— Виктория Александровна, задержитесь на пару минут, — строго и официально просит наш новый генеральный директор

Я сижу и не шевелюсь

И не моргаю

И не дышу

Смотрю перед собой, сцепив ладони под столешницей

Этого просто не может быть. наш новый генеральный просто однофамилец того, кто мне тридцать лет сниться в кошмарах

Да, просто так совпало: одинаковая фамилия, одинаковое имя, одинаковое отчество

И одинаковый маленький шрам от удара камня на виске. Он едва заметен, но я его вижу

Главы отделов с вежливыми прощаниями расходятся. Мужчины жмут руку новому генеральному директору, женщины кокетливо улыбаются и обещают удивить его новыми рекордами

А еще благодарят за то, что он спас нашу компанию от банкротства

Да лучше бы банкротство и безработица, чем опять сидеть в одном помещении с тем, кто доводил меня до истерик и из-за кого я люто возненавидела школу

Нет, это всё же не тот Соколов

Тот Соколов должен был в итоге сгнить в тюрьме или помереть в очередной драке за гаражами

— Хорошего вам дня, Демьян Аркадьевич, — лучезарно улыбается главная бухгалтерша Золотова Диана Александровна и исчезает за стеклянной матовой дверью

В конференц-зале остаемся только я и он: он в кресле у скругленного торца длинного овального стола, а почти напротив. Сижу по левую сторону у дальнего окна

Во мне просыпается давно забытый страх. Ледяными камешками заполняет желудок до самого горла

Я чувствую его взгляд на своем профиле. Постукивает пальцами по столешнице и выдает:

— Выдыхай, а то ты сейчас копыта откинешь, Горошкина

Я медленно поворачиваю лицо к моему мучителю из прошлого и хочу сказать, что нам стоит вернуться к обсуждению рабочих моментов, но Соколов не позволяет мне и слова сказать

— Горошкина, это же ты? — усмехается новый генеральный директор

Всё-таки он. Соколов Демьян. Организатор всех жестоких кровавых драк после школы, страх учителей и мой личный палач

Я так и не знаю чем я провинилась перед ним в конце девятого класса, что в десятом и одиннадцатом он устроил мне самый настоящий ад, о котором я до сих пор со слезами вспоминаю

Мне так жалко ту испуганную тихую отличницу Горошкину, которой я была, что каждый раз от бессилия перед прошлым становится горько

Никто меня тогда не защитил от Соколова и его своры

— Да уж, Горошкина, — хмыкает, — Время тебя совсем не пощадило

Окидывает меня разочарованным взглядом и вновь смотрит в глаза:

— Почему ни на одной встрече одноклассников не была?

В карих глазах вспыхивают знакомые злые огоньки ненависти

— У вас будут ко мне вопросы как главному специалисту делопроизводства? — стараюсь говорить спокойно и отстраненно, но когда на носу поправляю очки, пальцы дрожат

— Уверен, — поддается в мою сторону, — ты сейчас разревёшься и уволишься, Горошкина. Ты такой же нюней и осталась?

— Емельянова, — тихо поправляю я Соколова, — не Горошкина, а Емельянова

— Только не говори, что тебя такую еще кто-то замуж взял?

Глаза начинает жечь

Неужели я и в сорок семь лет расплачусь перед мерзавцем Соколовым, которого время тоже коснулось сединой на висках?

Когда он прищуривается в ожидании, то в уголках глаз морщины становятся отчетливее и глубже и из-за этого в нем будто становится еще больше угрозы и опасности

Да, замуж меня взял милый и скромный парень Емельянов Николай, с которым мы познакомились на втором курсе в библиотеке

Но он умер. Пять лет назад от лейкоза

Я — вдова

Я думала, что пережила смерть мужа, но слова Соколова пробили мой панцирь, и я опять вспомнила моего Коленьку, который оставил меня

— Демьян Аркадьевич, — медленно проговариваю я и сжимаю кулаки под столешницей до боли в костяшках, — моя личная жизнь…

— Дай угадаю, — Соколову всё равно на мои попытки образумить его, — вышла замуж за какого-нибудь слюнтяя

Я не разревусь

И я не сбегу

И тем более не стану увольняться

А иначе Соколов будет прав: я осталась всё той же нюней, которую можно опять довести до истерики от скуки и посмеяться

— Мой муж был достойным человеком…

— Был? — Соколов перебивает меня и хмыкает. — Помер, что ли? Не выдержал такого счастья как ты, Горошкина?

Чудовище. Он как был чудовищем так им и остался

Годы не воспитали в нём мудрости. Не исправили его жестокость. Не научили сочувствию

Он всё такой же козёл, которого я всё также хочу бить по голове чем-нибудь тяжелым

Ненавижу его, и эта ненависть жила со мной все эти годы. Сейчас она опять разгорается с новой силой вместе с обидой, которая вот-вот польется из меня ручейками слёз

— Пять минут, — Соколов смотрит на массивные наручные часы на запястье, резко одернув манжет белой рубашки с платиновой квадратной запонкой, — ты уже продержалась без слёз, Горошкина, пять минут

На безымянном пальце вспыхивает золотой искрой кольцо. Вот так сюрприз. Соколов женат?

ЖЕНАТ?!

Серьезно?! Кто-то вышел за него замуж? Или он заставил? Наверное, заставил угрозами и шантажом. Бедная женщина его жена

Демьян поднимает на меня насмешливый тёмный взгляд:

— Ты удивляешь, Горошкина

И вот теперь он смеётся, раскачиваясь в кресле. Раньше раскачивался на школьном стуле, а теперь в кожаном кресле

Только смех стал ниже и с глубокой хрипотцой, которая поднимается будто аж из легких

— Вопросы ко мне, как к главному специалисту делопроизводства будут?

Соколов резко перестаёт смеяться. Не моргая смотрит на меня исподлобья, и сейчас я могу его сравнить лишь с бешеным бойцовским псом псом за секунду до атаки

Разорвёт на части

Этот взгляд меня преследовал в кошмарах все эти годы

— Повышение хочешь? — неожиданно спрашивает Соколов.

Я на секунду теряю дар речи

Я ожидала чего угодно, но не предложение повышения

— А куда вы денете Варвару Михайловну? — задаю я вопрос

— Какую еще Варвару Михайловну? — вскидывает бровь Соколов

— Начальницу отдела делопроизводства, — неуверенно говорю я. — Если мы говорим про мое повышение, то… я, выходит, займу место Варвары Михайловны…

— Господи, Горошкина, ты всё так же мямлишь, — Соколов цыкает и сердито откидывается на спинку кресла и резко повышает голос. — Ты можешь прямо ответить на вопрос?!

Я вздрагиваю, а он опять смеётся. Ему весело. Он опять издевается и ловит от моих неконтролируемых реакций садистское удовольствие

— Допустим, я хочу повышение, — отвечаю я

Чёрт!

Он подцепил меня на крючок. Мастерски вынудил принять правила его игры, итог которой я не могу предугадать

— Как думаешь, что я потребую? — с ухмылкой спрашивает

И у меня тут же в голове всплывают все эти сюжеты с начальниками и подчиненными, в которых уже на первых страницах творится такое непотребство, что при чтении краснеют даже самые смелые и отвязные женщины

Короче, я краснею

Наверное, Соколов этого и добивался, потому что он хмыкает

— Я думаю, что ты не угадала в своих предположениях, Горошкина, — цыкает Демьян и медленно поднимается из кресла

Похрустывает шейными позвонками и со вздохом распрямляет плечи:

— Я жду, когда вы проясните ситуацию

Обходит переговорочный стол, шагает мимо стульев в направлении меня. Походка вальяжная, расслабленная и уверенная. Соколов из тех, кто никогда не суетится и торопится

Даже из комнаты, охваченной пожаром, он выйдет неспешно и самодовольно, а огонь подождёт, пока Соколов не покинет помещение

Вот он подходит и резко за спинку разворачивает мой стул в свою сторону. Наклоняется, опершись руками о подлокотники и заглядывает в глаза

Терпкий густой парфюм с нотками острого мускуса накрывает меня мощной волной. Я задерживаю дыхание

Лицо Демьяна близко

Если бы сейчас кто-нибудь зашел, то подумал бы, что босс решил поцеловать подчиненную, но у Соколова никогда таких намерений не было и не будет

Он всегда нарушал мои личные границы тем своими физическим присутствием

Дергал за волосы, толкал, когда проходил мимо, зажимал в углу, чтобы налепит жвачку на волосы, душил, если я пыталась дать сдачи, а однажды плюнул мне в лицо и дал звонкую пощечину, когда я попыталась в отчаянии пнуть его между ног

И это была такая пощечина, что звон в ушах стоял несколько дней

Тогда я поняла, что давать сдачи себе дороже

— Помнишь моего отца? — спрашивает он строго и прищуривается

В его дыхании улавливаю нотки кофе и мятного леденца, и меня опять память отшвыривает, как он нахально чавкал жвачкой мне в лицо и говорил “Чо опять развесила нюни, горошкина? Сопли подбери и домашку мне сделай.”

— Какая же ты тугодумка, Горошкина, — Демьян тяжело вздыхает. — Ладно я повторю вопрос. отца моего помнишь?

— Не особо

Пару раз отец Демьяна появлялся в школе после кровавых и жестоких драк сына, в которых он бессовестно ломал носы, выбивал зубы и как-то раз в девятом классе помочился на избитого одиннадцатиклассника, который посмел его на перемене толкнул

Его отец в своих визитах в школу тоже отличался агрессивностью, наглостью и кричал директору, что его сын растёт нормальным мужиков среди соплежуев

А мать Демьяна… была тихой, незаметной и всегда за сына извинялась, но по итогу Соколов продолжал буйствовать и держать в страхе всю школу

Его хотели перевести, но его отец явился в последний раз в школу, заперся на несколько часов с директором в кабинете. После вопрос о переводе Соколова Демьяна не поднимался

Мои одноклассники шёпотом делились, что папа Демьяна устроил пытки директору. Лично я верила

— У него сегодня юбилей, — Демьян зевает и садится на соседний стул. — Ему будет восемьдесят

— Поздравляю, — отстраненно заявляю я и смотрю перед собой

— У него беда с головой, — потягивается. — Причём очень серьезные

— Я не удивлена, — тихо отвечаю я под нос

За моим шёпотом следует тишина. Я чувствую на моём профиле пристальный взгляд карих, почти черных глаз

— А ещё он умирает, — мрачно добавляет Демьян

Я вздрагиваю и поворачиваю лицо к Соколову. Неужели я сейчас увижу в его глазах человеческую скорбь и страх перед потерей близкого человека, но… нет

Нет в его злых глазах скорби

— Он меня уже достал, Горошкина, — кривит губы. — там него уже не мозги, а протухшее желе, но у него сегодня день рождения. Последнее день рождение и моему брату с его тупой женой пришла идея отпраздновать это день рождения в семейном кругу. Порадовать старика…

— А я думаю… что это очень мило… и грустно…

Демьян расплывается в жуткой и зловещей улыбке, от которой по спине прокатывается ледяной озноб. Понимаю, что мне стоило молчать

Я не моргаю

— Я так и думал, — он смеется, обнажая белые зубы. — Это же, можно сказать, божье провидение, Горошкина, что в этой шарашке, — он обводит взглядом переговорную и вновь смотрит на меня, — работаешь именно ты

— Я еще ничего не понимаю, Демьян… — пауза и добавляю его отчество, что очертить наши деловые отношения, — Аркадьевич

— Сегодня вечером ты сыграешь для моего отца его жену, — он хмыкает, — сыграешь для него мою маму

Поперхнувшись собственными слюнями, я кашляю и сиплю:

— Что?!

— У вас один типаж тихой и мягкой овцы, — поясняет Соколов Демьян и смотрит на меня не моргает. — А отец сейчас начал по ней скучать. Понимаешь? Никакого юбилея не выйдет, если сегодня рядом не будет его жены. Он будет орать, кидаться едой и требовать, чтобы немедленно привели его Марину. Будут попытки сбежать, но бегать он уже не умеет, поэтому раз за разом он начнёт падать из инвалидного кресла и с матами и угрозами ползти на поиски моей матери

Я не дышу

Не моргаю

Не шевелюсь

Демьян рассказывает сейчас мне какой-то ужастик с безумным стариком, который лишь перед смертью понял, что любил свою тихую овцу-жену

Или я опять ошибаюсь?

— А зачем он хочет искать твою маму?

— Чтобы придушить, — Демьян прищуривается, — за то, что посмела сбежать

— А она сбежала?

— Это официальная версия, Горошкина, — усмехается, а потом резко мрачнеет, — но ты не отвлекайся. Я не хочу опять видеть весь этот цирк и я не хочу, чтобы мои дети и мои внуки, тоже были свидетелем того, как обосратый дед в маразме, обещает всех порешить, если ему не приведут его Мариночку. Это всё же вопрос уважения, Горошкина. Понимаешь?

Я лишь сглатываю

— Нет, не понимаешь, — разочарованно качает головой. — Вот и мама моя тоже многого не понимала. Я же говорю, — он откидывается, — вы похожи. Ты отлично справишься с этой ролью

Он серьёзен.

Это не шутка

Демьян предлагает мне сыграть на юбилее для отца его маму. Это не розыгрыш

— Это будет моим подарком для папули перед его скорой смертью, — Демьян сидит широко расставив ноги. — Ты же, добрая душа, должна понимать как важно успокоить сердце сумасшедшего старика. Ты подаришь ему… — зловещая пауза, — прощение от жены

Я всё ещё не могу моргнуть. В горле пересохло, а в кабинете стало будто холоднее

— Хотя я сам в прощение не верю, — Демьян пожимает плечами, — но хочу себе немного упростить сегодняшний вечер

— Это какой-то абсурд. А как же другие? Они…

— Я думаю им очень понравится идея порадовать старика, который скоро отойдёт в мир иной. Все хотят свою совесть заткнуть и вину заглушить

— Это неправильно, — подытоживаю я и бесшумно поднимаюсь, — я не могу

Чую, что я зря отказываю Соколову Демьяну. Он может сейчас затаить на меня зло и даже если я уволюсь, то я всё равно пожалею

Не смогу найти работу. Это урод устроит мне травлю уже на профессиональном поприще за то, что не вписалась в его планы подарить отцу вечер с женой, которая по официальной версии сбежала

А не по официальной?

— Простите, Демьян Аркадьевич… но я не смогу…

Он смотрит на меня снизу вверх, немного прищурившись

Сейчас, вероятно, он начнёт закидывать меня угрозами и устроит шантаж, ведь он всегда так со мной поступал

Не дала списать контрольную, то жди потом на голове тарелку горохового супа из столовки

Но Демьян неожиданно широко улыбается:

— Понял, — улыбка становится еще шире, — найду другую жертвенную овцу на сегодня. Позвоню в театральное агентство. Там за деньги для папули устроят настоящее шоу. Можешь идти

Я застываю. В сомнении вглядываюсь в глаз Соколово, выискивая в них злую обиду и предостережение, что если я сейчас выйду, то пожалею

Но ничего не нахожу. Глаза холодные и пустые

— Правда, могу идти?

— Иди, — кивает

Осторожно подхватываю с пола мою сумочку. Двигаюсь медленно, будто перед голодным хищником, которого не хочу провоцировать на агрессию и жестокую атаку

Вешаю сумку на плечо, медленно разворачиваюсь на носках туфель и иду по направлению матовой стеклянной двери

— Горошкина

Резко останавливаюсь у двери и оглядываюсь

Демьян усмехается

— Всё-таки ты так и осталась Горошкиной, раз так и отзываешься на Горошкину. Никакая ты не Емельянова

Подловил

Поджимаю губы, нажимаю на ручку двери и выхожу без прощаний. Несколько шагов. Колени дрожат, ноги почти не держат, а на тело наваливается тяжелая слабость

Понимаю, что до лифта не дойду, поэтому на выдохе приваливаюсь в коридоре спиной к холодной стене

Делаю глубокий вдох и закрываю глаза

Напоминаю себе, что я уже давно не забитая школьница, а взрослая женщина, которая пережила смерть любимого мужа

В сумочке вибрирует телефон

Не открывая глаз, лезу внутрь, нащупываю смартфон и через секунду прикладываю его к уху

Тихо говорю:

— Слушаю

— Мам, — испуганный голос моего сына Бориса

Ему двадцать три и он себя до сих пор ищет в жизни

Несколько раз поступал в университет. Сначала на архитектора, потом он решил быть юристом, а затем его привлекла сфера программирования

Мне с ним было тяжело пока его отец болел, а после смерти и похорон я боялась, что сын совсем с катушек слетит

— Мам…

Я резко распахиваю глаза. Чую в голосе Бориса настоящий и не наигранный страх. Отталкиваюсь от стены спиной и спрашиваю:

— Что случилось?

— Дай сюда, — раздается вместо голоса сына мужской грубый тембр, — привет, мамочка

— Кто это?

— Тот, кому твой сыночка-корзиночка задолжал, — мрачно отвечает незнакомец. — и твой сыночка-корзиночка сказал, что ты деньги найдёшь

Из переговорной выходит Соколов и неторопливо проходит мимо. Меня не замечает, смотрит на экран своего смартфона, а там — какая-то блондинка с голыми прелестями

Провожаю его загнанным взглядом

— Ну что, мамочка, денюжки найдёшь? Хотя выбора-то у тебя нет, а то получишь сыночку в корзиночке по частям. В одной очень большой корзиночке, а то он у тебя разожрался, свинота.

Стою в комнате отдыха у кулера с водой и в очередной раз набираю номер сына, но он в очередной раз мне не отвечает

Холодные руки дрожат, на лбу выступила испарина, и я всё никак не могу выровнять дыхание

Прячу телефон в карман пиджака и делаю глоток холодной воды из пластикового стаканчика. Вода обжигает ледяным спазмом пищевод

Во что вляпался мой Борис? Во что?!

— Виктория Александровна!

Резко с хрустом сжимаю стаканчик, и вода выплескивается на пол

— Виктория Александровна!

Я напряженно оглядываюсь. Ко мне подходит младший менеджер Влада из моего отдела. Улыбается

Ей двадцать пять, полненькая, хорошенькая блондинка с ангельскими голубыми глазами, курносым носиком и пухлыми губами, которые она сегодня покрыла прозрачным блеском

— Вот вы где! — щебечет она, тоже подходит к кулеру, выхватывает из стопки новенький ребристый стаканчик из белого пластика, наливает воды на треть и разворачивается ко мне с хитрющей улыбкой. — О чем вы беседовали с нашим новым генеральным директором? Чего хотел от вас этот седой красавчик?

Моего сына обещали по частям сложить в большую корзину, и я буду вынуждена просить помощи у другого чудовища, которого я ненавижу всей мой маленькой и слабой душой

— Да, так… — отмахиваюсь я, пытаясь придать голосу безразличие. — Ничего интересного. Реструктуризация отдела

Влада подозрительно прищуривается. Её пухлые губы складываются в обиженную линию

— А почему он с вами обсуждал реструктуризацию нашего отдела, а не с нашей Варварой Михайловной? — в её голосе проскальзывают ядовитые нотки. — Она ведь у нас начальница отдела, не вы… Хотя вы давном етите на её место… Верно?

— Демьян Аркадьевич это обсудит и с Варварой Михайловной, — терпеливо вздыхаю я

Выкидываю пустой стаканчик в урну под раковиной. Пластик глухо стукает о металлическое дно. Хочу выйти, но любопытная и наглая Влада хватает меня за предплечье. Её пальцы цепкие и теплые

Она подается вперед, и я чувствую терпковатый запах её духов

— Ну скажите же, — переходит на восторженный шепот, — красавчик, да? — она расплывается в хищной, голодной улыбке. — Он такой… такой… матерый мужик… Аж мурашки…

— Влада, староват он для тебя, — тихо отвечаю я, пытаясь высвободить руку. — Он тебе в отцы годится

— Ну и что? — Влада не теряется, её ничего совершенно не смущаетв моих словах. — Да и зрелые мужики, такие как наш Демьян Аркадьевич, — она подмигивает мне, словно мы заговорщицы, — как хорошее, дорогое, выдержанное вино. И со мной все девочки согласны, все на него глаз положили

Она издает короткий смешок, делает новый глоток воды, смеется и прикрывает пухлой рукой губы

— Лишь бы не передрались мы, — игриво добавляет она, блестя глазами

Я смотрю на неё и проваливаюсь в прошлое. В школе все девчонки тащились от Соколова Демьяна: и в нашем классе, и в параллельном, и в младших классах

Даже ходили слухи, что молодая учительница рисования была в него влюблена, когда мы заканчивали одиннадцатый класс

А я его боялась. Боялась до дрожи в коленях, до ледяного пота на спине. Он был жестоким монстром, который унижал меня пощечинами, плевками в лицо, подножками и глумливым смехом

— Жаль только, что женат, — говорю я, надеясь остудить пыл Влады. — Неужели никто из вас не приметил кольцо на пальце?

Влада замирает с поднесенным ко рту стаканчиком. В её ангельских глазах вспыхивает неподдельное разочарование, а затем она медленно и недоверчиво моргает и как-то вся сникает

Влада вздыхает, залпом выпивает остатки воды, зло сминает стаканчик и швыряет в мусорку. Промахивается. Стаканчик падает на пол. Влада даже не наклоняется

— А чего ты хотела? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Мужики в его возрасте обычно женаты

Влада оглядывается на меня через плечо. Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах

— А ты смотри-ка, всё успела разглядеть, — тянет она с какой-то новой, изучающей интонацией. — Знаете, куда смотреть, да? Какая опытная женщина…

Я пожимаю плечами и выхожу из комнаты отдыха

Иду по коридору. Ноги ватные, внутри противная пустота и страх, который выедает все остальные чувства. Кусаю губы до боли, щелкаю суставами пальцев

Единственный, кто мне сейчас может помочь… это Демьян. Мысль дикая, абсурдная. Мой личный палач должен стать моим спасителем

Меня предупредили, чтобы я даже не думала обращаться в полицию, а то моему сыну отрежут сначала уши, а потом пальцы

Лифт поднимается медленно, с противным гудением. На табло загорается пятнадцатый этаж. Двери бесшумно разъезжаются, и я попадаю в пустую приемную

Растерянно оглядываюсь по сторонам в поисках Лизы. Но нигде её не нахожу. Стол секретаря пуст, монитор погашен

Делаю шаг

И слышу, как из-за приоткрытой двери кабинета Демьяна доносится приглушенный и смущенный смех Лизы

— Демьян Аркадьевич, пустите… Мне надо вернуться…

— Ох, если бы я знал, что здесь такая девочка работает… — низко рычит ей в ответ Демьян с бархатистыми нотками, — то я бы раньше купил эту богадельню… Так, Лизонька, — урчит он, как большой сытый кот, — покажи, что у тебя под блузочкой. Не стесняйся, малая, кусаться не буду… может быть…

Лиза опять смеется, а потом следует сдавленный и чуть удивленный стон

Похоже, Демьян её всё же укусил

Мне бы уйти. Дождаться, когда Демьян «покусает» и «полижет» Лизу во всех местах

Я не могу ждать. Там моему сынку готовятся уши отрезать с пальцами

Решительно шагаю к приоткрытой двери и одним возмущенным рывком распахиваю её настежь

На выдохе громко говорю:

— Демьян Аркадьевич! Мы должны вернуться к нашему… рабочему разговору!

Лиза сидит на коленях у Демьяна

Верхние пуговицы её блузки расстёгнуты, и я вижу край кружевного бюстгальтера. Её волосы растрёпаныю. Нюдовая помада на её губах безнадёжно смазана, контур поплыл, и я понимаю, что Демьян успел её засосал. Смачно, глубоко, по-хозяйски

Его правая рука скрыта под тканью блузки, и я вижу, как очертания его пальцев жадно и крепко сжимают правое “яблочко” Лизы.

Вторая рука Демьяна спокойно и тяжело покоится на её бедре

Господи

Этот козёл не изменился. Совсем

Сколько раз в школе я заставала его за тем же самым? Десятки раз. Он зажимал девчонок в пустых классах, в раздевалке, библиотеке, под лестницей…

И после таких случайных встреч мне всегда крупно прилетало

Потому что я, как он сам выражался, портила ему весь кайф своей унылой рожей

Я смотрю на него и сжимаю холодную металлическую ручку двери. В висках пульсирует кровь

Он медленно переводит на меня взгляд. Тяжёлый, тёмный. Веки чуть прищурены, ноздри раздуваются, а уголки губ дёргаются в едва сдерживаемой ярости.

Лиза вздрагивает, чувствуя мой взгляд. Она пытается приподняться с колен босса, дёргается в сторону, но Демьян одним резким движением возвращает её на место. Его рука уже не лежит на бедре, а сжимает его

— Я тебя не отпускал, — глухо, почти рычит он, глядя при этом прямо на меня

Лиза замирает. Её лицо вспыхивает густым, болезненным румянцем, она отворачивается, пряча глаза, и я вижу, как дрожат её ресницы

— Горошкина, — медленно, по слогам выплёвывает он мою фамилию, и его взгляд становится абсолютно пустым и холодным. — Закрой дверь с той стороны. Ты отвлекаешь меня от обсуждения с моим новым секретарём о её прямых обязанностях

— Но ведь Емельянова..

Демьян прищуривается ещё сильнее, на скулах играют желваки, и он цедит сквозь крепко стиснутые зубы, не сводя с меня глаз:

— Для меня она всегда будет Горошкиной

От его слов по моим плечам, груди, спине бегут холодные мурашки и оставляют после себя липкий озноб. Я сглатываю вязкую слюну.

Я почти готова бежать. Прямо сейчас. Не оборачиваясь. Если я для него навсегда останусь Горошкиной... то бедная я, но мой сын в большой беде

Я делаю шаг вперёд, захожу в кабинет и закрываю за собой дверь.

— Я никуда не уйду, — говорю тихо, но твёрдо, глядя прямо в потемневшие глаза Демьяна. В горле моментально пересыхает. — Это вопрос жизни и смерти

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Потом он медленно, с ленивой грацией вытягивает руку из декольте Лизы. Та вздрагивает, торопливо, трясущимися пальцами начинает застёгивать пуговицы. Демьян собственнически хлопает её по бедру и заглядывает в её раскрасневшееся, смущённое лицо

— Сбегай, милая, сделай мне кофе.

Лиза торопливо кивает, вскакивает с его колен и на носочках, суетливо поправляя узкую юбку на бёдрах, бежит к двери. На бегу она кидает на меня быстрый взгляд и закусывает губу.

Мы остаёмся одни

Демьян вальяжно откидывается на спинку кожаного кресла и неторопливо ноги на полированную столешницу.

— У тебя пять минут на вопрос жизни и смерти, — говорит он, поигрывая запонкой из белого золта на манжете. — Даже любопытно, что у тебя стряслось, Горошкина, за эти полчаса

Я делаю шаг к его столу, и моя решительность даёт трещину. Голос мой вздрагивает, предательски срываясь на сиплый шёпот

— Мне... мне не нужно повышение. — Я сглатываю, — мне нужны деньги

— Как тривиально, Горошкина, — он недовольно кривится, — деньги всем нужны…

Поможет ли он мне?

Не знаю, но кредит мне не одобрят, ведь после смерти моего мужа я по уши в долгах. Я хотела спасти Николая, но иногда даже деньги бессильны перед жестокой смертью.

— Мой сын в беде…

— Господи, ты ещё и сына родила, — Демьян вскидывает бровь, — Горошкина, даже думать не хочу, кто у тебя там в итоге получился…

Меня начинает тошнить

Но мне не к кому идти. Не к кому.

Проклятье! В мою жизнь опять вернулся страх и липкая беспомощность

— И сколько? — коротко спрашивает Демьян

— Десять… десять миллионов рублей…

— Десять миллионов? — спокойно переспрашивает Демьян

А мне от его спокойствия становится ещё страшнее. Если Соколов не удивляется, то дело — дрянь.

Я медленно киваю. Мне кажется, что от перенапряжения даже хрустят мои шейные позвонки

Демьян продолжает раскачиваться в кожаном кресле. Он не сводит с меня тяжёлого и изучающего взгляда

В его карих глазах горят дьявольские искорки, и я не могу понять — смеётся он надо мной или прикидывает, как выгоднее использовать моё отчаяние

Мне в его кабинете жутко неуютно

Белые стены, белая мебель, белый кожаный диван у стены.

Даже стеллажи с папками — и те белые, матовые. Ни одной лишней детали, ни одной фотографии на столе, ни одного сувенира. Только ноутбук.

Мне кажется, что я попала в операционную или в морг и Демьян отлично в этот холодный интерьер вписался

Демьян резко подаётся в мою сторону и встаёт. Кресло скрипит

Я дёргаюсь всем телом и отступаю на шаг назад.

Демьян коротко и презрително хмыкает.

Выходит из-за стола и начинает расхаживать вокруг меня. Медленно, вальяжно, заложив руки в карманы идеально сидящих брюк.

Я чувствую его взгляд кожей: он разглядывает меня с головы до ног, будто какую-то рабыню на невольничьем рынке. Оценивает товар. Прикидывает цену

— Наличными запросили? — спрашивает он, останавливаясь у меня за спиной

Я торопливо качаю головой. Оглядываюсь через плечо. Он стоит в полуметре от меня и прищуривается. Я почти не дышу

— Мне дали инструкцию, — с усилием выталкиваю я воздух из лёгких

Лезу трясущимися пальцами в карман пиджака. Выуживаю мятый, сложенный вчетверо листочек. Протягиваю его Демьяну. Рука дрожит в воздухе, и я ненавижу себя за эту дрожь

Он же всё видит и наслаждается каждой секундой моего страха и обречённости

— Несколько криптосчето, — говорю сипло, не узнавая собственный голос. — Заппросили сумму частями на разные счета

Демьян выхватывает листок из моих пальцев. Бумага тихо шуршит, когда он раскрывает её. Он недовольно и коротко выдыхает

Он делает ещё один шаг ко мне

Я неосознанно, машинально пячусь от него к столу. Демьян поднимает взгляд от бумажки. Несколько секунд испытующе смотрит на меня исподлобья

А потом скалится в улыбке:

— Боишься, Горошкина?

Я не осознаю своих реакций. Просто коротко киваю и замираю

— Это ты правильно делаешь, — скалится он ещё шире. Мне кажется, что сейчас он вопьётся мне в горло, как голодный вампир. — Всё-таки в школе я тебя научил страху, да?

— Научил, Демьян, — едва слышно признаюсь я

И прикусываю язык. Отвожу взгляд

Я назвала его только по имени без отчества и вышло слишком интимно, слишком покорно… слишком по-горошкински

В ушах шумит кровь.

Демьян ещё несколько секунд изучает моё лицо. Я чувствую его липкий и осязаемый взгляд на своих щеках, на губах, на шее. Потом он возвращается к инстуркции, которую я торопливо записала со слов незнакомца, обещавшего убить моего сына

— Ох уж эти технологии, — вздыхает он и складывает листок обратно вчетверо. — Напридумывали всякого дерьма лишнего… Раньше в сумках возили выкупы, а сейчас… крипта…

Я смотрю на его руки. Крупные, сильные, с коротко подстриженными ногтями и четкими суставами. На фалангах растут седые волоски

— В театральном агентстве за то, чтобы сыграть мою мамулю перед моим папулей в маразме, — Демьян прячет инструкцию в карман брюк. — Просят за три часа пятьдесят тысяч

Я перевожу на него отчаянный взгляд

— За три пятьдесят тысяч, — повторяет он и расплывается в жуткой, надменной улыбке. — И я уверен, что если я накину несчатсной актрисульке ещё тысяч пятьдесят, то она согласится даже переспать с моим отцом. Итого, — он клонит голову немного набок, — за подарок папуле с расширенными услугами — сто тысяч

Усмехается невесело и разочарованно

— А ты, — он вновь подаётся в мою сторону, и его лицо теперь очень близко к моему, — ты, Горошкина, себя оценила в десять мультов

Я вижу каждую тонкую морщинку в уголках его глаз, каждую пору на лбу.

— Вот это у тебя самомнение, Горошкина, — он издаёт короткий смешок. — Вроде бы скромница и серая мышь в уродливых очёчках, а запросы…

— Демьян, — всхлипываю я обречённо и перебиваю его. Глаза начинает жечь, но слёз нет. — Они его убьют. У тебя же у самого дети есть и внуки

Демьян кривится, словно я сказала какую-то глупость

— Мои дети знают, — выдыхает он мне прямо в лицо. Я чувствую тепло его дыхания, и меня подташнивает от запаха ментола. — Что если они встрянут в подобную историю, то я их потом сам расчленю и скормлю бездомным собакам. Мои дети знают, что вот так меня позорить нельзя

— Мне больше не к кому обратиться, Демьян, — шепчу я сипло. Голос срывается, превращаясь в хрип. — Я пришла к самому дьяволу

О резко отстраняется. Отходит на несколько шагов и встаёт у панорамного окна, за которым грустит пасмурный день

Демьян стоит, сунув руки в карманы брюк, и задумчиво смотрит поверх высоток. Свет из окна падает на его профиль, очерчивает резкую линию челюсти, тени под скулами и глазами, седину на висках.

Слишком опасно он затих. Понимаю, что я серьёзно встряла со своей просьбой помочь мне с деньгами

— Демьян, — повторяю я его имя как заклинание.

Как молитву. Как проклятие. Как предсмертное последнее слово

— На колени, — коротко приказывает он и даже не смотрит на меня. — Повторять не буду.

Скатываются две крупные горячие слезы унижения

Во мне не осталось ни капли гордости

Я прекрасно знала, что Демьян за десять миллионов будет унижать и давить меня. Знала и все равно пришла. Так что, нечего удивляться его приказу

Демьян стоит у окна и продолжает смотреть на пасмурное небо. Спина прямая, руки в карманах. Даже не оборачивается

Делаю глубокий вдох и выдох, а затем медленно опускаюсь на колени

Сначала опираюсь на правое колено. Потом опускаю левое, а Демьян так на меня и не смотрит

Молчу. Смотрю на его широкую прямую спину и жду приговора. Ниже падать мне некуда

Оказывается, в школе я не достигла дна. Достигла дна я сейчас спустя тридцать лет. Он добился своего. Окончательно лишил меня достоинства.

По лицу катятся новые слезы, и Демьян наконец оглядывается. Хмурится и выдерживает паузу в несколько бесконечных секунд, наслаждаясь моим унижением. Я вижу это в его глазах, в том, как чуть дрогнули ноздри, как приподнялся уголок рта

А затем неторопливо подходит. Останавливается в шаге от меня

Я смотрю на его туфли. Черные, дорогие, с отполированным носком. На них нет ни пылинки.

— На меня смотри, — следует тихий приказ.

Я сглатываю и медленно поднимаю лицо

Наши взгляды встречаются

Демьян криво усмехается левым уголком рта. Прищуривается, как тогда, в школе, перед тем, как толкнуть в стену и сказать, что я шмара позорная

— А теперь умоляй меня, Горошкина

Я знала, что иду просить помощь у дьявола. Знала.

Выдыхаю через нос и дрожащим голосом говорю:

— Я умоляю тебя, Демьян..

Не моргаю и взгляда не отвожу

— Спаси моего сына

И в этот момент дверь в кабинет открывается. Лиза заходит с подносом в руках. На подносе дымится чашка кофе, запах которого заполняет кабинет. Она замирает на пороге, настороженно смотрит в мою сторону

Я не дергаюсь. Не пытаюсь встать, ведь уже поздно дергаться и поздно прятаться

Лиза переводит взгляд на Демьяна, потом опять на меня. Ее пухлые губы приоткрываются. Глаза расширяются

— Неси сюда, — властным жестом Демьян подзывает ее к себе

Он не сводит с меня взгляда

Лиза на носочках, тихо на цыпочках подплывает к нему. Я слышу только легкий шелест ее юбки. Она вновь кидает на меня растерянный и испуганный взгляд и протягивает поднос Демьяну

Тот ловко подхватывает чашку за фарфоровое ушко. Делает глоток кофе, продолжая внимательно вглядываться в мои глаза

Лиза задерживается на секунду, а затем так же бесшумно исчезает за дверью. Она своей женской чуйкой понимает: сейчас лучше не вклиниваться между нами.

Но я знаю, что теперь по офису пойдут слухи. Лиза не сможет сдержать язык. Конечно, воспользуется этой ситуацией, чтобы мне отомстить за то, что я застукала ее на коленях Демьяна

Мне все равно.

— Запомни этот момент, Горошкина, — Демьян делает еще глоток кофе. — И вспомни о нем, когда увидишь сына

Он вальяжно проходит к столу, опускается в кресло. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу. Чашка в его руке кажется игрушечной. Она слишком маленькая для его крупных ладоней

Я закрываю глаза.

— Денег я тебе не дам

Я распахиваю глаза. Возмущенно смотрю на него и не могу ни слова сказать. Только задыхаюсь

— Я в игры с шантажом не играю, — поясняет он строго. — Я найду твоего сына. И найду того, кто решил поиграть в мамкиных гангстеров. Найду. Но ни копейки не дам

Он прищуривается с хищной угрозой.

— Я не тот, кто разбрасывается деньгами

Я поднимаюсь на ноги

Ноги затекли, колени ноют. Движение выходит неловким, дерганым. Когда делаю разъяренный шаг, то спотыкаюсь о собственные туфли, но не падаю. Ловлю равновесие в последний момент

Хоть за это спасибо

— Должны же быть хоть какие-то границы твоего козлячества! — рявкаю я на Демьяна, забыв, кто он такой. Забыв все. Забыв, что нас связывает. Забыв страх

— Я тебе сказал. Я найду твоего сына

Демьян со стуком отставляет чашку на стол,но не рассчитывает силу. Часть кофе выплескивается через край. Темная жидкость растекается по белой столешнице.

Я понимаю: он в сильном гневе

— Найди живым, — выдыхаю я судорожно, вглядываясь в его черные глаза. Воздух застревает в горле. — Ты должен найти его живым

— Я найду его живым, — Демьян кивает

— И невредимым, — шепчу я

Демьян не сводит с меня глаз.

— Найду целым и невредимым. Обвяжу ленточкой и вручу тебе в твои заботливые ручки

На меня резко накатывает волна слабости

Такая сильная, что ведет в сторону. Пол уходит из-под ног. Я пошатываюсь, отступаю, отворачиваюсь от Демьяна и закрываю нижнюю часть лица дрожащей ладонью

— А ты готовься, Горошкина, радовать сегодня вечером моего отца-маразматика, — Демьян недовольно вздыхает. — Я попрошу жену, чтобы приехала и ввела тебя в курс дела

Застываю. Резко оборачиваюсь

— Жену?

— Именно, — Демьян равнодушно и отстраненно кивает. — Она тебя подготовит к сегодняшнему вечеру. — А теперь иди. Ты меня утомила

Я стою. Ноги не слушаются.

— Иди, Горошкина, — повторяет он жестче

Я делаю шаг к двери.

— И позови Лизу обратно, — безразлично говорит мне в спину. — Мы с ней не закончили.

Варвара Михайловна, начальница отдела, что-то бубнит себе под нос, перебирая бумаги. Влада красит губы перед маленьким зеркальцем, то и дело бросая на меня колючие взгляды

Остальные сотрудники отдела делают вид, что работают. Кто-то шелестит отчётами, кто-то клацает мышкой и грустно смотрит в экран

Я вдруг отчётливо слышу чёткий и беспощадный звук каблуков за дверью нашего кабинета. Это зловещее цоканье приближается

Я замираю

Дверь в наш отдел распахивается без стука и входит она… жена Демьяна

Я понимаю это сразу без лишних вариантов и без сомнений

Она входит так, будто это не отдел делопроизводства средней руки, а её личная гостиная

Будто она здесь хозяйка. Владелица. Императрица. Римская рабовладелица, заглянувшая проверить своих рабов

В нашем кабинете мгновенно становится тесно. Воздух будто густеет от её присутствия

Она останавливается на пороге. Медленно, по-хозяйски окидывает помещение взглядом. Скользит глазами по моим коллегам, по стопкам бумаг, по пыльным фикусам на подоконниках. Брезгливо кривит губы

И я не могу отвести от неё взгляд

Она потрясающая. Нет, не так… Она — безупречная

Светлые, пшеничные волосы собраны в тугой, идеально гладкий пучок на затылке. Ни одного выбившегося локона, ни одной неровности, ни одной торчаще волосинки. Лицо с правильными, чёткими пропорциями: точеный нос, высокие скулы, чёткая линия челюсти. Ни единого изъяна на коже

Тон — едва заметный, будто его и нет, только подчёркивает естественную бархатистость кожи. Ресницы чуть тронуты тушью

Глаза — серые и абсолютно равнодушные

На ней строгий, но очень женственный брючный костюм цвета темный беж. Пиджак с широкими, чуть завышенными плечиками сидит идеально, подчёркивая тонкую талию. Рукава небрежно закатаны, открывая изящные запястья. На правом надет внушительный золотой браслет-цепь

Он тяжёлый, массивный, но на её руке смотрится изысканным украшением, а не кандалами

Она делает несколько шагов вглубь кабинета

Каблуки её туфель вновь отбивают четкий стук

Наш отдел замирает

Сотрудники переглядываются в полном недоумении. Кто-то перестаёт дышать. Влада застыла с открытым тюбиком помады. Варвара Михайловна замирает за своим столом в конце кабинета

Гостья останавливается ровно посередине кабинета. Делает зловещую паузу, обводя всех ледяным взглядом и строго командует:

— Все немедленно встали и вышли

Тишина

Никто не шевелится

Она вновь медленно и внимательно проходит взглядом по лицам сотрудников

— Кроме... — она делает паузу и чеканит, — Горошкиной. Кто из вас Горошкина?

Наташа, одна из наших менеджеров, тихо, растерянно шепчет:

— У нас нет Горошкиной..

Её взгляд продолжает скользить по лицам и вдруг наши глаза встречаются

— Я Горошкина, — говорю с напряжением в голосе. — В девичестве

Она смотрит на меня ещё несколько секунд. Оценивает

— Ну вот, — она переводит взгляд на остальных и делает небрежный жест рукой, будто отгоняет мух. — Все, кроме тебя, быстро вышли. В темпе

Варвара Михайловна привстаёт со своего места. Её лицо наливается румянцем гнева. Она строго щурится на гостью:

— А вы, простите, кто?

Жена демьяна делает ещё несколько медленных, грациозных шагов. Поворачивается к Варваре Михайловне. Смотрит на неё сверху вниз

— Я, милочка, — в её голосе проскальзывают нескрываемые нотки презрения к Варваре Миахйловне, — жена вашего нового генерального директора

Варвара Михайловна открывает рот, но гостья не даёт ей и слова сказать. Она поднимает изысканный, ухоженный палец и грозит им моей начальнице

— И я не советую со мной сейчас спорить и действовать мне на нервы. Я такое не прощаю

Повисает тяжёлая пауза

Варвара Михайловна багровеет ещё сильнее. Я вижу, как у неё дёргается глаз. Она хватает со стола папку, сжимает её так, что бумаги жалобно хрустят

— Не, ну это уже совсем хамство, — бурчит она себе под нос, но достаточно громко, чтобы все слышали. Она распрямляется во весь свой невеликий рост. Бросает злой, испепеляющий взгляд в мою сторону

— То сначала меня подсидеть хотят и с этим самым генеральным директором секретничают против меня, — шипит она, — а теперь из моего же отдела меня и выгоняют!

Она торопливо семенит к выходу, на ходу одёргивая ворот своей цветастой блузки. Остальные сотрудники молча, как нашкодившие школьники, встают из-за столов и покорно тянутся за начальницей

Влада на выходе тайком оборачивается на жену Демьяна. В её взгляде вспыхивает зависть и восхищение

Дверь закрывается. Мы остаёмся одни с той, кто родила Демьяну детей..

— Что же, давай посмотрим на тебя, — говорит она с негодующей усталостью.

Сижу, молчу и не спускаю взгляда с жены Демьяна. Пытаюсь прочитать её, что за человек передо мной. По её внешнему виду, по её ауре, по этой королевской я делаю неутешительные выводы

Ко мне заявилась не добрая, милая женщина, с которой я могла бы подружиться за чашкой чая. Ко мне явилась высокомерная, холодная стерва, которая, вероятно, за всю свою сознательную жизнь сожрала не одного врага

Хотя чему я удивляюсь?

Только такая могла выжить рядом с Демьяном. Только такая могла сохранить разум и твёрдую память будучи в браке с моральным инвалидом.

Как говорится, в волчьей стае выживают только волки

Жена демьяна делает несколько уверенных шагов к моему столу. Останавливается. Окидывает меня изучающим, пристальным взглядом. С головы до ног. Медленно, будто я экспонат в музее. она тоже сейчас читает меня и тоже, наверное, делает неутешительные для себя выводы

Она скрещивает руки на груди. Поджимает губы. Несколько секунд молчит и приказывает:

— Поднимись, будь добра. Хочу на тебя посмотреть со всех сторон

Для убедительности она делает ленивый, небрежный жест ладонью, показывая, что я должна встать и покрутиться. Золотой браслет на ее запястье красиво играет желтыми переливами

Во мне закипает глухое раздражение, но я его сглатываю. Напоминаю себе: она жена Демьяна и она пришла помочь мне сегодня спасти сына

— Меня зовут Вика, — говорю я, поднимаясь на ноги

Она щурится и снисходительно хмыкает

— Вот честно, — мне глубоко фиолетово, как тебя зовут. Да и сегодня ты для меня не Вика, а Марина. И даже... — она криво усмехается, — мама.

Я выхожу из-за стола. Встаю перед ней. Медленно, чувствуя себя полной дурой, поворачиваюсь вокруг своей оси

Она смотрит. Оценивает и молчит

Я заканчиваю оборот и вновь смотрю в её равнодушные серые глаза

— Если я для вас сегодня мама, — тихо спрашиваю я, — то мне бы, наверное, стоило знать, кто вы для меня

Она медленно, с лёгким недовольством моргает

— Дашуля, — цедит она сквозь зубы. — Я для Марины была Дашулей.

В её глазах на мгновение вспыхивает резкое отвращение, которое чувствую кожей.

— А Демьян Аркадьевич? — решаюсь спросить я тихо. — Кем он для мамы был?

— Демьян Аркадьевич, — она усмехается, и в этой усмешке проскальзывает женская ревность, — был для неё Чертёнком

Я недоверчиво пересматриваю:

— Чертёнок? Так его называла мама?

— Да

Она медленно кивает, не сводя с меня внимательного взгляда

— Чёртёнок и Дёмушка, — добавляет она. И поднимает указательный палец вверх. — Но важно… Дёмушкой он был только в те моменты, когда она злилась на него или обижалась

Я мысленно примеряю эти ласковое “Чертёнок” и “Дёмушка” к тому чудовищу, которое тридцать лет назад плевало мне в лицо и давало пощёчины. К тому, кто сегодня приказал мне встать на колени

Хотя...

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Я тоже грешила ласковыми прозвищами для сына. Боренька. Боська. Мой маленький зайчик, сыночек… А сыночек встрял в какую-то криминальную историю

— Там ещё будет Глебушка и Адамушка, — устало вздыхает Дарья

Я вопросительно смотрю на неё

— Младшие братья Демьяна, — поясняет она. — Глеб и Адам

Точно. У Демьяна же было два младших брата, но я мало что о них слышала и знала. Глеб вроде учился на класс младше нас, а Адам ходил в другую школу

— Поняла? — Дарья смотрит на меня испытующе

— Да, — киваю я

Она неторопливо обходит меня по кругу. Вновь встаёт напротив. Протягивает руку к моему лицу и бесцеремонно снимает очки

Я промаргиваюсь, жмурюсь от непривычки, а потом открываю глаза

Жена Демьяна приближает своё идеальное лицо к моему. Её глаза сканируют каждую мою чёрточку, каждую морщинку, каждую пору на лице

— Есть что-то общее с Мариной, — задумчиво хмыкает она. — Не скажу, что внешне вы похожи. Но... — она прищуривается, — настроение от тебя похожее. Как от Марины

Она возвращает мне очки. Я нацепляю их обратно, чувствуя себя голой без них

Дарья постукивает пальцем по подбородку, продолжая разглядывать меня

— Знаешь, — говорит она задумчиво, — я таких женщин не особо люблю

Она прищуривается. И выдаёт:

— Марину хоть и все считали милой и ласковой дурочкой, — её голос становится чуть тише, интимнее, — но дурочкой она никогда не была

Пауза

— Марина была та ещё стерва.

Она цыкает и безо всякого стеснения, выдвигает из-за соседнего стола крутящееся кресло. Плюхается в него. Закидывает ногу на ногу и смотрит на меня снизу вверх, презрительно и оценивающе

— Милая, добрая, слезливая, — Дарья расплывается в зловещей улыбке, — а вертела Аркадием направо и налево

Она делает паузу, смакуя следующую фразу:

— Милая наивная овечка женила на себе льва

Я молчу. Перевариваю информацию

— Ну... — мой голос звучит неуверенно даже для меня самой, — может быть, он её заставил? Вынудил?

Дарья холодно смеётся.

— Да я тебя умоляю, — отмахивается она. — Такие мужчины, как Аркадий, прекрасно знают, на каких женщинах выгодно жениться. И прекрасно осознают, какие женщины укрепят их семью и благополучие

Она качает головой. Серьёзно, без тени улыбки

— Нет. Аркадий не заставлял Марину быть его женой

Она кривится. В её голосе проскальзывают неприязненные нотки:

— Но она мастерски играла бедную и жертвенную овцу, которую все кругом обижали

Цокает языком

— А потом и вовсе сбежала. Десять лет назад

Она неодобрительно поджимает губы

— Сбежала в тот момент, когда Аркадий был особенно слаб и уязвим. Когда ему врачи поставили нехороший диагноз. И смысл этого побега на старости лет? Напоследок решила подгадить мужу и детям и вновь быть бедной несчастной. И если никто не понял этого, то цель была одна, — она мрачно прищуривается, — рассорить сыновей с отцом. Наказать его, унизить…

Я слушаю и у меня начинают волосы шевелиться от этой семейки.

Я замираю

— У них, конечно, были своеобразные отношения, — Дарья вздыхает и начинает медленно покачиваться в кресле.

Туда-сюда. Туда-сюда

Я возвращаюсь за свой стол, сажусь. Открываю ежедневник и машинально рисую на полях какую-то схему “Доминант-жертва-месть”.

— Попробую объяснить, — говорит Дарья

Я поднимаю напряжённый взгляд и задерживаю дыхание

— Аркадий, конечно, в маразме, — она чеканит слова, будто читает лекцию, — но он скучает не просто по бабе-мямле рядом. Он скучает по этим извращенным токсичным отношениям, где он через унижение и власть сам приходит к подчинению женщине.

Я едва слышно, растерянно выдыхаю:

— Всё очень сложно и запутано

— Ну, элементарно, моя дорогая, — фыркает Даша. — В громкой ссоре раз в месяц придушил, накричал, дал пощечину… она испугалась, расплакалась, убежала, а потом он, например, ночью, когда она заснула, сидит перед кроватью на коленях и целует ее ладони.

— Я… не знаю, что сказать… кроме того, что это страшно…

— Марине нравилась эта игра, — Даша прищуривается, — она прожила с Аркадием до шестидесяти пяти лет.

— Но в шестьдесят пять лет сбежала? — сглатываю я и вспоминаю слова Демьяна, — по официальной версии, а не по официальной?

— Есть только версия о том, что Марина сбежала, — строго отрезает Дарья. — Поняла

Мне остается только кивнуть. Закрываю ежедневник. Дарья вдруг резко распрямляется в кресле. Смотрит на меня напряжённо, прищурившись

— Значит, Горошкина в девичестве... — тянет она задумчиво. — Что-то знакомое..

И вдруг её глаза расширяются

— Ты что, — она не моргает, — его одноклассница?

Я молчу дальше

— Да, — она медленно кивает собственным мыслям. — В школьном альбоме Демьяна... да-да..

Она прищуривается ещё сильнее, и мне становится морозно

— Это твоя фотография на школьной виньетке была зачеркнута..

В её взгляде вспыхивает холодное предостережение и жгучее подозрение

— Вот так сюрприз, — выдыхает она.

И вновь я в переговорной

Только теперь я сижу во главе длинного стола. Стеклянная столешница холодит локти, а кресло кажется слишком глубоким и неудобным

Рядом со мной стоит Дарья. От нее пахнет холодной роскошью: свежий ландыш и тонкие нотки влажного камня.

Её отстранённый взгляд устремлен на мужчину, который сидит по левую сторону от меня

Он почти копия Демьяна. Почти

Тот же разворот плеч, та же массивная фигура в идеально сидящем пиджаке, но лицо чуть мягче: овал плавный и спокойный.

В нём нет той хищной, звериной заточенности, которая есть в Демьяне. Он красивый, и эта красота флегматичная и породистая. Седины в темных коротких волосах не так много, только виски тронуты серебром

Это Глеб. Средний из трёх братьев

— Спасибо, что приехали, — произносит Дарья, и её голос сочится наигранной вежливостью. — Я сама немного в шоке

Глеб на меня не смотрит. Его взгляд направлен на потолок из белой матовой плитки. Он сердито, с хрустом, поправляет ворот белой рубашки и раздражённо разминает шейные позвонки. Я слышу сухой щелчок

Я сглатываю вязкую слюну и сама не узнаю свой голос, когда тихо, почти про себя, говорю:

— Глебушка…

Я же должна уже вживаться в роль трёх сыновей. Господи, я-то с одним сыном не справилась, а тут сразу трое

Медленно Глеб поворачивает ко мне лицо. Его глаза, тоже карие, но чуть светлее чем у Демьяна и без дьявольского огонька, с угрозой прищуриваются, но в этом взгляде нет ненависти.

Только холодное недоумение

— Милый, — раздается тихий, мягкий шепот справа от Глеба

Женщина, которая сидит рядом с ним, касается его руки. Её пальцы тонкие, унизанные массивными кольцами, ложатся на его запястье:

 — Так тебя мама называла

Это Анастасия. Жена Глеба

Ей тоже за сорок. Рыжеватые волосы уложены в лёгкие, небрежные локоны, которые падают на плечи. Они переливаются медью и золотом под светом ламп.

У неё светлая, чуть прозрачная кожа, а на переносице и скулах проступают легкие, бледные веснушки. Она совсем не похожа на Дарью. В ней нет ледяной скульптурности. Она кажется… живой и испуганной?

Или она только играет? Я тут никому не верю

Глеб криво усмехается, но руку не убирает. Наоборот, накрывает ладонь жены своей. Жест собственнический и… защищающий

— Мама, — цедит он мне сквозь зубы и криво усмехается.

Я чувствую, как под его взглядом у меня немеют кончики пальцев. Холодок пробегает по спине, но я заставляю себя улыбнуться слабо и вымученно. Так, как, наверное, улыбалась его мать, когда её обижали сыновья или муж

— Сынок, — выдыхаю я

Глеб проводит свободной рукой по лицу от лба до подбородка, будто стирает неприятное видение.

Фыркает и вновь демонстративно переводит взгляд на потолок

— Жуть какая, — бормочет он себе под нос.

— Я напоминаю, что это была твоя идея, — подаёт мрачный голос Демьян

Вздрагиваю всем телом.

Демьян замер у окна переговорной тёмной и зловещей тенью на фоне свинцового неба. Он стоит неподвижно

— Демьян, — терпеливо, но с нарастающей досадой в голосе, говорит Глеб, продолжая буравить недобрым взглядом потолок. — Когда я говорил, что день рождения отца нужно встретить в семейном кругу, то я не подразумевал…

— А ещё… — Демьян перебивает брата. Медленно, с расстановкой выдыхает Демьян через нос. — Ты сказал: тебе жаль, что с нами опять не будет мамы

— Ты, — голос Глеба вибрирует сталью, — как всегда, етить тебя за ногу, Демьян, понимаешь всё слишком буквально

Он медленно оглядывается на спину брата. В его голосе проскальзывает горькая усмешка:

— Или это твоя очередная наглая и бессовестная провокация?

Демьян медленно оборачивается через плечо. Хмурится. Его брови сходятся на переносице, делая взгляд ещё тяжелее и угрюмее

— Ты просто в следующий раз будешь следить за языком, — тихо, почти ласково заявляет он. — Ты мне обрисовал проблему, и я эту проблему решил

Он резко, размашисто вскидывает в мою сторону руку. Платиновая запонка вспыхивает холодной искрой, а стискиваю зубы. В этот раз я уже не дёргаюсь от его окрика

— Ты хотел мамку на дне рождения отца, — чеканит Демьян. — Вот она! Чем она тебе не нравится?!

Воздух в переговорной начинает искрить от нарастающего напряжения и мужского тестостерона. Я мгновенно улавливаю терпкие едкие нотки агрессии

Демьян же в свое время выдрессировал во мне чутье на его злость и враждебность, и сейчас я понимаю — пахнет жареным.

— Да не обрисовывал я тебе, мать твою, — Глеб медленно, с угрожающей грацией поднимается со своего кресла, которое облегченно скрипит, — Никакой проблемы! — Голос Глеба набирает силу, разносится под высоким потолком басом. — Ты эту проблему сам придумал! Как обычно!

Настя закусывает губы, её пальцы судорожно сжимают ремешок сумочки. Она переводит испуганный взгляд с мужа на Демьяна и обратно. И все она какая-то слишком театральная в своей милой и трогательной боязливости перед мужской ссорой

Или я ошибаюсь?

— Я просто вспомнил о нашей матери! — Глеб делает шаг от стола к Демьяну. — Просто её вспомнил!

— Ну и зря, что вспомнил, — клокочет Демьян. Голос его звучит глухо, с вибрацией, что поднимается из самой глубины лёгких.

Он тоже медленно разворачивается всем корпусом к брату, вынимает руки из карманов. Прищуривается. В этот момент он пугающе похож на ощетинившегося волка перед атакой.

— Я вам вечно сопли подтирал, подтирал и подтирал, когда вы ныли! — каждое слово падает бьет по барабанным перепонкам. — И ты опять разнылся! И я, опять я, решил утереть тебе сопли и нашему папочке сопли!

Дарья флегматично наблюдает за этой перепалкой, скрестив руки на груди. В её глазах читается лишь лёгкое любопытство

Я под столешницей сжимаю кулаки. В горле пересохло. Настя замерла и боится дышать

— Ты посмотри-ка, — Глеб широко и размашисто разводит руки в стороны и зло и прерывисто смеётся, — ты у нас, оказывается, великий подтиратель соплей?!

— Ну-ка, повтори, — тихо просит Демьян

Глеб делает напряжённый, пружинистый шаг к брату. Между ними сейчас не больше трёх метров. Я вижу, как напряглись мышцы на шее Глеба, как побелели костяшки сжатых в кулаки рук Демьяна.

Нить натянута до предела. Сейчас лопнет. Они подерутся, и это будет оченб жестокая и кровавая драка

Я не осознаю, что делаю. Тело срабатывает быстрее разума

Я резко вскидываю голову в сторону Демьяна и Глеба, громко и хлёстко хлопаю ладонью по столешнице.

Боль отдаёт в запястье. Слишком сильно ударила

— Мальчики! — мой голос срывается на воспитательный материнский крик. — Хватит ссориться!

Резко воцаряется тишина

Демьян и Глеб замирают. Медленно они поворачивают ко мне удивлённые лица, и в их взглядах я вижу одинаковое, почти детское изумление

Они прищуриваются на меня. Мое сердце подпрыгивает и учащает бег

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Под прямыми взглядами Демьяна и Глеба я вновь чувствую себя слабой тихоней

— Не хочу этого говорить, — лениво нарушает тишину Дарья, поправляя золотой браслет на запястье. Он тихо звенит. — Но… она справится

Я сглатываю. Перевожу взгляд на Демьяна. Я, что, жду от него похвалы? Одобрения?

Демьян смотрит на меня пару бесконечных секунд. Потом его губы кривятся в улыбке

— Вот это, Горошкина, — хмыкает он, и в его голосе проскальзывает удивление, — и правда было жутко. Папуля оценит наш подарок

— А мне просто любопытно, чем всё это закончится, — усмехается Дарья рядом со мной. Она тоже смотрит на Демьяна, и в её глазах впервые за всё время появляется живой блеск. — Я была настроена скептически, Дем, но теперь мне стало любопытно

Демьян, не глядя больше на брата, шагает к выходу

Когда он равняется с Дарье, происходит нечто, отчего у меня перехватывает дыхание

Демьян приобнимает её за плечи своей огромной рукой и целует в висок. Коротко и почти невесомо, но в этом жесте столько ленивой, привычной нежности, что у меня внутри всё вспыхивает острым возмущением

Оказывается, он может быть и таким?! Беззаботно ласковым?! Лениво нежным?!

— А твое любопытство должно меня насторожить? — шепотом спрашивает Демьян, касаясь губами виска Дарьи

— Возможно, — хмыкает она и легко, по-хозяйски приглаживает его безупречно уложенные седые волосы на затылке. — Давно ты так меня не интриговал.

Стою перед зеркалом и не узнаю себя

Строгое платье-футляр из тонкой шерсти цвета пыльной розы облегает фигуру, заканчивается ровно на колене. Ткань мягкая и плотная

Дарья появляется в отражении у меня за спиной. Поправляет нитку жемчуга на моей шее. Прохладные, тяжелые бусины скользят по ключицам

В уши она уже вставила серьги — тоже жемчужные, каплевидные. Они слегка покачиваются от каждого моего робкого движения

Волосы убраны в легкий, небрежный пучок на макушке. Несколько прядей выпущены на свободу. Они касаются висков, щекочут кожу

— Неплохо, — Дарья отступает на шаг, окидывает меня оценивающим взглядом

— Причёска… — возражаю, — не слишком ли молодежная для женщины… сколько ей сейчас должно быть? Семьдесят пять?

— Марина никто не была бабкой, — Дарья пожимает плечами. — и элегантность не знает возраста. Это, может, в твоём мире нищих женщины после пятидесяти стригутся коротко, одеваются в жуткие дешёвые цветастые мешки и кутаются в старые шали

Ксюша, помощница Дарьи, возится с косметичкой на журнальном столике. Ей лет двадцать пять, может, меньше. Худенькая, вертлявая, с коротким каре пепельного цвета. Она накрасила меня по старому фото матери Демьяна

Она убирает косметику и молча выходит из комнаты отдыха

Я вновь смотрю в зеркало. Смотрю долго, вглядываясь в каждую черту

Я узнаю себя и не узнаю одновременно

— Придется очки снять, — Дарья подходит вплотную. От нее пахнет холодной роскошью и уверенностью. — Дорогуша

Она быстро и беспардно снимает очки

Я жмурюсь. Мир вокруг расплывается в цветные пятна. Очертания теряют четкость, превращаются в акварельные разводы

Дарья лезет в карман своего пиджака и остает два блистера с контактными линзами

— Знаешь, мам, это очень странно, — раздается низкий, чуть насмешливый голос

Это Арсений, сын Демьяна

Он стоит у дверей комнаты отдыха. Ему двадцать пять лет. Высокий, широкоплечий, в серой рубашке с короткими и светлых брюках. На руках он держит полуторогодовалую девочку в желтом платьице с пышными зелеными рюшами

— Все вопросы к отцу, — фыркает Дарья. Оглядывается на сына. — Это его идея

Девочка на его руках задумчиво ковыряется в носу и не спускает с меня взгляда

— Папа серьезно хочет, чтобы я называл эту женщину бабулей? — голос Арсения звучит ровно, без эмоций

Он хмурится. В нем все же больше материнской холодной красоты и высокомерия, чем хищной агрессии отца, но в линии носа, в скулах и углах челюсти я узнаю Демьяна

А вот и сам Демьян возвращается в комнату отдыха вместе с внуком Аркадием, которому ходил и показывал свои владения. Все умилялись внуку Демьяна, а он на них смотрел с угрюмой молчаливостью

Да, мальчик был назван в честь отца Демьяна

Аркаше четыре года. Темноволосый и насупленного мальчик. Одет в милые вельветовые штанишки приятного горчичного оттенка и бледно зеленую рубашку. Он сердито смотрит себе под ноги

Я отворачиваюсь к зеркалу. Вскрываю блистеры, выуживаю линзы, которые через несколько секунд прилипают к глазному яблоку. Я промаргиваюсь несколько раз и мир обретает резкость

— Твой папа опять ругается, — вздыхает Демьяна

Он говорит с мальчиком, и в его тоне проскальзывают непривычные, почти нежные нотки

Я смотрю в отражение. Демьян стоит у входа, держит мальчика за руку и смотрит на него сверху вниз. Мальчишка поднимает сердитую мордашку

— Ты точно мне построишь дом на дереве? — спрашивает он угрюмо

Демьян расплывается в улыбке. Он садится на корточки перед внуком. Пиджак натягивается на плечах, брюки — на бедрах

Огромный, матерый, седой хищник сидит на корточках перед четырёхлетним пацаном и улыбается, как ребенок

— Только не я построю, а профессионалы своего дела… Понимаешь? Я делаю деньги, а кто-то за эти деньги построит тебе шикарный дом на дереве, — Демьян прищуривается, — но сначала ты должен выполнить свою часть сделки, Аркаша

Он что, и с внуками заключает сделки?! Вот же… Рано я решила умиляться его дедовской любви к внуку!

Мальчик шмыгает носом. Сопит. Медленно, очень медленно разворачивается в мою сторону. Смотрит исподлобья. Точно так же его дед смотрел на меня тридцать лет назад, перед тем как толкнуть в стену и плюнуть в лицо

У меня внутри все леденеет

А потом Аркаша срывается с места

— Бабуля! — орет он на всю комнату. — Бабуля-а-а!

Он врезается в меня на полном ходу. Обхватывает руками мои ноги, утыкается лицом в нижнюю часть ребер. Я не знаю, что делать

Руки замирают с пустыми блистерами из-под линз. Я смотрю сверху вниз на черную макушку, на вихрастый затылок, на маленькие уши

— Бабуля, — мычит Аркаша, не отлипая от меня

Дарья смотрит на Демьяна. В пальцах она все еще держит мои очки Ее лицо — идеальная маска, но я успеваю уловить в её глазах темную искру

Это чистая, холодная, женская ревность

— Но, бабуля, здесь я, — говорит она Демьяну. Голос ровный, но в нем проскальзывают иголочки. — А она… пра-бабуля

Она ревнует! И я должна испугаться этой ревности, ведь я не хочу враждовать с Дарьей, но… я чувствую женское удовлетворение, будто Даша стала для меня противником

И чтобы усугубить ситуацию, я опускаю руку на голову Аркаши. Волосы у него мягкие и шелковистые.Я глажу его по макушке

— Ты же мой хороший, — говорю я ласково

Ох, зря я сейчас дразню Дарью.

— Прабабуля, — вновь поправляет Дарья внука

Она смотрит на Аркашу, который всё ещё вцепился в мою ногу В её серых глазах горит холодное предостережение. Она ревнует

И это так дико, так нелепо для её роли холодной стервы, что я едва сдерживаю нервную усмешку

Аркаша неохотно отрывает раскрасневшееся лицо от меня. Медленно, с хмурым и серьёзным видом, оглядывается на Дарью

— Говорить «прабабуля» слишком сложно и долго, — заявляет он очень по-взрослому

Кожей чувствую, как напряжение в комнате становится осязаемым. Ужин еще впереди, а обстановочка уже накаляется

Девочка на руках у Арсения наконец-то оживает. Она протягивает ко мне пухлую ручку, растопырив пальчики, и требовательно говорит:

— Ба!

— Всё верно, Ариша, — Демьян хмыкает. — Сегодня это твоя ба. Печально, что ты настоящую мою мать не видела, а она тебя, но что ж поделать

Я смотрю на эту маленькую ладошку. Я вспоминаю Борьку в этом возрасте. Точно так же тянулся ко мне, точно так же требовал внимания и защиты, а я не уберегла. Не смогла защитить

Арсений мрачно переводит взгляд на мать

— Мам, — в его голосе сквозит ледяная вежливость и плохо скрываемое раздражение. — Останови отца. Это уже переходит все границы

— Видишь, сынок, в чём дело? — Демьян неторопливо поднимается с корточек. Он проходит мимо Арсения, даже не взглянув на него, и уверенно шагает ко мне. — У Аркаши будет дом на дереве. — Он с лёгкостью подхватывает внука на руки, и Аркаша тут же собственнически обвивает руками его шею. — А у твоей мамы будет новая клиника. Я бессовестно всех подкупил

Демьян встаёт напротив меня. Он щурится, вглядываясь в мои глаза с каким-то новым, пугающим интересом:

— Поэтому я очень люблю сделки. Они урощают жизнь

— Как и дьявол, — говорю я вслух

— Горошкина, — Демьян хмыкает, — сколько в тебе драматизма. В школе это было простительно, а сейчас ты уже взрослая тётка. Приземлись и успокойся

Несколько секунд молчания, которое нарушает сын Демьяна

— Ну, раз я сегодня должен называть незнакомую мне тётку бабулей... — Арсений поудобнее перехватывает дочку

Арина, не получив моего внимания, обиженно сопит

Арсений сверлит Демьяна тяжёлым взглядом:

— То покажи, папа, мне мастер-класс. У тебя-то самого выйдет назвать чужую женщину родной мамой? Язык-то повернется?

Демьян молчит. Медлит. Он продолжает цепко, неотрывно смотреть мне в глаза

Я должна играть свою роль. Я должна спасти Борьку

— Сынок, — говорю я, и мой голос звучит с ласковой укоризной. — Ты опять с Сеней поссорился? Что вы опять не поделили?

Я смотрю прямо в глаза Демьяну. Крылья его носа напряжённо вздрагивают. Он прищуривается ещё сильнее. На скулах играют желваки

Не спуская с меня этого странного, тяжёлого взгляда, он обращается к Дарье:

— Ты Алёне всё разъяснила?

— Разъяснила, — Дарья с тихим, почти неслышным стуком откладывает мои очки на консоль перед зеркалом. — Она сказала, что уже прямо на ужин заедет. И там же, на ужине, лично познакомится… с фальшивой бабулей

— Это ваша дочка? — Я всё же решаюсь разорвать этот зрительный контакт. Перевожу взгляд на Дарью

Та задумчиво кивает

— Ну, с ней проблем не будет, ты не переживай. Она не особо на семейных празднествах как-то активно участвует. Отсидит положенный час и уезжает. — Дарья кривит губы. — Отбывает повинность. С тобой в лишние диалоги вступать не будет

— Да я бы, знаете ли, тоже вот этот семейный ужин с удовольствием пропустил, — недовольно заявляет Арсений

Арина тем временем начинает жамкать отца за ухо

Демьян резко поворачивает к нему голову. Движение хищное, мгновенное. Он одёргивает сына ледяным тоном, не терпящим возражений:

— Потерпишь ради наследства!

— Дёмушка, — говорю я

Я вспоминаю слова Дарьи о том, что «Дёмушкой» он бывал только тогда, когда мать на него обижалась

— Не кричи на Сеню. Ты меня расстраиваешь

Демьян снова смотрит на меня

И теперь его ноздри не просто вздрагивают. Они раздуваются, как у разъярённого быка, готового к атаке

Арсений шокированно моргает, прижимает дочку к себе покрепче и шепчет ей в ушко:

— Вот наша мама обалдеет, Ариша… Она и так нашу семейку называет чокнутой, а сегодня мы точно возьмем первенство в категории “мы все здесь тронулись умом”

Аришка печально вздыхает, выпячивает нижнюю губу и сочувствующе обнимает отца за шею

— Дем, — Дарья нарушает милую идиллию, и в её голосе впервые проскальзывает неуверенность. Она смотрит на мужа, и я слышу в её шепоте надежду. — Может быть, это и правда плохая идея?

Она боится. Она боится этого ужина. Она начала опасаться меня. Холодная стерва теряет власть над ситуацией

Лицо Демьяна медленно растягивается в жуткой, зловещей и торжествующей улыбке

— Нет, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Это отличная идея

Он вновь переводит взгляд на Арсения, покрепче прижимая к себе насупленного и молчаливого Аркашу

— Бабушку повезёшь ты, — Он кидает на меня быстрый, оценивающий взгляд. — А твоего сына, Горошкина, мои люди вытащат уже к ночи

Сердце перестаёт стучать на несколько бесконечных секунд. Руки немеют, кровь отливает от лица, и я чувствую, как подмышками выступает липкий, холодный пот

— Ты его нашёл?

Демьян самодовольно вскидывает бровь. В его глазах пляшут дьявольские искорки

— А ты во мне сомневалась?

Дарья переводит хмурый взгляд с меня на Демьяна и обратно. В её глазах вспыхивает женская растерянность, которая мгновенно сменяется гневом

— Бабуля злится, — громким шёпотом сообщает Аркаша Демьяну на ухо. — Та бабуля, за которую ты не подаришь дом на дереве. Бабуля-просто-так

Ресницы Дарьи вздрагивают

Она приглаживает волосы на виске. Разворачивается и шагает прочь. Выходит. Демьян провожает ее удивленным взглядом, и зачем-то шепчу:

— Иди за ней

— Зачем? — недоуменно спрашивает Демьян

— Затем, что она обиделась, — говорю тише и пристально вглядываюсь в его глаза. — Иди и побудь рядом

— Успею я побыть рядом

— Да что ты за человек такой? — охаю я. — Столько лет быть мужем и не понимать элементарных вещей… Ладно в школе, — возвращаю ему его слова о школе, — ты мало, что понимал… но сейчас…

Сердито забираю молчаливого Аркашу из рук Демьяна

— Тебе-то какое дело? — спрашивает Демьян, и я понимаю, что он полный дурак без сердца и мозгов

— Ужин, Демьян, — зло поддаюсь в его сторону. Аркаша обнимает меня за шею и зло сопит в щёку, — он и от твоей жены зависит. Я — просто декорация для твоего папы-маразматика, а она… часть вашей семьи.

Демьян медленно моргает, хмурится и говорит:

— А это резонно, согласен, Горошкина

Он выходит, а его сын в угрюмом молчании смотрит на меня, а затем заявляет:

— Я в шоке

— Дедуля никого не слушает, — Аркаша хмурится на меня, — а тебя послушал… Значит, — он тяжело вздыхает, — и мне тебя придётся слушаться?

— Я в шоке во второй раз.

Я выхожу из лифта на подземную парковку из второго лифта.

Дарья идет впереди. Я вижу ее прямую спину, идеальную осанку, высокомерный изгиб шеи. Каблуки ее туфель ровно и ритмично цокают по серому бетону — ровно, ритмично, без единой запинки. Она не оборачивается

В груди разгорается глухое, горячее раздражение

Я не люблю, когда женщины капризничают. Дарья это знает, а я побешал за ней, как провинившийся мальчишка

Мои шаги тяжелые и гулкие. Я догоняю ее у ряда пустых машин. Черный внедорожник, серый седан, белая электрокар…

— Какая муха тебя укусила, Дарья? — спрашиваю я в спину жены

Она не оглядывается. Только грациозно и плавно пожимает плечами:

 — Я с твоей Горошкиной закончила, — голос ровный, без эмоций. — Теперь мне нужно вернуться домой, привести себя в порядок перед ужином с твоим отцом

Она продолжает идти. Я тоже иду, но теперь мы рядом. Она не смотрит на меня

— Даша, — голос выходит жестче, чем я планировал. — Ты можешь мне пообещать, что будешь на ужине хорошей девочкой?

Она резко останавливается. Я тоже торможу, в шаге от нее. Взгляд у нее серый, прозрачный и опасный. Если бы он мог быть лезвием, она бы сейчас перерезала мне горло

— Демьян, — ее голос тихий, почти ласковый. — Оставь, пожалуйста, всех этих «хороших девочек» для своих потаскух

Она разворачивается всем телом ко мне. Теперь мы стоим друг напротив друга, и я вижу каждую деталь ее лица: идеальную кожу без единого изъяна, тонкие морщинки в уголках глаз, четкую линию губ и едва заметную родинку на подбородке

— Не смей меня так называть, — чеканит она. — Я тебе не шлюха. Я — жена

Мне хочется усмехнуться, но я сдерживаюсь.

— Ладно, — киваю. Соглашаюсь, хотя внутри все кипит. — Это была моя ошибка

Она не отводит взгляда.

— Забыл, что ты не любишь нежности, — добавляю я, и в голосе проскальзывает усмешка, которую я не смог спрятать

Дарья делает шаг ко мне. Теперь между нами меньше полуметра.

— Это не нежности, — поправляет она. — Это пошлости

— Ты че так завелась? — спрашиваю я, и шутливость из моего голоса испаряется. Я смотрю на нее в упор, давая понять, что терпение начинает заканчиваться. — Из-за моей новой секретарши?

Я прищуриваюсь, глядя на Дарью. Она стоит неподвижно, только пальцы чуть сжимаются на ремешке сумки.

— Да сколько у тебя таких было? — она хмыкает, дергает надменно плечом. — Там счет уже пошел даже не на десятки, а на сотни

Пауза

— Дело не в твоей секретарше, — Дарья смотрит мне прямо в глаза

Я не отвечаю. Молча смотрю на нее, пытаясь понять, что на самом деле происходит

Дарью никогда не волновали мои шлюхи. С первого года нашего брака она не проявляла ни малейшего интереса к моим загулам. Ей было все равно. Ведь в браке со мной она искала не мою верность

И не любовь, и не близость

Мы позволяли себе быть физически единым целым только тогда, когда стоял вопрос о рождении детей. Она и я согласились, что в браке у нас должно родиться двое — мальчик и девочка. И как только родилась дочка, наши унылые коитусы были окончены

Никто из нас особо не расстроился. Таков был наш брак. Таковы были договоренности. Я добирал свое на стороне.

А Дарья... Дарья из тех женщин, которые совершенно не заинтересованы в горизонтальных игрищах под одеялом. Она фригидная. Она, как сказала однажды, не видит никакого смысла во всех этих неуклюжих и неловких телодвижениях, кроме как рождения детей.

— Меня волнует не твои одноразовые шлюшки, Демьян, — она подается ко мне ближе и почти ласково улыбается

— Тогда объясни

— Тогда кто тебя волнует? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ

— Меня волнует твоя Горошкина, — ее пальцы касаются лацканов моего пиджака.

Она расплывается в жуткой предостерегающей улыбке.

Ее руки поднимаются выше, ложатся мне на плечи. Мне кажется, они невероятно тяжелые, хотя на вид — изящные, аристократичные, с длинными пальцами и идеальным маникюром

— Демьян, — она подается ближе, и я чувствую ее дыхание на своей щеке. Терпкое, с нотками кофе. — Ты мне не обещал верности и любви. Этого всего мне и не было нужно, но ты обещал, что всегда будешь моим мужем

Она улыбается еще шире. На грани безумия

— Помнишь?

Я смотрю в серые глаза моей жены. Они сейчас не просто холодные… Они мертвые. И я вспоминаю слова отца, что самая опасная женщина эта та, которая не умеет любить

— Обещал, — подтверждаю я. Голос звучит ровно, без тени сомнения. — И я от своих слов не отказываюсь. Я не приемлю разводов

— Демьян, — она почти шепчет, и ее губы оказываются в паре сантиметров от моих. — Я с тебя спущу три шкуры, если ты решишь развестись со мной ради Горошкиной

Я приподнимаю брови. Медленно моргаю

— Ты что за чушь несешь, Даша?

Она не отстраняется. Улыбка превращается в оскал

— Хотя, — голос становится вкрадчивым. — Может быть, мне стоит подумать о цене нашего будущего развода? Подумать, что попросить у тебя, если ты вздумаешь нарушить свое слово

Моя жена готова меня продать мне самому. Везде ищет выгоду. В любой ситуации видит шанс. Всегда мыслит прагматично и практично

Я смотрю на нее несколько секунд. А потом начинаю смеяться

Смех вырывается из груди сам, громкий, раскатистый. Он летит к бетонному потолку, ударяется о стены, возвращается эхом, множится

Дарья не двигается. Стоит, положив руки мне на плечи, и ждет.ьЯ резко замолкаю. Выдерживаю несколько секунд тишины

— Даша, — говорю я тихо, почти ласково. — Даже тогда, когда я был влюблен в Горошкину, я и не думал на ней жениться…

Она не моргает. Её руки опускаются вновь к лацканам моего пиджака и стискивают их

— Потому что ты знал, — заканчивает она за меня. Голос твердый, без тени сомнения. — Какой должна быть твоя идеальная жена

Она с угрозой прищуривается, и ее пальцы сильнее сжимают ткань моего пиджака

— Вот и не забывай об этом, Демьян

— А ты не разочаровывай меня, Даша, — отвечаю глухо. — Такими истериками. Они тебя совершенно не красят

Она медленно кивает. Опускает руки с моих плеч

— Согласна, — Она наклоняется и целует меня в щеку. Коротко, сухо, без всякой нежности. — Что-то я вспылила

Отстраняется. Смотрит на меня сдержанно, почти равнодушно. По-хозяйски, привычным жестом поправляет лацканы моего пиджака:

— Ты ведь не дурак, Дем, и, конечно же, понимаешь, что твоя Горошкина как была замухрышкой, так ею и осталась. Но теперь... — она делает паузу, и в ее голосе появляются едва заметные нотки презрения, — еще и постарела

Она разворачивается и шагает по парковке мимо пустых машин. Каблуки снова цокают ровно, ритмично. Спина прямая, плечи расправлены

Я смотрю ей вслед. Ничего не чувствую

И зачем я сорвался и побежал за ней? Я же этого не хотел

Мама говорила, что я должен был жениться по любви. Только любовь может заставить таких, как я, почувствовать себя живым, а Даша... Даша закончила мою полную метаморфозу в бессовестную скотину

Мама сама не смогла исправить отца. Не смогла. И меня не исправить. Да я и не ищу исправления. Не жду перевоспитания. Не жажду чудес

— Дем, ты со мной поедешь? — Дарья оглядывается через плечо. В ее голосе — легкая насмешка. — Или сделаешь второй заход со своей новой хорошенькой секретаршей,а то тебе опять, похоже, стоит сбросить стресс и напряжение

— Ты у меня такая заботливая, — хмыкаю я

Столько лет прожил без женской любви и прожил неплохо. В моей семье не было громких скандалов, оскорблений, драк и глубоких обид с глупыми попытками сбежать в ночи и криками о помощи

Я, как отец, за все эти годы ни разу не гонялся по городу в поисках придурочной зарёванной жены-истерички, никогда не ползал на коленях, вымаливая прощения

Никогда у постели жены не рыдал, а потом с этим же крокодиловыми слезами не заползал к ней под одеяло, чтобы завершить ссору плотскими утехами

Жена меня никогда не пыталась из-за великой изварщённой любви исправлять и воспитывать. Она никогда собой не жертвовала, а я этого и не требовал и не ждал. Она не верила в сказку, что чудовище может превратиться в принца и не обижалась на меня за то, что я не могу быть тем, кем я не могу быть

Но я мог бы повторить сценарий моего отца с Горошкиной

Вот с ней я бы познал все прелести принуждения, истерик, приступов вины и её великого прощения с жертвенной любовью

Она бы убегала, я бы возвращал…

Пришёл бы я к счастью и умиротворению?

Мой отец не пришёл

— Дем, ты чего задумался? — спрашивает Дарья

Я сделал правильный выбор, но… почему меня сейчас начинает подташнивать? Почему я чувствую себя идиотом, который вместо золота за все эти годы накопил мешок говна? Почему меня начинает потрясывать глубокой неприязнью к этому уродливому миру, с которым я пришёл к согласию

Горошкина

Как только она вернулась, так и меня начало опять потряхивать рядом с ней, но я же уже не подросток

Я сделал в своей время правильный выбор и я его должен отстоять. Отстоять и доказать глупой Горошкиной, что чудовище Соколов доволен своей жизнью. Что любовь в его жизни ничего не значит

— Ой, ладно, — вздыхает Дарья, — оставлю тебя наедине, Дем. Мне пора. Мне надо еще к косметологу успеть до всего этого цирка.

Я выглядываю в окно машины, и у меня перехватывает дыхание

Машина медленно, словно нехотя, подъезжает к особняку из белого камня. И в лучах заходящего августовского солнца, и он кажется мне не домом, а мавзолеем. Памятником чьей-то ненасытной гордыне

До тошноты помпезно

Колонны — массивные с затейливыми капителями, Арочные окна — высокие, стрельчатые, с тяжёлыми деревянными рамами, за которыми угадываются тяжелые бархатные шторы. Огромная мраморная лестница, ступени которой расходятся веером в обе стороны

Всё вокруг утопает в зелени. Аккуратно постриженные кусты самшита образуют геометрические узоры по обе стороны от дороги. Тисовые деревья выстроились ровными рядами, их тёмные кроны почти смыкаются над головой, создавая тенистую аллею. Газоны — идеальные, изумрудные, будто каждый травинку здесь укладывали пинцетом

Вот как, оказывается, живёт та самая новая русская аристократия, которая поднялась в своё время на сомнительных схемах, на насилии и на криминале

Цена этой белой мраморной роскоши — кровь, слёзы и страх

На задних сиденьях, в детских креслах, затихли Аркаша и Ариша. Даже они чувствуют напряжение, повисшее в салоне. Аркаша насупился, смотрит в окно и что-то бубнит себе под нос. Аришка сосредоточенно тискает плюшевого мишку

Я сижу на переднем сиденье, рядом с Арсением, который лениво проворачивает руль

Тоже молчу

В груди нарастает тревога.

Я провожу кончиками пальцев по жемчужинам на шее. Они гладкие, прохладные, скользят под пальцами, и это движение немного успокаивает

— Значит, вы с папой были одноклассниками, — наконец нарушает тишину Арсений

Его голос звучит напряжённо и ждёт ответа

Я смотрю вперёд на мраморное крыльцо, которое неумолимо приближается.

На массивные двери, которые начинают медленно открываться

Из высоких дверей выходит молодая блондинка.. Её волосы светлые, почти белые, струятся по плечам мягкими волнами. Она нервно поправляет подол своего шифонового нежно-розового платья. Оно почти прозрачное на плечах, а летящая юбкой красиво и романтичноколышется от каждого движения

Она торопливо спускается по ступеням. Поднимает руку, машет нам. В её жесте я улавливаю отчаянную радость, будто она встречает не родственников, а спасителей

— Да, — выдыхаю я. — И твой папа был тем ещё говнюком

с заднего сиденья раздаётся сердитый, звонкий голос:

— Я расскажу дедушке, что ты назвала его говнюком!

Я медленно оглядываюсь на маленького Аркашу. Он сидит, насупившись, в своём кресле, руки скрестил на груди, а в его карих глазах загораются знакомые злые огоньки, которые он унаследовал от дедули

Чистая, искренняя, детская угроза

Я смотрю на него несколько секунд, а потом сдержанно улыбаюсь. Краем губ. Осторожно, чтобы он не принял это за насмешку

— Вот знаешь, — говорю я и прищуриваюсь, — дедушка твой, конечно, был говнюком

Аркаша замирает. Глаза у него становятся огромными

— Но никогда, — я делаю паузу, — никогда не был ябедой

Бедный Аркаша. Его лицо вытягивается, как возмущённо распахиваются его карие глаза, как в растерянности приоткрывается рот. Он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов.

А рядом, в соседнем кресле, Аришка удивленно смотрит на брата и смеётся над его растерянным видом

Я снова поворачиваюсь вперёд. Поправляю на коленях подол платья.

— Это я была в школе ябедой, — вздыхаю я, — и мне за это не раз прилетало от твоего дедушки

Аркаша молчит. Я чувствую его не по-детски тяжелый взгляд на своём затылке.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом

— Папа тоже не особо любил вспоминать школьные годы, — вдруг говорит Арсений. — Мало, что рассказывал

— Странно, — хмыкаю, — твой папа хорошо так повеселился в школе.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом

— Бабушка говорила, что он в школе был такой бешеный, потому что… — Арсений заглушает мотор и отстёгивает ремень безопасности. По-доброму усмехается, — в кого-то влюбился, но его отвергли

Я аж крякаю от неожиданности и кашляю. Прикрываю пальцами губы:

— И кому ж так не повезло? — сипло спрашиваю я. — Я, что, самое интересное в школе пропустила?

Арсений кидает на меня какой-то странный взгляд, который я никак не могу описать. В нем и удивление, и сомнение и недоверчивость с растерянностью. Почему он так на меня посмотрел?

Хотя кто же этих Соколовых поймёт?

— Что-то я не верю, — с сомнением качаю головой, — если бы в школе кто-то его отверг, то он бы заставил эту несчастную быть его подружкой, а потом бы после школы бы еще и женился, чтобы окончательно испортить бедняжке всю её жизнь

— Ну либо в папе победил его прагматизм, — Арсений приглаживает волосы и открывает дверь машины. Вновь смотрит на меня. — Он умеет не только веселиться и пугать девочек, но и оценивать риски с точки зрения выгоды и практичности. Вероятно, его влюбленность ему была невыгодна

— Мне теперь любопытно, — хмурюсь я, — кто это хоть был?

— Кто это хоть был?

Арсений не отвечает на мой вопрос и выходит из машины. Он поправляет рубашку, одёргивает пиджак и расправляет плечи

Женщина в розовом шифоновом платье подбегает к нему. Я вижу, как она обхватывает его за шею, целует в щеку. Что-то быстро, взволнованно шепчет ему на ухо. Арсений кивает, что-то отвечает, но я не слышу

Блондинка обходит машину, открывает заднюю боковую дверь. Наклоняется к Аришке, что-то нежно воркует, осторожно освобождает её из плена ремней

Арсений тем временем занимается Аркадием. Открывает дверь с другой стороны, отстёгивает мальчика. Аркаша выбирается наружу молча и хмуро

Что ж, я теперь знаю, каким Демьян был в четыре года

Я выхожу из машины. Ноги чуть подкашиваются. Я опираюсь рукой на дверцу, делаю глубокий вдох. Воздух здесь пахнет иначе: влажная земля, цветы, трава и вода из круглых многоярусных фонтанов, что стоят по обе стороны от подъездной дороги.

Кончиками пальцев проверяю целостность причёски. Волосы на месте, пучок не растрепался, пряди у висков лежат, как их уложили.

Женщина в розовом шифоновом платье, подхватив Аришку на руки, делает шаг ко мне и напряжённо улыбается

— Я Ида. Жена Арсения

Она делает шаг ближе. Я чувствую запах её духов — свежий, с нотками фруктов и зеленого чая. Она вглядывается в мои глаза

Лицо у Иды немного вытянутое, но не грубое. Черты лица аристократичные и плавные: тонкий нос, высокий лоб, чёткая линия скул. Ей, наверное, лет двадцать пять, но сейчас, в этом нервном напряжении, она выглядит старше

Она держит Аришку на одной руке, а второй касается моего плеча

В её глазах вспыхивает женская усталость

— И я буду только рада, — говорит она тихо. Её пальцы сильнее сжимают моё плечо. — если вы хотя бы на этот вечер станете нянькой для этого жуткого старика

Я не знаю, что ответить.

— Я с ним сейчас провела десять минут один на один, — она говорит почти беззвучно, — и меня уже всю трясёт

— Всё настолько плохо? — спрашиваю я.

— Он до деменции был козлом, — Ида говорит тише, и в её голосе я слышу открытое раздражение. — А сейчас..

Она зло раздувает ноздри. Её серые глаза сужаются

— Сейчас он главный козёл в этой вселенной

— Понятно... — я перехожу на испуганный шёпот. — Лишь бы он поверил, что я — его Марина

Ида с сочувствием смотрит на меня:

— Вы уж постарайтесь.

С другой стороны машины раздаётся громкий топот

Аркаша, этот маленький чертёнок, громко топая ботиночками, оббегает машину.

Он останавливается передо мной. Вскидывает лицо. Смотрит исподлобья и шипит:

— Я не ябеда. Тебе понятно?!

После этого разворачивается на пятках. Шагает к крыльцу. Поднимается на несколько ступеней, и его ботинки звонко, сердито стучат уже по мрамору. Он останавливается. Оглядывается на меня

Прищуривается

И с угрозой, по слогам, говорит:

— Ба-бу-ля

Ида вздыхает. Прижимает Аришку к себе крепче

— Сыночек, — обращается она к Аркаше, и в её голосе я слышу усталую мольбу, — а поздороваться с мамой? Обнять маму? Сказать, что очень скучал по маме?

— Не хочу, — Аркаша вскидывает в мою сторону руку, тычет пальцем, и я вижу, как дрожит его маленькая ладошка от злости. — Потому что она меня сильно разозлила. Сильно!

— И всё-таки, — говорю я, немного хмурясь, — ябеда

Аркаша замирает

Его лицо краснеет. Глаза расширяются

— А вот и нет! — срывается он на крик. Голос звенит, эхом отлетает от мраморных стен. — Если я ябеда, то ты... ты... — он судорожно ищет слово, самое обидное, самое страшное, — ты дура!

Ида закрывает глаза на секунду

А потом она поворачивается к молчаливому Арсению и говорит, не скрывая горечи:

— Я не должна была соглашаться называть нашего сына в честь твоего деда

Она качает головой, поправляет Аришку на руке, и та начинает хныкать, чувствуя напряжение матери

— И почему я согласилась?

Арсений молчит. Стоит, сунув руки в карманы брюк, и смотрит куда-то в сторону на фонтаны и на идеальные газоны.

— Наверное, потому, что мой отец помог твоему брату выкупить землю в Арсеньевке, — наконец говорит он

Голос у него ровный, без эмоций.

— Или, может быть, потому, что он погасил долги твоей матери

Ида вздрагивает. Прижимает к себе Аришку, и та уже не хнычет. Она затихает, чувствуя, что сейчас не время для капризов

— Хватит, — шепчет Ида. — Это был риторический вопрос. Он не требовал ответа

— Бабуля! — требовательно кричит Аркаша с верхней ступеньки

Он разворачивается к нам всем корпусом, зло подбоченивается

— Ну что ты там стоишь?

Он протягивает ко мне руку. Ладошка маленькая, пальцы растопырены. И недовольно вздыхает, как взрослый, которому надоело ждать

— Пойдём, я отведу тебя к твоему любимому-прелюбимому дедуле.

— Идём, — повторяет в очередной раз приказ Аркаша

В том, как его детская спина напряжена, как его плечи развернуты и как он пытается идти твердо и стремительно, я узнаю Демьяна.

Он копирует деда, но движения у него пока неловкие и детские, но это высокомерие Демьяна и его агрессия уже узнается

Коридор второго этажа встречает нас гнетущим пафосным полумраком. Лепнина на потолке, изящный барельеф танцующими нимфами на стене перед лестницей, тяжелые дубовые двери с бронзовыми ручками… Всё здесь кричит о власти.

Мы останавливаемся перед высокими двойными дверями из темного дерева. Аркаша наконец отпускает мою руку. Я машинально начинаю похрустывать пальцами, борясь желанием развернуться и броситься прочь

— Боишься? — Аркаша оглядывается

Маленький демонёнок.

— Нет, не боюсь. Я взрослая тётя и ничего не боюсь, — шёпотом отвечаю я

— Врёшь

Он подходит к правой двери, встает на цыпочки, двумя маленькими ладошками наваливается на бронзовую ручку.

Аркаша пыхтит. Дверь поддается нехотя, с достоинством, но он все же распахивает ее ровно настолько, чтобы в проем мог протиснуться взрослый человек

— Взрослые много врут, — заявляет Аркаша и деловито возвращается ко мне.

Он берет меня за руку

— А дети сейчас думают, что они умнее взрослых, — говорю я

Аркаша поднимает на меня своё сердитое и недовольное лицо. Не знаю почему, но он меня совершенно не отталкивает своей детской угрюмостью и не пугает

Вот такой он странный мальчишка-злюка.

Задумываюсь. А если бы я Демьяна знала в таком нежном возрасте?

— Я вот точно умный, — кривит лицо Аркаша

Опять тянет меня за собой, а я пытаюсь представить Демьяна маленьким.

Аркаша меня тянет за собой. Мы переступаем порог библиотеки, и первое, что бросается в глаза — это книжные шкафы от пола до потолка. Бесконечные ряды корешков в кожаных переплетах очаровывают и пугают. Кто в этом доме столько читал?

Вряд ли Демьян.

По центру библиотеки стоит диванчик. Бархатный с обивкой цвета запекшейся крови. На нем неподвижно, как изваяние, сидит старик

Я замираю. Аркаша рядом со мной тоже замирает, но в его позе нет ни капли страха. Только напряженное ожидание

Старик одет в твидовый костюм-тройку из благородной серой шерсти. Руки в пигментных пятнах лежат на бедрах. Пальцы длинные, с узловатыми суставами и седыми волосками на фалангах. Он смотрит невидящим, мутным взглядом на верхние полки книжного шкафа напротив.

Глубокие залысины обнажают высокий, властный лоб, седые волосы зачесаны назад, но в их густоте все еще угадывается былая сила и тестостерон. Кустистые седые брови сдвинуты к переносице, тонкие губы зло поджаты, образуя жесткую, брезгливую складку

Острый, хищный нос, волевой подбородок и тяжелая челюсть. Возраст наложил на это лицо свой отпечаток — глубокие морщины прорезали щеки и лоб, кожа обвисла у шеи, но суть осталась прежней. В каждой линии лица угадывается угрюмая, мрачная и высокомерная властность, которая не спрашивает, а приказывает

Боже мой. Теперь я знаю, как будет выглядеть Демьян через тридцать пять лет.

Вместе с Аркашей мы приближаемся к диванчику

Старик не обращает на нас никакого внимания. Он продолжает сверлить взглядом корешки книг, и я вижу, как под его сведенными бровями чуть заметно дергается веко. Он физически здесь, но в этой комнате нет его сознания. Оно где-то далеко

Я медленно опускаюсь на диван рядом рядом с отцом Демьяна. Спину держу прямой и руки кладу на колени. Я ничего не говорю, потому что я не знаю, что мне говорить моему “мужу понарошку”

Аркаша выходит вперед. Он встает прямо перед дедом, ноги на ширине плеч, руки в боки. Вскидывает подбородок и смотрит на старика снизу вверх с мальчишеским вызовом и упрямой дерзостью

Аркадий-старший медленно медленно моргает. Его тяжелые веки опускаются и поднимаются, и на секунду мне кажется, что его взгляд проясняется, фокусируясь на правнуке

— Демьян, вид у тебя такой… — хрипло говорит дед, и в голосе его звучит странная, механическая интонация, — будто ты опять нашкодил. Что на это раз?

Старик не узнает правнука. Он видит сына. Он видит маленького Демьяна. Мне резко становится грустно и жалко злого старика

Аркаша щурится

— Я — не Демьян, — чеканит он по слогам, выделяя каждую букву. — Я — Ар-ка-ша.

— Это я Аркаша, мелкий ты паразит, — дед подаётся вперёд, — а ты Демьян, — немощной ярости поднимает голос, — или ты своё имя забыл, бестолочь?!

Обычные дети на громкую агрессию от старшего поколения реагируют испугом или слезами, но не Аркаша-младший

— Это ты бестолочь, — заявляет он деду

Нет в нём страха перед прадедом. Ни капельки

— Опять дерзишь отцу? — Аркадий-старший хмурится.

Аркаша-младший переводит на меня взгляд, в котором я читаю, что теперь мой выход и что мне не надо бояться того, что старик не признает во мне фальшивку

В очередной раз удивляюсь тому, сколько в маленьком мальчике взрослой серьёзности и деловитости.

— А ну, на меня смотри, — глухо приказывает Аркадий-старший правнуку, — на отца смотри, когда он с тобой разговоаривает

— А я не буду, — упрямо парирует Аркаша

А потом он показывает язык прадеду и корчит рожу. Затем, зло топая ногами, выходит из библиотеки. Двери остаются приоткрытыми, и я слышу, как его шаги стремительно удаляются по коридору, стихая в глубине дома

— Я запомню, — едва слышно бурчит Аркадий рядом, — такого ремня всыплю, что сидеть не сможешь неделю. Хотя… — цыкает, — не поможет, но это хорошо… хорошо, да… вырастет мужик с яйцами, а не сопливая цаца…

Акрадий ещё что-то бубнит себе под нос, а потом наступает тишина.

Аркадий-старший вновь отрешенно смотрит на верхние полки. Его взгляд снова становится блеклым, мутным, стеклянным. Он не замечает меня. Совсем.

Я для него не существую, и это меня пугает. Он действительно маразматик, и это страшно. Страшно по-человечески. Сильный, мощный мужик, который в прошлом сколотил состояние и добился уважения среди таких же опасных людей, превратился в старика, который не узнает правнука

На глазах проступают слёзы.

Я сижу рядом, чувствуя, и от тела Аркадия исходит сухое, нездоровое тепло. Слышу его тяжелое, шумное дыхание.

Я должна начать говорить. Должна привлечь его внимание, разыграть покорность и должна стать его женой на несколько часов.

Но я не могу

Мне одновременно страшно и грустно. Я сегодня увидела три возраста мужчины. Нежное детство, зрелость и старость, а дальше… дальше забвение.

Тишина затягивается, и слёзы вот-вот готовы сорваться с ресниц.

И вдруг старик шевелится

— Можно поинтересоваться, моя дорогая, — произносит он ровно, безэмоционально, не глядя на меня.

Голос его звучит глухо, и он продолжает мрачно сверлить взглядом корешки книг на верхней полке

Пауза. Мое сердце пропускает удар. Аркадий заговорил, первый акт спектакля начинается

— Где тебя черти носили? — Аркадий медленно разворачивается ко мне всем корпусом

Я слышу как похрустывают его суставы

Я не шевелюсь. Его угрюмый и властный взгляд направлен на мой профиль. Я сжимаю на коленях кулаки и выдыхаю.

— Ты, что, оглохла, Марина? — спрашивает Аркадий-старший. — Мне вопрос повторить?

Лучше бы он не признал во мне Марину. Лучше бы прогнал меня с криками, что я подлая и наглая самозванка

Сантиметр за сантиметром я поворачиваю лицо к Аркадию. Теперь в его глазах нет никакой мутности. Там горит чистый мужской гнев. У меня аж дыхание перехватывает

— Привет, любимый… — сдавленно говорю я

Может, мое тихое приветствие с ласковым обращением к вредному старику, его растрогает? Затронет его старое и сухое сердце?

— На вопрос ответишь? — Смотрит исподлобья. — Где ты была, дорогуша?

— Где ты была? — повторяет Аркадий по слогам, и в его голосе появляется стальная твёрдость

Я начинаю судорожно соображать, лихорадочно перебираю варианты в голове. Где могла быть жена старика, чей мозг плавится в маразме? Что заставит его поверить? Что успокоит?

— Я гуляла, — тихо и покорно отвечаю я

Главное — не психовать и будить в этом дряхлом и умирающем диком звере ярость и ревность. Я тут для того, чтобы он был спокоен и умиротворен

Седые кустистые брови Аркадия медленно приподнимаются. Я задерживаю дыхание на несколько бесконечных секунд. Поверил ли?

Боже, как же он и Демьян сейчас похожи. Тот же хищный прищур, то же предостерегающее движение бровей, тот же опасный изгиб губ и та же аура напряжения

— Гуляла? — недоверчиво переспрашивает Аркадий

Я медленно киваю. Один раз. Коротко. Боюсь, что любое лишнее движение спровоцирует его

Он подается в мою сторону, и я чувствую, как от него исходит острый, едкий запах лекарств, смешанный с чем-то сладковатым. Это запах старости и слабости

— И где же ты, моя дорогая женушка, — он хмурится, и складки на его лбу становятся глубже, — так долго гуляла?

— В саду, — торопливо отвечаю я. — Я была в саду

Это конечно забавно. Его старый, больной мозг не узнает правнука, но помнит то, что жену давно не видел. Аркадий чувствовал ее отсутствие даже сквозь пелену безумия

— Это же ты сколько гуляла в саду…— Аркадий дрожащей рукой задирает край рукава пиджака

Открывает наручные часы на строгом кожаном ремешке. Он смотрит на циферблат, щурится, пытаясь разглядеть цифры. Хмурится еще сильнее. Пальцы его подрагивают, часы поблескивают тусклым золотом в полумраке библиотеки

Аркадий не понимает, сколько сейчас времени. Стрелки для него — просто бессмысленные черточки на круге и они ему ни о чём не говорят

Он раздраженно одергивает край рукава, резко, с каким-то детским, беспомощным гневом, и гавкает:

— Ты очень долго гуляла в саду!

Его голос срывается на хрип, и я слышу, как в его груди клокочет и булькает

— Я заблудилась, милый, — отвечаю еще тише

Я пытаюсь преодолеть испуг. Напоминаю себе, что я тут ради сына

Медленно протягиваю к его руке безумного старика ладонь

Я хочу коснуться его и успокоить. Стать для него Мариной, которая пришла простить и пожалеть

Мои пальцы почти касаются его узловатой кисти

Аркадий резко и неожиданно дергается всем телом. как если бы его ударило током. Из его горла вырывается глухой, хриплый звук — что-то между кашлем и рыком

Он вскидывает руку

Я делаю быстрый, судорожный вдох

Его узловатые, крепкие пальцы смыкаются на моей шее

Я не успеваю отшатнуться. Не успеваю ничего сделать. Я только чувствую, как его жесткие, сухие, с выступающими суставами пальцы впиваются в кожу под подбородком. Я на инстинктах хватаюсь за его предплечье, сжимаю ткань пиджака, и с ужасом понимаю, что силы в этом тщедушном и больном теле осталось гораздо больше, чем кажется

Он не душит меня. Пальцы не перекрывают дыхание, не сдавливают горло. Они просто держат. Дышать дышу, но не смогу вырваться

— Ты меня за дурака держишь, Мариша? — со лживой лаской шепчет Аркадий

Он приближает ко мне свое лицо. Его мутные, с пожелтевшими белками глаза смотрят на меня в упор

— Гуляла в саду и заблудилась? — он зло и криво усмехается. — Ты же знаешь, Марина, — он щурится, и морщины вокруг его глаз собираются в глубокие, жесткие лучи, — я же знаю, когда ты мне врешь и ты сейчас мне бессовестно лжёшь, глядя в мои глаза

Его пальцы не сильно, но предупреждающе сжимаются

— Где ты была? — повторяет он вопрос

Я не знаю, что ответить. Вероятно, любой мой ответ ему не понравится. Он не поверит ни одному оправданию и ни одному слову

Его мозг скис, но он нутром чует подвох во мне, но понять, что со мной не атк, он не в силах

— Папа

Я слышу ровный и спокойный голос Демьяна

Боковым зрением вижу в дверях его фигуру. Он стоит в проеме дверей. Следует напряженная, бесконечная пауза

— Отпусти маму, — говорит Демьян. — Что у вас опять стряслось? На этот раз вы почему ссоритесь?

Аркадий медленно поворачивает голову к Демьяну. Его пальцы на моей шее не разжимаются.

Не выпускает, будто боится, что я сбегу, а я… сбегу! К чёрту этого бешеного старика и его детей с внуками!

А потом я вспоминаю, ради чего я согласилась на весь этот маскарад. Вспоминаю сына Борю и его испуганный тихий голос

Аркадий-старший смотрит на Демьяна долго, изучающе, и я вижу, как в его мутных глазах что-то меняется

— Вернулся извиниться? — прищуривается.

— За что? — Демьян вскидывает бровь и проходит в библиотеку

Садится на подлокотник пустого кресла напротив нас

— За то, что ты, говнюк мелкий, назвал меня бестолочью.

Аркадия-старшего совсем не смущает того, что Демьян из маленького мальчика вымахал в седовласого насмешливого мужика.

— Когда я успел? — спрашивает Демьян

— Три минуты назад, — хрипло отвечаю я и напоминаю Демьяну о своем затруднительном положении с цепкой рукой на шее

— Если назвал, то заслужил, — Демьян пожимает плечами и не спускает внимательного взгляда с отца. — Пап, ты тему не переводи. Маму отпусти и объясни, что происходит?

Аркадий медлит, но я чувствую, как его рука вздрагивает под пристальным взглядом Демьяна и как слабеют старческие пальцы. Я лишний раз не дёргаюсь

— Твоя мать опять меня за идиота держит, — обиженно жалуется Аркадий сыну и убирает руку с моей шеи. — Говорит, гуляла… — делает злую паузу, а после повышает голос, — да кто гуляет в саду столько времени?! И кто, скажи мне на милость, умудряется в саду заблудиться?! Что за бред?!

— Ты на прошлой неделе потерялся на втором этаже своего же дома, — Демьян не моргает.

Следует долгое и напряжённое молчание. Аркадий-старший смотрит на Демьяна с возмущенным прищуром, раздраженно жует тонкие морщинистые губы в попытке найти правильные слова для того, чтобы оспорить сына, но по итогу он рявкает:

— Опять дерзишь?!

Демьян тяжело вздыхает, и я неожиданно вижу в нём уставшего, но преданого сына, который никогда и ни за что не бросит отца, каким бы он вредным и мерзким ни был

Они — сомнительные люди, которых я бы даже назвала, плохими и злыми, но между ними я чувствую невероятно крепкую отцовско-сыновью связь на уровне глубинных инстинктов

Я знаю много хороших людей, которые беспомощно ненавидели своих старых немощных и безумных родителей, но в Демьяне нет даже раздражения к чокнутому отцу.

Я пугаюсь этой стороны Демьяна сильнее его агрессивности, потому что… это слишком человечно для него

Я могу его принимать беспринципным жестоким чудовищем, но видеть в нём терпеливого сына… это выше моих сил. Слишком горько для той Горошкиной, для которой он стал олицетворением девичьей ненависти и страха

— Знаешь что? — Аркадий неловкой дрожащими руками одергивает лацканы пиджака и гордо приподнимает подбородок. — Я всё равно преподам урок твоей маме

— Поделись, — уголки губ Демьяна дергают в заинтересованной ухмылке

А сейчас он явно наслаждается моей беспомощностью, ведь я пугаюсь угроз чокнутого старика

— Раз ты у нас такая дурочка, — Аркадий-старший разворачивается ко мне и смотрит на меня с высокомерной снисходительностью, — то у меня есть решение, — он делает зловещую паузу, — я к чертям собачьим снесу этот уродский сад, выкорчую каждый кустик, сравняю и останется только поле

Я слушаю и не моргаю

— А это поле огорожу трехметровым забором, — продолжает Аркадий-старший. — И теперь когда ты будешь выходить гулять, то тебе просто будет негде заблудиться

Я медленно выдыхаю. Что я могу сказать. Решение Аркадия не лишено логики и смысла.

— Ты меня поняла? — подытоживает свои угрозы Аркадий

— Поняла, — киваю. — Жаль, конечно, — вздыхаю и продолжаю играть свою роль, — я так любила этот сад

— Теперь полюбишь и футбольное поле, — фыркает Аркадий

Опирается одной рукой о подлокотник и медленно встает. Слышу как громко щёлкают его колени. Аркадий немного кривится, но Демьян не предпринимает попыток помочь отцу, потому что не хочет напоминать ему о его немощности

И раз Демьян сидит, то и я сижу

Аркадий делает несколько шагов, останавливается и оглядывается. Несколько секунд смотрит на меня в молчании, и опять едва сдерживаю слёзы от жалости к умирающему льву, но этот морщинистый лев отказывается даже от молчаливой жалости:

— Что-то ты, Мариша, в саду веса, что ли, прибавила?

Я теряюсь от его слов, а Демьян молчит

— На хомяка стала смахивать. Щеки наела. И, спрашивается, чем ты там в саду баловалась?

А потом медленно шагает к дверям библиотек, тяжело шаркая ногами. Мы с Демьяном провожаем его напряжёнными взглядами. Старик выходит, и мы с Демьяном остаёмся один на один

Мурашки по коже

— Справилась, — говорит Демьян и лезет в карман брюк.

— А раз ты справилась, то заслужила награду

— Я тебе собака, что ли? — зло шепчу я. — Лучше уж хомяком быть

Демьян игнорирует моё возмущение, касается экрана смартфона и поворачивает его в мою сторону

На экране — мой сын. Бледный, осунувшийся и испуганный. Мужская рука с черными волосами на фалангах даёт Борису легкий, но унизительный подзатыльник:

— Маме привет передай, а то она волнуется. Бессовестный ты сын, Боря. Так и знай

По голосу, по насмешливой манере разговора я понимаю, что это совсем не тот, кто мне звонил и требовал выкуп.

Это человек Демьяна. Ведь если кто и сможет работать на него, то только такой же глумливый чёрт

— Мам, привет… — растерянно шепчет Боря и шмыгает совсем по-детски. Потом переводит взгляд на того, кто остался за кадром.

А я не моргаю

Демьян выключает запись и внимательно следит за моей реакцией, как голодный тигр за мышкой.

Первой моей реакцией могли бы быть слёзы, а потом истеричные и громкие вопросы о сыне.

Получил ли мой сынок какие-то увечия?

Что за мужик моему золотку дал подзатыльник и как он посмел?!

Где сейчас мой Борис?!

Но я делаю медленный вдох и выдох, складываю дрожащие руки на коленях и сглатываю. Я помню, что демьян обещал мне вернуть сына целого и невредимого, а значит материнская истерика будет лишней.

Зачем в пустую раздражать того, кто не любит все эти бабские эмоции?

— Что, Горошкина, даже слезу не пустишь? — Демьян удивленно приподнимает бровь

— Нет, — тихо отвечаю. — Живой и хорошо.

Демьян прищуривается в попытке угадать мои реальные эмоции, и хочет что-то сказать, но когда он открывает рот, то двери распахиваются и в библиотеку заходит молодой мужчина с басовитым возгласом:

— Демьян, там отец ругается с садовниками и требует, чтобы они начали выдергивать акации… — тяжело и возмущенно вздыхает, — чтобы якобы мама там больше не терялась! Говорит, мама вернулась…

А потом он резко замолкает, заметив меня. Медленно разворачивается в мою сторону.

Брюнет. Ему лет сорок, и это возраст зрелой, опасной силы, а не увядания. Ни одной серебряной нити в смоляной глади волос. Они небрежно зачесаны назад. Лоб высокий с одной едва заметной линией морщины.

Гладко выбрит до синевы, что подчеркивает его безжалостно резкий овал с мощной мужественной линией подбородка и челюсти. Скулы — высокие, рельефные

Он не двигается, но его поза сейчас кричит мне о скрытом хищном напряжении. Одет в костюм из темно-серой шерсти, который идеально сидит на его фигуре. На шее повязан нейтральный темный галстук

На его сильной шее жестко обозначается кадык

— Всё верно, мама вернулась, но только на сегодня, — тянет Демьян, и я слышу в его голосе искреннее, почти мальчишеское раздражение. — Я же тебя предупредил

— Я думал, это шутка, — мужчина продолжает смотреть на меня

Я понимаю, что это младший сын Аркадия и Мариши. Адам

Задерживаю дыхание

Я вот одного сына родила, а тут Марина трёх! И самых настоящих хищников, глядя на которых перехватывает дыхание. То ли от страха, то ли от восхищения

Теперь я знаю, что значит, когда люди говорят «сразу чувствуется порода».

— Я так редко шучу, что можно сказать… — Демьян цыкает, — никогда не шучу

— И отец поверил? — спрашивает Адам, не сводя с меня мрачного взгляда

— Поверил, — говорю я. — Только сказал, что я потолстела

— Ты правда покрупнее мамы, — Адам окидывает меня изучающим взглядом.

Вот так сразу на «ты» без лишних прелюдий.

Но я не обижаюсь. Это же Соколовы.

— Я не одобряю всего этого, — Адам наконец смотрит на Демьяна. — Тебе никто не давал глумиться над нашим отцом и тем более мамой

— Да мне насрать, одобряешь ты или нет, — Демьян с вызовом скрещивает руки на груди. — Ты прекрасно знаешь, что я тебя вообще серьезно не могу воспринимать. Ты для меня как был малышом в обоссаных штанишках, так им и остался

Адам медленно моргает, переводит взгляд в сторону окна, медленно вздыхает и проводит ладонью по волосам.

— Одно радует, Демьян, — Адма вновь смотрит на брата, — что ты эти обоссаные штанишки и стирал тогда. Вот я совсем не помню, как обмочился, но помню тебя с тазиком

— И такое было? — я не могу никак сдержать в себе тихий вопрос

Теперь Демьян и Адам смотрят на меня. Видимо, поняли, что расслабились и сболтнули лишнего о своём детстве, в котором один обмочился, а второй стирал мокрые штанишки

Это слишком мило, и я в это совсем не верю

— В свое оправдание скажу, что меня отец заставил, — Демьян хмыкает.

— А я ничего не скажу. Я был в том возрасте, когда было можно…

— Да ни черта подобного, — демьян качает головой.

— Скорее бы этот ужин уже прошёл, — Адам разворачивается и шагает к дверям библиотеки

— Кстати, за столом, — Демьян теперь обращается ко мне, — обязательно начни разговор о том, что Адаму пора жениться.

— Ответ будет прежним, — Адам выходит из библиотеки

— Поэтому ты и останешься для меня малышом! — рявкает Демьян вслед младшему брату. — Не мужик ты, пока не женишься и детей не родишь!

— Я пока не встретил ту самую! — с пренебрежительным смехом отвечает ему Адам из коридора. — Я романтик, знаешь ли!

Демьян хмурится на двери библиотеки, а после так возмущенно смотрит на меня, что я на секунду верю, что я должна обязательно убедить Адама на женитьбу

— Ему уже сорокет, — говорит Демьян, позабыв, что я Горошкина, которую он люто ненавидел. — Это уже слабоумие, а не романтика

— Ну, может, он правда ещё не встретил ту самую…

— Господи, — хмыкает Демьян и поднимается с подлокотника кресла, — продолжение рода, ответственность за семью ничего общего не имеет с той самой, Горошкина. Пока он ждёт ту самую, то та самая уже вышла замуж и нарожала детей-дебилов.

Я молчу, потому что опять слышу в голосе Демьяна те раздражённые нотки, которые предупреждают меня, чтобы я не вякала.

— Тебе ладно, простительно верить в эту чушь, — Демьян одёргивает рукава рубашки, — ты всегда была не в себе, — он переводит на меня тяжелый взгляд, — а покойный муженёк, поди, и подкармливал эту твою женскую шизофернию, что ты та самая…

Вот тут я не выдерживаю. Он не имеет никакого права говорить в таком тоне о моём покойном муже!

— Верно, я и была для него той самой, а он для меня тем самым! — говорю я слишком визгливо. — Тебе-то с твоими меркантильными взглядами на жизнь этого не понять!

— А ну, пасть закрыла, — резко и тихо говорит Демьян и делает шаг ко мне

Ну вот, старый Демьян вернулся. Вот теперь он для меня привычен и понятен

— Не смей на меня повышать тон в отцовском доме, — подходит и наклоняется. Глаза горят яростью. — Твой тот самый подох, сгнил в могиле. Сына нормально воспитать не смог, тебя оставил с долгами и кредитами. Что тебе дало это то самое?

— Счастье, — шепчу я, и на глазах выступают слёзы

— Как-то ты на счастливую не похожа, Горошкина

— Да и ты тоже какой-то по жизни не радостный, Демьян, — говорю тише

— Я себя хотя бы не обманываю

— Ой ли? — спрашиваю я и прикусываю кончик языка до острой боли

Даже я сейчас поняла, что перешла грань дозволенного, но поздно. Остаётся лишь ждать ответ Демьяна. Надеюсь, он перерос пощёчины и плевки в лицо.

А потом я думаю, что этот бешеный мужик может мне нос откусить, потому что его лицо слишком близко к моему

— Горошкина, я уже счастлив от того, что ты стояла передо мной на коленях, — говорит Демьян, вглядываясь в мои глаза.

Меня начинает трясти.

— Пап! — доносится из коридора девичий голос. — Я приехала! Мама отправила отчитаться тебе и показаться, что я оделась в этот раз прилично!

Демьян с ухмылкой распрямляется и вальяжно разворачивается к дверям

— Пап, и эта вся ерунда с подставной бабушкой не шутка? — двери в библиотеку вновь открываются.

Дочери Демьяна Алёне лет двадцать, не больше. Высокая, стройная, с той особой кошачьей независимой грацией, которую я уже успела возненавидеть в Дарье

Светлые волосы коротко и небрежно подстрижены под мальчика. Никаких локонов, никакой женственной укладки. Это вызов, протест и свобода

На ней тёмные узкие брюки, подчёркивающие длинные стройные ноги, и простая белая рубашка с короткими рукавами и воротником-стоечкой. Никаких рюшей, никаких украшений. Только в ушах вспыхивают аккуратные золотые сердечки, единственная уступка девчачьей игривости, и надо сказать именно они и завершают ее образ трогательной дерзости

Я смотрю на неё и не могу отвести глаз

Это молодая копия Дарьи. Те же точеные скулы, тот же изящный нос с едва заметной горбинкой, те же серые, прозрачные глаза, в которых сейчас плещется плохо скрываемое раздражение

Только в отличие от матери, в ней нет ледяного спокойствия и выверенной годами сдержанности. Эмоции бьют через край: гнев, недоверие, упрямство. Всё это горит в её взгляде, в том, как она сжимает челюсти, как раздуваются её тонкие ноздри. Очень эмоциональная девочка

Я не вижу в ней Демьяна. Совсем. Ни единой чёрточки. Будто природа решила пошутить и создала идеальную копию Дарьи, только живую

Алёна останавливается в нескольких шагах от меня. Её взгляд медленно скользит по моему лицу, по жемчужным бусам на шее, по платью цвета пыльной розы, по рукам, сцепленным на коленях

Она хмурится. В серых глазах вспыхивает что-то похожее на тревогу, смешанную с брезгливым любопытством

— Да уж, — выдыхает она наконец. Голос у неё звонкий, с лёгкой дерзкой хрипотцой. — Слишком уж похоже

Она оглядывается на Демьяна, тот лишь пожимает плечами. Лениво, равнодушно

— Пап, это какое-то извращенство, если честно, — Алёна разворачивается к нему всем корпусом. Руки она скрещивает на груди, подбородок вскидывает

Поза — сплошной протест

Я задерживаю дыхание. Сейчас Демьян взорвётся. Сейчас он рявкнет на неё, поставит на место, заставит заткнуться. Я слишком хорошо помню, как он реагирует на любое неподчинение. Помню его холодную ярость, его уничтожающий взгляд, его тихий, но полный угрозы голос

Но Демьян не взрывается

Он смотрит на дочь, не мигая. В его карих глазах ленивое любопытство, будто он наблюдает за котёнком, который смешно топорщит шерсть и пытается казаться большим и страшным

— А я твоего мнения не спрашивал, — говорит он ровно

Алёна не сдаётся. Она делает шаг к отцу, и я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой тканью рубашки

— А ты, пап, представь такую ситуацию, — она прищуривается, и в этом прищуре я вдруг узнаю Демьяна. В том, как она сужает глаза, как чуть наклоняет голову набок. — Что однажды ты будешь таким же, как наш придурочный дед, а я решу вместо мамы подсунуть тебе какую-нибудь чужую тётку

Демьян медленно подходит к дочери. Он останавливается вплотную, возвышаясь над Алёной, и заглядывает в её лицо. Его большая ладонь ложится на её щёку. Жест нежный, осторожный

Я перестаю дышать

— Не хочу тебя расстраивать, доченька, — голос Демьяна звучит мягко и с бархатистой хрипотцой, которую я никогда раньше не слышала. — Но, во-первых, вряд ли твоя мама куда-то денется от меня. А во-вторых..

Он делает паузу. Уголки его губ дёргаются в жутковатой, зловещей улыбке

— Это только у неё есть шансы дожить до таких лет. Так что если ты и будешь в своё время готовить подарки, то только для мамы

Алёна хмурится сильнее. Я вижу, как под её светлой кожей на скулах проступает румянец с трудом сдерживаемого гнева

— Хорошо, — с вызовом отвечает она. — Представь ситуацию, как я готовлю маме подарок в лице незнакомого дядьки. Как привожу на её юбилей чужого дядьку, который играет для неё тебя. Что бы ты тогда сказал?

Демьян не убирает ладонь с её щеки. Его большой палец медленно, почти невесомо гладит её скулу

— И опять я не хочу тебя расстраивать, моя милая, — он наклоняется чуть ближе, и его глаза вспыхивают тем самым дьявольским огоньком, от которого у меня по спине бегут мурашки, — не думаю, что тебе придётся искать для мамы мою молодую копию, потому что она будет бабкой с острым умом и твёрдой памятью. Она будет помнить о моих похоронах и будет наслаждаться каждой минутой своего вдовства

Алёна резко и хлёстко отмахивается от его руки. Её движение можно назвать детским в своей непосредственности

— Вот! — она подаётся к отцу и щурится, копируя его позу, — а потом ты спрашиваешь, почему я не хочу с вами видеться, общаться и проводить время!

Она выдерживает паузу

— Вы все тут чокнутые, папа

Я задерживаю дыхание. Закусываю кончик языка до острой боли. Сейчас он точно сорвётся. Сейчас она получит. Я готовлюсь кинуться на её защиту, хотя понимаю, что против Демьяна у меня нет ни единого шанса, но я не могу позволить, чтобы и его родная дочь пострадала от его жестокости

А Демьян тихо, ласково и беззаботно смеётся над злостью дочери, которая сердито раздувает ноздри и сверлит его испепеляющим взглядом. И в этом смехе есть только отцовская любовь

Демьян приближает своё лицо к лицу дочери. Алёна уже идёт красными пятнами. Гнев душит её, заставляет сжимать кулаки, но она не отступает. Смотрит на отца исподлобья, взглядом, полным детской обиды и взрослого упрямства

— Фыр-фыр-фыр, — шепчет Демьян, и его глаза сияют, — мой маленький злой ёжик

Мой маленький злой ёжик?!

Мой Демьян…

Тот Демьян, которого я знаю, никогда бы так не сказал! Да как такое возможно?! Что за раздвоение личности?!

— Ёжик? — едва слышно спрашиваю я.

— Короче, я тут на час, а дальше я сваливаю, — Алёна разводит руки в стороны

— Ты, главное, дедушку обними, — отвечает Демьян. Кивает на меня. — Бабушку можно и не обнимать, так уж и быть

— Он меня сейчас пугает, — Алёна фыркает

— Не будь такой бессердечной

А потом он улыбается. Широко, по-отцовски, по-доброму. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, на щеках проступают едва заметные ямочки, а я никогда раньше их не видела.

Весь его облик матёрого, седого и опасного хищника вдруг преображается. Передо мной не чудовище, а любящий и терпеливый отец, готовый вынести любые капризы своей девочки

У меня чуть челюсть на пол не падает

Я смотрю на Демьяна и не узнаю его. Совсем. Будто кто-то сорвал маску и показал мне то, чего я никогда не должна была увидеть. То, что переворачивает всё моё представление о нём с ног на голову. То, от чего в груди разгорается глухая, жгучая, невыносимая обида

И ярость.

— А теперь обними и папулю… — Демьян с хитрой улыбкой протягивает руки к Алёне

— Да ты достал меня! — несдержанно и громко рявкает та.

С детским упрямством и капризами она отталкивает хохочущего Демьяна от себя.

В этот момент я ненавижу Демьяна

В этот момент я ненавижу его дочь, за то, что она и знать не знает, каким её папа может быть

А я зная. А я ведь тоже была девочкой…

Алёна разворачивается на носках своих чёрных балеток и зло шагает к дверям библиотеки. Её спина прямая, плечи расправлены, короткие волосы топорщатся на затылке. Она уже у двери, уже берётся за бронзовую ручку, но вдруг резко останавливается

Оглядывается на меня

В её серых глазах вспыхивает что-то сложное. Смесь любопытства, неприязни и детской боли

— Мы, кстати, с бабушкой друг друга недолюбливали, — говорит она ровно, почти безэмоционально

Я не могу сдержать тихого вопроса:

— Почему?

Алёна поджимает губы. Выдерживает зловещую паузу. Я вижу, как дёргается жилка на её шее, как пальцы сильнее сжимают дверную ручку

— Потому что я была, по её мнению, слишком громкой и грубой для девочки, — наконец отвечает она. Голос её дрожит от плохо скрываемой обиды. — Потому что не любила косы. Потому что не любила кукол. Потому что любила играть с мальчишками. Потому что лезла во взрослые разговоры

Она делает шаг ко мне. Всего один, но в этом движении столько гнева, столько накопившейся за годы боли, что я невольно отшатываюсь к спинке дивана

— Потому что я была неправильной девочкой! — рычит она

А потом вздрагивает. Моргает и осознаёт, что на диване в библиотеке сидит не её бабушка. Не та женщина, которая годами пыталась переделать её, втиснуть в рамки, сломать под себя. Она смотрит на постороннюю, чужую женщину

Алёна промаргивается. Проводит ладонью по своим коротким волосам, взъерошивая их ещё сильнее. Бурчит тихо:

— Это полный пипец…

Выходит из библиотеки, с силой захлопнув за собой тяжёлую дверь

Я несколько секунд смотрю на закрытую дверь.

А потом перевожу взгляд на Демьяна

Он стоит у окна. Свет закатного солнца падает на его лицо, очерчивает резкую линию челюсти, серебрит седину на висках, зажигает золотые искры в карих глазах. Я не узнаю этого человека

— Да, мама часто пыталась её воспитывать, — говорит Демьян, не глядя на меня. Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично. Он прячет руки в карманы брюк и перекатывается с пяток на носки — туда-сюда, туда-сюда. — Поэтому ты за столом придумай, к чему прикопаться

Он делает паузу и поясняет:

— Ну, чтобы отец подхватил и тоже начал Алёнку воспитывать. Это для него будет отдельное удовольствие

Я не могу сдержать слов. Они вырываются из меня сами. Эта тихая, ошарашенная и полная недоверия фраза срывается с губ с отчаянным принятием:

— Ты её любишь

Демьян медленно поворачивает голову в мою сторону. Его бровь приподнимается в недоумении

— Конечно, люблю, — отвечает он так, будто это самая очевидная вещь в мире. — Она же моя дочь

Я настолько растеряна, что даже забываю закрыть рот. Так и сижу на диване, приоткрыв губы, и смотрю на него, не моргая. В моей голове не укладывается

Тот, кто годами унижал меня, кто доводил до истерик, кто плевал мне в лицо и давал пощёчины, кто заставлял стоять на коленях... Он способен на такую любовь? На такую нежность? На такое терпение?

— И она, конечно, этим пользуется, — добавляет Демьян недовольно и снова смотрит на дверь библиотеки, будто Алёна притаилась за ней и подслушивает. — Но… грань не переходит

— А что для тебя грань? — сглатываю я

— Влезть, например, в долги, — Демьян вновь смотрит на меня холодно и брезгливо, — быть воровкой, лгуньей или… — прищуривается, — заставить меня унижаться перед другими людьми. Мне ни за одного моего ребёнка не было стыдно, Горошкина, а вот тебе, вероятно, не раз приходилось краснеть за сына. И не раз ты унижалась. И ведь ты продолжаешь унижаться.

— Вот как? — выдыхаю я. — С сыном-то моим всё понятно, Демьян, и с тем, что я проиграла, как мать. Меня волнует сейчас другое

— И что же? Что тебя может сейчас волновать сильнее, чем сыночка-корзиночка?

Я медленно поднимаюсь с дивана. Ноги ватные, не слушаются. В висках шумит кровь. Я не могу себя контролировать.

Мной сейчас управляет не нынешняя я — Емельянова Виктория, вдова, мать, главный специалист делопроизводства.

Мной управляет… глупая, испуганная девятиклассница Горошкина Вика, которая в своё время натерпелась такого ужаса и говна от Демьяна, что ночами не спала, боялась идти в школу, вздрагивала от каждого окрика и до сих пор помнит, как жгло щёку от его пощечины

Это она сейчас захватывает моё тело. Это она делает шаг к удивлённому Демьяну. Это она сжимает кулаки до боли в суставах и чувствует, как по венам растекается чистая, незамутнённая, детская ярость

— Ах ты, говнюк такой, — прерывисто шепчу я.

Демьян хмурится. Он не понимает перемену моего настроения.

— А если... — мой голос срывается на сиплый шёпот. Я делаю ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. — А если бы кто-то с твоей дочерью в школе поступал так, как поступал ты со мной?

Он молчит. Смотрит на меня. Его глаза темнеют, но я не могу остановиться

— А если бы твою дочь таскали за волосы? — прерывисто шепчу. — Если ей давали пощёчины? Плевали в лицо?

Я не замечаю, как оказываюсь вплотную к нему. Моё лицо запрокинуто, я смотрю в его карие глаза и вижу, как резко расширяются его зрачки.

— Ты думал о том, — выдыхаю я ему прямо в лицо, и мой голос дрожит от бешенства, — что в жизни твоей дочери мог быть урод, который получал кайф от её слёз?

— Я бы попросил тебя сейчас сбавить обороты, — глухо отвечает Демьян.

— А то что? — я даже от внезапной смелости привстаю на цыпочки, чтобы наши лица были ещё ближе друг к другу. — Опять схватишь за волосы, опять плюнешь в лицо?

— Горошкина, ты и сейчас совсем берегов не чувствуешь, да? — шепчет Демьян и моргает

А зрачки его продолжают расширяться

— Какие ещё берега я должна чувствовать?

— Такие, что мне уже не шешнадцать, Горошкина, — Демьян прищуривается, — и теперь я в курсе, что мне нужно от девочек

— А поконкретнее, Соколов? — я тоже перехожу на фамилию

— Совершу акт насильственного соития, Горошкина, — медленно проговаривает Демьян. — Поэтому медленно без лишних движений отошла от меня. Ты же потом в дурку попадёшь.

Я моргаю один раз, потом второй и медленно опускаюсь с цыпочек на пятки

— Радует, что с возрастом у тебя хоть немного начали работать мозги, — Демьян усмехается и, одёрнув манжеты рубашки, выходит из библиотеки

— Ты сдержался, — слышу тихий голос Дарьи за дверью

— Даша, я тебя очень прошу, — угрюмо отвечает ей Демьян, — не надо сейчас меня покусывать.

Шаги Демьяна затихают и в библиотеку заходит вальяжная Дарья

— Так вот какие у вас отношения были, — она расплывается в ехидной улыбке. — Садист и мазохистка?

Я стою в коридоре, уперев лоб в холодную стену, и медленно выдыхаю через нос

Пульс барабанит в висках, а в штанах до сих пор давит так, что больно делать шаг

Проклятая Горошкина. В мои сорок шесть она опять смогла выбить из меня того дикого, бешеного пацана, который тридцать лет назад не мог справиться с собственным телом при одном её взгляде

Я слышу, как где-то на первом этаже орёт отец, требуя немедленно выкорчевать «эти чёртовы кусты и мерзкие деревья, в которых моя тупая жена опять потеряется»

Садовники что-то лепечут в ответ и не знают, как успокоить придурочного старика

Я отталкиваюсь от стены и одёргиваю ворот рубашки

— Дрянь! — рычу я себе под нос и толкаю тяжёлую дубовую дверь бильярдной

Моя рука сама собой, без всякого приказа от мозга, с размаху впечатывается в дверной косяк. Костяшки пальцев обжигает болью. Кожа на сгибах побелела, а потом начала наливаться красным

— Кто это тебя так завёл?

Я резко вскидываю голову

У окна, в тени тяжёлой бархатной серой портьеры , стоит Глеб. Он опирается плечом о массивный резной наличник и смотрит на меня

Глеб стоит неподвижно. На нём тёмно-синий костюм, который сидит идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Девочки его любили за его аристократичную сдержанную статность, загадочную молчаливость и мрачный взгляд

Седины в его волосах меньше, чем у меня, только виски тронуты серебром

Смотрит на меня с каким-то мрачным, напряжённым любопытством

— Завали варежку, Глеб, — огрызаюсь я и прохожу к бильярдному столу

Нервно одёргиваю ворот рубашки. Пальцы всё ещё горят после удара о косяк, и я сжимаю и разжимаю кулак, разгоняя кровь

Глеб хмыкает

— Я эту фразу от тебя не слышал, — он прищуривается и улыбается левым уголком рта, — наверное, со школы

Я опираюсь руками о бортик бильярдного стола. Зелёное сукно перед глазами — ровное, без единой ворсинки. Не понимаю, зачем отцу бильярдная комната, когда он сам никогда не играл в бильярд

Я поднимаю взгляд на брата

Глеб не шевелится. Он всё так же стоит у окна, скрестив руки на груди, и щурится на меня в ожидании. В его позе чую глубокое и болезненное напряжение. Я чувствую его на уровне инстинктов, на уровне одной крови, текущей в наших жилах

Я почувствовал это ещё в офисе, когда привёл Горошкину и представил её как «нашу маму на вечер»

Мы давно научились вежливо игнорировать друг друга. Сдержанные приветственные кивки, дежурные вопросы о делах, редкие семейные ужины, где мы сидим по разные стороны стола и почти не разговариваем

Сегодня эта линия поведения нарушена. Глеб цепляется за меня. Он стоит и смотрит на меня, и в его взгляде вижу вызов и мужское желание поговорить по душам

Ведь мы братья. Ведь если у кого и искать поддержку, то только у родного человека, поэтому и я не ухожу. Мне ведь тоже сейчас важно хоть с кем-то поделиться своим безумием

Мы так себе друг для друга братья, но в редкие моменты мы всё же сталкиваемся на несколько минут, чтобы обменяться своими демонами. Это, конечно, может перерасти в драку, но… сейчас я готов и подраться

— Жену ты никогда не называл дрянью, — Глеб щурится сильнее. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, резче. — Да и для остальных женщин ты обычно используешь совсем другие слова

— Ну, раз у нас тут разговор зашёл о жёнах, — я растягиваю губы в улыбке, — то ты, похоже, тут от своей благоверной прячешься

В глазах Глеба пробегает тёмная искра. Он медленно моргает, и его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки

Я попал в самое яблочко

Как интересно. У Глеба проблемы с его рыжей лисичкой Настей

Вот он женился по великой любви и ради неё готов был бросить всё — бизнес, семью, отца. Он тогда, двадцать два года назад, стоял передо мной и отцом и говорил: «Я женюсь на ней. Мне плевать, что вы против. Мне плевать, что она из простой семьи. Я люблю её»

Отец тогда вздохнул и заявил: «Жизнь тебя накажет, Глебушка, за такую категоричность. Она всегда наказывает тех, кто громко кричит. Рано или поздно.»

А я тогда посмеялся над влюблённым идиотом с горящими глазами и сказал: «Обещаю на твою лису не прыгать, а на остальное мне насрать»

Обещание я сдержал. Настю не воспринимаю, как женщину

И вот, он стоит передо мной и что-то любви-то я не вижу. Папа был прав? Жизнь начала наказывать Глеба за его слова о великой любви?

— А ты прячешься от бывшей одноклассницы, — Глеб отталкивается от окна и медленно, вразвалочку, подходит к противоположному торцу бильярдного стола

Он останавливается ровно напротив меня, кладёт ладони на бортик и копирует мою позу. Теперь нас разделяет только зелёное сукно и латунные лузы

Я смотрю на него. Он смотрит на меня

— Прячусь, потому что могу её опять обидеть, — честно признаюсь я

Глебу я никогда не мог лгать. Не знаю, почему. Этот тихушник всегда вытягивал из меня все секреты. Он и первым узнал о моей влюбленности к Горошкину, а нас тогда подслушивала мама… и, короче, потом она любила надо мной подшучивать

— А ты, Глебушка, почему прячешься от своей бесконенчо любимой жены?

Он не моргает. Смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются

— Я не прячусь, — говорит он ровно.. — Я взял небольшую передышку

— Хорошо, — я расплываюсь в улыбке. — Для чего тебе эта передышка?

Я тоже жду от него правды. Это у нас такая игра. Я ему секрет рассказываю, а потом он, а затем — драка

Глеб выдерживает долгую паузу

— Иначе я просто сорвусь и уеду, — наконец отвечает Глеб

Под его спокойной честностью таится такое бурлящее мужское отчаяние, такой гнев, такая боль, что у меня перехватывает дыхание

— И куда ты собрался, братишка?

Он криво усмехается

— К чужой жене.

К чужой жене?

В бильярдной повисает тишина. Я не шевелюсь. Не моргаю. Смотрю на своего брата и не узнаю его

Глеб — приличный семьянин. Глеб — тот, кто женился по любви. Глеб — тот, кто двадцать лет смотрел на свою рыжую лисичку так, будто она — единственная женщина во вселенной

Он никогда, ни разу, даже в шутку, даже в пьяном угаре не говорил о других женщинах. Или… я совсем не знаю родного брата?

Говорит, что хочет сбежать к чужой жене? Что за бред?! Он, конечно, тихушник, но… такого я не ожидал

На эти несколько секунд я напрочь забываю о Горошкиной. Поэтому спасибо брату за это

— И у меня вопрос к тебе, Демьян, — Глеб не моргает. — Наш отец в силах пережить разводы сыновей?

Я медленно выпрямляюсь. Ладони отрываются от бортика, оставляя на лакированном дереве едва заметные влажные следы

— Разводы? — тихо спрашиваю я. — Почему во множественном числе

Глеб смотрит на меня. Не моргает, и мне от его немигающего взгляда становится не по себе. Холодок пробегает по спине, оседает холодной испариной

— Я думаю, что ты тоже скоро разведёшься, — говорит он

— С чего ты взял?

Он медленно пожимает плечами

— Предчувствие такое

— В жопу засунь своё предчувствие, — я подаюсь в его сторону, вглядываясь в его обречённые глаза. Бортик стола врезается в бёдра. — Я не тот, кто разводится

— Так и я тоже так думал, — Глеб слабо улыбается, — а теперь хочу быть с другой

Он замолкает. Смотрит на меня, и в его глазах появляется странное выражение. Глеб реально меня сейчас пугает

Господи, почему мы не можем просто спокойно отметить юбилей нашего отца, как нормальные люди? Да что с нами со всеми не так?!

— И знаешь, Демьян, — его голос становится тише, интимнее, — я теперь тебя даже зауважал

Он сглатывает

— Ты хотел быть с другой. Ты любил другую. Но... — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает что-то почти благоговейное признание, — ты сделал свой выбор и этому выбору ты следовал неукоснительно тридцать лет

— И это был правильный выбор, — глухо отвечаю я

— Так я и не спорю, — Глеб не отводит взгляда. — Я тоже знаю, как надо поступить правильно. В этом-то и проблема. Я знаю, как будет правильно для всех. для меня, для Насти, для нашего сына и для… неё…

— Вот и хорош ныть, Глебушка

Я придаю голосу презрительную твёрдость, когда он падал и разбивал коленки, а я говорил: «Вставай и не ной, придурок». После первой драки, когда ему серьезно наваляли толпой я тоже сказал «Сопли не размазывай. Надо было звать меня.»

Шагаю к двери. Спасибо брату. Спасибо

Он отрезвил меня. Напомнил, что я свою жизнь направил по правильному и единственно-истинному пути

Я сделал выбор, когда встретил Дарью. Я тгда понял: вот она, идеальная жена. Холодная, расчётливая, не требующая любви. Женщина, которая никогда не заставит меня ползать на коленях и вымаливать прощение. Никогда не позволит чувствовать себя рядом слабым дураком

Я сделал правильный выбор

Я выхожу в коридор, и тут мимо меня проходит Горошкина

Она идёт быстро, и меня не замечает. Жемчужные бусы на её шее тихо постукивают друг о друга

Я должен промолчать. Должен дать ей пройти. Должен помнить, что я уже не тот бешеный пацан, который не мог контролировать себя, когда она появлялась вся такая высокомерная и наглая дрянь

Но будто против своей воли, против всех моих правильных выборов и истинных путей, я кидаю ей в спину:

— Горошкина

Она останавливается. Медленно оглядывается через плечо. Свет от небольшой люстры над головой падает на её лицо, и я вижу каждую морщинку в уголках её глаз. Сейчас я особенно отчётиво понимаю, что она очень давно не девочка

Она смотрит на меня и ничего не говорит. Только сглатывает, и жилка на её шее прямо над ниткой жемчуга едва заметно дёргается

— Куда? — спрашиваю я

Мой голос звучит ровно, почти лениво, но внутри всё опять начинает закипать

— Я пойду искать твоего отца, — тихо отвечает она. — Даша мне справедливо напомнила, что я именно его должна нянчить

Я милостиво киваю. Меня окончательно отпускает. Вот она — настоящая Горошкина. Тихая, постаревшая женщина-неудачница. Вдова с долгами и проблемным сыном. Серая мышь с плохим зрением

Она делает несколько шагов, а потом она снова останавливается и опять оборачивается

Я хмурюсь, потому что в её глазах я вновь вижу вызов, провокацию и неповиновение. Она смотрит на меня и прищуривается, и в этом прищуре опять проявляется та дерзкая девчонка, которая никогда не умела вовремя заткнуться

— Я, правда, забыла, зачем я здесь сейчас, — говорит она, и её голос звучит задумчиво.— Найду твоего папу. Поболтаю с ним

Она делает паузу

— Поболтаю, например, о «наших детях». О их школьных годах. Ему, как отцу, будет приятно вспомнить, какими вы были. Ностальгия излечивает сердце

Я щурюсь в ответ. Я опять начинаю закипать

— Да, — она упрямо кивает сама себе. — Я вот узнала, что ты был в кого-то влюблён в школе…

— Горошкина… — устало выдыхаю я

Но она не слышит меня. Она опять хочет мне что-то доказать. Её глаза горят, щёки раскраснелись, и она становится похожа на ту девятиклассницу, которая смотрела на меня с вызовом даже после того, как я дал ей пощёчину в желании заткнуть её рот, которым она называла меня «уродом»

— Может быть, если я узнаю, что ты действительно умел любить и страдать, — она делает паузу и хмурится, — то я смогу тебя простить

Она резко разворачивается и торопливо шагает к лестнице

Рядом со мной останавливается Дарья. Она скрещивает руки на груди

— Знаешь, — она хмыкает с женским превосходством, — у меня теперь в принципе нет никаких вопросов, почему ты хотел её придушить в школьные годы

Она внимательно разглядывает мой напряжённый и разъярённый профиль. Я чувствую её взгляд на моём лице.

— Потому что я уже хочу её прибить, — вздыхает Дарья. — Она такая глупая..

Я медленно поворачиваю голову к жене. Смотрю на её идеальное лицо, на точеный нос, на холодные серые глаза, в которых сейчас плещется лёгкое, почти научное любопытство. Смотрю на её губы, тронутые нюдовой помадой, которая никогда не смазывается, никогда не течёт, никогда не оставляет следов…

Вампирша. Вот кто она

Даша брезгливо цыкает:

— Теперь вот интересно, как она в принципе умудрилась выйти замуж. И что там за мужик-то был? — улыбается. — А тебе не интересно, Дем?

— Ты забавный, — задумчиво тяну я, вглядываясь в напряжённый, мрачный профиль Демьяна

Он даже не поворачивает головы. Его взгляд прикован к лестнице, будто он всё ещё видит там Горошкину. Эту нелепую, постаревшую мышку

Я отстраненно замечаю про себя, что он красив красив той опасной, хищной красотой, от которой у молодых дурочек подкашиваются ноги, а у зрелых женщин пересыхает во рту

Однако… Для меня эта красота ничего не значит. Она меня не трогает и не пугает

Я пробегаю пальцами по его плечу, привлекая к себе его внимание. Он нехотя отводит взгляд от лестницы. Его тёмный, почти чёрные в полумраке глаза встречаются с моими

— В каком смысле забавный? — спрашивает он, и в его голосе звучит ленивое, почти скучающее недовольство

Я растягиваю губы в улыбке. Я знаю, что в этот момент я тоже красивая и безупречная

— Ты рядом с ней другой, — говорю я, и мой голос звучит мягко, почти ласково

Он не отвечает, только приподнимает бровь. Он ждёт продолжения моих слов

Мне изначально не нравился этот план. Когда Демьян позвонил и сказал, что приведёт в дом отца чужую тётку, чтобы та сыграла для него жену, я только фыркнула в трубку. Спорить не стала

Демьян всегда делает то, что хочет, и спорить с ним — пустая трата времени и нервов

А когда я узнала, что эта тётка — та самая Горошкина из его прошлого, из его школьных лет, про которые он мало, что говорит…

Вот тогда я по-настоящему разозлилась

Демьян сейчас явно поступает не как зрелый, матёрый мужик, а как мальчишка, который не наигрался

В его руки опять попала его любимая игрушка из прошлого, и он вновь впадает в детство

И плевать, что игрушка уже довольно-таки потасканная, потёртая и морщинистая. Плевать, что она вдова с долгами и проблемным сыном. Плевать, что она смотрит на него с ужасом и ненавистью

Он всё равно ведётся

И, возможно, я бы в открытую выступила против решения Демьяна притащить Горошкину в нашу семью, но он обещал мне помочь с клиникой в Санкт-Петербурге

А это куда важнее глупой, наивной Горошкиной. Это моё будущее. Моя империя. Моя власть

Поэтому я в очередной раз принимаю правила игры моего мужа ради своей выгоды. Ничего нового

— Ты что, ревнуешь? — Демьян приподнимает бровь

Я слышу в его голосе не только удивление. Я улавливаю какую-то детскую, почти трогательную надежда, будто он ждёт, что я могу испытать к нему что-то, кроме корысти. Что-то человеческое. Что-то живое

Глупый, глупый Демьян

— Столько лет не ревновала ни к одной твоей шлюшке, — я прищуриваюсь, и мои губы растягиваются в усмешке, — а тут вдруг решила ревновать?

Я выдерживаю паузу

— Так, может быть, дело в том, что Горошкина — не шлюшка? — Демьян приподнимает бровь выше, и его голос звучит почти нежно

И в этот момент я чувствую болезненный укол где-то под желудком. Острый, тонкий, как игла

По плечам пробегает колючее, ледяное напряжение. Я ненавижу это ощущение. Ненавижу Демьяна за то, что он смог его вызвать

Я почувствовала себя ниже Горошкиной. Со мной так нельзя

— Так-то я всех своих шлюшек и в хвост, и в гриву, — Демьян приближает ко мне лицо и прищуривается. Его дыхание касается моей щеки, — а Горошкину даже не целовал

Он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. И я вижу, как в его зрачках пляшут дьявольские искорки. Он провоцирует меня. Он хочет увидеть мою реакцию. Хочет, чтобы я сорвалась

Не дождёшься

— Вот мне и любопытно, почему ты её даже и не целовал, — я придаю голосу ехидную твёрдость, пытаясь спрятать за ней своё раздражение

Демьян серьёзно хмурится. Он на секунду отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на лепных нимф, на гипсовые лица с равнодушными глазами

— Ну, знаешь, когда мне было шестнадцать, я понятия не имел, что на самом деле хочу Горошкину поцеловать, — говорит он наконец. Его голос звучит глухо, задумчиво. — А сейчас уже и смысла нет

— Почему же нет смысла?

Я тяну к его лицу руки. Мои пальцы касаются его щетины на челюсти. Я веду кончиками пальцев по линии скулы, чувствую, как под кожей перекатываются желваки. Он напряжён

Я поправляю ворот его рубашки. Белая ткань, идеально отглаженная, чуть хрустит под пальцами. Я поднимаю взгляд и хмыкаю:

— Ты вполне мог бы заставить её стать своей очередной шлюшкой. Закрыл бы, так сказать, свой подростковый гештальт

Демьян медленно моргает. Его взгляд скользит по моему лицу по лбу, по глазам, по губам

— Дело не в подростковом гештальте, Даша, — говорит он наконец. Его голос ровный, спокойный, но я слышу в нём сталь. — У меня есть принципы, которые я и не подумываю нарушать

— Если женился, то на развод не надейся?

— Есть ещё кое-что, Дашуль, — Демьян не моргает

Он делает паузу. Я не шевелюсь. Его взгляд задерживается на моих глазах, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются

— У Горошкиной только две роли, — он снисходительно и терпеливо вздыхает, будто объясняет прописную истину глупому ребёнку. — Она должна была либо стать моей женой, либо никем

Он пожимает плечами

— Женой она не стала

Он расплывается в жуткой, хищной и торжествующей улыбке

— Так что она теперь — никто, — заканчиваю я за него

— Верно

Демьян обхватывает моё лицо тёплыми ладонями. Он наклоняется и целует меня в лоб. Коротко, сухо, без всякой нежности

— Мне всегда нравилось, что ты у меня умная, — говорит он

Затем он разворачивается и делает несколько вальяжны и расслабленных шагов в сторону лестницы

И вдруг, я сама не понимаю, что на меня находит, я следую за ним. Мои каблуки громко и требовательно цокают по мрамору

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. Сжимаю руки в кулаки

— А если бы ты узнал, что я тоже была в кого-то однажды влюблена? — выдыхаю я

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Раньше, чем мой холодный и расчётливый разум успевает вмешаться и заткнуть мне рот.

Демьян останавливается

Медлит несколько секунд. Я вижу, как напрягаются его плечи, как замирает его дыхание. Он оборачивается

Его лицо — непроницаемая маска. Ни одной эмоции. Только бровь немного вопросительно и насмешливо вскинута

— И кто же этот несчастный? — он хмыкает

Я молчу. Смотрю на него и молчу. В горле пересохло, язык прилип к нёбу

Он качает головой:

— Нет, не так

Он разворачивается ко мне всем корпусом и делает несколько шагов. Теперь он снова стоит вплотную, возвышаясь надо мной, заглядывая в мои глаза сверху вниз

— Я должен спросить не это, — говорит он тихо, почти интимно. — Я должен спросить: почему ты решила не быть с ним?

Я сглатываю вязкую слюну. Мой голос звучит глухо, незнакомо:

— Потому что он ничего не мог мне предложить. Кроме любви

Я делаю паузу и добавляю

— И проблем

Демьян вздыхает. Шумно, тяжело, с какой-то наигранной нежностью

— Ты же моя хорошая, — тянет он

И прежде чем я успеваю отшатнуться, он привлекает меня к себе. Его сильные руки обхватывают мои плечи, прижимают к широкой груди. С усилием и давлением Демьян вынуждает меня положить голову ему на плечо

— Ты мне врёшь, Даша, — шепчет он мне в макушку. Его тёплое дыхание щекочет кожу. — Ты не умеешь любить. Поэтому я и выбрал тебя

Я закрываю глаза

И из глубин моей тёмной, алчной, холодной души поднимается кипящая злость на этого самодовольного, уверенного в своей правоте мужчину, который думает, что знает меня

Который думает, что я лишь функция, идеальная жена, холодная стерва без сердца и чувств

Но я тоже однажды была влюблена

Это было в десятом классе. Ему было семнадцать, мне — шестнадцать. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре и носил длинные волосы, собранные в небрежный хвост

Балагур с красивым голосом. Его любили и учителя, пусть и был он двоечником

Я писала ему стихи. Глупые, наивные, с возвышенными эпитетами и корявыми рифмами. «Твои глаза — как изумруд, в них звёзды вечные живут...» Боже, какая пошлость. Я рвала эти листки на мелкие кусочки и спускала в унитаз, чтобы никто, никогда, ни за что не узнал

И никто не знал

Сейчас, спустя столько лет равнодушия и презрения ко всему миру, я неожиданно хочу узнать, как он живёт. Кем он стал? Женился ли? Есть ли у него дети? Счастлив ли он?

Или его веселье свело в могилу? А, может, он живёт в страшной общаге, пьёт и буянит по ночам

И я узнаю. Я обязательно узнаю. Если Демьян позволил себе опять что-то чувствовать, то и я могу утолить свое женское любопытство

Я мягко отстраняюсь от Демьяна. Его руки нехотя соскальзывают с моих плеч. Я натягиваю на лицо свою дежурную лёгкую улыбку

— Ты прав, — шепчу я. Мой голос звучит ровно, без единой эмоции. — Я просто неудачно пошутила

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Его глаза сканируют моё лицо. Я выдерживаю его взгляд. Не моргаю и не отвожу глаз

— А я пойду послушаю, о чём там папа и подставная мама беседуют, — говорит он наконец. — Присоединишься?

— Ты уж прости, — качаю головой, — но во мне твоя Горошкина не вызывает ничего кроме жалости. Я бы… никогда не стала так унижаться.

Я нахожу Аркадия старшего в гостиной

Стены оклеенные текстильными обоями под парчу бордового оттенка с золотым тиснением. Узор красиво переливается в свете хрустальной люстры, свисающей с высоченного потолка

Лепнина на потолке давит своей вычурной сложностью, множеством завитков и розеток. Темное дерево повсюду: массивные панели на стенах, тяжелые карнизы, резные ножки мебели. Я, кстати, почти привыкла к этой помпезности, в которой я начинаю улавливать домашний уют

Аркадий-старший стоит у северного окна, где свет падает приглушенно, сквозь кружевной тюль, и копается в комоде из красного дерева с инкрустацией

Медленно, с усилием выдвигает верхний ящик

Так, дедуля, я пришла узнавать все тайны твоего бешеного сына

Старик что-то ищет внутри. Я слышу сухой шорох каких-то бумаг, позвякивание металла. Его голова низко наклонена, седые волосы небрежно зачесаны назад, открывая желтоватую, в пигментных пятнах кожу на макушке

Он задвигает ящик. Потом выдвигает второй. Снова копается. Опять задвигает

— Где же они? — бормочет он себе под нос глухо, с присвистом

Возвращается к первому ящику. Опять выдвигает. Опять шарится внутри

На диване по центру гостиной сидит Аркаша младший. Он облокотился о резной подлокотник, положил подбородок на кулак и внимательно, как ученый за лабораторной мышью, следит за прадедом. Он сканирует каждое движение дряхлого старика

Аркаша оглядывается на меня

Я только что переступила порог, и он уже заметил мое присутствие. Прищуривается. Морщит быстро и по-детски нос

Почему, все Соколовы так меня не любят?

А потом снова переводит взгляд на Аркадия-старшего

Тот пинает по ножке комода

— Так где же они, мать вашу?! — рявкает старик

Семеню короткими шажками по ковру

— Любимый, — воркую я, стараясь придать голосу мягкость и ласку. — Что ты ищешь?

Аркадий резко оборачивается

Его брови сдвигаются к переносице. Глаза мутные, но в них вспыхивает раздражение

Господи, каким же жутким будет Демьян в старости!

— Ножницы ищу, — бурчит он. — Ты куда их дела? Опять спрятала от меня? Вечно ты от меня всё прячешь! Надоела! Сколько можно! Как ты мне надоела! Вот точно избавлюсь от тебя! Отправлю в глухую деревню, в монастырь какой-нибудь! Запру тебя там! Сколько ты мне крови попила!

— Ножницы? — переспрашиваю я, подходя ближе

Беру его под локоть, другой рукой обнимаю за талию. Он сопротивляется, но слабо. Позволяет увести себя от комода

— Зачем тебе ножницы? — спрашиваю я, медленно разворачивая его в сторону дивана, где сидит Аркаша

Старик замирает. Шаркает ногами по ковру. Останавливается

Смотрит на меня растерянно. Моргает несколько раз

— Зачем? — переспрашивает он тихо, будто у самого себя

В его мутных глазах гаснет искра осознания. Он забыл. Он уже не помнит, зачем ему ножницы. Пальцы его вздрагивают

На несколько долгих, бесконечных секунд повисает тишина

Аркаша на диване выпрямляется. Поправляет воротничок рубашки одним взрослым и чинным взрослым движение. Заявляет флегматично, без тени улыбки:

— Он ищет ножницы, чтобы помочь садовникам состричь кусты. Те отказываются трогать розы

— Точно! — рявкает Аркадий старший

Глаза его вспыхивают. Он дёргается, разворачивается всем корпусом обратно к комоду. С такой резкостью, что я слышу, как хрустят его суставы

Но я не отпускаю. Сжимаю его локоть сильнее

— Ножницы тебе, любимый, совсем не помогут, — говорю я ласково, но твердо. — Вместо ножниц для роз нужны садовые секаторы

Аркадий замирает. Смотрит на меня исподлобья. Брови сведены, губы поджаты в жесткую линию. В его взгляде горит подозрение и гнев

— Хорошо, — произносит он медленно, с угрозой. — Где мне взять садовые секаторы?

Я начинаю раздражаться. Я пришла говорить о Демьяне, а не о ножницах и секаторах!

Я подаюсь чуть ближе к Аркадию-старшему

— А у нас нет садовых секаторов, — отвечаю я тихо, с безапелляционностью учительницы в детском саду

Старики в деменции — как дети. Им можно врать, если врать с уверенным видом. Если голос не дрожит, а глаза не бегают, то тогда они верят даже в самую абсурдную ложь

Аркадий хмурится. Качает недовольно и с достоинством оскорбленного монарха

— Тогда надо купить, — заявляет он

— Согласна, — киваю я. — Обязательно купим

И веду его к дивану. Шаг за шагом

Аркади-старший тяжело и с кряхтением садится. Я опускаюсь рядом. Кладу ладонь на его сухую руку с выступающими венами и узловатыми суставами

Его ладонь огромная, пусть и высохла. Крупнее моей в два раза. И сил в ней, несмотря на дряхлость, больше, чем во мне. Боюсь представить, сколько мощи было в отце Демьяна лет десять-пятнадцать назад

Аркаша-младший на другом диване напротив нас смотрит на меня

— Я думаю, она бессовестно врёт, — заявляет он

Я замираю

— Я думаю, что у нас есть секаторы, — продолжает он, прищурившись на меняю — Врушка

Я точно не нравлюсь внуку Демьяна. Видимо, неприязнь ко мне вшита в Соколовых на уровне инстинктов

Аркаша решительно сползает с дивана

Но со мной и так всё ясно. Мне теперь любопытно, кого Демьян любил и кто ему, козлу такому, ночами снился?

— Я пойду найду… эти дурацкие секаторы, — говорит он сдержанно

— Да, займись уже делом, — угрюмо отвечает Аркадий старший, даже не глядя на правнука

Аркаша-младший энергично, почти бегом, выбегает из гостиной. Его ботинки стучат по паркету в коридоре, потом звук затихает

— Все равно твоему саду кирдык, — поворачивается ко мне Аркадий старший. — Так что и не думай ко мне сейчас ластиться

— Да и Бог с ним, с этим садом, — вздыхаю я меланхолично. Мягко сжимаю его ладонь. — Я просто пришла поболтать с тобой, любимый

Он подозрительно щурится. Брови сдвигаются, морщины на лбу становятся глубже, жестче.

— О чем? — спрашивает он глухо. — Сколько раз ты меня уже назвала любимым? Что-то это совсем неспроста, Мариша

— О ком, — поправляю я деда, — я хочу поговорить о Демьяне. А нашем сыночке…

— Господи, — Аркадий-старший хмурится, — что он опять натворил? Вот неугомонный… Даже я таким не был.

Я набираю полные легкие воздуха

— Знаешь, милый, — начинаю я с наигранной ностальгией, улыбаясь как можно шире. — Я вот сегодня просматривала фотоальбомы

Аркадий молчит. Смотрит на меня настороженно.

— Смотрела на наших сыночков, — продолжаю я. — Сначала какие они были маленькие... Потом вот в детском садике — такие сладкие карапузики... А потом в школу они пошли

— Ну и? — Аркадий приподнимает бровь

В его голосе не слышу ни ностальгию, ни тоску по прошлому

Я сглатываю. В горле пересыхает

— И помнишь, каким смешным был наш Демьяша, когда первый раз влюбился в девочку?

Боковым зрением я замечаю движение у входа в гостиную

Мое сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что толчки отдаются в висках

Демьян бесшумно и неторопливо входит в гостиную. По моей коже пробегает табун мурашек

Он проходит к островку с диванами. Останавливается. Смотрит на меня с высокомерной ухмылкой и опускается в кресло напротив нас

— Смешным? — переспрашивает Аркадий старший. Его брови взлетают вверх. — Мариша, ты белены объелась?

Он медленно, с осуждением качает головой.

— Не был Демьян смешным в школе, — медленно проговаривает он. — Я тогда с открытыми глазами спал

Я напряженно кошусь на Демьяна

Он сидит, лениво откинувшись на спинку кресла, широко расставив ноги. Уголки его губ приподняты в самодовольной усмешке

Он наслаждается ситуацией.

Ну и зря! Вот узнаю его главную тайну и тогда он перестанет быть чудовищем. Я увижу в нём просто придурочного мальчишку, над которым можно просто посмеяться

— Ну, это все равно было отчасти забавно, — говорю я неуверенно. — Наш старшенький и влюбился…

Голос дрожит.

Я внимательно смотрю во все глаза на Аркадия старшего. Пальцы сжимают его ладонь

— Я вот всё пыталась вспомнить, что за девочка это была, — говорю я, стараясь придать голосу беззаботность. — Что-то с годами память меня подводить начала. Я забыла, как ее звали

— Ты не помнишь, милый?

Демьян на диване напротив устраивается поудобнее. Клонит голову чуть набок. Не вмешивается и не затыкает меня

Просто ждёт ответа от отца, будто сам позабыл кого любил в школе

Аркадий-старший молчит

Он смотрит на меня. Мутные глаза щурятся, морщины вокруг них собираются в глубокие лучи. Он думает и ему явно тяжело сейчас думать

— Девочка, — бормочет он. — Какая девочка?

— Ну та, в которую Демьян влюбился в школе, — подсказываю я. —

— Демьян? — Аркадий переводит взгляд на сына. Смотрит долго, изучающе. — Влюбился?

— Да, папа, — усмехается Демьян и ничего не отрицает.

— Господи, — шепчет Аркадий-старший и замолкает, удивленно глядя на Демьяна. — А почему ты такой седой?

Я начинаю закипать. Напряжённо сглатываю и выдыхаю в попытке успокоить вспышку раздражения на забывчивого старика

— Так возраст, папа, — Демьян вальяжно проводит ладонью по волосам. — Старею. Хорошо, что хоть не лысею. Каждое утро залысины проверяю

— Ну да, — Аркадий-старший задумчиво кивает, — ну да… это правильно… Проверяй…

— Милый, — я сжимаю его ладонь и напоминаю о своём существовании

Старик встрепенувшись, снова переводит взгляд на меня. На его лице вспыхивает растерянность и гнев одновременно.

— Что?

— Девочка…

— Мариша, у нас и в четвёртый раз получится пацан! — сердито перебивает меня Аркадий-старший

Я аж открываю рот от неожиданности и растерянно моргаю

Демьян напротив нас низко и бархатно смеётся.

— Но мы можем пойти заделать и четвёртого пацана, — Аркадий-старший подаётся в мою сторону и улыбается, понизив голос до шёпота, — раз уж ты так хочешь…

Вот теперь он крепко и цепко сжимает мою ладонь

Я пугаюсь его напора, потому что в глазах безумного старика вспыхивает искра мужского желания

Старый, морщинистый и чокнутый, но всё ещё самец, пусть и умирающий

— Папа, — Демьян хмыкает, довольный моим испугом, — ты бы хоть постеснялся меня.

— Вот каким противным был ты, — Аркадий так же резко теряет ко мне интерес, — таким и остался. Хоть в саду, хоть в школе, хоть сейчас. Радует одно, Демьян, что женился ты всё же по уму

Задерживаю дыхание и пытаюсь придумать, как теперь вывести разговор к большой любви юного Демьяна

Я так просто не отступлюсь. У меня прям зудит. Я должна узнать, кто был его единственной слабостью

— А, может, он зря отказался от… — печально вздыхаю я, — той девочки

— У него хватило ума спросить у меня совета, — Аркадий откидывается назад и поглаживает колено свободной ладонью, — перед выпускным как раз…

Вторую его ладонь я крепко-крепко сжимаю. Никуда я этого старика без ответов не пущу

— Да, — Демьян кивает.

Опять сердце бешено стучит. Руки дрожат. Сейчас я всё узнаю.

— Я сказал, чтобы ты присмотрелся к Даше и потом сделал сам выбор, — Аркадий-старший зевает и одобрительно причмокивает. — Я тебе ультиматумы не ставил. Знал, что ты не дурак, пусть и хотел таким казаться.

Аркадий-старший вытягивает руку из моего напряжённого потного захвата и начинает поглаживать второе колено

— Как же ту девчонку звали… — Аркадий-старший опять отключается от реальности и смотрит перед собой

Начинает раскачиваться из стороны в сторону. Хмурится

Время замедляется. Я вся замерла и напряжённо вглядываюсь в морщинистый профиль

— Такая невзрачная… такая мышка…

Я начинаю перебирать в голове всех моих одноклассниц, девочек с параллельных классов

— Так… Бобошкина… Фасолькина… Чечевичкина…— Аркадий-старший хмурится, а затем его взгляд проясняется, — точно! Вспомнил! — разворачивается ко мне и говорит. — Горошкина. Горошкина Вика!

Мир останавливается

Буквально

Звуки исчезают первыми. Тяжелое дыхание Аркадия-старшего рядом со мной перестает существовать. Даже мое собственное сердце, кажется, замирает и больше не бьется

Запахи исчезают следом. Горьковатый аромат лекарств, исходящий от старика, мой цветочный парфюм — всё это проваливается в небытие

В голове образуется чистый и звенящий вакуум.

Я не дышу и смотрю только на Демьяна. На его лицо. Остальное — декорации из дорогого дерева, бордового бархата и золотого тиснения. Гостиная расплывается, теряет очертания, превращается в мутные пятна

Меня будто оглушили огромным железным молотом

В меня был влюблен главный подонок нашей школы. Тот, кто планомерно изощренно уничтожал меня.

Тот, кто натравливал на меня одноклассников

 Тот, кто смеялся, когда я плакала. Тот, кто давал мне пощечины и плевал в лицо.

Тот, кто превратил мой нежный возраст, когда я сама должна была влюбляться, мечтать, писать дурацкие стихи и краснеть от случайных взглядов, в чистый, концентрированный, беспросветный ужас

Он был влюблен

В меня

Кровь отливает от лица. Ледяная волна слабости обрушивается на меня. Она заливает шею, щеки, лоб. Кончики пальцев немеют.

Ноги становятся ватными, руки перестают слушаться. В глазах начинает темнеть: по краям, медленно, неумолимо расползается тьма

Я чувствую, как понемногу заваливаюсь на мягкую спинку дивана. Мне плохо. Я реально не дышу

Тело больше не мое. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Только смотрю перед собой и вижу, как ухмылка Демьяна медленно сползает с его лица, уступая место недоумению

— Ой, ну перестань, — недовольно вещает он, и его голос доносится до меня словно сквозь толстый слой ваты. — Ты уже переигрываешь. Я, конечно, понимаю, что ты любишь драму, но..

Я не переигрываю

Обморок затягивает меня глубже. Темнота подступает со всех сторон холодная и пустая. Там, в этой темноте, нет ни Демьяна, ни его отца, ни этого чудовищного осознания: Демьян из-за любви втаптывал меня в грязь

Голос Аркадия-старшего звучит прямо надо мной, глухой и встревоженный:

— Дорогуша? Дорогуша, только не говори, что тебя внезапно инфаркт схватил. Мы же договаривались! Первым ухожу я на то свет!

— Да придуривается она, пап, — хмыкает Демьян где-то сбоку

И мне от его слов становится горько и обидно. Человек дорос до сорока шести лет и до сих пор не научился чувствовать других людей. Не научился видеть, когда кому-то по-настоящему плохо

Или не хотел учиться

И вот, когда я уже готова нырнуть в темную бездну забытья, когда последние искры света гаснут перед глазами, раздается громкий, пронзительный голос Алёны:

— Что за чёрт?! Она в обмороке! Отойдите!

Топот быстрых шагов по паркету. Я чувствую на своем лице холодные, тонкие пальцы. Ее руки пахнут чем-то цитрусовым и свежим

Она похлопывает меня по щеке. Легонько, но настойчиво

— Эй! Очнись! — требует она. — Довели они тебя, да? Тут одного вряд ли можно вынести, а тут сразу двое!

А потом мой нос пробивает острый, едкий запах. Какие-то травы, смола, что-то терпкое и резкое, от чего я мгновенно дергаюсь и делаю судорожный вдох. В горло врывается воздух, и вместе с ним возвращается реальность

Мир обретает очертания. Сначала мутные, размытые, как акварель на мокрой бумаге. Я вижу над собой лицо Алёны: ее серые глаза, короткие светлые волосы, нахмуренные брови

Это какая-то шутка Вселенной. У злобного Демьяна и равнодушной Даши родилась добрая девочка

— Воды, блин, принесите! — зло рявкает она, не оборачиваясь

Ее лицо наклоняется ближе ко мне. Черты обретают четкость: тонкий нос с едва заметной горбинкой, пухлые губы без помады, бледная кожа с легким румянцем на скулах. Она встревожена.

— Так она что, правда в обморок грохнулась? — раздается удивленный и растерянный голос Демьяна

Я слышу его тяжелые шаги. Краем глаза вижу, как его высокая фигура приближается к дивану. Он останавливается в нескольких шагах, и я чувствую его взгляд на своем лице

— Нет, пап, понарошку, — возмущенно вздыхает Алёна, не оборачиваясь. — Как ты себе это представляешь вообще?

Размытая тень Демьяна пожимает плечами.

— Ну, не знаю. Может быть, она решила опять меня впечатлить?

— Зачем? — Алёна наконец поворачивает к нему голову. В ее голосе звучит искреннее недоумение

— Не знаю. Девочки же любят так поступать, разве нет?

— Пап, ты совсем дурак? — Алёна снова смотрит на меня. Ее прохладная ладонь ложится мне на лоб. — Она же вся белая была и даже не дышала!

В гостиную бесшумно входит служанка. Молодая, тихая, в скромном черном платье с белым воротничком. Темные волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. В руках у нее поднос с высоким стаканом воды. Вода прозрачная, с пузырьками воздуха на стенках

Она протягивает стакан Алёне, не глядя ни на кого, и тихо, почти шепотом, говорит:

— Мы накрыли на стол. Можем приступать к ужину

Алёна забирает стакан. Служанка так же бесшумно исчезает, будто ее и не было

Я принимаю стакан из рук Алёны. Пальцы дрожат, и она помогает мне. Поддерживает донышко, направляет к моим губам. Вода холодная, обжигает пересохшее горло. Я делаю несколько глотков, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело

Аркадий-старший рядом напряженно выдыхает.

— Не инфаркт же? — спрашивает он и смотрит на меня своими мутными, но сейчас удивительно ясными глазами

Я поворачиваю к нему лицо. Каждое движение дается с трудом, будто я плыву сквозь густой кисель

— Нет, — шепчу я. Голос чужой, сиплый. — Не инфаркт

— Это хорошо, — он хмурится, и глубокие морщины на его лбу становятся еще глубже. — Ты же помнишь, мы договорились, что если кто и отдаст Богу душу, то это буду я. Даже если понарошку

Затем он энергично, насколько позволяет его дряхлое тело, встает с дивана. Суставы хрустят, он морщится, но не подает вида. Одергивает полы твидового пиджака, поправляет галстук и фыркает:

— Ну, раз это не инфаркт, то мы можем идти ужинать. Я голоден. И садовники меня утомили. И ты меня утомила, Мариша, со своими обмороками. Выгнать бы вас всех и отдохнуть

Он шаркающей походкой направляется к выходу из гостиной, и я провожаю его взглядом. Его спина, обтянутая серой шерстью, прямая, гордая. Он не позволяет себе сгорбиться даже сейчас, на пороге смерти

Я медленно перевожу взгляд на Демьяна

Он стоит в нескольких шагах от дивана. Лицо напряженное и опять злое

Он прищуривается на меня. И как-то неловко, резко прячет руки в карманы брюк, будто не знает, куда их деть

Я качаю головой.

— Это было что угодно, — шепчу я, и мой голос срывается. — Но не любовь

Демьян молчит

— Нет, — я качаю головой снова, сильнее. — Не любовь.

Он продолжает смотреть на меня. Его челюсти сжаты, желваки играют на скулах. Я вижу, как дергается жилка на его шее над тугим воротником белой рубашки

И теперь я точно знаю. Я ничего не хочу иметь общего с Демьяном Соколовым. Ничего

Пусть этот ужин закончится. Пусть я верну своего сына. И на этом всё

Видеть его не желаю. Слышать его не желаю. Знать его не желаю.

Я могла принять его тычки и плевки из-за неприязни. Могла бы понять, что ему инстинкты диктовали правила: сильный убивает слабого, но… издеваться над человеком из-за любви?

— Ты просто всегда была… — он подходит к дивану и наклоняется ко мне. Говорит едва слышно, — тупой.

Всё как в тумане. Звуки приглушённые, лица смазанные, движения чужие, дёрганые. Я сижу за огромным обеденным столом рядом с Аркадием-старшим

Стены столовой обиты тёмно-зелёным штофом с золотым рисунком. Тяжёлые бархатные портьеры плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча закатного солнца. Вместо дневного света нас радует только хрустальная люстра

Пахнет жареным мясом, розмарином, сливочным маслом и карамелизированным луком. Вкус густой, аппетитный, но меня не отпускает тошнота

Я не могу сконцентрироваться. Ни на одном слове. Ни на одном поздравлении

«Дорогой папа, желаем тебе долгих лет жизни и крепкого здоровья…»

Глеб говорит это ровно, без эмоций, глядя куда-то поверх головы отца. Его жена Настя сидит рядом и ласково улыбается. Чую фальш [1]

Аркадий-старший не слушает. Он ковыряется вилкой в бифштексе, хмурится и что-то бормочет себе под нос. Его седые кустистые брови сведены к переносице, тонкие губы поджаты в жёсткую, брезгливую складку

— Марина, что-то вы бледная. Не хотите ли опять упасть в обморок?

Я перевожу взгляд на неё. Она сидит напротив, через стол, и смотрит на меня с лёгкой, почти неуловимой усмешкой. Стерва

Она отправляет в рот кусочек форели. Жуёт медленно, с достоинством, не сводя с меня взгляда

— Вы не молчите, если вам опять дурно, — спрашивает она, и уголки её губ приподнимаются в ехидной полуулыбке

А я продолжаю молчать. Она такая же, как Демьян. Холодная, расчётливая, жестокая в своей безупречности

Я лишь на секунду задерживаю взгляд на её лице, а потом отворачиваюсь к Аркадию-старшему

Его трясущиеся руки безуспешно пытаются справиться с бифштексом. Нож соскальзывает с жёсткого куска мяса, вилка звенит о фарфор. Он тихо, но злобно ругается сквозь зубы

Я наклоняюсь к нему, поправляю на коленях белоснежную льняную салфетку, которая уже сползла набок. Затем тянусь к его груди и поправляю вторую салфетку, заправленную за ворот твидового пиджака

— Милый, — говорю я тихо, ласково, почти нежно, — может быть, тебе рыбки?

— Никогда не любил рыбу! — огрызается он и дёргает плечом. Его мутные глаза вспыхивают раздражением. — Ты что, забыла? Всю жизнь мне эту рыбу пихаешь, а я её терпеть не могу! Хочу мяса!

— Хорошо, — киваю я, не споря. — Будет тебе мясо

— То что ты тихая мне нравится, — Аркадий-старший грозит пальцем Миле. — жена должна быть тихой

Это невеста Саши, сына Глеба. Только вот молчит она не из-за скромности, а из-за растерянности, потому что периодически кидает удивленные взгляды на меня и Аркадия-старшего

Она симпатичная. Светло-русые волосы, нежное круглое лицо, курносый носик и одета в скромное синее платье. Настя иногда посматривает на неё и хмурится

Делаю вывод, что будущая свекровь недолюбливает бедную девочку, а еще я чувствую в семье Глеба какую-то тайну. Очень глубокую, болезненную и опасную. Такие тайны разрушают семьи

Саша же, сын Глеба, старается играть по правилам семьи и пару раз назвал меня бабулей, но с так несчастно и так вымученно, что я стараюсь лишний раз не вступать с ним в диалог, чтобы не смущать его

Я беру его приборы и аккуратно отрезаю маленький кусочек бифштекса для Аркадия-старшего. Мясо сочное, розовое внутри. Накалываю кусочек на вилку, а затем вкладываю эту вилку в его дрожащую, узловатую ладонь

Его пальцы сжимаются на ручке. Он смотрит на вилку так, будто видит её впервые, потом переводит взгляд на меня. В его глазах на секунду проскальзывает что-то похожее на благодарность, но тут же исчезает, сменяясь привычной угрюмостью

Я чувствую на себе пристальный взгляд Демьяна. Его вилка замерла над тарелкой. Он не ест. Он смотрит

Я не реагирую. Я не поворачиваю головы. Я не даю ему ни единого шанса зацепить меня, выбить из роли

— Дедуля

Тихий, но настойчивый шёпот раздаётся по правую сторону от Аркадия-старшего

Аркаша-младший. Он сидит рядом с прадедом, и его короткие ножки в начищенных ботинках болтаются, не доставая до пола. Тёмные волосы взъерошены, белая рубашка уже помята, а на воротничке красуется крошечное пятно от соуса, которое его мать, Ида, пыталась безуспешно оттереть салфеткой

Аркадий-старший медленно, с усилием поворачивает голову к правнуку. И в этот момент Аркаша, сияя, достаёт из-под стола грязный садовый секатор

Аркаша улыбается во весь рот

— Я нашёл тебе секатор! Мы потом пойдём стричь розы вместе с тобой!

Ида, сидящая рядом с сыном, бледнеет. Она тянется к Аркаше, её пальцы с идеальным розовым маникюром дрожат:

— Отдай немедленно! Как ты… Где ты его спрятал?

— А ну, не тронь пацанёнка! — рявкает Аркадий-старший

Его голос, усиленный акустикой столовой, разносится под высоким потолком, отражается от лепнины. Все замирают. Глеб застывает с бокалом в руке, Настя испуганно закусывает нижню губу. Адам, сидящий дальше по столу, медленно опускает вилку

— Но это ведь опасно! — возражает Ида

Аркадий-старший с угрозой щурится. Он медленно, с расстановкой проговаривает:

— И это твоя вина. Ты не уследила за мальцом

Арсений, её муж, сидящий с другой стороны от сына, напрягается. Его челюсти сжимаются, на скулах проступают желваки. Он медленно кладёт ладонь на плечо жены, защищающим, собственническим жестом, и поднимает взгляд на деда:

— Дедушка, тише

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Мой стул с тихим скрипом отодвигается по паркету. Я обхожу стол. Встаю позади Аркаши наклоняюсь к его уху

Я шепчу, почти неслышно, но так, чтобы он понял каждое слово:

— Тебе лучше секатор отдать

Делаю паузу. Он замирает, его маленькая спина напрягается

— Ведь если ссора продолжится, — я понижаю голос до заговорщицкого шёпота, — то не видать тебе никаких роз, потому что твои родители сейчас психанут и увезут тебя

Аркаша-младший резко вскидывает ко мне сердитое лицо. Затем он нехотя, с явным разочарованием вкладывает секатор в мою раскрытую ладонь.

Аркаша фыркает. Отворачивается от меня, скрещивает руки на груди и демонстративно смотрит в стену

Я возвращаюсь на своё место. Кладу секатор рядом с тарелкой Аркадия-старшего — аккуратно, лезвиями от него. Поднимаю глаза, мило улыбаюсь и говорю ровно, почти беззаботно:

— Конфликт исчерпан, дорогой

Арсений благодарно кивает мне. Ида выдыхает, а Глеб отпивает из бокала, пряча усмешку

Аркадий-старший наклоняется ко мне. Его сухие, жёсткие губы почти касаются моего уха

— Вообще-то, — шепчет он сварливо, — я ждал, что ты тоже недовольно побурчишь

Я замираю. Смотрю на него, не моргая

— Прости, милый, — говорю я заученно, почти механически. — Что-то я не подумала

Запиваю кусочек креветки холодной водой из хрустального бокала

— Ты портишь мне всё веселье, — шипит старик мне в лицо

Я разворачиваюсь к нему всем корпусом. Поднимаю руку и осторожно приглаживаю его жидкие седые волосы у виска. Они мягкие, почти невесомые, как пух

— Прости, — повторяю я, и мои губы растягиваются в сдержанной, почти материнской улыбке

Аркадий-старший подозрительно хмурится. Цыкает и отворачивается

Он уныло отправляет в рот кусочек мяса. Жуёт, недовольно оглядывая присутствующих. Его взгляд скользит по лицам сыновей, невесток, внуков, правнуков и ни на ком не задерживается. Он снова вздыхает

Я чувствую, как напряжение Демьяна нарастает. Оно исходит от него волнами

Я продолжаю его игнорировать. Я не смотрю в его сторону. Я занимаюсь Аркадием-старшим, тарелкой, салфеткой, стаканом с водой

Демьян не намерен это терпеть

— Мама!

Я медленно поднимаю глаза. Встречаюсь с его взглядом

Он сидит, откинувшись на спинку стула с высокой резной спинкой. Белая рубашка идеально отглажена, воротник накрахмален, платиновые запонки поблёскивают

Он едва заметно прищуривается

— Чего тебе, сынок? — спрашиваю я с лживой мягкостью

Прищур Демьяна становится сильнее. Он чуть наклоняет голову набок, цепко разглядывая меня

— Ты и правда какая-то молчаливая, — тянет он

Пауза

— Может, о чём-то задумалась? — не унимается он

Его губы кривятся в ухмылке

Я выдерживаю паузу. Вздыхаю

— Да, сынок, — киваю я. — Задумалась

— Поделись, о чём же?

Я смотрю ему прямо в глаза. Не моргаю. Не отвожу взгляда

— Я прощаю тебя, — говорю я медленно, чётко, по слогам. — И пошёл ты к чёрту

— Неожиданно, — хмыкает Адам. — Правда, я не совсем понимаю, что сейчас происходит

Он сидит дальше по столу, с краю, и с аппетитом похрустывает сочным редисом. Его мощная челюсть двигается размеренно, на шее перекатывается кадык. Он смотрит на меня и Демьяна с лёгким любопытством

Я не реагирую. Я меланхолично вновь тянусь к тарелке Аркадия-старшего. Беру его нож и вилку, отрезаю новый кусочек мяса. Аккуратный, небольшой, такой, чтобы ему было удобно жевать. Накалываю на вилку и вкладываю в его дрожащую руку

Аркадий наклоняется ко мне. Его дыхание горячее, с кисловатым запахом старости и лекарств, касается моего уха

— А к кому ему идти… — шепчет он. Слышу только я, — …если он сам чёрт?

Я поднимаю глаза. Смотрю на Аркадия-старшего. В его мутных, выцветших глазах сейчас горит пугающая и пронзительная ясность. Он отстраняется, и его лицо снова принимает выражение старческого брюзжания

Он, что, играет? Он, что, всех сейчас обманывает? Веселится?

— И я надеюсь, что ты, Дарья, — Аркадий-старший повышает голос и обращается к Даше, которая замерла с вилкой у рта, — черта-то своего удержишь рядом

Дарья опускает вилку. Кусочек форели остаётся нетронутым на её тарелке. Она смотрит на свёкра, и в её серых глазах вспыхивает холодная, ледяная ярость

Но она ничего не говорит. Только поджимает губы, и её идеально очерченный рот превращается в тонкую, жёсткую линию

— А я не поняла, — Алёна удивлённо смотрит на Аркадия-старшего, — что за разговоры, дед? Ты как будто про развод сейчас заговорил…

— Да, мне тоже такие разговоры не нравятся, — Настя слабо улыбается и напряжённо косится на Дашу. Переходит на обеспокоенный шёпот, в котором я всё слышу злорадство. — У вас какие-то проблемы?

Школьные издевательства научили меня считывать с человека его негатив сразу, в первые секунды. Пусть Настя сейчас и улыбается, но она явно рада, что дед щёлкнул Дашу по носу

— Глеб, — Демьян напряжённо вздыхает, — вот твоей жене сейчас бы помолчать

— Но я ничего плохого… — Настя хочет оправдаться

— За собой следи, лисичка, — угрюмо отвечает Демьян, — и за своей семьёй

— Хватит, — глаза Глеба темнеют. — Мы же договаривались сегодня обойтись без ссор

— Мы и без ссор, подколов и издёвок? — Адам усмехается и переводит взгляд на Милу. — Я бы на твоём месте, моя милая, бежал бы из этой семейки без оглядки

— Дядя! — Саша крепко сжимает вилку

— Это его хитрый план, — Демьян скалится в улыбке, — твоя невеста сбегает, а он её догоняет и утешает

— Какая возмутительная глупость, — Адам кривится

— Это моя невеста, — Саша мрачно на него. — И если сбежит, то я сбегу вместе с ней

— Очаровательно, — Адам накалывает на вилку кусок золотистой картошки. и переводит взгляд на мрачного Глеба. — Тебя напоминает, когда ты решил жениться

Глеб закрывает глаза и медленно выдыхает

— Мы любим друг друга, — Мила наконец подает голос и решительно смотрит на Адама

— Ох, сколько чудных откровений вам, мои милые зайчики, жизнь вам готовит — Адам прищуривается, — Она и вас не пожалеет

— Так! — Аркадий-старший хмурится, а потом медленно поднимается и громко заявляет. — В нашей семье не разводятся! Прекратили эти унылые разговоры, а ты, — он смотрит на Адама, — вместо того, чтобы языком чесать, женился бы уже!

— Конечно, не разводятся, — усаживаю Аркадия-старшего обратно на стул. Поглаживаю его по спине. — И, Адамушка, обязательно женится. Обязательно. Не переживай и на такого найдётся женщина.

— Развод — это позор для мужика, — обиженно заявляет Аркадий-старший

— Согласна, — говорю я, похлопывая старика по спине

Демьян любил меня в прошлом

А сейчас он совсем не мальчишка и не станет рушить свою семью из-за идиотской подростковой влюблённости

Не станет же?

Или я правда слишком наивная и слишком хочу верить в хорошее?

— Если кто-то из вас вздумает развестись, то ваша мать вас проклянёт, — заявляет Аркадий-старший

— Прокляну, — торопливо киваю я. — Мало не покажется.

Ужин окончен, десерты съедены, и безумный хозяин дома после того, как нещадно состриг вместе с правнуком несколько кустов роз в саду, устал и изъявил желание отдохнуть

Я решила, что надо его уложить, успокоить душу, усыпить, и только потом я могу со спокойной совестью поехать за сыном

— Так, ты на сегодня свободна, — властно говорит Аркадий-старший и проходит в спальню

Огромная комната тонет в приглушённом золотистом свете настенных бра. Стены затянуты тёмно-бордовым штофом с вытканными на нём геральдическими лилиями. Тяжёлые портьеры задёрнуты

Посередине спальни возвышается огромная кровать из тёмного резного дерева. Балдахин из тяжёлого бордового бархата свисает с четырёх столбиков, образуя подобие царского шатра. Подушки на кровати лежат белоснежные, пышные, их не меньше десятка

У кровати стоит полная женщина в светло-голубом платье из мягкого хлопка.

Платье скромное, застёгнутое на все пуговицы, с белым отложным воротничком. На груди поблёскивает серебряная брошь в виде ласточки. Ей лет пятьдесят. Короткие чёрные волосы уложены в мелкие-мелкие кудряшки, которые упругими завитками обрамляют круглое строгое лицо

Она взбивает подушку. Её пухлые руки с короткими пальцами двигаются энергично, привычно. Подушка взлетает и опускается, принимая идеальную форму

— Я сказал, что ты свободна, — повторяет Аркадий-старший

Женщина через плечо оглядывается на старика. Её строгое лицо остаётся неподвижным

— Опять ругаться пришёл? — спрашивает она.

В нём нет ни страха, ни подобострастия.

Она распрямляется. Одергивает подол своего светло-голубого платья, поправляет брошь на груди

Аркадий-старший делает ещё несколько шагов вглубь спальни. Идёт он медленно, осторожно, но с королевским достоинством

Он кивает на меня

— Моя жена вернулась сегодня, — говорит Аркадий-старший, и его тонкие губы растягиваются в улыбке. — Она меня разденет, искупает..

Он оглядывается на меня через плечо. Его мутные глаза вспыхивают знакомым ехидным огоньком

— А после того, как она меня искупает, — продолжает он с расстановкой, — будет выпрашивать моё прощение

Я не шевелюсь. Не дышу. Не моргаю.

Женщина в голубом платье медленно поворачивается ко мне. Её тёмные и глубоко посаженные глаза изучают моё лицо. Она хмурится сильнее

— А-а-а, — тянет она. — Так вот про что говорил твой сын. А я его сначала не поняла

Сердито и даже как-то ревниво проходит мимо Аркадия

Останавливается на несколько секунд рядом со мной. Она пахнет свежестью, в которой улавливаю нотки стирального порошка

Она наклоняется ко мне. Её круглое лицо оказывается совсем близко. Я вижу тонкие морщинки вокруг её глаз, чуть подкрашенные ресницы и мелкие поры на носу

— Он не любит, когда его моют мочалками, — шепчет она доверительно

Я медленно поворачиваю к ней лицо. Мои глаза, наверное, сейчас вылезают из орбит.

— Только руками, — добавляет она. — Голыми руками

Она расплывается в улыбке. Не ехидной, не злорадной, а почти сочувственной — так улыбаются женщины, которые знают что-то такое, чего ты ещё не знаешь

А потом она торопливо выходит. Её мягкие шаги стихают в коридоре.

Я остаюсь наедине с маразматиком-извращенцем

Аркадий-старший стоит посреди спальни, возле кровати. Свет от настенных бра падает на его лицо, выхватывая глубокие морщины на лбу, резкие тени под скулами, седые кустистые брови, сведённые к переносице

Он медленно и театрально разводит руки в сторону

— Начинай, Мариша, — говорит он. — Я весь твой

Я делаю глубокий вдох. Потом медленный выдох

Грудную клетку сдавливает. Я так отчаянно хотела, чтобы этот ужин поскорее закончился, но я не знала, что ждёт меня после десерта

Я не знала, что мне придётся купать этого безумного старика

Самое время попрощаться. Прямо сейчас. Развернуться на каблуках, выйти из спальни, игнорируя его возмущённые и злые крики.

Я отыграла несколько часов его жену. Я терпела его придирки, его угрозы, его намёки на четвёртого ребенка. Я справилась

Я вправе требовать от Демьяна, чтобы он выполнил обещание вернуть мне сына

Однако… вместо этого я делаю несколько шагов к упрямому безумному старику. Я останавливаюсь напротив него и заглядываю в его мутные глаза

Вблизи они не такие уж мутные. Не такие уж и пустые. В глубине глаз затаился острый, цепкий и наглый ум. Совести я там не вижу, конечно

— Но ведь так нельзя с родными, — говорю я

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Мой язык опять меня подводит. Мой рот опять открывается в самый неподходящий момент. Я не контролирую себя

Аркадий-старший не вздрагивает. Не возмущается. Он смотрит на меня, и его губы медленно растягиваются в улыбке

— Мариша, — вздыхает он мне в лицо, — мне пора купаться

Я прищуриваюсь. Подаюсь немного в его сторону.

— Куда вы дели свою жену? — спрашиваю я. — Куда спрятали? Где заперли?

Аркадий-старший улыбается ещё шире.

— Моя жена стоит передо мной, разве нет? — говорит он ехидно

И в этот момент я окончательно и бесповоротно осознаю: этот мерзкий, подлый старикашка лишь играет перед всеми безумие и маразм

Он не болен. Или не настолько болен, как хочет показать. Его глаза сейчас слишком ясные, слишком внимательные, слишком злые.

— Ну, раз ты отказываешься мне помочь раздеться... — тянет Аркадий-старший

Он поднимает трясущиеся ладони к тугому узлу галстука

— ...то так уж и быть, я устрою для тебя стриптиз. Моя шалунья

Его глаза опасно вспыхивают. Он начинает медленно ослаблять галстук. Вот же старый извращенец

Я стою. Не шевелюсь. Не могу даже моргнуть

Старик тем временем стягивает с себя галстук. Тёмно-синий шёлк скользит по воротничку белой рубашки, падает на ковёр бесшумной змеёй. Потом его пальцы берутся за пуговицы пиджака. Медленно, одну за другой, он расстёгивает их.

Я наблюдаю за Аркадием-старшим и начинаю вспоминать все его слова, сказанные за этот вечер.

«Отправлю в глухую деревню, в монастырь какой-нибудь! Запру тебя там!»

Я вспоминаю, как он сказал это в гостиной, когда искал ножницы. Сказал со злостью, с досадой и с ревнивой обидой

Я поднимаю глаза на Аркадия-старшего. Он уже расстегнул пиджак и теперь берётся за пуговицы жилета

— Я знаю, где она, — шепчу я в его морщинистое лицо

Его пальцы замирают на второй пуговице жилета. Я резко разворачиваюсь и шагаю к двери

— А ну стоять, засранка! — громко и возмущённо рявкает Аркадий-старший за моей спиной. — Я не разрешал тебе уходить!

Я медленно оглядываюсь через плечо. Мои губы растягиваются в улыбке

— Демьян будет рад услышать, что его папа совсем не в маразме, — говорю я почти ласково. — Ведь он так печалился о вашем безумии и беспамятстве

Лицо Аркадия-старшего меняется мгновенно

Его глаза расширяются. В чёрных зрачках вспыхивает настоящее бешенство — чистое, незамутнённое, совсем не старческое. Челюсти сжимаются. На скулах проступают желваки

Но он быстро берёт себя в руки

— Мариша, — говорит он, и его голос становится неуверенным, дрожащим, — ты говоришь какую-то тарабарщину. Я совсем тебя не понимаю. О каком Демьяне речь?

Он делает ко мне неуверенный шаг. Его лицо принимает выражение старческой растерянности. Брови жалобно приподнимаются. Губы дрожат

— Мариша, про какого Демьяна ты говоришь? Милая, почему ты убегаешь от меня в нашу первую брачную ночь?

Вот артист. Ему бы в театре играть. Он бы собрал все овации

— Ой! — я прижимаю ладонь к груди. Кусаю губы. Всхлипываю. — Аркаша, милый, знаешь... я тут поняла, что я тебя совсем… не люблю!

И вот сейчас он теряет самообладание

Его глаза расширяются до предела. Зрачки превращаются в две чёрные дыры, в которых горит настоящая, неконтролируемая ярость. Может, он на секунду поверил, что это его Марина признаётся ему в нелюбви?

— Ах ты стерва! — кричит он

Он дёргается в мою сторону. Его рука вскидывается, будто он хочет схватить меня за горло

— Теперь ясно! — орёт он. — Теперь ясно, почему он тебя хотел прибить!

Я не жду продолжения

Торопливо бегу и выскакиваю из комнаты.

Я бегу по коридору. Стены с лепными нимфами проносятся мимо. Тяжёлые дубовые двери мелькают справа и слева

Сзади раздаются шаги. Тяжёлые, шаркающие, но — очень быстрые. Гораздо быстрее, чем можно ожидать от больного старика

— Демьян! — истерично зову я на помощь. Выдыхаю, — Господи, поверить не могу… — шепчу я и кричу, — но спаси меня!

Я оглядываюсь

Аркадий-старший идёт за мной. Не бежит, но шагает резво, широко. Его правая нога прихрамывает, но он почти не отстаёт от меня. Его лицо искажено яростью. Губы кривятся. Глаза горят

Ух, вот каким Демьян будет в старости?! Бедная его Даша!

— А ну вернись! — кричит он. — Вернись, гадина!

Я ускоряю шаг. Коридор кажется бесконечным.

И тут со стороны лестницы появляется Адам. Совсем не Демьян. Под рёбра колет разочарование, будто я и правда ждала, что чудовище из прошлого кинется меня спасать от чокнутого отца

Адам выходит из-за поворота. останавливается, вскидывает бровь и спрашивает:

— Чего вы разорались?

Я кидаюсь к нему. Хватаю за плечи

— Останови его, Адамушка! — шепчу я отчаянно. — Твой папуля взбесился! Он убьёт меня! У него приступ! Приступ старческого осознаний бессмысленности его бытия!

Адам переводит взгляд с меня на отца и прищуривается:

— Папа, — говорит он ровно, но с нажимом

Он шагает к Аркадию-старшему, преграждая ему путь. Его рука ложится на плечо отца крепко и уверенно

— Папа, успокойся. Тише, папа…

— Уйди! — орёт Аркадий-старший. — Уйди, щенок! Она опять убегает! Опять!

Я не жду, чем закончится их противостояние

Я торопливо спускаюсь по лестнице. Мои каблуки отбивают на мраморных ступенях гулкую дробь.

— Верните её! — кричит на втором этаже Аркадий-старший. — Верните! Она опять бросает меня!

В его голосе сквозят лживые и театральные оттенки отчаяния, рассчитанные на жалостливого зрителя

— Не пускайте её никуда!

Я спускаюсь в роскошный холл с высокими потолками. Хрустальная люстра переливается тысячей огней. Мраморный пол блестит, отражая свет.

Какое красивое безумие на грани торжественного кошмара. Я думаю мне бы хватило недели в этих стенах, чтобы сойти с ума.

Там, внизу, меня ждёт Демьян

Он стоит прямо посреди холла. Руки спрятаны в карманы брюк. Пиджак расстёгнут.

Он смотрит на меня снизу вверх. Его карие глаза не выражают ничего

— Я всё же надеялся, что ты будешь поласковее с моим отцом, — говорит он мрачно. — И понежнее с ним расстанешься

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. Дыхание сбито. Сердце колотится. Ладони вспотели

— Уложишь его спать, — продолжает Демьян, и его голос звучит глухо, с едва сдерживаемым раздражением, — споёшь колыбельную... А только после того, как он заснёт, ты тихонечко исчезнешь в ночи. Было так задумано, но опять крики и истерики

Я подскакиваю к нему. Резко, почти вплотную. Задираю голову, заглядывая в его лицо

— Он придуривается, — цежу я сквозь зубы.

Демьян прищуривается

— А теперь вези меня к моему сыну, — шиплю я. — Как мы и договаривались

Наверху, на втором этаже, опять раздаётся крик. Голос Аркадия-старшего разносится под сводами холла, отражаясь от мраморных стен:

— Не отпускай её! Не отпускай мою Маришу! Не отпускай!

Демьян медленно поднимает взгляд в сторону второго этажа. Его лицо с выразительными скулами застывает в напряжении

И в его глазах мелькает растерянность и какая-то необъяснимая тёмная жалость к безумию отца. И опять она меня пугает меня больше, чем его жестокость

Я не хочу верить в то, что он человек

— Он придуривается! — повторяю я

Я хватаю его за запястье и требовательно дёргаю. Какая же у него горячая кожа! ровный и сильный пульс бьётся под моими пальцами. Я чувствую, как напрягаются его мышцы

— Он над вами всеми издевается! — выкрикиваю я, привлекая его внимание

Демьян задерживает дыхание. Несколько секунд смотрит на меня. Его зрачки медленно расширяются, а потом его голос опускается до хриплого шёпота

— Отпусти мою руку, — чеканит он. — И больше не смей трогать меня

Я разжимаю пальцы

Один за другим

Медленно отступаю от Демьяна. Я обхватываю плечи руками, пытаясь унять дрожь

Демьян прищуривается на меня

— У меня есть заключение врача, что у моего отца деменция, — говорит он

— Любого врача купить можно, — отвечаю я, потирая плечи, но дрожь не унимается

— Да зачем ему это?! — Демьян поскрипывает зубами.

Я смотрю ему прямо в его тёмные, злые и непонимающие глаза, и меня прорывает

— Может, ему, как и тебе, просто хочется любви и заботы?! — ехидно выплёвываю я

Я резко замолкаю. Осознаю, что я только что ляпнула, Мои щёки вспыхивают. Пальцы на плечах замирают

— Останови эту дрянь! — орёт наверху Аркадий-старший. — Отпусти меня! Я тебе потом ремня всыплю!

— Папа, успокойся! — басит в ответ Адам.

Я торопливо шагаю к входной двери. Огромная дубовая дверь с бронзовыми ручками уже близко. Там свобода от всего этого безумия и мой сын

Я оборачиваюсь на Демьяна

Он тоже оборачивается в этот же момент. Наши взгляды встречаются

— Ты обещал вернуть моего сына, — говорю я

Мой голос срывается на отчаянные и умоляющие нотки

— А тебе пока лучше молчать, Горошкина... — отвечает Демьян, и я слышу, как его голос вибрирует от плохо скрываемой ярости

Я сглатываю.

— Емельянова, — сипло говорю я. — Оставь ты уже Горошкину в прошлом.

Демьян едва заметно вздрагивает. Только желваки на скулах дёргаются, и крылья носа напрягаются

Он молчит

Смотрит на меня долго пристально и не моргая

Сверху доносится очередной вопль Аркадия-старшего. Слышна возня, ругань, тяжёлое дыхание и проклятия

— Ты права, — говорит Демьян

Я задерживаю дыхание

— Емельянова, — повторяет он

Моя настоящая фамилия, и из его уст она звучит чужеродно и непривычно, и меня почему-то пробивает острая печаль.

— Садись

Демьян придерживает приоткрытую дверцу черного огромного внедорожника, в который я не знаю, как красиво сесть. Опять придётся быть неуклюжей

Я делаю шаг. Прохладный вечерний ветер касается моих голых щиколоток, забирается под подол платья, и я ёжусь

Демьян прищуривается. Его взгляд скользит мимо меня, в сторону дома. Напрягаются желваки на его скулах и каменеет челюсть. Он смотрит на кого-то за моей спиной

Я медленно оглядываюсь

На шикарном мраморном крыльце, у резных перил, замерла Дарья. Свет от хрустальной люстры в холле падает на её идеальный силуэт, очерчивает точеную фигуру

Она стоит неподвижно, как статуя, и смотрит на нас. Её напряжение я чувствую кожей. Оно пробирается под платье, холодными мурашками бежит по спине.

Она не окликает его. Не бежит за ним, как героини глупых романов. Не заламывает руки. Просто стоит и смотрит и в этом королевском молчании много холодной угрозы

Ревнует? Даша ревнует?

— Садись в машину, — терпеливо повторяет Демьян, и в его голосе проскальзывает едва заметная усталость

Я подчиняюсь. Забираюсь в кожаный салон торопливо, неловко. Подол платья задирается, обнажая колени. Я одёргиваю его, но взгляд Демьяна всё же цепляется за мои ноги

Я пристёгиваю ремень безопасности, и он с тихим щелчком фиксируется у плеча. Робко складываю ладони на коленях и смотрю перед собой

Демьян одним уверенным и мягким движением захлопывает дверцу. Через тонированное стекло я вижу, как он ещё несколько секунд смотрит в сторону Даши. Его плечи напряжены, спина прямая, руки сжаты в карманах брюк. Я не вижу его лица, но чувствую, что между ними сейчас происходит безмолвный диалог, понятный только им двоим

Затем он вздыхает. Шумно, тяжело, всем телом. Разворачивается к дому и на повышенных тонах спрашивает:

— Дорогая моя, ты хочешь мне что-то сказать?

В его голосе слышу только ритуальную вежливость. Так разговаривают супруги, которые давно выстроили свои границы и научились их уважать. Так разговаривают партнёры, заключившие сделку

— Ты не забыл, у меня сегодня самолет в Питер, — отвечает ему Даша и спускается на несколько ступеней

Она хмурится, как дёргается уголок её губ. Ей сложно. Она не хочет опускаться до банальной ревности, не хочет показывать свою слабость и наивное желание того, чтобы Демьян отвёз её в аэропорт

Даша останавливается на третьей ступени. Её изящная рука с острыми ноготками ложится на мраморные перила.

— Демьян, завтра…

— Тебя в аэропорт отвезёт водитель. И в Питере тебя уже ждут, — Его голос ровный, спокойный, деловой. — Я уже всем, кому надо раздал поручения

Даша медленно кивает. Я вижу, как её лицо разглаживается, как напряжение уходит из плеч. Она получила то, за чем вышла.

Я опять ошиблась. Это не ревность. Не чувства. Она вышла, чтобы получить от Демьяна подтверждение, что их договорённости в силе, что её сделка в Санкт-Петербурге пройдёт успешно и что он контролирует ситуацию

А я, дура, на секунду поверила, что она ревнует. Что она вышла из-заиз-за страха потерять мужа

— Всё будет хорошо, как я и обещал, — Демьян кивает

И Даша, получив от него это обещание, степенно и с достоинством разворачивается и исчезает в доме с прямой спиной, гордо поднятым подбородком, без лишней суеты

Я разочарованно вздыхаю.

Прикрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья. Салон пропитался запахом Демьяна: терпкий, мускусный, с нотками сандала и горького кофе.. Он окружает меня, пробирается в лёгкие, оседает на корне языка

Демьян неторопливо обходит машину. Он поправляет ворот рубашки и одёргивает манжеты. Он не спешит.

Через несколько секунд он садится на водительское место. Сиденье пружинит под его весом. Он неторопливо пристёгивается, а затем заводит машину. Двигатель оживает с тихим, хищным урчанием, которое отдаётся вибрацией где-то под рёбрами

Машина медленно и мягко трогается с места. Под колёсами шуршит гравий. Фары выхватывают из темноты идеально подстриженные кусты самшита, и тёмные силуэты тисовых деревьев

— Какие высокие отношения, — вздыхаю я и тут же замираю

Я сказала это вслух

Я напряжённо поворачиваю лицо к Демьяну. Жду от него агрессивного ответа. Или резкой угрозы. Или приказа заткнуться. Я готова ко всему за свою дерзость

Он разминает шею. Смотрит на дорогу, что ведёт к резным воротам. Их кованые створки уже открыты, и там, за ними, — свобода, мой сын и конец этого безумного вечера

— Зато понятные, — говорит он

Я выдерживаю несколько секунд

Выискиваю в его резком, властном профиле предостережение и угрозу, но … Он напряжён, но не агрессивен. Он странно и подозрительно спокоен

И я решаюсь

— Демьян, — шепчу я

— Что? — его хищный профиль сейчас не выражает абсолютно ничего.

Я сглатываю. Я не знаю, зачем я это спрашиваю. Я не знаю, имею ли я право на этот вопрос, но слова уже срываются с губ:

— Твой отец не шутил? Что ты хотел жениться..

Я делаю паузу, чтобы сделать вдох и выдох.

— На мне.

Машина продолжает движение. Фары освещают дорогу, уходящую вдаль. Где-то в полях стрекочут сверчки

Демьян молчит так долго, что я успеваю пожалеть о своём вопросе. Успеваю придумать десяток вариантов его ответа. Успеваю испугаться. Успеваю возмутиться. Успеваю мысленно поругаться с ним и назвать уродом и козлом

— Да, — наконец отвечает он

Говорит мрачно, тихо и без тени усмешки. И даже без угрозы.ез угрозы

— Была такая мысль

Я не дышу

Он не юлит. Не пытается всё свести в шутку. Не прячется за угрозами. Не пытается меня напугать. Сейчас он предельно откровенен и пугающе честен, и от этой честности мне страшнее, чем от его гнева

Опять вижу человека

Машина мягко катится по ночной дороге. В окне мелькают тёмные силуэты деревьев. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях и сжимаю кулаки

Я тоже буду честной

— Спасибо, — тихо говорю я

Он кидает на меня недоумённый взгляд. Вскидывает бровь. В его карих глазах мелькает что-то похожее на растерянность и удивление

— Спасибо, что послушал отца и выбрал Дашу, — поясняю я и слабо ему улыбаюсь

Я не моргаю и во все глаза смотрю на его резкую линию носа, на твёрдый подбородок, на седину, серебрящуюся на висках. Он не поворачивается ко мне. Смотрит на дорогу

— Спасибо, — повторяю я, и из моих глаз неожиданно выкатывается слеза. Одна-единственная, горячая, она скользит по щеке и падает на сложенные ладони. — Спасибо, что позволил мне быть счастливой. Спасибо, что я смогла по-настоящему влюбиться и быть любимой

Я замолкаю и даже всхлипываю от переполняющих меня эмоций. В носу щиплет, горло сжимает спазм. Я не отвожу взгляда от его профиля. Я хочу, чтобы он понял

Хочу, чтобы он знал: моя благодарность искренняя и это не издёвка. Не сарказм. Не попытка уколоть. Он тогда сделал правильный выбор, и я после школы смогла дышать, любить и смеяться

Я благодарна ему за то, что он окончательно не разрушил мою жизнь своим подростковым безумием. За то, что его прагматизм победил его влюблённость

За то, что он выбрал Дашу, а меня оставил в покое. За то, что я встретила моего Николая. За то, что у меня были годы счастья, пусть и закончившиеся смертью и моими слезами

Но в моей жизни была любовь

Демьян резко давит на педаль тормоза. Машина тут же замирает в темноте. Меня дёргает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, перехватывает дыхание. Я инстинктивно упираюсь руками о приборную панель, чувствуя, как удар отдаётся в запястьях

— Знаешь, — Демьян напряжённо и зло хмыкает, — я сейчас внезапно понял..

Пучок на голове распускается. Шпильки выпадают, исчезая где-то в темноте под сиденьем. Волосы рассыпаются по плечам, падают на лицо, закрывают глаза. Я судорожно пытаюсь отдышаться. В груди ноет от резкого рывка

Он всё же опять сделал мне больно и опять напугал. Рано я расслабилась рядом с ним

Дура!

— Ты ведь тогда даже, наверное, и не поняла, что отшила меня, — задумчиво говорит Демьян

Его голос звучит глухо, с едва сдерживаемой яростью. Она клокочет где-то в глубине его лёгких, готовая вырваться наружу. Его пальцы крепко сжимают руль

Я медленно убираю волосы за уши. Пряди путаются в пальцах, лезут в глаза. Я удивлённо кошусь на Демьяна и растерянно шмыгаю носом, как глупая девчонка

— Когда я успела тебя отшить? — спрашиваю я сипло. — Не было такого, Демьян. Напридумывал и сам поверил…

— Было, — Демьян вновь похрустывает шейными позвонками. — Вот меня называли вечно аутистом, но, похоже, аутистка это ты

Машина вновь трогается с места. Плавно, мягко. Ворота особняка остаются далеко позади, а впереди — пустая ночная дорога, уходящая в темноту. Фары выхватывают из мрака белые полосы разметки и указатели

— Но это уже всё неважно, — продолжает он, и его голос становится тише, спокойнее, почти равнодушным. — Да и Горошкиной тут нет, ты права. А к Емельяновой у меня нет никаких претензий. Просто стареющая баба с сыном-идиотом…

Я смотрю на него, не отрываясь и пытаюсь вспомнить того пацана, который измывался надо мной каждый день. Который доводил меня до истерик, до слёз, до отчаянного желания сбежать из школы и никогда не возвращаться. От которого я пряталась в туалете, а мои одноклассницы выталкивали меня и смеялись, когда он пинал мой рюкзак по коридору

Пытаюсь вспомнить того подростка и не могу. Этот образ за годы размылся и стал просто чёрной злобной тенью из кошмаров

А сейчас передо мной сидит взрослый уставший, жёсткий и прагматичный мужчина. Он теперь играет по жизни иначе и с ним можно даже поговорить. В нём можно увидеть ещё что-то кроме агрессии и жестокости

Например, он - отец и дедушка

Я же и подумать не могла, что у Соколова могут быть дети и внуки, а они есть

И теперь у меня есть возможность узнать, а с чего всё началось

Должна найти ту точку, которая породила в подростковом сердце ненависть

— Когда я тебя отшила, Демьян? — говорю я тихо, но твёрдо

Он не отвечает. Смотрит на дорогу. Его челюсти сжаты, желваки перекатываются под кожей

— Думай и вспоминай, — наконец произносит он и презрительно пожимает плечами. — Я не собираюсь тебе объяснять то, что ты сама должна была понять ещё тридцать лет назад. Да и не хочу. Мне это уже неинтересно

— А мне вот интересно

— Это не мои проблемы, — цыкает

Я отворачиваюсь к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Смотрю, как в темноте проносятся поля и перелески, как мигают вдалеке огни какой-то деревеньки

— А я вот возьму и вспомню

— Ещё лет через тридцать, — хмыкает Демьян, — с твоими-то аналитическими способностями

— А ты и новые тридцать лет будешь обижаться

— Теперь лучше правда замолчи, — мрачно отвечает Демьян, сжимая руль крепче, — нам бы с тобой доехать до твоего сына.

Машина Демьяна замедляет ход, и вибрация мотора становится тише, глуше. За окном проплывают унылые коробки складов — серые, облупленные, с ржавыми воротами. Фонари здесь — редкость.

Их тусклый оранжевый свет выхватывает из темноты то покосившийся забор, то груду металлолома, то одинокую пластиковую бутылку на обочине.

В голову лезет противная, липкая мысль: если Демьян захочет меня здесь спрятать, если решит, что надо меня наказать за грехи прошлого, то никто никогда не найдёт.

Никто даже не будет искать. Горошкина исчезнет среди этих ангаров, как исчезали те девочки из криминальных сводок, которые я тайком читала, пока болел Коля.

Какой ужас! Может, это и был его хитрый план?!

Демьян вдруг хмыкает, будто прочитал мои мысли. Он поворачивает голову, и я ловлю его тёмный, с неизменной дьявольской искоркой взгляд. Уголки его губ ползут вверх

— Расслабься, — говорит он и зевает. Широко, по-хозяйски, не прикрывая рта. — Я тебя тут не оставлю.

Он распрямляет плечи, разминает шею и в тишине салона слышен сухой хруст позвонков. Затем медленно проворачивает руль вправо. Колёса шуршат по асфальту, машина переваливается через выбоину.

Через минуту мы паркуемся перед одноэтажным складом. Глухая бетонная коробка с единственной железной дверью и ржавыми воротами, над которыми едва горит лампочка в проволочном плафоне. Она раскачивается на ветру

У ворот скучает коренастый мужичок в чёрных брюках и чёрной футболке. Плечи у него покатые, шея толстая, а голова круглая, стриженная под ёршик. Когда свет фар падает на него, я вижу широкое лицо с пухлыми щеками и маленькими настороженными глазками. Он лениво, но уважительно приподнимает руку в приветственном жесте и кивает Демьяну

Сыночек уже рядом

Сердце вдруг срывается в галоп. Ладони становятся мокрыми от холодного, липкого пота. Я смотрю на Демьяна в отчаянной надежде. Он лениво расстёгивает ремень безопасности. Молчит. Желваки на скулах напряжены, но лицо спокойное.

— Посиди пока в машине, — мрачно заявляет он и на секунду задерживает на мне взгляд. — Не высовывайся

Я напрягаюсь всем телом. В его голосе появляются новые нотки беспрекословной власти. Он сейчас мне говорит об опасности

Демьян энергично выскакивает из машины. Хлопает дверцей, и звук гулко разносится в пустоте промзоны. Шагает к коренастому. Его походка хищная, вальяжная, но он всё равно собран и готов ко всему

Я не могу просто сидеть. Нажимаю на кнопку стеклоподъёмника, стекло ползёт вниз с тихим жужжанием, и в салон врывается прохладный ночной воздух. Пахнет сырой землёй, ржавчиной и чем-то химическим, сладковатым.

— Где пацан, Митяй? — спрашивает Демьян.

Митяй пожимает плечами

— Отдыхает тут. — Он кивает куда-то в сторону склада. — Таранов хочет лично с тобой побеседовать, раз уж ты за придурка решил вписаться

Демьян поднимает лицо к ночному небу и устало закрывает глаза. Шумно выдыхает через нос.

— Я так и думал, что Таранов просто так не отстанет, — тихо говорит он, ни к кому не обращаясь.

— Ну, ты сам к нему полез, — Митяй вновь пожимает плечами и прячет руки в карманы.

Потом кидает настороженный взгляд в мою сторону. Его маленькие глазки прищуриваются, сканируют меня сквозь полутьму:

— А это мамуля?

Я торопливо отстёгиваю ремень безопасности, дёргаю ручку дверцы, и она открывается с глухим стуком. Выпрыгиваю на свободу. Ветер хватает за подол платья

— Да! — выкрикиваю я, делая несколько уверенных шагов к ним. — Я мама Бориса. С ним всё в порядке?

Резко останавливаюсь. Демьян оглядывается на меня через плечо.На его виске дёргается жилка. Он прищуривается.

— Я ж просил тебя сидеть и не дёргаться, — тихо цедит он сквозь зубы

Митяй вдруг расплывается в улыбке. Она у него неожиданно широкая и почти добродушная

Весь его образ сразу становится каким-то простецким, свойским и глупым, но всё это обман. Вряд ли бы стал Демьян работать с простачком

— Да ладно тебе, Демьян Аркадьевич, — усмехается он и переминается с ноги на ногу. — Таранов настроен дружелюбно и положительно к вашему визиту

— Конечно, — Демьян вновь смотрит на Митяя, его голос пропитан сарказмом. — Видимо, Таранов хочет что-то с меня поиметь

Митяй не перестаёт улыбаться. Его круглое лицо лоснится в тусклом свете лампочки

— Ты смотри на это позитивно, — он подмигивает. — Может, это начало крепкой дружбы с Тарановым? Кто знает

Потом он поддаётся в сторону Демьяна всем своим коренастым телом и заговорщически понижает голос.

— Слушай, а мамуля-то хоть свободна?

Демьян замирает. Я вижу, как у него округляются глаза, как на секунду теряется его вечная невозмутимость. Он переспрашивает резко:

— Чего, блин?

А я пячусь. Просто машинально, как краб, двигаюсь обратно к машине. Кажется, Демьян был на сто процентов прав: мне стоило сидеть и не высовываться

Митяй же улыбается ещё шире, сияя круглыми щеками

— Ты же знаешь, я сейчас в активном поиске романтических приключений, — он доверительно заглядывает Демьяну в глаза. — И у меня сегодня из-за тебя и из-за Таранова одно свидание накрылось медным тазом. Ну, я и решил… совместить приятное с полезным.

Демьян переводит взгляд на меня. Хмурится. Потом на улыбчивого Митяя. Потом опять на меня. Я стою с раскрытым ртом, вцепившись в дверцу машины. Он проводит ладонью по лицу, от лба к подбородку. Тяжело вздыхает

— Она вдова, — фыркает он недовольно. — Муж не выдержал своей счастливой жизни рядом с этой феечкой и копыта откинул

Я вспыхиваю от возмущения, но сейчас не та ситуация, когда я могу ввязаться в спор с Демьяном из-за моего мужа.

Демьян широкими шагами направляется к воротам. Митяй всем своим крепким телом разворачивается в мою сторону. Его улыбка становится изучающей, заинтересованной. Он скользит взглядом по моему платью, по волосам, рассыпавшимся по плечам, по жемчужным бусам.

— О, господи, — шепчу я и кидаю жалобный взгляд в спину Демьяна. —

Но тот игнорирует меня. Он уже у ворот. Одним уверенным рывком приоткрывает правую половину железных створок. Металл скрежещет. Демьян придерживает створку, вглядываясь в темноту внутри

— Мадам, позвольте мне представиться, — Митяй делает уверенный шаг ко мне и галантно распрямляет плечи. — Дмитрий.

Демьян наконец оглядывается. Он держит ворота приоткрытыми одной рукой. Смотрит на Митяя тем взглядом, от которого в школе другие пацаны разбегались в разные стороны

— Оставь ты Горош… — он осекается на полуслове. — Емельянову в покое. Она приехала за сыном, а не за романтическими приключениями

Я пользуюсь моментом. Пока Митяй не вернулся к игривому настроению, я на носочках, почти бесшумно, торопливо подбегаю к Демьяну.

Приближаюсь вплотную, почти касаюсь его рукава пиджака, и испуганно шепчу ему в плечо:

— Что за жуткий тип?

Он наклоняется чуть ближе

— Тот, кому я доверяю, — отвечает он шёпотом. — Иди уже. Сыночек ждёт

Он пропускает меня вперёд, в темноту за воротами. Я делаю шаг, и тут же его тяжёлая ладонь ложится на моё плечо. Останавливает. Я вздрагиваю и замираю. Он наклоняется к самому моему уху. Его дыхание горячее, обжигает кожу

— И, Горошки… — он опять запинается, и я слышу, как с губ срывается раздражённый выдох. — Емельянова. Ты сопли подотри. Сынок твой влез в серьёзные долги перед серьёзным человеком

Я оглядываюсь

— Ты бы могла и правда сына похоронить по частям, — угрюмо заканчивает он.

Нахожу Бориса в углу, за высокими штабелями пустых деревянных поддонов и картонных коробок. Тут пахнет сыростью, ржавчиной и плесенью

Единственная лампочка под высоким сводом склада выхватывает из мрака то моего бледного сына, то горы неясного хлама

Боря сидит на грязном полу, привалившись спиной к ящику. Его светлые волосы, обычно тщательно уложенные, сейчас висят жирными сосульками. Запястья туго перетянуты грубой пеньковой веревкой, которая натерла кожу до багровых ссадин

Я падаю перед ним на колени. Подол платья розы задирается, собирает серую бетонную пыль, но мне плевать. Холод пола обжигает ноги сквозь тонкие колготки

— Боря… Боренька… — шепчу я, хватая его за плечи и ощупывая грудь, бока, живот. — Господи… Живой…

Мои пальцы дрожат. Я задираю его грязную рубашку, провожу ладонями по коже, такой родной и теплой, ищу переломы, гематомы, скрытые травмы. Ребра ровные. Дыхание хоть и тяжелое, но без хрипов

Глаза начинает жечь от подступающих слез

Пока я, словно безумная мать-наседка, осматриваю своего великовозрастного птенца, Демьян с Митяем шагают к низкому столу у противоположной стены склада

Я слышу их шаги. У Демьяна они вальяжные, тяжелые, у Митяя — короткие и деловитые

Там, между стальными стеллажами, стоит засаленный дерматиновый диван бурого цвета. На нем расселся Таранов

Огромный, бородатый и угрюмый мужик. Он одет в черные брюки и в черную рубашку, которая наглухо застегнута на все пуговицы, врезаясь в мясистую шею. Черные с проседью волосы зачесаны назад. Широкая борода лопатой закрывает половину лица. Он развалился, широко расставив ноги, и терпеливо ожидает, скрестив руки на массивной груди

Когда Демьян заходит за стеллажи, Таранов лишь кивает ему. Коротко, сухо, без тени подобострастия

Демьян отвечает ему тоже напряженным кивком головы

По обмену этими скупыми, вежливыми сигналами я понимаю, что между Демьяном и Тарановым действительно очень непростые отношения. Они даже руки друг другу не пожали. Слишком много скрытой взаимной неприязни

Демьян садится в такое же старое и потертое, как и диван, кожаное кресло напротив. Кресло скрипит под его весом

Демьян откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу и поправляет манжету белой рубашки, сверкнув платиновой запонкой

Митяй занимает место рядом, на раскладном металлическом стуле и Митяй деловито закидывает ногу на ногу, и, почувствовав мой взгляд, косится на меня. На его круглом, простецком лице расплывается широкая улыбка, и он мне подмигивает

Я отвожу взгляд и возвращаю свое внимание к сыну. Беру его за подбородок, приподнимаю голову. Под левым глазом у него расплылся синяк, губа разбита

Всё-таки успел отвхавтить. Но от кого? От Тарана или Митяя?

— Ты в порядке? — шепчу я в его бледное и осунувшееся лицо

Дрожащими руками я пытаюсь развязать веревки на его запястьях. Узлы грубые, затянутые намертво. Ногти ломаются о жесткие волокна, пальцы скользят

Боря медленно фокусирует на мне взгляд. Его глаза, обычно веселые и наглые, сейчас мутные, пустые, полные боли. Он с трудом разлепляет сухие, потрескавшиеся губы, чтобы хрипло выдавить из себя:

— Мам… прости меня. Я… не хотел…

Я никак не могу справиться с тугим и сложным узлом. Всхлипываю, смахиваю злую слезу со щеки, а затем выругиваюсь, чего обычно себе не позволяю, и сажусь на холодный пол рядом с сыном. Бессилие давит

— Кто бы мог подумать, — раздается низкий, рокочущий голос Тарана

Я замираю

— Что глупый и наглый мышонок связан с котом Демьяном

Таранов прищуривается на Демьяна, который лишь устало вздыхает, словно ему наскучила эта игра. Бородатый бандит почесывает щеку

— И утоли мое любопытство, — Таранов приглаживает черные с проседью волосы и расплывается в хищной, жуткой улыбке. — Кем тебе приходится мамуля Мышонка? Неужели любовница? — он прищуривается. — Ну, ты же, вроде, любишь помоложе девочек?

Демьян смотрит на Таранова и не моргает. В его карих, почти черных глазах сейчас нет ни страха, ни злости. Только ледяная бездна

— Давняя знакомая, — глухо и равнодушно отвечает он

— насколько давняя

Он напряженно поправляет ворот рубашки, будто тот внезапно стал ему тесен. Задерживает взгляд на своих манжетах, проверяя запонки, и только потом медленно поднимает тяжелый взгляд на Тарана

— Со школы

— И правда давняя

— Слушай, Таран, — Демьян резко выпрямляется в кресле.— У меня сейчас нету ни времени, ни желания вести лживую, дружественную беседу с тобой. Давай сразу перейдем к делу

Пауза.

— Чего тебе? Чего хочешь за Мышонка?

— Дружить хочу, — Таран продолжает скалиться в своей жуткой улыбке

Демьян медленно моргает. Его лицо, это хищное, резкое лицо, тоже растягивается в зловещей улыбке, а после он начинает громко смеяться

Низкий, раскатистый смех эхом разносится под высоким сводом ангара, ударяется о гофрированные стены и возвращается обратно. И смеется он, надо сказать, очень страшно.

Я вжимаюсь в холодную стену, нахожу предплечье Бориса и крепко его сжимаю. Сын напрягается в ответ. Ему тоже страшно

Демьян, как начал резко смеяться, так резко и замолкает. Смотрит на Таранова исподлобья. Взгляд тяжелый, мрачный, полный угрозы

— Ты своего родного брата пришил, Таран… — Демьян прищуривается. — С такими людьми опасно водить дружбу

Улыбка с лица Тарана исчезает мгновенно. Его бородатое, угрюмое лицо становится еще мрачнее и страшнее, чем было до этого. Он шумно втягивает воздух через нос, и его ноздри раздуваются

Я чувствую, как мой сын напрягается. Он наклоняется ко мне, почти касаясь разбитой губой моего уха, и шепчет едва слышно, на грани шороха:

— Мам… а твой друг нас точно вытащит?

— Да, — Таран разочарованно вздыхает, — я вижу, что ты не намерен дружить.

Он качает головой, а после задумчиво почесывает заросли на щеках, не спуская взгляда с Демьяна:

— Очень жаль. Ты разбил мне сердце, Демьян

— Дем, у тебя ведь совсем нет друзей, — Таран усмехается. — И я бы мог быть первым твоим другом

Демьян совершенно не пугается своего оппонента. Он разводит ладони в стороны, и жест этот полон холодной, циничной искренности

— Я не верю в дружбу и ,в принципе, разочарован в людях. — Он прищуривается. — И если что я могу предложить другому человек, то это не дружба, а деловое сотрудничество, в котором два человека осознают ценность сделки и принимают ее риски

Демьян делает зловещую паузу и продолжает, подавшись всем корпусом вперед:

— Я, Таран, принимаю риски того, что сделка с тобой мне может обернуться серьезным геморроем, но на него согласен

Таран тоже подается в его сторону. Два опасных, жестоких мужчины сейчас сидят, уставившись друг на друга, разделенные лишь низким, заваленным мусором столиком.

Я задерживаю дыхание. Очень страшно наблюдать за их дуэлью. Их не сдерживает и не ограничивает страх перед смертью, перед болью.

— Твой папуля озаботился, чтобы ты и твои братья по итогу были чистенькими и беленькими, — Таран хмыкает. — Чтобы всё было по закону. — Таран прищуривается. — Он очень постарался для сыновей. Вывел вас на новый уровень, где вам в мэрии руки пожимают за взносы в благотворительность…

— Я сюда пришел не про отца моего говорить, — глухо отвечает Демьян

— Я всё это к тому, что ты, Демьян, можешь мне помочь отмыть мой налик, — Таран не моргает. — Слишком много его у меня скопилось

Даже в полумраке я вижу, как на виске Демьяна вздувается венка ярости и напряжения. Пульсирует, бьется часто-часто

— Ах ты, хитрый черт, — Демьян скалится в улыбке. — Вот она, твоя схема, да? — Он щурится. — Раздаешь деньги придурочным мышатам, а они после эти деньги тебе через крипту возвращают. Хитро. Ты отдал им наличкой, а они тебе их вернули безналом

— Но схема, понимаешь, Демьян, рискованная, — Таран разочарованно вздыхает, и его массивные плечи приподнимаются. — И не лишена серьезных недостатков. А вот у тебя недостатков нет. — Он улыбается шире. — Ты мне сможешь помочь с моими деньгами

— Сколько? — тихо спрашивает Демьян

Я жду, когда Таран назовет цифру, но, видимо, сумма настолько большая, что даже он не осмеливается произнести ее вслух. Он выхватывает бумажную салфетку из-под переполненной окурками пепельницы, шарится по карманам

Митяй с напряженной улыбкой протягивает ему простую синюю ручку. Таран ему кивает, а затем начинает выводить на салфетке цифры. Пишет он долго, сосредоточенно. Судя по обилию нулей, там такая космическая сумма, которую мой мозг просто не может обработать, осознать и принять

Таран продвигает исписанную салфетку в сторону Демьяна. Бумага шуршит по столу

Демьян опускает взгляд, несколько секунд на нее смотрит. Его лицо каменеет. Затем он смотрит на Тарана, и опять на салфетку. Я слышу, как с хрустом он разминает шею.

Медленно и страшно поднимается с кресла

Вот теперь он точно в ярости. По его позе, по бьющейся жилке на виске, по напряженной челюсти, по ледяному, пустому взгляду я понимаю: я и мой сын втянули его в ту ситуацию, которая ему противна до глубины души

После он резко хватает со стола раскладной нож с наборной рукоятью

Я вздрагиваю и даже вскрикиваю. Острое лезвие вспыхивает бликом. Я прижимаю ладонь ко рту и в ужасе думаю, что он сейчас кинется на Тарана с ножом, но он бросает нож в мою сторону. Нож с глухим лязгом падает на бетон и скользит ко мне

— Разрежь веревки, истеричка, — угрюмо говорит он мне, мрачно вглядываясь в мои глаза. — Мы Мышонка забираем

Я на четвереньках подползаю к ножу. Хватаю холодную, ребристую рукоять. Торопливо возвращаюсь к сыну. Хватаю его за запястья, подсовываю лезвие под веревки и начинаю пилить. Волокна с сухим треском расходятся.

— Очень любопытно, Демьян, — тянет Таран, глядя на эту сцену заинтересованно. — Видимо, эта давняя знакомая действительно тебе дорога

— Я дал ей обещание, — глухо отвечает Демьян. — А раз я дал обещание, то я должен его выполнить. А фантазии свои оставь при себе

Он разворачивается, не прощаясь, и с прямой спиной направляется к воротам склада. На меня не оглядывается, лишь приглаживает волосы на затылке

— Слушай, как часто ты похищаешь людей? — Митяй забирает ручку у Тарана и, щелкнув кнопкой, прячет ее в карман своих брюк

— Это очень выгодно, Митяй, — Таран поднимает на него равнодушный взгляд

— Емельянова! — рявкает Демьян, уже стоя у ворот. Его голос гремит на весь склад. — Шевелись! А то придется тебе самой со своим сыночком добираться отсюда

— А у меня, — Таран смеется и мнет исписанную салфетку в кулаке, — трансфер не предусмотрен, увы

Веревка на щиколотках Бори наконец лопается. Я хватаю сына за руку, помогаю ему подняться. Он шатается, но стоит.

— Мам.. — сипит тихо Борис, — а ты не говорила, что у тебя такие друзья…

— Он не друг, Боря, — отвечаю едва слышно.

— А кто, мам? Кто он тогда для тебя?

— Он… мой босс… — торопливо и сбивчиво отвечаю я, и в этот момент ловлю одновременно бешеный и разочарованный взгляд Демьяна

Вот он и в школе на меня так смотрел.

Бесит

Бесит до скрежета зубов, до хруста в челюстях, до пульсирующей жилы на виске. Мой мерс мягко глотает километры ночной трассы, а я весь извёлся

Внутри меня всё клокочет, бурлит, рвётся наружу чёрной, концентрированной яростью

Такие, как Борис, в юности были для меня тупыми манекенами, о которых я с удовольствием чесал кулаки. Таким, как он, я выбивал зубы, разбивал им носы и ставил синяки, которые расцветали на их рожах на долгие недели.

И даже ломал руки забавы ради

Они кричали. Плакали. Уползали от меня на четвереньках, оставляя за собой влажные дорожки мочи на полу спортзала или на грязном асфальте за гаражами

Такие, как Борис, никогда не могли достойно ответить. Ни разу. А если кто-то из них дёргался в мою сторону — получал сильнее прежнего. Гораздо сильнее.

Я таких, как Борис, презираю. Я таких, как Борис, не считаю за людей, а тем более за мужчин. Слабые. Никчёмные. Цыплята с мокрыми перьями, которые по-хорошему не должны были пройти естественный отбор. Природа должна была отбраковать их ещё в утробе, но что-то пошло не так

Вот, значит, какого сына выродила из себя Горошкина

Я кидаю напряжённый взгляд в зеркало заднего вида. Борис сидит, привалившись плечом к матери, и смотрит в окно. Не моргает. Его светлые волосы — грязные, жирные, слипшиеся в сосульки. Разбитая губа припухла и запеклась тёмной коркой.

Под левым глазом наливается синевой свежий синяк. Рубашка помята, испачкана

Вид жалкий. Вид побитой дворняги, которую отпинали сапогами, а она даже не огрызнулась

Не мужик

Горошкина держит его за руку. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. В этом жесте столько материнской, слепой, всепрощающей любви, что меня передёргивает от тошноты

На секунду моё воображение играет со мной злую шутку. Вместо Бориса я вижу мужа Горошкиной. Вижу его — такого же бесхребетного, такого же мягкотелого, такого же никчёмного слизняка, который не смог ни денег заработать, ни жену обеспечить, ни сына воспитать.

Сдох и оставил после себя долги, проблемы и вот это недоразумение на заднем сиденье

Меня пробивает чёрной яростью. Я крепче сжимаю руль, чувствуя, как вибрирует кожа оплётки под пальцами. Перевожу взгляд на дорогу и поджимаю губы

Спокойно

Зато теперь я хотя бы имею хоть какое-то представление, каким был её муж

И она его любила. Этого слюнтяя. Этого рохлю. Этого человека, который, судя по всему, был копией своего сына

В Борисе чувствуется та самая мужская леность, которая приводит мужчину к тридцати годам к круглому пузу, покатым плечам и мягкой походочке вразвалочку. В нём очень мало адреналиновой силы. Очень мало тестостероновой энергии

Но, справедливости ради, он не один такой. Это сейчас эпидемия среди молодёжи: родители позволяют юношам забыть, что они мужчины и что они хищники. Что они те, кто стоит на страже семьи

 Мой отец никогда не позволял об этом забыть. Он вбивал мне в голову с раннего детства, что я должен быть сильным и страшным. Что я должен уметь защищать — свой бизнес, свою семью, самого себя

Нельзя быть мальчику слабым, но сейчас из семей выходят слабаки за слабаками

Отцы и матери балуют мальчишек. Утирают им слёзки. Дуют в попу. Гладят по голове и часто называют не по имени, а «сыночком».

Противно

Будь Борис моим сыном, я бы не позволил ему быть таким глупым и наивным. Я бы выбил из него эту дурь ещё в детстве.

Я бы заставил его драться. Заставил бы его ненавидеть этот мир и видеть в нём опасность и риски. Заставил бы его быть мужиком

Но он не мой сын

Тем не менее, спасая его шкуру, я влез в серьёзные проблемы. Я связал себя обязательствами перед одним из самых беспринципных уродов нашего города.

Перед человеком, который убил родного брата из-за денег. Перед человеком, который не уважает родную кровь

Из-за этого щенка я теперь должен отмывать его бабло

— Зачем тебе были нужны деньги? — спрашиваю я угрюмо, не оборачиваясь

Борис отвечает не сразу. Я слышу, как он сглатывает

— Хотел подняться, — сипит он разбитыми губами

Я сейчас готов вырвать руль и настучать им по голове Бориса. Представляю это в красках: тяжёлый, обшитый кожей обод руля врезается в его череп

 Хруст костей. Брызги крови на потолке салона. Крик Горошкиной… Но вместо этого я делаю медленный, тяжёлый выдох через нос и разжимаю зубы

— Я бы хотел услышать подробности

— У меня был план, — глухо поясняет он. — Я хотел заняться разработкой игр. Мне были нужны деньги на то, чтобы снять помещение, нанять людей, закупить технику

Он глухо усмехается, и в этой усмешке слышится запоздалое осознание собственной глупости

— И, если честно, эти девять миллионов по сути покрывали лишь первые месяцы работы

— То есть ты хотел взять ещё больше у Таранова? — уточняю я

— Да, — честно отвечает Борис и вздыхает. — Но он не дал.

Господи Иисусе. Этот идиот хотел залезть в жопу поглубже

Я медленно моргаю и начинаю разминать шею.

— Ну хоть на этом спасибо, — выдыхаю я. — И как же ты эти бабки просрал?

Борис приглаживает грязные волосы. Его рука дрожит

— Помещение я снял. Людей нашёл. А вот поставщик кинул. Через знакомых нашёл по дёшевке

— Ну и? — требую я продолжения, хотя уже знаю ответ. Я уже понял, к чему всё идёт

— Ну и теперь ни знакомых, ни поставщика

— Ведь вас, таких дебилов, с каждым годом всё больше и больше, — вздыхаю я, потирая лоб напряжёнными пальцами. — Вас что, на одной фабрике штампуют? Господи... Насмотритесь этих своих интернетов, наслушаетесь этих придурков и давай свой бизнес пилить. Ничего о нём не зная. Ничего!

— Я просто хотел рискнуть, — глухо отвечает Борис и замолкает. — надоело в нищете этой копаться

Я вновь кидаю взгляд в зеркало заднего вида. Мои глаза встречаются с возмущёнными и осуждающими глазами Горошкиной. Она не спит. Она смотрит на меня, и в её взгляде кипит материнский гнев. Ей явно не нравится, что я назвал её сына дебилом.

Плевать. Дебил и есть дебил

— Ты просто типичный маменькин сынок, — подытоживаю я, прищурившись на Горошкину, и вновь смотрю на дорогу. — Типичная безотцовщина

Я чувствую кожей, что Горошкина хочет мне ответить. Чувствую, как она набирает воздух в лёгкие, как напрягаются её плечи, как сжимаются челюсти. Но, видимо, ей всё же хватает мозгов прикусить язык и не вмешиваться в мою гневную тираду об умственных способностях её сына.

Поэтому она просто шумно вздыхает и молчит

Через двадцать минут машина заворачивает в один из спальных районов на северо-западе. Панельные девятиэтажки, разбитый асфальт, чахлые тополя вдоль тротуаров. Фонари тускло горят и выхватывают из темноты припаркованные машины

Останавливаюсь у второго подъезда.

Горошкина торопливо покидает салон, даже не прощается.

Борис не торопится следовать её примеру. Я оглядываюсь и прищуриваюсь на Бориса:

— Вали.

— Спасибо, — неожиданно говорит он

Только мне от его благодарности противно. На меня обрушивается чёрный гнев. Спасибо?! Я ему, что, конфетку подарил?

Горошкина тем временем обходит машину сзади, открывает дверцу с его стороны

— Пойдём, сынок, — говорит она тихо, ласково, нежно. — Пойдём

Она хочет помочь Борису выбраться, но ему удаётся самому покинуть салон. Он вылезает неуклюже, цепляясь за дверцу, шатаясь на нетвёрдых ногах. Я молча наблюдаю за тем, как они шагают к крыльцу. Её спина прямая, напряжённая, а плечи Бориса позорно опущены

И тут меня прорывает

Я психую.

— Сынок, етить-колотить, — рычу я под нос, не контролируя себя и отстёгиваю ремень безопасности. — Сынок… Да что же ты, идиотка, творишь… Точно в итоге его похоронишь.

Резко и одним движением расстёгиваю ремень безопасности и выныриваю из машины под ночное небо. Воздух здесь пахнет бензином, пылью и откуда-то несёт жареной рыбой. Ветер тёплый, липкий, неприятный. Где-то вдалеке орёт пьяная молодёжь

Горошкина оглядывается. В её глазах вспыхивает осознание того, что я сейчас в бешенстве. Она одними губами шепчет: «Чёрт»

— А ну быстро отошла в сторону! — рявкаю я на неё. — Повторять не буду!

Мой голос разносится по пустому двору, отражается от панельных стен, возвращается эхом. На третьем этаже загорается свет и появляется любопытный силуэт, но мне плевать

Если потребуется, то я и соседям Горошкиной морды начищу

Быстрыми, умелыми движениями я отстёгиваю запонки. Платина тускло блестит в свете фонаря. Прячу их в карман брюк. Спешно закатываю рукава белой рубашки. Мышцы напрягаются мышцы и кровь быстрее бежит по венам

— Демьян, не надо, — Горошкина делает ко мне шаг, желая преградить путь и защитить сына, который вообще не вкуривает, что происходит. — демьян просто отпусти нас

— Я тебе сказал… Повторять не буду…

Я себя уже не контролирую. Грубо и без сантиментов я отпихиваю Горошкину в сторону. Она вскрикивает и отшатывается, хватаясь за перила крыльца

А затем мой кулак встречается с мягким, расслабленным животом Бориса. Удар выходит мощным, с доворотом. Я чувствую, как костяшки погружаются в дряблую плоть, но затем мышцы под одеждой и кожей всё же инстинктивно напрягаются, но поздно

Дарю Борису третий быстрый удар

Борис удивлённо кашляет и оседает на растрескавшийся асфальт. Его колени ударяются о землю с глухим стуком. Он хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и растерянно смотрит на меня

Он не ожидал моей агрессии

Я хватаю его за грязные, жирные волосы. Пальцы сжимаются, наматывая пряди. Вскидываю его бледное, безвольное лицо к себе. Он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу в его глазах того самого перепуганного цыплёнка, которого сотни раз видел в школе

— Своё «спасибо», — прерывисто выдыхаю я в лицо Бориса, — засунь себе в жопу. Да поглубже, мой дорогой

Я заглядываю в его испуганные, расширенные глаза и чеканю каждое слово

— И уясни одну очень важную вещь. Ты — ничтожество. Ты — никто. Ты ничего не стоишь в этом мире. И если ты подохнешь, сраная ты крыса, то всем будет на это всё равно

Я делаю паузу и говорю по слогам:

— Всем. Всё. Равно

Борис сглатывает. Его губы трясутся, по подбородку течёт струйка слюны

— И есть только один человек, который будет плакать и искать, где тебя закопали. И этот человек — твоя мать. Только она, — Я наклоняюсь ещё ближе, почти касаясь своим лбом его лба. — Для других ты ничего не значишь. Ты — ноль. Т ыпросто тупой кусок говна

Горошкина в стороне тяжело дышит, вцепившись пальцами в подол платья. Я вижу её боковым зрением — бледную, с расширенными глазами, с рассыпавшимися по плечам волосами. На меня она не кидается. Просто смотрит на меня с отчаянной материнской ненавистью, но не вмешивается

Неужели эта курица-наседка понимает, что Борис должен услышать все эти слова

— И больше никто твою жопу защищать не будет, — я расплываюсь в улыбке. — Никто

Ветер треплет волосы, холодит разгорячённое лицо. Я чувствую, как пульс бьётся в висках

— И если твоя мамуля опять с дуру явится ко мне в слезах и попросит у меня помощи, то я самолично тебе оторву голову, — я делаю паузу и улыбаюсь ещё шире. — Перевяжу её бантиком и вручу твоей маме

— Этого не повторится, — невнятно говорит Борис разбитыми губами

Я отпускаю его волосы и бью в последний раз в челюсть. Удар выходит хлёстким, точным. Голова Бориса дёргается в сторону, и с кряхтением он падает на асфальт. Слышу, как он сплёвывает кровавую слюну на серый бетон

Совсем придурка нежалко. Заслужил каждый мой удар

Я медленно разворачиваюсь к Горошкиной. Спокойно и неторопливо правляю ворот рубашки. Раскатываю рукава и достаю запонки из кармана

Поднимаю на Горошкину взгляд

— Ты ведь мог обойтись без всего этого, — хрипло шепчет она. —

— Мог. Разумеется, мог, — я вдеваю запонки в петли манжет. С тихим щелчком застёгиваю их

Мой взгляд скользит по её лицу и отмечает морщинки в уголках глаз, дрожащие губы, покрасневший нос:

— Но так неинтересно

Прищуриваюсь. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как в её глазах вспыхивает знакомая мне со школы ненависть

— Ты чудовище, — говорит она

— Ты повторяешься, Емельянова. Придумай уже что-нибудь новенькое. Удиви меня, в конце концов

Я расплываюсь в улыбке и делаю к ней несколько бесшумных шагов. Горошкина стоит неподвижно, только пальцы сильнее сжимают подол платья

— И я не просто чудовище, я ещё и твой босс, — говорю я и прищуриваюсь. — И теперь у меня есть к тебе разговор, как к главному специалисту по документообороту

Она замирает. Перестаёт дышать. Понимает, к чему я сейчас клоню

Осознаёт, что дело пахнет керосином

Я подхожу ближе. Касаюсь её подбородка двумя пальцами. Кожа тёплая, влажная от слёз. Поднимаю её лицо к себе. Заставляю смотреть мне в глаза

— Всё же быть тебе руководителем отдела, — хмыкаю я. — Поздравляю с повышением

Она не отвечает. Только смотрит на меня, и в её взгляде столько боли, столько отчаяния, столько бессильной ярости, что мне становится весело и смешно

Как в школе

— Будем вместе с тобой отстирывать портянки Таранова, — я улыбаюсь шире, наслаждаясь её реакцией

Её глаза расширяются. Губы вздрагивают. Она наконец-то окончательно понимает, что будет напрямую участвовать в схеме отмывания денег Таранова. Что она теперь — соучастница. Что у неё нет выбора

И что никуда я её не отпущу

— Ты же не думала, — я вглядываюсь в её разочарованные, полные ужаса глаза, — что я буду рыцарем на белом коне, который бесстрашно прыгнет в яму с дерьмом ради того, кого ты не сумела нормально воспитать? Вместе будем купаться в одной яме, Емельянова. Вместе.

— Демьян..

— А то ты уже намылилась удочки сворачивать, да? — прищуриваюсь

По взгляду понимаю, что да, она планировала после этой ночи уволиться. Сбежать. Исчезнуть. Скрыться, как крыса с тонущего корабля

Я опять в ней разочарован

— Не выйдет, Емельянова, — цыкаю я. — Не держи меня за идиота и лоха, которого можно поиметь

Я отпускаю её подбородок и делаю шаг назад. Разворачиваюсь к машине. Бросаю последний взгляд на Бориса — тот всё ещё сидит на асфальте. Он ощупывает челюсть и вновь сплёвывает на асфальт

— Я полицию сейчас вызову! — орёт бабулька с третьего этажа

— А я сейчас к тебе поднимусь, старая карга, — оглядываюсь, — и до полиции ты, моя хорошая, не доживёшь! Меня в кутузку заберут, а тебя в морг, падла морщинистая! Как же вы меня достали маразматики старые!

Бабка замолкает, а вальяжно обхожу машину и в последний раз кидаю на Горошкину взгляд:

— Зато у твоего сыночка нет долгов и проблем, — скалюсь в улыбке. — Пусть живёт теперь с осознанием того, что затянул мать в криминал

Перевожу взгляд на Бориса, который угрюмо и обиженно смотрит на меня:

— Твой отец сейчас явно в гробу переворачивается

После я сажусь за руль и оставляю разочарованную Горошкину с её сыном позади.

Сына утром отправила в больницу, чтобы его проверили на возможные внутренние травмы органов после ударов Демьяна, который его совсем не пожалел

А я его ведь не остановила. Стояла и смотрела…

Кондиционер в переговорной сегодня вымораживает воздух, делая его на ощущение острым и стеклянным. Запах озона от работающей техники смешивается с крепким ароматом свежесваренного кофе, и меня от него подташнивает

Рабочий день начат

— Так, девочки, — угрюмо произносит Демьян

Я перевожу дыхание и, наконец, позволяю себе поднять глаза

Он стоит во главе длинного овального стола и обводит нас тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Кончики его пальцев выбивают по глянцевой белой столешнице ленивую, но раздражающую дробь

Позади него, картинно привалившись плечом к белоснежной стене, стоит Митяй

Он приоделся: вместо черной водолазки, в которой я его впервые увидела на том жутком складе, на нем теперь светлые брючки со стрелками и небесно-голубая рубашечка, расстегнутая на несколько пуговиц у горла. Пиджачок из мягкой ткани сидит на его покатых плечах несколько вольготно и комично

Я стараюсь избегать взгляда Митяя, а он продолжает и продолжает пялится на меня с улыбкой

— Принят план по реструктуризации, — чеканит Демьян, и палец замирает на столешнице. — Глава отдела по делопроизводству будет назначена: Емельянова Виктория

Я не дышу. Сердце пропускает удар и тут же заходится в бешеной скачке, разгоняя по венам горячий адреналин. Он не шутил, что я ему буду помогать отстирывать портянки Тарана

Справа от меня раздается резкий, свистящий вдох. Варвара Михайловна, моя непосредственная начальница, каменеет всем своим грузным, облаченным в цветастый жакет телом. Ее щеки, обычно бледные, наливаются густым, свекольным румянцем

Она подается вперед:

— Ну разве так можно, Демьян Аркадьевич? Разве ж так делаются дела? Без предупреждения, без отработки…

Демьян медленно, словно нехотя, переводит на нее взгляд. Его темные, почти черные сейчас глаза остаются абсолютно пустыми. В них — тяжелая, давящая отстраненность человека, который уже принял решение и не видит смысла тратить время на пустые споры

— Я ваш новый генеральный директор, — его голос звучит ровно. — И я принимаю решение, что вашей компании нужна глубокая и серьезная реструктуризация

На виске у Варвары Михайловны бьется тонкая синяя жилка

— Вас переведут в другой филиал, — продолжает Демьян, не моргая, — в качестве ведущего специалиста. Если вы не согласны с таким решением, то можете писать заявление на увольнение прямо сейчас. Я подпишу

Варвара Михайловна возмущенно набирает в легкие воздух. Она открывает рот, и я уже с ужасом предчувствую скандальный, визгливый крик обиженной женщины, но она выдыхает и обиженно замолкает, крепко поджав накрашенные розовой помадой губы в тонкую, горькую линию

А Демьян уже не смотрит на нее. Его внимание переключается на напряженную Диану Михайловну, нашу главную бухгалтершу

— Также с сегодняшнего дня, — голос Демьяна звучит буднично, словно он перечисляет список покупок, — заведовать финансовым отделом и непосредственно бухгалтерией будет Дмитрий Иванович

Диана Михайловна округляет свои и без того большие, густо подведенные глаза. Ее тонкие, унизанные золотыми кольцами пальцы, лежащие на столе, начинают мелко подрагивать

— Какой еще Дмитрий Иванович? — выдыхает она растерянно

И тут тишину разрывает басовитое, довольное хмыканье

Митяй отлипает от стены. Он делает шаг вперед, и его широкая, открытая улыбка сияет на круглом лице. Он прижимает пухлую ладонь к груди, прямо к тому месту, где из расстегнутого ворота голубой рубашки выглядывает толстая золотая цепь

— Это я, Дмитрий Иванович, — объявляет он с гордостью, глядя прямо на остолбеневшую Диану. — Собственной персоной

Хм. Митяй не так прост

— Очень интересно, — Диана Михайловна кривит свои тонкие губы, и розово-перламутровая помада на них собирается в морщинках. Она нервным, резким движением поправляет высокий ворот своей шелковой блузы. — А меня вы теперь куда денете? Просто уволите?

В ее голосе проскальзывают истеричные, злые нотки

— Ну что вы, Дианочка, — Митяй делает еще один шаг вперед и по-доброму прищуривается, словно смотрит на несмышленого котенка. — Ну как я могу позволить, чтобы такую очаровательную женщину и уволили?

Он на секунду задумывается, потирая подбородок

— Все очень просто: вы были главным бухгалтером. А станете… ведущим бухгалтером. Просто теперь я буду отвечать за все итоговые отчеты, налоговые декларации, — Митяй небрежно пожимает плечами. — И все ваши печати теперь будут храниться в моем сейфе. К тому же, для вас это даже хорошо: меньше ответственности, меньше седых волос на голове, а зарплата остается та же. Разве не замечательно?

— Да, разве не замечательно? — мрачно и с угрозой повторяет вопрос Демьян

Диана Александровна белеет прямо на глазах. Она тупит глаза в пол, мелко, униженно кивает и тихо мямлит, теребя пальцами край стола:

— Да… Все очень замечательно

Я сглатываю вязкую слюну. В висках начинает пульсировать боль

— Так, — Демьян выпрямляется, одергивая манжету. — Емельянова остается, а вы двое возвращаетесь к работе. Через час ваши приказы будут готовы

Это команда, лишенная всяких эмоций

Варвара Михайловна и Диана Александровна, кинув на меня напоследок взгляды, полные такой чистой, концентрированной ненависти, что у меня перехватывает дыхание, поднимаются и торопливо, почти бегом, покидают переговорную. Матовая стеклянная дверь бесшумно закрывается за ними, отрезая нас троих от всего остального мира

И я остаюсь одна с двумя хищниками, но лучше с ними, чем сейчас выйти к бывшей начальнице, которая спустит на меня всех собак за то, что я её подсидела

— Это хорошо, что ты всё же пришла на работу, — Демьян хмыкает, — не струсила.

— А у меня был выбор? — глухо уточняю я

— Нет, не было, — Демьян скалится в недоброй улыбке

Он — подонок

Он никогда не был и не будет для меня рыцарем. Ждать от него чистого и белого благородства было глупо

Он тот, кто если будет тонуть, то меня затянет с собой

Не позволит спастись

Не позволит увидеть в нём что-то большее, чем циничность и жестокость

— Я, — вскидываю подбородок, — готова ради своего сына и в тюрьму

— Самое смешное, — Демьян фыркает, — что и я в итоге тоже могу оказаться там же. Хотя мне твой сын не нравится, но я рискую не просто жопой, но и репутацией, и семьей

— Наверное, ты всё же не из-за Мышонка так рискуешь, — Митяй вздыхает и задумчиво рассматривает свои ногти. — А ради… — переходит на шёпот, который я едва могу расслышать, — ради большой и светлой…

Демьян медленно оглядывается на Митяя, а то поднимает глаза и тихо поясняет:

— Ради большой и светлой… дружбы с Тараном, — хитренько так улыбается, — разве нет?

Молча и нервно поправляю очки на носу

— Да, именно ради дружбы с Тараном, — медленно тянет Демьян, прищурившись на улыбчивого Митяя. — Мить, ты тут не для тупых ремарок

— Понял, босс, — Митяй вздыхает с наигранной печалью

А затем вальяжно выходит из-за спины Демьяна. Он делает несколько шагов в мою сторону, и остановившись в метре от меня, он широко разводит руки в стороны, словно хочет заключить меня в объятия. Опять расплывается в своей неизменной дружелюбной улыбке

— Ну что ж, красавица моя, — тянет он с какой-то ленивой, сытой интонацией, — теперь мы с тобой работаем в одной команде

Он нахально подмигивает мне левым глазом и, наклонившись чуть ближе, понижает голос до заговорщицкого, интимного шепота:

— В команде черной бухгалтерии

Он смеется и, оглянувшись на угрюмового, неподвижно сидящего Демьяна, добавляет:

— Короче, если мы сядем, то сядем втроем. — Он издает еще один короткий смешок и, не глядя, поправляет ворот своей голубой рубашки. — Так волнительно нарушать закон, не правда ли? И можно ли трёх человек уже назвать организованной преступной группировкой?

— Можно, — коротко отвечает Демьян

Я сжимаю кулаки под столом. Шутки шутками, а ситуация — страшная и опасная

— Но я надеюсь, ты нас убережешь от решетки? — тихо, почти ласково спрашивает Демьян, но его взгляд, брошенный на Митяя из-под нахмуренных бровей, не предвещает ничего хорошего

Он не готов смеяться. Он напряжен и зол

— Конечно! — с готовностью и фальшивым энтузиазмом заверяет Митяй, разворачиваясь к боссу. — Мне никак нельзя за решетку

Он цыкает зубом и качает круглой головой. Его покатые плечи подрагивают в приступе нового веселья

— Ладно, если бы я был женат, то тогда бы была бы надежда, что мне кто-нибудь носил передачки. А так, без жены, быть в тюрьме… — он снова цыкает и повторяет, смакуя слово, — неприлично, Демьян. Ты-то женат. Твоя жена будет лить слезы, носить передачки и писать письма, что ждёт…

— Моя жена попытается устроить захват власти и постарается отжать все мои оставшиеся активы и пассивы, — Демьян пожимает плечами

— Тогда ты как-то неправильно женился

— Правильно, — Демьян хмыкает. — Она отожмёт и сохранит бабки, а тупая жена со слезами, соплями и передачками просрёт последнее, — он кидает беглый взгляд на меня. — И влезет в долги

Он намекает, что я могла быть той женой-истеричкой, которая безвозратно потеряет последния деньги мужа-зека?

Он ждёт, что я обижусь? Что начну возмущаться на то, что в сравнении с Дашей, я проигрываю? А я согласна

Проигрываю, да. Потому что я другая. Я была рядом с мужем по любви. Я в последние дни мыла его худое умирающее тело и любила

А Даша была бы рядом с умирающим слабым Демьяном? Или уже с адвокатами решала вопрос переоформления наследства?

У нас разные ценности и разные ориентиры в этой жизни, и я вот никогда не хотела замуж за Демьяна, а он… он даже сейчас пытается пофантазировать какой бы женой я могла быть для него

Слабая, никчёмная мямля никак не отпустит? Тупая нюня раз за разом заставляет подумать над тем, а правильный был сделан выбор тогда тридцать лет назад?

Ты сделал правильный выбор, и успокойся уже, седой агрессивный мальчик, который так отчаянно жаждет любви и внимания от тихой скромной девочки. Эта скромная тихая девочка разочарована в тебе в очередной раз, ведь ты как обычно просто меняешь свои игры на ходу, правила которых никогда не угадаешь

И не планировала я никуда сбегать, тупой ты кусок садисткого идиота. Не планировала исчезать в желании остаться чистой крысой, как ты выразился. Я бы вернулась сегодня в офис, пришла бы к тебе и поговорила о том, как нам быть дальше

Я бы не смогла спать с осознанием того, что так серьезно задолжала тебе

Ты сам это придумал. Сам убедил себя в том, что я тварь неблагодарная, чтобы у тебя была причина меня опять унижать меня. Чтобы была причина оскорблять и презирать меня

Митяй вновь разворачивается ко мне

— Поднимай-ка из архива все бухгалтерские отчеты и все декларации с финансовыми проводками за последние два года, — его тон внезапно становится деловым, а взгляд острым и цепким. — Я должен посмотреть, где мы можем денежки нашего друга Тарана спрятать при новых финансовых махинациях. Аккуратно. Красиво. Незаметно

— И куда все эти отчеты отправлять? — спрашиваю я сухо и вежливо, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно

— Сюда! — Митяй вновь разводит руки в стороны, обводя переговорную. — Здесь мы и будем разрабатывать наш коварный план

— Хорошо, — сдержанно отвечаю я

Митяй делает шаг ближе. Его дорогой, но приторно-сладкий парфюм ударяет в нос. Я инстинктивно откидываюсь на спинку кресла

— И за работой станем друг к другу ближе, — мурлычет он, многозначительно поигрывая бровями

Краска мгновенно заливает мое лицо до корней волос. Я чувствую, как горят щеки, как пылают кончики ушей. Возмущение перехватывает горло, и я бросаю отчаянный, полный негодования взгляд на Демьяна, который должен одернуть своего верного слугу, но Демьян молчит

Он так же и в школе молча наблюдал, когда кто-то из одноклассников с его подачи рвал мои тетради, пока другие держали меня

Он сидит, откинувшись на спинку кресла, и лишь молча прищуривается на меня. В его темных, непроницаемых глазах не вспыхивает опять холодное, научное и пугающее любопытство

Секунд пятнадцать мы смотрим друг на друга. В переговорной стоит такая тишина, что я слышу, как натужно гудят лампы дневного света надо головой. Воздух между нами искрит от невысказанных слов

А потом я выдыхаю и отпускаю свою обиду. Включаю прагматизм. Мне надо отработать должок перед Демьяном, и в этом мне поможет Митяй. Так что, Митяй — не враг

Выключаю эмоции. Выключаю душу и сердце, как тогда, когда в морге стояла и смотрела в мёртвое лицо мужа

— Да, за работой многое можно узнать о человеке, — я перевожу взгляд на Митяя и поднимаюсь на ноги. — А работы у нас будет много.

Делаю несколько шагов к двери:

— Хорошо, — говорю я механически. — Через пятнадцать минут я предоставлю все запрошенные документы

Демьян смотрит и смотрит. Наверное, придумывает себе новые причины моего возмутительного неуважения, за которое меня надо наказать

Я почти у спасительной матовой двери. Мои пальцы уже тянутся к холодной металлической ручке, как вдруг в спину мне ударяет голос Демьяна

— Кстати, Емельянова

Ну, конечно. Молча отпустить ты меня не мог. Что на этот раз придумал?

Я замираю. Я оглядываюсь. Он смотрит на меня, и опять в его глазах жестокая, знакомая со школы насмешка

— Я слушаю, Демьян Аркадьевич?

— Мне любопытно, — он подается вперед, облокачиваясь о стол сильными, жилистыми руками. Белая рубашка натягивается на его плечах. Он прищуривается, и морщинки в уголках его глаз становятся глубже, резче. — Ты там хоть что-нибудь навспоминала за сегодняшнюю ночь?

Он все еще ждет, что я найду ту самую точку. То самое мгновение, когда я «отшила» его тридцать лет назад. Он все еще мучается той давней обидой

— Нет, — тихо, но твердо отвечаю я

Я смотрю прямо в его черные, бездонные глаза, в которых сейчас застыло глухое, неудовлетворенное разочарование, и мои губы сами собой сжимаются в горькую складку

Он избил моего сына на моих глазах. Заставил меня стоять на коленях. Несправедливо обвинил в трусости и назвал крысой, а теперь ждет, что я буду копаться в нашем прошлом, выискивая там романтику?

— Может, в архиве что-нибудь вспомнишь? — Митяй хмыкает за моей спиной

Спорить не буду. Дерзить не стану

— Постараюсь, — говорю я, глядя исключительно на Демьяна. Мой голос звучит устало и тихо. — А потом, конечно, отчитаюсь вам со всеми подробностями

Демьян открывает рот, чтобы сказать что-то, но тут же замолкает и прищуривается

— Могу даже в письменном виде предоставить отчёт, — предлагаю я

— О чём, блин, речь? — Митяй хмурится

— Однажды я тридцать лет назад продинамила Демьяна Аркадьевича, — перевожу взгляд на Митяя, — но сама этого не поняла

— Ну, Дем у нас злопамятный, — Митяй понятливо кивает. —

— Ладно, я согласен, тут я сам виноват, — Демьян отворачивается от меня и напряжённо накрывает лицо рукой. — Сам напросился

— Теперь я могу идти? — послушно и безэмоционально спрашиваю я

Демьян убирает ладонь от лица и вновь оглядывается

— Ты мне такая не нравишься

— Я тут, чтобы вам нравиться, — спокойно спрашиваю я, — или чтобы отстирывать портянки Тарана? Определите, пожалуйста, мне чёткие задачи и границы моей работы, Демьян Аркадьевич, — не моргаю, — мне в архив за документами или к вам под стол?

— Вот же дрянь… — говорю я, когда Горошкина исчезает за дверью

— Даже я чуток покраснел, если честно, — признаётся Митяй. — Как она тебе про стол-то ввернула…

— Заткнись, — огрызаюсь я на него

— Задела она тебя?

Я поднимаю взгляд на Митяя, который присаживается на край стола и внимательно смотрит на меня

— Я готов тебя выслушать

— В жопу пошёл

— Ты же сам себя как чучело ведёшь

— А я у тебя совета спрашивал? — медленно выдыхаю

— Да, невербально, — Митяй не моргает. — И ты уж бабу либо отпусти, либо начинай окучивать. Зачем ты её во все это втянул?

— Чтобы знала цену тому, что…

— Хернёй страдаешь, Дем, — фыркает Митяй. — Я бы и сам справился со всеми этими бумажками и финансовой эквилибристикой, а ты… эту бедную Горошинку затянул во всё это говно

Я начинаю часто и зло дышать. Митяй говорит то, как я должен был поступить с Горошкиной, и я понимаю, что он прав. Во мне опять взыграла мелочная обида и ревность

— Оно же как в жизни устроено, — Митяй, падла такая, не унимается и не затихает. — Мужик весь в говне, а женщина… женщина красивая и чистая стоит за ним

— Митяй, закрой пасть…

— А если и женщина в говне, — Митяй игнорирует меня, — то, кто отмывать мужика будет, а? Вы просто будете два человека в говне, Демьян

Он довольный собой шмыгает и замолкает. И смотрит на меня, а я на него. Я могу сейчас ему, например, морду начистить, но сути его сломанный нос не изменит, потмоу что он прав

Мужик ныряет бесстрашно в яму с грязью, потому что знает, что его женщина потом чистыми руками отмоет

А меня никто не отмоет

Даша?

Смешно. Она отойдет в сторонку и начнёт думать, как избавиться от запаха и как эту грязь на мне просто замаскировать

Горошкина?

Как и сказал Митяй. Я сам её окунул в дерьмо и не один раз

Выходит так, что не отмоет она меня, ведь ей самой нужен кто-то, кто поможет очиститься от моей грязи. После школы это был её покойный муж, который вернул ей веру, что мужчины умеют любить

Сынок, конечно, слишком мягким получился с большими и неоправданными амбициями, но…

Где бы был я, если не мой отец, который вечно отмазывал меня, откупался от родителей моих жертв, который не позволял уголовке коснуться меня… Где бы был я, если бы мой отец умер в самый острый момент моего взросления и поиска себя?

Меня бы убили

Или я бы пошёл в такой разнос, что в итоге загремел бы на многие годы на зону

И никто бы меня не сдержал, если бы мой отец умер так рано

Так имею ли я право презирать Бориса за его ошибки, в которых прежде всего виновата смерть его отца?

Я вот до сих пор цепляюсь за старого маразматика, который уже давно не решает мои проблемы

И имел ли право бить этой ночью Бориса, вымещая на нём свою слабость и неспособность нести ответственность за свои решения и довести их до красивого логичного завершения?

Ведь я сам принял решение помочь Горошкиной с сыном. Сам. И сам мог быть до конца красивым криминальным решалой, но я… я обиделся

Мать вашу! Я обиделся за то, что мне не сказали спасибо!

Какое позорище

— Думаешь, что надо было отправить Горошинку в архив, а под стол? — хмыкает Митяй

— Я ненавижу тебя, — цежу сквозь зубы

— Я глас твоей совести, — Митя й смеётся

— Почему так поздно?

— Что именно?

— Почему, например, ты в школе не был рядом? С класса седьмого?

— В школе ты бы меня по расписанию мутузил, — Митяй вздыхает. — Я был тихим, толстым отличником, который дома плакал из-за четверок, а бабушка, чтобы его успокоить лепила ему пельмешки и жарила чебуреки

— Врёшь ты всё, — сердито заявляю я

— Не вру, — Митяй качает головой. — Я был хитрым мальчиком. Специально получал четвёрки, потом специально плакал и бабушка меня жалела. Так что… нет. Мы бы с тобой не дружили. Ты же резкий-дерзкий хулиган с опасным папулей, а я… толстячок-хомячок с милой доброй бабушкой. И, кстати, я таких как ты серьезно подставлял периодически

— Это как?

— В тихую стравливал придурков, как ты, — Митяй зловеще прищуривается, — подставлял перед учителями, директором и другими одноклассниками. Ел бабушкины пирожки и смотрел из окна на очередную драку двух альфачей. И хихикал. Иногда сам получал, когда был неосторожным

— Что ты за монстр, Митяй? — хмыкаю я

— Главный интриган школы номер семь города Владимир, — Митяй расплывается в улыбке. — И можно я не буду называть все мои обидные клички? Мне ещё больно о них вспоминать. У каждого свои школьные травмы

Расслабляюсь в кресле. Я без понятия как, но Митяй умеет меня успокоить и вернуть в миролюбивое настроение

— Ладно, — бью ладонями по подлокотникам и поднимаюсь. — Пойду проверю мою секретаршу. Она там, наверное, соскучилась. Пусть успокоит моего скакуна

— Лишь бы твой скакун по пути не завёл случайно в архив, — Митяй улыбается

— Ой завали хлеборезку, Митя. Ты тут всего час, а меня уже всего задолбал

Отмахиваюсь от моего нового финдиректора, выхожу из переговорной

Иду по привычному маршруту

Коридор, лифтовая площадка, лифт, опять коридор. С кем-то мимходом здороваюсь, кому-то просто киваю. Заворачиваю в новый коридор и…

Останавливаюсь перед неприметной дверью с табличкой “Архив”

— Да твою ж дивизию, — смотрю я на табличку, а после нескольких секунд матов про себя я разворачиваюсь и хочу уйти, но слышу за дверью тихий голос Горошкиной

Она поёт

Слов не могу разобрать, потому что поёт тихо

Я шумно выдыхаю, и оглядываюсь на дверь

Мне же теперь любопытно, что она там мурлыкает себе под нос и я не смогу взять и уйти

Зачем я стал генеральным директором в этой шарашке, если не имею право зайти в архив?

Это теперь мой архив и я, где хочу, там гуляю. Возвращаюсь к двери, которую бесшумно приоткрываю, и захожу внутрь.

Иду между стеллажей под тусклым светом люминесцентных ламп

Они заставлены архивными коробами и массивными папками.

Я прячусь за одним из стеллажей

Вот так же и в школе я скрывался между книжными полками в библиотеке, когда Горошкина туда заходила. Сидел тихо, слушал, как она шелестит страницами, и почти не дышал, а она и не знала, что за ней наблюдают

Заглядываю в щель между коробками на полке. Подсматриваю, как жалкий и трусливый извращенец.

Горошкина стоит ко мне спиной в следующем ряду. Голова с аккуратным пучком на затылке немного запрокинута, открывая изгиб шеи. Боже, какая она тонкая и беззащитная… У меня сводит челюсти до боли, а перед глазами — только эта нежный изгиб, это безмолвное приглашение, которого она не даёт…

Я сжимаю кулаки и прячу руки в карманы брюк. Ещё секунда, и я начну крушить эти полки, лишь бы добраться до неё.

— Держи мою руку, не отпускай

Тихий, мелодичный шёпот вибрирует в тишине архива и бьет мне прямо в солнечное сплетение, вызывая почти физическую муку.

Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с такой силой, что я чувствую пульсацию в висках, под челюстью, на шее.

Дико и невыносимо мне сейчас, но… в то же время сладка наблюдать за Горошкиной, которая думает, что она одна в архиве и что ей тут безопасно

По позвоночнику пробегает дрожь от затылка, между лопаток, и уходит куда-то в копчик, оставляя после себя огненный след.

Сглатываю вязкую, горькую слюну

— В ночь тёмную не отпускай

Горошкина вытягивает с полки огромную папку-регистратор. Изучает корешок, проводит пальцем по надписи с датой.

Я завидую мёртвому картону. Она его трогает, а не меня! Не меня!

Она откладывает папку на передвижной столик. А я вновь перевожу взгляд на её затылок, на её безупречный, тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди. Это сводит меня с ума.

Хочется подойти сзади, вытащить все шпильки, рассыпать эти чёртовы волосы и запустить в них пальцы. Сжать, намотать на кулак, вдохнуть запах…

Дрожь спускается ниже. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мышцы живота напряжены, и горячее тугое желание концентрируется под ширинкой.

— Будь моим сном

Она вытягивает вторую папку. Её тихий, печальный и какой-то обречённый голос плывет между стеллажей, обволакивая меня, проникая под кожу. Отравляет меня безумием

— А я твоей явью…

Я закрываю глаза на секунду и вижу перед собой себя шестнадцатилетнего, который сидит в библиотеке, зажмурившись, и слушает, как она шёпотом читает вслух.

Про сранный дуб в “Война и мир” Толстого, а я запоминал каждое слово.

И дубы эти… каждый раз, как заноза, напоминали о Горошкиной и моей подростковой слабости. О моей проклятой уязвимости, которая никуда не делась

Воздух тогда в библиотеке казался раскалённым, а глупая Горошкина и не знала, что что я задыхаюсь в трёх метрах от неё. Это была сладкая, стыдная пытка

Однажды меня между полками застукала библиотекарша, но я так посмотрел на неё, что она тихо ушла и предпочла сделать вид, что не видела меня

Открываю глаза

Горошкина делает шаг в сторону. Её пальцы пробегают по корешкам папок. Сглатываю. А если бы эти пальцы коснулись меня?.. Аж в глазах темнеет. Я почти теряю равновесие

— Пусть звёзды горят, как осколки

Мощная волна поднимается из живота, растекается по груди, по плечам, по шее. На моём лбу проступила испарина. Рубашка липнет к спине. Дышать становится почти невозможно. Я буду сейчас либо рычать, либо хрипеть, как умирающий

— А ветер срывает листву…

Её голос срывается на последнем слове едва слышно и тоскливо. Она вздыхает, откладывает синюю папку на столик, поверх предыдущей и замирает

Не двигается

Две секунды, которые длятся вечность

Моё хриплое и прерывистое дыхание выдаёт меня. Я слышу этот позорный, животный хрип. Она медленно разворачивается. Сначала плечи, потом корпус, потом голова. Наши взгляды встречаются сквозь узкую щель.

Застукала

И я громко выдыхаю, на грани низкого, горлового рыка. Наверное, я сейчас выгляжу как конченый псих, стоящий за коробками и рычащий, но…

Но я ничего не могу с собой поделать! Ни-че-го! Эта женщина выпила меня до дна и даже не заметила

Опять. Опять я голодный зверь. Разъярённый и жестокий.

А она — тихая, сладкая лань, которую хочется сожрать без остатка. Которую хочется разорвать на части и захлебнуться ею, её запахом, её плотью, её криками

Вот только нас разделяет стеллаж. Длинный, на всю комнату, заставленный коробками и папками

Это её спасает. Ей повезло

Моё тело всё равно требует действий. Я хватаю с полки коробку, которая загораживает мне обзор, и с глухим стуком, полным ярости, стаскиваю её на пол

Распрямляюсь. Распрямляюсь, пытаясь унять дрожь в руках

Я смогу через эту пустую полку перелезть к Горошкиной? Вот уж она точно обалдеет от моей придурочности.

— Что это за песня? — спрашиваю глухо

 Голос хриплый, как будто не говорил несколько дней

Горошкина смотрит на меня и не думает отводить взгляд. Её пальцы всё ещё лежат на синей папке

Хочу схватит её за руку и прижать её маленькую ладонь к моей раскалённой твёрдой плоти. Моя фантазия так реальна, что я даже почти чувствую её пальцы на моей боеголовке

— Ты правда думаешь, что тебе это надо знать?

От её тихого и спокойного вопроса по плечам, по спине вновь проходит волна тёплых, тягучих мурашек. Я сжимаю челюсти.

Ширинка сейчас лопнет

— Если я спросил, значит, да, — цежу я, — я хочу и должен знать, что это за песня

И снова я не могу себя контролировать. Снова из меня поднимается вместе с возбуждением та самая чёрная, клокочущая ярость, которой я почти не могу сопротивляться.

Которая душит меня, заставляя сжимать кулаки и скрипеть зубами

Она бесшумно разворачивается ко мне всем телом. Делает несколько шагов к стеллажу. Останавливается вплотную к нему. Так близко, что я могу протянуть руку и схватить её за шею

Она заглядывает мне в глаза

— Это песня, которую я пела моему мужу Николаю

Она смотрит на меня. Не моргает. Не плачет. Голос её ровный, спокойный, почти отрешённый, но я чую под этим холодом, под этим льдом чёрное горе и чёрную скорбь. Такую глубину боли, что у меня самого перехватывает дыхание

Мне на секунду самому кажется, что я потерял очень близкого и дорогого мне человека

— Ему в последние месяцы перестали помогать обезболивающие, — продолжает она. — Он мог засыпать только под эту песню

Я не дышу

— Я сидела рядом, — Горошкина не отводит взгляда. — Держала его за руку и пела эту песню. Он успокаивался и засыпал.

Её немигающий взгляд обжигает меня страхом и отчаянием перед неотвратимостью смерти. Перед тем, что от неё не спрятаться за деньгами, за властью, за связями

Он может прийти и забрать тебя.

Если бы Горошкина сейчас заплакала, разрыдалась, как нормальная баба, я бы выдохнул. Выпустил бы из себя хотя бы немного этого липкого, давящего ужаса перед её горем

Но она не плачет

Просто смотрит

Видимо, выплакала все слёзы над болью мужа, и сейчас я чувствую себя совсем ничтожным

И мне кажется, что сейчас я в её глазах я вижу её мужа — истощённого, со впалыми щеками. Вижу, как он лежит на кровати, а она сидит рядом, сжимает его слабую, костлявую ладонь с крупными узловатыми суставами и поёт. Поёт и смотрит перед собой чёрными от горя глазами.

Она правда любила его.

Любила так сильно, что не боялась смерти. Она была рядом и не пряталась за сиделками и медсёстрами. Не убегала, а была рядом и достойно провела мужчину на то свет с любовью, лаской и заботой.

С трудом сглатываю

— И кому ты поёшь? — мой голос звучит глухо. — Мужа здесь твоего нет

А я… прячусь за злыми словами. Хочу казаться высокомерным, жестоким мужиком, которому начхать на чужое горе

— Почему же его нет? — она клонит голову чуть набок, и пучок на затылке слегка смещается. — Он всегда будет со мной.

Всегда будет.

С этой любовью мне не конкурировать

Я знаю. Она знает. Я уже проигравший. Меня она не любила, а Николай… тот, о ком она всегда будет помнить с печальной улыбкой.

Такая любовь у женщин бывает один раз, и если я что-то и понимаю в этих глупых, сентиментальных бабах, так это то, что после такой любви они уже не любят по-настоящему. Только вспоминают. Только берегут в сердце образ этой любви

Если бы Коленька был живым, то… может быть, ситуация для меня была бы не такая печальная. Живые много грешат, живые ошибаются, а мёртвые — нет. Над головами мёртвых со временем вырастает нимб непогрешимости и исключительности

— Эта песня... — Горошкина вздыхает, и её плечи опускаются. — ...и меня успокаивает.

— Глупая песня, — говорю я, прежде чем успеваю осознать свои слова. — И поёшь ты отвратительно

Вот

Опять сказал гадость

И замолкаю, ошарашенный собственной глупостью. На ровном месте оскорбил женщину, которая только что поделилась со мной самым сокровенным. Которая почти умерла вместе с мужем, но почему-то выжила и вот сейчас стоит передо мной

А я опять ляпнул и не подумал.

Сейчас уж Горошкина точно не заслужила оскорблений за её тоску по умершему мужу.

Песня у неё красивая и меланхоличная. А голос — тихий, мелодичный, убаюкивающий.

Горошкина кладёт руки на полку: ладонь на ладонь, а затем опускает на них подбородок и вздыхает. Смотрит на меня задумчиво, почти отстранённо

— Ты сейчас сказал, что тебе моя песня невероятно понравилась, — её губы чуть изгибаются в усмешке. — И что голос у меня просто восхитительный

— Не мели чушь, — огрызаюсь я, но без прежней злости.

Скорее — по инерции

Она прищуривается

— Я перевожу с твоего языка на человеческий, — её ухмылка становится чуть резче. — Ты всё правильно поняла, Горошкина

Я чувствую себя последним идиотом, растерянным глупым мальчишкой, которого припёрла к стенке слишком умная девочка.

— Замолчи, — подаюсь вперёд, в просвет между полками. — Ради своего же блага

Почему только она способна так вывести меня из равновесия?

Почему только она в силах вызвать во мне такую мощную волну эмоций и агрессии?

И почему вместе с этим я для неё не смог стать тем, для кого бы она пела песни?

Это несправедливо

Вот, что меня всегда злило.

Эта жуткая и вопиющая несправедливость, за которую я решил и мстить, похоже

— Я, кажется, вспомнила, — Горошкина говорит это тихо, спокойно, не обращая внимания на мой злобный приказ

Она не отводит взгляда

Смотрит мне прямо в глаза и чеканит каждое слово:

— Когда я, бессовестная и бессердечная тварь, отвергла твои светлые, чистые чувства, Соколов.

На несколько секунд моё мальчишеское сердце замирает, а мальчишеские лёгкие забывают как дышать

Это песня ей помогла вспомнить мой глупый наивный провал в школьных амурных делах?

— Тогда, отчитывайся, Горошкина, — хмыкаю я и прячу поглубже свой мальчишеский стыд, который отравил мне мои старшие классы.

Последний раз провожу влажной тряпкой по доске, отхожу в сторону, дожидаюсь, когда влажные разводы высохнут. Доска идеально чистая. Шагаю к раковине

В классе пахнет меловой пылью и цветами с подоконников: горькой геранью и фиалками, которые наша классная вечно заставляет поливать

За последней партой сидит Соколов

Взгляда с меня не спускает. Мы с ним сегодня дежурные

Он уже все стулья аккуратно поднял на парты. Справился со своей частью работы быстро и без лишней возни

Соколов ждёт, когда я закончу, но я ему сказала, что он может идти

— Иди, Демьян, я сама тут закончу, — говорила я

Но он не ушёл

Теперь вот сидит на последней парте, закинув ногу на ногу, и смотрит. Наверное, хочет всё проконтролировать. Странный он

Аккуратно раскладываю чистую тряпочку на бортике раковины. Под внимательным, цепким взглядом Соколова шагаю к окнам, где меня ждут цветы

Их нужно полить и оборвать сухие листья

Горшки тяжёлые, земля в них потрескалась от солнца. Я беру зеленую лейку с длинным носиком и начинаю осторожно подливать воду в горшки

— Слушай, Горошкина, — говорит Соколов и поднимается на ноги

С лёгкостью подхватывает этот последний стул и ставит сиденьем вниз на парту. Парта стучит, и я вздрагиваю от неожиданности

Не оборачиваюсь, потому что поливаю герань. Не люблю отвлекаться

— Ты как контрольную сегодня по матеше написала? — Соколов шагает в мою сторону

Прячет руки в карманы брюк

Взгляда напряжённого с моего лица не спускает

Я чувствую его приближение. Он идёт медленно. Походка вальяжная, чуть раскачивающаяся. Брюки на нём чёрные, стрелки немного замялись замялись, а белая рубашка выбивается из-за пояса с одной стороны

— Думаю, на четвёрку, — сдуваю локон со лба и подливаю воду уже в третий горшок

— А я опять, наверное, на двойку, — Соколов сердито фыркает

Я пожимаю плечами и вздыхаю

— Так надо было готовиться

Перехожу к следующему горшку

Между мной и Соколовым остаётся всего каких-то жалких полметра

Он останавливается. Чем-то звенит в карманах. Я слышу металлический перестук. Наверное, ключи

— Так я двойку получил не потому, что не готовился, — он делает паузу

Смотрит на меня исподлобья

Я опускаю взгляд в горшок. Земля тёмная, влажная, в ней копошится маленький жучок

— А потому, что на тебя смотрел, — хмыкает Соколов

Я удивлённо отставляю пустую лейку и перевожу на Демьяна недоумённый взгляд

— А зачем ты на меня смотрел? — спрашиваю

Соколов теряется от моего прямого и простого вопроса

На секунду в его взгляде мелькает тёмная тень растерянности и обиды. Он замирает и даже дышит тише

Затем ухмыляется и говорит:

— Догадайся

— Списать, что ли, хотел? — фыркаю я

Подхватываю пустую лейку и шагаю к раковине

Оглядываюсь на напряжённого Соколова. Он стоит у окна, руки в карманах, плечи чуть приподняты. В позе читаю напряжение, как у зверя перед прыжком. Да что с ним?

Вот пристал же. Обиделся, что я не догадалась ему помочь с контрольной?

— Как бы ты у меня списал? — вздыхаю. — Мы на разных рядах сидим… И я на второй парте, а ты на последней. Не получилось бы

Наливаю воду в лейку

Струя из крана шумит, плещется о дно. Вода холодная, бежит быстро. Наливаю почти до краёв. Лейка тяжелеет, рука устаёт

Соколов следует за мной

Встаёт сбоку и заглядывает в лицо

— Слушай, Горошкина

А я сейчас мыслями не с Соколовым

Я выстраиваю в голове маршрут от школы до дома. Мне надо будет зайти купить яиц, хлеба. Прийти домой. Подготовиться к литературе. А после — поехать к репетитору по математике и разобрать с ней контрольную

Потом опять вернуться домой и приготовить ужин, а если не приготовлю… то мама опять будет ругаться. А тут ещё и четвёрка дурацкая…

— Горошкина, — повторяет Демьян мою фамилию

Голос ниже, чем обычно, и с хрипотцой, будто он волнуется

Я перевожу на него ожидающий взгляд

— Давай сегодня погуляем, — говорит он

Я растерянно вскидываю бровь и торопливо выключаю воду

Кран скрипит, потом замолкает. В классе становится очень тихо

— Слушай, у меня сегодня нету времени, — честно отвечаю я

Разворачиваюсь к Демьяну

Лейка в моей руке наклоняется, вода из носика выплёскивается прямо на брюки Демьяна

Возле ширинки и ниже

Тёмная ткань мгновенно промокает, пятно расползается… Оно большое, и неприличное

— Чёрт! — выругивается Соколов

Отходит на шаг, а я пугаюсь

Он смотрит на мокрое пятно на своих брюках, потом медленно поднимает на меня взгляд

— Ты чё творишь, Горошкина? — цедит он сквозь зубы

И вдруг меняется в лице

Скулы его краснеют, а уши тоже стали розовыми. Он отводит взгляд в сторону, к окнам, к доске, куда угодно, только не на меня

— Прости, я нечаянно, — отступаю я. — Прости… Блин…

— Я же тебе говорю, а ты... — он замолкает, будто не может подобрать слов

— Просто ты меня отвлекаешь! — повышаю голос в испуге и в желании хоть как-то себя оправдать

Сама не ожидаю от себя такой резкости

— Отвлекаю? — он вскидывает бровь

Теперь смотрит на меня в упор, тяжело и исподлобья. В его глазах вспыхивает что-то тёмное и злое

— Отвлекаю?! — повторяет громче

Я смотрю на настенные часы над дверью класса. Стрелки показывают без пятнадцати четыре

Перевожу взгляд на злого Соколова

— У меня сейчас нету даже лишней минуты, — говорю и чувствую, как голос дрожит. — И я уже по моему расписанию опаздываю на целых десять минут!

Сердито топаю к подоконникам с цветами, и оглядываюсь

— Нет у меня времени на твои глупости!

Соколов замирает, а глаза расширяются. Открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но губы его не шевелятся.

Затем он резко разворачивается на пятках. Подошва его ботинок скрипят по линолеуму, и он разъярённо шагает прочь

Хватает с последней парты свой рюкзак и куртку. Останавливается у двери, оглядывается и прищуривается на меня

— Ты это зря, Горошкина.

— Ну что, — спрашиваю я, не спуская взгляда с напряжённого лицо Демьяна, — это был тот самый момент, да?

Он стоит у стеллажа, руки в карманах, плечи чуть приподняты. Ворот белой рубашки расстёгнут, и я вижу, как часто и сильно дёргается жилка на шее.

Он угрюмо молчит

Мне неожиданно становится грустно от этого воспоминания

Перед глазами вновь та глупая девочка, которая стоит у подоконника с лейкой.Дурацкие волосы лезут в глаза, а в голове всё пермешалось: мама, репетитор, яйца и хлеб. И ни одной мысли о том, что перед ней стоит влюблённый смущённый мальчик

А рядом Демьян, который не сумел выразить свои чувства. Который вместо слов выбрал напряжённые взгляды, ожидание и неловкие слова. Он стоял и не знал, как сказать. Ему пришлось переступить через смущение и гордость

Потом прошла целая жизнь.

А я так не люблю вспоминать прошлое. Не люблю осознавать, что мне давно не четырнадцать. Что столько всего пережила за это время — травлю, выпуск, встречу с Николаем, свадьбу, рождение сына, болезнь мужа, его смерть. Похороны. Долги. Отчаяние

Не люблю думать, что мне так много лет и что я прошла такой долгий путь. И что я уже не та девочка у окна с лейкой и непослушными волосами

— Да, — глухо отвечает Демьян

— Какой же ты чувствительный мальчик, — вздыхаю я. — И из-за этого ты мне испоганил мою юность?

— Ты безнадёжна, — Демьян цыкает.

Он щурится. На скулах играют желваки. Опять психует и бесится рядом со мной, а я… я так и не могу ему ответить симпатией.

И опять я буду с ним жестокой, но, может быть, моя честность исцелит его?

— Только не говори, что ты ждал, что я сейчас признаюсь, что тоже была тайно в тебя влюблена. Да? И ждал, что я начну оправдываться? Начну себя винить, что тебя такого бедного и чувствительного обидела?

Демьян молчит.

Демьян молчит и не отводит взгляда

— Нет, не была я в тебя влюблена, и я видела в тебе просто одноклассника, как и в любом другом мальчике, — хмурюсь. — Но если тебя это успокоит, то я на тот момент никто мне не нравился, а потом… Потом уже было не до того. Я то от тебя пряталась, то от твоей своры шакалов, которую каждый день на меня спускал.

Демьян молчит и смотрит.Слова выходят жёстче, чем я планировала, но он же не жалел меня ни тогда, ни сейчас

Вот и я не буду

Меня начинает колотить изнутри от застарелой обиды, которая никогда не заживала до конца

И опять он думал, что я должна принять на себя вину за его мальчишескую истерику и насилие

А я не буду.

За мои слова про глупости и за мокрые штаны он мог бы ответить, что я дура и саму меня облить водой и всё. Вот какой бы был относительно адекватный ответ от обиженного мальчика и то с натяжкой.

А то, что он устроил для меня… Нет, я отказываюсь понимать и принимать.

Моя обида поднимается из желудка, заполняет горло, жжёт глаза

— Чего ты добивался, Демьян? Ты думал, что я в тебя втрескаюсь после твоих плевков в лицо? После пощечин? После того как ды выдирал мне клоки волос? Или… После того, как ты приказал девочкам из нашего класса затащить меня в туалет и…— я сглатываю. — Спасибо уборщице, которая эти мразей грязной тряпкой разогнала. А тебе было весело. Ты смеялся. А я должна была охнуть и влюбиться?! — рявкаю я. — так, что ли?!

— Нет, — он щурится. — Я же не настолько идиот

— Ты наказывал меня?

— Нет, я бы тоже не назвал это местью

— Тогда объясни, что это было! — повышаю я голос. — Зачем?!

— Признайся, ты ведь тогда думала обо мне, — хмыкает он. — Когда я всё это начал?

— Я на тройки из-за тебя скатилась! — взвизгиваю я и пинаю ножку стеллажа. — Я ночами не спала! Ты мне снился! И снился потом даже после школы!

— Этого и добивался, — Демьян клонит голову набок, — чтобы ты каждую минуту обо мне думала и чтобы я тебе снился. И чтобы рядом с другим однажды ты просыпалась от того, что вспоминала обо мне. Ведь так и было? Ты ведь Коленьку своего явно со мной сравнивала?

— Ты… ты… — я задыхаюсь от возмущения, — ненормальный!

— Зато на всю жизнь меня запомнила.

Я отстраняюсь от стеллажа, отворачиваюсь от Демьяна и сжимаю переносицу до боли.

— И, знаешь, я ведь тогда правильно рассудил. Даже если бы я за тобой побитым щенком ходил, то… ты бы всё равно меня не замечала, — Демьян усмехается. — А я так был не согласен…

Перевожу злой, полный бессильной ярости взгляд на Демьяна

Он стоит, прислонившись плечом к стеллажу. Руки скрещены на груди.

— Мир не крутится вокруг тебя. Ясно? Я имела полное право не влюбляться в тебя! Полное право!

— Зато я тебе снился, — Демьян скалится в улыбке и пожимает плечами. — Ты засыпала рядом с любимым мужем, а я тебя снился

— Ненавижу тебя, — выдыхаю из себя чистосердечное признание. — Ты добился своего. Годами тебя ненавидела и годами не понимала! И сейчас не понимаю! Ты доволен? Придурочный и обидчивый мальчик Демьян сейчас должен быть доволен. Постаревшая вдова Горошкина признается ему, что все эти годы вспоминала о нём…

Демьян смеётся и шагает между стеллажей к двери. Раздуваю ноздри и в бессилии сжимаю кулаки до боли в каждой клеточке

В бессилии сжимаю кулаки до боли в каждой клеточке

Снился

Снится

И будет сниться

Он стал частью меня. Стал моим личным демоном, моим кошмаром, моей болью. И даже если однажды меня одолеет глубокая деменция, я буду помнить Демьяна

Забуду сына

Забуду Николая

Забуду моё имя

Но буду помнить Демьяна

Он отравил моё подсознание. Мои инстинкты. Мои рефлексы. Он живёт во мне, как вирус, который невозможно вылечить. Он — шрам, который никогда не бледнеет

А он опять смеётся

Ему опять весело

— А теперь возвращайся к работе, Емельянова, — высокомерно приказывает Демьян

И вот тут у меня срывает все предохранители. Я не думаю. Я не соображаю. Я не анализирую.

Белая чистая ярость заливает всё: разум, сердце, лёгкие. Она заполняет каждую вену и каждый нерв

Я несдержанно откатываю в сторону передвижной столик с папками. Колёсики визжат по линолеуму. Папки падают на пол с глухим шлепком, разлетаются листы

И я кидаюсь за Демьяном

Зачем? Я не знаю. Будь в моей руке сейчас нож, то я бы его убила. Нанесла бы тридцать ножевых ран, а, может, и больше

Сейчас у меня разум не работает. Он отключен. Я действую на эмоциях

Демьян уже у двери, когда я к нему выскакиваю из-за стеллажей. Резко разворачивается в тот самый момент, когда я в ярости замахиваюсь на него кулаками

Мои руки летят вперёд, и он перехватывает их

Он перехватывает мои руки за запястья до острой боли, а после одним рывком прижимает меня к стеллажу, который немного покачивается под нашим весом.

Спина врезается в рёбро полки. Коробки на верхних полках сдвигаются на несколько сантиметров

Его пальцы сжимают мои запястья намертво, и мне не вырваться

— Это я зря, — за секунду трезвею я, но поздно

— Верно, — хрипло шепчет мой кошмар из прошлого, — ты это зря.

Я не дышу

Его пальцы сжимают мои запястья так сильно, что кости хрустят, а в пальцах рук начинает пульсировать острая, вибрирующая боль. Между нашими лицами несколько сантиметров

Я чувствую жар его тела, он проникает сквозь ткань моего платья, обжигает живот, грудь, шею

Я в ловушке

Демьян горячо и шумно выдыхает мне в лицо, и я делаю судорожный вдох. А когда выдыхаю я, он делает вдох. Синхронно и неосознанно. Будто наши лёгкие соединены одной трубкой

Смотрим друг другу в глаза и не моргаем

Люминесцентная лампа над головой мерцает, жужжит, отбрасывает на его лицо бледный, больничный свет. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждую пору на лбу, седые волоски в бровях

Его зрачки расширены: они почти полностью затопили карие радужки, превратив глаза в две чёрные бездны

В его глазах горит столько ярости, столько бешенства и столько ненависти, что мне кажется, его взгляд выжжет мои глаза и расплавит мозг

Через его ладони, что сжимают мои запястья, я чувствую, как по его телу пробегает волна напряжения. Мощная и неконтролируемая дрожь перекатывается от его плеч к локтям, от локтей к кистям

Он хрипло и шумно выдыхает мне в лицо, и его дыхание обжигает губы

Позади меня — холодная металлическая полка стеллажа. Она впивается рёбрами в спину, через тонкую ткань платья я чувствую каждую неровность, каждую заклёпку

Мне не вырваться

И, вероятно, сейчас, в этом тихом, пыльном архиве, произойдёт нечто для меня ужасное. Неприятное и жестокое

Я обречена

Зверь наконец-таки растерзает меня

Спустя тридцать лет Демьян сделает то, на что у него не хватило смелости или жестокости в старших классах. Тогда он только плевал в лицо и давал пощёчины. А сейчас… сейчас он себе позволит себе гадкую мерзость

И, наверное, это должно произойти, чтобы наша история с Демьяном наконец-то получила логическое завершение

Демьян окончательно оскотинится, окончательно превратится в чудовище, а я приму судьбу истинной жертвы в крови, синяках и разрывах

После этого Демьяна отпустит, а моя обида и разочарование сгорят под отчаянием и обратятся в холодную отстранённость растерзанной в клочья добычи

Он должен уничтожить меня. Разорвать. Растоптать. Стереть в порошок. Физически и морально сломать

Вот итог всей нашей истории

— Ну давай, — рычу я и дёргаю запястьями. — Сделай это уже. Давай. Давай!

Мой голос срывается на чужой и истеричный визг. Я сама себя не узнаю

Демьян смотрит на меня несколько долгих, бесконечных секунд. Потом его пальцы разжимаются

Он отпускает мои запястья

Я делаю резкий, судорожный вдох. Воздух врывается в лёгкие, обжигает горло и легкие, но радоваться свободе рано

Он дёргается в мою сторону

Я замираю

Жду, что он сейчас меня ударит. Кулаком в живот, в лицо — куда угодно, лишь бы заткнулась, а после повалит в бешенстве на пол, чтобы совершить надо мной свой последний акт насилия: бесчеловечный и безумный

Но вместо этого он поднимает руки

Его горячие, дрожащие ладони ложатся на мою шею

Я чувствую в его пальцах напряжение, едва сдерживаемую силу и безумную мощь, но эти пальцы не душат меня. Не делают больно

Они обжигают кожу жаром и лишь немного сдавливают

И вот тут я по-настоящему пугаюсь до тошноты. До головокружения

Потому что происходит то, чего я не ожидала. То, к чему я не была готова

Демьян медленно выдыхает шумно и протяжно. Так выдыхают после долгой задержки дыхания под водой. А потом его горячая, с жёсткой седой щетиной щека прижимается к моему виску

Он продолжает осторожно держать мою шею в своих больших, горячих ладонях

Я не шевелюсь

Потому что от испуга, от неожиданной реакции Демьяна на мой крик, я вновь потеряла власть над телом и над мыслями. Я превратилась в статую

Демьян тем временем делает новый глубокий вдох и выдох

Вдох

Выдох

Я чувствую, как его грудь расширяется и опадает. Чувсвтую, как бьётся его сердце: слишком быстро, слишком громко, и это сердцебиение отдатся и под моими рёбрами

Он крепче прижимается щекой к моему виску. Жёсткие волоски его короткой седой бороды царапают кожу, оставляя под собой пятно покалывающего тепла

— Демьян, — шепчу я, и голос мой идёт крупной дрожью. — Что ты творишь?.

Он вновь делает глубокий вдох и выдох, и он обжигает линию моего уха, и я невольно вздрагиваю всем телом

— А я так не хочу, — хрипло и сдавленно говорит он, будто он выталкивает слова сквозь боль. — Не хочу, — повторяет по слогам

Я замираю

Он отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза

— И ты, правда, считаешь меня совсем уж чудовищем, — его голос срывается на шёпот, — если решила, что я могу силой тебя взять?

Я в ответ могу лишь сглотнуть. Да, считаю

Смотрю перед собой невидящим взглядом: на полки с коробками

— Да, — говорит он на выдохе. — В лицо плевал. Пощёчины давал. Обзывал. За волосы дёргал, — перечисляет он свои школьные грехи передо мной, и от этого перечисления мне становится душно. — Но никогда ведь юбки твои не задирал. Силой не забирал твои поцелуи, — продолжает шептать. — Хотел, но не делал

Он резко отстраняется, но его ладони всё ещё на моей шее

— И если тогда я этого не делал, — он мрачно прищуривается, вглядываясь в мои глаза, — то я сейчас не стану

— А, по-моему, — шепчу я и сглатываю вязкую слюну, — это было бы в твоём стиле. — Разве нет?

Зачем я его опять провоцирую? Зачем словами удерживаю его возле себя? Что же я за дура такая?!

— Нет, не в моём стиле, — Демьян качает головой. — Ты меня совсем не знаешь и не понимаешь

— Не понимаю, — честно признаюсь я

— А ты, что, хотела бы понять? — Демьян хмыкает

— А ты бы хотел, чтобы я тебя поняла?

Демьян хмурится. Уголки его губ дёргаются в горькой, разочарованной усмешке:

— Ну… давай попробуй понять, — говорит он и снова приближает ко мне своё лицо. — Я могу поставить тебя на колени, но не для того, чтобы ты мне в слезах и соплях отсосала, — он жестоко улыбается, и от этой улыбки по моей спине пробегает холод. — Вот этого я от тебя никогда не хотел, Горошкина.

Его разочарованный и почти брезгливый. взгляд скользит по моему лицу. Через секунду он вновь всматривается в глаза

— А чего ты от меня хотел? — шепчу я

Я растерянно опускаю руки вниз и потираю запястья. Мои ладони оказываются в опасной близости от его ширинки. Демьян замечает это. Его взгляд на секунду падает вниз, а потом он клонит голову немного набок

— Чего бы я хотел? — переспрашивает он, будто не понял вопроса, а потом поясняет, и голос его становится тише, интимнее: — Ты должна сама хотеть того, чтобы я тебя целовал. Ты должна сама хотеть того, чтобы я тебя трогал. Ты сама должна хотеть меня касаться и стоять передо мной на коленях. Сама должна хотеть открыть рот для меня

Он м едленно и нехотя убирает руки с моей шеи. Пальцы его последний раз коротко и почти невесомо касаются моей кожи, а потом он прячет ладони в карманы брюк

— Ты должна сама всего этого хотеть, — он пожимает плечами и отступает от меня на шаг. — Но это невозможно, — вздыхает. — И мне пора это признать. И я признаю

После он напряжённо, на пятках, разворачивается и делает шаг к двери

Я стою, прижавшись спиной к холодной полке стеллажа, и шокированно провожаю его взглядом: седые волосы на затылке, идеально отглаженная белая рубашка, которая натягивается на плечах

Я растеряна

И, можно сказать, даже разочарована тем, что ситуация вышла из-под моего контроля

— Только вот не надо сейчас играть в мужское благородство, — выплёвываю я ему в спину

Демьян замирает у двери. Не оборачивается. Только голову чуть поворачивает, и я вижу его профиль: резкий, хищный, с острым кадыком

— Я говорю как есть, — его голос звучит ровно, почти скучающе. — Мне неинтересно насиловать тебя

Пауза

Затем он всё же оглядывается на секунду,и я вижу его глаза. В них нет ни ярости, ни бешенства. Всё это исчезло, и теперь он опять смотрит на меня со скучающим цинизмом

— Конечно, — он прищуривается, — я люблю доминировать над женщинами,. но это же другое. Ты же взрослая девочка, должна чуять разницу

Он нервно и резко поправляет ворот рубашки

— Я тебе не нравлюсь, — продолжает он. — Ты меня не хочешь. Ты не играешь сейчас в скромную недотрогу, у которой трусики мокрые. Они сухие и будут сухими. Даже намёка не было, что у тебя там что-то на меня зашевелилось. Ты просто злая, психованная и обиженная баба.

Я не моргаю и не верю своим ушам. Я ждала того, что Демьян вновь оправдает мою ненависть и углубит её.

— И так я не хочу, — повторяет он

Выходит из архива

Я остаюсь одна среди полок и коробок в тишине, которую нарушает только моё сбитое шумное дыхание

Я неосознанно выхожу за Демьяном. У двери к стене спиной привалился Митяй

— Ты что, тут нагло и бессовестно подслушивал? — Демьян вскидывает бровь

— Я был готов в любую секунду спасать твою жопу, — добродушно сообщает он. — У меня даже шокер с собой

— Брешешь, — Демьян кривится

Митяй достает из кармана брюк портативный электрошокер. Матовый черный пластик, два металлических электрода на торце, маленький ползунковый переключатель сбоку.

— Он всегда со мной, — Митяй щёлкает переключателем и не мигая смотрит на Демьяна. Между электродами с треском проскакивает синеватая искра. — Даже на себе испытал.

— Тоже мне спасатель нашёлся, — Демьян фыркает и вальяжно шагает мимо

Я смотрю в его широкую, напряжённую спину и не могу поверить, что он просто зло и страшно подышал мне в ухо, а сейчас спокойно уходит

Я ведь была абсолютно, стопроцентно уверена, что сегодня в архиве произойдёт страшная мужская жестокость, после которой женщины теряют душу. Теряют веру в светлое и доброе. Ломаются

Но Демьян не сломал меня

Он остановился

— Вернись к работе, — бросает он, не глядя на меня, и исчезает за поворотом

— Ты так смотришь на него, будто в первый раз видишь, — Митяй вздыхает и отталкивается от стены

Я перевожу на него взгляд. Он такой… обычный. Стоит в своём нелепом пиджачке, в голубой рубашке, и смотрит на меня с понимающей, почти сочувственной улыбкой

— Психованная и обиженная баба? — повторяю я слова Демьяна

— Ты не согласна с этим описанием? — Митяй вскидывает бровь

Я молчу несколько секунд

Потом разворачиваюсь, переступаю порог архива, придерживаю дверь и выглядываю в коридор

— Согласна, — вздыхаю. — Просто… как-то это грубо звучит. Я бы сказала иначе

— Как?

— Травмированная женщина, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти испуганно

— Но суть-то одна, — Митяй устало моргает, а после шагает ко мне

Вкладывает в мою руку электрошокер, а после трёт переносицу, поправляет воротник рубашки и качает головой

— Но… ты правда зря рисковала. Я сам тут чуть не обосрался, если честно. Если бы… — он замолкает, подбирая слова. — Короче, если бы Демьян был совсем отбитым придурком и если бы я полез, то сам оказался бы очень травмированным мужчиной. Очень травмированным, дорогуша. Ты бы, может, и сбежала, а меня бы он в реанимацию отправил

Он улыбается. И так улыбаются люди, которые привыкли шутить даже над смертельной опасностью

— Но он не совсем отбитый придурок, — задумчиво говорю я, сжимая в руке электрошокер.

— И разве это не радует? — Митяй кивает и опять скалится в улыбке — на этот раз почти искренней. — Вон как впечатлилась. Аж не моргаешь.

Сижу в такси на заднем сиденье и напряженно наблюдаю, как из резных высоких дверей частной музыкальной школы выходят дети. За спинами они несут гитары в черных чехлах

Над дверьми среди нескольких крупных табличек-указателей "Юрист", "Школа танцев", "канцтовары" ютится скромная и пошарпанная вывеска с лаконичным и простым названием: «Аккорд».

Таксист за рулем молчит, лишь изредка почесывает шею и зевает. Я приоткрываю окно, и в лицо ударяет сырой питерский воздух — влажный, холодный, с горьковатыми нотками выхлопных газов и сладковатой влажности

пристально смотрю на мальчика, который поправляет гитару за спиной и перескакивает через лужу. Ему лет тринадцать, не больше. Светлые волосы выбиваются из-под чёрной банданы, щеки раскраснелись. Он смеется чему-то, оглядывается на друга и показывает рокерскую козу пальцами

Можно ли назвать судьбой то, что моя школьная любовь работает учителем музыки в одной из питерских частных музыкальных школ? Наверное, какая-нибудь романтичная особа сказала бы, что да, это настоящая судьба привела меня сегодня в Питер. Не планы по открытие новой клиники, а сама Вселенная

Но я в такое не верю. Просто тот мальчик Максим Грачев, по характеру близок не к шумной и энергичной Москве, а к творческому, размеренному Санкт-Петербургу

Здесь его место. Я не удивлена. У каждого человека есть свой город

В руке вибрирует телефон. Опускаю взгляд на экран. Звонит Демьян. Со вздохом принимаю звонок и подношу трубку к уху

— Слушаю

Голос звучит ровно, без эмоций. Совсем не чувствую вины за то, что караулю в Питере на парковке мальчика из прошлого

— Как у тебя дела? — напряженно спрашивает Демьян

В его тоне слышу что-то непривычное. Какое-то сдерживаемое напряжение, будто он готовится к удару. Я машинально поправляю рукав пиджака, провожу пальцами по золотому браслету

— Все по плану, — отвечаю я, продолжая наблюдать за детьми через дорогу. — Все нужные документы подписала, с юристами встретилась, с поставщиками тоже переговорила. Обещают к вечеру подготовить официальную смету закупок оборудования

Я делаю паузу. Мальчик в бандане уже скрылся за углом, а я все еще смотрю туда, где он только что был

— Все идет ровно, без каких-либо проблем, как ты и обещал. — Я сжимаю телефон чуть крепче. — Спасибо

Демьян молчит несколько секунд. Я слышу только его тяжелое дыхание

А затем он спрашивает:

— Слушай, если бы я серьезно заболел, то как бы ты себя повела?

Я в удивлении приподнимаю брови

— Что за вопрос, Дем? — Я касаюсь холодными пальцами переносицы. — Ты что, заболел?

Я не пугаюсь его вопроса

Он только озадачивает меня. За долю секунды я примерно накидываю план. Если сейчас выяснится, что у Демьяна нашли серьезную болячку, надо будет найти врачей. Надо будет поднять серьезный разговор за семейным ужином. Придется правильно подать информацию всем друзьями и родственникам, а если впереди маячат похороны…

Да, надо быть готовой и к похоронам

Я выдыхаю. Все решаемо. Все под контролем

— Нет, со мной все в порядке, — его голос звучит глухо, почти разочарованно. — Меня просто интересует: если бы я умирал, то какие... Какие бы ты действия предприняла?

— Я тебя не понимаю, Демьян. — Я убираю руку от лица и смотрю на свои пальцы. Идеальный маникюр, ни одной заусеницы. — Если ты не болеешь и не умираешь, то к чему такие разговоры?

— Просто ответь, мать твою, на вопрос! — раздраженно повышает голос Демьян

Я замираю

Такого со мной никогда не было. Он никогда не позволял себе повышать на меня голос. Наши с ним беседы всегда проходили холодно, ровно и отстраненно, а сейчас в его голосе явно вибрирует гнев и мужская обида

Только вот за что он уже успел на меня обидеться?

— Я задал тебе четкий вопрос. — Он чеканит каждое слово. — Ты должна на него сейчас четко ответить. Что в этом сложного, Даша?

Я удивляюсь еще сильнее. Демьян никогда так со мной не разговаривал. Никогда. Слишком в нём сейчас много эмоций. Мне это не нравится

Я смотрю в окно. Мимо проходит женщина с коляской. Она толкает коляску одной рукой, второй прижимает к уху телефон и что-то горячо объясняет. Наверное, мужу. Наверное, о чем-то важном

— Мы бы наняли лучших специалистов, — говорю я, возвращаясь к его вопросу. — Здесь и за границей, а если бы этого было недостаточно, то… Лучшие сиделки, лучшая забота и профессиональный уход, — я пожимаю плечами. — Ты бы ушёл без боли и в комфорте

Он молчит несколько секунд и как-то разочарованно хмыкает

— Я ответила неправильно? — уточняю я, пытаясь понять логику его вопросов

Демьян опять очень долго молчит. Тишина затягивается, становится почти осязаемой. Представляю его лицо: напряженное, с играющими желваками, с тем хищным злым прищуром, который никогда меня не пугал

— Нет, — наконец говорит он, и голос его звучит устало, с какой-то пугающей обреченностью. — Нет, ответила ты правильно

Он замолкает на секунду, а потом добавляет, и в его словах я слышу холодную, ледяную пустоту:

— Ответила так, как должна была ответить моя жена

— Демьян…

Я медленно и растерянно моргаю

— Дем, что происходит? — спрашиваю я

— Мир бы перестал существовать, если бы ты вдруг сказала, что ты была бы рядом со мной, — говорит он, и его голос становится тише, почти интимным. Он бы схлопнулся и сейчас. Врачи, сиделки, комфорт… Но во всем этом нет тебя. Тебя нет рядом со мной

Я закрываю глаза на секунду. Таксист вновь зевает, прикрывая рот пухлой ладонью

— Так, — медленно тяну я, открывая глаза. — Я тебя, что, опять твоя Горошкина выбесила? И ты решил на мне отыграться?

— Да трахни ты ее уже, — говорю я, и слова выходят резкими, рублеными. — И тебе сразу полегчает

Демьян молчит. Я чувствую, как воздух между нами становится тяжелым, как свинец

— А теперь, прости, дорогой, — я смягчаю голос, — мне пора. Есть ещё один вопрос, который я должна здесь решить.

Я сбрасываю звонок

Прячу телефон в сумку. Застегиваю молнию, поправляю ремешок на плече

— Ждите меня, — холодно обращаюсь к таксисту. — Я через минут пятнадцать вернусь

Он кивает, не оборачиваясь. Поправляет зеркало заднего вида, и я вижу в нем свое отражение: идеальную прическа, безупречный макияж и высокомерный изгиб бровей

Я распахиваю дверь и выныриваю под низкое, пасмурное небо Санкт-Петербурга

К чёрту всё

Пойду тоже посмотрю на своё прошлое

Посмотрю на Грачёва Максима.

Захожу в холл музыкальной школы

Он небольшой, тесноватый, с высоким потолком, под которым висит массивная люстра из тёмного металла и мутного стекла

Она, наверное, висит здесь с прошлого века:тяжёлая, пыльная, с несколькими перегоревшими лампочками. Пол выложен мелкой квадратной плиткой серо-бежевого оттенка, кое-где она потерскалась

Пахнет здесь старым деревом, пылью и почему-то жареной картошкой

В стороны от холла расходятся три коридора. Узкие, плохо освещённые со стендами с объявлениями: «Набор в вокальную студию», «Летние концерт», «Ищем таланты». Смотрю по сторонам и чувствую, как внутри нарастает липкое, противное раздражение

Денег тут явно нет. Очередная музыкальная школа, которая работает за идею, а не за деньги и престиж

Мимо меня деловито шагает полная женщина в строгом чёрном костюме. Юбка до колен, волосы короткие, обесвеченные до белизны, лицо без макияжа, но с выражением вечной усталости и важности. Она несёт стопку каких-то бумаг и даже не смотрит на меня

— Извините, — говорю я

Женщина останавливается. Оглядывается через плечо. Её маленькие светлые глаза скользят по моему лицу, по пиджаку, по браслету, по туфлям. Оценивает и понимает, что я богатая стерва

— Я ищу Максима Грачева, — говорю ровно

Она вскидывает бровь. На секунду её лицо застывает в любопытстве и настороженности

Я торопливо придумываю легенду:

— Просто… я ищу для моего внука учителя гитары. — говорю уверенно, спокойно. — И мы договорились с Максимом встретиться и обсудить вопрос оплаты, график занятий

Не дай бог, эта мымра с выбеленными короткими волосами подумает, что я — любовница Максима

Для внука. Да, для внука. Звучит респектабельно

Женщина щурится

— Конечно. Тогда вам туда. — Она кивает на левый коридор. — Четвёртый кабинет

— Благодарю вас, — отвечаю я отстранённо, холодно и вежливо

Разворачиваюсь на носках туфель и, громко цокая каблуками, скрываюсь в коридоре

Коридор тесный, стены выкрашены в бледно-зелёный. Отвратительный цвет. Аж тошнит от него. Двери старые, деревянные, с потёртыми медными ручками

Дверь в четвёртый кабинет приоткрыта. Я слышу, как оттуда льётся тихая, меланхоличная мелодия. Гитара. Пальцы перебирают струны неторопливо, задумчиво, с лёгкой грустью

Бесшумно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь

И задерживаю дыхание

Кабинет Грачева — метров, наверное, двадцать. Полукругом расставлены стулья — дешёвые с тонкой обивкой из искусственной черной ткани. В углу — шкаф, заваленный нотными тетрадями, пожелтевшими листами, какими-то буклетами

На стенах — групповые фотографии детей. На подоконнике — фикус в горшке, запылённый и поникший

А Максим сидит у узкого, высокого окна и задумчиво перебирает пальцами по струнам гитары

Я, конечно, сразу узнаю этот профиль

Прямой, красивый нос. Высокий лоб. Густые тёмные волосы с редкой сединой спускаются небрежным каскадом до плеч

Одет: чёрные джинсы, чёрная футболка, на шее — толстая серебряная цепь с массивным кулоном в виде волчьей головы. На пальцах нанизаны серебряные перстни: на указательном, на безымянном, на мизинце

Он как был бунтарём, так и в сорок восемь лет им остался

И вдруг я ясно понимаю: я разочарована

Огорчена тем, что вижу

В шестнадцать лет это было простительно: играть на гитаре, носить перстни, отращивать длинные волосы, щуриться с видом «весь мир против меня». Но в сорок восемь лет? Быть бунтарём в этом возрасте для мужчины — стыдно

Неприемлимо!

Пальцы Максима замирают на струнах. Гитара замолкает, а Грачёв медленно разворачивается в мою сторону

Смотрит на меня

У него красивые глаза — зелёные, с тёплым, мягким светом. В них нет той хищной, дьявольской искры, которая горит у Демьяна

Нет опасности, нет напряжения. Только тихое, чуть удивлённое любопытство. А ещё у него — добрая, немного виноватая улыбка. Никакой опасности, никой власти, никакой агрессии…

Он поднимается на ноги. Осторожно отставляет гитару на стальную стойку. Делает шаг ко мне

— Здравствуйте, — говорит он хрипловатым баритоном. — Чем я могу вам помочь?

И от этого тёплого и мягкого голоса, от этих зеленых глаз, от этой доброй улыбки мне становится ещё тоскливее

Наверное, после уроков музыки для бедных подростков, он играет в каком-нибудь жутком и вонючем баре, потому что вряд ли ему хватает денег с занятий по гитаре

Боже мой, какая я жалкая

Я пришла посмотреть на свою школьную любовь и увидела постаревшего бунтаря с добрыми глазами и мягкой улыбкой. И больше в нём ничего нет — кроме его красивых зелёных глаз и этой улыбки. Ничего

Он ничего из себя не представляет

— Простите, — говорит он, и его губы изгибаются в виноватой, чуть растерянной улыбке. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Он меня не узнаёт

Обалдеть

Какой позор

Он делает ещё один шаг ко мне И ямогу разгледеть морщинки в уголках его глаз, лёгкую небритость на щеках, седые волоски в тёмной шевелюре. Он постарел. Конечно, красиво и по-мужски постарел, но и неудачники могут быть красивыми

Я на секунду прикрываю лицо ладонью. Делаю глубокий вдох и медленный выдох. Потом закрываю за собой дверь

Поворачиваюсь к нему

Он вскидывает бровь

— Мы с тобой, Максим, учились в одной школе, — говорю я и тычу в его сторону указательным пальцем. Голос звенит от напряжения. — Я училась в девятом, ты — в одиннадцатом

Максим медленно моргает. Его зелёные глаза расширяются. В них вспыхивает удивление и лёгкая, виноватая растерянность

По его лицу я вижу, что он чувствует себя неловко

А я продолжаю:

— И я в тебя была влюблена

Он коротко, удивлённо хмыкает

— Это очень мило, — говорит он мягко. — Но… я не знаю, что вам ответить на это признание

— И ты меня разочаровал, — чеканю я каждое слово по слогам.

Моргает. Задумчиво чешет шею, под цепью

— Очень любопытно, — говорит он. В его голосе вибрирует искреннеелюбопытство. — Такого со мной ещё не было

Он хитро прищуривается, и в этом прищуре я узнаю того юнца из прошлого, который играл на гитаре на школьных вечерах и собирал взгляды всех девчонок

— Нет, я серьёзно, — он разводит руками. — Я, конечно, всякие признания в любви слышал. Но такое и спустя столько лет?У меня ещё не было

Я скрещиваю руки на груди. Смотрю на него и внутри закипает злость

Злость на него. Злость на себя. Злость на эту школу, на эту дурацкую гитару, на эти стулья, на фикус пыльный

— У тебя ещё, наверное, квартира в ипотеку? — прищуриваюсь я

Максим смотрит на меня. Медленно кивает — и его губы расплываются в широкой, почти детской улыбке

— Да, — говорит он простодушно. — Осталось платить… всего восемь лет.

— Это отвратительно, Максим, — цежу я

— А ещё у меня есть большая, мохнатая собака, — продолжает он, и его голос становится почти радостным. — Три противные кошки и попугайчик

Я чувствую, как мои щёки заливает краской от возмущения, от стыда и от дикого, нелепого разочарования

— Это отвратительно, — повторяю я. — Не в твоём возрасте таким гордиться

Максим приподнимает вторую бровь

А потом начинает смеяться

Смеётся он беззаботно. Легко, по-доброму, без тени гнева или обиды. Смеётся надо мной! Над моими возмущениями и моим женским разочарованием!

Моё бессилие смешит этого нищего бесполезного дурака

— Ты жалок! — рявкаю я

А он смеётся громче

Его смех разносится по кабинету, отражается от стен, от пыльного фикуса, от выцветшего Курта Кобейна. Он смахивает слезу с щеки и не может остановиться

Когда он наконец начинает успокаиваться, он поднимает лицо к потолку. Глубоко выдыхает. Смаргивает последние слёзы смеха. Потом снова смотрит на меня:

— Даже моя бывшая жена, — говорит он, покачивая головой, — так меня не чихвостила

— Ещё и разведён, — фыркаю я и скрещиваю руки на груди. — Ну, конечно. Какая нормальная женщина сможет жить с таким, как ты?

Максим хмыкает

Возвращается к стулу у окна. Подхватывает движением привычным, отточенным гитару со стойки. Садится. Поднимает на меня взгляд, и его широкая улыбка становится почти озорной

— Нет, — говорит он. — Просто моя бывшая жена сильно влюбилась в пианиста и я её отпустил

Он делает паузу. Пальцем касается струны, и она издаёт тихий, печальный звук

— Эта грустная история о любви закончилась тем, что она опять хотела вернуться ко мне два года назад, — продолжает он. — Но я… — он перебирает пальцами по струнам, быстрым, небрежным движением, — мужчина гордый

И опять смеётся

Я поджимаю губы

Чувствую себя глупой, смешной, жалкой дурой, которая сорок шесть лет прожила, а ума так и не нажила

Да, если Демьян узнает о Максиме Грачеве… узнает, что я заявилась к своей школьной любви, а эта бывшая любовь работает учителем музыки… Боже, он будет долго и громко смеяться надо мной

Я же хотела иначе. Я хотела, наоборот, унизить Демьяна тем, что человек, в которого когда-то я была влюблена, успешен и уважаем. Но… увы. Максим — неудачник и придурок

Какая же я была неудачница в девятом классе, раз влюбилась вот в такого придурка

Вот Горошкиной такая влюблённость была “по размерчику”, а для меня слишком унизителньо.Я замираю. Не моргаю

Смотрю на Максима и понимаю, что Горошкина идеально бы смотрелась рядом с этим неудачником. Вот он сидит с гитарой на стуле, а она,задумчивая и тихая,стоит у окна и с мечтательной улыбкой слушает его музыку

Вот Горошкина точно могла бы по-настоящему влюбиться в этого безалаберного, странного мужика и могла бы даже выйти за него замуж

И была бы самой счастливой с его собакой, тремя кошками и попугайчиком

— А вот сейчас ты меня действительно пугаешь, — говорит Максим и прищуривается

В его зелёных глазах появляется серьёзная встревоженность

Я делаю шаг к нему

— Слушай, Максим, — говорю я медленно

Я прищуриваюсь, а он замирает, перестаёт перебирать струны

— Я бы могла помочь тебе погасить ипотеку, — чеканю я. — И купила бы… Ну, не знаю, новую крутую гитару… Или, может, ты байками ещё увлекаешься?

Он вскидывает бровь:

— Ты, что, пытаешься меня соблазнить сейчас?

— У меня есть к тебе деловое предложение, — продолжаю я. — Очень выгодное деловое предложение для тебя.

— Да отвалите вы от меня! — рявкает Борис, когда двое моих “мальчиков на побегушках” втаскивают его в мой кабинет

Мальчики на побегушках — это здоровенные лбы с квадратными челюстями и пустыми глазами. У каждого уважающего себя бизнесмена есть такие в услужении

Они игнорируют жалкие попытки Бориса освободиться. Толкают вперед, к моему столу. Борис упирается, скользит подошвами кроссовок

Смешной такой

Я лениво отвлекаюсь от изучения ставок на золото на Московской бирже и захлопываю ноутбук

Поднимаю взгляд на Бориса

Прищуриваюсь

На его левой скуле расплылось чудовищное синюшное пятно. Оно занимает пол-лица — от скуловой дуги до нижней челюсти, захватывая угол рта. Центр гематомы почти черный, с фиолетовым отливом, края — слишком четкие. Я хмурюсь

Не помню того, чтобы прям так сильно бил его по лицу

Да, ударил, но… не так сильно

Неужели я все же переборщил?

— Как вышел из больницы, так мы его и взяли, — говорит один из “мальчиков”. — Долго он там что-то был

Кивает мне. Разворачивается и выходит. Второй молча следует за ним, и вот я остаюсь наедине с сыном Горошкиной

Слышу, как Борис дышит. Часто, поверхностно, со свистящим выдохом

— Что ты ко мне пристал? — Борис смотрит на меня исподлобья

Он стоит посреди моего кабинета Плечи напряжены, спина выгнута дугой. Серый невзрачный рюкзак он крепко сжимает за ручку обеими руками. В позе — звериная готовность к бегству или атаке

Странно

— Чего тебе еще? — добавляет он

Я откидываюсь на спинку кресла

— Поболтать хотел с тобой, — говорю я, клоню голову на бок

Смотрю на него, не моргая

— Пока твоя мама разбирается с годовыми декларациями, ты, значит, по больничкам бегаешь? — скидываю насмешливо брови. — Что, врач сказал?

— Не твое дело, урод, — отвечает с неожиданной для меня угрозой и вызовом

Я слышу в его голосе отчаянную агрессию. Обреченную злость. Обиды в интонациях не улавливаю. Трусости — тоже. Вчера страх был, а сегодня — уже нет. Подозрительно

Меня это напрягает

Может быть, я правда вчера перестарался. Не смог проконтролировать свои удары. И, может быть, отбил ему почки. Или печень. Да мало ли… Я мог, я вчера был в бешенстве из-за того, что согласился отмыть бабки Тарана

Молча встаю

Кресло пружинит, освобождаясь от моего веса. Борис пятится к двери, не отрывая от меня взгляда. Его неприятно кроссовки скрипят по полу

Я обхожу стол. Мои пальцы скользят по полированной столешнице. Делаю несколько шагов к Борису

— Не подходи, козлина, — говорит он

И срывается с места к двери

Я его нагоняю за два шага. Моя рука хватает его за плечо, дергаю на себя, разворачиваю. Борис бьет меня локтем в грудь… Ух ты, какой резкий и дерзкий мальчишка!

Я рывком впечатываю его в полотна двери

Он замирает на секунду, и я пользуюсь этим. Задираю его футболку. Ти замираю

Потому что вижу на его животе те же синюшно-черные разводы

Они занимают живот и левый бокот ребер до талии. Гематомы не просто синие. Они черные с неровными краями, будто под кожей растеклась тушь. Нет припухлости. Нет характерной для обычных синяков желтизны по краям

У меня очень большой опыт драк. Я знаю, как должны выглядеть обычные синяки. Знаю

То, что я вижу, меня настораживает

Пугает

Борис отталкивает меня резко, с ненавистью. Его ладони упираются мне в грудь, и я делаю шаг назад

Борис смотрит на меня исподлобья. Нервно, дергано одергивает футболку

— Что сказал врач? — повторяю я по слогам

Поднимаю взгляд на его бледное лицо. На скуле синюшно-черный синяк теперь кажется еще темнее, чем прежде

— Все у меня нормально, — Борис сглатывает. — Отвали от меня

Он отворачивается. Хватается за ручку двери

— Ох уж эти дети, — вздыхаю я устало. — Все думают, что взрослые — дураки и идиоты

Я разминаю шею.Дергаюсь в сторону Бориса. Хватаю его рюкзак за ручку

— Отдай! — Борис кидается ко мне, пытается забрать

Я отталкиваю его. Торопливо, грубо раздираю молнию рюкзака

Переворачиваю рюкзак вверх дном

Высыпаю наушники с запутанным проводом, недоеденный шоколадный батончик, планшет в потертом чёрном чехле и и несколько сложенных пополам листов

Бумага мягко шлепается на паркет

И, конечно, Борис с воинствующим рыком кидается к этим листам, ноон не успевает

Я быстрее и ловчее. Нагибаюсь, подхватываю бумагу за секунду до того, как его пальцы смыкаются на ней. Уворачиваюсь от очередной атаки: он бьет меня кулаком в плечо

— Вы вмешиваетесь в мою личную жизнь! — заявляет Борис

Он тяжело выдыхает так, что этот выдох больше похож на всхлип. И я настороженно оглядываюсь на него. Он смотрит на меня слишком обречённо

Я разворачиваю листы

Пробегаю по строчкам. Буквы, цифры, термины, проценты. Я ни черта не понимаю в этих цифрах, в этих аббревиатурах, но вижу главное

На двух листах стоит красный, пугающий штамп

«Срочно». Краска въелась в бумагу, расплылась по краям

— Отдайте, — шипит позади меня Борис

— Пошел в жопу, Бориска-барбариска, — огрызаюсь я

Борис теряется от моей дурацкой дразнилки, и я пользуюсь этим моментом. Шагаю к столу. Раскладываю листы на столешнице. Фотографирую на смартфон и отправляю нашему семейному врачу Алексею

— Если сам ничего не скажешь, я все сам узнаю, — говорю я, пряча телефон обратно в карман. — Со мной не получится держать тайну или секретики

Я оборачиваюсь на Бориса через плечо

Он стоит у стены. Прислонился спиной к белой краске

— Все это не ваше дело, — угрюмо говорит он

— А я решил, что это мое дело, — хмурюсь на Бориса

В тишине кабинета телефон в моем кармане вибрирует. Принимаю звонок, подношу к уху

— Демьян, чьи это анализы? — голос Алексея звучит вежливо, ровно.

— Мне надо знать, что значат эти анализы, — медленно проговариваю я

Не свожу взгляда с Бориса

Алексей молчит несколько секунд. Я слышу, как он отхлебывает что-то на той стороне

— Ну, если коротко, — наконец говорит он, — то эти анализы говорят, что кровь плохая

— Я бы порекомендовал провести иммунофенотипирование и генетическую панель, и обязательно биохимический развернутый анализ крови, — продолжает Алексей. — Тогда точно будет ясно, что там

Сердце в груди пробивает оглушительный удар, от которого я на секунду теряюсь в пространстве и времени. Я молча сбрасываю звонок

Откладываю телефон поверх листов с анализами

Медленно моргаю

Потом Борис приглаживает пятерней свои взъерошенные волосы

Проводит ладонью от лба к затылку тяжело вздыхает, пристально глядя на меня

— Мама не должна знать, — говорит он. — И жаль, что я вчера всего этого не знал, — усмехается он. — Тогда бы… лучше уж по частям закопали, чем… если… — его голос срывается. — Короче, все это зря.

— Что, уже похоронил себя? — с насмешкой спрашиваю я Бориса

С резким рывком встаю из кресла. Оно жалобно скрипит подо мной, будто тоже истерит из-за подозрительных анализов Бориса

Он сидит у стены. Прислонился спиной к белой краске, которая сейчас кажется особенно стерильной и холодной при свете люминесцентных ламп

Он не смотрит на меня. Уставился в пол. В одну точку на светлом ламинате, где свет бликует на лакированной поверхности

— Я не хочу умирать, как мой отец, — глухо отвечает Борис

Да кто хочет? Я сам в ужасе от того, что человек может вот так умирать

Он поворачивает ко мне лицо. Сейчас он похож на приговорённого

— Лучше уж... — он сглатывает,, — прикончи меня и закопай где-нибудь в лесочке

Я вскидываю бровь. Хмыкаю

— План, конечно, замечательный. Не спорю

Обхожу стол. Останавливаюсь перед Борисом

Смотрю на него сверху вниз. Он поднимает голову

— Я люблю людей презирать и унижать, — говорю я медленно, чеканя каждое слово. — Но вот убивать..

Наклоняюсь к Борису

— Нет, не люблю. Да я и никого не убивал, если честно. Трупы меня не вдохновляют

— Тогда я сам решу этот вопрос, — Борис мрачно смотрит на меня. — Только дай мне уйти

— Мышонок, — я медленно выдыхаю, и воздух из лёгких выходит с присвистом, — я, конечно, понимаю, что тебе от твоей мамки досталась любовь к драматизму и поэтичной печали…

Прищуриваюсь

— Но тут, — я хмурюсь, — решаю я

Пальцы сами собой сжимаются в кулак

— И я решил, что я сейчас тебя возьму за ухо, великовозрастный ты малыш и потащу по врачам

Борис открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю

— И буду рядышком, — скалюсь в улыбке, — и буду держать тебя за ручку, чтобы ты никуда от страха не убежал и не спрятался

— Че ты ко мне привязался? — зло спрашивает Борис

— Я тебя от Тарана вытащил не для того, чтобы ты... — я с угрозой прищуриваюсь, — не для того, чтобы ты откинул копыта

Наклоняюсь ближе. Наши лбы почти касаются

— Это уже, мать твою, дело принципа. Если понадобится, — говорю я, — то я сам всю твою плохую кровь выжму и залью новую через коктейльную трубочку

— Моему отцу это не помогло

— Да мне насрать на твоего отца, — в ярости заявляю я

Я вру. Я злюсь на мёртвого Коленьку. Мало того, что с долгами оставил любимую жену, так ещё и сыну передал свою плохую кровь!

— Сейчас ты позвонишь своей мамуле и скажешь, что у тебя все хорошо. Что ты на несколько дней... — я делаю паузу, подбирая слова, — решил потусить с друзьями. Или опять, — я прищуриваюсь, — придумал какую-то афёру. Не знаю, сам приудмай

Борис молчит

— Ты меня слышишь? Если ты с такой мрачной и грустной рожей появишься перед ней, она же всё поймёт

— Поймёт, — Борис соглашается и обречённо кивает

На одну короткую секунду меня неожиданно пробивает отцовской нежностью и заботой к этому дураку. Мне хочется взъерошить его волосы. Притянуть к себе и обнять. Хочется сказать, что всё будет хорошо, что он в болезни не будет один и что я буду рядом с ним, а вместе не так страшно

Но вместо этого я одариваю его жёсткой и резкой пощёчиной

— Ну-ка, — цежу сквозь зубы, — смотри на меня

Поднимает на меня угрюмый взгляд, и в его глазах я вижу отражение собственного бессилия перед жестокой реальностью, в которой люди умирают не от старости

— Только попробуй, — угрожаю я, — разныться по телефону. Вот только попробуй

Распрямляюсь

Плечи напряжены, спина прямая

Шагаю к двери

Выхожу

Запираю кабинет на ключ. Знаю, что этот придурошный Борис сбежит, а я решил, что надо бороться. Да, папаня помер, но его сын будет жить, а иначе…

Горошкина уйдёт за мужем и сыном

Кидаю беглый взгляд на секретаршу. Она смущённо краснеет под моим взглядом

— Даже если будет кричать, не выпускай этого придурка

Через пять минут я захожу в переговорную. Тут царит хаос. Длинный овальный стол завален папками. Синие, красные, зелёные. На столешнице рассыпаны скрепки, стикеры с пометками, несколько разноцветных маркеров

Митяй сидит во главе стола и скрупулёзно изучает один из налоговых отчётов

Он поднимает на меня напряжённый взгляд. В его глазах — вопрос. Он чувствует, что что-то не так. Митяй всегда чувствует

Но я смотрю не на него

Я смотрю на Горошкину

Она тихой тенью замерла в глубине переговорной у окна. Свет вечернего солнца льётся через стекло, окутывая её золотистым сиянием

Она держит телефон у уха

Другой рукой она опирается о подоконник

— Борис, что это значит? — в её голосе слышится растерянность

Небольшая пауза

Её плечи под напрягаются. Как она нервно и привычно кусает губу

— Куда ты опять собрался… Какие друзья?.. — голос её становится строже

Слышу материнская бесконечную усталость

Пауза

— Господи, Борис, ты когда уже за ум возьмёшься, а?

Я смотрю на неё и не могу отвести взгляд

Солнце освещает её профиль. Тонкий, чуть заострённый нос. Губы — без помады, чуть потрескавшиеся. Ресницы — длинные, но светлые, почти незаметные. И эти дурацкие очки с тонкой металлической оправой, которые она то и дело поправляет

Сейчас они чуть сползли к кончику носа

Боже, какой у неё изгиб шеи

Тонкая, хрупкая линия от уха до плеча. В этом золотом свете она кажется почти молодой

Почти той девчонкой, которая разбила мне сердце и которую я из-за своего стыда планомерно унижал

Какая же она беззащитная. Стоит у окна, прижимает телефон к уху, и весь мир для неё сейчас — это только голос сына, который говорит какие-то глупости

Она не знает. Не знает, что происходит на самом деле. Не знает, что её мальчик носит в себе смерть

И она не должна сейчас этого знать

— Борис! — Горошкина повышает голос, и в нём проскальзывают возмущённые, почти гневные нотки. — Ты меня вообще слушаешь?

А потом замирает

Убирает телефон от уха. Ошарашенно смотрит на экран

— Вот же засранец, — говорит она тихо, растерянно. — Он скинул звонок

Что ж. Борис неплохо сыграл капризного мальчишку. Пусть сейчас Горошкина лучше злится и возмущается, чем боится и плачет

Горошкина чувствует мой взгляд. Медленно оглядывается через плечо и нервно раздувает ноздри

Теперь мой выход

Теперь мне надо отвлечь её материнскую чуйку. Надо разозлить. Задеть. Сделать так, чтобы она не зацепилась вниманием за похоронный голос сына

— Пока мама в рабстве у плохого дяди, — ехидно говорю я, — сынуля продолжает искать на свою задницу приключения

Она прищуривается. В её глазах вспыхивает знакомая злость

— Так ладно, — Митяй встаёт и потягивается. — Пойду разомнусь и за кофе

Он оборачивается на Горошкину

— Тебе какой? Нам тут до ночи сидеть, — он трёт шею, оглядывая горы папок на столе. — И я, наверное, ещё чего-нибудь пожрать принесу

— Не оставляй меня с ним наедине, — Горошкина напряжённо выдыхает

Я вижу, как дёргаются нежные хрящики под кожей на её тонкой шее. Как пальцы сжимают телефон

— Ты его, главное, по шерстке гладь, — Митяй усмехается и вразвалочку проходит мимо меня. — И он тебе даже помурлыкает

Я поворачиваю лицо к Митяю. Наши взгляды пересекаются

— Помурлыкаю? — переспрашиваю я

— Ты попробуй, — Митяй пожимает плечами. — Вдруг тебе понравится.

Господи, Борис

Только я вытащила его из лап Таранова. Ради него я унижалась, стояла на коленях, согласилась на эту авантюру с отмыванием денег. А он..

Он опять

"Мам, меня сегодня дома не жди. У меня дела. Друзья предложили одну темку, очень перспективную"

Какую темку? Опять темку?! Ему мало того, что было? Ему мало того, что его могли убить и закопать где-нибудь в лесу?

Конечно! Мама же решила проблему, мама за него вписалась, мама влезла в криминал ради его шкуры!

И в кого он такой?

Ни я, ни Николай никогда не были такими. Мы работали честно. Усердно. Мы не гнались за легкими деньгами, не лезли в авантюры, не рисковали. А Борис..

Борис ищет легких путей и каждый раз находит проблемы

Демьян не спускает с меня внимательного цепкого взгялда

На нем белая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Брюки сидят идеально, подчеркивая узкие бедра и длинные сильные ноги. На поясе — ремень из матовой черной кожи с массивной пряжкой

Делает шаг ко мне и лениво пробегается взглядом по разбросанным бумагам. Затем поднимает глаза на меня

— Что тебя опять сыночек расстроил? — усмехается он

Я поджимаю губы. Не хочу говорить об этом. Не хочу, чтобы это демон видел мою усталость. Мое разочарование. Мое бессилие

— Дурной он у тебя какой-то, — Демьян хмыкает и поправляет часы на запястье. — И вот мне интересно: это он в отца такой?

Он вопросительно и насмешливо приподнимает бровь. Он явно наслаждается моим материнским бессилием и моей болью. Тем, что сейчас я не могу защитить сына

Ведь он, правда, дурной

— Мужчины в вашей семье, — продолжает он, обходя стол, — видимо, все поголовно неудачники

Его пальцы скользят и перескакивают по спинкам стульев

— Не смей говорить о моем муже, — цежу я сквозь зубы. — Ты его не знал

— А зачем мне его знать? — Демьян останавливается напротив меня. — Мне было достаточно пообщаться с твоим сыном. Все и так понятно

Я открываю рот, чтобы ответить, но не нахожу слов. Потому что, возможно, он прав. Потому что Николай действительно был мягким, добрым и заботливым. Он не умел злиться, не умел наказывать, не умел ненавидеть.

Но разве это делает его неудачником? Что с этим миром не так?

 Он подходит ко мне вплотную. Останавливается. Смотрит сверху вниз

— Ты сейчас должна думать не о своем бестолковом сыне, — говорит он тихо, почти шепотом. — Ты должна думать... — он кивает на стол, заваленный папками, — обо всех этих бумажках

Он вновь всматривается в мои глаза

— Не отвлекайся, Емельянова, на всякие глупости. Твой сын не должен сейчас тебе мешать работать. Хватит ему сопли подтирать

Я прищуриваюсь

И вдруг... вдруг я замечаю что-то странное в его взгляде

Смотрю внимательнее

Он все так же насмешлив. Все так же высокомерен, и в уголках его глаз залегли глубокие и резкие морщины. В зрачках кроме презрения проскальзывает что-то еще

Какая-то острая, темная искра, которая обжигает

Я замираю

Это... тревога?

Черная отчаянная тревога

Я подаюсь к Демьяну ближе. Хочу разглядеть эту эмоцию получше. Понять, откуда она взялась. Почему этот жестокий, самодовольный мужчина вдруг смотрит на меня с таким обжигающим беспокойством, от которого замирает сердце.?

Но эмоция ускользает

И на меня вновь смотрят злые, жестокие и хищные глаза Демьяна Соколова.

— Вернись к работе, — приказывает он

Я медленно выдыхаю. Осторожно, бочком обхожу его. Сажусь за стол. Тяну к себе папку с бухгалтерскими отчетами за прошлый год. Открываю ее и замираю

Потому что Демьян встает позади меня

Я спиной чувствую его присутствие. Жар его тела. Его дыхание. Он физически меня сейчас не касается, но все мое тело ощущает его.

— Вот и молодец, — наклоняется он к моему уху

От уха по шее к плечам прокатывается теплая волна. Я не шевелюсь. Только сглатываю и смотрю вперед, на раскрытую папку. Цифры расплываются

Теплая волна перебрасывается с плеч на спину. Опускается к пояснице. К копчику

Губы Демьяна замирают у моего уха. Его горячее, прерывистое дыхание касается мочки, виска, щеки

Мое сердце начинает разгоняться. Каждый удар становится громче предыдущего. Секунды растягиваются в вечности

Сейчас сделаю судорожный вдох и успокою сердце. Сейчас..

Демьян неожиданно хрипло выдыхает мне в ухо:

— Мур..

А затем он резко распрямляется

Меня пробивает будто ударом тока. После него накатывает жар и слабость. Пальцы немеют. По венам потоком несётся горячая густая кровь

Что это было?!

Что это, черт возьми, было?!

Я возмущенно оглядываюсь. Демьян уже деловито шагает к двери. Его спина прямая, плечи расслаблены, будто ничего не произошло.

— Ты зачем это сделал, Соколов?!

Он уже у двери. Удивленно оглядывается

— Ты о чем?

— Ты зачем помурлыкал? — мой голос дрожит и срывется в обиженный, возмущенный шепот

Демьян вскидывает бровь. Его лицо — идеальная маска недоумения

— Емельянова, ты в своем уме? — фыркает он. — Помурлыкал?

Он приподнимает бровь еще выше

— Ну, ты нафантазируешь тоже

Затем он невозмутимо выходит. Дверь за ним закрывается с тихим, издевательским щелчком

Я с грохотом отодвигаю стул. Ножки скрежещут по пол Я кидаюсь к двери, распахиваю ее и выбегаю в коридор

Демьян уже далеко. Шагает прочь ленивой, бесшумной походкой. Руки в карманах брюк.

Я прижимаю к горящему уху ладонь. Смотрю в спину Демьяна и дышу тяжело. Сердце стучит слишком сильно. Слишком громко. Оглушает

Неужели мне показалось это тихое и обволакивающее “мур?”. Я схожу с ума?

Что со мной происходит? Почему мое сердце колотится? Почему руки дрожат? Почему я едва могу сейчас дышать?

Да, я схожу с ума. Это стресс

Разве Соколов Демьян позволил бы себе помурлыкать мне на ухо?

Но и я разве могла такое нафантазировать?!

Я совсем, что ли, чокнулась?

Я сижу на пластиковом стуле у стены и жду, когда Виталий Игоревич закончит с Борисом

Кабинет пропах антисептиком, перекисью. Лампы дневного света мерно жужжат и подчеркивают зловещую стерильную белизну стен

Виталий Игоревич весь седой. На макушке — гладкая блестящая лысина, которая отсвечивает под лампой, как бильярдный шар. Под массивным носом — белая щётка усов. Они шевелятся, когда он вздыхает

Виталий Игоревич поправляет футболку на животе Бориса, оголяя эти жуткие синюшно-чёрные разводы. Они расползлись по коже как кляксы

Виталий Игоревич осторожно ощупывает живот Бориса. Надавливает подушечками пальцев по краям синяков, щурится, наклоняет голову то вправо, то влево. Потом переключается на лицо.

Борис сидит молча. Не дёргается. Дышит тихо, почти беззвучно, и смотрит в пол

— Да, — выдыхает Виталий Игоревич, — ясно-понятно

Я сжимаю подлокотники стула.

— Да, — опять тянет он, — ясно, понятно

Он поправляет очки на переносице. Стекло блестит, а под ним спрятались маленькие, цепкие глаза

Третий вздох

Четвёртый

Пятый

Я сбиваюсь со счета где-то на шестом, потому что кровь начинает стучать в висках

Моё терпение лопается

— Что тебе, мать твою, ясно и понятно?! — рычу я и подаюсь вперёд

Он медленно убирает руки от лица Бориса, стягивает с кистей тонкие латексные перчатки. Отбрасывает в мусорной ведро

Виталий Игоревич оглядывается на меня. Смотрит сквозь очки. Хмурит густые седые брови

— Ясно, понятно, что мой отпуск окончен, — говорит он спокойно, — Отдохнул один день и хватит

Я медленно поднимаюсь со стула. Как же он меня бесит!

— Да мне насрать на твой отпуск, — тихо говорю я и делаю шаг к нему

Борис напрягается, а Виталий Игоревич терпеливо вздыхает

— Да, Лёша предупреждал меня, что ты немного «ку-ку»

Он невозмутимо разворачивается в кресле. Одним плавным, энергичным движением он подкатывается к столу. Перебирает по полу ногами в простых резиновых тапках. Поправляет полы белого халата

Накрывает компьютерную мышку ладонью. Несколько раз щёлкает.

— Алёша тебя не предупреждал, что со мной не стоит вот так разговаривать? — спрашиваю я

Виталий Игоревич кивает, не отрываясь от монитора

— Предупреждал

Он выглядывает из-за монитора. Смотрит на меня поверх очков. Хитро щурится

— Ну, хватит ёрничать! — рявкаю я. Вскидываю руки в сторону Бориса. — Быстро сказал мне, что с ним и как его лечить!

Я чувствую, как по спине от шеи до поясницы пробегает колючая дрожь от бешенства и от бессилия. От того, что я ничего не могу сделать прямо сейчас, сию секунду, кроме как орать на этого старого врача с седыми усами

Виталий Игоревич невозмутимо откидывается на спинку кресла. Оно скрипит. Он складывает руки на груди поверх халата

— Для начала мне нужно сделать несколько пункций его костного мозга, — говорит он ровно, не моргая. — Провести HLA-типирование. Провести цитогенетический анализ. Изучить карту болезни его отца. Изучить систему лечения, которую применяли. Изучить анализы его отца — все, что сохранились. Мне нужно будет сделать запросы в несколько архивов. Поднять всю историю

Он делает паузу

— Я должен знать, умирает он или нет, — говорю я

Медленно выдыхаю. Пытаюсь взять себя в руки.

Боже, как же я ненавижу врачей с их холодным высокомерием. С их привычкой смотреть на пациента как на набор симптомов, а не на человека, у которого мать будет рыдать на похоронах

Борис едва дышит

А я едва сдерживаю себя, чтобы не почесать кулаки об усатую морду Виталия Игоревича

Но ему всё равно

— Так или иначе, мы все умираем, — пожимает он плечами.

Он снова поворачивается к монитору. Пробегает пальцами по клавиатуре. Несколько раз кликает мышкой, снова стучит по клавишам

— Ты умеешь нормально общаться? — в бессилии уточняю я

Виталий Игоревич тянется к телефону. Быстро наживает на цифры

Прижимает трубку к уху, придерживая её плечом

— Лида, — говорит он спокойно, — я там тебе запрос сделал. Парня к тебе сейчас отправлю на пункцию костного мозга. Срочно. Буду должен… Ну не бурчи, золотко. Только твоим ручкам и доверяю…

Короткая пауза.

— Спасибо, моя дорогая.

Кладёт трубку на рычаг. Та с глухим стуком встаёт на место

Невозмутимо смотрит на меня

— В течение этой недели пациент не умрёт, — заявляет он

И улыбается

Его усы растягиваются вместе с губами. Такая ехидная, самодовольная улыбка, от которой мне хочется перевернуть этот стол и врезать ему по этой лысой блестящей макушке

— Через неделю будем знать, с чем именно имеем дело

Он косится на Бориса.

— Братья, сёстры есть?

Борис качает головой.

— Тогда сразу надо пробить базы доноров, — Виталий Игоревич снова пялится в экран. Подпирает подбородок кулаком, щёлкает мышкой, щурится на монитор. — А с ними беда, конечно. Люди жадные, но… жизнь такая

— Для моего отца не смогли найти донора костного мозга, — тихо отвечает Борис

Он смотрит на кафельный пол. Взгляд приклеился к одной точке. Где-то между стыками плитки, у ножки стула

— Сказали, что бессмысленно. Слишком поздно. Организм ослаб и не принял бы пересадку

— Очень грустная история, — равнодушно заявляет Виталий Игоревич

И я ошарашенно перевожу взгляд с Бориса на врача.

— У тебя вообще сердце есть? — обескураженно спрашиваю я. — даже для меня жутко

Виталий Игоревич поднимает на меня взгляд

— Пусть сердце будет у тебя, — говорит он спокойно. — Мне сердце только помешает

Кивает на Бориса

— А теперь будьте добры пройти на третий этаж, пятьдесят шестой кабинет. Там вас сейчас ждёт Лидочка

Он расплывается в улыбке:

— С большим и страшным шприцем.

Борис бледнеет ещё сильнее

— Предупреждаю сразу, — продолжает Виталий Игоревич, разворачиваясь к компьютеру, — это больно. Неприятно. Никаких физических нагрузок после процедуры. Душ принимать только через два-три дня. Повязку не мочить, не снимать. Никаких резких движений. Лидочку слушаться.

И опять его пальцы его бегают по клавиатуре

— Пошли, — говорю я глухо и хлопаю Бориса по плечу

Ладонь чувствует, как напряжены его мышцы. Как под тонкой тканью футболки бьётся мелкая дрожь

Он неуклюже встаёт. Я иду вперёд, толкаю дверь. Выходим в коридор

Борис останавливается, Я оглядываюсь

— Я тебя силком потащу к Лидочке, если что

— Почему? — тихо спрашивает он

— Что — почему? — хмурюсь я

— Почему вы во всё это ввязались? — он сглатывает. — Я тебе никто. Я для тебя проблема. И мать моя вам тоже совсем не нравится. Ты договоаривался с моей мамой только о Таране…

Он делает паузу.

— Я не понимаю

Я делаю шаг к нему. Потом ещё один. Останавливаюсь вплотную. Он ниже меня на полголовы, и мне приходится чуть наклониться

Кладу ладонь на его затылок. Волосы мягкие, спутанные. Приближаю его лицо к себе.

Медлю несколько секунд

Потом говорю:

— Если ты помрёшь и если твоя мама тебя похоронит, то мне больше некому будет помурлыкать

В глазах Бориса вспыхивает чистое, неподдельное недоумение. Брови приподнимаются. Рот приоткрывается

— Чего? — выдыхает он. — Я не понял. Что это всё значит?

Я отстраняюсь. Убираю руку с его затылка. Шагаю вперёд по коридору, засунув руки в карманы брюк

— Раз не понял, значит, не дорос ещё, — пожимаю плечами

Поправляю манжеты на запястьях.

Прячу улыбку

Сегодня я впервые позволил себе не агрессию и не грубость по отношению к Горошкиной, а короткую, игривую шалость

А она…

Она ответила смущением. Она ответила прерывистым сбитым дыханием Она ответила густым румянцем, который залил не только щёки, но и шею, и даже край уха, в который я бессовестно муркнул

Это было прекрасно. Митяй знает толк в развлечениях с женщинами.

За долгие, очень долгие годы я впервые испытал то глубокое и трепетное волнение, которое обычно воспевают в стихах и песнях. Сердце стучит, дыхание сбивается, руки слабеют…

Оно оказалось настоящим

Оно оказалось сладким и острым одновременно

И я бы хотел эту шалость повторить

Поэтому — никаких смертей. Никаких похорон. Никаких слёз Горошкиной над могилой сына

Я не позволю Мышонку откинуть лапки

Останавливаюсь. Оглядываюсь через плечо

— Только не говори, — обескураженно шепчет он, — что ты втюхался в мою маму

— Ладно, — пожимаю плечами и иду дальше. — Не буду говорить

Борис догоняет меня. Его шаги становятся быстрее, пока он не оказывается рядом

— Это без вариантов, — заявляет он угрюмо. — Она тебя ненавидит. Терпеть тебя не может

— Просто я раньше не мурлыкал, — отвечаю я

Коридор упирается в стеклянные двери, за которыми видна лестница

— Да что это за бред? — Борис хмурится.

— Я же говорю — не дорос

Горошкина в этот раз впервые почувствовала меня как мужчину. И очень испугалась. Это было трогательно и наивно

Я хочу, чтобы она не раз так на меня смотрела и краснела. Чтобы дыхание её сбивалось. Чтобы она… хотела меня

Борис идёт следом.

— Я всё равно не понимаю, — бормочет он себе под нос

— Слушай, тебе не надо ничего понимать. Тебе надо жить.

— Кто это? — отец подслеповато щурится на Бориса

Молчаливая, пожилая медсестра вытягивает иглу капельницы из вены на правой ладони. Заклеивает место укола пластырем

— Сейчас после витаминчиков немного отдохните, — говорит она моему отцу, а тот раздражённо отмахивается

— Отвали. Достала, мымра, со своими иглами

Медсестра кивает мне и, подхватив стойку для капельницы, торопливо уходит из гостиной

— Кто ты такой? — повторяет мой папа

— Борис, — отвечает Борис

Да, я решил притащить его к отцу после всех пункций и заборов крови. Рассудил, что он может составить моему отцу компанию. Тут и медперсонал, и сиделка… без присмотра не останется

— Я сам не знаю, что тут делаю, — говорит Борис. — Я, если честно, совсем не понимаю, что происходит

— Добро пожаловать в клуб, — папа хмыкает. — Я тоже ничерта не понимаю

Я пока в разговор не вмешиваюсь. Внимательно наблюдаю за отцом, за его речью, за его реакциями, за его взглядами и за каждым его движением. Горошкина обвинила его в том, что он придуривается

Так ли это?

И надо сказать, что лучше уж я буду сейчас отца подозревать в обмане, чем его жалеть, как жалел в прошлые мои визиты

Больно смотреть на больного дедушку в беспамятстве, а вот выискивать в хитром старике игру и ложь… это любопытно

— Слушай, — папа смотрит на меня исподлобья, — вот у тебя и Даши Арсений и Алёнка ведь, а откуда какой-то Борис взялся? Только не говори, что он внебрачный

— Нет, — качаю головой

— Так у вас с Дашей всё-таки трое детей

— Нет

— Что ты мне голову морочишь?! — рявкает папа. — Какой ты противный, Демьян. Весь в мать! — отворачивается и начинает кричать в сторону дверей гостиной, — Мариша! Маришаааа! А ну, иди сюда! Я, честное слово, сейчас ему ремня всыплю!

Конечно, никакая Мариша не выходит на его крики. Поэтому он кричит громче:

— Марина! Дрянь такая! И ты туда же!

Борис пугается криков моего папы, испуганно смотрит на меня и шепчет:

— Может, пойти найти Марину?

— Да если бы мы знали, где её искать, — пожимаю плечами. — Папа

— Что?! — гаркает он в мою сторону. — Где твоя мать?!

— Это ты мне скажи

— Да ты лучше скажи, что с лицом у этого парнишки! — папа перескакивает с матери на Бориса, — он же весь синий!

— Болеет, — отвечаю я

— Да что вы все кругом болеете, болезные! — фыркает папа и поднимается на ноги.

Начинает ходить по гостиной кругами. Борис наклоняется ко мне через журнальный столик и шепчет:

— У него деменция

— Официально — да, — я прищуриваюсь на отца, который останавливается у окна к нам спиной, — но я теперь ему не верю

— Почему?

— Твоя мама так сказала, — отвечаю я

Борис тоже кидает подозрительный взгляд на спину моего отца и спрашивает:

— Зачем?

— Затем, что ему скучно! — повышаю я голос и обращаюсь к папе. — Развлекается он так, да, папа?!

— Да какой я тебе папа?! — он оглядывается и в ярости смотрит на меня. — Моему старшему еще и трёх лет нет! Ты совсем дурак?!

Злобно выпучивается на меня, раздувает ноздри и сжимает кулаки:

— А тебя я знать не знаю! Ты кто такой?! — замирает и медленно моргает. — Папа?

На глазах у папы выступают слёзы, руки трясутся. Переводит взгляд на обалдевшего Бориса:

— Макар?

— Это ещё кто? — шепчет Борис

— Мой дядя, — вздыхаю я. — Вот сейчас осторожно. Папа с Макаром не особо дружил, царствие ему небесное

— Ты зачем его притащил в мой дом?! — кричит папа. — Этого неудачника! Этого жалкого алкоголика! Вам опять деньги нужны?!

— Блин, обидно, — тихо отвечает Борис

— Никаких денег не дам! — зло отмахивается папа. — Бессовестные! Сейчас я позову охрану и вас отсюда… да-да… охрану…

Папа торопливо семенит к дверям гостиной, и я ловлю себя на мысли, что все эти вспышки его безумия и беспамятства слишком… слишком пугающие, слишком агрессивные и слишком идеальные

Я оглядываюсь, когда он подходит к дверям

Он замирает, растерянно чешет щеку и оборачивается на меня. Смотрит несколько секунд и вздыхает:

— Демьян, пойду твою маму найду. Она сказала, что пошла за чаем и где она?

Выходит из гостиной

— Куда же он ее дел? — спрашиваю я самого себя

— Мама… когда мы вернулись домой, — начинает Борис, — она почти всю ночь ругалась… На тебя и на чокнутого старика, на которого ты тоже будешь похож

— О, как мило с её стороны, — говорю я и не вру

Это правда мило. Всю ночь чехвостила меня и не могла заснуть. Чувствую, как мои губы сами по себе растягиваются в самодовольную улыбку. Я уже забыл об отце, о матери

Опять для меня существует только Горошкина

— А что именно она говорила? — спрашиваю я

— Она говорила, что этот безумный старик запрятал свою жену в монастыре, — Борис зачесывает растрёпанные волосы назад пятернёй

— В монастырь? — уточняю я

И мы оба замираем, потому что чувствуем зловещее присутствие за нашими креслами. Мы медленно оглядываемся

Позади нас стоит мой молчаливый папа

— Да вы прям ниндзя… — Борис судорожно и напряжённо сглатывает

— Да, — хмурюсь на отца, — очень ты тихий и проворный

— Вот кто ты такой, — папа смотрит на Бориса. — От этой хитрой стервы… — переводит на меня злобный взгляд, — ты что, Горошкиной всё-таки ребёнка-то заделал? И теперь решил его в наследство включить? У нас в семье внебрачные дети ничего не получают

— Да ты же ничего не решаешь с наследством, — вздыхаю я, — у тебя деменция, ты у меня на попечении, пап. Ты же недееспособный

— Это ты хитро придумал, Демьян

— Это ты облажался, — я пожимаю плечами

— А я вот возьму всё и оспорю! — папа скалится в улыбке. — И ты в первую очередь ничего не получишь!

— Старый ты говнюк, — я поднимаюсь на ноги и сжимаю руки в кулаки, — что ты тут устроил?!

Борис переводит взгляд с моего отца на меня и обратно. Тоже встаёт и говорит мне:

— Старых бить некрасиво

— Ты решил, что я собственного отца буду бить? — возмущенно спрашиваю я

— Да откуда я знаю? — Борис хмурится

Папа тем временем торопливо и бодро шагает прочь из гостиной. Я кидаюсь за ним:

— Папа! Ты куда маму упрятал?

— Она сама ушла!

— Папа!

— Она меня бросила!

— В какой монастырь ее закрыл?

— Она сама закрылась там, — он резко разворачивается ко мне и в ярости смотрит на меня. — Сама! Сама ушла в монастырь! И до сих пор, дура такая, послушница! Даже не монахиня!

— Чего?! — растерянно выдыхаю я

— Вот именно! — Папа разводит руками в стороны. — Она просто послушница! Послушница, — папа повышает голос. — Смешно! Это, Демьян, смешно! Её в монахини отказываются брать!

— И, правда, дурдом, — слышу приглушённый голос Бориса из гостиной, — мама была права

— А отказываются, потому что… — папа прищуривается, — она дура редкостная! И ты пошёл в неё! Такой же дурак!

— Что это значит?!

— На старости лет решил разрушить свой брак ради светлого и прекрасного! — криком поясняет папа. — У неё были такие же глаза, когда она всё решила, — он тычет мне пальцем в лицо. — И ты, и Глеб, и Адам… вы все трое переняли от нее… эту дурость!

— Может, я жил все эти годы не так, как должен?!

— Вот и она говорила то же самое! — папа фыркает. — Слово в слово!

— Так, мы с Викторией проанализировали все бухгалтерские отчёты, налоговые декларации, все счета, фактуры, покупки, поставки. Выписки из банков о кредитах, депозитах, — неторопливо перечисляет Митяй и улыбается. — И надо сказать, у нас очень большое поле для манёвров. Мы можем как следует развернуться

Мы уже почти неделю копаемся в этих бумагах. Сверяем месяцы, кварталы, года. И да, нам действительно есть, где развернуться.

Демьян сидит за своим столом, в своём огромном кресле и молчит. Угрюмо смотрит на Митяя. Только желваки на скулах играют, выдавая напряжение. Моё присутствие, слава богам, игнорирует.

Я эти несколько ночей не могла спокойно спать

Мне снились нелепые кошмары, в которых у Демьяна отрастали кошачьи уши, кошачий хвост. Он сгребал меня в когтистые лапы и громко на ухо урчал и тёрся щекой о мою щеку.

Три ночи подряд мне снится вот такая белиберда. Просыпаюсь я с тяжёлым дыханием, с частым сердцебиением. Будто после лихорадки

Я даже из-за этого мурлыкающего Демьяна не могу нормально переживать за сына, который мне сегодня опять по телефону сказал, что тусуется с друзьями. Потом кто-то рядом с ним хрипло и как-то по-старчески покашлял, а затем пробурчал: «Господи, ты даже врать не умеешь. Всему тебя учить!»

После Борис сбросил звонок

А Митяй потащил меня к Демьяну

На диванчике у стены развалился Таран. Он лениво почесывает бороду, лениво разглядывает потолок и, кажется, совсем не слушает Митяя, но это обманчивое впечатление: периодически он хмурится, кидает на Митяя напряжённые взгляды

Боже, какой жуткий мужик. Большой, бородатый со злыми глазами и такой тяжёлой энергетикой, что рядом с ним тяжело дышать

— Конечно, мы не будем уже лезть во все эти прошлые отчёты, сметы, декларации, — Митяй улыбается. — Но, допустим, с этого месяца мы можем понемногу увеличивать цифры. Например, при закупке оборудования можно завысить циферки, а также устроить на бумагах утилизацию списанного хлама. Можем поднять стоимость услуг по логистике. Подкорректируем расценки по услугам на аутсорсе

— Я, конечно, думал, — Митяй пожимает плечами, и пиджак на его покатых плечах смешно топорщится, — что можно запустить наши грязные лапки и в зарплатные проекты, но подумал, что лучше эту тему не трогать. Слишком она щекотливая

— Зарплаты не трогаем. Платим честно, платим строго по договорам. А иначе мы можем потом не разгрести все проблемы

— Так, — подаёт голос Таран

Он переводит взгляд с потолка на круглое улыбчивое лицо Митяя.

— У меня тут новое приобретение нарисовалось.

Он скалится в жуткой и хищной улыбке, обнажая крупные и крепкие зубы

— Мне за долги отдали старенькую, маленькую типографию.

— Отлично! — Митяй от нетерпения встаёт на ноги. Его стул скрипит, отъезжая назад. Он кивает, в нетерпении глядя на Таранова. — Это отлично!

Он хлопает в ладоши и потирает руки. Смотрит на угрюмого Демьяна, который не разделяет его восторга

Митяй быстро, возбуждённо объясняет:

— У нас много баблишка уходит на всякие визитки, листовки, буклеты, на корпоративные блокноты, ручки, вот на всю эту дребедень

Я чувствую, как Демьян напрягается. Даже не глядя на него, я кожей ощущаю волну его раздражения. Он не шевелится, но воздух вокруг него становится плотнее, тяжелее

— Значит, меняем поставщика, — Митяй вскидывает руку в сторону Тарана. — Мы можем переоформить все договора, повысить цены в закупках, и… и наши тёмные делишки пойдут поживее

Он разворачивается к Тарану, его круглое лицо лоснится от возбуждения

— Сколько займёт времени всё это переоформление типографии на твоё имя, Таран?

Таран вздыхает.

— Я тебе с этим вопросом помогу, — Митяй добродушно улыбается, но в его глазах я вижу стальной, расчётливый блеск. — У меня есть связи, которые помогут за две недели всё устроить

И вдруг Демьян неожиданно кидает на меня тёмный взгляд

Я тут же замираю

Смотрю перед собой. Чувствую, как начинают гореть щёки.

Ох, не зря я сегодня яростно припудрила своё лицо. Надеюсь, что пудра скроет мой глупый и предательский румянец

Демьян прищуривается

Медленно, с ленивой грацией, он откидывается на спинку кресла. Кожаное кресло скрипит под его весом. Он кладёт локоть на подлокотник, подпирает щёку кулаком. Его пальцы — крупные, с коротко подстриженными ногтями — барабанят по щеке

И тихо, почти интимно спрашивает:

— А что ты скажешь, Емельянова?

Я выравниваю дыхание. Делаю медленный вдох через нос, выдох через рот.

— Я скажу, — отвечаю я, и мой голос на последнем слове всё же вздрагивает. Я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Что нам лучше ничего не исправлять задним числом

Таран поворачивает ко мне голову. Его цепкие глаза будто ощупывают меня. Его взгляд — оценивающий и опасно-любопытный

Медленно перевожу взгляд на Демьяна. Он смотрит на меня в упор, не моргая

Я немного приподнимаю подбородок

— Но мы можем устроить невероятно бурную деятельность с нашими тремя филиалами. Конечно, тоже постепенно, — продолжаю я, чувствуя, как уверенность возвращается ко мне с каждым словом. — Делать запросы на расширение необходимых для головного офиса услуг. Например, расширенный анализ рынка… — я пожимаю плечами, — или юридические услуги

Я замолкаю

Мы с Демьяном продолжаем смотреть друг другу в глаза

Я не знаю, сколько это длится. Возможно, минуту. А возможно, час. В его карих, почти чёрных глазах нет ни насмешки, ни презрения. Он просто смотрит. И я смотрю

— Вот это напряжение, — насмешливо хмыкает Таран

Я вздрагиваю. Выныриваю из этого странного гипноза

Таран внимательно прищуривается на нас. Его черный глаза скользят по моему лицу, потом по лицу Демьяна

— Ну, вы прям кинетесь сейчас друг на друга

Он усмехается

— Ладно, — Таран вздыхает, бьёт тяжёлой ладонью по подлокотнику диванчика и встаёт.

Таран потягивается, хрустит шеей

— Мне стало с вами скучно, — заявляет он. — Пойду я займусь своим новым и, вероятно, теперь очень прибыльным бизнесом. Побуду бизнесменом

Он кидает довольный взгляд на Митяя.

— Да, — кивает тот, и его круглое лицо расплывается в хитрой улыбке. — Заказов будет много. Мы постараемся

— Как всё удачно, всё-таки сложилось, — Таран поправляет ворот своей чёрной рубашки. Его пальцы аккуратно расправляют ткань. — Я бы сказал, что нас с тобой сама судьба свела

Демьян смотрит на него

Долго

Потом отвечает глухо, почти безэмоционально:

— Знаешь, может, и судьба

Митяй торопливо шагает к двери, открывает её перед Тараном и говорит:

— Я тебя, мой друг, провожу

Таран хмыкает

— Решил влюблённых оставить наедине?

Он выходит из кабинета, а я возмущённо оглядываюсь на его широкую спину и округляю глаза

Таран хмыкает, уже стоя в дверях:

— Не дай бог втюхаться в климактеричку. Это же ужас. Любить надо молодых и свежих красавиц.

Митяй поспешно выталкивает Тарана в коридор:

— Любовь зла, Таран, — доносится его голос уже из-за двери

Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём с Демьяном

Я вздыхаю и решительно поднимаюсь на ноги

— Пожалуй, я тоже пойду

— Нет. Никуда не пойдёшь, Емельянова, — чеканит Демьян. — У меня к тебе дело есть. Очень серьёзное дело… — пауза и добавляет тише, — Без тебя никак

Я удивлённо застываю. Он сказал… без меня никак?

— И что это значит? — её голос звучит твёрдо, но на последнем слове всё равно срывается в дрожь. — Какое ещё дело?

Серые глаза, спрятанные за стёклами очков, сейчас смотрят на меня с вызовом. И с недоумением

Ловлю каждое её движение

Я замечаю, как вздрагивают её ресницы. Слышу короткий выдох, а потом она задерживает дыхание

На её припудренном лице тяжело угадать румянец. Но ушки… эти маленькие, очаровательные ушки краснеют. Сначала нежные мочки, потом и вся раковина. Я не могу отвести взгляд

Она такая сейчас… беззащитная. Хрупкая. Стоит посреди моего кабинета, скрестив руки на груди, и пытается казаться сильной и неприступной, но я вижу, как напряжены её плечи. Как пальцы сжимают предплечья слишком сильно

Я любуюсь ею. Не могу иначе. Каждая её чёрточка сейчас для меня — откровение

Волосы — темно-русые волосы, убраны в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились, падают на шею. Я хочу убрать их. Хочу провести пальцами по этой тонкой шее, где бьётся пульс. Там, где кольца Венеры, эти нежные линии на коже

Она нервно поправляет очки. Дважды. Сначала сдвигает их к переносице, потом поправляет дужку у виска

И в этот момент меня накрывает

Представляю, как сжимаю её тонкое и хрупкое запястье. Как прижимаю её к стене, чувствую тепло её тела через ткань платья. Как целую эту шею — медленно, от ключицы до мочки уха. Как кусаю эту мочку, чувствую солоноватый привкус её кожи, слышу её прерывистое дыхание

По телу пробегает мощная дрожь

Возбуждение поднимается из живота, растекается по груди, по плечам. Сердце начинает биться чаще. Пальцы немеют от желания коснуться её. Сжать. Притянуть к себе

Это не просто влечение. Это одержимость. Болезненная, дикая, неконтролируемая. Она заполняет каждую клетку моего тела, лишает разума, превращает меня в того бешеного пацана из школы, который не мог дышать рядом с ней

Сейчас опять крышу сорвёт…

Я сжимаю подлокотники кресла, чтобы не встать. Не подойти. Не сделать то, о чём мечтаю каждую ночь после первой нашей встречи в переговорной

— Ты сядь, для начала, — говорю я и понимаю, что голос звучит насмешливо и слишком высокомерно

Я планировал быть сегодня помягче. Честно. Но не выходит. Не получается

— Я постою, — отвечает она и скрещивает руки на груди плотнее

Она пытается от меня защититься. Отгородиться. И это… это умиляет меня до чёртиков. Она такая смешная в своей решимости не поддаваться и не бояться меня

— Я нашёл, где спряталась моя мать, — говорю я и откидываюсь на спинку кресла

— Жива? — Горошкина удивлённо моргает

— Жива, — киваю

Смотрю на неё. Жду реакции

— И… где? — её голос становится тише

— Монастырь святой Феодоры Александрийской. Двести километров, — вздыхаю я. — В какой-то Крапивне, у Тулы. Планирую туда поехать

Делаю паузу. Она смотрит на меня с подозрением. Ушки краснеют ещё сильнее

Ох, как бы я в эти ушки не только помурлыкал, но я бы эти ушки ещё бы и покусал, но нежно…

— И ты со мной, — добавляю я

— Что? — она округляет глаза

— Поедешь со мной

— Может, лучше с женой… — в её голосе слышу наигранное возмущение, под которым прячется смущение

— Даша в Питере задерживается, — не отвожу взгляда от её растерянного лица, — да и… не ладила она с моей мамой

Раздражаюсь на секунду, что она напоминает мне о жене, которая сейчас свои какие-то дела решает. Вот и пусть решает. Не до неё

И я бы был совсем непротив, если бы она не вернулась из Питера, но она вернётся. Проклятье! Не хочу о ней думать!

— А я твою маму не знаю! — Горошкина вскидывает подбородок

— Вот и узнаешь

— Но…

— Слушай, — я постукиваю пальцами по подлокотникам и честно говорю то, что думаю, — если я один поеду, то… ничего хорошего не выйдет. Понимаешь? Я разнесу весь монастырь, распугаю монашек и послушниц. И…

— Понимаю, — резко и торопливо перебивает она. — Я тебя поняла

Я замолкаю

Она смотрит на меня долго и пристально. Хмурится, взгляд темнеет. Затем резко отворачивается к окну. Тишина затягивается на несколько секунд

— Хорошо, поеду, — отвечает она

Я удивляюсь. Голос слишком тихий. Слишком тёплый. Я ждал, что она будет сопротивляться до конца. Что мне придётся опять прибегать к шантажу и угрозам. А она взяла и согласилась

— А что взамен попросишь? — осторожно спрашиваю я

— Ничего! — она охает и сердито смотрит на меня. — Поеду просто так! — повышает голос. — Потому что тебе надо поговорить с матерью! А ты же не сможешь!

— Поэтому ты мне нужна

Она поджимает губы. Раздувает ноздри. Пудра не справляется с ярким румянцем, который заливает щёки, шею, даже ключицы

— Хватит, Демьян, — выдыхает она

— Что хватит?

— Хватит говорить такие слова! — она делает несколько шагов к столу

Она упирается руками о край стола, нависает надо мной

— Давай обратно обзывайся, насмехайся и угрожай! — требует она

Я смотрю на неё снизу вверх на её лицо, раскрасневшееся, злое, красивое

Какая воинствующая. Не зря назвали Викторией. Она… побеждает меня, а я и не против

— Я же это не контролирую, — говорю я и встаю

Подаюсь в её сторону. Тоже упираюсь ладонями в стол. Теперь мы стоим друг напротив друга, разделённые только полированной поверхностью

— Ни сейчас, ни в школе, — добавляю тихо

Затем я делаю то, что тоже не могу проконтролировать

Поднимаю руку. Ловко, одним движением снимаю с её лица очки

Она теряется от такой наглости. Зрачки расширяются, рот приоткрывается, и она выдыхает громко, прерывисто

А у меня самого по всему телу пробегает мощная дрожь возбуждения. Будто я не очки снял, а трусики. Ошарашенно моргаю. Слишком уж ситуация вышла интимной и провокационной

Её лицо без очков… Боже. Большие глаза, растерянные, без защиты. Она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд, и это делает её такой беззащитной. Такой неловкой. Такой открытой.

Пока я стою, ошарашенный собственной дерзостью, Горошкина приходит в себя. Быстро выхватывает очки из моих пальцев. Напяливает их обратно на нос движением резким и агрессивным

— Не смей так больше делать! — шипит, а после отворачивается

Но я успеваю уловить её прерывистое, частое дыхание. Как дрожат пальцы, поправляя дужки

— Но… — она распрямляет плечи, говорит нарочито спокойным голосом, — я тоже виновата. Я тебя провоцирую

Оглядывается через плечо

— Постараюсь успокоиться, — пауза, — и ты тоже успокойся. Мы взрослые люди, не школьники

— Кто бы мог подумать, — я одёргиваю лацканы пиджака и усмехаюсь, — что Горошкина будет мне приказывать

Она замирает. Ждёт

— Но ладно… — я медленно выдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, тяжесть в штанах, бешеное сердцебиение, — давай попробуем

— Обещаешь, Соколов? — Горшкина Щурится

— Если ты будешь меня называть Соколовым, то точно ничего не получится, — я не могу сдержать улыбку

И я вдруг осознаю, что я сейчас флиртую

Я, чёрт возьми, флиртую! В моём-то возрасте и с моим скверным характером

— Вы правы, — Горошкина сглатывает. — Демьян Аркадьевич

— Так ещё хуже, — хмыкаю я. —

Горошкина возмущенно распахивает глаза за очками, и заявляет:

— Тогда буду молчать

— Попробуй.

— Опять ты, — Максим оглядывается. — Какая ты настырная баба

К нему через площадку, заросшую травой, бежит жуткая лохматая собака. Большая и чёрная

Не люблю собак

Не люблю животных

Они вонючие, от них много шерсти, слюней, проблем…

Я вскрикиваю, потому что псина резко меняет траекторию, будто слышит мои мысли, и бежит в мою сторону. Пасть раскрыта, язык болтается

Я, не осознавая и не контролируя движений, прячусь за Максимом и цепляюсь за его куртку из плотной потертой кожи

— Баря, нельзя пугать девочек! Фу!

Баря тормозит, громко и один раз гавкает и радостно убегает, а я так и стою, стискивая кожаную куртку и уткнувшись лицом в спину Максима

Не понимаю, что происходит

— Баря не кусается, — говорит Максим, — обслюнявила бы только…

— Это ещё хуже, — я наконец отпускаю куртку Максима и зло встаю рядом. — Какие же они мерзкие…

Раздуваю ноздри, сжимаю кулаки и чувствую себя дурой

— Я бы их отстреливалась… — заявляю я мрачно. — И на помойку…

— Ты совсем, что ли, дура? — Максим поворачивает ко мне лицо. В его добрых глазах и флегматичных глазах впервые проскальзывает отвращение и угрюмая злость. — Ты думай, что говоришь

Я теряюсь от тихого и мрачного голоса Максима, который, оказывается, умеет не только смеяться и играть на гитаре

— А какой от них толк? — с вызовом спрашиваю я

Я не намерена отступать от своих слов. Да, я считаю, что собак быть в городе не должно. Ни бездомных, ни домашних, и не вижу проблемы в том, чтобы очистить улицы от мохнатых и зубастых тварей

— А от тебя какой толк, — глухо и холодно спрашивает Максим, наклонившись ко мне. — Может, тебя тоже пристрелить и на помойку, а?

Я растерянно моргаю, а Максим распрямляется, разворачивается и шагает прочь. Щелкает пальцами, подзывая Барю, и та восторженно бежит за ним с огромной веткой в зубах

— Да как ты смеешь… — говорю я и в ярости следую за Максимом. — Сравнил меня с какой-то шавкой…

Он останавливается и вновь разворачивается ко мне

— От любой шавки толка больше, чем от тебя, — говорит он. — У тебя всё крутится вокруг денег. Ты шляешься ко мне с возмутительными предложениями, поднимаешь каждый раз ставки, и никак не можешь взять в толк, что в этом мире есть люди отличные от тебя. Они не пойдут ради денег на подлости

— Вопрос лишь в цене! — повышаю я голос. — Назови свою!

— Да пошла ты, — Максим приближает ко мне свое лицо. — Живу честно, спокойно… и мне хорошо! Я учу детей музыке, люблю и спасаю животных вместе с моей взрослой дочерью. Скоро родится внук. У меня всё хорошо, и соблазнять ради денег незнакомую женщину… Это идиотизм, Даша

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу и опять смотрит на меня:

— А ты злая, несчастная баба. Ты не любишь мужа, муж не любит тебя

— Мне и не нужна любовь…

— Столько лет прожить ради денег, — продолжает Максим. — И что-то счастьем не пахнет, да? Что-то радостью не пахнет? — он говорит на тон громче. — Бесконечная гонка, а ради чего?! Чтобы потом захотелось больше денег? По молодости можно обмануться, я согласен, но… мы все, Даша, так или иначе идём всегда к покою, понимаешь?

Не понимаю

Какой, к чёрту, покой?!

— Однажды наступит день, когда ты не сможешь бежать, — говорит Максим. — Ты станешь старой и больной бабкой. Просто физически уже не сможешь участвовать в этой гонке и тогда… Что тогда, Даша? Тогда должен быть покой, любовь, забота близких…

— Можешь не беспокоиться, я до всего этого успею помереть, — с вызовом скрещиваю руки

— То есть… Ты сейчас бежишь ради того, чтобы умереть?

Максим вскидывает бровь, а я… молчу. Он переиграл меня. Он… Что? Я моргаю несколько раз и замираю

Вся эта моя суета, все мои достижения, все мои деньги, все мои интриги… ради того, чтобы потом я умерла и не оказалась лицом к лицу с нелюбовью, одиночеством в большой безумной семье и рядом жестоким мужем?

Я пугаюсь

А на страх я всегда отвечаю агрессией, ведь я так редко кого-то или чего-то боюсь. Я даже Демьяна никогда не боялась, а Максим… Максим заставил меня по-настоящему испугаться до холодных мурашек и дрожи в пальцах

Я ему этого не прощу

Это он должен бояться меня! Жалкий нищий музыкантишка, который по пятницам играет для таких же старых неудачников!

— Если ты не согласишься на сделку, — цежу я сквозь зубы, — я тебя уничтожу. Ты меня понял. Ты сегодня же вылетаешь в Москву, и мы устраиваем для Горошкиной западню… Ты тот, кто ей нужен, тупой ты баран. Она овца, а ты баран, и вы созданы друг для друга

— Пошла ты, — повторяет по слогам Максим

— Ты очень пожалеешь

Баря стоит в стороне с веткой в зубах и напряженно помахивает хвостом

— Срал я на твои угрозы, — Максим прищуривается, — я за свою жизнь столько угроз наслушался, что ты ничего нового мне не предложишь. Не все вас боятся

— Мой муж тебя и твою семью…

— Тебе самой не противно от себя, Даша? — усмехается презрительно. — Тебя сейчас можно только пожалеть

Я распахиваю глаза

Меня начинает трясти от чёрно-пречёрной злобы и ненависти к Максиму, а он невесело хмыкает:

— И хватит ходить ко мне. Нет, я не буду никого соблазнять. Ни за квартиру, ни за дом, ни за личную музыкальную школу

Он хочет развернуться и уйти, но я не позволю вот так уйти без последствий. Он унизил меня!

Хватаю полы его потертой кожаной куртки, а затем..

Я сама не понимаю, но я в ярости дёргаю Максима к себе и целую!

Всё происходит в одну секунду

Я впиваюсь в его губы. Я бью его ртом, зубами, всей своей ненавистью и страхом, который он посмел во мне разбудить. Мои губы грубо вжимаются в его сухие, горячие, с горьковатым привкусом ментола. Он не двигается. Стоит столбом, даже не дышит, и это бесит меня до чёрной вспышки в глазах

Я сильнее сжимаю пальцы на куртке, царапаю кожу ногтями. Мой язык, агрессивный, настойчивый, вторгается в его рот без спроса. Хочу сделать ему больно. Хочу, чтобы ему стало мерзко. Хочу показать, кто тут главная!

А затем, когда я понимаю, что происходит, я его кусаю за губу и резко отстраняюсь. Баря рядом в шоке роняет палку и стоит с раскрытой пастью

Максим не моргает и не шевелится. На его нижней губе проступает капелька крови

Я дышу тяжело, вытираю остервенело рот. Мне жарко и странно тянет внизу живота. Этот козлина меня так бесит, что я хочу его ещё раз укусить, но я…

Совсем теряю самообладание. Я громко всхлипываю, разворачиваюсь и торопливо убегаю, но через несколько шагов останавливаюсь, и оглядываюсь на шокированного Максима

Я его поцеловала

Поцеловала по-настоящему. Поцеловала истерично, без контроля, без холодного отрешения. Я была поглощена процессом, и обо всём забыла

Баря рядом с Максимом гавкает и машет хвостом

— Ну и пошёл ты! — рявкаю я на Максима. — Неудачник!

Я должна сегодня же вернуться в Москву, а то…

Я потеряю себя. Я не могу этого допустить!

Я молчу. Демьян молчит

Мы сидим на заднем сиденье машины, и нас разделяет лишь кожаный широкий подлокотник. Я, конечно же, могла попросить его пересесть на переднее сиденье к его водителю, но я же пообещала молчать, поэтому я ничего не сказала, когда он нагло сел рядом со мной

Мы уже как тридцать минут назад выехали из Москвы. Я смотрю в окно. Мелькают зелёные поля, облака на голубом небе, и меня тянет в сон

Машина движется по шоссе так мягко, тихо и уютно, что глаза сами по себе закрываются, а дыхание замедляется. Кондиционер мягко гудит, смешиваясь с равномерным шумом шин. Запах кожи салона, смешанный с терпким парфюмом Демьяна, окутывает меня, проникает в лёгкие, оседает внутри

В очередной попытке победить сонливость я фыркаю, поправляю ворот своей блузки и кошусь на Демьяна

А Демьян спит

Он расслабленно откинулся на спинку сиденья, запрокинул голову, сложил руки на бёдрах и спит, приоткрыв рот. Свет солнца пробивается сквозь лобовое стекло, золотистыми бликами играет на его лице, подчёркивает резкие скулы, тени под ними, седину на висках

И он не притворяется сейчас. Он действительно заснул

Я задерживаю дыхание и разглядываю его. С тихим, едва уловимым присвистом он вдыхает и выдыхает. Лицо расслаблено: тени раздражения, высокомерия и жестокости с лица исчезли. Морщинки на переносице и лбу разгладились. Только в уголках глаз остались тонкие едва заметные лучики

Жилка на шее медленно и ровно бьётся под кожей

И впервые за всё наше с Демьяном знакомство я вижу в нём красивого мужчину

Не опасного. Не жестокого. Не чудовище из моих кошмаров. А просто красивого, уставшего, беззащитного мужчину, который сладко спит рядом со мной

Он сейчас правда полон той умиротворённой красоты, которая вдохновляет художников писать спящих людей. Его расслабленная поза, спокойное лицо, закрытые веки — всё это завораживает меня. Его губы чуть приоткрыты, и я вижу край белых зубов

Мне даже хочется коснуться его лица, чтобы убедиться, что он сейчас реален

И Демьян сейчас в своём сне такой беззащитный, что мне не верится, что это тот Демьян, который осокрблял меня, избивал моего сына и которого боятся другие, такие же жестокие и беспринципные чудовища

— Заснул, — говорю я сама себе под нос

Водитель кидает на меня взгляд через зеркало заднего вида и шёпотом отвечает:

— А он всегда спит в дороге. Пара минут — и он отрубается

— Интересно, — шепчу я и вновь смотрю на Демьяна

Солнечный зайчик скользит по его лицу, останавливается на переносице, на губах. Машина мягко покачивается, и голова Демьяна чуть заметно качается в такт движению

— А он точно спит? — спрашиваю я недоверчиво

— Спит, — водитель чешет свою массивную шею, а затем поглаживает затылок, глядя на дорогу.

Не осознавая своих действий, я медленно протягиваю руку к лицу Демьяна. Моя ладонь дрожит, пальцы чуть подрагивают в воздухе. Я сама не знаю, зачем это делаю.

Просто хочу прикоснуться и не могу сопротивляться этому желанию

Тыльной стороной ладони, кончиками пальцев я касаюсь линии его расслабленной челюсти

Кожа горячая, жёсткая щетина колет кожу. У меня перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с такой силой, что я слышу его стук в висках

Затем моя ладонб соскальзывает на его горячую шею. Кожа там мягче и тоньше, и я чувствую, как бьётся его пульс

Его голова медленно падает немного влево, в мою сторону. Я замираю, моя ладонь всё ещё на его шее. Он приоткрывает глаза

Сонно и недоумённо смотрит на меня. Сглатывает

— Ты спишь, Демьян, — шепчу я, заглядывая в его тёмные, затуманенные сном глаза. — Это всё сон

Он послушно закрывает глаза, сквозь сон мычит и выдыхает:

— Очень хороший сон..

И вновь проваливается в грёзы

Его губы растягиваются в мягкой, почти мальчишеской улыбке, морщинки в уголках глаз становятся глубже, и он выглядит совсем не страшным. Не опасным.

Я медленно убираю руку с его шеи и смущённо складываю ладони на коленях. Я смотрю перед собой, на спинку переднего сиденья, на затылок водителя, и не знаю, куда деть свои горящие щёки

— Вы же ему об этом не расскажете? — шепчу я водителю

— А я ничего не видел, — водитель хмыкает, поправляя зеркало заднего вида

— Вот и хорошо, — я моргаю. — Что вы ничего не видели?

— Вы тоже поспите, — водитель вздыхает. — Нам ещё несколько часов ехать

Я вновь кошусь на спящего Демьяна и задумываюсь над тем, а могу ли я разделить с ним сон. Не будет ли это слишком интимно? Слишком близко? Слишком по-настоящему?

Я всегда его боялась и презирала, а теперь... смогу ли заснуть рядом с ним?

Я медленно откидываюсь на спинку заднего сиденья, не спуская взгляда с лица Демьяна. Лоб у него высокий, с едва заметной горизонтальной морщиной, которая сейчас разгладилась.

Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза

И если сейчас я действительно засну, если моё тело отключится от реальности, если мой мозг позволит мне забыться рядом с Демьяном, то, значит, Демьян перестал быть для меня чудовищем и зверем, которого я боюсь

Я слышу ровное гудение мотора, шелест шин по асфальту, тихое дыхание спящего Демьяна

Сон приходит не сразу. Сначала я просто плыву в полусне, чувствуя, как моё тело расслабляется, как уходит напряжение из плеч, из шеи, из каждой мышцы. Тяжелеют веки, теплеет всё тело, будто я погружаюсь в воду

А затем сон накрывает меня

Мне снится май. Мне снится школа, но школа не страшная. Не та, в которой Демьян плевал мне в лицо и давал пощёчины.

А другая. Та, где мы стоим у окна в пустом классе, и солнечный свет заливает парты. Где он держит меня за руку и не отпускает. Где он смотрит на меня не с ненавистью, а с той же нежностью, что промелькнула на его лице, когда он сказал «очень хороший сон»

Мне снится, что он целует меня в лоб. Легко, почти невесомо, будто я хрустальная. И я его совсем не боюсь.

Мне с ним хорошо и безопасно. Я знаю, что он защитит меня от всего зла в этом мире.

— Вика, — называет он меня по имени, — Вика…

На выдохе я открываю глаза. На меня смотрит Демьян из той реальности, в которой ему уже сорок шесть, и хмурится:

— Мы приехали

— Хорошо, — сдавленно отвечаю

— Что тебе снилось? — спрашивает он.

— Не помню, — бессовестно вру я. — Ничего не снилось

— Я тебе не верю, — Демьян приближает ко мне своё лицо, — а мне вот снилась ты, школа… Наш класс.

— Мне это неинтересно, — перебиваю его я и открываю дверцу машины. — Отстань от меня со своими глупостями.

Мать-настоятельница идёт впереди нас по узкой дорожке, посыпанной мелким светлым гравием. С обеих сторон высятся молодые сосны — ровные, стройные, с мягкой пушистой хвоей, которая кажется почти чёрной в тени и золотисто-зелёной там, где сквозь кроны пробивается солнце.

Воздух здесь совсем другой. Не московский, загазованный и сухой, а влажный, хвойный, с терпкой горчинкой смолы и тонким, едва уловимым запахом нагретой земли

Я боюсь дышать. Втягиваю воздух мелкими, осторожными глотками, будто любой неловкий выдох может разрушить это волшебное спокойствие.

Под ногами потрескивают сухие веточки под ногами, шуршит гравий, как где-то далеко за соснами перекликаются птицы, ветер осторожно перебирает хвоинки, создавая едва слышный шелест

В груди разливается странное умиротворение. Я не ожидала, что здесь может быть так... правильно. Так мирно. Будто время замедляется, будто все тревоги остаются где-то за воротами, за этими ровными рядами сосен

Монастырь появляется неожиданно. Сначала я замечаю только купола: строгие, серые, без привычной позолоты.

Они выглядят сурово на фоне яркого голубого неба, но в этой суровости есть своя красота.

Стены сложены из тёмно-красного кирпича, местами выгоревшего на солнце до терракотового оттенка. Здание кажется приземистым и надёжным, будто вросшим в землю

Серые крыши и купола делают монастырь неброским, почти аскетичным. Никакого излишества, никакой показной роскоши. Только спокойная, уверенная в себе красота

Мать-настоятельница оборачивается. Она совсем небольшая, хрупкая, в тёмно-синем одеянии, которое почти сливается с тенями между соснами.

На голове повязан строгий чёрный платок, а поверх надет клобук. Ей, наверное, уже за семьдесят, но держится она прямо, без старческой сутулости. Лицо её изрезано глубокими морщинами — они расходятся от уголков глаз веером, ложатся складками у губ, собираются на высоком лбу.

Глаза у неё живые, внимательные, цепкие. Светлые, чуть выцветшие, но в них нет ни усталости, ни безразличия

Она смотрит на нас с Демьяном, и на её лице появляется сдержанная, почти незаметная улыбка

— Ваша мама очень любит возиться с цветами, — тихо говорит она. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, но приятный

Такой голос у людей, которые много говорят нараспев, читают молитвы вслух.

Демьян рядом со мной тяжело выдыхает. Этот выдох вырывается из самой глубины его груди, будто он сдерживал дыхание несколько минут и наконец позволил себе выдохнуть.

Он коротко кивает матери-настоятельнице, но ничего не говорит. Губы его поджаты в тонкую, жёсткую линию, брови сведены к переносице. Челюсти сжаты так сильно, что на скулах проступают желваки. На виске пульсирует тонкая синяя жилка

Он злится. Сильно злится

Я замедляю шаг. Останавливаюсь. Позволяю матери-настоятельнице пройти чуть вперёд, чтобы оказаться рядом с Демьяном сбоку

Каждый мускул напряжён, плечи расправлены, но в этой расправленности нет расслабленности, только готовность к атаке или к бегству. Я понимаю, что сейчас его нужно успокоить, притормозить в его обиде и потушить ту злость, которая уже начинает просыпаться в его груди

— Демьян, — шепчу я и свглядываюсь в его хищный, мрачный профиль.

Он не реагирует. Смотрит прямо перед собой поверз головы матери-настоятельницы. Ноздри его чуть вздрагивают.

— Демьян, — повторяю я громче

Он не слышит. Или не хочет слышать. Он сейчас там, внутри своей ярости, в той чёрной, клокочущей бездне, которая всегда была его убежищем и его проклятием

Он бесится, что мать сбежала от семьи и тепер возится с цветами при монастыре. В этом есть что-то нелепое, почти оскорбительное для него и отчасти я его понимаю

Но я не позволю ему сорваться. Не здесь. Не сейчас

Я протягиваю руку и касаюсь его ладони

Кончики моих пальцев скользят по его горячей коже, а затем я сжимаю его руку. Он весь вздрагивает, будто от удара током. Голова его резко поворачивается в мою сторону, и он смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах — смесь удивления, растерянности. Он будто забыл, что приехал со мной

— Всё будет хорошо, — говорю я тихо, но твёрдо

Я смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда. Позволяю ему увидеть, что я не боюсь. Что я здесь. Что я не дам ему упасть в эту пропасть бешенсвта, в которую он сам себя толкает

Несколько секунд он просто смотрит на меня, не моргая. Потом что-то в его лице меняется. Напряжение не уходит, но становится другим, менее диким, более управляемым. Он медленно выдыхает, и его пальцы в моей руке чуть расслабляются

Я хочу убрать ладонь, но Демьян перехватывает мои пальцы раньше, чем я успеваю это сделать. Его рука смыкается на моей, сильная и горячая.

Я позволяю ему держать меня за пальцы ровно столько, сколько ему нужно. Через несколько секунд его хватка ослабевает, и он отпускает мою руку, позволяя мне спрятать ладони за спину

Мы выходим из сосновой аллеи в сад

Розы здесь растут повсюду: белые, розовые, алые, жёлтые. Они вьются по кованым аркам, поднимаются к небу, спускаются каскадами с каменных стен.

Огромные пышные гортензии с шапками соцветий всех оттенков голубого и розового заполняют пространство между розовыми кустами.

Я вижу лаванду, её тонкий, пряный аромат смешивается с запахом влажной земли и сладким дыханием роз. Какие-то кустовые цветы, которых я не знаю, рассыпаны по клумбам яркими пятнами

Запах здесь ошеломляющий. Тёплый, густой, он обволакивает со всех сторон. Я вдыхаю его полной грудью и чувствую, как внутри всё расслабляется. Кажется, что даже воздух здесь имеет цвет:золотистый, чуть розоватый от бликов на лепестках

В глубине сада, у большого куста с белыми розами, возится женщина. Она одета в тёмно-серый подрясник и чёрный фартук, голова покрыта тёмно-серым платком, завязанным на затылке узлом

 Она не замечает нас. Она полностью поглощена своим занятием. Ловкими движениями она подсыпает под кусты белые гранулы, которые тают в тёмной, рыхлой земле. Периодически она останавливается, чтобы сорвать сухие или пожелтевшие листья с нижних веток, и отбрасывает их в сторону.

Мать-настоятельница делает уверенный шаг вперёд и повышает голос:

— Марина! К тебе пришли

Женщина замирает. Рука её, держащая совок, останавливается на полпути к земле. Она медленно откладывает инструмент, снимает с рук садовые перчатки, аккуратно кладёт их на край клумбы. Поправляет платок на голове

А затем она оборачивается

Она совсем не похожа на Демьяна. В её лице нет хищной, жесткой красоты, того опасного излома бровей и стальной линии челюсти.

У Марины лицо мягкое, почти круглое, с тёплым, добрым взглядом, который светится из-под седых ресниц. Глаза у неё карие, но не тёмные, как у сына, а светлые, с золотистыми искорками

Небольшой, аккуратный нос с едва заметной горбинкой, губы чуть припухшие, с трогательной детской линией. Подбородок у неё округлый, мягкий, без той волевой решительности, которая так отчётливо проступает у Демьяна

Морщины пролегли у глаз и у губ, оставили следы на лбу и щеках, но эти морщины придают её облику особую, грустную красоту.

Седые волосы выбиваются из-под платка у висков

Она худая, почти прозрачная, с тонкими запястьями и мелкими, ухоженными руками

Когда она видит Демьяна, её глаза широко распахиваются. Лицо бледнеет, становится почти серым, и я вижу, как она на секунду зажмуривается, будто надеясь, что это видение исчезнет, но когда она открывает глаза, Демьян всё ещё здесь

Я слышу, как Демьян шумно выдыхает через нос. Громко, с присвистом. Плечи его напрягаются

— Да пошла она к чёрту, — цедит он сквозь зубы. — Не буду я с ней говорить

Он резко разворачивается, готовясь уйти, но я не позволяю ему сбежать от матери

Я хватаю его за запястье. Крепко, со всей силой, на которую способна. Дёргаю его на себя. Он, не ожидая такого, делает шаг назад и растерянно смотрит на меня сверху вниз

— А ну, не психуй, — говорю я строго. — Задолбал, честное слово

Я смотрю на него бесстрашно. Впервые в жизни я не боюсь его гнева, его ярости, его жестокости. Я вижу в нём мужчину, который не умеет справляться со своими эмоциями, который привык давить их агрессией. Но сейчас я не позволю ему сбежать. Не позволю ему спрятаться за этой привычной маской чудовища

— И, наверное, всё-таки не стоит про чертей говорить, — добавляю я почти шёпотом, — в женском монастыре. Ты как думаешь?

Демьян смотрит на меня, не моргая

— Сынок, — наконец подаёт голос Марина

Она поднимается на ноги.

Демьян медленно поворачивает голову. Смотрит на мать. Прищуривается. Ноздри его раздуваются, и я чувствую, как он снова готов сорваться. Челюсти сжимаются до скрежета

— Мама, — хрипло рычит он

Это слово вырывается из него с такой болью, с такой злостью и отчаянием, что у меня сжимается сердце. Он ненавидит её и любит. Он боится её и жаждет её ласки. И всё это клокочет внутри него, не находя выхода

Я сжимаю его запястье крепче и шепчу:

— Если ты начнёшь психовать и перегибать палку, я тебя буду щипать

Демьян не реагирует. Он продолжает смотреть на мать, и его дыхание становится глубже, быстрее. Я решительно щипаю его за запястье

Не сильно, но ощутимо. Там, где кожа тонкая и чувствительная. Он дёргается, вырывает руку и смотрит на меня так, будто я только что ударила его ножом

— Больно, — говорит он

— А иначе, похоже, никак, — пожимаю плечами

Я едва сдерживаю улыбку. Я не могу поверить, что только что ущипнула Демьяна Соколова. Что он позволил мне это сделать и что он не разорвал меня на части за такую дерзость

— Сынок, — повторяет Марина, и голос её дрожит

Она делает несколько шагов в нашу сторону. Останавливается в метре от нас, переводит взгляд с Демьяна на меня, и в её глазах я вижу удивление, страх и надежду

— Кто это рядом с тобой? — спрашивает она. — Кого ты ко мне привёл?

Демьян молчит. Смотрит на мать, и я чувствую, как он заново учится дышать ровно и медленно

— Ты… — Марина внимательно вглядывается в моё лицо, — я как будто тебя знаю.

— Мам, какого чёр… — начинает Демьян, но он осекается, перехватив мой взгляд, в котором читается ледяное предупреждение, и послушно, словно школьник, перестраивается: — ...какого Лешего?

— Я думаю, что Леший тут тоже не в чести, — вздыхаю я

Демьян медленно вдыхает и выдыхает через нос, прижимая пальцы к переносице. Они с мамой сидят на скамье под огромной красивой ивой, чьи ветви, словно седые косы, касаются земли и колышутся от легчайшего ветерка.

Тени от листьев ползут по их лицам, как живые.

Я стою по левую сторону Демьяна, на расстоянии вытянутой руки, готовая в любой момент его ущипнуть

— Мам, я думал, что папа тебе грохнул и закопал в лесу, — Демьян разворачивается к матери

Он смотрит на неё, а Марина меланхолично щурится, провожая взглядом белое, пушистое облако, плывущее по ярко-синему небу. Её глаза сейчас кажутся пустыми и далекими, словно она уже не здесь, а парит вместе с этим облаком

— Твой папа бы так не поступил, — она пожимает плечами. — Дурной он, но не убийца. Я даже не сбегала… Он меня сам отпустил

— А нам почему не сказали?

— Потому что вы бы мне не позволили уйти, — Марина поворачивает голову к сыну, и солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву, падает ей на щеку, высвечивая едва заметные морщинки. — Вы бы… Вас так много. Вы такие все… мирские

— Мирские? — глухо переспрашивает Демьян

— Да, — Марина хмурится, — Я устала, Демьян. Моя жизнь рядом с вами была сложной, громкой и слишком… слишком многое я вам отдала. Особенно твоему отцу, — она отворачивается и опять смотрит на облака. Щурится, — забавно, что он с этим согласился

— Мам, да он… — Демьян рычит, — нас всех извёл! Ты это понимаешь? Он несколько лет прикидывался маразматиком

— Это он вас так проверял, — Марина пожимает плечами. Улыбается, — и он кое-что мне рассказывает…

— Я не понял, — Демьян моргает, и я вижу в его глазах растерянность, которая сменяется осознанием. Его зрачки расширяются. — Вы что видитесь?

— Он приезжает иногда, — Марина приглаживает фартук, и хитро косится на Демьяна, и в этом взгляде проскальзывает что-то девичье, озорное. — Тебе говорят, что его повезли на физио и массажи, а он ко мне… Водитель Яша привозит его

— Как мило, — Демьян поскрипывает зубами, — вы тут тайные свиданки устраиваете?

— Мы устраиваем разговоры по душам, — Марина улыбается, а Демьян в ярости резко выдыхает и смотрит на меня, будто ждёт, что я объясню ему мотивацию его матери жить в монастыре

Демьян резко встаёт, раздражённо приглаживает ладонями волосы и нервно отходит в сторону от скамьи. Стискивает челюсти и, не моргая, смотрит на монастырь

— Вика, — шепчет Марина и похлопывает по скамье, приглашая присесть, — иди сюда, моя хорошая

Я напряжённо смотрю на спину Демьяна, оценивая его состояние и уровень его бешенства, и сажусь рядом с Мариной

Она разворачивается ко мне, берёт за руки. Ладони у неё тёплые, сухие и сильные. Заглядывает в глаза и шепчет:

— Всё-таки как жизнь удивительна. Через столько лет… и ты рядом с Дёмушкой. Разве это не чудо?

Я только улыбаюсь в ответ. Не знаю, что сказать

— А я ему говорила, что он должен быть с тобой…

— Чтобы я потом как и вы убежала в монастырь? — спрашиваю я

Демьян возмущённо оглядывается и вскидывает брови. Раздувает ноздри и поджимает губы

— Да кто бы тебя в монастырь отпустил, — наконец глухо говорит он и отворачивается

Марина смеётся, похлопывает меня по плечу:

— Вот он и в пятнадцать лет так фыркал

— Но он изменился, — говорю я и замолкаю

Сказала лишнего. И интонации моего голоса были очень уж мягкими, светлыми и почти влюблёнными

Демьян опять на меня оглядывается, но уже без возмущения, а в удивлении. Он тоже услышал эти все мои нотки на грани девичьего смущения

Я тоже на него смотрю и не моргаю, не в силах отвести взгляда. Солнце пробивается между облаков, подсвечивает его фигуру золотым сиянием

— Да, может быть, вам и были нужны эти тридцать лет, — вздыхает Марина. — Люди бывают такими упрямыми, чтобы понять свою судьбу…

Мы разрываем с Демьяном наш зрительный контакт. Я смотрю в сторону, а он — на мать:

— А твоя судьба сидеть здесь? Быть для сыновей мёртвой, не общаться с повзрослевшими внуками и не видеть правнуков?

— Я знаю, что у вас всё хорошо, — Марина слабо улыбается. — Ну и… маленького Аркашу и зайку Аришу я видела

— Что это значит?

— То и значит, — Марина приподнимает подбородок, — твой отец умудрился однажды их привезти ко мне, и никто не узнал об этом

— Ты сейчас серьёзно?

— Да

— Да вы издеваетесь! — Демьян повышает голос и разворачивается к матери. — Что вы устроили?

Мне становится обидно за Демьяна и за его братьев, которые знать не знали, что с их матерью

— Скучно им, — говорю я. — Вот и всё. Развлекаются

Марина неодобрительно косится на меня

— Дети выросли, — поясняю я, — гормоны уже не так вставляют, как по молодости, а встретить тихую старость вместе вы просто не можете. Не в состоянии. Вам нужны тайны, экстрим, адреналин… Вот и устроили себе развлечение

Поднимаюсь со скамьи

— Поэтому вы и до сих пор послушница, — пожимаю плечами. — Ваша мать-настоятельница не дура и всё понимает

— Так у тебя, что, зубки есть, что ли? — Марина сердито щурится на меня. — Не тебе меня судить…

— Столько лет ваши сыновья ничего знать не знали о вашей судьбе, — я приближаю своё лицо к лицу Марины, — да, они выросли, но они так и остались вашими сыновьями, но вам со старым козлом, который любит, чтобы сиделки его мыли голыми руками, было всё равно

Крылья носа Марины вздрагивают

— Ой, а что Аркаша не рассказывал, да, как заставляет сиделок его морщинистого хомячка намывать ручками?

— Как ты смеешь…

— Не быть тебе монахиней, — заявляю я, — вот так. И да, пока ты тут с цветочками возишься, твой Аркашуля время не теряет. И когда я играла его Маришу, он хотел, чтобы я его раздела и помыла своими ручками.

Марина возмущённо распахивает глаза, и в них я вижу обиду, гнев и, кажется, что-то похожее на стыд. Она открывает рот, чтобы возразить, но я уже разворачиваюсь, но я поднимаюсь на ноги и шагаю к удивлённому Демьяну. Решительно беру его под локоть и говорю:

— Пошли

Я чувствую под пальцами твердые мышцы и его пульс, который бьется так же бешено, как мой.

— Это я должен был рычать на мою мать, а не ты, — ошарашенно говорит он и позволяет мне его уводить от матери. — Да и отца ты моего зачем подставила?

— Не подставила, а рассказала правду, — зло шепчу я. — Пусть теперь думает, кто за джунджуриком твоего папули ухаживает

Вот теперь посмотрим, сможет ли Мариша спокойно сидеть в монастыре и думать о вечном.

— Это очень грешные мысли для женского монастыря-то, — шепчет Демьян

— Вика, ты, что, проверяешь веру моей матери?

Я останавливаюсь. Демьян тоже притормаживает, и я в изумлении говорю:

— Ты в первый раз меня по имени назвал

И в его глазах я вижу, как он сам понимает это. Его зрачки расширяются, и он тихо говорит:

— Я и сам не заметил.

— Демьян, ты меня слышишь? — спрашивает раздражённая Даша

Прошло два дня после визита в женский монастырь

После того, как я назвал Вику по имени, я отвёз её домой и отстранился

Назвал её по имени. Впервые

Это было слишком близко. Слишком по-родному

Горошкина должна оставаться Горошкиной. Ну или Емельяновой. Не Викой

— Демьян! — Даша повышает голос

Даша стоит у книжного шкафа, прислонившись бедром к краю высокой тумбы, на которой стоит бронзовая статуэтка цапли

На Даше домашнее платье: шёлк цвета морской волны, текучий, с широкими рукавами-"крыльями", которые, когда она жестикулирует, взметаются

Обручальное кольцо холодно поблёскивает в тусклом свете торшера

— Да что тебе от меня надо?! — рявкаю я и отвлекаюсь от напряжённого созерцания потолка с лепниной в стиле ампир

Я лежу на диване, который Даша выбрала в прошлом году: итальянский бархат цвета бургунди, мягкий, но скользкий, и с него постоянно сползают подушки

Даша вернулась вчера вечером

Молчаливая и угрюмая

Смотрю на неё, а она на меня, и в её глазах столько злости, будто я сжёг её новую шубу

Но и я сам смотрю на неё без любви и терпения. Она меня бесит. Я хочу посидеть в тишине и подумать

Подумать, какого чёрта Горошкина перестала быть для меня Горошкиной? И почему она стала смотреть на меня иначе?

А тут Даша мешает мне размышлять

— То есть ты меня и не слушал? — Даша в ярости прищуривается

— Дарья, — я выдыхаю, — я сейчас не в настроении

— Так я тоже, знаешь ли, без настроения! — моя жена разводит руки в стороны, и шёлковые широкие рукава зловеще колышутся. — Опять, наверное, сидишь и думаешь о своей Горошкиной? Так она тебе и не дала, да?

Я смотрю на Дарью исподлобья

Она явно нарывается сейчас на крупную ссору. Только я не понимаю, почему она решила сейчас провоцировать меня на агрессию?

Зачем она меня так отчаянно кусает?

Где моя холодная и равнодушная жена, которой всё равно на то, кого я трахаю и о ком думаю?

— Господи, Демьян, тебе сколько лет?! — не унимается Даша. — Это же смешно!

Она ревнует?

Нет. В этой женщине никогда ко мне не было любви. Она уважала меня за силу, власть и деньги, но любви — не было. Если бы я в одночасье стал обычным человеком, то она бы потеряла ко мне уважение и не оглядываясь ушла

И меня это устраивало

Тогда почему она сейчас так отчаянно желает со мной поссориться? Почему она злится? Почему её буквально трясёт от бешенства?

— Знаешь что, мой дорогой… — торопливо говорит она.Она садится в кресло напротив меня. Резные ножки, инкрустированные перламутром, скрипят по паркету. Даша поправляет подол платья, и шёлк шуршит, как змеиная кожа. Её пальцы, тонкие, с идеальным маникюром цвета бордового вина, напряжённо сжимают подлокотники

Подаётся в мою сторону и возмущённо шепчет:

— Ты никогда не был тупым мужиком, который ради эмоций готов всё разрушить…

— Чего ты ко мне прикопалась? — спрашиваю я

— Я вижу… вижу, Демьян, — шипит она, — ты хочешь всё бросить…

— Да откуда тебе знать, чего я хочу? — удивлённо спрашиваю я

Я тут сам нихрена не понимаю, что со мной происходит. Знать не знаю, чего хочу и что чувствую, а Даша, видишь ли, всё про меня поняла

— Большая часть жизни прожита, — Даша тяжело вздыхает. — Мы родили и вырастили детей. У нас уже внуки, Демьян. У нас хорошая семья

— Да ты что, — хмыкаю я

— А что в ней плохого?

— Я тебе с кучей баб изменяю, — прищуриваюсь я, — ночами дома не бываю. Спим мы в разных спальнях. Неделями можем не говорить

Я резко замолкаю, потому что мне становится тошно и противно

От самого себя

От Даши

Я делаю вдох и сглатываю ком отвращения

— Я не хочу об этом говорить, — я поднимаюсь на ноги и торопливо шагаю прочь. — Встреться с подружками и по душам болтай

— Раньше тебя всё устраивало! — на повышенных тонах заявляет Даша

Я останавливаюсь и рычу:

— И тебя тоже всё устраивало

Я замираю и медленно оглядываюсь на Дашу, которая сидит с прямой спиной и в ярости смотрит перед собой

то-то не так

И дело не в Вике. Вика для Даши лишь прикрытие. Она за этими злыми разговорами о моей школьной влюблённости и провокациями на конфликт прячется. И это она себя пытается уговорить, что у нас “хорошая” семья и что половина жизни прожита

— Я не понял… — делаю шаг к Даше. — Ну-ка, посмотри на меня, Дашуль…

Даша вскидывает подбородок и переводит на меня надменный и презрительный взгляд, в котором затаилась тёмная искра тоски и разочарования

Я растерянно моргаю

Я знаю глаза моей жены, и они стали после её долгой поездки другими, будто… будто там под низким пасмурным небом она что-то важное оставила

— Дем, — она встаёт и делает ко мне шаг, — всему своё время… Да и разве умеешь ты любить? М?

Я вглядываюсь в глаза Даши внимательнее

Они меня пугают своей решительной и злой обречённостью

Она, что, в Питере кого-то убила, блин?

— А Горошкиной нужен тот, кто умеет любить, — она пожимает плечами, — не такой, как ты

Я делаю глубокий вдох, а по спине прокатывается липкий холодок

Нужен тот, кто умеет любить

А я умею делать только больно. Я умею оскорблять и унижать. Я умею презирать и ненавидеть

А любить… Я, правда, не знаю, что это. Никто не научил и никто так и не смог рассказать, что такое любовь к женщине

— Да и тебя как ей любить? — Даша подходит ближе. — Она же… я думаю, что она однолюбка, понимаешь? Такие женщины любят раз в жизни, а свою любовь она похоронила… и как ей вновь любить? А ты ведь ей жизни не дашь из-за этой мёртвой любви, Дем. Ты это понимаешь?

Я делаю медленный выдох и выпускаю весь воздух

Да, Вика точно из тех, кто любит лишь раз в жизни. Я с Дашей согласен, и именно эта преданность одной любви Вики меня и завораживает, и очаровывает.

Она не полюбит меня, потому что это невозможно. Потому что в её жизни уже был тот мужчина, который разделил с ней молодость, рождение сына и самые важные радости семьи

А я… я просто прошлое, в котором она много плакала и боялась

— Ничего из этого не выйдет, — Даша уже стоит ко мне вплотную. — Надо жить, как жили мы раньше. Дем… Мы много лет прожили. Мы прошли испытание временем. Значит, жили правильно

Я молчу

И даже не дышу

— Мы с тобой другие, Демьян. Мы смотрим на этот мир трезво…

Почему мне сейчас кажется, что Даша говорит не только обо мне, но и о себе? Словно и у неё появились сомнения во мне, в нашем браке и нашей семье?

Только вот в чём причина? Или в ком?

— Тебе сейчас не нужны все эти эмоциональные качели с той, которая будет тебя сравнивать с покойным мужем

Меня пробивает почти физической болью. Кулаки сами по себе сжимаются в кулаки

Жестокая правда на стороне Даши, и меня начинает накрывать остервенелой злобой

Я своё время упустил

Мне не стать для Вики одним единственным

Мне не быть тем, кого она будет любить раз и навсегда. Она уже познала любовь с другим мужчиной, а я…

А я и не любил никого, кроме неё

Я резко разворачиваюсь и твёрдым решительным шагом выхожу из гостиной. Сам не замечаю, как выскакиваю на улицу и направляюсь к машине, что припаркована у навеса

— Демьян! — вслед кричит мне Даша. — Куда ты?

Я не отвечаю. Молча сажусь за руль, завожу мотор и с рыком давлю на педаль газа. Я сейчас почти в состоянии аффекта

— Демьян! — слышу возмущённый крик Даши, но он затихает позади. В зеркале заднего вида я вижу, как она стоит на крыльце, и её шёлк развевается на ветру

И еду я к Вике

Зачем?

Затем, чтобы она сама себя вытравила из моей чёрной души. Затем, чтобы я понял и принял правду этой жизни: она своё женское счастье прожила с другим человеком. Не со мной

— Демьян? Что за… — ошарашенный голос Вики вырывает меня из бешеного транса, — почти полночь. Зачем ты приехал? Что-то случилось?

Кто-то колотится в дверь. Я бегу босая, и в груди теплится глупая, отчаянная надежда: это Борис вернулся!

Проворачиваю ключи, нажимаю на ручку и распахиваю дверь

Замираю

На пороге моей скромной квартиры, в тусклом свете тусклой лампочки на лестничной клетке, стоит Демьян.

Не Борис

Молчаливый и угрюмый смотрит на меня исподлобья так, что у меня по позвоночнику пробегает колючий холодок. Его правая рука опирается о косяк, будто он едва держится на ногах, а левая сжата в кулак. Он тяжело и шумно выдыхает

— Демьян? Что за… — Мой голос срывается на испуганный шёпот. — Почти полночь. Зачем ты приехал? Что-то случилось?

Он не отвечает и продолжает смотреть на меня в упор. В его глазах, почти чёрных в полумраке, не читается ни капли привычной насмешки. Только тёмная, глухая ярость. Его ноздри напряжённо вздрагивают, а жилка на виске бьётся с бешеной частотой

Он решительно переступает порог. От неожиданности я отступаю с его пути, и глубже кутаюсь в мягкий махровый халат. Хочу хоть так защититься от незваного гостя

Запах, который Демьян приносит с собой, острее, чем обычно: терпкий мускус его одеколона и громкая горечь адреналинового пота

Демьян молча закрывает за собой дверь, а затем медленно поворачивается ко мне.

Весь его облик — мрачная, молчаливая угроза. Не снимая обуви, проходит вперёд, заставляя меня сделать ещё шаг назад, вглубь прихожей.

Властным и грубым движением он отодвигает меня с пути, когда я пытаюсь преградить ему дорогу. Его ладонь на мгновение касается моего плеча и обжигает

— Хочу посмотреть, как ты живёшь, — глухо и хрипло произносит он, не глядя на меня, и решительно шагает в сторону гостиной.

— Что это значит? Зачем? — голос мой дрожит, выдавая смятение и страх

Я растерянно смотрю ему в спину, на широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, на седые волосы на затылке и на его напряженные его лопатки

Я следую за ним в гостиную

Он проходит в центр комнаты. Останавливается, окидывает беглым взглядом мою небольшую гостиную: бежевый диван, винтажный торшер с бархатным абажуром, который я год назад отреставрировала, книжные полки, заставленные книгами.

Я вижу, как его взгляд задерживается на высокой этажерке у дивана. Там, в простых деревянных рамках, стоят мои самые дорогие снимки.

Он подходит ближе. Его лицо каменеет, когда он смотрит на фотографию с моей свадьбы с Николаем. На мне простое белое платье, в руках букет полевых ромашек. Николай — в светлом костюме, улыбается и не знает, сколько боли и страха его ждёт впереди

 Ещё одна фотография — я, Коля и пятилетний Борис на фоне осеннего парка. Листья, жёлтые и красные, кружатся над нашими головами, а мы все трое смеёмся

Демьян прищуривается, и я слышу, как он громко, со свистом, выдыхает. Воздух в комнате становится тяжелее.

Не оборачиваясь, Демьян разворачивается и выходит из гостиной

Я на мгновение теряюсь, а Демьян тем временем заходит в комнату Бориса.

Да, Борис уже вырос и даже почти не живёт со мной, но его комната будет его комнатой до того времени, пока он не подарит мне внуков.

Демьян пробегает взглядом по заправленной кровати, по книжным полками, по школьным грамотам на стене. Ноздри его раздуваются, и я чувствую, как от него волнами исходит почти физически осязаемая ненависть.

— Демьян, — шепчу я, хватая его за руку.

Кожа на его запястье горячая, пульс бьётся часто-часто под пальцами.

Он резко, с силой выдёргивает руку, задевая меня локтем. Я отшатываюсь, а он даже не смотрит на меня.

Молча выходит из комнаты Бориса и решительно направляется к моей спальне

— Демьян! — вырывается у меня отчаянно. — Да что тебе надо?!

Я вбегаю за ним в спальню. На стене — цветочные картины, которые я сама вышила гладью. В углу — мой туалетный столик с баночками крема и духами

Демьян замирает в центре спальни. Он смотрит на мою незаправленную постель. Мятое одеяло, сбитая простыня. На подушке до сих пор видна вмятина от моей головы.

Он переводит взгляд на тумбочку у кровати.

На тумбочке, в простой серебряной рамке, стоит наша с Николаем фотография. Мне тогда было двадцать пять, ему — двадцать семь. Первый отпуск. Крым. Мы стоим на скале, обнявшись, ветер развевает мои длинные волосы, а он смеётся, прижимая меня к себе. Непростительно счастливые, молодые и красивые

Демьян молча смотрит на эту фотографию около минуты. Под кожей перекатываются желваки, кулаки сжимаются и разжимаются. Он тяжело и прерывисто он дышит

Воздух с присвистом проходит сквозь стиснутые зубы. В воздухе разливается напряжение, почти осязаемое, будто между нами натянулась струна, готовая лопнуть

Он медленно разворачивается ко мне. На его лице — ни тени эмоций. Только пустое, зловещее безумие в расширенных зрачках. Он не моргает. Смотрит на меня в упор. Потом снова переводит взгляд на фотографию

Делает вдох

Выдох

Делает несколько шагов к тумбочке. Его рука взметается к рамке, и в груди всё обрывается

— Нет! — кричу я

Подскакиваю к нему, хватая его за запястье, пытаясь вырвать фотографию из его рук, но Демьян выше и сильнее.

Он легко вскидывает руку с рамкой высоко над головой, туда, где я не могу достать.

Я задираю голову, глядя на него снизу вверх. Наши глаза встречаются. В его глазах горит тихая ненависть и тёмная ревность, которая прожигает меня насквозь и от которой у меня перехватывает дыхание

— Я должен увидеть и другие фотографии, — глухо, почти беззвучно говорит он

Он мягко, но настойчиво отталкивает меня от себя, и я по инерции отступаю на шаг. Он выходит из спальни, зажав в руке нашу с Николаем фотографию

— Я тебя не понимаю! — повышаю я голос

Он возвращается в гостинуюи начинает собирать все фотографии с этажерки, с книжных полок, с подоконника.

— Зачем ты это делаешь? — мой голос срывается на шёпот.

Большие, грубые руки Демьяна небрежно раскладывают снимки на ковре. Он садится на край дивана, наклоняется и хмурится.

Потом поднимает на меня тяжёлый взгляд.

— Так надо, — угрюмо, с расстановкой, отвечает он. — И не надо сейчас со мной, Вика, спорить

Он делает паузу

— Сделай то, что я прошу, — он прищуривается. — Принеси мне… ваши и другие фотографии. Все фотографии. Без вопросов.

Я смотрю на фотографии, разложенные у моих ног на ковре, и не могу дышать

Десятки снимков. Десятки прямоугольников счастья, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Вот Вика и Николай в студенческой аудитории. Она сидит на подоконнике, свесив ноги, он стоит рядом, привалившись к стене. Она смеётся, запрокинув голову, и солнечный свет падает на её лицо, подсвечивая её профиль, а молодой Николай смотрит на неё в влюблённом восхищении

Не знаю, кто сфотографировал их, но фото вышло слишком живым для меня. Я будто на секунду сам оказался в этой аудитории

И я… люто ненавижу Николая

Я перевожу взгляд на следующий снимок. Они гуляют по осеннему парку. Листья кружатся над ними, и Вика подставляет ладони, ловя их, а Николай приобнимает её и что-то шепчет на ухо

Свадьба. Целая стопка снимков. Простая белая церковь, полевые цветы в её руках, и её глаза полные абсолютного, безоговорочного счастья. Она держит его за руку, и его пальцы переплетены с её пальцами. Она смотрит на будущего мужа снизу вверх с женским обожанием

На меня она так никогда не смотрела

В груди разрастается чёрная, липкая тяжесть. Она поднимается из желудка, заполняет лёгкие, сдавливает горло. Сжимаю кулаки

Вот снимок, где уставшая, но невероятно счастливая Вика держит на руках новорождённого Бориса. Её волосы растрёпаны, под глазами тени, но на губах расцвела беззащитная и воссторженная улыбка. Она — мама и сама не верит этому счастью

 Рядом стоит Николай. Он смотрит на сына, потом на Вику, и в его взгляде столько нежности, что я чувствую физическую боль

Я отвожу взгляд. Смотрю на ровный белый потолок. Я должен успокоиться. Делаю глубокий вдох

Эта квартира... Она пахнет её жизнью. Её прошлым. Её любовью. Этот запах проникает в лёгкие, оседает на языке, и я задыхаюсь от него.

Я перевожу взгляд на фотографию с выпускного Бориса. Он стоит в центре, в рубашке, брюках и с лентой выпускника на груди, а по бокам — Вика и Николай. Улыбка на лице Вики гордая и счастливая. А у Николая... у него бледное лицо, под глазами залегли тени, он явно похудел, но он улыбается. Я понимаю, что на этом снимке он болеет

Я сглатываю, но ком ярости не проходит. Я сглатываю снова.

Все эти улыбки… Все эти объятия… Все эти взгляды… Они настоящие. Они истинные. Они не наиграны, не выставлены напоказ, не отрепетированы для профессионального фотографа

Они живые

Я закрываю глаза на секунду, и передо мной всплывают наши с Дашей семейные фотографии. Мы стоим на фоне белоснежной яхты, в идеально сидящих костюмах, с дежурными и сдержанными улыбками.

Затем… Мы сидим за длинным столом в ресторане, уставленным хрусталём и серебром, и на нас — ни одной эмоции. Наша дочь, Алёна, смотрит в камеру с вызовом, Арсений — с лёгкой скукой. Мы выглядим идеально, богато и роскошно

Но на этих снимках нет ни капли тепла. Ни капли жизни

И я до сегодняшнего дня не видел в этом проблемы. Я, как и мой отец, считал, что для потомков должны оставаться именно такие фотографии: впечатляющие и без лишних эмоций, которые делают нас уязвимыми.

Наши семейные фотографии можно поставить в рамочку и отправить в любой журнал, который расскажет о нас как об одной из самых влиятельных семей Москвы

А фотографии Вики и Коли... они были созданы для того, чтобы помнить. Чтобы чувствовать. Чтобы возвращаться в те моменты, когда был по-настоящему счастлив

Я открываю глаза и смотрю на Вику

Она стоит у стены, скрестив руки на груди. Под глазами у неё пролегли тени усталости

Она смотрит на фотографии, разложенные у моих ног и молчит. Взгляд тёмный, тоскливый и обречённый

Она всегда будет помнить его. Она будет помнить каждую его улыбку, каждое прикосновение, каждую секунду, проведённую с ним. Она будет хранить его в своём сердце, пока оно бьётся

И даже если предположить невероятное, что мы можем быть вместе, то она будет сравнивать меня с ним. Мои слова — с его словами. Мои прикосновения — с его прикосновениями. Мою любовь — с его любовью

И я проиграю. Нет, я уже проиграл

Я проиграл её в тот момент, когда они много лет назад встретились. Когда она посмотрела на него теми глазами, которыми она никогда не смотрела на меня. Когда она улыбнулась ему

Я поднимаюсь на ноги. Перешагиваю через фотографии и двигаюсь к окну. Прижимаю ладони к голове, запрокидываю лицо к потолку и медленно выдыхаю. Воздух выходит из лёгких с хрипом

Я хотел увидеть, что она была счастлива с другим, и я увидел. Теперь я должен это осознать, принять и вытравить все сомнения о моем браке, все мысли о Вике, все надежды

Но я не могу

Я начинаю расхаживать по комнате от стены к стене. Я хожу туда-сюда, туда-сюда, и каждый шаг отдаётся болью в груди.

Я кидаю взгляд на Вику

Она аккуратно садится на ковёр, подгибая ноги под себя, и начинает осторожно собирать фотографии. Она поднимает один снимок, на котором Николай держит на руках годовалого Бориса. Он улыбается, глядя на сына. Я замечаю, как руки Вики дрожат.

Вика проводит пальцами по его лицу на фотографии. Её прикосновение невесомое и ласковое. Она смахивает с века выступившую слезу

И в этот момент из меня вырывается рык

Чистая, дикая, первобытная ярость поднимается из глубины моего существа. Она заливает каждую клетку, каждый нерв, каждую мышцу. Я больше не контролирую себя.

Я — чёрная, разрушительная энергия, которая даже не помнит своего имени

Я хватаю этажерку. Я даже не замечаю его веса. С диким, гортанным криком я отшвыриваю его в сторону. Он пролетает через всю комнату, врезается в стену с оглушительным грохотом. Милые, фарфоровые кошечки, которые стояли на верхней полке, падают и разбиваются. Их головки откатываются в разные стороны. Декоративные вазочки разлетаются на тысячи осколков

Но мне этого мало

Я завожу руку назад и со всей дури бью кулаком в стену.

Кисть хрустит. Острая, пронзительная боль пронизывает всю руку от запястья до плеча. Я чувствую, как под кожей что-то смещается, и горячая, липкая кровь начинает сочиться между пальцами.

Но боль не унимает ярость. Она только подпитывает её.

Вика замирает. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а затем она резко вскакивает на ноги. Откладывает фотографии на край дивана. И делает решительный шаг ко мне

Я вскидываю в её сторону руку. Ладонь раскрыта, пальцы растопырены. Кровь стекает по запястью, капает на пол, оставляя тёмные пятна на светлом ковре

— Лучше не подходи, Вика, — глухо предупреждаю я. — А то я тебя прибью

Она останавливается

Если она сейчас кинется на меня, я не смогу себя контролировать. Я действительно могу убить её. Может быть, когда я прикончу её, то мне полегчает?

Но Вика моргает один раз, и делает ещё один шаг в мою сторону. Она смотрит мне прямо в глаза и зло шепчет:

— Чокнутый придурок. Как же ты меня достал.

Меня напугали не угрозы Демьяна, что он меня сейчас убьет. Меня напугала кровь и хруст, с которым он ударил в стену

— Вика…

Я его не боюсь. Он — глупый злой мальчишка, который ревнует, а ревность для Демьяна самая страшная эмоция

— Дай я посмотрю твою руку, — делаю шаг к Демьяну

Демьян с угрозой щурится на меня, встряхивает ушибленной кистью. Несколько капель крови падает на ковер

Едва заметно морщится

— Без тебя справлюсь, — угрюмо заявляет он

Он, глядя мне в глаза, осторожно ощупывает окровавленные костяшки. Они стремительно опухают, а пальцы будто неестественно вывернуты из своих суставов

Демьян дышит тяжело и прерывисто

— Тебе надо в больницу… — сердито заявляю

— Не надо

Здоровой рукой он срывает с кресла тонкий плед и обматывает им ладонь, чтобы пальцы не скользили от налипшей крови. Затем через ткань аккуратно, но намертво обхватывает выбитый указательный палец

— Демьян, ты совсем дурак…

Я не успеваю договорить

На выдохе, сквозь плотно сжатые зубы, он резко и мощно дергает палец на себя и вниз. Я вскрикиваю от глухого, сочного щелчка

Прижимаю ладони ко рту, оцепенев от неожиданности

Лицо Демьяна на секунду бледнеет, на лбу мгновенно выступает холодный пот. Не спуская с меня потемневшего взгляда, он перехватывает тканью средний палец. Еще один громкий щелчок. Затем — безымянный

Мое дыхание перехватывает. Я не могу пошевелиться

Бледный Демьян обессиленно отбрасывает плед на пол:

— Хватит истерить, Вика

Но на шумном, рваном выдохе его внезапно ведет в сторону. Огромное тело теряет контроль от болевого шока

Я мгновенно оживаю и кидаюсь к нему. Ныряю плечом под его подмышку, крепко приобнимаю за пояс, удерживая изо всех сил, и не даю рухнуть. Демьян наваливается на меня всей своей тяжестью, его дыхание обжигает мне висок

Я поднимаю взгляд

— Зачем ты так с собой? — спрашиваю я

Он такой горячий сейчас, будто у него температура под сорок, а взгляд — расфокусированный. Он делает хриплый вдох, находит опору и крепко встаёт на ноги, но я не тороплюсь отстраняться от него

Вдыхаю его терпкий запах адреналинового пота

— Затем, что так надо, — глухо отвечает Демьян

— Кому надо? — спрашиваю. — Кому надо, чтобы тебе было больно?

Я чувствую, как по его телу пробегает сильная дрожь. Взгляд темнеет. Зрачки расширяются, дыхание опять становится поверхностным

— Мне надо… — отвечает Демьян

— Но может быть всё иначе, — хмурюсь я

— Поздно, — отвечает он и дёргается в сторону от меня

Я не понимаю, почему Демьян сейчас говорит, что опоздал, но я знаю, что сейчас нельзя его отпускать. Знаю это женскими инстинктами, чутьем и сердцем

Приобнимаю его у поясницы крепче и не позволяю сбежать. Мы смотрим друг на друга с вызовом около минуты, и он мрачно заявляет:

— Ты даже не понимаешь, что ты сейчас со мной делаешь

— Вот и расскажешь, — я наконец выныриваю из-под его руки, подхватываю за локоть и тяну за собой

Осторожно переступаю через разбитых котят и осколки и решительно тяну Демьяна за собой

Я веду его на кухню. Крепко держу под локоть

— А теперь садись, — я толкаю его к кухонному столу

Стою на его пути, зло подбоченившись

Он стоит и не слушается. Я прищуриваюсь и рявкаю:

— Быстро сел, засранец!

Вот теперь слушается. Удивлённо моргает, отступает и медленно опускает пятую точку на стул у стены

Я прохожу вперёд. Лезу в верхние ящики и достаю белый пластиковый ящик. Это моя аптечка

Строго оглядываюсь на Демьяна. Сидит и на меня смотрит. Достаю пузырек с хлоргексидином и ватные диски

Возвращаюсь к Демьяну, придвигаю к нему стул. Осторожно беру его ушибленную руку и кладу на столешницу. Кисть у разбитых костяшек опухла и начинает багроветь

Откручиваю у бутылька крышечку

Когда подношу бутылочку к руке Демьяна, он вздрагивает

— Спокойно, — тихо говорю я, — больно не будет

Поливаю разбитые костяшки, а затем осторожно ватными дисками стираю с кожи кровь

Демьян сглатывает, и я откладываю окровавленные диски в сторону. Демьян предпринимает попытку встать, но я командую:

— Сидеть

Демьян ошарашенно моргает и возмущенно спрашивает:

— Я тебе собака, что ли?

— Да я бы в жизни такую бешеную собаку в дом не пустила, — с наигранной злостью отвечаю я и встаю

В нижнем ящике у духовки я нахожу чистое вафельное полотенце, а затем лезу в морозилку. Достаю пакет с замороженным горошком. Заматываю его в полотенце

Сажусь напротив Демьяна и аккуратно прижимаю ледяной кулек к ладони Демьяна. Вдыхаю:

— А у меня были планы сегодня выспаться

— И тебе бы, конечно, приснился твой Коленька, да?

— Может быть, — пожимаю плечами. — А может, ничего бы не приснилось. Тут не угадаешь. Я же не могу себе сны заказывать

Демьян замолкает, смотрит в сторону окна, за которым разлилась ночная чернота, и ноздри зло раздувает

— А может, — я делаю паузу и заканчиваю шёпотом, — ты бы и приснился. Если говорить про количество снов, в которых ты или Николай снится, ты выигрываешь

Демьян вздрагивает и переводит на меня угрюмый взгляд:

— Ты ему рассказывала обо мне? — вдруг спрашивает Демьян

Я молчу несколько секунд. Поправляю пакет с горошком на ладони Демьяна и качаю головой, глядя ему в глаза:

— Нет. Зачем мужчине знать, что кто-то в прошлом обижал его жену?

— Он бы пожалел тебя

— Меня не жалеть надо было, Демьян, — взгляда не отвожу, — а любить

— И он любил? — раздраженно уточняет

— Да, и обещал, что будет там ждать меня, — киваю на потолок

— Вот как… — Демьян раздувает ноздри сильнее, а зрачки становятся еще шире от новой порции боли и ревности

— Правда, потом добавил, что мне надо опять выйти замуж, — зеваю и клоню голову набок, — конечно, это добавило бы проблем в нашем послесмертии, но он был бы готов познакомиться и с моим вторым мужем.

— Он серьёзно это с тобой обсуждал? — Демьян вскидывает бровь

— Да, — киваю. — Он даже рассуждал, что вот он сидит на облачке, а я к нему плыву такая красивая, а за мной второй муж… Да, так и сказал: сложится очень неловкая ситуация

— Я бы после такого умирать передумал на месте твоего мужа, — Демьян резко подаётся ко мне, — чтобы ты ещё раз замуж вышла… и кого-то полюбила?

Я понимаю, подтаявший пакет с горошком переворачиваю. Внимательно оглядываю кисть Демьяна. Отёк будет, конечно, но всё не так страшно. Прикладываю пакет обратно. Демьян шипит от боли

— И я вот тоже решила, что это будет неправильно, если я опять смогу полюбить мужчину, — признаюсь я. — Неправильно и неприлично

От моего признания во рту становится горько

Не хотела никого любить после Николая, но… у моего сердца другие планы. Я же не просто так не отпускаю Демьяна в ночь одного

Не просто так мне страшно за его руку

И не просто так я всё чаще и чаще о нём думаю. И не просто так я перестала его бояться

Не просто так я хочу донести до него, что не надо себе делать больно, ведь можно жить иначе

Демьян стискивает челюсти, прищуривается и шумно выдыхает, мрачно вглядываясь в мои глаза

— Видишь, — я улыбаюсь, — в этом у нас с тобой одинаковое мнение. Удивительно

— Какая же ты стерва, Вика, — хрипло говорит Демьян, не спуская с меня взгляда

— Да это только с тобой я такая, — хмурюсь. — Когда надо молчать, говорю и не могу остановиться. Ты сам меня провоцируешь. Если бы ты сейчас молчал, то и я бы молчала

— Ладно, давай молчать, — зло отрезает Демьян

И мы замолкаем. Я даже успеваю достать из морозилки пакет с замороженной вишней, которую прикладываю к ладони Демьяна вместо горошка

— Я знаю, как можно было разрешить неловкую ситуацию с Николаем на облачке и с твоим вторым мужем, — Демьян хмыкает

— И как же?

— Тебе просто надо выбрать того, кто отправится не в Рай на мягкие облачка, а в Ад на горячие угольки, — Демьян самодовольно улыбается. — И никаких проблем

— Неплохо, — подаюсь я вперед и внимательно вглядываюсь в глаза Демьяна, — но я же не позволю ему отправиться в Ад. Ведь если я люблю, то я не хочу, чтобы моему любимому было больно и плохо

Опять замолкаем. Наши лица очень близко друг к другу

— Вика, — шепчет Демьян, — вот сейчас ты реально сама виновата

Я не успеваю спросить, в чём я виновата, потому что Демьян резко дёргается в мою сторону. Здоровой рукой скидывает мои очки с кончика носа себе на колени и…

Целует меня.

Его губы касаются моих

Мир перестаёт существовать

Сейчас для меня есть только Демьян. Только его горячие, сухие губы с трещинками. Они накрывают мои, и я забываю, как дышать. В моей груди что-то обрывается, падает в пропасть и взрывается

Его здоровая рука скользит по моей шее, пальцы вплетаются в волосы на затылке, и я чувствую, как он притягивает меня ближе, сильнее, требовательнее. Вторая рука дёргается под пакетом подтаявшей вишни. Ему больно, но он не отстраняется

И я не отстраняюсь

Но я должна… Должна закричать, ударить, выбежать из кухни, спрятаться в ванной и запереться. Должна вспомнить, кто он. Вспомнить все пощёчины, все плевки, все унижения, все слёзы, которые я пролила из-за него. Вспомнить, как он смотрел на меня в школьном коридоре, когда другие одноклассники смеялись надо мной и обзывались

Но я не могу. Этого прошлого сейчас для меня не существует

Его язык скользит по нижней губе, и приоткрываю рот. Я не могу иначе. Моё тело не слушается меня. Моё сердце не слушается

Губы Демьяна становятся мягче, настойчивее. Вкус его рта — горький, тёплый, мужской.

Когда его язык касается моего, по позвоночнику прокатывается такая мощная волна, что меня покачивает во времени и пространстве.

Я упираюсь ладонями в его грудь, чтобы найти в этом взрыве точку опоры

Не отталкиваю

Его сердце бешено бьётся под моими пальцами. И я окончательно тону в этом поцелуе, как в тёмной, глубокой воде.

Все звуки исчезают.

Остаются только его губы. Его руки. Его дыхание, такое же сбитое, как моё

Я закрываю глаза

И в этой темноте, в этом вакууме, где нет ничего, кроме Демьяна, я чувствую, как из моего сердца уходит что-то тяжёлое. Меня покидает Николай. Его измученный образ перед смертью. Меня оставляет тоска по нему

Я не думаю о нём. Не вижу его лица. Не чувствую вины

Впервые за долгие годы я здесь в настоящем. В эту секунду. С Демьяном

И это так сладко и так горько одновременно, что у меня текут слёзы

Очки соскальзывают с колен Демьяна и с глухим стуком падают на пол

Звук вырывает меня из этого транса

Я дёргаюсь всем телом, будто меня ударило током. В панике сильнее прижимаю к руке Демьяна пакет с замороженной вишней. Слишком сильно. Он шипит сквозь зубы, и я наконец отстраняюсь

Между нашими губами тянется тонкая, прозрачная ниточка слюны, которая обрывается, когда я отворачиваюсь. Я не могу смотреть на Демьяна. Не могу дышать. Не могу понять, что только что произошло

Он дышит тяжело, хрипло. Воздух со свистом входит и выходит из его лёгких

Я опускаю глаза вниз, вижу очки на полу. Резко наклоняюсь, подхватываю их дрожащими пальцами. Надеваю. Поправляю дужки, прижимая их к вискам, словно они могут меня защитить от него. От себя. От того, что произошло между нами

Меня поцеловал Соколов Демьян

Тот, кто плевал мне в лицо

Тот, кто давал мне пощёчины

Тот, кто заставлял меня плакать и бояться

Я целовала его, и мне это нравилось. Я поднимаю на него взгляд

Поднимаюсь на ноги и отступаю к раковине.

Он сидит на стуле. Смотрит на меня мрачно, угрюмо, исподлобья. Его тёмные, почти чёрные глаза не отрываются от моего лица. Он медленно, осторожно, убирает с руки пакет с вишней. Смотрит на опухшую ладонь. Сжимает пальцы в кулак, стискивает зубы от боли, шумно выдыхает через нос, а затем расслабляет кисть

А я всё смотрю и едва дышу

Я бы не удивилась, если бы он сегодня меня убил. Честно. Это было в его стиле, но он… поцеловал меня!

И я ответила ему. Я ответила так, будто ждала этого поцелуя годами. Будто всё это время, все эти тридцать лет, я только и делала, что готовилась к этому моменту

Я закрываю рот ладонью. Рука дрожит. Губы горят от его прикосновения, и немного припухли

— Может, теперь отпустит? — вдруг спрашивает Демьян

Его голос хриплый, сломанный, словно он не говорил несколько дней. Он переводит на меня взгляд, и я вижу в нём ту же растерянность, что чувствую в себе

— Ты о чём? — мой голос тоже чужой. Сиплый и дрожащий

Он поправляет манжету рубашки на травмированной руке

— Я же закрыл подростковый гештальт, — говорит он, и в его голосе вновь появляется привычная насмешливая интонация. Только сейчас она какая-то неуверенная. Словно он проверяет себя. — Хулиган Соколов поцеловал отличницу Горошкину… Теперь же по логике должно отпустить? Так же говорят психологи?

Оказывается, хулиганы умеют хорошо целоваться

Оказывается, хулиганы умеют быть нежными. Оказывается, у них дрожат руки, когда они касаются тебя. Оказывается, у них сбивается дыхание при поцелуе

Лучше бы он меня прибил

Честное слово, лучше бы прибил

После такого я не смогу ночами спать. Я буду лежать в этой постели, где когда-то спала с Николаем, и думать о поцелуе Демьяна. О том, как его язык скользнул по моей нижней губе. О том, как его пальцы сжимали мои волосы.

Сначала он мурлыкает

Потом он целует

А дальше что?

Замуж возьмёт и стану я Соколовой?

Демьян поднимается на ноги. Стул скрипит, отъезжая назад. Он похрустывает шейными позвонками, разминая шею, распрямляет широкие плечи. На секунду задерживается у стола

— Не подходи ко мне, — прошу я

Голос звучит совсем неубедительно

Я знаю, что если он сейчас ослушается, если подойдёт, если решит, что между нами должна случиться ещё более тесная близость, то я не смогу ему сопротивляться. Я не захочу

— Произошло то, чего я тогда хотел, — Демьян приглаживает ладонью седые волосы на затылке. — Ты в меня влюбилась, Вика

Я не спорю

Потому что это правда

Я могла только по любви позволить этому мерзавцу меня поцеловать. Только по любви я могла не оттолкнуть его, не ударить, не закричать. Только по любви я могла забыть на несколько бесконечных секунд о том, кем он был для меня все эти годы. Только по любви к другом я могла отпустить сегодня Николая.

— Поэтому я должен потерять интерес, — Демьян пожимает плечами и Разворачивается и выходит из кухни

Я моргаю

— А если не отпустит? — с вызовом спрашиваю я

Голос звучит громче, чем я планировала. Следую за ним в прихожую

Демьян замирает у входной двери и оглядывается через плечо. В прихожей тусклый свет падает на его лицо, и я вижу, как его губы медленно растягиваются в хищной и по-дьявольски опасной улыбке

— Тогда ты серьёзно встряла, Викуль, — прищуривается он. — Молись, чтобы меня отпустило

И он уходит

Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. Шаги стихают на лестничной клетке. А я я возвращаюсь на кухню

Губы горят

Язык помнит его терпкий вкус

В груди колотится сердце так сильно, что я слышу его стук в ушах

Я подхожу к окну. Смотрю вниз, на пустой двор. Через минуту из подъезда выходит Демьян. Он останавливается у своей машины. Задирает голову, смотрит на моё окно

Я знаю, что он видит меня. Знаю, что он ждёт

Я делаю шаг назад и прячусь за шторой. Сегодня я уже не усну.

Я и Борис сидим на высокой кушетке в кабинете Виталия Игоревича. В кабинете резко пахнет антисептиком: Борис уже несколько раз чихал

Где-то за стеной тихо гудит кондиционер, и этот ровный, монотонный звук начинает раздражать

Борис кидает на меня подозрительный взгляд. Игнорирую, смотрю перед собой на беленую стену с плакатом анатомией кровеносной системы человека. Потом он снова отворачивается и утыкается взглядом в пол. Молчим

Я кошусь на наручные часы. Виталий Игоревич что-то задерживается. Нервно одергиваю манжету рубашки и провожу ладонью по волосам, приглаживая их назад, а через секунду — взъерошиваю. Снова приглаживаю, уже двумя ладонями

— Какой-то ты сегодня странный, — Борис разворачивается ко мне, настороженно и любопытно щурится

— Обычный я, — пожимаю плечами. Расстегиваю верхние пуговицы на вороте рубашки, делаю глубокий вдох. — Отстань

На выдохе я вспоминаю вкус Виктории

Губы — мягкие, теплые, чуть солоноватые. Я чувствую это снова — то, как её язык встретился с моим, робко, неуверенно, а потом сдался. Как она выдохнула в мой рот, и этот выдох был теплым, дрожащим, полным удивления

Я вспоминаю её запах. Её кожа пахла кремом с ромашкой и чем-то сладким, домашним. Пряди волос, когда я запустил в них пальцы, были мягкими и шелковистыми. А как она замерла на секунду, когда я коснулся её губ. А потом..

Потом она ответила

Я закрываю глаза на мгновение, позволяя себе утонуть в этом воспоминании. Её руки на моей груди. Её частое дыхание

— У тебя что-то случилось? — Борис не отстаёт

Я поворачиваю к нему лицо. Медленно, прищуриваюсь. Молчу около минуты, просто смотрю на него, на эти карие глаза, в которых сейчас смесь тревоги и любопытства. Потом говорю:

— Твоя мама в меня влюбилась. Вот что случилось

И снова смотрю вперед, на стену с плакатом. Слышу, как Борис задерживает дыхание

— Чего? — тянет он удивлённо. Потом издаёт короткий смешок. — Какой бред. Вот тоже придумаешь

Я молчу. Потому что внутри меня снова — Вика. Её губы. Её сбитое дыхание. Её растерянный и испуганный взгляд

Я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются в мечтательной и глупой улыбке. Я резко прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы отрезвить себя

Опять взъерошиваю волосы, потом приглаживаю

Нет. Меня должно отпустить

Я же получил то, что хотел тридцать лет назад. Теперь я должен чувствовать мужское эгоистичное самодовольство и торжество над тем, что эта женщина, наконец, признала своё поражение передо мной, сдалась и позволила себе быть уязвимой в моих руках

Я не должен мечтательно улыбаться и вспоминать каждую деталь того поцелуя

Но меня не отпускает

Я вспоминаю тот момент, когда мой язык коснулся её языка…

— Так подожди, — Борис вырывает меня из воспоминаний. — Ты что, не шутишь?

Он прищуривается, наклоняется ко мне, дёргает за плечо

— Ты хочешь сказать, что моя мама и ты… Втсречаетесь? Или что?

— Я жду, когда меня отпустит, — отмахиваюсь я и хмурюсь на него

Синяк на его лице за эти полторы недели почти сошёл. Остались только едва заметные желтоватые разводы на скуле и щеке. Он выглядит почти здоровым. Почти

— Что значит «отпустит»? — Борис приподнимает бровь

— Пока не отпускает, — вздыхаю я

— То есть... — он делает паузу, бровь ползёт выше, — мама больше не плачет по ночам из-за отца?

Он удивлённо моргает, и в его глазах вспыхивает тёплое и сыновье облегчение

— То есть она наконец-таки... отгоревала?

— А ты сам отгоревал? — хмурюсь я

Борис отворачивается. Смотрит на стену. Пожимает плечами. Тишина затягивается на несколько секунд

— В эти недели, в эти дни, мне как-то легче, — говорит он тихо. — Может, виноват твой сумасшедший отец, который эти дни мне мозги ел чайной ложечкой и сводил с ума. Но... мне явно стало проще

— Значит, поживёшь с моим отцом ещё недельки две, — усмехаюсь я. — Обо всём забудешь

— Нет! — испуганно охает Борис. — Я больше не выдержу с ним!

Он смотрит на меня с широко распахнутыми глазами, и я вижу в них искренний ужас. Он выглядит сейчас по-детски мило

Дверь в кабинет открывается

Виталий Игоревич входит деловито, энергично. Его белый халат шелестит при каждом движении, лысина блестит под люминесцентными лампами. Он проходит к своему столу, садится в скрипучее кресло. Откладывает в сторону папку, которую держал в руках. Медленно, с расстановкой, разворачивается к нам

В кабинете повисает напряжённая тишина. Борис рядом со мной почти не дышит

— С какой новости начать? — спрашивает Виталий Игоревич. — С плохой или хорошей?

На его лице — ни тени эмоций

— С плохой, — Борис хмурится

— Миелоидный лейкоз с мутацией в гене дэ-дэ-икс сорок один, — Виталий Игоревич вздыхает. — И эта дрянь тебе от папули досталась

Он делает паузу. Я чувствую, как у меня внутри всё холодеет

— Стандартная химия — не наш вариант, — продолжает доктор. — Ситуацию на время затянем, конечно, но лишь на время. Рецидив бахнет со стопроцентной вероятностью и бахнет так, что мы больше ничего не сможем сделать

— А теперь давай хорошую, — цежу я сквозь зубы

— Я не закончил, — Виталий Игоревич недовольно цыкает. — Нам нужна будет высокодозная химия с последующей пересадкой костного мозга. Если без лишних терминов и подробностей: мы проведем жесткое кондиционирование. То есть полностью выжгем твой дефектный костный мозг вместе со всеми раковыми и здоровыми клетками. А потом засеем новый

Он смотрит на Бориса поверх очков

— Сразу скажу: охренеть как паршиво тебе будет. Но это единственный шанс

— Ясно, — бледный Борис кивает

Я вижу, как его пальцы сжимаются на коленях. Бледнеет еще сильнее

— Ты вообще должен спасибо сказать тем, кто тебя вовремя отметелил, — Виталий Игоревич приглаживает усы. — У твоего отца… не было такого шанса и времени.

— Спасибо, — Борис разворачивается ко мне и пытается выдавить улыбку

Это жалкая попытка пошутить, но я вижу в его глазах благодарность. И благодарность даже не за то, что я его побил, а за то, что рядом. За то, что не позволяю сбежать и в страхе спрятаться. И мне от этой благодарности неловко

— Всегда пожалуйста, — нервно отвечаю я и зло смотрю на доктора, который, кажется, ловит кайф от того, как тянет резину. — Так хорошая новость какая?

Виталий Игоревич медленно, с достоинством, улыбается

— Донор, — говорит он. — Парень, ты реально везунчик. В Национальном регистре есть твой полный генетический близнец

Борис медленно выдыхает. Я вижу, как его плечи опускаются, как из него выходит напряжение, которое он держал все эти дни. Он покачивается в сторону, и я мгновенно приобнимаю его за плечи, встряхиваю:

— Не распускай нюни. Ты мужик или кто?

И сам чувствую, как внутри меня разливается теплое облегчение и радость

Сын Горошкиной не умрёт

— Я позвонил донору, — Виталий Игоревич спокоен и отстранён. — Она сегодня приехала на дополнительные анализы. Вы, конечно, не должны видеться и знать друг друга..

— Я бы хотел знать, кто... — Борис замолкает и тяжело сглатывает

— Она должна сейчас зайти и подписать у меня согласие... — Виталий Игоревич встаёт из-за стола. — Зачем ей ждать, верно? Пусть зайдёт и подпишет

Доктор выходит из кабинета. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком

Я поворачиваюсь к Борису. По-отцовски, как умею, встряхиваю его за плечи и шепчу:

— Жить будешь, Бориска-Барбариска

Он смотрит на меня. Он пытается улыбнуться, но губы дрожат

Дверь открывается

Возвращается Виталий Игоревич. И за ним, в кабинет, уверенным и мягким шагом, входит..

Моя дочь

Моя Алёнка.

— А ты на меня не наезжай! — Алёна огрызается

Её глаза вспыхивают тем самым непокорным огнём, который я всегда в ней любил и ненавидел одновременно

— Сам сначала объясни, что тебя связывает с ним?!

Она указывает на Бориса, который стоит у стены и выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол. Она раздувает ноздри и дышит поверхностно. Теряет контроль над эмоциями

— Со мной-то понятно! А вот с тобой, папа, нифига непонятно! Это, что, мой брат? Ты на стороне мне брательника заделал? — она повышает голос. — Я, конечно, понимаю, что у вас с мамой семья по сделке, но такое… — она замолкает, хватает ртом воздух, и её голос срывается на визг, — такое даже для тебя низко!

— А ну, не смей орать на меня! — рявкаю я, и по моим венам разливается знакомая, горячая ярость

Я делаю шаг к дочери, но мои ноги будто наливаются свинцом. Виталий Игоревич даже не поднимает глаз от экрана монитора, только поправляет очки на переносице и равнодушно щёлкает мышкой

— Я не его сын! — вдруг вклинивается Борис между мной и Алёной

Он делает шаг вперёд, заслоняя меня своим худым, но упрямым телом, и я ошарашенно смотрю ему в спину. Плечи у него напряжены

— Я… эм… — он оборачивается на меня, и в его глазах мелькает растерянность, а затем он снова смотрит на Алёну, — он возится со мной из-за чувства вины перед моей матерью

Алёна замирает. Её рука медленно опускается, и я вижу, как в её серых глазах, таких же холодных, как у Даши, мелькает удивление

— Чего? — переспрашивает она, и её голос теряет агрессивную остроту

— А ещё, похоже, он в неё так и остался влюблён со времён школы…

Она медленно моргает, а затем её взгляд становится острым, почти пронзительным:

— То есть ты сын той, кто играла для нашего чокнутого деда не менее чокнутую бабушку?

— Да

Я выдыхаю со свистом. Отворачиваюсь к окну, за которым раскинулся серый, пасмурный день. Небо затянуто плотными облаками, которые, кажется, вот-вот прольются дождём.

Я закрываю лицо рукой. Пытаюсь через дыхание успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух входит в лёгкие с трудом, будто я пытаюсь дышать через ватное одеяло

— Я сам мало, что понимаю, — голос Бориса звучит глухо, — мама мне мало, что рассказывала. Я только от твоего деда немного понял, что твой папа был в школе говнюком, который изводил мою маму

— Будто сейчас он не говнюк! — фыркает Алёнка, но в её голосе уже нет той злой насмешки, только усталость

— Папа, посмотри на меня!

Я опускаю руку и поворачиваюсь к ней

— Других доноров нет? — спрашиваю я, косясь на Виталия Игоревича

Доктор только пожимает плечами, не отрываясь от экрана:

— Нет.

— Насколько это опасно?

— Жить вообще опасно, — он щёлкает мышкой и что-то отмечает в файле. — Даже пить воду опасно. Можно поперхнуться и умереть

— Я буду донором! — громко и упрямо заявляет Алёнка. — Я твоего разрешения не спрашивала!

Перевожу на неё рассерженный взгляд. Короткая мальчишеская стрижка, тонкие руки, которые она скрестила на груди, красные пятна, выступившие на её щеках. Я вижу, как её глаза блестят от подступивших слёз, но она держится, не отводит взгляда

— Вот это страсти, — хмыкает Виталий Игоревич, и я слышу, как его пальцы стучат по клавиатуре. — И вот раньше я не верил в судьбу, а теперь… Какая запутанная паутина судьбы, — он смотрит на меня из-под очков, и в его глазах мелькает что-то похожее на любопытство. — Хоть иди и покупай лотерейный билет.

Борис медленно отступает к стене, не спуская с меня и моей дочери настороженного взгляда

— Стану частью твоего искупления, — Алёнка подходит ко мне, и на её губах появляется издёвка, но я вижу, как дрожит её подбородок, — как символично, папа, да?

Я стискиваю зубы так, что челюсти начинают ныть. Внутри меня всё переворачивается. Я смотрю на неё, на свою дочь, и впервые за многие годы вижу в ней не просто упрямую девчонку, а человека, который сейчас делает очень важный выбор.

Я не ожидал, что донором станет моя дочь, и та часть меня, которая всегда жила по принципу «каждый сам за себя», восстаёт против этого. Я не хочу, чтобы она рисковала. Не хочу, чтобы она отдавала часть себя чужому человеку

Но другая часть меня, та, что проснулась после того поцелуя с Викой, гордится ею до боли в груди, до слёз, которые подступают к моим глазам

— А… Виктория знает о происходящем? — Алёнка поднимает на меня глаза

— Я решил, что ей не надо ничего знать до определённого момента, — отвечаю я и мой голос звучит хрипло, будто я не говорил несколько дней

— Почему? — она не отводит взгляда

Я молчу. Потому что не могу признаться ей, что побоялся отчаяния Вики. Побоялся её слёз, её криков, её боли. Я не хотел, чтобы она снова проживала тот ужас, который пережила, когда умирал её муж. Я не хотел быть тем, кто приносит ей эту весть

— Боже мой, ты и правда её любишь, — Алёнка переходит на шёпот, и она ошарашенно отступает на шаг, будто я ударил её

— Ну, это ещё не факт, — пытаюсь я ухмыльнуться, вернуть себе ту самую маску надменности и презрения, которая всегда была моей защитой. — Давай-ка ты свои романтические глупости оставишь при себе

Но Алёнка не слушает. Она раздувает ноздри на выдохе и вдруг заявляет:

— А может вам с мамой всё-таки пора разойтись?!

Борис стоит в сторонке, бледный и растерянный. Виталий Игоревич не обращает на нас внимания, только продолжает изучать какие-то цифры на экране, подперев щёку кулаком, и он в своей сосредоточеености немного сопит

— Подожди, — говорю я, недоуменно глядя на дочь, — то есть ты за то, чтобы мы с мамой развелись?

— Ну уж точно не за то, как вы жили и живёте! — её голос срывается на крик, и в этом крике я слышу не только гнев, но и отчаяние

— Хорошо мы жили! — я тоже повышаю голос. — Не выдумывай!

— Правда?! — Алёнка бросается ко мне, и я не успеваю среагировать, как она толкает меня в грудь.

Я ошарашенно отступаю к окну. Глаза моей дочери полны слёз, и она замахивается снова. Вновь бьёт меня в грудь, и этот удар отдаётся в рёбрах болью

— Так хорошо жили, что мне тошно вспоминать?! — она опять бьёт меня в грудь, и я не отстраняюсь, не перехватываю её руки. Я просто стою и смотрю на неё. — Пока нормальные семьи вместе отдыхали, смотрели фильмы, играли в настолки, ходили на прогулки, вместе катались в походы, вместе спали, когда была гроза… — она сглатывает, и я вижу, как её горло сжимается от сдерживаемого крика, — то мы… мы…. мы… — её голос ломается, и она шумно выдыхает, глядя на меня с яростью, которая смешивается с горем, — никаких домашних посиделок у нас с вами не было. Никогда. Мы никогда не сидели на диване в обнимку и не смотрели какую-нибудь комедию

— Я не люблю комедии, — отвечаю я растерянно, и мой голос звучит глупо и нелепо даже для меня самого

— Да хоть ужастик! — взвизгивает она. — Все наши отпуска совместные были пустыми. Мама отдельно с такими же как она у бассейна, ты в баре на других баб смотришь, а мы с Арсом с нянями тусовались!

— Прекрати истерику, — говорю я, но мой голос дрожит

Я должен взять себя в руки! Должен заткнуть Алёнку! она не имеет права говорить со мной в таком тоне!

— У меня не было нормального детства, — Алёнка прищуривается. — Я не знала, что такое нормальные мама и папа, и очень удивлялась, когда мои друзья рассказывали про своих родителей. Прикинь, маленькие дети просыпаются от кошмаров и бегут к родителям под одеяло! Представляешь, папа! А бывает так, что родители вместе успокаивают дочь или сына. Вместе обнимают его, говорят как любят его и друг друга…

Я отворачиваюсь к окну. Я смотрю на серое небо и чувствую, как воздух застревает в лёгких. Вдох. Выдох. Вдох

— А когда ребёнок болеет, то мама и папа рядом, — Алёнка всхлипывает, и она сглатывает, пытаясь успокоиться. — А у нас что было, папа? Ничего. Вы пустые, папа! — она замолкает на секунду, а затем её голос становится тихим, дрожащим, почти беспомощным: — а теперь я вижу другого отца. Оказывается… оказывается в нём что-то есть… Так, может, и у мамы тоже что-то есть, но не рядом с тобой? А?

Я хочу огрызнуться, хочу накричать на неё, сказать, что она ничего не понимает, что мы жили так, как должны были жить, но воздух застревает в горле, и я чувствую, как в груди начинает давить. Я закрываю лицо трясущейся рукой и слышу, как с губ срывается короткий, прерывистый выдох

— Блин, — подаёт голос Борис, — как у вас всё стрёмно

— Ещё как стрёмно! — Алёнка шмыгает в ответ, и она в гневе обращается к Борису. — Вот у тебя, похоже, всё иначе было, да?

— Всё по-другому, — тихо отвечает тот. — Я тот, кто бегал к родителям под одеяло по ночам. И тот, с кем смотрели тупые мультики и комедии. Мама готовила попкорн, папа свой особенный домашний лимонад…

— Бесишь! — Алёнка тихо цедит сквозь зубы, но в её голосе слышу не злость, а зависть и тоску

— Прости, — ещё тише говорит Борис

— Дайте я уже подпишу это согласие и пойду, — мрачно говорит моя дочь, и я чувствую, как меня отпускает напряжение, сменяясь тупой болью в груди

— Вот, пожалуйста, — голос Виталия Игоревича звучит спокойно и отстранённо.

Я слышу, как шуршит бумага, и медленно опускаю руку. Поворачиваюсь. Алёнка сидит у стола Виталия Игоревича, склонившись над листом, и её ручка быстро скользит по бумаге. Её короткая мальчишеская стрижка топорщится на затылке

Ей плечи дрожат, и она сжимает зубы, чтобы не разрыдаться. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой в этом стерильно-белом кабинете, среди гор бумаг. Её щёки красные от слёз, ресницы слиплись… Я никогда не видел её такой

— Так ты в принципе по жизни говнюк? — вдруг спрашивает Борис

— Не лезь не в своё дело…— клокочу я

Алёнка ставит размашистую подпись, откладывает ручку и поднимается. Она подходит ко мне, заглядывает мне в глаза и шепчет:

— Если бы ты тогда женился на Виктории, то… она бы просто не позволила быть семье такой, какой она была у нас. Да и ты бы сам был другим, похоже

Я чувствую, как глаза начинает жечь. Алёнка продолжает, её голос звучит тихо, но ровно:

— Поэтому… разойдитесь вы уже с мамой… Вы друг друга замораживаете. Даже у нашего деда с нашей бабкой и то была, оказывается, любовь.

Она отступает, разворачивается, и я хватаю её за запястье. Кожа у неё горячая, и я чувствую, как бьётся её пульс. Она оглядывается

— Чего тебе?

— Ты… пожалуйста… — хрипло говорю я, и мой голос срывается на шёпот, — тебе надо к маме сейчас…

Я вспоминаю Дашу. Её глаза, которые изменились после Питера. В них поселилась тоска и печаль, но я никогда не узнаю, что с ней произошло. она не будет со мной честной и открытой. Может быть, Алёнка сможет её коснуться так же, как коснулась меня

— Я ей звонила сегодня, и она сказала, чтобы я не отвлекала её по пустякам

— Поэтому тебе и надо к ней… У нас с ней не выходят разговоры

— А раньше разве выходили?

— И раньше не выходили, — киваю я и закрываю глаза

— Надо же, папа, — голос Алёнки вздрагивает девичьей обидой, — вот какой ты на самом деле

Моя хватка слабеет. Она вырывает руку и шагает прочь. Я разворачиваюсь к окну и прикрываю рот ладонью. Зажмуриваюсь, и по моей щеке скатывается горькая, горячая, полная сожалений слеза

— А ты маме всё равно расскажи, — тихо говорит Алёнка Борису, — теперь-то… теперь у тебя есть мой костный мозг, а мой костный мозг заставит тебя жить лет до ста

Я слышу, как дверь открывается, а затем закрывается. В кабинете становится тихо. Только мерный гул кондиционера и шорох бумаг под рукой Виталия Игоревича

Я открываю глаза и смотрю на серое небо. В груди ещё болит

Я был плохим отцом, а Даша плохой матерью. Мы, правда, были пустыми родителями

— Но… — шепчет Борис, — она тебя всё равно любит. Не любила бы, то так не кричала бы.

— Но она права… — с трудом делаю вдох, — рядом с твоей мамой всё было иначе… Была бы совсем другая семья… И я этого испугался.

— Вы должны повлиять на Демьяна, — строго и сердито заявляю я

Голос в тишине гостиной звучит слишком резко, слишком громко. Он отражается от высоких потолков с вычурной лепниной, от стен, обитых тёмно-зелёным штофом, от тяжёлых бархатных портьер, которые плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча послеполуденного солнца: Аркадий, отец Демьяна, не любит яркий солнечный свет

Братья моего мужа, Глеб и Адам, смотрят на меня с привычной для их семьи отстранённой снисходительностью

Глеб сидит на диване, закинув ногу на ногу, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, его лицо с правильными, почти скульптурными чертами не выражает ни малейшего интереса

Адам, младший, стоит у камина, прислонившись плечом к мраморной плите, и лениво разглядывает свои руки — крупные, с коротко стриженными ногтями

Аркадий, глава семейства, сидит в своём кресле, на котором он, кажется, провёл большую часть последних лет

Кресло массивное, с высокими резными подлокотниками, обитое зелёным бархатом, который местами вытерся до блеска

Старик дышит тяжело, с присвистом, каждый вдох даётся ему с заметным усилием.

Грудь под твидовым пиджаком поднимается и опускается в натужном ритме. Его морщинистое злое лицо обращено ко мне. Он смотрит мрачно и исподлобья, и его выцветшие глаза всё ещё хранят отблеск былой власти

Пятнистые и морщинистые руки лежат на подлокотниках. Они покрыты старческой пигментацией и обвиты выступающими синюшными венами. Пальцы с узловатыми суставами иногда мелко подрагивают

— Ты для этого нас собрала? — Адам медленно моргает

Он поправляет ворот своей светло-голубой рубашки и проводит ладонью по своим смоляным волосам, коротко остриженным на затылке

— Вы же его братья, — пожимаю плечами, — и никто из нас не хочет скандалов

— Мне всё равно, — Адам вздыхает и отворачивается к камину, где на мраморной полке стоят старые часы с бронзовыми фигурками. Он рассматривает их с наигранным интересом.. — Мне, честно говоря, всё равно, кто с кем спит, кто кого любит, кто уходит, кто остаётся

— Не женат и поэтому всё равно, — зло отвечает Аркадий, продолжая буравить меня недобрым взглядом. — Даша тебя вообще зря позвала. Пока не узнаешь, каково быть мужем, ты ничего дельного и не скажешь

— Ну, тогда я пошёл, — Адам усмехается и делает шаг прочь от камина

Аркадий переводит на него недовольный взгляд и щурится:

— Вот я всегда Демьяна самым противным называл, но, мне кажется, я ошибался

Адам деловито шагает мимо меня. Оглядывается и равнодушно говорит:

— Нельзя никак повлиять на Демьяна

Я шумно выдыхаю

Я это прекрасно знаю. Я знаю, что Демьян не поддаётся влиянию, что он идёт только своим путём. Но… я всё равно прошу у братьев Демьяна и его отца помощи. И прошу я не из-за гордости, не из-за желания сохранить брак ради денег или статуса

Я прошу из-за отчаяния, которое разрастается в груди, как чёрная опухоль, и из-за страха, который я не могу заглушить никакими мыслями о деньгах и власти

И боюсь я не развода, не одиночества, не потери статуса жены Соколова. Я боюсь того, что после развода с Демьяном я не смогу быть прежней. Что не смогу контролировать свои эмоции. Что меня захлестнут мысли о Максиме Грачеве — о его зелёных глазах, о его доброй улыбке, о том поцелуе под пасмурным питерским небом. Меня уничтожит желание быть с ним, просто быть рядом, дышать одним воздухом, смотреть на его улыбку, слушать его голос, когда он играет на гитаре и поёт эти дурацкие песни. Я даже в его собаке не вижу ничего ужасного

Я стану уязвимой. Я стану обычной, слабой бабой, которая живёт не мозгами и разумом, а тупыми эмоциями, которая будет ждать его звонка, которая будет задерживать дыхание при его взгляде на меня

Я так не хочу

И поэтому мне нужен Демьян. Своим равнодушием, холодной отстранённостью, своими изменами и презрением он и меня дисциплинирует. Он напоминает мне, что мир — это бизнес, а не чувства. Что любовь — это слабость, а слабость — это поражение

Только он может заставить меня забыть о Максиме и о том поцелуе под пасмурным питерским небом

Только его холодное презрение может заглушить тепло, которое разливается в груди, когда я думаю о престарелом гитаристе с его собаками и кошками

Адам выходит из гостиной, и я в ожидании смотрю на Глеба, который напряжённо созерцает высокий потолок с вычурной лепниной. На потолке, среди гипсовых розеток и завитков, изображены амуры и нимфы, их руки и ноги, кажется, сплетены в вечном танце, и в полумраке они выглядят почти живыми

— А ты зачем пришла? — Аркадий переводит на меня удивлённый взгляд, нырнув опять в своё старческое безумие

— Глеб, — я игнорирую старика, который начинает что-то бурчать под нос, — что ты скажешь?

— Ты не к тому обращаешься за помощью, — он вдруг смотрит на меня прямо и пронзительно

В его глазах я вижу тёмную решимость, от которой по спине бегут мурашки озноба. Я едва не передёргиваю плечами, как от мороза. Его взгляд слишком внимательный, слишком глубокий, будто он видит меня насквозь, видит ту панику, которую я пытаюсь скрыть под маской ледяного спокойствия. Он видит мою слабость, и от этого мне становится тошно

— Только не говори, что у тебя с Настей тоже нарисовались проблемы… — растерянно шепчу я, и мой голос звучит глухо, будто из-под воды

— Прости, но я не буду отвечать на этот вопрос, — Глеб встаёт

— Жить мне не даёте спокойно, — ворчит Аркадий, но как-то беззлобно

Я кидаю на него подозрительный взгляд. Он как-то изменился. В нём будто стало меньше его престарелого маразма, а лицо его, ещё минуту назад безжизненное, вдруг обрело осмысленность. Он сидит в своём кресле, но его поза стала прямее, увереннее, и в глазах, которые только что были мутными, проскальзывает едва заметная искра понимания

Но разве такое возможно?

— Чего смотришь?! — рявкает он. — Если бы я мог контролировать своих сыновей, то… тогда нельзя было бы их назвать мужиками. Ты что, Даша, совсем дура? Контролировать мужика — это значит сделать из него бабу.

После фыркает, обиженно скрещивает руки на груди и смотрит перед собой

— Я если в чём и уверен, — заявляет Глеб, — то в том, что ты баба умная, Даш. Да, ты мне никогда не нравилась и даже пугала. Я всегда думал, что ты маньячка, но ты не тупая

Поднимаю на него тяжёлый взгляд:

— Это я твоей жене не нравилась, — медленно проговариваю, — а ты просто перенял часть ее неприятия ко мне

— Ты странная стала, — Глеб вскидывает бровь. — Неужели и правда Демьяну удалось тебя растормошить в итоге?

Поджимаю губы

— А вот это уже интересно, — Глеб, которого я всегда считала самым хитрым из трёх братьев, — садится обратно на диван и прищуривается. — Ты спустя столько лет взяла и влюбилась в мужа-подонка?

Я аж сама чувствую, как мое лицо кривится в презрительной гримасе

— Нет, не влюбилась, — вздыхает Аркадий

— Тогда я интерес мгновенно потерял, — Глеб хмыкает, вновь поднимается с дивана и шагает прочь. У дверей оборачивается. — Но вообще… как у Демьяна дела?

Я тоже оборачиваюсь и хмурюсь:

— Очень надеюсь, что у него всё плохо

— Нормально у него дела, — Аркадий зевает. — Дурью, как обычно, мается. Одно радует, что мне эта дурость радует

— В каком смысле? — Глеб напрягается

— Я что-то говорил? — Аркадий переводит на него удивленные глаза

И я вдруг понимаю, что, похоже, мой свёкр придуривается. Глеб устало качает головой и выходит

Я молчу и смотрю на мои аккуратные острые ногти

Я не хочу быть слабой. Не хочу быть жалкой. Не хочу быть жалкой. Не хочу быть той, кого бросили, кого заменили, кого забыли

Кусаю губы до боли, сжимаю кулаки и судорожно думаю, как мне заставить Демьяна отвлечься от Горошкиной, которая разбудила в нём сердце

Может, прикончить её? Эта мысль мелькает в голове, как молния, и я чувствую, как по моему телу пробегает холодная дрожь

Хмыкаю. Это уже истерика и та самая слабость неуравновешенных бабищ, которые в страхе прибегают к сомнительным решениям

Так что Горошкина будет жить

Я — Королева, и я должна остаться Королевой даже в такой непростой ситуации. Я должна сохранить своё достоинство, свой контроль, свою силу

Вдох и выдох, и ко мне приходит элегантное и простое решение. Если я не могу противостоять Горошкиной, влюблённости Демьяна и его мужскому безумию, то я должна просто вернуть в свои руки инициативу. Не ждать, когда он меня бросит, а бросить его самой. Уйти до того, как он скажет, что ему нужна свобода

Я поднимаю взгляд на Аркадия, который удивлённо вскидывает бровь. Его глаза, мутные и выцветшие, сейчас кажутся цепкими и понимающими

— Даша, с таким взглядом женщины убивают

— Это я развожусь с Демьяном, — мило улыбаюсь. — И это я подниму вопрос о нашем разводе на очередном семейном ужине

Демьян пока ещё не говорил со мной о разводе. Наверное, он ждёт, что его отпустит. Это в его стиле. Он же не может просто так взять и признать, что готов ради Горошкиной отказаться от привычной жизни

— Сегодня же я свяжусь со своими адвокатами, — говорю я удивлённому Аркадию

Это не Демьян разрушает наш брак. Это я его разрушу. Это я выхожу из семьи Соколовых. И я сделаю это красиво, элегантно и с достоинством. Так, чтобы у Демьяна не осталось иллюзий, что я была жертвой или слабой женщиной

— И у меня есть даже уважительная причина для развода, — добавляю я, и моя улыбка становится шире

— Например, его измены? — хмыкает Аркадий. — Или Горошкина…

— Я встретила другого мужчину, — перебиваю старика и смотрю на него не мигая. — Вы же знаете, — усмехаюсь, — женщина никогда не уходит от мужа в пустоту

Я выдерживаю паузу, наслаждаясь тем, как Аркадий медленно переваривает мои слова. Его лицо становится сначала удивлённым, а потом — злым. Его челюсти сжимаются так сильно, что на скулах проступают желваки

Вместо того чтобы бояться Максима, я его использую. Пусть о Демьяне теперь шепчутся, что его идеальная жена ушла от него к другому. Это же какой удар по репутации Соколова Демьяна! Какой позор для человека, который всегда был символом силы и власти!

— Поднасрать решила моему сыну? — Аркадий прищуривается

— Имею полное право, — я тоже прищуриваюсь. — Я не позволю сделать из меня жалкую лохушку, которую выкидывают из своей жизни ради школьной любви

— Меня сейчас невероятно бесит, что я даже не могу тебе возразить, Даша, — шипит Аркадий. — Ты играешь очень грязно, но… да, имеешь полное право

— Я учусь у лучших, — парирую я. — Я долго смотрела на вашу семью, Аркадий. И я знаю, как вы играете

Встаю со своего места и делаю шаг к старику

— И я вас лично, Аркадий, приглашу на мою новую свадьбу, — с угрозой прищуриваюсь. — Только вас

Короче, влип Максимка. Не знаю как, но теперь мне придется реализовать план “выйти замуж за престарелого гитариста-бунтаря”

— С чего такая честь? — Аркадий медленно моргает, и его лицо на мгновение теряет свою маску злости

Я вижу в его глазах искреннее замешательство

— Это вы надоумили Демьяна жениться на мне, — цежу сквозь зубы. — Это будет вам моя благодарность

— А я вот возьму и приеду, — Аркадий хмыкает. — Я же безумный старик.

Стою у стеклянной стены рядом со стендом с фотографиями лучших менеджеров-продажников, и наблюдаю за тем, как Вика шустрит у сканера в копировальной комнате

Она действует уверенно, ловко, без лишней суеты. Вот она берёт лист из стопки, пробегает по нему глазами, поправляет на переносице очки. Её пальцы скользят по бумаге, переворачивают страницу. Она поднимает крышку сканера, укладывает документ на стекло и нажимает кнопку

Сканер издаёт ровный, низкий гул. Она ждёт, не отрывая взгляда от ноутбука рядом, и когда на экране появляется отсканированное изображение, она чуть наклоняет голову, изучает результат

Забирает лист, откладывает в сторону, подхватывает новый. Всё быстро, но без суеты. Одно удовольствие наблюдать за её работой

Я смотрю и не моргаю

На ней строгая серая юбка до колен. Белая рубашка заправлена внутрь за высокий пояс на талии. Воротник аккуратно застёгнут до самой верхней пуговицы

Когда она наклоняется к сканеру, юбка натягивается на её округлой попе. Ткань облегает каждую линию, подчёркивает изгиб, и у меня перехватывает дыхание

Ох, я бы эту задницу с удовольствием отшлёпал

Прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы она вскрикнула от неожиданности и начал бы отбиваться… Сглатываю, как голодный хищник

Вика заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Движение привычное, почти автоматическое

Она откладывает отсканированную страницу и подхватывает следующую. Снова изучает, снова поправляет очки, снова наклоняется к стеклу сканера

На этом листе какая-то таблица. Она задерживает на ней взгляд дольше обычного. Хмурится. Её палец скользит по строчкам, останавливается на одной цифре

В этот момент за окном пролетает птица. Она описывает круг в сером небе, и Вика отвлекается. Её взгляд скользит в сторону окна, она на секунду замирает, наблюдая за птицей

Вика влюбилась в меня, и это, чёрт возьми, не приносит мне облегчения. Наоборот. Меня будто на новый уровень одержимости кинуло. Раньше я просто хотел, чтобы она меня заметила. Чтобы запомнила. Чтобы ей снился по ночам. Чтобы она признала своё поражение…

Теперь я хочу её всю. Мне мало влюблённости и смущения

И опять у меня нет никакой власти над собой, над своими мыслями и над своим возбуждением, которое накапливается в паху и давит так, что дышать тяжело

Это — главная проблема теперь

Физически меня распирает. Мне нужно сбросить напряжение, которое накопилось за эти безумные дни. Но..

Я вспоминаю утро. Моя секретарша Лиза была уже готова. Юбка задрана, трусики на полу, глаза масляные, пальцы тянулись к ремню

Я был готов. Стояк такой, что ширинка трещала по швам

А потом я взял и всё остановил

Потому что мне стало неприятно

Мерзко до тошноты. Мощный стояк в наличии, но меня буквально замутило. Я резко отстранился, застегнул ширинку, поправил рубашку и вышел, даже не взглянув на неё

Лиза что-то обиженно пискнула мне в спину, но я не обернулся

Тело требует только Горошкину. Другие не нужны

Такого раньше не было

Раньше я мог захотеть любую симпатичную бабу, спустить в неё и спокойно жить дальше без напряжения. Всё просто. Всё понятно. Никаких проблем

Теперь "стрелка компаса" чётко направлена на задницу Вики

Я прищуриваюсь и присматриваюсь к её юбке внимательнее. Ткань серая, плотная, но не слишком толстая. Когда она наклоняется, я вижу, как она облегает бёдра. Ищу линии трусиков

Не вижу

Так

Значит, два варианта. Бесшовные или танга

Нет, не танга. Горошкина ценит элегантность и комфорт. Значит, гладкие. Бесшовные. Мягкие. Хлопковые

Представляю, как они облегают её... Зажмуриваюсь на секунду. В штанах становится тесно

В кармане резко вибрирует телефон

Я вздрагиваю так, будто меня ударило током. Неуклюже лезу в карман. Локоть задевает край стенда

Стенд покачивается. Я слышу металлический скрежет ножек по полу, а затем уголок стенда стучит о стекло

Такого я не ожидал. Мой пульс подскакивает до бешеной скорости

Вика замирает у сканера

Она медленно оборачивается, мило и трогательно прижимая один из документов к груди. Движение осторожное и испуганное. Её большие, серые глаза расширяются, когда она видит меня,

Её взгляд скользит по моему лицу, по напряжённой челюсти, по сжатым кулакам

Наши взгляды пересекаются

Вика понимает, что я за ней подглядывал. Её щёки наливаются густым, ярким румянцем, который поднимается от шеи и заливает всё лицо до самых корней волос. Она сглатывает

Не отвожу взгляда

Сердце колотится так, что я слышу его удары в ушах. Кровь приливает к паху, и стояк становится таким, что я не могу даже пошевелиться. Весь сейчас к чертям лопну

Чёрт. Чёрт. Чёрт

Вика сейчас такая красивая

Растерянная, смущённая и румяная. Её губы слегка приоткрыты. Она не знает, что делать: то ли отвернуться, то ли поздороваться

В кармане снова вибрирует телефон

Не отрывая от неё взгляда, я выуживаю телефон и нажимаю на кнопку приёма вызова. Прикладываю к уху и хрипло говорю:

— Слушаю

— Демьян Аркадьевич, — воркует в динамике ласковый голос секретарши Лизы, и меня снова передёргивает от этого голоса. — У вас посетитель..

— Мне напомнить тебе приёмные часы? — обрываю я её грубо и резко

Взгляд всё ещё прикован к Вике

— Но... это ваш сын, — вздыхает Лиза виновато. — И... он не в духе

Рука напрягается

— Арсений тут?

— Да, — отвечает Лиза

— Какого черта? — выдыхаю я. — Скажи, что я занят. Пусть ждёт

Я сбрасываю звонок, не дожидаясь ответа. Убираю телефон в карман. Мне совершенно не хочется видеть сына. Не сегодня. Особенно после разговора с Алёнкой, который перевернул всё внутри меня

С ним у меня совсем не всё гладко. У нас с ним холодный нейтралитет и взаимное мужское уважение без отцовско-сыновьей близости.

Вика видит перемену в моём настроении. Я чувствую это. Она сглатывает, откладывает на край стола документ и шагает к двери. Выходит ко мне

— Что-то случилось? — спрашивает она тихо, придерживая ручку двери.

— Нет, — говорю я и отступаю, потому что не могу сейчас стоять к ней так близко

Это опасно

А ещё от новости, что ко мне внезапно явился сын без предупреждения чувствую себя беспомощным

А когда я чувствую себя беспомощным, то я злюсь. Сильно злюсь

Спиной я натыкаюсь на проклятый стенд с фотографиями. Он качается, и я психую

Не контролируя себя, хватаю его за верхнюю часть и с грохотом переворачиваю. Фотографии отклеиваются от магнитов и разлетаются в стороны

— Сын пришёл, — говорю я и зло выдыхаю

Вика смотрит на меня, шокированно и медленно моргает. Её взгляд скользит по стенду на полу, по фотографиям, и потом вновь смотрит на меня

— Радовался бы, — говорит она со слабой улыбкой. — Мой вот не приходит

Я поднимаю на неё взгляд

— Если пришёл, то ничего хорошего не жди, — отвечаю я

Я наклоняюсь, поднимаю стенд и ставлю его обратно. Неустойчивые ножки качаются, но держат. Я собираю с пола фотографии — лица людей, которых я даже не знаю, которые работают на меня и которых я никогда не видел. Мои подчинённые. Мои безликие продажники

Ладонь с разбитыми костяшками плохо слушается. Пальцы дрожат, когда я пытаюсь приклеить фотографию обратно на магнит. Но у меня не получается. Магнит выскальзывает, фотография падает на пол

Я чувствую себя глупо

— Ты опять нагнетаешь, — Вика пожимает плечами. — Может, пришёл с хорошими новостями?

— Что-то сомневаюсь, — я выпрямляюсь, поправляю воротник рубашки. — Когда у моего сына всё хорошо, он не появляется в моей жизни

Я чувствую, как тяжесть этих слов оседает в груди колючим песком

Вика молчит несколько секунд

— Это грустно, Демьян, — подытоживает она тихо

Я кидаю на неё мрачный взгляд

— Не буду спорить, — киваю. — Это, правда, грустно

Вика удивлённо моргает

Она не ожидала от меня такого честного и отчаянного признания. Её глаза расширяются за стёклами очков. Как её дыхание становится чуть глубже

Я тоже не ожидал, что скажу это. Слова вырвались сами. Без контроля. Без фильтра

— Но было бы еще грустнее, — продолжает она, и её голос звучит твёрже, — если бы ты был ему не нужен и в плохие моменты.

Я захожу в приёмную, и воздух здесь кажется слишком сладким, приторным — это запах Лизы, её духов с нотками ванили и розы, смешивается с ароматом горячего кофе, который остывает на её столе

Лиза бросает на меня наивно-обиженный взгляд, надувает пухлые, блестящие от бальзама губы. Её пальцы, с аккуратным розовым маникюром, замирают на клавиатуре

Блузка из полупрозрачного шифона, расстегнутая на две верхние пуговицы

Красивая? Да!

Сексуальная? Да!

Но… головой не хочу

Тело мучительно, до ломоты в костях, требует другую.

Я тяжело вздыхаю, и прохожу мимо стола Лизы. Стеклянная столешница холодно поблёскивает под светом ламп, отражая её растерянное лицо

— Ищи работу, Лиза

За этим секретарским столом я хочу видеть Вику. Да. Именно! Это Вика должна заходить ко мне с кофе, поправлять очки, краснеть от моего взгляда. Это она должна звонит мне по коммутатору и говорить о посетителях

— Демьян Аркадьевич, я что-то…

Её голос срывается, и в нём звучит отчаянная мольба.

Я оборачиваюсь. Она вскидывает на меня глаза, большие, подведённые тушью, из которых вот-вот хлынут слёзы.

Внутри меня поднимается тупая усталость. Она красивая. Молодая. Доступная, но теперь мне это не нужно. Совсем не нужно

— Уволю я тебя по всем правилам, — говорю я, и голос мой становится жёстче, хотя я не хочу зла этой девушке. Просто… она больше не нужна. — Со всеми компенсациями. Не переживай. И будет рекомендательное письмо

Я не жду ответа. Лиза громко всхлипывает, прячет лицо в ладони, но я не оборачиваюсь. Я толкаю дверь в свой кабинет, и она закрывается за мной с мягким щелчком

Прохлада кондиционера окутывает лицо. Здесь, в этой стерильной, белой и чёрной геометрии, я должен был чувствовать себя в безопасности

Мысленно уговариваю себя быть с сыном терпеливым отцом без вспышек раздражения и агрессии. Даже если он вдруг признается, что просрал сделку с китайцами. Я буду спокоен. Я ведь люблю сына…

Арсений стоит у панорамного окна ко мне спиной. За его фигурой — серое московское небо. Он в тёмно-сером костюме, идеально сидящем на широких плечах

Руки сцеплены у поясницы в замок. Когда я открываю дверь, он оглядывается через плечо, и я в его глазах неожиданно вижу беспокойство и тревогу. Это не деловой визит

Я растерянно вскидываю бровь. Внутри разливается холодная тяжесть. Что-то случилось.

— Папа… — тихо говорит мой сын, и его голос срывается в тихий шёпот, в котором я слышу непривычные для меня заботу

Я поднимаю бровь выше, и у меня напрягаются даже мышцы шеи

Арсений решительно разворачивается ко мне всем корпусом, и на его лице — странная смесь сочувствия и решимости.

Он шагает ко мне, и я невольно замираю, ожидая удара. А затем… он обнимает меня. Его руки смыкаются на моих плечах, притягивая к себе, и я чувствую его запах — свежий одеколон с древесными нотками

В этом объятии столько напряжения, что я продолжаю не понимать, что происходит

Удивлённо обнимаю сына в ответ, неуверенно похлопываю его по спине три раза. Арсений отстраняется, его руки опускаются на мои плечи, и он серьёзно вглядывается в мои глаза. Зрачки его расширены

— Как ты? — спрашивает он

— Ну… вопрос с подвохом… — подозрительно прищуриваюсь, чувствуя, как на лбу выступает испарина, — относительно нормально…

— Господи, — Арсений отступает к диванчику у стены и расслабленно плюхается в него, — а я… уже думал, ты ищешь маму, чтобы её…

Он проводит ладонями по лицу, сбрасывая последнее напряжение, и вновь смотрит на меня. Его взгляд становится серьёзным

— Хотя ты бы, наверное, в первую очередь голову открутил её мужику. Ты же никаких ещё глупостей не успел совершить?

— Какому мужику? — недоуменно спрашиваю я

Странный холодок пробегает по позвоночнику, оседая липким комом в желудке. Я смотрю на него, пытаясь сопоставить факты, но мозг отказывается работать

Арсений хмурится, внимательно смотрит на меня и переходит на шёпот:

— То есть… мама… вот блин… — он медленно моргает, будто осознаёт, что сказал что-то, чего не должен был

— О чём речь, Арс? — делаю шаг к сыну

Голос мой срывается на резкий, требовательный тон.

Арсений лезет в карман брюк, достаёт телефон. Включает его, касается экрана и протягивает смартфон мне. Пластиковый корпус тёплый, чуть влажный от его пальцев.

— Сам посмотри.

Через несколько секунд я смотрю на нашу с Дашей совместную фотографию на берегу Чёрного моря у яхты отца.

Это было два года назад. Солнце, песок, лёгкий ветер. Фотография, как обычно, профессиональная, красивая, идеальная. Я приобнимаю Дашу за талию, а она делает вид, что рассказывает мне что-то со смехом

 На мне — белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая на две пуговицы, на ней — светлое хлопковое платье. Наши лица безупречны, позы отрепетированы. Всё правильно. Всё как надо

Фотография опубликована на личной странице в социальной сети, где она уже несколько лет активно работает над своей медийностью. Она же успешная бизнес-вумен. Статус обязывает иметь подобный аккаунт. Тысячи подписчиков, среди которых наши знакомые, партнёры, родственники, инвесторы

— Это одна из любимых фотографий твоей мамы, — говорю я равнодушно. — Она тут с удачного ракурса снята. Она так говорит

— Ты почитай, что под фотографией, папа.

— Хорошо. Давай посмотрю, что твоя мать написала, — говорю я настороженно и глухо

Медленно провожу пальцем по экрану, прокручивая текст. Чем же Даша так перепугала нашего сына, что он прибежал ко мне обниматься?

Листаю вниз. Взгляд цепляется за строчки. Я читаю раз, другой, третий, и не сразу могу разобрать и принять написанные слова

«Я благодарна моему мужу за все годы нашего счастливого брака. Он был моей опорой, защитой. Он был моим любовником, другом и самым главным мужчиной в моей жизни.

Был.

И сегодня я честно говорю о нашем разводе…»

Я промаргиваюсь, чтобы убедиться, что это не галлюцинации. Нет, это не галлюцинации.

Я читаю дальше и задерживаю дыхание

«И причина нашего развода — во мне. Я полюбила другого мужчину. Многие меня не поймут и осудят, но теперь рядом со мной я вижу другого человека в роли моего супруга. Демьян останется для меня дорогим родственником, отцом наших детей. Спасибо тебе за эти годы»

Слов приличных нет, чтобы описать мой шок от прочитанного

Я не замечаю, как озадаченно возвращаю телефон сыну, как сажусь рядом с ним на диванчик, который мягко проседает под моим весом. В голове — пустота

Вот это да. Вот это номер

Смотрю перед собой на противоположную стену, где висит картина — абстракция в тёмных тонах, купленная Дашей на аукционе и подарила мне на сорок лет. Никогда не понимал эту картину. Как и не понимаю сейчас Дашу

Она меня кинула

Эта стерва не просто кинула, она объявила об этом на весь Интернет! И ко всему прочему заявила, что кидает не просто так, а ради другого мужика!

Такого я не ожидал. Я даже подумать не мог, что Даша поступит со мной так. Внутри меня поднимается волна жара, а потом на выдохе она уходит и руки тяжелеют от слабости

— Пап, — Арсений касается моего колена.

Его ладонь тёплая, и это легкое прикосновение вырывает меня из ступора

— Она меня… кинула, — разворачиваюсь к нему и смотрю в его встревоженные глаза. Я не в силах моргнуть. Мои веки словно окаменели. — Да как она посмела… Да как…

Только вот мои слова выходят из меня без угрозы и привычной ярости. Я действительно растерян, как маленький мальчик, которого злая девочка окатила холодной водой из ведра и теперь глумливо смеётся надо мной.

Я даже воочию представляю, как Даша с высокомерной полуулыбкой печатает этот дрянной пост тонкими пальцами, как выбирает из галлереи эту лживую мерзкую фотографию, в которой нет ни капли искренности и любви

Наверное, я заслужил, но я впервые сталкиваюсь с тем, когда меня вот так нагло и беспардонно лишают инициативы и власти в моём браке

В моей семье!

Я же главный и это я решаю, разводимся мы с Дашей или нет! Я! Но… как в моей жизни опять появилась Вика я уже ничего не решаю. Не решаю, кого хотеть, не решаю, разводится или нет!

— Пап, ты знаешь про кого она хоть в этом посте написала?

— Да какая разница? — глухо отвечаю я и опять смотрю перед собой.

— Может… И нет никого? — предполагает Арсений. В его голосе я слышу надежду, которую он пытается мне подарить. — Может, она хочет тебя подразнить, встряхнуть…

— Думаю, что есть, — говорю я и вспоминаю глаза Даши

Вспоминаю её тоску, когда она вернулась из Питера. Вспоминаю её истерику и попытку уговорить меня сохранить брак. Вспоминаю её слова, что слишком поздно всё разрушать и отказываться от стабильности… её крики, что Вика меня не полюбит…

Это она в первую очередь уговаривала себя.

В её жизни появился кто-то, кто напугал её неконтролируемыми эмоциями. Кто-то, к кому она и правда уйдёт после меня

Кто-то, о ком решила заявить громко и открыто. И совсем не в стиле Даши меня дразнить

Да и я не купился бы. За все годы нашего брака мы не нажили любви. Только хищное уважение друг к другу

Во мне нет ревности, только удивление и растерянность, что, оказывается, я больше ничего не решаю в нашем браке. Где-то в груди, под рёбрами, разрастается странная пустота, но не от потери Даши. От осознания собственного бессилия в этой ситуации

Вот оно как бывает. Крутой, богатый, властный мужик может оказаться брошенкой. Это смешно. это точно будут обсуждать. Уже обсуждают

В моём кармане брюк вибрирует телефон. Я вздрагиваю от неожиданности и выуживаю его. Экран горит неизвестным номером. Принимаю звонок, подношу трубку к уху. Слышу сухой, деловой женский голос, лишённый всякой интонации:

— Соколов Демьян Аркадьевич?

— Он самый

— Вас беспокоит адвокат вашей жены Соколовой Дарьи Игоревны по поводу начала бракоразводного процесса, — также сухо продолжает дамочка по телефону, и я слышу, как шуршат у неё бумаги, — мы уже подали заявку на регистрацию заявления. Теперь требуется ваше согласие и подпись

— Какие вы шустрые… — прижимаю пальцы к переносице

Действует Даша продуманно. Опубликовала пост, выждала время и дала команду “фас” адвокатам

Молодец

— Демьян Аркадьевич, я думаю, вы понимаете, что нет никакого смысла затягивать весь этот процесс. Или вы не согласны?

Моя нелюбимая холодная жена только что выиграла эту партию, сделав ход, которого я совсем от неё не ожидал

Как круто меняется моя жизнь и как она заставляет меняться меня самого

Разрушаются все мои привычные сценарии, паттерны и мои реакции. Я проживаю те трансформации, которые прежний Демьян бы не выдержал.

Поэтому Арсений и пришёл. Он испугался, что я сломаюсь, что я натворю глупостей, что уничтожу Дашу и уничтожу того, о ком она написала. Что я сойду с ума от бешенства

Что я буду опасен для для Даши и для себя самого

— Демьян Аркадьевич, я жду ваш ответ.

— Знаешь, мам, я не одобряю твоего поступка, — Алёнка откладывает телефон в сторону. Экран гаснет

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу дочернее осуждение, смешанное с чем-то более сложным:

— Но…

— Но? — я не поднимаю глаз

Кончиками пальцев беру с тарелки свежий листик мяты. Опускаю его в стакан с газированной водой. Прозрачная жидкость мгновенно наполняется пузырьками, которые с шипением устремляются к поверхности

— Но понимаю как женщина. — Алёнка поджимает губы

Вот так же я сжимаю губы, когда не хочу показывать эмоции

— Вот как, — я делаю глоток. Вода с газом и мятой приятно щиплет язык. — Я сейчас вернусь

Я подхватываю стакан. Его поверхность влажная и прохладная, конденсат собирается на моих пальцах, стекая тонкой струйкой по запястью. Оставляю дочь в кухне

Выхожу в гостиную

Трое грузчиков в синих комбинезонах возятся у открытого шкафа. Один из них, коренастый мужчина с чёрными, густыми усами под крупным, мясистым носом, аккуратно, будто с сокровищем, упаковывает в пупырчатую плёнку мою коллекцию бабочек

— Мы почти закончили, — оборачивается ко мне грузчик с усами. Он кивает в угол, где на полу стоит огромный террариум. — Этого монстра оставляем?

— Оставляем. — Я говорю ровно, сдержанно улыбаюсь

Оборачиваюсь на террариум. Он занимает почти три квадратных метра. За стеклом, под жёлтой лампой, на толстой коряге из корня мангрового дерева неподвижно лежит Гена — наш питон, любимец моего мужа

Шкура у него с переливом: глубокий графитово-чёрный, с тёплыми шоколадными пятнами, которые красиво переливаются в свете лампы

Он смотрит на меня немигающим взглядом. Его холодные, жёлтые змеиные глаза, кажется, осуждают меня

Демьян обожает его. Он кормит Гену живыми мышами и маленькими крысами. Наблюдать за этим зрелищем я могла спокойно, даже с лёгким научным интересом. Будет ли так же спокойна его любимая Горошкина?

Представляю, как Демьян с ленивой, почти небрежной грацией подхватывает за хвост испуганную, пищащую мышь и, не моргнув глазом, опускает её в террариум

Жаль, я не увижу лицо Горошкиной в этот момент

Я возвращаюсь на кухню. Алёнка сидит на том же месте, где я её оставила. Она насупилась, брови сведены к переносице. Её руки лежат на столе, пальцы сцеплены в замок, костяшки побелели

Вся её поза — сплошной протест и детская обида

— Папа точно психанёт из-за твоего поста, — поднимает она на меня взгляд. — Не боишься?

Я молчу. Пожимаю плечами, сажусь напротив. Провожу пальцем по краю своего стакана, собирая влажную каплю. Усмехаюсь

Нет. Я не боюсь. Не сейчас

У меня есть удивительное чутьё на чужую слабость. Я чувствую, когда люди уязвимы. Это опыт, накопленный за годы жизни с Соколовыми

Я точно знаю, когда мои выходки сойдут мне с рук. Я чувствую, когда могу нанести удар, и когда он достигнет цели. Я чувствую, когда могу больно укусить и унизить, не опасаясь ответной ярости

Влюблённый Демьян — слабый Демьян. Влюблённый Демьян — растерянный Демьян. Он теперь не ответит мне так, как ответил бы, допустим, полгода назад. Тогда, когда Горошкиной ещё не было в его жизни

Тогда в нём не было этих глупых, липких, сентиментальных чувств, которые так легко парализуют мужскую волю. Он был холоден, расчётлив и безжалостен. Он бы наказал меня за такой публичный удар по его самолюбию. Но теперь…

Теперь вся эта его дурацкая влюблённость, чувство вины перед детьми, поздние сожаления о прошлом — они связали его по рукам и ногам. Они не позволят ему быть со мной безжалостным. Они сделали его предсказуемым, а значит, безопасным для меня

Он сам виноват

Я же просила его быть прежним. Просила вернуть мне того мужчину, которого я знала и который не умел любить, жалеть и жаждать нежности. Он мне отказал. Теперь пусть пожинает последствия

Я опускаю взгляд на стакан. Пузырьки газа уже почти исчезли, вода стала спокойной и прозрачной. Я поднимаю глаза на дочь. Она смотрит на меня с напряжённым ожиданием

— Хотя сейчас он вряд ли будет тебе мстить, — говорит Алёнка

— Ты тоже это поняла, да? — я лениво, с едва заметной иронией, отвечаю

— Да. — Она отворачивается к окну

За стеклом — серое небо, которое давит своей тяжестью. Она шумно, почти зло выдыхает, а затем вновь поворачивается ко мне, и в её взгляде — смесь боли и любопытства:

— А тебе разве... не обидно? Не обидно, что... он... влюблён в другую?

— Тебе мой ответ не понравится. — Я фыркаю. — Я злюсь, что сейчас теряю привычный спокойный комфорт. Я злюсь, что мне придётся лишнюю энергию направлять на развод. Я злюсь, что мне придётся решать те вопросы, которые можно было избежать, если бы твой папа не был таким идиотом. Но... — я делаю паузу, прищуриваюсь, — есть свои плюсы. Развод позволит мне, наконец, отделить мои активы и пассивы от семейки Соколовых

— Какая же ты стерва, мама, — Алёнка качает головой, но в её голосе я слышу не столько осуждение, сколько констатацию факта

— Ну да, — я делаю новый глоток. Вода уже почти не газированная, она кажется мне пресной и тёплой. — Я никогда этого не отрицала

— Почему у меня не могло быть нормального отца и нормальной матери, а? — Алёнка зло раздувает ноздри. — Вам противопоказано было жениться и выходить замуж, мама!

— Если ты ждёшь того, что я сейчас заплачу от чувства вины, — я смотрю на неё в упор, не моргая, — то зря. Не дождёшься

— А вот папа... — Глаза дочери наполняются слезами.

В них — не просто обида, а что-то более глубокое: детская тоска по тому, чего никогда не было, и чего уже не будет

— Ты была всегда в безопасности, — я подаюсь вперёд, и мой голос становится жёстче. — Накормлена, одета в лучшие шмотки, получаешь хорошее образование. У тебя уже есть в наличии квартира в центре Москвы, машина. У тебя свой личный счёт с хорошенькой такой суммой. У тебя после окончания учёбы будет сразу решён вопрос с высокоплачиваемой работой. Или же ты сможешь открыть свой бизнес.

— Опять ты всё к деньгам..

— Не перебивай мать. — Я цежу слова сквозь зубы, и голос мой становится тише, но от этого только острее. — Я как женщина сделала правильный выбор отца моих детей

— Только вот любви..

— Выйди, моя хорошая, на улицу, спустись в метро и поговори с девочкой в китайских шмотках с рынка. С девочкой, которая едет из Подмосковья на работу и тратит на дорогу по два часа в одну сторону. С девочкой, которая никак не может накопить на брекеты, — я прищуриваюсь сильнее и вижу, как она вздрагивает, — поговори с ней, какая ты несчастная. Расскажи ей, как ты страдала на Мальдивах, как ты страдала, когда тебе дарили машину, как ты страдала, когда ездила в Европу на языковые курсы

— Мама..

— Или как ты страдала, когда ела лобстеров на нашей личной семейной яхте. Или как ты сейчас страдаешь, когда живёшь в своей трёхкомнатной квартире, в которой ремонт стоил столько же, сколько эта квартира. Расскажи ей про свои страдания и про то, какие у тебя отвратительные мама и папа. И как тебе плохо, что твоя мама вышла замуж не по любви. И как тебе невыносимо от того, что ты никогда не знала нужды в этих мерзких, отвратительных материальных благах, ведь для тебя важны другие ценности

Алёнка угрюмо молчит. Её руки, сцепленные на столе, дрожат

— Как ты думаешь, — я оставляю стакан в стороне, и он с тихим стуком касается столешницы, — девочка в китайской курточке и старых кроссовках тебя пожалеет? Или она бы была не против такой нелюбви?

Алёнка сердито вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Она шмыгает носом и поднимает на меня заплаканные глаза, в которых я вижу, как мои слова, наконец, достигают цели

— Умеешь ты, конечно, всё... — она замолкает, подбирая слово

— Приземлить? — лениво спрашиваю я

— Да. — Она больше не плачет

Слёзы высохли, оставив только красные, воспалённые веки

Вот и хорошо. Я не люблю её слёзы. Они делают меня беспомощной, лишают меня контроля. Поэтому я так цинично и жёстко развеяла её иллюзии о «нормальной» семье. Да, это жестоко, но зато Алёнка теперь задумается и о ценности моего выбора. Мои дети сытые, в безопасности и обеспечены высоким уровнем жизни. Да, я жила не по любви, но зато моё потомство живёт, а не выживает

— А папа поплакал, — говорит Алёнка. — А ты бессердечная

— Вот и будешь к папе бегать плакать. — Я цыкаю, снова прячась за маской холодного сарказма

— А к тебе, когда устану плакать? — Алёнка приподнимает бровь

— Да. Иногда ты не знаешь меры в своих истериках, — я подпираю лицо кулаком и смотрю на неё с ленивой насмешкой. — И очень любишь себя много жалеть. Любишь вокруг себя разводить драму. Как твоя бабушка

— Ну спасибо! — Алёнка охает, и её голос срывается на фальцет. — Нашла с кем сравнить! Только вот неувязочка, — она тычет в мою сторону пальцем, и я вижу, как дрожит её рука, — бабушка меня терпеть не могла

— Люди часто не любят тех, на кого они сами похожи

— Я не похожа на бабушку!

— Даже голос похож, если честно. — Я хмыкаю, снова делая глоток уже совсем тёплой и плоской воды. — Те же интонации. Та же манера возмущаться

— А лучше давай поговорим о твоём новом хахале! — Алёнка резко меняет тему. — Ты его придумала, да? — Она усмехается. — Лишь бы себе цену набить?

Я молчу. Алёнка морщит лоб, словно что-то обдумывая, и тихо бормочет:

— И, правда, на голос бабушки похож... Ну, бли-и-ин..

— А про хахаля, — я отвечаю задумчиво, позволив себе лёгкую, едва заметную улыбку, — обязательно познакомишься. И что-то мне подсказывает, он тебе понравится

— С чего это вдруг?

— Волонтёр, любит животных, устраивает благотворительные концерты в домах престарелых... — со скукой перечисляю я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно. Я даже не смотрю на неё, а вожу пальцем по стенкам стакана, собирая оставшиеся капли воды

Но внутри меня, в той самой холодной и расчётливой бездне, которую я так берегу, начинает нетерпеливо ныть. Это тоска. Глубокая и тёплая. Тоска по его улыбке. По тому, как он смеётся, когда я бешусь. По его голосу. По его дурацкой собаке

По собаке! А я собак не люблю!

— Ты сейчас серьёзно? — Алёна медленно моргает. Её лицо застывает в изумлении. — Ты и... волонтёр... Что, блин, происходит, мам?

— Не знаю, — честно отвечаю я, и в этом признании есть странное, почти освобождающее чувство. —

Но это уже не остановить

Алёнка шмыгает носом, озадаченно чешет затылок, взъерошивая свои короткие, мальчишеские волосы. Она молчит, напряжённо смотрит на меня так, будто хочет что-то мне сказать, но не решается

— Что? — я не выдерживаю этой паузы

— Ну, если ты таки замуж собралась за волонтёра, то тогда ты не будешь сильно возмущаться тому, что я... — Алёнка делает паузу, и она сглатывает, набираясь смелости, — стану донором костного мозга для сына той самой Горошкиной.

Меня накрывает беспокойство за Демьяна. Оно поднимается из желудка липкой, холодной волной, расползается по груди, сдавливает горло.

Я смотрю в отчет, но цифры расплываются, превращаясь в бессмысленные чёрточки.

Как он там? Не успел устроить драку с сыном? Контролирует ли он ситуацию?

ЯМне даже кажется, что я чувствую напряжение в его плечах, слышу его прерывистое дыхание, ощущаю всем нутром ту вибрирующую в воздухе ярость, которая всегда предшествует его срыву

— Ты уже десять минут пялишься в одну и ту же строчку, — Митяй отрывается от своей работы.

Его голос звучит ровно, буднично, но я чувствую, как он внимательно наблюдает за мной. Он ставит печать на очередном документе. Поднимает на меня взгляд. От его наигранного спокойствия мне становится только тревожнее

— К Демьяну пришёл сын, — отвечаю я, не в силах скрыть беспокойство. Мои пальцы застыли над страницей, так и не перевернув её.

— Есть на то причина, — отвечает Митяй и аккуратно, почти церемонно, отправляет только что завизированный документ в прозрачный канцелярский файл.

Пластик тихо шуршит

— И ты в курсе этой причины? — я подаюсь вперёд, облокачиваясь локтями о стопку папок.

— Естественно, — Митяй самодовольно хмыкает, и его губы растягиваются в улыбке. — Я должен всё знать

— Расскажи мне, — требую я, и в моём голосе проскальзывают резкие, нетерпеливые нотки.

— Нет, — Митяй становится серьёзным. Он откладывает файл с документом в сторону и смотрит на меня в упор, не моргая. От его пристального, оценивающего взгляда у меня по позвоночнику пробегает холодок. — Пусть Демьян сам тебе такое рассказывает

Я нетерпеливо щурюсь на Митяя. Пытаюсь найти в его зрачках ответ на свой вопрос, но не могу ничего прочитать в этих отстранённых глазах. Мои пальцы нервно барабанят по столу

— Но это что-то серьёзное? — переспрашиваю я

— Определённо, — Митяй кивает, и этот короткий жест подтверждает мои худшие опасения

Тревога нарастает с каждой секундой. Она пульсирует в висках, сушит горло. Я машинально провожу языком по губам. Я не могу здесь сидеть

Внезапно я резко встаю из-за стола, стул с грохотом отодвигается назад

— Серьёзно настолько, что у него может сорвать крышу? — спрашиваю я, и мой голос срывается на сиплый шёпот

— Да, — невозмутимо отвечает Митяй и не мигая смотрит на меня.

В его взгляде я вижу что-то похожее на предостережение, но я не могу остановиться

— Тогда ты должен быть там, с ним! — почти выкрикиваю я.

— Я не полезу. Я боюсь, — с тяжелым вздохом отвечает Митяй. — Я, если честно, сам не ожидал такой ситуации и не знаю, как быть. И как поддерживать или сдерживать в ней нашего Демьяна.

— Да что там произошло?!

Митяй молчит. Он просто смотрит на меня, и в этом молчании — целая вечность. Я не выдерживаю. Я резко разворачиваюсь и торопливо, почти бегом, выхожу из кабинета

— Зато я не боюсь! — бросаю я через плечо. — Эх, мужики!

Через пять минут я уже решительно и воинствующе захожу в приёмную.

Лиза сидит за секретарским столом и тихо, горько плачет. Вокруг неё, на столешнице и на полу, валяется куча мятых салфеток. Её плечи вздрагивают от каждого всхлипа

Моё сердце пропускает удар. Я застываю у двери, и моя рука всё ещё сжимает холодную металлическую ручку.

Моя фантазия, разогретая страхом, рисует ужасные картины: кровь, драка, безумный Демьян, крушащий всё вокруг. Я инстинктивно ищу взглядом следы крови на полу, на её одежде, но вижу только растёкшуюся тушь и опухшие веки

— Что случилось?.. — испуганно спрашиваю я, чувствуя, как от холодной паники начинает трясти руки.

Я делаю шаг к ней, но она поднимает на меня такой отчаянный взгляд, что я замираю на месте

— Это нечестно, — обиженно всхлипывает Лиза, комкая в пальцах очередную салфетку. Её голос дрожит, срывается. — Нечестно… — Она выхватывает из коробки ещё одну салфетку и резко, размашисто вытирает мокрые щёки

Она встаёт. Её ноги дрожат на высоких каблуках.

— Да пошли вы все к чёрту! — рявкает она, остервенело отбрасывая мятую салфетку на пол.

Она встряхивает волосами, поправляет блузку и, громко цокая каблуками, направляется к выходу

Но потом она резко останавливается прямо передо мной. Её глаза, покрасневшие и опухшие, смотрят на меня ненавистью

— Уж не ты ли постаралась ради моего увольнения? — цедит она сквозь зубы, вглядываясь в мои глаза

— Демьян тебя уволил? — удивлённо переспрашиваю я

— Ого, — хмыкает она с презрительной усмешкой. — Демьян? Не Демьян Аркадьевич?

Я прикусываю язык. Чёрт. Я проговорилась. Я чувствую, как к щекам приливает жар, но не от смущения, а от досады на свою глупость

— Значит, сначала на коленях перед ним стоишь, — продолжает Лиза, сжимая кулачки, и еёголос звучит от звонкой обиды, — а потом твою начальницу увольняют, а тебя на её место ставят, да?

Она говорит, и я понимаю, что она абсолютно права. Кадровые перестановки выглядят подозрительно, и слухи уже ползут по офису, но я их игнорирую и не оправдываюсь

Ведь оправдания всегда лишь подтверждают все подозрения

— Теперь меня увольняют, кидают… и это точно не его жена. — Она сверлит меня взглядом, и в её глазах закипают новые злые слёзы. — Это всё ты… Точно ты…

— Ошибаешься, — спокойно говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно

— Не будет тебе с ним счастья, — смело заявляет Лиза. Она резко разворачивается, возвращается к столу, на ходу снимает сумку со спинки стула, затем шагает к шкафу. Оттуда она достаёт свой стильный, короткий пиджак. Надевает его нервными, дрожащими движениями

Проходя мимо, она снова замедляет шаг и, не оборачиваясь, зло шипит:

— Я на тебя порчу наведу

Она доходит до двери, но у самого выхода останавливается, резко оборачивается ко мне.

— Ты никому никогда не нравилась, — шепчет она, почти беззвучно. — Тихая пожилая крыса. Вот и вылезло всё твоё нутро. — Она встряхивает волосами, и, гордо вскинув подбородок, выходит.

Я медленно моргаю. Я с досадой поправляю ворот рубашки. Я не должна обижаться на девочку, которую сегодня грубо уволили

Но всё же… Что происходит?

Я бесшумно подхожу к двери кабинета Демьяна. Я вытираю влажные ладони о юбку. Я внимательно прислушиваюсь, но из кабинета не доносится ни звука. Ни криков, ни ударов, ни его низкого, рычащего голоса. Только гнетущая, напряжённая тишина

Имею ли я право сейчас зайти к Демьяну? Побыть с ним рядом? Или мне лучше уйти? Может быть, я ему совсем не нужна?

Я слышу шаги за дверью. Резкие, уверенные. Я отступаю на шаг, застывая как статуя в углу ожидания с двумя креслами и низким столиком.

Дверь открывается, и на пороге появляется Арсений. Я сканирую его взглядом в одну секунду.

На нём нет ни царапины. Его лицо бледное, но спокойное, синяков нет. Одежда не порвана, волосы не растрёпаны. Он делает несколько шагов ко мне

Он прячет руки в карманы брюк и молча, пристально смотрит на меня. Чувствую в нём угрюмую враждебность

— Здравствуй, — говорю я

Я чувствую себя неловко, как нашкодившая девочка, а я ведь ничего не сделала. Арсений прищуривается, а на его скулах играют желваки

— Твой отец в порядке? — спрашиваю я

— Любопытно, — Арсений не отвечает на мой прямой вопрос. — У тебя, что, с моим отцом какие-то отношения, что ли? — Он прищуривается сильнее

Я с трудом выдерживаю его взгляд. Мне хочется отвести глаза, но я заставляю себя смотреть на сына Демьяна. Соколовым нельзя показывать слабость и смятение. Сожрут

— Нет у нас никаких отношений, — тихо отвечаю я, и мне самой от моего ответа становится гадко, будто я солгала.

Будто предала Демьяна. Будто мы и правда перестали быть друг для друга бывшими одноклассниками

— Похоже, мама просто сыграла на опережение, — Арсений продолжает смотреть мне в глаза. — Теперь мне многое понятно

Он обходит меня с брезгливым видом, будто прокаженную. Его пренебрежение касается меня, как физический холод. Он останавливается у секретарского стола, берёт со стола позабытую Лизой ручку, крутит её в пальцах, а затем мрачно косится на меня:

— Радует одно… вряд ли он станет маме портить жизнь. Ты ведь не позволишь этому произойти?

— Я не понимаю… — я растерянно смотрю на него. — Мне хоть кто-нибудь объяснит, что тут происходит? Почему Демьян должен портить твоей маме жизнь?

— Иди и спроси, — Арсений пожимает плечами и небрежным жестом указывает на дверь кабинета, — раз пришла.

Я захожу в кабинет без стука. Внутри — гнетущая, тяжелая тишина, она давит на уши, заставляет воздух в лёгких застыть

Демьян сидит на диванчике у стены

Сидит, упёршись локтями в колени. Его руки сцеплены в замок. На разбитых костяшках выступила кровь.

Его чёрный, угрюмый и невидящий взгляд устремлён в одну точку перед собой. Будто он смотрит не на стену напротив, а сквозь неё. Плечи напряжены. Каждая мышца его спины, его шеи, его челюсти — всё в нём застыло в одной, дикой, неестественной позе.

Желваки перекатываются на скулах, и на левом виске вздулась синяя вена. Она пульсирует быстро и бешено

Я слышу его дыхание. Тяжелое, рваное, оно вырывается из груди с присвистом. Грудь поднимается и опускается слишком часто, слишком глубоко, будто он пытается выдохнуть из себя всю ту ярость, что пожирает его изнутри

Он не шевелится. Не замечает меня. Или делает вид, что не замечает, но его поза сейчас кричит о том, что он на грани и что в любой момент его разорвёт

Я понимаю, что должна уйти. Закрыть дверь, выдохнуть, вернуться к работе, к этим дурацким бухгалтерским отчётам, к Митяю, который сейчас, наверное, напряжённо смотрит на часы и ждёт, когда я вернусь.

Я должна уйти. Это — логично. Это — правильно

Но моё сердце... Оно сжалось где-то под рёбрами, ноет, трепещет, и каждый его удар толкает меня вперёд. Я не могу уйти.

Не могу оставить его наедине с этой ненавистью. С этой чёрной, пожирающей его душу яростью ко всему миру

Нет. Я не смогу

Я бесстрашно делаю шаг за порог

С тихим щелчком закрываю дверь и я вижу, как по телу Демьяна пробегает дрожь. Напряжение в его плечах становится ещё более явным. Он продолжает смотреть перед собой

— Ты зачем пришла? — проталкивает слова сквозь стиснутые зубы.

— Побыть рядом, — честно отвечаю я

Я делаю ещё один маленький шажок к дивану. Мои пальцы сжимают край пиджака. Осторожно. Главное сейчас — не делать резких движений. Не провоцировать

Демьян сейчас как дикий, раненый зверь. Я видела это однажды, в школе, когда он разбил голову старшекласснику о шкафчик. Тогда в его глазах горел тот же самый огонь ненависти. Его с трудом тогда оттащил трудовик и сторож

Он вскинется, если его спровоцировать одним неловким жестом или словом. Но я чувствую, что я должна быть сейчас здесь

— Что случилось? — тихо спрашиваю я

Мой голос почти не дрожит. Почти

Челюсть Демьяна напрягается ещё сильнее. На скулах желваки ходят ходуном, обрисовывая резкие тени под кожей.

Его лицо становится жёстче, резче, мрачнее. Крылья его носа вздрагивают, и он шумно, резко выдыхает из себя весь воздух. Это похоже на рык. На сдерживаемый, глухой, звериный звук

Медленно он поворачивает ко мне голову

Губы — тонкая, злая линия, сжатая так, что уголки рта побелели

Он смотрит на меня исподлобья

— Даша подала на развод, — хрипло говорит он

Я удивлённо моргаю. В голове проносится целый вихрь мыслей, но я не позволяю им зацепиться за разум. Я просто смотрю в его чёрные и бездонные глаза, и чувствую, как у меня внутри всё холодеет

Да, теперь понимаю, почему Митяй побоялся идти к нему. Действительно, сейчас Демьян слишком непредсказуем в своих реакциях

— Вот как, — растерянно отвечаю я

Я делаю ещё один шаг к нему. Теперь до дивана всего метр

Он прищуривается. В его взгляде — угроза. Она прожигает меня насквозь. Его губы кривятся в жёсткой и злой ухмылке

— Довольна?

И сейчас я вновь вижу в демьяне того, кто преследовал меня в кошмарах тридцать лет. Того, кто плевал мне в лицо и давал пощёчины. Того, кто смотрел, как я плачу, и смеялся. Того, кто наслаждался моим страхом

Он вернулся и мне больно видеть его.

Я пугаюсь. Знакомый страх заполняет лёгкие, сковывает движения, и я на секунду чувствую себя той самой испуганной девочкой в школьном коридоре перед безжалостным одноклассником

Опять готов сорваться. Я вижу эту чёрную, злую тень, которая в нём просыпается. Она смотрит на меня через его глаза — хищная, беспощадная

Я задерживаю дыхание. Останавливаюсь

— А почему я должна быть довольна? — спрашиваю я

Ухмылка на его лице становится шире и высокомернее. Я ответила неправильно. Но для него сейчас нет правильного ответа. Вообще нет. Любое моё слово будет воспринято враждебно

— А разве не должна? — медленно, с расстановкой, выдавливает он из себя

Он поднимается с дивана. Кожа обивки скрипит.

Подходить Он возвышается надо мной, и от него волнами исходит жар. У него поднялась температура. Я не отступаю, хотя каждая клетка моего тела кричит о том, чтобы я сбежала

— Одна сейчас радуется, что унизила меня, — продолжает он, и его голос становится тише.. — А вторая должна радоваться тому, что меня унизили

От него пахнет терпким адреналиновым потом. Это запах ярости. Запах готового к атаке хищника. запах моей погибели

— Я не совсем понимаю, чем конкретно тебя унизила Даша, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но он всё равно вздрагивает в конце

Он не даёт мне договорить

— Это я должен решать, разводимся мы или нет, — рычит он, и его голос срывается на низкий, вибрирующий шёпот. — Когда разводимся. На каких условиях. Это я тут решаю!

Я должна промолчать. Я знаю, что должна прикусить язык, не провоцировать его, не раздражать эту дикую, разъярённую рану, но я смотрю в его расширенные, безумные глаза, и у меня вырывается шёпот:

— Возможно, Даше стоило давно с тобой развестись

Я вижу, как в его зрачках вспыхивает чёрный огонь. Мгновение. Одно мгновение, и всё меняется

Он резко подаётся в мою сторону. Его рука взлетает, хватает мой пучок на затылке. Острой, дикой болью дёргает мои волосы. Шпильки вылетают, со звоном разлетаются по полу. Я вскрикиваю от неожиданности и боли, но он заглушает мой крик

Его губы вжираются в мои.

Это не поцелуй. Это — атака.

Наши зубы сталкиваются с глухим стукомю Он с ненавистью проталкивает свой язык вглубь моего рта, грубо, агрессивно. Его пальцы всё ещё сжимают мои волосы, наматывая их на кулак, и каждый раз, когда я дёргаюсь, боль пронзает кожу головы до самого мозга

Я пытаюсь вырваться. Ударить. Укусить. Но он сильнее. Он в бешенстве. Он не слышит меня, он не видит меня

Свободной рукой он задирает юбку. Холодный воздух касается моих голых бёдер.

 Я бью Демьянакулаком в плечо, в грудь, но он не обращает внимания. С рыком он разворачивается вместе со мной

Швыряет на диван

Я падаю на него, кожа скрипит Мои ноги дёргаются, я пытаюсь сползти, отползти, сбежать, но демьян наваливается сверху

Я слышу, как клацает пряжка его ремня. Я снова бью Демьяна, пытаюсь скинуть, но он раздвигает мои ноги коленом, и я чувствую его вес, его тяжесть, его горячее, грубое дыхание

— Демьяна остановись!

Я вижу его глаза. В них нет Демьяна. Совсем. Только урод, который хочет отомстить за унижение. За потерю контроля над своей жизнью, чувствами, семьёё, браком

И это я… виновата. Я — причина. Я — ответ

В этот момент во мне что-то переворачивается. Страх, который сковывал меня, сменяется ледяной, прозрачной ясностью.

Демьян не остановится. Он не в силах сейчас вернуть себе контроль. Он позволил себе сорваться и теперь его ничего не остановит

Но… я так не хочу. Не хочу потерять того Демьяна, который умеет нежно целоваться. Который умеет разговаривать. Который умеет смущаться

Моя рука, дрожа, ныряет в карман пиджака. Нащупываю прохладный, гладкий корпус шокера

Спасибо, Митяй. И какая я молодец, что я не отказалась от подарка Митяя

 Я сжимаю шокер.

Мои пальцы находят кнопку

Я вжимаю электрошокер в шокер бок Демьяна со злобным мычанием.

Треск, и я чувствую, как электрический разряд пронизывает его тело, а потом следом и моё.

Он передаётся через его язык во мне — острая, вибрирующая боль пробегает по зубам, по губам и глотке.

Демьян вздрагивает, его тело выгибается, но я не убираю шокер. Я нажимаю сильнее. Треск становится громче, от него закладывает уши

С диким рёвом он отрывается от меня. Его вес смещается, и я пользуюсь этим. Я скидываю его с себя, толкая изо всех сил. Демьян падает на пол

Но я не даю ему опомниться

Я сползаю с дивана, на коленях подползаю к нему, пока он пытается подняться. Я вижу его глаза — в них горит чистая, первобытная ненависть, но я не боюсь. Я уничтожу этого бешеного придурка. В школе не могла ответить ему, так отвечу сейчас!

Я вжимаю шокер в голую шею Демьяна

— Получай, засранец, — прерывисто шепчу я

Его тело пробивает сильная конвульсия. Голова дёргается, затылок с глухим ударом бьётся об пол. Он выгибается с рыком

Я отшатываюсь, тяжело дыша. Мне кажется, что мои лёгкие сейчас разорвутся. Я с трудом поднимаюсь на трясущиеся ноги. Мои руки дрожат, но я держу шокер перед собой. Маленький, чёрный, он трещит, готовый к новому удару

Демьян лежит на полу, тяжело дыша. Пытается подняться, но его руки дрожат, мышцы отказываются слушаться. Он опирается на локти, пытается приподняться, снова падает. Хрипит и сипит

Он смотрит на меня

В его глазах горит чёрная, нечеловеческая ненависть. Его волосы растрёпаны, на лбу блестит испарина. С уголка рта стекает тонкая струйка слюны

— Ты об этом пожалеешь, — сдавленно угрожает он

Я поднимаю руку, поправляя спутанные волосы. Пальцы дрожат. Я смотрю на него сверху вниз, и внутри меня бурлит смесь страха, гнева и странного, почти удовлетворённого торжества

— Пошёл в жопу, — отвечаю я

Мой голос звучит ровно, без дрожи. Я чувствую, как в груди разрастается какая-то странная, ледяная сила

— А Даша молодец, — продолжаю я, не отрывая от него взгляда. — Может, наконец нормального мужика найдёт!

— Ну, — говорит Митяй одобрительно, — хоть не обмочился. А то… это был бы вообще позор

Сидит на диване и смеётся надо мной

А я — на полу. Униженный, опозоренный и жалкий. Никогда ещё в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным

Я сейчас — не мужик. Я стал тем, от кого уходит жена. Я стал тем, кого жестоко отвергают

Я стал тем, кто из жалости к себе готов брать силой женщину

— Скажи же, классный шокер, — Митяй хмыкает. — Быка завалит

Я поворачиваю к нему голову и прищуриваюсь:

— Я тебя убью

— А должен сказать спасибо, — с шуршанием разворачивает батончик. — Хотя.. если бы было сердце слабое, то помер бы

— Не помер

— Значит, жить будешь ещё долго, — Митяй откусывает батончик и жуёт

Вздыхаю, вновь смотрю на потолок. В голове вспышками загораются отрывки того, как Вика яростно борется со мной, как кричит, как отталкивает меня, как кусает с ненавистью

Если бы не шокер, то… для Вики всё окончилось бы очень плохо. Настолько плохо, что, вероятно, я бы её убил

Задушил бы

Во мне еще тлеют остатки этого чёрного безумия, которое требует того, чтобы Вика заткнулась, перестала брыкаться, перестала кусаться, перестала дышать…

И ведь был уже готов сдавить её тонкую шею в пальцах, которые сейчас мелко подрагивают и не слушаются меня

Я бы её убил

И сейчас я даже вижу, как я встаю с её бездыханного тела, застегиваю брюки, на выдохе приглаживаю растрёпанные волосы и возвращаюсь за рабочий стол… потом долго и молча смотрю на Вику, которая лежит на диванчике с задранной юбкой. И не дышит

Вот что произошло бы

— Я бы её убил, — признаюсь Митяю

— Но не убил, — тот откусывает от батончика большой кусок и смачно жуёт

— Но…

— Если бы да кабы, — перебивает меня Митяй. — Будешь вот так лежать и страдать?

— Я не знаю, что мне делать, — накрываю лицо ладонями. — Раньше я знал, а сейчас… не знаю. Ничего не понимаю. Я устал

Отрываю ладони от лица и роняю их на пол:

— Лучше бы у меня сердце было слабое и лучше бы я умер

— Боже мой, какой ты нытик, — неодобрительно фыркает Митяй

— Да я сам в шоке, — на выдохе я резко сажусь

Разворачиваюсь к Митяю, у которого нагло и бессовестно отбираю батончик. Кусаю, с трудом жую, потому что мышцы ещё плохо слушаются

— Я как знал, — Митяй с усталым вздохом достает из пиджака второй батончик

Сидим и жуем. Я сглатываю и вдруг удивлённо смотрю на Митяя, который настороженно вскидывает бровь

— Чего? Второй я тебе не отдам, — Митяй с наигранной жадностью разворачивает батончик и с угрозой прищуривается. — Буду драться

— Я тут кое-что понял

— Что ты дурак? — Митяй хмыкает и кусает батончик

— Ты мой друг, — признаюсь я

Митяй медленно жует, не спуская с меня взгляда, и ничего не говорит

Я раньше не понимал концепцию дружбы. Что это такое вообще? Со мной общались либо, потому что боялись, либо из-за личной выгоды, а сам я… никогда ни с кем не хотел дружить

Не хотел никого подпускать близко

Ни перед кем не хотел раскрывать свои слабые стороны. И никому не верил. Никогда

Но… Митяй — друг

Он не спрашивал моего согласия на дружбу, а я не видел в нём того, кто может ко мне вот так коварно подобраться и быть рядом после моего фиаско с женой и Викой

Он рядом , и я рад тому, что он поделился со мной батончиком

— Если я твой друг, то мне ждать повышения в зарплате? — Митяй хитро приподнимает бровь

В моей жизни всё изменилось, и я давно ничего не контролирую. Мне нравилось думать, что я крутой и что я решаю, с кем дружить, кого любить, быть разводу или не быть

Но я ничего не решаю и не решал

Я просто жил в иллюзиях и яростно их защищал, чтобы никто и не думал, что я дурак, но…

Я всё равно был дураком

Был дураком для Вики. Был дураком для Даши. Был дураком для моих детей. Был дураком для Митяя. Был дураком для братьев. Да, опасным и жестоким, но дураком

— Демьян, ты… меня пугаешь, — Митяй хмурится и вглядывается в глаза

Я так отчаянно хотел быть и дальше дураком, что был готов уничтожить ту, которую любил все эти годы

А я ведь любил

Пора бы это признать

Не бояться этой правды, а признать. Я думал, что не умею любить, но оказалось, что из-за моего упрямства и моего эгоизма моя любовь стала отвратительной и жестокой

Но она была и есть

И будет

И по любви я был готов Вику уничтожить

Я — моральный урод и эмоциональный калека

— Так… — Митяй торопливо заворачивает остатки батончика в обертку и прячет в карман. — Может, тебе шокером мозги повредили…

— Митяй, дай совет, — обречённо говорю я

— Реально, ты совсем ку-ку…

— Я сейчас не шучу, — я вздыхаю. — Я теперь понимаю, почему моя мать ушла в монастырь, — хмыкаю, — я вот сейчас в таком состоянии, что хочется спрятаться от этой мирской жизни и копать свеклу

— Я бы посмотрел на тебя в монашеской рясе, — Митяй озадаченно чешет щёку. — И Вику бы тоже привёл, чтобы она посмотрела , до чего бедного мужика довела. Вот уж роковая женщина

— Её нельзя, — строго заявляю я, будто реально решил стать монахом

— Почему?

— Она главный соблазн, — пожимаю я плечами, — и повод для грешных мыслей, а я хочу смирения

— Ты слишком живой для смирения, Дем, — Митяй хмурится. — Ты должен жить, а не смиряться и свёклу копать

Я хочу возразить, но Митяй не даёт мне сказать:

— Ты взял от жизни очень долгую паузу, поэтому так сложно сейчас. И как было, уже не будет, — Митяй наклоняется ко мне и зловеще улыбается, — прежним придурком тебе не быть. Придется быть новым

— Так я не знаю , как быть новым придурком…

— Давай определимся, чего хочет этот новый придурок сейчас?

— Ничего хорошего, — признаюсь я

Сейчас я хочу кинуться за Викой, схватить её и закрыться с ней в одном доме. Да, я хочу её похитить, запереть и никуда не выпускать.

Хочу, чтобы она была моей

Я всегда этого хотел. Всегда

— Я её напугал, — тихо говорю я и накрываю голову руками. — Только… вот только она перестала ждать от меня…

— Не знаю, — Митяй встаёт, — испуганной она не выглядела. Была злая, как собака. На меня вот нагавкала. Было обидно, кстати, — смотрит на меня с мужской снисходительностью. — Не боится она тебя больше, — и повторяет по слогам, — не бо-и-тся. И это хорошо. Женщина не должна бояться мужика. Страх мешает любить всяких придурков

Дам Вике немного передохнуть, а потом… может, и правда увезу и закрою.

А что?

Познакомлю, наконец, Вику с моим питоном. И разрешу даже то, чего не разрешал никому

Покормить его.

— Теперь и ты пришла на разборки?! — охаю я, когда вижу Дашу у подъездной двери

Она как всегда шикарна и безупречна.

Бежевые лодочки на высокой шпильке. Строгое платье из светло-голубой ткани, плотного шёлка, который струится по её фигуре, облегая тонкую талию и бёдра. Поверх накинут лёгкий летний пиджачок из той же ткани, с широкими белыми лацканами, подчёркивающими хрупкость плеч.

На носу — огромные солнцезащитные очки в чёрной оправе, они скрывают её глаза, но я чувствую их холодный, оценивающий взгляд

Она высокомерно кривит губы, когда я торопливо поднимаюсь на крыльцо

— Ну, здравствуй, — произносит она, и в её голосе слышится ленивое превосходство

— Фигавствуй! — несдержанно отвечаю я

Даша кончиком большого пальца опускает очки на кончик носа. Её серые ледяные глаза смотрят на меня с едва заметным удивлением, смешанным с брезгливым любопытством

— Тебе сколько лет, Вика? — спрашивает она

— Как же вы мне все надоели, — цежу я сквозь зубы в её надменное лицо, и в горле пересыхает от ярости.

Я прикладываю магнитный ключ к панели домофона. Раздаётся писк, и я дёргаю тяжёлую железную дверь за холодную, шершавую ручку.

— Мне не о чем с тобой говорить, Даша. Оставь меня в покое, — бросаю я через плечо и захожу внутрь

Прячу на автомате ключи в сумку

Даша от меня не отстанет. Слышу её шаги — ровное, уверенное цоканье каблуков

Я никогда не была такой злой. Никогда! Каждая клетка моего тела вибрирует от бешенства.

Демьян вывел меня на новый уровень ярости, которая никак не может найти выхода.

Надо было не только шокером его угостить, но и пару раз пнуть в живот! Зря я так быстро убежала!

Только я увидела в Демьяне человека, так он опять показал мне, кто он на самом деле. Придурок! Вот он кто! И его не перевоспитать и не научить любви и нежности! Это просто невозможно!

Поднимаюсь по лестнице

Останавливаюсь возле лифта и агрессивно нажимаю кнопку вызова раз десять, вдавливая её в панель. Лифт где-то наверху глухо гудит, медленно опускаясь

— Это тебя так Дёмушка завёл? — хмыкает Даша, которая нагло увязалась за мной. Её голос звучит почти весело, и я слышу в нём плохо скрытое злорадство

Я давлю на кнопку ещё раз, слыша, как механизм внутри лифта щёлкает, и медленно поворачиваю к ней лицо. Свет люминесцентной лампы над нами мерцает, отбрасывая бледные тени на её идеальные черты

— Видимо, он разозлился, да? — продолжает она, поправляя пиджачок на плече. Движение плавное, отточенное

— Какая же ты гадина всё-таки, — прищуриваюсь я, чувствуя, как внутри закипает новая волна гнева

 — Ну, не буду спорить, — Даша пожимает плечами. — Да, гадина, но вы меня вынудили. Я не захотела быть проигравшей

— Вот оно что, — прищуриваюсь я. — Для тебя всё это игра…

— Война, не игра, — Даша снимает очки и невесело усмехается. — Брак с Демьяном никогда не был игрой. Игра предполагает веселье и развлечение, а я не развлекалась и не веселилась. Я планировала, строила стратегии, подмечала слабости Демьяна и его семьи…

Лифт наконец приезжает. Двери с тихим шорохом разъезжаются в стороны, открывая тесную кабину с потёртым полом и зеркальной стеной

— Психопатка, — бросаю я ей в лицо

— Возможно, — говорит она и заходит за мной в лифт

Она прячет очки в сумочку из мягкой кожи цвета слоновой кости и поправляет пучок на голове, глядя в зеркальную стену.

Её светлые, пшеничные волосы собраны безупречно, ни одного выбившегося локона, и я чувствую себя рядом с ней неопрятной и растрёпанной

— Я тебя не приглашала, — говорю я, глядя перед собой на панель с кнопками. Нажимаю на свою, и лифт дёргается, начиная подъём.

Ныряю рукой в карман пиджака и нащупываю шокер. Буду очень не против и Даше сегодня сделать больно.

Она стоит чуть позади, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с ленивым любопытством. Её идеально очерченные губы тронуты бледно-розовой помадой

Лифт останавливается, и я выхожу на площадку. Даша идёт за мной, и её каблуки стучат по полу с той же размеренной уверенностью.

Да, надо её проучить. Я сжимаю в кармане шокер, пальцы скользят по ребристому корпусу

— Марш домой! — рявкаю я в трубку, и мой голос срывается на высокий, почти истеричный тон. — Или я тебя сама найду, засранец, где бы ты не был!

В груди клокочет злость пополам со страхом. Он узнал плохие новости и не рассказал их мне! И теперь прячется!

— Мам…

Голос Бориса звучит виновато и глухо. Я слышу, как за его спиной кто-то шумно и хрипло дышит, и этот звук заставляет моё сердце пропустить удар

— А ну не ори на моего внука! — вдруг перебивает его знакомый старческий, скрипучий голос.

В нём слышится и возмущение, и плохо скрываемое удовольствие от того, что он вмешался в чужой разговор

Это Аркадий. Отец Демьяна

Я настолько ошарашена, что на несколько секунд просто теряю дар речи. По спине пробегает холодок. Что этот безумный старик делает рядом с моим сыном? Почему Борис у него?

Что происходит?!

— Он не ваш внук! — выдыхаю я возмущённо. — И очень интересно, что он у вас там потерял?!

— Я в шахматы играю только с внуками! — скандально заявляет Аркадий, и я слышу, как он фыркает в трубку. — Борис, конечно, из рук вон плохо играет, но играет! Значит, внук! У меня, знаешь ли, принципы

— Я вам уже три шаха и мата поставил, — устало вздыхает Борис где-то рядом.

Его голос звучит так, будто он уже давно смирился с неизбежным

— Вот я и говорю! — торжествующе рявкает Аркадий. — Плохо играешь! Значит, надо тренироваться! Чтобы уметь проигрывать дедушке!

— Вы мне не дедушка и мы оба знаем, что у вас нет маразма

— А ты докажи!

Я закрываю глаза на секунду, чувствуя. К вискам приливает пульсирующая кровь.

— Мам, — голос сына звучит ближе, и я понимаю, что он перехватывает трубку у Аркадия, — через час буду. Надо поговорить…

Его голос становится тише, в нём появляются знакомые нотки вины.

— Я даю тебе сорок пять минут, — медленно выдыхаю я, стараясь унять дрожь в голосе. — не час, а сорок пять минут!

— Вот зря мы с отцом тебя не пороли, — добавляю я уже почти шёпотом и сбрасываю звонок

Мои пальцы дрожат. Тонкая, неприятная дрожь пробегает от запястья до кончиков пальцев, и я сжимаю кулаки, пытаясь её унять.

Отворачиваясь от кухонного окна, я перевожу взгляд на Дашу. Она сидит за моим небольшим деревянным столом, и этот контраст между её высокомерной роскошной внешностью и моей скромной кухней вызывает диссонанс

Она пьёт чай из моей любимой белой кружки с жёлтым одуванчиком на донышке. Её пальцы, унизанные тонкими золотыми кольцами, изящно обхватывают керамику

Даша выглядит здесь абсолютно чужеродно, но она тут и не собирается уходить

На столе перед ней, на блюдце, лежит золотистыный и блестящий фантик от конфеты «Лимонная»

— Мы вот тоже с Демьяном зря не пороли Алёну, — говорит она спокойно и чуть насмешливо, и поднимает на меня взгляд. — И посмотри, что вышло. Отца ни во что не ставит, матери дерзит, поступает бездумно и опрометчиво

Я хмурюсь и делаю шаг к столу.

— Она же девочка, — говорю я. — Девочек пороть нельзя. Они же нежные

Я опускаюсь на табурет напротив неё. Даша делает глоток чая с медленным достоинством

Даша аккуратно откусывает от конфеты кусочек: лимонный марципан и шоколадная глазурь.

— Меня вот пороли, — заявляет Даша и слегка пожимает плечом. — И выросла нормальным человеком

Я медленно моргаю. Мне сейчас трудно подобрать правильные слова, которые мою гостью не обидят

Я кошусь на подоконник, где на зарядке лежит злополучный шокер. Его красный индикатор светится ровным огоньком.

Не дотянусь, если Даша решит кинуться на меня с кулаками, но она медленно рассасывает кусочек конфеты, глядя на меня

Даша так и молчит. Делает глоток горячего чая и опять смотрит на меня. Она сейчас напоминает игуану, которая ждет, когда её жертва умрет, но я умирать не собираюсь

— Нет, — прищуриваюсь я на Дашу, — ты далеко не нормальный человек

Эх, всё же нагрубила

Даша замирает с кружкой у губ. Её взгляд становится жёстче, но я не отвожу глаз.

— И Демьян тоже ненормальный, — добавляю я, стараясь смягчить свою грубость. — Ты не одна такая.

Даша молчит. Она медленно делает ещё один глоток, затем опускает кружку на стол. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу холодное, выжидающее любопытство.

Я нервно провожу пальцами по краю стола

— Слушай… — я делаю паузу. Воздух в маленькой кухне становится тяжелее. — Может, ты передумаешь о разводе, раз мы заговорили о Демьяне?

— О нём заговорила ты, не я, — хмыкает она, и в её голосе проскальзывают нотки удивления. — И довольно странное предложение от той, которая и стала катализатором моего решения

Я внимательно вглядываюсь в её глаза. Даже немного подаюсь вперёд, чтобы от меня не ускользнула ни единая искра эмоции

Нет, ревности не вижу. Совсем

Я разочарованно выдыхаю и шепчу:

— Ты его совсем не любишь

Даша тоже вздыхает, и в этом вздохе я слышу усталость. Долго смотрит на меня. Её лицо в тусклом свете становится мягче

— Только так и можно выжить рядом с ним, — говорит она. — А тебе будет сложно, — она слегка улыбается уголками губ, — уже сложно, верно?

— Может быть, если бы ты любила…

— Он бы меня всё равно не любил, — перебивает она меня, и её голос становится твёрже, хотя я замечаю, как дрогнули её ресницы. — И была бы я несчастной дурой. Он бы меня уничтожил, Вика, за то, что я рядом, но не та, кого он любит. Ты ведь сама всё понимаешь. Ты лишь прикидываешься дурой

— Но он бы и меня уничтожил, если бы тогда… — начинаю я, но она снова перебивает

— Вероятно, — соглашается она. — Но он позволил тебе быть счастливой, — она жестоко усмехается. — По мне так, очень романтично. Бешеный пёс отпустил мышку

Её слова бьют точно в цель. Страх за ту юную Горошкину, которую Демьян мог уничтожить, пробегает по моей спине холодной дрожью

— И нет, о разводе я не передумаю, — продолжает Даша, и в её голосе появляются тёплые, почти лукавые нотки. — Если я решила опять выйти замуж, то я выйду. Я что, зря уже придумала целый образ?

Я удивлённо вскидываю бровь. В горле пересыхает

— А есть уже кто-то, за кого ты выйдешь замуж?

Даша молчит, и я вижу, как её губы складываются в тонкую, загадочную линию. Она отводит взгляд и смотрит на фантик, который лежит у чашки

— Да, есть, — честно отвечает она

Даша тоже изменяла в браке?

Нет, не думаю. Она не та женщина, которой интересны измены, вся эта возня с тайнами и лишними проблемами

Она очень прагматичная женщина, которая лучше пустит энергию в деловое русло, чем на тайные связи с мужчиной

— И этот кто-то в курсе, что ты собралась за него замуж? — не отступаю я

— Нет, ещё не в курсе, — отвечает она, и её глаза разгораются зловещим огоньком. — Пусть пока поживёт спокойно

Я не ожидала того, что я однажды напою Дашу чаем и накормлю лимонными конфетами. Оказалось, что она не такая уж и страшная

Странная и умеет говорить обидные вещи, но если заглянуть чуть глубже в её глаза, то можно увидеть человека.

— В общем, — Даша выпрямляется, и её голос опять становится деловым, холодным, будто она прочитала мои мысли и испугалась их, — я против всей авантюры с донорством костного мозга, ясно? Против. — Она делает паузу. — Но меня не спрашивают, ведь Алёнку я никогда не порола. Сама виновата. Воспитала в ней лишнее упрямство

Она встаёт, и приглаживает платье ладонями на бёдрах. Смотрит на меня сверху вниз

— И то, что я против, не значит того, что я желаю смерти твоему сыну, — говорит она, и в её голосе я слышу искреннюю, почти болезненную честность

— Я знаю, — отвечаю я

— И ещё, — она наклоняет голову, и её глаза сужаются, но я больше не боюсь её.

Я вижу в ней человека, который прячется за маской высокомерия. Она любит казаться устрашающей. Любит иногда кусаться. Умеет унижать людей и многих презирает, но… она не злодейка, хотя ей бы пошла эта роль.

— Что ещё? — переспрашиваю я

— Не дай бог, Вика, моя дочь влюбится в твоего сына, — говорит она, переходя на мрачный шёпот. — Она ведь может. И ведь это у неё от Демьяна любить…

Она осекается. Даша вдруг осекается.

Я знаю, что она хотела сказать любить слабых и никчёмных, но почему-то сдержалась. Почему-то не захотела меня кусать

— Я этого не вынесу, Вика, — выдыхает Даша

— Понимаю, — отвечаю я, и мой голос тоже становится тише. — И вот я совсем не думала, что мой Борис и твоя Алёнка…

— А я вот подумала! — перебивает она, и её голос срывается на почти истеричный шёпот

— Теперь и я буду думать, — говорю я, и мои губы складываются в улыбку.

Даша на секунду прижимает пальцы к вискам, и на её лбу проступает тонкая морщинка напряжения

— Так, — говорит она, и голос её становится ровнее, — буду решать проблемы по мере поступления. Сначала развод…

Я встаю и следую за ней.

— Я могу лишь пообещать, что буду хорошей свекровью, если вдруг, — говорю я

Даша, уже сунув ногу во вторую туфлю, зло оглядывается на меня.

— Зато я буду плохой тёщей, — заявляет она, и в её голосе я слышу вызов

— Ничего страшного, — скрещиваю руки на груди. — Борис как-нибудь переживёт злую тёщу-стерву. Полюбит анекдоты про тёщ

— Ты невыносима. Мне кажется, что Демьян тебя всё равно рано или поздно придушит

После Даша вскинув подбородок, открывает входную дверь и решительно выходит на лестничную площадку. Я за - ней, чтобы закрыть дверь:

— Когда придушит, я тебе позвоню. Ты первая узнаешь

Даша фыркает, но я замечаю, как уголки её губ дёргаются в едва заметной улыбке.

Двери лифта с тихим шумом открываются. Оттуда выходит Митяй, а за ним — огромный мрачный мужик с бритой головой.

На нём чёрный спортивный костюм, который обтягивает мощные мышцы, и чёрные кроссовки, бесшумно ступающие по кафельному полу. Его лицо с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом не выражает никаких эмоций

Митяй, как всегда, улыбается.

— Привет, Дарья, — спокойно здоровается он с Дашей, которая уже заходит в лифт

— Даже спрашивать не буду, зачем вы тут, — фыркает Даша из глубины кабины с усталым раздражением

Митяй переводит на меня взгляд. Его глаза блестят, и я не могу понять, шутит он или говорит серьёзно:

— Мы тут за тем, что кое-кого бессовестно похитить

— Не смешно, — цыкаю я и хочу закрыть дверь, но бритый бугай вскидывает руку вперёд.

Его ладонь, широкая и грубая, с коротко остриженными ногтями останавливает дверь

— А мы не шутим, — пожимает плечами Митяй. — С чем тебя и поздравляю, дорогуша.

— Что за детский сад, — фыркаю и сердито скрещиваю руки на груди

Сижу на заднем сиденье внедорожника и зло смотрю на затылок Митяя, который пристегивает ремень безопасности на переднем сиденье

— А для меня всё это волнительно, — говорит он, — я впервые похищаю человека

Оглядывается и хитро подмигивает:

— Только жаль, что ты не сопротивлялась

— Мить, это несмешно.

— Это не я виноват, что как только ты появилась в жизни Демьяна, так он по наклонной покатился, — Митяй пожимает плечами

Бугай за рулём молчит и в наш диалог не вмешивается. Заводит машину, которая мягко трогается с места

— Жил себе мужик спокойно, — Митяй откидывается на спинку сиденья, — бизнес вёл, с женой никаких проблем, а потом… и связи с бандитом, и отмывание денег, и похищения… Жуть.

Массирую виски, но я сейчас пытаюсь успокоить не головную боль, а учащенный пульс и громкое сердцебиение

Мне не нравится, что я так разволновалась из-за “похищения”. Это глупо и нелепо для мужика сорока шести лет устраивать такие игры

Напрягаюсь

А если это не игры?

Если я своей выходкой с шокером Демьяна разозлила так, что он реально решил меня наказать и устроить мне перевоспитание из смелой Емельяновой в покорную забитую Горошкину?

Я пугаюсь. Он же был не в себе, а я его отвергла, сделала больно и унизила. Холодок с мурашками пробегает по коже

Я подаюсь вперёд и напряженно заглядываю в профиль Митяя, который настороженно косится на меня:

— Чего тебе?

— Всё плохо, да?

— Да, — Митяй не отрицает. — Конечно, всё плохо, если Демьян назвал меня своим другом.

Я пугаюсь первой части предложения, а потом до меня доходит смысл второй части , и я переспрашиваю:

— Другом?

— Угу

Я ошарашенно отстраняюсь и хмурюсь. У Демьяна никогда не было друзей. Были те, кто боялся. Были те, кто старался быть рядом из-за желания получить его защиту. Были те, кто его решительно избегал

Он не умеет дружить

Но… Митяй и правда с ним очень давно. И Митяй, наверное, единственный, кто не боится над ним подшучивать, иногда даже жестко и зло

Я понимаю, что сижу и улыбаюсь

Дружба — это еще одна разновидность любви и привязанности. Дружить умеют только те, у кого есть сердце

— А Демьян для тебя кто? — спрашиваю я

— Ну если я ради него готов идти на тяжкое преступление , как похищение человека, — отвечает со смехом Митяй, — то… да, он тоже для меня друг

— От пяти до пятнадцати лет, — вдруг подаёт голос бугай за рулём

Голос у него тихий, на грани шёпота , и совсем не страшный. Теперь понятно, почему он молчит. Весь мрачный и устрашающий вид сильно контрастирует с его интонациями, которые я бы даже назвала ласковыми

— Видишь, как я рискую, — оглядывается через сиденье Митяй, — от пяти до пятнадцати лет

— Если честно, то сейчас я не могу всё это квалифицировать как похищение, — с нотками разочарования вздыхает бугай. — Борьбы и криков не было, силком никого не тащили, никому не угрожали…

— Толя, — Митяй хмурится, — похищения бывают и культурные

Толя пожимает плечами и замолкает. Митяй вновь смотрит на меня:

— Вот мне теперь интересно… насколько я друг? Настолько, что буду свидетелем на вашей свадьбе?

После он опять откидывается на спинку сиденья, а я растерянно моргаю

— Не выйду я за него замуж, — опрометчиво заявляю я

— Поэтому тебя и похищают, чтобы ты передумала

Я смущённо замолкаю

Ну да, невозможно представить, как Демьян пытается построить со мной романтические отношения, как обычный мужчина со здоровой психикой

Внезапное похищение после неудавшегося акта жестокости и насилия — в его стиле. Боже мой, как же с ним тяжело! И есть ли у меня силы выдержать Демьяна? Есть ли силы любить его, потому что мне придётся годами учить его заботиться, быть рядом и не сходить с ума

Годами сдерживать его бешеный нрав и воспитывать в нём терпение. Не сойду ли я с ума в итоге?

Мне было легко любить Николая, потому что он с благодарностью принимал мою любовь. Потому что он умел правильно любить меня в ответ

Он не делал мне больно, не обижал, никогда не срывался. Он умел заботиться, и в нём не было острых углов. Он не видел во мне минусов, и я рядом с ним всегда была расслабленной и не ждала подвоха

Да, такого мужчину любить — счастье

А любить Демьяна… это надо быть либо чокнутой, либо блаженной. А я кто?

Наверное, чокнутая

Конечно, чокнутая, раз о сыне забыла!

Я аж вскрикиваю:

— Чёрт!

Толя за рулём даже вздрагивает

— Ты зачем Толю пугаешь? — Митяй цыкает. — Или решила запоздало посопротивляться и побрыкаться?

— Нельзя меня сейчас похищать! — восклицаю я. — Боря! С Борей должна поговорить! Поговорить, люлей вставить и потом… потом поплакать!

Прислушиваюсь к себе. У меня в груди нет плохого предчувствия. Да, плохой диагноз поставлен, но… материнское сердце спокойно

С Николаем так не было. С Николаем после новости о его смерти в груди поселилась черная тень и ожидание неизбежного

— А плакать зачем? — спрашивает Толя

— Потому что наш Боря болеет, — отвечает Митяй. — Болеет и прячется от мамки

У нас. Боря перестал быть только моим. Он теперь наш. Его приняли в клан. Его приняли в семью, но.. почему? Только из-за меня?

— Я бы тоже прятался, если бы болел. У меня мамка страшно кричит, когда я болею. лечит и кричит. И так всегда было

— Я позвоню, — Митяй достаёт смартфон из кармана пиджака. — Диктуй номер

Я диктую. Митяй прикладывает телефон к уху, и через несколько минут говорит в трубку:

— Мы твою маму похитили

— Чего?! — до меня долетает ошарашенный голос сына

— Да, вот так, — Митяй вздыхает. — Выкуп не нужен, дело не в деньгах, а в любви…

— Господи! — рявкаю я и вырываю телефон из рук Митяя

— Мам?

— Боря, я дома , кажется, забыла выключить из зарядки шокер, — быстро говорю я.

— Мама, кто тебя похитил?

— А ты угадай, — фыркаю я

— Таранов?

— У Таранова там своя фея нервы треплет, — Митяй коротко усмехается. — Свои страсти-мордасти

— Демьян, — зло отвечаю я. — Так что место встречи поменялось

— Ясно, — голос Бориса меняется на подозрительно виноватый, — будем тогда вдвоём оправдываться

— В каком смысле? — не понимаю я

— Это же он… он меня по врачам таскал, — тихо отвечает Борис, — и мы оба решили тебе ничего не говорить, чтобы тебя не нервировать

Я, опешив на несколько секунд, моргаю

— То есть он всё это время знал?

— Угу

— Вот же козёл! — повышаю я голос. — Да, вы у меня оба получите! Оба! Это даже хорошо, что меня похитили!

— Главное везде искать плюсы, — соглашается Митяй и хрустит шеей, — и не терять оптимизма. Особенно в любви.

— Мам, не кипятись ты так… — Говорит Борис виновато. — Это же было правильным решением

Я даже не оборачиваюсь. Не могу. Если я сейчас посмотрю на него, то точно сорвусь. Да и скандалить я сейчас должна на Демьяна

— Правильным решением было сказать мне, — цежу я сквозь зубы. — А не прятаться по больницам

Слишком много эмоций: злость на Бориса за то, что скрывал страшную новость, злость на Демьяна за то, что он был рядом с моим сыном вместо меня…. И неловкая благодарность

Я зло следую за Митяем, который ведёт меня через холл. Мимо проплывает массивная лестница на второй этаж, высокие колонны, тяжёлые бархатные портьеры

Но я не задерживаю внимание на всей этой роскоши. Я тут не для того, что восхищаться обстановкой и красивым интерьером

— Демьян, мы приехали, — Митяй аспахивает две высокие двери из благородного тёмного дуба. Петли мягко, почти бесшумно. — Но похищение пошло немного не по плану

Я слышу, как в глубине комнаты раздаётся знакомый голос с ленивыми насмешливыми нотками:

— Сильно сопротивлялась? Верёвка пригодилась?

— Нет, — Митяй проходит вперёд. — Пришлось привезти не только Вику, но и Бориса

На мгновение воцаряется тишина

— На Бориса у меня не было плана, — голос Демьяна становится чуть напряжённее

— Ты извини, но я оказался в такой ситуации, что не мог отказывать похищенной. Она бы меня и Толю тогда бы живьём сожрала

Я слышу, как позади меня Борис тяжело и виновато вздыхает

— Мам, я тут лишний, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Неужели ты этого не понимаешь?

Он предпринимает попытку сбежать, но я хватаю его под локоть. Чувствую под пальцами тепло его кожи и тугое напряжение мышц. Он вздрагивает от неожиданности, но не вырывается. Я тащу его за собой в гостиную

Комната утопает в мягких тенях, которые создают настенные бра и высокие напольные лампы с широкими абажурами из тёмной ткани, через которую свет пробивается тёплым, янтарным потоком

На кожаном диване вальяжно развалился Демьян. Он совсем не такой, каким я привыкла видеть

Вместо привычной белой рубашки с закатанными рукавами и строгих брюк на нём шёлковые домашние штаны благородного зелёного цвета и атласный халат того же оттенка. Халат расстегнут, под ним видна белая майка, которая обтягивает широкую грудь. Талия перетянута свободным поясом

Его — ноги босые

Я застываю на месте

Почему-то именно его босые крупные ступни с чёткими суставами и с тёмными волосками на пальцах сильно смущают меня. Я смотрю на них несколько долгих, неловких секунд

Я вижу домашнего расслабленного Демьяна

Вижу его в роли не школьного хулигана, не жестокого босса, а в роли хозяина дома

— С моими ногами что-то не так? — Демьян слегка наклоняет голову

Он провокационно шевелит пальцами. Свет от лампы ложится на его ступни, подчёркивая линии мышц и тёмную дорожку волос, поднимающуюся к щиколоткам

— Я их просто никогда не видела, — честно отвечаю я и с усилием поднимаю взгляд

— Ты много чего интересного у Демьяна не видела, — идёт мимо меня Митяй и исчезает за дверью

Вместе с Митяем уходит и последняя возможность отступить

— Я сделаю вид, что ничего не слышал, — шепчет Борис, и я кожей чувствую, как он краснеет

— Так! — повышаю я голос. — Хватит меня отвлекать

Я отпускаю локоть Бориса и делаю несколько быстрых шагов к дивану. Я не отрываю взгляда от Демьяна. Только сейчас, когда я подхожу ближе, я замечаю, что его волосы слегка влажные

Наверное принял душ.. Пряди у висков чуть завиваются, и это делает его немного уязвимым и даже милым

Я воинствующе встаю прямо перед ним, и он запрокидывает голову, чтобы смотреть на меня снизу вверх. Его карие глаза в этом тёплом свете кажутся почти чёрными. — Я тут, чтобы ты уяснил одну важную вещь…

— Ты тут, потому что я тебя похитил, — он пожимает плечами, и ткань халата мягко скользит по его плечам. — Так бы ты сама не пришла

— Не меняй тему!

— Да я даже не в курсе темы, чтобы её менять! — Демьян разводит руками

— Она знает всё насчёт моего диагноза, — подаёт голос Борис из-за моей спины. — Она как-то узнала, а потом я проболтался, что ты со мной по больницам тусил

Демьян переводит взгляд с меня на Бориса

— Вот оно что, — протягивает он

— Он мой сын! — выдыхаю я, вскидывая руку в сторону Бориса, и чувствую, как голос начинает дрожать. — И я должна и обязана знать всё насчёт него, даже если он умирает!

— Но я не умираю, — перебивает меня Борис

— Вот, правильный настрой, Бориска-Барбариска, — одобрительно кивает, игнорируя моё разъярённое дыхание. — а то сначала разнылся как лох последний

Борис подходит и садится рядом с Демьяном на диван. Кожа под его весом мягко проседает. Он поднимает на меня серьёзный взгляд

— Вот и не хотел быть лохом перед тобой, — он замолкает, сглатывает, — я, правда, разнылся

— И такое нытьё от мужика если кто и должен видеть, то только мужик, — кивает демьян и обращается к Борису, — как там мой отец?

— Психует, что не может выиграть у меня в шахматы, — Борис усмехается. — Опять придуривается, что он маразматик. Орет на всю гостиную, что я жульничаю

— А ты ему поддайся, — советует Демьян, закидывая ногу на ногу. — Порадуй старика

— Ну нет, — Борис мотает головой. — Он же разорется ещё громче

— И то верно, — смеётся Демьян. — Он у меня такой

Я перевожу взгляд с Демьяна на Бориса и обратно. Они сидят на одном диване, почти касаясь плечами. Борис поправляет ворот своей футболки тем же жестом, которым Демьян привык поправлять ворот рубашки

Поверить не могу, что они ведут такую спокойную и тёплую беседу, будто они друг для друга стали родными. Несколько недель назад Демьян избил моего сына и был готов его чуть ли не убить, а сейчас улыбается

Улыбается слишком тепло… слишко… по-отечески

Он всё это время был рядом с Борисом. Проживал вместе с ним страшную новость, искал решение и не позволял раскиснуть.

И Борис не раскис

В нём сейчас нет ни страха перед болезнью, нет ни сомнений, нет ни беспомощности перед неизвестным, ведь Демьян своей твёрдой рукой направил его и прошёл вместе самые страшные дни

И я должна была быть рядом

— Ты должен был мне сказать, — говоря я и уже без обвинений. Говорю с материнским отчаянием. — Демьян, он же мой сын…

— Нет, не должен, — Демьян резко становится строгим. — Ты должна была узнать всё это лишь тогда, когда у нас был бы план лечения. Либо… когда у Бориса совсем не было бы вариантов

— Да, когда была бы конкретика, — добавляет Борис. — А так… ты бы испугалась, расплакалась. А я бы разнылся ещё больше

— Прекращай с ним играть в одной команде, — скрещиваю руки на груди

— Прости, мам, но тут я точно на стороне Демьяна, — Борис разминает шею

Он выглядит старше. Увереннее

— Так-то, — Демьян откидывается на спинку дивана и самодовольно ухмыляется. — Наконец-то меня оценили по достоинству. Наконец-то признали, что я знаю толк в этой жизни. Наконец-то в моём авторитете перестали сомневаться. Аллилуйя!

Он вскидывает руки к высокому потолку. Шёлк халата красиво переливается в тёплом свете, добавляя Демьяну уютной аристократичности

— И старику ты моему явно нравишься, — Демьян похлопывает Бориса по плечу. — Я прям удивлён

— Кстати, про стариков, — Борис несколько секунд смотрит на ковёр под своими ногами. Потом он поднимает на меня неуверенный взгляд. — Тебе, наверное, придётся рассказать про Демьяна моим бабушкам и дедушкам. Особенно, ба Миле и деду Васе

Я замираю

Это родители Николая. Баба Мила и дед Вася

Каждое воскресенье я езжу к ним, помогаю по хозяйству, сижу с ними за чаем и слушаю их воспоминания о сыне

Отношения у меня с ними хорошие, мы пережили общую трагедию и потерю, но… я думаю, что они бы хотели меня всегда видеть в роли вдовы. Не из-за эгоизма

Если я буду вдовой, если моё сердце будет занято Колей, то он будто бы отчасти жив, а если в моей жизни появится мужчина, то… значит, я я приняла смерть Николая, приняла то, что его нет и не будет рядом. И родителям Коли будет больно

Когда я вдова, я часть их сына. Часть их памяти

Да, это странно, но я понимаю их отчаянную логику. Я и Борис — последние ниточки к сыну. К его иллюзорной жизни в нашей семье

Потом мои мысли перескакивают на мою маму. Она ненавидела Соколовых. В открытую конфронтацию с ними не вступала, но она помнит Демьяна. Помнит мои слёзы. Помнит мои истерики и мои просьбы перевести меня в другую школу

Она тогда требовала быть гордой, не быть слабачкой и не давать даже поводу думать, что это “Соколовское отродье” добилось своего

Даже представить не могу, что будет, когда я приведу “Соколовское отродье” в качестве жениха

Хватит. никаких женихов! Эх, как меня расписюнило-то от похищения

— Так, — Демьян вздыхает. — Иди уже, Бориска-Барбариска

Борис кивает. Он поднимается с дивана и подходит ко мне. Он наклоняется и целует меня в щёку

— Спокойной ночи, мам, — говорит он

Он уходит. Его шаги стихают в холле

Я остаюсь одна с Демьяном

Воинственность, которая кипела во мне ещё несколько минут назад, испарилась, оставив после себя только усталость и тревожную перед родителями Николая

— Слушай, — хочу объяснить Демьяну, что меня тоже надо отпустить домой. — Меня не привлекают игры в похищение. Да и зачем ты меня похитил?

На его губах появляется хитрая, тёплая и почти мальчишеская улыбка

— Может быть, для того, чтобы тебя познакомить с моим большим питоном?

— С твоим большим питоном? — тихо переспрашиваю я, и на «питоне» мой голос предательски вздрагивает от испуга

— Да

Когда Демьян накинулся на меня после того, как Даша унизила его новость о разводе, я его не боялась. Он был не в себе и себя совершенно не контролировал, поэтому он был отчасти неуклюжим, и часть его физической силы уходила просто на то, чтобы страшно рычать

Сейчас Демьян контролирует себя, и я в большей опасности, чем тогда. А еще у меня нет с собой шокера

— Слушай, Демьян, мне кажется, мы всё уже с тобой выяснили в кабинете в последний раз

После этого я, стараясь держаться спокойно и уверенно, разворачиваюсь на носках и делаю несколько шагов вперёд

Но это ошибка

К хищникам никогда нельзя поворачиваться спиной, потому что тогда становится еще страшнее, ведь потерян зрительный контакт и контроль

Я слышу, как скрипит кожаная обивка дивана, и понимаю, что Демьян поднялся на ноги

— Кажется, ты не поняла, что тебя сегодня никто никуда не отпустит

— Я не хочу смотреть на твоего питона! — взвизгиваю я истерично и ускоряю шаг

— Моему питону Гене это обидно слышать, — хмыкает Демьян, и я чувствую его приближение

— Господи, ты ему еще и имя дал?! — охаю я, но не оглядываюсь

Когда я выхожу в холл, то срываюсь в глупый и неловкий побег. Это сильнее меня. Во мне проснулась жертва

— Демьян, отвали от меня! Это несмешно! — бегу к входным дверям

Оборачиваюсь, Демьян следует за мной неторопливым и властным шагом. Прищуривается на меня:

— Мне всегда нравилось, когда ты от меня убегала

— А мне не нравилось! — рявкаю я и зло дергаю дверь за холодные бронзовые ручки

Заперто!

Заперто!!!

Я дёргаю ещё раз на всякий случай, но дверь не поддаётся моим рывкам, а Демьян уже в шаге от меня

— Мы уже не школьники, — я разворачиваюсь к Демьяну. — Взрослые люди, которые переросли подростковые гормоны. Демьян, ты же тоже вырос. Ты же… прекрасно знаешь, что мне это так не понравится

— Господи, Вика, — вздыхает он устало, но в глазах пляшут чёртики, — столько слов

А затем он резко, но в то же время плавно подныривает плечом под мой живот и отрывает меня от пола

— Пусти! Извращенец! Это ненормально называть свои причиндалы именем!

И почему Гена? От слова гениталии? Я, конечно, понимала, что многое не знаю о Демьяне, но то, что он дал имя своему хозяйству… это перебор. Всё-таки, наверное, правда, он чокнутый

— Да не брыкайся ты так, — Демьян устраивает меня поудобнее на плече, крепко хватает за бёдра и шагает обратно в гостиную, — а то ещё уроню

А потом смеётся

Я бью его кулаками по пояснице. Кровь приливает к голове, живот передавлен, и я сдавленно кряхчу:

— Я тебе этого не прощу

Демьян уверенным шагом пересекает гостиную, похлопывает меня по бедру, а затем спускает на ноги. Голова немного кружится, лицо Демьяна расплывается, а я сама немного пошатываюсь

Ладонями убираю с лица волосы, приподнимаю подбородок и обиженно говорю:

— Ну давай! Давай!

— Даю, — Демьян хмыкает

Берёт меня за плечи, разворачивает к себе спиной. В глазах еще плывут размытые пятна, которые начинают медленно обретать очертания

Мы стоим в глубине гостиной у огромного стеклянного короба, в который бы точно могла поместиться двуспальная кровать

Стены этого короба доходят почти до потолка

Во мраке я ничего не могу разглядеть. Зрение ещё шалит от перепада давления

— У Гены строгий распорядок дня, — горячо шепчет Демьян мне в ухо. — Уже поздно, и он спит… Но ради тебя ему придётся проснуться

Я ничего не понимаю

Я слушаю Демьяна и слышу только пошлости. Я дёргаюсь, но Демьян крепко сжимает мои плечи и сердито шепчет:

— Гена не любит резких движений

Затем я замечаю на стеклянной стене небольшую панель с маленьким экранчиком: 23 °C

Демьян тянет к ней руку. Касается одной из кнопок, и в стеклянном коробе загорается мягкий теплый свет

И, о ужас…

Я замираю в руках Демьяна

На огромной коряге свисают толстые чешуйчатые кольца. Черные с едва различимым узором неровных ромбов. Они приходят в медленное жуткое движение

— Кто это? — попискиваю я

— Гена, — зловеще отвечает Демьян

Толстый канат чешуйчатого тела лениво разворачивается. Кольца перетекают друг через друга с тихим, шуршащим звуком, от которого у меня по коже проносится табун ледяных мурашек

Это не просто змея. Это оживший кошмар из библейских легенд. В темноте террариума, залитой теперь янтарным светом, узор на его коже кажется объёмным, гипнотическим

Чернильно-черная голова размером с хорошую мужскую ладонь медленно отделяется от коряги. Гена разворачивается в нашу сторону

— Демьян, это… господи… — я почти не дышу, а стук моего сердца оглушает меня. — Пусти, умоляю…

Демьян наклоняется еще ближе, его дыхание обжигает мне шею, но взгляд прикован к рептилии

— Питоны не слышат звуков, но они идеально улавливают вибрацию и тепло. Я думаю, он сейчас чувствует, как бьется твое сердце. И моё

Гена приближается к стеклу. Медленно, плавно, без единого рывка. Его мертвые, лишенные век глаза смотрят сквозь меня. А затем из узкой пасти стремительно вылетает длинный, раздвоенный темный язык. Он пробует воздух на вкус. Ловит молекулы моего ужаса

Да, Демьян решил отомстить мне за шокер. Он скормит меня Гене

Демьян протягивает руку к замку на стеклянной панели. Раздается негромкий щелчок

— А теперь, — шепчет Демьян, бесшумно отодвигая стеклянную стену в сторону, — ты поддержишь моего большого питона в руках

— Господи, лучше бы ты говорил о другом питоне… — шепчу жалостливо я. — Демьян, я умру сейчас от страха

Змеиная голова медленно пересекает невидимую границу отодвинутого стекла. Она зависает в воздухе всего в полуметре от моего лица. Я зажмуриваюсь, ожидая броска, ядовитых клыков, боли — чего угодно. Мои колени подкашиваются.

Мне так страшно

Демьян умеет открывать новые грани ужаса в моей душе. Зажмуриваюсь

— Я рядом, — говорит он, и его ладонь жестко ложится мне на талию, фиксируя на месте

Я открываю глаза сквозь пелену выступивших слез

Гена не нападает. Он плавно, почти гипнотически покачивает головой из стороны в сторону. Демьян медленно, без единого лишнего шороха, протягивает свою свободную руку вперед. Его пальцы уверенно и спокойно ложатся на чернильно-черную чешую чуть ниже змеиной головы. Питон даже не вздрагивает. Он лишь лениво переносит тяжесть своего тела на мужскую ладонь

— Привет, дружище, — ласково говорит Демьян. — Прости, что разбудили

Он говорит так, будто Гена может его понимать

— Змеи не имеют эмпатии…

— Но они тоже привыкают к человеку, — отвечает Демьян. — Привыкают к запаху и рядом с хозяином чувствуют себя безопасно. Да, они другие, но…ты точно его полюбишь. Ты такая

Я судорожно мотаю головой

— Есть пределы и у моей любви

Его рука соскальзывает с моей талии на мое запястье. Силой, но невероятно плавно он тянет мою правую руку вверх, заставляя раскрыть ладонь

— Я точно умру, Демьян

Мои пальцы застывают в паре сантиметров от лоснящейся чешуи. Гена снова выстреливает языком, щекоча кончиками мою кожу. От этого прикосновения меня бьет крупная дрожь

Демьян опускает мою ладонь на широкую спину питона

Я замираю, готовая умереть. Мои пальцы касаются удивительно сухой, гладкой и шелковистой поверхности. Чешуйки ощущаются как дорогой, прохладный атлас

А под ними — чистые, литые, колоссальные мышцы. Живая, тяжелая мощь, которая медленно перекатывается под моей ладонью. Питон делает вдох, и его тело расширяется, слегка выталкивая мою руку вверх

— Демьян, он движется…

Вместо того чтобы просто лежать под моей ладонью, Гена решает обследовать новый источник тепла. Чернильно-черная морда плавно скользит вперед

Тяжелая, мускулистая петля его тела начинает оборачиваться вокруг моего запястья. Сначала это кажется легким, почти невесомым прикосновением прохладного шелка. Но уже через секунду кольцо смыкается, и в этот же миг Демьян перехватывает мою руку своей

— Не бойся

Мощное кольцо Гены с тихим шуршанием намертво связывает наши запястья вместе

— Не дергай рукой, иначе он зафиксирует захват, — контролирующим тоном чеканит Демьян, и его дыхание становится глубже. — Змеи очень понятные и простые в своей природе, Вика. Они не злодеи. Просто хищники

Мы оказываемся живой, пульсирующей цепью. Питон медленно перетекает по нам, как тяжелая, густая ртуть

Черные чешуйчатые кольца скользят по моей обнаженной коже и по плотной ткани рукава Демьяна, поднимаясь выше к предплечьям

Мышцы змеи работают как массивный анатомический зажим, спрессовывая наши руки вместе, заставляя чувствовать каждый миллиметр чужого тепла

От страха у меня темнеет в глазах, и я буквально вжимаюсь затылком в плечо Демьяна, ища у него защиты от его же собственного чудовища

Это ужасающе интимный момент жуткой близости между мной и Демьяном. Сердце бьётся чаще, и я почти не могу дышать

Гена не останавливается. Обернув наши предплечья единым тугим жгутом, его голова, лениво покачиваясь, переползает выше — на воротник рубашки Демьяна. Змея словно строит живой мост между нами. Смертоносная сила, которая стягивает нас в одно целое

Я чувствую, как питон медленно переносит свой огромный вес, распутывая наши руки. Кольца на моем запястье ослабевают, оставляя покалывающее ощущение прохлады, и Гена вальяжно переползает на широкие плечи своего хозяина

Его тяжелый хвост напоследок легонько шлепает меня по ладони, окончательно возвращаясь к Демьяну

Я делаю шатающийся шаг вперёд и оглядываюсь

Питон ложится на мужские плечи колоссальным, массивным хомутом. Из-за невероятной длины и веса змеи её гигантское тело не просто оборачивается вокруг шеи, а глубоким, провисающим кольцом лежит на груди Демьяна

Чернильная голова Гены, плоская и угловатая, медленно выползает из этой живой петли и замирает у самого подбородка мужчины. Питон слегка приподнимает морду, почти касаясь гладкой чешуей трехдневной щетины на челюсти Демьяна

Затем Гена замирает. Его мертвые, лишенные век глаза, похожие на две бусины из темного обсидиана, снова смотрят на меня

Я приваливаюсь к стеклянной стене террариума, не в силах больше твёрдо стоять на ногах

Шумно выдыхаю

— Разве мы не милашки? — Демьян скалится в жуткой улыбке.

Потерянная Вика сидит на диване и крепко сжимает стакан с водой. Рука мелко дрожит. Смотрит перед собой и не моргает. На бледном лице проступил неровный румянец страха

Она прожила этот страх вместе со мной. Я прочувствовал его телом, вдохнул, впитал порами кожи

Она сейчас… бесконечно очаровательная и соблазнительная

Её страх, её дрожь в руках и лихорадочный блеск в глазах меня заводит, но… я не накидываюсь

Я, конечно, маньяк, который наслаждается слабостью моей Горошкиной, однако я понимаю, что ситуация может выйти из-под контроля

И тогда Вику охватит тот ужас, который будет соткан из отвращения и ненависти ко мне

Поэтому я просто любуюсь и с тайным наслаждением наблюдаю, как Вика медленно выдыхает через нос и как трогательно вздрагивают тонкие крылья её милого носика

Кстати, Вика не так проста

Да, испугалась, но на ногах устояла и не разрыдалась

Гена сейчас спит в террариуме. Вот ему всё равно на наши страсти. У него в жизни всё просто

Этим он мне и нравится

— Ты доволен собой? — она, наконец, смотрит на меня, — ты опять меня напугал… — она делает вдох и сердито выдыхает. — До усрачки, Демьян, как говорила моя бабушка…

Я удивлённо приподнимаю бровь

Злость — наигранная, и я вдруг понимаю, что глаза у Вики горят от адреналина! Не от страха

Или мне кажется? Выдаю желаемое за действительное?

— Ты так дрожала, — хмыкаю я и кладу руку на спинку дивана за спиной Вики. Вглядываюсь в её глаза. — И так прижималась ко мне

Вика поджимает губы и прищуривается сильнее:

— Какой же ты… Какой же… — пытается она подобрать слово

— Маньяк? — предполагаю я. — Извращенец?

— Это слишком просто для тебя, — Вика шумно выдыхает, всматриваясь в мои глаза. — Ты… Демьян! И знаешь, мне не надо удивляться тому, что ты завёл именно Гену!

Зря Вика не удивляется тому, что я завёл Гену, потому что я его не завёл, а забрал и спас от смерти

Моему внуку Аркаше было три года. Я отвёз его и невестку в контактный зоопарк. Я не хотел, но надо было сыграть хорошего дедушку. Иногда от этой роли мне не отвертеться

Пока Ада знакомила восторженного сына с кроликами, цыплятами, морскими свинками, мне пришлось ответить на звонок от финансового директора

Я вышел из главного зала, где пахло сеном и сладковатым помётом грызунов, и начал бродить по темным коридорам

Когда телефонный звонок завершился, то я понял, что оказался в тёмной вонючей комнатушке с тусклой лампочкой, которая висела низко к полу, а под лампочкой неподвижно лежал Гена. Он был скручен в рыхлые слабые кольца, а морда была спрятана

Тот Гена был совсем не похож на сегодняшнего Гену

Это был истощенный питон с тусклой, будто пыльной, чешуей. Тело было не округлое. Позвоночник и ребра резко выделялись, образуя треугольное сечение. Даже я, далёкий от анатомии змей, увидел, что огромная змея передо мной — на грани

Пол комнатушки — был весь в комковатом белом помёте

— Вам сюда нельзя, — сказал тогда толстенький охранник

— Что с ним? — спросил я

— Не знаю, — равнодушно ответил охранник и почесал шею. — Уходите. Его в чётные дни выносят

— Я не уйду

Существо, которое должно пугать и вселять благоговейный трепет, умирало. И умирало позорно в собственном дерьме

Я тогда почувствовал не жалость, а возмущение и ярость! Никакого уважения к змеиному благородству и силе

Гену я выкупил

Выкупил за огромные деньги, потому что владельцем контактного зоопарка оказался мерзкий жадный урод, который почувствовал, что я готов отдать за Гену любые деньги

А потом я потратил кучу денег на лечение Гены

У него была даже операция. Из него достали несколько пластиковых машинок, небольшой брелок-кролика из искусственной шерсти и синтепона. Видимо, кто-то из детишек постарался

У него были паразиты в чешуе, а кончик хвоста хотели удалить. Боялись, что гангрена, но оказалось, что это было наслоение старой кожи, которую он не смог правильно сбросить

У него гнила пасть, а неровное брюхо кровоточило из-за грибка

Я его лечил месяцами. Мне говорили, что такие запущенные змеи всё-равно умирают, но Гена выжил

Я знаю, что питоны не собаки и не кошечки. Знаю, что у них нет привязанностей к человеку, но они привыкают к людям и могут видеть в них источник безопасности

Гена не скучает и не тоскует, как преданный пёс, но его рептильный мозг четко зафиксировал: мой запах означает отсутствие угрозы, тепло и сытость

Когда мне приходится уезжать надолго, этот хрупкий баланс рушится. Не чувствуя знакомого присутствия, Гена теряет ощущение безопасности. Его инстинкт самосохранения выдает единственную доступную реакцию на стресс — затаиться, замереть и замедлить метаболизм

Он впадает в глухую змеиную апатию, отказывается от еды и уходит в вынужденную, изнуряющую спячку

Чтобы этот дурень не морил себя голодом, мне приходится идти на хитрость. Перед каждым отъездом я оставляю в его террариуме свой поношенный пиджак

Но я этого не расскажу Вике, потому что она начнёт жалеть Гену, но Гену надо принять не из жалости, а из уважения к его удивительной змеиной природе и силе. Его надо понять

Да, любовью Гена не ответит, но можно стать очень важным кусочком в его змеиных инстинктах. Можно стать тем, с кем рядом он может жить

— Знаешь, Демьян, — Вика качает головой, — ты довольно предсказуем. Да, только ты и мог от скуки купить питона. Наверное, ещё и выбирал самого жуткого

Она фыркает и смотрит в сторону террариума, где во мраке мирно дремлет Гена

И вдруг я всё равно ловлю себя в неприятном страхе, что Вика не поймёт ни меня, ни Гену

Что мы так и останемся для неё отвратительными чудовищами. Что она может сейчас окончательно убедиться в том, что она не хочет быть рядом и не хочет терпеть ещё и Гену, а он всё же часть моей тёмной души, которая тянется и всегда будет тянуться к опасности в желании её обуздать и приручить.

Да, я вдруг и сам понимаю, что я очень сложный. Сложный мужик с большим и страшным питоном

Вика продолжает напряжённо вглядываться во мрак террариума, а я с каждой новой секундой её молчания теряю часть возбуждения и мужской игривости

Может, этой ночью мне придётся окончательно отказаться от Горошкиной, потому что мы слишком разные

Потому что она по своей природе не способна любить меня, ведь во мне нет ничего того, в чём она нуждается

Её покойный муж был тем самым, а я…

Источник проблем для её любви и привязанности. Я — вечная провокация, а она хочет понятной заботы и той любви, где всё просто для сердца и ума

— Демьян… — шепчет Вика и ёжится, передёргивая плечами. — Я хочу домой…

Есть люди, которые не смогли бы увидеть тогда в Гене смерть и разложение, потому что они боятся змей

И я не могу их винить. Такова их природа. Они спасли бы умирающую кошечку или раненную собачку, потому что теплый мех им понятен и безопасен, но не чешуя

Они хорошие и добрые и честно и сильно любят какого-нибудь слюнявого лабрадора и сразу заметят у него в шерсти кровь. Будут бороться за него до последнего

Но в Гене они бы не смогли увидеть то, что увидел я

— Хорошо, — отвечаю я. — Толя отвезёт тебя домой

Вика вздрагивает и удивлённо смотрит на меня:

— Правда?

— Да, — пожимаю плечами

Что-то во мне будто умирает сейчас. Отгнивает

Наверное, это и есть разочарование. Интересно. Как только я начинаю правильно осознавать свои эмоции, то за ними не приходит гнев

Вика отставляет стакан на журнальный столик и встаёт. Нерешительно делает несколько шагов к дверям гостиной, оглядывается и говорит:

— За Борю… спасибо. Ему нужен был… мужчина рядом

Только с тобой рядом я не был и не буду нужен. Потому что ты не сможешь мириться с моей природой

Так всегда было

И я всегда это понимал

Поэтому и бесился

— Уезжай, Вика, — смотрю на неё и не моргаю. — И… хватит с тебя

— Что это значит?

— С Тарановыми деньгами мы с Митяем сами разберёмся, — говорю спокойно, — завтра будет приказ о твоём переводе в другой филиал, который я через месяц переведу под управление другого человека

Нельзя винить человека, когда он не может понять тебя. Его можно зацепить, но глубокой принимающей любви у него не будет

Это против всех его инстинктов

Я осознаю своё поражение и больше его не боюсь. И именно в этом есть моё освобождение. Не в Горошкиной, которую я годами помнил и жаждал, а в признании того, что меня можно не любить и это нормально

Моя чешуя, мои внутренности, мои острые зубы были наконец очищены, освобождены от мусора, паразитов и боли

— Демьян…

— Всё хорошо, — не отвожу взгляда от Вики, — ты, правда, можешь уехать. Мне больше нечего тебе показать и нечем пугать.

— Как там твой папа? — спрашиваю я Алёнку

— Нормально, — отвечает она и не вдаётся в подробности

Мы с ней сидим по обе стороны от молчаливого Бориса, в руку которого по тонкой трубочке вводится химия

Он у меня молодец. Не жалуется, но я знаю, что курс такой агрессивной химиотерапии очень неприятный и болезненный

Это уже вторая процедура

За это время меня уже успели перевести в другой филиал , и я даже немного освоилась на новом месте

Да. Я тогда ушла от Демьяна

Не смогла

Рядом с ним слишком сложно для меня. Слишком громкие и сильные эмоции рядом с ним изнутри рвут и обжигают

Я теряю всякое самообладание рядом с Демьяном, а я… я, похоже, совсем не этого жду от мужчины

Я хочу простой и спокойной любви, в которой не надо никому ничего доказывать, а Демьяна надо распутывать, раскрывать и излечивать слой за слоем. Ему надо отдать всю себя

Не смогу

Я слабая и не хочу проблем, а проблемы с Демьяном будут на долгие годы вперёд. Он уже не мальчик, которого можно перевоспитать и научить жизни. Он — зрелый мужчина, и если быть с ним, то с полным принятием того, какой он есть

Мысленно хмыкаю. Не зря он меня всегда называл трусливой нюней. Так и есть

Я испугалась в тот вечер

Так сильно испугалась, что забыла , как дышать. И совсем не Гена виноват в моём страхе. Я , как обычно , просто спряталась за ним и спрятала свои истинные эмоции

Но я думаю, Демьян со своим чутьём хищника всё понял, поэтому отпустил

Он никогда не был дураком, пусть я его всегда так называла

Тот вечер с похищением был границей, за которой я должна была принять решение: готова ли я шагнуть к Демьяну? Готова ли быть с ним?

Знакомство с Геной — это был рубеж

Это было молчаливое признание Демьяна, что сейчас я могу стать частью его жизни. Что он выбирает меня своей женщиной

Вот что меня ужаснуло, и я не смогла выбрать его , а Гена… Гена просто большая страшная змея, с которой, правда, всё довольно просто и понятно. Не трогай Гену, и Гене будет всё равно на тебя

Для Гены я — никто, а вот для его хозяина я та, которая опять в который раз отвергла его, но уже из-за малодушия и трусости

Мне самой от себя противно, но я хочу тихой и спокойной жизни. Роль одинокой скромной вдовы для меня идеально подходит

Демьян полон противоречий и со многим мне придётся мириться, идти на компромиссы. Например, тот же Гена.

Я не люблю змей. Они неприятны для меня, но… Демьян держит в доме одну из них. И я должна принять эту причуду, как и многие другие.

Я должна буду принять его чокнутых родителей. Его детей, его внуков.

Я должна стать частью его жизни. Той жизни, которая, если честно, меня никогда не привлекала

Я — тихоня, а тихони живут тихой маленькой жизнью

Алёнка так и молчит. И не думает раскрывать подробности жизни Демьяна, с которым я больше с того вечера не виделась

Митяй на прощание, когда вручал мне приказ о переводе в другой филиал, лишь вздохнул, а в его глазах я тоже увидела мужское разочарование. Было паршиво

Теперь вот и Алёнка старается меня вежливо игнорировать

Если бы я сейчас не сидела рядом с Борисом, то она бы явно была этому рада, но я тут и пристаю с вопросам о Демьяне, которого сама и оставила

— Я явно чувствую между вами двумя сильное напряжение, — тихо говорит Борис

— Тебе кажется, — Алёнка пожимает плечами. — Всё хорошо

Делаю глубокий вдох. В процедурной остро пахнет антисептиком

— Да, — киваю я и смотрю перед собой, — никакого между нами напряжения

— Слушай, — Борис медленно поворачивает голову к Алёнке, — ну ладно тебе. Они разошлись мирно

— А я не поняла, — Алёнка поворачивается к нему, — я высказываю какие-то претензии? Разошлись,

— она мечет в меня быстрый и острый взгляд, — и хорошо

Вновь садится ровно и приподнимает подбородок:

— С папой должна быть сильная женщина. Его другая просто не сможет выдержать, — пожимает плечами, — не все могут быть с диким волком. Просто кто-то должен искать себе чихуахуа

Борис растерянно медленно моргает и говорит:

— Ты чего такая злая?

— Она права, — пожимаю плечами. — Но… дикий волк в любой момент тебя может сожрать, а чихуахуа даже при всём желании этого не сможет сделать

— Девочки, — Борис хмурится на меня, потом на Алёнку, — давайте дружить. И, Алён, я уверен, что твой папа точно не одобрит того, что ты за него взялась и обиделась

— Господи, я просто спросила, как у него дела! — повышаю я голос несдержанно. — Это была просто вежливость

— Мне-то не заливай, — огрызается Алёнка и смотрит на меня с презрением, — ждёшь, что папа страдает? Что папа весь такой разнесчастный? Нет! — рявкает она. — На неделе уезжает в Китай вместе с Арсением на сделку. И знаешь, что?

Я поджимаю губы

Надо признать

Мне сейчас обидно. Демьян принял моё решение уйти как взрослый человек без лишних истерик и бешенства. Его жизнь продолжается. И… это меня должно радовать, но я злюсь

— Среди переводчиков и сопровождающих много красивых молодых женщин, — Алёнка прищуривается

— Алёна, — устало стонет Борис, — ну , перестань. Это же так глупо

— Я уверена, что он обязательно будет счастлив, — Алёна с угрозой прищуривается, — не сейчас, так потом. Отойдёт от развода, от тебя, и…

— Мне неинтересно, — поправляю очки на носу и скрещиваю руки на груди

— Чёрт, — хрипло выдыхает Борис и прижимает ладонь к груди

— Что случилось? — испуганно говорю я

— Я позову врача, — Алёнка вскакивает и делает шаг к двери

— Теперь ясно, почему ваш дед вот так себя ведёт и вечно прикидывается больным, — Борис убирает руку с груди. — Это работает

— Ты , что, нас разыграл? — Алёнка оглядывается и охает, — Боря, ты обалдел?!

— Боря, так нельзя, — присоединяюсь к Алёне

— Зато вы успокоились, — мой сын хмыкает.

Но он всё равно бледный. Хороша мать. Сыну сейчас в кровь вливают яд, а я думаю про Демьяна, без которого, возможно, я бы сына потеряла

Вот она моя благодарность

Да уж. Трусливая, слабая и неблагодарная тётка, которая решила выбрать жизнь попроще без жутких питонов

Алёнка вздыхает. Смотрит на моего сына, а потом на меня. Хмурится, кусает губы и тихо заявляет:

— Я не хочу говорить об отце. Не хочу говорить тебе о его жизни. Не хочу обсуждать с тобой, как у него дела, потому что для меня это… предательство

— Прости, — я вздыхаю и отвожу взгляд. — Я понимаю. Я была не права

Алёна возвращается на своё место, поднимает на пакет с химией взгляд. Оценивает , сколько осталось Борису терпеть

— Боря, я вас оставлю, — поглаживаю сына по плечу, — ты сейчас в хороших руках

— Теперь всё выглядит так, будто я добилась того, чтобы ты ушла, — бурчит Алёна

— Думаю, что сейчас Боре хочется побыть именно с тобой

Я поднимаюсь на ноги, а Боря, который немного покраснел, фыркает:

— Как же ловко ты меня подставила, мам

Я подмигиваю ему, даже нахожу силы улыбнуться, и выхожу из процедурной. Закрываю дверь, приваливаюсь к стене и на выдохе вскидываю лицо к потолку. Это несправедливо

Демьяна оставила, а эмоции никуда не ушли. Они углубились, оплели всю меня и проткнули острыми шипами тоски

Так не пойдёт

Я должна вернуть в мою голову и сердце Николая, моего покойного мужа. С его образом в голове и груди я жила и могла дышать

Да, я должна вспомнить, как я любила и люблю Колю. Поеду-ка я к его родителям. К тому же им надо рассказать про Бориса и про его химиотерапию

Они помогут мне убрать Демьяна из мыслей

Лучше тихо и печально любить покойного мужа, чем громко и надрывно Демьяна.

— Почему ты молчала? — спрашивает Людмила Ивановна, мама Николая. — Вика, он же наш внук!

— Чтобы вы не переживали, — вздыхаю я

Умалчиваю о том, что я сама всё не сразу узнала

— И ведь какой молчун, — хмурит густые брови Василий Романович, отец Николая, — приходил недавно и ничего не сказал!

Мы сидим в небольшой уютной гостиной. Год назад мы здесь сделали ремонт и заменили мебель. Теперь фотографии Николая стоят на третьей полке серванта, а также на стильном комоде с высокими ножками

Я смотрю на эти снимки и жду, когда упрямый Демьян уйдёт. И когда меня опять захлестнёт глубокая тоска по мужу, который так светло и радостно улыбается со снимков

— Вика, — голос Людмилы Ивановны дрожит, — а что говорят доктора?

— Дают хорошие прогнозы, — не свожу взгляда с фотографий. — Вовремя поймали. С Колей опоздали

Прислушиваюсь к себе. Должно же что-то сейчас болезненно вздрогнуть

Людмила Ивановна всхлипывает, а я совсем плакать не хочу. Николая не вернуть, и я была с ним счастлива, но это в прошлом

Вместо того, чтобы пустить слезу, я мягко улыбаюсь Николаю на фотографии с его последней рыбалки вместе с отцом

Сколько рыбы они тогда привезли! Я больше половины улова соседям раздала. Они до сих пор вспоминают тех больших и очень вкусных щук

— Господи, а если мы и Бориса потеряем… — Людмила Ивановна дрожащей ладонью вытирает слёзы со щёк

— Я же сказала, — я смотрю на неё, — прогнозы хорошие. И у врача нет выбора, — касаюсь руки Людмилы Ивановны, — если не поможет Борису, то с него Демьян шкуру живьём снимет

Резко замолкаю

Я же не планировала говорить про Демьяна. Не планировала даже упоминать его при разговоре о лечении Бориса

— Какой Демьян? — напрягается Василий Романович

И что мне ответить?

Людмила Ивановна тоже замирает, и слёзы больше не текут из её печальных серых глаз

Я молчу, потому что не знаю, что сказать тем, кто до сих пор оплакивает моего покойного мужа

Я чувствую себя предательницей

Людмила Ивановна по-детски шмыгает, подаётся ко мне и заглядывает в глаза. Шепчет:

— Это твой новый мужчина?

Я краснею от паники. Нервно сглатываю и неосознанно отодвигаюсь от Людмилы Ивановны, будто от неё исходит угроза

— Наверное, он хороший человек, — Людмила Ивановна накрывает мою ладонь своей, — раз… — у неё на глазах снова выступают слёзы, — раз так озаботился здоровьем нашего Бориса

Василий Романович в кресле напротив нас прищуривается, тяжело вздыхает и говорит:

— Нам бы с ним тоже познакомиться

Я удивлённо моргаю. Ничего не понимаю! И моё недоумение улавливает Людмила Ивановна, которая сжимает мою ладонь и возвращает моё внимание к себе:

— Ты же нам теперь как дочка, Вика, — она пытается улыбнуться, — поэтому… поэтому нам бы хотелось увидеть того, с кем ты теперь будешь. Может быть, подружимся

— Но… — наконец подаю я голос, — но…

И опять замолкаю

Я ожидала от родителей Николая совсем не этого. Я хотела услышать от них ревность, обиду на меня и тоскливые обвинения, что я забыла Николая

А они… они хотят подружиться с Демьяном

Они совсем мне не помогают! Совсем!

— Коля бы хотел, чтобы ты была счастливой, — ласково напоминает мне Людмила Ивановна. — И хотел бы, чтобы ты не встречала старость одна

— Сложно… сложно быть сейчас счастливой, — честно признаюсь я

— Оставь нам тоску по Николаю, — хмурится Василий Романович. — Он наш сын, а ты… отгоревала своё

— Нет, я не про это, — прячу лицо в ладонях и медленно выдыхаю. — Демьян… Он сложный

Я понимаю, что неправильно говорю о другом мужчине с родителями Николая, но мне надо хоть с кем-то сейчас поговорить

Хоть немного выпустить из себя напряжение и тоску по Демьяну

Людмила Ивановна и Василий Романович ждут от меня продолжения, а я не знаю, как им объяснить, что творится у меня на душе. Такой сумбур, что я могу только сказать:

— У него дома живет питон Гена!

Убираю руки с лица

Только у чокнутых людей может жить питон! И только чокнутые называют питонов Генами!

Людмила Ивановна и Василий Романович переглядываются, молчат и вновь смотрят на меня

— Я в детстве как-то ужа поймал, — говорит Василий Романович, — домой принёс, в трёхлитровую банку посадил, Батоном назвал и он у меня неделю прожил. Потом мамка нашла, столько визга было… — глаза добреют, Василий Романович смеётся, — гоняла меня по всей деревне. Она за мной с ремнём, а я от неё с Батоном

— Жуть, — охает Людмила Ивановна

— Пришлось отпустить, — вздыхает Василий Романович. — Потом с мамой не разговаривал долго, а она в знак примирения привезла из города огромную энциклопедию со змеями

— Я не знала, что вы любите змей, — удивлённо шепчу я

— Не то, чтобы люблю, — пожимает плечами Василий Романович, — но они мне кажутся любопытными. А какой питон у твоего Демьяна?

— Большой, чёрный и страшный

— Чёрный? — удивляется Василий Романович

Подхватывает с подлокотника телефон и на несколько секунд утыкается в экран. Что-то изучает, сдвинув на кончик носа очки, и затем показывает мне фотографию черного чудища, который мог быть братом Гены. Или сестрой

— Да, такой… — киваю я

— Ой, мать моя женщина… — Людмила Ивановна прижимает руку к груди, — ну что за ужас…

— Это не ужас, Мила, а сетчатый питон, но… — Василий Романович вновь смотрит на экран, — искусственно выведенный ради цвета чешуи. Питоны обычно пёстрые для маскировки…

Замолкает и продолжает листать фотографии змей с нескрываемым любопытством

— С другой стороны, — шепчет Людмила Ивановна, — я бы этого дурака, — она кивает на мужа, — и со змеёй полюбила

— Да только дело не только в змеях, — пожимаю плечами и вновь смотрю на фотографии Николая, — я боюсь… Он совсем другой. Не такой как Коля

— Потому что это не Коля, — Людмила Ивановна поглаживает мою ладонь. — Никто не может быть Колей.

— Ну, я теперь хочу этого вашего Гену посмотреть и в руках подержать, — Василий Романович откладывает телефон в сторону и серьёзно смотрит на меня. — И… ещё вопрос, а чем Гену кормят?

— Без понятия, — тихо отвечаю я и сердито предполагаю, — но, зная Демьяна, — живыми мышами и крысами

— Это он зря, — Василий Романович хмурится. — Опасно. Живая крыса может поранить. Лучше замороженными

— Господи, — Людмила Ивановна прижимает пальцы к переносице. — Это какой-то кошмар

— Замороженных мышей и крыс в брикетах продают, — спокойно делится со мной тайными знаниями Василий Романович. — И это гуманнее, чем живых закидывать. Или он живодёр?

— Он просто дурак, — не могу сдержать злость на Демьяна

— Ну, для мужчины это исправимо, — Василий Романович хмыкает

Закрываю глаза

Ведь Демьян точно кормит Гену живыми крысами. Это в его стиле. Он же придурок и, вероятно, считает, что Гена должен питаться как в дикой природе живой добычей

Замечательно

Теперь я ко всему прочему и про Гену переживаю

— Мила, ну мы же кур покупаем, — Василий Романович посмеивается. — И тоже тушками замороженными. Вот и крыс также продают

— Это другое!

— То есть куриц тебе не жалко?

— Курица — это курица…

— Хорошо, — Василий Романович разворачивается ко мне. — Можно покупать для Гены замороженных цыплят или неощипанных мелких перепелов

— Вася! — охает Людмила Ивановна

— Мила, ты никогда не была лицемеркой, — фыркает Василий Романович. — Ты сама по молодости не раз забивала куриц. Я, может, поэтому в тебя и влюбился. Потому что ты была реалисткой, а не воздушной дурочкой, которая думает, что котлетки растут на грядках

Родители Коли мне совсем не помогли, а только усугубили ситуацию. Теперь ко всему прочему я чувствую себя ответственной за правильную кормёжку Гены, который может пострадать от зубов и когтей своей добычи из-за дурости хозяина

— И где… где такие брикеты покупать? — осторожно интересуюсь я и не могу поверить, что я спросила это вслух

Я же… же не пойду покупать для Гены ужин, верно?

Не пойду же?

И не заявлюсь к Демьяну и не буду его учить, как и чем кормить его жуткого питона?

Или… это сильнее меня?

Как перебороть желание сделать Демьяна чуточку поумнее?

— Грустишь, сына? — папа смотрит на меня с привычным для него старческим высокомерием

В гостиную заходит сиделка Катя. Кивает мне сдержанно и подходит к отцу. Протягивает ему тонометр и строго говорит:

— Надо измерить давление

— Не хочу, — сердито огрызается папа. — Не видишь, я с сыном разговариваю?

Катя кладёт тонометр на столик, с угрозой смотрит на моего отца:

— Приготовлю ваши витамины и через пять минут вернусь

После чего она с медлительным достоинством выходит. Папа зло поджимает губы и вновь смотрит на меня:

— Чего такой кислый?

— Нормальный, — пожимаю плечами и закидываю ногу на ногу

— Кислый

— Нормальный

И вовсе я не кислый

Я спокоен и собран. У меня всё под контролем. Тело, мысли и сердце

— Кислый! — повышает голос папа и щурится, резко подавшись в мою сторону. — Дай угадаю…

Бобошкина твоя опять кинула?

— Не Бобошкина, а Горошкина, — вздыхаю. — И уже не Горошкина, а Емельянова. И не кинула, а отпустил

Да, отпустил и позволил уйти. Позволил жить свою жизнь так, как она считает нужным. Я в её жизненные планы не вписываюсь

Я чужероден в течении её мягкой и тёплой реки. Слишком резкий, и я слишком большие волны поднимаю

— Отпустил, значит? — недоверчиво спрашивает папа, а после задумчиво вздыхает

Смотрит на свою левую ладонь, которая лежит на подлокотнике кресла, и вновь поднимает на меня осмысленный взгляд без тени наигранного безумия:

— Правильно. Если твоё, то к тебе вернётся, — вздыхает, а потом рявкает, — вот я и мать твою отпустил! Гадину такую!

Замолкает и раздувает ноздри

— И ждёшь, когда вернётся? — я приподнимаю бровь

— Просто она дура упрямая, — папа откидывается назад на высокую спинку кресла, — вы нас и наши отношения видели иначе и многое не понимали. Ничего, — папа поглаживает подлокотник, — вернётся эта дура старая. Вот не приеду к ней — и побежит проверять меня. Может, я тут помер!

Хитро щурится:

— Она просто не может принять тот факт, что зря уехала, — хмыкает. — Бабы они такие. Вот и твоя такая же. Убежала, а теперь не хочет признавать, что зря

Я бы хотел думать, что Вика сейчас подумывает, как вернуться ко мне, но… надо иногда признавать своё фиаско на поле любви

— Я вот ни за тебя, ни за Глеба не волнуюсь. Вы и пожениться успели, родить детей и уже, бессовестные, разводитесь… А Адам?! — он опять повышает голос. — У Адама даже нет тайного ребёнка от какой-нибудь эскортницы!

— Пап, он сам разберётся

— Ему надо помочь! — папа хмурится. — Надавите на него! Или жену найдите!

— Вот пока вы с мамой считали, что я самый придурочный, а Глеб самый хитрый, вы упустили, что

Адам взял первенство среди нас троих и по упрямству, и по хитрости

— Он всегда был тихим, — папа хмурится. — Никогда не влезал в крупные проблемы

— Потому что проблемам было проще обойти его стороной, — я не моргаю. — И не связываться с ним

Простой пример

Я в детстве, когда злился на игрушки, то их ломал

Глеб — шёл менять игрушки с другими детьми. Если не получалось обменять, то отбирал

А Адам… Адам откладывал игрушки, с осуждением на них смотрел, а после не притрагивался к ним никогда и ни за что. Не плакал, не кричал. Да, он был очень жутким малышом, который быстро смекнул, что прямой и зловещий взгляд работает эффективнее, чем слёзы

— Ему уже сорок, — папа не унимается. — И вы с Глебом совсем мне не помогаете. Вы… его разочаровываете

— Так это мы виноваты?

— А кто? Я, что ли? Это вы просрали свои семьи, а он мальчик наблюдательный и всегда учился на чужих ошибках. Это вы вечно в собачье говно наступали и вонючие прибегали, а он эти кучи обходил

— Пап, это было довольно грубо

— Из-за вас он не верит в любовь! В семью!

— Так всё, — я хлопаю по коленям, — не хватало мне, чтобы опять я отвечал за Адамушку. Он уже взрослый мальчик, а я его штанишки больше стирать не буду

Я поднимаюсь на ноги, папа смотрит на меня с осуждением, а я пожимаю плечами:

— Я, правда, неудачный пример для подражания. Я столько лет прожил с нелюбимой женщиной, а с любимой не срослось. Что я ему скажу?

— Ты бы мог найти ему красивую хитрую бабу, которая бы его окрутила

— Это подло, папа, — с осуждением качаю головой и шагаю прочь из гостиной

Когда я выхожу на крыльцо дома, я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд к вечернему небу

Надо привыкать к своему одиночеству и искать в нём умиротворение. Может, это и был смысл всех этих долгих лет, чтобы я наконец обрёл самого себя и познал, что такое принятие неизбежного?

Из аллеи кипарисов выныривает пыльный белый хэтчбек. Модель старая, ей лет двадцать, а то и тридцать

Тарахтит, едет рвано и слишком резко тормозит

Задняя боковая дверца распахивается, и из машины показывается… моя мама. Худенькая, в простом хлопковом платье в мелкий красный цветочек. На голове белый платок

— Мама? — мой голос садится до шокированного шёпота

Мама хмурится на меня, вытягивает за собой из машины дорожную чёрную сумку и делает решительный шаг к дому:

— Заплати человеку, сынок, — говорит она тихо

— Тебя всё же выгнали из монастыря? — спускаюсь на несколько ступеней

Мама уничижительно смотрит на меня и говорит:

— Сама ушла, — приподнимает подбородок и поднимается

Я провожаю её шокированным взглядом. Она исчезает за тяжелой дверью, и через минуту я слышу громкий голос отца:

— Припёрлась?! — и в нём я слышу радость и облегчение

Папа упрямо дождался возвращения той, кого отпустил. Долго ждал, но мама вернулась

До меня долетают обрывки её приглушённого голоса:

— А это что за баба тут у тебя шляется?

Наверное, она про Катю. Усмехаюсь и спускаюсь к машине, из которой выныривает толстенький мужичок. Я сую в его пухлые ладони несколько шести пятитысячных купюр. Он сердечно благодарит меня и уезжает.

Я оглядываюсь на дом, в котором разрастается громкий и ревнивый скандал двух старых людей

— Теперь я готов верить в чудо, — усмехаюсь я.

— Всё, тебя привёз, — Митяй прячет руки в карманы брюк и строго смотрит на меня, — надеюсь, ты приехала его не добивать

Я поудобнее перевешиваю тяжёлую сумку на плече. Мы стоим у крыльца дома Демьяна в прохладных сумерках

В доме горят только два окна на первом этаже — это главная гостиная. Чем занят Демьян?

Читает книгу? Смотрит фильм? Разговаривает с Геной о бренности этого мира? Или… может, он сейчас с какой-нибудь молодухой развлекается

Тут же вспыхиваю ревностью

Вот и посмотрим, чем занят Демьян в такой тихий вечер без меня. — Я на серьёзный разговор приехала, — сердито шепчу я

— И обратно я тебя не повезу, — Митя деловито обходит машину, открывает дверцу со стороны водительского сиденья, — сама как-нибудь добирайся

— Митя!

— Я всё сказал, — Митя пожимает плечами

— Такси вызову, — говорю я

Но предполагаю, что на обычном тарифе таксисты не поедут в этот район. Он уединённый, от главных трасс далеко

Если заказывать такси, то бизнес - и элит-класса. Другие здесь и не работают. Митяй хочет уже сесть за руль, но неожиданно спрашивает, напряжённо придерживая дверцу:

— А что у тебя в сумке?

— Крысы, цыплята, перепела, — перечисляю я и, не моргая, смотрю на Митяя. — Целый мешок мёртвых зверушек, Митя

— Для Гены, что ли? — удивлённо спрашивает Митя. — Но… Демьян живыми кормит

— Вот поэтому я тут, — хмурюсь, а после разворачиваюсь и торопливо поднимаюсь по ступеням крыльца

Митяй провожает меня долгим внимательным взглядом, а потом одобрительно хмыкает

Наверное, Демьян будет сильно сопротивляться тому, чтобы кормить своего чешуйчатого друга мертвечиной. Это же будет, по его мнению, против природы и против змеиного достоинства

Я захожу в дом. Холл тонет в зловещем полумраке, а из полуоткрытых дверей из гостиной льётся тусклый тёплый свет

— Митяй, я в гостиной, — раздаётся голос Демьяна

Спокойный, без надрыва и без напряжения. Я даже удивляюсь, потому что раньше я всегда слышала его другим

Медлю несколько секунд, борюсь с желанием струсить и сбежать, но я тут ради Гены. Ради того, чтобы его крысы в будущем не загрызли и не нанесли его змеиной душевной организации травмы

Страшный, да, но… он тоже живой и ему тоже нужна забота. В дикую природу его не выпустишь, потому что он — искусственно выведенное чудовище, которое умрёт без человека

Вот так ирония

Страшный, большой и опасный, но без заботливой человеческой руки умрёт

— Мить, что ты там затих, тихушник? — вопрошает Демьян из гостиной. — Или тебя там инфаркт схватил или инсульт?

Я бесшумно скидываю туфли и на носочках подхожу к дверям. Медленно открываю их и захожу внутрь

— Прости, но это не Митяй… Это всего лишь я, — пытаюсь улыбнуться

А сердце пускается в бешеную скачку

Оглушает ударами, сбивает дыхание, утяжеляет ноги. Рук не чувствую

Демьян замирает на диване с телефоном в руках. Одет только в пижамные штаны из чёрного шёлка, и мой взгляд против моей воли соскальзывает на его напряжённые грудные мышцы в легкой поросли волос

Я должна поднять взгляд

Но… я уже смотрю на живот с чёткими линиями пресса и аккуратным тугим узелком пупка, от которого к резинке штанов идет дорожка волос

Кажется, я шумно и громко выдыхаю через рот, но не уверена. Я сейчас ни в чём не уверена

У Демьяна есть пупок! Аккуратный такой, миленький и очень трогательный. Сглатываю и с трудом поднимаю взгляд на шокированное лицо Демьяна:

— Я без приглашения, — голос у меня сиплый и тихий

Так. Надо взять себя в руки. Я делаю несколько твёрдых шагов к журнальному столику. Один раз чуть не спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах

Трясущейся рукой лезу в сумку и достаю брикеты из замороженных крыс, цыплят и перепелов

Холод меня немного отрезвляет. Демьян смотрит на мои гостинцы, потом опять на меня и ничего не говорит

— Вот чем твоего Гену кормить надо, — говорю я и голос делаю чуть погромче

— Так я и…

— Ты ему кидаешь живых, да? — хмурюсь я

— Он же хищник, — неуверенно говорит Демьян, не спуская с меня ошарашенных глаз, — ему надо охотиться… Это, может, единственная для него радость…

— Ему могут хвост погрызть! — перебиваю я Демьяна. — Покусать, поранить глаза! И вообще… это неправильно с точки зрения гуманности, Демьян, — мой голос набирает смелые учительские нотки. — Ты же никогда живодёром не был

— Мыши это не животные даже…

Демьян резко замолкает под моим злым взглядом. Понял, что сказал возмутительную и жестокую глупость

Потом и я резко замолкаю, потому что краем глаза замечаю подозрительное движение в террариуме. Медленно перевожу взгляд и задерживаю от ужаса дыхание

Гена приподнял с пола примерно одну треть своего тела и стоит за стеклом столбиком. Крутит медленно головой, высовывает язык

Лампа освещает его красивую блестящую чешую и подчеркивает зловещую красоту, которую мало кто сможет оценить

— Мать моя женщина, — жалобно выдыхаю я, — роди меня обратно

Гена замирает, а затем его массивное тело снова начинает едва заметно, ритмично покачиваться из стороны в сторону

— Ему просто любопытно, — поясняет Демьян. — Изучает территорию

— Ты так много знаешь о питонах, но не в курсе, что живой корм для него опасен?! — шепотом спрашиваю я, а Гена продолжает изучать обстановку

Демьян прищуривается, в его глазах пробегает опасная искра раздражения, и он открывает рот, чтобы сказать мне что-то резкое и злое, но не издаёт ни звука

Потом приподнимает брови и обескураженно спрашивает:

— Ты что за Гену переживаешь?

— Нет, — развожу руки в стороны, — просто так закупилась мёртвыми крысами и цыплятами! Ради потехи вела разговор с консультантом, у каких поставщиков лучше покупать корм для Гены. Какие поставщики точно быстро и безболезненно убивают несчастных крыс и мышей! И какие поставщики точно гарантируют безопасное сырье без паразитов и болезней!

Демьян молчит. Молчит очень долго и смотрит на меня. Его чёрные зрачки становятся ещё шире, а на меня накатывает волна жара

Вот теперь я должна уйти. Всё, что должна была сказать, сказала, а сейчас надо оставить Демьяна и Гену

Должна, но не могу

Демьян гипнотизирует взглядом, и я теряю контроль над телом и мыслями. Даже тогда, когда он медленно с грацией большого хищника поднимается с дивана, отложив смартфон в сторону, я не могу даже маленького шажочка сделать назад

А, может, и не надо отступать?

Не надо бежать?

Может, пора признать, что я хочу быть здесь. В его доме. В его руках. В его власти. В его одержимости

Демьян подходит ко мне, и его тяжелая большая ладонь касается моего лица

— Ты всё же вернулась.

Касаюсь щеки Вики, чтобы убедиться, что она реальная. Тёплая нежная кожа, и я отключаюсь от реальности

Весь мир, вся Вселенная исчезает, и остаётся только Вика, которая, кажется, сейчас не дышит

Вернулась

Вернулась ко мне

К Гене, который сейчас медленно заползает на корягу

Вернулась в мою жизнь. В мою такую неправильную с острыми краями жизнь. Ей всё ещё страшно, но она она не убегает и не отталкивает меня

Моя ладонь тяжелеет под потоком жара и слабости. Она соскальзывает на тонкую шею Вики

Она вздрагивает. Может, пугается того, что я могу придушить её?

Вика выдыхает, медленно поднимает руку к моей груди. Её пальцы замирают в нескольких сантиметрах от моей кожи. Зрительного контакта не разрывает

Боже, как же я жажду её прикосновений

Или она хочет меня всё же оттолкнуть. Эта мысль царапает меня вспышкой обиды и ревности

Но она не отталкивает

Прохладные подушечки пальцев касаются моей груди, и я шумно и хрипло выдыхаю. По всему телу пробегает мощный электрический разряд

— Я боюсь тебя, — признаётся Вика

— Я знаю

— Но не так как раньше, — шепчет она, продолжая вглядываться в мои глаза. — Раньше боялась и убегала, а сейчас не хочу убегать, и от этого еще страшнее

Я сглатываю. Я снимаю с её лица очки и роняю их на ковёр

Забываю на несколько секунд, как говорить и как складывать звуки в слоги, а потом в слова

— Ты ведь теперь можешь сделать мне намного больнее, чем раньше, — продолжает Вика. — А бежать-то уже некуда…

— Но… я не хочу… не хочу тебе сейчас делать больно…

Она на новом выдохе прижимает к моей груди ладонь, и моё сердце отзывается. Пробивает такой сильный удар, будто хочет пробить кости и мышцы и коснуться руки Вики

Чтобы сейчас не упасть, чтобы не рухнуть на пол от слабости, я сгребаю Вику в охапку. Хватаюсь за нее как утопающий

И целую

Вдыхаю её выдох, и он заполняет мою грудь глубокой и острой нежностью к к той, о которой мечтал годами, но не признавал ей

Я не смогу жить без неё

Могу существовать. Могу познать отстранённое спокойствие и принятие, но разве это жизнь для такого, как я?

Вика с отчаянным всхлипом отвечает мне на поцелуй. Её губы под моими — солёные от слёз, тёплые, живые. Я чувствую каждый миллиметр, каждый вздох, каждый всхлип, который она проглатывает, отвечая на поцелуй

Я целую её, чтобы доказать самому себе: она жива. Она здесь. Она со мной. Она — моя. Сейчас она полностью моя

Моя хватка становится почти болезненной. Я притягиваю её к себе, сжимаю в объятиях так крепко, будто хочу вплавить в свою грудную клетку, будто хочу, чтобы она стала частью меня

Я хочу больше. Мне мало. Мне всегда будет мало

Она отстраняется на долю мгновения, чтобы вдохнуть, и я вижу её глаза — влажные, блестящие в полумраке, полные такого отчаяния и такой любви, что у меня перехватывает дыхание

— Не отпускай, — шепчет она. — Пожалуйста, только не отпускай

Я не отвечаю. Я просто падаю на колени, увлекая её за собой. Мы опускаемся на ковёр. Я не замечаю ничего, кроме тяжести её тела, которое ложится на меня, кроме её губ на моих губах

Я не думаю о том, чтобы подняться наверх, в спальню. Это слишком далеко. Я не могу. Я не хочу тратить лишнее время

Она тоже не хочет. Я помогаю ей снять эту дурацкую шифоновую блузку, а после и остальное

Мои руки блуждают по её спине, по изгибу талии, по тонкой шее. Я пьян от неё. От запаха её волос, от тепла её кожи, от того, как она выгибается под моими ладонями

Она медленно, успокаивающе гладит меня по спине, и напряжение уходит из моего тела. Мои мышцы, которые были сжаты и напряжены годами,расслабляются под её пальцами. Я таю. Я растворяюсь в ней

Переворачиваю ее на спину

— Я люблю тебя, — вырывается из меня. — Всегда любил. Даже когда ненавидел

Она смотрит на меня снизу вверх, и в её взгляде я вижу принятие. Она принимает меня таким. Со всей моей тьмой, со всей болью, с моими острыми краями. С моим безумием

Я наклоняюсь к ней, целую её шею, ключицу. Моя, Господи, она — моя… Через столько лет…

Мои руки находят её пальцы, переплетаются с ними. Я прижимаю её ладони к ковру над её головой, нависая над ней. Моя грудь касается её груди, и я чувствую каждый удар её сердца. Оно бьётся в такт моему

Сплетаемся в один медленный поток нежности и отчаяния. Где заканчивается удар моего сердца начинается, её сердцебиение

Волна за волной накрывает меня, как моё тело сводит судорогами, как я растворяюсь в ней, теряя себя, находя себя

Мы падаем

Я утыкаюсь лицом в её плечо, вдыхая запах её кожи. Моя рука всё ещё лежит на её талии, притягивая к себе, и я чувствую, как она гладит меня по голове, перебирая мои волосы

Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя таким лёгким. Таким живым

Я открываю глаза и смотрю на неё, а она на меня. Влажные ресницы, на слегка припухшие от поцелуев губы, расширенные зрачки. Она прекрасна. Она моя

Я прижимаю её к себе ещё крепче. Внутри разрывается что-то чёрное, липкое, что жило там годами. Я освобождаюсь от чёрной тени тоски по моей любимой девочке Горошкиной

— Я тут подумала… — шепчет она в мою грудь. — Гена сейчас видит твою голую задницу

Я смеюсь. И я никогда так легко и беззаботно не смеялся. Целую её хаотично в макушку, висок, щёки и глаза

Моя. Моя. Моя. Моя. Моя!

Она тоже смеётся, и всё же накрывает мою пятую точку своей блузкой, но она соскальзывает, и Вика опять смеётся, запрокинув голову

А я любуюсь

Теперь я знаю, что такое счастье.

— Ты должен взять меня замуж, — безапелляционно заявляю я

Мы сидим с ним на скамье у небольшого паркового пруда. Небо низкое, серое и совершенно безрадостное

Баря на берегу внимательно смотрит на уток, которые неторопливо рассекают зловещую гладь

Максим вздыхает:

— Прям должен?

Смотрю на его умиротворенный профиль и начинаю закипать. Его расслабленная рука лежит на спинке скамьи, а взгляд устремлён вперёд

— Я для этого сюда и приехала, — тихо говорю я и прищуриваюсь, — и тебе, знаешь ли, повезло, — выдерживаю паузу, — я красивая

Максим кивает. Не спорит

— Я богатая, — продолжаю я, — успешная…

Передёргиваю плечами под прохладным потоком ветра. На мне лишь тоненький пиджачок

Никак не привыкну к этой промозглой погоде

Максим снимает свою кожаную куртку и непринуждённо накидывает мне на плечи. Я замираю

Он поправляет отвороты и наши взгляды встречаются. Я сглатываю, и мне больше не холодно. Мне жарко. Моя кожа впитывает тепло куртки и будто тает

— Мне не нужна твоя куртка, — отвечаю грубо. — Забери

— Мне даже страшно подумать, какой женой ты будешь, — Максим игнорирует мой приказ и вновь закидывает руку на спинку скамьи позади меня

Смотрит на Барю

— Я буду отличной женой, — зло обещаю я. — Слушай, я выгодная партия, Максим. Оплачу учёбу твоей дочке, открою, блин, новый приют для твоих тупых собак и кошек

Максим прищуривается, отчего его профиль становится на секунду напряжённым и мрачным

Он выдыхает и ничего не говорит. Видимо, я опять его разозлила. Боже мой! Да куча мужиков была бы согласна быть моими мужьями!

— Макс, — цежу я сквозь зубы, — я тебя выбрала…

— Какая же ты дурная, — Максим тихо шепчет, а затем одной рукой сгребает меня в охапку и прижимает к себе

Я хочу вырваться

Я пришла не обниматься, а серьёзно поговорить! Но Максим меня не отпускает, и прижимает к себе крепче

— Успокойся, — командует он. — Расслабься. Что ты дикая-то такая?! Не женщина, а какая-то… волчица

Он всматривается в мои глаза, и я застываю в его руках. Дышу шумно через нос, готовая в любой момент опять начать борьбу

— Тише, — Максим касается моей щеки пальцами

— Не трогай меня

— Какая ты интересная, — он улыбается уголками губ, — замуж за меня хочешь, но трогать тебя нельзя

— Нельзя

— Можно, — не соглашается Максим, и его пальцы пробегают по линии моей челюсти, — ты и правда красивая, Даша

Я вздрагиваю, на меня обрушивается новая волна жара, как в юности, когда Максим проходил мимо меня и совсем не знал о моём существовании

А сейчас он говорит, что я красивая, а его теплые сухие пальцы поглаживают мою шею

Девочка-подросток во мне сейчас дышать не может

— И да, ты успешная и богатая, — Максим вздыхает, — ты хищница, Даша, волчица, а я… пёс. Ты это понимаешь? Пёс, Даша. Добрый, дружелюбный пёс, и я не смогу быть волком

Я наконец делаю судорожный вдох

Он отказывается от меня? Отвергает? Становится горько во рту, по рукам проходит мелкая противная дрожь, ком в горле встаёт

— Разве может быть пёс с красивой и дикой волчицей?

— Но…

— Ты ведь меня сожрёшь, Даша, — пальцы Максима поднимают обратно к моей челюсти, — ничего не оставишь. И… самое страшное, я хочу этого, пусть я и знаю, что после тебя от меня ничего не останется

— Вот какой ты меня видишь? Чудовищем? — мои глаза начинают жечь слёзы

— Я тебя разочарую, — Максим хмурится, — и ты мне за это отомстишь

— А ты меня не понял, Максим, — я подаюсь к нему и наши лица так близко, что кончики носов почти соприкасаются, — у меня другие планы

Я вижу, как зрачки Максима расширяются. Чувствую на моих губах его прерывистое дыхание

— Я выйду замуж за тебя и мы проживём долгую жизнь, — перехожу на зловещий шёпот. — Сожрать тебя, Максим, это… слишком просто и неинтересно

— А как интересно?

— Дожить до старости, — решительно смотрю в удивлённое лицо. — Второй развод меня не устроит, Максим. Ты на мне женишься раз и навсегда. В этом и смысл, мой дорогой. Я не размениваюсь на что-то временно

Максим опять тяжело вздыхает, опять притягивает к себе и смотрит на Барю, которая в собачьем отчаянии поскуливает на уток, а они эту глупую собаку игнорируют

— Я тебя услышал, Даша, — говорит Максим. — А теперь ты услышь меня

Я напрягаюсь сильнее

— Ты можешь сейчас расслабиться? Выдохни ты, наконец, и просто расслабься, а то… замуж не возьму

И мне приходится подчиниться. Я ведь тоже должна сейчас пойти на компромисс, чтобы Максим не психанул и не оттолкнул меня

Выдыхаю. Всё напряжение, которое я носила в спине, в челюсти, в вечно поджатых губах, вдруг ломается, как ледяная корка, и отходит от меня кусками

Мои плечи опускаются, грудная клетка расширяется от полноценного, глубокого выдоха

— Ну вот, — шепчет он мне в макушку. — Не так уж и страшно, да?…

Мой нос утыкается ему в шею, и пахнет от него кожей, табаком и немного псиной. И этот запах согревает меня

Тепло разливается по моему телу, и я закрываю глаза. Чёрт возьми. Я на несколько секунд перестала быть Соколовой Дарьей

Сейчас я — просто женщина, которую обнимает просто мужчина

— Думаю, у нас есть шанс, Волчица, — шепчет Максим.

— Гена, боже ты мой… какой ты красавчик, — в диком восторге шепчет Василий Романович, позволяя обвивать свою шею и грудь кольцами. Пробегает пальцами по шкуре. — Ты же меня можешь взять и задушить, а я ничего не смогу сделать

Бедная Людмила Ивановна от слов мужа бледнеет, в ужасе смотрит на меня и шепчет:

— Это какой-то ужас, Вика

— Не слушай, — хмыкает Василий Романович, — она просто ничего не понимает, Гена

— Надо признать, — Демьян удивлённо наблюдает за отцом моего покойного мужа, — с Геной ещё никто так много не разговаривал

— Я у него заметил шрамы на пузе, — Василий Романович оглядывается. — И у него пасть немного деформирована

— Шрамы из старой жизни, — Демьян пожимает плечами

— Его что ли кто-то обижал? — у Людмилы Ивановны исчезает из голоса отвращение и страх, и я слышу чистое материнское беспокойство

А после она перебарывает свой страх и делает шаг к мужу. Гена медленно разворачивает к ней свою морду и выпускает быстрый тонкий язык. Людмила Ивановна замирает и не моргает, прижав руки к груди

— Это он тебя так обнюхивает, — Василий Романович мягко улыбается

— Гена, ну что же ты такой страшный, — печально шепчет Людмила Ивановна, — ну… хоть бы лапки какие-нибудь отрастил… или шёрстку… был бы собачкой. Гена, ой, кошмар какой…

Людмила Ивановна отворачивается и зажмуривается. Демьян едва сдерживает смех, потому что я тайком щипаю его и напоминаю, что нужно уважительно относиться к фобиям пожилых женщин

Людмила Ивановна делает вдох и выдох, передёргивает плечами и вновь смотрит на Демьяна

— А может, Гене невесту подыскать?

Демьян от неожиданности кашляет, забывает, что вот несколько секунд назад хотел смеяться

— Невесту? — сипло переспрашивает Демьян

— Ему же, наверное, одиноко без невесты, — Людмила Ивановна кивает и мило улыбается, — найти бы ему такую же страшную невесту, да? — теперь смотрит на меня. — Гена был бы рад какой-нибудь Жоржетте

— Почему Жоржетте? — Демьян опять теряет невозмутимость

— Красивое змеиное имя, — Людмила Ивановна оглядывается на мужа, — верно, Гена?

Гена в ответ вновь высовывает язык и будто соглашается

— Что это вы такое вкусное едите? — в глубокую миску заглядывает любопытная Алёнка

А у меня там солёный арахис с хлопьями чили. Остренько

— Попробуй

Протягиваю миску

Алёнка отправляет в рот арахис, задумчиво жуёт его и шепчет:

— Вкусно

— Мне тоже нравится

— Но кое-чего не хватает, — говорит она и решительно шагает к холодильнику

Достаёт лимон. Подбрасывает и ловит его с улыбкой. Через несколько секунд она выдавливает в мой арахис лимонный сок и тщательно перемешивает ложкой. Даёт попробовать мне несколько орешков арахиса, и я шепчу:

— Так вкуснее

Вкус взрывается на языке: к привычной сытной маслянистости и соли внезапно добавляется резкая, бодрящая кислинка лимона. А следом накатывает мягкое, согревающее тепло перца чили

— Я знаю толк в арахисе

В общем, сидим мы с Алёнкой на кухне, похрустываем арахисом и даже облизываем пальцы. Потому что очень вкусно

— Я тут подумала, Виктория, — Алёнка закидывает в рот новый орешек и задумчиво смотрит в сторону окна, — а не беременные ли мы?

— Да ну глупости… какие… — я оставляю миску с арахисом и смотрю на Алёнку

— Я тут вдруг поняла, что у меня задержка, — она переводит на меня взгляд. — И тошнило утром, а потом… вот этот арахис. Я же его не любила никогда

— А я острое и кислое не люблю, — шепчу я. — Вот чёрт… — я медленно моргаю. — И у меня задержка. И тоже тошнило… Нет, этого не может быть

— И я бы ещё не отказалась погрызть сейчас мел

— И я, — в ужасе шепчу я. — У меня с Борей так было. Меня Коля от штукатурки отгонял постоянно

Я в панике сглатываю, а потом спрашиваю, наконец, осознав, что Алёнка залетела:

— А ты что, от Бори… Или…

— Что значит или?! — она охает. — Ты меня сейчас сильно обижаешь, Виктория

— Вы что, там опять ссоритесь? — раздаётся из глубины дома голос Демьяна. — Только отошёл на пять минут, и вы сразу начали…

Шаги Демьяна приближаются. Он заходит на кухню, проходит к столу, а мы с Алёнкой напряжённо молчим

Он пробует арахис, кривится и сплёвывает в раковину:

— Что за ужас? — смотрит на нас. — Что у вас случилось? О чём спорили, девочки?

Мы с Алёнкой переглядываемся и ничего не говорим. Просто смотрим на Демьяна и тянем время

— Я начинаю терять терпение, девочки, — говорит он строго. — Я жду объяснений

Я не успеваю остановить Алёнку, которая испуганно выпаливает:

— У тебя комбо. Ты станешь папой и дедушкой!

А потом так же резко замолкает. Торопливо закидывает в рот арахис и жуёт. На меня не смотрит

— Что это значит? — спрашивает Демьян

Да. У Демьяна большие проблемы с умственными способностями. Я вздыхаю и тоже возвращаюсь к арахису. Жду, когда до него дойдёт

Сначала он приподнимает брови. Потом переводит взгляд с меня на Алёнку и обратно. Затем делает шаг к столу, поднимает брови выше. Моргает

В его глазах отражается сложнейшая математическая задача, которую он пытается решить в уме, но цифры упорно не сходятся

— Папой… и дедушкой? — медленно, по слогам повторяет он, будто пробует чужие и очень странные слова на вкус

Алёнка продолжает усиленно жевать. Демьян переводит ошалелый взгляд на мою миску с арахисом, потом на наши испуганные лица, и внезапно сам загребает горсть арахиса

Закидывает в рот, жуёт и сглатывает. Совсем не морщится от кислоты, не выплёвывает и обескураженно шепчет:

— А как так получилось?

— Пап, мы тебя с Викой сейчас прибьём, честное слово, — Алёнка облизывает пальцы и прищуривается на Демьяна

Я понимаю, что он начинает впадать в эмоциональный ступор. Он не может справиться с нахлынувшими чувствами, не может их правильно распознать, принять и выпустить

Он сейчас даже не дышит

Надо спасать Демьяна, а то он сейчас инфаркт словит. Подхожу к нему, мягко обнимаю и прижимаюсь к нему

Он весь напряжён, и я должна сейчас это напряжение забрать

— Всё хорошо, Демьян, дыши, — тихо шепчу я и поглаживаю его по спине. — Главное — не забудь выдохнуть. Давай, выдыхай…

Демьян делает судорожный, рваный вдох. Его руки медленно и как-то механически опускаются мне на талию, но глаза всё ещё остаются круглыми и ошалевшими

— Папой… и дедушкой… — снова бубнит он, уставившись в одну точку где-то над плечом Алёнки

А после он делает вдох, прижимает меня к себе и утыкается горячим лицом в мою шею. Вздрагивает, и болезненное напряжение отпускает его. Он возвращается из ступора ко мне

Я протягиваю руку и жестом подманиваю Алёнку, которая тоже сейчас должна обнять отца

Она шумно вздыхает, выскальзывает из-за стола и с разбегу утыкается Демьяну в бок, обхватывая его руками за талию

— Пап, ну вот так получилось, — бурчит она куда-то ему в свитер

Демьян тяжело, с гулом выдыхает. Напряжение окончательно покидает его тело, сменяясь усталой, немного беспомощной мягкостью

Он разжимает объятия вокруг меня и одной рукой крепко прижимает к себе дочь, а второй снова находит мою талию

Меня волной накрывает такая нежность к Демьяну в этот момент, к его растерянности и мужской слабости перед простым человеческим счастьем, что у меня слёзы щиплют глаза

— Я сейчас чуть не помер, — хрипло признаётся он. — Чуть не помер.

— Неприлично, — строгим шёпотом заявляет мама, пока Демьян отлучился в уборную, — неприлично, Вика, тебе в таком возрасте беременной ходить

Ну, других слов я и не ожидала услышать от моей мамы. Она была всегда слишком строгой, а сейчас её строгость стала просто старческой вредностью и упрямством

— Да и от кого? — мама поджимает губы. — От того, кто тебя кошмарил? Ты всё-таки у меня мазохисткой уродилась? Или веришь в сказки, что мужики меняются? И знаешь, вдова должна оставаться вдовой. Так правильно

— Мам, я просто посвятила тебя в мои последние новости, — пожимаю плечами.

— Ты бы еще через год решила мне всё рассказать, — мама рассерженно смахивает тряпкой со стола крошки и поднимает на меня взгляд. — Бросила мать… Всё-таки ты в отца. Вот он тоже взял и бросил меня. Теперь ты.

Папа ушёл от мамы, когда я была маленькая. Он уехал на заработки в Польшу. Там и остался. Алименты присылал, пытался со мной держать связь, но… он не был мне отцом. Был просто дядькой в Польше, который отправляет деньги иногда посылки

Сейчас уже почти не пишет и не звонит.

И это понятно. У него там вторая семья, уже внуки, а я… досадная ошибка молодости. Я раньше обижалась, а теперь отпустила ситуацию

А мама нет

— Я тебя не бросала, — спокойно отвечаю я, — я просто знаю твою реакцию на все мои новости

— Мама у тебя, конечно, та еще старая стерва, — Демьян выходит из уборной, вытирает руки полотенцем и смотрит на мою удивленную маму. — Какая же вы противная, Анна Игоревна.

— Да как ты смеешь…

— И тебе сейчас язык в жопу засунуть и помолчать, — Демьян прищуривается с угрозой. — Ведь ты уже старая карга, и тебе бы надо под свою морщинистую жопу, в которую ты сейчас язык сунешь, соломки подстелить. Понимаешь о чем я?

Мама задыхается от возмущения, а демьян подходит, наклоняется и тихо говорит:

— Когда ты не сможешь встать с кровати и начнёшь ходить под себя, то кто за тобой будет ухаживать, м?

Мама открывает и закрывает рот обратно

— Ты пока всё это обдумай, — Демьян распрямляется, помогает мне встать и уводить из кухни, — а мы… — он оглядывается, — через недельку заглянем

— Вика, и ты позволишь ему говорить со мной в таком тоне?

Вместо меня моей маме отвечает Демьян. Довольно грубо, но честно:

— Ты же себе позволила себе обмазать дочь дерьмом.

— Я тебя никогда не приму!

— Ладно, — вздыхаю я, — не через неделю, а через две заедем к тебе

Мама ругается, но мы не обращаем внимания. Обуваемся и уходим. На крыльце дома Демьян приобнимает меня:

— А я думал, что у тебя мама добрая и милая

— Все так думают, — смеюсь я, — раз я добрая, то и мама у меня должна быть такой

— Это же логично, — Демьян недоуменно хмурится

— Просто я в детстве себя однажды дала обещание не быть такой злой, как мама, — мягко улыбаюсь

Демьян крепко обнимает меня, прижимает к себе и долго-долго не отпускает. Ему не надо говорить, чтобы я поняла, о чём он сейчас думает

О школе.

О том, что нигде у меня не было покоя, и ему сейчас от этого больно, но ничего исправить не может

У нас есть только настоящее и будущее

— Я рядом, — бубню в грудь Демьяна, который судорожно выдыхает и целует в висок.

— Я так долго к этому шёл

— Ну, мы немного тугодумы. Что поделать, — коротко смеюсь и обнимаю Демьяна в ответ. — Вот такие мы

***

— В общем, Колян, — Демьян смотрит на портрет Николая на гранитном памятнике, — была твоя жена, станет моей

Коля на этой фотографии именно такой, каким он всегда был. Улыбчивый и добрый. Поправляю букет ромашек в вазе.

Долго они не продержаться. Уже конец ноября и холодно.

— Короче, готов к тому, что ты мне рожу набьёшь, когда мы на том свете встретимся, — Демьян ухмыляется, но я чувствую кожей его неловкость, — но я тоже, знаешь, буду отбиваться.

— Папа вряд ли будет драться, — отвечает задумчиво Борис и поправляет на голове шапку, — но разговорами замучает

— Ради жены-то точно решит почесать кулаки, — Демьян оглядывается на него.

— А тебе бы только подраться, — я распрямляюсь и поправляю пальто на немного округлившимся животе.

Вновь опускаю взгляд на фотографию Коли и улыбаюсь. Хорошая фотография, умиротворяющая

— Я всё равно ревную, — вдруг признаётся Демьян, — и меня это бесит

— Конечно, бесит, — киваю я. — Я же его любила

— И любишь, — Демьян поворачивает ко мне мрачное лицо

— Люблю, — я не отпираюсь. — И тебя люблю

— Надо любить одного, — Демьян прячет руку и в свое короткое полупальто. — Так было бы проще

— Но тебя люблю как живого, — вглядываюсь в потемневшие глаза

— То есть умирать мне нельзя? — Демьян хмыкает. — А то появится другой живой…

— Начало-ооо-оссь, — со смехом тяну я и в следующий миг прижимаюсь к нему и обнимаю.

Опять напряжённый, опять полон ревности, неуверенности и сомнений в себе. В нём много злости, что он потерял много времени

Напоминаю ему своими объятиями, что я рядом и что теперь он — главный мужчина в моей жизни

Он обнимает меня в ответ:

— Прости, — его теплая щека касается моей макушки, — накатило.

— Я знаю

Нас накрывает мягкий поток осеннего воздуха. Треплет мои волосы и уносит несколько желтых листьев прочь.

— Побыла Емельяновой, пора становится Соколовой, — Демьян обнимает меня крепче. — И теперь пусть бесится Николай

Я опять тихо смеюсь. Демьян очень забавный в своей мальчишеской ревности.

— Вот такие дела у нас, папа, — шепчет Борис. — У нас всё хорошо.

Убираю седые локоны с его высокого лба. Соня во сне причмокивает, а Демьян закрывает глаза:

— Тогда ещё поспим, пока спится… А то… Проснёмся — опять будем кричать…

Засыпает, а я стою у кровати ещё несколько минут. Наслаждаюсь моментом уютной тишины и счастья

В спальню заглядывает Алёнка:

— Борька тоже с Ванькой заснул на диване. Вот же… Лишь бы поспать

Да, я родила девочку, а Алёнка — мальчика. Родили в один день, в одном родильном доме и даже лежали в одной палате

Боря почти восстановился после химии и пересадки костного мозга. Врач подтвердил, что его кровь обновляется здоровыми клетками

Он даёт прогнозы, что Боря проживёт долгую жизнь и обязательно увидит правнуков

— Раз они спят, — я выхожу к Алёнке в коридор, — то мы давай чай попьём в южной гостиной

— А потом тоже поспим?

— Поспим, — смеюсь тихо и приобнимаю Алёнку, — но только после булочек. Со следующей недели на диету, но на этой… на этой нам можно булочки

— Кстати, мы на следующей неделе к маме и Максиму хотим поехать… — говорит Алёнка

— Я видела её фотографии, — говорю я, — она сменила имидж.

Даша действительно смогла выйти замуж за Максима и за этот год она сильно изменилась

Больше не собирает волосы в тугие пучки, стильные пиджаки со строгими линиями сменила на женственные платья с мягким силуэтом

И сама она стала мягче и уютнее. Её хищная холодная красота претерпела удивительные метаморфозы. Она чаще на фотографиях улыбается, смеётся, а в глазах появилась женская беззащитность

Она всё ещё успешная бизнес-вумен, но ориентиры сменились. Она открыла крупный благотворительный фонд и несколько приютов для животных

С Максимом она выглядит совсем другой. Счастливой и спокойной

Даже Арсений, сын Даши и Демьяна, сказал на днях, что никогда не видел маму такой. Маленький Аркаша согласился, что бабушка стала доброй и что теперь он сильно по ней скучает

Аркадий Старший на свадьбе Даши и Максима тоже удивился тому, какая на самом деле Даша, а после празднества подошёл к бывшей невестке и попросил прощение за то, что тридцать лет назад натравил на неё Демьяна

Даша ответила, что ни о чём не жалеет и что Демьян должен был быть в её жизни хотя бы для того, чтобы потом понять ценность другого мужчины

— А ещё… — перехожу на шёпот, — кажется, у твоей мамы животик округлился

— Да, я тоже заметила, — Алёнка тоже начинает шептать. — Пока отнекивается, но… точно залетела

После поездки Алёнки наши подозрения подтвердятся. Даша ждёт малыша

Через пять минут мы с Алёнкой сидим в южной гостиной под солнечными лучами и наслаждаемся сладким чаем с маковыми булочками

Я щурюсь, подставляю лицо под солнце:

— Хорошо

— Как говорит Митяй, — Алёнка хмыкает и делает глоток чая, — жизнь прекрасна, если никто срочно не обосрался

Я смеюсь

Митяй сейчас готовится к свадьбе

Пока мы с Демьяном выясняли наши отношения, мы упустили из внимания, что хитрый проныра положил глаз на главного логиста Верочку. Ей под сорок, замужем никогда не была, и многие называли её старой девой

А Митяй взял и влюбился в эту старую деву, которая долго от него отбивалась

Не отбилась. Через месяц будет свадьба

И, конечно же, его свидетелем будет Демьян

Кстати, Митяй на днях закрыл все долги перед Тарановым, и этот жуткий бандит не только легализовал свои грязные бабки, но и распрощался со своей холостяцкой жизнью и гаремом любовниц ради, как он однажды выразился, климатерички

Бандиты тоже умеют влюбляться. [2] 

— Вы невесту Гене нашли? — Алёнка откусывает от булки мягкий воздушный кусок.

— Василий Романович в поиске, — подливаю себе кипятка. — Говорит, надо искать определённый окрас, чтобы детки у Гены были такие же красивые. Вроде есть такая самка в Воронеже

Отец Николая поставил перед собой цель получить от Гены потомство с чёрной чешуёй и благородным серебряным отливом. Демьян с ним согласен, что Гена должен стать отцом

Я и мама Николая Людмила Ивановна не спорим, потому что нам, если честно, тоже любопытно посмотреть на детишек жуткого Гены. Через год наше любопытство будет удовлетворено. Чёрная питониха Ангелина из Воронежа отложит пять яиц, из которых вылупятся такие же зловещие чёрные питонишки. Их быстро раскупят, а отец Николая станет куратором для «родителей этих прелестных малышей»

Глеб, средний брат из Соколовых, предложил в шутку второй жене Марго, ради которой он развёлся с Настей, взять одного из сыновей Гены. Бедная Маргарита чуть в обморок не упала

Кстати, Марго — очень приятная женщина, которая готовит очень вкусные пироги с лисичками

Думаю, что с Настей я бы не смогла подружиться, но вторая жена Глеба стала близкой подругой, которая часто помогает мне нянчить Соню. Как-то Демьян сказал, что Глебу стоило давно развестись с этой тихой крысой [3].

Моя мама же заявила, что мужчины в семье Соколовых ненадёжные, раз вот так под старость лет решили разбегаться с жёнами

Сейчас я с ней очень редко общаюсь. Устала от её негатива

— А с нами папа был другой, — Алёнка задумчиво смотрит в сторону окна, — я без обиды. Просто у Сони будет совсем другой папа. Теперь-то он вряд ли будет бегать по шлюхам, — горько усмехается

Последняя «шлюха» Демьяна по имени Лиза сейчас разъезжает по Мальдивам и Бали. Она всё же нашла себе «папика». Оказалась очень целеустремлённой девочкой

Надеюсь, она правда нашла то, что хотела

А Демьян забыл о её существовании

— Этот папа будет теперь и у тебя, — говорю я Алёнке. — Ты, конечно, сама уже мама, но мы все остаёмся маленькими девочками

Через пять минут Алёнка уже зевает. Она уходит в гостиную к Борису и Ване на диван, а я поднимаюсь к Демьяну.

Аккуратно ложусь рядом, подкладываю ладони под лицо и любуюсь расслабленным и умиротворённым профилем.

Мой.

— Девочки не плюются, — со строгой лаской заявляет Марина и вглядывается в насупленное лицо годовалой Сони. — Девочки…

Бабушке прилетает в лоб погремушкой

Марина зажмуривается, а Соня начинает хныкать. Аркадий со вздохом забирает у Марины внучку и заявляет:

— Что ты к ней пристала?

— Девочек надо воспитывать с пелёнок, — Марина откладывает погремушку в сторону и нервно кутается в свой лавандовый кардиган

— Тебя бы кто воспитал, Мариша. Даже монахини не справились, — Аркадий хмыкает и наклоняется к Соне, — ты же моя сладкая булочка…

Соня с размаху бьёт дедулю по щеке ладошкой, а после пытается оторвать пуговицы от пиджака и начинает недовольно плакать

За всей этой вознёй со стороны наблюдает Адам, который сидит в кресле и терпеливо ждёт, когда внимание родителей вернётся к его персоне

Он как обычно молчалив, сдержан и недосягаем. Лицо ничего не выражает

Его не разгадать

Совсем

— И ты себя такого счастья лишаешь! — Аркадий пытается перекричать Соню

Я торопливо подхожу, забираю ревущую Соню, прижимаю к себе и начинаю с ней расхаживать по гостиной

Она не успокаивается, поэтому я вручаю её Демьяну, который успел на софе у окна вздремнуть, пока родители отвлеклись

— Что ты опять скандалишь? — Демьян берёт её на руки, и Соня обиженно утыкается ему в грудь

— Папа, — и затихает

— Папина дочка, — я сажусь рядом и ревниво кошусь на Демьяна, который зевает, — конечно, зачем нужна мама, когда есть такой папа?

Соня подглядывает за мной одним глазом и хитро улыбается

— Вот посмотри на них, — Аркадий кивает в нашу сторону, — они уже по второму кругу пошли, — а ты? Даже круг не начал!

— Сынок, папа волнуется, — Марина слабо улыбается, — мы же уже старенькие. И как мы уйдём, если ты останешься один?

— Так я с хорошими новостями и пришёл, — наконец, говорит Адам. — Я влюбился. И хочу представить вам свою избранницу в эту субботу

Даже Соня замолкает на руках Демьяна

Кажется, в этот момент ткань мироздания рвётся. Я даже моргнуть не могу, а

Адам улыбается:

— Влюбился, как мальчишка

— Чего? — хрипло спрашивает Аркадий, а потом кашляет

— Влюбился, — повторяет Адам

Соня на руках Демьяна икает и округляет глаза, будто понимает, что сейчас происходит

— Я не сплю? — тихо спрашивает меня Демьян и не спускает взгляда с младшего брата

— Это свершилось, — Адам пожимает плечами. — Я нашёл ту самую [4] .