Елена Пустовойтова Полынная горечь чужбины

Полынная горечь чужбины Роман

<emphasis>Драгоценка</emphasis>

Идти по узким, душно-тесным и оттого казавшимся особенно опасными, даже коварными улочкам ей было тяжело из-за накатывающего волнами желания убежать прочь.

Но куда?

А мысль, что теперь они каждый день должны будут здесь пробираться, и вовсе была невыносимой. Родители шли чуть впереди, и всякий раз, когда она в своем безотчетном желании убежать незаметно для себя ускоряла шаг и натыкалась на них, мать, чуть оборачиваясь, говорила через плечо тихим, спокойным, чересчур спокойным голосом:

— Не спеши так, дорогая…

Китайцы, не прерывая своих занятий, слегка сторонились, давая пройти, продолжая стирать, развешивать белье, ужинать, сидя на корточках спиной к стене, шумно втягивая в себя еду и беззастенчиво разглядывая их, успевая при этом, словно нарочно, звонко шмыгать носом. Чужой говор, чужой быт и чужой запах так плотно обступили их, что заставляли поневоле втягивать голову в плечи.

Во французском районе Шанхая, где в большинстве своем селились русские беженцы, снять жилье Александровым было не по карману. Хватало только на комнату в густонаселенном районе китайской бедноты, и теперь всех угнетала мысль, как без провожатого они смогут одолевать этот путь, не заплутав навсегда в бесконечном лабиринте шумных тесных улочек.

Словно угадав их опасения, агент приостановился:

— Эта раёна оченя… — замешкался, подбирая слово, но тут же улыбнулся, подняв вверх в знак своей находчивости указательный палец. — Скучно! Ночам мадама опасна одна ходя…

— Скучный? — переспросила мать, оглядываясь вокруг. — Какой угодно, но только не скучный…

— Он, верно, имел в виду, что никто сюда за хорошим расположением духа не является… — вполголоса, словно беспокоясь, чтобы никто из окружающих его не расслышал, пояснил отец.

— Я имея сказял, что здеся никто ни ходиля без нюжда. Нюжда — это скучно, нет красиво… Поняля, что хотеля я говорить?

— Где уж не понять… — вздохнула мать, пропуская вперед себя Анну, ободряюще при этом коснувшись ее плеча.

* * *

Лабиринту улочек, пугающих мельтешением чужих лиц, звуков и запахов, вскоре наступил конец. Показывая в широкой улыбке розовость десен, китаец подвел их к стоявшему на сваях каменному дому, опоясанному деревянными террасами. Игравшая возле дома в круглые белые камешки босоногая детвора прекратила возникшую было между ними потасовку и, как стая птиц, ничем не обремененных, кинулась чуть ли не под ноги пришедшим. Галдя и заглядывая в глаза, все как по команде вытянули ладошки в надежде на подаяние, при этом передразнивая друг друга. Агент прикрикнул на них, для острастки замахнувшись зонтом, и детвора, не переставая галдеть и тянуть руки, послушно отодвинулась, освобождая проход к крыльцу под почернелым от времени обвисшим навесом.

Комната напоминала собой подобие веранды из-за большого окна, разлинованного рамой на частые квадраты, в которое по-хозяйски заглядывало клонившееся к горизонту солнце. Его оранжевые лучи ярко высвечивали на темном полу натоптыши засалившейся от времени грязи, паутину в темных углах и горку высохших мух на узком пыльном подоконнике.

— Ну, не так плохо, как можно было предположить… — наигранно весело подвел итог увиденному отец, подойдя к окну и разглядывая за ним китаянку в свободного покроя кофте и коротких, по щиколотку, штанишках, вылившую из таза мыльную воду прямо под ноги снующей вокруг нее детворе. Мать тоже подошла к окну и так же пристально стала всматриваться во что-то за стеклом, словно силясь припомнить нечто важное, да так и замерла, прижимая к груди ридикюль. Анна смотрела на них, мучительно ожидая фразы, которую отец произносил всякий раз, когда они попадали в совершеннейший тупик обстоятельств, из которых он не видел выхода: «Однако мы живы…»

Но отец молчал, продолжая неотрывно вглядываться во что-то за окном, легонько приобняв мать за плечи.

Молчание родителей, как ни странно, приободрило Анну. Да и закрытая на хлипкий крючок дверь комнаты дала передышку, отсекая давивший на плечи страх, который оседлал ее в лабиринте пропитанных запахом кунжутного масла улочек. Девушка поставила забытый отцом у порога саквояж на крашенную зеленой краской кровать со скрученным в тугой рулет грязным тюфяком в изголовье. Стуча каблучками, обошла комнату и громко, словно проверяя эхо, сказала с необыкновенной выразительностью:

— Но, однако, мы живы.

Шанхай. Этот город еще в России был намечен важной целью их пути к Европе. В этом городе спасались русские, бессчетно бежавшие за пределы своей когда-то богатой и великой Родины, бежавшие не в поисках счастья или богатства, а ради спасения самой жизни. Вот и они здесь. И не было ничего даже сколь-нибудь радостного в этом. Только уныние и огромная усталость. Добрели…

* * *

…Ей сразу понравилось его лицо со светлой, даже на взгляд шелковистой бородкой. Глаза, веселые, с яркой в их глубине искринкой, сразу расположили к себе Анну. Он смотрел на нее не прямо, в открытую, а время от времени взглядывая, словно видел что-то необыкновенное, яркое, отчего было необходимо отвести, спрятать глаза, чтобы дать им роздых. И от этих полутайных взглядов Анне стало радостно и покойно. Всякое мгновение ожидавшая беды, она разом перестала вслушиваться в шорохи и звуки, за которыми таился, словно душераздирающий ночной крик, ее страх. И каждой клеточкой своего тела почувствовала, как сильно устала и как невыносимо хочет спать…

В это село в маньчжурском Трёхречье с красивым названием Драгоценка, с его широкими прямыми улицами, с деревянными, рублеными, крытыми тесом и дранкой домами, с обязательными палисадниками под окнами, они добирались целую вечность. Еще в Омске нужные люди передали, что ушедшие семьями за кордон забайкальские казаки обжились и беглецов принимают. Фамилии называли. Но к тому времени границу закрыли и сыскать в провожатые рисковых людей стало непросто.

Да и самих провожатых тоже нужно было опасаться — доведут ли, не стрельнут ли где-либо в кустах, забрав то, что еще можно забрать? Однако и сами их скитания по разоренной стране, по которой в революционной лихорадке перекатывались с места на место вооруженные разномастные толпы от анархистов до простых уголовников, таили в себе не менее смертельную опасность и не оставляли выбора. От села к селу пробирались они к заветному месту, откуда еще переправляли в Китай, покорно выслушивая наставления старожилов, и, наконец, за сережки с бирюзой сговорились о переходе.

Молодой парень с винтовкой за плечами всякий раз, когда Анна, движимая чувством опасности, оборачивалась на него, не меняя застывшего выражения глаз, щерил зубы в какой-то слюнявой улыбке. Мать старательно заслоняла ее собой, но проводник всякий раз, хлюпая широкими голенищами сапог, короткими перебежками вновь упрямо втискивался между ними, продолжая тяжело глядеть ей в затылок. Она уже начала готовиться к самому страшному, как вдруг пожилой провожатый, шедший впереди, тихим посвистом позвал к себе напарника. Тот встрепенулся, взял винтовку наизготовку и, споро хлопая голенищами, поспешил к нему, по пути, словно нечаянно, боком толкнув Анну.

Темнота быстро таяла, и в утренних серых сумерках было хорошо видно, что парень что-то шепчет, припав к уху пожилого, на что-то уговаривая. Тот не соглашался, глядя в сторону и упрямо покачивая головой. И молодчик, в сердцах ткнув прикладом землю, с волчьей тоской, напоследок оглянувшись на Анну, растворился, словно растаял, в плотном предутреннем тумане, из которого почти сразу им навстречу вынырнул старый бурят. Пожилой жестом подозвал застывших в ожидании своей участи отца с матерью к себе и, указывая на бурята, строго сказал:

— Плата за переправу через Аргунь отдельной статьей идет, уговор у меня был с вами доставить вас до этого месту…

И добавил уже мягче, покаянней:

— Уговаривайтесь без страха — довезет. Сколько нынче народу образ Божий потеряло, хуже всяких людоедов стали, а за этого ручаюсь…

И так же как парень с хлюпающими голенищами сапог, исчез в предутренней мгле, махнув на прощание рукой. Но страх от ночного перехода через тайгу, от завороженно-тяжелого взгляда молодца с винтовкой еще долго не отпускал Анну, заставляя вздрагивать от малейшего дуновения ветерка и самого слабого шороха. До того самого мгновения, когда встретилась с Гордеем глазами.

За миг до того, как обвалиться в тяжелый, глубокий сон, успела заметить большую русскую духовую печь с пристроенной к ней плитой и дивно чистые полы, крашенные охрой, с яркими по ним половиками, на которых распластался солнечный зайчик, отбрасываемый большим зеркалом в простенке окон…

* * *

— Живем, как видишь… Места незаселенные, правительство не против. Жизнь устроили, что в Забайкалье… Я с восемнадцатого года здесь… Как объявили перед строем, что царь отрекся, так у моих казаков винтовки из рук и повывалились. Вот держали их, а они сами собой упали. Как все равно обухом по темечку нас или наотмашь в зубы… Зря он это, зря… Мы ж за него и постоять не могли, раз он сам отказался… По рукам он нас… Во-о-т… Я сразу и понял — времена наступают, что и война с германцем пустяком окажется. Домой вернулся, жену с дитем в охапку да сюда. С давних пор заимка у нас здесь была на случай охоты, зимой в этих местах охотились. Так вот… все имущество перевез и скот перегнал. Граница при государе всегда была свободная — ходи не хочу. Первое время в заимке ютились, потом отстроились, работников наняли… А кто только что появился, те еще в мазанках да землянках маются. Голыми теперь люди бегут из России-матушки, да и то за счастье почитают… Что говорить, всем деньгам конец пришел, всем капиталам. Как говорится, и тяжелой копеечке, и легкому рублику…

Сидевший за столом лицом к ней крепкого вида мужчина со светлой, как у Гордея, бородой говорил с расстановкой, словно хорошо прожевывая слова перед тем, как выложить свою непростую правду малознакомому человеку.

— Есть опаска, конечно, что как мы прибежали сюда, так и за нами счеты сводить могут нагрянуть. Но, как говорится, если Бог не выдаст, то и свинья не съест. Да и мы не без кулаков, пробовали ужо.

Помолчал, отрешенно глядя перед собой, но опомнился, переменился, приподнял стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью, и, обращаясь к отцу, с вежливоцеремонной деликатностью приглушенно произнес:

— За здравие-с!

И стаканчик, такой маленький в его руке, словно птенец, весело блеснув хрустальной искоркой, разом опрокинулся.

Все вокруг — и сидевшие за столом отец с хозяином, как без всяких объяснений поняла Анна, и солнечный яркий свет, заливший эту нарядно убранную комнату с иконой Николая Угодника в углу, скорбными глазами глядевшего прямо ей в душу, и зеркало с рядком картин по стенам, и кровать с высокими в кружевах подушками, на которой лежала Анна, так были желанны, так приятны ее глазам и сердцу, что она улыбнулась.

На ее улыбку тотчас обернулся отец, словно ему об этом шепнули, и, глядя на нее подернутыми маслянистой влагой глазами, ласково протянул:

— Аню-ю-та проснулась… Доченька… А мы тут… — широко развел в стороны руками, — сидим…

Ей казалось, что она лишь на секунду прикрыла глаза, но как очутилась в своем пропыленном платье на этих накрахмаленных кружевах, не могла припомнить. Смущенно провела рукой по голове, стараясь привести волосы в порядок, спросила только для того, чтобы подать голос, только из вежливости, не сомневаясь в ответе:

— Разве уснула?

За столом длинно заулыбались, заговорщицки переглядываясь между собой.

— Дак уж сутки как… — хозяин откинулся на спинку круто выгнутого венского стула, и та тонко скрипнула, словно предупреждая о крайней своей натуге.

— Проголодалась барышня? Милости просим к столу…

Большие пироги, маленькие пирожки, шанежки с капустой, шанежки с рыбой, калачи, горячие щи, присыпанный зеленым луком большой кусок мяса, нарезанный на ломти… Такое изобилие! Ее глаза отвыкли все это видеть даже по отдельности, а вместе, разом это и вовсе казалось невозможным. Стояла, смотрела, позабыв удивиться долгому своему сну.

— Софа! Софочка! — непривычно весело-пьяно закричал вглубь дома отец, и на его крик тотчас вошла мать, помолодевшая от по-новому высоко убранных еще не просохших волос. Шумно кинулась к Анне, обнимая и приговаривая:

— Мы волноваться принялись… Разбудить хотели, но Василий Егорович не позволил… В баню без тебя ушла… Теперь ты… Знаешь, это так славно! Так славно! Идем, провожу…

Темные бревна бани, картинная зелень огорода в низком оконце, раскалено-шипящая каменка, шелковистая на ощупь вода, в которой мыло, издававшее легко уловимый аромат подсолнуха, так славно пенилось… Она терла себя пеньковой мочалкой самозабвенно, словно хотела вместе с дорожной пылью смыть и весь пережитый ею страх, въевшийся за долгий путь от дедушкиного дома в Омске до этой баньки на чужой стороне гораздо глубже, чем дорожная пыль.

* * *

Мать помогала Павле Григорьевне по хозяйству, а отец, в первый же день набив себе черенком вил руки до набрякших кровью мозолей, так, что потребовалась перевязка, был властно выгорожен Василием Егоровичем из хозяйских дел. И всякий раз, когда отец заговаривал, что раны зажили и он готов к работе, хозяин просил его к обеду изловить рыбки. Отец смущенно улыбался на его просьбу, но к реке шел весело, порой проводя на ней весь день.

Анне деревенская жизнь пришлась по нраву. Быстро поняла ход дел обширного хозяйского подворья и уже через неделю храбро замахивалась хворостиной на задиристого петуха, мешавшего сбору яиц. Дни пролетали мгновенно в круговерти сельских дел — коровы, овцы, пашни, покосы…

Василий Егорович с Гордеем уезжали из дома еще до свету, а возвращались в сумерках длинного летнего дня. Павла Григорьевна, дождавшись их из баньки, важно, даже гордо провожала в горницу, широким жестом руки приглашая за убранный стол, ломившийся от съестного. После короткой молитвы под всезнающим взглядом Николушки степенно рассаживались. Эти минуты Анна любила особенно. Ей помнилось, что такая атмосфера царила и дома, когда она, еще несмышленыш, гуляла со старшей сестрой Анастасией в саду и, заслышав, что зовут к столу, со всех ног бежала, чтобы первой броситься к отцу, стоявшему на высоком крыльце с раскрытыми для объятий руками. Отец схватывал их обеих в охапку и нес в столовую, где за сервированным столом ждала мать…

За столом Василий Егорович вел разговор о новом своем житье-бытье, словно заманивая своих постояльцев, словно объясняя им, что вот здесь, в этой Драгоценке, и есть теперь их Родина. И что она почти прежняя, почти неизменная и в чем-то даже лучшая. Все слушали, соглашаясь, понимая, что старый казак уговаривает в первую голову себя:

— В Святки у нас по поселкам ходят скоморохи, в Рождество — христославщики со звездой. Храм отстроили, собор Петра и Павла. На храмовый праздник к нам все тутошние забайкальцы, да и дальние православные, приезжают — и из Покровки, и из Усть-Кулей… Да со всего Трёхречья, почитай. А уж Пасха! Это же радость неохватная! И христосуемся, и качели устраиваем, и в лапту играем… Да что говорить! Жизнь не кончилась, идет-продолжается… Нынче и на Масленицу все было — и снежные городки брали, и на тройках катались. Да с бубенцами! Эх!.. Мой Гордей, он такой ловкий, как я в молодости…

На этих словах Василий Егорович с тайным смыслом сощурил глаза на Павлу Григорьевну и, определив, что слова ей понятны, перевел взгляд на Анну, словно проверяя еще что-то, какие-то свои мысли, и, проверив, вновь весь обратился к отцу и матери, продолжая рассказывать-увещевать:

— Гордей мой — он первый. Всегда! На казачьих праздниках он один из лучших в джигитовке и в поле… Да и на охоте! Везде первый! Этому я рад безгранично!..

Все улыбались, поглядывая на Гордея, который сидел не поднимая глаз, и лишь ярко проступивший на щеках неровный румянец выдавал степень его смущения. В распахнутые окна до них доносились далекие, еще несмелые наигрыши гармони, частые веселые звуки балалайки, наигрывающей барыню, стройный безмятежный звон цикад. Павла Григорьевна заботливо оглядывала тарелки, стремясь тут же положить на освободившееся место новый кусочек. А родители Анны, поглядывая на хозяина, задумчивостью взглядов выдавали, что заняты своими мыслями.

— Верите, я дома не очень религиозным был. — Василий Егорович, справившись с изрядным куском мяса, вновь вспомнил об обязанностях хозяина развлекать разговорами гостей. — Нет, не подумайте чего плохого, но ведь недаром народ говорит, что пока гром не грянет… А нынче, в отрыве от родных мест, так это необходимо и дорого стало, что и передать нельзя. Дороже злата и серебра. Для детей сохранить надобно, для внуков… — он вновь взглянул на Анну и опять всем корпусом развернулся к ее родителям.

— Вот восьмилетку, школу, всем миром уже отстроили, дом для учителей общество бесплатно ставит, дрова там и прочая тоже забота наша… Вы бы соглашались… Где лучшего искать, столько беды кругом… Рассказывают, что в городах, когда в двадцать третьем пришло в Китай штук тридцать кораблей из России, китайцы первый раз увидели белых на грязной и тяжелой работе… Русских!.. Или продавать — газеты или мыло какое, раньше немыслимое было дело, чтобы белый человек. И по улицам есть такие, что скитаются, милостынями питаются… К такому до нашей беды китайцы не были привычны и, верите ли, разглядывают русских беззастенчиво, как мы зверье какое в зоопарке…

— Не можем мы остаться, — тихо и даже виновато отозвался отец, — нам в город надо выбираться, оттуда в Европу. Очень надеемся там нашу старшую найти. Софья вон вся извелась…

— Ну, ну… — мрачнел хозяин и после минутной паузы вновь начинал увещать-рассказывать:

— А мы все держимся друг за дружку, помогаем, чем можем. Вон картинки по стенам, видишь? Художник в Бес-Кулях живет. Нам эти картинки без надобности, но покупаем, чтобы человека поддержать. Кто за деньги, а кто и овцу отдаст. С обществом-то выжить можно. И рыбу обществом ловим по старинке. Ез — знаешь такое? Кобылины готовим и расставляем их поперек реки — нога к ноге, в ниточку расставляем… Затем бердами застилаем, чтобы, значить, мосток такой получился. Скоками называем его. Это оттого, что рыба на него прыгает, ез не может одолеть и на мосток скатывается… Да поймешь, коли увидишь, дело нехитрое…

После чая под неспешный разговор мужчин, сидевших друг против друга, таких разных, но и таких похожих, стараясь быть незамеченными, Анна с Гордеем выскальзывали из-за стола и убегали на вечерние посиделки, зазывающие веселыми переборами гармошки и россыпью балалайки. Анне в хозяйских легких ичигах, делающих шаг неслышным, и в холщевой рубахе с долгой юбкой, подаренных Павлой Григорьевной, с вольно брошенной по спине косой, нравилось плясать, выстукивая ичигами, как это делали юные казачки. Гордей упорно не принимал участия в веселье, упирался, вызывая смех тянувших его на пляс девчат, а когда Анна выходила в круг, занимал место на краю утрамбованного танцами пятачка, не сводя с нее глаз, словно она вошла в реку и он знал, что она не умеет плавать. Анне нравилось, каким прищуром одаривали ее девушки, безуспешно вызывающие Гордея на танец. Сама Анна и не пыталась этого делать. К чему? Она и без того знала, что Гордей если и выйдет танцевать, то только с ней. И безмятежно наслаждалась такой своей властью.

Домой возвращались с первыми петухами. Гордей шел на сеновал, а Анна, сняв в сенцах запыленные ичиги и стараясь ступать как можно неслышней, невесомей, пробиралась в комнату, отведенную ей с родителями. Укладывалась поверх покрывала и лежала, глядя в потолок, где в квадрате лунного света ветка березы чертила какие-то неведомые тайные знаки, то ли предупреждая ее о чем-то, то ли убаюкивая…

Июль выдался жарким. Дни стояли длинные, знойные. Травы стеной высились по обе стороны дороги. В этом зеленом море Анна угадывала, выхватывая глазом, звездочки зверобоя, высокие царственные султаны иван-чая, сиреневые макушки матрешки. Короткими теплыми ночами, возвращаясь с Гордеем с вечерок домой, удивлялась той стремительности, с какой над селом поднимается рассвет — только-только застрекочут цикады, а уже и петуху кричать время приспело. И ловила себя на мысли, доставляющей ей некоторое душевное смущение: она никогда не была ранее так счастлива, как под этим высоким небом, где все ее страхи напрочь забылись в тот самый миг, как только увидела Гордея. И даже сестра, далекая и недосягаемая, с тех пор как они с ней расстались в Москве, стала в ее снах отдаляться, взмахом руки прося более о ней не тревожиться.

<emphasis>Покос</emphasis>

Ближние к Драгоценке покосы делили обществом между семьями по количеству скота, а на дальних каждый мог косить, сколько рук хватит. Туда, на дальнюю заимку, запасать сено для своих многочисленных овец и коров на лютую и снежную зиму Василий Егорович отправил работников за неделю до начала страды — инвентарь наладить-приготовить, заимку отремонтировать. А на первый день покоса, обязательно праздничный, снарядил Гордея. Уже провожая со двора коляску с уложенной в нее снедью, вдруг, словно молодец в танце, хозяин всем телом крутанулся к Анне:

— А не желает ли Анюта края наши посмотреть? Ох, и красиво там! А рыбы в реке — хоть ведром черпай. И медок свежий есть… Пасека там у меня стоит… А-а-а? Как думаешь? Да поезжай, девонька! Пола-а-комишься… И Гордею, признаюсь по секрету, догляд не помешает, чтобы от хозяйства не сбежал с удочкой на бережку посидеть вместо косьбы…

Гордей, уже взявший в руки вожжи, замер, словно боясь поворотом головы нарушить что-то невесомо-хрупкое, что вызвали к жизни слова отца. Анна неожиданно для себя легко и весело согласилась с Василием Егоровичем, сама не заметив, как оказалась в коляске рядом с Гордеем, забыв спросить разрешение матери, стоявшей тут же, близехонько.

— Анна! — окликнула та уже сидевшую в тарантасе дочь. И устыдившись то ли своего громкого голоса, то ли своих мыслей, через паузу делано-строго добавила:

— Будь осторожна.

Но не удержалась и уже вслед отъезжающему тарантасу тонко прокричала:

— Не долго! Слышишь!?

Лошадка аккуратная, подбористая легко и весело несла повозку на высоком ходу, картинно встряхивая сбившейся на одну сторону гривой. Коляска словно плыла по едва заметной в разнотравье дороге, намеченной нечастыми ездоками по нагорью. Гордей сидел молча, словно онемел, лишь время от времени искоса поглядывал на Анну, всякий раз этим вызывая у нее смех. И ничего страшного и тяжелого не могло быть более нигде и никогда во всем белом свете. Да и сам мир под высоким небом, казалось, теперь весь состоял только из этого забрызганного цветами многотравья и легко плывущей по нему коляски с Анной и Гордеем. Не выдержав восторга, девушка раскинула руки навстречу простору и закричала громко, в голос, в то же время словно прислушиваясь сама к себе:

— Господи! Всемилостивый! Пошли, Господи, счастья! Счастья для всех! Для все-е-ех…

И словно это ее обращение к Богу разом все переменило, вызвав всеобщий ответный восторг — и ход лошадки, перешедшей с рыси в галоп, и пение птиц, доселе почти неслышное, одиночное, рассыпалось многочисленными колокольцами над головой, и стрекот кузнечиков, слившийся в единый мощный хор. Сидевший каменным идолом Гордей вскочил на ноги и с иступленным гиканьем закрутил над головой вожжами, подгоняя и без того несшуюся стрелой лошадку. Мчались и кричали до тех пор, пока тарантас одним колесом не наскочил на камень, глухо ударивший по колесу и заставивший Гордея плюхнуться на сидушку, а лошадку сбавить ход, однако ничуть не умалив этим общего восторга и веселости.

Дорога пошла в лоб горы, и Гордей, пользуясь этой заминкой, вложив Анне в руки вожжи, соскочил с повозки. Вбежав в самую гущу разнотравья, он что-то споро в ней искал и нагнал лошадку, одолевавшую высоту, уже на последних шагах. Кинув на колени Анны ворох огромных, с чайное блюдце ромашек, Гордей впервые взглянул на нее открытым долгим взглядом и, забирая из рук поводья, задержал ее ладони в своих.

— Я боялась, что ты не вернешься… Горка кончается… А вдруг понесет… Ты вовремя… — раскраснелась под его взглядом Анна.

— А я завсегда буду вовремя… — ей в тон, ничуть не разочаровав, тотчас отозвался тот.

К заимке подкатили на рысях. Гордей на ходу ловко соскочил с тарантаса, передавая вожжи вышедшему навстречу им босому старику в холщовой длинной рубахе и в таких же портах. Длинная белая борода, отросшие волосы по плечи делали старика невозможно похожим на фотографию графа Толстого, и лишь его грязные босые ноги никак не давали завершить возникший в воображении Анны облик.

— Ждали вас, ждали… — заговорил тот, ласково оглядывая Анну, словно давно ее знал и теперь доволен тем, что вновь встретил. — Но вы в саму пору — и каша, Маланья кликала, как раз поспела, с дороги-то больно хорошо, и медок свежий, вчера вынул малость, как знал, для барышни… А я, барышня, Савелий… Надолго ли? На день только завтрашний? И то радость нам…

Поручив Савелию разгружать тарантас, Гордей повел Анну к заимке, где под широким навесом за длинным столом сидели мужики, которые степенно поднялись им навстречу. От печи, сложенной тут же, под навесом, спеленав пузатый чугунок широким полотенцем, легко ступая, словно тяжесть не имела для нее значения, к столу спешила дородная женщина с непокрытой по казачьей привычке головой. Глухо стукнула дном чугунка на обильно испачканную сажей подставку, занимавшую середину стола, смахнула полотенцем ближний к ней край лавки и певуче пригласила:

— Подсаживайтесь… Милости просим…

— Спаси Бог, Маланья! — неожиданно степенно отозвался Гордей, первой усаживая Анну и поочередно здороваясь с мужиками. Дождавшись, когда все устроится, Маланья принялась споро раскладывать половником пшеничную кашу с маслом по деревянным глубоким мискам, расписанным, но кое-где выщербленным по краю. Работники молча передавали их друг другу, не возобновляя разговора, прерванного появлением хозяйского сына, при этом с нескрываемым интересом поглядывая на Анну.

Бочонок кваса с солодом и сушеной свеклой — особенный, ядреный, пироги с рыбой, соленое сало с розовыми полосками мяса, краюха хлеба, вареные яйца, свежие огурцы, зеленый лук — все это картинно и щедро было разложено на широких досках стола, выскобленных добела ножом, и все заботливо подвинуто Маланьей ближе к Гордею с Анной. Затянувшееся молчание не прервало и появление Савелия, справившегося с разгрузкой тарантаса. Перекрестившись и заняв место во главе стола, старик сидел, терпеливо ожидая, когда остынет каша, оглядывая Анну с Гордеем, но в то же время глядя словно и не на них. Поначалу Анне казалось, что Савелий любуется ее ромашками в венке, но поняла — смотрит он на что-то за ними, вернее — над ними. Только хотела улыбнуться ему, как Савелий, уже взявший ложку, но все так же глядя куда-то поверх ее головы, едва заметно дрогнул глазами, будто наткнулся ими на что-то, и тотчас смертельная белизна согнала с его лица загар. И замеревшей под его взглядом Анне было понятно, что то, на что смотрит старик, мертвенно-страшно. Отрешенность эта длилась долгие секунды, очнувшись и, согнув по-стариковски спину, Савелий заговорил, обращаясь к приехавшим:

— Ходите везде без страха, змей-гадюк не бойтесь, а вот в яблоневую балку — ни ногой. Такой уговор — мы здесь, а они там… А завтра, с Божьей помощью, с первой росой за работу. Чем росистее трава, тем косить легче — всякий про то знает. Начнем, помолясь… Простору много. Можно захват брать побольше. А захват побольше — валок потолще, прокос — пошире. Такая вот крестьянская неизменная мудрость есть…

Слова о змеях и яблоневой балке еще более встревожили Анну. Она взглянула на Гордея, не понимая до конца: брать ли услышанное в расчет? И тот на ее взгляд согласно кивнул, как на дело обычное:

— Савелий у нас, что лешак. Если сказал, что договор со змеями имеет, так оно и есть. Или боятся они его, или только слушаются — не знаю. Но знаю, что теперь ни одну змею на заимке не увидим. Верно говорю, Савелий?

— А как прикажите им его не бояться? — на слова Гордея весело отозвался с другого конца стола мужик с черной курчавой бородой. — Одна змея как-то вцепилась ему в пятку и не смогла прокусить. Ей-богу, сам видел. А Савелий, вот вам крест, ее отпихнул пяткой, лениво так, да и говорит:

— Этэ, матушка, не за то тело взялась…

Громкий хохот людей, расположенных повеселиться, ничуть не смутил Савелия, задумчиво подбирающего широкой деревянной ложкой рассыпчатую кашу, словно речь шла не о нем, да и будто ничего не слышал. Но, несмотря на смех и подшучивания, то, как испугался старик, глядя на что-то над ее головой, да его уговор со змеями поразили Анну. Тревога, казалось бы оставившая ее вовсе, вновь коснулась сердца, стеснила дыхание. Она поглядывала на старика, как на человека, сумевшего распознать в ее будущем грозящую ей беду.

Или Гордею?

Сидела взволнованная чем-то мощным, неведомым, что почувствовалось ей в Савелии.

— Эх, живешь колотисся, торописся, — улыбалась, усаживаясь за стол, дородная Маланья. — Ешь — дависся, с чего поправисся?

Ее веселость и легкость, с какой она управлялась с делами, словно вместе с ней присели к столу и передались разом всем обедающим. Заулыбались, поглядывая на Маланью, веселее застучали ложками.

— Можно спросить? — тихонько шепнула Гордею Анна, пользуясь тем, что внимание к ним за столом ослабело, и тот пригнулся к ней услужливо, расторопно. — Савелий судьбу предсказывает?

— Может. За то его люди и уважают, и побаиваются. Да зря. Он о том, что увидел, расскажет, если нужным сочтет. Подойдет и выложит. А по-иному проси не проси, не скажет. Значит, поделать ничего нельзя, значит, на роду так написано, не переиначить, и заранее людей тревожить нельзя и незачем…

И почувствовав ее страх, принялся ласково утешать, успокаивать:

— Не бойся. Он не злой и потому злое не видит…

Кивнула, словно соглашаясь, усилием воли отогнав от себя тот необъяснимый трепет, что испытала, глядя на смертельно побледневшего старика.

Молодец с курчавой бородой, звучно похрустывая огурцом, тянулся через весь стол к Маланье с миской за добавкой:

— Подай-ка еще. Голодный, ажно чуть волосы на себе не объел. Да жалко их — без них девки любить не будут.

— Ишь ты, какой ненажора, — подхватила его шутейный тон Маланья и, возвращая мужику полную миску, тепло, по-матерински добавила: — Меру все ж соблюдай…

— Меру хоч соблюдай, хоч не соблюдай, а после меня не будет меня, — еще более развеселился мужик, загребая ложкой кашу.

— Он и в работе такой, — все еще испытующе поглядывал на Анну Гордей. — Первый везде. Однажды на покосе косарей всех загнал. А сам Сидор (Сидором его звать) на конце прокоса оглянулся на мужиков — те еле дышат, а он плясать стал…

Чуть коснулся ее руки повыше локтя, перешел на шепот:

— А ты, кушай, кушай… Ничего не бойся…

* * *

Настолько круто падала дорожка к воде, что невозможно было удержаться от бега. И прыжок со всего размаху в объятия реки — мощные, всеохватные, прохладные, словно матушкина ладонь в жар. После утомительного зноя как чисты, как ласковы эти объятия, вызывающие безоглядный восторг и желание плыть дальше и дальше… Покуда сил хватит. Но, не зная норова реки, плыть к середине Анна не посмела. Сделала пару кругов недалеко от берега и вышла, на ходу выжимая отяжелевшую, плотно облепившую ноги нижнюю юбку. Сняла с куста блузку, отерла лицо и, закрыв глаза, подставила себя солнцу.

Едва доносились с заимки голоса людей, звонкий частый постук обушка топора по лезвию косы, не мешавшие, а еще более подчеркивающие царившую на реке тишину. Отчетливо был слышен шелест крыльев стрекозы, летающей над прогретой солнцем кромкой воды. Так сладко… и так больно. Отчего? Отчего до конца не тает тревога надвигающейся на нее беды? Только ли от сумеречного взгляда Савелия? Оттого ли, что не подошел старик и не сказал, что их ждет? Просто и прямо, как сказал про то, где можно ходить без страха наступить на змею…

Потянуло к людям в надежде, что чем ближе она сойдется с ними, тем скорее спрячет тревога свои коготки. Начала спешно одеваться, но замерла, ужаленная мыслью, — может быть, ей тягостно оттого, что ни единого раза не вспомнила за весь длинный день о родителях? Да ни о ком на всем белом свете не вспомнила, а только хотела, чтобы день этот длился долго-долго и чтобы Гордей смотрел на нее своими искристыми глазами…

И поразившись неожиданностью самой себе данного отчета, расплакалась, громко, навзрыд, запутавшись в рукавах прогретой солнцем блузки.

* * *

Гордей выбежал на ее слезы, словно стоял, сторожа, неподалеку, и растерянно замер. Легонько коснулся плеча, забормотал:

— Что ты? Что ты? Ну? Не плачь… Не бойся… Не бойся, Аннушка…

И вдруг едва не вскрикнул, крепко стискивая ее плечо.

— Да той боли нет, что я за тебя не смог бы вынести!.. Слышишь? Той боли на свете нет…

В его глазах плескалась такая неудержимая радость, что Анне вновь сделалось легко. Тепло и весело колыхнулось в груди. С облегчением сквозь слезы улыбнулась она Гордею, отступившему от нее на шаг, принявшемуся рассказывать ей так чудесно и беззащитно-взволнованно, совершенно бессмысленно, невпопад и вовсе не к месту об охоте:

— Таежного зверя здесь много — рысь, колонок, изюбрь, выдра, а белки и вовсе не в счет. Артелью охотимся. Уходим на белковье в тайгу ден на сорок и все, что настреляем, тут же русским коммерсантам из Хайлара или из Харбина отдаем. Панты ценятся очень высоко. Это молодые рога изюбря так называют. Дорого дают. И хорьков на кулемки берем, а пастушки и петли на зайцев ставим, капканы на лисиц и волков, пасти на козулю… Я много чего умею и знаю. И в артели более всех всего добываю… — отступил от нее еще далее, пристально и в то же время умоляюще посмотрел Анне в глаза. — Ни в чем не будешь нужды знать… Слышишь? И никому не дам в обиду… Ни слезинки не дам проронить… Во всю мою жизнь!..

* * *

…Ночь, тихая, бархатно-темная, с россыпью ярких звезд на небе, будто обняла за плечи, шепча: остановись и смотри, как хорош мир. Анна стояла в дверном проеме, прикрывшись шалью Маланьи, дышала торопливо и жадно, вглядываясь в мерцание звезд, словно от ночного неба зависело ее будущее.

Под навесом, справившись с делами, сидели работники, несмотря на предстоящий ранний, на заре, подъем, не спешившие расходиться. До Анны доносились обрывки их разговора, яростного, полного затаенных обид:

— А че ты все Шпилькин да Шпилькин?… Да его дело сторона. Че ему было говорено, то он и делал… Герой, тоже мне… И у петуха вон шпора, а не звенит… Так и Шпилькин твой, рази персона? Вошь на гребешке…

— Ну-у-у, не скажи, сторона… Рази положено ему было столько, сколько творил? Да и не один он-то… Господа всякие и те партии делали, чтобы царя сместить, все об свободе хлопотали, словно ее у них не бывало, свободы-то энтой. Вот и сместили, добились своего, потонули мы все безнадежно, да и их расшвыряло без остатку.

— Да че мы тут кому доказываем? — возвысился голос, по которому Анна безошибочно определила скорого на язык и работу Сидора. — Хорунжий Шпилькин сплошная сволочь. Слеподур. А из-за таких, как он, и на царя-батюшку в народе обиду имели. Вот клещука взять — маленький, ровно клоп, а поганец изрядный, такое несоответствие в организме наведет, что и доктора не выправят. Так и люди, как Шпилькин, на государевой службе клещуками были — все поганили, а государь, получается, что за всякого клещука в ответе?…

— Помазанник он, стал быть за все и в ответе. Чего всякой сволочи расплодиться волю давал? Да к ногтю надоть было, клещуков этих. На то ему и власть была Богом дадена, — по голосу определила Анна сидевшего за столом рядом с Гордеем немолодого уже казака.

— Чего? Чего? — тут же взвился Сидор. — Да вся Европа ором орала, что человека забижают шибко в России…

— А теперь че? Не орет? Когда убивают всех без разбору, не орет? Чего слушал-то этих горлопанов? В своей-то вотчизне? — не дал договорить Сидору чей-то взвившийся до ненависти голос. — А теперь вона, по всему свету, как перья, разлетелись…

Замолчали, словно оборвались с крутого берега все разом, словно и не спорили, пытаясь разобраться в своей и чужой вине, и больше не нарушали тишины.

Анна стояла, оглядывая небо, звезды, слушала мужиков и почти не слышала их, словно то, о чем они говорили, нисколько не касалось ни ее судьбы, ни судьбы близких ей людей. Да и не хотела она ничего ни слышать, ни знать, а только прислушиваться к ночным звукам и шорохам, там, на широкой, еще не скошенной луговине, и дальше — в глубине перелеска, к дыханию реки — ясному, мощному, к звонким всплескам воды беззаботно играющей рыбы, забыв о тревоге с той самой минуты, когда услышала это — той боли нет, той боли нет… Наверное зная, что сейчас, в эту же минуту, все, что видит и слышит она, видит и слышит Гордей. И ощущение счастья звонко распевало в ней, заставляя беспрестанно улыбаться.

Стояла и улыбалась до тех пор, пока не окликнула Маланья.

* * *

Уложила ее Маланья на душистый, набитый свежим сеном матрас, отзывающийся на всякое движение тела тихим, словно шепот, шорохом. Смежив ресницы, смотрела на стряпуху, стоявшую смиренно перед образом, но слышала ясно, отчетливо:

— Той боли нет… Той боли нет, Аннушка…

И, счастливо вздохнув, незаметно для себя уснула. Ей снились свежескошенные валки травы, которые нужно было поворачивать для просушки. Но у нее с граблями не ладилось, и она все выглядывала и выглядывала Гордея, который был то на самом краю прокоса — длинного, через всю луговину, а то и вовсе где-то у самого подножья гор. Кричал ей что-то оттуда, не приходя на помощь. И она стояла одна-одинешенька на пустой, скошенной луговине, над которой властно и грозно белыми крыльями поплыл туман, закрывая от нее и бездонное небо, и ослепительное солнце, и саму луговину с Гордеем.

* * *

Василий Егорович, какой-то необычно празднично-строгий, торжественно осенил себя пред иконой крестом и повернулся к Анне:

— Отец у себя? Пройду к нему…

Василий Егорович в гимнастерке и брюках с лампасами, заправленными в начищенные до блеска сапоги, держал на изгибе согнутой руки папаху с желтым верхом. Анна не разбиралась в нашивках и знаках отличия, но поняла — перед ней чин старший, заслуженный. Удивленная официальной торжественностью его вида и тона, она отошла в сторонку, давая пройти.

Неясная тревога ветерком охватила плечи, скользнула по спине, сердце внезапно и гулко бухнуло. Она поняла, что вся эта торжественность и праздничная строгость на лице Василия Егоровича касается напрямую ее.

Ее судьбы, ее жизни.

И, поняв это, в единый миг вновь пережила разговор с родителями после ее возвращения с заимки.

Мать окинула ее чужим, цепким, холодным взглядом. И Анна, оскорбленная им, растерялась. Что-то погасло у нее внутри, словно сквозняком задуло свечу, и согнулось, как обгоревший фитиль. Покорно присела на стул, сложив руки на коленях, в ожидании выговора за легкомыслие. Но разговор был не о ее самоволии, а о том, что им более нельзя оставаться в Драгоценке, злоупотребляя гостеприимством хозяев. Пора пробираться в Шанхай, ближе к консульствам и представительствам европейских государств. Только в их власти открыть им путь в Европу. В Европу, перенаселенную русскими беженцами, где есть надежда встретить Анастасию и найти возможности для достойной жизни.

Анна, чувствуя себя виноватой, смотрела на мать, на ее бледное строгое лицо, на седую прядку волос, доселе ею незамеченную, на отвернувшегося к окну отца, отмечая остро, как низко опущены его плечи и как много во всем его облике от старика…

От Савелия…

Такую степень напряжения родителей она не видела с того полустанка, на котором скончался ее дед…

Остро кольнуло сердце: но как же Гордей? Как же? Где же? Как же он? И от душевной боли стеснило грудь, подумала, что, верно, над ее ромашковым венком Савелий видел, что их пути отдельны друг от друга…

Не пересекаются…

Словно пригвожденной к месту, Анне в распахнувшуюся дверь было видно, что встал навстречу Василию Егоровичу отец, что он тоже удивлен торжественностью хозяина. Дверь захлопнулась, но Анне слышно было и смущенное покашливание Василия Егоровича, и шум передвигаемых, переставляемых с места на место стульев. Звуки прекратились, и в установившейся тишине, в которой невыносимо шумно билась в окно залетевшая в комнату муха, из-за закрытой двери ясно донеслось:

— Я по-простому, Иван Силуяныч, и прошу не осудить. Разговоры говорить мы не мастера, выложу, как умею, — приглушенно закашлялся в кулак, явно желая перебороть остатки волнения. — И мы, и вы хлебнули горюшка по самые ноздри, и беда многажды переиначила наши судьбы, но знаю: не чета мой сын твоей дочери по-прежнему. Как говорится, куда горшку с чистой посудой знаться, а грошу с рублями… Однако вот все же пришел счастья пытать…

Вновь прервал свою речь, заскрипел стулом, словно желая удобнее усесться, и продолжил:

— Я кой-какой, а капитал имею… Скопил кое-что. Для сына стараюсь. Сын один, души в нем не чаем, а что касаемо твоей дочки, ее еще боле жалеть будем…

На этих его словах Анна, закаменев на месте в упорстве все слышать, задышала часто, как обиженный ребенок. За дверью явно порывался что-то сказать отец, но это явно вовсе не входило в планы набравшего смелости для сватовства Василия Егоровича, и он, возвысив голос, упреждающе-испуганно запротестовал:

— Нет, нет! Не перебивай, будь ласка!

Вновь застучал отодвигаемым стулом, устраивая его еще надежнее, и, наконец, заговорил:

— Так вот. Не смею ни настаивать, ни торопить. А лишь учесть все мною сказанное. Ибо пекусь о счастье сына своего. Да и Анюта для нас, что светлый ангел… Умная она у вас, по глазам видно, в себя глядится… И к свекрови ей не нужно будет привыкать… И разом не отвечай. Подумайте вместях, посоветуйтесь…

Закашлялся, смущенно, взволнованно, вновь скрипнул стулом, уже вставая.

— Гордей ничего не знает. Я сам решил. Чтобы он, в крайнем случае, легче пережил… А ты, Иван Силуяныч, решай их судьбу — мое слово, а твое дело…

* * *

Долго сидела Анна под стеной амбара, под рясным кустом кислицы, смотрела, как по тонкой палочке, застрявшей мостком между двух веток, деловито бегает муравей, неся на спине чешуйку овсяного зернышка. Добежит до конца и смотрит, перебирая лапками, в открывшуюся перед ним пропасть. Постоит, посокрушается да в обратный путь, чтобы донести свою поклажу до другого конца и вновь встать на краю, сучить над пропастью лапками, не догадываясь свернуть на одну из тонких прожилок ветки.

Сюда к ней доносились едва различимые звуки двора, который переменился, стал другим, словно он только что у нее на глазах разом перевернулся, показывая себя иной стороной и жизнь ей в нем предлагая совершенно иную.

Идти ли в нее? Делить ли ее? Оставаться ли ей в этом мире — мире заимок, необъятных полей и этого двора, который теперь замер, даже затаился за ее спиной, насупился в ожидании ответа.

Все в ней желало сказать «да», чтобы видеть всякий день Гордея, чувствовать жар его рук, но пониклый образ растерянного до нелепости отца, печальная седина в прическе матери и чужая строгость ее глаз неотступно и ясно внутренним взором виделись ей во всем, даже в бесплодной беготне тонконогого муравья с тяжелой поклажей.

Уютно и мирно над головой, под самой застрехой амбара, ворковали голуби, добавляя грусти ее переживаниям. Подняла лицо вверх — на самом краешке выгнутого конька крыши сидела белая пара. Один, верно, самец, частыми мелкими движениями головы прикасался к сидевшей тихо и прямо голубке, будто целуя ее или утешая-уговаривая. И глядя на их четкие силуэты на фоне чистейшей небесной голубизны, она с отчаянием поняла, что не сможет оставить родителей.

Никогда не решится.

Еще долго сидела, утомленная мыслями, обняв колени и чувствуя спиной тепло амбарной стены. Давно нужно было идти помогать на кухне, но сил в себе не находила. Муравей, так и не бросивший своей поклажи, наконец, нашел обходную тропу и, перебирая одну веточку за другой, все ниже и ниже спускался к земле. Подставила ему золотистую соломину, чтобы укоротить его путь, и тот, чуть пошевелив усами, тотчас ею воспользовался.

Волной нахлынул озноб. Поднялась, похожая на хмурого зверька, тщательно отряхнула юбку и пошла, вздернув подбородок, по своей соломинке, навстречу дню, наградившему ее неожиданной болью…

* * *

Гордей к обеду с сенокоса примчался верхом. Соскочил с коня, передав поводья работнику, торопливо вбежал на крыльцо. Пахнущий сенной трухой и солнцем, он теперь ни от кого не скрывал своего счастливого лица, своего желания видеть Анну во всякую выдавшуюся ему свободную минуту, заулыбался ей навстречу — открыто, белозубо. Но тут же насторожился:

— Все ли хорошо? — спросил посуровев.

— Не знаю… Нет… Не то говорю. Прости… Мы уезжаем… — боялась встретиться с ним взглядом Анна. И вдруг, неожиданно для себя, кинулась к нему на грудь, выдохнув в горячее плечо:

— Уезжаем мы. Завтра уезжаем. В Шанхай нам нужно. Уезжаем…

— Как? Отчего? — завороженно, словно не понимая сказанного, не сразу отозвался Гордей. — А ты?

На крыльцо было вышла Павла Григорьевна, но, увидев Анну с сыном, тотчас вернулась обратно, плотно затворив за собой дверь. Сезонный работник, только что принятый, обрядив коня, медленно прошел мимо, оглядывая молодых, так беззастенчиво, не стесняясь чужих глаз, миловавшихся у всех на виду. А Гордей, крепко держа ее за плечи и заглядывая в глаза, совершенно не слушая ее невнятно-жалостливого ответа, все спрашивал и спрашивал:

— А ты? А ты? А я, как же?… Как же я? Я-то как?…

* * *

…Вечеряли, стараясь не глядеть друг на друга, то ли остро сожалея о расставании, то ли тяготясь временем, которое еще предстояло провести вместе. Не в настроение им празднично сиял самовар, свет от лампы весело отражался на его боках.

— Время летит стрелой, — качнул поднятым стаканчиком Василий Егорович. — Только-только встретились, а теперь проводины. Апрель был, а теперь вот июлю конец…

— Что да, то да, — отозвался отец, тоже взявший стаканчик. — Мы благодарны вам за всю вашу доброту, за приют, что вы нам оказали…

Гордей сидел над своей тарелкой ко всему безучастный, лишь изредка внимательно оглядывая лица присутствующих, словно всякую минуту ожидая от них веселого смеха и рассказа о том, что внезапно намеченный отъезд — это своего рода шутка, которую пришло время отменить.

— Да куда ехать? — вдруг взорвалась Павла Григорьевна. — Горе одно кругом! Люди как на огне живут! Не хотите дочку одну оставлять, так и сами оставайтесь. Где искать будете старшую? В таком-то Вавилоне? Хоть обижайтесь, хоть нет, а я скажу так — ваше дело теперь о младшей хорошенько подумать…

— Молода она, чтобы одной оставаться… — с нервным испугом выдохнула мать, ища глазами поддержки то у дочери, то у мужа. — Вот устроимся, и, если ничего не переменится, пусть Гордей приезжает… Шанхай заранее намечен у нас был… В этом городе много гарантий. Администрация международного сеттльмента оказывает русским беженцам помощь, дает возможность найти работу с английским или французским. Мы не привыкли за чужой счет…

— Я надеюсь, — не в силах выносить более волнение жены, с которым она убеждала всех о существующих в Шанхае гарантиях и о том, что отнюдь не из-за Гордея они назначили свой отъезд, вступил в разговор Иван Силуянович, легким движением руки коснувшись ее, прося прощения, что перебивает. — Надеюсь, мое знание языков даст мне шанс поступить на службу в контору по международной торговле. Это решило бы все. Кроме того, порт сам по себе дает возможности для людей предприимчивых, наших русских мамонтовых, которые, в свою очередь, нуждаются в услугах других. Возможно, Софья там сможет получить работу машинистки… И если так, то Европа нам станет ближе…

— Резон есть, — долгим взглядом смотрел на Гордея и Анну Василий Егорович. — Не в Америку уезжают, в Шанхай. Всего ничего. Зимой и навестишь… Много чего пережили, а это разве срок? И его переживем!.. Верно говорю?

Наигранно весело стукнул стаканчиком о стаканчик отца, пригласил, наконец, выпить.

— Да. Пережили, — словно в задумчивости согласился отец. — Такое пережили, что порой мне казалось, ни Бога нет, ни любви. Есть только жизнь, ее прожить нужно, оттого только и живешь…

Залпом выпил и, забыв, что в доме не курят, вытащил папироску, нервно размял ее, но опомнился под взглядом хозяина, молча кивнувшего на Николая Угодника. Скомкал папиросу, сунул в карман:

— Я часто стал вспоминать одного городового… И сейчас вот вспомнил… Давно было, еще в юности. Мы с приятелем студентами старшего курса поездом ехали в его имение… Юные, жизнь стремились всю разом обнять… И вот выходим в одном городе на перрон, веселые, беззаботные, шампанского много выпили, в карты играли… À тут — простор! Отчетливо помню — пушистые тучи тянулись гуськом по горизонту, и солнечные зайчики по веткам деревьев прыгали, словно листья перебирали…

Духовой оркестр весело играет, барышни под зонтиками. Всюду смех…

А мы, словно короли столичные, гордо на все смотрим, важно по перрону идем. Дошли до края перрона, и вдруг — глубина открылась, разом во все стороны далекодалеко видно стало. И река… Величественная. Вся на виду.

Стоим, смотрим, молчим… И я, проверяя себя после шампанского, поворачиваюсь к стоявшему неподалеку городовому да и с небрежением говорю:

— Скажи, любезный, что за река?

А он мне ласково так отвечает, как убогому:

— Волгушка, барин…

И стыдно мне вдруг стало… — отец повлажнел глазами, прервал свое повествование, опять стал нашаривать папиросы в кармане и, вспомнив, что нельзя, продолжил. — Столько разом было в его голосе — и гордости, неведомой тогда еще мне, и отеческого к нам понимания, и снисходительности… Думаю, что же с ним стало? Не пощадили, наверное…

— Что и говорить — у кого из нас нет греха перед Богом и вины перед царем? Нет таковских, — подхватил разговор Василий Егорович. — Я вот хоть и стреляный, и колотый в боях, и всегда точно знал, кто есть враг, а ведь грешен, укорить много есть в чем… Хотя чего… Знал!.. Кабы знал… Иной раз то одно, то другое на ум придет, и вижу все по-иному, и понимаю. Кабы вернуть, то не раз бы кто меж глаз у меня получил…

Иногда лошадям завидую. Лошади лучше нас понимают… Что смеетесь? Лошади и на войне лучше человека смерть понимают… А знаете, какое самое легкое ранение? В правую часть груди. В легкое. Болит только грудина и спина. А легкое-то ничего не чует. Заживает за две недели. Это я к чему говорю? — он высоко поднял блеснувший под лампой стаканчик. — Давай, Силуяныч, если приведется рану принять, так чтобы в правое легкое, а если смерть придет, то чтоб разом. От меткой пули…

Тончайший дождик зашелестел за открытыми настежь окнами, напоминая, что ночь коротка, а выезжать надобно на рассвете и что с рассветом кончится Драгоценка в жизни Александровых.

* * *

…Долго шли по затейливым душным улочкам, наконец, садились в весело дребезжащий на поворотах трамвай с преисполненным важностью водителем в белой униформе, стоявшем на открытой платформе вагона, отчаянно звонившего на выскакивающих на трамвайные пути быстроногих рикш, везущих в своих колясках пассажиров. Каждое утро этот трамвай вез их от бедного, пропахшего запахом самой нищеты района до красивейших, по-европейски широких проспектов со снующими по ним, весело блестевшими лаком автомобилями с беззаботно-нарядной публикой, мимо древнего парка Радости, за воротами которого виднелись беседки с причудливо загнутыми краями крыш, где угадывалось обилие камней, зелени и чудились многочисленные пруды со стайками ярко-красных и золотых рыбок с вуалевыми долгими хвостами.

Доехав до нужной остановки, первым делом заходили в храм, поставленный в самом начале века, еще до злых времен, малочисленной тогда русской колонией. Вглядываясь в лики святых, просили милости и заступничества и не могли не плакать. После храма шли, оглядывая вывески, по финансовым компаниям, конторам недвижимости, аптекам, фотографическим мастерским, редакциям газет, магазинам, банкам, гостиницам и ресторанам — по всем возможным адресам, где можно было предложить свои услуги.

— Простите, господа, — начинал отец, представившись в очередной раз. — Не найдется ли у вас какого-либо места? В России таким, как мы, больше нет возможности жить, и мы вынуждены искать службы здесь…

Порой их выслушивали, что-то коротко записывая в блокнотиках, и кланялись на прощанье, прося нанести визит через несколько дней, так и не предложив работы, но чаще отказывали сразу. И нередко бывало, выйдя из здания, они встречались с такими же, как и они, русскими беженцами, пытливо разглядывавшими вывеску конторы.

Все чаще отец был угрюм, быстро утомлялся. Раздраженно дергая щекой, бубнил что-то себе под нос. Мать смотрела на него жалобно, растерянно. К вечеру добирались до набережной, к сидевшему возле здания английского банка величественному бронзовому льву, по слухам приносящему деньги всем, кто к нему прикоснется. Каждодневное похлопывание льва, придерживающего лапой шар, по отполированному многочисленными ладошками носу не приносило ни монет, ни удачи, но каким-то непостижимым образом успокаивало, вселяло надежду на завтрашний день. Спускались к набережной и стояли, вглядываясь в неохватные, сливающиеся с небом дали океана, оглядывая хрупкие, сбивающиеся в стаи рыбацкие лодки с высокими прямоугольными парусами, поставленными неестественно прямо, словно вороньи перья в скорлупу яиц.

— Да… Наше положение не из удачливых. Но после того, что мы вынесли, это ничто. Пустяки… — подводил итог дню отец.

— Ничто, Ваня, — тут же откликалась мать, успокаивающими движениями поглаживая рукав его сюртука. — Ничто…

В эти минуты Анне было жаль их до горячих слез, которые в их семье могли позволить себе лишь в церкви.

В одну из ночей она слышала, как мать шепотом, не выдержав тоски, корила себя, вспоминая Анастасию:

— Мы спаслись, Ваня, мы спаслись, а она? Как мы могли так поступить? Как я могла отпустить от себя Анастасию в такое страшное время совершенно одну? Жива ли? Только бы знать…

А теперь, вглядываясь вместе с ними в океан, она думала, что, может быть, они не спаслись, а только убежали, чтобы вечно скитаться на чужбине? И ей вновь начинало казаться, что на всей земле не осталось ничего прочного, покойного.

Разве только в Драгоценке…

* * *

На набережной наиболее частыми были знакомства с русскими, у которых было отличное или даже блестящее прошлое и тяжелое настоящее. Никто не предавался воспоминаниям, зная, что вспоминать и ненавидеть — занятие напрасное. Лишь пересказывали все, что, по их опыту, могло другим помочь выжить на чужой земле. Выжить без защиты консульства, без юридического статуса, без привилегий и какого-либо гражданства, потому что на Родине, в России, о них уже давно забыли.

Словно их уже не существовало.

Да и вовсе никогда и не было.

Поесть заходили в дешевые китайские забегаловки, поначалу оглядывали тарелки людей, уже купивших еду, боясь крахмальных сгустков слизи в бульоне или утиных лапок, запутавшихся в побегах сои. Китайцы не знали ни русского, ни английского, ни французского, а они — китайского, поэтому приходилось общаться знаками, пальцами указывая на то или иное блюдо. Но быстро пришли к выводу, что самой подходящей и сытной пищей для русского человека были паровые пельмени с креветками, зеленью или свининой. И название запомнилось сразу — чао дзы.

— Ше-ше… — благодарил отец расторопного повара, порой подкладывавшего им в миску лишний пельмень и довольно часто неотрывно глядевшего на то, как они едят.

К китайскому говору — резкому, громкому и одновременно с мягкими, какими-то мяукающими нотками, несмолкающему ни на минуту, если собиралось более трех человек, Анна долго не могла привыкнуть. На перронах вокзалов от постоянного гама попервости она чувствовала себя уставшей, оглохшей и удивлялась тому, как можно людям беспрестанно говорить, перекрикивая друг друга, при этом не переставая смеяться. Беззастенчиво, даже беспардонно китайцы разглядывали родителей, хитро при этом переглядываясь и над чем-то потешаясь. Их оливково-черные маслянистые глаза, казалось, преследовали ее повсюду, следили за каждым движением. Но именно в небезупречных китайских ресторанчиках, где сам хозяин был и поваром, и официантом, они находили сочувствия более, чем в каком другом месте. Русские рестораны, которые делились на две категории — шикарные и только что открывшиеся, посещать не могли. На шикарные не было денег, а в только что открывшихся блюда стоили дороже, чем в китайских забегаловках. Знали и о ресторанчиках, где хозяева не отказывали соотечественникам в бесплатных обедах, но такие, как правило, быстро разорялись. И между русскими установились негласные правила — не пользоваться добротой до тех пор, пока не окажешься в полной безысходности. Порой человек во время походов в поисках заработка падал в голодный обморок, но все еще отказывался от бесплатного супа, видя на улицах скитающихся женщин с детьми, инвалидов, просящих милостыню, и сбившихся в стайки исхудавших детей. Чужбина всех без разбора сгибала колесом. Никто не сидел, ожидая, что все в его жизни изменит какой-то волшебный случай — дворяне работали грузчиками в порту, генералы занимались покраской вагонов, казаки подносили чемоданы на вокзалах, их жены ходили по домам — мыли, стирали, нянчили.

Суета в поисках работы отвлекала Анну от мыслей о Гордее, но не было дня, чтобы она не хотела к нему, не вспоминала о нем. Особенно, как смотрел он на нее, когда садилась она в коляску, словно не веря глазам своим. Не веря, что вот сейчас коляска тронется и навсегда увезет ее со двора. Увезет от него…

* * *

…Когда Василий Егорович, беспрестанно балагуря, провожал их до коляски, было видно, что свое смущение он скрывает за напоказ веселым расположением духа:

— Хороший хозяин гостей провожает до ворот. Богатого — чтобы не упал, а бедного — чтобы не украл… Да не пихайся ты, Павла Григорьевна, вовсе не о том я… Да теперь и не поймешь, кто из нас кто, да и не об этом я вовсе, — досадливо оглядывался он на жену, отмахиваясь от ее толчков за свои неуместные слова. Остановился у коляски, посуровел лицом:

— Простите, если что не так… Мы по-простому, от души.

И тут же стал неуклюже совать что-то отцу в карман сюртука. И видя, как отец напрягся лицом, стараясь вытащить из кармана то, что в него только что положил полковник, проникновенно, даже покаянно попросил:

— Не отказывайся, Силуяныч, Христом Богом прошу… До Европы не хватит, а на первое время лишним не будет…

И заспешил, махнув рукой вознице:

— Трогай давай!

И в последнюю минутку к ней, ласково-проникновенно:

— Ну, Анютка, даст Бог — свидимся…

А Гордей стоял позади родителей и ни руки на прощанье никому не подал, ни слова не проронил. И она, словно обиделась на него за это молчание, отвернулась, как только коляска тронулась с места. И ни единого раза не поворотилась, боясь, как в детстве, что если обернешься, то страшная чащоба лесная вырастет не за твоей спиной, а прямо перед тобой. И полонит, захватит тебя.

И будет не обойти ее, не объехать…

<emphasis>Девушка для танцев</emphasis>

Пахнущий типографской краской свежий номер газеты «Шанхайская жизнь», который покупали больше ради объявлений о розыске родных и близких или возможности найти работу, особенным, траурно-черным шрифтом с первой полосы кричал о чем-то горестно-важном, непоправимом, как все, что случалось с ними вот уже второй десяток лет. Люди, начиная читать газету на ходу, становились в сторонку. Не меняя позы, до конца прочитывали дрожащие на ветру листы, но не расходились, сбиваясь в странно молчаливые группы.

— Что там еще? — выискивал отец в кармане мелкие китайские монеты копперы. — Будто война начинается…

«Карательные отряды НКВД прошли огнем и мечом по мирным селениям Трёхречья» — кричали Анне траурные буквы.

Еще не вполне осмыслив, с недоумением посмотрела, ища объяснений, на отца и мать, тревожно переглядывающихся между собой. Строчки прыгали перед глазами — насилие и разбой, дикие расправы… Только в одном из казачьих поселений зверски убито сто сорок человек, включая женщин и детей. Свыше шестисот трехреченских поселенцев были вывезены в СССР, часть расстреляна, большинство попало в концлагеря и тюрьмы… Несколько раненых добрались до Хайлара и поведали об ужасах, перенесенных мирным населением… Японское консульство на станции Маньчжурия пыталось защитить мирное русское население, но ничего не смогло сделать… Эмигрантское население Харбина устроило массовую демонстрацию в знак протеста против советских бесчинств…

Закончив как в тумане читать траурное сообщение, она зацепилась глазами за тонкую колонку стихов. Словно в обмороке, прочла:

Ах, беды не чаял беззащитный хутор… Люди, не молчите — камни закричат! Там из пулемёта расстреляли утром Милых, круглолицых, бойких казачат…[1]

И не смогла больше. Повалилась на руки отца, успев услышать вскрик матери:

— Анечка! Анечка! Может, это не про них… Слышишь меня? Не про них это!.. Может, они спаслись…

* * *

Всю долгую дорогу от набережной до снятого ими угла они молчали, словно очерствев. Анна была странна самой себе — ни одной мысли, ни слез, ни сердечной боли.

Пусто всюду. Только неотвязно вертелась, просясь на язык, строка стихотворения:

— Расстреляли нынче утром на заре… Расстреляли нынче утром на заре… Расстреляли на заре…

И ярко вспомнила всех, словно увидела перед собой — Василия Егоровича, Павлу Григорьевну, Матрёну и Савелия, и саму себя в венке из ромашек, сидящую рядом с Гордеем. И голос его услышала — близко, тепло:

— А ты кушай, кушай… Устала небось…

И поняла, словно сама увидела, на что тогда засмотрелся старик, мертвенно побледнев лицом.

На смерть смотрел…

* * *

Она не забилась в угол от горя, не плакала, жила по-прежнему, только неотвязно задавала сама себе вопросы:

— Почему? Почему так? За что?

Почему сюда, в другую страну, дотянулась царствующая на ее Родине, зародившаяся в чьем-то темном, пещерном, кровожадном сознании страшная несправедливость, облаченная в слова — вся власть советам, рабочим и крестьянам, ради которой нужно убивать, убивать, убивать?… Почему нужно убивать даже тех, кто спасся бегством от нее? Почему Гордея? Почему без счета и без разбора? И почему это терпит Господь? Может быть, так оно и есть, отец прав — нет ни любви, ни Бога, а нужно прожить жизнь?

Но зачем?

И честно, испытующе во что-то всматриваясь, старалась найти ответ.

Но не было ответа.

Мать страдальчески взглядывала на нее, но не утешала, всякий раз заговаривая совершенно об ином. Насущном. Каждодневном. Без чего не выжить. Лишь раз, не выдержав, сказала, что страшится самой мысли о том, что было бы, если бы они оставили ее в Драгоценке.

Не задумываясь, словно давно ожидала услышать это, Анна с каким-то сладострастно-дерзким вызовом ответила ей, словно человеку, на которого затаила смертельную обиду:

— Но я бы уже не страдала! Верно ведь?

Смотрела на мать пристально, словно из темноты.

Та рывком притянула к себе ее голову, зашептала, словно убаюкивая:

— Тише-тише… Не нужно так. Ш-ш-ш…

— Я на него даже не обернулась, мама! Даже не обернулась… А он ждал. Я это знаю. Как же мне теперь жить? Скажи мне? — сухими губами запричитала в плечо матери Анна. — И зачем? Зачем жить? Кругом одна смерть…

* * *

Отец нашел поденную работу в порту, чему по-юношески был рад. Но уставал так, что не мог спрятать усталости за излишне бодрыми расспросами о том, как прошел их день, на полуслове засыпая прямо за столом, роняя плетьми руки. К его приходу они накрывали колченогий стол скатертью, купленной у старьевщика и отстиранной в одолженном у китаянки тазу, расставляли в мисках еду, стараясь подать ее погорячее. Иного, чтобы его подбодрить, придумать не могли.

* * *

…Молодой человек в костюме Арлекино с густо набеленным лицом, прижимая к груди руки в долгополых рукавах, грустно и страстно пел на русском языке о Луне и стоявшей на столе бутылке вина. Скрипка словно лезла в душу — звучала светло и грустно. Отчего Анне и улыбаться, и плакать хотелось одновременно. Скрипка, саксофон, рояль, пары за круглыми столиками с лампой под красным абажуром посередине… Клуб «Небесная радость» не безупречное заведение, но и не притон для моряков. Кроме того, именно в нем освободилось так необходимое Анне место.

Хозяин клуба, толстый китаец, напоминавший тюленя, с брезгливым выражением лица смотрел на Анну, словно выбирал завалявшуюся вещь в лавке старьевщика. На хорошем английском начал:

— В этом месте наши клиенты должны забыть о мире с его проблемами. Буду платить по пять шанхайских долларов за вечер. Это очень хорошая сумма. Я выбираю девушек тщательно. В каждой должна быть тайна. Она в вас есть. Мои девушки не проститутки, но они должны позволять нашим гостям некоторую вольность. Вы понимаете меня? Если будут гладить во время танца спину, бедра — это входит в оплату ваших услуг. Но это не флотский бар — никакой вульгарности и грубости ни с вашей стороны, ни со стороны наших гостей мы не потерпим…

Арлекин закончил свою грустную песню, и его место на эстраде тут же заняла густо набеленная китаянка в платье из зеленого атласа. Необыкновенно тонким голосом под звуки саксофона она запела быстро и весело. Танцующие пары, до того грустившие под звуки танго, оживились.

Хозяин клуба, сделав Анне знак ждать, отошел к стойке бара, что-то приказал бармену на китайском — сердито, отрывисто, и тот подобострастно часто-часто стал ему кланяться, жалко при этом улыбаясь.

— Ваша работа заключается в том, чтобы с вами захотело танцевать как можно больше людей, — вернувшись к Анне, застывшей на месте и не знавшей, как быть — ждать или вовсе уйти, словно пришла не по адресу, продолжил владелец клуба. — Для этого они должны купить билет. Если наш гость дает вам билет, тогда танцуете. Если вам предложат выпить — вы можете только пригубить… Платье, что на вас, не годится для работы. В нем вы вызываете жалость…

Коротко стриженая маленького роста китаянка, не достающая до микрофона, встала на квадратную деревянную тумбу, которую привычным движением подставил ей под ноги один из оркестрантов. Разом погасла свисающая с потолка большая хрустальная люстра, напомнившая Анне сосульки, и оркестр вновь загрустил. Зал наполнился печальной, светлой мелодией и приглушенным светом ламп под красными абажурами. Маленькая певичка, совсем незаметная в полумраке, пела на французском о любви — грустно, проникновенно.

— Я знаю, что в вашей стране настоящий хаос — зло, недоверие, обман, ненависть, — хозяин клуба заговорил почти дружелюбно. — Но нас все это не должно беспокоить. Что еще. У вас должны быть друзья — опасные друзья. Тогда вас никто здесь не тронет, и у вас не будет неприятностей. Сначала вы будете под моей защитой…

Вновь резко отвернувшись от Анны, он сделал замечание белокурой высокой даме, танцевавшей с тучным господином, который пытался ее поцеловать, а та с застывшей на губах брезгливой улыбкой отворачивала от него лицо. Анна не поняла, чего хотел хозяин, делая замечание этой женщине, но обида за нее, за себя, стоявшую рядом и желающую получить точно такую же работу, тонкой острой трещиной прошлась по Анне, странным образом ее укрепив. Желание уйти отсюда, исчезнуть истаяло. Чего миндальничать, когда в куске хлеба большая нужда? И еще на одном чувстве поймала себя — она рада, что получила эту работу.

Хозяин, повернувшись снова к ней, не меняя тона, каким делал замечание танцующей даме, уже уходя по своим важным делам, бросил через плечо:

— Завтра приходите, но не в этом платье…

* * *

Платье Анна нашла у скупщика — серое, изящное, с закрытой грудью, но с вызывающим вырезом на спине. Долго торговалась с продававшим подержанные вещи стариком, который уступил ей только тогда, когда понял, что у нее нет больше даже самой мелкой монеты.

Улочки, пугающие сгустившейся в углах темнотой, Анна одолела почти бегом, прижав к груди пакет с платьем. Она торопилась не от страха — хотелось как можно быстрее сообщить родителям, что нашла работу. Ей было важно, как встретят они это известие. Дансинг-герлс, девушка для танцев — не проститутка, нет, это партнерша, которых называют еще, тоже очень обидно, такси-герлс… Не позор… Нет… Но половина его.

Большая половина…

Легче становилось от мысли, что не ей одной досталась такая судьба. Чтобы прокормить семьи, многие женщины предлагали себя не только для танца — на панели. Но большинство предпочитало голодные обмороки позору, продолжая надеяться на благополучный исход — многим ведь везло и здесь, в переполненном беженцами Шанхае. Особенно кадровым морским офицерам. Они устраивались просто блестяще. А тем, кто падал до панели, не подавали руки, не принимали в обществе.

Но падать в обмороки самой — совершенно иное, нежели смерть от голода близкого тебе человека. Визит смерти уничтожал надежду на счастливый случай, толкал женщин на улицы. И многие из них за счастье сочли бы место, только что полученное Анной.

Денег, заработанных отцом, едва хватало расплатиться за комнату и скудную еду. Европа, консульство — эти возможности были для них все еще недосягаемы. Резко сдала мать — исхудавшая, почерневшая, она нуждалась в лучшем питании и в смене квартиры — не такой сырой и промозглой в сезон тайфунов и затяжных дождей. Анну пугало не только само ее недомогание, а смерти среди русских, много перенесших в революцию, гражданскую, здесь — в эмиграции. Их изношенные тела теряли крепость, надламывались, часто без всякого предупреждения — шел человек по улице и упал… Редкой была семья, у которой к страданиям на чужбине не добавились похороны. Так что выбора у нее не было. Да и когда он был, выбор? Были только обстоятельства, и только они диктовали им поступки.

Но все же она растеряла слова о том, какую нашла работу, как только увидела родителей. И решила — не скажет. Ни сейчас, ни позже. Обманет. Скажет, что будет мыть посуду в ресторане…

* * *

…Сначала трамвай, затем пешком несколько кварталов — и вот она — улица, где жизнь начинается только ночью. Прошла в распахнутые, словно для проветривания, двери клуба, мимо одетого во все белое грузного вышибалы, который смерил ее мрачным взглядом и отвернулся признав.

— Ни хао… — Анна робко поздоровалась с ним и вошла в пустой еще зал с тесной стайкой круглых столиков. На эстраде оркестранты уже рассаживались по местам, пробуя инструменты, наигрывая каждый себе мелодию. Русский, певший песню о вине и море в костюме Арлекина, а теперь сидевший за роялем в смокинге оркестранта, улыбнулся Анне ободряюще.

Беженцы узнавали друг друга безошибочно.

В гримерной, длинной и узкой, как коридор гостиницы, все зеркала были заняты. Она остановилась в нерешительности, вглядываясь в лица, — ища и одновременно страшась встретить знакомых. Высокая белокурая дама, которой на глазах у Анны хозяин делал резкое замечание, увидев ее, встала от зеркала, жестом подозвав к себе. Представилась просто, с изяществом подавая руку, невольно этим выдавая свою породу:

— Екатерина.

Усадила Анну и, глядя на нее в зеркало, улыбнулась ей ободряюще-приветливо. Понимая, что Анне все внове, начала без обиняков:

— Клуб не притон. Но… Скажем так, не безупречное заведение. Ты обязана пудрить лицо, красить губы… В общем, выглядеть заманчиво. Если этого не можешь делать дома, должна приходить сюда пораньше…

Говоря это, Екатерина ловко, умелыми движениями причесывала Анну, придумывая ей новую прическу. Вынула из своей сумочки гребень, высоко заколола волосы и, оглядев девушку, удовлетворенно улыбнулась:

— Гости хозяина могут быть всякие, но есть вышибалы для тех, кто путает заведение с притоном. Пить нельзя не потому, что не разрешается правилами клуба, а потому, что девушки очень быстро спиваются… Это ты должна уяснить себе обязательно.

Увидев в зеркало наполнившиеся тревогой глаза Анны, легко и длинно провела щеткой по ее уже причесанным волосам, словно погладила ладонью:

— Ничего. Мы выстоим.

Одной этой фразой необыкновенно подбодрив Анну.

* * *

— Вы говорите по-французски? Я так это и знал, — протягивал Анне билет на танец человек в дорогом костюме. — И вы русская, — не спрашивал, а точно указывал ее первый гость.

— Нас здесь много, — принизила степень прозорливости француза Анна.

— Дело не в том, что вас много, — он ловко повел ее в танце. — Я в состоянии оценить то, что вижу. В вас очарование, трагедия, усталость… В стране для вас нет места, и вот вы игрушка судьбы. Маленькая игрушка и даже очень красивая… Но в вашем случае красота ничего не меняет. Наоборот. Не только львы, но и гиены будут вокруг вашей красоты ходить и зубами щелкать… А это, знаете ли, очень опасно.

Он, запрокинув голову, весело рассмеялся своему сравнению.

Анне был досаден его смех и эта веселость. Хотелось ответить резко, вопросом: из какого разряда он — львов или гиен? Но ограничилась лишь фразой Екатерины:

— Ничего. Мы выстоим.

— О! Великолепный ответ! — француз, по-новому оглядывая Анну, даже приостановился. — А знаете ли вы, что у нас много общего. Французы после французской революции бежали в Россию. Русские после русской — во Францию. Не так уж и плохо. В конце концов, у каждого из нас оказалось две родины…

Песня закончилась, и француз, галантным поклоном головы поблагодарив Анну за танец, отвел ее к столику. На эстраде тут же произошла перемена и вместо набеленной китаянки вышла та, маленького роста, под которую тотчас примостили деревянную подставку. Томная песня полилась почти на безупречном французском при выключенной центральной люстре.

— О! — воскликнул над головой Анны подающий ей новый билетик француз. — Я не мог не потанцевать с вами под эту песню. Иначе какой же я француз!

И, выйдя с ней на середину зала, беззаботно задышал ей в щеку.

Весна высветила небо нежной лазурью, подняла его высоко-высоко, поближе к Господу, нарядила улицы цветами магнолии. Мать кашляла, особенно по ночам, беспрерывным зловеще-тихим кашлем. В стылой, промозглой комнатке, в которую сырые ветры заглядывали через каждую щель, уповать на выздоровление не приходилось. Оставалось только лежать, глядя в темноту, и слушать. Анна порой ловила себя на том, что в самой глубине ее души рождается какой-то черный, мохнатый, злой зверек, который захватывает там все больше и больше пространства, наполняя ее глухим, злобным раздражением.

На что? На кого?

Да на все и всех сразу.

Как жить? Как быть? И где ты — не то что счастье, а просто покой и безопасность? Ну, прибыли они в этот город своей мечты, надеясь, что отсюда им будут открыты все пути. Но нет этих путей, по которым они могут уйти. Кто их примет, с нансеновским-то[2] паспортом, который, ко всему прочему, они еще не приобрели. Нет таких стран, чтобы светили им, как огни в ненастье. Теперь заветной, но такой же недостижимой мечтой стала возможность снять хорошую квартиру с отдельной комнатой для матери.

День за днем Шанхай, несмотря на все переживания и трудности, смог их обворожить, произвести впечатление — оглушил и ослепил многолюдьем, автомобилями, богатством витрин. Анне он понравился своей какой-то европейской мощью. Ее завораживал шелест шин, холодный бетон небоскребов, круговерть чужого житейского пира. Порой даже казалось, что вот-вот потерпят еще немного — и город приоткроет и им дверь в широкий мир, идти по которому и выбирать… Но и здесь среди людей было все так же, как на полустанках охваченной ненавистью и войной России, — никого никому не жаль.

Сколько порогов обила, тяжелых дверей пооткрывала! А все напрасно. Ничего не выходила, не выпросила. Осталась все той же девушкой для танцев…

* * *

Проходя мимо британского банка, у подножья высоких ступеней которого гордо восседали львы, Анна по привычке дотронулась до медных носов, отполированных до блеска тысячами прикосновений, в страстном желании привлечь к себе чуточку удачи. Она не то чтобы верила в эту примету — тереть нос скульптурам, но боялась пройти мимо и упустить, не использовать и ее, явно придуманную людьми с такой же незавидной, как и у нее, судьбой. Понимая собственную наивность, Анна, погладив львиный нос, успокаивалась, как человек до последнего испробовавший, до конца сделавший все, что мог. На этом проспекте, пожалуй, самом шикарном из всех проспектов города, она не пропустила ни единого магазина или конторы и теперь не знала, куда идти дальше. Медленно отошла от надменных львов и остановилась, пригвожденная к месту быстрой, словно молния, мыслью: не найду работы — погибну…

Погибну!

Это слово эхом отозвалось в ее замеревшей от страха душе.

Какой-то прохожий, шедший следом, наткнулся на нее, пробормотав что-то, то ли извиняясь, то ли досадуя, и быстрыми шагами ушел прочь. А она, ничего не видя вокруг, клялась самой себе, что отбросит в сторону свою робость, весь сладкий и липкий яд бесплодных мечтаний, оставит в прошлом надежды на счастье, которое, как ей жаждалось, должно было свалиться ниоткуда на голову, — но добьется. Непременно добьется. Чего? Работы, денег, удачи! Иначе…

Она боялась закончить эту мысль. Иначе…

Иначе — волны чужого океана.

Она устала надеяться, что когда-нибудь что-то хорошее исполнится, придет, наступит. Устала жить в безысходной нищете, среди плача китайской детворы, среди ужасающих, особенно по утрам, запахов, когда золотарь собирает нечистоты в бочку на скрипящей на все лады тележке, устала пробираться по узким грязным улочкам, взбираться по навесной лестнице в съемную комнатку, устала от криков китайцев-разносчиков…

Так карабкаться ей дальше по этой жизни, царапаться — или лучше океан?

Анна медленно отошла в сторонку, чтобы не мешать спешащим по тротуару прохожим, встала под цветущей магнолией, от сладкого, густого запаха которой чувствительные барышни падают в обморок, и слушала себя, распутывая свои мысли, чтобы все, наконец, уяснилось в ее голове.

Будто впервые окинула взглядом город, живущий веселой, беззаботной, порочной жизнью, лучший его проспект… Там, где она работает, все столики заняты нарядно одетыми людьми — дельцами со всего света и коммерсантами, первое время до смешного напоминавшими Анне фигуры буржуев с плакатов, развешанных на полустанках России, — цепочка через толстый живот, обвислые щеки, тонкие ноги, заканчивающиеся огромными остроконечными блестевшими лаком башмаками. Рядом с ними красивые женщины с губами в темно-красной помаде. Точно такой, какой и она однажды накрасила свои губы перед выходом в зал. Тогда Екатерина, взглянув на нее, обронила:

— Верно подобрала. Мода предписывает нынче иметь грешные рты…

Грешные… И она стерла, почти соскребла помаду.

Грешные?

Теперь пусть будет так.

Если ее семья зависит от ее дохода, живет на ее заработок — она в семье первая. Ей нужен план — жесткий и неизменный, по которому она будет строить жизнь. И ни шагу не отступит.

* * *

…Отец встретил Анну, сидя на лестнице. Он уже не смотрел украдкой на ее руки, когда она возвращалась домой, поняв давно и окончательно, что не моет Анна в ночном клубе посуду, не отмывает засохшие на ней остатки еды, распаривая до красноты в горячей воде руки. Но спросить дочь напрямую о ее ночной работе еще не решался. Анна не обижалась, напротив, понимала и ценила то, что ее родители — люди старого воспитания. Они не отстали от установок новой свалившейся на них жизни — просто не желают, не хотят их ни замечать, ни признавать. Они блюдут правила порядочности и чести и лелеют мысль оказаться в Европе среди своих старых знакомых. А в их среде девушкам, которые позволили себе вольности, нет места. Если они извалялись в грязи, их больше никто не пустит в чистый, опрятный дом… Их принципы тверды, как алмаз, и так же чисты. Так что Анне объясниться с ними трудно. Да она и не пытается.

— Аню-ю-та… — протянул отец лениво-радостно, словно его не в меру разморило весеннее солнце, — мама ждет тебя…

Он медленно поднялся со ступенек, выщербленных ногами до округлости, пропуская вперед себя дочь. Анна по туману в глазах отца поняла, что ласковость его тона не только от солнечного припека. Вздрогнуло и больно сжалось сердце — таким она видела отца только там, в Драгоценке, за столом с Василием Егоровичем… Но тотчас оборвала себя. Она теперь не оплакивает ничего в своей жизни.

И никого.

Решительно вздернула подбородок, приобняла отца, спросила ровным голосом:

— Папа, неужели вино? По какому случаю?

— Я, Аннушка, свой бокал молча выпил, чтобы мечта воплотилась…

— Что за мечта? — напряглась Анна, которая только что сама разобралась с собственными стремлениями к мечте и к новому лучшему будущему.

— На пристани познакомился с человеком, он нанимает русских в охрану богатому китайцу. Я попросился… Он обещал похлопотать…

Весь Шанхай знал и ценил русских за храбрость. И охотно брал в охрану. Богатые китайцы нанимали телохранителей именно из русских, особенно из бывших офицеров, зная, что те будут нести службу на совесть. Но ее отец не служил и не воевал, к тому же не молод. Кто возьмет его на хорошо оплачиваемую службу, когда боевые офицеры в ресторанах официантами устраиваются? Он не выдержал работы грузчика порта, куда ему в охрану?

— Папа, не говорите глупости, — глядя в обмякшее лицо отца, как неразумному ребенку, ласково выговорила Анна. — Какой из вас телохранитель? Если бы в контору служить или библиотеку… Там ваше место, но не в охране. Это и опасно, и невозможно для вас. Пойдемте, пойдемте, — поторопилась увести его с лестницы, на которой особенно густо несло чадом из кухни жильцов первого этажа. — У меня есть новость. Хорошая новость…

Отец смотрел на нее беспомощно и покорно.

Мать слышала их разговор и стояла в ожидании. Она давно не верила ни во что хорошее и, помимо повседневной нехитрой домашней работы, была занята разглядыванием своей жизни, своей в чем-то вины, каялась в совершенных, по ее мнению, страшных ошибках. Это, помимо ее ночного кашля, также тревожило Анну, с пугающей отчетливостью видевшую, что мать подводит черту, итог своей жизни, готовит себя к самому важному, что ждет человека в конце его земного пути. И, не выдержав внимания родителей, выпалила сходу:

— Мы переезжаем в квартиру. Хорошую квартиру, на русскую улицу — авеню Жоффр!

Она предполагала их реакцию — откуда? На какие средства? Как ты смогла их заработать? И не дала им времени эти вопросы задать. Сказала, что откладывала каждый доллар и накопила на задаток. Нафантазировала, совсем немножко, что хозяин клуба обещал уже сегодня дать ей работу билетерши, что с этого дня оплачивать жилье им будет по карману. Жилье не абы где, а на одной из самых красивых улиц Шанхая, которую русские называли Московской из-за большого количества на ней русских магазинов.

— Там не только вывески на русском, там и разговаривают на русском. Повсюду — и в магазинах, и в ресторанах. Да ко всему прочему там полно русских контор, и всякий день может принести отцу удачу… Наконец-то они не будут слышать постоянный галдеж китайской полуголой и грязной детворы, воплей дрянных фокусников, забредающих сюда… А будут слышать веселый звон трамваев и видеть вдали, в просвете между высокими домами, полоску синего-синего моря в белых парусах шаланд…

— Ну, что? — отец, торжественно выпрямившись, уже держал в руках початую бутылку дешевенького мутного вина. — Уверен, дамы, вы не осудите… И этот бокал я пью молча!

* * *

Анна еще не привыкла окончательно, не смирилась с тем, что каждый вечер должна идти в клуб в то самое время, когда добропорядочным людям положено идти домой. Красить там губы, высоко поднимать волосы в немыслимую прическу, чтобы быть заметнее, привлекательнее других, и танцевать с тем, кто тебя выберет. Чем больше мужчин выберут, тем больше дохода от тебя владельцу клуба. Еще требуется, чтобы мужчина угостил выпивкой, для этого нужно просить его взять себе бутылку сидра, мол, очень душно, жарко, устала… И в этом случае он оплатит сидр, как бутылку шампанского. Если от тебя дохода нет — тебя выбросят, как ненужную ветошь.

Уже несколько раз сердитый администратор, глядя на нее, раздраженно растягивал пальцами свои губы в улыбке, давая понять, что он зол, что она должна быть приветливее с гостем. Но теперь она будет мила со всеми, даже с теми, кто будет пытаться вложить скрученные в трубочку деньги в ее декольте. Теперь она не откажется от этих денег, как не откажется от услуг вышибал, отдавая им часть этих купюр, чтобы они охраняли ее от притязаний клиента, сунувшего деньги. И завтра же пойдет на просмотр в ансамбль оперетты. Екатерина обронила, что одна из танцовщиц заболела и ей нужна замена. Да, она будет танцевать на сцене с голыми ногами канкан. Лишь бы платили. Лишь бы хватило денег на сухую квартиру. В нынешней, грязной и щелястой, грядущую зиму, когда беспрерывно дуют ветры, когда дожди льют целыми днями и по тротуарам воды по щиколотку, когда штукатурка с потолков обваливается от сырости, матери не пережить.

Да и ей тоже.

Анна всей душой старалась избегнуть кривого жизненного пути. При мысли о том, что она возьмет деньги за иную, чем танец, услугу, перед ней возникал образ Гордея — его глаза с солнечными искорками, его улыбка, его с трещинкой посередине губы — почти осязаемые, почти реальные. И тогда ей хотелось кричать в голос и бить такого обидчика по лицу. Со всей силы. Чтобы звук пощечины был громче льющейся с эстрады музыки, под которую они танцевали…

Теперь это должно остаться в прошлом. Теперь она — иная, но будет играть свою, только свою партию в этом, ей навязанном пасьянсе жизни. Она должна выиграть. Только нужно не отвлекаться от плана, иначе не удержать в своих руках капризную удачу. Улетит.

До клуба добиралась привычной дорогой, торжествуя в душе, что идет по ней в последний раз. Протиснулась сквозь лабиринт тесных темных улочек, пробежала по тротуару, на котором под навесом из грязной рогожи за столиками всегда сидели китайцы, склонившись над чашками с лапшой. Их громкое чавканье, шмыганье носом не были отвратительны Анне, но она старалась как можно быстрее проскочить мимо, чтобы избежать приставаний хозяина этого ресторанчика, хватавшего за руки всех без разбора прохожих, убеждая, что его лапша самая лучшая, и требуя ее съесть. Но еще более, чем приставания хозяина, пугал Анну протяжный вой нищего, всегда сидевшего рядом с этим ресторанчиком. В такт своему вою тот привлекал к себе внимание громким стуком по тротуару жестяной банкой. Согнувшись, сжавшись в комочек, прижав руки к груди, отчего ей казалось, что она становилась незаметнее, Анна старалась мышкой прошмыгнуть мимо, чтобы скорее завернуть за угол и оказаться на освещенной фонарями улице среди чистой публики. А там, выпрямившись, ловко лавируя между китаянками на лотосовых ножках, обутых в шелковые ботиночки, идущих неуверенно-медленно из-за крошечных ступней, более похожих на копытца, между китайскими служащими в синих кафтанах и черных шапочках, между европейцами в одинаковых светлых костюмах, добраться до остановки трамвая. Это было место, где можно перевести дух и стоять, не думая ни о чем, и смотреть, как на западе, прорезая серые облака красными лучами, медленно и торжественно садится солнце. И всем своим существом осознавать простую истину, что на этих улицах, среди шума, гама и суеты, она навсегда будет чужой.

Посторонней.

* * *

Анна успела вовремя. Только-только оркестр занял свое место на сцене и тяжело вздыхал, как чья-то больная грудь, пробуя инструменты.

Екатерины не было. Анна давно без ее помощи справлялась со своей прической, особый шик которой придавал подаренный Екатериной высокий гребень. И сама прическа, и этот гребень, подделка под драгоценность, делали ее лицо надменным, чарующе красивым. Нанесла помаду, тонко выписав очертание губ, и, немного подумав, обильно напудрила лицо, провела по щекам бархоткой с румянами. Теперь ее лицо напоминало лицо китайской фарфоровой куклы. Вышла в зал и, заняв место за столиком, замерла в ожидании клиентов. Она краем глаза заметила, как при ее появлении по лицу хозяина клуба скользнуло что-то, похожее на одобрение. Тот сразу понял, что Анна готова работать так, как ему нужно.

Она безошибочно определяла в этой разношерстной толпе озолотившихся на беженцах держателей ломбардов, коммивояжеров и дельцов со всего света, «своих» — русских. Будь это циничный спекулянт или кто-то из тех, «припрятавших», которые как под копирку говорили всегда об одном и том же — что надо непременно уезжать в Париж. Или вообще куда-нибудь. Но уезжать, уезжать…

Бывшие офицеры и голубая кровь — дворяне забредали в клуб гораздо реже. Последних выдавала приятная ловкость в обхождении, они знают, где и как себя держать, хотя и их отчасти переделала китайская действительность. Прежняя ловкость манер обрела какие-то нервные, вызывающие черты, но и при этом в них по-прежнему оставалось что-то хорошее, знакомое. У них тоже была одна общая тема разговора — русская трагедия, крушение Белого дела. Некоторые из них, ужасаясь этому крушению, превративших их из бывших принцев в разбойников, заняты были философским объяснением происшедшего или перелицовкой своей горечи в смех.

Но редко кому это удавалось.

Из них ее особенно поразил один молоденький, тоненький, хлебнувший войны юнкер. Быстро хмелея, он произносил на разные лады одно и то же, глядя своими остановившимися глазами куда-то в дальнюю даль:

— Поход, бой, вши… Бой, вши, поход… Вши, поход, бой…

Она ничем не могла ему помочь, кроме как отвести за руку к его столику и усадить на стул…

Человек с поседелыми висками, подсевший к ней с тремя билетиками на танцы, был как раз из павших принцев. Анна безошибочно это определила и, когда он, взглянув ей прямо в глаза, сказал на французском: «Вы пленительны. Вы вызываете восторг», ответила ему на русском тихо и непривычно томно:

— Благодарю вас…

Она была с ним ласкова и задушевна, скорее, покорна и уступчива и грустна той романтической грустью, которая могла тронуть любого мужчину. Он еще не начал откровение, а она уже чувствовала, что и ее новый незнакомец готов поплакать об утраченном счастье и о том — несбыточном и далеком…

— Китай, китайцы и китайщина надоели и опостылели до последней возможности… — легко лавируя в танце под французскую песнь о любви, заговорил так и не представившийся Анне человек. — Да, я многое видел и многое понял. Я видел, как зло стало всеобщим. Разумеется, время для изображения нашей трагедии во всем ее объеме, так сказать, с журавлиной высоты, еще не наступило. Я люблю Россию всю: с дворцами и хатами, богатыми и бедными… Ибо все нужны. Как нужны корни, ствол, листья… и цветы… А Белое дело погибло… Начатое почти святыми, оно перешло в руки почти бандитов. Я это видел… Не могу забыть, как почтенный полковой батюшка в больших калошах и с зонтиком в руках бегал по деревне за грабящими население солдатами:

— Не тронь!.. Зачем!.. Не тронь, говорю… Оставь! Грех, говорю… Брось!

Куры, утки и белые гуси разлетались во все стороны, за ними бежали «белые» солдаты, за солдатами батюшка с белой бородой…

Анне была понятна эта боль и горечь человека, пережившего много больше, чем она сама. Ей приходилось слышать нечто похожее от других забредших в клуб бывших офицеров, сумевших добежать до Шанхая в поисках места, где можно спастись от погибели. В этих людях боль и горечь, которую они теперь, чтобы не сойти с ума, прятали за кривой ухмылкой, поселилась навсегда. Но она и без того была полна своей болью и горечью. Да и что Анна могла им сказать, чтобы утешить? Разве они не знают того, что она им скажет? Теперь вот этот.

Но Анна не пустит в свое сердце ничьей боли, у нее оно закрыто крепко-накрепко.

Даже для своей.

Три танца прошли, человек с поседелыми висками поцеловал ей руку, виновато взглянув в глаза:

— Простите великодушно, что пришлось вам столько выслушать от меня… Но душа отказывается принимать, что не будет ни черемухи весной, ни катания на санях, ни колокольного звона на Пасху…

В ответ Анна лишь присела в вежливом реверансе и с чарующей обворожительностью приняла билетики на танец от молодого брызжущего здоровьем американского морского пехотинца.

Солдаты Америки были в Шанхае небожителями, которым все сходило с рук. Самые шумные, самые наглые. Ходят стаями, щелкают, не закрывая рта, серой и задираются ко всем, кто им не понравится. Рядом с ними всякому становилось тесно. И девушек для танца они выбирали, подходя вплотную, разглядывая в упор, ничуть не смущаясь. И танцевали, не переставая жевать серу, бесцеремонно поглаживая спину и бедра девушек. Но управляющий давал знак вытолкать их только тогда, когда те принимались ломать стулья или затевали драку. Все остальное терпели, не трогали, даже если те напивались допьяна и начинали орать песни, заглушая порой оркестр. И все потому, что американцы охотно шуршали долларами.

Япония заняла Маньчжурию. Большие американские капиталы нуждались в охране, и американских солдат в Шанхае разом появилось очень много. Между ними находились и те, кто решался здесь на женитьбу. Анна слышала, как в гримерной девушки обсуждали, что если найти американца, то можно не работать. Еще лучше, чтобы женился, чтобы американский паспорт получить. И что за американца гораздо лучше выйти замуж, чем за голландца или француза…

Выбравший Анну американец не жевал серу, не щелкал ею прямо в лицо, чему Анна слегка удивилась. Веселый, голубоглазый, с выгоревшим до пшеничного цвета чубом, выглядывавшим из-под пилотки, он танцевал, не позволяя себе никаких поглаживаний. Его движения были легки и изящны. Анна взглянула на него с интересом. Заметив ее взгляд, солдат, словно ожидая от нее нечто подобное, с готовностью ответил:

— Я не всегда носил форму. Я посещал школу танцев у нас в Алабаме… Вы знаете, где Алабама? Ну конечно, в Америке. А вы знаете, как красива моя Алабама? А не хотели бы вы взглянуть на нее? Хотите? Тогда выходите за меня замуж, и мы, как только закончится война, поедем ко мне, в Алабаму…

Он говорил быстро, нервно-весело, не ожидая от Анны ответов, при этом настойчиво заглядывая ей в глаза. А добившись ее улыбки, заулыбался радостно, так по-ребячьи открыто, что Анна искренне рассмеялась.

— Как хорошо вы смеетесь… Я бы слушал ваш смех всю жизнь, если бы не моя форма, я бы от вас никуда не ушел. И я хочу, чтобы мы завтра пошли в американское консульство и заключили там с вами брак. Подумайте, это гораздо лучше, быть женой американского солдата, получать за него пенсию, пособия — это нужно будет там уточнить, — а не танцевать в таких местах, где вас всякий может обидеть… За один американский доллар в Шанхае многое можно купить… Соглашайтесь…

Анна развеселилась окончательно:

— Только увидели и сразу зовете замуж. Взгляните, здесь много девушек. Почему меня?

— Не буду скрывать, я очень взволнован, но уверяю, я могу оценить то, что вижу. Это необъяснимо, как это иногда бывает с людьми… Удар молнии или что-то похожее на это… Вы произвели на меня почти электрическое очарование. Да! Так было. И я пришел сюда второй раз, чтобы забыть обо всем мире с его горем и проблемами, а только еще раз посмотреть на вас и просить вашей руки.

Анна совершенно растерялась и, стараясь вернуть американцу благоразумие, перестала улыбаться:

— Очень мило с вашей стороны, что вы выбрали меня, но разве брак терпит суету? Как можно говорить с вами о браке, если мы даже имен наших не знаем?

— Это просто исправить, я — Джон. А ваше имя… Нет, нет, не говорите! Позвольте, я угадаю, — потянул паузу, лукаво поглядывая на Анну:

— Ана! Ваше имя Ана!

— Не Ана, а Анна! — вновь развеселила Анну ребячья непосредственность американца.

— Я буду стараться правильно произносить ваше имя. Как сделал бы это русский человек. Вот видите, я знаю, что вы русская…

Танец закончился, но Джон не отпускал ее руки:

— Вы рассмотрите мое предложение?

— Простите, — пыталась высвободить свою руку Анна, — нет смысла продолжать этот разговор. И это не самое подходящее место и время для него…

— Подходящее! — с горячностью воскликнул Джон. — Самое подходящее… другого времени и другого шанса у меня не будет…

В зале приглушили люстры, и на сцену вышла китаянка с нежным, почти неземным голосом, слушать которую в клуб приходили специально. Она запела что-то нестерпимо жалостливое своим тонким голоском. От ее песни, от плача скрипки и саксофона Анне стало так горестно, так одиноко, что защемило сердце. Взглянув на Джона, она увидела, что он плачет, не скрывая слез. И не выдержала. Прикоснулась к его руке:

— Я буду завтра утром у вашего консульства…

<emphasis>Консульство</emphasis>

Это было новое каменное здание в самом центре города, напоминающее собой первоклассный отель, однако своим мрачноватым колоритом оно отличалось от белых экстракрасавцев для богатой публики. Оно притягивало и манило не внешним видом, а тем, что относилось к тому типу зданий, которые обычный прохожий может осмотреть только снаружи, вход в которые для праздных зевак запрещен.

Джон ее ждал. Анна шла на встречу с ним, будучи уверенной, что его не увидит в назначенное время и в оговоренном месте. Солдат проспится и не вспомнит о своих ночных слезах и обещаниях. Шла, чтобы с чувством человека, давшего слово и сдержавшего его, вернуться домой. А увидев Джона, радостно подбежавшего к ней и восхищенно заглядывавшего в глаза, растерялась.

— Я боялся… Да-да! Очень боялся, что ты, А-ана-а, не придешь… — ее имя он произнес неправильно по-русски, но так любовно, так восхищенно, что Анна даже приостановилась, сбитая с толку.

— Джон, я пришла, потому что дала вам слово. Но я не единственная русская девушка в Шанхае, вы можете найти здесь себе жену, даже не приглашая ее в консульство…

— У нас совсем мало времени, и я хочу не другую девушку, я хочу, чтобы только вы были моей женой и ждали меня… Молились за меня… Чтобы молились…

* * *

Обширное фойе, меблированное многоместными расставленными вдоль стен креслами и тяжелыми даже на вид диванами перед широким окном с кустом с резными широкими листьями в обитой для надежности кованым обручем кадке, было наполнено солнечным светом. Все кресла были заняты людьми, в большинстве своем по облику деловыми, но встречались и военные, и солдаты, как Джон. И тоже с девушками.

Джон усадил ее на диван, и Анна, чувствуя себя героиней водевиля, до конца не зная, как ей быть, не находила в себе отваги подняться и уйти.

Джон нервничал, он оглядывался по сторонам, часто вставал и подходил к секретарю и, наклонившись низко к его столу, просил о чем-то, уговаривал. Но добился только того, что секретарь громко, чтобы слышно было всем, объявил, что консул примет лишь тех, кому был назначен прием, что список посетителей консула расписан на несколько дней вперед и прочим лучше удалиться…

И тут случилось совсем неожиданное. Джон схватил Анну за руку и, не обращая внимания на секретаря и на замеревших в удивлении присутствующих с вытянувшимися как по команде лицами, решительно направился к плотно закрытым высоким дверям кабинета консула. Анна, словно на привязи, едва за ним поспевала, не имея ни малейшего понятия, что выйдет из всей этой истории. Секретарь с его малым ростом и слишком рыхлым, раздавшимся телом не мог всерьез воспрепятствовать энергичному напору Джона, только подпрыгивал перед ним, растопырив руки.

Когда за ними захлопнулась дверь, Анна испытала ощущение, будто мимо нее промчалась машина, шумно и неожиданно, едва не сбив с ног. Внутри у нее все досадливо сжалось, воспротивилось. Она понимала всю нелепость ситуации, участницей которой неожиданно для себя оказалась. Но быстрая смена событий не давала ей никакой возможности каким-нибудь образом повлиять на происходящее.

Консулом оказался немолодой человек в круглых очках и с черной как смоль аккуратной ухоженной бородкой. При неожиданном появлении на пороге своего кабинета Джона с Анной ничто не изменилось в его лице, он лишь привстал из-за стола, прервав разговор с тремя господами в строгих темных костюмах, и молча смотрел, ожидая объяснений.

— Господин консул, — отдав честь, резко начал Джон. — Вечером наша часть покидает Шанхай. Меня отпустили только до трех часов полудня. Поэтому я не могу сделать запись у вашего секретаря, чтобы дождаться своей очереди. Я хочу жениться сегодня, сейчас…

— О! — рассмеялся консул. — Вы воевали? Конечно… Чувствуется умение ходить в атаку… Сегодня Америка надеется на таких солдат, как вы, и я готов выполнить ваше желание. Что я могу для вас сделать?

Его веселость сразу подхватили и трое господ, сидевших до того онемевшими истуканами. Все как по команде заулыбались, переглядываясь друг с другом, согласно кивая на слова консула.

Анне хотелось только одного — уйти, исчезнуть, оказаться в другом месте. А Джон, наоборот, жадно рванулся ближе к консулу:

— Вы должны сделать запись в книге. Официальную запись, что мы муж и жена, чтобы моя жена могла получать помощь от Америки, в то время когда я буду за нее воевать…

Консул взглянул на секретаря, с виноватым видом замеревшего у двери, сделал знак рукой, чтобы тот подошел ближе:

— Возьмите документы у молодых людей. На их основании сделайте запись в журнале и принесите мне на подпись. Своей подписью и данной мне властью я скреплю этот союз. Мы должны любить наших героев и уважать их желание, ведь они проливают кровь за Америку…

Джон торопливо вытащил из нагрудного кармана документ, поощрительным взглядом пригласил и Анну сделать то же самое.

— У меня нет паспорта.

В комнате наступила тишина. Все взгляды устремились на Анну.

— Ну, — первым пришел в себя консул, — тогда дайте то, что у вас есть… Любую бумагу, которая бы могла подтвердить вашу персону…

— У меня нет ничего. Мою личность могут подтвердить только мои родители… Мы беженцы… Мы потеряли все, даже документы, а новых не приобрели…

К Анне вернулось спокойствие. Она понимала значительность того, что происходило вокруг. Но ничуть не кривила душой. В Шанхае никто не спрашивал паспорта, и в этом городе никто не нарушал право человека работать без паспорта или умереть в придорожной канаве. Называйся князем, графом, хоть королем африканским, если цвет кожи позволяет это сделать, — были бы деньги. Живи в любом фешенебельном отеле, бери себе звание профессора, под любым именем тебя зарегистрируют и под ним ты войдешь в список проживающих людей. Потревожат только в случае, если не сможешь заплатить за проживание. Об этом все знали и не удивились словам Анны.

— Мы сделали для вас все, что могли, — вышел из-за стола консул. — Но я не могу нарушить законы Америки в угоду даже герою Америки. Пусть ваша невеста получит сначала нансеновский паспорт, как я понимаю, она русская, и, когда вы вернетесь из воинской командировки, мы по закону оформим вашу семью…

Его голос звучал участливо, проникновенно. Говоря о том, что он не может нарушить священный закон Америки, голос его дрогнул, и он вытянулся, как перед флагом, когда слушают гимн. И Джон на это не мог ничего ему возразить.

Анна чувствовала себя виноватой:

— Поверьте, Джон, моим паспортом, как только мы оказались в Китае, служила мне моя кожа. Я как русская не могла пользоваться никакими привилегиями, которыми пользуются европейцы, но моя белая кожа защищала меня, чтобы быть осужденной по китайским законам…

Джон уже справился с постигшим его разочарованием. Он смотрел на Анну каким-то ласковым, но уже отстраненным взглядом.

— Я так хотел тебе помочь… И я так хотел, чтобы ты меня ждала… Но, когда я снова окажусь в Шанхае, у тебя должен быть паспорт, и тогда ты станешь и американкой, и моей женой…

* * *

После переезда в хорошую квартиру родители заметно оживились. Прошло всего ничего, а кашель матери звучал уже не столь обреченно. Отец, тяготясь бездействием и тем, что не может заработать денег, принялся всякий день делать обход по конторам и магазинам, а заодно учиться китайскому языку, словно это могло ему в чем-то помочь. Ни мать, ни Анна ему не перечили — какое-никакое, а это занятие. Сам отец, понимая никчемность своих усилий, себе в оправдание повторял одно и то же:

— Правильно говорят китайцы: знаешь один язык — проживаешь одну жизнь, знаешь два языка — проживаешь две жизни… Хотя… Я знаю французский, а проживаю только свою горькую русскую жизнь…

Мать с каким-то остервенением отмыла и оттерла все, что могла, не давая Анне помочь ей в этом. Наконец-то в их жилище поселился некоторый уют. И как-то утром, когда Анна спала особенно ясным сном, мать нетерпеливо разбудила ее:

— Я только из церкви, к кресту приложилась и не могла не заплакать… Живем, как на огне горим… Владыка Иоанн[3] сказал, что хорошо бы тебе прийти и поговорить с ним…

Анна заметила некоторую суетливую неловкость матери в словах, в жестах. Она понимала ее: мать боялась того, что из-за них, родителей, тяжелым грузом легших на плечи дочери, Анна может потерять самое себя, пасть на дно, куда уже никто не протянет руки. Отвернулась к стене. Ей захотелось закричать на мать, чтобы она наконец-то перестала ее мучить. Да что бы они делали? Что бы придумали, когда бы Анна не приносила денег? Но сказала тихо, почти ласково:

— Мама, я не делаю ничего дурного…

— Я отчего-то растерялась, засуетилась, подходя под благословение, — продолжила мать, словно не слышала слов Анны, — и почувствовала, будто я нахожусь в каком-то темном душном помещении… Но он только поднял руку, сделал в воздухе крестное знамение — и мне словно открылась дверь вместе со светом… Сходи, доченька, к нему, он подскажет, он поможет…

Анна слышала об отце Иоанне, о его самоотверженности среди русских шанхайцев ходили легенды. И еще слышала, что он может тюкнуть крестом по губам, если видит, что они накрашены, а если кто из женщин, даже в жару, явится в храм с оголенными руками, то к кресту не допустит, поднимет его перед голорукой прихожанкой высоко вверх.

Не отвечая матери, она лежала, некоторое время разглядывая стену. К чему куда-то идти? Теперь Анна точно знает и ясно видит жизнь. Теперь ее не мучает прошлое, и она примирилась с настоящим. Так что не станет отнимать драгоценное время у священника, к которому из страждущих выстраивается длинная очередь. Сегодня она, наконец-то, пойдет на просмотр в ансамбль оперетты. Екатерина замолвила знакомой даме за нее словечко. И если ее возьмут, и если там плата выше, то с дансинг герлс она покончит навсегда…

* * *

Когда Анна добралась до отеля, в просторном, величественном зале которого на большой сцене русские организовали театр, было уже за полдень. Наступило время фокстрота, чарльстона, коротких платьев и короткой стрижки. Анна побаивалась, что ей предложат избавиться от ее длинных волос. И сама улыбнулась этой мысли — о том, что не умеет танцевать модные танцы, не беспокоится, а потерять свои длинные волосы страшится.

— Вы танцуете па-дэ-ша? — окинув Анну быстрым взглядом с головы до ног, спросила ожидавшая ее гранд-дама. И, не дожидаясь ответа, взяв Анну за руку, закружила ее на одном месте. Не удовлетворившись этим, отступив от нее на шаг, предложила:

— Покружитесь так, словно вы кружитесь перед зеркалом в новом платье… Так. Хорошо… А теперь станьте на носочки… Нет. Нет. Не так… Снимите обувь и постойте на кончиках пальцев… Так. Понятно. Приподнимите подол… Повыше… К сожалению, вы не можете быть приняты в группу. Вам, прежде чем танцевать, нужно еще научиться сохранять равновесие, стоя на кончиках пальцев. Но я могу вас подбодрить — у вас прекрасный овал лица, божественная фигура, врожденная грация. Вы можете попробовать устроиться в кабаре и там стоять за стойкой бара. Заработок вполне приличный.

И увидев, что ее отказ ошеломил Анну, миролюбиво добавила:

— Право, в наше время ничем не стоит пренебрегать. А выучить названия дринков[4], уверена, вам труда не составит.

Анна заторопилась сказать, что будет стараться быстро все выучить и что у нее в детстве были хорошие задатки к танцам, и они никуда не исчезли. Она с упрямым упорством убеждала, удерживая уходящую от нее гранд-даму, надеясь переменить ее решение. Дама остановила ее легким движением руки и еще более примирительно добавила:

— Я вижу, вы смутились и расстроились. Поймите, мы принимаем в труппу балерин. Тех, кто годами учился искусству танца. Нынче многие перебрались в Шанхай, в этот Восточный Париж, из Харбина. Там, вы должны были это слышать, произошло избиение русских. Вы бывали в Харбине? Нет? А я там жила… Да… Закончился русский Харбин, где говорили по-русски, строили православные церкви, а улицы называли так красиво, так трогательно — Цветочная, Владивостокская, Торговая… Теперь на смену «здравствуйте» пришло японское «конничива», а вместо «спасибо» — «аригато». И русских балерин теперь можно встретить даже в ночных портовых кабаках, и их жизнь ничуть не похожа на беспечную… Так что я ничем не могу вам помочь… Вы можете еще, конечно, если повезет, устроиться, как я уже говорила, барменшей, как их называют, баргерлс, и брать уроки танцев по утрам. Данные ваши к этому располагают, а пока… Прошу извинить.

Какие уроки танцев, когда Анна должна будет скрывать все от родителей? Да и где взять на это деньги? Их едва хватает, чтобы выжить, а впереди еще и плата за квартиру…

Слезы хлынули сами собой, под стать осеннему шанхайскому ливню, — обильные и внезапные. Анна шла, не думая о том, плачет она или смеется, повторяя про себя, словно играя в рулетку, строчки из понравившегося ей стихотворения местной поэтессы:

Я боюсь перестать смеяться, чтобы вновь не услышать боль… Я боюсь перестать смеяться, чтобы вновь не услышать боль…

Смеяться. Смеяться. Чтобы не было больно. Она не свернет с намеченного пути. Ни слез, ни жалости — ни к себе, ни к другим.

Анна решительно вытерла глаза и, экономя на трамвае, пошла в клуб пешком, не слыша гама прохожих и брани рикш. В такт шагам в висках стучало: «…боюсь перестать смеяться…» Она шла, изредка взглядывая на запад, где в багровых лучах медленно угасало солнце.

Там Россия. О ней она уже почти не помнила. Да и кто ждал ее там, кто печалился? Нет таких.

В церковь Анна, к своему стыду, после того как стала работать в ночном клубе, не заходила вовсе. Но теперь в ее жизни все так запуталось. Она только-только наметила для себя выход и тотчас его потеряла. Ясно вспомнив утренние слова матери о ее походе в церковь к отцу Иоанну, о полученном ею там душевном облегчении, неожиданно для себя круто изменила маршрут.

Дверь ей открыла монахиня.

— Владыка болен, но подождите, я спрошу — примет ли он…

Монахиня ушла, и Анна, вдруг оробев, собралась уже тихонько сойти с крыльца, когда монахиня вернулась и удержала ее:

— Он велел зайти…

Отец Иоанн сидел в большом кресле, служившем ему и постелью. Немного привстав ей навстречу, усадил рядом на стул. С таким отчаянием, с таким мужеством откровения поведала ему Анна о всех своих тяготах и невзгодах, о надеждах и падениях, что и сама от себя такого не ожидала. Замолчала, боясь взглянуть священнику в глаза, — не оттолкнет ли за малодушие, не изругает за непослушание, не тюкнет ли и ее крестом, как тех, кто хочет приложиться накрашенными губами… Но его сумрачное лицо осветилось мягкой улыбкой. Погладил Анну по склоненной голове:

— Сколько скорбей, сколько боли вокруг. Всем этим мир как бы воюет против человека, и, если человек не имеет веры Христовой, мир сокрушает, побеждает его. У меня нет лекарства от всех скорбей, я не могу его дать, как пилюлю доктор. Скорбь людская тяжела, но есть Божье Слово, оно есть утешение…

Вздохнул и, словно утомившись, прикрыл глаза слабой, почти детской рукой:

— Поверь, дитя, я знаю, как тяжело быть молодой и одинокой…

И это его душевное участие, а особенно последние слова невероятным образом добавили сердцу Анны чувство покоя, хотя ничуть не подсказали, как ей быть с выплатой за квартиру, из которой ни в коем случае нельзя съезжать, чтобы окончательно не подорвать здоровье матери. И весь путь от дома священника до ночного клуба, в который безнадежно опоздала, Анна старалась не растерять этого чувства.

Когда Анна вошла в зал, на сцене Арлекино пел песню русских беженцев о розовом море, над которым вставала Луна. К ней тотчас подошел хозяин клуба, еще более, чем прежде, напомнивший девушке тюленя. Глядя, словно выбирал завалявшуюся вещь в лавке старьевщика, он резко и пренебрежительно предупредил, для большей убедительности энергично выставив перед лицом Анны указательный палец:

— Если ты еще раз опоздаешь, то вышвырну тебя. Ты поняла?

Анна согласно кивнула и, не переодеваясь, поспешила занять место за столиком рядом с Екатериной, сидевшей в ожидании клиента. Но поговорить не удалось: Екатерину выбрал толстый господин в белом костюме и с усами, словно нарисованными над губой тонкой, острой полосочкой. Понимая, что без положенного грима и вечернего платья она не может рассчитывать на успех у клиентов, Анна сидела в ожидании хотя бы одного билетика, который спасет ее от гнева хозяина и позволит на короткое время отлучиться в гримерную. À получила целых четыре, сложенных веером и небрежно брошенных перед нею на стол, от человека, пристально глядевшего на нее из дальнего конца зала и всякий раз ей улыбавшегося, когда она поворачивала в его сторону лицо.

— Вы меня не узнали? Нет? О! Разве это возможно? Так обидно! А я так ждал этой встречи…

Замечательный французский дорогой костюм.

— Отчего же, я вас помню. Вы француз, который не был бы французом, если бы не танцевал со мной под французскую песню.

— О-о! — слишком громко и слишком восторженно закричал француз. Так громко, что танцующие рядом пары начали оглядываться. Заметив это, француз немного сбавил тон:

— А я помню все… И ваши печальные детские губы, и ваши глаза…

Говоря все это, он не переставал улыбаться и внимательно вглядываться в лицо Анны, стараясь поймать ее взгляд.

— Он вас обидел? Хотите, я вызову его на дуэль?

Веселый и беззаботный француз показывал Анне кивком головы на хозяина.

— Что вы, этого никак нельзя допустить, — неожиданно радостно для самой себя ответила ему Анна. — Я не переживу вашей гибели, ведь наш хозяин отличный стрелок…

— Тогда давайте танцевать, а Лео Дюпонт к вашим услугам всегда будет, даже после того, когда его прибьет ваш хозяин…

Это было необъяснимо, но после таких слов Анне показалось, что она знала этого француза всю жизнь.

И ждала его.

Только его.

* * *

В этот вечер Лео никому не позволил танцевать с ней, оплатив все танцы. Она была ласкова с ним, тиха, но смотрела на него весело, даже задорно.

Была глухая ночь, когда закрывался клуб. Ряды глянцевых автомобилей на тротуаре перед клубом заметно поредели. Но на остановке трамвая еще было немало людей, подвыпивших и праздных. Несмотря на поздний час, где-то неподалеку пела китайская флейта, и звук ее был жалобен и тягуч. Лео ни на минуту не замолкал и не отставал от Анны. Она была ему благодарна за этот вечер, за то, что он спас ее от гнева хозяина, потратив на билетики большую сумму и выкупив несколько бутылок сидра по цене шампанского… Но по-прежнему до конца не понимала его настойчивости и тяготилась этим.

— Посмотрите на небо, — развлекал ее француз. — Луна стоит на небе так высоко, как вы, русские, возносите в своих домах икону. Но ей холодно. Она прекрасна, но ей холодно. Как и вам, Анна. — И, видя ее смятение, чувствуя, что она не может понять, к чему эти его слова, добавил: — Одному холодно, а вдвоем гораздо теплее. Я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной…

Его слова совершенно сбили Анну с толку. Второй раз подряд и без всякого перерыва с ней происходят почти немыслимые вещи — незнакомые мужчины зовут в жены, едва увидев ее. Она смогла только произнести, что совершенно его не знает и что он, Лео, имя которого она только сегодня услышала, не знает ее. Тут она вспомнила, что уже говорила эти самые слова Джону. И почувствовала себя уставшей от этой игры судьбы, повторяющей эту историю.

— А мне нет нужды вас знать более, чем я вас знаю, чтобы быть уверенным в том, что я вас люблю. Да, меня можно упрекнуть в легкомыслии, но ведь я француз, а француз без легкомыслия — это уже не француз, а… — брезгливо поморщился, — сухой англичанин. Но мое чувство к вам не может быть легкомыслием… Мое чувство к вам — это восторг…

— Это сначала восторг, а потом все становится сложно, беспокойно… — совершенно растерялась и даже нахмурилась Анна, чувствуя себя, словно в дурном сне, где все неправда, все понарошку.

— В моей жизни нет места сложностям, и я вам не дам беспокоиться ни о чем, только скажите «да», — француз встал перед Анной на одно колено у всех на виду, не заботясь ни об устремленных на них взглядах, ни о раздавшихся пьяных возгласах одобрения и аплодисментах, ни о том, испачкает ли он свои дорогие брюки о грязный тротуар.

И Анна, глядя на коленопреклоненного француза, холодно подумала, что если это действительно так, то придет конец ее волнениям по поводу оплаты квартиры на улице Жоффр…

Неожиданно из-за поворота с визгом выскочил трамвай. Этот так вовремя появившийся и высекающий колесами искры трамвай для Анны был как спасение. Ее ошеломили и собственная расчетливость, и театральность происходящего. Она тяготилась французом, желая поскорее остаться одной. Анна вскочила на подножку трамвая, отъезжая, взмахнула Лео, как в театре на прощание, рукой, потом глядела в окно трамвая на мужчину, стоявшего на опустевшей остановке, до конца не понимая случившегося.

Что это было? Обман? Сон, мираж?

Или это ей долгожданная плата за украденное у ее семьи счастье?

На чужом черном небе таяли звезды, когда трамвай со звоном примчал ее к прямой, как стрела, авеню Жоффр, освещенной электрическими фонарями и разукрашенной яркими витринами, и, высадив, помчал дальше. Здесь все благополучно, и незачем отцу ее встречать. На этой улице у них премиленькая сухая квартирка, плата за которую лишила ее сна. Но, может быть, теперь ей не будет больно жить, и она сможет обрести покой…

Сердце ее стучало ровно и деловито. Анне показалось, что что-то солнечное, чистое и счастливое ждало ее впереди. Засыпая, подумала, что в этом — чистом и счастливом — она непременно разберется завтра.

<emphasis>Свадьба</emphasis>

— Да, смейтесь, смейтесь… А я решил, что мне пора песенки петь… Какие? А вот какие: нужда пляшет, нужда скачет… Нужда песенку поет… Работы нет, и никто не желает твоему старому отцу ее дать…

Отец стал напоминать Анне ее деда. Она порой опускала глаза, столь разительно было это сходство. Словно вместо отца перед нею вставал дед, каким был в далеком зимнем лиловеющем вечере — встречающий их во дворе дома, мягко заваленного сугробами снега. В ее воспоминаниях простодушное лицо деда со светлой бородой всегда виделось в окружении высоких сугробов и желтых одуванчиков фонарей по обе стороны улицы. Анна любила это воспоминание и помнила, что испытывала пугливую радость, волшебный страх, когда дед крепко и сильно подбрасывал ее вверх, приговаривая что-то радостное, счастливое…

Его, ее любимого деда, они спешно похоронили на одном из полустанков разграбленной гражданской войной России. Названия того полустанка никто из них толком не разузнал, не запомнил. Да она и не хотела помнить об этом, как и обо всем другом, что они пережили. Анна не хотела, чтобы ее мучили картины прошлого. Но постаревший облик отца остро напоминал ей об этом.

— И действительно… — мать, разливая чай в разномастные пиалы, снисходительно улыбалась отцу. — Не кажется ли тебе, мой друг, что эти твои страдания, когда мы живы и здоровы и находимся в полной безопасности, когда дочь сняла нам приличную квартиру, немножко смешными? Нам, добежавшим сюда, теперь угрожает не смерть, а только две психологические муки — когда кому-то из нас грозит тяжкая болезнь или смертельная опасность… А нищета, нужда — это уже не столь важно…

— Разве я могу с тобой спорить? — отец, низко пригнувшись к столу, отхлебнул горячего чаю. — Но все-таки неважной нищета может быть, если есть своя крыша над головой и кусок хлеба. А в нашем положении мы о куске хлеба только и говорим, им заняты, а не тем, чтобы добиваться визы в консульстве Франции. На что совершенно нет средств… А еще мука в том, что чем ближе к Рождеству, тем тоскливее на душе… Время идет, скоро старость, а ты не видишь никакой возможности вернуться на Родину… Отчего всякий международный сброд, который помогал развалить, разграбить мою страну, живет на моей Родине, а я — русский человек должен заканчивать свои дни с народом, с которым не имею и не найду, как ни буду стараться, ничего общего? Разве это не абсурд? Разве это не нелепо?

За окном было безлюдно и тихо. Анне, занятой своими мыслями, казалось, что притих и весь мир. И она не желала нарушать эту тишину, вступая в разговор.

— И до чего мы дожили, — продолжал отец, с наслаждением намазывая тонкий слой масла на кусок хлеба, — вчерашние герои войны собираются у благотворительных кухонь и стоят в очереди с мисочками, а лично я могу рассчитывать только на работу на бойне — кишки таскать…

Отец не нуждался в ответах на свои вопросы, и никто их не мог ему дать. Но это не мешало ему повторять их всякое утро. Наконец, заговорили о погоде, о климате, совершенно нездоровом, просто губительном для русского человека. В этом они были единогласны, и каждый находил нужные слова, ответы и аргументы.

На улице поднимался ветер, предвестник сезона ливней, и в стекло окна жалобно застучали резные листья тропической пальмы. Анна не знала, как скоротать время до работы. Такое с ней было впервые. Она не думала ни о Лео, ни о сказанных им словах, но наполнилась какой-то тягучей пустотой, которая поможет ей встретить любое известие, что принесет ей день, без надрыва и смущенья. И когда мать, вооружившись корзинкой, собралась на базар, Анна стремительно вызвалась идти с ней вместо отца.

С непривычки от густых запахов сырого мяса, рыбы и еще чего-то непонятного, но чрезвычайно неприятного, в сторону которого Анна и взглянуть боялась, у нее закружилась голова. А еще слякоть на полу, невообразимый шум от выкриков продавцов и общего гула людской массы, окровавленные свиные ноги, утки в клетках, связки капусты на бамбуковых коромыслах, звон колокольчика торговца, развозившего на тележке целую кухню — плиту на угольях, плошки и чайники, — все вокруг: это уныние, грязь и хаос. И всюду вездесущая рыбья вонь…

Мать, оберегая Анну, стремилась провести ее между рядами побыстрей. И все же они шли медленно, стараясь не поскользнуться на мокром полу. Мать уже ориентировалась в этом человеческом муравейнике — с какого хода войти, чтобы легче выбраться, где обманывают, где дешевле, где хорошие овощи. При виде матери один торговец резко и смачно плюнул ей под ноги, своим видом и энергичным кивком головы давая понять, как он к ней относится.

— Ничего, дорогая, — мать обернулась к Анне, — я не дала как-то одному господину купить у него рыбы, в которую он для веса подсыпает песок, оттого что он жулик, с тех пор он меня так встречает…

Наконец, они выбрали рыбу. Мать, явно подражая кому-то, скорее всего тому, кто когда-то впервые провел ее по этому муравейнику, долго перекладывала рыбу с места на место, недовольно морщась, внимательно разглядывая жабры, и продавец, в конце концов, немного сбавил цену.

* * *

Отец встретил их на половине пути, подхватил корзину с рыбой:

— Вышел вас встретить, вижу — господин, из наших, ищет кого-то. Говорю ему, если вы в контору по найму комнат, то вам направо, потом в переулочек… Он поблагодарил и спрашивает: играю ли я в маджан[5]? И говорит, чтобы я непременно этому учился. Но я не о том… В Шанхае беженцев со всего мира, как крыс. Власти совершенно не знают, что с нами делать. Мужчины не могут содержать свои семьи. Их уделом стала безработица, незалеченные раны и горькие сожаления о пропавшей России. Дети занимаются попрошайничеством и воровством. Так вот, этот господин узнал, что власти учредили Бюро по русским делам и отправили телеграмму в Австралию с просьбой принять нас. Надо надеяться, что из этой затеи что-нибудь выйдет… Скоро и здесь не будет спасения — японцы захватывают север, в самом Китае идет гражданская война — красные коммунисты против националистов… Нам вновь нужно бежать… Неужели мы обречены бегать, пока не потеряем жизнь?

Отец был взволнован полученным известием, но мать, бесцельно оглядывая улицу, успокоила:

— Бежать так бежать… Но к чему такие крайности? Ты только что сказал, что учреждено Бюро по русским делам. Нужно надеяться, что все будет хорошо. Все должно быть хорошо…

* * *

Екатерина была готова к выходу в зал, но задержалась, увидев Анну:

— Ты помнишь, когда сюда пришла, за этим столиком причесывалась Лили? Я тебе о ней говорила, что ее тетка бывшая фрейлина? Не помню точно, но у нее какая-то длинная фамилия… Ты должна помнить Лили! Милая Лили…

Анна не могла до конца понять грусти Екатерины и ее настойчивости. Конечно, она помнила эту девушку, сидевшую рядом с ней за гримерным столиком, которая как-то призналась, что всякий раз плачет, стоит ей только услышать русскую речь или увидеть на картинке русские пейзажи…

— Я увидела ее только несколько минут назад, — заметно было, что Екатерина взволнована. — Она стояла на углу… И я видела, как к ней подъехал педикаб[6] и Лили, поговорив о чем-то с сидевшим в педикабе человеком, села к нему… Когда трамвай тронулся, я увидела, это был толстый китаец в европейском костюме… Ты знаешь, что это значит…

Бедная Лили. Анна тотчас припомнила, что она была единственная, кто отваживался отказывать в танце не понравившимся ей клиентам. И еще вспомнила, что у нее было слабое здоровье, она чаще всех снимала обувь — знак того, что устала и не может больше танцевать. У нее тяжело заболел муж, потребовались деньги на его лечение, и Лили ушла танцовщицей в кабаре, где ей обещали платить больше… Бедная Лили… Она не выдержала борьбы за существование, она оказалась в тупике. Ничем не помочь, и ничего не исправить! Разве что при случайной встрече, чтобы лишний раз не ранить, сделать вид, что не узнаешь ее.

* * *

— Ну, что твой француз? Он вчера не дал никому приблизиться к тебе! — Екатерина резко сменила тему.

Анна уже успела заколоть волосы и очертить помадой губы:

— Кажется, он предложил мне руку… — взглянула на Екатерину почти умоляюще. — Но я не знаю, как быть, если это не шутка с его стороны. Мне кажется, что мне даже станет легче, если все это и окажется шуткой.

Екатерина положила руки ей на плечи, взглянула близко в глаза, легонько встряхнула:

— Глупенькая… Беги к нему не раздумывая. Оглянись вокруг… Другое такое заведение, как наш клуб, в Шанхае редко отыщешь. Он экстра-класса. Здесь нет той грязи и унижения, что в других подобных заведениях, но мы не знаем, что с нами будет завтра. У нас нет ни денег, ни страны, а положение хуже некуда. Так что если он позовет — беги и не оглядывайся…

* * *

Вокруг за столиками сидели праздные люди, у которых, кроме денег, другой жажды в жизни не было. Этой жаждой живет весь великий Шанхай — город-торговец, город-спекулянт, озабоченный только тем, чтобы повыгоднее продать товар, честь, имя и подешевле купить сырье, дом, выгодную невесту… И если, даст Бог, француз позовет с собой, то она с удовольствием покинет этот город. Город смут и тревог, до краев наполненный русской болью и страданиями.

Бар с его рядами разномастных бутылок с яркими этикетками, блеском зеркал и золоченым божком удачи на верхней полке излучал благополучие. Жизнь в клубе шла привычным ходом. Коммивояжеры курили сигары, густо пуская дым, разговаривали о скачках, ставках и игре в бридж. Рядом с ними томно смеялись напомаженные дамы, оживленно щебеча о платьях, маникюрах и еще о чем-то легком, веселом, несложном. Американские солдаты, не в меру расшумевшиеся, сопротивлялись вышибалам, и когда последним удалось их вытолкать, еще долго кричали свои песни возле клуба, задираясь к прохожим и мешая чистой публике припарковать автомобили. Но и они смолкли. Возле столика толстый господин, проводивший после танца Екатерину, смачно целовал ей руку…

Анну выбрал худосочно-длинный в желтом шелковом пиджаке англичанин, который, даже говоря ей комплименты, не менял брезгливого выражения лица. Здесь, в Шанхае, англичане наравне с американцами считались хозяевами, следом шли французы, итальянцы. Они живут по своим законам, ничуть не подчиняясь китайской власти. Они баловни судьбы, а русские — ее пасынки. Про русских ходит столько небылиц, столько несуразностей, которых не врали ни про одну европейскую страну. Порой Анна отказывалась верить услышанному — русские едят свечи и пьют водку из самовара, у них по улицам бродят медведи и поедают детей, мужчины разбойники и вероломны, а женщины развращены. Вероятно поглядывая на Анну, англичанин выяснял ее степень распущенности и никак не мог в этом определиться. Наконец, изрек:

— Какое очаровательное лицо. К нему идет цвет вашего платья…

В распахнутую в ночь дверь было видно, что пошел дождь, и налетевший ветер, словно теннисист ракеткой, забил пригоршню капель в дверной проем. И Анне захотелось выбраться из духоты клуба и долго идти навстречу дождю и ветру… Несмотря на то что она не приняла слов Лео как истину, все же ловила себя на том, что чаще обычного бросает взгляды на посетителей, всякий раз ожидая среди них увидеть улыбающееся лицо француза. Но на комплимент англичанина ответила, как и полагалось отвечать, любезно, с поощряющей улыбкой:

— Благодарю. Здесь очень жарко, не хотите ли вы выпить?

Лицо англичанина стало высокомерным до окаменелости, и он сделался глухим и немым, предпочитая дальнейшему с Анной разговору молчание.

* * *

…Сначала Анна увидела букет цветов. За ним, за этим невозможно праздничным белым букетом, лицо Лео. Он шел к ней, нисколько не церемонясь с присутствующей публикой, заставляя танцующие танго пары спешно сторониться. Ни на секунду не замешкавшись, Лео втиснул букет между англичанином и Анной:

— Вы мне не говорили, но я знаю, что вы тяготитесь вашим положением. Я все приготовил. Я забираю тебя. И если хочешь, я вновь готов стать перед тобой на колено!

Нелепое, нежданное, восхитительное счастье. Анна спрятала свое ослепшее от счастливых слез лицо в букете, вдохнула в себя такой густой, такой сладкий аромат цветов и, стараясь удержаться от близких рыданий, прошептала:

— Не хочу…

Англичанин возвышался над ними нелепой желтой каланчой и был не в силах понять, что происходит.

* * *

…Отец выглядел растерянным и торжественным одновременно. Смотрел поочередно то на Лео, то на Анну, бокал вина в его руках дрожал:

— Мое богатство сгорело в огне революции, но я давно перестал роптать о том. Господь мне оставил большее, чем потеряно, — дочь. Это самое сокровенное мое богатство. Но пришло время с ней расставаться… Я не ропщу. Я рад. Я полон надежд на ее счастье…

На небе смеялось солнце, и, казалось, ветер доносил до них со стороны океана слабый запах цветущей черемухи…

* * *

Венчались в православном соборе. Лео было все равно, где и как будет проходить обряд, и в этом его легкомыслии Анна чувствовала в себе зарождение какой-то обиды, словно для него происходящее не имело большого смысла, словно это не навсегда, временно, понарошку… Но во время таинства Лео выглядел торжественным и был взволнован.

Когда мужчины пили коньяк и за разговорами забыли о них, мать, медленно и торжественно перекрестив, поцеловала Анну в лоб и оглядела ее ласково и всепонимающе:

— Нас небо бережет. Вот пришло и к тебе счастье…

Анне не хотелось никаких слов. К чему? Все, что с ними случилось, никто не сможет облечь в слова. В ней впервые, словно в шампанском, запузырилось праздничное настроение, и она боялась, что вот сейчас мать напомнит ей, как была права, что увезла ее из Драгоценки. А потом, как всегда, вспомнит о старшей сестре, которую она отпустила когда-то давным-давно на одном из полустанков России, разрешив ей следовать за женихом. И все это испортит, помешает рождению праздника в ее душе.

Но нет, мать замолчала и не нарушила хрупкого нежданного счастья Анны.

* * *

Когда Лео повез ее в свой дом, был ранний час. Но тротуары были уже полны людей. Осеннее прохладное время заставило рикш надеть ватные куртки и стеганые штаны. Рикши неслись по улице, словно играя в перегонки, ловко обгоняя приостанавливающие на поворотах автобусы и авто, в котором были Анна с Лео. На тротуарах, каждый на свой лад, вопили мальчишки, продавая газеты. И белые господа в дорогих пальто время от времени подзывали их к себе ленивым взмахом руки.

Анна чувствовала себя, как освободившаяся из плена царевна, которую долго держали взаперти в высокой каменной башне, и вот неожиданно она на воле, и перед нею целый свободный океан. И даже небо над ними было не таким, как всегда, — бледно-голубым с молочным оттенком, а непривычным — высоким и розовым.

— Будет война. В Китае настоящий хаос, японцы захватили север… А в Шанхае жизнь по-прежнему безмятежна — скачки, ночные бары… Но уезжать отсюда нужно как можно скорее… Война и сюда придет, — глядя на особенную суету разносчиков газет, словно в задумчивости, заговорил Лео. И, уловив удивление и страх в глазах Анны, с улыбкой добавил:

— В газетах сегодня большие новости именно об этом. Жаль, что не о нашем венчании. Но я и без газет знаю, что Япония скоро будет здесь. Говорю это как человек, у которого мать наполовину японка. А что нас в это время здесь уже не будет — обещаю тебе, как истинный француз!

Лео снимал дом на те несколько месяцев, которые проводил в Шанхае, — окна с витражами, ковры на полу, резная мебель, статуэтки из красного дерева, ванная в бело-лиловом кафеле, внутренний дворик под стеклянной крышей с уютно стоящими вокруг низкого круглого столика плетеными креслами. Эта роскошь поначалу смутила Анну. Но к хорошему гораздо быстрее привыкать, чем к плохому. Вскоре ей привычными стали улыбки и приторная вежливость приказчиков в длинных халатах, ловко разматывающих перед нею рулоны шелка, неуловимым движением надрезая невесомую ткань, и ласковый и нежный звук ее разрыва. Она теперь спала на шелковых подушках, раскинув руки, до самого обеда, пока ама[7] тихонько не постучит в двери спальни. А потом шла на примерку к китайскому портному, в его уютную, натопленную так жарко, что тотчас хочется снять шубу, мастерскую. Китайские портные, по всеобщему мнению, были гораздо искуснее любых других. И с этим мнением Анна была полностью согласна.

Лео занимался коврами. В одной стране покупал, в другой — продавал. Он и о своем бизнесе говорил с улыбкой, как о чем-то легком, несерьезном, но уходил из дома рано, стараясь не потревожить ее утренний сон, и пропадал в совершенно для Анны неизвестных местах целыми днями. Возвращался только ко времени выезда в театр или ресторан, где впервые в жизни она попробовала фазана в гренках под соусом и трюфели. А Лео сидел напротив и улыбался улыбкой счастливого человека.

Иной мир, иное положение вещей.

Прежней оставалась только память.

Она знала, что Лео еще занят выправлением паспортов для нее и для родителей и что для этого требовалось неизвестное количество времени. Две недели или два года — никто не знал. После чего прохождение медосмотра и предъявление доказательств своего материального благополучия. И со всем этим они могут справиться только усилиями Лео.

Отец при встрече с Анной, зная, что без паспортов и без денег они не смогут эмигрировать ни в Европу, ни в Америку, и остро чувствуя свою несостоятельность, свою полную перед жизнью беспомощность, с робким восхищением оглядывая свою дочь в новых нарядах, предостерегал:

— Помни, что мудрость наша говорит о счастье: ежели жаден и буен — век не увидишь… Цени человека, если надо, то и поклонись…

В ответ Анна легко, почти невесомо смеялась:

— Поклонюсь, поклонюсь, не переживайте папа. И даже на одно колено стану…

Мать, в сравнении с ожидавшим перемен отцом, становилась все более отстраненной. Кашель ее уже не донимал, но здоровой она по-прежнему не выглядела. Казалось, что теперь, когда она спокойна за Анну, ее ничто более не удерживает рядом с ними. И когда Анна просила ее отвлечься, прогуляться с ней по набережной или по магазинам, она отвечала, что для нее пришло время не гулять, а лишь спасибо сказать за то, что родилась, и за то, что мучилась. И была непреклонна в этой мысли. Переломить это ее настроение Анна была не в силах.

* * *

Вся авеню Жоффр была увешана афишами знаменитого артиста. Всем известный, всеми любимый. Кумир русских. Он пел об их судьбе, об их тоске, об их надежде. Публика встречала и провожала его овациями. Театральные служители не успевали подносить к сцене роскошные корзины цветов. Артиста одаривали букетами, дорогими портсигарами, деньгами. Дамы в порыве восхищения снимали с себя браслеты и бросали на сцену, восхищались его стройной элегантной фигурой в черном фраке, белой крахмальной сорочке, сливавшейся с природной белизной его лица. В каждом состоятельном русском доме звучали его пластинки. Но Лео не повел Анну на его концерт — он повел ее в ресторан певца, где тот не только исполнял свои песни, но и в перерывах между выступлениями выходил в зал поговорить с гостями. Он был большим ценителем женской красоты, и Лео как влюбленный муж был уверен, что такой человек не сможет не заметить Анны. И готовил ей сюрприз, предвкушая свое торжество.

Белые скатерти, маленький уютный зал, кружащий голову полумрак, в котором скрипка слышна особенно. Она то пела, то плакала, как раненный в сердце человек, то голосила пронзительно и тоскливо, замирая на высоких нотах. Дав гостям послушать скрипку, на сцену выходил сам певец. В ресторане он не давал концерт, а пел по заказу. Из разных концов зала публика выкрикивала названия песен, и певец, сделав знак рукой, что согласен с выбором, что с удовольствием исполнит, приняв эффектную позу и немного постояв, словно в раздумье, начинал петь. Анна, всматриваясь в его лицо, вслушивалась в каждое слово, следила за легкими движениями рук. Все это: и слова, и движения рук, и тембр голоса — падало ей на самое ее сердце:

Там шумят чужие города, И чужая плещется вода, И чужая светится звезда.

Артист, стоя в самом центре эстрады, словно гипнотизировал слушателей:

Надо жить — не надо вспоминать, Чтобы больно не было опять И чтоб сердцу больше не кричать…

Гости слушали замерев. Песни певца возрождали в памяти пережитое, уже присыпанное мертвенной пылью, но больное, тяжелое. Какие-то забытые картинки рождались в памяти, обгоняя, обрывая друг друга, вызывая едкую сладкую печаль.

А когда закончил, поднялась буря аплодисментов.

— Изумительно! — не выдержала чувств Анна. И голос ее дрогнул от сердечного волнения, перехватившего горло. — Так точно и так красиво! Изумительно!

Она была так переполнена чувствами, что не могла спокойно сидеть. То крепко сжимала Лео руку, то хлопала в ладоши, то бралась за бокал с водой, то принималась повторять последние строчки, особенно поразившие ее:

— И чужая радость и беда, и мы для них — чужие навсегда![8]

Делая особое ударение на последнем слове — навсегда!

Лео следил за ней с улыбкой, но и с тревогой. Такой бурной реакции от своей сдержанной жены он не ожидал. Потребуются усилия, чтобы переломить ее настроение.

Наконец, певец оставил гостей. И Лео, видя глаза Анны, в которых стояли слезы, стараясь отвлечь ее, принялся весело описывать свои приключения в Японии в последней его поездке:

— Представь, Анна, меня встретил японец. Был он в европейской одежде… Знаешь ли, дорогая, что такие русские, как ты и твои родители, учили японцев, как носить новую одежду, как переодеться из кимоно в костюм и переобуться с колодок в башмаки? Не улыбайся, не улыбайся… Учили умению шнуровать ботинки, завязывать галстук… Так что по его виду я понял, что он человек богатый. Да к тому же немного говорит по-французски. И вот тут начались мои мучения. Он мне говорит, что у него есть замечательная знакомая. И начинает ее расхваливать… Такая красивая, такая чистая, вся в шелке и недорого… Я говорю, что мне не нужно дам, ни дорогих, ни дешевых, я хочу отдохнуть. А он, будто расстроился, загорячился и настаивает посмотреть… Что делать, иду следом за ним и думаю, что увижу сейчас гейшу в красном кимоно с широким поясом и причудливым бантом сзади… Я же француз… Даже вспомнилась фарфоровая кукла дамы в кимоно с изящно оттопыренными пальчиками, с пышной прической, украшенной цветами… Поднимаемся по лестнице, а мой провожатый все говорит о шелке, о чистоте. А когда подошли к двери, он распахнул ее и сказал:

— Это недорого и чисто, и вся в шелках.

И указал на стены, обитые шелком… Только тут я понял, о чем он мне говорил и отчего почти бранился за мои отнекивания…

Анна рассмеялась над рассказом Лео неожиданно легко, весело, по-детски морща нос и, не сдержавшись на последних его словах, даже прыснула от смеха в бокал с водой. Лео всегда нравилась ее веселость и заразительный, без оглядки, смех. Он залюбовался ею, как художник любуется своим полотном, и уже позабыл о своей идее, что певец, этот ценитель женской красоты, обязательно должен заметить среди гостей его жену. Теперь он рад был быть с ней наедине и вдосталь погреться в лучах их молодого счастья.

Певец подошел к их столику неожиданно, оборвав на полуслове Лео, с ласковой улыбкой, согнувшись пополам, поцеловал Анне руку.

— Я видел, мадам, как вы были взволнованы, растроганы моими песнями. Могу сказать точно — кто много перенес, пережил немало утрат и ужасы скитаний, мучений в тесных улочках города, тому понятно все, о чем я пою… Но полно. Судя по всему, вам нет теперь нужды плакать. Вы так пленительны, словно сошли с картины Ватто! Но нет, гора-аздо, гора-аздо лучше его красавиц…

Певец мельком взглянул на Лео и, словно только заметил, протянул ему для рукопожатия два пальца, но тотчас отвернулся, продолжая осыпать Анну комплиментами…

* * *

Возвращались уже по темным улицам, наперебой восхищаясь удивительно звездным небом. Лео, вспоминая протянутые ему певцом пальцы, смеялся:

— Если бы не его восторг тобой, Анет, я бы с большим удовольствием подал ему в ответ половину пальца. Но не решился… Я понимаю, что он не хотел видеть мужчину подле такой красавицы, но предложить два пальца человеку, выбравшему в его ресторане дорогие блюда, слишком мало и слишком невежливо… Все же мне нужно было дать ему половину пальца…

— Как это возможно дать половину пальца? — откровенно удивилась Анна.

— Да вот так, — Лео небрежным движением показал обыкновенный кукиш. И резко тормознул, едва свернул к воротам затаившегося в темноте в ожидании их особняка.

Круглая оранжевая Луна не в силах была осветить дорожку к дому через старый, разросшийся сад. Шли, чуть спотыкаясь, держась за руки, и Анна поймала себя на том, что улыбается. Улыбается просто так, в темноту. Улыбается, не боится всякую секунду, не тревожится в ожидании, что может вот-вот что-то случиться. Идет, улыбается, держа за руку мужа, и надеется, что не будет больше горевать, что за зимней стужей обязательно придет весна.

Только дождись…

<emphasis>Японцы</emphasis>

На бульварах стоял невообразимый шум и треск хлопушек, означающие, что пришло время, когда в мире наступает ночь, в которой обязательно появится мифическое чудовище Ниан. Анна, узнав, что Ниан означает «Новый год», была этим немного обескуражена. Ведь с Новым годом люди связывают надежды на лучшее, несмотря на то что он только дает обещания, которые и не стремится сдержать, и все равно все ожидают, что Новый год принесет счастье. С Новым годом, с новым счастьем… Так говорили в России. А здесь Новый год — это чудовище, которое ненавидит людей и несет им только одну беду. Что же такое праздновать?

Но китайцы умны, они разузнали, что злой Ниан боится трех вещей — шума, красного цвета и огня. Поэтому без шума, треска и выстрелов китайцам нельзя встречать Новый год. Он невозможен без какофонии звуков, без зажженных петард и развешенных красных фонариков, без драконов, поднятых высоко над толпой, важно качающих бумажными головами с усами, рогами и красными вывороченными языками в зубастой пасти. А чтобы все плохое забилось в щели и вместо боли и горя пришло счастье, в ночное небо пускают яркие фейерверки разных цветов и на всех углах бьют игрушечные пушки.

Все небо залито цветным огнем, все пространство улицы наполнено людьми в масках зверей, юношей, переодетых девушками, и девушек, переодетых в юношей, детей, изображавших стариков, старух с набеленными до сметанной белизны лицами, и юркими актерами на высоких ходулях в страшных колдовских масках, отпугивающих злых духов.

Нарядно одетые молодые китайцы несли дракона на длинных бамбуковых шестах, старательно оживляя его, попеременно то поднимая, то опуская шесты, чтобы тулово дракона двигалось, как двигаются змеи. Развешанные по всей улице красные фонари своим светом преображали все в яркий театральный спектакль. Анна впервые так близко наблюдала чужой праздник, случайно оказавшись в самой его гуще. Быстро утомившись, спешно выбралась из толпы, чтобы убежать от шума, гама и пляса людей в устрашающих масках к океану. Послушать шум прибоя, попечалиться о чем-то, что глубоко спрятано в душе, что, оказывается, затаилось там навечно.

На пристани было тихо. Старик-китаец в черной шапочке и с длинной белой бородой ласково улыбался ей, приглашая заглянуть в его волшебный фонарь. Ради праздника он одаривал всех желающих бесплатным просмотром спрятанной внутри сказки. Анна прильнула к круглому окошечку, за которым ей открылся тихий сказочный мир с летящей над морем птицей с длинными и широкими, как рукава китайского халата, крыльями, с бегущей по волнам джонкой, в которой под прямым парусом сидел молодой рыбак и улыбался. Высоко прыгал воин с бамбуковой палкой наперевес, и тонкая, вся в струящихся лентах танцовщица ласковым движением руки манила кого-то, звала за собой…

Последнее время какая-то тягучая, тихая печаль стала настигать ее, накрывая всю с ног до головы, словно одеялом. В такое время Анна сидела где-нибудь в углу хмурым зверьком. Отец, заметив это, однажды ворчливо, боясь за нее и остерегая одновременно от разлада в семье, заметил:

— От нравственного жиру люди тоже бесятся… Ребенка следовало бы завести, а не осложнять дело, и без того чрезмерно тяжелое, пустой психологической драмой… Не всем такая удача улыбнулась, многие только за то, что живы остались, Господа благодарят. А ты и в неге, и в шелках… Грех унывать.

Он был не совсем прав. Анна ценила благополучие, давшее ей так много. Тревожная тоска не была столь беспричинной. Ею стала сама жизнь, осложнившаяся с тех пор, как в Китай вторглись японцы. Валюта падала, цены поднимались до небес. Лео как-то заметил, что все подорожало, кроме жизни человеческой. И это его точное замечание прозвучало для Анны предвестником новых лишений. Теперь ее француз подолгу не возвращался из поездок, стремясь что-то уладить, что-то сохранить в своем раскинувшемся на несколько стран бизнесе. Да и сам Шанхай притих, был не столь криклив и заносчив, словно ждал осады. И Анна, каждый день живя в ожидании беды, стала кричать по ночам.

В первый раз это случилось, когда ей приснился тот провожатый, в сапогах с хлопающими голенищами. Его сиплое дыхание. Такое громкое, такое явственное… Она почувствовала его прямо за спиной… И закричала. А потом, словно в калейдоскопе сменяя друг друга, пошли сны — цветные, страшные… Почти осязаемые. Тот мальчик-гимназист, что смотрел на нее когда-то полными счастья глазами, когда декламировал стихи, и последняя с ним встреча в голодном Петрограде — с бледным, испуганным. Его худенькая шейка, торчащая из ставшего свободным воротника гимназической куртки. И как они прощались, зная, что никогда-никогда больше не увидятся.

Его глаза…

В них было столько страха и мольбы…

Разве она может забыть такое?

Проснулась, разбуженная его голосом — звонким, полным счастья, декламирующим:

— И смолой и земляникой пахнет темный бор…

Память Анны словно подводила итог тем ужасам, что творили русские, с остервенением уничтожая русских. Во сне, словно на экране в кинотеатре «Гранд», пред ней стали оживать люди, вспоминаться их рассказы о тяготах войны, гонениях, но больше то, что видела сама.

Кровь, кровь…

Будет ли она измерена?

Или нет на свете меры такой?

Она стала избегать светских приемов, этих коктейль-парти, не находя в себе сил поддерживать там легкомысленные разговоры дам о платьях и прическах, о том, как трудно до невозможности приобрести вышколенную прислугу, о потерянной выгоде или о том, как хорошо составлен букет для новой хрустальной вазы. Если бы поговорить с Екатериной, но что-то случилось с ней, она ушла из клуба и затерялась в тесных кривых улочках Шанхая бесследно. Анна искала ее, но безуспешно.

Лео, несмотря на свои хлопоты, заметил перемену в настроении Анны. Перед своим очередным отъездом по делам он привез ей пекинских груш — маленьких, желтых, круглых, как мячики для гольфа, которые высоко ценились за их аромат, нежность и сладость.

— Посмотри на них, — сказал Лео, разрезая грушу, — их продают тогда, когда они готовы лопнуть от сока, чуть тронь… Их сок похож на слезы… Пусть они плачут, только не ты… Когда я впервые тебя увидел, ты была в платье, закрытом на груди, но с большим вырезом на спине. И когда я увидел твои нежные худые лопатки и твою беззащитную длинную шею, подумал, что хочу, чтобы ты никогда не плакала…

Анна слушала его, впитывая слова, как лекарство, способное изгнать ее горькие ночные мысли, и старалась улыбаться.

Разом, словно невидимый дирижер взмахнул своей палочкой, в ветвях запели цикады, почитаемые в Китае как символ долголетия, вечной молодости и даже бессмертия. И Лео, словно командовал ими, выпрямился, прижав для важности момента к губам палец, заставляя Анну прислушаться к этому пению, трогательноважно пообещав, что, когда он вернется, они тотчас уедут в Париж.

А там, в Париже, они по ночам не будут спать, а будут гулять и пить золотое вино. И тогда Анна будет вовсе недосягаема для страшных снов и тяжелых предчувствий…

* * *

Анна, как и все шанхайцы, считала, что бои, разрушения, которые происходят в Китае, не затронут Шанхай, живущий в подчинении у иностранцев. Даже после слов Лео о скорой войне надеялась, что так будет. Ведь этот Восточный Париж не является частью Китая, значит, будет жить, как и живет, по своим законам. Но теперь она в толпе голодных испуганных беженцев, которые бросили свои дома, вещи, теряют по пути родных и не знают, где найдут убежище. Куда ни посмотришь, всюду беженцы. Они повсюду — в изнеможении лежат на тротуарах, сидят на ступеньках, толпятся на набережных.

Стреляли кучно, поначалу далеко, потом стремительно все ближе. Однако стихло. Улицы вымерли. Время от времени еще раздавались выстрелы — где, по кому, никто не мог сказать. Неизвестность была плотная, густая, как повидло. Вдруг неожиданно и тяжело жахнуло из очень большого орудия, и сразу все изменилось. По тротуарам побежали люди с чемоданами и узлами, с корзинами и коробками. Рикши, коляски, лошади, повозки, отдельные, затерявшиеся в людском море автомобили. Все вместе, одной лавиной.

И она среди них.

Анна вышла из дома, взяв с собой только самые необходимые вещи, еще в то время, когда беженцы отдельными группами только начали заполнять улицу, а потом, когда они хлынули плотным беспорядочным потоком, в скорбном людском море потеряла чемодан с вещами, не удержав его в ослабевших руках.

Идти было трудно из-за того, что на ней были туфли на каблуках, к тому же новые, неразношенные. Но снять и вовсе нельзя — оттопчут, отдавят ноги или напорется на разбросанные повсюду осколки выбитого ударной волной оконного стекла. Шла, стараясь держаться в стороне от основного потока, не давая вовлечь себя в людской водоворот, стремящийся в порт в надежде бежать из Китая на иностранных кораблях. Ей не нужно уплывать, она должна добраться до квартиры родителей, должна дождаться Лео…

Над людским морем плотной занавесью висела духота. Юркие мальчишки-газетчики, словно ничего не произошло, выкрикивали названия газет, желая продать экстренный выпуск. Но никому из толпы не было дела до газетных новостей. Глазами, налитыми стеклянным страхом, смотрели люди вокруг, каждую минуту ожидая бомбовых ударов.

Кое-как добравшись до центра города, до стоявшего в зелени здания шикарного отеля, Анна услышала страшной силы грохот. Мгновенно пригнувшись, успела заметить, как вокруг нее люди в диком страхе падают на землю, ломятся в двери отеля, бегут, в страхе закрыв голову руками вглубь парка. А когда раздались следующие два взрыва, люди разлетелись по сторонам, как сухие листья от ветра, кто куда — в подъезды, подворотни, переулки…

Некоторое время Анна, оглядываясь по сторонам и собираясь с силами, сидела на бордюре, с немым, вялым каким-то удивлением отмечая, что вся, с головы до ног, дрожит мелкой, частой дрожью. При этом отстраненно и хладнокровно думая, что только что была между жизнью и смертью. Из выхваченных то здесь, то там криков все же поняла, что часть китайской армии, отбиваясь от японцев, вошла на территорию международного сеттельмента. Что стреляли там, на границах. А последний, самый сильный выстрел произвел японский корабль — снаряд разорвался на соседней улице… И что районы бедняков и Старый город, где она жила с родителями, и все пригороды попали под японский огонь. Там полный хаос и смерть. Японцы безжалостны к китайцам, и они бегут от них, бросая все…

Сколько так сидела, не знала. Но понимала, что долго. Наконец, нашла в себе силы подняться и продолжить путь. Пробиралась, по-прежнему держась вплотную к стенам домов, порой прижимаясь к ним всем телом, чтобы не быть ненароком унесенной людским потоком. В одной из подворотен наткнулась на педикаб, и ей стоило больших усилий уговорить педикабщика отвезти ее на авеню Жоффр.

На сером, словно выцветшем небе красовалась алая полоса заката, когда она добралась до квартиры родителей.

— Бежать? Куда?

Мать была излишне спокойна:

— Если вам только угодно, то пожалуйста, но мне совершенно все равно, где, в какой чужбине нам быть одинокими и в каком чужом доме умирать… Разве побег это изменит?

— Проклятый беженский удел… Проклятый беженский удел… — отец в сравнении с матерью совершенно пал духом. Потирая руки, словно от холода, он ходил из угла в угол по комнате в большом волнении, повторяя одну и ту же фразу.

Никто из них не знал, что делать и как быть — оставаться ко всему безучастным и будь что будет или бежать вслед за другими в надежде попасть на корабль? А Лео? Анна так устала от свалившихся бед и тревог, что не участвовала в разговоре, смотрела на родителей, словно без чувств, со смутным ощущением потери.

* * *

Новости одна за другой валились на голову как из прохудившегося рога изобилия, не давая времени ни осмыслить событие, ни приспособиться к нему — японцы напали на Перл-Харбор, объявили войну Америке, Англии, оккупировали весь Шанхай, полиция сеттльмента стала подчиняться японцам, иностранные граждане, подданные тех стран, которых Япония считает врагом, сгоняются в концентрационные лагеря…

Сколько лет они мечтали выправить себе паспорта?! А теперь были рады, что Лео не успел их оформить. Ко всем горестям и бедам не хватало еще только стать врагом для японцев и попасть в концлагерь как подданные Франции.

— Но ничего, — храбрился отец, прохаживаясь из угла в угол по комнате, — хоть Шанхай и оставлен на милость японских войск, но еще недавно было объявлено, что великие державы Великобритания, Франция, Соединенные Штаты не останутся в стороне, а возьмутся за оружие… Я не думаю, что они будут спорить о том, целесообразно ли им браться за оружие или нет… Их дороги в этом не должны разойтись…

Но Анну это не занимало. Она, словно потерявшая чувствительность, была крайне безразлична ко всему окружающему, ставшему теперь ей даже чуждым. Мысли о Лео, тревога о нем забирали все ее душевные силы. Целыми днями стояла она у окна, не веря в плохое, цепляясь даже за тень надежды, какой бы незначительной та ни была. Но день ото дня надежда таяла, отдалялась, оставляя выражение горечи на ее лице.

В дом, который оплачивал Лео, Анна не могла вернуться из-за резко взвинченных хозяином цен. Оставленных мужем денег на хозяйство едва хватило, чтобы не остаться ему должной. Иначе держал бы в заложницах, заставляя отрабатывать. Простаивая безмолвным манекеном у окна, Анна сопротивлялась мысли, не желала признавать, что нужно заново учиться жить без Лео.

Вновь вернулось время, когда на каждом дне, каким бы солнечным он не был, лежит серая пелена ненастья, а на душе темно и тошно.

В их судьбе начал принимать активное участие владелец мясного магазинчика, сумевший удачно скупить соль и перепродать ее так, что вмиг разбогател. Он по-прежнему, как и до свалившегося на него богатства, приходил к отцу по вечерам поиграть в маджан, поговорить о переменах в судьбах знакомых, поделиться передаваемыми друг другу шепотом рассказами о зверствах японцев, не забывая бросать пристальные взгляды на Анну. Когда нельзя уже было этого не заметить, отец после его ухода желчно обронил:

— Данила Петрович человек неплохой… Думаю, что он жаждет, Анечка, вскоре попросить твоей милости. Но смотрю на него и невольно вспоминаю песню «Я возьму воровскую дубинку и разграблю я сто городов, разукрашу себя, как картинку…».

Но Анне было все равно. Она не обращала внимания на все, что творится вокруг нее, выстаивая у окна, в каждом прохожем и в каждом подъезжающем авто надеясь увидеть знакомый силуэт.

По вечерам она видела, как из их дома выходит нарядно одетая женщина в меховой накидке поверх длинного платья, останавливает рикшу или педикаб, долго усаживается в коляску, стараясь не измять и не испачкать подол длинного платья. Лицо красивое, ярко накрашенное… Для Анны не было секретом, куда направляется эта дама и для какой работы — у всех белых дам, работавших в кабаре в богатых районах города, рабочий день начинался с семи вечера.

Неужели у нее снова нет выбора?

* * *

Повсеместно взлетевшие цены на квартиры вынудили Анну оторваться от мучительного полузабытья ожидания. Не смирившись до конца с черным ядом несправедливости, что Лео нет рядом, она принялась искать заработок. Те немногие знакомые, которых Анна приобрела благодаря Лео, не помогли ни деньгами, ни работой. Оставалось еще несколько украшений, что были на ней, когда она покидала дом, и поэтому уцелели. Но вырученных за них денег надолго не хватит. Ночные клубы для чистой публики свернули свою работу, а в появившиеся в изобилии притоны и кабаки Анна не заходила. Ее положение было еще не столь отчаянным, чтобы идти туда. К тому же она с упорством сумасшедшего сопротивлялась самой мысли, что Лео ее не отыщет.

В очередной раз не найдя работы, Анна долго бродила по пристани, успокаивая-выматывая себя бесцельным хождением. Бесконечно устав, вернулась домой и, поднимаясь по лестнице, услышала, как отец каким-то петушиным фальцетом крикнул:

— Вздор!

И через секунду уже обычным своим тоном презрительно добавил:

— Я уверен, что у вас достаточно юмора, чтобы ответить самому себе на всю комичность вашего предложения…

Отец стоял в дверях квартиры, загораживая собой проход от Данилы Петровича, и, увидев Анну, поспешно-ласково, слишком поспешно и слишком ласково, обрадовался ей:

— Анюта! Мама ждет… А мы здесь с Данилой Петровичем кое-что обсуждали…

Данила Петрович посторонился, чуть кланяясь Анне, и по его пятнами покрасневшему лицу Анна видела, что он был необычайно зол.

Испугавшись, что Данила Петрович так и уйдет от них с этим мучительным румянцем на лице, ощутив себя старой и умудренной, заговорила торопливоприветливо, сама себе изумляясь:

— Данила Петрович, давно не видела вас… Вы уже уходите?… Тогда это вам… — протянула ему, смотревшему на нее покорно, сорванный цветок, который в задумчивости крутила по дороге домой.

Отец с досадой прижмурился на нее. А она, чувствуя себя еще горше, с ужасом отмечая, как ее распирает какой-то ехидный, мелкий, злобный бесенок, с необычайной усладой подталкивающий выкрикнуть всем, всем на свете: отцу, Даниле Петровичу, матери и тем, кто только может ее услышать, — что-нибудь ужасно обидное, чтобы вконец погубить, затоптать вокруг все, пусть даже родное и близкое, но чтобы остаться одной.

Одной навсегда…

Чувствуя, что это вот-вот и свершится, что еще мгновение и выкрикнет, торопливо, но почтительно склонившись, проскользнула в распахнутую дверь, слегка подтолкнув стоявшего на пороге отца.

Мать мыла окна. Последнее время она, не умея иными средствами справиться с волнением, наводила в квартире идеальную чистоту, словно от того, как она оттирает пыль и грязь со стекол, их жизнь изменится к лучшему, станет радостнее и светлее. Анна пыталась ее отговорить, но в ответ слышала одно и то же:

— Это для меня очень хорошо, это дает возможность жить…

Она и теперь не прервала своего занятия. Напротив, разгоряченная, закончив с одним окном, перешла к другому и не прекратила тереть стекло, со скрипом вытирая его насухо, даже тогда, когда на улице резко подул пронизывающий ветер. Хватило трех дней горячки, чтобы ко всем свалившимся на них бедам прибавилась ее смерть.

Неожиданная.

Какой и бывает всегда.

* * *

Анна удивлялась простоте и коварству жизни, в которой смерть и низость мыслей — на какие деньги, как и где хоронить мать — слились в стылый комок ужаса. Гроб, катафалк… Все это было запредельно недоступно. Она не спала уже несколько ночей подряд, и время в ее сознании словно повернуло вспять. Прошлое и настоящее перемешались, и минутами ей было трудно отличить то, что произошло ранее, от того, что есть. Ее занятием стало прислушиваться к разговорам об участившихся случаях, когда беженцы хоронили своих близких в кустах, полях или оврагах у дорог. Но разве возможно это для ее мама? Разве сможет она жить, ТАК ее похоронив и зная, что такие могилы власти, если обнаружат, попросту сравняют с землей?

Анна прошла мимо уличного лекаря, сидевшего возле низкого столика с разложенными на нем порошками, засушенными хвостами ящериц и лапками лягушек. Мимо нищих, сидящих по краю тротуара, с заунывным плачем тянувших к ней руки. Двое из них посторонились, пропустив ее в подвал, где обитал процентщик. Лысый неимоверно худой человек встретил Анну почти у порога. Ей показалось, что он был чем-то испуган и поэтому старался быть ближе к выходу, чтобы, если что, успеть убежать. Такое откровенное поведение ростовщика напугало Анну. Она тоже остановилась на пороге, не зная, идти ли ей вглубь лавки или уходить восвояси. Но ростовщик, увидев Анну, тотчас одолел свой страх и растянул в улыбке губы:

— Да, мадам. Все обстоит именно так, как вы подумали… Какую выбираешь профессию, такие и страхи тебя преследуют. Моя мать когда-то часто говаривала, что у каждого негодяя и страхи соответствующие… Ну-с, с чем пожаловали?

Его слова в другое время сбили бы Анну с толку: человек, так безжалостно дававший самому себе характеристику, пожалуй, редкость. Но сейчас ей было не до подробностей жизни ростовщика, она молча протянула ему золотой браслет. Свою последнюю драгоценную вещь. Подарок Лео.

Ростовщик, хищно раздув ноздри, отсчитал Анне ничтожно мало.

— Ну как вы можете? — возмущенно, но и испуганно спросила она. — Вы же благородный человек…

— Был благородный, да теперь — чучел огородный. Теперь совести нет-с… Не имею-c… Роскоши себе такой позволить не могу…

И шутовски поклонился, указывая Анне на дверь.

* * *

…Мать хоронили в пригороде, в бедной его части, где жили китайцы, и поэтому полностью разрушенном артиллерией японцев. Все вокруг было серым от серого кирпича, из которого были построены дома, а теперь разбросанного взрывами повсеместно. Редко-редко попадались уцелевшие кварталы, такие же серые, но еще более мрачные, чем развалины, которые оживляла пробивавшаяся повсюду трава с яркими полевыми цветами.

Анна стояла на краю могилы, боясь заглянуть вглубь и в то же время осторожно наблюдая за отцом, беспокоясь, что он вот-вот свалится в обморок. Глядела на лицо матери с заострившимися чертами, словно помолодевшее и просветлевшее, удивляясь и радуясь тому, каким стало оно красивым и спокойным. Под молитву молодого священника, совершившего чин погребения, подошла к гробу, приложилась долгим поцелуем к легким рукам, держащим крестик, к холодному безучастному лицу. И выпрямилась быстро, легко, удивленно оглядываясь по сторонам, не понимая, откуда, как это возможно, чтобы к ней вдруг разом пришло необыкновенное облегчение.

— Папа, мне стало легче… Боль отпустила… Мамочка утешила… — сбивчиво заговорила, зовя отца поскорее поцеловать усопшую. Тот медлил, словно во сне волоча ноги, подошел к гробу и упал на него. Молча — без крика и слез. Потом его оттаскивали, успокаивали, поили водой. Особенно терпелив был с ним Данила Петрович, легко удерживающий его одной рукой, не давая отцу сорваться с края могилы.

Прах к праху…

* * *

Как добирались обратно, по какой дороге и как долго, не помнила. Потеряла и время, и связь с событиями. Очнулась, когда нужно было выходить у ресторана, в котором Данила Петрович оплатил поминальный обед для немногих знакомых, кто провожал вместе с ними усопшую. Знакомы были все только поверхностно, вскользь. Но все они были голодны, и все понимали, что быть засыпанным чужой землей гораздо тяжелее, чем лежать под родной. И не имели роскоши смущаться, радуясь унизительной удаче поесть на дармовщинку.

Данила Петрович с отцом и Анной был внимателен и ласково-тверд, отвергая все их попытки оплатить поминки, уклончиво отвечая, что незнакомые люди не все чужие и что деньгами он все мерил прежде, и что теперь они должны ему позволить не мешать отвыкать…

Люди ели, тихонько разговаривая между собой о тяжелой жизни, но не забывали обращаться к ним со словами утешения. Сама Анна, умом понимая, что отцу еще тяжелее, чем ей, не могла подобрать для него и пары слов. Все было как в тех страшных ее ночных кошмарах. Только от этого, закричав от испуга, ей уже не проснуться.

Отец сидел, время от времени оглядывая зал, почти пустой из-за не самого бойкого для ресторана времени, переводил взгляд на сидевших за столом, пытаясь им улыбнуться, потом спохватывался и вновь предлагал деньги Данилу Петровичу. Но все же собрался, поблагодарил всех, кто пришел проститься с его Софочкой и вместе с ним предал ее земле с великой надеждой на новую жизнь… Но не договорил. Поздние, но такие необходимые слезы ему помешали…

Вернувшись с поминок в опустелую квартиру, Анна, словно малого ребенка, уложила отца в постель, повторявшего бесконечно-жалобно, что теперь его Софочка спит в тихой келье гробовой и никому не под силу ее обидеть. А сама каменным изваянием застыла у окна не в надежде увидеть Лео, а оттого, что теперь вообще не знала, как ей дальше жить.

Все также авто шелестели шинами по асфальту и в свете фар весело поблескивали лакированными боками. Юркие рикши умудрялись проскакивать между ними, не нарушая их хода. Все так же красивая белая женщина усаживалась в коляску, бережно расправляя длинный подол бархатного платья. Но Анна точно знала, что это все, что там, за окном и дальше, далеко-далеко, покуда хватает глаз, — все это ничего не значит. Все, все, и она тоже, лишь мираж. И жизнь человеческая ничто. А смерть — она есть. Она не мираж. И нет ничего более верного, чем то, что все однажды умрут, и от этого нельзя ни защититься, ни скрыться…

И она снова одна во всем мире, в котором только зло и хаос.

Проклятая жизнь… Проклятые японцы… Проклятая чужбина.

<emphasis>Нежданная встреча</emphasis>

Она чувствовала себя дикой сероперой птичкой, вынужденной пробираться в аспидно-черной ночи. Шла робко, тихо ступая, когда все вокруг притаились, разглядывая ее из своих уголков. И она старалась не смотреть в их сторону и не думать о них, а только о том, как она доберется до той хлипкой двери, за которой ее ждет мать…

Проснулась оттого, что высокая пальма билась в окно своей вершиной, словно головой, гонимая ветром с океана. Воздух был наполнен мелкой водяной пылью, которая оседала на стекле и стекала по нему слезами. Ветер нес по улице клочки бумаг, безжалостно трепал деревья и, словно карты, тасовал на небе рваные облака — и не было силы, способной его остановить. Как не было силы утишить, умалить сердечную боль и тревогу…

Многое изменилось и стало непосильным: нужно было съезжать с квартиры, нужно было искать новый угол, искать денег, чтобы дать задаток, без которого разговаривать с ней никто не станет. От отца она не ждала помощи, он забывал поесть, путал день с ночью и мог только слоняться из угла в угол, бормоча под нос, что живым надо жить — сам себя уговаривая это делать.

Перемены в нем поражали Анну. Он сильно исхудал, его лицо, да и весь его облик, приобрел постоянное тревожное напряжение. И однажды ночью она проснулась от непривычных звуков и бормотания. Вскочила, предчувствуя недоброе, вбежала в его комнату. Отец стоял на шатком табурете, держа в руках кусок тонкой веревки. Увидев на пороге комнаты Анну, смиренно, словно провинившийся ребенок, произнес:

— Хотел… Но ужас обуял. Но не от смерти, нет… А от преисподней… Вспомнил вдруг, знаешь, ярко так, вспомнил… Духовой оркестр в парке… Музыканты в красных ливреях… Просто так играют, для радости… Да… И это я помню. Мог забыть, но помню…

Медленно, по-стариковски неуклюже спустился с табурета и, повернувшись к Анне, вдруг крикнул обреченно-злобно:

— Сделайте любезность, сударыня, не устраивайте показную трагедию из глупостей старого отца… — и заплакал, жалко подергивая плечами.

Материнским осторожным движением отерла слезы, ласково посмотрела в его впалые сиротливые глаза под побелелой челкой волос…

* * *

Теперь Анна бралась за любую работу — вытирала пыль, мыла полы и окна, по китайскому обычаю выплескивая за порог грязную воду. Немного подзаработала у Данилы Петровича, вновь обедневшего, потерявшего капитал на очередной сделке, но денег хватило только на скудную еду. Она уже не удивлялась тому, что в опустелом городе все улицы переполнены нищими. Шанхаю никогда не быть прежним. На перевернутых ящиках и прямо на земле, куда ни посмотришь, повсюду сидят попрошайки с протянутыми руками. На тротуарах не легкие стулья вокруг столиков с обязательной трогательной вазочкой цветов, манившие к себе веселую нарядную публику, а грубой работы низкие столы для приготовления лапши, с большими, на углях, казанами, плотно прикрытыми тяжелыми деревянными крышками, возле них озабоченные люди.

…Она шла по северо-западной части международной территории, туда, где селились все без средств к существованию. Официально этот район и до прихода японцев предназначался для беженцев без гражданства и в просторечии назывался шанхайским гетто. И если кто-либо признавался, что живет в квартале Хонку, всем без слов становилось понятно, что у этого человека нет денег.

Нет денег! Если бы только это.

Теперь она должна жить именно здесь. Японцы издали распоряжение — всем европейским беженцам селиться в Хонку. Они взяли на себя управление международной частью Шанхая, не позволяя себе жестокостей, если не принимать в расчет заключение в лагеря британских, американских и голландских подданных. По слухам, кормили их там скудно, но и это считали за счастье. Все боялись японцев из-за их политики «санко сакусен», что означало «три все». Она гласила — «Убивай всех, грабь все, жги все». Так они поступали с китайцами везде, и никто не мог дать гарантии, что они не станут вести себя так же в Шанхае. Натура японцев, воспитанных в традиции «долг весомее, чем гора, а смерть легче, чем перо», была всем вполне понятна. Как только будет отдан приказ жечь и грабить, в ту же минуту они начнут жечь и грабить.

Она не встречала теперь тех, кто хотел бы оставаться в Шанхае. Никто сентиментальной привязанности к нему не испытывал. Всякий был бы рад вырваться из охваченного гражданской войной Китая — хоть куда, но только подальше отсюда. Хоть в Австралию, хоть в Латинскую Америку, хоть в Канаду.

Но как?

Оставалась еще Россия. В нее русских приглашали, но те, кто не хотел жить без Бога и не верил, что не попадет прямо с поезда в лагеря, не соглашались. Да и в России началась война…

Отец, услышав эту новость, обронил обреченно:

— Родина исчезает…

Сильный порыв ветра сдернул с головы Анны шляпку и погнал, покатил ее впереди, словно забавляясь. Шляпка была мамина, и Анне больно было смотреть, как ветер швыряет ее из стороны в сторону, бросает под ноги чужим людям, вываливает в грязи.

Один из прохожих, в длинном поношенном светлом пальто, одной рукой придерживая свою шляпу, погнался за ней, нагнулся, чтобы поднять. Протягивая Анне шляпку, в ответ на ее слова благодарности лишь чуть коснулся края своей. Коснулся небрежно, до невежливости, не удосужившись даже приподнять ее, как это требовалось по правилам этикета. Она ничуть не удивилась. Теперь все ходят по улицам, опустив глаза в землю, смотрят только себе под ноги. Это стало нормой. Скорее, удивительно то, что кто-то еще заметил Анну с ее шляпкой.

Прохожий, отдав ей шляпку, отойдя немного, вдруг оглянулся и пристально поглядел на нее, словно припоминая. И Анна тоже вспомнила — офицер, бывший принц с сединой на висках, что говорил о погибели Белого движения, танцуя с ней в клубе «Небесная радость». Она увидела откровенное удивление в его глазах и, вдруг кстати вспомнив, произнесла:

— Ничего. Мы выстоим…

Но, тем не менее, смутилась под его взглядом. Дала себе отчет, как сильна разница между той, пусть танцующей в не самом благородном обществе Анной, и теперешней, стоявшей перед ним в поношенной одежде матери. Она давно уже не смотрелась в зеркало, но понимала, что из красавицы, которую знал Лео, превратилась в изможденную трудностями женщину, ищущую, где бы ей понадежней спрятаться.

— Конечно, — не сводя с нее глаз, мрачно согласился мужчина. — Тем более, что делать нам с вами больше нечего.

Немного помедлил и спросил, не меняя выражения лица:

— Ищете квартиру?

Анна все еще не могла справиться со смущением и молча кивнула. Но тут же спохватилась объяснять:

— В этом месяце мне удалось отложить чуть больше, надеюсь отыскать что-нибудь для нас с отцом…

— Могу с уверенностью сказать, что напрасно стараетесь. Не отыщите, — резко и безапелляционно жестко перебил ее неожиданный знакомый. — Но вы можете перебраться ко мне. У меня недурная комната и кухня. На кухне есть хибач[9], это удобно, особенно сейчас, в плохую погоду. Я же уступлю вам комнату…

— Это очень мило с вашей стороны, но, простите, это невозможно… Я не могу принять от вас такую жертву… — Анна была в замешательстве от неожиданного предложения и очень старательно подбирала слова, стараясь собраться с разбежавшимися мыслями.

— Да ну вас… — перебил ее офицер, еще более помрачнев и взглядом выразив Анне некое подобие презрения и разочарования. — Я понимаю, что общение со мной вам нравится не больше, чем прокисшее молоко, но сейчас не время вести светские беседы. Сами сказали — выстоять надо. Так выстаивайте, как положено. У меня мало времени…

И согнув руку в локте, подал ее Анне, своим жестом подводя итог разговору и отвергая всяческие сомнения в правильности такого поступка.

* * *

Квартира, которую снимал Анатолий, была типичной квартирой бедного района — бамбуковые занавески, отделявшие комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной, и столовой, от той, что называлась кухней, на середине которой стояла переносная колченогая жаровня, растапливаемая углями, как утюги в России. От нее мало толку в самые промозглые дни, однако, чтобы приготовить нехитрую еду, она вполне годилась. На стене — бумажное поле карты. Там, где Россия, оно было исколото булавками. Эти булавки доходили уже до самой Москвы. Но некоторые флажки, Анне было заметно по оставшимся на карте мелким дырочкам, Анатолий уже отодвинул на запад.

Анна понимала, как ей несказанно повезло, но и не могла не испытывать неловкости. И от этого бесконечно сыпала словами благодарности, сама до конца не веря в свалившуюся на нее удачу:

— Вы только не подумайте, ради Бога, что я не благодарна вам и что не понимаю всей вашей щедрости… Мне неловко… — не договорила, с пугающей отчетливостью поняв, что вот-вот расплачется. Анатолий, немного резко развернув ее к себе и так же резко, словно приводя в чувство, встряхнув, заставив этим поднять на него глаза, сухо произнес:

— Не вынуждайте меня чувствовать себя дуриком, всякий раз отвечая вам одно и то же. На этом свете я остался один, мне необходимо хоть немного о ком-то заботиться. Пока я служил шофером, смог приобрести этот угол. Но теперь я вочман[10] на годауне[11]. Не Бог весть что, но живу… Часто не ночую дома, так что поместимся. К тому же мне удалось воспользоваться старой дружбой с высокопоставленными лицами и добиться помощи для переселения в более безопасный Гонконг. Оттуда я надеюсь перебраться куда-нибудь, может быть, в Канаду. Там зима, как у нас, как в России… Я скоро отбываю. И буду рад, если могу послужить вам в трудную для вас минуту…

Анна покорно смотрела него.

* * *

Отец не сразу нашел с Анатолием общий язык, хотя воспрял духом, стал напоминать себя прежнего, того, кем был, пока была жива мать. Поначалу он все повторял и повторял одну и ту же фразу, что Анатолий не может даже себе представить, как он ему благодарен, и Анна начинала беспокоиться, что Анатолий устанет от такой вежливости и без обиняков отчитает его. Но к отцу тот был терпелив. Отмалчивался, кивая в знак согласия головой, но делал это очень уважительно и внимательно. Такое внимание чужого человека подействовало на отца разительно — выражение сумеречной скуки и хмурой усталости оттого, что нужно продолжать жить, сменилось покорностью на его лице.

…Шел нескончаемый дождь. Где-то там, далеко-далеко, шумел другой мир. Блестящий, счастливый, теплый. А у них даже Луна появляется редко, а когда появляется, то кажется обрюзгшей и старой, потерявшей яркость и привлекательность из-за света тусклых уличных фонарей. Казалось, что эта Луна печалится вместе с ними, размышляя о человеческой жизни. Особенно скверно было на душе, когда густой туман забивался во все улицы и переулки, оседая шапками на крышах и повисая лохмотьями на макушках деревьев. В такие вечера Анна сидела, укутавшись одеялом, а отец с Анатолием предавались спорам, выискивая виновных в прежней русской трагедии и в настоящей — Россия без них воевала, без них страдала, без них отступала.

А теперь побеждает.

Анатолий, низко пригнувшись к жаровне и вороша бамбуковой палочкой уголья, морщился на слова отца о том, что нужно, чтобы у России как можно скорее появился стратегический партнер, а иначе она не добудет скорой победы — сколько русской земли еще под немцами. Наконец, не выдержав, возразил:

— Со всем уважением к вам замечу, что стратегический партнер, если называть вещи по-русски, означает прихлебатель… Мы, русские, склонны к снисходительности. К излишней снисходительности, замечу. Особенно когда это касается Запада. Да и к своим врагам тоже. Сидели, растили бунтарство!.. Что касается политики, то всякая политика нам, русским офицерам, чужда. Мы шли и клали свои головы во имя защиты и спасения своей дорогой родины. Так было и так будет, как я теперь вижу, всегда и при любой власти. И сейчас есть русские люди, у кого любовь к родине превыше всего. Вон как немцев погнали… И знаете, я сражался с большевиками в гражданскую, но теперь, когда подступил момент защиты и спасения России — уже не от своих, а от захватчиков, что принципиально важно! — если бы мог, то непременно разделил бы судьбу своей страны…

Отец согласно кивал, во всем соглашаясь. И оживился, словно что-то вспомнив, придвинулся к Анатолию ближе и понизил голос почти до шепота:

— Знаете, Анатолий, я сначала не хотел, чтобы советские выигрывали. За все, чего натерпелся, за все, что оставил, бросил, за все, что разрушили и пограбили… До сих пор сердце кипит, как вспомню. Велика страна была, а пропала… Свои постарались, вот что обидно! Кипит сердце… И думал поначалу — пускай, думаю, их теперь за все страдания наши… Но ведь это Россия, родная страна… Как можно…

* * *

Новости приходили, но не всегда поднимающие дух. Скандинавский пароход, на котором счастливчики жаждали выбраться из Шанхая, утонул во время тайфуна, так и не дойдя до Гонконга. Этим белым красавцем Анна любовалась, когда тот стоял на рейде. Тогда она с тоской смотрела на него, как на сказку, как на недосягаемую мечту, которую и рукой не достать, не придвинуть. А когда узнала про его трагичную судьбу, тотчас подумала про Анатолия — а что если бы он был в числе его пассажиров?

И словно обожглась этой мыслью.

Сам Анатолий лишь криво, одними губами улыбнулся на эту новость:

— Если судьба, то доплыву…

Анна видела его хладнокровие, его безразличие. Но что еще им остается?

Дни плелись, цепляясь один за другой, однако как-то утром Анна с удивлением обнаружила, что со времени, когда она потеряла Лео, когда он бесследно исчез, прошло четыре года. Это так поразило ее, что она не могла устоять на ослабевших ногах, присела в плетеное, скрипевшее на все лады при каждом движении кресло.

Четыре года!

Она скоро превратится в старуху и будет похожа на отца, который часто говорит, как он стар, как много дорогих сердцу могил за его плечами. Он стал могилами мерить свою жизнь, сокрушаясь, что жив, что камнем висит на шее дочери. Анна сердилась на него за это, боясь самой мысли, что останется без отца в этом чужом и неприветливом мире. К тому же забота об отце и давала ей силы жить, а не думать о глубоких темных водах океана…

Шанхай опустел, Анна редко встречала на улицах старых знакомых, однако храм был полон. Ходила туда, ища спасения, ставила свечи за упокой матери, вспоминала Гордея, Лео, всех родных и дорогих ее сердцу людей. Смотрела сквозь слезы на то, как горят свечи ровным ласковым пламенем. Запах горящих свечей, лики святых в неровном их свете, церковное пение, слова молитвы — все вызывало у нее слезы. Особенно если увидит, как воск стекает по тонкому телу свечи, словно слеза, словно сама свечечка плачет вместе с ней. Но потом приходило умиление и душевный покой. Словно вместе со свечой сгорала ее печаль, ее горе.

Лига наций, наконец, решила выдавать русским паспорт русского эмигранта. Русских беженцев по всему свету было так много, что их уже нельзя было не замечать. С таким паспортом они могут перебираться на жительство в Латинскую Америку — Аргентину, Уругвай, Парагвай… Эти бедные страны не по доброте душевной решили приютить их у себя — они получили немалые суммы для перевозки и обустройства беженцев. Решилась участь тех, кто не имел ни денег, ни имущества и готов был плыть далеко, за тридевять земель в тридесятое царство, щи хлебать — но все были рады покинуть Китай, уехать как можно дальше от него.

У тех, кто имел деньги, вместе с паспортом появился выбор — Австралия, Америка, иные благополучные страны. Но никто даже не мыслил уехать в родную сторонку. Свежа еще была в памяти амнистия советского правительства в тридцатые годы, которая разделила русских на два лагеря — тех, кто ликовал, бегал по магазинам, закупая все, что могло пригодиться на родине, писал радостные плакаты — принимай, Родина, своих сыновей, — развешивал их на вагонах, поданных для них и их имущества. И на тех, кто не поверил ни единому слову советского правительства и отговаривал других туда ехать. Составы с радостными лозунгами доходили до Читы, там расформировывались и направлялись в Сибирь.

В лагеря.

Свой отъезд в Гонконг Анатолий несколько раз откладывал, однако и самый последний срок неумолимо день за днем приближался. Он стал более молчалив и, сидя с отцом по вечерам на кухне за бамбуковой занавеской, больше отмалчивался, размышляя о чем-то своем, покорно слушая рассказы отца о его жизни — от времен счастливого детства до перенесенных страданий беженца. Но однажды спросил Анну, глядя на нее с особенным вниманием: что думает она об Австралии? Стране, в которую путь из Шанхая короче. Стране белых людей и больших возможностей. Где нет и не было войны. Стране, посылавшей своих солдат сражаться с японцами, как и американцы, но ее саму, отгороженную океаном, ее городов и сел война не коснулась. Он мечтал жить там, где зимой выпадает снег, где в Сочельник стоят морозы, но ведь жить можно везде, где нет войны… Не согласится ли она из одинокой девицы превратиться в молодую жену? Пусть и не вполне довольную своей участью. Но разве видела довольных жен Анна?

Он был верен себе и не мог не пошутить, не подразнить самого себя, за шуткой скрывая свою неуверенность, свой страх получить отказ, но, главное, за шуткой и напускным равнодушием хотел скрыть свое трепетное желание получить согласие Анны.

Анна не могла вынести его взгляда, в котором читалось страстное нетерпение. Прошептала, сама не до конца отдавая отчет сказанному:

— Анатолий, я все еще жду мужа…

И увидев, как, несмотря на готовность к любому ответу, опрокинулось лицо Анатолия, чуть коснулась его руки, добавила как можно проникновеннее и ласковее:

— Я очень благодарна вам за все. И за это предложение тоже.

* * *

…Стояла жара. Анна только вернулась из нового приобретшего довоенный блеск и роскошь французского магазина, где получила хорошую работу. Кончилась война, город оживал, и молоденьким девушкам хотелось быть пленительными и привлекательными. Анна стояла за прилавком, выдавая себя за француженку, продавала кремы, духи и различные пудры, которые пользовались большим спросом. Хозяин ценил ее легкость в общении с покупательницами, сообразительность, но более всего ценил за предложение продавать товары, как это делали русские в своих магазинах, на слово веря своим согражданам, разрешая платить за товар частями. Француз сначала морщился на ее предложение, но, обдумав все и не особо поверив в силу честного слова, начал отпускать неоплаченный товар покупательницам, оставившим свою подпись и адрес на бумаге, скрепленной печатями. Торговля пошла бойко, и теперь магазин французской парфюмерии пользовался большой популярностью среди небогатой публики.

В дверь постучали. Подумав, что это отец вернулся с прогулки по набережной, она распахнула двери, но вместо отца на пороге стоял незнакомый изможденный человек в форме морского пехотинца американской армии.

— Ана! А-на-а! Я нашел, нашел тебя! Ты помнишь, ты обещала быть моей женой…

Это было больше, чем удивление. Это было как удар молнии в самое темечко.

— Джон?…

Анна давно забыла и о его слезах, из-за которых она уступила его просьбе заключить брак в первые часы знакомства, и о том, что он хотел, чтобы она молилась о нем… Иногда вспоминала в череде своих бед и злоключений о нем, желая ему только добра, но не стояла перед иконами, истово молясь о нем, как о Лео, прося Господа сохранить и уберечь его.

И вот он, Джон, на ее пороге…

— Я отчаялся, я спрашивал повсюду, я ходил в клуб, но он разрушен, я спрашивал на улицах, где живут русские, даже в sweepstakes[12] ходил, думая, может быть, там я встречу тебя… И вот я нашел…

Джон кружил ее в объятиях, не давая ни опомниться, ни сказать слово.

— Ты знаешь, где я был? Я был в аду. Я был на самом дне ада, но я выжил там благодаря тебе, А-ан-а. Меня… нас всех спас генерал Макартур… Я так хотел снова увидеть тебя, А-ан-а! Я вернулся к тебе из самого ада! Помнишь, я обещал тебе. И я вернулся…

Анна смотрела на него во все глаза, припоминая, стараясь найти в этом человеке знакомые черты, но видела только разительные перемены.

<emphasis>Америка</emphasis>

Утром Анна, предупредив хозяина магазина, вместо работы отправилась в консульство страны, победившей Японию. Здание консульства не было ни разграблено, ни разрушено. Японцы использовали его под свои нужды, и явных изменений Анна в нем не заметила. Казалось, что все осталось на своих местах и даже ничуть не сдвинулось, несмотря на бомбежки. Только место секретаря занимал не пухлый коротышка, а вышколенный ефрейтор американской армии с короткой стрижкой и лицом, загорелым, как шоколадка. И по-прежнему к консулу можно было попасть только по предварительной записи у секретаря. Но у нее не было времени, чтобы сделать это и дожидаться приема по записи:

— Если вы мне не поможете, если я не получу вашей помощи, может произойти убийство, — дважды повторила Анна секретарю, прося пропустить ее без записи.

— Какое убийство? — секретарь был явно озадачен и не понимал, как ему поступить.

— Убийство вашего солдата… Но, может быть, ваш солдат убьет… Я не знаю, только боюсь, что будет убийство…

* * *

Анна ничуть не удивилась тому, что консул был прежний, который уступил требованиям Джона заключить брак немедленно, и сделал бы это, имей она на руках хоть какой-то документ. Та же аккуратная борода, круглые очки. Только борода поседела, словно покрылась пеплом.

Выслушав сбивчивый рассказ Анны, консул вздохнул, участливо предложил стакан воды:

— Вы меня ничуть не удивили. Сейчас, когда солдаты возвращаются с войны, из плена, когда прошло слишком много времени, чтобы местные жены их ждали, когда многие нашли себе новых мужей, такие трагедии разыгрываются почти с каждым нашим вернувшимся с войны солдатом…

— Он не был моим мужем, он не был даже моим женихом, я только уступила его желанию, чтобы кто-то ждал его, молился за него… Но, между нами, кроме одного разговора и похода к вам, ничего не было. У меня был муж… После. Настоящий муж, но он пропал без вести…

— Позвольте… Тогда кто кого должен убить? Вашего пропавшего мужа? — не понял консул.

— Другого человека… Не мужа. Человека, который предложил мне выйти за него… И я не знаю, как мне быть… Они спорят и дерутся… Я хочу, чтобы вы забрали своего гражданина, чтобы вы его увели… У него много злости…

— Я бы тоже злился, — позволил себе некоторую улыбку консул. — Но если вы не знаете, как быть, то мой совет — выходите за солдата. Вы спасли его один раз от смерти, спасите еще раз… И, поверьте мне, Америка — прекрасная страна, в ней никогда не будет войны…

* * *

…Анатолий встретил решение Анны внешне очень спокойно, даже безразлично. Повернувшись к ней боком, произнес через плечо:

— Я вам, Анна, хочу сказать, что нельзя, забывая себя, жалеть людей… Поплатитесь.

И больше не разговаривал с ней. А отец, наотрез отказавшись выправлять документы в Америку, твердо заявил, что едет вместе с Анатолием.

Куда?

— Да куда он, туда и я, — уперся старик. — Неродные люди не все чужие. Я уверен, что он не бросит меня, а время придет и похоронит… А ты езжай с Джоном, если так решила. Давно должна жить без меня, давно должна свое гнездо вить… Знаю, знаю и тоже о Лео помню, но такова твоя судьба… Надежды нет… Теперь поступай, как считаешь правильным.

* * *

В порту стояла толчея и неразбериха. В невообразимой тесноте сновали люди, подвозились горы чемоданов и ящиков, которые потом сноровисто перегружались на надежный современный лайнер, построенный на верфях Англии. В порт добрались с задержкой из-за пробок на улицах, как в старые времена, забитых автомобилями и трехколесными рикшами на велосипедах. Пароход отправлялся из порта Шанхая на Филиппины, оттуда — к берегам Австралии… Точного времени отправки никто не знал, все ехали загодя, понимая, что вся процедура займет массу времени — таможня, осмотр медиков, посадка по каютам.

Лайнер, стоявший в ожидании пассажиров среди сновавших вокруг китайских рыболовных джонок, казался невозмутимым исполином, возвысившимся до неба. В этом окружении он внушал особенное доверие даже самому боязливому из пассажиров — не раз проходил сквозь штормы и преодолевал любые волны, будто обещая, что и на этот раз все закончится так же благополучно. В борт корабля, заигрывая с солнечными зайчиками, лениво бились волны, в веселой синеве неба кричали чайки — пронзительно, резко. Тихий шепот волн, блеск солнца, крики чаек лишь увеличивали настроение предстоящей разлуки. Анна не могла оценить красоту лайнера, не могла любоваться белым исполином, ей казалось, что и от лайнера, и от солнечного блеска волн, особенно от резких выкриков чаек, от всего этого веет сиротством.

Ее сиротством.

Собирая отца, она тщательно подбирала вещи — ходила на барахолку, долго толкалась среди шумных, крикливых торговцев, выбирая одежду на все случаи жизни, боясь не предусмотреть, забыть что-нибудь важное, но что ему обязательно понадобится. Складывала все купленное в двуручные сундуки, несколько раз перекладывая, стремясь уложить вещи по сезонам, чтобы отцу было удобно и понятно. А за день до отхода корабля двое рабочих, приехав на грузовике, записав данные отца и Анатолия на дощечках и прикрутив их медной проволокой к ручкам сундуков, быстро и ловко схватили сундуки с двух сторон и бросили в кузов грузовичка, словно ничего не значащие и нестоящие безделицы. Глядя отъезжавшему грузовичку вслед, Анна ощутила непомерную, неохватную пустоту, в которой не то что опереться не на что, а и дышать нечем. Поторопилась уйти, убежать прочь, запереться в комнате, понимая, что уже слишком поздно что-либо переиначить. И даже грузовичка не остановить…

Таможня работала наскоро, поверхностно. Иные сундуки, ящики, тюки и чемоданы даже не открывали, в основном, смотрели, какую еду и в достаточных ли количествах взяли с собой пассажиры. Тщательно проверяли лишь документы, после чего пропускали к трапу. Некоторые из отплывающих плакали, иные были хмельны и веселы. Толчея в тесной толпе, крики, плач, смех, русская и английская речь мешалась с французской и китайской. Вавилон, да и только.

— Не грусти и не плачь, — отец был при прощании с ней суров. — Если даст Бог, то увидимся… — перекрестил, поцеловал в лоб и, уже отстраняя ее от себя, так громко и по-детски всхлипнул, что перепугал Анну. Но тут же, не дав ей опомниться, быстро отошел от нее к пропускающему на трап контролеру. На Анатолия она смотрела уже сквозь слезы, не в силах ничего сказать. Он, легонько встряхнув ее за плечи, заглянув в глаза, улыбнулся:

— Это вы пытаетесь мне сказать, что я вас не разочаровал?

И Анна в ответ смогла только согласно кивнуть головой.

Когда все пассажиры были на борту, толчея в порту унялась. Снялись с якоря, и лайнер под шум прибоя, неуклюже развернувшись, словно нехотя направился в открытый океан. Оставшиеся на пристани кричали, махали руками и плакали. Все знали, что конец победам красной армии Китая настанет только после того, как она захватит всю страну, и Шанхай тоже. И вновь наступят времена перемен. Все они, уставшие от бед, войн и перемен, были готовы хоть завтра сесть на корабли, чтобы плыть в далекие чужие края. И их слезы прощания от этого были безутешными и не приносили облегчения.

Анна смотрела вслед уходящему лайнеру до тех пор, пока тот не исчез за горизонтом, словно ушел под темно-серую воду и прикрылся туманом. Оглянулась вокруг. Рядом с ней стоял только русский священник в своем долгом черном одеянии, держа в вытянутой ввысь руке черный крест.

* * *

…Джон пристрастно расспрашивал Анну, скоро ли она закончит свои дела в Шанхае и отправится с ним в Америку, хотя сам как морской пехотинец, перенесший японский плен, был повторно помещен в военный госпиталь на неопределенный срок. И эта отсрочка их отъезда Анну немного тревожила. Она была рада тотчас бежать от китайских красных с человеком, которого мало знала, но который так сильно ее любил, что не оставил ей возможности отвергнуть эту любовь. Анна собиралась в Америку без особого трепета, положенного перед ожиданием новой семейной жизни с любимым человеком, и в глубине души беспокоилась, что Джон чувствует это ее настроение. Она старалась чаще приходить к нему в госпиталь американской морской базы, расположенной рядом с портом, откуда отчалил лайнер с отцом и Анатолием на борту, подолгу сидела с ним на обширной террасе, глядя вместе в даль океана, стараясь ни о чем не сожалеть и ни о чем не думать.

Выздоравливающие всех званий и возрастов толпились на этой террасе, шутя и задираясь друг с другом. Им всем рекомендовалось по два часа дышать морским воздухом, и в это время редко кто из них, чувствующих уже прилив сил, не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Анна с тревогой замечала, что Джон заметно напрягается, словно готовится к прыжку, когда кто-нибудь заговаривал с ней. Но старалась себя успокаивать, что это временная болезненность, которая бесследно пройдет. Хотя помнила, не могла забыть его побелевшее, исказившееся до неузнаваемости лицо, когда он набросился на Анатолия, готовый убить. Тот спасся лишь потому, что Джон был еще слишком слаб.

Магазин, где она служила, из-за надвигающейся угрозы захвата красными сворачивал свою деятельность, отказывался от аренды залов, увольнял служащих. Анна знала, что неделя-другая — и она окажется безработной. Чемоданы, коробки и сундук с ее вещами были собраны и стояли наготове, и она, наконец, решила, как можно больше разузнать о той самой Алабаме, в которую звал ее Джон. Отыскала в библиотеке географический атлас, посмотрела на ровно прочерченные границы штата, прочла про флору и фауну…

* * *

Джон снова явился неожиданно. Приехал на легкой, крытой толстым брезентом военной машине, на которой, несмотря на ее малые размеры, легко вместились вещи Анны, и, не дав опомниться, увез в порт, где уже дымил трубой большой военный корабль, увозивший своих воинов на родину.

Многие солдаты ехали с приобретенными на войне женами, и иногда все они собирались вместе, изображая своего рода общую свадьбу. Много смеха, шуток и песен. Анну пригласил на танец один из офицеров, она, оглянувшись на Джона и поняв по его виду, что все в порядке, легко согласилась. Но не была рада этому, когда вернулась после танца.

— Ты не девушка для танцев, — мрачно глядя мимо нее, стал выговаривать ей Джон. — Ты моя жена. Я искал тебя много дней. Ты лучшая. Но не напоминай мне больше о своем прошлом…

Анна не нашлась, что ему ответить, и молча ушла. Но не обиделась на Джона, понимая, что людям, перенесшим страдания и ужасы заключения, быстро перейти из состояния пленного в жизнь мирную нужно время. Она понимала, как тяжело ему, и не обижалась на резкие смены его настроения. И все же была несколько озадачена, слыша за спиной голос Джона, громко выговаривавшего, наверное, тому офицеру, что он никому ничем не обязан — только генералу, который его спас из ада…

Долго стояла у борта, смотрела вдаль. Слезы сами собой текли по щекам — где-то там ее отец… Анатолий…

Они были далеко в океане, куда уже не долетают чайки. Всюду, куда ни глянь, — вода, вода, вода… Более безразличного к человеку места на всей земле не найти. Сквозь слезы смотрела Анна на плывущие в небе облака, удивляясь тому, как похожи они на ангелов, смотрела на волны, играющие бликами солнца. Все вокруг нее — вода, облака, солнце — напоминало какой-то далекий детский сон, и ей хотелось проснуться.

Как много Анна пережила, как огромна ее жизнь…

Но зачем она здесь?

Джон боялся спать — его преследовали кошмары. Анне было невыносимо жаль его, кричащего во сне страшно, утробно. Будила его, и он, в первые секунды не совсем понимая, где находится, страшно-тревожно оглядывался вокруг. Они попали в заколдованный круг — Джон не мог уснуть без лекарств, а ненадолго уснув, начинал кричать, и она будила его, спасая от ужаса сновидений. Гладила его по голове, укачивала, словно маленького ребенка, и он снова забывался кратким сном, чтобы вновь закричать…

— Ты знаешь, — как-то признался он, — этот ад меня не желает отпустить… Воспоминания… Они страшны, словно реальность… Прямо перед глазами, как взрыв бомбы — и нет меня, а только жуткие подробности моего ада… Они выскакивают отовсюду — и ночью, и во сне, и днем, когда кто-то крикнет или налетит ветер, или почувствую запах дыма… Из прошлого…

Замер, взглядом уставившись в одну точку, забыл, что хотел только что пойти с ней пообедать.

— Может быть, ты хочешь обо всем мне рассказать? — Анна присела рядом с ним, легонько коснулась его руки, крепко сжимающей стакан с водой. — Расскажи. Вдруг это поможет, и тебе станет легче?

Джон расхохотался страшно, мрачно, залпом выпил воду:

— Ты хочешь знать, как японцы с нами обращались? Слушай… Гноили в ямах, загоняли в брошенные шахты, где едой для нас были только крысы. Да! Мы их ловили и ели… Резали нас, как свиней, просто так, для подъема их самурайского духа… Мы вместо мишеней им были. Выбирали каждого третьего и привязывали к столбу, как манекен, для обучения своих солдат штыковому бою… А еще… Еще просто веселились — пытали, кастрировали, сжигали, закапывали живьем… И это не все… Я не могу забыть того парня, которого…

Джон не договорил. Обхватив голову руками, застонал протяжно, страшно.

Анна много раз слышала про кровь и безумия войны. Американские солдаты, освобождавшие от японцев территории, рассказывали, что им приходилось видеть в лагерях для военнопленных. И о том, как страшно мстили после увиденного. Они сами заражались разлитым японцами в воздухе безумием войны — в плен никого не брали, убивая всех, даже раненых. Но в большинстве своем то были пересказанные истории из десятых рук. Слышать это от того, кто сам перенес безумие, кто видел все своими глазами, кто это выстрадал всем своим существом, было страшно. Она бросилась обнимать Джона, успокаивать. И долго сидела с ним, укачивая, словно ребенка.

При выписке из госпиталя лечивший Джона доктор говорил, что ей потребуется много любви и терпения и строго следить, чтобы Джон не пытался заглушить боль памяти с помощью виски или опиума. Это будет означать для него прямую и короткую дорогу к смерти. «Обеспечьте ему покой и размеренную жизнь, тогда он сможет по-настоящему вернуться к вам», — напутствовал доктор, вставая из-за стола, чтобы с чувством пожать ей руку, словно благословляя на подвиг. И она сделает все, что в ее силах. Анна хочет вновь увидеть того лучезарного Джона, который танцевал когда-то с ней танго.

* * *

Вид огромного придорожного щита с надписью «Здесь начинается великий штат Алабама», а пониже и шрифтом помельче «Добро пожаловать в Алабама» вызвал у Джона восторг:

— А-ана-а! Ты скоро увидишь это дивное место, как я и обещал тебе! Наши пляжи, леса, реки… А каменные скульптуры! Таких нет нигде в мире. Ветер делает из камней настоящие скульптуры — зверей, чудовищ, людей… А озера какие! Я так мечтал искупаться в них! Они мне снились… И мы с тобой это сделаем. Да, прямо сейчас отправимся туда… А еще я покажу тебе водопады. Ты видела водопады? Нет! Но я тебе их покажу, и ты удивишься, ты будешь в восторге от их величественной красоты!

Он жадно оглядывал без единого облака небо, умилялся птицам, кричащим в ветвях придорожных деревьев, и счастливо улыбался. Неподалеку от них остановилась машина военного образца с открытым верхом, и Джон от избытка чувств громко закричал приветствие тому, кто был в ней. Ему ответили так же громко, так же громогласно-весело, нажав для большей веселости гудок, и он был чрезвычайно рад этому. Джон напомнил Анне счастливого безумца, забравшегося на недоступную доселе никому гору и глядевшего с вершины победителем.

— И ты теперь южанка и должна знать, что наш штат еще называют «Сердце Юга», — в порыве восторга повернулся к ней Джон. — Да! Мы очень важный штат. У нас здесь раньше было много хлопка и рабов. Сейчас этого нет. Сейчас здесь арахис и овощи. Самый замечательный арахис и самые замечательные овощи! Но у моего деда еще были черные работники на поле, в то время когда я решил отправиться послужить Америке…

Анну радовал безудержный восторг Джона от встречи с родиной, его веселость. После последнего мучительного срыва на корабле настроение его было ровным, почти благодушным: доктор прописал ему новые порошки и таблетки, которые он регулярно принимал перед сном, и Анна на его счет успокаивалась все больше. И сейчас, глядя на его счастливое лицо, готова была окончательно отбросить в сторону все свои страхи и неуверенность — он дома, а дома, как известно, и стены лечат. Он любит здесь все. Каждый кустик при дороге вызывает у него радость, так что все будет хорошо. Даже прекрасно. Как прекрасно это голубое высоченное небо над их головами, без единого облачка на горизонте…

Дом Джона словно сошел с картинки — белый, двухэтажный, с широкой, во всю ширину дома, открытой террасой на втором этаже. Входная дверь под треугольным остроконечным козырьком, подпертым каменными колоннами. Особенно наряден был первый этаж в широких разлинованных квадратами рам окнах, глядевших на обширный ровный газон. На нем, на самой середине, — раскидистое рослое дерево с листвой, зеленой бородой картинно свисающей с веток. Газон перед домом, как радостно прокричал ей Джон, уже бежавший по нему — настоящее лицо хозяина, — был безупречно пострижен. Джон бежал к дому далеко впереди Анны, но и сама Анна намеренно отстала, чтобы не помешать, не нарушить ненароком чудо возрождения связи Джона с прошлым, с местами детства. Не заслонить, не скомкать встречу с родными. Она никогда не испытывала этого сама, но понимала, как важно вернуться туда, где тебя ждут, обнять родных и после долгих страшных лет разлуки обрести душевный покой. Она не могла не чувствовать всю важность этого события, и сердце ее билось глухо, учащенно.

Словно по команде на крыльцо разом вышли пятеро. Анна знала, что у Джона три сестры и младший брат, а отец умер в один год с дедом, еще до войны, и обрадовалась тому, что все в сборе, все ждали.

Мать, крупная, широкая в кости женщина в белом с длинными рукавами платье из легкого шелка, трепещущего от легкого ветерка, с жемчужным ожерельем, сестры — словно по линейке одного роста, коротко стриженые, в диковинных для Анны коротких, разноцветных, выше щиколоток брючках, цветом волос и чертами лица до удивления одинаковы с Джоном. Младший его брат, Энтони, еще подросток, не оформившийся до конца, долговязый, с нежным, почти девичьим лицом, был красив безмятежной красотой юности, хранящей в себе еще округлые черты детства.

Джон обнял мать. И они надолго замерли, не говоря ни слова. А сестры и брат молчаливо стояли рядом, все так же в линейку, и не сводили с них глаз. Потом обнялись по очереди. Каждая из сестер, обняв Джона, что-то шептала ему тихонько на ухо, затем легонько хлопала его по плечу и давала место другой. Только младший брат, последний в очереди, которому было не более восьми, когда уезжал Джон, рывком обнял его и, прижавшись лицом к груди, заплакал, вздрагивая плечами. А потом все вместе, разом обнявшись, наперебой заговорили и было уже пошли в дом, когда Джон, вспомнив, оглянулся на Анну:

— А-ана-а! Подойди к нам…

Они смотрели на нее с интересом, но как-то отстраненно, словно уже были переполнены чувствами и больше ничего не могли вместить в себя. Наконец, мать Джона, оторвавшись от сына, подошла к ней. Приобняла за плечи, словно говоря этим жестом, что не стоит бояться ее, что все будет хорошо, что она не обидит, и Анна в избытке чувств порывисто ее обняла и поцеловала. Эта порывистость и поцелуй вызвали улыбку у сестер Джона, и, когда по очереди подходили к ней, они явно избегали объятий, издали протягивая ей руку. Так же подал Анне руку и Энтони.

В большой комнате всех ждал сервированный стол с расставленным по белой скатерти фарфором, с рядком вилок и ножей по бокам, с чопорными бронзовыми подсвечниками посредине, ощетинившимися длинными белыми свечами. Все было чинно и красиво. Обслуживала обед пара черных людей в белых свободного покроя рубахах. Это были приглашенные на один день повара. Но все вместе — белый со ставнями и террасой дом, мать в шелке и черные слуги напомнили Анне книги о рабстве, о сказочном богатстве плантаторов, об их жестокости, и она стушевалась. Да и сам по себе дом, построенный прадедом Джона, с его камином, массивной резной деревянной мебелью и диванами с круто выгнутыми подлокотниками, вызвал у Анны необычайную робость. В ее памяти родной дом давно уже потерял очертания. Помнилась еще зала в свете свечей и чьи-то руки — мамины или сестры, быстро трогающие клавиши рояля, играющие что-то веселое, легкое, детское… Помнилось распахнутое в сад окно, но сравнивать все это со сверкающим окнами домом Джона она не могла. К тому же после шанхайских квартир родительский дом Джона и вовсе был по-царски роскошным.

Разговор за столом был нескончаем, то говорили все разом, то только Джон, остальные слушали — каким был Джон маленьким или как он уезжал на машине в город на вечеринки со своими друзьями, или как бедокурил, и его разыскивали дед с отцом на дальних полях верхом на лошадях и прихватив ружья. О войне Джону никто не напоминал, и Анна оценила заботу и деликатность родных. Лишь один раз за столом возникла неловкая пауза, когда Джон спросил про какого-то Тэдда. Как он? Вернулся?

— Нет, — не поднимая на сына глаз, коротко ответила мать. И все замолчали. Но тотчас стали говорить о гонках, так прекрасно организованных в последние годы, в устройстве которых сестры играют не последнюю роль, и о том, что все гонки проводятся исключительно в лесах и парках штата. Важная обязанность обеспечить участников гонок едой возложена на сестер. Плюс ко всему внимательный подход ко всем без исключения ее участникам тоже является их заботой. На последних гонках им удалось организовать на финише горячий душ, и они были за эти успехи отмечены самим губернатором. А еще Джону нужно увидеть новое кино, которое можно смотреть, не выходя из машины. Кинотеатр под открытым звездным небом. Билеты покупают на машину, а сколько человек в ней, никого не волнует. Сидишь в машине, прямо под звездами, и смотришь кино…

Джон соглашался, удивлялся, успевая уточнять имена актеров и названия новых фильмов с участием его кумиров. Ничто не омрачало застолья. Все было весело и размеренно, и два повара, ничуть не мешая беседе, молча меняли блюда на столе, не дожидаясь указания хозяйки, которая не сводила глаз со своего старшего сына, изредка поглядывая с ободряющей улыбкой на его привезенную из-за океана жену…

Самое искреннее чувство, до дрожи обожания, оживилось в душе Анны ко всем родным Джона — его матери, сестрам, брату, словно она, наконец, дошла, добрела по трудным дорогам к живительной прохладе ручья, в котором сможет омыть свои натруженные ноги.

Анна страшилась посещения Джоном кладбища. Грустных эмоций сейчас ему лучше было бы избегать, но не могла вслух сказать об этом ни Джону — чтобы лишний раз не напомнить о пережитом, ни родным — чтобы не нарушить семейных традиций. Но Джон вынес кладбище на удивление Анны спокойно. Да и сама Анна, увидев надгробия, разложенные по земле вровень, словно тротуарная плитка, иногда в виде креста, с чуть стесанными, поставленными на попа камнями в изголовье, с выбитыми на них именами усопших, удивилась тому, как мало во всем этом печали, каким легкомысленным покоем наполнено все кладбищенское пространство. Ей даже показалось, что слезы в этом месте неуместны. Как и излишняя скорбь.

Джон стоял над родной плитой, опустив голову, и никто не мог знать, молится ли он или мысленно разговаривает с родными, которых больше никогда не сможет обнять. Он давно не носил военную форму, еще в Шанхае заменив ее на модный костюм из самого шикарного магазина. В магазинах Шанхая он оставил почти все деньги, выданные ему как компенсация за плен, и теперь выглядел не вернувшимся с войны солдатом, а вполне респектабельным и благополучным гражданским человеком. Анна отметила это с удовольствием, утверждаясь в мысли, что его тяжелые ночные кошмары, чрезмерная подозрительность и депрессия позади. Улыбнулась своим надеждам и, дождавшись, когда Джон, положив тонкий букет цветов на плиту, отошел от могилы, подошла к ней сама — низко поклониться тем, кого никогда в жизни не видела, но частью кого был ее муж.

* * *

…Джон был весел. Он ловко рулил одной рукой, порой чрезмерно разгоняя машину, и Анна боялась, что они не впишутся в поворот, проскочат мимо него по прямой или, еще страшнее, — опрокинутся. Вернее, что она вылетит из этой машины без верха прямо в кювет. Она до дрожи сжимала ручку дверцы, прижмуривая от страха глаза. И жгуче была рада, когда Джон, широко, во все зубы, открывая рот, смеясь над ее страхом, сбавил скорость. А на улицах города он вовсе остепенился. Вел машину чинно и, уже выбирая место для парковки, вдруг озабоченно поинтересовался, в какие она обута туфли.

Анна растерялась, глянула на свои туфли, купленные перед отъездом у китайца-башмачника. Красные туфли — туфли для невесты на удобных каблучках, в стуке которых не может быть печали, а только звонкая мелодия счастья.

— Если на каблуке, то в городе запрещено женщинам носить туфли на высоких каблуках… Прости, я только что вспомнил об этом законе, — придирчиво оглядывал туфли Анны Джон.

Анна не до конца понимала — шутит он или говорит правду. И тем более не могла подсказать ему, так ли выглядят ее каблуки, как надо их закону, или нарушают его? Поразглядывав ее туфли и немного подумав, Джон решил, что будет лучше, если она посидит в машине, а он в ближайшем магазине купит Анне другие. До конца не понимая, всерьез ли все это, Анна принялась оглядываться по сторонам, но не смогла увидеть, сколько ни старалась, ни единой женщины в туфлях на каблучке. Даже на таких удобных, как у нее, не выше пяти сантиметров.

Джон вернулся скоро с парой туфель, украшенных бантами растопыркой, прилаженными не по центру, а чуть сбоку. Банты развеселили Анну, напомнив ей детские сандалии на ремешке, и она, смеясь, искренне уверяла Джона, что они необыкновенно красивы. И что она никогда бы не поверила в существование такого закона, если бы о нем услышала в Шанхае. А Джон, желая ее еще более развеселить, сказал, что у них много законов, о которых в Шанхае никто не догадывается, — например, нельзя открывать на улицах города зонты, чтобы не напугать лошадей. И увидев, что ее лицо преобразилось от почти детского восторга от услышанного, добавил:

— Еще нельзя сигналить проходящим мимо женщинам… За это полагается наказание… Забыл какое, но наказание.

И Анна, охватив его лицо ладонями и счастливо глядя ему в глаза, была полностью согласна с этим законом. Мудрым и необходимым для охраны покоя замужних женщин…

Город с его домами в испанском стиле из красного кирпича и тесаного камня, выстроенный в одну линию, стена к стене, во главе с белым зданием капитолия, с трехэтажным портиком и колоннами, с прямыми, без единого изъяна тротуарами, с выставленными на них повсеместно столиками под зонтами — чистый, тихий, ладный, уютный — этот город был достоин того, чтобы его любить и к нему возвращаться. И в мечтах, и наяву.

Джон начал экскурсию с самого его центра, с самой сердцевины, рассказывая все, что знал, о красочных витражах, о перестроенных портиках, о пожарах, погубивших то или иное здание, о мэрах, решивших строить школу или библиотеку, но обязательно самую лучшую в штате. Все в этом городе должно было быть самым лучшим, самым красивым, вызывавшим гордость. Но особое чувство он испытал, показывая Анне памятник с фигурой богини плодородия. Этот памятник появился благодаря стараниям и смекалке его когда-то очень богатого прадеда, хлопковые поля которого в один год разом уничтожил хлопковый долгоносик. Боясь разорения, прадед решил засеять свои поля арахисом. И, сделав это, не только не пошел по свету с протянутой рукой, а смог расплатиться с долгами и вновь разбогатеть. Именно в то время он построил их белый дом в два этажа с широкой, парящей над газоном террасой…

Анна, слушая воодушевленно рассказывающего Джона, смотрела на все с одинаковым интересом, нежностью и жадностью — ей все хотелось узнать, принять и всем восхититься.

— Памятник устанавливал мой дед вскладчину с такими же разбогатевшими на арахисе фермерами, как и он. И памятник этот, и богатство моего деда — не правда ли, А-ана-а, это выглядит несерьезно и смешно, но это правда — появился только благодаря долгоносику… — Джон выглядел растроганным. Он смотрел на памятник, к которому приложил руку его прадед, с гордостью и нежностью, и Анну вновь охватило чувство робости перед такой славной родословной Джона и своей, в сравнении с ней, беззащитной потерянностью. Она не имела за своей спиной не только построенного дедом дома или памятника, к которому он бы имел непосредственное отношение, а и простой родительской квартирки, куда могла бы вернуться, что бы с ней ни произошло.

Анна обошла памятник, ладонью прикасаясь к шершавому камню колонны, на которой высилась величественная женская фигура, и несколько раз перечитала, стараясь запомнить, текст на табличке: величественную статую богине плодородия люди поставили в знак глубокой признательности хлопковому долгоносику за указанный путь к благополучию…

То есть люди установили памятник насекомому, насекомому-вредителю, как дань тому, что катастрофическое падение может быть важным этапом перемен к лучшему, к процветанию. Может быть, это как раз про них с Джоном? Наконец-то, впереди жизнь — без крови, страха и слез. С человеком, который ее любит и которому она благодарна за эту любовь, и сама преисполнена к нему нежностью и жалостью…

С сестрами Джона у Анны отношения не складывались. Они словно выстроили вокруг себя высокий забор равнодушия и жили за ним, не замечая ее, всякий раз давая понять, что Анна им не мешает, но они в ней никак не нуждаются. Только один раз одна из них опустилась до явного пренебрежения, когда Анна, тяготясь молчанием за обедом, рассказала о своем конфузе в кафе, когда они с Джоном были в городе и она, выбирая блюдо, спросила у официантки, что это за блюдо — grits[13], а та вместо ответа, удивленно посмотрев на Джона, спросила его:

— Это из какой дыры ты ее привез, если она не знает, что такое grits…

Старшая, Анджела, громко хмыкнула, победоносно оглядев сидевших за столом, а Полли и Кэти привычно смотрели сквозь нее, словно она прозрачное стекло. И Анне пришлось одной смеяться над своим рассказом, ясно поняв, что точно так, как и официантка, думают о ней и сестры Джона. Смахнув улыбку, она поспешила склониться над тарелкой, чтобы спрятать предательски задрожавшие губы, предвещающие близкие, готовые брызнуть из глаз слезы. Джон видел это и не вмешался. Да и что он мог? Разве рассказать какой-нибудь анекдот, чтобы загладить смущение Анны, но он не рассказывал анекдотов. Позже, успокаивая ее, объяснял, что финансовые дела семьи держатся на остатках накопленного ранее да за счет авторитета отца и деда. Теперь мать рада выплатам правительства Джону, рада его пенсии.

— Но я нарушил их надежды на мой удачный брак, когда привез из-за океана жену, и они еще не знают, как с этим быть, — закончил Джон фразой, которая никоим образом не могла успокоить Анну.

Поняв, что вконец ее расстроил, он взял ее за плечи, встряхнул и, заглядывая в глаза, с пугающим раздражением стал объяснять, что все пройдет, дела наладятся, он что-нибудь обязательно сделает для семьи, тогда исчезнет это непонимание между ними. Нужно подождать.

И никаких скандалов.

Анна смотрела на него беспомощно, чувствуя, как горечь медленно сжимает ей сердце.

* * *

С американской едой Анна смирилась безропотно. Она не желала в чужом монастыре заводить свои порядки. Если считается, что вкусно, когда еду покрывает толстый слой расплавленного сыра, зажаренного до коричневой корки, — она тоже так будет считать. Но так и не смогла привыкнуть к тому, что разговоры за столом вертятся только возле очередного просмотренного фильма, прошедших или будущих гонок. Со временем Джон сделал обычаем не выходить к столу, и Анна, стараясь хоть как-то влиться в семью, спускалась к нему одна, сидела, держа прямо спину, и старательно улыбалась. Слуг в доме из-за финансовых трудностей не держали, только приходящую кухарку — черную неопрятную старуху с подоткнутым с одного бока подолом юбки, обнажавшим ее толстые, оплывшие колени и край застиранных панталон.

Джон, заметив удивление в глазах Анны, впервые увидевшую откровенную неопрятность кухарки, понял это по-своему:

— Это Юг, детка… Белые здесь не готовят на кухне. А в поселениях подальше от городов и теперь черным никто руки не подаст…

Джон все больше проводил время с Энтони, который тянулся к нему, смотрел на старшего брата глазами, полными восхищения, ловил каждое его слово, запоминал каждое движение. Выросший без отца, с ощущением того, что его некому защитить, он в Джоне видел нечто большее, чем брата, — бесстрашного героя, победителем вернувшегося с далекой победной войны. Анна понимала это, как и то, что там, на спортивных играх и тренировках, куда они каждый день ездят, она будет лишней. Коротая время без Джона, бродила по окрестностям, сидела в своей комнате в кресле, поджав ноги, или выходила на террасу, садилась в плетеное, при каждом движении поскрипывающее кресло, грустила, вспоминала отца, думая о том, что быстро проходят годы, оставляя позади все, что было, — события, переживания, родных и друзей. И остается лишь помнить их слова, их голоса, их любовь и слезы… И нет у нее теперь ничего, кроме Джона и памяти о прошлом.

Джон с Энтони подъехали к дому неожиданно быстро. Энтони выпрыгнул из машины слишком поспешно, словно его вытолкнули, а Джон, только притормозив, круто развернув автомобиль, вновь умчался.

— Энтони, — позвала Анна, не на шутку встревожившись, — что случилось? Куда уехал Джон?

— Он встретил мать Тэдда… — Энтони был немного испуган. Стараясь не встречаться взглядом с Анной, виновато пояснил:

— Того, кто с ним вместе ушел воевать и кого японцы убили… Мать Тэдда позвала его к себе, чтобы он рассказал, как они с Тэдди воевали…

Анна почувствовала, как леденящий душу холод разом охватил ее. Она поняла, что случилось… Случилось то, чего она втайне боялась, но продолжала надеяться, что все кошмары и страхи в прошлом и так будет всегда… Тяжело и больно колыхнулось в груди. Если бы она могла себе позволить, то закричала бы громко, во весь голос, как только может кричать. Но нельзя. Ее сочтут сумасшедшей. К тому же пока еще ничего не произошло. Просто Джон поехал на встречу с матерью своего убитого на войне товарища…

Меряя шагами комнату, Анна успокаивала свое волнение, но уже знала, что эта встреча и есть тот спусковой крючок, который выпустит на свет все воспоминания Джона, все страхи и кошмары, причинявшие ему невыносимую душевную боль. И если они смогут с этим справиться, то очень не скоро.

Джона не было двое суток. Анна не знала, как ей быть. Она чувствовала себя еще более беспомощной, чем в Шанхае, где все же были знакомые, был храм, где она могла найти поддержку. А здесь… Здесь нет трамваев, нет рикш, чтобы довезти, куда ей нужно… Она не может вызвать в усадьбу Джона такси, потому что это очень дорого и ей нечем за него заплатить. Да и куда ехать? Где она может его искать?

Мать Джона, не теряя хладнокровия, говорила, что звонила матери Тэдда, Джон был у нее, посидел с ней — вспоминали, говорили… Выпили немного виски, и он уехал… Джон любил Тэдда, они были знакомы с ним с детства. Конечно, он расстроился из-за воспоминаний и, наверное, поехал в ночной клуб, чтобы отвлечься, там выпил и не сел за руль… Такое бывает с молодыми мужчинами… Он спит где-нибудь в городе, в отеле. Проспится и приедет…

Так и было.

Но вернулся Джон уже другим. Не пожелав ничего объяснить, лег спать, а когда проснулся, был зол и раздражителен. И вновь уехал на всю ночь встретиться с другом, которого давно не видел и который будет ждать его в клубе. А Анне ехать с ним незачем, мужские разговоры ей будут скучны…

* * *

Очень быстро он стал пить не скрываясь. Мать не давала ему денег. Да и давать просто так взрослым детям деньги в Америке не принято. Только в долг. Не так, как в банке, без процентов, но в долг. Пенсии Джону уже не хватало. Если раньше Анна, садясь со всеми за обеденный стол, испытывала неловкость из-за того, что не имеет своего дохода, но все же знала, что Джон отдает часть денег матери на ведение хозяйства, то теперь, когда он сам просит у матери взаймы, она стала обыкновенной нахлебницей. Как видны валуны на обнажившемся дне во время отлива, так это обстоятельство вскрыло все подводные камни в отношениях между Анной и сестрами.

Сидя со всеми за обеденным столом, Анна уже не могла улыбаться, ела молча и мало, сосредоточенно глядя в тарелку. Все, о чем говорили за столом, ее совершенно не касалось и казалось ей скучным, неинтересным, даже несправедливым. Сестры по-прежнему не замечали ее присутствия, только мать Джона изредка своими вопросами старалась вовлечь ее в общий разговор. После застолья Анна отсиживалась в самом тихом уголке дома, в их с Джоном комнате, ожидая его и надеясь на чудо, но все чаще и чаще ловя себя на мысли уехать, убежать, скрыться… Однако всякий раз, когда она решалась встать и закрыть за собой дверь, он являлся — исхудавший, виноватый. И проснувшись наутро, увидев ее подле себя, говорил одно и то же:

— А-ана-а! Родная! Как же я скучал…

Эти слова не радовали, разрывали сердце. Это были слова прежнего милого Джона, которого она еще могла умолять остановиться, могла рассказать, как она одинока без него, которому еще могла сказать беспомощные, неуклюжие, полные отчаяния слова — остановись! Если любишь меня, остановись…

Теперь она наощупь пробовала слова иные — что они с ним еще не смотрели кино, сидя в машине под звездным небом, не искупались вдвоем в озере, как он обещал… Она не настаивала, только напоминала, стараясь пробиться к его памяти. Он клялся исполнить обещания и никуда без нее не уходить, но уже к вечеру становился раздражителен и агрессивен. Сестры поначалу ссорились с Джоном, не видя от него никакой помощи, затем начали им откровенно тяготиться, смеясь над его пьянством за его спиной. Только Энтони сочувствовал Джону, глядя на него полными сострадания глазами.

Вид Джона заставлял Анну ежиться от жалости к нему. Эта жалость принуждала ее, словно попугая, повторяющего одно и то же, убеждать себя, что именно теперь, как никогда раньше, она ему нужна и должна вытерпеть все, отчетливо понимая, что будущее ее ничуть не похоже на то светлое, беспечальное, на которое надеялась и о котором мечтала. И еще — если что-то и зависит от ее упорства, то немногое.

* * *

Утром, еще до завтрака, постучала в комнату свекрови. Чуть поднятые брови на ее всегда бесстрастном лице выдали удивление, с которым она тотчас справилась, поощрительной улыбкой и легким кивком головы пригласив Анну войти.

— Я не хочу и дальше быть вам обузой. С этого дня, с вашего разрешения, я возьму на себя работу по дому и на кухне. Буду варить, убирать, мыть посуду…

Широко раскрытые глаза свекрови лучше всяких слов говорили Анне, что от нее ждали чего угодно, но только не этого. Уже не скрывая удивления, мать Джона встала с кресла, прошлась по комнате, поправив кружевной занавес окна, вплотную подошла к Анне:

— Жалованье? Вам надо жалованье? Вы хотите получать жалованье?

— Да, — без обиняков согласилась та и, выдержав долгую паузу и насмешливый взгляд свекрови, добавила: — Я согласна на любую сумму, которую вы сами мне за это назначите…

— Что ж, — свекровь, явно все для себя решив, усаживалась в кресло, — с сегодняшнего дня приступай…

И, оглядев Анну с нескрываемым интересом, напоследок добавила:

— Ты в самом деле другая…

Это ее замечание ничуть не удивило Анну. Произнесенные вслух слова были лишь подтверждением тому, что она сама видела и чувствовала. Обернулась от двери:

— У вас тоже все другое… Даже могилы.

* * *

…Особенно веселились сестры Джона. Порой Анне казалось, что они специально проливают соус на скатерть или небрежно смахивают на пол недоеденные куски. Она видела, что приготовленные ею блюда им пришлись по вкусу, особенно мясо, которое она научилась готовить специально в южноамериканском стиле с яйцом и картофельным пюре, и котлеты, и курица по-китайски, но не было случая, чтобы ей в этом признались. Их улыбки, насмешливые замечания в ее адрес, сказанные словно и не про нее, но чтобы она услышала, словно капли яда, проникали прямо в кровь. Иногда, поднявшись к себе, Анна понимала, что знобит ее не от холода — жара на улице, а от мелких уколов золовок. Но в то же время она точно знала, что ей нужно и для чего она тратит столько сил.

Джон стал мало появляться в доме. Первый раз увидев, как она накрывала на стол, удивился, но, пробормотав что-то о русских женщинах, тотчас спрятал свое удивление под маской безразличия, даже не поинтересовавшись, почему она этим занята. Так же как выступили на поверхность все подводные камни в отношениях с сестрами Джона, прояснилась еще одна часть печальной жизненной картины — ему стало безразлично все в этом мире.

И она в том числе.

Точку поставил сам Джон. В семье уже понимали, что он не только пьет, но и употребляет наркотики, это было заметно по отсутствующему взгляду его остекленевших глаз, по его избыточной нервозности. Как-то Полли, поссорившись с ним из-за машины, которую Джон ей не разрешил взять, закричала на него, что лучше бы он не вернулся и оставался героем, как Тэдд, чем оказался теперь для всех посмешищем…

Все замерли от этих ее слов, словно рядом, очень близко, в высокое дерево ударила молния, и щепки от него разнесло по сторонам. Но Джон посмотрел на сестру бессмысленным взглядом с идиотской, растянутой до ушей улыбкой и как ни в чем не бывало продолжал сидеть за столом. Анна посмотрела на него, прикусив губу, и заметила, что на его руке нет обручального кольца. Замерла от ужасного предположения — чтобы добыть денег, Джон стал продавать ценности? Но их у него немного. Что будет потом?… Она не могла даже оформить эту ожегшую ее мысль словами — что потом? Что он станет делать потом?

Выносить из дома. Воровать.

Утром у него сильно отекли руки. Джон рассматривал их тщательно, словно решал какую-то трудную задачу, и, увидев, что Анна смотрит на него, позвал ласково, словно прежде:

— А-ана-а! Я помню, как сильно любил тебя…

Он надолго замер, словно примеривался к чему-то непомерно тяжелому, что было внутри его, и это что-то ему диктовало. Тяжко вздохнул, неуверенно ступая, вышел на террасу. Не меняя напряженного выражения лица, уронил тело в кресло и, словно готовясь к чему-то неприятному, постыдному, на что не станет сил поднять глаза, заслонил их ладонью:

— К сожалению, в моей жизни есть такое, чего не могу забыть. Понимаешь, А-ана-а, этот ужас всегда со мной… Опиум мне помогает… Но ты не должна нести мой крест… — он сонно свесил распухшие руки вдоль тела, не предприняв и малейших усилий удобнее их положить. — Ад меня не отпустил… Ты видишь, я не спасусь… Я качусь прямиком в могилу… Теперь я знаю, что я не должен был тебя сюда везти. Здесь тебе плохо.

И словно обозлился на нее за это, взглянул не таясь, с вызовом:

— И мне с тобой тоже плохо. Я еду к женщине, которая такая, как я, — он жестом показал следы от уколов на изгибе руки. — И больше не вернусь… Сюда, к тебе, не вернусь…

И вновь сник, закрыл глаза:

— Я всем принес только горе. В доме никто не смеется, а радость приходит только в тот дом, где смеются. Мой дом превратился для тебя в тюрьму. Прости…

Готовясь подремать в кресле, вытянул ноги, закрыл глаза, напрочь позабыв о стоявшей перед ним жене.

Когда Анна, приготовив обед, поднялась наверх, Джона в кресле уже не было. В середине комнаты стоял распахнутый сундук с ее вещами из Шанхая. В нем она хранила купленное перед отъездом шелковое пальто с вышитыми по нему диковинными птицами с длинными, словно у жар-птицы, хвостами, и халат из яркого синего шелка с легким пояском, который купил ей Джон в лучшем магазине Шанхая как подарок на свадьбу.

Сундук был пуст.

Ее душевная боль доросла до такого предела, за которым не было ничего, кроме отчаяния. Она вышла на террасу и долго смотрела вдаль, туда, где рождался закат и где белая птица кружила в небе ровными кругами.

<emphasis>Сестра</emphasis>

Анна собралась быстро. Гораздо больше времени понадобилось для того, чтобы найти автомобиль, который мог довезти ее до города. Она знала, куда оттуда поедет, куда направится. И знала также, что правильно сделала, что уезжает, потому что невозможно спасти человека против его воли. Особенно такого несчастного человека, как Джон.

Погода менялась. Наступали прохладные дни. Пушистые тучи, такие редкие гостьи в этих краях, тянулись по краю горизонта. Анна следила за ними из окна поезда, давая уставшим от напряжения глазам отдых, одновременно подводя итог своей жизни в Америке.

Из хорошего — что жила без войны и получила паспорт. А более?

Ничего.

Пустота и горечь, усталость и одиночество.

Обиды не было, как и слез, которыми бы она оплакала и себя, и Джона. Только сердце больно сжималось в твердый комок, грозя потом разорваться на сотню кусочков.

До столицы добралась быстро. Одна неделя понадобилась, чтобы преодолеть полторы тысячи километров. Пересадки, вокзальная суета, всюду одинаковые, слились в единый комок и не запомнились ей на этом длинном пути. Да и не старалась она ничего запоминать. Старалась отогнать, приструнить страх неизвестности и идти точно по намеченному пути шаг за шагом — сейчас автобус, потом вокзал, билет, утром поезд…

Смотрела из окна вагона на страну отстраненно, безо всякого интереса, словно видела ее уже не раз и не два. И не было ей теперь дела ни до мшистых оврагов, ни до гигантских, развесистых, одиноко стоящих в поле деревьев, до лесов, пустынь, озер и рек. Лишь однажды важно-задумчивая зеленая стена гор, вытянувшаяся, словно хребет сказочного дракона, заставила Анну с восхищением в нее вглядеться. Горы, выросшие неожиданно, словно из ниоткуда, дав полюбоваться своими поросшими орешником и лапчатым кленом склонами в белых вершинах, так же неожиданно, как и явились, истаяли в голубой дали навсегда, стоило поезду повернуть от них в сторону.

Слушала стук колес, смотрела, как на небе таяли облака, и, давая себе роздых, ни о чем не беспокоилась. Только однажды, когда по краю неба вдруг исступленно заметались молнии, предвещая где-то там грозу, расплакалась сладкими слезами, словно в церкви перед иконой Богородицы, прося прощения.

Найдет ли дорогу до дома теперь?

И где он, дом?

* * *

Вашингтон оказался маленьким городом, особенно если сравнивать его с Шанхаем. Побродишь возле Капитолия, пересечешь несколько улиц, перейдешь по мосту через Анакостию — и нет ее, столицы, пригороды начинаются. Несмотря на свои монументальные здания, выдержанные в классическом стиле, на парки, широкие зеленые диагональные авеню, уютные скверы, площади и множество монументов — город был провинциально уютен и удивительно тих. Не столица, а музей под открытым небом — статуи, памятники на каждом углу: Вашингтону, Франклину, Колумбу, Данте, Жанне д’Арк и даже загадочным сфинксам. Все удостоились американского внимания, и всем нашлось здесь место.

После недельной дорожной сумятицы вежливость швейцара, радушие и улыбчивость консьержа особенно приятны были Анне. Давно никто ей не улыбался, не был ей рад, пусть даже только за ее деньги. Прошла по мягкому ковру коридора, расстеленному по всей его длине, освещенному приглушенным светом электрических ламп, в номер, который посоветовал ей занять консьерж, распахнула двери и зажмурилась от яркого света, льющегося из окон, за которыми высился рослый дуб, а на нем, Анна не поверила поначалу своим глазам, — белка. Быстрая, ловкая, с бусинками глаз, влажно блестевшими так ярко, что заметны были Анне даже на приличном от нее расстоянии. Буравчики… — почему-то вспомнилось ей это давно забытое русское слово.

— Глаза-буравчики… — произнесла она по-русски вслух, разглядывая белку.

Анна давно не чувствовала усталости до такой степени, чтобы валиться с ног. Давно приучила себя спать по три-четыре часа, словно кто-то на это время закрывал перед ее глазами дверцы или задергивал тяжелые шторы. И открывала их без тени сонливости и усталости, готовая к любым делам и неприятностям. А тут почувствовала, что шагу ступить не может, так выбилась из сил. Добрела до ванной комнаты, пугающе огромной, и, дождавшись, когда наполнится водой нелепо-круглая мраморная ванна, легла в нее, всеми клеточками тела наслаждаясь теплой водой, душистой от добавленного в нее жидкого лавандового мыла. Такого блаженства, густо приправленного усталостью, нахлынувшего на нее, накрывшего всю, как эта вода в воздушно-пушистой роскошной пене, она давно не испытывала.

Лежала так долго, что потеряла время.

Мягкий халат, пушистое полотенце. Эти мелочи, словно искусные лекари, щедро добавили ей настроения. Расчесала еще непросохшие волосы, порывшись в небогатом гардеробе, выбрала платье, то, в котором была, когда Джон привез ее в свой дом, обула красные туфли, лежавшие в полотняном мешочке с того самого дня, когда не смогла пройтись в них по улицам городка, в котором прадед Джона возвел памятник насекомому, и, испытывая острый голод, спустилась вниз.

Консьерж с легким поклоном и вежливой улыбкой распахнул двери, и к ней, вышедшей в яркие осенние лучи солнца, словно из неимоверной дальней дали, вернулось важное, огромное, полное смысла желание — жить.

Жить, жить, жить…

Горечь и отчаяние отошли. Ожидание радости беспричинно заполнило, нет, даже заполонило ее от ног до кончиков чистых хорошо уложенных волос. Впереди ей виделась дорога, подобная мягкому ковру, лежащему в полумраке коридора отеля.

И пойдет она по ней легко.

* * *

Капитолий был виден отовсюду. Без объяснений и указателей понятно — вот оно, самое важное здание во всем городе. Прошлась по парку, полному белок, весело и беззаботно прыгающих по деревьям, присела на одну из множества скамеечек — пение птиц, запах уже увядающих, доцветающих клумб, яркая желтизна осенних разлапистых кленов… Сидела, награждая себя этими минутами покоя, словно заслужила, заработала тяжким трудом и большими жертвами, наслаждаясь солнцем, которое не по-осеннему жарко припекало. Но все же голод заставил споро соскользнуть с надоевшей, ставшей ненужной скамьи и, сладко прижмуриваясь на все, что видела вокруг, идти по начинающейся прямо здесь, манившей ее своей ликующей легкостью дороге.

В кафе, притененном роскошной зеленью деревьев, выбрала жареные овощи с макаронами и на десерт рекомендованный официантом молочный коктейль. Никто ее не торопил, никому она не мешала, не была лишней и не занимала ничье место. Анна была одна и была счастлива этим. И вновь прошла по парку, по-детски удивившись красоте булыжников, выложенных мозаикой в форме стрелок компаса, побродила по городу без цели, просто так, как гуляют праздные, ничем не обремененные люди, переходя с одной улицы на другую, еще более уютную, манящую. И остановилась, пораженная, перед вывеской, расписанной золотистыми китайскими драконами с причудливыми, напоминающими пауков иероглифами — никак не ожидая такое здесь увидеть. Такое неожиданное, такое не нужное, такое больное напоминание о прошлом — с его стылым ночным холодом зимой, с жаркими, душными летними днями. С его нищетой и страхами, с его счастливыми днями с Лео, с матерью, когда та была жива, с ее похоронами, с отцом, безнадежно пытающимся найти работу…

Немного постояла, чуть прикрыв-прижмурив глаза, ожидая, когда сердце, толкнувшись испуганно-удивленно, успокоится. И, испытывая чувство невозвращенного долга, немного поразмышляв, потянула на себя отполированную ладонями ручку двери.

Ничего не видя с яркого света улицы, остановилась на пороге, чуток подождав, пока привыкнут глаза, огляделась — небольшой зал, окрашенные в красный цвет стены, на стенах вышитые шелком по шелку картины, на полке над барной стойкой, чтобы дело процветало, — позолоченная статуэтка толстого, лысого, добродушно улыбающегося божка, приносящего богатство, веселье и счастье. Столы без скатертей с салфетками из рисовой соломки под горячее, рядом прихваченные вместе легкой шелковой ленточкой палочки для еды. Села за свободный столик, потянулась за меню — креветки по-китайски с кислым соусом с горчицей, ребрышки по-китайски, стейк по-сычуаньски с листьями керри, жареная в меде утка…

Китаяночка в расшитом лотосами платье с воротником-стойкой и ассиметричной застежкой слегка поклонилась и почтительно замерла, готовая принять заказ.

— Ни xao[14], - поздоровалась с ней Анна по своей давней и, казалось, уже забытой привычке.

Юная подавальщица посмотрела на нее быстрым внимательным взглядом, не скрывая своего удивления. Наконец, ответила радостно, с улыбкой, словно долгожданному знакомому:

— Ни хао! Ни хао!

И залепетала на своем что-то быстро, радостно, в порыве чувств сделав шаг ближе к Анне.

— Я не говорю хорошо на мандарин, — извинилась Анна, — я жила в Шанхае, там говорят на разных языках, по-китайски я знаю только совсем немного… Бытовые слова.

— O-о! Все равно вы меня очень порадовали… Так приятно услышать родную речь далеко от родины!.. Даже чуть-чуть… Она как музыка! Тем более, вы жили на моей родине!..

* * *

Но, видимо вспомнив, что она должна обслуживать гостью, а не говорить с ней, одернула себя, еще раз почтительно поклонившись:

— Вы знаете китайские блюда, нам это особенно приятно, и мы готовы с большим почтением выполнить любой ваш заказ…

Анна сама была растрогана столь откровенной радостью, вызванной обычным в Шанхае приветствием, и, часто повторяя сье-сье, сье-сье[15], решив баловать себя до конца этого чудесного дня, заказала супчик из морепродуктов, поданный ей в коричневой керамической чаше, наваристый и острый, как китайский меч цзянь, и сладкую вишню с сыром на десерт.

* * *

Наутро, по разработанному ею плану, было посещение британского посольства, в котором находилось представительство Австралии. Вышла рано, чтобы без трат на такси, своими ногами дойти, отыскать нужное ей здание. Сонный портье, привычно улыбаясь, распахнул перед нею двери, закрытые еще с ночи на ключ. Оглянувшись по сторонам, Анна решила, что начнет свой поиск от здания Капитолия. Пересечет парк, пройдет по улице, на которой расположены все важные административные здания, и, если в их череде не найдет нужного ей посольства, тогда примется расспрашивать людей, входивших или выходивших из важных зданий, или, что будет даже гораздо лучше и проще, если встретит, то расспросит всезнающего полицейского.

Несмотря на осень и на то, что Вашингтон находился гораздо севернее Сердца Юга, солнце припекало по-летнему. Это особенно радовало Анну, не имеющую никакой теплой одежды, кроме жакета, в котором она стояла за прилавком французского магазина в Шанхае. Если летняя погода в Вашингтоне задержится до тех пор, пока Анна сделает свои дела, то это поможет ей сэкономить немного денег, заработанных на кухне в доме Джона.

Здание посольства, выстроенного в стиле загородной английской усадьбы, Анна нашла на улице с удивительно русским названием — Посольский ряд, изрядно поплутав и боясь, что уже слишком много времени потеряно. Но успела. В ту самую минуту, когда она потянула на себя ручку тяжелой посольской двери, часы в холле звучно отбили девять раз — время приема граждан по всем волнующим их вопросам.

В просторном холле, украшенном картинами в тяжелых деревянных рамах и мозаикой, а также гербом Британии, уже собралась публика. Некоторые из посетителей держали в руках маленькие бумажки — номерки, необходимые для вызова к тому или иному работнику консульства. Получив такой номерок, рассаживались, успокоенные, на обитых кожей диванах, выставленных вдоль стен, как на параде. Анна, оглядевшись и глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, прошла вглубь фойе к немногочисленной очереди, стоявшей на почтительном расстоянии от квадратного длинного стола, за которым велся предварительный прием. Пристроилась в ее конец и окончательно успокоилась.

Прием вел человек, возраста которого Анна не могла определить. Поначалу он ей показался слишком юным, чтобы суметь правильно понять и оценить проблемы людей, пришедших сюда. И была этим немного раздосадована, опасаясь, что молодость не сможет вникнуть в сложность ее жизненной истории. Ведь она, недавно получившая паспорт Америки, хочет выехать из страны одна, без мужа. Но более того, Анна не знала, как ей подобрать нужные слова, как объяснить незнакомому человеку, куда — в какой город? — она собирается уплыть отсюда на самый край света, в неведомую для нее самой Австралию? Ждет ли ее кто-нибудь там? Как объяснить это, не зная самой, добрались ли отец с Анатолием до Австралии?

Но последив за ведущим прием, за тем, как он внимательно слушает сидящую перед ним на стуле пожилую даму, успокоилась. В конце концов, ей идти больше некуда. А консульство на то и консульство, чтобы помочь человеку если не делом, то советом. Ведь консул, она это помнила со времени, когда учила латынь, — человек совета. Она станет просить совета, не впадая в подробности, как ей оформить документ, дающий право на въезд в далекое, по всем меркам, государство.

Помощник консула чуть привстал, жестом указывая на стул. Он это делал механически, приглашая каждого из очереди, однако его жест снимал с человека долю робости перед тем, как обратиться к нему со своей просьбой. А вести разговор с человеком, который, несмотря на свою важность, вежлив с тобой, всегда приятней и проще.

Вблизи он уже не казался Анне юным — морщина на переносице, супружеское кольцо на тонком пальце, но, главное, усталость в глазах, которая в юном возрасте невозможна. Однако слушал он Анну нетерпеливо. И предчувствуя пик его нетерпения, за которым — Анна боялась — последует сухой отказ, она отважилась попросить дослушать ее и не перебивать. Дослушав только из вежливости, советник, не растеряв своего нетерпения, спросил:

— Ваша фамилия по мужу Рональд. А ваша девичья? Алесанрава?

Он не мог правильно произнести русскую фамилию, но повторял ее снова и снова, словно что-то припоминая. Получив от нее утвердительный ответ и сделав жест рукой Анне дожидаться, быстрыми шагами направился к лестнице с причудливо выкованными металлическими перилами. Обескураженная, Анна следила глазами за тем, как советник, утопая в толстом ворсе ковра, прихваченного понизу каждой ступени блестящими медными прутьями, споро и бесшумно поднимался на второй этаж. Она поняла, что следует готовить себя к новостям, которые в корне могут погубить ее надежды и планы, и даже успела примириться с этой мыслью.

Служащий не заставил себя долго ждать, почти неожиданно появившись с конвертом в руке. С улыбкой человека, наконец-то исполнившего важное поручение, протянул его Анне:

— Уже год в консульстве лежит для вас письмо. Мы не могли разыскать вас, и у нас не было достаточно данных, чтобы его переслать вам. Да и к тому же адресовано оно было именно в консульство, на всякий случай, если вы в него обратитесь… Вы пока прочтите его, после я вас приму…

«Дорогая доченька, — писал отец, — я надеюсь, что ты прочтешь эти строки…»

Брызнувшие слезы мешали читать, Анна смахивала их рукой, забыв про лежавший в сумочке платочек…

Они в Австралии, еще до конца не обжились, но полны надежд. Отец просил о них не беспокоиться, спрашивал о жизни, о здоровье Джона, но, главное, спешил сообщить, что ее сестра, та, чей образ уже совершенно стерся в памяти, та, о которой до последних дней жизни сокрушалась мать, та, о которой они, чтобы лишний раз не ранить себя, не потревожить души, перестали упоминать в разговорах, — нашлась. Анастасия живет во Франции. Ее адрес…

Все перевернулось разом. Да еще так, что не было сил у Анны тотчас решить, как ей теперь быть, как поступить и в какую страну брать разрешение на въезд.

Помощник консула смотрел на нее с улыбкой:

— Хорошие новости, мадам?

— Хорошие… — выдохнула Анна, прижимая письмо отца к груди. — Но я теперь не знаю, как мне быть?

— Мадам, — поднялся во весь рост за своим столом помощник консула, — мы принимаем граждан каждый день, и, если у вас будет к нам нужда, мы с удовольствием примем вас в любое удобное для вас время…

Голос английского джентльмена звучал мягко, взгляд был полон участия.

* * *

После Анна долго бродила по парку, вдыхая с наслаждением ароматный дымок первых костров из осенних листьев, а пополудни подошла к знакомой двери ресторана с золочеными драконами. Уже знакомая юная официантка, увидев ее, поспешила навстречу. Плавным движением руки пригласила пройти к столику у окна. Зал был наполовину пуст, и без слов было понятно, что столик, к которому ее привели, был одним из самых удобных в ресторане. Взяв в руки предложенное меню, Анна, сдерживая свое счастье, тщательно подбирая слова, чтобы не показаться странно-легкомысленной в чужих глазах, сказала улыбающейся ей китаянке, что нашлась сестра и что отец жив и здоров. И, увидев ее заинтересованный взгляд, не смогла сдержаться, пустилась скороговоркой объяснять:

— Он прислал мне письмо, — выплескивала на китаянку свое счастье Анна, порываясь в подтверждение того, что все, о чем она говорит, правда, достать письмо из сумочки. — Вот, посмотрите, что отец написал мне… Он прислал мне адрес, по которому живет моя сестра в Париже! О! Я не видела ее много лет, и моя мама умерла в слезах о ней. Я давно потеряла надежду… И вот… Взгляните… Она нашлась! Отец жив и прислал ее адрес!..

Щеки ее раскраснелись, но не от смущения, а от радости. Ей хотелось говорить, говорить…

Рассказать этой, неожиданно оказавшейся самым близким для нее человеком юной подавальщице китайского ресторана еще много из того, чем переполнена была ее душа. Но все же, одернув себя, Анна улыбнулась китаянке, неподвижно стоявшей перед ней и смотревшей на нее словно на старую добрую знакомую. И слегка устыдившись своей сбивчиво-бестолковой откровенности, подвела итог:

— И вот я пришла к вам… Отметить мою огромную радость вашей жареной уткой…

А потом, когда Анна собиралась расплатиться и уйти, из боковой двери за стойкой вышли трое — пара пожилых людей, скорее всего, муж и жена, по всей видимости, хозяева ресторана, и уже знакомая Анне юная китаянка. Их лица несли на себе след какой-то торжественной покорности. Это Анне было знакомо — она видела это выражение у многих русских беженцев. Выстроившись в рядок, все трое разом поклонились ей. Затем, не дав опомниться, хозяин, выступив на полшага вперед, на хорошем английском, но все же не выговаривая «р», заговорил медленно, почти торжественно:

— Вы пришли поделиться к нам своей радостью, и мы поняли, как вы одиноки. Но вы своим приходом сюда вселили в нас надежду, что скоро и нам улыбнется счастье — отыскать нашего сына. Ведь мудрость нашего народа гласит — радуйся за другого, и счастье тоже войдет в твой дом… И еще у нас говорят — чтобы понять человека, нужно пройтись по жизни в его башмаках. У нас с вами одни и те же башмаки, поэтому я скажу вам еще одну нашу мудрость: закрылась рана — забыл о боли… Живите счастливо и примите от нас…

Анна видела, что у коротких двустворчатых дверей кухни, открывающихся одинаково ловко как внутрь, так и наружу, забыв о делах, замерли два повара в белых колпаках, внимательно наблюдая за происходящим в зале. И все немногочисленные гости, перестав жевать, рассматривали Анну и владельцев ресторана с нескрываемым любопытством. Но когда пожилой китаец на вытянутых руках в полупоклоне протянул Анне аккуратно сложенный жакет на подстежке с вышитыми по нему шелком сказочными птицами с длинными вуалевыми хвостами, точно такими, какими было вышито пальто Анны, которое забрал из ее сундука Джон, она, ничуть не смущаясь всеобщего внимания, не беспокоясь о том, как она будет выглядеть в чужих глазах, жарко обняла каждого и, прижав подарок к груди, поклонилась им, низко, в пол, почти так, как кланялась при молитве…

* * *

Анастасия… Ее Анна еще не могла обнять, но чувствовала себя так, словно сестра стала с ней рядом, словно только протяни руку — и вот она… Одиночество, такое плотное, кольцом застывшее вокруг нее, поредело, стало таять. Почти счастливая, стояла она, глядя в окно на одинокое дерево, по которому весело шмыгала белка, поглядывая по сторонам блестящими бусинками глаз, на беззвучное роение маленьких бабочек перед окном. Трепет их голубых крылышек она принимала как некое волшебство, показанное ей одной, как знак того, что мир стал другим.

И ее судьба тоже.

Она теперь не столь печальна, и не нужно клясть ее, а нужно все ей простить. Простить, что была везде чужой, что вслед за коротким счастьем приходили только горе и расставанье. Простить и ни о чем не жалеть…

В сумерках, почти летних, влажно-теплых, особенно ярким, каким-то жарким было благоуханье цветов, этой последней летней роскоши, украсившей круглую клумбу у мощного подножия дерева.

…И трех дней не прошло, как отправила Анна письмо Анастасии, а уже с замиранием сердца каждое утро спускалась в вестибюль в какой-то фантастической надежде услышать от портье, что пришел ответ, что ее ждет письмо. А разочаровавшись, была озабочена только тем, как скоротать время до следующего утра. Но все равно письмо от сестры, несмотря на то, как страстно Анна его ожидала, пришло так же неожиданно, как выпадает первый снег на замершие в ожидании зимы поля, внезапно меняя все вокруг и превращая в сказку.

Сестра писала, что хочет ее обнять, что плачет не переставая с того самого момента, как получила от нее письмо, что ждет ее, что не может поверить такому счастью…

Анна прочитала его залпом, только на последних строках заметив, что по ее лицу текут слезы. Такими слезами она никогда не плакала — тихими, теплыми, обильными, без рыданий и судорожных вздрагиваний плеч, без боли в сердце. Слезы принесли радостное облегчение, вселили уверенность. Наконец-то, теперь рядом с сестрой она найдет приют, ее голова не будет раскалываться от тяжелых, горьких мыслей. И там она позволит себе роскошь забыть все, что ей пришлось пережить в Америке. Оставалось только подхватить чемодан, попрощаться с портье и дней через десять оказаться рядом с Анастасией. Но боясь спугнуть, боясь чьей-то могущественной и злой воли, которая постоянно вмешивалась в ее жизнь, Анна деловито, без эмоций, шаг за шагом прописала свой новый маршрут: написать и отправить письмо, заказать билет, порт, пароход, поезд…

Она не могла представить себе, да и не старалась этого делать, ни сестры, ни встречи с ней, ни того, о чем они будут говорить. Иногда только, словно наощупь, появлялся страх — как узнает она ее? Но тотчас себя одергивала из-за опасения даже мыслями своими нарушить череду ожидаемых событий. Перепутать, перемешать что-то невидимое, но необычайно важное, могущественное этим своим нетерпением и забеганием вперед. Знала только одно — встреча с сестрой будет счастливейшим событием в ее жизни.

* * *

Суета в порту вовсе отодвинула желание Анны видеть Анастасию немедленно, полететь к ней птицей. Перронный гомон, толкотня локтями, суматоха у кают, нетерпение, с которым все отплывающие смотрят на круглый циферблат часов, по которому особенно медленно, очень медленно ползет последние пять минут стрелка, отвлекали, настраивали на постепенное, шаг за шагом, течение жизни. С палубы парохода кричали и махали шляпами и платками, с перрона тоже отвечали взмахами шляп, платочков и рук. Все так, как и положено при отправлении кораблей, которым предстояло пересечь целый океан, а не легко прокатиться по надежным рельсам. Потолкалась в людской тесноте палубы и ушла в каюту, не дожидаясь отплытия. Когда хрустальная люстра над ее головой с веселым легким перезвоном чуть качнулась и в иллюминаторе медленно, словно крадучись, поплыли скамейки, фонари и машущие руками люди, поняла — все, отплыли!

Прощай, Америка!

Весь длинный путь между материками, все десять дней Анна восторгалась красивыми видами — величественным закатом и не менее величественным восходом солнца, и была озабочена только тем, как скоротать день. Спала она как можно дольше, а после обеда сидела на палубе, поплотнее запахнув жакет с дивными китайскими птицами, глядя вдаль, или раскладывала с пожилой дамой пасьянс, отгоняя от себя картинки, которые услужливая память настойчиво подносила ей из прошлого ее путешествия по волнам океана. Путешествия с Джоном.

Все это в прошлом, которого уже нет. Оно осталось там, где-то далеко-далеко за горизонтом. У нее теперь есть настоящее. Еще несколько обедов на корабле. А после — только будущее, которое она ждет с трепетом и надеждой.

* * *

Франция встретила Анну мелким холодным дождем. Но холод ее ничуть не смутил. Выбралась из плотного кольца встречающих, осмотрелась. Путеводитель, который она выучила наизусть, подсказывал: теперь ей нужно из порта взять вправо, выйти на привокзальную площадь, по краю которой, полукругом, расположилось здание вокзала. В билетных кассах купить билет и устроиться в зале ожидания. Таков план. Даже если там ей придется провести в ожидании весь день, это ее не огорчит — скоротает время в буфете или ресторации. Будет сидеть, смотреть на встречающих и провожающих, слушать обрывки их разговоров и ни о чем не думать, потому что мысли имеют коварное свойство останавливать время, которое ей хочется поторопить.

Но все вышло гораздо удачнее. Билет был куплен тогда, когда до отхода поезда оставалось не более часа, и нужно было спешить, чтобы не опоздать. Пробиралась по перрону сквозь вокзальную толкотню, не успевая извиняться перед пассажирами, которых толкала в страхе не успеть. И уже оказавшись в купе, долго не могла унять овладевшую ею дрожь, которую не могли успокоить ни красивые виды за окном, ни громкий разговор пассажиров, заполнивших вагон, ни даже дождь, безудержно хлынувший с небес, когда до прихода поезда на станцию, где ее будет встречать сестра, оставалось чуть более часа пути.

* * *

…Поезд постепенно сбавлял ход, затем заскрежетал тормозными колодками, резко дернулся и совсем встал. Унимая сердцебиение, покорно последовала к выходу, пристроившись в очередь за вытянувшимися гуськом пассажирами. И когда увидела массу встречающих на перроне людей, ею овладел страх — как узнает она, как найдет в этой людской сутолоке сестру? Кричать, звать по имени, что ли?

Робко спустилась, держась за поручень вагона, на перрон, оглядываясь по сторонам, не замечая, что мешает идущим следом за ней пассажирам, не ощущая их нетерпеливых толчков в спину.

И увидела!

Она увидела, что к ней идет ее мама!

Идет, протянув к ней руки, не видя никого вокруг, кроме нее!

Та мама, которую Анна так ясно помнила в далекой и счастливой Драгоценке!

Она бросилась к ней, роняя чемодан, стараясь не закричать, не зарыдать в голос… Обнялись, умываясь слезами, ослабевая объятия только для того, чтобы глянуть друг другу в лицо, без устали повторяя имена.

На них оглядывались, оберегая, обходили стороной, понимая, что встреча этих женщин необычна. Что встретились они, пережив не просто разлуку, а гораздо большее. И что сами не верят в эту встречу, с жадностью оглядывая друг друга, нежно касаясь руками волос и щек.

* * *

…Черное, блестевшее лакированными боками такси везло их по узким улочкам, ловко взбираясь на пригорки, ювелирно выворачиваясь на поворотах, порой почти касаясь низких каменных заборчиков. Но всего этого Анна не видела. И не могла ни испугаться, ни выразить удивление ловкости таксиста. Не замечала и красоты особняков с белыми дверями со стеклами в пол, похожими более на окна. Низких каменных оград с такими же белыми, как двери домов, легкими сквозными воротцами из широкого штакетника. Величественных деревьев на лужайках, картинно драпированных разросшимся плющем. Ни на чем не остановила взгляда, ничто не привлекало ее внимания. Она смотрела только на сестру, боясь отпустить ее руку, в то же время беспокоясь, что этим доставляет ей некоторое неудобство. Но отвести, убрать руки не имела сил.

Анастасия хорошо понимала, что чувствует Анна, и время от времени поглаживала ее руку ладонью, повторяя:

— Я здесь… Я рядом…

Я столько писем писала — и на адрес, что вы в русскую газету давали, — на авеню Жоффр, и в Красный Крест… И через благотворительный фонд дочери Льва Толстого Александры в Америке пробовала. Ее фонд отлично разыскивал русских по всему миру. Мне Митю отыскал, а вас, к сожалению, не смог… Но полноте о прошлом… Теперь ты, моя маленькая Анюта, рядом…

Анна ощущала себя рядом с сестрой жадно счастливой. Теперь, сейчас. Бесконечное ее одиночество наконец ахнуло от нее куда-то в сторону. Ей захотелось погладить Анастасию, как маленькую девочку, по голове, или, наоборот, чтобы Анастасия погладила ее. Судорожно, по-детски, вздохнула, отгоняя вздохом близкие сладкие слезы:

— Мама себя винила, что отпустила тебя… Вдруг на погибель… Как жаль, что письма не доходили к нам, — японцы, потом гражданская война у китайцев, потом… О!.. Много чего… Потом мы и вовсе не бывали в квартире на авеню…

Все еще ошеломленные, они всматривались, вслушивались, узнавая друг друга через многие прожитые врозь годы. Звук голоса, поворот головы, то, как смеются, как молчат, — все с изумительной ясностью говорило об их родстве, об их кровности…

Маленький домик в пригороде с задним миниатюрным двориком, с плетеными креслами под навесом, похожими на те, что остались стоять на террасе дома Джона, своим видом коварно напомнившими Анне об Алабаме. Но все же им не удалось ее смутить.

Терраса, веранда, Джон… Это прошлое…

Теперь только настоящее.

Они сидели и говорили до тех пор, пока звезды, еще недавно высоко стоявшие в небе, склонились к темному его краю, а потом и вовсе исчезли. Было так тихо кругом, словно во всем мире не было никого, кроме двух сестер, сидевших в плетеных, поскрипывающих при каждом их движении креслах.

Уснула Анна, только-только коснувшись подушки, но тотчас проснулась, словно кто притронулся к ее плечу и настойчиво потряс, позвал по имени. Она увидела, как темная туча, закрывшая собой небо, потихоньку уходит, словно тает, открывая огромный кусок пронзительной синевы. А в этой синеве отчетливо, так же ясно, как видела она себя, стоящую на террасе домика Анастасии, появился Ангел. Ангел приблизился и стал рядом с ней, взглянув на нее немного сбоку и улыбнувшись краешком губ…

Анна не то чтобы забыла, она вообще не знала о том, как это проснуться утром в ожидании счастья. Немного полежала, нежась, купаясь в этом чувстве, с закрытыми глазами прислушиваясь ко всему, что происходило в доме, — к тихим шагам Анастасии, к легким постукам посуды, к щебету птиц за окном, не столь громкому и разнообразному, как в Алабаме, скорее даже малозаметному, однообразному, но отчего-то до боли милому, знакомому.

На кресле рядом с кроватью для нее был приготовлен теплый длинный халат. Прижалась к нему лицом, с биеньем сердца вдыхая его запах — родной, самый родной на свете… Накинула халат и, привычно откинув волосы, поторопилась навстречу запаху кофе…

— Доброе утро! — выдохнула, остановившись на пороге кухни. — Теперь я знаю, что у счастья есть запах — запах кофе!..

Анастасия посмотрела на нее с той ласковостью во взгляде, от которой щемященежно сжимается сердце, и голосом, до боли напоминающим голос матери с ее особенной интонацией, произнесла, словно уврачевала:

— Я все же отгадала точно твое пробужденье. Кофе только что поспел… Входила к тебе, хотела разбудить, но жаль стало твоего сна…

Подошла к Анне, осторожно убрала со лба прядь волос, прикоснулась кончиками пальцев к щеке:

— Тебе кто-нибудь говорил, что твои прекрасные голубые глаза достались тебе в наследство от бабушки, папиной мамы? Я помню, она повторяла, что у нее были глаза, как анютины глазки, которые сочетают в себе красоту и радость жизни… К тебе перешло… Теперь к столу. Кофе, как полагается, по-французски, а блины, как полагается, по-русски.

* * *

…Вокруг русской церкви, уютной, старинной, по-домашнему маленькой, несмотря на холодную погоду и на то, что до службы еще был добрый час, собралось немало прихожан. Стояли группами, парами и поодиночке, беседуя или ожидая кого-то. С Анастасией здоровались, мужчины кланялись, церемонно приподнимая шляпы, улыбались, приветливо оглядывая. Дамы подходили с поцелуями, знакомились, протягивая Анне руки в перчатках.

Они прошли вглубь церковного двора, к задней стороне, где на доске кнопками, вразнобой, были прикреплены объявления о поисках работы, жилья и других нуждах русских эмигрантов. Быстро отыскали недавно вывешенное, не обрызганное вчерашним дождем объявление пожилой пары, которой необходима была помощь в покупке и доставке продуктов.

— Это совсем недалеко от моего дома, — вчитывалась Анастасия в адрес, высвободив из-под кнопок аккуратно обрезанный клочок бумаги. Свернув пополам, она положила его в сумочку:

— Нам повезет, если мы получим эту работу… После службы и зайдем…

Храм был полон. Последний раз Анна была в храме еще в Шанхае, и потому замерла у порога, но не от робости, а удерживая себя от восторга, сродни тому, который подтолкнул ее когда-то броситься в стог сена на той далекой-предалекой заимке.

Все вокруг было празднично — торжественен и строг голос священника, торжественны огоньки свечей, торжественны лица прихожан. Дышалось легко. Анне сразу припомнилось слово — благодатная… Благодатная сила, благодатная молитва, благодатная жизнь…

О такой жизни были и ее молитвы, и об отце, и об Анастасии, и о тех родных, кто уже на Небесах…

Впервые молилась светло и легко, без горьких и унылых слез. За все, что было, за все, что приобрела. И из церкви вышла торжественно-тиха, боясь расплескать это чувство лишними движениями или громкими словами.

Шли неспешно, наслаждаясь прогулкой по кривым, трогательным в своей замшелости улочкам. Анна, помня, какое просветленное лицо было у Анастасии в храме, осторожно спросила:

— А Дмитрий? Отчего он умер? И как ты смогла пережить это? Как научилась жить без него?…

— Жить без него? — Анастасия переспросила, словно не поняла. — Он всегда со мной. Пока дышать буду.

Лицо Анастасии при этих словах на мгновение как-то по-иному, почти радостно оживилось. Но тотчас вернуло прежнее, без особой грусти выражение спокойной уверенности:

— Его сердце не выдержало. Когда началась война, среди нас было много споров — кто считал, что нужно бороться с фашистами вместе с красной Россией, с коммунистами, другие вообще никого не хотели ни защищать, ни поддерживать. А мой Дмитрий глубоко скорбел о том, что, когда немцы снова напали на нашу родину, он лишен возможности защищать ее. Но мы помогали, как могли. Мы работали в подполье, были в Сопротивлении, если это тебе о чем-нибудь говорит… Там много было русских из нашей среды, беженцев, и красных, бежавших из немецких концлагерей… Позже, когда Франция начала выдавать советским их беглецов, полиция не разбирала, кто перед ними — служившие у немца украинцы, полицаи из лагерей или пленные этих самых лагерей. Боясь, что с ними поступят на родине жестоко, многие прятались, выдавали себя за кого угодно — поляка, чеха, уезжали в самые отдаленные уголки страны, шли на все, чтобы добыть фальшивые документы. Эти события вновь разделили нас, русских… К тому же Митя не смог спасти одного мальчика, его выдали… Очень переживал…

Прервав рассказ, Анастасия остановилась, сверяя адрес в объявлении с номером дома:

— Кажется, здесь… Да. Пришли.

Пожилая пара возраста их родителей вышла на крыльцо встречать. Их некоторое надменное спокойствие на лицах словно отгораживало пару от окружающего мира и выдавало породу — гордая осанка, правильные черты лица, прямой нос, длинная шея… Но не только это. Скорее, духовное совершенство, сквозившее и во всех чертах лица и, главное, легко читаемое в глазах.

Дама в зеленом шерстяном платье, давно вышедшем из моды, с высоко зачесанными седыми волосами, собранными на затылке в пучок, с позолоченным пенсне на тонком носу выглядела весьма величественно. Ее муж — высокий красивый старик с белой аккуратно подстриженной бородкой и гладко выбритыми щеками — представился, чуть склонив голову:

— Николай Владимирович. А это, — плавно повел рукой в сторону супруги, — Зинаида Ивановна.

Нисколько не суетясь и немногословно, но при этом радушно пригласил в дом:

— Милости просим.

Глядя на эту пожилую пару, Анна без слов поняла, что им в своем домике вдвоем живется покойно, хотя и чуточку печально. Жизнь, что течет за стенами домика, их, по-видимому, не очень беспокоит. И они оберегают эту благодать, лишний раз избегая выходить за пределы своего дворика. Но необходимость в лекарствах и продуктах заставила искать помощников.

— Какие прекрасные имена — Анна, Анастасия… — говорил Николай Владимирович, словно пробуя на вкус каждый звук. Не коснувшись разговора о работе и об оплате, они завели беседу о русских, об их судьбе. Анна знала еще по Китаю: если собираются трое русских, то излюбленной темой обязательно будет она — Россия.

— Вы из Шанхая? Устали? Мы здесь тоже измучились. — Николай Владимирович внимательно смотрел на Анну. — Ведь камни на всех нас сыплются беспрерывно. Долгие годы без Родины. Постылые годы. Многие без семьи, без привычной деятельности, а порой даже без простой работы. Как тут не озлобиться?

Что-то вспомнив, он живо обернулся к жене:

— Расскажи, Зиночка, как нас нынче один француз рассмешил… Да. Такой шутник…

— Он действительно развеселил нас, — Зинаида Ивановна, закончив разливать чай, поставила чайник на краешек стола. — Пришли в мясную лавку, а мне стало дурно. Отошла к окну и решила присесть на подоконник. Хозяин лавки увидел и говорит: «Вы, мадам, такая бледная… Все русские очень бледные. Да вы и сами себя так называете — белые русские…»

Договорились, что один раз в неделю Анна с Анастасией будут приходить к ним, чтобы сделать уборку. Плюс к этому два раза в неделю надо будет ходить по лавкам и покупать по списку продукты.

— Это очень кстати, — Анастасия была довольна. — Мы сможем купить тебе теплое пальто. В моем стареньком ты не комильфо[16]. А ты красавица, тебе нельзя быть одетой кое-как. Конечно, нам нужно экономить каждый сантим, но мы найдем еще работу и сможем вполне безбедно жить… Мужчинам легче, мужской труд теперь востребован — открываются заводы по выпуску автомобилей и вошедших у французов в моду велосипедов. А нам, женщинам, остаются рестораны, магазины и поденная работа. Во Франции у русских есть свои рестораны, магазины, клубы, библиотеки, даже театры.

Но всем предоставить работу они не в силах. Малы. Но я привыкла к тому, что всегда рассчитываю только на себя.

Немного помолчала и, подняв лицо вверх, к низко нависшей над землей серой туче, добавила:

— И на Митю…

Анне нравилось все вокруг. Все, без исключения. И та пожилая пара, что дает им заработать немного денег, и серое, низкое, осеннее небо, и вымощенные камнем кривые улочки. По ним она готова идти с сестрой куда угодно и как угодно долго.

Вечером снова задержались под навесом с замечательным видом на садик — осенний, грустный, но с еще ярко-зеленой травой под деревьями, по которой ветер картинно разбросал желтые листья.

— Осенний сад — вместилище печали… — Анастасия плотнее закуталась в шаль. — Так говорил мой Дмитрий, когда мы здесь с ним сидели. Но печаль осеннего сада всегда светлая. А ночи осенние бывают оглохшие, немые, холодные… Их я боюсь. Вот и привыкла сидеть здесь до самого возможного края, пока не замерзну окончательно… Но теперь, когда ты рядом, ночи не будут так страшны, длинны и печальны.

При этих словах она вдруг всем телом повернулась к Анне:

— Ты должна знать. Я не смогу поехать с тобой к отцу, как он зовет и мечтает. Не потому, что боюсь кораблей и качки. Я решила поехать в Россию…

Известие это было столь оглушительно для Анны, столь невозможно, что только одни вопросы зазвучали в ее сознании, и она выплеснула их разом, не разбирая их по важности и не подбирая слов:

— Как? Зачем? А если бросят в застенки, о которых так много говорят? А я? А папа? Да к чему ты это? Почему? Что за фантазии? К тому же ведь уже не молода, новую жизнь начинать сложно…

— Что ты! — обняла Анну сестра, ласково заглянула в глаза. — Я о новой жизни не думаю. Своей довольна. Дождалась живым Дмитрия, была с ним счастлива. Иного и не желаю. Ты знаешь, он всегда вспоминал, как мы с ним познакомились… Вернее, какие слова самые первые я ему сказала. Он тогда гостил в имении своей тетки Марии и приехал с визитом к Крачковским. Ты помнишь наших родственников Крачковских? Их имение было в Княгиненском уезде. Не знаю, как это нынче называется. Я у них тогда тоже гостила. Неважно, что не помнишь…

Дождь тогда шел мощный, обильный, обрушился с небес на землю сплошным потоком. Митя стоял у окна и смотрел на дождь, а я подошла к нему сзади и из вежливости говорю, что после ливня воздух особенно остро пахнет полынью… Перед смертью он взял меня за руку и сказал, что у него мечта — воздухом подышать, когда он остро пахнет полынью… Воздухом Родины… И что если бы была его воля, то он желал бы умереть, пусть даже возле самой убогой русской избы… Доползти и умереть… И еще он очень переживал, что ничего не знает о судьбе Марии, его тетушки по отцу. Она помогла мне и Зинаиде, мама Дмитрия, бежать из России. Спасла нас… Он ее очень любил. И я, похоронив Митю, решила, что съезжу. Похожу, посмотрю. Вдруг что узнаю. За счастье почту, если кому помочь смогу. А Бог приведет, то и подышу тем воздухом, о котором тосковал мой Митя… Поезд недавно пустили — Москва — Ницца…

— Когда? — только и смогла спросить Анна.

<emphasis>Австралия</emphasis>

Письма от отца из Австралии добирались долго. Он писал подробно, обо всем, вкладывая в конверт свою фотографию или открытку с видами далекой жаркой страны с невиданными животными и ядовитыми змеями. Писал, что помогает Анатолию по мере своих сил, что скучает и боится не увидеть, что часто снится мать, что нет без нее ему успокоения…

Сестры долго рассматривали его родное состарившееся лицо, удивлялись голым стволам величественных эвкалиптов на открытках, словно нарочно дочиста ободранным, умилялись невиданным ими прежде ни на одной картинке зверькам коала. И писали в ответ так же много и подробно: о своих хлопотах, о вечерах в русском клубе, о службах в церкви, о благотворительных обедах. Так, чтобы отец прочел письмо не в одну минуту, а читал долго — одну страничку за другой…

Фотографий, где был бы Анатолий, отец не присылал, хотя не было ни одного письма, в котором он бы не рассказывал о его делах, об успехах, позволивших ему взамен фанерной продуваемой ветрами развалюхи строить дом, в котором у отца будет своя спальня. Сестры передавали в каждом письме Анатолию поклоны и благодарности за его внимание к отцу, желали всяческих удач и здоровья.

Зима прошла неожиданно скоро. Анна, каждое утро отрывая листик календаря, с замиранием сердца отмечала, как стремительно близится день отъезда Анастасии, намеченный на май. Даже не успела приобрести привычки просыпаться от дивного запаха кофе по утрам, как и впервые, испытывая яркое счастье пробуждения… И вот он, так близко, так рядом, — отъезд Анастасии. И ее, Анны, — в Австралию.

Анастасия варила кофе на медленном огне в красной турке, ни единого раза не позволив Анне проснуться первой. Иногда Анна, грея о чашку с горячим кофе руки, удивлялась: спит ли Анастасия, или специально сидит на кухне, чтобы, уловив момент ее пробуждения, тотчас ставить кофеварку на огонь? И признавалась, что очень ценит эту заботу, напрямую связав ее с понятием счастья.

Весна щедро расцветила все вокруг. Зацвел каждый кустик и каждое дерево в саду Анастасии, которая чем ближе был день ее отъезда, тем выглядела более взволнованной. Как-то раз Анна, внезапно проснувшись, тихонько прошла на кухню напиться и увидела бродившую в халате по саду сестру. Утро было прохладное, росистое, в легкой, еще прозрачной синеве, не успевшее потеплеть после ночи. Только-только на востоке проглядывалась заря, обещающая первые беспомощно-тонкие и несмелые лучи солнца. И в этом тихом царстве Анастасия, прохаживаясь от дерева к дереву, казалось, говорила с ними.

Прощалась.

Анна не стала ее окликать, не стала мешать, отчетливо поняв, что собирается Анна в Россию не на короткое время, не в гости — навсегда.

* * *

…Николай Владимирович, услышав от Анны о решении Анастасии ехать в советскую Россию, не поддержал об этом разговора, но, когда Анна, вернувшись с покупками, стала прощаться, предложил ей присесть. Он выглядел как человек, который набирается смелости сказать одну из тайн своей души, но еще не уверен, нужно ли ему это делать. Анна смотрела на него, не зная, как быть — поощрить его своим пристальным вниманием или, наоборот, развеять его желание легкомысленным вопросом о погоде. Но Николай Владимирович решился:

— Мы имеем честь принадлежать к первой волне эмиграции. Мы старались всеми силами сохранить русскую культуру. Более того, поначалу мы жили при собранных сундуках, ждали только одного — возможности вернуться в родную Россию. Казалось, еще немного — и большевики падут, придет конец хаосу, и мы тотчас, не теряя ни минуты, отправимся домой. Но, как вы знаете, была не только первая волна, а еще и вторая, и третья… Я долго думал, мечтал — приеду в Москву, стану на колени, поцелую землю… Каково сейчас тем из русских эмигрантов, кто, возвращаясь, целует русскую землю, а уже через три месяца, может быть, проклинает… Но знаете, Анна, это не меняет дела. И я рад за вашу сестру. Дай ей Бог здоровья, буду молиться о ней… Я же уже не лелею иллюзий. Я теперь француз, здесь и упокоюсь.

Он оживился, словно выполнил тяготивший его долг сказать то, что может сделать более решительным безрассудный шаг Анастасии, и, испытывая некоторое облегчение, трогательно развеселился:

— Вчера в клубе услышал анекдот… Знаете, французский, но придуманный обязательно русскими. Послушайте… Как-то один книготорговец, предупрежденный о решении Дюма зайти к нему в магазин, желая польстить писателю, убрал с полок все книги, выставив на их место только книги Дюма. Дюма вошел в магазин и, оглядевшись, встревожился:

— А где же книги других писателей?

— Других? — переспросил его растерявшийся продавец. — Проданы.

И, дождавшись, когда Анна весело отсмеется, подвел итог:

— У нас теперь на завтрак кроусаны вместо каши, а быт, знаете ли, дорогая Анечка, это не только один желудок, это еще и душа. Да-с… Без быта невозможно и рождение писателя, так что один Дюма остался, остальные все проданы… У меня с Зиночкой нет надежд ступить на землю предков. Моя мама и я родились в Пензе, и моя русская бабушка там родилась. У нее было много братьев и сестер, которые остались жить в этом городе. Но я не знаю ничего об их судьбе. Давно нарушено наше привычное течение жизни, ушло спокойствие и счастье, осталось только их предчувствие… Но она внутри нас — Родина. Она частица тебя, твоей души. Она помнит нас и, уверен, тоскует, что нас нет…

И тут же, спохватившись, что слишком разоткровенничался, церемонно поинтересовался: не наскучил ли он Анне своим нытьем?

— Что вы! — Анна была растрогана признанием старика. Пока Николай Владимирович говорил, она думала о своем отце, о матери, чья могилка одинока и не ухожена и навсегда осталась в чужой земле. О могиле деда в родной заснеженной земле, из которой бежали. И теперь не найти, сколько ни старайся, той могилы, потому что даже название станции истерлось в страшном круговороте событий… Ласково взглянула на Николая Владимировича:

— Анастасия обязательно зайдет к вам перед отъездом. Она исполнит все ваши просьбы… Она разузнает… Если будет возможность, она отправится в любой уголок России, чтобы разузнать нужное для вас…

Закончив, неожиданно для себя, порывисто обняв старика, расплакалась.

* * *

Внешне Анастасия была необычайно спокойна. Готовясь к отъезду, собирала чемодан, стараясь угадать, какие вещи брать, на какую погоду, чтобы не промокнуть, не замерзнуть, не забыть ничего и на возможную жару. Посещала желающих передать весточку в Россию или, таких было большинство, наоборот, разузнать, если можно, прислать весточку оттуда. При этом в глазах русских в Париже она была неслыханно неосторожной, самоубийственно неосторожной, если не сказать безрассудной. Вся эмиграция говорила о страшных застенках, и, глядя на Анастасию, каждый думал о том, что она может прямиком угодить в лагеря и сгинуть в них навсегда.

На все предостережения Анастасия давала один и тот же ответ, что в советском посольстве знают и уважают ее как участницу Сопротивления, обещали помощь и содействие по приезду во всем, и она уверена, что ни лагеря, ни тюрьмы ей не угрожают. И на вопрос, когда она планирует вернуться во Францию, отвечала уклончиво — там видно будет… Как пойдет…

Это еще больше убеждало ее собеседников в том, что она своими руками готовит себе судьбу человека, на которого мчится чугунный огромный паровоз, а тот не желает его замечать.

Анну все больше охватывала печаль близкого расставания с сестрой. Она уже не пыталась уговорить Анастасию добираться к отцу, порадовать старика. Но порой не выдерживала, словно издалека, словно ненароком заводила разговоры о сгинувших бесследно людях. Не в России, нет, здесь, во Франции, к исчезновению которых, по слухам, именно советская власть приложила руку. На что сестра, глядя на нее как-то особенно долгим, глубоким взглядом, неизменно отвечала, что не станет отказываться от поездки. И что верно в словах сестры так это то, что Анне действительно нужно поторопиться к отцу. Чтобы, не дай Бог, не опоздать. Чтобы потом не пожалеть…

Перед самым отъездом отслужили молебен и, проверив в последний раз, все ли уложено в чемодан, устроили под навесом прощальный ужин. Веселый и грустный одновременно. Смеялись, вспоминая все, над чем можно было пошутить в их жизни, и грустили о близком расставании.

Быть может, навсегда…

* * *

Утро выдалось по-летнему жаркое. Уже отцвели каштаны нежными душистыми султанчиками, превращавшие скверы и парки в сказку. Но воздух еще хранил их запах, по поверью французов, способный укреплять супружескую любовь. Чтобы не торопиться, заранее заказали такси и, подъехав задолго до отправления поезда, были приятно удивлены, что на перрон уже был подан их состав — сверкающий свежевыкрашенными зеленой краской вагонами и чисто вымытыми стеклами окон с белыми шторками. На каждом вагоне издали заметная табличка, на ней по-русски красными буквами: Москва — Ницца — Москва. Остановились, разглядывая поезд в непривычной окраске и, особенно, надпись на табличке, пока подоспевший носильщик не подхватил их багаж на свою тележку:

— Куда, мадам? К московскому?

Заторопились вслед за ним, на ходу вынимая билет из сумочки, чтобы уточнить номер вагона, который и без того точно знали, но отчего-то, прежде чем ответить носильщику, должны были с ним свериться. Остановились возле нужного вагона, в котором Анастасии ехать трое суток. Состав подан, но двери вагонов еще наглухо закрыты. Слишком рано. Торопиться больше некуда. Будут ждать.

На перроне, ближе к низкой ограде, отделяющей перрон от улицы, начинали собираться отъезжающие — переговариваясь, беглыми поцелуями обмениваясь с подходившими к ним провожающими. В поведении некоторых из них чувствовалось напряжение, а на лицах тревожное ожидание близкого расставания. Анна подумала, что и ее лицо, как у некоторых дам, нервно теребящих в руках ручки дамских сумочек, также сдавлено чувством беспокойства, почти страха предстоящей разлуки. Чтобы скрыть от Анастасии усиливающееся с каждой минутой чувство одиночества, в который раз принялась уточнять время ее прибытия в Москву, наказывая, чтобы та не искала гостиницы ночью, а выждала утра на вокзале. И иное, легкое, простенькое, необремененное смыслом. Анастасия во всем легко соглашалась с ней, успокаивала и, выждав момент, оставив Анну, прошлась вдоль вагона, в котором ей предстояло преодолевать длинный, через всю Европу, путь, заглянула, привстав на цыпочки, в окно, и погладила написанное на табличке слово «Москва», словно поздоровалась.

* * *

…Первый день после отъезда сестры Анна провела в тоске. Двигалась, смутно понимая, что собирается сделать. Но мало-помалу пришла в себя. Дела заставили. До ее парохода в Австралию времени оставалось всего ничего. Дождется звонка от сестры — что прибыла, что все благополучно, и в дорогу.

Страшилась двинуться в далекий путь — конец света, как-никак. Совершенно неизвестное измерение. Доберется ли? Одна только мысль побыть с отцом, хоть недельку, хоть день, была ее главной двигательной силой. Еще теплила в себе надежду, что, может быть, вместе с Анастасией они еще поживут в ее домике, вместе встретят здесь старость, будут ухаживать за садиком и сидеть по вечерам на террасе, слушать посвистывание прыгающих с ветки на ветку синичек и смотреть, как старая яблоня бесшумно роняет яблоки в траву… Но понимала, что ей только и остается, что надеяться.

…Голос Анастасии, как показалось Анне, звучал с несвойственной ей отстраненностью, хотя, как и всегда прежде, с нежностью. Сестра сказала, что здорова, что все прекрасно, только лишь устала в дороге, что Анна не должна о ней беспокоиться, все у нее благополучно, и что обязательно напишет подробности. Люблю и молюсь о тебе… — сказала, и тотчас разговор прервался, не дав времени ответить Анне. И Анна, расстроенная и даже испуганная этим, еще долго кричала в трубку, в пустоту, имя сестры. А потом сидела возле телефона в ожидании нового звонка, так долго, словно время остановилось, перестало скользить. Но безуспешно.

* * *

Месяц в океане на грузопассажирском корабле, который заходил во все возможные порты и стоял там выгружаясь порою сутками, казался ей вечностью. Не лайнер пассажирский с комфортными каютами и хорошо выверенным маршрутом, чтобы без тайфунов и бурь, а огромное с неопрятными каютами плывучее корыто из черного железа. Анне вообще досталась не каюта, а мышеловка — кровать с бортиками, словно люлька для ребенка, чтобы ненароком не выпал, и полка для чемодана в виде сундука, по совместительству служащего стулом, на стене малюсенькое зеркало да россыпь крючков для вещей. Самое отрадное — круглый иллюминатор, который она могла открывать в тихую погоду и дышать морским воздухом.

Плыли мимо малых островков с еле угадываемыми хижинами и мимо больших, с высокими домами, с шумными портами, забитыми железными кранами, похожими на диковинных жирафов, шокирующих своей недюженной силой. Плыли в безбрежной водной шири, страшась тайфунов и угадывая их по рваным черным тучам, несущимся по небу наперегонки. Было страшно понимать, что есть только небо над головой и одна вода вокруг. А когда ветер, не щадя корабль, мотал его по кипящему океану, словно щепку, и огромная волна поднимала судно на гребень и, чуть задержав, злорадно забавляясь, бросала со всего размаху вниз, в бездну, она молилась страстно, истово, порой не веря уже, что увидит когда-нибудь отца, Анастасию. Да и вообще — увидит кого-либо, доберется до земли, до какого-нибудь ее краешка… В это свое третье путешествие по водам океанов до конца, до самого донышка поняла Анна, что недаром говорят: кто в море не бывал, тот Богу не молился.

Отец старчески поник, обмяк телом, словно съежился. Поредел волосами, светлыми, густо поседелыми. Только глаза оставались прежними, родными. И Анне, взглянув в них, не было нужды отыскивать своего прежнего папа за глубокими морщинами, избороздившими щеки, и за по-стариковски неопрятно отвисшими усами.

Стояли и плакали, обнявшись. Не таясь и не смущаясь, плакал отец, вздрагивая иссохшими, словно у подростка, плечами, сквозь слезы говоря, что потерял всякую надежду увидеть ее и что-то еще, с трудом различимое.

Анатолий стоял в сторонке, словно был ни при чем, почти посторонний. Анна удивилась и его разительной перемене — следы былой красоты его черты еще сохраняли, но та белая проседь на висках давно победила всю смоль его волос. На загорелом почти до шоколадного оттенка лице прежним был только взгляд — искристый, с прищуром. Анна с беспокойством подумала и о себе — как она-то сама, как сильно она постарела за эти годы?

Подошла, подала руку, но тотчас отдалась порыву — обняла его и поцеловала в чисто выбритую пахнущую едким одеколоном щеку.

Анатолий, словно угадав ее мысли, чуть откашлявшись, сконфуженно, даже церемонно произнес:

— Время вас щадит, Анна… Вы по-прежнему красивы. — И спешно оглянулся на отца в поисках поддержки.

— Анюта, мы так волновались, мы так молились о тебе, ждали с обмирающим сердцем. — Отец не смог удержать жеста гордости, оглядывая ее. — Я, грешник, даже проклинал себя за то, что из-за меня ты подвергла свою жизнь такому испытанию. Осталась бы во Франции… — А сам смотрел на нее, словно пил родниковую воду и не мог напиться. Анна улыбалась в ответ и говорила одновременно с ним, что все хорошо, что все благополучно позади, что ее радость огромна — она видит его, и она счастлива…

Анатолий наблюдал за ними с улыбкой и, дождавшись паузы, указал на стоявший неподалеку автомобиль:

— Не пора ли, господа, отъезжать? Скоро причал опустеет, только мы на нем останемся…

Пошли, по-прежнему не переставая разговаривать, одновременно смеяться и срываться в слезы. Анатолий, заботливо прикрыв за ними дверцы, заводя мотор, с улыбкой заметил, что наконец-то своими глазами увидел, как тонка грань между слезами и смехом.

И Анна, не совсем поняв его слова, переспросила:

— Г рань? Какая может быть грань между ними?

И Анатолий, полуобернувшись к ней, неожиданно серьезно и коротко ответил:

— Она прозрачная.

* * *

…Непривычное глазу однообразие пейзажа удивило Анну: едут, а за окном одно и то же. Холмы ближе к горизонту, серая зелень низкорослой травы да редко грустный одинокий эвкалипт. Отец постоянно оборачивался на нее с переднего сиденья, стараясь рассказать как можно больше из того, что пережил, что узнал и что ей из сказанного им обязательно пригодится:

— Приехали с Анатолием, вышли, остановились на перроне — и, конечно, не знаем, куда идти. Тут к нам подходят наши, русские, говорят, рабочие нужны дома строить. Анатолий сразу — я готов. И с ними ушел. А жара стояла… Это сейчас у нас зима, скоро время дождей, а мы в декабре с ним прибыли, самое пекло… Еле выжили. Ночью никакой прохлады, спать невозможно, а днем на работу… Страна своеобразная. Да. Все цветет, даже деревья все в цветах стоят — не дерево, букет, — а все без запаха. В океане акулы и медузы, которые могут ужалить до смерти, на суше ядовитые змеи и насекомые. Даже пауки есть ядовитые, от их укуса люди умирают… Есть такой паук — спайда…

Анатолий, не переставая рулить и не говоря ни слова, многозначительно посмотрел на Иван Силуяновича, тот заметил его взгляд, тотчас неуклюже подал назад, принялся успокаивать:

— Но ты, Анечка, не бойся. Вся эта нечисть не часто в нашей жизни появляется. Так, смотреть надо вокруг внимательнее, оберегать себя и все.

Анна рассмеялась, заметив, какая только что разыгралась перед нею пантомима. Отец, поняв причину ее смеха, заговорщицки улыбнулся Анне, кивая головой на молчавшего Анатолия:

— Этого у него не отнять. Он многословен в молчании. Взглянет — и сразу все поймешь…

Ехали большей частью по побережью. Красоты океана не привлекали Анну, отвернуться и забыть, как ей эта вода надоела-опостылела. Смотрела на городки, которые они проезжали, по одноэтажной застройке и по размеру смахивающие скорее на села, с двухэтажными каменными зданиями государственных служб, с высокими готически-остроконечными церквями.

— Страна красивая, много пляжей. — Отец, обернувшись на Анну, продолжал в радостном волнении. — Мы тоже живем близко к океану, но на пляжах почти не бываем. Заберешься в водичку голубую — и разом можешь без ног или еще хуже без чего остаться… По пояс человека за один прикус отхватывают… Мы в сторонке от города обосновались, там спокойнее и земля дешевле. Анатолий землю купил, построился… Недавно только. К твоему приезду торопился…

Анна слушала его улыбаясь. Отец с тихим восторгом на лице убеждал, что здесь, несмотря на диковинную живность, если не благодать, то жизнь спокойная, достойная, с китайскими страданиями несравнимая. Трепетно желая, чтобы Анна не пожалела о своем приезде, чтобы увидела новую страну со стороны обжитой, надежной. И еще на что-то явно надеялся старик, не скрываясь поглядывая на Анатолия, продолжая говорить:

— Поначалу Анатолий на стройке поденно работал, а я у грека на птицеферме. Потом уговорил его птицей заниматься. Нашего брата из Китая много сюда прибилось, тоже все пробовали, за все брались-хватались… Завели мы с ним птиц, яйца приемщику в магазин сдаем и свою лавочку при дороге поставили. Дела пошли. Я писал Анастасии об этом… Я кур, Анечка, кур научился потрошить… И все было бы хорошо, но магазины перестали яйца принимать, а от лавочки толку не много… Приемщик приедет, вокруг походит, посмотрит и говорит, что ваш товар не нужен… Не поймем почему. В церкви после службы разговор зашел, русские повсеместно стали фермы продавать, потому что жульничать не хотят. Что такое? Давай я расспрашивать… Нам и разъяснили, что приемщики яиц, чтобы не терпеть убытки, вынуждают фермеров опрыскивать яйца машинным маслом. Представь! Это чтобы консервация произошла. Масло проникает сквозь скорлупу, и яйцо долго не портится даже в этом климате. Но есть-то его ты будешь? Нет. Едят те, кто не знает. Запах выветривается. А не станешь с маслом химичить — не примут, скажут, что не нуждаются. Как с нами и было… Если власти про масло узнают, то приемщики в стороне. А на нас штрафы и прочие беды. Потому как напрямую никто тебе ничего не говорил и не заставлял… Так что, кто обманывать не пожелал, те выставляли хозяйство на продажу… Мы с Анатолием подумали и тоже продали грекам все, что имели. Анатолий теперь дома строит. Строительный бизнес у него. В стране этой нынче каждый себе новый дом желает, работы повсюду много. Русские, у кого бизнес строительный, разом вверх пошли на этих словах отец взглянул на Анатолия с нескрываемой гордостью. И закончил бодрым голосом:

— Иные русские, ты не поверишь, дочь, полдня только работают, а после обеда уже отдыхают. Столько зарабатывают, что и за полдня работы на безбедную жизнь хватает…

Это было время, когда полупустынная Австралия превращалась из захолустного придатка Британской империи, населенного европейскими иммигрантами и каторжанами, в самостоятельную счастливую страну. Австралийцы, чтобы подчеркнуть свою свободу, нередко при знакомстве говорили, что их деды покупали билет на пароход в Австралию себе сами. А чтобы чужаку до тонкости был ясен смысл этих слов, поясняли — каторжан корабли везли бесплатно, а свободный человек покупал себе билет на корабль сам. Они гордились своей страной и не терпели притеснений и чужаков. Нередки были случаи, когда переговаривавшимся между собой русским, не знающим английского, делали замечания, что им нужно говорить на английском, потому что это Австралия. Несмотря на таблички, запрещающие курить, курили демонстративно, пренебрегая мусорными тумбами, бросая все, что не доели или не допили, на пол. Ругались, в том числе и на понаехавших русских, как пьяные сапожники, но на английском. Потому их ругань для русского уха — словно набор звуков, никого не задевала, не беспокоила. Пусть себе…

* * *

Квадратный асфальтовый дворик в оторочке газона и торчащих по нему кустов с яркими жесткими, словно сухая лаврушка, листьями. За ним — дом Анатолия. Не из фибры фанерной, дунь — и развалится, таких не счесть было по всему пути — отец показывал, а из красного кирпича под черепичной крышей, с внушительными колоннами, нелепого, на взгляд Анны, вида. Снизу на две трети кирпич, сверху на одну треть — тонкий, в сравнении с кирпичной колонной, деревянный брус, поставленный на попа. Австралийский шик, не иначе. Крыша широкой шляпой низко надвинута на окна, по всей ширине дома терраса, увидев которую Анна заопасалась найти там плетеную мебель, напоминавшую о прошлом — и о Джоне, и о домике Анастасии. Но на ней стояли два кресла-качалки с круто выгнутыми деревянными подлокотниками и с перекинутыми поперек них клетчатыми пледами. Москитная дверь — сетка в железной раме, за ней другая — из тяжелого красного дерева с узкой полоской мозаичного стекла, которую Анатолий поспешно распахнул перед Анной, пропуская ее вперед.

Дом просматривался насквозь из-за больших, почти во всю стену окон и длинного коридора от входной двери к другой, на задний двор. В большой комнате круглый стол, на нем расставлены приборы — разномастные керамические тарелки, но с блестевшими новизной, чинно разложенными по бокам столовыми приборами.

Для Анны была приготовлена комната с кружевным балдахином от москитов над широкой, даже нелепой от такой широкости кроватью, с комодом и одиноким, возле кровати, стулом. На всем еще лежал отпечаток новизны, необжитости, неосвоенности. И Анне эта новизна особенно была приятна.

В душевой, от пола до потолка в бледном кафеле, ее ждало полотенце и пахнущий фабричной свежестью халат. Она была рада горячему душу, но, предупрежденная отцом, что бойлеры[17] рассчитаны не более чем на двадцать литров и горячая вода из них вытекает минут через пятнадцать, мылась, как солдат после побудки, и успела ополоснуться уже в первых холодных струях.

— Мы с Анатолием, когда сюда добрались, снимали углы и комнатки, жили вместе с хозяевами. Только пойдем мыться, две-три минуты — и нам стучат — выходи, ты уже помылся, — отец рассматривал ее с помрачительно-нежной улыбкой, словно боялся, что она — это сон, что моргнет глазами — и она враз исчезнет.

— Воды пресной здесь не хватает, экономить ее люди привыкли. Не Россия — колодцы выкопать здесь нелегко, слишком далеко вода залегает. В период дождей ее повсеместно собирают в баки, бочки и всякую иную посуду. И мы к такому привыкли. Живем хорошо, хоть и немного печально…

При этом улыбался светло и счастливо.

Смеркалось рано. Еще не глухая зима, но уже день коротенький, ночи длинные, непроглядные. Застолье с зажаренными на открытом огне кусками баранины и с морской диковинной рыбой, приготовленной по-русски, в высоком керамическом горшке с лавровым листом и яркой оранжевой морковью, далось Анне нелегко. Понимая, как старались отец с Анатолием, она пыталась съесть все, что ей на тарелку без устали подкладывал отец, не устававший рассказывать.

— Еда здесь не столь экзотическая, как в Китае, в основном рыба, баранина… Этой скотины здесь на вольных выпасах так довольно, что друзья Анатолия на своих акрах хлебом диких овец приманивают и потом на бойню увозят в больших количествах… Гораздо лучше всяческой охоты. Все даром, все без усилий… Хлебопекари нераспроданный зачерствелый хлеб им дают мешками, а взамен получают барашка откормленного…

Отец, передавая подробности, как прикармливают друзья Анатолия возле водопоя стада одичалых овец на выкупленных ими землях, радовался такому изобилию искренне, с блеском в глазах:

— Живут сытно и безбедно. Земледелие в этих местах вести невозможно, наши пробовали, а сады есть. Так вот… — На этих словах он торжественно замер и через секунду, словно фокусник, поднял отдельно стоявшее блюдо, прикрытое полотенцем:

— Манго! Анатолий специально к фермеру ездил, выбирал. Попробуй, Анюта, этот плод — я его называю «радость чужбины» — сладкий, сочный… А аромат! Слов не подобрать! Мы с Анатолием первый раз пришли на рынок, посмотрели вокруг — чего только нет, а выбрали яблочко да виноград, иного не надобно… Но манго — это особо! Это услада иммигранта!

После застолья Анна вышла с отцом на террасу уже в ночную бархатную темноту. Слышно было, как Анатолий, убирая со стола, постукивал посудой, шумел водой.

— Ну, как живем? Живем… Словно в гору с мешком идем… Но это я так, устал всю жизнь скитаться… А вообще — грех жаловаться… Анатолий, как вол, работал, да и теперь работает. Знаешь, пока начинал — учился ремеслу, бригаду набирал, много всякого перенес. Я помогал, конечно, но по мелочи — сварить, постирать, продуктов достать. Он приходил, с ног валился. Как-то признался, что от усталости тогда ему казалось, что у него мышцы от костей отстают… Но теперь в своем доме живем…

Сидели и говорили обо всем, порой перебивая друг друга, с полуслова понимая все, даже не высказанное до конца. Отец, время от времени сокрушался из-за Анастасии:

— Куда поехала? Мало настрадалась? Страна безбожная, к тому же войной разоренная, человеку исчезнуть в ней без следа очень даже просто…

Потом снова переходил на Анну, интересуясь ее жизнью в Америке, во Франции, но особенно тем, как они — две сестры — встретились, как узнали друг друга. А на словах, что Анастасия очень похожа на мама и что Анна никак не могла бы ее не узнать, потому что к ней по перрону шла мама, такая, какой она ее запомнила в далекой Драгоценке, надолго замолчал. И, не сумев справиться с нахлынувшим на него волнением, словно рассердившись на кого-то, махнув рукой, ушел в дом, оставив Анну на террасе одну.

Встреча с отцом, разговоры, усталость от долгого путешествия — все это требовало уединения и тишины. Анна сидела на сквознячке, слушая ночь, новые для себя звуки — далекие крики неизвестных ей птиц, непрерывное гудение комариных отрядов, шорохи крыльев летучих мышей, такие явственные, словно кто-то неподалеку от нее тряс куском кожи. Сами зверьки, охотясь за добычей, молниеносно появлялись из темноты и так же исчезали, не дав Анне времени испугаться. С распахнутыми в полете крыльями, как у драконов, они казались Анне огромных размеров. Но более удивляли цикады, которые не пели — орали, как по команде разом останавливаясь на доли секунды и вновь, словно переведя дух, поднимая ор. Сидела, слушая темноту ночи, коротко думала:

— Все, добралась… Дальше некуда…

* * *

Анатолий вынес зажженную на тарелке свечу, прикрыв ее от ветра стеклянным плафоном. Спросил, остановившись рядом с креслом Анны, можно ли присесть рядом.

— Анатолий, — ответила она, не сразу оторвавшись от своих мыслей, — несмотря на годы, вы нисколько не переменились. И в Шанхае спрашивали разрешения пройти в свою комнату, и теперь, на своей веранде… Что ж, извольте, буду рада…

Анатолий поставил свечу на пол возле ног Анны, опустился в скрипнувшее жалобно под его тяжестью кресло. Свеча тотчас очертила вокруг себя яркое желтое пятно, подчеркнувшее и без того непроглядную первобытную черноту ночи. На ее свет, словно на мед, со всех сторон, выныривая из черноты, налетели мотыльки с длинными прозрачными крыльями и маленькие, словно семена мака, мошки. Долго молчали, разглядывая их суету. Наконец, Анна на правах гостьи, вежливой обязанностью которой было проявить интерес к жизни хозяев, отгоняя от себя усталость, спросила:

— Как вы здесь? Прижились? Каково русское общество? Много ли из Шанхая? Я смогу здесь чем-нибудь заняться?

И по шороху, донесшемуся от соседнего кресла, поняла, что Анатолий легонько пожал плечами, словно в легком недоумении от вопросов или от того, что не знал, как покороче и правдиво ответить на них. Переменив положение ног, он глубоко вздохнул и, как подумалось Анне, посмотрел вдаль. Она уже хотела было рассмеяться над тем, как непросто дается ему эта беседа, когда Анатолий заговорил. Тихо, бесцветно:

— Здесь можно встретить кого угодно из русских. Хороших, плохих… Даже откровенных предателей, награжденных немецким железным крестом. Все в храмы ходят и говорят, что любят русских и Россию. Всех винят. Себя — нет. Любовь к России для них всего лишь оправдание предательства. Я с такими дел не имею. Много из Шанхая, Харбина, послевоенной Европы… Но я сошелся со старообрядцами, еще до гражданской перебравшимися в Китай. Живут, не ропщут… Народ они здоровый, жизнеустойчивый, работящий, умеющий выживать при любых обстоятельствах… А как поют!.. Я плакал, впервые слушая их…

Ветерок несильный, но порывистый рывком задул свечу, зашумел листьями эвкалипта, с тихим шелестом разом осыпавшимися на асфальт дворика. В наступившей темноте стали видны Луна и звезды, не столь крупные, как хотелось бы Анне, но кучные, тесные, с непривычными для глаз скоплениями, и медленно стал проступать, обретать очертания роняющий листья мощный эвкалипт на краю участка.

— Но если в целом обозначить, — дождавшись, когда стихнет ветер, продолжил Анатолий, — то русские в Австралии совсем не те, что в Шанхае. Здесь провинциально и тихо. Расстояния большие. Многие живут только своими домами, машинами, счетами в банках. Но есть и такие, для кого счет в банке превыше всего. На днях говорил с одним таким пройдохой, готовым хорошо нажиться на общественной земле, той, что община выкупила под Русский клуб, — место хорошее, земля дорогая. Он хочет снести старый клуб и построить на участке высотный жилой дом. В карман положит миллионы, а под клуб отдаст цокольный этаж. Многие, конечно, против, но не все. Правление клуба юлит…

Анатолий помолчал, словно подбирал слова, которые смогут помочь Анне точнее разобраться в конфликте:

— Я встретил его и говорю, что затея плоха, люди не для того собирали по фунту, чтобы ютиться в полуподвале. Убеждай не убеждай правление, а люди не отдадут землю, не захотят ютиться в полуподвале. А он в ответ — мой капитал убедит всех так, как я захочу. И такой философией здесь никого не удивить… Что касается австралийцев… Попался мне в руки школьный учебник истории из местного колледжа, полистал его и онемел — русские не били Наполеона, не победили Гитлера. Суворов разбойник и грабитель. Не нашел там ни Менделеева, ни Мечникова, ни Попова, ни Яблочкова. Но нашел Чайковского — и тот гомосексуал. Такой мерзкий бред… Зато все лучшее принадлежит англичанам… А в нас стараются найти одну только безнравственность, прибавляя к ней кому что захочется…

Анна слушала Анатолия внимательно, переживая вовсе не о своих надеждах и мечтах, границы которых год от года теряли свои очертания, перерождались, менялись или исчезали совершенно, не о каких-то звонких качелях счастья, все это давно отметено ею в сторону, а о чем-то крепко-надежном, без потемок неизвестности. И чтобы на душе было покойно. Наклонилась ближе к Анатолию:

— Не очень-то веселый, что и говорить, вид из распахнутого вами передо мной окошка, а совершенно обыденный. А как бы мне хотелось, чтобы было очень мило, благородно, покойно… Даже если ничего такого нет, придумайте, пожалуйста… Крайне необходимо.

Анатолий весело рассмеялся:

— Придумывать ничего не нужно. Не скажу, что жизнь здесь — песня, но нет войны, нам не грозит смерть. Нет морозов, при которых в одну ночь погибнешь, не имея дома. Здесь можно жить так, как ты хочешь, даже под открытым небом. И встречаться с тем, с кем хочешь… Вот такой он — этот край. Предел обетованный… Наше последнее убежище…

Вот он, взгляни — перед тобой…

Зима пришла холодная, сырая. Анна мерзла, куталась в теплые вещи. Анатолий купил ей глубокие войлочные тапочки выше щиколоток и просторную из овчины жилетку. Это спасало, пока не начались дожди, принесшие с собой всепроникающую сырость. Дожди шли почти без перерыва и днем, и ночью — холодные, обильные. С ветром порывистым или лились сплошной стеной с небес, под которой деревья вековые могучие гнулись до самой земли. Если бы кто-нибудь сказал Анне о таком каждодневном с небес водоизвержении, не поверила бы.

Дождь, дождь… Безрадостная картина, тоску навевающая.

Больше всех от сырости страдал отец, чью постель, прежде чем уложить его, Анна прогревала горячим утюгом. Это было хлопотно, но необходимо. В сырой постели старику трудно было согреться. Однажды, случайно оказавшись на распродаже подержанных вещей, она увидела у итальянки удивительное приспособление — сковороду на длинной ручке с плотно прилегающей крышкой и отверстиями по ее краю. Не сразу поняла, что это, и остановилась, заинтересованная. Удивительная сковорода оказалась не чем иным, как грелкой на угольях для просушки постели. Приобрела не торгуясь, и каждый вечер, разогрев уголья, быстрыми движениями, словно гладила белье, сушила-согревала постель отца. Прогретая сухим жаром, она нравилась ему. Ложился в нее, покряхтывая от удовольствия, и становился многословен:

— Так славно заботишься обо мне, Аннушка… Я сам себе надоел такой, каков есть — больной и слабеющий… Но еще многое помню — вот вкус черного хлеба помню, вкусен, особенно, когда свеж и солью посыпан… Все больше из детства помнится — там не страшно, не отворачиваясь смотрю туда. И картинки, словно в калейдоскопе, возникают перед глазами — набухшая почка, туман утренний, грибы, красавцы такие, мы с матушкой собирали… Там свежо, зелено, ландыши, птицы поют и белки… Нужно голову поднять вверх и смотреть… Терпеливо смотреть… Обязательно увидишь…

Потом он засыпал, прикрыв голову одной рукой, как если бы защищался от побоев.

* * *

От Анастасии вестей не было. Анна, встревожившись не на шутку, писала знакомым во Францию, спрашивала, знают ли они что-нибудь, но и от них не получила ответа. Весточка пришла от Николая Владимировича, которого Анна не осмелилась утруждать письмами. Тот писал, что Анастасия звонила, спрашивала дополнительные данные о его родне в Пензе. И что у нее все хорошо, что она отослала уже несколько писем в Австралию. Николай Владимирович выражал уверенность, что письма Анастасии вскорости должны преодолеть столь огромные расстояния и добраться к ним.

Все вздохнули облегченно — не сгинула, не пропала наша Анастасия. Жива!

Анна, словно на ней лежала вина, которую она стремилась отработать, со рвением взвалила на себя домашние хлопоты — мыла, стирала, готовила, стараясь окружить заботой и уютом этих так одичавших в своей холостяцкой жизни мужчин. Но Анатолий не спешил менять ни своего распорядка, ни уклада жизни. Сам готовил для себя на день перехватку и укладывал все в кожаную просторную сумку. Вставал раным-ранехонько в непроглядную зимнюю промозглую темноту, а возвращался, когда небо полыхало зимним красным закатом, взглянешь на который — и сам продрогнешь. Принял только одно новшество — перестал по дому ходить в башмаках, как это у них с отцом было заведено, переобувался в мягкие овчинные короткие сапожки.

Зато отец был рад вниманию дочери. Однако по-стариковски вредничал, если та заставляла его есть кашу, а не доедать, как он намеревался, кусок жареного мяса, оставшегося с ужина. И поворчав, отодвигал его от себя и принимался за кашу. Спорил с Анной, не желая менять рубаху по ее требованию, отговариваясь, что чистая, поглаживая при этом рубашку ладонями, не находя причины снимать, а потом с удовольствием облачался в чистую, поданную Анной, и благодарил, объясняя свою несговорчивость тем, что не хочет, чтобы она на него, старика, много тратила сил.

Внутренний неуют Анны, который она чувствовала из-за того, что живет с отцом, по сути, у чужого человека, полностью взявшего на себя заботу о них, постепенно исчезал. Анатолий был впереди них, а они — в подмогу ему. Как выражался отец, в воодушевленье. Он часто ни к селу ни к городу витиевато напоминал Анне:

— Годы берут свое, как бы мы ни бодрились. Нет тех свежих чувств, нет той радости жизни, наслаждения прекрасным, что были в молодости. Знаю, что превратился в ворчливого сухаря. А как иначе? Сколько пережито! Этот груз беспощаден, он давит. Обреченность все яснее, и наглое ее лицо из мрака неизвестности все ближе и ближе к тебе… Да, Анюта, такова правда жизни… Господь с тобой и множество молитв…

Потом, наконец, решившись, заканчивал искренне, с чувством:

— А к Анатолию я бы на твоем месте бежал без оглядки… Лучшего человека и нельзя себе вообразить… Он мне более чем сын…

* * *

К концу декабря наконец-то Анна поняла тех, кто говорил, что Австралия — страна яркого, ослепительного солнца. От него, слепяще-белого, невозможно нигде укрыться. Такой зной, такая сушь, такая безнадежность, словно все живое иссохло, пожухло, испепелилось и никогда уже не возродится к жизни. Смотришь вдаль и видишь, как от земли струится, словно от кастрюли на огне, жаркий пар. И в его мареве колышутся высокие травы, вспыхивающие от самой малой искры, словно порох, и далекие в голубой дымке заросли эвкалиптов, и еще более далекие, призрачные, словно мираж, по горизонту горы.

Горластые попугаи, надоедливые мухи — рукой не отогнать, маши не маши, для избавления от которых придумали специальные висюльки из бус, нашиваемых по краю шляп, — колышутся при каждом движении, мух от лица отгоняют. От жары и насекомых отдохнешь только поздно ночью, на веранде, на сквознячке. И более нелепых праздников Рождества и Нового года, чем здесь, она не могла себе представить — жара, а повсюду праздничные гирлянды на кустах роз, на разлапистых пальмах и по крышам Санта-Клаусы на санях, запряженных в кенгуру.

И ни капли дождя, ни единой горсточки снега, ни минуты прохлады.

Но она уже начинала любить эту, насквозь прожженную жарким солнцем страну.

* * *

…Они не слышали почтальона, который разъезжал по утрам на скрипевшем велосипеде от дома к дому, доставляя почту. Конверт, щедро облепленный марками с замеревшими на них в позе ласточек гимнастками, бравыми парашютистами с веселыми лицами и с красным перекрестьем серпа и молота, обнаружил отец, прежде по нескольку раз в день заглядывавший в пустой ящик, а отчаявшись, ограничил себя утренней слежкой за передвижением почтальона в панаме и в коротких, до колен, штанах. Пропустив появление почтальона и ни на что не надеясь, пошел, как он выразился, проведать ящик и вернулся почти бегом, размахивая конвертом.

Анастасия писала, что осталась в России, что влюблена в ее густые леса, синие озера, белую, снежную, морозную зиму. Что плакала, увидев васильки на краю желтого пшеничного поля. Что видела их дом, но внутрь не заходила. Его перестроили, но угадать былой облик она смогла. На месте фонарь под окном, да и сами окна прежние. Она не решилась взойти на крыльцо, бродила вокруг, то с одного угла, то с другого смотрела на чьи-то мелькающие тени в освещенных окнах. Что за люди, она не знает, но думает, что хорошие. Что многое из намеченного еще не исполнила, но нашла работу в библиотеке, что всем довольна и на душе у нее покойно. Что с нетерпением ждала весну, чтобы услышать пение соловьев, как не раз слышала в детстве. Напоследок справлялась о здоровье отца и просила их молитв…

Много раз перечитывали ее письмо, не зная, порадоваться за нее или опечалиться, не зная, что будет вернее. Анна боялась волнений отца от воспоминаний об их брошенном в спешке доме, а тот, неожиданно для Анны, после некоторого раздумья с тихой улыбкой произнес:

— А мне хотелось бы еще подышать свежескошенным сеном… Таким, как мы дышали в Драгоценке… Помнишь? — мечтательно смотрел он в ту дальнюю даль. Но тут же, спохватившись, что его слова вызовут у Анны горестные переживания, продолжил деловито:

— Притеснения судьбы не есть повод не любить своей Родины… Любить не грех, а долг… Я бесконечно признателен дочери за эту чудную картину нашей Родины. Отпишу ей особо… Знаешь, пренебрежение к своему — это почти исключительная русская особенность в сравнении с европейскими народами. Достоевский, как я помню, это отмечал. До кровавой революции эта особенность нас довела. Так жахнуло, что по всему свету разлетелись… Анастасия молодец. Меня никак не удовлетворяли газеты, газеты всегда врут. И про то, что делается в советской России, и про то, что русский народ бесследно исчез… Анастасии дома хорошо, и я рад. А моей душе здесь скучно. Но куда идти? Некуда. А жить только для брюха?… Хорошо еще, что ты со мной…

Встал, на что-то решившись, и поспешил в свою комнату. Вынес оттуда сложенную вчетверо газету и, не глядя прямо на Анну, протянул ей:

— Возьми… Анатолий настаивал, чтобы тотчас отдать ее тебе, чтобы ты знала, а я не хотел. Но сейчас решился. Судьбе грешно мешать…

Газета была изрядно истертая по углам, и было понятно, что долгое время она лежала под чем-то тяжелым, что сплющило до тонкости ее страницы, которые теперь с трудом разворачивались. Не понимая, в чем дело, Анна взяла, недоуменно поглядывая на отца в ожидании объяснений. Но тот молчал, глядя в окно с таким вниманием, словно ждал чего-то там, за ним.

На развороте главной англоязычной газеты штата, в самом его центре, на почетном месте, на цветном фото Анна увидела… Лео.

Постаревшего, но все такого же симпатичного, улыбчивого, сияющего счастьем рядом с девушкой в свадебном наряде. Она не удивилась, дважды обрадовавшись, что жив, что сама долгие годы, не зная ничего о его судьбе, всегда молилась за него, как за живого. Еще в Шанхае, когда кровь человеческая была дешевле воды, спросила у священника: как ей молиться за человека, о котором думает, что, скорее всего, его нет в живых? И старенький, прозрачный от недоедания священник спросил: видела ли она его мертвым? Нет. А кто-нибудь видел, говорил тебе об этом? Нет. Так и молись, как за живого, был его ответ. И, глядя на фотографию, она наполнялась благодарностью тому старенькому мудрому батюшке и была бесконечно рада, что Лео жив.

Под фотографией надпись: Лео Дюпонт, известный большими вложениями в строительство музея и театра города, со своей молодой женой. Пожелаем им счастья!

А дальше — сколько было потрачено на свадьбу, где будут проводить молодые медовый месяц… Это она прочла, перескакивая со строчки на строчку. Посмотрела на дату выпуска — прошло два года с лишним. Подняла глаза на отца:

— А почему ты сделал из этого секрет? Ведь я сама не была до конца ему верна — уехала с Джоном…

— Ну… — как-то задиристо, словно уличая в неточности дочь, мотнул головой отец. — Лео ты любила, а Джон — это только жалость одна… Не знаю — нужна ли она ему была? Вот в чем вопрос… А делал секрет потому, что никто не знает, как поведет себя любовь, которая теперь совсем ни к чему… Только тебя мучить.

Вдруг интереснее стало жить, зная, что совсем рядом, в паре часов езды, находится тот, о ком не переставала в глубине души молиться, смирившись с мыслью, что, скорее всего, его давно нет на белом свете. Еще один страх мучил ее при мысли о Лео — вдруг смерть его была лютая, свирепая…

Теперь душа освободилась, и можно облегченно выдохнуть.

Поначалу она склонялась к тому, чтобы поехать, увидеть, успокоить. Быть может, он тоже о ней плакал и переживал. Хотелось ему так о многом рассказать… Но стоило вспомнить о молодой жене, и решительность начинала таять, требуя новых, более весомых подтверждений необходимости во встрече. Но думать о встрече она не переставала.

Отец, по всему было видно, рассказал Анатолию, что Анне уже все известно о ее бывшем муже. В его взгляде, стоило только поднять на него глаза, читался вопрос — теперь ты знаешь, что решила? Но что она могла ему ответить, сама до конца не понимая, как быть? И потом, кроме шанхайского предложения поехать вместе в Австралию, ничего, хоть как-то определяющего их отношения с Анатолием, более не было. Кто она для него? И зачем ей объясняться, когда тот сам молчалив? Когда ни слова о себе и своей за порогом дома жизни? Да и о жизни вообще? И к чему теперь? Время ушло. Где та еще молодая светленькая худышка в материнском платье, по-нищенски прикрывающем ее торчащие лопатки?

Нет ее.

Зови не зови — не подойдет, не отзовется.

* * *

…Она добиралась до этого дома на взятой без спроса машине Анатолия добрых три часа, поплутав, не зная дорог и толком не умея водить машину. Но до конца не была уверена, что именно этот дом — дом Лео, хотя и наводила о нем справки в консульстве Франции.

Дама в сером поношенном пиджаке и длинной юбке с высоким разрезом сзади, лучше слов говорившей о том, что ее хозяйка — француженка, была невозмутима до невежливости. Выслушав просьбу Анны и не меняя выражения лица, она заученно задавала вопросы, позволив себе взглянуть на Анну с интересом только при упоминании имени Джона, которое Анна назвала, объясняя, как перебралась из Шанхая в Америку. Потом неспешно искала что-то в журналах, рылась в картотеке, а после, небрежно бросив Анне, чтобы ждала, надолго ушла.

Она вернулась, когда Анна, испытывая смущение, словно делала что-то нехорошее, постыдное, уже собиралась уходить. Протянула ей листок с адресом, заставив расписаться в журнале посетителей. За этой невозмутимостью консульской служки Анне читалось, что она знает Лео, и знает о его свадьбе, и думает об Анне не очень хорошо, и что напрасно она пришла сюда. Добавив тем самым Анне смятения, в котором та пребывала.

Машину, не подумав, она оставила перед зданием консульства на солнцепеке, и после холодного приема сесть на горячее сиденье, дотронуться до раскаленного руля ей было даже приятно. Но ненадолго. Отыскала тень, открыла все дверцы, чтобы сквозняком остудить салон, и замерла, обдумывая свои дальнейшие действия.

* * *

…За сказочно-красиво цветущими вечнозелеными рододендронами в старой, обжитой части города расположился каменный колониального стиля дом с полукруглой застекленной верандой, по всему периметру которой близко к окнам виднелись вольно расставленные на пушистом ковре кресла и диваны, обтянутые золотистой тканью. Мягкие подушки, меховые одеяльца для ног… Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, как важен для хозяев этот уютный, за стеклом, мир, как тщательно они его обустраивали и, конечно, как зорко его берегут.

Анна прошла по дорожке, с двух сторон которой выстроились постриженные прямоугольниками кусты азалии в ярких розовых цветах. Вольно разросшиеся гибискусы с желтой розеточкой лепестков росли ближе к веранде. Она заглянула в нее через стекло, надеясь кого-нибудь увидеть, но на веранде, как и в саду, все было ухоженно и безлюдно.

Маленькая, меньше воробышка, голубенькая птичка что-то высматривала в густой листве, перепрыгивая с ветки на ветку, и, как показалось Анне, посматривала на нее с любопытством. Она стояла, смотрела на птичью суету и решала, как быть. Мысли ее были коротки и ленивы и не могли дать быстрого ответа — уезжать ли домой или пройти к соседям спросить, не знают ли они, надолго ли отлучился господин из этого дома.

Скорее всего, медлить ее заставили какие-то неясные превращения в душе, возродившие воспоминания о том времени, когда она была с Лео, о ее чувствах к нему. Но обращение к прошлому сопровождалось ясной мыслью, что прошедшее время все изменило. Не только ее и Лео, а и целый мир вокруг них. И ей остро захотелось увидеть его, сегодняшнего, и сравнить с тем — из прошлого ее мира.

Решила — будет ждать.

До боли знакомый голос заставил ее обернуться. Занятая своими мыслями, она не обратила внимания, что напротив дома остановилась машина. Должно быть, неслышно скатилась под уклон на холостом ходу и остановилась, немного не доехав до припаркованного перед домом автомобиля Анны.

Мужчина, выйдя из машины, не прерывая разговора с кем-то, остававшимся внутри, глянул на нее, как на незнакомку, забредшую за его калитку, и уже намеревался обойти машину, чтобы открыть дверцу пассажиру, как вдруг, словно испугавшись, остановился и уперся в нее взглядом. Он смотрел на Анну, не меняя выражения лица, потом пошел вперед, к ней, словно для приветствия вытянув руку. Какая-то тихая боль шевельнулась в душе Анны, глядя на него, на его выброшенную навстречу, словно для приветствия, руку. Ее вдруг охватило странное чувство — словно не было ни японцев, ни Джона, ни Франции, а вышел Лео утром рано, тихонько, чтобы не разбудить, а теперь вот он, идет к ней.

Он был почти такой же привлекательный, как прежде. Только без улыбки.

Подмечая все, до мелочей, она оставалась стоять неподвижно. Еще немного — и они окажутся лицом к лицу…

За его спиной, не дождавшись, когда ей откроют дверцу, из машины вышла молодая женщина, та, с фотографии, остановилась, с недоумением глядя вслед мужу, и звонко окликнула его. Лео, словно опомнившись, оглянулся на нее и, увидев, что жена пошла за ним, остановился дожидаясь. Взяв жену под руку, подошел к Анне.

Теперь вид у Лео был опрокинутый, словно он только что получил неожиданный удар и не знал, откуда получил и за что. На лице его жены, напротив, царило полное спокойствие. Цепким и быстрым взглядом она окинула Анну, словно из охотничьего ружья выстрелила — наповал.

И смятение на лице Лео, и его намеренная медлительность, с которой он подходил к Анне, уже узнав, и то, что ему потребовалось время, чтобы обдумать, как быть — ради этого он остановился и ждал, чтобы подошла жена, — все это многое высветило Анне, что она развеселилась.

— Здравствуй, — сказала она, испытав глубокое радостное облегчение. — Я много плакала о тебе и очень рада, что ты жив…

Она улыбалась, как далекая глухонемая дурочка, что жила на базаре в Шанхае, — дружелюбно, ясно.

И Лео совершенно неожиданно и неуклюже, не высвободив своей руки из-под руки жены, обнял Анну свободной рукой, заставив ее некстати рассмеяться — так нелеповесело сгрудились они втроем под жарким солнцем среди цветов и порхающих птиц, что невозможно было удержаться.

— Это Анна, мы с ней были вместе… Давно. Когда я жил в Шанхае, — освободив Анну от объятий, на французском принялся виновато объяснять Лео своей супруге, кто такая она, Анна. И затем снова Анне, так же виновато, уже на английском:

— Я не мог из Гонконга вернуться в Шанхай, там уже были японцы. Это произошло неожиданно быстро. Ты ведь сама знаешь, Анна, как много тогда лилось крови, как ничтожно мало ценилась человеческая жизнь… А я французский подданный… У меня могли быть неприятности с японцами. Большие неприятности. Концлагеря и прочее… У меня не было возможности… И я плакал о тебе, Анна. Я часто вспоминал те груши и мои слова, что ты не будешь больше кричать от страха по ночам. Но я не мог приехать, чтобы спасти тебя… Моя вина, что я не взял тебя с собой, но я был уверен, что смогу вернуться… Прости…

— Лео, Лео, — видя как ближе к испугу меняется лицо его жены, заспешила прервать его Анна. — Я пришла к тебе безо всяких на тебя прав и без всяких претензий. Я долго думала — идти к тебе или оставить все как есть. Но решила, что, если ты оплакиваешь меня, тебе станет легче, когда ты узнаешь, что я жива. Я тоже думала, что тебя нет на свете… Но я молилась о тебе, как о живом. Так священник мне сказал… И я теперь очень рада этому. И счастлива тебя видеть.

Ее слова вызвали в глазах Лео блеск близких слез, похожих на испуг.

— Что она хочет? — громко спросила, не выдержав паузы, державшая под руку Лео жена. — Она просит денег? Дай ей денег, и пусть она быстрее уходит…

Она думала, что Анна не знает французского.

Услышав голос жены, казалось, Лео выдохнул, с облегчением найдя предлог отвести от Анны взгляд, ничего не отвечая на ее слова.

— Нет, мадам, — тотчас легко повернулась к жене Лео Анна, — мне не нужны деньги. Я пришла сказать, что очень рада, что Лео жив.

Замешкалась, успев понять, как не к месту теперь будет ее объяснение этой даме, что она беспокоилась, что Лео ее оплакивает, ничего не зная о ее судьбе. И что она, в первую очередь, хотела избавить его от возможных печали и терзаний. И поняв никчемность своих признаний, замолчала, чувствуя себя непрошенной, ненужной. Почти жалкой.

Теперь Лео смотрел на нее с вежливой улыбкой, и Анна заметила, как успокаивающими движениями он поглаживал кончиками пальцев руку жены, которая после французского Анны приобрела вид обиженный и невинный.

Анна смотрела на стоящих перед нею супругов, будто художник, сотворивший полотно и оценивающий конечный результат. Она ждала чего-то еще — может быть, пары слов, которые сделают ее приезд сюда не столь плачевно-ненужным. Но Лео молчал, продолжая улыбаться радостно-принужденно.

Еще мгновение — и Анна улыбнулась веселой, какой-то даже безжалостной к ним улыбкой и тихо, словно бочком, отошла от них. А потом, совершенно освободившись от неловкости, чувствуя на себе их взгляды, пошла не оглядываясь, стараясь не задохнуться от нервного смеха и невесть откуда подступавших ненужных слез. Она шла по асфальтной дорожке, обрамленной цветущими кустами, к оставленной на обочине машине Анатолия, слыша, как деловито стучат каблучки ее красных туфель, обязанностью которых было привести ее к счастью.

* * *

Доехала до дома быстро, словно дневные происшествия разом стерли ее робость и неуверенность автомобилиста без опыта. Зарулила во двор, как раз когда отец, весь день карауливший ее в кресле на веранде, собирался пойти в дом. Он не знал, куда Анна уехала утром, но догадывался. И был взволнован. Подождал, когда она подошла к нему и в изнеможении опустилась рядом в кресло.

— Папа… — начала Анна с застенчивым смешком, не глядя на отца. — Мне казалось, что меня невозможно ничем удивить. Но я удивлена сегодня до крайности. Все, что я сегодня сделала, было словно для того, чтобы удивить саму себя…

— Вот и славно, что удивилась, — отец ласково-осторожно погладил ее по спине. — Это мне уже нечему удивляться, а тебе нужно и удивляться, и смеяться. Пойдем в дом, пообедаем, поговорим не торопясь. Винца выпьем…

Пахло чрезвычайно вкусно. Анна почувствовала, как голодна, как нестерпимо хочет есть. И как при этом опустошена и вымотана событиями дня. И как рада — до счастливого вздоха — вернуться домой…

К отцу, к Анатолию…

— А ты чего хотела? — отец, несмотря на равнодушие, с которым встретил рассказ Анны, все же был огорчен реакцией бывшего зятя на неожиданное появление перед ним Анны, но и полностью его оправдывал:

— Явилась словно снег на голову… Это все ваши женские сантименты — вдруг ему было больно, когда он умирал? Вдруг он сидит и думает-переживает, что я убита?… Тем более это глупо с твоей стороны, после того как видела его свадебную фотографию… Да Бог с ним, с Лео… Француз он и есть француз — легкомыслен и забывчив. Ты-то как? Что ты пережила?

— Папа, — потянулась к нему рукой, чтобы надежнее успокоить и придать вес своим словам. — Огонь, если и бушевал в моем сердце на французский манер когда-то, полностью погас, осталось одно пепелище, которое и заставило меня ехать с утешениями, в коих, это даже мне весело теперь понимать, никто не нуждался…

И вдруг, опасно задрожав губами, жалобно добавила:

— Жена его на меня смотрела, словно на нищенку, — брезгливо и жалостливо…

Но тотчас встряхнула головой, отгоняя от себя все, что произошло за день, и все свои впечатления от пережитого:

— Закрылась рана — забыл о боли… Так сказал мне когда-то один замечательный человек. И я рада, что эта рана по имени Лео теперь закрылась в моей душе… И я хочу одного — покоя. Я устала трепетать в этой жизни, как пламя свечи на сквозняке. Мне, как какой-то лодчонке в половодье, все время нужно было плыть и плыть, стараясь удержаться наплаву. Я устала, папа, плыть и плыть всю жизнь! Я покоя хочу как награду…

— Мудрые слова, — торжественно-грозно поднялся отец, неуклюже отодвинув подальше от себя стул. — Судьба благословила меня, дав дожить до седых волос. Сколько людей на моих глазах умерло раньше, чем смогли поседеть их волосы. Не счесть. Конечно, за эти годы я много перенес горя и похоронил любимую… Я старик и вечно жить не буду, и теперь, когда не вижу препятствий, хотел бы успеть благословить дочь и дорогого моему сердцу человека… Чего замерла? Не мое это, скажешь, дело? Вздор! Покамест я отец, я знаю, что лучше для дочери! А вы — гордые самодоволы. Ни туда ни сюда, а как листья сухие по ветру… Глядеть на вас, глаза слепнут. Словно в жмурки играете…

Анна опрокинулась в смех:

— Папа! Как вы все повернули! Разве… — она не успела договорить, Анатолий вошел в дом и бросил тревожно-испытующий взгляд на разом притихших Анну с Иваном Силуяновичем.

— Анатолий! — отец Анны, словно карточный шулер, застигнутый врасплох, оживился чрезмерно. — Ждем тебя, ждем… Мы с Анютой мясо по твоему рецепту приготовили…

Анатолий еще раз оглядел обоих проницательным, даже слегка насмешливым взглядом. И этот его взгляд непонятно почему рассердил Анну. Она принялась за мясо в своей тарелке с такой злой энергией, точно это Анатолий сегодня обнял ее одной рукой, второй одновременно придерживая жену. Но, не сумев с ним справиться, отложила прибор в сторону. Прищурив саднящие от непонятного раздражения глаза, она как можно беззаботнее взглянула на Анатолия.

Тот сидел мужиком, в котором уже никак нельзя было угадать бывшего принца с чуть поседелыми висками, танцевавшего с ней три танца подряд. Видно было, как он устал, как отяжелело его тело, как безжалостно стерло время остатки молодости на его лице. Эта усталость ощущалась в нем, как едкий запах дыма в столовой от жаровни, на которой отец готовил мясо.

Анатолий, почувствовав на себе ее взгляд, поднял тревожно-выжидательно глаза. И Анна, совсем запутавшаяся от всего, что с ней произошло, вдруг выпалила:

— Так вот, Анатолий, папа хочет нас благословить, а вы еще мне не признались и предложения не сделали. Когда решитесь?

Отец, близкий к обмороку, замер на пороге, чуть не выронив из рук тарелку с мясом для Анатолия. Он никак не ожидал от Анны такого и не знал, как теперь ему быть.

Анатолий глянул растерянно, словно Анна вылила на него ни с того ни с сего ушат воды, и мгновенно превратился из усталого мужика в испуганного взъерошенного мальчишку. Чуть привстал со стула, зачастил словами:

— Ах, черт меня возьми!.. Какие вы вопросы задаете! Какие вы вопросы задаете! Вы это серьезно?

— Совершенно, — Анна задиристо, даже по-хулигански, подняла, словно для тоста, бокал вина, глядя через него на Анатолия дерзко, с вызовом, словно человек, оставивший за собой последнее слово. Но ей недолго было суждено оставаться дерзкой.

— Простите… Не может быть! — ошеломленный, сбитый с толку, стараясь сохранять независимый вид, вконец расстроился Анатолий.

— А вот представьте, — не унималась Анна. Анатолий, отодвинув от себя тарелку, в упор посмотрел на нее:

— Это будет мой счастливый день. Вы мне очень нужны… — И под взглядом Анны, разом потерявшим дерзость, понял, что нужно еще что-то сказать, простое, но значительное:

— Самый счастливый… Навсегда, навеки.

И повторил:

— Вы мне очень нужны…

Анна почувствовала, как в груди у нее стало тесно. Очень много несказанного слышалось ей в этих произнесенных чуть сипло словах — и обид, и тоски, и разочарований. Горечи о всем несбывшемся, утерянном. И еще о том, что ничто из пережитого не повлияло на его отношение к ней.

Немного закружилась голова. Только и сумела, что опустить глаза вместо ответа. Но вдруг поднялась, потянув за собой Анатолия, и встала на колени перед отцом, в полной растерянности все еще державшего тарелку с прожаренным, как любил Анатолий, куском мяса.

— Благослови нас, папа… Ибо не было мне жизни без него… — сказала просто и торжественно.

Отец заспешил-заторопился, снял икону, бестолково отодвинув стул ногой, который упал, громко стукнувшись спинкой об пол. Но стук этот не нарушил торжественного ожидания на лицах Анатолия и Анны. Отец поднял к груди образ:

— Благословляю вас ликом Богородицы на брак, дети мои, и желаю счастливого семейного пути, который вы заслужили. И пусть мои слова и Покров Богородицы оберегут вашу семью от горя и страданий…

Трижды перекрестил иконой сначала Анну, затем Анатолия. И еще раз трижды, но уже обоих, тем самым соединяя их вместе. Потом поднес икону для поцелуя, начав с Анны, и напоследок произнес торжественно-строго:

— Господь Иисус Христос сказал: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью». Вот и вы уже не двое, но одна плоть…

Закончив, он придирчиво оглядел их, стоявших на коленях, словно проверяя, должным ли образом подействовало на них только что произошедшее таинство, и, увидев на их лицах одновременно некое подобие восторга и удивления, тот самый нужный, настоящий отблеск торжественности, заговорил, смеясь глазами, благодушно-радостно:

— Лучше бы было, конечно, благословить вас утром, с лучами солнца, что новый день начинают. Но рад, очень рад такому неожиданному сюрпризу. Порадовали меня, дети мои, живите счастливо и долго…

И кинулся поздравлять Анатолия, называя его на все лады — зять, зятенька, — и рассмеялся, раскрывая объятья для дочери:

— Вот ты какова!.. Не ожидал, не ожидал… Теперь дело за батюшками да за свадебкой. А давайте закатим теперь пир на весь мир! Да по-русски! Чтобы много гостей… В новом прицерковном храме, чтобы традиции соблюсти… С хлебом и солью…

Он торопился говорить сам, понимая, что Анна с Анатолием, притихшие, были слишком взволнованы произошедшим, чтобы отвечать ему. Сидели за столом, словно не веря тому, что только что свершилось, восторженно и удивленно оглядывая друг друга.

Долгий необычный день дотянулся до заката. Длинные тени прочертили косые полоски от ближайших эвкалиптов до самых окон. Она думала, что едва приляжет, закроет глаза и тотчас уснет. Но сон спустился к ней лишь на рассвете.

Стороннему человеку могло показаться, что в их жизни мало что изменилось. Как и прежде, Анатолий очень рано вставал, тихонько копошился, чтобы не разбудить ее с отцом, и уезжал на свои разбросанные по всему побережью объекты. Но если раньше Анатолий старался быстрее пройти мимо нее, для вежливости добавив после приветствия несколько слов о жаре, об испорченных кенгуру посадках или общественных хлопотах по строительству Русского клуба, то теперь подробно говорил о всех своих делах и планах, и мечтах. А проснувшись, Анна находила у своей кровати свежесрезанный цветок розы, или коробку шоколадных конфет от кондитера мексиканца, или чудесный, почти невесомый шарф, в который обязательно была завернута маленькая изящная коробочка с золотым колечком или подвеской…

День, жаркий и длинный, коротали вдвоем с отцом по-прежнему, в неспешных малозначительных разговорах, ожидая возвращения Анатолия. Но после ужина отец, стараясь чаще оставлять их наедине, садился писать письма к Анастасии, а Анна с Анатолием располагались в креслах на веранде в ожидании спасительной ночной прохлады. Слушали сумасшедше-громкий хор цикад и, узнавая как можно больше друг о друге, вспоминали свое, важное. Но более всего, не тревожа память о горько пережитом, годы беззаботные, детские, юные.

Анатолий при этом всегда поглядывал на Анну, проверяя, не скучно ли ей. Но та слушала его с самым искренним интересом.

— Сосны плачут янтарными слезами, когда наступает жара, запах смолы тогда яркий, стойкий… — лицо Анатолия преображалось, становилось одухотворенно-задумчивым, и легко можно было представить, каким оно было у Анатолия юного, беспечного, смотревшего на янтарные слезы сосен. И Анне думалось, каким славным мог быть у нее сын, будь он похож на Анатолия…

— Но особо нравилось мне, — еще более оживлялся под ее взглядом Анатолий, — в детстве бывать у моей тетушки, она во флигеле жила, рядом. Старая дева. В чистый четверг у нее мыли полы, добавляя в ведро полынный настой, и тогда в доме пахло особой чистотой. Мне это очень нравилось. На стенах у нее висели букеты из полыни, пропитывая дом своим горьковатым запахом. Тетушка меня очень любила, всюду брала с собой. Я с ней бродил по лугам… Она полынь называла Божьей травой, и на войне, и в эмиграции, когда было особенно тяжело и волком выть хотелось, вспоминался мне этот запах. Он для меня… Запах родины…

Анна слушала его, нередко каясь, даже стыдясь того, что разошлась с ним тогда, на полпути. Время ушло — не вернуть. Не пережить заново… И хотя находила себе робкое оправдание — он же не настаивал, — не выдержала:

— Я должна это тебе сказать… Только не перебивай, пожалуйста… Я знаю, что была глупа. Ты дал нам хлеб и кров, но я не знала, что ты и есть мое воскресение, мой насущный хлеб, мой дом, жизнь моя…

Возвысив голос, она тоном подчеркивала сокровенно-глубокий смысл, который вложила в них. Прислушалась к тому, как принял ее покаяние Анатолий, чуть повернулась, потянулась к нему рукой:

— По моей, только по моей вине мы разошлись на полпути. И печальной была моя жизнь от этого…

Увидела близкий ласковый взгляд, обращенный к ней, и улыбнулась в ответ. И насладившись, искупавшись в этом лучистом, полном любви взгляде, нетерпеливо потянулась ближе и, легко поцеловав в губы, прошептала:

— Все. Я покаялась… А тебе уже поздно раскаиваться…

— И не думаю, — быстро ответил Анатолий, жарко подвинувшись к ней. И она послушно подчинилась его осторожным ласковым рукам.

Старый, толстый, добрый эвкалипт, роняя, словно в задумчивости, листья, слушал их тихие бессвязные слова, опустив почти до самой земли свои ветви.

* * *

Анатолий вел переговоры с рестораном, приглашал на дом портниху к Анне, но особых хлопот не велось. Анне даже показалось обидным, что он не поддержал ее, когда она заговорила о мебели, которая будет необходима в их общей спальне. Но она оборвала свою обиду, решив, что Анатолий по праву считает и свой новый дом, и все, что есть в нем, вполне уютным и вполне пригодным для счастливой жизни. И остановила проснувшееся свое рвение переделать этот дом под себя.

Отец тяжело переживал невыносимую январскую жару. Когда термометр поднимался до сорока градусов, становился вялым, сонным, раздражительным. От жары и безжалостной духоты негде было укрыться — даже в глубине дома, в дальней его комнате с вентилятором и задернутыми шторами, было почти так же жарко и душно, как в хорошей парной. Долгожданная ночь не приносила прохлады, но все же не испепеляла, позволяла двигаться. Тихонько шаркая ногами, отец прохаживался по двору, повторяя, без всякой связи с действительностью, словно отвечая на свои мысли, одно и то же слово — пора, пора…

Совсем как тогда, в Шанхае, после смерти матери.

Немного преображался, становился почти прежним, разговорчивым, только когда писал письма Анастасии. А писал он ей понемногу каждый день, ведя подробнейшую запись австралийской, как он выражался, попугайной жизни. Закончив писать, приходил к Анне, порой пугая ее вопросом:

— Когда мы в Россию вернемся?

Она недоуменно взглядывала на него, не понимая до конца.

— Мы, русские… — пояснял отец. — Здесь такая жара, такая духота, русскому человеку трудно выжить. А там теперь снег… Ее всю замело, матушку нашу… Я, это точно, вернусь туда, когда руки на груди скрещу, и положите мне две медные монеты на глаза… А вам еще возможно… Вот живу я здесь, в этой экзотике, будь она неладна, а вспоминаю, как ехал, еще студентом, домой на санях — ночь нарядная, снег серебряный, посыпанные снегом ели, словно художником нарисованные… Едем шагом. А это знаешь, будто уплываешь куда-то по медленной реке… А к дому подъехали — свет из окон ласковый, добрый. Окно в инее. Если подойти ближе, на стекле искрящиеся сказочные узоры… А днем… Выйдешь на крыльцо — купола горят на солнце, а небо — синее, безмятежное… А теперь ничего не осталось. Немощь одна…

Его вялая рассеянность, его, словно кто дверцу открыл и выпустил, подробные воспоминания не внушали ни у кого опасения. Дождавшись Анатолия, он присаживался к нему с разговорами:

— Все, жизнь уходит как песок сквозь пальцы. Не удержать. Я никого не убил, не ограбил, а все-таки чувствую, что добра людям сделал очень мало… Оборачиваюсь назад и вижу — никому не мог помочь, ни себе, ни своим дорогим, близким людям. Ничего не мог. Говоришь, что никто не мог? Но ты же смог…

Анатолий отвечал отцу как можно ласковее, успокаивая, даже укоряя, с чего это вдруг, так не вовремя и не к месту, Иван Силуянович, стал черту жизни своей подводить? Теперь он должен и даже обязан радоваться — дочь с ним, скоро свадьба, как только жара спадет. Живет спокойно, на улице никто не подойдет, жизни не лишит, и не нужно ни от кого ни бежать, ни скрываться… Только жить и радоваться…

Но отец почему-то на эти уговоры отзывался почти торжественно, с непонятной обидой:

— Позвольте вас очень благодарить и простите за многообразные хлопоты, которые я вам причиняю… Но это мое дело судить о жизни моей… И даже ты, Анатолий, мне не указ.

Чем полностью обескураживал Анатолия. Но после возвращался к нему, улыбаясь покорно-виновато.

* * *

По-прежнему стояла жара. Попугаи орали наперебой, требуя корма, шумно теребя, грозя разломать, москитную сетку на окне. Анна только раз, пренебрегая предостережениями отца никого не кормить, не приваживать, бросила белому с желтым хохолком на темечке попугаю крошки со стола, и понеслось — на следующее утро попугаев было два, затем четыре… Они стали прилетать стаями каждый день и требовать угощений. Садились на ближайшее дерево, на перила, цеплялись за подоконник. Шумно хлопая крыльями, перекрикивались друг с другом — зычно, гортанно. Сухие ветки, листья, перья — все вперемешку летело на чисто выметенный вечером асфальт двора.

Анна, всякий раз вспоминая, что это она виновница утреннего переполоха, поскорее выносила им крупно поломанный бисквит и куски хлеба. Дожидаясь, когда пернатые вымогатели закончат пир и улетят, чтобы подмести оставленный ими сор, услышала, что отец зовет. Но не ее.

Терпел, ибо-ласково он звал по имени мать:

— Сонечка… Софья Алексеевна!

Чувствуя недоброе, заторопилась к нему, лежавшему еще в постели. Отец глянул на нее, ничуть не удивившись:

— Я поставил свечу. Одну за всех — живых и мертвых. Ибо я знаю теперь, чувствую, что разница между ними несущественная… Знаю, что ты мною довольна стала…

Он перекрестился.

— Папа, папа, — зачастила Анна, испуганно вглядываясь в его лицо и не понимая, что делать, кого звать. — Это я, твоя Анюта…

— Я кругом виноват, — не слыша ее, продолжал отец. — Ты ушла, а я остался. И жил бессовестно долго, безо всякой пользы… Теперь я к тебе. Я знаю. Свечу поставил, и сразу в сердце нежная сладкая боль — душа так радуется…

И глядя куда-то в далекую-предалекую даль, чуть выше головы Анны, светло и длинно заулыбался…

* * *

…Литургия закончилась, и церковь была почти пуста. Старушки неслышно гасили свечи. Пропитанный ладаном воздух, тихие огоньки лампад, ласковые взгляды святых. Анна, крестясь, обошла храм, прикладываясь к святым ликам и кланяясь так низко, как только могла, дотрагиваясь до чисто вымытого лакированного пола ладошкой. А потом стояла в опустелом храме, рядом с гробом отца, глядела на мерцающий огонек лампадки, на клубящийся дым ладана, вслушивалась в голос священника, читавшего заупокойную, и чувствовала, что лицо ее мокро. Она исполнила долг дочери быть рядом в последние минуты жизни родителя и была довольна тем, как светло и радостно он ушел в мир иной, а на кладбище впала в рассеянное раздумье. Когда пришла минута прощания, подошла к гробу, прикоснулась сомкнутыми губами к его холодному лбу и сказала тихонько, проникновенно, ему одному:

— Спи, папа, спи, дорогой…

И отошла, словно оторвала себя от гроба, словно теперь не интересовалась происходящим. Но на словах священника, что смерть не конец всему, а переход к вечной жизни, потому похороны не тяжелое прощание с человеком, которого больше никогда не будет, а проводы в иной мир, расплакалась громко, неуклюже, по-детски размазывая слезы по щекам.

Уходя, придирчиво оглядела свежий холмик земли, земли чужой, тяжелой, каменистой, прожженной на солнце, деревянный над ним крест, точно такой, какие ставят во всей необъятной русской шири. И решила, что отцу бы он понравился.

Шла, поминутно оглядываясь на крест, словно не знала, как поступить, остаться еще или позвать, закричать так громко, чтобы отозвался.

Откуда-то донесся неизвестно как долетевший до кладбища дальний колокольный звон. Но смолк. И что-то стронулось, сдвинулось в глухой тишине, что окружала Анну плотным властным кольцом. И боль в душе ее, натянутая, словно гитарная струна, лопнула, вздохнула и стихла.

* * *

Они сидели на веранде, отдыхая от жары в утренней прохладе, глядя на медленное, ленивое восхождение солнца, на длинные предутренние тени эвкалиптов, неугомонных в своем желании беспрестанно ронять листья на асфальт двора. Солнце уже слепило глаза, но на него еще можно было глядеть, если чуть прищуриться. И вдруг так ясно, так густо-ощутимо пахнуло чем-то до боли родным, вызвавшим острое и сладкое чувство, пробежавшее, как легкий озноб. С нежным удивлением она уловила запах, по всем правилам совсем невозможный здесь, запах, каким наполнен был тот воздух, там, на покосе в Драгоценке.

Запах свежескошенного сена.

Точно таким же ароматом настояны покосы и луга там, в далекой-предалекой стране, где после ливня воздух особенно остро пахнет полынью.

Полупрозрачная тень эвкалипта трепетала на грустно-задумчивом лице Анатолия. И Анна смотрела на него, словно впервые увидела, — пристально, внимательно. Окликнула его по имени, просто так, только чтобы он обернулся к ней.

Сидели, глядя на алеющий зарей горизонт, обещающий убийственно-жаркий день, наслаждаясь ощущением покоя. Вовремя налетевший ветерок ленивым взмахом, словно веером, смахнул, обдул, освежил, облегчил подступающий к щекам зной. И нежно, весело понесся вдаль.

<emphasis>Гости</emphasis>

Такой маленькой и легкой на вид церквушки он никогда не видел. Ну прямо как игрушечная! Тонкие стеночки, распашные двери, чуть неуклюжие и на взгляд легонькие, будто из картона, купола. А внутри, внутри все мило-самодельное: и царские врата, и амвон, и подсвечники, и оклады икон, да и сами иконы явно самописаные. Сами писали, сами окладами обряжали. И все это великолепие было залито оранжевым, заходящим так рано по случаю зимы солнечным светом.

Эта русская церковь в маленьком чистом и ладном городке Австралии вызвала у него столь много мыслей и чувств, что размягчила душу и увлажнила глаза.

Алла порылась в сумке, вытащила платок и, прикрыв им волосы, еще несколько минут тому назад вольно трепавшиеся на ветру, что врывался в открытое окно машины, пошла приложиться к иконе особо любимого ею и почитаемого Николая Угодника. Припала к ней, зашептала молитвенную просьбу…

А он стоял и смотрел на все это, стараясь впитать в себя ту благость, что нахлынула на него со всех уголков этого игрушечно красивого храма, надеясь, что это старание поможет усмирить все его душевные страхи, умирить все жизненные неурядицы, дать покой и благополучие.

Господи! Твоя воля…

Неловко, но с истовостью и душевными слезами молил он всех святых, кто снизойдет его услышать, глядя на их лики, что ярко осветило, залило оранжевое уходящее зимнее солнце…

Попугаи Повесть

В прицерковном зале две женщины и мужчина накрывали стол для гостей, а батюшка с матушкой вели с ними тихие разговоры.

Как дома, как дома… Почти как дома…

Проснулся, и подушка вся мокрая от слез. От сладких-сладких, таких, какими плачут после долгой разлуки блудные сыны на пороге покосившегося отеческого дома…

* * *

— Какую систему загубили! Такой системы медицинской не было ни у кого! Где это, скажите, было, у кого такое было, чтобы ребенок родился, и к нему тотчас медсестра на дом пришла? Да и не один раз! На Кубе только разве. А больше нигде и никто не имел и не имеет того, что мы имели!

Все слушали Валерку. Он врач. Хоть и бывший. На скорой помощи работал. Он и про медсестер приходящих лучше помнит. А сейчас официальный австралийский безработный. Официальнее не придумаешь — даже живет в государственной квартире и, что еще более замечательно, получает инвалидные. Инвалидные гораздо сытнее, чем простое социальное пособие по безработице. Нынче времена даже на самом дальнем континенте изменились не в лучшую сторону, и получать безработные, одновременно работая по-черному — иначе не миновать тебе нищеты, — уже не получается. Правительству не до шуток. Социальная система страны трещит-потрескивает, так что многочисленных безработных, насевших на нее, приехав со всех стран и континентов, обязали каждый день бегать в Центрлинк[18], чтобы под бдительным оком офицера — так грозно на английском эти службы называют своих работников — обзванивать до двух часов дня объявления из ежедневных газет.

Работу искать, себя предлагать.

Способ верный. Редко кто из тех, кто может найти себе заработок и в ком еще осталась хоть капля самоуважения, будет терпеть такую ежедневную канитель. И в результате на социале остаются явно никому ненужные и ни к чему не приспособленные — как раз те, кто и должен на нем оставаться.

Валерка — бывший невропатолог. И бывшая профессия его выручила: кем-то прикинулся, кем-то притворился, кого-то изобразил. Явно мастерски, иначе не видать бы ему этих инвалидных и связанных с этим званием благ. Сам на этот счет не распространяется — опасно, но все же шила в мешке не удалось утаить, на каверзные вопросы о своем везучем положении усмехается:

— Зря я, что ли, с психами работал…

Но, чтобы дожить до этой усмешки, семь лет хватался за любую работенку, как бы мало за нее ни платили. Все пережил, всю черную работу перебрал-перепробовал — от шоколадной фабрики, где конвейер не давал ни в туалет отлучиться, ни присесть на минуту, и разовой тяжелой поденщины у греков-фермеров, у которых таскал на горбу мешки с куриным пометом, до подсобного рабочего у итальянских маляров, которые звали его Горбачев.

И рад был, что не Ельцин.

Тот как раз чудил, и чудачества эти часто по новостям показывали. В США пьяно хохмил, заставляя смеяться над ним до слез президента Клинтона и собравшихся там со всего света журналистов. В Турции на саммите, отбросив, как хлам, все правила приличия, что-то мычал, широко размахивал руками и ухмылялся во все стороны. Весь мир тогда направил на него свои телекамеры в ожидании еще больших чудачеств. Супругу, что сидела рядом с высокопоставленным мужем ни жива, ни мертва, тоже в анфас и в профиль крупно по всем экранам тиражировали, кульминации с восторгом ждали. Но по состоянию здоровья, как было объявлено, не дошедши до кульминации, он раньше, чем закончился саммит, отправился домой. И заметно было, как высокопоставленная супруга, стоя рядом с ним на летном поле перед вылетом, перевела дух.

Но, несмотря на этот побег, все свершилось.

Благополучно скрывшись от людских глаз в тоннеле, ведущем к трапу самолета, жена, пользуясь минутой когда, наконец, осталась с мужем, наедине, наградила президента огромной страны энергичным тычком пониже спины, не ведая того, что чья-то настырная камера все это фиксирует…

А иные кадры в новостной заставке использовали. Те, где он, демонстрируя в очередные выборы крепость своего здоровья, неуклюже размахивая перед одутловатым лицом, застывшим в улыбке, рукой без двух пальцев, выделывал на сцене клоунские па…

Валерка на курсы тогда бегал платные, по английскому, и как только скажет при всей разношерстной иммигрантской братии, что он русский, — сразу смех. Даже малазийцы, у которых дома, на их лилипутной территории, свои банды, свои разборки и направо-налево головы режут, и те рот от смеха зажимали-прыскали:

— А-а-а рашен… Эли-и-цин…

Так что рад был, что его итальянцы звали Горбачевым. И долго пробегал у них с этим именем. До инвалидности еще было далеко, комнату снимал у харбинца[19], за каждые две недели плату нужно было вносить. Жена, устав от иммигрантской неустроенности и неуверенности, ушла к снулому, обрюзгшему австралийцу. Теперь вместе с ним бизнесует — невест из России поставляет таким, как ее нынешний муж. Но все прошло. Теперь Валерка с квартирой, упитан и улыбчив. Жить начал.

Начал жить, хоть и не признавался себе в этом, только после того как сошелся с Аллой. Правда, когда получил инвалидность и отпала у него острая нужда рыскать в поисках работы на кусок хлеба и, главное, на жилье — тоже жизни радовался. Ни клят, ни мят, сам себе хозяин. Компьютерами занялся, интернетом увлекся — ночами о жизни российской все подряд читает-высматривает, а днем за долгие хлопотливые годы спит-отсыпается да по магазинам ездит, бэушные компьютеры высматривает, детали к ним докупает. А когда сработал себе приличную машину, из дома дальше ближайшего универсама выходить перестал. Даже всей фигурой своей стал походить на опоссума, что ночной образ жизни ведет — выйдет если в люди, то голову в плечи втянет, походит среди них и юрк обратно в свою квартиру…

А квартира у него не комната съемная, а отдельная двухбедрумная. Двуспальная, если по-русски. Что не одно и то же, что двухкомнатная, а трех. Общая комната в счет не идет. Ее в Австралии всегда подразумевают, счет ведут только спальням.

Года два-три отсидел Валерка за компьютером и многое начал в нем понимать. Отремонтировать, программы поставить — без проблем. И подшаманивать потихоньку по своим русским знакомым стал. Так и Аллу нашел.

Свое счастье то есть.

Ее старенький компьютер не желал работать. Валерка раз пришел, другой… И начал жить в Австралии наконец-то по-человечески.

Алла отмыла его квартиру, и самого Валерку отмыла, откормила и обласкала. Через каждое слово обязательно скажет о том, какой Валерочка замечательный, как много всего знает и все понимает… Умная, в общем, женщина ему попалась.

Валерка ее слова поначалу впитывал, как промокашка чернила. Она говорит, а он и не шелохнется. Пропустить боялся хоть слово. Настрадался, натерпелся в своей долгой безгласой (по-английски с натягом — где поймет, а где, хорошо еще если впопад, догадается) чернорабочей жизни. Давно себя потерял. Находил только тогда, когда в Россию в гости ездил. Там — да. Там он во весь рост становился, и ему все в рот заглядывали, завидуя его заграничной, а значит, счастливой жизни. Ничего и говорить не надо, только то, что ты в Сиднее живешь. А дальше — сиди молчи-помалкивай. Все сами уверены в твоей счастливой доле. А вернешься из России в Сидней — снова беги, язык высунув, ищи работу — жилье оплачивать много денег надо. Даже если это только одна комната со столом и кроватью. Теперь другое дело. Жилье отдельное, комфортное, дешевое. Выданное правительством до самого твоего смертного часа. Хотя свои минусы все имеет. Никого из гостей, без предварительного об этом уведомления хаузкоммишен[20]. не имеет Валерка в нем права принять более чем на три дня. Это серьезно. Если не уведомишь, обязательно из соседей кто-нибудь эту работу вместо тебя сделает, оставив тебе наслаждение неприятностями…

— Здесь лучше к врачу не ходить. Залечат. Своих, советских, нужно находить. Те могут вылечить, потому что к больному еще относятся как к индивидуальному особому организму. А для австралийцев главное компьютерная программа. В ней по номерам для них уже все болезни расписаны и лечение к ним. Если первое лекарство не поможет, врач дает то, что под вторым номером, и так далее до десяти номеров. А потом начнет все сначала давать. Здесь медицина не на организм, а на деньги ориентирована. Есть деньги — болей долго. Нет денег — ложись и помирай.

А у нас все было по-иному, и система была замечательная, несмотря на все наши дефициты и подарки. Виной всему плохому и хорошему у нас был человеческий фактор, в нем только и была несостыковка…

Валерка перед гостями сидит в шортах, по австралийским меркам это нормально. Загорелый и упитанный. Даже живот — тугой на взгляд, с натянутой на нем кожей, — как шоколадный. Это не дачный загар, такой приобретается, когда животом под солнце.

Жарко. Так жарко, что кондиционер не спасает. Влажно — хоть бери веник и парься. Но летний день, каким бы ни был долгим, склонился к вечеру, надоедливое, накалившее жаром крышу солнце опустилось на самый краешек горизонта, и на балконе стало больше воздуха.

— Ой, попугаи, попугаи! — Алла, совсем как девчонка, припрыгивая на месте, машет в восторге руками, прижимает их к щекам. Стайка зеленых попугаев стремительно на фоне малинового зарева, что разожгло-раззадорило отступающее солнце, взмыла вверх и, тут же ухнув, как на волне, вниз, рассыпалась-растворилась над черепичными крышами домов.

— Какие у нас операции делали! — закрутил Валерка головой, усаживаясь на прихваченный с собой стул в самом углу балкона, изображая на лице и печаль, и восторг одновременно. — Хирург у нас был, Углов, по восемь часов операции проводил! По восемь! Конечно, ассистенты у него были, но вся нагрузка на нем одном! Я тогда студентом был и, хотя совсем иной профиль выбрал, ходил время от времени с ребятами-хирургами на него смотреть. Фронтовик был. Пожилой уже. Делегации из бывшего соцлагеря к нему ездили опыт перенимать. И вот, при мне это было, сам видел, немцы приехали; как водится, помывка, одевка, ввели в операционную немцев. Два часа прошло — им кофе надо. Вывели, напоили. Опять — помывка, одевка, снова ввели… Два часа — и опять им кофе подавай…

А операция идет!

Студенты у нас тогда из Египта были, у Углова учились, по-русски уже хорошо говорили, и один из них громко так, что всем слышно, говорит:

— Я теперь понимаю, почему русские немцев победили…

— Ой! Опять! Смотрите! Попугаи, попугайчики… — закричала Алла, умильно глядя в черепичную, густо сдобренную пальмовой зеленью даль.

Эти попугаи были синие с красными крыльями, и летели они не от дома хаузкоммишен, на балконе последнего этажа которого в поисках прохлады и свежего воздуха расселась русская компания, а, наоборот, из квартала частных домов, прямо по направлению к балкону. Мелькнув своим ярким оперением над бывшим врачом, учительницей, кандидатом наук, работницей некоего проектного института и химичкой, глядевших снизу, стая скользнула над крышей четырехэтажного дома и стремительно помчалась, обремененная своими птичьими делами, вглубь громадного города, оживающего под неоновыми огнями реклам.

— Профессора потом говорили, что в институте боялись, как бы немцы международный скандал не закатили, — продолжал, ничуть не сбившись, свою речь Валерка. — Но все обошлось. Кстати. Видели? Показывают эту неделю по новостям мальчика-китайчонка, на которого еще в апреле ворота железные футбольные упали и кисти рук отсекли. Ему операцию уникальную сделали — кисти рук пришили. Все уши прожужжали: говорят, впервые в мире… впервые в мире… И что такого успеха и такой операции никогда и нигде не было. А нам наш профессор на кафедре, Валентина Дмитриевна, рассказывала, как она еще в пятьдесят седьмом году молодым врачом присутствовала на уникальной операции — одному трактористу хирург руку пришил. Полностью трактористу руку оттяпало, а он — еще в то время! — ее на место пришил… Наш хирург. Ругаю себя, что не записал тогда ни его имени, ни фамилии, — обычный по тем временам хирург еще в те годы провел такую операцию! Это в пятьдесят седьмом! Все сшивал — все нервы, все жилы, все капилляры… День длилась операция, и никто домой не уходил — ждали результата. На ночь люди остались, ждали, какая утром будет рука. Если черная, то все — гангрена. А если в этой черноте будут хоть лиловые, хоть красные пятна — рука жива.

И утром рука была багровой!

Стопроцентный успех!

Валерка замолчал, немного разволновавшись, словно переживал те счастливые минуты успеха и всеобщей гордости, свидетелем которого когда-то была молоденькая девушка, ставшая затем его профессором.

— А теперь что? Теперь вся Россия больна. Все мозги наперекосяк, и все не так. Никакой психиатр не поможет! Добаловались свободой и демократией до кардинальных мер. Теперь только башки нужно откручивать…

И от жары, и от долгого Валеркиного говорения не только люди размякли, но и салаты. Одна селедка под шубой с белой шапкой майонеза посередине еще держала форму, а оливье совсем раскис и подался-осел во все стороны.

Такая жара.

Утром приготовил — вечером выбросил.

Холодильник не справляется, почти не морозит. А есть-то что-то надо, хоть и жара. Праздник на носу, и хочется в это время особенно русской еды, домашней, к какой когда-то привык и нет которой лучше и вкуснее.

Хотя не всем. Кто даже едой отгораживается от своей прежней жизни — сразу на тостики и креветочки с авокадо переходит. Как говорится, всяк по-своему с ума сходит — у каждого свой вкус и своя радость-печаль. À Валерка горой за оливье и борщ со щавелем, который здесь тоже можно раздобыть. Местные русские для себя выращивают и делятся иногда.

Сейчас гости, а утром Валерка поедет опробовать свою новую лодку, что купил по объявлению всего за двести пятьдесят долларов. По объявлению можно что угодно купить очень дешево. Много дешевле, чем в магазине, а иначе никто и не купит — в магазинах всего под завязку и тоже со скидками, чуть только сезон вышел. Еще раньше открыл Валерка неподалеку от города место в парке — река там протекает в мангровых зарослях, как в туннеле. Проезд в парк бесплатный, и парковка отличная. Машину поставит, лодочку спустит, поплавает, на берега полюбуется. Да еще купил в Saint Vincent and Paul[21] моторчик. Приладит его к лодке и будет на ней сидеть-плыть, даже не шевеля веслами. Может, и к берегу пристанет где-нибудь, поплавает.

Чем не жизнь?

Помогая Алле, вынес разморенные, истыканные ложкой салаты и, беря у нее из рук мороженое, сказал, не глядя в глаза, тихо и внятно, будто в любви объяснился:

— Алла, попугаев здесь, как грязи…

Гости немного отошли-оживились от Валеркиных пораженных обидой за Отечество речей и от своих ежедневных иммигрантских проблем — заговорили, заулыбались. Они еще не устроились, как Валерка, в этой жизни, еще с энтузиазмом выспрашивают и узнают все, что даст возможность им прочнее обосноваться на чужой земле. Валерка для этого кандидатура подходящая — все прошел, все испытал.

Валентина, увядающая женщина с голубыми чуть навыкате глазами, приехавшая к своему австралийскому мужу по объявлению, зная о нем только возраст, имя и место проживания, тоже может позволить себе не рыть копытами австралийскую землю в поисках пропитания. Старик не только за жилье не берет, а еще и выдает сто долларов каждую пятницу. Мало, конечно, для нормальной жизни, но редкость для мира, в котором у супругов разные кошельки. Хотя старик уже дважды весьма красноречиво вручал ей газеты с объявлениями о найме на работу, она не рвется идти гладить чужие вещи или мыть унитазы. Не на ту напал. Так и сказала ему. И пригрозила, что и в газету о нем напишет, и в суд на него подаст; вызвал, женился — так корми. Тот и замолчал.

Валентина сидит спиной к открывающемуся с балкона виду большого города с его шикарными домами с бассейнами и пальмами на заднем дворе, с четко обрезанной по краям зеленью газонов с гигантскими деревьями в цветах, с громадами магазинов с сияющими витринами, с ажурным долгим мостом и причудливо петляющей рекой, с гладкими, широкими дорогами и несущимися по ним чистенькими, словно только что из магазина, машинами. Она жаждет знакомств — не век же ей со стариком жить, и уже сейчас нужно о будущем думать. А о России у Валентины вообще печали нет. Едва в аэропорту вышла, закричала, раскинув руки:

— Здравствуй, мама-Австралия!

Ей все равно, больна Россия или уже при смерти — с ней она рассталась без слез, без сожаления, хотя еще окончательно не порвала со своими былыми привязанностями — русской беседой и русской кухней. Но и поняла — нескоро у нее в друзьях австралийцы появятся. Муж ее всю жизнь, считай, прожил, а знакомых у него только группа старичков и старух, что годами ходят вместе с ним в клуб по воскресеньям играть в настольный теннис. Ни Валентину к себе с Теддом не приглашают, ни Тедд их к себе. Встретятся в клубе, поиграют, пиво попьют и разойдутся по домам до следующей встречи. Посидела с ними Валентина один раз, когда Тедд ее показать своим старичкам повел, чуть со скуки не умерла. Сиди, улыбайся да как попка повторяй, сорри да сорри… Что английского не знает, тоже нужно извиняться. Понимает, конечно, кое-что, с Теддом калякает, а если быстро и бегло к ней кто обратится — все. Только сорри или для разнообразия — пардон.

Гости испытывали сложные ощущения — упивались чувством собственной удачи и особости, благодаря чему именно их и занесло из маленьких обнищавших российских городков в столь далекое и удивительное место, и одновременно ощущали чувство потерянности и неустроенности, вызывающие щемящую к себе жалость, усиливающую внутри них чувство ненастоящей жизни, словно они проживали не свою, а чью-то и смотрели на это почти со стороны.

Общего у них не только страна, откуда они приехали, а и волнения-интересы. Кроме темы, где заработать денег, их объединяет тема обзаведения жильем, виз, гражданства и вызова родственников. А Валеркина жизнь — тот идеал, к которому они, забыв о своих тщеславных мечтах, одолевавших их на родине, стремятся.

— Да, теперь я тунеядец, — усмехается на вопросы гостей Валерка, — но я сюда приехал хорошим специалистом, и теперь я никто не по моей вине. И я не испытываю никаких угрызений совести на этот счет…

Он подливает гостям вино и улыбается лукаво, почти мудро, всем своим видом демонстрируя, что ни о чем не жалеет.

Вино в Австралии для русских — удивительное событие, и на непритязательный вкус — отличное. За шесть долларов можно купить пятилитровую картонку. Выпьешь его, придя с поденной работы, за весьма экономным ужином — и посветлеет горизонт твоей жизни, и заиграет где-то там, далеко за ним, тебе музыка на манер старой мелодии, игранной на клавесинах, что громко крутят здешние мороженщики на своих ярко раскрашенных машинах:

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, Ах, мой милый Августин, всё пройдёт, всё…

— Да! — оживился, словно вспомнил что-то хорошее, бывший кандидат наук Владимир. — Я вчера документы подавал на жилье, был на комиссии, и как раз передо мной вышел оттуда мужик… В пальто…

Рожа красная, мокрая от пота — и в пальто!

Ну, я удивился, на него посмотрел, да и пошел — меня как раз вызвали. А после разговорился с нашей русской переводчицей, она и сказала, что тот, с потной мордой, тоже русский. Пришел на комиссию квартиру просить. Как раз передо мной был и у того же офицера, у которого мое дело. Литр воды перед офицером выпил. Сидел перед ним, воду пил и потел. Говорил, что почки у него больные, пить воду часто нужно, промывать почки…

А переводчица ему по-русски возьми и скажи:

— Иди, работай! Больной! Не позорься, не будет тебе квартиры. Твое пальто и бутылка с водой не анализы, которые к делу можно приложить…

Все засмеялись, и каждый стрельнул глазами в Валерку.

Валентина явно симпатизировала Владимиру. Подкладывала ему на тарелку салаты и, ведя разговор, всякий раз поворачивалась к нему всем туловом. На ней была тонкая, легкая, вся прозрачная маечка, не скрывающая под собой кружевного, мелкого, словно подставка для яиц, бюстгальтера, из которого темнела двумя полукружьями краев сокровенная плоть, на которую, несмотря на весь экранный разврат и нудизм, смотреть всем было неловко и боязно. Казалось, резкое движение — и соски выскочат из кружевных подставок и перестреляют всех наповал двумя залпами.

— Хорошо ей, переводчице, на работу посылать. Она-то устроилась, нашла работу человеческую, а его посылала джипрок[22] колотить?… — искала Валентина понимания у Владимира. — А я все там, в России, ненавидела. Все. Эту пьянь забулдыжную, эти подъезды грязнющие, лифты вонючие… И не жалею, что уехала. Если надо, если поможет, то и я не только в пальто в сорокоградусную жару на любую комиссию пойду, а и в шубе!

И в знак утверждения своей решимости тряхнула головой с налакированной крылом ворона челкой. Повернулась к Валерке, прищурилась на него, словно старалась лучше рассмотреть:

— Мне бы сестру вызвать… Да! Вот как вы думаете, этот знакомец ваш Коростылев, он что-то действительно может сделать? Он говорит, что поможет ей и мужа здесь найти, и документы на рабочую визу оформить. Но дорого берет… Мне работу предложил в агентстве своей жены — туалеты на пляже в Кроналле[23] мыть. Говорит, что это первая ступень, пока не осмотрюсь и не освоюсь…

— Иногда и последняя, — съязвил, рассеянно заглядывая в свой пустой фужер Владимир.

О парочке Коростылевых все знали гораздо больше Валентины, и о первой ступени тоже. И знания эти были столь обширны и тягучи, что никто не хотел заводить разговора ни о Коростылеве отдельно, ни о его жене с ее бизнесом — поживет, все сама узнает и поймет, а пока чего хотела, на то и налетела.

— И она мне говорит, — вновь начала Валентина, — вот начнешь работать, сразу себя человеком почувствуешь.

— Кто? — не понял Валерка.

— Да Коростылева, — тоном, каким говорят обо всех без исключения известных людях, пояснила Алла.

— А что у них дело какое-то еще появилось, кроме вытягивания денег у эмигрантов?

— Клинерский[24] бизнес открыли, уборщиц набирают. — Владимир знал об этом больше других. — Прибыльный бизнес.

— Прибыльный, наверное, — вновь подхватила-продолжила Валентина. — Я ей говорю: «Это когда я почувствую себя человеком, когда швабру в руки возьму?» А она мне: «Но это же только начало. Вот скоро у нас бал — австралийское Рождество, приходи. Вечернее платье наденешь и себя человеком почувствуешь». А я ей: «А после бала, когда опять швабру в руки возьму, кем я снова себя почувствую!?» А она мне: «Мы часто теперь планируем балы устраивать… На Новый год тоже…»

— Еще бы, — хмыкнул Владимир, — билетики по шестьдесят долларов, а пожрать ничего не дадут…

И тут же строго и даже раздраженно Валентине:

— Чем быстрее ты забудешь, кто такая, какой у тебя диплом и прочую ненужную здесь дребедень, тем тебе же будет лучше… Швабру наперевес — и вперед, учи английский.

— Вместе со шваброй? — вскинулась, не понимая еще многого, что скрывается за его словами, Валентина. — Ты знаешь, какой она объем работы дала?

— Знаю. Сам такие объемы делаю. А если у египтянина работать будешь, то он еще большие тебе задаст. Мне за пять лет только один раз повезло, с греком — работы тоже о-го-го, но хоть оплачивал пять рабочих часов, а не три, как все остальные. И не десять долларов в час давал, а пятнадцать…

— Да мне она столько дала, что и за десять часов не справиться, — упиралась в своей трудовой исключительности Валентина, обиженно комкая пальчиками в кольцах салфетку.

Все за столом, глядя на нее, усмехались глазами. Все «плавали», и все на себе узнали, что такое бизнес. Особенно тот, что на иммигрантском поте построен — одна эксплуатация, и только. Это выше почище. Но и там будь настороже. Самые мелкие грабители ночью идут на промысел, а те, кто грабят по-крупному, сидят в офисах, при галстуке и белой рубашке, с пером, бумагами и ноутбуком. С улыбкой днем грабят, вежливо и услужливо раздевают; печать одну если шлепнут или подпись поставят — тысячи с тебя сдернут.

— Ну, тогда сама по объявлениям квартиры убирай, — Владимир будто сквозь неохоту советовал Валентине. — Это будет как повезет и как сама договоришься. Если что-нибудь разобьешь или испортишь — плати. Я один раз статуэтку из фарфора разбил, явно дорогую — даму на качелях в шляпе и с букетом роз. Аж вспотел. Осколки быстро убрал и остальные статуэтки пошире расставил по комоду — благо их много было, и хозяйка за мной по пятам не ходила. Пронесло, — усмехнулся, вспоминая Владимир. — А один раз стену в душевой кабине выломал. Стену не скроешь и пошире не расставишь… Пришлось еще шесть раз вкалывать на них бесплатно…

Все расхохотались, оглядывая крупную фигуру Владимира, бывшего преподавателя сельхозинститута, живо представив, как этот рослый мужик, неуклюже повернувшись в душевой кабине, выдавил одну из ее стеклянных перегородок.

«Мусульманка», как теперь Валерка называл ее за глаза, весь вечер молчала, всем своим видом показывая, что она не такая, как все они. А чего пришла? Если спросить, то и сама, видно, толком не знает. Раньше она была просто Тамарой и носила короткие не по летам юбки. Хотела найти себе богатого мужа, да тот никак не находился. А сорок три года не шишнадцать. Нужны меры решительные. Покрыла Тамара свою крашеную-перекрашенную голову краской темной, шарфом ее замотала, юбку до пят сшила. Не захочешь, а внимание обратишь. Все мусульмане теперь в электричке с ней заговаривают, сестрой называют и Аллаха хвалят за то, как он велик, что душу еще одной неверной завоевал.

Пару лет назад вместе с Аллой на скачки ездила, вино пила так, что такси вызывали, чтобы домой отправить. Теперь не пригубит — нельзя, говорит, я муслим. Еду покупает в магазинах с халяльными[25] продуктами, потому что только такие продукты должны быть на столе у правоверных мусульман. А на самом деле магазин для нее — еще одна возможность расширить знакомства в том мире, ради богатств которого решилась она переменить всю свою жизнь.

Уже год такому цирку, а богача-мусульманина пока нет. Великовозрастный сын Тамары, любивший больше всего на свете лежать на диване и смотреть видик, также ожидает богатство. Решение матери поддержал:

— Мама, они все рич[26], рич, ты правильно делаешь. Если надо, то и я стану муслимом…

Тамара экипирована по полной мусульманской программе — все закрыто, кроме лица и ладоней. Сидит, потеет.

Валерку весь вечер раздражало, что, сидя за столом с чистой тарелкой, она демонстрирует, что не прикоснется к еде, которую никак нельзя есть правоверной. И что старательно не поднимала глаз на Рамзана, как и положено в той среде женщине не поднимать глаз на мужчину. Терпел, чтобы не вырвалось у него вслух, что зря старается — Рамзан не богат и скорее бы клюнул на блондинку, чем на муслимку. Да и то на вечер-другой. Но, пересилив раздражение, хозяин все же спросил, почти безмятежно-дружелюбно: неужели она согласится быть, например, третьей женой?

Тамара поправила свой хиджаб и, так же потупившись в тарелку, ответила:

— Ну и шо, шо третьей?

— Так денег же не будет? Раздели даже три миллиона на три части, и то только один останется. Ну, на хороший дом. Заметь, не на шикарный, а только на хороший… А жить хорошо тоже деньги надо…

— Они, чтобы вы знали, если не хватает у них денег еще на одну семью, ее не заводят, — не поднимая глаз, проинформировала собравшихся Тамара.

— Так у каждого на «хватает» и «не хватает» своя мерка.

Тамара невинно молчала. И Валерка не выдержал:

— А почтовым ящиком тоже будешь наряжаться?

— Это как? — опешила-удивилась Тамара так, что и глаза вскинула.

— Вот когда вся в черном до пят и только глаза, как в амбразуру, на улицу, — приставил он к своему лицу ладони дощечками. — Вот это и есть почтовый ящик.

Алла, почувствовав разлад, захлопотала, захороводила:

— Ой, смотрели по новостям — старый муж туфлей убил жену из России? Здесь, в Сиднее…

У Валентины, только что с улыбкой слушавшей Валерку, вытянулось лицо.

— Ей двадцать два года, а ему шестьдесят шесть. В Маун Дрют[27] жил, Джон какой-то… Или приревновал, или просто псих. Она в Русском клубе на банкетах подрабатывала, домой поздно приходила — после банкета самая работа, все нужно убрать. После банкета он ее и прибил… Шестнадцать лет ему дали, а через одиннадцать может подавать на помилование… Да! Еще диктор сказал, что в ночь убийства жена из России выкрикивала оскорбления в адрес мужа и пинала дверь в его спальню в течение сорока минут. Это где же такие силы девчонка после работы нашла? Сорок минут? По часам замечал, что ли? Ну, и, якобы, когда он открыл ей, они начали драться… И тут, в ходе борьбы, муж несколько раз ударил молодую жену по голове каблуком своего башмака, прежде чем понял, что она мертва…

— Ну-ка, врачи, — Алла повернулась к Рамзану с Валеркой, — как это можно туфлей старику молодую убить? Как это садануть надо? Камень, что ли, положить в нее?

Валерка пожал плечами, а Рамзан махнул рукой:

— Надоели здесь всем эти жены из России и все, что с ними связано, и никто, как ты, Аллочка, про камень и не подумает и никаких версий не построит… Убил так убил, туда и дорога…

Валентина вспыхнула и, окатив его презрением своих синих глаз, резко отвернулась. И ее груди в подставках угрожающе дрогнули.

— Верно. Надоели. Суд на стороне этого Джона. По его мнению, именно погибшая спровоцировала драку и последующее свое убийство, потому что он до встречи с ней не был замечен ни в каких дебошах и вел себя очень прилично.

Представляете? На эту его характеристику суд и опирался. А как вела себя до этого его жена из России? Явно ведь тоже не была замешана в дебошах, иначе как бы на ней женился этот старческий агнец с пятью детьми, которые все старше его жены? — волновалась Алла. — Конечно, он старый, и одиннадцать лет для него много, а девчонки-то нет. Жалко…

Никто не знал этой убитой туфлей мужа Надежды Засухиной, только Валентина ее видела однажды в том самом Русском клубе в Стратфилде. Но, может быть, ей это только показалось. Много там девчонок бегает, и часто они там меняются. И все стараются выскочить замуж за кого ни попадя, только бы здесь остаться.

Разговор сам собой вновь перешел на то, какие еще есть возможности у эмигрантов как можно лучше устроиться в Австралии…

<emphasis>Отдых</emphasis>

Утром, водрузив лодку на багажник на крыше машины, Валерка вместо парка поехал на свое заветное место в бухту залива. Гораздо дальше, чем парк, зато интересней. Там, за мангровыми зарослями, по берегам растут невиданные им раньше деревья. Своего брата-иммигранта расспрашивать о них нет смысла, а австралийцев спросить Валерке не позволял английский. Но одно дерево он знал точно. На его любимом месте, в тихом, почти безмятежном и насквозь прогретом солнцем заливчике, растет, причудливо разметав по сторонам изогнутые корявые ветви, бумажное дерево. Его толстая кора легко расслаивается на лоскуты, напоминающие собой бумагу. Аборигены пользовались ей испокон веку для разжижки костра, крыши шалашей своих покрывали и даже рисовали на ней свои точечные картины. Об этом Валерка читал еще в детстве в книгах о дальних странах и, встретив, сразу признал.

На лодке он стал плавать недавно — сам на сам, да еще без языка, не слишком-то захочется ехать куда-то. Сиднем сидел, пока с Аллой не сошелся. А с ней взбодрился. Чтобы не разочаровать ее, не признавался ей в своем страхе перед жизнью под чужим небом, что неминуемо охватывает всякого приехавшего на чужбину с пустыми, без миллионов, карманами и заставляет протаптывать на чужой земле в поисках пропитания свои иммигрантские тропы и хаживать только по ним, и жить по законам этих троп…

Справившись с лодкой, поднялся по лестнице, застланной мягким покрытием, на свой этаж — последний, четвертый.

Неухоженность подъезда, несмотря на обязательное ковровое покрытие, и прочно поселившаяся в нем тоска, охватывающая всякого сразу у входной двери, указывали на то, что дом этот государственный. Подъезд выбалтывал всякому, что это дом неудачников, у кого ни своего жилья, ни работы, ни денег на счету… Это по австралийским меркам, конечно. А по иммигрантским — Советский Союз, да и только. Жилье и пенсия до самой смерти. И ходи покойно по своим тропкам, пока из пенсии на билет в Россию не накопишь. А когда сядешь в кресло самолета, с полным чемоданом подарков, купленных на гаражных распродажах, и с иголочки одетый из секонд-хенда[28], то и сам поверишь в то, что жизнь твоя удалась и нечего тебе жалеть о прожитых на чужбине годах.

Но это еще когда будет. Еще нужно пройти, проскочить очередную комиссию, каждый год подтверждающую инвалидность. Не до покоя. Ведь если что, то и Рамзан пострадает.

За Рамзана Валерка переживает. Тот приехал сюда доктором со стажем, но из-за английского не мог осилить экзамены на подтверждение своего диплома. Стал заново учиться. С первого курса. Шесть лет проходил днем на лекции, вечером на работу. Потому что денег, вырученных за квартиру в центре Баку, едва хватило, чтобы оплатить половину учебы. Вторую половину копили вместе с Любой, что бежала из Душанбе еще при первых «независимых» событиях и успела в тот последний вагон, когда Австралия еще не пресытилась иммигрантами из Союза. С хорошим английским после работы переводчицей она смогла устроиться в государственной системе. Лучше не придумать, не пожелать — и оклад высокий, и уволить никто не уволит. Даже если и не справляется человек. На этот оклад и выучили Рамзана, во всем себе отказывая. Сидит теперь он доктором в маленькой поликлинике в русскоязычном районе. И если узнают про липовую справку для Валерки, то Рамзан тут же лишится практики. А Валерку, это точно, из квартиры попрут, да еще все незаконно полученные инвалидные заставят вернуть.

Все это вспомнил Валерка, пока лодку к багажнику машины привязывал. Обо всем его душа испугалась-оборвалась. Но кто не рискует…

Алла не могла поехать с Валеркой — работа. Подавая ему пластиковую коробку, в которой на лед уложила продукты, просила передавать привет нараскоряку стоявшему у берега бумажному дереву и Муське — как прозвала она огромного варана, что всегда выходил на них поглазеть из насквозь высохших зарослей, не хранивших в себе и клочка тени.

Засуха на континенте стояла уже несколько лет, и природой переносилась гораздо тяжелее, чем человеком в его жилище с удобствами. Уже были отмечены случаи появления в домах жителей пригородов змей, которые приползали в поисках воды к человеческому жилью. По телевизору показали женщину, постель которой облюбовала такая гадина. Та, надо же, со смехом демонстрировала свою мясистую коленку, на тыльной стороне которой красовались следы змеиного укуса, по размаху похожие на укус трехлетнего ребенка, что пробует на родных крепость своих зубов. Тогда Валерка не без удовольствия подумал: повезло ему, что выделили квартиру на щедро собирающем солнечный зной четвертом этаже, а не дом на земле, о котором тайно страстно мечталось. Змее на четвертый этаж по выстланной ковровым покрытием лестнице не доползти.

Варан не страдал от безводья — вода рядом. Страдал от нехватки еды в высохшем до спички лесу. Тянулся к людям, исследуя места их привалов в поисках пищи. Он был серый в подпалинах черных полос поперек туловища, но Алла нашла его красивым и, желая сразить фотографией московских родственников, долго целилась в него фотоаппаратом. Варан не робел перед людьми — с понуро опущенной к земле головой, чуть помахивая толстым хвостом, медленно переставляя лапы, шел прямо к сумкам. Валерка тогда, расставив ноги шире плеч, прикрывая собой снедь, пробовал его шугануть, но добился лишь того, что более чем метровая туша взгромоздилась на дерево, окорябив его четырьмя лапами и опустив ровно по стволу толстый долгий хвост. Спустился он лишь тогда, когда все про него забыли, и принялся как ни в чем не бывало исследовать территорию вокруг палатки.

Вот этому Муське и должен был Валерка передать привет.

— После работы куда пойдешь? — уже стоя на пороге, спросил Аллу.

Алла работала в этническом бюро, благородная цель которого заключалась в информировании и консультировании приехавших на законных, конечно, основаниях людей из России по поводу законов Австралии. Не всех законов, разумеется, а только тех, что необходимы для первых в новой жизни шагов. Деньги на деятельность этнических представительств давало правительство, но на работу туда принимали люди, более сведущие в местной жизни, — из старой иммиграции.

Старая иммиграция, в большинстве своем, к вновь прибывшим с их исторической родины в силу тех же исторических причин любовью не пылала. Аллу приняли только потому, что подросшая молодежь русским языком почти не владела — в смысле читать и писать. Ну и, соответственно, «общий» тоже не всегда находила. Потому и взяли советскую на полставки, оставив за собой право предъявлять к ней требования. Иногда эти требования были столь активны, что смахивали на претензии, и тогда Алла всерьез думала об унитазах. Сходил, помыл, деньги получил, и никто тебя не колупает, такой ты или другой, так ты это сделал или иначе, так ли ты сказал или не так промолчал… Однако сидела, терпела. Знала-понимала: ее полставки — сказочное место для иммиграции. Сказочное не только тем, что письменный стол с компьютером гораздо привлекательнее тряпки с пылесосом, а еще и тем, что работа эта постоянная. Только усиди и годами будешь при деле, несмотря на сворачивание многих социальных проектов среди самих австралийцев. Ведь этнические представительства — это то, что крепко завязано на пресловутых правах человека, тронуть-задеть которые страшно любому правительству на любом континенте. Греха и шума потом не оберешься.

— Да к Инке зайду, она в Киев собирается, просила, чтобы я ее постригла и наряды посмотрела. Пять лет дома не была и хочет, чтобы она там выглядела лучше всех… — Алла при этом долгим взглядом глянула на Валерку. Тот понял. Из грязи, которую Инка выгребает за своими малоимущими постояльцами, что снимают кровати и отдельные комнатушки в оставленной ей по наследству дедом гостиничке, приехать на родину королевой очень соблазнительно. Хотя… У Инки, как ни крути, все-таки собственный бизнес, который ее кормит…

— Да еще в магазин зайду, шорты тебе хочу подыскать…

В магазин Алла пойдет особый. Таких в России нет. В нем продают одним то, что не нужно другим. Благотворительный. Все, что лишнее, надоело или старое, выброшенное австралийцами в специальные металлические ящики, расставленные возле церквей, супермаркетов и на автостоянках, есть их товар. В них можно отыскать и даже очень хорошую вещь — всего за доллар, самое дорогое — за десять-пятнадцать. Валерка только такие магазины теперь признает. Глупо, считает, больше денег на вещи тратить.

Будто бы у него есть больше.

У порога задержался. Не то что Аллу было жаль оставлять, а хоть останься он в квартире, хоть отправься к варану — никуда не опоздать ему, ни на чем не скажется его ранний или поздний приезд на место. День пройдет и так, и этак, только мелькнет, осев тонкой зазубринкой на набрякших от прожитых лет веках. И та пустота, в которой им руководило лишь его собственное желание, иногда казалась бессмыслицей: ну и что — поедет, вытащит лодку, поплавает в ней? Или не поедет и не поплавает? Разве это ему необходимо? Или посидит дома, перед телевизором или компьютером, убивая время? Что это изменит, на что повлияет, что, наконец, это будет значить в его жизни?

Потерялся вкус к поступкам, поездкам.

Вкус жизни исчез.

…Лодка скользила по тихой глубокой, словно масло, воде быстро и бесшумно, только пошевеливай легкими пластиковыми веслами. Впереди, прямо перед носом, даже испугав, словно сказочный дракон стремительно выгнул спину, из воды веером выскочила стайка рыбок, остро-мелко блеснувших на солнце. Чуть поодаль, также картинно-сказочно, на фоне далекого, стоящего почти в море одинокого холма в зеленой кудрявой шапке непроходимых чащоб, плавали два белых лебедя. Сложил весла, засмотрелся на них, пока испуганно не выхватил боковым зрением плывущую справа от лодки крупную змеиную голову.

Всего передернуло.

Подождал, пока змея скроется, растворится в блестящей ряби мелких неспешных волн, налег на весла и минут через двадцать, обливаясь потом, вытянул свою новую длинноносую, так удачно купленную лодку на песок под бумажным деревом, кора которого, отслоенная неугомонным ветром, весело трепыхалась тонкими прозрачными лохмотьями, будто его приветствуя.

Попил из захваченной с собой бутылки и полез голышом в теплую прозрачную, отливающую бледной зеленью на изгибах волн воду.

В бухте она была пресной. Там, вдали, где-то за тем круглым холмом, одиноко и беззащитно стоящим посреди сплошной водяной, сливающейся с небом голубизны, она смешивалась с соленой водой океана и терялась в ней без остатка. А здесь еще хранила себя, качая у самого берега в парной своей прогретости стайки многочисленных мальков, и куда, подумать только, тихонько опустилась самая настоящая с большими зелеными глазами и голубыми крылышками стрекоза.

Громко шурша хвостом по сухой траве и полоскам сброшенной эвкалиптами коры, из пересохшей чащобы вышел варан. Посмотрел на Валерку маленькими, черными, похожими на сквозные дырки глазами и побрел по кромке берега, будто ненароком подбираясь к лодке.

— У-у-у, мерзость… — замахнулся на него из воды Валерка и, убедившись, что его крик и всплеск никак не подействовали на серую тушу, выставив из воды живот под лучи солнца, мирно добавил: — Привет тебе от Аллы…

Варан дошуршал хвостом до самой лодки и принялся, вытянув шею, ее исследовать.

— А ну, иди отсюда! — снова заорал на него, поднявшись в полный рост на мелководье, Валерка. — Ишь, хозяин тайги нашелся…

Тот, гулко стукнув лодку хвостом, неспешно побрел по кромке берега.

Проводив его взглядом, Валерка, словно варан испортил ему настроение, вышел из воды и, натянув на мокрое тело трусы, столкнул лодку в воду.

Лебедей уже не было. На стоянке зоны отдыха, рядом со своей машиной, которую он оставлял в одиночестве, увидел еще две. И две громадные палатки, похожие на два брезентовых дома с навесом и окошками, затянутыми мелкой белой сеткой, растянулись невдалеке.

Приветливо сморщил в улыбке лицо, выкрикнул своим новым соседям, как можно ласковее: «Хелло!»

Несмотря на обязательную улыбку при встрече с незнакомыми людьми, он на самом деле был рад появлению людей — все жизнь. Но улыбался им так, как принято здесь улыбаться каждому встречному: улыбнулся и тут же отвернулся. Так должен делать человек, привыкший ценить и хранить свою и чужую жизнь от постороннего глаза, как самую что ни на есть неприкосновенную частную собственность.

Жара не отступала. Поставил палатку, посидел перед ней на стульчике, поглядывая на чужую жизнь, что шла в палатках из двух комнат.

Австралийцы явно намеревались пробыть здесь несколько дней — ящики с пивом, водой, черный силуэт барбекюшницы. Вспомнил — через два дня их Рождество. Прибыли первые ласточки всенациональных десятидневных рождественских каникул. Времени, когда никто в Австралии не работает. И все магазины, делая жизнь несведущим иммигрантам невыносимой, будут четыре дня закрыты. Хлеба нигде не купить…

Ночью жара сменилась плотной духотой. В ожидании первого предрассветного ветерка вылез Валерка из наглухо задраенной палатки. Низкое, сплошь в звездах черное небо, нависшее над самыми верхушками эвкалиптов, бреднем выгнулось над отдыхающей от зноя землей. Из-за черной кромки верхушек далеких деревьев, слитых темнотою воедино с землей, скромно разгоралась алая полоска скорой зари. Неподалеку, склонив змееподобную голову на длинной жесткой шее, темной кочкой шелестел по траве Муська. Все вараны у Аллы носили это имя, благодаря чему слились в одного, даже немного одухотворенного, и от этого почти личного и почти ручного варана.

Валерка долго сидел, не шевелясь, на вольном воздухе, глядя безо всякой мысли на чужие, роскошные, вольно раскинутые по черному бархату неба и временами срывающиеся с него, не в силах там удержаться, звезды, оставляющие за собой нежный серебристый след. Вот уже и заря поднялась выше эвкалиптов, уничтожая звезды и окрасив золотом края облаков, вот уже и ветерок, так живо и весело было подувший свежестью, стих с первыми лучами солнца, и Муська, сердито похлестав хвостом ящик с пивом, утащился к стоянке, а Валерка все сидел как зачарованный, созерцая этот меняющийся, уже привычный, но так и не ставший ему родным мир…

Разбудила его нестерпимая жара. Маленькая походная подушка промокла от пота. Вылез, щурясь на яркое солнце, из палатки на полянку — австралийцы готовились жарить барбекю и уже тащили разовую пластиковую посуду на ближайший врытый в землю стол. Белые шумные какаду гроздьями облепили костлявые ветки сухого эвкалипта, стоявшего чуть поодаль от берега, и резкими, скрипучими голосами выясняли между собой отношения.

Чтобы нагулять аппетит, спустился к воде. Там, на берегу, рядом со сходнями для забредающих сюда яхт, сидел еще один новый отдыхающий — худой лысый австралиец — и удил рыбу. На плече у него было что-то странное. И оно шевелилось. Сколько ни вглядывался Валерка, так и не мог понять, что не так с плечом у этого австралийца? Тот, поймав Валеркин пристальный взгляд, улыбнулся и, взглянув на уже вовсю раскочегаренное солнце, вытащил из кармана шорт тюбик с кремом. Выдавив белый червячок прямо себе на лысину, быстро размазал его. Затем рукой в креме стал мазать, ласково что-то бормоча, то, что было у него на плече.

Валерка, вглядываясь в происходящее, как завороженный сделал несколько шагов. И расхохотался. На плече у нового отдыхающего сидел попугай.

Только без перьев.

В перьях была лишь его голова, и немного их, лихими ботфортами, украшали голенастые ноги попугая чуть выше когтистых лап. Вся остальная птичья плоть была также открыта солнцу и людским взглядам, как и лысина его хозяина.

Попугай переминался с лапки на лапку и не сводил глаз с поплавка.

— He’s a fisherman too — он тоже рыбак, — с удовольствием откликнулся на Валеркин смех австралиец, — он потерял перья и теперь такой же лысый, как и я. И мы оба лысые рыбаки…

— Bold, bold… — Валерка понял. И даже понял, как бывший врач, что за болезнь может быть у попугая, отчего он потерял все свое роскошное одеяние и остался таким голым и смешным и которого, чтобы не слезла с него еще и кожа, нужно смазывать кремом от загара.

— Ты не австралиец? — догадался рыбак по безудержному Валеркиному смеху.

— Да. Я русский…

— О! Россия! Там много пьют и много бандитов. Там страшно жить, и ты счастлив, что живешь здесь. — Не спрашивал Валерку рыбак, а был уверен в этом.

Его речь Валерка понимал без труда. Рыбак с попугаем, в отличие от большинства австралийцев, говорил четко, а не жевал, не ворочал во рту звуки, не шевеля при этом верхней губой, как делали это многие. И тогда из их речи почти ничего нельзя было понять. Своей манерой разговора австралийцы напоминали Валерке его бывшую жену, которая так говорила, когда боялась, что у нее с носа свалится маска из натертого огурца, которую она любила делать перед сном. А этот говорил чисто, как диктор телевидения. Но лучше бы все же его Валерка немного недопонял. Когда он сам говорит о том, что Россия больна, это совсем иное, чем слышать такое суждение австралийца.

Валерке вдруг захотелось, чтобы этот безмятежный австралиец с кремом на лысине и с дефективным попугаем на плече узнал о тех людях, о которых он вчера рассказывал своим гостям. До размахивания руками ему захотелось рассказать этому чудаку и о рыбалке на Оби, куда он ездил еще в студенчестве и где был такой клев, что все устали нанизывать на удочку червей. И о том, как на обратном пути, прямо в сосновом бору, наткнулись они, совсем случайно, на земляничные поля — и ступить было боязно, столько ягод красных под ногами. А аромат! Даже сосны пахли земляникой. А здесь вообще ничто не пахнет. Все цветы без запаха!..

Но на такие рассказы его английского маловато. Хоть руками замашись. Да что там английского — русского скоро будет не хватать. Иной раз и в падежах путается, и в сложных предложениях теряется. Но и понимал, несмотря на спружинившееся от обиды нутро, что в ответ австралийцу он только и может, что рыбалкой хвастаться да полянами манить. Да и опять-таки, чего про поляны — сам-то здесь, а не на полянах…

Стоял, молчал. Улыбался…

К берегу подошла семья — мама с двумя детьми. Дети, мальчик и девочка, лет десяти, хотя в детском возрасте Валерка уже давно ничего не смыслил. Упитанные увальни с безмятежными лицами, хранившими следы позднего пробуждения, брели впереди. Мама в необъятных тонкого трикотажа шортах с дежурной улыбкой на лице — следом. Папа остался возле барбекюшницы с сосисками.

На фотографиях начала двадцатого века, часто используемых как элемент оформления магазинов одежды и фотоателье, женщины Австралии замерли в элегантных костюмах с отложными английскими воротничками, в белых блузках с рюшами, в перчатках и с кружевными зонтами. Современные женщины рюши и юбки сменили на трикотажные вылинявшие майки и шорты с вытянутым, отвислым задом.

— Хелло! Хава ю? — и обязательная улыбка в придачу.

Скиснув после своего безудержного смеха и слов австралийца по поводу его счастья, Валерка, чтобы сразу резко не отойти от рыбака, не обидеть его неучтивостью, оглянулся, словно над чем-то размышляя, на сидящего под навесом отца семейства, который с бутылкой пива в одной руке и щипцами для переворачивания сосисок в другой склонился над сизым дымком барбекюшницы. И поймал себя на остром желании выпить холодного пива. Да с воблочкой, что вспомнилась ему, когда он хотел рассказать новому своему соседу о рыбалке на Оби. Ему даже запах этой соленой сухой рыбки почудился.

Потоптался на месте, оглядываясь вокруг. Голый попугай, удерживая себя в равновесии, смешно растопырив крылья, не отрываясь смотрел на поплавок.

Желая сменить тему разговора, спросил:

— Он любит рыбу?

— Он только любит рыбачить! О! Он настоящий рыбак! — восторженно откликнулся австралиец.

Прошедшие было мимо дети в поисках пологого спуска в воду заметили сидящего на плече у рыбака попугая, засмеялись, приподнимая плечи и зажимая себе рты ладошками, заоглядывались на свою безмятежную мать, приглашая ее вместе с ними разделить радость и удивление.

Валеркин собеседник явно не впервые наслаждался таким вниманием. Словно актер на сцене, знающий, какой его трюк особенно любим публикой, вмиг выдавил себе крем на лысину, смазал свою оплешину, а затем и все тщедушное тельце попугая.

Чтобы не обгорел.

Дети зашлись от смеха, и даже у их матери бесконтрольно заколыхался под трикотажной майкой живот.

…Валерка еще раз сплавал к бумажному дереву. Посидел по горлышко, как поплавок, чуть подталкиваемый волной, в прогретой воде залива, полежал, вольно разбросав руки и ноги на девственной водяной глади, поглядел в бездонную пустыню неба, крича на всю ивановскую своих легких «Эх, тачанка-растачанка…». И, вспомнив о вчерашней, проплывшей рядом с его лодкой змее, стремительно перевернулся на живот и, бурно колотя по воде ногами, захлюпал к берегу. Муське в этот раз не была любопытна его лодка, наверное, охотился в дальних своих владениях. Да Валерка и не скучал по нему. Попользовался корой бумажного дерева и, столкнув лодку, поплыл по заливу к хорошо видневшимся отсюда палаткам из двух комнат.

Рыбака с попугаем у причала уже не было, а новых палаток прибавилось. Возле входа в свою он увидел придавленную камнем квитанцию на десять долларов. Теперь Валерка должен положить деньги под камень, так же, как смотритель зоны отдыха квитанцию, и отдыхать, ни о чем не заботясь. Хоть месяц. И другой цены ему здесь не назначат.

Зазвонил сотовый. Алла беспокоилась, как он там. Ее отпустили на рождественские каникулы, но еще денька два нужно будет выйти на работу — шефинь осенила идея, и воплотить ее в жизнь Алла должна в первые два дня каникул.

Валерка, чувствуя себя человеком сведущим во всех делах и отношениях, разворчался:

— Тюха ты, Алка, злых баб обхитрить не можешь. Только и нужно было их слезно попросить разрешить тебе все сделать после крисмаса. Это им бы очень понравилось. Тогда они бы тебя отпустили, как и положено…

Алла не перечила, вздохнула, сомневаясь, нужно ли ему сообщать, но все же сказала, что пришло письмо из Центрлинка.

Они оба знали, что это означает.

Это означает очередную проверку.

— Вскрывать?

— Открой, — ответил нарочито спокойно, немного потянув букву «о».

— Явиться нужно сразу после каникул, — вслед за некоторым молчанием сообщила Алла.

«Ну, что ж, — подумал Валерка, укладывая мобильный в карманчик дорожной фирменной сумки, всякий раз при виде которой он испытывал приятное чувство — сумка новая красивая, удобная, явно дорогая, а досталась ему за три доллара. — Дел-то всего ничего… Еще раз нужно подтвердить, что я не зря на психотерапевта учился… Чего волноваться?…»

Посидел под эвкалиптом, самым мусорным деревом Австралии, без устали роняющим на землю свои долгие, кособоко вытянутые листья, мертвые сухие ветки и, словно змея, раз в год сбрасывающим кору — знай убирай из-под него. Ненадежным и хрупким. Сильные ветры его как спичку ломают, да и само от старости падает-валится совсем без предупреждения — стояло и ухнуло, только земля гулом отозвалась. Много на его счету разрушенных крыш и даже смертей человеческих. Со своих участков все стараются эвкалипт изжить, что бывает совсем непросто и накладно сделать — сначала комиссию из местного Каунсила (Совета) нужно пригласить, убедить ее, что дерево больно или может упасть на дом. Получив разрешение, вызвать дровосеков, стоимость работы которых напрямую зависит от величины дерева и потраченных дровосеками усилий. Бывший Валеркин хозяин, у которого он комнату снимал, прежде чем срезать дерево, пять компаний приглашал, пока не нашел тех, кто согласился спилить его эвкалипт за полторы тысячи. Другие за эту работу три тысячи просили. Полторы тысячи долларов оторвал от себя прижимистый харбинец за спиливание эвкалипта, только бы не убирать больше за ним и не бояться, что ухнет оно в очередную бурю на черепичную крышу и пробьет ее своей тяжестью до самого первого этажа, стыдливо прикрыв разрушение взметнувшимися к небу ветками.

«Вот идиоты, нашли когда прислать, — продолжал сам с собой сокрушаться Валерка, — перед самыми праздниками! Сиди теперь, переживай…»

Снял футболку и, ловя кожей влажного тела слабые дуновения ветерка, совсем раскис:

— Блин, что за страна?! Сейчас от жары не продохнуть, а зимой мерзни до костей…

И некому, кроме эвкалипта, было слушать его претензии, и некому было их с ним разделить.

К вечеру собрался домой. Погрузил лодку на багажник, выложил горкой недоеденные фрукты для Муськи, придавил камнем десять долларов и, словно его ждали какие-то дела, поспешил в город.

<emphasis>Австралийский замуж</emphasis>

Алла обрадовалась его неожиданному возвращению. Одной тоскливо. Как раз с Инкой по телефону говорила, и срочно нужно было с кем-то это обсудить. Инка звонила поделиться радостью — одна нелегалка назвала в честь нее девочку. Кому неприятно, когда в честь тебя? Тут же выяснилось, что Инка этой нелегалке отдала свою карточку Medicare[29]. Иначе той бы в жизнь за медицинское обслуживание не расплатиться. И обе рады, что все хорошо обошлось, что никто подмены не заметил.

А потом ей Алла объяснила, что теперь в личном файле Инки в Центрлинке появилась отметка, что она, Инка, родила дочь. Куда бы она теперь ни обратилась, в ее данных теперь постоянно будет фигурировать эта ее, но рожденная нелегалкой девочка. И в какой-нибудь момент о ней у Инки обязательно спросят…

Осознав масштаб своей глупости, Инка пустилась в рев. Так что ей пока не до нарядов и не до стрижки.

— Чем она думала? — заудивлялся Валерка Инкиной простоте. — Сама под себя подложила мину, а теперь плачет, что не знала, что та взрывается. Обман государства здесь с рук не сходит… Но, если честно, я в ней такой щедрости и предположить не мог… Пожалела, значит…

— Я вообще не знаю, чем наши думают, — продолжала вечную тему Алла. — Родиха эта живет здесь на птичьих правах, а вздумала рожать. Как? На что? Не знала же она, когда надумала ребенка завести, что ей Инка даст свою карточку? Просто поражаюсь беспечности этих людей!

— Может быть, ей кто напел, что родит, и ее здесь оставят? — поугрюмел Валерка, которому давно надоели разговоры про поступки соотечественников, которые никак не вяжутся с австралийскими нормами и правилами, и он всегда старался быстрее закрыть эту тему — сам-то как раз один из таких.

— Если бы так! Получается по документам, что не она родила, а Инка! Какое гражданство?! — трясла от чужого идиотства Алла ладошкой перед своим лицом. — Ко мне на днях приходила одна… Приехала к австралийцу, тот ее избил, и соседи, увидев ее с синяком, сообщили в полицию. И теперь, как только закончится срок гостевой визы, ее должны выслать. А она пришла ко мне и спрашивает: «Нет ли какого-нибудь мужичонки у Вас на примете…»

Валерка захохотал и, чтобы окончательно прекратить разговор, подбежал к Алле, схватил ее за руки и стал дурашливо спрашивать, изображая женщину, есть ли у нее на примете мужичонка, и та, счастливо рассмеявшись, часто заповторяла:

— Есть, есть, есть…

И Валерка, заметив в ее глазах вдруг появившуюся подозрительную влагу и смутившись душой, нарочито громко закричал:

— А не отдашь ли ты его на подержание кому-нибудь из вновь приезжих? Долларов эдак за сто в неделю?

— Дешево, дешево, — зашептала Алла, радостно прижавшись к нему всем телом.

…Вечер провели перед телевизором, по второму разу посмотрев, пока не отдали, фильмы, взятые напрокат в магазине «Русский мир», который Валерка обзывал «Русской войной». А душной ночью их неожиданно разбудил трезвон телефона.

Звонила Лариса, просилась переночевать.

С Ларисой они как-то познакомились в магазине — выбирали-обсуждали цветочные горшки, та и вышла к ним на русскую речь. Приехала в гости к дочке, что у нее здесь замужем за индусом.

Чем хороша чужедальняя сторона, так это тем, что, познакомившиеся наскоро люди, еще не успевшие обжиться и обустроиться, становятся почти родными за один только первый разговор. Их скрепляет щемящее чувство одиночества, которое они испытывают в чужой людской толчее не только говорящих по-иному, но и живущих иной жизнью. Они стремятся, торопятся это чувство изжить-заполнить. А как только обживутся, обрастут знакомствами, то крепеж этот ломается, если нет иных, кроме разговоров, общих интересов.

Лариса поругалась с дочкой и сразу к ним.

Ленка у Ларисы красотка. Стройная, с длинной, как ее все здесь называют, русской косой. На белом, почти фарфоровой белизны лице распахнутые зеленые глаза, сочные, еще не утратившие юной пухлости четко очерченные губы. Нос немного длинноват, но изящный, с тонкими ноздрями, которые красиво раздуваются, когда Ленка, вытянув немного вперед нижнюю губку, сдувает падающий на лицо длинный, специально оставленный на свободе локон. Высокая, длинноногая, какая-то сияющая — то ли в ожидании счастья, то ли просто от сознания своей юности. Ее никогда не мучили угрызения совести о том или ином поступке. Решила — сделала. Ничуть не задумываясь о последствиях. Скоро год, как в один день решила и вышла замуж за индуса, потому что, как объяснила матери, ей надоело бесконечное продление студенческих виз и оплата всевозможных курсов.

А чего не продлевать, чего не оплачивать? Денег она на них не зарабатывала, мать присылала. Теперь на освободившиеся от оплаты курсов деньги Лариса приехала на зятя посмотреть да попробовать за что-нибудь зацепиться, чтобы с дочерью остаться. Ленка у нее вся ее семья и есть. А за что здесь цепляются? За мужа. Теперь и Ларисе нужно замуж выходить…

— Да для кого это я ее вырастила?! — снимая обувь у порога, заспрашивала, не ожидая ответа, Лариса. — Да для кого это я ее во все музыкальные школы водила и взятки везде давала, чтобы она в Австралию улетела? Думала, найдет кого-нибудь толкового, думала, счастлива будет…

Алла хлопотала, устраивая ей постель на диване, что достался Валерке от Пашки, с которым он на джипроке подрабатывал и который, переезжая в Мельбурн, привез его Валерке. А от кого, в свою очередь, Пашке диван достался — неизвестно. Может быть, и с помойки его притащил. Но диван еще хоть куда. Сто лет еще прослужит этот диван.

Чтобы дать Ларисе возможность высказаться, да и самим понять, что же такое произошло, чтобы в два часа ночи, не владея английским и не ориентируясь в городе, уезжать от единственной дочери, предложили чаю.

— Говорю ей, — согласно кивнув головой на чай, не прерывая рассказа Лариса, — брось его, не теряй времени, молодость штука обманчивая — сегодня она есть, а завтра ты уже только молодишься. Я квартиры продам… У меня же две квартиры, одну сдавала всегда, а в другой жила, — пояснила тут же Лариса, — так что прожили бы какое-то время, хватило бы курсы оплачивать, а там все бы и наладилось. Нашелся бы кто-нибудь… А она ни в какую. Говорит, как кто узнает, что русская, сразу на расстоянии вытянутой руки держит.

Лариса сама вытянула руку, показывая дистанцию.

— Это у них так называется, когда они отстраняют человека. И никто не хочет жениться, все понимают — из-за визы. Только, говорит, индусы или иммигранты и женятся. Да еще старики… Да, говорю, плевать на Австралию, если в ней все время цветы цветут, то не значит, что ради этого продавать себя надо! Уедем, если не найдется порядочного человека, домой, не пропадем. А хочешь, в Москву, там переводчицей где-нибудь устроишься, английский-то у тебя теперь какой хороший… А она кричит, что и Москва, мухами засиженная, ей не нужна и чтобы я ее оставила в покое…

А тут этот вылетел из спальни. Спал уже. Да как заорет чего-то. Тюрбан свой синий на ночь снимает, надо лбом шишку из волос крутит — ну черт чертом. Я у нее спрашиваю, чего он орет, а она — что злится, что ее нет в постели…

А я ему фигу вот скрутила, — Лариса показала поочередно Алле и Валерке, какую она зятю скрутила фигу, — и говорю ему, а это ты не видел у себя в постели! Да ты, кочерыжка черная, и мизинца ее не стоишь, а еще недоволен. Хочешь, чтобы она себе тебе на потеху силикона в сиськи натолкала?!.. Выкуси!..

А он, тварь, пошел в мою комнату, схватил мой матрац и выбросил в окно. С третьего этажа матрац выкинул. Я его купила! Не он мне! Триста долларов отдала! У него, у сторожа поганого, секьюрити драного, денег свекрови и на матрац нет!..

Лариса схватила, не глядя и не пробуя, горячо ли, бокал с чаем и шумно отхлебнула:

— Я Ленке говорю, с этим-то чего мне разговаривать, я ей и говорю — видишь, как эта обезьяна с твоей матерью поступает? Это он не матрац выкинул, это он меня выгоняет. Хорошо! Я уйду. А ты что с ним останешься? Побежишь сейчас в его постель?

— И вы представляете? — лицо Ларисы скривилось от сдерживаемых слез. — Нет, вы представьте?! Она меня и не удерживала…

Лариса сидела напротив Аллы с Валеркой, сжав в крупной руке бокал, совсем забыв о чае. Бокал как раз был вполовину ее кулака. Валерку эта деталь после рассказа о кукише особенно занимала, он даже украдкой взглянул на свою руку. Его рука казалась меньше.

— Ведь у него же нет другого разговора, только — eat and bed[30]. Только и слышно от него — eat and bed, — передразнила зятя Лариса. — И ест один только рис… — Еле справилась со слезами. — А как противно! Вы бы видели — пальцами, и еще их вот так, вот так выворачивает. Как обезьяна. А ладошки сизые… Я Ленке говорю, да как тебе ни противно, я старая, а как подумаю, что с ним бы в постель ложиться, так лучше пусть меня расстреляют, и Австралия никакая не нужна. А ты? Как ты можешь? Ну, любила бы, понять можно, а то из-за визы…

А она мне — ты расистка!

Да пусть я хоть трижды расистка, а ты дура, — говорю ей. — А сама плачу. Он же что ей теперь говорит, чтобы она пластическую операцию сделала, бедра убрала, а бюст, наоборот, больше наставила…

Дура, ты дура, я ей говорю…

А они как-то поругались, он кричит, а я вижу: у него прямо пена на губах… Мы со своим хоть как лаялась, а пены никогда не видела, даже когда он мне изменять стал и к другой ушел, а я ему ничего из дома не дала. А этот — рис не так ему сварили — у него пена уже на губах… Бешенство прямо. Я даже испугалась, а Ленка смеется…

Все смеется. Ой, боюсь, досмеется…

Крепко, до алой красноты вытерла нос платочком, влажным от долгих слез, и уставилась взглядом в одну точку на столешнице.

— А у тебя как дела с твоим замужеством? — осторожно спросила Алла. — Или уедешь во Владивосток?

— Куда я теперь уеду? С каким сердцем я теперь уеду от нее? — вскинулась на Аллу, как на провинившуюся, Лариса. — То жила и не знала, что это за Синх такой, а теперь и спать спокойно не смогу…

* * *

Утром, еще до жары, они проснулись, разбуженные резкими криками птиц и лязгом жалюзи — по столу, прямо по оставленным вчера на нем чашкам, пробуя все подряд на крепость клювом, важно прохаживались три белых величиной с хорошую курицу попугая. На роскошно цветущей петунии, прямо посередине горшка, что купили они, когда на них набрела в магазине Лариса, присел в ожидании угощения еще один. На всем балконе, прикрытом от солнца полосками жалюзи, не осталось ни единого местечка, свободного от того беспорядка, который они с собой принесли, — звенели ложки, падали, разбиваясь вдрызг на кафеле пола, чашки, клацали, старательно проверяемые на шум и крепость пронзительно звенящие жалюзи.

Оторопело смотрел Валерка на эту четверку через сетку балконной двери. И не отрывая от попугаев взгляда, спросил стоящую позади него Аллу:

— Ты их что, кормила?

— Да-а-а, — виновато протянула та. — Но я только одного, и только всего два раза печенье давала…

— Теперь всю жизнь им его давать будешь. Пока оно им не надоест — давать будешь. Я же тебе говорил, что кормить нельзя, особенно попугаев. Они потом, если прилетят и тебя дома не будет, и сетку на двери пробьют, и жалюзи к черту выдернут и вышвырнут…

Алла молчала.

— Ты теперь, дорогуша, и на работу не ходи — сиди и жди, чтобы печенье им вручить… — не унимался невыспавшийся Валерка.

Стояли, смотрели на охраняемых государством попугаев, сумма штрафа за нанесение увечья которым две тысячи долларов, ждали, пока те сами уберутся. Выгонять поздно — все разбито-разбросано, только больше шума будет. И те, устав ждать угощения, подхватились, будто неожиданно что-то вспомнив, и гортанно, отрывисто заорав, красиво, стаей взмыли высоко в небо, просияв на фоне его непроницаемой голубизны белыми крыльями.

— Сегодня австралийское Рождество. Отметим? — глядя им вслед и еще не решаясь выйти на балкон, предложила Алла.

…После уборки за попугаями — кофе и русские новости.

Русские новости — любимое занятие иммигрантов. Сидят по утрам перед телевизором как приклеенные, новостей о жизни на родине ждут. Если беда на ней какая, взрывы или снова Чечня, то хоть и расстроятся, а в глубине души радость затаят. Чистую. По поводу себя, живущего, и, конечно, по заслугам, в хорошей, благополучной стране — без взрывов, войн и морозов, — кому беды родины ничем не грозят. А если сюжет покажут о людях умных, удалых да душевных, успехов достигших на земле, всеми обруганной и ими брошенной, грустнеют — там у людей жизнь бьет ключом, а в Австралии ты об нее бьешься, чтобы хоть в краешек чужой жизни вписаться. Да так и остаться на этом краю…

Показали актера одного, в возрасте уже. Валерка его никак не мог вспомнить, ни по какому фильму. Понял только, что этот актер, явно знаменитый (иначе зачем бы телевидение его разыскало?), Москву бросил, в деревне живет. Перед телекамерой в валенках по дому из бревен ходит. Зима ведь в России. Снега много. Актер его лопатой откидывал, а снег легкий, сыплется с лопаты, как сахарный песок, снежинка от снежинки отдельно ссыпается… А после снега пошел баню топить. Пока она топилась, говорил о тяжелой жизни российской, о культуре гибнущей…

Валерка поймал себя на мысли, что почти не понимает русских, — тяжелая жизнь! Свой дом, баня. Огород наверняка. Так это же самое основное и самое главное! Такого человека рукой не достать — как высоко он. Как такого согнешь? Ему не надо всякую неделю свое жилье оплачивать. Да отварил картошечки с огорода, достал соленой капусты из погреба, и никаких тебе комиссий по подтверждению твоей нетрудоспособности, никаких безработных с хаузенкоммишенами! Твое навеки. Хоть пропей, хоть внукам оставь. Вольному воля…

И еще поймал себя на том, что завидует этому в валенках, именно что в валенках тоже завидует, и нормальному течению его жизни, что идет вместе со страной и народом тоже — о чем актер говорит, все с полуслова понимают — сами переживают.

Общее. Известное до мелочей. Твое. Наше…

— Хорошо дома сейчас, Новый год скоро, — задушевно, почти со слезой произнесла Алла, — домой, что ли, уехать?

— Куда? — безразличным тоном отозвался Валерка. — Забыла, что ли, хамство в магазинах, пьянь по улицам? Да и грязь в подъездах тоже, знаешь ли, после Австралии трудно переносить.

Взглянул на Ларису, проверяя, как она, переварила или нет еще своего индуса с матрацем? Продолжил без перерыва:

— Все разболтано, разбито… Соскучилась?

Лариса, молчаливая, суровая и несчастная, напряглась, вслушиваясь в разговор.

Алла молчала пригорюнившись. Может быть, думала, что в России не будет рядом с ней ее шефинь, которые при каждом удобном случае смеются над ее произношением, ее манерой одеваться, заставляя всякий раз ощущать свою в Австралии некомпетентность и непригодность, а может быть, вспоминала, что за копейки продала свое жилье, а цены сейчас выросли, и не собрать, не скопить теперь ей ни в жизнь на такую квартиру, что у нее была…

— Россия больна… — все тем же менторским тоном продолжал Валерка. — Там всем невропатолог нужен, у всех мозги набекрень…

Алла ни с того ни с сего расхохоталась. Да так весело и заразительно, что и сам Валерка, глядя на нее, стал похохатывать. А она, вытирая выступившие на глаза от смеха слезы, только и могла произнести:

— А ты… А ты… — и хохотала без остановки, хлопая диван ладонью. — Невропатолог со справкой… И подтверждаешь это комиссионно…

Выдавила все же.

И осеклась. И отсмеялась.

Вышла на балкон и, чтобы как-то загладить случившееся, старательно, как ни в чем не бывало закричала:

— Ой, попугаи, попугаи летят… Не к нам, Валерочка… Такие красивые-е-е!..

Лариса ушла вместе с Аллой, которая спешила отработать данное ей шефинями задание. Обещала Валерке, что отзвонит из офиса шефиням, чтобы они точно узнали об ее послушании, и вернется пораньше — все же австралийское Рождество.

<emphasis>Белый какаду</emphasis>

После их ухода Валерка уснул. Уснул прямо перед телевизором, на который откладывал целый год из своих инвалидных, да еще подкалымил немного среди русских — компьютеры чинил-собирал. И купил себе за долгие годы иммиграции вещь в настоящем магазине. Экран сто пять сантиметров! Природу когда показывают — смотрит, и дыхание спирает от удовольствия. Да и любой фильм смотреть по нему наслаждение. Кинотеатр, да и только. Все свои кассеты на десять рядов смотренные-пересмотренные заново отсмотрел и по-иному их увидел, и интереса к телевизору не потерял. А тут, надо же, уснул. И не заметил как.

И приснился ему сон: снег лежит ровный-ровный, искристый да сыпучий, бери и из горсти в горсть пересыпай — только звенеть будет и солнечными зайчиками перемигивать на каждой снежинке. И всюду, по всему снежному простору, солнце так и бликует, так и играет. И дорога по снегу прокатана-протоптана — белая, чистая. И никого-то никого не было на той дороге, и только Валерка стоял у самого ее начала да попугай за спиной вскрикнул и загремел жалюзи, требуя печенья…

Валерка проснулся. В комнате стояла плотная жара, которая наваливалась с потолка от разогретой крыши. Старенький кондиционер, ровесник дома, натужно ворчал, ничего, кроме шума, из себя не извлекая. Громко шлепая по полу, как ластами, негнущимися со сна ступнями, вышел на балкон.

На перилах топтался попугай, поглядывая на Валерку круглым с оранжевым ободком глазом и выдавая тихие гортанные звуки, будто разговаривал.

— Кто тебя звал? — строго спросил его Валерка. — И кто здесь тебя ждал? Прилетел, как иммигрант, за хорошей жизнью — здравствуйте, я ваша тетя… Только сейчас со мной в России был, все мне там испортил и по снежочку не дал пройтись, а теперь сюда заявился…

Протянутое Валеркой печенье попугай ловко взял лапой, как рукой, чем вызвал у Валерки умиление. И клевал его, ловко продолжая удерживать печенье, сидя на одной лапе. Да разве клевал? Не клевал, а отламывал клювом, выказывая всеми своими действиями, вернее всяких слов, свой разум.

— Ну, в Россию хочешь? Нет? Да где тебе… А вот я, знаешь, если бы умел летать, я бы полетел. Только разучился. А когда-то умел. Правда. Когда был маленький, во сне прямо в небо взмывал. Прижму вот так, плотно к себе руки… — Валерка прижал плотно руки к своему теперь и впрямь неподъемному телу, демонстрируя попугаю, как он летал. — И сразу вверх… У тебя так не получится… Ну, вот, а сейчас я и тосковать уже разучился, не то что летать. Так что, извини друг, опытом поделиться не смогу… Попугай, отщипывая печенье, тихо, словно поддерживая разговор, воркотал. Валерке вспомнилась так живо и подробно, словно вчера это было, первая его встреча с попугаем какаду. Первые месяцы здесь жил, но подрабатывал уже где только мог, чаще всего на джипроке у русских из Китая, которым оттуда во времена Мао пришлось спасаться. Дело джипрошное русские быстро освоили, потому что лицензии на выполнение этих работ получать не надо было. На все другие лицензионные работы им, приехавшим из Китая, сдать экзамен на английском было невозможно. И сложилось, что дома в Австралии отделывают гипсокартоном, в большинстве своем, русские. И к ним теперь, к русским джипрошникам, когда вновь колыхнуло и разодрало Россию, потянулись за работой советские. Брали. И для таких, как Валерка, без капиталов приехавших за новой жизнью, такая поддержка была важна. Доктор ты или инженер, химик или физик — никого в этой жизни не волновало, и тебя пропитать не могло.

Питал джипрок.

Встанешь еще по непроницаемо-бархатной темноте, чтобы не опоздать, и едешь с куском хлеба в пакете на станцию, где на своем трачке со всей необходимой амуницией для работы по отделке дома тебя твой работодатель поджидает. И лучше, конечно, если ты его будешь ждать, а не он тебя. И лучше, чтобы это был русский из Китая, а не такой же бывший советский, как и ты, только раньше тебя на десяток лет сюда прибывший — пьет и хвастается много, а ты слушай да терпи. А то в другой раз не возьмет.

Ехал тогда Валерка уже домой. Его к станции Василий подвез. Из советских. Валерка с облегчением хлопнул дверцей грузовичка, оборвав на полуслове его матерную речь, и поспешил к электричке. И тут же, на ведущих к поездам ступеньках, увидел распростертую белую птицу с огромными, раскинутыми по обе стороны тулова крыльями.

Смерклось уже — июль стоял, зима в самом разгаре, в половине шестого темно. Ближе подошел, пригляделся — попугай неуклюже выгнулся, раздув шею, подломив под нее голову с желтым хохолком. Мертвый лежал. В фонарный столб, может быть, ударился да прямо под него на ступеньки и рухнул. Свидетелей птичьего крушения Валерка спросить не мог: их не было. Если бы был кто, так хоть руками бы помахал, изобразил свое понимание и свой вопрос, а то — никого. Поднял, ощутив приличный для птицы вес, и тут же решил — чтобы добро не пропадало, взять попугая с собой. Перья хоть повыдергать, что ж им пропадать…

Сунул птицу в сумку, купил билет, показав для верности кассиру один палец, и сел в электричку. А ехать нужно было далеко — станций пятнадцать.

И на полпути вдруг мертвый попугай как заорет у него в сумке…

Пассажиры (а как раз вечерний час пик был) стали на него оглядываться, задерживаясь взглядом на лице. А поезд только-только от станции отошел. До остановки ему еще несколько минут, а попугай орет не переставая. Валерка стоял ни жив ни мертв и лишь придурковато, он это чувствовал, всем улыбался. И сумма штрафа ему за нанесенное увечье или отлов этой птицы так ясно вспомнилась, что аж озноб пробил. Ему об этом, знакомя с Австралией, рассказали те, у кого они с женой на квартире две недели кантовались, пока не сняли себе жилье. И всех денег, что он в тот день заработал, как раз на одно только перо и хватило бы. Кто ж поверит, что он мертвого попугая в сумку себе запихал?

Еле станции дождался. Выскочил из вагона, отбежал чуть в сторону и, рванув молнию сумки, стал судорожно вытряхивать, вытаскивать из нее так неожиданно ожившую и так громко и скандально кричавшую птицу. А та, подлая, как пружина, стала верткая — крылья и лапы во все стороны в сумке растопырила — ни ухватить, ни согнуть, хоть вместе с сумкой бросай. Вокруг люди стали собираться. Пот прошиб Валерку, и он по-русски вполголоса попугая стал уговаривать:

— Да вылазь ты, морда припадочная, навязался на мою голову…

Попугай одно крыло из сумки выпихнул и Валерку — хлоп по лицу. Да другой раз. Выскочил, не переставая орать, из сумки и, оттолкнувшись, как от ветки, от его рук, больно царапнув напоследок жестким когтем, взмыл над Валеркиной головой…

— Может, ты тот самый и есть, мой старый знакомец, — усмехнулся попугаю Валерка. — Ну, твое счастье, что ты вовремя оклемался, а то бы остался у меня без перьев. Уж я бы тебя кремом не стал смазывать, поверь…

* * *

А над страной стояла жара. Самая жаркая, которую он помнил. Не только змей в города погнала, газоны ухоженные в пыль высушила и людей заставила воду экономить даже на свою обмывку в душе. Мало воды в стране этой без дождей, которых все нет и нет. Но в первый свой год Валерка удивлялся дождям, сплошной водяной стеной срывавшимся с неба. Окно если уходя не закроешь, вернешься — воды полная комната. А теперь и поливалки-брызгалки для умирающих газонов использовать запретили, и каждый день по телевизору учат, как машины мыть экономно. Не из шланга, а из ведра.

Воды в стране нет. Засуха.

Перестали стрекотать повсюду, как это всегда было, газонокосилки. Газоны мертвы и косить нечего.

Тишина.

Он удивление свое не только от попугаев, но и от цветов помнил. Оказалось, те цветы, и не цветы в общем, а зеленые висячие шнурки с листиками, что по всей поликлинике у них в цветочных горшках свисали, здесь не что иное, как трава подзаборная. Растет-плетется по пустырям и не знает, что в России она — растение комнатное. Но особенно долго удивлялся он мощным кустам фуксии. Такие у матери на всех окнах в горшочках росли — так ей этот цветок нравился. Она его «сережками» величала. Фуксии, что он здесь увидел, на ее окошке не поместились бы.

А азалия?! Ах, и только. Из нее, квадратно-остриженной, живые заборы устраивают. И цветут такие заборы белым, красным, оранжевым, желтым — цветок в цветок, и не захочешь, а залюбуешься.

А вьюнок наш темно-синий, по краям густо-фиолетовый с белой серединкой — просто сорняк.

А столетник, алоэ, что бабушки за лечебное свойство уважают, — заросли. И цветет, выбрасывая краснокирпичную метелку, как гусарский султан, что стоит, красуется, почти всю зиму — с мая по август, — которая ох и сырая бывает, и холодная, с короткими деньками, с багровым, почти до середины неба закатом, на который только посмотришь и весь продрогнешь.

А фикус, что в кадках по всей России рос и в послереволюционные времена в мещанстве был обвинен, — деревья под небеса, куда мощнее и развесистее дубов. На верхушку захочешь посмотреть, шею заломишь.

А выставленные перед праздником в палисады с этими азалиями и фуксиями под жгучие лучи солнца Санта-Клаусы в красных тулупах и колпаках, отороченных белым?

Одно удивление.

Теперь ничто его не удивляет — ни герань кустами, ни кактусы выше человеческого роста, ни гортензии с бегониями на каждом углу с цветами с хороший кулак, ни камелии, щедро круглым ковром роняющие на землю цветы. Привык. И попугаи, особенно крупные, если разорутся, расшумятся истерично, со скрипом в голосе, да еще если на крышу всей своей массой брякнутся и начнут по ней бегать, что твои кони, никакого умиления и интереса не вызывают, так и шуганул бы их тем, что под руку попадет.

И что еще помнилось из первых впечатлений, так это тягучая тупая душевная боль, когда узнал, что хозяйка домика, который снимали они первые полгода вместе с женой, пока были еще кое-какие деньги, одного с матерью года. Разницу в их жизни увидел даже по бедному, по австралийским меркам, домику из виллаборда[31], с неукрепленными и ненадежными, как у сезонного дачного домика, стенами, но с кафелем в двух туалетах, с душевой и ванной в изразцах с картинками из итальянской жизни, со встроенной кухней с мягко и плавно выдвигающимися ящиками, с узорчатым, под мрамор, кафельным полом, с рясными кружевными занавесками на сквозных высоких окнах. Да сравнил все это с материнским — с колченогой самодельной мебелью на кухне, со стеллажом для кастрюль, закрытым для уюта клеенкой, которым она гордилась, демонстрируя всем желающим его удобство, да с покрашенными краской в цвет пола, рассохшимися и больно щиплющими щелкой между дощечек табуретками…

Да мать бы оробела от этого бедного австралийского уклада. В одно время жили, а как разно.

И уверился Валерка, что будь у матери возможность обустроить свое житье также кафелем с ваннами — подольше бы пожила.

Может быть, и сегодня была бы жива, как его хозяйка…

Отсюда стало ему все видеться иначе, и всех, особенно родню, стало необычайно жаль. Не от того, что они там. Иначе. И собаку свою оставленную вспоминал, которую он, казалось, давным-давно и навеки забыл. И плакал, если бы умел, по всем им сладкими слезами, от которых болит голова, но легче становится на сердце — мало всех любил, мало жалел всех. И сердился отсюда, издалека, что все на родине выморочено, а не крепко и ладно. Все потеряно, а не сохранено. Нет ни в чем крепости, а все пущено на самотек. И нет никакой надежды на лучшее. Была бы она, так какая разница — два у тебя туалета в доме или один, одни штаны или их девять — все равно на одно место их надевать и все разом не надеть… Жил бы дома.

А нет ничего…

Больна Россия, больна.

Так пусть без меня болеет. Я не лекарь, что даст ей лекарство.

* * *

Старая иммиграции держит посты. До самого Рождества — ни балов, ни вечеров. Однако Новый год — по новому стилю — постными блюдами кое-кто из них отмечает. Но елок не наряжает. Для Рождества красоту берегут.

Новая иммиграция отличается от старой. Справляет все подряд — от австралийского Рождества до старого Нового года.

Если денег хватает.

Один раз был Валерка на балу у старых иммигрантов, прибывших сюда после войны из Европы и в пятидесятые — из Китая. И поразило его пение мужиков, сидящих большим отдельным застольем. Людей крупных бородатых.

А пели как!

Красиво и задушевно. Голосищи, а не голоса. Старообрядцы. Приверженцы веры, которую Русь хранила до Раскола. Выходцы из китайского Трёхречья, куда в Гражданскую целыми поселениями убегали русские люди от большевиков. Но русская судьба их и там не миновала. Ломали хребтину, улаживая жизнь на новом месте, а уладив, попали под маодзедуновские колхозы и все разом потеряли.

Валерку тогда, без его воли, чуть слеза не прошибла. И не знал он до той минуты, как красива, оказывается, родная русская песня, как певуча, горда и печальна — всякое слово в ней на вес золота, и всякое на своем месте. И боялся еще рюмку выпить, чтобы не расплакаться от нахлынувших на него чувств. Сидел, слушая, не в силах шелохнуться, словно встретил после большой разлуки эту мощную неумершую народную красоту, которую ранее и не замечал, или наоборот прощаясь с ней навеки.

Там, куда они надумали сегодня пойти, таких песен не услышать, да и с голосами не очень-то густо — оркестр будет с Бондая[32], да какая-нибудь певичка пошлость современную в микрофон станет сипеть. Вот и вся душевность. А тогда он, весь в растроганных чувствах, подошел к голосистым бородачам и сказал, что хочется ему с ними выпить рюмку водки за песни русские и за них, так замечательно эти песни певших. Если они, конечно, пьют водку…

И ответил ему один из них, малость потянув-помедлив, оглядывая его лицо:

— Отчего же. Пьем. Разве это русский, если не знает «Отче наш» и не может выпить рюмку водки? Так почему же не выпить двум русским людям по рюмке за русские песни?

Тогда Валерка первый раз в жизни устыдился того, что он-то, он-то не знает «Отче наш»…

Но вслух в том не признался.

А после рюмочки, что он выпил с бородачами, осмелел и решил продолжить то братание, что ему так понравилось, — предложил выпить с ним старикашке, сидящему как раз напротив за его столом, мол, русский с русским… А старикашка, высохший уже от старости, на костлявых плечах которого даже пиджак колом стоял, не находя в них для себя опоры, отворачиваясь от него с брезгливостью, сказал как отрезал:

— Русские люди — это те, что живут в России, а не бегут из нее.

И отбил у Валерки охоту на долгие годы вообще туда ходить…

Вспомнив про песни, поставил свой заветный диск, на который переписал все, что понравилось за последний год. Не мог он слушать его иначе, как сидя очень близко к колонкам, не отвлекаясь ни на какое иное занятие, боясь пропустить хоть слово из этих романсов и песен, впитывая их в себя, как в засуху земля воду, так же, как впитывал хвалебные слова Аллы о себе. И когда тихий голос иеромонаха Романа пропел:

— Я сказал, что где-то служит Богу братия,

И ещё сказал я, что я один из них… — зажевал, зашевелил губами, словно подпел.

* * *

То ли капля пота, то ли слеза совсем без спросу скатилась с переносицы и защекотала небритую щеку.

…С Аллой разбаловался: то сам все делал, а теперь и разогреть лень. Да и жара. Посмотрел на прикрытые салатницы с остатками салатов, на холодное мясо и выбрал клубнику.

Клубнику он давно перестал покупать — один обман, и только. Это Алла купила. Вид красочный — глаз радуется, а укусишь — не знаешь, то ли плюнуть, то ли проглотить. Уронишь — от пола, как картошка, отскакивает. При виде ее всякий раз вспоминался ему анекдот, что в советское время, сокрушаясь о своей жизни, рассказывали. Спрашивает как-то при встрече у американца дачник: «Когда у них появляется первая клубника?» Американец подумал и ответил: «В шесть утра».

Завидовал Валерка тогда такому ответу, а теперь, когда сам клубнику с шести часов утра может купить, знает, что на нее и куда более позднего времени жаль тратить, а не то что в шесть просыпаться. Вот дома-то клубника так клубника — запашистая, вкусная, сладкая! Поешь ее один месяц — и весь год скучаешь.

Погрыз клубнику — все же пахнет хорошо — и включил любимый телевизор.

Группа аборигенок на костре варила в найденных там же неподалеку жестяных банках краску из кореньев и семян травы, которую они, как заправские актеры, не озираясь на камеру, не спеша насобирали. Пока собирали коренья, по пути срывали-обрезали нераспустившиеся веера колючих листьев пальмы, знаменитой на весь Советский Союз как дерево с листьями «Во!» — в пять растопыренных пальцев покойного Крамарова. В природе, на своем месте, эти листья не с ладошкой, а с зонтиком или с опахалом каким-нибудь для персидского царя и можно только сравнить, а про ладошку и не подумать. Из его листьев, из еще молодых, нераспустившихся, сложенных гигантским веером, тут же возле костра, пока варилась краска, нащипали длинных волокон, похожих на мочала, и, свернув все это богачество упругими жгутами, распихали по банкам. Постояли рядом с костром, подождали немного и выволокли из банок, помогая себе палкой, все пучки разом. Мочала разукрасились в четыре блеклых цвета, похожих на цвета напрочь выгоревшей Австралии, — рыжий, желтый, коричневый и серо-зеленый. Тут же сели, чуть дав своему сырью обсохнуть, плести из него сумки-торбы.

Неспешный труд аборигенок, необычно, на глаз европейца, сидящих на земле — ноги вразлет, будто у тряпичных кукол, прервала змея. Она ползла где-то там, в траве, рядом с ними, и для камеры была незаметна.

Старшая из аборигенок в густой пегой от седины шапке волос и в белой просторной блузке с короткими рукавами, подчеркивающей сизую темноту кожи, схватила палку, которой только что вытаскивала мочало, и стала ею бить, совсем без злобы и страха, а словно ковер выколачивая, по змее. Ее товарки подошли к ней, вытягивая шеи, позаглядывали в высокую сухую траву и, чуть полопотав, вернулись на свои места…

Не жалело государственное телевидение времени на программу о жизни аборигенов, и, наверное, они сами ее про себя и снимали — столь неспешна и непрерывна, без всякого сценария и текста диктора была эта программа. Казалось, поставили там, в их буше[33], камеру, и снимает она все подряд сама, пока пленка не выйдет. Но именно в этой неспешности для праздного взгляда, пресытившегося мордобоем, выстрелами, взрывами, кровью и голыми телами, своя услада — сиди, смотри, как течет чужая жизнь человеческая в естественных ее условиях, да думай о своем — так день и скоротаешь…

Вечером вместо похода на бал за шестьдесят долларов с носа (ведь удавиться же можно, как дорого!) решили поехать посмотреть ночной в иллюминации город, а конкретно в Пананию[34] на берег Джордж-риве[35]. где одна семья вот уже пять лет устраивает настоящее иллюминационное представление. По новостям показывали — на одной стороне улицы на высоченном дереве загорается бутылка шампанского, переворачивается через улицу и льется-пенится в фужер, что на другой стороне пузырьками переливается. И вспыхивает вслед за этим, красиво замирая и радостно мигая над всей шириной дороги, надпись «Счастливого Рождества!». И веселый Санта-Клаус с мешком подарков с поднятой в приветствии рукой в варежке, перепрыгивая с дерева на дерево, становясь все больше и больше, мчится из самой дальней части сада на своих оленях. Вырвавшись из сада на улицу, скачет по ней, перепрыгивая с дома на дом, исчезая над крышей последнего из них.

По всем кустам перелив гирлянд разного цвета, мерцание звезд на каждом дереве и плюс ко всей этой роскошной иллюминации в центре обширного двора большая разряженная елка, мигающая и переливающаяся всеми цветами. Не устоишь, поверишь, что вот она, сказка! Живет сказка вместе с Сантой на самом-самом правдашнем деле. Который совсем скоро, погоди только немножко, сойдет со своих саней, запряженных олешками, и начнет всем раздавать подарки. И нескончаема вереница машин, приехавших в эту сказку. Медленно едут по сказочной улице машины с людьми, жаждущими поближе ее рассмотреть и детям своим показать, и, чуть притормозив, отсыпают пару-тройку долларов в специально приспособленный для этого на обочине ящик, чтобы и на будущий год Санта также поздравлял и приветствовал всех. А затем помигают сигналом на повороте, поддадут газа и поспешат из сказки в свою жизнь.

Многому чужеземному Валерка перестал удивляться, а вот домам — огромным, просторным, в черепичных причудливых крышах, со старинным мозаичным цветным стеклом или с новомодными насквозь стеклянными стенами — удивляться не переставал. Посмотрит на какой-нибудь из них, дивясь его размаху и величине, и мысль тут же в голове: откуда у людей такие деньги?

Мысль эта возникает перед ним всегда впереди всякого разума и знаний. Будто бы и австралийцы коллективизацию, раскулачивание и войну страшную и разрушительную прошли-пережили и сидели потом на норме в шесть соток и на зарплате в шестьдесят, а то и вообще без зарплаты, дефолтом и ваучерами раздавленные. Никто безнаказанно не разорял их страны, не бросал людей в новоявленных заграницах на произвол судьбы. Не было, не было такого в этом мире, где сегодня сияет-переливается специально припасенная для всеобщей радости бутылка шампанского величиной с дерево.

Какой дом, какой дом!

Чуть на взгорке, за белыми, пенными занавесями, забранными легкими кружевными пузырями, в сквозных окнах виднеется разодетая красавица-елка. Окна второго этажа под многоярусной затейливой крышей сияют гирляндами. Двор огромный, ухоженный, в цветниках. За цветущими кустами, за вольной роскошью клумб хозяева в креслах — в белых шортах, в белых маечках. Рядом с ними дети в свои игры играют. Только глянешь на все это и сразу поймешь, что такое праздник жизни.

Домой приехали, винца ради чужого праздника выпили, стали фильм смотреть, тысячу раз смотренный, — «С легким паром».

Смотрел и думал, когда позвонить Рамзану — сегодня или лучше дня за два до конца каникул, чтобы дать человеку и отдохнуть, но и все же последним днем не припирать, оставить время на раздумье?

Хотя деваться-то Рамзану теперь некуда, не вылечиваются от Валеркиной болезни люди.

Все же решил со звонком повременить.

<emphasis>Валеркино счастье</emphasis>

Такая странность — в бывшей стране рабочих и крестьян никто не хочет быть ни рабочим, ни крестьянином — рвутся-мечутся, ищут жизни, чтобы не на земле, не с навозом, не с железками мазутными свой хлеб зарабатывать, а чтобы в тепле конторском из бумажек как-нибудь его добывать. А вот в чужую страну приезжают эти нерабочие и некрестьяне и готовы работу любую делать, даже самую черную. Такую, как посуду мыть, душевые оттирать и унитазы… И даже чем, скажите вы мне, вопрошают, плоха работа дворника? И сами на свой вопрос отвечают:

— Утром все убрал и весь день свободный. Еще одну работу можно искать…

Скажите, за деньги большие?

За такие, только чтобы выжить.

Всякие пустышки хорохорятся поначалу:

— Это я?! Туалет мыть?!

А потом ничего, моют…

И все ради жизни новой, красивой, счастливой, безопасной и благополучной. И, если хотите, даже ради того, чтобы там, на родине, все думали о приехавшем сюда своем знакомце с тоскливой завистью, как о самом удачливом удачнике. А родня чтобы гордилась тем, как его судьба высоко подняла-взметнула и на чужбину благополучную забросила. А если так, то есть отчего им лишения принимать и унижения терпеть. Цель впереди ясная, хорошо различимая, значит, досягаемая…

Ирина уже почти год, как приехала. Муж ее, Роман, по студенческой визе вызвал, будто погостить. По этой визе она имела право к нему в гости приехать. Все, что могли, в России продали. Могли и много, и мало одновременно — единственную свою квартиру, от бабушки Роману в наследство доставшуюся, и все, что в ней было. Оплатили девять месяцев учебы английскому языку. Все распланировали, разметили. Приехали и остались. Бедовали так, что ходила Ирина к полякам в костел в день раздачи там бездомным милостыни каждый четверг — ела и с собой брала, что давали. Рассказала об этом Алле, придя к ней за помощью. Думала, раз она в русском этническом представительстве, так реально может помочь. На работу устроить, например, или какую-никакую сумму как денежное вспомоществование как самым неимущим выделить. Если русское этническое, так, значит, всем русским. Однако ничего такого ни РЭП не делал, ни Алла дать не могла. Могла только пожалеть да в гости позвать. Да пообещать знакомым позвонить, разузнать, нет ли у кого работы какой на примете.

Ирина оказалась миловидной блондинкой с ярко накрашенными, как принято в России, губами и густо заляпанными тушью ресницами, отчего глаза ее казались отгороженными от мира воротцами, хлопающими, как на сквозняке, туда-сюда. На высоких каблуках и в короткой юбке, плотно обтянувшей ее стройное тело, говорящих куда вернее, чем ее плохой английский и русское произношение, откуда она прибыла, откуда свалилася. Когда еще она рот откроет, а тут взглянул — и все понял.

Роман, когда окончил курсы английского, иногда подрабатывал с малярами и другой работы не мог найти. Вернее, находил, но обжегся. Со знакомыми китайцами, с которыми на курсах учился, ездил на уборку брокколи на юг Австралии. Не только билеты туда на свои покупали, а еще и агентству, что нашло им эту работу, заплатили двести пятьдесят долларов. Питались вскладчину. Тринадцать человек их было. Юг. Ночи пронизывающе холодные, Антарктида близко, а день немилосердно печет. Утром десять, днем тридцать пять. Работали от темна до темна, в буквальном, а не в переносном смысле. А им так просто, как это, он думал, бывает только в России, взяли и не заплатили.

Кинули там же, на поле, увезя последнюю фуру с капустой — и ни ответа ни привета в любой форме. Какие-то муж и жена держали тот бизнес. Никто их не видел и не знал о них ничего. Видели только менеджера.

Благодаря китайцам, которые дозвонились до своих знакомых, Роман и вернулся в Сидней. А сам… Пешком — это точно — не дошел бы. С квартиры съехали, две недели как ночуют в комнатке при Покровском храме.

Понятно было, что Валеркино жилье, по брошенным на него быстрым взглядам, явно проигрывало мечтам-грезам супругов, которые их сюда манили и ради которых они сюда приехали. Однако по всему было видно, что сейчас они не прочь притулиться хоть где-нибудь. И рады бы были нескончаемо и четвертинке того, что Валерка имеет.

Валерка подробно рассказывал Роману о своих знакомцах, кто, нарушая закон, брал тех, у кого не было прав на работу в Австралии. Куда ему можно позвонить или съездить. Хотя куда тот наездится, если на каждый билет хоть три доллара, а надо. Да еще обратно… Разве что при церкви станет расспрашивать людей, может, кому что-нибудь нужно будет сделать. Конечно, это копейки, но кто знает, куда эта тропа их выведет…

Дали и телефон Костомаровых на самый последний случай — те хоть и кормятся с иммигрантов, но закон из-за них нарушать вряд ли будут. За незаконное предоставление работы хорошо еще, если просто оштрафуют, могут и лицензию отобрать…

Ирина сидела рядом с Романом, который аккуратным столбиком записывал телефоны, что Валерка выискивал в своем затрепанном блокноте, выброшенном за ненадобностью в гаражный хлам и разысканном к приходу супругов, слушала так внимательно, так затаив дыхание, словно именно от того, насколько хорошо она запомнит Валеркины рекомендации, зависела сама их жизнь. А когда Роман, стесняясь до першения в горле, спросил, нужно ли иметь с собой, если его возьмут на работу джипрошники, какие-нибудь инструменты, и, услышав «нет», шумно, с облегчением выдохнул, открыв этим лучше всякого рассказа о сборе капусты, как тяжело ему живется, как не по силам трата даже на самые дешевые инструменты — Ирина, прикрыв глаза своими смешными воротцами, стремительно прильнув к нему, поцеловала в плечо. И так она это сделала проникновенно, так жалостливо, так по-бабьи тепло и бесхитростно, желая этим поцелуем укрепить, поддержать мужа в их житейских тартарарахах, что разом высказалось, какой у нее самой страх на душе, как сильно жалеет мужа и как оба они беспомощны…

Словно по глазам, ударило Валерку. Неожиданно, больно, хлестко и звонко. Почти до оторопелости — как тогда, когда хлестнул его по лицу крылом оживший в сумке попугай. Схватился в какой-то нервной дрожи вставать и тут же, только приподнявшись, шлепнул себя обратно. Взял, боясь поднять на супругов глаза, чашку с остывшим чаем, отхлебнул и, почти справившись с нахлынувшими чувствами, взглянул на Аллу.

Та стояла с перекошенным от сострадания лицом…

— Скажите мне, скажите мне, чего вы ждете от этой жизни? — все же сорвался, рванувшись всем телом навстречу супругам. — Что она вам здесь так медом намазана? Неужели, неужели вы в России хуже жили, чем сейчас живете? Да вы, гарантию даю, и половины бы там таких трудностей не испытали. Почему домой не хотите ехать? — неловко повторяясь, вмиг разметав, уничтожив всю дипломатию, зачастил Валерка. — Билеты? Билеты — вздор. Вас могут и бесплатно выслать… Так вы ведь жить будете дома, как люди! У вас все дома, все есть — и язык, и образование… Жить будете, а не нищенствовать… Жилье? Жилья у вас и здесь нет и, может быть, так никогда и не будет! Скорее всего никогда и не будет! При лучшем! — многозначительно поднял над головой указательный палец, — при лучшем раскладе перед смертью только и выплатите его. Так что же вам здесь таскаться по углам? Вам, чтобы только легализоваться, столько денег надо, что ни на каких полах, даже если вы в четыре руки каждый их будете мыть, ни на каких джипроках таких денег не заработать! Неужели вам это еще не понятно?!

— Ишь вы какой?! Ишь вы какой?! — глянув из-подо лба, из-под краски ресниц с такой неприкрытой неприязнью на Валерку, словно они отсидели с ним одни-одинешеньки целую вечность в каком-нибудь грязном придорожном вокзале в ожидании поезда, который так и не пришел, так и не забрал их, и не хочет она больше ни минуты видеть ни надоевшего вокзала, ни Валерки, явно по вине которого тот поезд не пришел, высоко, фальцетом, закричала, разом густо покраснев, Ирина:

— Сами во-о-о-н, — она повела рукой широко вокруг себя, — сами вон как живете, а нам — уезжайте! Никуда мы не поедем. Ничего мы там не забыли…

И села, будто подтверждая свою решимость здесь остаться, поглубже на диван, скрестив руки на груди:

— Сейчас нам тяжело. Это так. Но это пока. Придет время — все наладится…

И сощурившись на него и вконец разозлившись:

— Сам-то не уехал. Сидит в шортах теперь круглый год, в море купается, а нам нельзя? Не хочешь, и не помогай! Мы тебя не заставляем…

— Ира, Ира, — зачастила Алла, — не расстраивайся. Он же просто вам советует… Валерочка, ты же просто… Скажи ей…

Роман сидел, опустив голову.

— Да как хотите, — не обидевшись и не разозлившись на Ирину, вытаскивая свое потное тело из кресла и уходя на балкон, сказал Валерка.

Он знал, он знал, что именно так и будет. Но, наповал сраженный жалостью, которую вызвало в нем то подсмотренное движение отчаяния, пренебрег своим знанием и поплатился. Знал, что все приехавшие сюда не только не желают слушать правды, а даже узнав ее на своем собственном опыте, вовсе не собираются ее таковой признавать. Их правдой об этой жизни долго остается та картинка, которая звала их сюда, заставляя продать, бросить, кинуть все свое в желании добраться до этого сладкого и такого манящего к себе — чужого. Правдой для них, что бы они сами ни пережили и что бы ты им ни говорил, долгое время будет жизнь, как у той австралийской семьи, что устроила иллюминационное представление. Только нужно немного потерпеть, нужно немного подождать…

И потекут дни, недели, месяцы, годы.

Валерка сам шагал по той дороге…

В комнате, за спиной у него, слышны были тихие голоса Романа и Аллы и утихающие всхлипывания Ирины, которая сквозь них все еще что-то выговаривала, все еще что-то кому-то доказывала и жаловалась.

Валерка вернулся, сел на свое место и, ласково глядя на Ирину, похлопал ее, перетянувшись через стол, по руке.

— Не бери в голову — так, кажется, сейчас в России говорят? Не бери в голову. Все у вас будет хорошо…

— Спасибо, — сквозь уже не всхлипывания, а вздохи, принимая от Аллы стакан воды, выдохнула Ирина, — вы точно психотерапевт…

— Бывший, — улыбнулся ей еще раз Валерка, — а теперь я просто… Тунеядец… Вот завтра снова отдыхать поеду, могу и вас с собой взять. Развеетесь. У меня две палатки есть…

…Возле берега два серых пеликана, не обращая внимания на человека, возились на мелководье. Крепкими клювами, что твой секатор, выискивая во взбаламученной воде себе пропитание, которое, когда они, запрокинув голову проталкивали его себе в горло, отчаянно толкалось в отвислой сумке их клюва и некоторое время комом топорщилось в выпирающем зобу.

Ирина с Романом ликовали в лодке. И далеко был слышен их смех.

Разморившись на солнце, лениво наблюдая за пеликанами, Валерка мог спокойно себе признаться, что не любит сейчас в приезжающих из России, в этих Иринах и Романах, что за счастьем сюда на последние прикатили, в этих, хохочущих во все горло на его лодке, вмиг забывших и милостыни, и церковный приют, их влюбленности и преданности чужому. А хотел бы, чтобы они ему, коротавшему время на чужбине и потерявшему силу, рассказывали о рыбалке и земляничных полях, о хороших людях, которые делают свое дело лучше, чем где бы то ни было…

Но ни разу не услышал…

Поддался, не устоял народ перед чужим. Да не то чтобы не устоял. Возжаждал! И не перестает хватать открытым ртом все подряд. Свое не ценит, не жалеет. Нет у него цели — нет и силы. И никак нельзя теперь к нему прильнуть-притулиться.

Не к чему.

Он почти физически ощутил, как обезволен этой жизнью и не способен в ней ничего изменить. Да и, наконец, зачем? Не зря же он добрался до нее? Хотя… Господь только знает, в каком случае люди больше проливают слез: когда сбываются их желания или когда нет.

Тихий незаметный герой нашего времени, который так удачно пристроился в жизни, от которой не ожидает ничего, кроме халявы, на которую у него выработалась уже прямая физическая зависимость. Он уже без нее, как тот голый попугай под солнцепеком — без крема и дармовой еды, — пропадет.

Странно, но это его не уязвляло.

Вспомнив, как многих за это время, совсем короткое, он научил, как зацепиться-притаиться-переждать-пересидеть в этой жизни, чтобы добраться до тех упорядоченных, дозированных благ, какие он себе здесь добыл, он вслух, усмехнувшись, сказал:

— Герой.

И жестче, словно подводя черту:

— Герой халявного фронта — вот кто я теперь.

Глядя, как, разодравшись из-за улова, более сильный пеликан мощным своим клювом стукнул, как пригвоздил, собрата по голове, уже вполголоса, себе под нос, чтобы никто не услышал и ничего плохого о нем не подумал, добавил, как поставил точку:

— Скажу тебе, друг Валерка, как бывший психотерапевт — ты извращенец. Приноровился втихую по ночам о России плакать, а днем ее ругать…

И так ясно понятен стал ему тот костистый старик, непрошено вдруг почти из ниоткуда появившийся в его памяти. Понятно его невозмутимое пренебрежение, с каким он отверг братание с ним. Устал ждать старик тех, кого манили прогретые солнцем земляничные поля сильнее, чем доллары чужбины, а устав, понял главное: русские — кто живет в России и никуда оттуда не бежит…

Ночью небо затянуло — не зря днем так парило. Все замерло в ожидании дождя. И он пошел. Так робко и неуверенно, как впервые в жизни пробуя на ощупь свои шаги. Валерка замер в палатке, вслушиваясь в тихое шуршание дождя по брезенту, боясь шевельнуться, будто ненароком мог его вспугнуть. Хоть бы одна капля стукнула по брезенту, как подобает капле, хоть бы одна имела силу разбиться о него вдребезги и весело разлететься во все стороны…

Дождь, так и не начавшись толком, сошел на нет.

Засуха.

Полежал еще некоторое время не шевелясь, слушая ночную тишину, что воцарилась вокруг. Казалось, вся природа так же, как и Валерка, замерла, удивляясь такому обману, что только что сотворил с ними дождь. Даже цикады не орали. Онемели в недоумении, вместе со всеми переживая очередной обман синих затянувших все небо туч.

А потом подул, словно устав обижаться на фокус небес, ветерок, зашелестел сухими листьями прямо над головой высокий старый эвкалипт, хохотнула в лесном далеке кукабара, и вслед за ней, будто пробуя на вкус темноту, сварливо, как обозленные старые девы, перекрикнулись друг с другом попугаи.

И снова все замерло.

До рассвета еще было время.

<emphasis>Побег</emphasis>

Она уезжала, когда зиму уже чуть тронула весна. Зима от этого стала раскисать днем лужами, а вечером, как будто спохватившись и дав зарок больше не поддаваться, цепенела ледком, окутывала землю влажным морозным воздухом, находившим для себя всякую щель, чтобы допоследа выстудить еще непрочное дневное тепло. Уезжала Ольга и от зимы, и от дома навсегда, и жаль ничего не было.

Раным-ранехонько, когда еще на улице так темно, что, кажется, гораздо темнее, чем даже в полночь, вышла из квартиры. Пропахший мочой, громыхающий на всю спящую многоэтажку лифт спустил ее в темный подъезд, освещаемый лишь скудным светом уцелевшей лампочки на электрическом столбе, пробивающимся через грязные окна подъезда. И то ладно. Недавно кем-то сожженные почтовые ящики темнели обгоревшей утробой и скрежетали на сквозняке вывороченными языками створок. Над ними на стене, изукрашенной нашлепками грязи и пятнами копоти, даже при таком стороннем освещении ясно различались надписи, иллюстрированные картинками.

Накрыл страну дым свобод, разъедавший все, что касалось жизни прежней, оказавшейся вдруг никчемной и зряшной. Взлетело в цене все, что касалось порока и блуда, и короткое иноземное слово «секс» вознеслось над всей, недавно еще великой страной. Не только газеты и газетенки, журналы и журнальчики, телевизионные программы и программки кинулись исследовать этот свистящий иноземный словесный недомерок, но и всякий подъезд и каждый забор стали своеобразным их приложением.

Клинер Повесть

Ольгин подъезд был не лучше и не хуже иных и одинаково с ними исчерчен словами, определяющими весь спектр свободных знаний, которыми обладали пишущие. Но среди этой вакханалии будто опьяневших от вседозволенности букв, ближе к ступенькам, почти рядом с окном, была одна почти незаметная надпись: «Оля + Алеша = Любовь». А рядом — маленький цветок, лепестками напоминающий ромашку…

Увидев ее впервые, Ольга остановилась, как от неожиданности. И даже сердце вздрогнуло. Возможно ли, чтобы из детства, из ее детства — солнечного и счастливого, здесь, в мрачном, грязном, стылом даже в жару подъезде с выбитыми дверьми, появилась эта надпись?

Сердце еще не успокоилось, а взгляд уже отметил, что и цветок не так нарисован, и фломастер не карандаш — буквы от него много шире. Однако надпись была так же хороша и произвела на нее почти такое же ошарашивающее впечатление, как тогда, когда ей было двенадцать. Правда, в двенадцать она точно знала, что написанное предназначалось ей, и всякий раз боялась, пробегая мимо, что душный румянец слишком заметен на ее щеках и мама сразу определит, чью тайну доказывает это уравнение.

Ольга любила свое детство и все, что тогда у нее было: страну, в которой жила, школу, своих подруг, учителей… Она была уверена, что ее родной город куда милее Москвы, хотя Москву она тоже любила и, ни разу в ней не бывавшая, очень ей гордилась. И поэтому в сером доме в Подмосковье надпись из детства, когда вся жизнь рисовалась безоблачной, стала ей дорога. Позже Ольга ее всякий раз отыскивала взглядом и улыбалась ей, как доброму старому знакомому. И идя в последний раз мимо, глянула сквозь темноту туда, где клонила головку, прогибая тонкую былинку тела, ромашка.

…Она переехала с родителями с юга еще той огромной страны на окраину Москвы как раз после форосских событий, что переросли в бесконечную, неразъемную цепь ураганных изменений в жизни каждого, кто жил тогда в самой большой стране мира с самым длинным названием, в которой все захотели перемен. «Перемен, мы хотим перемен…» — как двоечники, которым урок ненавистен из-за того, что их вызовут к доске…

Ольга вместе со всеми хотела перемен, но не таких, которые грянули и с которыми невмоготу было прижиться на новом месте, где не было ни старых друзей, ни новой работы. В один год похоронила родителей, вдруг решивших дать своей дочери полную свободу, и осталась одна в необжитой темнеющей давно небелеными углами квартире. Хоть пляши, хоть плачь — никому не помешаешь.

Страна пришла в необычайное движение. «Мягкое подбрюшье Советского Союза», так назвали юг страны зарубежные аналитики, статьи которых заполонили газеты, тронулось с места первым. Ольге такое сравнение ее родных мест не понравилось — ни за образность фразы, ни за смелость, хотя правду в нем она заметила. А когда перемены подняли миллионы, не принадлежавшие к «элитным» нациям, с насиженных не одно поколение мест, не раз вспоминала эти прогнозы, пугаясь проницательности чужеземного взгляда.

Но сначала размягчилось не «подбрюшье». Размякло где-то там, высоко, на самых «рогах», если следовать их терминологии. Это вызывало множество вопросов, которые задать было некому, да и отвечать на которые никто не собирался. А высыпавшие как грибы после хорошего дождя и ставшие в один миг авторитетными и известными доморощенные аналитики сводили все к тому, что и прошлое, и настоящее страны ужасно и авторитарно и что, наконец-то, народу досталась самая главная в мире ценность — свобода. А огрехи и трудности навалившихся перемен лишь следствие того, что права человека попирались и свободой народ не умеет пользоваться. Сомлел от нее, не обвык. А как обвыкнет, так сразу будет жизнь, как в Америке.

Весь народ подняли на дыбу беззакония, славя права человека. И всю страну раздавили во благо и во славу Америки.

И новая жизнь тут же: ни совести тебе, ни чести. Место полуправды заняла ложь, место тоталитарной власти — пьяное разбазаривание страны. Шум над родиной поднялся. Все говорят и доказывают, насмехаются и подковыривают, а правды никто не скажет.

Пробовала вернуться в родные места, но и там все изменилось и стало еще более чужим, чем требующая капитального ремонта квартира в Подмосковье.

Перемены повыхлестали много народу на чужие дороги. Кто мог, кинулся в те края, где перемен не было: в Европу обжитую, в раскормленную Америку и куда угодно, только бы уехать и пожить без перемен, стабильно, по-человечески. Рекламные проспекты не туристических круизов, а стран заходили по рукам — Аргентина, Новая Зеландия, Австралия, ЮАР… Экономика страны, природа, погода — все кратко и сжато, в процентах и цифрах… Сколько стоит виза, сколько нужно внести в экономику страны, чтобы получить гражданство… Цветные фотографии, лощеная бумага…

Ольга, не хуже иных, затосковала по жизни ровной, уютной. Чтобы без страхов и попреков, без дележа и войн. Навела справки в иммиграционных агентствах, во множестве появившихся, понаслушалась рассказов о лучшей жизни и успехах недавно переехавших в чужие края чьих-то знакомых или родных, вспомнила увиденное из окон гостиницы в двух своих турпоездках и решила: если смалодушничаю и не рискну — вовек себе не прощу. Молодости-то осталось с гулькин нос. Нужно спешить.

Своя волюшка-раздолюшка. Продала так и не ставшую родной, недомытую еще после прежних владельцев квартиру и как в воду с головой на счет раз, два, три — кинулась в неизвестность.

А что? Все знают — кто не рискует, тот разве пьет шампанское?

К посольству Германии она подъезжала уже засветло, переживая, что нужно было выехать еще раньше. А когда из окна такси увидела возле здания, расположенного на взгорке, обширное пятно очереди, совсем разволновалась. Говорили же ей, что и на ночь в очереди люди остаются. Не всех посольство успевает принимать. Вот теперь стой и переживай, попадешь не попадешь внутрь здания…

До открытия посольства было два часа. Заняла очередь и пристроила свои две вытягивающие руки сумки к куче неподъемных на вид китайских пластиковых баулов в клетку, которых вволю понатащили челноки в страну. Хозяева баулов — мать и сын, немцы из Ташкента, были по очереди перед ней, так что за поклажей следить вместе было удобно. Перевела дух и приготовилась ждать, крепко прижав к себе сумочку с деньгами и документами.

Город проснулся. Воздух стал густым и плотным от людского шума, птичьего гама, гудков и рева автомобилей. Через него невозможно было расслышать щебета воробьев, стаи которых стремительно бросались вниз, почти на головы стоящих плотной массой людей на остановке, и тут же взмывали вверх, к макушкам высоких тополей, скелеты которых не могли скрыть от взгляда черноту осевшей на ветках вороньей, более медлительной компании.

Очередь перед посольством к его открытию заметно разрослась и распухла. Объявление консульско-правового отдела русским языком гласило, что прием граждан начинается с восьми, но восемь было давно, а двери шестого подъезда посольства, обозначенного как место сбора жаждущих германской визы, оставались плотно закрытыми.

— Вот вам и немецкая пунктуальность, — стали робко шутить в очереди, — или они с нас пример берут?…

Запоздалое, выпутавшееся из облаков солнце вынырнуло над деревьями, заставляя людей прищуриваться, заливая оранжевым светом окна в многоэтажках, остро поблескивало зайчиками в чистых стеклах иномарок, независимо шныряющих мимо толпы на остановке. Завалившиеся на бок рейсовые автобусы, покрытые до самых окон, как коростой шелудивый, подмерзшей за ночь чешуей дорожных ошметок, один за другим подруливали к остановке, людская толпа на которой, несмотря на их усилия, не исчезала.

А очередь перед посольством, будто магнитом, тянула почти вприпрыжку бежавших к ней людей, которые, заняв место, тут же в ней чинно застывали. Она росла медленно, но неуклонно, живя иными законами, чем толпа на остановке, которая то почти втрое увеличивалась в размерах, то вовсе исчезала, поглощенная автобусами.

Не имея других развлечений, Ольга рассматривала колышущееся пятно людей внизу, неповоротливые, будто уже с утра усталые автобусы, быстрые, шныряющие маршрутные такси. Ей было приятно, что она не стоит там, внизу, что ей не нужно будет давиться в автобусе, нырять в метро, мчаться по переходам, впихиваться в вагон… Она стоит здесь, на взгорке, а все то, что сейчас перед ней, — в прошлом. А то, что впереди, — хуже не будет.

В этом она уверена.

В посольство людей пропускали партиями — кому подавать на визу, кому ее уже оформляли и кому сдавать экзамен по немецкому языку. Разбившись на группы, люди стояли, вытянув шеи, не отрывая взгляда от входных дверей.

Все за счастьем кинулись да за жизнью новою — как не волноваться?

После металлоискателя, установленного сразу за порогом, время побежало; пройти в зал, заполнить анкету, подождать, перейти в другой зал, подождать, постоять у окошечка, заплатить, подождать, получить, расписаться и выйти через другой выход — свободным и счастливым.

Было уже около двух часов, когда Ольга вышла с паспортом, в котором красовалась зеленая, переливающаяся на солнце неоном виза в Германию.

Там, внизу, где начинался мир города, выстроились двухэтажные, завлекающие неотечественным комфортом автобусы, маршрут которых был почти туристический — с заездом во все крупные города с конечной остановкой в Мюнхене. Приславшие их сюда точно знали все круги хождения в посольстве потенциальных клиентов, которым только и дел осталось, что взять билет и катиться, если места хватит, на втором этаже, куда подальше от родных мест, поглядывая на все свысока.

С застывшей улыбкой на лице, оставшейся от бесед с чиновниками, от которой устали немного щеки, Ольга втащила в один из них, с тонированными стеклами, свою поклажу, о которой очень волновалась, пока была в посольстве, и за которой следил сын женщины из Ташкента, сдававшей экзамен по немецкому языку. Придирчиво, боясь ошибиться, выбрала место, на котором не час ехать, а трое суток, и, опустившись на него, принялась ждать, пока наберется необходимое количество пассажиров.

Усталость этого дня Ольга помнила долго. И враз навалившуюся на душу пустоту. Она вдруг почувствовала себя человеком, очутившимся в сумерках в незнакомом месте, идти которому нужно к неясному, мелькающему впереди огню. Хочешь — озирайся по сторонам, хочешь — нет. Вольному воля. Но примечать дороги не надо, ибо обратного хода по ней нет.

Снег за окном пошел густой и тяжелый — предвесенний. Она всегда его любила из-за той тишины, которую он с собой приносил, и из-за той последней краткой чистоты, в которую он все наряжал. Снежные хлопья, впитывая в себя разлившуюся в предвесеннем воздухе влагу, теряли свою четкость, тяжелели и падали неслышными комочками, пытаясь прикрыть собой черные разъезженные дороги, по которым деловито колесили машины, подминая под себя снег и разбрызгивая вокруг грязь.

Германия для нее была намечена фирмачами, мужем и женой, как перевалочная. Их фирма размещалась в одном из кабинетов при поликлинике недалеко от метро «Полянка», и назвали они себя российско-австралийской компанией. Ольга, когда взялась изучать рынок предложений, выбрала, скорее всего, не компанию, а станцию метро, куда ей удобно было добираться. Именно эта конкретность и выделила супругов из реклам множества других новоявленных «деловаров».

А те уже во многом поднаторели — устроили ей и приглашение из Германии, и проживание там за деньги, как они говорили, «смешные». Ольге смешно не было, но и протестовать тоже смешно — выбор сделан. Трое суток провести в автобусе ее не смущало, главное, что приедет она именно в тот город, где ожидает ее первое временное пристанище.

Автобус долго, плавно вез себя по маленьким улочкам Москвы и на ее окраине, после одноэтажной чащобы, вдруг свернул на пустырь. Ольга заволновалась, заоглядывалась на других пассажиров, но у всех, как это водится в Москве, лица были непроницаемы и бесстрастны. Как будто не у них сумки набиты так, что замки разъезжаются. Если не каждый, как она, все нажитое везет с собой, то половина автобуса точно. Однако никаких знаков тревоги никто не проявлял, и Ольга, застыдившись своего страха, отвернулась к окну и стала ждать, что будет.

Почти вдруг навалилась темнота. Время зимних сумерек коротко и обрывается внезапно, будто кто-то опускает плотные жалюзи на окна. Автобус, покачивая лакированными боками, вполз в ворота высокого деревянного забора, который прикрывал собой несколько зданий и ряд импортных одноэтажных автобусов. Все в салоне как по команде заоглядывались, заозирались, потихоньку переговариваясь друг с дружкой.

— Что? Что? — зачастила Ольга, почти не понимая ответов, из которых получалось, что нужно было перегружаться в другой автобус. Этот служил приманкой для клиентов и возил только до базы.

Выхватив из низкого жерла багажника свою поклажу, которая так потяжелела, что, казалось, останавливала дыхание, Ольга поволокла ее по разъезженному, неуспевшему схватиться ночным морозцем снегу. Мимо нее, как могли резво, обгоняя и толкая друг друга тугими боками баулов, бежали занимать места ее попутчики. Бежать Ольге было невмоготу. Да и стыдно. Ее всегда жег стыд при унижении — своем или чужом. А то, что происходило, было так унизительно, что расстроило ее почти до слез. Внутри нее созрело такое острое желание повернуться и уйти, что она даже остановилась и всхлипнула горлом, давя подступившие слезы.

Да и уйти-то куда? Уже, дева, некуда.

В автобус Ольга забралась последней, и места в нем для нее не оказалось. Даже на самом последнем сиденье, которого она боялась. Почти равнодушно стала в проходе, не зная, что делать. Два водителя, нездешние из-за белых рубашек и уложенных феном стрижек, окидывали всех скучающими взглядами. Один из них сказал Ольге совсем привычное:

— А тебе что особое приглашение… Садись или выходи отсюда…

— Куда? — Ольга одинаково боялась и своих слез, и своего раздражения.

— Найди…

И передразнил на правах хозяина:

— Ку-у-да?

Но тут же перевел свое внимание на салон.

— Кто два места занял? Сорок девять мест должно быть и вас сорок девять… На двух местах никто не поедет…

На двух местах хотел ехать захвативший их для себя, на Ольгино счастье, под самым носом у водителя, пожилых лет украинец, ехавший в Германию за машиной с четырьмя бывалыми парубками. Об этом Ольга узнала позднее из их разговоров. А пока дядька, недовольно сопя, усаживался на свой полушубок из искусственного меха, так как сетку над головой уже успели плотно упаковать другие, к Ольге вернулось довольно неплохое настроение, державшееся всю долгую дорогу, несмотря на то, что дядька так и не перестал коситься на нее, как на лишившую его комфортной поездки.

<emphasis>Правило сумасшедшего</emphasis>

Ой, красива немецкая сторонушка. После российской всеобщей заброшенности уютом так и окатывает. Маленькие города — как на картинке, и будто духами в воздухе отдают. А случись увидеть одинокие белые дома, построенные, как замки, на пригорках с простирающимися рядом зелеными полями, на которых лошадок и под попонками, и во всей натуральной красе увидеть можно, так и вовсе подумаешь, что счастье и покой живут именно там. Рванул бы туда без оглядки и остался навсегда поглядывать на мир из окошка в кружевах занавесок.

Берлин, правда, подкачал. Ну, не то что Берлин, а его пригороды — с краю заезжали: бумаги ветер по углам намел кучами, да и бетон кругом, глазу никакой отрады нет — ни деревца, ни кустика. Хоть и цивилизованно, а ой как тоскливо.

Мелькали чужие города и городки, почти сливаясь в одно представление о Германии — праздник, да и только. Всю страну автобус, набитый искателями счастья, пересекал, и в каждом городе часть их выходила, растворяясь в неизвестном мире.

Ольга устала от долгой езды. Да и на душе смутно — вперед смотреть страшно, а назад — чего там она не видела… Одно развлечение — в окно глядеть и ничего не думать. Да и чего думать? Где-где, а уж в России-то точно ничего хорошего нет, не было и не будет. А в новой стране нужно лишь язык выучить да работу найти.

Встретили Ольгу так, как и обещали в Москве. Обкатали уже фирмачи дорожку. Семья любезная, два года как в Германии, а уж в квартире все обуючено. В семье еще никто не работает — язык учат, на социале сидят. Ольга понимала, что это что-то типа пенсии или стипендии, а больше ей и знать незачем. Новые знакомые говорили о безработице, что никто не может устроиться и что все сложно. Но их квартира, выставленные на стол угощения, особенно после Ольгиного скромного житья, когда она покупала на прокорм лишь самое необходимое, экономя на всем, кроме того, что нужно для дороги, укрепляли в Ольге чувство правильно сделанного.

А чего сделала? Распродала все, что было, бросила все, что знала, — дело нехитрое и не тяжелое. Ай, не боязно? Нет?

И то. Там все цивилизованно, справедливо, никаких переворотов, никакой безработицы. И пьяниц нет, даже простых, уличных, не говоря уже о президенте. Никаких беспризорных детей, брошенных на произвол судьбы стариков, шеренг оголодавших людей обочь дорог, стоящих с тощими котомками с самого утра в ожидании случайной работы, ярких стай вчерашних школьниц, на всех углах и дорогах заманивающих клиентов, никакой злобы, а лишь одни улыбки… И даже воры не зарятся на доходы простых граждан, а воруют у миллионеров излишки… И полицию никто не боится, не то что милицию, и взятки никому давать не надо за всякий чих, и суды справедливые, и медицина на высоте, и история государственная достойная, и воздух чистый, и продукты без пестицидов, и у детей есть будущее…

И у взрослых тоже.

Так чего страшиться, чего бояться идти к такой жизни? Отчего не рискнуть ради нее? Все это в бывшем Союзе поняли и знают, где и как люди жизнь живут, как хлеб жуют. Везде хорошо, кроме как у нас. Везде.

В Бонн, где расположено посольство Австралии, Ольгу повез на своей машине еще один бывший. Всего за двести пятьдесят марок плюс бензин. По германским меркам недорого. Чтобы с утра быть в посольстве, в три ночи выехали.

Рабочая Германия поднимается рано, по самой темноте. Сразу после трех все маленькие частные магазинчики, незадавленные еще супермаркетами, хранимые немцами, как часть их самих, готовятся к дневной суете. Приемщики продуктов — в белых фартуках, упитанные, щекастые — разгружают машины со всякой свежатиной. Ни тебе криков, ни грохота пустых лотков. И на это дивилась Ольга. Да и как не удивиться жизни мерной, веками отлаженной. Вовек такой не видала и такой не живала.

По узким улочкам выбрались на скоростную дорогу и до самого Бонна неслись по автобану с бешеной скоростью, глядя на встречающиеся городки, как на картинки, лишь издали.

Скоро и вежливо в посольстве Австралии приняли все привезенные Ольгой, оплаченные и подготовленные еще в Москве документы, взамен которых выдали бумажку. И иди, гуляй, дева, поглядывай в почтовый ящик, жди, какую козу тебе пришлют.

Так повернула Ольга свою жизнь, что вся без остатка в чужих руках оказалась. Одно только дело у нее и осталось — ждать, что будет. Или волком выть, или радоваться. А дорожка, хоть при каком ответе, лежит перед ней длинная-предлинная. Длиннее и быть не может.

Бреди по ней теперь, да гляди, головушку где свою приклонить. Не с отпуска, чай, домой возвращаться.

И начала отсчитывать дни в Германии. Страшно и подумать, если с остатками денег да обратно. Куда? И с готовым углом места в жизни себе не нашла. А о будущем размышлять, как его себе задумала, тоже боязно, не сглазить бы. Так ни о чем и не думала, по сторонам только и глядела. Благо было куда посмотреть. Красоты импортные завлекательные: хоть в булочную зайди немецкую — глаз радуется, и слюнки текут, хоть в супермаркет — чего хочешь, выбирай, хоть по антикварным магазинчикам поброди — есть на что посмотреть, поудивляться.

Первое время Ольге много чего хотелось купить, но куда брать-то, на какой стол сувенир поставить, под какой климат кофтенку выбрать? Приноровилась, как по музею, стала по магазину ходить. Да и к магазинам больше тянуло не страстное желание на товары заморские глядеть, а погода. Хоть и самый конец зимы и зима в Германии, что весна в России, а все зябко. С утра до вечера по городу шататься приходится, чтобы новым своим хозяевам не надоедать, своих забот у них выше головы, на новом месте обживаются. Да и много раз сказанное, что ее марки не покрыли бы и половины требуемой за постой стоимости самого дешевого отеля, дело свое делали.

Неделю отбродила Ольга по магазинам, и глаза бы уже ни на что не смотрели, как в воздухе так сильно запахло весной, будто она над городом свой победный, праздничный салют отсалютовала — враз стало небо бездонно-синим, а солнышко ласковым, и все скамейки на улицах и в парках оказались занятыми людьми, желающими насладиться приходом весны.

Для своего времяпрепровождения Ольга облюбовала пешеходную дорожку вдоль берега реки, делящей город на две части. И посидеть есть где, и побродить. По магазинам больше не шаталась и в супермаркет заходила теперь, только чтобы к чаю купить чего-нибудь — там все покупки без слов можно сделать. В маленькие магазинчики, в которых булочки вкуснее, и не совалась — в них без разговора никак не обойдешься, а тыкать пальцами в витрину Ольга устала. Все зачеты по немецкому сдавала с первого раза, а в магазине ловко связать два предложения одно с другим да, главное, понять, что тебе на них ответят, — не могла. Это не турпоездка, где вся группа рядом и много кто на что горазд, да гид с переводчиком в придачу — тут один пальцами шевелишь, а все на тебя смотрят. И не Россия, где иностранцев любят и угождают. Здесь на мычащего иностранца смотрят устало и безнадежно. Враз оробеешь.

Вот она — чужая сторонушка. И слышишь, а все равно, что глухой, и говоришь, а что немой… Чем не великолепные условия для начала новой жизни с чистого листа?

И случай как раз подвернулся подтвердить это. Совсем пустяшный.

Ветреный был день. Ветер не холодный, но неуемный, противный. Как задул с ночи, так весь день, не утихая и не крепчая, на одной ноте сифонил. А по узким улицам несся с ехидцей, порывами — то в спину толкнет, то в грудь, заставляя тех, кто послабее, детей да старушек, семенить резвее. И Ольгу утомил путающимся в ногах пальто, усталостью постоянно прищуренных от ветра глаз.

Оттопала она уже по ветру дневное время, на квартиру прилично было возвращаться. И полезла Ольга в карман за бумажником, глянуть, что там осталось. От нечего делать полезла. И в магазине бы глянула. Да и без взгляда помнила, что пятьдесят новеньких марок там у нее, одной бумажкой. Но от полного безделья вынула бумажник, чтобы заглянуть внутрь. На ходу все делала и бойчее пошла, к какому-никакому, а все к делу время подошло. И вспомнив, что в последний раз из-за защелок и молний в кошельке она замешкалась перед кассой, решила немецкую бумажку в карман переложить, чтобы никого более не задержать и без промедления расплатиться. Вынула ее. А как раз подоспевший очередной порыв ветра бумажку из рук рванул, крутанул в воздухе и тут же наземь швырнул. Метрах в пяти за забором, аккуратно отделяющим тротуар от частного дворика. И легла пятидесятка, прикрытая от ветра домом, так на виду, так заметно, немного вздрагивая, будто дразня приподнятым над землей краем, которого ветер едва-едва касался.

Ольга проследила взглядом валютный кульбит и, увидев, что деньги лежат надежно и не собираются лететь дальше, подошла к калитке, при взгляде на которую сразу поняла, что она на кодовом замке. Немного подумала и решила нажать кнопку звонка, чтобы вышел кто-нибудь, ведь иншульдигун-то — извините — она могла хорошо сказать, а денюжка лежит вся на виду, и бумажник, из которого она выпорхнула, в ее руках. Чего тут непонятного? Чего переводить? Любой немец поймет ситуацию с первого взгляда.

Но на звонки Ольгины никто не вышел. Стояла, размышляла. Заборчик-то плевый, европейский, из алюминиевой толстой сетки, закрепленный сверху таким же уголком, по пояс всего. Перепрыгнуть — раз плюнуть. Но если объяснить толком ничего не можешь, так сделать это боязно. Никак нельзя, чтобы ее фамилия в полицейские сводки, даже самые игрушечные, попала. Ведь если получит Ольга визу в другую страну, то ей нужна будет справка как раз из полиции, что она нигде и никогда ничего в этой стране не нарушала, а значит, и через заборы не перелезала…

И осталась стоять Ольга рядом с калиткой. И заоглядывалась по сторонам, держа слишком напоказ в руках бумажник как главный аргумент в разъяснении приключившейся с нею ситуации.

Что все понятно без слов, Ольге подтвердила группа подростков, что прошла через пару минут мимо. Мальчишки засмеялись, на ходу рекомендуя Ольге втягивать в себя воздух, чтобы притянуть марки, а девушки, более взрослые на вид, чем пацаны, и не поглядели в ее сторону, о своем деловито шептались. Следом за ними прошли трое молодых мужчин, которых Ольга, по своей привычке незамужней и молодой, застеснялась, поправляя волосы, давно взлохмаченные ветром. И один из трех вдруг, открывая при этом рот нараспашку, громко захохотал, поглядывая на Ольгу странно торжествующим взглядом. И пошел, что-то пересказывая про нее своим попутчикам, которые мазнули по ней глазами, до обидного не выражающими ни участия, ни интереса.

Задержалась Ольга возле своей пятидесятки и уйти, не дождавшись конца, уже не могла.

Неторопливо прошла, заставив Ольгу посторониться на пустом тротуаре, женщина с сумками, своим видом напомнив ей учительницу начальных классов в ее школе, только с непроницаемым лицом. А за ней, почти вприпрыжку, мужичонка лет пятидесяти. В клетчатой зеленой куртке и в такой же кепке. Настоящий бюргер, только худой. Этот, скользнув по Ольге взглядом и тут же заметив пятидесятку, что-то буркнув, свернул к забору, нагнулся и стал там что-то отыскивать.

Ольга, воодушевившись, как могла по-европейски, всеми зубами, ему заулыбалась, заворковав:

— Данке, данке[36]…

И руками еще себе помогала, как ей казалось, умоляюще и благодарно одновременно.

Немец завернул за угол и быстренько вернулся с довольно длинной палкой в руке. Перегнувшись через забор, который ему и до пояса не доставал, он концом палки прижал деньги к земле, да так ловко, что приподнятый дрожащий край сложился на ней пополам. Подтянул бумажку к забору, а нагнуться ему через забор, при его худобе и росте, ничего не стоило.

Ольга еще чаще залепетала:

— Данке, данке, о-о-о…

Немец разогнулся, держа бумажку в руках.

Поменяв выражение своего лица из дежурного на несомненно благодарное, Ольга всем туловищем подалась ему навстречу, к месту припомнив из немецкого:

— Вы так добры…

Однако бюргер и не глянул на нее. И не избегал вовсе смотреть, а будто никого рядом и не было. Положил Ольгины марки в карман своей клетчатой куртки и пошел, как ни в чем не бывало, не прибавляя и не замедляя шага, оставив позади себя Ольгу с выражением полного недоумения на лице и с пустым бумажником в руках.

И Германия на вид свой сразу поблекла.

Да и не собиралась Ольга в ней жить оставаться.

…Три недели после Бонна прослонялась Ольга по немецким дорогам, прежде чем пришла оттуда долгожданная краснокожая паспортина с вклеенной в нее оранжевой с кенгуру и страусом эму визой Австралии. Гостевой. На шесть месяцев.

Как-то в гостях Ольга услышала от ловкого на язык журналиста о правиле сумасшедшего. Солирующий за столом журналист заявил, что, мол, рисковать нужно без оглядки, только тогда будет успех. А если начнешь прикидывать и примеривать последствия и опасности — цели не достигнешь. И пример привел. По доске, крепкой и надежной, но проложенной между крыш двух высотных домов, кто пройдет — сумасшедший или нормальный? Нормальный будет точно знать, что с ним станет, если он оступится, и что с ним будет, если голова от высоты закружится… А сумасшедший пойдет по доске, не умея отягощать свой помутненный разум такими раздумьями, и достигнет противоположной крыши…

И хотя сумасшедшие в этой жизни падают не только с доски, перекинутой между крышами, по их правилу, выведенному журналистом, получилось и у Ольги.

<emphasis>Дальняя дорога</emphasis>

В Австралию добиралась через Афины и Гонконг. Билет такой ей продали, она его и не выбирала. Попросила лишь, какой удобнее, и взяла, что предложили.

В аэропорту Афин ночь сидела — обшарпанное здание в несколько зальцев. На летное поле ведет крашеная мутной зеленой краской дверца, навесным замочком для верности замкнутая — нет ночью в этом международном порту международных рейсов.

Немногочисленные полусонные люди коротали время в этих зальцах, куда поначалу Ольгу не пускали из-за того, что не было у нее визы в Грецию.

Сердитая, наверное, из-за ночной смены носатая гречанка, глядя в ее паспорт, на английском ей вопросы стала задавать. О чем она речь вела, Ольга понимала, но тут руками хоть размахайся и пальцами хоть раскрутись — врукопашную не ответить. Стояла, молчала, все свои аргументы и оружие — билет и паспорт выложила.

Гречанка долго вертела Ольгины паспорт с билетом, визы разглядывала, и в стол прятала, и вынимала, и уходила, и возвращалась, но, в конце концов, повторяя часто слово russian (русский), внутрь здания пропустила. Сразу, наверное, могла бы это сделать, да, видать, настроения не было. Два с половиной часа Ольга возле ее стойки отстояла, зато с удовольствием села на скользкие с шустрыми переворачивающимися сидениями из толстой фанеры стулья, соединенные намертво друг с другом в гирлянды по десять штук. Почти точно такие были в кинотеатре «Совхозный» в одном из сел Казахстана, где она на первом курсе в стройотряде работала. Давно Ольга таких не видела, как и замка, что в две железные проушины продевается и болтается на них. Такой у родителей в старом доме был, когда она еще маленькая была. Подошла даже к замку, потрогала, как поздоровалась.

Ближе к утру рядом с туалетом открылась еще одна небольшая комната. Глянешь с порога и все увидишь — duty free. Духи, бижутерия, сладости да выпивка. Пиво рядами. Столики расставлены по периметру комнаты и за ними, как было положено и в Ольгиной родной сторонушке, сидели красивые, неулыбчивые, в ярком макияже девушки — глянет, как рублем подарит.

Греков летело в Австралию полсамолета. Ольга спала на трех местах, прикрывшись серым суконным одеяльцем, от завтрака до обеда. Устала. Да и вспоминала с удовольствием, что такое свобода, хоть и неуклюже здесь это слово. А что же иное, если не свобода? После долгих дней впервые могла она почувствовать, как хорошо делать то, что хочешь, и никому не мешать. Вот и ценила счастье — спала так долго, как хотела, никому не мешала… А после обеда в окно пялилась — никто из ее рода так далеко не закатывался, никто эту землю, что внизу под самолетом между облаками просматривалась, не видел. Интересно.

В Гонконге выгрузили с английским и греческим пояснением, по-русски, конечно, ни словечка. Сама знала, что нужно будет полтора часа сидеть, — ничего сложного. А вышла в аэропорт — изумленно ахнула: не аэропорт, а целый город. Все сияет и сверкает и все на продажу — от живых орхидей до фарфоровых слонов всех размеров. Походила, позаглядывала: чего взять, чего купить, кого порадовать? Да и не до того. Уже время приглядываться, как обратно пройти да к какому выходу, чтобы самолет не упустить. Даже испарина на носу выступила. Глазами искала, ни единым словечком себе не помогла.

А и нет у нее теперь таких.

Отволновалась, как только увидела некоторые примелькавшиеся еще из Афин лица — значит, верно все нашла, определила. Из сообразительных. А теперь все пойдет, как по конвейеру, до самого самолета, а там пристегнись и сиди-посиживай, жди положенного стакана сока.

Радости в три сиденья уже не было. Разместилась согласно купленному билету. Рядом с Ольгой сели папа с дочкой с почти одинаковыми лицами и кучерявыми короткими стрижками — первый раз взглянешь и оробеешь. Разве может быть так похоже?

Свежий народ набился в самолет, как после пляжа, в шортах и майках. Никакого лоска и аккуратности, что на прически глянуть, что на одежду. Самая ходовая обувь шлепки. И даже резиновые, такие, что для бассейна, когда ходила Ольга учиться плавать, всем нужно было иметь вместе с шапочкой.

И на первый взгляд, и на второй — не Европа и не Россия. Ольга в своем пиджачке с замшевым воротничком да в замшевых же туфельках, что старательно к воротничку искала по валютным магазинам Москвы, оказалась явно не на месте. Не хуже, а как не по погоде.

Через шесть часов полета на горизонте сплошной водяной стихии в рваных полосках тягучих, разметанных по небу облаков показалась земля. И видна она была с реактивной высоты самолета почти вся, распластанная, как крышка стола, с рыжей серединой, в разводах, напоминающих разводы малахита, один край которого прикрылся дымкой дали. Столешница эта узнаваемо повторяла контуры шестого континента с атласа мира. Только из окна самолета, не шедшего еще на снижение, края континента обрамлялись белой кромкой прибоя, что так заманчиво оттенял окраинную зелень материка.

Вот тебе, дева, и кусок счастья. Весь видать.

<emphasis>Край света</emphasis>

Все интересно на чужой земле, в чужом хваленом краю, да еще в таком дальнем забугорье. И дома какие, и машины. На дороги самый свой первый взгляд бросают все, вырвавшись из страны, все газеты которой и другие говорящие средства массового наступления о плохих российских дорогах всякий раз напоминают. Которые и три века назад были плохими, и нынче плохи, а в будущем еще хуже обещают быть. И давно уже поверивший во все плохое в своей стране русский взгляд ласково дороги импортные оглаживает — широконькие да гладенькие. И машины еще не имеет, а в дороги уже влюблен, и взаимность никакая не нужна, сам от полноты душевной любит и трепещет.

Крыши черепичные после шиферных смотрятся тоже куда уютнее. И все, что тебе после аэропорта открывается, любишь и все тут. Это же тот, светлый, отлаженный, демократическим законом подпертый, химическими средствами в красивых упаковках вымытый, удобный, самый лучший, цивилизованный мир, где все счастливы и у всех все есть. Если и не рай, то полрая — точно. И даже старость здесь красивая — в шляпках и машинах разъезжает. Не то что наша — фуфайки да косоньки седые. Вот и стреляешь во все глазами, не снимая с лица глупой счастливой улыбки, что до всего этого добрался. Тем более что ты-то всего этого достоин, и перед твоими глазами налицо все тому подтверждения. Где уж не улыбаться? Оно само получается, кривишься в улыбке и все тут. Изнутри она тебя подпирает. Тем более, дел-то осталось — вздохнуть полной грудью, выйти на перекресток, оглядеться и — вперед за счастьем.

Встречу свою в порту Ольга оплатила еще в Москве. Давно это было, от тех ее денег, поди, и след простыл. Переживала, но надеялась на слово «бизнес». Ей в Москве фирмерша часто повторяла: «Это наш бизнес, это не ваша проблема». И действительно, их бизнес для Ольги не стал ее проблемой — встретили и в пустую квартиру отвели.

Двести долларов за ночь.

Деньги сразу, за телефон и электричество — отдельно. Много чего посчитала на одну неделю, страховку упомянула, в цивилизованном мире без нее никак, и почти на две тысячи зеленых сразу Ольгино, уже истаявшее, нажитое всей родительской жизнью состояние облегчила.

И спи, дева, не тужи. Пожуй печенье, выпей минеральной воды из бутылки, принесенной тебе от душевной щедрости, помня, что ты только с самолета. Посмотри в наступившую за окном темноту, послушай хор остервенело орущих цикад и усни на чужом одеялке. Благо, полы все в квартирке мягким искусственным покрытием прикрыты — не на голом валяться, на цивилизованном, все веселее. А когда узнаешь, что двести австралийских долларов, что вдвое легче твоих американских, за целую неделю, а не за одну ночь стоит квартирка много лучше, чем та, в которой ты впервые в стране почиваешь, и что телефон и электричество ты оплатила с таким же размахом, а страховка вообще тут ни при чем, то будет поздно. Да и чего горевать? За учебу в цивилизованном мире платить положено. А ты только в нулевой класс поступила, так что плати, поворачивайся, пока будет чем.

Да и не будет, все равно платить обязана.

И знала будто, что на новом месте цепляться нужно будет хоть за что-то, а, поди ж ты, все равно ничего не надумала реального. И когда ей предложили уборку туалетов, оскорбилась, растерялась, расстроилась.

А что ты можешь, дева? Или еще не поняла, что ни писать, ни читать, ни сказать и ни понять из говоренного ничего не в состоянии? Вот и сузился весь твой горизонт до уборки нужника. И то по блату. По гостевой визе работать-то не положено.

Через неделю Ольге другую работу предложили — за десять долларов в час офисы убирать. Платить будут за три с половиной часа, но работать нужно, пока все не сделаешь. Те, кто встретил ее, и обихаживали. Не за бесплатно, конечно, но и этому Ольга рада — на перекресток-то она выйти может, а дальше-то куда? Конечно, она научится говорить по-английски очень быстро, так быстро, как ей обещали знатоки зарубежной жизни, ой, мол, как попадешь в языковую среду, так и сразу… Да и самой ей так виделось из родного угла. А пока это «сразу» не подоспело — плати за толмача да заглядывай ему в глаза.

Десять долларов в час на русские уши музыка, а на деле — скрежет зубовный. Билет в электричке — три в один конец, в два — пять, если не очень далеко. Булка хлеба, что на хлеб похожа, — три, а что вата — дешевле, да в горло не сразу ее пропихаешь. А квартира? А все остальное? Ладно, еще есть, от чего отщипывать, а что дальше?

Переводчица на ее страхи знающе и ободряюще рассмеялась. Они приехали, мол, с одним долларом в кармане шесть лет назад и выжили. Их тогда сразу на социал взяли, то есть платили, как безработным, да курсы английского бесплатные, и дом вскоре от хаузенкоммишен дали, как безработным. А что? Замечательно. Живешь, как в своем, а платишь меньше. Разница только в том, что если умрешь, то к детям он не переходит — только государству, да без разрешения ничего ни перестраивать, ни достраивать нельзя. И даже гостей приглашать надолго нельзя. Однако сейчас времена построже. Теперь и социал ограничен, и очередь на государственное жилье большая. Но сначала нужно получить визу постоянного жителя, без которой никому ничего не положено. Даже унитазы мыть.

Это шесть лет назад еще было возможно попросить политического убежища, а теперь все — Россия страна демократическая…

На шесть лет опоздала Ольга за таким счастьем, что переводчице досталось, и теперь, по раскладу бывалых людей, перед ней к счастью лежала только одна короткая реальная дорога — замуж.

Выйти замуж. Два года отжить. Получить визу. Развестись и быть свободной птицей, гражданкой Австралии. Но два года нужно жить так, чтобы муж не написал в департамент по иммиграции жалобу. При жалобе срок получения гражданства отодвигается.

Если сама жениха найдешь, ходи, знакомься — твое счастье. Но за шесть месяцев такое сотворить почти нереально. Да и хлопотно, и ненадежно. Лучше всего жениха купить. И красная цена ему сейчас — двадцать тысяч американских или сорок австралийских. Про фиктивный брак знать никому нельзя, и жилье супружеское должно быть общим. Натуральность брака будут проверять люди из департамента по иммиграции — у соседей справки наводить, фотографии о том, как молодые отдыхают или как с родными связь поддерживают, будут просить, финансовые документы некоторые, чтобы видно было, что у вас хозяйство общее… Да мало ли. Заморочек много, но все обойти можно. Так что, смотри, думай и решай, но не тяни — времени у тебя в обрез…

Вот и спроворили тебе, голуба, первый расклад на счастье. Вот и наворошили тебе для него рекомендаций. Много нового, да мало хорошего.

Сиди локоть ищи, авось, укусишь.

<emphasis>Пёрфект рашен</emphasis>

Английский так и не приходил. Зубрила и цифры, и фразы из разговорника, и необходимые слова для работы. Например, спросить тряпку надо будет, или пылесос, или можно ли убрать-потревожить? Но все эти фразы были еще из области ниже нуля, и поэтому она рада была, что убирать офис нужно только после рабочего дня, не ранее семи часов. Значит, и без разговоров можно будет обойтись.

Первый раз пошла с переводчицей, которая, оказывается, была по статусу своему безработной и все время отдавала таким, как Ольга. Но даже на те деньги, что изъяла она у нее, жить безработная могла и не работая.

Неуютно чувствовала себя Ольга с переводчицей, неловко ей было на нее смотреть после того, как узнала, во сколько раз дороже взяла та с нее за неделю проживания в пустой квартире и за печенье с бутылкой воды. Теперь Ольга сняла квартиру в сто пятьдесят австралийских за всю неделю. И дешевле была, да от станции далеко. А переводчица, даже когда переводила Ольге буклет со стоимостью жилья, помогая выбрать квартиру, вела себя как ни в чем не бывало. И за услуги свои взяла. Правда, хлопот-то с наймом у иммигранта действительно много.

Бизнесмен, что содержал бизнес клинеров, улыбчивый египтянин с темными, словно подернутыми маслом, глазами, поднял их на пятый этаж и показал маленькую комнатку возле туалета. А в ней — каталки с пылесосами, ведрами, тряпками, щетками. Ольгина — с пометкой на ручке. Другую брать нельзя. На полках огромные бутыли с моющими средствами, откуда их надо наливать в отдельные пластиковые бутылки с разбрызгивателями. Этим вытирать столы, другим — стекла. Этим мыть посуду, этим пыль смахивать. Первый офис здесь же — на пятом этаже. Открыть первую дверь пластиковой картой (чтобы стекла дверей были идеальной чистоты), вынуть из всех корзин бумагу (ни одну нельзя пропустить), пропылесосить (и в коридоре тоже всю территорию перед дверью), протереть столы (ни в коем случае не трогать того, что на столе), чтобы не осталось следов от чашек с кофе, и на кухню — чашки перемыть, холодильник протереть, полы помыть…

Ольга запоминала, во все глаза глядя на обширное пространство со множеством отделенных друг от друга стеклянными стенами комнат.

В комнате отдыха — журналы аккуратно сложить, все протереть, следить, чтобы на пластике стола не осталось отпечатков пальцев, пропылесосить… Вторая кухня — остатки пищи убрать, все перемыть, холодильник протереть…

— Но это самый большой офис, — заметив выражение Ольгиного лица, приостановился египтянин, улыбкой изображая Ольге поддержку.

— Два других поменьше… А русские женщины очень хорошо убирают. Я знаю. Рашен вумен перфект клинер[37]…

Бойкая была у египтянина фантазия, не побоявшаяся распланировать величину первого офиса с двумя кухнями, раскинувшегося почти на весь пятый этаж высотного здания, на три часа работы… А еще — два… Действительно, поменьше. Один с кухней, а другой без нее, но с кабинетами, закрытыми на замок, подобрать ключи к которым тоже нужно время.

Ольга не могла бы и вообразить, что на три с половиной часа оплачиваемой работы можно навесить ее на полных двенадцать. Да только вынести из мусорных корзин бумаги трех с половиной часов не хватит, хоть бегом беги…

Эх, повернуться бы и уйти… А куда? Куда рвешься теперь, куда порываешься… Сама летела, сама и налетела.

Переводчица делала вид, что все так, как и должно быть. Долларами же платят. А чтобы их заработать, потрудиться надо.

Прикинула Ольга. Если тридцать пять долларов в день минус суббота-воскресенье, то за квартиру заплатить почти хватит. Но ведь даже если воздухом питаться, еще расходы необходимые есть — билеты на электричку, что трэйном здесь кличут, покупать — иначе до работы не доехать. Как ни крути еще одну работу нужно искать, чтобы прожить…

Так расстроилась, что даже вены на висках вздулись, почти так, как когда родителей хоронила.

Три недели первые так уставала, что и плакать сил не было. Наволновалась, набираясь цивилизации, многократно вставляя пластиковую карточку в лифт, чтобы он двинулся с места, напереживалась. До пота работала. Да что там пот, которым все, что на тебе, от белья до верхней кофты, пропитывается — ближе к концу круги перед глазами видишь и звон ушной слышишь. В электричке домой едешь, а руки дрожат-подрагивают, сами по себе, будто тебе и не принадлежат.

Как бегом ни бегала, а раньше пяти утра из здания не выходила. Да и то лучше — светать начинает, не страшно, что заблудишься. К своим вещам, что в пустой квартире лежали рядом с подаренным переводчицей старым одеялком, приползала и падала. Какая еще работа? Суставы пальцев так опухли, что руки стали напоминать мамины. Когда хлеб разламывала, так вместо своих рук мамочкины и видела. Даже всхлипывала, как похоже.

Вместе с ней офисы ночью убирала целая армия клинеров — каждый свой участок. Но мусор вытаскивали все в одни баки, что стояли возле въезда в подземный гараж, которые всякое утро мусороуборочная машина забирала. У арабов и индусов женщины не убирали. Только мужчины в накрученных, каждая на свой лад, вокруг голов чалмах. А у вьетнамцев, малазийцев да китайцев — полный феминизм. Наравне с мужчинами женщины с мешками бегают. Иная так себя мусором нагрузит, что и лица не увидеть. Ольге почти по пояс, а за один раз спустит вниз столько, сколько та за три. Из всего этого иммиграционного народа китайцы преуспевают; убирают командами, на офис налетают, как муравьи, кто с пылесосом, кто с тряпкой, кто с мешком. За час все уберут и несутся, крича на всякий случай во все стороны «соли, соли»[38]. на следующий этаж. И квартиры снимают вместе самые дешевые, и друг другу по очереди дома покупают. Обмана не боятся. За обман у них наказывают строго.

Ольга глядела на них, завидовала. Поняла, как важна спайка людская, чувство землячества. Ведь это везде, куда бы тебя судьба ни забросила, почти кусок родины. И не важно, какой он величины, — это всегда славная поддержка. А она одна — стоит, как на ветру, со всех сторон холодно.

<emphasis>В одной лодке</emphasis>

Как бы трудно ни было, а время быстро улетучивалось, второй месяц пошел со дня ее приезда в чужую страну, а ни одной проблемы еще не решено. Только денег стало меньше. Что будет, когда их совсем не останется, Ольга и не думала. Не под силу такие ей мысли были. Да и иммиграционный агент, к которому ее привела переводчица, успокоил. С улыбкой говорил, что в Австралии никто и никогда от голода не умирал и ни одного русского ни разу еще из страны не депортировали. Найдем жениха, два года пролетят — и иди на все четыре стороны, свободная и счастливая. Так легко и непринужденно обо всем рассуждал, что Ольга почти застыдилась своих мыслей, рожденных в ее еще явно не демократичном сознании, привыкшем всего бояться и опасаться.

— Запомни, здесь не бывает безвыходных ситуаций, — подытожил весь свой рассказ о ее жизни агент, бережно складывая заполненную им за Ольгу анкету для брачного бюро с налепленной на нее фотографией:

— Ну, не получится замуж, подадим документы в иммиграционный департамент, легенду тебе подберем хорошую, а если и так не получится, то и на дно можно будет лечь… А что, врача тебе не надо, будешь так жить, никто же никого не ищет…

Кивала головой, а сама думала: как же это понятие «лечь на дно» соединить с понятием «не бывает безвыходных ситуаций»? Внутри крепло уныние, показать которое не решалась после разговора с переводчицей. У той тогда выражение лица стало строгим, почти брезгливым:

— Ты же осознанно сделала выбор? Мне, например, все там не нравилось. Я все там ненавидела…

Ольге дома тоже не нравилось, и многое. Иначе и не потопала бы на край света. И политиков, пожалуй, она ненавидела. Но сейчас понимала, что одно дело на политиков плевать, а другое — чтобы плевки эти на родную землю падали.

Как разительно ее домашняя мечта в голубой дымке неконкретных очертаний расходилась с действительностью! И в хваленом краю также не видно впереди никакого счастья. Работать не покладая рук — выход единственный. Разве что если принца какого судьба пошлет. Да хоть в трэйне ее заметит — усталую, с опухшими руками, с волосами в сосульках или хоть за каталкой, в которой мешки пластиковые для мусора да пылесос с чистящими средствами… Ну, не принца, а так, приличного человека, чтобы и влюбиться можно было… Всего и делов-то, чтобы нашлись ему в трэйне в пять утра или ночью в пустом офисе какие-нибудь неотложные дела. Да на Ольгу бы взглянул — и сна лишился…

И не вспомнить, что знала она о зарубежной райской жизни, сидя дома, а уверилась, что в мире с цивилизованными возможностями она точно найдет себе место. Достойное. А теперь и представить себе не могла, где оно и как его найти.

Но это оттого, что мало она здесь прожила, и оттого, что еще нет ни статуса, ни языка, говорили ей жившие на чужбине уже пять лет муж и жена из Вильнюса. У нелегалов везде жизнь тяжелая. А как добьешься статуса, так жизнь к тебе будет более благосклонна.

Олег с Мариной технари по образованию, но в Вильнюсе уже работали уборщиками. Под перемены там всякие попали, вот и взяли в руки швабру. И в Австралии жизнь с ней начали. Работали тяжело, как Ольга, но теперь из-под держателей клинерского бизнеса вышли — сами себе находят клиентов и о плате договариваются. В переводчики не вышли, однако смогли уже и машину подержанную купить, и домик снимают, что дороже квартиры, но лучше для жизни в жарком климате. Каждый по мобайлу имеет — убирать квартиры приходится в разных частях города. Что дома, в Вильнюсе, убирали, что здесь — по своему статусу без перемен. А тут — редактор книжного издательства. Правда, последнее время в домоуправлении маленькими кадрами заведовала, но помнила себя еще редактором, и жизнь с каталкой и пылесосом была для нее не только тяжела физически, а и морально. Как кого встретит из засидевшихся на работе офисных работников, так глаза опускает. Невеста же.

А зря. Никому до нее дела нет. А если узнают, что русская, то еще и восторгов ждут, как ей сладко теперь в чужеземной сторонушке жить по сравнению с домашней жутью. И не разубедить, даже если и по-английски заговоришь. Все тебе припомнят — и коммунизм, и мафию, и революцию. Да и мало ли чего у нас случается-происходит всем людям на посмешение? То президент напьется так, что ни себя, ни страны не помнит, то министры секреты дарят, то сами себя в центре своей столицы обстреливаем… Отделить от всего этого народ для чужих глаз непросто.

Учили Олег с Мариной Ольгу профессиональным секретам — что всякий раз нужно убирать, а что через раз — и не заметят. Хитрить необходимо, иначе не выдержать. Клинерский бизнес на иммигрантах держится, на самых бесправных членах общества, и эксплуатация в нем сильна. Владельцы бизнеса обманывают клинеров нещадно, берут за уборку с владельцев офисов, как по закону и положено за весь объем работы, а платят тебе, как сами хотят. Ложь да обман — движущая сила любого бизнеса.

Эмигранты и английского не знают, да и виз многие не имеют. За самую мизерную плату работают и знают, что трое других на это место есть. Так что владелец бизнеса ничем не рискует. А в суд чтобы на него подать — деньги нужно иметь. Но скоро привыкнешь к этой нагрузке, приловчишься и сможешь еще работу взять — квартиры, к примеру, легче убирать. Главное — язык и деньги. Без языка ничего сам не сможешь, без денег — прямая дорога в детеншен центр[39]. со всякими отбросами жить будешь, пока не решат, что с тобой делать. А дела такие — в наручники и на самолет…

Ольга вспомнила веселого и симпатичного иммиграционного агента, который нравился ей и своими шутками, и личным вниманием к ней, и вдруг рассердилась на то, что говорили ей супруги. Поверить им, и получится, что она сама, по доброй воле, обрекла себя на эти тяжкие усилия, которые могут еще и наручниками закончиться?

Не скрывая раздражения, сказала, что ее иммиграционный агент — адвокат утверждает, что еще никого и никогда из русских из страны не выдворяли… А он знает побольше вашего. И живет здесь уже пятнадцать лет…

Супруги переглянулись. Марина руками замахала, как будто горячего в рот взяла. Подошла поближе к Ольге, в глаза заглянула:

— Нам тоже не нравилось, когда кто-нибудь о выдворении говорил, когда сюда добрались. Так хотелось, чтобы все здесь идеально для нас было. А иммиграционных агентов мы тоже кормим. Им своих клиентов пугать нельзя. У тебя же еще не все деньги вытащили? А если и все вытащат, то работать будешь и частями таскать. Как мы сейчас. Им-то что. Пишут бумажки и рассылают по инстанциям — пройдет не пройдет, правильно неправильно — а деньги с тебя за все возьмут, и по своим расценкам… Конечно, шансов здесь остаться больше у того, кто свои дела сам делает, но мы английского не знаем, вот и платим… Демократия — это свобода с долларом. Есть доллар — свободен и можешь, нет его — ничего не можешь. И права твои оттуда. А так живи хоть в самой прекрасной вилле на берегу океана, только заплати за нее. И все дела…

Неловкость от Ольгиной раздражительности прошла, и на пояснения возразить было нечего, но ей еще долго хотелось, чтобы кто-нибудь оказался виноватым, чтобы закричать на него во весь голос, чтобы стукнуть кого-нибудь, такого мерзкого и глупого, чтобы тому и впредь неповадно было.

* * *

Да такого отчего-то не находилось. Разве что стукнуть сумки, что так грузно осели возле чужой стены, зияя нарядным разноцветьем ни разу не востребованных здесь платьев.

А кто тебя здесь ждал, кто всего для тебя наготовил, кто глаза все высмотрел, тебя ожидаючи?

Переводчица разве только.

<emphasis>Барбекю</emphasis>

Ольга постепенно обрастала знакомыми. Познакомилась с доктором — Максимом из Красноярска. Приехал сюда по студенческой. Дома оставил жену с дочкой. Себе снял квартирку в одну комнату, но в дорогом районе, спит на матраце. На улице подобрал.

Матрацы в Австралии выбрасывают на улицу часто. И даже очень хорошие. Такие в России не валялись бы, им бы место и в доме нашли. А здесь мокнут обочь дорог, особенно в районах, населенных арабами. Или те часто переезжают, или мебель часто меняют, непонятно. Иные, видно, валяются годами — даже пружины ржавые повылезают и травой зарастут. Но это все в непрестижных районах. В престижных люди выставляют на улицу все, что им не надо, в определенные дни, и специальные машины все выставленное забирают, перерабатывая тут же в длинной своей утробе в труху. А пока машина не приехала, всякий может понравившееся себе забрать. Ольге как-то понравился диван — взяла бы и утащила к себе, на полу устала жить. Да одной никак не утащить.

У Максима талант к языкам. В группе самый способный, даже учителей удивляет. Они ему и документы на сдачу экзаменов для визы оформлять помогают. В гостях у Олега встретилась с ним Ольга. На барбекю.

Одичала Ольга, истосковалась по разговорам и по тому, что тебя кто-то может понять. Даже по самому пустяшному, ничего не значащему разговору истосковалась. То чувство, что испытывала она внутри себя, пытаясь говорить слова на английском, делало эти слова ненастоящими. И мысли, которые она старалась выразить этими ненастоящими словами, становились смешны. Да какие там мысли! Счастье — просто сказать короткое предложение, что тебе нужно, и чтобы тебя поняли. Куда там — прошения писать, хоть бы как-нибудь калякать.

На память приходило давно прочитанное, как старый кореец на русском базаре продавал снулую рыбу и живую. «Почем, — спрашивают, — дед, у тебя рыба?» Отвечает:

— Шевели, шевели, три рубли.

Это значит живая.

— Не шевели — что значит снулая — один.

А дожить еще нужно Ольге до того, чтобы «шевели» к месту сказать. А Максим так запросто рот открывал, что для русского, что для английского, даже завидно становилось.

Зубрить, конечно, зубрила, однако урывками — не в колледже училась. Приползет в пустой угол полуживая уже утром, спит не спит, а день промается. И состирнуть футболки для рабочей ночи тоже надо, и выйти хоть за той же бутылкой молока. А чтобы выйти, пройтись, особенно не тянуло — по улицам никто не ходит. Пустыми стоят даже детские площадки. Все, как вымершее. Машины лишь по улицам снуют. Если бы ближе к океану жить, то там гулять интересно. Но не для иммигранта те места, а всякий раз туда не наездишься.

Тоска заела, хоть волком вой. Когда только-только приехала, еще видела какие-то красоты вокруг, а сейчас, как та свинья, которая только в землю и может смотреть: головы от проблем не поднять, не оглядеться. Разве что из окна электрички, когда добиралась к супругам, и полюбовалась на громадные все в цветах деревья. Красиво цветут. И птиц много. Особенно попугаев белых с желтым хохолком на голове — какаду называются. Сидят на деревьях гирляндами, а полетят — огромные, как курицы, и орут как резаные, во все горло.

Сплошная экзотика.

Барбекю — жаровня, которую в Австралии имеет всякий — от дешевенькой до тысячедолларовой со всевозможными приспособлениями. Кто на газе, кто на угольях ее разжигает и жарит на ней на свежем воздухе, иногда и прямо на балконах, все, что пожелает, — от рыбы и креветок до сосисок и куска мяса. Барбекю не просто пища, а национальная еда, общелюбимая и почитаемая.

И правда. На свежем воздухе да сголодавшись как следует и австралийскую сосиску, вкус которой соусом добавляют, с удовольствием съесть можно, а уж кусок мяса или креветки, томленые в маринаде, и подавно.

Ольгу как будто силы оставили. Сидела, смотрела по сторонам и улыбалась. Так хорошо ей было оттого, что она теперь не одна, что уже не так страшно жить. А в гости приехать — вообще счастье.

Все из собравшихся, кроме Ольги, могли уже ориентироваться в новой жизни. И всякий делился с ней своим личным опытом и историями из чужой жизни. И про компании, что на работу девушек набирают и сдают их в публичные дома, и о тех, кто сам добровольно туда идет, и кто к жениху едет лет на сорок себя старше, списавшись с ним из России…

Одного русского парня акула съела, одну русскую старый муж задушил, его по телевизору показывали, а он всем свои израненные руки — когда душил свою двадцатилетнюю жену, она его поранила, и ему очень хотелось, чтобы эти раны всех разжалобили…

У кого готовый, с института, язык — тому легче. Но все равно все сначала только выживают, и кто как может. Парни тоже женятся на ком угодно, чтобы только визу раздобыть…

Хорошо тому, кто пробредет через это болото, не окунувшись в него с головой. А если по горлышко — везунчик. Но и, конечно, случаи бывают. Вот семья за женщиной смотрела, она им и дом отписала. А одна девица здесь по студенческой прикатила, так разжалобила старика страшной российской действительностью, что он ее мамашу выписал и женился на ней, фиктивно. А эта матушка совсем не фиктивно все его имущество собирается к рукам прибрать и так его замучила, что он кричит теперь: «Bloody russian»[40]…

Всего здесь много, всего вдоволь, от смешного до ужасного, что на хорошем базаре.

Максим легче всех начал. Бабушкина квартира помогла. Заплатил восемь американских тысяч еще в Москве и прибыл сюда на курсы. На девять месяцев. В пиццерии у итальянца по вечерам работает. Как и везде, работает за четверых, а получает за одного. Молодой да сильный, почти не устает. Голову держит высоко и метит далеко. Ждет жену с дочкой. Для дочки тоже матрац на улице подобрал и целый угол мягких игрушек приготовил. Их тоже в избытке выбрасывают. Иногда такие новые, что и стирать не надо.

Ольге посоветовал оплатить девять месяцев курсов, как срок гостевой визы будет заканчиваться; учиться и работать. Правда, редко кто со знанием языка с этих курсов уходит, другой здесь принцип обучения, все больше в игры играют, но это хороший шанс продлить время законного проживания.

Марина с Олегом приехали туристами, виза — их заветная мечта. Работают и на балы ходят, когда их жена иммиграционного агента устраивает. Дорого. За вход пятьдесят пять долларов с человека, но боязно не прийти — вдруг тогда специально дело испортят или затянут. Здесь тоже не новость, чтобы своим салом да и по мурсалам…

Ольга молчала и слушала. Так все разительно отличалось от желаемого, что сказать о своих ожиданиях было невозможно. Разве если когда будет хорошее настроение, похохотать чтобы. С другой совсем стороны, чем желала, посмотрела на жизнь заграничную. Жизнь сама по себе, наверное, в этой стране лучше, чем в России или даже Европе. Ведь стояли и не колыхались. Ни войн тебе, ни революций. Тихой сапой цивилизация пришла. Вон в оставшихся без прихожан храмах пиццерии и ночные клубы устраивают, и без крови, и без шума.

Журналистов всяких международников повспоминали. Посмеялись: не знали правительственные бонзы, что собкоров аккредитованных нужно было пустить по миру, ими расхваленному, без визиток и без зарплат. И писали бы себе, голубчики, глядя на него не из окон дорогих гостиниц и не из консульских кабинетов, а из квартир, что и плоше хрущевок бывают и за которую всякую неделю платить надо. Враз бы родину полюбили…

Наговорились и наелись. Чем не жизнь? Вино в Австралии хорошего качества, даже самое недорогое. Дорогое, наверное, много лучше, но иммигрант в магазине не качество выбирает, а цену. Чем дешевле, тем лучше. Да и в магазины добрая половина иммигрантов, приехавших на край света не с миллионами, а лишь со своими двоими, да редко кто с головой к ним в придачу, не ходит. Бежит на самый дешевый рынок за продуктами, туда, где и ноги оттопчут и бока отомнут, также, как и дома, — нецивилизованно, да в магазины для бедных, торгующих поношенной одеждой и бывшими в употреблении вещами. Кто лишнее туда сдает, а от кого после смерти осталось. Порывшись в них, можно найти для себя кое-что подходящее, чтобы по трэйнам ездить да полы пылесосить.

Французскими хрустальными фужерами оттуда похвасталась и Марина, которые так весело зазвенели, когда под горячие сосиски все ими дружно чокнулись.

<emphasis>Телевизор</emphasis>

После барбекю пошли в дом телевизор смотреть. Ольга уже и не помнила, когда она это делала. В самолете последний раз. А тут включили — и телевизор в Австралии, считай, на самом краю света, заговорил русским языком. Программа НТВ начала вещание на пятом континенте. Совсем недавно, пояснила Марина. Добавив, что все национальности, проживающие в Австралии, имеют возможность слушать свою программу на государственном радио и смотреть новости из своей страны на государственном же канале…

Демократия.

Ольга так и прилипла к телевизору. Не столько слушала, сколько рассматривала, что там, за репортером, — улицы, лица… Такое родное, такое понятное… Да и как замечательно понимать все из сказанного! Не улавливать смысл, который никак не улавливается, а точно понимать, точно знать.

Не выпускали парней в форме офицеров царской армии из метро. Запрещали им собраться и провести митинг. Грубо оттеснили и запихали в милицейский автобус. Две женщины, явно из проходивших мимо, попали в кадр, старались милиционеров упросить не делать этого. Лица расстроены. А над священником, что пришел вместе с парнями, почти потешились. Оттеснили его от молодых людей и не пустили, как он этого хотел, с ними в автобус. Священнослужитель метался возле — от окон автобуса к дверям. Ряса от быстрых шагов его развевалась. Автобус тронулся, и тот поспешил за ним почти бегом.

Но отстал.

Ох, как поразил репортер Ольгу. Его радость, его торжество, что молодых людей в стране, называвшей себя Россией, одетых в форму русской армии, и унизили, и силу, как к врагам, применили. А время-то новое, не под социалистическими лозунгами сейчас все живут, и свобода слова теми же телевизионщиками уж как сильно расхваливается… Отчего им не дали собраться вместе, сказать то, что они хотели? Ничего не понимала Ольга. Лица женщин и лицо репортера отразили столь большую разницу в оценке происходящего, что поразили ее.

Ох, чем не жизнь, сидеть на диванчике с бокалом вина в руке и смотреть телевизор! Даже картинки интересно посмотреть, если разговор понять не под силу.

После России Америку показывали, Аризону. Скучные пески, пересеченные асфальтированной дорогой, что в великую их депрессию проложена была. Группа — мужчины и две женщины — вылезли из автобуса и побрели прямо в пески.

— Эта, стриженная пожилая, — детектив, — переводил Максим, — им кто-то сказал, что череп здесь видели…

Череп нашли быстро, буквально в десяти шагах от дороги. Лежал почти на поверхности. Через пустые глазницы его было видно, что внутри песок. Сколько лет он так пролежал? С какой войны? Не с войны ли Севера и Юга? Больше там, кажись, никакого горя и не было?

Если бы про Россию сейчас сюжет показывали и череп в руках держали, ой, как бы Ольгино сердце заболело-застрашилось. А в чужом краю так не сжимается — нищие, если есть, так не очень их и жаль, государство-то обязательно им платит. Да и зимы здесь суровой нет. Так пересидят. Да и чего греха таить, сбоку жизни страны иммигрант живет, любой страны и любой иммигрант. Дети его, может быть, уже будут считать новую страну своей, чтобы на чужую беду сердце сжималось, да и на то статистика говорит, что как раз дети иммигрантов в первом поколении и дают стране, опять же, любой, даже самой хорошей, самый большой процент преступников. Но, может быть, во втором поколении иммигранты будут чувствовать себя с народом заодно, а пока… Пока череп, найденный в песках Аризоны, такое же произвел на Ольгу впечатление, как и немногие нищие, увиденные ею в Австралии. Никакого.

Женщина рукой в резиновой перчатке взяла череп и переложила его в черный пластиковый пакет на молнии, который ей услужливо предоставил мужчина. Пакет застегнули и стали переговариваться с кем-то по мобайлу.

— Выясняет, не пропал ли кто в соседнем городке, — снова пояснил бывший доктор. А пока там наводят справки, вызвали полицейскую собаку, чтобы поискала, может, найдет чего еще…

Люди постояли кружком, лениво переговариваясь. Понятно по позам, что они в ожидании. Потом детективщица, заслонив от солнца глаза ладошкой, кивнула на дорогу, по которой катила полицейская машина с мигалкой. Теперь камера следила за машиной — как она подъехала, как притормозила…

Не понимая слов, по-иному Ольга теперь смотрела на все. Более конкретно — на лицо, на глаза, на весь образ, — чтобы без слов понять, что за человек. Что может сказать — умное или глупое…

Полицейский, пожилых лет мужчина, собачонка маленькая, из тех, что в аэропорту Сиднея сумки на наркотики обнюхивает, с вислыми ушами и длинной шерстью на животе. Несерьезная такая. И крупный полицейский в форме, ведя ее на поводке, смотрелся чуть нелепо.

Собачонке дали понюхать череп, и она побежала вдоль забора, по всему видно, давным-давно брошенного, потому что рядом не было ничего, что он мог бы ограждать, лишь ржавый выше человеческого роста жестяной бак, который, завалившись на один бок, бросал позади себя тень. Аккурат в этой тени собачонка остановилась и стала рыться в песке своими игрушечными лапками. Тут и детективщица подоспела с группой сопровождающих. Собачку отвели в сторону и вытащили на свет спортивную черную сумку, из которой торчало белое махровое полотенце. Что это было полотенце, Ольге с первого взгляда стало ясно. И что это не халат или еще одежда какая-то, а именно полотенце — столь компактным выглядел этот сверток из махровой ткани. Так и оказалось. Детективщица развернула свернутое — полотенце. Для чего-то сама понюхала его, засунула руку в сумку, перебирая там что-то, ничего из нее не доставая. Звук из сумки исходил, как из косметички, когда в ней роешься.

От этого занятия детектива отвлекли криками. Собачка еще что-то унюхала.

Все стояли кружком возле скелета. Без головы. То есть без черепа.

— Женский, — определила детектив на глаз.

Произнесенное ею Ольга сама поняла. Поняла, что сказанное означало именно — скелет женский. Это ей очень понравилось. Впервые такое произошло с ней. Она поудобнее уселась на диване, почувствовав внутри себя даже некоторую свободу.

Скелет так же, как и череп, лежал, наполовину вгрузнув в песок. Кости грудной клетки и тазобедренные ажурно торчали над песком, и даже какая-то чахло-сухая трава проросла через них. Все остальное — позвоночник и кости ног — были скрыты песком.

Принесли черный пластиковый пакет, развернули его рядом со скелетом.

Неторопливо, если не сказать лениво, переговариваясь друг с другом и отмахиваясь от мух, уложили в него скелет…

Весь фильм был из неспешных кадров — вот участники поисков сели в автобус, вот автобус выехал на дорогу, подъехали к зданию, выгрузились, зашли в офис… Детективщица взяла трубку, набрала номер…

Под ее негромкий английский, с немного трассированной «р», чего не услышать в Австралии, Ольга чуть ли не придремала. Картинки на экране почти не менялись, а понять больше из слов ничего не удавалось. И вдруг четко услышала «Юлия Бердяева»…

— Что? Что? — почти крикнула она Максиму. — Ты понял?

— Да, вот они, выезжая на место происшествия, запрашивали данные о том, кто пропал за последнее время. Так ей уже их приготовили. Девять месяцев назад пропала в городке русская девушка — Юлия Бердяева. Говорили, что ее изнасиловали, а когда она пропала, решили, что уехала…

И фотографию показали этой Юли. Коротко стриженая, с темными бровями под светлой челкой, что никак не огрубляли лица, а придавали ему своеобразное очарование. Глаза большие, может быть, серые. Цветная была фотография, но цвет глаз все равно трудно различить и на цветной. На паспорт, наверное, Юля фотографировалась, на заграничный. Сидела прямо, смотрела строго. Лет двадцати с небольшим она была, эта Юля, когда фотографировалась. За счастьем, поди, подалась в эту Аризону Юля, а иначе-то зачем?

Даже в ушах зазвенело, как расстроилась Ольга. Лицо Юли закрыло, заполнило все вокруг. И не исчезало. Вот уже и титры поползли длинным столбиком, а Ольга сидела, пристально вглядываясь в экран.

У них всегда так — даже под самым ничтожным телевизионным фильмишком такой длинный перечень фамилий, что можно только диву даваться, как дел-то на всех хватило. Весь этот список проследила Ольга глазами, не моргнув, не шелохнувшись.

— Это что, все? — очнулась после титров. — Для чего фильм снимали? А кто ее убил, голову отчленил, подальше от тела бросил? А изнасиловал кто? А что, если бы череп случайно кто-то не увидел? И что? При такой жизни Америка всех поучает, как жить? На пленку все снимают — где чихнули, как нагнулись, показывают на весь белый свет всю эту глупость, а ведь ничего, ни-че-го не сделав… Хотя бы после смерти…

Вскочила, скрывая свое желание расплакаться, разрыдаться:

— Почему в России такие фильмы не показывают, не фильм, а откровение… — не договорила, осеклась.

Бывший доктор хмыкнул понимая:

— Остановило бы это кого-нибудь? Тебя, например? Ведь уверена была, что уезжать надо? Ну, ей не повезло, а мне повезет. Так каждый и думает… Вас, бабье, вон, не скрываясь, вербуют в дома терпимости — и вы не против, и дел до этого никому нет. И так же дел никому нет, где, кто и кому голову открутил — в России или Аризоне… В Австралии, вот совершенно официальные цифры тебе говорю, в год пропадает бесследно сто восемнадцать тысяч человек. Видела, поди, на станциях портреты расклеенные? Тоже не очень-то кому до этого есть дело…

— А что, труп так быстро может разложиться, что за девять месяцев только голенькие кости остались? — некрасиво шмыгая носом, поинтересовалась невпопад Ольга.

— Ну, если не под землей, а на поверхности, да жара, еще и птицы или грызуны какие помогают, то и пяти месяцев хватит, — со знанием дела ответил Максим.

<emphasis>Жених</emphasis>

Олег с Мариной стали брать Ольгу с собой на работу. Легче, и денег зарабатывать стала больше. И сами бы супруги эту работу делали, да Ольгу, видно, жалели. Олег, на все руки мастер, в русских семьях еще ремонтом электротехники промышлял. Изредка, конечно, и за копейки, а все день-два прожить на них можно. Английский за пять лет они приобрели самый минимальный. И то хорошо. Много здесь и таких, кто никакого не приобретает даже за гораздо большее время.

И второй месяц прошел-пролетел, а ни одна из Ольгиных проблем решена не была. И перекрестка, на который можно было выйти и оглядеться, чтобы понять, как жить и быть дальше, так и не встретилось.

Без языка многое недоступно. Даже простое знакомство. Как-никак, а при нем разговор необходим, чтобы хоть о свидании договориться. Ей-то еще и вовсе замуж надо. При такой ситуации уж точно без разговора не обойтись. А брак здесь — вещь серьезная. Всякие контракты перед свадьбой заключают: на случай смерти и на случай развода, и о болезнях не забывают… А это уже все из области повыше бытового разговора.

Да и разговора такого теперь далеко не у каждого человека в жизни случается — к свободе нынче все привыкают и живут с герлфрендами и бойфрендами[41], и совместной этой жизни законно не оформляют. Вариант для иммигрантов совсем не подходящий.

Новую жизнь, с нуля во всем, и строить приходится с нуля. Человек к человечку. Подойдет не подойдет — гадать не приходится, все пригодится, как на великой стройке. Если не голову на время приклонить, то хоть слово сказать и то радость.

Новая Ольгина знакомая оказалась москвичкой. Она уже два года отсидела замужем. Выходила за индейца маури, аборигена-островитянина, из племени очень крупных людей с близлежащих к Австралии островов и Новой Зеландии. Об их размерах в быту говорят совсем ненаучно, что, мол, предки их Кука съели и многих других, неизвестных. Ели из-за того, что верили, что сила съеденного врага обязательно переходит к ним. Вот и поднабрались этой вражьей силы очень даже заметно.

Ольга, когда впервые увидела маури, сразу вспомнила картину Поля Гогена, на которой он нарисовал женщин маури с цветами в волосах на песчаном берегу. Узнаваемо нарисовал, похоже.

Индеец в Москву за Люсей ездил и выбрал ее из десяти претенденток, согласных с ним ехать на край света. Без всякой любви и знания русского языка обошелся. Привез ее в свой дом от хаузенкоммишен с немытыми окнами. Отрыдала москвичка первое время и день, и ночь, говорит, что даже опухала от слез, но приспособилась, высидела два года, получила визу и теперь жениха тоже ищет. Но не из-за визы, а ради жизни достойной и безбедной. Решала эту проблему, как лимитчица из кино «Москва слезам не верит», что ездила в публичную библиотеку для знакомства с коренными москвичами. Так и Люся, чтобы с колированным австралийцем познакомиться, ездила в Мельбурн на престижные конные скачки, собирающие весь цвет Австралии. Для этого и шляпу покупала, и платье подороже. Без шляп дамам на скачках быть не принято. Ходила в перерывах на трибуны, где билеты на места самые дорогие, а значит, и кошельки у сидящих на них толстые. Прохаживалась там взад-вперед. Но никого за один приезд не выудила. На следующий год снова поедет. И Ольгу с собой обещает взять.

Ольга слушала, зная, что все это ей не под силу. И мифическая поездка на будущий год, и фиктивный брак. Все слишком тяжелая ноша. Проживи-ка два года под одной крышей с чужим человеком? Еще хорошо, если он, как мама говаривала, коники не будет выбрасывать, чего, судя по рассказам, не случается. В каком страшном сне приснилось бы ей, что нужно жениха покупать? Да хорошо бы еще подешевле. А то и ноги можно вытянуть, пока его выкупишь. Хоть и вместе с Австралией, а тяжеленько.

Жениху, судя по виду, было за шестьдесят. Прикинула Ольга так, потому что старше ее отца он выглядел. Бизнес у него. Студентам из Кореи в своем доме комнаты сдает. Сдаст и Ольге — за пол цены. Но за такую большую скидку она должна всю уборку по дому взять на себя. И двадцать пять тысяч вперед, а остальные пятнадцать, глянув на нее, разрешил в рассрочку, помесячно.

Иммиграционный агент потирал руки. Видишь, как все хорошо у тебя складывается… Я с тебя за жениха возьму только пять тысяч. Тоже можешь в два приема отдать…

Ох, как смешно стало Ольге. Давно вообще не смеялась, а тут как прорвало. И слова сказать не могла. Дорогое счастье ей выпало, оплатить которое и родительского наследства не хватит. Ее новой знакомой куда легче было. Абориген-то бесплатный был.

Олег и Марина на все смотрели бодро:

— Не ты первая, не ты последняя. Сюда попал — зубами за все хвататься надо. Только больше двадцати пяти не давай. Не на дуру напали. Они считают, что ты ни о чем не знаешь. Еще в прошлом году жениться цена была двадцать тысяч. Ну, пусть в этом на пять тысяч дороже. А то загнули. Сорок тысяч. Это двадцать американских! В России хороший дом можно купить и в хорошем городе…

Ох, и драила в этот день Ольга унитазы и раковины, ох, и чистила. И совсем внимания не обращала на хозяйку, которая по пятам за ней ходила, боясь, что Ольга для отдыха урвет незаконным образом несколько минут из оплачиваемых ею двух часов работы. Или украдет чего.

<emphasis>Год новый</emphasis>

Один к другому нанизались дни, полные суеты и однообразия. Еще протолкалась-прождала три месяца. Первого жениха покупать не стала, а другого, продажного подешевле, не нашлось. То ли в самом деле не было, то ли агенты проучить хотели. Да и к чему цену сбавлять? Товар-то непортящийся. А бесплатного ничего, даже совета, от них Ольга не дождалась. Все их ласковое участие и готовность помочь никак без долларов не срабатывали. Щерятся, щерятся в приобретенной в цивилизации улыбке, ахают и охают, по коленке ласково похлопывают и по плечу ободряюще, а дело — ни на йоту. Только долларами все с мертвой точки и сдвигалось. А дела-то все бумажные.

Жила Ольга, как на сторожевой башне вахту несла, — во все стороны глядела, принюхивалась и прислушивалась. Что за жизнь, как здесь выжить, как за нее зацепиться? А везде трудно, везде сложно. В родной стороне да в другом только городе маята одолела, а при всем чужом, с вывороченными корнями наружу, легко ли прижиться? То-то. Как вышла той зимней ночью из подъезда, как скрипнула-пропела за спиной дверь, так больше и не чувствовала себя ни одной минуты дома.

Да нет, еще раньше это укрепное чувство потеряла — как уехать решила.

Устала, намаялась. Обратно — и стыдно, и страшно. А здесь — и тошно, и трудно. Чужое все, пречужое. А если и здесь жизнь изменится к худшему, к примеру, та же революция, модное нынче по свету явление, произойдет? Поди, совсем невмоготу будет чужое горе на своей шкурке-то изживать, если и чужое благополучие с таким потом дается?

А может же быть такое, что счастье встретишь да вместе с ним и приживешься? Может. Да только Люська зовет на мир еще реальнее посмотреть, сама подалась в проститутки и Ольге расхваливает.

Делов-то. Зарегистрироваться и ходить по гостиницам. И не опасно, и денежно. Это не при сутенере в России. Вся оплата через фирму. И профсоюз свой есть. Совместный с лесбиянками и геями. И каждый месяц медосмотр — кровь сдаешь и все прочее. И никакого тебе нигде даже косенького взгляда — все вежливо и с чувством благорасположения. И еще кеш[42] получаешь. В самый плохой день и то триста долларов имеешь… А если не хочешь по вызовам являться, прямо при фирме ночные или дневные смены. Как тебе удобно, так и попросишь. Если своей одежды подобающей нет, фирма в прокат даст… Любой костюм за семьдесят долларов в день. И с визой проблем не будет.

Сможешь за студенческую платить… Торопись, уж не молоденькая, лет через пять собой и заработать ничего не сможешь…

Многие радости, многие горизонты пооткрылись Люське, много их обрисовала она и Ольге. Да та слушать слушала, но ездила с Мариной и Олегом унитазы мыть. Тоже за триста долларов, и тоже в хорошую неделю.

На улице подобрал для нее Олег телевизор. Все, что ненужно, на обочину выставляют в отведенный для этого день. По российским меркам — хоть куда телевизор. Да Олег его еще подшаманил. Вернется теперь Ольга домой и телевизор смотрит. О России часто показывали, но странно как-то, что не семья — то пьянь, что ни девушка — то дрянь. Вот тебе и демократия на поверку, плюрализм и разрушение занавеса. Свободно теперь там чужим умникам плохое вынюхивать да хорошее высмеивать. И новую тему еще обкатывали. Невесты. Они теперь в одном ряду с водкой и черной икрой на продажу выставлены. По четыре невесты себе намечали женихи заморские и ездили из города в город есть-пить вкусно.

А чего не поехать? Невесты бесплатные, угощение свежее. Не утруждали себя даже сценарием, на камеру все подряд записывали, как тот бедуин, что на мир со спины верблюда смотрит и сам себе на усладу длинную песню об увиденном поет. Только эти себя, любимых, фигурой главной ставили, а все остальное — фон…

А девчата-то так старались…

Но Ольгу ничего из этого не задевало — на все знакомое смотрела-всматривалась, все понимала и тем довольна была.

Да и хорошо у нас. Среди людей хорошо. Не знала еще, как хорошо-то…

Много чего из необходимого для жизни понатащили ей Олег с Мариной и еще специально ездили по тем улицам, на которых жильцы все ненужное выставили. Ольга в машине сидела — стеснялась еще по мусоркам промышлять, а ребята в этом деле давно поднаторели, понаковыряли там для нее много чего. Особенно Марина старалась, все в куче переберет-перетрясет, стоящее выискивая.

Царская жизнь настала — сесть есть на что, и лечь, и поесть с чего тоже. Матрац Олег ей тоже с улицы раздобыл. А то совсем занемогла от ночного зимнего холода Ольга, сгибаясь в углу комнаты под переводчицким одеялком.

А тут и весна австралийская пришла-прилетела.

Дома осень, а на чужбине как раз весна. Теплее стало, и день длиннее. Время самое красивое и для жизни приятное — ни промозглого холода, ни тяжелой жары. Все в цветах, и птицы стаями по небу шарашутся. Во все горло орут, не утруждая себя правилами хорошего тона. Жизни радуются. И воробьи, наравне с попугаями и кукабарами всякими, тоже стаями в небо взмывать стали и мелким горохом по веткам рассыпаться, да так шумно, что и попугаи замолкают. Под утро у Ольги под окном такую перепалку устраивают, без будильника будят. Куда милее Ольге воробей, чем охраняемый государством попугай.

Родственник, как-никак, тоже иммигрант.

После хороших весенних дней наваливается на Австралию жара. По самому солнцу украшаются в скверах деревья елочными игрушками и рассаживаются по крышам и по зеленым кустам Санта-Клаусы с мешками на спине. Дома обвиваются-запеленываются с крыш до заборов электрическими огоньками — и сосульками свешиваются, и узорами укладываются, и винтом закручиваются. Кто на что горазд, и всякий дом наособицу. Как стемнеет, смотри-любуйся, на ус мотай, авось свой дом когда-нибудь разукрасишь и на веранде сядешь, довольный и собой, и домом.

Ненастоящее все это, казалось Ольге. При такой-то жаре и Новый год?

Никак не могла приноровиться к двум сезонам — и знает, что декабрь, и на календаре это слово видит, а что это тот же декабрь, в который у подруги, оставшейся еще из далекого детства, день рождения, — не соизмеряет. Жара с толку сбивает. И в октябре время поздравить родную тетку пропустила. Разве что про Новый год не забыть — повсюду Санты-Клаусы расставлены да мишура развешена.

В Австралии перед Новым годом Рождество — три дня в стране ни один магазин не работает, разве что редко китайские лавки. А за ним — время каникул рождественских. Кто, поднакопив за год деньжат и позакрыв бизнесы, отдыхать едет на чужие пляжи — в Малайзию или на Багамы, а кто дома снимает недорогой домик где-нибудь на побережье. Благо побережья этого по всей стране и во все стороны. Затишье наступает во всяком деле, и даже дома убирать никто не зовет. Так что и клинерам отдых.

Какой Ольге отдых, с головой, набитой мыслями, что гвоздями? Однако роздыху была рада и платья свои вытащила из сумок и все до одного перемерила, заглядывая на себя в зеркало в ванной. Потом долго сидела над маникюром, напевая себе под нос родные мелодии, всех слов к которым и не знала.

Праздник встречали у Олега с Мариной. Максим не пришел — австралийские друзья у него появились. Люська тоже — друг другом тяготиться с ней стали, ни разу ни о чем не поспорив. Но другого, неизвестного Ольге иммиграционного люда на праздник понабилось. И из России, и из Азербайджана, и из Украины. И грузин был. Все родня, все из той родины, которой уже и на свете нет.

Зато у каждого теперь отдельная. С удобствами или нет — вопрос, но отдельная.

Такая разномастная компания не совсем обычна под иммигрантским небом — всякая община здесь, как и на родине, наособицу. Все друг в дружке вину ищут, а в русских находят. Но и такие есть, кто и горе делил, и добро помнил, и о хорошем печалился. А иного и своего встретишь, а потом и подумаешь: да как же хорошо, что ты здесь, Россиюшке и без тебя тошнехонько…

Вспоминали куранты, снег, ели барбекю и страдали от жары, от которой и кондиционер мало спасал, такая навалилась. Но ближе к двенадцати ночи жара стухла, кондиционер выключили и посидели на веранде, слушая звон цикад и вспоминая все смешное из своей бывшей и нынешней жизни.

А в двенадцать изобразили куранты фужерами и выпили стоя, загадывая счастье.

Окрепла немного Ольга, прислонившись к супругам, — редкая удача в иммиграционной судьбе ей выпала, плечо дружеское. Но как жизнь дальше повернуть, не знала. О платном женихе и слышать не хотела, а визе уже конец, ее продлевать надо или за документы, как на беженку, что готов был агент ей оформить, платить… Ничто проблемы не решало, а лишь продвигало дело на маленький шажок. Да и продвигало ли? Жила день за днем, перестав вперед заглядывать и загадывать, как тот раб на плантации, — день и ночь, сутки прочь. Никаких планов впереди, потому что ничто теперь от нее не зависит. Не жила, а ждала чего-то. Может быть, обещанного иммиграционным агентом, что безвыходных ситуаций здесь не бывает?

Вот и до праздника дожила.

Так выпей винца да поешь домашнего, на мамино похоже, хоть и не из тех продуктов. Обманчивые они здесь, продукты, на взгляд красивые, а безвкусные — мыло мылом.

Неожиданно из-за январской жары, несмотря на то, что уже и Новый год встретили, прозвучала для нее Маринина фраза:

— Рождество завтра.

Ольга упихивала пылесос в багажник. И верно. Шестое ведь сегодня. Сочельник. Бабуля, родная, когда-то особую кашку с изюмом готовила и обязательно подарочки дарила всем на Рождество. Мама тоже Рождество отмечала. Даже когда сама уже не вставала, попросила Ольгу в тот вечер шампанского за праздник выпить…

Не верила, что умрет, и Ольга тоже…

Ох, прикрутила Ольгу душевная боль, по глазам ударила. Могилки родительские вспомнила. Думала, устроится, деньги женщине вышлет, чей муж в соседней с родителями ограде лежит, чтобы она и за ее родными ухаживала. Адрес узнавала, с собой возит. Что бы то ни было, а к весне выслать надо обязательно…

* * *

Собор был на удивление большой, и народу в нем много. Не битком, но умильно тесно стояли люди. Вошла с робостью, огляделась. У многих женщин, совсем не по-российски, головы шляпками прикрыты. Но так же, совсем так же, как и когда бабуля водила ее с собой в храм, перед распятием рядами горели поминальные свечи, и, торжественно переливаясь огоньками, сияли щедро уставленные круглые подсвечники перед иконами.

Не была она в храме с того самого последнего раза, как бабуля ее за ручку водить перестала. Мама ходила в храм, но изредка и без Ольги. Так что и позабыла, крещеная, как вести себя, как правильно свечу поставить. Вот и робела.

Самые дорогие свечи купила. Заранее все рассчитала — за кого их надо поставить. Да мало получилось. Самым дорогим — за упокой. Да тетушке единственной, да подружке школьной — за здравие. И за себя, горемычную, да за Марину с Олегом.

И весь счет, и вся родня. Судьбинушка небогатая.

Купила свечи, стояла, глядела. Служба еще не началась. Молитву молодой голос читает — ровно, звонко, но и безмятежно, не суетясь словами. Люди по храму неспешно ходят — от иконы к иконе, свечи ставят. Одна бабушка так всем видом своим напомнила Ольге обыкновенную российскую — в платочке и темной долгой одежде, что родной показалась. Так мил и понятен был весь ее облик. Не чета старикам и старухам в шортах, которых она теперь повсюду только и видела. Да и какая может быть радость человеку вместо бабушки получить молодящуюся старуху? Настоящая бабушка должна быть, как ей и положено, — мудрой и доброй, в платочке и долгой юбке. И не в шлепках, а удобных тапочках… И пошла Ольга за ней, как когда-то за своей бабушкой, кланяясь иконам и шепча пришедшее так легко, словно и не уходившее: «Господи, помилуй…»

О родителях помолилась, бабулю помянула, свечи за их покой поставила, едва различив от слез два незанятых места. Сквозь такие же сладкие слезы молила святых и о себе, и о ставших для нее близкими людях, зная сердцем, что всем святым давно про нее известно и что жалеют они ее и вразумят. И с такой радостью, с такой поспешностью прильнула к образу Матери Божией, как будто и Матерь Божия по ней давно соскучилась и так же сладко плачет в своей тоске по ней.

Последняя свеча — Спасу. И Ему все поведала, обойдясь только двумя словами: «Господи, помилуй…»

И очистилась, и размякла душа ее от слез и торжества, разлитого в воздухе храма, словно и не опоена была во всю жизнь свою горечью отравной, зельем отворотным, от всего родного и укрепного.

* * *

…Песок пел. Если и не пел, то издавал звуки настоящие, отчетливо слышимые, отзываясь ими на каждый шаг. Можно было даже вытанцевать на нем какую-нибудь мелодию. А если еще подпевать себе вслух — очень даже точно получалось. Впервые она видела такое и веселилась. Было необычно радостно просто идти по нему — горячему и музыкальному.

А потом — из горячущего песка да в воду. Ха!

Волны налетали упруго, хлестко, с брызгами окатывали ноги и, слизнув с них песок, вздохнув, уползали, чтобы через минуту с той же неутомимостью хлынуть на край земной, пробуя его прочность.

А вокруг — на обе распахнутые руки — просторы морские, и небесная красота сливается с безбрежностью океана. И ничего не может помешать этому: ни далекие белые лайнеры, ни разноцветные треугольники парусов, рассыпанные по всей синеве морской, ни белые виллы в зелени деревьев, напоминающих сосны, но с ветвями почти с геометрической точностью расположенными на их мощном и долгом тулове, ни огромные, немного ленивые, зависшие прямо над океаном лайнеры, идущие на посадку, ни стаи суетливых чаек, ни рассыпанные по волнам фигурки серфингистов, ни заполонившие пляж люди… Все в этом безбрежье так красиво, так покойно и так необъятно, что закричать от восторга, разбежаться и раствориться во всей этой красоте, выплеснувшись на берег белой пеной.

Эх! Как бывает безмятежно-торжественно на душе у человека, когда он красоту земную вокруг себя замечает! Такую, которую и взглядом не охватить, и ногами не измерить, хоть всю жизнь бреди по песчаной кромке берега…

Родительских денег оставалось еще и на билет, и на маленький домик в хорошем российском пригороде. По интернету знакомый Олега смотрел цены на недвижимость в России. В ином месте и за три тысячи американских дом из трех комнат купить можно. С огородом. Без него никак. И чуть-чуть на одежду еще останется. Без зимней дома не обойтись.

Отговаривали и обзывали, пугали и холодом, и голодом, и бандитами, и взрывами. Но что они могли, избравшие вместо жизни зал ожидания, сказать такого ей, которую Сам Господь проэкзаменовал и перевел в другой класс? И в классе этом все до боли родное: никак не забываемые на чужбине глаза бродячих собак, и бабушки с натруженными руками, сидящие с краю базара с пучочками зелени, и могилы родительские, уже явно заросшие, и дети беспризорные, хоть одного бы накормить…

Да и сама жизнь, в которой все — все! — и горе, и праздник, свое родное. Брести — не перебредешь.