Москва задыхалась в июньском плену. Воздух стоял плотный, как кисель, и пах бензином, раскалённым асфальтом и отчаянием офисных работников, которые уже третий час стояли в пробке на Тверской. Градусник за окном показывал тридцать два, но в здании юридической фирмы «Право и Дело» кондиционеры работали с таким энтузиазмом, что у сотрудников синели губы и стучали зубы над документами.

Аня Попова сидела за своим столом и смотрела на монитор, где красовался итоговый вариант договора о слиянии двух крупных холдингов. Она работала над этим проектом четыре месяца. Четыре месяца бессонных ночей, вычитывания каждой запятой, бесконечных согласований и нервных срывов в женском туалете. Она знала этот договор наизусть. Она могла процитировать любой пункт с закрытыми глазами и даже с завязанными руками.

В кабинет вошёл начальник, Владислав Петрович — мужчина пятидесяти лет с пузом, лысиной и вечной улыбкой подхалима. Он держал в руках тот самый договор и не глядя на Аню сказал:

— Попова, ты молодец, конечно. Но я передаю проект Саше. Он лучше перетрётся с партнёрами. Мужчина всё-таки, в сауне они обсудят, по пиву... Ты же понимаешь, как это работает.

Аня медленно подняла глаза. В её взгляде горело желание прибить начальника степлером, но голос прозвучал ровно, как у робота, которого Серёжа так любил в ней высмеивать:

— Владислав Петрович, я писала этот договор четырнадцать редакций. Я знаю в нём каждую точку с запятой. Саша даже не читал исходные материалы.

— Ну Саша — мужчина, — повторил начальник с видом человека, который только что открыл закон всемирного тяготения. — Бизнес любят мужчины. Ты, Попова, хороший юрист, но в переговорной ты как... ну как... слишком правильная. Иди лучше займись отчётами по прошлому кварталу.

Он вышел, оставив дверь открытой. Аня сидела неподвижно тридцать секунд. Потом закрыла ноутбук, встала, зашла в туалет и дала волю слезам, стараясь не размазать тушь, потому что у неё в сумке не было запасной, ведь она планировала этот день по минутам, а слёзы в план не входили.

Когда она вышла, в кармане завибрировал телефон. Серёжа. Её жених. Три года отношений, полтора года помолвки, двадцать три совместных похода в Икею и ни одного предложения съехаться, потому что «у меня ещё ипотека, Ань, погоди». Она нажала «Ответить» с надеждой, что он скажет что-то хорошее, например, что купил цветы или вспомнил про годовщину их знакомства.

— Ань, — сказал Серёжа с той самой интонацией, с которой разговаривают, когда хотят сделать больно, но сделать вид, что это «честно». — Мы должны поговорить.

— Я слушаю, — сказала Аня, зажимая телефон плечом и пытаясь открыть дверь кабинета одной рукой.

— Ты слишком правильная, — выпалил он. — Понимаешь? С тобой даже пива попить не хочется. Ты начинаешь раскладывать по полочкам, какой сорт лучше, какой импортный, какой отечественный, и уже через пять минут я чувствую себя на экзамене. А я хочу просто... отдыхать. Я ухожу к Алине.

Аня замерла. Ключ выпал из рук и звякнул о кафельный пол.

— Алина — это... — начала она.

— Да, с фитнеса. Она умеет смеяться. Она не строит планов на год вперёд. Она живёт сегодняшним днём, — Серёжа говорил с воодушевлением, будто защищал диссертацию на тему «Почему я решил быть мудаком». — Я устал от твоих расписаний, Ань. Ты как робот. Даже секс у тебя по плану — по средам и субботам в девять вечера, потому что «завтра на работу». Извини, но я не хочу так жить.

Аня почувствовала, как в груди поднимается волна — отчаяния, злости, обиды. Она сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Я тоже умею смеяться! — крикнула она, и голос эхом разнёсся по пустому коридору.

Серёжа засмеялся. Засмеялся тем самым снисходительным смехом, который она терпела последние полгода, думая, что это «нормально», «бывает» и «надо работать над отношениями».

— Когда? — спросил он с иронией. — На судебных заседаниях? Извини, Ань, но это не жизнь. Прощай.

Он положил трубку. Аня смотрела на телефон, на котором горело «Вызов завершён. Длительность: 1 минута 14 секунд». Четырнадцать секунд, чтобы разбить три года. Она стояла посреди коридора с ключами в одной руке и телефоном в другой и чувствовала, что пол уходит из-под ног.

Она зашла обратно в кабинет, села за стол и машинально открыла ноутбук, чтобы продолжить «заниматься отчётами по прошлому кварталу». Вместо этого она просто уставилась в пустой экран и сидела так минут пять, пока не зазвонил телефон снова. Мама.

— Мам, привет, — сказала Аня максимально бодрым голосом.

— Ну что, доченька, — начала мама тоном, каким обычно сообщают о смерти родственника, но с ноткой «я же тебе говорила», — довела себя до ручки?

— В смысле? — спросила Аня, хотя прекрасно понимала смысл.

— Серёжа мне только что позвонил. Сказал, что вы расстались. Что ты его довела своей организованностью. Говорит, ты даже в магазин ходишь со списком и таймером, — голос мамы звучал с укоризной. — Аня, ну сколько можно! Серёжа — хороший мальчик. Не пьёт, не курит, зарплата стабильная. Надо было рожать, пока яйцеклетки не засохли! Я тебе сколько раз говорила — рожай, пока есть кому! А теперь что? Он ушёл к какой-то фитнес-инструкторше, а ты сидишь с дипломом и расписаниями. Когда ты уже станешь нормальной женщиной?

Аня молчала. Она знала, что если откроет рот, то заорет на маму так, что стёкла лопнут. Поэтому она просто сказала:

— Мам, я перезвоню. У меня совещание.

И сбросила звонок.

Вечером она сидела на кухне своей съёмной однокомнатной квартиры в панельной девятиэтажке с бокалом дешёвого вина из супермаркета, которое купила по пути домой, потому что оно было по акции. Она смотрела на свой ежедневник, раскрытый на 2026 год. Июнь. Июль. Август. Сентябрь. Все страницы были исписаны убористым почерком: «встреча с клиентом», «отчёт в налоговую», «завтрак с Серёжей — 9:00», «позвонить маме в 19:30». Всё было под контролем. Всё было на своих местах. Кроме неё самой.

Она перевела взгляд на распечатанный бизнес-план «Как открыть свой стартап по юридическому консалтингу». Распечатала его год назад. С тех пор он лежал на столе, покрываясь пылью и кофейными кругами, потому что всё время было «некогда» и «надо доделать этот проект, а потом».

Аня взяла бизнес-план, посмотрела на него, потом на ежедневник, потом на бокал с вином. И вдруг поняла, что её жизнь — это офисный костюм серого цвета, расписанный по минутам, и вечное чувство вины перед мамой, начальником и Серёжей, который теперь трахает эту фитнес-инструкторшу и говорит ей, что она «живёт сегодняшним днём».

Она открыла ноутбук. Пальцы сами набрали в поисковике «горящие туры». Глаза наткнулись на баннер с оранжевыми буквами:

«СКИДКА 70 % НА КРУИЗ «ВИА ДОЛЧЕ ВИТА»! 7 ДНЕЙ ПО СРЕДИЗЕМНОМОРЬЮ! ВЫЛЕТ ЗАВТРА!»

Итальянский флаг, синее море, белый лайнер на фото. Аня смотрела на это три минуты. Она никогда не была в круизах. Она никогда не была в Италии. Она вообще никогда никуда не ездила без плана, без маршрута, без расписанного по часам графика посещения достопримечательностей.

— Чёрт с ним, — сказала она и нажала «Купить».

Билет пришёл на почту через пять секунд. Аня посмотрела на дату вылета — завтра. Завтра в восемь утра. Она вскочила, подбежала к шкафу и начала кидать вещи в чемодан с такой скоростью, будто её преследовали.

Пять офисных костюмов. На случай деловых встреч — хотя какие встречи? Она же в круизе. Но вдруг? Запасной солнцезащитный крем SPF 100. Распечатанный бизнес-план — вдруг будет время почитать. Книга «Как выйти из зоны комфорта» — взяла, хотя уже пять лет не могла её дочитать до середины.

Летних платьев у неё не было. Она не покупала их три года, потому что «некогда» и «зачем, если я в офисе». Она посмотрела в зеркало, где отражалась женщина с пучком, без косметики и с растерянным взглядом. Надела на себя старую футболку с надписью «Я не сплю, я разрабатываю стратегию», легла на кровать и уставилась в потолок.

— Завтра я проснусь в другом мире, — сказала она сама себе. — И даже если там будет хуже, лучше, чем здесь, я уже не могу.

Она закрыла глаза и стала думать о том, как пахнет море. Она не знала, как оно пахнет. Но была уверена, что лучше, чем московской пробкой и чужим мужским одеколоном, которым Серёжа пользовался перед уходом к Алине.

——— АКЦИЯ ———

Друзья, спасибо, что вы есть! Для меня большая радость видеть, как мои истории находят отклик в ваших сердцах. И чтобы отблагодарить вас, я объявляюсупер-акцию на первые три дня августа!

📅Когда: 1, 2 и 3 августа 2026 года.

Условия простые, как хороший сюжет:

1. Покупаете одну мою книгу (любую).

2. Подписываетесь на мою страницу (если еще не подписаны).

И вуаля! Вторую книгу я дарю вам совершенно бесплатно! 🎉

Как получить подарок?

Всё честно и прозрачно. В комментариях под купленной книгой напишите:

✔ «Условия выполнены!»

✔ И название книги, которую вы хотите получить в подарок.

Я проверю и отправлю ваш заказ. Успейте выбрать подарок, пока акция не закончилась! Тираж ограничен, а жадничать я не умею 😉

Ваш автор

Самолёт приземлился в Неаполе в восемь утра, и Аня поняла, что совершила огромную ошибку. Она не просто уехала из Москвы — она переместилась в другую вселенную. Солнце здесь было не просто ярким, оно было агрессивным. Оно лезло в глаза, в нос, под воротник и, кажется, даже в душу, пытаясь высветлить все тёмные углы её московской тоски. Воздух пах рыбой, лимонами и чем-то сладким, что Аня не могла идентифицировать, но что заставляло её улыбаться против воли.

Аэропорт Каподичино оказался маленьким и суетливым. Люди бегали с криками, обнимались, целовались в обе щёки, и никто не стоял в очереди, как положено. Аня стояла у ленты с чемоданом и ждала, пока её багаж появится, но лента выдавала только чужие рюкзаки и клетки с собаками. Она посмотрела на часы: до посадки на лайнер оставалось два часа. В Москве она бы уже составила маршрут, распечатала карты, заказала такси и сидела бы в кафе с клубничным смузи, сверяя план. Здесь она просто стояла и чувствовала, как пот стекает по спине.

Чемодан приехал через полчаса. Аня выдохнула, схватила его и пошла на выход, где её встретил шум — не московский, утробный, а итальянский, заливистый и беспечный. Шоферы кричали друг на друга, чайки носились над головами и роняли какие-то липкие субстанции на асфальт, а таксисты подбегали к каждому туристу с вопросом: «Такси? Такси? Магарифа?».

— Мне в порт, — сказала Аня одному из них, и он закивал так, будто она попросила его накормить всех голодных детей Африки. — Пожалуйста, быстрее.

Таксист, который звался Паоло и имел усы, как у героя старого кино, усадил её в машину и вырулил на трассу со скоростью, заставляющей сердце прыгать в горло. Окно было открыто, ветер трепал волосы Ани, и она впервые за долгое время не проверяла телефон. Потому что никто не звонил.

— Сегодня отличный день, синьора! — крикнул Паоло через плечо, пока обгонял мотоцикл. — Вы в круизе? Вы счастливы?

— Я не знаю, — честно ответила Аня.

Паоло рассмеялся так, будто это была лучшая шутка на свете.

— Не знать — это начало счастья, синьора! Если знаешь всё — скучно. Если не знаешь — приключение!

Аня хотела возразить, что в её мире «не знать» называется «профессиональной безответственностью», но промолчала. Она смотрела на Неаполь, проплывающий за окном: узкие улочки, бельё на верёвках, женщины, которые жестикулировали так, будто защищали диссертацию на тему «Как приготовить пасту», и старики на лавочках, которые просто сидели и смотрели на прохожих. В Москве старики сидели в очередях к врачу и обсуждали повышение пенсий. Здесь они просто сидели.

Порт Неаполя открылся перед Аней как панорама из рекламного ролика. Огромные белые корабли стояли на рейде, и один из них — самый большой, самый сияющий — был подписан золотыми буквами: «Виа Долче Вита». На борту красовался синий флаг с гербом компании — дельфин, который улыбался и держал в плавниках бокал. Аня замерла.

— Вот это... вот это ваш дом на семь дней, — сказал Паоло, паркуясь у причала. — Красиво, да?

Аня смотрела на лайнер. Он был выше любого московского офиса, где она работала. Он сиял на солнце так, что слепил глаза. И он был пугающе большим.

— Спасибо, — сказала она, расплатившись, и вышла из машины. Чемодан грохнулся на брусчатку с таким звуком, что несколько прохожих обернулись.

— Осторожнее, синьора! — крикнул какой-то рыбак, чинящий сети у причала. — Тут камни старые!

Аня осмотрелась. Все вокруг — итальянцы, туристы, семьи с детьми — шли с лёгкими сумками, рюкзаками, дамскими клатчами. У них были пляжные шорты, шляпы, улыбки и никаких признаков деловой активности. Аня тащила чемодан на колёсиках по булыжникам, которые то и дело застревали, и чувствовала себя единственной женщиной на планете, которая готовилась к заседанию арбитражного суда посреди рая.

— Мадонна, — пробормотала она, пытаясь поднять чемодан с очередного камня, — зачем я положила сюда четыре пиджака?

Она подошла к стойке регистрации, где её встретил стюард с улыбкой такой белоснежной, что могла бы заменить маяк в тумане. Молодой парень в форме с золотыми пуговицами, смуглый и голубоглазый, взял её паспорт и сказал с акцентом, который хотелось записать на диктофон:

— Синьора Анна Попова? Добро пожаловать на борт «Виа Долче Вита». Вы выбрали чудесное время для круиза. Море сегодня как зеркало.

— Зеркало? — переспросила Аня, глядя на волны, которые на самом деле казались вполне рябыми. — Ну да, конечно.

— Ваша каюта на нижней палубе, — сказал стюард, сверившись с планшетом. — Эконом-класс. Прекрасный вид на...

Он запнулся. На вид на машинное отделение, судя по всему.

— На море? — с надеждой спросила Аня.

— На... уютную атмосферу, — дипломатично ответил стюард. — Там очень тихо. И романтично. Пахнет... морским духом.

Аня вздохнула. За те деньги, что она заплатила — со скидкой 70 %, — она могла рассчитывать разве что на каюту в трюме с видом на двигатель. Но она решила не расстраиваться. Как сказал ей таксист: «Не знать — начало счастья». Она сейчас не знала, что её ждёт, и это было почти приятно.

Стюард провёл её по белоснежным коридорам лайнера, мимо ресторанов с белыми скатертями, бассейнов с голубой водой и баров с золотыми стойками. Всё пахло чистотой, солнцем и чем-то дорогим, что Аня не могла бы себе позволить, даже если бы продала все свои офисные костюмы.

— Ваша каюта, синьора, — объявил стюард, открывая дверь в самом конце длинного коридора.

Аня переступила порог и ахнула. Комната была маленькой. Очень маленькой. В ней помещались две койки, занавеска, разделяющая их, и небольшой столик. Никакого иллюминатора. Зато запах солярки был настолько интенсивным, что она подумала, что её сейчас вырвет.

— Это... чудесно, — выдавила она.

— Рад, что вам нравится, — улыбнулся стюард, закрывая дверь. — Отдыхайте! Обед с 13:00 до 15:00 на палубе А.

Аня осталась одна. Она сделала шаг вперёд и чуть не споткнулась о чужой чемодан. На второй койке уже кто-то жил. Чемодан был раскрыт, и из него торчали вязаные шерстяные носки, три банки с солёными огурцами, пакет с сушками и... портрет Владимира Путина в деревянной рамке. Аня застыла с открытым ртом.

— Это что... — прошептала она.

Из-за занавески выглянула пожилая женщина. Годы, седые кудри, цветастый халат, который, судя по всему, был куплен ещё в советское время, и золотой зуб на видном месте. Она улыбнулась так широко, что Аня увидела ещё и серебряный коренной.

— Ой, доченька, проходи, не стесняйся! — сказала женщина голосом, который мог бы принадлежать полковнику в отставке. — Я уж думала, ты за бортом утонула. Я тут уже три дня, всё тебя жду. А ты чего такая бледная? Влюбилась, что ли? Или в суде заседала всю жизнь?

Аня открыла рот, но женщина перебила её, как профессиональный диктор:

— Нонна Аркадьевна я. Из Омска. Сбежала от зятя-алкоголика и дочки, которая считает, что я должна сидеть с внуками до гроба. А ты чего в дверях стоишь? Проходи, раздевайся, а то я сейчас тебя соляркой накормлю, чтобы ты привыкла к запаху.

— Я... Аня, — сказала Аня, пытаясь собраться с мыслями. — Я из Москвы. Я юрист.

— О, юрист! — Нонна Аркадьевна хлопнула в ладоши. — Ну, значит, ты точно не умеешь отдыхать. Все юристы, которых я знаю, такие зажатые, будто у них в штаны наложили. Ты проходи, раздевайся, давай, а то я сейчас с тобой начну разговор по душам, и ты у меня не уйдёшь, пока не расслабишься.

Аня присела на край койки, с ужасом глядя на банки с огурцами.

— Нонна Аркадьевна, а почему вы... с огурцами? — спросила она.

— А как же без огурцов? — возмутилась женщина. — На корабле еда — она вся эта, итальянская. Макароны, пицца, помидоры. А душа русская требует солёненького! Я в Омске без солений не могу. У меня там подвал с закатками — триста банок. А эти я взяла, чтобы было что покромсать, когда от итальянской жизни отвлечься захочется. Вот, держи, попробуй.

Она протянула Ане огурец, который та машинально взяла.

— Спасибо, — сказала Аня, не зная, что делать с огурцом в руках. Положить его в чемодан?

— А ты, смотрю, не знаешь, как тут дышать, — сказала Нонна, подходя ближе и снимая халат. Под ним оказался купальник с цветочками, который, казалось, был куплен во времена её свадьбы. — Давай я тебя к бассейну отведу. Сразу дышать легче станет. И мужиков посмотришь. Там их много. Разных. И с усами, и без. Выбирай любого, у тебя же семь дней.

— Я не...

— А чего не? — перебила Нонна, хватая её за руку. — Ты молодая, красивая, правда немного как Буратино — вся деревянная, но это пройдёт. У меня тоже так было, когда я на пенсию вышла. А потом я поехала на море и поняла, что жизнь только начинается. Всё, пошли.

Аня покорно встала, оставив огурец на столике, и пошла за Нонной по коридорам. Она чувствовала себя не пассажиркой круизного лайнера, а подопечной воспитателя в детском саду.

На палубе у бассейна было солнечно, шумно и многолюдно. Итальянские мелодии лились из колонок, официанты разносили коктейли в высоких бокалах, а пассажиры нежились в шезлонгах, как тюлени на камнях. Аня с ужасом поняла, что единственная женщина на всём лайнере, которая не знает, что такое «пляжная мода».

Она была в чёрном закрытом купальнике, который купила три года назад на случай «выезда на природу с коллегами». Он был настолько строгим, что выглядел как униформа охранницы в женской колонии. Другие женщины блистали. Бикини, пайетки, кружева, стразики, лямки, веревочки — всё, что могло продаваться в бутиках, было здесь представлено в полном ассортименте.

— Ну ты и устроилась, — сказала Нонна, укладываясь на соседний шезлонг с журналом «Здоровье». — У тебя купальник такой, будто ты на допрос собралась. А там, видишь, какая женщина?

Она кивнула на даму слева — в розовом бикини, чьи бюст и бёдра были таких форм, что могли бы соперничать с автомобильными подушками безопасности. Дама лежала и загорала, и казалось, что она вот-вот лопнет.

— У неё сиськи как у моей кастрюли! — громко заявила Нонна так, что дама покраснела. — Божечки, я такие размеры только на рынке видела, когда колбасу покупали.

— Нонна Аркадьевна! — прошипела Аня. — Ей же слышно!

— А пусть слышит, — пожала плечами Нонна. — У меня возраст такой, что мне можно всё. Я, между прочим, уже три дня здесь, и никто не посадил меня в карцер. Так что успокойся.

Аня легла на шезлонг и начала лихорадочно мазаться кремом от загара, хотя до этого она вообще не понимала, зачем это делать. Она просто хотела, чтобы кто-нибудь на неё не смотрел.

— А ты вон на того посмотри, — сказала Нонна, снимая очки и показывая пальцем на капитанский мостик. — Видишь? Форма, фуражка, весь такой белый и красивый.

Аня подняла голову и замерла. На мостике, рядом со штурвалом, стоял мужчина. Высокий, подтянутый, с лёгкой сединой на висках и улыбкой, которая была видна даже на таком расстоянии. Он был в идеально сидящей белоснежной форме с золотыми пуговицами, и ветер едва заметно касался его волос. В руках он держал бинокль, но смотрел не на море, а вниз — на пассажиров.

— Это капитан, — сказала Нонна с видом знатока. — Я его уже видела. Он у нас на ужин в первый день приходил, красавец, орел. И смотрит он в нашу сторону.

— Он смотрит на море, — пробормотала Аня, краснея. Она начала мазаться кремом так быстро, будто пыталась намазать всю себя до обеда.

— На море, говоришь? — усмехнулась Нонна. — А чего он тогда бинокль на нас навел? Ты думаешь, у них там дел нет? Я тебе скажу, дочка, на корабле все смотрят друг на друга. Это нормально. Особенно когда есть на что посмотреть. А ты сидишь, как пень. Не знаю, что он в тебе нашёл, но смотрит он точно в нашу сторону. И не на меня, я старая.

— Нонна Аркадьевна, прекратите, — сказала Аня, чувствуя, что вся её кожа стала пунцовой. — Мне нужно просто полежать.

— Ну лежи, лежи, — согласилась Нонна и закрыла глаза. — Только не забудь поворачиваться, а то у тебя одна сторона красная будет, а другая белая. Как у моей свекрови, царство ей небесное, она только с одного бока и загорала, а потом ходила как зебра.

Аня легла на спину и уставилась в небо. Оно было таким голубым, что у неё закружилась голова. Вокруг смеялись люди, плавали дети, официанты разносили лимонад. И она впервые за долгие годы просто лежала и ничего не делала. Никакого плана, никаких встреч, никакого ноутбука. Только солнце, ветер и чувство, что она совершила ошибку.

Но почему-то эта ошибка пахла морем.

После двух часов на палубе у бассейна Аня чувствовала себя не отдохнувшей, а варёной. Крем от загара она намазала так усердно, что теперь походила на только что вымытую и натёртую до блеска сковороду — скользкую и неестественно блестящую. Нонна Аркадьевна, напротив, загорела так, что теперь её седые кудри казались совершенно белыми на фоне тёмно-бронзовой кожи, и выглядела она как бабушка-терминатор, прибывшая на курорт с целью изучить местный мужской контингент.

— Я есть хочу, — заявила Нонна, закрывая журнал «Здоровье», который она использовала как веер. — Пойдём в ресторан, а то я тут уже три дня, а кроме огурцов и макарон ничего не пробовала. Надо налегать на местную кухню, пока я не окочурилась.

Аня кивнула, хотя есть совсем не хотелось — её желудок скрутило от волнения. Она не знала, почему нервничает. Может, потому что она загорает в купальнике, который мог бы сойти за форму сотрудницы ГИБДД, а вокруг все такие расслабленные, красивые и явно не держат в чемодане бизнес-план на двадцать страниц.

Они переоделись и отправились в ресторан «Амальфи», расположенный на средней палубе. Аня надела единственное платье, которое у неё было с собой — лёгкое, белое, купленное четыре года назад на распродаже, но так и не надетое. Оно оказалось немного велико, но Нонна сказала: «Ничего, морской ветер надует, будет как раз». Аня не поняла, была это похвала или насмешка, но решила не уточнять.

Ресторан «Амальфи» оказался огромным. Белые скатерти, серебряные приборы, хрустальные бокалы, и всё это сверкало в лучах заходящего солнца так, что у Ани заслезились глаза. Официанты в идеально накрахмаленных рубашках скользили между столами, как призраки — бесшумно и с подносами, на которых стояли блюда, выглядящие как произведения искусства.

Нонна уселась за ближайший столик с видом человека, который собирается заказать всё меню, а Аня машинально поправила салфетку и положила руки на колени, как учила её мама: «Спину прямо, локти со стола, не верти головой». Через пять минут она поняла, что хочет в туалет.

— Нонна Аркадьевна, я сейчас вернусь, — сказала она, вставая.

— Иди, иди, — махнула рукой Нонна, уже углубившись в изучение винодельческой карты. — Только не потеряйся. У меня навигатор в голове, но он только по Омску работает.

Аня вышла в коридор и пошла по указателю «Туалеты». Она прошла мимо ресепшена, мимо стойки с брошюрами, мимо небольшого магазина с сувенирами, где продавались статуэтки дельфинов и магниты с изображением лайнера. Через пять минут она поняла, что указатель исчез. Через десять — что коридоры стали уже и темнее. Через пятнадцать — что она находится в служебной зоне.

— Ну и где тут туалет? — пробормотала она, оглядываясь.

Вокруг неё были стальные двери, трубы, кабели и запах машинного масла. И никаких табличек с изображением мужчины и женщины в юбочке. Только таблички на итальянском, которые она не могла прочитать даже с гугл-переводчиком, потому что интернет на корабле ловил с таким трудом, будто был спрятан на дне морском.

— Синьора, это закрытая зона.

Голос раздался у неё за спиной — низкий, мягкий, с едва заметным итальянским акцентом, от которого по позвоночнику пробежали мурашки. Аня обернулась и... врезалась локтем в поднос официанта, который как раз проходил мимо.

Голубой коктейль взлетел в воздух красивым фонтаном, перевернулся в полёте и приземлился прямо на белоснежные брюки мужчины в капитанской фуражке. Точнее, не просто на брюки, а прямо в район ширинки. Голубая жидкость потекла вниз по ткани, создавая эффект акварельной живописи, которая явно не входила в дресс-код.

Аня застыла с открытым ртом. Официант с пустым подносом тоже застыл, а потом начал что-то быстро тараторить на итальянском, вероятно, молясь всем святым, чтобы его не уволили.

Мужчина в капитанской фуражке посмотрел вниз на свои мокрые штаны, потом на Аню, а потом... разразился смехом.

Это был смех, которого Аня никогда раньше не слышала. Он был громким, раскатистым, искренним, и от него у неё перехватило дыхание. Он смеялся так, будто только что услышал лучший анекдот в своей жизни, а не облился голубым коктейлем.

— Синьора, — сказал он, вытирая слёзы с глаз, — вы, наверное, мстите за всех пассажиров, которым я отказался менять маршрут? Я, знаете ли, не всегда такой жестокий. Но это... это великолепно. Такого со мной не случалось за двадцать лет работы. Я в восторге.

Аня открыла рот, чтобы извиниться, но слова застряли в горле. Она смотрела на него. Глаза цвета моря, лёгкая седина на висках, улыбка, от которой у неё подгибались колени. Он был не просто красивым — он был опасным. Опасным для её нервной системы, которая и так уже была на пределе.

— Я... я простите, — наконец выдавила она. — Я идиотка. Я не заметила, я просто искала...

— Туалет? — подсказал он с той же улыбкой.

— Да, — выдохнула Аня, чувствуя, что проваливается сквозь землю.

— Это ещё один повод не ходить в служебные зоны, — сказал он, поправляя фуражку. — Знаете, на всех кораблях есть правило: если вы заблудились, кричите. Кто-нибудь обязательно отзовётся. Но вы, судя по всему, предпочитаете более... экспрессивные методы привлечения внимания.

Он посмотрел на свою промокшую ширинку и добавил:

— Но раз вы уже здесь, я могу проводить вас куда надо. И заодно спасти свои брюки — они мне, кстати, очень шли. «Голубая лагуна» — неплохой выбор, но я предпочитаю «Маргариту». В следующий раз, если соберётесь меня обливать, имейте в виду.

Аня почувствовала, что её лицо сейчас загорится, как спичка.

— Я могу заплатить за химчистку, — промямлила она. — У меня есть карта.

Он снова рассмеялся, и теперь она увидела, что у него есть ямочки на щеках. Глубокие такие, что можно было бы спрятать туда пару монеток.

— Синьора, я — капитан. Если бы я брал деньги с каждого пассажира, который на меня что-то пролил, я бы уже купил себе остров. Но вы, — он внимательно посмотрел на неё, — вы первая, кто попал в такую деликатную зону. Будете легендой среди членов экипажа.

Он протянул руку:

— Капитан Алессандро Руссо. Ваш персональный гид по ошибкам.

Аня пожала его руку, чувствуя, как его ладонь — тёплая, сухая, сильная — накрывает её. Она подумала, что такие руки должны держать только штурвал и, возможно, сердце молодой женщины, но не её, конечно. Она здесь просто по ошибке.

— Аня, — сказала она. — Аня Попова.

— Аня, — повторил он с итальянским акцентом, и её имя прозвучало как мелодия. — Значит, Аня Попова. Вы русская, я угадал?

— Я юрист из Москвы, — мрачно сказала она, стараясь звучать серьёзно, но голос предательски дрожал. — У нас проливают только слёзы после судов.

— Тогда мы подружимся, — сказал Алессандро, и его глаза блеснули. — У меня есть целый список правил, которые можно нарушать. И вы сегодня нарушили уже два: ходить в служебную зону и проливать коктейли на капитана. Осталось только третье, самое страшное.

— Какое? — спросила Аня с замиранием сердца.

— Зайти завтра на капитанский мостик, — улыбнулся он. — Если, конечно, не боитесь, что я оболью вас шампанским в ответ. Я умею быть мстительным.

Аня выдавила улыбку, которая, скорее всего, выглядела как гримаса боли.

— Я подумаю, — сказала она.

— Я буду ждать, — сказал Алессандро. — Восемь утра, капитанский мостик. Вы увидите, какое море красивое с высоты. И, возможно, у меня уже будут сухие брюки.

Он поправил фуражку, подмигнул ей и пошёл по коридору, оставляя за собой голубые следы на полу. Официант с пустым подносом бросился за ним с извинениями.

Аня стояла, чувствуя, что её сердце бьётся где-то в районе горла. Она наконец-то нашла указатель на туалет, пошла в нужную сторону, но в голове у неё была лишь одна мысль: «Я только что облила коктейлем самого красивого мужчину на корабле, и он пригласил меня на мостик. Это нормально? Это вообще в какой вселенной нормально?».

Она зашла в туалет, посмотрела на себя в зеркало и увидела там женщину с пунцовым лицом, растрёпанными волосами и безумными глазами.

— Ты идиотка, — сказала она своему отражению. — Ты ещё большее чудовище, чем думала.

Она вышла через пять минут и вернулась в ресторан. Нонна уже заказала три блюда и бутылку вина, которую она открыла без помощи официанта, потому что «у него руки дрожат, видно, что новенький».

— Ну что, — спросила Нонна, наливая Ане полный бокал, — видела капитана? Хорош? Глаза как у моего четвёртого мужа, только тот был конокрадом.

Аня села на стул, закрыла лицо руками и простонала:

— Я облила его коктейлем.

Нонна замолчала на секунду, а потом захохотала так, что весь ресторан обернулся.

— И как он?

— Он смеялся, — пробормотала Аня из-под пальцев.

— Ну, значит, не всё потеряно, — сказала Нонна, успокаиваясь и вытирая слёзы салфеткой. — Если бы он орал, я бы тебя утешила. А раз он смеялся, значит, у него чувство юмора есть. А у итальянцев с чувством юмора всё в порядке — иначе бы они не придумали макароны с кабачками. Пей вино, а то ты бледная, как мой зять после пятницы.

Аня взяла бокал и сделала глоток. Вино было тёплым, сладким и таким, что у неё закружилась голова. Она подумала, что завтра у неё встреча с капитаном. На мостике. Восемь утра.

— Я никуда не пойду, — сказала она вслух.

— Ну, конечно, — кивнула Нонна. — Мы все так говорим. А потом просыпаешься и идёшь, потому что любопытство сильнее страха. Я бы тоже пошла, если бы у меня яйца были. Но у меня только варёные — для салата.

Аня снова уткнулась в вино. Она знала, что проиграла.

Аня проснулась в своей каюте-трюме с чувством, что проспала что-то важное. Или, наоборот, что она ещё спит и видит сон, в котором она, московский юрист с красным дипломом, вчера облила коктейлем капитана круизного лайнера и получила приглашение на капитанский мостик. Это было настолько нереально, что она решила: сегодня она будет вести себя как нормальный человек. То есть никаких коктейлей, никаких служебных зон и, самое главное, никаких капитанов.

— Всё, — сказала она своему отражению в крошечном зеркале над раковиной, — сегодня только расписание. Пляж, обед, спа-салон. И ни шагу в сторону.

Нонна Аркадьевна уже сидела на своей койке и вязала шарф, который, судя по размерам, мог бы обогреть целую роту солдат.

— Чего ты такая дерганая с утра? — спросила она, не отрываясь от спиц. — Капитан приснился, что ли?

— Нет, — отрезала Аня. — Я просто хочу сегодня расслабиться по-человечески. Сходить в спа-центр. Помыться. Побыть в тишине.

— Ой, да в тишине ты и в Москве могла сидеть, — фыркнула Нонна. — Ты зачем сюда приехала? Чтобы сидеть в тишине и вспоминать начальника, который тебя на проект не взял? Ты иди, гуляй. Живи. А то лопнешь от своей правильности.

Аня вздохнула и стала собираться. Она взяла халат, тапочки, полотенце и даже маленькую косметичку, которую купила в дьюти-фри, но так ни разу не открыла. Она решила, что сегодня будет по-настоящему отдыхать. Как все нормальные люди в круизе.

Спа-центр располагался на верхней палубе и был отделан деревом и камнем. Пахло эвкалиптом, лавандой и ещё чем-то успокаивающим, что, по идее, должно было расслаблять. Аня прошла по длинному коридору, мимо джакузи, массажных кабинетов и комнат для релаксации, и наконец увидела двери в сауны. На одной было написано «Sauna Uomini», на другой — «Sauna Donne».

Аня остановилась и задумалась. Её итальянский, который она учила в университете на первом курсе, ограничивался фразами «Buongiorno» и «Grazie», но она помнила, что в итальянском языке все слова на «е» — женского рода. Или мужского? Она не помнила. Но «Uomini» звучало как-то мягко, почти как «Umane» — человеческое, женственное. А «Donne» — твёрже. Возможно, это мужская сауна? Или женская?

Она посмотрела на таблички, почесала затылок и решила, что «Sauna Uomini» — это, скорее всего, женская, потому что на итальянском всё красивое женского рода. Например, «la pizza», «la pasta», «la donna» — женщина. А «uomo» — мужчина, но «uomo» звучит грубовато, а тут мягкое «uomini». Значит, это женская сауна.

— Логика железная, — сказала она себе и толкнула дверь.

Она зашла, сняла халат, аккуратно повесила его на крючок и сделала шаг в парную. Через секунду она поняла, что совершила катастрофическую ошибку.

В сауне было десять мужчин. Разных возрастов — от двадцати до семидесяти. Все они сидели на деревянных скамьях, и все они были абсолютно, стопроцентно, безоговорочно обнажены. У одних были пивные животы, у других — татуировки на плечах и груди, у третьих — густые волосы по всему телу, которые, казалось, могли бы заменить собой ковёр. Никто не стеснялся. Никто не пытался прикрыться. Все просто сидели и парились, как будто так и надо.

Аня застыла. Её мозг, который привык быстро анализировать ситуации, в этот раз дал сбой. Секунду она стояла, осознавая происходящее. Потом до неё дошло.

Она издала звук, который можно было описать только как комбинация чайника на плите, сирены скорой помощи и визга морской свинки. Этот звук был настолько пронзительным, что один из мужчин на заднем ряду уронил шайку с водой.

— Мадонна! — воскликнул кто-то по-итальянски.

— Синьора, это мужская сауна! — крикнул другой, прикрываясь полотенцем, которое Аня тут же заметила и чуть не ослепла от яркости.

Она схватила свой халат, который слетел с крючка, и вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали.

В коридоре она врезалась в кого-то — точнее, в кого-то в белоснежной форме, который стоял прямо у входа. Алессандро. Конечно, это был он. Кто же ещё.

Он смотрел на неё — на её пунцовое лицо, на выпученные глаза, на халат, который она держала перед собой, как щит, — и на его лице начала расплываться улыбка. Сначала лёгкая, потом широкая, а потом он разразился хохотом.

Он смеялся так, что ему пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Глаза его блестели, на висках выступили слёзы, и он трясся, как мальчишка, который только что услышал самую смешную шутку в своей жизни.

— Синьора, — выдохнул он, вытирая лицо, — вы... вы решили пройти все круги ада за один день? Вчера коктейль на меня, сегодня мужская сауна... что дальше? Прыгнете за борт с парашютом?

Аня закрыла лицо руками и простонала:

— Я перепутала окончания!

— Это очевидно, — сказал он, наконец успокаиваясь. Он шагнул к ней, и она почувствовала запах его одеколона — лёгкий, морской, с нотками цитруса. — Но вы теперь — легенда этого лайнера. Все мужчины обсуждают «красную русскую», которая ворвалась к ним, как ураган. Я уже слышал, как они пересказывают эту историю в баре.

— Они видели меня, — прошептала Аня, не в силах поднять глаза. — Они видели меня без халата. В купальнике.

— В очень милом купальнике, — добавил Алессандро с лёгкой усмешкой.

Она подняла на него глаза, и он улыбнулся снова — но уже мягче, теплее.

— Пойдёмте, — сказал он, протягивая ей руку. — Я покажу вам настоящий мостик. Там хотя бы нет голых людей. Только я и приборы. И если вам станет страшно, вы всегда можете убежать, как сейчас. Но, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы вы остались.

Аня, которая уже собиралась убежать и спрятаться в своей каюте навсегда, почему-то взяла его руку. Она не знала, зачем. Может, из вежливости. Может, из любопытства. Может, потому что от его улыбки у неё подкашивались колени, и она была готова пойти за ним хоть в самые тёмные глубины океана.

Они поднялись на капитанский мостик. Просторный, залитый светом, с огромными панорамными окнами, из которых открывался вид на бескрайнее море. Пульт управления, радары, карты, всё это сверкало кнопками и экранами, и Аня на мгновение забыла, что только что ворвалась в мужскую сауну.

— Это навигация, — начал объяснять Алессандро, показывая на приборы. — Мы вон там, видите? А там, — он указал на точку на карте, — будет наш следующий порт.

Она смотрела на его руки. Сильные, загорелые, с длинными пальцами, которые уверенно двигались по панели. Он мог бы быть музыкантом, подумала она. Или художником. Или скульптором, который лепит из глины. А сейчас он управляет этим огромным кораблём. И внутри у него, кажется, тоже есть какой-то внутренний штурвал.

— Вы слушаете? — спросил он, обернувшись.

— Да! — встрепенулась она. — Карты! Вода! Всё понятно!

Алессандро наклонил голову и прищурился, разглядывая её.

— Аня, — сказал он впервые по имени, и от этого её сердце сделало кульбит. — Вы сегодня покраснели три раза. Если завтра ещё раз, я подумаю, что вы влюблены в меня.

Аня схватилась за сердце. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Она развернулась и почти побежала к двери.

— Я просто перегрелась! — крикнула она через плечо. — На солнце. И в сауне.

Она вылетела с мостика, не оглядываясь, и бежала по коридорам до тех пор, пока не оказалась в своей каюте. Она влетела внутрь, хлопнула дверью и прислонилась к стене, тяжело дыша.

Нонна сидела на койке и вязала всё тот же шарф.

— Ну что, — спросила она, не поднимая глаз. — Опять капитана встретила?

— Я была в мужской сауне, — выдохнула Аня. — А потом на капитанском мостике. Он сказал, что я в него влюблена.

Нонна отложила спицы и посмотрела на неё с восхищением.

— Доченька, да ты, я смотрю, разгоняешься. Вчера коктейль, сегодня сауна. Завтра — чего? Прыгнешь за борт, чтобы он тебя спасал?

— Я больше ничего не делаю, — заявила Аня. — Сижу здесь до самого конца круиза.

— Ага, — кивнула Нонна и взялась за огурец, протягивая его Ане. — На, съешь. Нервное. И завтра надень не офисный костюм, а что-то летнее. У тебя вообще есть летнее?

Аня посмотрела в свой чемодан. Там лежали четыре офисных костюма, один запасной пиджак, две белые рубашки, крем от загара и ночная рубашка, купленная пять лет назад «на всякий случай». Она до сих пор лежала в заводской упаковке.

— У меня есть ночная рубашка, — сказала она упавшим голосом.

— Ну, надень её и скажи, что это стиль, — пожала плечами Нонна. — Итальянцы любят экстравагантных. Особенно таких, которые врываются в мужские сауны.

Аня взяла огурец, откусила кусок и почувствовала, что соль обжигает губы. Ей захотелось заплакать, рассмеяться и выбросить все костюмы за борт одновременно.

Вечером Аня стояла перед зеркалом в своей каюте и с ужасом смотрела на своё отражение. Сегодня был гала-ужин. Тот самый, на котором все пассажиры наряжаются так, будто собираются на вручение «Оскара», а потом выкладывают фотографии в соцсети с подписью «Жизнь прекрасна, а я в ней — королева».

У Ани был только один выходной наряд. Чёрное платье, купленное четыре года назад на похороны бабушкиного друга. Оно было закрыто до самых ключиц, длиной чуть ниже колен и выглядело так, будто его сшили для женщины, которая собирается на приём к английской королевской семье. Или на судебное заседание по особо тяжкому делу.

— Ну что, — сказала Нонна, сидя на своей койке и с интересом наблюдая за мучениями Ани. — Это что за траурная церемония?

— Это моё единственное вечернее платье, — простонала Аня. — Я в нём выгляжу как пенсионерка на выпускном у внука.

— А ты повернись, — скомандовала Нонна.

Аня повернулась. Нонна покрутила головой и хмыкнула.

— Ну, если отрезать рукава и сделать глубокий вырез ножницами, будет нормально. У меня тут есть ножницы для вязания.

— Нет! — закричала Аня. — Это моё единственное платье!

— Тогда иди так. Может, пронесёт. Вон там, на пятом этаже, одна немка в платье из фольги ходила, и ничего, смеялись только три дня. А ты просто будешь как из другого века. Зато стильно.

Аня вздохнула и поплелась на гала-ужин.

Зал «Белый» был украшен хрустальными люстрами, живыми цветами и золотыми свечами. Пассажиры в вечерних нарядах кружились по залу, как в светском хроникальном фильме 1950-х годов. Женщины блистали в платьях с пайетками, кружевами, вырезами до пупка, разрезами до бедра и всеми возможными вариациями декольте. Аня чувствовала себя мышью, которая случайно забежала на выставку павлинов.

Она села за свой столик, который был почти в самом углу, и заказала себе бокал белого вина, чтобы хоть немного успокоить нервы. Но вино не помогало.

А потом она увидела его.

Алессандро сидел за капитанским столиком — отдельным, немного приподнятым, с видом на весь зал. На нём был тёмно-синий смокинг, идеально сидящий на плечах, белая рубашка и бабочка. И он смотрел прямо на неё. Через весь зал. Сквозь толпу, бокалы и люстры.

Аня замерла с бокалом в руке. Она хотела сделать вид, что не заметила, но он уже встал и направился к ней. Между столиками, обходя официантов и гостей, он шёл с той уверенной грацией, которая свойственна людям, привыкшим управлять огромными кораблями. Или огромными жизнями.

— Синьора Аня, — сказал он, подходя и наклоняя голову. — Я надеялся, что вы сегодня будете в трауре, чтобы я мог вас утешить. Но вы решили порадовать меня своим прекрасным образом.

— Я думала, это приём в английском парламенте, — мрачно ответила Аня. — Перепутала с расписанием.

Алессандро рассмеялся — тем самым смехом, который она уже начала узнавать.

— Вы прекрасны. Смесь элегантности и самоиронии. На моём корабле не хватало такой пассажирки. Но если вы не возражаете, я бы хотел пригласить вас на танец.

— Я не умею танцевать! — выпалила Аня так громко, что соседний столик обернулся. — У меня два левых, я наступаю на ноги, я вообще хожу как утка.

— Я капитан, — сказал он, протягивая ей руку. — Я умею вести даже самый тяжёлый корабль. Доверьтесь мне. Всего один танец.

Она хотела сказать «нет». Она открыла рот, чтобы отказаться. Но почему-то её рука легла в его ладонь сама собой. Он сжал её пальцы, и она почувствовала, что не может сопротивляться. Это было как прилив — он тянул, и она просто плыла.

Он вывел её на палубу, где уже играл живой оркестр. Золотой саксофон, скрипки, контрабас — всё это смешивалось с шумом волн и звёздным небом над головой. Пассажиры расступились, давая им место.

— Это танго, — сказал Алессандро, обнимая её за талию. — Не бойтесь. Просто смотрите мне в глаза.

Аня смотрела в глаза, и это была катастрофа. Они были как море — глубокие, тёмные, с бирюзовыми искрами, в которых хотелось утонуть. Она забыла, как дышать.

Они начали танцевать. Алессандро вёл её так легко, что она почти забыла, что не умеет танцевать. Но через тридцать секунд её левая нога сделала неверное движение, и каблук угодил прямо в его носок.

Он шипнул от боли, но не отпустил её, а наоборот — прижал ещё ближе.

— Ты та самая русская медведица, про которую предупреждали в школе капитанов? — спросил он с улыбкой, несмотря на боль.

— Нет, — бормотала она, чувствуя, как жар заливает её щёки. — Я та, которую никто не предупредил, что итальянцы такие красивые и наглые.

Он тихо рассмеялся и прижал её к себе ещё крепче.

— Мы не наглые, мы честные. Мы говорим то, что видим. А я вижу женщину, которая боится себя. Перестань бояться, Аня. Хотя бы здесь, на моём корабле.

Она подняла на него глаза. В них отражались звёзды, и он смотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Она ждала, что он сделает что-то, что разобьёт этот момент — пошутит, отстранится, улыбнётся и уйдёт.

Но он наклонился и поцеловал её.

Прямо под звёздами. Прямо под аплодисменты пассажиров, которые решили, что это часть шоу. Прямо под звуки оркестра, который не сбавлял темпа.

Её губы были тёплыми и мягкими. Его руки обнимали её так крепко, будто он боялся, что она упадёт за борт. А она чувствовала, что земля уходит из-под ног, и даже если бы она упала, ей было бы всё равно.

Когда он отстранился, в его глазах плясали смешинки.

— Ну что, — сказал он. — Вы теперь моя официальная избранница. По крайней мере до конца круиза.

— Я думала, вы приглашаете всех пассажирок, — прошептала она.

— Только тех, кто обливает меня коктейлями, врывается в мужские сауны и не умеет танцевать, — сказал он с серьёзным видом. — Таких, как вы, больше нет.

Она хотела сказать что-то в ответ, но не могла. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, что её мир перевернулся, и она больше не хочет возвращать его обратно.

На балконе, на третьем этаже, стояла Нонна Аркадьевна с огурцом в одной руке и биноклем в другой. Она смотрела на эту сцену, жуя огурец, и довольно улыбалась.

— Ну, девочка, — сказала она сама себе, — ты залетела. Но я же тебя предупреждала. И не зря я ей этот огурец дала. Прямо с утра. Наверное, он работает как амулет. Надо будет ещё пару банок вскрыть на всякий случай.

Она убрала бинокль, дожевала огурец и вернулась в каюту, оставляя Аню под звёздами, в объятиях капитана, который, казалось, только что украл не только её танец, но и всё её сердце.

После вчерашнего поцелуя под звёздами Аня почти не спала. Она лежала на своей койке в трюме, смотрела в потолок и перебирала в голове все детали. Как он смотрел на неё. Как он держал её за талию. Как он сказал: «Перестань бояться себя». И как он поцеловал её так, что она забыла, как дышать.

— Ты чего не спишь? — спросила Нонна из темноты. — Опять капитана вспоминаешь?

— Нет, — соврала Аня.

— Врёшь, — сказала Нонна. — Я по голосу слышу. У тебя голос мечтательный, как у моей соседки, когда она на пенсии в интернете с усатым сантехником переписывалась.

Аня вздохнула и перевернулась на другой бок.

— Нонна Аркадьевна, а вы верите, что можно влюбиться за три дня?

— Доченька, я влюблялась за три минуты, — ответила Нонна с сонной улыбкой. — И замуж выходила за три часа. Правда, потом разводилась за три года, но это уже детали. Если чувствуешь — иди. Не думай. А то в Москве думать надоест.

Аня улыбнулась в темноту. Наверное, впервые за долгое время она улыбалась, не планируя этого заранее.

На следующий день они встретились в обед — Алессандро сам нашёл её у бассейна, хотя она пыталась спрятаться за шезлонгами и делать вид, что читает книгу «Как выйти из зоны комфорта» (которую так и не открыла).

Он был без формы. В джинсах, простой белой футболке, босиком, с лёгкой небритостью, которая делала его похожим не на капитана круизного лайнера, а на героя итальянского кино, случайно попавшего на яхту. Аня чуть не упала с шезлонга, когда увидела его.

— Привет, — сказал он, улыбаясь, и легонько коснулся её плеча. — Ты сегодня выглядишь... солнечно.

Она была в пижамных шортах. Да, тех самых, которые взяла из дома, потому что они были единственными, кроме офисных костюмов. Короткие, в мелкий цветочек, которые она купила пять лет назад на распродаже, потому что «вдруг пригодятся». На ней была белая футболка с надписью «I'm not sleeping, I'm developing a strategy» («Я не сплю, я разрабатываю стратегию»). И, кажется, она была единственной женщиной на лайнере, которая пришла к бассейну в пижаме.

Алессандро посмотрел на её шорты, на футболку, и уголки его губ дрогнули.

— Это твой пляжный стиль?

— Это мой «я не знала, что здесь будет море» стиль, — сказала Аня, пытаясь не краснеть. — Я думала, здесь будут только деловые конференции.

— Я рад, что ошибся, — сказал он, садясь на соседний шезлонг. — Ты выглядишь как настоящая. Не как все эти женщины в пайетках. Ты как... буря. Которая пришла в пижаме.

Она засмеялась и почувствовала, что смущение ушло. Почему-то с ним она могла быть собой — нелепой, смешной, неуклюжей. Он ничего от неё не требовал. Просто был рядом.

— Расскажи мне про Москву, — попросил он, укладываясь на шезлонг и закидывая руки за голову. — И про твоего бывшего, который не ценил тебя. Я хочу понять, как можно было потерять такую женщину.

Аня тяжело вздохнула, взяла смузи из рук пробегающего официанта и начала рассказывать. Про Серёжу. Про то, как он называл её «роботом», потому что она носила офисные костюмы. Про то, как он жаловался, что она не умеет кокетничать, потому что не умела говорить «ой, какой ты сильный» и «мне нужен твой совет, милый». Про то, как он ушёл к Алине с фитнеса — потому что та умела смеяться и не планировала ничего, кроме следующей тренировки.

— И вот, — закончила Аня, — он сказал, что я неженственная, потому что я люблю порядок.

Алессандро слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно покачал головой и закрыл глаза.

— Боже, — сказал он с итальянским акцентом, который всегда звучал у него, когда он был либо очень удивлён, либо очень зол. — Этот человек... он евнух?

Аня поперхнулась смузи.

— Что?

— Как можно назвать роботом женщину, которая умудрилась за один день испортить мой лучший китель, ворваться в мужскую сауну и отдавить мне ногу во время танца? — он открыл глаза и посмотрел на неё с таким серьёзным видом, что она чуть не рассмеялась. — Ты — ураган в юбке. Или в шортах. Ты — стихия. Ты — катастрофа. И ты — самая настоящая женщина, которую я встречал за последние годы.

Аня сидела с открытым ртом. Она не знала, что сказать. Поэтому она просто сделала большой глоток смузи — и поперхнулась, потому что смузи был зелёный и мятный, а она не ожидала такой резкости.

Зелёная жидкость выплеснулась из носа, потекла по подбородку, по футболке, капая на пижамные шорты.

— О боже, — прошептала она, хватаясь за салфетку. — Я такая идиотка.

Алессандро рассмеялся. Громко, искренне, от всей души. Он взял салфетку и начал вытирать её лицо, аккуратно, как ребёнка, который испачкался вареньем.

— Вот видишь? — сказал он, вытирая с её подбородка зелёные следы. — Ты даже смеёшься красиво. С зелёными соплями. И это прекрасно.

Она хотела что-то сказать, но в этот момент рядом с ними в шезлонг буквально рухнул кто-то ещё.

Это был Маттео. Первый помощник капитана. Аня уже видела его мельком на мостике, но сейчас он выглядел как карикатура на итальянского мачо. Солнцезащитные очки, которые он не снимал даже в тени. Гель для волос в таком количестве, что они блестели на солнце, как зеркальная гладь. И нахальная улыбка, которая, казалось, была приклеена к его лицу намертво.

— Алессандро, — сказал он ленивым голосом, растягиваясь в шезлонге. — Ты привёл свою даму? Она ничего. Прямо как та, с третьей палубы, только волосы длиннее. Ты меняешь их как перчатки, старый лис.

Алессандро закатил глаза так выразительно, что это было заметно даже с расстояния в пять метров.

— Маттео, будь вежлив.

— Я всегда вежлив с красивыми девушками, — ухмыльнулся Маттео и, медленно сняв очки, подмигнул Ане. — Синьора, если капитан наскучит, я умею делать морские узлы быстрее, чем он произносит тосты. И у меня есть доступ к алкогольному складу. Только представь: ночь, море, я, несколько бутылок «Граппы»...

— Маттео, — перебил Алессандро тоном, которым, наверное, говорят с провинившимся матросом. — Мы отдыхаем.

— А я что? — удивился Маттео. — Я тоже отдыхаю. И знакомлюсь с прекрасными синьоринами. Ты же не будешь ревновать?

— К тебе? — усмехнулся Алессандро. — Никогда.

Маттео обиженно надул губы, но быстро пришёл в себя и снова обратился к Ане.

— Синьора, запомни моё имя: Маттео Бьянки. Самый обаятельный помощник капитана в Средиземном море. Я буду твоим запасным вариантом, если этот старый морской волк начнёт храпеть или рассказывать байки про китов.

Аня выдавила улыбку, чувствуя, что неловкость достигла нового уровня.

— Спасибо, я запомню.

— Запоминай, — сказал он, вставая и поправляя очки. — Я сейчас ненадолго, мне нужно разведать обстановку у бассейна. Там две немки, кажется, скучают без мужского внимания.

Он ушёл к бассейну, где действительно две белокурые девушки загорали в ярких бикини. Аня видела, как он подошёл к ним, что-то сказал, покрутил усами, улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен. И через минуту немки одновременно повернулись к нему спиной и демонстративно надели наушники.

Маттео постоял с открытым ртом, потом пожал плечами и вернулся к шезлонгу. Он упал в него с выражением человека, который только что проиграл финал «Евровидения».

— Отказ, — сказал он мрачно. — Сказали, что их мужья лучше меня. А у одного из них, между прочим, живот как у беременной бегемотицы. Но они его любят за душу. Что за мир? Что за женщины? Никто не ценит настоящих мачо.

— Может, они просто увидели настоящего мачо и испугались? — предположила Аня.

Маттео посмотрел на неё с подозрением, а потом улыбнулся.

— Хорошо шутишь, синьора. Мне нравится. Но я не сдаюсь. Я коллекционирую вежливые «нет». У меня уже 47 штук. Горжусь.

Он снова встал, поправил свои идеальные волосы и ушёл в сторону бара, на ходу крикнув:

— Я найду ту, которая скажет «да»! И тогда вы все увидите, что такое настоящая итальянская страсть!

Когда он скрылся из виду, Алессандро повернулся к Ане и шепнул:

— Он всегда такой. Но он хороший друг. Просто у него кризис самооценки, прикрытый наглостью. На самом деле он ищет любовь всю свою жизнь. Но боится признаться, что хочет не просто флирта, а настоящих чувств.

Аня посмотрела вслед Маттео и вдруг почувствовала к нему тёплую симпатию. За этой дурацкой маской скрывался, наверное, кто-то очень одинокий.

— Знаешь, — сказала она, — я в нём что-то понимаю. Мы все иногда притворяемся сильными, чтобы никто не увидел, как нам на самом деле нужна любовь.

Алессандро взял её за руку и сжал.

— Ты права. И поэтому я не притворяюсь с тобой. Я хочу, чтобы ты знала: ты нужна мне. Такая, какая есть. С пижамными шортами и зелёными соплями.

Аня улыбнулась, чувствуя, как солнечный свет заливает всё её тело. Но она знала, что это не от солнца.

Лайнер бросил якорь в Неаполитанском заливе ранним утром. Аня проснулась оттого, что в каюту пробился тонкий луч света — единственный иллюминатор в трюме был маленьким, как бойница, и находился под самым потолком. Но даже он сегодня казался щедрым. Солнце играло на воде, отражалось от стен и обещало что-то невероятное.

— Капри, — сказала Нонна, которая уже сидела на своей койке с чашкой чая и смотрела в планшет. — Я читала, там дом такой есть, где влюблённые поцеловались и всё такое. Но я бы посмотрела просто на море.

Аня поднялась с койки, чувствуя, как внутри всё трепещет. Сегодня Алессандро брал выходной. Он сказал ей вчера, что хочет показать ей остров лично. Не как капитан, а как мужчина. Она не знала, что надеть, и остановилась на единственном более-менее приличном летнем сарафане, который у неё был — белый, лёгкий, купленный три года назад «на случай, если меня пригласят на море». Он всё ещё висел в шкафу с ярлыком.

— Ну, — сказала Нонна, осматривая её, — хотя бы не пижама. Уже прогресс. Иди, пока он не передумал. А я, так и быть, посижу с огурцами и поделаю вид, что мне всё равно.

Аня вышла на палубу, где её уже ждали. Алессандро стоял у трапа — без формы, без фуражки, без всего того, что делало его капитаном. Он был просто мужчиной: в льняной рубашке, расстёгнутой на груди, в потёртых джинсах и босиком. Его загорелая кожа блестела на солнце, и на левом предплечье Аня увидела то, чего не замечала раньше — татуировку. Якорь, обвитый тонкой верёвкой. Маленький, аккуратный, очень личный.

Аня потеряла дар речи.

— Привет, — сказала она наконец, чувствуя, как голос дрожит.

— Привет, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, ты готова к приключениям. Капри — это остров, где даже камни шепчут о любви.

Они сошли на берег в маленькой гавани Марина-Гранде. Вода была настолько прозрачной, что Аня видела камни на дне, зелёные и скользкие, и крошечные рыбки, которые носились между ними. Воздух пах лимонами, солью и жасмином. Неаполь остался на горизонте, туманный и забытый.

Алессандро взял её за руку, и они пошли по узким улочкам, которые вились между белыми домиками. Везде были лимонные деревья, вывески с пастой и итальянские бабушки, сидящие у порогов и обсуждающие соседей. В одной из таких бабок Аня узнала свою маму в старости — только мама бы ещё и её упрекнула.

— Куда мы идём? — спросила она, пытаясь не смотреть на его татуировку, но всё равно смотрела.

— Никуда, — ответил он. — Мы просто идём. В Италии не нужно знать, куда идти. Нужно знать, как наслаждаться.

Они вышли на площадь, где стоял старый фонтан, а рядом — тележка с мороженым. Алессандро купил два рожка — лимонных, потому что «Капри славится лимонами». И протянул один Ане.

Она взяла мороженое, благоговейно его разглядывая. Лимонный шербет блестел на солнце, переливаясь кристалликами льда. Она облизала его — и на секунду забыла о Москве, о работе, о маме, о Серёже.

В тот же миг набежала волна. Там, где они стояли у набережной, вода была всего в нескольких метрах. Весёлая, игривая волна плеснула прямо на набережную, и Аня почувствовала, как холодная вода окатывает её ноги, колени, бёдра и всё тело. Она стояла мокрая с ног до головы, мороженое таяло у неё на щеке, и она смотрела на Алессандро с выражением полного отчаяния.

— Я в Италии ровно три дня, — крикнула она, — а чувствую себя персонажем Томаса Манна, только без грации!

Алессандро рассмеялся — тем самым смехом, который она успела полюбить. Но вместо того чтобы сделать шаг назад, он приблизился, положил ладонь на её щёку и большим пальцем смахнул с её лица липкую, тающую сладость.

— Ты прекрасна именно потому, что у тебя нет этой итальянской постановки, — прошептал он. — Ты — моя любимая катастрофа.

Он поцеловал её прямо на набережной. Солёные брызги, лимонный вкус на губах, шум волн и крики прохожих — кто-то крикнул «Браво!», кто-то засвистел, а пожилой рыбак рядом с ними зааплодировал, кивая с одобрением.

Аня даже не смутилась. Она просто утонула в его губах, забыв о том, что она мокрая, что её сарафан прилип к телу и что она выглядит как тонущая мышь. Ей было всё равно.

Вечером он привёл её на виллу.

Это был маленький, но совершенный дом, стоящий прямо на утёсе. Белые стены, деревянные балконы, и стёкла, за которыми билось море — волны взлетали и падали так близко, что казалось, будто они сейчас ворвутся внутрь. Чайки кричали над головой, и солнце садилось в море, окрашивая всё в золотисто-розовый цвет.

Аня стояла на террасе и смотрела на этот закат. Алессандро стоял у неё за спиной, обнимая её за плечи, и она чувствовала его дыхание на своей шее. Оно было тёплым, с запахом моря и лимона.

— Ты очень хочешь меня соблазнить? — спросила она, не поворачиваясь.

— Я очень хочу, чтобы ты позволила мне тебя соблазнить, — ответил он. — Но не потому, что я итальянский капитан. А потому, что я никогда не встречал женщину, с которой мне было так легко.

Она повернулась к нему. Его глаза были тёмными, почти чёрными в этом свете, и в них горело что-то такое, от чего у Ани перехватило дыхание.

— Тогда пошли внутрь, — сказала она, улыбнувшись.

Они зашли в дом. Она сняла мокрый сарафан, оставшись в том самом белье, которое взяла «на случай апокалипсиса». Кружевное, чёрное, с такой сложной системой завязок на спине, что сама она не могла до них дотянуться.

Алессандро посмотрел на неё и рассмеялся.

— Это оковы? Или нижнее бельё? Ты что, юрист по уголовным делам?

Она покраснела, но засмеялась в ответ:

— Это шпионское снаряжение. Я планировала соблазнять итальянских шпионов.

Он обошёл её сзади, провёл пальцами по этим завязкам, развязывая их одну за другой.

— Шпионы бы не справились, — прошептал он. — А я справлюсь.

Когда кружево упало на пол, он прижался к ней — всем телом, от груди до бёдер, и она почувствовала его кожу, тёплую и напряжённую. Он начал целовать её шею — медленно, смакуя, опускаясь ниже к ключицам, к плечам. Каждый поцелуй был как волна, и она чувствовала, как её тело тает, как уходит всякая мысль о том, чтобы быть правильной.

Они падали на кровать, спотыкаясь о ковёр, путая руки и ноги. Она смеялась, когда его колено стукнулось о тумбочку, а он смеялся, когда она запуталась в простыне. Но смех быстро сменился тишиной — той тишиной, когда слышны только вздохи и биение сердца.

Она оказалась на спине, а он — над ней, опираясь на локти. Его глаза смотрели на неё так, будто она была картой, которую он хотел изучить вдоль и поперёк.

— Ты такая красивая, — сказал он. — Не в смысле «красивая, как картинка». В смысле — настоящая.

Она протянула руку и провела пальцами по его груди — по татуировке, по твёрдым мышцам, по этой тёплой коже, которая казалась шёлковой под её прикосновением. Он наклонился и поцеловал её в губы — глубоко, властно, но в то же время так нежно, что у неё перехватило дыхание.

Его руки скользили по её телу — от живота до бёдер, от бёдер до плеч, от плеч до волос. Он касался её везде, где только можно было коснуться, и его прикосновения были упругими и лёгкими одновременно. Она чувствовала, как её тело плавится под его руками, как сердце стучит где-то в горле.

Она обхватила его ногами, притягивая к себе, и он вошёл в неё медленно, так медленно, что ей показалось, будто время остановилось. Она выдохнула его имя — «Алессандро» — и он замер на мгновение, глядя на неё с нежностью.

— Ты как море, — шепнул он. — Глубокое и бесконечное.

Он начал двигаться — ритмично, плавно, как волны, которые бились в стёкла. Сначала медленно, потом быстрее, с каждым движением всё сильнее и глубже. Она закрыла глаза, чувствуя, как её тело взлетает, падает и снова взлетает, и его дыхание у её уха было горячим и прерывистым.

Она вцепилась в его плечи, и её пальцы оставляли следы на его коже. Он улыбнулся, несмотря на то, что сжимал зубы от усилия, и наклонился, чтобы поцеловать её в шею — снова, и снова, и снова.

— Ты моя, — прошептал он. — Не для того, чтобы быть в порядке. А чтобы быть любимой.

И она почувствовала, как внутри неё ломается что-то, что она строила годами — та правильная клетка, в которой она жила, боясь сделать шаг в сторону.

Они кончили почти одновременно — она почувствовала эту волну, которая подняла её и разбила о берег, и он выдохнул так, будто это было его первое дыхание в жизни.

Они лежали в темноте, слушая море и собственные сердца. Она положила голову ему на грудь, чувствуя, как его дыхание постепенно успокаивается.

— Ты — моя буря, Аня, — сказал он, рисуя узоры на её спине. — Я готов потерпеть крушение ради тебя.

Она подняла голову, улыбнулась и посмотрела ему в глаза.

— Я тоже готова. Только позволь мне сначала найти туалет. Здесь я точно могу заблудиться.

Он рассмеялся — громко, искренне — и прижал её к себе ещё крепче, чувствуя, что в первый раз за долгие годы его сердце бьётся не только ради моря.

Аня проснулась на вилле на утёсе оттого, что солнечный свет пробивался сквозь щели в ставнях и падал золотыми полосами на белые простыни. Она лежала в объятиях Алессандро, его рука обнимала её за талию, а дыхание было ровным и тёплым на её затылке. Море за окном шумело, чайки кричали, и в этом звуке было столько покоя, что Ане захотелось остаться здесь навсегда.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него. Во сне он выглядел моложе — без этой своей капитанской уверенности, без насмешливой улыбки. Просто мужчина, который доверился ей настолько, что спал с ней в одной постели, не боясь, что она его предаст.

— Ты смотришь на меня, — сказал он, не открывая глаз. — Это нечестно. Я ещё не проснулся и не могу ответить на твой взгляд.

— Тогда не отвечай, — прошептала она и поцеловала его в щёку.

Он улыбнулся, открыл глаза и притянул её к себе.

— У нас ещё есть час до возвращения на корабль, — сказал он с хрипотцой. — Мы можем его потратить с пользой.

— А можно я сначала найду туалет? — спросила она, и они оба рассмеялись.

Время пролетело незаметно. Они пили кофе на террасе, наблюдая, как солнце поднимается над морем, и Аня чувствовала, что это утро — одно из лучших в её жизни. Она не думала о работе, о маме, о Серёже. Она просто была здесь, с ним, в этом белом доме на краю земли.

Но всё хорошее заканчивается.

Они вернулись на лайнер в полдень. Алессандро поцеловал её у трапа, шепнув: «Я найду тебя вечером», и ушёл на капитанский мостик. Аня поплыла по коридорам, чувствуя, как внутри всё поёт, и впервые за долгое время улыбалась просто так, без причины.

Она вошла в свою каюту и замерла.

На её койке лежала коробка. Дорогая, перевязанная золотой лентой, с брендовым логотипом, который Аня узнала — это был тот самый итальянский дом моды, о котором она читала в журналах, но никогда не могла себе позволить. Рядом с коробкой лежала записка. На бумаге с золотым тиснением, написанная идеальным каллиграфическим почерком.

«Не забудь про штраф за порчу имущества капитана. Увидимся в суде, русская сирена».

Аня взяла записку, и её руки задрожали. Она открыла коробку — внутри лежали духи. Самые дорогие, какие она когда-либо видела. Флакон в форме якоря, с золотым напылением. Она понюхала их — запах был резким, сладким, с нотками чего-то ядовитого.

Она не знала, что делать. Её первая мысль была — Алессандро? Но он не стал бы отправлять ей угрозы через дорогие подарки. Её вторая мысль — кто-то из пассажиров, кому она перешла дорогу. Но она ни с кем не ссорилась, кроме, разве что...

— Что там у тебя? — спросила Нонна, выходя из-за занавески. Она была в халате и жевала огурец. Увидев коробку и лицо Ани, она нахмурилась.

— Там записка, — сказала Аня дрожащим голосом. — «Не забудь про штраф за порчу имущества капитана. Увидимся в суде, русская сирена».

Нонна взяла записку, покрутила её в руках и понюхала.

— Пахнет стервой, — сказала она спокойно. — Я такие запахи чую за версту. У меня соседка в Омске была, тоже духами отмахивалась, а сама воровала у пенсионеров. Пахнет богатой и злой. Будь настороже, дочка. Кто-то решил, что ты тут слишком счастлива.

Аня села на койку, сжимая флакон духов так, что костяшки побелели.

— Кто это мог быть? Она подписалась «русская сирена». Значит, знает, что я русская. Знает про капитана. Знает про то, что я облила его коктейлем...

— Кто у нас тут самый богатый и самый злобный? — спросила Нонна, садясь рядом.

Аня вспомнила, что шептались пассажиры за ужином. Клаудиа Ди Мартино. Дочь владельца круизной компании. Женщина с ледяным взглядом и идеальной осанкой, которая, говорили, контролировала каждый шаг капитанов на своих кораблях. Она была здесь, на лайнере. Аня видела её однажды — высокую брюнетку в алых губах, которая смотрела на всех свысока.

— Клаудиа, — сказала Аня. — Это Клаудиа Ди Мартино.

— Ну, — кивнула Нонна, — богатенькая сучка. Я таких в Омске не видела, потому что там их быстро опускают на землю. Только будь осторожна, дочка. Такие бабы не прощают, когда у них отнимают игрушки.

Аня хотела что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и в каюту ворвался Маттео. Он был в расстёгнутой рубашке, без очков и с растрёпанными волосами, и выглядел как человек, который ищет спасения.

— Катя! Катя здесь? — закричал он, оглядывая комнату. — Я видел, она в этот коридор пошла! С тряпками! Я иду за ней, а она пропала! Мадонна, где она?!

Он увидел Аню в халате, Нонну с огурцом, коробку духов на койке и застыл на мгновение.

— Ой, — сказал он, — я ошибся каютой! Это не её каюта. Я искал Катю! Она из клининга, она здесь? Нет? Ладно, я побежал, простите...

Он вылетел так же быстро, как и влетел, оставив за собой запах своего одеколона и шлейф паники.

Нонна посмотрела на дверь, потом на Аню и медленно, с достоинством, взялась за сердце.

— Это что ещё за клоун? — спросила она.

— Первый помощник капитана, — простонала Аня, закрывая лицо руками. — Его зовут Маттео. Он пытается подкатить к уборщице Кате. Но у него, кажется, не очень получается.

Нонна хмыкнула и покачала головой.

— А-а-а, — протянула она, — понятно. Тоже охотник. Но только не умеет целиться. Вбегает в чужие каюты, ищет тряпки... Тебе бы, дочка, не в суде работать, а в цирке. Тут клоуны так и разбегаются.

Аня вздохнула и взяла коробку с духами.

— Нонна Аркадьевна, что мне делать с этим?

— Забудь, — сказала Нонна, откусывая огурец. — Если эта Клаудиа хотела тебя испугать — она ошиблась. Ты московская. Ты там такие судебные процессы видела, что эта писаная красотка со своими духами даже не знает, куда лезет. Ты сильная, дочка. Я вижу.

Аня обняла Нонну, чувствуя, как эти простые слова согревают её больше, чем все комплименты Алессандро. Нонна пахла огурцами и валерьянкой, и это был самый родной запах на всём корабле.

— Спасибо, — сказала Аня.

— Не за что, — усмехнулась Нонна. — А теперь собирайся. Капитан вечером придёт, а ты будешь тут киснуть. Надень что-нибудь красивое. У тебя только одна ночная рубашка есть, но это тоже вариант.

Аня рассмеялась в первый раз за весь этот странный день.

Технический отсек лайнера пах машинным маслом, железом и ещё чем-то неуловимо чистым — наверное, тем самым средством для мытья полов, которое Катя использовала каждый день. Здесь не было хрустальных люстр и белых скатертей. Только трубы, кабели, ржавые лестницы и ведро с тряпкой, которая висела на краю, как флаг побеждённого корабля.

Маттео Бьянки бродил по этому лабиринту уже второй час. Он искал Катю. Точнее, он не искал её специально, но его ноги сами несли его в служебные зоны, подальше от пассажиров, которые вечно смеялись над его неуклюжими попытками флиртовать. Сегодня он попытался подкатить к американке у бассейна. У неё были светлые волосы, голубые глаза и мужская стрижка. Когда она сказала: «Я лесбиянка, дорогой, и моя жена ждёт меня в каюте», Маттео почувствовал себя полным идиотом. В который раз.

— Я не сдаюсь, — бормотал он себе под нос, шагая по узкому коридору. — Когда-нибудь я встречу ту единственную. И она будет... она будет... она будет носить жёлтые перчатки и пахнуть хлоркой!

Он повернул за угол и врезался в неё.

Катя летела по коридору с тележкой, полной моющих средств, и в наушниках, из которых доносилась громкая молдавская попса. Она не смотрела по сторонам — у неё был сложный маршрут, и она знала каждый сантиметр этого коридора. Но она не учла Маттео.

Они столкнулись так, что швабры взлетели в воздух, ведро перевернулось, и мутная вода разлилась по полу. Катя упала, но успела сгруппироваться — она падала часто, потому что в технических отсеках вечно кто-то оставлял кабели. Она приземлилась на попу, но не издала ни звука.

Маттео рухнул на колени, собирая швабры, которые разлетелись по всему коридору.

— О, мадонна, простите! — закричал он. — Я не заметил! Я шёл и думал о своём, я просто... простите, я сейчас всё соберу!

Катя встала, отряхнула комбинезон, поправила наушники и посмотрела на него. На её лице не было никаких эмоций. Только лёгкое недоумение.

— Поаккуратнее, синьор, — сказала она. — Мне ещё эту палубу мыть до обеда.

Её голос был тёплым, с лёгким акцентом, который делал её слова ещё более весомыми. Она взяла швабру из его рук, и её пальцы на мгновение коснулись его. Маттео замер. Он забыл, как дышать. Он забыл, как быть нахальным. Он просто смотрел на неё — на её огромные карие глаза, на родинку у левого глаза, на то, как она заправляет волосы под резинку.

— Я... я помогу, — выдавил он. — Тяжело же одной.

— Я одна справляюсь, — отрезала она, забирая швабры и уходя. — Идите лучше к пассажирам. Они, говорят, скучают по вашим шуткам.

Она исчезла за поворотом, оставляя его с открытым ртом и ведром в руках. В ведре плавала мутная вода и тряпка, и Маттео смотрел на это ведро так, будто это было самое ценное сокровище в его жизни.

Он побежал. Бежал по коридорам, не разбирая дороги, натыкаясь на стюардов и официантов, пока не оказался в спа-центре, где Аня сидела в халате и пила чай, пытаясь прийти в себя после утренней записки.

— Аня! — закричал он, влетая в комнату. — Аня, срочно! Кто это?!

Аня подняла глаза и увидела перед собой взъерошенного, потного, полного отчаяния Маттео. Его гель для волос потерял форму, рубашка была расстёгнута на три пуговицы, а в глазах горел такой огонь, будто он только что увидел пришельца.

— Катя, — сказала Аня спокойно. — Уборщица. Из Молдовы. Работает по двенадцать часов, подрабатывает официанткой, отсылает деньги маме. Почему ты такой дерганый?

— Потому что я влюбился! — выкрикнул он так громко, что несколько женщин в соседних кабинках обернулись. — Впервые в жизни! Без шуток! Когда она упала, я увидел не швабры — я увидел свет! Она смотрела на меня, как смотрела моя бабушка, когда я в детстве разбил её любимую вазу! Но в её глазах было... было что-то!

Аня вздохнула, взяла стакан воды и протянула ему.

— Выпей. И скажи мне, Маттео, ты реально влюбился в девушку, которая моет полы и носит комбинезон?

— А что такого? — возмутился он, хватая стакан. — Она — самая настоящая! Не то что эти пассажирки в пайетках, которые хихикают и смотрят на меня как на клоуна! Ты же видела — я даже не могу флиртовать нормально! Я всегда проваливаюсь!

— Ты встречался с каждым вторым пассажиром, — заметила Аня. — Ты даже с роботом-подавальщиком флиртовал.

— Это была маскировка! — заорал он, хватая её за плечи. — Чтобы никто не догадался, что внутри меня — романтик, который хочет дарить полевые цветы и читать стихи! Аня, помоги! Ты же девушка, ты должна знать, как завоевать ту, которая даже не смотрит на меня!

Аня посмотрела на него. Он был смешным, нелепым, но в его глазах была такая искренность, что она не могла отказать.

— Ладно, — сказала она. — Давай подумаем. Но для начала тебе нужно успокоиться.

Через час они сидели на палубе втроём — Аня, Маттео и Нонна Аркадьевна, которая загорала в своём купальнике с цветочками и жевала огурец. Маттео нервно мерил шагами пространство между шезлонгами.

— Слышь, красавчик, — сказала Нонна, не открывая глаз. — Ты чего с этими немками да американками прыгаешь? Я тебя в первый день видела у бассейна. Ты как павлин хвост распускал, а они от тебя шарахались. Тебе нужно подойти к ней и сказать: «Я видел твою душу в тряпке для пола. Давай поженимся».

Маттео застыл как вкопанный.

— Это слишком прямо! — завопил он.

— А ты что, собираешься её год обхаживать? — фыркнула Нонна. — У тебя семь дней круиза. Потом она уйдёт, и ты её больше не увидишь. Так что говори прямо.

— Она не любит пафос, — сказала Аня. — Просто приди вечером, когда она будет мыть палубу, и скажи: «Дай мне швабру, я отдохнул за день». И улыбнись. Просто, по-человечески.

— Я не умею улыбаться без иронии! — простонал Маттео, падая в шезлонг. — Я умею только ухмыляться, подмигивать и делать вид, что я крутой.

Нонна открыла глаза, села и, недолго думая, стукнула его тапком по ноге.

— Забудь свои павлиньи замашки, — сказала она. — Смотри ей в глаза и скажи, что она — лучший закат на этом чёртовом корабле. Это сработает.

Маттео смотрел на Нонну с таким уважением, будто она только что открыла ему тайну вселенной.

— Слушай, старая, — сказал он. — Ты гениальна.

— Я не старая, — усмехнулась Нонна. — Я матерый боец. А теперь марш за шваброй! Только, ради всего святого, убери гель из волос. Ты выглядишь как тролль из рекламы шампуня.

Вечером Маттео стоял у технического отсека в лучшем своём костюме, который он надевал только на капитанские ужины. Он принёс букет. Пластиковых цветов. Других в баре не было, а в порту он не успел.

Катя мыла палубу в своём обычном комбинезоне, наушниках и жёлтых перчатках. Она не видела его, но он видел её — она двигалась ритмично, с той грацией, которую он раньше замечал только у танцовщиц.

Он шагнул вперёд и чуть не споткнулся о ведро.

— Катя, — сказал он, и голос его дрожал. — Я хочу сказать...

Она сняла наушники, обернулась и посмотрела на него с подозрением.

— Ты пьяный? — спросила она.

— Нет! — воскликнул он. — Я за месяц ни с одной не флиртовал! Проверь камеры, если не веришь!

— А мне что с того? — спросила она, опираясь на швабру. — Ты — цирк на лайнере. Я тебя видела. Ты ко всем подкатываешь.

— Пусть цирк! — закричал он, чувствуя, как отчаяние заливает его с головой. — Но в этом цирке есть клоун, который хочет только одну зрительницу! И она носит жёлтые перчатки и пахнет хлоркой! Боже, что я говорю...

Катя смотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Ирония? И вдруг она улыбнулась. Впервые за всё время.

— Ты смешной, — сказала она. — Идиотский смешной.

Он замер, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди.

— Так это хорошее «смешной»? — спросил он.

— Ну, — она взяла букет, повертела его в руках, — если завтра принесёшь нормальные цветы, а не из пластика, я подумаю. А пока давай сюда швабру. Отдохнул за день?

Маттео издал вопль такой громкости, что несколько чаек взлетели с мачты. Он схватил швабру, прижал её к груди и начал бегать по палубе, размахивая ею, как знаменем победы.

Аня и Нонна стояли за углом и наблюдали за этой сценой.

— Есть надежда у клоуна, — сказала Нонна, жуя огурец. — Я ему даже огурцов завтра дам для уверенности.

Аня улыбнулась, глядя на счастливого Маттео. Наверное, в каждом человеке есть что-то хорошее. Даже если он носит гель для волос в три слоя.

На следующее утро Аня проснулась с тяжёлым сердцем. Записка и духи не выходили у неё из головы. Она перебирала в уме всех, кто мог бы ей угрожать, но единственным логичным вариантом была та самая женщина, о которой шептались пассажиры за ужином. Клаудиа Ди Мартино. Дочь владельца круизной империи. Женщина, которая, по слухам, считала капитанов своей личной собственностью.

Аня пыталась убедить себя, что это просто чья-то глупая шутка, но интуиция, которая редко её подводила, кричала об обратном. И когда утром в дверь каюты постучал стюард с запиской, её сердце ушло в пятки.

Записка была написана на дорогой бумаге с золотым тиснением, аккуратным каллиграфическим почерком:

«Синьора Попова, прошу вас подняться в мой люкс на верхней палубе в 11:00. Надеюсь, вы не откажетесь. Клаудиа Ди Мартино».

Аня смотрела на записку, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Что там? — спросила Нонна, поднимаясь с койки. Она уже была одета и жевала огурец — её фирменный завтрак.

— Клаудиа, — сказала Аня, протягивая записку. — Она вызывает меня в свой люкс.

Нонна взяла записку, прочитала, хмыкнула и вернула обратно.

— Ну, иди, дочка. Только запомни: она накрашена, а ты — в судах не первый год. Она блефует, а ты — юрист. Смотри ей в глаза и не бойся. Эти богатые сучки только и умеют, что пугать. А ты их из-под ногтей доставай.

Аня выдохнула, поправила свой единственный сарафан, который уже успел стать для неё «боевым», и пошла наверх.

Люкс Клаудии находился на самой верхней палубе, с отдельным выходом на террасу, джакузи и видом на море, от которого захватывало дух. Аня постучала в дверь, и через мгновение ей открыла сама Клаудиа. Она была в шёлковом халате цвета бордового вина, с идеальной укладкой и безупречным макияжем. Её ногти были покрыты алым лаком, и она держала в руке бокал с шампанским, как будто это был скипетр.

— Синьора Попова, — сказала она с лёгкой усмешкой, — проходите. Я не кусаюсь. Пока.

Аня вошла в гостиную. Всё здесь было дорогим: кожаные диваны, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах. Клаудиа села в кресло, закинув ногу на ногу, и посмотрела на Аню так, будто та была всего лишь мелкой соринкой на её дорогом ковре.

— Садитесь, — сказала она, указывая на стул напротив.

Аня села, стараясь держать спину прямо. Она помнила наставления Нонны: «Смотри ей в глаза и не бойся».

— Синьора... Аня, — протянула Клаудиа, делая глоток шампанского. — Я слышала, вы закрутили роман с моим капитаном. Это очень трогательно. Такая маленькая русская Золушка на корабле. Но вы знаете, что по контракту ему запрещено вступать в отношения с пассажирами?

— Ваш капитан, — спокойно ответила Аня, хотя сердце колотилось где-то в горле, — взрослый мужчина. Он свободен.

Клаудиа рассмеялась. Это был смех, в котором не было ни капли тепла — только ледяное превосходство.

— Свободен? Нет, дорогая. Он подписал контракт с моей компанией. Он работает на меня. И если я захочу, завтра он будет мыть туалеты на пароме между Сицилией и Мальтой. У меня есть видео, — она поставила бокал на столик и взяла планшет, — как вы целуетесь на шканцах. Очень страстно, кстати. Ты бы видела себя со стороны. Совет директоров будет в восторге.

Она повернула планшет к Ане. На экране действительно было видео — они с Алессандро стояли на шканцах, обнимались, и он целовал её. Аня побледнела, но вспомнила слова Нонны: «Смотри им в глаза и не бойся».

— Клаудиа, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, как на заседании суда, — я юрист. И если ты тронешь его, я подам на тебя за угрозы, принуждение и шантаж. Твой папаша будет платить адвокатам до конца жизни. А я приду в его офис в розовой мини-юбке и с нотариально заверенным заявлением. У меня есть знакомые в международном арбитраже. Я знаю, как делаются такие дела. Ты хочешь, чтобы твоё имя попало в газеты?

Клаудиа на мгновение потеряла самообладание. Её идеальные брови дрогнули, а пальцы сжали бокал так, что побелели костяшки.

— У тебя нет доказательств, — процедила она.

— У меня есть телефон, — холодно улыбнулась Аня, — и знакомый хакер в Германии, который очень любит мою кошку в панамке. Я не знаю, есть ли у тебя что скрывать, Клаудиа, но я уверена, что если покопаться, то найдётся. Так что будь осторожна.

Аня встала, чувствуя, как её ноги дрожат, но голос оставался твёрдым.

— Не угрожай мне больше. И не трогай Алессандро. Иначе я покажу тебе, что такое настоящая российская юридическая школа.

Она развернулась и вышла, оставляя Клаудию с открытым ртом и полупустым бокалом.

Она шла по коридору так быстро, что чуть не споткнулась о ковровую дорожку. Её сердце колотилось, как бешеное, и она чувствовала, как адреналин разгоняет кровь по жилам.

Когда она вошла в свою каюту и закрыла за собой дверь, ноги у неё подкосились, и она упала на койку, тяжело дыша.

— Ну что, — спросила Нонна, которая сидела на своей койке и вязала всё тот же бесконечный шарф. — Задала ей перцу?

— Нонна Аркадьевна, — простонала Аня, закрывая лицо руками. — Она страшная! У неё видео! Она угрожала ему паромом между Сицилией и Мальтой! Она всё может!

— Да видала я таких страшных, — махнула рукой Нонна, не отрываясь от вязания. — У меня в Омске соседка такая была, тоже вся в шубах и с собачкой. А оказалось, она воровала в магазинах. Каждый день ходила и таскала колбасу под пальто. А ты, дочка, — юрист. Ты видела таких на заседаниях. Что она тебе сделает? Напугает? Ты уже напугана. Всё, что она может — пугать и сыпать деньгами. Но у неё нет яиц, чтобы тебя реально тронуть.

Аня подняла голову и посмотрела на Нонну.

— А если тронет?

Нонна отложила спицы, взяла банку с огурцами и протянула её Ане.

— Тогда я приду с огурцами и разберусь. У меня, знаешь, в Омске такую соседку однажды успокаивали солёными помидорами. Тоже, думала, королева. А оказалась просто истеричка. Так что не бойся. Ты сильная, дочка. Ты — москвичка. А они даже не знают, что такое настоящая битва.

Аня взяла банку, открыла её и зачем-то понюхала. Огурцы пахли домом, укропом и детством. Она взяла один, откусила и почувствовала, как соль обжигает нёбо. Это было знакомое, родное, и ей стало легче.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — усмехнулась Нонна. — Ты лучше скажи, что там с твоим капитаном? Он знает про эту стерву?

— Ещё нет, — ответила Аня. — Я ему скажу. Сегодня вечером.

— Скажи, — кивнула Нонна. — Он должен знать, кто пытается разрушить его счастье. А теперь иди, отдохни. У тебя сегодня был тяжёлый день. И съешь ещё огурец, а то у тебя лицо зелёное. Не от страха, а от голода.

Аня улыбнулась и взяла второй огурец. Она чувствовала себя немного лучше. Но внутри всё равно было тревожно. Кто знает, что ещё приготовила эта женщина в бордовом халате.

Аня вышла из люкса Клаудии с таким чувством, будто только что прошла через поле боя и осталась жива. Её сердце всё ещё колотилось, ноги дрожали, но внутри теплилась маленькая искра гордости — она не сломалась, не заплакала, не позволила этой женщине в бордовом халате запугать себя. Но когда она завернула за угол, кто-то схватил её за руку и буквально втащил в тёмную нишу.

Аня чуть не закричала, но в темноте узнала профиль Маттео. Он был взъерошенный, потный, с горящими глазами и сжимал в руках свой телефон так, будто это была боевая граната.

— Аня! — прошептал он с таким драматизмом, будто они находились в центре шпионского заговора. — Я слышал! Всё слышал! Через стенку! Я искал Катю, а нашёл драму! Эта ведьма угрожала тебе!

Аня выдохнула, пытаясь успокоиться.

— Маттео, что ты здесь делаешь?

— Я следил за ней! — заявил он с гордостью. — Она вечно ходит с этим своим высокомерным видом, и я знал, что она что-то замышляет. Я спросил у стюарда, когда она обычно выходит из каюты, и решил проследить. Но потом увидел, как ты заходишь, и я понял — это серьёзно. Я слышал, как она говорила про видео, про контракт, про шантаж! Аня, она угрожала тебе! И Алессандро!

— Да, — сказала Аня, чувствуя, как усталость наваливается на неё. — У неё есть видео с нами на шканцах. Она может разрушить его карьеру.

— Вот именно! — воскликнул Маттео, и в его глазах зажглась безумная решимость. — Но я могу помочь! Я знаю, где у неё каюта, я знаю код от её сейфа — она меняла его при мне, дура, думала, что я не запомнил. Но у меня фотографическая память на цифры! Я знаю, что она скрывает! Давай я вскрою её ноутбук, пока она будет в ресторане!

Аня смотрела на него с изумлением. Перед ней стоял тот самый человек, который ещё вчера бегал по лайнеру с пластиковыми цветами и признавался в любви уборщице. И теперь он предлагал взломать каюту самой опасной женщины на корабле.

— Маттео, ты серьёзно? — спросила она.

— Я серьёзен, только когда дело касается любви и защиты друзей! — пафосно заявил он, выпрямившись и положив руку на сердце. — И ещё швабр. Но это отдельная история. Аня, ты мой друг. Алессандро — мой лучший друг. Я не позволю какой-то накрашенной акуле разрушить его жизнь. А если она тронет тебя, я лично придушу её её же собственным шёлковым халатом!

— Маттео, это незаконно, — сказала Аня, но в её голосе уже не было уверенности.

— Незаконно? — переспросил он. — А её угрозы — законны? Её шантаж — законен? Она хочет уничтожить человека, которого я люблю как брата. Так что забудь о законе. Сегодня мы — команда. Ты и я. Русская шпионка и итальянский мачо-разведчик.

Аня вздохнула. Она знала, что это безумие. Но внутри неё что-то щёлкнуло. Может быть, это был адреналин. Может быть, усталость от постоянного страха. А может быть, она просто хотела сделать что-то правильное — для Алессандро, для себя.

— Хорошо, — сказала она. — Что нам делать?

Через полчаса они стояли перед дверью люкса Клаудии. Маттео проверил коридор — он был пуст. Клаудиа, как он и обещал, ушла на обед в ресторан «Амальфи». У них было около часа.

— Код, — прошептал Маттео, набирая цифры на панели замка. — 1-9-7-3. Год её рождения. Она считает, что это очень умно.

Замок щёлкнул, и дверь открылась. Они вошли внутрь.

В люксе было тихо. Шторы были задвинуты, и только слабый свет пробивался сквозь щель. Комната пахла теми же духами, которые Клаудиа прислала Ане — сладкими, приторными, чуть ядовитыми.

Маттео сразу направился к сейфу, встроенному в стену за картиной.

— Она думает, что он спрятан, — усмехнулся он. — Но я видел, как она его открывала, когда приносила ей документы в прошлом рейсе. Тут тот же код, что и на двери. Гений.

Он ввёл код, и сейф открылся. Там были папки с документами, флешки и ноутбук. Маттео протянул ноутбук Ане.

— Твоя очередь. Снимай всё, что можешь.

Аня открыла ноутбук. Он был без пароля — Клаудиа, видимо, считала себя неуязвимой. Аня начала листать папки, фотографируя всё, что казалось подозрительным. Ей не понадобилось много времени. Там были финансовые отчёты по казино, которые не сходились с официальными. Там были поддельные контракты, по которым деньги уходили на офшорные счета. Там были письма, в которых Клаудиа обсуждала схемы отмывания с какими-то сомнительными партнёрами.

— Боже, — прошептала Аня, фотографируя страницу за страницей. — Она не просто угрожает людям. Она ворует. Миллионы.

— Я же говорил, — довольно сказал Маттео. — Эта стерва — настоящая преступница. Мы её поймали.

В этот момент они услышали голоса в коридоре. Кто-то приближался к двери.

— Маттео, — прошептала Аня. — Кто-то идёт!

Маттео выглянул в щёлочку и побледнел.

— Это охранник. Она оставила охранника следить за каютой! Он проверяет дверь!

Аня быстро захлопнула ноутбук, сунула его обратно в сейф и закрыла дверцу. Маттео схватил её за руку и потащил к балкону.

— Только не сюда! — прошипела она.

— Надо!

Они выскочили на балкон как раз в тот момент, когда дверь в люкс открылась. Аня и Маттео прижались к стене, затаив дыхание. Охранник зашёл внутрь, оглядел комнату, проверил ванную и вышел обратно, щёлкнув замком.

— Ушёл, — выдохнул Маттео. — Чёрт, я думал, мы попались.

— Маттео, — сказала Аня с дрожью в голосе. — Ты гений. Ты реально гений.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Но давай свалим отсюда, пока он не вернулся.

Они выскользнули из люкса через балкон, перелезли на соседний и спустились по служебной лестнице. Когда они наконец оказались в безопасном коридоре, Аня прислонилась к стене, чувствуя, как её сердце готово выпрыгнуть из груди.

Маттео смотрел на неё сияющими глазами.

— Аня, ты — русская шпионка, — сказал он с восхищением. — Я тобой горжусь. Ты как Наташа Романова, только с дипломом юриста.

— Ты тоже хорош, — улыбнулась она, чувствуя, как адреналин уступает место облегчению. — Ты, оказывается, не только швабры любишь.

Маттео мечтательно закатил глаза.

— Я люблю Катю, — сказал он. — И швабры — как символ нашей первой встречи. Я даже купил ей именную швабру на день рождения. Она ещё не знает. Я хочу подарить ей сегодня вечером. Думаешь, она оценит?

Аня рассмеялась — впервые за весь этот безумный день.

— Маттео, если ты подаришь ей швабру, она либо убьёт тебя, либо выйдет за тебя замуж. Середины не будет.

— Я согласен на любой вариант, — серьёзно сказал он. — Лишь бы она была счастлива.

Они пошли по коридору, чувствуя себя заговорщиками, которые только что совершили идеальное преступление. И, возможно, они действительно спасли чью-то жизнь.

На следующее утро лайнер гудел, как растревоженный улей. Новости о том, что Клаудиа Ди Мартино созывает экстренное собрание совета директоров на капитанском мостике, разлетелись по кораблю со скоростью лесного пожара. Пассажиры шептались, стюарды бегали с озабоченными лицами, а в воздухе витало напряжение, которое можно было резать ножом.

Аня узнала об этом от Маттео, который ворвался в её каюту в семь утра, забыв постучать, и застал её в халате с мокрыми волосами.

— Аня! — закричал он, задыхаясь. — Она созывает совет! Клаудиа! Она хочет уволить Алессандро сегодня! Все члены правления уже на мостике! Её отец тоже там! Мы должны действовать!

Аня выронила расчёску.

— Что? Сегодня?

— Да! У нас есть час! Она покажет видео, и если мы не успеем, — он сделал страшное лицо, — Алессандро будет мыть сортиры до конца своих дней!

Аня вскочила, лихорадочно натягивая на себя своё единственное приличное платье — то самое, в котором она была на гала-ужине. Её руки дрожали, но она заставляла себя двигаться быстро.

— Документы, — сказала она, хватая папку, которую они с Маттео собрали вчера. — Они у меня. Я их заламинировала. На всякий случай.

— Ты гений, — восхищённо сказал Маттео. — Ты реально гений. Но мы должны спешить!

Они выбежали из каюты, оставив Нонну с открытым ртом и недопитым чаем.

— Мать моя женщина, — пробормотала Нонна, глядя им вслед. — Хоть бы платье переодела. Ну да ладно, героям всё можно. Я потом полотенце принесу.

Капитанский мостик был заполнен людьми. За длинным столом сидели члены правления — мужчины в строгих костюмах и женщины с суровыми лицами. Во главе стола восседал Джузеппе Ди Мартино — суровый старик с седой гривой и сигарой в руке, которая, казалось, была приклеена к его пальцам. Он выглядел как человек, который привык решать чужие судьбы за завтраком.

Рядом с ним стоял Алессандро. Он был в своей белоснежной форме, идеально выглаженной, но Аня сразу заметила, как напряжены его плечи и как сжаты кулаки. Он смотрел прямо перед собой, не оборачиваясь, и его лицо было каменным.

Клаудиа стояла у экрана, на котором уже был открыт файл с видео. Она выглядела триумфально — в алом платье, с идеальной укладкой и ядовитой улыбкой.

— Доброе утро, господа, — сказала она, как будто приветствовала гостей на светском приёме. — Я рада, что вы все нашли время. Сегодня мы должны обсудить вопиющий случай нарушения контракта нашим капитаном.

Она нажала на кнопку, и на экране появилось видео. Аня и Алессандро на шканцах, их силуэты в свете звёзд, его руки на её талии, её голова запрокинута назад. Это выглядело красиво, интимно, и очень, очень компрометирующе.

— Как видите, — продолжила Клаудиа, — капитан Руссо вступил в интимные отношения с пассажиркой, что категорически запрещено контрактом. Он позорит компанию и подрывает наш авторитет. Я требую его немедленного увольнения! Без выходного пособия. С чёрной отметкой в портфолио.

Алессандро медленно повернулся к ней. Его взгляд был острым, как лёд.

— Клаудиа, — сказал он тихо, — ты прекрасно знаешь, что я не нарушал правил. Ты сама подписала это видео три года назад, когда хотела шантажировать другого капитана. Я узнал его.

Клаудиа вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Ты лжёшь, — отрезала она. — И у тебя нет доказательств.

— Нет, — раздался голос. — Но есть у меня.

Аня шагнула вперёд. Она чувствовала, как её сердце колотится, но голос звучал ровно и чётко, как на судебном заседании. Она подошла к столу и положила перед Джузеппе Ди Мартино папку, которую так бережно носила с собой.

— Синьор Ди Мартино, — сказала она, глядя прямо в глаза старику, — я хочу предъявить вам документы о том, как ваша дочь отмывает деньги через казино лайнера. Поддельные отчёты, фальшивый найм персонала, нелегальные схемы с поставками алкоголя. Подписи есть. Ваша дочь нарушила закон как минимум шесть раз. По итальянскому законодательству это грозит сроком от пяти до двенадцати лет.

Джузеппе взял папку, надел очки и начал читать. Его лицо медленно менялось — от недоумения к гневу, от гнева к холодной ярости. Он перелистнул страницу, потом другую, и его рука с сигарой задрожала.

— Клаудиа, — сказал он, не поднимая глаз, — это правда?

Клаудиа побледнела. Её идеальный макияж не мог скрыть того, как побелели её губы.

— Это ложь, папа! — закричала она. — Она всё подделала! Эта русская шантажистка! Она хочет разрушить меня!

— Подделала? — усмехнулась Аня. — Спросите своего бухгалтера, синьор Ди Мартино. Или у вашей дочери на столе ноутбук — там есть всё. Я сфотографировала. Я могу показать вам копии прямо сейчас. Хотите, чтобы это увидел весь зал?

Клаудиа издала звук, похожий на рык. Она бросилась к столу, выхватила папку из рук отца и со всей силы швырнула её... в открытую панорамную дверь, за которой сверкал голубой бассейн.

— Ну что, умница, — прошипела она, глядя на Аню с торжеством. — Теперь твои бумажки — мусор! Ты не сможешь никому их показать!

На мгновение в зале повисла тишина. Все смотрели на папку, которая мирно плавала на поверхности воды.

— Какой позор, — прошептал кто-то из членов правления.

— Боже, — выдохнул Маттео.

Аня не задумывалась ни секунды. Она сбросила с ног туфли и, не обращая внимания на крики удивлённых зрителей, разбежалась и прыгнула в бассейн. Её чёрное платье мгновенно намокло, прилипло к телу, макияж поплыл, но она нырнула, схватила папку и вынырнула на поверхность с триумфальным видом.

Она подняла папку над головой, и все увидели — бумаги не промокли. Они были заламинированы. Аккуратно, плотно, идеально.

— Юрист должен быть готов к мокрым делам, — сказала Аня с улыбкой, стоя в бассейне по пояс. — Синьор Ди Мартино, я всё ещё могу передать вам эти документы. Если хотите, я выйду.

Тишина взорвалась хохотом. Маттео упал на пол и катался по нему, держась за живот. Один из членов правления поперхнулся кофе. Даже Алессандро, который всё это время стоял с каменным лицом, не смог сдержать улыбку.

— Боже, — сказал он, подходя к бассейну и протягивая Ане руку. — Ты не женщина. Ты ураган. Ты стихия. Ты... я люблю тебя.

Он помог ей выбраться из бассейна. Она стояла перед ним мокрая, с размазанным макияжем и папкой в руках, которая всё ещё была цела и невредима.

— Синьор Ди Мартино, — сказал Алессандро, поворачиваясь к отцу Клаудии, — я хочу официально заявить, что женюсь на этой женщине. Она только что спасла мою честь и выпрыгнула в бассейн ради правды. Если вы решите меня уволить, я уйду. Но я уйду с этой женщиной. И с этими документами.

Джузеппе смотрел на Аню, на папку, потом на дочь. Он медленно положил сигару в пепельницу, снял очки и сказал:

— Клаудиа, ты уволена. Убирайся с моего лайнера. И если я ещё раз увижу тебя в делах компании, я лично передам эти документы в прокуратуру.

Клаудиа стояла, дрожа от ярости. Её лицо было перекошено, губы тряслись, но она не сказала ни слова. Она развернулась, громко хлопнула дверью и вышла вон.

В зале повисла тишина. Аня всё ещё держала папку в руках, вода капала с её волос на мраморный пол, и она чувствовала, как её тело дрожит от холода, но внутри было тепло и светло.

— Дочка, — раздался голос. — Дочка, ты герой!

В дверях стояла Нонна Аркадьевна с большим пушистым полотенцем. Она подошла к Ане, укутала её, как ребёнка, и сказала:

— Я горжусь тобой, дочка. Я тебе за это дам банку самых солёных огурцов, какие у меня есть! Прямо сегодня! Вечером! С картошкой!

Аня рассмеялась, обняла Нонну, и весь зал вместе с ними.

Когда шум совета стих, а члены правления разошлись по своим каютам, Алессандро взял Аню за руку и тихо сказал:

— Пойдём со мной. Ты дрожишь.

Он провёл её по коридорам лайнера в свою капитанскую каюту — просторную, с огромной кроватью и панорамным окном, за которым плескалось тёмное ночное море.

— Садись, — сказал он, усаживая её на кровать. — Я принесу полотенце.

Он принёс тёплое махровое полотенце и начал аккуратно вытирать её мокрые волосы, плечи, руки. Его пальцы скользили по её коже, оставляя тёплые следы.

Аня сидела, глядя на него, и чувствовала, как дрожь постепенно уходит, сменяясь чем-то другим — глубоким, тёплым, обволакивающим.

— Я выгляжу как чучело, — сказала она, пытаясь улыбнуться.

Алессандро остановился, посмотрел на неё с нежностью и восхищением. Его глаза блестели в полумраке, и в них отражался свет луны.

— Ты выглядишь как моя героиня, — сказал он тихо. — Ты спасла меня. Ты спасла нас.

Он склонился над ней, коснулся губами её лба, потом щеки, потом уголка губ. Аня почувствовала, как его руки обнимают её, притягивают к себе, и она растворяется в этом объятии.

Они упали на кровать, сплетаясь в единое целое. Мокрое платье Ани мешало, и он начал расстёгивать его, медленно, пуговица за пуговицей, целуя каждый открывающийся участок кожи — сначала плечи, потом ключицы, потом грудь. Она застонала, чувствуя, как его губы вызывают мурашки по всему телу.

— Я боюсь, что ты сломаешься, — прошептала она, глядя на него в темноте.

— Я не сломаюсь, — ответил он, стягивая её платье вниз, к бёдрам. — Ты сделала меня сильным сегодня. Ты сделала меня свободным.

Когда она осталась совсем без одежды, его взгляд заскользил по её телу — по изгибам, по влажной после бассейна коже, которая блестела в лунном свете. Он провёл рукой от её живота до бедра, ощущая, как она вздрагивает под его пальцами.

— Ты самая смелая женщина, которую я встречал, — прошептал он, наклоняясь к её губам.

— Я просто боюсь тебя потерять, — ответила она, обхватывая его шею руками.

— Никогда не потеряешь.

Он вошёл в неё медленно, так медленно, что она чувствовала каждое движение, каждую пульсацию. Её дыхание сбилось, она закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении — в его теле, в его запахе, в том, как он двигался внутри неё, ритмично и глубоко.

— Ты моя, — шептал он. — Только моя.

Она вцепилась в его плечи, её пальцы оставляли следы на его спине. Каждый толчок был как волна, приносящая новое наслаждение. Она чувствовала, как внутри неё разгорается огонь, как он поднимается выше и выше, заполняя каждую клетку.

— Я никогда не была такой смелой, — выдохнула она, когда он ускорил темп, чувствуя, как приближается её собственный пик.

— Ты всегда была такой, — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Просто боялась себе в этом признаться.

Аня кончила первой, чувствуя, как волна удовольствия прокатывается по её телу, сжимая его внутри неё. Он последовал за ней через несколько мгновений, уткнувшись лицом в её влажные волосы и издавая глубокий стон, в котором смешались облегчение, страсть и нежность.

Они лежали, обнявшись, на влажных простынях, чувствуя, как их дыхание постепенно выравнивается. За окном плескалось море, чайки кричали вдалеке, а Аня думала о том, что этот момент — самый счастливый в её жизни. Она больше не была «правильной» московской юристкой. Она была женщиной, которую любили такой, какая она есть — с её глупостями, с её смелостью и с её любовью.

— Завтра мы начнём новую жизнь, — сказал Алессандро, гладя её по спине.

— Завтра, — повторила она, закрывая глаза. — Но сегодня я хочу остаться здесь. С тобой. В этом моменте.

Он улыбнулся и прижал её к себе ещё крепче, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с её

Лайнер ещё гудел от недавних событий, когда Клаудиа Ди Мартино, пошатываясь на своих идеальных шпильках, шла по трапу вниз, к причалу. В одной руке она держала дорогой кожаный чемодан, в другой — сумку с дизайнерскими вещами, которые она наспех собрала в своём люксе. Её идеальная укладка начала распадаться, слёзы ярости размазали тушь по щекам, а на лице застыло выражение женщины, которая только что потеряла всё — власть, деньги, отцовское уважение и, самое главное, лицо.

Она шла, громко цокая каблуками по металлическому настилу, и вокруг неё образовался вакуум. Никто не пытался помочь. Стюарды отводили взгляды. Пассажиры, собравшиеся на палубе, чтобы поглазеть на это зрелище, перешёптывались и показывали пальцами. Кто-то даже заснял её на телефон, и Клаудиа, заметив это, сжала зубы так, что на скулах заиграли желваки.

Но самым унизительным было то, что в конце трапа её ждали не лимузин и не частный катер, а обычное портовое такси, которое вызвал её отец. Джузеппе Ди Мартино стоял на верхней палубе, суровый и неподвижный, с сигарой в руке, и даже не смотрел в её сторону. Он смотрел на море. Он всегда смотрел на море, когда принимал тяжёлые решения.

Клаудиа хотела обернуться, крикнуть что-то отцу, что-то злое и оскорбительное, но не успела. Потому что позади неё раздался голос. Бодрый, громкий, с омским акцентом, который мог принадлежать только одному человеку на всём лайнере.

— Слышь, красавица! Постой-ка!

Клаудиа обернулась и увидела Нонну Аркадьевну. Бабушка с седыми кудрями, в цветастом халате, который она, судя по всему, надела прямо поверх своего купальника, бежала по трапу с удивительной для своих семидесяти трёх лет скоростью. В руках она держала что-то вязаное, ярко-жёлтого цвета, напоминающее шарф, но очень странной формы.

— Что тебе надо? — процедила Клаудиа, стараясь сохранить остатки достоинства.

Нонна подбежала, остановилась, перевела дыхание и с широкой улыбкой протянула Клаудии свой вязаный свёрток.

— Вот, держи! Я тут, пока вы там совещались, связала тебе носки на зиму. Вдруг в твоём мире элитных яхт ноги мёрзнут? А у меня, знаешь, шерсть настоящая, омская. Тёплая. Очень пригодится, когда папка отключит тебе счёт за транжирство.

Клаудиа смотрела на носки так, будто перед ней была не шерстяная вещь, а ядовитая змея. Они были уродливыми. Просто до невозможности уродливыми. Жёлтые, с какими-то зелёными полосками и вышитыми на пятках цветами, которые напоминали одуванчики после долгой засухи.

— Как ты смеешь... — начала Клаудиа, но Нонна уже запихивала носки в её дизайнерскую сумку, даже не спрашивая разрешения.

— Бери-бери, — тараторила Нонна, — пригодятся! Ты же в Питер, наверное, собралась? Или в Милан? Там зимой дубак, я по телевизору видела. А в этих носках ты хоть в Сибири не замёрзнешь. Это тебе подарок от всей нашей палубы. От меня и от Ани, которая, между прочим, сейчас в каюте отдыхает после твоего же цирка. Спокойной ночи, красавица!

Клаудиа стояла, и её лицо переливалось всеми оттенками красного — от бледно-розового до багрового. Она сжала сумку так, что побелели костяшки, и, кажется, хотела что-то сказать. Что-то очень злое и очень громкое.

Но Нонна не дала ей и слова вставить.

— И ещё, — добавила она, делая шаг ближе и понижая голос до заговорщического шёпота, который, однако, был слышен на всей палубе, — помни, за моей Аней я послежу даже из Омска. У меня внук программист, он в интернете шарит, как никто. Если ты ещё раз попытаешься навредить моей девочке, он тебя в сети найдёт и накажет мемами. Такими страшными, что ты сама в налоговую побежишь. Поняла?

Клаудиа открыла рот, но не сказала ни слова. Она просто развернулась, схватила чемодан, сумку с носками и зашагала к такси, громко цокая каблуками и проклиная всё на свете.

За её спиной раздался дружный хохот. Маттео, который стоял на верхней палубе и наблюдал за этой сценой, буквально катался по полу, держась за живот. Пассажиры аплодировали. Члены правления, стоявшие на мостике, тоже не сдерживали улыбок. Даже Джузеппе Ди Мартино, суровый старик с сигарой, позволил себе едва заметную усмешку.

А Нонна стояла на трапе, гордо выпрямившись, и махала рукой вслед отъезжающему такси.

— Ну всё, дочка, — сказала она, обращаясь к Ане, которая только что подошла к перилам. — Я своё дело сделала. Теперь она навсегда запомнит, что бывает, когда трогаешь русских. Особенно тех, у которых есть омские бабушки и внуки-программисты.

Аня подошла к Нонне, обняла её и рассмеялась сквозь слёзы.

— Нонна Аркадьевна, вы — мой ангел-хранитель. Вы — моя героиня.

— Да ладно, — отмахнулась Нонна, хотя было видно, что ей приятно. — Я просто не люблю, когда на моих обижаются. А теперь пойдём, я тебя солёными огурцами угощу. У меня ещё две банки есть. И с картошкой. Я тут у повара попросила, он отварил.

Они пошли в каюту, обнявшись, и весь лайнер провожал их аплодисментами.

А на причале такси с Клаудией уже скрылось за поворотом, оставляя за собой только запах дорогих духов и унижения.

И уродливые жёлтые носки, которые так и остались лежать на заднем сиденье, потому что Клаудиа выбросила их в окно, когда машина отъехала на приличное расстояние. Но об этом никто не знал. И никто не хотел знать. Потому что это была уже совсем другая история. История про злую женщину, которая потеряла всё, и про бабушку с огурцами, которая победила.

После того как Клаудиа исчезла в облаке пыли и унижения, а её отец Джузеппе, ещё раз перечитав документы, лишь тяжело вздохнул и сказал: «Я всегда знал, что она перегнёт палку, но не думал, что так далеко», — мир на лайнере наконец-то восстановился. Пассажиры вернулись к своим коктейлям и загару, стюарды снова улыбались, а Маттео, который всё ещё был под впечатлением от утреннего спектакля, ходил и повторял: «Я видел это своими глазами! Она прыгнула в бассейн! В платье! А бумаги не промокли! Это ли не чудо?».

Аня и Алессандро не могли нарадоваться свободе. Они больше не боялись, что кто-то следит за ними, не оглядывались по сторонам, не шёпотом обсуждали свои планы. Теперь они могли быть собой — настоящими, открытыми, счастливыми. И они решили, что пришло время начать новую жизнь. Совместную.

— Я не могу оставаться капитаном на этом лайнере, — сказал Алессандро, когда они стояли на капитанском мостике и смотрели на закат. — Слишком много воспоминаний. И слишком много боли. Я хочу начать всё сначала. С тобой.

Аня взяла его за руку.

— Я знаю. Я тоже не могу вернуться в Москву. Там всё напоминает мне о Серёже, о работе, о том, какой я была раньше. Я хочу быть свободной. Хочу быть с тобой. Хочу... — она запнулась, улыбнулась, — хочу выйти за тебя замуж. Но не в ЗАГСе. А где-нибудь на берегу. Где пахнет морем.

Он притянул её к себе и поцеловал.

— Тогда решено. Мы продаём акции, которые у меня есть в компании. И покупаем яхту.

— Яхту? — переспросила Аня, не веря своим ушам. — Настоящую яхту?

— Настоящую. Маленькую, но свою. Мы назовём её «Аннушка». В честь твоей бабушки, о которой ты столько рассказывала. Помнишь, ты говорила, что она любила море, хотя никогда его не видела?

Аня чуть не расплакалась. Бабушка Анна, которая всю жизнь проработала в сельской школе, мечтала увидеть море, но так и не собралась. именно в честь неё её и назвали. У неё была единственная фотография Чёрного моря, вырезанная из журнала «Огонёк», и она хранила её под подушкой до самой смерти. Аня рассказывала эту историю Алессандро в одну из их первых ночей на Капри, и он запомнил.

— Ты самый невероятный мужчина на свете, — прошептала она.

— Я просто люблю тебя, — ответил он.

Через неделю они стояли на палубе своей новой яхты. «Аннушка» была старой, с потёртыми бортами и облупившейся краской, но в ней чувствовалась душа. Деревянные перила, медные ручки, небольшая каюта с круглым иллюминатором, из которого открывался вид на бескрайнее море. И название, которое Аня вывела на корме белой краской своими собственными руками — криво, но от души.

— Она прекрасна, — сказала Аня, оглядывая яхту.

— Как и её хозяйка, — улыбнулся Алессандро. — Даже если она не умеет красиво писать.

— Я умею красиво писать юридические документы! — возмутилась она. — А названия яхт — это творчество.

Он рассмеялся и протянул ей швартов.

— Тогда покажи мне, что ты умеешь. Бросай.

Аня взяла швартов, замахнулась и с силой кинула его на причал. Верёвка пролетела мимо, зацепилась за столб, потом отскочила и чуть не ударила пролетающую чайку. Птица с возмущённым криком рванула вверх, а Аня от неожиданности выронила швартов в воду.

— Чёрт! — воскликнула она. — Я чуть не убила чайку!

Алессандро, который стоял рядом и наблюдал за этим действом, согнулся пополам от смеха.

— Ты не просто катастрофа, — сказал он, вытирая слёзы. — Ты — стихийное бедствие с биноклем в руках и небритыми ногами.

Аня посмотрела на свои ноги и покраснела. Она действительно забыла побриться. И одета была в старые шорты, которые нашла на дне своего чемодана, и футболку с надписью «Я не сплю, я разрабатываю стратегию». В руках она держала настоящий бинокль, который Алессандро подарил ей на прощание с лайнером.

— Знаешь, — сказала она, глядя на своё отражение в воде, — Серёжа думал, я слишком правильная. Если бы он видел меня сейчас — в шортах, с биноклем и небритыми ногами, он бы точно упал в обморок.

— А я упаду в обморок, — сказал Алессандро, подходя к ней и обнимая сзади, — если ты перестанешь быть такой нелепой и нежной. Ты — моя любимая катастрофа. Всегда.

Он поцеловал её в висок, и Аня почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от которого хочется убежать, а то, в котором хочется остаться навсегда.

— Давай отчаливать, — сказала она, прижимаясь к нему. — Пока я не утопила ещё одну чайку.

Ночь опустилась на море, как шёлковое одеяло. «Аннушка» тихо покачивалась на волнах у побережья Сицилии, вдали от суеты, портов и людей. Только море, небо и звёзды. Миллионы звёзд, которые отражались в тёмной воде и, казалось, светили только для них двоих.

Аня и Алессандро лежали на палубе на большом матрасе, который он принёс из каюты, и смотрели вверх. Ветер был тёплым, солёным, шевелил её волосы и касался его обнажённой груди.

— Я никогда не видела такого неба, — прошептала Аня. — Даже на Капри. Здесь оно бесконечное.

— Ты тоже бесконечная, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я всё ещё не могу поверить, что ты здесь. Со мной. На моей яхте.

— На нашей яхте, — поправила она.

Он улыбнулся и наклонился к ней, чтобы поцеловать. Этот поцелуй был медленным, как прилив. Он не торопился. Он смаковал её губы, её дыхание, её тепло, как смакуют хорошее вино. Аня закрыла глаза, позволяя этому ощущению заполнить её целиком.

Его руки скользнули под её футболку, касаясь кожи, которая уже успела покрыться мурашками от прохладного ветра. Он провёл ладонями по её животу, груди, бёдрам, и она выгнулась ему навстречу, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь.

— Я хочу тебя, — прошептала она.

— Я всегда хочу тебя, — ответил он, стягивая с неё футболку.

Она помогла ему снять шорты, и они остались лежать обнажёнными под звёздным небом, чувствуя кожей влажный солёный ветер. Он навис над ней, опираясь на локти, и начал целовать её тело — от шеи до ключиц, от ключиц до груди, медленно и нежно, задерживаясь на каждом участке, как на священном месте.

Аня закрыла глаза, позволяя ему вести. Его прикосновения были одновременно нежными и настойчивыми, вызывая дрожь по всему телу. Она обхватила его бёдра ногами, притягивая к себе, и почувствовала, как он входит в неё — медленно, глубоко, как волна, которая накатывает на берег.

— Ты — моя буря, — шепнул он ей в ухо, и его голос звучал хрипло, но в нём не было ни капли грубости, только безграничная нежность.

— А ты — мой штиль, — ответила она, чувствуя, как её тело отзывается на каждое его движение.

Они двигались в такт с волнами, и казалось, что даже море дышит с ними в унисон. Она чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение, как оно поднимается выше, выше, заполняя каждую клетку. Алессандро ускорил темп, но не теряя нежности, и она кончила с тихим стоном, чувствуя, как волна удовольствия проносится сквозь неё и уносит все страхи, все мысли, всю ту правильность, которая когда-то была её жизнью.

Он кончил следом, издав глубокий, низкий стон и уткнувшись лицом в её волосы. Они лежали, обнявшись, чувствуя, как их дыхание постепенно выравнивается, и как ветер, и звёзды, и море соединяют их в одно целое.

— Обещай мне одно, — прошептал он, гладя её по спине. — Никогда не надевай офисный костюм. Только шёлк и солёный ветер.

Она рассмеялась, чувствуя, как смех сотрясает их обоих.

— Обещаю, — сказала она. — Но только если ты никогда не снимешь эту капитанскую фуражку.

Он приподнялся на локте, глядя на неё с улыбкой, и, сорвав с головы свою любимую фуражку, нахлобучил её на неё.

— Теперь она твоя, — сказал он. — Отныне ты — капитан этой яхты. Я буду просто твоим первым помощником.

— И штурманом, — добавила она, поправляя фуражку.

— И штурманом, — согласился он. — И тем, кто будет подавать тебе кофе по утрам.

— И целовать меня на закате?

— И целовать на закате. И на рассвете. И в полночь. И между.

Она притянула его к себе, и они снова слились в объятиях, чувствуя, как время останавливается, а море и небо становятся свидетелями их любви. Чайки, которые проснулись от шума, смотрели на них с любопытством, но быстро успокоились, поняв, что эти двое — тоже часть этой бесконечной ночи.

А «Аннушка» тихо покачивалась на волнах, унося их в новую жизнь — туда, где нет расписаний, нет обязательств и нет страха быть собой. Только они, их яхта и солёный ветер, который никогда не кончается.