Colette Maciet

«HAUTE COUTURE»

Перевод с французского Анны Беспятых

В оформлении использовались иллюстрации Shutterstock: © Pylypchuk, © alex74, © Iuliia Stepashova, © IgorGolovniov, © Everett Collection, © Evgeniya Platonova, © Eroshka, © DOCTOR BLACK.

Масье К.

От-кутюр: жизнь среди легенд высокой моды / Колетт Масье; [пер. с фр. А. Беспятых]. — М. : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026. — (Иконы стиля).

ISBN 978-5-389-33370-3

18+

Она никогда не стояла в центре подиума. Ее имя никогда не мелькало в заголовках. Но без нее великие коллекции навсегда остались бы лишь красивыми эскизами.

Колетт Масье — старшая закройщица, правая рука и главный воплотитель идей гениев высокой моды. Именно такие, как она, превращали эскизы Шанель, Лагерфельда, Живанши, Сен-Лорана, Готье в одежду, которую потом носил весь мир.

Дизайнеры приходили и уходили. Эпоха сменяла эпоху. А Колетт оставалась. Ей доверяли самое ценное — воплощение своего замысла. Ее глаза видели шедевры, а руки создавали их, вдыхая жизнь.

«От-кутюр» — это удивительное путешествие в золотой век французской моды. Мемуары человека, находившегося ближе всех к самым известным дизайнерам и домам моды на протяжении нескольких десятков лет. Живая история, полная уважения, тихого восхищения и легкой грусти об ушедшем времени, когда мода была искусством, а не гонкой.

Для тех, кому интересно, кто на самом деле стоял за великими коллекциями и какой бесценной была роль тех, кто оставался за кадром.

© Éditions Michel Lafon, 2023, Haute Couture

Published in arrangement with Lester Literary Agency

© Беспятых А. Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри®

Моему внуку Люсьену

Я оказалась среди звезд моды, потому что стремилась к луне.

К. М.,

вдохновленная Оскаром Уайльдом

Старшая закройщица — это не просто профессия, это титул, подобно званию прима-балерины. И даже своего рода священный сан.

В мире высокой моды их немного. Профессионализм старших закройщиц никогда не подвергается сомнению, и, даже если они связаны узами преданности с домом, на который работают, другие неустанно стремятся их переманить, так как репутация опережает их самих.

Это работа, в которую приходят в юности, как будто ловкость рук и профессиональное чутье развиваются одновременно. Это ремесло не терпит цинизма: нужно быть увлеченной, ревностной, никогда не думать о цене одежды, лишь о ее ценности.

Старшая закройщица — это ей кутюрье вверяет свои идеи — эскизы и пояснения. Она — его главная собеседница, связующее звено между творческой студией и ателье; представительница, переводчица и управляющая — та, кто распределяет задачи и решает, кому поручить работу над той или иной моделью.

Она знает, что, когда «маленькая ручка» получит модель, на все время работы та станет ее моделью: «Мадам Жинетт, подрубка края на вашем платье безупречна!» Ваше платье, ваша юбка, ваша блузка, ваша нижняя юбка — это подлинное «удочерение» вплоть до дня показа для прессы. Поручение создать модель — это больше награда, чем обязанность, а иногда — загадка, головоломка, решение которой нужно найти. Закройщица знает, кому она может доверить ту или иную модель, и вместе с этим человеком ищет способ сделать все наилучшим образом.

Я познакомилась с Колетт в доме Chanel в 1980-х. Как-то я рассказала ей, что меня навестит близкая подруга матери, которую я очень люблю и которая была манекенщицей в Chanel во времена Габриэль Шанель. И была весьма удивлена, услышав, что Колетт ее прекрасно помнит! Как эта молодая женщина, изящная и очаровательная, могла быть там в ту эпоху? Была ли она своего рода Дорианом Греем из шелка? Тут-то я и поняла, что она начала работать в четырнадцать лет и, подобно «мышонку оперы» [1], шаг за шагом преодолела все ступени, чтобы в итоге оказаться на вершине.

То есть Колетт была блистательной внучкой самой Кутюр — этой пожилой дамы, которая медленно угасала, оставляя после себя лучик надежды уже покрывшемуся пылью и устаревшему миру.

Карл Лагерфельд хорошо понял этот мир, оказавшись в Париже. Он знал, что не сможет ничего сделать без первоклассных сообщников — закройщицы ателье flou (свободного кроя) и закройщика ателье tailleur (строгого кроя) [2]. Известно, что скрипачи ценят Страдивари более за вдохновение, которое они дарят, чем за качество инструмента. В мире высокой моды творцу необходима команда единомышленников, взаимные доверие и уважение. Карл, вероятно, ожидал увидеть одну из тех дам из фильма «Фальбалас» (Falbalas) 1940-х годов, но он не мог, полагаю, не очароваться красотой и изяществом милой Колетт!

Однако главное для этой профессии — ум и проницательность: понимать замысел кутюрье, обладать особой восприимчивостью, чтобы представить образ, и смекалкой, чтобы придать ему форму. И талант, который дополняет талант самого кутюрье. Один нуждается в другом, взаимопонимание необходимо, это несомненно, но воплощение модели находится в руках… «маленьких ручек»!

Англичане говорят: «It takes two to tango» [3]. Несомненно, так же и в кутюр, и великие кутюрье это знают: они бессильны без выдающихся старших закройщиц и закройщиков. Нередко закройщик удивляет кутюрье, интерпретируя набросок и добавляя деталь или пропорцию, которых тот не предполагал. Это может даже порадовать кутюрье. Во всяком случае, он всегда хранит уважение к своим закройщицам и закройщикам и высоко ценит их работу.

Колетт всегда стремилась к точности и совершенству исполнения каждой из своих обязанностей. Словно прилежно заполняла клеточку за клеточкой в вышивке крестиком, которую, должно быть, делала в детстве. И свидетельство тому — благодарность, уважение и доверие таких великих мастеров, как Лагерфельд, Сен-Лоран или Живанши.

Инес де ла Фрессанж

[3] «Для танго нужны двое» (англ.). — Прим. пер.

[2] В отличие от ателье-tailleur, где изготавливаются одежды строгого кроя, ателье-flou — ателье свободного кроя, в котором рождаются платья мечты. — Прим. авт.

[1] Традиционное разговорное название юной ученицы балетной школы, танцовщицы кордебалета Парижской национальной оперы. Здесь используется как метафора для описания раннего начала карьеры и постепенного восхождения с самых низов. — Прим. пер.

— Шитье или стрижка? — спрашивает меня мама.

Ох, как мне знаком этот ее сухой тон… Но я понятия не имею, что ей ответить…

— Шитье или стрижка? — повторяет она. — Тебе четырнадцать, и если ты не собираешься поступать в колледж, придется идти работать.

Я понимаю, что вовсе не в моих интересах слишком долго увиливать от ответа. Но в глубине души мне, в общем, все равно. Меня устраивают оба варианта. Единственное, что в тот момент имеет значение, — больше не видеть учителя математики, который преуспел в том, чтобы навсегда отвратить меня от школы. Но все же у меня немного щемит сердце из-за учителя английского. Он так старался разубедить меня бросать учебу, уверенный, что у меня достаточно способностей, чтобы поступить в лицей. Напрасно. Школы с меня довольно.

Мне всего четырнадцать, вряд ли я понимаю, до какой степени ответ, который я должна дать матери, определит мою судьбу…

— Итак, шитье или стрижка?

Я просто пожала плечами. В конце концов, пусть будет шитье. Просто потому, что сестра отца, Марта Дюваль, работает в Chanel.

Chanel… Неотделимое от Мадемуазель Шанель… Я знаю, что ее называют Коко, как и меня, — это мое домашнее прозвище с раннего детства. Мне хочется думать, что это знак. Конечно, я слышала это название. Тысячу раз по меньшей мере. Знаю, что оно — шик. Но, кроме этого, не знаю, пожалуй, ничего. Только что моей тете Марте там, кажется, хорошо.

На дворе 1960 год, у меня в кармане школьный аттестат и ноль представлений о том, что уготовила мне жизнь. Обратившись с просьбой к шефу своего ателье, Марта договаривается для меня о встрече с мадам Жизель Пуатвэн — помощницей того, кто станет моим начальником, но не в доме Chanel, а в магазине Aux Trois-Quartiers [4] на бульваре Мадлен.

Это мое первое в жизни собеседование. И я там не одна — со мной мама, тетя и мадам Жизель. Совсем не помню, что тогда говорилось. Спрашивали ли мое мнение? Не уверена. Одно можно сказать наверняка — все произошло быстро, и меня взяли на работу.

И вот 26 сентября 1960 года я, Колетт четырнадцати лет, в статусе ученицы вошла через огромные двери дома № 31 на улице Камбон. В то время все заходили именно там.

Как забыть мой первый день?

До сих пор вижу себя поднимающейся по ступеням легендарной лестницы. Сегодня при одном взгляде на нее в памяти тотчас возникает несчетное число дефиле. Но тогда единственные картинки, сопровождавшие мои шаги, ступень за ступенью — тысяча отражений моего лица в фрагментированных зеркалах, окаймляющих лестницу. А на лице, само собой, растерянность. По счастью, со мной моя тетя.

Когда открывается дверь ателье… я в шоке. Какие же они все… старые. Сейчас мне смешно думать об этом, ведь некоторые из них были всего на несколько лет старше меня, но по сравнению с моими школьными приятелями — какое разительное отличие! Как я смогу найти свое место среди всех этих дам?

Слава богу, есть Марта. Веселая, приветливая, сердечная… Я бы даже сказала, иногда немного слишком. Все то, что не выносит моя мама. Но это другая история.

Дом Chanel, улица Камбон, Вандомская площадь... Все для меня внове… Другой мир, даже другая планета по сравнению с нашей окраиной. Чтобы добраться до работы, я ежедневно должна пересекать Нантеррские трущобы, ехать на автобусе до моста Нёйи, на метро — до площади Согласия и пешком до дома № 31 на улице Камбон.

С первого же дня очевидно, что не может быть и речи об опозданиях — ни в ателье, ни домой. Трудно сказать, какого из нагоняев я боюсь сильнее.

Но я хочу уйти и никогда не возвращаться в школу, а значит, придется постараться быть полезной и расторопной. Мои рабочие дни вскоре обретут четкий распорядок. Он всегда один и тот же. Каждое утро: протереть столы шефов и привести на них все в порядок, приготовить и декатировать ткани для различных заказов, убедиться, что все рабочие места — безупречны. Также я должна совершить, в прямом смысле слова, «обход за котелками»: попросить у каждой из работниц ее миску и отнести в столовую, где есть специальный бак для разогрева.

В течение дня я помогаю старшим мастерицам, выполняя пусть второстепенные, но все же важные задания. Будь то сходить на склад за фурнитурой или перенести образцы из примерочной в мастерскую и обратно.

В конце дня я прибираю ателье, собираю булавки, накрываю ткани и изделия. И все опять должно быть безукоризненно. Нельзя забыть что-то или сделать кое-как — тотчас найдется добрая душа, чтобы указать на оплошность. Если ты ученик в ателье, существенны два качества — прилежание и расторопность. Это я поняла очень быстро.

Ни на одно мгновение я не должна ничего упускать из виду, готовая ринуться сделать что-то даже до того, как об этом попросят. Будучи любопытной и работящей, я принимаю данный вызов с азартом. Очень быстро я понимаю, что правила есть правила и они существуют, чтобы их соблюдать, буква в букву.

Однажды вечером дамы заканчивают работу чуть раньше, чем ателье. Ну и я заканчиваю с ними. Закрываю ткани, расставляю брошенные в беспорядке утюги. А потом приходит шеф. И тоном, не терпящим возражений, кидает: «Еще не время». Он разбрасывает все, что я только что привела в порядок. Точное время есть точное время, и мне указали на это как нельзя более доходчиво. Если я хочу продвинуться — я должна держать себя в жестких рамках, быть дисциплинированной и прилежной.

Я наблюдаю, как работает каждая из старших мастериц. Чтобы получить повышение, я должна уметь это делать. Смотрю, задаю то там, то здесь по паре вопросов. Столько специальных и точных терминов — это как учить новый язык. Чем быстрее я включусь во все правила, приемы, движения, тем скорее выйду из ученического статуса. Но для этого мне надо победить утробный ужас… перед телефоном. Так как утром, до того как идти в примерочную за копируемыми, заказанными клиентами образцами, чтобы разнести их по первым закройщицам в ателье, необходимо в примерочные позвонить — некоторые образцы уже могло взять другое ателье. Прежде, до улицы Камбон, я никогда не держала в руках телефона. Достаток нашей семьи слишком скромен, чтобы позволить его себе. Только вот здесь телефон — вещь жизненно необходимая: он соединяет примерочные и ателье. Я же так боюсь ошибиться, что предпочитаю, даже с пустыми руками, носиться галопом с этажа на этаж. Но поднимаясь и спускаясь по лестнице, прыгая через ступеньки, я попусту трачу время, и это никому не нравится. Ничего не остается, как победить робость и страх ошибиться номером или заговорить не с тем человеком, и взять в руки телефонную трубку.

Однако эти треволнения — ничто по сравнению со страхом столкнуться с Мадемуазель улицы Камбон, когда она выходит из Ritz. Каждую ночь, — как говорят, из боязни одиночества, — она засыпает в этом роскошном отеле в нескольких шагах от ателье мод. И если я случайно оказываюсь за ней на тротуаре, то как можно быстрее обхожу и несусь, чтобы добежать до дома № 31 раньше нее и успеть первой взлететь по лестнице.

Мадемуазель… когда звучит это слово, все вздрагивают. От страха. В 1960-м это дама преклонных лет. Ей 76. У нее волосы цвета вороньего крыла. Она стройная, даже худощавая. Всегда безупречно элегантна в своем костюме, никогда — без своей шляпы и жемчуга.

Наверняка, это женщина немного сварливая и суровая. Взгляд ее пронзителен, речь отрывиста, суждения грозны. Каждый день я боюсь, что она заговорит со мной и отчитает. Хуже того — выставит за дверь. Все мы знаем, что одной фразой она может положить конец чьей-то работе в доме… Как тогда, когда она спросила у старшего закройщика, что он здесь делает, а тот ответил: «Вы меня наняли». Она хлестко отрезала: «О, нет, я в Вас не нуждаюсь». И его тотчас уволили. Такие истории нагоняют на всех ужас и распространяются быстрее лесного пожара.

В 1960-м Мадемуазель — мировая знаменитость. Американцы помешаны на творениях Chanel. Впрочем, именно Соединенные Штаты в 1950-х позволили Шанель вновь играть первые роли. Во Франции еще не все были готовы простить ее «истории» военных лет. Но в 1952-м, если американцы провозглашают кого-то гениальным, мы, французы, можем только вторить им…

Мадемуазель никогда не приходит в мастерские. Потому, быть может, что это напоминает ей о начале карьеры. Взобравшись по социальной лестнице благодаря своим силе воли, упорству и нужным знакомствам, невыносимо смотреть назад — на ту, кто была нищей сиротой.

В отличие от других модельеров, которых я встречу за годы работы, для Мадемуазель никогда не делают муляжи по эскизам, так как она не рисует. Между тем она хорошо знает, что хочет. Она распределяет ткани по мастерским среди старших закройщиков и закройщиц, про каждый материал объясняя, что она предполагает из него создать. Затем руководитель ателье дает указания разрезать ткани по базовым лекалам. Например, для жакетов это всегда один и тот же принцип: маленький борт, один шов по середине спины и ни одного шва спереди.

У Мадемуазель есть свои причуды. Она терпеть не может, когда пользуются зажимами для ткани. Наше дело — подстраиваться. Однажды, когда один из образцов был закончен, и пришло время для презентации в студии, Мадемуазель невозмутимо внесла изменения прямо на изделии… с помощью ножниц.

Мне не хочется сводить свое участие к роли безмолвной наблюдательницы. И вскоре мое желание делать что-то большее, чем подметать или носить миски, было услышано. Меня назначают ассистенткой старшей мастерицы Мишель. Наблюдение за ней — источник огромного объема знаний, но главное — возможность начать делать что-то интересное. Например, в мои обязанности как ученицы теперь входит: забрать изделие (жакет или пальто), после того как оно будет закончено и проверено руководителем ателье, и отнести его в местный «отдел доставки» с бланком заказа, подписанным одной из директрис салона, мадам Поль Жамэ или мадам Ситроен. Потрясающее ощущение! Всякий раз, держа в руках законченное изделие, я чувствую себя обладательницей наивеличайшего сокровища всех времен… Такую ответственность мне нравится на себя брать.

Здесь все подчинено строгой иерархии. Это не армия, но почти, — жесткая пирамидальная система. Основание пирамиды — ученики. Затем, внимательно наблюдая и демонстрируя некоторые навыки, можно надеяться стать «второй начинающей рукой». После этого — «второй квалифицированной рукой». Потом «первая начинающая рука», «первая квалифицированная рука» и помощница старшей закройщицы. Наконец, грааль: старшая закройщица — портниха высшей квалификации. Будь то право пошива одежды свободного кроя — вечерние, коктейльные, свадебные платья, или кроя строгого — пиджаки, пальто, брюки. Свободный крой всегда требует больше воображения, но строгий зачастую более трудоемок.

Стать «старшей» — мечта каждой ученицы. Само собой, и моя тоже. Даже если это — далекая и головокружительная мечта, я хочу однажды стать «мадам Колетт». В мастерских есть закон: как только получаешь должность, равную «шеф-повару со звездой Мишлен», перед твоим именем появляется «мадам» или «месье». Как знак признания и почета. Зато если у младших помощниц оказываются одинаковые имена, их немедленно переименовывают. Мы не рискуем перепутать, где чьи иголки. Результативность и порядок важнее личных данных.

Мне всего четырнадцать, терять время я тем не менее не хочу. И решаю по субботам ходить на курсы в Синдикат высокой моды. Это не то чтобы легко после напряженной рабочей недели, но я, и правда, хочу двигаться вперед. Делать это надо украдкой. Ни в коем случае нельзя, чтобы узнала Мадемуазель. Она терпеть не может, когда кто-то учится на курсах шитья, полагая, что «мастерство осваивается на практике». Причины тому, очевидно, следует искать в ее личной истории.

Но разве она сама не создала свои первые шляпы, благодаря некоторым базовым навыкам, полученным в сиротском приюте? Бесспорно, ее вдохновение, находчивость и способность раньше всех улавливать дух времени сделали ее великой Мадемуазель. Это, и некоторые знакомства, в той или иной мере близкие, помогли ей начать свое стремительное восхождение.

Я же хочу закончить профессиональную подготовку, так как иметь диплом мне видится важным. Это придаст уверенности, позволит сэкономить время и учиться быстрее и более результативно. А мои усилия вскоре окупятся. Два года спустя, в октябре 1962-го, меня повышают до «второй начинающей руки». А следом, в ноябре, я получаю диплом. В том знаменательном ноябре, который войдет в историю убийством Кеннеди в Далласе. Фотографии Джеки в розовом костюме от Chanel облетят мир и обретут печальную славу. К счастью, прекрасная Роми Шнайдер подарит этому знаменитому костюму более легкий и задорный образ [5].

Теперь, будучи «второй начинающей рукой», я могу помогать с рукавами, обтягивать пуговицы-кнопки, пришивать застежки. Это — начало.

Два годя спустя, в октябре 1964-го, меня, минуя «вторую квалифицированную руку», переводят на должность «первой начинающей руки»: по-видимому, мое стремление все делать хорошо не осталось незамеченным, так как «перепрыгивать через ступеньку» было не столь уж обычным делом. Теперь, наконец-то, я могу каждый день шить — я вынимаю иголку. Какое счастье быть одним из звеньев в цепи творения.

И в 1965-м я становлюсь «первой квалифицированной рукой» — это чрезвычайно важный шаг: я способна работать над изделием от начала и до конца. Конечно, все еще не так уж просто. Для разглаживания швов нужна опытность, как и для втачивания рукавов, обтачивания петель на жакетах и пальто — они делаются вручную. Но каждый день я чувствую, как совершенствуются мои навыки под благожелательным взглядом руководителя ателье месье Жана. У него приятные внешность и манеры, он похож на Луиса Мариано. Обходителен, при этом в совершенстве умеет, когда то необходимо, отчитать. Он не попустительствует, но и не тиранит. Я еще не знаю, что этот человек станет моим наставником, а его доброта — моими поддержкой и опорой. Меня забавляет, как он ворчит, когда звонит его жена. Непохоже, чтобы в доме у них царила любовь. В конце концов я понимаю, что в его жизни есть кто-то другой.

Месье Жану предоставлена честь — и тяжелая обязанность — представлять модели Мадемуазель. Ни за что на свете не хотела бы быть на его месте. Она бывает слишком сурова, а зачастую — непредсказуема. Поздравления, благодарности, поощрения — не ее стиль. Никогда не забуду, как во время подготовки коллекции месье Жан показывает ей только что законченный мной костюм. Мадемуазель — сухим тоном:

— Месье Жан, вы ухо́дите, а я буду общаться с девушкой, которая сделала костюм.

Отчетливо помню именно этот момент и дурное предчувствие. Она поворачивается ко мне и заявляет:

— Он ничего не понимает, так что сейчас вы внимательно слушайте то, что я говорю.

Пока говорит со мной, она режет и перекраивает костюм у меня на глазах, к моему ужасу. Чем больше она кромсает, тем больше распадаюсь на куски я, ведь завтра день показа. У нее такая мания — взмахи ножницами. Более того, пара ножниц всегда висит у нее на шее. Все ее внимание сосредоточено на изнанке рукава в области подмышки. Она хочет, чтобы пиджак не топорщился.

После того как Мадемуазель ушла, вернувшийся месье Жан спросил меня:

— Что она тебе наговорила?

Не совсем понимая, что ответить, я слышу собственный голос:

— Только о том, что мне нужно сделать после внесенных ею изменений.

Месье Жан не слишком верит: он догадывается, что пара едких замечаний неизбежно сопровождала весь этот процесс!

В этот период я не считаюсь со своим временем, отдаваясь работе без остатка. Иногда возвращаюсь к родителям поздно, что особенно раздражает не такую уж нежную мать. С тех пор как я начала работать, она забирает мою зарплату, оставляя лишь немного карманных денег. На них не разгуляешься, ведь мне платили 75 сантимов в час как ученице...

Когда по вечерам я подрабатывала и шила костюм, чтобы помочь подруге, мать ворчала и требовала оплатить электричество. Что правда, то правда — мои родители никогда не купались в золоте.

Я родилась в Кетревиль-сюр-Сьен, в Нормандии. В то время мой отец был начальником железнодорожной станции. Свои первые шаги я сделала на вокзале. В том симпатичном домике, о котором осталось мало воспоминаний и который с тех пор заброшен.

Не знаю почему, но когда мне было четыре года, родители переехали в Париж. Это не самое светлое воспоминание моего детства, потому что, тоже не знаю почему, мы оказались в настоящих трущобах в районе Арз-э-Метье. Жили в крошечной комнате. Мы с сестрой спали на другом этаже, в маленькой каморке, которую отец по вечерам запирал на висячий замок. Нас было четверо детей, и жилось несладко.

Мама была женщиной с тяжелым характером. Папа же, напротив, гораздо мягче. Он был очень скромным, мало говорил, но я его обожала. К сожалению, мы виделись реже, чем хотелось бы, поскольку он работал ночную смену на заводе Simca [6].

С ранних лет я поняла, что не стоит задавать вопросы. Трудности, через которые проходили мои родители, нас не касались. Вероятно, это были семейные тайны, ключей к которым у меня так и не появилось. Я не помню, чтобы они обменивались нежными жестами или словами. Период Арз-э-Метье закончился, когда мама обратилась за помощью к аббату Пьеру. После этого нас переселили в большое здание в 17-м округе, которое было реквизировано.

Наше бедственное положение, вероятно, помогло закалить мой характер, сделать его дисциплинированным и волевым. Я очень рано поняла, что не хочу жить так, как они. Я стремилась к другому: к семье, домашнему очагу, браку по любви. И этот брак состоялся 30 декабря 1967 года. С Жилем мы познакомились в автобусе. Довольно быстро стало очевидно, что наши отношения будут серьезными. И в отличие от многих мужчин своего поколения, Жиль никогда не ставил под сомнение мою карьеру. Я была этому рада, потому что действительно любила свое дело.

Сегодня, оглядываясь назад, я даже могу сказать, что Жиль был поддержкой на протяжении всей моей профессиональной жизни. Поддержкой и прекрасным советчиком, который, в отличие от матери, верил в меня. Как сложилась бы моя карьера, если бы я не встретила его? Трудно сказать, но это, несомненно, был бы другой путь.

Выйдя замуж в двадцать один год, я никогда не буду удостоена звания catherinette [7]. Каждое 25 ноября головы двадцатипятилетних девушек украшают шляпками, специально созданными для этого случая модистками, и это сопровождается маленьким празднеством. Надо сказать, это чествование, пусть и веселое, не пользуется единодушной поддержкой среди восхваляемых таким образом молодых женщин. Иногда к мероприятию присоединяется Мадемуазель, и тогда мы спускаемся в салоны. Не может быть и речи, чтобы попросить ее подняться в мастерскую. В ее присутствии никто не чувствует себя по-настоящему спокойно, так как никогда не застрахован от какого-нибудь замечания. Например, Мадемуазель ненавидит брюки. Горе той, которая осмеливается их носить. Также нельзя носить пояс-цепочку, как у Мадемуазель. Она не выносит, если кто-то копирует ее стиль. Но ее главный ужас — беременные. И мы выстраиваемся так, чтобы их спрятать. А что уж говорить о груди, — Мадемуазель испытывает к ней настоящее отвращение, которое заставляет нас утягивать грудь манекенщиц с помощью бюстье.

Вы, наверное, уже поняли, что у Мадемуазель есть свои причуды. Например, привычка машинальным движением резко одергивать свою юбку. Как будто боится, что кто-то увидит ее колени. В ней чувствуется некоторая черствость, вероятно, связанная с одиночеством. Все мужчины, которых она любила, умерли. Многие из ее настоящих друзей, таких как Жан Кокто или поэт Пьер Реверди, тоже. Ходят слухи, что она очень близка с бывшей манекенщицей Мари-Элен Арно. Я так никогда и не получу тому подтверждения, тем более что между ними все же значительная разница в возрасте.

Из близких ей известны Жак Шазо и его повар, больше, пожалуй, никого и нет. Дни она проводит в своей квартире на улице Камбон, а с наступлением вечера отправляется в Ritz, в огромные апартаменты, которые снимает уже более тридцати лет.

В дневную квартиру дома Chanel нам, конечно, вход был всегда воспрещен. Ее двери открыты только для важных гостей и ближайших сотрудников. Что касается меня, я смогу побывать там лишь спустя долгое время после ее кончины. Красивое место, наполненное сувенирами и талисманами-фетишами, представляющими дорогие ей символы — пшеница, лев, эзотерические и религиозные предметы. Несколько великолепных коромандельских ширм, хрустальные шары и множество старинных книг. Великолепная квартира, которая, однако, странным образом и сегодня, кажется, дышит одиночеством.

От этого одиночества она прячется в работе. Каждый день, каждый час. А период создания коллекций, конечно, самый бурный, даже стрессовый. У нас складывается впечатление, что Мадемуазель живет только ради этих предстоящих показов. Само собой, ничто не отдается воле случая. Чтобы закончить модель, мы иногда задерживаемся до 22:30, а то и до 23 часов. А если посчастливится закончить вовремя, строжайшее правило — помочь другим. Когда модель готова, ее представляют Мадемуазель для присвоения номера. Та, что получает номер 5, — главная победительница. Это счастливое число, талисман, оно отсылает к успеху парфюма. К моему великому сожалению, мне так и не выпадет шанс получить номер 5...

У нас две коллекции в год: одна в конце января, другая в конце июля. Время и место встречи всегда одни и те же — ровно в 15:00 по адресу: Камбон, 31. В то время пунктуальность равно элегантность. Совсем иначе будет спустя несколько лет, при Карле.

Я всегда вызываюсь одевать манекенщиц, мне нравится лихорадочная атмосфера этих моментов, когда мы вот-вот «снимем покров тайны» с нашей кропотливой работы. Во время показов Мадемуазель сидит на одной из ступеней большой лестницы. Она не упускает ни одной детали. Сосредоточенная и без тени улыбки, она бесконечно множится в зеркалах, украшающих лестничный пролет.

Едва заканчивается показ, начинаются танцы с заказами. Продавщицы записывают пожелания своих клиенток. Иногда приходится организовывать новые показы для тех, кто пропустил основной. Каждым заказом занимается старшая мастерица. И если работы совсем невпроворот, подключаются их помощницы.

На примерки клиентки приезжают прямо на улицу Камбон. С годами эти привычки изменятся. Иногда месье Жан просит меня сопровождать его, чтобы я могла напрямую получить пояснения во время примерки. Мне это очень нравится, я черпаю там вдохновение. И, признаюсь, испытываю искреннее любопытство к этому столь замкнутому и роскошному миру, который может позволить себе столь же роскошные и элитарные одежды. Полная противоположность моей среде. И такая завораживающая! При создании жакетов, пальто и подобных изделий мне часто помогают две начинающие швеи, Доминик и Лилиан. Наше трио работает слаженно. Бывает даже, что мне доверяют блузы и юбки свободного кроя. И по этим небольшим дополнительным просьбам я постепенно понимаю, что мою работу ценят. Открыто хвалят редко, но поручения свидетельствуют о доверии.

Для каждого нашего изделия старшая мастерица предлагает старшему закройщику варианты тесьмы, карманов и воротников. Затем во время примерок месье Жан представляет результат Мадемуазель. Само собой, никогда не обходится без легкой тревоги.

Один из секретов безупречной посадки жакетов Chanel — латунная цепочка, которую мы вшиваем внутрь по низу жакета. Подбирать ее размер и вес необходимо в зависимости от толщины ткани. Все это — навыки, которые приобретаются только «на деле», как говорила Мадемуазель.

Помимо работы со множеством клиенток, необходимо также выполнять заказы от комиссионеров. Принцип прост: продать им точную копию модели в два раза дороже, чем обычной покупательнице, а взамен они получают возможность воспроизводить ее столько раз, сколько пожелают. Единственный человек в доме Chanel, который утверждает накладные для комиссионеров, — сама Мадемуазель. Она всегда говорила с некоторой сдержанной гордостью: «Для меня подделка — это успех. Нет успеха без копий и подражаний». Можно сказать, что реальность превзошла ее ожидания — настолько часто стиль Chanel будут копировать во всех уголках мира в последующие десятилетия.

На улице Камбон, 31, ничто не ускользает от внимания Мадемуазель, она всем руководит, она — суть и душа этого дома. И вот, 10 января 1971 года, за несколько дней до представления коллекции, ее смерть застает всех нас врасплох. Мадемуазель, такая неутомимо деятельная, только в воскресенье и могла скончаться! Мой муж Жиль слышит новость по радио в понедельник утром, и именно он, сам тому не веря, сообщает мне, что моя хозяйка умерла. Срочное сообщение агентства Франс-Пресс, которое упало глубокой ночью на телетайпы, более чем лаконично: «Мадемуазель Коко Шанель скончалась в воскресенье вечером в Париже. Ей было восемьдесят семь лет».

Ничто в предыдущие дни не позволяло нам предположить, что конец так близок, разве что Мадемуазель была, возможно, несколько более нетерпеливой. Или же мы просто склонны переписывать историю задним числом...

После этого громового удара я впадаю в панику. Что с нами будет? Я в доме уже десять лет. Я привыкла к нему, и моя работа мне нравится. И речи быть не может о том, чтобы уйти...

В последующие дни хлынет поток сообщений — выражений почтения и скорби, даже от тех, кого она критиковала. Пако Рабан, которого она не преминула назвать «металлургом», заявляет: «Шанель пришла со своей тонкой линией, появилась, приспособленная к жизни, и поразила всех своей современностью. Я восхищался ею, потому что она была воплощением выдержанности. Она умирает в сиянии славы». Бальмен намекает на ее одержимость ножницами: «Всегда смелая, всегда обнажающая, никогда не добавляющая. Нет иной красоты, кроме освобожденного тела». Весь мир единодушно чествует ее гений и, кажется, забывает о ее едких высказываниях.

В среду, 13 января, мы все в церкви Мадлен, чтобы отдать последнюю дань уважения Мадемуазель. Людей множество. Здесь и Ив Сен-Лоран, с которым мне однажды предстоит работать. Три года назад она назвала его своим возможным преемником. Пьер Берже отказал...

Весь мир высокой моды теснится на ступенях церкви Мадлен. Сотрудники — грустные, ошеломленные и обеспокоенные. Презентация коллекции — через две недели. Целая вечность, и так мало времени!

С этого момента старшие закройщики и закройщицы берут управление в свои руки. Коллекция представлена в запланированный срок. Они же от начала и до конца проведут и следующую коллекцию.

В то время в один из дней месье Жан просит меня остаться после работы, поскольку ему надо со мной поговорить. Тревога не отпускает меня весь день: что же могло его расстроить, может, я испортила какую-то модель? Совершила ошибку? Честно говоря, сколько я ни ломаю голову, ничего не могу сообразить...

На самом деле меня ждет прекрасная новость. Он предлагает мне стать помощницей старшей закройщицы. Повышение, на которое я надеялась, но о столь скором не осмеливалась и мечтать. Мне всего двадцать шесть, а я уже на предпоследней ступени. Признание, которое венчает десятилетие усилий и напряженной работы. В качестве второй закройщицы я помогаю своему начальнику в организации работы ателье, распределении заказов, слежу за тем, чтобы все было готово к примеркам у клиенток, и, как говорят, если ситуация чрезвычайная, могу «взять в руки иглу».

После нескольких месяцев неопределенности, трудных для всех, Гастон Бертело принимает на себя художественное руководство. Ему сорок два года, и оказываемое доверие отчасти объясняется тем, что он прошел школу в Dior. В том доме он научился взыскательности и элегантности, столь существенным для нашего ремесла. Однако успех не приходит, как говорят, «трансплантат не приживается».

Два года спустя его заменяет Рамон Эспарса. На дворе 1973 год, и журналистка Клод Бертод задается вопросом: «Но как можно заменить Шанель?» — едкая статья, хорошо резюмирующая сложность преемственности. «Рамон Эспарса двадцать четыре года был правой рукой Balenciaga, единственного настоящего соперника Мадемуазель и ее заклятого врага...» И вновь «трансплантат» не приживается — он создает всего одну коллекцию. Эта нестабильность не позволяет нам работать спокойно.

К счастью, 1975 год, несмотря ни на что, приносит мне выигрыш в лотерее радости и счастья... Я жду ребенка, и в июне рождается мой сын Сирил. Я решаю взять год неоплачиваемого отпуска, чтобы во всей полноте прожить этот прекрасный этап моей жизни.

В 1976 году месье Жан связывается со мной и предлагает подменить одну из вторых закройщиц; следом я берусь и за вторую замену. Некоторое время спустя месье Жан возвращает в дом другого закройщика, месье Бернара Менана, известного в Chanel как Жак. К сожалению, наше сотрудничество «трех вторых» складывается не очень хорошо и длится несколько месяцев. Поскольку эти замены подходят к концу в 1976 году, а мое профессиональное будущее на улице Камбон заходит в тупик, я задумываюсь о том, чтобы уйти. Не лучше ли мне быть с моим маленьким сыном?

Когда я делюсь своими мыслями с месье Жаном, он расстраивается: «Ты же не собираешься остановиться на этом?..» Эти слова будут звучать у меня в голове несколько дней. Пока месье Жан не предложит мне связаться с директором нового дома высокой моды, который ищет старшую закройщицу.

Этим домом стал дом Hanae Mori. Получив это предложение, я по-настоящему оценила все великодушие месье Жана — Жана Казабона, как его зовут на самом деле. Готовый отпустить меня, он открыл мне дверь золотой клетки и вдохновил лететь к новым горизонтам.

[4] «У трех кварталов». — Здесь и далее примечания редактора, если не сказано иное.

[6] Simca (Société industrielle de mécanique et carrosserie automobile) — французская автомобилестроительная компания. — Прим. пер.

[5] Автор путает последовательность событий: убийство Джона Кеннеди происходит 22 ноября 1963 года, тогда же Джеки была в розовом костюме, сделав его символом скорби. Роми Шнайдер же снималась в этом костюме в 1961–1962 годах в фильме Висконти.

[7] Catherinette — это традиционное французское понятие, обозначающее девушку, которой исполнилось 25 лет и которая к этому дню (25 ноября, день святой Екатерины) еще не вышла замуж.

Быть старшей закройщицей... В тридцать один год — это мечта. И глубокое стремление к ее осуществлению. Потому что, если ты любишь работать в высокой моде, эта должность — предел мечтаний.

Та, что делает неосязаемое видимым, придает форму красоте замысла, одновременно решая все более увлекательные технические задачи.

Это не только счастье работать с самыми красивыми и благородными материалами, чтобы создавать из них уникальные вещи, но и захватывающий диалог с их создателем или создательницей. Конечно, речь не о долгих беседах. Это обмен взглядами, жестами, тщательно подобранными словами, чтобы настроиться на одну волну и таким образом дать жизнь рисунку или озарению.

Итак, следуя совету месье Жана, я готова попытать счастья на этой должности у Ханаэ Мори. У меня назначена встреча с директором дома, месье Бергауэром, и директором отдела высокой моды, мадам Лабарт. Насколько это возможно спокойно рассказываю о своей работе и карьерном росте в Chanel на протяжении шестнадцати лет. Мой опыт заинтересовывает их, и то, что я работала при самой Мадемуазель, им далеко не безразлично. Габриэль Шанель для них больше, чем ориентир, она, если так можно сказать, причина и смысл существования.

И не без оснований: ведь в 1965 году именно визит в апартаменты на улице Камбон изменил направление творчества Мадам Мори. Великая Мадемуазель тогда посоветовала ей выбрать оранжевый костюм, чтобы подчеркнуть ее прекрасные темные волосы и изящную фигуру. Оранжевый? Эта идея показалась японке, привыкшей к мягким и сдержанным цветам японской моды, слегка безумной. Это было подобно эстетическому шоку, который сыграет роль озарения и откроет дверь всем ее желаниям. Ханаэ Мори не раз говорила прессе, что именно в тот момент поняла: она должна изменить свой подход и создавать одежду для того, чтобы помогать женщинам выделяться из толпы, а не сливаться с ней.

Без того визита на улицу Камбон, дом высокой моды Hanae Mori, вероятно, никогда бы не появился. Или, по крайней мере, не в том виде, в каком мы его знаем.

Итак, как для них, так и для меня, стать старшей закройщицей в этом доме казалось логичным продолжением моего пути.

В конце 1977 года меня принимают на работу. Должность очень воодушевляющая, поскольку она совмещает обязанности старшей закройщицы ателье как строгого, так и свободного кроя. Огромная радость и гордость... которые будут недолгими, поскольку, оказавшись в ателье, я обнаружу, что на самом деле нас двое — две претендентки на эту должность. Несколько недель нам приходится работать бок о бок, соревнуясь в этом негласном конкурсе. Я понимаю, что должность достанется только лучшей из нас.

Будучи мотивированной, внимательной и добросовестной, я не допускаю мысли о неудаче, и для меня становится настоящим облегчением, когда по итогам этого «соревнования» выбирают именно меня.

Мадам Ханаэ Мори всего на двадцать лет старше меня. Она первая японская женщина, добившаяся фирменного знака «от-кутюр» (haute couture). Это настоящая революция в мире моды, где подобное явление зачастую трактуется как нечто исключительно французское. Этот статус — эквивалент трех мишленовских звезд. Много претендентов, но мало избранных, поскольку с 1945 года он юридически защищен, и необходимо соответствовать крайне строгому регламенту. Каждое творение должно быть полностью изготовлено вручную. Дом должен проводить два показа в год с как минимум двадцатью пятью выходами моделей. Очевидно, что эти условия не всем по силам. И, конечно, необходим талант... что, несомненно, есть у Ханаэ Мори.

Для меня участие в становлении дома высокой моды — увлекательное приключение, которое очень благотворно действует на меня после ателье на улице Камбон. Нас немного: всего лишь одна помощница (вторая закройщица), около десяти квалифицированных старших мастериц и две квалифицированные помощницы. Ателье довольно тесное, но энергия первых дней, начинания, невероятно воодушевляющая.

Работу Ханаэ Мори подробно освещает пресса. Ее стиль, на перекрестье Запада и Востока, обретает новый шарм, который заворожит перо Натали Мон-Серван из газеты Le Monde. В этом 1977 году она воздает ей восторженную дань уважения на страницах газеты: «Ее цветовые гармонии всегда элегантны; гризайль [8] бежевых тонов, черного однотонного и с принтами, и платья, зачастую сочетающие коричневый и фиолетовый. Спенсеры и короткие жакеты-баллоны из бархата и кружева, из тафты или страусиных перьев подчеркивают талию над пышными юбками, в то время как платья-ризы [9] с рукавами кимоно вышиты или расписаны узорами с гигантскими гибискусами, магнолиями или японскими закатами».

Это правда, у нас в работе прекрасные творения. Организация здесь совершенно иная, чем в Chanel. Графический иллюстратор Фредерик Хильдебрант создает эскизы моделей согласно указаниям Мадам Мори, прежде чем передать их мне. И вот, впервые, я создаю макеты по эскизам.

Чтобы сделать муляж, нужно сначала расшифровать и детализировать эскиз, а затем выбрать подходящий материал. Так, для вечернего платья из файи, сатина-дюшес, я беру материал 70 Ts (смесь хлопка и полиэстера). Если нужно сделать платье из муслина, я выберу очень легкий небеленый хлопковый материал. Для повседневного или коктейльного платья подойдет материал средней плотности, а для жакета или пальто, конечно, более плотный. Важно использовать однотонный материал, чтобы хорошо передавать объем изделия и не отвлекать узором или текстурой. С объемом я работаю на манекене Stockman. На создание муляжа у меня уходит около четырех часов.

Когда макет готов, я показываю его Мадам Мори для утверждения или внесения изменений. Следующий этап — выбрать ткани, которые будут использоваться. Затем я распределяю работу. Потому что, когда ты старшая закройщица, ты, по сути, уже не шьешь сама. Твоя цель — создавать форму, координировать исполнение и проводить примерки моделей перед показами. После показов я должна присутствовать при выборе моделей клиентками, снимать мерки, если клиентка новая. Когда модели на стадии завершения, то снова проводить примерки для разных клиенток.

Быть старшей закройщицей — это ездить в сопровождении продавщиц в командировки для презентаций последней коллекции и приема возможных заказов.

На этой должности мне все же случается иногда браться за иголку в предпоказные дни, чтобы помочь поскорее закончить ту или иную вещь, потому что, как правило, мы всегда заканчивали очень поздно.

Но истинное удовольствие для меня как старшей закройщицы —создавать муляжи. Это самое что ни на есть волшебство — изумительное превращение эскиза в макет, переход из двухмерного в трехмерное измерение. А потом, когда создатель выберет ткань, видеть, как модель постепенно оживает в цвете.

Условия работы и позы, которые мне приходится принимать, не всегда так уж просты и удобны, потому что сижу я нечасто. Для создания макета на манекене Stockman приходится в основном стоять, а для макетов больших платьев нужно поднимать манекен на стол, чтобы лучше оценить объем, и приходится работать с поднятыми руками. Что касается примерок у клиенток… Чтобы они залезали на стол для подшива подола или отметки изменений, не может быть и речи — тогда работаешь, стоя на коленях. Сколькие же из нас впоследствии будут страдать от болей в суставах?

В студии рядом с Мадам Мори почти всегда Хироко Бергауэр — ее муза и ассистентка, бывшая манекенщица, очень красивая женщина. С совершенно романтической судьбой. Когда Пьер Карден встретил ее в конце 1950-х во время поездки в Японию, ей едва исполнилось двадцать. И его буквально как удар молнии поражает эта японская красота. Молния любовная или творческая? Кто знает. Так или иначе, он три года ухаживает за ней, чтобы убедить ее переехать в Париж. Так она становится его музой, его образом-талисманом.

Первая японская манекенщица, выходившая на подиум во Франции и ставшая знаменитой под именем «Мадемуазель Хироко». Она выходит замуж за Анри Бергауэра, директора Pierre Cardin и будущего руководителя бренда Hanae Mori.

Уже будучи замужем, в 1970 году она воспламеняет воображение Франсуа Трюффо. Он снимает ее в фильме «Семейный очаг»: она воплощает образ японской красавицы, из-за которой недавно женившийся Антуан Дуанель потеряет голову. Она так хороша, она — сама элегантность в нарядах от Hanae Mori, что у зрителей, как и у Антуана Дуанеля, заходится сердце. Но у Мадемуазель Хироко — свой характер. И речи быть не может следовать сценарию, где ей отведена роль брошенной женщины: она убеждает Трюффо изменить сценарий, и это она, ее героиня, бросит Дуанеля.

На протяжении всей моей карьеры в ателье я встречала таких женщин, как она, с удивительной, завораживающей судьбой. Музы, советчицы, лица домов, к ним прислушиваются создатели и создательницы, от них тоже зависит успех бренда. Инес де ла Фрессанж у Карла Лагерфельда. Лулу де ла Фалез у Ива Сен-Лорана. Или просто Мари-Элен Арно у Мадемуазель Шанель.

Это о вдохновении, но что касается воплощения задуманного, в доме Hanae Mori малочисленность постоянного штата вынуждает нас во время показов прибегать к помощи временного персонала. Кроме того, из Токио приезжает команда во главе со старшей закройщицей, чтобы взять на себя изготовление некоторых моделей — особенно тех, что с вышивкой, так как вышивку выполняют в Японии. Ханаэ Мори хранит верность своим подрядчикам, с которыми работала в кино. Вопрос привычки, доверия, мастерства и точности исполнения.

После волны заказов по коллекции мне приходится выпускать небольшие серии блузок и платьев прет-а-порте для бутиков. Такая практика мне не в тягость, это вносит приятное разнообразие!

Но не все так радужно. Директор Анри Бергауэр суров. Иногда уничижительно надменен. Однажды, когда я сообщила ему, что туалет засорился и было бы разумно вызвать сантехника, он ответил: «Прочистите его сами. Уборщицу найти труднее, чем старшую закройщицу».

Это — темная сторона должности старшей закройщицы: не морщась воспринимать некоторые, мягко говоря, неловкие ситуации. Я помню одну клиентку, которая во время примерок оставила использованное гигиеническое средство на стуле... Совсем иного толка, но не менее обескураживающим, был поступок жены премьер-министра, Евы Барр, которая во время примерки в знак благодарности подарила мне кусочки мыла, собранные в ванных комнатахроскошного отеля Prince de Galles! Что ответить? Разве что глазом не моргнув поблагодарить.

Отношения с директором часто настолько тягостны и унизительны, что однажды у меня сдают нервы. Я решаю позвонить в дом Yves Saint Laurent и предложить свои услуги. Как давно я мечтаю там работать... С бьющимся сердцем и полная надежд, я чувствую, как мои желания рушатся меньше чем за минуту. Ответ категоричен. Они не берут старших закройщиц со стороны, всегда отдают предпочтение внутреннему продвижению. Разочарование столь же сильно, как рухнувшая мечта, — попросту огромное.

Тогда же мой сын Сирил идет в детсад. Ему всего два года и три месяца. Такой маленький, чтобы сталкиваться с реальностью игровых площадок! Его первые недели трудны. Часто по утрам он плачет, не хочет идти в детсад. Материнское сердце истекает кровью. До такой степени, что я задаюсь вопросом, не стоит ли мне отказаться от карьеры, чтобы чаще бывать с ним рядом. Конечно, я делюсь этими переживаниями в доме, и мне любезно предлагают время от времени приводить его в ателье. Я не представляю сына рядом со мной в рабочей обстановке, но ценю это предложение... И, как это часто бывает, время сделает свое дело, Сирил в конце концов адаптируется и примет этот новый ритм жизни. Не всегда это легко — иметь столь поглощающую профессию-страсть.

К счастью, Мадам Ханаэ Мори — очаровательна. Учтивая и очень хорошо говорящая по-французски, общение с ней всегда проходит спокойно. Она обладает изумительным даром — создавать диалог между японской традицией и французскими техниками. Разве это не лучшее отражение ее собственного пути? Она родилась в деревне, но в ее семье хорошо разбирались в токийской моде. Не исключено, что они были в тех местах единственные, кто осмеливался регулярно носить западную одежду.

Выйдя замуж за руководителя предприятия текстильной промышленности, в двадцать пять лет она открывает свой первый модный бутик. Рассказывают, что, увидев его витрину, один японский режиссер решил доверить Ханаэ Мори создание костюмов для своего фильма. И перед ней открывается новый мир. Участвуя в сотне фильмов, Мори открывает для себя тысячу разных миров. Она зарабатывает много денег и становится независимой — первой в японском обществе, где женщины так покорны и дисциплинированны.

В начале 1960-х годов наступление эпохи телевидения прозвучит погребальным звоном для золотого века кино. Что ж, вместо того чтобы сетовать на судьбу, Ханаэ Мори улетает в Париж навстречу французской моде... Знаменательная встреча с Мадемуазель Шанель подстегивает ее в желании запустить собственный бренд. Она мечтает о Париже и французском стиле, но никогда не разорвет связь с Японией. Японка она есть, японкой и останется, но с некоторыми восхитительно французскими влиянием и вдохновением. Именно этот диалог между двумя странами дарит мне возможность поехать в Японию — к нашим японским клиенткам для примерок изделий от-кутюр.

Моему сыну Сирилу всего три года. Меня немного мучает совесть оставлять его, но Жиль, как часто бывает, меня подбадривает. Это первый раз, когда я уезжаю от них. Сажусь в самолет и впервые испытываю на себе смену часовых поясов, тем более что в разгар холодной войны невозможно пролететь над СССР, приходится делать крюк. Путешествие длится двадцать четыре часа с промежуточной посадкой в Анкоридже.

В Токио передо мной открывается новый мир. Новый и… мягко говоря, озадачивающий, потому что меня никто не встречает. Как найти дорогу? Как общаться с таксистом? К счастью, в самолете мы сдружились с молодой японкой, которая прекрасно говорит по-французски. Моя спасительница... без нее я бы никогда не добралась до места. Это приключение сблизило нас, и с тех пор в конце каждого года мы обмениваемся весточками.

На следующий день, еще как в тумане из-за смены часовых поясов, я встречаюсь с персоналом дома Hanae Mori, с которым мне предстоит сотрудничать в течение двух недель. Вот я и погрузилась в японскую культуру. Поначалу мне ужасно тревожно, но вскоре я понимаю, что сотрудники деятельны и дельны, преданы своей профессиональной среде и гораздо более открыты к общению, чем я могла представить. Словом, очаровательны. Почти мгновенно между мной и моей коллегой, старшей закройщицей госпожой Мацусаки Тэруко, завязывается дружба. Конечно, диалог наш не всегда без заминок, но — немного французского, немного английского, три слова на японском, чуток пантомимы и изрядная порция доброй воли — и в конце концов мы всегда понимаем друг друга. Методы работы поначалу немного сбивают с толку, потому что я отделена от мастерских — они находятся за пределами Токио. Меня размещают в комнате, смежной с офисом Мадам Мори, здесь я провожу примерки и подгонки, а именно: делаю на живую нитку отметки, которые позволят швеям понять, как и что изменить. Я привыкла следить за ходом выполнения правок, и то, что они делаются в другом месте, слегка выбивает из колеи. Подстраиваюсь — прошу, чтобы модели возвращались для окончательной проверки. Приходится задерживаться по вечерам, но иначе есть риск ошибок или осложнений.

Я работаю над заказами, сделанными после показа в Париже, но мы заодно пользуемся случаем, чтобы организовать презентацию в Токио. Одновременно я занимаюсь одеждой прет-а-порте для предстоящей презентации коллекции, которая состоится несколькими неделями позже в Париже. Стоит ли говорить, что скучать некогда... и мне близок японский менталитет — очень много работать и доказывать свою преданность компании.

Кстати, вечером, когда я задерживаюсь, чтобы сделать правки, несколько человек тоже остаются, чтобы посмотреть, как я работаю. Должна признать, очень лестно наблюдать, как они внимательны к каждому моему движению.

Два года спустя, в 1980 году, у меня снова появляется возможность полететь туда, но теперь, когда между нами установились связи, в аэропорту меня ждет красивая встреча. Я чувствую, насколько меня уважают и ценят. А это не пустяк в культуре, столь отличной от нашей, где нормы поведения жестко регламентированы. На обратном пути мы делаем промежуточную посадку в аэропорту Москвы, где за нами наблюдают вооруженные военные, столь внушительные, что у меня возникает лишь одно желание: уехать как можно скорее.

Тем не менее должна признать, поездки начинают мне нравиться. Но совмещать их с семейной жизнью непросто. У меня каждый раз сжимается сердце, когда я оставляю Жиля и Сирила, особенно если отъезды случаются внезапно. Как, например, в тот раз, когда продавщица Кароль объявила мне, что я должна немедленно выехать в Женеву, чтобы представить модели клиентке из Саудовской Аравии. Я мчусь прямиком в аэропорт, не успевая заехать домой. К счастью, в таких случаях на подхвате моя свекровь. Она на пенсии, любит заботиться о Сириле, так что всегда готова прыгнуть в такси и приехать к нам.

Итак, вот я в Женеве. Вынуждена прождать несколько часов, пока клиентка соблаговолит принять нас для выбора моделей. Все это потерянное время, которое я бы предпочла провести с семьей... Когда бланк заказа заполнен, уже заканчивается ночь. Возвращение в аэропорт на рассвете. В Париже ненадолго заскакиваю домой — и вновь в мастерской!

Иногда поездки оказываются безрезультатными, и, как ни печально, бланк заказов остается безнадежно пустым. Это случается довольно редко, но так произошло в Бахрейне. Водитель клиентки ждет нас — Кароль, директора и меня. Он везет нас вглубь пустыни, в огромное поместье. Мы показываем каждую модель, но ни одна, кажется, не вызывает у клиентки интереса. С тяжелым сердцем возвращаемся в отель. На следующий день представляем коллекцию другим потенциальным клиенткам в отеле. И снова... ни единого заказа. Тогда, чтобы не падать духом, директор предлагает арендовать яхту с капитаном и провести последний день в море. Эта прогулка оставит прекрасные воспоминания и развеет горечь неудачи.

Я проработаю в доме Hanae Mori до 1982 года. Но одна коллекция, более сложная, чем другие, с умопомрачительным графиком, буквально истощает меня. Накануне презентации я совсем поздно заканчиваю работу и на следующий день прихожу немного позже обычного. Меня немедленно вызывает директор: «Вы обязаны появляться вовремя, потому что руководители должны непременно быть пунктуальны и приходить раньше работниц».

Что ответить? После всех усилий, которые я приложила, чтобы выполнить невозможное, это замечание становится последней каплей. Я понимаю, что пришло время отправиться к новым горизонтам...

[8] Гризайль (фр. grisaille, от фр. gris — «серый») — разновидность росписи, выполняемая градациями одного цвета, хроматического или ахроматического (черно-белого).

[9] Богато украшенное праздничное одеяние.

В жизни случаются счастливые совпадения. Как раз когда мое желание новых профессиональных приключений становится совсем настойчивым, в мае 1982 года в ателье Hanae Mori раздается звонок. К моему великому удивлению, это директор дома Chanel, месье Леман. Мои контакты дал ему месье Жан. Снова он, всегда он, моя путеводная звезда. Смогу ли я когда-нибудь в полной мере отблагодарить его?

Месье Леман хочет встретиться со мной. Эта перспектива одновременно манит и настораживает. Уже шесть лет созданием коллекций занимаются месье Жан и мадам Ивонн. Им нелегко, тем более что по дому Chanel ходят слухи о грядущих переменах.

Встреча с месье Леманом и месье Пьетрини назначена в штаб-квартире в Нёйи. Я узнаю: только что выбран новый модельер. Его зовут Карл Лагерфельд, и он немец. Я не знакома с ним лично, но уже видела то, что он делал для Chloé и Fendi.

Карл Лагерфельд во главе Chanel? Поначалу эта идея может показаться удивительной, но, так или иначе, дом задремал, если не сказать, впал в спячку на последние несколько сезонов. Мне предлагают должность старшей закройщицы ателье свободного кроя. Я привыкла к одеждам кроя строгого, но... Стоит ли говорить, что мне не понадобилось много времени для принятия решения? Вернуться в дом, где я начинала, в тот самый момент, когда в нем наступает новая эра, — что может быть заманчивее?

Я еще не подозреваю, что не новую главу, но невероятную сагу дома создаст Карл.

Мне предлагают встретиться с ним на ланч у него дома, в особняке на улице Юниверсите. На ланч приглашен и Пакито Сала, которого прочат в старшие закройщики ателье строгого кроя. Они познакомились в Balmain, где Пакито еще работает.

Особняк — историческое здание XVIII века с соответствующим эпохе убранством: деревянные резные панели и парадные залы. Поднимаясь по парадной лестнице на второй этаж, впечатленная обстановкой, я сильно нервничаю.

Затем появляется Карл. Надо признать, внешность у него внушительная. Он не то чтобы огромный, но перетягивает на себя все внимание. На протяжении всего ланча он расспрашивает меня и Пакито о моем и его профессиональном пути. Пригласить нас с Пакито за один стол — это способ проверить, сможем ли мы сработаться. В итоге Карл вскользь замечает, что, возможно, я немного молода для этой должности, но из последующей беседы станет ясно, что это не препятствие.

Мне тридцать шесть, я, и правда, самая молодая старшая закройщица в высокой моде. Конечно, я очень хочу вернуться на улицу Камбон. И потом, в Карле действительно есть что-то воодушевляющее. Чувствуется его желание встряхнуть ателье...

Пакито, кажется, в меньшем восторге от предложения, чем я. Преданный дому Balmain, он с трудом представляет себе уход оттуда. Поэтому руководство дома Chanel просит меня повлиять на него. Через манекенщицу из Hanae Mori, которая хорошо его знает, я приглашаю его к себе на ужин. И здесь, в нашей гостиной, мне все же удается убедить его отправиться в это приключение вместе со мной.

Итак, мне нужно уволиться из Hanae Mori. Конечно, всегда есть определенный риск с испытательным сроком, но 1 сентября 1982 года, переступая порог дома, в котором когда-то начинала, я совершенно счастлива. История продолжается. Я встречаю в ателье многих из тех дам, которые видели, как я «рождалась» для мира моды, и которые научили меня работать. В целом, мое повышение воспринимается как хорошая новость. Я оставила о себе приятные воспоминания, и это важно для успешного начала. Небольшое новшество: теперь у меня есть служебный автомобиль. Существенное преимущество, учитывая порой ненормированный график, который меня ждет. Кажется, я первая в ателье, кто получил такую привилегию. Мне немного неловко, но Пакито получит компенсацию в виде чуть более высокой зарплаты. В нашей профессии мужчины и женщины на равных должностях получают равную оплату. Не все отрасли могут этим похвастаться.

Во всяком случае, я счастлива вернуться на улицу Камбон на собственном автомобиле, а не на общественном транспорте с бесконечными пересадками, как в четырнадцать лет.

Ателье свободного кроя на шестом этаже настолько же просторное и светлое, насколько узка ведущая к нему лестница. Я еще не знаю, что она будет играть со мной злые шутки, когда придется в спешке спускаться по ней с роскошными вечерними платьями... Иногда это будет заканчиваться падениями, оставляющими неприятные последствия на несколько дней.

Мне помогают две вторые закройщицы, Лилиан и Даниэль, а также около тридцати квалифицированных старших мастериц. Атмосфера прекрасная, и должна признать, я испытываю некоторую гордость и сильное нетерпение на пороге этого нового приключения.

С волнением захожу в большой салон на втором этаже, — кажется, вот-вот появится Мадемуазель, но атмосфера здесь уже совсем другая.

Во времена Мадемуазель именно в этих салонах представляли коллекции. Здесь же проходили встречи с клиентками и примерки. На третьем этаже апартаменты Мадемуазель остались нетронутыми. Будто она только-только вышла.

На четвертом этаже по-прежнему находится студия Мадемуазель, где мы проводили примерки моделей и выбор тканей. И ателье мадам Манон, старшей закройщицы, которая подчинялась непосредственно Мадемуазель, поскольку занималась, среди прочего, и ее личным гардеробом.

Когда я начинаю работать в 1982 году, мое ателье свободного кроя находится на шестом этаже, а строгого кроя, Пакито, — на пятом. Добавляются два других ателье, менее значительных: свободного кроя, под руководством мадам Жизель Пуатвен, на одном этаже с моим, и строгого, под руководством месье Жака Менана, на этаже Пакито.

Что касается работы ателье, Карл четко дал понять, что разговаривать он хочет только с Пакито и со мной. Он не желает взаимодействовать с мадам Жизель и месье Жаком: до такой степени, что решает переподчинить их нам. Мадам Жизель, которая видела меня еще ученицей в 1960 году, такое трудно проглотить, и это неизбежно создает множество мелких трений, которые мешают, как камешки в обуви. В итоге руководство предлагает ей уйти на пенсию. Что касается месье Жака, он решает перебраться в... Hanae Mori. Игра «музыкальные стулья» — классика в мире моды...

Назначение Карла пока не официально. Он все еще работает по эксклюзивному контракту с Chloé. Но «золотой мост» — существенные отступные, — предложенный руководством дома Chanel, поможет найти выход из ситуации.

На первых порах Карл снимает квартиру неподалеку от улицы Камбон. Там он поселил Эрве Леже. Официально именно Эрве руководит подготовкой первой коллекции. Маленькая ремарка: Эрве Леже зовут Эрве Пенье, но Карл переименовал его в Леже. Он считает, что так красивее, а еще легче произносить тем, кто не говорит по-французски. Однако судьба не будет к нему слишком благосклонна. Когда Карл окончательно и официально берет бразды правления в свои руки, Эрве решает запустить собственный бренд, под своим именем. Затем, несколько лет спустя, он свой модный дом продаст, его поблагодарят и... уберут его имя. Снова именно Карл даст ему совет, и Herve Leger станет Hervé L. Leroux. Но успех окажется более… скромным. Очевидно, что в мире моды самой важной идентичностью чаще всего является та, которую мы сами для себя создаем.

Итак, в конце 1982 года официально руководит (все еще) Эрве Леже, но, конечно, эскизы рисует Карл. Легкость и беглость его руки поразительны! Его наброски точны и содержательны, просты для расшифровки, и по ним так хорошо работать. Иногда за несколько секунд он успевает сделать второй эскиз, чтобы пояснить первый. Линия его всегда точна и верна. Он часто говорит: «У меня нет образования, но я родился с карандашом в руке». И как тут не верить.

15 сентября 1982 года его вступление в должность официально объявлено в пресс-релизе: «Стратегию развития и облик коллекций от-кутюр дома Chanel будет определять Карл Лагерфельд, начиная с января 1983 года».

Объявление вызвало большую шумиху в мире моды. Взоры обращаются к Иву Сен-Лорану, которого многие считают единственным наследником Мадемуазель. Некоторые воротят нос при мысли, что во главе столь французского дома встанет немецкий модельер. В то время Карл уже известен, но еще далеко не знаменитость, кем вскоре станет, и никто даже не представляет того феноменального успеха, который за этим последует.

Изначально эта идея принадлежит Китти Д’Алессио, директору Chanel в США. Когда ее нанимают в 1979 году, дом переживает кризис — его имидж отдает нафталином, и задача Китти — освежить его.

Среди ее гениальных ходов — приглашение несколькими годами ранее фотографа Ричарда Аведона для рекламной кампании аромата № 5 с Катрин Денёв. Успех был колоссальный.

В начале 1980-х у нее возникает удачная идея открыть бутики Chanel на 57-й улице в Нью-Йорке и в Беверли-Хиллз. Это позволяет вернуть бренд в центр внимания. После череды успешных решений руководство начинает доверять ей, и когда Д’Алессио называет имя Карла Лагерфельда, владельцы, братья Вертхаймер, прислушиваются. Переговоры Карл часто пересказывал прессе. Директор якобы сказал ему: «Делайте что хотите, и если ничего не получится, я продам компанию». А Карл якобы ответил: «Напишите в контракте “делайте что хотите”». Правда ли это? Возможно, нет, но одно можно сказать наверняка: Карл действительно делал что хотел, и делал блестяще. В то время Women’s Wear Daily, эта «библия моды», полагала, что условия финансирования — сумасшедшие: говорили о миллионе долларов в год. Параллельно с астрономическим уровнем своей зарплаты Карл также договаривается о выделении бюджета на то, чтобы бесплатно одевать женщин, которых он считает значимыми. В этот короткий список привилегированных войдут Каролина Монакская, Палома Пикассо, принцесса де Бово-Краон и Анна Винтур.

Нам не понадобится много времени, чтобы понять: этот человек — гений в области связей с общественностью и коммуникации в целом.

Итак, созданием этой первой коллекции, несмотря на присутствие Эрве Леже, руководит именно Карл. Я быстро понимаю, что этот человек очень профессионален, очень точен, обладает техническим мастерством, но не всегда пунктуален. И со временем он будет становиться все менее пунктуальным.

Напряжение во время создания первой коллекции — огромно. Но Карл не давит на нас, он остается любезным, и в студии царит хорошая атмосфера.

Первый показ запланирован на 25 января 1983 года и должен состояться на улице Камбон. У меня возникает ощущение, что я одновременно возвращаюсь в прошлое и совершаю прыжок в будущее. В зале — весь Париж: Изабель Аджани, Палома Пикассо, Жан-Клод Бриали, мадам Помпиду, мадам Ширак, Элен Роша, Брижит Фоссе, баронесса Мари-Элен де Ротшильд, Гонзаг Сен-Бри, а также близкая подруга Карла, дизайнер Андре Путман.

Поскольку первое впечатление всегда самое важное, у Карла возникает идея «уколоть» тех, кто насмехается над его происхождением. Три костюма откроют показ. Один — красный, другой — белый и последний — синий. Цвета Франции, но в беспорядке... Все это под песню Шарля Трене «Douce France».

Инес де ла Фрессанж — великолепна в белом костюме. Для красного Карл выбрал Анн Роар, очень популярную французскую модель. Синий же костюм надела звездная модель из Техаса Диана ДеУитт. Это серьезный сигнал американской прессе, поскольку Карл прекрасно знает, что возвращение тридцать лет тому назад Мадемуазель из немилости к славе произошло через Соединенные Штаты.

Карл берет коды Chanel, но освежает их. Юбки слегка укорочены, плечи едва заметно расширены. На что не могла не отреагировать журналистка Antenne 2, которой Карл ответит с юмором и ноткой провокации: «Нужно двигаться вперед, нужно идти в ногу со временем, в моде есть доля оппортунизма!» Однако все коды Chanel налицо: твид, цепочки, камелии, канотье, жемчужные ожерелья и даже розовый костюм!

Начиная с этого первого дефиле очень выделяется Инес. Она смеется, она производит впечатление клиентки, которая просто забежала поздороваться по-соседски. Она привносит этот легкий ветерок фантазии, от которого так хорошо.

Ее веселость и невероятная доброжелательность меня мгновенно покоряют. И не меня одну. Именно рядом с ней Карл выходит в конце показа, чтобы поприветствовать публику.

Затем он пробирается в зал, чтобы поцеловать Мадам Ханаэ Мори, сидящую среди публики. Жест, который игрой судьбы идеально символизирует передачу эстафеты в моей истории.

Этот первый показ был успешным, однако восприняли его неоднозначно. Для одних — Карл меняет слишком много, для других — недостаточно.

Мари-Элен де Ротшильд, бывшая клиентка Мадемуазель, заявляет в интервью для Women’s Wear Daily: «Кто-то должен рассказать ему о ней побольше. Ее пропорции были столь совершенны. Но никто не смог бы достичь этого с первого раза. Это придет».

Суровый удар. Но, к счастью, Le Monde в восторге. Что касается Antenne 2, журналистка, кажется, не слишком уверена в успехе коллекции, она завершает репортаж словами: «Верх шика — носить поддельный Chanel, созданный в самих ателье Chanel». Вероятно, эта маленькая колкость связана с тем, что Карл в то время работает и на другие бренды, — конечно, для Chloé, а также для Fendi, не забывая и о собственном бренде Karl Lagerfeld, который, впрочем, не достигнет ожидаемого успеха.

С официальным вступлением Карла в должность организация работы студии меняется. Появляются новые ассистенты. Видную роль играет Жиль Дюфур. Красивый молодой человек, и у него есть записная книжка с контактами бомонда. Он приводит на улицу Камбон свою племянницу, мадемуазель Виктуар де Кастеллан, Карл нанимает ее для работы с украшениями. Виктуар — правнучатая племянница Бони де Кастеллана, знаменитого денди Прекрасной эпохи. Именно такие родословные нравятся Карлу, ему нравится общество людей с частицей -de- в фамилии.

Мадам Мартин Картеджини занимается координацией между различными ателье, а также между ателье и вышивальщиком месье Лесажем.

Мадам Армель Сен-Млё отвечает за шляпы и обувь.

Кроме того, нанимают молодую стажерку. Ее зовут Виржини Виар. Кто мог тогда представить, что сорок лет спустя она заменит Карла? Разумеется, никто. Даже кажется, я слышала, как в студии в то время поговаривали, мол, далеко она не пойдет... В общем, никогда не стоит судить поспешно, жизнь полна сюрпризов и неожиданных поворотов.

Работать с Карлом мне понравилось сразу. Его эскизы настолько детализированы, что не приходится мучиться с интерпретациями. Тем не менее нередко случается прибегать и к своему творческому ви́дению, чтобы уточнить некоторые зарисовки... Конечно, всегда при этом сомневаясь: «Правильно ли мы трактовали его мысль?..»

Но однажды мне не удается воплотить его эскиз. Сколько ни пытаюсь сделать макет, вертя то так, то эдак, ничего не клеится. Я решаюсь пойти и поговорить с Карлом. Он мгновенно рвет эскиз и тут же рисует другой. С первого взгляда очевидно, что новый — намного понятнее и его будет проще реализовать. Карл протягивает его мне с улыбкой: «Все-таки сделать эскиз легче, чем создать макет». Мне сильно полегчало.

При работе с Карлом погрешности в исполнении не долго остаются незамеченными, а выговор может быть хлестким. Никогда не забуду тот день, когда бедный Пакито расположил карманы на высоте, которая не понравилась Карлу. Резким тоном, который иногда напоминает тон Мадемуазель, Карл бросает: «Работать с инвалидами само по себе трудно, но со слепыми — еще труднее».

К счастью, такие ситуации — не повседневность. Карл в целом довольно любезен, и атмосфера часто расслабленная. Его озарения завораживают. Он умеет создавать что угодно и из чего угодно. Это становится игрой для всех.

Для него все — материал для творчества. А Виктуар де Кастеллан оказывается замечательным источником вдохновения. Она всегда появляется в каких-то невероятных нарядах. Балетные пачки, корсеты, купленные в районе Пигаль, аксессуары из лондонских сувенирных магазинов, уши Микки Мауса и прочие безделушки — она все это смешивает, весело и с озорством.

Карл наблюдает, забавляется, и на следующем показе наша Инес производит фурор в костюме с фокю [10], который я для нее сделала... Типичный костюм Chanel с милой маленькой фокю из тюля, вдохновленной балетными пачками Виктуар. Виктуар мы обязаны и идеей сочетать косуху с вечерним платьем. Сегодня это может показаться почти банальным, но в 1980-х, в замкнутом мире высокой моды, это была самая что ни на есть провокация. Так же как и платье, которое я называю «Майя», в желто-черную полоску, — еще один оммаж Виктуар.

Карл любит, чтобы она выходила на подиум. Как и Инес, Виктуар делает это очень непринужденно и с замечательной фантазией. Этот ветерок сумасшедшинки, вероятно, заставляет Мадемуазель переворачиваться в гробу. Но как говорит Карл: «Если она ворочается, значит, она не умерла!»

Также он просит Виктуар придумывать бижутерию. Любые материалы дозволены — стразы, бакелит, кожа, перламутр, пластик, металл, стекло... И любые фантазии разрешены. Она овладевает мастерством постепенно, но талант ее очевиден. Настолько, что в конце 1990-х LVMH (Louis Vuitton Moët Hennessy) переманит ее для создания линии ювелирных украшений Dior. Тогда у нее возникнет идея делать украшения-побрякушки, подобные детским, но из драгоценных камней. Успех будет ошеломляющим.

Но в 1980-е годы главной музой Карла, конечно, была Инес. Инес — красивая, улыбчивая, искрящаяся. Обворожительная. Она любит смеяться и создает в студии потрясающую атмосферу.

Инес — это еще и фигура, о которой мечтает мир моды: 181 см роста при 55 кг. Мадемуазель обожала бы ее.

Инес обладает воображением, свойственным аристократии, у которой нет таких проблем, как у остального мира. При этом она никогда не относится к себе серьезно.

Когда Карл предлагает ей эксклюзивный контракт, он полностью меняет правила игры: забирает ее у всех остальных домов моды. Теперь она здесь и только здесь, каждый день в его распоряжении — как для творческого процесса, примерок, рекламных кампаний и связей с общественностью, так и для каждого показа.

В мире моды ее теперь называют Million Dollar Baby, «малышка на миллион долларов», поскольку, как она позднее напишет в своей книге, ей платят как минимум миллион франков в год.

На каждом показе она представляет первую модель, затем делает бесчисленное количество выходов и завершает показ в свадебном платье.

Она — из тех, кому публика аплодирует. Потому что все ждут какой-нибудь шалости или забавной маленькой оплошности, которые так живительны в этом чопорном мире.

Однажды она вышла на подиум со своими подушкой и собакой, в другой раз появилась с зажженной сигаретой, держа ее очень характерно и узнаваемо, — как Мадемуазель. Стоит ли говорить, что все девушки из ателье затаили дыхание, в ужасе от перспективы возгорания и ожогов. На нашей-то работе...

В Японии она покупает веера, чтобы на дефиле вставить их в волосы. Она первая, кто снимется для обложки Elle в джинсах, белой футболке и кутюрном пиджаке Chanel. После этого телефон бутика не умолкает: все хотят знать, откуда эта футболка... Как ответить, что Инес купила ее за два доллара в Нью-Йорке?

Инес вдохновляет Карла. Инес высказывает свое мнение открыто и просто. Инес вносит предложения. Инес просто-напросто делает дом молодым и желанным.

Когда в июле 1986 года Chanel присуждают премию «Золотой наперсток», Карл уступает место Инес, чтобы она сопровождала нас, Пакито и меня, на получении награды от жюри, состоящего из журналистов со всего мира. Ее присутствие на вручении премии — свидетельство того, что она стала лицом дома наравне с Карлом.

Надо сказать, что столь яркая индивидуальность Инес связана с, мягко говоря, удивительной историей ее семьи, которая так нравится Карлу. Инес — правнучка президента Республики Колумбия. Ее мать родилась в привилегированной среде и была, по-видимому, совершенно очаровательна. В юности она вышла замуж во Франции за сына де ла Фрессанжа, которого Инес описывает как своего рода Джеймса Дина, немного витающего в облаках и воспитанного министром финансов.

Я мало что знала о детстве Инес, пока в 2004 году не прочитала с упоением ее автобиографию. Детство Инес прошло в роскоши, которая заставила бы побледнеть маленького Карла: бабушка приезжала за ней со своим водителем, чтобы отвезти играть в Булонский лес. Эта же бабушка подарила ей на четыре года пальто из горностая, сшитое на заказ, с меховой шапочкой-ток. Это золотое детство она частично проводит в огромном доме с двадцатью шестью комнатами, в котором всегда столпотворение, а ее воспитание и образование родители делегируют бабушке и персоналу дома. В тринадцать лет Инес получает от отца в подарок револьвер, а в пятнадцать — последнюю модель скутера. В семье, кажется, не скупятся на сумасбродство. Вероятно, поэтому с Инес ничто никогда не кажется серьезным, все — повод для новых причуд.

С самого раннего детства она погружена в мир моды. Лучшая подруга ее матери — манекенщица в Chanel... Ее мать тоже подает заявку. Мадемуазель просит ее постричь волосы. Она отказывается и предпочитает пойти работать в Guy Laroche. Представляла ли она хоть на секунду, что однажды ее дочь будет олицетворением Chanel по всему миру? Надо полагать, ни в чьей жизни Мадемуазель не оказывается совершенно случайно.

На самом деле именно бабушка по-настоящему посвятит Инес в мир моды. Она покупает ей целые коллекции роскошной одежды. Платья, манто, жакеты, пуловеры — шкафы ломятся от нарядов, большинство из которых сшиты вручную, — от-кутюр до того, как появилось понятие «от-кутюр». В доме бабушки говорят не о литературе и живописи, а о Patou, Balmain и Nina Ricci...

Очень рано мать Инес замечает, что у дочери, кажется, есть дар комбинировать и смешивать стили и фактуры... Могла ли она представить, что это станет ее профессией?

Инес, как Карл, она раньше других чувствует веяния времени. Она один за другим выдает «резонансные медиа», когда такого выражения еще даже не существовало.

И Карл обожает это, потому что очень хорошо понимает, насколько важны связи с публикой, и старается быть обходительным с журналистами. Когда приезжает Анна Винтур, он счастлив оказать ей услугу. Должна признать, о наших с ней примерках у меня остались не слишком хорошие воспоминания. Она далеко не любезна, и я чувствую, что малейшая оплошность может привести к… дипломатическому инциденту. Которого так опасался Карл в тот день, когда Инес решила подурачиться при ней.

Инес проводит примерки для коллекции. Она видит, как Анна Винтур входит в красном костюме. Вероятно, желая позабавиться над ее самодовольным видом, Инес решает надеть похожий красный костюм из нашей коллекции.

Затем она надевает солнечные очки и быстро делает такую же прическу, как у журналистки. Та, к счастью, увидев Инес, расхохоталась. Стоит ли говорить, что Карл побледнел и приказал Инес переодеться. Не может быть и речи о том, чтобы задеть эту папессу моды. Как и Андре Леона Телли, ее бывшего ассистента, ставшего влиятельным американским журналистом. Каждый раз, заходя в студию, он не может удержаться от того, чтобы положить в карман несколько украшений. Некоторые приходят в ужас, — ведь иногда это образцы, но Карл закрывает на подобное глаза: лучше проглотить горькую пилюлю, чем рискнуть получить дурное слово или разгромный отзыв, который может обрушить продажи в США.

Тем не менее Карл решает избавиться от директора Китти Д’Алессио, хотя именно она привела его на улицу Камбон. Позволила ли она себе неуместное замечание? Проявила ли излишнюю, по меркам Карла, фамильярность? Одно можно сказать наверняка: он хочет заполучить ее голову. Делиться этими планами с нами он не считает нужным — все в доме уже давно поняли, что Карл стал абсолютным монархом. И он действительно вскоре добьется ее увольнения.

Но этот случай — как будто загорается маленькая красная лампочка. И я не придаю ему особого значения, потому что мы все равно счастливы в повседневной жизни, даже если и случается молиться святой Агате о том, чтобы платье, над которым я работаю, оказалось на достойном уровне.

Что касается рекламы, очарования и привлекательности придают дому Ванесса Паради и Кароль Буке. Мне всегда нравилось работать с Кароль Буке — она очень элегантна, но, что главное, невероятно доброжелательна. И вскоре станет понятно, что наша взаимная симпатия не ограничивается работой в студии. Летом мы, как обычно, отдыхаем с семьей на острове Ре, куда привыкли приезжать каждое лето. В один из дней я замечаю Кароль Буке на велосипеде. Увидев меня, она сразу же останавливается, явно радуясь этой милой случайности. Пока мы общаемся, две девушки замечают ее и спрашивают: «Вы ведь Кароль Буке?» Она очень просто отвечает: «Вовсе нет, вы ошибаетесь!» — и возобновляет разговор со мной. Затем она приглашает меня и мою семью на ужин. И вот вечером мы встречаемся. Так же просто. У меня остались очень хорошие воспоминания об этом...

В Chanel мои обязанности не ограничиваются созданием красивых моделей, я должна управлять персоналом. Поэтому дом решает, что Пакито, я и некоторые руководители компании должны пройти курсы менеджмента в Перре-ан-Ивелин. Мне это кажется мало полезным, но в 1980-е годы обожают такого рода тренинги, где нагромождаются англицизмы и где предлагаемые практики иногда сбивают с толку... Я до сих пор задаюсь вопросом, как хождение по острому гравию должно было улучшить мою способность руководить девушками из ателье. Это было начало моды на личностное развитие, но его идеи были еще, скажем так, не вполне... развитыми.

К счастью, помимо этого, есть и большие радости, такие как работа с вышивальщиком Франсуа Лесажем. Несравненный специалист, занимающий особое место среди поставщиков. Его мать была модельером у Мадлен Вионне, а отец — вышивальщиком. Можно сказать, он оказался в мире моды еще ребенком. Прежде чем возглавить семейный дом, он начал работать в Калифорнии, где открыл ателье на Сансет-бульваре в Голливуде. Так вышивки Лесажа попали в мир кино. Ава Гарднер и Марлен Дитрих, не говоря и о других, сделали их знаменитыми. После смерти отца Франсуа Лесаж возвращается во Францию, чтобы взять на себя управление домом, и сделает он это с равными талантом и страстью.

Его творения отличаются уникальной манерой исполнения. Он позволяет себе использовать любые материалы и умеет превращать их в истинные драгоценности. У него, конечно, есть восхитительный жемчуг всех видов, но он использует золото, ленты, стразы, бахрому, кабошоны, пайетки и даже солому! Он говорит, что его работа — быть хамелеоном, и однажды заявит France Presse: «С Карлом я — Карл. С Кристианом [Лакруа] я — Кристиан. Мы получаем эскиз, наша роль — интерпретировать его. Кутюрье — архитектор, мы — декораторы. Все дело в сообщничестве».

Когда я работаю над моделью с вышивкой, то сначала делаю на кальке выкройку платья и передаю месье Лесажу. Он наносит на нее рисунок вышивки в соответствии с темой, выбранной Карлом. После того как рисунок на кальке утвержден Карлом, мы переносим разметку непосредственно на ткань, чтобы обозначить расположение, и вышивальщики приступают к работе. Я всегда любила момент возвращения платьев. Видеть утонченность работы дома Lesage — ни с чем не сравнимое счастье. В Chanel высоко ценили талант этого поставщика: несколькими годами позднее дочерняя компания Chanel выкупит его предприятие, чтобы поддержать его жизнеспособность. То же самое произойдет с домом Lemarié, который поставляет перья и камелии, и с домом Massaro, который изготавливает обувь для Chanel еще со времен Мадемуазель.

Среди творений, которыми мы особенно гордились, было платье, заказанное Нур, королевой Иордании. Оно состояло из верха, расшитого белым жемчугом по органзе, — работа месье Лесажа, конечно же, — и низа из белого крепа. Несколько лет спустя, будучи на отдыхе в Иордании, я узнала, что она выбрала это платье для своих официальных портретов, — радость и гордость, которыми я, конечно, поделилась с вышивальщиком.

Что еще замечательно в работе с Франсуа Лесажем, так это то, что он со всеми ладит. Он разговаривает со всеми, внимателен к каждому. А это не столь уж обычно в мире моды. Некоторые придают себе несколько чрезмерную значительность. Не будем называть его имени — Жиль Дюфур — любит высказывать свое мнение и даже давать нам указания вместо Карла. Особенно когда мы слишком долго ждем Карла в студии. Вероятно, для него это способ быть полезным, но это меня чрезвычайно раздражает, потому что, в отличие от Карла, у него нет никаких технических знаний.

Зато ему нет равных в проведении предварительного отбора моделей, которых затем представляют Карлу для окончательного решения.

Готовясь к показу, мы проводим первые примерки на Нубии и Терезии. Нубия из Венесуэлы, Терезия из Венгрии. У них идеальные параметры для того, чтобы окончательно подготовить изделия перед распределением между манекенщицами для показа. Иногда они тоже выходят на подиум, но Карл предпочитает, чтобы они были в примерочной. Они спокойные, терпеливые и очень хорошо держатся. А это важно, потому что примерки могут длиться целую вечность, с бесконечными дискуссиями о длине юбки или о том, как именно должна сидеть блузка.

Как ни странно, последние примерки всегда довольно расслабленные. Карл, который еще не сел на свою невероятную диету, очень много перекусывает. Он обожает франкфуртские сосиски из кафе напротив, их доставляют в студию. Карл пьет много кока-колы. Возможно, в то время это был его единственный порок, ведь он не употребляет алкоголь, не принимает наркотики и не курит. Конечно, у него есть лишний вес. Он еще не прячет свои руки под многочисленными перстнями, и можно заметить, что пальцы у него довольно пухлые. Карл уже с хвостиком-катоганом, но волосы еще темные. На улице он регулярно носит темные очки, но в студии надевает очки для зрения. У Карла есть привычка скрывать глаза, потому что ему не нравится взгляд близорукого человека. Он говорит, это печальный взгляд бездомной собаки...

За несколько сезонов Карл буквально запустит моду на моделей-звезд. Без него этого помешательства на топ-моделях, вероятно, и не существовало бы. У него есть любимые модели: конечно, Инес де ла Фрессанж, а также Кристина Кордула, Джерри Холл, Наоми Кэмпбелл, Линда Евангелиста, Карен Мюлдер, Муния и Кристи Тарлингтон. Выбирая их для каждой коллекции, он поднимает их гонорары до безумных сумм. Именно они участвуют в последних примерках для возможных окончательных правок. И завершающий штрих — аксессуары. Как художник, который последними мазками придает картине выразительность и рельефность, Карл решает, какие украшения, какая обувь, какие перчатки и шляпы подчеркнут творение. Иногда он разрешает некоторым тщательно отобранным журналисткам присутствовать на этом этапе — для них это возможность на час или два стать избранными счастливчиками. Некоторые даже осмеливаются высказывать свое мнение. Карл часто согласно кивает, но в конечном счете следует своему замыслу. Для него показ коллекций — это шоу-спектакль, и ничто не должно быть предоставлено воле случая.

Чтобы придать показам еще больший размах, у него возникает идея проводить их вне стен и салонов дома. В зависимости от сезона мы то в театре Елисейских Полей, то в Парижской опере, в Музее изящных искусств или в Plaza Athénée. На каждом из этих показов я сопровождаю свои модели, до последней минуты слежу, чтобы все было идеально (сколько раз я привозила последнее платье всего за несколько минут до начала показа…). Затем Карл бросает на модель последний взгляд.

С Пакито мы хорошо ладим. Мы дополняем друг друга и в более спокойные периоды часто вместе обедаем, но не вмешиваемся в работу — благодаря этому негласному правилу мы отлично взаимодействуем. Каждый остается хозяином в своем доме. Лишь однажды произошла неувязка: на презентации модели он опрометчиво надел костюм на девушку, не дождавшись, пока я подам блузку. Я очень болезненно это восприняла, потому что достаточно было подождать пару минут. Но на этом все и закончилось.

В тот день, вероятно, голова Пакито была занята чем-то другим, потому что это больше никогда не повторялось.

Со временем у нас даже вошло в привычку вместе ездить на примерки. Настоящая крепкая команда. Для всех мы — Колетт и Пакито. Единое нераздельное целое. Пакито очень талантлив, не просто же так он был помощником Пьера Бальмена. Три десятилетия в этом доме стали для него лучшей из школ.

У нас обоих иногда случаются настоящие, столь живительные, приступы смеха. Как в тот день, когда мы проводили примерки у клиентки со слуховым аппаратом. В то время эти устройства были гораздо заметнее, чем сегодня, и провод зачастую торчал наружу. В какой-то момент Пакито теряется, потому что она, похоже, его больше не слышит и не отвечает на вопросы. И вдруг мы замечаем, что один из нас неудачно взмахнул ножницами и перерезал провод. Это было ужасно... Но как сдержать хохот, накрывший нас от неловкости и неожиданности ситуации...

К счастью, это единственная оплошность, которую мы допустили во время примерок. Ведь если постараться вспомнить, скольких знаменитостей мы одевали, — голова идет кругом. Первые леди... мадам Помпиду, мадам Миттеран и мадам Ширак. Я одевала и Карлу Бруни-Саркози, но в то время она была просто Карла — красивая, очень хорошо воспитанная девушка.

С Пакито мы часто ездим на примерки в особняк семьи Дассо у Порт деля Мюэтт.

И, конечно, мы очень внимательны к музам дома, таким как Ванесса Паради или Кароль Буке, и к близким Карла — принцессе де Бово-Краон, Паломе Пикассо или Каролине и Стефании Монакским.

Многие из наших клиенток никогда не приезжают на улицу Камбон. Например, баронесса, которая живет в великолепном особняке Ламбер, вероятно, самом красивом особняке Парижа. За мной на улицу Камбон всегда заезжает шофер. Приехав, я поднимаюсь на частном лифте, который доставляет прямо в апартаменты. Примерки проходят в ее огромной гардеробной. После них почти всегда следует один и тот же ритуал: мадам просит меня сопроводить ее в ванную комнату. Она небрежно сбрасывает халат и затем протягивает мне руку, чтобы я помогла ей устроиться в ванне. Я часто задавалась вопросом, что на самом деле происходило в тот момент... но никогда не хотела знать больше.

Мне «посчастливилось», если можно так сказать, регулярно одевать мадам Элиан Хайльбронн, мать владельцев нашего дома. С ней непросто. Она вечно торопится, хотя если и существует что-то, что нельзя делать в спешке, — это примерки в высокой моде. По образованию юрист, она хочет, чтобы мы всегда были по стойке «смирно»... К счастью, она ценит нашу работу: например, великолепный костюм из джинсы, который сделал Пакито. Я часто задавалась вопросом, пришелся ли бы он по вкусу Мадемуазель. Мадам Хайльбронн, во всяком случае, он понравился.

С 1983 по 1988 год мы с Пакито путешествуем, можно сказать, нон-стоп. Будь то презентации коллекций или проведение примерок, мы всегда готовы прыгнуть в самолет. США, Бразилия, Аргентина, Гаити, Япония, Иордания, Великобритания, Швейцария — мы объездили весь мир... Прохождение таможни иногда становится целым приключением, поскольку мы подчинены очень строгим правилам. Для этого у нас есть карнет АТА [11], где перечислены абсолютно все перевозимые нами модели. Стоит таможеннику решить сверить данные карнета с содержимым сундуков… это может занять часы.

Но от всех этих поездок остаются воспоминания, иной раз неожиданные. Как, например, анекдотичная эскапада в Нью-Йорке. При выходе из аэропорта нас ждал черный лимузин, а грузовик должен был забрать сундуки. Через некоторое время, как это зачастую бывает в Нью-Йорке, мы застряли в пробке. Один из наших телохранителей забеспокоился о грузе, открыл крышу лимузина и вылез на нее с револьвером в руке, чтобы следить за грузовиком... Определенно, американская жизнь подчас похожа на свои же фильмы.

Другое воспоминание, на этот раз из Бразилии. Нас много: Пакито, директор по связям с прессой Мари-Луиза де Клермон-Тоннер, модели Кристина Кордула, Нубия, Терезия и, конечно, Инес де ла Фрессанж. Мы ехали на презентацию коллекции весна — лето 1988 в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро и должны были, пользуясь возможностью, представить новые духи, ставшие сегодня классикой, — Coco... Однако нас ждало полное фиаско... На португальском coco имеет совсем другое значение, оно означает... «кака». Стоит ли говорить, что никто не захотел покупать такой аромат ни во время нашего пребывания, ни впоследствии... Интересно, что бы подумала об этом Мадемуазель...

Впрочем, благодаря этой поездке я получила объяснение одной истории с бывшей манекенщицей Сильвией, еще во времена Мадемуазель. Месье Жан рассказывал мне, что во время примерки Мадемуазель нелестно отозвалась о том, как Сильвия носит наряд. Ответ Сильвии не заставил себя ждать: «Mademoiselle Merde» [12]. Разумеется, она тотчас была уволена...

Во время этой поездки в Бразилию я решаю насладиться солнцем на знаменитом пляже Копакабана в компании Пакито. Примерно через час меня накрывает волной жара — сама того не заметив, я получила сильный солнечный удар. Спустя несколько часов, когда мы стоим в очереди, чтобы посмотреть показ, мне становится плохо и я теряю сознание. Сильно обеспокоенная, Кристина Кордула отводит меня в отель. Вызвали врача, который подтвердил удар. Нубия сменяет Кристину у моей постели и помогает мне принимать душ каждые два часа, как рекомендовал врач. Меня тронула такая заботливость моделей, столь противоречащая репутации легкомысленных девушек, которой их иногда наделяют. На следующий день мы вылетаем в Буэнос-Айрес, но я, понятное дело, еще далеко не в лучшей форме.

В поездках частенько нет ни минуты продыха. Усталость порой делает нас слегка рассеянными. Однажды мы с Пакито отправляемся для примерок в Лос-Анджелес. Прилетев, проводим соответствующие примерки в помещении бутика Chanel. На следующее утро, немного измотанные после слишком краткого отдыха в отеле, мы отправляемся в Нью-Йорк для примерок с новой клиенткой. Поскольку хороший испанский поймут скорее, чем французский или плохой английский, на этот раз регистрацией в аэропорту занимается Пакито, и у него полностью вылетает из головы наша пересадка в Филадельфии. После приблизительно пяти часов полета мы выходим и направляемся к ленте багажа за нашими чемоданами. Время идет, а их все нет. Время идет… на ленте остались одна или две сумки. Приходится смириться с очевидным: наши чемоданы не сделали ту же пересадку, что и мы... и все еще находятся в самолете в Нью-Йорк.

После второго перелета мы наконец находим в Нью-Йорке наш багаж. Но уже слишком поздно, чтобы успеть на примерки в назначенное время. Редчайший случай, но приходится перенести встречу на следующий день. Никто не попрекнет нас — все знают, насколько интенсивны и насыщенны наши поездки!

Одна американская клиентка после презентации коллекции заказала вечернее платье и расшитый жакет. Я снимаю мерки, чтобы изготовить муляжи. Когда они готовы, продавщица Стефани просит меня поехать с ней в Нью-Йорк на выходные для примерки, уточнив, что клиентка берет на себя расходы: перелет туда-обратно на Конкорде и отель. Вылетаем в субботу. Прилетев, мы проводим все примерки. Вечером, вернувшись в отель, я вношу изменения, чтобы на следующий день провести новую примерку, после чего мы возвращаемся в Париж. Экспресс-путешествие!

Высокая мода — это и общение с людьми совсем из другого мира. Например, Мишель Беннетт Дювалье, первая леди Гаити. Ей понравились многие модели из коллекции от-кутюр. Поэтому я в сопровождении продавщицы Стефани отправляюсь в Порт-о-Пренс для примерок. В аэропорту Франсуа Дювалье (так он тогда назывался), когда мы готовимся пройти таможню, наши имена внезапно звучат из громкоговорителей аэровокзала. Нас ждут двое телохранителей в военной форме и с оружием. Разумеется, мы освобождены от очереди и административных проволочек.

После ночи в отеле нас под конвоем доставляют во дворец. И начинается самая длинная примерка в моей жизни: восемь часов подряд. Под каждый вырез платья или жакета должно быть категорически обязательно подобрано соответствующее колье. Пока я неустанно чередую позы, стоя то на ногах, то на коленях, продавщица ждет, удобно устроившись в кресле и потягивая коктейль, два коктейля, три коктейля... до такой степени, что через некоторое время она уже не может нормально говорить. Алкоголь подействовал на нее как сыворотка правды, и она выдает один дипломатический промах за другим, рассказывает, что жены главы государства и наших министров одеваются бесплатно... Мадам Дювалье едва не поперхнулась: «Тогда как я оплачиваю все по полной стоимости, включая вашу поездку». Продавщица наконец спохватывается и пытается выкрутиться: «Э-э... Одежда только предоставляется на время, они должны возвращать ее, проносив сезон».

Определенно самая бесконечная примерка в моей жизни...

За эти четыре дня я смогла оценить разрыв между невероятным изобилием во дворце и нищетой населения. На рынке, который мы посещаем в сопровождении военных, я глажу по голове маленького ребенка. Его мать хватает меня за руку, умоляя: «Возьми его, забери с собой...» Я была не просто сбита с толку, но буквально потрясена. Военные равнодушно положили конец этому общению... Лицо того ребенка надолго останется в моей памяти...

Все эти путешествия увлекательны, но происходят за счет жизни моей маленькой семьи. И когда мне объявляют, что мы снова отправляемся в непрерывную череду поездок, на душе у меня тяжело. Мадемуазель Вероник де Пардьё, ответственная за салоны, понимает ситуацию и предлагает руководству, чтобы мой муж Жиль поехал с нами. Золотые годы высокой моды, когда для компании несущественно — одним билетом меньше, одним больше. Просьба удовлетворена. Моя свекровь опять окажется неоценимым помощником, заботясь об уже десятилетнем Сириле. Он в том возрасте, когда мои поездки в США начинают чрезвычайно его интересовать: с каждым годом его список заказов удлиняется. Кроссовки, джинсы, футболки — американская мода заставляет его мечтать гораздо больше, чем любое творение от-кутюр.

И вот, вооружившись списком Сирила, с Жилем, Вероникой и Пакито я уже на пути в Нью-Йорк, чтобы вечером, тотчас по прилете, проводить примерки для клиенток. На следующий день мы уже улетаем в Токио через Чикаго. Меня поразила грандиозность аэропорта. У нас назначено так много встреч, что мы путешествуем с огромным количеством громадных сундуков. Так как, разумеется, ни одну из моделей нельзя сложить или помять.

И когда нам надо перейти в другой терминал, мы обращаемся к носильщику, который, конечно, понятия не имеет, что за сокровища мы везем. Чтобы сэкономить время, он решает воспользоваться лифтом... Но у джентльмена не слишком-то точный глазомер — наши сундуки оказываются шире дверей. Вовсе не отчаявшись, на наших изумленных глазах он пытается плечом, пинками во что бы то ни стало затолкать один из сундуков... Пока не сдается перед очевидностью: можно хоть расшибиться, ничего не получится. К счастью, отделались испугом и приступом безудержного смеха в придачу.

В Токио нас очень ждали. И не без причины: незадолго до этого сеть универмагов Takashimaya привозила в Париж своих лучших клиенток, чтобы показать им нашу последнюю коллекцию. Число заказов превзошло все ожидания. Поэтому на следующий день после приезда мы должны приступить к примеркам. С утра до вечера без остановки.

И, как всегда в Японии, рабочие сессии очень насыщенны. Дни напролет мы успеваем лишь слегка перекусывать прямо на рабочем месте. К счастью, команде удалось втиснуть в расписание чайную церемонию. Для меня, никогда не пробовавшей чай матча, это стало открытием. Мы бегом успеваем посмотреть несколько храмов, но главное — участвуем в настоящей традиционной трапезе на полу, а обслуживает нас хозяйка в кимоно.

Следующий этап — Осака, с примерно таким же рабочим расписанием. Мы решаем ехать поездом, чтобы в полной мере насладиться видом на Фудзияму. На поезд мы едва не опаздываем, пробираясь с багажом по лабиринту лестниц (сундуки, к счастью, отправились другим путем). Пока мы бежим, чемодан Пакито обо что-то ударяется и распахивается, вываливая все свое содержимое на одной из лестниц... Мы, кое-как запихав все обратно, продолжаем бешеную гонку. И в последнюю секунду запрыгиваем в поезд... но в этот день, видимо, небеса были против нас, потому что полюбоваться горой Фудзи невозможно — она закутана в плотное одеяло тумана, мы не можем разглядеть даже ее очертаний. Конечно, в такие моменты я очень скучаю по сыну, и очень ценю присутствие Жиля. Вечерами я могу думать о чем-то другом, кроме работы, и славно проводить с ним время.

Потому что мой муж знает: как только приходит время подготовки к показам, я всегда возвращаюсь очень поздно. Мы неустанно отдаем лучшее, что в нас есть. И когда я вижу размеры букетов, присланных Карлом, то понимаю, что маэстро это замечает. Обычно он дарит мне именно растения, так как знает, что у меня есть дом с садом.

Иногда эти подарки — способ извиниться, не формулируя этого словами. Как в той истории, которая разбила мне сердце. У нас достаточно простые и прямые отношения, так что я спросила его однажды, можем ли мы сдвинуть время завтрашних примерок, потому что завтра день рождения Жиля. Запланирован праздничный вечер, и для меня важно иметь возможность уйти с работы в нормальное время. Он спокойно согласился и пообещал прийти утром.

На следующий день, около полудня, от него все еще не было никаких вестей. Я волновалась, видя, как бегут часы, но все-таки была уверена, что есть договоренность и все в порядке, ну, кроме того, что вечер постепенно приближается и перспектива нашего семейного праздника отдаляется. В конце дня я плакала от разочарования, злости и огорчения. Карл, в конце концов, приехал. В 8 вечера. И с тем отрешенным видом, который хорошо нам знаком, сказал мне: «Вам это идет, Колетт, быть без макияжа». И действительно, слезы смыли с ресниц всю тушь.

Он может быть едким на словах, а может и наброситься на своего собеседника — молниеносной и, мягко говоря, хлесткой карикатурой. Одной из дам студии, чье имя я опущу, он и вовсе «отсек голову», как во времена революции. Но вместе с тем, когда я потеряю мать, он сумеет приложить к букету цветов добрые слова: «Спасибо за эту великолепную коллекцию, несмотря на все огорчения, которые у вас были с вашей мамой».

Он много рассказывает о своей матери в интервью, но мы никогда не видим ее в студии. Однако мы видим Жака де Башера, близкого друга Карла. Он болен, но мы этого не знаем.

В 1987 году Карл загорается идеей заняться фотографией. Причуда, неожиданная для всех нас. Но, как всегда, если он находит себе новую забаву, это принимает, скажем так, немного преувеличенные масштабы. Для него оборудуют студию. И профессиональные фотографы выставляют все необходимые параметры для съемки. Ему же остается только нажимать на кнопку. Такой расклад представляется мне слегка нелепым, но есть ощущение, что мало-помалу он освоит это новое для него мастерство и станет самостоятельным. И довольно скоро все захотят свой портрет «от Карла». Начиная с Каролины Монакской. Они очень хорошо ладят, а Карл часто бывает в Монте-Карло, где купил себе «временное пристанище». Каролина входит в короткий список привилегированных особ, которых он любит одевать за счет дома не княжеского, а Chanel. Во время примерок она всегда очень приветлива. Как и ее сестра, с которой мне довелось встретиться во время рекламной кампании Bourjois, в которой она участвовала. В четырнадцать лет, начиная работать, я никогда бы не подумала, что буду так близко, так просто общаться с принцессами. В такие моменты трущобы моего детства в квартале Арз-э-Метье сильнее, чем когда-либо, кажутся мне частью какой-то другой жизни, которая, к счастью, сейчас от меня далека.

В 1989 году дом работает как сумасшедший. Карл окончательно стал международной звездой. В микрокосме моды его начинают называть просто Карл, — своего рода сакрализация, — есть только один Карл, и мир у его ног. Его реплики — остры, умны и всегда попадают в яблочко. Со свойственной его речи скоростью пулеметной очереди, он часто рассказывает в интервью, что мать советовала ему говорить быстро, учитывая, какие глупости он несет. Правда ли это? Трудно сказать. Во всем, что касается Карла, почти всегда есть доля легенды и тайны.

Но 1989-й это и год личной трагедии для Карла. Жак де Башер умирает в сентябре. Даже встречая его по несколько раз в неделю, я не понимала, насколько он плох. Для такого человека, как Карл, который ненавидит болезни и испытывает отвращение к смерти, это, должно быть, очень непросто. Жаку удастся прожить пять лет с новым вирусом — СПИДом.

Карл не говорит об этом. Он не выказывает ни единой эмоции, хотя оглядываясь назад, я представляю, что он, должно быть, сильно страдал. Восемнадцать лет близкого общения — это далеко не пустяк. Поразмыслив, я думаю, что с того момента Карл стал более резким, нетерпеливым и, вероятно, более принципиальным. В некотором смысле Инес попала под раздачу.

В том же году ей предложили позировать для бюста Марианны. Инес, которая всегда с энтузиазмом готова вписаться в новую затею, от этой идеи в восторге. Для Карла, напротив, это невыносимо. У меня такое ощущение, что он считает Инес своей собственностью. Учитывая эксклюзивный контракт, который связывает ее с Chanel, он не может представить, чтобы она появилась где-то без его участия.

Чтобы противостоять этой истории с Марианной, он объявляет, что выпустит Инес на подиум в платье с лилиями, потому что находит это «забавным». Но Инес не из тех, кто позволяет топтаться по себе, она наотрез отказывается, потому что прекрасно понимает — в этом демарше нет ничего веселого. Атмосфера начинает накаляться.

За Карлом не задержится, он разразится резкими комментариями, давая понять, что находит это вульгарным. И даже скажет прессе, что не занимается одеванием памятников.

Скорее всего, этот шум в истории с Марианной был лишь погребальным звоном по отношениям, которые уже распадались. Инес влюблена. Ее связь с Луиджи Д’Урсо — всерьез. И, конечно, как любой молодой тридцатилетней женщине, ей хочется жить полной жизнью. Бесконечные сессии в студии уже не столь притягательны. Возможно, не все ее время теперь — в распоряжении Карла. Когда Луиджи заезжает за ней, он ведет себя очень скромно и, конечно, вежливо, но я чувствую, что это раздражает Карла. Он просто ревнует. К ее счастью? К тому, что она делит его с другим? Трудно сказать, ведь ревность — такое гадкое чувство, что его стараются не афишировать.

И вот новость обрушивается и распространяется со скоростью лесного пожара. Инес уволена! Вернувшись домой, я делюсь своими печалями с Жилем. Он тотчас парирует: «Возможно, следующей будешь ты». Я пристально смотрю на него и задаюсь вопросом. Возможно ли это? Это правда, головы летят. Руководительница отдела коммуникаций едва не потеряла свое место, причем не особо понимая, за что и как.

Карл решает заменить Инес Клаудией Шиффер, которая в то время известна по рекламным роликам для американского бренда Guess. Вероятно, он выбирает ее, потому что она полная противоположность Инес. Блондинка, с чуть более пышными формами, Карла забавляет ее сходство с Брижит Бардо. Но это уже не сообщничество. Сколько раз я видела Клаудию, сидящей на полу в ожидании, пока Карл соизволит начать ее примерки.

В сентябре 1990 года я случайно узнаю от одной знакомой из мира моды, что старшая закройщица ателье дома Dior была приглашена на мое место. В связи с этим я прошу о встрече с генеральным директором, мадам Монтене, которая вполне открыто подтверждает мне обоснованность этих слухов. Ошеломленная, я не понимаю почему. Вопросы мои остаются без ответа. Когда я собираюсь уходить, она добавляет: «Вы добьетесь успеха, у вас красивые ноги». Если она хотела добить меня, она не смогла бы сделать это лучше. Я спускаюсь в слезах. Я раздавлена, но зацикливаться на ситуации возможности нет — меня ждет клиентка. Надо взять себя в руки. Нельзя появиться с красными глазами и испорченным макияжем. Глубокий вдох, подправить макияж — и вот я снова на своем посту. Мы создаем мечту, а значит, какими бы ни были наши проблемы и трудности, они не могут влиять на работу, тем более на отношения с клиентками. Мир высокой моды должен оставаться безоблачным и совершенным.

Но реплика мадам Монтене о моих красивых ногах — это вовсе не комплимент, а издевка, которая сводит к физическим критериям мои заслуги в профессии, где существенны только умения и навыки. Вселенная моды в эту эпоху в основном женская, потому нет никакого напряжения относительно нашей женственности. И если физические данные могут быть преимуществом в каких-то иных отношениях, они никак не помогают в профессиональном росте, если не подкреплены высокого уровня мастерством.

Получив эту печальную новость, я провожу свое маленькое расследование. И узнаю, что мои драпировки не нравятся (или больше не нравятся) Карлу и, по всей видимости, Жилю Дюфуру. Коллега предполагает, что это, возможно, связано с хедхантерами, которые звонили мне в ателье. Слухи разносятся быстро... Известно, что Карл не выносит, когда его бросают. Боялся ли он, что я уйду? Такое уже бывало. И если так, то это абсурд, потому что я отвергла все предложения, пояснив, что очень счастлива в доме.

С мыслью, что она будет последней, я готовлю зимнюю коллекцию от-кутюр 1990 года, представленную во вторник 24 июля. На следующий день, как обычно, организован благодарственный прием для всего персонала. Излишне говорить, что мне не до веселья. Но я не одинока. Ни одна девушка из моего ателье не захотела в нем участвовать. Директор восприняла это скверно, будучи убеждена, что за бойкотом стою я. Она плохо меня знает — я слишком прямодушна и преданна для такого. Но сознаю: разрушены теперь и отношения, и доверие. Тем не менее насколько могу добросовестно, заканчиваю работу с заказами. Затем, после переговоров с руководством и, наконец, подписания обоюдного согласия, 29 ноября 1990 года к своему великому сожалению я покидаю этот дом. Дом, где я пережила насыщенные, чудесные, но, конечно, иногда и тяжелые моменты. Но главное, я покидаю дом, где научилась любить свою профессию, с гадким чувством, что меня заставляют отказаться и от всех дорогих моему сердцу воспоминаний. И это, представляется мне, очень несправедливо.

В тот момент мне, конечно, неведомо, что на самом деле это удача всей моей жизни... так как вскоре я окажусь в самом сердце дома, где история моды переживет величайшую революцию конца XX века...

[12] «Мадемуазель Дерьмо» / «мадемуазель Кака» (фр.). — Прим. пер.

[10] Фокю — маленькие подкладные подушечки.

[11] Карнет ATA (Carnet ATA / Admission Temporaire) — международный документ, который заменяет таможенную декларацию при перемещении товаров через таможенные границы государств и гарантирует уплату налогов и сборов.

После моего вынужденного ухода из Chanel информация об этом немедленно распространилась в тесном мире высокой моды, и мадам Флоренс Шайлер, директор салонов дома Givenchy, вскоре связывается со мной по поводу вакантной должности старшей закройщицы.

Она быстро организовывает встречу с Месье Юбером де Живанши.

Его полное имя — граф Юбер Джеймс Марсель Таффен де Живанши, художник по материнской линии, дворянин по линии отца, человек редкой элегантности и непревзойденной деликатности. Внушительного, более двух метров, роста, он тем не менее умеет сделать так, чтобы собеседник чувствовал себя комфортно.

В доме Givenchy он каждый день надевает поверх костюма белый халат. Халат стал его визитной карточкой.

Разговор наш был простым и почтительным. И 1 декабря 1990 года я приступаю к работе старшей закройщицы ателье свободного кроя в доме Givenchy, буквально через несколько дней после того, как покинула дом Chanel.

В доме, имя которого сияло во всех уголках мира с момента его основания.

3 февраля 1952 года, на следующий день после первого показа, New York Times провозгласила: «Родилась звезда». За четыре десятилетия Месье де Живанши ни разу не разочаровал — ни в том, что касается его таланта, ни своими манерами. Жаклин Кеннеди, Грейс Монакская, Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Ингрид Бергман были среди его самых верных клиенток, как и его подруга Одри Хепбёрн. Творения Givenchy вневременны и потрясающе современны, сдержанны и фантастически шикарны. Стиль, который, кажется, подходит для любых ситуаций.

Так, когда скончался супруг герцогини Виндзорской, она немедленно обращается именно к Месье де Живанши, чтобы он создал ей костюм для похорон. Так же, как Роза Кеннеди попросит его пришить ее жемчужное ожерелье к платью от Givenchy для церемонии прощания с президентом Джоном Ф. Кеннеди. Мера предосторожности, чтобы украшение не ударилось о гроб, когда она склонится для поцелуя.

Он — доверенное лицо всех этих женщин из высшего общества.

Но Месье де Живанши — это и человек, сумевший создать знаковую и революционную вещь уже для первой своей коллекции — блузу Bettina, вдохновленную его самой первой музой, Беттиной Грациани, звездной моделью 1950-х годов. Идеально скроенная блуза с воланами на рукавах, украшенными черной английской вышивкой. Она великолепно сочетается и с юбкой, и с брюками. Ее успех — молниеносен и ошеломителен, потому что она — своего рода символ освобожденной и свободной женщины. Продажи блузы Bettina будут за гранью самых смелых ожиданий Месье де Живанши, и в конечном счете она навсегда войдет в историю благодаря рисунку Рене Грюо.

Могла ли я мечтать о лучшей возможности поставить точку в главе с печальным концом. Перевернуть страницу, войдя в дом изысканной элегантности и богатой истории!

На первом этаже особняка находится бутик, на втором — салоны, а на третьем — студия Месье де Живанши. Мое же ателье располагается на четвертом этаже. Большое, светлое, его окна выходят на авеню Георга V. Я знакомлюсь с Лоранс, которая будет моей помощницей, а также с двадцатью квалифицированными мастерицами. Принимают меня довольно тепло, хотя я знаю, что в домах всегда с опаской относятся к старшим закройщицам, пришедшим извне. Боятся, зачастую напрасно, что новым будут отдавать предпочтение перед давно работающими.

Месье де Живанши иногда кажется человеком из другой эпохи. Дворянин, патриарх со своими подопечными. Он настаивает на том, чтобы каждое утро я приветствовала его. Если вдруг не делаю этого, он беспокоится, что я расстроена, и просит свою секретаршу, мадам Жаннетт, позвонить мне и поинтересоваться моим состоянием... А если мне и случается быть недовольной некоторыми его замечаниями, обижаться на него совершенно невозможно.

Так как нас разделяют более тридцати сантиметров роста, ритуал всегда один и тот же: он целует меня в лоб. Этот милый обычай всегда заставляет меня улыбаться, и в нем нет ни капли двусмысленности.

Каждое утро, когда я прихожу в ателье в 9 часов, Месье де Живанши уже там. Он приезжает рано и уходит около 17 часов, никогда не беспокоя нас в нерабочее время. Но и от всех ждет безупречной пунктуальности. Он бдительно следит за тем, чтобы уважалась частная жизнь каждого и каждой. Сам он — человек исключительной добропорядочности. Хотя он всегда был невероятно близок с матерью, ни одна ее фотография, ни подробности личной жизни никогда не просачивались в прессу.

Зато он всегда с удовольствием позирует со своей вечной музой и подругой Одри Хепбёрн. История их знакомства так похожа на одну из голливудских комедий положений 1950-х годов.

Шел 1953 год, Месье де Живанши на последней стадии подготовки новой коллекции — тот насыщенный период, когда, чтобы успеть в срок, на счету каждая минута. Вдруг ему сообщают, что с ним хочет встретиться мисс Хепбёрн. Мисс Хепбёрн? Какая радость — он обожает Кэтрин Хепбёрн, чью красоту находит ослепительной. Недоразумение длится до прибытия этой хрупкой, озорной и невероятно солнечной девушки. Речь шла не о Кэтрин, а об Одри Хепбёрн.

Молодая актриса собирается сниматься в «Сабрине» Билли Уайлдера с Хамфри Богартом и непременно желает, чтобы одевал ее Месье де Живанши.

Он, само собой, польщен, но как найти необходимое время? Это буквально невозможно. Тем более что костюмы для кино должны быть изготовлены в нескольких экземплярах.

Она настаивает, с теми непосредственностью и изобретательностью, которые прославят ее на весь мир. Тогда Месье де Живанши предлагает ей примерить прототипы предыдущей коллекции. Результат сногсшибателен, образ совершенен. Одри Хепбёрн воплощает сам дух Givenchy. Breathtaking, дух захватывает, как говорят американцы. Более того, мисс Хепбёрн скажет много лет спустя: «Это Юбер де Живанши дал мне образ, стиль, силуэт. Одетая им, я ничего не боюсь». Он же скажет о ней: «Она — ангел с глазами лани».

В тот же вечер они отправляются вместе ужинать, и это подобно удару молнии, любви с первого взгляда, как бывает только при зарождении великих дружб. Они, казалось, узнавали друг в друге себя. Месье де Живанши рано потерял отца. Она тоже. Она происходила из протестантской знати. Он тоже. Обоих воспитали нежные и любящие матери — образованные, любознательные и открытые ко всему новому. Мать Месье де Живанши, кстати, всегда поддерживала его в самых смелых желаниях и мечтах. На самом деле, общими у Одри Хепбёрн и Месье де Живанши было не только воспитание, но и ценности, и доброта.

Костюмы Месье де Живанши сыграют большую роль в успехе фильма «Сабрина» и положат начало легендарному образу Одри. Ирония же истории в том, что художница по костюмам Эдит Хэд, известная своим трудным характером, наотрез отказывается от того, чтобы имя Месье де Живанши появилось в титрах.

Поэтому, когда несколько месяцев спустя «Сабрине» присуждают «Оскар» за лучшие костюмы, именно миссис Хэд выходит за ним на сцену. Одри Хепбёрн возмущена, но Месье де Живанши слишком благороден, чтобы придавать этому значение. К тому же пресса позаботится о том, чтобы связать эти сенсационные наряды с именем французского кутюрье. Так начинается его карьера в Соединенных Штатах, и мисс Хепбёрн будет следить за тем, чтобы в ее контрактах указывалось: ее костюмы должны быть созданы исключительно Месье де Живанши. И не напрасно. Афиша «Завтрак у Тиффани», где на первом плане — актриса в неподражаемом маленьком черном платье от Givenchy, станет одной из самых известных в мире!

Своими нарядами он создал новый образ женщины... Не к роковым красавицам той эпохи мир охватила страсть, но к образу мисс Хепбёрн — нежному, романтичному, невинному, современному и изысканному одновременно.

Когда я прихожу в Givenchy, почти сорок лет спустя, Одри Хепбёрн и Месье де Живанши — все еще неразлучные друзья, и она неизменно носит его творения. Ей нравится все, что он создает; и правда, ей идеально все идет. Она сумела сохранить фигуру балерины, которая придает выразительность и оживляет творения дома.

Мне не единожды посчастливилось ее одевать. И каждый раз — это удовольствие. Порой мы встречаемся в особняке Месье де Живанши, а иногда — в Женеве. Принимают меня всегда с большой простотой. А однажды, когда мне надо чуть более поспешно добраться в аэропорт, она поворачивается к мужу и говорит: «Отвези Колетт в аэропорт, я сама как-нибудь доберусь на такси». Совсем просто. С добротой и благородством.

Месье де Живанши так привязан к Одри Хепбёрн, что через четыре года после их первой встречи решает создать для нее аромат L’Interdit, и, естественно, она становится их музой и лицом. Это первый случай в истории парфюмерии: никогда прежде актриса не предоставляла свой образ для рекламы, если можно так сказать. И будет один-единственный раз, и конечно, бесплатно. Во имя их дружбы. Когда я уже пришла в Givenchy, этот, вне времени и переменчивой моды, цветочный парфюм все так же хорошо продавался.

Однако, если Месье де Живанши всегда в ровном настроении, то в ателье дела обстоят несколько иначе, и мне придется узнать это на собственном опыте. В тот день, когда я делаю замечание одной из мастериц по поводу шва, показавшегося небрежным, я и представить не могу, каковы будут последствия. Она обратится с жалобой к очень активному представителю в профсоюзном комитете предприятия. Спустя несколько дней меня вызовут в отдел кадров. Мне придется оправдываться за случившееся, а ответ меня ошарашит: «Вы правы, когда работа сделана плохо, вы должны на это указать, но я обязан вызвать вас, чтобы уладить ситуацию с представителем CGT [13]». К моему великому удивлению, я узнаю, что профсоюзы занимаются не только защитой общих интересов корпорации... Их вмешательство иногда идет вразрез с общими интересами. Но разве не в интересах всех нас, чтобы наши коллекции были безупречны?

Этот инцидент взволновал меня больше, чем хотелось бы, так как я поняла: в коллективе есть не только приятельницы. И что нужно быть бдительной.

За пределами ателье сначала тоже все непросто. Если Месье де Живанши — деликатен и очарователен, то с продавщицами все гораздо сложнее. Они на протяжении нескольких месяцев ведут себя надменно. Каждый раз при общении с ними я ощущаю этот весьма неприятный скепсис. По счастью, серьезность, которую я проявляю в работе, в конце концов их успокоит.

Подготовка коллекций тем не менее проходит в полном спокойствии. Месье рисует эскизы и передает их мне по мере готовности. Я создаю макеты для каждой модели и представляю ему. После внесения правок Месье выбирает ткани. Затем мы создаем модели в ателье. Далее следует одна или две примерки на манекенщицах, и, как правило, модели готовы к показу. Я с удовольствием встречаю многих манекенщиц, которых знала по Chanel, и одну новую — Катушу. Она из Гвинеи, ее называют «принцесса Фульбе». Имя Катуша дал ей отец, в честь советской артиллерийской установки. На самом деле ее зовут Кадиату Ниан. Но это я узнаю гораздо позже.

Она фантастически сияющая, несмотря на перенесенные страдания и ужасы. Подвергшаяся в детстве обрезанию, а в более взрослом возрасте — домогательствам и даже изнасилованию. Катуше едва исполнилось двадцать, когда она сбежала из Африки, чтобы попытать счастья в Париже. Ее солнечная красота принесла оглушительный успех. Она станет любимой моделью Месье Сен-Лорана. Когда я встречаю Катушу, ей тридцать, она на самом пике своей красоты. Она придает великолепие и возвышенность всем творениям кутюрье.

Больше всего я люблю ее смех. Раскатистый, оглушительный, он никого не оставляет равнодушным. Но временами я ощущаю и ее уязвимость, из-за которой она теряет почву под ногами. Слишком много вечеринок, некоторые злоупотребления, накапливающиеся опоздания. Нам частенько случается за нее волноваться. Но на подиуме — как она эффектна... Чуть более десяти лет спустя она трагически погибнет, утонув в Сене. Несчастный случай, самоубийство, убийство? Многолетнее расследование так и не даст никаких ответов.

Как и все дома высокой моды, мы представляем две коллекции в год. Показы часто проходят в больших отелях, таких как Ritz, Plaza Athénée или InterContinental, но иногда и в Музее изящных искусств. Я ценю спокойствие Месье де Живанши в это напряженное время.

Как только заканчиваются показы, как и всегда, начинается работа с клиентками и прием заказов. Среди постоянных клиенток — мадам Поль Рикар, семья греческого судовладельца Ливанос, мадам Марч из семьи испанских банкиров. И, конечно, я снова встречаю мадам Ширак.

После этого мы часто уезжаем в Нью-Йорк для новой презентации, приблизительно на неделю. Затем, вернувшись в Париж, мы усиленно работаем над созданием нарядов и снова садимся в самолет, летим на примерки, которые проходят в нью-йоркском бутике дома Givenchy. После «Сабрины», «Завтрака у Тиффани» и других фильмов с Одри Хепбёрн американки без ума от Givenchy, и обожание это передается от матери к дочери.

Иногда я вынуждена совершать несколько поездок туда-обратно в течение месяца. Так, всего через несколько дней после возвращения из Нью-Йорка приходится снова лететь туда для новой примерки и в тот же день — обратно в Париж. Не может быть и речи о том, чтобы остаться там на несколько дней между двумя встречами, потому что мое присутствие необходимо в Париже. Постепенно я привыкаю к бесконечной смене часовых поясов. Зачастую, приземлившись утром в аэропорту Руасси, мчусь домой — бегом в ванную, переодеться и — на авеню Георга V к обычному рабочему дню.

Но эти скоростные туда-обратно могут преподносить приятные сюрпризы. Как-то в Нью-Йорке мой обратный рейс был отменен, и Air France предлагает мне либо лететь первым классом следующим рейсом, либо на Конкорде... Поскольку у меня уже был восхитительный опыт такого полета, колебалась я недолго... И выбрала экспресс-полет. Думаю, что маленькая бедная девочка, которой я была, все сильнее и сильнее привыкает к комфорту и роскоши.

Не менее часто мы путешествуем и по Европе. К мадам Ангелопулос, из семьи греческих судовладельцев, мы ездим либо в Лондон, либо в Афины. Когда мы в ее владениях, она неуклонно просит нас надевать бахилы, чтобы не «пачкать» ее дом. И на каждой примерке она настаивает, чтобы мы рассасывали мятные пастилки. Кажется, она боится возможного неприятного запаха изо рта больше, чем дьявола…

С большим удовольствием мы регулярно ездим в Мюнхен одевать знаменитую скрипачку Анне-Софи Муттер.

Каждое творение Givenchy — умопомрачительной утонченности и элегантности. Конечно, в них нет той толики необузданности Карла, которой, кажется, жаждет эпоха. И в этом-то, быть может, и проблема... Хотя я еще далека от того, чтобы представить, через что он проходит с момента продажи своего дома группе Бернара Арно в 1988 году. Потому что за кулисами LVMH не хотят истории, не хотят классики, не хотят возвышенного. Нет, они ждут сенсации. Мы чувствуем, что приближается конец эпохи. Месье де Живанши уже седьмой десяток, и в том новом мире, который уже обретает очертания, опыт, кажется, является больше не преимуществом, но наоборот — в буквальном смысле помехой.

Месье де Живанши ограждает нас от неприятностей, которые ему известны, но сама система трещит по швам. Финансисты постепенно затыкают рот миру моды.

Случай с мадам Гре несколько лет назад уже прозвучал как предупредительный выстрел. Дом был выкуплен Бернаром Тапи, затем перепродан, и она увидела, прежде чем оказаться уволенной, как были буквально сбагрены с рук все ее творения. В то время она пыталась продолжать, как могла, создавать платья у себя на дому, прося Месье де Живанши предоставить ей несколько коробок для доставки... Он был потрясен.

Эта печальная история, в сущности, была предвестьем коренных изменений в мире моды.

Хотя L’Express пишет: «Юбер де Живанши для моды — то же, что Саган для литературы и Бюффе для живописи», LVMH видит в нем лишь «позапрошлый день» и, чтобы вынудить его сдаться, не чурается никаких ухищрений — отклонять его запросы, беспощадно урезать бюджет, препятствовать любым его действиям... В то время еще нет понятия «моральное преследование», но именно это и происходит. Притом что мы ничего не знаем. Позднее, читая его признания в книге Жана-Ноэля Лио [14], я осознаю масштабы пережитого им ада. Финансисты считали его не великим творцом, каковым он являлся, а простым служащим, который должен был выполнять требования начальства — невежд и невеж в мире высокой моды.

Когда в 1990-е годы начинаются уже настоящие проблемы, Месье де Живанши не в состоянии вести борьбу. Он только что потерял одну из ближайших подруг — Капюсин. Она выбросилась из окна. Для него это страшная трагедия. Он годами поддерживал ее. Капюсин была знаменитой моделью. Несколько ее обложек для Vogue стали культовыми. Затем она сделала карьеру в Голливуде в 1960-е годы, сыграв в том числе одну из ролей в «Розовой пантере». Но со временем предложения становились все более редкими, а роли — незначительными. Она жила в страхе погрязнуть в нищете. Месье де Живанши говорил, что она самый изумительный человек на свете… но волна меланхолии раз за разом стирала всякие надежду и перспективы.

После ее кончины, согласно последней воле, Месье де Живанши похоронит ее недалеко от своего замка Жонше. Они останутся близкими и связанными навеки.

Три года спустя у мисс Хепбёрн диагностируют рак. Как противостоять скаредности и низости финансистов, когда такое происходит с женщинами твоей жизни. Капюсин, Одри Хепбёрн — его семья.

Конечно, Филипп Вене, близкий друг Месье де Живанши уже более сорока лет, неустанно рядом. Но среди этих драм и передряг он, должно быть, чувствует себя ужасно бессильным.

Между тем в ателье Месье держится безупречно. Он продолжает приветствовать меня каждое утро. Он улыбается во время примерок. Он разговаривает с нами доброжелательно.

Когда мы узнаем, что мадам Хепбёрн больна, то говорим об этом между собой в ателье. Но никогда — при нем. Мы уважаем его чувства и чтим его сдержанность.

Между постановкой диагноза и смертью проходит всего три месяца. Три месяца, в течение которых Месье де Живанши регулярно ездит в Швейцарию. Исход неизбежен, но их дружба нерушима. Он не только понесет ее гроб на похоронах, но и будет назначен исполнителем завещания. Ровно через сорок лет после их встречи. Дружба без изъяна, без бурь, без пауз. Столь редкое явление в среде, где привязанности иной раз измеряются временем подготовки коллекции.

Однако Месье де Живанши продолжает творить. Талантливо, виртуозно. Иногда он подтрунивает над собой, говоря прессе, что он вечный ученик, но, вероятно, это просто ради красного словца, ведь его талант никогда не подвергался сомнению.

С каждым сезоном финансисты все больше урезают расходы. Его вынуждают ограничить число манекенщиц для показов. Но худшее, как оказалось, еще впереди...

Когда одна из управляющих мастерской отказывается передавать лекало руководителям объединения без разрешения Месье де Живанши, ее немедленно увольняют. Хотя она лишь следовала базовым правилам работы ателье. Это увольнение не только уничижительно, оно является доказательством, что творец больше не имеет никакой власти. Если они хотели погасить священный огонь вдохновения, они бы не смогли найти способа лучше. Месье де Живанши позднее признается Жан-Ноэлю Лио, что для него «атмосфера была удушающей».

Очевидно, не без горечи, Месье де Живанши решает, что пришло время уйти на пенсию. Единственный способ элегантно выйти из этой тягостной и неразрешимой ситуации. В любом случае, его дни в собственном доме сочтены.

Как и золотые времена высокой моды. Пино и Арно, два миллиардера, делят между собой дома. Как в игре «Монополия», некоторые лоты стоят дороже других. Мы еще не знаем, каков их замысел, но эти крупные приобретения не сулят ничего хорошего.

При подготовке последней коллекции мы уже точно знаем — происходит что-то не то, так как в дополнение к новым мы воссоздаем несколько исторических моделей. Месье де Живанши предлагает руководству Доминика Сиро в качестве своего преемника. Единственного на тот момент, кто, по его мнению, способен сохранить дух дома. Финансисты, вероятно, посмеивались исподтишка, поскольку это было полной противоположностью их планам. Месье де Живанши позднее расскажет, что от его предложения просто отмахнулись. Неизвестный — талантливый или нет — не требовался. Требовалось производить впечатление...

Долго, насколько только возможно, Месье де Живанши оберегает нас, как добропорядочный отец семейства. Подбадривает, хвалит. Но подготовка к показу 11 июля 1995 года проходит в особой атмосфере. Мы стараемся все делать еще лучше, чем обычно, если такое возможно. И беречь Месье де Живанши.

Показ проходит в отеле InterContinental. Аншлаг.

Разумеется, присутствуют руководители LVMH. И все великие имена планеты моды. Кристиан Лакруа, Пако Рабан, Пьер Берже, Ив Сен-Лоран, Валентино, Кензо, Ханаэ Мори, Жан-Луи Шеррер, Тьерри Мюглер. Не хватает только Карла. Ничего удивительного, он никогда не хочет быть там, где все. К тому же он не любит похороны. А что-то похоронное есть в этом дне. Конечно, хоронят не создателя, ведь дух Givenchy бессмертен, но в каком-то смысле — идею и суть высокой моды, которая дефилирует в последний раз. Мир моды делает реверанс перед финансистами и перспективами дивидендов для акционеров. Высокая мода отныне не должна быть искусством, гордостью французов, она теперь — целесообразное предприятие по производству образов, сенсаций, реклам, чтобы продавать миллионами сумки, аксессуары и духи.

Показ зрелищен. Он и современен, и насыщен историей.

Месье де Живанши приглашает восемьдесят сотрудников ателье и студии выйти поприветствовать этот невероятный сонм гостей. Он деликатно выталкивает меня на авансцену. Я замечаю множество знакомых лиц. Клиенток и друзей. Замечаю, что Элен Роша, которая обычно носит Saint Laurent, в тот день — в творении Givenchy.

Мы все в белых халатах. Как он. Как одна большая семья, мы — она и есть.

Элегантный, улыбающийся, скромный, он отступает в тень за нами. Невозможно понять, что он чувствует. Но за кулисами, когда сын Одри Хепбёрн вручает ему букет роз, собранных утром в саду его матери, эмоции берут верх. Одри здесь. И ее физическое отсутствие ощущается сильнее, чем когда-либо. Более не в силах держаться, он быстро уходит, чтобы не потерять лицо.

В тот момент я еще не знаю, что накануне Месье де Живанши звонил Джон Фэйрчайлд, главный редактор Women’s Wear Daily, и просил как можно скорее с ним встретиться. Руководство запретило Месье де Живанши идти на этот контакт. Но неважно, Месье де Живанши больше нечего терять. И от мистера Фэйрчайлда он узнает, что его преемник только что подписал контракт. Зовут его Джон Гальяно. Удар колоссальный. Как по форме, так и по сути. Мало того, что LVMH не счел нужным поставить его в известность. Хуже того, они выбрали английского дизайнера, столь же провокационного, сколь и непредсказуемого, полную противоположность всему, чем был дом Givenchy до сих пор. И будто в подтверждение тому, что земля действительно разверзается у него под ногами, через несколько минут после окончания показа в официальном коммюнике объявляется о назначении Гальяно, при том что никто из директоров или руководителей не удосужился предупредить Месье де Живанши.

В последующие дни Месье де Живанши без малейших оговорок занимается заказами. Как в британском афоризме «Never explain, never complain» [15] — не теряй элегантности, сохраняй лицо при любых обстоятельствах.

И в то время как Месье де Живанши освобождает студию и кабинет, которые он занимал в течение сорока лет, я задаюсь вопросом, что ждет нас дальше... Смерч? Или непредсказуемое приключение? Сложно сказать. Но одно можно сказать наверняка: революция началась.

[13] CGT (фр. Confédération générale du travail) — Всеобщая конфедерация труда. — Прим. пер.

[14] Liaut J.-N.Hubert de Givenchy: Entre vies et légendes. Paris: Grasset, 2000.

[15] «Никогда не объясняй, никогда не жалуйся» (англ.). — Прим. пер.

Смена креативного директора в доме высокой моды влечет за собой непредсказуемые последствия. И это сбивает с толку. Остаться в тех же стенах, с тем же коллективом и графиком работы, но писать совершенно другую историю с незнакомцем? Есть ли у меня для этого силы и возможности?

Весной 1995 года нас пригласили на презентацию коллекции Джона Гальяно в театре на Елисейских Полях. Для него показ — это прежде всего спектакль. И на этот раз он придумал декорации, буквально воссоздающие крыши Парижа под покровом искусственного снега. Это столь же эксцентрично, сколь эффектно.

Параллельно Джон (он хочет, чтобы именно так к нему обращались) приходит к нам в ателье и студию. Мы осознаем, насколько все меняется. Начиная с языка. Джон — британец, и его французский на базовом уровне. Но главное, его невероятный, «изменяемой геометрии» внешний вид, мягко говоря... неожиданный. Мы привыкли к белому халату и идеально скроенному костюму Месье де Живанши, и вдруг видим человека, способного приходить на работу в самых немыслимых нарядах. Пижамные штаны, короткие футболки, вещи, купленные на блошиных рынках, не говоря уже о его дредах, которые ассоциируются скорее с пиратами Карибского моря, чем с домом Givenchy.

Но эти причуды — не из ниоткуда. Как Джон не раз объяснял в интервью, когда он был ребенком, его мать страстно увлекалась модой. Будучи замужем за водопроводчиком, она «не купалась в золоте», тем не менее шкафы ломились от вещей, и она следила, чтобы для каждого выхода, независимо от повода, дети были наряжены. Причем в одежды вычурные и изысканные. Из-за этих маминых развлечений маленький Джон подвергался насмешкам со стороны одноклассников. Но, несмотря на эти многочисленные унижения, он сохранит привычку превращать в театральное действо каждое свое появление, независимо от масштаба аудитории. Несомненно, это поспособствовало известности. Как только стало понятно, какой он персонаж, уже невозможно не ждать следующего раза с некоторым любопытством — что же еще он сможет придумать?

Чтобы разрядить обстановку и выстроить отношения со своей новой командой, Джон приходит выпить с нами на празднике catherinette. Так же он пару раз зайдет в столовую. Однако вскоре станет очевидным, что наш главный собеседник — Стивен Робинсон, его ассистент.

Стивен очень быстро становится незаменимым. Если Джон придумывает тысячу всяких вещей, то рисует и может ответить на все вопросы — Стивен. На основе его эскизов я создаю муляжи и представляю их Джону, но всегда в присутствии Стивена. После их одобрения и выбора тканей ателье начинает создавать модели. Затем — примерки, на которых Стивен снова будет присутствовать.

На самом деле мы имеем дело с как бы двухголовой сущностью. Один — креативщик, который разрабатывает идею — ви́дение, направление, другой — исполнитель. Мне трудно уловить, как именно они взаимодействуют. Рисует ли Джон первый набросок, который затем дорабатывается Стивеном? Бывает ли, что Стивен полностью выполняет эскиз по указаниям Джона? Как выглядит этот творческий процесс? Мне так и не удастся полностью разгадать эту тайну. Но ясно одно: Стивена в этом процессе гораздо больше, чем Джона.

С самого начала Джон погрузился в изучение легендарных творений дома. Подобно тому, как это делал Карл, придя в Chanel, он хочет понять «грамматику» Givenchy и определить знаковые изделия, такие как блуза Bettina или маленькое черное платье. Он знает, что на первой презентации он должен не только изумить, но и показать, что хорошо разбирается в истории и самой идее дома. Его талант неоспорим, сам он непредсказуем. Поэтому моя роль заключается и в том, чтобы сориентировать их со Стивеном, объясняя, что выполнимо, а что нет, и в отношении свода правил и обычаев.

Поскольку, даже если тандем их — блестящий, в распоряжении Джона никогда прежде не было ателье высокой моды. Я должна помогать им, ненавязчиво и благоразумно. И думаю, у меня это неплохо получается, потому что Джон многократно будет говорить обо мне и месье Кемале в интервью, и всегда лестными словами. На самом деле Джон не обращается к нам напрямую, так как говорит он только по-английски. Если у него есть вопросы, Стивен вновь и вновь становится его посредником, его переводчиком, его ассистентом, его всем... Джон делегирует ему так много задач, что вскоре сам будет присутствовать только на примерках моделей, и то — всегда в сопровождении Стивена.

Я довольно быстро понимаю, что в тех случаях, когда Месье де Живанши предпочитал сдержанные цветовые гаммы, Джон, напротив, хочет в полной мере воспользоваться возможностями высокой моды. Он выбирает, как правило, однотонные ткани, но склоняется к сиреневому, индийскому оранжевому, лаймовому... Он также считает необходимым показать высокой моде, что знает ее классику. Так он отдаст дань уважения Иву Сен-Лорану, создав свои собственные смокинги, которые манекенщицы будут носить на голое тело.

Его платья столь же театральны, сколь и невероятно элегантны — со шлейфами длиной в три-четыре метра. В ателье, где пространство ограничено, это целая эпопея. Но это также чертовски захватывающе!

С приходом Джона появятся и новые, неординарные знакомства, к каким я совсем не привыкла, работая с другими модельерами. Действительно, его британские связи — это возможность расширить спектр сотрудничества. Так я встречаю Мистера Пёрла. Создателя корсетов, единственного в своем роде. Мистер Пёрл — из Южной Африки, и когда, будучи подростком, он рассказывает семье о своем интересе к корсетам, то сталкивается со стеной непонимания. Он пытается пойти по более традиционному пути, но страсть никуда не девается. Перешагнув тридцатилетний рубеж, он улетает в Англию, где его эрудиция и талант вскоре привлекают внимание Джона. Сначала он нанимает его для своего собственного бренда, а затем, естественно, приглашает в Givenchy. Корсеты Мистера Пёрла технически совершенны. И не удивительно: он сам носит их 7 дней в неделю, 24 часа в сутки на протяжении многих лет. Он обладает самой тонкой талией среди мужчин, а именно сорок шесть сантиметров вместо семидесяти восьми. Такой силуэт ему идеально подходит. Он — человек невероятной доброты и олимпийского спокойствия. Как он любит, не без нотки юмора, напоминать: стресс и ношение корсета несовместимы. Для него это — философия, стиль и искусство жить. В то время, когда мы сотрудничаем, он еще не очень известен, но вскоре Виктория Бекхэм, Кайли Миноуг и даже Дита фон Тиз, поистине восхищающиеся им, обеспечат ему широкое освещение на страницах светских журналов по всему миру. Но пока что еще зима 1995–1996 годов. Его таланты прекрасно сочетаются с талантами Джона, и наши совместные примерки проходят в замечательной атмосфере.

Еще одно новое знакомство — Стивен Джонс, фантастический шляпник, которого Джон также привозит из Лондона. Джонса заметил еще в 1980-х Жан-Поль Готье в клипе Боя Джорджа, но именно Джон распахнул ему двери в мир высокой моды. Стивен Джонс считает шляпы «восклицательными знаками» любого наряда, и его творения могут быть очень впечатляющими. Одновременно изысканные, дерзкие, вызывающие, замысловатые, он создает шляпы для Мадонны, Мика Джаггера, а также для королевской семьи и, конечно, леди Дианы — ее красный берет в тон пальто запомнился всем. Джон и Стивен понимают и дополняют друг друга. У них есть общая черта — желание быть связующим звеном между истеблишментом и андеграундом. Оба увлечены свойствами материалов, и как только уровень мастерства придает смелости, они позволяют себе всевозможные безумства и изыски. Одна из первых их совместных работ — шляпа-цилиндр Borsalino как последний штрих, толика причуды, к почти чересчур строгому смокингу... Это один из ключевых силуэтов первой презентации...

21 января 1996 года. Мир высокой моды с большим нетерпением ждет показа его первой коллекции. Гальяно же мыслит как режиссер-постановщик: он решает создать на ипподроме Отей сказочные декорации по мотивам «Принцессы на горошине». Стена высотой более пяти метров из сложенных в стопку гигантских матрасов. Наверху манекенщица в одном из моих платьев — столь величественном, что шлейф каскадом спадает до земли. Она останется там на протяжении всего показа, наблюдая за дефилирующими внизу силуэтами.

Уже с появлением второй модели зал аплодирует. Это то, что позднее назовут «вау-эффектом», — образ, который захватывает всех. Все самые знаменитые манекенщицы того времени здесь: Наоми Кэмпбелл, Хелена Кристенсен, Карен Мюлдер. Они играют каждая свою роль — улыбчивые, озорные, загадочные, согласно партитуре, выбранной для них Джоном.

В тот день высокая мода открывает эпоху театрализованных показов. Присутствующие кажутся одновременно зачарованными и ошеломленными. Среди гостей — министр культуры Филипп Дуст-Блази, Тина Тёрнер, Джоан Коллинз и Мариса Беренсон. Я встречаю также Инес де ла Фрессанж и Палому Пикассо.

Аззеддин Алайя, Джанфранко Ферре, Кензо и Джанни Версаче пришли от мира моды поддержать первого британского дизайнера, вошедшего в такой закрытый круг французской высокой моды.

На следующий день в газете Libération — страстный отзыв. Даниэль Лихт пишет:

«Если считать, что первый показ англичанина Джона Гальяно для Givenchy был экзаменом на профпригодность, то он его сдал. Чтобы в этом убедиться, достаточно было вчера присутствовать на головокружительной и пьянящей постановке с сайнетами [16] в духе барокко — в зеленых, оранжевых, розовых, как почки восточной вербы, и фиалковых цветах — словно цветные коктейли. Это скорее революция, чем откровение, сенсация тектонического масштаба, наподобие концерта Sex Pistols на лужайке Букингемского дворца...»

Лоранс Бенаим в Le Monde более сдержанна:

«Но, возможно, на его плечи ложится слишком много противоречивых требований: с одной стороны, модная пресса, требующая потрясений, с другой — клиентки Юбера де Живанши, признания со стороны которых он ищет, представляя платья-пальто для завтрака в Plaza, скорее традиционные, чем изысканные».

И это правда. Даже если показ произвел эффект, возникает вопрос, позволят ли клиентки этому шальному ветру увлечь себя или не примут столь радикальную смену курса. Я уже понимаю, что будет нужно укоротить некоторые шлейфы или, по крайней мере, как-то переделать их для наших постоянных клиенток. Кстати, когда английская журналистка Дана Томас спросила Джона, верит ли он, что это понравится постоянным клиенткам Givenchy, тот просто ответил: он здесь не для того, чтобы им нравиться; что, вероятно, некоторые из клиенток сменят дом, но в итоге он привлечет более молодую аудиторию. Бернар Арно, со своей стороны, очень горд своим «новобранцем». После показа он говорит о «фантастическом» результате, а на вопрос, было ли это хорошим вложением, улыбается, предлагая поговорить об этом через несколько лет.

В конечном счете творения эти действительно будут продаваться. У Джона еще нет той известности, какую он обретет позднее в Dior, но на тот момент он — то самое дуновение эксцентричности, которого ждала модная пресса.

Среди его самых величественных творений я особенно неравнодушна к его поистине королевским мантиям. Джон хочет, чтобы мы сделали одно для Андре Леона Телли, редактора Vogue, с которым мы постоянно пересекались в Chanel.

История этого человека, какую, пожалуй, только мир моды и способен предложить, достойна написания романа.

Он родился в Вашингтоне в 1949 году и рос в условиях сегрегации. В девять лет он открыл для себя Vogue и Harper’s Bazaar, и эти два издания стали смыслом его жизни. Образы из журналов побуждали мечтать, и все детство он ухитрялся подкапливать по несколько монет, необходимых для покупки каждого выпуска. Спустя годы, в интервью английской газете The Guardian он расскажет, насколько эти журналы были важны для него в то время: «Я мог уйти от травли и насилия и укрыться в мире красоты».

Повзрослев и обладая безошибочным чутьем, он неизменно оказывается в нужном месте в нужное время. По ночам — завсегдатай легендарного нью-йоркского ночного клуба Studio 54, где пересекаются искусство, мода и шоу-бизнес. Днем он пишет для журнала Энди Уорхола Interview. Именно так он стал другом Карла Лагерфельда. Он пополняет свою записную книжку, работая, прежде чем попасть в Vogue, для Women’s Wear Daily, рядом с Анной Винтур.

Если Джон хочет создать для него эту роскошную мантию, то, конечно, потому, что Андре Леон Телли, несмотря на внушительное телосложение — он почти два метра ростом, — всегда носит экстравагантные наряды, но особенно потому, что в некотором смысле Джон обязан ему своим местом в Givenchy.

Действительно, когда Джон, еще работая на себя, должен был готовить осенне-зимнюю коллекцию 1994–1995 годов, он не имел ни гроша. В нем еще не распознали дизайнера с будущим. Он ночует то у одних, то у других. Превосходный творец, он, однако, оказывается никудышным менеджером. Без перспектив, без поддержки, без каких-либо ресурсов, он уже готов был все бросить. И именно в этот момент Андре Леон Телли решает помочь ему. Он убеждает меценатку Сао Шлюмберже не только профинансировать создание коллекции, но и безвозмездно предоставить свой особняк для показа.

Убедившись, в свою очередь, в таланте Джона, Сао Шлюмберже попросит популярных моделей принять участие в показе, и тоже безвозмездно, на что с готовностью согласится Кейт Мосс, как, впрочем, и другие.

Получив финансовую поддержку вкупе с поддержкой редактора Vogue, обладателя записной книжки, в которой была чуть ли не вся парижская элита, Джон создает эффектную коллекцию, которая делает его, как сказали бы сегодня, «котируемым» в мире высокой моды. Другими словами, он становится востребованным творцом!

Этот показ, который называют «дефиле Шлюмберже от Гальяно», и сегодня остается незабываемым событием в истории моды. И, несомненно, он стал первым шагом Джона к Givenchy. Потому как — без чутья Андре Леона Телли услышал бы вообще Бернар Арно о Джоне? Далеко не факт.

Так что создание этой королевской мантии для того, кого называют ALT, — весьма изысканный способ чествовать его как властелина, который осуществляет мечты молодых дизайнеров. И для меня это чистое наслаждение — создавать столь театральное изделие, которое намного превзойдет все мои ожидания. Пальто-мантия с длинным шлейфом, крепящимся на уровне плеч, из шелка-ottoman, с бежево-черно-белым принтом. Результат сногсшибательный. А Андре Леон Телли носит его бесподобно. Я до сих пор вспоминаю об этом с гордостью — не только из-за красоты изделия, но и потому, что месье Телли — человек невероятного обаяния и добросердечия.

В течение нескольких недель я продолжаю адаптироваться к работе с Джоном. Все интересуются отношениями, которые складываются между ним и мастерскими.

Меня даже расспрашивают об этом для газеты Libération, на что я просто отвечаю: «Мы работаем по десять часов в день в хорошем настроении. Джон всегда готов подняться в ателье, чтобы следить за работой мастериц».

И это правда, что рабочие дни стали гораздо длиннее, чем во времена Месье де Живанши, и не всегда все просто. Как работать над этими величественными платьями, когда у каждой швеи рабочее пространство в пятьдесят сантиметров? Как приспособиться к артистичной, зачастую неорганизованной, натуре этого человека? Мы, по сути, подчинены творческим импульсам того, кто позднее признается, что смешивал всевозможные наркотики и алкоголь, чтобы заглушить свои ежедневные тревоги. Но надо признать — результат налицо.

Новизна, на которую живо реагирует пресса, пополняемая книга заказов, Джон, нравящийся клиенткам, — эти позитивные моменты позволяют нам приступить к созданию следующей коллекции с определенной долей уверенности.

С долей уверенности, за которую опять мы обязаны Стивену. Со временем я понимаю, насколько Стивен важен для Джона. Больше, чем ассистент, он — его альтер эго, его близкий друг, его опора и защита. Сумел бы вообще без него Джон раскрыться во всю силу своего гения?

Он — и его память, во всех смыслах. Несколько лет спустя, когда я пойду обедать в ресторан напротив дома Dior, мне случится снова встретить Джона и Стивена. Последний встанет, чтобы поприветствовать меня. И Джон спросит его, конечно, на английском: «Кто эта особа, с которой ты поздоровался?» Очевидно, несмотря на его добрые слова в прессе, я не слишком-то запомнилась Джону... Как бы то ни было, в мире моды ничто не высечено в камне, особенно рабочие отношения.

Вскоре после этого Стивен умрет от передозировки, и для Джона это станет началом пути в ад. Пути в ад, который, в конечном счете, не так уж удивит близких. Этот путь — как отражение слов — почтения и любви, которые Джон произнес на похоронах: «Стивен был моей скалой, моим самым дорогим другом, и он никогда не должен был покидать меня, потому что он был моей семьей».

Для второго показа Джон черпает вдохновение в эстетике корриды, чтобы придать немного «остроты» костюмам: большинство манекенщиц — в шляпах а-ля monteras, головных уборах тореро. Параллельно Джон превращает Хелену Кристенсен в настоящую Одри Хепбёрн — в превосходном строгом платье изумительной чистоты линий.

В этом показе сталкиваются два женских образа: сдержанная, элегантная и гордая, обольстительная женщина. В общем, вчерашняя женщина Givenchy и бунтарка, которую Джон хочет видеть завтра. Тем самым он доказывает, что для каждого показа умеет создать новую историю. LVMH на седьмом небе... «Джон Гальяно ходит по воде».

Бернар Арно настолько впечатлен своим протеже, что решает: пришло время предложить ему самый вож­деленный трон в высокой моде — пост креативного директора дома Christian Dior.

Для нас это известие стало шоком.

Едва я обрела почву под ногами, как приходится снова начинать с чистого листа, чтобы на этот раз встретиться с тем, кого называют «панком от-кутюр»...

[16] Сайнета — маленькая легкая комическая пьеса испанского театра.

Известие о приходе Александра Маккуина заставляет содрогнуться прессу. Журнал Vogue пишет о «couture clash» и о разделении высокой моды между двумя мирами, кажущимися непримиримыми: авангард и старая гвардия, агенты-провокаторы против серых кардиналов.

Его внешний вид — полная противоположность дома Givenchy. Его называют не только «панком от-кутюр», но и «хулиганом от-кутюр». Он культивирует свой образ представителя английского рабочего класса с прическами, достойными футболистов, — взъерошенные сверху и выбритые по бокам волосы, если вообще не ирокез. Его бесформенные джинсы сидят слишком низко, и виден верх его ягодиц. «Хулиган» — это и о той неукротимой вспыльчивости, которая извергается всеми мыслимыми и немыслимыми формами f*ck.

Я даже не смею представить, что думает Месье де Живанши об этом назначении. Александр Маккуин прибывает на авеню Георга V со своей свитой, ордой полуночников. Они развлекаются, как негодяи-сорванцы, которым дали ключи от замка. Маккуин не прилагает ни малейших усилий, чтобы общаться с нами по-французски, ясно давая понять, что не собирается ни на йоту менять себя и свои привычки английского рабочего класса.

Ли, как называют его друзья, рано бросил школу, чтобы стать учеником английского портного. В подростковом возрасте он уже — провокатор, но очень талантливый. Он учится быстро и хорошо и вскоре понимает, что не хочет быть простым рабочим. Он хочет творить и не желает починяться никому. Он поступает сразу на выпускной курс престижного центрального колледжа искусств им. Святого Мартина, и, как напоминает словарь моды: «Его дипломная коллекция 1992 года, в которой были бюстье из гипсовых цветов, трикотаж из полиуретановой сетки и платья с воланами из прозрачной смолы, вызвала много комментариев в прессе и принесла ему быстрое международное признание. И четыре года спустя он получает свою первую награду — British Designer of the Year Award».

Когда он приходит в Givenchy, ему всего двадцать семь лет... Не считая Ива Сен-Лорана, который пришел в Christian Dior в двадцать один год, он самый молодой креативный директор в высокой моде. И свой возраст он будет использовать как ширму, как белый флаг, размахивая им в ответ на каждый критический отзыв. «Мне двадцать семь, а не пятьдесят семь» — его фраза-заклинание, его щит.

В интервью для Le Figaro Маккуин признается, что у него «нет никакого уважения к Givenchy и что он согласился на эту должность из любви к моде». Еще одна стрела в сердце Месье де Живанши.

Александр Маккуин неорганизованный, не подчиняется никакому расписанию, внешне небрежный, невоспитанный и дурно одетый, но у него есть талант, и он умеет шить. В ателье, чтобы быть понятым, он способен сам показать и сделать.

Для своей первой коллекции он решает черпать идеи в бело-золотом логотипе Givenchy. Он видит в нем отсылку к греческой мифологии. Это будет источником его вдохновения, к которому он добавит немного Марии Каллас и Аристотеля Онассиса. Мы очень скоро понимаем, что все будет еще экстравагантнее. Он уже говорит о том, чтобы сделать рога больше, чем у Чингисхана. Чего лукавить, я настроена несколько скептично. Он упоминает об использовании пластика, баллончиков с краской. Хоть спрашивай: мы в мастерской современного искусства или в доме высокой моды?!

Я думала, что пережила потрясение с приходом Джона, ну что ж... это новый уровень. Николя Жэнжак, французский парикмахер, отвечающий за показы Маккуина, даст лучшее определение, лучшее резюме тому, что мы переживаем: «Если Джон Гальяно — из тех, кто расцветает в будуаре, то Александр Маккуин, пожалуй, — на парковке».

Я хорошо чувствую постоянную провокацию со стороны Маккуина. Его f*ck — это нечто большее, чем языковая привычка, это способ напомнить, что по-настоящему «на борту» — только он один. Он хочет пометить территорию. Регулярно он бросает тем, кто готов его слушать: «Fashion is crap» [17]. Мода — это ветер, это ничто...

Если он и интересен своим творчеством, своей изобретательностью, то находиться рядом изо дня в день — далеко не детская забава. Говорят, его квартира больше похожа на логово рок-звезды, чем на творческое пространство арт-директора. Пустые банки из-под пива, полные пепельницы, крошки от чипсов. Одновременно тусовщик и большой ребенок — с ним все непредсказуемо. Он не то чтобы всегда малоприятен в общении с нами, я чувствую, он уважает нашу работу, но его зашкаливающая гневливость изматывает. Он чудовищно груб с моделями и вопит на них при малейшем неудовольствии.

То ли потому, что он оберегает свою природу — эдакого забияки из лондонского рабочего пригорода, ему трудно освоиться в мире высокой моды? То ли потому, что боится быть отвергнутым, он усердствует в вульгарности и провокациях? То ли это его способ обозначить свою территорию и сохранить свое «я»? Трудно разобраться.

Но несомненно то, что самый важный человек в его жизни — мать. Она, кажется, поддерживает Александра во всех начинаниях, и, когда он готовит список гостей для показа, она в нем первая. Ключ к той жестокости, которым как бы пронизано его существо, он даст в интервью прессе. В подростковом возрасте он пережил насилие со стороны мужа его сестры. «That man f*cking stole my innocence...» [18], — говорит он.

И, может быть, именно в этой боли — частичное объяснение особенностей его творчества. Он ждет женщин-воительниц, провозглашает творения для «женщин независимых и с широким кругозором».

Времени для завершения первой коллекции совсем мало. Рабочие дни длинные, заканчиваются поздно. Маккуин придумывает и передумывает. Делает, переделывает. Это совсем не легко.

Мы понимаем, что он хочет как можно сильнее шокировать, но и хочет, чтобы к нему относились серьезно. Он сомневается. Он злится. Между тем, признает, что с ним может быть трудно ужиться. На рабочих встречах мы сталкиваемся с его перепадами настроения и необузданностью. Это мягко сказано... Что осталось от изысканности, сдержанности и доброжелательности Месье де Живанши? Ничего, просто ничего. А когда руководители LVMH дрожат в растерянности, Маккуин вопит: «Givenchy is lucky to have me» [19].

Я так измотана творящимся хаосом, что трудновато ощущать это везение. Хотя, надо признать, некоторые модели, несмотря ни на что, очень красивы. Потому что Маккуин — это парадоксальное единство грубости и идеальной утонченности.

Презентация запланирована в парижской Школе изящных искусств. И проходит она в обстановке, мягко скажем, обескураживающей. На протяжении всего показа, от начала до конца, Александр Маккуин будет непрерывно орать на моделей и костюмерш. Убежденный, что все делается недостаточно быстро. К счастью, я не улавливаю размаха его злобных высказываний и оскорблений, потому что, хоть и могу говорить на языке Шекспира, не владею большинством из этих выражений, которые, я догадываюсь, мягко говоря... цветисты!

Так или иначе, всему Парижу любопытно посмотреть, как этот отъявленный хулиган смог оскандалить историю Givenchy. Реакция прессы и публики будет очень неоднородной.

На следующий день Лоранс Бенаим, неизменное перо Le Monde, резюмирует:

«У этой высокой моды из-под хлыста — изъяны качества, отсутствие нюансов, заточающие изделие в тюрьму ее собственных призраков, ревущих отсылками к Тьерри Мюглеру и к 80-м: упакованные в корсеты задрапированные гладиаторы, золотые орлы а-ля Бокасса, вышитые на тюлевых задниках, которые превращают показ высокой моды в нео-голливудский цирк, вампиризованный Бен-Гуром, невестами Обеликса и прочими моряками а-ля ревю [20]. Леди Марлен дефилирует с бравой ширинкой и бретелькой, прилепленной к соску, выкрашенному в золото».

Другие статьи не сильно восторженнее.

Этот показ, по сути, подтверждает, насколько крутой поворот происходит в высокой моде. Она, кажется, больше не нацелена на продажу эксклюзивных одежд элите. Теперь она становится витриной и настоящим лидером нового мира потребления. И цель ее — охватить средний класс и побудить его покупать побочные продукты, такие как духи, помады, шарфы, сумки, любые предметы, на которых демонстративно красуется роскошный логотип. Высокая мода покидает свой пьедестал, отказывается от статуса элитарного искусства, чтобы стать инструментом маркетинга… Пьер Берже, более чем когда-либо озабоченный будущим Saint Laurent, пытается вернуть обсуждение к сути: «Мода во многом создается гением, талантом, умом... Но ни одно из этих качеств не должно заставлять забывать, что предназначение моды прежде всего — одевать женщин». Раздраженный эксцентричностью двух британских дизайнеров, он заявляет в Le Monde: «Все эти фантазии льют воду на мельницу образа мыслей в духе Национального фронта. Эти люди воображают себя Дюшанами. Но Дюшан был великим художником».

Некоторое время спустя Александр Маккуин признает, что эта первая коллекция была не бесспорно удачной. «Конечно, я совершаю ошибки, я человек. И если бы я не ошибался, я бы никогда не научился. Можно двигаться вперед, только ошибаясь. Мне двадцать семь, а не пятьдесят семь. Я не Живанши. Я Александр Маккуин».

Я переживаю эту перемену обстановки еще более болезненно, чем предыдущую, — настолько сложны отношения. После выхода коллекции я разочарована. И задаю себе много вопросов. Не я одна... Могу ли я найти свое место и профессионально развиваться в этом перманентном хаосе? Сомнительно... В этом кардинально меняющемся мире моды, где я могла бы работать с удовольствием? И вообще, чего бы мне хотелось?

Одно можно сказать наверняка: и речи быть не может о том, чтобы доводить себя до истощения рядом с Маккуином. Его душевное состояние не сулит ничего хорошего. На эмоциональном уровне, я имею в виду. Я убеждена, что он может найти верный творческий вектор, но какой ценой? К сожалению, жизнь покажет, что я была права. Чуть более чем через десять лет Александр Маккуин покончит с собой. Накануне похорон своей матери.

Новый мир моды не идет на пользу своим талантам. Передозировка Стивена, падение Гальяно, самоубийство Маккуина. К счастью, есть еще один гений, который, кажется, выживает в муках творчества... И по счастливой случайности, именно рядом с ним начнется профессиональное приключение, которого я так долго ждала... И пока передо мной открывается новая дверь, недолго думая я пишу заявление об увольнении и возвращаю ключи от служебной машины. Я никогда не узнаю, какой была реакция Александра Маккуина, находившегося тогда за границей, больше мы с ним не увидимся. Но мои мысли уже заняты другим, а мечты вот-вот сбудутся.

[17] «Мода — отстой» (англ.). — Прим. пер.

[18] «Этот человек, бл***, отобрал мою наивность» (англ.). — Прим. пер.

[19] «Givenchy повезло, что у них есть я» (англ.). — Прим. пер.

[20] Ревю — театральное представление из ряда небольших относительно самостоятельных драматических сцен со вставными эстрадными песнями, танцами, цирковыми номерами. Ревю соединяет в себе элементы оперетты, балета, театров кабаре и варьете.

Должна признать, на моем карьерном пути удача не единожды благоволила ко мне. И на этот раз, возможно, даже немного сильнее, чем обычно. Сотрудница агентства по временному трудоустройству сообщает мне, что дом Yves Saint Laurent ищет старшую закройщицу. Памятуя о своем звонке несколькими годами ранее, я больше никогда не смела и мечтать о шансе работать там. Но тут, видимо, счастливый случай стучится в мою дверь.

После торнадо британских дизайнеров мое воодушевление сильнее, чем когда-либо. Месье Сен-Лоран представляет собой квинтэссенцию высокой моды, и он гений. Он основал свой дом вместе с Пьером Берже в 1962 году, когда ему было всего двадцать шесть лет. К тому моменту он уже зарекомендовал себя как креативный директор дома Dior, заняв место Кристиана Диора после его кончины.

Месье Сен-Лоран знаменит как первооткрыватель, многогранный новатор. Месье Пьер Берже, его неизменный компаньон, часто говорит, что если Мадемуазель Шанель освободила женщин, то Месье Сен-Лоран — дал им власть.

Его смокинги стали легендарными. А также жакет Saharienne, не менее легендарные платья Mondrian, бушлат или брючный костюм. Столькие его силуэты вошли в историю моды.

Поэтому я быстро связалась с финансовым директором. Первое собеседование — с мадам Анн-Мари Муньос.

Мадам Муньос незаменима. Она рядом с Месье Сен-Лораном с самого начала. Она поддерживает его ежедневно, знает его самого и дом со всеми его мельчайшими особенностями, она же — связующее звено между всеми отделами.

Я как можно подробнее рассказываю ей о своем профессиональном пути, и после нескольких дополнительных вопросов с обеих сторон она говорит, что я подхожу на должность старшей закройщицы ателье свободного кроя. Я счастлива, хотя немного разочарована, что не встречаюсь лично с Месье Сен-Лораном. Если честно, я все же встретила его, скажем так... мельком. Во время собеседования он вошел в кабинет и тут же вышел, пробормотав «извините».

1 апреля 1997 года я вхожу в этот легендарный дом во взволнованном ожидании знакомства с Месье Сен-Лораном. Мадам Муньос представляет нас. После стандартного обмена любезностями он приглашает меня в свой кабинет. Я знакомлюсь с директрисой салонов, мадемуазель Элен де Людингаузен, и после нескольких реплик он говорит: «Позаботьтесь о Колетт, ведь она дорога мне как зеница ока».

Я крайне удивлена и глубоко тронута этими словами.

Дом состоит из пяти ателье. Три ателье свободного кроя, во главе которых — мадам Арлетт, мадам Жоржетт и мадам Рене, чье место теперь занимаю я. Два ателье строгого кроя, которыми руководят месье Жан-Пьер и месье Ален.

Месье Жан-Пьер — один из столпов дома. Присутствуя здесь с самых начал, он пользуется абсолютным доверием Месье Сен-Лорана, а вскоре после моего прихода его назначают техническим директором, сохранив при этом за ним и ателье для создания коллекций. Его миссия — участвовать в примерках с клиентами. Крайне важно, чтобы они чувствовали себя комфортно. Действительно, для творений, требующих около 200 часов работы и стоимостью от 100 000 до 200 000 франков (от 15 000 до 30 000 евро), сопровождение должно быть на высоте.

В то время только 150 или 200 клиенток по всему миру могут позволить себе услуги домов высокой моды. И, само собой, это требует непрестанного внимания к ним.

Мое ателье — на третьем этаже, прямо над кабинетом месье Берже, оно просторное, с видом на авеню Марсо. Меня ждут около двадцати мастериц и помощница по имени Изабель. Позднее, по моей просьбе, к нам на работу возьмут Флоранс, мастерицу из дома Givenchy, и я воспользуюсь ситуацией, чтобы повысить ее до второй закройщицы.

Прийти в новый дом — это воспринять новые порядки и привычки, освоиться, найти способы общения с сотрудницами. Здесь всегда присутствует момент недоверия, как бы присматривания, и все это с легким ореолом ревности. Потому что новоприбывшая в дом всегда воспринимается как чужачка. Не грозит ли нарушить работу ателье ее приход?

Это недоверие никогда не выражается открыто, а чаще всего — в мелких замечаниях. Так, во время одной из моих первых презентаций в студии Мужик, любимая собака Месье Сен-Лорана, начал покусывать меня за лодыжку. Я, мягко говоря, опешила и, главное, была очень раздосадована, так как очевидно, что Мужик — избалованный ребенок в доме. Ему все дозволено, более того, ему даже привозят плюшевые игрушки из разных уголков мира, чтобы тот кромсал их своими клыками... Не может быть и речи о том, чтобы у меня возникли с ним проблемы...

Пока я потираю лодыжку, мадам Арлетт обращается ко мне с легкой ироничной улыбкой: «А мы… уже очень давно носим брюки!»

Подтекст: если ты хочешь быть частью команды, самое время принять наш уклад, наши привычки и вписаться. Намек понят...

В начале подготовки каждой коллекции мадам Муньос просит меня и мадам Жоржетт прийти в студию, где на полу разложены эскизы Месье, чтобы мы выбрали те из них, которые нас вдохновляют. Как правило, наши предпочтения различны и потому выбор дается легко. Лишь однажды Месье доверяет нам работать над одним и тем же эскизом. И мы, каждая со своей стороны, создаем муляжи, убежденные, что интерпретируем эскиз максимально точно. На презентации наши макеты оказываются на удивление разными. Разными, но достаточно удачными, чтобы Месье оставил оба. Показательный пример того, насколько велика все же доля творчества и в нашей работе.

Так, для первой коллекции я создаю комбинезон. И — сюрприз: когда я представляю свой макет Месье, он говорит мне: «Это очень красиво, но это было вечернее манто». Я в смятении... Месье мягко, как он умеет, успокаивает меня. Вслед за этим перерисовывает более детально эскиз манто, но решает оставить для коллекции и мой комбинезон. Радостно видеть, что Месье умеет принимать непредвиденное и извлекать из этого пользу.

Говорит Месье Сен-Лоран мало, но понять, устраивает ли его результат, не трудно. «Восхитительно» — его любимый эпитет. Если же ему что-то не нравится, то следует молчание и выражение озадаченности и недоверия на лице.

Очень часто он сомневается. Тогда наша задача — ободрить его. Мнение мадам Муньос в такие моменты становится решающим. Она в прямом смысле слова — память дома.

Не менее существенно и мнение Лулу де ла Фалез. Месье Сен-Лоран встретил ее в те времена, когда проводил ночи в самых шикарных клубах Парижа. Это красивая женщина, жизнерадостная, с зелеными смеющимися глазами. Аристократка по происхождению, она дивная выдумщица. Лулу воплощает собой богемную буржуазию еще до того, как появилось это понятие. Выйдя замуж за сына художника Бальтюса, она стала подругой и музой Месье Сен-Лорана. Придя в студию в 1972 году, она быстро, как-то само собой утвердилась там как ответственная за украшения, а затем и как создательница украшений для дома Saint Laurent. И, что примечательно, ее не сбивает с толку порой угрюмое настроение Месье.

Для нас мадам Муньос и Лулу — незаменимые посредницы, способные ответить на все наши вопросы, когда сам Месье недоступен.

В студии, по совету месье Жан-Пьера, когда Месье Сен-Лоран делает комплимент представленной модели, мы должны отвечать ему: «Благодарю вас, Месье». И так на каждый комплимент. Должна признать, что мне посчастливится часто произносить «благодарю вас, Месье» и даже иногда повторять это несколько раз подряд. Что-то среднее между литанией и палилалией [21]...

В студии очень тихо. Кажется, все затаили дыхание в ожидании: что скажет Месье Сен-Лоран. Несколько лет спустя мадам Муньос, кстати, признается журналистке Паките Пакуин: «Иву необходима была тишина. Мы откладывали в сторону все, чтобы все прошло хорошо и ничто не мешало его сосредоточенности».

Мы все знаем, что этот человек — истерзанный, периоды творчества часто сопровождаются немыслимой мукой. Приступая к первому эскизу, он раздираем неимоверными страданиями, убежденный, что на этот раз ничего не получится. А немного погодя происходит чудо, и за очень короткое время он буквально рождает коллекцию — в муках и благоговении.

Уже много лет Пьер Берже пытается защитить его от внутренних демонов и излишеств. Словно добрый отец семейства, он здесь, рядом, чтобы пытаться удержать Ива Сен-Лорана на плаву. О его ночных блужданиях мы в студии ничего не знаем. Во всяком случае, все молча придерживаемся правила — деликатность и уважение, объединенные восхищением перед неоспоримым талантом.

Во время подготовки коллекций примерки моделей проходят спокойно и без задержек, потому что в такие периоды Месье присутствует ежедневно.

Он ведет себя вежливо, терпеливо и доброжелательно. Даже на простой вопрос о какой-нибудь детали ответ почти мгновенен. Это очень удобно и, если хорошо подумать, не так уж часто встречается.

В студии и Мари-Терез, которая занимается различными вышивками. Она — посредница между вышивальщиками и ателье. Вокруг Месье — его ассистенты, а также молодой стилист Эли Топ, который много лет спустя запустит собственную марку ювелирных изделий.

И, наконец, Катрин Гадала отвечает за запись отобранных моделей. Это подобно созданию киносценария, Катрин — оперативная память творческого процесса. Она готовит наши рабочие карточки, затем передает в отдел снабжения список выбранных тканей для каждой модели. Эти прикрепленные к моделям карточки, позволяют нам, с одной стороны, обосновывать наши запросы в отдел снабжения, а с другой — рассчитывать стоимость каждой модели. Стоимость, которая учитывает затраченное время и цену материалов.

Со временем эти карточки стали своего рода памятью дома. Сведения о каждом изделии тщательно архивируются, и впоследствии это окажется кладезем информации для двух музеев, созданных Фондом Пьера Берже —Ива Сен-Лорана.

В предшествующие показу недели месье Берже регулярно заходит на примерки. Он бросает одно-два слова и исчезает так же ненавязчиво, как появился. На примерках для клиенток он бывает лишь изредка, но к каждой детали для показа особенно внимателен.

Иногда к нам присоединяется Бетти Катру. Бетти — вторая муза Месье Сен-Лорана, разительно отличающаяся от Лулу. Тем не менее они образуют прекрасное трио. С Бетти он познакомился в 1967 году, когда она была манекенщицей в Chanel. Увидев, как она танцует в ночном клубе, он был очарован ею. Высокая, худощавая блондинка с андрогинной внешностью, она обладает первоклассным шиком. Он хочет заполучить ее. Но Бетти Катру умеет красиво давать отпор. Отказ только усиливает желание Месье Сен-Лорана.

Они станут не только неразлучными друзьями — она вдохновит его на множество силуэтов. Она следует за ним бесконечными хмельными ночами. Если Лулу жизнерадостна, то Бетти, напротив, разделяет его отчаянный взгляд на мир. И как решение проблемы, как лекарство — ежедневный праздник. Эти гулянки беспокоят Пьера Берже, но они же — невероятный источник вдохновения. Не в алкогольных ли туманах и излишествах Месье Сен-Лоран отчасти черпает свои творческие силы и идеи? Бетти Катру время от времени приходит в студию, но в отличие от Лулу, она далеко не так прилежна, потому что ненавидит любые ограничения. Тем не менее она всегда где-то рядом.

Когда приближаются показы, первый отбор манекенщиц делает Николь Дорье. В 1970-х она сама была манекенщицей Ива Сен-Лорана, потому хорошо знает вкусы дома. Как руководительница примерочных, она координирует подготовку моделей к показам.

Презентации коллекций проходят каждый сезон в парижском отеле InterContinental. Во время показов все сдирижировано как по нотам. Костюмеры, как следует из их названия, одевают манекенщиц. Затем старшие закройщицы и закройщики проверяют модели своих ателье: представлены ли они так, как задумано? Затем манекенщица направляется к Пьеру Берже, который проверяет все в последний раз и отправляет ее на подиум. Я с радостью встречаю всех, знакомых мне по предыдущим домам, но к ним добавляются две знаменитости, Карла Бруни и совсем юная Летиция Каста. Последняя совершенно очаровательна, и Месье Сен-Лоран ее обожает.

Как и в большинстве домов высокой моды, после каждого показа коллекции начинаются показы для клиенток и заказы. Конечно, есть среди них и постоянные, с которыми мне уже доводилось общаться, — мадам Ширак, мадам Марч, мадам Ангелопулос, мадам Ливанос. К ним добавляются великая герцогиня Люксембургская, мадам Муна Аюб и мадам Катрин Денёв...

Затем начинаются поездки, в которых мы продолжаем показы коллекции и прием заказов. В них меня сопровождают продавщицы, отвечающие за те или иные изделия. Наконец, возвращение в Париж для подготовки этих заказов и снова поездки для примерок.

Направления наших поездок почти не меняются: Лондон, Нью-Йорк, Афины. Но бывают и приятные сюрпризы. Так, мадам Харири заказывает длинное платье из драпированного муслина и платье коктейльное, и мы с продавщицей Виржини отправляемся в Ливан для проведения примерок. Наше пребывание там будет кратким, но чрезвычайно приятным, настолько хорошо все организовано Римой, секретарем мадам Харири.

К моему большому удивлению, когда я благодарю мадам Харири за прием, она предлагает мне провести вместе с мужем несколько дней отпуска в Ливане. И мы проведем незабываемые дни в Бейруте и его окрестностях. Нас сопровождает гид-водитель-переводчик — все вновь великолепно организовано Римой. В довершение — восхитительный сольный концерт певицы Файруз среди римских руин в Баальбеке.

Вот так магия нашего мастерства подчас открывает перед нами неожиданные двери и дивные новые миры. В такие моменты я иногда вспоминаю мамин вопрос «шитье или стрижка?» и благодарю свою счастливую звезду за то, что тогда сделала правильный выбор.

В 1998 году Франция живет в ритме события мирового масштаба — чемпионата мира по футболу. И в то время как весь мир прикован взглядом к нашим стадионам, дом Saint Laurent готовится принять в чемпионате участие впечатляющим образом. Финал запланирован на Stade de France, и Мишель Платини предлагает Пьеру Берже представить на церемонии открытия ретроспективный показ знаковых моделей дома. В Le Journal du Dimanche за несколько дней до события Пьер Берже поясняет: «В искусстве лучшее, что может создавать Франция, — это все же мода. А в моде — это Yves Saint Laurent».

Показ требует сумасшедшей подготовки. Организацией руководит Николь Дорье. Речь идет о 300 манекенщицах, которые будут дефилировать по полотну, словно по великолепному голубому небу. Они будто идут по облакам. За кулисами — 800 человек готовят все силуэты после поистине титанических репетиций. Сто ударников Métalovoice исполняют околдовывающее «Болеро» Равеля.

Для трансляции церемонии используются грандиозные технические средства, предназначенные для последующего матча. Таким образом, можно наблюдать как общую картину, так и детали всех культовых платьев дома, упорядоченных по расцветкам и тематикам.

Ив Сен-Лоран наблюдает за историей своего творчества, расположившись на VIP-трибуне в окружении Жака Ланга, Катрин Денёв и Изабель Юппер. Он, кажется, счастлив и, вероятно, горд. Кто бы не ощущал себя так перед этим величественным, гипнотизирующим зрелищем?

И в конце этого хореографически безупречного действа 300 манекенщиц выстраиваются, чтобы изобразить логотип YSL. Фантастическое зрелище, которое переполняет нас гордостью и которое увидели почти 2 миллиарда зрителей по всему миру. Воистину, дом Saint Laurent — в апогее славы.

Это поднимает дух сотрудников. Тем более, в последнее время мы чувствуем, насколько это все непросто для Месье Сен-Лорана. С каждой новой коллекцией злопыхатели предсказывают конец его вдохновения. Его походка кажется менее уверенной, а речь иногда — замедленной. Тем не менее он продолжает нас поражать. Мы ничего не знаем о его контракте с Франсуа Пино, но нетрудно представить, что изменения в мире высокой моды скажутся и на нем, и, вероятно, на нас тоже. Все более очевидно, что господа от маркетинга расценивают показы высокой моды не как искусство, но как дешевую рекламную кампанию. Два раза в год на показы от-кутюр все же приезжает тысяча журналистов со всего мира.

Хотя мы это и ощущаем, объявление от 7 января 2002 года застанет нас врасплох. На собрании комитета предприятия сообщают, что Месье Сен-Лоран проведет пресс-конференцию, чтобы объявить о своем уходе из высокой моды. Настоящий удар под дых. Если Месье уходит, что будет с нами? Месье Сен-Лоран, вероятно, извлек уроки из того, что произошло с Месье де Живанши. Этот дом — его плоть и кровь. У него отнюдь нет желания отдавать его на растерзание. Мы в 2002-м, дому исполняется сорок лет, и мадам Муньос и месье Жан-Пьер должны уйти на пенсию — было очевидно, что год окажется переломным, но представить, что он может стать последним...

Спустя несколько часов Месье Сен-Лоран в черном костюме и черном галстуке обращается к прессе. Его речь, отточенная до мельчайших деталей, словно подводит итог всей его жизни.

«Я выбрал сегодняшний день, чтобы попрощаться с профессией, которую я так любил. Открыв в 1966 году, впервые в мире, бутик готовой одежды под именем модельера от-кутюр и творя, не оглядываясь на правила мира высокой моды, я сознаю, что изменил моду своего времени, дав женщинам пропуск в мир, до тех пор для них запретный. Как и Шанель, я всегда соглашался на копирование своих изделий, и я очень горд, что женщины по всему миру носят брючные костюмы, смокинги, бушлаты, тренчкоты. Я говорю себе, что создал гардероб современной женщины, что я участвовал в преобразовании моей эпохи».

Этот переворачивающий душу текст звучит как итог насыщенной жизни с ее подводными камнями и страданиями. Свидетельство огромной духовной силы Месье Сен-Лорана — публичное признание в тех страданиях, через которые ему пришлось пройти.

«Я пережил немало тревог, прошел немало кругов ада. Я познал страх и жуткое одиночество. И ложных друзей — транквилизаторы и наркотики. Застенки депрессии и застенки лечебниц. Из всего этого однажды я вышел ослепленный, но отрезвленный. Марсель Пруст научил меня, что “прекрасное и жалкое племя невротиков — соль земли [22]”. Я, сам того не зная, был частью этой семьи. Это моя семья. Я не выбирал это роковое родство, и все же именно благодаря ему я поднялся в небеса творчества, соприкасался с “создателями огня”, о которых говорит Рембо, обрел себя, понял, что самая важная встреча в жизни — это встреча с самим собой».

Впервые мы видим месье Берже со слезами на глазах. Он с большой откровенностью признается: «Ив Сен-Лоран чувствовал себя все менее и менее комфортно в этой профессии, которая сохранила от высокой моды лишь название... Невесело играть на теннисном корте, когда никто не отбивает мяч на другой стороне. Лучше убрать свою ракетку...» Подтверждая то, что все мы в последнее время чувствовали и чего опасались, он добавляет: «Творчество и маркетинг плохо уживаются. Эта новая эпоха — не наша».

По этому случаю объявлено, что последний показ будет представлен не 23 января в полдень, как изначально планировалось, а накануне, 22-го, и пройдет в центре Помпиду. Презентация последней коллекции и выражение почтения, подношение по случаю сорокалетия дома.

Реакция мира моды не заставляет себя ждать, подчеркивая, в частности, значительность Месье Сен-Лорана. Кристиан Лакруа заявляет прессе: «Ив Сен-Лоран действительно уходит? Для меня двери его дома не закрываются, потому что это решение, кажется, ничего не меняет: он продолжает собственный путь, который показал нам уже давно, выбрав вневременность и вечность».

Министр культуры Катрин Таска сокрушается: «Это великолепный путь, движение по которому Ив Сен-Лоран решил прекратить. Его коллекция, посвященная Африке, в 1967 году была деянием первооткрывателя. Он любит образ женщины, он служил ему чутко и дерзновенно. Его уход — реакция свободного человека, который не желает быть зависимым, и за это я глубоко его уважаю. Ив Сен-Лоран равно принадлежит и грядущей, и ушедшей эпохам».

Дидье Грюмбах, президент Синдиката высокой моды, заявляет: «Он олицетворяет наш век не только своим талантом, но и продолжительностью своего пути. Он — и традиционный кутюрье, и революционер в прет-а-порте. Ив Сен-Лоран сумел не единожды сделать устаревшей собственную моду и необычайно расширить свой репертуар».

Несмотря на все эти оммажи, у каждого на душе тяжесть, но и непреодолимое желание превзойти себя, что не может не напомнить мне последний показ Месье де Живанши семью годами ранее.

На той неделе, за несколько дней до презентации, Месье Сен-Лоран дает мне эскиз вечернего платья, которое будет представлять манекенщица Алек. Поскольку сроки поджимают, у меня нет времени делать муляж. Месье выбирает ткань и предлагает сразу делать платье. Непривычно, но это вызов, и он воодушевляет.

Накануне показа в большом салоне я представляю на Алек красивого шоколадного цвета платье, чтобы подобрать аксессуары. И тут Месье Сен-Лоран говорит мне, буквально остолбеневший:

— Моя... моя Колетт, я попросил у вас обыкновенную вещицу, а вы сделали мне шедевр...

Существует ли комплимент прекраснее? Месье обнимает меня, и вся студия, растроганная, аплодирует... «Благодарю вас, Месье, благодарю вас, Месье, благодарю вас, Месье...»

22 января 2002 года стоит сильный мороз и уже стемнело, вот-вот начнется презентация. На фасаде центра Помпиду — портрет Месье Сен-Лорана и его подпись, которая неоновыми огнями освещает площадь. Два гигантских экрана готовятся транслировать этот последний показ. 2000 мест заранее и виртуозно распределены. Я счастлива, что в зале мой муж Жиль и сын Сирил. Среди гостей — Жанна Моро, Анук Эме, Эдмонд Шарль-Ру, Жан-Поль Готье, Вивьен Вествуд, Лорен Бэколл, Катрин Денёв, Палома Пикассо, Кензо Такада, а также теперь очень сдержанный Салман Рушди. Я замечаю Клод Помпиду, Даниэль Миттеран и Бернадетт Ширак. Конечно, министр культуры Катрин Таска, а также Бернар-Анри Леви и Марек Хальтер. Событие выходит далеко за границы мира моды, это воздают дань уважения художнику.

В качестве саундтрека Пьер Берже выбрал «Опросник а-ля Пруст», записанный для программы Dim Dam Dom в 1960-е годы. Голос Месье Сен-Лорана был тогда такой молодой и такой робкий.

На подиуме сменяют друг друга величайшие топ-модели: Наоми Кэмпбелл, Карла Бруни, Клаудия Шиффер и Джерри Холл, незабываемая муза рекламных кампаний духов Opium 1970-х.

Триста моделей рассказывают историю жизни — легендарное Saharienne, смокинги, платья-bambara из деревянных бусин, блуза-подмигивание Матиссу и та вдохновленная скульптурой Александра Колдера дань почтения Жозефине Бейкер.

Одри Марне представляет свадебное платье Babouchka 1967 года. Джерри Холл великолепна в белом атласном платье Мэрилин. Карла Бруни неотразима в огромной желтой атласной накидке. Катуша пленительна в платье-оммаже Браку. Мы счастливы вновь видеть творения, вдохновленные Энди Уорхолом, Пикассо... Жакеты-сокровища с вышивкой, воспроизводящей картины Ван Гога, каждый из которых требует 600 часов работы.

Все это умопомрачительно прекрасно.

Ведущий журналист модной прессы Лоик Прижан скажет:

«Если некоторые говорили о похоронах “по первому разряду”, то этот показ был лучшим из перворазрядного, а разнообразие коллекций — невообразимым... Это было подобно музыкальному автомату, который выдавал хит за хитом, подобно альбому Дайаны Росс, каждый трек которого нам знаком!»

В финале пространство заполняет голос Катрин Денёв. Она исполняет «Ma plus belle histoire d’amour» Барбары. Месье Сен-Лоран выходит вперед в сопровождении Летиции Касты. Щемящая и завораживающая картина — настолько чувствуется хрупкость Месье. Хрупкость, поддерживаемая нежностью Летиции.

Позднее я узнаю, что там, снаружи, жители квартала стоят у своих окон, чтобы разделить эти трепетные минуты, транслируемые на гигантском экране.

Успех абсолютный. Слова восхищения и преклонения наводнили прессу.

И воспроизведение всех этих шедевров буквально разрывает книгу заказов.

Среди первых клиенток — мадам Бернадетт Ширак. Во время примерок, даже зная, что мы в тревоге за наше будущее, она говорит со мной о ее собственной ситуации. Она призывает меня убедить девушек из ателье проголосовать в апреле за ее мужа. Так как она обеспокоена, она боится оказаться на улице, если ее муж больше не будет президентом Республики. Я могу только усмехнуться над ироничностью ситуации, потому что сама все еще в полной неизвестности. Переговоры непростые. Мы надеемся на какого-то покупателя, но все более чем неопределенно.

В мастерских растет напряженность. Я ощущаю некоторую враждебность по отношению к руководителям, следовательно, и ко мне. Часть младшего персонала зубоскалит по поводу распределения выплат. Эти раздоры поощряются одним из руководителей, чье имя называть не хочу. Но очевидно, переживать это все тяжело.

К счастью, с многочисленными заказами приходят и неподдельные профессиональные радости. Так, мне довелось создать платье, придуманное в 1969 году в сотрудничестве со скульпторшей Клод Лаланн. Платье, для бюстье которого надо делать слепок прямо по коже клиентки. Затем мадам Лаланн использует этот слепок для создания позолоченного металлического бюстье, украшающего воздушное муслиновое платье. Чудо, воплощающее изумительную гармонию искусства и моды.

Мы думали закончить работу в июле, но книга заказов отодвигает окончание нашего контракта на несколько недель. К огромному моему удивлению, мадам Ширак приглашает всех нас в Елисейский дворец на прием по случаю Дня взятия Бастилии 14 июля. Признаюсь, я была поражена, подъезжая к улице Фобур-Сент-Оноре. Сначала мы застреваем в ожидании почти на два часа. В конце концов мы узнаем, что только что предотвращена попытка покушения на президента! Определенно, 2002 год ужасающе непредсказуем.

Мадам Ширак на ступенях дворца приветствует каждого гостя. Увидев меня, она восклицает «О, Колетт!», по-простому и радостно. Думаю, все эти годы сделали нас так или иначе не чужими.

Оказавшись в садах, мы с Жилем поражены красотой парка и богатством сырных буфетов. В честь 14 июля там все сорта Франции... Пиршество, которое мы никогда не забудем.

Руководительница отдела коммуникаций Доминик Дерош сообщает, что торговый оборот изделий высокой моды достиг в этом году 10 миллионов евро при 3 миллионах за обычный сезон. По крайней мере, заканчиваем мы на этой положительной ноте. Покинуть авеню Марсо мне, несмотря ни на что, очень трудно. За шесть лет рядом с Месье Сен-Лораном я ни разу не пожалела, что пришла в этот прославленный дом. При всей сверхчувствительности Месье Сен-Лорана, общение с ним не вызывало затруднений. Когда что-то его не устраивало, все в студии тотчас, не нуждаясь в разъяснениях, понимали это. И напротив, когда работа его радовала, он не забывал делать комплименты. С изяществом и щедростью. Я ухожу обогащенной всеми этими добрыми и поощрительными словами о моих компетенциях.

О том незабываемом, но ушедшем времени у нас, однако, остается драгоценное свидетельство. На протяжении подготовки предпоследней коллекции режиссер Давид Тебуль ненавязчиво снимал нас. Этот фильм с лаконичным названием «Ив Сен-Лоран, авеню Марсо, 5» (Yves Saint Laurent, 5 avenue Marceau) и одноименная книга — своего рода аккумуляция той атмосферы и воспоминаний о ней, столь дорогих моему сердцу.

1 июня 2008 года, спустя шесть лет после своего прощания с миром моды, Месье Сен-Лоран скончался. Оберегаемый до последнего момента месье Берже, он так и не узнал о тяжести своей болезни.

На церемонии прощания в церкви Святого Роха в Париже — множество официальных лиц и знаменитостей. Президент Николя Саркози и его супруга Карла Бруни-Саркози, мэр Парижа Бертран Деланоэ, Бернадетт Ширак, вдова иранского шаха Фарах Диба. От мира моды там, среди прочих, Соня Рикель, Кензо Такада, Юбер де Живанши, Кристиан Лакруа, Джон Гальяно, Жан-Поль Готье, а также Инес де ла Фрессанж, Летиция Каста и неизменный друг и лицо дома Катрин Денёв. Конечно, отсутствие Карла и на этот раз бросается в глаза. Он не только ненавидит похороны, но, вероятно, кончина Месье Сен-Лорана затронула его гораздо сильнее, чем он бы того хотел.

Разумеется, собрались и большинство сотрудников дома. Все потрясены. На улице на огромном экране — трансляция церемонии, за которой следят сотни людей, пришедшие разделить эти горестные минуты.

Когда месье Берже берет слово, время, кажется, останавливается.

«Мог ли я представить, что пятьдесят лет спустя мы окажемся здесь, лицом к лицу, и я буду обращаться к тебе с последним “прощай”? Это последний раз, когда я говорю с тобой, последний раз, когда я могу», — произносит он сдавленным голосом и замолкает, уступая место благоговейной сосредоточенности и «La chanson des vieux amants» Жака Бреля.

Редко когда мы испытывали столь осязаемое ощущение конца истории. На следующий день месье Берже арендует самолет, чтобы доставить близких, руководителей ателье, прессу и нескольких избранных приглашенных в Марракеш. На вилле «Оазис» месье Берже предлагает каждому взять маленькую горсть праха Месье Сен-Лорана и развеять ее близ мавзолея, в саду Мажорель. Мгновение огромного душевного напряжения, которое позволяет мне тайно выразить благодарность этому столь ценимому мной человеку. Как обычно бывает в такие моменты, на последовавшем обеде атмосфера более расслабленная, и, встретившись там, мы заверяем друг друга, что увидимся и при других обстоятельствах. И это действительно произойдет, потому что в последующие годы месье Берже будет организовывать по случаю Дня святой Екатерины обед в салоне дома, превратившегося в Фонд Пьера Берже — Ива Сен-Лорана, куда приглашаются многие из бывшего персонала. Старшие закройщицы и закройщики, продавщицы и сотрудники отдела коммуникаций с их руководительницей мадам Доминик Дерош. На каждой из этих встреч мы можем оживить в наших воспоминаниях прекрасные дни этого великого дома.

[21] Литания — молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

Палилалия — стереотипное повторение фразы, слова, части слова два раза и более.

[22] Пруст М. В поисках утраченного времени // Сторона Германтов / Пер. Е. Баевской. М.: Азбука, 2020.

В то время как дни в Saint Laurent подходят к концу, мне удается назначить встречу с Аззедином Алайя. Но взаимопонимания между нами не возникло. Он показался мне человеком чересчур самодовольным, чтобы расположить к себе. Может, просто день неудачный. Как бы то ни было, после доброжелательности и деликатности Месье Сен-Лорана мне это кажется неприемлемым.

Позднее я узнаю, что у него была привычка по ночам менять, а то и вовсе распарывать работы старших закройщиц, чтобы переделать все вручную. Сущий кошмар для тех, кто любит свое дело так же сильно, как я.

И тут, к счастью, на помощь мне приходит лучшая пресс-атташе Парижа: Инес де ла Фрессанж рассказывает обо мне Месье Жан-Полю Готье. Видимо, она умеет находить нужные слова, потому что в сентябре 2002 года я переступаю порог дома Gaultier — моего нового приключения.

Впервые за мою карьеру для меня создают ателье. Вот оно, счастье! Я могу сама собрать команду, а значит, предложить десяти сотрудницам из Saint Laurent присоединиться ко мне, чтобы организовать ателье свободного кроя. Среди них — модистка, с которой мы для первой коллекции делаем совершенно чудесную вещь с очень большой шляпой из черного кружева, переходящего в пелерину. Волшебство. С не меньшей радостью я создаю и красивое красное платье с бесконечным числом нижних юбок из тюля. Работа над этими творениями — это исследование новых территорий, которое не обходится без забавных сюрпризов.

История Жан-Поля Готье трогательна. Ребенком он попросил маму купить ему куклу, потому что хотел создавать для нее одежду. Но в начале 1960-х это было не так-то просто. В итоге ему подарили… плюшевого медвежонка. И что же ребенок делает? Он мастерит ему грудь из газетной бумаги, чтобы иметь настоящую женскую модель для одевания.

В зарождении этой страсти сыграло роль кабаре-шоу, которое он увидел по телевизору. Зачарованный костюмами, на следующий день в школе он рисует танцовщицу с перьями и ажурными чулками. Шокированная учительница не придумала ничего лучше, чем унизить его. Она прикрепила рисунок ему на спину и заставила дефилировать перед одноклассниками.

К счастью, те так сильно впечатлились его умением рисовать, что их отношение постепенно меняется. Его перестают дразнить «девчонкой». Он становится художником, у которого просят рисунки.

Несколько лет спустя он отправляет свои эскизы Пьеру Кардену и — бинго! Его, восемнадцатилетнего, нанимают. Так он начинает свой путь, без всяких школ моды, абсолютный самоучка. Восемь лет спустя, в 1978 году, он создает свой бренд готовой одежды.

А в 1991 году он становится мировой знаменитостью, когда Мадонна просит его создать костюмы для своего Blonde Ambition World Tour.

И наконец, в 1997-м, высшее признание — в возрасте сорока пяти лет Жан-Поль Готье принят в очень закрытый мир высокой моды.

Он невероятно доброжелателен, никогда не заносчив, а его иконоборческий творческий дух приносит свежий и радостный ветер перемен.

В 2002 году его дом считается молодым люксовым брендом, устремленным в будущее. Как Жан-Поль Готье уже сделал с корсетами, он показывает то, что принято скрывать, — застежки-молнии становятся украшениями и любые ткани разрешены.

Нормы и правила теперь не столь жестко регламентированы, поэтому и дом расположен не в золотом треугольнике 8-го округа Парижа, а в 12-м, близ Бастилии. Революция как она есть.

Это, надо сказать, вполне символично для человека, который всегда с воодушевлением смешивает эталоны, стили, коды поп-культуры и шик.

Более того, в 2002 году выпустив на подиум Лоану, звезду реалити-шоу Loft, он как бы заявляет, что желает обращаться к самой широкой аудитории. И будет из года в год подтверждать это с помощью типажей своих моделей: топ-модели, актрисы и старлетки с очень разными параметрами.

Для Месье Готье творчество — радость, развлечение и взрывы смеха. К сожалению, не все сотрудники перенимают такой подход.

Руководительница ателье строгого кроя Анн-Лиз не разделяет этой радости жизни. По неизвестной мне причине она видит во всех сотрудницах соперниц, которых нужно устранить. И ей доставляет удовольствие ставить мне подножки. Я понимаю это, когда нам нужно ехать в Нью-Йорк на примерки. Накануне я звоню сказать, что присоединюсь к ней в ее ателье, чтобы скоординировать наши действия. Она сухо отвечает, что ни о каком моем приходе в ее ателье не может быть и речи и что мы в любом случае встретимся, когда будет нужно. И с этого момента она делает все возможное и невозможное, чтобы помешать мне работать в нормальных условиях. Доходит до того, что она намеренно дает мне неверные мерки для заказов или буквально посылает меня к черту в присутствии клиентки.

За всю карьеру я не встречала столь неприятной, злонравной особы. Возвращаюсь из Нью-Йорка в полном отчаянии. Всю жизнь проработав в сотрудничестве с кем-то, сейчас я не понимаю, как можно спокойно и качественно делать свою работу.

Месье Готье не в курсе этих подстав и других пакостей. И наше с ним сотрудничество благополучно продолжается.

Однажды он возвращается в совершенном восторге от того, что нашел на блошином рынке в Нью-Йорке парашютную ткань. И просит меня сделать из нее вечернее пальто. Идея захватывающая. Я сразу понимаю, чего он хочет, и творю без предварительного муляжа. Получилось чудно.

Я знаю, что с ним творческая энергия никогда не иссякает, и мне очень нравится работать с девушками из ателье. Но грязные трюки Анн-Лиз изнуряют меня.

К тому же полтора часа дороги утром, а вечером иногда и дольше… Мы больше не в «золотом треугольнике», до которого мне легче было добираться.

В один из вечеров, когда я возвращаюсь домой физически и морально истощенная, Жиль пристально смотрит на меня и говорит: «Давай, хватит, это бессмысленно. Готовь заявление об увольнении».

На следующее же утро я прошу встречи с Месье Готье. Для меня крайне важно поговорить с ним о своем решении с глазу на глаз. Поскольку у нас всегда были добрые отношения, это кажется мне само собой разумеющимся. Но его секретарь, к моему великому удивлению, отвечает, что встретиться с ним невозможно. И действительно, у меня так и не будет возможности ни объясниться, ни даже попрощаться. А директор дома в ярости на меня. Какая разница... Работать в такой атмосфере не имеет смысла.

Говорят, Анн-Лиз продолжила делать жизнь адом для тех, кто пришел после меня... Пока ее не уволили и она в итоге не исчезла с радаров. Что ж, жизнь иногда сама предъявляет счет тем, кто плохо себя ведет.

Сказать, что опыт работы у Жан-Поля Готье меня несколько охладил, — красивое преуменьшение. Я работаю уже сорок два года. Мне довелось пережить невероятные опыт и впечатления: я буквально прожила золотой век высокой моды, l’excellence à la française [23], которому завидовал весь мир. На данный момент больше нет дома, который бы меня по-настоящему манил. И все же я люблю свою работу.

Я делюсь своими размышлениями с месье Лесажем, и он решает рассказать обо мне Ларсу Нильссону, новому креативному директору дома Nina Ricci. Месье Нильссон — швед. Он прошел обучение в доме Chanel, затем был ассистентом Джона Гальяно в Dior и Кристиана Лакруа. Он выпускник парижского Синдиката высокой моды и хорошо знает свое дело.

И поскольку я не хочу возвращаться к работе на полную ставку, меня вполне устраивает предложение выполнять время от времени работы по подготовке коллекций. С собой я привожу Мартин Перес, бывшую сотрудницу из Saint Laurent и Gaultier, с которой мне особенно нравится работать.

Месье Нильссон очень обходителен, сдержан и профессионален. Но после нескольких коллекций я понимаю, что мне просто надоела иерархическая система. Я слишком хорошо знаю свою работу, чтобы ассистенты Ларса указывали мне, что нужно делать. Однако желание дарить изделиям жизнь не покинуло меня. И чувствую, что Мартин находится в том же настроении, что и я... Как совместить одно с другим? Тогда нам приходит в голову безумная идея...

[23] «Совершенство по-французски» (фр.). — Прим. пер.

Я всегда любила работать с Мартин. Она одна из лучших квалифицированных мастериц, что мне довелось встречать. Возможно, даже лучшая. С годами мы поняли, насколько дополняем друг друга и в работе, и в жизни. И наши ощущения относительно профессионального развития совпадают. Которой из нас первой пришла эта идея? Я уже даже не помню.

Но в какой-то момент нас осенило очевидное: мы могли бы начать собственный бизнес. Создать маленькую организацию, где мы были бы самостоятельны и работали на своих условиях.

Идея будоражащая. Конечно, мы не можем в одночасье стать владелицами бизнеса, поэтому тщательно собираем необходимую информацию, консультируемся с бухгалтером. А также мы можем рассчитывать на неизменную поддержку Жиля, который «расчищает для нас путь». И в 2005 году наша компания увидела свет. Жиль предложил назвать ее Couture & Co Paris. Это название мгновенно пленило нас с Мартин. Недолго думая, мой сын Сирил начинает заниматься его регистрацией. И приключение вот-вот начнется.

С самого начала и все время, что просуществует наша компания, Жиль будет неизменно рядом с нами. Будь то обустройство помещений или всевозможные мелкие починки. Жиль также берет на себя составление счетов-фактур для всех заказов. Какая экономия времени для нас!

Мы открываем наше ателье в 15-м округе Парижа, на улице Коммерс. Оно находится на втором этаже. Его окна с одной стороны выходят на улицу, с другой — на школьный двор. Поскольку район довольно оживленный, иногда бывает шумновато. Но нас не так легко обескуражить.

Мы с Мартин перевезли необходимое оборудование для нашей работы: швейные машины, манекены, рейлы, вешалки-плечики, гладильный пресс, утюги, различные материалы и фурнитуру. Мы точно, по опыту, знаем, чего хотим и как мы этого хотим... Добавилось и офисное оборудование: компьютер, копировальный аппарат... Что же касается рабочего стола, то здесь не могло быть и речи о какой-либо импровизации. К счастью, судьба улыбнется нам. В лице Мистера Пёрла. Наша связь не прерывалась с момента встречи в Givenchy времен Гальяно. От Ларса Нильссона он узнает о создании Couture & Co Paris. Обрадованный нашей новой затеей, он решает подарить нам по-настоящему прекрасный рабочий стол. Это его щедрый и изящный способ пожелать нам удачи. Конечно, транспортировка и установка — это поистине подвиг, свершение которого ложится на Жиля и друга Мартин. Потому что эта великолепная вещь — громоздка и неимоверно тяжела... Как только душа ателье встала на место, я перезваниваю Мистеру Пёрлу, чтобы снова поблагодарить его за великую щедрость. И он, с его уже легендарным озорством, пользуется возможностью предложить мне создать корсет по меркам... для Жиля! Когда я делюсь этим с мужем, он — с чего бы это — отказывается от предложения. Высокая мода — да, отлично, но лишь до определенной степени!

Мы горды нашим творческим пространством и счастливы. Пристанище без слухов, без сплетен, без чужих перепадов настроения, без стресса... Наконец-то без стресса... Хотя, конечно, остается тревога начинающих: будут ли у нас клиенты? Но в конечном счете мы не успеем сильно поволноваться. Информация распространяется довольно быстро, и заказы идут.

Некоторые из наших частных клиенток последуют за нами из доверия, по привычке, ради удовольствия. В частности, мадам Ливанос и ее дочери, к которым мы будем регулярно ездить в Лондон. Затем к нам обратятся и дома высокой моды.

Один заказ тронет меня особенно. Графиня Кристина де Вогюэ организует в замке Во-ле-Виконт тематическую вечеринку и просит Месье Юбера де Живанши создать для нее платье а-ля пастушка Марии-Антуанетты. Нам будет поручено воплощение этого эскиза. Какое упоение — снова работать под руководством Месье. Заботясь о том, чтобы все было хорошо, я отправляю ему фотографии примерки муляжа. Месье Живанши со свойственными ему доброжелательностью и деликатностью говорит мне: «Колетт, я вам полностью доверяю».

И вот, мы с Мартин и Жилем везем платье прямо в великолепный замок Во-ле-Виконт, в департамент Сен-э-Марн. Графиня принимает нас очень тепло и приглашает осмотреть ее владения. Какой замок, какая история! И какое сильное впечатление! Вновь наша профессия дарит нам путешествие — во всех смыслах слова.

К нам обращаются те, кто нас хорошо знает, — дом Givenchy и дом Nina Ricci. Это свидетельство того, что мы не оставили о себе плохих воспоминаний.

Мы также создаем модели для Paco Rabanne, Thierry Mugler и даже для дома Dior.

Мало-помалу наши перспективы в мире моды будут расширяться, выходя за пределы Франции. Мы открываем для себя новые дома, новые предприятия, и это захватывающе.

Так, мы создаем модели для клиентуры месье Стефана Роллана, который в 2007 году получил статус «от-кутюр». Каждое из его творений — невероятно элегантно. Я помню, в частности, великолепное платье из муслина, отделанное перьями, или же большое платье из сатина с невероятным числом нижних юбок. Эти два платья стали платьями моей мечты, хотя каждая из его многочисленных моделей чарующая.

Мы также участвуем в возрождении бренда Schiaparelli, вывеска которого в 2012 году вернулась на Вандомскую площадь. И вновь именно Инес де ла Фрессанж нашептала наше имя руководству компании. В том же году бренд Vionnet выкупает Гога Ашкенази. И с ней мы тоже будем работать.

Сотрудничаем и с франко-американским брендом J. Mendel, и нам приходится летать в Соединенные Штаты. Во Франции этот дом мало известен широкой публике, между тем у него невероятная история с международным резонансом.

Создание дома восходит к 1870 году, его основатели тогда были скорняками, поставлявшими меховые изделия российской аристократии. Но Париж остается Парижем, и они обосновались на улице Сен-Оноре. А несколько десятилетий спустя открывают филиал на Пятой авеню в Нью-Йорке. Успех филиала таков, что о Париже, можно сказать, забывают.

С годами голливудские звезды, ступающие по красным дорожкам всего мира, окажутся лучшими послами бренда. И в 2016-м Синдикат высокой моды приглашает дом провести презентацию от-кутюр. Свидетельство того, что и в этой сфере глобализация идет полным ходом.

Другой американский гость Синдиката, для которого мы создаем модели и ездим в Соединенные Штаты, — Ральф Руччи, дизайнер из Филадельфии. Он, к сожалению, тоже малоизвестен широкой публике, тем временем его творения вошли в постоянные коллекции величайших музеев мира моды, таких как Музей Виктории и Альберта в Лондоне.

В этой новой деятельности я полностью реализую себя. С Мартин наши роли четко определены. Я занимаюсь коммуникацией с предприятиями. Мы вместе воплощаем заказы моделей. Когда одной нужно отлучиться на несколько дней, другая может принять на себя ее роль, если это необходимо. Единственное, что слегка удручает, — гул с улицы и крики со школьного двора, особенно в жаркие дни. К счастью, как это часто бывает, судьба слышит мои безмолвные мольбы. Однажды, в обеденное время, проходя мимо агентства недвижимости, мы замечаем интересное объявление о сдаче в аренду помещения на улице Тифэн, все в том же 15-м округе. Мы, очень заинтересовавшись, просим показать нам его как можно скорее... И оно сразу нас воодушевляет... Помещение на первом этаже, что гораздо удобнее, и второе его достоинство — там тихо. И снова Жиль, Сирил и еще несколько пар дружеских рук помогают нам переехать.

Как всегда с тех пор, как мы познакомились, Жиль оказывает мне неизменную поддержку, и возможность обсуждать с ним развитие нашего предприятия — для меня бесценна. Конечно, после более чем сорока лет в мире моды я знаю это дело как свои пять пальцев, но он предлагает мне столь необходимый взгляд со стороны.

С Мартин нам иногда случается ссориться, но это никогда не длится долго, потому что нас объединяет одна и та же страсть. Мы работаем, доверяя друг другу, и после долгих лет работы в команде я знаю, как снять напряженность, если таковая случается.

Я люблю наше новое ателье. Оно — моя «норка». Обстановка здесь живительная и безмятежная. Никаких «битв эго», подстав или непредсказуемых настроений. Мы управляем своим расписанием, как считаем нужным, и больше не зависим от бесконечных опозданий креативных директоров.

В разделе «приятные воспоминания» не могу не упомянуть, создание в 2012 году жакета для Алис Тальони, которая играет в фильме «Париж — Манхэттен». Двойная радость: познакомиться с актрисой столь же красивой, сколь очаровательной, и увидеть нашу работу на большом экране. Ощущение, разительно отличающееся от того, что испытываешь на модных показах…

Наша работа теперь окончательно налажена. Заказы регулярны, и жизнь замечательна. Каждое лето мы на несколько недель закрываем ателье и берем отпуск. В эти летние дни в Париже мало что происходит. А в нашей профессии — тем более. Однако Земля не совсем перестает вращаться…

Однажды по возвращении нас ждет сюрприз, мягко говоря, ужасающий. Мартин вставляет ключ в замок, толкает дверь, но та, кажется, заблокирована чем-то изнутри. После немалых усилий она, наконец, поддается, и нам открывается чудовищное зрелище: за лето наши помещения были полностью затоплены... Довольно быстро мы узнаем, что виновник — бойлер с третьего этажа, который взорвался вскоре после нашего отъезда. Но по неясной причине никто не счел нужным сообщить нам.

Это настоящее бедствие. Все изделия, которые были в работе, — загублены. Платья из муслина буквально размокли — они бесформенны и невосстановимы. Со стен все еще стекают капли. Промокшие, как губки, панели подвесного потолка отвалились и лежат на полу. Различные материалы, которые мы тщательно раскладывали по коробкам, плавают в воде. Потрясение чудовищное.

Мы ошеломлены, глаза полны слез. О какой работе может теперь идти речь? Нужно все чистить, все сушить, ждать эксперта и как-то начинать ремонт... Едва вернувшись из отпуска, мы оказываемся на вынужденном простое и... без дохода! К счастью, мы хорошо застрахованы, это спасает нас от разорения и закрытия ателье. Несколько месяцев спустя мы с радостью возобновляем работу...

Несмотря на этот вынужденный перерыв, наше имя остается на слуху и наша репутация не пострадала. В 2015 году, работая над открытием музея Ива Сен-Лорана в Марракеше, месье Пьер Берже на встрече по случаю выставки на авеню Марсо узнает, что я создала свою компанию, и предлагает мне повторить знаковые модели дома Saint Laurent. «Повторить» — то есть воссоздать один к одному, идентично, по оригинальным прототипам.

Можно ли вообразить большее счастье? Мадам Доминик Дерош по согласованию с месье Берже отбирает модели, которые будут нам доверены. И начинается невероятное приключение. Наша первая задача — настоящее детективное расследование. Взять производственные карточки, изучить их, расшифровывать оригинальные прототипы и, главное, найти те же ткани. Тоже непростая многоходовка! Некоторым моделям по сорок лет... Прошло много времени, какие-то ткани больше не существуют. Тогда мы должны убедить ткачей воссоздать некоторые знаковые ткани. Нужно найти пуговицы, пряжки для ремней, подвески... Захватывающие расследования, но иногда головоломные! Так, для жакета Saharienne 1967 года, несмотря на все поиски и многочисленные ресурсы, раздобыть металлические наконечники для шнурков нереально. В отчаянии я сообщаю месье Берже о тупике, в котором мы оказались. Но для него, кажется, нет ничего невозможного, он умудряется изготовить точные копии в Марракеше. Даже Жиль участвует в нашей авантюре, делая ярлыки, помещаемые внутри каждой модели.

Какая радость — воссоздавать эти легендарные модели! Какое удовольствие — видеть, как работали старшие закройщицы прежних времен! Какое счастье — снова дать этим образам жизнь! Бушлат, платье Mondrian, платье-bambara и многие другие...

В октябре 2017 года мы с Мартин и Жилем приглашены на открытие музея. Видеть свою работу выставленной на обозрение посетителей — еще одно новое ощущение... и еще один повод для гордости. Но, главное, для нас это замечательный способ отдать дань уважения Месье Сен-Лорану и добавить последнюю главу этой прекрасной истории. Радость, к сожалению, не без горести — месяцем ранее скончался месье Берже.

Мы пользуемся нашей поездкой, чтобы посетить парк Мажорель, чарующее место, которое так любил Месье Сен-Лоран. Я представляю его среди этих пейзажей из грез с Бетти Катру или Лулу де ла Фалез. Ах, если бы пейзажи и декорации могли говорить...

Месье Мэдисон Кокс, президент Фонда Пьера Берже — Ива Сен-Лорана, приглашает нас посетить виллу «Оазис». Виллу, где Месье Сен-Лоран так часто работал над коллекциями. Каждая комната, каждый элемент декора, кажется, рассказывает нам о Месье, его вкусах, его радостях, его страсти к совершенству. И чудится, что он — так близко, что вот-вот войдет в одну из комнат. Как не быть взволнованными?

А некоторое время спустя нас ждет другое прекрасное волнение. Нас с Мартин приглашают принять участие в выпуске Stupéfiant!, программы Леи Саламе на France 5. Тема — «Женщины Ива Сен-Лорана». И Доминик Дерош нашептала наши имена. Мы приходим в ателье на авеню Марсо, где журналистка предлагает поговорить о некоторых знаковых моделях, над которыми мы работали, и рассказать о наших отношениях с Месье Сен-Лораном. Снова погрузиться в эту историю, вернуться в эти места, увидеть студию, вспомнить этого человека, которого мы так любим, — взволновало меня сильнее, чем я ожидала.

Участвуя в этой телепрограмме, я осознаю, насколько была сопричастна истории. Более того, в последние годы со мной регулярно связываются авторы, журналисты, чтобы поговорить о том или ином модельере, его характере, манере работы... Но именно когда ко мне обращается мадам Мари-Луиза де Клермон-Тоннер из дома Chanel, чтобы организовать встречу с руководителем архивов, я действительно начинаю понимать, что означает мой профессиональный путь для нового поколения. Во время нашей встречи на улице Камбон, 31, я прошу разрешения пройтись по дому. Обуреваемая ностальгией, волнением и счастьем, поднимаюсь по большой лестнице. И снова вижу себя четырнадцатилетней, впервые входящей в этот дом и, конечно, не представляющей себе, какие приключения меня ждут. Если бы я могла поговорить с той девочкой-подростком, я бы сказала ей, что будет нелегко, но усилия не будут напрасны. Даже напротив...

Ноги приводят меня в бутик. Завязывается разговор с продавщицами. Да, я начала свою карьеру здесь. Да, я была старшей закройщицей у Карла. И да, я работала на Мадемуазель.

— Правда? Вы знали Коко Шанель? — спрашивает меня ошеломленная продавщица.

— Да, конечно!

После нескольких секунд изумления она робко спрашивает:

— Можно к вам прикоснуться, мадам?

Внутренне я улыбаюсь той маленькой Колетт четырнадцати лет...

Реакция продавщиц заставляет меня задуматься. Это правда, моя беззаветная преданность работе позволила мне часто оказываться там, где творилась история. Я была в доме Chanel, когда Мадемуазель скончалась. Участвовала в запуске дома Hanae Mori. Была рядом с Карлом в его первые годы. Пережила уход Месье де Живанши и явление британских дизайнеров, которые навсегда изменили мир моды. Была свидетельницей прощания Месье Сен-Лорана. Сегодня я курсирую между домами по всему миру, отдавая дань уважения Месье Сен-Лорану. О чем еще я могу мечтать?

В 2019 году, после четырнадцати лет существования Couture & Co Paris, мы с Мартин решаем, что полностью прожили наше приключение. И по взаимному согласию решаем закрыть наше маленькое предприятие, которое не знало кризиса. И хорошо, что мы это сделали... Несколькими месяцами позже пандемия навсегда изменила наше общество и еще больше ослабила мир высокой моды... Некоторые дома потеряли до 20 % своего оборота. Я слишком хорошо знаю эту профессию, чтобы понимать, сколько командам пришлось выстрадать.

Осознавая, что мне довелось знать золотой век, ныне ушедший, я еще раз благодарю жизнь за то, что она выбрала шитье, а не стрижку.

Потому что шитье подарило мне пятьдесят лет работы столь же страстной, сколь и увлекательной...

Огромная благодарность моему мужу Жилю. Без его поддержки и одобрения я бы никогда не написала эту книгу. Спасибо Сирилу и Сибеле.

Памяти Мартин Перес, которая сопровождала меня в последние годы нашей прекрасной деятельности.

Моя благодарность Кате Шапутье за ее бесценное сотрудничество при создании этой книги.

Спасибо Инес де ла Фрессанж, которая не забыла меня, несмотря на годы.

Спасибо Давиду Тебулю за кадры из его фильма «Ив Сен-Лоран, авеню Марсо, 5».

Вся моя признательность — Маите Ферраччи-Буфьер, а также Мари Барлуа за их доверие.

Аксессуар (accessoire) — термин, обозначающий все предметы, кроме одежды. Он включает в себя украшения, обувь, головные уборы, пояса, очки, сумки и т. д. Аксессуар может быть декоративным или функциональным.

Сметочный шов (bâti) — ручной шов, позволяющий выполнить предварительную сборку частей одежды. Сметочный шов легко распороть и удалить.

Блуза (blouse) — короткая туника из хлопковой или льняной ткани с разрезом спереди или без, обычно свободного кроя и плиссированная, или со сборками вокруг горловины, или по плечевому шву. Термин также используется в широком смысле для сшитых из легкой ткани предметов женской одежды для верхней части тела. Самая, вероятно, знаменитая блуза, дополняющая костюм, — Bettina от Юбера де Живанши.

Бушлат (caban) — короткое пальто с широкими рукавами и двубортным кроем. Это традиционная одежда, которую изначально носили моряки. Обычно темно-синего или черного цвета. Ив Сен-Лоран торжественно ввел его в мир высокой моды в 1962 году.

Манекен (для примерок) / раздевалка (cabine) — манекен, на котором дизайнер примеряет ткани и прототипы создаваемых моделей. В более широком смысле cabine также может называться комната, предназначенная для переодевания моделей и хранения прототипов в порядке их показа. Во время показа присутствует cheffe de cabine (старшая по раздевалке), которая распределяет модели или одевает манекенщицу для презентации клиентке. Кроме того, для моделей предусмотрено нечто вроде гримерки, где парикмахеры и визажисты помогают им подготовиться.

Канотье (canotier) — соломенная шляпа с плоской тульей и узкими полями, ставшая синонимом элегантности благодаря Коко Шанель, для которой она была культовым головным убором. В наши дни канотье для Chanel создаются в ателье дома Michel.

Синдикат (Палата) высокой моды (Chambre syndicale de la Haute Couture) — основан в 1910 году на базе первой Палаты, инициированной Чарльзом Фредериком Уортом в 1868 году. Наименование «от-кутюр» юридически защищено, и получение этого статуса относится к компетенции Контрольной и классификационной комиссии Couture Création, находящейся под контролем Министерства промышленности. Дома-члены Синдиката высокой моды соответствуют критериям, касающимся мастерства ручной работы, индивидуального подхода, графику презентаций коллекций, деятельности ателье (которые должны располагаться в Париже) и высочайшей творческой составляющей. Синдикат высокой моды также включает членов-корреспондентов, чьи ателье не базируются в Париже, но чья деятельность близка к деятельности великих кутюрье.

Коллекции высокой моды (Collections de Haute Couture) — созданные в начале 1930-х годов и организованные Синдикатом высокой моды Парижа (Chambre Syndicale de la Couture Parisienne), коллекции предназначены для презентации моделей от-кутюр клиентам и прессе на живых моделях. Эти показы мод проходят в Париже два раза в год, в январе и июле, по графику, установленному Синдикатом высокой моды.

Декатировка (décatir) — обработка ткани паром для предотвращения ее усадки или растяжения во время изготовления одежды. Для некоторых типов тканей также важно постирать их перед работой, чтобы избежать любой деформации или линьки.

«Золотой наперсток» высокой моды (Dé d’or de la Haute Couture) — премия «Золотой наперсток» была основана в 1976 году журналистом Пьер-Ивом Гилленом из газеты Quotidien de Paris. Будучи настоящим «Оскаром» в мире моды, она вручалась международными журналистами моды до 1994 года. Юбер де Живанши получал ее в 1978 и 1982 годах, Карл Лагерфельд — в 1986 году. Удивительно, но Ив Сен-Лоран ее так и не получил.

Драпировка (drapé) — техника работы с тканью, при которой материал укладывается свободными, мягкими складками, формируя объемный и пластичный силуэт.

Лицевая сторона ткани (endroit du tissu) — сторона ткани, которая будет видна на готовой одежде.

Изнаночная сторона ткани (envers du tissu) — сторона ткани, которая не будет видна на готовой одежде.

Сборка (montage) — соединение различных частей лекала.

Готовая одежда / прет-а-порте (prêt-à-porter) — совокупность предметов одежды, изготовленных не на заказ, но со стандартизированными размерами и производимых серийно (в противоположность уникальным изделиям от-кутюр).

Копирование лекала (relever) — перенос лекала на лист бумаги для внесения изменений.

Младшая мастерица (petite main) — ученица или начинающая швея, находящаяся под руководством закройщицы, ее помощниц и квалифицированных мастериц.

Помощница мастерицы (вторая рука) (seconde main débutante et qualifiée) — начинающая и квалифицированная швея. Работает в паре с квалифицированной мастерицей, выполняет небольшие работы: пошив рукавов, карманов, отделочных планок.

Мастерица (первая рука) начинающая (première main débutante) — изготавливает полностью такие изделия, как жакеты и юбки, с помощью квалифицированной мастерицы.

Мастерица (первая рука) квалифицированная (première main qualifiée) — самостоятельно и полностью изготавливает такие изделия, как жакеты, пальто, манто.

Помощница закройщицы (вторая по ателье) (seconde d’atelier) — выполняет раскрой по заказам, организует работу ателье, помогает и консультирует мастериц, а также помощниц мастериц.

Старшая закройщица (первая по ателье) (première d’atelier) — занимается организацией работы всего ателье, созданием макетов по эскизам кутюрье, примерками макетов у дизайнера; участвует в выборе тканей, в примерках у клиенток, сделавших заказ. Совершает поездки для презентаций коллекций, осуществляет продажи и проводит примерки по сделанным заказам.

Директор салонов (directrice des salons) — лицо в доме высокой моды, которое по предварительной записи принимает клиента, желающего приобрести модели из коллекции от-кутюр. Директор салонов консультирует клиента и сопровождает заказ на всех этапах: от снятия мерок закройщиком и промежуточных примерок до контроля за ручным исполнением в ателье и доставки клиенту. Также называется директором от-кутюр (directrice de la Haute Couture).

Модист(ка) (modiste) — человек, который изготавливает шляпы. Он также создает лекала по эскизу дизайнера.

Кристобаль Баленсиага открыл свой первый дом моды в Испании в двадцатилетнем возрасте. Осуществить это помогли мать, которая была портнихой, и одна богатая маркиза. Гражданская война в Испании заставила его переехать во Францию. В 1937 году он открыл на авеню Георга V свой дом высокой моды Balenciaga, который добился успеха благодаря безупречному, четкому и лаконичному крою. Кристиан Диор сказал о нем: «Он наш общий учитель», а Коко Шанель, обычно скупая на комплименты, признала: «Он единственный из нас, кто является настоящим кутюрье». Кристобаль Баленсиага всегда вдохновлял Юбера де Живанши, чьим наставником он был. А также в его доме стажировались Андре Курреж, Оскар де ла Рента и Эмануэль Унгаро.

Пьер Берже родился 14 ноября 1930 года в Сен-Пьер-д’Олерон в семье государственного служащего и учительницы. В восемнадцать лет он переехал в Париж, где очень быстро завел много знакомств в литературных, художественных, интеллектуальных и политических кругах. Он знакомится с Бернаром Бюффе и становится другом Франсуа Миттерана. Он встретил Ива Сен-Лорана в 1958 году, а в 1960-м решил помочь ему основать дом моды. Он собрал необходимые средства и оставался управляющим дома до 2002 года. Коллекционер, меценат, в свободное время писатель, Пьер Берже никогда не покидал мир искусства до своей смерти в 2017 году. В программе À voix nue на France Culture он признался: «Если бы меня не было, дома моды Saint Laurent не существовало бы. [...] Этот дом моды, очевидно, создал я, но я создал его для того, чтобы служить ему [Сен-Лорану], поэтому я организовал структуру дома так, чтобы она соответствовала его личности и его творчеству. Я с самого начала решил подчинить управление творчеству, а не наоборот».

Кристиан Диор родился в Гранвиле в 1905 году и вырос в счастливой, любящей семье. С самого раннего возраста он интересовался искусством, музыкой и рисованием. Молодой нормандец, окруженный друзьями, стал владельцем картинной галереи в возрасте двадцати трех лет. В 1938 году он освоил профессию модельера у Робера Пиге, а три года спустя попробовал себя в качестве дизайнера у Люсьена Лелонга. 12 февраля 1947 года он произвел революцию в мире моды своей первой коллекцией. Его линия платьев, названная Corolle, с очень выраженной талией и округлыми плечами, принесла ему мгновенный успех. Это было рождение New Look. Десять лет спустя он скоропостижно скончался от сердечного приступа, и его преемником стал совсем молодой Ив Сен-Лоран.

Жиль Дюфур: сотрудник Карла Лагерфельда, впоследствии создал две коллекции для дома Balmain, откуда был уволен. Пакита Пакуин в интервью для газеты Libération сказала: «Причиной стала футболка с надписью “Balmain b*tch”, разрисованная Андре, которую дом счел оскорбительной; именно из-за нее Жиля Дюфура выставили за дверь в одночасье. Клиентка Dior, возможно, и оценила бы его дерзость, но в Balmain такие номера не проходят». Впоследствии Жиль Дюфур основал собственный бренд. В настоящее время он работает на китайскую компанию Erdos.

Дом Гре: мадам Гре открыла свой дом моды в 1942 году. Ее известность и успех связаны с искусством античной драпировки. Родившаяся в 1903 году, Жермен Эмили Кребс начала обучение в 1924 году у Преме [25]. В 1937 году вышла замуж за Сергея Анатольевича Черевкова, известного как Гре. Она создала духи Cabotine, получившие мировое признание. Во времена финансовых трудностей, в 1984 году, дом был выкуплен Бернаром Тапи, который перепродал его двумя годами позже. В Les Échos ее внучка Анн Грэр сказала о ней: «Для эпохи, в которой Аликс Гре начинала, в середине 1930-х, она была очень современной! Решительная девушка с короткой стрижкой а-ля гарсон, не спешащая замуж… Она точно знала, что хочет сделать со своей жизнью, и ничто не могло ей помешать. Преодоление времени — одна из форм современности: некоторые картины сохраняют эту способность восхищать, несмотря на смены эпох. Такое же очарование действует перед загадкой платья, которое, кажется, не имеет возраста. Отсутствие излишеств, декларируемое создательницей, лишь способствует волшебству. Мадам Гре всегда думала о женщине, которая будет носить ее модели, о ее стати и элегантности, которые не являются пустыми словами».

Дом Лемарье (Maison Lemarié): основанный в 1880 году, является одним из последних в мире, работающих с перьями и цветами. Среди прочего он изготавливает легендарные камелии для Chanel. Дом Lemarié — это и уникальная швейная мастерская, которая создает сложные сборки, плиссировки, инкрустации и воланы по запросам самых крупных имен в мире моды. Лемарье стал Métier d’art дома Chanel в 1996 году.

Дом Массаро (Maison Massaro): с момента основания в 1894 году дом Massaro изготавливает обувь и сапоги высокого класса. В 1957 году дом создал для Габриэль Шанель двухцветные босоножки. Хотя в то время в моде были шпильки, Мадемуазель Шанель настаивала на небольшом каблуке высотой шесть сантиметров. Туфля, выкроенная из бежевой козьей кожи, удлиняла ногу, одновременно делая стопу визуально меньше благодаря черному атласному мыску. Так родилась классическая модель. С тех пор сотрудничество с домом Chanel никогда не прекращалось: туфли-лодочки из прозрачного пластика, украшенные босоножки, платформы из пробки, ботинки-гетры, каблуки, украшенные жемчугом.

Дом Мишель (Maison Michel): история дома Michel начинается с 1936 года, когда Огюст Мишель открыл свою мастерскую по изготовлению шляп по адресу Сент-Анн, 65, в Париже. В 1970-е годы дом Michel стал привилегированным партнером парижской высокой моды, переживавшей в то время свой расцвет. Для этого в мастерских была возобновлена работа на машине Weismann — старинной машине для сшивания тесьмы, которую модистки дома используют до сих пор. Воплощая исключительное мастерство и французскую роскошь, дом Michel вошел в состав Métiers d’art Chanel в 1997 году.

Нина Риччи (Nina Ricci) (настоящее имя — Мария Нийи) родилась в Турине в 1883 году. Вместе с единственным сыном, Робером Риччи, она основала дом моды в Париже в 1932 году. Она занималась творческой частью, а он управлял бизнесом и развитием. Кутюрье отдавала предпочтение качеству, а не экстравагантности, и покорила парижскую буржуазию. В 1945 году Робер Риччи создал Coeur-Joie — первые духи дома. В 1948 году его второй аромат с решительно современными для того времени пряными цветочными нотами, L’Air du Temps, стал одним из самых знаменитых в мире.

Филипп Вене (Philippe Venet) родился в Лионе в 1929 году. В четырнадцать лет поступил в ученики к Пьеру Куру, который имел эксклюзивную лицензию на создание моделей Balenciaga. Затем перешел в ателье Эльзы Скиапарелли, где встретил Юбера де Живанши. Он основал свой собственный дом моды в 1962 году и стал членом Синдиката парижской моды год спустя. Получил «Золотой наперсток» в 1985 году и прекратил деятельность своего дома в 1994-м, незадолго до того, как Юбер де Живанши ушел на пенсию.

Доминик Сиро (Dominique Sirop) родился в 1956 году, его мать была манекенщицей. Обучался у Ива Сен-Лорана, после чего поступил к Юберу де Живанши. Затем работал у Ханаэ Мори, прежде чем открыть свой собственный дом высокой моды. Юбер де Живанши хотел видеть его своим преемником во главе дома, но LVMH предпочел ему британского дизайнера Джона Гальяно.

Анна Винтур (Anna Wintour) родилась в 1949 году. Американско-британский редактор. Главный редактор американского Vogue с 1988 года, художественный руководитель Condé Nast с 2013 года, а также руководитель по контенту группы с 2020 года. Фильм «Дьявол носит Prada», в котором персонаж Мерил Стрип был во многом списан с нее, сделал ее известной широкой публике. Дочь главного редактора Evening Standard, Анна Винтур сделала первые шаги в моде в пятнадцать лет, работая продавцом в магазине. Позднее она стала модным ассистентом в Oz, Harpers & Queen, а затем в Harper’s Bazaar. Ее влияние с момента назначения на пост главы Vogue огромно как среди финансистов, так и среди дизайнеров. Она также является организатором MET Gala в Нью-Йорке, который ежегодно собирает самые крупные имена мира моды и шоу-бизнеса.

[24] Большинство определений взяты из Международного словаря моды под редакцией Лидии Камитис и Бруно Ремори. Издательство Les Éditions du Regard, 2005.

[25] По другим данным она проучилась три месяца в 1930 году.

Габриэль «Коко» Шанель, 1931

© Granger / ТАСС

Габриэль «Коко» Шанель, 1936

© Granger / ТАСС

Карл Лагерфельд, 1987

© ROLAND WEIHRAUCH / AP / ТАСС

Юбер де Живанши, 2014

Oscar Gonzalez / NurPhoto / ZUMA / ТАСС

Кэри Грант и Одри Хепбёрн, 1962

Pierluigi Praturlon / Mondadori Portfolio / Zuma / ТАСС

Джон Гальяно, 2011

Thibault Camus / AP / ТАСС

Александр Маккуин и Сара Джессика Паркер, 2006

Stuart Ramson / AP / ТАСС

Ив Сен-Лоран, 1959

© AP / ТАСС

[1] Традиционное разговорное название юной ученицы балетной школы, танцовщицы кордебалета Парижской национальной оперы. Здесь используется как метафора для описания раннего начала карьеры и постепенного восхождения с самых низов. — Прим. пер.

[2] В отличие от ателье-tailleur, где изготавливаются одежды строгого кроя, ателье-flou — ателье свободного кроя, в котором рождаются платья мечты. — Прим. авт.

[3] «Для танго нужны двое» (англ.). — Прим. пер.

[4] «У трех кварталов». — Здесь и далее примечания редактора, если не сказано иное.

[5] Автор путает последовательность событий: убийство Джона Кеннеди происходит 22 ноября 1963 года, тогда же Джеки была в розовом костюме, сделав его символом скорби. Роми Шнайдер же снималась в этом костюме в 1961–1962 годах в фильме Висконти.

[6] Simca (Société industrielle de mécanique et carrosserie automobile) — французская автомобилестроительная компания. — Прим. пер.

[7] Catherinette — это традиционное французское понятие, обозначающее девушку, которой исполнилось 25 лет и которая к этому дню (25 ноября, день святой Екатерины) еще не вышла замуж.

[8] Гризайль (фр. grisaille, от фр. gris — «серый») — разновидность росписи, выполняемая градациями одного цвета, хроматического или ахроматического (черно-белого).

[9] Богато украшенное праздничное одеяние.

[10] Фокю — маленькие подкладные подушечки.

[11] Карнет ATA (Carnet ATA / Admission Temporaire) — международный документ, который заменяет таможенную декларацию при перемещении товаров через таможенные границы государств и гарантирует уплату налогов и сборов.

[12] «Мадемуазель Дерьмо» / «мадемуазель Кака» (фр.). — Прим. пер.

[13] CGT (фр. Confédération générale du travail) — Всеобщая конфедерация труда. — Прим. пер.

[14] Liaut J.-N.Hubert de Givenchy: Entre vies et légendes. Paris: Grasset, 2000.

[15] «Никогда не объясняй, никогда не жалуйся» (англ.). — Прим. пер.

[16] Сайнета — маленькая легкая комическая пьеса испанского театра.

[17] «Мода — отстой» (англ.). — Прим. пер.

[18] «Этот человек, бл***, отобрал мою наивность» (англ.). — Прим. пер.

[19] «Givenchy повезло, что у них есть я» (англ.). — Прим. пер.

[20] Ревю — театральное представление из ряда небольших относительно самостоятельных драматических сцен со вставными эстрадными песнями, танцами, цирковыми номерами. Ревю соединяет в себе элементы оперетты, балета, театров кабаре и варьете.

[21] Литания — молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

Палилалия — стереотипное повторение фразы, слова, части слова два раза и более.

[22] Пруст М. В поисках утраченного времени // Сторона Германтов / Пер. Е. Баевской. М.: Азбука, 2020.

[23] «Совершенство по-французски» (фр.). — Прим. пер.

[24] Большинство определений взяты из Международного словаря моды под редакцией Лидии Камитис и Бруно Ремори. Издательство Les Éditions du Regard, 2005.

[25] По другим данным она проучилась три месяца в 1930 году.