— Соррель, куда это ты собралась?

Когда мистер Льюис загородил мне дорогу своим пухлым телом, я съежилась под плащом. Владелец таверны «Перчатка» — это гора с лысой вершиной, его не обойти и не перепрыгнуть, и мимо пройти невозможно, особенно официантке вроде меня. Уставившись на его потертые ботинки, я прячу сумку с лекарствами под складками ткани, что укрывает меня от ноющей головы до подошв изношенной обуви.

— Я должна передать сообщение мельнику…

Взрыв похабного смеха и глухой стук кулаков по столам прерывают мою ложь. В свете фонарей главная дверь таверны всего в двадцати шагах от меня, но лабиринт столов, сколоченных из грубых досок, представляет собой переполненный пейзаж потных, пьяных клиентов и увядших продажных женщин. С работодателем, блокирующим мой выход, я даже не могу добраться до этих препятствий.

— Я убрала почасовые комнаты, — предлагаю я в качестве платы за проход. — И помыла кружки для бармена, мешки с мукой уже занесли…

— А что насчет лестницы? — Он подтягивает пояс своих мешковатых штанов с усилием, как будто выкорчевывает пень. — И простыней.

— Я сняла простыни с веревок и сложила их.

— Тогда лестница. — Когда очередной взрыв хохота раздается в пространстве, мистер Льюис указывает пухлым пальцем за моё плечо. — Ты должна отрабатывать своё жилье и еду. Я не раздаю милостыню.

Он напоминает мне об этом на каждом шагу, и если я лишусь своей работы, у меня нет семьи, нет денег и никаких перспектив.

— Вы очень щедры, мистер Льюис…

— Я слишком щедр. — Он вздыхает, словно недовольный собой. — Ступай за метлой. Не положено быть на улице при полной посадке.

— Но мельнику нужно передать заказ на завтрашнюю муку. Это не займет много времени…

— Он всегда приходит к нам после того, как жена накормит его своей отвратительной жрачкой. Без моего эля его добьёт подагра. Тогда и скажешь.

— Одна нога здесь, другая там…

— Почему ты всё ещё говоришь? И за баром тоже подмети.

Я бросаю взгляд на бармена, вечно сердитого мужчину, который не захочет видеть меня на своей территории.

Под складками плаща я сжимаю сумку в руке.

— Да, мистер Льюис.

Повернувшись, я возвращаюсь в заднюю часть таверны через арку и говорю себе, что у меня останется время добраться до Мар, если быстро справлюсь с обязанностями. Пожилая женщина страдает без того, что я ей даю, особенно в холод и сырость этой бесконечной осени, а сегодня утром у меня не получилось выбраться. Представляя её в гнезде одеял, которое я для неё соорудила, хрупкую, как птичка, я молюсь, чтобы ей было достаточно тепло.

Обходя место под лестницей, где я сплю, я направляюсь к следующему чулану. Засунув сумку в карман, я хватаю за ручку первый попавшийся предмет и поднимаюсь по протёртым ступеням, начиная с самого верха…

Молодой мужчина, что живет у нас, с шумом спускается вниз, натягивая на ходу свой серый жилет. Концы не заправленной рубахи колышутся, а он насвистывает себе под нос, явно пресыщенный плотскими утехами.

— Ты пропустила вот здесь, — насмехается парень, отталкивая меня в сторону.

Он у нас всего неделю, приехал из Просперитуса, Восточного Королевства. Его городские манеры стали предметом провинциального восхищения, и видно, что ему это нравится. Дамы определенно оценили его монеты.

Я задаюсь вопросом, когда он отчалит, чтобы мне не пришлось стирать его простыни.

Поднимаясь наверх, я понимаю, что мистер Льюис жаждет застукать меня за бездельем, и пока я веду метлу от балюстрады к голой стене, не встречается ни пылинки, которую можно было смахнуть на нижнюю ступеньку. Зато достаточно звуков совокуплений. Сдавленные стоны и театральные вздохи доносятся из-за закрытых дверей женских комнат, с каждой ступенью звуки звучат всё тише, от чего мне становится легче.

Саллае Мэй, неофициальная мамка продажных женщин, появляется внизу с клиентом. У неё светлые волосы, которые падают на спину, но за тридцать лет и четыре года тяжелой жизни на лице появились морщины и циничная усмешка на губах и в голосе. Мужчина идет первым, и когда он поднимается, я останавливаюсь и пытаюсь освободить для него место. Хотя я опускаю глаза, я узнаю сапоги. Очень хорошие, с полированными шпорами, сверкают серебром. Это один из сыновей мэра…

— Уберись с дороги, — бросает он в мой адрес.

Я стараюсь прижаться к стене, вспоминая, как в прошлом месяце помогала его жене при родах. Сын, которым он так гордится, жив только благодаря мне, и это значит, что у нас с ним есть опасный, противозаконный секрет.

Я твержу себе, что именно поэтому он меня ненавидит… именно поэтому так много деревенских жителей испытывают ко мне неприязнь.

За ним проходит Саллае Мэй, окутанная облаком духов. Хотя я тайком помогаю ей и другим с лечением различных недугов, никто этого никогда не признает. Но лучше так, чем открытое пренебрежение.

Одиночество — нечто большее, чем просто уединение.

Возобновляя свою бесполезную работу, я веду жесткую соломенную голову метлы по доскам, отшлифованным бесчисленными шагами, как речные камни. «Перчатка» была неотъемлемой частью моей деревни ещё до Великого Сдерживания, так говорят, значит, таверне должно быть уже несколько веков. Мне кажется, что я здесь застряла навсегда, дни и ночи одинаковы, а бесконечная рутина создает ложное ощущение вечности.

С каждым шагом вниз время, которое меня заставляют тратить впустую, ощущается так, словно кто-то кричит мне в лицо. Лекарства в сумке — мои последние запасы корня, который я заготовила, и обезболивающее ценнее моей безопасности. Я твержу себе, что мистер Льюис вскоре займется другими односельчанами, и тогда я смогу…

Резкий хлопок разрывает гул в таверне, и я поднимаю голову.

На входе, стоя под ливнем, молочник мистер Кэвениш держит в руках коровий колокол, покрытый кровью. В другой руке он сжимает потроха животного, с которых по его штанине на высокие сапоги стекает зловещий сироп.

— Демоны! — кричит он, заходя внутрь. — Фулкрум рушится, они идут за нами!

Люди пригибаются, когда он размахивает кровавыми потрохами и спотыкается по пути к столу. В желтом свете масляных ламп его лицо выглядит гротескной маской… но ещё хуже то, что он говорит, наши общие невысказанные страхи становятся явными.

— Рыщут в сумерках, преследуют нас по ночам! Её вырвали из стада, вспороли живот…

Деревенские жители с оханьем дергаются назад, когда он орошает кровью их лица, и молочник поворачивается к другой группе, которая уже сменила радость на чистый ужас, который все тайно испытывали в последнее время.

— Демоны вырвались из Фулкрума, они охотятся на нас… Тёмный Король возвращается! Это его звезда загорелась на небе!

Я спотыкаюсь на ступенях, услышав подтверждение тому, о чём мы все беспокоились с тех пор, как убили первую корову из его стада. Но я стараюсь держаться на периферии, пока тревожная тишина не прерывается чьим-то голосом.

— В лесу есть дикие животные. Многое может напасть на…

— Труп нашли на юге, — выплевывает мистер Кэвениш. — Какое животное убивает коров на севере, востоке… и теперь на юге! Я предупреждал вас, когда это началось две недели назад! Я всем вам говорил! Стена, что окружает нас, не устоит…

— Хватит! — грубо перебивает его мистер Льюис.

В тишине догадки связываются в реальность, которая, безусловно, погубит нас — убитые коровы, странные следы… мрак, окутавший нашу деревню. Остальные думают о том же, я вижу это по сгорбленным плечам и опущенным головам.

Наверное, это единственное, в чём я могу с ними согласиться, хотя им нет дела до того, что я тоже напугана. Наверняка больше, чем они.

— Магия в ходу, — заявляет мистер Кэвениш. — Из-за этого ослабел Фулкрум, демоны — предвестники грядущего! Тёмный Король восстанет!

Сжимаясь под своим плащом, я выхожу из света фонаря. Не то чтобы кто-то заметил меня.

Не то чтобы кто-то из них мог указать на меня пальцем, не подставив себя под удар.

— Выведите его отсюда, — устало говорит мистер Льюис.

Когда он машет рукой в сторону двери, двое мужчин вскакивают из оцепенения, а мистер Кэвениш продолжает свой бред, когда его берут за локти и тащат обратно под холодный дождь.

— Магия была использована с нарушением закона, из-за этого погибнет весь Анатос! Вы это знаете…

Сам мистер Льюис закрывает дверь, прижимаясь к полотну огромным телом. Хотя я стараюсь держаться вне поля зрения, ясно, что он что-то ищет. Я молю, чтобы сия ночь не стала той, которую я всегда боялась, ночью, когда меня наконец изгонят.

— Мы могли бы пойти к Провидицам, — предлагает кто-то. — Они знают…

— Я уже ходил, — перебивает другой. — Они не говорят о…

— Давайте, — прерывает мистер Льюис. — Допивайте свой эль. Следующий заказ — за счет заведения.

Заявление немного поднимает настроение, но ему нужно сохранить посетителей, иначе он потеряет прибыль на остаток вечера… если они рванут домой к женам и детям, запирая окна и двери. Пока мистер Льюис, как утка, ходит от стола к столу, успокаивая нервные разговоры, я пользуюсь возможностью. Я быстро ускользаю, засовываю метлу в чулан и исчезаю через пустую кухню и чёрный вход.

Снаружи дождь льет с бурлящего, беспокойного неба, и кажется, ночь не просто рано пришла в этот вечер, она словно стала целым сезоном сама по себе. Когда я слышу разговоры и звон колокольчика, я крадусь вдоль задней части «Перчатки» и заглядываю за угол.

Мистера Кэвениша ведут по главной улице, и мужчины с ним не проявляют грубости. В мужской руке больше нет коровьих внутренностей, но колокольчик остаётся. Его душевный звук словно ведёт отсчет времени, и я думаю о ветхой стене, что окружает нашу деревню. Даже в своём упадке этот каменный вал высок, как крыша «Перчатки», и толщиной с бочку медовухи. Тем не менее, мне становится интересно, могут ли существа, чьи морды и зубы ещё не видели света, взобраться на него. Или летать как драконы.

Может, баласы в нашем рве дадут нам какую-то защиту.

За свои два десятка лет я оставалась затворницей внутри стен Гринсварда, лишь иногда выходя за пределы в поисках растений и корешков, которые мне так нужны. В остальном я не покидаю таверну без крайней необходимости. Я никогда не чувствовала себя в безопасности даже внутри нашей деревни, и когда я думаю о том, что на нас охотятся? Новости с других территорий Анатоса кажутся лесными пожарами, готовыми поглотить меня: слухи о животных и даже людях, которые подверглись нападению в поселениях вокруг королевских дворов. Я слышала столько испуганных шепотков в конце ночи, путешественники делятся тем, что отказываются признавать при свете дня.

Молочник прав. На нас открыта охота, стена, что защищает деревню, одновременно является и защитой, и мишенью. Но он ошибается, полагая, что Фулкрум ослаблен из-за магии. Я всю свою жизнь владею крошечным запасом этой священной энергии и отказываюсь верить, что магия плохо отразилось на нас… и все в этой таверне, кто игнорирует меня, думают так же. Даже мистер Кэвениш.

Односельчанам ненавистно то, что им пришлось полагаться на меня, но хоть я и отвергнутая сирота, я усвоила одну важную истину: нет ничего, что люди не сделают ради своей семьи.

Нет, причина кроется в чём-то другом.

И именно этого нам нужно бояться, даже больше, чем демонов, которые лишь предвосхищают гораздо более смертоносного врага.

Я жду, пока троица удалится подальше, и затем тихонько следую за ними, прислушиваясь к зловещему звону коровьего колокольчика. Плащ впитывает ледяной дождь, как будто жаждет холодной воды, а под моими потрепанными кожаными подошвами брусчатая мостовая скользит, как покрытое мхом русло реки. В рядах домов, сжимающих нас с обеих сторон главной улицы, ставни и двери были плотно закрыты не только из-за плохой погоды; дымовые трубы их открыты, а струйки дыма уносятся ветром.

Когда до моих ушей доносится далекий скрип, я оборачиваюсь. Мост, пересекающий наш ров, поднимается, и когда доски фиксируются на низких башнях, пара часовых спускается со своего поста. Неудивительно, что мужчины направляются в «Перчатку», но я жалею, что они покидают свой пост.

Но сколько пользы они могли бы принести своими вилами?

Они — всего лишь гражданские, как и все мы. Наша деревня находится на самом краю Просперитуса, здесь нет королевских стражей, ведь мы — всего лишь никчемное торговое поселение. Вот почему наша стена не отремонтирована, и у нас нет защитников.

Мы вынуждены сами заботиться о себе.

Я фокусируюсь на своем пути, улица предо мной окутана палитрой серых оттенков, а клубы тумана извиваются и стелются под ливнем, словно беспокойные призрачные щупальца. Всё, что я слышу — это вода, капающая с крыш, брызгающая под ногами, стучащая по моему капюшону. Но я прислушиваюсь к другим звукам. Я высматриваю… другие вещи. Вряд ли часовые допустили несанкционированный вход. Что, если демон перелезет через стену? Что, если они владеют тёмной магией, так что для них всё твёрдое становится воздухом? И как они выбрались…

Так же как у нас есть стена, у континента Анатос есть Фулкрум. Разница в том, что последний был создан для того, чтобы удерживать всё внутри, и Фулкрум должен был стать вечным. Книга Времени рассказывает нам историю Великого Сдерживания: после того, как Тёмный Король собрал и извратил природную магию континента, используя её для подчинения народов всех сторон света, пришла Спасительница, избавив наших предков от пыток и тирании. Действуя в тайне, она извлекла крошечные кванты энергии, всё ещё оставшиеся в ландшафте, а затем заманила злого повелителя в раскол в земле и создала закручивающееся силовое поле, которое заключило его и армию демонов…

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо.

Затем поднимаю взгляд к небу. Из-за облаков я не вижу звезду, что появилась несколько месяцев назад, такую яркую, что затмевает всё вокруг. Я вынуждена согласиться с остальными: её присутствие несёт в себе предзнаменование беды.

Когда я снова поворачиваюсь, мистер Кэвениш с охраной сворачивают за угол и исчезают из виду. На мгновение мне кажется, что я единственная живая сущность внутри деревенских стен, все остальные мертвы, а та скучная, одинокая жизнь, которую я веду, исчезла и уступила место чему-то гораздо худшему. Тревога проникает в мои нервные окончания, руки и ноги немеют, и я пытаюсь пробиться сквозь волну паники и холодную дрожь, чтобы соединиться с окружающим миром. У меня тоже есть вращающееся, бурлящее ядро, и при малейшем толчке я падаю в его водоворот ужаса и страха…

Я сую руку в карман плаща и чувствую сумку с травами.

Я не могу позволить себе остановиться, и уж точно не могу повернуть назад.

Спешно шагая вперед, я бросаю взгляд на все двери, закрытые для меня, на все окна с закрытыми ставнями. С каждым домом я проникаю сквозь завесу стен и вижу то, что скрывается внутри. Я никогда не заходила через парадные двери, меня не встречали за столом как гостью… меня всегда скрытно заводили с заднего двора, тайком использовали для своих целей.

После чего я становлюсь хуже незнакомца. Я — та, кого они знают до глубины души и желают никогда не знать…

Мои ноги снова замирают. Трудно понять, что из этого — истинный инстинкт предостережения, а что — страх. Но когда тень позади меня уходит в туман, я понимаю, что глаза меня не обманывают.

Что-то на улице следит за мной.

Я дрожу под холодным весом плаща и чувствую, как треснувшие ногти щекочут кожу на затылке — предупреждение, которого я никогда раньше не испытывала…

Прячься.

Это слово, произнесенное уверенным голосом, вытесняет все мысли из моей головы и бурлящее в крови беспокойство. На протяжении всей жизни этот императив преследует меня, словно «прячься» — имя, данное мне той, кто родила меня и затем оставила в этой деревне.

Сжимая складки промокшей шерсти моего плаща, я собираюсь бежать, в моем сознании всплывают всевозможные ужасные твари с клыками и когтями, они вырываются из воображения, преследуют меня. Хотя, возможно, угроза более прозаична, чем демон. Я подслушала в таверне истории о странниках, которые пытаются защитить себя от Оспы с помощью плотских утех. Хотя я ношу оспенный плащ по иной причине, я не могу избавиться от того, что он означает для всех остальных.

Все улочки в моей деревне ведут на рыночную площадь, и если мне удастся добраться до неё, там найдется укрытие в пустых палатках торговцев, а также будет дежурный, который делает обходы. Возможно, он поможет мне, ведь у него есть дочь, и если я закричу, мой голос напомнит ему о ней?

И я не безоружна. У меня есть маленький нож, спрятанный у поясницы, и в своем неуклюжем шаге я нащупываю рукоятку и не теряю времени, чтобы снова оглянуться назад.

Когда я чувствую, как кто-то вступает в погоню, я доверяю инстинкту больше, чем своим глазам в темноте. Ближе к площади. Ближе. Ближе…

Фигура, что возникает впереди, настолько меня шокирует, что, размахивая руками и скользя по брусчатке, я делаю непозволительное.

Я смотрю прямо в глаза массивного бородатого человека, который преграждает мне путь.

Спустя мгновение узнавания поток энергии проносится сквозь меня, и я слепну. Затем я вижу кузнеца не таким, каким он есть этой ночью, под дождем, в переулке, а в момент его смерти: его грубое бородатое лицо обожжено с одной стороны, плоть почернела, как мясо на вертеле; скуловая кость сверкает ярким белым цветом среди раны, корни его моляров — реки эмали, которые расплетаются в его обнаженных челюстях. Так же его глаз вырван из глазницы, а волосы расплавились на черепе. Он задыхается от боли и затем…

Агония, в которой он пребывает, заполняет мои чувства, моё лицо искажено неописуемой мукой, лёгкие жжёт, как будто я дышу огнём, запах дыма и поджаренной плоти проникает в мой нос. Моё тело становится бесформенным, сердце трепещет, прежде чем остановиться, его смерть передаётся мне, проходит сквозь меня.

Когда кузнец ловит меня в момент моего падения, его грубые руки вонзаются в мои предплечья, и он не дает мне рухнуть на мокрую улицу, как вещь, вывалившуюся из перевернутой корзины. Я чувствую, как меня затаскивают в тень, и когда он прижимает меня к своей груди, неповреждённая сторона его лица становится невыносимо ясной: черты такие же, как сейчас, ни следа старения, даже длина, цвет или густота его пышной бороды не изменились.

Его смерть не так уж далека от него.

Он, однако, не знает об этом. И не по этой причине он схватил меня в темноте.

— Дитя умирает… — хрипит мужчина. — Ты должна прийти к моему новорождённому сыну. Сейчас!

Кузнец и его семья из семи человек живут за его мастерской, неподалёку от рыночной площади, но он не осмеливается впустить меня через главный вход. Хотя время на исходе, а запах его страха свербит в моём носу, он тащит меня по узкому переулку, усыпанному грязной соломой и навозом, к задней стороне комбинации мастерской и жилого помещения. Его трясущаяся рука, покрытая трещинами и чёрными пятнами, сжимает железное кольцо крепкой двери, и я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, не следят ли за нами.

Никого. Ничего.

Я больше не чувствую преследования, и убеждаю себя, что всё напутала, и был только кузнец. Эта ложь не имеет логики, ведь опасность приближалась сзади, но иногда мне просто нужно создать реальность, в которой я смогу жить.

— Сюда, — говорит мужчина.

Когда я переступаю порог, кузнец заслоняет вход в дом своим огромным телом, но не для того, чтобы защитить меня. Я — последнее, кого ему хочется видеть в своём доме, и он делает всё, чтобы никто не увидел меня, даже если здесь никто и не смотрит…

Запах ужасный. Свежая кровь, старый пот, лошадиные копыта и расплавленный металл. На кухне бардак: куриные кости, очищенные от мяса и хрящей, разбросаны по деревянному столу, а остатки похлёбки заплесневели на дне жестяных мисок. Пузыри с напитками выстроились в ряд, но судя по кислому запаху, я догадываюсь, что они полны медовухи, а не молока или воды для детей.

— Он дальше.

Ботинки кузнеца гремят по половицам, мужчина весит не меньше коней, которых подковывает, и он не извиняется за состояние своего дома. В конце концов, для него это — женское дело.

Когда он отдергивает изорванную занавеску, первое, что я вижу — это дети. Четыре дочери в рваной одежде жмутся друг к другу, их бледные лица грязные, волосы спутанные и сбившиеся в клочья. Все младше пяти лет, рождались каждый год с тех пор, как кузнец взял себе новую жену. Первую жену он тоже погубил на родильном ложе, плод отказался покинуть утробу и сгнил внутри неё.

Там также есть старшая девочка, подросток, и я помню, что он взял племянницу для работы. У неё измождённый вид, и она обнимает детей тонкой рукой. Она не проявляет ко мне никакого интереса, её испуганные глаза лишь беспокоятся о том, где стоит кузнец, и мне не нужно знать, сколько раз она подвергалась побоям под этой крышей. Всё это видно по тому, как она сутулит плечи и опускает голову.

Я не смотрю детям в глаза. Я уже не могу вынести то, что вижу, и не хочу знать их будущее.

Поворачиваюсь к соломе в углу. Молодая женщина лежит скрученная, как веревка, на кровавых одеялах, она пропитана потом и дышит поверхностно. Её распухшее тело полностью обнажено, колени широко расставлены, пуповина всё ещё связывает её с синеватым младенцем, который лежит безжизненно между её бедрами.

Кузнец говорит:

— Роды длились почти весь день и…

Я поднимаю руку.

— Тишина.

Мне хочется ударить его за то, что он снова принуждает женщину к размножению. Я помню, какой она была до того, как он сделал её своей племенной кобылой… девочка моего возраста, беззаботная и прекрасная, с тёмными волосами, развевающимися за её спиной, когда она танцевала с сестрами под солнцем на деревенской площади. Сейчас она умирает, как скотина, которую использовали в хвост и в гриву. А кузнец перешагнёт и найдёт другую, которая будет растить ненужных ему дочерей и, что более важно, родит ему желанного сына, потому что у него есть на это деньги.

Если эта женщина умрёт, он просто снова обратится к источнику молодых девушек.

Склоняясь к соломе, я готовлюсь и смотрю на идеальное личико младенца. Глаза мальчика открыты, и когда я вглядываюсь в них…

Ничего. Никаких ощущений, никаких образов. Я делаю то, что всем остальным дается легко — смотрю в чужие глаза.

Во мне течёт знакомая печаль, наполняя мои вены кислым отчаянием. Я должна попытаться помочь детям, даже если ненавижу их отцов… даже если это значит, что я нарушаю закон и рискую жестоким наказанием на городской площади. Когда меня бросили в младенчестве, чужой человек позаботился о том, чтобы спасти мне жизнь. Это моё призвание — делать то же самое, единственное наследие, которому я обязана следовать.

Кроме того, хотя их семьи никогда не признают меня, и они сами будут презирать меня за то, что я — скверна, самый низший из низших классов, моё одиночество отступает, когда я смотрю из-под капюшона на детей, которых спасла. Когда они живут своими жизнями, я знаю, что они живы благодаря мне, и в этом они — дети, которых у меня никогда не будет.

Хотя они отвергают меня, я люблю их. И оплакиваю, когда прихожу слишком поздно.

— Что с моим сыном? — требует кузнец хрипло.

Я качаю головой, и мужчина начинает плакать. Он не утруждает себя вопросом о своей жене, и это возвращает меня к действительности.

Я приближаюсь к женщине и хочу, чтобы все демоны пришли за кузнецом.

— Элли?

Её полное имя — Эллин, и слыша своё сокращенное имя, она словно приходит в себя. Её веки поднимаются, и слёзы катятся по вискам. У неё нет сил говорить, и когда я беру её руку, она горячая, как клеймо. Я не встречаюсь с её взглядом. Предчувствие её смерти ничего не изменит для нас обеих…

Девушка шепчет что-то, что я не могу разобрать на фоне хриплого горя её пьяного, гниющего убийцы.

— Ты должна держаться. — Я нежно смахиваю её спутанные волосы. — Завтра я смогу достать тебе лекарства.

И я могу сделать для неё кое-что ещё. Если она позволит.

— Уйди, — приказываю её мужу. Когда он просто стоит там, всхлипывая, я свирепо смотрю из-под капюшона. — И забери с собой детей. Они уже увидели слишком много.

Кузнец вытирает нос о свой грязный шерстяной рукав.

— Так ты сможешь вернуть моего сына?

— Нет, но я постараюсь облегчить страдания твоей жены.

Мой тон таков, что девочки дрожат и жмутся, и хотя кузнец выше меня по своему полу и положению, он слишком поражён моей дерзостью, чтобы ответить.

— Уходи, — резко говорю я.

Махнув рукой в сторону своих отпрысков, мужчина прогоняет дары, которые считает бесполезными, поскольку среди них нет ни одного пениса, и все девочки вскакивают на ноги. Племянница с рыжими волосами обнимает сестёр, и, когда они протискиваются мимо его массивной туши, она оглядывается на меня, выражение её лица старше самого моря.

То, что светится в её глазах, заставляет меня почувствовать себя древней.

— Накорми их чем-нибудь, — приказываю я кузнецу, как только дети уходят. — И не медовухой, что ты покупаешь за свои медяки.

В грязной кухне нет ничего, что могло бы прокормить даже муху, и будь он проклят, кто-то должен привлечь кузнеца к ответственности за его пренебрежение.

Мужчина уходит крадучись, несомненно, за пузырями с ферментированным мёдом, и то, что он не задвигает тяжёлую занавеску для уединения, приводит меня в ярость.

Я вскакиваю и задергиваю складки через дверной проём.

Вернувшись к Элли, я снова беру её за руку.

— Тебе нужно вытужить послед.

Она слишком слаба, так что мои слова — лишь воздух, и я знаю, что будет дальше, потому что уже видела это прежде. В течение дня девушку поглотит инфекция, которая уже укоренилась в её утробе, но я всё равно достану для неё лекарство.

И это предел моих возможностей. Элли уже достаточно настрадалась в этой жизни, и если я спасу её от могилы, это не будет проявлением доброты с моей стороны.

— Я облегчу твою боль, — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

Заглянув в холодные, влажные складки своего плаща, я достаю маленький нож из кожаного чехла на поясе. Чувствую искушение сделать им ужасные вещи.

Если бы у этого зверя не было яиц, многие проблемы были бы решены.

Вместо того чтобы отправиться за кузнецом, я с дрожью пускаю нож сквозь серую резиновую пуповину. Затем я хватаю первое попавшееся одеяло и накрываю Элли. Она стонет, когда грубая шерсть касается её окровавленной кожи, и я бормочу что-то успокаивающее. Затем снова смотрю на младенца. Такие совершенные черты: маленький носик и изящные губы, щёчки, которые были достаточно полными, чтобы он мог выжить. Моя месть — моя радость тому, что кузнец был лишён того, чего он так жаждет, словно сыновья — единственное на свете, что имеет ценность. Но его стремление к желаемому виду потомства так и будет стоить жизни моим сёстрам в нашей деревне.

У лежанки лежит туника, разорванная пополам, как будто Элли порвала её в схватках. Я заворачиваю остывающего младенца в её складки и развлекаю себя фантазией о том, что смогу достойно похоронить останки в Месте Упокоения. Но прошло много лет с тех пор, как кто-либо осмеливался зайти так далеко за пределы стены.

Я не знаю, что случится с этим драгоценным сосудом, который уже утратил искру жизни. То же самое касается и тела Элли, и горе, которое я чувствую, настолько глубоко, словно они — моя родная кровь. В своей изоляции я обнаруживаю, что мои чувства легко связывают меня с деревенскими жителями, хотя все они не признают меня.

— Мои девочки… — шепчет Элли.

Убирая нож, я сосредотачиваюсь на её расслабленных губах. У неё отколот передний зуб — это что-то новое.

— Я обеспечу их безопасность. — Я снова беру её за руку, кровь и пот сливаются на наших ладонях, когда я произношу свою клятву. — Они отправятся к Провидицам.

Храм Провидиц известен тем, что принимает брошенных женщин. Девочки и племянница будут в безопасности там, с предсказателями, в которых я не верю. По крайней мере, их стена крепка и надежна.

— Он никогда… не допустит этого.

Мои глаза поднимаются к кончику носа Элли.

— Ты знаешь, что я могу видеть, да?

— Да, — отвечает она слабо. — И что… ты можешь сделать. Но смерть… не всегда… проклятие.

Я закрываю веки, осознавая, что мы с ней на одной волне. Я не спасу её так, как могла бы.

— Тогда будь спокойна. Мучения от его рук скоро закончатся, и когда придёт его время, я позабочусь о том, чтобы твои прекрасные дочери и его племянница были приняты в храм.

На её лице появляется вспышка удивления, но она быстро меркнет.

— Обещаешь…?

— Клянусь своим бьющимся сердцем.

Запустив руку во влажные складки плаща, я достаю сумку, которую подготовила заранее. Мар нужны травы. Но Элли нуждается в них гораздо больше. Их следовало бы заварить в чае, но на это нет надежды. Я не доверяю кузнецу, а оставаться здесь больше не могу. Кто-то может войти, возможно, с новостями о том, что произошло в таверне с мистером Кэвенишем.

Нельзя, чтобы меня видели сейчас рядом с родильным ложем ещё одной умирающей женщины. Поднимая подол плаща, я пробираюсь через слои, чтобы добраться до нижней юбки. Ножом я вырезаю квадрат тонкого хлопка размером с мою руку и использую колено как стол. Открыв горлышко сумки, я высыпаю сушеные травинки на центр квадрата. Затем сворачиваю его и завязываю углы мешочка.

— Я хочу, чтобы ты сжала его зубами и жевала. — Я наклоняюсь и помогаю ей открыть рот. — Это успокоит боль.

Я придаю форме плоский клин и отодвигаю лекарство в сторону, чтобы оно не перекрыло ей горло. Закрывая её челюсть, надеюсь, что она удержит комок на месте. Травы неразбавленные, они будут сильными, и я не хочу, чтобы Элли подавилась, если потеряет сознание…

Облегчение приходит быстро и несёт с собой краткую ауру света. На мгновение мне кажется, что Элли покидает нас, и, дав слово, я не остановлю этот процесс. Но нет, вспышка — это обман, который создает мой разум, потому что вместе с её облегчением приходит и моё собственное.

Когда Элли погружается в сон, который будет держать её на грани до тех пор, пока не остановится сердце, я вытираю слезу и осознаю, что окропила щеку её кровью. Это кажется правильным.

Я поднимаю сверток в тунике и встаю на ноги.

Нахожу кузнеца за его столом, полным костей; разложенные белые палочки — аллегория потребительства и вреда, что он сотворил за календарные дни и ночи, проведенные на некогда священной земле Анатоса. К его губам прижат пузырь, и он запачкал бороду, спеша приложиться к горлышку, которое затуманивает его разум.

Девочек не видно, и я представляю, что они где-то прячутся, в укрытии, вдали от домашнего ада. Племянница позаботится о сёстрах, и я надеюсь, что судьба кузнеца с раскалённым огнём в его кузнице придёт к нему очень скоро.

— Ты придёшь ко мне через два часа, — говорю я, укладывая мёртвого младенца на стол, прямо на кости. — У меня будут травы для неё, и ты их дашь.

Мне слишком рискованно снова входить сюда, даже в темноте. Мне плевать на кузнеца, но этих девочек нужно защитить от моего присутствия. Особенно после того, что мистер Кэвениш принёс в «Перчатку» этой ночью.

Кузнец с безнадёжностью проводит мясистой лапой по лицу.

— Значит, она ещё жива.

— Да. И ты поступишь как должно по отношению к ней.

Я наклоняюсь и смотрю на него из-под капюшона. Когда наши взгляды вновь пересекаются, как молния, разрывающая дерево, я снова ощущаю его муки, и с отвратительным удовлетворением вдыхаю его раскаленную боль.

Голос, который выходит из моих уст, поднимается из глубины души, вибрирует между нами, глубокий и низкий:

— Я узнаю, если ты не сделаешь этого.

Страх, вспыхнувший в его налитых кровью глазах — рычаг, который у меня есть над всеми жителями. В дневном свете, в безопасности фонарей и толпы, деревенские жители сторонятся меня, но при этом они обращаются ко мне. Каждый, по-своему, искал меня для незаконных дел и стал свидетелем странного и тревожного чуда.

Так что, хотя танец со смертью — моя единственная особенность, они предполагают, что у меня есть и другие средства воздействия.

Мне вполне достаточно того, что этот человек страшиться всего, что я могу с ним сделать.

Высказавшись, я выпрямляюсь.

— Похорони своего мальчика должным образом, как ты не похоронил свою жену и дочь, которых потерял первыми. И знай, что в момент твоей смерти, где бы я ни была и чем бы ни занималась, я узнаю об этом… и я возрадуюсь.

Я не предупреждаю его остерегаться кузнечного горна. Не предупреждаю о скором несчастном случае. Не упоминаю об огне, которое сначала заберёт его плоть, а затем и жизнь.

Я ухожу, как пришла, крадучись в ледяной дождь и опасную ночь. Завтра мне нужно будет увидеть Мар. В переполненной таверне в столь позднее время достаточно столов, которые нужно протереть, беспорядка, который нужно убрать, кружек, нуждающихся в мойке. Но не всё это, и даже не мой пожилой пациент, оставленный на ночь без помощи, занимает мои мысли.

Другая сторона меня, та, что в основном скрыта и которую я не воспринимаю как себя, вырвалась на свободу, и как лошадь, выбежавшая из стойла, нет лёгкого способа вернуть гнев и месть под контроль. Так трудно видеть одно и то же, из раза в раз.

И быть использованной и выброшенной, как эти молодые женщины.

Возвращаясь к таверне, я почти надеюсь встретиться с тем, что шло по моим пятам. Хотя я бежала от того, что преследовало меня ранее ночью, мою собственную правду игнорировать нельзя.

Я — одно из тех существ в темноте, которых боятся деревенские жители.

И в таком моём настроении они имеют полное право бояться.

В таверне особенно шумно. Мужики из деревни размахивают кружками, запрокидывая головы назад, когда они запускают свой смех, как пушечные ядра, в то, с чем вторжение мистера Кэвениша заставило их столкнуться. Воздух пропитан смрадом кислого пота и резкостью эля, и, скользя к очередной пустой кружке, я проверяю дверь. С тех пор как я вернулась, мне удалось несколько раз пробраться в мою нору под лестницей и приготовить больше жевательных свёртков для Элли.

Её мужу лучше бы появиться.

С мрачным выражением лица я пробираюсь сквозь столы и стулья, которые занимают большую часть пространства. Барная стойка тянется вдоль дальней стены, и я направляюсь к концу изрезанного и запятнанного прилавка, добавляя свою долю к дюжине или около того, которые мне придётся убрать до конца вечера…

Раздается крик и грохот падающих стульев. Затем взрыв хохота, когда трое мужчин, которые не могут идти прямо, начинают пробираться к выходу.

— Не стой там, возьми швабру, — приказывает мистер Льюис.

Он появляется из дверного проёма в углу, который ведёт в его личные покои. В своём ворчливом недовольстве мужчина является полной противоположностью жены, которую он потерял пару лет назад. Я пыталась спасти её, но упустила нужный момент. Я могла бы поверить, что он злится на меня за это, но на самом деле я не нравилась ему даже до того, как он овдовел.

— Да, мистер Льюис.

Швабра и ведро находятся за барной стойкой, и бармен, который тянет рычаг бочки так, будто хочет вывернуть себе руку из сустава, сверкает на меня взглядом, когда я вхожу на его территорию. Он — единственный, чьё отвержение не обижает меня. Ему не нравится его работа, не нравится таверна, не нравится мистер Льюис. Ему вообще никто и ничто не нравится.

Рядом с личной дверью нашего работодателя есть водяной насос и слив, и я ставлю ведро со шваброй под кран. Металлическая ручка тёплая на ощупь, и когда и прилагаю силы…

— Да! Давай!

— Давай …

— …давай!

Начинается речитатив, и разговоры утихают. Саллае Мэй бросает игривый взгляд на потного, бородатого мужчину, который зовет её громче всех. На ней платье небесно-голубого цвета с таким глубоким вырезом, что один основательный вздох полностью откроет верхнюю часть её кормилиц, а длинные светлые волосы накрывают голые плечи подобно шали.

— Медная монета, так? — поддразнивает она, подходя к бородачу, приподнимая юбку и ставя изящную ножку в чулке между его ногами на сиденье стула.

Когда медяк оказывается у неё в руках, она поднимает его вверх, и клиенты замолкают, переходя на шепот. Все взгляды в зале прикованы к Саллае Мэй, и она, спрятав пенни в декольте, дефилирует к барной стойке. Бармен выглядит так, будто собирается уйти, но ныряет под прилавок и достает тонкий бокал на изящной ножке.

— Спасибо, — говорит женщина с преувеличенной вежливостью.

— Это не дёшево, — бурчит мистер Льюис.

Саллае Мэй высоко поднимает фужер, усаживаясь на барную стойку.

— Я тоже не дешевка.

Я уже видела этот трюк… ну, мы все его видели, но мужчинам нравится наблюдать за тем, как она делает глубокий вдох, а мне неинтересно её дыхание… поэтому, пока Саллае Мэй прочищает горло, я пользуюсь моментом, когда толпа успокаивается. Толкая ведро к месту, где ушедшие пьянчуги разлили несколько кружек, я опускаю грязную швабру на пол. На барной стойке Саллае Мэй открывает рот и издаёт высокий звук в бокал. Голос проникает в ухо, как нож, и она делает его ещё выше и громче. Выше. Громче. Выше…

Стекло разбивается с брызгами, сверкающими в свете фонаря.

Вздохи и аплодисменты звучат громко и продолжительно, как будто она подняла коня над головой. Саллае Мэй в восторге от внимания и остаётся на месте, держа тонкую ножку бокала и поправляя свои волосы…

Дверь открывается.

То, что входит внутрь, высасывает весь звук и воздух из таверны.

Воин возвышается не менее чем на шесть длин. Его мощное мускулистое тело облечено в ржавую металлическую сетку и чёрный кожаный плащ, массивные ноги завернуты в чёрную кожу. У него на бедре висит кортик, на втором — кинжал, а из-за плеча торчит толстая рукоять широкого меча, всегда готового к бою.

Никто не двигается, даже Саллае Мэй не осмеливается слезть с барной стойки.

Мужчина делает шаг вперед и хлопком обрубает холод за дверью. Его волосы длинные и чёрные, заплетены в косы по обеим сторонам, чтобы не мешать лицу. Он чисто выбрит, челюсть квадратная и четкая, нос прямой, как стрела. Я стараюсь не встречаться с его взглядом напрямую, но периферийное зрение подсказывает мне, что один его глаз потерян в бою: шрам разрезает бровь и тянется к виску, мутная белизна смотрит на мир. Однако эта травма ничуть не умаляет его силу и власть… или сексуальную энергию, которая искрит словно молния.

Он обладает… животной красотой.

Продажные женщины явно осознают его мужественность. Вокруг столов они расправляют крылья так, как это не имеет ничего общего с их профессией. Мужчины, напротив, похоже, совсем перестали дышать.

Мистер Льюис поднимает на плечи свои подтяжки, которые свисали небрежно.

Его голос напряжен, когда он говорит:

— И чего ты хочешь?

Как будто он уже устал от того, что эта дверь открывается навстречу неприятным сюрпризам.

Воин медленно осматривает таверну, а пьяницы шевелятся на своих местах, напоминая мне беспокойное стадо, осознающее, что на пастбище вошел голодный хищник.

Пока мы все ждем, когда он заговорит, я догадываюсь, что большинство думает то же самое, что и я: нет королевских отличий. Значит, он — наёмник в активном поиске, и когда он найдет свою цель? Прольётся кровь.

— Комнату, — говорит он низким, резонирующим голосом. — И что-нибудь съестного.

— Отнеси это ему. Давай, вперед.

Бармен нетерпеливо толкает в мою сторону жестяную тарелку. На ней лежит кусок хлеба, кусок сыра и жареная индейка. Вся еда холодная, приготовленная накануне поваром и мной. Я удивлена, что бармен не отнёс всё сам. Он не желает иметь дело с топливом, но мистер Льюис не хочет, чтобы я подходила к еде или напиткам из-за оспы. Я занимаюсь исключительно пустыми тарелками.

Смотрю на наёмника и тоже не хочу к нему приближаться. Он завладел всей таверной, как свирепая зимняя буря, понизив температуру и заставив всех присутствующих съежиться. Заведение опустело, большая часть пьяниц, спотыкаясь, покинули его, ведомые инстинктом самосохранения, а женщин спровадил наверх мистер Льюис.

К их большому разочарованию.

Наш работодатель уселся за соседним столом с двумя пастухами и фермером, прислушиваясь к моему с барменом разговору. Между тем его подозрительный взгляд остаётся прикованным к наёмнику. Когда он нетерпеливо кивает в сторону мужчины и затем сердито смотрит на меня, я понимаю, что у меня нет выбора. Хотя у меня никогда его по-настоящему не было.

— Да, сэр.

Я вытираю руки о плащ. Они дрожат, когда я беру тарелку, а без того тихие голоса становятся ещё тише, когда я начинаю путь через столы. Безусловно, мужчины хотят увидеть, что в итоге сожрут: меня или еду.

Наёмник допил свою порцию эля. Кружка стоит у него под локтем, пустая. Когда я подхожу ближе, я чувствую его взгляд на себе и становлюсь медовухой — чем-то, что он поглощает. Я держу глаза на его руках, замечая зажившие царапины и мозоли. У него отсутствуют первые фаланги обоих мизинцев, и я гадаю, как он их потерял. Представляю, что его взяли в плен, и кто-то с лезвием угрожал ему.

Если именно так нанесли эти увечья, я также предполагаю, что тот, кто это сделал, не выжил, чтобы поделиться своей историей.

— Спасибо. — Его голос удивительно мягок, и я уловила акцент. — Я голоден.

Вернувшись к реальности, я осознаю, что просто стою перед наёмником, и ставлю наконец тарелку на стол. Когда он не двигается, мне приходится наклониться и подтолкнуть блюдо к мужчине. Вблизи, его торс оказывается массивным под кожей и сталью боевого снаряжения, а руки выглядят толстыми, как стволы деревьев.

Он из Просперитуса? Сомневаюсь. Судя по слухам, Король Рем Справедливый строго контролирует своих поданных, наёмникам не разрешается входить на его территорию и нарушать установленный порядок.

Ну, почти на всю территорию. Нарушение границ здесь, в нашей деревне, просто не будет иметь значения для короля.

Я прочищаю горло.

— Не хотите ли ещё эля…

— Да, хочу.

Мужчина протягивает мне кружку вместо того, чтобы позволить мне самой её взять. Я стараюсь не касаться мужских рук, когда беру тяжесть, но в последний момент он сдвигает указательный палец. Прикосновение к моему большому пальцу — это шок, искры пролетают между нашей плотью.

— Не меняй мою кружку, — говорит он тихо. — Если ты не против.

В трансе я отворачиваюсь и чувствую его взгляд на себе, пока возвращаюсь к бару. Когда я ставлю кружку перед барменом, тот отшатывается, как от проказы, и я понимаю, о чём он думает. Я уже стала жертвой болезни, и ему не хочется касаться того, что принадлежит мне, если оно не было предварительно тщательно вымыто.

— Он хочет оставить за собой эту, — объясняю я.

— Тогда наполни сама.

Я захожу за бар, беру тряпку и накрываю руку, чтобы меня не обвинили в загрязнении напитка. Затем я наливаю пиво из бочки и вскоре оказываюсь снова возле стола. Наёмник кивает, когда я ставлю пиво рядом с тарелкой, и когда он смещается в бок, я инстинктивно отпрыгиваю в сторону.

Хотя, с учётом размаха его плеч, для него нет недосягаемого расстояния.

Мужчина замирает в полуповороте.

— Тебе не стоит меня бояться.

Медная монета, которую он достаёт и двигает вперёд, скрипит по грубой деревянной поверхности стола. Всё в мужчине кажется очень громким. Хотя, с другой стороны, он высосал все звуки с нашего континента.

— Для тебя, — говорит он мне.

Я качаю головой и отступаю назад, как раз в тот момент, когда дверь таверны открывается. Все, кроме наёмника, поворачиваются. Что ещё может прийти…

Кузнец входит и без труда находит меня среди рассеянных посетителей, его большой живот поворачивается ко мне, словно ведомый компасом. Я бросаю взгляд на изогнутые часы над баром. По крайней мере, он пришёл вовремя.

— Твой друг? — спрашивает меня наёмник.

— Приятного аппетита.

Я опускаю голову, хотя она и скрыта под капюшоном, и спешу к задней части заведения. Никто не останавливает меня, даже мистер Льюис.

На лестничной площадке я наклоняюсь и открываю задвижку на двери своего укрытия. Протискиваясь внутрь, я ориентируюсь благодаря свету, который проникает сквозь щели в ступенях сверху. У меня есть лежанка, которую я тщательно поддерживаю в чистоте, и ряд плащей, висящих на крючках, которые я прибила к изнанке лестницы. Здесь также есть мой рабочий стол — не более чем выброшенная доска, установленная на две стопки кирпичей.

Собрание маленьких глиняных горшочков содержит различные мази, а моя ступка наполнена высушенными листьями, с которыми я не закончила работу. Собранные кулёчки, которые я успела подготовить для Элли, упакованы в один из моих мешочков, и я хватаю лекарство.

На выходе я сталкиваюсь с кузнецом и вкладываю мешочек в его мясистую лапу.

— Каждые четыре-пять часов ей нужно класть свежую порцию в рот. Поручи своей племяннице. Завтра я принесу больше.

Кузнец смотрит на маленький мешочек, как будто не видел ничего подобного прежде.

— И я похороню своего сына на Месте Упокоения…

— Я забочусь только о вашей жене, которая всё ещё жива. Травы повлияют на её зрачки, я узнаю, давали ли ей…

У нас появляются зрители. В дверном проёме стоят Мистер Льюис и наёмник со шрамом, который принёс с собой бурю. Тарелка, которую я принесла, находится в левой руке воина, и он держит тяжёлый оловянный груз с едой так, будто это всего лишь травинка.

— Отведи его в восьмой номер, — приказывает мне мистер Льюис.

Кузнец опускает голову и уходит, как нечто, чему самое место в лесу, а не в таверне или гостинице. Мистер Льюис уступает ему дорогу. Наёмник — нет. Кузнец прижимается к грязной стене, чтобы пройти мимо.

— Да, сэр, — отвечаю я.

Сгребая свой плащ, я поднимаюсь по лестнице, и, когда воин следует за мной, я думаю о том, что он редко бывает ведомым. Мой наниматель остаётся внизу, наблюдая за нами, но не потому, что он защищает меня. Ему — как и всем остальным — любопытно узнать, как этот убийца, шагающий по моему следу, отреагирует на меня, чтобы понимать, что может прилететь уже в их сторону.

Второй этаж «Перчатки» представляет собой пещероподобный коридор с закрытыми дверьми, освещённый масляными лампами, которые оставили на потолке и стенах следы копоти. Я шагаю прямо, и судя по стонам и скрипу кроватей, работа буквально кипит, несмотря на нашего нового постояльца. Я отчаянно краснею, когда веду его в последнюю комнату слева, и чувствую присутствие мужчины позади себя, половицы протестуют под его весом, мягкое звяканье его оружия и кольчужной брони звучит как шипение свернувшейся гадюки.

Хотя он принёс с собой холод, наёмник заставляет меня думать об огне: в данный момент он притушенный и сдержанный, но потенциал разрушения никуда не делся, и я говорю себе, что именно из-за этой скрытой угрозы моё тело ощущает каждое его движение.

Но по какой-то причине мне не страшно. Я чувствую себя… живой.

Когда мы подходим к двери, я собираюсь открыть её для наёмника, но длинная рука поверх моего плеча сама толкает панель. Рука пахнет кожей, металлом и кедровым мылом, и я делаю глубокий вдох, смотря в темноту комнаты, которая ему отведена. Только полоска беспокойного золотистого света проникает внутрь, и, несмотря на это, мужчина просто заходит. Он не знает, что его ждёт внутри, но похоже, его это совсем не беспокоит. В конце концов, всё, что обладает хоть каплей инстинкта самосохранения, будет убегать с его пути.

Когда наёмник поворачивается, свет из коридора освещает только его фигуру. Он не просто часть теней — он укротил их.

— Ты не войдешь? — спрашивает он, ставя свою тарелку и кружку так, чтобы они не были видны.

— С какой ста… — Я прочищаю горло. — Что, простите?

— Или этот деревенский парень уже уплатил за твои услуги? — Я чувствую, как его взгляд скользит по моему плащу. — Не важно, я могу подождать, пока буду есть.

С хмурым лицом я пытаюсь понять.

— Кузнец? У меня с ним нет дел…

— Не похоже на то. — Мужчина пожимает плечами. — Не зачем стыдиться наших профессий, верно? Я делаю то, что умею лучше всего за плату, так что не осуждаю других за то же самое.

Кто-то кричит от удовольствия в другой части коридора, словно подтверждая слова наёмника, и я могу лишь недоуменно уставиться на сетку, покрывающую его грудь. Оставляю недоумение в стороне, когда вспоминаю все незаконные вещи, которые я делала, и думаю, что быть принятой за проститутку гораздо лучше, чем рисковать чем-то близким к моей правде.

— Я рада, что ты понимаешь, — бормочу я.

— Так, ты вернёшься? Когда закончишь с ним.

Поднимая полы плаща, я подаюсь ближе.

— Ты не знаешь, что это?

— Конечно, знаю. Это оспенный плащ.

Оценивая мощь его тела и длинные струящиеся волосы, я качаю головой и вспоминаю, как Саллае Мэй и другие женщины смотрели на мужчину с жадностью, которая не была притворной.

— Зачем кому-то вроде тебя платить за такую… как я?

Его ноздри раздуваются, когда мужчина делает глубокий вдох, и, закрыв глаза, наёмник немного откидывает голову назад, словно наслаждаясь чем-то.

— Луговые цветы. Солнечный свет. И… свежий минеральный источник в чаше из кристаллов. — Наёмник выпрямляется, и его голос становится совершенно другим, он нежно касается меня: — Ты пахнешь свободой, которую я имел когда-то давным-давно. Как ты можешь не быть прекрасной?

Прежде чем я успеваю ответить, мужчина протягивает руку. В центре лежит медная монета, которую он положил на стол внизу.

— Возьми это. И вернись.

В последующей паузе одиночество, которое всегда определяло меня, смешивается с потребностью, которую я никогда не испытывала прежде. Я — дева, совершенно нетронутая, и до сих пор моя одинокая жизнь была наименьшей из моих забот. Стоя рядом с этим незнакомцем? Внезапно я задумываюсь, каким же на самом деле является половой акт.

И я решаю, что в кои-то веки мне может захотеться поделиться своим телом, особенно с ним…

— Нет, — резко говорю я. — Я не вернусь сюда.

— Почему?

Я выпаливаю:

— Я не знаю тебя.

— Ты можешь звать меня Мерком. — Он кланяется. — А ты…?

— От слова «наёмник»[1]? — И нет, мне не хочется знать, как его зовут. Он уже слишком близко, несмотря на расстояние между нашими телами. — Твоё имя — твоя работа?

— Точно. А как же зовут тебя?

— Я — Соррель[2]. — Я поднимаю подбородок, хотя моё лицо скрыто под капюшоном. — Это моё имя.

Его голос снова смягчается, и я ощущаю, как произносимые им слова стекают по моей коже.

— Как дикие лошади, которые носятся на берегу океана.

Мои глаза широко распахиваются.

— Что…?

— Я побывал во всех уголках Анатоса. И в местах, где никому не следует появляться. Самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел — береговая линия, где дикие лошади бьют копытами по прибою, а морская пена становится их гривой и хвостом.

Мой сон. О котором я никому не рассказывала.

Внезапно в висках стучит головная боль, и по причинам, которые я позже буду пытаться понять, я заикаюсь:

— Иногда ночью мне снятся лошади, которые бегут по пляжу… их копыта гремят по прибою, а их гривы щекочут мне лицо, пока мы мчимся вдоль берега океана…

Наёмник держит старую монету между большим и указательным пальцами, кончик мизинца приподнят.

— В их шерсти нет ни чёрного, ни белого. Они — чистая медь, и когда солнце льётся сверху, они сверкают, как только что отчеканенная монета. — И затем он произносит моё имя: — Соррель.

Когда я снова фокусируюсь, мужчина оказывается прямо передо мной, переместившись без звука. Я так сильно хочу встретиться с его взглядом, что дрожу, но удерживаю свой взгляд на его горле.

— Возьми. — Он вдавливает медь мне в ладонь и сжимает мои пальцы в кулак. — За твои услуги внизу. Мы посмотрим, что будет дальше.

Я раскрываю пальцы, которые он крепко сжал вокруг монеты, пребывая в замешательстве. Она была потемневшей, но сейчас металл сверкает, как будто только что отчеканенный… точно так же, как шкуры тех лошадей, которые я вижу в своих снах и пытаюсь вспомнить в часы бодрствования.

— Что это за магия? — шепчу я.

— Никакой магии.

Мои глаза поднимаются к его губам, и всё исчезает. Свет позади меня и темнота вокруг него, «Перчатка» и моя деревня, территория Просперитуса.

Сам Анатос.

— Ты лжёшь. — Мои слова скорее напоминают дыхание. Что удивительно, ведь в моих легких нет воздуха.

— Смотри на меня, — приказывает наёмник. — Ты не можешь по-настоящему увидеть кого-либо, не встретившись с глазами.

Что-то в его тоне выдергивает меня из оцепенения, и я опускаю взгляд на медь. Монета внезапно снова выглядит такой же, как раньше — поверхность грязная и тусклая.

— Никогда, — бормочу я. — Я никогда не посмотрю на тебя.

— Моя рана так ужасна… — Его рука поднимается, как будто он касается своего изуродованного лица. — …что она вызывает у тебя отвращение?

— Нет.

— Теперь ты лжёшь, — протянул мужчина. — Знаешь ли, оба моих глаза работают исправно, несмотря на внешний вид, так что моё уродство мне хорошо знакомо.

— Я под оспенным плащом, — резко отвечаю я. — Твоя внешность и любые её недостатки мне не важны.

— Так посмотри на меня нормально и докажи это.

В ответ я протягиваю ему монету. Он ничего не делает.

— Забери.

— Она твоя.

— Нет, это не так. И я не хочу быть в долгу перед тобой или кем-либо ещё.

— Услуги, которые оправдали её стоимость, уже были оказаны. — Мужчина отводит руку в сторону. — Моя еда и пиво были поданы весьма охотно. И меня провели в эту комнату.

Я роняю монету, которая отскакивает от голых половиц. Она всё ещё звенит, когда я оставляю наёмника одного в темноте.

Но именно я остаюсь одна, убегая от всего, что он хочет, и всего, что я должна отрицать.

Прячься.

— Соррель, твое желание обмануть Смерть обернется смертью для тебя самой.

На следующее утро я игнорирую эту высокомерную тираду, деловито загружая маленький очаг свежими дровами. Чайник почти готов, а на дно жестяной кружки я положила последние высушенные листья ансли. Оценивая уменьшающийся запас дубовых поленьев, я понимаю, что мне нужно будет собрать ещё, когда я выйду за пределы стены.

— Ты слышала, что я сказала? — требует бывшая Леди Мархомен из Просперитуса.

— Не увиливай. — Укрытая капюшоном своего плаща, я бросаю на неё сердитый взгляд через плечо. — Ты выпьешь всё, каким бы горьким оно ни было.

— Я выпью немного и буду ворчать на протяжении всего процесса.

На лежанке моя пожилая подруга Мар завернута в не сочетающиеся одеяла, которые я собрала из запасов постоялого двора и тайком принесла в эту заброшенную обувную лавку. Лежа там, такая хрупкая, такая изможденная, она выглядит как новорожденный младенец, неспособный позаботиться о своих самых элементарных потребностях, полагаясь на меня, чтобы я пришла, когда смогу. Каждый раз, когда я появляюсь здесь, я рискую тем, что нас обеих раскроют, но моя подруга — бремя, которое я не могу сбросить. Никто в деревне не позаботится о ней, а моя совесть и так достаточно тяжела.

Мне также нравится её ехидная компания.

— Я не планирую задерживаться на земле Анатоса, — говорит Мар. — Обязательно растягивать мою агонию?

Слова моей подруги пронизывают меня. Она не была моей первой остановкой в этот мрачный и холодный рассвет. Я пошла проверить Элли и не смогла дойти дальше заднего двора за кузницей. Кузнец загружал её тело на повозку, его дочери и племянница стояли в дверях, словно все они желали последовать за ней в могилу.

Предполагая, что он вообще удосужится выкопать ей могилу.

— Ты сегодня молчалива, — замечает Мар.

— Это не так, и ты знаешь, что мой настой только для облегчения боли. — Я снова бросаю на неё взгляд. — Хотя подозреваю, что твои жалобы на вкус дают тебе жизненную цель. Если ты остановишься, то сразу умрешь.

Пренебрежительный жест выдает высокое положение, которое она когда-то занимала, и я представляю себе драгоценные кольца на её пальцах и накрашенные ногти.

— Ты будешь скучать по мне, когда меня не станет.

Наклонившись к потрескивающим языкам пламени, я заматываю руку в длинный рукав своего шерстяного плаща и всё равно ощущаю тепло, когда снимаю закипающий чайник с железной подставки. Когда я наливаю воду, высушенные листья водоворотом вьются в жестяной кружке, и я представляю, как её прах развеивается на ветру.

Мне нужно прочистить горло.

— Ты продолжаешь это пить, — повторяю я хрипло. Не в состоянии унять свою боль, я убираю боль Мар, нравится ей это или же нет.

А ей не нравится.

Пока отвар настаивается, я бросаю взгляд на убогий интерьер. Моя единственная подруга живет в том, что когда-то было обувной мастерской, пока сапожник не переехал ближе к деревенской площади. Полки, которые когда-то хранили запасы мастера, теперь представляют собой рёбра конструкции, обрамляющие все стены. Тут и там оставленная обувь, покрытая пылью, тонкие слои которой смягчают контуры башмаков так же, как сваленные одеяла, которыми я накрываю Мар, скрывают её усталое тело.

— Так, что ты там подслушала в этом твоем захудалом заведении? — спрашивает подруга.

— «Перчатка» не моя. — Я помешиваю настойку погнутой ложкой. — И новостей нет.

— Ты лжешь, девочка. Были ещё зарезанные коровы?

Сдерживая проклятие, я качаю головой и удивляюсь, зачем вообще что-то ей сказала. С другой стороны, страх подобен воде. Он найдет щель, чтобы проявиться.

Мар фыркает.

— Звучит как «да».

— Я молчала…

— Значит, нападение ещё одного демона.

Моргая, на изнанке век я вижу мистера Кэвениша, стоящего в дверях таверны, с окровавленными кишками в одной руке и похоронным коровьим колоколом в другой.

— Мы не знаем, что это…

— Что ещё одновременно столь жесткое и умное может обитать в лесу? Или ты думаешь, что лесные волки достаточно умны, чтобы пользоваться компасом? Какое направление они выбрали на этот раз?

Я представляю Мар при дворе Просперитуса, одетую в шелка и окруженную слугами, и размышляю о жизнях, где отсутствие воспоминаний — это дар. Её разум сохранял остроту, так что она всё ещё помнила своё падение с высоты, как слабую дрожащую ладонь поймали и предложили ей приют скромный даже по меркам её садовников.

Тем не менее, Мар никогда не жаловалась. Она не говорила о том, что произошло. Возможно, именно так она справляется.

Когда треск пламени между нами становится громче, я лгу:

— Мы в безопасности здесь, за стенами деревни.

— А ты приносишь мне дрова для моего очага и своё мерзкое зелье, собирая материалы за пределами обрушающихся камней. — Тихим тоном она добавляет: — Я о тебе беспокоюсь.

— Я — последний человек, о ком тебе стоит волноваться.

Сейчас, когда листья осели на жестяное дно, я оборачиваю кружку в ткань и подаю настой. Когда я протягиваю чашку, Мар берет её своими костлявыми руками, хоть и качает головой.

— Расскажи мне новости, тогда я выпью. В противном случае оно остынет.

Я встречаю её сердитый взгляд, осторожно избегая смотреть ей напрямую в глаза.

— Только ты, Мар, можешь шантажировать своим благополучием.

— Сработало?

Я сижу у подножия лежанки. Хотя Мар не может видеть моего лица, я склоняю голову, чтобы скрыть румянец.

— Вчера вечером в таверну пришел мужчина.

Я мгновенно жалею о своём признании. Именно так я подставилась с демонами, мёртвыми коровами и сторонами света на компасе. Но, с другой стороны, мне больше не с кем поговорить.

— В этом логове порока много мужчин, — сухо замечает она.

— Время пить. Или это все новости, которыми я готова поделиться.

Мар ворчит, но всё же делает глоток из чашки.

— Какая дрянь. Ты не повар. А сейчас — расскажи мне об этом мужчине.

Детали о наёмнике проникают в мой разум: его чёрные волосы, военное облачение и мускулистое тело ослепляют меня, даже несмотря на то что мои глаза остаются открытыми.

— После его появления это была самая тихая ночь, которую когда-либо знали стены таверны мистера Льюиса.

Мар фыркает.

— Единственный способ найти подобие тишины в этой пивной ловушке — с головой завернуться в одеяло.

— Ты никогда не была там.

— С улицы слышно. — Когда я киваю в сторону чашки, Мар качает головой. — Ты не сказала мне ничего нового. У нас уговор. Что с этим мужчиной?

Выдыхая, я осторожно подбираю слова.

— Он был одет для боя… на нём было достаточно оружия, но я не заметила никаких знаков отличия. Ты знаешь о каком-нибудь тайном отряде Короля? Может, о солдатах, которые защищают Его из теней?

Почему-то мне хочется, чтобы этот незнакомец оказался благородным человеком. Или хотя бы не преступником.

— Как ты поняла, что он из Просперитуса? — спрашивает она.

— Я… не знаю. Просто предположила.

Я мало что знаю о других трёх Королевствах Анатоса, только обрывки сплетен, которые я слышала и которые не вызывают у меня желания посетить их: опасные места с опасными людьми. Почему демоны не выбирают более подходящих жертв, чем мы?

Но с другой стороны, если Фулкрум терпит крах, возможно, все они и есть жертвы.

Мар делает глоток по своей воле, и, когда она морщится, кажется, будто она из привычки поднесла тёплую кружку к губам и ожидала чай.

— Каждый солдат королевского двора обязан носить королевский герб, — говорит Мар решительно. — Таково правило, независимо от того, на службе ты или нет. Так что, либо твой человек из другого двора с отличными устоями, либо…

— Либо что? — Я качаю головой. — И он не мой.

— Либо он наёмник. В таком случае ему было бы разумнее покинуть даже это жалкое поселение на краю Просперитуса. Нашему Королю не по нраву грязные дела наёмников. Его повесят, если поймают.

— Прежде я не видела здесь ни королевской стражи, ни его представителей.

— Насколько тебе известно.

Хотя я старательно избегаю взгляда подруги, её губы сжимаются в тонкую решительную линию, и мне становится любопытно, сколько всего она не рассказала о своём прошлом.

— Но ты видела? — подталкиваю я. — Мар, ты видела…

— Хватит о вооруженных мужчинах. Что насчет демонов? — Она смотрит на меня острым взглядом. — И не пытайся оградить меня от информации, девочка. Я имею право знать всё, что знаешь ты.

Вспоминая свой бег сквозь темноту и холодный дождь, я вновь ощущаю тот сигнал тревоги, что дрожью пронзил моё тело.

— Скажи мне, — приказывает Мар с мрачным выражением лица.

— Я боюсь, что что-то проникло в деревню прошлой ночью. Я шла сюда и почувствовала… что-то за спиной. — И раз я не собираюсь упоминать кузнеца, я добавляю: — Вот почему я не пришла. Мне пришлось развернуться.

— Демоны. — Она показывает лунный серп над грудью, указательный палец и большой образуют ребристую букву «С» над сердцем. — Они среди нас, это точно.

— Но на пути сюда не было ничего необычного. Никто не пострадал, никакого шума. Возможно, это просто игра моего разума.

— Не стоит приходить ночью. — устало выдыхает Мар. — Я уже говорила тебе об этом.

— Мне нужно работать на кухне, в течение дня я готовлю хлеб и сыры…

— А если тебя убьет демон, пока ты пытаешься помочь умирающей старухе… это лучше, чем слегка опоздать на смену, за которую тебе не платят?

— Мистер Льюис предоставляет мне кров и пищу…

— Которые ты отрабатываешь до изнеможения. С этого момента ты будешь приходить только днём…

— Мар. Лучше, чтобы меня не видели поблизости. Ты это знаешь. В глазах мэра нет разницы между магией и лекарственными травами.

— Он — аспинхол. — Я охаю от ругательства, а Мар улыбается, наслаждаясь своей дерзостью. — К тому же деревенские жители не позволят преследовать тебя, учитывая, сколько детей ты спасла.

— Они презирают меня.

— Нет, они боятся тебя. — Мар взмахивает рукой в своем стиле. — И им плевать на меня. То, что происходит здесь, никому не интересно.

— Мне не плевать. — Я стучу ногтем по жестяной кружке. Тынь. Тынь. Тынь. — Пей ещё.

Мар морщится, и, впервые без возражений делает то, что ей сказали. И под треск огня я возвращаюсь к моменту, когда была одна с тем наёмником в неосвещённой комнате. Он был так невозмутим перед тенями, которые поглотили слабого человека. Он также думал, что я как Саллае Мэй — что меня можно купить на короткое время. Для его удовольствия.

Моё лицо горит, но не от стыда. Мне интересно, что было бы, если бы я взяла его медяк и сделала то, что он приказал мне… и не могу поверить, куда ведёт меня мой разум. Я должна быть осторожна с ним, и я осторожна. Но есть что-то ещё.

Переведя взгляд на очаг, я смотрю в пламя, наблюдая за колебаниями света, за тем, как языки тепла переплетаются и изгибаются друг к другу…

Внезапно вернувшись в реальность, я смотрю на свою старую добрую подругу. Она откинулась назад на подушки, пустая кружка висит у неё в руке, а внимание, кажется, сосредоточено на чем-то вдалеке между нами.

— Мар? — Я забираю кружку и стучу по её плечу. — Мар. Посмотри на меня. Мар.

Как только я начинаю беспокоиться, что превысила дозу, она поворачивает голову в мою сторону, как будто возвращается из какого-то далекого места в своем сознании.

— Я хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что, Соррель.

Хотя я стараюсь не прикасаться к людям, я беру её ладонь в свою.

— Конечно. Всё, что угодно.

Когда она снова замолкает, я начинаю возиться с одеялами свободной рукой, как будто это может оживить её…

— Ступай к тем полкам. — Её скрюченный палец указывает через узкую комнату, жесткий, как сучок на ветке. — Третья сверху.

Её голос звучит не повелительно, как бывает, когда она приказывает мне. Я не уверена, какой именно тон она использует.

Я ставлю кружку и подхожу к указанному месту.

— Мар?

— Панель, она шатается. Нажми на стыке с молдингом.

Я нахожу трещину, и под давлением дерево уступает, открывая тёмную щель. Я оглядываюсь через плечо и жду указаний.

— Продолжай, — говорит она тихо. — Достань это.

— «Это» это что?

— Твоё будущее.

Запустив руку в отверстие, я думаю о крысах, ищущих укрытие от холода и сырости в протекающих стенах лавки. Но вместо маленьких бешеных зубов я чувствую что-то похожее на бархат. Я пытаюсь вытащить предмет, поражаясь, насколько это тяжело…

Красный бархатный мешочек завязан сверху золотой лентой, которая ловит блики пламени.

— Что это? — повторяю я.

— Открой.

Неуклюжими руками я выполняю указание…

Королевские монеты высыпаются мне на ладонь и падают на пол, приземляясь сверкающим звенящим хором у моих ног.

— Мар… — выдыхаю я.

Моя пожилая подруга садится так, как не могла сделать этого целый месяц.

— Когда меня изгнали, я утащила их в подоле своего платья. Поскольку я всё ещё была законной женой дворянина, меня не обыскивали.

Переворачивая монету в ладони, я замираю от восхищения.

— Я никогда не видела золотой монеты.

Как же они прекрасны. Каждая королевская днака украшена гордым профилем бородатого короля с одной стороны и свирепой головой грилона с другой, и о, как ощущается их тяжесть. Они полны ценности.

— Я хочу, чтобы ты забрала всё и ушла сегодня.

Когда её повелительное распоряжение доходит до меня, я резко оборачиваюсь.

— Что? Я никуда не собираюсь…

— Мы не в безопасности здесь. Если ты что-то почувствовала прошлой ночью…

— Это был только мой страх.

— Я в это не верю. — Мар снова опускается с тихим стоном. — Моё время подходит к концу, и я понимаю, что единственное, о чём я думаю — это ты…

Я хочу прервать её, но Мар заставляет меня замолчать, вскинув руку.

— Меня лишили детей, когда изгнали из двора, никто из них не потрудился найти меня или предложить милостыню на моё содержание. Следовательно, ты — моя единственная дочь, и ты заслуживаешь всё, что у меня есть.

Я сдерживаю слёзы, ведь никто никогда не признавал меня.

Мар как будто чувствует мои чувства и говорит мягче:

— Когда я мирно помру в этой постели — и мы договорились, что ты не будешь вмешиваться — больше не останется уз, связывающих тебя с этой деревней. Ты должна уйти, и уйти сейчас, чтобы я не провела свои последние дни в тревоге.

Я аккуратно складываю то, что осталось у меня в руке, в бархатный мешочек. Затем я присаживаюсь и подбираю остальные монеты одну за другой. Я осматриваю все, переворачивая, хотя они абсолютно одинаковы: Грилон и Король. Грилон и Король. Грилон и…

Нет, одна из них отличается. На ней изображён молодой король, а с обратной стороны — корона. Без сомнения, это старая монета, когда король Рем только взошёл на престол.

— Соррель.

— Ты не можешь называть меня дочерью и ожидать, что я тебя покину.

Кроме того, рожающие женщины, такие как Элли, нуждаются во мне. И дети. Но я не произношу это вслух, хотя Мар знает, чем я занимаюсь.

А ещё я трусиха. Хотя у меня бывают всплески силы, они скоротечны, потому что это не моя истинная натура. Даже с золотом я была бы бесполезной там, во вне, парализованная тревогой и потерянная перед большими опасностями Анатоса.

Я не выживу за стенами этой деревни.

Мар снова поднимает свой искривлённый палец и указывает на меня.

— В жизни каждого приходит время, когда нужно выбирать себя, а не других. Ты должна сделать это сейчас. Речь идет о выживании. Возьми монеты, купи себе лошадь у мистера Браунли и уезжай.

— Если я расплачусь такой монетой? — Я поднимаю последнюю золотую днаку. — В этой деревне или где-то ещё? Меня примут за воровку. Только члены двора могут ими расплачиваться… и вообще, я никуда не уеду…

— Ты должна. — Голос Мар становится тише, хотя мы наедине. — И кто-то с твоими способностями едва ли беззащитен.

— Я не знаю, о чём ты…

— Соррель.

Моё имя произносят с такой настойчивостью, что я едва не смотрю Мар в глаза. И в тишине, наполняющей пространство между нами, я чувствую подавляющий страх, который гремит в моём сердце.

— Я не смогу… выжить там одна, — протестую я. — Я недостаточно сильна.

— Так найди кого-то, кто сможет тебя защитить. — Мар кивает на монеты. — И они помогут тебе — золото можно переплавить. Его ценность не в образе короля, а в самом металле.

— Но что насчёт тебя? Кто принесёт тебе еду и воду…

— Мой сон в эти дни такой глубокий, что я с трудом возвращаюсь в сознание, у меня нет ни жажды, ни голода. Скоро я уплыву за горизонт и обрету вечный покой с моим отцом, который любил меня, и с моей матерью, для которой я была драгоценностью. Я пресытилась Анатосом и готова к этому. Моя единственная забота… это ты.

Я прячу последнюю монету обратно в мешочек, и, когда приятный перезвон затихает под красным бархатом, я представляю наёмника в таверне, рукоять его широкого меча, вырастающего над тяжёлым плечом.

— Здесь всё течёт. — Я указываю взглядом на лужу в углу у заколоченного окна. — Следует использовать часть монет, чтобы перевезти тебя в лучшие условия.

— Нет. Ты возьмёшь все и обеспечишь своё будущее тем, что у меня осталось в этом материальном мире.

Я кладу небольшое состояние обратно в укромное местечко и закрываю пространство доской.

— Я вернусь с едой и лекарствами к ночи…

— Соррель, я никогда не просила у тебя ничего, даже когда всё это началось между нами.

Я возвращаюсь к тому моменту, когда впервые увидела Мар на рыночной площади месяц назад. Она пыталась удержать буханку хлеба и горсть ягод, хромая в своих лохмотьях. Несмотря на полдень, я вмешалась и помогла ей, удивившись, что она живёт в доме, который все мы считали пустующей лавкой. С тех пор я возвращалась снова и снова.

— Ты важнее этой деревни, — говорит Мар серьёзно. — Важно сберечь то, что ты можешь сделать…

— Я ничего не делаю.

Не в силах оставаться на месте, я занимаюсь бесполезными делами, разворачивая и складывая одеяла на лежанке, переставляя жалкую стопку дров возле очага.

— Подойди ко мне, дитя.

Моё тело откликается на зов Мар раньше, чем разум успевает решить, хочу ли я подойти к ней: и вот я уже сижу рядом.

— Ты так и не покажешь мне своего лица? — Когда я не делаю попытки снять капюшон, она вздыхает. — Мне всё равно, если ты изуродована.

Мар берёт меня за руку. Её рука так отличается от моей, обнажённая до самых основ, кости и связки резко выступают под тонкой кожей, усыпанной возрастной пигментацией. В своем молчании она умоляет громче, чем если бы говорила, но есть множество причин, по которым я не могу сделать то, что она хочет, то, что она приказывает.

Главная причина — я чувствую, что если возьму монеты, то ускорю её смерть.

А я не знаю, что буду делать в этой деревне, в этом мире, без моего единственного верного друга.

Поздним вечером я выхожу через чёрный вход «Перчатки» и направляюсь к сторожевым башням и мосту над нашим рвом. Я не поднимаю глаз с брусчатки, но ощущаю поток деревенских жителей вокруг себя: их разговоры, плеск воды в вёдрах, скрип дров, которые они несут на плечах — всё это успокаивает меня, хотя не должно. В признаках нормальной жизни я вижу доказательство того, что мы не в опасности, хотя это и ложное умозаключение…

— Ещё одна, ага.

— В самом деле? В какой стороне?

— Туша была на юге. Пора пересчитать всё поголовье.

Я склоняю голову ещё ниже в надежде, что мой капюшон убережёт меня от подобных разговоров… и когда этот трюк не срабатывает, я понимаю, что рядом только мужчины. В обычные времена женщины тоже бы сновали вокруг, они бы пригоняли мелкий скот, который пропускали за стены, когда стемнеет, приводили детей домой готовить ужин, приносили бы стирку с реки. Интересно, это указ мэра, о котором я ещё не слышала, или же все мужья, отцы, дяди и братья коллективно решили проявить твёрдость.

И Мар думает, что я смогу выжить одна, даже с её золотом?

Каменная арка соединяет две сторожевые башни, и в туннеле слышится краткое эхо. Я поднимаю взгляд и стараюсь сосредоточиться на целых участках камней, а не на тех, где крошится раствор. Я вновь выхожу на убывающее солнце и окидываю взглядом луга, которые волнами простираются к далёкому краю леса. Заборы пастбищ стоят так же крепко, как всегда, без прорех, но лошадей там нет. Аналогично, ни овец, ни коров, щипающих траву. Очевидно, скот заперли в амбарах. Не так уж отличается это от женщин в домах.

Но никто не останавливает меня, когда я перехожу на мост.

Доски, по которым я ступаю, скользкие от грязи, и, скреплённые гвоздями, они шире главной улицы нашей деревни. Я отказываюсь смотреть вниз на грязную воду. Мы на высоте не менее десяти-пятнадцати длин, вне досягаемости баласов — красноглазых, рогатых, зубастых чудовищ, которые кишат в нашем рве, и я не хочу думать о том, насколько они голодны.

Мне интересно, демон сможет противостоять нашим стражам-рептилиям, и я страшусь своего вывода.

Достигнув конца моста, я ступаю на грунтовую дорогу, которая, извиваясь, уходит влево и вправо. Разнообразные тропинки, хорошо протоптанные, но размоченные дождями, являются притоками от этих больших источников, и я выбираю одну из них, которая ведёт меня через луг к лесной границе. Никто больше не идёт этой дорогой, так что я остаюсь одна среди зелёных и жёлтых травинок. Над головой ярко-синее небо, солнце сверкает, хотя из-за его низкого положения на горизонте воздух прохладный, и я радуюсь своему плащу.

Долго на своих мыслях я не задерживаюсь.

Даже при дневном свете тревожная звезда, которая внезапно появилась на нашем небе, достаточно яркая, чтобы быть видимой. Клянусь, она приближается, и вид её яркого света заставляет меня жаждать облаков.

Поэтому я сосредотачиваюсь на снежной шапке Драконьей горы. В данный момент ни одно из великих чешуйчатых созданий не патрулирует своё логово, но много раз я видела их, нарезающих большие круги у скалистого пика. Воистину ужасные существа, но они как осы, охраняющие своё гнездо. Пока ты не трогаешь их, драконы остаются в своей огнедышащей интроверсии, и кроме того, они гораздо больше предпочитают грилонов нам — тощим людям — в качестве пищи.

А если против одного из них выступит демон? Дракон, вероятно, победит.

Сомнение в моих мыслях заставляет меня ускорить шаг.

Когда я подхожу к границе леса и пробираюсь в переплетение ветвей, моя тропа исчезает, но я знаю, куда иду. И хорошо, ведь сквозь листья, ставшие настолько тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, пробивается лишь слабый свет заката. Эта последняя стадия изменения цвета означает, что они вот-вот упадут, и к весне на земле образуется свежий слой компоста для растений, которые мне предстоит вырастить.

Грунт под ногами мягкий, и в воздухе стоит густой земляной запах. Обычно это меня успокаивает, и такие вылазки для сбора трав — время для отдыха. Но не сейчас. Я достаю свой ножик, и сердце замирает в груди, пока я стараюсь держать шаги ровными и тихими.

Я не хочу находиться здесь в столь поздний час, но Мар нужно что-то большее, чем настой листьев ансли, который я ей даю. Цветущий ночью алсааг — вот что мне нужно сейчас, ведь он обладает целебными свойствами для сердца и дыхания. Если я смогу наполнить её тело силой, возможно, Мар останется со мной чуть дольше.

Я бросаю взгляд на положение солнца — оно теперь ещё ниже к горизонту, чем когда я покидала кухню «Перчатки». Сумерки необходимы для моего сбора, так как цветущие бутоны нужно срывать в момент, когда они распускаются, иначе их компоненты бесполезны…

Я чувствую что-то отвратительное и останавливаюсь.

В воздухе витает запах гниения.

Первая мысль — рвануть обратно в деревню, но, Судьбы, а что если это Элли? Что если её мерзкий муж просто выбросил тело девушки в лесу?

Я следую за ужасным зловонием, листья и ветви мешают, словно руки пытаются удержать меня. Я борюсь с ними, всё больше отклоняясь от курса, голова кружится…

— О… Боги, — шепчу я.

Мёртвая корова лежит на спине, бедное животное с сердцевидными копытами на безжизненных тонких ногах. Живот разорван, внутренности отброшены в стороны, как будто то, что её убило, было привередливым в выборе пищи. Я отступаю назад и закрываю рот и нос руками, чтобы меня не стошнило. Останки пролежали здесь некоторое время — судя по ленивым мухам, которые уже насытились, а дневное тепло вновь разожгло зловоние.

Смотря в её молочные безжизненные глаза, я ничего не вижу, ничего не чувствую. Хотя, впрочем, её смерть произошла как минимум неделю назад.

Я поднимаю взгляд, заранее зная, что увижу…

Солнце садится прямо в линию с останками.

На западе. Последняя точка компаса.

Слабый звук вырывается из моего рта, и я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева.

— Судьбы… мы обречены.

Всё внутри меня кричит о том, что мне нужно вернуться в деревню и рассказать остальным… и я знаю, что они мне поверят, ведь туша здесь. Останки говорят за себя.

Но потом я думаю о Мар. Мне нужны эти особые листья, чтобы помочь ей остаться в живых, особенно сейчас, когда она приняла меня так, как мать принимает своё дитя.

Хотя сбор может стоить мне жизни здесь, по близости с тем, что растерзало эту корову.

Я просто буду быстрой.

Спотыкаясь и падая, я отбиваю ветки с пути и осматриваю землю, пока свет продолжает стремительно угасать, зловещая звезда становится всё более заметной, словно она охотится за мной. Моя сумка для сбора бьётся о бедро, плащ цепляется за колючки и ветви, капюшон тянет назад, почти слетает с моей головы.

Алсааг — это стеснительное растение, прячущееся в лесной подстилке под листьями размером с тарелку, и я знаю, что должна замедлиться, иначе пропущу его жуткое свечение. Но, чувствуя прилив страха, я мчусь всё быстрее и дальше, быстрее и дальше…

Вдруг я осознаю, что углубилась очень далеко в лес.

Я останавливаюсь и оглядываюсь. Так много теней, смыкающих круг, преследующих меня, точно так же, как это было прошлой ночью, когда я бежала по деревенской улице.

Возможно, я пропустила характерное свечение растения, но если я вернусь назад и ничего не найду, будет слишком поздно снова заходить так далеко. Я продолжаю идти, пытаясь осматривать подлесок, хотя на самом деле мои глаза только и делают, что выискивают демонов. Я представляю их вдвое больше взрослого человека, с зубами хищника, с когтями грилона и…

Что-то щекочет мой нос, и я провожу рукой по лицу под капюшоном. Когда это происходит снова, я замечаю, что в воздухе что-то есть. Чёрные вихри кружат в пространстве, как снежинки, и на ветвях, на тёмных листьях, на моих рукавах скапливается нечто. Прежде чем я успеваю задуматься об этом, я замечаю первое свечение.

Наконец-то.

Там, где растет алсааг, под широкими листьями уоллса падают нежные тени. Я плюхаюсь на землю и вырываю сердцевидные цветы из их гнезд листвы. В воздухе разносится запах мертвой туши, и я вновь вспоминаю корову, хотя мне не нужно напоминание. Как нечто, способное так мощно поддерживать жизнь в теле, может пахнуть как труп, оставленный на жаре? Это всегда казалось мне одной из худших шуток природы, и я подавляю тошноту.

Рядом растет ещё больше, но моя работа замедляется из-за того, что я постоянно оглядываюсь и отмахиваюсь от клочков, падающих с неба, хотя над головой нет ни облака… и это не снег.

Я углубляюсь в заросли, и от чувства, что время уходит, мои руки дрожат. Образ Мар, пытающейся приподняться на лежанке, толкает меня вперед, и я становлюсь ещё более решительной, чем когда-либо, чтобы сохранить её жизнь…

Вдруг шум в ушах говорит мне, что я зашла слишком далеко.

Словно рядом со мной река, хотя я знаю, что воды здесь нет. Я также осознаю, что этот едва слышный рёв означает на самом деле.

Позже я задумаюсь о том, почему пошла вперед, но одно останется верным.

Моя жизнь меняется в тот момент, когда я вырываюсь из леса и ступаю на бледный рыхлый песок, который подбирается к стволам деревьев и убивает корневую систему древесного периметра. Стоя среди скелетоподобных кангасов и таллси, я вытягиваю шею и смотрю вверх, вверх… вверх.

Фулкрум — это гигантская воронка передо мной, горизонтальная полоса бурлящей энергии, простирающаяся на столько, насколько глаза видят в обе стороны. Высокий, как само небо, он закручивается вправо, а глухой рёв проникает в сознание. Это чудо не состоит из выцветших частиц, запертых в его вихре. На самом деле земля была обезвожена и втянута в завихрения, выбрасываемая на поверхность вверху и вновь поглощаемая внизу в бесконечном цикле, который продолжается веками.

Я видела это чудо всего несколько раз раньше, и по спине пробегает дрожь, тело реагирует на электрический заряд. Фулкрум — это чистая магия, вся элементарная энергия, оставшаяся после восхождения Тёмного Короля к власти, собранная Спасительницей и сосредоточенная здесь во время Великого Сдерживания.

Чтобы удержать Зло и его армию нежити.

Но что-то катастрофически не так.

В центре завихрения чёрные сгустки пробрались сквозь бледные волны. Полосы гнили вплелись в нашу защиту, вот источник чёрного снега.

Молочник прав. Фулкрум терпит крах.

А внутри него Тёмный Король и его демонические солдаты готовы к…

Сначала какофония слева не доходит до меня на фоне гудения Фулкрума и ужаса того, что я вижу. Но затем мой слух фокусируется.

Крики.

Кто-то попал в беду.

Я бросаюсь вперед, моя мягкая обувь не находит опоры в песке, а плащ путается под ногами, даже когда я хватаю его складки и откидываю в сторону. Пронзительные крики становятся всё громче, пока я следую за ними вдоль Фулкрума, и я начинаю беспокоиться о женщинах, кем бы они ни были. Кто решился выйти так поздно и уйти так далеко от деревни? По крайней мере, здесь на открытом воздухе ещё осталось немного света…

Краем глаза я замечаю тень, которая стремится ко мне, и наклоняюсь, чтобы хищная птица не схватила меня. Вот только это не птица. Я теряю равновесие и падаю лицом в рыхлый грунт, переворачиваюсь в тот самый момент, когда чёрное щупальцеобразное ответвление одного из колец Фулкрума пытается меня схватить и тут же отступает обратно в вихрь.

Что бы это ни было, оно снова бросается на меня, и я отталкиваюсь назад, поднимая облака песка, не зная, как далеко дотягивается полоса.

Судьбы, эта скверна живая и разумная, хищник из чёрной магии, и она выбрасывает больше чёрного снега, хлопья зла падают повсюду.

— Пошла прочь! — кричу я, формируя знак лунного серпа над сердцем.

Я бросаю взгляд на рваную линию деревьев, но затем крики снова проникают в моё сознание. Я устремляюсь вперед, отказываясь уступать собственному страху, и обхожу изгиб Фулкрума…

Сцена, которая открывается передо мной, кажется нелогичной, и её составляющие фиксируются серией фокусных точек — первой из которых является понимание, что это не женщины и не девочки. Это трио мальчиков, примерно двенадцати лет. И они не в опасности.

Они — мучители.

Дракон лежит на песке, его переливающиеся чешуйки поблекли до болезненно белого цвета, одно крыло искривлено под неправильным углом, длинная пасть открыта, серый язык свисает, пока он борется за дыхание.

— Ещё! — кричит один из мальчиков. — Бросай ещё!

Блондин из троицы подходит к мёртвому кангасу, отрывает ветку и начинает танцевать, подпрыгивая на носках своих кожаных ботинок. Его друзья хихикают, когда дракон дергается и его морда подрагивает.

— Давай! Давай…

Мальчик быстро движется, бросаясь к огромной голове зверя. С диким ударом он попадает в глаз. Дракон вздрагивает от боли, издавая стон, и ерзает слабыми лапами на песке…

— Остановитесь! — кричу я. — Сейчас же!

Мальчики поворачиваются ко мне, и мгновенно виноватое удивление на их лицах сменяется презрением ко мне, которому их научили взрослые.

— Она нам не помеха, — говорит блондин. — У неё просто оспа!

Другие двое начинают насмехаться — хорошо знакомая мне реакция:

— Оспа у тебя, оспа-оспа-оспа, уродина с оспой, у тебя…

Я иду к ним, ярость заставляет меня забыть о своём месте в иерархии.

— Если ты ещё раз ударишь этого дракона…

— И что ты мне сделаешь? — насмехается блондин. — Заразишь меня оспой? Мой отец посадит тебя в тюрьму!

Взбудораженный, он кружит вокруг дракона, снова и снова бьёт существо палкой, пока оно больше не вздрагивает и не дергается. Дракон просто лежит там, куда упал с небес, медленно умирая, вокруг кружит муха, которая унижает его последние мгновения.

— Остановись, немедленно…

— Ты не заставишь нас! — говорит один малец, подбирая ветку и присоединяясь к другу.

Они носятся вокруг дракона, хохочут, а великолепное существо закрывает глаза от усталости и смирения…

В ярости я вытягиваю правую ладонь.

— Вы оставите его в покое, или я вас прокляну!

Все мальчики замирают, даже блондин-подстрекатель, который стоит у раненого крыла дракона. И пока они смотрят на меня в полном шоке, я понижаю голос, нечто внутри меня вырывается на свободу и начинает атаку:

— Ты знаешь, кто я, — рычу я. — Ты знаешь, на что я способна. Оставь дракона в покое.

Ветка выпадает из руки блондина…

Из Фулкрума вырывается одна из чёрных лент. Прежде чем я успеваю предупредить мальчика, прежде чем другие ребята это успевают заметить, светловолосый мучитель оказывается в захвате чёрного песка, его выдергивают с земли, как сорняк.

С пронзительным криком ребенок бьётся в плену, его руки и ноги вертятся в воздухе, он издаёт вопли, похожие на те, что привлекли меня к нему и его друзьям, только теперь эти крики оправдывают мои предположения:

Он в смертельной опасности.

Мальчик продолжает умолять о помощи, поднимаясь всё выше и выше, не как миниатюрный человек, пытающийся подражать худшему проявлению мужской агрессии, а как ребёнок своего истинного возраста…

— Ты — демон! — кричит мальчик, оставшийся на границе леса. — Я всем расскажу! Это ты во всём виновата!

Пока он убегает, оставшийся друг пытается помочь и подходит слишком близко. Его хватают в тот момент, когда блондина, как пищу, поглощает чёрный песок, его душераздирающие крики затихают в рёве, когда начинается страдание следующей жертвы.

Рванувшись вперёд, я бегу мимо дракона и прыгаю, чтобы схватить ногу оставшегося мальчика. Вцепившись обеими руками, я держусь изо всех сил и кручусь вокруг, как рыба на крючке, мой плащ развевается, ловя воздух.

— Помогите! — его мучительная мольба — материал для ночных кошмаров. — Помогите! Помогите…

— Фергус, я тебя держу!

У нас с ним есть своя история, даже если из нас двоих я единственная, кто о ней знает. После его рождения он не мог дышать, и я — причина, по которой он дожил до этого момента, чтобы умереть здесь, у Фулкрума.

И он умрёт.

Я теряю силы, и его обувь сдаётся вместе со мной. В тот миг, когда мы расстаёмся, мои глаза устремляются к его, и электрический разряд, пронизывающий моё тело, предшествует боли, которую я никогда не испытывала раньше. Жгучей, разрывающей, проникающей — я корчусь, падая на землю, а мальчика затягивает в чёрную ленту.

Моё приземление оказывается жёстким, дыхание перехватывает, голова откидывается назад так, что в затылке звенит от оглушительного удара. Нет времени на восстановление или попытки убежать. Дальше Зло приходит за мной. Чёрная песочная спираль тянется ко мне, и я пинаю её, пятясь к линии деревьев, капюшон заслоняет мне обзор. Если мне удастся добраться до мёртвых кангасов, я смогу ухватиться за стволы…

Но моя нога попадает в хват, и меня тащит к Фулкруму. Я пытаюсь уцепиться за что угодно, но песок ускользает сквозь мои цепкие пальцы, и снова я оказываюсь в воздухе.

Именно тогда я вижу рогатое лицо в чёрной ленте.

Что-то ужасное смотрит на меня так, как будто знает меня.

Соррееллллллль…

Когда моё имя вырывается наружу, я кричу и понимаю, что не смогу выбраться живой.

Зло заявляет на меня права, словно ждало этого момента.

Вспышка солнца спасает меня.

Когда меня поглощает тьма, плащ закручивается вокруг тела, крепко сжимая хват, а ноги затягивает в Фулкрум, мимо моего лица проносится вспышка золота. Затем раздаётся нечеловеческий визг, такой громкий, что вместо звука я ощущаю его как боль в ушах.

Хватка Фулкрума на мгновение ослабевает.

И снова вспышка золота. Ещё один оглушающий визг.

Я снова падаю.

Я ударяюсь о песчаную землю, на этот раз приземляясь лицом вниз, капюшон накрывает голову. Когда я пытаюсь вдохнуть, рот наполняется песком, и сквозь кашель и хрипы я пытаюсь понять, почему само солнце приняло человеческую форму… и защищает таких, как я.

Затем я поворачиваю голову и вижу… то, что должно быть мифом. Темнокожий рыцарь в золотых доспехах на ослепительно белом скакуне сражается с чёрной тенью своим золотым мечом, лезвие сверкает как огонь, когда он защищает меня. Как воплощение грации и силы на боевом коне, рыцарь размахивает оружием, парирует удары и разит в ответ…

Внезапно скверна отступает в Фулкрум, лента исчезает, странный снег прекращается, визг затихает до такой степени, что его не слышно за обычным гулом магического барьера.

Мой спаситель поворачивает своего скакуна ко мне и одновременно спешивается, его золотая броня усиливает закатный свет, а выразительное лицо подчеркивается ореолом от драгоценных металлов на его теле.

Я почти встречаю его взгляд, но вовремя осознаю ошибку. Его губы шевелятся, но я не слышу ничего, кроме собственного громкого сердцебиения…

Он опускается на колено, и я чувствую его взгляд на капюшоне моего плаща.

— Девица?

Дрожащей рукой я натягиваю капюшон ещё ниже… и песок попадает мне в глаза. Я моргаю и тру глаза, заикаясь:

— Вы… спасли меня.

— Недолго. Я не знаю, что это было. Ты из деревни Гринсвард, дреа?

Маленькая, так он называет меня.

Я могу только кивнуть. Мне кажется, что я проглотила половину Фулкрума, но это лишь часть того, что парализовало меня. Лицо, что я видела в чёрной полосе, имя, произнесенное вслух, те мальчики, теперь мёртвые, этот рыцарь, появившийся вовремя…

— Мы должны вернуть тебя к твоей семье. — Он указывает на почти тёмное небо остриём своего золотого меча. — Здесь ты не в безопасности.

Не дожидаясь ответа, он крепко хватает меня за руку и поднимает на ноги. Я шатаюсь и смотрю на его широкую грудь. Знак Двора Просперитуса не удивляет, как и отражение моего засыпанного песком неопрятного плаща.

— Милорд, — хриплю я, пытаясь сделать реверанс.

— Не беспокойся об этой ерунде.

Он едва ли не несет меня к своему великолепно коню, а лошадь безразлично оборачивается на нас, как будто видела слишком много… и закутанная женщина, пахнущая песком, недостойна её реакции.

Когда меня поднимают и усаживают за седлом, я слышу стон и оборачиваюсь в сторону звука.

Дракон завис на грани смерти, страдает, лежа без всякой надежды на земле. Его огромная грудная клетка поднимается при рваном вдохе, а на выдохе зверь закрывает глаза, сдаваясь…

— Подождите!

Только рыцарь ставит ногу в стремя, чтобы оседлать коня, как я слетаю с него и мчусь к зверю. Я слышу мужской крик, но игнорирую его и останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки от дракона.

Вблизи он кажется ещё больше, и как же красивы его чешуйки — каждая идеально подогнана к следующей по всему телу, перелив всё ещё виден, даже когда зеленый и фиолетовый цвета уже померкли. Все ряды колеблются, когда он неравномерно дышит, и встреча меня, крылатое существо с трудом шевелит своими огромными задними ногами и маленькими передними лапами. Когда его крыло на мгновение поднимается, я представляю дракона в полете, высоко над снежными вершинами его дома, где он ищет лишь уединения и покоя.

Я шепчу хрипло:

— Мне так жаль…

— Что ты делаешь! Отойди от этого существа!

Морда дракона кривится, и он пытается приподнять свою огромную голову, когда золотой рыцарь подскакивает ко мне.

Когда придворный воин хватает меня за руку, я вырываюсь.

— Нет! Я должна помочь ему…

— Ты с ума сошла? Тварь ещё жива…

— В этом и дело! Я могу помочь ему, потому что ещё не поздно.

Золотой рыцарь на мгновение шокирован моим тоном, и прежде чем он успевает оправиться от оскорбления своей чести, я подхожу к голове дракона, к его челюстям, полным острых как бритва зубов, и его ноздрям, из которых вырывается огонь.

Существо делает все возможное, чтобы следить за мной, но очевидно, что оно на последнем издыхании. Становясь на колени, я делаю глубокий вдох… и смотрю прямо в его глаза…

Я всасываю воздух с испугом и успеваю заметить продолговатые зрачки лишь на мгновение, прежде чем меня захлестывает страдание дракона. Боль в моём боку и левой руке невыносима, дыхание становится тяжелым, но есть и другие травмы. И тогда я вижу и чувствую смерть, и это ужасно. Дракон страдает всю ночь напролет, им играют надоедливые хищники, прежде чем его сердце наконец останавливается, когда утренний свет заливает его израненное тело.

Из пасти вырывается рваный стон, словно моя жалость приносит ему хоть какое-то облегчение…

Моё тело дергается назад, и на секунду я думаю, что это спазм от того, что я чувствую. Но затем рыцарь пытается схватить меня за обе руки…

— Отпусти меня!

Когда я вырываюсь из захвата, мой спаситель отступает назад и смотрит вниз. К своему ужасу я вижу свой маленький нож в руке — абсурдное проявление самообороны против его доспехов и значительной силы, но я в отчаянии, а это дает мне преимущество.

— Уходи, — приказываю я ему, перекрикивая гул Фулкрума. — Я для тебя ничто… убирайся!

— У тебя кровь!

Игнорируя мужчину, я снова становлюсь на колени рядом с драконом.

— Я позабочусь о тебе. Доверься мне.

Зверь моргает, двойные веки вертикально сходятся.

Пульсирующую вену, идущую вдоль шеи, трудно найти, настолько медленное сердцебиение, и я не уверена в его анатомии. Но я нахожу её и удерживаю взгляд, наклоняясь вперед.

Я прикасаюсь кончиком ножа к узору чешуи, которая на ощупь гораздо мягче на нижней стороне массивного подбородка.

— Я приду за тобой, — клянусь. — Я не отпущу тебя и не потеряю.

Хотя на самом деле я никогда раньше не пыталась воскресить животное.

Глубоко вдохнув, я сжимаю челюсти…

Сильным толчком я вонзаю нож в его горло, прямо в вену. Дракон едва вздрагивает, и когда пурпурная кровь заливает мою руку, теплая и скользкая, я опускаюсь так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза, почти нос к носу. Голова дракона почти равна размерам моего тела.

Заглядывая в его душу, я вижу, как предвиденное мною будущее меняется. Рассветные лучи вокруг тела в момент смерти заходят за горизонт и сменяются ночным небом, полным звёзд. Они закручиваются в плотный круг, а та странная, новая, ярчайшая звезда остаётся неподвижной. И затем наступает сумерки — последний всплеск персикового, розового и оранжевого заката на западе…

Мы здесь, в этот момент.

Прямо сейчас…

Я делаю ещё один глубокий вдох, и кожу стягивает, как будто мой скелет и мышцы расширяются, внутри меня растёт ожидание, словно перед прыжком.

Нужно правильно выбрать момент. Мгновение до, мгновение после — и запретная энергия, которой я каким-то образом управляю, не сработает.

Вдруг вспыхивает яркий свет, и дракон оказывается окутан зеркальной субстанцией, исходящей от его тела, покрывающим конечности, крылья, шипастую спину и хвост. Это жизненная сила внутри него находит физическое выражение перед тем, как смерть возьмет своё.

Говорят, в Анатосе больше нет магии. Это ложь. Сама жизнь — есть магия.

Сейчас.

Затаив дыхание, я рукой формирую знак лунного серпа и с головой ныряю в поток энергии. Шок всегда в новинку — независимо от того, сколько раз я это делаю; он одновременно ледяной и обжигающий. По причинам, которые мне никогда не удавалось понять, я являюсь магнитом для жизненной силы; она прилипает ко мне, пока я плыву сквозь мерцание, направляясь к сердцу источника.

В центре груди дракона, где находится его сердце, образовалась прореха, и когда я проникаю в утечку своим телом, всё, что вырвалось на свободу, приходит со мной.

Я проникаю в квэйл — священное внутреннее пространство, где обитает душа. Я стою на скользкой, но прочной земле и оглядываюсь, пока переливающийся уровень у моих ног начинает подниматься, всё, что последовало за мной, возвращается на своё место.

Вот он — разрыв. В верхней части квэйла прорыв отражает смертельную рану, и я поднимаю руку. Я не понимаю, как я делаю то, что делаю, откуда исходит этот дар или почему я всегда знала свою роль, но, когда я протягиваю ладонь к рваной дыре, она затягивается так, чтобы осталась лишь небольшая щель для души, возвращающейся домой.

Уровень серебристой субстанции поднимается по моему телу, достигая колен, затем бедер, талии и ещё выше… достигая груди, горла, подбородка. Я всегда чувствую панику, когда мой рот и нос закрыты, хотя я не дышу в этом другом измерении. Я — это моя собственная энергия и ничего более здесь. Я ухожу, когда сосуд заполняется, давление нарастает до тех пор, пока меня не выбрасывает как незваного гостя; мой выход запечатывает дыру за мной.

Возвращение в собственное тело — болезненный процесс, и я слышу, как вырывается вздох, когда я втягиваю воздух, но звук доносится издалека. Я заваливаюсь на бок, осознавая, что приземляюсь на песок, но это ощущение снова оказывается дистиллированным, когда я касаюсь земли.

Ясно одно: величественный дракон приходит в движение. Подпрыгнув на мощных задних лапах, расправляя крылья на полный размах, чудовище извергает поток огня, который я не ощущаю, даже когда пламя мерцает вокруг меня. Его чешуя вновь сверкает изумрудным зеленым цветом и целой гаммой фиолетовых оттенков — от глубокого аметиста до бледной лаванды. А на правом крыле рана, которая вывела его из полета, имеет неровный, но полностью заживший шов.

Зверь не удостаивает меня ни взглядом, ни рычанием, когда взмывает в воздух; мощные порывы ветра от его крыльев обдувают мой онемевший корпус. Вверх, вверх и прочь он уносится из ямы в песке, что была его преждевременной могилой. И когда дракон взмывает всё выше, он закрывает ту яркую, тревожную звезду. Небесное сияние на его чешуе — световое шоу, достойное радуги, и как же я завидую его свободе, пока существо летит к снежному венцу своего дома.

Наблюдая из-под капюшона, мои глаза наполняются слезами от печали, ведь я знаю, что никогда не смогу побывать так далеко от…

Золотой рыцарь наклоняется ко мне, и хотя я стараюсь не встречать его взгляда, я чувствую, что благородное темнокожее лицо искажено благоговением.

— Это ты, — говорит он с почтением. — Тебя… я ищу.

— Джулиан Вайз из Просперитуса, к вашим услугам.

Золотой рыцарь снимает шлем и кланяется с такой галантностью, при виде которой, несомненно, женщины влюбляются в него с первого взгляда. Затем он обращает свой взор к тёмному западному горизонту и протягивает мне руку.

— Нам нужно уходить, не так ли?

Он обеспокоен ночью и Фулкрумом. Я же беспокоюсь о том, почему рыцарь считает, что знает меня и нуждается во мне. Трудно решить, какая из этих опасностей более серьезная, и это ещё мягко сказано.

Я принимаю его помощь и поднимаюсь на ноги, потому что чувствую слабость, но нам нужно разойтись, ему и мне.

— Нет, спасибо. Я сама доберусь…

Он поднимает меня, как будто я ничего не вешу, и снова несёт к своему коню. Ранее молчаливый жеребец, который даже не обратил внимания на воскресшего дракона, вдруг начинает метаться на месте и фыркать.

Его проницательные глаза устремлены куда-то за песчаное кольцо леса, на тени, скрывающиеся среди густых ветвей здоровых деревьев.

Там, где я нашла мёртвую корову.

— Думаю, я приму ваше предложение прокатиться, — бормочу я.

— Ваша честь в безопасности со мной, уверяю вас.

Рыцарь берёт в руки поводья, ставит ногу в стремя и каким-то образом умудряется поднять нас обоих на седло одним плавным движением. Пока я усаживаюсь за ним, как мешок с зерном, конь вскидывается, взбивая копытами воздух.

— Держитесь крепче!

Жеребец устремляется вперед ещё до того, как рыцарь успевает закончить свою фразу, и я хватаюсь за всё, что могу ухватить. Пряча голову за гладкую золотую пластину на его спине, я оглядываюсь через собственное плечо. Фулкрум нависает над нами как зловещая сущность сама по себе, а не как тюрьма для Зла, и я высматриваю чёрные полосы в последнем мерцании света…

Рогатая физиономия снова появляется на поверхности, на этот раз в гигантских пропорциях, черты лица мелькают в песчаных вихрях. Рот открыт, взгляд жадный, и она мчится ко мне с оглушительным боевым криком…

Я кричу, и рыцарь оборачивается.

— Судьбы! — орет он под грохот копыт.

— Он идет за нами! — кричу я.

Это ложь. Что бы это ни было, оно идет за мной и только за мной.

Конь реагирует ускорением, но видно, что он уже чувствует, что происходит. И хотя на расстоянии есть подходящая тропа, рыцарь уводит нас прямо в заросли мёртвых деревьев. Кажется, проходит целая вечность, но затем мы врываемся в границу леса и по нам хлещут ветви. По звону металла я понимаю, что рыцарь принимает на себя всю тяжесть ударов, и я радуюсь его броне.

Тормозить нельзя.

Всё ещё мчась на головокружительной скорости, мы выходим на узкую, извивающуюся звериную тропу и углубляемся в тёмный лес. Конь то и дело прыгает влево и вправо, дергает головой, смещает вес. Мы с рыцарем делаем то же самое, пока я изо всех сил держусь за тело перед собой, продолжая бросать взгляды назад, ожидая преследования того, что было заперто в Фулкруме.

И сейчас пытается выбраться.

Страх давит на меня, и я прячусь под своим плащом, зажмуриваясь и понимая, что ничего не могу сделать, чтобы помочь в этом безумном бегстве, кроме как не упасть. Я не могу двигаться быстрее коня, и у меня нет навыков боя, как у рыцаря, так что я в полном распоряжении судьбы, которая ждет нас в этой чаще.

Слава Судьбам, броня рыцаря сделана из прочного золота, иначе я бы раздавила её как бумагу.

Побег кажется вечностью, и всё моё тело, особенно стиснутые зубы, гудят от усилий коня, вокруг лишь деревья, деревья и снова деревья, я начинаю верить, что рыцарь заблудился, и мы кружим на одном месте…

Мы вырываемся из древесной неразберихи, словно нас выбросили оттуда.

Порция свежего холодного воздуха оживляет меня, и конь явно чувствует то же самое. Наша скорость возрастает ещё больше, когда жеребец вытягивает шею и парит над землёй как птица, больше нет резких толчков — теперь только молниеносный и плавный полёт над длинной травой к стене моей деревни.

В жизни я не мчалась так быстро, в отличие от рыцаря. Он — единое целое с конём, устойчивый и уверенный в седле, как статуя, мой якорь посреди бури.

Когда мы резко останавливаемся в тени сарая, конь издаёт сердитый боевой крик и снова встаёт на дыбы, раздосадованный преграде его галопу. Я едва не падаю с его крупа, успевая ухватиться за руку рыцаря.

Когда мы останавливаемся с толчком, я забываю о боли в костях и жжении в зубах. В ледяном лунном свете мост через ров Гринсварда поднят, и мутное кольцо воды бурлит от баласов, барахтающихся в восторге, как будто они уже успели перекусить.

Но это ничто по сравнению с волнением внутри моей деревни.

Оранжевое свечение поднимается из-за стены, клубы дыма бьют в ночное небо и бросаются на робкие звёзды, выходящие из своего дневного укрытия. Хор криков доносится от рыночной площади, и он такой громкий, что мы можем услышать гнев даже здесь. Снаружи.

Словно вся эта ярость — причина костра.

— Они думают, что я убила мальчиков, — говорю я, поправляя капюшон на макушке.

Слышится металлический звук, когда рыцарь оборачивается ко мне.

— Ты боролась за их жизни…

— Никто мне не поверит.

Он говорит с высокомерием:

— Мое слово — закон. Я расскажу им, что произошло.

Должно быть, приятно обладать такой властью, но я боюсь, что рыцарь недооценивает проблему.

Прячься. Ты должна спрятаться…

У меня гудит голова, и я качаю ею, спрыгивая с седла. Когда я приземляюсь, ноги подкашиваются, и рыцарь ловит меня ловкой рукой.

Я отступаю от его помощи.

— Я не та, кого ты ищешь, и не пойду с тобой дальше…

— Собираешься войти туда и столкнуться с толпой в одиночестве? — Он кивает на стену. — Я слышал, что мальчик кричал тебе, когда убегал. Поехали со мной сейчас. Я знаю, где неподалеку есть королевская охотничья хижина. Мы можем остаться там до рассвета…

— Нет!

Рыцарь снимает свой золотой шлем и кладет его на грудной доспех.

— Моя честь не позволит мне просто оставить тебя здесь.

— Твоя честь — меньшее из моих проблем.

Он спешивается и берёт меня за руку. Мгновение я смотрю на наши ладони, его насыщенного цвета коричневая кожа на фоне моей веснушчатой. Мы из двух разных миров, и его мир настолько выше моего, что мы могли бы относится к разным видам.

— Ты должна позволить мне помочь тебе.

Из-под капюшона мои глаза снова обращаются к устрашающему свету и яростному, клубящемуся дыму. Стена, которую я раньше оценивала и находила недостаточно прочной, теперь кажется более крепче горы, и, Судьбы… что меня там ждет.

У меня нет выбора. Я должна уйти.

Паника проникает в меня, вымывая всю кровь из вен, и, отпустив его руку, я заставляю себя мыслить логически. Сначала я хочу запастись провизией для Мар, и мне нужно что-то и для себя. Но когда шум бунта за стеной становится ещё громче, я не знаю, как мне пробраться через толпу. И тогда я смотрю на лес, пытаюсь представить, что ждет меня там, и думаю только о растерзанной корове…

Я чувствую запах крови и слышу ленивое жужжание мух, как будто труп прямо передо мной.

Я не смогу выжить одна.

Закрыв глаза, спустя несколько ударов сердца я с поражением произношу:

— Я всё ещё не та, кого ты ищешь. Неважно, что ты видел с тем драконом.

— Тогда я все равно помогу тебе. Джентльмен никогда не оставит даму без защиты и не ожидает ничего взамен за свою службу её добродетели.

Это… сказано официантке в оспенном плаще.

Смахнув слезы, я с трудом выдавливаю:

— У меня есть кто-то, о ком я должна позаботиться в первую очередь, но мы не сможем попасть внутрь с поднятым мостом. И, Судьбы, этот бунт…

— Это вовсе не проблема.

Спокойный ответ заставляет меня задуматься, не сошел ли рыцарь с ума, но, не имея выбора и думая о Мар, я снова оказываюсь на боевом коне, крепко держась за доспехи рыцаря.

— Спрячься за мной, как будто ты — седельная сумка, — приказывает рыцарь, когда мы трогаемся.

— С удовольствием, — пробормотала я.

Проехав короткое расстояние, он издает свист, громкий как свиное хрюканье. Подсматривая из-за его локтя, я вижу, как двое мужчин смотрят на нас из охранной башни справа. Это те самые фермеры, которые отвели мистера Кэвениша домой прошлой ночью.

— Эй, — один из них кричит. — Кто ты такой…

— Опустите доски, — командует рыцарь.

Они переглядываются, как будто не верят своим ушам.

— Не опустим, — отвечает один. — Убирайтесь.

— Вы откроете свои ворота и опустите доски прямо сейчас…

— Убирайтесь! — кричит другой охранник, указывая мушкетом из арки. — Доспехи скрывают твое тело, но голова на виду, и я никогда не промахиваюсь…

— Если вы не опустите мост в эту самую минуту, я вернусь с армией и снесу вашу деревенскую кучу палок и камней до основания. И позвольте мне также указать, что я являюсь придворным Просперитуса, так что не рекомендую вам нажимать на спусковой крючок в моем присутствии… если только вы не хотите оказаться на виселице ещё до восхода солнца.

Рёв толпы гремит в ночи, и я клянусь, что чувствую тепло этого огня.

— Я. Жду, — гремит резкий голос рыцаря.

Мгновение спустя фермеры исчезают, и огромный мост начинает опускаться, тяжелые цепи с грохотом перебирают механизмы. Доски не успели полностью опуститься, когда рыцарь подгоняет своего коня вперед, боевой жеребец взмывает вверх и мчится по спуску в короткий туннель между башнями.

Когда мы выходим на главную улицу, и рыцарь натягивает поводья, стражники уже снова поднимают мост.

На этот раз не «Перчатка» является источником буйного шума. Свет фонарей просачивается сквозь туманные окна, но ни одна тень не проходит перед пузырчатым стеклом на обоих этажах. Таверна пустует, потому что люди собирают вилы, чтобы отправиться по мою душу…

Прячься.

— Дальше, — говорю я поверх нетерпеливого топота лошади. — По этой улочке к площади. Мне нужно увидеть толпу своими глазами.

Прежде чем я переверну всё с ног на голову и оставлю Мар умирать в одиночестве, голоде и муках, мне стоит убедиться, что именно меня четвертуют мои односельчане. Может, они планируют оборону от демонов? Вероятно, это ложный оптимизм говорит во мне, но когда рыцарь мчится вперед, я принимаю это как согласие с моей точкой зрения.

Приклеившись к его доспехам, я съеживаюсь, стараясь стать как можно меньше. Дома проносятся мимо, а резкий стук железных копыт боевого коня отдается эхом, как предостережение о том, что назревает что-то ужасное. Когда мы подходим к краю толпы, рыцарь снова натягивает поводья, и жеребец переходит на легкий шаг.

Никто на нас не обращает внимания. Все взгляды сосредоточены на платформе в центре площади. Сбежавший мальчик стоит на ней вместе с отцом, дядей и дедом, яркий свет костра бросает блики на их без того возбуждённые тела и лица. Слёзы катятся по лицу ребенка, но под театральным всхлипыванием у него играет легкая улыбка, словно он в восторге от драмы и не способен осознать утрату своих друзей и ярость взрослых, которую он разжигает.

— …использует незаконную магию. Её нужно убить! — кричит отец, крепко сложенный работяга, поднимая мальчика на руки. — Вы его слышали!

Он трясет сына, как заводную музыкальную шкатулку, а затем голос мальчика успокаивает гул толпы.

— Девочка с оспой сказала, что она нас прокляла, всех нас! — говорит мальчик, явно повторяя то, что уже произносил, всё быстрее и быстрее, слова сливаются в один поток, юношеское волнение смешивается с первым вкусом власти. — Она убила Таддеуса и Фергуса! Она собиралась убить меня своей магией, но чёрная лента Фулкрума спасла меня!

— Фулкрум ослаблен из-за неё! — подхватывает отец. — Мы ошиблись, используя тёмную магию, которую она навязала нам — она причина, по которой демоны вырвались на свободу, из-за неё мы в опасности! Кто здесь встанет рядом с моей семьей, чтобы пролить её кровь и спасти нас всех!

Толпа ревёт и топает так громко, что дрожит земля, а жеребец вздымается и бьёт копытами по задымлённому воздуху.

Увидев необходимое, я решаюсь оторваться от рыцаря. Под беснование толпы я тихо спрыгиваю с седла. Как только я исчезаю в тенях, рыцарь оборачивается и ищет меня взглядом, пытаясь удержать своего коня.

Я использовала его только для того, чтобы попасть за стену.

Правда в том, что Джулиану лучше без меня, даже несмотря на его угрозы привести сюда армию. Сейчас у него никого нет, и если эта толпа возьмёт рыцаря в кольцо? Но главное — я не могу стать решением той проблемы, которая привела его сюда в поисках меня, особенно после сегодняшнего вечера. Мар была права. Представители двора должны были однажды прийти в нашу деревню, ведомые слухами о моих деяниях.

И рано или поздно он настоит на своём. Тот, кто привык отдавать приказы, рано или поздно должен будет позаботиться о своих собственных нуждах.

Подхватив свой плащ, я мчусь по проулку, что тянется за пустыми домами. У меня кружится голова, и я дышу так тяжело, что легкие работают в ритме моих ног, а в голове звучит один единственный настойчивый голос:

Прячься. Прячься. Прячься …

Этот ритм неумолим. Как только я проверю Мар, я украду немного припасов из этих опустевших домов, отдам ей большую часть, а сама найду место, где переночевать. После рассвета? Может, мне удастся спрятаться в телеге с сеном или что-то в этом роде…

Вдруг на главной улице раздаётся суматоха. Крики. Топот. И шум приближается ко мне, а не уходит в сторону толпы.

Я ныряю в проход между двумя домами, прячусь и стараюсь не издавать лишних звуков, пытаясь перевести дыхание и выглядывая на проезжую часть. Четверо мужчин мчатся по улице, а ножи в их руках сверкают, словно молнии, когда они проходят мимо висячих фонарей. Я знаю, куда они направляются. Они бегут к «Перчатке», чтобы попытаться найти меня и привести к толпе… а их лезвия уже в крови, значит, они принесли клятву крови, что выполнят своё задание.

Без сомнения, на той платформе под восторженные возгласы.

Я прижимаюсь спиной к ближайшему дому и накрываю рот рукой, чтобы сдержать свой страх и не закричать.

После того как они проходят мимо, я снова выглядываю.

И именно тогда я вижу его.

Наёмник медленно идёт по центру улицы, направляясь к рыночной площади и всей этой суматохе. Когда несколько отстающих выходят из своих домов, они обходят его стороной, а он не обращает на них внимания…

Он останавливается. Ведёт носом.

И затем поворачивается к моему укрытию в проходе.

Кто-то спешит мимо него, и когда переулок опустевает, наёмник направляется ко мне. Его массивное тело и груда оружия представляют собой угрозу, от которой я не смогу убежать, если не рвану с места сейчас же… о, и сколько денег он может заработать на моём похищении, требуя от деревни выкуп за источник их мучений.

Но я застываю. Мои ноги словно из желе, сердце бьётся не в ритме, а мерцает, а воздуха в Анатосе не хватает, чтобы разорвать удушье в моих лёгких. Я — олень, которого выслеживают, и я не могу рвануть прочь.

И вот он стоит прямо передо мной.

Я стараюсь смотреть только на его челюсть, на его мускулистую, резкую челюсть в обрамлении чёрных кос и волн. В отличие от доспехов золотого рыцаря, броня и оружие этого воина — из тьмы, и выглядят ещё более смертоносными.

— Тебе не интересно, в чём дело? — говорит он лениво.

Это не вопрос. И теперь я сужаю глаза на его подбородке.

— Ты уже знаешь. Ты слышал об этом в таверне.

— Значит, это правда. — Тон наёмника скучен. — Ты прокляла тех мальчиков и убила двоих.

— Ни в коем случае. Но от обвинений кровожадной толпы нет защиты.

Шаги приближаются с переулка, и наёмник резко закрывает меня своим телом, прижимая к дощатой стене. Когда я оказываюсь лицом к лицу с лезвием его огромного меча, он уверенной рукой достает сверток венселя из своего жилета. Когда он зажигает его, в холодном воздухе приятным запахом расцветает дым, но именно мужской запах отпечатывается в моей памяти.

Хотя наёмник может быть безнравственным, всё равно этот мужчина очень приятно пахнет. Чистый мужской аромат и кожа. И этот кедр.

Я вспоминаю, что он сказал о моём собственном запахе.

— Тебе нужно покинуть это место, — говорит он тихо на следующем выдохе.

Прежде чем я осознаю, что делаю, вырывается:

— Сколько?

Он оглядывается через плечо, и я веду взглядом по кончику его косы, которая свисает в мою сторону. На кожаном шнурке висят чёрные бусины, одна на другой. Мне интересно, кто их туда вплёл, ведь они кажутся слишком легкомысленными для того, чтобы он тратил время на такую безделицу.

— Ты не сможешь со мной расплатиться.

— Я не могу идти одна. — Слезы наполняют мои глаза, когда реальность обрушивается на меня, как валуны с нашей рушащейся стены. — И я не могу остаться здесь.

А золотой рыцарь хочет использовать ту самую магию, которая втянула меня в беду.

— Мне нужно… нанять тебя.

— Куда ты, собственно, направляешься? — Когда я не отвечаю, наёмник выдыхает струю синего дыма и поворачивается ко мне лицом. — Моя цена зависит от задания. Куда ты идёшь?

— В Пустоши, — бормочу я. — Я хочу добраться до Аванпоста в Пустошах.

Когда мужчина смеётся, я сердито смотрю на его левое ухо и замечаю краем глаза, как бровь над его мутным глазом поднимается.

— Почему не в Просперитус? Ближе. Безопаснее.

Нет, моя репутация не только идет впереди меня, но и приведёт к ещё большему бедствию.

— Пустоши. Аванпост.

— Территория уголовников.

— Как ты думаешь, кем я стану, если выберусь отсюда живой? — Пока наёмник смотрит на меня, я переминаюсь с ноги на ногу. — Назови свою цену.

Он делает затяжку венселя и выпускает ещё одно облако дыма, который светится синим даже в темноте.

— Тысяча эмрас.

Мой дыхание застывает в горле.

— Э-это целое состояние.

— Ты представляешь, что простирается между твоей деревней и Пустошами? — Улыбка холодная. — Леса, полные диких зверей, Озеро Потерянных Душ, территория грилонов. И ходят слухи о демонах. Это не прогулка по летней полянке.

— За свою жизнь я не увижу даже сотни эмрас.

— Хм. Жаль. — Наступает пауза, пока он курит. Затем мужчина протягивает: — Но похоже, что сегодня тебе везёт.

— Я бы не назвала свои нынешние обстоятельства удачными.

— Я как раз собираюсь в Пустоши. — Мой краткий всплеск облегчения быстро гаснет. — Тем не менее, я не работаю бесплатно ни при каких обстоятельствах. У меня есть кодекс, знаешь ли.

— Кодекс, который явно основан не на чести.

— Честь ничего не стоит в Анатосе. Сейчас ты начинаешь это осознавать.

Я поняла это в тот первый раз, когда от меня отвернулся человек, которому я помогла.

— И что ты хочешь, кроме абсурдной суммы денег?

— Что ещё ты можешь предложить? — Его внимание опускается к краю моего плаща. Затем возвращается к моему капюшону, медленно, как будто он представляет меня обнажённой. — Интересно, чем ещё ты можешь меня заинтересовать.

Тело наполняется жаром, до такой степени, что мне кажется, будто земля под ногами уступила место горячему источнику…

Вдалеке начинает звучать хор толпы.

— Твоё время истекает. — Наёмник кивает в сторону переулка. — Что будешь делать? Уходишь с моей помощью или остаешься здесь, чтобы сгореть на костре?

Слёзы наворачиваются на глаза, и я дрожу, но не от страха перед ним или ситуацией, в которой оказалась. Хотя оба этих чувства вполне оправданы. Нет, моя реакция вызвана тем, что я — девственница, и я смирилась с тем, что умру ею, потому что так складывается жизнь. Я просто никогда не думала, что у меня будет шанс почувствовать прикосновение мужчины, его губы… его тело… рядом с моим, потому что он хочет меня, а я хочу его.

Таинство, о котором я не просто услышу от кого-то, но которое познаю своим телом.

— Я буду нежным с тобой, — говорит он низким, резонирующим голосом. — Я не принесу в постель то, чем зарабатываю на жизнь, не с тобой.

— Почему? — шепчу я.

— Я сражаюсь только с теми, кто противостоит мне. — Его изуродованная боевая рука тянется вперёд и проводит по капюшону, как будто это мои волосы. — И ты не сможешь мне навредить.

Толпа вновь ревёт, и я вспоминаю о том, что происходит за пределами этого напряжённого момента уединения, которое мы создали в переулке. Однако торг, который мы ведём за моё тело, кажется гораздо более опасным.

— Я достану тебе деньги, — хрипло произношу и отворачиваюсь, не столько от наёмника, сколько от самой себя. — Следуй за мной…

Когда я пытаюсь продолжить свой путь по переулку, он хватает меня за руку и притягивает обратно. Его ладонь теплая и мозолистая, и кажется, что он касается меня сразу по всему телу, одним прикосновением.

Мой рот приоткрывается, и я смотрю на его губы.

— Что?

— Ты должна стать моей, — говорит он с настойчивостью.

— Ты, верно, сумасшедший.

— Я вполне в своем уме.

Я поднимаю край своего плаща.

— Ты уверен, что понимаешь, что это такое?

— Будь уверена, я планирую затащить в постель не твои шерстяные тряпки.

Он подступает ко мне, его тело излучает сексуальную энергию, которую невозможно отрицать, игнорировать или приуменьшить. Это то, что скрыто под поверхностью, то, на что откликнулась каждая женщина с той секунды, как он вошел в таверну.

— Меня интересует совсем другая глубина, — шепчет он, наклоняя голову так, что его губы оказываются у моего уха, разделенные лишь капюшоном моей мантии. — Тёплое и влажное место, оказывающее мужчине радушный прием. Где я смогу оставить часть себя внутри тебя.

Я думаю о том удовольствии, которое он, несомненно, подарил многим женщинам, и вырываю руку из его захвата. Но не могу оторвать взгляд от его губ.

Я чувствую, как его глаза сужаются.

— Почему ты так легко продаешь другим то, что не готова отдать мне в обмен на работу, в которой я очень хорош? Особенно когда твоя жизнь находится в такой опасности. Я начинаю думать, что причина во мне.

Есть и другие способы причинить женщине боль, думаю я про себя. И то, что для него является сделкой, для меня будет частью меня самой.

Но действительно ли я хочу умереть нетронутой?

Когда я делаю глубокий вдох, я осознаю, что сейчас происходят двойственные переговоры, и наёмник понимает лишь поверхностную часть. Он думает, что условия касаются секса, в то время как я торгую частью своей души.

— Ладно, — говорю я хрипло. — Если ты отвезешь меня в Пустоши, я… дам тебе то, что ты хочешь. Но только тогда, когда решу сама.

Его удовлетворенный смех, идущий из глубин груди, звучит очень мужественно.

— Конечно. Я наёмник, а не дикарь, знаешь ли.

— Есть разница?

— Я могу это доказать прямо сейчас, если хочешь. Но уединение никогда не будет лишним.

Моё сердце колотится, и я понимаю, что мне нужно сосредоточиться.

— Поживём — увидим…

Когда я собираюсь уйти, он снова хватает меня за руку.

— Нам нужно закрепить сделку. Официально.

Однако вместо того, чтобы пожать мне руку, он переворачивает мою ладонь и наклоняется ближе, игнорируя опасность, в которой мы находимся. Я стою как вкопанная, когда он массирует внутреннюю сторону моего запястья своим большим пальцем… а затем прижимается губами к линии жизни.

Мне приходится закрыть глаза, когда он выпрямляется. Впервые в жизни я не могу встретить взгляд мужчины не потому, что не хочу знать обстоятельства его смерти: если бы я посмотрела в глаза этому наёмнику сейчас, я бы сгорела дотла.

— Пойдем, — говорю я хрипло. — Я веду.

Я перехожу на бег, двигаясь дальше по переулку. Наёмник держится прямо за мной, настолько бесшумно, что я не слышу его за спиной, даже учитывая его оружие. Когда мы добираемся до пересечения с другим переулком, я останавливаюсь и проверяю, нет ли отстающих.

— Направо, — говорю я тихо. — Мы идем направо…

— Я думал, мы уходим из деревни. — Он указывает за мое плечо. — Ворота там, и сейчас подходящее время для того, чтобы разобраться с двумя стражами. Они отвлечены шумом.

Я хмурюсь и смотрю через плечо на его жесткую челюсть.

— Ты не можешь их убить. Они — простые фермеры.

— О, уверяю тебя, я вполне могу…

— Нет! — я хватаю его за руку, но тут же отпускаю её. — Ты их не тронешь. Я тебя наняла, и я здесь главная.

На фоне далёких криков наёмник наклоняется так, что наши головы оказываются на одном уровне, и мне приходится смотреть на его ботинки, чтобы он не увидел, что у меня под капюшоном.

— Они убьют тебя. Каждый из них, включая тех двоих, что стоят между тобой и выходом из деревни. Ты сколько угодно можешь считать себя главной, но некоторые решения принимать только мне.

Внезапно я злюсь на него, и не только потому, что он говорит правду, с которой моя совесть не может смириться. Я злюсь, потому что не могу сердиться на Фулкрум. Или на тех жестоких, ныне мёртвых мальчиков. На те семьи, которые страдают и боятся, но при этом готовы осудить меня на жестокую публичную казнь, хотя я спасла их детей и облегчала их страдания… и не имела никакого отношения к тому, что произошло на песке.

И, судьбы, я только что стала шлюшкой этого наёмника.

Я поднимаю подбородок.

— Мы идём направо.

Снова раздаётся хохот, и наёмник наклоняет голову, как будто уступает мне.

— Веди. На данный момент.

Я более чем рада снова перейти на бег. Это лучшее отвлечение из всех возможных.

Заброшенная лавка сапожника находится за следующим поворотом, и прежде чем мы сделаем этот поворот, мне приходится заставить себя остановиться и убедиться, что впереди никого нет. В нашей паузе я тяжело дышу. Наёмник выглядит так, словно только вышел на прогулку.

Мне хочется пнуть его по голени.

— Оставайся здесь, — говорю я ему.

— Почему?

— Потому что я так сказала. — Выходя на дорожку, я с гневом смотрю на него из-под капюшона. — Я сейчас вернусь.

Слёзы собираются у меня на глазах, пока я осторожно подхожу к двери Мар. Не знаю, как попрощаться с ней…

Дверь приоткрыта.

Я оглядываюсь. Толкаю скрипучую панель чуть шире.

— Мар?

В воздухе витает запах, который я ощущаю, но мой разум отказывается его признать.

— Мар.

Обычно я никогда не жду ответа от неё, когда прихожу сюда с травами. Но сейчас я жду, даже несмотря на то, что за мной охотятся. Стою на пороге, моё сердце гремит… и я знаю, что произошло, даже прежде чем вижу это своими глазами…

Наёмник сдвигает меня в сторону и входит первым.

Его чёрные ботинки оставляют следы на крови, когда он заходит внутрь.

Крик вырывается из моего горла, и я отталкиваю мужчину в сторону. Кровавый след ведёт к кровати, где моя добрая подруга лежит на своей лежанке, на тех одеялах, что я принесла ей. Её грудь вскрыта, и полость между рёбрами пуста. Я застываю, вдыхая запах горелого мяса, который заполняет мои ноздри.

Они вырвали её сердце и лёгкие и бросили их в маленький очаг, который пылает дровами, что я собирала для Мар.

И это ещё не самое страшное.

Из её глазниц торчат два кинжала, один изо рта, а четвёртый воткнули в нижнюю часть живота. Рукоятки под углом, потому что ритуальное убийство было совершено в спешке.

Её рука всё ещё крепко держится за край подстилки.

Она была жива, когда они начали, когда вырвали у неё сначала глаза.

Я падаю на колени и всхлипываю.

— Мар…

На единственной ровной стене в заброшенной лавке её кровью неуклюже нарисован лунный серп, изображение неаккуратное и всё ещё влажное… свежее.

Те четверо мужчин, которых я видела с окровавленными ножами. Это была не смертная клятва, скрепленная порезами на ладонях. Они пришли сюда, думая, что Мар прячет меня.

Моя дорогая подруга мертва из-за меня, и невыносимо осознавать, что её рука всё ещё тёплая, когда я беру её ладонь в свою.

— Мне так жаль…

Жестяная чашка с травами, которые я подала ей сегодня утром, раздавлена на полу, какой-то тяжёлый сапог прижал тонкий металл к половицам. Они думают, что я занималась чёрной магией над ней. Они зарезали её, чтобы прогнать зло, а также потому, что полны жажды крови и не смогли найти меня. Пока не смогли.

— Это не должно было… закончиться так.

Она была такой хрупкой, что не представляла никому угрозы. Она должна была уйти мирно, угасая от старости. Но не так, не таким жестоким образом, как животное, принесённое в жертву суевериям деревенских жителей, которые ничего не знают об истинной магии.

И если бы я ушла сегодня утром, как она велела мне, всего этого можно было бы избежать.

На моём плече неожиданно оказывается нежная рука.

— Ты не в безопасности здесь.

Я вытираю лицо под капюшоном и понимаю, что ритуал очищения завершён только наполовину. Чтобы закончить дело, им нужно отрезать её руки и ноги, положить её торс лицом вниз с конечностями, направленными к сторонам света, и поджечь останки.

Они вернутся, когда не найдут меня в «Перчатке».

— Но я не могу оставить её здесь в таком…

— У тебя нет выбора.

Снаружи мимо пробегают деревенские жители с факелами, их свет мерцает в мутных окнах.

— Она мертва, — говорит наёмник с большей настойчивостью. — Ты ничего не можешь для неё сделать сейчас. Но ты можешь спасти себя.

— Это моя вина…

— Это твои кинжалы? — Он указывает пальцем на тело. — Нет? Тогда ты не виновата. Идём.

Мужчина поднимает меня на ноги и практически тащит к двери. Уже на пороге я вырываюсь из его хватки и мчусь обратно к полкам. Я нащупываю шов, отпираю засов и протягиваю руку в скрытый отсек. Доставая бархатный мешочек, я прячу тяжесть королевских монет в карман своего плаща и бросаю последний взгляд на кровать.

— Я не могу её оставить.

Я произношу это, возвращаясь к наёмнику, и понимаю, что мы снова на улице, только когда холод пробирается через мои тапочки и голые руки. Мужчина ведёт меня обратно в переулок, и пока мы движемся в тени, он говорит со мной. Я не слышу его слов и вынуждена остановиться.

Скручиваясь, я задыхаюсь, пока меня рвёт, но в желудке нет еды. В следующий момент я понимаю, что спорю с наёмником, хотя не знаю, о чём мы вообще говорим.

— …в «Перчатке». Я должна, — слышу, как говорю я.

— Ты намерена всё усложнить, не так ли?

Тем не менее он ведет меня вперед в сторону таверны. Мы проходим довольно далеко, используя пересекающиеся боковые улочки, чтобы оставаться вне поля зрения, прежде чем я замечаю, что у него в руках по кинжалу. Как только я мельком вижу ещё пару мужчин, которые идут по главной улице с факелами, их мясистые лица, красные и искаженные яростью, мне не хочется находиться в этом жестоком мире наёмника…

Я снова останавливаюсь, но мужчина не замечает. Он продолжает идти.

Прислонившись спиной к стене одного из домов, я опускаю голову и борюсь за дыхание, вспоминая всех детей, которых я спасла, эти маленькие серые тела, которые я вернула к жизни с помощью того, что никогда не понимала. Затем я думаю о том, что с ней сделали.

Что если они решат убить всех, кому я помогла?

Наёмник снова оказывается передо мной, его тяжелые ботинки стучат как два камня по брусчатке.

— Что ты делаешь…

— Я должна сдаться. — Я вздрагиваю, волны страха накрывают меня. — Если они не убьют меня и не очистят деревню, они отправятся за детьми, которым я помогала при рождении…

— Ты с ума сошла? — резко отвечает он.

Я представляю всех детей, которых вернула к жизни, в том возрасте, в котором они сейчас, и вижу их такими же, как Мар: их глаза, рты и внутренности проткнуты ножами, сердца и легкие вырезаны и сожжены, их тела выставлены на рыночной площади для очередного костра. Дым, который поднимется от изуродованных тел, должен стать знаком того, что очищение прошло успешно, и чёрная магия ушла.

— Ты не понимаешь, что я сделала, — говорю я. — Все эти семьи… они убьют детей, если…

— Ты действительно думаешь, что это связано с тобой? — его голос резок. — Толпе нужен козел отпущения для их страхов. Я не знаю, что ты сделала с их детьми, но они не тронут своих. Они охотятся на тебя, потому что ты не важна, и то же самое касается твоей подруги. Вы обе — ничто, так что вы — легкая жертва.

Я выдыхаю, как будто он ударил меня в живот.

Наёмник хватает меня за руку и тянет вперед, но я вырываюсь.

— Отпусти меня, мне нужно на площадь…

— Ты переживёшь это, хочешь ты этого или нет…

— Какое тебе дело!

Наёмник разворачивается и почти засовывает своё лицо под мой капюшон.

— Однажды я совершил благородный поступок, и он обернулся проклятием, которое я сам на себя навлек. Оно разрушило мою жизнь. Ты явно не понимаешь, как устроен этот мир, так что я не позволю тебе повторить ту же ошибку. Никогда не жертвуй собой ради другого. Выживание — всё, что имеет значение, и ты поблагодаришь меня за это утром. Когда ты всё ещё будешь жива.

Сдерживая всхлип, я зажмуриваюсь, как будто могу заставить всё это исчезнуть.

— Я не хочу жить в этом мире.

— Я тоже.

Пока наёмник тащит меня за собой, я слишком рассеяна и безразлична, чтобы продолжать спорить. Но когда мы подходим к переднему углу «Перчатки» и останавливаемся, я заставляю себя сосредоточиться.

— Ты остаешься здесь, — говорит он. — Что тебе нужно и где это лежит?

Поворачиваясь, я встаю на цыпочки и заглядываю в одно из непрозрачных окон. Я мало что вижу, но ничего не движется, нет ни голосов, ни звуков внутри. Всё, о чем я могу думать — это те четверо мужчин с ножами, шагающих по главной улице. Убили ли они всех? Саллае Мэй и других женщин? Мистера Льюиса?

Наёмник топает ногой.

— Мы не можем терять больше времени. Нам нужно найти укрытие, прежде чем толпа разбредётся…

Не раздумывая, я отрываюсь от него и бегу вдоль фасада дома, остановившись у приоткрытой двери.

— Дражайшая луна на небесах, — шепчу я, пока наёмник ругается рядом.

Таверна разграблена: столы перевернуты, стулья разбросаны, кружки валяются на полу, повсюду лужи эля. В своём обычном месте мистер Льюис сидит на единственном стоящем предмете, как будто он наблюдал за вандалами с этого насеста.

Перед ним мерцает фонарь, свет играет на его удручённом пухлом лице.

Когда мистер Льюис смотрит на нас, он не проявляет ни малейшего удивления.

— Садись, — говорит он мрачно. — Чтобы я наконец смог рассказать тебе о твоей матери.

Я словно в бреду подхожу к мистеру Льюису и опускаюсь на скамью напротив него. Рядом с фонарем лежит покрытая пылью сумка, стоит довольно крупная коробка, а также нетронутая пивная кружка с элем. Лицо моего работодателя, вспотевшее и красное, становится задумчивым, и он смотрит куда-то мимо, кажется, не замечая ни меня, ни наёмника.

— Что насчет моей матери? — выдыхаю я, когда он молчит.

— Я не поверил ему. — Мистер Льюис качает лысой головой и вытирает лицо мясистой ладонью. — Когда мне сказали… я не поверил ни единому слову. Но вот мы здесь, и всё именно так, как сказал мне мой отец. Ночь, когда деревенские жители собираются на площади и поднимают факелы, преследуя ту, что спасает.

Он вдруг смотрит на наёмника, который остался у двери.

— Даже ты есть в пророчестве. Мне следовало бы связать всё воедино, когда ты вошел сюда прошлой ночью, но нельзя быть готовым, когда судьба разворачивается на твоих глазах.

— Что насчет моей матери…

Игнорируя меня, мистер Льюис прогоняет наёмника.

— Ты должен оставить нас на минуту… без споров, подожди снаружи. Мы с ней закончим здесь быстро, и я позову тебя. И нет, они не вернутся сюда. Они уже искали её дважды. Выйди.

Наступает пауза, и я готовлюсь к конфликту. Вместо этого мой спутник просто поворачивается и уходит.

Он спорит только со мной, думаю я с горечью.

Когда мы остаёмся одни, мой работодатель качает головой.

— Теперь я понимаю, почему ты носишь оспенный плащ, — говорит он тихим голосом. — Но, как и во многое другое, я не верил…

— Мистер Льюис, я ничего не понимаю…

— Каждого первенца в моем роду призывают к постели умирающего отца и вручают ему это. — Он кладет ладони на сумку и коробку. — Нам рассказывают об Обещанной, что будет жить под этой крышей, о той, кого мы должны укрыть под лестницей… дочери Спасительницы, создательницы Фулкрума, одолевшей Тёмного Короля.

Когда я задыхаюсь, он толкает мне вещи.

— Это твоё. Первое — компас, который будет вести тебя в твоем пути, второе — суть всего этого. Ты должна уйти этой ночью с рыцарем мечей и отыскать Королеву-воина, которая никого не видит, и отдать её положенное. Лишь тогда она объединит Королевства Севера, Юга, Востока и Запада и защитит Анатос так, чтобы Тёмный Король никогда больше не восстал.

Его слова звучат как будто издалека и кажутся бессмыслицей. Я — простая официантка, которая увлекается травами и боится собственной тени…

— У меня нет матери, — слышу я, как говорю. — Я осталась сиротой на родильном ложе и была брошена на деревенской площади…

— Твоя мать, Спасительница, доверила тебя моему роду. После того как она собрала последний квант магии, что остался на континенте, прежде чем заманить Тёмного Короля в раскол и создать Фулкрум… она передала тебя нам. — Он не смотрит на меня и кажется, будто читает заученную речь. — Это твоя обязанность перед Анатосом. Ты должна завершить то, что начала твоя мать.

— Нет. — Я толкаю сумку и коробку обратно к Мистеру Льюису и вскакиваю на ноги. — Я — никто. Я осталась сиротой на родильном ложе и была брошена на деревенской площади, где…

— Продолжай, — говорит он уставшим тоном, когда мой голос затихает. — Что потом? Скажи мне.

— Я осталась сиротой, — бормочу я слабо, снова садясь. — …на родильном ложе. И была оставлена на деревенской площади …

Когда я не могу продолжить, Мистер Льюис нетерпеливо машет рукой.

— Что дальше.

Но после этой комбинации фраз, которые я повторяла тем немногим, кто спрашивал о моих истоках, нет ничего. В моей голове … совершенно пусто.

— Я была лишь младенцем. Откуда мне знать, что было дальше?

— Вопрос в том, почему ты вообще что-то знаешь. — Он кладет руку на грудь. — Я определенно никогда не рассказывал тебе твою историю. От кого ты её услышала?

Я открываю рот, чтобы ответить. И понимаю, что мне нечего сказать.

— Спасительница жила… сотни лет назад, — протестую я. — Я не могу быть её дочерью…

— Четырнадцать поколений, если быть точной. — Мистер Льюис смеется резким смехом. — Знаешь, я был рад, когда моя жена не смогла родить мне детей. Мне не нужны сыновья, чтобы продолжать этот бремя… и вот ты, тем не менее, заканчиваешь его.

— Мне не сотни лет…

— Мне все равно, что ты будешь делать дальше. — Мистер Льюис перебивает меня, толкая сумку и коробку в мою сторону. — Но мой долг перед семьей должен быть выполнен этой ночью. Я всю жизнь исполнял свою обязанность, и наконец-то я закончил. Сейчас ты возьмешь эти вещи и уйдешь, прежде чем толпа сожжет мою жизнь.

Мистер Льюис свистит в сторону двери, и когда наёмник возвращается в таверну, он поднимается с гримасой.

— Следуйте за мной. Я отведу вас обоих к туннелю.

— К туннелю? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Когда мистер Льюис направляется к своим личным покоям, а наёмник следует за ним, я поднимаю сумку. Она тяжелее, чем кажется… и коробка тоже.

Поглядывая на дверь таверны, я хочу сбежать, но то, что ждет меня там, смертельно опасно… и наёмник прав. Деревенские жители, которые использовали меня и затем игнорировали в общественных местах, не пожертвуют своими детьми. Эгоизм заставит их закрыть глаза на собственные проступки и причастность, но они будут стремиться принести в жертву меня… а это не остановит Фулкрум от разрушения, от появления демонов и Тёмного Короля…

Моя мать — Спасительница?

Несомненно, мистер Льюис ошибается. Прошло сотни лет…

Прячься.

В хаосе моего разума этот старый, знакомый голос заставляет меня действовать, хотя каждая унция логики кричит оставаться на месте и ждать, когда реальность станет более понятной. Я спотыкаюсь обо что-то — стул? — и едва удерживаю равновесие на одном из перевернутых столов.

Когда я вхожу в хозяйские покои вместе с моим работодателем и наёмником, я не удивляюсь, когда вижу над неубранной кроватью мистера Льюиса портрет его жены. После того как он запер нас всех внутри, он подходит к завуалированной арке и со стоном наклоняется, чтобы вытащить из шкафа древний сундук. Поднимается облако пыли, когда он открывает крышку, и пакет внутри покрыт паутиной.

— Вот что я должен тебе отдать. — Он бросает сумку мне под ноги, и она приземляется с шуршанием. — Вместе с припасами.

На своей кухне он берет два ломтя свежего хлеба и бурдюк с тем, что может быть водой, молоком или медовухой, и запихивает всё в плетёную сумку. Вернувшись к нам, он толкает еду в мою сторону, и я стараюсь удержать их вместе с тем, что он уже настоял на том, чтобы я взяла.

— Сюда, — говорит мистер Льюис.

Пустая стена, к которой он подходит, ничем не примечательна — пока мужчина не опускает плечо и не открывает узкий, скрытый проём. Когда свет фонаря заливает пространство, я вижу… абсолютно ничего. Это чёрная дыра, как будто открытый проём — разрыв в ткани времени и самого Анатоса.

— Слева есть факел. — Мистер Льюис подтягивает свои штаны на брюхе, но так как у него нет талии, они снова скользят на место под округлостью живота. — Ты можешь зажечь его этим.

Он запихивает несколько спичек в руку наёмника, затем смотрит на нас по очереди.

— Ну, давайте, выбирайтесь отсюда…

— Где заканчивается туннель? — требует наёмник.

— Не здесь. Это главное…

Воин приближается к нему, и я замечаю, что кинжал снова в его руке. Мистер Льюис тоже видит оружие — как раз в тот момент, когда за пределами личных покоев доносятся голоса, сообщающие о том, что в таверну вошла группа людей.

Наёмник понижает свой тон до приказа.

— Где?

— Он проходит под стеной деревни, а затем мимо рва. — Мистер Льюис поднимает обе руки, словно нож направлен ему в грудь, хотя оружие по-прежнему остается у наёмника. — Я не знаю, потому что никогда не спускался туда. Но мой отец говорил, что это выход для неё. Когда вы окажетесь внутри, и я закрою панель, ты дёрнешь за рычаг у фонаря… и всё. Никто не сможет туда попасть. Никогда.

Голоса становятся громче, слышатся удары, словно кулаки бьют по барной стойке.

Отвернувшись от мужчин, я устремляю взгляд в чёрную пустоту. Затем, прежде чем успеваю включить голову, я вытягиваю ногу…

Мощная рука преграждает мне путь.

— Я иду первым.

Раздается угрожающий лязг металла о металл, когда наёмник вынимает свой меч из ножен. Наклонившись в темноту, он тянется влево, и его вторая рука выныривает с факелом. Вместо того чтобы использовать спички, он идет к очагу и зажигает его от тлеющих углей.

Пламя потрескивает, когда наёмник снова приближается к темноте и без колебаний ступает внутрь.

Я завидую его уверенности.

Остановившись на пороге, я оборачиваюсь к мистеру Льюису, хотя и не смотрю ему в глаза.

— Вот почему ты не хотел, чтобы я выходила, особенно ночью. Ты защищал меня.

— Не будь сентиментальной. — Его взгляд смещается к портрету жены. — Я просто выполнял свою работу. Теперь — уходи. Наконец-то.

Боль, такая же знакомая, как голос в моей голове, пронзает мою грудь. Разве я действительно ожидала от него чего-то другого? От кого-либо здесь?

Когда я вхожу в туннель, а мистер Льюис закрывает панель перед моим лицом в капюшоне, глубоко в своей душе я знаю, что никогда больше его не увижу.

И это важно мне одной.

Когда единственный источник света шипит и пляшет в темноте, его беспокойное свечение вырывает из бездны суровые черты наёмника и его длинные чёрные волосы. Охваченная страхом, я едва не встречаюсь с ним взглядом, и лишь привычка всей жизни удерживает мой взгляд от его глаз, останавливая его на носу.

Слева от пустого кронштейна факела не только древний рычаг, вмонтированный в небрежно замазанные раствором каменные стены, но и несколько длинных покрытых грязью сосновых досок, которые выше меня. Когда шум в таверне возрастает до такой степени, что мы слышим какофонию даже здесь, я представляю себе разъярённых деревенских жителей, ворвавшихся в уединенные покои и каким-то образом чующих наше присутствие. Уронив груз, который балансировал у моих ног, мои руки тянутся вперед без всякой команды от разума, и я хватаюсь за холодный, покрытый коррозией металл. Шепча какую-то молитву, даже не зная, обращаюсь ли я к Лунному серпу или самой Судьбе, я тяну…

Я не добиваюсь успеха с рычагом и мешкаю, одновременно чувствуя себя в ловушке и испытывая желание выбежать из сырого, угнетающего туннеля, и при этом паникуя от того, что не могу защитить себя, заперев нас внутри. При очередной попытке свободная рука наемника устремляется поверх моей головы. Его ладонь крепко хватает рычаг под моей ладонью, и то, как с какой легкостью он тянет его вниз, вызывает у меня внутреннее раздражение.

Звучит гул, словно подземный гром вдали. И когда собирается какой-то импульс, вибрация поднимается через неровный земляной пол, а пыль вырывается из сосновых досок рядом с нами…

Двуручный меч появляется в поле моего зрения, когда рука наёмника перехватывает меня поверх груди. Он резко тянет меня назад ровно в тот момент, когда деревянные доски взрываются в щепки, и огромный каменный диск с гулом закатывается на место, с оглушительным треском перекрывая потайную дверь.

В последствии моё резкое дыхание гармонирует с шипением факела и едва слышным дождем сосновых щепок и песка. Мистер Льюис прав. Валун — барьер настолько же основательный, как целый горизонт. Невозможно ни перелезть его, ни обойти, тем более не пройдешь сквозь. И точно так же его не сдвинуть с места… учитывая размер и то, как оно зафиксировано в желобе на дальней стене. Мы защищены… и мы в ловушке.

Назад дороги нет, да и отступление не было бы вариантом…

Внезапно я ощущаю тёплое, крепкое и очень мужское тело за спиной. Я подпрыгиваю с испуганным писком… и именно в этот момент приглушённые крики становятся ещё громче. Они всё слышали? Найдут ли шов в стене?

Приложив ладонь к холодному, плоскому камню, я оборачиваюсь.

— Они причинят вред мистеру Льюису?

— Что тебе до него? Он один из них.

— Он был… добр ко мне.

— О, правда? Казалось, он с радостью сбрасывает с себя бремя, запирая тебя здесь. — Наёмник пожимает плечами. — Давай, хватит стоять на месте.

Когда он вытягивает факел вперёд, его силуэт — плечи и голова, а также двуручный меч в руке — выглядят так, словно тьма передо мной сливается в живую форму. Но я напоминаю себе, что он — оружие под моим контролем, и хотя я не знаю, с чем нам предстоит столкнуться, я уверена в одном:

Я не собираюсь умирать в этом туннеле. Может быть, где-то ещё, но не здесь и не сегодня ночью.

С этой решимостью я открываю рюкзак и нахожу, что всё, включая коробку, помещается внутрь. Как только я накидываю тяжесть на спину, наёмник отворачивается, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, что нас ждёт впереди.

— Подожди.

Он поворачивает голову вбок, его профиль суров, как у любого хищника.

— Что?

— Как тебя зовут на самом деле? — Я чувствую настоятельную необходимость знать это, и когда он молчит, я продолжаю: — Нам придется общаться на протяжении этого… путешествия.

— Зачем это? — Он нетерпеливо взмахивает двуручным мечом. — Забудь. Я же сказал, как ты можешь меня называть.

— Пожалуйста. Как тебя на самом деле зовут?

— У меня нет имени.

— У всех есть имя…

— Не у меня.

Он делает шаг вперёд, словно может справиться с любыми трудностями, которые нам встретятся, и у меня нет выбора, кроме как следовать за ним или остаться позади.

— Я буду звать тебя Мерком, — объявляю я, когда под моими тапочками начинается наклон вниз, и воздух наполняется запахом земли и плесени. — Наёмник слишком…

Что ж, слишком близко к правде, чтобы постоянно об этом напоминать.

— Как хочешь. — Затем он снова поворачивает ко мне профиль, на губах играет лёгкая улыбка. — Соррель.

Шаги у него длинные, и мне приходится спешить, чтобы не отстать, особенно когда мы спускаемся на более низкий уровень. Над головой трещины в сводчатом потолке пропускают холодную воду, которая орошает нас и заполняет лужи под ногами. Мне кажется, что я вдыхаю саму землю, и она превращается в грязь на задней стенке моего горла…

Скрип и шорохи выдают крыс, которые становятся нашими спутниками в путешествии, и я стараюсь не замечать их пухлых серых тел и кожаных розовых хвостов, когда они мчатся мимо нас и исчезают в темноте. Когда появляется очередной наклон, я выставляю ладонь к стене, чтобы удержаться… и тут же убираю её. Я не могу стерпеть слизь, это ощущение заставляет вспомнить о коровьих потрохах, которые мистер Кэвениш принёс в таверну.

Когда я вытираю ладонь о плащ, в груди расползается покалывание, а живот переворачивается в своём ложе из таза. Затем горло сжимается, словно в тисках.

Душно, я размыкаю губы, дыхание вырывается изо рта, словно я бегу; высокий свист сквозь передние зубы напоминает о птице, предупреждающей о притаившемся в сене коте. Мой баланс нарушается, когда ноги внезапно немеют, и я падаю к мокрой стене. Удерживая руки на коленях, я превращаюсь в стол на трёх ножках, пытаясь не потерять сознание…

Мерк вынужден вернуться назад и поднести факел к моему скрытому лицу.

— Что с тобой?

— Не могу… дышать…

— Значит сними свой глупый капюшон. Здесь жарко.

— Я-я-я не могу… нет! — Я дергаюсь в сторону, чувствуя, как он тянет ткань. — Нет, нет, нет…

Я зажимаю руки над головой.

— Я не могу это сделать… я не могу дышать, я не могу… я не могу это сделать. Мне нужно вернуться, я не могу…

Хватка крепко сжимается на моем бицепсе, и мужчина встряхивает меня.

— Нет, ты можешь…

— Н-н-нет, я не могу! Нам нужно вернуться… я здесь умру!

А ведь решение казалось таким верным всего несколько длин назад.

Лицо Мерка приближается ко мне, и я зажмуриваюсь, чтобы избежать его взгляда.

— Мы идем вперед…

— Я не могу…

— Ты можешь, и ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора. — Его резкий голос отзывается эхом по туннелю. — Заканчивай прямо сейчас, и двигай вперед. Только вперед, никогда назад!

Мерк тянет меня вперед, и я настолько шокирована, что забываю о бурлящих ощущениях в своем теле. Пока он тащит меня за собой, я бью ногами по лужам в своих кожаных тапочках, плащ запутывается вокруг ног.

— Отпусти меня…

— Заставь меня.

— Это нечестно. — Я рвусь из его захвата. — Ты больше меня. Сильнее. Жестче…

— Заставь меня.

— Что ты…

— Ты хочешь, чтобы я отпустил? — Мерк разворачивает меня и подносит факел к моей руке. — Иди вперед, и я отпущу. Но либо ты идешь впереди меня, либо я тащу тебя за собой. Одно из двух, тебе решать. Но возвращаться нельзя, и останавливаться нельзя. Как это будет?

Моргая, на изнанке век я вижу Мар, осквернённую в гнезде одеял, которые я украла для неё.

— Это нечестно, — я задыхаюсь.

— Что заставляет тебя думать, что жизнь справедлива? — Его слова полны жестокости, и мой взгляд устремляется к шраму на его лице. — Не будь слабой и глупой. Справедливости нет, никто не спасет тебя, кроме тебя самой, а возвращаться нельзя. Так, что, я тащу тебя или ты прекращаешь истерику прямо сейчас?

Как всё это случилось? — гадаю я. Что я здесь делаю…

— Я осталась сиротой, — повторяю я в онемении. — … на родильном ложе. Меня бросили на деревенской площади…

— Как мы поступим? Это единственный ответ, который мне нужен.

Я дрожу так сильно, что мой плащ напоминает пламя факела. Весь Анатос давит на меня: от моей деревни до этого человека, который кричит на меня, до судьбы, которая лишила меня всего, даже драгоценных трав и дешевых сувениров, которые я собирала в своем чулане под лестницей. А ещё есть предполагаемое прошлое, о котором у меня нет сознательных воспоминаний… и в которое я не верю, несмотря на очевидную убежденность мистера Льюиса.

— Я осталась сиротой на родильном ложе, — шепчу я, когда что-то крадется на поверхности моего подсознания, нечто более угрожающее, чем этот туннель или жесткий разочарованный наёмник передо мной. — Меня бросили на деревенской площади…

— И ты думаешь, это делает тебя особенной? Всех нас бросают в момент, когда мы появляемся на свет.

— Почему судьба так жестока?

Долгая пауза, лишь звук капающей воды и шипение факела между нами. Затем его мрачный ответ:

— Ты не знаешь, что такое жестокость.

Я думаю обо всех тех моментах, когда меня отвергали, о деревенских жителях, чьих детей я спасала. Поднимая подбородок, я говорю с силой:

— Ты не представляешь, через что я прошла. А эта толпа хочет убить меня из-за лжи…

— Но они этого не сделали. Ты собираешься добить себя сама? — Мерк тыкает пальцем поверх моего плеча. — Если ты остановишься сейчас, то можешь считать, что сама шагнула на ту площадь и позволила сжечь себя на костре.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в голове лишь грохот, а в груди стучит сердце.

Мерк опускает руку.

— Я был неправ.

— О-о нашем соглашении?

— Нет, есть третий вариант. — Он отступает назад. — Я оставлю тебя здесь. Я не собираюсь тратить свою жизнь на твою слабость, как бы мне ни хотелось тебя трахнуть.

С этими словами он разворачивается и уходит, забирая с собой своё присутствие… и весь свет, что у нас был.

Темнота накатывает на меня, когда Мерк поворачивает за угол и исчезает из виду.

Я одна в туннеле.

Запах меди привлекает мое внимание к руке, и я осознаю, что ладонь жжет. У меня течёт кровь, но в темноте я не могу оценить глубину раны. Наверняка это от стены, и мой бесполезный мозг подкидывает мысль о том, чтобы промыть её и натереть корнем талроу, чтобы избежать инфекции.

Опуская руку, я снова оказываюсь у постели Мар. Если бы у неё была моя молодость и здоровье, она бы убежала. Она бы… услышала толпу, стучащую в её дверь, и выбралась через потайной люк под кроватью.

Или, может, не выбралась бы, но я бы точно сделала это, будь мы с ней одним целым.

Как бы меня это ни злило, Мерк прав. Сейчас я должна сделать только одно.

С целой рукой, вытянутой в сторону для ориентации в пространстве, я понимаю, что должна двигаться не потому, что он так сказал, а потому что представляю свою старую-добрую подругу в той постели, такую беспомощную, когда на неё нападают мужчины. Я вижу их кровожадные лица, их ножи, зловонный запах пота. Эхо ужаса, который Мар, должно быть, испытывала, накатывает на меня волной удушья и паники, и я делаю шаг вперед. И ещё один.

И ещё.

Её золото на мне, в мешочке в кармане. Я отмечаю свой прогресс по тому, как его вес бьет по бедру.

После поворота ещё один спуск уходит под мягкие подошвы моих тапочек, и я чувствую его — ощущения в ногах возвращается. Сразу после, как будто в награду за мою смелость, свет факела вспыхивает в пустоте впереди. Когда он становится всё ярче, я понимаю, что Мерк ждал меня.

Я выдыхаю с облегчением. Мерк позволяет догнать его, и если бы я не успела, он явно вернулся бы за мной.

Очевидно, был и четвертый вариант…

О. Он не ждал меня. Не по своей воле.

Мерк присел на краю озера, покачивая факелом, как будто оценивая глубину воды и то, как её край пересекается со склоном потолка туннеля. Свет пламени сверкает на чёрной воде, превращая её в нефть, и я хочу сказать Мерку, чтобы он отступил, прежде чем что-то выпрыгнет на него из глубин.

— Тебе же лучше уметь плавать, — говорит он мрачно.

Поднимаясь на ноги, он протягивает мне факел, и я хватаюсь за рукоять, согретую мужской ладонью, сжимаю пальцы вокруг неё. После Мерк убирает свой меч в ножны у бедра, а не за спину, и начинает расстегивать тяжелый пояс с оружием.

Мои глаза фиксируются на его израненных руках, которые тянут за кожаную лямку прямо над шнурками его штанов. Прямо над… его мужским достоинством.

Прилив жара заливает моё лицо, и я опускаю глаза.

— Что ты делаешь?

Хотя это очевидно… и как далеко он собирается зайти?

— Собираюсь выяснить, есть ли проход. Подозреваю, что туннель где-то впереди обрушился, и эта вода — из рва.

— Подожди! Там баласы…

— Я знаю. Но назад дороги нет, помнишь же.

Сбросив рюкзак, он снимает кобуру с торса, затем стягивает кожаный плащ и кольчужную броню, открывая чёрную тунику с длинными рукавами, что облегает его мускулистую грудь, плечи и руки. Смутно я задаюсь вопросом, где все его вещи — они, должно быть, в этом рюкзаке — и затем он наклоняется и начинает расстегивать пряжки на своих тяжелых ботинках.

Мне приходится отвернуться, так как кажется, он действительно вот-вот сбросит штаны.

Лунный серп… вероятно, он собирается снять свои кожаные брюки. И пусть судьба защитит меня… мне хочется увидеть. Всё это.

Всего его.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь к шороху одежды, его дыханию и скрипу штанов, что прикрывают нижнюю часть его тела… это слишком интимно, невыносимо. На мгновение я снова оказываюсь в «Перчатке» на втором этаже, прислушиваясь к тому, как работают Саллае Мэй и ее товарки.

Слышу всплеск и резко оборачиваюсь. Мерк уже заходит в зловонную воду…

Ладно, он оставил чёрную тунику, и она достаточно длинная, чтобы закрывать его ноги до середины бедра. Я не могу решить, чувствую ли я облегчение или разочарование. Ясно одно: учитывая наши обстоятельства, его нагота или её отсутствие — последнее, о чём я должна думать.

— Где твое оружие? — вырывается у меня.

Мерк бросает на меня взгляд через плечо, и я успеваю отскочить в сторону, чтобы не встретиться с его глазами.

— Я вернусь за ним. И за тобой.

С неуклюжим движением я достаю свой маленький нож и протягиваю Мерку, хотя этот обрубок выглядит жалко по сравнению с тем, что он обычно носит.

— Возьми. Если это вода из рва, баласы учуют тебя, а с ним ты хотя бы сможешь плыть.

Когда он просто смотрит на лезвие, которое я протягиваю, я переворачиваю нож так, чтобы рукоять была обращена к нему.

— Это лучше, чем ничего.

В свете факела его полуулыбка — как отдельный маяк.

— Ты всегда носишь его с собой?

— Даже мышь должна кусать, если ей угрожают.

Мерк выходит из воды и берет нож. Затем он осторожно расправляет мои пальцы и вкладывает его обратно в мою ладонь.

— Оставь у себя.

— А если ты не вернешься? — вырывается у меня в тот момент, когда он снова отворачивается.

— Тогда ты либо сама нырнёшь, либо погибнешь здесь от голода. — Он бросает на меня взгляд через плечо. — Не переживай, я ненадолго. Мне нужно дожить до того момента, когда ты покажешь мне, что скрываешь под своим капюшоном, да?

На мгновение он смотрит на меня, склонив голову, и я задумываюсь, не примеряет ли Мерк на меня разные комбинации цвета волос и глаз. Затем он усмехается и поворачивается к масляной чёрной воде. Наклонившись, он заходит в воду так далеко, насколько это возможно, а это не так уж и много из-за его комплекции и того, как потолок туннеля резко кренится к поверхности. Потом он начинает тяжело дышать, выдувая воздух из легких. Наконец, он делает долгий, медленный вдох, который кажется бесконечным…

Мерк уходит в мутные глубины, как будто его засосало.

Волны на поверхности быстро успокаиваются.

И я знаю, что будет дальше, если мне повезет: Мерк появится снова и скажет мне следовать за ним через эту воду.

Паника мгновенно возвращается.

Я не умею плавать.

Я пробовала раньше, в ленивых ручьях и спокойных озерах. В прудах тоже. Я иду ко дну, как камень, и у меня нет никакой координации — все движения похожи на судороги.

Оглядываясь вокруг, я нахожу трещину в стене, достаточно большую, чтобы вставить в неё рукоять факела. Требуется несколько попыток, чтобы зафиксировать его на месте, но в конце концов он держится. Затем я сбрасываю рюкзак с плеча и поднимаю руки к капюшону.

Мне нужно сделать глубокий вдох раз или два, чтобы убедить свой мозг в том, что я ещё не тону. Прежде чем опустить складки назад, я бросаю взгляд на озеро. Затем резко стягиваю капюшон с головы…

О, как это приятно — дышать. Даже с таким затхлым воздухом здесь, возможность свободно вдохнуть и ощутить холодок на лице немного успокаивает меня.

Сбросив плащ с тела, я чувствую себя легче. Ушедший вес с торса и рук словно позволяет мне всплыть, а холодок щекочет ту удушающую теплоту, что сжимала меня в тисках. Под ним у меня два слоя: внешний льняная туника, которая спадает от ключиц до лодыжек, и под ней — моё исподнее. В отличие от корсетов и шелковых штанишек до бедер у проституток, у меня только рубашка и пара свободных мужских штанов.

Так быстро, как позволяют мне дрожащие руки, я снимаю тунику, завязываю узел на горловине, чтобы закрыть отверстие, и натягиваю её обратно на себя, усаживая длину на макушке. Когда складки тонкой ткани оседают вокруг меня, они становятся вуалью, не мешающей моему взгляду, но всё же скрывающей моё лицо.

Затем я возвращаюсь к плащу. Рыская по складкам, я достаю тяжелый мешочек с золотом от Мар и задумываюсь, куда бы его спрятать. На задней стороне бриджей есть карман на пуговице, и я запихиваю туда то, что моя подруга хотела, чтобы я забрала, и застегиваю всё как было. Чтобы избавиться от натяжения на талии, я затягиваю кожаный пояс, который приходится носить, чтобы удерживать их на бедрах.

После чего я просто стою и пялюсь на озеро.

Поверхность воды такая спокойная, что отражает грубые каменные стены и арочный потолок над головой.

Время растягивается в вечность, и сердце колотится быстрее, когда я представляю, как горят легкие Мерка, когда он задерживает дыхание и использует свои широкие, мозолистые ладони, продираясь сквозь холодную тьму, которая, безусловно, тоже кажется ему бесконечной.

Мысли начинают пожирать мое сознание. Я представляю его вращающимся в невесомом вакууме, не в силах найти дорогу обратно.

Я бросаю взгляд на факел. Надеюсь, свет станет для Мерка путеводной звездой? Если только сияние пробьётся сквозь эту кашу.

Я жду.

И жду ещё.

Когда я чувствую, как меня снова затягивает водоворот, мой разум уходит в народные сказания, которые я слышала в таверне с тех пор, как у меня есть воспоминания. Если бы Анатос всё ещё имел свою магию? Если бы та невидимая сила, священная энергия, данная всем и каждому при создании нашего континента, оставалась в воздухе, почве и воде? Возможно, я могла бы мобилизовать её и послать Мерку сигнал для возвращения. Или, может быть, я могла бы пойти с ним, паря в защитном пузыре, которым могла бы управлять как кораблем…

Мы оба могли бы оказаться в моём волшебном подводном сосуде.

Да, пузыре под поверхностью. С сияющим светом и пределами, достаточными, чтобы выдержать даже зубы самых больших баласов во рве…

Мои мчащиеся мысли врезаются в жесткую стену реальности: в древние времена не было бы Фулкрума, который заберет тех мальчиков. Так что мы здесь вообще не оказались бы.

И в этом сценарии Мерк сам мог бы призвать гранте и представить себе самый безопасный путь к спасению.

— Мерк… — Я прижимаю руки к губам. — Мерк! Вернись!

Стараясь не поддаваться панике, я перевожу взгляд на сверток и виню во всем небылицу, которую изложил мистер Льюис… хотя настоящей проблемой была разгневанная толпа.

Прячься, приказывает мне хорошо знакомый голос.

А затем добавляет что-то новое:

Ищи королеву-воина, которая никого не видит, и верни то, что принадлежит ей. Твоё спасение там.

Смотря на неподвижную воду, я горько качаю головой.

— Я просто выберусь из Гринсварда и выживу где-то. Этого будет вполне достаточно, спасибо великодушное.

Мерк, должно быть, уже мертв.

Заряженная тревогой, я вышагиваю вдоль края озера, как будто любое мое движение может помочь мужчине. Прошло слишком много времени, слишком-слишком много. Хотя я всегда нервно избегала воды, я знаю, что дыхание ограничено, а если ещё добавить усилия рук и ног…

Внезапно я слышу бульканье и поворачиваюсь к воде. Воздух вырывается откуда-то и поднимается вверх, волнуя поверхность, и я вспоминаю день, когда человек упал с моста через ров. В него сразу вцепился балас, утащил под воду, а затем… ничего, кроме пузырей.

Я присаживаюсь на корточки с моим маленьким ножом и говорю себе: «Прыгай!»

Следом идут волны, озеро оживает с…

Двуглавый монстр вырывается из воды в стремительном потоке, целясь прямо в меня.

С криком я выпрыгиваю из зоны досягаемости, и именно в тот момент, когда я врезаюсь в скользкую стену, я осознаю бурлящую, закручивающуюся массу перед собой. Это не двуглавое чудовище, нет. Мерк и балас ведут смертельную битву, их тела в сцепке, челюсти животного щелкают в поисках добычи, мышцы на мужских руках бугрятся, когда он пытается контролировать схватку. Они приземляются в клубке у моих ног, и балас начинает катиться, его толстый шипастый хвост бьет и хлопает по воде, пытаясь подмять Мерка под себя.

Позже я буду думать о том, что заставило меня действовать, но в этот момент, клянусь Лунному серпу, в голове нет сознательных мыслей. Я обхожу их, прячу свой бесполезный нож и бегу за широким мечом Мерка. С жесткой, прочной шкурой баласа единственная надежда для нас — это что-то тяжелое и острое, как этот клинок.

Тошнотворные звуки твердой туши, бьющейся о дно туннеля, подстегивают меня к действию, но я оказываюсь не готова к неподъемному весу меча. Он тяжелее горы, и я прилагаю все силы, чтобы вытащить его из ножен. Упираясь бедрами в землю, я напрягаю спину. Текстурированный эфес врезается мне в ладони, но не сдвигается с места. Сначала. В тот момент, когда лезвие начинает поддаваться, я ставлю ногу на ремень и дергаю, дергаю, дергаю…

Двуручный меч вырывается из кожаных оков, словно зверь, выпущенный на волю, но я не могу выпрямиться — оружие тащит мой торс к земле, и глупость моего порыва становится ясной, когда балас снова прижимает Мерка. Чёрные и грязно-зелёные чешуи животного поглощают свет факела, и пытаясь вытащить меч, я в итоге оказываюсь на траектории его яростного хвоста. Меня сшибают с ног, и я приземляюсь на плечо…

Скалообразная голова баласа поворачивается ко мне, и его челюсти щелкают с ужасным звуком, ограждение из огромных желтых зубов захлопывается…

— Дай… мне… меч…

Зубы Мерка похожи на зубы его противника, стиснутые в разгар его яростной попытки убить живое существо, прежде чем он сам станет добычей. Вскакивая на ноги, я делаю всё возможное, чтобы подтянуть двуручный меч ближе, но мне приходится уворачиваться от когтей задних лап и свирепого шипастого хвоста.

Клыки баласа щелкают между нами, и каждый раз, когда челюсти открываются, я сосредотачиваюсь на розовом мясе его пасти. Если Мерк разожмет руки, чтобы схватить рукоятку, предполагая, что я вообще смогу к нему подойти, он станет ужином…

Зверь швыряет мужчину в стену, а затем бросает его ко мне. Когда Мерк приземляется у моих ног беспорядочной кучей, его тело расслабляется… и, не думая, я смотрю ему прямо в лицо.

Я не встречаю его взгляда — глаза Мерка закатываются.

Балас триумфально шипит и сосредотачивается на мне, открывая свою пасть.

Моргая, я понимаю, что делать. Мои руки отпускают рукоятку меча и осторожно перемещаются к острому лезвию. Удерживая его плоскость между ладонями, я упираю эфес в выступ на полу, наклоняю острый кончик вверх и подбираю нужный угол.

Чудовище собирается броситься на меня с открытой пастью.

А я накормлю его настоящим ужином.

— Давай же, ублюдок! Укуси меня!

Волна вдоль его спины предвещает момент атаки, и, закричав на высоких нотах, я ощущаю прилив энергии и делаю всё возможное, чтобы удержать равновесие. Мой контроль не продлится долго, и если я ошибусь с углом…

Наши взгляды встречаются, и легкие дергаются от вдоха, когда эти овальные зрачки затягивают меня в свою бездну. Момент смерти баласа врезается в моё сознание…

Не так он умрет. Не от моей руки с двуручным мечом.

Когда видение охватывает меня, оружие теряет упор на полу туннеля и с глухим звуком кренится в сторону. Балас обладает искусным чувством пространства и времени хищника, и устремляется к моей голове… но я оттягиваю оружие назад, мы смещаемся, мой импульс уносит меня с ног.

Челюсти захлопываются на пустом месте…

Жесткое приземление вышибает из меня дух, и зрение тускнеет. Когда оно возвращается, Мерк каким-то образом снова в бою. Он держит хват под нижней челюстью баласа, его руки дрожат, когда он снова сдерживает зубастую пасть, пытаясь оттащить от меня зверя…

Мой ножик оказывается в руке, и я прыгаю на ноги, видение, которое я только что увидела, четко формирует мою стратегию: два прыжка на бегу. Затем, как вартиг, я прыгаю в воздух, полная мести. Теперь я точно знаю, что делаю.

И маленький клинок тоже знает.

Я и зверь из рва оказываемся лицом к лицу, и ровно как было в моём видении, острие моего ножа проникает в левый глаз баласа. Траектория вместе с толчком делает основную работу по втыканию лезвия глубоко в глазницу, но каким-то образом мне удается перевернуться и усесться ему на шею. Я тяну обеими руками, рукоять ножа становится подобием стремени, когда балас издает рёв боли и встает на дыбы. Пригнувшись, чтобы не удариться о потолок, я сижу на шершавом теле монстра, а под нами рука Мерка тянется вперед.

Двуручный меч находит своё место в его ладони, словно призванный.

Наверняка из последних сил мужчина поднимает невозможный вес, его лицо полное мести, когда он вонзает меч баласу в горло.

Инстинктивно я отпускаю руки и прыгаю в сторону. Не знаю, сможет ли меч выйти из затылка, но не хочу это выяснять…

Хруст!

Звук громкий, как удар топора о сухое дерево, и мгновение я не могу понять, что могло издать такой шум.

Затем боль в голове регистрируется, и всё, что я могу сделать — это лежать там, где упала беспорядочной кучей. Странная онемелость заменяет ощущения в моих конечностях, желудок крутит, а глаза медленно смещаются к баласу, пытаясь сфокусироваться.

Мерк всё ещё под ужасным покрывалом в форме зверя, и он медленно поворачивает ко мне голову. Его чёрные спутанные волосы образуют ореол вокруг лица, которое покраснело от усилий и запачкано зеленой и красной кровью — та, что течет из баласа, смешивается с его собственной.

Когда я едва успеваю избежать его взгляда, мне приходит в голову мысль, что я всегда буду помнить эту сцену. Если мы выберемся отсюда живыми…

Я вижу, что его губы движутся, как будто он говорит со мной, и я пытаюсь ответить. Не имею ни малейшего представления о том, что вырывается из моего рта. Затем веки становятся слишком тяжелыми, невозможно удерживать их открытыми, и всё начинает тускнеть — то, что я вижу, как дышу, какая боль меня мучает — словно онемение становится инфекцией, захватывающей мою плоть.

Последнее, что я осознаю, прежде чем потерять сознание — это два лезвия: моё крошечное в глазу зверя и острие меча Мерка, значительно большего по размеру, который выступает из затылка монстра.

В точности то, что я увидела, когда смотрела в овальные зрачки баласа, и я знаю, что Мерк погиб бы без моего усилия.

Приятно думать, что даже наёмник может получить помощь от столь незначительной мошки.

Мы — хорошая команда, если учесть все обстоятельства.

Запах жареного мяса такой сильный, что мой голод ощущается как меч в животе.

Я нахожусь в «Перчатке», и по причинам, которые не могу объяснить, мне становится легче от мысли, что всё осталось как прежде: завсегдатаи за столами, Саллае Мэй и её «бабочки», бармен, который ненавидит свою работу… Мистер Льюис, который не любит меня. Голоса громкие, воздух пропитан сладким запахом эля и кислым душком потных тел, которые моют лишь раз в неделю.

Именно так я проводила каждый вечер своей жизни. Но что-то здесь… не то.

Всё, что мне не нравится в этом месте, успокаивает меня, словно я скучаю по таверне, и это не имеет смысла.

Кроме того, в центре таверны стоит кострище.

Почему мистер Льюис позволил установить круг камней прямо посреди пола и разжечь в нём огонь…

Кто-то жарит полоски мяса на плоском лезвии огромного меча.

И я ошибаюсь. Это не настоящий огонь, как тот, что разжигается дровами, и нет ровного очага, чтобы его сдерживать. Факел держат вертикально между парой обтянутых кожей коленей, а над ним возвышается меч.

В смятении, я следую взглядом по мускулистым бедрам и коленям, согнутым под прямым углом. Вырастая из этой опоры, торс мужчины облачён в длинную чёрную тунику, он прислонился к стене из необработанного камня, волны длинных чёрных волос высыхают, закручиваясь в спирали…

Я просыпаюсь с резким рывком, веки распахиваются, шум толпы в «Перчатке» мгновенно затихает, знакомое свечение сосновых столов и полов гаснет, словно все фонари в помещении затушили разом.

Всего лишь сон.

И где я? Кажется, лежу на боку, прижавшись щекой к влажному каменному полу, глубокая усталость удерживает меня в этом положении, пока я пытаюсь понять…

Мерк.

Сквозь льняную ткань, закрывающую моё лицо, я вижу все детали его фигуры, и мой разум связывает его суровое присутствие с нашим мрачным настоящим. В груди распускается звонкое разочарование: я в туннеле. С Мерком… и с баласом, который следовал за ним из рва.

Которого он превратил в ужин.

Поверженный хищник лежит на спине у мутного озера, из его ребер вырезан широкий шмат плоти, анатомия слишком очевидна и кровава для моих нежных глаз.

Поэтому мой взгляд снова возвращается к мужчине, с жадностью, которую я не хочу признавать. В свете факелов ноги и одежда Мерка чисты от крови двух цветов, так что я догадываюсь, что он тщательно вымылся. И пока он следит за тем, что готовит, черты его худого, агрессивного лица остаются отстраненными, его взгляд сосредоточен на том, что он делает, хотя я подозреваю, что его мысли далеко отсюда.

Я изучаю шрам на его глазу. Куда ушли его мысли в этот уединенный момент? К его семье, кем бы они ни были? К женщине, которую он когда-то знал и любил? К детям, по которым сильно скучает?

К жене, о которой он заботится, выполняя жестокие задания за плату?

Когда неуместная ревность вонзается в мой пустой живот, я поднимаю свою гудящую голову…

— Очнулась.

Его голос, низкий и глубокий, полон гравия. И затем Мерк поворачивает голову и смотрит на меня. Я стараюсь сосредоточиться на его горле, чувствую, что его глаза чуть прикрыты и вижу, как его губы сжимаются в напряженную линию.

При иных обстоятельствах я бы спросила его, что не так. Но сейчас это был бы длинный список и слишком очевидный.

— Нам нужно съесть как можно больше от этого зверя. — Он снова устремляет взгляд на мясо. — Сколько сможешь впихнуть в себя. И мы не сможем взять хлеб с собой в воду, так что съедим и его.

Я сажусь, и туннель закручивается, как нос корабля. Выставив ладонь, я упираюсь, чтобы не упасть обратно. Мысль о том, чтобы проглотить что-то, кроме воздуха, заставляет мою глотку сжаться до рвоты.

— Мы подождем до рассвета. — Мерк поворачивает широкое лезвие, чтобы осмотреть своё блюдо. — В темноте я не смог найти путь через завал. Дневной свет покажет дорогу. Если она вообще есть.

Не удовлетворенный видом мяса, он возвращает меч к факелу, и шипение возобновляется.

— Ты неплохо справилась, — бурчит он. — Со своим лезвием.

Максимум от благодарности за то, что я спасла ему жизнь. Я приму и это.

— Пожалуйста.

— Я почистил и наточил его для тебя. — Он кивает в сторону моих ног. — Эта кроха сделана на совесть рукой мастера.

В пределах досягаемости нож сверкает как драгоценный камень, и мои пальцы дрожат, когда я поднимаю знакомый предмет. Мерк умудрился избавить его от тусклого и грязного состояния, в котором он всегда находился, теперь каждая его часть сверкает, как новая.

Откашлявшись, я хрипло говорю:

— Я нашла его на деревенской площади. После приезжей ярмарки, пару лет назад.

— Кто-то всё ещё скучает по этому предмету, скажу я тебе. Из качественной стали, а рукоять выточена из элайта.

— Я даже не знаю, что это за дерево.

— Оно растет в северных землях. — Его лицо кажется более мягким. Или я снова вот-вот потеряю сознание? — Эти деревья — единственное, что произрастает на горных склонах. Они маленькие, их стволы искривлены, но ветви всегда прямые. Чтобы добраться до них, нужно подняться в гору, и когда ты окажешься в зоне досягаемости, раглы откроют на тебя охоту, потому что они гнездятся в элайтах.

— Что такое раглы?

— Птицы-падальщики. — Мерк качает головой. — Размахом крыльев с мою руку. Пока ты с ними сражаешься, колючая ветвь, которую ты хочешь срубить, тоже будет бороться с тобой. Эти уродливые деревья растут в плотных узлах по дюжине и более, и они ревниво держатся за свои ветви и стволы… и не без оснований. Их древесина почти так же прочная, как и то, из чего сделан этот нож.

Оцениваю свою находку. Я всегда считала, что ножик выбросили за ненадобностью, а Мерк заключает:

— Но если ты одержишь верх в своем начинании, наградой станет рукоятка маленького ножа, которая никогда не сгниет и сохраняет сцепление с рукой даже во влажном состоянии.

— Значит, ты бывал на севере?

Долгая пауза.

— Я там родился. Очень давно.

Трудно представить его молодым парнем, который только набирает рост и статность, ещё труднее — мальчиком. А увидеть его младенцем, завернутым в пеленки, с широко распахнутыми невинными глазками и носиком-кнопкой — совершенно невозможно.

— Там до сих пор живет твоя семья? — спрашиваю я.

Мерк резко качает головой, вновь сосредотачиваясь на мясе, но задумчивый взгляд остается на его профиле.

— Кажется, ты скучаешь по тем местам, — тихо произношу я.

Он снова закрывается, губы плотно сжимаются, глаза сужаются на нашей еде.

— Скорбеть о чем-то — напрасная трата усилий. О людях, местах, вещах. Вокруг достаточно тюрем, в которые ты не вписываешься добровольно. Незачем добавлять чувства в этот список.

Вспоминаю о своей норе под лестницей, и хочу ощутить тонкий аромат своих трав, положить голову на свертки своих плащей и уснуть под звуки шагов, поднимающихся вверх и вниз по скрипучим деревянным ступенькам. Тоска, которую я испытываю, так сильна, что становится больно, и у меня есть предчувствие, что Мерк может быть прав. После событий этой ночи размышления о том, от чего я была вынуждена бежать, кажутся мучительной тратой времени.

Я не могу вынести мыслей о том, что сотворили с Мар.

Представляя себе последний взгляд на мистера Льюиса, мой разум возвращается к его откровениям в произвольном порядке, как будто мои мысли кружат вокруг чего-то, оставленного на произвол судьбы. Затем мои глаза перемещаются к моему плащу и рюкзаку. Они лежат там, где я их оставила…

— Вот.

Плоская поверхность меча движется в мою сторону, и я отскакиваю назад.

— Ты действительно думаешь, что я собираюсь причинить тебе вред? — бормочет Мерк.

Кажется, бессмысленно отвечать, что я просто была удивлена. Мужчина явно жаждет спора.

— Используй свой нож, — приказывает он. — Слишком горячо для пальцев.

Следуя его указаниям, я ощущаю нечто интимное, когда лезвие встречается с его, пока я накалываю то, что Мерк мне предлагает. Но затем у меня возникает проблема. За всю свою жизнь я ела всего четыре вещи: зелень, которую мистер Льюис выращивает в своем саду за стеной, молоко, которое ежедневно доставлял мистер Кэвениш, хлеб, который был основным продуктом для продажных женщин в «Перчатке», и груши с деревьев, растущих на южном берегу рва.

Отчасти причина моего ограниченного рациона была экономической. Я находилась на дне социальной иерархии и была очень бедна. Любые деликатесы вроде мяса, сладостей или экзотических блюд, которые путники приносили на рынок, попадали в желудки тех, кто мог себе это позволить, и меня никогда не приглашали за такие столы. Другая часть была практической. Если мои знания о травах чему-то меня научили, так это тому, что эксперименты с растениями могут быть опасными. То, что фрукт или овощ прорастает и созревает на солнце, вовсе не означает, что он безопасен; а если я ошибусь? Никто не помог бы мне, если бы я отравилась поганым грибом или корешком.

— Есть проблема? — спрашивает Мерк.

— Я никогда не ела мясо.

— Ты лжешь…

— Это правда. Кто бы стал тратить его на меня?

Понюхав ещё парящий кусок, я удивляюсь, что у меня текут слюнки и живот урчит от аромата. С пронзительным предвкушением я подношу мясо ко рту…

Но льняная накидка мешает.

— Покажи мне себя, — его голос звучит отстраненно. — Учитывая наше соглашение. Или мне напомнить, что я получаю в ответ за свои усилия ради тебя?

Я поворачиваюсь так, чтобы поднять накидку и засунуть нож под ткань. Никогда ещё я не радовалась так сильно тому, что моё лицо скрыто. Хотя, возможно, я так сильно краснею, что из-под маски пробивается красный свет.

— Никаких поцелуев, — вырывается у меня.

— Это не входило в нашу…

— Продажные женщины не целуются с клиентами.

Он тихо посмеивается.

— Это, моя дорогая, не правда.

Меня шокирует мысль о том, что он платил женщинам раньше. С другой стороны, было бы лучше, если бы он нашел настоящую любовь и никогда не изменял, храня ей верность? И почему, черт возьми, меня волнуют его любовные связи?

— Саллае Мэй никогда не целовала клиентов, — отпарываю я. — Ни одна из женщин в «Перчатке» этого не делает.

— Эта женщина привела тебя в профессию?

Игнорируя слова Мерка, я с осторожностью откусываю кусочек, на случай если мой нос ошибся, и мясо окажется жестким и безвкусным…

Мой рот наполняется самым восхитительным вкусом, и я не могу сдержать стон, глядя на тушу. Как что-то столь жесткое снаружи может быть таким уникальным деликатесом, я понятия не имею, но мой живот не заботится о деталях… или о той кровавой туше, из которой мы вырезали мясо.

Он просто хочет больше.

— О, Лунный серп… — Я жую медленно, наслаждаясь моментом. — Это…

— Льюис был идиотом, который недостаточно хорошо заботился о тебе. Вот, бери ещё. — Затем Мерк добавляет сухо: — Приготовься, мой меч снова направляется к тебе.

Когда я бросаю на него взгляд, в его словах звучит сексуальный подтекст, и мои щеки становятся ещё горячее.

— А сам?

— Сначала мы накормим тебя. А потом я подумаю о себе.

Я так тронута, что почти забываю обо всем и едва не встречаюсь с его взглядом. Но это тепло быстро угасает, когда Мерк сухо заявляет:

— Если ты собираешься пережить путешествие, которое нас ждет после заплыва, нам нужно, чтобы ты хорошо поела.

Разочарование, которое меня охватывает, так же неуместно, как и мои домыслы о его любовницах. И правда, после всего, что я видела, как ожидать нежности от мужчины?

— И ещё одно.

Я заканчиваю жевать и беру ещё кусочек.

— Что?

— Я поцелую тебя. — Его голос становится мягким и бархатным. — Перед тем, как мы покинем это место.

Мерк кормит меня, как свинью перед убоем. Весь хлеб, всё мясо, которое он срезал с рёбер баласа, и он заставляет меня выпить всё содержимое бурдюка, который мистер Льюис сунул мне в руки. Сейчас я жую корень мяты, очищая зубы благодаря запасу, который Мерк хранит в складках своего плаща. Заявив о поцелуе, сейчас он молчит, но в моей голове мы спорим друг с другом…

Нет, подождите. Кажется, я сражаюсь сама с собой.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня, и знаю, что это глупость, от которой я не смогу легко оправиться. Проблема в том, что даже с полным животом, я вряд ли переживу то, что нам предстоит сделать — шла ли речь о преодолении толщи воды или о том, что скрывалось за ней. Действительно ли я хочу уйти на дно, не зная, каково это — ощутить губы мужчины на своих губах?

Губы Мерка.

Исходя из этой теории, мы могли бы заняться сексом прямо сейчас…

— Что… — заикается Мерк. Затем он откладывает свой меч и вставляет конец факела в трещину стены. — Я имею в виду, да. Сейчас…

— Подожди, ты…

Мерк встает на колени, и в свете факела он великолепен: его волосы сливаются с чернотой туники, на суровом лице сияет потребность в сексе, которую я видела раньше у других мужчин… но никогда — в свою сторону. Его пальцы дергают узел шнурков на передней части его штанов, и за кожаной материей выпуклость его мужского достоинства набухает и сдвигается вбок в своих оковах.

Я настолько шокирована, что не могу ответить. Должно быть, я произнесла свои мысли вслух…

— Только поцелуй, — вырывается у меня.

И потом я жалею, что не могу забрать свои слова обратно.

Мерк замирает, его мускулистые предплечья повисают в воздухе, на руках видны вены. У меня возникает мысль о том, что его ладони должны быть мозолистыми после множества битв, и я шокирую себя мыслью о том, как они будут ощущаться на внутренней стороне моих бёдер, когда он раздвинет мои…

Мерк завязывает узел.

— Хорошо, тогда поцелуй.

А длина и толщина его мужского достоинства продолжают расти. И расти.

— Вуаль остается на месте.

Это последнее, что я говорю. Вдруг мне становится трудно дышать, но в отличие от моего прежнего панического состояния, это удушье — сладкое. За грудиной сердце пропускает удары, затем гремит.

— Только поцелуй. — Сейчас его глубокий голос звучит как мурлыканье. — С твоей вуалью… всё в порядке. Сойдёт.

Мерк подается вперед, и в тот момент, когда я думаю, что он может рухнуть лицом вниз, его руки распластываются, ладони ловят вес на каменном полу туннеля. Затем он подкрадывается ко мне на корточках, его длинные чёрные волосы свисают, косы свободно колышутся, а массивные плечи выглядят больше, чем когда-либо прежде.

— Ты собираешься меня съесть? — шепчу я.

— Да. Именно так.

Хорошо. Я хочу быть поглощенной. В моих венах сверкают молнии, опьяняющая смесь страха и желания… только я не готова ко всему этому, не сейчас. Мерк просто огромный, а мы одни здесь, внизу. Я не думаю, что он возьмет то, что я не предлагаю, но не могу быть уверена.

Но я выясню это.

Прямо сейчас.

Мы лицом к лицу, разделенные лишь завесой льна. Я чувствую запах кожи и пряность кедра, исходящую от него, и этот аромат уничтожает плесень и грязь в воздухе. Мои глаза задерживаются на его губах, но я ощущаю тепло в его израненном взгляде, неприкрытую сексуальную жажду.

Мерк наклоняет голову, и в этот момент бусинки на концах кос, обрамляющих его лицо, звенят.

— Дай мне свои губы, — рычит он.

С резким движением мужчина бросается ко мне, и его губы находят мои не глядя, словно прицелившись, хотя вуаль наверняка скрывает почти всё моё лицо…

Всё исчезает. Туннель, мёртвый балас, наша ситуация. Когда что-то тёплое и мягкое скользит по моим губам, мир сужается до Мерка. До нас. До того, к чему это ведёт, так же неизбежно, как обвал срывается с горы, унося всё за собой. Я дрожу от внезапной, терзающей нужды, как будто Мерк полностью расшнуровал свои штаны и теперь задирает мою юбку, чтобы добраться до моего тела своим собственным.

Когда Мерк отстраняется, я не уверена, остановилось ли время или прошла тысяча лет.

Мне нужно больше. Но он просто замирает.

А потом возвращается на прежнее место.

Он угрюмо смотрит на факел.

О нет. Ему не понравилось.

С проклятием Мерк отворачивается в сторону и опускает руку к штанам, как будто поправляет что-то застрявшее в складках. Потом он вновь устраивается и откашливается.

— Что не так? — спрашиваю я резко, дыхание замирает в горле.

— Я всё равно выполню задание. — Его слова звучат хрипло. — Как я тебе говорил, я всё равно направляюсь в Пустоши.

Я касаюсь губ через влажную вуаль и всё ещё чувствую его поцелуй.

Прежде чем я успеваю спросить его, в чём дело, Мерк прислоняется спиной к стене туннеля, вытягивает ноги и скрещивает руки и лодыжки. По неподвижности его тела я понимаю, что он закрыл глаза, и рискую взглянуть на его лицо.

С его закрытыми веками я наконец могу неспешно изучать мужчину. Его лоб широкий, а брови совершенно прямые, словно две линии, соединенные морщиной на переносице его прямого носа. Щёки хорошо очерчены, впадины под ними — долины перед линией его тяжёлой челюсти. На лице нет следов бороды, и я опускаю взгляд к вырезу его рубашки. Который слишком высок и не показывает, есть ли тёмные волосы на его мускулистой груди.

Я снова сосредотачиваюсь на мужских губах: нижняя гораздо полнее, верхняя же отмечена маленьким шрамом на дуге. Это царапина, зажившая в едва заметную линию, что-то гораздо менее значительное по сравнению с тем, что повредило его глаз, и я задаюсь вопросом, сколько других ран различной степени тяжести оставили свои следы на его коже…

— Спи, если сможешь, — приказывает он мне. — Факел почти погаснет к рассвету, и я попробую снова.

Я чувствую себя покинутой в его молчании, лишь потрескивание огня и ритмичное капание воды с потолка заполняют мои уши.

Но это не всё, что я слышу. В моей голове его голос звучит в повторе:

Я всё равно выполню задание… Я направляюсь в Пустоши.

Один поцелуй, и Мерк освободил меня от нашего соглашения.

Повторяя его позу, я закрываю глаза, намериваясь отдохнуть с той же решимостью и усилием, с которыми подошла бы к восхождению на утёс…

Мои глаза снова резко открываются. Без какого-либо разрешения с моей стороны они опускаются к его крепким ботинкам и медленно поднимаются по укрытым кожей голеням к коленям, а затем к бедрам. С вытянутыми ногами я вижу переднюю часть его штанов. Мерк всё ещё возбужден, а тонкая кожа штанов не скрывает его анатомии.

Контуры головки и толстого ствола так выделяются, с тем же успехом он мог быть голым.

Его мощь не удивляет. Его возбуждение не могло быть менее внушительным, чем остальная часть его тела…

— Продолжишь так на меня смотреть, — говорит Мерк шутливо, — и я подумаю, что ошибся, и, возможно, ты всё-таки хочешь меня.

Лицо моё заливается краской, как тот факел, и я отворачиваюсь. Затем я хмурюсь, когда смысл его слов доходит до меня.

— Поэтому ты остановился? — Я прочищаю горло. — Я имею в виду…

— Я говорил тебе, я не варвар. Твои губы не отвечали, а я не собираюсь брать то, что ты не готова мне дать. А сейчас — сделай нам обоим одолжение, давай спать.

Я поднимаю пальцы к губам. Я хочу сказать ему, что не знаю, как целоваться, что он первый и… учитывая то, с чем нам предстоит столкнуться… единственный для меня.

И что мне очень хотелось бы, чтобы он научил меня, как угодить его губам.

Вместо этого я закрываю веки и приказываю сну овладеть мной.

Некоторые вещи лучше оставить при себе.

— Пора.

Я, должно быть, уснула в какой-то момент, потому что я просыпаюсь и вижу, как Мерк стоит надо мной. Мужчина снова мокрый, значит, он поизучал окрестности, и в тусклом свете факела туника обтягивает его торс, словно вторая кожа — невероятное зрелище, особенно когда он поднимает свою броню и начинает одеваться.

С каждым движением его мышцы сокращаются и расслабляются, а сила в нём завораживает, как пламя. И мне становится тепло.

По крайней мере, до тех пор, пока он не говорит:

— Нам нужно сделать это сейчас. — Мерк кивает в сторону озера, затягивая на себе оружие. — Нужно вывести тебя из деревни до того, как рассветёт, а сейчас как раз достаточно света, чтобы я мог сориентироваться в развалинах…

— Я не умею плавать.

Эти слова заставляют мужчину замолчать так резко, как если бы я ударила его.

— Что значит ты не умеешь…

— Я пыталась несколько раз в детстве. — Я снова заливаюсь краской, но на этот раз от смущения. — У меня не получится.

— Ну разумеется, — бормочет Мерк, натягивая кожаную куртку и закидывая рюкзак на плечо. — Как это возможно?

— Я тону…

Мерк нетерпеливо машет рукой и начинает копаться в своём рюкзаке.

— Я как знал… именно поэтому я захватил это. Встань.

Он протягивает верёвку, и когда я просто смотрю на неё, как будто никогда не видела ничего подобного, Мерк поднимает меня на ноги. Подойдя ближе, он обвязывает мою талию…

Его запах окутывает меня, и я делаю глубокий вдох. Почему от него всегда так приятно пахнет? Это единственное, о чём я думаю, когда лента затягивается на моей пояснице, и я едва не шагаю вперёд, не желая отрываться от него.

— Плыть буду я. — Моё тело дергается взад-вперёд, пока Мерк завязывает всё в крепкий узел. — Тебе просто нужно задержать дыхание и не мешать мне.

Его сильные, уверенные руки в последний раз проверяют узел в районе моего пупка.

— Твой нож при тебе?

— Там. У рюкзака.

— Засунь его в пояс. Тебе нужны свободные руки.

На автомате я наклоняюсь за своим плащом.

— Ты его не наденешь. Он утащит тебя на дно.

— Но я должна взять…

— Эта тряпка впитает столько воды, что станет весить как двое тебя. Я не потащу её через течение.

Смотря на складки уродливой коричневой шерсти, я задумываюсь, сколько ещё себя мне придётся оставить на этом пути. Мысль о том, чтобы оставить эту вещь позади, вызывает у меня грусть, как и воспоминания о моем уютном уголке под лестницей.

— Ты ведь не собираешься спорить со мной, правда?

Я качаю головой.

— Я просто думаю о том, как привычка может превратить даже лачугу в дом, а грубый плащ — в комфортное одеяние.

— Тебе станет проще жить в этом мире, как только ты избавишься от сентиментальности.

— Я оставлю свои эмоции при себе, спасибо.

Смотрю на рюкзак и решаю оставить его. После размышлений перед сном я поняла, что слова мистера Льюиса не имеют смысла, и я не собираюсь отправляться в какое-то приключение только потому, что он наговорил кучу мифов. Я попытаюсь скрыться и выжить в городе преступников, исходя из теории, что в толпе — безопасность, особенно среди тех, кто обладает хорошими инстинктами выживания. Это определённо лучше, чем быть одной на земле, где демоны вырываются из Фулкрума. Или слушать какую-то несуразицу, выданную мне человеком, который пытается спасти дело своей жизни, заставив меня покинуть его заведение и сделать ему одолжение — погибнуть или уж точно никогда больше не появляться у него на пороге.

Вот почему я не стала заглядывать ни в сумку, ни в коробку. Мне не важно, что внутри…

— Подожди. — Я поднимаю взгляд до груди Мерка. — У тебя есть компас?

— Нет. Зачем?

— Как… а, ты точно знаешь дорогу в Пустоши? Хотя у нас нет карты…

— Я знаю дорогу.

А если мы разделимся? — думаю я. Или что-то произойдёт, и мне придётся идти одной? Я слышала, что Пустоши на юго-западе. Как я узнаю, в каком направлении двигаться, если заблужусь или будет ночь?

Смотрю вниз и понимаю, что компас мне бы не помешал. И даже если он не пригодится для навигации, возможно, я смогу использовать его для бартерной сделки.

Схватив рюкзак, я накидываю ремни на плечи и, прежде чем Мерк успевает возразить, показываю ему ладони.

— Руки свободны.

Надеюсь, вода не испортит механизм этого прибора.

Мерк бормочет что-то себе под нос, завязывая собственный пояс, прикрепляя свой меч к спине и хлопая по различным местам на теле, где у него есть какое-то оружие, закреплённое ремнём или кобурой. Затем он кивает, как будто является одновременно и учителем, и учеником, и происходящее — часть его обучения.

— Ну что, пошли. Покончим с этим.

Когда он отворачивается, я хватаю мужчину за предплечье. Его голова резко поворачивается ко мне, и я открываю рот. Но что тут сказать?

— Не знаю, — тянет он, пожимая плечами. — Может, доберёмся, а может, и нет. Но я предпочёл бы умереть, пытаясь, не так ли?

— Я бы предпочла вообще этого не делать.

— Тогда обратись к Лунному серпу. Судьба и её требования за пределами моих возможностей.

Мерк заходит в воду, склоняя свою внушительную фигуру до тех пор, пока дальше двигаться без погружения не представляется возможным. Я оцениваю натянутую веревку, соединяющую нас, мои легкие начинают работать, и я перевожу взгляд на чёрную воду. Снова смотрю на факел. Он почти догорел. Скоро здесь останется только темнота, крысы и, кто знает, что ещё.

— Я не собираюсь ждать тебя дольше, — говорит мужчина нетерпеливо.

Одна нога уже в воде, и я чувствую, как меня поглощает холодная влага, впитываясь в мягкую подошву моих тапочек и добираясь до самой плоти. Что-то в том, как зловонная, вязкая волна поднимается до моих икр, не позволяя мне сделать ни шагу дальше, вызывает желание закричать.

— Я не могу…

— Помнишь, нет выбора. — Мерк протягивает руку. — И я буду с тобой до конца. Я не оставлю тебя здесь.

Как будто чтобы доказать свою точку зрения, он дергает за веревку, связывающую нас.

— Хватит терять время. Легче не станет. Чем дольше мы будем оставаться здесь, страх будет только нарастать.

— Не думаю, что это возможно, — бормочу я.

Когда я всё ещё не двигаюсь, Мерк тянет меня вперед, и дно туннеля резко наклоняется, заставляя меня покачнуться и взбить руками воду. Без сомнения, оно уходит под ров.

Когда вода поднимается до моих бедер, я оказываюсь рядом с Мерком. Мне не нужно сгибаться, как ему, и я хватаюсь за воздух в судорогах своей грудной клетки, как рыба на дне лодки.

— Мы сделаем три глубоких вдоха вместе.

Его голос такой спокойный, что мне кажется, единственная, кто застрял в туннеле и должна плыть через эту мерзость к безопасности — это я…

— Один.

Мой нос жжёт, когда я вдыхаю. И когда мужчина выдыхает, я делаю то же самое, сосредотачиваясь на широкой груди, которая сдувается.

— Два.

Я снова делаю вдох, пока лёгкие не начинают гореть от напряжения, а грудина, кажется, уже готова треснуть. Я оглядываюсь на тушу и вспоминаю бой.

Нас ждет несчетное количество баласов.

— Три…

В момент последнего вдоха всё происходит быстро. Мерк ныряет под воду, и прежде чем я успеваю понять, что он делает, меня резко тянет за талию. Шок от холодной воды, поглощающей меня с головой, заставляет весь воздух вырваться из моих легких через нос и губы.

Я теряю его полностью. И затем задыхаюсь…

Ров входит в мой рот, как ледяной кулак. В панике я пытаюсь откашляться, борясь с веревкой, мой мозг кричит, что нам нужно вернуться и попробовать снова после всплытия. Однако Мерк плывет невероятно быстро, и я хватаюсь за привязь, соединяющую нас, пытаясь потянуть её, надеясь дать сигнал, что уже тону.

Мужчина просто продолжает плыть, его мощные гребки тащат меня за собой.

Мои глаза лезут на лоб в темноте водной толщи, и я закрываю рот, чтобы хотя бы не наглотаться ещё больше воды. Мои руки и ноги становятся бесполезными, разум затуманивается, мысли сливаются в шум в ушах — всё гул, никакого смысла. Я бьюсь о резко наклоняющийся потолок туннеля, прекрасно осознавая, что снова потеряю сознание, совершенно незнакомая плавучесть пугает меня…

Вдруг мою голову пронизывает знакомая острая боль, и видение прорывается сквозь холодную, полночную пустоту:

Океан.

Красивый океан на рассвете.

Я врезаюсь в соленые, тёплые волны. Погружаюсь, но нет ни страха, ни тревоги. Есть только радость и уверенность: мои руки рассекают воду и уходят назад, ноги, как у лягушки, отталкиваются и толкают меня вперед, координация такая естественная и комфортная, как дыхание. Снова и снова я скольжу сквозь сладкое, бурлящее море, моё сердце поёт.

Я плыву, не нуждаясь в воздухе, ведь я едина с лучшей природной преградой Анатоса, той, что защищала нас от осад и помогала процветать на протяжении тысячелетий — не изолированно, а в безопасности от всего, что за горизонтом.

Я плыву, как рыба.

Совершенно.

Тусклый свет ведёт меня. Освещение парит в мутной воде, как фонарь за плотной занавеской, и, как мотылек, я устремляюсь к нему, гребу всё быстрее и быстрее. Чтобы достичь маяка, мне нужно начать подниматься, и я поднимаюсь, пока меня не сдерживает нечто, тянет меня назад за торс. Не в силах продвинуться дальше, я загребаю пальцами воду, пытаясь вырваться из скользкого плена… но вдруг я освобождаюсь. Как только мои легкие начинают гореть от неотвратимой нужды, получив свободу, я рвусь на поверхность, и это придает мне дополнительную энергию. Несмотря на то что я с удивительным комфортом толкаю себя вперед, в моем теле тикает метроном. Я знаю, что скоро мне нужно сделать полноценный вдох.

Всё ближе и ближе. Источник света становится всё больше и ярче, теперь это уже…

Вырываясь на поверхность, я сбрасываю ткань с головы и подаюсь вверх с широко открытым ртом. Мой вдох не панический. Он ровный и глубокий, такой же уверенный, как всё моё тело, словно у каждой мышцы и кости есть свои легкие, и вся я наполняюсь воздухом одновременно. Это происходит с уверенностью, которую я никогда раньше не испытывала…

Когда я покачиваюсь на волнах, реальность возвращается с напором. Это не пляж. Это зловонный ров, и сквозь грязь, которая покрывает моё лицо толстым слоем, я в панике оглядываюсь в поисках Мерка среди коричневеющих кувшинок. Я не вижу их глазки…

Но и Мерка не вижу.

Вертясь по кругу, я вижу стену деревни, возвышающуюся надо мной — рукотворная могучая гора. Это задняя сторона, почти прямо за мостом и воротами. Я вижу это по солнечным брызгам, которые танцуют на потертой каменной кладке и осыпающемся растворе. Свет должен пробиваться сквозь листву, чтобы создать такой эффект.

— Мерк, — шепчу я так тихо, чтобы не привлечь внимание стражника, который может патрулировать нашу защитную стену. — Мерк.

Внезапно я вспоминаю о веревке. Мои руки хватают узел, который он завязал на моем поясе, и я тяну, тяну, тяну за свободный конец…

Он появляется без предупреждения, и я вытаскиваю его из воды. Чистый срез.

— Мерк!

Жадно набрав воздуха, я ныряю обратно, но ничего не вижу, размахивая руками и погружаясь глубже. Когда легкие начинают гореть от нехватки воздуха, я выныриваю…

Как только я вдыхаю, чтобы продолжить поиски, пузырьки появляются в трех длинах от меня: мои беспокойные движения привлекли одного из чудовищных стражей.

Судьба! Меня сейчас съедят…

Возможно, мне стоит оставаться на месте, но я начинаю грести к каменному берегу рва. То, что он возвышается над мной на целую длину тела, заставляет понять, что я нахожусь в чаше, предназначенной для водных хищников, и точно так же, как порция рагу не может выпрыгнуть из своей посуды, я не могу представить, как выбраться на траву.

Балас, которого я съела и всё ещё перевариваю, собирается отомстить клыками своих сородичей. Даже если они не знают, что мстят за…

Сзади меня раздается мощный всплеск, и когда зверь выплывает на поверхность с громким всплеском, волна катится ко мне, предоставляя мне преимущество, которое тут же будет утрачено. Я начинаю грести быстрее, панически хлопая по воде…

— Можно и меня дождаться, — доносится нетерпеливый голос.

Я удивленно переворачиваюсь и продолжаю скользить от инерции.

— М-Мерк?

Против всех шансов он вынырнул, и кажется, он так же поражен видеть меня.

— Что случилось? — восклицаю я.

— Не умеешь плавать, да? — бормочет мужчина, откидывая косы назад и проводя рукой по лицу. — У тебя чертовы плавники…

— Сзади!

Появляется первый из баласов, его красные глаза сверкают из-под бугристого лба. Мерк не утруждает себя оценкой моих слов. Он начинает двигаться ко мне мощными гребками, и я понимаю, что единственный способ помочь нам — это возглавить отход к непреодолимой границе рва.

Когда я добираюсь до камней, я пытаюсь втиснуть свои тупые пальцы в щели между гладкими, покрытыми водорослями скалами, но у меня ничего не получается — слизь мешает мне зацепиться. Я продолжаю искать хоть какое-то опору, снова бросая взгляд назад. Мерк мчится ко мне с такой скоростью, что за ним образуется волна, но это беспокойство привлекло ещё больше чудовищ. Четыре или пять других баласов уже нацелились на нас с противоположного берега, их хвосты лениво колеблются, как у кошек, выслеживающих добычу.

Перед мышью.

Мерк подплывает ко мне и бросается на стену. Он терпит неудачу, как и я, но не продолжает попытки. В один миг он разворачивается и выхватывает широкий меч, его конец пробивает поверхность воды и сверкает влажным блеском на солнце.

Он не сможет нас защитить, и баласы всё приближаются, монстры дерутся друг с другом, их челюсти щелкают в зубастой перепалке о том, кто сделает укус первым. А за первой линией расположились бесчисленные другие, готовые нанести удар.

Я вновь бросаюсь на скользкие камни, и крик застревает у меня в горле, когда я замечаю, что рядом есть похожие следы — длинные полосы чего-то или кого-то, отчаянно пытающегося выбраться из безнадежной борьбы, своего рода эпитафия, при виде которой меня охватывает ужас…

Краем глаза я вижу баласа, который подкрадывается ко мне сбоку. Он решил не следовать общему фронтальному подходу и собирается поймать меня и Мерка в качестве награды за свою смекалку.

К черту стражей на парапете. Я начинаю кричать…

И в этот момент змея приземляется мне на голову.

В ярости на несправедливость рептильного контрнаступления, я замахиваюсь на змею, но она не сдаётся, обвиваясь вокруг моей головы и сползая по плечам. Я смотрю на Мерка в поисках помощи, но у него свои проблемы — и все они связаны с тем, чтобы защитить меня. Он встал между мной и кольцом баласов, его руки широко расставлены, широкий меч готов к бою, а он борется с водой, пытаясь не утонуть. Пошел обратный отсчет до атаки, и сейчас хищники сосредоточены, они больше не грызутся друг с другом.

Когда один из монстров, подбирающийся справа, открывает пасть в злобном оскале, полную грязных желтых зубов, я хватаю змею и срываю её с себя…

То, что оказывается у меня в руке, не имеет смысла.

Пока веревка начинает обретать четкость, мужской голос сверху кричит:

— Я вытащу тебя! Держись!

На задворках сознания я знаю, что уже слышала этого человека раньше, но я слишком сбита с толку, чтобы установить связь. Всё, что имеет значение — что, возможно, это выход.

— Мерк! Веревка!

Я хватаюсь за прядь его волос и тяну назад. Он не меняет своего положения, но бросает на меня взгляд через плечо, и я сую ему веревку прямо в лицо.

— Тащи! — кричу я нашему спасителю.

Схватив свободный конец, я обвиваю его вокруг себя, прекрасно понимая, что у меня нет сил, чтобы удержаться. В ту же секунду я начинаю подниматься из воды, а слизь, зеленая и коричневая, вязкая как старая патока, прилипает к моим волосам и телу так, словно ров предъявляет на меня свои права… или, как минимум, он на стороне баласов.

— Хватай веревку! — кричу я Мерку, когда он вновь поворачивается к нападающим. — Мерк!

Я поднимаюсь всё выше и выше, но сопротивляюсь спасению, пытаясь оторваться от скользких камней.

— Мерк!

Как только я достигаю края стены, первый из баласов бросается на него.

Сильные руки хватают меня и затаскивают на насыпь, и в тот момент, когда я падаю на сухую землю, я ползу обратно, бросаясь через край.

В этот момент самый большой из баласов устремляется вперед с отвратительным всплеском, челюсти широко раскрыты и нацелены на голову моего наёмника.

— Мерк! — я борюсь с теми, кто держит меня на месте. — Мерк…

— Прекрати, — говорит кто-то сердито. — Это ни к чему хорошему не приведет. По крайней мере, ты в безопасности…

Балас наносит удар со смертоносной точностью, его зубы щелкают, захватывая руку, которую Мерк вскидывает, чтобы прикрыть лицо… и затем дикая тварь уходит под воду, унося с собой свою жертву.

Мерка больше нет.

Ужас от осознания лишает меня голоса, и в отчаянии я ищу в бурлящей воде хоть что-то, прекрасно понимая, что то, что я увижу, может сломить меня: нога. Рука. Храни нас Судьба… голова, и я наконец смогу посмотреть в разноцветные глаза, потому что смерть уже забрала самого необыкновенного человека, которого я когда-либо встречала…

Я падаю в ров, мое тело катится вперед.

Сразу же меня выдергивают обратно и трясут, как тряпичную куклу.

— Хватит! Он не стоит твоей жизни!

Сначала на меня накатывает золотая аура, затем в фокусе появляется красивое, добродетельное лицо и королевский герб.

— Джулиан? Что ты здесь делаешь?

— Ты в порядке, — говорит он мягким голосом.

У меня возникает мысль, что мне бы хотелось услышать подобный тон от Мерка. И это возвращает меня к реальности.

— Без него — нет. — Освободившись от веревки, которую я накинула на себя, я бросаю конец обратно через край и снова наклоняюсь вперед. — Мерк, веревка! Хватай… веревку…

Мой голос затихает. Так низко… недостижимое расстояние от того места, где я лежу, покрытая слизью, промокшая и опечаленная… вода во рве неспокойна, но пузырьки начинают исчезать. Как бы я ни старалась высмотреть в воде чёрные косички и это суровое лицо, широкие плечи и меч, всё, что я вижу — это время от времени хвост баласа, который выскакивает на поверхность и вновь скрывается в мутных глубинах.

И вот всё начинает затихать.

На моё плечо ложится нежная рука, и я вздрагиваю.

— Не бойся. Я тебя защищу.

Но мне не нужен рыцарь в сверкающих доспехах. Мне нужен наёмник.

— Мерк…

Уткнувшись головой в руки, я падаю назад и плачу так, будто знала этого наёмника всю свою жизнь. Мы были так близки к спасению. Если бы он…

— Судьба! — рычит Джулиан.

Когда я опускаю свои покрытые слизью руки, я не могу поверить своим глазам. По причинам, которые мне не понять, Мерк, кажется, сидит на спине поднимающегося баласа, широкое лезвие меча как будто зажато между челюстями чудовища, мощное мужское тело балансирует на шее твари, управляя её движением, то дергая за рукоять, то за острие меча. Тем временем балас в ярости из-за своего пассажира, и эта злость становится тем самым пропеллером, который несёт их обоих в адский полёт…

Он мчится прямо ко мне. Прямо… к стене.

Как будто собирается врезаться вместе с чудовищем… прямо в камни.

— Что ты творишь! — я вскакиваю на ноги. — Мерк…

С атлетическим рывком Мерк прыгает и ставит свои сапоги на бугристый хребет, балансируя, как на доске. И затем, в самый подходящий момент, он вырывает меч из пасти, полной зубов, разворачивает его… и пронзает баласа в спину. Когда уродливая красноглазая морда взмывает вверх, и тело монстра вырывается из воды, его наездник делает шаг вперёд, два шага, три…

Он прыгает с носа баласа, бросаясь к краю стены рва.

Судьба, он не успеет! Пока другие баласы занимают свои позиции и образуют новый круг, мой наёмник врежется в каменную кладку, и оглушенный рухнет обратно в ужасную воду с жёлтыми зубами.

— Мерк!

В последний момент, когда он уже, казалось, должен был врезаться всем телом, мужчина нацеливает острие широкого меча на трещину в кладке. Удар оказывается точным, и он крепко обхватывает рукоять, ловко закидывая ноги вверх и рывком…

Как раз в этот момент один из баласов выскакивает из воды, целясь в мужчину.

Когда челюсти щелкают по воздуху, Мерк парит в воздухе, идеально исполнив кувырок, он приземляется на траву с обеими сапогами под собой и мечом всё ещё крепко зажатым в мощных руках.

Мужчина тяжело дышит. Но он совершенно точно жив и улыбается, как Бог.

— Что ж, — замечает Джулиан, — не знал, что на этих жалких созданиях можно кататься.

Я даже не задумываюсь. И это, конечно, моя ошибка, когда дело касается наёмника.

С радостным воплем я бросаюсь к нему, и Мерк легко ловит меня одной рукой, его смех такой глубокий и мужественный, а удовлетворение в нём теплее самого солнечного света… и он продолжает смеяться, кружа меня в воздухе, мои ноги закручиваются в танце, я разделяю с ним эту счастливую эйфорию.

А потом наступает момент паузы, наш глупый вихрь затихает, наши лица оказались слишком близко друг к другу, как и наши тела.

Джулиан прокашливается так, будто мы голые.

Я вырываюсь из объятий Мерка, заливаясь краской, и впадаю в панику от того, что показала себя. Хотя беспокоиться не о чем. Расставив руки в стороны, я не вижу своей кожи, лишь грязь из рва. От лица до пят я покрыта застывающей слизью.

Закутанная в неё, можно сказать.

— Я так понимаю, вы двое знакомы, — говорит Джулиан с неодобрением.

Глубоко в осеннем лесу, за толстым стволом тимба, чьи листья уже стали красными и оранжевыми, я стягиваю с себя своё омерзительное исподнее. Прохлада воздуха заставляет меня покрыться мурашками, и я чувствую, как мои кости превращаются в сосульки. Джулиан дал мне целый бурдюк свежей воды, чтобы очиститься… хотя чем она поможет против того, что покрывает меня… и я сжимаю зубы, собираюсь с духом и выливаю на голову…

Вокруг меня расцветает прекрасный аромат роз и других цветов, которые я никогда раньше не чувствовала.

Это не вода.

Когда покалывание оживляет корни каждого волоска на моей голове, я подношу кончики пальцев к носу. Затем тру их друг о друга. Это маслянистое вещество, по своей природе вяжущее, и оно удваивается и утраивается. Смотрю вниз на своё тело и вижу пенный след, который средство оставляет на пути к моим ногам, и он генерирует тепло.

Я выливаю остатки бурдюка себе на голову, закрываю глаза и наслаждаюсь неожиданным подарком. Вскоре я покрыта очищающим средством так же, как и грязью, и только в голову приходит мысль о том, как смывать этот состав, как раствор начинает испаряться. Сначала пар выходит из моих волос и кожи головы, вместе с ним уходит вонь и слизь рва, и я наблюдаю за своим предплечьем, когда моя веснушчатая кожа начинает проявляться. Когда я поднимаю руки к голове, я удивляюсь, обнаружив, что локоны белых волос сухие и пушистые… и когда я подношу прядь к носу, цветочный аромат остаётся.

Что бы Мерк об этом подумал?

Когда он приходит мне на ум, кажется естественным, что тепло, которое наполнило моё тело и оживило внутренние органы, вспыхивает ещё сильнее. Я наслаждаюсь этим ощущением столько, сколько оно длится, и скучаю по успокаивающему комфорту, когда оно исчезает. В конечном итоге я остаюсь на холоде и осознаю, что в разных местах у меня синяки и порезы.

Время одеваться, и к счастью, этот омывающий дар — не единственное, что Джулиан мне предоставил. На ветке висит бледно-голубая мужская туника из тончайшей шерсти, она словно воздух. Также есть более тяжелый темно-синий плащ и пара брюк для верховой езды, оба предмета с узором на подоле, который кажется из серебра. Наконец, мне дали тюрбан, сделанный из витков голубой ткани и украшенный серебряной вышивкой.

Дрожащими руками я натягиваю на себя одежду. Туника оказывается до ужаса мешковатой, и я закатываю рукава. С брюками мне повезло чуть больше, ведь они должны плотно облегать тело; но они всего лишь собираются у моих щиколоток и икр. Тонкий кожаный ремень от седельной сумки Джулиана проходит через петли, удерживая пояс на бедрах, и я бросаю взгляд на мокрую кучу того, что на мне было раньше.

Придется как-то соорудить маску для лица. Но сама мысль о том, чтобы снова надеть эту мерзость, теперь, когда я чиста и в хорошей сухой одежде, вызывает у меня отвращение.

На этой ноте я поворачиваюсь к рюкзаку. Удивительно, но вокруг него образовалась лужа слизи, ткань словно отталкивает то, что моя одежда впитала как губка. Когда я наклоняюсь, чтобы открыть горловину, меня поражает абсолютная сухость внутри…

Прячься.

Этот старый знакомый голос бьет меня, словно плеть, и, как лошадь, сбившаяся с рыси на шаг, я мгновенно прихожу в себя и осматриваю тюрбаноподобную шляпу. Собрав волосы в кучу, я закручиваю их высоко на макушке и натягиваю головной убор на голову. Он состоит из полос ткани, я отрываю конец верхнего слоя, и длина падает мне на лицо, окрашивая мир в синеву. Чтобы удержать вуаль на месте, я заправляю её в тунику и завершаю образ тяжелым верхним плащом.

Последнее, что я делаю — достаю бархатный мешочек с монетами из своих бриджей. Мешок уже не такой безупречный, как прежде, но монеты внутри сверкают, как солнечные лучи. Высыпая их на землю, я скручиваю тонкую ткань, отжимая мутную жижу. Затем использую последнюю каплю из бурдюка Джулиана.

Как и со мной, с тканью происходит воскрешение.

Я наполняю сухой чистый мешок монетами и прячу его внутри тёмно-синего плаща.

Когда я выхожу из-за дерева с рюкзаком на одном плече, мужчины переводят свои мрачные взгляды на меня.

— Ты выглядишь как мальчик, — сухо замечает Мерк.

— Она прекрасно одета для конфиденциального путешествия…

— Конечно, если ты хочешь, чтобы её ограбили из-за тонны серебра.

Челюсть Джулиана сжимается, как будто он сдерживает в себе оскорбления, которые предпочел бы выплюнуть. Рядом с ним Мерк смотрит так, словно желает, чтобы рыцарь открыл рот и выдал всё махом.

Чтобы разрядить напряжение, я кланяюсь Джулиану.

— Вы очень щедры. Спасибо.

Джулиан кладет руку на свой сверкающий золотой нагрудник и наклоняет торс в ответ.

— Пожалуйста.

Я возвращаю ему пустой сосуд.

— Что, позвольте спросить, это за настой?

— О, разве он не прекрасен? Мои люди делают его из сада в…

— Не хочу портить ваш любезный разговор, — перебивает Мерк, — но позвольте напомнить, что в деревне есть те, кто всё ещё хочет видеть тебя мертвой. И они живут по ту сторону этой стены.

Тяжелая рука взмывает в воздухе, как гик на фрегате, и мои глаза следят за тем, куда он указывает из-за линии деревьев на стену.

— Позвольте мне помочь. — Джулиан подходит ко мне и берет за руку. — У меня есть конь и безопасное укрытие. Никто не найдет вас там, и если мы отправимся сейчас, то сможем добраться к закату…

Мерк тоже сокращает расстояние. Но вместо того чтобы галантно взять мою свободную руку с другой стороны, он нависает в своём чёрном кожаном облачении и закаленной стали.

— У нас с ней уже заключен договор. Я отвезу её туда, куда она стремится.

— Это зависит от неё…

— Она уже решила…

— И она может передумать…

— Хватит! — Когда мужчины поднимают брови в мою сторону, я качаю головой. — Мерк прав. Мы с ним составили… соглашение. Он обеспечит мне путь в… безопасное место.

Не то чтобы я ожидала многого от этого. От нашего пути или места, где я в итоге окажусь.

— Он тебя убьет. — Джулиан сверкает взглядом на другого мужчину. — Потому что он бросит тебя, когда это будет удобно для него или когда получит более выгодное предложение. Так поступают мужчины вроде него.

— Ты меня не знаешь, жырт.

Я едва ли не охаю. Не потому, что я особенно леди… просто даже после прожитых лет в «Перчатке» я слышала это слово всего лишь раз.

Джулиан действительно замирает, как гордый жеребец, который приходит в себя. Возможно, потому что одна из его подков касается экскрементов.

— Прошу прощения.

— Ты можешь просить о чём угодно, — лениво отвечает Мерк. — И что-то подсказывает мне, что ты, вероятно, из тех, чьи предпочтения идут в этом направлении. Но прощения от «мужчины вроде него» ты не получишь ни сейчас, ни когда-либо, особенно когда ты стоишь у меня на пути.

Медленно и уверенно Мерк вынимает свой меч и начинает беззаботно вертеть массивное оружие в воздухе, как будто оно весит не больше палки. Каждый раз, когда он ловит рукоятку, она с глухим звуком приземляется в его руку, и я готова поспорить на свою добродетель, что каждый раз, когда этот звук раздается среди деревьев, Мерк представляет, как утирает нос Джулиану. Или еще хуже.

О, подождите, я уже расплатилась своей девственностью.

— Ты серьезно ожидаешь впечатлить меня этим шоу? — говорит Джулиан высокомерно.

— Ну, мой больше твоего, так что да, ожидаю…

— Вы оба, можете прекратить, — говорю я устало. Затем поворачиваюсь к Джулиану. — Спасибо, что спасли нас…

— Я спас себя сам, — перебивает Мерк.

Мои глаза сузились в его сторону.

— И я снова сброшу тебя в ров, если ты не прекратишь провоцировать.

Его улыбка дьявольская, и он понижает голос до театрального шепота.

— Мне бы хотелось увидеть твои попытки. По крайней мере, мне было бы приятно наблюдать за твоими усилиями… и я позабочусь о том, чтобы ты тоже это оценила.

Я бормочу себе под нос, вновь сосредоточиваясь на Джулиане:

— Спасибо за вашу заботу и за веревку в самый подходящий момент.

— Куда ты держишь путь? — спрашивает Джулиан.

Мерк перебивает меня:

— Тебя это не касается…

Я бросаю на него очередной сердитый взгляд, и он делает милый жест, как будто запирает рот на замок и выбрасывает ключ. Затем он изящно покачивается в сторону Джулиана.

На мгновение я представляю, как Мерк все-таки попадает в пасть баласа, в то время как я уезжаю в закат с золотым дворянином, который оказался таким добрым.

Джулиан прочищает горло.

— Так тому и быть. Но прежде чем мы расстанемся, мне нужно поговорить с тобой. — Хотя я не смотрю ему в глаза, я чувствую злобный взгляд, который он бросает на Мерка. — Наедине.

— Нужно отдать должное этому наёмнику, он защищает тебя.

Мерк уходит, раздвигая массивными плечами оранжево-красную листву, которая из-за синей вуали, сквозь которую я смотрю, кажется коричневой и пурпурной. Даже когда я больше не вижу наёмника среди деревьев, я всё ещё ощущаю его присутствие. Хотя, убедить его отойти было сложнее, чем выбраться из рва.

В последующей тишине мои пальцы скользят по серебристой отделке на одном из рукавов верхнего плаща. Они такие длинные, что скрывают мои руки, но я рада теплу.

— Да, он такой. — А после, хотя я и знаю, о чём пойдет речь, я спрашиваю рыцаря: — О чём ты хочешь поговорить?

— Мне нужна твоя помощь.

Когда Джулиан не продолжает, мой взгляд перемещается на его золотой нагрудник. Моё искаженное отражение смотрит на меня — синий тюрбан, вуаль и серебряная вышивка на одежде создают образ, который совершенно не похож на то, кем я была за стенами своей деревни. Это хорошая маскировка, говорю я себе, но не настолько хорошая, чтобы оставаться где-то рядом с домом.

И тут до меня доходит. Джулиан один. У меня возникает мысль, что он должен быть хорош с — да, меньшим — мечом, который спрятан в усыпанных драгоценными камнями ножнах на его бедре. Путь из Просперитуса полон воров и бандитов, и он определенно должен быть уверен в своей способности защитить себя.

И преуспеть в этом.

— Скажи мне, — подбадриваю я тихим голосом.

— Я видел, что ты сделала с драконом. — Пауза, как будто Джулиан хочет, чтобы я подтвердила то, чему он стал свидетелем. Когда я молчу, рыцарь продолжает: — Я слышал о тебе — молодой женщине на краю территории Просперитуса, которая способна вывести человека из пещеры смерти…

— Это не я, — лгу. — Я ничем не могу помочь тебе…

— Существует угроза в этом Королевстве, она приходит по ночам из разрушающегося Фулкрума. Ты точно слышала разговоры об этом. Или, возможно, ты видела останки в лесах.

— В Просперитусе ходят слухи о наших мёртвых коровах?

Мне трудно в это поверить.

— Нет, у нас свои вокруг города.

— Демоны у королевского двора? — я вдыхаю с ужасом.

— И я не знал, что они есть и у вас.

Выругавшись, Джулиан начинает вышагивать взад-вперед, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные листья, сверкают на его золотых доспехах. Его настроение становится мрачным, профиль приобретает агрессивное выражение, что не должно удивлять, учитывая, что он — воин.

— Неспокойный мир, — говорит мужчина, — царит над Анатосом с тех пор, как Тёмный Король был изгнан во время Великого Сдерживания, и так трудно поддерживать его даже во времена изобилия. Четыре Королевства Севера, Юга, Востока и Запада никогда не были и не будут едины, ведь мы конкурируем за ресурсы для выживания, и между нами нет доверия. Если то, что я считаю правдой, не миф, значит есть… решения, которые необходимо принять ради блага нашего народа, ради блага Просперитуса.

Он останавливается и смотрит сквозь ветви на далекую стену моей маленькой деревни. В этот момент я замечаю тусклые струйки дыма, поднимающиеся из разрушающихся границ барьера — напоминание о том, что мне нужно уйти, и чем скорее, тем лучше при свете дня.

— Мне нужна определенная храбрость в это время. — Рыцарь оборачивается ко мне. — Та, которую я потерял где-то в пути и не могу вернуть.

— Такое воскрешение зависит только от тебя, а не от кого-то другого.

— Ты не права. Я смогу её найти, пока моя любовь рядом со мной. — Хотя я не встречаюсь с его тёмными глазами, я чувствую, как его взгляд сужается на мне. — И именно поэтому ты мне нужна. Моя невеста умирает. Ей остались… считанные дни, если мне повезёт. Мне нужно, чтобы ты сохранила её жизнь, чтобы я мог выполнять свои обязанности перед гражданами Просперитуса — среди которых ты сама.

Покачивая головой, я вижу лишь Мар. Этот благородный человек физически сильнее её и определённо имеет большее положение и ресурсы, но нельзя доверять толпе… или предсказать, что они захотят разрушить в своём безумном порыве.

— Ты не хочешь связываться с тем, что придёт за мной, — говорю я хрипло.

Джулиан принимает царственный вид, и это меня не удивляет.

— Я не боюсь ни одного смертного существа на Анатосе.

— Суеверия делают людей с оружием и огнём очень опасными, особенно в толпе.

— За мной стоит армия.

Джулиан снова начинает вышагивать взад-вперёд, и я подсчитываю оружие на нём, думая также о том, что может носить его боевой конь. Возможно, он прав в своей уверенности — в обычных обстоятельствах. Но я боюсь, что та версия Анатоса уже давно ушла в прошлое; нам просто потребовалось время, чтобы осознать распад.

— Я видел, что ты сделала с драконом. — Его голос становится резким, шаги превращаются в топот, разрушающий настил из травы. — Сначала ты убила его. Потом вернула обратно.

— Я не делала ничего подобного. — Очередная ложь с лёгкостью срывается с моих уст. — И я боюсь, что твоя безысходность сводит тебя с ума…

— Я заплачу тебе. — Джулиан снова останавливается и смотрит через разделяющее нас пространство. — У меня достаточно средств.

— Мне не нужны деньги, и даже если бы были, я могу предложить тебе только своё искреннее сострадание. Ни за какую плату.

Джулиан ругается и подходит ближе.

— Почему ты скрываешь свой дар? Ты могла бы изменить ход моей жизни и многих других…

Я открываю рот и цитирую Книгу Времени, или, по крайней мере, фразу из неё в том виде, как я её слышала:

— «В правильном и должном порядке вещей нет ничего, что могло бы избежать зова смерти».

— Избавь меня от бредней из прошлого. — Он наклоняется ко мне, и энергия, исходящая от мужчины, меняется. Он больше не герой — он становится агрессором. — Кроме того, если бы ты действительно в это верила, ты бы не вернула дракона…

— Этот зверь спонтанно воскрес. Такое случается…

— После того как ты вонзила нож ему в горло, а затем исчезла из виду прямо у меня на глазах. Или ты думала, я не видел, что произошло? Собственными глазами, и мне нужно, чтобы ты спасла мою возлюбленную, чтобы я мог сделать то, что должен, чтобы защитить это королевство и его граждан.

Повернув голову, я смотрю сквозь изменившиеся листья, высматривая чёрную фигуру Мерка в кожаном обмундировании. Нам следовало бы установить сигнал для его возвращения. Свист или что-то вроде птичьего крика.

— Судьбы, я не понимаю тебя. — Джулиан вращает рукой, словно разминая зажатый плечевой сустав. — Ты изгнанница, без ресурсов и без кого-либо, кто мог бы помочь, кроме беспринципного человека, думающего только о себе. А я стою перед тобой, готовый предложить тебе убежище, защиту и деньги, и ты не хочешь отдать мне то, что щедро подарила какому-то глупому монстру безвозмездно.

Я представляю дракона, лежащего на песке, его чешуя лишилась красок; потом тех мальчишек, насмехающихся над страданиями и бьющих дракона палками по голове.

— Тебе не часто отказывают, не так ли? — слышу я свой голос.

Это, похоже, ставит рыцаря в тупик.

— Воистину, не часто. Но я не привык просить о чём-либо у неблагоразумных женщин.

— Значит, если я не уступлю твоему желанию, меня отнесут к категории глупцов?

— Я предлагаю тебе гораздо больше, чем у тебя есть! — Теперь он начинает вышагивать по маленькому кругу, словно на поводке, привязанный к земле. — В обмен на акт… сострадания и милосердия среди жестокой и несправедливой судьбы. Но ты перечишь мне…

— Ты помнишь толпу прошлой ночью? — Гнев придаёт моему голосу резкость. — Эта толпа — то, чего я ждала… и чего боялась… каждую секунду, сколько себя помню. Если бы у меня действительно была сила, о которой ты говоришь — а я отрицаю наличие чего-либо подобного — и я использовала бы её, чтобы вернуть кого-либо из твоего двора из могилы, которая их ожидает… как бы ни была несправедлива эта смерть… эта яростная толпа непременно обрушилась бы и на тебя. Только уже в доспехах твоей армии вместо рваных одежд деревенских жителей, а их оружие было бы гораздо более смертоносным, чем факелы и грабли.

Джулиан замирает на месте.

— Нет, они бы этого не сделали.

— Ты так уверен в себе.

— Ты не знаешь, кто я.

— Такие как ты встречаются гораздо чаще, чем ты думаешь.

Джулиан запрокидывает голову назад и с раздражением смотрит на небо, а я изучаю его профиль так, как не могла сделать раньше, и узнаю его во всей его величественности. Богатые и красивые, будь то мужчины или женщины — это племя, далёкое от таких, как я.

— Ты — человек благородного происхождения с достатком, который беззаботно проводит своё время на Анатосе, делая то, что ему вздумается, отправляясь куда угодно и подчиняя других своим прихотям, потому что родился в дворянской семье. Этот человек так уверен в своём положении, что то, что было лишь удачей его рождения, он приписывает собственному уму и заслугам.

— А ты — простолюдинка без перспектив, которой предлагают безопасность, о которой женщина твоего положения даже не может мечтать.

— Неправильно, — резко отвечаю я ему. — Но ты близок. Я — простолюдинка без перспектив, которая отвергает твоё высокомерное предложение… и ты должен благодарить меня за это. Ты не справишься с тем, что приходит вместе с моей помощью.

После того, что произошло с Мар? Я никогда больше не буду использовать эту силу. Никогда.

— Ты же говорила, что у тебя нет никаких особых умений, — протягивает он лениво. Затем тихим голосом добавляет: — Я могу заставить тебя, если потребуется.

Та самая неконтролируемая ярость внутри меня разгорается, и я почти смотрю ему в глаза, начиная расстёгивать его плащ:

— Попытайся и посмотри, к чему это приведёт. Разве избиение женщины не отразится на твоей безупречной совести?

Внезапно рыцарь закрывает глаза и отворачивается.

— Что ты делаешь?

Мои пальцы нападают на застёжки.

— Я возвращаю тебе твою одежду…

Высокое пронзительное ржание лошади раздаётся в лесу, и мы оба дергаемся на звук.

— Судьбы, — говорит Джулиан с горечью, — надеюсь, твой полезный друг не украл моего жеребца, оставляя нас обоих в беде.

Мы срываемся с места. Рыцарь впереди, он рассекает ветви, не отодвигая их в сторону для той, кто следует за ним. Мне всё равно. Я ниже его и легко пригибаюсь, чтобы не получить по лицу оранжевыми и красными листьями.

На поляне, недалеко от места, где мы были, его великолепный белый жеребец привязан к дереву, и Мерк действительно стоит перед величественным боевым конем. Он внимательно рассматривает скакуна, который подбрасывает голову и бьет хвостом, и мне кажется, что Мерк оценивает возможность запрыгнуть в седло, и я начинаю сомневаться, не ближе ли правда о человеке, которому я так слепо доверилась, к мнению Джулиана, чем мне хотелось бы признать.

— Руки прочь! — кричит Джулиан, выскакивая на пригорок.

Голова Мерка поворачивается в сторону аристократа. Затем он поднимает руки.

— Я никого не трогаю. — После чего на его лице появляется усмешка, когда он оценивающе смотрит на меня. — Чего не скажешь о тебе, очевидно.

Я снова застегиваю плащ и торопливо поправляю пуговицы. Тем временем жеребец мечется на месте, его изящные подковы оставляют рытвины в земле, словно он разминается перед резким рывком. Джулиан подходит к лошади и успокаивает её тихими словами и мягким прикосновением к сопящей морде…

С пугающей ясностью я вижу прекрасную молодую женщину с глубоким коричневым цветом кожи и длинными струящимися чёрными волосами, лежащую на шелковых простынях, увядающую.

— Мне очень жаль, — говорю я хриплым голосом.

Джулиан глубоко вздыхает и бросает взгляд через плечо, сквозь Мерка и на меня.

— Пожалуйста. Помоги мне. Есть вещи… которые я должен сделать, но не справлюсь без неё.

Всё, что я могу сделать — это покачать головой и опустить глаза на его изящные сапоги.

— Оставь у себя одежду, — говорит он, сдаваясь. — Если передумаешь, приходи ко двору и спроси обо мне. Я приму тебя сразу.

Он снимает поводья с ветки, на которую намотал их, и говорит:

— Да прибудут с тобой Судьбы.

— Пусть Лунный серп охраняет твой путь, — шепчу я.

Золотой рыцарь забирается в седло с грациозной эффективностью, а жеребец отступает назад, явно не желая ассоциироваться с низшими слоями общества и людьми с сомнительной моралью даже на мгновение дольше. С резким движением поводьев Джулиан разворачивает боевого коня и дает ему свободу, его копыта гремят по лесу, направляясь к главной дороге, ведущей на северо-восток от моей деревни.

Не то чтобы она продолжала быть «моей».

Я оглядываюсь на Мерка, сосредоточив взгляд на бусинах, привязанных к концам его косичек. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он требует:

— Сколько он заплатил тебе за твои услуги?

— Ничего. Ничего не было…

— Почему ты так упорно отрицаешь свою работу?

Наоборот, я не собираюсь спорить о том, как эти пуговицы расстегнулись.

— Нам нужно уходить, сейчас. Прежде чем пастухи выгонят овец и коров на пастбища…

Мерк подходит ко мне, и даже сквозь покрывающую его грязь я ощущаю аромат кедра, к которому так привыкла.

Его изуродованная рука тянется ко мне и касается вуали на моем лице.

— Он тебя поцеловал? Мне, возможно, придется его убить.

— У него есть армия, — слышу я свои слова.

— Это меня ещё не останавливало. — Я чувствую, как глаза Мерка сужаются. — Это всё, чего он хотел от тебя? Секс?

Я поднимаю подбородок и смотрю мимо его плеча, замечая, как синяя вуаль меняет цвета пейзажа.

— Да.

— Ты мне врешь.

После долгого, напряженного молчания Мерк отстраняется с проклятием. Я мгновенно сдуваюсь, будто мне прокололи обе пятки, и вся сила уходит в иглы в подошве. Я ненавижу ложь, но правда гораздо сложнее… и намного хуже.

— Пустоши — это целый день в седле, если мы не будем спать, — говорит он грубо. — Пешком? Нам предстоит два дня без остановок. Так что нужно найти то, на чем твой благородный защитник только что отчалил.

Когда я не отвечаю, Мерк бросает на меня сердитый взгляд.

— Не говори, что ты не умеешь ездить на лошади.

Я делаю глубокий вдох и обреченно отвечаю:

— Хорошо. Не буду.

— Чем, черт возьми, ты занималась? Ты не умеешь плавать, не умеешь ездить верхом… что ты вообще умеешь?

Мерк останавливается и вскидывает ладонь в воздухе.

— Неважно. Я могу догадаться.

Я слишком устала, чтобы его поправлять. На самом деле, когда у тебя нет никого, кто бы научил тебя сидеть в седле, некуда идти и нет денег, путешествия не являются приоритетом, а плавание — это то, что ты делаешь только в том случае, если упал в ров и пытаешься спасти свою жизнь.

Что касается того видения океана, которое пришло ко мне? Как и многое другое, я не могу его объяснить и сейчас мне это не интересно. Реальные проблемы снова ждут.

— Я готова попробовать, — говорю я вяло. — Я про лошадь.

С очередным проклятием Мерк упирается руками в бёдра и смотрит на вспаханную копытами землю там, где стоял конь. Затем он переводит взгляд на дорогу, по которой уехал Джулиан. Я могу только представить, о чём он думает.

— Никто не держит тебя здесь, — говорю я мужчине. — Ты волен уйти.

— Без меня ты не выживешь даже в светлое время суток.

— Возможно, но ты сам согласился на это. — Мне почти хочется, чтобы он ушел… только чтобы не волноваться о том, когда Мерк действительно соберётся меня покинуть. — Да и вообще, разве не ты говорил о том, чтобы отпустить эмоции? Перестань жалеть меня и иди своей судьбой дальше.

Когда Мерк поворачивает голову в мою сторону, я опускаю взгляд на землю, едва наши глаза встречаются.

— Жалость — совсем не то, что я к тебе испытываю.

Его голос низкий, бархатный, и мгновенно я вспоминаю, как Мерк выглядел, когда завязывал свои штаны, его чресла желали меня.

Или… просто женщину. Он даже не знает, как я выгляжу.

— Я этого не понимаю, — произношу я тихо.

— Как тебе удалось продержаться в живых так долго? Я сам не понимаю, как…

— Мужчине вроде тебя, наверное, легко получить секс. — Я почти сдерживаю горечь в голосе. — Зачем ввязываться в мои проблемы, когда ты мог бы без труда найти секс в любой постели?

Когда воцаряется тишина, становится понятно, что Мерк считает этот вопрос риторическим.

— Ты отличаешься.

Дыхание замирает в легких.

— Чем?

Мерк отворачивается, и я оцениваю ширину его плеч, узкую талию, великолепную…

Да, задницу. Не буду слишком утонченной в формулировках.

Наёмник игнорирует меня и смотрит на тропу, проложенную рыцарем сквозь кусты.

— Мне нужна лошадь. Нам нужно…

— Я знаю, куда идти. За лошадью.

Я ожидаю, что Мерк развернётся ко мне. Он этого не делает. Он остается на месте, продолжая пялиться во след рыцарю, на путь, который ведет к дороге, уводящей далеко-далеко от того места, где мы сейчас стоим.

— Я серьёзно, — говорю я. — Ты можешь уйти в любое время.

После того что кажется вечностью, Мерк качает головой, бусины на концах его косичек тихо звенят, когда он поворачивается спиной к пути Джулиана и к той судьбе, которая ждала бы его, если бы Мерк поддался тому, о чём так явно размышляет.

— Веди. Покажи мне лошадей.

Я устремляюсь сквозь ветви, не уточняя, следует ли мужчина за мной. Да или нет, и хотя я ужасно боюсь остаться одна, я сделаю то, что должна, потому что он не прав. Нет ничего удивительного в том, что я прожила так долго. Я прожила так долго, потому что держалась в тени, и если это оставило меня недоразвитой в плане навыков?

Прячься.

Лучше быть живой, чем мертвой.

Я ухожу от солнца, углубляясь в лес, чтобы у нас был буфер от деревенских пастбищ. Мы продвигаемся медленно, и не только из-за густых ветвей, но и потому, что я часто останавливаюсь, чтобы прислушаться. День уже вступает в свои права, и вскоре вокруг зашуршат люди. Мы не можем рисковать быть замеченными, и как бы тихо мы ни шли по листве и подлеску, с тем же успехом мы могли взять с собой трубача.

Мне также не по себе из-за того, что я собираюсь присвоить чужое имущество. Я твержу себе, что найду способ вернуть то, что мы вынуждены одолжить… кроме того, их владельцы собирались убить меня прошлой ночью. Это ведь даёт мне определенную моральную лазейку, не так ли?

Кажется, мы идем бесконечно, и я даже мельком вижу Храм Провидиц, серая скалистая крепость, защищающая священных женщин, словно гора, вырастает посреди леса. Но затем на юго-западе, за краем леса появляются луга. Участки земли ровные, пересеченные чистыми ручьями и тропами, протоптанными копытами и ногами; участки разделены заборчиками из бревен, ими владели на протяжении поколений.

— Мы как раз вовремя, — говорю я, указывая из-за ветвей, скрывающих наше присутствие. — Вот они.

Мерк встает рядом со мной.

— Ты что, издеваешься?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Ну, я знаю, что это не лошади. Но они ведь сойдут…

— Это ослы.

Мерк выходит из деревьев так, словно владеет всей землей вокруг. С другой стороны, его не преследуют, это он — охотник. Следуя за ним по необходимости, я остаюсь в тени его крупного тела и напоминаю себе, что на мне совершенно другая, богато украшенная одежда с серебряными нитями, при виде которой бедные деревенские жители непременно опустят глаза в знак почтения.

— Нам нужно поторопиться, — шепчу я. — Пастухи скоро вернутся с…

— Не думаю, что всё стадо способно меня унести. Это пустая трата времени…

— Вовсе нет. — Когда Мерк бросает взгляд через плечо, я ощущаю его раздражение и злюсь на это. — Мы просто привяжем четверых из них рядом, а ты ляжешь на их спины, как упавшее дерево. Я пойду рядом и прослежу, чтобы они не унесли тебя.

Наступает пауза, а затем Мерк хохочет. Этот звук разносится в округе, и светло-коричневое стадо ослов беспокойно шевелится в своем загоне, их большие уши настороженно поднимаются. Благодаря этому звуку мы также привлекаем внимание сторожевых собак, которые находились ниже по ветру.

Два огромных бродячих пса размером с волков вскакивают со своих постов и занимают позицию между нами и стадом. Их рычание сопровождается угрюмым обнажением клыков, и они сосредоточены исключительно на Мерке как на угрозе.

Мерк ругается, оттягивая свой кожаный плащ.

— От меня несёт баласом. Вот что они унюхали. — Он берет меня за руку и уводит обратно в деревья. — Если я пойду на этих собак, я одержу верх, но бой будет громким, и шум привлечет внимание. Кроме того, хотя я ценю твои усилия ради нас, у меня есть лучший способ обзавестись седлом. Оставайся здесь.

Естественно, я следую за ним по следам. Когда мужчина оборачивается, чтобы отвадить меня, я поднимаю ладонь прямо перед его лицом.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Мерк качает головой.

— Да, вот неожиданность.

— Что, прости?

— У меня нет желания спорить с тобой по этому поводу, — бурчит он, снова поворачиваясь. — Это твоя жизнь. Ты даже можешь сделать нам обоим одолжение, если убьёшь себя.

Он снова шагает прочь, отклоняясь от деревни, и пока я уворачиваюсь от ветвей, которые пытаются зацепить меня, ко мне возвращается сила — вероятно, потому что у меня есть с чем бороться. Если он собирается преградить мне путь, ему придется использовать что-то более прочное, чем этот лес, через который я уже проложила тропу.

Примерно в десяти длинах от нас широкая река, окаймленная валунами и питающая малые ручьи, и Мерк ведет нас прямо к краю леса, чтобы я могла почувствовать тепло солнечного света. Пока он осматривает изгиб потока, я оцениваю лес на противоположном берегу, но сюда никто не заходит, так что, в общем-то, это и не нужно. Вода доступнее в других местах, мы находимся на расстоянии от дороги, а мёртвые коровы?

— Тебе лучше вернуться в лес, — говорит он небрежно.

Я подхожу ближе к нему в поисках защиты.

— Что ты увидел?

— Если ты не хочешь наблюдать, — Мерк снимает свой рюкзак, а затем его рука тянется к кинжалу, закрепленному на бедре. — В таком случае, можешь остаться здесь.

Когда он снимает пояс с оружием, я хмурюсь.

— Что ты делаешь?

— Я воняю баласом, и мне нужно избавиться от этого запаха. — Он снимает свой кожаный плащ и бросает его на камень у берега. — Иначе большинство домашних животных и все дикие сразу же почувствуют наше присутствие.

С этими словами он стягивает сетчатый нагрудник и начинает развязывать штаны. Я заливаюсь краской, чувствуя его взгляд на себе, как будто Мерк бросает мне вызов, провоцируя остаться на месте…

Я так резво возвращаюсь в лес, что моё лицо сталкивается с листьями, от которых я пыталась укрыться. С трудом дыша и смахивая ветви с дороги, я ныряю в более прохладные тени и стараюсь держать глаза в противоположном направлении. Надо отдать Мерку должное. Учитывая густоту леса и то, как он нависает над берегом реки, это действительно безопасное место для купания… и Мерк прав насчет животных.

Кроме того, судя по брызгам за спиной, он быстро справляется со своим довольно большим телом…

Мой разум становится неприлично ясным, когда я представляю себе его наготу… а также то, как его мозолистые руки должны выглядеть, когда они черпают воду и омывают обнаженную кожу. Клянусь, картины в моем воображении настолько яркие, что кажется, будто я наблюдаю за мужчиной. Я вижу капли воды, падающие с его волос, и струйки, стекающие по груди и крепким мышцам живота к его…

— Хватит, — шиплю я.

Но… я не останавливаюсь.

Я не могу.

Пока я слушаю, как Мерк купается, моё чувство ориентации испаряется, хотя внутренний компас никогда меня не подводил: я теряюсь в привычном лесу, который знаю всю свою жизнь, и это не предвещает ничего хорошего для предстоящего путешествия.

И тут мне в голову приходит одна мысль.

Обрадовавшись возможности сосредоточиться на чём-то другом — на чем угодно, лишь бы не на наготе наёмника, я скидываю рюкзак с плеч и становлюсь на колени. Мои руки дрожат, когда я ослабляю клапан, который так плотно запирал всё внутри, но я говорю себе, что это просто холод. Да, несмотря на солнце, воздух здесь довольно прохладный, особенно в лесу…

— Почему ты не скажешь мне, чего он на самом деле хотел? — зовет меня Мерк, отрываясь от процедур.

Засунув руку в рюкзак, я замираю.

— Кто?

В шуме воды слышна пауза.

— Тот щегол с золотым нимбом и аурой превосходства.

Мои движения становятся резкими, когда я начинаю рыться, потому что я чувствую только коробку. Где компас в футляре? И мне ненавистно, что первая моя мысль — не забрал ли его Мерк.

— Я не знаю, о чём ты…

Омовение продолжается, и голос Мерка приобретает тот тон сухого веселья, который я уже неплохо знаю.

— Почему ты извинилась перед ним, когда мы уходили?

Бросив взгляд в его сторону, я едва не падаю лицом в землю.

Мерк стоит прямо посередине реки, вода достигает пояса, его обнаженная грудь и рельефные мышцы живота сверкают влагой на солнце. В отличие от многих клиентов «Перчатки», у него совсем нет волос, ничто не скрывает его мускулатуру.

И поэтому шрамы на его теле бросаются в глаза.

Их… слишком много. И всё же тот факт, что Мерк пережил столько боли, делает его похожим на Бога, сброшенного к смертным с небес.

— Я просто хочу знать, почему ты сказала, что тебе жаль, — продолжает он с сарказмом в голосе, ладонью загребая воду на свои мышцы.

Я качаю головой, возвращаясь к реальности, и продолжаю рыться в рюкзаке.

— Не твое дело.

Он изучил содержимое рюкзака, пока я была в отключке в туннеле? И забрал компас? Невозможно, чтобы этот прибор выпал, учитывая, насколько прочен рюкзак и как плотно завязаны его ремни.

У реки раздается громкий всплеск, словно мужчина нырнул под воду и снова всплыл, раскинув свои черные волосы. Несмотря на все усилия, я не могу не представить, как его длинные пряди выныривают из воды веером, расплескивая чистые капли… и ложатся на обнаженную спину.

Есть ли шрамы и там?

— Всё в тебе касается меня, — говорит он резко. — Особенно если ты завела себе врага при дворе.

— Джулиан оставил нас на хорошей ноте.

— Пока что. — Запах, пронзающий воздух, острый и приятный. Мыло, которое он носит с собой? — Он один из твоих постоянных клиентов? Поэтому он так настойчиво хотел тебя спасти?

— Какой интерес ко мне может быть у человека его положения… что это за запах?

— Стрелолилия. Растет рядом с этими камнями. Она и вода помогут животным не считывать во мне хищника.

О… прекрасно. Теперь я вижу, как Мерк снимает первый слой стебля своими острыми белыми зубами и растирает красную мякоть по…

— Ты, должно быть, очень хороша в своём деле, — говорит он сухо.

— Извини?

— Чтобы этот благородный человек так беспокоился о твоей безопасности. И я действительно сомневаюсь, что у тебя есть причины извиняться перед ним.

Когда я не отвечаю, между нами разгорается тишина, и я думаю о зажженном факеле, который у нас был под землей — сдержанном пламени, которое может стать разрушительным в других обстоятельствах. То же самое с отсутствием доверия — предостерегающий инстинкт, способный поглотить.

Снова раздается всплеск, гораздо тише, и мне приходится ещё раз поднять взгляд. Мерк очищает свою чёрную тунику, используя контуры пресса в качестве стиральной доски, втирая стрелолилию до тех пор, пока не появятся пенные пузырьки, падающие в реку. То, как мыльные пузыри стекают вниз и закручиваются перед ним, заставляет меня задуматься о том, что скрыто под поверхностью у его бедер.

Я вынуждена отвернуться, но продолжаю прислушиваться, пока мужчина чистит кожаные штаны и затем оружие. То, что его не беспокоит холод — признак дисциплины. А то, что я не могу отвести от него глаз — свидетельство нехватки у меня самоконтроля.

Наконец Мерк выходит из реки, и раздается серия шорохов и лязга, когда он снова надевает одежду и вооружается.

— Ты можешь повернуться обратно, — объявляет Мерк, закидывая рюкзак на одно плечо. — Все мои непристойные части снова прикрыты.

Я поворачиваюсь и бормочу сквозь листья:

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Нефритовый жезл? — Он направляется ко мне, входит в лес с капающим кожаным плащом, свисающим с руки. — Меч и мешочки? Молот и булыжники… продолжать?

Застегивая свой рюкзак, я снова закидываю его на плечи и закрываю уши.

— Этого более чем достаточно, спасибо.

Он смеется легко, и даже сквозь ладони мне нравится, как звучит его смех. Поэтому я опускаю руки.

Мерк оказывается прямо передо мной и говорит:

— Мне нужно, чтобы ты осталась здесь…

— Нет…

— …чтобы я мог достать нам подходящую лошадь с дороги.

— Я иду с тобой…

— Нет, не идешь.

Скрестив руки на груди, я вспоминаю предупреждение Джулиана.

— Почему нет?

— Потому что ты не одобришь мои методы, и меня не интересует твоё мнение. Если только мы не сможем натянуть седло на твою критику и ускакать отсюда. — Он бросает свой рюкзак и плащ и указывает на них. — Ты остаешься здесь с моими вещами… они слишком мокрые, чтобы я мог нормально двигаться в них. Солнце поднялось, и если мы не вытащим тебя отсюда, ты окажешься там же, где мы были прошлой ночью.

Я знаю, что он прав. Мы уже потратили много времени, и хотя большинство деревенских жителей, вероятно, останутся за стенами, будут и такие, кто вынужден выйти наружу… и у них, держу пари, найдётся оружие при себе. Или, по крайней мере, будет голос, чтобы позвать вооруженных людей.

— Не вреди никому.

— Ну конечно, — бурчит он, начиная удаляться. — Зачем мне это делать.

Я стою там с его промокшими вещами, наблюдая, как Мерк снова исчезает среди деревьев. Я остаюсь одна со своими подозрениями и страхом. Мгновение я оглядываюсь по сторонам, а потом опускаюсь на колени к его вещам. Разглаживая его кожаный плащ, я дважды убеждаюсь, что Мерк ушел… затем запускаю руку в один из больших передних карманов…

Раздается тонкий звон, и что-то трещит? Оружия слишком много, не сосчитать. Латунная цепь. Складные ножи (два)…

— Ай, — шиплю я, когда меня что-то жалит.

Выдернув руку, я вижу ряд маленьких уколов на кончиках пальцев, из которых начинает сочиться кровь. Я вытираю их о бедро и продолжаю с большей осторожностью. Появляется ещё одна цепь, только с зазубринами. Как и все остальное… а теперь и мой нож… цепь чистая и ухоженная, и не трудно представить, что она может сделать с чьей-то шеей.

Я снова бросаю взгляд вверх. Озираюсь.

Затем осторожно возвращаю колючую сталь на место и продолжаю проверять остальные части плаща. Каждый квадратный дюйм. Всё, что я нахожу — это складки влажной кожи, пахнущие Мерком, стрелолилией, и ещё больше оружия, способного причинить ужасный вред живым людям.

И ни одного компаса.

Но разве он оставил бы этот инструмент здесь, если бы украл его? Возможно, он спрятал прибор где-то на себе…

Шелест подлеска заставляет меня поднять голову, и я взмахиваю плащом, пытаясь вспомнить, как он выглядел, когда Мерк уронил тяжелый груз. Затем я остаюсь в ожидании, в компании лишь своего стучащего сердца.

Ничего не происходит, и я бросаю взгляд на его рюкзак. Хотя Мерк, вероятно, сделал то же самое с моими вещами, мысль о том, чтобы порыться в его пожитках, вызывает у меня явное недовольство. Я снова подхожу к своей сумке и на этот раз, вместо того чтобы просто копаться в ней, высыпаю содержимое на землю…

Компас оказывается последним, что падает с глухим стуком на землю.

— Слава Лунному серпу, — выдыхаю я.

Рухнув вниз, я принимаюсь за шнурок простого коричневого футляра. Мои неуклюжие пальцы неаккуратны, и я невольно начинаю бормотать:

— Я осталась сиротой на родильном ложе и была брошена на деревенской площади, где…

Когда мои слова затихают, я задумываюсь, почему никогда не замечала, что на этом фраза всегда обрывается, но потом компас выпадает мне в руку, и всё замирает.

Сначала я ощущаю вес этого прибора размером с ладонь, а затем все мои мысли занимают лишь его древний вид… при этом он так хорошо сохранился. С крышками с обеих сторон и замком сверху, желтое покрытие корпуса не имеет ни одной царапины, и мне становится интересно, сделан ли он из золота… или, возможно, из простой латуни, которая была отполирована до совершенства перед тем, как его бережно убрали подальше от воздуха. То, что кажется передней крышкой, украшено тончайшей гравировкой: направления Север, Юг, Восток и Запад написаны красивым курсивом. В центре я вижу выступ с ребристым контуром, в котором инстинктивно узнаю сам Анатос.

Щурясь, я пытаюсь сосредоточиться на том месте, где расположена моя маленькая деревня, в низине Королевства Просперитус. Мерк говорил, что до Пустошей — день пути, и я прикидываю, сколько мне придется проехать на юг, если я собираюсь добраться до Аванпоста, о котором слышала, что это последнее поселение в этом районе.

Не могу не заметить, что Южное Королевство не так уж и далеко. И, судя по тому, что я подслушала в таверне, на троне сидит королева-воин с жаждой войны, которая никого не видит.

Путники регулярно проходили через нашу деревню и останавливались в «Перчатке» для отдыха и восстановления сил, и всегда приносили с собой новости и истории со всех концов Анатоса. Репутация этой королевы предшествует ей настолько, что немногие решаются отправиться на юг, ведь она защищает свои земли яростной армией из тысячи всадников.

Я даже слышала, что она скармливает жертв своим людям.

Большой палец зависает над кнопкой на верхней части компаса, и, колеблясь, я говорю себе: если я смогла выжить в туннеле и пересечь ров, то усилие, необходимое для того, чтобы щелкнуть крошечный задвижной механизм — это ничто. Но я не могу этого сделать. Почему-то меня пугает то, что сокрыто внутри…

Я засовываю компас обратно в футляр и тянусь к коробке. Она сделана из дерева, и сначала мне кажется, что текстура пропитана раствором ониксовой коры, но это не так. Контейнер потемнел от времени, а маленькая защелка, держащая крышку и дно вместе, заржавела. Я пытаюсь ногтем освободить крючок и уже собираюсь сдаться, когда он выскакивает из своего гнезда.

Мне приходится вцепиться в шов, который проходит по бокам контейнера, и когда я наконец приоткрываю коробку, петли скрипят…

— Что я вижу… — шепчу я с благоговением.

Солнечный свет, проникающий сверху под косым углом, попадает на ряд чёрных шипов, и, когда лучи преломляются и проникают в мои глаза, это похоже на радугу в полночь… все существующие цвета текут через ленты густой тьмы. Я никогда не видела ничего подобного.

Привлеченная переливающимся зрелищем, я тянусь, чтобы прикоснуться к тому, что оказывается кристаллами… и подушечку моего пальца жалит так, словно меня укусили. Отдернув руку, я вижу, как моя кровь, красная и полная жизни, капает и стекает между различными уровнями, словно впитываясь. Хотя это не может быть правдой.

— Это не для меня, — слышу я свой голос.

Корпус почти сам собой закрывается, и мне становится легче, когда я сдвигаю замок на место. Для верности я убираю всё обратно в рюкзак и решаю, что никогда больше не прикоснусь к этой вещи.

И снова я жду.

Компас вновь оказывается в моей руке. Затем мой палец перемещается к кнопке на верхушке. Подготовившись к откровению, которое будет одновременно таинственным и прекрасным, я активирую механизм, и крышка открывается, чтобы показать…

Обычный белый циферблат с чёрной стрелкой и чёрными направляющими отметками по краю. Ничего особенного. Он даже не указывает в правильном направлении: солнце восходит на востоке, а аккуратный заостренный наконечник показывает на север, когда я поворачиваю ладонь к лучам, пробивающимся сквозь верхушки деревьев.

По крайней мере, он не пытается забрать мою кровь.

Когда я разочарованно закрываю крышку, что-то останавливает меня. Я наклоняюсь, пристально вглядываясь в циферблат.

Компас смотрит на меня в ответ.

Это единственный способ описать жуткое чувство, когда мой взгляд захватывает то, что, по сути, не представляет собой ничего особенного с визуальной точки зрения. Я изучаю аккуратные черные буквы С, Ю, В и З, а также комбинированные обозначения СВ, ЮВ, ЮЗ, СЗ…

И стрелка, и указатели начинают вращаться, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, и с движением приходит тепло…

Чёрный цвет закаленной стали становится красным, словно он раскалился, будто его только достали из горна.

— Магия… — шепчу я, проводя кончиками пальцев по стеклу.

Сказания описывали силы, которые когда-то переплетали всё на Анатосе, люди шепотом рассуждали о силах, которые Тёмный Король собирал и осквернял для своих злых деяний. И действительно, книги зафиксировали как историю, так и приукрашивание того, что на самом деле произошло. Но я никогда не видела магию за пределами Фулкрума… не считая мои странные танцы со смертью.

Может, не вся священная сила была заключена в этом вихревом барьере?

Внезапно в голове всплывает образ чёрных полос скверны и парящего чёрного снега, и я думаю о корне всего зла и его армии демонов…

В правом боку ощущается легкое притяжение, словно мою руку кто-то тянет. Я даже резко поднимаю голову, ожидая увидеть Мерка, который поднимает меня на ноги. Я одна. И как только я снова смотрю на циферблат компаса, вращение усиливается до…

ПУФ!

Вихрь поглощает меня, и мир исчезает. Моей единственной опорой становится лимб, который больше не выглядит стандартным. Простые буквы на внешнем ободке начинают множиться, а затем закручиваясь, соскальзывают с прибора, поднимаясь так высоко, что оптическая иллюзия становится не алфавитной, а… линейной? Линии, множество линий, которые закручиваются и вытягиваются, образуя зазубренный узор, который замыкается сам на себе.

Анатос. Это тот самый узор, который выгравирован на лицевой стороне компаса.

И под миражом теперь уже красная стрелка направления останавливается.

Наклонившись вперед, я смотрю на карту, пока точка в её центре не выравнивается с направляющей стрелки… и меня охватывает дрожь. Так же, как я могла найти свою деревню на гравировке, я определяю своё местоположение. И это именно то место, куда указывает стрелка.

Но она не остаётся на месте. Как только вибрация проникает в мою ладонь, красная стрелка медленно поворачивается на юг.

Пока не останавливается. На поверхности компаса вновь появляются чёрные буквы. Прямо на юг. Стрелка указывает… четко вниз.

Южное Королевство.

Направление, которое мне предложил мистер Льюис…

Вихрь возвращается, поток закручивается в обратном направлении. Мгновенно волшебная карта распадается, линии всасываются обратно в поверхность, и тепло тоже рассеивается. В моей голове снова раздается щелчок. Я задыхаюсь, когда ароматы леса вновь наполняют мои чувства…

Что-то изменилось, и тревога раздается в груди.

Я всё ещё в лощине деревьев, но теперь я больше не сижу на земле. Я на ногах, и мгновение чистого ужаса вызывает головокружение…

Рюкзак на спине.

Срывая его с плеч, я просовываю руку в горловину сумки…

Внутри коробка, и компас в своём чехле.

Когда я положила его обратно?

Тогда я замечаю солнечный свет. Сквозь переплетённый узор листьев в кроне деревьев я понимаю, что угол лучей совершенно неправильный. Блестящие, пронзительные лучи больше не низко над горизонтом, они прямо надо мной.

Полдень.

— Мерк? — оборачиваюсь. — …Мерк?

Потянувшись к его рюкзаку, я тяжело вздыхаю, поднимая его с земли и распределяя вес на плече; кожаный плащ такой же тяжелый с этими цепями. Всё уже сухое, и я начинаю беспокоиться… что потеряла не часы, а дни.

Пробираясь сквозь ветви с тяжёлым грузом, я спотыкаюсь и сбиваюсь с пути в лесном лабиринте стволов, слепо мчусь вперёд. Я не имею ни малейшего представления о том, как далеко ушла и в каком направлении, но когда вдалеке слышу лошадей, замираю и прячусь. Сквозь ветви едва просматривается дорога, извивающаяся ко входу в деревню, но мне хватает обзора, чтобы разглядеть мужчин, появляющихся вдали.

Это наш мэр. Его пухлое тело трясётся в седле, а поношенный костюм и выцветшее красное знамя, провозглашающее его жалкое положение, натянулись на его животе. С обеих сторон его окружают двое из трех его сыновей, которые выступают в роли его личной охраны, насколько это возможно. Учитывая, как сильно они разделяют отцовскую любовь к элю и хлебу, трудно представить, что они смогут оказать какую-либо защиту в случае нападения, и на их лицах читается недовольство тем, что они делали, их румяные лица с поджатыми губами искажены в гримасе.

Я предполагаю, что это как-то связано со мной, хотя не могу представить, чтобы они отправились в Просперитус только для того, чтобы сообщить королевскому двору о произошедшем. К тому же они не могли вернуться так быстро…

Если только я не потеряла дни.

Сопоставляя их положение, я решаю, что нет, скорее всего, они просто отправлялись в Храм Провидиц за советом, и судя по их лицам, предсказание было мрачным…

Я ощущаю присутствие позади себя.

Прежде чем успеваю остановить себя, мои губы размыкаются в испуганном крике.

Только твёрдая ладонь, накрывающая мой рот, заставляет меня замолчать.

— Тсс… это я.

Голос Мерка шепчет в моё ухо, а его грудь — твёрдая стена за спиной, когда он прижимает меня к себе. Когда он убирает руку с моего лица, тепло его ладони остаётся на моих губах, и я чувствую, как в животе разгорается пламя самого жаркого летнего месяца.

Он забирает у меня свои вещи, как будто они ничего не весят. И говоря тихо, требует:

— Где, черт возьми, ты была…

— Там, где ты меня оставил…

— Тебя и близко не было к этому лесу. — Он натягивает на себя кожаный плащ поверх меча, который висит у него за спиной. — И что заставило тебя вернуться?

— Я же говорю тебе, — отвечаю я шёпотом, — я не уходила.

— Тогда почему я искал тебя в этих лесах целый час?

— Наверное, мы просто ходили по кругу.

После мы не шевелимся, только дышим, пока мэр и его сыновья приближаются медленной рысью. С каждым вдохом Мерк прижимается ко мне грудными мышцами и пряжками его ножен, но я не могу позволить этому ощущению поглотить мои мысли. Несмотря на то что мне никогда особо не нравился мэр — и его сыновья, которые были завсегдатаями в таверне и часто глумились надо мной — я не хочу, чтобы они пересеклись с нами. Я не могу объяснить потерю времени, но если Мерк всё ещё ищет лошадь, эти мужчины у него на прицеле. А что если они увидят нас первыми? Они могут поднять тревогу для всей деревни…

Краем глаза я вижу, как рукоять меча Мерка нависает над его плечом, словно змеиная голова, готовая нанести удар.

— Пусть идут, — говорю я тихо, когда тройка почти достигает нас. — Будут и другие лошади.

— Эти — первые за четыре часа.

— Четыре часа…

— Тсс.

Лошадь ближайшего к нам сына фыркает, а затем животное останавливается и резко разворачивается, чтобы посмотреть на нас. Её глаза распахиваются от удивления и фиксируются на нашем местоположении, и эта тревога быстро передаётся остальным скакунам. Передние ноги напрягаются, задницы поднимаются высоко, а нервное ржание разрезает воздух, словно всхлипы готовых разрыдаться младенцев.

— Эй! — кричит один из сыновей, теряя равновесие. — Глупая лошадь!

Он вонзает шпоры в шкуру бедного животного, но по многим причинам это создание умнее своего хозяина. Животное отказывается двигаться и встаёт на дыбы…

Результат напоминает камень, катящийся с горы: всадник падает неуклюже и медленно, приземление звучит как удар мешка с зерном о землю. Когда грязь разлетается во все стороны, лошадь уносится в том направлении, откуда они пришли, и двое других членов небольшой группы готовы последовать её примеру.

Но им не так легко справиться со своим грузом.

Мэр хватается за гриву и подается вперед, пытаясь удержаться в седле; его прическа, уложенная с помощью масел, вздыбилась, как будто его ударила молния. Второй сын, с бородой, оказывается более опытным всадником и умудряется остаться в седле, но не может заставить свою лошадь двигаться вперёд.

Оба так поглощены попытками избежать грязевой ванны из-за своего родственника, что не замечают нас.

— Держи мой рюкзак, — тихо говорит Мерка.

Пока я неловко принимаю груз, он выскакивает на дорогу. Это снова пугает лошадь мэра, и как только его мясистая рука теряет хватку, мой наёмник хватает поводья и берёт ситуацию под контроль. Даже когда гнедая лошадь вскакивает в воздухе всеми четырьмя копытами, он каким-то образом сохраняет управление над животным, пока отец следует за первым сыном и приземляется в грязь.

Тот факт, что звук одинаковый, и всплеск тоже, заставляет меня задуматься о том, как черты передаются из поколения в поколение.

Сын с бородой, который остался в седле, бросает один взгляд на Мерка… и затем позволяет своей лошади делать что хочет. Она уносится прочь, туда, откуда они все пришли…

— Рой! — кричит мэр ему вдогонку. — Рой…!

Вот и вся сыновья преданность. А отец не тратит времени на жалобы по поводу своего отпрыска, заявляя:

— У меня нет монет.

— Я здесь не для того, чтобы грабить вас. — Мерк крепко держит поводья запыхавшейся, пребывающей в панике лошади, предлагая мужчине руку, чтобы помочь подняться, а затем делает то же самое с извалявшимся в грязи сыном. — Я забираю… ну, беру в долг одну из ваших лошадей. Видите? Вон там?

Отец и его сын смотрят в направлении, на которое он указывает.

И затем всё происходит так быстро, что никто из нас не успевает отследить действия.

Буквально за мгновение два коренастых, полноватых мужчины оказываются связаны вместе гладкой цепью, которую я изучала ранее. Не знаю, как Мерку удалось сделать это так быстро, но теперь отец и сын стоят спиной к спине, их руки скованны, как копыта быка, цепь обвивает их талии.

Когда Мерк, очевидно, удовлетворённый своей работой, толкает их с равновесия, и они начинают падать, он бережно укладывает их снова в грязь.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает мэр слабо. Как будто он обращается к себе в поисках мужества.

— Ты сказал, что не собираешься нас грабить, — протестует сын.

— Я соврал. — Мерк наклоняется и приятным тоном замечает: — Я просто заберу одну из ваших лошадей и поблагодарю вас за хорошую сбрую…

— Ты не можешь этого сделать! — Лицо сына становится ярко-красным. — Ты — язычник! Я знаю, кто ты…

В мгновение ока всё в Мерке меняется, даже его позиция тела не сдвигается… за исключением руки, которая поднимается над плечом. К рукояти широкого меча.

— На твоём месте я бы молчал. И я могу помочь тебе с этим прямо сейчас, если хочешь.

Стоя в укрытии листьев я делаю шаг вперёд, чтобы остановить то, что вот-вот произойдёт. Я не допущу, чтобы этих мужчин убили…

Лицо Мерка резко поворачивается в мою сторону сразу перед тем, как он вынимает своё оружие. Когда я яростно трясу головой, его пальцы сжимаются на рукояти. После напряжённой паузы он опускает руку, оставляя меч в ножнах.

Тем временем сын мэра молчит, словно точно знает, от чего его только что спасли.

— Скоро кто-то да придёт, — говорит Мерк, отрывая красный пояс от распухшего торса мэра. — Может, даже до того, как демоны выползут на охоту под покровом ночи.

Конь каштановой масти немного успокоился, и Мерк, согнувшись над мужчинами, заправляет концы поводьев в карман на бедре и связывает мужские головы вместе так, что они не могут видеть. Я замечаю, что он делает это довольно изящно, словно упаковывает подарок. И хотя эти мужчины скорее отдали бы меня на сожжение на деревенской площади, я не хочу, чтобы нашли их именно демоны.

Мерк подзывает меня к себе и кладёт указательный палец на губы, прося о тишине.

Мне не хочется говорить.

Когда я выбираюсь из своего укрытия с его рюкзаком, каштановый конь снова начинает нервничать. Его ноздри расширяются, вбирая воздух… и я понимаю, когда он улавливает мой запах. Он успокаивается, понимая, что я — не угроза, несмотря на мой странный наряд. Или, возможно, он уже чувствовал мой запах прежде в деревне и запомнил.

Мерк берёт свой рюкзак, завязывает его с одной стороны и садится в седло плавным движением. Он мгновенно устанавливает контроль над животным и протягивает мне руку. Я чувствую его взгляд — настойчивый и властный. Как будто я не сильно отличаюсь от этой лошади.

Мне всё это не нравится.

Я не хочу ехать на украденном животном.

Я действительно не хочу, чтобы Мерк помогал мне взобраться на его спину.

Но с учетом грязи и отсутствия стремянки, а также того, что я впервые сажусь в седло, я не могу заставить своё тело занять нужное место на лошади. С каким-то странным ощущением диссоциации я наблюдаю, как моя рука тянется к мужской руке. Как только мы соприкасаемся, я заливаюсь краской под своей синей вуалью.

И вдруг я лечу.

Мерк поднимает меня на круп каштановой лошади с такой лёгкостью, что я почти забываю расставить ноги. Седло большое и предназначено для путешествий, так что для меня есть место за контуром сиденья — кожаная полка достаточно велика, чтобы на неё можно было привязать спальный мешок. Я готовлюсь почувствовать шаткость своего положения…

Но как только я оказываюсь на месте, мне кажется, что я вернулась домой.

Каким бы странным это должно было быть, особенно когда лошадь вздрагивает от дополнительного веса, который ей приходится нести, я успокаиваюсь и расслабляюсь. Странно, но ладонь моей правой руки покалывает, как будто в ней должно быть что-то.

Поводья. Я должна держать… поводья…

И в этот момент это происходит.

Образ захватывает меня, стирая всё вокруг.

Я снова погружаюсь в океан, воспоминание о том, чего никогда не было, возвращается ко мне. Но на этот раз последовательность погружения идет в обратном порядке. Я вырываюсь из соленой воды… и приземляюсь на голую спину рыжей лошади, которая пробивает волну и поднимает облака белой пены.

Я смеюсь, солнце светит мне в лицо, а волосы развеваются за моей спиной, как развернутое знамя. В моих руках нет поводьев, но я крепко держусь за гриву, и несмотря на скорость, я чувствую себя так же уверенно, как если бы сидела в прочном седле.

Я не прячусь. Я свободна…

— Не так уж и плохо, правда? — сухой голос возвращает меня к реальности. — И всё, что тебе нужно — просто держаться.

Рукоять меча Мерка оказывается прямо у моего лица, но это ненадолго. Когда он переходит на рысь, его закаленная в боях рука тянется назад и достает оружие из-под его верхней одежды, лязг металла о металл раздается близко к моим ушам. Я ожидаю, что Мерк положит его на бедро.

Он держит меч в ладони и опускает вниз, напоминая о том, с чем нам предстоит столкнуться на нашем пути.

Мы движемся в том же направлении, в котором шли мэр и его сыновья, и я оглядываюсь через плечо. Связанные эти двое сидят неподвижно там, где мы их оставили, даже не пытаясь выбраться, и я представляю себе привязанных козлов… некрасиво с моей стороны.

— Ты действительно думаешь, кто-то придет? — спрашиваю я. — До наступления ночи?

— Мне плевать, — он оглядывается на меня, его профиль со шрамом вырезается на фоне красно-оранжевых деревьев. — Итак: где ты была?

Ритмичный стук копыт под нами кажется громким, как и мягкий скрип седла, и я уже знала всё это прежде: ощущение изменяющейся походки лошади, взмах хвоста, то, как быстро сменяется ландшафт по пути. Когда я углубляюсь в «где» и «когда», головная боль мешает мне уйти дальше от галопа по побережью, которое я никогда не видела прежде, и грациозного нырка, который погружает меня в теплые солёные объятия океана.

Чего я никогда раньше не видела…

— Где ты была?

Вопрос возвращает меня к реальности.

Пока я пытаюсь ответить ему, головная боль утихает, как сторожевой пёс, больше не реагирующий на незваного гостя.

— Мне пришлось спрятаться. — Я оглядываюсь через его массивную руку на протоптанную дорогу впереди. — Мы, должно быть, оставили за собой след из грязи, потому что деревенский патруль пришел искать в лесу.

Я плачу за ложь физически. По крайней мере, для меня. Чувствовал ли Мерк, как у него сжимается горло, когда он успокаивал мэра? Жгло ли его лёгкие, когда он говорил, что не собирается грабить их?

Сомневаюсь.

— Нам нужно выбраться на одну из менее протоптанных троп. — Я стараюсь правильно сориентироваться. — Думаю, вот здесь, слева…

— Больше так не делай.

— Что именно?

— Не притворяйся, что не поняла.

Я почти отвечаю правдой: что я ничего не «делала», и если Мерк ожидает от меня обещания, что этот странный провал во времени не повторится, то это невозможно, так как я не знаю, что вообще произошло.

С другой стороны, я больше никогда не возьму в руки тот компас. Так что проблема решена.

— Вон там, — приказываю я ему. — Поверни туда.

— Залезай под мой плащ.

Резкие слова вырывают меня из дремоты, о которой я даже не подозревала. Я резко привстаю, оглядываясь по сторонам. Дорожки и знакомые пейзажи давно исчезли. Теперь мы на широкой полосе дороги, которая прорезает густой лес, обочины утрамбованного пути расчистили, как будто чтобы предотвратить похищение и кражу обозов. Больше нет стволов тимба с осенней листвой, вместо них — колючие статчи, зажатые в неравномерном жидком подлеске. Солнце низко на горизонте, на грани заката…

Прячься.

Мгновение я сбита с толку. Голос в моей голове звучит неправильно…

Мерк поворачивается в седле и шипит:

— Пригнись, а? Тебе нужно спрятаться.

Накатывающий холод вымывает из меня последние остатки тепла, и, словно отработанным движением, я поднимаю заднюю часть кожаного плаща и ныряю под тяжесть ткани. Первый вдох — это небеса. Я ощущаю только запах Мерка, и, повернув лицо вбок и прижав щеку к изгибу его спины, я просовываю руки вдоль рельефных боков его торса.

Впервые, когда я сделала это, к нам подошла пара всадников в королевских одеждах. Когда Мерк отдал команду залезть под плащ, я не знала, что делать с руками. В замешательстве он решил мою проблему тихим приказом просто убрать их, не важно куда. И я провела руками вдоль его боков, шокированная тем, как тонкая ткань длинной туники ничего не скрывает. И сейчас она тоже ничего не скрывает. Я просто привыкла подстраиваться под Мерка и ощущать его торс.

Он такой теплый. И твердый, всё тело.

Закрывая глаза, я молюсь Лунному серпу о нашей безопасной дороге и понимаю, что это невероятно глупая просьба, учитывая, что мы направляемся в место по слухам более опасное, чем коварные дороги и территории, которые нам предстоит пересечь: Аванпост в Пустошах — это дикая местность. Но, по крайней мере, авторитет и контроль Мерка были непоколебимы. Хотя я склоняюсь под тяжестью болей и скованности во всем теле, хотя я истощена и провалилась в усталость, несмотря на наше опасное положение, он остается бдительным и готовым к бою.

Гордость — единственная причина, по которой я ещё не спросила его, долго ли ещё ехать.

Мимо нас проносятся три лошади… по крайней мере, кажется, что их больше, чем пара. Мерк говорит что-то встречному путнику, гул в его груди передается мне, и моя паника возвращается. Слухи о том, что произошло у Фулкрума с детьми, должны были разлететься по Просперитусу.

— Всё в порядке, — коротко отвечает Мерк.

С неохотой я отпускаю его и вылезаю из кокона. Как только холодный воздух ударяет в лицо, меня бросает в дрожь от резкой смены температуры, и Мерк тихое ругается.

— Нам нужно остановиться, пока не стемнело.

— Здесь? — предлагаю я. Хотя понятия не имею, где мы находимся.

— Где-то.

Цветение персиково-розовых оттенков на западе анонсирует грандиозное завершение дня, и вскоре мрачная сумеречная тьма окутывает нас. С каждой секундой света становится всё меньше, и даже несмотря на то что мои глаза привыкают, слишком много теней прячется в этих колючих, зловещих деревьях по краям дороги.

И вот приходит настоящая тьма.

Мои инстинкты встревожены, и я сканирую границы дороги в поисках красных светящихся глаз, в то время как мои уши фильтруют среди топота копыт и скрипа кожаной сбруи рычание или фырканье.

Какие звуки издают демоны…?

— Доверься лошади, — говорит Мерк. — Она предупредит нас раньше, чем мы что-то почувствуем.

Наверное, я произнесла это вслух.

Мы продолжаем двигаться, потому что должны, дорога кажется бесконечной, ландшафт не предлагает нам ни укрытия, ни защиты. Время сжимается в фокусную точку настойчивого настоящего: нет будущего впереди, нет прошлого — позади. Только единый ритм каждого мгновения повторяется в такт размеренной походке лошади.

По крайней мере, напряжение, свернувшееся у меня в животе, прогоняет холод, который осел в моих костях.

Над головой восходит три четверти луны, но она едва освещает наш путь, словно решив остаться нейтральной в отношении нашего путешествия и судьбы. Странная безысходность охватывает меня, не похожая ни на что из того, что я испытывала прежде: я знаю, что безопасность, о которой я мечтаю, не появится волшебным образом, как только мы найдем укрытие на ночь. Мы все равно останемся одни, и в лучшем случае нас атакуют разбойники или землевладелец, защищающий свою…

Вдруг мы поворачиваем за угол, и лес уступает место долине с лугами, которая кажется такой же большой, как сам Анатос. Изменение ландшафта столь резкое, что я начинаю сомневаться, не снится ли мне это: я смотрю на поля, которые развертываются, как ковер, к подножию горного хребта вдали на юго-западе. В лунном свете высокие травы окрашены в самые бледные оттенки синего, и я знаю, что моя вуаль не при чем. Осенью тонкие стебли становятся желтыми вместо зеленых — сезонное изменение уже пришло к ним. Однако лунный свет — художник, который рисует платиновыми и стальными мазками, и вместе с этими нежными стеблями, дорога впереди и даже мы сами светимся в прохладной палитре ночного неба.

— Вот там.

Мерк указывает своим широким мечом на поселение, расположенное на полпути между нами и первыми снежными вершинами. Фермерских домов слишком мало, чтобы поселение считалось деревней, их также слишком много для одного хозяина, и я надеюсь, что жители будут готовы принять чужаков.

Судя по всему, я сомневаюсь в этом — так что не утруждаю себя вопросом о безопасности подхода. Ответ будет отрицательным.

Но это всё же лучшее решение, чем рисковать столкнуться с демонами в лесу.

Мерк остается настороже, подгоняя нашу уставшую лошадь вперед. Он не требует рыси, он также дважды останавливался у ручьев, чтобы убедиться, что каштановая лошадь получает воду. Нам всем нужен отдых и немного еды.

— Я не хочу больше ничего красть, — предостерегаю я.

— Посмотрим.

Чем дальше мы заходим, тем более уязвимой я чувствую себя на открытом пространстве. Вместе с тем, когда мы были окружены деревьями, я чувствовала слежку.

Изобилие выбора.

Мерк осматривает поля, и здесь, на открытом пространстве, луна действительно дарит глазу хороший обзор. Я изучаю ту яркую звезду, которая почти отбрасывает свои собственные тени, и колеблюсь между тем, чтобы резко оглянуться и убедиться, что за нами ничего не следует, и сосредоточиться на вырастающих из земли строениях, которые становятся всё больше и больше.

А затем я просто смотрю на то, что предстает впереди.

С поселением что-то не так, и, прищурившись, чтобы разглядеть, в чём дело, меня охватывает холодок предостережения, щекочущий затылок. И тут до нас доносится странный запах, резкое жжение воздуха в носу заставляет меня чихнуть.

Только когда мы пересекаем луг на половину, я понимаю, что это полноценный город. Но большинство строений… они были…

— Довольно сильный пожар, — замечает Мерк.

— О… милостивые Судьбы…

Так много домов и конюшен выгорели дотла, лишь несколько выживших построек остаются на краю того, что оказывается довольно крупным сообществом. И тогда до меня доходит.

— Это Фиелкирк? — шепчу я. — Как такое возможно?

— Ты знаешь этот город?

— Да… точнее я никогда не была здесь. Но они приходили к нам в дни ярмарок с зерном и сеном на продажу. Ремесленными товарами и одеждой. Что произошло?

Я пытаюсь вспомнить, как выглядели мужчины и женщины, но, конечно, я не уделяла много времени их лицам. Я помню, что думала, что их одежда была такой же, как и наша, мы говорили с одним акцентом, и сейчас мне жаль, что у них не было стены для защиты, даже если её раствор в некоторых местах осыпался.

Рва. И баласов.

Вскоре копыта нашей лошади ступают на выжженную землю, огонь разгорелся от центра к пастбищам на периферии. Тем не менее запах золы и дыма не слишком подавляющий. Это произошло как минимум неделю назад, и с тех пор лили холодные дожди. Судьбы, наверняка огонь был адским. При виде обугленных туш скота и ягнят у меня щемит сердце; их ребра всё ещё сохраняют форму, пустое пространство там, где когда-то были внутренние органы, напоминают стропила и дымоходы — остатки домов вдали.

— Кто это сделал?

Мерк не отвечает, но разве у него мог быть ответ? Он натягивает вожжи, и каштановая лошадь послушно останавливается. Затем, впервые с момента нашего отправления, он поворачивается в седле, и мне приходится следовать за ним, иначе я рискую быть сброшенной его широкими плечами. В медленном повороте он оборачивается полностью, как сова.

— Нам нужно остановиться, но мне это не нравится.

— Была ли хоть какая-то часть этого путешествия приятной? — бормочу я.

— О, кое-что мне понравилось.

Когда я заливаюсь краской под своей синей вуалью, Мерк снова понукает лошадь, и вскоре мы проезжаем мимо первых сгоревших домов. Каменные фундаменты остаются на месте, обугленные, но в остальном целые, то же самое касается и очага с кирпичной кладкой. Некоторые доски и стропила уцелели, хотя они порядком обгорели. Личные вещи, однако, почти полностью превратились в пепел, местами перевернутые чайники и кастрюли виднеются у печей под покрывалом сажи; стол, на котором они стояли, не выдержал ярости пожара.

Мы проходим мимо нескольких подобных домов, но затем всё меньше и меньше строений остается на виду, пока мы не добираемся до того, что должно было быть эпицентром огня. Здесь даже раствор не устоял перед жаром; фундаменты превратились в развалины, дерево и текстиль сгорели дотла, даже трубы обрушились…

Фырканье нашей лошади заставляет меня вздрогнуть, и каштановый конь трясет головой, словно резкий запах раздражает и его нос. Когда вожжи громко звенят, я смотрю на покрытые снегом вершины вдали на западе и задаюсь вопросом, разбудят ли эти звуки драконов в их освещаемых луной логовах.

Наконец, мы выходим на другую сторону и достигаем домов, которые уцелели. Очевидно, что пламя разнеслось под северо-западным ветром, ведь здесь ущерб ограничивается лишь почерневшей штукатуркой и закрытыми поджаренными ставнями.

Мерк останавливает нас перед двухэтажным домом, который, судя по вспышкам краски под карнизом черепичной крыши, был расписан замысловатым ромбовидным узором. Всё остальное на фасаде запятнано сажей.

— Оставайся на месте, — приказывает он, перебрасывая ногу через гриву нашего скакуна и спрыгивая на землю. — Нельзя потерять коня, хотя у него и не осталось сил на побег.

Вожжи оказываются в моих руках, и я инстинктивно собираю их.

Мерк хмурится.

— Ты держишь их правильно для той, кто никогда не сидел в седле.

— Я…

Мой голос затихает в напряжённой тишине, пока Мерк становится в стойку перед входной дверью, держа свой широкий меч наготове. Когда он приближается, панели, запачканные дымом, открываются.

Мерк останавливается на месте и приседает, его тело сгруппировалось и готово к прыжку. Сквозь щель в дверном косяке внутри кажется темнее, чем лунная ночь вокруг нас, так, что ничего не видно. Так и не дождавшись нападения, Мерк продвигается вперед. Я предполагаю, что он откроет дверь до конца остриём своего широкого меча. Но он этого не делает. Он обеими руками хватается за рукоять и пинком сапога распахивает дверь нараспашку.

Раздается резкий хлопок, и он ловит панели на отскоке.

— Будь осторожен, — шепчу я, когда Мерк входит внутрь.

В его отсутствие наша лошадь оживает, её уши дергаются вперёд и назад, хвост метёт воздух. Она не бьёт копытами, но я знаю, что это от усталости. Будь у неё энергия, она бы вскинулась на дыбы, и всё из-за того, что животное хочет остаться рядом с нашим защитником…

Я резко оборачиваюсь. Осматриваю то, что позади нас.

Переулок, по которому мы прошли, отмечен нашими единственными следами копыт, отметины на саже навевают мне мысли о чёрном снеге, который сыпется с Фулкрума. Я знаю, что сдерживающий барьер довольно далеко отсюда, но если демоны уже в моём селе?

Они должны быть и здесь.

Мерк вновь появляется с мечом наготове, но уже не в той боевой стойке.

— Ничего.

Но он не выглядит спокойным, когда подходит ко мне и протягивает руку. Я качаю головой и спрыгиваю на землю сама. Мои ноги мгновенно протестуют против веса, который им приходится принять, и я думаю о животном, которое так верно везло нас.

Мы с Мерком одновременно тянемся к подпруге седла.

— Нет, — говорю я ему. — Тебе нужно беспокоиться о том, что вокруг нас. Позволь мне позаботиться о коне.

Я бросаю взгляд на открытую дверь, освобождая поклажу и позволяя ей упасть на землю. Затем я приступаю к пряжкам под кожаными ремнями. Снимая седло и шерстяную подстилку, я вижу вспотевший участок на короткой шерсти лошади, и стон облегчения, за которым конь вздрагивает всем телом, заставляет меня одновременно порадоваться за него и пожалеть бедное животное.

Завтра нам предстоит долгая дорога.

— Заведи его внутрь. — Мерк стоит у дальнего угла дома, осматривая его. — Я принесу седло, но сначала постараюсь найти чистый источник воды.

Я бросаю взгляд на лошадь и стараюсь сосредоточиться только на её морде. Последнее, что мне нужно — это узнать, что её зарежет демон, пока пятно пота не успеет просохнуть. У меня и так хватает поводов для страха в этом сожжённом поселении.

— Давай, — говорю я и тяну за поводья.

Лошадь следует за мной, хотя ей приходится пригибать голову, а узкие косяки касаются её боков. Хотя, возможно, её иногда заводили под крышу в очень холодные ночи, а после этого дня она научилась доверять нам из-за необходимости.

Или, может быть, в ней говорит истощение.

Когда я закрываю за нами дверь, мои глаза адаптируются достаточно, чтобы различить контуры предметов. Ровно также пепел покрыл всё, что уцелело после пожара — никаких четких границ, только формы: стол и пара стульев перед очагом, набор кухонных принадлежностей и аккуратно развешенные тяжёлые плащи на крючках. В дальнем углу крутые ступеньки ведут на второй этаж.

Я смотрю в потолок, прислушиваясь. Лошадь опускает голову к половицам, обнюхивая обстановку, будто надеется найти где-то сено, а я пытаюсь отфильтровать тихие звуки.

Мы ждём. И ждём.

Моя тревога возвращается с покалыванием, начинающимся от затылка и спускающимся по рукам. Беспочвенное предупреждение усиливается, пока моё сердце не начинает стучать так, будто готово взорваться. Я так далеко от дома, каким бы он ни был, и скучаю по своей норе под лестницей, как будто она — член семьи, ушедший на войну.

Хотя это я оказалась здесь, в холодную ночь, не так ли?

Вышагивая взад-вперёд, я скрещиваю руки и шумно выдыхаю. Я обхожу помещение кругом. И ещё раз. И ещё…

Мерку понадобится ведро.

Убеждение приходит из ниоткуда и становится тем спасителем, которого я не ожидала. Панические атаки преследовали меня всю жизнь, и ничто не могло их остановить. Никогда.

Но в этот момент стремление помочь Мерку дает мне… работу. И когда я начинаю оглядываться в поисках сосуда для воды, всплеск ужаса начинает утихать: внимание моего разума переключается на что-то более важное, чем бессильный страх, который был моими постоянными оковами, сколько я себя помню.

Это личный триумф, который может иметь продолжение. Если я смогу отвлечься от страха сейчас? Возможно, я смогу сделать это и в других ситуациях, когда буду парализована.

Всё, что мне нужно сделать — это сосредоточиться на необходимости выжить. И судьба знает, что у меня будет достаточно возможностей для практики по пути к Аванпосту.

Дрожащая, но решительно настроенная, я подхожу к очагу и начинаю ощупывать ряд полок на стене. В темноте поиск на ощупь напоминает мне о моем чулане под лестницей, где всегда было тускло. Я легко узнаю чашки и тарелки, грубые вилки, острое лезвие кухонного ножа. Кастрюлю.

Дверь скрипит, и я оборачиваюсь.

Мерк стоит в дверном проеме с двумя ведрами.

— Нашел воду.

Он подходит к животному и ставит одно из ведер на пол. Когда каштановая лошадь опускает голову и жадно пьет, я пытаюсь найти какие-то чашки.

— Не беспокойся, подойди сюда.

Когда он поднимает ведро, я подхожу и прижимаюсь губами к деревянному ободу. Вдыхая, я ничего не чувствую, а пробный глоток раскрывает сладкий чистый вкус, который вырывает стон из моего горла. Я подражаю лошади, но заставляю себя остановиться, прежде чем насытиться, чтобы осталось ещё на…

— Продолжай, — говорит Мерк тихо. — Я напился, чтобы убедиться, что вода безопасна.

Он всегда ставит меня на первое место, думаю я, продолжая пить.

Прежде чем мои эмоции унесут меня слишком далеко, я вспоминаю слова Джулиана. Поскольку это было целую вечность назад, опасения золотого рыцаря словно касаются двух совершенно чужих людей, а не меня и моего наёмника.

Отпустив свою жажду на свободу, Мерк продолжает наклонять ведро вперед, пока я пью. Когда я наконец выпрямляюсь, я поднимаю взгляд и останавливаюсь на конце одной из его кос.

— Спасибо.

Он кивает и ставит ведро на землю. Подходя к животному, Мерк снимает уздечку, и каштановая лошадь делает ещё один хороший рывок, после чего направляется в угол и опускает голову. Через мгновение одно из её задних копыт поднимается.

— Нам нужно найти еду. — Мерк начинает осматривать шкафы. — Здесь должно быть что-то.

Недовольный писк напоминает мне, что крысы повсюду, и шорох мелких грызунов угнетает меня, хотя есть вещи гораздо более серьезные для расстройств. Тем не менее, даже после того как ты потерял ногу, осколок стекла в оставшейся ступне причиняет боль, и иногда разум способен воспринимать трагедию только частями, а не целую тухлую трапезу.

Я спешу присоединиться к нему, перебирая вещи на нижнем уровне.

Все, что мы находим — это крысы и еда, достаточно испорченная или надкусанная, чтобы быть пригодной…

Когда я спотыкаюсь, даже не пытаюсь восстановить равновесие и падаю на пол. С бедром, звенящим от боли, я просто лежу там, где упала, голова случайно оказывается на согнутой руке. О, как прекрасно.

Комфорт, как и красота, относительны.

— Ты мертва или просто в восторге от того, что ноги получили долгожданный отдых?

Сосредоточившись на мысках его ботинок, я поражаюсь тому, как Мерк продолжает двигаться.

— Всего понемногу.

— Справедливо. — Мерк идет к двери. — Пойду умоюсь.

— Что у тебя в руке?

— Похоже на кусок мыла. Либо это душистый камень.

Он уходит, оставляя меня и лошадь наедине. Мысль о том, что Мерк за домом раздевается и качает воду из колодца при свете луны, придает мне сил, и я снова сажусь.

Мои уши прислушиваются к плеску воды, и тишина вокруг меня кажется звенящей — так остро они настроены. Поднимаясь на ноги, я шаркаю по полу и клянусь, что улавливаю запах чего-то кедрового. Лошадь, похоже, не замечает ни меня, ни запах. Возможно ли упасть в обморок, стоя на ногах? Время тянется, я зеваю и задумываюсь, не попробовать ли мне эту теорию на себе…

Дверь снова открывается, и я делаю глубокий вдох.

— О, это мыло… пахнет хорошо.

— Хочешь попробовать? — Мерк закрывает дверь и опускает седло на пол. — На улице холодно, но я могу принести несколько ведер, чтобы ты не замерзла от ветра.

Я подношу рукав к носу. Чем бы ни пахло масло Джулиана, этот запах всё ещё витает в воздухе.

— Думаю, нет.

— Не настаиваю. Здесь тоже холодно.

— Тебе холодно? — Я немного поворачиваюсь. — Может, я могу развести огонь…

— Давай лучше попробуем поспать.

— Но мы могли бы согреться у камина? Дрова уже готовы.

— Мы не можем рисковать и светить дымом из трубы. Со мной всё будет в порядке.

Мерк не садится перед дверью. Он опускается на пол, как собака, резкими рывками, которые, похоже, его не беспокоят, когда он устраивается спиной к панелям, вытянув ноги и держа в руке свой меч.

Когда он смотрит на меня, его лицо словно светится, как в лунном свете, хотя внутри нет никакого освещения, потому что все окна закрыты.

О чём он думает?

— Завтра будет ещё один долгий день. — Он скрещивает лодыжки, тяжелая рукоять меча делит его бедра пополам. — И мы не знаем, что принесет остальная часть этой ночи.

В тишине я выбираю место у холодного камина и со стоном опускаюсь на пол. Все мои мышцы затекают, и когда их перестает сводить судорогами, я украдкой поглядываю в сторону Мерка. Даже несмотря на то что здесь очень тускло, и я отказываюсь смотреть ему в глаза, я вижу, что он истощен. На жестких, красивых чертах появились линии, которых раньше не было — доказательство усталости, которую он скрывает от меня.

Может, и от себя.

Он совершенно истощён.

Мои глаза скользят к ведру — тому самому, из которого он подал мне воду.

— Спасибо, — тихо говорю я.

В тишине между нами раздаётся тихий храп, и я снова начинаю изучать Мерка. Его тело мощное, даже в покое, и у меня нет сомнений, что если кто-то или что-то попытается напасть, он вскочит и будет сражаться до смерти, чтобы защитить нас. Я также знаю, что ему не понравится, если кто-то будет наблюдать за ним в этот момент покоя, и украденная близость согревает меня, несмотря на холод.

Или, может быть, это желание, которое я испытываю к нему. Хотя я тоже ужасно вымоталась, я остро осознаю, что мы одни в этом доме, и мне хочется больше того, что мы разделили в туннеле.

С этой мыслью я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Но не для того, чтобы расслабиться и попытаться уснуть.

Мне нравится его запах.

Что-то будит меня.

Снова раздаётся глухой звук, когда я поднимаю голову, и мой вялый мозг не может понять, что нарушило тишину, хотя мгновенно осознаёт, где я нахожусь. Я смотрю на дверь сквозь свою синюю вуаль, и темнота такая плотная, что кажется осязаемой.

— Мерк?

Но я знаю, что его здесь нет. Я ощущаю его отсутствие, даже пытаясь найти в пустоте тени его широкой груди и длинных ног.

Я одна. В пустоши сожжённой деревни.

Страх накрывает меня волной, и я упираюсь руками и ногами в пол, собираясь встать.

— Мерк.

Моё тело деревянное и неустойчивое, и когда я наконец выпрямляюсь, дрожь, сотрясающая мои зубы и конечности, напоминает о том, насколько сильно упала температура. Я тру предплечья, чтобы согреться, пока мои глаза скользят по дверным косякам. Бледный серый лунный свет проникает сквозь щели в досках. Рассвет не маячит на горизонте…

Он снаружи, с демонами.

Мерк что-то услышал с улицы и попал в засаду, когда вышел на шум.

Внутренний гул заглушает моё восприятие звуков, и когда я начинаю задыхаться от паники, тонкая вуаль на моём лице превращается в мокрое шерстяное одеяло. Отталкивая складку, свисающую с тюрбана, я открываю рот, чтобы впустить больше воздуха, и когда это не помогает, меня охватывает внезапная паранойя: а вдруг вода была заражена, и я отравилась?

Дрожащими руками я срываю вуаль с головы и делаю глубокие, свободные вдохи. Голова начинает кружиться, и выбрасывая руку вперёд, я хватаюсь за пыльную стену, чтобы удержать равновесие. Воздух мгновенно наполняется мелкими частицами, и оказывается, что самодельная маска защищала мой нос и горло. Кашляя, я чувствую, что должна бежать. Бежать быстро и далеко. Но куда?

И что меня ждёт, если я покину этот заброшенный дом…

Внезапно я хмурюсь.

Секунду… я что, сплю? Это реально? Я снова оглядываюсь, замечая лошадь в углу… и готовлюсь к тому, что каштановый конь повернётся ко мне, его глаза будут светиться красным, одержимые злом. Хотя скакун не сдвигается с места, я вспоминаю старух из деревни, которые всегда предупреждали: как бы страшна ни была тьма ночи, это ничто по сравнению с опасностями мира снов. Там демоны не живы, поэтому их нельзя убить, когда они выходят из теней…

— Мерк, где ты? — умоляю я тишину.

Не в силах оставаться на месте, напуганная тем, что я найду снаружи, я направляюсь к двери, кончики моих тапочек сталкиваются с предметами, которые звенят, когда я отпинываю их в сторону. Мне плевать на шум. Я хочу, чтобы что-то напало на меня, чтобы перестать волноваться о том, когда это произойдёт…

Дверь распахивается, и лунный свет заливает комнату, ослепляя меня.

Я шумно охаю. Или… это кто-то другой.

— Мерк?

По ширине его плеч и запаху кедрового мыла я понимаю, что это наёмник. Но он просто стоит в дверном проёме, одна рука на ручке двери, другая поднята с мечом в хватке.

— Где ты был? — спрашиваю я хрипло, моё дыхание выходит облаками, плывущими сквозь лунный свет.

Острие меча медленно опускается. Затем Мерк продолжает стоять на месте, уставившись на меня, хотя ему следовало бы закрыть дверь.

Хотя эта хлипкая древесина не защитит нас.

— Ты в порядке? — делаю ещё шаг вперёд, пинаю что-то, оно гремит. — Ты ранен? Что произошло…

Мерк резко поворачивается, наклоняя голову и выставляя свободную руку, чтобы остановить меня.

— Твоя вуаль.

— Что?

— Вуаль! Твоя вуаль.

Я останавливаюсь в замешательстве, и именно в этот момент слышу третий глухой звук. Оказывается, это всего лишь лошадь, бьющая копытом, когда она меняет позу в углу. Вот, что разбудило меня.

И сейчас этот звук полностью возвращает меня к реальности.

С писком, я тянусь к голове. Тот кусок ткани, которым я укрывала лицо, лежит на половых досках, куда я его сбросила.

— Ты накинула вуаль? — спрашивает Мерк хрипло. — Я могу повернуться?

Мои глаза вновь останавливаются на его фигуре. Он извернулся в талии, кожаный плащ натянут по плечам, а бедра полны сдерживаемой силы. В лунном свете его чёрные волосы сверкают оттенками тёмно-синего и яркого серебра.

Прячься.

Вдруг я чувствую себя так, будто снова нахожусь в воде рва, моё тело барахтается в невесомости, легкие горят от удушья: всю свою жизнь я слушала голос в голове, я прислушивалась к предупреждениям. Я… вела себя должным образом.

Но вот я здесь, в ночи. В этой выжженной деревне.

В опасности откуда пришла, лицом к лицу с опасностью, к которой иду.

Я устала прятаться.

— Соррель, твоя вуаль на месте?

— Да, — шепчу я, и по причинам, которые не имеют смысла, вдруг чувствую себя спокойнее, чем когда-либо в жизни.

Мерк шумно и долго выдыхает, и напряжение в нём ослабевает, когда он выпрямляется и поворачивается…

Он снова замирает.

Я не могу разглядеть выражение его лица, потому что свет, струящийся из-за его спины, превращает мужчину в тень и ослепляет меня на месте.

— Ты солгала, — говорит он голосом таким низким, что его почти не слышно.

Проходит долгий миг, и у меня складывается чёткое впечатление, что он даёт мне время передумать и прикрыться. Сосредоточив взгляд на его ботинках, я поднимаю подбородок в ответ.

Мерк продолжает смотреть на меня, но потом он тянется за спину и закрывает дверь. Лунный свет отсекается дюйм за дюймом, словно это живое существо, медленно угасающее, и когда темнота поглощает нас обоих, я снова чувствую дрожь.

Но это не от холода.

Мне стыдно.

Я знаю, как странно я выгляжу. Я хранила осколок зеркала в своем чулане под лестницей, и время от времени заглядывала в него, ожидая, что что-то изменится: бесцветные волнистые волосы, которые я никогда не стригла, ни разу в жизни, собранные сейчас в узел на затылке. Кожа, усыпанная веснушками. Черты лица не примечательные. Глаза такого бледного серого цвета, что только кайма отделяет радужку от белка.

Никогда не встречала никого, кто бы походил на меня. Понятно, что и Мерк тоже. И пока между нами царит тишина, я сожалею о том, что открылась. Неужели я правда решила, что моё влечение к нему означает, что он почувствует то же самое, когда увидит меня? Как будто в нашем неловко построенном партнерстве недостаточно подводных течений…

— Почему?

Его вопрос повисает между нами, как дым в пещере.

— Не знаю, — бормочу я.

— Нет, ты знаешь.

В его голосе звучит другой тон, чем я слышала прежде, и не только потому, что он на целую октаву ниже обычного. Нет, есть что-то ещё.

— По крайней мере теперь я знаю, почему ты прячешься. — Долгая пауза. — Ты…

Когда он замолкает и прокашливается, я касаюсь своего лица, как будто это чье-то чужое лицо. Мысль о том, что он считает меня уродливой, заставляет меня отступить, наклониться… поднять тонкую синюю ткань с того места, куда она упала в сажу.

— Нет причин снова надевать её. — Его тон стал резким, и я слышу, как оружие, которое он носит на себе, движется в металлической кобуре, когда Мерк устраивается на полу у двери. — К тому же здесь темно, глаз выколи. Я ничего не вижу.

Прежде чем я успеваю вернуться на свое место, я подхожу к вешалке с плащами. Я знаю, что ночь станет ещё холоднее, поэтому снимаю накидку с крепления. Складки шерсти пахнут дымом, и мне кажется, что надевать чужую одежду — это что-то неправильное. Но мне нужно немного поспать, а зима уже явственно чувствуется, когда я опускаюсь на пол и поджимаю колени к груди.

Тишина. Так много… тишины.

Тяжесть на плечах напоминает мне о моих плащах, и я смотрю на кусок ткани, который использовала, чтобы укрыть лицо. Он тонкий как перышко в моей руке, и я поражаюсь тому, как столь хрупкая вещь может быть такой мощной. От стыда мне хочется укутаться в тяжелые ткани, но что-то глубоко внутри восстает против этого.

Я всегда чувствовала необходимость скрываться, и дело не только в том голосе в голове или во всех тех вещах, которые я делала в своей деревне тайком. Это было что-то более глубокое, но я никогда не задумывалась над причинами… и у меня нет ответа сейчас. Но я точно знаю, что с меня хватит. Мне надоело задыхаться под тканью, особенно когда мы направляемся в территорию, где никто не знает меня и на что я способна.

И если Мерк считает, что на меня трудно смотреть, то его глаза могут обратиться куда угодно.

Обняв свои ноги, я позволяю вуали упасть обратно на пол.

— Куда ты ходил? — спрашиваю я.

— Я делаю обходы, чтобы обеспечить нашу безопасность. — Теперь его тон стал сухим: — Какой бы она ни была. Ложись спать. У нас осталось около трех часов до восхода солнца, будет разумнее тронуться в путь, как только мы сможем видеть. Я хотел бы войти в Пустоши при дневном свете, а до них ещё далеко.

Слышится решительный вздох, и я не знаю, касается ли он продолжения нашего пути или же Мерк пытается подчиниться собственному приказу — уснуть.

— Хватит думать, — говорит Мерк.

— Ты не можешь читать мои мысли, — огрызаюсь я. — И я ни о чем не думаю.

На это он только хмыкает.

— Спи…

После этих слов следует ещё одно, произнесенное так тихо, что едва доходит до меня. Но мои уши, напрягаясь, улавливают его достаточно четко.

Женщина, называет он меня.

Когда я снова просыпаюсь, утро наконец наступило. Все окна и двери пропускают нити рассветных лучей, закрытые ставни и вовсе прилегают не так плотно, как мне казалось. Мерка и лошади нет, но его рюкзак и кожаный плащ лежат у двери рядом с седлом, так что я знаю, что он не покинул меня.

Или, по крайней мере… не могу представить, чтобы он ушел без большей части своего снаряжения.

Потирая глаза, я встаю на ноги и вытягиваюсь, мои кости выстраиваются за серию щелчков и тресков. Оглядываясь по сторонам, я чувствую легкие сквозняки в комнате, и мне приятно, что мой нос свободен, глаза открыты, а кожа ощущает воздух, даже с учетом всей пыли. Когда я поднимаю руку, чтобы смахнуть несколько прядей волос назад, другая часть тюрбана распускается, и рефлекторно я начинаю натягивать ткань на лоб и нос.

Я останавливаюсь. И заправляю мягкую ткань обратно в прежний завиток.

Затем я направляюсь к двери, следуя по следам на пыли, оставленным Мерком, когда он ходил туда-сюда ночью.

С ранним светом, проникающим через множество щелей, невозможно не заметить перевернутые стулья, разбитую посуду и разбросанные вещи. Тот — или та — кто владел этим домом, покинул его в спешке, что и следовало сделать, когда в соседних домах вспыхнул пожар, и ты хочешь спасти как можно больше своих пожитков. Хотя я не знаю этих людей, я представляю себе купцов, которые приезжали в мою деревню, и молюсь о том, чтобы с ними всё было в порядке.

Порыв ветра ударяет в дом, со свистом проникая сквозь швы и заставляя ставни дрожать о…

Одна из них распахивается с грохотом, и свет проникает внутрь.

Огромные пятна крови виднеются слева от дверного проема, под окном.

Большая часть крови на полу, но брызги поднимаются вверх по стене, на стеклянных панелях капли… как будто туда швырнули кого-то со множеством ран в порыве жестокого насилия. Пятна преимущественно коричневые, что говорит о том, что с момента происшествия прошло несколько дней, но брызги на окне остаются яркими, пронзительно красными.

Судьбы, это было колоссальное количество крови. И с чувством пронизывающего ужаса я разворачиваюсь…

Моя рука поднимается ко рту и застывает. В другом углу, у камина, ещё одно пятно, размером с лужу на дороге после почти недельных проливных дождей.

Прямо там, где я сидела всю ночь.

С жутким предчувствием я направляюсь к лестнице на второй этаж. Я боюсь того, что увижу там, но не могу остановить ноги, поднимающиеся по скрипучим, покрытым сажей ступеням. Обогнув грубо обработанные перила, я смотрю в открытое пространство с балками, залитое солнечным светом. Ещё одна пара ставней распахнулась… так что видны покрывала с ржавыми пятнами на крошечной кровати и ещё меньшей детской люльке.

Родители были убиты внизу. Дети… здесь.

Слышали ли они, как их мать и отец сражались с захватчиками? Как внизу ломалась мебель и разлетались вещи?

Жмурясь, я глушу стон в горле, а мой спуск обратно по лестнице превращается в спотыкание и падение, которое едва не заканчивается травмой головы. С дрожью в ногах я выскакиваю наружу…

Разрушения от пожара ошеломляют меня.

В тенях ночи, когда я боялась засады, всё выглядело достаточно плохо. Но сейчас разруха не похожа ни на что из того, что я когда-либо видела прежде, и всё, что я могу сделать — это представить себе жар и пламя, людей и животных в панике, бегущих и сгорающих заживо…

Хотя всё произошло иначе.

И когда я складываю всё вместе, мне становится страшнее.

В другой стороне узкой улочки луч солнца, падающий под низким углом, обходит угол другого дома, который каким-то образом уцелел… и коричневая метка на штукатурке рядом с дверью выделяется так, словно нечто невидимое требует, чтобы я обратила внимание на этот символ.

Неаккуратный завиток был нанесен против часовой стрелки, судя по тому, как на кисти закончилась кровь. Капли, стекающие вниз от рисунка, говорят о том, что он был сделан в спешке, и я знаю, не успев повернуться, что тот же знак будет рядом с дверью, из которой я только что вышла.

Так и есть.

Когда я поворачиваюсь к переулку, по которому мы заехали, и смотрю на все выгоревшие каркасы зданий, мне не нужно осматривать другие уцелевшие строения, чтобы понять, что они также отмечены этим символом. Это буквы S и P, переплетённые между собой.

Спасение и Защита.

Я только слышала об этом черномагическом предупреждении. Говорят, его наносят кровью козла или другого парнокопытного животного, которое убивают определенным образом. Это означает, что кто-то прошел через деревню, убил фермеров и их семьи вместе со всем скотом, а затем отметил маленькое поселение как зараженное злом.

И всё было сожжено до основания, потому что, когда они сложили тела и обрызгали их тем же маслом, каким заправляли лампы в таверне мистера Льюиса… огонь был настолько раскаленным, настолько интенсивным, настолько большим, что распространился по всему поселению.

Целью было сожжение трупов, а не домов.

— Мерк…? — Когда я зову мужчину, мне кажется, что я вечно произношу его имя с этой умоляющей интонацией. — Где ты?

Я должна его найти. Я не могу оставаться один на один с этим откровением, хотя он наверняка уже в курсе, что здесь произошло.

При условии, что он не бросил меня.

Когда я начинаю идти, пепел скрипит под подошвами моих тапочек, а запах гари и мёртвых тел становится единственным, что я ощущаю в носу, эта ядовитая смесь заполняет мои ноздри и стекает по горлу. Переходя на бег, несмотря на скованность в теле, я пытаюсь обогнать этот смрад.

И тогда я перестаю об этом думать… я больше не думаю ни о чем…

Я прохожу мимо последних двух домов, и передо мной открывается широкий вид на северо-запад. Но вместо огороженного пастбища и внешних холмистых полей меня привлекает одинокая фигура, стоящая посреди травы.

Мерк стоит ко мне спиной. Его чёрные волосы колышутся на ветру, который дует в его сторону, мужчина купается в золотом свете восходящего солнца, широкое лезвие меча в его руке сверкает серебром. Рядом с ним наша лошадь щиплет сочную зеленую траву, привязанная поводом вокруг каштановой шеи.

Меня тянет позвать Мерка, но от чего-то слог застревает в моём горле.

Я никогда не видела его таким неподвижным, и меня беспокоит, что он заметил что-то опасное вдали. Я осматриваю горизонт, до самого склона снежных гор на западе от нас. Широта этого пейзажа не похожа ни на что из того, что я когда-либо видела раньше, и чувство головокружения грозится сбить меня с ног.

В ландшафте ничего не движется. Ничто не приближается… ни к мужчине… ни ко мне.

Тем временем Мерк продолжает стоять там, как статуя, его фокус не смещается, это жуткое отсутствие движения заставляет меня задуматься, заметил ли он символы возле дверей, знает ли, что они значат… и тревожится ли о том, где нам пришлось провести ночь. Но это не имеет смысла. Он — наёмник, который обошел весь континент, чтобы калечить или убивать за тех, кто заплатит ему больше. Он видел подобную жестокость прежде, в той или иной форме.

Может, даже сам время от времени её совершал.

С течением времени и с ужасом, свернувшимся в моём животе, я понимаю, что должна оставить его в покое. Но не стоило надеяться, что я могу быть рассудительной в отношении этого человека. Не в силах сдержаться, я прохожу через открытую калитку и направляюсь в пастбище, пересеченное ленивым ручьем.

Мерк не поворачивается ко мне. Даже когда я поднимаюсь на изогнутую спину хлипкого моста, пересекающий кристально чистую воду, и дерево скрипит под моими ногами. Однако лошадь слышит моё приближение и вытягивает шею, бросая мимолетный, безразличный взгляд… прежде чем с тихим ржанием снова погрузиться в энергичное поедание травы.

А Мерк, похоже, всё ещё не замечает меня.

Остановившись, чтобы оглядеться ещё раз, я вижу лишь поля, засеянные культурами, которые не убрали до первых заморозков, накрывших эту территорию всего несколько ночей назад. Тыквы и дыни помяты и потемнели, листья засохли…

Мерк отпускает повод и начинает уходить, как будто в трансе. Подойдя к двухрядному забору, ограждающему сельскохозяйственный участок, он прячет свой меч в ножны, наклоняется и продолжает путь к первому ряду растений. Присев на корточки, он погружает руку в тёмную землю. Когда комья сыплются сквозь его пальцы, его голова снова поднимается к горизонту.

Куда бы он ни ушел в своих мыслях, эта картина не для чужих глаз. Из-за этого я не могу отвернуться. Я захожу вправо, пока не вижу его профиль…

Страдание на его лице вырезает новые черты на тех плоскостях и углах, с которыми я так хорошо знакома. Он выглядит старше своего возраста и истощен до такой степени, что кажется больным. Вместо того чтобы склоняться по своей воле, он выглядит так, будто его сокрушило бремя столь тяжелое, что даже он больше не в силах его вынести.

Единственная слеза дрожит на краю его изуродованного глаза, запутавшись в длинных чёрных ресницах.

И я ошибаюсь. Его взгляд не устремлен к горизонту.

Он смотрит на посевы. Он пристально смотрит на засеянные ряды культур, и если бы я не знала лучше, я бы сказала, что он сожалеет о потере, как будто сам был фермером, который заботился обо всем этом…

Слеза вырывается на свободу и скатывается по склону его щеки во впадину под жесткой челюстью. Он не стирает её, даже когда капля скользит вниз по его горлу. Мерк, похоже, не замечает, что плачет, так же как не замечает ни меня, ни лошадь.

Картина мужчины, устремившего взгляд с такой тоской на то, что было тщательно вспахано, должна была бы трогать. Но он не фермер. Он одет для войны. А эти растения принесли пищу, которая теперь несъедобна, потому что люди, которые должны были собрать и съесть овощи, все мертвы.

Так что это сцена горя и утраты, предостерегающий образ того, что происходит, когда насилие проникает в сообщество.

— Что с тобой? — говорю я тихо.

Мерк резко разворачивается, и на этот раз его руки не тянутся к оружию, он не проявляет агрессии. Он поднимает руки в защитном жесте, готовясь к нападению, и в процессе валится назад в один из рядов, раздавливая высохшие листья и гнилые овощи.

Когда Мерк отскакивает от меня, я почти встречаюсь с его взглядом… и на этот раз меня спасает не моё нежелание знать его судьбу. Я хочу предоставить ему немного уединения.

Но уже слишком поздно для этого, не так ли?

— Извини. — Я вытягиваю руки и стараюсь выглядеть безобидно. На самом деле это не так уж сложно. — Я… Я просто волновалась за тебя.

Он просто смотрит на меня, словно его разум борется с реальностью, которая только что вторглась в его мир.

Позже, гораздо позже, я пойму, что именно здесь я начала в него влюбляться. В данный момент я слишком озадачена, чтобы думать о своих чувствах. Всё, что я точно знаю — что я внезапно осознала, что между нами есть нечто общее: под моим плащом и его силой мы не так уж различаемся, как мне казалось.

Он тоже страдает по-своему.

— Что ты здесь делаешь? — голос Мерка ломается, и он трёт лицо, словно пытается согнать онемение. — Почему ты…

— Я увидела, что лошадь ушла.

— И ты подумала, что Джулиан прав насчет меня, и я сбежал.

Его голова вновь поворачивается к полю. Когда он не говорит ничего и не пытается подняться на ноги, я делаю несколько шагов в его сторону.

— Поговори со мной, Мерк. — Когда прядь белых волос падает на моё лицо, я с нетерпением убираю её. — Как я могу помочь тебе?

Проходит некоторое время, прежде чем он отвечает:

— Я когда-то был фермером. — Он снова запускает пальцы в землю и сжимает ещё одну горсть плодородного тёмного крошева. — Прежде… чем я стал другим.

— Ты не обязан жить и умирать за деньги. — Не получив ответа, я настаиваю: — Неужели ты не можешь вернуться на север? Наверняка там есть свободная земля в том месте, которое я знаю, ты точно любишь. Я слышала тоску в твоем голосе, когда ты говорил о горах и деревьях.

Ответ, когда он наконец произносит его, звучит тихо и несёт в себе какое-то поражение, которое я не ассоциирую с его силой:

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ты не прав. — Когда Мерк качает головой, я возражаю: — Я смогла выжить только благодаря тому, что оценивала людей вокруг себя, особенно мужчин. И ты можешь решить, куда пойти и что делать, что недоступно большинству людей.

— Для меня нет дороги назад.

Я думаю о том, что он сказал мне в туннеле.

— Тогда сделай другой шаг вперед.

— Я не могу.

— Почему?

— Из-за тебя. — Он отбрасывает землю в сторону, вскакивает на ноги и нетерпеливо вытирает ладонь о свои штаны. — Жди меня в доме. Мы уходим как можно скорее, но лошади нужно ещё поесть.

Может быть, это правда. Но не по этой причине он хотел остаться здесь, в одиночестве.

— Хорошо.

Я отворачиваюсь, а его пустой взгляд, устремленный к горизонту, преследует меня, и я понимаю, что никогда не смогу его забыть.

Мы сбросили вуали.

Но только один из нас готов это признать.

Когда Мерк наконец возвращается, я сижу на ступеньках дома рядом с седлом, нашими мешками и его плащом. Я не поднимаю глаз на мужчину или лошадь, потому что боюсь, что на моём лице отразится всё, что я чувствую. Сейчас, когда я больше не прячусь за капюшоном или вуалью, мне приходится учиться контролировать лицо, когда я совершенно не в себе.

И я не говорю о том, что нашла наверху. Мужчина, без сомнения, тоже заметил кровавые пятна на первом этаже… как будто это могло бы его удивить?

Мерк кашляет.

— Ты, кажется, готова двинуться в путь.

Поднимаясь на ноги, я отряхиваю свои штаны и бросаю взгляд на дверь.

— Я собрала в мешок все продукты, которые казались хоть немного съедобными, и нашла два бурдюка и наполнила их водой. Но я не уверена, может, стоит всё оставить…

— Не беспокойся о символах. — Лошадь трясет головой, как будто не согласна. — Они ничего не значат.

Он серьезно?

— Они подтверждают насильственную смерть каждого живого существа в этом поселении.

— Нам не стоит беспокоиться о загрязнении. Мы трое пили воду прошлой ночью. Чёрная магия в первую очередь отравляет воду. Если это место действительно было проклято, мы бы уже почувствовали это.

— Или были бы мертвы, — говорю я с ужасом.

— И мы не ели отравленный урожай.

— Я думала… это был мороз.

— Нет. Вся трава всё ещё жива.

Судьбы. Но, по крайней мере, Мерк говорит так, будто он снова взял ситуацию под контроль, как будто всё, что произошло на том поле, осталось там вместе с испорченными овощами и увядшими листьями.

— Мы в этом вместе, Соррель, — говорит он резко, седлая каштанового коня.

— По крайней мере до Пустошей.

Наступает пауза.

— Да, верно.

Я киваю, как будто мы вновь подтвердили наше соглашение.

— Тогда я просто соберу свои вещи…

— Они уже здесь. — Я удивлена, что он не заметил. — На лошадь?

Мерк говорит что-то, что я не улавливаю, и он направляется к куче своих вещей. Уверенными руками снимает с плеча ножны, в которых находится его меч, натягивает поверх стальных кольчужных доспех свой плащ и снова затягивает тяжелый пояс с оружием. Пока он привязывает свой рюкзак к тому же месту, где он был вчера, я иду за своим, но останавливаюсь, когда осознаю, что на мне шерстяная накидка, которую я ношу с прошлой ночи.

Мои глаза снова скользят к отметкам S и P у входа.

Не раздумывая, я снимаю плащ и возвращаюсь в дом. Вернув его на место на вешалке, я в последний раз оглядываюсь. Мой взгляд задерживается на пятнах крови. Я не хочу носить одежду мертвого человека, словно насильственная смерть — это что-то, чем можно заразиться, как простудой.

Снова на улице я чувствую, как Мерк наблюдает за мной, пока я поднимаю рюкзак и надеваю его. Я не жду, когда он поможет мне взобраться на коня. Движение получается отработанным, хотя у меня нет сознательных воспоминаний о том, чтобы я делала это раньше: я прыгаю, нахожу стремя левой ногой и перебрасываю правую ногу через круп лошади. Мой вес оказывается на заднем крае седла так, будто оно создано для меня или я для него.

— Ну что ж, ты прошла долгий путь.

Это замечание звучит для него как пустая фраза, произнесенная в тот момент, когда Мерк ставит свой ботинок туда, где только что была моя тапочка, и взбирается на коня, перебрасывая ногу через гриву.

Когда он вынимает меч из ножен, и мы трогаемся в путь, слова повисают в воздухе.

Я начинаю думать обо всех вещах, которые сделала и которые даже не могла бы представить ещё день назад: я плыла к свободе, я села на лошадь… я помогла убить баласа, ради всего святого! Я ела мясо, прошла большое расстояние, бегала, когда нужно было, пряталась, когда это требовалось, выжила в лесу, в ночи, на рассвете…

Пережила собственный панический страх.

Я больше не прячусь за маской.

И меня поцеловали.

Я также потеряла единственного друга, который у меня когда-либо был, единственный дом, который знала, и относительную безопасность стен деревни. И своё собственное прошлое тоже. Или, по крайней мере… то, каким я его считала…

Нет, оно у меня всё ещё есть. Потому что я отказываюсь верить всему, что наговорил мистер Льюис, или тому, что он заставлял меня делать.

Когда мы выходим на дорогу, ведущую в Пустоши, я вспоминаю ночь, когда я была под дождем, совсем одна, пытаясь добраться до Мар и отвлекшись на кузнеца. Я не имела ни малейшего представления о тех диких переменах, что ждут меня впереди. И сейчас я двигаюсь в земли, о которых даже деревенские хвастуны говорили со страхом в голосе.

С мужчиной, который является опасным незнакомцем. Хотя, на самом деле, он перестал быть таковым.

Пока я обдумываю свою нынешнюю реальность, происходит страннейшее превращение. До всего этого единственная сила, которую я имела, была сосредоточена в даре, который я никогда не понимала. Только в танце с чужой смертью я ощущала себя могущественной. Вне этого я действительно была мышью среди крыс: слабой, испуганной, прячущейся в надежде остаться одной, но мучительно одинокой в своём изгнании.

Но я всё поняла неправильно. Мой дар не дает мне силу: я чувствовала себя таковой, когда использовала его, потому что это было единственное время, когда я подтверждала свою собственную мощь.

Это ужасное путешествие заставляет меня найти стойкость.

Так что я была сильной.

Что значит…

Я сильная прямо сейчас.

И когда я смотрю через плечо Мерка на дорогу, которая устремляется мимо сожженного поселения к горам, я знаю, что там, куда мы направляемся дальше, всё станет более опасным и смертоносным.

Только вперёд, клянусь я, когда в моем животе расцветает сверкающая агрессия.

Только вперёд.

Зеленая долина тянется бесконечно, параллельно горам, к вершинам которых, как я ожидала, нам придется пробираться. Вместо этого дорога, по которой мы движемся, вьётся вдоль подножия величественных скалистых высот. При других обстоятельствах поездка могла бы быть довольно приятной — с ясной, солнечной погодой и размеренной походкой нашего коня.

Но всё меняется.

Внезапно травы исчезают, и уровень земли опускается в негостеприимную территорию серых камней. Больше нет деревьев или растительности, ни влажности, ни ручьев или рек. Всё, что у нас есть — это скопления валунов: некоторые такие большие, что тропе приходится обходить их стороной, другие же варьируются от тех, из которых можно построить стену, до мелких камешков и песка.

Температура тоже меняется: солнце из приятного становится неумолимым. Оно поднимается всё выше и выше в пронзительно синем небе, но жара, стягивающаяся вокруг нас, как веревка на мешке, говорит о большем, чем просто о силе лучей. Сушь здесь — это совершенно другой климат, летний день и солнце в зените, которое не гаснет и не смягчается дождем.

Мерк поддерживает медленный и стабильный темп, останавливается, чтобы предложить нашему коню один из двух бурдюков с водой. Бедняга выпивает весь. Затем Мерк, игнорируя себя, говорит мне отпить из другого. Я отказываюсь. Я уверена, что пожалею об этом позже, но если он не пьет, я тоже не буду.

Когда мы продолжаем движение, мы мало говорим… хотя это не значит, что между нами вообще не было разговоров. Мой разум заполняет тишину всевозможными обсуждениями, и я озвучиваю мужские реплики так, как он мог бы ответить. Мне интересно, насколько близко к реальности то вымышленное прошлое, которое я создаю для Мерка…

— Как дела там сзади?

Глубокий мужской голос пронзает ритмичный топот копыт и скрип снаряжения. И хотя он задает этот вопрос с определенной регулярностью, я вздрагиваю, как будто Мерк обращается ко мне впервые.

— А, да, всё в порядке. А у тебя?

Болтовня, праздная болтовня, думаю я про себя.

— Неплохо продвигаемся. — Его голова поднимается к синему небу. — Мы должны прибыть в Аванпост к вечеру.

Хотя он кажется вполне довольным нашим прогрессом, меня угнетает мысль о том, что мне предстоит ещё как минимум четыре часа провести в этом седле. У меня натирает в тех местах, где женщину было бы предпочтительнее не тревожить, я одновременно голодна и чувствую тошноту, а копчик онемел. Можно подумать, что последнее — это благо, но это не так. Это предвестник ошеломляющей боли, которая точно появится, когда восстановится кровообращение.

Тем временем, я не уверена, что Мерк вообще устал. Его блуждающий взгляд никогда не замирает на одной точке, широкий меч не опускается, а хват за поводья не ослабевает. Он так же непреклонен, как и беспощадный ландшафт, по которому мы движемся. Я благодарна ему за это.

Но также трудно не испытывать немного зависти к его силе.

Когда он снова замолкает, я поворачиваюсь и смотрю через широкий круп каштановой лошади. Путь за нами — такой же, как путь впереди, как и дорога на восток и запад.

Камни. Камни. И снова… камни. Насколько видят глаза.

Я не знала, что существует столько оттенков серого, и моя прежняя увлеченность широтой пейзажа исчезла. Тем не менее, вершины гор на западе сверкают как алмазы на солнце, и я говорю себе, что вижу драконов, кружащих у своих гнезд. Хотя я не уверена, не является ли это иллюзией, созданной душными воздушными массами.

— Есть кто-нибудь на подходе? — спрашивает Мерк спустя некоторое время.

Я высматриваю острые чёрные тени, отбрасываемые солнечными лучами на скопления валунов, которые мы только что прошли. Здесь недостаточно места, чтобы спрятаться в трещинах и щелях… по крайней мере, если ты больше ягнёнка. Наш единственный реальный риск, как мне кажется — это засада в укрытии одного из больших скоплений, но с нашей способностью видеть так далеко и широко любой угрозе пришлось бы подготовиться задолго до нашего прибытия.

— Никого. — Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть вперед, на тропу из серого песка. — И я могу понять, почему это не самый проторенный маршрут.

Учитывая то, от чего я бегу, отсутствие встречных путников — будь то зверь или человек — можно считать хорошей новостью. Хотя эта изоляция внушает страх.

Пока мой разум мучается вопросом о том, как далеко мы находимся от воды и укрытия, знакомое напряжение сжимает мои ребра, и начинает казаться, что я не могу дышать — возможно, это симптом усталости, но меня раздражает эта тревога. Как открытый ландшафт может вызывать у меня такое чувство клаустрофобии… это что-то новое.

— Здесь когда-то было огромное озеро.

Когда я сосредотачиваюсь на голосе Мерка, я безмерно благодарна, что он заговорил.

— Правда?

— Да. — Мерк указывает влево широким мечом, затем проводит им по горизонту над покачивающейся головой лошади и её висячими ушами. — Это Озеро Потерянных Душ. Ты можешь видеть бывшую береговую линию вокруг нас. И посмотри на отметку в верхней части высоких скал, мимо которых мы проходим. Такой был уровень воды.

Хотя я осматривала окрестности часами, это откровение кажется настолько очевидным, что его трудно было не заметить. Мы действительно спустились в огромную впадину, края которой поднимаются во всех направлениях. Мгновенно мой разум трансформирует ландшафт, и я представляю себе океан воды, заполняющий эту низину, с парусными лодками, которые маневрируют среди скалистых выступов, высоко над каменистым дном.

— Я не заметила, — бормочу я.

— Ландшафт никогда не лжет. — Его голова поворачивается из стороны в сторону, пока он осматривается. — Знаки того, что было прежде, вырезаны в топографии, в почве, в самих камнях. Эти подсказки — физическое проявление ушедших веков.

Я вспоминаю, как он запустил пальцы в землю, и снова пытаюсь представить жизнь Мерка до того, как он научился владеть широким мечом. Фермеры — не воины, если только не приходится защищать свою землю. Не думаю, что он когда-либо расскажет мне больше о себе, и я жажду его секретов, словно они — желанная пища.

С другой стороны… я также гадаю и о своем прошлом.

— Что ты будешь делать, когда доберемся до Аванпоста? — спрашиваю я.

— Жизнь покажет. — В его смехе слышится напряженная нотка. — Для таких, как я, в подобном месте всегда найдется работа.

Насколько я понимаю, Пустоши — общее название для территории, которая простирается между самым южным краем Королевства Просперитус и окраинами Южного Королевства.

— Ты уже был там? — спрашиваю я.

— Его репутация хорошо известна.

Мерк прав в этом. В таверне я подслушивала разговоры путешественников о городе и его разврате, и помню, как радовалась, что мне не светит там побывать. Ах, судьба.

— У меня для тебя есть два правила касательно Аванпоста, — объявляет Мерк. — И лучше прояснить их до того, как мы окажемся поблизости к этому месту.

Может быть, это жара. Может, голод. Но его отношение начинает меня раздражать.

— Я полагаю, что я здесь главная…

— Правило первое. Мы будем держаться вместе, пока я там.

Я хмурюсь.

— Извини… что?

Его голова поворачивается влево, профиль на мгновение вырисовывает силуэт на фоне пейзажа.

— Мы будем жить в одной комнате.

Я напрягаюсь на своем месте и стараюсь сдержать горечь в голосе.

— Всё ещё заинтересован в выполнении нашей сделки?

— Это вопрос безопасности, а не секса.

Значит, я права. Он передумал и не хочет меня.

— Ты всё ещё думаешь, что кто-то может меня возжелать? Мне это льстит.

— Что это должно значить?

— Думаю, мои природные данные достаточно отпугивают. Теперь, когда я решила отказаться от масок на лице.

Мерк снова поворачивается вперед.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Как я отплачу тебе? — размышляю вслух. — Если секс исключен?

Мерк останавливает лошадь и, перебросив ногу через гриву каштанового коня, спрыгивает на землю. Приземлившись, он начинает проверять своё снаряжение: хлопает по торсу под плащом, затем по бедрам, правому, левому. Он невольно проверяет оружие.

— Так как? — уточняю я, когда он просто смотрит вокруг.

После того, что кажется слишком долгим молчанием, Мерк поворачивается ко мне и нашей лошади.

— Правило номер два…

— Я ещё не согласилась с первым…

— Ты снова накроешь голову, как только мы окажемся в пределах досягаемости.

Его слова сбивают меня с толку. И я хочу сохранить эту откровенную эмоцию при себе, правда. Но, когда опускаю голову, мой голос звучит тихо и слабо.

— Ты… настолько стыдишься меня.

Но посмотрим правде в глаза. То, что мужчина не находит меня привлекательной, вовсе не так ужасно, я вообще могла утонуть в подводном туннеле или погибнуть во рве. Могла упасть с лошади. Быть съеденной демонами, проклятой чёрной магией, потеряться на пути в Пустоши…

— Ну и что, — отвечаю я сама себе. — Мне нравится, когда ветер касается этого моего лица, какими бы оно ни было, так что тебе просто придется с этим смириться. Если тебе трудно быть со мной на людях, мы можем расстаться в любом месте, которое ты выберешь.

Краем глаза я впитываю детали его фигуры и меня охватывает пронизывающее чувство, что он вот-вот покинет меня и лошадь… и клянусь лунным серпом, что Мерк сделает это, просто растворившись в воздухе, как будто он — это образ, который я вызвала в своем воображении, а не живой человек…

Громкий смех, вырывающийся из его широкой груди, становится последним ответом, которого я от него ожидаю.

А потом он хохочет надо мной в голос.

— Над чем это ты смеешься?

Когда Мерк игнорирует меня, я спрыгиваю с лошади рядом с ним.

— Я спросила, над чем ты…

— Слышал. Ты не орала с крыши.

Наконец, он смотрит на меня. Я опускаю глаза, и не совсем уверена, на чём он сфокусирован, и, вероятно, это к лучшему.

— Не думал, что ты любишь флирт. — Его голос стелет гладко, слишком гладко. — Но я не против стать добычей, только на своих условиях.

Следующее, что я замечаю — он подходит ко мне и убирает меч за спину. Затем его длинная рука тянется ко мне, к моему лицу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я хрипло.

В ответ его рука обвивает затылок, и я чувствую, как он тянет меня за шею. Мои волосы распускаются, словно ждали долгие годы именно этого освобождения, и Мерк перебрасывает часть тяжелой копны за моё плечо. На солнце в самых насыщенных прядях появляется лёгкий золотистый оттенок, но в основном они белоснежные.

Когда пальцы Мерка расправляются и скользят по моим волосам, кажется, что он движется нарочито медленно, и я замечаю каждый шрам на его руках и то, что его ногти подстрижены и чисты. И хотя я только что представляла, как он бросает меня, сейчас я не могу вообразить нашу разлуку. Кажется, будто мы всегда должны были быть здесь, в этой бесплодной пустоши, стоя рядом с уставшей украденной лошадью, когда Мерк касается моих…

— Дай мне свою руку.

Его голос звучит как низкий приказ у меня в ушах, и прежде чем я успеваю подумать, почему не стоит это делать, я протягиваю ему то, что он хочет. Контакт нежный, и мозоли от его меча царапают мою кожу, когда он направляет мою ладонь вниз. Я не понимаю, что он делает…

Мерк раскрывает мою ладонь и прижимает себе между ног… к очень, очень длинной и напряженной тверди, что наполняет переднюю часть его штанов.

Он сразу же отпускает меня, его руки поднимаются вверх, словно я пытаюсь его ограбить.

Когда моя ладонь остается на твердой длине, Мерк рычит:

— Ты можешь сомневаться во мне во многих вопросах. В моих моральных принципах, характере и опорах. Но никогда не сомневайся в том, как сильно я тебя желаю.

— Что? — Шепчу я. — Почему…

Его пальцы касаются кончиков моих бледных волос, и я удивляюсь тому, как руки этого воина могут быть настолько нежными со мной. Потом он движется вперед. Мерк касается моей щеки костяшками и завершает, проведя большим пальцем по нижней губе.

— Как можно тебя не хотеть? — Он легко улыбается. — Я никогда не видел никого, похожего на тебя… и я понял это ещё до того, как увидел твоё лицо.

На каком-то уровне я не могу поверить, что стою вот так с ним, и я приказываю себе убрать руку. Куда-нибудь. К несчастью, моя ладонь не следует приказу. Вместо этого я прижимаюсь к нему, изучая контуры его возбуждения, длину и обхват его члена, округлую головку…

Я с удивлением слышу шипение и едва не смотрю Мерку в глаза, но вовремя останавливаю свой взгляд на его губах и вижу, какой эффект оказывают на него мои действия. Он стиснул зубы, белые и ровные, его клыки внушительно выступают. Судя по гримасе, я причиняю ему боль.

Пульсация в его члене говорит об обратном.

Я, конечно, могу быть девственницей, но некоторые вещи очевидны, даже для неискушенной…

Мерк резко отступает назад. Отворачивается. Выставляет одну ногу в сторону и чуть приседает, запуская обе руки в штаны. С парой хрипов он поправляет себя, и всё, что я хочу, всё, что мне нужно — будь прокляты Пустоши и Озеро Потерянных Душ — обойти его и посмотреть.

Он запустил свою мозолистую руку в штаны? Или пытается поправить себя через штаны?

Мерк ругается себе под нос и отходит, широкий меч возвращается в ладонь, которая направила мою руку туда, куда она… попала.

— Ты же меня не оставишь? — спрашиваю я.

Мерк бросает взгляд через плечо, и мне кажется, что он закатывает глаза.

— О чём ты?

С невозмутимой, жестокой грацией он начинает крутить меч в воздухе, заточенное лезвие вертится на солнце, прежде чем он ловит рукоять. Я на мгновение отвлекаюсь на это зрелище координации и силы… а также на вполне реальную возможность того, что если он не рассчитается с хватом, то отрубит себе предплечье.

— Ну, ты мог бы сбежать, — замечаю я.

— О, да. Непременно. — Мерк закидывает меч за спину и через плечо и на этот раз ловит его обеими руками. Затем он начинает водить лезвием по горячему воздуху перед собой, словно парирует и сражается с невидимым врагом. — По крайней мере, тебе не нужно беспокоиться о том, что я заберу эту лошадь. Если я попытаюсь вскочить в седло сейчас, то останусь кастратом.

Я вздрагиваю, когда он снова закидывает меч за спину и через плечо.

— Разве это понятие не связано с яичками?

— О, у меня есть яйца. Поверь мне.

— Ну ты странно двигаешься.

На меня вновь обрушивается полный презрения взгляд, и для подтверждения Мерк направляет кончик меча в мою сторону.

— Попробуй сесть на коня с бревном в штанах. Тогда поговорим о…

Мы оба видим атаку одновременно. Огромная чёрная хищная птица, размером с один из столов в таверне, выныривает из ниоткуда и стремительно падает к нам с ярко-голубого неба, словно из разрыва в самой ткани пространства и времени. Размах её крыльев в два раза больше моего роста, а клюв черный и острый, как…

— В седло! — рявкает Мерк. — Быстро!

Я не раздумываю. Я вскакиваю на лошадь и хватаю поводья, поворачивая мерина.

— Вперед! Давай!

— Что? Нет, ты со мной…

— Я слишком тяжелый! — прерывает меня Мерк, размахивая своим мечом. — Он должен бежать так, будто от этого зависит ваша жизнь! Я остаюсь, ты уходишь…

Ужасный, пронзительный крик разрывает округу, словно этот оглушающий звук исходит одновременно со всех сторон.

— Уходи!

Мерк хлопает по крупу каштановой лошади плоской стороной своего меча, но наш скакун не нуждается в подбадривании. Как будто он услышал слова Мерка и воспринял приказ всерьез, скакун срывается вперед с мертвой точки…

Меня едва не выбрасывает из седла от внезапного рывка, а моя попытка удержаться лишь усугубляет ситуацию. Когда я наклоняюсь вбок, мой левый тапочек, у которого нет каблука и жесткой подошвы, вылетает из стремени так, что моя лодыжка застревает. Это ещё больше выводит меня из равновесия, и я едва не падаю с мчащейся лошади…

Под копытами проносятся серые камни, и я уже представляю, как мой череп скользит по ним, пока я не теряю сознание от потери крови…

Сквозь задние ноги лошади я вижу Мерка, стоящего в боевой стойке с мечом, направленным к небу, словно он объявил войну молнии, посланной его сокрушить. В чёрной кожаной одежде и с чёрными волосами, развевающимися от жесткого ветра на его суровом лице, он кажется единственным возможным противником для того, что приближается: прямо над ним огромная хищная птица с воплем несётся как метеор, и Мерк отвечает ей криком, человек и крылатый зверь готовятся сразиться насмерть.

Траектория столкновения определена, и когда расстояние между ними стремительно сокращается до нуля, пернатый хищник внезапно меняет свою позицию. Расправив огромные крылья, он перебирает воздух как твердую преграду…

И выдвигает вперед полный набор смертоносных острых когтей.

Словно Мерк — рыба, которую собираются вытащить из пруда.

Несмотря на стремительный галоп и полное отсутствие опоры, я должна вернуть себя в седло, если собираюсь помочь Мерку. Выбрасывая руку, я хватаюсь за стремя, а затем, не зная как, тащу себя обратно на седло, восстанавливая равновесие. Нет времени перевести дух, нет времени поймать другое стремя.

Как будто для меня это обычное дело, я разворачиваю лошадь, оставаясь в единстве с седлом. Каштановый конь начинает прыгать и вставать на дыбы, когда понимает, что я собираюсь от него потребовать, но я хватаю его гриву рукой, сжимаю бедра и вонзаю пятки в его бока.

Огромное чёрное чудовище, нападающее на Мерка — ужасное зрелище, словно все тени на пересохшем дне озера слились в одну угрозу, но Мерк — равный противник, когда взмахивает широким мечом в самый нужный момент. Искры вспыхивают и разлетаются, когда когти сталкиваются с кованой сталью, и птица уходит в сторону… только чтобы тут же вернуться. Мерк готов к этому. Он поворачивается, чёрный кожаный плащ распахивается, его чёрные волосы напоминают перья огромного ястреба.

Ещё один удар, ещё одно парирование. Ещё больше искр.

А я всё ещё так далеко.

Конь сопротивляется мне, и удержать нас на курсе к схватке — моя собственная битва… особенно когда мелькают очередные искры, эти свирепые острые когти скользят вдоль лезвия меча. С бьющемся в горле сердцем я молюсь о силе для Мерка, пока его руки напрягаются, стараясь сдержать атаку. Я не думаю о своей безопасности, когда мчусь к нему, и у меня нет плана…

Птица снова пикирует вниз, и Мерк успевает задеть её живот именно в тот момент, когда ему нужно пригнуться и скатиться, чтобы избежать того, чтобы его голова не была отрублена одним из этих ножевидных когтей. Птиц издает разочарованный крик, и у Мерка нет времени подняться и восстановить свою позицию.

Я вижу, что произойдет. Когда он переворачивается, чтобы защититься, птица снова целится на его живот.

Она вспорет ему брюхо, как это произошло с теми коровами.

Я резко тяну поводья, и когда лошадь издает испуганное ржание, я не понимаю, почему чернокрылый нападающий не замечает нас.

Он видит только Мерка…

И в этот момент я замечаю дикий взгляд пернатого чудовища своим периферийным зрением. Хотя я не могу — и не хочу — видеть его глаза полностью, они кажутся просто плоскостями белого в чёрных щелях.

Они зафиксированы на блеске широкого меча.

Птица почти слепа, и каждый раз, когда солнечный свет попадает на лезвие Мерка, она знает, где он. Именно это и привело к нам это бедствие — раздражающее шоу бросков заточенного стального оружия.

Я не формирую сознательных мыслей, но все же действую целенаправленно: засовываю руку в карман синего плаща и достаю маленький нож.

Тот самый, который Мерк так заботливо чистил и полировал для меня.

В тот момент, когда моё лезвие ловит солнечные лучи, по неясной причине свет становится ярче. По причинам, которые я не могу объяснить, состав полированного металла не просто отражает лучи, он преломляет свет взрывом радужных цветов такой яркости, что мне приходится отвернуться, иначе я ослепну…

Крепко зажмурившись, я понимаю по ужасному крику крылатого хищника, что привлекла его внимание.

И по тому, как моя лошадь резко отшатывается с сильным толчком задних конечностей.

Даже без стремени я умудряюсь удержаться в седле, моё тело поглощает резкие толчки на волне, которая передает энергию от моих бедер вверх по позвоночнику и вырывается из едва удерживаемой на шее головы. Затем я наклоняюсь низко над шеей мерина и даю ему свободу, позволяя лошади мчаться прочь от птицы.

Держа маленький нож над плечом.

— Нет, Соррель, нет! — громко кричит Мерк, когда я оставляю его позади.

Внушительные порывы ветра сталкиваются со мной при каждом взмахе крыльев птицы, мои волосы развеваются за спиной от стремительной скорости, а затем вновь задуваются вперед, когда мой нападающий низко кружит надо мной с мощными хлопками крыльев. В этот момент глупость моего порыва становится очевидной. В следующее мгновение крылатое чудовище окажется надо мной, и у меня нет ничего, чтобы защитить себя…

Атака приходит сверху, и краем глаза я вижу один из чёрных когтей вблизи. Толщиной почти с моё запястье, и острый, как железный шип…

Они захватывают мои волосы и дергают на себя, голова резко поворачивается в сторону, и мой торс вынужден следовать за ней. Несмотря на то что мне нужна опора, моя рука соскальзывает с гривы, и я чувствую, как меня тянут с несущейся лошади…

Нож.

Смещая руку, я втыкаю лезвие в запутанные волосы, готовясь отпилить…

Мерк заточил нож до такой степени, что он без труда разрезает смотанные в толстую веревку локоны. В тот момент, когда связь разрывается, я падаю в седло так, что моя голова отскакивает от вздымающегося крупа лошади.

Я также созерцаю птицу с низу, когда она снова начинает кружить и нацеливаться на меня.

Даже когда я подпрыгиваю и трясусь от яростного, панического галопа мерина, я застываю при виде над собой.

Птица собирается вспороть мне живот. И как только я рухну на землю, меня схватят и унесут в гнездо или к месту кормежки, мои мышцы, жир и кости станут пищей для…

Сжав зубы, я напрягаю все мускулы своего тела и стараюсь выпрямиться против потока воздуха. Мы не сможем убежать от этого. Скорее рано, чем позже, лошадь либо споткнется, либо замедлится так, что между этими когтями и моими плечами образуется идеальная траектория…

Даже сквозь гул в ушах, разрывающий, стремительный крик вновь звучит прямо над головой, а бьющиеся крылья создают свои собственные ураганные ветры. Впереди виднеется скопление скал, образованное обрушившимися валунами, которые больше моего отважного коня и этой кошмарной птицы вместе взятых.

Наклонив поводья к шее каштановой лошади, я заставляю её изменить курс к тому, что когда-то было островом. Когда наш путь меняется, я подношу нож к левому боку. Почти невозможно контролировать любую часть моего тела, я могу только удерживать позицию в седле… почти. С таким же сосредоточением, которое спасло меня ранее, я сгибаю колено и оголяю ремешок стремени.

Когда мой маленький нож проникает в прочную кожу, как по маслу, я освобождаю ногу от оков и решаю, что больше никогда не позволю этому лезвию затупиться.

Поднимая отражающее лезвие обратно к плечу…

Меня хватают за руку.

Я вскрикиваю от боли, но не теряю своё крохотное оружие. Я также не теряю своего нападающего, и это — часть плана. Птица, не проявляя признаков усталости, резко меняет тактику, облетая нас и атакуя спереди. Я снова вижу её расправленные чёрные крылья, своим размахом они перекрывают весь горизонт, а также её разящую лапу и напряженный чёрный клюв…

Волны. Океан.

Внезапно ко мне возвращается видение, которое сначала не имело смысла во рве, и после, когда я впервые села на мерина. Оно настолько яркое, настолько четкое, что я ощущаю соленые брызги во рту и чувствую, как каштановая лошадь мчится свободно подо мной…

Реальность вновь фокусируется, и я отпускаю поводья.

С резким толчком в оставшееся стремя я выпрыгиваю из седла, взмывая с координацией, которой не должна обладать. И когда я ныряю сквозь воздух к каменистому грунту, мне приходит в голову мысль, что это даже более глупо, чем тот момент, когда я рванула на помощь Мерку.

Эта птица не сможет поднять и унести меня вместе с лошадью.

Одну меня? Годный обед, не так ли?

Как-то я кручусь в воздухе и приземляюсь на ноги, словно отрабатывала этот маневр раньше… разумеется, ничего подобного. Я мчусь вперед с максимальной скоростью, нож сверкает над головой, ноги работают как надо, несмотря на то что я провела в седле целых два дня. Отпиленное стремя бьется о щиколотку, ремень хлопает по голени, и я чувствую свою кровь, текущую из раны на руке, но это все мелочи по сравнению с тем, что меня преследует птица, а не лошадь.

Я — легкая добыча, но, более того, я — приманка.

Я никогда не бегала так быстро. Особенно с одной рукой над головой…

Вдруг мои ноги теряют сцепление и скользят подо мной. В тот момент, когда я падаю, я переворачиваюсь. Птица делает, похоже, свой последний заход, летит ко мне, как нечто, мстящее за какое-то моё злое деяние.

Глубоко внутри себя я собираю последние крохи энергии и изо всех сил бросаю нож в камни, которые находятся всего в трех шагах.

И они такие же серые, как всё вокруг.

Нож летит, переворачиваясь, каждый цикл смены ручки и лезвия — мини-вариация того, что делал Мерк, ритмичное сверкание… то, на что я надеюсь, то, о чём молюсь, чтобы этого было достаточно. Но этого мало. Снова чёрные крылья затмевают всё вокруг, и они надвигаются на меня. Нет времени свернуться в клубок и защитить свои внутренние органы. Я лежу беззащитная, готовая к расправе…

В последний момент птица резко уходит в сторону.

И следует за ярким переливающимся светом.

Я переворачиваюсь на бок и как раз успеваю увидеть, как нож скользит в трещину между двумя валунами. На этот раз птица не атакует когтями. Голова выдвигается вперед, шея вытягивается, крылья прижимаются к телу, и скорость удваивается.

Птица почти достигает скорости свободного падения…

Когда крылатый хищник врезается в скалы.

Громкий удар звучит так же пронзительно, как и его вскрик, хруст позвоночника настолько страшный, что смерть птицы выбивает строй, и камни катятся вниз, разлетаясь в разные стороны. Птица приземляется кучей, вялый взмах одним крылом сменяется серией судорог.

А затем… такая неподвижность, которую может подарить лишь утраченная жизнь.

Запыхавшись, с головокружением и болью, я думаю о мясе баласа и знаю, что у нас будет еда, если мы захотим… но мне грустно от этой смерти, даже несмотря на то, что на кону стояла моя жизнь.

Она или я?

— Соррель!

Баритон Мерка так приятно слышать, что я вздрагиваю от облегчения. Я собираюсь подняться — или хотя бы сесть — чтобы поприветствовать его. Но сил нет. Я снова валюсь на спину и продолжаю тяжело дышать, смотря на мужчину.

Он бежит быстрее, чем бежала я, почти так же быстро, как мерин, широкое лезвие меча прижато к спине, руки работают так, будто он взбивает воздух. С чёрными волосами, развевающимися за его спиной, и телом в кожаной одежде, Мерк — воплощение мощного мужчины в расцвете сил…и не так уж он отличается от хищника, который едва не убил нас обоих. И хорошо, что его оружие в ножнах, думаю я отстраненно, на случай, если рядом окажутся ещё такие птицы. Нам нужно минимизировать любые вспышки света.

Я снова пытаюсь сесть и снова терплю неудачу. Так что лежу там, где рухнула, на этом поле серых камней, которое могло стать моей могилой. Над головой солнце такое яркое, что больно смотреть, но я всё равно вижу ту странную и тревожную звезду…

Мерк останавливается рядом со мной, серые камешки подлетают и скользят по моим неподвижным ногам. Когда он падает на колени и берет меня за руку, я начинаю улыбаться.

— Ты не бросил меня, — говорю я хрипло, осматривая его тело в поисках травм.

— А тебе следовало бы оставить меня. — Наклонившись, он убирает волосы с моего лица. — Ты в порядке, женщина?

Когда мои легкие сжимаются от эмоций, я открываю рот, чтобы ответить ему. Но в этот момент, захваченная мгновением, я делаю то единственное, чего никогда не должна была делать.

Я встречаю его взгляд.

Мой вздох звучит так же громко, как крик хищной птицы, и я хватаюсь за переднюю часть плаща Мерка, готовясь к нападению, которое, хоть и не убьёт моё тело, но я без сомнений знаю, что оно убьёт мою душу. Собравшись с духом, со стонами и ерзая ногами по гальке, я готовлю своё слабое тело к тому, что почувствует Мерк, когда умрёт…

Его целый глаз — тёмный. Такой тёмный, что на фоне солнца, льющегося за его спиной, я не могу различить, где заканчивается зрачок и начинается радужка. С другим глазом всё иначе: белизна такая яркая, что только еле заметное кольцо ограничивает выцветший центр.

Рваный шрам — страшный и зазубренный, и, конечно, такая рана убила бы менее стойкого человека.

— Соррель. — Он произносит моё имя хрипло. — Мне нужно вывести тебя из-под солнца…

Когда я тянусь к его лицу, Мерк замолкает, и я понимаю, что сейчас тот самый момент. Он приближается — вспышка и боль, знание, которое я не хочу, не должна иметь и не смогу изменить. Моё проклятие, проявившееся сейчас, чтобы всё испортить…

Мир отступает, пока я теряюсь в его взгляде, эта полночная тьма окутывает меня, а белоснежная бездна отталкивает… но вместо холода, сковывающего ужаса или удушающего страха я чувствую себя в коконе. В безопасности. Дома с этим незнакомцем, который знает только насилие и одиночество.

Который в прошлом был добропорядочным фермером и любил свою землю.

Всё это приходит мне на ум в тот момент, когда я осознаю: время идёт. И я всё ещё держу его взгляд своим. Я не вижу ничего, кроме двух вселенных, которые смотрят на меня в ответ. Я не чувствую ничего, кроме тепла и уверенности. Я не знаю ничего, кроме Мерка, склонившегося надо мной, пока я лежу на твёрдой гальке, голубое небо простирается над нами — безоблачное одеяло дневного света, которое принесёт опасность, когда оно изменится до цвета его тёмного глаза.

Чувство полного недоумения заставляет меня отстраниться от Мерка, и это значит, что видение смерти уже на подходе. В любую минуту. Да, прямо… сейчас…

Видение смерти, момент его гибели… и все физические и эмоциональные ощущения, которые с этим связаны, охватят меня, заставят корчиться, показывая то, чем я никогда, никогда не смогу поделиться…

Прячься.

— Соррель. — Сейчас он говорит со мной резко. — Ты что-нибудь слышишь?

Когда я тянусь к нему, Мерк ловит мою руку и сжимает её.

— У тебя кровь…

— Ш-ш.

Когда он замолкает, я снова тянусь к его лицу. Мои пальцы касаются его виска, а затем шрама, пересекающего бледный глаз. Его кожа тёплая, и там, где у него могла бы быть борода, она остаётся гладкой, хотя я не думаю, что он брился сегодня утром. Больше всего в глаза бросаются его ресницы. Они густые и длинные сверху, густые и короткие снизу, а рамка, которую они образуют, подчеркивает его глубокий, интенсивный взгляд.

И это всё.

Впервые в жизни я изучаю детали, которые простые люди регистрируют в обычной жизни: цвет глаз, их расположение, ресницы. И куда направлен взгляд этого человека.

Взгляд Мерка не покидает мой.

— Я отведу тебя в тень, — говорит он резко.

Когда Мерк собирается поднять меня, я останавливаю его руку лёгким прикосновением.

— Твой клинок. Позволь мне взглянуть в него.

— Что…

— Пожалуйста, мне нужно… увидеть себя.

Он раздражается на мою просьбу, но вынимает тяжёлое оружие, и хотя нам не следует привлекать больше внимания хищников, которые могут обрушиться на нас с неба, мне нужно знать.

Направляя клинок, я наклоняю его к своему лицу.

И встречаю свои собственные глаза.

Всё, что я вижу — всё, что когда-либо видела — это странные бледные радужки и зрачки в центре. Я никогда не ощущала предвестия собственной смерти, и за это я всегда была благодарна.

Человек не должен знать о своей гибели.

— Дай мне проверить затылок, — говорит Мерк, крепко держа меч. Он осторожно поднимает мой торс и наклоняется, чтобы осмотреть меня сзади. — Крови нет.

Облегчение в его голосе согревает меня, но я не могу зацикливаться на этом. Мой разум мечется, пытаясь втиснуть в свою прежнюю реальность отсутствие…

Широкий меч убран в ножны, и я чувствую, как мужские руки оказываются за моими плечами и под коленями. Он бережно поднимает меня с камней, и длинные шаги Мерка ведут нас к мёртвой птице. Он обходит свалившиеся камни и находит участок тени, чтобы положить меня туда.

— Смотри на меня, Соррель.

Я делаю глубокий вдох. Может, я ничего не вижу, потому что ударилась головой? Или меня измотала погоня? Я могла бы продолжать избегать его взгляда, но тогда никогда не узнаю, что является аномалией… эта ситуация или он сам.

Моё внимание снова возвращается к Мерку, и я крепче сжимаю его плащ…

Хотя я нахожусь в прохладной тени, яркое солнце падает ему на лицо. Сейчас я вижу, что между тёмной радужкой и зрачком есть слабое различие, и я осознаю это по тому, как его неповреждённый глаз подстраивается под интенсивность луча.

— Я проверю твои глаза, — сообщает он мне.

Я почти смеюсь, когда он осторожно раздвигает мои веки сначала с правой стороны, затем с левой. Когда он выдыхает, его губы расползаются в краткой улыбке одобрения.

— Что ты видишь? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Если ты ударилась головой, то всё обошлось. — Мерк отстраняется и поднимает мою раненую руку для осмотра. — Я видел достаточно мужчин с пробитыми черепами, и если их зрачки разные, то смерть близко. А сейчас выясним, как обстоят дела с кровью.

Камни за спиной не многим удобнее, чем земля, но я всё же откидываюсь на их неровный профиль, пока Мерк ругается и начинает распускать застёжки на моём плаще. Тем временем я просто смотрю ему в лицо.

Может, проклятие покинуло меня.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я начинаю сомневаться. За годы мне приходилось падать, получать удары по голове, переживать стрессовые ситуации. Я вспоминаю Фулкрум, тех парней и ситуацию с драконом. Страх и гнев не влияют на… что бы это ни было.

— Давай приподнимем тебя немного. — Мерк обхватывает моё плечо и полностью берёт на себя работу по перемещению. — А теперь снимем это.

Я предполагаю, что он говорит о моём плаще. Вместо этого он снимает мой рюкзак, про который я совершенно забыла, а затем вновь устраивает меня.

— Вот, сейчас должно быть удобнее.

На самом деле, так и есть. То, что я приняла за камни, на самом деле оказалось контурами компаса и коробки. Но кому это действительно важно? Я хочу понять, почему могу смотреть в его…

Когда Мерк вытаскивает мою руку из мешковатого рукава с тонкой серебряной вышивкой, знакомый стук копыт указывает на приближение, и вот наш покрытый потом скакун обходит валуны, опустив голову, его уши расслаблены, как у собаки, а копыта пробираются сквозь рыхлые серые камни, пока он всё ещё восстанавливает дыхание после нашего спринта.

Повернув голову, я протягиваю руку. Каштановый конь бросает взгляд на Мерка, но направляется ко мне. Тем временем Мерк продолжает говорить и надавливает на мою руку. Я игнорирую и его слова, и краткие вспышки боли, которые сопровождают осмотр. Вместо этого я сосредотачиваюсь на лошади, когда беру в руки свободные поводья.

Сделав глубокий вдох, я медленно поднимаю взгляд от тех покрытых пеной, всё ещё расширенных ноздрей вверх по изящному мосту его головы… к его нежным коричневым глазам…

Как удар молнии, моё тело наполняется электричеством, и руки с ногами напрягаются. Пустынное дно озера исчезает, исчезает и Мерк, когда я погружаюсь в связь с лошадью…

На этот раз нет боли. Есть только спокойствие. Я не вижу насилия, ни огня, ни крови или кишок… только благоухающее зелёное поле, мирное пастбище и широкое дерево над головой. Лошадь лежит на боку, её копыта и тонкие ноги поджаты, голова медленно опускается на ароматную зелёную траву. Я чувствую её сердце как своё собственное, и удары становятся всё медленнее, медленнее… всё медленнее. На мгновение дыхание застывает, но это быстро проходит.

А затем всё замирает.

Смерть добра к этому животному, и я не могу сдержать слёз благодарности за такую судьбу…

— Извини, — говорит Мерк, когда поливает водой рваную рану на моей коже, — знаю, это больно, но нам нужно очистить её.

Его слова возвращают меня в реальность, и я отпускаю поводья.

— Стой. Вода для коня. Это важнее.

Мерк смотрит на меня.

— Ты на первом месте…

— Нет, он.

Когда наши взгляды вновь встречаются, я наполнена удивлением, но также и смятением, которое сбивает меня с толку.

— Дай ему всю воду, — говорю я. — Он нуждается в ней больше, чем я, и он заслуживает её за свои усилия.

Брови Мерка нахмуриваются недовольно. Но затем он качает головой.

— У тебя тяга к спасению, не так ли?

Отстранившись, он делает из своего плаща чашу и наливает воду в импровизированную кожаную миску. Лошадь тут же подходит и начинает пить, эти двое превращаются в картину: человек на коленях, животное наклонившееся вниз.

Спасение.

Я смотрю на рукоять широкого меча, выступающую из верхней части его ножен, но вижу лишь плоскость лезвия… и свои собственные глаза, смотрящие на меня в ответ.

Я всегда думала, что не вижу своей смерти, потому что слишком близка к ней… и потому что мой инстинкт выживания так силен, что моя свободная воля слишком разрушительна для любой окончательной судьбы, по крайней мере, в том возрасте, в котором я сейчас нахожусь. И я думаю, что последнее — это ключ к пониманию. Учитывая путь, который предстоит пройти мне и Мерку, и на сколько бы долго ни были связаны наши судьбы, я знаю, что готова биться за него так же, как сражалась бы за себя: из всех смертей, которые я видела, ни разу я не была готова отдать свою жизнь за кого-либо из тех людей или животных, на которых я смотрела. Почему Мерк отличается? Он мой защитник.

И, возможно, это также связано с тем, что я увидела в нём, когда он смотрел через это поле сегодня утром.

По воле обстоятельств я стала слишком близкой к нему.

Возможно, в момент нашего расставания, если я посмотрю ему в глаза, я смогу увидеть, что ждёт мужчину в его последний миг. Но до тех пор? Его смертная судьба так неразрывно переплетена с моей собственной, что время и обстоятельства его кончины — то, что мне не суждено узнать.

И какое же это облегчение.

— Хорошо, в таком случае, — говорит Мерк, — это твоя порция, нравится тебе это или нет.

Он взмахивает своим плащом, капли воды разлетаются вокруг, пока лошадь издаёт удовлетворённый стон и трясёт головой под бренчанье сбруи.

— У меня есть ткань, чтобы перевязать твою руку.

Я так погружена в свои мысли, что не могу понять, что он говорит. Но затем Мерк достаёт чистый кусок красной ткани из внутреннего кармана и начинает обматывать им моё предплечье. Закончив, он заправляет конец внутрь и садится на пятки.

— Нам нужно двигаться. Как думаешь, сможешь снова сесть в седло?

Я снова встречаюсь с его взглядом и перестаю вздрагивать. Вместо того чтобы ответить ему, я протягиваю обе руки. Мерк кивает и наклоняется к моему телу, чтобы поднять меня…

Но это не то, что мне нужно.

Обняв его массивные плечи, я закрываю глаза и прячусь в изгибе его шеи, вдыхая запах кожи, пота и кедровых специй, который принадлежит только ему.

— Давай мы тебя… о, мы не… ну ладно.

Он так неловко отвечает на объятие, что это даже мило. Или было бы, если бы к глазам не подступили слёзы.

— Всё в порядке, — тихо говорит он, обнимая меня. — Это было тяжело. Отпусти себя на мгновение.

С содроганием я позволяю себе разрыдаться и чувствую, как Мерк утягивает меня на свои колени. Держит у своего уверенного, бьющегося сердца, его боевая рука медленно выводит круги по моей спине, успокаивая.

— Мы справились, — говорит он глубоким голосом. — Ты безрассудна и слишком смела для своего же блага. Но мы оба в порядке, и всё благодаря тебе… никогда больше не делай ничего столь глупого. Понятно?

Он думает, что мои эмоции связаны с тем, что мы пережили. Это не так, но я не могу рассказать ему свою правду.

Никогда в жизни я не встречала никого, за кого была бы готова умереть, и кто бы мог знать, что такая потенциальная жертва принесёт такую свободу… или такое облегчение от одиночества, которое определяло моё жалкое существование.

Кроме того…

У Мерка самые красивые глаза.

Мерк настаивает на том, чтобы идти пешком, давая нашей лошади отдохнуть от его веса.

Мерин, похоже, предпочитает видеть его впереди, а не рядом, так что Мерк ведёт нас, поводья изящной дугой тянутся между его левой рукой и уздечкой в пасти нашего скакуна. Сидя в седле, меня клонит в сон от размеренной прогулки, покачивание вперёд-назад напоминает ритм моего собственного дыхания — это происходит со мной, а не под моим контролем. И как регулярное сокращение и расширение моих лёгких, однообразный стук копыт по серой земле уже не привлекает моё внимание.

Где-то глубоко я осознаю, что испытываю боль во всём теле, но либо от усталости, либо от новой привычки, я больше не замечаю этих сигналов.

— Как дела там сзади, Соррель?

Три… два… один…

Когда Мерк оборачивается через плечо, наши взгляды встречаются. Я научилась не отвечать на его вопросы слишком быстро, так что он вынужден проверять меня визуально. Я не могу наглядеться на его лицо, и хотя эти чёрно-белые глаза навсегда будут моим истинным севером, мне также нравится смотреть на его губы, его щеки и эти почти всегда нахмуренные брови. Его лицо ещё не приелось мне, и я чувствую, что это навсегда.

— Всё в порядке, да. Спасибо…

Он фирменно вскидывает одну бровь, а другая остаётся опущенной, и это кажется мне милым.

— У тебя цвет лица плохой.

— Правда?

— Слишком бледная и с красными щеками. — Он вновь отворачивается. — Но осталось недалеко.

Я не уверена, что могу поверить в это «недалеко».

Вокруг нас многое изменилось. Горы на западе становились всё ближе, и мы поднялись на плавный склон, который, как мне кажется, наконец-то может быть дальним концом озёрного дна. Однако я понятия не имею, как далеко находится Аванпост, и не собираюсь спрашивать.

По крайней мере, солнце опустилось ниже, и к нам подкрадываются облака. Я убеждаю себя, что температура падает. Это ложь. Камни прогревались весь день, и теперь они берут на себя остатки тепла ослабевающих лучей над головой, словно очаг, всё ещё тёплый, даже когда огонь уже угас. У меня есть слабая надежда, когда мы поднимаемся на вершину склона, что за его пределами…

— О… судьбы, — шепчу я сквозь больное, пересохшее горло. — Это прекрасно.

Мерк останавливает нас, и все оглядываются: он, я… лошадь.

Везде зелень.

— Вода… — хриплю я, указывая дрожащей рукой.

Мы смотрим одновременно, и у каждого в голове одна и та же мысль. Мерк и лошадь шагают вперёд, и даже я, сидя в седле, наклоняюсь в сторону стремительного потока, словно искатель воды. Лента бурлящей, кристально чистой воды в ковре из сочной, здоровой травы — такое желанное зрелище, что у меня на глазах наворачиваются слёзы, и я даже не жду, пока мы остановимся. Я соскальзываю с седла на полпути, представляя, как прохладная струя стекает по задней части моего горла, пот катится с лица и глаз…

Мои ноги подкашиваются.

Прежде чем я упаду лицом вниз, Мерк быстро тянется назад и хватает мою целую руку. С рывком я прижимаюсь к нему и обхватываю его талию.

Когда он отпускает поводья, лошадь продолжает движение без нас.

— Я могу тебя понести?

— Я пойду сама. — Он сильнее меня устал на этом участке. — Лунный серп, я никогда ещё я не хотела так пить…

Когда я спотыкаюсь, становится очевидно, что я никуда не иду. Мои ноги отказываются двигаться.

Мерк поднимает меня на руки, в то время как лошадь заходит прямо в поток, опуская голову, поводья уносятся прочь в стремительном течении. Река шириной в пять длин, кажется, уходит в бесконечность в обе стороны. Дно усеяно камнями, их видно даже с той скоростью, с которой течёт вода.

Здесь нет ни тины, ни водорослей или рыб, и я уже чувствую вкус этой воды.

Мерк заходит в воду вместе со мной, и я вздрагиваю, когда он опускает меня и ставит мои ноги в маленькую речку. Вода доходит ему до колен. Для меня же — до середины бедер, и яркий восторг от холодных брызг, касающихся моих уставших, горячих ног и пульсирующих икр, заставляет меня стонать.

— Я справлюсь, — говорю я, отталкиваясь от мужчины.

Сложив ладони, я наклоняюсь вниз…

Но мои ноги снова подкашиваются, и я падаю в поток. Мерк снова тянется ко мне с ругательством, но я отталкиваю его с неприятным писком, который, не будь я так обезвожена, мог бы вызвать смех.

Я полностью погружаюсь, ложась на дно и крепко держась за гладкие, чистые камни. Это шокирует: моя горячая кожа, горячая одежда, горячие волосы взрываются от покалывающего холода, а затем травмированная рука буквально кричит. Но мне всё равно. Когда невидимые пальцы скребут по моему скальпу и смывают каждое потертое, песчаное, потное место, я воскрешаю, даже не успев утолить жажду.

Открывая рот, я захватываю галлоны воды, как будто это воздух, и я задыхалась в течение долгих дней. Вкус точно такой, как я и думала — сладкий, словно яблоко…

Внезапно Мерк выдергивает меня из воды, и я выплевываю воду ему в лицо.

— О! Прости…

— Я думал, ты тонешь. — Он резко смеется. — Не переживай, женщина. Я уже весь мокрый.

Действительно, он полностью опустил голову в поток или вылил на себя столько же воды, сколько выпила я. Чистая вода капает с кончиков его косичек, длинные чёрные волосы закручены во влажные спирали. Капли даже цепляются за его длинные густые ресницы, и я завороженно смотрю на то, как алмазы сверкают вокруг его обсидианового глаза.

— Я задам тебе вопрос, — говорит Мерк своим глубоким голосом, который проникает в меня, как будто мой мозг — резонатор для его речей.

— Что? — шепчу я, пока наша лошадь выбирается из воды и начинает щипать траву.

— Почему ты смотришь на меня сейчас? — Он тянется ко мне и касается моей влажной щеки. — Раньше ты этого не делала.

Прячься.

Мне не нравится лгать ему. Но как я могу объяснить правду?

— После всего, что мы пережили? — Я немного улыбаюсь. — Скажем так, наше постоянное неудобство привело к определенному… комфорту.

— Ха. — Он вскидывает бровь. — Довольно высокая цена за зрительный контакт, не так ли?

Стоит того. Ещё как стоит.

Я зачесываю мокрые волосы назад.

— Я бы предпочла разделить пинту и хороший ужин, это правда.

Мерк запрокидывает голову назад и смеется от души, и то, как мышцы на его шее напрягаются, напоминает мне, почему он хорош в работе, требующей силы. И когда он выпрямляется, в голове мелькает предательская мысль: я хочу остаться для него незабываемой. После нашего расставания я хочу, чтобы он помнил меня так, как я буду помнить его…

Прежде чем я успею передумать, я встаю на цыпочки и притягиваю его лицо к своему. Наши губы встречаются с такой легкостью, будто мы уже много лет целуемся, и когда его язык стремится войти в мой рот, я хочу этого проникновения.

Я хочу, чтобы он был внутри меня и в другом месте тоже.

После всех передряг и жары я чувствую себя так, будто парю в первом приятном мгновении в своей жизни…

Когда-либо.

Я хочу больше Мерка. Я хочу всего его, его голую кожу, его плоть рядом со своей, его вес, давящий на меня.

Когда мы наконец отстраняемся, я смотрю в его глаза и вспоминаю, как он останавливался раньше. Краснея, я запинаюсь:

— Извини.

— Не извиняйся за такое.

Следует драгоценный момент — один из тех, что я буду вспоминать, пытаясь заснуть этой ночью, где бы я ни оказалась. Мы цепляемся взглядами друг за друга и уходим далеко в своих мыслях. Очевидно, я неправильно истолковала его прежнее поведение. Или, может, тогда я была права… а сейчас что-то изменилось.

Может, близость к смертельной опасности будоражит кровь?

Хотя его «дальше» определенно гораздо точнее моих собственных фантазий. Что-то подсказывает мне, что он научит меня этому.

Но затем Мерк смотрит на юг, и я знаю, даже прежде чем он успевает нахмуриться и отступить, что момент ускользает.

И продолжения не будет.

К нам приближается всадник.

Мерк встает передо мной, но оставляет широкий меч на спине. Его рука находит кинжал на бедре, и он осторожно вынимает его, держа оружие у ноги.

Выглядывая из-за его бицепса, я прищуриваю глаза против низкого солнца. К нам с запада приближается человек в чёрном цилиндре. Он одет в парадный серо-чёрный костюм и сидит на очень красивом чёрном рысаке. Серебряные блики на сбруе намекают: несмотря на наряд, этот человек обладает определенным состоянием. Но он путешествует один.

Так что, как и Джулиан, он либо глуп, либо самонадеян… или достаточно опасен, чтобы не нуждаться в защитнике.

Но в отличие от золотого аристократа, этому человеку нельзя доверять.

— Не говори ничего. — Мерк качает головой, словно я уже спорю. — Вообще.

Мой импульс — ответить ему колкостью, без намека на флирт. Но всадник уже рядом, останавливается рядом с нашей лошадью. Под козырьком цилиндра у него тёмные бакенбарды и улыбка, которая кажется мне предупреждением, а не приветствием. То, что я не вижу его глаз — хорошая новость.

Человек вроде него обречен на насильственную смерть. Таков порядок вещей.

Его смех глубокий и бархатистый.

— Парочка голубков в отравленной речке.

— Что! — хриплю я, выбираясь из воды и отпрыгивая на противоположную сторону от него. — О, лунный серп…

— Расслабься, — говорит мужчина. — Всё в норме. Я шучу.

Когда его акцент доходит до меня, я хлопаю по своим мокрым вещам так, как Мерк проверяет своё оружие, хотя это вряд ли поможет. Если вода действительно заражена, она уже внутри меня, на мне. Тем не менее, я хватаюсь за свой пустой желудок и обращаю особое внимание на ощущениях в нём.

— Не очень-то смешно. — Мерк тоже выбирается из потока, но в отличие от меня выбирает ту сторону, где стоит всадник. — Думаю, тебе стоит двигаться дальше, приятель.

Если мрачная усмешка другого мужчины — это предупреждение, то стойка Мерка — уже начавшаяся драка. Он больше не пытается скрыть свой кинжал.

— Как невежливо, — протянул всадник в цилиндре. — Но, судя по всему, вы как-то сумели переправиться через Озеро Потерянных Душ. На этой… старой кляче. Подвиг, требующий немало мужества.

Мерк молчит, и я могу представить, как выглядит его взгляд.

Всадник указывает на юго-запад через плечо.

— Вы направляетесь в Аванпост? Для отдыха и восстановления. Он не так уж далеко в том направлении. — Его смех возвращается. — Что-то подсказывает мне, что вам будет комфортно среди местных колоритных персонажей.

Внимание мужчины снова переключается на меня.

— Но я бы не сводил с неё глаз. Много кто захочет попробовать то, чем вы уже успели насладиться.

Касаясь полей своего цилиндра, он наклоняет голову… и при этом не выглядит подобострастно. Затем, скрипя зубами, чёрный жеребец уходит в галоп, который намекает, что эти копыта могут развить ещё большую скорость.

Мерк продолжает стоять на месте, пока всадник не ступит на протоптанную дорогу на значительном расстоянии и не отправится дальше к тёмным облакам, собирающимся на северо-востоке. Когда мой наёмник наконец поворачивается обратно к потоку, его глаза горят агрессией, направленной не на меня.

Безмолвно я пересекаю воду, выскакиваю на берег и собираю поводья нашего коня… который вовсе не старая кляча. Поднимая одну из седельных сумок, я запускаю другую руку внутрь и начинаю рыться, и когда чувствую то, что надеялась найти, я вытаскиваю пустой холщовый мешок. Я представляю, что мэр или один из его сыновей, вероятно, хранили в нём немалую партию провизии. Апельсин, судя по запаху, что витает вокруг, без сомнения, был подношением для Провидиц, к которым они направлялись.

Я искренне надеюсь, что чумазая связанная пара вернулась в деревню в целости и сохранности.

С резким движением я разрываю мешок, хлипкие швы распускаются без особых усилий. Когда всё расправлено, я снимаю с головы синий тюрбан, завязываю нижнюю часть лица и волосы холщовой тканью так, чтобы на виду остались только мои глаза, а затем надеваю обратно то, что было на голове, чтобы удержать ткань на месте. Укладывая конец мешка в тёмно-синий плащ, я смотрю на Мерка.

— Нам стоит двигаться дальше, — говорю я. — Мне не нравится это погода.

Его лицо чуть смягчается, хотя это почти незаметно: если бы я не знала его так хорошо, подумала бы, что за жесткой, суровой оболочкой нет ничего иного.

Кивнув Мерку, я собираю поводья и забрасываю ногу на кожаную полку седла, приземляясь на мокрую задницу, что ощущается неприятно.

По сравнению с жарой, я предпочту это.

Мерк остаётся на месте некоторое время, и я не тороплю его. Он осматривается по сторонам, затем снова проверяет дорогу вдали, как будто хочет убедиться, что всадник в цилиндре остаётся на своём пути… и держится подальше от нашего. Только после того, как чёрный жеребец исчезает у подножия ближайшей горы, Мерк подходит ко мне.

Когда он взбирается в седло, я отпускаю поводья и откидываюсь назад, освобождая ему место. Он усаживается с глухим хлопком, и наша лошадь недовольно хмыкает под нами. Без сомнения, она мечтает вернуться к более лёгкому грузу — ко мне одной.

Мерк направляет нашу не-старую-клячу на дорогу, по которой ушел человек в шляпе, и две параллельные линии утрамбованной земли свидетельствуют о том, что по этому маршруту часто проезжают почтовые кареты. Я поворачиваюсь и оглядываюсь назад. Шторм продолжает набирать силу, плохая погода приносит с собой огромные чёрные и фиолетовые волны, которые вскоре затмят всё синее небо. По крайней мере, человека в шляпе всё ещё нет… а ширина пересохшего озера, которое мы пересекли, поражает меня. Я не вижу берега вдалеке, откуда мы начали спуск, на который я не обращала особого внимания, и все эти серые валуны, серые камни и серая галька являют собой такую же негостеприимную среду, какую я только могла себе представить.

Озеро Потерянных Душ… как метко, и я рада, что не зацикливалась на этом названии, когда мы спускались в котлован.

Когда я поворачиваюсь, все инстинкты подсказывают мне, что мы движемся в другую, ещё более негостеприимную местность.

— Что с облаками? — требует знать Мерк.

— Набирают скорость, — отвечаю я.

Пока тревога поднимается по моему позвоночнику и разжигает бесполезные мысли, я напоминаю себе, что видела немало бурь прежде… но всё, о чём я могу думать, это чёрные полосы в Фулкруме. Я молюсь лунному серпу, чтобы то, что находится в небе, действительно было просто облаками, какими бы мрачными и тёмными они ни казались, а не зловещей энергией, скверной, следующей по нашим пятам.

Но человек в цилиндре оказывается прав. Вскоре на горизонте загорается довольно крупный город, и когда мы достигаем сельскохозяйственных полей на его окраинах, низкие каменные заборчики и аккуратные ряды зрелых растений становятся неожиданным, хотя и не таким уж удивительным зрелищем. Как бы ни была развратна жизнь, людям нужно что-то есть. В данный момент никто не работает в рядах ярко-зелёных кустов, но они ухожены, без сорняков и повреждённых вредителями листьев. И пока Мерк задерживает взгляд на урожае, я задумываюсь, не делает ли он экспертную оценку бобов и злаков.

Моё сердце сжимается от жалости к нему.

Следом идут пастбища с более чем дюжиной лошадей, пасущихся на траве. Эти луга отделены рельсовыми заборами, а за ними появляются первые строения. Конюшни с плоскими крышами закрыты, их потрёпанные доски серые, как дно озера, и среди них позволили расти деревьям, возможно, для защиты от солнца. Эти древесные экземпляры не похожи ни на что из того, что я когда-либо видела: высокие, кустистые и треугольные, с ветвями, покрытыми тёмно-зелёными шипами, их стволы изрезаны как будто вечной линькой.

Хотя голоса доносятся с ветром, я никого не вижу. Мерк тоже слышит разговоры; его голова поворачивается в тот момент, когда слова достигают моего уха.

У него всё ещё нож прижат к бедру.

— За нами наблюдают, — говорит он тихо.

Мои глаза мечутся по сторонам, но я не вижу ничего ни в самих конюшнях, ни между ними.

— Где…

— Сверху.

И вот я замечаю замаскированный наблюдательный пункт, расположенный примерно на полпути к вершине ближайшего дерева. Не знаю, как Мерк его заметил, но вот ещё один. И… ещё, впереди.

— Похоже, они очень серьезно относятся к своим лошадям, — говорю я тихим голосом, когда за спиной гремит гром.

— Дело в азартных играх. Нужно соблюдать осторожность с обиженными проигравшими и крупными победителями.

— А.

И вот мы на месте.

Город совершенно не такой, каким я его себе представляла. «Аванпост» подразумевает пару грязных скученных зданий, где мужчины и женщины занимаются не самыми чистыми делами в не слишком приватных манерах. Но перед нами практически город. Здесь слишком много домов, магазинов и торговых точек, чтобы сосчитать, а дорога разветвляется на разные маршруты, уходящие в густую чащу торговли и жилых кварталов. Никакого очарования в этом нет. В отличие от моей деревни, где улочки выложены брусчаткой, фонари висят у округлых дверей, а штукатуренные фасады окрашены в разные цвета, здесь всё сделано из потертого дерева и несет утилитарный характер. Кроме того, повсюду царит ощущение закрытости: ни одного распахнутого окна или двери.

Что-то подсказывает мне, что это не из-за жары или надвигающейся непогоды.

Потёртые вывески сообщают о наличии торговца зерном, купцов и портного… а также, наконец, что-то, что привлекает моё внимание: Травница. Среди действующих заведений разбросаны неотмеченные вывесками двери, которые, я предполагаю, принадлежат жилым домам…

Очередной раскат грома доносится до моих ушей, и я снова оглядываюсь назад. Мелькающая оранжевая молния дразнит нижние грани тёмных облаков, которые продолжают стремительно надвигаться, и страх заставляет меня дрожать. Я никогда не видела молнии такого цвета.

— Здесь всё сделано для того, чтобы залечь на дно, — замечает Мерк. — А судя по состоянию деревянной обшивки, думаю, нас ждёт плохая погода… вдобавок к плохим манерам.

— Ты знаешь, где мы будем ночевать?

— Нет, но что-то должно подвернуться…

Впереди пара мужчин выскакивают из двойных дверей, и Мерк вынужден остановить нашего коня. Эти пьяницы вовсю колотят друг друга, их неуклюжие кулаки и скользкие ботинки напоминают мне о пивной, только сейчас не полночь, а поздний вечер.

Под коротким навесом есть ещё две пары дверей, и они распахиваются, выпуская на улицу кучку волосатых людей в потертой одежде. Публика ничем не отличается от бойцов, а на втором этаже ставни вдоль фасада распахиваются, лица выглядывают из ранее запертых окон. Много бород, а женщины выглядят не менее крепкими, чем мужчины.

— Ты, ублюдок! Она моя…

Удар, нанесенный на удачу, а не с мастерством, попадает в цель, и крик обрывается с треском, который наводит на мысль, что пострадали зубы. Если они вообще были в том рту с самого начала.

Тело падает как мешок овса, сброшенный с телеги, контуженный приземляется с такой же окончательностью… хотя мужчина лежит в грязи лицом вниз, он не поднимает голову за воздухом. Победитель вскидывает обе руки над головой и начинает кружиться, пока не спотыкается о ботинок своего противника, он теряет равновесие и падает на поверженного.

Тот же звук падения. И он тоже не встает.

В этот момент возникает длительная пауза, публика замолкает. Затем начинается спор, пальцы указывают на мужчин, которые валяются без сознания на улице. Голоса поднимаются до тех пор, пока не раздается резкий свист толстого усатого человека, который выглядит раздраженным.

— Этот упал первым, всем ясно! — говорит он.

Судьбы, он как мистер Льюис, только с волосами.

Это заявление вызывает всевозможные недовольства, но монеты начинают переходить из рук в руки, когда люди отворачиваются и снова входят в здание. Наверху любопытные лица исчезают, и ставни второго этажа закрываются плотно, как клещи.

И тут я замечаю выцветшую вывеску прямо над навесом: «ВДОВИЙ ПИК» ТАВЕРНА И ГОСТИНИЦА.

— Здесь заночуем, — объявляет Мерк.

Процесс заселения проходит гладко. Нам определяют номер, нашего коня отводят в стойло, и, судя по тому, как все осторожно обходят Мерка, становится ясно, что неприятности не обрушаться на нас с порога. Более того, он громогласно заявляет, что я — его жена, и расплачивается серебряной монетой, а не медной.

— Это лучший номер в заведении, — говорит между глухими вздохами резкая женщина, ведущая нас по скрипучим ступенькам. — Только что убрано. Это судьба.

Я не могу определить, сколько ей лет. Волосы у неё седые, она немного сутулится, но выглядит крепко и деловито. В этом она напоминает все здания Аванпоста — надежные и основательные. Как и у многих женщин в таверне, её юбка из тяжелого фетра глубокого красного цвета, который распускается жесткимс кругом до самого пола. Я задаюсь вопросом, как она садится — и как ей подниматься по лестнице — но передняя часть юбки сгибается, как будто на петлях. На ней короткий жилет из той же ткани и свободная серая блузка, которая развевается на предплечьях.

Я не совсем понимаю, что такого особенного в этом фетре. Некоторые мужчины тоже носят брюки и верхнюю одежду из такой ткани, хотя их одежда коричневая, и единообразие нарядов помогает мне различать, кто из них местный, а кто проезжий. Но такой материал не выглядит комфортным в носке…

На верхней площадке я оказываюсь в коридоре, который тянется на длину здания в обе стороны. Каким-то образом второй этаж оказывается вдвое больше первого, что предполагает, что пространство было адаптировано над другими магазинами и коммерческими предприятиями на первом уровне.

— Сюда, — объявляет женщина, словно она — пастух, а мы — ягнята.

Я бросаю взгляд на Мерка, который прочно стоял на месте. Его глаза прищурены, но это не из-за хозяйки постоялого двора, которая уходит вправо. Он оценивает все двери, особенно те, которые окажутся позади нас, если мы последуем за нашей фетровой ведущей. Кажется, он видит сквозь них, хотя я знаю, что это невозможно.

Я жду его.

Какое мрачное место. Хотя здесь на равных промежутках расставлены фонари, излучающие желтый свет, в этом углу царит унылый полумрак. С другой стороны, даже внутреннее убранство выполнено в этом выцветшем сером цвете, что заставляет меня думать, что город либо заключил хорошую сделку, либо вырубил целый лес каких-то деревьев.

Когда Мерк коротко кивает мне, я шагаю вправо. Я поражаюсь количеству комнат, и я слышу людей по ту сторону дверей — мужчин и женщин, издающих… определенные звуки… которые мне знакомы.

Очевидно, что медовуха, сомнительная еда и кров — не единственное, что здесь предлагается.

К счастью, «определенные» звуки затихают по мере нашего продвижения вдоль коридора, что предполагает, что почасовые номера находятся у лестницы, а жилые комнаты — в конце коридора. Это логично, учитывая поток клиентов.

— Сюда, — говорит женщина, распахивая самую последнюю дверь.

Как назло, в тот момент, когда я вхожу в темноту, сверкает оранжевая молния, и персиковый свет пробивается сквозь закрытые ставни.

— Лампа на столе. — Она поворачивает горящий фитиль, и гром угрожающе комментирует ситуацию. — Одна порция масла включена в стоимость номера. За дополнительную — платите отдельно. Если вам понадобится мыло — тоже за отдельную плату. Но одеяла включены, как и ванная комната. Вы оплатили одну ночь, но вы точно останетесь здесь дольше, мистер и миссис, завтра утром перед тем, как бар откроется в десять, вы должны внести оплату.

Мерк всё ещё стоит в коридоре, и у меня вдруг возникает мысль, что он останется там и будет охранять дверь, пока я сплю.

— Мы здесь только на ночь, — заявляет мужчина.

Хозяйка постоялого двора смеется, когда ещё одна молния озаряет комнату, словно испытывая щели в ставнях.

— Дожди на подходе. — Она указывает на другую дверь. — Ванная комната. Единственная в здании. Вам повезло. В стоимость включен всего один приём пищи в таверне.

— Вы принесете еду сюда.

Мерк вкладывает монету в руку женщины, когда та открывает рот… и она проверяет её, прежде чем улыбнуться.

— Как пожелаете…

— Передай всем, кто тебе дорог, чтобы не открывали эту дверь без приглашения. — Мерк указывает на панель, которую она для нас отперла. — Иначе они сдохнут, не успев и сообразить. То же самое касается и наших вещей. Если что-то сдвинут хоть на палец, я узнаю об этом и приму меры. Ясно?

Температура, кажется, падает, не только в комнате, но и в коридоре, и по всему зданию, а выражение скучающего терпения на лице женщины меняется на нечто совершенно серьезное.

Она кивает раз, пристально изучая шрам на его лице.

— Во сколько вам принести еду, сэр?

— Сейчас. Моя жена устала и голодна.

— Как пожелаете.

Она бесшумно закрывает дверь, и я смотрю на серые панели, пока не стихает шарканье её ног.

Вдруг реальность того, что мы здесь, в Пустошах, в Аванпосте, накрывает меня, как плащ из крапивы.

Наше соглашение выполнено. По крайней мере, со стороны Мерка.

И я задаюсь вопросом, как долго он останется со мной. Похоже, только на ночь.

При всем расстоянии, которое мы прошли, и всем времени, что я провела наедине со своими мыслями, я никогда не задумывалась о том, что буду делать, когда наконец окажусь здесь: поездка была настолько опасной, что пункт назначения казался несущественным.

Я ещё не готова быть одной…

— Тебе нужно поспать, — сообщает мне Мерк. Как будто диагностирует травму.

Мои глаза устремляются к кровати.

Комната очень большая, и меня совершенно не удивляют одеяла из красного и коричневого фетра. Рядом лежат две тонкие подушки, а изголовье, конечно же, выполнено из того серого дерева, которое слишком напоминает мне камни в котловане озера. Снимая рюкзак и ставя его у основания матраса, я оглядываюсь. Остальная часть комнаты так же проста. Вот стол с лампой и комод, который выглядит так же уставшим, как и я. На противоположной стороне, в выпуклом углублении, обрамленном ставнями, есть место у окна, но подушек там нет. Только больше этого дерева…

Бах.

Мерк задвигает тяжелый засов, который проходит от дверных панелей через косяк и упирается в гнездо, прикрепленное к стене. Затем он дергает за ручку. Слова, сказанные на выдохе, вызывают у меня сомнения в том, насколько он одобряет замок.

— Я хочу, чтобы ты запирала его каждый раз, когда я ухожу. — Мерк стучит по задвижке. — Каждый раз.

Он направляется в смежную комнату. Когда он исчезает внутри, я кладу руку на изголовье кровати и размышляю о том, как будут организованы спальные места. После того поцелуя у ручья я начинаю надеяться на вещи, для которых, как мне кажется, я вовсе не предназначена…

Мои уши настораживаются, и я бросаю взгляд на дверь.

Пение. Я слышу… поющую женщину.

Звук приглушенный, но приятные высокие ноты становятся неожиданностью…

— Схожу вниз. — Мерк выходит в комнату, сбрасывает рюкзак и ставит его на подоконник. — Не знаю, что они принесут из еды, но если будет невкусно, я найду что-то другое.

— Я могу пойти с…

— Ты засыпаешь на ходу. Умойся и полежи немного. — Он освобождает засов и смотрит на меня. — Я буду ждать с той стороны, пока не услышу щелчок… и не трогай замок, пока не вернусь.

— Как мне принять еду?

— Я принесу.

Всё его оружие при нём, когда Мерк открывает двери, и даже он сам кажется удивленным, услышав пение. За его массивной фигурой я вижу миниатюрную горничную с каштановыми волосами, которая с ведром и щеткой выходит из комнаты напротив. Как только она замечает Мерка, она замолкает и прячет взгляд, а её сутулость, словно она готовится к ударам, вызывает у меня тревогу — похоже, она уже пережила насилие в прошлом.

— Это ты пела? — спрашивает Мерк.

— Простите меня, сэр, — отвечает она, прижимаясь к стене.

Прежде чем я успеваю осознать происходящее, моё тело движется само по себе, и я выскакиваю из-под руки Мерка.

— Ты ничего плохого не сделала. У тебя прекрасный голос…

Не задумываясь, я заглядываю в её милые карие глаза и замираю от удивления.

Убийство молодой девушки обрушивается на меня серией ударов, и я чувствую, как моя голова и плечи словно впитывают их. Я отступаю назад и закрываю лицо руками, но цепочка событий уже запущена, и я не могу ничего сделать, чтобы остановить это, заблокировать или уклониться. Рухнув на пол, я принимаю ту же позу, что и она, и прижимаюсь к доскам, пытаясь защититься от нападения.

В этот момент на нашу голову срывается железная сковорода.

Я смотрю вверх сквозь переплетение своих предплечий.

Ясно, как будто это происходит сейчас: я вижу мужчину, который стоит над ней, его одутловатое лицо искажено яростью, распухший рот распахнут, когда он кричит на неё, вены на его потной шее вздуваются, когда он начинает движение вниз, которое приведет к её смерти…

— Соррель!

Звук собственного имени вырывает меня из видения, и я чувствую, как руки Мерка опускают мои руки к бокам. Его лицо прямо над моим, и я опускаю глаза и отворачиваюсь, лишь отчасти оставаясь собой, в большей степени я всё еще горничная… и я не могу вынести боль от гибели девушки с милым голосом.

— Посмотри на меня, тебе плохо? — Мерк гладит меня по щеке. — Соррель.

— Может, ей нужно поесть? — горничная неуверенно делает шаг ближе. — Я могу принести ей немного хлеба и воды?

Мерк сует руку в карман и протягивает ей монету.

— Возвращайся быстро.

Она низко кланяется ему.

— Да, сэр.

Горничная не берет монету и спешит прочь, её красная фетровая юбка напоминает колокол. В своём оцепенении я представляю себе крошечные ножки в коричневых кожаных тапочках, быстро скользящие по серым половицам коридора. Были ли туфли коричневыми в моем видении? Я не знаю, почему думаю, что они коричневые…

Мир вращается и колеблется под гремящий гром, здание трясётся. На мгновение я боюсь, что нас поразила та оранжевая молния и крыша обрушивается, но нет. Это Мерк. Он поднял меня с пола в коридоре и несёт в нашу комнату, к кровати. То, как он укладывает меня, словно я что-то хрупкое, вызывает слёзы на глазах.

Особенно потому, что мне кажется, что горничная с прекрасным голосом никогда не видела к себе такой доброты.

Мерк садится рядом со мной на краю кровати, его бедро наклоняет матрас так, что моё тело прижимается к нему. У него на теле столько оружия, но когда этот мужчина смотрит на меня, я чувствую, будто он безоружен.

— Мы сегодня проделали долгий путь, — говорит он. Его мозолистая рука касается моего подбородка, и он отводит мешковину, которую я использовала в качестве маски. — Ты хорошо справилась.

— Особенно с птицей?

Мерк улыбается.

— Особенно с ней.

Когда он освобождает меня от ткани, холодный воздух приятно ощущается на коже.

— Я устала, — говорю я хрипло.

— Я знаю. Ты отдохнёшь здесь. Мы принесём тебе всё, что нужно.

Ты — здесь, думаю я про себя. Вот что мне нужно.

Мерк убирает мои волосы назад, и я закрываю глаза вместо того, чтобы смотреть ему в лицо. Сейчас я больше ничего не могу вынести, особенно когда боли в моём теле сливаются до такой степени, что я не могу отличить свою собственную… от того, что предстоит пережить той молодой девушке: между одним морганием и следующим видение атаки сменяется, и я вижу её, сжимающуюся от страха, её лицо уже в синяках и порезах, а глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я не ухожу, — говорит Мерк, вставая с кровати.

Пока не уходишь, я добавляю про себя.

Мужчина подходит к двери и стоит там, заполняя проём своим телом, его широкие плечи и крепкие сапоги надёжней, чем панели и задвижка. Он ждёт еду и питьё и охраняет меня.

Пока он со мной.

Как я смогу справиться без него? Где я буду жить в долгосрочной перспективе и какую жизнь здесь я буду вести?

Я перемещаю руку к бедру и ощущаю мешочек, полный золотых монет Мар. Если бы только я знала, как использовать их безопасно… или здесь не имеет значения, что на них печать Двора? Видит Судьба, мы далеко от Просперитуса…

Молодая девушка возвращается с подносом, и Мерк позволяет ей войти в номер, прежде чем запереть нас троих вместе. Она подходит ко мне и ставит поднос на пол рядом с кроватью. Протягивает мне глиняную чашу.

— Это освежит вас после всех испытаний.

Она звучит мягко, и в слогах я слышу оттенки того певчего голоса. Моё сердце сжимается, когда горничная подносит чашу к моему рту, и я чувствую запах лимона. Когда я колеблюсь, девушка кивает и подносит край к своим губам. Её глоток не маленький и очень заметный, тонкое горло колеблется, когда она проглатывает воду.

— Это безопасно, клянусь.

Но я медлила не по этой причине.

— Спасибо.

Садясь, я протягиваю ладони, и когда она вручает мне напиток, на её запястьях видны синяки, когда рукава поднимаются.

Девушка, должно быть, замечает мой взгляд, устремлённый на пятна, потому что быстро отступает и поправляет на себе одежду.

— Выглядит неплохо, — бормочу я, демонстративно делая глоток.

Вкус лимона наполняет мой рот, и по телу пробегает лёгкое покалывание, когда я опустошаю чашу одним глотком. Подняв голову, я вижу, как девушка меняет чашу на тарелку свежего хлеба, порванного на кусочки, без сомнения, её нежными руками. Я беру только один — лишь потому, что она принесла их мне, но деликатный вкус пробуждает мой аппетит. Голод — действительно лучшая приправа, и, когда я беру ещё один кусочек, и он тает у меня во рту, я решаю, что это, возможно, лучшая еда в моей жизни.

Вдруг порыв ветра трясет ставни, и оранжевая молния озаряет нашу комнату, начиная с того угла, который, как я полагаю, выходит на переулок.

И вот начинается дождь. Звук капель вызывает у меня воспоминания о крысах в туннеле, их лапки бегут быстро и легонько.

Девушка выдыхает с усталостью, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, и моргая, на изнанке век я снова вижу её в тот момент смерти — она сжалась в комок, умоляя остановить побои, со сковородкой, занесенной над её головой. У неё синяки на виске, как и вокруг шеи.

Она не старше. А её волосы, подстриженные коротко как у мальчика, больше не…

Снова раздается треск молнии, и горничная почти успевает подавить свой вздох.

— Буря пройдет, — говорю я хрипло, поднося хлеб к губам.

— Не здесь. Здесь они задерживаются на дни. — Она заставляет себя улыбнуться. — Но вам повезло… у вас есть укрытие. И… безопасность.

Её взгляд устремляется в сторону Мерка, и я задаюсь вопросом, осознает ли она, как съеживается всем телом.

— Дни? — спрашиваю я, чтобы удержать её с нами.

Она кивает.

— А потом придет наводнение. Я не знаю, куда вы направляетесь, но путь на юг будет закрыт надолго.

— Почему? — требует Мерк, снова садясь на кровать.

Она почти успевает скрыть дрожь, но реакция слишком быстрая для её самообладания — всплеск страха вырывается из её мышц, хрупкое тело дергается с головы до пят под красной одеждой.

Более мягким тоном Мерк говорит:

— Расскажи мне больше о южном пути? Пожалуйста.

Служанка садится на пол, её юбка собирается в ровные складки, словно веер. Когда она сцепляет пальцы и кладет руки на колени, она напоминает живую куклу, её фарфоровая кожа контрастирует с тёмными волосами, обрамляющими сердцеобразное лицо.

— Есть только один путь через вершины Розар, — отвечает она. — И если бы вы пришли вчера, то успели бы пройти. С этим дождем наводнение заставит вас ждать.

— Горы можно преодолеть, даже в ливень.

Она качает головой.

— Драконы охраняют свои гнезда, поэтому нужно держаться ближе к земле, но наводнение сделает это невозможным, особенно когда Старая Тропа заблокирована.

— Значит, есть два пути, а не один?

— Мне жаль. — Горничная снова качает головой, её руки скручиваются, словно она боится расстроить кого-то из нас. — Я не должна была говорить… то есть, Старой Тропой невозможно пройти, независимо от сезона или погоды.

— Почему?

— Хрустальные Врата никого не пропустят…

Я поднимаю руку, чтобы остановить допрос.

— Спасибо за хлеб и напиток. Мне стало гораздо лучше.

— О, госпожа. Я этому рада. — Служанка поднимается на ноги, её красная юбка равномерно расправляется. — Вы заслуживаете полноценного обеда, который я с удовольствием принесу…

Вдалеке раздается крик, и девушка резко поворачивается к выходу. Как цветок, увядающий под жарким солнцем, она сдувается от страха.

— Если вы позволите мне уйти. — Она кланяется Мерку, затем мне. — Я вернусь с вашим обедом, как только он будет готов.

Она не уходит, а скорее испаряется — живой призрак, преследуемый смертью, о которой я бы поспорила: если бы я спросила девушку, и она была бы честна, она сама прекрасно знает, что её смерть… близка.

— Если бы я мог добраться до того, кто её бьёт, — бурчит Мерк.

Я вновь сосредотачиваюсь на тарелке, на которой всё ещё остались ломти хлеба.

— И что ты сделаешь?

— Убью его.

— Но это будет убийство.

Он коротко и холодно смеётся, оставляя свой смех в качестве ответа.

Вгрызаясь в очередной кусочек, я чувствую, как внутри меня нарастает что-то незнакомое, и пытаюсь отогнать это чувство, потому что эмоция слишком тёмная. Но мне надоела жестокость в этом мире, и иногда, хоть это всего лишь фантазия, приятно представить, как уравниваются весы.

— Я планирую спуститься вниз, изучить обстановку, — говорит Мерк, поднимаясь на ноги. — Если ты уже в порядке.

— Ищешь следующее задание, уже?

В тишине, которая следует за этим, я встречаю его взгляд… намеренно. Я также знаю, что чёрно-белый взгляд будет преследовать меня после нашей разлуки.

Вечно.

— Ты собираешься на юг завтра? — спрашиваю я его.

— Я подожду, пока ты не закроешь задвижку. — Он открывает дверь. — Перед тем как уйти.

На мгновение Мерк оглядывается через плечо. Жёлтый свет от фонаря на столе выхватывает каждую тень на его лице: от нахмуренных бровей до впадин под щеками и линии челюсти. Его черты кажутся гораздо более выразительными, чем когда мы покинули мою деревню — доказательство того, сколько мы прошли и как скудно питались.

Когда Мерк закрывает серые панели, у меня возникает мысль: пока я остаюсь здесь, на этой постели, он останется со мной.

Но затем я заставляю свои ноги ступить на пол. В какой-то момент мне всё равно придётся идти одной.

У двери я беру задвижку и медленно задвигаю её на место. Когда засов щёлкает, я шепчу:

— Прощай.

Это моё путешествие, моя жизнь, в конце концов.

Не наша.

— Соррель. Открой!

Голос пробивается сквозь мой беспокойный сон, и я резко просыпаюсь. Первое, что я осознаю — это дождь. Если раньше он просто капал, то теперь потоки воды стучат по крыше над головой…

— Соррель…

Слышится гул, и это не гром… нет, это Мерк, который врезается плечом в дверь, засов почти сдается под ударом.

— Иду! Не ломай её!

Ноги затекли и не слушаются, когда я спрыгиваю на пол и спешу к двери, и как только я отодвигаю задвижку, панель распахивается. Приятно ощущать аромат жареного мяса и специй. Видеть выражение на лице Мерка — нет. Он напряжённый и враждебный, когда входит с подносом, настолько нагруженным едой и напитками, что мне кажется, будто Мерк с мечом наперевес ограбил кухню.

— Закрой дверь. — приказывает он, ставя свою ношу рядом с лампой.

Я быстро подчиняюсь, потому что мой желудок очень заинтересован во всём, что принёс мужчина, хотя разум вообще не думает о еде.

— Что случилось? — спрашиваю я, возвращаясь к кровати.

— Я раздобыл нам еду. — Он берёт куриную ножку и откусывает. — Ну же, не стесняйся.

— Девушка в порядке? Она должна была принести еду.

— Тебе нужно поесть. — Мерк пересекает комнату и забирает мою тарелку, оставленную на полу рядом с чашкой, в которой был лимонный напиток. — И сон. Нам обоим нужен сон.

Возвращаясь к подносу, он зажимает куриную ножку зубами, а когда передаёт хлеб, зелень и мясо, это выглядит так, будто он закалывает что-то вилкой. Когда поднос начинает крениться, его ботинки скрипят по доскам, Мерк делает два шага ко мне, и пока тарелка подвигается вперёд, я смотрю на него.

— Поговори со мной.

— Мне нечего сказать. — отвечает он.

Когда я просто смотрю на него, мужчина пожимает плечами и уносит собранное к окну. Он опускается, повернувшись ко мне спиной, его колени сгибаются, чтобы ноги уместились, а ботинки упираются в противоположную стенку. Оранжевая молния вспыхивает. Гром приходит и уходит.

— Дни. — бормочет он, разбираясь с мясом. — Ни один дождь не длится так долго.

Я хочу напомнить ему, что он волен уйти в любое время. Но боюсь, что Мерк воспримет это как приглашение.

— Ты в порядке? — спрашивает Мерк, не оборачиваясь, его тон безразличен. — Обморок действительно был только от голода и жажды? Или дело в другом?

Я порывисто встаю и подхожу к подносу. Накладывая себе еду, отвечаю:

— Что ещё это может быть?

— Ты смотрела на девушку. Прямо перед тем, как произошло… что бы это ни было.

Внезапно у меня пропадает аппетит, но я всё равно кладу еду в рот, жую и глотаю, потому что он прав. Этот перерыв должен быть о восстановлении и планировании для меня, и я тоже прежде не видела, чтобы дождь длился днями. Никогда я не буду чувствовать себя в такой безопасности, как с ним, так что лучше воспользоваться его присутствием, пока оно есть.

— Она напоминает мне меня саму, когда я была в «Перчатке». — Я снова возвращаюсь к своему месту, и еда хороша, даже если мясо жирное по сравнению с постным филе баласа. — Пытаясь выжить в сложном месте, совершенно одна.

— Ты всё еще в этой ситуации.

— Спасибо за напоминание.

Мы едим в тишине: Мерк сидит у свистящих ставней, я — возле кровати, думаю о том, что в какой-то момент нам придется потушить фонарь, чтобы сэкономить масло. Когда мой желудок больше не может вместить ни кусочка, я извиняюсь и ухожу в уборную.

Мерк хмыкает со своего места и ставит тарелку под колени. Он избегает хлеба и зелени, без сомнения, потому что считает их пищей для слабого пола. Я удивлена, что он не принёс медовуху, но, с другой стороны, Аванпост не похож на мою маленькую деревню. Даже такой человек, как он, должен соблюдать здесь осторожность.

Я закрываю дверь не до конца, нуждаясь в свете, чтобы сориентироваться. То, что я вижу… не похоже ни на что, что я когда-либо находила в уборной прежде. В маленькой комнате стоит фарфоровая чаша, в которую можно лечь. Над ней находится какой-то трубопровод… похоже, оттуда льётся дождь на голову? Также есть подобие ночного горшка с аналогичной системой меньшего масштаба позади него и раковина.

Я исследую первое, находя ручку, которая наполняет чашу свежей водой. Вода с воронкой исчезает в отверстии на дне.

— Гениально. — бормочу я, пока она наполняется снова. И это гораздо лучше, чем уборные в моей деревне.

У раковины я открываю кран, и для этого требуется обе руки из-за коррозии. Хотя я ожидаю, что из него польётся холодная и зловонная вода, когда я проверяю поток кончиками пальцев, струя оказывается тёплой и приятно пахнущей. Никакая грязь или минералы не оскверняют источник, точно так же, как в реке на равнине.

Тканей для вытирания нет, поэтому я обтираю ладонь о бедро, а затем изучаю большую раковину. За сброс воды отвечает маленькое колесо от повозки на вертикальной трубе, и раздаётся скрип, когда я поворачиваю его влево. Брызги тёплых капель падают в ванну и попадают мне прямо на голову с таким же чистым потоком, как и у раковины.

— Я помоюсь? — спрашиваю я.

Кажется, в ответ я получаю хмыканье. Я не могу расслышать из-за падающей воды.

После того как я использую ночной горшок и попробую его изысканную систему слива по-настоящему, я останавливаюсь и смотрю на щель в двери.

— Мерк? — Я подхожу и заглядываю в щель. — Я сказала, что собираюсь…

Мой голос затихает, когда я открываю дверь.

На сидении в углублении окна, скрестив руки на груди, Мерк выглядит так, будто активировал свою собственную систему защиты, а подбородок опустил на грудь. С рюкзаком за спиной, с накидкой и оружием, аккуратно уложенным на месте, он готов отразить любую угрозу, и мне интересно, он хоть когда-нибудь нормально отдыхает. Его чёрно-белые глаза могут быть закрыты, ресницы касаются щёк, дыхание медленное и ровное… но я не сомневаюсь, что если я прошепчу что-то, он мгновенно вскинется на ноги с мечом в руке.

Я также знаю, что не должна смотреть на него так.

Но когда я на мгновение закрываю глаза, на изнанке век появляются сожжённые дома, кровавые пятна на детских кроватках и символы «S» и «P», переплетённые у целых дверей.

Спасение и Защита.

Невинные люди были убиты, потому что другие думали, что они прокляты демонами. Целые семьи исчезли из-за того же страха, который преследовал меня.

Взглянув на дверь, я понимаю, что Мерк не последовал своему собственному правилу.

Я тихо перехожу по серым половицам и запираю нас внутри. Затем возвращаюсь в уборную. Раздеваться легче, зная, что он спит, и когда я начинаю освобождать застежки на тёмно-синем плаще, я не могу не вспомнить, где была, когда надела эти одолженные мужские вещи. Тот лес и просьба Джулиана кажутся событиями из жизни другого человека… произошедшими давным-давно…

Первая подсказка о возникшей проблеме проявляется, когда я пытаюсь вытащить правую руку из рукава.

Боль пронзает моё предплечье, и я проглатываю проклятие.

Выдерживая дискомфорт, я стискиваю зубы, чтобы не закричать, и когда наконец снимаю верхний слой, мне кажется, что я пробежала марафон. Откладывая ткань в сторону, я замечаю рваный разрез на серебристой отделке.

Не знаю, хватит ли у меня смелости осмотреть то, что натворила та гигантская чёрная птица. Но разве у меня есть выбор?

Вдох получается резким, и я смотрю на красную ткань, которой Мерк замотал рану. Временная повязка сырая. Я твержу себе, что это от того, что я побывала в ручье, но в тусклом свете уборной я не могу понять, не истекаю ли я кровью уже несколько часов. Сердце колотится, и я разворачиваю ткань. Когда я заканчиваю, комната начинает кружиться. Дрожащими шагами я подхожу к свету лампы, пробивающемуся сквозь щель в дверной раме…

— О… нет.

Края пореза уже краснеют и опухают, а внутри уже расцветает фиолетовый оттенок. Это глубокий разрез, почти до самой кости в некоторых местах, и очень длинный — от запястья почти до локтя. Если он выглядит так сейчас… к утру у меня будет жар.

С тоской смотрю на ванну. И выключаю воду.

Возвращаясь в комнату, я снова перевязываю рану и откашливаюсь.

— Мерк? У меня проблема.

Никогда не видела, чтобы вода падала с неба горизонтально. Подумать только, кажется невозможным, но текущие условия опровергают это. Ливень хлещет параллельно земле, словно стадо лошадей, бросающихся в бегство. Струи оттягивают мои веки, заполняют нос и уши, даже несмотря на то, что я закрыла лицо платком. Я делаю всё возможное, чтобы защитить себя, поднимая руки, но ничего не помогает…

Мерк встает передо мной, его массивное тело создает укрытие. Я хватаюсь за его ножны и держусь крепко, но поток кажется таким сильным, что даже с земли поднимается вверх. Когда мы наконец пересекаем грязную дорожку, где пара пьяниц устроила драку, я промокаю до нитки… а нам ещё нужно пройти пару зданий.

Когда мы наконец добираемся до небольшой веранды магазина с вывеской «ТРАВНИЦА», укрыться под навесом почти невозможно. Внутри так темно, что я ожидаю увидеть закрытые двери, но когда Мерк пробует ручку, вход открывается без труда, звенит маленький колокольчик.

Мы вносим бурю вместе с собой, и Мерк закрывает дверь плечом, словно пытается не впустить грубого гостя. Как только я делаю глубокий вдох, запах заготовленных корней, листьев и коры возвращает меня домой, в чулан под лестницей, и у меня наворачиваются слезы… это не имеет ничего общего с тем, что капает мне на лицо.

— Мы почти закрываемся, — раздается мужской голос из глубины магазина.

Собираясь с мыслями, я мгновенно успокаиваюсь. Это маленький магазин, но на прилавках и полках так много стеклянных банок, не сосчитать. Однако я узнаю содержимое некоторых контейнеров, хотя надписи на них на языке, который мне не под силу расшифровать.

Из двери за прилавком выходит мужчина. Увидев нас, он качает головой.

— Я же сказал, мы закрыты.

Он выглядит молодо для своего возраста: тёмная кожа, бритая голова и серебряные очки на длинном носу. Одет в коричневый фетр местного жителя, на талии у него завязан белый фартук, а его скрещенные руки выдают желание либо помыть их, либо просто нервозность.

Мерк поворачивается к мужчине с недовольным взглядом.

— Нет, там было «почти». А раз мы здесь, мы купим всё, что ей нужно.

Владелец магазина оценивает Мерка и становится заметно более взволнованным.

— Что вам нужно? И поторопитесь.

И в этот момент я слышу приглушённый звук. Он доносится откуда-то из задней части небольшого здания, и, когда хозяин магазина резко оборачивается к шуму, у меня возникает паранойя, что он держит кого-то в плену.

Я обхожу Мерка.

— Мне нужно сделать компресс из пурпы, туртины и рошипов с добавлением местного мёда.

Мужчина проводит рукой по лбу.

— Я не знаю, о чём вы говорите… — Как звук повторяется, он снова бросает взгляд через плечо. — Я закрыт…

— Вот. Это. — Я иду по проходу и указываю на банки на второй полке. — Это. И…

Я продолжаю двигаться дальше…

Хозяин магазина встаёт передо мной, он трёт ладони друг о друга, его взгляд мечется по комнате.

— Извините, я закрыт…

Мерк появляется рядом с ним и опускает боевую руку на плечо мужчины, как наковальню.

— А я сказал, ты дашь ей то, что нужно. Ты не хочешь, чтобы мы задерживались здесь слишком долго, верно? Потому что ты закрыт? Так что… как насчёт того, чтобы помочь нам с тем, что ей требуется… и запереть дверь за нами, чтобы больше не беспокоиться о платежеспособных клиентах.

Невысказанная часть его сообщения: А если ты не подчинишься, я возьму то, что хочу, и разнесу в щепки всё остальное.

Я хочу попросить Мерка отступить, но не могу отмахнуться от состояния своей раны.

— Мне очень жаль это говорить, но я ранена, и мне срочно нужно обработать…

Звук повторяется. Как будто по будильнику.

Прищуриваясь, я наблюдаю, как пот собирается на верхней губе владельца лавки. Но затем он отступает и направляется к прилавку, где стоит стопка сложенных пакетов. Его руки дергаются и дрожат, когда он берет три пакета… и потом ему приходится вернуться, чтобы взять металлическую ложку, потому что он забывает о ней.

— Вы в таверне остановились? — спрашивает он.

— Да, — отвечает Мерк.

— Тогда мёд вам там и дадут.

В глубине моего разума я начинаю считать, пока владелец магазина подходит к одной из банок, на которую я указала. Когда он снимает стеклянный контейнер с полки, он неуклюже его хватает, и я делаю шаг вперед, чтобы помочь. Вес бьет по моим ладоням, и я успеваю увернуться от его взгляда, сосредоточившись на белой линии вокруг его рта…

Звук повторяется, когда мы выпрямляемся, и я не отпускаю то, что связывает нас.

— Отведи меня к своей жене.

Владелец магазина замирает.

Хотя это последнее, что мне хочется делать, я должна помочь.

— Пожалуйста, я слышу её. Я могу… помочь ей. Наверное.

Его дыхание меняется, будто он долго сдерживал себя, и выдержка его оставляет. Он начинает делать короткие вдохи, полные чистого страха.

— Это её первый раз.

— Хорошо. — Я бросаю взгляд на банку в наших руках, стекло такое же невидимое, как нити судьбы, связывающие незнакомцев и близких. — Дай мне банку, отпусти. А потом ты отведёшь меня к своей жене. Время пришло.

Снаружи раздается гул шторма, и сами стропила магазина скрипят. А затем снова слышится тихий стон боли — женщина, приносящая новую жизнь в жестокий мир, одна на грани смерти.

Владелец магазина настороженно смотрит на Мерка…

Я отставляю банку в сторону и встаю между ними.

— Не беспокойся о нём. Я войду одна. Он будет на страже, но в родильную комнату не войдёт.

Когда колебания всё ещё сохраняются, я понижаю голос.

— Это не первый раз, когда я присутствую при родах.

— Сколько… раз?

Прячься.

— Слишком много, чтобы считать.

Отсчет возобновляется в моей голове, и я резко теряю терпение с мужчинами. Я толкаю обоих в сторону и следую на голос женщины, который доносится из-за прилавка, он ведёт меня через дверь и в жилое помещение, совершенно не похожее на кузницу в моей деревне. Здесь всё аккуратно, особенно рабочий стол с травами. Все инструменты, а также растения, листья и корни, находящиеся в процессе подготовки, расположены в идеальном порядке, без сомнения, для целительницы, которая сейчас рожает.

Никаких грязных тарелок, гниющей еды и испуганных детей на кухне.

В дальнем углу виднеется приоткрытая дверь.

Подходя к ней, я кладу руку на серую древесину.

— Меня зовут Соррель. Можно войти?

Слышится слабый стон, и я на мгновение закрываю глаза. У меня действительно нет сил на ещё одну утрату, ещё одну боль, ещё…

Я толкаю дверь.

— Я здесь, чтобы помочь тебе.

Красивая женщина на постели — с чёрными волосами, тёмной кожей и тонкими руками. Её лицо искажено болью, и она приподнялась, согнувшись всем торсом вокруг своего большого живота. Белая сорочка покрывает её, и от мучений ткань насквозь в поту. Белые одеяла и простыни обвивают женские плечи и талию, и я уверена, что женщина уже запачкала то, что под ней. Уставшие глаза поднимаются, встречая мои, и страх в них я ощущаю, хотя не смотрю в прямо в зрачки.

Чтобы убедиться, что она видит меня, я снимаю мокрую ткань с лица и подхожу к ней.

— Разреши пальпировать твой живот…

Её рука тянется и хватает мою.

— Что-то не так…

Хотя у неё акцент глубже, чем у мужа, я понимаю её слова.

— Позволь мне проверить.

Свободную ладонь я кладу на её вздутый живот, и как раз в тот момент, когда её муж появляется в дверях, я чувствую ритмичное сокращение, которое её сотрясает. Я опускаюсь ниже и с облегчением ощущаю головку ребенка. По крайней мере, положение не поперечное.

— Сколько времени так? — спрашиваю я, снимая обувь и становясь на колени на постель. — Застопорилось, я имею в виду…

Голова женщины откидывается назад, и она показывает свои белые зубы, пока её тело пытается вытолкнуть дитя.

— Лена…

В дверях купец переключается на то, что должно быть их родным языком, его слова звучат как река слогов, произнесенных умоляющим голосом. Затем он просто стоит там, на пороге, как это обычно бывает, напуганный и беспомощный. Хотя мужчины чаще всего являются защитниками, в этот священный момент мы, женщины, становимся воинами, сражающимися за территорию, которую мы завоевываем, за жизни, которые мы должны защищать от завистливых рук смерти.

Я оборачиваюсь к нему.

— Как долго она в таком состоянии? С какой частотой?

— Два часа, — бормочет он. — Как минимум. Перед тем как началась буря.

— А когда начались схватки?

— Вчера утром.

Это нехорошо.

— У неё отошли воды?

— Вчера в полдень.

Я на мгновение закрываю глаза.

— Нам нужно вытащить ребенка сейчас же, иначе они обе умрут.

Когда я собираюсь сдвинуть одеяла с неё, я уже знаю, что увижу, и да, лужа крови огромная. У неё не так много времени, и я осознаю это, даже не глядя ей в глаза.

— Тебе придется помочь, — говорю я её мужу. — Ты сильнее меня.

Когда он остается на месте, прямо у двери, я резко говорю:

— Ты хочешь, чтобы она умерла на твоих глазах? Подойди сюда. Ты вложил семя в неё, а теперь тебе придется помочь ей с тем, что вы оба создали.

Эти слова заставляют мужчину сдвинуться с места, и он следует моим указаниям, вставая на колени рядом с женой. Когда он с ужасом смотрит на кровь, которая вытекла из-под её ног, у меня нет терпения к его шоку. Пора действовать. Но сначала мне нужно…

На маленьком столике стоит таз, и я чувствую, что это именно то, что мне нужно. Как и ожидалось, когда я наклоняюсь, я ощущаю резкий запах, поднимающийся от прозрачной жидкости. Я погружаю руки в таз и энергично их тру.

С них капает, когда я вынимаю ладони из воды, и я оставляю на них влагу. Протерев их даже об то, что кажется чистой простыней, я нарушу стерильность.

Держа руки подальше от чужих вещей, я занимаю позицию в изножье кровати и смотрю на свою сестру, сосредоточившись на её вспотевшей шее.

— Я достану ребенка, хорошо?

Но она ушла. Хотя она в сознании, женщина не осознает ничего, кроме того, что происходит внутри её тела.

Запуская руки между её согнутыми коленями, я действую осторожно, но уверенно, находя родовой канал… и чувствую головку ребенка. Я перевожу взгляд на мужа.

— Давай положим её на спину. Нам нужно, чтобы она легла ровно. Помоги ей откинуться назад.

Когда мужчина просто смотрит на меня, как будто я говорю на языке, который он не понимает, желание закричать на него становится почти невыносимым. Но крик не поможет. Чем спокойнее я буду, тем спокойнее он станет, и тем больше он будет меня слушать.

— Как тебя зовут? — говорю я, стараясь звучать медленно и ровно.

— Р-Ронл. Это моя жена, Лена.

— Ронл, мне нужно, чтобы ты аккуратно уложил свою жену на кровать. Осторожно. Сделай это сейчас.

Моя ложная терпеливость освобождает его, и он выполняет мою просьбу… и хотя в такие моменты я легко раздражаюсь из-за мужской склонности впадать в ступор во время родов, я не могу упрекнуть мужа в том, как он обращается со своей женой. Любовь между ними очевидна, она есть в мужчине, когда его осторожные руки укладывают женщину ровно, а её лицо поворачивается к его прикосновению с доверием и принятием. Несмотря на своё нетерпение, теплая благодарность наполняет меня, особенно когда я думаю о дорогой Эллин, оставшейся в моей деревне, и о том, через что ей пришлось пройти.

Я почти забыла, как должно быть, благодаря всем примерам, как быть не должно.

— Хорошо, правильно. — Когда он смотрит в мою сторону, я киваю вниз к её животу. — Теперь мне нужно, чтобы ты положил свою сильную руку на верхнюю часть её живота, прямо под сердцем и легкими. — Я ожидаю, что он помедлит, и он действительно колеблется. — Ронл, ты должен положить ладонь ровно, а затем накрыть её другой рукой. Прямо под грудью.

Он целует лоб своей жены и затем занимает позицию, делая так, как я велю.

— Мы ждем следующую схватку. — Я упираюсь руками о кровать. — Я буду говорить тебе, что делать, и ты должен вложить все свои силы. Ты не навредишь ей, обещаю. Но сейчас время вытащить ребенка, и мы будем работать вместе. По моему сигналу.

Я смотрю на длинную тёмную косу Лены, сосредоточившись на завитке на конце. В данный момент я не доверяю себе и избегаю её глаз, поэтому не могу знать, что это сработает.

Потому что я не смогу вернуть её или младенца обратно.

Здесь. В Аванпосте.

Уже изгнанная из своей деревни, я понимаю, что с этими незнакомцами здесь слишком опасно. Запрет на магию, безусловно, распространяется и на Пустоши, и мне не приходит в голову, куда можно ещё бежать, если придется покинуть это место.

— Лена, мне нужно, чтобы ты тужилась, — говорю я ей, хотя и переживаю, что она может не слышать меня. — Я знаю… знаю, что ты устала, но мы поможем тебе. Когда придет следующая схватка, ты должна тужиться изо всех сил, все свои силы вложи в это. Ты сможешь? Для своего малыша?

Вдруг она, кажется, сосредотачивается, словно это слово разблокировало что-то внутри нее.

— Да, — продолжаю я, — для ребенка. Сделай глубокий вдох вместе со мной… вот так. Правильно. Ты справишься. Ты…

В этот момент её матка сокращается, и я чувствую, как её тело напрягается.

— Сейчас. Тужься, ты должна выталкивать ребенка… — Я смотрю на руки её мужа. — Ронл, толкай вместе с ней. Весь свой вес, всю свою силу. Направь её внутрь и вниз. Вытащи ребенка из неё. Толкай. Если ты хочешь, чтобы они выжили… толкай!

Он выполняет мои указания, опираясь на свои ладони, выгибая плечи в усилии. И Лена делает то же самое, её ноги дрожат, из неё вырывается звериный рёв.

Положение ребенка меняется.

Закрыв глаза, чтобы сосредоточиться, я тоже присоединяюсь к усилиям, но я вхожу внутрь, а не наружу. Кончики пальцев касается крошечного черепа, и я понимаю, что произошло. Ребенок не лицом вниз. Он повернут на бок. Поэтому плечи не проходят через широкую часть бедер, а застревают на тазовой кости.

— Сильнее! — Мне приходится кричать поверх рычания Лены. — Тужься…

Женщина издает ужасный крик, но не от боли. Это гнев. Это воинственный вой борьбы.

— Вот оно, вот что нам нужно!

Ещё один низкий рык вырывается из её груди, сначала тихий, но постепенно нарастающий. И вдруг она снова кричит, когда её муж резко меняет положение, выпрямляет руки и подается всем телом вниз, прилагая всю силу к давлению ладоней.

И ничего не происходит.

Несмотря на все наши старания, на героические усилия женщины и решительную силу её мужа, ребенок остаётся на месте. Даже когда свежая волна крови брызгает мне на руки, и я начинаю дрожать от напряжения, пытаясь схватиться за скользкую головку, ничего не помогает…

Ребёнок вырывается из блока с такой скоростью, что его тёплое, влажное тело скользит по моим рукам. Я успеваю поймать его и сразу же накрываю крошечное создание простынями.

Крика нет. Лишь безвольные конечности и неподвижное тело.

Я не нежна. Я энергично растираю тканью кожу младенца.

— Мой малыш… — тихо говорит Лена, её голова безвольно свисает вбок.

— Что случилось? — умоляет муж. Как будто он путает вопрос с молитвой. Или, может быть, для него это и то, и другое.

— Мой малыш, мой…

Пронзительный крик младенца такой громкий, что у меня звенит в ушах, но никогда, ни разу за всю свою жизнь я не слышала столь прекрасного звука.

Жизнь победила. Смерть потерпела поражение. Причем без моего вмешательства.

В мгновение ока сероватая кожа наполняется розовым, здоровым румянцем.

Слёзы наворачиваются на глаза, когда я поворачиваюсь к женщине и её мужу и укладываю дар на её грудь.

— Вот она, — выдыхаю я с трудом. — Вот… ваша дочь.

Наблюдая, как Ронл и Лена восхищаются тем, что они создали вместе, тем, что она принесла в этот мир с его помощью, я отступаю назад и пытаюсь перевести дух. Когда я пытаюсь убрать прядь волос с лица, я замечаю кровь на своих руках и опускаю взгляд. Плацента вышла… но кровь течёт из Лены, как из открытого крана.

Мы не закончили, и времени у нас по-прежнему нет.

После того как я быстро перерезаю пуповину ножом, я спрыгиваю с кровати и снова погружаю руки в чашу. Когда муж поднимает взгляд с благодарными слезами на глазах, я протягиваю ему ладонь, чтобы остановить эмоции, так явно переполняющие его.

— Ты должен довериться мне в том, чтобы подобрать травы, которые ей нужны.

Я резко киваю в сторону её ног, он смотрит вниз на красные простыни и содрогается от страха.

— Иди, — хрипит он. — Всё, бери всё.

Я киваю и мчусь к выходу. Выбегая из спальни, я лишь смутно осознаю, что Мерк стоит на небольшой кухне, как гора в четырех стенах. Когда его глаза пробегают по мне, он бормочет что-то себе под нос, и я догадываюсь, что моя одежда вся в крови.

— Нет времени объяснять. — Я мчусь мимо него и врываюсь в магазин. — Мне нужно, мне нужно…

Мои глаза мечутся по всем банкам, и вместо того всматриваться в их содержимое, я вижу только знаки на незнакомом языке. Паника сжимает горло, когда я моргаю и вспоминаю кровь на кровати. Это не успех, если ребёнок выживет, а мать умрёт…

— Что я могу сделать?

Я поворачиваюсь к Мерку.

— Я…

Наши взгляды встречаются, и тогда он спрашивает:

— Что тебе нужно?

Я не могу ответить ему. Я просто стою на месте, застыв, как Ронл, дыхание перехватывает, и моё…

— Ты справишься, — слышу его голос, словно из далека. — Соррель, ты дошла до этого момента. Что тебе нужно сделать?

— Остановить… кровотечение… мне нужно остановить…

— А что здесь может помочь тебе в этом? — говорит он спокойно.

Точно так же я говорила с Ронлом, и как я смогла достучаться до мужа, Мерк достучался до меня: внезапно мой разум вновь приходит в себя, и я бросаю взгляд на вход в магазин.

— Закрой дверь. Нам не нужно, чтобы кто-то ещё сюда зашёл.

— Уже закрыл.

Развернувшись, я нахожу три пакета, которые продавец собирался использовать для меня, а также черпак и банку, которую он чуть не уронил. Мои глаза быстро обводят все контейнеры в помещении, оценивая их содержимое, просеивая то, что я точно знаю, что я предполагаю с некоторой долей уверенности и что я вообще не распознаю. Когда каталогизация завершена, я перехожу к действиям.

— Мне нужно, чтобы ты принёс то… и то. Пожалуйста, принеси мне это и… вот это. Всё в кухню…

Муж в панике появляется в дверном проёме.

— Я не могу её разбудить. Не знаю, что делать. Это её магазин, её лекарства…

— Помоги ему принести мне банки, которые я попросила. — Схватив черпак, я сжимаю его руку в знак поддержки, когда мчусь мимо него. — Поторопись.

Вернувшись на кухню, к рабочему столу травницы, я нахожу хорошую ступку и пестик, а также миску и немного верёвки. Мужчины приносят именно то, что я просила, и я высыпаю различные сушёные листья в миску, стараясь их не рассыпать.

— Разомни один из этих корней, — приказываю, не заботясь о том, кто из них это сделает.

— Сколько? — спрашивает Мерк.

— Самый большой в той банке. — Я оборачиваюсь к мужу. — Вернись к ней и к вашей дочери. Говори с Леной, постарайся привести её в чувство своим голосом и удержать в сознании.

— Сколько ещё…

— Иди, — перебиваю я его.

Мы с Мерком работаем бок о бок, и резкий запах, поднимающийся от того, что он разминает, успокаивает меня. Запах правильный. И когда я смешиваю листья с водой, я чувствую, что обретаю контроль. Аромат возвращает меня к…

В голове вдруг вспыхивает боль.

Прячься.

Я отпускаю любое воспоминание, которое щекочет моё сознание, и боль в висках затихает, как крик, утихающий в тишине. Я стою твёрдо в настоящем, заканчивая приготовление, добавляя корень, который Мерк, как и следовало ожидать, размял в кашицу.

— Отрежь мне шесть частей верёвки. Они должны быть длиной с твоё предплечье.

Он охотно выполняет мою просьбу, пока я завершаю подготовку. Затем я несу миску и верёвку с собой в спальню. Жена выглядит очень плохо. Она лежит на коленях мужа, рот расслаблен, глаза закрыты, губы приобрели сероватый оттенок, как у её малыша перед тем, как тот очнулся. На её груди ребёнок ищет грудь, но женщина не реагирует.

Двигаясь быстро, я приказываю Мерку помыть руки и затем нарвать мне простыни. Он колебался у двери лишь мгновение, прежде чем перепрыгнуть к умывальнику и схватить сложенную стопку ткани, которую я не заметила.

— Не полоски, — говорю я ему. — Мне нужны квадраты — вот такие.

Когда я в воздухе раздвигаю пальцы, обозначая размер, звук рвущейся ткани смешивается с криками младенца, новорожденный борется за свою мать — инстинкт столь же древний, как само время.

После того как я снова мою руки, Мерк оказывается рядом, протягивая мне результат своей работы и отводя глаза к потолку.

— Ещё? — спрашивает он, словно жаждет занять руки.

— Да, — отвечаю я, хотя на самом деле достаточно. Но это самое доброе, что я могу для него сделать.

Я беру квадраты, заполняю их влажными комками трав и корней, закрываю углы и завязываю, оставляя длинные концы. Когда шесть готовых мешочков у меня в руках, я возвращаюсь на место между ног женщины.

— Я буду максимально осторожна, — говорю я ей, хотя её глаза закрыты, и кажется, что она действительно потеряла сознание.

Тот факт, что она не отреагировала на крики младенца, говорит мне о том, что она далеко. Но Лена всё ещё дышит.

Осторожными руками я по одному вталкиваю узлы влажной ткани в родовой канал. Я представляю, как они проникают всё глубже и глубже, пока не достигнут входа в матку; представляю, как источник кровотечения сжимается, поток замедляется, плоть заживает.

Мои мысли не окажут никакого влияния. Но, как и с той стопкой квадратов, которую Мерк неистово нарезает у комода, это помогает мне чувствовать себя чуть лучше.

Я поднимаю взгляд на прекрасное темнокожее лицо новоиспеченной матери. Её веки всё ещё опущены. Сероватый цвет… очень плохой.

Что ещё, что ещё, что…

— Я сейчас вернусь, — вырывается у меня в спешке, когда я соскальзываю с кровати.

Выбегая из спальни, я стремительно мчусь обратно в магазин, передвигаясь по пространству так, будто это моя территория.

— Где ты, где ты… где…

Листья, которые я ищу, стоят на третьей полке, самой верхней. Используя край шкафчика внизу, я подтягиваюсь и выпрямляюсь. Когда я встаю на цыпочки, банка выскальзывает у меня из рук, и я думаю о муже, когда ловлю её на лету и прижимаю к груди.

Спрыгнув обратно, я мчусь на кухню и задеваю несколько кружек, когда пытаюсь достать одну с маленькой полки. У раковины вода льётся без остановки, и я добавляю слишком много листьев. Выталкиваю часть излишков и начинаю мешать ложкой, пока возвращаюсь в спальню.

— Держите её так, чтобы она могла пить, — говорю я, входя с кружкой.

Муж поднимает свою жену выше и не теряет ни мгновения, чтобы лучше расположить её безжизненную голову.

— Возьми младенца. — Но если он отпустит свою жену, я не смогу заставить её проглотить жидкость. — Нет, подожди… оставайся с ней.

Как обученная собака, он мгновенно принимает правильное положение, и я поворачиваюсь к Мерку.

— Мне нужно, чтобы ты держал малыша. Если сработает, могут быть судороги.

Тишина вокруг него, кажется, заполняет комнату. Несмотря на всю его авторитарность и силу, простая просьба полностью разоружила его.

— Мерк, мне нужно, чтобы ты подержал младенца. Сейчас.

Я резко киваю в сторону новорождённого, который лежит рядом с матерью, и это, похоже, возвращает Мерка к реальности… но он движется вдвое медленнее, чем мне хотелось бы, и совсем не так, как обычно, его тело неуклюже и неуверенно. Когда его руки тянутся вперёд, они дрожат, когда он берёт маленький плачущий свёрток с постели. Убедившись, что всё в порядке, я наклоняюсь с кружкой и краем глаза замечаю, как Мерк отступает с малышом, словно держит перед собой широкий меч.

Сосредоточившись снова на Лене, я подношу настой к её губам.

— Пей. — Я добавляю громкости в голос. — Лена, тебе нужно пить.

Муж вмешивается, говоря на их языке, и, слава Лунному серпу, это привлекает внимание Лены. Она отвечает невнятным бормотанием, её губы раздвигаются.

Я использую этот момент, наклоняя кружку. Большая часть проливается, но я вижу по движению её горла, что она глотает немного. Ей нужно больше. Я пробую снова.

— Вели ей пить на своём языке.

Муж произносит ещё одну трель из слогов, и я жду ответа. Когда жена открывает рот, я беру её за подбородок, заставляю его опуститься и вливаю в неё большую часть настоя из глиняной кружки. Она захлёбывается и кашляет, сплевывая холодный чай на моё лицо…

Но потом она делает один большой глоток.

Я откидываюсь назад и смотрю на влажные коричневые листья, оставшиеся на дне. Когда я ставлю кружку на пол, я говорю себе, что смогу сделать больше, но если она выпьет слишком много, у неё начнётся судорога, и она умрёт от…

Глаза жены резко открываются, и она задыхается. Затем её лицо наполняется цветом, и она делает глубокий вдох. И ещё один. Движения, последующие за этим, беспокойные и некоординированные: её руки и ноги дергаются, мышцы в ногах спазмируют. Но она дышит глубоко и часто, втягивая воздух, который ей нужен, пока её сердце, без сомнения, колотится от зелья.

Мы все наблюдаем за ней. Муж рядом с её головой. Я — у её бока.

Мерк стоит над кроватью, покрытой кровью, с дочерью в своих массивных руках.

— Принеси мне ремень, — приказываю я Ронлу, когда дрожь усиливается.

Ронл наклоняется к поясу и шарит по одежде. Но затем поворачивается.

— У меня нет…

Раздается треск!

— Возьми один из моих.

Мерк протягивает чёрный ремень, который является частью его кобуры. Я беру отрез и засовываю длину между зубов Лены; она сразу же сжимает полоску кожи. Вовремя: она деревенеет, дрожь сливается в напряжение, когда все её мышцы затвердевают.

Я снова бросаю взгляд на кружку. Судьба, если я дала ей неправильную дозу…

Кажется, что прошла целая вечность, но судорога длится, вероятно, не дольше минуты, и первым знаком того, что стимуляция ослабевает, становится расслабление её стоп. Затем — её ноги и руки, напряженная жесткость уступает место вялости. И тогда Лена начинает дышать медленнее.

Шторм проходит так же быстро, как и пришел, но после него остается оживление. Её глаза медленно открываются, и она сначала смотрит на мужа… а затем на наёмника в чёрном, который держит её драгоценную дочь.

И в этот момент я перевожу взгляд на Мерка.

Он смотрит на младенца, его чёрные волосы падают вперед, двойные косички с бусинами свободно покачиваются. Ребенок молчит, но не потому, что что-то не так. Мерк взял свой мизинец и предложил его как соску… и подношение было принято. Он также покачивается взад-вперед на своих ботинках, его вес смещается ровно настолько, чтобы найти ритм.

Несоответствие между его внешностью и крошечным младенцем напоминает о том, как ночь прерывается солнечным лучом, и мой взгляд фиксируется на рукояти широкого меча, поднимающейся над его плечом, словно оружие тоже смотрит на младенца.

Выражение Мерка абсолютно безразлично.

И я задаюсь вопросом, скольких своих детей он похоронил.

— Нет, нет, ты оставайся с Леной и малышом. Мы справимся.

Я стою у выхода из лавки, одетая в комплект из красного фетра. Юбка-колокол и куртка удивительно мягкие и лёгкие, и, как я ожидала, теплые. Внутри даже есть карман для золота.

С учетом всей крови на моей одежде — точнее, на одежде Джулиана — я не могла вернуться в гостиницу, не привлекая лишнего внимания, и мы всё упаковали в мешок. Однако на этом гостеприимство не заканчивается. Ронл беспокоится о нас, стараясь впихнуть еду в наши руки.

— Хватит, — говорит Мерк, положив руку на его плечо совершенно другим образом. — Заботься о своей жене и дочери.

Это тот же жест, с которого мы начали, но мы с Ронлом и его семьей определенным образом сблизились. Я скажу, что явная благодарность Ронла — не то, к чему я привыкла, и моё настороженное сердце напоминает мне, что завтра и он, и его жена будут игнорировать меня. Так всегда бывает с моей помощью, независимо от того, использую ли я свои незаконные способности или нет.

Поэтому я впитываю эту благожелательность и держу её близко к сердцу.

— Подожди, подожди, тебе что-то нужно. — Ронл показывает на свою лавку. — Ты пришла сюда не просто так, ты просила травы. Ты должна взять всё, что тебе нужно. Пожалуйста.

Я прижимаю травмированное предплечье к груди и бросаю последний взгляд по сторонам. Я использовала всю пурпу и туртину на Лене, а рошипы бесполезны без двух других ингредиентов. Остальное на витринах вызывает у меня сомнения, и я не могу рисковать отравлением.

— Что я могу тебе принести? — Ронл подходит к сложенным бумажным пакетам у кассы. — Здесь много всего… я мог бы спросить Лену…

— Нет, нет, дай ей отдохнуть. — Затем мне в голову приходит мысль. — Хотя… у вас нет мыла?

— Есть! Да, чтобы очистить кожу?

Ронл поворачивается и буквально убегает в кухню. Через мгновение он возвращается с целым куском мыла, пахнущим как тот самый компресс, который я собиралась сделать.

— Лена использует его для лечения ран. — На главном прилавке Ронл упаковывает мыло в вощеный мешок и закрывает его. — Пожалуйста, возьмите. Промывать три раза в день… жаль, Лена не может дать рекомендации. Она — известный целитель… ты в порядке? Насколько сильно ты травмирована?

— Со мной все будет хорошо, — лгу я. — Спасибо.

Ронл прижимает ароматный подарок к моим рукам и держит свои ладони над моими.

— Если бы ты не зашла…

— Это судьба. — Я натягиваю капюшон фетровой куртки на голову, и не только из-за шторма. — А сейчас — не беспокойся больше и ступай к своей семье.

— И запри за нами дверь. — Мерк подходит к засову и указывает на него, словно хозяин магазина мог забыть местоположение замка. — Я не уйду, пока ты не сделаешь это.

Мои глаза наполняются эмоциями, и я шепчу:

— Он такой.

Мерк открывает дверь, и мы быстро выходим. Шторм как будто усилился, дождь накатывает на порывы ветра и хлещет по нам с такой яростью, что Мерк обнимает меня за талию, чтобы удержать на земле, иначе меня просто могло унести.

И он ждет. Пока засов не будет закрыт.

Тогда мы несёмся под горизонтальным дождём, бодрящим шквалом, через глубокие грязные лужи. Мерк не боится. То, как он движется против ярости стихии, насколько он крепок и силён, напоминает мне, что оба пола имеют свою полезность в этом суровом мире. Без него меня бы унесло прочь.

Я также остаюсь сухой. Вот почему все носят фетр, понимаю я, пока вода скатывается с меня, как с перьев водоплавающих птиц.

Когда мы добираемся до первого входа в таверну и гостиницу, Мерк пытается открыть двери… но они заперты. Он идет ко второму набору, с тем же результатом… и я начинаю волноваться. У последнего входа он отпускает меня и кладет обе руки на ручки, явно готовый выбить панели, если потребуется…

Они открываются без проблем. И Мерк едва ли не забрасывает меня внутрь. Он прыгает следом и закрывает двери…

На нас устремлено множество глаз.

Хотя разговоры в таверне продолжается, и я избегаю всех взглядов, я чувствую внимание, словно нахожусь слишком близко к огню.

Прячься.

Хотя я и так бы прижалась к Мерку. Рядом со мной, он поступает иначе. Вместо того чтобы обойти по краю, уклоняясь от посетителей таверны, на пути к лестнице он прижимает меня к себе рукой на плечах и ведет нас прямо через центр, словно вокруг нет сотни и более задир, неудачников и азартных игроков, которые оценивают нас на предмет возможностей и слабостей.

Ему все равно. Впрочем, Мерк, без сомнения, привык к такому вниманию. А я? Я оглядываюсь по сторонам, оценивая место на предмет укрытий — это больше рефлекс, чем план действий.

Оставаться с Мерком — самый верный путь.

Похожий на «Перчатку», бар проходит вдоль дальней стены, но отличие в том, что в этом заведении всё в три-четыре раза больше пивной забегаловки мистера Льюиса. Круглые столы заполняют пространство, официантки разносят еду и напитки, а дамы, зарабатывающие деньги в спальнях, кружат вокруг и поют в платьях с глубокими вырезами, которые не из фетра, а из красивых цветных шелков, идеально облегающих их тела. Лампы висят с низких балок, освещая пространство… кроме одного участка у задней стены, который настолько тускло освещен, что я не могу разглядеть, что там.

Предупреждение пробегает по моему позвоночнику, когда я сосредотачиваюсь на этой тьме, и по мере того как мои глаза привыкают, начинают появляться некоторые детали. Кажется, что вдоль задней части здания стоит один единственный стол на помосте, и все стулья обращены к открытому пространству с посетителями. Группа мужчин, сидящих вдоль его дальнего края, устроилась так, что их головы были скрыты за тусклым светом пары чёрных свечей.

В самом центре группы сидит одинокий мужчина, устроившийся в кресле.

Тогда я замечаю шляпу. Цилиндр…

Как будто он чувствует мой взгляд, главарь наклоняется вперед, лишь нижняя половина его лица попадает в мерцающий свет, остальное скрыто полями шляпы. Это всадник, встреченный у ручья… и он смотрит в мою сторону.

Касаясь полей, он благородно наклоняет голову… и улыбается как тогда, когда сказал мне, что вода, в которой я стояла, отравлена.

Я быстро отвожу взгляд и спотыкаюсь о что-то.

— Девка, смотри куда прёшь… — Разгневанный посетитель замолкает, когда Мерк останавливается. — Она… э-э, она задела мой стул.

Бородатый мужчина, который не в фетровых одеждах, с недовольным выражением лица возвращается к своей медовухе, в то время как двое других, сидящих с ним, также уставились в свои пивные кружки. Спустя мгновение Мерк возобновляет ход, хотя я подозреваю, что если бы я не была с ним, завязался бы разговор.

Если не больше.

Всё, чего я хочу — добраться до лестницы целой и невредимой и убраться подальше от толпы. Здесь уже слишком много рисков, и я не хочу бросать кости, ни в буквальном, ни в переносном смысле.

Я уже выиграла свой куш сегодня вечером…

Судьба ещё не закончила со мной. Мы почти добрались до ступеней, когда я вижу фигуру, выскакивающую из кухни. Это горничная с короткими волосами и прекрасным голосом…

— О, привет, — взываю я к ней.

Девушка игнорирует меня, опуская голову и ставя пустой поднос на предплечье, словно хочет спрятаться за ним. Именно тогда я замечаю мужчину в грязном мясницком фартуке, который держит открытой распашную дверь.

Моя кровь стынет в жилах, и ноги останавливаются. В голове вспыхивает образ: он заносит тяжелую чугунную сковороду над плечом, его потное, красное лицо искажено яростью, а располневшее тело дрожит от напряжения.

— Соррель?

Я слышу, как Мерк произносит мое имя издалека, но не могу ответить — я словно застряла в этом моменте. Я понимаю, что повар не уходит и следит за горничной в толпе, как будто она — его собственность. Горничная для него не человек, а собака, и он проверяет, выполняет ли она приказ. Девушка при этом постоянно возвращается к повару взглядом, собирая грязные тарелки и пустые пивные кружки со столов, за которыми сидят мужчины, хватающие её фетровую юбку и смеющиеся слишком громко.

— Пойдем, — говорит Мерк, беря меня за локоть.

Внезапно мужчина в грязном фартуке смотрит на меня с яростью на своём румяном лице, и я фиксирую его облик. Он плохо побрит, на мясистых щеках видны рубцы от ветрянки, а редеющие волосы зачесаны на лысину. Я не могу определить, сколько ему лет — двадцать или сорок, и не встречаю его взгляда. Не время и не место…

— Чего смотришь? — требует он, прежде чем сплюнуть на пол.

— А ну повтори?

Голос Мерка прорезает гул толпы, и мужчина поднимает взгляд, очень высоко. Его удивление говорит о том, что он так увлекся слежкой за горничной и затем злобным взглядом на меня, что не заметил человека рядом со мной. Я вижу, как повар уступает и собирается скрыться за дверью ещё до того, как он сделает шаг: это видно по тому, как его самоуверенность тает, плечи опускаются, а осанка теряется — картонный монстр, который, тем не менее, способен на убийство.

Перед тем как он исчезнет, его противные глаза-бусинки направляются к той девушке, и мне страшно за неё — она может поплатиться за его настроение и за моё появление. Сволочь. Он из тех мужчин, кто чувствует свою власть лишь тогда, когда заставляет кого-то слабее его бояться…

— Пошли, — говорит Мерк, когда кухонная панель захлопывается.

Поднимаясь по ступенькам, я в последний раз ищу взглядом девушку. Она стоит в самом дальнем углу таверны, балансируя на хрупком плече то, что должно было оказаться невозможным грузом — пивные кружки и тарелки. И вот мой обзор прерывается стеной лестницы.

На верхней площадке Мерк бросает на меня взгляд.

— Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, пока ты здесь, не переживай.

Я переживаю не за себя, а за горничную.

Мы шагаем по коридору к нашей комнате, проходя мимо дверей женщин, которые работают здесь. Хотя мое тело рядом с Мерком, в душе я очень далеко — возвращаюсь в собственное прошлое. Будучи сиротой, я всегда чувствовала, что женщины, которым я помогала на родах — моя семья, мои сёстры, даже если они не могли или не хотели признавать меня после… и сейчас, как и всегда, мне хочется защитить их всех: беременных, тех, кто трудится на жестоких хозяев, больных, немощных, несправедливо обвиняемых и подвергающихся страшным побоям.

Но их слишком много… а я — одна.

Когда я снова вхожу в уборную, мне кажется, что прошло несколько недель. Я закрываю дверь почти полностью, оставляя такую же щель, как и раньше, и подхожу к раковине, где бросаю на замачивание одежду, в которой была во время родов. Если бы Джулиан, золотой дворянин, знал, что станет с его изысканными нарядами? Без сомнения, он бы оставил вещи в своих седельных сумках.

Затем я направляюсь к большой чаше. Опуская руку в воду, в которую собиралась сесть, я обнаруживаю, что она холодная, и выдергиваю пробку на дне.

Усталость накатывает, пока вода с гулом уходит в тишине, и только беспокойство о возможной инфекции заставляет меня начать новый забег. Прежде чем раздеться, я мельком выглядываю в спальню. Мерк вернулся на своё место у окна, спиной ко мне, ноги согнуты, его ботинки снова прижаты к стене ниши. Рюкзак лежит на полу возле него, а гора его оружия — рядом, смертоносные металлические предметы расположены так, что рукояти обращены к нему.

Его локти упираются в колени, а руки вытянуты вперед. Он сгибает и разжимает пальцы, а затем смотрит на свои ладони.

Мне интересно, вспоминает ли он завернутого младенца, и мне хочется поговорить о том опыте, который мы разделили. Раньше у меня не было желания к откровениям, во все мои предыдущие близкие к неудаче моменты и спасения на волосок от гибели.

Как будто у меня был кто-то кроме Мар?

А даже она была у меня всего год.

Однако Мерк не сказал ни слова с тех пор, как мы вернулись в комнату, и он определенно не выглядит так, будто хочет поговорить. Оставив мужчину наедине с его мыслями, я отступаю назад и начинаю раздеваться. Юбка стоит сама по себе, образуя конус красного цвета, а капюшон куртки идеально ложится на верхушку, словно так и было задумано.

— Странно, но довольно удобно…

Вернувшись к раковине, я распаковываю мыло, и хотя уровень воды в ванне не очень высокий, я сажусь в чашу. Вода теплая и словно бальзам льётся сверху на каждую боль и стёртую кожу, а их у меня предостаточно. Погружаясь в созданный мной водоем, я позволяю каплям дождя касаться себя, словно это легкие прикосновения пальцев. С расслаблением, тяжелые веки начинают опускаться, и я подношу мыло к носу…

Стянутость на предплечье напоминает мне, что я ещё не распаковала свою травму.

Боль слишком сильна, чтобы это было хорошей новостью.

Я быстро расправляюсь с повязкой, зная, что затягивание только усугубит боль. В полумраке я мало что вижу, но судя пульсации рана стала ещё хуже, чем была, когда я уходила.

— Вот для чего нужно мыло, — произношу я вслух.

Вспениваю брусочек в ладонях, и на первом проходе по травме ругаюсь под нос. Коготь птицы точно не был чистым, и я молюсь, чтобы моя рваная плоть не стала рассадником какой-то болезни, помимо инфекции.

Этого уже достаточно.

После трех чисток я не могу больше уделять внимание этой чувствительной области… а учитывая количество царапин и потертостей на других участках тела, я провожу мылом по всей коже, даже по волосам. В какой-то момент мне приходится остановиться и открыть слив, потому что уровень воды слишком высокий, и когда приходит время смыть пену, я полностью выдергиваю пробку и встаю.

Я подставляю голову назад под струи теплой воды и думаю о дожде за окном. Должна же быть цистерна на крыше, собирающая то, что падает с неба.

Как бы ни критиковали Аванпост, его банные условия нельзя упрекнуть.

Когда я наконец закрываю кран и выхожу из ванны, я чувствую себя довольно освеженной, несмотря на пульсирующую боль в руке, и не хочу снова надевать это шерстяное одеяние…

— Вот. — Большая рука Мерка появляется в щели между дверью и косяком. — Вытирайся и завернись в это.

Это одна из простыней с кровати, которую он явно стянул.

Я закрываю грудь одной рукой, а другую прижимаю к промежности. Но Мерк ведь не может видеть сквозь серые деревянные панели… и не заходит дальше.

— О… спасибо. — Я принимаю предложенное, как будто простынь может укусить меня. — Очень мило с твоей стороны.

Простыня мягкая и ароматная, и, обернув её вокруг своего тела и влажных волос, я закручиваю её туже. Затем отрываю кусок и обматываю им предплечье. А после… я остаюсь на месте, прекрасно осознавая свою наготу, несмотря на слои ткани.

Но я не планирую спать в уборной.

Выпрямляя плечи, я открываю дверь, словно полностью одетая, и выхожу…

Мерк снова на подоконнике, его руки скрещены на груди, подбородок опущен, глаза закрыты. Тёмные волосы уже сохнут, и я думаю о том, как благодарна, что выбралась из мокрой, стесняющей одежды, вся чистая и тёплая. Разве он не хочет того же? Хотя, с другой стороны, мы разные. Ничто в его обстоятельствах не кажется ему помехой.

— Возьми фонарь, — говорит он мне, не глядя в мою сторону. — К кровати. А потом убавь пламя до угасания.

— Хорошо.

Я подхожу и беру источник света за ручку. Прежде чем развернуться, замечаю, что Мерк в этот раз придержался своего правила. Засов на нашей двери крепко заперт.

У кровати я вижу, что он снова заправил то, что, без сомнения, раскидал, когда освобождал простыню.

— Этого вполне достаточно для нас обоих, — слышу я свои слова. — Эмм… кровати.

— Мне здесь нормально.

— Хорошо.

Мои щеки горят от смущения, когда я взбираюсь на матрас… и я замечаю, что рядом с моей головой в стене вбит крючок. На нем удобно повесить фонарь, и я бросаю последний взгляд на Мерка, прежде чем повернуть маленький рычажок, свет тускнеет до синего и желтого огонька на конце фитиля.

С исчезновением света звуки наполняют пустоту: я слышу, как дождь всё ещё яростно стучит по крыше, свист ветра в ставнях и далекие ноты пианино. Голоса поднимаются и опускаются по громкости и количеству, но они далеко.

— Когда ты уезжаешь? — спрашиваю я в темноту, откидываясь на покрывала.

Ответа нет, и я уже думаю, что он уснул. И тут Мерк прочищает горло.

— Скоро, — говорит он. — Я беру другую работу.

Скручиваясь на боку, я поворачиваюсь к нему спиной и говорю себе, что всегда сплю лицом к двери. Но это не так.

Мне нужно уйти от него первой, и не только ради своей гордости.

Чем быстрее я привыкну снова быть одной, тем лучше…

— Я не хочу никакой платы, — его голос пробивается до моих ушей. — За то, что привез тебя сюда.

Я закрываю веки и съеживаюсь в своей коже. Что стало с мужчиной, который целовал меня у ручья, думаю я.

— Даже денег?

— Меня никогда не мотивировали монеты.

— Разве это не суть всех наёмников? — Когда он не отвечает, я чувствую себя невежливой. — Что ж, значит, я заключила хорошую сделку.

Тишина между нами давит на меня грузом, и легкие горят. Я хочу подтолкнуть Мерка к тому, чтобы он рассказал мне, что скрывает. Я знаю, что у него есть свои тайны… как и у меня. Но что-то снова изменилось, когда Мерк спустился за нашей едой ранее вечером, хотя я сомневаюсь, что когда-либо узнаю, что именно.

А потом появился ребенок.

Возможно, так даже лучше.

Жаль только, что это больно.

Соррель! Просыпайся…

Я в водовороте, моё тело сжимает яростный, закручивающийся поток, который жалит кожу. Но мужской голос звучит настойчиво и близко, и я использую его, чтобы сориентироваться, потому что не могу разглядеть ничего. Песок. Я чувствую вкус песка во рту и, ощущая, как он скользит по горлу, я задыхаюсь. Приступ кашля, который следует за этим…

Я резко сажусь на кровати, и в следующий миг матрас подо мной наклоняется, а тяжёлая рука обвивает мои плечи. С трудом дыша от страха… я чувствую запах кедра. И тогда всё возвращается в правильный фокус.

Мерк. Комната для ночлега. Постоялый двор.

— Это всего лишь сон… тихо, женщина. — Он притягивает меня к себе на колени. — Это всего лишь сон. Только сон…

Сердце колотится, и я обретаю осознанность, но ничего не меняется. Я всё ещё окружена песком и не понимаю, откуда он берётся. Грубая абразивная поверхность на коже, и в моих волосах тоже, мелкие частицы…

Фулкрум. Каким-то образом Фулкрум настиг меня.

Когда я дрожу, большая рука кружит по моей спине.

— Соррель, спокойно, это был всего лишь сон.

Голос Мерка успокаивает, но я не понимаю, что он говорит. Поэтому я повторяю слова снова и снова, пока они не обретут смысл:

— Сон… Это был сон. Сон…

— Правильно. Ты крутилась, как рыба на крючке.

Неясные образы, которые я не могу расшифровать, дразнят меня, хотя мои глаза широко открыты, и вспышка оранжевой молнии на мгновение прогоняет большую часть теней. Кошмар остаётся вне досягаемости моего сознания, ужас — это нечто, что я не могу ухватить, но он всё ещё витает внутри моего тела в волнах тревоги и в стучащем сердце.

Осознав, что Мерк — мой выход из того мира, в котором я оказалась, я поворачиваюсь к нему и хватаюсь за его плащ. Складки кожи тёплые и мягкие, и я вжимаю в них свои руки.

— Всё в порядке. — Он обхватывает меня за затылок и притягивает к себе. — Я с тобой.

Темнота густая, а звук дождя такой громкий, что если бы не этот физический контакт, я была бы уверена, что просто улечу в ночь, в бурю, и больше никогда не вернусь. Вместо этого запах Мерка, ощущение его волос на щеках и то, как он меня держит, заземляет меня подобно якорю.

Мужчина что-то бормочет, гул в его груди проникает в меня, а прикосновение его подбородка к моему виску оказывается таким же интимным, как поцелуй. В следующую секунду я отпускаю его плащ и запускаю руки внутрь. Я чувствую его ребра и мускулы, которые тянутся вдоль его торса, и вспоминаю, как сидела на лошади и приходилось наклоняться, прячась за его спиной.

Мерк немного отстраняется, но я следую за ним… и когда он пытается снова, я остаюсь рядом.

— Соррель… — Его тон твёрдый, как стена.

У меня нет выбора, кроме как отпустить… и именно в тот момент, когда я убираю руки, моя ладонь касается чего-то, что не является ни мышцей, ни костью, ни его ногой или рукой…

Но оно длинное и твёрдое.

Мерк резко вдыхает и отстраняется.

Но не покидает постель.

— Я знаю, чего ты хочешь, — шепчу я, оставаясь на своём месте, моё тело подаётся к нему.

— Нет, не знаешь. — Его рука касается моих волос, кончики пальцев задерживаются на белых волнах, прежде чем опуститься на моё плечо. — На самом деле, нет.

— Так уйди, — мягко отвечаю я. — Вернись к окну или выйди через ту дверь.

Но он не сделает этого. Так же, как я уверена, что для него что-то изменилось раньше, я также понимаю, что ничего не изменилось — по крайней мере, в этой темноте, в этой постели. В этот момент.

Хотя Мерк старается не показывать этого, он хочет меня.

— Соррель.

В голосе Мерка теперь звучит мольба, но я не собираюсь помогать ему справляться с его трудностями. Это его путь, и я могу догадаться, о чём он. Женщина, к которой он начал испытывать какое-то уважение — это совершенно другое дело, не предложение продать своё тело той, с кем он просто хочет провести время.

С моей стороны, я хочу его. И какими бы разрушительными ни были последствия, когда Мерк покинет меня, сейчас мне на них наплевать.

— Соррель.

Вот оно, сексуальное влечение, которое пронизывает его глубокий, низкий голос.

Я снова провожу рукой там, где она уже побывала, и ощущаю контуры его возбуждения, Мерк стонет и выгибается ко мне, его бедра толкаются вперед. Сразу же он находит ритм с моим прикосновением, его таз отступает только для того, чтобы снова продвинуться вперед; моей ладони недостаточно для длины его члена, даже когда я широко расправляю пальцы.

Я прижимаюсь к его шее, мои губы касаются пульсирующей артерии сбоку его горла. Я прекрасно понимаю, что испытываю мужское самообладание на прочность, но я приняла решение. Ему нужно принять своё…

В следующий миг Мерк оказывается сверху, и его губы на моих далеки от нежности. Когда его вес прижимает меня к матрасу, я расставляю ноги, чтобы он мог оказаться между ними… и он это делает. Я чувствую твёрдый рельеф его тела, прижимающийся к простыням, которые нас разделяют, ища самую сокровенную суть меня.

Сейчас Мерк движется надо мной, толчки такие, словно он уже внутри моего тела, и когда его язык проникает в мой рот, я издаю стоны при мысли о проникновении внизу. Тепло собирается там и разливается по всему моему телу, превращая меня в жидкость…

Его губы покидают мои, и вдруг я могу дышать легче, когда он садится. Это не то, чего я хочу. Мои отчаянные, неуклюжие руки тянутся к нему, чтобы вернуть обратно.

Как будто наша страсть приманила бурю, молния вспыхивает двойным ударом, и оранжевый свет пробивается сквозь закрытые ставни, освещая мужчину надо мной. Он снимает кожаный плащ, его грудь расправляется, когда он избавляется от него. Затем, когда гремит гром, он сбрасывает кольчужные доспехи, и раздается глухой звон, когда тяжёлые металлические звенья падают на пол.

Мерк снова тянется ко мне, когда раздается следующий удар, и оранжевый свет танцует на его тёмных волосах и ярких чертах лица. Он не ложится на меня, а располагается на боку, его руки тянутся к краю простыни, обвивающей меня, кончики его пальцев скользят по самодельному корсету и по коже, жаждущей его прикосновения.

Вытягивая руки вверх, я ощущаю покалывающую боль в ране, но так легко игнорирую её. Изголовье сделано из деревянных реек, и я хватаюсь за них, выгибая спину и предлагая Мерку то, что он собирается взять. То, что ему необходимо. В эту ночь мы одни не только потому, что вокруг никого нет, но и потому, что кажется, будто мы вышли за пределы земного времени. Мы кружимся в общем сне, даже будучи наяву… фантазия становится затемненной реальностью, в которой не может прорасти свет, а тьма собирает её без усталости.

Пальцы Мерка ныряют под край простыни, и я чувствую, как он ослабляет узел. Ткань, что меня покрывает, тает, обнажая мои груди перед его жадными глазами в момент новой молнии. В очередной вспышке оранжевого света я вижу, как его голова наклоняется ко мне, а затем чувствую его губы на моем соске. Когда я вскрикиваю, гром поглощает звук его имени, покидающий мои губы.

Мерк знает, что делать.

Его волосы расползаются вокруг меня, а бусины на концах косичек, гладкие и холодные, касаются моих ключиц, пока его рот захватывает и посасывает мою плоть… а затем его боевая рука касается моего тела, скользя по плечу и переходя на другую грудь. Он владеет мной, играя как на музыкальном инструменте, его мозолистая ладонь нежно скользит к моей талии, бедру, поднимаясь обратно, чтобы обнять и гладить меня.

Лунный серп, он точно знает… что делать.

Отпустив изголовье, я ныряю в его волосы и притягиваю мужчину к себе изо всех сил. Мне кажется, он усмехается, но я не уверена.

Снова гремит гром.

Теперь Мерк лежит между моими бедрами, и я трусь о него, центр моего естества голоден — и становится всё голоднее — когда вновь сверкает молния, и я вижу Мерка, вижу, что он делает со мной, ощущая это — облизывание, посасывание, манипуляции. И его большой палец с другой стороны снова и снова скользит по моему…

Рука покидает мою грудь.

Его вес снова смещается, и я начинаю протестовать… но затем его ладонь скользит по изгибу моей талии к округлости бедра. Теперь она на внешней стороне моего бедра.

Мерк отрывается от поцелуя, который так старательно дарил соску, и возвращается ко мне…

Когда его прикосновение перемещается к внутренней стороне моей ноги.

Медленно. Медленно… он поднимается по нежной коже…

И находит ещё более мягкую плоть, которая готова для него.

Он обхватывает меня ладонью, основание его руки вжимается в моё лоно, а пальцы исследуют, но не проникают. На мгновение мой рациональный ум отделяется и просит меня приготовиться. Я слышала, как Саллае Мэй рассказывала новым девушкам о том, что первый раз может быть болезненным. Хотела бы я быть лучше подготовленной. Хотела, чтобы у меня были сестры, которые могли бы рассказать мне, каково это, как сделать процесс приятным для Мерка, когда я касаюсь его…

Молния снова вспыхивает и на мгновение вырывает контуры потолка из темноты. В тишине перед громом я осознаю, что издаю звуки как женщины за дверями в «Перчатке», за дверями у лестницы здесь. Я тяжело дышу и издаю тихие стоны. Я снова шумно…

— Ты кончишь для меня, — говорит Мерк у моих губ. Затем прижимается к моему уху. — Соррель…

Он отдает команду тем, как произносит моё имя с рычанием, и начинает гладить меня внизу, трение проникает в меня, как молния, принося электрический заряд в самое сердце моего тела, который удваивается и утраивается.

Снаружи буря нарастает до ужасающей интенсивности, дождь хлещет ещё сильнее, ветер вцепляется когтями в дом, словно пытается сокрушить весь город.

Внутри я становлюсь молнией. То, что Мерк пробуждает во мне, вырывается наружу, огромная сила освобождается так, что разрывает меня на части от удовольствия столь великого, что я…

Внезапно комната наполняется звёздами.

Хотя это не имеет смысла, белые искры расползаются по потолку к четырем углам, скользят вдоль балок, а потом свободно падают на пол. Безусловно, всё это лишь в моем воображении…

Нет, это не так.

Голова Мерка резко поднимается, и он оглядывается с широко раскрытыми чёрно-белыми глазами, пока прекрасное зрелище сверкает, как галактика, пришедшая к нам… только вот, в отличие от ясного ночного неба, то, что мы видим, не вечно. Ощущения в моем теле начинают угасать, как и огни; всё, что было освобождено, тускнеет, пока тьма вновь не поглощает нас, и мы не плывем в пустоте.

Привязанные только друг к другу.

И к буре.

Когда я снова просыпаюсь, я одна, и на улице светло.

Хотя дождь всё ещё льёт, одинокий серый рассвет проникает в комнату сквозь щели в ставнях, бледный свет обрисовывает контуры пустого подоконника, стола, на котором изначально стояла лампа, и кровати, на которой я лежу.

Смахивая волосы с лица, я смотрю на себя. Одеяло натянуто до самого подбородка, а под ним моё тело завернуто в простыню.

Мои глаза вновь возвращаются к подоконнику… но разве Мерк мог быть там, а я просто его не заметила? Исчезли также его рюкзак и оружие.

Судьбы, он оставил меня.

Прикрыв лицо руками, я пытаюсь восстановить в памяти события прошлой ночи. Далеко не ухожу и быстро сдаюсь… и, опуская руки, смотрю на потолок и задаюсь вопросом, не была ли та тьма, что нас окружала, всего лишь сном.

Красивым, невозможным сном.

Реально это или нет, Мерк ушёл таким же чужим, каким и пришёл — анонимно и молча. Его отъезд заставляет меня вспомнить тот момент, когда он впервые вошёл в «Перчатку». Все бросили свои дела и уставились на мужчину — так же, как вчера вечером в таверне. Он — человек, которого невозможно не заметить, и я не могу не думать, кто сейчас наблюдает за тем, как он входит в какую-то комнату. Куда он направляется, особенно в такую погоду?

Не сюда. Это всё, что я знаю, и, вероятно, всё, что когда-либо узнаю.

Когда пронзительная боль охватывает всё моё тело, я могу винить только себя. Я знала с самого начала, что это произойдёт, и сама всё усложнила прошлой ночью. Всё же я надеялась, что в случае дождя, у меня будет больше времени с Мерком. Но разве буря способна его остановить?

Хотя в комнате не совсем темно, мне не хватает света, чтобы почувствовать себя менее одинокой. Тянусь к лампе, висевшей на крючке, нащупываю ручку…

И происходит нечто странное.

Крошечный огонёк на фитиле вспыхивает, прежде чем я успеваю дотянуться до рычага, чтобы поднять пропитанную маслом ткань. И когда я убираю руку? Пламя снова опускается.

Нахмурившись, я пытаюсь снова, осторожно поднося кончики пальцев… и происходит то же самое. Пламя поднимается к коже, когда пальцы приближаются к мутному стеклу лампы, а когда я двигаю рукой, огонёк следует за ней, маленький каплевидный язычок наклоняется, как будто тянется к…

Скрип половиц заставляет меня резко повернуть голову к уборной.

С сердцем, колотящимся в груди, я привычно тянусь к поясу, где раньше всегда носила маленький нож…

Выходит Мерк. Его волосы мокрые, но он полностью одет и в броне, с оружием при себе… и он по-прежнему такой же притягательный и мужественный, как всегда. Сейчас — даже сильнее.

Он останавливается и смотрит на себя.

— Что?

Предательское облегчение угрожает сбить меня с ног, даже в лежачем положении. И затем я осознаю, что он что-то спросил.

— Я… э-э, прости, что?

— На что ты смотришь? У меня что-то торчит?

Абсурдность вопроса ставит меня в тупик… неужели Мерк переживает, что штаны надеты задом наперёд? И пока он ждёт ответа, его брови поднимаются, а голова наклоняется вбок.

— Ты, случайно, не свихнулась ночью?

— Да, свихнулась, — шепчу я себе. Затем громче произношу: — Нет, все заправлено. Я просто удивлена, что ты всё ещё здесь.

— Где же мне быть в этот шторм? — Он направляется к двери. — В любом случае, я вернусь через пару часов. Ты отдыхай.

— Я не устала…

— Тогда ты останешься здесь, потому что ты не глупа и знаешь, что в комнате безопасно. — Повернувшись, Мерк смотрит на меня. — Ты действительно думала, что я бросил тебя? Не сказав «прощай»?

Я прочищаю горло.

— О, нет. Вовсе нет…

— Я не уйду, не попрощавшись. — Он постукивает по тяжелому металлическому засову. — Иначе как ты сможешь запереться?

Как будто это единственное, о чём стоит беспокоиться.

— Ну… спасибо.

Наши взгляды встречаются, и я задерживаю дыхание в ожидании чего-то… чего угодно от него. Нет, это ложь. Я хочу чего-то конкретного, какого-то заявления что то, что произошло между нами — это нечто ценное и редкое, что он тоже запомнит. Когда Мерк молчит, мне кажется, сейчас самое время заставить его выдать себя, опустив взгляд вниз по моему телу или бросив на меня ту понимающую усмешку, которая так хорошо ему удается. Или сказать… что-то, хоть что…

Мерк откидывает задвижку и снова постукивает по ней.

— Я не уйду, пока не услышу, как она закрывается.

Он исчезает в мгновение ока, закрывая дверь за собой.

Только мысль о том, что он ждет с другой стороны, заставляет меня двигаться, и я опускаю ноги на пол…

Дверь открывается снова, и мужчина заносит поднос с едой.

— Она принесла это для тебя. Из кухни…

— Та самая горничная, которая поет? — Я стараюсь держать простыню плотно вокруг себя. — Она там?

— Нет, она быстро ушла. — Мерк ставит еду на стол. — Но просила передать, что всё проверила. Еда безопасна.

Тот же хлеб, аккуратно разорванный на кусочки, тот же освежающий напиток… но на этот раз две кружки и всего достаточно для нас обоих.

— Здесь есть и для тебя, — указываю я.

— Я не голоден. Да и вообще, я больше мясоед. — Его глаза скользят по комнате, а затем задерживаются на потолке, как будто он пытается оценить силу дождя по тому, как он стучит по крыше. Наконец он кивает на задвижку. — Помнишь?

— Как я могу забыть, — шепчу я, когда дверь снова закрывается.

Стоя там, я жду ещё одну доставку от Мерка. Второй поднос с едой и напитками. Украденную пони.

Ничего.

Я подхожу к задвижке и задвигаю её на место.

— Теперь ты доволен?

Мерк не отвечает, но я слышу, как его тяжелые ботинки удаляются. Наполненная напряжением, я делаю несколько шагов по комнате. В итоге возвращаюсь к подносу и представляю себе молодую горничную, которая спешит сюда с едой, возможно, потому что ждала, пока тот повар либо заснёт, либо отправится за кем-то другим.

Я ем не потому, что голодна, а потому что осознаю риски, которые она приняла, чтобы принести мне еду.

По крайней мере, хлеб всё ещё вкусный, а напиток бодрит меня, должным образом пробуждая. Однако это вызывает осложнение в качестве побочного эффекта. Я уже чувствую, как стены сужаются вокруг, избыток энергии заставляет меня ощущать себя ещё более запертой. Но потом я думаю о человеке в цилиндре и обо всех подобных ему или даже хуже. Как бы мне ни хотелось протестовать против Мерка и его глупого правила с задвижкой, он прав — это опасное место…

Тук-тук.

— Что ещё? — я сердито смотрю на дверь. — Ты что-то забыл…

— Соррель? — Мужской голос — не Мерка — мгновенно привлекает мое внимание. — Соррель, ты…

Не раздумывая, я открываю задвижку и распахиваю панель. Ронл, новоиспеченный отец, стоит на другой стороне в своем коричневом фетровом костюме, его глаза за очками смотрят за плечо, как будто он нервничает, что его кто-то преследует. Когда он снова фокусируется на мне, он краснеет и смотрит на серые половицы.

О, он не переживает из-за того, что осталось позади. Конечно, он не хочет, чтобы его видели рядом со мной.

Теплота и гостеприимство, которые он проявил при нашем уходе, были вызваны его эмоциями. Но сейчас он вернулся к здравому смыслу… как и все остальные.

Я подтягиваю простыню выше.

— Что случилось?

— Это Лена, — говорит он настойчиво. — Она нуждается в тебе.

Когда я во второй раз иду под дождем в магазин травницы, я снова облачена в красный фетровый костюм, и капюшон натянут на голову, чтобы защитить репутацию Ронла. Он ведёт, и всё, что я могу сказать — что сейчас дождь, падающий с серого неба, больше не горизонтально направленный, и оранжевые молнии практически иссякли. Я никогда не видела шторма, который длился бы так долго, и чувствую необходимость это выразить, но среди этой воды и ветра, который не может определиться с направлением, разговор между мной и мужем Лены невозможен. Хотя он и не ищет общения.

Зато грязи — хоть залейся. Так много грязи.

Фетровые туфли были бы кстати. Или, может быть, лодка.

Когда мы добираемся до магазина после того, что кажется настоящим путешествием, Ронл выскакивает вперед и открывает дверь большим ключом.

— Она в…

— Она в…

Как будто Лена могла быть где-то ещё, кроме спальни.

Я спешу по проходу, обхожу прилавок и кассу, и не вижу кухню на пути к открытой двери…

Я вижу кровать и останавливаюсь так резко, что спотыкаюсь и едва не падаю лицом вниз. На серых досках, прислонившись к изголовью, Лена улыбается, прижимая младенца к груди. Любимая жена Ронла с только что заплетенными волосами и в чистом белом платье. Постельное белье тоже свежее, а в воздухе витает дымок благовоний с ароматом фозисов и трилля.

— Моя сес… — Я замираю, вспомнив о своём месте.

Несмотря на то, что мы разделили прошлой ночью, я напоминаю себе, что днём мы чужие друг другу, лишь моё внутреннее одиночество связывает нас сейчас…

Лена протягивает мне свою твердую руку.

— Иди, посмотри, что ты помогла привести в этот мир.

Мгновение я сомневаюсь, что правильно услышала, и смутно осознаю, как Ронл подходит ко мне сзади. Но затем Лена дарит своему мужу ослепительную улыбку и протягивает мне завернутого в одеяло младенца.

— Подойди, посмотри.

Необычное чувство тепла и дружбы окутывает меня, оно исходит от Лены. В ответ мне кажется, что я парю на облаке, когда подхожу к кровати, и когда Лена похлопывает по матрасу рядом с собой, я сажусь.

После чего оказываюсь с её драгоценным ребёнком на руках.

Мне ненавистно, что я должна избегать взгляда малышки, потому что лицо, смотрящее на меня, так идеально сформировано, что я хочу запомнить каждую черточку. В итоге я задерживаюсь на крошечном ротике и аккуратном подбородке, пухлых тёмных щечках и легком завивке тёмных кудрей.

Я хочу верить, что этот драгоценный дар будет жить вечно. Поэтому не могу вынести её пристального взгляда.

— О, Лена. — Я украдкой смотрю в сторону, стараясь не встречать взгляд молодой матери, сосредоточившись на тугих косичках её тёмных волос. — Она такая красивая.

— Её зовут Глориана, в честь моей матери. — Голос Лены дрогнул. — Я потеряла её всего год назад.

Закрыв глаза, я качаю головой.

— Соболезную.

— Спасибо. Я буду чтить память моей матери, воспитывая свою дочь целительницей, как мы.

— Твоя мать тоже была целительницей?

— Нет, как ты и я. Мы — целители.

Я замираю. Пожалуй, это слово подходит, но не могу сказать, что я когда-либо осознавала, кем являюсь на самом деле. Переведя взгляд, я замечаю чашу с вяжущим раствором, которая всё ещё стоит на столе рядом. Она тоже изменилась: вода стала прозрачной, больше не кровавой.

— Ронл сказал, что ты хотела меня видеть? — Я смотрю на швы её ночной рубашки. — У тебя возникли трудности?

Лена качает головой.

— Ты сделала то, что сделала бы моя наставница. Я бы поступила так же, но у меня не хватило сил. — Она тянет руку и касается моего колена. — Я не могу тебя отблагодарить. Если бы ты не пришла в лавку в тот момент…

— Это была судьба. — Я провожу пальцем по пухлой щечке младенца. — Иногда невидимые нити, связывающие незнакомцев, могут нести добро.

Улыбка Лены сияет.

— Да. — Но затем она становится серьезной: — Но ты пришла в лавку по своей причине, и Ронл рассказал мне о трех вещах, которые ты просила. Ты называла их иначе, но я знаю, для чего они… два ингредиента из трех ты использовала для меня. Кто-то ранен, ты или твой муж?

— Муж? О, он не мой… — Я заливаюсь краской, делаю глубокий вдох и киваю на своё предплечье. — Я… оцарапалась. И я знаю, что некоторые вещи нужно лечить. Но Ронл дал мне мыло, которое я использовала с хорошим эффектом.

Я говорю это больше из благодарности к Лене. У меня не было времени проверить повязку перед выходом.

— Позволишь мне взглянуть на рану?

Я моргаю. Пару раз. За все годы, что я лечила других, никто никогда не спрашивал о моём самочувствии… тем более не заботился достаточно, чтобы что-то с этим сделать.

— Ронл? — Лена улыбается, когда её муж снова появляется в дверях. — Не мог бы ты взять свою дочь?

Муж травницы готов и рад выполнить эту задачу, он с удовольствием заходит и принимает младенца. Он явно очарован малышкой, и я сравниваю его теплоту с безразличием кузнеца к потомству так называемого слабого пола.

На выходе он прикрывает дверь, и именно тогда я ощущаю полное внимание Лены. То, как она смотрит на меня, с ясным и устойчивым взглядом, говорит больше, чем любые слова о том, что она на самом деле достаточно хорошо пережила роды. У неё определенно хватает сил, чтобы заботиться о себе с этого момента… она достаточно сильна, чтобы, похоже, позаботиться и обо мне.

Женщина приподнимается выше на своем одеяле.

— Где твоя травма?

Глубоко вдохнув, я расстегиваю застежки на фетровой куртке и не могу сдержать стон, когда снимаю верхний слой.

— На предплечье, значит?

Я киваю и поднимаю рукав нижней рубашки. Осторожно начинаю разворачивать ткань, которой перевязала рану после купания прошлой ночью, и мне приходится остановиться на полпути. Закрыв глаза, я пытаюсь снизить уровень боли, чтобы продолжить, остро осознавая, что эта женщина рядом со мной знает о физической муке даже больше, чем я.

По сравнению с родами это ничто. Мне нужно собраться…

— Не спеши, — говорит она мягко.

Я снова киваю? Не знаю. Но что понимаю, когда возвращаюсь к повязке, что всё это — очень плохой знак. И я уже чувствую жар.

Лена вздыхает, когда бинт наконец падает, я изучаю взглядом комнату, чтобы не смотреть на свою руку.

— Как это случилось? — спрашивает она.

— Я… эм, я упала.

— Когда?

— Вчера.

Рискуя взглянуть на рану, я могу только ругаться про себя. Отек создал вокруг травмы впадину, и как Озеро Потерянных Душ, плоть внутри неё — плохие новости: инфекция не просто закралась внутрь, она распространяется, покраснение больше не локализовано, а охватывает всю длину и окружность нижней части конечности.

Голос Лены становится очень серьезным.

— Ты должна быть честной со мной, если я собираюсь правильно это лечить. Как это произошло?

Какая разница, думаю я с усталостью. Здесь проходит множество путешественников, почему именно моя личность должна быть раскрыта? И если это каким-то образом произойдет, и новость дойдет до севера и востока, действительно ли мои односельчане смогут найти меня?

Хотя, возможно, Джулиан и сможет. Если решит, что ему нужно заставить меня выполнить ту услугу, которую он хочет.

Тем не менее, я рассказываю ей, что произошло.

— Вчера мы пересекли Озеро Потерянных Душ. — Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть беспечно, как будто это как-то повлияет на… что-то. — С неба налетела большая чёрная хищная птица и напала на нас…

Вскрик Лены оказывается достаточно громким, чтобы Ронл снова вошел в комнату.

— Ты в порядке…

— Небесный охотник? — стиснула она зубы. — Вы пережили атаку небесного охотника?

Ронл прижимает младенца к себе и закрывает ей ухо, как будто крошка может понять, о чем мы говорим.

— Небесный охотник? Никто не выживает после такого… слава Луне, что твой муж был с тобой…

— О, нет. Он на самом деле не мой муж. И вообще, мне пришлось отвлечь птицу от него. — Я сосредотачиваюсь на ране. — Он сражался с птицей своим мечом, но потом оказался на земле. Так что я заставила птицу гнаться за мной…

— Ты что…

— Что ты…

Я снова пожимаю плечами.

— Их привлекают вспышки света, так что я держала нож над головой и подгоняла нашу лошадь. Птица — небесный охотник — бросилась за мной.

Воцаряется натянутое молчание, и я бросаю взгляд на супружескую пару, думая, что возможно, они считают меня лгуньей? Но нет. Они выглядят совершенно ошеломленными.

— Как ты сбежала? — тихо спрашивает Лена.

— Я загнала её в валун.

Ронл так крепко прижимает младенца к своему сердцу, что тот недовольно ворчит.

— Я не понимаю? Ты сделала что…?

— Я бросила нож. — Когда я пытаюсь воспроизвести движение, моя предплечье сводит болью, и я морщусь, опуская руку. — Ему нужен был мой нож. Я погнала лошадь к скоплению валунов и… когда мы оказались в пределах досягаемости, я метнула свой клинок в камни. Птица бросилась за вспышкой света. — И, черт побери, как же я жалею, что у меня больше нет этого оружия, хоть из-за ностальгии. — В общем, да, она врезалась в камень. А моя рана случилась как раз перед этим. Птица вспорола мне руку когтём, когда бросилась на меня.

Лена бросает взгляд на своего мужа. Затем она трёт лицо, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Я никогда не встречала никого, кто пережил бы атаку небесного охотника.

— Я тоже, — подхватывает Ронл. — А тут много тех, кто приходит сюда по маршруту Озера Потерянных Душ. На самом деле, я знаю многих, кто потерял членов своих групп в той местности из-за этих хищных птиц.

Восторг, который они проявляют, мне не привычен, но, по крайней мере, Лена быстро переключается.

— Такая рана очень опасна. Они переносят болезни, потому что питаются мертвечиной, и используют свои лапы, подбирая трупы для еды.

С этими словами Лена замолкает, но она не смотрит ни на меня, ни на своего мужа, ни на новорожденного. Она уставилась в пространство перед собой, о чем-то думая.

Проходит некоторое время, прежде чем она говорит, и это происходит на том языке, который я не понимаю. И «говорить» — не совсем подходящее слово. Лена отдает команды Ронлу, и он кивает. Затем она поднимает руки, и он кладет ребенка в протянутые ладони.

Ронл оказался доброй душой, но сейчас в нём нет прежней мягкости, когда он поворачивается к двери. Он собирается в бой по указанию своей жены… ради меня.

— Я не хочу быть обузой, — говорю я тихим голосом.

— Ты помогла мне сохранить жизнь и удостоверилась, что мой ребенок выжил. Я молюсь, чтобы не было повода возвращать тебе этот смертный долг, но сейчас мне кажется, что именно это я и делаю. — Она качает головой. — Это очень серьезно, эта рана… и ты это знаешь. Я сделаю всё возможное.

Вдруг Лена наклоняется вперед, хоть и морщится при этом. Она берёт меня за руку и говорит:

— Ты всегда плачешь, когда люди добры к тебе?

— Прости?

Она поднимает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, поворачивая кончики так, чтобы я могла увидеть собранные ею слезы.

— Ты плачешь, когда люди к тебе добры?

Я вытираю глаза и пытаюсь скрыть дрожь.

— Я не знаю.

Она крепко сжимает мою ладонь своей.

— Теперь ты для меня как семья. Какое слово в твоем языке? «Сестра», я полагаю, это так.

Опуская голову, я смотрю, как мои слезы падают на наши переплетенные руки.

— Сестра, — повторяю я с трудом. — Да, это именно то слово.

Проходит довольно много времени, прежде чем я возвращаюсь в постоялый двор, и Ронл проводит меня сквозь дождь. Меня хорошо обработали: предплечье очистили, забинтовали и правильно перевязали, и мне строго наказали вернуться на следующий день для повторного осмотра. Всё болит после удаления омертвевших тканей, а то, что Лена заложила в глубокую, воспаленную рану, жжёт, но забота, которую мне оказали, согревает моё одинокое сердце до такой степени, что я едва замечаю дискомфорт.

Когда мы подходим к первой из трех дверей постоялого двора, Ронл держит их открытыми, а затем заходит внутрь вместе со мной.

— О, не беспокойся. — Откидывая капюшон назад, чтобы он мог видеть мое лицо, я улыбаюсь ему и сосредотачиваю взгляд на его подбородке. — Я здесь в полной безопасности.

Он принимает ложь с поклоном.

— Ты должна вернуться завтра, иначе она снова отправит меня за тобой.

Коснувшись его руки, я сжимаю её.

— Обещаю, что не заставлю тебя приходить за мной.

Ронл снова кланяется и затем оглядывается. Он кивает нескольким людям, прощается со мной и снова уходит в бурю.

Как только дверь закрывается, я слышу пение. Первое, что приходит мне в голову — горничная, но это не она поет. Это две куртизанки. Они сидят за одним из круглых столов у бара, ноги вытянуты и скрещены на пустых стульях так, что их чулки видны под краями юбок, а корсеты ослаблены так, что декольте не выпячивается. Обе они гармонируют с такой чистотой и легкостью, что я пребываю в легком восторге: их голоса высокие и нежные, как пение птиц весной. Мне грустно, что такие таланты растрачиваются на жизнь, которую им приходится вести.

Учитывая ранний час, таверна сравнительно пуста, и я бросаю взгляд на стол в заднем углу. Даже Цилиндр, как я его окрестила, отсутствует. Полагаю, он владеет этим местом. Возможно, целым городом.

Его свиты, напоминающей головорезов, также не видно.

За моей спиной снова открываются двери. Это мужчина, не одетый в коричневый фетр, и я отступаю в сторону, прежде чем окажусь в ситуации, из которой не смогу легко выбраться…

Он бросает на меня один быстрый взгляд и отскакивает в сторону. Очевидно, он сильно пьян… я чувствую запах алкоголя, а его равновесие такое, что кажется, будто пол под ним шатается… но избежать встречи со мной для него достаточно важно, чтобы эта мысль смогла пробиться сквозь его запутанный разум.

Именно тогда я замечаю других мужчин, разбросанных по столам. Они не смотрят на меня. Совсем. Их взгляды прикованы к пивным кружкам с такой сосредоточенностью, словно строгая учительница собирается испытывать их на знание пены, ожидающей их затуманенные языки.

Я подтягиваю капюшон на место так, чтобы мои черты лица были полностью скрыты.

Очевидно, репутация Мерка предшествует мне, и это придаёт мне удручающую уверенность: подозреваю, что даже после его ухода я всё равно буду считаться его женщиной.

После прошлой ночи я определённо чувствую себя именно так.

Подходя к лестнице, я останавливаюсь… а затем меня тянет к дверце кухни. Какое-то шестое чувство подгоняет меня вперёд, и я кладу руку на липкие панели, толкая их.

Кулинарное помещение больше, чем я думала, настолько грязное, как я и боялась, и совершенно пустое от персонала. Столешницы расположены квадратом вокруг центрального каменного очага, который вентилируется через дымоход размером с амбар. Несколько входов для печей окружают источник тепла, и рядом с каждым из них сложены дрова. Благодаря всему этому доминирующий запах здесь не еды, а огня и золы, и я возвращаюсь мыслями к стеллажам.

На мукомольных полках остывают бесчисленные буханки хлеба, куски мяса неясного происхождения оставлены на произвол судьбы, чтобы их облетали мухи, а на полу стоят бочки с рагу. Очевидно, люди выживают на такой пище… и я одна из них. Но у меня поднимается тошнота при виде этого жира, грязи и мусора. Я никогда не видела столько выброшенных мешков с зерном, хотя популяция крыс, без сомнения, благодарна за неаккуратное заполнение мельниц…

От двери за моей спиной доносится скрип.

Я поворачиваюсь и вижу, как горничная с короткой стрижкой делает разворот и пытается скрыться через откидную дверцу, из которой вышла.

Я быстро говорю:

— Подожди, стой.

Она мгновенно останавливается, но не поворачивается ко мне. Я следую за дрожью её плеч с любопытством и протягиваю руку, хотя знаю, что не смогу дотянуться до неё отсюда.

— Я просто хотела поблагодарить тебя за еду этим утром, — говорю я мягко. — И вчера.

— Не за что, — отвечает она, уткнувшись взглядом в стену. — Если вы позволите…

— Подожди.

— Мне нужно идти…

— Почему. — Я шагаю через кухню, обхожу огромную печь. — Пожалуйста, не уходи…

— Мне нужно…

Всё происходит быстро. Я подхожу к ней в тот момент, когда она пытается скрыться через дверцу, и девушка спотыкается так, что сторона её лица становится видимой для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Лунный серп…

Горничная накрывает свою побитую щеку обеими руками.

— Пожалуйста… просто отпустите меня.

— Он убьёт тебя.

Как только эти слова вырываются из моего рта, она поворачивается и смотрит на меня в ужасе. Мгновенно я запоминаю узор синяков. Это точная копия того, что я видела вчера. У меня опускается желудок.

— Что вы говорите, — шепчет она.

— Ты слышала. — Я немного смахиваю её волосы назад, проверяя ещё одну рану на виске. — И это произойдёт скоро.

Время запечатлено в том красном пятне на её щеке и на виске. Оно также видно в сыпи вокруг её горла и в порезе на губе.

Мой голос звучит мрачно:

— Тебе нужно бежать, сейчас же.

— Пожалуйста, просто отпустите меня…

Я поднимаю руки.

— Я не трогаю. Но я говорю тебе, он закончит дело. Тебе нужно забрать свои вещи…

— У меня ничего нет, и мне некуда идти…

— …и я помогу тебе.

Горничная смотрит на меня с таким недоумением, что я едва не встречаюсь с её глазами снова.

— Почему вы это делаете?

Мы говорим шёпотом, всё быстрее и быстрее, и вдруг сталкиваемся с тишиной.

Теперь мне хочется взять её руки в свои, как будто это поможет донести моё послание, но я боюсь, что, если я коснусь её, она испугается и убежит.

— Потому что я — это ты. — Мне нужно прокашляться. — Я работала на твоем месте, я была одна и была уверена, что ничего не может и не изменится. Позволь мне помочь тебе.

Она отворачивается от меня, и я изучаю её профиль.

— Ты можешь мне доверять.

— Вы не можете мне помочь. — Её рука поднимается к щеке, кончики пальцев скользят по месту удара. — С ним всегда так. С тех пор как он купил меня у родителей пять лет назад.

Я подавляю желание закричать от понимания, что её обменяли.

— Разве ты не хочешь чего-то другого? Ты ведь печёшь хлеб, не так ли? И убираешь. Разве тебе не хотелось бы устроиться в безопасный дом или гостиницу?

Я думаю о мёртвых коровах за пределами своей деревни и о Фулкруме. Какой же я спаситель, если обещаю то, что не смогу дать нигде в Анатосе.

Я кладу руку на сердце.

— Я помогу тебе.

Горничная смотрит через моё плечо к массивному камину.

— Он нуждается во мне здесь, на работе.

— Ты ничего ему не должна, и не должна чувствовать себя виноватой за то, что спасешь себя…

— Нет, он не убьёт меня, потому что ему нужен мой труд. Он осторожен, ему лишь бы причинять мне боль, от которой я смогу оправиться.

Я опускаю голову, холодное отчаяние пронизывает всё моё тело… вместе с горячей яростью.

— Здесь работают другие. Умоляю, судьба предлагает тебе выход…

— Он отправится за моей сестрой. — Горничная трёт затылок, словно ей больно. — Она была частью сделки, но её купил конюх. Он добрый человек, они с женой хорошо к ней относятся. Ей нужно остаться с ними.

Сдвинув брови, я говорю о незнакомцах так, будто знаю их.

— Значит, они защитят её…

— Он говорит, что это не имеет значения. — Её руки запутываются перед грудью, как будто сердце пропускает удары. — Ей придётся выполнять все обязанности. Он говорит, что такова судьба близнецов по местным законам. Мы неделимы, и поэтому он сделает с ней то, что делает… со мной. — Пауза. — Всё это.

Эти руки подтягивают воротник её майки ближе к основанию шеи.

Слышится глухой звук и шорох в комнате за пределами, и горничная начинает дрожать.

— Вы должны уйти…

— Позволь мне помочь тебе…

— Нет.

Она скрывается за дверьми, и мне кажется, что я только что увидела, как она погружается в свою могилу. Мой первый и единственный инстинкт — следовать за ней, но я знаю, что если меня поймает повар, последствия будут неизбежны.

Моё видение о её смерти и попытка что-то изменить… приведут к тому, что её убьют.

Я спешу прочь, ненавидя каждый шаг, который уводит меня от девушки. Мне бы хотелось быть такой же физически сильной, как Мерк. Хотелось бы мне владеть мечом и отрубить голову этому жестокому, запугивающему людоеду.

Когда я выхожу в саму таверну, тёмная энергия пронизывает меня, и вместо того чтобы ужасаться этому, я начинаю принимать гнев и ярость. Я не знаю, откуда она берётся, и мне плевать, когда я обхожу основание лестницы и начинаю подниматься. С каждым шагом я представляю себе разные способы расправы над разжиревшим пьяницей, который терроризирует невинную девушку… и делает с ней нечто большее, чем просто бьёт.

Я бы убила его голыми руками, если бы только…

Мои ноги останавливаются на полпути вверх, и в моём зрении появляется странный туннель. Пока мой взгляд тускнеет, слух становится более острым, и я смотрю вниз.

Сквозь плохо прибитые доски ступеней я слышу голоса, перекрикивающиеся друг с другом. Низкий, смазанный, глубокий… и робкий, более высокий. Повар, кажется, проснулся, возможно, из-за моего вмешательства. Закрывая глаза, я молюсь, чтобы я ошибалась в том, что мне показали.

Хотя я знаю, что это не так.

Каждый инстинкт подсказывает мне спуститься и встать между ними. Но это только поставит горничную под ещё большую угрозу…

— Убирайся, — ревёт он. — Ты никчёмная шлюха… неси зерно!

Слышится шорох и закрывается дверь.

Я выдыхаю, хотя знаю, что это не спасение для девушки. Просто пауза в судьбе, которая надвигается, как жнец.

Из той части меня, которую я не узнаю, прорастает убеждение, набирая силу. Я говорю себе, что это неправильно во многих смыслах. Но когда ты не можешь жить в бездействии, ты не всегда можешь выбрать путь, по которому идёшь.

Поднимая ногу и ставя её на следующую ступеньку, я осознаю, что приняла решение, и оставшуюся часть лестницы я пытаюсь найти способ его миновать. Но время пришло.

Только я достигаю вершины, как дверь комнаты передо мной открывается…

В коридор выходит Мерк, натягивая на себя свой плащ. За ним, на постели, обитой кроваво-красным атласом, лежит одна из работниц, лениво раскинувшись в беспорядке. Её длинные светлые волосы струятся по подушкам, обнажённая грудь выставлена напоказ, а накрашенные ногти скользят по декольте, словно она вспоминает, что Мерк с ней сделал. И она явно довольна их встречей.

Когда он поднимает голову, его взгляд останавливается на мне, и Мерк замирает. На лице мелькает краткая эмоция, но затем он надевает маску.

Он восстанавливается быстрее, чем я.

— Что, черт возьми, ты делаешь вне этой комнаты?

Я вскидываю подбородок и поднимаю бровь, как он делал множество раз.

— Задала бы тебе аналогичный вопрос, но это и так очевидно. По крайней мере, твои штаны были застёгнуты, прежде чем ты открыл дверь.

Уходя прочь, я поражаюсь — в плохом смысле — тому, что для кого-то, кто никогда не испытывал ревности, я так легко её принимаю.

— Я задал тебе вопрос. Что ты делаешь за пределами этой комнаты?

Мерк следует за мной по пятам, пока я шагаю по коридору к нашей комнате… к моей комнате, если быть точной. Он повторяет свой вопрос, стараясь говорить тихо, но с таким же успехом он мог и кричать. А у меня в голове только одно: каждый раз, когда я моргаю, на изнанке век я вижу ту постель… и всё, что в ней. Смятые простыни. И накрашенные ногти женщины…

С ловким прыжком Мерк оказывается впереди меня и распахивает дверь, оставаясь в проёме, так что мне приходится протискиваться мимо него. Я с удовольствием врезаюсь в него локтем, и, когда он закрывает нас внутри, я продолжаю двигаться, будто у меня есть цель, где угодно, только не здесь. С ним.

— Ты не должна выходить! — он тычет в засов. — Я говорил тебе, ты должна оставаться здесь…

Я подхожу к мужчине вплотную и смотрю ему в глаза, хотя это всё равно что пытаться встретиться с вершиной горы.

— Нет, не должна.

Его ошарашенный вид удовлетворяет меня извращённым образом. Но Мерк быстро приходит в себя.

— Ещё как…

— Почему?

Мерк наклоняется ко мне.

— Ты шутишь? Ты думаешь, все эти милые пьянчуги внизу хотят с тобой дружить?

— Нет, почему ты думаешь, что я должна делать то, что ты говоришь. — Я жестом обвожу пространство вокруг себя. — Я — не твоя жена, не твоя сестра, не твой ребёнок и не твоя подопечная. У нас была профессиональная договорённость, которую ты выполнил, и после мы закончили… учитывая, что ты сказал, что не возьмёшь у меня деньги.

И не возьмёшь моё тело должным образом, добавляю я про себя.

Что-то, что не произойдет по многим причинам, учитывая, что его нужды явно были удовлетворены, а я успела увидеть последствия.

— Слушай меня. — Он присаживается, чтобы наши лица оказались на одном уровне, упираясь ладонями чуть выше колен. — Ты можешь убить себя…

— Только вперёд, никогда назад. Ты сказал это в туннеле. Так что двигайся дальше, Мерк. Дверь вон там.

Указывая на выход, я думаю о том, какое это счастье, что люди не умеют читать мысли. Тот факт, что Мерк только что был с другой женщиной, наполняет меня яростью, хотя у меня не больше прав на него, чем у него власти надо мной.

— Я только пытаюсь помочь тебе, — выдавливает он сквозь зубы.

Я открываю рот, чтобы парировать эту банальность… но затем понимаю, что в некотором смысле он находится в той же ситуации, в которой была я с той горничной внизу. И при мысли о ней мне хочется ругаться.

Отстранившись от мужчины, я начинаю бродить по комнате, уставившись в пол, разрываясь между тем, что происходит здесь… и тем, что я знаю, происходит на кухне. Тем временем, Мерк использует возможность зайти в уборную. Я слышу его бормотание, а когда он выходит, у него в руке рюкзак. На мгновение я вспоминаю его предупреждение женщине, которая показала нам эту комнату. Поэтому все наши вещи лежали точно там, где мы их оставили.

Мерк с глухим ударом ставит рюкзак на стол, резко открывает молнию и рыщет внутри, будто проверяет, что ничего не пропало. Когда он снова закрывает рюкзак, я понимаю, что всё в порядке… в его нынешнем настроении мне становится интересно, не желает ли он, чтобы что-то украли, лишь бы иметь возможность что-то предпринять.

Я ожидаю, что он выйдет. Вместо этого Мерк ставит ладони по бокам рюкзака и наклоняется к своим рукам. Когда мускулы напрягаются, я веду взглядом по его сгорбленной спине, узким бедрам и сильным ногам и представляю его голым между ног той женщины. Ей тоже нравилось, как его волосы падали вокруг неё? Ей нравилось то, что он делал своим ртом…

— Куда ты ходила, — спрашивает Мерк хрипло.

Я так погружена в свои мысли, что не сразу осознаю, что он говорит со мной. Только когда он оборачивается через плечо с ожиданием, мой разум расшифровывает его слова.

— Пришёл Ронл. Он сказал, что Лене нужно меня видеть. Я должна была выйти.

Мерк открывает рот. Закрывает его. Снова смотрит на свой рюкзак. Постепенно напряжение в его натянутом теле ослабевает, и я решаю не впечатляться тем, что моё объяснение его успокоило.

Что с того.

Он поворачивается и устремляет на меня свой чёрно-белый взгляд.

— Она в порядке?

— Да. — Я скрещиваю руки и чувствую повязку, которую женщина наложила на мою рану. — В порядке.

Я бы упомянула о том, что она сделала для меня, но лучше начать сепарацию прямо сейчас.

— Соррель, послушай меня, тебе не следует разгуливать здесь одной…

— Рано или поздно мне придётся позаботиться о себе. Сейчас или когда ты уйдёшь после этого бесконечного дождя, ты не будешь присматривать за мной вечно.

Долгая пауза.

— Теперь это не так просто.

— Просто.

— Нет, не просто. — Мерк качает головой и хватает свой рюкзак со стола. — И ты пожалеешь об этом. Рано или поздно я понадоблюсь тебе в этом городе, но будет уже слишком поздно.

Правдивость его слов вызывает во мне ещё большую ярость, потому что я действительно нуждаюсь в нём. Только не так, как он думает.

Может быть, это знак.

Я указываю на дверь.

— Двигайся дальше, Мерк. Следуй своему собственному совету… и не перекладывай на меня свои сомнения. Ты менее важен для моей судьбы, чем думаешь.

Ещё одна напряжённая пауза.

— Тоже верно. Прощай.

И вот так всё и заканчивается. Мерк просто уходит, и даже дверью не хлопает.

Оставшись наедине с собой, я покрываюсь дрожью, поэтому снова начинаю ходить взад-вперёд, думая о том, что ещё могла бы сказать, что хочу сказать… ни одно из этих слов не примирительное, все они возвращают меня к тому, как я его выгнала. Но потом я перехожу к другому.

Я не могу выбросить из головы горничную. И даже если мне в конце концов придётся отпустить Мерка, с ней я так поступить не могу.

Мне нужен он в последний раз.

С проклятием я снова направляюсь к выходу и распахиваю дверь, готовая отправиться на его поиски…

Мерк стоит прямо за дверью, его рюкзак лежит у ног, телом он прислонился к серой стене. Его брови опущены едва ли не до пупка, и, когда он поворачивает голову и смотрит на меня, я не знаю, что чувствую.

Нет, это ложь. Мне не нравится ничего из того, что я чувствую.

— Тебе больше не нужно ждать затвора, — бормочу я.

— Старые привычки живучи.

Когда он наклоняется и поднимает свой рюкзак, я бросаю взгляд вдоль коридора… и у лестницы женщина с красной постелью вышла из своей комнаты. На ней чёрный шелковый халат с глубоким вырезом, который напоминает мне цвет глаза Мерка, и он подчеркивает её длинные светлые волосы. Её поза у дверного косяка — явное приглашение, а её достоинства так очевидны, что мои кажутся невидимыми.

Она повернулась к Мерку — к нам — и явно готова поймать его на выходе.

— Ты прав, — говорю я.

Мои слова останавливают его, когда он начинает уходить, и я не могу отвести взгляда от другой женщины… даже несмотря на то, что напоминаю себе: у меня нет права на агрессию, которую я испытываю к ней. Жаль, что эта логика совершенно неуместна, когда я вспоминаю, как он выходил из её комнаты.

Широко открыв свою дверь, я отступаю в сторону. Мерк прищуривается и смотрит на меня.

— Что? — требует он.

С трудом усмиряя гордость, я говорю тихим голосом:

— Мне нужна твоя помощь.

— Что изменилось? За последние три минуты с тех пор, как ты выгнала меня.

Существует множество способов ответить на этот вопрос, многие из которых основаны на гневе и только оттолкнут Мерка ещё дальше; остальные я не хочу произносить здесь, на виду у всех.

— Я решила… — Я прочищаю горло. — Как бы мне ни было больно, я должна быть честной в отношении своих ограниченных возможностей.

Его брови поднимаются, и я ожидаю, что он начнёт злорадствовать. Вместо этого Мерк просто кивает один раз.

— Тоже верно.

Большое тело проходит мимо меня, и я смотрю вниз по коридору.

Работающая женщина медленно улыбается и затем наклоняет голову, как будто признаёт меня и ту территорию, которую я обозначила. Я жду, пока она не скроется в своей комнате.

Только после этого отворачиваюсь и шагаю в свою.

Закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной, я напоминаю себе, насколько далеко мы с Мерком продвинулись и какие испытания преодолели. В моём сознании эти воспоминания борются за первенство с образом той светловолосой женщины в её неубранной постели… но ни то, что мы пережили с Мерком, ни то, что он делал с ней, не имеет значения.

— Дело не во мне, — слышу я свои слова.

Мерк смотрит на меня, и я клянусь, что чувствую его раздражение. Подтверждением его недовольства служит тот факт, что он бросает свой рюкзак на стол.

— Я думал, ты сказала, что Лена в порядке.

— Дело не в ней.

— Мы просто будем играть в рулетку с именами незнакомцев…

— Это не твоя женщина. — Прежде чем он успевает ответить, я перебиваю: — И если ты не можешь мне помочь, я пойму. Это… выходит за рамки обычного.

Ну, для меня так точно.

Его чёрно-белый взгляд сужается.

— О чём ты тогда просишь? Говори прямо.

Его боевая рука покоится на рюкзаке, как будто он полностью готов поднять его, надеть и продолжить свой уход, который был прерван в коридоре.

— Давай, — подгоняет он. — Что дальше?

Именно в этот момент мой голос подводит меня. На первых словах.

— Я хочу, чтобы ты… убил кое-кото.

Смех, который доносится от него, становится для меня последним ожидаемым ответом.

— Мою женщину? — протянул он. — Как ты её назвала.

— Нет, — резко отвечаю я.

В мгновение ока он меняется.

— Кто тебя обидел? Что случилось?

Тот факт, что он так охотно готов прийти мне на защиту, ложиться бальзамом на мою гордость, которую я не хочу ранить ещё больше.

— Я сказала тебе, дело не во мне.

С запинкой на слогах я объясняю всё, кроме видения, с которого всё началось, и, слушая свой голос, мне приходится смотреть в пол, потому что тяжесть того, что я предлагаю, начинает давить на меня. Но я не собираюсь отказываться от своих слов.

Лена назвала меня целителем, и я думаю, что она права. Но во мне есть и другая сторона.

— Если мы не поможем ей… — я проглатываю комок в горле. — И если мы не сделаем это сейчас? Она не доживёт до завтра.

Рука Мерка покидает рюкзак и закидывает длинные волосы за плечо. В тишине я перечитываю оружие, которое вижу на нём, особенно изучаю широкий меч, который сейчас висит у него на бедре, а не на плече.

— Откуда уверенность, что это повар?

— Она, э-э… она сказала мне, что это он. Только что. Я пошла проверить её и поблагодарить за еду, а он… — я показываю вокруг своего лица. — Он сильно её избил. Я почти уверена, что это из-за того, что она принесла мне поднос вчера.

— Хорошо.

Я жду, когда он продолжит. Мерк молчит, и моё сердце сбивается от беспокойства.

— Так, что ещё я могу сказать? У тебя есть вопросы или…

— Нет. — Он поворачивается к своему рюкзаку, открывает его снова и начинает рыться внутри. — Всё в порядке. Я разберусь с этим.

Металл скользит по металлу, когда он вынимает странный кинжал. Остриё оружия узкое и очень короткое, но рукоять почти такой же длины, как его предплечье. Он прячет её в рукаве и крепко хватает за перекладину у основания лезвия.

Легко представить, как он вонзает его кому-то в живот и тянет остриё вверх.

— Понадобится определённое прикрытие, — говорит он. — Так что это может занять некоторое время. Но я всё улажу.

— Мерк…

— Учитывая природу этой просьбы, пожалуйста, останься здесь, пока я работаю. Я не хочу волноваться о том, где ты, чёрт возьми, таскаешься.

— Да, — шепчу я. — И я закрою засов.

С этими словами он уходит, а я тут же запираюсь и делаю это громко. Затем отступаю, пока мои ноги не упираются в изножье кровати, и падаю в сидячее положение. Крепко сжимая руки на коленях, я смотрю на серые половицы, как будто они — стекло, открывающее вид на кухню. Моя кровь гудит — так бывает всегда перед тем, как паника начинает вырываться наружу.

И всё же я не испугана и не тревожна.

Я чувствую что-то другое.

Месть.

Я думаю о случае, когда пряталась и убегала от мужчины, которого встретила в переулке в своей деревне. Я вспоминаю толпу, пришедшую за Мар, и смерть Элли на родильном ложе, и горничную внизу, с её сестрой-близняшкой. Я помню тех жестоких мальчиков, издевающихся над умирающим драконом, и человека в цилиндре с его свитой злонамеренных охранников. Я говорю себе, что должна ужасаться тому, что я привела в движение. Это точно ляжет пятном на моей душе, ведь я веду себя не лучше них.

Но мне все равно, и у меня нет сожалений. Единственное, что я чувствую в сердце — это разочарование от того, что не я нанесу последний удар мучителю горничной.

С небес продолжает литься дождь, и закрывая глаза, я вижу его как кровь, вытекающую из тела. Я должна испытывать ужас. Но его нет. Открывая веки, смотрю на свои ладони и клянусь, что вижу на них красное. Говорю себе, что должна быть шокирована. Но шока нет.

Тем не менее в глубине души я знаю, что добавила ещё один жестокий слой ко всем своим грехам. Повар — насильник, но разве я лучше него? А если Мерка поймают и казнят за это преступление? Тогда я спасу горничную и обреку его.

Это плохо. То, что я сделала — своего рода зло.

Чувство тревоги охватывает меня, и я снова начинаю расхаживать по комнате. И когда я делаю очередной круг, мой взгляд падает на рюкзак. Прежде чем осознать, что делаю, я подхожу и поднимаю его, перетаскивая к кровати. Завязка почти сама распускается, а когда я беспрепятственно запускаю руку внутрь.

Коробка выходит, как будто движется сама по себе.

Когда я пытаюсь освободить маленький крючок, он уже открыт, и крышка поднимается, словно ведомая воздухом…

Вспышка молнии озаряет комнату, а круг чёрных кристаллов ловит свет, как будто он дышит энергией.

Неконтролируемое желание достать этот предмет одолевает меня, но я не хочу снова порезаться о него, поэтому осторожно тянусь внутрь. На этот раз он не холодный, и нет остроты, когда я беру круг…

Корону.

Это… корона.

Когда контуры вырисовываются из коробки, я жадно хватаю открывшееся взглядом. Извивающиеся линии чёрного металла удерживают копья чёрных кристаллов, поднимающиеся на разных уровнях, все они ловят свет фонаря и переливаются радугой. Ничего подобного я не видела прежде, и то, что я сначала приняла за абстрактный узор волн, оказывается изображением армии боевых коней и вооруженных людей. Я поворачиваю, поворачиваю этот венец в руках, чтобы рассмотреть каждую отдельную фигуру: их мечи и ружья, их наклоненные вперед тела над шеями мчащихся яростных скакунов… многочисленные ряды.

Это корона войны, сделанная из теней, и голос мистера Льюиса проникает в мой разум, словно он говорит прямо мне на ухо.

Первое — компас, который будет вести тебя в твоём пути, второе — суть всего этого.

По какой-то причине слезы наворачиваются мне на глаза…

— Соррель, это я.

Я вздрагиваю и смотрю на дверь. Мерк так быстро сработал?

— Иду!

Неуклюжими руками я возвращаю королевскую драгоценность на его бархатное ложе, и именно в тот момент, когда я снова убираю коробку в рюкзак и прыгаю вперед, чтобы открыть все замки, я вновь осознаю свою решимость: этот предмет не является частью моего пути.

Я уже достигла своей цели.

Мои пальцы путаются с засовом на двери, и я трясусь, открывая всё это по множеству причин.

Мерк входит и закрывает дверь за нами.

— Не время.

Пока он идет к столу и прячет странный кинжал, я испытываю трусливое облегчение и нарастающее раздражение… и когда он поворачивается ко мне, я чувствую себя ещё более неустойчиво. Он так спокоен, но, с другой стороны, это его дело. Его не тревожит эта ситуация, потому что для него она не шокирующая.

Я вспоминаю, как Мерк говорил, что хочет сам убить повара.

— Вокруг него в кухне работают люди. — Мерк кивает, словно я задала ему вопрос. — Да, она там, окружена другими. Они готовятся к вечерней трапезе. Лучше подождать, пока таверна заполнится, и выпивка польется рекой. Хаос будет мне на руку, а ночь поможет всё скрыть.

Это знак, говорю я себе.

Может, мне стоит отменить заказ на убийство и найти другое решение.

Мерк подходит к окну и устраивается на подоконнике. Скрестив руки на груди, он опускает подбородок и закрывает глаза.

— Отдохни немного. — Он выдыхает и расправляет плечи, словно стараясь устроиться поудобнее. — Я знаю, что ночь ещё далеко, но нам обоим это нужно после дороги.

С другой стороны, с этой бесконечной бурей может показаться, что уже стемнело.

Я поворачиваюсь к кровати. Затем смотрю на потолок и думаю о прошлой ночи.

— Мерк.

— Ммм…?

Слышен скрип кожи, когда он смотрит на меня. Затем, внезапно подскочив, он снова оказывается на ногах и направляется ко мне.

Когда наши взгляды встречаются, его шершавые, израненные руки тянутся к моим волосам. Я думаю о нём и о той блондинке, работающей женщине, и к горлу подступает тошнота.

— Не должно быть легко, — сказал он.

— Я… что, прости?

Чёрная бездна его взгляда напоминает мне о кристаллах, вырастающих из изящно выкованного чёрного металла короны.

— Убить кого-то, даже если… ты делаешь это по правильным причинам. Это не должно быть легко.

И в этот момент его маска падает, и я чувствую боль и сожаление в его душе. Как будто я вошла в тёмную, глубокую пещеру мучений и смотрю в бездну страданий. И всё же его глаза блуждают по моему лицу, волосам, плечам.

— Ты — редкий свет в этом мире, Соррель. Бесстрашная и смелая, сильная и настоящая…

— Это не про меня.

— Тебе нужно познакомиться с собой, женщина. — Он порывисто выдыхает. — Ты именно такая и даже больше.

— Я трусиха, которая попросила тебя совершить убийство.

Он небрежно пожал плечами, словно мы говорили о погоде.

— Повар сам напросился. И не позволяй ему терзать твою совесть. Он этого не стоит.

— Убийство — всегда неправильно.

— И ты чувствуешь это только потому, что это твой первый раз. — Внезапно его тон стал усталым. — Это самое трудное.

— Это мой единственный раз.

В тишине я вспоминаю речь, которую всегда произносила Саллае Мэй для новых девушек, о том, как первый раз… всегда бывает самым трудным… и пытаюсь увидеть фермера в наёмнике передо мной, человека под всем оружием и шрамами.

— С тобой было так же? Твой… первый… был самым трудным?

Проходит долгое время, прежде чем он качает головой.

— Долгое время я так думал. Но, как бы ни распорядилась судьба… я ошибался.

Ведомая отчаянием, я беру огромные руки в свои и сжимаю, пытаясь достучаться до Мерка.

— Ты можешь остановиться. Ты можешь вырваться из этой жизни. Я вижу, что у тебя внутри…

— Нет, не могу. — Мерк отстраняет меня и возвращается на место у окна, вновь принимая решительное положение тела в расслабленном состоянии. — На самом деле… ты не видишь.

Это происходит снова.

Когда я прихожу в себя, во рту и горле у меня песок, и это ощущение заполняет всё моё сознание… наряду с чувством срочности, охватившем мой разум и тело. Кажется, во время сна происходил какой-то диалог, но я не помню, о чём шла речь и кто его вел…

Рывком садясь на постели, я резко поворачиваюсь в сторону Мерка. Он по-прежнему на своём месте, в окне, и у него на коленях раскрыт дневник. Он принес лампу, и в её золотистом свете он что-то записывает карандашом.

— Почему ты не разбудил меня? — Я свешиваю ноги с кровати. — Сколько времени…

— Достаточно поздно. — Мерк делает ещё пару записей, откладывает дневник и поднимается на ноги. — Внизу толпа. Пора.

Я не слышу ничего, кроме безумного дождя и крика в голове. Сколько часов прошло… о, судьбы, может, уже слишком поздно, и девушка мертва.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я хрипло.

— Ты действительно хочешь знать?

Когда я молчу, Мерк вытягивает руки над головой, его мощное тело изгибается, как лук. Затем он идет к своему рюкзаку, и я знаю, что он оттуда достает. Он прячет странно заточенное оружие в рукаве и возвращает вещи на место.

Открывая нашу дверь, он бросает на меня взгляд.

— Не знаю, как долго меня не будет…

Звук мужского смеха и женских шепотков привлекает наше внимание. В коридоре у лестницы туда-сюда ходят мужчины и женщины из комнат для утех, непрерывная карусель возбуждения и удовлетворения, скорость которой подтверждает правоту Мерка насчет толпы внизу. Они пьяны и отвлечены.

— Запри дверь, — приказывает он суровым тоном.

Дверь закрывается за ним, и я подхожу к засову. Заперев дверь, я переворачиваю руки и ожидаю увидеть красные пятна на ладонях. То, что они цвета плоти, становится для меня неожиданностью. Тем временем жажда мести, что горела во мне ранее, угасла, как и моральные сомнения. Ясность, которую я ощущаю после всего произошедшего — это холодная, пустая логика.

Смерть горничной. Смерть повара. Одну из двух мне придется принять, и я знаю, какой из двух грехов легче.

И это мое решение.

Что касается Мерка? Ну, он профессионал, не так ли?

Когда шум толпы вновь нарастает, я беспокойно иду в уборную и открываю кран. Наклонившись, я приоткрываю рот, чтобы отпить…

На языке песок. Настоящий песок.

Мои пальцы дрожат, когда я подношу их ко рту, и направляюсь к полосе света, пробивающейся из спальни через фонарь.

Чёрные песчинки.

Снова вернувшись к раковине, я пытаюсь смыть их с себя мощными струями воды, но сколько бы раз я ни черпала воду ладонями и не сплевывала в слив, песок упорно не исчезает.

Убежденная, что схожу с ума, я брожу по спальне, и мои шаги приводят меня к окну. То, что я нахожу там — единственное, что может отвлечь меня: Мерк оставил свой дневник открытым, и в свете фонаря изящные штрихи карандаша отрываются от бледной бумаги и формируют нечто с глубиной и шириной, словно страница — это окно, и я смотрю на настоящий пейзаж.

Это ворота между парой каменных пилонов, а кованое железо изогнуто в прекрасном узоре сердец и цветов.

Я веду кончиками пальцев по рисунку, удивляясь, как человек с такой грубой силой мог так искусно владеть карандашом.

Мне не следует просматривать другие его рисунки, но я всё же это делаю, начиная с самой первой страницы. Это пейзажи, один за другим, начиная с горного хребта. Затем — зелёная долина. И ещё один каскад гор, но на этот раз с перспективы тропы. Озеро. Дорога. Центр деревни. Луг… и, наконец, ворота.

Хмурясь, я смотрю на преграду, гадая, что скрывается за ней, как будто это реально, и я стою перед воротами. Но из того, что я вижу между завитками и штрихами графита, кажется, там просто ещё один луг.

Я снова возвращаюсь к началу, и, листая страницы во второй раз… я понимаю, что это путешествие. Не наше, но, возможно, то, которое он когда-то совершил.

Или, может быть, это путь к его дому.

Я возвращаю дневник на место и думаю о том, куда он собирается двинуться дальше. А потом я задумываюсь о будущем горничной. Даже если Мерк спасёт её от повара, что ждёт её в этом суровом месте? Насколько я могу ей помочь — когда мне нужно заботиться о собственном выживании? Здесь так много тёмных переулков, тёмных углов, тёмных ночей в Аванпосте.

И это предполагая, что демоны не придут…

В коридоре я слышу спор и подхожу к двери. Освобождая засов, я приоткрываю панель и выглядываю наружу. На лестнице двое мужчин толкаются друг с другом, их тела бьются о стены коридора. Третий крадётся мимо суматохи и проскальзывает в комнату одной из женщин с хитрой улыбкой, как будто намеревается забрать то, за что они борются.

Я сосредотачиваюсь на лице проститутки, которая приветствует незваного гостя в своей спальне. Она не боится драки… или мужчин. И я вспоминаю пару, которая пела. И других, которых я видела.

Ту, которую Мерк…

Я вытряхиваю это видение из головы.

Несмотря на всю выпивку, насилие и уличные потасовки, женщины здесь были целы, с ними не обращались грубо, судя по всему. Более того, они никогда не показывали страха или дрожи, и значит, то немногое, что я наблюдала, на самом деле является нормой: они защищены в этом заведении.

Вот почему они не боятся… и остаются невредимыми… только если не решают иначе за плату.

И с внезапной ясностью я понимаю, кто их охраняет.

Я выхожу из комнаты с непокрытой головой и пока иду по коридору, мужчины, которые бездельничают у дверей возле лестницы, мгновенно трезвеют, отворачиваются или начинают поправлять пропитанную медовухой одежду. Женщины, которые задерживаются в дверях вместе с ними, изучают меня. Блондинка, с которой был Мерк…

Ну, её нигде не видно. И меня терзает глупая паранойя, что они снова вместе, но, конечно, это абсурд.

Ведь он убивает кого-то ради меня.

Спускаясь по ступенькам, я проклинаю себя и Анатос в целом. Шум в таверне напоминает мне «Перчатку», но я не чувствую ностальгии. Я слишком занята, репетируя свою речь. Достигая нижней площадки, я поворачиваюсь к дверце в кухню. Затем выглядываю в толпу. Я не вижу горничной с короткой стрижкой, побитым лицом и прекрасным голосом.

Я беспокоюсь, что уже слишком поздно. Если это не так, мне нужно двигаться дальше.

Чувство отчуждения охватывает меня, когда я вхожу в море посетителей, запах пота, медовухи и грязи ослабевает вместе с голосами. Мимолетные удивленные взгляды, которые я получаю, кажутся мне далекими, и когда стулья отодвигаются с моего пути, я с презрением оцениваю игроков и дегенератов за их жалкую потребность в выпивке и сексуальных утехах. Они не более чем стадо скота, бродящее по пастбищу краткосрочных удовольствий.

И я ненавижу их.

Я продвигаюсь до самого конца зала, к столу на козлах и к суровым, трезвым мужчинам, которые выстраиваются по его дальней стороне, лицом к посетителям, работающим женщинам, барменам и горничным.

Цилиндр там, председательствует с края группы.

Я не могу прочитать его лицо из-за широких полей шляпы. Всё, что я вижу — это безжалостный резкий контур его челюсти и тёмные виски.

— Это приятный сюрприз, — говорит он низким, гладким голосом. — Но где ваш муж? Занят?

Его внимание, кажется, уходит на пол, и у меня возникает мысль, что он в курсе, что Мерк ходил к одной из проституток… и нарочно дразнит меня.

— Если это причина вашего визита, — протянул он, — боюсь, я не смогу вам помочь. Я бизнесмен, а не проповедник, чтобы обсуждать мораль сбившихся с пути мужей…

— Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Цилиндр откидывается в своем кресле, которое больше всех остальных. Трон для деспота, который правит кулаком, несмотря на свои изысканные одежды.

— Почему же вы хотите это сделать? Поговорить со мной. — Затем он растягивает последнее слово, словно это финальная строка песни: — Наедине.

— У меня есть просьба.

Хохот, который звучит в ответ, напоминает мне его улыбку у того ручья — предостережение. Как шипение змеи.

— Это не должно вас удивить, — отвечает он, — но я не склонный к благотворительности человек.

— У меня есть что предложить взамен.

Я чувствую, как его взгляд медленно скользит по мне, и мне интересно, что он думает о моем одолженном наряде, который соответствует одежде местных жителей. Я не встречаю его взгляда. Вместо этого я сосредоточена на бриллиантовой булавке для галстука, которая держит его шейный платок. Она размером с кусок мрамора. И затем мой взгляд переходит на перстень на его правой руке. Я не узнаю сине-зеленый камень, но уверена, что он очень ценный.

Его команда молчалива и неподвижна, и, учитывая, что я привыкла к мужской склонности давить на слабости, я удивляюсь, что никто из них не дразнит меня. Они определенно солдаты, и, как и в любом полку, у них есть форма: все одеты в вариации того, что носит Цилиндр — изысканные костюмы тёмных цветов, дополненные жилетами и золотыми карманными часами, которые бросаются в глаза… и, без сомнения, оружием, не выставленным напоказ. Ближайший к нему, сидящий у него под локтем — с бородой. Остальные — с усами или бакенбардами.

— Я заинтригован… до определенной степени, — говорит главарь. — А что насчет вас?

— Я встречусь с вами наедине.

— Это мои люди. — Указывая на собравшихся, он в тусклом свете сверкает кольцом на мизинце. — Для них нет ничего конфиденциального.

Я не верю ни единому слову.

— То, что я предлагаю, предназначено лично вам.

— Вы пытаетесь убить своего мужа? — Цилиндр стучит пальцами по столу, словно ему становится скучно. — За то, что он сделал наверху с моей дэлиной? Как я уже сказал, семейные разборки не входят в круг моих интересов, и если вы попытаетесь втянуть меня в нечто подобное, предупреждаю вас, я могу вмешаться.

— Это не имеет ничего общего с ним.

Я чувствую, как его взгляд становится жестче, и удерживаю свою позицию на его булавке для галстука.

— Если мы окажемся «наедине», я не думаю, что он разделит ваше мнение. — Цилиндр встает со своего трона. — Как хотите. Мне не свойственно отказывать даме.

Наклонившись вбок, он понижает голос и говорит с бородатым. Затем он приглашает меня пройти к стене за столом. Срабатывает некий механизм, возможно, от того места, куда он ставит ногу, и секция стены сдвигается вбок, открывая узкий коридор, освещенный единственным фонарем.

— После вас.

Галантный жест, которым Цилиндр указывает мне путь, не должен вводить в заблуждение, и мне не следовало бы оставаться такой спокойной, когда я ступаю в скрытый коридор. Я не боюсь его, ведь знаю, что могу предложить нечто бесценное, даже если он считает это всего лишь чем-то несущественным — моим телом.

Панель с глухим стуком закрывается на месте, и когда мужчина остается на своем месте, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Обычно я проверяю наличие оружия, — говорит он, приближаясь ко мне. Запах у него чистый и свежий, в нём нет ни медовухи, ни пота. — Вы понимаете, что для женщин это правило не имеет исключений.

Его руки обвивают мою талию и поднимаются вверх, пока он не добирается до моих подмышек. Затем он наклоняется очень близко, чтобы обойти меня сзади и ощупать плечи.

— Пока ничего, — говорит он соблазнительным тоном. — Но давайте посмотрим, что у нас здесь.

На мне нет красной фетровой куртки, только белая блузка с пуговицами до самого горла. Он не спешит с застежками, постепенно обнажая мой топ.

Раздвигая две половинки блузки, Цилиндр поднимает кружево и смотрит на мои обнаженные груди.

— Пока оружия нет. Но мы должны быть уверены.

Его пальцы касаются того, что трогал только Мерк, и я не могу сдержать гримасу.

Смех пробегает по его груди.

— А ты что думала, когда вносила своё предложение?

Я отталкиваю его руки и поправляю топ.

— Ты же ищешь оружие, не забывай.

Наступает пауза.

— Именно. — Он садится на пол. — Расставь ноги. Пожалуйста.

Когда я это делаю, он становится на колени передо мной и запускает руки под красное фетровое покрытие. Я сосредотачиваюсь на панели и дышу ровно, пока Цилиндр ведёт руками по моим щиколоткам, икрам, коленям. Он поднимается до бедер, прежде чем вернуться к полу и повторить восхождение. По внутренней стороне моих ног.

Он доходит до моей промежности и задерживает там руку.

— О, смотри. Я что-то нашёл.

Когда я молчу, он хмурится.

— Если у тебя есть просьба ко мне, тебе следует предоставить мне нечто, достойное этого запроса.

— Мое тело — не то, что я предлагаю.

Рука между моими бедрами отстраняется, и он выпрямляется во весь рост.

— Я не из тех мужчин, с кем стоит играть, — говорит он низким мрачным голосом.

— У меня есть нечто другое, что тебе нужно, нечто гораздо более ценное, чем то, что ты можешь легко найти в другом месте. С женщиной, которая проявляет к тебе интерес и желание.

Наступает пауза. Затем Цилиндр топает ногой по полу, и рядом со мной открывается другая панель.

Схватив меня за затылок, он почти забрасывает меня в чёрную дыру на противоположной стороне. Я спотыкаюсь, но ловлю равновесие, и когда мои глаза привыкают к темноте, становится очевидно, что это его личные покои.

С ещё одним ударом ботинка он запирает нас внутри и направляется к боковому столу, на котором стоят хрустальные графины и тонкие стаканы.

— Не желаешь выпить? — протягивает он. Затем бросает взгляд через плечо. — Перед тем как перейти к делу?

В центре помещения находится платформа для сна, а мягкие наручники, свисающие с изголовья, сверкают в свете фонарей, которые мерцают с различных точек крепления. На дальней стене шкаф плотно заперт, но на его верхней части покоится ряд цилиндров, а рядом на свободном колесе установлена коллекция мечей.

— Нет? — говорит он, наливая себе виски и опрокидывая порцию одним глотком. — Как это по-женски.

Цилиндр оставляет свой бокал и медленно подходит ко мне, как кошка к мыши. Когда он останавливается, его пальцы касаются моей обнаженной ключицы, ведут по ней из стороны в сторону.

Он продолжает спускаться по кружеву к моей груди, и я выпрямляю спину и говорю:

— Если ты думаешь, что сможешь пристыдить или запугать меня очередным прикосновением, ты ошибаешься. Я не такая.

Из него вырывается тихий смешок.

— Здесь я могу делать с тобой всё, что захочу. Никто не услышит твои крики.

— Ты не производишь впечатление человека, который считает терпение комплиментом. А если ты убьешь меня, то никогда не узнаешь, что я могу предложить, и упустишь единственно важную информацию, которой может обладать человек вроде тебя.

Он касается кожи между моими грудями, прямо у сердца.

— У тебя завышенная самооценка.

— Нет. Я точно знаю, что могу предложить.

Пока он оценивает меня, я продолжаю смотреть на бриллиант на его галстуке, и в последующей тишине я вспоминаю, сколько раз я убегала от людей в своей деревне. Сейчас я не бегу… и не прячусь. И с этой частью себя, пробуждённой внутри, я не верю, что когда-либо снова побегу. От кого бы то ни было.

Его палец продолжает спускаться вниз, к поясу красной юбки.

— Скажи мне, как тебя зовут?

— Соррель.

— Ты можешь звать меня Тэйл. — Он опускает руку к своему боку. — Мне любопытно, за какую услугу ты готова рискнуть своей жизнью?

Я начинаю застёгивать пуговицы, которые он расстегнул.

— Мне нужна твоя защита.

Цилиндр наклонился вбок.

— Я бы подумал, что ваш муж вполне неплохо справляется с задачей присматривать за вами.

— Защита не для меня.

— Интересно. — Он указывает на себя. — Так ты приходишь сюда, к мужчине, которого не знаешь и которому не следует доверять, и предлагаешь себя в обмен на защиту для кого-то другого.

— Я же сказала, я не предлагаю себя.

— О, точно. Информация. — Снова этот смешок. — Скажи мне, прекрасная дама, что ты можешь мне поведать такого, чего я уже не знаю…

— Обстоятельства твоей смерти.

Тэйл на мгновение замирает. Затем его смех гремит по комнате, и он отворачивается от меня, возвращаясь к декантерам.

— Знаешь, я был удивлён, когда твой муж посетил одну из моих дам сегодня утром. — Он смотрит на меня, наливая себе ещё одну порцию. — Но теперь у меня есть понятная причина. Ты красива, но витаешь в облаках… и скучна со своим неуместным самодовольством.

Он делает глоток своего второго виски и возвращается с бокалом.

— Сомневаюсь, что секс с тобой доставляет много удовольствия.

Я вспоминаю, как Мерк покинул постель, которую мы делили, и задыхаюсь от мысли, что этот незнакомец может говорить правду. Но сейчас не время поддаваться своим эмоциям.

Когда я не отвечаю, он качает головой.

— Ты серьезно, значит.

— Ты слышал обо мне, — тихо произношу я. — Про меня говорят шепотом в темноте, про ту, кто знает, когда приходит время умирать, ту, кто возвращает детей из чертогов смерти, девушку, способную управлять магией, которую не следует использовать. Ты знаешь, кто я.

На этот раз, когда Тэйл замирает, он даже не дышит. Я знаю это, потому что бриллиант, который мерцал даже при этом тусклом свете в ритме его дыхания, больше не сверкает. Затем мужчина резко подносит бокал к губам и запрокидывает голову назад.

— Я не верю тебе. — Он снова подходит к бару и ставит бокал на стол. Когда он поворачивается, его правая рука прижата к бедру. — Такой женщины не существует.

— Тогда почему твоя рука лежит на пушке?

В нём больше нет ни следа шуток, ни сексуального подтекста: он становится совершенно серьезным. И я действительно понимаю, что поставила свою жизнь на карту.

— Умно иметь такое логово для укрытия. — Я оглядываюсь по комнате. — С тем количеством денег и власти, что у тебя есть? Ты — король в этом логове порока, но ты также и главная мишень. Зная, в чём твоя смерть, ты мог бы её предотвратить. Защитить себя. И я единственная, кто может предоставить тебе информацию, «как» и «когда».

Внезапно он прислоняется к бару и скрещивает руки на груди.

— Повторюсь. Я тебе не верю.

— Тогда взгляни мне в глаза. — Я пожимаю плечами. — Что ты теряешь? Большой, сильный мужчина, разве ты боишься маленькой женщины вроде меня?

— Разумеется, нет.

Но он не подходит ближе. Цилиндр остаётся на своем месте.

Тем не менее, он не сможет устоять. Ему нужно будет знать… или, по крайней мере, услышать то, что я собираюсь ему сказать, даже если он считает это ложью.

С элегантным жестом Тэйл снимает свой цилиндр и ставит его рядом с декантерами. Его волосы чёрные и волнистые, но спереди есть седая прядь. Собранные назад и перевязанные чёрной лентой, а соколиные черты лица выдают его сущность.

Мужчиной, который правит кулаком и огнестрельным оружием.

— С этого не будет толку, — объявляет он.

— Значит, беспокоиться не о чем, верно. Посмотри мне в глаза.

— Ты избегаешь смотреть мне в глаза.

— Ты готов?

Тремя длинными шагами он оказывается передо мной и наклоняется так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Насмешливым голосом говорит:

— Должен ли я приготовиться?

— Нет, это мне нужно подготовиться. — Я протягиваю руку для рукопожатия. — У нас сделка?

— Ты доверчивая.

— Вовсе нет. О женщинах здесь очень хорошо заботятся. Они здоровы, в комфорте и уверены в своих перемещениях. Учитывая твою клиентуру, я знаю, причина в том, что ты их защищаешь…

— Хватит с меня разговоров. Время игр прошло.

Сделав глубокий вдох, я поднимаю глаза и встречаю его взгляд…

Воздух вырывается из меня, и я хватаюсь за горло, ощущая металлический привкус меди. Отшатываясь в сторону, я выбрасываю руку, и воздух, стремящийся в легкие, смешивается с кровью, которая хлещет из открытой раны, простирающейся практически от уха до уха. Резко наклоняясь вперед, я направляюсь к столу, где стоят декантеры. Упираюсь рукой, и стакан, из которого пил Тэйл, вылетает из моих пальцев и разбивается в дребезги, пока я ищу конкретное место под крышкой.

Там скрытый замок.

Всё ещё задыхаясь и покачиваясь, я освобождаю его, и ящик выскакивает из-под стола. Не заглядываю внутрь, но моя ладонь находит какую-то рукоять, и я выхватываю серебряный пистолет. Размахиваю тяжелым оружием, ноги разъезжаются, и я падаю на стол, бутылки трясутся…

Это мужчина с бородой. Он стоит надо мной, но то, что у него в руках, не имеет смысла. Я предполагаю, что это нож, но он совершенно не похож на те, что я когда-либо видела. Сосулька? Как те, что образуются на краю крыши зимой?

Неужели я это вижу неправильно…

Рот бородатого мужчины движется. Он насмехается надо мной, пока я пытаюсь поднять пистолет. Сила быстро уходит — серебряное оружие выскальзывает из моих рук, и я снова поднимаю обе руки к горлу. Я смотрю вниз. Алмазная булавка на галстуке — теперь алый рубин от моей крови, которая образует лужу подо мной.

— Ты, ублюдок, — слышу я свой голос в голосе Тэйла.

Бородатый мужчина отпинывает серебряный пистолет в сторону. Затем он садится мне на ноги…

Я издаю стон и пытаюсь поднять руку для защиты. Он отбрасывает её и заносит кулак над плечом. Рана на моем горле достаточно глубокая, чтобы быть смертельной, но смерть наступает в тот момент, когда мужчина опускает свою руку вниз.

Боль острая, но она не длится долго.

Или, скорее, моя неспособность дышать становится единственным, что я знаю. Я не могу сделать вдох, и легкие горят так сильно, что я задыхаюсь, пытаясь выплюнуть кровь изо рта. Пена, вырывающаяся из моего рта, горячая, кожа кажется ледяной, грудь онемела.

Последнее, что я вижу, когда зрение сужается до точки — это мужчина, наклоняющийся и выдергивающий окровавленный алмаз из моего галстука…

И вот, видение заканчивается.

Смерть случилась.

Я возвращаюсь в своё тело и на мгновение теряюсь в недоумении, осознавая, что лежу на полу, а вокруг меня сверкают осколки стекла.

Поднимая взгляд, я ожидаю увидеть Тэйла, стоящего надо мной. Но его нет.

Он отступает от меня, и когда спотыкается о кровать посреди комнаты, он садится на неё с легким подскоком.

Его лицо искажено маской, а кожа бледная как молоко.

— Убирайся. Катись… отсюда.

Когда я пытаюсь подняться на ноги, мне приходиться соблюдать осторожность с осколками, и, вставая, я вижу, как Тэйл отодвигается от меня и закрывает глаза руками. Как ребенок.

Затем он наклоняется и касается чего-то на стороне изголовья кровати.

Когда панель, через которую мы прошли, сдвигается назад и открывает тусклый коридор, я смотрю на него.

— Где другой затвор? Чтобы выбраться отсюда.

Он ругается.

Затем встает на ноги и шагает мимо меня в коридор. Тихим голосом говорит:

— Никогда больше не подходи ко мне.

Тэйл нажимает сапогом в другом месте, и первая панель, через которую мы прошли, отъезжает, открывая вид на стол для трапезы и группу мужчин. Я выхожу одна, и за мной немедленно закрываются двери. Он умен. Ему нужно время, чтобы оправиться от шока, и он не может находиться рядом с кем-то, кто его хорошо знает.

Я отчетливо чувствую взгляды, следящие за мной, когда я обхожу пустой трон. Прежде чем скрыться в таверне, я оглядываюсь. Бородач, тот, кто убьет Тэйла — единственный из этой частной охраны, кто не смотрит в мою сторону.

Он повернулся и уставился в стену.

Входя в толпу, я пробираюсь между круглыми столами к лестнице. Всё это время я сосредоточена на двери кухни и думаю о том, как бы мне туда попасть и проверить, жива ли горничная.

Как только я решаю, что не могу этого сделать, по крайней мере, не рискуя её жизнью, выходит ам повар.

В окровавленном фартуке, который выглядит так же, как в моем видении.

Я застываю как вкопанная, затем оглядываюсь в поисках Мерка. Его нигде не видно, и я вновь сосредотачиваюсь на поваре.

Мужчина что-то считает в своей ладони. Кажется, монеты? Что бы это ни было, он полностью поглощён этим занятием, его мясистые брови заслоняют глаза, а щеки свисают с вялой челюсти. Этот фартук вызывает у меня ужас, и я пытаюсь убедить себя, что, возможно, он просто разделывает ягнят или коров?

Когда мясник в замешательстве направляется к ближайшему выходу, он выглядит взволнованным, многократно проводит свободной рукой по сальным волосам.

И вот его уже нет.

Дверь захлопывается, и я жду, когда Мерк появится из ниоткуда, откуда-нибудь, и последует за ним. Когда этого не происходит, и повар не возвращается мгновенно, я мчусь ко входу на кухню. Моё сердце стучит от тревоги: не опоздали ли мы?

Вдруг двери открываются снова, и я отскакиваю назад.

— О, простите!

Рыжая горничная оборачивается с подносом еды… и тут же протягивает руку, чтобы поддержать меня.

— Извините, мисс. Вы в порядке?

Я бы хотела знать имя этой горничной.

— А… — Я пытаюсь заглянуть ей через плечо. — Нет, но спасибо.

Она кланяется и продолжает свою работу, а мне нужно войти на кухню. Мне это необходимо.

Толкнув широко дверцу, я заглядываю внутрь… и оказываюсь ни с чем. Дым из различных очагов затуманивает воздух, а вокруг печи так много горничных, что я не могу их рассмотреть. Каштановые волосы, у неё короткие каштановые волосы…

Как и у большинства из присутствующих девушек.

— Мисс, вам что-то нужно?

Я оборачиваюсь. Это ещё одна молодая девушка, которая только что вышла из зала. У неё на подносе целая гора пустых кружек, а усталость тянет её плечи вниз и горбит спину.

— Нет, — говорю я хрипло. — Спасибо.

Она кланяется мне, и в этот момент подходит ещё одна молодая женщина с другим подносом, на этот раз с тарелками. С чувством безысходности я отступаю и поворачиваюсь к лестнице… и замечаю одну из горничных, которая обслуживает столы. Пьяницы хватают её за руки и дёргают за юбку, пытаясь утянуть к себе на колени. В их защиту, работницы, которых уважают больше, защищают девушку, отталкивая руки посетителей и бросая сердитые взгляды, но сделать они могут не так уж много. В сочетании с низкой зарплатой и жестокими методами повара…

Я ненавижу всё это. Меня переполняет ярость.

Но я всё ещё не вижу горничную, которую ищу.

Я поднимаюсь по лестнице, и мне не становится легче, когда я достигаю верха и вижу мужчин, собравшихся у комнат. Я надеюсь, что один из них встанет у меня на пути, но они отступают в сторону, пропуская меня. Когда я добираюсь до конца коридора, я исчезаю в своей комнате, и первое, что я делаю — запираю засов.

Но мне кажется, что я закрылась внутри, а не просто убедилась, что никто ко мне не проберётся.

Я подхожу и сажусь на кровать. Мне нужно занять чем-то руки, но как только фетровая юбка укладывается на коленях, как ветки с изгибом, делать нечего. Бросая взгляд вниз, я замечаю, что перепутала застёжки на блузке, и выдергивая пуговицы, я думаю обо всех вещах, которые хотела бы попробовать снова…

Тук. Тук.

Тук.

Я вскидываю голову. И затем стремглав бегу к двери и сдвигаю засов.

— Мерк, что…

Это не он.

Я тут же сосредотачиваюсь на бриллианте, который сверкает на этом галстуке.

За спиной Тэйла коридор замер в абсолютной тишине. Ни работницы, ни их клиенты не произносят ни слова, их тела застыли в тех позах, в которых они находились, когда появился Большой человек.

Я отступаю назад и приглашаю мужчину в комнату.

Сняв цилиндр, Тэйл безмолвно заходит, и я закрываю дверь.

— Ты забыла, — говорит он хрипло, сосредоточив взгляд на полу.

Из внутреннего кармана изящного пиджака он достаёт шелковый платок, вышитый золотыми нитями.

— Это не моё.

— Тогда, возможно, тебе он понравится.

— Тебе не нужен предлог, чтобы подняться сюда.

Убирая платок обратно в карман, Тэйл обходит комнату, проверяя ставни и угол, где видны следы старой протечки на потолке. Он заглядывает в туалет.

— Тебе нужно больше масла для лампы. Я позабочусь об этом.

Я просто жду. Скоро он поворачивается ко мне.

— Какая горничная, — говорит он хрипло, не поднимая глаз от моих ног.

Мой вздох облегчения слышен.

— Та, которую бьёт повар.

— Ни о чем не говорит.

Сжав губы, я молюсь о том, чтобы смерть произошла прямо сейчас.

— У неё есть близняшка, который работает в конюшне.

Тэйл кивает один раз.

— Я её знаю. Считай вопрос решенным.

Я делаю шаг вперёд, сосредоточив взгляд на его лице, как будто смотрю на дуло пистолета, которым умею пользоваться.

— Чтобы было понятно, я узнаю, выполнишь ли ты свою часть сделки. И будут последствия, если нет.

Теперь он хмурится, хотя продолжает смотреть в пол.

— Моё слово — закон, независимо от того, что ты обо мне думаешь.

Надеюсь, что это правда, потому что я-то лгу. Я ничего не смогу сделать, если он не сдержит своё обещание, но блеф — единственное преимущество, которое у меня есть.

Судьбы, я даже не знаю, жива ли ещё та девушка.

— А теперь ты должна сказать мне, — говорит он тихо. — Ты показала мне многое, но мне нужна та единственная деталь, которую ты оставила при себе.

Открывая рот, я осознаю, что вновь отправляю человека на верную смерть… и всё же слова легко скользят по языку.

— Бородатый мужчина. Тот, что сидит рядом с тобой. — Теперь я хмурюсь. — Но я мне незнакомо оружие.

Тэйл закрывает глаза, словно готовится к удару.

— Опиши… его.

Я протягиваю руки на расстоянии примерно двенадцати никсов.

— Это был клинок, но он выглядел как кусок льда, примерно такого размера. Но не было капель, как будто он тает? Не могу сказать, что когда-либо видела что-то подобное.

Тэйл отстраняется от меня и снова начинает ходить взад-вперёд. Он держит цилиндр обеими руками, а его брови сведены так сильно, что кажется, мимика поднимает его верхнюю губу, обнажая белоснежные зубы.

— Что это за нож? — спрашиваю я.

Он останавливается и смотрит на закрытые ставни.

— Он сделан из осколка Хрустальных Врат.

Тэйл всматривается в половицы, как будто может увидеть, что происходит за ними, за столом и кто вокруг него сидит. Когда он наконец бросает на меня взгляд, я замечаю, как он избегает смотреть мне в глаза, и задумываюсь обо всех тех людях, на которых смотрела так же на протяжении этих многих лет.

— Ты всё это делаешь только ради защиты незнакомки? — спрашивает он. — Или здесь другая история?

— Служанку бьют и насилуют. Разве этого недостаточно для «истории»? На самом деле всем твоим горничным нужна защита… и тебе придётся быть более осторожным с теми, кого ты нанимаешь на должность повара. Ты должен заботиться о девушках, которым платишь, а не только о тех, кто приносит тебе деньги.

В воздухе повисает пауза. А затем его голос отзывается с недоверием:

— Знаешь, я бы тебе не поверил. Если бы не… ты знала, где спрятан один из моих пистолетов. Ты знала о защелке — а это невозможно…

— Ты никому не расскажешь об этом и о том, кто я, — произношу я уверенным голосом.

Тэйл отрывисто смеется и снова надевает свою шляпу.

— Никому. Никогда.

С благородством истинного аристократа он кланяется мне, а затем выпрямляется во весь рост.

— Будет сделано. Ради всех них.

Я делаю еще один глубокий вдох.

— Спасибо.

На мгновение он просто смотрит на меня, не встречая мой взгляд, его голова наклоняется в привычном жесте, который я хорошо знаю. Затем он кивает и направляется к двери. С каждым шагом он вновь становится тем мужчиной, которого я встретила у ручья: его плечи расправляются, челюсть выдвигается вперед, аура безусловной власти окутывает его, словно плащ.

Он останавливается, положив руку на дверную ручку. Затем с хитрой улыбкой спрашивает:

— Откуда ты знаешь, что мне придется нанять нового повара?

— Я вижу смерти, не забывай.

— И ты не имеешь никакого отношения к его кончине?

— У меня только видения. Я — не убийца.

Его глаза скользят к рюкзаку Мерка.

— Но ты знаешь кого-то, кто им является.

Когда я не отвечаю, на его губах вновь появляется насмешливая улыбка.

— Знаешь, я думаю, что открою тебе маленький секрет. В конце концов, столь альтруистичный человек, как ты, должен время от времени получать что-то и для себя.

— Какой же это секрет?

Смех Тэйла перекрывает звук дождя, стучащего по крыше.

— Когда твой муж решил воспользоваться чарами мисс Бэйтл, у него ничего не вышло. И соблюдая приличия, позволь мне сказать, что я прекрасно знаю, насколько… вдохновляющей… она может быть. Думаю, он выбрал её потому, что она похожа на тебя, её светлые волосы так близки к твоему цвету. Но, похоже, замена не идет ни в какое сравнение с оригиналом.

Мой дыхание перехватывает. Это правда?

Когда мужчина просто смотрит в мою сторону, я понимаю, что это так, и во мне разворачивается напряжение, которому я не могу противостоять.

Легкая улыбка Тэйла кажется насмешливой.

— Ах. Похоже, я наконец-то что-то сделал правильно. Придется выпить за свою добродетель позже… после того, как я решу проблему, которая возникла благодаря тебе…

Его прерывает глухой голос:

— Соррель. Это я. Открой.

— Помяни черта, — тянет Тэйл, пряча руку в своем изысканном пиджаке, без сомнения, чтобы достать оружие. — Или скорее… твоего мужа.

— Соррель. Открой.

Прежде чем я успеваю ответить, Тэйл открывает дверь.

— Не переживай, наёмник. Мое дело здесь закончено, так что я ухожу.

Он бросает на меня взгляд с фирменной улыбкой.

— Не так ли?

Я игнорирую мужчину. Слишком занята, осматривая Мерка с головы до ног. На нём есть кровь? Если Тэйл узнает, что смерть повара — его рук дело, будут ли проблемы? Этот здоровяк определенно выглядит так, будто готов оторвать кому-то кусок плоти даже за самые мелкие проступки.

Поиск нового повара может быть поводом.

Когда я встречаюсь с глазами Мерка, он не смотри на меня. Он выглядит так, будто готов использовать свой нож с длинной рукоятью на Тэйле.

— Не смотри так агрессивно, друг, — говорит ему мужчина. — Ничего не было. Я делаю обходы и проверяю комнаты, когда буря затягивается. — Он указывает на наш фонарь, не отворачиваясь. — У вас почти кончилось масло. В этом суть. Не давай своему разуму ускользнуть.

Мужчины не шевелятся, и напряжение привлекает внимание. Пьяницы у лестницы заметили это и собираются вместе, как публика перед боем.

Мерк молчит, и голос Тэйла становится ещё тише, до такой степени, что я не слышу, что он говорит. Затем он обходит Мерка, их плечи соприкасаются, как будто он намеренно провоцирует контакт.

После Мерк наблюдает за его уходом.

Я готовлюсь к тому, что дверь захлопнется с треском, но он закрывает её тихо.

Когда он поворачивается ко мне, я спешно говорю:

— Что произошло…

— Этот человек пришел сюда не за маслом. Он не стал бы заниматься женской работой. Что он здесь делал…

— У нас почти кончилось…

— Не ври мне, — угрожающе произносит Мерк, нависая надо мной. — И прежде чем ты скажешь, что это не твое дело, ради тебя я убил человека этой ночью. Так что будь честна со мной, черт возьми.

— Повар мертв, — выдыхаю я.

— Да.

Я тру свои усталые глаза и качаю головой.

— Я пыталась найти её на кухне. Не знаю, не слишком ли мы опоздали…

— Что он здесь делал?

Я опускаю руки и смотрю ему в глаза.

— Я попросила Тэйла о помощи. Для горничной. Попросила его защитить её после того, как ты уйдешь, а я… где бы я ни была.

В конце концов, я не могу оставаться в гостинице постоянно. Пока не разберусь, как расплавить золото Мар.

Чёрно-белый взгляд Мерка перемещается к кровати.

— И что именно ты дала ему взамен?

— Ничего.

— Ты ожидаешь, что я поверю, что человек вроде него сделает что-то бесплатно? — Он снова смотрит на меня, его взгляд скользит по передней части моей блузки. — Ты лжешь. Неужели обязательно спать с каждым встречным?

Я опускаю взгляд. Пуговицы расстегнуты, мой топ на виду. С того момента, когда я собиралась их застегнуть.

Мерк делает шаг ко мне.

— Знаешь что, думаю, что возьму своё. После всего, что я сделал для тебя, особенно сегодня ночью, я хочу то, о чём мы договорились в начале.

Его руки обвивают мою талию, и моргая, я вспоминаю о том, как была в логове Тэйла, как мужчина касался меня. Тогда я ничего не чувствовала. Но когда это Мерк, сейчас? Мое тело оживает, тепло приливает к груди и между ног.

Резким движением Мерк притягивает меня к себе, его возбуждение очевидно.

— Откажешь мне после того, как была с ним? — рычит он. — Ты всё ещё главная.

Откинувшись в его объятиях, я сжимаю кулаки на кожаных лацканах плаща. Я тоже делаю резкое движение, грубо притягивая его губы к своим.

Хотя я сражалась со смертью, казалось, целую вечность, сегодня ночью она словно рыщет вокруг, ищет способ проникнуть в меня, и я ощущаю тщетность любого противостояния могиле. Мне также надоело беспокоиться о посторонних… о тех, кто здесь, и о тех, кто остался в моей деревне… хотя они — это всё, что у меня когда-либо было.

А ещё меня ждёт расставание с этим мужчиной.

В поцелуе нет ничего нежного. Губы Мерка скользят по моим, когда он отводит меня не к кровати, а к стене рядом с ней. Руки тянут резко пояс моей юбки, мои бедра дергают то в одну, то в другую сторону, его твердое возбуждение прижимается ко мне даже сквозь жесткий фетр… который вскоре падает к моим ногам после того, как мужчина его расстегивает.

Мерк поднимает меня одной рукой и сбрасывает юбку прочь. Мне плевать, куда она падает, особенно когда его руки проникают между нами. Он возится с завязками своих штанов… а затем резко стаскивает их вниз по бедрам.

Его губы по-прежнему на моих, когда он поднимает мои нижние юбки. Я чувствую холодный сквозняк на ногах, но не заостряю на этом внимание. Мерк обхватывает мою задницу, поднимает, и впервые я ощущаю грубое проникновение в самую суть себя.

Жмурюсь, готовясь к боли. Но я не остановлю это.

Я хочу Мерка. Я хочу знать, каково…

Мерк врывается в меня резким толчком, его член проникает в меня, оставляя огненный след. Мои глаза распахиваются, и сквозь завесу его чёрных волос я вижу подоконник, на котором он сидел ранее. Лампа горит, дневник открыт там, где он его оставил, ставни свистят от дождя.

Всё исчезает, когда меня наполняет удовольствие.

Я смотрю на потолок. Искры не падают, звезды не мерцают, умирая на половицах. Но я чувствую себя так, как чувствовала в тот момент, когда это происходило — целостной и завершенной, когда взмываю ввысь. Между моими ногами Мерк погружается в меня, поцелуй разрывается, и всё, что мне остается — это держаться крепче. Я обвиваю его широкие плечи руками, утыкаюсь головой в чёрные волны волос, которые падают вокруг, и жмурюсь. Стена за мной твердая, его тело тоже… он твёрдый внутри меня.

Я становлюсь ничем иным, как энергией, тем, что он пробуждает во мне. Мерк теряет контроль, дикий и живой, он как будто убивает меня так же, как убил повара, его дыхание вырывается взрывами, его бедра движутся быстрее, толчки становятся всё короче.

В ухо доносится рык.

А потом я не слышу ничего.

Я лечу, свободная от своего тела, на стремительной волне, которая превращает мою кровь в солнечный свет, когда Мерк в последний раз врывается в меня и замирает, его плоть глубоко внутри.

С трудом открывая веки, снова смотрю на потолок.

Я тяжело дышу. Он тоже.

Дождь кажется громким на фоне нашего шумного дыхания.

Когда Мерк отступает и ставит меня на ноги, я снова чувствую холод, даже когда что-то горячее вытекает из меня. Его семя на внутренней стороне моих бедер. Которое он оставил внутри меня.

Мерк никогда не спотыкается.

Но он спотыкается сейчас.

Он запинается о свой сапог, когда натягивает штаны и отворачивается, не желая смущать меня.

— Учитывая, что мы только что сделали, — говорю я хрипло, — поздновато беспокоиться о скромности…

— Мы в расчёте. — Он поворачивается, но не ко мне. К двери. — Я привёл тебя сюда. Ты дала мне то, что я хотел. То, что началось между нами… закончено.

Мерк подходит к столу и поднимает свой рюкзак.

Мужчина не смотрит на меня, когда уходит.

Дверь закрывается так тихо, словно это последний вздох.

Боль неописуема, ужасное противоречие всему, что я только что чувствовала, когда мы были вместе, и если бы я не прислонилась к стене, уверена, что упала бы. Так не должно было закончиться. Это не…

Я смотрю на задвижку.

Подхожу к двери и пытаюсь успокоить дыхание. Прежде чем открыть её, стучу по задвижке на удачу…

Он не ждёт меня.

Наклонившись, я выглядываю в коридор. Мерка нигде нет, и в следующий миг я уже у самой лестницы. Ожидаю увидеть его плечи и широкий меч, спускающимися на нижний уровень. Но вместо этого мне попадается пара пьяниц, которые с трудом поднимаются по ступеням.

— Он ушёл.

Я оборачиваюсь к женскому голосу. Сквозь открытую дверь вижу блондинку. Кажется, её зовут Бэйтл.

— Да, — слышу я свой голос. — Я знаю.

— Так будет лучше. — Её взгляд скользит по мне, задерживаясь на моих нижних юбках. — Когда появляется Тэйл… если ты хоть немного заботишься о своём муже, лучше ему уйти.

Скрестив руки на груди, я отворачиваюсь и возвращаюсь в свою комнату. На этот раз, закрываясь, я запираю задвижку, хотя уже не беспокоюсь о своей безопасности здесь. Власть Тэйла, как и Мерка, идет впереди меня среди завсегдатаев и всех, кто мог бы причинить мне вред.

И моя собственная репутация защищает меня от Тэйла.

Окидываю взглядом комнату, и мне кажется, что весь Анатос стал пустыней, я не могу поверить, что всё произошло так быстро. Секс. Уход Мерка.

Моё возвращение к одиночеству в опасном месте.

Это моя последняя мысль, когда масло в лампе заканчивается, и всё погружается в темноту.

Просыпаясь на следующее утро, я лежу, свернувшись на боку, лицом к двери, руки прижаты к сердцу, как будто я молюсь. Песчинки во рту царапают язык и зубы с внутренней стороны, когда я пытаюсь проглотить слюну, и это сравнительно небольшое неудобство заставляет меня ощущать всё большие боли, доводя их до невыносимой степени.

Заставляя себя сесть, я…

В моих руках что-то есть.

Его дневник.

Я бросаю взгляд на подоконник и пытаюсь вспомнить, почему он у меня. Верно, Мерк оставил эту вещь, прихватив только рюкзак. Значит, где-то посреди ночи я должна была подойти и взять его.

Когда я кладу дневник на постельное белье, кожаный томик открывается на последнем рисунке, который сделал Мерк — ворота и луг за ними. Я касаюсь краев рисунка, не трогая каменные пилоны или закрученный железный узор…

Хмуря лоб, я поднимаю взгляд. Прислушиваюсь к тишине.

Соскользнув с кровати, я подхожу к подоконнику. Там есть ряд крючков, которые удерживают створку на месте, а затем внутренние замки у ставней. Наконец, мне удается всё открыть, и я смотрю на серую протяженность магазинов и домов Аванпоста.

Дождь прекратился.

Над головой облака остаются низкими и густыми, и отовсюду капает — от крыш до углов веранд и заборов, что говорит о том, что дождь кончился совсем недавно. Возможно, он снова начнется, но, вероятно, вся вода в небе уже пролита наземь.

Я смотрю на город и не могу не задаться вопросом, где же Мерк. Сомневаюсь, что он ушёл ночью, и мне любопытно, остался ли он с блондинкой. Но с отступающей бурей и приходом дня, предполагаю, что наёмник уже удалился на хорошее расстояние. Интересно, взял ли он нашего коня?

Это уже не моя забота. Да и к тому же, я никуда не ухожу, так зачем мне лошадь?

— Нет.

Слово вырывается из моих уст, но я оглядываюсь через плечо, потому что кажется, что сказал его кто-то другой.

Когда я снова поворачиваюсь, облака расходятся, и луч солнца пробивается сквозь серую пелену. Он находит меня, сияя как королевские монеты Мар, и меня накрывает ощущение, что я не принадлежу этому месту. И дело не только в постоялом дворе, а в самом городе. Даже когда самая разумная часть меня подсказывает, что это была моя цель, и, возможно, с такими людьми, как Ронл и Лена, я могла бы найти работу и место для жизни… что-то в душе противиться этому.

Это не то место, где я должна оказаться. Мне предназначено… двигаться дальше.

— Не по плану, — произношу я вслух, смотря на горизонт.

Но протест сейчас ничего не значит, и позже также не будет иметь значения. Как бы я ни хотела этому сопротивляться, я знаю, что это промежуточная станция на пути куда-то ещё. К чему-то другому.

Моя истинная судьба зовет меня.

И именно в этот момент начинается суматоха.

Первый крик разрывает тихое утро, и вскоре к постоялому двору по грязной дороге мчится человек. Судя по его коричневому фетровому костюму, это явно местный житель, а с этой палкой в руке я предполагаю, что он фермер или пастух… и я не удивляюсь, когда он запрыгивает на веранду таверны, а затем слышу, как одна из дверей захлопывается.

Мгновение спустя на веранде раздаются шаги. Группа мужчин выходит и устремляется в направлении, откуда пришел пастух.

Ужас пробегает по затылку. Они нашли тело повара?

Что именно сделал Мерк после «дела»… и где?

Двери таверны открываются снова, и на этот раз прямо подо мной звучат голоса. Я прислушиваюсь к быстрому разговору…

— …демоны! Что ещё могло это сотворить…

— Судьбы, они здесь тоже…

— …части овец повсюду.

Вскоре группа мужчин возвращается. На них кровь, на руках и одежде. Все, кто говорил под навесом, замолкают.

Я накрываю рот руками и отступаю назад. Демоны. Здесь…

Вдруг раздается глухой звук в моей комнате, и я оборачиваюсь. Это мой рюкзак. Я положила его на стол, и по какой-то причине, хотя он был достаточно далеко от края, он свалился на пол.

Внезапно я вижу его наполнение, словно мешок и ремни исчезли. Затем я чувствую компас и корону в руках, так чётко, как будто держу их на самом деле. С очередным всплеском странной ясности я вспоминаю тот момент в лесу, когда старый инструмент указывал мне на юг в том, что точно было вспышкой магии.

Наконец, я вспоминаю невероятную историю, которую рассказал мне мистер Льюис, и задачу, которую он возложил на мои плечи.

Компас, чтобы направлять меня. Корона… которая является сутью всего этого.

Мне нужно отправиться к воинствующей королеве, которая никого не видит, и вернуть ей силу.

Мои глаза возвращаются к открытому окну. Оно выходит на юг, словно мне суждено было получить эту комнату… и меня охватывает странное спокойствие, особенно когда я касаюсь забинтованного предплечья. Лена и Ронл. Если демоны здесь, кто защитит эту пару и их малышку?

И эта милая молодая горничная. Даже если мы вмешались вовремя, и даже если Тэйл выполнит свои обещания, кто защитит её?

От зла.

Тэйл, со всей его силой, не может собрать армию для борьбы с Тёмным Королем. А что, если слухи дойдут до этих мест, и то, что произошло в поселении, повторится здесь? Судьбы, что если моя собственная деревня будет сожжена, потому что демоны нашли её, и толпа из какого-то другого города придет — очистить население из страха?

Анатос не выстоит второй осады Тёмного Короля. Я знаю это в глубине души. Истории, которые передавались сквозь века и записаны в Книге Времени… о которых шепчут в конце ночи в моей таверне дома… рассказывают о невообразимых страданиях, о людях, подчинённых железной руке зла.

Я всё ещё не знаю, прав ли мистер Льюис насчет меня. Но я не могу отрицать то, что лежит в моем рюкзаке… и что сейчас рыскает в этом Аванпосте в Пустошах.

И как выглядел Фулкрум с этими чёрными лентами.

Поднимая дрожащую руку к губам, я вспоминаю вкус песка, чёрного песка, и кружевные узоры моего кошмара скользят по краям сознания.

Если Фулкрум терпит крах, возможно, эта королева сможет победить демонов?

— О, что я несу… — я издаю стон.

Но ничто не удерживает меня здесь. И когда я обрисовываю свою реальность, всё говорит мне уходить…

Тук-тук.

Закрыв окно, я подхожу к двери и отщелкиваю засов.

— Мерк…

— Госпожа? Я принесла немного еды.

Я просто стою и моргаю. Это горничная с короткими каштановыми волосами и прекрасным голосом, за которую я так переживала. Одетая в красный фетр, она несет поднос, уставленный хлебом и напитком, и на её губах играет скромная, встревоженная улыбка.

— Еда? — повторяет она, приподнимая поднос, как будто думает, что я не заметила его.

Я делаю шаг назад, мой взгляд скачет по её лицу, не приближаясь к глазам.

— Лунный серп…

— Вы в порядке? — Девушка входит и ставит поднос на стол. — Вы очень бледная. Присядьте…

Я не собиралась этого делать. Но я обнимаю её и крепко прижимаю к себе.

— Госпожа? — осторожно отвечает девушка на объятие. — Вам нужен целитель? Лена только что родила, но…

Отстраняясь, я снова проверяю, что горничная — из плоти и крови. Но я по-прежнему не смотрю ей в глаза. Ответ, который мне нужен, я получила прошлой ночью благодаря тому, что сделал Мерк, и я не хочу знать ничего другого.

— Г-госпожа?

— Ты жива, — вырывается у меня. — Ты в порядке.

Её голова опускается.

— Простите меня за то, как я себя вела вчера. Я…

— Не нужно извиняться. Мне не следовало туда заходить. Я просто… я беспокоилась о тебе.

Горничная поднимает руку к своему виску.

— Со мной всё в порядке. Это утро было… очень тихим. Это благословенные перемены.

— Думаю, теперь у тебя всё будет лучше. — Я кладу руку ей на плечо. — Ты не заслуживаешь жить под властью такого человека.

Когда её глаза наполняются слезами, она отступает и делает вид, что направляется к подносу.

— Я знаю, что это всего лишь хлеб и сыр, но я приготовила их своими руками.

— Это пиршество для меня перед отъездом, и весьма кстати. Спасибо.

Она бросает на меня взгляд через плечо.

— Вы уезжаете?

Образ её в традиционном костюме, бледные руки, скрученные перед собой, синяки на лице, которые по-прежнему болезненно заметны… всё врезается в мою память. Задавая этот вопрос, я чувствую, что она является кульминацией чего-то, что накапливалось с тех пор, как мистер Льюис вывалил на меня откровения… что я пыталась избегать и отрицать.

Хотела бы я, чтобы Мерк был здесь.

Но его нет. И поэтому я отвечаю за себя:

— Да, я уезжаю.

Судьбы, действительно ли я это делаю? Направляюсь на юг? И как я буду путешествовать, особенно если Мерк забрал нашу лошадь…

— Скоро или уже сегодня? — Когда я не отвечаю, девушка делает глубокий вдох. — Я соберу немного провизии для вас и вашего мужа.

— Только для меня.

Краем глаза моего зрения я замечаю, как её брови поднимаются.

— Вы собираетесь вернуться домой?

— Нет, я направляюсь в Южное Королевство.

В её плечах заметно расслабление, напряжение уходит.

— О, вы не можете ехать на юг. Наводнение задержит вас на перевале как минимум на столько же дней, сколько шёл дождь.

Слабо припоминаю, что она говорила об этом.

— Но есть другой путь, не так ли? Тот барьер, о котором ты упоминала?

— О, нет, никто не ходит через Хрустальные Врата. Это невозможно.

— Почему?

— Это барьер непроходим. На протяжении веков люди пытались пробиться, но безуспешно.

Я подхожу к окну и выглядываю наружу.

— Ты можешь показать мне направление к перевалу?

Горничная подходит к окну и указывает в сторону дороги.

— Следуйте этой дорогой до главной трассы. Она приведёт вас к перевалу, но нет смысла туда идти. Нужно как минимум три дня, чтобы вода ушла.

— А что насчёт… Хрустальных Врат, да?

— Там всё так же. Тропа к воротам отклоняется от главной дороги.

— Тропа отмечена? Или заросла?

— Вы не сможете её пропустить. Древние плиты указывают путь. Но вы также потратите время впустую. Госпожа, говорю вам, лучше подождать здесь, в этой комфортной комнате, прежде чем пытаться отправиться на юг. Какое значение имеют три дня?

Я думаю о мужчинах, что только что вернулись, все в крови. Как мистер Кэвениш в моей деревне.

— Спасибо, — говорю я.

Она улыбается и кланяется.

— Я продолжу приносить вам еду.

Горничная выходит за дверь и машет мне на прощание, прежде чем закрыть меня. Некоторое время я смотрю на серые панели, а затем возвращаюсь к окну и прислушиваюсь. Сейчас слышно много голосов, говорящих быстро и настойчиво внизу, но есть и другие. Люди бегают между домами и собираются у дверей.

Поглядывая через плечо на еду, я совершенно не чувствую голода, но мне приятно осознавать, что еды хватит на двоих. После того как я откусываю кусок хлеба и осушаю обе кружки освежающего напитка, я снимаю наволочку с подушки, которой не использовалась, и укладываю в неё остатки того, что приготовили для меня. От сыра меня мутит… не потому, что с ним что-то не так. Но потом я вспоминаю, как в туннеле Мерк говорил поесть перед заплывом.

Кажется, это было вечность назад.

Заставляя себя съесть сыр, я считаю ночи, которые мы провели здесь… точнее, которые провела я. Так мало. Кажется, что прошло целое столетие, и всё, что я чувствую — это печаль и страх перед тем, что ждёт впереди.

Но нет смысла погружаться в эмоции.

Правда в том, что это решение, этот выбор, назревал с тех пор, как мы впервые прибыли сюда. Мне нужна цель, кроме той, чем я занималась в своей деревне для людей, которые в конечном итоге предали меня своим суевериям, и реальности, что Фулкрум рушится. Я думала остаться только потому, что не могу встретиться лицом к лицу с тем, что ждет меня впереди, если я продолжу двигаться дальше.

Но Мерк сказал это лучше всего.

Только вперед, никогда назад.

Умывшись в уборной, я снова надеваю вещи Джулиана, которые мне удалось довольно неплохо очистить. Накрыв лицо слоем тюрбана, я кладу хлеб в рюкзак, а за ним — дневник Мерка. Последний — словно призрак, скрипящий по половицам, физическое воплощение всего, что меня преследует, но я не могу оставить дневник здесь, чтобы его выбросили.

На пороге я останавливаюсь. Я никогда больше не увижу эту комнату, и мой взгляд замирает на стене рядом с кроватью… где Мерк держал меня на весу, прижимал своим телом. Под слоем печали что-то вспыхивает на задворках сознания, но под давлением в голове у меня нет сил вытащить это на поверхность.

Не верится, что я ухожу. Одна.

Без него.

Однако, чувствуя тяжесть рюкзака, я обретаю большую ясность в том, что мне нужно сделать и куда отправиться. И это всё, что имеет значение. Что, по-моему, могло произойти с наёмником? Как сказал Мерк, наше соглашение выполнено с обеих сторон, и оно завершено.

Последний взгляд — на окно с сиденьем. Я всё ещё вижу его там, возле фонаря, рисующим в своем дневнике.

Им придётся наполнить эту лампу маслом для следующих постояльцев.

Уже в коридоре я закрываю дверь и, продвигаясь вперед, слышу голоса. В таверне их много, они говорят быстро и на повышенных тонах. Спустившись по лестнице, я бросаю взгляд на группу мужчин, которые так яростно обращаются к публике. Именно они ушли вдоль по улице. Пастух, который первым пробежал по грязной дороге, привлекая внимание, стоит у бара и опустошает кружку.

Несколько мужчин смотрят в мою сторону, но то, как они игнорируют меня — к лучшему. Я продолжаю идти, выходя через дверь, в которую мы с Мерком вошли той первой ночью…

Яркость ослепляет меня, и я поднимаю руку, чтобы защитить глаза. Когда они привыкают к свету, я опускаю ладонь и, прищуриваясь, смотрю на небо. Облака рассеялись ещё больше, и солнечный свет — это ослепительный шок после серых штормовых небес, бесцветного дерева и тусклых масляных ламп в постоялом дворе.

Дорожка превратилась в болото, и я продвигаюсь вперед, стараясь держаться ближе к краю, ведь в центре образовалась яма, собравшая дождевую воду и превратившаяся в озерцо.

Вспоминаю, что конюшни были в числе первых зданий, которые мы увидели, когда вошли в Аванпост. Я продолжаю путь, и мои тапочки не просто грязные, они становятся самой грязью. Звук ржания и запах свежего сена возвещают о том, что я на месте.

И вот тогда это происходит.

На дальнем краю дорожки огороженное пастбище спускается к прекрасному одинокому дереву, которое кажется таким же большим, как вся моя деревня. Солнце льется на его ярко-зеленые листья, а также на лошадей, которые галопом мчатся по траве, выпуская энергию после долгих дней взаперти. Но не это привлекает моё внимание.

Дело в том, что я уже видела эту пасторальную сцену раньше.

В трансе я прохожу через глубины стоячей воды к забору. Наклоняясь, протискиваюсь между параллельными досками и продолжаю путь через луг. Великолепный золотой жеребец пронзительно мчится мимо меня, его белая грива и хвост развеваются на ветру, уши насторожены, тело грациозно движется мощной рысью. Хотя он привлекает мой взгляд, он не тот, за кем я пришла.

Мерин, которого мне нужно увидеть, будет у дерева.

Спускаясь, я твержу себе, что ошибаюсь.

Но я не ошибаюсь.

Я нахожу жеребца каштанового цвета, принадлежащего мэру Гринсварда, лежащим на мягкой траве. Его глаза закрыты, нос уткнулся в ароматные травинки, тело расслаблено.

Эту картину я увидела, когда заглянула в его глаза в Озере Потерянных Душ.

Падая на колени, я зарываюсь лицом в упругую гриву и обвиваю его шею рукой. Он всё ещё теплый, но уже не живой, и я молюсь, чтобы он ушел туда, где больше нет седла, уздечек и поводьев, где нет бремени. Я чувствую себя ответственной за это, за то, что заставила его так потрудиться, когда на нас налетел небесный охотник, за то, что заставила его пересечь безводную, суровую местность в зной, за то, что утащила его так далеко от всего знакомого и привычного.

Я плачу и по другим причинам, и всё смешивается воедино…

— О, нет. О, госпожа, мне так жаль… я просто выпустила его…

Сопя, я вытираю лицо и поднимаю взгляд. Затем смотрю ещё раз. Это горничная… но… не совсем. Тёмные волосы длинные и заплетены с обеих сторон, а на её лице веснушки. Вместо фетровой юбки эта девушка одета в рабочие штаны, заправленные в сапоги до колен. Также её голос звучит иначе. Глубже.

— Все в порядке. — Я провожу рукой по неподвижному боку мерина. — Пришло его время.

— Клянусь, госпожа, я заботилась о нём как о собственном…

— Я знаю. — Я улыбаюсь ей и затем оглядываюсь по сторонам, наблюдая за тем, как вокруг носятся другие лошади. — Какое прекрасное место для мирной смерти. В окружении того, что лошадь любит больше всего… свободы, солнце и трава.

Девушка кашляет.

— Я принимаю всю ответственность. Я компенсирую…

Поднимая руку, я качаю головой.

— Не беспокойся. — Я ощущаю монеты Мар, которые лежат в дорожном кармане, как я привыкла называть его. — Есть ли лошади на продажу?

Не то чтобы я знала, как использовать золото. По крайней мере, оно у меня есть.

Пока девушка смотрит на пастбище, я продолжаю гладить мерина. Хотя он ушел, и он не был действительно моим, кажется крайне неуважительным устраивать замену, пока его тело ещё теплое, но с тем, что произошло прошлой ночью, я должна действовать безотлагательно.

— Мы продали вашему мужу последнего из доступных ранее. Он сказал, чтобы мы оставили каштанового для вас.

Опуская взгляд, мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Это было очень мило с его стороны…

— Эй! Что происходит?!

К склону мчится мужчина. Он старше среднего возраста, и у него румяное лицо — от выпивки или от работы на воздухе. Возможно, и от того, и от другого.

Прежде чем он успевает подойти к девушке, я поднимаюсь на ноги и встаю перед ним.

— Моя лошадь была стара и слишком измотана, это моя вина. Она ни в чем не виновата, и я не потерплю обвинений в подобном духе.

Мужчина останавливается рядом с девушкой, и в паузе моё сердце не выдерживает больше жестокости…

Конюх снимает помятую шляпу с обгорелой лысой головы и кладёт грубую руку ей на плечо.

— Да, она скорее причинит себе вред, чем плохо позаботится о каком-либо животном.

У меня начинают слезиться глаза, приходится моргать в два раза быстрее.

— Он был очень хорошей лошадью.

— Уверен в этом. — Конюх окидывает взглядом поле. — Мы позаботимся о достойном захоронении.

— У меня есть деньги за его корм и зерно…

— Ваш муж уже позаботился обо всем и даже о следующей неделе, так что мы должны будем ему компенсацию. Где он сейчас?

— Он выехал вперед меня. — В груди у меня так пусто, особенно когда я лгу: — Я, э-э, нагоню его. Мне тоже нужно купить лошадь, но я понимаю, что на продажу нет…

Девушка поворачивается к мужчине и начинает говорить на языке, который мне незнаком. Его глаза расширяются, и когда она замолкает, он снова надевает шляпу и смотрит вдаль поля.

Я тоже смотрю в том направлении.

Прекрасный золотистый жеребец мчится вдоль забора, и скорость, с которой он движется, захватывает дух.

— Можете вернуться через час, — хрипло говорит конюх.

Я думаю о Лене и Ронле.

— Конечно. — Я смотрю на сестру горничной. — И я что-нибудь придумаю, как-нибудь. Не беспокойтесь обо мне, если ничего не найдётся на продажу.

Помощница конюха смотрит на поле, её глаза устремлены на жеребца.

— Возвращайтесь чуть позже, — говорит конюх. — Нам нужно немного времени.

— Повторюсь, это не ваша забота… но я заберу его сбрую. — Взгляд падает на мерина, и горе пронизывает моё сердце. — Пожалуйста, отнеситесь к нему хорошо. Он был очень добр ко мне.

— Обязательно, — отвечает девушка. — Он будет похоронен здесь, прямо под тем деревом, которое он выбрал.

Опустив голову, я лишь могу уйти, мои промокшие тапочки тяжело ступают по склону, пересекают забор и уносят меня обратно по грязной дорожке. Я всё равно собиралась зайти к молодым родителям, и увидеть этого младенца во всей его жизненной силе — именно то, что мне сейчас нужно. Спускаясь по главной улице, я встречаю множество людей, их голоса напряжённые и быстрые, тела слишком подвижные… не только из-за того, о чём они говорят.

Я думаю о лошадях, свободно скачущих под солнцем.

Животные и люди иногда не так уж и различны. Но люди здесь, на Анатосе, осознают, что их ждёт. Лошади просто наслаждаются солнечными лучами и напряжением в ногах.

Когда я прихожу в магазин травницы, на улицу выходит женщина с маленьким бумажным пакетом. Она выглядит взволнованной, волосы её растрепаны, и она в спешке врезается в меня. Удерживая дверь, я захожу внутрь…

Там стоит очередь из болтливых женщин, и все они выглядят так, будто только что встали с постели. Они говорят на языке, который конюх использовал с девушкой, их спешные слоги накрывают воздух слоями опавших листьев, всё в беспорядке. У кассы Ронл пытается успокоить их, указывая на пустую стеклянную ёмкость рядом с собой.

Держу пари, они ищут то, что сможет отогнать зло. В мгновение ока я снова оказываюсь в сгоревшем поселении, смотрю на знаки у дверей… и на кровавые пятна на половицах.

Хотя мне страшно, я говорю себе, что поступаю правильно, направляясь на юг.

Когда я ловлю взгляд Ронла, он машет мне и кивает на дверь за собой. Я спешу и легонько похлопываю его по руке, прежде чем исчезнуть в задней комнате.

— Лена?

— Сюда, — быстро отвечает она из спальни.

Проходя мимо, я замечаю несколько пеленок, мокнущих в чаше у крана, и частично приготовленный завтрак на столе — яйца от кур и кусок хлеба.

Осторожно толкая дверь, я улыбаюсь Лене, которая кормит свою драгоценную дочь. Затем указываю через плечо.

— Похоже, Ронл готовил тебе что-то поесть, и его прервали. Могу закончить это дело?

— О, неужели? Я почти закончила с ней, но всё ещё немного болит.

— Подожди секунду.

С удовольствием выполняю простую работу, разбивая куриные яйца в чугунную сковороду и перенося её к очагу. Присев на корточки, я собираюсь положить…

Пламя, вырывающееся из углей, тянется ко мне, его оранжевые и желтые языки подаются вперед.

Я резко отскакиваю с проклятием, и Лена с тревогой спрашивает:

— Соррель?

Встряхнувшись, я оглядываюсь на дверь спальни.

— Да?

— Ты в порядке?

Я накрываю рот рукой. Затем ставлю сковороду на решетку и встаю на ноги.

— О, всё в порядке. Просто отлично.

Потирая глаза, я говорю себе, что это сквозняк с дымохода. Из помещения лавки. Из окна, потому что на улице наконец теплеет.

Когда я приношу тарелку, я уже достаточно пришла в себя, чтобы обменять завтрак, который собрала, на новорождённого младенца.

— Доброе утро, малышка… — Я нежно глажу мягкую щёчку и веду пальцем по пушистым прядкам тёмных волос.

Вдруг я хмурюсь, осознав, что Лена не ест.

— Я спалила яйца?

Мама, похоже, не слышит меня. Она смотрит на своего ребёнка, нахмурив брови и поджав губы.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спрашиваю я, насторожившись.

— Прошлой ночью произошла резня. — Её голос тихий, слова произнесены рассеянно, словно она говорит сама с собой. — На пастбище для ягнят.

— А… да, я слышала, что с животными произошла беда…

— Больше, чем просто беда. Там была смерть, человека.

Поднимая младенца на плечо, я стараюсь сохранить нейтральное выражение лица.

— Кто это был?

— Повар. — Лена качает головой. — Из таверны.

Когда она не продолжает, я подбадриваю:

— Что произошло?

Она отворачивается от дочери, когда отвечает.

— Мужчины, которые пошли смотреть на тело, сказали… это был демон.

— «Разделанный в поле» — так, кажется, это называется, — говорит Лена, потирая глаза и опуская руки на колени. — Один из пастухов нашел повара и ягнят с утра, когда собрался выпустить животных на пастбище. У повара… живот был разрезан… разорван. Осквернен. При жизни у этого человека была ужасная репутация, но никто не заслуживает такой смерти.

Я представляю себе Мерка, когда он вошел в нашу комнату прошлой ночью. На нём не было крови. Никаких синяков. Он не дышал тяжело. Какое бы «дело» он ни сделал, чтобы не оставить следов, это определенно не включало в себя инсценировку, чтобы всё выглядело так, будто повара растерзало Зло.

Если предположить, что Мерк поймал повара где-то снаружи после того, как я видела, как тот уходит… значит, демон появился после наёмника.

Страх сжимает затылок, когда я представляю себе Мерка там, в темноте… с одним из этих созданий.

— На других территориях были нападения, — говорит Лена. — В последние недели к нам приходили путешественники с такими сообщениями. А на севере сожгли одно поселение, мы слышали.

— Да, — шепчу я. — Мы видели его по дороге сюда.

Я не хочу углубляться в символы и то, что на самом деле произошло.

— В какой мир я её привела.

Глаза Лены ищут мои, но я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на тарелке, которую приготовила для неё. Я не могу вынести мысли о том, что её ждет, не только потому, что не хочу, чтобы дитя, которое я держу на руках, осталось сиротой, как и я. На самом деле, я надеялась, что то, что я увидела в будущем лошади, было доказательством, что всё в Анатосе будет в порядке. Я думала, что каштанового мерина ждут годы до его мирного конца, и это означало, что мы все как-то выживем; у кузнеца и той служанки могло быть всего несколько дней, но наш конь… он обещал мне горизонт.

Или так мне казалось.

— Вот почему пришли все жены, — говорит Лена, встряхиваясь и ставя тарелку на колени. — Они ищут астру, чтобы отогнать зло.

— Что это?

— Народное поверье. Никакой связи с реальностью, но если ложь успокаивает их на время, пусть скупают все мои запасы травы.

— Думаю, вы уже всё продали.

— Ронл должен дать им что-то взамен. Они не заметят разницы. — Лена вздыхает. — Иногда единственный способ помочь людям — успокоить их умы, даже если это ничего не меняет. Как целители, мы должны делать всё, что в наших силах.

— Да.

Мы молчим, когда Лена начинает есть, а затем она останавливается между укусами.

— Ты пришла попрощаться. Я вижу это по тому, как ты смотришь на малышку. — Лена протягивает руку и берёт мою. — Не стоит. Даже если наводнение позволит тебе пройти через пару дней, даже с твоим мужем, это небезопасно.

— Я должна. Я нужна где-то ещё.

— Когда-то демоны были на севере, далеко, но каждую неделю они всё ближе. Соррель, уходить слишком опасно… и подумай, я верю, что Аванпост — лучший вариант. — Когда я не отвечаю, Лена ставит тарелку в сторону. — По крайней мере, позволь мне снова взглянуть на твою руку. И разреши нам обеспечить тебя и твоего мужа некоторыми основными припасами.

— О, вам не нужно беспокоиться о нас…

— Ты примешь всё в дар за твою помощь мне. В жизни я не смогу вернуть тебе долг полностью, так что ты должна позволить нам этот искренний обмен.

Я делаю глубокий вдох.

— Вы с Ронлом можете уйти?

— Это наш дом. К тому же, Тэйл защищает нас, потому что ему нужно, чтобы мы заботились о его женщинах и их сложностях. Он не позволит навредить нам.

В тишине, которая следует её словами, я знаю, что мы обе думаем об одном и том же: может ли человек защитить от того, что рыскает в ночи?

И тогда всё, о чём я могу думать — как этот город сгорит дотла после того, как все, даже это прекрасное дитя, будут принесены в жертву суеверию, хотя они не более заражены злом, чем я сама.

— Положи её в люльку и покажи мне свою руку.

Я следую указаниям, потому что так поступают, когда получают разумное распоряжение, а Лена действует быстро: она снимает тканевую повязку, изучает процесс заживления и объясняет, где лежат травы, которые мне нужно принести ей из лавки.

Когда я снова выхожу из их приватных покоев, Ронл всё ещё занят всеми женщинами, и кажется, что он тоже нашёл решение, к которому пришла Лена. Он наполняет пакеты содержимым разных контейнеров и отказывается брать деньги, отгоняя испуганных клиентов с их медяками. Я жестами показываю на свою руку и указываю на три стеклянные банки, которые Лена велела мне принести, и он кивает в ответ.

Когда я возвращаюсь в спальню со всем необходимым, работа продолжается. Хотя Лена до сих пор восстанавливается, её руки быстры, и она снова смешивает и наносит тот же компресс, который накладывала ранее. Рана значительно улучшилась, и я уверена в полном выздоровлении; Лена следит за тем, чтобы у меня осталось достаточно для ещё двух применений — это максимум того, что мне позволено взять из компонентов.

Затем она настаивает, чтобы я подошла к её комоду и взяла юбку и куртку, а также несколько блузок и чистое нижнее бельё, и положила всё это в дорожную сумку. Когда она пытается дать мне обувь, я ставлю точку.

— Лена, ты должна остановиться. — Я закрываю лицо ладонями, потому что к глазам подступают слезы. — Этого слишком много…

— У тебя ничего нет, да? — Её голос становится мягче. — Ты потеряла всё, что имела.

— Но это не твоя вина.

— Станет таковой, если я не дам тебе хоть что-то из того, что у меня есть.

Я качаю головой.

— Нет, тебе нужны эти вещи…

— Сестра, помнишь? И какой сестрой я буду, если позволю тебе уйти без сменной одежды? — Она нетерпеливо указывает на стоящий отдельно шкаф. — Теперь иди туда. Давай… Соррель, если ты не откроешь эти двери, мне придётся подняться и сделать это самой.

Обратившись к изящно вырезанному деревянному пространству, я тяну за задвижку с одной стороны двустворчатых дверей.

— Нет. — Я бросаю взгляд через плечо на неё. — Мы не будем брать ни один из костюмов Ронла.

— О, я лучше знаю, чем предлагать твоему мужу надеть что-то, кроме кожи, которая защищает его. Нет, смотри на полке, дальше. В глубине. Соррель, давай не будем спорить.

Сдаваясь, я встаю на пальчики и вытягиваю здоровую руку так далеко, как смогу.

— В складках. — Лена кивает. — Ещё немного… ты сможешь достать.

Кончики моих пальцев касаются чего-то мягкого и квадратного, и я вытаскиваю сшитую сумку, которая издает странный звенящий звук, когда я спускаю её вниз.

— Положи это в сумку. — Лена нетерпеливо кивает. — И да, ты должна сохранить вещи для особого случая. В одну из ночей, когда ты захочешь, чтобы твой муж преклонил пред тобой колени, ты наденешь это.

— Этому не бывать, — бормочу я.

— Я хранила комплект для особого случая, но мы с Ронлом уже выполнили его предназначение. — Она с любовью смотрит на свою дочь. — Кроме того, я думаю, что он идеально подходит тебе. Теперь положи туда травы для своей руки, завяжи верх и давай прощаться…

Её голос прерывается в конце, и Лена кашляет.

— Прости меня, я немного эмоциональна в эти дни.

После того как я делаю то, что она говорит, Лена протягивает мне руку, и я вкладываю свою ладонь в её и сажусь на кровать.

— Спасибо, — говорит она через мгновенье. — За то, что не обманываешь меня.

— О чём?

— О том, что ты сможешь вернуться.

Мы обнимаемся, и, крепко держа женщину, я смотрю через её плечо на серую стену. Я не в силах вынести свои мысли, но если закрою глаза, в них появятся ужасные образы, которые лишь добавят мне страхов. Поэтому я смотрю на текстуру дерева и молюсь тому, во что не верю… чтобы Лена, Ронл и их дочь были в безопасности.

— Если я когда-нибудь вернусь, — говорю я, — я отплачу вам.

Лена качает головой.

— Ты всегда будешь частью нашей семьи, где бы ты ни была… и в моей культуре между кровными родственниками нет долгов.

Я вытираю глаза.

— Мне непривычно, когда меня так принимают.

— Значит, так и должно быть.

Когда я встаю, чтобы уйти, я знаю, что буду помнить грустную улыбку Лены и её прекрасного малыша до конца своих дней.

— Прощай, сестра, — шепчу я перед тем, как уйти.

Когда я выхожу из-за прилавка и пробираюсь сквозь толпу жён, Ронл поправляет очки и машет мне рукой, но его улыбка мгновенно исчезает, когда он замечает седельную сумку, которую я несу с собой. У двери я поднимаю руку в прощальном жесте, и спустя мгновение он делает то же самое. Он выглядит очень серьёзным, и, безусловно, это связано с тем, о чём говорила мне его жена.

Демоны пришли в Пустоши. Так что сейчас не лучшее время покидать это место.

На улице я задерживаюсь на мгновение, чтобы насладиться солнечными лучами, а затем возвращаюсь к конюшне. Уже на месте мой взгляд падает на широкое дерево. Каштановый мерин укрыт красивым белым покрывалом с узором, и я смотрю на остальных лошадей, которые щиплют траву, пьют из ручья и стоят дружным стадом…

— Он готов для вас, госпожа.

— Прошу прощения? — бормочу я рассеянно. Затем оборачиваюсь.

И не знаю, что ещё сказать.

Великолепная золотая лошадь с белой гривой и хвостом и с седлом мерина, но без уздечки… очевидно, из-за разницы в размере.

Я резво качаю головой.

— Я не могу взять эту лошадь…

Девушка говорит тихо:

— Я знаю, что вы сделали. Прошлой ночью.

Я замираю на месте и ровным голосом отвечаю:

— Что..?

— Повар никогда не покидал кухню таверны. Никогда. Ни по делу, ни для прогулки, даже подышать свежим воздухом. Кроме прошлой ночи, когда ваш муж спустился вниз, и они о чём-то поговорили.

— Я не знаю, о чём вы…

— Сестра рассказала мне, что вы подходили к ней вчера и умоляли позволить ей помочь. Что вы видели, что это животное делало с ней, и поэтому вас потянуло… — Она переводит дух. — Я долго пыталась уговорить её прийти и остаться с нами. Конюх и его жена — очень добрые и хорошие люди. Они приняли бы её без колебаний. Но она не хотела уходить.

Потому что повар угрожал забрать её сестру, думаю я про себя.

Помощница конюха продолжает:

— Я никогда не понимала, почему он больше всего придирался именно к ней, но была уверена, что однажды ночью он… — Она отворачивается. — Моя сестра — это другая половина меня, и я чувствую вину за то, что она пережила подобное, в то время как у меня есть всё: безопасность и спокойствие с лошадьми… это было несправедливо. Но благодаря вам…

— Боюсь, вы ошибаетесь. Да, я говорила с ней и просила позволить мне…

— Я знаю, что вы оба сделали для неё. — Она протягивает мне поводья. — И вы должны взять этого коня. Он — единственное, что у меня есть в этом мире, не считая одежды на мне. Я вырастила его с жеребёнка, и хотя мне предлагали достаточно денег, чтобы жить одной… я не хотела его отпускать. До этого дня.

— Но ты должна оставить его…

— Скажите, что вы не рисковали собой, чтобы спасти жизнь моей сестры. Скажите мне это и, ради своей чести, не лгите.

Я открываю рот. Закрываю.

— Ты не обязана это делать.

— Вы не обязаны были спасать её. — Девушка вытирает слёзы с щек, а затем смотрит на лошадь. — Мне всегда казалось, что я просто ухаживаю за ним, пока не придет его настоящая судьба. Мне кажется, что всё складывается так, как должно было.

Я пристально смотрю на лошадь, конечно, не в глаза…

О, он ещё более великолепен вблизи. И меня охватывает уверенность в том, что этот большой, сильный жеребец с умной мордой и длинными мощными ногами может оказаться единственным существом, которое может доставить меня туда, где я должна быть.

— Я вернусь, — слышу я свои слова. — И я верну его тебе.

Это ужасная клятва. Я не могу гарантировать, что смогу совершить это путешествие, не говоря уже о том, чтобы вернуться сюда в разгар войны.

— Он очень умный. — Девушка проводит рукой по блестящей морде животного. — Он будет включать голову, если ты дашь ему свободу. И следи за его задней левой подковой. Он сбрасывает её, когда ему становится скучно.

Девушка стискивает шею мерина в объятьях. Я хочу отказаться, так же, как я пыталась остановить Лену, так же, как не хотела, чтобы горничная готовила для меня что-то особенное. Но эти подарки, которые невозможно отвергнуть, заполняют ту часть меня, которая настолько сломлена, что я просто не в силах смотреть вглубь себя.

В деревне, где я провела свою жизнь в служении другим, я была парией. Здесь, в Аванпосте, среди незнакомцев, меня принимают и заботятся.

Так много в этой судьбе оказалось неожиданным и трудным для восприятия или веры, но это… это прекрасный сюрприз.

Девушка улыбается, хотя её сердце явно разрывается от чувств.

— Я бы хотела отдать его вам, даже если бы вы не потеряли свою лошадь. Я не могла позволить вам уйти с тем, что вы сделали, не отплатив каким-то образом.

— Спасибо.

Хотя я отвожу взгляд, я притягиваю девушку к себе для объятия и чувствую, как она дрожит, крепко держась за меня. Затем она отстраняется и прикрепляет сумку с одеждой Лены за седлом.

Где я раньше сидела.

Величие того, что я собираюсь сделать, накрывает меня. Мерк был моим мечом и щитом. Теперь я одна.

Девушка предлагает мне помощь, и в тот момент, когда я сажусь в седло, мне кажется, что я уже сидела на этой лошади. Подо мной он скачет и трясёт головой, его платиновая грива сверкает как брызги воды, но конь не срывается и не бросается в бегство.

Может, он просто соблюдает приличия на данный момент, а все шалости начнутся позже.

— Как его зовут?

— Лаванте. В моём языке это значит «ветер с востока». — Девушка отступает назад и скрещивает руки на груди. — Кстати, он всеяден. Не переживай об этом.

Когда она смотрит на пастбище, я чувствую энергию, струящуюся через жеребца, и он изящно переставляет копыта по грязи.

— Я буду очень хорошо о нём заботиться.

— Я знаю. — Она бросает на меня взгляд. — Это в вашей природе. И когда вы обнаружите, что путь непроходим, и вам придётся вернуться, приходите сюда, я проверю заднюю подкову, пока вы ждёте, когда вода спадёт.

Её сестра, должно быть, рассказала о моих планах.

Я не планирую возвращаться. И я не знаю, что меня ждёт, но больше нет времени на промедление.

— Спасибо, — говорю я снова.

По сигналу моей пятки жеребец — Лаванте — срывается вперед, вонзая копыта в грязь. Мы направляемся в сторону, куда мне указала горничная, и его шаг, даже по этой ужасной земле, плавный, как ветер, а я так легко сижу в седле, что не могу поверить, что это мой первый раз на его спине. Конь также ведёт себя спокойно, слушая сигналы повода.

Я не собираюсь останавливаться, но когда я подъезжаю к таверне, горничная уже стоит на крыльце со свертком в руках. Увидев меня, она машет, и я не могу проехать мимо. Жеребец останавливается, когда она сходит с неглубокого крыльца, и по приветственному фырканью коня видно, что они знакомы.

— Эмма сказала мне, что собирается отдать вам коня, — шепчет горничная, поглаживая его морду.

— Я пыталась отказаться… но она настояла, и я очень благодарна.

— Я приготовила это для вас. — Горничная протягивает завернутый в ткань груз. — Здесь посуда, ещё хлеб и сыр, а также бурдюки с водой.

— О, у меня осталась половина того, что ты приготовила…

Меня решительно игнорируют. Горничная прикрепляет свои дары к седлу, поднимаясь на цыпочки. Когда её всё устраивает, она отступает назад.

— Вы вернётесь, — говорит девушка, — когда убедитесь, что путь непроходим. Я сохраню за вами комнату.

Больше нечего сказать по этому поводу, как мне кажется.

— Пожалуйста, береги себя.

Девушка смотрит на свои руки.

— Я…

Мне хочется её обнять.

— Ты ни в чём не виновата. Ты ничего плохого не сделала. Проблема была в нём.

— Эмма говорит, что ваш муж…

— Знаешь, какая фраза помогает мне в жизни? — Я жду, пока горничная поднимет на меня взгляд, даже не встречая её глаз. — Только вперёд, никогда назад. Твоё будущее — впереди.

И действительно, я стараюсь следовать своим словам, размышляя о том, как смогу покинуть это место без Мерка.

— Я постараюсь изо всех сил. — Она делает шаг назад. — До скорой встречи.

Нет, думаю я про себя. Её не будет.

В следующее мгновение я понимаю, что пришло время уходить. Я знаю, что должна вжать пятки в бока жеребца и ослабить поводья, и…

Центральные двойные двери открываются.

И появляется Тэйл.

Правитель Аванпоста в одном из своих тщательно скроенных чёрных костюмов, на его голове — цилиндр с пурпурной лентой, надетый чуть под наклоном. Когда горничная видит его, она опускает голову и стремглав несется к другому выходу, явно испугавшись, что её поймали на месте, когда она должна стоять у плиты.

— Лалах, — резко говорит он.

Девушка замирает в полушаге… и я осознаю, что не знала её имени. Надо было спросить…

Внезапно Тэйл переключается на другой язык, и я удивляюсь. Я не понимаю, что он говорит, но его тон мягок, а напряжение в теле девушки рассеивается, как дождевые воды, которые сейчас испаряются вокруг нас под солнечными лучами. Когда Тэйл заканчивает, она украдкой смотрит на мужчину и, получив кивок в знак разрешения, делает глубокий вдох и уходит в более спокойном темпе.

Ну, кто бы мог подумать. Похоже, он намерен сдержать своё слово.

По крайней мере, у меня на виду.

Тэйл подходит, высокий цилиндр подчеркивает его рост.

— Хорошая лошадь. И вижу, что тебя неплохо обеспечили. Эти сумки набиты, не так ли?

На грязной дороге столпившиеся люди с любопытством поглядывают на нас.

— Несмотря на репутацию Аванпоста, — говорю я хрипло, — здесь живут отзывчивые люди.

— Хм. Это больше говорит о тебе, чем об самом городе, как мне кажется. У тебя дар находить общий язык с людьми.

Я вспоминаю толпу, которая хотела меня линчевать в моей деревне, и решаю, что это ещё мягко сказано.

— Слышал, ты направляешься на юг, — говорит Тэйл, смотря вниз по дороге. — Скоро вернешься, когда увидишь масштабы наводнения. Но ты из тех женщин, кому необходимо всё испытать на собственном опыте. Мы сохраним комнату для тебя.

Я смотрю на вход, которым воспользовалась Лалах.

— Это не показуха, — тихо говорит Тэйл. — Я буду её защищать. Не переживай.

— А других горничных?

Он обращается ко мне с одной из своих хитрых улыбок. Затем касается полей своего цилиндра и наклоняет голову.

— И других тоже.

— Спасибо. — Приходится прочистить горло. — За твое благородство.

— Ты звучишь удивлённо. — Он кладёт руку на центр груди, прямо под бриллиантовой булавкой для галстука. — Я бы обиделся, если бы не знал о своей, скажем так, заслуженной репутации.

Он приближается ко мне как раз в тот момент, когда несколько посетителей таверны выглядывают из дверей на веранду… и тогда я замечаю, что окна на втором этаже тоже приоткрыты. Это напоминает мне о том, как мы с Мерком прибыли сюда.

Как будто читая мои мысли, Тэйл тихо произносит:

— Я не знаю, где твой муж. — Пауза, как будто он ожидает, что я расскажу ему больше. Когда я молчу, его губы сжимаются в строгую линию, выражающую неодобрение. — Он должен лучше заботиться о тебе.

Прежде чем я успеваю ответить, Тэйл хватает меня за руку, и я чувствую что-то холодное на ладони и невольно отдёргиваю её…

Единственная причина, по которой я не бросаю лёд, заключается в том, что Тэйл заставляет меня держать его.

— Возьми, — говорит он тихо. — Спрячь в карман. Используй, в случае необходимости.

Я разжимаю хватку. Это не лёд. Это какой-то восьмиугольный кристалл, который был прикреплён к…

Я точно знаю, что это такое, и мои глаза почти встречаются с глазами Тэйла.

— Держи клинок вот так. — Он продвигает часть рукояти между указательным и средним пальцами моей руки, затем вжимает прямоугольную рукоятку в мягкую часть ладони большим пальцем. — Лёгкий, очень смертоносный. Полагаю, ты уже видела его раньше.

Да, действительно. То самое оружие, которым бородатый охранник собирался убить Тэйла.

— Существует множество способов использовать такой кинжал, и, как я уже говорил, ты будешь хранить его в кармане. Если он тебе понадобится, ты вытащишь его незаметно и используешь элемент неожиданности в свою пользу. Ты вонзишь его в живот противника и вложишь все силы в удар. Он вспорет мужское брюхо, как фруктовую мякоть.

Солнечный свет пронзает прозрачный камень. Каждый угол кристаллического ядра острый как лезвие, но плоские грани идеально прилегают к V-образной форме моих расставленных пальцев… а кончик соперничает с остриём любого кинжала.

— Подарок для тебя. — Тэйл указывает на прекрасное оружие. — Очень дорогой подарок. Стоит не меньше дома… ты также можешь продать его, если потребуется.

— Я… спасибо.

— Это, по сути, самое малое, что я могу сделать. — Я чувствую, как его глаза скользят по мне. — А ты… ты позовёшь меня. Если попадёшь в беду, пришлёшь за мной гонца, и я приду. Без вопросов, и я даже заплачу курьеру.

Хмурясь, я ловлю себя на желании встретиться с его взглядом, но останавливаюсь на жёсткой линии челюсти.

— Ты не производишь впечатление человека, заинтересованного в лаврах спасителя. Почему ты…

— Я в долгу перед тобой. — Тэйл делает шаг назад. — Пока бьётся моё сердце. И мы сможем обсудить эту тему подробнее, когда ты вернёшься после того, как сама оценишь потоп. Ты далеко не уедешь, но я уверен, что тебе понравится поездка на твоём новом коне…

— А как насчёт другого пути? Барьер… Хрустальные Врата. Все о них говорят, но никто не сказал мне, что это такое?

— Ах, вот тут бы тебе понадобился ещё один трюк. За всю известную историю никто так и не смог пройти через них. — Его улыбка широкая… и если бы он был другим человеком, я бы сказала, что она тёплая и ласковая. — Увидишь сама. Ограничение вполне очевидно. А потом поделишься своими мыслями, когда вернёшься сюда.

Я киваю ему и собираю поводья.

— Соррель. — Его тон становится настойчивым. — Возвращайся до темноты, хорошо? Твой муж — не единственное смертельно-опасное существо, рыскающее здесь в ночи. Если, конечно, тебе не известны обстоятельства собственной смерти?

— Я бы не хотела этой информации, даже если бы могла её получить.

Он тихо смеётся.

— Поделишься моей? Она точно изменилась.

Я качаю головой.

— Ты не хочешь оказаться на этой карусели. К тому же твой ум и сила сохраняли тебе жизнь до сих пор. Это единственное второе зрение, которое тебе нужно.

— В первый раз ты говорила иное. И я действительно нуждался в тебе, как оказалось.

— Я думаю, ты бы сам разобрался. — Я пожимаю плечами. — В любом случае, с этого момента ты двигаешься вперед. Как и я. Прощай, Тэйл.

— Зови меня. В любое время.

Учитывая положение солнца на небе, я даю жеребцу самые лёгкие сигналы, и мы отправляемся в вялом галопе. Спускаясь по грязной дорожке, я вижу множество открытых ставней и людей в них с лицами, смотрящими на меня, но они не враждебны.

Они выглядят… заворожёнными.

Как и говорила Лалах, дорожка уводит меня от Аванпоста в холмистые поля, похожие на те, что мы с Мерком встретили, когда вышли из Озера Потерянных Душ. Я благодарна за то, что обзор открыт во все стороны, но чувствую себя как мишень, на которую наведены неизвестные оружия с далеких позиций, словно я представляю собой угрозу.

Или обед.

Пустота за грудиной воет по Мерку, как брошенная собака, и можно подумать, что для других эмоций не осталось места. Однако страх тоже сопутствует мне, и я вспоминаю другие моменты, когда меня накрывали волны тревоги. Это чувство кажется хуже всех них вместе взятых.

Но тряски нет, пота нет, голова не кружится и дыхание не сбивается. Я — замороженный клубок инстинктов на спине великолепного скакуна. Странно, но конь, похоже, понимает, что мне нужно, чтобы он следил за тем, где мы находимся. Он осматривается по сторонам, его хвост мечется от нетерпения, а копыта легко касаются земли в его быстром и плавном шаге. По крайней мере, дорога с двумя колеями для повозок становится суше и легче для передвижения. Здесь, на равнине, вода уже впиталась в землю под настойчивым солнечным светом.

С другой стороны, с его энергией я не уверена, что этот жеребец мог бы шагать по воздуху.

Вдали высятся горы, и судя по тому, куда мы движемся, я знаю, что это Розары. Зубчатые вершины недостаточно высоки, чтобы носить снег на своих пиках, но они всё равно станут идеальным местом для гнездования драконов, так что совет держаться подальше от их негостеприимных склонов вполне разумен. Приближаясь к горам, кажется, что я подступаю к воротам, созданным самой природой, чтобы разделить Аванпост и Южное Королевство.

Жители первого не ошиблись насчет наводнения. На западе бурлит поток — до пролившихся дождей это мог быть тот самый сладкий ручей с яблочным вкусом— который затапливает луг в десять раз шире всей моей деревни. Включая ров. Река идет параллельно дороге, и течение направляется к Розарам. Предполагая, что проходы между пиками узкие, у меня действительно не будет шансов пройти через них.

Но Тэйл прав. Мне нужно убедиться в этом лично, и это не займет много времени.

Я оцениваю свой прогресс по деревьям, которые обрамляют основания возвышений. Благодаря жеребцу мы быстро сокращаем расстояние до леса, и скоро мои глаза начинают различать разнообразие листьев и ветвей.

Я говорю себе, что там будет безопаснее.

У меня появится укрытие.

Разумеется, оно же будет и у всего, что может меня преследовать.

Вот в чём застряло мое сознание, когда я подхожу к развилке дороги. Я натягиваю поводья, и жеребец начинает перебирать копытами на месте.

Дорога вправо хорошо протоптана, утрамбована в свои двойные колеи, в центре нет сорняков. Налево — плитка, изношенная до древности, зажата в бугристом подлеске и терновнике.

— Тсс, — шепчу я, смотря вправо. — Лаванте, успокойся, пожалуйста.

Жеребец поднимает голову, как будто возражает, но затем его копыта замирают… и именно тогда я слышу это. Рёв воды.

Сосредоточившись на правой дороге, я следую глазами за протоптанной тропой в лесной край, и хотя я не вижу наводнения, я знаю, что где-то впереди есть пересечение дороги и реки. Судя по звуку? На проход нет шансов.

Но что насчет другого пути? Барьера.

Хрустальных Врат.

Повернув жеребца налево, я отправляю его по другой дороге. Ему плевать на сорняки; ему, похоже, нравится высоко поднимать ноги, преодолевая высокие зеленые травы в швах старой плитки. Когда мы достигаем лесного края, я снова останавливаю Лаванте и всматриваюсь в темноту леса. Холод, который таится там даже при ярком дневном свете, пробирает меня до мурашек, и величие того, что я делаю, накатывает со всех сторон.

Я одна. С мешком королевских монет, бесценным оружием и лошадью, которую любой вор с радостью бы украл.

Я оглядываюсь через плечо. Аванпост кажется таким далеким, что будто находится на другой стороне Анатоса. Всё, чего я хочу — вернуться туда.

— Только вперед, ни шагу назад, — шепчу я как мантру. И всё же не могу продвинуться дальше.

Даже когда я приказываю своим пяткам подать сигнал, когда мои руки начинают теребить поводья, когда я подаюсь вперед в седле… я остаюсь застрявшей в грязи, хотя мой конь вполне способен продолжить путь по камням под его подковами.

Мне нужна помощь. Мне нужно… мужество, поддержка и…

Рука движется сама по себе, поднимаясь к ремням на плече. В следующее мгновение рюкзак оказывается у меня на коленях, поводья зажаты под моим коленом, и я открываю горловину.

Когда я заглядываю внутрь, компас находит мою ладонь, словно он взял под контроль ситуацию, и когда я достаю его и вытаскиваю из футляра, вокруг прибора появляется сияние, не имеющее ничего общего с солнечными лучами, падающими на золото. Большой палец скользит по крышке и находит защелку сверху.

Когда крышка открывается со щелчком, поток энергии обрушивается на меня, и лошадь тоже это чувствует. Она вскидывает голову и топает ногами по земле.

Я вздрагиваю, но не потому, что животное меня испугало.

Прежде чем я успеваю сосредоточиться на простом циферблате, несуществующая карта выпрыгивает мне навстречу…

Конь снова ржет и вскидывает голову. Успокаивая Лаванте, я вижу то, что мне уже показывали раньше, контуры Анатоса… только теперь всё переориентировалось относительно моего положения здесь, в Пустошах, на расстоянии к югу и западу от Аванпоста.

Красная стрелка указывает решительно на юг.

Который как раз находится впереди.

Словно инструмент говорит мне двигаться вперед…

Внезапно и без предупреждения, компас сам по себе закрывается, крышка переворачивается и щелкает на месте, как будто прибор уже дал ответ на не озвученный вопрос, и наши дела завершены.

Я могу лишь недоуменно смотреть на золотые контуры. Снова нажимаю большим пальцем на защелку, толкаю её. Ещё раз. И в третий.

Когда ничего не происходит, мне кажется, что компас отказал мне в диалоге, и странный внутренний инстинкт подсказывает мне, что если я продолжу настойчиво добиваться продолжения, то буду выглядеть настырно. А учитывая, что этот неодушевленный предмет — мой единственный союзник помимо лошади, я возвращаю его в футляр, возвращаю в рюкзак и снова поднимаю знакомый вес на плечи и спину.

Охваченная внезапной паникой, я смотрю на небо, беспокоясь, что потеряла время. Но нет. Прошло всего мгновение. Мне приходит в голову мысль, что часы, которые прошли до этого момента, были потрачены по другой причине… возможно, потому что мы с Мерком должны были пересечься с мэром, его сыновьями и нашим милым, верным жеребцом.

Или, может быть, это было что-то другое. Судьба знает лучше.

Тем временем тени в лесу передо мной густеют, страшная неизвестность кроется среди деревьев. Как будто я заглядываю в тайны и опасности самой судьбы, и у меня возникает инстинктивное желание повернуть назад. Но направление компаса — такое же хорошее предзнаменование, как любое другое, которое мне суждено получить… а кроме того, именно туда мне нужно идти. Если бы только я могла яснее увидеть путь впереди…

Передо мной сверкает нечто, словно волны тепла над крышей, оно зелено как изумруд и отражает свет словно серебряная тарелка. И затем ветер поднимается за моей спиной, верхушки трав и сорняков сгибаются в стороны с пробором посередине, словно уступая нам дорогу.

Таинственный эффект проникает в лес, и именно тогда мне слышатся скрипы и треск. Без всякой логической причины деревья наклоняются в стороны так же, как и травы, их крона разворачивается наружу, стволы не препятствуют дальнейшему изгибу; некоторые ветви легче уступают свои позиции, другие ломаются и падают.

Магия.

Это… не сон. Это настоящая магия.

Я выдыхаю в недоумении и благоговении… и у меня возникает ощущение, что я не одна. Что-то находится рядом со мной, принимая место Мерка в качестве защитника.

Но тут я вспоминаю чёрный песок во рту и начинаю сомневаться, не является ли это ловушкой. Однако зла я не чувствую. И лошадь не мешкает.

— Только вперед, ни шагу назад.

Ухватившись за поводья, я подгоняю Лаванте, и он с радостью бросается в движение, его копыта стучат по древним плитам на пути к лесу. Пока мы движемся, я оглядываюсь через плечо. Как два полотна ткани сходятся, травы восстанавливают свою плотность за нами… и вот я уже среди деревьев. Благодаря их поклону мне хватает света, и нет мест, где можно было бы скрыться от моих глаз.

Вокруг сверкают еле заметные зеленые искры, закручиваясь и вращаясь на невидимых потоках, словно эта энергия удерживает всё на месте только для меня. И после того как я прохожу мимо, лес восстанавливает свои позиции. Это продолжается, пока я углубляюсь в чащу, дорога разворачивает путь передо мной, а тропа позади вновь запечатывается. Влияние компаса? Что бы это ни было, меня терзает подозрение, что некая сила ведёт меня, вне моего контроля.

И я не знаю, доброжелательна ли она.

Спустя какое-то время дорога начинает изгибаться и продолжает это делать, пока не происходит слияние с Розаром; деревья справа уступают место грудам скалистых камней, выступающих из земли с постепенно увеличивающейся высотой, и в итоге они возвышаются надо мной. Это не похоже ни на одну горную цепь, которую я когда-либо видела; скорее на что-то, что вытолкнули из недр земли. Вершины чёрные с коричневыми горизонтальными прожилками, некоторые грани выцвели на солнечном свете. Когда мы приближаемся к ним, я поражена крутизной возвышений, и вскоре мне приходится запрокидывать голову назад, чтобы увидеть хотя бы часть склонов.

Я помню, как Мерк говорил, что любую гору можно преодолеть под дождем, но эти склоны невозможно покорить ни при какой погоде.

Тропа резко поворачивает вправо. Оборачивается сама на себя. Делает ещё один крюк. Сужается до узкой щели. Когда каменные стены начинают сжиматься, удары копыт Лаванте отдаются эхом… и солнце исчезает. Хотя света достаточно, чтобы видеть, ни один из лучей не достигает этого места, и тепло быстро уходит. Я думаю о воде, стремительно текущей в другой части горного хребта. С такими вертикальными подъемами и узкими проходами между ними? Если второй путь такой же, то ливневые потоки могут быть смертоносными в этих извивающихся каньонах и, вероятно, поднимутся очень быстро…

Звук вибрирует по узкой тропе, отскакивая от плоскостей камня и усиливаясь с каждым поворотом. Жеребец тоже его слышит и останавливается в тот момент, когда я собираюсь потянуть поводья назад. Это ритмичный удар… с каким-то странным резонансом. Как будто кто-то — или что-то — снова и снова бьёт по поверхности чем-то металлическим — или, может быть, это просто акустика прохода?

Подгоняю Лаванте вперёд, жеребец ступает ещё осторожнее, чем обычно, словно скрытные атаки — его натренированный навык. Я тоже готовлюсь, хоть это и не сильно поможет, засовывая руку в карман, находя подарок Тэйла и вспоминая, как он сказал мне его использовать…

Внезапно я выхожу из поворота на просторную поляну, достаточно широкую и глубокую, чтобы солнце могло пробиться к утрамбованной земле. Но наклонные лучи и возвращение тепла — не то, что привлекает моё внимание.

И даже не странная возвышающаяся преграда, с которой я сталкиваюсь.

Всё, что я вижу — это черноволосый человек в чёрной коже, который упирается ногами в землю и снова и снова заносит широкий меч над плечом…

Обрушивая лезвие на молочно-белую стеклянную панель высотой до самого неба.

Мерк останавливает движение меча в середине замаха и резко поворачивается, выставляя оружие перед собой. Остриё опускается, он выпрямляется. Мужчина тяжело дышит, а за его спиной на необычной преграде видны сколы…

Лаванте подскакивает на месте, а затем начинает метаться, вспахивая землю и вскидывая голову. Мне приходится глубже устроиться в седле и собрать поводья, но даже так конь отказывается успокоиться. С другой стороны, в том, с чем сражается Мерк, есть что-то тревожное.

— Хорошая лошадь, — говорит он между вдохами. — Решила прокатиться?

Я впитываю его образ: всё его оружие и чёрный плащ, длинные чёрные волосы и прекрасные чёрно-белые глаза. И когда он говорит, его голос проникает в моё тело, не только в уши…

Я беру себя в руки так, как ранее затягивала рюкзак. Это не воссоединение. Это пересечение путей.

— Наш мерин умер, — слышу я свои слова.

Не ожидаю от Мерка никакой реакции, но его брови поднимаются.

— Я не знал.

Мне хочется, чтобы он пожалел. Чтобы почувствовал то, что чувствую я.

— Девушка из конюшни чувствовала себя виноватой, хотя это не её вина. — Я глажу Лаванте по шее и злюсь на свои чувства. А также на отсутствие эмоций у Мерка. — Вижу, ты купил себе новую лошадь.

Тёмного окраса, крепко сбитая лошадь стоит в стороне, одна из задних ног приподнята, как будто она дремлет, невзирая на шум и новоприбывших.

— Его зовут Соня. Думаю, кличка хорошо его характеризует.

Мерк снова поворачивается к преграде, ставя руки на бедра так, что широкое лезвие меча указывает на то, что он пытался сразить.

Я отвожу глаза, поднимая взгляд на аномалию. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Прозрачная, гладкая плоскость тянется от земли до высоты четырех или пяти домов, сложенных друг на друга, и, учитывая отражающую поверхность, я различаю лицо Мерка, его лошадь, мою лошадь, себя… но это не зеркало. И хотя преграда не может быть рукотворной, я тоже не вижу, чтобы природа могла создать нечто подобное. Невероятная точность: печать у скал и по земле настолько плотная, без щелей, а в местах пересечения гор видны груды кристаллических осколков. Кажется, что топография со временем подступила к воротам, и это смещение срезало части самого объекта.

— Так это и есть Хрустальные Врата, — произношу я тихо.

Затем мои глаза снова возвращаются к Мерку, как будто он — главная фигура в этом пейзаже. И я испытываю неприязнь к своей слабости.

— Ты знаешь, из чего они сделаны?

— Нет. — Он поднимает руку и проводит ладонью по месту, которое так настойчиво пытался пробить. — Это… поистине необычно. Кажется, их ничем не разбить, и я не первый, кто пытался.

В этот момент я замечаю пули, которыми усыпана земля. Я думала, что это просто камешки, учитывая их количество. Здесь также есть предметы различного происхождения — топоры, молоты, стрелы — которые свидетельствуют о том, что многие странники на протяжении долгих лет пытались разрушить то, что преградило им путь.

Хотя Лаванте по-прежнему нервничает, я перебрасываю ногу через седло и спрыгиваю на землю. Затягиваю поводья вокруг одной из седельных сумок, конь остается на месте, но явно недовольный, его копыта стучат по рыхлому мусору, подкидывая пули и осколки. Я подхожу к преграде и веду кончиками пальцев по гладкой поверхности. Она холодная, слегка неровная и перламутровая, я не вижу ничего, кроме теней по ту сторону.

Подавшись вперед, я упираюсь в неё руками. Безуспешно. Когда я подхожу к тому месту, где она соприкасается с возвышением слева, у моих ног раздается звон. Осколки, которые упали, имеют восьмиугольную форму, и когда я опускаюсь на корточки и поднимаю один из них. Это оружие Тэйла.

Или, скорее, бородатого мужчины…

Дзынь! Дзынь! Дзынь…

— Конечно! — восклицаю я сквозь шум. — Давай, продолжай в том же духе, оно же раньше работало.

Мерк снова останавливается в середине замаха.

— У тебя есть предложение лучше? Или только комментарии?

Кристалл выпадает из моей руки, возвращаясь к себе подобным.

— Меня удивляет, что ты выбрал этот путь. На юг.

Его лицо остается холодным.

— Я принимаю задания, когда они поступают, иду туда, куда они меня ведут. Так что я здесь. А ты?

Я открываю рот, чтобы предложить, что мы могли бы продолжить путь вместе, но это будет как признание моей неудачи, не так ли? К тому же я не рассказала Мерку о своих изменившихся планах и не хочу, чтобы он подумал, что я просто следую за ним. Интересно, где он провел ночь? Где-то в Аванпосте? Или в объятиях другой женщины, может, на этот раз с кем-то, с кем он мог закончить…

Что ж. С тем же успехом я могу просто вонзить нож себе в сердце.

Вернув ладонь к преграде, я веду ею вверх-вниз, подступая ближе. Мне приходит в голову, когда я рассматриваю высоту и ширину ворот, что неровности на поверхности сосредоточены в полосе, которая находится на уровне между грудью и верхней частью руки взрослого мужчины. Очевидно, что попытки пробиться сосредоточились именно в этой области, хотя есть и вмятины выше.

— Что создало эти Врата? — бормочу я.

— Они древние. — Мерк кладет руку на стекло. — И попыток было много.

— Ты так спешишь, да? На юг. — Когда он не отвечает, я бросаю взгляд на мрачный мужской профиль. — А как насчет того, чтобы пойти в другую сторону?

— Я уже пробовал. Стремительный поток дождевой воды и грязевое болото, которое, если бы это была вода, можно было бы переплыть на лодке, но сейчас всё непроходимо как минимум на несколько дней.

Он кивает на свою лошадь, и тогда я замечаю её грязные задние ноги.

— Значит, ты планируешь вернуться в Аванпост?

Мерк качает головой.

— Нет, я собираюсь пересечь врата.

— Усилием воли, я полагаю.

— Как я уже говорил, — его тон становится резким — …если у тебя есть идея получше, то вперед, женщина, действуй.

Он низко кланяется и с насмешливой галантностью взмахивает рукой, а затем направляется к своей лошади, вонзая двуручный меч в ножны на спине. Когда он добирается до седла, Мерк начинает перетряхивать разные свёртки и сумки и снимает флягу с водой. Отпив от души, он поворачивается ко мне и не встречает моего взгляда.

На самом деле он не смотрел на меня должным образом с момента моего появления.

— А если ты не сможешь пройти? — Я оглядываюсь по сторонам. — Ты здесь ночевал?

Он сердито смотрит на преграду.

— Это твой план?

— Я не думала так далеко вперёд.

— Думаю, тебе лучше вернуться в таверну.

— Нет, мой путь только вперед…

— Твой друг в цилиндре, должно быть, убит горем.

Нахмурившись, в следующий миг я уже шагаю к нему.

— Ударь по ним за меня, а?

Когда он выглядит озадаченным, я указываю на ворота.

— Мне было бы приятно видеть, как ты терпишь неудачу. Поднимешь мне настроение, и так гораздо веселее, чем спорить с тобой о мужчине, которого я пальцем не тронула.

Теперь он смотрит на меня по-настоящему, и мы просто стоим там, сверкая друг на друга глазами.

— Дай угадаю, — бормочет Мерк, первым отводя взгляд. — Ты хочешь, чтобы я бился головой.

— Было бы неплохо занять её хоть чем-то. — Когда он бросает на меня косой взгляд, я пожимаю плечами. — Или используй меч. Меч будет менее болезненным, разумеется.

— Так ли это, — бормочет он, снова вынимая своё оружие из ножен. — В контузии есть преимущества, например, потеря сознания в определенной компании.

— Не льсти мне. Я уже краснею.

Мерк ругается, возвращаясь к тому месту, где был, когда я пришла. Сквозь сжатые зубы он говорит:

— Отойди назад, отлетают осколки.

Чуть присев, Мерк замахивается широким мечом, и я не могу не восхититься его фигурой. Мышцы и сила рельефно выделяются на его теле, когда он наклоняется назад и затем опускает бритвенно-острое лезвие в молочно-белую…

Дзынь!

Всё моё внимание сосредоточено на преграде, я ищу любые изменения на поверхности. После того как звук затихает, я киваю Мерку.

— Снова. — Я делаю шаг вперед и кладу руку на стекло. — Прошу.

Мерк снова замахивается и наносит удар по воротам. Дзынь!

Закрыв глаза, я ощущаю почти незаметную вибрацию в… чем бы это ни было. А затем поднимаю взгляд, высоко-высоко к перламутровой бескрайности.

— Думаю, если бы у меня была взрывчатка, — заявляет Мерк. — Или пушка…

С внезапным осознанием разум уносит меня обратно в таверну мистера Льюиса.

— Я знаю, что делать. — Я уверенно подхожу к Лаванте. — Мне нужно вернуться в Аванпост. Там есть то, что нам нужно.

Пока я запрыгиваю в седло, Мерк подходит к своей лошади и тоже садится. Наблюдая, как он подгоняет своего сонливого коня к моему жеребцу, я наполняюсь облегчением, которое отказываюсь признавать.

— Возвращаешься со мной? — спрашиваю я.

— Если ты не думаешь, что сможешь сама притащить пушку, то тебе понадобится моя помощь.

Я могла бы сказать ему, что еду не за пушкой. Но тогда Мерк может передумать, а я хочу, чтобы он остался рядом.

Хотя бы ещё немного.

Только ради безопасности, конечно.

Ничего больше.

— Ты, должно быть, шутишь.

Мы выходим из заведения Тэйла, когда Мерк делает заявление. И добавляет:

— А он тебе поверил.

— Это сработает. — Я понятия не имею, сработает ли. — Доверься мне.

— Ты безумна. — Он снова садится на лошадь. — И он безумец, раз слушает тебя.

Одни из двойных дверей открываются, и Тэйл появляется с двумя своими работницами. Я стараюсь не смотреть на ту, что слева. Это Бэйтл, та самая дама, с которой был Мерк, её длинные светлые волосы струятся по розовому платью. Быстрый взгляд на Мерка показывает, что он не замечает её… и ей, похоже, плевать. Сцепив руки со своей подругой в бирюзовом платье, они выглядят как нарядные птицы на ярком свету, их декольте колышутся, пока они хихикают и красуются.

— Должен сказать, это новый подход к старой проблеме. — Тэйл нетерпеливо смотрит в сторону дороги. — Но сегодня прекрасный день для прогулки на моем экипаже, не так ли, дорогие дамы?

— Подожди. — Я бросаю на него взгляд. — Есть третья.

— О? У неё светлые волосы? — Он улыбается в сторону Мерка. — Одной светловолосой девицы более чем достаточно, не так ли?

Взгляд Мерка острый, как лезвие его меча.

— Поверь, ты не хочешь сейчас со мной разговаривать.

Я встаю между ними.

— Подождите минутку.

Молясь о том, чтобы они не начали выяснять отношения, я залетаю обратно внутрь и прохожу мимо лестницы. Толкая дверь в кухню, я осматриваю горничных, которые на столах замешивают тесто для хлеба, закатывают дополнительные бочки медовухи, складывают дрова у печей. Здесь стало чище и свежее, а угнетенное настроение, казавшееся общим для всего персонала, исчезло. Разговоры стали непринужденными и радостными…

— О! Вот ты где. — Я подхожу к Лалах. — Мне нужна твоя помощь…

— Ты вернулась! — Она улыбается мне. — Твоя комната готова…

— Мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Её брови поднимаются, но она сразу же вытирает муку с рук о фартук.

— Конечно.

В спешке я почти спотыкаюсь о мешок с зерном, и она помогает мне сохранить равновесие. Когда мы проходим через кухонную дверь, Лалах поворачивается, чтобы подняться по лестнице.

— Нет, сюда.

— О, тебе нужна помощь с рюкзаком. — Она улыбается, как будто извиняясь. — Позволь мне отвести Лаванте в конюшню и принести твои вещи.

Хотя она старается выйти из таверны первой, именно я открываю ей дверь… и мы обе останавливаемся, увидев чёрный экипаж, который подъехал к крыльцу. С парой серых лошадей и лакеями на задней платформе он выглядит так, будто к нам пожаловала королевская персона… если не считать отсутствия герба.

Дверцу для пассажиров открывает один из лакеев, а красный бархатный интерьер внутри напоминает уютный очаг. Но именно Тэйл помогает работающим женщинам устроиться, подавая им руку с рыцарским благородством.

— Может она поехать с тобой? — спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне и поднимает бровь.

— Да, конечно. — Он садится в экипаж и протягивает руку горничной. — Прошу, Лалах.

Она бросает взгляд на кучера, который сидит сверху. Это Эмма, её сестра-близнец, которая жестом приглашает её в салон… но Лалах остается на месте.

Понимая, что вокруг нас уже собралась толпа, я прочищаю горло.

— Ты бы предпочла поехать со мной…

Я едва успеваю озвучить предложение, как Лалах быстро перебегает к Лаванте. Раздается смешок, когда Тэйл закрывает себя и своих дам в экипаже, а затем стучит по крыше. С щелчком вожжей и улыбкой нам обеим Эмма трогается в путь.

Ставя ногу в стремя, я сажусь на лошадь, и Лалах делает то же самое, зацепившись мыском за то место, где была моя туфля, и высоко подпрыгивая. В седле достаточно места для нас обеих… что хорошо, потому что с моими припасами и одеждой, надежно закрепленными там, где я раньше сидела, не было бы никакой возможности разместить кого-то позади меня.

Мерк ждет, пока я дам Лаванте знак, и только потом подгоняет своего коня. Мы должны выдвинуться рысью, чтобы догнать экипаж. Оказывается, его лошадь лучше справляется с ролью ведомого, чем лидера, и теперь она без труда держится в ногу, в то время как раньше, когда Мерк был один, ему приходилось постоянно подгонять мерина вперед. Тем не менее, я чувствую необходимость проверить их…

За нами образуется целый парад.

Когда мы выезжаем из Аванпоста, разношерстные горожане собирают своих лошадей и повозки и присоединяются к процессии. Как они так быстро собрались — удивительно; в конце концов, учитывая, где они живут, они наверняка готовы ко всем возможным неожиданностям.

Наблюдая за тем, как горожане собираются вдоль дороги, я начинаю нервничать.

То, что начиналось как возможное решение, превратилось в зрелище, и всё теперь зависит от моей глупой идеи.

— Ты в порядке там сзади? — спрашиваю я Лалах.

— О, да. Мы с сестрой раньше катались так, без седла.

Поездка через луг проносится размытым пятном, и по мере того как шум потопа становится всё громче, и мы приближаемся к развилке дороги, я ощущаю страх, что травы и деревья снова поклонятся мне.

К счастью, ничего необычного не происходит. И объяснить это я могу не лучше, чем объяснить то, что случилось раньше.

Когда мы приближаемся к утесам и затем оказываемся зажатыми между ними, наша скорость замедляется, а какофония множества людей, лошадей и повозок в узких проходах создаёт гул. Кажется, прошло совсем немного времени, как мы гурьбой втискиваемся в то, что раньше казалось довольно просторной поляной, с людьми, которые прижимаются друг к другу, чтобы увидеть Хрустальные Врата.

— Ты слезай первой, — говорю я Лалах.

Но она уже спрыгивает и берёт в поводья Лаванте.

Мерк тоже уже на земле, и когда Лалах протягивает ему руку, он передаёт ей свою лошадь.

Я качаю головой.

— Нет, Лалах, ты нам тоже нужна…

— Так! — голос Тэйла погружает пространство в такую тишину, что кажется, будто никто и не говорил вовсе. — Пора нам увидеть, что вы хотите сделать с этими прекрасными дамами.

Улыбка, которую он мне дарит, полна снисхождения. Взгляд, брошенный на Мерка, самодоволен, как будто дразнить его явную неприязнь — приятный подарок к этому приключению.

— И если ты ошибаешься, — продолжает Тэйл, — не беда. Я насладился временем с… дорогими друзьями.

Женщина с чёрными волосами прикладывает кончики пальцев к уголкам рта, затем облизывает губы, словно вкусила что-то приятное. Рядом с ней Бэйтл смеется хриплым смехом и наклоняется к Тэйлу, обвивая его плечо рукой.

— Что ты от нас хочешь? — спрашивает она меня с дерзкой улыбкой.

Я прочищаю горло.

— Я хочу, чтобы вы спели.

Женщины хмурятся, а Тэйл смеется.

— Хотя у меня есть множество способностей… — Дамы одобрительно хихикают. — …боюсь, что умение петь в их числе не значится.

— Не ты. — Я киваю в сторону его работниц. — Дамы. Пожалуйста.

Когда на меня смотрят с двойным удивлением, я указываю на барьер.

— У вас сильные, высокие голоса. Я верю, что если вы поднимете тон, вибрация…

Разговор вокруг меня взрывается, люди смеются и качают головами. Даже Тэйл, который охотно поддерживал это, издает сердитый смех.

— Как с бокалом. — Я говорю громче. — Разве вы никогда не видели, как своим пением разбивает стакан?

— В моем заведении много разбитых стаканов, — отвечает Тэйл, — …но ни одна нота никогда не была причиной такого разрушения.

— Пожалуйста. — Я бросаю взгляд на Мерка, который смотрит на меня с недовольством. Затем снова обращаюсь к женщинам. — Я слышала, как вы пели вместе в первый день, когда приехала в таверну. У вас чистые, сопрановые голоса, и я думаю, что акустика поможет их усилить…

Тэйл наклоняется и поднимает горсть пуль.

— Все эти снаряды за долгие годы? И ты думаешь, что песня сделает то, чего они не смогли.

— Неправильные инструменты для этой работы. — Я бросаю взгляд на ворота. — Нам нужно попробовать, по крайней мере. Концерт для всех этих людей, которые зашли так далеко? И вы, конечно, готовы поделиться своими талантами, если это может открыть более прямой торговый путь в Южное Королевство? Я знаю, что права, та дорога лучше.

Тэйл наклоняет голову.

— Это правда. Так было бы гораздо быстрее.

— А мы привыкли делиться нашими талантами, — говорит женщина с чёрными волосами, соблазнительно улыбаясь. — Если ты хочешь, чтобы мы пели у этой стены, почему бы и нет.

Она берет за руку свою подругу блондинку и не спеша выходит вперед. Между ними звучат тихие слова, затем они кидают друг другу одобрительные взгляды. С солнечными лучами, пробивающимися сквозь облака, и розовыми с бирюзовыми платьями они похожи на часть радуги, пришедшей отдохнуть среди всех этих свинцовых пуль, топоров и железных молотов.

Они делают несколько глубоких вдохов. Затем наступает пауза, заполненная беспокойным гулом толпы.

Я снова смотрю на Мерка. Он уставился на меня, как будто две красивые женщины в корсетах, подчеркивающих их прелести, не стоят в шаге от него…

Женщины начинают петь, их голоса поднимаются и опускаются в жизнерадостной и бодрой мелодии. Ноты скачут по скалам и удваиваются, пока песня не оживает, как будто сотни голосов несут эти слова, которые я не понимаю…

— Нет, нет. — Я перебиваю их, размахивая руками. — Это прекрасно, но…

Женщины замолкают и смотрят на меня с недовольством.

— Одна нота. — Я хотела бы заглянуть им в глаза, чтобы донести свою мысль. — Только одна. Как можно громче, выше и дольше.

Я вспоминаю, как Саллае Мэй делала это, сосредоточив голос на краю стакана, она пела протяжно и уверенно до тех пор…

— На три, — говорю я женщинам. — Один… два…

Я произношу три и указываю на них.

В ответ лишь раздраженное молчание. Пока Тэйл резко не приказывает:

— Делайте, что она говорит.

— Один, — повторяю я. — Два… и три.

По моему сигналу они издают ноту, высокую, громкую и чистую.

— Больше! — кричу я поверх звука. — И направьте звук к барьеру!

Я хлопаю рукой по стеклу и чувствую вибрацию.

— Да! Получается! Продолжайте…

Они почти сразу же теряют дыхание и делают глубокие вдохи, чтобы восстановиться. Вокруг толпа начинает переступать с ноги на ногу.

— Нам нужно попробовать снова. — Я смотрю в сторону своей лошади. — И нам нужен ещё один голос.

Отступая от Хрустальных Врат, я подхожу к Лалах.

— Ты должна присоединиться к ним…

Глаза девушки распахиваются от страха, и она крепко сжимает поводья, притягивая их к сердцу.

— О, госпожа, нет…

Я понижаю голос, так что слышит только она:

— Ты пела, когда мы только заехали в номер. Это было прекрасно, и твои высокие ноты звучали лучше, чем у них сейчас. Пожалуйста. Пой… не для них. Пой для меня. Мне нужно добраться до Южного Королевства как можно скорее… это единственный способ.

Её голова опускается, а плечи сутулятся…

Сзади появляется её сестра-близнец, и Лалах смотрит на неё. Между ними проходит какая-то безмолвная связь, и затем дрожащие руки Лалах передают поводья сестре.

Горничная прячется в своём красном фетровом жакете и подходит к дамам, как будто те направили на неё оружие.

Черноволосая женщина осматривает её.

— Ну что ж, давай. — Она протягивает руку. — Всё будет хорошо. Мы просто поём. Одну ноту. На троих.

Улыбка, которую предлагает Лалах, совсем не похожа на те, что женщина дарит другим. Это нежное, естественное выражение без всякой притворности.

Бэйтл делает то же самое, наклоняясь и одобрительно кивая с искренней добротой.

— Всего одна нота. И она скажет нам когда. Глубокий вдох, хорошо? Мы сделаем это вместе.

Лалах снова испуганно смотрит на толпу.

Я встаю рядом с ними, пытаясь заглушить гомон.

— Не переживай о них, Лалах.

Она бросает на меня взгляд и тихо произносит:

— Для тебя.

Я выдыхаю, мне ненавистно, что я поставила девушку в такое положение, когда ей так явно некомфортно под вниманием. Но затем она делает глубокий вдох. И ещё один.

— Думаю, мы готовы? — Когда я вижу кивки в ответ, я начинаю снова. — Один… два…

Лалах вдыхает вместе с другими.

— Три.

Женщины начинают высоко и громко, подаваясь вперёд, словно толкают звук в сторону барьера, и когда я наклоняюсь и прижимаю ладонь к хрустальной панели, я чувствую, как вибрация снова начинает нарастать. Они удерживают ноту дольше и сильнее, чем прежде…

Черноволосая сдается первой, её лицо заливается краской, а грудь вздымается, когда она пытается восстановить дыхание. Затем Бэйтл вынуждена остановиться, и видно, что от усилий у неё слегка кружит голову; она вытягивает руку, чтобы поймать равновесие.

Когда эхо затихает, я чувствую, как Лалах смотрит на меня. Всё вокруг замедляется, когда она открывает рот. Из её уст вырывается грубый, подавленный звук.

— Ты можешь это сделать, — тихо говорю я, сосредоточившись на синяке на её виске. И затем на кольце вокруг её шеи. — Ты можешь разрушить эту стену.

Она останавливается. Поднимает руку к своему изможденному лицу… затем медленно проводит кончиками пальцев по красной полосе на передней части шеи. Когда её глаза темнеют от боли, я серьезно киваю.

— Сломай стену, Лалах, — говорю я более уверенным тоном. — Сломай… его. Все эти годы. Всё это.

Я указываю на стену.

— Направь боль туда.

После мгновения раздумий служанка делает большой вдох.

Затем она открывает рот.

И кричит.

Звук хриплый, он ужасен, и становится всё более отвратительным, когда гнев вырывается из девушки. Закрыв глаза, я слышу страдание, стыд и страх, покидающие не только её тело, но и душу. Всё это внутри неё — эпоха мучений и агонии, перенесённая жестокость, беспомощность в её жизни.

Трудно сказать, когда именно тон изменяется.

Но когда я вновь открываю веки, крик превращается во что-то иное. Теперь Лалах поёт, всё выше и выше, скалы удваивают и утрируют звук. Громче, выше, громче, выше, громче…

Слёзы катятся по лицу девушки, и, как бы прекрасен ни был звук, который она издаёт, ей ужасно больно от этого. Рядом с ней две работающие женщины закрыли рты руками, их лица полны сожаления, словно они понимали, что с ней происходит, но не знали, как с этим справиться. И теперь они жалеют, что не сделали больше.

Я лишь смутно осознаю толпу вокруг нас, но одно совершенно ясно: голос Лалах наконец-то слышен для всех них…

Первая трещина появляется в центре, напротив Лалах. Затем появляются другие, расползающиеся от места соединения барьера с каменными шпилями по бокам, взбирающиеся снизу и спускающиеся сверху.

— Они сейчас разлетятся! — кричит Мерк. — Берегитесь! Это будет…

И тут раздаётся оглушительный взрыв, я прыгаю перед Лалах, обнимая её и прикрывая своим телом, пока меня засыпает осколками того, из чего сделаны ворота. Вокруг слышны крики и вопли, лошади вскидываются на дыбы, повозки врезаются в склоны горы, красивые серые лошади Тэйла прыгают и пытаются вырваться с повозки.

Это самый громкий звук, который я когда-либо слышала; мои уши воспринимают его не как шум, а как пронизывающее жжение, проникающее в голову. Пули и осколки летят к нам волной, накрывая ноги, как прилив, пыль расцветает, как песчаная буря, обломки падают, усугубляя ситуацию.

И вдруг всё затихает.

По крайней мере, звуки и дождь кристаллов утихают, пыль оседает. Мелкие частицы в воздухе остаются…

Когда ноги Лалах подгибаются, я стараюсь удержать её лёгкий вес, аккуратно укладывая на землю. Сразу рядом оказывается её сестра, говорит с ней на их языке.

Я вытираю слёзы с её щёк.

— Просто дыши… Лалах, просто дыши…

Она поворачивает голову в сторону.

— Я… сделала это.

Отстраняясь от Эммы, она садится и смотрит на огромную зияющую дыру, которая открывается, когда ветер входит в поляну с той стороны. Он выгоняет часть пыли наружу, и я смотрю на то, что предстало взгляду: это всего лишь продолжение, тропа через высокие зазубренные горы.

Я ожидала, что за той стороной будет сокровище.

Но когда Лалах с трудом поднимается на ноги и держится за меня, чтобы не упасть, глядя прямо перед собой, я понимаю, что то, что она приобрела здесь, ценнее любого золота. Это повлияет на её будущее. Теперь она более уверена в себе, и не только потому, что находится под защитой Тэйла.

Она теперь сама по себе.

— Позвольте мне отвезти её назад.

Сначала я не узнаю голос. Но затем замечаю цилиндр… Тэйл.

— Садись в мой экипаж, — тихо говорит он Лалах. — Твоя сестра может сесть рядом с тобой. Я буду управлять лошадьми.

С осторожной рукой он уводит её вместе с другими двумя женщинами, а её близняшка остаётся рядом…

Лалах вдруг вырывается и мчится обратно ко мне. Я знаю, что она смотрит мне в лицо, но я не могу… не могу встретиться с её глазами. Я просто не могу знать, что, пережив столько всего, она может погибнуть от когтей демона в одну из ночей.

Что я могу сделать — так это добраться до Южного Королевства как можно скорее.

И вернуть корону войны и теней её законной владелице.

Руки, обнимающие меня, крепкие.

— Спасибо, — говорит она с трудом. — За всё.

Затем она снова бежит к своей сестре.

Я остаюсь на месте, пока Тэйл помогает четырём женщинам сесть в свой экипаж, закрывает двери и садится на место извозчика. Беря в руки вожжи своих серых лошадей, приказывает толпе следовать за ним обратно в Аванпост. Мужчины и женщины, ставшие свидетелями произошедшего, переговариваются взволнованными голосами, и я уверена, что многие из них хотят продвинуться вперёд и узнать, что скрывается за следующим поворотом.

Но Тэйл у руля. И они не ослушаются приказа.

Я оборачиваюсь через плечо и вижу, что Мерк держит наших лошадей. Спасибо лунному серпу за это. Хотя его лошадь могла остаться, я не уверена, что Лаванте устоял бы на месте.

Я снова смотрю на экипаж.

Тэйл смотрит в мою сторону. Затем он снимает цилиндр и низко кланяется.

С последним кивком он разворачивает свою команду и исчезает, унося с собой толпу.

После этого остаемся только я и Мерк.

— Как ты узнала, что это в ней есть? — спрашивает он тихо.

Я поворачиваюсь к тому месту, где раньше стояла непреодолимая преграда. Теперь остались лишь груды хрустальных осколков, путь вперед свободен для прохода.

— Разве могло быть иначе? — отвечаю я мрачно.

Дорога впереди такая же, как и за нашими спинами.

Когда эхо толпы затихает, я смотрю туда, где раньше стояли Хрустальные Врата, и вижу другую половину участка… и она меня не впечатляет. Продолжение утёсов и резкий поворот из открытого пространства напоминают все те извилистые повороты, которые нам пришлось преодолеть, чтобы добраться сюда.

— Я думал, что твоя цель — Аванпост, — замечает Мерк.

Я тоже так думала.

— Я передумала.

— Дальше только Южное Королевство.

— Да. Именно туда я и направляюсь.

— Тогда мы едем вместе, — объявляет Мерк, протягивая мне поводья Лаванте.

Я смотрю на мужчину. Обрушавшаяся преграда окатила нас пылью, и, как и моя одежда, одежда Мерка также вся в мелких частицах. У него даже осколок застрял в волосах, и когда я замечаю хрусталь, Мерк поднимает руку и вынимает кристалл.

Его лицо — застывшая маска черт, ни выражение, ни чёрно-белые глаза ничего не выдают. На мгновение мне хочется пропустить его вперед и самой выждать полчаса. Но это было бы мелочно.

Мне почти получается скрыть горечь, когда я говорю:

— Ну что ж, очередная работа для тебя.

— Не притворяйся, что удивлена.

— Скорее разочарована. Я всё ещё думаю, что тебе стоит перестать убегать и вернуться к любимому делу. — Я беру поводья и забираюсь в седло. — Но мы все вольны выбирать, не так ли?

Лаванте возбужден тем, что только что произошло, и он перебирает копытом осколки, сверкающие на земле у его ног. Большинство кристаллов разлетелись в стороны от Лалах, когда она разрушила стену, так что поле осколков рассеялось прямо перед нами.

Я беспокоюсь о копытах лошадей.

— Это безопасно? — спрашиваю я.

— У нас нет выбора, — отвечает Мерк. — А значит, и у них тоже.

Он закидывает ногу через седло и направляет своего скакуна вперёд…

Его лошадь шарахается от кристаллов, поднимается на дыбы, пятится назад и трясёт головой. Хотя Мерк берёт животное под контроль и не дает сорваться в сторону, при второй попытке происходит то же самое, только с парой подбросов для верности.

— Давай я поеду первой, — говорю я, слегка потянув за поводья Лаванте…

Мой жеребец, подскакивая, подбрасывает копыта, осколки разлетаются вокруг него, пока он гарцует в иллюминации, которую сам и создаёт. Когда я оборачиваюсь, Мерк смотрит на меня с раздражением.

— Я тут не при чем, он сам, — кричу я сквозь звон кристаллов.

По крайней мере, его лошадь становится в ряд, инстинкт держаться табуна сильнее страха перед странным покрытием земли. Вскоре мы минуем осколки и оказываемся на твёрдой земле. Я не удивлена, что здесь нет растительности, как не было её и на тропе, но когда я поднимаю взгляд на каменные утёсы, что-то меня тревожит…

Я просто не могу понять, что именно насторожило мои инстинкты.

— На этой стороне нет пуль, — замечаю я, смотря вниз. Когда Мерк не отвечает, я оглядываюсь через плечо. — Я сказала, нет пуль. На земле…

— Я слышал тебя.

Поворачиваясь обратно, я напрягаюсь в седле, когда тишину заполняют лишь стук копыт и скрип снаряжения.

— Похоже, только жители Аванпоста хотели пробиться на ту сторону.

Я веду нас в очередной поворот и снова поднимаю взгляд. Скальные стены поднимаются так высоко, что я не вижу их вершин, и, как и прежде, резкие, крутые вертикали чёрного и коричневого цветов. Но есть странная рябь, которую я не могу объяснить…

— Знаешь, — пытаюсь успокоить себя, — трудно поверить, что королевство ни разу не пыталось разрушить врата.

Снова я напрасно жду ответа. Поэтому продолжаю:

— Тем более учитывая, как долго простоял барьер. Хотя, возможно, южанам плевать, это достаточно далеко от них, да и есть другой путь.

— Если только дождь не шёл двенадцать лет подряд, — ворчит Мерк.

— Прошло всего три дня.

— Казалось, что целую вечность…

Я натягиваю поводья и поворачиваюсь в седле, когда наши лошади идут бок о бок. Прежде чем я успеваю открыть рот, он перебивает меня.

— Второй раз предложишь мне уйти вперед? Или третий? Уже сбился со счёта… а шансы на выживание выше, когда мы вместе. Так что давай просто прекратим спорить, хорошо?

Я хмурю брови.

— Хорошая мысль о выживании. Без меня небесный охотник уже бы доедал твоё тело в серой каменной пустоши.

— А без меня, — резко отвечает Мерк, — тебя бы сожрал балас. Или, что ещё более вероятно, тебя бы убили твои же односельчане, ещё до твоей попытки сбежать. В перепалке «услуга за услугу» ты явно проигрываешь.

— Это не у меня проблемы с настроением…

— О, да ладно? Кто сейчас говорит на повышенных тонах?

— Это ты взбесился. — Я намеренно снижаю тон. — Просто потому, что Тэйл оказался в нашей комнате.

Мерк смеётся, и его смех отзывается в каменных шпилях вокруг нас. Затем мужчина подается вперёд с сердитым взглядом.

— Не повторишь? Просто чтобы услышать, как это нелепо звучит.

— И повторю. Потому что именно это и произошло. Когда ты вошёл и увидел Тэйла, ты взбесился и…

— Могу тебя уверить, что присутствие Тэйла не относится к…

Моё недоверие поднимается вверх:

— Ты хотел его убить!

— И это не имеет ничего общего с тем, где он находился. Этот человек продаёт женщин ради выгоды, обдирает до нитки игроков и смеет разгуливать в дорогом костюме и нелепой шляпе, думая, что это даёт ему власть. Обычный бандит с состоянием, добытым нечестным путём, не более того. Полное дерьмо.

— И всё же ты взбесился, когда он оказался в моей комнате.

— В нашей комнате.

Я поднимаю бровь.

— Ты просто переживал за свои вещи?

В тишине, которая наступает после этого, я изучаю каждую мелочь в неодобрительном взгляде Мерка.

— Ты ходил к одной из его женщин, — тихо говорю я. — Вряд ли это даёт тебе право критиковать.

— У мужчины есть потребности.

Я думаю о том, что сказал Тэйл.

— И из всех продажных женщин ты выбрал единственную со светлыми волосами. Как у меня.

— Она была светловолосой? Я не заметил. — Его веки опускаются. — То, что было у неё на голове, менее важно, чем то, что находилось ниже шеи.

Я вспоминаю, что мы сделали у стены рядом с кроватью.

— Почему бы тебе просто не признаться? Ты ревновал.

Мгновение он выглядит ошеломлённым… или делает вид. А потом смеется без улыбки.

— Знаешь, ты напоминаешь мне, почему я предпочитаю путешествовать один. Ты действительно…

— Я ревновала, когда увидела тебя выходящим из спальни блондинки. Это чуть не убило меня, хотя у меня нет права так себя чувствовать. — Я вскидываю подбородок. — Вот. Я признаю это. Я достаточно смела, чтобы быть честной с тобой, но, похоже, то же самое нельзя сказать о наёмнике, который под завязку напичкан оружием и агрессией.

Чёрные глаза Мерка блестят от злости.

— Позволь напомнить тебе, что я убил человека по твоей просьбе. Прежде чем раздавать свои суждения, вспомни о кровожадной услуге, которую я тебе оказал.

Я глотаю ком, у меня пересохло в горле.

— Я видела, как ты смотрел на синяки на лице Лалах. Ты бы сам это сделал.

— Нет, не сделал. — Он тычет в меня пальцем. — Я сделал это для тебя.

— Почему? — Я поднимаю бровь. — Почему моя просьба была такой важной?

Мерк вскидывает свободную руку и бормочет:

— Мне надоел это разговор. Следуй за мной или не следуй через этот лабиринт скал. Но я иду вперёд, и больше говорить не будем…

— Почему ты не можешь просто сказать!

— Сказать что! — он кричит в ответ. — Добиваешься признания в любви? Только потому, что у нас был секс? Один раз? Уверен, твой опыт в выбранной профессии показывает, что между кем-то вроде меня и такими женщинами, как ты, это не работает…

— Ты — первый мужчина, с которым я когда-либо была.

На мгновение воцаряется тишина. Затем Мерк закатывает глаза, словно кто-то пытается продать ему мёртвую клячу. Вместо этого я явно бью по мёртвой лошади… и всё же не могу остановиться.

— Это правда, — возражаю, когда у меня начинает стучать в висках. — Я невинна. Точнее… была.

Теперь он выглядит скучающим.

— Ты забываешь, что я видел, как тебе платил мужчина, который годится тебе в отцы, в первую нашу встречу. Хочешь сказать, он платил только за то, чтобы подержать твою девичью руку? И я также хочу заметить, что в ту ночь я скользнул в хорошо распаханное поле… гладкое, как шелк.

Я открываю рот. Закрываю.

Потирая висок, я напоминаю себе, что сейчас не время и не место для такого противостояния. На самом деле мы — двое людей, которые в принципе не должны вести столь интимный разговор. Вообще.

Мы более чем несовместимы. Мы — незнакомцы в чужих землях, следуем по разным, хотя на время и параллельным путям.

Вдруг Мерк выдыхает с усталостью и смотрит вперед.

— Я настоятельно призываю тебя прекратить тратить энергию на свои мысли обо мне и заняться делом — добраться до нашей цели. И если ты настаиваешь на том, чтобы поднимать вопросы о твоем хорошем друге Тэйле, заботящемся о масле в фонарях, уверяю тебя, я совершенно неспособен на ревность.

— И почему это?

Секундная пауза:

— Потому что я абсолютно не способен на любовь.

Холодная дрожь пронизывает моё сердце. Но я качаю головой.

— Это ложь.

Его голова поворачивается в мою сторону, а глаза такие мрачные, что напоминают две бездны.

— Не мешай нашу близость с тем, кто я есть на самом деле.

— Я видела, как ты плакал, когда смотрел на поле у сгоревшего поселения. — Когда Мерк замирает в седле, я задаюсь вопросом, зачем всё это говорю. И затем продолжаю: — И ты оставил свой дневник открытым на подоконнике. Те страницы показали глубокое стремление твоей души. Рисунок тех ворот — это…

— Заткнись.

Его голос больше не полон гнева. Он мёртвый.

И именно тогда мы слышим хриплые звуки сверху.

Мы одновременно поднимаем головы и видим тень, которая прилипла к вертикальному склону шпиля справа. Но… это не тёмное пятно, отбрасываемое разломом камня, не обесцвеченная жилка в породе. Это существо размером с лошадь, с кожей, напоминающей кору дерева. С раскинутыми руками и ногами оно сидит на месте, словно на земле, и, когда оно меняет положение, чтобы уставиться на нас, странное колебание цвета позволяет ему идеально слиться с полосами чёрного и коричневого.

Вот что я чувствовала, но не видела.

Хищник был с нами всё это время, и когда его чёрный язык выдвигается изо рта и облизывает острые чёрные клыки, кажется, что близится время обеда.

— Огр, — тихо говорит Мерк. — Я слышал о них. Эта кожа почти непробиваема… но они медлительны.

Бока зверя вздымаются и опускаются, и хотя сложно отследить его точное положение из-за хроматического феномена, мне кажется, что спина существа дрожит. Как будто его мышцы напрягаются.

Потому что оно собирается прыгнуть на нас.

— Нужно уходить, — предупреждает Мерк. — Сейчас…

Как только он криком отдает приказ, огр взмывает в воздух. Мне кажется, что кожные складки расправляются, подобно тому, как это делает белка-летяга, и затем всё становится размытым. Лаванте не собирается стоять на месте, пока это создание пытается нас сожрать. Конь мчится вперед, и лошадь Мерка срывается за ним, по нашим следам. Когда ветер треплет мои волосы, а в ушах раздается лишь рёв, мне приходится оглянуться через плечо.

Я не вижу почти ничего позади Мерка, только бледную песчаную землю и чёрно-коричневые скалы. Судьбы, если огр может маскироваться, почти невозможно сказать, преследует ли он нас по земле или всё ещё находится на вертикали.

С громким гулом мы поворачиваем налево, резко вправо, а затем проскальзываем прямо через небольшую поляну. После этого всё превращается в размытое множество поворотов и острых углов. Я подаюсь к шее Лаванте и делаю всё возможное, чтобы следовать за его наклонами, особенно когда тропа становится всё уже и уже…

Странный зов, не похожий ни на что из того, что я когда-либо слышала, разносится вокруг. Как волчий вой, смешанный с криком хищной птицы. Пока звук разносится в воздухе…

— Они близко! — кричит Мерк сквозь шум.

— Они?!

Значит, это не просто эхо. Нас преследует не один огр.

— Вперед, Лаванте! Вперед!

Я стегаю его пяткой, хотя это почти не влияет на скачку. Жеребец мчится на предельной скорости в этом всё более узком коридоре, учитывая количество резких поворотов и изменений направления. Но, наконец, мы вырываемся на прямую с приличной шириной…

Лаванте поворачивает голову в сторону и испуганно ржет, его длинные ноги вдруг взмывают в воздух. Поняв сигнал, я поднимаю взгляд на стену скалы.

Один из огров оказывается не только рядом со мной, но и вырывается вперед жеребца.

— Ты же говорил, что они медлительны! — кричу я Мерку.

— Мчи!

— Как будто я планирую остано…

Пламя.

Вдруг скалы исчезают, когда мы выскакиваем из поворота и оказываемся в алом пейзаже, который не похож ни на что из того, что я видела раньше. Вспышки кровавого пламени вырываются из трещин в красной земле, огни словно отрыжка из глубин Анатоса. Красные деревья без листьев с запутанными ветвями и искривленными стволами разбросаны по равнине, и сразу же Лаванте обходит одно из них. Уклоняется от второго. Прыгает в сторону, чтобы избежать огненного удара, когда вырываются языки пламени.

Я делаю всё возможное, чтобы удержаться в седле…

Это происходит так быстро, что я не успела бы ничего сделать, даже если бы знала, что меня ожидает: огр приземляется в приседе прямо на нашем пути.

Лаванте издает крик, его задние ноги вгрызаются в землю и поднимают красную пыль так, что она взмывает вокруг нас. Резкий рывок влево такой мощный, что я оказываюсь в воздухе, и, приземляясь на жесткую поверхность, пытаюсь уследить за огром.

Его похожая на кору кожа точно такого же красного цвета, как земля, видны только красные глаза-бусинки.

И чёрные зубы.

Мое дыхание вырывается из груди, и пока я качусь по земле, я глотаю пыль, которая на вкус как сера. Во время одного из вращений я мельком вижу Мерка и его лошадь, вырывающихся из утесов на полном скаку, над ними рябит воздух, когда ещё несколько огров вырываются из своих каменных троп и расправляют крылья.

А потом я слышу хриплый зов.

Перекатившись на четвереньки, я встаю напротив огра, который опускается в присед прямо передо мной. Его хвост поднимается над спиной, как у скорпиона, и то, как зверь дрожит перед прыжком, подсказывает мне, что я проиграю эту схватку.

Лунный серп, даже не будет драки.

Топот копыт слишком далек, чтобы Мерк успел мне помочь, я готовлюсь к нападению, когда огр взмывает в воздух, передние когти готовы завершить то, что начали когти небесного охотника. Образ его силуэта на фоне неба — зрелище из кошмаров, и я поднимаю руки, чтобы прикрыть свою…

Пламя. Повсюду.

Как будто я сама призвала их, два огненных столба вырастают из земли, и они пересекаются точно так же, как мои руки, в тот самый момент, когда траектория огра несёт монстра вперед.

Существо издает пронзительный крик, и я ощущаю запах горелого мяса. В следующую секунду огр приземляется на меня, одна из его лап втыкается мне в бедро, другая бьется о плечо. Я держусь за голову и сворачиваюсь в клубок, ожидая укуса.

Но у зверя иные проблемы.

Половина его тела горит, красные языки пламени шипят и плюются, пока чудище барахтается своими коренастыми ногами и меняет цвета на черный, коричневый, красный, желтый… вдруг монстр спотыкается и падает с меня. Валится на бок. Снова вскрикивает. Когда вонь горящего мяса смешивается с запахом серы, у меня тоже появляются другие заботы.

Мерк петляет у подножия горы, а за ним тянется поток огров, все они меняют окрас от чёрного и коричневого к красному…

Ещё один крик.

Я резко поворачиваюсь на земле. Второй огр мчится ко мне, его «крылья», которые не являются крыльями, направляют его траекторию, угол идеален, чтобы приземлиться на меня, чёрные зубы оскалены, чёрный язык свисает, как будто он уже может попробовать меня на вкус.

Но я вытягиваю руки, ладонями вперед.

И призываю пламя, это намеренная команда, вытекающая из того, что сначала произошло случайно с фонарем в комнате постоялого двора, а затем с камином у Лены.

Вблизи три ямки в земле — как розетки, и, словно огонь — субстанция, которую я могу вытянуть, как веревку, я дергаю воздух…

Пламя вырывается на поверхность так, будто я сама его вызвала, и я выбрасываю руки вперед, толкая поток жара в воздухе к огру. Как с фонарём, только в тысячу раз мощнее, не крохотное свечение фитиля, ищущего мои пальцы, но нечто намного, намного больше.

Не понимаю, что делаю и как, и в этом я борюсь с самой смертью.

Но я это делаю.

Визг пронизывает мои уши, когда я откидываюсь назад и готовлюсь к очередному огненному давлению. Существо топчет меня, ревёт от боли, оставляя после себя запах жареного мяса, когда оно отскакивает на расстояние и затем падает на красную землю. Я не трачу время, созерцая его агонизирующие конвульсии.

Прыжком возвращаясь на ноги, взглядом я ищу Мерка. Он делает круг и движется ко мне с запада, словно собирается подхватить меня с земли.

За ним — армия.

Маскирующиеся тела огров колышутся по земле, как тепловая волна, и это море приближается ко мне.

Именно тогда я вижу вторую группу, вырывающуюся из другого выхода в утесах; цвет меняется на красный, когда они покидают свои укрытия.

Я кричу. Это бесполезно, но ярость внутри меня не утихает… и словно дирижируя музыкантами, я широко размахиваю руками, а затем снова свожу их вместе, призывая огонь.

И приказываю ему подчиняться моим велениям.

Стена пламени возникает в полукруге, и я слышу визг с той стороны, несколько огров взмывают в воздух, когда они влетают в жар и дым.

Но потом, с ужасом, я осознаю, что натворила. Я в безопасности. Мерк и его скакун остаются за пределами…

Как призрак, он прорывается сквозь линию красного огня, я не вижу дикие глаза его лошади и распахнутые ноздри, ведь я вижу только мужчину. В чёрной кожаной броне и с развивающимися чёрными волосами он олицетворяет месть с этим мечом в руке, адский огонь расступается перед ним лишь на мгновение, чтобы он мог пройти, прежде чем снова сомкнуть ряды.

Когда Мерк и его скакун приземляются, он мчится ко мне, дым поднимается с его плаща, а за его спиной блики мерцающего красного жара словно говорят о том, что Мерк вырвался из самых глубин зла.

И затем он проносится мимо.

Оборачиваясь, я впервые вижу огра, который подбирался ко мне сзади. Если бы задержка продлилась мгновение-другое, я была бы мертва. Но Мерк заботится обо мне. Он издает боевой клич, поворачивает своего коня для перехвата, а затем наклоняется так низко в седле, что почти укладывает скакуна на землю.

С плавным движением он вонзает остриё своего меча в голову огра, который всего в двух шагах от того, чтобы прыгнуть на меня.

Существо начинает вращаться всё быстрее и быстрее, пока не издает крик боли и не сворачивается в искривленный, меняющий свой цвет клубок.

Я смотрю через плечо и оцениваю стену пламени. Я всё ещё хочу, чтобы она оставалась на месте, и без всякой логики чувствую, что она будет там столько, сколько мне нужно.

Этого не может происходить на самом деле.

— Но спасибо судьбе за это, — шепчу я, оглядываясь в панике.

Мерк описывает круг на своем коне и возвращается к мёртвому огру. Наклонившись, он протягивает руку, я знаю, что он собирается вернуть своё оружие.

Где Лаванте?

Непонятно откуда раздается свист… и затем я осознаю, что это я издаю этот звук…

Ответное ржание доносится слева, и вот мой жеребец мчится из-за группы красных деревьев, стремительно преодолевает расстояние между нами, перепрыгивая через языки пламени, к которым я не имею никакого отношения.

Он несётся, как ветер, от мерцающего света его прекрасная золотистая шерсть сверкает, как закат, белая грива и хвост струятся розовым от нечестивого сияния стены огня. Несмотря на жар и чудовищ, он мчится ко мне.

Я пригибаюсь низко.

Как только он оказывается рядом, конь вонзает копыта в красную землю и останавливается… и словно мы делали это тысячу раз, я с легкостью запрыгиваю в седло, перебрасывая ногу через поклажу, всё ещё привязанную к спине. В миг, как я сажусь, я хватаюсь за гриву, потому что знаю, что впереди.

Как только Мерк крепко обхватывает рукоять своего широкого меча и вырывает лезвие из головы мёртвого огра, Лаванте устремляется вперёд с такой прытью, что у меня возникает ощущение, будто я оставляю пару зубов позади. Жеребец невероятно быстр и чудовищно силен, его голова вытягивается вперёд от стремительного тела, а позвоночник становится канатом, который тянется от кончика носа до последней пряди хвоста.

Как будто он всё это время ждал моего сигнала, чтобы исполнить свою роль.

Прижимаясь к его шее, доверяя ему вести нас сквозь огненные дыры, я могу лишь молиться, чтобы Мерк и его скакун не отставали.

Стена огня не может гореть вечно… и даже если бы могла, эти огры достаточно умны, чтобы найти способ обойти её.

Мы не в безопасности.

Эта битва ещё не окончена.

Оказывается, я ошибалась.

Мы с Мерком позволяем лошадям бежать на протяжении, казалось, целого квартала, и хотя Лаванте, похоже, хватает выносливости, чтобы галопом преодолеть Анатос вширь и вернуться, вторая лошадь начинает уставать. В конце концов, нам ничего не остается, как замедлиться до рыси, а затем, по крайней мере, со стороны Сони, перейти на истощенный шаг.

Большую часть времени я провожу, оглядываясь назад.

Вскоре я не вижу волны огня, и это не потому, что она потухла. Мы далеко в плоской равнине красного пылающего пейзажа, и хотя каменные шпили остаются довольно близко на западе, на востоке нет ничего, кроме горизонта. Вспоминая карту компаса, я знаю, что океан где-то в том направлении, но рельеф и красные деревья делают его невидимым.

Солнце всё ещё высоко в безоблачном небе, и это обнадеживает. С учетом того, как выглядит местность, я не уверена, где мы сможем найти хорошее место для ночлега. И у меня нет понимания, сколько нам ещё идти.

Или сколько мы сможем пройти.

Мерк тянет вожжи, и обе лошади останавливаются, словно он управляет и уздой Лаванте.

Прежде чем я успеваю спросить Мерка, что случилось, он отъезжает в сторону и достает что-то из седельной сумки.

— Я купил карту, — говорит он хрипло, разворачивая квадрат пергамента. — Ещё в Аванпосте.

Лаванте подходит ко второй лошади, как будто хочет лично узнать, где мы находимся. Я наклоняюсь вперед и вижу линии на кремовом фоне.

— Я не могу отличить одно от другого на этой карте, — говорю я, умалчивая о том, что показал компас.

Потому что, в самом деле, как я смогу это объяснить?

— Не стоит беспокоиться, — говорит Мерк, поворачивая ко мне карту. — Она показывает путь от главной дороги, которая затоплена. Непонятно, где мы находимся.

Мерк обводит кругом нижнюю часть страницы, которая пустует.

— Наша позиция где-то здесь.

Быстрым взглядом пробегаюсь по остальной части карты и вижу всевозможные детали выше того места, где мы находимся: группа зданий Аванпоста, дорога, по которой мы следовали к началу зубчатых возвышений… до затопленного перевала, который мы не смогли пройти, и его маршрута, который продолжается дальше, пока не достигает огромной территории с границами, отмеченной как Королевство ВьЮжн.

— Нам нужна вода для лошадей. — Я вновь сосредотачиваюсь на нашем кроваво-красном пейзаже. Как будто ещё один взгляд вокруг как-то поможет. — Я переживаю за них.

— Согласен. — Мерк убирает пергамент и указывает на горы. — Остается надеяться, что там есть проход к Королевству… и он скоро появится. Единственное, что я могу сказать — этот хребет уходит прямо в океан. Не знаю, как мы сможем его пересечь, но вплавь не получится. Прибой очень высокий на юге. Мы можем оказаться в ловушке.

В ловушке? Скорее — «съедены ограми». Выиграть одну стычку — не то же самое, что сражаться с ордами огров до конца наших дней.

Пока мой разум погружается в тревогу, я понимаю, что должна сосредоточиться на непосредственной задаче. Нам нужна вода…

И тут меня осеняет.

— Что случилось? — спрашивает Мерк, словно я что-то пробормотала вслух.

— Я… э-э.

Снимая рюкзак, я достаю компас из его футляра. Показывая золотой прибор, я чувствую, как Мерк смотрит на меня, и хорошо, что он не комментирует.

Хотя у меня нет ни малейшего представления, почему это должно сработать, я представляю себе воду — чистую, прохладную, свежую воду, безопасную для питья. Когда образ становится настолько ясным в моем сознании, что я чувствую её бодрящий запах и вижу блеск на поверхности, я открываю крышку и перестаю дышать.

Нет причин верить, что это может сработать нашей ситуации. Но, ради великой судьбы, я только что манипулировала огнём. Спрашивать у этого древнего инструмента направление, как будто он — местный житель и способен коммуницировать… что может быть более абсурдным…

Как только карта отрывается от циферблата, центральная стрелка начинает вращаться, всё быстрее и быстрее, указатели направления тоже начинают двигаться в противоположную сторону. Вибрация в моей руке поднимается по предплечью, щекоча мою рану на пути к центру груди. Оттуда энергия разлетается во все стороны, сквозь моё тело…

Всё замирает.

Мне приходится моргнуть, чтобы прояснить зрение: стрелка направлена вперёд и вправо, а отметки направления показывают, что север находится у основания инструмента и чуть влево.

Я указываю вперёд и к скалам.

— Мы идём туда. За водой.

Я убираю компас в футляр, возвращаю его в рюкзак и снова перебрасываю груз на плечи, а Мерк продолжает пялиться на меня.

— Что это за штука? — говорит он отстранённым голосом.

Собрав поводья, я встречаю его взгляд.

— Ты поверишь, если я скажу, что не знаю?

Долгая пауза.

— Да, думаю, что поверю. Но что я знаю точно — эти животные слишком долго бежали на большой скорости, и если не найти источник воды и укрытие до темноты, то мы можем оказаться в сложной… ситуации.

Сосредоточившись на направлении, которое мне указали, я чувствую эхо вибрации, снова проникающее в мою ладонь и руку.

И тогда я хрипло произношу то, чего никогда не думала, что скажу в этой жизни:

— Компас оставила мне моя мать. Он очень-очень древний.

Моя мать. Слова звучат так же странно на моём языке, как и в моём ухе.

— Это магия?

Я могу лишь пожать плечами.

— Мне не обязательно отвечать на это, правда?

Мерк медленно выдыхает.

— Нет, не обязательно.

Когда Мерк снова смотрит назад, туда, откуда мы пришли, его глаза сужаются, и я задаюсь вопросом, сколько он заметил во время нашего побега от огров. Неподалёку раздаётся вспышка огня, и я сердито смотрю на пламя, как на ребёнка, которого прошу замолчать. Я не понимаю, что я сделала, так же как не могу объяснить компас…

— Ладно, идём туда, — хрипло объявляет Мерк. — И, возможно, найдём воду.

Я киваю в знак согласия, пока он подгоняет свою лошадь вперёд, а Лаванте следует за ним без всяких подталкиваний с моей стороны, хотя он вскидывает голову и топает копытами, потому что не любит быть ведомым. Но он пойдет слишком быстро для мерина, поэтому слабая лошадь должна идти первой.

Снова красные деревья. Снова огни, которые спонтанно вырываются из ям в красной земле. Мы избегаем последних с большим запасом, но, по крайней мере, лошади больше не реагируют на всплески жара и света… либо они привыкли к этому, либо просто устали. На самом деле, скорее всего, Лаванте больше не чувствует угрозы, а конь Мерка слишком истощён, чтобы думать об этом.

Я продолжаю осматривать пейзаж, как и Мерк, поскольку скалы, из которых нас выгнали, становятся всё ближе. Мы всё ещё слишком далеко, чтобы я могла заметить огров, сливающихся со скальными стенами, и меня беспокоит мысль о том, что за нами следят и мы просто этого не знаем.

— Почва меняется, — замечает он.

Действительно, красный тускнеет, его сменяет привычный мне коричневый цвет земли… и вскоре я замечаю маленькие зелёные побеги. Деревья тоже меняются: новые виды приходят на смену уродливым искривлённым красным деревцам, листья становятся зелёными. И больше никаких огней, когда мы наконец входим в лес…

Мерк глубоко вдыхает через нос.

— Я её чувствую.

— Что?

— Воду.

Я пробую подышать в том же духе, но всё, что я ощущаю — сероводород и горящее мясо, как будто эта вонь заполнила мои пазухи.

— Вот там. — Мерк поворачивает свою лошадь вправо и указывает рукой. — Сквозь деревья. Слышишь?

Наклонившись вперёд над светлой гривой Лаванте, да, я вижу… река с быстрым течением. Лошади тоже уловили поток, фырча и ускоряя шаг под низко свисающими ветвями.

Деревья у бурлящего потока зелёные, лиственные и плотно растущие друг к другу, и когда мы пробиваемся сквозь загромождение, вид реки становится огромным облегчением. Она большая, берег кажется затопленным, без сомнения из-за разлива после шторма в Пустошах.

— Стой, — приказывает Мерк, натягивая поводья. — Смотри.

Действительно, вдоль края виднеется множество следов… а также одно большое нарушение с кровавой дорожкой, которая уходит в деревья. Мой страх сразу же называет это атакой демонов, и я высматриваю вниз по течению раздувшийся труп животного со вспоротым животом и мясом, сорванным с костей.

Пока Мерк продолжает осматривать окрестности, ни одна из лошадей не ценит задержку, но я тоже предпочла бы подождать. Жажда — не проблема, если тебя съедят заживо.

— Держи его, — говорит Мерк, слезая с лошади. — Я проверю воду.

Я беру поводья у Мерка, и он подходит к реке, опускаясь на колено. В правой руке он держит свой широкий меч, а левой собирает воду. Хотя мне нужно быть настороже, я сосредотачиваюсь на высохшей серой крови на лезвии и вспоминаю ярость на лице Мерка, когда он пронзил голову огра.

Спасая меня.

— Чистая, — объявляет мужчина.

Как будто лошади понимают его речь, Соня вырывается и направляется к воде, а Лаванте нетерпеливо топает копытами. Я едва успеваю слезть, как мой жеребец уже заходит в воду по грудь.

Мерк хватает поводья обеих лошадей и кидает мне взгляд, предлагая следовать их примеру. Наклонившись, я сначала мою руки, смывая красную землю, а затем обмываю пылающее лицо. Вода на вкус отличается от той, что была в ручье, ведущем к Аванпосту. У неё есть привкус, без сомнения из-за минеральных отложений, через которые она протекала, чтобы добраться сюда…

— Соррель.

Тревога кольцом сжимает меня, и я быстро оглядываюсь.

— Да?

Мерк сканирует деревья позади меня, меч готов к бою… и я понимаю, что никогда не устану на него смотреть. В нём всегда есть что-то новое, будь то сверкающие волны его волос, сила его руки на рукояти меча или то, как напрягаются мышцы бедер… он сам по себе — целый пейзаж.

— Не потеряй этот компас.

Мне нужно время, чтобы расшифровать его слова, хотя они произнесены четко и ясно. И когда я вынуждена опустить взгляд и снова начать пить, глаза щиплет.

Есть много того, что я не хочу терять.

— Ни за что, — говорю я хрипло.

— Стой здесь. Пока мы ещё в деревьях.

Как только Мерк произносит эти слова, мы оба останавливаем лошадей. Прошло около часа с тех пор, как мы все напились у ручья, и хотя наше направление остаётся южным, мы прокладываем курс через лес под восточным углом, стараясь держаться подальше от потока… и от всего, что питается на его берегах. Над головой солнце начинает клониться к горизонту, и из-за густой посадки деревьев здесь довольно прохладно.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо.

— Впереди что — то есть.

— Что именно…

— Деревья заканчиваются примерно через семь шагов. Но я не слышу океан. Не знаю, что нас ждёт впереди.

И в этот момент я тоже это вижу. Впереди сквозь стволы и ветви лишь небо… как будто мы достигли конца этой части Анатоса. Но это невозможно. Если только Южное Королевство не откололось от континента и не было поглощено морем.

— Опять же, я не слышу волн, — бормочет Мерк. — Так что это не океан.

Когда мы снова трогаемся в путь, я замечаю, как ветер усиливается, когда мы движемся вперёд, и чем ближе мы подходим к границе леса, тем больше мои инстинкты настораживаются. Что-то не так, и всё, что я вижу — это горизонт…

Мы одновременно вырываемся из деревьев, и дыхание замирает в горле.

Когда лошадь Мерка тормозит передними копытами, и даже Лаванте отступает назад, я не могу оторвать глаз от пейзажа, который раскрывается перед нами.

Мы стоим на краю крутой скалы, которая спускается к древним руинам города из мрамора. Внутри обрушенной стены из камня кремового цвета видны голые кости колонн храмов и зданий, статуи на полуразрушенных пьедесталах, и обелиски, лежащие на земле, а не стоящие вертикально в воздухе. Улица выложена под прямыми углами, и всё кажется ориентированным вокруг огромной статуи какой-то богини в центре. Кажется чудом, что она всё ещё стоит на массивном фундаменте, так как повсюду разбросаны обломки, перекрывающие целые участки…

Вдруг все боли в теле, мучившие меня с тех пор, как я свалилась с Лаванте, сливаются в пульсирующем давлении между висками.

— Другого пути нет, нам нужно спуститься туда, — говорит Мерк.

Я заставляю свои уставшие глаза снова сосредоточиться. На противоположной стороне метрополии виднеется ещё один холм, такой же, как тот, на краю которого мы стоим, но туман — или, может, это низко висящие облака — не позволяет увидеть, что там может быть.

По крайней мере, вид на восток ясен, и от него перехватывает дух…

— Судьбы, — выдыхаю я. — Я никогда… не видела океан прежде.

Это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Безбрежность, плавная дуга, где вода встречается с небом, огромные волны, которые накатывают и разбиваются о берег… такие большие, что их видно даже с этого расстояния. Я могу представить, как восходит солнце, розовые и персиковые лучи простираются над головой, окрашивая синевато-зеленую бездну всплесками драгоценных камней.

Когда я возвращаюсь к величественному, разрушающемуся входу в древний город, мой взгляд скользит по обширной равнине растительности. Не трудно представить пастбища и поля для выпаса скота, соединяющие океан с его стенами, и я почти слышу разговоры, музыку, жизни, которые когда-то протекали в том, что наверняка было мирным королевством.

— Остаётся мало света, — замечает Мерк.

Он прав. Зубчатые вершины западных гор уже отсекают солнечный свет, и пока я изучаю когтистые тени, падающие на руины, возникает ощущение, что я становлюсь свидетелем смерти, произошедшей когда-то давным-давно.

— Что здесь произошло? — бормочу я. — И я полагаю, место было забыто, отрезано Хрустальными Вратами и горами…

— Нужно двигаться дальше.

Мы подгоняем лошадей к зигзагообразному спуску, достаточно крутому, чтобы животным пришлось задействовать задние ноги, а нам — наклониться назад в седлах, но не настолько крутому, чтобы сбиться с ног. Хотя Мерк внимательно смотрит по сторонам, я поглощена метрополией.

И моя головная боль продолжает усиливаться, пока сердце от боли не начинает пропускать удары.

Чтобы отвлечься, я сосредотачиваюсь на земле… и замечаю следы. Среди низкого растительного покрова, вдавленные в землю, виднеются линии отпечатков, слишком многочисленные, чтобы их сосчитать. То, что они не похожи на следы ни одного животного, которое я когда-либо видела, не удивляет. Уже довольно долгое время я не вижу ничего знакомого в этом ландшафте.

— Будь настороже, — говорит Мерк, как будто он заметил то же самое.

Хотя мы всё ещё на некотором расстоянии, тропы внутрь и наружу из руин становятся очевидными: извивающиеся пути через обрушившиеся мраморные границы, по которым прошли многие, многие люди, оставившие следы в грязи. Я пытаюсь понять, куда идут те, кто покидает пределы этих древних руин. Никак не удается это выяснить. А внутри заброшенного города? Я не вижу никого и ничего, что двигалось бы по улочкам или среди поверженной архитектуры, часть которой кажется покрытой белой тканью.

Ничто из увиденного не приносит мне успокоения.

Однако я начинаю замечать надписи. Каменные столбы и колонны украшены изображениями и письменами в незнакомой мне форме. Эти изображения прекрасны даже издалека, и если прищуриться, можно разглядеть…

— Ты в порядке? — спрашивает Мерк.

Я возвращаюсь к реальности.

— Что, прости? Да, конечно.

— Показалось, что ты стонешь. Как будто тебе больно.

— Это был долгий день.

Под пульсацию в висках я убеждаю себя, что дело в том, что я плохо поела, а может быть, ещё и в том, что, свалившись с Лаванте, я ударилась головой.

Но это не так. И я вряд ли я хочу знать, в чём причина.

Я чувствую себя окруженной вещами о себе, которые не могу объяснить, и чем дальше я продвигаюсь в этом путешествии, тем больше всего раскрывается.

Когда мы приближаемся к подножию склона, мы пересекаем тени, отбрасываемые горными шпилями. Они простираются гораздо дальше, чем когда мы были на вершине спуска, и с преобладающим ветром с океана холод быстро проникает сквозь мою одежду. Заглядывая в свои седельные сумки, я достаю красную фетровую юбку.

Оказывается, она довольно неплохо может послужить накидкой.

Как и следовало ожидать, Мерк не проявляет никакой реакции на холод. Хотя, судя по тому, как он держит меч у гривы лошади, ясно, что он больше всего беспокоится о том, чтобы нас не атаковали.

Мы продолжаем двигаться по самому краю равнин, параллельно древнему городу в складке, где земля сочетает в себе как склон, так и равнину, служащую основой для мраморных построек. Снова меня охватывает зловещее чувство, что за нами кто-то наблюдает, и я изучаю окрестности. Распространяющееся затмение на склонах вызывает тревогу, словно над землей нависла пелена, это не просто отсутствие солнечного света.

И становится только темнее.

С каждым шагом, который делают лошади, отсекается всё больше солнечного света, резкая линия тени теперь простирается по всему городу, даже по статуе богини в центре. Я наблюдаю, как тень тянется к морю, словно какая-то сила присваивает себе эту землю. Обернувшись, я пытаюсь убедить себя, что это всего лишь эффект, вызванный расположением утесов и вершин, что по мере того, как солнце продолжает свой путь к западному горизонту, всё выровняется, и свет будет сиять ещё немного…

Движение. У стены…?

Или это просто неровные поверхности упавших камней и поваленных обелисков?

— Нам нужно пересечь город сейчас, — объявляет Мерк. — Не хочу подходить слишком близко к болотам, кто знает, что там может скрываться.

О, так это не пастбище для выпаса. По крайней мере, не только оно.

Я киваю и следую за мужчиной, хотя Лаванте всё ещё не нравится быть вторым в строю. Траектория, которую задаёт Мерк, ведёт нас через переднюю часть древнего города, в то время как тьма шагает вперёд, постепенно поглощая свет по направлению к океану. Кажется, будто мы гоняемся за ночью, но я чувствую, будто именно она ловит нас в свои сети…

Лаванте останавливается.

— Ну, иди же, — говорю я тихо, подбадривая его лёгким нажимом пятки.

Когда конь просто поджимает ноги на месте, я смотрю вниз…

По какой-то причине мои руки крепко сжали поводья и потянули назад.

Я приказываю пальцам расслабиться, но они не поддаются.

И вот, пока Мерк движется вперед, моя голова поворачивается сама по себе. Я стою напротив входа в руины, две величественные статуи по обеим сторонам разрушены до такой степени, что невозможно определить, кем они когда-то были, главная улица, ведущая к огромному центральному храму, забита обломками…

Мгновение — и сумерки с руинами исчезают.

Их заменяет видение процветания и роскоши.

Сияет яркое солнце, и я вижу расписные деревянные ворота размером с горы. Две панели хорошо укреплены медными полосами и заклепками, которые сверкают розоватым цветом, а на кремовом фоне изображены ряды пиктограмм, показывающих людей в драпированных одеяниях, подающих милостыню бедным, обрабатывающих поля, варящих медовуху и читающих книги. И по обе стороны от входа статуи вновь оживают, и я вижу их такими, какими они были раньше. Слева стоит прекрасная женщина с длинными тёмными волосами, распущенными по её драпированному платью, её лицо обращено к океану, словно она приветствует восходящее солнце.

Справа… мужчина в одеянии с высоким воротником. Он смотрит на женщину с мрачным выражением…

Прячься.

Когда старое знакомое повеление раздается в моей голове, воображаемые ворота открываются. Эффект настолько реалистичен, что я слышу скрип огромных петель, чувствую порыв воздуха, ощущаю ароматы цветов и благовоний. На другой стороне? Никаких руин или обломков статуй, нет полуразрушенных зданий, где выстояли только самые крепкие опоры. Всё безупречно, мраморные колонны как прекрасные деревья с их изысканными капителями и рядами пиктограмм, улица очищена от мусора, а строения крепки и приветливы.

Статуя богини, вокруг которой всё ориентировано, сверкает красотой. Она стоит, выставив одну ногу чуть впереди, её противоположная рука вытянута высоко над головой. Её ладонь открыта, словно она принимает что-то с небес, ослепительно красивое лицо устремлено на город и море.

Но внутри стен никого нет.

Улицы пусты от пешеходов, и я каким-то образом я знаю, что все здания, дома и храмы тоже пустуют.

Это… мираж, и не только потому, что мой разум его создал. На самом деле, это видение затмило реальность…

— Соррель, уходим!

Всё мгновенно исчезает, и я резко прихожу в себя. Я собираюсь догнать Мерка, который на шаг впереди на своём медлительном коне.

Но вместо этого, когда я ослабляю натяжение поводьев и подгоняю Лаванте вперёд, мои руки направляют его между обрушающимися статуями мужчины и женщины. Как только мы попадаем на потрескавшуюся плитку переулка, его копыта гремят и отзываются в упавших блоках и обветшалых колоннах. Движение замедляется, потому что Лаванте приходится перешагивать через груды белого мрамора, свалившиеся с крыш и внешних стен, и мимо всех статуй, которые были сбиты и разбиты на куски. А потом я вижу «ткань», которую заметила издалека. Оказалось, что это нечто вроде пенистого волокна, и оно встречается тут и там…

Мерк останавливается рядом со мной, я осознаю, что он говорит, но не слышу его слов. Мой разум мечется между настоящим, в котором я не чувствую себя уверенно, и прошлым, о котором мне не должно быть ничего известно.

Я никогда раньше здесь не была.

И всё же клянусь, что была…

Мерк выдвигается передо мной, преграждая путь своим конём. Его рука резким движением выражает недовольство, он хмурится на меня и, без сомнения, продолжает кричать.

— Прости, — перебиваю я хрипло. — Мне просто нужно было увидеть. Это место…

Внезапная атака обрушивается отовсюду.

Гигантские чёрные пауки с округлыми волосатыми телами и ногами, заканчивающимися красными буграми, вытекают из трещин и углов со всех сторон. Эти насекомые размером с волка, ужасные сумеречные существа, быстрые как лошадь, их множество, они мчатся, стуча лапами по плиткам. Красные злые глаза устремлены на нас, а рты с огромными чёрными клешнями открываются и шипят, когда они приближаются.

Первый шёлковый канат выстреливает и захватывает мою талию. Следующий приходит с противоположной стороны и цепляется за переднюю ногу Лаванте.

Когда Мерк размахивает своим широким мечом, чтобы избежать захвата, лошади в панике поднимаются на дыбы, но уже слишком поздно. Мы попали в ловушку, запутанные в липких клубках паутины, мешающей рукам и ногам, телам и копытам. То, что нападающие оставляют наши головы на поверхности и ноздри лошадей свободными, говорит о том, что они собираются сохранить нам жизнь, пока питаются нашими телами.

А пауки всё продолжают наступать, взбираясь на крыши и спускаясь с вершин обелисков; непрерывный звук их суетливого движения станет тем, что я буду помнить вечно.

Хотя нам осталось не так много времени.

Запертая в коконе, который сковывает меня, я стараюсь посмотреть на Мерка. Он сражается с собственными оковами, его широкий меч торчит из белого шелка, который его пленяет.

— Судьбы, — выдавливаю я с трудом, — что я наделала?

— Ты нас убила, — резко отвечает он, когда ещё больше пауков устремляется к нам.

Пауки щелкают своими челюстями, приближаясь к нам, их клыки скрежещут… один, отделяясь от стаи, направляется прямо ко мне. Лаванте испускает отчаянное ржание. Он не может видеть, паутина накрыла его голову, но я знаю, что он чувствует их запах. Он дергается подо мной, его беспорядочные и безуспешные движения передаются в моё тело через седло. Я борюсь и не могу выбраться, толкаясь против миллиона тончайших нитей, которые сковывают меня.

Паук, который уделяет мне особое внимание, поднимается к основанию кокона сзади, его ярко-красные ноги движутся с угрожающей быстротой. Из его рта капает что-то. Яд? Должно быть.

Выше, ещё выше, он поднимается к крупу Лаванте, и я начинаю задыхаться, стараясь не отводить от него глаз. Я бросаю последний взгляд на Мерка. Он борется с тем же, один из многих пауков уже почти достиг его груди, смотрит ему в глаза. Тот факт, что этот паук использует лезвие зафиксированного широкого меча в качестве опоры, показывает, насколько бесполезно оружие в данной ситуации.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк…

Это всё, что я слышу, пока моё дыхание рвётся из груди, а зрение плывёт от страха, превращающегося в слёзы…

Внезапно из ниоткуда распространяется пронзительный красный свет, обвивая руины рубиновым сиянием такой яркости, что кажется, будто метрополия утопает в крови.

Происходит нечто невероятное.

Пауки замирают. Все они. Затем поднимаются на своих передних лапах, словно таинственное свечение зовёт их.

Как одно целое, они поворачиваются к источнику и начинают паломничество к храму в центре метрополии. Статуя, которая пережила века лучше всего остального, является носителем сигнала, что призывает их… высоко-высоко, где рука богини тянется к небу, находится источник неземного света. На мгновение мне кажется, что это магия. Но это не так. Красное свечение — оптический эффект, созданный лучом солнца, проходящим через зазор между двумя зубчатыми вершинами Розаров. В нужный час произошло точное выравнивание, и что-то в этой каменной ладони вызывает преломление.

Которое не продлится долго. Солнце продолжит свой путь, и другая сторона V-образной впадины перекроет луч.

Снова погрузив всё в тень и освободив пауков от гипноза, который их охватил.

— Я пытаюсь… — пробормотал Мерк. — …выбраться…

На мгновение я замираю, глядя на всех пауков, собравшихся у подножия храма, их передние лапы подняты и покачиваются, обращаясь к богине. Если за нами гнались сотни, то тысячи, несомненно, живут в руинах, и кажется, что у них на всех единый разум…

Лаванте издает ещё одно испуганное ржание, и я возвращаюсь к реальности.

Я пытаюсь двигаться вперёд и назад, чтобы освободить немного места в паутине. Не срабатывает… так же, как и раньше. Здесь есть игра на опережение: каждое моё движение вперёд компенсируется соответствующим сжатием. У меня нет той грубой силы, что есть у Мерка. Он напрягается, как будто пытается поднять своего коня с земли… и не добивается успеха, даже когда пытается раскачивать свой широкий меч.

Взглянув на статую, я следую за солнечным лучом к горам в надежде, что у нас ещё много времени. Но его нет. Темнота уже возвращается к вершине склона, по которому мы спустились, и вскоре она накроет город, затмевая всё, что находится в ладони статуи.

Это пытка…

Существует множество способов использовать такое оружие, и ты будешь хранить его в кармане.

Голос Тэйла проникает в мою голову как команда, и внезапно я наполняюсь решимостью. Места почти не осталось, но красная ткань, которую я использую как плащ, становится спасением. Каким-то образом её жесткость противостоит удушающему сжатию, и я могу протянуть левую руку к противоположному бедру. Мои пальцы вцепляются в карман…

И тут же застревают в мешке с монетами Мар.

Хрустальный нож лежит под ними. Я чувствую его скользкое остриё, но не могу обойти мешок, потому что каждый раз, когда я двигаюсь, монеты сдвигаются в образовавшееся пространство.

Я бросаю взгляд на склон. Тьма уже на четверти пути вниз.

Рядом со мной Мерк по-прежнему не может сдвинуться с места, потому что его массивное тело не позволяет ему маневрировать и добраться до другого оружия.

Закрыв глаза, я пытаюсь представить, как крепко сжимаю хрустальный нож, как кончики моих пальцев проникают мимо липкого внешнего слоя бархатного мешка…

Монеты вываливаются из моего кармана. Я слышу падение и звонкий удар о землю где-то внутри паутины, связывающей ноги Лаванте.

Мои глаза испуганно метнулись к паукам. Но звук достаточно тихий, чтобы не привлечь их внимание.

И вот у меня есть нож.

Держа его, как учил Тэйл, за рукоять и позволяя лезвию вытянуться между указательным и средним пальцами, я веду им вперед.

Паутина моментально расходится… и продолжает разрываться, когда я поднимаю руку вверх. Я с облегчением обнаруживаю, что слой шелка охотно спадает, когда спадает натяжение: чем больше я режу, тем свободнее могу двигать рукой, продолжая снимать с себя паутину.

— Я иду к тебе! — шиплю я, измеряя прогресс тёмной линии на склоне. — Ещё немного…

Я говорю быстро, так же орудуя странным ножом, и вдруг мой торс оказывается свободным. Под седлом Лаванте дергается, как будто знает, что вот-вот будет освобожден. Но я пока не могу перейти к его ногам.

Я выдергиваю свою ногу из седла и прыгаю на землю.

— Я справлюсь, я тебя спасу, я…

— Соррель.

При звуке моего имени я замираю на мгновение и поднимаю взгляд на Мерка.

Он смотрит на меня сверху, завернутый, как мумия, на своем закованном в броню коне, видны лишь его чёрные волосы и сталь кольчуги.

— Освободи своего коня, — говорит он тихо. — Я в порядке здесь.

— Ты что, с ума сошел?

Я собираюсь прыгнуть к широкому мечу, и он резко отдергивает голову назад, словно хотел бы отступить, если бы мог.

— Соррель. Ты продолжай… не трать на меня время.

Когда голос Мерка затихает, я вдруг оказываюсь не в силах двигаться. В его взгляде есть что-то призрачное, почти тоскующее выражение на его суровом лице.

— Я не покину тебя…

— Я приказываю тебе.

— А когда я тебя слушалась? — Я крепко сжимаю хрустальный нож и начинаю разрезать паутину вокруг меча. — Я буду осторожна, не хочу тебя порезать…

Кокон начинает осыпаться, но, бросив взгляд через плечо, я вижу, как линия возвращающейся тьмы движется с нарастающей скоростью. Я проверяю пауков вокруг храма — по-прежнему в трансе, но они вернутся так же быстро, как и прибыли, как только этот красный свет погаснет.

— Нет времени, — резко говорит Мерк. — Ты должна освободить Лаванте и бежать. Направляйся к склону с туманом. Ты сможешь спрятаться в облаке…

Я снова оглядываюсь по сторонам. В его словах есть трагическая правда. Пауки движутся быстро, и все пути через обвалившуюся стену показывают, что они без труда покидают руины. Даже если половина останется, чтобы поглотить Мерка, другие начнут преследование.

— Уходи. — Его голос смягчается. — Но прежде чем ты это сделаешь, я хочу, чтобы ты кое-что знала.

Смахнув слёзы с глаз, я делаю ещё несколько резких движений вокруг его боевой руки, чтобы он мог хотя бы попытаться защититься.

— Что?

— Ты была права, — шепчет он с полной горечи улыбкой. — Я ревновал тебя к Тэйлу.

Когда Мерк выдает своё признание, я ищу взглядом его глаза. Кажется, это так характерно для него — выбрать уязвимость в конце своей жизни, когда уже слишком поздно.

— Ты такой аспинхол.

Я заимствую слово у Мар, и Мерк запрокидывает голову назад и смеется. Затем его глаза сужаются.

— Что ты делаешь…

— Молчи.

Я снова у кокона, размахивая хрустальным ножом, его лезвие сверкает красным.

— Я даю тебе шанс спасти себя… если раньше я не желала тебе смерти, то сейчас, когда ты наконец-то честен, я тем более этого не хочу.

Чем больше я стараюсь, тем больше Мерк может сделать своим собственным лезвием, которое намного больше, и в следующий момент я замечаю, как тяжесть паутины начинает отрываться от его кожаного плаща и падает с его талии. И вот у него в другой руке появляется кинжал, и он начинает работать сам.

Я бросаюсь обратно к Лаванте. Мне нужно быть очень осторожной, чтобы не порезать коня… а то, как он вскидывает голову, когда я поднимаюсь к его шее, не помогает. Схватив поводья, я пытаюсь контролировать жеребца, пока он начинает бить ногами и вскидывать зад.

У нас почти не осталось времени. Тьма вот-вот достигнет самой восточной стены. Оттуда пройдет всего мгновение, прежде чем восьминогое скопище освободится от гипноза.

— Поторопись, — требую я от Мерка.

Как будто это указание кому-то нужно. Он работает даже быстрее, чем я могла бы, острые края его кинжала и широкого меча кружат в воздухе, пока паутина всё больше и дальше сползает с ног его коня. В тот момент, когда Мерк выгибается и одним резким движением освобождает шею своего скакуна, Лаванте взрывается с яростным движением всего тела.

Мне едва хватает времени схватить поводья. Скакун дает мне лишь секунду неподвижности, его дикие глаза мечутся к моим, словно хотят сказать: если я не оседлаю его в эту самую секунду, он уходит без меня.

Никаких колебаний. Я запихиваю свою тапочку в стремя и взмываю в седло…

Он не дает мне возможности устроиться поудобнее. И к лучшему. Лаванте мчится по плитам с оглушительным ревом, его копыта бьют о камень с такой силой, что эхо среди сломанных статуй и накренившихся колонн звучит как барабанный бой. Без каких-либо указаний с моей стороны он уверенно уклоняется от валунов и мраморных плит, и я знаю, что лучше не вмешиваться. Лаванте гораздо лучше разбирается в том, что могут выдержать его копыта, чем я.

Я оборачиваюсь.

Мерк выбрался из седла, но всё ещё пытается снять паутину с головы своего коня… а тьма уже близко. Если он не начнет двигаться сейчас, будет слишком поздно. Эта гибельная тень движется по развалинам крыш и улочкам так быстро, что достигнет храма в считанные мгновения.

— Поторопись! — кричу я через плечо.

Когда Лаванте достигает главного входа, он прыгает, словно перед нами преграда. Приземляясь на песчаную землю, я поворачиваю его вправо, как раз в тот момент, когда тьма накрывает нас. Мерин по-прежнему быстр, унося нас к другому склону, укрытому густым туманом.

— Мерк! — кричу я навстречу ветру.

Оборачиваясь, я не вижу его. Судьбы, у него не осталось времени. Пауки, должно быть, уже начинают приходить в себя, и они точно не забудут двух всадников и лошадей, которых собирались сожрать.

Я хочу вернуться. Мне нужно вернуться…

Мерк и его конь вылетают из прохода, и несмотря на имя его скакуна, они мчатся как ветер. Я испытываю мгновение облегчения, но затем понимаю причину их скорости.

Пауки.

Тысячи пауков вырываются из портала между статуями, и когда образуется пробка, они распадаются и текут по разрушенной стене, образуя реку чёрных лап и красных, голодных глаз.

Внезапное движение подо мной заставляет меня сосредоточиться. Лаванте привел нас к склону и резко устремился вверх по подъему. Жеребец хватает поднимающуюся землю передними копытами, словно взбирается по лестнице, мощные толчки продолжают двигать нас вперед, даже когда наша скорость замедляется. Я хочу оглянуться на Мерка, но если я упаду, то не смогу убежать от орды.

Я наклоняюсь низко к шее Лаванте, крепко держась за его белую гриву, отдавая ему всю свободу воли. Чем выше мы поднимаемся, тем медленнее становится наш темп, и я слышу его тяжёлое дыхание. Но он не сдается. Лаванте продолжает бежать, борясь за каждую длину. Но вершина кажется всё более недостижимой.

Выше. Выше.

Когда Лаванте начинает скользить и затем падает на колени, я вынуждена направить его влево, чтобы угол наклона не был таким крутым, и он мог зацепиться за землю. И правда, конь находит лучшую опору и ускоряется.

И вот мы на вершине.

Туман поглощает нас целиком, он такой густой, что я не вижу ничего дальше ушей Лаванте. Конь сразу же замедляется до шага, его бока вздымаются и опускаются, пока он восстанавливается после усилий…

Что-то хлопает меня по лицу, и я кричу.

Это заставляет Лаванте испугаться.

Меня ударяет ещё одна ветка, а третья толкает в спину. По крайней мере, я думаю, что это части деревьев. Я не вижу ничего, пока это не оказывается прямо у меня перед лицом. И туман — или, может быть, это облако? — такой густой, что поглощает звук.

Так, что я не услышу мучительных криков лошади Мерка, когда их настигнут внизу.

Влага капает с моего носа и липнет к волосам, а во рту я ощущаю вкус моря. Пока Лаванте продолжает фыркать, я подозреваю, что он тоже чувствует это, звук поглощается туманом. Деревья такие же лиственные, как и те, что росли у реки, и мне приходится вытягивать свою неповрежденную руку вперед, чтобы избежать столкновения. Единственный звук, который я слышу — это скрип седла.

Дезориентация реальная и абсолютная.

Это имеет смысл и на другом уровне. Я всё ещё на равнине, даже когда моё физическое тело здесь, наверху. Я представляю, как Мерка снова ловят, и его вместе с лошадью тащат обратно, чтобы сделать один из тех коконов, что покоятся как гробы среди руин.

Может быть, часть соли — это мои слезы.

Как я могла оставить его?

Гнев закручивается спиралью в моем животе, я хочу вернуться и сделать другой выбор. Мне следовало остаться в Аванпосте с самого начала. Тогда Мерк не смог бы пройти через Хрустальные Врата, и ничего не произошло бы. И пока я думаю об этом, почему кто-то другой не мог взять на себя судьбу привести эту армию к борьбе с демонами? Почему именно мне пришлось выбирать путь, который я не хочу, вместо того, чтобы выбрать мужчину, которого я…

Я зажмуриваю глаза.

Люблю.

Мужчину, которого я… люблю…

Ещё одна ветка пронзает густой туман и хлещет меня по лицу.

Я резко открываю глаза. И кричу. На пустоту, на всё вокруг.

И именно тогда я слышу своё имя.

Я глотаю звук, который издаю, и перестаю дышать. Когда то, что мне послышалось, не повторяется, мне кажется, что это порождение подсоз…

— Соррель…

— Мерк! — Я дёргаю поводья и разворачиваю Лаванте. — Сюда! Мерк!

Мое сердце скачет в груди, и я прикрываю рот рукой, чтобы лучше слышать над своим резким дыханием.

— …Соррель.

Призрачный звук проникает сквозь туман, и я снова разворачиваю Лаванте.

— Я здесь!

Не слыша ничего в ответ, я впадаю в панику, думая, что это его последние слова, поднимающиеся из долины, осуждение моей эгоистичности и трусости…

— Я здесь.

Мерк вырастает из клубящегося тумана прямо передо мной, большая фигура, сидящая на своем коне. По крайней мере… я думаю, что это действительно он. Мои видения были такими яркими внизу, что я не могу сказать, мерещится ли мне мужчина или он действительно нашел меня.

Я протягиваю руку в пустоту.

— Ты настоящий?

Его сильная рука тянется сквозь туман между нами, и я хватаю его истерзанную ладонь, сжимая изо всех сил, ощущая мозоли, жизненное тепло и твёрдые кости.

— Да, женщина. — Он тихо смеется. — Весьма настоящий. Ты же не думаешь, что эта кучка уродов сможет нас разлучить, правда?

— Судьбы, как ты выбрался?

Мерк наклоняется вперед, его лицо вырисовывается из тумана, призрак становится реальным. Чёрно-белые глаза ищут мои, и когда они встречаются, его усмешка такая же высокомерная, как всегда.

И как океан, такая же красивая, незабываемая.

— Я просто сказал себе, что найду на вершине твоего дружка Тэйла и смогу поквитаться с ним. Мотивация была более чем достойной.

Я качаю головой, когда тоже наклоняюсь из седла. Мерк встречает меня на полпути, наши губы касаются друг друга, прежде чем наши лошади начинают ерзать, и контакт прерывается.

— Это было не так уж сложно, да? — выдыхаю я.

— Пауки или признание? — отвечает он сухо.

Мерк всматривается в туман, закрывая тем самым дверь перед этим диалогом. Но моё сердце поет по многим причинам, и мне плевать.

— Я думаю, твой компас сейчас пригодится, — говорит он. — Мы заплутали… и если мы хоть немного выглянем из этой завесы, нас тотчас встретят пауки.

Прежде чем он заканчивает, я уже снимаю свой рюкзак и ищу инструмент. Когда моя рука нащупывает футляр, пронизывающая грусть заставляет меня обернуться и посмотреть назад… не то чтобы я действительно видела, откуда мы пришли.

В голову приходит мысль, что я потеряла монеты Мар. Мне пришлось их сбросить, чтобы достать хрустальный нож.

Дело не в их ценности… причина в том, что они представляли: её последняя просьба, её попытка позаботиться обо мне, её доброта в ответ на мою собственную. Я чувствую, будто оставила её позади в тех руинах с восьминогими хищниками, хотя она уже умерла.

— Что случилось? — требует Мерк.

— Ничего, прости.

Как только я держу компас в ладони, его крышка открывается сама, и карта выскакивает ко мне. Она снова поворачивается, ориентиры, которые я теперь легко узнаю, располагаются в другом положении. Немедленно стрелка и направления начинают вращаться в обратную сторону.

Вращение, вращение… и вращение…

Пока стрелка крутится, я беспокоюсь, что моя дезориентация передалась навигатору. Или, может быть, туман сам по себе достаточно силен для этого.

— Ничего не видно? — спрашивает Мерк. Когда я не отвечаю, он ругается.

Я чувствую ту же самую фрустрацию…

Остановка происходит не с резким завершением, как раньше, а скорее с плавным замедлением, стрелка указывая назад.

Я оборачиваюсь и смотрю через круп Лаванте, и каждый инстинкт внутри меня говорит, что это неправильный путь. Что он приведет нас обратно к руинам и к нашей смерти.

Я снова смотрю вниз, на случай если компас покажет что-то другое. Увы, и я пытаюсь найти уверенность в том, что направления указывают на юг и немного на запад, как и прежде.

— Что он тебе показывает? — кашляет Мерк, словно соль осела у него в горле. — Куда…

— Туда. — Я указываю за спину. — Но… только вперёд, ни шагу назад, так что это кажется неправильным.

— «Назад» — понятие относительное, — отвечает он, разворачивая своего коня. — И компас привел нас к воде… кроме того, какие ещё варианты?

Лаванте поворачивает свою большую задницу, словно его раздражает пауза.

— Верно, — шепчу я, убирая компас.

Я не совсем уверена, с чем именно соглашаюсь, но вот мы идем, сквозь туман и дерущиеся инфернальные ветки. Когда холод проникает в мои кости, я благодарна за красную фетровую юбку. Она действительно служит отличным плащом, особенно когда мои руки вылезают через карманные отверстия.

Предсказуемо, я чувствую, что мы идем вечно, и мне кажется, что время, как и наше собственное чувство направления, а также способность компаса видеть, запутались. Мой мозг продолжает кричать, что мы идем не туда, и я клянусь, что снова ощущаю натяжение паутины вокруг себя.

Тем не менее, я продолжаю идти, будучи слепой, и параллель с дорогой судьбы в жизни человека становится неотвратимой…

Впереди мерцает свет.

Иного мира, словно что-то волшебное приближается к нам.

Наверняка зло не может быть золотым на фоне тумана.

— Пусти меня первым, — говорит Мерк.

— Нет, мы идем вместе.

— Почему ты не слушаешь…

— Ты знаешь не больше меня что там…

— …когда у нас нет понятия что там…

— …так что нам стоит обоим выяснить…

Мы спорим, пока туман не исчезает так же резко, как мы с Лаванте в него погрузились, словно он — сплошная завеса, из-за которой мы выходим.

Лошади останавливаются без команды. Впрочем, учитывая то, что впереди, дальше идти некуда. Горный хребет действительно изогнулся к океану, как и показывала карта Мерка, но то, что мы видим, не было на его пергаменте.

Эти ворота — самые большие и укрепленные из всех, что я видела, и, как полупрозрачный барьер, который Лалах смогла разрушить, они надежно закрывают огромную щель между двумя заостренными возвышениями: поднимаясь от травяного грунта до самого неба, боковые части запираются в каждом уголке прохода, вырезанном в чёрно-коричневых шпилях. А створки с петлями замыкаются на огромном вертикальном столбе.

Всё это покрыто конденсатом, словно перед нами живое существо, которое в поту пытается держать створки закрытыми.

— Довольно впечатляющая конструкция, — замечает Мерк. — Зачем использовать доски, когда можно взять ствол?

И тогда я замечаю, из чего сделаны ворота. Целый лес был срублен и связан, бесчисленные ободранные стволы выстроены горизонтально и уложены в десятки рядов. Закрепленные раствором и большими металлическими стяжками, они образуют дверцу клетки, которая запирает всё, что находится по ту сторону.

Но затем я оборачиваюсь и понимаю, что, скорее всего, они просто удерживают от проникновения то, откуда мы пришли… удерживают на славу.

— Там есть петли, — подгоняет свою лошадь Мерк. — Значит, они открываются. Или открывались когда-то.

Свидетельством возраста ворот служат потемнения на обнаженной, обветренной древесине, вызванные солью в воздухе, разъедающей металлические хомуты. Течение времени также видно в мусоре, скопившемся у основания… что-то вроде опилок? Возможно, кора не была просто счищена, она сама отпала, износ за многие годы разрушал древесную оболочку, возвращая её обратно в почву, которая некогда питала корни самой её сути.

Я позволяю Лаванте бродить самостоятельно, и, как и следовало ожидать, он наклоняет голову и подозрительно пробует траву. Какой бы ни был этот вкус, зеленые травинки проходят проверку: конь начинает с увлечением жевать, ставя одну ногу перед другой, прокладывая путь всё ближе и ближе к тому новому, что нам предстоит преодолеть.

Усталость не подкрадывается ко мне, а прыгает в тело с размаху.

Когда моя голова запрокидывается назад, я изучаю небо. Та звезда всё ещё на небосводе, горит ярче, чем когда-либо, нависает как предзнаменование, и учитывая, как идут дела, я точно знаю — это плохие новости.

И тогда я наконец-то вижу вершину ворот. Над проемом тянется парапет, словно строители знали: с таким весом требуются дополнительные укрепления не только по бокам и в центре, но и вдоль всей высоты. Это также отличная оборонительная позиция.

Мерк оборачивается ко мне.

— Нет колокола для вызова.

— Не знаю, рады ли гостям с этой стороны.

— Можно ли их винить за это…

Звук раздается как гром, только с металлическим отголоском.

Одна половина ворот начинает вибрировать так сильно, что дождь срывается со стволов деревьев, капли падают мне на лицо и волосы, даже когда Лаванте отступает назад. В тот момент, когда я думаю, что металлические обода вот-вот лопнут, и лес обрушится на нас, начинается землетрясение.

Лаванте подпрыгивает, чтобы удержаться на месте, но реакция лошади Мерка совершенно противоположная. Она вскидывает голову и пытается рвануть вперед, заставляя Мерка углубиться в стремя и бороться за управление уздечкой…

Дверь отворяется с треском, который отдается в груди, и я выдыхаю, когда поток ветра устремляется к нам через узкое отверстие. В этот момент я ощущаю нечто невероятное: цветы. Я улавливаю аромат луговых цветов, и луч солнца проникает внутрь, освещая траву, которую щипал Лаванте.

Я снова обхватываю хрустальный нож, а Мерк, который уже взял ситуацию под контроль, направляет свой меч в сторону проема.

А после…

Ничего не происходит. Отверстие не расширяется, никто не появляется, и никаких намеков на то, кто предоставляет нам доступ или что мы найдем по ту сторону.

— Я пойду первым, — говорит Мерк, подгоняя свою лошадь вперед.

На этот раз я не спорю с ним, в основном потому, что не хочу отвлекать ни себя, ни его. Лаванте готов идти, по привычке подскакивая на месте, пока мы движемся осторожным шагом. Когда я наконец получаю возможность взглянуть на то, что нас ждет…

Мой восторг не знает границ. Раскидистые поля впереди — просто изобилие всех цветов радуги. А за ними? Мраморный город, сверкающий белизной на закате солнца. Он в четыре раза больше того, что лежит в руинах в долине, словно живое изображение, какой эта древняя метрополия могла быть в свои лучшие времена.

И вот я на другой стороне ворот, стою в проходе, созданном благодаря тому, что лес был обрезан и очищен, без сомнения, для таких случаев.

Сразу же раздаются те же пронзительные металлические звуки, и затем снова гремит гром, за которым следует землетрясение. Но теперь есть нечто иное. Скрип.

Оглянувшись через плечо, я вижу, как огромная балка поднимается на место, пересекающая центральную вертикальную опору. Несомненно, её двигают люди, но по бокам горы свисает каскад плюща, и те, кто работает, находятся под его роскошным навесом.

Когда задвижка встаёт на место, наступает стазис. Но, несмотря на прекрасное поле, раскинувшееся передо мной, и аромат, наполняющий мои ноздри, я не чувствую себя защищенной. Я чувствую себя в ловушке…

Стражи выходят из-за деревьев. Они на лошадях и пешком: первые с копьями, вторые с мечами. Их униформа тёмно-синяя и приталенная, с золотыми деталями и гербом на левой грудной грудине, а шляпы плотно сидят на коротко стриженных волосах различных оттенков коричневого и чёрного.

Мы окружены прежде, чем успеваем попытаться сбежать, и затем никто не двигается. Ни они, ни мы.

Из зелёного плюща появляется фигура, явно обладающая властью, словно он спускается из какого-то укрытия, и, приземлившись на землю, медленно направляется к нам, его высокомерие предшествует ему с напряжением сжатой челюсти и резким движением губ.

Я понимаю, что он здесь главный: стражи расступаются, чтобы пропустить мужчину, а затем вновь замыкают ряды за его спиной, когда он кидает на них выразительный взгляд.

Его глаза скользят по Мерку… и останавливаются на мне. Меня бесит его оценивающий взгляд, та скрытая похоть на его лице — последнее, что я хочу видеть.

— Вы вторглись на землю Королевы Судаландии, — произносит он глубоким голосом с акцентом. — Я арестовываю вас, и вы будете судимы соответственно…

Голос Мерка обрывает это позерство.

— У вас нет права задерживать …

Офицер достает пистолет и стреляет Мерку в грудь.

Когда я кричу, то слышу слова солдата:

— Женщина — моя. Ты знаешь, куда её вести.

Меня тащат со завязанными за спиной руками, на голове мешок, пахнущий корнем вудла, его плетение настолько тугое, что полностью закрывает обзор, но достаточно свободное, чтобы поступал воздух и я могла дышать, не теряя сознания. Я не знаю, как далеко меня унесли и что со мной будет, но я знаю, что Мерк мертв, и…

Толчок заставляет меня податься вперед, и я падаю лицом в зловонную лужу. Слышится стук, который говорит о том, что решетки запираются на место, затем звенят ключи и раздается яростный разговор двух мужчин. Шаги отдаляются, и после я слышу только капли воды где-то поблизости и крысиный писк.

Поднимая свою ноющую голову, я встряхиваюсь, чтобы сдвинуть мокрое пятно мешка с носа и рта. Руки у меня обездвижены, так что снять его не получится. Зато ноги свободны, и я могу устроиться в сидячем положении. Я не встаю по многим причинам.

— Мерк… — шепчу я между судорожными вздохами.

Я всё ещё вижу, как он валится из седла, его широкий меч выпадает из руки. Я продолжала кричать, пока Лаванте не поймали с помощью лассо, а меня не стащили с мерина и не огрели по затылку. Я пришла в себя в каком-то экипаже или повозке, а потом меня выдернули и заставили идти. Я знала, что мы спускаемся под землю по наклону и затхлому запаху, но больше — ничего.

И вот я здесь, где бы ни было это подземелье, и движение головы в попытке осмотреться — лишь привычка, бесполезная трата сил…

— Боюсь, выхода нет.

Я разворачиваюсь на ягодицах к насмешливому мужскому голосу. Это солдат, он совсем рядом, так что предполагаю, что он запер нас обоих в камере. Когда я слышу скрип дерева, догадываюсь, что он сел на стул.

Как и ожидалось, его слова доходят до меня из чуть более низкой позиции.

— Как тебя зовут?

— Снимите мешок, — говорю я. — Освободите мои руки.

— Ты не в положении, чтобы что-то требовать. — Слышится новый скрип, и я представляю, как он подаётся вперед. — Хотя ты могла бы попросить вежливо. Или, возможно, даже лучше… поплакать.

— Где М… — Я прочищаю горло. — Где мой муж?

— Нет причин беспокоиться о…

— Где мой муж!

Вдруг раздается резкое движение, и меня так сильно шлепают, что мой торс разворачивается, и я снова оказываюсь лицом в луже. Внутри мешка — внутри моего черепа — я вижу звезды, целую галактику, вращающуюся вокруг меня, и теперь во рту другой вкус, не только гнилостная жидкость и минеральные отложения лужи.

Медь.

У меня кровоточит губа.

Стул вновь принимает вес солдата. Затем слышится шорох ткани, как будто он стряхивает пыль с брюк, которые предпочитает держать в идеальном порядке.

— Мы начинаем с плохой ноты, ты и я. — Он тихо смеется. — А у меня есть планы на нас. Большие планы.

Инстинктивно я подтягиваю колени к груди. Волна тошноты накрывает меня, и я не знаю, вызвано ли это травмой головы, смертью Мерка или тем, что этот человек собирается со мной сделать.

Стул снова сообщает мне, что мой похититель движется, и следующее, что он говорит, звучит прямо у меня в ухе.

— Сейчас ты назовешь мне свое имя.

Когда я молчу, он с такой силой дергает меня за волосы назад, что моя спина выгибается. Я издаю стон, полный боли, а его голос остается ледяным и спокойным:

— Мне гораздо больше понравится, если ты будешь сопротивляться. Так что, пожалуйста, потакай своему желанию и бросай вызов власти столько, сколько угодно.

Рука движется к передней части моего фетрового плаща, и я чувствую, как он пытается добраться до кожи под одеждой…

— Соррель, — выдавливаю я сквозь зубы.

Мужчина останавливается. Смех снова проникает мне в уши.

— Я разочарован твоим послушанием. Но я — человек чести… который также верит, что ожидание усиливает наслаждение.

Солдат отпускает меня, и я едва успеваю поймать вес своей головы, прежде чем она ударится о бетонный пол. Восстанавливаясь после напряжения в шее, я слышу тяжелые шаги, ботинки ровно кружат вокруг меня, и я использую этот ритмичный звук, чтобы составить представление о размерах своей камеры.

— Где мой муж?

— Как вы прошли через Запретную Землю?

Я сглатываю через сухость в горле и ощущаю вкус своей крови.

— Мы разбили Хрустальные Врата…

— Лгунья. — Его голос снова близко. — Как ты прошла через Запретную Землю…

— Мы разрушили барьер и прошли через красный лес…

Пощечина заставляет меня замолчать, зубы гудят.

— Нельзя сломать Хрустальные Врата и выжить в Огненном Поле и его загрязнении. Так было на протяжении тысячелетия, и так будет всегда. Теперь отвечай, как вы…

— Это правда.

— Не притворяйся дурой. У нас уже были шпионы, пытавшиеся проникнуть на нашу территорию, но никто не зашел так далеко, и именно поэтому — среди прочих причин — ты заслужила моё особое внимание. Ты очень удачливая женщина… Соррель.

Я чувствую руку на концах своих волос, легкое натяжение. Я готовлюсь к тому, что он снова дернет меня за голову.

— Красная земля с огнем, — шепчу я. — Как она загрязнена?

Вздох его полон раздражения.

— Ты именно мой тип, Соррель. Ожидание, отсрочка… любыми средствами. — Смех его полон самоиронии. — Ты знаешь, как вызвать интерес у мужчины, но боюсь, дразнить можно лишь до определенной степени. Поэтому я возьму то, что хочу от тебя, а затем отправлю тебя к твоему мужу. Если ты придешься мне по нраву, твоя смерть будет быстрой и легкой.

Следует резкое движение…

Рывком с меня снимают мешок.

Лицо солдата оказывается прямо передо мной, и прежде чем я успеваю остановить себя, я смотрю в его бледные, жестокие глаза…

Я задыхаюсь и дергаюсь от веревки, что сжимает мои запястья. Живот горит огнем, боль такая сильная, что я чувствую, как прилив крови поднимается по трахее. Бульканье… поток вырывается из моих иссушенных губ…

— Что с тобой, женщина? — бормочет солдат. — Значит, ты больна…

Со стоном я падаю на бок, рот раскрыт, пока я задыхаюсь и корчусь от боли. Глаза моргают, когда я смотрю вверх и…

Я вижу себя.

Стоящую над собой.

Моя одежда мокрая и грязная, волосы спутаны, а выражение на моем лице — смесь ужаса и мести.

В руках… хрустальный нож, который мне дал Тэйл для самозащиты.

И похоже, что я использую его так, как он меня учил.

Пытаясь не потерять сознание в предсмертных конвульсиях, я противостою ужасному выводу, который невозможно отрицать. Это следующая эволюция после того, как я попросила Мерка сделать то, что он сделал с поваром. Я — убийца. Но это наверняка ошибка. Как же я смогу выбраться из этой камеры, если убью его… да и в любом случае, они не могли оставить нож у меня. Кроме того, что забрали мой рюкзак, меня, должно быть, обыскали на предмет всего и вся.

И только когда я теряю сознание, мне приходит в голову… меня гораздо больше волнует, как всё это развернется.

Вместо самого акта убийства.

С другой стороны, этот ублюдок убил мужчину, которого я люблю. Прямо у меня на глазах.

Когда слух возвращается, возвращается и зрение. Но всё плывет перед глазами, я вижу смутные очертания солдата, склонившегося надо мной с недоверием. Со временем — хотя, безусловно, мне кажется, что проходят часы — я начинаю составлять полное представление о мужчине.

О моей жертве.

Он крепкого телосложения и довольно высок, и когда он не наклоняется ко мне, его осанка напоминает стул с прямой спинкой. Лицо его не запоминается, впрочем, черты у него такие, что их легко забыть, есть в них что-то крысиное. Цвет кожи светлый, с загаром, как будто он много времени проводит на воздухе, а несмотря на всю грязь подземелья, в котором я нахожусь, и на то, как далеко мы все прошли от ворот, его форма тёмно-синего и королевского красного цветов безупречна: ни пятнышка, ни залома, брюки отутюжены до идеала, сапоги отполированы до зеркального блеска.

Нет причин снова смотреть ему в глаза. Могу сказать без сомнений: я никогда не забуду эти бледные радужки и чёрные, полные злобы зрачки.

Или то, что было мне показано.

Солдат бормочет что-то, кажется, сам себе, и я использую его отвлечение, чтобы прийти в себя. В камере передняя часть — из железных прутьев со входом, который, похоже, задвигается на рельсах, а остальной пол, стены и потолок — из грязного камня, испещренного минеральными отложениями. Масляные лампы висят в проходе за пределами клетки, а через открытую область, полную столов, механизмов и — это ведра? — я вижу ещё более грязные камеры, все они, похоже, пусты.

Я надеялась увидеть Мерка где-нибудь.

Ранение в грудь смертельно. Он точно мёртв…

Из глубины души вырывается стон.

— О, ты очнулась. — Солдат улыбается с теплотой ящерицы. — Я боялся, что потерял тебя.

Когда он упирается руками в бедра, я замечаю по пистолету на каждом его боку и фиксирую взгляд на одном из изысканных орудий.

К черту хрустальный нож. Я хочу убить его тем же оружием, каким он застрелил Мерка…

— Так, на чём мы остановились. — Его колени хрустят, когда он садится на корточки передо мной. — Ах да. Я собирался насладиться тем, как ты будешь умолять меня…

Шаги тяжелые и резкие, эхом раздаются по стенам подземелья. Затем слышится крик. Спустя мгновение стражник резко останавливается перед моей камерой и говорит быстро, на незнакомом языке… и хотя я не понимаю слов, я чувствую, что это что-то срочное и важное: он жестикулирует так, будто пытается взлететь, а глаза такие большие, что мне кажется, они вот-вот выскочат из орбит.

Солдат медленно поднимается.

— Этого не может быть.

Стражник качает головой. Указывает на меня. Машет руками.

На этот раз, когда мой мучитель смотрит вниз, выражение его лица становится отстраненным, вожделение исчезает.

— Ну что ж, мы ещё посмотрим на…

Фигура, которая входит в открытую зону, заставляет меня задуматься о разнице между истинной властью и человеком, который нуждается в том, чтобы верить в свою власть. Примечательно, что это женщина, одетая в чёрные одежды, которые касаются скользкого каменного пола. Её серебристо-белые волосы собраны назад и заплетены сложным образом, спускаясь ниже плеч, а лицо у неё такое же жесткое и острое, как лезвие.

Когда она говорит, в её голосе нет эмоций.

Я тоже не понимаю её слов, но судя по уродливому красному румянцу, который поднимается от воротника куртки солдата к его лицу, догадываюсь, что она делает ему выговор. И действительно, он подходит ко входу в камеру — который, как оказалось, не был заперт… и пересекает порог, вставая чуть в стороне.

Женщина смотрит на меня. И можно было бы подумать, что тот факт, что мы одного пола, приведет к какой-то милости. Но я не чувствую, что моя ситуация улучшилась.

Возможно, даже ухудшилась.

Женщина коротко обращается к солдату, и с секундной заминкой он кланяется в знак почтения, которого явно не испытывает, а затем проходит мимо передней части моей камеры. Его голова поворачивается в мою сторону, как будто он бросает в меня взгляд. Я не встречаю его глаз, но не сомневаюсь, что он смотрит на меня с обещанием реванша.

После его ухода стражнику, который вбежал в помещение, отдаются команды. Когда его глаза снова расширяются от испуга, становится ясно: он не хочет находиться ни рядом со мной, ни с ней. Тем не менее, он входит в камеру, помогает мне подняться на ноги и освобождает мои запястья. Затем он быстро отдает честь, прижимая ладонь к козырьку своей шляпы.

Женщина не столько уходит, сколько испаряется: она здесь, а затем исчезает, лишь её белоснежная заплетённая коса сверкает в темноте, пока она не пропадает в каком-то проеме.

— Следуйте за мной, миссас.

Но охранник становится за мной и указывает через плечо.

— Сюда, миссас.

Мои ноги онемели, одна лодыжка кричит от боли, и я пытаюсь найти равновесие, делая шаг вперед… но останавливаюсь на месте.

Центральное пространство, вокруг которого расположены камеры, заполнено ужасными орудиями пыток. Ведра? Они предназначены для сбора крови и кишок, и несколько из них уже наполовину полны. Судьбы, всё, что сделано из дерева, запятнано красным и коричневым, весь остро заточенный металл потускнел, а всё, что из кожи, имеет пряжки и шипы.

— Пожалуйста, миссас. Сюда.

Стражник снова указывает.

Я дрожу, стуча зубами, и понимаю, что промокла до нитки, и если у меня есть хоть какая-то надежда расслабиться, мне нужно согреться. Спасибо Судьбе, что они не забрали у меня фетровую юбку Лены. Этот самодельный плащ — единственное, что поддерживает мою температуру тела.

Это шок? — думаю я.

— Идите, пожалуйста. Миссас.

Хромая мимо этого ужасного зрелища, я снова чувствую тошноту в желудке, а сточные каналы на полу с их скоплениями крови вызывают у меня рвоту. Пытаясь взять себя в руки, я бросаю взгляд на стражника. Он отвел глаза — не то чтобы я собиралась смотреть в них — и указывая на арку с фонарями справа, он увеличивает расстояние между нами.

Это позволяет мне незаметно просунуть левую руку под импровизированный плащ и нащупать карман штанов Джулиана…

Хрустальный нож Тэйла находится там, куда я положила его после того, как использовала на паутине.

Мой вздох прорывается сквозь сжатые зубы. Как они его пропустили? Вероятно, помог плотный красный фетр, решаю я, входя в туннель, отмеченный множеством других арок.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы вытащить оружие, развернуться и вонзить его в живот охраннику. Но я не имею ни малейшего представления о том, где нахожусь или как выбраться отсюда, и я слышу голоса других стражников, доносящиеся из разных ответвлений этого подземного лабиринта, в который мы вошли.

Это огромная тюрьма, и лучше подождать: сейчас я полна решимости убить этого солдата… но мне нужен план побега.

И пока они не нашли нож, у меня есть оружие. То самое оружие.

Что мне нужно, так это информация.

— Сэр, — говорю я, стараясь изобразить подчинённый тон, — можно узнать, где мой муж?

Когда стражник не отвечает, я оглядываюсь назад.

— Я вас умоляю. Я понимаю, что ничего не могу сделать, но мне нужно знать, что с ним случилось. Вы женаты? Уверена, вы бы почувствовали то же самое, если бы вас разлучили с вашей женой.

— Смотрите вперёд, миссас. Пожалуйста.

Я немедленно подчиняюсь, надеясь, что он воспримет это как…

— Он жив, миссас, но серьёзно ранен. Более того, по Старым Законам, он признан виновным в противодействии при разоружении.

Мне не нужно притворяться, когда слёзы подступают к глазам, и лишь крошечная часть того, что я чувствую — это облегчение от того, что Мерк выжил после пули.

Последствия этого обвинения очевидны по голосу охранника.

— И что будет дальше?

— Он будет казнён на площади завтра утром при первых лучах солнца.

Я поворачиваюсь, сосредоточившись на знаке на его лацканах, свидетельствующем о низком ранге.

— Можно мне увидеть его, пожалуйста? Прежде чем он…

— Достаточно, миссас. — Охранник опускает руку к оружиям у бедра, таким же, как у солдата. — Смотрите вперёд и продолжайте идти. Сейчас.

— Пожалуйста. — Я хочу схватить его и встряхнуть. — Он — всё, что у меня есть…

— Не заставляйте меня причинять вам боль, миссас. Вы должны продолжать идти.

Он не жесток, не как тот солдат. Но стражник крайне серьёзно настроен, и я напоминаю себе, что если рискну жизнью здесь и сейчас, то не смогу помочь Мерку… а также не получу своего шанса с тем садистом. Я снова поворачиваюсь и продолжаю хромать. Остальная часть процесса через этот нижний уровень сливается в размытое пятно, пока в голове крутятся варианты сделки: некоторые с судьбой, некоторые с мужчиной за моей спиной, часть — с той женщиной с белоснежной косой. Но затем мы поднимаемся по ступеням и подходим к двойным дверям, которые кажутся почти такими же большими, как ворота, которые открылись для нас после тумана.

Стражник отдает команду или называет пароль, и обе створки открываются….

Я отшатываюсь от яркого света, поднимая руки.

— Идите вперёд, миссас.

Он не толкает меня физически, и его голос удивительно мягок, как будто ему жаль меня. Я полна решимости использовать это в своих интересах, когда представится возможность. Если представится.

Как только мои глаза привыкают к яркому свету, я продолжаю двигаться вперед, но сразу же сбиваюсь с шага. Мы вошли в начало мраморной колоннады, которая, кажется, тянется влево насколько хватает моего взгляда. Высокие колонны, сужающиеся к изысканным капителям, поддерживают высокий потолок, повсюду сверкает золотая лепнина. Стража присутствует: на постах вдоль этой невероятно длинной галереи стоит по паре солдат в униформе. Тем временем справа раскинулся красивый сад, а за ним возвышается высокая стена, явно предназначенная для того, чтобы не впускать людей.

Повсюду светят факелы, именно их пламя отгоняет ночь, а топливо, которое они используют, горит со сладковатым ароматом.

Или, возможно, это всё цветы в саду.

— Сюда, миссас.

Охранник снова протягивает руку над моим плечом и указывает вдоль колоннады. По мере нашего движения мы проходим мимо множества дверей, охраняемых парами мужчин, и мой ум блуждает среди всех приоритетов, которые мне срочно нужно выяснить: Где компас? Где Лаванте? Где Мерк?

Тогда мне приходит в голову, что я должна считать двери. Обернувшись назад, я могу подсчитать количество пар стражей, мимо которых мы прошли. Пять пар, и мы приближаемся к шестой. Я наклоняю голову назад и проверяю потолок на наличие каких-либо знаков, которые могут помочь мне сориентироваться. Крыша так высока, что фонари, свисающие с золотых цепей, кажутся солнцами на небе, а в сочетании с теми, что установлены возле стражи, их больше, чем я могу сосчитать…

Шесть.

Под моими ногами мраморные плиты такие чистые, что я задаюсь вопросом, ходил ли кто-нибудь здесь прежде. В других обстоятельствах я была бы поражена масштабами этого здания и восхищалась изысканными резными заглавиями на колоннах…

Семь.

Наконец, виднеется конец пути, хотя он всё ещё довольно далеко, но там определенно есть стена, которая завершает грандиозную и великолепную аллею. Статуи выстроились в ряд, и в своих грациозных позах они напоминают мне уменьшенные версии богини из руин. Женские фигуры изображены в драпированных платьях, которые элегантно спадают к босым ногам, и они, кажется, несут разные предметы…

Восемь.

Лютня. Книга. Что-то, что я не могу распознать, но, судя по струнам, это, вероятно, ещё один инструмент. Лица статуй вроде бы различаются; индивидуальные черты становятся яснее по мере приближения к фигурам.

Мы наконец подходим к стене со статуями после четырнадцати пар стражей, и я удивлена гигантскими размерами женских фигур. Они в два раза выше меня, а резьба по мрамору выполнена мастерски.

— Налево, миссас, — говорит мой сопровождающий, снова указывая над моим плечом.

Я подавляю очередной вздох. Ряд статуй продолжается вдоль длинного пространства; должно быть, там пятьдесят женских фигур… или даже больше. И в отличие от колоннады, впереди стоит всего один комплект стражей у золотых дверей, установленных на полпути вдоль процессии. В отличие от всех остальных мужчин, эти охранники одеты в красное, их по двое с каждой стороны.

Наши отдающиеся эхом шаги затихают, когда мы останавливаемся перед величественным входом. Мой охранник отдает честь и получает ответный жест, а затем все смотрят на меня.

Я опускаю взгляд на пол из сверкающего белого мрамора и стараюсь выглядеть как можно меньше и менее угрожающе. Под красной фетровой юбкой, которую я использую как плащ, мне хочется незаметно просунуть руку в карман и сжать хрустальный нож, чтобы успокоиться, но я не могу рисковать его обнаружением…

Скоординированным набором церемониальных движений два стражника в красном с разных сторон от дверей делают шаг вперед, тянут изысканные замки и широко открывают золотые панели…

То, что находится по ту сторону, захватывает дух.

Я делаю шаг вперед, хотя меня не просят об этом, и пересекая порог, оборачиваюсь к своему стражу.

Он качает головой.

— Нет, миссас. Мне запрещено входить… — Он понижает голос. — Будьте осторожны.

Под полями его шляпы я вижу искреннее беспокойство, и он остается на месте, пока стражи в красном не запирают меня одну. Когда золотые двери захлопываются, я снова поворачиваюсь и замираю от восхищения. Церемониальный зал вдвое длиннее той колоннады и в четыре раза шире. С потолком, который, должно быть, касается неба, и двойными рядами возвышающихся колонн, поддерживающих пространство над головой… именно так я себе представляла королевский двор. Но не это привлекает моё внимание.

С обеих сторон колонн, которые обозначают проход посередине, стоит целая армия статуй, готовых к бою: воины в униформе полностью вооружены и сидят на лошадях, которые выше меня на целую руку.

— Королева-воин… — шепчу я, подходя к одной из них.

Детали резьбы поражают воображение: пряжки на сапогах и стремени, грива лошади, свирепое выражение лица солдата… всё настолько живое, что мне кажется, будто они дышат.

Я блуждаю вдоль ряда. Их должно быть… тысяча. Выстроенные нос к хвосту, по четыре в глубину с каждой стороны, они смотрят на роскошную платформу, и когда я снова оказываюсь в проходе, сосредотачиваюсь на том, что впереди.

Трон возвышается на помосте, сверкающий золотом и искрящийся драгоценными камнями, зрелище не укладывается в моей голове. Мои глаза никогда не видели ничего подобного; даже слухи и преувеличенные сплетни из Просперитуса не могут сравниться с реальностью королевского двора, в котором я нахожусь, со статуями вокруг меня… с этим великолепным троном.

Богатства, необходимые для постройки и поддержания всего этого, выходят за пределы моего понимания, как и сила, которая нужна для того, чтобы удерживать подобную власть…

Что-то начинает пробиваться в моё сознание, и мой взгляд движется мимо трона к округлой стене позади него. Изогнутая поверхность украшена фреской, и даже когда мои инстинкты настораживаются, я понимаю, что пришла сюда не для того, чтобы любоваться искусством или теряться перед величием. Мне нужно добраться до Мерка и освободить нас обоих.

Может, так и умрёт тот солдат? В процессе нашего спасения?

— Здравствуйте? — взываю я.

Когда в ответ я слышу лишь эхо собственного голоса, я хромаю к трону и думаю о короне, которую мне вручил мистер Льюис. Если они обыскали мой рюкзак, то, должно быть, нашли коробку… и, возможно, мое путешествие завершено? Если они передали этот обруч из черных кристаллов королеве?

Проходя мимо каменных воинов, я снова замечаю, что все лица разные, так же, как и женские статуи в зале. И когда я продолжаю двигаться вдоль рядов, у меня возникает чёткое ощущение, что за мной наблюдают. Я поднимаю взгляд к потолку, затем опускаю его на пол… и наконец смотрю вбок. Сквозь лес статичных мужчин и лошадей я вижу ряд дверей. И ещё один. И ещё.

А, так вот что скрывается за всеми охраняемыми порталами, которые я считала, когда мы шли вдоль колоннады.

Я шагаю дальше и, запуская руку в карман, прикасаюсь к хрустальному ножу и говорю себе, что, конечно же, я чувствую себя под наблюдением. На мне тысячи глаз.

Хотя я знаю, что это нечто иное.

Когда я наконец достигаю помоста, я стою перед троном, изучая взглядом драгоценные камни, а моя голова кружится в бесконечных размышлениях о том, что делать дальше…

Пока моё внимание не перехватывает нечто другое.

— Что это вообще такое? — бормочу я. — Не может быть…

Хмурясь, я обхожу трон и осматриваю фреску на изогнутой стене. Поначалу на фреске кажется слишком много элементов, чтобы воспринять их взглядом, но когда я прохожусь взад-вперед вдоль изображений… я понимаю, что здесь изображена история, и повествование начинается слева.

Я подхожу к началу. Здесь изображен сверкающий белый мегаполис, расположенный рядом с ярко-синим океаном, окружённый зелеными полями, усыпанными цветами. Следующий фрагмент изображает этот зал, и люди выстраиваются в очередь с протянутыми руками… к женщине в королевских одеяниях, сидящей на…

— На этом троне, — произношу я вслух, бросая взгляд на изысканное кресло.

Королева с тяжёлой красно-золотой короной на голове обращается к своим подданным, одна рука с усыпанным драгоценными камнями жезлом протянута, другая покоится на коленях и держит сферу. Она молода и очень красива, с насыщенного цвета кожей и чёрными волосами, которые прекрасно контрастируют с её красными одеяниями и драгоценностями на шее и запястьях. Она улыбается спокойно, словно прекрасно знает своё положение и несёт свою власть с грацией и справедливостью, как мать, наблюдающая за своей семьёй.

Но следующий фрагмент изображений мрачен. В этом зале царит тьма, здесь пусто, Королева и её народ исчезли.

— Трагедия, — шепчу я, протянув руку, я веду пальцами по этой части нарисованной сцены. — Ничто уже не будет прежним.

Но здесь нет никаких подробностей о произошедшем.

Я продолжаю двигаться дальше и вижу Королеву, уходящую в свои покои, затем неурожайные поля и какую-то массовую резню в лесной лощине. Хотя кажется, что город живет своей жизнью, очевидны масштабные перемены. Время проходит, о чём свидетельствует смена сезонов: весна, лето, осень и зима — все времена года представлены закрытой дверью Королевы во дворце, намекающей на то, что она скрывается.

Следующая панель вызывает любопытство. Мы снова в этом шикарном зале, с армией статуй, как они выглядят сейчас, единственное отличие в том, что у трона стоит одна фигура…

Я отступаю назад.

Слышится скрип, когда я ударяюсь о помост и задеваю задние ножки тяжёлого трона, выбивая его из точного положения на подиуме. Потираю плечо от удара и не могу оторвать глаз от картины перед собой.

Это не может быть правдой. И всё же мои глаза не лгут.

Великолепный зал, каменная армия и пустой трон. Но фигура, укрытая в тени… за троном… та, что отвернулась от зрителя, потому что смотрит на фреску…

Это женщина в красном плаще с длинными, бесцветными волосами.

Я подношу руку к макушке, и волны, падающие за плечи, сдвигаются вперёд. Затем я опускаю взгляд на фетровую юбку, которую завязала вокруг шеи.

Мое изображение. Именно такая я сейчас.

В онемении я смотрю на последнее изображение. Королева снова сидит на своём троне, её подданные радуются, статуи убраны из зала, солнце светит на поля, полные жизни.

Я снова обращаюсь к фигуре в красном плаще, затем мчусь налево и изучаю последовательность заново, задерживаясь на мрачном эпизоде и сравнивая его с финальным квадратом в ряду. Что-то произойдет между двумя композициями, и это не только исчезновение Королевы и её народа и появление армии статуй. Но что именно — я не знаю.

Мне приходится пройти через этот нарратив несколько раз, прежде чем я замечаю разницу между первым изображением Королевы и тем, где стоит фигура в красном плаще… прямо там, где я стою сейчас.

Спотыкаясь, я обхожу трон и поднимаю взгляд на высокую спинку золотого кресла, рассматривая металлические завитки и мерцающие, искрящиеся драгоценные камни…

К зияющей дыре на вершине.

Мои глаза стремительно возвращаются к фреске, и я вижу, что на голове Королевы не корона с огромным рубином, а золотая корона… под рубином, вставленным в изящный верх трона, на котором она сидит.

Шорох привлекает моё внимание.

Я резко запрокидываю голову назад, чтобы посмотреть вверх, высоко-высоко. Над фреской, почти у самого потолка, где стена встречается с крышей, находится окошко. Отверстие закрыто занавеской, и тонкие колебания в металлических звеньях выдают чужое присутствие.

— Вы там, наверху, — выкрикиваю я. — Я вижу вас.

Занавеска замирает. Но тот, кто за ней, остаётся на месте. Я вижу его силуэт, как тень на дальней стороне сетки.

Странное спокойствие охватывает меня.

— Вы — Королева … которая никого не видит.

Когда ответа нет, я поднимаю руки, словно могу остановить её.

— Мне нужно поговорить с вами! Я пришла со срочным обращением! Пожалуйста, выслушайте меня, у меня ваша корона…

Фигура поворачивается, как будто собирается уйти, её профиль резко вырезается на фоне сетки.

— Подожди! — кричу я в отчаянии. — Стой…

Я смотрю на трон. Затем на фреску.

— Я знаю, чего вам не хватает, — слышу свой крик. Указывая на пустое место среди драгоценностей, я снова поднимаю глаза к Королеве и говорю быстро: — Я знаю, где ваш рубин! И я могу вернуть его вам!

Фигура вновь принимает ту позу, что была у неё за сеткой.

— Пожалуйста, — кричу я. — Если я верну камень, вы выслушаете меня и пощадите моего мужа? Это есть на фреске… Мне суждено оказаться здесь. Вот почему вы велели привести меня…

Потайная дверь сбоку открывается, и выходит беловолосая женщина в чёрном одеянии.

— Хватит.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Нет, не хватит. Это изображено там, на стене. — Я тыкаю указательным пальцем в картины. — Это я. Я должна вернуть камень. Но не сделаю этого, пока она не согласится поговорить со мной и не пощадит моего мужа…

Женщина спокойно подходит ко мне.

И бьет меня по лицу.

— Я — великая визарэ этого двора, и ты будешь говорить со мной в более сдержанном тоне. — Она поправляет длинный рукав. — И позволь напомнить, что ты обвиняешься в незаконном проникновении…

— Ваши стражи открыли ворота, — сжимаю я зубы и гудящую челюсть. — Мы даже не просили приглашения.

— …и к этим преступлениям я добавлю дерзость по отношению к Королеве.

Поднимаясь на помост, я указываю на пустое место вверху изысканной спинки трона.

— Если ты хочешь вернуть этот камень, я достану его для тебя. Если только тебя не устраивает, как всё обстоит сейчас.

Женщина настолько шокирована тем, где я стою, что ей нужно время, чтобы прийти в себя. Но она не зовёт стражей, что кажется мне интересным.

— У нас всё прекрасно, — резко отвечает она.

— Согласно этой фреске — нет.

Высокомерие женщины становится поистине имперским.

— Мне достаточно тебя…

— Ты не наделена властью. — Я смотрю вверх на окно, где фигура всё ещё стоит на своем месте. — Она — наделена.

Отступая назад, я встаю так, чтобы Королева могла меня хорошо видеть.

— Мне нужна моя лошадь и мой рюкзак. Мой муж у вас в заложниках. Я обязательно вернусь, пока знаю, что он жив…

— Твой муж, — прерывает женщина в чёрном, — мертвец. Ничто не изменит его судьбу, будь ты здесь или нет.

— Он не шпион для другого двора, и я тоже! — игнорируя визарэ, я понимаю, что не стоит упоминать о том, что Мерк убивает людей за деньги. — Он пришел со мной, защищая меня в пути к вам, Ваше Высочество.

— И откуда ты, — говорит советник скучным тоном.

Игнорируя её, я сосредотачиваюсь только на окошке.

— Я из маленькой деревни недалеко от Просперитуса. Я пришла с новостями: Фулкрум терпит крах, и демоны на свободе. Анатос нуждается в вас и вашей армии, чтобы спасти нас от Тёмного Короля…

Женщина в чёрном резко отдает команду, и откуда-то из скрытой двери врывается группа стражников.

— Умоляю вас! — кричу я. — Нам нужно, чтобы вы сразились со злом, прежде чем оно станет слишком могущественным! Мы на грани войны, к которой Анатос не готов, и только вы можете нас спасти! У меня есть корона войны и теней, которую вы наденете…

Меня хватают с обеих сторон и тащат назад.

— Пожалуйста! — кричу я вверх. — Вы знаете, что так было предсказано! Фреска на стене за вашим троном…

Меня резко тащат через потайную дверь, панель закрывается с такой обреченностью, что мне не жить.

— Отпустите меня! Мне нужно поговорить с Королевой…

Советница становится передо мной, но говорит с мужчинами, которые удерживают меня… и говорит на моем языке, без сомнения, чтобы я поняла свою награду за оскорбление:

— Отведите её обратно. И передайте лейтенанту, что она доступна для его удовольствия.

Женщина небрежно взмахивает рукой, стражники подчиняются её приказу, поднимая меня подмышки и унося по мраморному полу.

— Подождите.

Голос визарэ останавливает их, и они разворачивают меня к ней, мои ноги болтаются в воздухе.

— Её — не убивать, — строго говорит советница Королевы. — Ранним утром её следует обезглавить на площади вместе с этим шпионом — её мужем.

Женщина отворачивается, её заплетённые волосы, как верёвка, колышутся по спине, когда она скрывается за очередной незаметной панелью.

Стражи снова разворачивают меня, и мы продолжаем путь, их руки впиваются в мои предплечья, а в животе у меня всё закручивается от страха. Они ведут меня другим путем, чем в первый раз: через дверной проём, по коридору, вниз по каменной лестнице и в другую часть подземелья. Запах пота, влажного камня и старой крови остаётся прежним, и когда я испытываю удушье, я открываю рот, пытаясь вдохнуть, молясь, чтобы меня не стошнило от вони…

Крики и вопли слышатся, когда мы поворачиваем за угол и начинаем двигаться вдоль длинного узкого ряда камер. Мужчины в них грязные, в рваных одеждах, с отросшими волосами и бородами. Сквозь прутья они тянутся ко мне, выкрикивая непристойности, слыша которые, я невольно отвожу взгляд. И вот мы подходим к последним камерам и собираемся повернуть…

Мерк сидит слева, прислонившись к каменной стене, кровь сочится из его плеча, блестящая и пугающая, глаза закрыты, подбородок опущен на грудь. С него сняли кольчугу и всё оружие, даже срезали бусины с его косичек, они начали распадаться.

— Мерк! — Как только я кричу его имя, его глаза открываются, и мужчина поднимает голову. — Мерк…

Я вновь начинаю бороться со стражами, и вопреки всякой логике Мерк каким-то образом вскакивает на ноги и бросается к прутьям своей камеры.

— Соррель!

С усилием я вырываюсь из хватки и рвусь к нему. Он бледен, у него кровь в волосах, на горле, на длинной чёрной рубашке и кожаных штанах.

— Я пыталась… — Я начинаю плакать. — Я пыталась нас спасти…

— Ты в порядке…

Один из стражей снова хватает меня за руку, и Мерк устремляет ладонь вперёд, попадая мужчине в подбородок. Когда тот дёргается от удара, другой страж прыгает вперёд, чтобы вытащить меня…

Первого стража ловят заключённые напротив, и он издаёт крик, когда они начинают таскать его. Его товарищ не может ничего поделать и вынужден отпустить меня и броситься на помощь.

Разделённые прутьями, я ищу взгляд Мерка.

— Мне так жаль…

Он гладит меня по волосам.

— Никаких извинений. Не от тебя, никогда.

Наши губы встречаются, и тогда я произношу это, слова, которые уже давно живут в моём сердце… возможно, даже с той первой ночи в «Перчатке», когда я почувствовала его запах.

— Я люблю тебя.

Выражение боли, исказившее лицо Мерка, отзывается в моём сердце. Я не могу поверить, что наша история закончится здесь, вот так. После всего, когда мы зашли так далеко…

— Соррель, я…

Стражи освобождаются от своих пут, и меня хватают за талию и тащат прочь.

Я кричу имя Мерка, пока мужчины уводят меня за угол.

Последнее, что я вижу — напряжённое тело моего любимого, упирающееся в железные прутья, руки вытянуты вперёд, а чёрно-белые глаза полны слёз.

После того как меня снова бросают в камеру, решётки закрываются и запираются, и я остаюсь одна.

Первые мгновения я стою, одна нога в зловонной лужице, в которую я уже дважды упала, слёзы катятся по лицу, я обнимаю себя руками. И тут до меня доходит: солдат придёт за мной. Так это произойдет…

И если последнее, что я сделаю на континенте — убью этого человека? Я готова к этому. Если я всё равно умру завтра утром, то лучше уж убедиться, что он больше никому не причинит вреда.

Я прижимаюсь спиной к каменной стене и жду.

И жду.

И… жду.

Где бы я ни была в этом подземном каменном лабиринте, до меня не доносится ни одного звука, кроме тех, что рядом: капли воды из трещин в растворе стен и потолка, писк редких крыс и шипение факелов на стенах в коридоре. И только моё прерывистое дыхание.

Но нет голосов откуда-то ещё, ни шагов, ни скрипа дверных петель.

С другой стороны, это место, где мучают людей. Здесь не хотят, чтобы звуки распространялись.

Мои нервные глаза скользят по жутким столам и запачканным рамам, по ведрам и сливам. Я тру лицо и начинаю ходить взад-вперёд.

Это продолжается… какое-то время? Я не знаю, сколько.

Когда ноги начинают ныть, а больные ступни протестуют против моего веса, я усаживаюсь на пол и думаю о том положении, в котором был Мерк, когда я наконец его увидела. Повторяя в точности его позу, я устраиваю себя так же, как он, потому что это кажется единственным способом быть с ним.

Проходит ещё время. Я знаю это, потому что так всегда бывает, и в своей одинокой тишине, пока холод и сырость проникают в мои кости даже сквозь импровизированный плащ, я думаю о том, сколько дней и ночей прошло мимо без моего ведома за всю мою жизнь… сколько раз я просыпалась под лестницей, мчалась на работу в маленькой кухне «Перчатки», ходила к Мар, бежала назад, убирала со столов и вычищала мусор… только чтобы лечь спать, утром снова встать и делать всё это заново.

Так много дней и ночей.

На самом деле, бесчисленное количество.

И вот я здесь, без уличного света для ориентира, плыву в неизвестном море часов, которые могут течь быстро или медленно… я не знаю… жду, когда вернётся мужчина, чтобы я могла его убить. Отсутствие часов или ритма повторяющихся действий становится настоящим испытанием для разума. Это так же дезориентирует, как прогулка по тёмной комнате… это — слепота времени, и чем дольше она длится, тем более сонной я становлюсь. Хотя я хочу оставаться начеку, мне не удаётся удержать тяжёлые веки открытыми, и как только они закрываются, я…

— Оставьте нас.

На звук мужского голоса я резко поднимаю голову. Я лежу на боку на каменном полу, используя руку в качестве подушки, ноги прижаты к телу.

Это солдат, наконец-то. И он запирает нас вдвоём в камере, не отрывая взгляда от пары охранников, которые отступают по его приказу. Как только они исчезают за дверью напротив, мужчина сразу же тянется к передней части своих штанов.

Он холодно улыбается.

— Я не знаю, что ты сделала, чтобы вызвать такой гнев, но я поздравляю тебя, твои усилия нам на пользу. Мне гарантировали, что нас не будут беспокоить. Столько времени, сколько я захочу.

Мои лёгкие борются за воздух, и я стараюсь подняться на ноги, когда солдат приближается ко мне… и вот он уже на мне, одна из его рук сжимает мою шею, другая лезет руку под фетровую накидку, чтобы начать ощупывать.

Я намерена быть сильной. Я собираюсь бороться. Я говорю себе, что должна кричать, пинаться и бить, выполнить предсказание…

Вместо этого я замираю.

Когда его грубые, жадные пальцы начинают рвать мою одежду, моя кожа сжимается от отвращения, а желудок сворачивается в комок. Я чувствую его дыхание и пот, ощущаю шерсть его рукава на своём животе и под грудью… а затем брюки исчезают, и он оказывается между моими бедрами.

Мужчина останавливается. Отстраняется и хмурится на меня.

— Я ожидал большего сопротивления с твоей стороны. Ранее ты была гораздо более многообещающей.

Солдат резко дергает мою руку вверх, прижимая к стене.

— Нечего сказать? Не собираешься умолять меня остановиться, шлюха?

Это слово вырывает меня из той безмолвной пустоты, в которой я укрылась. В одно мгновение я наполняюсь жаром: прилив начинается в кончиках пальцев и стремится к центру груди, когда внезапная ярость захлестывает меня… и я принимаю эту другую сторону, которая выходит наружу.

Из далека я слышу собственный голос, ровный и спокойный.

— Ты хочешь сопротивления, — говорю я.

Его ужасный смех подобен его рукам на моей коже — я не могу их вынести. И не собираюсь.

Ярость во мне удваивается, а затем взрывается, я начинаю дрожать, не от страха, а от накопившейся энергии, которая ощущается совершенно иначе, чем всё, что я когда-либо испытывала…

— Я говорил тебе. — Его губы касаются моей шеи. — Я хочу слышать, как ты умоляешь.

Солдат кусает меня за ключицу, и, когда я издаю крик боли, он снова смеётся.

— Ах, вот это уже лучше. Давай попробуем ещё раз… и если ты хорошо постараешься, завтра утром я обеспечу тебе быструю смерть…

Вздох, который он издает, уходит мне в ухо и отзывается в черепе.

Когда мужчина выпрямляется, он смотрит на меня с шоком.

— Что… ты сделала?

Я отдергиваю свободную руку… и снова бью. И теперь я смотрю ему в глаза, когда бью, бью, бью его в живот, снова и снова… с такой силой, что оттесняю солдата к грязной каменной стене.

— Ты хочешь сопротивления, — рычу я, когда снова вонзаю в него хрустальный нож. — Причинять мне боль, пока я умоляю о пощаде?

Я вонзаю нож ещё раз, так глубоко, что моя рука погружается в его живот… и теперь я проворачиваю лезвие и веду оружие вверх. Кровь брызгает мне на лицо и горло, тёплые капли наверняка запятнают мою душу. Но я сорвалась с цепи, и акт убийства питает месть внутри меня…

Красные искры падают с потолка, пока солдат не забивается в угол, всё ещё с выражением полного удивления на лице. Не знаю, из-за того ли, что сверкает и мерцает в воздухе, или из-за того, что с ним сделали… мне всё равно. Когда он начинает отхаркивать кровь, солдат сбивает свою шляпу, открывая лысеющую голову и родинку на виске размером с монету.

Перешагивая через его бедра, я смотрю на садиста, как кровь капает с моего кулака и окропляет разъезжающуюся ширинку его брюк.

Я говорю себе, что нужно уходить. Дверь камеры снова закрыта, но я вижу, что он не потрудился запереть её за собой. Всё, что мне нужно сделать — это выскользнуть и пробраться по коридорам и туннелям обратно к тому месту, где Мерк…

Никого вокруг нет, и нет причин бояться шума. У меня есть время, потому что солдат сказал другим охранникам оставить нас в покое и хвастался, что волен потратить столько времени, сколько захочет.

Пока эти мысли мелькают в моей голове, я не понимаю, почему трачу на них время…

Тёмная волна энергии, что течёт внутри меня, захватывает всё. Даже будучи в ужасе, я не могу бороться с импульсом, который управляет мной.

Наклонившись вперёд, я ставлю ногу ему на пах, пока весь мой вес не опускается на его лобок, и солдат начинает корчиться подо мной, хрипло вскрикивая.

В тот момент, когда его рот открывается, я наклоняюсь вниз, отводя руку назад…

И вонзаю хрустальный нож ему в пасть.

Всё тело офицера судорожно дергается, его руки и ноги бьются о каменный пол, глаза закатываются, когда он кашляет кровью и давится ею. Но я ещё не закончила. Я убираю кулак, ощущая его зубы на тыльной стороне своих костяшек… и затем втыкаю нож ещё раз, в то место, которое он собирался использовать, чтобы причинить мне боль. Всё, что он может делать — это стонать и корчиться, его залитые кровью руки тянутся к ширинке брюк, которую он так спешил расстегнуть. А после… он больше не двигается.

В дрожащей тишине, что следует за этим, я слышу тяжёлое дыхание и удивляюсь, как он вообще может что-то вбирать в свою грудь…. а потом понимаю, что это я. Я хриплю от боли.

Когда я забираю свой кристальный нож из его интимного места, последние красные искры падают с потолка камеры, и моя ярость начинает утихать.

Стоя над солдатом, мой разум проясняется, и я… ужасаюсь тому, что сделала, особенно когда смотрю на изуродованное тело: я не лучше демонов, вспарывающих людей подобным образом.

— Он бы изнасиловал меня и убил, — произношу я вслух. — Это ради выживания.

Может быть. До того последнего момента…

Звук открывающейся двери заставляет меня обернуться. Инстинктивно я засовываю хрустальный нож обратно в карман под моим самодельным плащом. Конечно же, кровяное пятно, которое я оставляю, выдает — у меня есть оружие.

А обезображенное тело разве нет?

И потом, глупо, но я поднимаю руки — обе: одну, покрытую кровью, и другую, относительно чистую, словно кто-то направляет на меня один из тех пистолетов.

Это не стражники. Та советница.

Когда она подходит к камере, я фокусирую взгляд на её подбородке. Он опускается, когда она явно смотрит на солдата, а затем выравнивается, когда женщина обращает внимание на меня.

Ну… меня всё равно собирались убить.

По крайней мере, я забрала с собой отборную мразь.

Когда тишина затягивается между мной и визарэ королевы, я чувствую кровь офицера у меня в рукаве. То, что брызнуло мне в лицо, уже высыхает, и мои поры стягивает, когда она испаряется. Глупо, но я задумываюсь, как бы мне отстирать пятна со штанов Джулиана… хотя вряд ли я когда-нибудь снова его увижу, если по какому-то чуду выберусь отсюда живой.

Что, скорее всего, не произойдёт…

— Обязательно быть такой сложной? — резко спрашивает советница.

Она отдает приказ, и в камеру врываются охранники. Увидев солдата, выглядящего так, словно что-то прогрызло ему живот и попыталось вылезти через два отверстия, они достают оружие.

— Ведите её за мной, — приказывает женщина в чёрном.

Ещё одна пара рук хватает меня за предплечья, и когда меня тащат из камеры, я хочу, чтобы они не хватали меня за одно и то же место. Там уже синяк. Хотя… разве это имеет значение?

Я даже не пытаюсь идти. Отчасти — из-за усталости. По большей части — я просто сдалась. Да, они собирались меня казнить в любом случае, но теперь, когда я убила одного из их стаи? Может, я столкнусь с ещё более ужасной смертью, чем обезглавливание.

И разве я не заслуживаю казни за то, что только что сделала? Всё началось как самооборона… а закончилось совершенно иначе.

Закрыв глаза, я снова переживаю жестокость, которую учинила, и стараюсь не заплакать. Где та целительница во мне? Где та девушка, которой я когда-то была, и та женщина, которой становилась с Мерком? Обе кажутся потерянными в той уродливости, которую я обнаружила в себе. Раньше я не была способна на убийство и уж точно не была способна на жестокость.

Когда я отправлялась в это путешествие, я знала, что мир — страшное место, но у меня всё ещё оставалась вся моя человечность. Сейчас… я больше не знаю, кто я.

Единственное хорошее в этом — по крайней мере, мы с Мерком не доживём до момента, когда Тёмный Король вырвется из Фулкрума…

Я слышу, как открываются двери, и запах, достигающий моего носа, становится неожиданным.

Открыв глаза, я обнаруживаю, что мы находимся в другом туннеле, в конце которого горит персиковый свет. По мере приближения к выходу передо мной раскрывается вид на белые здания и золотое солнце, на лужайки и цветы, на людей вдали, идущих куда-то.

Это должно быть городская площадь Королевства. Место, где произойдут казни.

— Мерк, — я издаю стон с тоской в голосе.

Мы выходим на свет, и я зажмуриваюсь и моргаю. Чтобы сориентироваться, я смотрю на небо и нахожу солнце. Оно снова низко на западном горизонте…

Я потеряла целый день. Часы ожидания солдата… сложились в целый день. Так что они не убили нас… утром, как думала. Если только они уже не казнили Мерка…

— Твой муж всё ещё жив, — сообщает мне советница равнодушным тоном.

И тут я слышу знакомое ржание.

Я оборачиваюсь в тот самый момент, когда охранник выводит Лаванте из-за угла. Как только жеребец видит меня, он поднимается на дыбы и начинает бить копытами по руке человека, держащего поводья, нетерпеливо стремясь подойти ко мне.

— У тебя есть время до утра, — объявляет советница. — Но на твоем месте я бы поспешила вернуться. В последнее время после темноты происходят определённые… нападения. Это твоя забота, не моя.

По тону её голоса видно, что она осуждает происходящее, поэтому я не удивляюсь, когда она добавляет:

— Я не делаю никаких заявлений о том, что произойдёт, когда ты вернёшься, даже если ты вернёшься с утерянным драгоценным камнем Её Превосходительства. Особенно после того, что ты сотворила в камере.

Она кивает на пару стражников, которые подъезжают на своих лошадях.

— Эти мужчины сопроводят тебя к воротам, и тебе будет разрешено войти обратно, но никто не войдёт на Запретную Землю вместе с тобой. Оттуда ты пойдёшь одна.

Я не слушаю её. Как только охранники, которые держали меня за руки, отпускают свои хватки, я бросаюсь вперёд и обвиваю шею Лаванте. Вдыхаю его свежий запах, и мне хочется плакать.

Вместо этого я отстраняюсь и беру поводья.

Я сажусь в седло и не могу игнорировать след крови, который оставляю на прекрасной светлой шее животного. Но вот я уже на месте, собираю поводья своего жеребца, который начинает дергаться на месте. Мои седельные сумки были сняты, и, судя по тому, как он энергично трясёт головой, я понимаю, что его хорошо кормили и ухаживали за ним. Это логично. В конце концов, таким жеребцом хотелось бы обладать каждому.

Как только я поворачиваюсь к советнице, она резко кивает кому-то за моей спиной.

— Да-да. Твой рюкзак.

Мне передают мой плечевой мешок.

Я надеваю его на спину, чувствуя, что вес остался прежним. Корона и компас всё ещё со мной.

— Повторюсь: твой муж у нас, — говорит визарэ. — Помни об этом, когда будешь решать, возвращаться тебе или нет.

Стражники подают своим лошадям команду двигаться дальше, и я бросаю взгляд на советницу, когда заставляю Лаванте следовать за собой. Хотя я не встречаю её глаза, я ощущаю ненавистный взгляд на себе.

Если бы у неё была возможность, я знаю, она бы убила меня в мгновение ока. И Мерка тоже.

Я должна надеяться, что Королева, не видящая никого, в состоянии контролировать свой двор.

Стражники ведут меня по хорошо протоптанной дорожке, выложенной белыми ракушками. Мы проходим мимо горожан, мужчины и женщины останавливаются и смотрят на нас. Они погружены в свои дела: работяги возвращаются с полей грязные, сморщенные и уставшие, аристократы идут с высоко поднятыми головами, девицы суетятся в смеющихся группах. Однако острое око улавливает правду за мимолетными взглядами: работяги выглядят побеждёнными, словно их усилия не приносят достаточного результата, одежда аристократов изношена до дыр, а девицы оценивают даже работяг, как будто мужчин для успешного брака не хватает.

Потому что они были убиты или вымерли.

А здания, мимо которых мы проходим, хоть целые и чистые, но в черепице здесь и там мелькают прорехи, трубы требуют ремонта, колонны — с трещинами и без восстановления.

Южное Королевство балансирует на грани упадка. Добавьте несколько веков? Оно превратится в метрополию внизу склона, деградирует до камней, из которых было построено.

Как провозгласила фреска.

Достигая окраин города, мы выходим за пределы пограничной стены и направляемся в луг с дикими цветами. Поля с урожаем находятся на юге, и, основываясь на моем предыдущем исследовании карты компаса и на том, что показала карта Мерка, я знаю, что где-то поблизости есть океан, но не могу его визуализировать. Однако детали ландшафта меня не волнуют.

Я сосредоточена на солнце.

Сейчас я благодарю судьбу за время, проведенное в камере, и могу предположить, чем вызвана задержка. Королева отдала приказ отпустить меня, а визарэ хотела убедиться, что её величество серьезна в своем решении. Без сомнения, эта советница надеялась, что к утру в умах всех всё прояснится. Или к послеобеденному времени.

Очевидно, этого не произошло.

Я испытываю облегчение, когда вижу приближающиеся деревья, потому что это означает, что больше дневного света не будет потрачено на путешествие, но меня наполняет страх, когда я вижу ворота. Я поднимаю голову и следую за дорожкой вдоль верхней части огромных дверей, и меня пронизывает прилив ужаса. На севере и западе, высоко над острыми каменными вершинами гор, витают тени. Они выглядят как птицы, но это ошибочное восприятие из-за расстояния. Это драконы, готовящиеся к охоте, пока дикая природа начинает перемещаться в свои ночные укрытия. Я представляю, что эти короли облаков питаются ограми и, возможно, небесными охотниками, наряду с дстирами и готумами, которые бродят по более обитаемым возвышенностям.

Но они могут запросто схватить человека, если будут достаточно голодны. Или коня.

Вскоре я снова стою перед огромными воротами с их стволами деревьев и разрезом посередине. Скрип раздается у петель, когда та створка, через которую я вошла, снова открывается, и тогда я вижу туман на другой стороне.

Все молчат. Но я не ожидала от стражников добрых напутствий или помощи. Их работа начинается и заканчивается тем, чтобы довести меня до этой точки, и я подозреваю, что они рады избавиться от этой ответственности. По крайней мере, мой жеребец остается со мной. Лаванте рад пройти через ворота и снова взять на себя управление, больше не следуя за другими лошадьми. Однако он не имеет представления о том, что нас ждет, когда мы сталкиваемся с туманом… и ворота начинают закрываться…

— Подождите! — восклицаю я.

Ожидаю, что закрытие продолжится. Когда наступает пауза, я разворачиваю Лаванте.

— Мне нужно ещё кое-что, — прошу я. — Пожалуйста.

С той стороны ворот туман оказывается ещё гуще, чем я помню, и меня бьют со всех сторон, пока мы пробираемся сквозь деревья с их дерущимися ветвями. Лаванте мастерски лавирует между тем, что я не вижу — это ещё одна игра, которую он любит. Факел, который я получила от стражников, не помогает. Пламя разгорается и шипит, когда я уклоняюсь от древесных атак, но весь золотистый свет поглощается в густой влажности, вызывая у меня раздражение, пока я ищу спуск к руинам…

Мы находим склон, когда копыта Лаванте соскальзывают под ним.

Когда он начинает падать, я чуть не вылетаю из седла и хватаюсь за его гриву, пытаясь удержаться, одновременно заботясь о том, чтобы не поджечь нас обоих. Даже с его превосходным чувством равновесия он падает вбок сквозь туман, его копыта ищут опору, а лошадиные хрипы свидетельствуют о том, как сильно он старается восстановить равновесие.

Я оглядываюсь назад на то место, где мы были, затем пытаюсь посмотреть вперед.

Если туман сохранится внизу, я опасаюсь, что мы не сможем сориентироваться в долине, и, конечно же, мы заканчиваем наш спуск без предупреждения: земля под ногами внезапно резко переходит в плоскость.

Я абсолютно ничего не вижу.

И вот, когда я подгоняю Лаванте вперед, раздается хлюпанье.

Судьбы, думаю я, похоже, мы в болотах. Я заплутала, не осознавая этого, отвлекаясь на предположения, страх и горе… а также на наш неуклюжий, колеблющийся спуск — так что не проверила компас. И теперь я уверена, что мы гораздо ближе к океану, чем к руинам.

Я тяну поводья и прищуриваюсь, оглядываясь вокруг, хотя это не помогает. Если мы продолжим двигаться в неправильном направлении, мы застрянем, и это будет катастрофой.

Устраивая факел под ногой, я бормочу:

— Тебе нужно оставаться на месте, иначе твоя грива загорится.

Я снимаю рюкзак, компас находит мою руку так, будто готов приступить к работе, и я представляю руины так ясно, как только могу их вспомнить, с мегалитической скульптурой в центре…

Крышка открывается, появляется карта, и начинается вращение. Моё сердце стучит быстрее, когда я пытаюсь представить, как бы я осмелилась на эту безрассудную попытку без инструмента… и вспоминаю, что мистер Льюис сказал так давно.

Один даёт возможность, другой является причиной, — шепчу я себе под нос.

Я думаю о короне из чёрных кристаллов и решаю, что каким-то образом я добуду этот рубин, а затем заставлю Королеву принять свою судьбу.

Мне пришлось принять свою, хотя я этого не хотела. И вот я здесь.

Королевское-мать-её-Высочество может сделать то же самое.

В мерцании факела направляющие стрелки на компасе продолжают вращаться, а красная стрелка движется в противоположном направлении. Как и прежде, это занимает больше времени, словно туман дезориентирует, но затем стрелка успокаивается и указывает за наши спины.

Так что я была права, мы пошли не в ту сторону.

— Спасибо, — шепчу я, возвращая компас в футляр и футляр — на место в рюкзаке на спине.

Лаванте охотно поворачивает обратно, и мы продолжаем путь, пока земля не становится твердой. Примерно в это время туман начинает рассеиваться… по крайней мере, у земли. Над головой всё ещё густое покрытие, и я пытаюсь убедить себя, что это мне выгодно. Но чем именно — не знаю, разве что это держит драконов на расстоянии?

Но иногда нам нужно подпитывать свой оптимизм.

Руины словно приближаются к нам, а не мы с моим жеребцом к ним, и я натягиваю поводья, когда мы оказываемся в паре шагов от стены. Хотя рассеянный дневной свет по-прежнему задыхается в тумане, я помню достаточно о планировке, чтобы знать, где войти между разрушающимися статуями и как нам предстоит двигаться дальше. Я также вижу в своем воображении нити паутин и коконы, которые рассеяны по улицам и покрывают обрушенные здания.

Разве можно забыть, как меня захватили в плен? Эти красные паучьи глаза?

Я бросаю взгляд на факел и понимаю, что именно пламя должно будет сделать всю работу, мне остается только молиться, чтобы мой безрассудный план сработал. По крайней мере, я не планирую использовать красный свет рубина и паучий транс в своих интересах. С этим туманом? Солнца нет, чтобы создать визуальный эффект, независимо от времени суток.

— Быстрее, чем ты когда-либо бегал. — Я смотрю вниз и думаю о плитах, с которыми нам предстоит столкнуться. Если на них будет слишком много конденсата, подковы Лаванте будут скользить. — И, судьбы, только бы ты удержался на ногах…

С криком и ударом пяток я приказываю ему бежать.

Лаванте более чем готов. Жеребец мчится по траве, словно молния. Как только мы достигаем ворот, его копыта ударяются о каменную дорожку, и звук напоминает оглушительный барабанный бой. Ветер хлещет меня, и я сосредотачиваю внимание на факеле, желая, чтобы пламя горело ярче и горячее… и точно так же, как красные языки, вырывающиеся из красной земли, слушают мои команды, так же меня слушает и то, что венчает связку пропитанных маслом тростников.

Если мои пламя погаснет, я мертва.

Если произойдет множество вещей… я мертва.

Колонны и сломанные статуи проносятся по обе стороны, а соль в воздухе щиплет мои глаза и обжигает горло. Я знаю, что пауки придут за нами, и просто молюсь, чтобы мы успели пройти достаточно далеко…

Первые из них появляются слева, выползая из своего логова. Инстинкт подсказывает мне изменить курс, избегая чудищ, но я не могу отвлекаться от факела. Все, что мне остаётся — крепко сжимать колени, сосредоточиться на поддержании пламени и довериться, что Лаванте проведёт меня к статуе.

Точно так же, как при входе в город, центральная статуя выскакивает из тумана впереди нас. К этому времени мы ведем за собой целый парад пауков, так что времени на аккуратное спешивание нет. Я натягиваю поводья, и Лаванте сопротивляется мне, словно понимает, что скорость — наш друг, если мы хотим сбежать. Но это не то, что мне нужно от него.

Его скорость едва замедляется, и в конце концов мне просто приходится прыгнуть. Когда я покидаю седло, я хлопаю его по крупу, чтобы он продолжал двигаться. Не то чтобы без меня Лаванте застопорится — инстинкт выживания делает своё дело.

Я приземляюсь в кувырке, качусь по скользким, влажным плиткам…

Когда я собираюсь вырваться из инерции, прямо передо мной оказывается паук.

Зверь открывает пасть и начинает выбрасывать шелковую нить. Поднимая факел, я направляю пламя вперед, и в ответ на мою мысленную команду вспыхивает яркий огонь.

Паук визжит и отступает, но для него уже слишком поздно. Чудище обречено, запах горящих волос и плоти наполняет воздух, пока это тонкие лапы пытаются убежать от того, что его поглощает. На триумф нет времени. Другой занимает его место. И ещё один. И…

Я описываю факелом круг и заставляю пламя образовать барьер. Каким-то образом это срабатывает, и когда я двигаюсь вперед, паутины, которые летят в мою сторону, шипят и превращаются в чёрный дым, поглощенные разрастающимся барьером. Я стараюсь не думать о том, сколько их на меня надвигается; вся колония вырвалась наружу, длинные полосы пауков текут ко мне, как злая волна.

Я приближаюсь к статуе богини и вижу, что она стоит на храме, который служит ей основанием. Одноэтажное здание в руинах, все колонны обрушились, словно не выдержали тяжести камня над головой. Мне нужно найти способ войти внутрь и остаётся только надеяться, что где-то есть вход, хотя я переживаю о том, не потеряю ли я защиту своего пламени: пауки постоянно проверяют барьер на наличие уязвимостей, их шелковые атаки идут со всех сторон… и я молюсь, чтобы они не умели прыгать, потому что если один из них окажется у меня на спине, я потеряю концентрацию, и тогда они точно навалятся на меня разом.

Смотря на запятнанные и треснувшие одежды богини, я представляю её ладонь и вспоминаю луч красного света.

Рубин Королевы Южного Королевства именно там и находится. Этот огромный камень ловит тот луч солнца, который проникает сквозь шпили под определённым углом в определённое время дне, преломление света заставляет храм и окружающее пространство менять цвет.

И гипнотизирует пауков.

Я не знаю, как он там оказался, кто его положил и зачем. Всё, что меня волнует — как достать драгоценный камень, а для этого мне нужно подняться…

Сквозь пляшущие языки пламени я вижу лучший путь к основанию статуи. Начав осторожно, вместо того чтобы пытаться пробраться через внутренние помещения, которые могут обрушиться мне на голову, я забираюсь на одну из упавших колонн и продвигаюсь вверх по её наклонной, рифлёной поверхности. Двигаться сложно из-за резных каннелюр и того факта, что всё влажное и скользкое, но я сохраняю равновесие и переступаю на другую колонну, которая наклонена в сторону пересечения. Мои мягкие тапочки помогают: пальцы ног цепляются за все контуры, которые могут удержать меня, а свободная рука вытянута в сторону для балансировки.

Всё это время я молюсь, чтобы эта конструкция из игровых палочек не рухнула под моим весом. Если хоть одна из колонн покатится? Я окажусь под завалами… если повезёт.

Хотя я бы предпочла умереть таким образом, чем столкнуться с пауками.

Проходит немного времени, когда я достигаю украшенной перилами крыши храма, и когда я наклоняюсь и смотрю вверх, трудно не почувствовать себя побеждённой. С тем же успехом рука богини могла быть среди звёзд, а вокруг неё клубится туман, закручиваясь в потоках, как вода вокруг стока. Тем временем орда следует за моим восхождением, как койоты за кроликом. Вынужденные держаться на расстоянии благодаря моему огненному поясу, пауки всё равно держатся рядом, и у меня возникает мгновение чистой паники, когда я понимаю, что даже если я заполучу камень, мне предстоит как-то спуститься обратно.

А потом выбираться из руин.

— Только вперёд, ни шагу назад, — сжимаю я зубы, снова смотря вверх.

И тогда я вижу лестницу.

Сквозь мраморные спицы ещё одних сломанных перил, внутри круглого пространства, открытого благодаря ещё нескольким колоннам, упавшим с оснований, виднеется набор мраморных ступеней.

— Судьбы… спасибо.

Мне приходится пробиваться сквозь обломки… и мимо нескольких пальцев богини, которые размером с моё тело… чтобы добраться до лестницы. Я стараюсь удерживать в голове мысль о своём огненном щите, пока иду. Наконец, я у ступеней, и не теряю времени на раздумья о восхождении. Я начинаю бежать вверх, или, по крайней мере, пытаюсь. В этом замкнутом узком пространстве паутины повсюду, шелковые нити прилипают к моим плечам, волосам, ногам, пока я не начинаю тащить их за собой, как подол свадебного платья. Я беспокоюсь, что часть пауков, что следуют за мной, попытаются схватить меня и выдернуть обратно…

Лестница, которую я планировала использовать для подъема на вершину статуи, заканчивается слишком рано: путь вверх заблокирован внутренним обрушением на первом этаже, к которому я подхожу. И быстрым взглядом через плечо я вижу лишь клубок паучьих лап и тысячу красных глаз в мерцающем свете.

Паника накрывает мгновенно, особенно когда температура вокруг меня поднимается от пламени. Я заперта здесь, нет пути вперёд, нет пути назад… прости, Мерк и наш девиз, мотивация в этот раз не сработает…

Но в стороне есть щель, через которую я, возможно, смогу протиснуться. Конечно, пламя поглотит меня, если мне придётся разделить с ним одно пространство… но я должна попробовать.

Проецируя огонь позади себя, я крепко держу факел и ползу вверх по рыхлой куче камней и булыжников. Когда груда немного сдвигается, я сжимаю связку тростника зубами и начинаю продираться к мраморным кускам, создавая больше пространства, чтобы протиснуть своё тело. За мной огонь становится сплошной стеной, и это даёт мне шанс…

Это похоже на рождение.

После того как я проталкиваю факел сквозь щель и его свет озаряет какое-то внутреннее пространство, я протискиваю голову и плечи в отверстие. Словно задыхаясь и напрягаясь, я пробиваюсь дальше. Фетр моего самодельного плаща защищает меня от царапин, но он также мешает, добавляя объём телу. Теперь я плыву сквозь мраморные обломки, пыль забивает мой нос, а пламя позади меня тускнеет по мере того, как я продолжаю…

Я выскакиваю как ребенок из родовых путей, скользя в кувырке и приземляясь на лицо.

Поднимаю голову и факел…

Я в небольшой комнате и ощущаю свежий морской воздух.

Ага. На стене напротив узком пространстве есть вырез, закрытый решёткой. Вот откуда проникает туман.

И, по крайней мере, здесь нет пауков, которые смотрели бы на меня.

Судьбы, как я устала.

Закрываю глаза и представляю, как Мерк смотрит из своей камеры, пока меня уводят. Это даёт мне сил встать. Металлическая решётка имеет задвижку, и я переживаю, что она издаст много шума, когда я её открою, выдавая моё местоположение…

Но всё настолько разрушено солью и промазано туманом, что не слышно ни звука.

Когда я наклоняюсь, меня шокирует, насколько высоко я нахожусь, и я благодарна тому, что орда сосредоточена на входе в лестницу и ещё не заметила меня. Но как только завихрения тумана поднимаются и отступают, я в ужасе смотрю вниз. Колония пауков собралась вокруг храма, заполнив все доступные пути к отступлению. Мне нужно больше, чем просто огненный шар вокруг себя, чтобы пройти сквозь всё это… а как там Лаванте? Выжил ли он? Даже если я спущусь вниз, мне нужен способ быстро вернуться к воротам, прежде чем сядет солнце.

К тому же, я полюбила эту лошадь…

Но сейчас я не могу об этом думать. Подняв взгляд, я вижу, что нахожусь на уровне щиколоток, и трудно разглядеть что-то за подолом одежды и изгибом согнутого колена.

Отлично. И что теперь?

Я задаюсь вопросом, как мне подняться по скользкому мрамору, когда замечаю болты. Ряд огромных металлических крюков ввинчены в камень, и, судя по всему, они тянутся вверх по статуе. Я представляю, что их использовали для крепления драпировок ткани к телу богини или, может быть, церемониальных цветов или кто знает, для чего ещё.

Мне придётся взбираться по ним, как по лестнице.

После нескольких глубоких вдохов я снова зажимаю факел зубами, присаживаюсь и вылезаю через входное отверстие. Ухватившись за ближайший холодный и влажный крюк, я подтягиваю себя вверх, ноги расставлены на двух болтах, руки над головой держатся за ещё пару на том же расстоянии. Я не жду ни секунды, вытягивая огненный щит через отверстие в обрушении и окружая себя пламенем. Слабо осознаю пронзительные звуки, словно пауки в ярости пытаются добраться до меня, но им не стоит беспокоиться. Их братья снаружи уже заметили, где я нахожусь, и меняют маршрут от узкого места у лестницы к основанию храма, забираясь на саму статую.

— Ты справишься…

Я перемещаю одну ногу на болт чуть выше, напрягаю бедро и колено, ставлю другую ногу на место, меняю положение рук — и я немного выше.

Снова. И снова. И… снова.

Движение медленное и изнурительное, дыхание становится тяжелым от усилий. Вдруг порыв ветра проверяет мою способность держаться, свист в ушах звучит как крик. Или это я издаю этот звук…

Но… это не ветер.

Порывы ветра продолжаются, а крики не прекращаются. Я не при делах, но когда я пытаюсь выяснить источник звука, паника начинает душить меня. Именно в тот момент, когда я стараюсь вновь обрести спокойствие, я вижу первый проблеск драконьего крыла. Мгновение спустя зверь выныривает из облаков, его чешуйчатое тело и остриё хвоста грациозные в полёте, как у любой птицы, а рогатая голова и открытая, полная зубов пасть — именно то, что мне совершенно не нужно в моей ситуации.

Я прижимаюсь к статуе, когда создание проносится мимо, огни, что защищают меня, тускнеют под напором потока влажного воздуха.

Внизу пауки остаются невозмутимыми, и моя надежда на то, что их испугает эта неожиданная встреча, тает. Без сомнения, они недостаточно питательны для хищника, чтобы тот ими заинтересовался. Но женщина вроде меня? Совсем другая история. И точно так же, как с небесным охотником, огонь, что окружает меня, безусловно, призвал драконов с их вершин. Драконы прилетели на свет, и теперь могут получить свою порцию пищи… так что уходить они не собираются.

Как и ожидалось, дракон исчезает в тумане лишь на мгновение, а затем выныривает для нового прохода. Он красной-чёрный — или, может быть, это она? — и я вспоминаю старую присказку: Где один дракон — там трое; притуши свой свет и скройся с глаз долой.

Как мне надоели небесные создания, летящие на свет.

Когда летающий зверь делает ещё один проход, его огромные крылья разгоняют туман вокруг богини… и я вижу лишь испытание впереди, лишь свою невозможную тропу.

Я должна двигаться вверх.

С факелом всё ещё между зубами я продолжаю взбираться, и снова приходится беспокоиться о том, что я могу потерять хватку, когда дракон создаёт свой собственный порывистый ветер. Когда я добираюсь до раздвинутого края одежд богини, мне снова приходится остановиться и перевести дух…

Красно-чёрный дракон делает очередной проход, на этот раз ещё ближе. И присказка верна. За ним следует другой, также ведомый интересом, либо из-за света, либо чтобы увидеть, с чем играет его сородич. Моё тело колеблется в потоке ветра, и я отчаянно стараюсь не думать о том, как далеко я от земли или что ждёт меня внизу, если я упаду: твёрдый мрамор или голодные пауки.

Изобилие выбора…

Как будто пауки хотят защитить свой потенциальный источник пищи от появившихся хищников, красные кончики их передних ног появляются прямо подо мной. Из-за всех моих отвлечений кольцо защитного огня потускнело, и они мгновенно пользуются шансом приблизиться.

Ухватившись за ручку факела, усилием мысли я насылаю на них огонь.

— Прочь!

Свежий поток пламени вырывается наружу, и раздаются визги боли. Я продолжаю действовать, потому что у меня нет другого выбора. Предплечье болит там, что теперь кажется древней травмой, ладони потеют, цепляясь за солёные металлические крюки, а пальцы на ногах жжет от того, что они служат моим якорем. А ещё болят мои передние зубы, которые не предназначены для того, чтобы служить третьей рукой. Поднимаясь всё выше и выше, я вижу, что пламя удерживает интерес драконов, но пауки держатся на расстоянии… и я замечаю, что к паре, которая пролетала мимо, присоединился третий. С каждым проходом мне приходится прижиматься к богине, что сложно с таким большим и неуклюжим пучком горящих тростников во рту.

Я поднимаюсь по юбке статуи, затем перехожу через её бюст сбоку, следуя по линии болтов, за которой тянется вереница пауков. Я скольжу на её плече и едва не падаю, нога во влажной мягкой обуви выскальзывает из-под меня. Но я восстанавливаю равновесие и продолжаю подниматься к её руке, тяжело дыша, напрягаясь и потея, несмотря на холод. Туман здесь невероятно густой, так что я вижу только то, что прямо над мной и прямо подо мной. По крайней мере, крылья драконов время от времени раздвигают завесу мглы, так что я могу оценить свой прогресс.

Как мило с их стороны.

Наконец, я добираюсь до запястья. Мои волосы развеваются на ветру, и я дышу солёной водой из-за капель в воздухе. Температура здесь гораздо холоднее, и это создаёт проблему для моих рук, но я заставляю себя держаться, даже когда уже не чувствую пальцев.

Приходиться двигаться медленно. Выглядывая за край ладони, я вижу рубин. Он почти размером с мою голову и уютно устроился в выемке, достаточно глубокой, чтобы надежно удерживать драгоценный камень, но не настолько, чтобы грани не могли ловить солнечный свет.

Мне потребуется обе руки.

Впрочем, всё требует усилий.

Челюсть начинает уставать, а зубы болят от того, как я сжимаю факел, но я близка к завершению. По крайней мере, этого этапа.

Надавливая на гладкое запястье богини, я тянусь вверх и за край ладони…

Это происходит так быстро, что я не успеваю осознать последовательность событий.

Мои руки хватают гладкий, холодный рубин, как будто от этого зависит моя жизнь…

Первый из драконов, красно-чёрный, вырывается вперед и оказывается лицом к лицу со мной.

Я смотрю в его пасть, а не в глаза; эти клыки представляют собой гораздо более непосредственную угрозу, чем любая смерть, которую он мне приготовил. С идеальной меткостью он направляется прямо ко мне, его огромные крылья раздвигают туман так, что угасающее светило на небе даёт мне идеальный обзор.

На то, что собирается меня сожрать…

Но дракон не нацеливается на мою голову и плечи. Он выхватывает факел из моих зубов своей короткой лапой, деликатно, как леди, берущая пирожок к чаю с серебряного подноса.

И вот он уходит в облака.

И вместе с ним поток огня, который я использовала для защиты.

Золотой свет от факела поглощается туманом, и пауки не теряют времени. Их чёрные тела и красные лапки стремительно ползут ко мне. Я прижимаю рубин к груди, пока они перебираются друг через друга, нацеливаясь на свою жертву, шелковые нити уже летят в воздухе, ветер уносит паутину прочь. Это не продлится долго. Как только подует следующий порыв ветра с противоположной стороны, паутина ударит в меня, и я окажусь в ловушке.

Я смотрю вниз на улицу, она так далеко, что я не вижу её сквозь облака. Я думаю о коконах и знаю, что их жертвы всё ещё живы в некоторых из них, парализованные, но осознающие, что вскоре их высосут до капли…

Один паук заползает мне на ноги и встает на задние лапки, обнажая свой пухлый волосатый живот. Когда я вижу паутинные железы, я знаю, что значит оказаться в ловушке, и принимаю решение ровно в тот момент, когда липкая паутина начинает раскручиваться, чтобы поймать меня.

Я прыгаю со статуи.

Свободное падение — это ужас, с которым я смирилась. Я предпочла бы уйти по своим правилам, смотря этим ублюдкам в глаза, разбившись о мрамор в мгновенной смерти, чем оставаться пищей непонятно на какой период времени.

Слёзы наворачиваются на глаза, а волосы взлетают вверх, когда сопротивление ветра сзади и в ногах создает некое смягчение, но не даёт никакой реальной помощи. Так близко к цели, так близко к рубину… я правда верила, что у меня получится? Честно ли я думала, что смогу это провернуть?

А теперь и Мерк умрет тоже.

Но я должна была попытаться. Иногда всё, что мы можем сделать — это…

Вжуууух.

Резко и без предупреждения поток воздуха, ударяющий в моё тело, останавливается с толчком.

Первая мысль: я ударилась прежде, чем ожидала, и смерть безболезненна. Но именно тогда я замечаю ритмичное покачивание… и вижу кончики крыльев.

Скользя и цепляясь за чешую, я оказываюсь в изгибе спины дракона, прямо за его рогатой страшной головой. На затылке есть углубление, и точно так же, как рубин лежал на ладони богини, я устраиваюсь в ямке, пока зверь летит над руинами. Сквозь прорехи в тумане я вижу внизу улицы с разбитыми статуями и поваленными колоннами, паутину, местами — пауков.

Я оборачиваюсь и смотрю через плечо. Голова богини скрыта в тумане, но её тело на обозрении. Её струящиеся одежды усыпаны пауками, которые суетятся в смятении.

Когда я снова поворачиваюсь, мои глаза ловят поднимающееся крыло. Зеленое и фиолетовое… с разрывом у основания — травма, которая зажила.

Немой шок пронизывает меня, и он не связан с тем, что мне ужасно холодно и я на значительной высоте над землёй. Неужели это тот дракон, которого я спасла? Тот, в глаза которого я смотрела, чью глотку перерезала, чью жизнь вернулась в тело?

Я думаю о расстоянии, которое я преодолела от своей деревни — так далеко для меня, но для них это всего лишь скольжение по воздушным потокам: они гнездятся на снежных вершинах к западу от моей деревни, но путешествуют по континенту, ради спаривания и пищи.

Цвета верные. Зажившая рана — тоже. И он должен… помнить меня.

Раздвинув ноги, я сижу верхом чуть выше плеч, как на лошади, когда мы пролетаем мимо входа с обрушающимися статуями и над болотами. Дракон делает большой круг над береговой линией моря, а затем опускается ближе к земле.

Мы так близко, что я вижу отдельные листья на водяных лилиях, проносящихся мимо.

А потом мы над лугом, направляемся обратно к руинам. В последний момент дракон поворачивает вправо и стремительно летит вдоль длинной стороны древнего города, всё ещё близко к земле, параллельно склону, по которому мы с Мерком впервые спустились.

Я начинаю переживать, как же мне слезть с него и знает ли дракон, что я вообще на его спине, или он собирается сбросить меня на камни… экзистенциальная расплата за то, что я сделала с тем небесным охотником…

Сначала я замечаю только движение у древней мраморной стены, как с ограми и их визуальными уловками.

Затем появляются тёмные тени, стремительно поворачивающие за угол разрушенного города. Орда пауков, гонящихся за…

Лаванте.

Это Лаванте мчится на головокружительной скорости, его золотая шерсть идеально сочетается с бледными камнями, снежно-белая грива развевается за шеей, а хвост струится позади него… и дракон идет на столкновение.

Они летят навстречу друг другу, дракон так низко, что я могла бы спрыгнуть, если бы мы не мчались так быстро. Лаванте в последний момент отклоняется в сторону, дракон не меняет своего курса, когда мы проносимся мимо моего жеребца…

Огонь.

Так много огня, что мои попытки управлять им кажутся ничтожными: огромные шары пламени вырываются из пасти дракона.

На пауков.

Раздается визг, такой, что кажется, будто сам Анатос разрывается на части, и атакующие не могут ничего сделать, чтобы защитить себя. На самом деле огонь распространяется от одного к другому, переносясь на тонкие шелковые нити, которые были выпущены, как цепная реакция.

А затем дракон резко взмывает вверх, словно воздух — это твердая земля, по которой он бежит. Мы кружим, и я сжимаю его боками, чтобы удержаться, наклонившись ниже за его огромной рогатой головой, крепко держась за рубин, как за бьющееся сердце внутри моей груди.

Дракон несётся впереди Лаванте, когда жеребец поворачивает у входа в руины, и он не глуп насчет опасности и не теряется в окружающем пространстве, несмотря на удушающий молочный туман.

Он мчится прямо к склону, по которому мы с ним спустились.

И там дракон мягко опускает меня на землю, завершая наш стремительный полёт в длинной траве, пока его ноги не останавливаются. Я прыгаю вниз и отступаю, стараясь не встречаться с ним взглядом. И когда холоднокровный владыка небес поворачивается ко мне, я надеюсь, что не оказалась в очередной неприятности.

Он не ест меня.

В последующие мгновения я жалею, что не могу к нему обратиться. Но, похоже, он понимает. Он ждёт, пока Лаванте мчится ко мне.

Я издаю свист, громкий и высокий, хотя лошадь уже мчит в мою сторону. Когда она тормозит ногами и скользит на месте передо мной, я заскакиваю в седло, пока пыль всё ещё поднимается в воздух. Одна рука прижимает рубин к груди, другая хватает поводья, но не для того, чтобы направлять.

Моего жеребца не нужно вести.

Он снова мчится вперед, быстрее, чем когда-либо. Оставляя дракона — моего дракона — позади.

Мы почти достигли склона, когда я оглядываюсь, всматриваясь в морской туман.

Зелено-фиолетовый зверь всё ещё на земле и отворачивается от нашего побега, прижимаясь к земле, чтобы защитить наше стремительное отступление. Однако пауки не нападают. Дракон не уничтожил всю колонию, но выбил столько из них, что его присутствия более чем достаточно, чтобы обеспечить нам безопасный отход, пока мы мчимся обратно к склону и к воротам Южного Королевства… за которыми таятся многие опасности, уже другого рода.

По крайней мере, ни одна из них не имеет восемь ног и не плетет паутину. А сейчас? Это лучший комплимент любому королевскому двору.

Когда мы достигаем склона, туман поглощает нас ещё больше, и я бросаю последний взгляд назад. Я ожидаю, что дракон снова взмоет в небо. Но он по-прежнему остается нашим защитником, его крылья расправлены, из ноздрей вырываются клубы пламени, словно кто-то нуждается в напоминании о том, на что он способен.

Затем, как и многое другое, мы целиком поглощены облаком земли, а влага на моем лице соленая, как мои слезы.

Судьба всегда казалась мне холодной и жесткой. Но здесь, в странном ландшафте и туманной погоде этой чуждой земли, мой акт доброты и милосердия, который я совершила без мысли о вознаграждении…

…вернулся ко мне в тот самый момент и при тех обстоятельствах, когда я больше всего нуждалась в чуде.

Когда мы с Лаванте возвращаемся через город с нашими стражами, я поднимаю рубин высоко над головой. Я делаю это не в порыве триумфа, а чтобы оставить публичный след моего возвращения драгоценности ко двору. И все знают, что это такое. Независимо от социального статуса, горожане с благоговением смотрят вверх, пока последние лучи солнца сверкают на гранях камня, горожане падают на колени, где бы они ни были и чем бы ни занимались. Их склонившиеся головы и сложенные ладони говорят о том, что они шепчут множество молитв благодарности, и мне приятно видеть сколько людей наблюдает за этим чудом.

Несмотря на фреску за троном, крайне важно, чтобы я не оставила советнице возможности манипулировать всем этим.

И основательно поразмыслив, мне кажется, что королева тоже что-то украла. Эта оправа в ладони статуи сидела слишком хорошо, и я начинаю подозревать, что Королева могла похитить камень после падения города в долине. Однако кто-то вернул рубин… и сейчас я не уверена в том, что доставляю вещь её законной владелице.

Но ради Мерка я готова стать разбойницей… я готова на большее.

Стражи ведут меня прямиком к тому, что оказывается входом в великую колоннаду двора и зал для аудиенций, и я узнаю мужчину, который берет вожжи Лаванте. Это добрый мужчина, что вел меня в церемониальный зал вчера, тот, кто проявил ко мне столько сочувствия, сколько мог.

Когда я спрыгиваю с седла, он смотрит на меня так, будто увидел призрак. Наверное, я и вправду выгляжу как привидение с паутинками, всё ещё цепляющимися за мои волосы.

— Позаботьтесь о нём, — говорю я. — Ему нужно остыть перед едой.

Страж низко кланяется, его глаза прикованы к рубину, который я всё ещё держу над головой.

— Хорошо, миссас.

Я не жду разрешения идти дальше, и, честно говоря, если бы кто-то из мужчин с мушкетами и мечами встал у меня на пути, я бы просто оттолкнула его в сторону. Я поднимаюсь по ступеням на волне исчерпанной силы и нахожу путь в колоннаду, вдоль которой шла ранее… после чего опускаю онемевшую руку, потому что толпа больше не может меня видеть. Стражи идут за мной, но держаться на расстоянии, топот их сапог отзывается эхом по мрамору. Я веду их, а не наоборот.

Может, всё это изменится в тот миг, когда я выпущу драгоценность из рук.

Сейчас я не собираюсь об этом думать, и я знаю путь. Я заворачиваю за угол, мимо ряда женских статуй… и вот я перед входом в сам зал для аудиенций, где стоят две пары стражников в красной униформе.

Неудивительно, что визарэ стоит там же, ожидая меня. Теперь я могу изучить её лицо, потому что, как и у всех остальных, её глаза прикованы к рубину в моей руке, словно она не может поверить, что видит этот камень.

Остановившись перед женщиной, я говорю с хрипотцой в голосе, но уверенно:

— Я сама занесу его.

Визаре открывает рот, как будто собирается оспорить право на ношение такого священного предмета человеком без рода или положения в её обществе. Что-то в том, как я стою перед ней, меняет её мнение.

Советница резко кивает стражникам в красной униформе, и они открывают обе створки дверей для меня.

Я вхожу в зал и неуверенно иду по центральному проходу к трону и фреске. Вверху, в круглом окне, фигура уже стоит за сеткой, мне виден профиль.

Проходя мимо мраморных солдат на мраморных конях, я думаю о руинах другого города… а затем о поселении, которое было сожжено дотла. Люди никогда не должны путать привычку дней с постоянством. Всё может погибнуть, всё может быть утеряно… ничто не вечно.

Когда я подхожу к трону, я смотрю вверх на круглое окно.

— Я вернула вам священный камень.

Я поднимаюсь на помост по неглубокой лестнице сбоку и опускаю рубин на место. Затем снимаю рюкзак, вынимаю коробку из складок и пытаюсь открыть крючок. Он сопротивляется, я едва не ломаю ноготь, но мне удаётся поднять крышку и уравновесить древний деревянный контейнер на подлокотнике трона, когда я достаю корону из чёрных кристаллов.

Держу её над головой и придаю своим словам вес:

— Это ваше. Меня прислали, чтобы вручить корону. Носите её и знайте, что вы можете победить Тёмного Короля…

— Выйди.

Голос, доносящийся сверху, слишком низкий для женщины… именно таким я и представляла себе голос королевы-воина. Сначала я замечаю этот факт, а затем смысл её слов пробивается сквозь мой уставший разум.

Выдыхая, я сажусь на пол и делаю глубокий вдох. Но, к черту корону, я не уйду… не могу уйти… только с Мерком…

— Ваше Сиятельство, вы ведь нуждаетесь во мне как в свидетеле.

Я поворачиваюсь. Советница низко кланяется, её длинная, сложная коса соскальзывает с плеча и свободно болтается. Когда она смотрит на круглое окно, её лицо выражает строгое неодобрение, но тон скрывает эту эмоцию.

Почти.

В ответ голос сверху вырезает из напряжённого воздуха одно единственное слово:

— Немедля.

Скрытая дверь у фрески открывается, и пара стражников возникает на пороге, ясно давая понять, что если приказу не последуют, он будет исполнен насильно.

— Как вам угодно. — Визарэ снова кланяется, затем выходит, держа голову высоко, спина прямая, как одна из колонн.

И затем секретный вход закрывается, как захлопывается рот, проглатывая откушенный кусочек.

Я снова смотрю вверх на портал.

— Ты убила одного из моих офицеров, — говорит королева резким тоном. — Это преступление против моей власти и собственности, караемое смертью.

— Он пытался меня изнасиловать.

— Да, так я и поняла. Его штаны были расстёгнуты. — Пауза. — Труп был довольно грязным.

— Меня держали в вашей камере пыток. Уверена, что подобная «грязь» — не первая в той секции вашего подземелья.

— Эти столы для пыток принадлежали моему отцу.

— Он всё ещё жив? — Прежде чем она успевает ответить, я перебиваю: — Потому что они использовались совсем недавно.

Снова наступает пауза, и я начинаю сомневаться, не перехожу ли черту, за которой меня положат на один из тех каменных столов.

— Учитывая смягчающие обстоятельства с моим офицером, — продолжает королева, — я полагаю, что прощу твоё преступление. Будучи женщиной, я бы тоже убила его.

Я закрываю глаза от облегчения.

— Спасибо.

Снова наступает тишина.

— Ты пережила немалые испытания с нашей последней встречи.

Потянув паутину из своих волос, я пожимаю плечами.

— «Испытания». Можно и так сказать…

— Можно было бы обвинить тебя в том, что ты всю дорогу обладала рубином, а затем обменяла его на жизнь своего мужа только после того, как вы оба оказались в безвыходной ситуации. Но учитывая твоё… очевидное состояние… невозможно не признать, что ты боролась за то, что было у меня украдено рядовым воришкой много лет назад.

— Рубин действительно принадлежал вам? Или вы сами его сперва забрали?

— Следи за языком.

И все же в её тоне звучит тонкая насмешка.

— Ну. — Я пожимаю плечами. — Вор не прожил долго после кражи. Поверьте на слово.

— Да? И как, по-твоему, он был отправлен в свою могилу?

— Я полагаю, что это была очень липкая и мучительная кончина, ваше величество.

Смех доходит до меня, словно волна.

— Хорошо. Надеюсь, он страдал. Теперь расскажи мне точно, что ты сделала.

История разворачивается, как паутина, и когда я заканчиваю рассказ обо всем — от нашего пребывания в Аванпосте до прорыва через Хрустальные Врата и о том красном свете, который изначально спас меня и Мерка — наступает очень долгая пауза.

— Я знала, что он там, — замечает королева. — Но не была готова прорываться с моими людьми. Однако тебе удалось одержать победу в одиночку.

— У меня хороший конь.

Ещё один взрыв смеха.

— Да, у тебя хороший конь. И ты проделала такой путь только для того, чтобы принести мне эту корону?

— Да. — Я поднимаю обруч из чёрных кристаллов. — Это ваше.

— По чьему мнению?

— Я… мне так сказали.

Этот голос становится требовательным, как удар молнии.

— Кто?

Я откашливаюсь и редактирую часть истории, чтобы хоть как-то заслужить доверие.

— Моя мать. И прежде чем вы спросите, кто она, я не могу на это ответить. Мужчина, который терпел меня всю мою жизнь, пока я жила под его лестницей, сказал, что я должна принести вам корону, потому что именно так моя мать задумала с самого начала.

Тишина затягивается, такая долгая, что я бы подумала, что королева ушла, если бы не видела её профиль на другой стороне сетки.

— Знаешь ли ты, что держишь в руках?

— Корону войны и теней?

Ещё одна пауза.

— Это не моя корона. У меня есть своя корона, и теперь, когда ты принесла мой рубин, то, что было утеряно, вернулось домой.

Я опускаю руки. Возвращаю обруч на его мягкое место.

— Пожалуйста. Послушайте меня. — Внезапно меня пробирает мороз до самых костей, хотя в комнате определенно не так уж и холодно. — Демоны вырываются из Фулкрума, потому что он был заражен. Я сама видела тёмные полосы, и ваша советница сказала, что после темноты вы находите мертвый скот на своих землях. То же самое происходит и в Аванпосте, и в моей маленькой деревне, которая находится далеко на севере отсюда. Это значит, что их много, и они расползаются.

Мне все равно, примет ли она корону. Я просто хочу, чтобы эта женщина и её армия сражались за нас.

— Анатос нуждается в вас, — говорю я настойчиво, ощущая, как энергия, присутствие проникает в меня свыше. Хотя голос мой, слова исходят от другого существа: — Если мы не будем сражаться, Темный Король вернётся, и начнется новая эра, которую даже история сочтет невыносимой. Следуйте со мной на север. У Просперитуса тоже есть ресурсы для борьбы. Если вы объединитесь с ними, у нас будет шанс…

— Нет.

Мой дыхание перехватывает.

— Что вы имеете в виду под… «нет»?

— Мой ответ — нет.

Я выдыхаю проклятие.

— Вы должны мне поверить…

— Я верю тебе. Я регулярно отправляю разведывательные миссии на север и восток. Они сообщили мне о чёрных полосах, которые образовались внутри Фулкрума, и нашли изуродованные тела как домашних животных, так и бродяг. Мои стражи даже утверждают, что видели демонов в тенях ночи.

— Как они выглядят? — выдыхаю я.

— Ничего, с чем кто-либо хотел бы встретиться без полной экипировки и поддержки как минимум троих.

— Пожалуйста… вы должны с нами сражаться.

— С вами? Ты собираешься выйти в ночь и охотиться на эти существа?

Чувство свободного падения, когда свалилась с ладони статуи, вновь охватывает меня.

— Я бы предпочла умереть, сражаясь с этим врагом Анатоса, чем быть уничтоженной после победы Тёмного Короля.

— Темный Король не уничтожает. — Этот жесткий голос становится хриплым. — Он гораздо хуже. Тебе лучше избегать такого поля битвы.

— Я вернула ваш рубин, разве нет?

— Не позволяй одной успешной миссии ослепить тебя реальностью войны. Особенно с врагом вроде Тёмного Короля.

— Вы придёте… или боитесь?

— Следи за языком, — резко отвечает Королева. — Льготы предоставляются по моему усмотрению и так же быстро отменяются.

Я откидываю голову назад и смотрю в потолок.

— Пожалуйста. Вы нужны нам. Анатос… нуждается в вас.

Слышится шорох, Королева поворачивается, чтобы уйти.

— Мой народ здесь — мой главный приоритет. Я не заставлю их сражаться за других. Они достаточно страдали в последние годы…

— Не будет Южного Королевства, если Темный Король выберется из Фулкрума!

— Фреска предсказала процветание, которое нам суждено…

— Это ошибка. — Я шагаю за трон и размахиваю рукой, указывая на картину. — Вы — лидер, который не смотрит людям в лицо. У меня есть ваша корона, а это — всего лишь рисунки! Время войны близится, и вы нужны нам…

— Наши дела завершены.

— Подождите! — Вдруг я вспоминаю Мерка в одиночной камере и пересматриваю свои приоритеты. — Мой муж. Пожалуйста, могу я увидеть его?

— Он уже в твоей комнате и отдыхает.

Я тупо моргаю.

— У нас есть… комната?

— Ты вернула мне мой рубин, так что да, я склонна к должному гостеприимству. Я также позаботилась о том, чтобы его осмотрел мой личный целитель.

— Вы сделали это ещё до моего возвращения?

— Если бы он был мёртв, а ты вернулась с триумфом, это сильно бы смазало впечатление, — сухо отвечает Королева.

— А если бы я не вернулась с драгоценностью?

— Я бы убила вас обоих и покончила с этим раз и навсегда.

Её безразличные слова о смерти напоминают мне, с кем я разговариваю: воином, который принимает решения с той же эмоцией, что и взмахивает мечом.

— Вы единственная, кто может вести нас, — говорю я, когда слёзы наворачиваются на глаза. — Я умоляю вас, пожалуйста, возьмите корону.

Может, если она коснется её или наденет на голову…

Тишина затягивается так долго, что я снова начинаю сомневаться, не ушла ли Королева. Но нет, её профиль всё ещё виден.

— Я не думала, что ты реальна, — говорит она другим тоном. — После стольких лет я думала… ты мертва.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть её лицо сквозь сетку.

— Кто нарисовал твою фреску? Кто знал, что я приду?

Когда она не отвечает, я вспоминаю, как мистер Льюис усадил меня и рассказал историю, в которую я не верила, дав мне задание, которое я не могла выполнить. И всё же вот я стою перед Королевой, которая не видит никого, с её короной, пережив столько всего.

И всё равно я потерпела неудачу.

Королева говорит в последний раз:

— Ты можешь оставаться здесь до утра. Затем вы возьмете эту проклятую корону, сядете на своих лошадей и покинете моё Королевство, никогда больше не возвращаясь. Считай это за проявление моей воли и власти… если ты или твой муж когда-либо ступите на мои земли после завтрашнего утра, вы будете застрелены на месте и похоронены там, где ваша семья никогда не найдет тела.

— У меня нет семьи! — кричу я в окно.

Я жду ответа. Жду, чтобы снова умолять, снова кричать. Жду… потому что это и было смыслом всего, и та часть меня, которая ещё не сдалась, не сдастся сейчас.

Но Королева уходит, тень за сеткой исчезает.

С ней уходит и вся надежда выполнить то, ради чего я пришла.

Это не подземелье.

Хотя я устала, всё тело болит, и я всё ещё покрыта паутиной… хотя всё, о чём я могу думать — это желание увидеть Мерка своими глазами, хотя меня жалит понимание, что подвела целый континент, я не могу не заметить великолепие и роскошь, через которые меня ведут. Потолок, нависший надо мной, покрыт золотом, ковёр под ногами — царственно синий, а стены этого зала обтянуты цветным шёлком, таким же прекрасным, как самое красивое поле, на котором я когда-либо стояла.

На самом деле, я помню эти цветы. С полей за воротами Королевства…

— Сюда, миссас.

Снова меня ведёт тот добрый стражник. Наши пути каким-то образом продолжают пересекаться, и теперь он шагает передо мной, комментируя повороты; больше никаких указаний через плечо. Я могла бы рассматривать наши встречи как знак судьбы. Но не делаю этого. Думаю, это указывает на то, что у королевы-воина больше нет значительной армии… и чем больше я об этом размышляю, тем сильнее ощущаю безысходность.

Застряв в своих мыслях, я плыву по шикарному коридору, и не в хорошем смысле — приглушённые музыка и смех вдали не помогают мне избавиться от дезориентации. Я понимаю, что слухи о возвращении священного рубина разошлись по всему Королевству, и мне хочется просить их остановиться. Будущее не светло, временное затишье от борьбы — лишь иллюзия, и настоящее для всех нас станет намного хуже.

Когда я прохожу мимо ещё одного окна, выходящего во двор, я вижу факелы, которые мерцают и танцуют в темноте, пока их держатели вертятся и кружатся от радости, как светлячки в летнюю ночь. Я боюсь, что огни привлекут демонов в замок, и кровь потечет вдоль мраморной колоннады…

Я едва не врезаюсь в напольную вазу с цветами. Отскочив назад, восторгаюсь:

— Как красиво.

Потому что… ну да, они действительно красивы.

Мой охранник бросает на меня взгляд.

— Королева сажает цветы. В память о своей матери.

— Сожалею о её утрате. — Шагая дальше, я думаю о камере пыток. — А… что насчёт её отца?

— Этого я не знаю, миссас. Но за цветочными полями ухаживают даже тогда, когда не всходят наши урожаи.

— Как… грустно. — Во многих смыслах. — Она, должно быть, очень любила свою мать.

Знакомая тоска пронизывает моё сердце…

— Сюда, миссас. — Стражник останавливается перед дверью. — Ваш муж ждёт. Еда доставлена. Вы увидите шнурок колокольчика, если вам что-то потребуется.

— Спасибо.

Моя благодарность к нему искренняя, но я уже забываю о его существовании, когда сама тянусь к золотой ручке и открываю дверь…

— Мерк!

Хотя я чумазая, покрыта паутиной и прихрамываю, я бросаюсь через золотую комнату к большому золотому ложу, на котором лежит Мерк.

— Соррель…

Он пытается сесть и со стоном снова падает на атласные подушки, но он жив, и я жива, и действительно ли что-то ещё имеет значение…

Тянет ли он меня к себе? Склоняюсь ли я вниз? Всё, что я знаю — что наши губы встречаются, и его губы тёплые напротив моих, тёплые и живые. Как и он сам.

Когда мы отстраняемся для вдоха, Мерк хмурится, его чёрно-белые глаза скользят по моему лицу и волосам.

— Что с тобой случилось, почему ты покрыта…

Он замолкает и снова пытается сесть. Закончив ругаться от боли, Мерк резко говорит:

— Ты же не вернулась в руины. Божественные судьбы, ты что, с ума сошла, женщина?

С усталой улыбкой я провожу кончиками пальцев по его лицу.

— Важно одно — что мы здесь, вместе.

— Зачем. Что ты там делала…

— Это не имеет значения.

Пока мужчина продолжает ругаться, я вздыхаю с облегчением: у него есть силы сердиться и хмуриться. Мерк одет в чёрный шелк, воротник рубашки поднимается до основания горла, а ноги укрыты свободными штанами из той же струящейся ткани. Его волосы влажные и пахнут кедром и пряностями, а косички исчезли. В целом он выглядит лучше, чем когда-либо, и в то же время хуже: он явно так же измотан, как и я.

— Ты достаточно здоров, чтобы путешествовать? — спрашиваю я мрачно, отступая и снимая плащ, покрытый паутиной.

— Мне не помешает комфорт в данный момент.

— Но ты сможешь?

Бровь Мерка поднимается в его привычном выражении, и мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я его видела. Когда мои глаза наполняются слезами, я чувствую себя ужасно вымотанной.

— Да. — Он пытается закинуть руки за голову и морщится от боли. — Теперь расскажи мне, что произошло. Что ты сделала, чтобы мы оказались здесь? И заметь, меня не волнуют улучшения в нашем размещении.

Начинаю я с запинками, а затем с нарастающим спокойствием объясняю ему всё. Ну, почти всё. Я умалчиваю о том, что сделала в той камере с офицером королевы, а также о проблемах с короной, королевой и демонами. Насколько знает Мерк, я выменяла нашу свободу на рубин.

У меня просто нет сил объяснять остальное, особенно когда мне кажется, что всё это путешествие было пустой тратой времени, сплошными смертельными рисками и неудачами.

— Поэтому нам нужно уехать завтра утром, — подытоживаю я.

— Иначе нас расстреляют.

Вставая с кровати, я мрачно киваю, пока вышагиваю по комнате, касаясь тяжелых атласных штор, золотых ламп с абажурами из дутого стекла, масляных картин с пейзажами вокруг города. Трудно точно определить момент, когда я принимаю решение, но я полагаю, что, как и многие другие выборы на моем пути, то, что может показаться мгновенным решением, на самом деле является результатом долгих раздумий под поверхностью моих сознательных мыслей.

Я поворачиваюсь к кровати и смотрю на Мерка.

— Мне нужно в Просперитус. Ты… поедешь со мной?

Никаких колебаний:

— Да.

— Почему? — шепчу я, хотя чувствую облегчение.

Мерк наклоняет голову, свет лампы играет на его чёрных волосах.

— Почему что?

Я отвечаю ему вопросом, на который давно хотела получить ответ:

— Когда ты покидал Аванпост, ты действительно собирался сюда?

— Здесь я и оказался, не так ли? — Он легко улыбается, указывая на себя, лежащего на кровати. Затем закатывает свои чёрно-белые глаза. — Мы снова «рыбачим», да? Ладно. Я подумал, что, возможно, тебе понадобится помощь в пути. Обрати внимание, я сказал «понадобится», а не «захочется».

— Но почему ты это делаешь для меня? — спрашиваю я, потрясенно качая головой.

— Я говорил тебе раньше. — Он становится серьезным. — После того как ты помогла при родах того младенца и затем позаботилась о горничной в гостинице… Я решил, что мир гораздо лучше, когда в нём есть ты, Соррель. Я не слишком склонен к откровениям, и будь у меня лучшая душа, я бы пересмотрел многие свои поступки, но защита тебя кажется мне правильным делом. По крайней мере, на данный момент. Так что да, я пойду с тобой в Просперитус.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Его взгляд скользит по мне. — И пока мы говорим об откровениях, скажу тебе честно: в следующий раз, когда я увижу паука, я растопчу его в пыль.

Мы оба смеемся, а затем его веки опускаются… и я понимаю, что Мерк уже не думает о путешествиях, рыбалке или восьминогих насекомых… и у меня появляется открывается второе дыхание. Но когда я собираюсь сделать шаг вперед, вижу паутину на своем тапочке и с отвращением ругаюсь.

Мерк тихо посмеивается.

— Проясню: я бы взял тебя в любом виде, женщина. Но уборная, которую ты ищешь, прямо там. Я сам воспользовался ей в надежде, что ты придешь и найдешь меня в этой большой кровати… и вот, сработало. Эта чаша — волшебная.

— Можно взять её с собой в таком случае? — бурчу я.

— Только если мы погрузим туда Соню, чтобы быстрее добраться.

Я улыбаюсь, подхожу и целую его.

— Я быстро.

Его лицо становится серьезным.

— Не спеши. Я правда верю, что ты это заслужила.

Я ещё раз нежно целую его в губы, затем пересекаю красивый ковёр. Проходя мимо комода из экзотического дерева и рассматривая ряд фарфоровых фигурок и серебряных щеток на его поверхности, я поражаюсь роскоши, о которой никогда не могла и мечтать.

Мар, вероятно, жила в подобных условиях в какой-то период своей жизни, думаю я, скрываясь за богато украшенной дверью.

Закрыв за собой панель, я вспоминаю монеты, которые оставила в руинах, и жалею, что не смогла их забрать. План был выйти с чужим бесценным рубином, но, как всегда требует это приключение, мне приходится оставить часть себя позади.

Сосредоточившись, я изучаю удобства. Они даже более изысканные, чем то, что было у нас в доме для постояльцев в Аванпосте, и когда я открываю кран в ванной, меня поражает возможность регулировать горячую воду с холодной. Пока уровень воды поднимается, я снимаю одежду, и когда ступаю в теплую воду…

Я начинаю плакать.

Невозможно точно определить эмоции, это сложное сочетание благодарности и боли слишком масштабно для понимания… или контроля. Закрыв лицо руками, я пытаюсь заглушить звуки, когда воспоминания о скульптуре богини закручивают мой разум, а образы офицера в камере промораживают меня до костей…

— Соррель.

Я опускаю ладони, слыша своё имя. Мерк стоит на коленях у ванны, его красивые чёрно-белые глаза находят мои.

— Теперь всё в порядке, — говорит он тихо. — Что бы ты ни видела в своём разуме, это прошлое. Ты пережила его. Ты должна его отпустить.

Он опускает мягкую ткань в тёплую воду и осторожно вытирает мне лицо.

— Помни, что я тебе говорил. Только вперед… ни шагу назад.

— Порой невозможно сдержаться. — Я вытираю глаза и думаю, остановится ли когда-нибудь эта течь. — Образы приходят, и я снова оказываюсь там, где была… и там нет ничего хорошего.

— Ты научишься держать свои мысли в стороне от этого так же, как осваиваешь любое другое умение. С практикой.

Я беру его за руку.

— Расскажешь, от чего убегаешь ты?

Мерк нежно проводит рукой по моему лицу, задерживаясь на губах. Затем он отворачивается, и в его взгляде появляется поражение, совершенно не соответствующее тому, что я о нём знаю.

— Я не убегаю от того, что меня мучает, — говорит он тихим голосом. — Куда бы я ни шел… оно всегда со мной.

Мерк остается рядом со мной, пока я принимаю ванну, он нежно водит теплой влажной тряпкой по моим волосам, покрытым веснушкам плечам и рукам, и в конце концов слезы утихают. Успокоившись, я прислоняюсь к краю ванны и прислоняюсь щекой к её изогнутому краю. Внутри себя я продолжаю плакать, но чувства остаются при мне.

Я чувствую себя такой беспомощной.

— Хочешь, я вымою твои волосы? — спрашивает мужчина.

Когда я с благодарностью киваю, Мерк берёт кусочек душистого мыла из блюдца. Вот чем от него пахнет, и мужчина откладывает ткань, намыливая руки.

— Наклонись назад, — говорит он. — Намочи волосы.

Я благодарна за его заботу и сосредотачиваюсь, чтобы полностью погрузить голову в воду. Когда уровень поднимается выше моего лица, я задерживаю дыхание и смотрю вверх сквозь поверхность теплой воды на черноволосого мужчину, который возвышается надо мной.

Если бы я увидела силуэт Мерка, но при этом не знала бы его, я бы поклялась, что он пришел меня убить. Вместо этого я ощущаю безопасность и защиту. Он уже доказал, на что готов ради меня.

И я сделала то же самое для него.

Таким образом, мы оба сражались за это умиротворение здесь и сейчас, нашей наградой стало это короткое взаимодействие, которое для меня гораздо ценнее любого материального вознаграждения.

Выныривая из чаши, я поднимаюсь сначала подбородком, и только потом мои груди появляются на поверхности. Взгляд Мерка устремляется к ним, а голод в его покрытом шрамами лице меняет энергию в моем теле со странного отчаяния, которое меня охватило… на нечто гораздо более предпочтительное.

— Посмотри на себя, — говорит он тихим голосом. — Женщина… ты прекрасна при любом свете.

Я заливаюсь краской, подаюсь вперед и упираюсь руками в днище чаши, чтобы удержаться на плаву. В воздухе расцветает аромат мыла, когда Мерк несколько раз проводит ладонью по моим волосам, а затем начинает втирать пену в кожу головы и по длине волос. Пена расплывается вокруг меня, щекоча соски, когда они играют в прятки с горячим взглядом Мерка.

— Завтра мы выдвигаемся на север, — говорит мужчина.

Мне трудно воспринимать его слова, когда его голос уходит в глубокие, низкие тона, которые меня волнуют. Но смысл пробивается сквозь сексуальное напряжение.

— Ах, да. — Я прочищаю горло. — Пожалуйста.

— А когда мы доберемся до Просперитуса, что дальше?

— Мне предстоит поговорить с королем.

Смех Мерка успокаивает мои нервы.

— Хорошо, что ты не просишь ничего особенного, женщина.

— Ну, я верю, что нужно начинать с малого. — Когда наша шутка растворяется в теплой, влажной атмосфере, я выдыхаю от усталости. — Если я смогла добраться до королевы, которая отказывает во всех аудиенциях, то уж точно найду путь к правителю, который действительно правит своими землями.

— И о чем ты собираешься с ним говорить? — Когда я не отвечаю сразу, Мерк добавляет: — Это будут демоны, да?

— Да.

— Вот почему мы пришли в королевство воинов. Ты хочешь защитить ту деревню дураков, которые скорее убили бы тебя, чем столкнулись с тем, что преследует их в темноте. А теперь, когда ты здесь, ты видишь, что в этом замке остались только тени прошлого, и никто не готов помочь.

— Что-то вроде того.

— Справедливо. — Он кивает на воду. — Ещё раз нырнем, а?

Я подчиняюсь его приказу и снова погружаюсь под воду. Когда я выныриваю, Мерк наполняет отдельную чашу чистой водой из крана и снова и снова смывает мыло с моей головы… а после того как ставит фарфоровую посуду в сторону, он собирает мои волосы и закручивает их в узел на макушке.

— Думаю, мы сможем добраться до Просперитуса за день. — Он немного откидывается назад. — Если выйдем рано.

— Правда?

— Да. Все наши вещи были доставлены очень любезным слугой, и после того как я убедился, что содержимое моего рюкзака при мне, я изучил карту в поисках вариантов. Есть северный маршрут, достаточно удаленный от побережья, чтобы избежать горной цепи, через которую мы продирались. Он проходит близко к Фулкруму, но мы доберемся до твоей деревни при свете дня… не то чтобы я предлагал нам остановиться там, имей в виду.

— Лучше нам этого не делать, да? — Я смотрю на мыльные пузыри, которые вьются вокруг меня на поверхности теплой воды, то скрывая, то открывая мое тело. — А если мы сможем добраться до Просперитуса к закату, так даже… лучше.

Но судьба, почему я думаю, что король согласится принять меня? Скиталицу, которой нечего ему предложить?

Возможно, мне поможет Джулиан.

— Тогда мы уходим на рассвете, — говорит Мерк. — Они сказали звонить в колокол, если нам что-то понадобится, я прикажу привести наших лошадей. Куда бы это ни было.

— На рассвете, да.

Он улыбается уголком губ. И всё же его глаза начинают светиться совершенно другим намерением, нежели разговор.

— Займемся остальным? — спрашивает он хриплым голосом.

Я могу лишь кивнуть, так как внезапно не доверяю своему голосу.

Мерк возвращается с мягкой тканью и намыливает её, прежде чем провести мыльным квадратом по моей спине, плечам, рукам. Затем он уделяет внимание моей шее… и опускается ниже. При первом касании груди я со стоном шепчу его имя.

Это только начало. Скоро он продвигается ещё дальше вниз.

Я расставляю ноги для него и откидываюсь назад, пока ванна не ловит меня в свои объятия. Мерк действительно очень внимателен, и вскоре ткань заменяет его рука, его пальцы. В следующий миг я вижу, как он наклоняется над ванной, и мы целуемся до тех пор, пока не остаемся без дыхания…

Удовольствие достигает пика, и я дергаюсь, заливая водой пол, заливая всё вокруг. Но остановить это освобождение невозможно. Я цепляюсь за Мерка, его губы, его сильные плечи, сжимаю его руку, стискивая бедра. И как только энергия начинает угасать, я открываю глаза и смотрю на потолок.

Световое шоу не повторяется, и я знаю… хотя не могу сказать, откуда… что однажды испытанное больше не повторится.

Порог пересекли. Путешествие завершено. И после него… во мне происходит перемена, которая навсегда останется со мной.

Мерк отстраняется.

— На кровать.

— Да…

Сильными, нежными руками он помогает мне выбраться из ванны, направляя меня вверх и через край. Когда я ступаю на пол, я стою перед ним обнаженная и внезапно стесняюсь своей наготы. Несмотря на близость, которую мы разделили, быть в таком положении — это нечто иное.

— Соррель…

Его голос, произносящий моё имя, словно ласкает всё моё тело разом, и я испытываю шок, когда Мерк становится на одно колено передо мной. Его руки скользят по моим ногам, он касается губами моего живота, бедер, внутренней стороны ног. Нежно он подталкивает мои колени в стороны… и прижимается губами к моему лону.

Я охаю и наклоняюсь. Но не для того, чтобы остановить его.

Мерк опускается ниже, к моей стопе, и поднимает ногу так, чтобы пятка уперлась в край ванны.

Затем он начинает говорить языком любви с самой сокровенной моей частью. Я поражена этой близостью, но она кажется такой естественной, особенно когда удовольствие достигает пика, когда его мягкие, влажные губы касаются моей мягкой, влажной кожи. Это идеальное сочетание для экстаза.

В следующее мгновение мои колени подгибаются, и Мерк ловит меня, укладывая на мягкий ковер, который покрывает мраморный пол, и он устраивается рядом, склоняясь над моим обнаженным телом. После того как я расстегиваю пуговицы его шелковой туники, я останавливаюсь у повязки, наложенной на его торс.

— Ты в порядке? — спрашиваю я хрипло.

— Для того чтобы убить меня, нужно больше. Намного больше.

Стараясь оставаться в моменте, я отгоняю своё беспокойство и скольжу руками по его спине…

Я останавливаюсь, дойдя до узора шрамов, которые уродуют его кожу, и зажмуриваю глаза от пронизывающего сострадания.

— О, Мерк.

— Не думай об этом.

— Кто тебя ранил? — шепчу я, глядя ему в глаза.

Его лицо темнеет, но гнев направлен не на меня.

— Это было давно.

Но произошедшее всё ещё с ним, и не только на его теле. Мой разум наполняется всевозможными сценариями… предательствами, засадами, нападениями. Неужели именно поэтому он живет такой жизнью? Без корней, от одной битвы к другой?

— Ты всё ещё борешься с ними? — спрашиваю я. — С кем бы это ни было.

Эти чёрно-белые глаза скользят по моему лицу, и он убирает прядь волос с моей щеки. Мрачным тоном отвечает:

— Каждую минуту каждого дня и каждой ночи. Особенно сейчас.

— Мне так жаль…

— Хватит разговоров. У нас есть этот момент, не будем его портить.

Когда он прижимается губами к моим губам, я перемещаю руки в другие места. И затем его рот, этот талантливый рот, оказывается на моей шее, на ключице, спускаясь ниже к моим грудям. Он медлителен и целеустремлен в том, как доставляет мне удовольствие, его руки гладят мои ноги и бедра, снова касаясь моего живота.

Наши тела движутся вместе, в идеальной гармонии, шелковые штаны, что на нём, не создают никакого барьера, а наоборот, соблазнительно скользят по его твердым углам. Я первая опускаю пояс, и когда обвиваю рукой его ствол, я словно держу раскаленный металл.

— Ты нужна мне, — стонет Мерк, вновь поднимаясь ко мне.

Я притягиваю его к себе, и на этот раз проникновение медленное и лёгкое. Гладкое и горячее. Глубокое и полное.

Мерк заботливо движется надо мной, а я выгибаюсь навстречу ему… едва успевая поймать свои руки, прежде чем они снова поднимутся по его спине. Я согласна с ним. У нас так мало времени, и я не могу тратить минуты на боль. Поэтому я держусь за его бедра, когда он начинает двигаться быстрее и быстрее. Новый прилив удовольствия накрывает меня, а затем Мерк присоединяется ко мне в освобождении, его тело запечатывается в моем, когда его член глубоко входит, наполняя меня.

— Соррель… — хрипит он голосом, который трещит от эмоций.

Когда Мерк, наконец, успокаивается, я обвиваю руками всё, до чего могу достать, и улыбаюсь в потолок высоко над нами. Есть способы сказать кому-то, что ты любишь его, не произнося этих слов вслух. И то, как моё имя сорвалось с его губ только что — один из них.

Солнце только выглядывает над восточным горизонтом, а мы с Мерком уже проверяем снаряжение на лошадях. Мы находимся у королевских конюшен, окруженные парой стражников и несколькими лакеями в униформе. Несмотря на ранний час, мы готовы отправиться в путь, и наши лошади тоже. Остальные — совершенно другая история. Судя по полузакрытым глазам и запаху медовухи, исходящему от них, празднования продолжались до глубокой ночи.

Положив руку на шелковый бок Лаванте, я обхожу его сзади и наклоняюсь, чтобы проверить подковы, вспоминая предупреждение Эммы. Обе выглядят нормально. Хотя, если он сбрасывает одну только от скуки? Этот жеребец покой видел только во сне.

— О, я забыл, — говорит Мерк, снимая рюкзак с седла. — У меня есть кое-что для тебя…

Один из стражников шатается на ногах и падает в цветочный горшок. Его товарищи и конюхи сразу же приходят на помощь, а Мерк качает головой, вытаскивая что-то из рюкзака.

— Это твое, не так ли?

В мозолистой ладони… красный бархатный мешочек, который я не ожидала увидеть снова.

У меня перехватывает дыхание, и я могу лишь смотреть на него. Монеты Мар.

— Где… ты его нашел?

— Увидел его в руинах на земле, когда выскакивал оттуда. Он не вписывался в пейзаж и валялся ровно в том месте, где стояли вы с жеребцом, — говорит Мерк, тряся мешочек, и в воздухе послышался приятный тихий звон. — Тяжелый. Так звучит только одна вещь

— Спасибо. — Я беру мешочек и прижимаю его к себе, закрывая глаза. — Спасибо большое.

Он устраивает рюкзак на Соне.

— Не знаю, какие монеты там внутри, но судя по весу? Я бы сказал, что целое состояние.

Посмотрев на него, я задаюсь вопросом, думает ли Мерк о деньгах и о том, что я скрыла от него богатство в начале нашего путешествия. Но на его лице нет горечи, в теле нет напряжения.

— Это… подарок от очень дорогого друга. После её смерти.

— Значит, она действительно любила тебя. — Когда второй стражник падает в обморок, Мерк обходит свою лошадь — которая действительно дремлет даже при всей суете вокруг — и, ругаясь, выходит вперед, чтобы помочь. — О, судьбы ради, человек. Ты в униформе. Соберись!

Свернув к боку Лаванте, я открываю горловину сумки и высыпаю несколько монет себе на ладонь. Они сверкают в утреннем свете, словно кусочки солнца упали с неба. Я вспоминаю Мар и задаюсь вопросом, что бы она подумала обо мне сейчас.

Она бы одобрила только часть моих метаморфоз.

Я собираюсь вернуть монеты обратно, когда останавливаюсь и хмурюсь. Подняв одну из них, я поворачиваю её то в одну, то в другую сторону, и меня охватывает странное чувство.

— Джулиан… — выдыхаю я в шоке.

Я смотрю на его лицо на монете. Этот штамп отличается от всех остальных, здесь юноша без бороды…

Он был не просто придворным рыцарем. Он — наследник трона.

Да, думаю я про себя. Мы едем в Просперитус.

Я не смогла вручить корону королеве-воительнице, но, возможно, я смогу использовать другой трон, если выполню то, что этот принц просил меня сделать.

— Так что, мы готовы? — спрашивает Мерк.

Я поднимаю взгляд и заставляю себя сосредоточиться.

— А… да, да, мы готовы.

Завязывая мешочек, я убираю бархатный сверток в карман штанов Джулиана — они были выстираны и отутюжены королевскими слугами и выглядят как новенькие. Даже тюрбан почистили, хотя я оставила его в комнате.

Мы с Мерком седлаем лошадей, и тогда стражники — за исключением тех двоих, что устроились на земле, хватаясь за головы — ведут нас к воротам в задней части защитной стены королевского замка. По мере приближения, когда копыта наших лошадей стучат по каменной дорожке, я думаю об огромных вратах, которые открывались в туман и руины.

Эти впереди казались бы внушительными, если бы не те прежние для сравнения.

Когда дубовые панели отворяются, на той стороне открывается покрытое росой поле, нежный золотистый свет восходящего солнца заливает цветы и фруктовые деревья. Вокруг птицы сладко щебечут на ветвях и порхают с места на место вспышками синего, красного и желтого, цветы словно парят в воздухе. Делая глубокий вдох, я вспоминаю, что ароматы природы питают душу, мне не хватает моих трав и зелий.

Могу ли я по-прежнему называть себя целительницей? Или же мои действия в темнице для пыток запятнали то, что я всегда считала своим призванием, до такой степени, что я стала похожа на Фулкрум — оскверненная и больше не служащая высшей цели?

— Просто двигайтесь по дороге… — инструкции стражника прерываются отрыжкой, явно кислой, судя по его гримасе. — То есть, двигайтесь на север и снова на север. Мало кто путешествует этим путем, так что всё должно быть нормально, но будьте начеку.

Мерк наклоняет голову.

— Буду.

— Спасибо, — говорю я человеку. — И спасибо за заботу о наших…

Вдруг стражники снимают свои шляпы, прижимают их к сердцу и низко кланяются мне. Пока они тихо и спешно произносят слова, которые я не понимаю, мне кажется, что они молятся о нашей безопасной поездке. Безусловно, когда они выпрямляются, я чувствую их теплый взгляд, хотя и не рискую встретиться с глазами, которые поднимаются ко мне с открытым благоговением.

Как только мы оказываемся за пределами стены, ворота закрываются, и я слышу, как задвигают крепкий засов. Я оглядываюсь через плечо. Хотя это второстепенный вход в королевство, он всё равно величественнее любого, что я видела, но роскошь быстро исчезает, когда мы начинаем двигаться вперед.

Так много заброшенных домов.

За стенами великого двора и всех его акров ухоженной, мраморной роскоши здесь, на севере и западе, нет ничего, кроме пустующих земель и заросших полей. Возможно, это потому, что все сгрудились в безопасности внутри дворцовых стен, но такое количество людей не уместится в том пространстве.

Нет, это убыль гражданского населения.

И стражник был прав. Дорога, по которой мы едем, совсем не ухожена и напоминает о том, что Королевство не заботится о своих гостях: по обочинам растут сорняки, накрывая серию мраморных плит с профилем Королевы, а в центре между ними колышется кудрявая зеленая трава и крохотные голубые цветы. Линия деревьев, стоящих на страже с обеих сторон, выглядит запущенной — побеги вторгаются в то, что когда-то было ухоженной аллеей, тут и там ржавеют куски сельскохозяйственной техники, разлагаясь на глазах.

И вот мы вновь осознаем, насколько всё плохо.

Когда мы заходим на широкий поворот, неторопливый шаг Лаванте становится резким, он подбрасывает голову, его ноздри расширяются и затем выдыхают встревоженное ржание. Соня тоже отшатывается…

Мертвая корова лежит на спине посреди дороги, копыта безжизненно свисают, брюхо вскрыто. Мгновение… и я вижу убитого мной офицера, забившегося в угол камеры, его живот так же распахнут, как окно летом.

Зажимая рукой всхлип удушья, я слышу ругань Мерка.

— Уходим в сторону.

Я не понимаю, о чём он говорит, но затем Мерк направляет свою лошадь в заросли вдоль обочины дороги. Лаванте с радостью избегает туши и скачет сквозь подлесок, пока я стараюсь не зацикливаться на этом осквернении.

А потом встречается ещё одна — на семь длин впереди. На этот раз без головы и с тем же вспоротым животом.

— Нам нужно спешить, — слышу я себя.

И мы действительно спешим.

Маршрут, который мы выбираем, проходит по равнине, с множеством свежих ручьев, чтобы напоить лошадей и нас. Хотя небо над головой синее и усыпано облаками хорошей погоды, ветер такой, что держит всадника в комфорте солнечного света и прохлады, я чувствую приближение шторма — каждый инстинкт в моем теле призывает меня укрыться и затаиться.

Когда наступает полдень, мы уже покинули Южное Королевство, но я понятия не имею, на какую территорию мы попали. Мерк проверяет свою бесполезную карту, а я подтверждаю наш маршрут с помощью компаса, и это всё, что мы знаем, ведь первая не дает никакого названия, а второй молчит. Тот, кто позаботился о лошадях, также собрал нам немного еды, поэтому мы останавливаемся на короткий перерыв, чтобы поесть и облегчиться. Затем мы делаем ещё одну паузу у реки, чтобы напоить всех, и продолжаем путь. Дорога ведет нас через древние мосты, и мы проходим мимо поселений, которые пустуют уже целую вечность. Здесь так много полей, которые когда-то обрабатывались, но снова заросли лесом, лишь низкие каменные стены указывают на границы собственности.

И всё же мы продолжаем двигаться вперед и мало говорим. Мерк молчит, потому что он насторожен, его двуручный меч в руке, чёрно-белый взгляд сканирует всё вокруг в поисках угроз. Я — потому что ощущение, что я приближаюсь к чему-то на горизонте, занимает каждый мой удар сердца.

Судя по углу солнца, я предполагаю, что сейчас около трёх часов дня, когда впервые слышу гул вдали. Я замечаю, что все горы строго к востоку от нас и помню, что Мерк говорил о том, куда ведет этот маршрут.

Пройдя примерно двадцать шагов, лес слева от нас начинает редеть, и это не связано с тем, что какое-то другое ландшафтное образование заменяет деревья.

Всё умирает. Листья на ветвях засохли и опали… и не из-за смены времени года. Чем дальше мы уходим на север, тем очевиднее приближение осени, температура падает, но этого недостаточно, чтобы убить все живое. Нет, эти листья не прошли свой обычный цикл. Они почернели и деформировались, лежа на земле, их смятые изгибы смешиваются с полосками коры, которые также отслоились из-за болезни. Даже корневые системы пострадали — древесные ноги искалечены и торчат из земли.

Которая пронизана чёрной скверной.

И вот я вижу его, вдали… Фулкрум.

Мы все останавливаемся: Мерк, я и оба коня.

Контур воронки почти полностью черный, а странные хлопья, которые срываются с его бурлящей окружности, вьются в воздухе, словно зловещий снег.

Лаванте подо мной перебирает землю копытами, словно ждет разрешение рвануть прочь.

— Нужно двигаться дальше, — говорит Мерк мрачно.

Я согласна, но чувствую, как меня гипнотизирует медленно вращающаяся загадка…

— Соррель? Что с тобой?

— Ничего. Я просто…

Першение в горле мешает мне продолжить.

Прикрыв рот рукой, я ощущаю песчинки и выплевываю чёрные зерна… и в этот момент это происходит. Кошмар, который преследовал меня, наконец, обнажается.

Как и прежде, лицо выдвигается вперед, вырываясь из кружащегося песка Фулкрума; черты одновременно совершенно чуждые… и ужасающе знакомые: это не только то, что я знаю, что видела в своих мучительных снах… это что-то, перед чем я уже стояла.

Это статуя.

На входе в руини. Мужчина, чье лицо было обращено к прекрасной женщине. Мужчина, который смотрел на неё с обладанием.

— Что с тобой, Соррель?

— Ты это видишь? — стонет я безнадежно.

— Что вижу?

И в этот момент моя внутренняя стена деревни, та, что защищала меня все эти годы, та, что постепенно рушилась и разлагалась с нарастающим упадком, падает на землю. Но вместо того чтобы удерживать от вторжений в мой разум и мою сущность, она освобождает всё, что хранила внутри.

Я знаю этого мужчину. В своей душе я узнаю, кто он и кем он является для меня. Хотя сознательные мысли отвергают сокрушительное заключение, моя душа не может этого отрицать…

Прячься.

Размеренное путешествие от того, кем я думала, что являюсь, к тому, кем я всегда была на самом деле, внезапно завершилось. Всё началось с истории моего рождения, той, которую я повторяла, словно она была запрограммирована во мне, лжи, которую я говорила другим и в которую верила сама… и продолжилось моим знанием и способностью танцевать со смертью… и шло дальше с откровением мистера Льюиса… а затем разгорелось всё сильнее и сильнее с компасом, короной, моим первым сексуальным опытом с Мерком и, наконец, с огнём и расступающимися деревьями…

А также с тем, как я хотела смерти повару и как убила того офицера.

С моей местью.

Это было в видениях, которые я видела с такой ясностью, смотря вниз по улицам руин.

Особенно это проявлялось в кошмарах, которые преследовали мой сон.

Это было со мной всё это время, подстегивая настойчивую необходимость скрывать лицо… чтобы те вокруг меня, кто родился, вырос и умер в обычном порядке, не заметили, что среди них живет бессмертный, спрятанный в таверне их маленькой деревни, находящийся под присмотром поколений одной и той же семьи до той ночи, когда судьба станет приливом, который нельзя будет остановить.

И вот здесь и сейчас неумолимая правда внутри меня высвобождается, больше нет ментальной стены, чтобы удерживать его. С ужасом я понимаю, что всё это время я ошибалась.

Прячься.

Этот голос, к которому я всегда прислушивалась до такой степени, что годами закрывала лицо и держалась в стороне, несмотря на своё одиночество, не предупреждал меня о других людях.

Он держал меня подальше от него, от этого лица, которое появляется из чёрного песка, из скверны.

Этот голос не мой. Это моя мать, Спасительница, которая говорила со мной.

И она приказывает мне держаться подальше от того, кого она заперла внутри созданного ею Фулкрума… от другой половины меня, той, что всегда кипела под моей кожей, мощной, мстительной и озлобленной.

От Тёмного Короля.

Источника всего зла, повелителя демонов, напасти, что снова жаждет свободы.

С кем нам предстоит сразиться, чтобы выжить.

От моего… отца.

Остальная часть пути проносится вспышкой. Я делаю всё возможное, чтобы отвечать Мерку так, как это уместно, но он не дурак. Он знает, что я где-то далеко от него, даже когда следую за ним. Но я не могу поделиться с ним. Последствия слишком грандиозны и ужасны, и, возможно, он просто не поверит мне.

Я сама не верю. Я понимаю, что всё ещё пытаюсь придумать жалкие, уклончивые оправдания.

Но сейчас я знаю, почему я такая, и, узрев правду, кто я есть на самом деле, её уже нельзя похоронить в моём сознании.

Я настолько погружена в свои мысли, что не замечаю, как пейзаж становится знакомым, как мы входим в леса, в которых я росла, движемся мимо растений, которые собирала, и пересекаем ручьи, которые посещала тогда, когда лишь моя повседневная жизнь была запутанной, а не весь Анатос и моё наследие в том числе.

То, что наконец возвращает меня к реальности и приземляет в настоящем моменте, когда послеполуденный свет стремится к горизонту — это запах горящего дерева.

Сначала он едва уловим, но постепенно нарастает, пока мой нос не начинает щипать изнутри, и я не чихаю. Сквозь мою безжалостную, подавляющую интроспекцию регистрируется предупреждение, но только когда меня окружает вонь, я осознаю: есть только одна вещь, которая могла бы это вызвать.

Я резко оглядываюсь по сторонам и узнаю наше точное местоположение.

— Будь на чеку, — бормочет Мерк. — Что-то не так…

И в этот момент деревья расступаются, открывая ужас.

Моя деревня сожжена дотла.

Я издаю первобытный крик и подгоняю Лаванте вперед, как будто могу что-то сделать, как будто уже не слишком поздно.

Столбы серого и чёрного дыма поднимаются из защитной стены, словно вся она — дымоход. Мост разрушен, но даже большие доски этого перехода сожжены до угля, и действительно, мертвые, раздувшиеся баласы, сваренные от жары, плавают на зловонной поверхности рва, который сейчас гораздо ниже, чем когда-либо был.

Рагу, приготовленное на нечестивой плите.

Лаванте упирается в мою попытку заставить его перейти мост, и вот я уже слезаю с коня, оставляя его там, не думая о том, убежит ли он или где сейчас Мерк. Я спотыкаюсь по доскам, прыгая с одной надежной части на другую, не отрывая глаз от того, что впереди.

Пепел. Руины. Угли, всё ещё дымящиеся.

Тела.

Когда я врываюсь в саму деревню, мимо двух больших символов «SP», нарисованных кровью по обе стороны арки, я останавливаюсь перед «Перчаткой». Таверна и гостиница — обгоревшая оболочка, но я всё равно вхожу в обугленные останки, мысленно восстанавливая из разрушения то, что когда-то было, накладывая воспоминания о баре и его ворчливом хозяине, о работницах и мистере Льюисе, который заседал за своим столом у двери.

Я даже помню, как он выглядел в тот момент, когда я уходила: стулья перевернуты в ходе моих поисков, мистер Льюис сидел с рюкзаком и коробкой, нетронутое пиво на столе и фонарь перед его вытянутым, пухлым лицом.

Я закрываю рот, чтобы не закричать, чтобы не вдохнуть зловоние, чтобы отрицать всё, по чему я ступаю: кружки и тарелки, столовые приборы и гвозди — всё, что осталось, не считая самых больших опорных балок и сердца лестницы.

Хотя это не имеет смысла, я шагаю вперед, спотыкаясь и падая, пытаясь удержаться на ногах, пока мои ладони не становятся чёрными от пепла, пока я не добираюсь до того места, где был мой маленький дом. Или около того места. Часть второго этажа обрушилась на первый, так что я не могу подойти близко к всё ещё дымящемуся разрушению.

Слёзы текут по моему лицу, ведь теперь я знаю свою связь со всем этим… и не как изгнанный член этой деревни, в которой я выросла.

Мой отец идет за мной. Вот почему демоны рыщут в ночи. Он ищет меня.

Кажется уместным, что эта истина резонирует так сильно, когда я подхожу к лестничному пролету, который обрушился в такой густой клубок, что он не мог полностью сгореть, но огонь определенно успел уничтожить все мои личные вещи. Хотя это уже не имеет значения.

Я должна продолжать идти.

Выхожу обратно на переулок, как один из тех пьяниц, которых больше нет в живых, и направляюсь к дому Мар. Старая обувная мастерская полностью разрушена, и я вспоминаю о тех одеялах, что украла из таверны для неё, о чае, который готовила, чтобы облегчить её страдания, о том, как Мар ненавидела, когда я суетилась вокруг неё, и как я любила каждую минуту, проведённую в её компании.

Когда это произошло? — гадаю я, протягивая руку и чувствуя тепло, всё ещё исходящее от металлической петли.

Прошлой ночью. Это случилось… прошлой ночью.

Продолжая свой путь, я осознаю, что повторяю шаги, которые сделала в тот вечер, когда пытался убежать от кузнеца, в тот вечер, когда появился Мерк, и всё началось…

— Девочки!

Мчусь по переулку и вырываюсь на площадь деревни. Кузня разрушена, ничего не осталось, кроме его горна…

— Его смерть… — шепчу я.

Когда я смотрела кузнецу в глаза и видела его в огне, в муках последних мгновений, я ошибалась. Я видела не несчастный случай в его кузнеце. Я видела… это.

Кузнец сгорел, как и все жители деревни, добрые и злые.

А что насчёт его девочек, думаю я в отчаянии. Есть ли хоть малейший шанс, что старшая из них, которая заботилась о других, смогла их спасти? Когда пришли чистильщики, помогло ли ей то, что она прятала малышей от отца все эти годы?

Я представляю детей, жмущихся в той грязной кухне, в окружении куриных костей.

Я продолжаю идти, хотя на самом деле… зачем? Рынок уничтожен, прилавки, которые занимали торговцы, превратились в пепел, центральная беседка, где мэр делал свои напыщенные объявления, осталась лишь с частичной крышей и обожжёнными ступенями.

Символы «SP» были начертаны на улице, на руинах магазинов, на тех немногих домах, что частично уцелели.

Звук копыт предшествует появлению Мерка на площади деревни, и он выглядит таким мрачным, каким я его никогда не видела. Он уверенно направляется ко мне, ведя обе лошади за собой.

Не раздумывая, я бегу к нему, и мужчина прижимает меня к себе, крепко обнимая.

— Мне жаль, — шепчет он мне в волосы.

Я отстраняюсь.

— Они пришли из Просперитуса. Только у королевского двора достаточно людей, чтобы сотворить… такое.

Вырывшись из его объятий, я начинаю ходить взад-вперед, цепляя взглядом лишь детали, которые не могу вынести: часть сгоревшей руки, пытающейся вырваться из кучи обугленных досок, скелет ребенка в объятиях родителя, чьи-то туфли, отброшенные в сторону, возможно, когда их владельцы пытались убежать от солдат на скакунах и с острыми мечами и факелами за плечами.

— Сначала они убили мужчин, — говорю я хрипло. — А потом перешли к женщинам и детям.

Я закрываю глаза. Затем растираю их. Ничто не помогает избавиться от этих образов в голове.

— А потом они сожгли всё дотла… и оставили символы избавления, начертанные кровью невинных.

В Фулкруме царит великое зло. Но с ним хотя бы можно сражаться открыто.

Пагубное суеверие — это зверь, сотканный из теней и дыма.

— Они могли бы выжить. — Я смотрю на Мерка. — Если бы мы сражались с Тёмным Королем прошлой ночью, они могли бы выжить…

— Соррель…

— …и они могли остаться здесь. Они могли жить своими жизнями с детьми, в своих домах, за стеной…

— Соррель.

То, как он произносит мое имя, доходит до меня, и я поворачиваюсь. Глядя на Мерка, я понимаю, что получаю ещё одно пожизненное воспоминание о человеке: то, как Мерк стоит там, держа поводья лошадей в одной руке, рукоять широкого меча выглядывает у него за плечом, его ботинки стоят твердо, как будто, если бы он был здесь, нападение прошло бы иначе… это то, что я никогда не забуду.

По крайней мере, я больше не беспокоюсь о том, что он покинет меня. Мы в этом вместе.

Что бы это ни было.

Что бы ни произошло.

— Нельзя ехать в Просперитус.

Слыша слова Мерка, я закрываю глаза и все равно вижу смерть и разрушение вокруг. Как будто мои веки — оконные стекла.

— Я знаю, — шепчу я. — После того, что они сделали, как я могу сражаться рядом с ними? Но какой у меня выбор…

— Ты не можешь сражаться, Соррель.

Нахмурившись, я вытираю слезы и выпрямляю спину.

— После всего, что мы пережили, как ты можешь так говорить?

— От Тёмного Короля не спастись. — Он оглядывается. — Посмотри на силу, что у него есть. Она повсюду, окружает тебя, и дело не только в демонах. Он заражает людей… забирает их души через страх, ненависть и месть, которые он порождает. Нужно уходить, и я могу тебе помочь. Мы можем найти место, где ты будешь в безопасности, подальше от всего этого.

Прячься.

Я вижу лицо, появляющееся из Фулкрума, смотрящее на меня… холод пронизывает меня и до глубины души. Я была напугана последствиями, но на самом деле это существо не угрожало мне.

Нет, мой отец зовет меня.

Он приглашает меня присоединиться к нему.

Голос Мерка вторгается между моими мыслями:

— Не пытайся даже сражаться. Он проникнет в разум и узнает твои самые глубокие страхи и самые сокровенные желания. Твоя безопасность в том, чтобы исчезнуть. Ты должна доверять мне.

— Дело не в доверии, Мерк. — Я указываю на обугленный скелет всего в нескольких шагах от себя. — Ты прав. Не Демоны Тёмного короля сделали это, но его присутствие вызвало всё, что произошло здесь — люди теряют свою человечность в страхе перед ним, они творят ужасные вещи из суеверия.

Я подхожу к обгоревшим останкам кого-то, кого я безусловно знала, и мне снова хочется плакать.

— И он ещё не освободился, чтобы забрать всех нас. Если мы не будем сражаться, мы потеряем не только наши земли, не только себя… мы потеряем каждое будущее поколение и их свободу тоже. Единственное, что нам действительно нужно — защитить Анатос, а если великая королева-воительница не присоединится к нам, мы сделаем это без неё.

— Вот почему ты отправилась в Южное Королевство.

— Толку от этого мало. — Я смотрю на небо и вижу только дым, поднимающийся от всего, что я когда-либо знала. Дым и проклятую звезду. — А теперь Просперитус нападает на мою деревню. Если бы я не потратила силы на поездку на юг, возможно, я могла бы остановить это.

— Нет, — непреклонно говорит Мерк. — Ты бы стала частью. Тебя бы тоже клеймили.

Беспомощно я цепляюсь за его взгляд и не могу произнести свою правду. Кроме того, опять же, она кажется слишком невероятной.

— Если мы отправимся сейчас, — возражаю я, — Просперитус всего в трех часах езды. Мы успеем до темноты.

И благодаря монетам Мар я знаю, что Джулиан — не простой аристократ, и у меня есть то, в чём он нуждается. Отчаянно.

Может, те трудные вещи, которые он не хочет совершить без своей истинной любви, связаны с Тёмным Королем и армией демонов.

Мерк качает головой.

— Не представляю, чего ты надеешься там достичь.

— Принц Джулиан, он попросил меня об одолжении в том лесу. Помнишь?

— Ты хочешь обратиться к нему, даже думая, что он в этом виновен?

— Может, это сделали жители города. Может, это вовсе не королевский указ…

— Ты одна из жителей этой деревни. Ты отправляешься в королевский двор и заявляешь, что ты отсюда, и они будут вынуждены тебя убить.

— Они не знают, кто я…

— Золотой рыцарь знает. Он вытащил тебя из гребаного рва, когда ты убегала от толпы. Кроме того… — Мерк понижает голос. — Ты говоришь, что дворянин пришел к тебе за одолжением? Что член королевского двора забыл в деревне, далеко от его города, какое «одолжение» он ищет у простой женщины? Скажи мне, что я упускаю.

Я открываю рот. Закрываю его.

Через мгновение Мерк говорит:

— Я видел, что ты сделала с огнем, Соррель. Когда огры выгнали нас из тех перевалов. И до этого я был там, когда ты впервые встретила ту служанку… и потом попросила меня убить повара, который её избивал. А этот компас? Это не нормально — что происходит, когда этот инструмент лежит в твоей ладони. Я сам достал его, когда ты спала. Для меня он даже не открывается.

Его чёрно-белые глаза обводят руины моей деревни. Затем они возвращаются к моему взгляду.

— Я имел в виду то, что сказал. Этот мир лучше, когда ты есть в нём, и я могу тебя защитить. Но нам нужно уйти на север, далеко на север. Где я смогу тебя спрятать.

Когда я выдыхаю, воздух вырывается из легких с проклятием.

— Если ты говоришь, что Анатос лучше с моей помощью, как это работает, если я не сражаюсь за него, не сражаюсь за его народ? Чтобы защитить их и уберечь от беды.

— Что именно, по-твоему, ты можешь для них сделать?

Опуская голову, я формулирую свой самый глубокий страх.

— Мерк.

— Скажи мне.

— Я думаю, ты уже знаешь. — Я скрещиваю руки на животе. — Тёмный Король внутри меня, Мерк…

— Прекрати, просто прекрати. — Он закрывает уши руками. — Я не хочу это слышать…

— Я убила человека. — Кричу на него и встречаю взгляд Мерка. — В темнице. Один из офицеров. Он пришел ко мне с… намерениями.

Губы Мерка сжимаются в тонкую линию, а брови опускаются так низко, что он выглядит совершенно зловеще. Но я не даю ему заговорить.

— Ножом, в камере.

— Хорошо…

— Нет, это было плохо. Я не остановилась. Я не могла… остановиться. Гнев во мне был таким жестоким, таким неоспоримым, таким… мощным, что я была охвачена этим чувством. И, что хуже… — Я закрываю глаза и хочу закричать. — Когда это происходило, это было… приятно. Мне нравилась боль, которую я причиняла ему, месть, которую я осуществляла. Так что ты должен понять, причина, по которой я должна сражаться, также касается и меня самой. Я не хочу этого внутри себя.

Мерк медленно качает головой в знак отрицания.

— Тёмный Король не внутри тебя…

— Он есть. — Я не могу вынести эти слова, но знаю, что они правдивы. — Я еду в Просперитус, я найду Джулиана и выполню его просьбу, чтобы он отвел меня к своему отцу, королю…

— Он — всего лишь рыцарь…

— Так он и сказал, но его лицо изображено на одной из моих королевских монет. Ты думаешь, что на них чеканят первого встречного?

Наступает мгновение тишины. Затем Мерк снова качает головой.

— Соррель, ты должна меня слушать. Я знаю о злодеяниях Анатоса больше, чем когда-либо узнаешь ты. Если ты отправишься к королевскому двору… мне плевать, что ты думаешь об этом человеке. Он и его король-отец, если Джулиан действительно принц, сделают именно то, что должен сделать каждый правитель: защитят свой народ… и только свой народ. Ты подвергаешь себя угрозе безо всякой пользы.

Я думаю о королеве-воительнице, которая никого не видит. Она тоже придерживалась такой логики.

Мерк приближается.

— Слухи о том, что произошло между тобой и теми мальчиками у Фулкрума, уже разлетелись. Тебя повесят у ворот города как пример того, как они расправляются с распространителями незаконной магии. А если они в конечном итоге решат действовать самостоятельно, они проиграют, их солдаты погибнут… что только умножит силу Зла. Каждая потерянная душа делает Тёмного Короля сильнее.

— Если то, что ты говоришь, правда, тогда мы все будем просто поглощены. В конечном итоге. Ты действительно думаешь, что смена обстановки, даже если это будет уединенное место, может нас спасти?

Когда Мерк не отвечает, страх снова заливает мои вены: даже несмотря на то, что я с ним не согласна, я хочу, чтобы он оказался прав. Мне бы хотелось, чтобы было место, где мы могли укрыться, закрыв глаза на судьбу Анатоса.

В напряженной тишине я поднимаю руки.

— Ну ладно, никаких сражений. Никаких попыток. Похоже, мне просто придется отправиться к Фулкруму и покончить с этим. Подчинение кажется мне гораздо менее болезненным, чем ожидание месяцами, сезонами, годами, пока Тёмный Король не найдет меня как последнюю оставшуюся душу… и не заберет то, что собирался получить изначально.

— С подчинением злу и его тёмным делам приходит только боль, — говорит Мерк хрипло.

Резкость в его голосе сообщает мне больше, чем что-либо о том сожалении, которое он носит внутри за убийства, совершенные ради денег… о том, что Мерк скрывает в себе.

— Позволь мне увезти тебя отсюда и защитить, — говорит он в последний раз.

Я медленно качаю головой.

— Нет. Я больше не прячусь.

Мы находимся за пределами деревенской стены, за деревней, где выбирались из рва. На самом деле, сейчас мы на поляне, где Джулиан отдал мне свою одежду и озвучил свой запрос, недалеко от дороги, где Мерк украл нашего мерина.

Который мирно умер под древом, как я и предвидела.

Я хочу направиться на восток, и по напряженной позе мужчины я понимаю, что Мерк всё ещё хочет отвезти нас куда-то, куда угодно, но подальше отсюда. Мы оба молчим. Каждый высказал своё мнение, не найдя согласия, но последнее соглашение между нами не изменилось.

Куда бы я ни шла, он следует за мной.

И всё же я в ужасе от того, что Мерк прав. Что если я доберусь до двора, и Джулиан решит устроить показательную казнь? Моя репутация опережает меня, даже несмотря на то, что я скрывала своё лицо.

Она привела ко мне принца Восточного Королевства, не так ли?

— Я думаю, этим двоим нужна вода, — говорит Мерк. — Поблизости есть ручей?

Я пытаюсь вспомнить, где мы находимся… в лесах, которые знала всю свою жизнь.

— Есть пруд. — Я веду рукой в воздухе, мне хочется найти место, где я могла бы прояснить ситуацию. — Вон там.

— Тогда пойдем.

— Я встречу вас там, — бормочу я, снимая рюкзак и приседая. — Можешь взять Лаванте?

— Да, но будь осторожна с этим компасом.

— Что ты имеешь в виду?

Мерк пожимает плечами и начинает уходить с лошадьми.

— Ты предполагаешь, что энергия, которую считывает компас, всегда хорошая.

— Пока он не ошибался, — выдавливаю я, когда Мерк исчезает в лесу.

Напряжение между нами не помогает, и всё же мне хочется подбежать к нему, чтобы обсудить это. Если бы не указания компаса, обойти тот туман было бы невозможно…

Крышка прибора отскакивает, как только я достаю его из сумки, а стрелка уже вертится под волшебной картой, словно спешит донести своё сообщение.

И вдруг останавливается. Направление — на север и немного на запад — а это не то место, где находится Просперитус. На самом деле там только леса, на сколько хватает взгляда. Или не хватает, в зависимости от обстоятельств…

— Судьбы, — шепчу я, осознавая, куда компас хочет меня направить.

Закрывая крышку, я мгновение колеблюсь, и, размышляя о предложенном пути, чувствую неуверенность и сомнение. Но все варианты кажутся полными рисков.

Пробираясь сквозь ветки и обходя редкие валуны, я ищу останки, и когда в воздухе появляется запах гнилой сладости, я понимаю, что целые стада были перебиты. Жертвоприношения ли это во имя ложного очищения или деяния демонов — не имеет значения.

Разве это не одно и то же, в каком-то смысле?

Когда я выхожу на небольшой песчаный пляж, я вижу Мерка, стоящего рядом с пьющими лошадьми, с руками на бедрах и тревожным взглядом, устремленным на гладь овального пруда. Солнце всё ещё высоко и освещает крону деревьев на противоположном берегу, а лучи красиво пробиваются сквозь листву, словно просят Мерка о чём-то.

На нём оружие, длинные волосы распущены по спине.

И всегда эта стойка, словно он готов к бою.

— Ты выглядишь так, будто хочешь искупаться, — говорю я.

Он оглядывается через плечо, его лицо — маска. Тем не менее, он улыбается.

— А ты прекрасно смотришься в этом свете.

Я смущенно провожу рукой по волосам, которые распущены и свободно падают на плечи.

— Я, э-э, хочу проверить, живы ли Провидицы. Их храм недалеко. Ты подождешь здесь? Они — отшельницы и могут даже не впустить меня. Я и сама не знаю, зачем иду.

Но я уверена, что они вряд ли захотят принять человека вроде Мерка.

— Да, я останусь здесь, — отвечает он, поворачиваясь обратно к воде. — Дня достаточно, чтобы добраться до Просперитуса, но времени в обрез. Постарайся вернуться как можно быстрее.

— Я не задержусь. Мне просто… нужно знать, не сожгли ли храм. — Я колеблюсь. — Тебе стоит искупаться. Ты выглядишь так… в общем, я быстро.

Мерк кивает, словно погрузился в свои мысли. Но когда я поворачиваюсь, он говорит:

— У тебя есть оружие?

Я запускаю руку в карман Джулиана и чувствую гладкие, острые контуры хрустального лезвия, которое мне дал благородный бандит.

— Да.

— Хорошо. Будь осторожна, и если понадоблюсь, я приду к тебе в мгновение ока.

— Хорошо.

Деревья стоят густо, и мне приходится пробираться сквозь них, наклоняясь и избегая веток, хрустя опавшими листьями. Не ускользает от меня тот факт, что тут и там появляются признаки чёрной чумы и следы чёрных хлопьев, которые я видела, когда нашла дракона, и когда мы проходили мимо Фулкрума сегодня. Скверна распространяется, Тёмный Король становится всё сильнее.

Проходит время, прежде чем я вижу характерную красную крышу храма, и к моему облегчению строение за стеной осталось нетронутым. Здание двухэтажное и примерно такого же размера, как заведение Тэйла. У него нет окон — это соответствует вере Провидиц в то, что они должны оставаться свободными от внешнего влияния, а с одной стороны есть небольшая пристройка, как короткий коридор, который пронзает его защитную преграду.

Я слышала, что именно туда люди идут за помощью: никого не впускают внутрь самого храма, но Провидицы могут предоставить тебе аудиенцию, если захотят, оставаясь за своей стеной.

Под ногами хрустит земля, и, приближаясь, я понимаю, что моё присутствие замечено — дым, вырывающийся из их трубы, меняет цвет с черного на белый. Возможно, это из-за шума, который я создаю. Может, дело в другом, о чём я даже не могу догадываться.

Белый дым означает, что они меня примут. И тот факт, что я иду к ним, когда сама никогда не уважала тех самых «истин», которые они провозглашают, не ускользает от меня.

Сгодится любой порт в моем шторме смятения.

Поворачивая к двери для просителей, я сдвигаю панель и вхожу в прохладное тёмное пространство. На мгновение я замираю от удушья, особенно когда думаю о том, чтобы запереться здесь. Но, похоже, так всё и должно быть?

Я возвращаю панель на место и сажусь на скамейку…

Звон раздается, мой вес активирует механизм, и когда я слышу шаги с другой стороны предположительно тонкой стены, моё сердце подпрыгивает. От страха. С надеждой. С печалью.

Я словно громоотвод, притягивающий все виды молний.

Мысленно я репетирую свою речь, но получается лишь путаница. Я даже не уверена, зачем я здесь, и объяснение своего присутствия фразой «волшебный компас направил меня сюда» вряд ли поможет.

И затем ничего не происходит. Больше нет шагов или голосов. Никакого приветствия.

Я продолжаю ждать, и мне становится интересно, не покинула ли часть провидиц это место. Они так близко к моей деревне…

Слышится скрип и глухой звук, и вдруг появляется свет фонаря, рассеянный сквозь металлическую решетку с символами… а также человек в красном, от макушки головы до плеч.

Я вспоминаю об окне в потолке и королеве, которая не только отказалась видеть меня, но и отвергла роль воительницы, в которой нуждаемся все мы.

И вот я больше ни о чем не думаю, кроме как о фигуре по ту сторону. Это самое странное ощущение… это не кто-то, а нечто.

Когда ко мне не обращаются, я откашливаюсь.

— Я… э-э, я из деревни. Но я не была там, когда…

— Я знаю, кто ты. — Голос женский и, к удивлению, мелодичный, несмотря на ту мощь, что, кажется, исходит от её формы. — И я знаю о тебе всё.

Я сжимаю руки на краю деревянной скамейки и шепчу:

— Всё?

— Да. И ты желаешь получить совет о том, куда тебе идти. Я должна сказать тебе, что ты уже здесь. Ты там, где должна быть.

Раздражение заставляет меня ерзать.

— Ну да, предположим, я должна оказаться здесь именно в этот момент, чтобы получить совет. Но мне нужно знать, куда идти дальше…

— В свою деревню, ты только что там была. — Голос такой мягкий и гипнотический. — И твоё сердце разбито.

— Да. — Но давай уж, это не откровение. — И что мне нужно знать — что мне делать дальше…

— Оно будет разбито ещё больше.

Опуская голову, я сдерживаю желание закричать.

— Не представляю, как это возможно после того, что я увидела… всех тех людей, что были принесены в жертву ни за что…

— Не так они погибли.

Я смотрю на тонкую решетку экрана.

— Да, так и было. Я собственными глазами видела, что сделали с моей деревней ради очищения. Жителей резали в их домах, всё подожгли…

— Мы знаем. Мы слышали крики и чувствовали дым.

Ярость поднимается внутри меня, и я качаю головой.

— И вы ничего не сделали? Может, если бы вы вышли туда, вы могли бы остановить их. Вы, живущие здесь, в вашем маленьком уединенном храме, кто должны давать советы из какого-то священного источника, могли хотя бы раз сделать что-то действительно полезное!

Вставая на ноги, я отворачиваюсь.

— Это было пустой тратой времени…

— Если ты выйдешь за эту дверь, то не получишь то, за чем пришла.

— Я сама разберусь, куда идти дальше…

— Ты пришла за истиной, а не за указаниями.

Что-то в её тоне останавливает меня, и я оборачиваюсь. Горьким тоном отвечаю:

— Я знаю свою истину, мне нужен совет…

— Селяне были убиты не ради очищения.

Я поднимаю руки.

— Я видела символы, начертанные кровью невинных, повсюду среди руин того места, где жила всю жизнь. Не пытайся оспорить кровопролитие, которое я только что созерцала…

— А каким был тот символ?

То, что Провидица остаётся такой спокойной, ещё больше выводит меня из себя. То, что она задаёт такой глупый риторический вопрос, поднимает внутри меня гнев.

— Это соединение «S» и «P». Salvatore ute Protecficitrae, — огрызаюсь я. — На древнем языке — «Спасение» и «Защита». Теперь, если позволишь…

— У этого символа другое значение, — говорит Провидица ровным голосом. — И ты пришла сюда, чтобы узнать эту истину.

— Я знаю истину.

— Нет, не знаешь. Теперь сядь и получи то, что ищешь.

Медленно опускаясь обратно на скамейку, я снова слышу трель маленького колокольчика. Когда его мелодичный звон затихает, я сосредотачиваюсь на экране, словно мой взгляд может прожечь его тонкое плетение… чтобы я смогла в полной мере взглянуть на Провидицу, которая, как мне вдруг стало страшно, может обладать ответом, который я не хочу слышать.

— Что это значит? — выдыхаю я.

— S означает «Shadwe», а P — «Possesstrix». Овладевший Тенью.

— Я… не понимаю.

— Ты не хочешь понять. — Голова меняет положение, наклоняясь вниз. Затем вновь выпрямляется. — Это и есть символ.

К экрану подносят кусок пергамента, и сквозь решётку я вижу рисунок — тот самый символ, который я видела повсюду в своём селе. В поселении, где мы провели нашу первую ночь. S и P вместе в спирали.

— Тот, кто носит этот знак, был клеймён Темным Королём.

— Нет… — Но мой протест звучит слабо. — Как это возможно?

— Слуги Тёмного Короля пришли в твою деревню и забрали души тех, кто там жил. Огонь появляется, когда он принимает сущность жертвы. После завершения ритуала демоны помечают свою новую территорию этим символом и переходят к следующей. Они собирают души, чтобы зло могло расти в силе, и Он мог вырваться из своей тюрьмы внутри Фулкрума. Так долго он был там похоронен, но в природе всех вещей заложен рост. Растения, животные, люди… Добро и Зло тоже.

Я не могу дышать и прижимаю руку к горлу.

— Я не понимаю… почему я этого не знала…

— Твой разум не позволял тебе видеть. Он предложил альтернативное, логичное объяснение, потому что ты не могла жить с правдой и потому что твоё время ещё не пришло.

— Туши коров. — Я снова смотрю на экран. — Что с ними?

— Демоны наблюдают эти леса уже несколько недель, подсчитывая добычу, планируя нападение. Эти стражи Тёмного Короля способны проходить через Фулкрум, когда он не может. Его силы остаются в ловушке, но он вывел своих подчиненных для работы, которую ему нужно выполнить — собирать души для своего потребления. Чёрные ленты — не способ, которым демоны выбираются наружу, скорее доказательство растущей силы зла.

Я представляю Фулкрум таким, каким он был в последний раз, чёрным от основания до вершины. Сдавленным голосом спрашиваю:

— Если Провидицы знали, что всё это происходит, почему вы не сказали?

— Мы говорили. Мы неоднократно предупреждали вашего мэра. Он пришел всего несколько дней назад со своими сыновьями, ища успокоения и зелий. Он не хотел слышать правду. Он чувствовал себя так же, как и ты сейчас, сталкиваясь с тем, с чем не может смириться, и сражаясь с неизбежным.

— Что неизбежно? — выдыхаю я.

— Тёмный Король одержит победу, если не появится лидер, лидер… который имеет в себе смелость и силу противостоять тому, что пугает его больше всего.

— Королева, которая никого не видит.

— Верно.

Я качаю головой.

— Но она отвергла меня. Я принесла ей корону… а она отказалась от призыва.

Тон Провидицы смягчается.

— Ты прошла дальше, чем думала, собрала навыки и союзников, и теперь твоя судьба достигает кульминации. Вступи в своё первое сражение в Войне за Все Души и знай, что это даже не настоящая битва. Всего лишь приветствие противника. Впереди тебя ждет ещё много всего… если ты переживешь эту ночь.

Когда я выдыхаю, мир снова начинает кружиться.

— Я не знаю, что делать.

— Знаешь. Суть всего этого находится с тобой.

— Корона… — И тут я думаю о Джулиане. — Хорошо. Если Королева не примет её, у меня есть другой. Есть кое-кто, к кому я могу обратиться. Принц Просперитуса…

— Действительно, и я боюсь, что тот, о ком ты говоришь, уже ведет своих людей к алтарю Фулкрума. Он готов сражаться этой ночью и погибнет в этом бою.

— Он погибнет? — я подскакиваю на ноги, и колокол звенит, звуча как тревога. Или, может быть, это просто шум в моей голове. — Мне нужно что-то сделать, я должна его предупредить…

Провидица прерывает меня.

— Я ждала поколения, чтобы ты пришла ко мне, Соррель, и услышала это послание. Я и другие Провидицы искренне желаем тебе всех благ. Тебе понадобится мужество не только для того, чтобы противостоять врагу, но и чтобы встретиться с самой собой.

Слепо я поворачиваюсь к выходной панели. Но затем останавливаюсь.

— Вы в безопасности? Могу я чем-то помочь?

Наступает пауза, и затем мягкий смешок доходит до меня.

— Мы на самом деле не здесь, моя дорогая. То, что не существует в этой реальности, не может быть уничтожено в ней. Но я благодарю тебя за твою добрую заботу.

— Я не верила в вас, — говорю я резко. — До сих пор.

— Это нормально. Истина не требует принятия. — Вздох, который проникает через экран, древний как время. — Я не испытала удовольствия, сообщая тебе то, зачем ты пришла, уверяю тебя. И в благодарность за твою доброту позволь мне подарить тебе нечто взамен.

Небольшая дверь под экраном открывается, и через неё мне передают крошечный мешочек.

— Ты узнаешь, для чего он и когда его использовать. Помни, причина всего принадлежит тебе.

Свет гаснет, когда пластина сдвигается на место.

После того как я забираю то, что мне дали, я выхожу из зала для посетителей, и первое, что я делаю — открываю горлышко маленького мешочка. То, что выкатывается мне в руку — серый камешек, совершенно ничем не примечательный. Я кладу его обратно и шагаю вперед, мои конечности онемели и не слушаются.

Я не помню ничего из своего стремительного пути обратно через лес. Однако моё тело знает дорогу, и вскоре я оказываюсь у пруда, на берегу, где Лаванте стоит на солнце и смотрит на воду, словно любуется отражением пухлых облаков. Рядом с ним Соня… ожидаемо дремлет.

На мгновение временный покой становится искушением, в которое хочется поверить. Но мне ли не знать.

Я останавливаюсь рядом со скромной кучкой одежды и большой стопкой оружия, что лежат рядом с молодым деревцем, вокруг которого обвиты обе упряжи.

Мерк в воде по шею, но недалеко от берега, он стоит на песчаном дне ко мне спиной, лицом к солнцу, которое теперь ещё ниже. Легкими движениями он водит руками по поверхности пруда, волны, которые он создает, ловят мягкий золотистый свет, образуя монеты, которые разлетаются во все стороны.

Когда я думаю о том, что мне сказали, мне не хочется портить это мгновение.

Возможно, это последний миг уединения, который у него был за очень, очень долгое время.

Начало Войны Всех Душ? Первая битва… этой ночью. И мы в эпицентре событий.

Слова прокручиваются в моей голове, когда Мерк откидывает голову назад и выжимает воду из волос. Затем он поднимается, обнаженный…

И тогда я впервые смотрю на его голую, изуродованную спину.

Сначала мои глаза отвергают то, что я вижу. И затем стон, вырывающийся из моих уст, исходит из самой глубины меня.

И даже когда Мерк поворачивается ко мне, всё, что знают мои глаза… всё, что я вижу…

…это символ, вырезанный в его плоти так глубоко, что края выпирают, словно веревки.

S и P, переплетенные…

Мерк поворачивается ко мне и не отводит взгляд. Он точно знает, что я увидела. Возможно, он планировал показать мне то, что он, безусловно, скрывал, не привлекая моё внимание. Интересно, знает ли он, какие ответы я только что получила.

Я думаю, что знает, и именно поэтому ему пришлось вскрыть карты.

Когда он шагает вперед, его тело раскрывается во всей своей мощи и первозданной красоте — без единой раны на груди. Повязка, которая была там, когда мы занимались любовью прошлой ночью, рана, которая должна быть под ней, исчезли, как будто их никогда не было. Мой разум мгновенно идет трещинами, он распадается на отрицание того, что я вижу, и ужас от всего, что это открывает.

Я отступаю назад… и наклоняюсь так, чтобы добраться до его оружия. Я хватаю первое, что попадается под руку — но не его меч, потому что я не смогу управиться с ним…

Кинжал. У меня в руках кинжал Мерка, и я вытягиваю его прямо перед собой.

— Стой, — приказываю я. — Или я…

— Я просто одеваюсь.

Его голос ровный, и пока я продолжаю отступать, Мерк просто направляется к куче одежды. Когда он натягивает свои штаны, он делает это быстро и эффективно, а затем именно он отходит от своего оружия и наших лошадей: мужчина подходит и встает на следы, которые оставил, когда вошел в воду.

— Кто ты? — спрашиваю я дрожащим голосом. Хотя я и так знаю. Поэтому отвечаю сама себе: — Ты был послан убить меня. Я — твоя цель.

В разрушительной последовательности я переосмысляю все события, начиная с того момента, когда это всё началось.

— Это был ты… ты убил коров за нашими стенами. Ты питался ими, когда присматривался к моей деревне, зная, что я там, планируя своё нападение. И той ночью я почувствовала, что кто-то преследует меня, когда шла по деревне… это был ты.

Мерк не отрицает. Потому что не может.

— Когда мы были в Аванпосте. — Я накрываю лицо руками, пытаясь заблокировать мысли, выводы, которые неизбежны, как сама судьба. — То, что они нашли утром после твоего ухода… мёртвые ягнята рядом с телом повара? Это тоже был ты, всё, целиком. Ты убил человека и сделал так, чтобы всё выглядело, будто это сотворил демон… только это не была инсценировка. — Мой голос запинается от ужаса. — Вот что на самом деле произошло… о, судьбы, что ты…

Я наклоняюсь, меня тошнит, глаза наполняются слезами. Затем я выпрямляюсь.

— Кто тебя послал? — Хотя это очевидно, но я хочу услышать его ответ. — Что тебя послало!

Долгая пауза.

— Тёмный Король. Твой отец. И не для того, чтобы убить тебя, а чтобы вернуть домой, к нему.

Звон в ушах напоминает о том, как я неслась на Лаванте и обернулась в поисках Мерка, тогда ветер был такой громкий.

— Ты — демон, — слышу свои слова.

В его голосе звучит горечь:

— Не по своему выбору…

Внезапно я вспоминаю кое-что ещё.

— О, лунный серп, ты взял моё тело…

Мой желудок вновь начинает бунтовать, и я наклоняюсь, ведомая рвотными позывами. Поскольку я не ела весь день, то извергаю желчь и немного воды из ручья, выпитую час назад. Мир кружится и дергается, и я выбрасываю руку в сторону, чтобы удержаться. Но схватиться не за что — только воздух, нет ни ствола, чтобы поймать равновесие, ни ветки… ни сильной руки, которая поддержала бы меня.

Мерк не приходит мне на помощь.

Какой мудрый человек…

Точнее, демон.

И хотя моё тело борется, разум остается болезненно ясным.

— О, судьбы… лошади не было. У тебя не было лошади, которую нужно было бы ставить в стойло, когда ты вошел в «Перчатку», потому что она тебе не нужна. Ты вышел… из Фулкрума.

Я пытаюсь полностью встать на ноги, но рвотные позывы не утихают. Горло жжет огнем, и мне трудно дышать сквозь спазмы всего тела.

Когда, наконец, наступает пауза, я смотрю на Мерка и пытаюсь сфокусировать свои уставшие, слезящиеся глаза.

— И именно поэтому я могу смотреть тебе в глаза. Ты уже мертв.

Как и с символами, я всё поняла неправильно. Слепота к его смертной судьбе заключалась не в том, что я была готова умереть за него. Дело в том, что его смерть уже произошла…

— И все эти вещи… обо мне. — Я качаю головой. — То, что я вижу смерти. Компас. Умения, которыми я обладала, даже не подозревая об этом… ты ни чему не удивлялся, ты никогда не задавал вопросов… потому что ты уже знал, не так ли? Ты, вероятно, знаешь больше о том, кто я есть, чем я сама…

— Послушай меня сейчас, Соррель. — Мерк говорит быстро. — Как бы это ни началось, тебе нужно знать, что ничего не изменилось в моём к тебе отношении. Я хочу защитить тебя и уберечь от него…

— Ты лгал мне всё это время, обо всём! Это был фарс… — Я ругаюсь, мне хочется шлёпнуть себя по лицу. — Ты притворялся, что плачешь на том поле мертвых посевов, чтобы обмануть меня…

— Ничего подобного…

— Я не могу верить ни одному твоему слову!

— Я не лгал о своём прошлом! — кричит он в ответ. — Я был фермером, когда мою деревню на севере захватили. Я сдался Тёмному Королю, потому что думал, что моя жертва спасет мою семью. Она не спасла. Сначала он зарезал сестер, которых я должен был защищать, а потом изнасиловал мою невесту на моих глазах и убил её тоже! — Мерк резко откашливается. — Когда я стоял над испорченным урожаем, я думал обо всём, что потерял, обо всём, что добровольно отдал в надежде на то…

— Что Тёмный Король обещал тебе? — Мой голос холодный и безжизненный. — Что он дарует тебе, когда ты представишь меня ему?

Когда Мерк отворачивается к полям на противоположной стороне пруда, меня поражает страдание на его лице. Но затем я ожесточаюсь.

— Он сказал, что вернет тебе всё, не так ли? Ту жизнь, которую ты потерял.

Я думаю о словах Мерка о том, как зло проникает в людей и узнает их самые сокровенные желания.

— Доставь ему меня, и ты вернешь своё прошлое. — Я качаю головой. — И вот мы здесь. Всего в паре сотен шагов от алтаря Фулкрума. Ты не собирался везти меня на север, чтобы защитить… ты пытался доставить меня к алтарю, чтобы принести в жертву… к его алтарю.

Я вспоминаю глупую сделку, которую я заключила с Меркем в самом начале, своё тело в обмен на его помощь по пути в Аванпост. Он всё равно последовал бы за мной туда… черт возьми, почему он просто не заставил меня?

— Как всё началось… — Мерк качает головой. — Это не то, как обстоят дела сейчас.

— Как всё закончилось, ты хочешь сказать. Мы закончили…

— Пожалуйста, Соррель, я могу тебя защитить. Я могу отвезти тебя на север, куда он ещё не дотянулся. Мы можем жить…

— Заткнись.

Мерк замолкает, и я стараюсь не замечать, как солнечный свет обвивает его тело, создавая ауру, как будто он не то, чем является на самом деле. Хотя, возможно, он целенаправленно вызывает этот эффект, лишь для того, чтобы соблазнить меня.

Он уже доказал, что умеет делать это очень хорошо.

— Так что теперь мы сражаемся, — слышу я свои слова. — Ты и я. Ты — враг, которого мне суждено встретить в начале Войны за Все Души.

И затем я отвечаю на свой же вопрос:

— Ты не мог заставить меня сделать что-либо, потому что не можешь рисковать, если я убью себя или пострадаю. Вот почему ты так расстраивался каждый раз, когда я шла на риск.

— Я не лгу тебе, Соррель.

— Ты всегда лгал мне…

— Если я так обязан Тёмному Королю, — говорит Мерк, — задай себе вопрос: зачем мне везти тебя к Королеве, которая могла бы его победить?

Я снова качаю головой.

— Потому что ты всегда знал, что она откажется, и я потерплю неудачу. Ты сам говорил мне об этом, когда объяснял, как Король Просперитуса заботится только о своих гражданах. Ты знал, что в конечном итоге мы вернемся сюда, в мою деревню, и я буду полна решимости отправиться в Просперитус… а маршрут, по которому нам придется пройти, приведет нас прямо к алтарю Фулкрума. Всё идеально складывается для тебя.

— Ты действительно так считаешь? Что всё складывается?

— Не играй со мной в игры. Мы уже давно перешли эту стадию, ты и я.

Мы смотрим друг на друга через пляж, и мне кажется поэтичным, что нас разделяет песок. Такой же я чувствую во рту, когда просыпаюсь. Из такого состоит Фулкрум… который, как оказывается, моя мать создала, чтобы заточить моего отца.

Когда Мерк двигается, я отскакиваю назад. Но он не шагает в мою сторону. Он просто поворачивается спиной, где этот символ вырезан на его коже, шрамы тянутся от плеч до ягодиц… я чувствовала рубцы, когда проводила руками по его позвоночнику, они ввергли меня в ужас.

Мерк натягивает рубашку и медленно застегивает пуговицы. Затем заправляет ткань в штаны, пристегивает кобуру и, наконец, сетку и кожаный плащ. Когда он поднимает свой меч, я не могу сдержать дрожь.

— Я не собираюсь с тобой сражаться. — Мерк бросает взгляд на солнце, которое опускается всё ниже. — И уж точно не собираюсь тебя убивать.

Ты уже убил меня, думаю я с отчаянием.

Мерк подходит к своему коню и распутывает поводья от деревца. Сев на лошадь, он снова переводит на меня взгляд.

— Я дам тебе столько времени, сколько смогу, но он призовет меня к себе. Ступай, присоединяйся к Джулиану. Его армия хорошо вооружена и организована. Это будет лучший шанс для Анатоса. Что касается тебя, если ты войдешь в Фулкрум, помни: не всё таково, каким кажется.

— О, хочешь сказать, что не нашел ничего достойного доверия там внутри? Какое жалкое зрелище.

Мерк на мгновение закрывает глаза, как будто я ударила его.

— Мне жаль…

— Умоляю, избавь меня от извинений. Ты — самое жестокое существо, которое я когда-либо знала. Как ты мог так лгать мне? Как ты мог притворяться всё это время, когда на самом деле просто выжидал…

— Почему я отпускаю тебя сейчас? — поднимает бровь Мерк. — Если я такой злодей, почему я не тащу тебя к твоему отцу в эту самую минуту? Ответь на мой вопрос, прежде чем судить меня.

На мгновение его логика ставит меня в тупик. Но затем я прищуриваюсь.

— Потому что Джулиан уже ведет армию к алтарю, и ты это не предвидел. Тебе нужно предупредить моего отца. Без Тёмного Короля ты не получишь награду, которая нужна для подготовки защит от демонов. Дело не в моей безопасности. Дело в твоей безопасности…

Мерк обрушивает на меня поток слов, которые я не понимаю.

— Я рискнул своей душой ради тебя!

— У тебя её больше нет! — кричу я в ответ. — И ты мой враг!

— Я не враг, и я не планировал всего этого…

— Ты всё это организовал! До самого последнего момента, когда всё стало разваливаться! Ты не думал, что я отправлюсь к Провидицам, не смог меня остановить… и тогда тебе пришлось признаться.

— Потому что я больше не могу жить в мире с собой, и не знал, как тебе сказать!

— Ложь! Ты рассчитывал, что я влюблюсь в тебя, и манипулировал мной с помощью какой-то душераздирающей истории с финалом «я тебя защищу на севере». Но это не сработало, правда?

Мерк медленно качает головой.

— Ты всё неправильно понимаешь.

— Нет, я всё неправильно понимала. Теперь я вижу правду…

— Я не думал, что влюблюсь в тебя! — Мерк разворачивает своего коня. — И если я такой злодей, почему же я ухожу от тебя сейчас? Эй? Почему я даю тебе шанс? Я говорил правду. Мир лучше с тобой, и я буду защищать тебя столько, сколько смогу…

— Нет. Твоя маскировка раскрыта, и тебе нужно бежать к своему хозяину, предупредить его, что я направляюсь к Джулиану и его армии. — Я тыкаю кинжалом в воздухе, как будто собираюсь что-то пронзить. — Вот почему ты уходишь. Ты верен не мне, и ты скажешь всё что угодно, потому что тебя поймали!

Мерк долго смотрит на меня, сжимая поводья своего коня в жестокой хватке. Затем говорит:

— Я — не единственный без души, Соррель. Ты просто ещё не вспомнила, когда потеряла свою, но это произойдёт. Твоя истина преследует тебя и вот-вот выскочит из теней… и можешь ненавидеть меня сколько угодно, только помни… Я любил тебя, даже зная твою историю, потому что то, кто ты есть, гораздо важнее проклятия, которое ты несёшь.

— Проклятие…? — выдыхаю я.

Мерк снова качает головой и смотрит на меня как на животное, которое так сильно ранено, что нуждается в усыплении.

— Разве ты никогда не задумывалась, почему не можешь увидеть собственную смерть, Соррель? Прежде чем осуждать меня, посмотри в свои собственные глаза.

С этими словами Мерк скачет прочь, исчезая за линией деревьев, оставляя за собой разрушение, которое невозможно описать, не говоря уже о том, чтобы его вынести.

Мои собственные глаза?

Мои собственные… глаза.

Сдавленный крик вырывается из меня, и я спотыкаюсь к берегу, падая на колени в воду. Наклонившись, я вглядываюсь в своё отражение. Сначала волнение на поверхности не позволяет мне ничего увидеть, и есть в этом какое-то сострадание.

Но вскоре поверхность пруда успокаивается, и я смотрю в свои глаза, видя лишь отражение… веснушчатой молодой женщины с белыми волосами, лицо которой наполнено ужасом.

Закрыв рот обеими руками, я сдерживаю свой крик.

Вот почему я не могу увидеть свою собственную смерть.

Я… уже мертва.

Я остаюсь на месте, в пруду, обнимаю себя руками, мой взор затуманен. Я смутно осознаю, как солнце продолжает опускаться к горизонту, и ко мне подступает тьма. В неподвижности и оцепенении я чувствую странный жар. Даже с одеждой, впитывающей прохладную воду, я чувствую жжение глубоко внутри, и образы моей деревни, дымящейся и разрушенной, захватывают мои сознательные мысли.

Мысли в моем подсознании слишком разбросаны и травматичны, чтобы их можно было упорядочить.

Словно я — дом, сгорающий дотла, точно такой же, как те, что я видела за стеной: мои внешние слои съедены, внутренние опоры исчезли, личные вещи уничтожены. Больше нет ни стульев, ни столов для меня, ни крючков, чтобы повесить плащ, ни кровати для сна или сундуков для хранения. Никто больше не приготовит еду в этом разрушенном доме, и никто не будет ходить по комнатам, потому что у меня больше нет полов или лестниц.

То, чем я когда-то была, какой была моя цель, какую крышу и окна я когда-то имела — всё пропало, пропало, пропало.

А на его месте… то, что я так долго отрицала…

Месть, которая всегда скрывалась под поверхностью моего сознания, которую я всегда воспринимала как странную, чуждую часть себя, но которая на самом деле была моей истинной природой.

Я — дочь своего отца.

И после этого невыносимого осознания я обнаруживаю слабость в своём сердце, которая может иметь катастрофические последствия, если я не буду осторожна: из всех жестоких, ошеломляющих истин, именно та, что касается Мерка, оказывается самой трудной для восприятия.

Это должно быть откровение о том, кем является мой отец, или ощущение того, что моя мать, пряча меня, также забрала у меня кое-что… навыки, которыми когда-то обладала, приятный опыт, места, где я жила. Вещи, которые я делала… некоторые из которых интимные… потому что Мерк был прав. Мой первый секс с ним не был потерей невинности, и что это значит? У меня был любовник когда-то давно? Мужчина, к которому я питала глубокие чувства… муж? Семья? Те головные боли, которые всегда меня мучили при изучении смутных воспоминаний или мимолетное желание… теперь я понимаю, это была некая ментальная заплатка, скрывающая то, что находится под поверхностью.

Мой отец — зло, но моя мать обворовала мою личность.

Плюс ко всему я только что узнала, что мертва, что объясняет, почему у меня никогда не было цикла, как у всех женщин.

И всё это определяет мою текущую судьбу: я собираюсь столкнуться с Тёмным Королем этой ночью. Я отправлюсь к алтарю одна, прежде чем Джулиан прибудет со своими людьми, и я пойду туда без оружия, без армии и без защиты, на встречу, которую вполне могу не пережить.

Так что, конечно, это должно быть самым тяжёлым бременем на фоне всех моих истин.

Но нет, это не самое страшное.

Предательство Мерка и всё то, что я не видела в нём — вот самая болезненная часть происходящего. И как будто мой разум намерен наказать меня за сентиментальные эмоции, которые помогли затмить очевидное, я воскрешаю в памяти моменты с этим мужчиной: его первое появление в таверне, медяк, который он пытался дать мне внизу, а затем в гостевой комнате, куда его привели… как он кричал на меня в туннеле и потом триумфально выскочил на баласе из рва… Я помню, как он примчался ко мне, когда я лежала на дне Озера Потерянных Душ, после схватки с небесным охотником… а вот он сидит в окне на постоялом дворе, рисуя в своём журнале, и злобно смотрит глазами на Тэйла, когда тот вошёл к нам.

Я вновь вижу Мерка, на полу камеры в подземелье королевы-воина, и как он мыл мне волосы и занимался со мной любовью в роскошных покоях…

Такое искушение поверить в его слова о чувствах… о том, что они настоящие. Но его слова о Тёмном Короле?

Зло проникает в тебя и узнает твои самые потаённые страхи и желания.

В конце концов, Мерк — демон, и мне нужно верить в реальность того, что стоит передо мной, а не в его убедительные слова. Я должна встретить то, что ждёт меня с отцом, одна и без влияния своих чувств.

На этой ноте я снова сосредотачиваюсь на своём отражении в воде. Наступили сумерки, и мои глаза едва видны, но я чётко вижу их: бледный внешний ободок и тёмная центральная дыра.

Так же черная, как моя мёртвая душа.

Поднимаясь из воды, я слышу, как с моей одежды и тела стекает вода, и холод проникает в меня ещё глубже. Уставившись на пруд, я представляю то, что находится не так далеко — чуть севернее и немного западнее моего текущего положения.

Алтарь. Там, где, по слухам, был принесён в жертву Тёмный Король.

Я думала, компас ведёт меня к Прорицателям. Но нет, просто их храм стоит между тем местом, где я нахожусь, и древним алтарем Фулкрума.

Туда мне и нужно идти.

Когда я поворачиваюсь к Лаванте, он смотрит на меня, его голова поднята, а внимательные глаза устремлены в мою сторону. Я ожидаю, что он отступит, когда я подойду ближе. Но он не делает этого… возможно, со злом можно свыкнуться.

Да, я знаю, что мне нужно сделать и куда мне идти сейчас. И это я должна сделать одна.

Больше никаких пряток. Никогда.

Тихое ржание жеребца, полное нежности, могло бы вызвать слёзы на моих глазах раньше. Теперь — нет. Больше не будет слёз ни сейчас, ни в будущем.

Я снимаю седло, убираю уздечку и сбрасываю снаряжение на берег.

— Ты — прекрасная лошадь.

Я веду ладонью по мускулистой шее, его золотистая шерсть сверкает в последних лучах заходящего солнца. Я думаю о Лалах и Эмме и вспоминаю момент, когда мне подарили жеребца — невероятный дар в обмен на дурной поступок, совершённый по всем правильным причинам. Я вспоминаю, как пережила на нём множество испытаний, мчалась по траве, по разбитому мрамору, сквозь туман. Он — больше чем просто красивый конь; он свирепый, смелый, верный и умный.

— Я буду скучать по тебе, — говорю я тихо.

Более того, я буду скучать по тому, что знала о мире, когда Лаванте принадлежал мне. И я оплакиваю ту версию реальности, в которой думала, что нахожусь.

И затем я замираю.

Что-то внутри меня знает, что делать, хотя я понятия не имею, что должно произойти: я вытягиваю обе руки, смотрю на кожу, открывшуюся при поднятии рукава, и снимаю с глаз всё то, что мне было запрограммировано не видеть…

Вот оно.

Сияние магии, что окутывает меня, скрывает, защищает. Оно покрывает всё моё тело, как магический щит, созданный давным-давно.

Я смотрю на Лаванте.

Эта лошадь, эта прекрасная лошадь, должна выжить этой ночью. Не потому, что мы должны увидеться в будущем, не потому, что я не хочу его смерти на своей совести, и не из-за всего, что я ему должна за его усилия ради меня. Нет. Милосердие, которое я проявляю в этот момент, будет последним, что я дам кому-либо и чему-либо. Его защита станет надгробием, отмечающим мою человечность.

С усилием воли я направляю сияние к жеребцу, магия тянет за собой мои руки, как будто сопротивляясь изгнанию. Однако я побеждаю; энергия покидает меня через кончики пальцев и проникает в собирающуюся тьму тепловыми волнами, искажающими ночной воздух. Как только заклинание достигает жеребца, он дергается и поднимает голову, затем вскидывается и с испуганным ржанием начинает бить копытами по воздуху между нами…

Раздаётся громкий удар грома и вспышка призматического света. Затем сияние падает на него и покрывает каждый его дюйм, словно радуга вспыхнула над его головой и спиной.

Световое шоу затихает, и Лаванте поднимает голову в последний раз.

Хотя мне нужно подавить свои эмоции, я протягиваю руку и глажу его морду.

— Ты — лучшая лошадь, когда-либо бродившая по Анатосу, а теперь ты должен уйти.

Когда Лаванте тихо ржет и кивает, как будто всё понимает, меня охватывает новое чувство утраты. И вот он уходит, его белоснежный хвост покачивается, копыта стучат по земле, пока он не скрывается в лесу. Отныне ни демон, ни человек не увидят его, он волен бродить без хозяина, который бы диктовал его будущее…

И Лаванте проживет долгую жизнь, потому что я сделала это возможным, подарив ему то, что скрывало меня на протяжении тысячелетий…

Легкое покалывание заставляет меня засучить рукав, и я хмурюсь.

Сейчас моя кожа другого цвета, гораздо темнее, и когда я перекидываю прядь волос через плечо, волны уже не белые. Они угольно-чёрные, как у Мерка.

Как оказалось, у меня не было веснушек. Маскирующая магия оставила на моей коже бледный узор и выкрасила цвет моих волос в белый.

Поскольку я — кто-то другой, а не та, кем была раньше, кажется правильным, что я выгляжу совершенно иначе. Именно тогда я вижу свою отметину. SP на внутренней стороне обоих запястий.

Отмеченная самим Тёмным Королем. Всё это время.

Когда это осознание отзывается глубоко в моей душе, я сливаюсь с тенями, становясь одной из многих в собрании, которое формирует ночь и затеняет ландшафт.

Но я — больше, чем просто тень. Я — демон, то, чего боятся все люди, бездушная нежить, бродящая по лесам и горам под командованием своего хозяина.

Нет, я даже хуже. Я — могущественная дочь своего отца, его продолжение, наконец-то облаченная в ту тёмную магию, в которой я родилась и от которой меня скрывали.

И мне предстоит встреча с судьбой.

Когда я шагаю вперед и ступаю с берега, пруд передо мной не расходится под ногами. Сейчас вода отвергает меня, та, что приветствовала меня в своей сладкой, очищающей колыбели мгновение назад, превращается в грунт. С заклинанием, снятым с моей кожи, моя истинная природа больше не скрыта от стихий, и они признают меня нечестивой и нежеланной.

С каждым шагом я чувствую, как становлюсь всё более жесткой, как расплавленная сталь, теряющая тепло и обретающая свою окончательную форму. К моменту, когда я достигаю противоположного берега, я перерождаюсь, освобожденная от лжи и обмана, которые покрывали меня вместе с моим камуфляжем. И вместе с моей правдой и моей внутренней сущностью я полностью обнажена, когда снова ступаю на землю, облаченная в свою силу.

Я протягиваю руку и раздвигаю лес перед собой, деревья и подлесок повинуются моему приказу и отступают.

И именно тогда я вижу демонов.

Они вплетены в стволы деревьев, как клещи в шерсти собаки — чёрные твари, имеющие форму людей, шкуру баласа и вытянутые глаза змеи. Внезапное исчезновение лесного покрова заставляет их развернуться ко мне.

Они не атакуют. Вместо этого они падают на одно колено и кланяются.

Своей волей я замораживаю их в таком положении, фиксируя на земле, словно вонзаю их мертвую плоть в скалу. Удерживаю их здесь не для того, чтобы защитить Джулиана и те силы, что он приведет сюда сражаться. А чтобы подорвать планы моего отца, просто помешав злу.

Не он один может верховодить, не так ли?

Путь, который я проложила сквозь обширные лесные заросли, схлопывается за моей спиной, запирая силы моего отца, и моя ярость так велика, что я смеюсь над тем, как легко управлять средой и подчинять то, что когда-то внушало мне такой страх.

Это уже не тот смех, что был у меня раньше — стеснительный и робкий. Звук агрессивный и злобный.

Рёв Фулкрума сначала достигает моих ушей, а затем я оказываюсь перед огромным песчаным вихрем, загрязнение теперь не просто полное и обширное; чёрная воронка деградирует до такой степени, что уже не является дверью, которую можно открыть. Это просто занавес, который нужно отодвинуть в сторону.

Древний алтарь-скала, который отмечает место, где моего отца якобы отправили в его тюрьму, стоит перед вихрем как забытый реликт; его гранитная столешница покрыта песком, а основание почти полностью погребено под ошмётками Фулкрума. Я слышала, что на протяжении поколений здесь приносили жертвы — животные дары Тёмному Королю, мелкие души, предложенные в надежде, что человеческие останутся нетронутыми. В какой-то момент эта практика была прекращена, возможно потому, что с изменением климата и нехваткой пищи стало меньше домашних источников мяса.

Мысль о том, что Зло можно умиротворить чем-то меньшим, чем полное господство Анатоса, абсурдна.

Протянув ладонь, я останавливаю вихрь, замораживая каждую песчинку в воздухе, даже те частички, что вращаются, застывают в своем падении.

Я шагаю вперед, в пейзаж, который уже знаком мне в глубине моего разума…

Нет, это не совсем так. Я узнаю то, что передо мной, потому что недавно посетила очень похожее место.

Это красный ландшафт за Хрустальными Вратами, тот самый, с искривленными деревьями и огненными провалами, только здесь пламя чёрное. И здесь мрачная панорама протянулась во все стороны, холмы поднимаются и опускаются к горизонту, которого нет, потому что нет конца и края красной земле.

— Отец, — произношу я властным голосом. — Приди ко мне сейчас.

В ответ звучит смех садиста.

А затем голос, который я слышала в своих снах, пока скрывалась среди людей.

— Соррель.

Мой отец выходит из трещины в осквернённой земле, вырастает из красной почвы, окруженный аурой чёрного огня, который шипит, как гадюки в яме. Воплощение Зла захватывает дух, его энергия так ужасна, что волна тошноты проносится по моему телу, затрагивая не только желудок, но и голову. И… о, он выглядит ужасающе. Тёмный Король — это рогатый монстр, стоящий на двух мощных ногах, похожих на стволы деревьев, его кожа красная, как окружающий нас ландшафт, отвратительные руки украшены когтями острыми, как ножи, а чёрная грива развевается за ним на ветру, который, кажется, дует только в его сторону — вокруг меня нет даже легкого дуновения. На его теле нет оружия; в конце концов, ему не нужно обычное вооружение, не так ли? Он одет лишь в чёрный плащ, который развевается с его массивных плеч, и повязку на бедрах.

Его глаза полностью чёрные, взгляд — бездна, притягивающая меня так, что я стараюсь не задерживаться на его взоре, а его улыбка несёт в себе зловонную сладость разложения смерти.

— Как же я скучал по тебе, моя дочь.

Голос его абсолютно завораживает, соблазнительный шепот, вплетающий в слоги обещание богатства жадным, любви — одержимым нуждающимся, секса — уродливым и нежеланным, власти — жалким и мелочным… если только ты готова отдать свою душу в обмен.

— Она прятала тебя от меня все эти годы, сотни лет. Но это лишь делает нашу встречу ещё более приятной, не так ли?

Теперь его улыбка становится шире, открывая чёрные клыки, как у огров, как те, что находятся в пасти чёрных пауков. Я вижу теперь, что это его создания, размножающиеся на предписанных им территориях, запертые в той долине драконами, что парят высоко в небе и сдерживают популяцию.

Как и зараженная красная земля, эти твари — остатки всего, что было незадолго до того, как Тёмный Король был заключен в Фулкрум.

— Твоя мать — зло, знаешь ли. Держать отца вдали от ребенка — это недопустимо.

Я слушаю его вполуха. Я вспоминаю статуи у руин того города: отвернувшаяся женщина и мужчина, ослепленный ревностью. Он создал это все для моей матери, кем бы она ни была, воздвиг храмы и статуи как прекрасную ловушку, центром которой была богиня, которой он поклонялся и которую стремился удержать.

Уютная клетка для извращенной любви.

— Ей нужно было причинить мне боль. — Монстр кладет когтистую руку на свою широкую грудь. — И она знала, что вместе мы с тобой — непобедимая сила. Но я позаботился о ней. То, где она сейчас — подходящее наказание, не переживай. Ты была отомщена, моя дочь, и теперь мы воссоединились… и я свободен. Благодаря магии в тебе.

Я вскидываюсь.

— Я не собираюсь тебя отсюда выручать.

— Ты уверена в этом?

— Совершенно. — Внутри меня нарастает ненависть, и я впервые осознаю, что любовь сложна. Ненависть — нет. — И ты не сможешь убить меня во второй раз.

— О, это сделал не я. — Улыбка его остается, как проклятие. — А если я скажу тебе, что если ты дашь мне то, что необходимо для моего освобождения, я дам тебе кое-что желанное взамен? Семейный обмен, то, что ты хочешь больше всего, за то, что мне нужно больше всего.

— Мне ничего не нужно…

— Ты лжешь себе. А что насчет мужчины, которого я послал к тебе? — Его слова плывут ко мне по воздуху как знамя, объявляющее о безопасности, как источник тепла зимой, как бальзам для снятия боли. — Знаешь, он говорил правду. Всё, что он сказал тебе — это его истина. Он полюбил тебя.

— Как будто я поверю тебе хоть в чём…

— Но что, если ты сможешь снова ему поверить? Что, если ты сможешь вернуться и вернуть то, что было утеряно? Хочешь сказать, что это не имеет для тебя значения?

На мгновение тоска вонзается в мою грудь. Он прав. Я только и хочу вернуться в то место, где жила, когда единственной опасностью была физическая угроза, когда я была едина с сильным мужчиной-защитником, другой половиной моего целого рядом со мной, не подозревая о том, что нас ждёт впереди.

Что же мне сказал Мерк… если ты войдешь в Фулкрум, помни: не всё таково, каким кажется.

— Любовь не может существовать в лабиринте лжи. — Я говорю громче. — И истина не нуждается в моем принятии, чтобы существовать… ты можешь забрать мои воспоминания, но моё сердце всегда будет знать, что правильно.

— Но что, если это всё было по-настоящему? Что, если он любил тебя, даже зная твою суть?

Я пытаюсь контролировать дыхание, стараюсь ничего не выдать. Но судьбы… если бы это была правда, а не простые слова, нацеленные на то, чтобы превратить мои эмоции в мечи, направленные против меня.

Но затем я качаю головой.

— Вот почему моя мать никогда бы тебя не приняла, не так ли? Она точно знала, кто ты… и ты вызывал у неё отвращение.

В Тёмном Короле мгновенно меняется что-то: соблазн исчезает, и ярость наполняет ауру пламени вокруг него, превращая черный цвет в красный.

— Хорошо, я просто возьму то, что мне нужно.

Без предупреждения моё тело захватывает великая сила, кажется, будто я распадаюсь на части, даже оставаясь целой: боль непостижима, неописуема, неотвратима, слёзы заливают мои глаза, пока я сжимаю зубы и напрягаюсь против натиска. Словно издалека я слышу крик, вырывающийся из моего горла, когда мои руки и ноги тянут во все стороны, и я взмываю в воздухе, центр моей груди тянется к монстру.

Голос Тёмного Короля проникает в мою голову, словно он внутри моей кожи.

— Твоя мать украла часть меня, когда зачала тебя, и если ты не освободишь меня сама, я силой верну украденное. Собирать души одну за другой, будучи взаперти… это занимает слишком много времени… но моё семя, что в тебе, мгновенно сделает меня целым. О, Соррель, в твоей судьбе всегда было вернуться ко мне, доченька моя… хотя ты отказалась от моего щедрого предложения, сейчас я заберу то, что принадлежит мне, на своих условиях.

Я снова кричу и затем задыхаюсь, когда выкашливаю чёрный песок.

В теле вспыхивает агония, моя кровь и кости горят от свирепого притяжения. Я пытаюсь бороться с этим, призвать магию, чтобы отправить её к нему, удержать сокрытое во мне зло подальше от отца. Однако, когда он протягивает ко мне ладонь, я чувствую, как меня несёт вперед…

Но не моё тело.

Когда моя физическая форма безжизненно падает на землю, моё сознание, моя душа, моя суть поднимаются к нему.

Я ничего не могу сделать.

Он слишком силен.

— Мы станем одним целым, ты и я, — говорит монстр своим извращенным, полным злобы голосом. — А затем я смахну этот её Фулкрум, как песчинку, и буду волен забрать все души, что мне положены…

И в благодарность за твою доброту позволь мне подарить тебе нечто взамен. Ты узнаешь, для чего он и когда его использовать

Неведомо откуда я слышу голос Провидицы.

С последней каплей своей независимой воли я запускаю руку в карман, а затем вновь сосредотачиваюсь на своем отце.

В параллельном восприятии я ощущаю маленький мешочек, который мне дали, и незаметно извлекаю его из заточения. Мои пальцы, жесткие и неуклюжие, борются с веревочкой, но затем камешек, такой ничтожный, такой незначительный, оказывается у меня в руке.

— Так всегда было предопределено, — самодовольно продолжает мой отец, когда я приближаюсь к нему. — Моя недостающая часть вернулась…

Неужели это сработает? Это всего лишь маленький камень.

Тем не менее, меня тянет бросить…

В тот момент, когда этот незначительный камешек касается красной земли, Тёмный Король шипит и резко поворачивает голову в ту сторону. Притяжение, которое связывало нас, мгновенно обрывается, когда он сосредотачивается на камне, и я резко возвращаюсь в своё безвольное тело.

Упираясь руками в красную землю, я поднимаюсь и снова кашляю чёрным песком. Но это не спасение. Я слаба, как будто перенесла ужасную болезнь, и смотрю вверх с беззащитным страхом.

Вот только…

По причинам, которые я не могу понять, мой отец, кажется, не в силах отвести взгляд от этого камешка. Он мотает головой и топает, как жеребец, поднимая красную пыль и вонзая копыта в землю. Вокруг него чёрный огонь взрывается из ближайших трещин в земле, словно в ответ на его раздражение.

С проклятием Тёмный Король обнажает клыки и щелкает ими в мою сторону.

— Ты думаешь, это отвлечет меня.

— Работает же, не так ли? — хриплю я в ответ.

Его сердитый взгляд — обещание вечных мук.

— Я ожидал от тебя больше простой клоунады, дочень…

— Перестань называть меня так. — Трясущаяся, я поднимаюсь на ноги. — Я никогда не стану частью тебя. Я пришла сюда, чтобы тебя уничтожить…

Рёв, вырывающийся из монстра, отбрасывает меня назад, но отец не бросается в атаку. Он не может следовать за мной. Он застрял, переводя взгляд с меня на камень, который выглядит как драгоценность, от которого он по глупости планировал отказаться.

Мысль о том, что я одолела его на каком-то уровне, на любом уровне, даёт мне прилив смелости и сил.

— Подбери это… — отец тычет пальцем — …и положи обратно в мешок.

— Нет.

— Подбери этот адский камень и положи…

— Нет! — кричу я в ответ.

Внезапно я решительно вытягиваю руки вперед, и именно в этот момент чёрный огонь вырывается из меня с такой силой, что великий Тёмный Король отступает назад. Он даже вскидывает свои вздувшиеся, жилистые руки над головой и бьет по воздуху, словно пытается остановить рой шершней.

И я знаю, не осознавая этого на сознательном уровне, куда он должен уйти. Обратно в трещину, созданную для него и запечатанную Фулкрумом. Моей матерью. Тысячелетия назад. Когда она собрала остатки благой магии с самой земли Анатоса и принесла её сюда, чтобы сохранить нас в безопасности, заперев его.

Она должна была запереть и меня, ведь я так же опасна. Но вместо этого, возможно потому, что она любила меня, несмотря на то, что я — монстр, она спрятала меня среди людей, на случай, если когда-нибудь в будущем, которое она не могла представить, но знала, что оно наступит, он снова восстанет.

И я единственная могла победить его, потому что я — это он, и он — это я.

Пока эти мысли проносятся в моей голове, я вижу трещину, из которой вышел Тёмный Король, она вновь открывается в красной корке земли. С ещё большей силой я снова кричу, и тёмная энергия, вырывающаяся из меня, удваивается, обрушиваясь на монстра, как удары, он падает на колени, а я возвышаюсь над ним.

— Соррель, — говорит он тем искушающим голосом, который обещает исполнение самых темных желаний. — Не делай этого. Вместе… мы можем властвовать над всем Анатосом. Вместе мы осуществим ту судьбу, для которой я был предназначен. Посмотри же на мою армию, готовую выполнить наши приказы.

Воздух искажается над красным ландшафтом, чёрные языки пламени вспыхивают в скоординированном порыве, который приносит одновременно и жар, и холод… а затем, когда оптическое шоу отступает, я вижу ужас, который подозревала, но не хотела бы видеть своими глазами.

Легионы демонов стоят в строю, тысячи. Миллионы. Их шеренги уходят за горизонт, в бесконечность, потому что конца нет. Это всё души, которые забрал мой отец, за которые расплатился ложью, которые подчинил нечестивой силой.

И Мерк среди них.

Как и… как и я.

Дражайшая Судьба, ни одна человеческая армия не сможет одержать победу над этим.

Война проиграна ещё до начала.

Если только…

Если только я смогу сделать больше, чем просто пережить это приветствие, это рукопожатие, о котором Провидица так настойчиво предупреждала меня. Если я смогу покончить с моим отцом, выпустив свою собственную ярость, я смогу спасти весь Анатос.

Наверняка этот триумф исцелит меня. А если я умру в процессе? По крайней мере, я попытаюсь.

Я думаю о Фулкруме, о чёрных полосах, чёрных вихрях, чёрных языках пламени, которые окружают меня.

Собрав всё свои силы, я вливаю самую суть себя в своего отца, не как дар или что-то, что он может забрать, а как ужасную скверну, которая будет разъедать его изнутри, разрушать его до самого злого ядра, сгнивать до тех пор, пока он не станет способным к движению и воле, не более, чем холодный труп коровы, убитой одним из его демонов…

Вопреки всякой логике Тёмный Король начинает отступать к трещине. Даже борясь с инерцией, он не может выбраться из этого, его голова обращена то на меня, то на никчемный камешек и чёрную дыру, в которую я его отправляю.

— Подожди! Подожди… моя дочь!

Я едва слышу его сквозь рычание, вырывающееся из меня. Мне кажется, что я поднимаю дом с самого фундамента, и силы, необходимые для этого, превышают мои возможности… но я в муках от усилий, дрожащая и потеющая, напрягаюсь и стону, и это работает. Зло засасывает в землю.

— Моя дочь! — Тёмный Король поднимает голос. — У меня есть кое-что твое, что тебе нужно увидеть. Посмотри… за собой. Посмотри… на то, что ты делаешь с ним. Посмотри на того, кого ты любишь…

— Ты лжешь…

И именно тогда я слышу голос, который не могу игнорировать, хоть и должна.

Голос Мерка:

— Помоги… мне…

Я закрываю глаза. И снова вспоминаю, что сам Мерк однажды сказал мне, даже несмотря на то, что не хочу больше о нём думать.

Не всё так, как кажется.

— Ты лжец, — кричу я на своего отца. — Его здесь нет, это не он, его здесь нет, это не…

Хриплый стон за моей спиной проникает в мои уши и прошивает всё тело. Я говорю себе, что это иллюзия, созданная лично для меня, ничего больше, чем манипуляция, химерa, сотворённая тёмной магией и с намерением, как единственный способ заставить меня остановиться. И потому что мой отец думает, что может обмануть меня, моя месть становится мощнее, и я благодарна, что Тёмный Король попытался сыграть на слабости, которой у меня больше нет…

Крики за моей спиной задевают что-то глубоко внутри моего сердца… или разума; это не может быть моей душой, потому что я её потеряла, если вообще когда-либо имела. Хотя я говорю себе не делать этого, хотя приказываю не поворачиваться, это мой маленький камешек, моя навязчивая идея. То, на что я не могу не смотреть.

Моя голова поворачивается.

Мерк висит, подхваченный четырьмя чёрными языками пламени, его словно четвертуют. Он голый, извивается в мучительных оковах, его широкие глаза, обезумевшие от боли, устремлены к мрачному серому небу над головой; мышцы напряжены до предела, вены на шее пульсируют, рот раскрыт так широко, что видны все зубы.

Чёрные языки пламени разрывают его на части на живую.

Хотя он мертв.

Поэтому процесс бесконечен. Даже когда его плоть разрывается на куски, она мгновенно регенерирует; вечность пытки неизменна, так, что он заперт в этой агонии. Всё же я говорю себе, что это ложь, видение, предназначенное для того, чтобы достучаться до той стороны меня, которой больше нет, если она вообще когда-то существовала…

Зловещий смех, который первым встретил меня, когда я шагнула через Фулкрум, повторяется, закручиваясь вокруг меня, как порывы ветра.

Я вспоминаю о своей истинной цели.

И поворачиваюсь, чтобы возобновить свою атаку на Тёмного Короля, но когда я выставляю вперед ладони, то понимаю, что то, что из них выходит, совершенно не сравнится с прежней мощью. Мой отец легко отмахивается от потока энергии, выпрямляясь. Прочно встает копытами на землю. Поднимается до своего полного, угрожающего роста.

Трещина за его спиной начинает закрываться.

Вспоминая все причины, по которым я не должна отвлекаться, я удваиваю усилия…

Крики Мерка, даже если это иллюзия — не то, что я могу игнорировать. Мой фокус расщеплён, а ловушка, в которую я попадаю, невидима, но крепче железных прутьев: я не знаю, реальна ли пытка, и если да, то я просто не могу это вынести.

Хотя я его ненавижу, моя любовь… сложная.

И это делает чувства настоящими, даже несмотря на то, что я стараюсь их отрицать; малейшая трещина в моей решимости становится разломом, который полностью разрушает меня…

— Слушай его страдания и знай, что всё реально, моя доченька. Это не образ, а слуга, который попытался предать своего хозяина, и ради чего? Любви? — Мой отец горько усмехается и начинает приближаться. — Эта кастрирующая сила гораздо более разрушительна, чем всё, что я когда-либо совершил; ослабляющий, убивающий, коварный разлом, который засасывает и держит в плену. Я любил… твою мать. И что она сделала со мной? Украла моего ребенка, обманом заманила меня в этот ад и заперла здесь на тысячелетие!

От его ярости чёрные языки пламени взрываются в зловонном воздухе.

А затем он выставляет свою ладонь так, чтобы она была обращена ко мне.

— Знаешь, Соррель, я не думаю, что он страдает достаточно. Давай исправим это, что скажешь?

Когда волна тёмной энергии исходит от моего отца, я делаю то, что не имеет смысла, что я не должна делать, что не могу не сделать.

Я выпрыгиваю перед потоком.

Агония больше вселенной; всего холодного и жестокого, что питается страданиями и несчастьями других, что болезненно радуется смертям детей и животных, разрушению домов и семей. Это война. Это голод. Это чума. Это пытка.

Это жестокость.

И теперь это я.

Поток не кончается, и когда он наконец ослабевает, я оседаю на землю рядом с Мерком, который был освобожден от сковывавшего его пламени и тоже рухнул в красную пыль.

Когда я переворачиваюсь, чтобы извергнуть чёрную, вязкую массу из своего желудка, наши взгляды встречаются.

Он реален.

Я не знаю, откуда пришло это знание, но я ощущаю его суть.

И хотя он демон, слезы, которые катятся по его щекам, тоже настоящие, и он плачет не за себя. Он плачет… за меня, эти слезы рождены из любви, даже несмотря на то, кем он является

Даже несмотря на то, кем являюсь я.

Я любил тебя, даже зная твою историю, потому что кто ты есть — это гораздо больше, чем проклятие, которое ты несешь.

Я принимаю решение ещё до того, как осознаю, что пришла к нему, и мое тело движется не от разума, а от сердца: я слабо протягиваю руку к Мерку. И он встречает мою ладонь своей.

Когда связь устанавливается, мне напоминают о моей другой правде, о более тихой.

Я наполовину мой отец… но я также наполовину моя мать. И что бы она ни сделала со мной, она не была злой. На самом деле, она пыталась спасти весь Анатос.

Спасительница. Тёмный Король.

Моя история. Мои корни.

Я.

Слезинка срывается с моего глаза. Две стороны одной монеты — добро и зло, и разве не мне решать, упаду я орлом… или решкой?

Я вновь направляю взгляд на Тёмного Короля, который подходит к нам, сияя от удовлетворения.

Улыбка рогатого монстра полна триумфа, когда он стоит над мной, его плащ развевается на ветру.

— Ты пришла сюда с такой самонадеянностью, моя дочь. Настолько уверенная в своей силе, хотя твоя мать скрывала её от тебя долгие века… готовая уничтожить меня. Я бы рассердился на неё на твоем месте, но, возможно, мы не такие уж разные после всего. Как жаль. И теперь, боюсь, мне придется уничтожить тебя.

Он поднимает ладонь.

— Но сначала взгляни на своё поражение. Взгляни на крах творения твоей матери — на Фулкрум.

Тёмный Король прав. Барьер, который я на мгновение остановила, чтобы пройти внутрь, рухнул, и пески превратились в скромную окружающую нас насыпь.

— Помни, дочь, мы могли бы править вместе, навсегда объединенные во мне. Вместо этого ты отправишься к своей матери. На вечность.

Сжимая руку Мерка, я готовлюсь к тому, что сейчас произойдет. Я знаю, что в миг, когда чёрная энергия снова покинет ладонь Тёмного Короля, всё закончится. Во мне осталось не так много сил, и шансов на выживание с этой последней атакой нет.

Пришел конец, моя история завершается здесь, судьба, определенная мне при зачатии, подошла к…

Первая из призрачных фигур делает шаг вперед из мистической прорехи в воздухе, как будто она появляется из другого измерения. Переливающаяся и прекрасная, сущность мгновенно узнаваема для меня, даже прежде чем я увижу её лицо.

Мар. Это… Мар, только она не старая и не на смертном одре. Она молода и прекрасна, элегантна и величественна. И она улыбается мне, прежде чем встать перед моим валяющимся жалким телом, чтобы противостоять Тёмному Королю…

Разлом во времени и пространстве открывается снова. Эллин выходит… дорогая Эллин, вторая жена кузнеца, которой я помогала на родах, а в её руках — младенец, которого она потеряла, его идеальная ручка машет по дуге, пока женщина улыбается мне.

А потом она тоже поворачивается к моему отцу.

После появляется жена пекаря вместе с дочерью, не как та девочка, которую я пыталась спасти двадцать лет назад, а как молодая женщина, которой она могла бы стать, если бы выжила. Затем появляется дочь фермера, которой я попыталась помочь, когда её затоптали лошади, но было слишком поздно. Близнецы, утонувшие в реке, к которым меня привели после того, как их хладные тела посерели, но я всё равно пыталась… десять лет назад?

Появляется всё больше тех, кого я спасла за сотни лет, проведенных в своей деревне, тех, кто продолжал жить хорошей жизнью и наслаждаться временем, которое они должны были иметь, прежде чем окончательно уйти в мир иной от старости. Это мужчины и женщины, все те младенцы за долгие годы, о которых я не знала, которых я вернула из лап смерти. Из болезней, которые я обманула, вырвав у них жертв. Из травм, которые должны были стать смертельными. Я помню каждого, включая тех младенцев, которых я потеряла, потому что пришла слишком поздно… особенно их я узнаю, даже если лица показывают ту зрелость, которую они могли бы обрести, если бы я только успела.

Хотя при жизни они не смогли поблагодарить меня или просто признать, сейчас они склоняют передо мной головы с благодарностью и почтением, прежде чем встать лицом перед Тёмным Королем. Не имеет значения, удалось ли мне вернуть их к жизни или нет; их благодарность, похоже, не связана с результатом, а скорее с тем страданием, которое я видела… и с тем, что я пыталась сделать.

Как тогда я выступила за них, так теперь они вступаются за меня.

Сначала их десять, потом двадцать. Тридцать, затем сто.

А затем — тысяча.

Мой отец собирал души… но сейчас я понимаю, что и я тоже. И в отличие от него, я не хотела присваивать то, что мне не принадлежит. Я просто хотела, чтобы они жили и были со своими семьями, любили тех, кого выбрали, имели время на Анатосе, которого они заслуживали.

Это чудо дракона снова приходит в нужный момент, только сейчас оно гораздо значимее. Это кульминация моих усилий за долгие годы, всего, что я отдала миру, не ожидая ничего взамен… оно возвращается обратно так, как было даровано.

С любовью.

И его несёт мне семья, которую я создала благодаря тому, как провела отведенное мне время на этой земле.

Тёмный Король теперь стоит по ту сторону великой стены света. Сквозь сияющее завихрение он выглядит сбитым с толку, но быстро приходит в себя и его охватывает неимоверный гнев.

— Ты думаешь, это представление меня остановит? — рычит он, его голос искажается.

С нечестивым ревом отец ставит свои копыта на землю и вытягивает обе руки вперед, высвобождая свою черную магию на вереницу душ.

Он так силен, что кажется, будто целый океан накатывает одной единственной волной.

И всё же щит душ защищает меня и Мерка.

Сколько бы ни проецировал мой отец, как бы ни была сильна его злость, он не сравнится с моей армией света и той защитой, которую они предоставляют. Но это больше, чем просто защита. Когда поток чёрной магии ударяется о стену света, он отражается обратно к Тёмному Королю, как зеркало отражает всё, что стоит перед ним. Отца поражает его собственная тёмная энергия…

Рогатое чудовище разрывает на части в масштабном взрыве, который разрастается над нами грибовидным облаком, столь огромном, что затмевает всё небо.

Я могу лишь с удивлением и неверием смотреть вверх…

Каков бы ни был масштаб взрыва, его обратное воздействие столь же интенсивно. То, что поднимается вверх и наружу, закручивается обратно в себя, сила всасывания так велика, что оставляет свежий разлом в красной земле.

Она тянет монстра вниз и удерживает.

Перед тем как снова запечататься.

А после воцаряется оглушительная тишина. И тогда я чувствую руку в своей и смотрю на Мерка.

Я тянусь к нему, как он тянется ко мне. Потрясённые и слабые, мы крепко обнимаем друг друга на земле.

Когда я чувствую капли на щеке, я поднимаю взгляд. Чёрный снег падает повсюду. На нас, на оставшуюся армию демонов, на красную землю.

Но не на души. Они нетронуты.

Моя призрачная семья поворачивается ко мне, и я вижу спокойные, светящиеся лица всех людей, чьи жизни я изменила, когда думала, что не имею значения. Урок, который я выучила, заключается в том, что доброта никогда не бывает напрасной. Это солнечный свет против тьмы холодного, жестокого мира, и так же, как Провидица определяет истину, так же это относится и к милосердию:

Доброта не нуждается в признании, чтобы существовать.

И мы не выживем без неё.

Вдруг души начинают ускользать, но не в трещину в этом измерении, через которую они пришли, и уж точно не в разломы этого ужасного места.

Они направляются к Фулкруму.

Одна за другой священные энергии взмывают в воздух и вновь формируют окружность барьера, который создала моя мать, чтобы защитить народ Анатоса. И когда они начинают кружиться вокруг, Фулкрум восстанавливается, ленты заполняются, вращение начинается заново.

Быстрее. Быстрее… пока песок не поднимается с земли, и тюрьма моего отца вновь окружает его.

То, что когда-то было установлено, возвращается на круги своя

Я смотрю на Мерка и веду дрожащей рукой по его израненному лицу.

— Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Хотя он измотан и всё ещё испытывает боль, он поднимает голову со стоном и прижимается к моим губам в поцелуе.

— И я люблю тебя.

Его голова падает, он не может удержать её на весу.

И именно в тот момент, когда его череп вновь касается красной земли, я замечаю, что вокруг что-то происходит, и меня охватывает новый прилив ужаса. Чёрный снег, упавший на красную землю, начинает восстанавливаться. Снежинка за снежинкой он собирается вместе, это явление происходит вокруг нас.

Мой отец ещё не закончил.

Он уже пытается восстановить себя.

А всё это время вдоль горизонта его многочисленные демоны стоят наготове, пустые сосуды… пока его воля вновь не станет достаточно сильной, чтобы командовать ими.

— Мы должны уходить, — говорю я с нажимом. — Нам нужно выбираться отсюда.

Если получится.

Со второй попытки у меня получается встать на ноги, и я хватаю Мерка за руку и поднимаю его.

— Оставь меня, — хрипит он. — Ты должна у…

— Молчи. — Я поднимаю его чуть выше. — Помни, как это работает: я здесь главная. И я не уйду без тебя. Назад — понятие относительное, верно?

Мы хромаем и спотыкаемся, приближаясь к закручивающемуся кругу энергии Фулкрума. Мы подходим ближе, и я задаюсь вопросом, как же нам пройти сквозь…

Создается отверстие, только для нас, и оно настолько велико, насколько это необходимо в данный момент.

Как только мы оказываемся по ту сторону, выход вновь запечатывается.

Я могу лишь моргать. Я вижу деревья. Я вижу последние проблески света в небе. Я вижу звезды над головой, особенно ту, что горит ярче всех.

— Давай, — говорю я, заставляя нас идти, хотя сама готова упасть. — Нам нужно добраться до безопасного места.

Где бы оно ни было. В лесу всё ещё бродят демоны, и я не знаю, сработало ли заклинание, которое я на них наложила, или мой отец снова призвал их к себе…

Я теряю равновесие, и хотя Мерк прижимает меня к груди, у него нет сил двигаться дальше. У меня тоже.

Я говорю себе, чтобы продолжать идти, но не могу, и мы оба падаем на песок.

Как бы моя воля ни желала иного, именно здесь мы и остаёмся. По крайней мере, сейчас.

Боковым зрением я наблюдаю за вращением новой версии Фулкрума… и беспокоюсь о том, что происходит внутри неё. Но затем я думаю обо всех душах, которые отдали свою энергию её магии.

Каждый может стать героем. И люди, работающие сообща, могут изменить ход эпической войны ещё до её начала.

К сожалению, я боюсь, что это было лишь приветствие, как сказала Провидица, и если это всего лишь рукопожатие? Я не могу представить, что будет дальше…

Мы с Мерком одновременно напрягаемся, и затем, несмотря на боль и усталость, поворачиваемся… и наблюдаем, как армия собирается на краю кратера, в котором мы находимся.

Там должно быть… тысяча солдат, вооруженные мужчины на лошадях с обнаженными мечами.

Прежде чем я успеваю подумать, прежде чем я могу среагировать, одинокая фигура начинает спускаться по песчаному склону. Это золотой рыцарь на белом жеребце. Джулиан. И когда он подходит ближе, он останавливает своего коня в прыжке и спешивается. Как только я поднимаю глаза к его нагруднику и не осмеливаюсь смотреть дальше, я понимаю…

Суть всего этого принадлежит мне.

Вдруг у меня появляются силы встать, но прежде чем я это сделаю, я сбрасываю рюкзак с плеч и достаю древнюю деревянную коробку. Крышка открывается сама собой, и обруч чёрных кристаллов, кажется, парит, вырываясь из своего контурного крепления мне в руки.

Поднимаясь с песка и твердо ставя ноги на землю Анатоса, я поднимаю корону войны и теней над своей головой.

Я — королева-воин, которая никого не видит.

И это моя жизнь.

— Я объединю Королевства Севера, Юга, Востока и Запада, — провозглашаю я, — и вместе мы победим Тёмного Короля.

В мгновение, когда тяжесть чёрной металлической оправы ложится на мою голову, по ландшафту разливается мерцание, цвета танцуют в темноте ночи точно так же, как доброта пронизывает мою чёрную, мёртвую душу.

Когда мистическое сияние начинает угасать, Джулиан снимает золотой шлем с головы. Держа его на груди, он опускается на колено и склоняет голову.

По краям кратера солдаты его отряда снимают свои шлемы и склоняются над крепкими шеями своих боевых коней.

Ожидая моего приказа.

Священный момент попадёт в историю, его будут рассказывать и пересказывать у очагов и костров, записывать в книги и передавать младшим поколениям на протяжении веков… если для Анатоса ещё есть будущее.

Рождение легенды, исполнение пророчества.

Я встречаюсь глазами с Мерком и понимаю одну последнюю, неугасимую истину: Любовь внутри него — мой компас, моё направление, которое никогда не потеряется, мой проводник, который всегда вернёт призрак моей души ко мне, если я когда-либо потеряюсь в своей тёмной стороне.

Только вперед, и ни шагу назад для нас.

Куда бы ни завела нас судьба.