать…

— Завтра, — нетерпеливо прервала она. — Давайте завтра.

— Этто будет неллегко…

— Знаю, что не просто, но вы сделайте. А я в долгу не останусь. Негативы надо будет уничтожить. Понимаете?

— Коннечно.

Назавтра не вышло, но послезавтра фотографии были готовы. А еще через день Анна Петровна принесла готовые, с подписью и печатью аусвайсы.

— Ну вот, усмехнулась она. — Теперь вы живете на законных основаниях. Правда… — тут ее лицо слегка омрачилось.

Оказывается, в Пскове немцы ввели для части населения еще так называемые «рабочие паспорта» — действительно, для учета активной рабочей силы, то есть для граждан от 14 до 65 лет. Лица этого возраста считались мобилизованными на «трудовой фронт». Данные документы также выдавались Управлением труда на Плаунер-штрассе, 11. Морозова обещала раздобыть и эти бланки, но попозже. Впрочем, большинство псковичей игнорировали грозные распоряжения немецких властей, а у тех просто не было возможности контролировать выполнение своих приказов. Живую силу, равно как и технику, беспощадно пожирал фронт. Формировались полицейские подразделения из латышей и эстонцев, которыми в Пскове и окрестностях планировалось заменить немцев, постепенно отправляемых на передовую, но этот процесс пока только развертывался.

Я не без интереса разглядывал темно-желтую картонную книжечку с надписью Personal Ausweis наверху. Все чин чином: фото, печать, подпись военного коменданта генерала Гофмана. Как Морозова ухитрилась это сделать — одному Богу ведомо. Но сделала.

Теперь предстояло включаться в активную диверсионную деятельность.

«Поработаем, Рекс?»

«Скорее бы, хозяин! Я уже устал от безделья».

Что верно, то верно. Овчарке по складу характера и физиологии необходимо постоянное движение. А Рекс вынужден был находиться в резерве. Несколько захандрил. Мне приходилось подбадривать его, вести беседы на разные темы… Пес все прекрасно понимал, сознавал, продолжал развиваться, а любознательности его я не мог надивиться. Он прямо-таки как человек хотел все знать.

И все же, несмотря на мою поддержку, вынужденное бездействие угнетало его. Он даже завел разговор такого рода:

«Хозяин, а может, ночью выйдем, пробежимся по дворам, по закоулкам? Никто же не увидит!»

«Нет, Рекс, — мягко, но решительно я закрыл тему. — Слишком большой риск. Говоришь, никто не увидит? Нет, не верю. Кто-нибудь да обязательно в окно высунется. Бессонница. Или так просто черт дернул: взял, да выглянул. Ладно, если это просто житель. А если немец? Их патрули ходят. Немец смекнет, что ты не дворняга, а овчарка. Служебный пес».

«Ну и пусть, хозяин! Они подумают — призрак. Бояться будут».

Изгиб Рексовой мысли был внезапный, однако где-то мой хвостатый друг смотрел в корень. Я это был готов признать.

Мистика войны — вещь совершенно живая. Война — то место, где люди если и не сходят с ума, то балансируют на грани. Дикое психическое перенапряжение, бесспорно, мутит рассудок, и человек готов поверить в то, что в мирное время ему даже в голову бы не пришло.

Рекс ляпнул о призраке от фонаря, толком не вдумавшись. Но моя мысль сразу крутанулась дальше. Я подумал: а ведь и верно. Вот так увидит кто-нибудь промелькнувшую в ночи не то собачью, не то волчью тень — и обалдеет. Почудилось? Нет?.. И пошла писать губерния.

То бишь, напротив: неписаные слухи потекут по головам, и без того зачумленным жизнью в неволе — искажаясь, усугубляясь… И вот уже готова легенда городских сумерек, и мурашки бегут по спинам, широко распахиваются глаза, когда какая-нибудь кумушка мелет языком с подружками:

— И-и, бабоньки, что говорят-то! Это, говорят, какой-то волчий дух. Война-то всколыхнула все, из лесов нежить разная повылезла. Раньше-то она сидела в том берендеевом царстве, а теперь все кувырком пошло, ну и сразу она тут как тут…

Кумушки наверняка слушали это, разинув рты и выпуча глаза. Все таинственно-жуткое мгновенно липнет к человеческим душам.

Тут я вспомнил славную историю о призраке Брестской крепости — «фрау мит автомат», как говорили немцы. Когда отгремели бои, фронт укатился на восток — среди давно мертвых развалин цитадели, бастионов и фортов якобы вдруг возникала, точно ниоткуда, ужасного вида женщина, как дух мщения и смерти, открывала меткий огонь из трофейного автомата по патрулям или первому попавшемуся немцу — и так же внезапно исчезала в никуда.

Предание о «фрау автомат» очень устойчивое, несмотря на отсутствие каких-либо фактических подтверждений. Миф из уст в уста. Видимо, это тот случай, когда нет дыма без огня. Вполне возможно, вдова погибшего советского командира, потерявшая детей и мужа, в жизни которой не осталась ничего, кроме ненависти к убийцам. Эта женщина реально была и стреляла, а прочее дополнило больное от войны воображение.

Я вспомнил это, Рекс уловил, заинтересовался, и я поделился с ним. Он воскликнул:

«Так мы тоже такое сочиним! Призрак волка — это как будет по-немецки?»

«Вольфгейст, — сказал я. — Но не надо. У нас задачи важнее».

Рекс сделал то, что в переводе на человеческий язык значило бы: вздохнул. А у собак это особое движение души.

«Жаль. Но как скажешь, хозяин».

«Так и скажу, брат. Ждем».

Ждать было нелегко. Но пока мы в резерве.

Понимала и Анна Петровна, что бездействие для нас тяжко. Но в действиях подполья приходилось увязывать слишком много концов многими людьми.

В принципе, мы с Зоей, имевшие какие-никакие документы, могли покидать конспиративную квартиру. Но я без Рекса не хотел. А Зою уже начали использовать как связную.

Однажды вечером она долго не возвращалась. Анна Петровна начала нервничать, хотя старалась вида не подать. Сидела, что-то штопала, какой-то халат, что ли. Мы с Рексом, признаться, тоже были в напряжении.

Вдруг пес встрепенулся. Все же он ловил шумы, звуки, запахи первым. И тут же включился наш кентавр.

Мы угадали, что кто-то уверенно идет по коридору. К нашей двери.

Секунда — и в дверь крепко треснули кулаком. Мужской голос громко потребовал:

— Откройте! Полиция.

На миг все мы застыли. Рекс превратился в подобие сфинкса.

Анна Петровна едва слышно шепнула:

— Свет… Свет в окне виден.

За дверью властно крикнули:

— Открывай!

— Да-да, — поспешно откликнулась хозяйка, оборвав нить и суетливо набрасывая на себя недошитый халат. А нем так же чуть слышно:

— В чулан!

И мы метнулись туда.

Анна Петровна побежала открывать:

— Иду, иду… — суетилась она на показуху.

Щелкнул входной замок.

— Здра-авствуйте, — угодливо протянула хозяйка.

Ответного здравствия не позвучало. Твердый звук шагов. Вопрос:

— Зотова Анна Петровна?

— Да.

— Трудитесь в городской управе?

— Да. Жилищный отдел.

Шаги приблизились. Я бесшумно вытянул из кармана нож.

«Хозяин?..» — посыл от Рекса.

«Спокойно, брат. Готовность номер один».

«Понял. Спокоен».

Мы с ним прекрасно понимали, что наша позиция неважная. Но другой нет. Визит полиции застал врасплох. Лезть в подпол, скрипеть, греметь крышкой — не вариант. Оставалось таиться здесь, и в крайнем случае — принять бой.

Эта мысль овеяла нас обоих. И сразу же мы просекли — кентавр сработал точно — что визитер один. Других нет.

Мы застыли в таком безмолвии, что мне казалось — слышу, как тихонько бьются наши сердца.

— Жилищный отдел, говорите? — переспросил полицейский с явным интересом.

— Да, — голос Анны Петровны стал уверенным. — А вы, кстати… Можно поинтересоваться? Ваши документы?

— Предъявлять не обязан, — тот вроде бы усмехнулся. — А фамилия моя Петров. Констебль первого полицейского участка.

— Но мы к первому участку не относимся, — спокойно возразила Зотова. — У нас третий.

— Согласен, — полицейский чин усмехнулся явно. — Однако убийство произошло на нашей «земле». — Понимаете, о чем я?

— А! — Зотова не стала притворяться, что ничего не видела, не слышала. — Это сосед-то наш? Чулков. Лев Андреевич?

— Значит, поняли меня.

— Ну, что ж тут не понять…

И Анна Петровна разумно поведала: конечно, жильцы узнали, что их немолодой сосед найден убитым на улице. Вернее, в Пушкинском парке. Конечно языки пообтрепали, но не удивились: в условиях оккупации удивляться было нечему. Мотивом убийства могло быть ограбление — даже при том, что грабить было вроде бы и нечего. Разбойники о том не думали: сперва прикончили прохожего, а лишь потом принялись обшаривать карманы, вообще одежду. Ничего не нашли — ну, не фартануло. Ладно, повезет потом.

Констебль Петров выслушал рассказ молча. И сказал:

— Да что-то не похоже это на ограбление.

— Так я же говорю, — воодушевилась Анна Петровна, — сейчас ведь бандитский элемент как действует? Сперва убьют, а уж потом карманы чистят. А у него-то, у убитого и нет ничего. Вот и остались с носом.

Полицейский явственно хмыкнул:

— Так не в том дело. А в том, что по карманам будто и не лазили. Ударили тупым твердым предметом, и не один раз. Ясно?

— Ясно…

— То есть сознательно били на результат. Насмерть. Да, при разбойных нападениях, конечно, тоже так бывает. Но там-то видно, что карманы, сумки, чемоданы вывернут, распотрошат. А тут ничего такого. Ничего не тронуто.

— Да вы что? — очень натурально изумилась Анна Петровна. — Тогда зачем же?

— Вот и я думаю: зачем? И пока ответа не вижу.

«Хозяин, — возник Рекс, — что-то он крутит, хитрит».

А вот это уже совершенно моя мысль. Она родилась во мне, мгновенно очутившись в пространстве кентавра. И Рекс ее поймал.

Петров как будто предлагал Зотовой самой догадаться, к чему он клонит. Уловив это, я испытал знакомый холодок задора и азарта. Ишь ты! Поиграть решил? Ну-ну.

Не сомневаюсь, что просекла это и Анна Петровна. Я ее не видел, но наверняка она пожала плечами, когда равнодушно произнесла:

— Так может, это кто по старой памяти его порешил? Я же его давно помню…

— Как давно? — сразу оживился констебль.

— Да как поселился он здесь. Это… Сейчас скажу… Да! Это тридцать четвертый год. Очень тихий человек. Все эти семь лет как тень: не видать, не слыхать… Знаете, — оживилась и Анна Петровна, — вот только сейчас в голову пришло: ведь так он мог прятаться от прошлого своего. А тут оно его и догнало! Вот где корень дела может быть. Вот тут ищите.

— А кто он в прошлом?

— А я почем знаю⁈ Мне это надо? Но что у нас творилось-то с четырнадцатого года, какая круговерть… Да у нас половина народу своего прошлого боится.

— И вы тоже? — мигом спросил полицейский.

Вот черт, а?

Не успело во мне мелькнуть это, как Рекс отзеркалил:

'Ты гляди, хозяин! Какой проныра, а⁈

Почти слово в слово.

И вот тут наш кентавр начал ловить то, что пока не воплощалось в логику, но заклубилось мысленным облаком…

— Я? — Анна Петровна вела роль превосходно. — Да мне-то зачем? Я всю жизнь в жилконторе прослужила. При всех властях. И дальше служить буду.

— И при какой власти?

— Да какая будет. Слушайте, господин констебль! Вы что, пришли со мной о политике поговорить?

Чем дальше, тем увереннее держалась Зотова по ходу диалога. Я бы даже сказал — наглее. Как будто что-то угадала. И та самая наша с Рексом мысль — она тоже сдвинулась в сторону угадайки, но еще не дошла.

— Можно и о политике, — охотно подхватил Петров.

В самом деле странно. Он что, балаболить приперся?

— Нет уж, извините. Если у вас служба, так служба. Что вас еще интересует?

— Есть одно дело. Вот вы говорите — жилищный отдел, так?

— Так.

— У вас там, помнится, один сотрудник пропал без вести. Месяца два тому назад.

— Пропал?.. Ах, да. Верно. Сергей Сергеевич Юдин. Нашли?

— Нет. Думаю, что и навряд ли. Куда он мог деться?

— Понятия не имею.

— Неужели даже не задумались? Коллега по работе, как-никак.

— Нет.

— Это почему же?

— Я бесплатно не думаю, — жестко отрезала Зотова. — За что платят, про то и думаю. Ремонт, продовольствие, и так далее. А за розыск платят вам. Вот вы и думайте.

— Дельно сказано. Как раз я и думаю. И такие интересные мысли возникают…

Он произнес это слишком многозначительно. И наша с Рексом мысль сгустилась.

«Хозяин… — услышал я, — он как будто догадывается?»

«Да вот и мне кажется…»

Рука сама крепче сжала нож.

Этот чертов Петров, он как будто кружит, плетет вокруг да около. Намекает: мол, Анна Петровна, что это происходит рядом с тобой? То сослуживец пропал без вести, то из соседа дух вышибли… Что ты за колдунья такая?

Но спросил он вдруг совсем другое.

— А это что за дверь у вас?

— Это? Чулан, — с невероятным спокойствием сказала хозяйка. — Подсобка.

Мы с Рексом вмиг превратились в запертую шаровую молнию. Открой — и вспышка. И в гроб. Или без него.

Самое дивное — эта молния была огненно-ледяная. Это невозможно описать, это надо только пережить.

Ну, паскуда, предатель! Открой дверь. Открой! Враз сдохнешь!

«Хозяин…» — осторожно просигналил Рекс.

Теперь ему приходилось меня успокаивать. Но я и был спокоен. Эта боевая свирепость — она у меня абсолютно под контролем.

«Нормально, брат,» — мой отклик.

— Чулан? — странно спросил незваный гость, как бы удивившись наличию чулана.

— Ну да.

Молодец все-таки Анна Петровна. Прирожденная подпольщица. Ни одна нотка в голосе не дрогнула.

«Хозяин. Если он сунется, я его сразу за ногу. А ты бей. Без жалости».

«Да».

Заряд нашей молнии достиг пика. Я ощутил свирепую ледяную мощь. Готов сокрушить все.

Петров помолчал. И вдруг сказал:

— Ладно. Значит, по убийству ничего дополнить не можете?

Тон речи изменился. Стал почти доброжелательным.

— Нет. Да мне и вообще сказать нечего.

— Ну, тогда извините за беспокойство. А кто из соседей ближе общался с Чулковым?

— Кто? По-моему, никто.

— Ладно, разберемся. Всего доброго.

И ушел. Мы с Рексом безошибочно ощутили, как он стал подниматься на второй этаж.

Анна Петровна открыла дверь чулана. По лицу ее блуждала странная улыбка — видно было, каким страшным напряжением дался ей этот визит и разговор.

— Ушел, — инстинктивным шепотом произнесла она.

— Может вернуться, — тоже прошептал я.

Это было вполне реально. Но и торчать в темноте на пределе нервов было уже нельзя. Какое-то время мы ждали, хозяйка плотно зашторила окна. Режим ожидания, пусть и не предельный, тоже поглощал энергию будь здоров… Я ощутил, что держусь с трудом.

«Рекс, ты как?»

«Ничего. Пойдет».

«Держимся, брат».

«Ага».

Явилась Зоя. Румяная с мороза, усталая и счастливая. Оказалось, немцы и полицаи учинили проверку с облавой, под которую попадать вовсе не хотелось — при отсутствии «трудового паспорта». Пришлось отсиживаться в укромном месте.

— Дважды повезло… — прокомментировал я.

А можно сказать, что дважды с половиной — Петров не возвратился, хотя мог бы.

— Анна Петровна, — твердо заявил я. — Поправьте, если мне почудилось…

— Ты про этого? — усмехнулась она. — Похоже, что нет.

«Мне тоже, — поддакнул Рекс. — Он хотел показать, что Анна Петровна не та, за кого себя выдает. А он это насквозь видит. Показал и ушел».

Истина иногда говорит устами не только младенцев. Но и собак.

Нам всем пришлось поломать головы. Вообще, вышел такой нехилый мозговой штурм.

— Давайте-ка прикинем, — сказала Анна Петровна.

Мы исходили из того, что неглупый Петров уловил: в исчезновении Юдина и убийстве Чулкова, вроде бы ничем не связанных друг с другом событиях, просматривается одна тоненькая, ненадежная, но все же ниточка. Это Анна Петровна Зотова. Единственный, видимо, человек, знакомый с обоими «объектами». Какая-никакая, а связь.

Констебль почуял здесь поживу. И пришел с намеками. Мол, я-то знаю, в чем дело…

— Не знаю, но догадываюсь, — вставила свои пять копеек и Зоя.

— Пришел и ушел, — отметил я. — Спросил про чулан и не заглянул.

— Вот, — сказала Анна Петровна. — Вот нам задачка. Какие могут быть решения?

Решений могло быть два. Противоположных друг другу.

Первое. Констебль Петров — наш человек. Одинокий патриот, попавший неизвестным нам путем в коллаборционистскую полицию. Он ищет выход на подполье, чтобы влиться в его работу. Показалось, что нашел. Пришел и маякнул: я ваш. Готов работать. Жду ответного движенья.

А теперь вариант номер два. Все вроде бы то же самое: намек на то, что он, Петров, ищет соратников. И ждет отклика. Но мотив прямо противоположный. Он полицейский провокатор. То ли по заданию свыше, то ли по собственному почину. По велению темной души. Кажется, нащупал ниточку к Псковскому подполью — и решил потянуть. Делая вид, что свой.

— Да, — подытожила Анна Петровна совместные рассуждения. — Два решения нашей задачи… Может быть третье?

— Вряд ли, — сказал я.

— А почему? — не согласилась Зоя. — Вот смотрите: он не наш, но и не ихний. А просто делает свою работу. Делал при Советской власти, делает при немцах. Он в самом деле увидел путь к раскрытию. И теперь думает, как быть. На чью сторону стать. Еще не решил. А?

Девушка была очень довольна своим рассуждением. Но тетя опровергла версию племянницы.

— Нет, — молвила она, — здесь «ни нашим, ни вашим» не играет. Работает-то он на них. И чем добросовестней, тем хуже. А уж если до сих пор не решил, на чьей стороне… Ну, тогда грош ему цена. В базарный день.

— Да хоть в любой другой, — улыбнулся и я.

— Тоже правда.

Тут Зотова припомнила, видать, подробности беседы с пришельцем. Взор превратился в знакомую мне грозную двустволку:

— А нашим ребятам надо вставить по первое число.

— Тем, кто Чулкова ликвидировал?

— Конечно. Ну как так? Даже не создали видимость ограбления! Надо же было карманы вывернуть, да хоть бы пошарить там, все равно заметно было бы… Вот чем думали? Где головы у них⁈

«Нету, — безмолвно встрял Рекс. — Безголовые».

«Твоя правда, брат. Но они наши».

«Так я не спорю… Хозяин, а ты что, загрустил как будто?»

«Да нет, Рекс. Не думай о том. Это так, воспоминания. Никуда от них не деться».

«Ага. А у меня вот воспоминаний почти нету».

«Ну, счастье тебе. А вообще, все это чепуха! Думать надо о будущем, а не о прошлом».

Я постарался так пса подбодрить и погасить флюиды эмоций, которые вздумали меня захлестнуть, а уж заодно плеснули и в Рекса.

Адское напряжение, пережитое в чулане, этот огненно-морозный излом души не прошел просто так. Схлынув, он оставил шлейф острейшей тоски по Загорью, по Крыловым, да и по Суворовым, улетевшим на «Шторьхе» в неизвестность. Конечно, я надеюсь, что они благополучно добрались до наших, но ведь это только надежды. А что с Крыловыми? Суворовы хотя бы улетели, а эти-то остались под немцем… Что сейчас с ними? Не знаю, не знаю, не знаю!

Мысль вцепилась в меня просто волчьей хваткой, я обеспокоился — что Рекс сейчас учует… Нет. В самом деле, давайте думать о будущем.

Задачка: кто он, констебль Петров? — она ведь не имеет логического решения. И даже в рамках практического разума неразрешима. Можно до помутнения в мозгах взвешивать оба варианта — при имеющихся данных ответа не найти. Да, можно попытаться выйти на Петрова, на тайную встречу. Ну, предположим, там он будет уверять подпольщиков в советской лояльности — так откуда же знать, правда это или ложь? Может, это быть продолжением оперативной комбинации полиции или абвера? Легко! И новые данные ответа не дадут.

Это если рассуждать в стандартных пределах. А мы-то с Рексом — уникальный конструкт. Мы чуем, проникаем, сознаем куда больше, чем рассудок и даже разум.

«Рекс, ты спишь?»

«Как скажешь, хозяин. Скажешь — усну. Скажешь — не спи…»

«Пока скажу — не спи».

К этому времени тетя с племянницей сладко почивали на кровати, а мы с Рексом обретались на полу — я на матраце, Рекс на собственной неотъемлемой шубе. Протопленная комната к утру остывала, но пока было в меру. Первый час ночи.

«Понял, хозяин».

«Давай вспомним этого Петрова. Как думаешь, он наш или враг?»

«Так вместе прикинем, хозяин?»

И мы пустились восстанавливать тончайшие детали интонации в словах констебля — я успел пожалеть, что он был для нас как голос из радиоточки, и мы не видели даже внешности его, что уж там говорить про мимику и жесткуляцию, которые принесли бы нам ворох полезной информации.

Враг или нет? Изменник или друг⁈

Кентавр обострил мою способность охватывать мыслью мир. Само собой вновь вспомнилось родное Загорье — память с особой силой оживила подворья, улицы, околицы. Такое мирное все, такое душевное! Синее небо, белоснежные облака…

И почему-то из этого родилась другая мысль: о предательстве «Ястреба». Так кто же предал отряд, кто пошел на службу к немцам⁈

Нет ответа.

Мысль, видно, плеснула сильно, Рекс удивился:

«Хозяин, ты чего?»

«Нет, ничего. Так, вспомнилось…»

И точно вспышка озарила и меня, и ночной мрак.

Морально, и физически. Истина истин, правда правд. Опалила жаром — и захотелось отбросить ватное одеяло. При том, что в комнате было уже прохладно.

Рекс аж встрепенулся:

«Хозяин! Что это с тобой?»

Аж застучал хвостом по полу.

«Тихо, Рекс. Тихо. Все нормально. Просто я понял».

«Что понял?»

«Я понял, кто предатель»…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.