1.0
Машина легко шла по ровной полосе недавно положенного асфальта. Казалось, летела. И могла бы пролететь без остановки все оставшиеся шесть тысяч километров. Если бы не заправки и усталость водителя.
«Прохладненько, конечно. Но ничего, зато солнышко мы столько раз встретить успеем. Вон оно как нам радуется. И никакие непогоды ему нипочём. Домой ведёт.
К лету как раз доедем. Двадцать лет не виделись, между прочим. И двадцать зим. Надеюсь, доберёмся без лишних приключений, правда, ласточка? Их нам и без того хватило…» — крепкая мужская рука ласково погладила руль новенькой «Джетты».
Та в ответ то ли хрюкнула, то ли всхлипнула, тронутая отношением.
«Не подведи, миленькая! — попросил хозяин и надел тёмные очки. — И ты, ясно солнышко, не подведи. Веди до самого финиша. Солнце, солнышко. А по-белорусски — сонейка. Как они тебя нежно кличут, будто девушку…
Из дневника Сони Залесской
Июнь 1980 г.
Деревне требовалась новая жертва.
Не то чтобы местные жители были чересчур кровожадны. Отнюдь. По сравнению с большинством представителей человечества они выглядели спустившимися на землю ангелами. Спокойные, покорные, истово верующие. И истово верные.
Верные долгу, традициям. Главе рода.
Впрочем, последнее плавно вытекало из предыдущего. Глава рода являлся неотъемлемой частью традиций. И долга.
Но жить хотелось всем. И спасти положение могла лишь очередная жертва.
И ведь никуда не денешься. Тишь слишком далека от цивилизации. И главное от собратьев по вере. Семьдесят дворов. Около трёхсот жителей. Несколько гектаров не слишком плодородной земли. И горы… горы… горы… Такие похожие и такие разные — сопки, покрытые лесом, конусы давно потухших голоценовых вулканов, безлесые гольцы… Главная беда тишинцев и главная их ценность.
Суровый край. Суровая природа. Суровые нравы… Как же беспощадна бывает порой гармония!
Тишь расположилась в межгорной котловине. Когда-то здесь текла большая река, выносящая воды глубокого горного озера. День за днём, год за годом вымывала она себе удобное русло. Точила горные породы с завидным упрямством. Вгрызалась в твердь гранита и базальта, подмывала скалы себе в угоду. Сглаживала углы. Намывала на берега плодородную почву. И текла дальше. По Холодной равнине, Старой впадине, Икатскому разлому. Ещё дальше, где никто из тишинцев не бывал.
Разве, что Глава рода с сыновьями. Да старые охотники. Последние — без ведома Главы. Редко, не со злого умысла, увлечённые охотничьим азартом и жадностью. Ничего интересного с таких вылазок они не приносили. Разве что мешки соболиных шкурок да золотые слитки. Эка невидаль! Да подобного добра под боком — бери не хочу. А так…
В дальних далях всё было таким же, как в окрестностях Тиши. Зелёным и рыжим. Белым и чёрным. Те же горы, те же котловины. То же безлюдье.
Тишинские взрослые вопросами по поводу дальних далей не заморачивались. Им бы с собственными проблемами справиться. А ребятишек волновали совершенно другие вопросы — лодки-плоскодонки, капканы, винтовки. Эх, получить бы это богатство поскорее да взяться за мужскую работу!
Хотя иногда они всё-таки снисходили до философско-географических вопросов, на которые учитель Прокоп Прокопыч давал исчерпывающие, хоть и весьма пространные ответы. В дальних далях, по его словам, ничего интересного не имелось: те же горы, те же люди. Те же деревни с домами и печками. Разве что расположение отличалось. Порой — чур меня, чур! — вера. И имена поселковцев. Но какой интерес могло вызывать у ребят какое-то там положение! И тем более имена. Вот они в святцах все до одного прописаны. Только родится человек, батюшка ему тут же и имя подберёт. И все дела.
Словом, жили тишинцы мирно и патриархально. От голода не пухли, от холода не мёрзли. В домах всё необходимое имели. Да и сами дома не являлись для них проблемой. Повзрослеешь, свадьбу справишь — новый дом тебе в подарок от деревни. А хочешь — с родителями живи. В мире и согласии.
Дома в Тиши похожи друг на друга, что близнецы. Выстроились в один ряд на несколько километров. С одной стороны — надёжная горная порода. С другой — крутой обрыв да с десяток метров огорода. На зелень хватает. А большего в этой земле и не вырастишь. Да и ни к чему — имелось в селе благодатное для полеводства местечко. Поближе к горному озеру с водопадами — на полив воды даже носить не надо. Рядом с термальными источниками. Тут шесть месяцев тепла и света. Хоть помидоры выращивай, хоть арбузы — чисто рай.
Женщины это место так и называли — райская земелька. Мужчины признавали традиционное — Большая просека. От рассвета до заката не покладая рук выращивали, поливали, пропалывали грядки и грядочки, неправильными островками гнездившиеся в уютной низине. Урожай выдавался на славу. Хлеба и овощей хватало на весь год. Закрома ломились от заготовок — соленья, маринады, сушёная зелень. Рядом в лиственничных бочках томились солёные язи и лосина. Вялились у печек копчёные окорока и колбасы. Дожидались своего часа утопленные в медвежьем сале вырезки.
Живи и радуйся.
Они и радовались. Почему бы и нет?
Всего вдоволь. И никаких поводов для злобы и зависти. Участки все как на подбор. Уровень жизни ничем не отличается. Если только у Главы. Но на то он и Глава, чтобы хоть как-то выделяться из массы.
Деревне требовалось солнце.
Это единственное, чего здесь не хватало. Дворы тишинцев со стороны гор накрывал козырёк метров в пять, вымытый давно ушедшей под камни рекой. С одной стороны, плохо — солнце во дворе и в доме только до обеда показывается, скрываясь потом — уговаривай не уговаривай — за хребет. С другой — хорошо, потому как западные ветры не докучают. И враг не доберётся. Кругом острые скалы, подходы к деревне просматриваются из двух сторожек на околицах.
Через скрытую от чужого глаза Тишинскую пещеру до тайги рукой подать. А там ещё один рай земной: хочешь — грибы собирай, хочешь — ягоды, а хочешь — на дичь охоться. Хоть круглый год! Неподалёку на хребте Хамар-Дабан кедровник богатый. Ниже, на равнине, в лугах полно целебных трав. Лес у подножия гор даёт дрова и дичи безмерно. Ну что ещё нужно для полного счастья?
Правда, главное богатство тишинцев находилось глубоко под землёй. Многочисленные разломы и пещеры вели в кладовые планеты. Чего там только не было! Редкие металлы, золото, драгоценные камни. Казалось бы, ну на что довольным жизнью крестьянам эти несметные сокровища? А ни к чему, как считали они сами. Но Глава рода имел на сей предмет иное мнение:
— Не нам судить, зачем предки наши сие богатство веками собирали. На том деревня не один век стоит. И ещё столько же простоять может. Да что там слова без толку тратить! Богу виднее, на что он нам промысел этот подарил. И потом от благ только дураки отказываются.
Народ внимал и соглашался. Впрочем, тайное давно стало явью. Помогало им жить и трудиться. Растить детей и верить в их светлое будущее.
Семейство Главы время от времени покидало отчий дом, проводя в дальних далях не один месяц. Порой неожиданно возвращалось, привозя с собой блага цивилизации — трактора, сеялки, топливо, лекарства. Они сами собой являлись на плоскогорье, неподалёку от Большой просеки. В больших фанерных ящиках. С непонятными печатями на боках. Пахнущие чем-то незнакомым и волнующим.
Дня три после того деревня гудела — дорогие гости ходили из дома в дома, угощались, делились новостями и видами на привезённые издалека гостинцы. Несколько позже щедрые дары распаковывались, выгружались, располагались по стоянкам да сарайчикам. Что-то требовало освоения, что-то встречалось с энтузиазмом и радостью. Женщины в таких случаях получали обновки — цветастые платки, мягкие тонкой работы ткани, пряжу, обувь. Мужчины ждали патронов и табака. Дети томились в ожидании чуда. И получали — то велосипед, то набор затейливых цветных штучек, именовавшихся сложным словом «конструктор», то трубу с разноцветными стёклышками, то книжку с картинками.
Огорчало одно — несколько дней, а порой и недель диковинки нельзя было трогать. Место хранения ограничивалось забором и непонятным словом «карантин». Огорчённые отсрочкой дети ходили кругами, высматривая в плотном частоколе прорехи. Строили планы по захвату сокровищ, за что и получали — кто ремнём, кто стоянием в углу, а кто и длительным домашним арестом.
Притихали на несколько дней. А там переключались на что-нибудь другое. Попавшего в капкан медвежонка. Начавшийся на реке нерест. Либо на не устававший дарить чудеса лес. На карантинную поляну заглядывали время от времени. Справиться, не нарушил ли кто неприкосновенности их будущих ценностей.
Время за играми, учёбой, церковью и помощью взрослым пролетало незаметно. А счастье от полученных сюрпризов казалось безграничным. Во времени и пространстве. Обновки выносились на улицы. Переходили из рук в руки. Из дома в дом. Обсуждались. Служили объектом споров, а порой и обмена.
Старый и всеми почитаемый батюшка Феодосий лишь руками разводил:
— Вот кабы вы Бога так ценили!
Они и ценили. Но не так, как хотелось священнику. Молились без фанатизма. Отчаянно скучали на проповедях. Поминали всуе…
— Были времена, — вздыхал батюшка на лампадки перед сном, — и посты блюли, и греха как огня боялись. Не ровен час совсем из подчинения выйдут. А Глава рода и ухом не ведёт. Так в себе и в своих отпрысках уверен. Жди беды…
И просил у Бога за всех прощения, страстно крестился на образа, отбивал положенное количество поклонов. И ложился спать, с опасением ожидая следующего дня.
Катастрофа подкрадывалась к Тиши исподволь. Не торопясь. Открываясь то с одного, то с другого бока.
Сначала стали рождаться мёртвые дети. Потом болеть самые маленькие. Хвори были разные, результат один. На укрытом от ветров и дождей в глубоком разломе тишинском кладбище детским могилкам отвели целый угол. Казалось, не пожалели. Зря казалось. Через пять лет пришлось занять центр и переключиться на восточную половину.
— Знакомая картина, — перешёптывались у ворот погоста старики. — И чего старшой не чешется?
«Старшой» чесался. Причём давно. Не решался использовать старый приём — хотелось ещё пару лет пожить в тишине и относительном спокойствии. Но катастрофа продолжала напоминать о себе новыми крошечными гробиками, проносимыми мимо окон.
Ничего удивительного в очередной эпидемии не было. Деревня маленькая, кругом сплошные родственники. Сто раз женились-переженились брат на сестре, дядька на племяннице. Теперь вот расплачиваются.
Лет тридцать назад ему, тогда ещё молодому парню, пришлось воспользоваться родительским заветом. Деревне требовалась жертва. И он пошёл на преступление. Во имя Тиши, своего долга, собственного благополучия. Вопреки человеческим и божьим законам.
И вот теперь… Когда всё так хорошо. Когда народ на улице не устаёт кланяться ему в ноги. Когда женщины щеголяют в заморских нарядах, а мужчины не горбатятся в шахтах. Когда сын мечтает о семье. А дочь тихонько плачет по ночам…
— Да, ничего не попишешь, — вздохнул Глава рода, — пришла пора…
Деревне требовалась новая жертва…
— Чего и требовалось ожидать! — хмыкнул Олег, лихо вводя свою «волжанку» в крутой поворот. — Ох и погуляем! Обожаю лето!
— Эй, ты поосторожней на виражах, — недовольно поморщился сидевший сзади приятель, — не дрова везёшь. От твоих выпендронов голова кругом.
— А ещё лётчик! — засмеялся водитель и кивнул сидящей рядом красотке. — Укачивает капитана, скажите пожалуйста! А вот моя любимая и единственная любит быструю, я бы даже сказал стремительную езду!
— «И какой русский не любит быстрой езды»? — блеснула интеллектом любимая и единственная, как ни в чём не бывало подкрашивая на ходу и без того пушистые ресницы.
— Ну, положим, я белорус, — нисколько не смутился пассажир на заднем сиденье. — А у нас в цене национальная «памяркоунасць».
— Это ещё что за штука? — захихикала девушка.
— Умеренность. Рассудительность. Покладистость. Неспешность — хорошее, между прочим, дело. И учтите: моя сестрёнка терпеть не может острых углов и резких движений.
— Скажите пожалуйста! — передёрнула изящным плечиком девушка. — Может, назад повернём, кролик? Пусть свою капризницу на общественном транспорте встречает!
— А я и не напрашивался, — ответил пассажир. — Сами предложили.
— Тина, не говори глупостей, — поморщился водитель. — Серёжка прав, мы предложили. Нам и ответ держать. Сама понимаешь, без уважительной причины не видать тебе столичных магазинов до отпуска.
— Фи, мальчики, — сморщился коротенький, запудренный добела носик, — нашли мне столицу! Да ваш Улан-Удэ такая же дыра, как и Генеральский тупик! Ни одного порядочного магазина на всю округу!
— Так я назад? — притормозил Олег у поворота. — Чего бензин жечь почём зря. Вот будет у нас отпуск, сядем мы на самолёт и слетаем в град-столицу. Ты где затариваться предпочитаешь, крошка? В ГУМе или ЦУМе?
— Я «Берёзку» люблю, — капризно надула губки Кристина. — Езжай уж, горе моё. Самолёт провороним.
— Ты слышал: горе моё?! И это после года сладкой семейной жизни? О, женщины!
— Сам виноват, — хохотнул из-за плеча приятеля Сергей, — слишком ты неразборчив в выборе. Как по минному полю идёшь, честное слово.
Кристина зло фыркнула. А Олег зашёлся в приступе неестественного смеха.
«Любят женщины военных, а военные — актрис», — любил напевать в подобных случаях он. И держал водевильную фразу за важное правило. И шёл с ней по жизни, разбивая сердца и оставляя на обочинах бесчисленные жертвы своей киношной любви.
Слишком хорош был Николаев. Слишком уверен в себе. Слишком — кто это недавно говорил о неразборчивости? — переборчив. И слишком скор на решения.
Уж не оттого ли в свои двадцать восемь имел по майорской звёздочке на каждом погоне и ещё одну — геройскую — на груди? Фотографию на гарнизонной Доске почёта. «Волгу» в гараже.
И два неудачных брака за плечами. Кристина твёрдо верила, что третий — их с Олегом брак — окажется, наконец, счастливым. У неё тоже имелись свои виды на жизнь. Генеральская квартира в столице. Горничная по вызову. Соболья шубка на плечах. Бриллианты в ушах. Итальянский гарнитур в гостиной… И очень много ещё, такого же приятного и актуального. Развод и разбитое корыто в списке не значились. И она прилагала некоторые усилия для уверенного продвижения к цели.
Цель оправдывала средства. И маленький забайкальский гарнизон в данный конкретный момент готовился исполнить роль трамплина в счастливое будущее. Тина, как она предпочитала себя называть, примериваясь к статусу столичной штучки, была готова пожертвовать собой ради Москвы. Года на три-четыре. Обеспечить любимому звание подполковника и место в академии.
Конечно, Олег и сам мог дойти и до того и до другого. Но связи в газетах и на телевидении ещё никому не помешали. Тина верила, что пара статей и репортажей, в которых бы фигурировал её супруг (а если повезёт, и она сама) существенно облегчат подъём по ступенькам их далеко идущей жизненной лестницы.
Единственным, что омрачало её безоблачное существование, был приезд Серёжкиной сестры. Визит молоденькой девушки в этих местах — явление чрезвычайно редкое. И важное. Мужики — от рядового до генерала — наводят марафет и с нетерпением ожидают чуда. Вдруг обломится одному из них ломтик счастья. А то и целая горбушка.
Её половинка не стала исключением. Должно быть, всегарнизонной оказалась привычка. Олег игриво посвистывал с утра, долго копался в недрах буфета, отыскивая вдруг понадобившийся одеколон. Трижды (!!!) менял галстуки. Опасный синдром, уж не почувствовал ли мужичок дичь? Это после года семейного рая?
Естественно, девица в актрисах не числилась (ну какие в их медвежьем углу могут быть актрисы?). Но, несомненно, была хорошенькой, судя по братцу. Возможно, даже красивой. Умненькой — оканчивала университет. Будущая училка. Собиралась на практику. Но главное — девушка на семь лет была моложе самой Тины! А её муженёк обожал свежесть и особенно невинность.
Пришлось напроситься в город. И ни на секунду от себя не отпускать. Какие уж там магазины! Того и гляди мужа потеряешь.
Сергей с любопытством поглядывал в окно. Как-то не приходилось летом по тайге кататься. Отпуск капитан проводил в родной Белоруссии. Да и получал его всё больше зимой. И особенно не жаловал автомобильный транспорт. Своей машины завести не удалось. Автобус до Улан-Удэ ходил неудобно: то очень рано, то слишком поздно. Да и трястись по серпантинам четыре с половиной часа не улыбалось.
Выручали свои вертолётчики. Эскадрилья размещалась в одном военном городке с танкистами. Вертолёты в столицу края летали через день. По военной надобности. Но грех не подкинуть хорошего человека. И подкидывали. Так что тайгу и горы чаще всего приходилось видеть свысока. Картина дух захватывает. Но и со стороны не хуже. Куда конкретнее. Каждый кустик рассмотреть можно. Каждую пичугу на ветке. А захочешь, так и остановиться не проблема.
Сергей посмотрел на часы. До города меньше часа, а он и не заметил, как добрались. Ничего удивительного — с такой-то компанией.
С Олегом они приятельствовали. До дружбы дело не дошло — слишком разными были. И по вкусам. И по привычкам. И по мировоззрению.
Олег был любимчиком начальства. Отчаянный парень. Сорви голова. Такому в военное время цены бы не было. Он и в мирное успел до Героя Советского Союза дослужиться. Хоть до сих пор так и не поделился, где его так засветиться угораздило. Болтун и разгильдяй по жизни, он оказывался скуп на слова, как только доходило до звёздочки.
— При исполнении особо важного задания, — в сто пятый раз твердил герой и тут же переключался на что-нибудь далёкое.
Африка, должно быть, — предполагали сослуживцы, демонстрируя осведомлённость в военных тайнах.
— Военная разведка, — утверждали вторые.
— Наверняка маршала собой заслонил, — шутили третьи.
Сергей лишь знал, что Олег окончил военное училище воздушным десантником. Получил ранение в какой-то горячей точке. Был списан на землю без права на прыжки. Долго добивался разрешения остаться в армии. Прошёл переподготовку и стал танкистом. Как-то так.
Николаев командовал своим отделением толково. На последних стрельбах его бойцы откатали по высшему классу. Получили переходное знамя и статью в газете. Сослуживцы поговаривали о скором отъезде героя в столицу. Олегу светила академия. И генеральские лампасы.
Неудивительно, что этого баловня судьбы падкие на геройство женщины окружали стаями. Офицер не терялся, брал, что предлагали, без зазрения совести. Что нравилось, переходило в длительное пользование. Всё остальное аккуратно откладывалось за ненужностью. Как ему удавалось отбиваться от толп фанаток, оставалось секретом.
Брошенные дамы ни разу не дошли до генерала или парторга с жалобами. Они некоторое время показывались на территории городка с заплаканными лицами и опущенными во вселенской печали плечами. А потом исчезали навсегда. По крайней мере, из жизни самого Николаева. Освобождая место для других, таких же восторженных и влюблённых.
Многие офицеры и прапорщики из эскадрильи и танковой бригады избегали дружбы с новоиспечённым майором. Опасались за своих боевых подруг. Красавцу Николаеву достаточно было лишь глазом моргнуть — и в момент их верные и заботливые выстраивались в очередь на доступ к сердцу записного ловеласа. Суетились в желании стать той самой единственной и прекрасной. Забывали о детях, мужьях, возрасте и комплекции…
— Тронешь Соньку — убью, — предупредил Сергей накануне приезда сестры. — Прошу как человека — держись от девочки подальше.
— Считай, напугал, — блеснул ослепительно белыми зубами Олег. — Чего зовёшь, коли так за неё боишься? У нас тут на каждом шагу такие маньяки стоят. Или ты всех предупредил?
— Не всех. Остальные на рожон не лезут. А ты ни одной юбки не пропускаешь. Молодая — старая ли. Толстая — худая. Главное откусить кусочек, а там уж можно отфутболить за ненадобностью. Скажи, что я не прав.
— Природу не обманешь, — нахально ухмылялся Олег. — Я в активном поиске. Не виноват, что они сами на меня, как танки, прут. И противостоять лобовой атаке нет никакой возможности. Но ты так и не ответил на мой вопрос. Чего девчонку в мужское логово позвал? Замуж выдать хочешь?
— Может, и замуж. У нас никого с ней не осталось. Родители друг за другом три года назад ушли. Этой зимой бабка померла. Сонейка с тёткой живёт. Скучает. Она у меня прилипчивая. Письма каждый день пишет. Звонит каждые выходные. Плачет.
— Тогда выдавай. Вон хоть за Котова. Хороший парень. Не обидит.
— Легко сказать — выдавай. Сонейка моя девка с характером. Пойдёт, только если полюбит по-настоящему. Насчёт Котова я сомневаюсь. Зато насчёт тебя боюсь. Не знаю, чем ты их берёшь. Но хватка у тебя мёртвая! В общем, как боевого товарища прошу — не тронь девчонку. Она дурочка ещё в этих делах. Пороху не нюхала.
— Школьница?
— Выше бери — педагогический в следующем году оканчивает. Училка будущая. Начклассы. Плюс медучилище за плечами. И травница от Бога.
— А это ещё что за специальность?
— Это ей от прабабушки по наследству досталось. Старается природными средствами хвори людские исцелять. Тысячи трав по свойствам знает, хоть ночью разбуди, как «Отче наш» выдаст. Упёртая! Её уже не раз на работу звали в наши санатории.
— Погоди, как звали? Без диплома?
— Ну, как бы на педагогическую должность. А на практике — одно с другим совмещать. Типа медицина светлого будущего. Не смотри на меня так, это Сонейка себе в голову и вбила. Наивная.
— Ну почему же? Все мы верим в светлое будущее. И Соньку, или как там её, твою я трогать не стану. У меня жена вон красавица писаная. Или твоя сестрица фору ей в этом даст? Колись!
— Девчонка как девчонка. Только тёплая очень. И щедрая. Последним поделится. Мы ее Сонейком зовём. «Сонейка» по-белорусски солнце. Светится девочка моя. От неравнодушия и доброты светится. И согревает всякого, кто рядом окажется. И улыбкой, и словом, и взглядом, и делом. Значит, обещаешь?
— Слово Героя Советского Союза!
— Не юродствуй!
— Клянусь честью и совестью строителя коммунизма! И в качестве закрепления договорённости предлагаю услуги частного такси. На любые солнечные капризы. Но бензин твой. Идёт?
И вот теперь Сергей снова засомневался. Слишком хорош был Николаев в светлой футболке без рукавов, с лёгким таёжным загаром. С непокорным серебристо-серым чубом. В новомодных джинсах и полной уверенности в себе. Хорошо хоть Тина додумалась составить им компанию. Эта своего ни за что не упустит.
«Может, и зря я так переживаю, — думал он, разглядывая мелькающие берёзки за окном, — Сонька кто угодно, только не дурочка. Девушка строгих правил. Такая на женатика точно не западёт. Пару часов продержимся. А вечером я её с Котовым познакомлю. Пускай на танцы в Дом офицеров проводит. И обратно. Дальше посмотрим…
Машина замедлила ход. На обочине голосовал паренёк в спортивном костюме и с трёхлитровой банкой в руке. В банке шевелили плавниками мелкие окуньки.
— Откуда дровишки? — приоткрыл дверцу Олег.
— Оттуда, — неопределённо кивнул мальчишка. — Вы в «Светлое будущее»?
— А как же? — озорно подмигнул Николаев. — Все там будем! Садись, домчим с ветерком.
— Повезло так повезло, — засветился улыбкой мальчишка. — До автобуса аж сорок пять минут. И три остановки по пути…
Они высадили рыболова у указателя «Колхоз «Светлое будущее»«, выслушав пространную лекцию об эффективных способах ловли окуня.
— Вот где людям по-настоящему хорошо живётся, — спаясничал Олег. — А мы-то, идиоты, какие-то планы строим. Давай твою Соньку сюда отвезём. Травы на здешних лугах — хоть три санатория открывай.
— Езжай уж, философ, — поджала губки Тина. — И так отвлеклись на добрые двадцать километров.
— От нас не убудет, моя птичка, — рассмеялся супруг. — А добрые дела пока никто не отменял. И магазины твои ещё не открылись. Или ты о гостье нашей печёшься?
— Очень надо! — Тина снова полезла в сумочку за косметичкой. — Есть кому о ней заботиться. Имей в виду: ты в эту категорию не входишь. Усёк?
— Усёк, моя божья коровушка, усёк!
— Я тебе покажу коровушку! Не забудь на светофоре налево свернуть. Через два часа жду вас у универмага. Конец связи.
Олег высадил жену у светофора. Пошутил удачно по поводу смявшейся юбки. Подмигнул приятелю:
— Свобода. Брат! На целых два часа!
И замолк. Внимательно смотрел на дорогу. Думал о своём. Волновался отчего-то. Вдруг представилась девушка на закате. Освещённая солнцем. Почти прозрачная в предзакатном сиянье. Изящная. Тоненькая, как былинка. Светящаяся.
Сердце завибрировало в груди встревоженным комаром. В виске пульсировал один-единственный вопрос — а вдруг? А вдруг эта наивная недотрога, птичка-невеличка окажется той, которую он искал всю жизнь? Методом проб и ошибок, исключения, анализа, синтеза и прочих эффективных приёмов. Искал, но так и не нашёл. Мотался по свету, заводил романы и интрижки, обманывал, покорял, бросал. Обещал золотые горы. Не обещал ничего. Предупреждал о несерьёзности намерений. Сводил с ума. Разочаровывал. Изводил. Бесил. Покорял. Сводил с ума…
«Так, это уже было, — оборвал он себя на вираже мысли, — по кругу пошёл, герой-любовник. Осади назад! Ты обещал. А герои слов на ветер бросать не имеют права. Оставь девочку в покое. У неё вся жизнь впереди… То самое светлое будущее…»
— Ты о чём? — насторожился приятель.
— Да так, о своём. Аэропорт через два квартала. Волнуешься?
— Да так… Хочу побыстрее увидеть.
«А я не хочу», — добавил Олег, пряча глаза за зеркальными очками. Прислушался к машине. Мотор работал чётко. Прислушался к себе. Душа ворочалась в своих душевных глубинах. Словно чувствовала беду. Или наоборот.
«Вот ещё! Ворочайся себе на здоровье, не намерен я прислушиваться ко всяким непонятным волнениям. У меня Кристина есть. Не лучший, конечно, вариант. Впрочем, в некотором отношении лучший из лучших. И свой!» — он лихо вписался в узкий проезд и повернулся к пассажиру:
— Приехали, мой господин! Вам налево, а я в тенёчке припаркуюсь.
Сергей помчался в зал прибытия, а Олег пристроился у киоска с квасом. Отстоял очередь. Взял себе бокал за пять копеек. Присел на скамейке под лиственницей. Хорошо!
— А будет ещё лучше! Только так, а не иначе. Ты понял, герой?
Герой понял. И вспомнил. Как в горячих песках чужой пустыни изнемогал от жажды и зноя. Как бежал из плена и плутал в барханах почти неделю. Тогда и дал себе зарок брать от жизни всё, что она сможет ему когда-нибудь дать. Если сможет. Именно тогда, балансируя между жизнью и смертью, теряя последнюю надежду на спасение, он пообещал себе не отказывать в наслаждениях. Светлое будущее должно оказаться непременно светлым. И вкусным. И тёплым. И всё такое прочее. А заморачиваться высшими материями могут те, кто не нюхал пота и крови, лёжа на раскалённом песке чужой пустыни…
— А клинит тебя, друг мой, исключительно по причине запрета. Никто и никогда не запрещал Олегу Николаеву обладать женщиной. А тут конкретно указали на грань: здесь можно, а здесь, извините, как-нибудь без вас. Потому и чувствуешь себя в чужой тарелке. Героям Советского Союза вход запрещён! Особенно героям…
Он нервно закурил. Прошёлся туда-сюда вдоль фасада аэровокзала. Бросил сигарету в кусты:
— Но поглядеть-то на это чудо я могу!
И заскочил в распахнувшиеся перед приезжим с парой клетчатых чемоданов двери.
— Кому как, а для меня настоящее лето случается по три раза в году исключительно в тропических широтах, — симпатичный молодой человек подмигнул своей спутнице и галантно подал ей руку при входе в автобус. — Какое лето в двадцать градусов! Даже позагорать невозможно. Только что куртку снять.
— И не говорите, — девушка смущённо улыбнулась краешком рта, — восемь месяцев зимы — не понимаю, как тут люди живут. Я бы ни за что…
— Будь ваш выбор, — он смахнул с её плеча непокорный, выскользнувший из-под косынки локон. — А некоторые выбора не имеют. Родились тут и другой жизни не знали.
— Понимаю, но на дворе конец XX века. Существуют самолёты. Можно себе позволить хотя бы Крым посмотреть. Хотя мне больше Аджария нравится.
— О, Аджария… Никогда не был, представляете? В Тунисе был, в Таиланде был. А до Аджарии очередь не дошла. А хотите… — молодой человек коснулся полного плеча, покрытого редкими веснушками, — хотите, я составлю вам компанию? Прямо сейчас?
— Да вы что? Где мы, а где Аджария? — серо-зелёные глаза широко распахнулись, явив миру сотни золотых солнышек. — Смеётесь…
— И в мыслях не держал, — усмехнулся молодой человек, отметив милую девичью наивность — на фоне неожиданного предложения эта миловидная простушка даже не вспомнила об элементарной девичьей скромности. — Сами же сказали: существуют самолёты. Через два с половиной часа рейс на Минеральные Воды. К вечеру будем в Батуми. Как вам моё предложение?
— К сожалению, не смогу, — разочарованно покачала головой девушка. — Я к брату на каникулы приехала. И потом поездка к морю с незнакомым мужчиной… Это же неприлично!
Пухлые щёки порозовели за компанию с аппетитными мочками крохотных, закрытых косынкой ушек. Смущение расползлось соблазнительными пятнами по шее и скромному декольте сарафана. Странно! Ему никогда не приходило в голову, что пятна могут выглядеть соблазнительно. Разве что клубничный сок или мороженое на разогретом страстью теле… Но это из другой оперы. Пороки загнивающего капитализма. Здесь так не принято. Да и, если честно, не так уж привычно. Пару раз всего-то и пришлось попробовать.
Он смутился в ответ. Первый раз лет за десять! Девушка вызывала двоякие чувства — с одной стороны, притягивала. С другой — слегка раздражала. С чего это он к ней прилип? Пора было извиниться и отойти в сторону. Нашёл место и объект для мелкой интрижки. Однако вопреки зову здравого смысла диалог продолжался:
— Почему же с незнакомым? Меня зовут Алекс. Алексей по-русски.
— Софья. А почему Алекс? Вы разве не русский? Никакого акцента и выглядите… вполне…
— Русский. Просто большую часть жизни живу и работаю за границей. А теперь, когда мы познакомились, вы не откажетесь показать мне Аджарию?
Девушка покраснела ещё больше. Отодвинулась к окну:
— Наверное, я неправильно выразилась. Вообще-то меня воспитывали в строгости, поэтому на курорт я езжу только с братом. Или с мужем.
— О, у нас и муж имеется?
— А как же! — Софья гордо вскинула голову и смело взглянула в глаза собеседнику. — И муж, и дети… Двое. Мальчик и…
— …и ещё мальчик? — рассмеялся Алексей. — Это мы уже проходили.
— И на здоровье! Всего доброго! — автобус остановился, и девушка первой соскочила со ступенек, через секунду скрывшись в терминале.
— Однако… — пробормотал молодой человек, чуть отставая от потока пассажиров. — Как она меня!
Хоть сейчас под венец. Скажет тоже, замужем… Будто мы замужних не видели… Редкая штучка. Диковинка. Прямо как в детстве, хоть следом беги. А и побегу, самое время познакомиться с братцем.
— Хорошо-то как… — старец присел под козырёк скалы и чистым белым платком вытер со лба пот. — Давненько мы ждали лета. Девчата вчера ягоду из леса принесли. Почитай целое лукошко. С молоком да свежим хлебом ох и вкусна черника. Ох, и вкусна!
— Можно подумать, ты, батюшка, слаще и не ел ничего, — скептически скривился тонкий рот у тучного мужчины, сидящего рядом. — А как же омары и гусиные паштеты? Или забылось уже?
— Не дождётесь, — огромный кукиш замаячил в опасной близости от носа пасынка. — Умирать пока не собираюсь. А когда соберусь, останусь при памяти. Мне склерозить по штату не положено. Что касается омаров, их я никогда не любил. А всё, что в детстве нравилось, зовётся не только ностальгией. Но и первой любовью. Ты-то свою первую помнишь? Али потерял среди стада прочих жеребиц? Сколько ж их через тебя прошло горемычных?
— Только не надо делать из меня монстра! Вас всё равно никому не перещеголять, даже омарскому шейху. Детям и то счёт потеряли, а уж бабам…
— И бабам не потерял. Двенадцать всего. И так, по глупости с десяток. Ты меня по себе не мерь. Я мужик видный был. И с деньгами. Бабы таких носом чуют. А детей… — старик пожевал губами, снова отёр лоб платком, — детей тридцать два. Не так уж и много для продолжения рода. РОДА… который сам по себе вышел весь…
Выцветшие серо-голубые глаза, глубоко прикрытые тяжёлыми морщинистыми веками, смотрели сквозь покрытый весёлой зеленью берег подземной реки, сквозь каменную стену, загораживающую от Тиши остальной мир. Сквозь годы и расстояния.
Пасынок вздохнул, озабоченно посмотрел на отчима:
— Я домой. Велеть принести чего?
Старик не ответил, углубился в воспоминания.
Пасынок поклонился. Больше для порядка, чем из уважения:
— Моё дело предложить. Так я пошёл?
И попятился задом, пока не упёрся в плетень. Снова поклонился. И скрылся в кустах смородины.
— Выродок… — прошептал старик. — Ждёт не дождётся, как бы место моё занять. Но не будет у тебя такой возможности, паразит. Я сказал: не будет! Не сегодня-завтра жди гостей. Пора Главу менять. Мне уж не под силу управлять родом. Пора на отдых. Вот только с жертвой разберусь…
Деревня роптала. И ждала. Ждала. И роптала. Такое всегда воспринималось с трудом. И страхом. Батюшка Феодосий на проповедях грозил карой небесной. Не уставал напоминать о Страшном суде и геене огненной:
— Против Бога идёте, неверные! Против Бога!
— С недельку погремит и успокоится, — шептались, суетливо крестясь, тишинцы. — Всё одно ему больше ничего не остаётся. Не старые времена.
— А что старые? — огрызались почтенные старцы и сгорбленные старухи, стоящие у самого алтаря на коленях. — Так всегда было. И всегда будет. Иначе Тиши не прожить. Нужна свежая кровь. Уж лет пять как нужна…
И стар и млад в Тиши понимали, что деревне требовалась очередная жертва. Так повелось. Малочисленный народ, роднившийся сам с собою, обречён на вымирание. Потому и допускал Глава рода раз примерно в тридцать лет обновление деревни. Сыновья и внуки Главы в один прекрасный день пропадали. И появлялись через пару недель. Не одни — вели за собой хмурых испуганных молодых людей. Красивых, статных. Здоровых.
— Добро пожаловать в наши края! — кланялись гостям местные жители. — Заработком останетесь довольны, условиями не обидим. Бог даст, кто-то и навсегда у нас останется.
Не лукавили. Оставались. Правда, в основном женщины. Мужчины, отработав несколько лет на рудниках, исчезали. Большинство тишинцев верили, что те возвращались домой, накопив желаемую сумму на свои нужды. Наиболее прозорливые считали, что повезло вернуться далеко не всем. Разве что самым наивным. И самым недалёким. И то вряд ли. Потому как Тишь не собиралась раскрывать свои тайны посторонним. А если бы и собралась, то пополнили бы они ряды жертв. В самом ближайшем будущем. А всё связывающее с ним их светлое, почти радостное прошлое превратилось в настоящий ад.
Неудивительно, что философствовать на опасные темы тишинцы предпочитали в гордом одиночестве. Либо, что случалось крайне редко, в кругу семьи. Когда младшее поколение вдруг начинало задавать вопросы. Экстренный семейный совет раз и навсегда удовлетворял чреватое последствиями любопытство, и жизнь текла дальше. Сыто, спокойно и предсказуемо.
Деревня собиралась на смотрины сразу после появления чужаков. В центре села, под рыжим остовом скалы, накрывали столы. Усаживали гостей по центру, чтобы лучше разглядеть. Угощали, расписывали в радужных красках перспективы. Присматривались. Определялись — кто и кому достанется. Изредка спорили — всё-таки не коня покупали. Человека. Если повезёт, навсегда. В противном случае, как получится.
Затем мужчин уводили в горы. Неподалёку от рудников раскинулся небольшой, домов на десять, хутор для рабочих. Условия терпимые — общая столовая, баня. Тепло, светло, опять же сытно. И вполне себе доступные вдовые молодки. Чего ещё хотеть? Особенно, если платят хорошо.
Мужчины не роптали. Отбывать свой срок им приходилось на безопасном удалении от деревни. Чтобы не удивляться особенностям жизненного уклада принимающей стороны. И не делиться собственным жизненным опытом.
Глава рода имел все основания опасаться последнего. Жизнь в Тиши замерла на уровне начала века. Об электричестве и прочих достижениях научно-технического прогресса знали здесь понаслышке. Технику воспринимали как великое чудо или божий дар. Новости страны и планеты сюда не доходили. Так повелось. И вполне устраивало все стороны. Одну, меньшую, поскольку являлось гарантом благополучия и сохранения традиций. Другую, большую, по причине отсутствия доступных альтернатив.
— Жили и жили. И будут жить, — говаривал Глава в тесном семейном кругу. — На то воля предков. А Бог им судья. И неплохой судья, скажу вам.
— Аминь! — насмешничал старший сын Главы Остап.
— Цыть! — тяжёлая ладонь со стуком ложилась на стол. — Верить можешь не верить, а чтить обязан! Без Бога мы давно по миру пошли бы. Или в острог угодили. Столько лет государственную мошну обираем.
— Да ладно, — шёл на попятную Остап, — разве я не понимаю…
Отец тяжело вздыхал и принимался за дела, всё больше понимая, что следует задуматься о передаче дел одному из младших сыновей. Наследник оказался непригодным к главной роли. Глуп, не сдержан, не справедлив.
Нелегко идти вопреки традициям. Но придётся.
Семейство Главы рода отличалось особой многочисленностью. Неудивительно — доверять скрытые от остальных сородичей секреты следовало лишь самым надёжным. А что могло быть надёжнее кровного родства?
Потому и выбирал себе супругу Глава с оглядкой на плодовитость. Чтобы хватило здоровья на десяток наследников. Если ошибался, в доме появлялась вторая жена. Третья… Четвёртая… Или прислуга особого рода. Женщина рожала детей, сыновей Глава признавал приёмными. Оделял домом в своих владениях, воспитывал и обучал по особой программе. Баловал порой, одновременно строго требуя послушания.
Наделял полномочиями и благами. Женил на лучших женщинах.
Его сыновья — дочерей в расчёт тишинцы не брали — управляли хозяйством рода. Занимались обменом руды и золота на необходимые деревне вещи. Искали поставщиков и покупателей. Заботились о безопасности Тиши. Служили в церкви. Работали в школе и больнице. Планировали пути развития и перестройки села. Поставляли работников. И жён.
Самые способные проходили обучение далеко за пределами деревни. И Забайкалья в целом. Глава рода понимал, что на самодеятельности далеко не уедешь, потому заботился о хорошем образовании наследников. Имел подвязки в самой столице, городе с беспредельными возможностями.
В Москве обосновалась целая сеть потомков рода. Самые умные и талантливые управляли деревней со стороны. Налаживали нелегальные отношения с представителями крупных корпораций и аукционов в стране и за границей. Проводили миллионные сделки. Следили за состоянием вкладов и ценных бумаг.
По сути, Тишь представляла собой горнодобывающий комбинат. Наследство, доставшееся от прадедов. В трёх шахтах из семи добывалось золото. В остальных — редкие металлы.
Несколько мелких разработок приносили существенную прибыль от добычи драгоценных камней. Изумруды и гранаты удивительной красоты и чистоты пользовались особым спросом на зарубежных рынках. Их добыча была особенно выгодной для Тиши. На перевозку самородков не требовалось особых затрат — камни ценою в миллионы долларов запросто умещались в небольшом чемодане. Правда, транспортировка через границу была хлопотной. Но сыновья Главы не даром ели столичный хлеб и щедро делились с нужными людьми. Камни появлялись на зарубежных аукционах в нужное время.
Наследство тишинских пращуров (а фамильное дело началось более века назад) на конец восьмидесятых составляло сотни миллионов в самой популярной мировой валюте. И стабильно увеличивалось от поколения к поколению. Ничего удивительного — рудники достались деревне богатые, а люди умные. И не жадные. Как завещали предки — тратили столько, сколько нужно, откладывая остальное на важнейший этап в жизни рода — пришествие мессии.
Поначалу сие событие ожидалось с величайшим энтузиазмом — потомки переняли старую веру и поклонялись её заповедям с подобающим ей фанатизмом. Со временем страсть превратилась в привычку. Люди гораздо больше уповали на силы природы, ответственные за урожай и благополучие их семейств. Молились, то и дело косясь на небеса — не случилось бы града или ураганного ветра, — коровы на пастбище, дети в лесу, мужья на охоте — мало ли на них напастей. Да и священники в последнее время попадались всё больше безразличные к вере прихожан.
— А чего юлить? — пожимали они плечами, держа ответ перед Главой. — Всё одно — никуда не денутся. Тут их дом, семья, могилы предков. Кругом — беги не беги — на тыщщу вёрст тайга вперемешку со скалами и пропастями. Зверь лютый. Морозы ему под стать. Гиблое дело. И все они прекрасно это понимают.
— Может, вообще закроем твою богадельню к такой-сякой матери?! — стучал клюкой об пол Глава рода перед носом очередного батюшки. — И станем ждать, когда новоиспечённые антихристы начнут село громить. И нас в первую очередь? Как ты им тогда объяснишь, что нам более остальных от общего куша полагается? Что дети твои по городам сладкую жизнь на зубок пробуют, а сам ты за два десятка лет три попадьи сменил? Как оправдываться перед смертью станешь?
Одумайся, пока не поздно. Не гневи главного заступника. А заодно и местечко своё тёпленькое возлюби. Как себя самого. Проповедуй погорячее. Грози посуровее. Справимся…
— Тяжёлые пошли времена, — соглашался с позицией Главы поп. — Не ровен час прознает народ про техническую революцию и грядущий коммунизм — растопчет нас в пыль. Уже носы от образов воротят. Даже бабы. А мужиков только что на воскресную соберёшь. Да и то с половины службы разбегутся. Разве что конец света напророчить?
— Пророчь не пророчь, а ежели порядок в головах прихожан не наведёшь, выпишу из Казани Николая. У того сладко поётся. И доходчиво. Полгорода приходит проповеди послушать.
— Ты мне Колькой в морду не тычь. Больно нужно этому соловью в нашу глушь переться, — не сдавался избранник божий.
Но притихал и старательно служил обоим своим повелителям. Месяца два. До следующей головомойки. Куда денешься — есть хотелось сладко, спать мягко. А большему его не научили. Слишком уж ограниченным было тишинское образование. Три класса церковной школы — курс арифметики, чтения и языка. Дальше — личный учитель семейства обучал избранных. Лучшие из которых уезжали завершать образование на чужбину.
Когда-то посчастливилось и самому будущему батюшке попасть в духовную семинарию. Не столько из-за успехов в учёбе, сколько из-за исключительно приятного голоса и хорошей памяти. За три года назубок выучил все необходимые для службы молитвы и песнопения. Да умелого сокрытия собственных мыслей и взглядов азы освоил.
И терять приобретённые навыки он не собирался. Всё лучше, чем ничего.
— Так дело не пойдёт, — решил Глава, выслушав за батюшкой ещё двух нерадивых наследников. — Остап распустил людей, того и гляди, революцию устроят. А нам шум ни к чему, и так еле умудряемся скрывать своё существование от военных. Благо, что всем остальным до него никакого дела нет. А эти… — старик присмотрелся подслеповатыми глазами к небу, вздохнул, — …эти так и норовят мимо пролететь, паразиты. Мало им равнины, уже до гор добрались. Не дай Бог засекут, придётся в гроты уходить. Народ возропщет. Нет, не справится Остап со стихией. И Максим с Александром не справятся. Придётся младшего возвращать. На него вся надежда. Обживётся, а там я на него свои обязанности и переложу. Ещё при жизни. Подстрахую малость, а там и на покой соберусь. С Варварушкой-младшей на хутор к подножию Гром-горы переселюсь, чтобы остатками жизни насладиться… Именно так… Серёжка!
Он позвал из избы внука, продиктовал письмо и отправил с нарочным. Племянник как раз в город собирался. Самоё время сына отозвать. Пока доедет…
— А мы как раз к приезду его свадебный обряд подготовим. Пусть парень на других посмотрит, глядишь, и сам докумекает, что к чему.
Деревне требовалась свежая кровь. Дети, рождённые от чужих людей. Так было заведено. И срабатывало на протяжении последних ста лет. От поколения к поколению тишинцы разбавляли родственную кровь свежей. Для того и привозили в деревню две дюжины молодых здоровых девушек. Парни в деревне хоть куда, любая молодка за честь почтёт за такого выйти. И детей ему нарожать. Вдовушек к залётным рудокопам отправляли.
А чтобы не слишком пришлые невесты распространялись насчёт жизни на Большой земле, брали девчат с отдалённых от цивилизации сёл и хуторов. Из семей с низким достатком. И строго-настрого приказывали держать язык за зубами. Да и ни к чему лишняя болтовня в Тиши — попробуй на пальцах про телевизоры и радио объяснить — за врунью почтут. И назад вернут. Если вернут, конечно. На подобные эксперименты пока ни одна чужачка не решилась. От добра добра не ищут — прописная истина. А написанному у нас привыкли доверять.
Дожидаясь сына, Глава составил списки кавалеров и доставленных в деревню девиц. Одобрительно кивнул «гонцам» и приказал устроить смотрины.
Девушки попались славные. И лицом хороши, и нравом. Трёх самых привлекательных он приказал поселить у себя в доме. Пока на правах прислуги, а там…
— Может, гостю дорогому какая на сердце ляжет. Жениться-то давно пора. На четвёртый десяток повернуло, а он всё пацаном по свету носится. Даст Бог внуков дождусь от наследника. А там и умирать не страшно.
Он немного лукавил. Пожить с молодой женой хотелось подольше. И вообще, семьдесят три для мужика не возраст. Если повезёт, то и до детишек дойдёт. Не то чтобы очень хотелось, но приятно было представлять удивление сверстников, которые давно уже причислили себя к разряду стариков.
— Вот хохма будет, если обе бабы в одно время детей народят, — расхохотался он. И тут же стал серьёзным. — Дай-то Бог. Нынче с молодыми проблемы. То баба родить не может, то мужик попадётся бесплодный. Тьфу-тьфу-тьфу… Не то что некоторые…
И удовлетворённо откинулся на спинку скамейки.
— Принести чего? — высунулась из окна скорая на помине Варька.
— А и принеси. Огурчика молоденького и рюмку можжевеловки. Две рюмки. Сядем рядышком, побалакаем…
Помимо забот и трудностей, роль Главы приносила немало приятных моментов. Учёба в Париже. Первая жена-немка. Потом местная красавица, пышущая жаром. Семеро детей. Десяток внучат. Теперь вот Варька-
Взгляд старика подобрел, обрёл невесомость. Поплыл над домами и скалами…
— Много пожил, многое сделал, — зацепилась за макушку кедра приятная мысль. — Жизнь на алтарь рода положил. Хватит жертвовать собой! Самое время дать себе отдохнуть. Самое время…
Из дневника Сони Залесской
Июнь 1980 г.
— Сонейка, я здесь!
Соня обернулась на голос. Так и есть! Все люди как люди, а братец в своём репертуаре. Притаился в сторонке, ищи свищи. Таскайся по аэропорту с неподъёмным чемоданом. Да и настроение не очень. Прощание с писаным красавцем Алексом (прямо как в «Семнадцати мгновениях…», её любимом фильме) далось ей нелегко. Слишком хорош был парень. Слишком вовремя попался на её пути. А ушёл, будто и не был… Хоть беги следом, честное слово!
Но не демонстрировать же родному человеку своё очарованное разочарование! После шести месяцев разлуки. Соня шмыгнула носом, который тут же и вздёрнула повыше. Изобразила на лице приветливую улыбку и потащила чемодан навстречу Сергею.
— Здравия желаю, товарищ Залесский! Как служится?
— Сестричка! Счастье моё! Как же я соскучился!
— Эй-эй! Уронишь, медведь несчастный! — завопила Соня, улетая под потолок. — С ума сошёл! Опусти сейчас же! Ай…
Сергей опустил её чуточку ниже и закружил по залу:
— Счастливый сегодня медведь. Очень счастливый! У нас Сонейко появилось!!! Внимание! Внимание! Вот теперь в Забайкалье действительно пришло настоящее лето! Уважаемые пассажиры…
— Точно с ума сошёл, — Соня зарылась лицом в непокорные короткие прядки, — что люди подумают?
— Что я тебя люблю, Сонейка! Больше всех на свете!
— Везёт же кому-то! — послышалось в стороне. — На самых дальних куличках Союза судьбу паренёк встречает. Вот это любовь — не побоялась девка ни расстояний, ни горных хребтов, ни близкой границы.
Сергей ухмыльнулся, покрепче прижал сестру:
— Поцелуй меня ещё разок. Пускай люди думают, что ко мне девушка приехала.
— Так я и есть девушка. И приехала именно к тебе, — засмеялась Соня. — Показывай своё Забайкалье. Хотя я уже с ним успела познакомиться. С высоты.
О том, что рассмотреть толком забайкальские красоты из иллюминатора не хватило времени, Соня умолчала. Не стоило стартовать с никому не нужных подробностей. Тем более, что попутчика и след простыл. Сразу после входа в вокзал она потеряла Алексея из виду.
«Ну и ладно, — обида таяла, как мартовский снег в тепле свидания с братом, — захочет, найдёт. А не захочет… подумаешь! Значит, не судьба».
Девушка опустилась на гранитный пол вокзала, поправила причёску, указала брату на чемодан:
— Ну что, в Спокойное? Показывайте свою обитель, товарищ капитан! Говорят, у вас там свободными кавалерами дороги выстланы? Не найдётся приличной партии для бедной студентки?
— Найдётся! Было бы желание! Да и какая из тебя студентка? Почти что выпускница, считай. Подумаешь, годик над дипломной покорпеть. Теперь ты без четверти часа учитель. А практику и у нас пройти можно. Школа в трёх минутах ходьбы. И молодые специалисты там как воздух нужны! Оставайся, родненькая!
— Легко сказать! Для практики куча документов требуется. А вот подработать до конца августа я бы смогла. Может, лагерь там есть. Или досуговые площадки. Устроишь, дорогой?
— Без проблем, солнышко! Как раз на свадьбу и накопишь.
— Как ты меня в оборот берёшь, прямо на взлётной полосе! Может, я пока замуж не собираюсь?
— Воля твоя. Мне ты любая нравишься — замужняя и незамужняя. А вдруг просто так останешься? Ради любимого и единственного?
— Вот как? Сердце молоденькой прелестницы уже занято? А наши бравые лейтенанты так надеялись…
Соня недоумённо взглянула на брата.
— Разреши представить: майор Николаев. Мой напарник, сосед и по совместительству настоящий Герой Советского Союза.
Серо-зелёные глаза распахнулись, выдав на-гора пару сотен солнечных зайчиков. Николаев даже зажмурился от потока ослепительных огоньков.
— Герой Советского Союза? Живой? Настоящий? А потрогать можно?
— Сколько угодно, Сонейка! Наш майор не кусается. Правда, Олег?
Мягкая ладонь осторожно легла на мужское предплечье. Сердце героя ухнуло в глубокую воздушную яму. И тут же подскочило до небес. С чего бы? Девушка как девушка. Явно не в его вкусе. Слишком пресна. Слишком пышна. И ярка чрезмерно. Чего стоят блестящие полные губы! А тщательно вычерченные брови! А пушистые, кокетливо загнутые вверх ресницы! Девушка прямо с борта самолёта собралась на праздничную вечеринку?
— Да вся её красота через неделю выгорит! — недовольно пробормотала Тина, усаживаясь на переднем сиденье. — Городская краля, видали мы таких.
— Если ты стараешься ради меня, то зря, — подал голос супруг. — Нам такие габариты не подходят. Мы субтильненьких предпочитаем. Девяноста-шестьдесят-девяноста. Плюс сто семьдесят по вертикали. Плюс яркий блонд. Плюс…
— А не слишком многого ты хочешь, дружок? — Тина начала успокаиваться. — Прямо вот так. Чтобы все параметры в одной упаковке? Веришь в чудеса, мой милый?
— Приходится. А куда деваться, если эти чудеса на моей жизненной дороге едва ли не каждый год встречаются?
— Нахал! — изящная ручка игриво замахнулась миниатюрной сумочкой. — Что значит каждый год?! Уж не собираешься ли ты…
— Странная парочка, — хмыкнула Соня, с наслаждением смакуя холодный квас. — Они что, муж и жена? Не похоже…
— Законные супруги, — кивнул Сергей. — Второй год наслаждаются обществом друг друга.
Он рассчитался и увлёк сестру в тень раскидистой лиственницы.
— Садись, нам торопиться некуда. Пока Олег с женой разберётся. Пока машину заправит. Отдыхай.
— Да я после сессии только и делаю, что отдыхаю, — улыбнулась Соня. — Надоело уже. На работу хочется. Тётя костюм классный достала по случаю. Португалия. Чистая шерсть. Анюта стильные туфли на небольшом каблучке из Югославии привезти обещала. В общем, диплом буду защищать при полном параде. Знающие люди говорят, это на распределение хорошо сказывается. А вдруг в городе оставят? Хорошо бы…
Они уселись за круглый, чуть покосившийся столик.
— Может, пригласишь жену Олега составить нам компанию? Кваса на всех хватит.
— Ну, наша Тиночка лишь бы где не присаживается. Она девушка понтовая. Ей ресторан подавай. Или офицерскую столовую на худой конец.
— Тиночка? Что за имя?
— Кристина в сокращении. Девушка она современная, пытается быть стильной штучкой. Вот и имечко себе подобрала. Мучает майора шедеврами французской (в её понимании) кухни — куриное крылышко, три листка салата и капля соуса — настоящий французский ужин. Представь, что после этого нашему герою остаётся?
— Надеть фартук и сварганить яишенку!
— Ого! Да ты настоящий снайпер! Первым выстрелом — и сразу в яблочко! Олег уже и смотреть на яйца не может, а делать нечего.
Николаев наблюдал за Залесскими со стороны, ожидая своей очереди на заправку. В душе боролись противоречивые чувства, связанные с новой знакомой. Соня не поддавалась привычной классификации. Небольшого роста, полноватая, коренастая, она явно не относилась к категории николаевских предпочтений. Но что-то резкое, волнующее сквозило в её заливистом смехе, в порывистых движениях и жестах. Он не стал относить девицу к категории неудачниц. И вызывала интерес.
Возможно, его позиция была предвзятой. Возможно, Олег элементарно протестовал против выдвинутых Сергеем категорических требований. А может, виновата Тина со своими комментариями.
Как бы то ни было, Соня не удостоилась места ни в одной из полярных групп. Заканчивая заправку, Олег смирился с нетрадиционным явлением. И отнёс девушку к категории «50 на 50», допуская, что при определённых обстоятельствах он бы смог попробовать на вкус сей явно вызревший запретный плод.
— Бить тебя некому, — подвёл он итог раздумьям и уселся в салон автомобиля, поближе к очередной избраннице. Подальше от никому не нужных соблазнов.
Рядом зашевелилась Тина, возвращаясь к любимому занятию — макияжу.
— Кто бы говорил о чужих пристрастиях, — иронично скривил губы Олег.
— Милый, мои старания не сравнить с дилетантскими потугами какой-то соплюхи, — пожала плечами жена. — Я лишь усугубляю природные дары. А эта… фифа считает, что маска клоуна — высший пилотаж. Хотя в чём-то она права: наши неискушённые мальчики за счастье сочтут прикоснуться к сему шедевру. Зови уж, мы же не собираемся торчать в городе до заката?
В дороге Соня ничего не видела и не слышала, поглощённая знакомством с Забайкальем. Жадно ловила каждый новый штрих в пролетавших за окном пейзажах. Не отрываясь, следила за резкими перепадами рельефов. Яркими красками лугов и лесов. Затаив дыханье, наблюдала за течением реки в глубокой пропасти, разверзнувшейся под самыми колёсами машины.
«Как же здесь красиво, — пульсировало в висках восхищение, — как необычно. Противоречиво. И в то же время гармонично. И похоже на Белоруссию, и непохоже. Как там пел Высоцкий — «Лучше гор могут быть только горы»? Уж не об этих ли местах эти слова? Кажется, я влюбляюсь… Опять?!»
На фоне новых впечатлений она позабыла о правилах приличия и почти не вникала в беседу своих спутников. Красота и щедрость природы полностью завладели её сознанием и эмоциями. До недавнего времени Соне казалось, что лучше её синеглазой зеленовласой родины и нет ничего. А теперь… теперь эта гористая, суровая земля занимала в сердце весьма значимое, даже почётное место.
«Что это? — девушка пыталась разобраться в своих противоречивых чувствах. Недостаток воспитания, отсутствие патриотизма или ветер в голове? Значит, если я попаду в тропики, мне там тоже понравится? Или это любовь с первого взгляда? Как там, в литературе: пора пришла, она влюбилась? Пора пришла… Ну, не влюбляться же вот так, практически без знакомства! И вообще…» —
Её взгляд коснулся щеки водителя. Нечаянно, но в течение мысли. Мужественная линия скулы, едва заметная щетина и прочие компоненты мужского начала всколыхнули какое-то необъяснимое волнение.
«Вот ещё! — вспыхнула Соня, почувствовав смущение. — А при чём тут наш герой? Во-первых, женат. Во-вторых, безнадёжно стар. В-третьих, чересчур напыщен. И не в меру красив. Куда уж нам со своими скромными параметрами да в калашный ряд? И потом мне никогда не нравились записные красавцы. И всякие там герои. Конечно, мужество достойно восхищения. Но в совершенно другой плоскости. Слава героям и почёт, и всё такое прочее».
Она тихонечко вздохнула и переключилась на супругу Николаева. Оценила искусственно-естественное очарование. Практически совершенна! С головы до пят. Хоть сейчас на подиум. А то и в Голливуд. То, что надо герою.
«А мы уж как-нибудь без шика и блеска, — Соня уютно пристроилась к плечу брата. — И потом помимо идеалов живут на свете нормальные люди. Простые советские люди в поисках простого советского счастья. Найдём себе какого-нибудь простого лейтенанта или капитана. А то и наипростейшего коллегу-педагога. Построим себе простую советскую квартиру. Родим простого советского ребёночка. И обретём простое, то самое советское счастье… Вполне возможно, что и в этом суровом и одновременно благодатном краю…»
Соня ткнулась носом в жёсткий погон, скорчила Сергею смешную рожицу и уплыла за горизонт в череде похожих на мамонтов облаков. Знакомство с Забайкальем продолжалось. Чета Николаевых была оставлена в покое. Раз и навсегда.
Спокойное встретило их загадочным светом фонарей. Предвечерней свежестью. Отблесками заката. И любопытными взглядами своих обитателей.
— А ничего себе девочка, — цокали языками собравшиеся у Дома офицеров лейтенантики. — Складненькая. Всё при ней.
— Это точно! Преаппетитнейший экземпляр.
— Губы не сильно раскатывайте, — посоветовала проходящая мимо Тина Николаева. — Городской лоск в нашем климате долго не задерживается. Так что налетай, пока волосы не распрямились, а губы не обветрились. Кто первый? Будете раздумывать, холостяками останетесь!
— Дорогая, ты противоречишь сама себе, — тронул супругу за локоток Олег. — То не раскатывайте, то налетай. С чего бы это? Неужели чувствуешь исходящую от прекрасной незнакомки опасность?
— Что ты, милый, — Тина на замечание мужа и бровью не повела. — Женская логика мужскому пониманию не подвластна. А насчёт опасности… Мы с ней имеем разные весовые категории. Так что на волнение не надейся. Мне это не грозит. Да и тебе тоже. Разве что на рожон попрёшь.
Олег приотстал, подарив жене дежурную улыбку. Попросил у ребят закурить. Пристроился со стороны. Проводил взглядом сначала сестру Залесского. Потом Кристину. Облизнул сухие губы. Вздохнул: а ведь и правда, никакого сравнения! Да тут одни ножки чего стоят. Плюс каблучки.
Швырнул сигарету мимо урны, махнул сослуживцам и помчался догонять жену. Вечер обещал быть приятным.
— Ну как? — Сергей обвёл квартиру широким, чуть клоунским жестом. — Нравится?
— Три комнаты, — прошептала Соня в изумлении. — Центральное отопление. И лоджия! Везёт же некоторым! Серёжка, зачем одному столько?!
— Что было, то и дали, — развёл руками брат. — У нас один дом в пятилетку закладывают. А я на очереди три года стоял. Вот и дали. Замполит посоветовал побыстрее жениться.
— А ты?
— А я тебя из Гродно выписал. Останешься?
— Серёж… — Соня погладила сидящего на спинке дивана плюшевого мишку. — Я бы с радостью. Но я ведь не жена. Да и квартиру родительскую без присмотра жалко оставлять. И потом у меня диплом на носу. Могу остаться только на лето.
Сергей насупился, чем вызвал улыбку сестры. Она подошла ближе, ткнулась лицом в знакомо пахнущую грудь:
— Смешной, прямо как в детстве. Когда тебе в просьбе кто-нибудь отказывал. Помнишь?
— Да ну тебя! Я серьёзно, а у тебя шуточки дурацкие. Какое там детство? А если я директора школы нашей попрошу тебе сюда преддипломную практику перенести? Он у нас мужик со связями. Да и с учителями здесь проблемы. Недавно главная завуч в запас вышла, то есть на пенсию. Уехала к детям на Волгу.
— Ну, до главного завуча мне ещё…
— Соня…
— Ну что ещё?
— Я соскучился! — Сергей схватил сестру в охапку и закрутил во втором туре сумасшедшего вальса.
Утро встретило Соню ярким солнечным бликом на стене, запахом яичницы и весёлым птичьим пением. Девушка соскочила с кровати, распахнула окно. И тут же захлопнула.
— Ага, попалась, птичка! — расхохотался вошедший в комнату Сергей. — Думала, как дома — и днём, и ночью лето? Не тут-то было! В наших краях ночные температуры даже летом не поднимаются выше десяти. Так что привыкай делать зарядку при открытой — как максимум — форточке. А если на улицу соберёшься, свитерок не забудь. Что там насчёт пробежки?
— Тридцать минут в обычном ритме! — отрапортовала Соня, дурашливо приложив ладонь к виску. — Можно продолжать, товарищ капитан?
— Продолжайте, вольнонаёмная Залесская! Но за территорию городка ни шагу! Усекли?
— Так точно! Когда завтрак, товарищ капитан?
— Ну, это как вам будет угодно, — ухмыльнулся брат, — лично я уже позавтракал. Через сорок минут отбываю на службу. Яйца в холодильнике. Бекон там же. И хлеб.
— Хлеб? В холодильнике?! — золотые лучики взорвались в воздухе миниатюрным салютом. — Оригинальничаешь, братец?
— Какое там, — отмахнулся Сергей. — Спасаю провиант от врага.
— ???
— Не стоит расстраиваться раньше времени. Вот пробежишься, примешь душ. Чайник поставишь, а там сама поймёшь, что к чему. Обедаю я в столовой, так что раньше ужина не жди. Деньги в шкатулке на шкафу. Магазин за углом, не заблудишься.
— Вот так у нас гостей дорогих встречают! — Соня закатила глаза к потолку. — А кто-то вчера насчёт постоянного места жительства и трудоустройства намекал…
— Одно другому не мешает, роднуля! После обеда жди нарочного. Думаю, придётся тебе показаться на глаза самому Игорю Ивановичу. Учти, он свиристелок терпеть не может. Надень что-нибудь посолиднее. Волосы заколи. Очки…
— Разберёмся, товарищ капитан! Во всём разберёмся. Я не прощаюсь? — серозолотистые искорки снова изобразили мини-салют, а их хозяйка натянула спортивный костюм и скрылась за дверью.
— Стрекоза… — задумчиво улыбнулся ей вслед Сергей. Почесал затылок, отметив немужской кавардак в комнате. — А ведь разберётся. Только в себя придёт. Оставалась бы…
Вздохнул, осознав глубину произошедших и грядущих изменений, и вернулся на кухню. С сегодняшнего дня ему придётся мыть посуду сразу после завтрака — сестрёнка не допустит никаких недоделок.
— Такие уж мы уродились…
Соня одолела два круга по стадиону, пробежала симпатичную молодую посадку за школой и вернулась домой. Подъезд встретил её сумрачным блеском тёмно-зелёных стен и грязным потолком с парашютами паутины. Она с недовольством обратила внимание на тусклые, давно не мытые стёкла, засиженные мухами плафоны, окурки на ступеньках:
— Ладно, потерпи немножко, — шепнула она подъезду, — наведу порядок в квартире, тобой займусь. Денька два выдержишь? Замётано!
На пороге столкнулась с братом. Чмокнула его в пахнущую терпким одеколоном щеку:
— Люблю! Жду. Обещаю удивить чем-нибудь вкусненьким на ужин.
— Директора зовут Иван Иванович Николаев, надумаешь встретиться, он до шести на месте, — Сергей чмокнул сестру в ответ и застучал сапогами по ступенькам.
— Запомним… А пока… — Соня вошла в квартиру и сладко потянулась. — Пока займёмся домашним хозяйством капитана Залесского. Что тут у нас?…
К обеду она успела вымыть полы и окна, простирнуть Серёжкино бельё, сходить в магазин. И познакомиться с упомянутыми братом врагами. Их было много. И чувствовали они себя в доме полноправными хозяевами.
— Ой! О-е-е-ей! — завопила Соня, взбираясь с ногами на табурет, увидев первую группу лазутчиков ещё за завтраком. — Мамочки!!!
Из-под холодильника по направлению к раковине потянулась цепочка упитанных рыжих тараканов. Предводитель тараканьей армии уверенно взобрался по стенке шкафчика в мойку и занялся утренним туалетом.
Никогда прежде Соне не приходилось видеть этих пронырливых насекомых. Да ещё в таком количестве! Девушке понадобилось приложить значительные усилия, чтобы элементарно прийти в себя. И на скорую руку найти решение проблемы.
— Ну, погодите вы у меня… — процедила она сквозь плотно сжатые зубы, схватила кухонное полотенце и соскочила с табурета.
— Огонь! — первый удар расплющил группу десантников прямо на стенке шкафчика. — Есть контакт! — торжествовала новоявленная хозяйка и замахнулась снова.
После трёх звонких шлепков вражеские ряды заметно поредели. Добравшиеся до мойки лазутчики суетливо отступали в разные стороны. Полотенце мелькало в воздухе лопастями ветряной мельницы, опускаясь то тут, то там — на стол, стену, в мойку.
Через несколько минут битва была закончена.
— Что и требовалось доказать, — усмехнулась Соня, возвращаясь за стол. — Даже чай остыть не успел, а некоторые говорили…
Она допила чай, вымыла посуду, взялась за запылённую хлебницу:
— Сейчас мы тебя вымоем и подготовим к выполнению функциональных обязанностей. Нечего без дела прозябать, милочка!
Некоторое время спустя Соня уже любовалась результатом своих трудов: кухня сияла чистотой. Новые занавески придавали ей особый уют. Сквозь полупрозрачный пластик контейнера угадывались силуэты хлебобулочных изделий местной пекарни. В отмытом до блеска кувшине на столе отражала наведённый глянец кипячёная вода.
— Почти как у мамы, — улыбнулась хозяйка. — Что и требовалось доказать. А теперь часик уделим окрестностям Спокойного. Надо бы цветочков собрать. Если повезёт, ягод. И вообще с местной флорой ознакомиться.
Она выложила купленное для ужина мясо в миску. Приправила перцем, солью и горчицей. Накрыла салфеткой:
— Так я не прощаюсь?
На проходной молоденький ефрейтор преградил ей путь:
— Не положено! Без разрешения…
— Вообще-то я не военнообязанная, — пожала плечами Соня. — Я к брату в гости приехала. Хочу горы ваши посмотреть.
— Всё равно не положено, — стоял на своём дежурный. — Разрешение требуется получить.
— Да где же я его возьму? — возмутилась девушка. — Брат на работе, а я тут никого не знаю.
— Разрешение выдают в канцелярии. Это недалеко — два квартала и налево. Трёхэтажка с синими балконами, мимо не пройдёте.
— Очень надо! — продолжала возмущаться Соня, отправляясь в указанном направлении. — Прямо секретная часть на границе! Кино насмотрелись, дуралеи! И Серёжка хорош! Мог бы предупредить хотя бы. Эй, мальчик!
Она окликнула проходящего мимо ребёнка лет семи. В руках у паренька была удочка.
— Здравствуйте, тётенька, вам чего? — поинтересовался тот.
— Ничего себе! Тётенька… Надо же, так меня ещё никто не называл! — уныло улыбнулась Соня.
— А как же ещё? Не девочкой же вас называть, — удивился собеседник. — Вы же взрослая совсем!
— И вправду взрослая. Вот только не знаю ничего о вашем городке. Как можно в лес попасть? Через проходную не пускают…
— Потому что у нас режим… — важно заявил мальчишка и поправил рюкзак на плечах. — Опасные места вокруг. Да и граница недалеко.
— Скажешь тоже… — недоверчиво покачала головой Соня. — Где вы, а где граница!
— Ну… — мальчик помедлил, подбирая аргумент позначительней, — с нынешней техникой… Не положено, в общем… Не положено…
— А если хочется? Если недалеко совсем? За ягодами. Или… — взгляд Сони зацепился за удочку, — или на рыбалку?
Уши мальчишки порозовели:
— Ну… как вам сказать…
— Говори уж как есть.
— Не положено… — неуверенно напомнил ребёнок.
— А сам?
— Ну… я свой.
— И я своя. Я насовсем приехала. У меня брат капитан. Мне можно!
Мальчишка взглянул с сомнением. Насупился. Отвернулся в сторону.
— Не-а… Военные тайны разглашать нельзя! Сидите уж тут, тётенька, — и пошёл прочь, старательно обходя по периметру детскую площадку.
«Путает меня, точно путает! — восхитилась детской наивности Соня, на этот раз без лишних страданий проглотив «тётеньку». — Так мы и поддались сопливым хитростям!»
Она подождала, пока хрупкая фигурка скрылась за углом, и торопливо устремилась вслед. Мальчишка несколько раз оглянулся, но преследовательница, успешно прошедшая в детстве полный курс военно-патриотической игры «Зарница», сумела остаться незамеченной.
— На то и забор, — уверяла она себя, крадучись за колючими кустами боярышника, — чтобы делать дырки. А судя по наличию малолетних рыбаков, дырок тут немерено. Ни один уважающий себя пацанёнок не упустит шанса стать первопроходцем. Ага! А что я говорила?
Мальчишка нырнул в спрятанный среди кустов лаз. Немного погодя Соня последовала его примеру.
— Не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому, — отплёвываясь от мошкары, шептала она. — Нашли, понимаешь, военную тайну! Для кого? Для будущего учителя, сестры капитана Залесского и соседки настоящего героя товарища Николаева! И что у вас за порядки?! Сплошное унижение и лишение свобод граждан! Ну, ничего-ничего! Когда верхи не могут, а низы не хотят, как учил нас товарищ Ленин, формируется революционная ситуация. И пусть кто-то терпит, а кто-то ищет обходные пути, лично я терпеть не намерена. А посему объявляю революцию! Великую Октябрьскую, конечно, не потяну, но обыкновенную июньскую — раз плюнуть! Трепещите, бюрократы и трусы! Я начинаю и выигрываю! Ойййй…
Тучи мошкары не давали открыть глаза. Соня стянула с шеи прозрачную косынку и соорудила на лице некое подобие маски.
— Так-то лучше. Ну, и где тут у нас цветы-ягоды?
Узкая тропинка привела её к реке. В бурном течении угадывалось каменистое дно и многочисленные пороги. Вдоль берега тянулась полоса разнотравья. У поворота к воде подступала настоящая тайга. Правда, до поворота по самым скромным Сониным прикидкам с километр, не меньше. Но рискнуть хотелось. Воинственный дух начинающей революционерки требовал жертв.
— Придется осваиваться с забайкальскими масштабами, — вздохнула она и устремилась к лесу, — вдруг моя революция затянется на неопределённый срок, надо иметь представление о перспективе. Да и ягод на компот собрать хочется. Раз уж такие, — она бросила взгляд на спину рыбака, устроившегося возле уютной заводи неподалёку, — мелочи по тайге шастают, тётенькам стыдно топтаться на месте. Привет, Забайкалье! Я прибыла. И собираюсь познакомиться с тобой как можно ближе!
Река ответила ей фонтаном ледяных брызг, а лес — мерным раскачиванием кедровых и еловых вершин. Яркое солнце установилось в зените, похоже не собираясь катиться к горизонту.
— Как я поняла, возражений не последует? Очень хорошо! Вызов принят. Иду на контакт!
И ойкнула, ощутив резкую боль в ладони. Разомкнула пальцы и увидела коричневатое пятнышко.
— Надо же! Родинка! Бабушка говорила, что они рождаются к счастью. Да ещё в таком чудесном месте! Добрый знак. Знать бы, о чём…
— О, компотик, — хлопнул крышкой Сергей. — Варенья с собой привезла? Умница!
— Варенья-то я привезла. И про умницу знаю давно, — хмыкнула недовольная чем-то Соня, накладывая в тарелку ароматный гуляш. — А что натуральный продукт от консервов ты не отличаешь, меня удивляет. Это же настоящая свежая костяника! Зеленоватая, правда, ещё. Но для компота в самый раз!
— Надо же! — удивился брат. — Пять лет тут обитаю, а ягоды свежей не пробовал. Сонька, оставайся, а? Иван Иванович обещал всё устроить насчёт работы. Так и сказал: обращайтесь в любое время. Ох, и заживём тогда! Будешь мне готовить, как мама. Ягоды собирать… Стой, а как же ты до лесу добралась?! У нас же не выпускают за ворота. Без пропуска.
— Раньше мог бы предупредить, — фыркнула Соня. — Полдня на всякую ерунду потратила!
— Пропуск выписала? Ну и самостоятельная ты у меня! М-м-м… Мяско с подливой… Моё любимое… Хлебушка дай!
— А ты уж как-нибудь без хлебушка, — огрызнулась Соня. — Пока я по твоим Иван Ивановичам ходила, магазин закрыли. Ты ж не удосужился предупредить, что он до шести работает.
— Ничего не понимаю! Ты же мяса купила. И пасту томатную. И сахар…
— До сахара эти архаровцы ещё не добрались. Всё остальное в холодильнике. А хлеб… Ты бы видел, Серёжка, во что они его превратили!
Соня всхлипнула, вспоминая неприятную картину.
Она вернулась из лесу, сварила компот. Переоделась. Нацепила на нос очки. И отправилась на смотрины к директору школы. Тот принял, прошёлся по теории. Практику принял на веру. Напомнил, что каникулы, и всё же пообещал через пару деньков отзвониться. Проводил до самого дома — у него как раз закончился рабочий день.
Соня помахала потенциальному начальнику рукой, укоризненно рассмотрела пятна на стенах подъезда. Навела относительный порядок в ванной. Прошла на кухню. Уничтожила ещё с десяток тараканов. Занялась готовкой. И лишь поставив мясо в духовку, заметила странное мельтешение в хлебном контейнере. Поднесла буханку к окну и, взвизгнув, уронила на пол. Буханка ожила — полчища мелких рыжих созданий копошились в её свежих, пахнущих опарой недрах. Муравьи!
Казалось, ещё немного и они набросятся на саму возмутительницу их привычного спокойствия. Прогрызут в коже тысячи нор и станут обустраиваться в созданном собственным трудом «муравейнике». Пройдёт несколько часов, и…
— Бррр, — содрогнулась Соня, вспоминая картину из фильма, в котором герой обнаруживает труп в муравейнике, — ты не представляешь, что я с ними сделала! Я полный пакет мелких проходимцев утопила в мусорном ведре, а потом отнесла на помойку. Фу, гадость какая! Похлеще твоих тараканов!
— Я предупреждал, — покачал головой Сергей, отдавая должное гуляшу без хлеба. — У нас этой твари — хоть за границу продавай.
— Да уж, было бы что продавать. Или есть что-то ещё, о чём я пока не знаю?
— Ну, как тебе сказать? — Сергей поднялся и потянул на себя крышку сотейника. — Мне бы добавочки…
— Я тебе покажу добавочку! — Соня отобрала крышку и со стуком водрузила на прежнее место. — Сначала обо всех скрытых течениях таёжного рая. Начистоту! Что там у нас в программе? Появление кровососущих? Особо опасные земноводные? Или хищники?
— Ну, если мышей можно назвать хищниками…
Соня в одно мгновение взлетела на стол, едва не опрокинув тарелку с остатками гуляша.
— Значит, ещё и мыши. А возможно, и крысы. Ну, братец, ты даёшь! Три года в зверинце! Как можно?!
— Да так у нас все живут, — Сергей воспользовался паникой сестры и добыл себе вожделенную добавку. — Я-то что — пару часов на кухне всего и бываю. А дальше наша фауна не распространяется особо, ей и здесь неплохо. Савельевы пытались бороться. С нулевым результатом, как ползало и шуршало, так ползает и шуршит. А остальные давно махнули руками и приспособились. Продукты держат в холодильнике, кухню на ночь закрывают. Живём как-то. Жертв нет.
— С ума сойти! И что, твой Герой Советского Союза со своей Василисой Прекрасной тоже в компании мышей и муравьёв обитают?
— А они чем лучше? И почему ты вдруг о Николаеве вспомнила? И думать не смей в ту сторону, слышала? Пусть только замечу…
— Да что на этом записном красавце-майоре у вас свет клином сошёлся? — уперев руки в боки, заметила Соня. — Ты же обещал мне дюжину молодых и свободных! Выходит, врал?!
Брат растерялся, пытаясь ухватить смысл очередного образчика женской логики. Соня осталась довольна — оба выстрела в молоко. О пропуске она даже и соврать ничего не успела — брата уже несло дальше. А с Николаевым удалось вылавировать. Да и ни при чём тут Николаев! Просто она больше никого в городке не знала пока. А насчёт директора школы особенно не пошутишь.
Можно было перевести дух и продолжить революционировать. Уборка в подъезде откладывалась на неопределённый срок. На передний план выдвигались полчища незаконных квартирантов.
— Я этого так не оставлю, — заявила Соня безо всякого перехода. — Завтра всем подъездом будем стратегию разрабатывать.
— Ты о чём? — голова у Сергея шла кругом.
— О главном. Об общественной безопасности, дорогой. Лично я не собираюсь делить жилплощадь с грызунами и насекомыми. Да и тебе не позволю. Вся эта братия — разносчик инфекций. Раз вы не хотите, придётся мне с ними бороться. Кто со мной, тот герой! Ну, чего смотришь, я тебя имею в виду, а не какого-то там Николаева! Вместе мы горы свернём! А уж с этими гавриками в два счёта справимся!
Спать Соня легла, приняв ряд дополнительных предосторожностей. Плотно закрыла дверь в кухню, а ножки кровати опустила в банки с водой.
— По крайней мере, ползучие не сунутся… — ворчала она, ворочаясь в кровати. — Не квартира, а сумасшедший дом. И я почти собралась провести здесь остаток жизни!
Ночью ей снилась тайга. Зелёные мхи, рыже-коричневые стволы деревьев, ажурные узоры хвои на фоне царящего в вышине неба. Она наслаждалась птичьим гомоном и бликами солнца на траве. Собирала горстями розовато-красную костянику и сыпала в рот. Плела венки и даже осмелилась войти в воду. У самого берега. Хотела было взвизгнуть от удовольствия, но эмоции переключились на неожиданно возникший раздражитель. Чья-то тень закрыла собой солнце, словно лишив света и смысла саму жизнь.
Она подняла голову. Знакомый силуэт, смелый привлекательный профиль.
— Привет! Ты откуда?
— Я же обещал найти тебя. Вот и нашёл.
Как она могла забыть!
— Ерунда! Просто на фоне обилия новых впечатлений Алексей отошёл на второй план. До поры до времени, — объясняла она себе позже.
И вновь ощутила необычное волнение. Недавний попутчик вызывал противоречивые чувства: восхищение, симпатию и настороженность. Что-то в молодом человеке или в самой Соне не позволяло ей очертя голову броситься в омут первого серьёзного чувства. Не судьба? Или наоборот?
— Поди разберись, — вздыхала Соня, выискивая в справочниках, добытых утром в библиотеке, средства борьбы с домашними паразитами. — Прямо как с этими вредителями. В любом случае я дойду до сути. И в одном, и в другом деле. Хотя Алекса в очередной раз придётся отложить до лучших времён. Что-то не похожи мои чувства на первую любовь. Или похожи?
Она рассмеялась и отправилась вести переговоры с соседями. Общую беду следовало разводить руками всех жильцов дома.
Через неделю дом гудел растревоженным посреди затяжной спячки ульем.
— Ух и разошлась твоя сеструха! — хлопал себя по тугим ляжкам Костя Еловик, начвзвода пехотного полка. — Бабы уже стонут. Прикинь, по три раза на дню заставляет их полы дезинфицировать.
— Это что, — выпускал колечками сигаретный дым майор Кладкин. — А как мы все выходные вместо пикника дыры в стыках заделывали! Я весь запас алюминия на заглушки истратил!
— Моя говорит, что девчата добрались до поселковых спекулянток. Выкупили все китайские химикаты против грызунов. Во дают! Сила!
— Не волнуйтесь, парни, Сонейка знает, что делает. Помяните моё слово — через месяц в гарнизоне ни одного паразита не останется.
— Скажешь тоже, — скривил губы Кладкин, — эта дрянь даже в Пентагоне обосновалась. Ни один химикат её не берет. А тут всего лишь твоё «сонейко». Сравнивать даже как-то неприлично.
— Так то в Пентагоне, а то у нас, — вставил свои пять копеек один из Сониных фанатов, старлей Круглов. — Наши женщины против их химикатов, как сто рублей против того же цента. Да они не то, что коня в горящую избу направят — руками всех местных тараканов подавят! Лично я не сомневаюсь даже…
— Вот молодец, а помочь слабо? — напомнил о себе Еловик, тоже поглядывающий в сторону Сони с некоторой надеждой. — Значит, бабы будут руками эту нечисть давить, а мы тут на них ставки делать? Нехорошо, товарищи офицеры! Не по-советски как-то.
— Не предлагаешь ли ты… — бравады у Круглова заметно поубавилось.
— В яблочко, старлей! — восхитился меткости мысли соперника Еловик. — В самую серёдку угодил! Рук-то при этом вдвое больше станет! После работы сразу и начнём. Кто со мной?
— Тот герой! — не сдавался Круглов, питающий некоторую неприязнь к «оккупантам». — Ты Николаева подключи. Пущай наш герой первым в бой вступит, а мы уж потом подтянемся.
— И то при условии, что женщины во главе с Николаевым всех насекомых истребят, — захохотал кто-то из толпы. — Ты, Круглый, небось трупы выносить подрядишься?
Дружный взрыв хохота накатил мощной волной, не оставив старлею шансов на ответ.
Примерно в то же время в их доме кипели не меньшие страсти.
— Сонь, оставь ты их в покое, — стонала, держась за спину, замполитша вертолётчиков Наталья. — Не денутся они никуда. Уж поверь мне, не денутся.
— Мы когда в дом въехали, — кивнула подруге ближайшая Сонина соседка Клава, — ни одного вредителя не было. Спали на полу, пока кровати не купили. Вместо стола — газеты в угол стелили. Вместо холодильника — тумбочка в прихожей. Не жизнь — сказка. И ведь не ценили, идиотки. Носами вертели — скучно, бедно.
— Во-во! — подала голос с площадки третьего этажа недовольная переменами Кристина. — Довертелись. Привезла какая-то сволочь нам этих нахлебников. И чем только мы их не травили. Хоть бы хны этим наглецам прожорливым! Теперь до смерти вместе будем.
— Не будете, — Соня сдула с верхней губы прилипшую прядку волос. — Вот только попотеть нам придётся. И не день, и не два. Недели три как минимум. Стерильность плюс эффективная химическая атака…
— …и мы первые не выдержим, — всхлипнула молодожёнка Аллочка, впервые в жизни участвующая в генеральной уборке подъезда и прилегающих территорий. — Ещё денёк такого напряга, и я вернусь к маме.
— Можешь не напрягаться по этому поводу, — хихикнула Маринка, главная Сонина помощница, учительница местной школы, — наш «генерал» никого отсюда не выпустит. До полной победы. Поняла? Карантин у нас. Полный.
— Надоели вы со своим карантином, — послышалось откуда-то сверху. — Ни днём, ни ночью покоя. То стены драй, то в воду отраву сыпь.
— А то мёртвых выноси с поля боя, — возразил на это тонкий девчачий голосок снизу. — Чего ныть? Работать давайте! Лично мне этот шухер нравится больше хронической спячки. Заметили, муравьёв меньше стало?
— И, правда, девочки! А тараканов я вчера только ночью видела. Молодец, Сонечка!
— Сама знаю, что молодец, — усмехнулась Соня, берясь за тряпку. — Потерпите, девочки. Сами собой они не уйдут, нужно условия создать. Мы ещё травяной сбор не попробовали. И учтите, только вместе это у нас получится. Только вместе…
— Ну, вот и революционного пороху нам понюхать предложили, красотка, — хмыкнул водитель, нажимая на газ. — Тебе, в принципе, то до задних фар. А я давненько грозы не видел. Соскучился даже.
Движок «Джетты» прохрюкал что-то непонятное в ответ.
— С дикцией у тебя не очень. Но не комплексуй, я скоро привыкну. На то мы и разведчики, чтобы быстро адаптироваться к меняющимся ситуациям. Пока до места доберёмся, найдём общий язык. А дальше, дальше нам предстоит решить задачку со звёздочкой. Вернее, продолжить решение. С первой попытки, как ты понимаешь, не удалось. И я лопухнулся. И друг. Придётся поработать над ошибками. Теперь уже в одиночку.
Из дневника Сони Залесской
Июль 1980 г.
— Сонечка, сегодня в Доме офицеров танцевальная программа, не составите мне компанию? — старлей покраснел и потупился — ухаживание давалось ему нелегко.
— С удовольствием бы, милый Сашенька! — Соня потрепала ухажёра за плечо, усугубив его смущение. — С вами бы я не побоялась и на край света пойти. Безо всяких там танцевальных программ! Но, увы — у меня сегодня вечернее дежурство.
— Но ведь каникулы на дворе, а вы чуть ли не каждый вечер дежурите, Сонечка, — обиженно насупил брови Круглов. — Прямо неуловимая вы у нас, как птица счастья!
— Не сердитесь, милый Сашенька! — Соня рассмеялась и чмокнула парня в щёку. — Не могу же я отказать Варваре Петровне, многодетной маме и к тому же моей теперешней начальнице. Если бы не она, я бы не получила эту работу…
— Серёга говорил, что вы отдыхать сюда ехали…
— Я и ехала. А потом влюбилась…
Цвет ушей старлея Круглова сменил розовые оттенки на бордовые.
— Но вы ведь не намекнули ни разу, да я бы…
— Т-ссс… — изящный, чуть пахнущий хлоркой девичий пальчик прикоснулся к по-детски пухлым губам. — Я не о вас. Я о школе…
— Да как можно?! При чём тут школа? Вы же о любви…
— Вот именно! Она первая, в кого меня угораздило влюбиться на этой земле! Надеюсь, не последняя…
Соня облегчённо вздохнула и задумалась. Это в диалоге с лейтенантом Кругловым всё выходило просто и понятно. Хочу — намекну, хочу — отправлю.
— Хоть ты замуж за Сашеньку выходи, — снова вздохнула она. — Буду пельмени стряпать и верёвки из него вить — красота! Особенно если в школе первую смену выпрошу! Хотя какое там выпрошу, когда я дышать в сторону Игоря Ивановича боюсь, чтобы не уволил. А ведь вроде устраиваю начальство — к зиме обещали, если останусь, с замены декретного перевести на четвёртый класс. Но, где та зима, а где я со своими проблемами?
Снова вздохнула. Никогда прежде ей не приходилось стоять перед столь важным выбором. Вернее, сразу перед двумя. Или даже тремя выборами.
Жизнь не уставала преподносить сюрпризы. Сначала приезд. Затем борьба с грызунами и насекомыми. Теперь эта «мышиная» возня ей казалась детским лепетом. Ну, собрались. Ну, навели суперпорядок. Ну, вытравили и вытоптали неугодных соседей. Делов-то!
Казалось, после грандиозной зачистки жизнь потечёт спокойным ручейком. Не с Сониным счастьем. За «тараканьей войной», как окрестили удачную операцию соседи, последовала война подъездная. Соня не раз обращала внимание на неухоженность мест общего пользования. Тусклые, сто лет немытые окна. Мрачные, исцарапанные вдоль и поперёк стены. Заплёванный пол. Изрисованный и засиженный мухами потолок. Вонь из подвала. Захламлённость общих балконов.
— Девочки, да вы сами посмотрите! — убеждала она соседок. — Разве в квартирах вы подобное допускаете?! Фиги с две! У каждой — хоть днём заскочи, хоть ночью — чистенько, беленько, коврики кругом. Салфеточки-цветочечки. А здесь? Пыль метровым слоем лежит, паутина — слон может повеситься, в каждом углу мусора горы. Девочки, ну что нам стоит, три недели с насекомыми воевали, а здесь за пару дней управимся!
— На это у нас КЭЧ[1] имеется, — фыркнула в ответ Аллочка. — Они уборщицу нанимают и ремонтную бригаду. Просто жалобу накатать — и все дела!
— Не просто накатать, — стояла на своём Соня. — Так мы у моря два года погоду ждать будем. Нет, мы, конечно, потребуем. Но сначала сами приберём. И стены перекрасим. Прямо завтра и начнём, согласны?
— С тобой спорить, что против ветра плевать, — махнула рукой Клава. — Начинай, раз неймётся. À там и мы подтянемся.
— Много хотите, — развёл руками начальник КЭЧ. — Салатовенькую ей подавай. Или персиковую. Я в КЭЧи лет тридцать. Верой и правдой. И ни разу на салатовенькую не напоролся. Нам фундаментальные цвета присылают — синий, зелёный. Красный хотите? Насквозь пронзает!
— Не хочу я насквозь и зелёный не хочу! Может, хоть жёлтая есть? Нам бы баночки три, не больше…
— Жёлтая есть. Но тоже «насквозь». Охра называется. Пробирает до глубины души. Выписывать? — оживился начальник. — Я мигом.
— Погодите! — Соня поднялась и нависла над начальником гранитной скалой. — А что у вас с белой?
— В смысле? Вы что, белой краской хотите стены выкрасить?!
— Я смешать хочу. Как в школе учили — если нет в палитре нужной краски, её можно создать. Для этого используются всего две операции — размывка и смешивание. Для размывки воду можно заменить белилами. Или белой краской! Что и требовалось доказать!
Начальник откинулся на спинку стула. От греха подальше. Конечно, можно было давно отослать эту нахалку к какой-нибудь далёкой и труднодоступной ближайшей родственнице, но…
«Но» имелось несколько: во-первых, с капитаном Залесским они приятельствовали. А во-вторых, посетительница совсем недавно вылечила его супругу от мигрени. Травяной отвар, рекомендованный начинающей травницей, снял приступы с третьего приёма.
Было и в-третьих — гарнизон гудел по причине невероятной активности нежданной гостьи. Софья Залесская за неполный месяц сумела навести порядок в офицерском кафе, изгнать из своего дома паразитов, отучить продавщиц в торговом центре хватать грязными руками пирожки и ватрушки, вырезала колючий кустарник у входа в школу и вынудила полкового замполита завезти в песочницы свежий песок. Было что-то ещё в списке её великих и ужасных подвигов, но начальник КЭЧ особенно не вслушивался в трескотню соседок у подъезда. Для формирования отношения к невероятно активной девице вполне хватило трёх позиций.
Отказывать не следовало ни в коем случае — последствия лишат КЭЧ покоя на неопределённый срок. А посему руководитель эксплуатационной части предпочёл сдаться без дополнительного боя:
— Белой я вам дам. Три банки. Могу даже четыре. Что ещё?
В списке значились кисти, растворители и банка зелёной эмали.
— Скромничаете, девушка! Может, две возьмёте?
— Нам лишнее ни к чему. Одной за глаза! Остальные для других домов приберегите. Но побелка потолка за вами.
— Так точно, гражданин начальник! Завтра с утреца смоют, к вечеру побелят — и финита ля комедия. Красить сами будете?
— Красить сами. Но на вечер не надейтесь. Там в три слоя белить придётся. Развели грязи — теперь расхлёбывайте! А лучше сразу водоэмульсионкой…
— Легко сказать, — покачал головой начальник КЭЧ, склоняясь ко второму варианту.
После такого прессинга он бы и на эмаль согласился. Чтобы не впасть в немилость к этой на редкость настойчивой особе.
— Повезёт же кому-то, — ворчал он, подписывая наряд ремонтной бригаде. — Возьмёт эта Соня в оборот бедного мужика. Все соки из него выпьет. Как пить дать…
Через три дня подъезд сиял чистотой и нежным оттенком салатового. На подоконниках красовались папоротники в плетёных кашпо. У дверей лежали одинаковые коврики.
— Кто бы мог подумать, что сделать из дерьма конфетку так просто! — не уставали удивляться творению рук своих соседки. — Теперь хоть живи прямо на лестничной площадке! Телевизора разве что не хватает.
— И деньги за экскурсии брать! — внесла предложение Марина. — Скоро нам все ступеньки вытопчут граждане любопытствующие.
— Кто бы мог подумать, что «салатовенький» — это так просто, — поражался начальник КЭЧ, в сто первый раз заходя в отремонтированный подъезд. — Какой бы оттенок для генеральского кабинета придумать? Может, лимончика высокому начальству накатать? Или морской волны? Но краску я сам буду делать. Руки так и чешутся! А всего-ничего — две простенькие операции — размывка и смешивание. Ай да Софья Михайловна! Ай да молодец!
И как после всего этого бросить Спокойное и вернуться домой? Та ещё дилемма! Хотя родной Гродно снился почти каждую ночь. Манил воспоминаниями и звонками подруг. Напоминал о себе заканчивающимися днями последних каникул. Прямо хоть выбрасывай календарь, честное слово!
Но переживания, связанные с выбором дальнейшего места жительства, волновали тихим подводным течением. Всплывали на поверхность сознания. Тревожили чувства-тростники. И снова скрывались в глубине. С работой было сложнее.
Соне полюбилась школа. С первого взгляда. Пульсация и разноплановость её жизни. Подвижные, как ртуть, в движениях и эмоциях ученики. Готовые на подвиги учителя. Высокопрофессиональное руководство. Атмосфера созидания и творчества. Взаимоподдержка. Понимание. Уважение. На порядок искреннее, чем в городских школах, где она проходила практику.
В принципе, она бы осталась здесь на всю жизнь. Сначала учителем, потом заменила бы Варвару Петровну на посту завуча. Возможно, открыла бы кабинет фитотерапии. И совместила два любимых дела в одно, важное и нужное.
— Давно пора внести в наше учреждение нечто свеженькое, — ворчала Дора Лазаревна, завуч старших классов. — Мы тут любой полезной инициативе рады будем. Надо чем-то цеплять подрастающее поколение. А то взяли моду — только за порог с аттестатом в руках, как уже на другом конце страны окучиваются. А у нас кругом кадровый дефицит. Вроде и не посёлок, а транзитная станция. Наш-то Иван Иванович спит и видит, как бы тебя в завхозы заполучить. Наслышан о твоих активностях. Так и говорит: «Огонь-девка, две ставки запросто потянет!»
— Тьфу-тьфу-тьфу три раза — не наша зараза, — в шутку отплевалась Соня. — Какой там завхоз, Дора Лазаревна? Я учительницей хочу быть. С малышами работать, а не с техничками. Найдёт он себе завхоза. Вот женятся наши лейтенантики, привезут молодых жён. Появится у директора богатый выбор.
— Ты в голову не бери мои спичи, — смеялась главная Сонина наставница. — Это я не всерьёз. Из области фантазий. Хорошо бы, конечно. Но хватит тебе хозяйственных забот летом. А в учебном году и так придётся совмещать — и дипломная сама себя не напишет, и детки сами собой в следующий класс не перейдут. Так что пока педагогическими вопросами и ограничимся.
— Что значит пока? Я предпочту ими постоянно ограничиваться.
— Ох, и въедливая ты, Залесская! К каждой мелочи придираешься.
— Не нравится?
— Наоборот, за что и люблю! Ох и смена нам с Варварой из тебя получится — прям с пяти больших букв ЗАВУЧ! В местный педагогический звать станут лет через пять. Вот увидишь! Но учти — мы с Иванычем тебя никому не отдадим. Разве что на кафедру управления.
— Скажете тоже, — краснела Соня. — Управления… Мне бы подольше у вас с Варварой Петровной поучиться.
— И поучишься, кто мешает? Прям сегодня и начнёшь. Иваныч свои связи подключит, придумаем отмазку для перехода на заочку. Законы, милая моя, умными людьми писаны. Там трактовка идёт в пяти вариантах. Это как минимум. Так что быть тебе, Залесская, местной училкой! Со всеми вытекающими…
Соня ничего не имела против. Казалось, и эта сторона новой жизни далась сравнительно легко.
Правда, оставалась ещё одна. Сугубо личная. Тут помочь и посоветовать было некому. Соня не отличалась особой откровенностью. Мамы давно не стало. А Серёжка… Да что эти мужики понимают в девичьих чувствах и тревогах! Им бы поскорей найти подходящего супруга для неугомонной обузы. Да с рук сбыть это сокровище. На свадьбе хорошенько отгулять. И забыть.
А до свадьбы… И вообще, Соня пока замуж не собиралась. Так, погулять. Стихи послушать. Комплименты. Привыкнуть к знакам внимания — цветочкам, конфеткам.
Научиться танцевать с парнем, а то на институтских вечерах большей частью с подружками приходилось в вальсе кружиться. Остальные медленные танцы игнорировать.
Да и не только в танцах дело.
Тогда в чём?
Кавалеров у Сони хватало. И высоких, и мелких. И рыжих, и блондинов. За месяц обитания в Спокойном коллекция кандидатов на сердце юной красавицы разрослась до двух десятков экземпляров. Чтобы никого не обидеть, Соня соглашалась на коллективные визиты и романтические свидания. Поездки в город и экскурсии в горы. Танцевальные программы и библиотечные бдения.
— Остановись, сеструха! — не однажды напоминал о себе Сергей, озадаченный чрезмерной степенью активности потенциальной невесты. — Да они же перестреляются из-за тебя! И так друг с другом не разговаривают почти.
— Ты же сам сказал — присмотрись, — пожимала плечами девушка. — Я и присматриваюсь. Да вот никак не присмотрюсь. Вернее, не присмотрю. Какие-то они неподходящие…
— Вот оно что! Не нравятся нашей царевне Несмеяне воины великой Советской армии! Профилем не подходят? Или анфасом? А может, мы на генерала претендуем? Так у командира дивизии супруга имеется. Законная.
— Да не нужен мне ваш генерал! — возмущалась в ответ Соня. — И генеральша его не нужна. И остальные… Серёж, может, мне пока без свиданий обойтись? Ну, как-то не лежит моё сердце к вашим героям. Совсем не лежит.
— Тогда я не понимаю… Как же так? — удивлялся странностям озвученной позиции Сергей. — Ты вроде здесь жить собираешься. И с работой определилась. Иваныч хвалит, говорил, что с заочкой утрясёт…
— Вот и славно! Вот и замечательно, что утрясёт! — Соня обнимала брата, прижималась к по-родному пахнущей груди, закрывала глаза. — Ты только представь, как хорошо нам будет вместе: с утречка на работу. Ты налево. Я — направо. В обед встречаемся в офицерской столовой. Я у девочек что-нибудь вкусненького выпрошу для тебя. Мне они не откажут. Вечером сериал вместе смотреть будем. На выходные в город мотаться. В театр. Или на выставки. Или ты жениться собираешься?
— Сонь! Не мели чепухи! Какое там жениться! Мне бы до майора дорасти. Замкомэска стать. Недолго уж осталось. Пара учений, парад на День Победы. Медаль юбилейная…
— Вот и славно! Вот и славненько, братуля! Я обеспечу тебе надёжный тыл. До свадьбы…
— А сама? Ты же девушка. Тебе больше надо. Ну, в смысле кукла на капоте, платье в кружевах, венок в причёске, колечко на пальце.
— Дурачок ты у меня, капитан Залесский! Ничего мне не надо. Ну, в смысле куклы с колечком на пальце. Мне бы с учёбой и работой для начала разобраться. Диплом защитить. К Забайкалью привыкнуть. А там, Бог даст, подходящий кавалер и объявится. Давай не будем торопиться?
— Давай, — как-то неуверенно согласился Сергей, — но только без разных там бабских штучек. У Николаева жена к морю едет…
— Ах вот ты о чём?! Да кому он нужен, этот твой Николаев?! На нём, что тут у вас, все дороги сходятся? Посуди сам — гоноровый, как гусь, старый к тому же. А рядом — Сашка вон, красавец писаный, Лёвушка опять же, Костя Еловик — милашка. Да тут целая армия записных сердцеедов!
— Так чего тебе не хватает?
— Только не начинай заново! Мы же договорились почти…
Договорились. Вот только Соне от этого было не легче. Наоборот.
После закрытия прогулочного сезона у неё появилась масса свободного времени. И девушка, сама того не желая, всё чаще удалялась на берег своенравной речки Тишинки, несущей с гор свежесть и прохладу.
Обнаруженный в начале лета лаз в заборе ни разу не подвёл. То ли суровая обстановка вокруг гарнизона была придумана на страх малым детям. То ли у военных не доходили руки до починки забора. Так или иначе, лаз прекрасно справлялся с возложенными на него обязанностями.
Днём выпускал стайки ребятишек на рыбалку — купаться в бурных потоках Тишинки малыши остерегались. А в затоках обустроили себе пару-тройку замечательных лежбищ. Вечерами вдоль берега прогуливались немногочисленные (в связи с недостатком свободных особ женского пола) парочки. На рассвете из тайги доносились редкие, но меткие, судя по вялившимся на балконах вырезкам и рожкам, выстрелы. Сонины соседки перед работой не раз забегали на ягодные поляны просек, принося корзины с княженикой и черникой.
За время своих прогулок Соня обнаружила не один потайной выход в тянущемся в бесконечность заборе. Но осталась верна первому, наиболее близкому к лесу. И к облюбованному ей водопаду под сопкой. Вода на мелководье прогревалась до привычных для Белоруссии температур. Можно было сидеть на травке, читать книгу, опустив ноги в приятную прохладу. А в самые жаркие дни осмелиться на короткий заплыв в образованном водопадом бассейне.
Тут бы с Серёжкой выходные проводить. И пикнички устраивать.
Нет уж! Серёжке лучше не знать о её секретных вылазках. Иначе запрёт в квартире и одну никуда не выпустит. Не страдать же в гордом, никому не нужном одиночестве в четырёх стенах. И сетовать на судьбу.
— Не дождётесь, господа-товарищи! — убеждала Соня проплывающих мимо уток. — Не дождётесь! Мы за свою свободу побороться можем. Так что давайте остановимся на всем удобном нейтралитете. Вы — там, а я — здесь. Договорились?
О, она хорошо понимала, что делала. Помимо не раз упомянутого свободолюбия для автономных вылазок имелась у Сони куда более веская причина. Именно здесь в один прекрасный и незабываемый день она встретила своего прекрасного принца. На белом, как и подобает настоящему наследнику короны, коне. В лучах заходящего солнца.
— Алексей? Вы? Откуда?
— …С…Сонечка? А вы?
Неужели мир настолько тесен? И настолько справедлив? Она уже и надеяться не смела. И воспринимала их первую встречу как приятный сказочный сон. Ну, парень и парень. Слишком хорош, чтобы значить в её жизни больше, чем просто попутчик. С её-то счастьем!
Она чувствовала, что за весь совместный рейс сердце Алекса ни разу и не дрогнуло. И во сне ни разу не приснился ей этот сильный и решительный мужчина. Так, вспоминался иногда между прочим — да, есть в мире шедевры. И только. А теперь…
Теперь он оказался так близок. Так достижим. Стоило лишь пальцем поманить. Даже рук протягивать не надо. Он и без рук всё поймёт.
Он и понял. Соскочил с лошади. Учтиво поклонился. Сделал шаг вперёд. Встал рядом. Глаза в глаза. Так что слышно дыхание, стук сердца. Волнующий запах. И что это за одеколон такой умопомрачительный?
— Сонечка, как же я рад…
А она! Как же она рада! Или не рада? Или не она…
С той встречи прошла целая вечность — две недели. А Соня так и не решалась поверить в сказку. Хотя и бежала на свидания каждый вечер, замирая от нетерпения и тревоги — а вдруг не приедет? Вдруг пропадёт? Вдруг кончится её сказка…
В отличие от остальных молодых людей, с которыми Соня познакомилась в Спокойном, Алексей событий не торопил. На танцы не звал, вольностей не допускал. Всё чаще молчал, с интересом поглядывая в её сторону. Будто наблюдал, будто оценивал. Провоцировал на откровенность. Заставлял отвечать на незаданные вопросы. Слушал и, казалось, наслаждался её голосом. Смотрел и, казалось…
— Вот ещё глупости! — убеждала она себя, возвращаясь домой. — Напридумывала вагон и маленькую тележку! На что ему сопливая девчонка? Сирота, да ещё и не местная. Алексей — человек серьёзный. Хорошо обеспеченный. Живёт в Европе. Имеет высокий доход. Родителей почитает — по три раза в году в такую даль мотается. Посылки шлёт. Да он женат, наверное. Давным-давно! Разве такого женщина нормальная просто так от себя отпустит? Да ни в жизнь! Спросить, что ли?
Спросить не получалось. Стоило Соне увидеть своего принца, как здравомыслие отправлялось в полёт в самые верхние слои атмосферы. И начиналась волшебная трансформация. Из начинающей учительницы, весёлой и независимой девчонки она превращалась в робкую, взволнованную, не в меру разговорчивую пастушку, неустанно раскрывающую прекрасному незнакомцу свои тайны. Кто бы мог подумать, что перелистывать давно прочитанные странички собственной книги так интересно! А она листала, вчитываясь в самые мелкие строчки. Этого человека, похоже, волновали самые незначительные подробности Сониной жизни.
— …представляешь, в десять лет я увлеклась лекарственными растениями! У меня бабушка двоюродная целительницей известной была. А передать знания оказалось некому. Дочка интереса не проявила, племянницы тоже. Вот она меня с собой по лесам и стала таскать. А потом настойки и сборы делать. Как же мне это понравилось! И в университете пригодилось. Хоть и не особенно по профилю, но некоторые преподаватели отметки за мои настойки просто так ставили. Может, благодаря им я три последних года на повышенную стипендию и училась! А на практику меня в Карелию взяли. В международный студенческий отряд. Это так здорово! Так здорово! Я и у вас успела два мешка трав заготовить. Если что — брату оставлю. Зимы здесь суровые, пусть здоровье укрепляет. Хотя я и не против остаться. В школе сейчас работаю временно с детьми на площадке. Разрешили мне деткам делать оздоровительный массаж, витаминными сборами поить. Я же до университета медучилище закончила. А как в детском саду практику отработала, вместо медицинского документы в педагогический отдала. Так с детками работать захотелось. Ну и совмещать одно с другим…
— …ну и завхоза подменяю. Катастрофически не хватает людей в школе. А Дора Лазаревна меня за отстающими закрепила. Теми, что на лето задания получили…
— …брат мечтает, чтобы я замуж поскорей вышла. А мне погулять хочется. Я ещё не решила, пойду ли замуж. И сослуживцы его мне как-то безразличны. Правда…
— …вообще-то я человек замкнутый, сама не понимаю, с чего вдруг разболталась…
— …кроме брата и тётки у меня никого не осталось…
И так далее, в том же духе.
Возвращаясь домой, Соня не переставала удивляться чрезмерной своей словоохотливости.
— И кто меня за язык тянул? Алексей подумает — пустышка. А не хотелось бы…
Её независимость при появлении этого мужчины замирала каменным столбом, похожим на стоящих по берегам Тишинки собратьев. Остающимся за ближайшим поворотом к месту свидания. На обратном пути оживала, чтобы наверстать упущенное в разговоре с братом или дежурившими у подъезда молодыми офицерами.
Последние вдруг стали раздражать девушку без видимых причин. Недавно забавные, теперь они казались банальными, недалёкими, какими-то пустыми. Не понимали шуток либо, наоборот, шутили плоско и грубо. И вообще…
— …никакого сравнения, — вздыхала Соня, предвкушая неугодную душе встречу ещё на подступах к военному городку. — Так бы и осталась на берегу. До рассвета. А что? Ночи нынче тёплые, мошкара моего натирания на дух не переносит. Соорудила бы себе шалашик. Разожгла костерок. Хорошо…
Воображение рисовало приятные сердцу картины: тонкий точёный профиль Алексея на фоне спящей тайги, гитара в его сильных красивых руках, серебристая ветровка Алекса на её плечах…
Позади, совсем рядом, хрустнула ветка. Соня вздрогнула от неожиданности. Зверь?! Обернулась всем телом. Схватила попавшийся под руку обломок ветки.
Никого… И чего испугалась, дурёха? Тайга, конечно, совсем рядом. Но близко к городку звери не подходят. По крайней мере, до этого времени не подходили. Разве что зимой.
Соседи рассказывали, как голодное зверьё кружило у забора в надежде поживиться. Зам по тылу даже распорядился с осени заготовить сена и насушить сухарей для диких животных. И местная ребятня под присмотром взрослых по выходным не скупилась на угощение.
Правда, хищники не жаловали подобные встречи. На поклон к людям шли, в основном, лоси, кабарга да изюбри. Но и этого хватало для долгих обсуждений и воспоминаний.
Ветка хрустнула снова. Соня тихонько ойкнула и помчалась вперёд. Неловко обогнула заросли боярышника, больно подвернув ногу. Поковыляла дальше. Дыру в заборе нашла не сразу — паника не позволила сориентироваться в нужный момент. Разнервничалась. Едва не расплакалась.
И лишь за забором перевела дух, почувствовав себя полной дурой.
— И с чего завелась? Вон босоножек порвала, коленку расцарапала. Подумаешь, ветка! Может, она сама по себе сломалась. Или от ветра. Тайга кругом — лес. А в нём деревья. А на деревьях ветки. А ветки трещат. А трещат они громко… А некоторые трусихи воображают неизвестно что…
Почти успокоилась. Но дома начала разговор о причинах строгого запрета на прогулки вне гарнизона.
— Ну, как тебе сказать? — удивился запоздалому любопытству брат. — Во-первых, тайга кругом. Заблудится человек — че-пэ. Городок поднимают по тревоге. Ищут. Находят, но не всегда. Тут и болота, и горы, и котловины — тысячи километров дикой природы. Три шага в сторону, и уже не понимаешь, как назад возвратиться. Да и граница недалеко. Хоть и не близко, конечно, но всё равно режим строгий. Никому не хочется на неприятности нарываться. Да и люд лихой в тайге промышляет.
— Какой ещё лихой люд? Это в конце XX века? Серёж, ты мне сказки не рассказывай!
— Ты спросила, я ответил. Места здесь для романтиков с большой дороги уж больно привлекательные. Золотишко по рекам моют, алмазы и прочие самоцветы ищут, собольим мехом интересуются. Да мало ли… Тут староверы себе скитов понастроили. Ещё в начале века. Беглые зеки от погони спасаются…
— Прямо хоть книгу пиши: «Леса кругом были наводнены беглыми каторжниками и злобными староверами. Нормальному человеку в забайкальской тайге приходилось несладко…»
— Прости. Но твоя ирония не уместна. Люди у нас и гибнут. И пропадают. Для того по всему периметру забор тянется. И наряды раз в два часа весь гарнизон снаружи обходят.
«Бабушкины сказки, дедушкины отмазки, — подумала про себя Соня, но, вспомнив о сегодняшнем своём страхе, решила вести себя поосторожнее, — допоздна задерживаться не буду и попрошу Алексея провожать меня хотя бы до боярышника. И дихлофос с собой возьму. На всякий случай».
Дихлофос оставался с момента окончания войны с тараканами. Пользы от него не случилось, нашлись более эффективные препараты. А выбрасывать баллончик Соня пожалела — мало ли на какие нужды пригодится. Вдруг моль пожалует. Или муравьи задумают вернуться.
И пригодился! Правда, не для муравьёв. А для собственного успокоения.
— Дама в панаме и с дихлофосом под мышкой, — смеялась над собой Соня, торопясь на свидание. — О времена! О нравы! Но не будем распространяться. На то она и женщина, чтобы иметь тайны.
При всей своей болтливости в присутствии Алексея инцидент с таинственной веткой она ни разу не упомянула. А просьба о сопровождении была озвучена в несколько ином ключе:
— Мне так не хочется с тобой расставаться, пусть ещё несколько минут мы сможем бывать вместе.
— Я бы мог провожать тебя до самого подъезда, — улыбнулся в ответ Алексей.
— Не стоит, мне бы не хотелось давать нашим кумушкам повод для любопытства.
Показалось или возражение удовлетворило нового знакомого? Хотя какой там новый! Соня воспринимала Алексея кем-то вроде давнего приятеля. Почти родственника. Нет, родственник не подойдёт! За родственников замуж не выходят…
Приходящие не раз и не два провокационные мысли оставались незаконченными. Соня и сама толком не понимала, чего хочет от этого притягательного во многих отношениях молодого человека. Замуж? Но она почти ничего не знает о нём. Да, живёт в Европе. Да, родом из этих мест. Да, приехал к родителям в гости. Да… И всё! При всём при том, что ему-то о ней известно всё до мелочей! С чего бы такой интерес?
— А вдруг…
И снова мысль оставалась незаконченной. На выводы и знаки препинания не хватало смелости. Появление Алексея выворачивало наизнанку её порывы и стремления. Соня, сама того не желая, превращалась в наивную девочку. И отдавалась на откуп воле, мудрости и опыту сказочного принца. Ничего не имея против.
— Может, это любовь? — однажды во сне возникла неожиданная мысль.
Опустилась в глубины замутнённого сном сознания. Притихла. Освоилась. И прижилась.
— Подумаешь, глупости! — возразила ей хозяйка утром.
— А если ОН сделает предложение? — не унималась незваная гостья, развивая собственную линию обороны. — Если признается первым?
— Тогда и будем думать, что с этим делать, — решила Соня.
Однако решимости в голосе не почувствовалось.
Как-то не получалось у личной жизни развиваться по собственному сценарию, что вызывало у Сони обеспокоенность. Как рассказать о новом знакомом брату? Как вести себя, если Алексей всё-таки сделает ей предложение? Или уехать, пока не поздно? Или вернуться к оставшимся без внимания лейтенантам?
А тут добавился новый внешний раздражитель. На юбилей Игоря Ивановича случился массовый пикник у горячих источников.
— Чего в гарнизоне прозябать? — подогревал общественное мнение главный вдохновитель подобных мероприятий замполит танкистов Дедушкин. — В столичных ресторанах мы уже не раз бывали, а там… Знали бы вы, какая это экзотика! Там и зимой народ купается. А уж сейчас… Хоть сутки в воде просиди, не надоест. И природа! Сахалин на пару с Курилами отдыхает! Лианы, разве что киви не растут. Берёзы шепчут. Шиповник крупнее голландских роз, едва ли не круглый год цветёт! Рододендроны прямо как на Сицилии. Лопухи что наши парашюты.
— Не лопухи, — поправила замполита Соня, — борщевик. Между прочим, очень ядовит. Так что не вздумайте в подобных зарослях уединяться. Существует вероятность получения смертельных ожогов.
— Боюсь, что до ожогов дело не дойдёт, — усмехнулся замполит. — Моя Наталья опередит твой борщевик. Она у меня страсть какая ревнивая. Шаг в сторону — десять суток ареста. Ещё шаг — пожизненное с конфискацией, дальнейшее несанкционированное телодвижение на высшую меру потянет. Так что придётся тамаде весь день за столом просидеть.
— Значит, повод дали, — нахмурилась Соня. — Зная вашу Наталью, нельзя сказать, что она зря санкции применяет. Невероятно спокойная дама.
— А кто из нас повода не давал? — хмыкнул сидящий рядом майор Кладкин. На то мы и мужики, чтобы налево ходить. Не то что бабы…
— Можно подумать, что налево вы вместе с подполковником Дедушкиным ходите, — хихикнула Дора Лазаревна.
— При чём тут подполковник?
— Так вы же сами сказали, что бабы здесь ни при чём. Стало быть, сами и виноваты.
— А чего вы к словам придираетесь? — собрался обидеться Кладкин. — Ну, не подумал я…
— Большинством голосов решено организовать пикник на Большой поляне у горячих источников, — прервал прения замполит. — Только учтите — отъезд в восемь!
— А чего так рано? — заныла молодожёнка Аллочка. — Воскресенье ведь! В кои-то веки поваляться часок-другой собрались…
— На природе поваляетесь, вам-то сам Бог велел, — стоял на своём Дедушкин. — А рано едем, чтобы место занять. Там к одиннадцати уже не протолкнуться. Туристы со всего округа налетают.
— А вы говорите — поваляетесь! Никакой личной жизни — будем, как зверюшки в зоопарке, туристов развлекать, — скуксилась Аллочка.
— Не переживай: я местечко суперское знаю. Со всех сторон кустарничком прикрыто. Сплошной интим. И до источника рукой подать!
— Кажется, я начинаю понимать Наталью, — подмигнула замполиту Дора Лазаревна. — Вы, уважаемый Сан Саныч, все злачные места в округе изучили. И вряд ли в гордом одиночестве.
— Осмелюсь напомнить вам, уважаемая Дора Лазаревна, прописную истину: каждый думает в меру своей непорядочности. Так что…
— Избавьте меня от грязных намёков, товарищ подполковник, — вспыхнула та.
— Милые бранятся, только тешатся, — шепнула Соне соседка Клава.
— Думаешь, у них что-то было?
— Тут и думать не надо — гарнизон что большая деревня — все всё знают. Сан Саныч тот у нас ходок, а Дора — женщина без комплексов. Свободная к тому же.
Ближе с нравами однополчан брата Соне удалось познакомиться на пикнике. Сразу после поздравительных слов и вручения подарков имениннику. Начмед ухлёстывал за новой буфетчицей, Клава строила глазки Кладкину. Её супруг хлопотал по хозяйству на пару с розовощёкой бабёнкой из гарнизонного продмага. Старлея Круглова накачивала шампанским пожилая докторица из пульмонологии.
— У вас всегда так? — шепнула Соня брату на ушко. — Содом и Гоморра?
— Скажешь тоже! — отмахнулся Сергей. — Детский лепет. От нечего делать народ в крайности кидается. До адюльтера дело ни разу не дошло. Разве что у Дедушкина. И Николаева. Эти вхолостую не работают. И не отдыхают. Думаешь, зря наш герой жёнушку накануне этого большого шухера в отпуск спровадил? Должно быть, жертву очередную наметил. Так что держи ушки на макушке, сестрёнка: рядом бродит голодный Серый Волк.
— И пусть себе бродит! На роль Красной Шапочки я не подхожу: у меня сегодня другой имидж, — рассмеялась Соня, заправляя кудряшки под косынку.
— Купаться! — проревел в сложенные рупором ладони замполит. — Девочки — налево, мальчики — направо. Встречаемся в Круглом бассейне!
Народ возликовал и разделился на две части. Через минуту на поляне ни осталось никого.
Соня набрала побольше воздуха и нырнула. Вода в источнике оказалась удивительно мягкой и тёплой. Хотелось затаиться на глубине и насладиться роскошью солоноватой влаги. Расслабиться, обрести покой. Какое там! Десятки чужих конечностей и тел суетились рядом. Задевали. Наступали на ноги. Толкали. Тащили куда-то.
Она отплыла на глубину. Так-то лучше! Ухватилась руками за выступающий из воды обломок скалы. Легла на спину, подставив живот солнцу. Почувствовала себя невесомой. Благодать! Абсолютное блаженство.
— Не помешаю? — заискивающий мужской голос вмешался в плавное течение её мыслей. — Ничего, если я рядом пристроюсь? Истинным христианам следует делиться благами с ближними…
Соня приоткрыла глаза: рядом оказался Николаев. Усмехнулась с неудовольствием:
— А где же Красная Шапочка?
— Предпочитаю принимать водные процедуры без головного убора. А вы ничего себе…
Оценивающий взгляд медленно пополз от Сониных ног вверх. Девушка покраснела:
— Я не на подиуме, так что прошу не рассматривать столь пристально. От ваших пылких взоров мои параметры модельными не станут.
Она оторвалась от камня и приняла вертикальное положение.
— Надо же какие мы строгие! — ухмыльнулся возмутитель несостоявшегося девичьего спокойствия.
— Вот видите: и здесь промашка вышла. Извините, что не оправдала ваших надежд. Физкультпривет! — и Соня скрылась под водой, направившись к берегу.
— Штучка, — задумчиво произнёс Олег, — устраиваясь на освободившемся месте. — С характером девчонка. И с формами. Есть, за что подержаться. Странно, никогда не думал, что пышечки могут меня заинтересовать. Хотя вряд ли — обычное чувство противоречия, касающееся запретного плода.
Немного понаблюдал за девушкой, а затем закрыл глаза и подставил солнышку свой плоский, хорошо накачанный пресс. День только начинался. Хотелось бы получить от выходного все возможные удовольствия. Олег попытался расслабиться. Не получилось.
С чего бы? Что-то будоражило жаждущий отдыха организм. Требовало осмысления.
Заставляло задуматься. Кажется, нигде и ни с кем. С самого Тиночкиного отъезда. Тогда с чего вдруг забурлили первобытные инстинкты?
— Думай, товарищ майор, думай.
Взгляд прошёлся по воде. Выхватил несколько сексапильных силуэтов. Не то. Дотянулся до берега. Отметил достоинства фигуры новой буфетчицы. Не то. Краем зацепился за усевшуюся на камнях Соню Залесскую. Сердце забилось чуть быстрее. А эта-то каким боком?
Взгляд проплыл по розовому плечу Доры Лазаревны. И снова вернулся к Соне. Что бы это значило?
— Только не уговаривай меня на крайние меры, — покачал головой Олег. — Мне отношения с другом в сто раз дороже мелкой интрижки с его сестрой.
И всё-таки… Что так притягивает его к этой заносчивой особе? Не лишний же вес. Тонкая раскалённая булавка впилась в мозг. Вернула картинку на несколько минут назад. Не было ничего. Ровным счётом. Кроме мимолётного прикосновения. Тогда не осознанного. Засевшего в подсознании волнующей занозой.
Прикосновение было случайным. Ни к чему не обязывающим. Ни единая нервная клетка не встрепенулась ни с одной стороны. Коснулись и расплылись в разные стороны. И лишь теперь Николаев смог удивиться поразительной гладкости и упругости девичьей кожи. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Что это было? Рука? Нога? Бедро? Грудь? Не важно! Хотелось прикоснуться к сей соблазнительной субстанции ещё раз.
— И ещё. Надеюсь, подобные мелочи не возбраняются? Вот возьму и приглашу девицу на танец. А понравится, то и на два. Да, и про буфетчицу не забыть…
Соня улеглась на мелководье. Подставила ласковому солнышку правый бок. Потом левый. Перевернулась на живот.
— И чего мечешься? Не лежится. Не сидится. Ни дать ни взять — влюбилась девушка. Страдает по своему прекрасному и отважному рыцарю, — пробормотала она, выбирая наиболее удобное положение. — Терпи до завтра, голуба моя. Сегодня уж не обломится. Сегодня у нас культурно-развлекательная программа массового характера.
Соня не понимала, что с ней творится. Алексей завладел её мыслями и чувствами. Но как-то неправильно завладел. Какая-то её часть упорствовала, не желая подчиняться всеобщей панике. Держалась настороженно. Да что там! Они даже не поцеловались ни разу! А этот взгляд…
Пронизывающий. Вопрошающий. Недоверчивый. Оценивающий…
— Но ведь до сегодняшнего дня ничего не вызывало смятения. Значит, дело не в Алексее? Тогда в чём?… — взгляд поплыл вслед за лучом солнца.
И наткнулся на встречный. Пронизывающий. Вопрошающий. Оценивающий. Недоумевающий.
— Николаев? Да ну… Никогда бы не подумала. И не подумаю. Фу, ерунда какая…
Соня отвела взгляд, скатилась с облюбованного камня в омут. А ведь было что-то между ними. Определённо было! То ли взгляд, то ли слово. То ли… Точно! Прикосновение. Лёгкое, едва ощутимое. Она дотронулась пальцами до плеча. Здесь… Никто и никогда не касался её вот так.
— Как это так? С этого момента поподробнее, пожалуйста, — разозлилась она. — Что-то разошлось моё уважаемое воображение не на шутку. Подумаешь, коснулся! Да мы полчаса бок о бок лежали. И никаких церемоний! Так что хватит будоражить окрестности, уважаемое! Нашло, о чём страдать! Отдыхай, всё вышло абсолютно случайно. Нежности товарища Николаева не про нас. Нам своих дождаться требуется. И мы дождёмся!
Домой они добрались в сумерках. Длинный летний день уходил медленно и как бы нехотя, напоминая о себе томной усталостью, зудящей от загара кожей, лёгким головокружением от шампанского. Чем-то ещё, таким же тёплым, грустным и сладостным.
— Серёжка, ты пьяный совсем, — журила Соня брата, уснувшего на её плече. — Это скольких бутыльков вы с парнями уговорили? Лучше бы с девушками амурничал, честное слово!
— Да ничего мы не уговаривали, — ворчал брат спросонья. — На солнце пересидели. В глазах короли с валетами так и мельтешат. Никогда пять часов кряду в покер не играл. Б-р-р-р-р…
— А бедные девушки в очередь за кавалерами выстраивались, пока мужики в карты резались. Нехорошо! Я бы даже сказала: непорядочно.
— Ну, милая моя, нечего тут демагогию разводить, — брат состроил смешную рожицу. — У каждого в этой жизни своя свадьба — кому танцы, кому карты. Вон Николаев наш как старался — неужели не всех сумел охватить своим вниманием? А Круглов? Кстати, и с тобой рядом топтуны эти наблюдались. Ты случаем не того?…
— Поздно спохватился, братец! Очухался, а поезд ушёл. И того, и этого! И очень даже понравилось! Ваш герой — мужик что надо!
— Сонь, ты не вздумай…
И снова в голову лезут глупости! Очень нужен ей этот самолюбивый индюк! Ко всему женатый…
Соня фыркнула для пущей убедительности и пошла в душ. Хотелось смыть с себя остатки сомнений и противоречий. Кто бы мог подумать, что обыкновенный танец способен вызвать в душе взрослой и не склонной к романтике особы цунами. Подумаешь, станцевали один разок! Так ведь и с Кругловым дважды в вальсе кружились. Чуть ноги не переломали в камнях и траве — нашли, понимаешь, паркет для бальных танцев! И директор на тур танго сподобился. И кто-то на польку приглашал…
— Не даром нашего Героя все считают записным сердцеедом, — напомнила она себе, наслаждаясь приятным искусственным дождичком. — И я, бедняжка, едва не попала под профессиональное обаяние товарища майора! Ну и поделом, нечего глазки кому ни попадя строить! Ведь строила, ну, признайся, строила?
— Ты чего там хохочешь? — раздался за дверью голос брата.
— Да так, рефлексирую по поводу! — и уже себе под нос: — Так что чуть не допрыгалась, экспериментаторша! Завязывай с социально опасными опытами. От добра добра не ищут. А твоё добро так и не дождалось тебя сегодня. Будем надеяться, что оно не отличается особой обидчивостью. И всё-таки придётся придумать важную причину отсутствия…
Ночь далась ей нелегко. До самого рассвета Сонины мысли метались от мужчины к мужчине. Благо бы повод был веский. Куда там! Её недавний попутчик мужественно отражал нападки местного героя-любовника. Да и сам не прочь был атаковать первым. Самое интересное, что Соня играла в своём сне несвойственную ей роль влюблённой. И в одного. И в другого. И всеми силами пыталась остановить сражение. Не допустив кровопролития. При этом все её мысли занимал единственный вопрос: если случится непоправимое, кого бы она хотела оставить в живых? Сон давал ей такую возможность. Но воспользоваться ею Соня не сумела.
Первый солнечный луч освободил «прекрасную даму» от душевных страданий. Она раскрыла глаза, улыбнулась утру:
— И, слава Богу! С чего бы это я сомневалась? Целую ночь! Да пусть бы оба дуралея получили по заслугам! Мне-то что? И какой только ерунды не приснится невесть, чем озабоченной дурёхе!
Контрастный душ принёс ей ощущение лёгкости. Смыл жужжащие в подсознании ночные сомнения. На передний план вышел вопрос с завтраком. Хотелось удивить и порадовать единственного любимого мужчину чем-нибудь необычным.
— Оладушек, что ли, напечь? С ягодами и мёдом… И какао сварить. Вот оно счастье!
Лето кончалось вместе с последними Сониными каникулами, а из Гродно ещё не пришёл ответ на запрос директора.
— Не конец света, — успокаивала Соню Дора Лазаревна. — Если не придёт к двадцать пятому, полетишь домой. Начнёшь учиться, а там видно будет. Наш Иваныч так просто от своих обещаний не отказывается.
— Да я и не переживаю особенно, — отвечала Соня, не отрываясь от заполнения очередного табеля. — Всё равно домой вернуться бы пришлось — вещи забрать, заочку как-то оформить. И потом, если не получится, год и потерпеть можно. Не смертельно же. Заодно и в решении своём утвердиться без спешки.
— Вот и ладненько, — с чувством выполненного долга Дора Львовна вышла из учительской.
— Надо же, аккуратно вывернулась, даже не покраснела, — усмехнулась Соня, откладывая в сторону бумаги. — Или действительно не смертельно? Пора бы уже и определиться, милочка.
Какое там! Жизнь в Спокойном не поддавалась однозначной оценке. В работе только что ладилось. Она легко находила общий язык с коллегами, детьми, их родителями. Справлялась с документацией и воспитательной практикой. Всё больше влюблялась в сложности и капризы работы.
Ах, если бы и с личной жизнью было бы так просто! Увы… Близкими друзьями и подругами обзавестись не удалось. Да и не особенно хотелось. Соня со всеми держалась ровно — без лишнего приближения или удаления. Соседки её зауважали. Даже норовистая Тина Николаева плохо скрываемый гнев сменила на милость: напросилась на сеанс массажа. И с тех пор забегала на пару минут. Делилась новостями и проблемами.
Как-то дошла до личного. Поинтересовалась секретом Сониной завивки.
— Это как только тебе удается её сохранять? — удивлялась она. — Я с первого дня неладное заподозрила. И ведь каждый день как из парикмахерской. Я уже и Надюшку из салона спрашивала, она не в курсах. В город ты ездишь редко. Парикмахерскими вроде не интересуешься. Колись, матушка, я тоже от таких локонов не откажусь.
— Придётся тебя огорчить, нет у меня никаких секретов. Это у матушки моей спрашивать надо было. Или у природы.
— Хочешь сказать, что это… — от удивления Тина облизнула свои тщательно подведённые губки, — это само по себе? Вот уж повезло! Можно я потрогаю?
— Валяй.
— Надо же… мягкие, как у ребёнка. И так вьются! А я со своими маюсь — тонкие, прямые, хоть плачь! На третьей завивке ломаются, что солома!
— А мне бы, наоборот, прямые хотелось иметь. Видимо, не суждено нам ценить, что имеем. Сами себе жизнь усложняем! И потом какая разница, вьются, не вьются — не было бы больших проблем! А мужикам и так, и так не угодишь.
— Это точно, — согласилась Кристина и тут же заволновалась. — А с чего вдруг ты мужчин вспомнила? Намекаешь…
— Боже упаси! Я на чужой территории проблем не ищу. Просто к слову пришлось. Ради кого мы все стараемся выглядеть лучше, чем есть? Ради них, любимых. Так что ничего личного — обыкновенная констатация фактов.
Кристина облегчённо вздохнула и не упустила шанса легонько уколоть несостоявшуюся конкурентку, исключительно для профилактики:
— Гляжу, и вправду ничего личного — за два месяца тебе так и не удалось подцепить никого из холостяков. Хочешь, помогу?
— Спасибо, — Соня наигранно хихикнула в ответ, почувствовав себя круглой дурой. — Я уж как-нибудь сама. Торопиться не резон — а вдруг ошибусь? Пока присматриваюсь.
— Такими темпами и до старой девы рукой подать, — возразила собеседница. — Мой тебе совет: зацепи хоть кого-нибудь. Для страховки. Если не присмотришь, сбегаешь замуж просто так. Ребёночка хотя бы родишь. А дальше не страшно — вся жизнь впереди. Хочешь, сама гуляй, хочешь, на пару.
— Интересная получается у тебя философия, Кристина. Я, значит, ребёночка. А ты… фигуру бережёшь. Не боишься, что бездетной останешься?
— Ну, в отличие от некоторых, мне есть, что беречь, — вспыхнула соседка. — И потом мне семья дороже. Николаев же мой детей не жалует. Даже моего Ромыча, он у меня от первого брака. Инвалид, правда, но ведь человек! Внимания и тепла требует.
А с общими успеется, какие наши годы — мне и тридцати нет. Надо будет, нарожаю целый танковый взвод. Или эскадрилью вертолётную. Или армию маленьких пузатеньких генеральчиков! Нам это пару раз хорошенько плюнуть! À пока Ромка по бабушкам да интернатам здоровье поправляет, мы с Олежеком карьеру делаем. Генеральшей стать гораздо сложнее, чем матерью.
Это точно! Тина не зря беспокоилась. Её герой уже готовил лыжи к очередному романтическому маршруту. В поселковом кафе, в двадцати километрах от гарнизона, появилась новая барменша. С пронзительными синими глазами, бьющей в глаза свободой нравов и отдельным коттеджиком с видом на горы. Модельные параметры тоже входили в комплект требующих срочной мужской поддержки достоинств. Дама на поселковую шелупонь не разменивалась, выжидая приличной партии.
Николаев почуял лёгкую добычу на одном из мальчишников. Стрельнул глазом в сторону новоявленной красотки. Прикинул, что к чему, и договорился о первом координационном свидании.
Гарнизон уже принимал ставки, а бедная Тина пребывала в счастливом неведении. Впрочем, Соня не сомневалась — она проглотит это маленькое недоразумение в один присест. Не отдавать же мечту на откуп какой-то там вертихвостке. Да и сам Николаев вряд ли скоро сменит боевую подругу. Не тот масштаб, как говаривали ушлые знатоки николаевских амурных пристрастий. А до Кристининых высот в округе мало кто дотягивал. Да и те давно и надёжно пристроены.
Вот и Соня тягаться с длинноногой блондинкой в силу природных данных не могла. Да и не стремилась к тому. Однако что-то волнующее связывало её с бравым майором. После вечеринки на Горячем источнике они пересекались несколько раз. День танкиста, День рождения дивизии, вечер встречи с залётными артистами…
Так, ничего серьёзного. Два танца. Три прикосновения. Четыре дежурных комплимента. Под бдительным взором будущей генеральши не очень-то побалуешь. Но Николаев упёрся, что называется, рогом. Искал момента для более тесных контактов. Ловил взгляды. Не упускал из виду на всём протяжении праздника.
Соня нервничала. Срывалась на резкости. Не понимая ни его, ни себя. Хотя с ним-то более-менее ясно. Запретный плод и всё такое прочее. Возможно, каприз. Возможно, спор. Возможно, принципы. А она… Ей-то, что до всех этих геройств? У неё Алексей есть… Теперь уже Алёша-
Правда, и с Алексеем складывалось непросто. Два месяца знакомства принесли ей малую толику информации о человеке, которого она, кажется, полюбила. Почему кажется? Да потому что опыта в серьёзных отношениях с мужчинами Соня не имела. И чувство, связавшее её с этим странным и удивительным человеком, не имело ничего общего с ошеломительной страстью и головокружительной влюблённостью.
Алексей был ей интересен. Соне нравилось в нём практически всё: лицо, фигура, походка. Жесты, мимика. В движениях чувствовались уверенность, изящество, мощь. Мужчина хорошо одевался. Безукоризненно вёл себя. Не позволял ничего лишнего. Постепенно раскрывал свои способности и интеллект. Три иностранных языка. Обширные познания в области искусства и культуры. Смелые устоявшиеся взгляды на жизнь. Целеустремлённость. Такт. Чувство меры. Умелое обращение с лошадью.
Да многое…
Порой Соне казалось, что они созданы друг для друга. Их взгляды во многом сходились. Мысли сталкивались в одних и тех же облаках. Виды на жизнь отличались несущественными деталями.
Соня частенько примеряла на себя образ мадам Тихоновой. Картинка получалась красочная и соблазнительная. Особенно на Ривьере. Почему-то на Ривьере. Алексей лишь однажды обмолвился. И зацепил Соню за живое.
Никогда прежде она не фантазировала на подобные темы. А теперь… сплошь и рядом. Глядя на спящий гарнизон во время ночного дежурства. Наблюдая полёт неизвестной птахи из окна кухни. Распевая дурацкие песенки под струями душа…
Залитая солнцем широкая набережная. Слева море. Справа стройные ряды кадок с пальмами. Мимо проплывают загорелые счастливые лица. Тёмные очки. Шикарные шляпы. Иноязычная неспешная речь. Блики солнца в бриллиантах и изумрудах…
И они. Рука об руку. Нет, лучше — рука в руке. Такие же загорелые и красивые. Независимые. И по уши влюблённые.
Курортный променад, длящийся вечность. По крайней мере, последние сорок пять дней…
Идти бы и идти.
Соня стеснялась поделиться своими видениями с Алексеем. Они казались ей чрезмерно наивными и сказочными. Иногда, правда, попытки имели место быть. Но обрывались уже на выходе. Что-то мешало быть девушке предельно откровенной. Быть может, из-за откровенно изучающих взглядов, которые порой ловила на себе Соня. Казалось бы, это повод для радости. Но нет — девичья интуиция относила их к разряду настороженных, оценивающих до глубин. С чего бы? Она и так откровенничала сверх всякой меры. Стоило Алексею лишь намекнуть на недоговорённость, и поток словосочетаний бил вверх мощным новорождённым источником. Поди прерви, вставь хотя бы словечко!
А ведь попыток и не было. Собеседник лишь слушал. Лишь направлял бесконечный монолог короткими наводящими вопросами, внимая каждому слову. А холодный, пронизывающий до позвоночника взгляд провоцировал щебетунью на новые подвиги. И на новые встречи. Хотелось обаять, удивить, раскусить твёрдый орешек. Докопаться до скрытых в нём секретов. Попробовать на вкус. И принять окончательное решение.
Обычно они встречались на излучине реки в половине седьмого. Каждый вечер. И расставались после девяти. Раньше уходить не получалось. Хотя Соня побаивалась возвращаться в сумерках одна. Ощущение слежки не прекращалось. Правда, поблизости никого обнаружить не удалось ни разу. Да и подозрительный треск раздавался крайне редко. Но ощущение усиливалось. И не желало прислушиваться к вполне обоснованным доводам.
— Ну, кому я тут нужна? — рассуждала Соня, возвращаясь с очередного тайного свидания. — Гарнизонные все при делах, им не до будних вылазок. Кругом на тысячу вёрст тайга и горы. Аборигенов раз-два и обчёлся. Маньяки не водятся — климат для них неподходящий. Военными тайнами я не владею. Как женщина…
Кстати, а что женщина? Алексей ни разу не взглянул на неё влюблённо, со страстью. Не то что некоторые! Ну почему так получается? Но ведь получается. Что-то. Они не раз и не два целовались. Обнимались, прилаживаясь друг к другу. Всё получалось само собой. Мило и непринуждённо. Соне казалось, что она читает волшебную книжку. Любовный роман. И действует заодно с героиней. И героем.
Не хватало в новых ощущениях чего-то очень важного. Но, на её взгляд, не совсем обязательного. Возможно, приходящего позже. С опытом. С годами. Но непременно приходящего.
— Что и следовало доказать, — твердила она, собираясь на новое свидание. — Ну, не способной оказалась одна романтическая героиня на любовь с первого взгляда. Что поделаешь? Не лишаться же из-за собственных недостатков такого мужчины! Если уж с Алексеем не сложится, то с остальными не стоит и пытаться. Тогда что прикажете — век вековать на пару с любимой профессией? А как же собственные дети? Я детей хочу. И любимого мужчину под боком. Или сначала мужчину, а потом детей? Господи, ты хоть подскажи — спросить-то не у кого, дожилась, Софья Михайловна, здрасьте вам! Доперебиралась!
Первые шаги по запретной территории вернули тревогу — в прошлый раз ей так и не удалось довести дело до конца. После затяжного поцелуя и прочих телячьих нежностей она ушла, не решившись попросить о помощи. Как-то неловко было напоминать всё о том же. Первый раз Алексей проигнорировал её страхи. Второй — превратил их в шутку. На третий перевёл разговор на другую тему. Очень органично перевёл — Соня и не заметила поворота.
— Сегодня всё будет по-другому. Хватит трястись осиновым листком на ветру, мадемуазель влюблённая! Ваш избранник, как истинный джентльмен, просто обязан обеспечить ваш покой и безопасность. Пусть и высосанную из пальца! С чего бы ему не проводить даму сердца хотя бы до забора. А то и до дома, тут ведь и идти всего-ничего — метров пятьсот.
И она начала разговор именно с тревоги:
— Алёша, ты, наверное, будешь смеяться, но я должна поделиться с тобой: каждое моё возвращение домой сопровождается кем-то на расстоянии. Я чувствую его присутствие и… В общем, мне страшно! Или неприятно. Ты не мог бы…
— Милая моя, — тяжёлая рука опустилась на девичье плечо, как бы ограждая от неприятностей, — твои страхи не имеют под собой никаких оснований. Поверь. Я наблюдаю за твоим перемещением, пока ты не скроешься за стенами гарнизона. Никто и ничто тебе не угрожает. Дикие звери летом не выходят из лесу рядом с человеческим жильём. А потенциальные злоумышленники подыскивают себе более спокойные и выгодные объекты для нападения. Ваш гарнизон в эту категорию не входит.
— Всё равно, с тобой мне было бы спокойнее. И приятнее…
— Прости, но не смогу оказать тебе эту услугу — в военном городке я персона нон грата — в своё время наследил. Теперь остерегаюсь попадаться на глаза. Особенно вашему генералу.
Алексей помедлил, не выпуская девушку из объятий. Та не торопила, ожидая продолжения. Мужчина уселся на расстеленный в укромном месте плед, бережно усадил Соню себе на колени. Вздохнул, решаясь на нежеланный шаг:
— Было дело. По молодости. Отважился за генеральской, тогда ещё подполковничьей дочкой приударить. Чуточку перегнул палку — девица уж очень настаивала. Папаша указал мне на моё место. Офицеры в здешних краях издавна считаются белой костью. И всякие там местные жители не имеют права посягать на приближение к ним и к их близким.
— Вот ещё! — возмутилась Соня. — Да у нас коммунизм на пороге, а ты мне о белой кости сказки рассказываешь. Как можно! У нас все равны…
И прикусила язычок. Все-то все, а знакомить кавалера с братом она не торопилась. Не знала, с чего начать. И под каким соусом подать Сергею историю их отношений. Но и отступать с выбранной позиции было поздно.
— Знаешь, а давай я с твоими родителями познакомлюсь? Для начала.
Во взгляде Алексея мелькнуло что-то непонятное. Испуг? Замешательство? Глупости! Элементарная растерянность! Точно! Он комплексует, не привык к проявлению инициативы со стороны слабого пола. Соня усмехнулась, вполне довольная собой:
— А что? Современные девушки не ждут авансов от судьбы. При случае они способны действовать весьма энергично. Или ты против?
— Ну… — и всё-таки это была растерянность!
— Значит, против… — Соня решилась на провокацию. Это сработало.
— Ни в коем случае, моя дорогая. Просто… просто моих родителей сейчас нет рядом, — взгляд Алексея поплыл по линии горизонта. — Видишь ли, они старые больные люди, которых время от времени одолевают болезни и недуги. Приходится отправлять стариков в хорошие здравницы подальше от суровостей Забайкалья. В прошлом году они выбрали Прибалтику. В этом — Белоруссию. Раньше чем через месяц мы их не ждём.
— Ничего себе! — Сонины тревоги и подозрения рассеялись солнечными лучами по речным перекатам и макушкам могучих кедров. — Я тут, а они там. Слушай, я домой собираюсь. Не составишь мне компанию? Могли бы проведать твоих стариков вместе. Где они теперь? Нарочь? Свитязь? Минское море?
И снова этот странный взгляд. Если бы не доверие к милому сердцу человеку, Соня могла бы заподозрить его в обмане. Но зачем Алексею лгать? Мог бы просто сослаться на преждевременность предложения. Они и знакомы-то месяца два — совсем не повод для серьёзных шагов.
— Прости. Кажется, я пытаюсь форсировать ситуацию.
— Нисколько. Я тебя прекрасно понимаю. Но очень боюсь ошибиться. Давай повременим немного. Поезжай домой, решай свои вопросы. Не получится — я наведаюсь к тебе в гости. Получится — ты вернёшься — будет повод перейти на следующую стадию отношений. Пусть наши чувства проверит время. И обстоятельства. Согласна?
Как хорошо, когда есть, кому решать за тебя сложные жизненные задачи! Соня с благодарностью улыбнулась своему ангелу-хранителю и, прислонившись щекой к крепкому плечу, закрыла глаза. К чему суетиться и взбираться на недоступные простому смертному вершины, когда можно расслабиться и получать удовольствие, не предпринимая никаких усилий. Счастье совсем рядом — даже руку протягивать не нужно.
— Ммм… Как вкусно от тебя пахнет…
— Я привык к хорошей туалетной воде. Тоже люблю приятные запахи.
И тут сходство! Как же хорошо им будет вместе!
— А что за вода? Я бы с удовольствием подарила бы такую Серёжке…
— Марли…
— Ни разу не слышала. А где её можно купить?
— Ты хочешь, чтобы твой брат и я пахли одинаково? Оригинально…
— И, правда, глупо. Прости. Я как-то не подумала…
— Рядом со мной ты теряешь голову, моя красавица? Многообещающий признак.
За фразой последовал поцелуй. Потом прогулка по тайге. Сотня удивлений и столько же комментариев к ним. Глубоких, уверенных, подробных. Какой же всё-таки потрясающий Соне попался мужчина! С таким идти по жизни будет сплошное удовольствие. Да что там идти, судя по скупым намёкам на нестандартный образ жизни, будущей мадам Тихоновой предстояло большей частью ездить. Или летать. На худой конец, плавать. На Ривьеру…
— Лёш, а плавать на лайнерах интересно?
— Ты даже не представляешь насколько! Сплошное удовольствие.
«О, теперь и наши интересы совпадают — ещё один признак приближающейся развязки! Что-то будет дальше?» — Соня прижалась посильнее к источнику своего будущего счастья в ожидании поцелуя. Ммм… пахло действительно хорошо. И будущее виделось радужным. А настоящее…
«Если дело только во мне, — текли по течению реки её мысли, — то недолго уж осталось. Вот разберусь с заочкой…»
— Лёш, а ты уезжать не собираешься?
— Собираюсь, но не сейчас. Сейчас у меня домашних забот полон рот. Думаю, застряну здесь до весны. Так что времени у нас океан.
И правда, океан безбрежный! Весна виделась Соне недосягаемо далёкой. Как облака, огибающие вершины скал за рекой. Их пушистые завитки-помпончики легко брали самые сложные препятствия на своём пути. То распадаясь на элементарные частицы-кругляши. То собираясь целыми стаями, как птицы…
Соня вдруг почувствовала озноб. Потянулась за кофточкой.
Скоро осень. Новая жизнь. Новые впечатления. Новые испытания.
— Так ты меня проводишь?
— Что-то ты рано. И восьми нет.
— Осень скоро. Дни короче на глазах становятся. Не хотелось бы плутать по тайге в сумерках.
— Сонь, я доведу тебя до тропинки. Дальше не пойду — сама понимаешь. Да и волноваться нет повода — тебя здесь никто не тронет. Поняла? И потом мы с Буцефалом глаз с тебя не сведём, пока до гарнизона не доберёшься. Правда, дружище?
Скакун поднял голову и потряс гривой.
«Прямо Александр Македонский!» — восприняла Соня новую информацию о возлюбленном. До сегодняшнего дня она не имела представления об имени коня. Да и о многом пока не имеет.
— Верь мне.
Ставший почти родным голос казался в шелесте листьев и волн зовом природы. Она верила. И шла домой в непривычном спокойствии. Никаких лишних звуков за спиной. А что касается неведомого…
— Тем лучше — будет, чем на досуге заниматься на Ривьере. Обожаю осваивать неизведанное! Не оттого ли мой герой представляется особенно прекрасным и интригующим? Ой…
Кусты на подходе к лазу затрещали.
— Уж не мой ли образ считает прекрасным и интригующим сия прекрасная незнакомка?
Соня отступила на шаг назад, оглянулась в поисках защиты. Слишком далеко. И потом эти кусты…
— Ну-ну, с чего это мы вдруг так испугались? Подумаешь, мысли заветные чужое ухо уловило! А вы смелая девица, Софья Михайловна! Далёконько от дома уходить изволите! Серёга в курсе?
— Вы… — на мир опустилась кромешная тьма.
Ноги девушки подкосились. Она бы обязательно упала в колючий кустарник. И обязательно поцарапала лицо и руки. И ходила бы потом с идиотским видом. На радость врагам и конкурентам. Обязательно…
Но сильные руки и молниеносная реакция майора Николаева сыграли в Сонину пользу. Тот подхватил девушку за секунду до падения. Перетащил на обитаемую сторону забора. Усадил себе на колени. И предпринял ряд мер по возвращению пострадавшей к нормальному состоянию.
— Ну как оно? — он пощёлкал перед носом Сони пальцами свободной руки.
— Пустите… — рванулась та к свободе.
— Тссс… Экая прыткая! — саркастически изогнулась и без того крутая майорская бровь в нескольких сантиметрах от её лица. — Рано вам скакать косулей. Тут бы с ролью медведя после затяжной спячки освоиться. Для начала. И заметьте: рискую больше я. Судите сами: женатый и всеми уважаемый человек среди бела дня обнимает постороннюю девицу!
— Уже темнеет, — жалобно заметила Соня, с неудовольствием чувствуя странную реакцию своего организма на вынужденную задержку в пути.
— Ещё хуже, — бровь майора из изящной скобки превратилась в некое подобие скрюченного восклицательного знака. — Женатый и всеми уважаемый человек обнимает постороннюю девицу на ночь глядя! Теперь слухов и домыслов нашему городку хватит до Нового года. Будь я свободен, мне бы пришлось закрепить эту ошибку брачными узами.
— Может, хватит уже? — едва ли не всхлипнула Соня, вымучивая слёзную просьбу. — Я в порядке. Можете отпускать.
Отпускать пленницу не хотелось. Майор толком так и не понял, в чём заключалось противоречие. Но отпустил, предпочитая не искушать судьбу. Но за локоток придержал. На всякий пожарный. До самого дома. И допрос с пристрастием провёл. На высшем уровне.
Алиби обнаружилось в корзинке, прикрытой цветастым платком. Пучки пряно пахнущих трав. Смятые цветы. Ягоды в банке.
— Чего удивляетесь? Я ко всему медичка, между прочим. Собираю вот на всякий случай. Это пижма. Это икотник. Хотите, вам оставлю немного? На всю зиму хватит…
— Брат знает?
Девушка потупилась.
— Ясно. И чего тут спрашивать? Серёга бы ни в жизнь не отпустил одну. Покидать гарнизон без пропуска не положено. Существует распоряжение руководства…
— А сами-то?
— Я?
Ей показалось, или Олег Николаев растерялся?
— Я с пропуском, между прочим. Червей собирал. Для рыбалки.
— А вы рыбу ловите? Никогда бы не подумала!
Нет, он всё-таки смутился. Но принял удар:
— А почему бы и нет? Или вы считаете героев какими-то особенными людьми?
«Врёт, — догадалась Соня, — скорее всего, рыбалку устраивает в угоду своей барменше! Не на виду же у всех шуры-муры разводить. Кристина узнает — сопернице волосы повыдёргивает. Я бы тоже повыдергала… Хотя я-то тут при чём?»
— Ладно, у вас свои нарушения. У меня свои. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Идёт?
— Идёт, — с легкостью согласился не удостоенный благодарности спаситель. — Но ещё раз увижу, пеняйте на себя.
— А вы — на себя. Ну что, разбежались?
— А как насчёт спасибо?
— За что? — удивилась Соня. — Сами начудили — сами устранили последствия. Или не так?
— Похоже, моё мнение никому не интересно. Впрочем, я привык. Разрешите откланяться?
— Нам же по пути.
— Ну… не хотелось бы вызывать лишние переживания у соседей и близких.
— Герой называется, — хмыкнула Соня. — Ладно уж, войду в ваше положение. Так и быть. Салют!
И зашагала в сторону дома. Не оглядываясь.
Как странно устроен всё-таки мир! Соня сползла с подушки и устроилась поближе к окну. Огромная луна встретилась с ней взглядом.
— Привет! Надеюсь, хоть тебя я не отвлекаю. С братом поговорить не удалось. Весь вечер карты какие-то изучал. Хмурый такой. Неприступный. Можно подумать, в Забайкалье разворачивается настоящий фронт. Хватит нам Афганистана! Тьфу-тьфу-тьфу! Она перевернулась на другой бок и вернулась к разговору:
— Да и к лучшему: не смогла бы я объяснить Серёжке, что к чему. Запуталась совсем. Хорошо, что уеду скоро. Будет время разобраться. В себе. В своих чувствах. И своих сомнениях. В остальных. Героях, так сказать, моего романа. Ну, ты понимаешь, о чём я. Или не понимаешь? Удивляться нечего — у меня самой голова кругом. Да что там — колесо обозрения! История с эффектом американских горок получается.
И почему у меня всё не так, как у нормальных людей? Восемь холостяков под боком. С высшим образованием и исключительно положительными характеристиками. К тому же молодых и в некоторой степени привлекательных. Бери любого и радуйся жизни. Так нет же! Нам героя напрочь женатого подавай. Или казачка залётного! С тайнами и белым конём.
Ладно, героя героине оставим, сосредоточимся на казачке с замашками заморского принца! А дальше что?
Сон стал продолжением чувственного круговорота. На поле брани, усыпанном осколками камней и обрывками бумаги, сошлись трое. Лица доблестных рыцарей были укрыты от вражеских мечей и любопытных взглядов блестящими на солнце глухими шлемами. Сквозь узкие прорези были заметны лишь глаза.
Соня, восседающая на неудобном троне, тщетно пыталась разглядеть хотя бы их цвет.
— Зря стараешься, — ядовито усмехнулась сидящая рядом Кристина, — не всё у нас так просто. Некоторые мнят себя героями. Или принцессами, а на поверку…
— А ты-то тут при каких интересах?
— Это как посмотреть, — Кристина тряхнула золотистыми прядями замысловатой причёски. — На данный момент я виновница происходящего. Эти доблестные рыцари вышли на ристалище, чтобы завоевать мою благосклонность.
— То есть как?… — растерялась Соня, недоумённо оглядываясь по сторонам.
Чужие, абсолютно безразличные к её проблеме лица. Девушка перевела взгляд на поле. Трое мужчин ждали сигнала. Хоть что-то определённое! Так и быть… Она подняла платок и взмахнула, призывая рыцарей к началу боя.
«Но как же понять, — краем взгляда она уловила недоумение на лице соперницы, — кто из них кто? Хотелось бы верить, что владелец белого скакуна (а он один в один напоминает мне Буцефала) мой Алексей. Среднего рыцаря я точно знаю, хотя и не могу представить, кто он. Круглов? Нет, тот пониже будет. Астахов? Макаров? Климович? Ладно, потом разберёмся. А самый высокий, думаю, Николаев, иначе бы откуда тут взяться супруге героя? Хотя его я в последнюю очередь рассматривала в качестве претендента. Или не последнюю…»
Возникшая мысль зацепилась за невидимое препятствие и никак не желала стать завершённой. Почему они не начинают? Кружевной платок снова взвился в воздух. Никакой реакции.
Может, подавать сигнал следует стоя?
— Ты кем себя возомнила, пионерка? Не принцессой ли?
Соня возмутилась. Но так и не успела ответить: Кристина царственным жестом подняла вверх руку в белой лайковой перчатке. И опустила, не удосужившись махнуть. Трое на плацу приложили руки к груди и учтиво поклонились в сторону сидящих.
Ерунда какая!
Соня растерянно следила за развитием событий.
Рыцари вскочили на своих коней и разъехались в стороны.
Рука Кристины поднялась для второй попытки. Соня потупилась. Ей хотелось уйти. А лучше убежать. Улететь. Укрыться в безлюдном месте. Чтобы избежать ухмылок и сочувственных взглядов. Понять, что к чему. Определить собственную позицию в произошедшем.
Была же принцессой… Или… Острая боль пронзила сердце. А заодно и душу. На глаза попался край трона. Какой колючий! Из чего сегодня делают троны для принцесс?
Доски… Обыкновенные неструганые доски. Кажется, Соню посадили на кучу старых ящиков! Или она сама туда села? Обман, сплошной обман! А что Кристина? И она тоже…
Соня повернулась к недавней сопернице. И обиженно удостоверилась в своём незавидном положении: та восседала на изящной конструкции из золотистого металла, увитой розовыми ветками. Довершил впечатление роскошный бархатный балдахин с золотыми кистями.
Даже при допущении бутафорной сущности этого вопиюще крикливого атрибута позиция соперницы не вызывала сомнений. Турнир был организован для Кристины! А Соня… Соня подвизалась на мероприятии в качестве… в качестве…
Почётной гостьи? Просто гостьи? Случайной посетительницы? Служанки? Члена семьи одного из участников? Объекта издевательств?
— Следи за процессом, милочка, — в голосе настоящей принцессы послышались торжествующие ноты, — тебя не зря сюда пригласили — ты же почти врач, потомственная, так сказать, целительница. Поэтому с сегодняшнего дня будешь присутствовать на всех турнирах. И не только присутствовать — оказывать помощь раненым. При необходимости. И я очень надеюсь, что до необходимости дойдёт. Мои рыцари настроены решительно. Неудивительно — нерешительных я на дух не выношу.
Резкая перемена событий на плацу не позволила Соне окончательно разочароваться в жизни. Топот копыт, звон мечей, крики зрителей. Ржание лошадей.
Пыль. Мелькание оружия, щитов, плащей, перекрещение конских ног… Резкие движения сражающихся. Удар, ещё удар… падение…
— Остановить сражение! — откуда-то издалека донёсся до Сони голос Дедушкина. — Именем короля…
— Ну что же ты сидишь? Действуй!
Соня схватила стоящий у ног чемоданчик и бросилась на поле. Рыцарь лежал у ног своего коня без признаков жизни. Левая нога его была странно вывернута. Кровь на доспехах свидетельствовала о сложности ранения.
Но девушку волновало другое. Она присела рядом и подняла забрало.
— Серёжа?!
Брат ответил тихим стоном. Жив!
— Господи, благодарю… Жив… Ну и дурак! Ты-то какое отношение имеешь ко всему этому костюмированному фарсу? — Соня задохнулась от яростного негодования, откинулась назад. Раскрыла глаза. И выдержала медленную мучительную трансформацию из готовой на подвиги потомственной целительницы в обыкновенную, только что проснувшуюся девушку. Выдержала. Вздохнула с неуверенностью — радоваться или огорчаться теперь? На всякий случай не стала вдаваться в крайности.
Но сердито оттолкнула от себя игрушечного пингвина, всякие там плюшевые нежности ей сейчас были точно ни к чему. Резко поднялась. Уже лучше. Сунула ноги в тапки и пошлёпала в ванную.
— Ну что, подруга, — невесело подмигнула своему отражению, — и здесь облом вышел? Кому — эротические сновидения, а кому — кошмары. А ведь как романтично всё начиналось.
— На жизнь жалуешься? — заглянул на огонёк брат. — И чем она тебе с самого утра не приглянулась? Есть проблемы?
— А у кого их нет! — Соня старалась отвечать бодро. — На себя посмотри — уж недели две чем-то маешься. И ни разу не намекнул даже. Может, просветишь сестру?
— Не просвещу. Военная тайна. Могу лишь намекнуть: служебные заморочки.
— Вот ещё новости! А я-то думала: неразделённая любовь. Ты со своими военными тайнами запросто в холостяках останешься. Несправедливо: рядом столько незамужних девушек спят и видят…
— Пусть спят пока. Выдастся свободная минутка, осчастливлю одну из спящих красавиц поцелуем. И отведу под венец. Устраивает мою заботливую сестрицу такой поворот?
— Не устраивает. Потому что за своими вертолётами ты толком и целоваться-то не научился. Разве что с ними. Так что придётся уделить время тренировкам иного рода. Учти, не одна нормальная спящая красавица от неумелого поцелуя не проснётся. Это я тебе, как их боевая подруга, гарантирую.
— А сама-то?
— Что сама?
— Ну, целоваться умеешь? — смутился брат.
— Это что за вопросики?! И не стыдно?
— А чего мне стыдиться? Ты спросила — и я спросил. Между прочим, по теме диалога. Не ожидал возмущения. Реакция, как у сопливой семиклассницы!
— На себя посмотри! А вообще, прости, что-то я не в духе. По поводу поцелуев отвечу: опыт у нас с тобой примерно одинаков. Не нашёлся пока учитель и для «сопливой семиклассницы». Твои сослуживцы за лето так и не решились на подобные меры. Должно быть, военных тайн на всех хватило. Будем искать на другой территории.
— Эй, не вздумай! Ты же остаёшься? Ну, или к нам через месяцок вернёшься, если у Иваныча сразу договориться не получится. Пацаны как раз дозреют.
— Не факт, что вернусь. Вполне возможно, что не разрешат мне последний курс заочно освоить. Так что мой повторный визит запросто на год отложиться может. Или на три, если от распределения не отобьюсь. Как думаешь, к тому времени вам удастся все военные тайны разгадать?
— За три года-то? Да к тому времени у нас и армии не будет — коммунизм на носу, какие тут военные тайны? Окончу какой-нибудь сельхоз, заделаюсь агрономом…
— Почему вдруг сельхоз? — удивилась Соня.
— Да так, цветочками хотел бы заняться… — шутка Сергею не удалась, он оставался мрачным и определённо чем-то расстроенным.
«Хоть бы сон не в руку, — мысленно поплевала Соня через левое плечо и глянула на календарь. — Так и есть: пятница. Нет, ерунда — с чего бы Серёжке от рук моих кавалеров страдать? Он им точно не конкурент — спит и видит (прямо как те гипотетические спящие красавицы), как бы меня с рук сплавить. Значит, какая-то часть кошмара точно не сбудется. Лучше бы последняя…»
Однако следовало поторопиться — утреннее дежурство. Соня привела в порядок кухню, полила цветы в подъезде, поискала по углам паутину. Улыбнулась — новая уборщица своё дело знала, — подъезд радовал глаз чистотой окон и отсутствием пыли. Девушка вернулась в квартиру, захватила сумочку и отправилась в школу.
Утро только начинало осваивать просторы военного городка. Роса на траве переливалась миниатюрными радугами, флоксы и георгины у подъездов ещё не подняли своих тяжёлых сонных головок. Вяло шелестели чуть пожелтевшими листочками ажурные берёзовые косы.
— Скоро осень, — взгрустнулось девушке. — Лето прошло почти. Неудивительно — всего каких-то три месяца. А словно целая жизнь. Столько я тут наворочала! С какой стороны не прикинь — целая революция в отдельно взятом гарнизоне. Хотя, если взвесить хорошенько, не так уж много. Ремонт в квартире, две генеральные уборки (вторая на всякий случай), подъезд, насекомые, клумбы во дворе, марафет в игровой и продлёнке. Мелочи жизни!
Она развернулась в желании всё хорошенько рассмотреть и запомнить. Будто прощалась надолго с чем-то дорогим и очень важным.
— Нет, не прощаться! Не дождётесь! Мне здесь понравилось, и поэтому я обязательно сюда вернусь, слышите? Вернусь и устрою вторую революцию. И как финал: победа коммунизма в отдельно взятом военном городке! Думаете, не справлюсь?
— С чем, извольте пояснить, уважаемая соседка? Впрочем, можете не пояснять! Исходя из результатов вашей подвижнической деятельности могу с уверенностью сказать: справитесь. Легко!
— Опять вы? — вспыхнула Соня.
И смутилась окончательно: майор Николаев сегодня был хорош как никогда.
Спортивный костюм выгодно подчёркивал его спортивную фигуру. После длительной пробежки Олег напоминал выбравшегося из переделки сорванца. Волосы разметались по макушке. Румянец щедро расплылся по щекам и скулам. В зеленовато-серых радужках плескались весёлые солнечные зайчики.
— Мир тесен, — шутовски развёл Николаев руки в стороны. — Привыкайте, сударыня! Но откуда такая неприязнь? Я ведь ни разу не намекнул даже…
— На что? — возмутилась Соня.
И смутилась ещё больше — вспомнила свой недавний сон. И своё допущение относительно самого высокого рыцаря. Ведь допустила же!
— Оооо… — Николаев воспринял смущение девушки по-своему. И вывернул Сонино возмущение наизнанку. — Вы думаете, я о делах амурных? Боже упаси: у нас с капитаном Залесским договорённость о вашей неприкосновенности. А я договоренностей не нарушаю. При том что порой очень хочется поддаться искушению.
— Откуда вы взяли, что я… И при чём тут амурные дела?! Вы — женатый человек. Но даже если бы были холостым, то ничего… ничего бы у нас не вышло! Вы… вы не в моем вкусе, зарубите себе на носу, товарищ майор! И вообще…
Окончательно запутавшись и растерявшись, Соня покинула место встречи позорным бегством. Через минуту скрывшись за углом офицерской столовой. Впечатлённый неожиданным взрывом эмоций соседки Николаев долго смотрел ей вслед, параллельно наводя порядок в собственном эмоциональном мире. Капризница категорически не желала вписываться в общепринятые стандарты бытия…
Спокойное не торопилось просыпаться. Дворы, улицы, плацы были чисты и немноголюдны. Позднее августовское утро осваивалось в самых укромных уголках городка, успешно отвоёвывая позиции у затянувшихся предрассветных сумерек. В траве суетились взъерошенные полусонные воробьи. На крыльце столовой вяло умывалась кошка. А майор Николаев всё ещё оставался в центре детской площадки.
Городок оживал. Двери подъездов громко хлопали, выпуская торопящихся на службу офицеров.
— Доброе утро, товарищ майор!
— Рад приветствовать…
— Честь имею…
— Привет, приятель, на работу не опоздаешь?
Николаев откланивался и вяло шевелил рукой в ответ, погружённый в сомнения, столь не свойственные его фонтаном бьющей самоуверенности. Причиной затяжного простоя стало очередное столкновение с Соней Залесской:
— И с чего бы это меня так колотит? Ну, девушка и девушка. Вещь в себе. Ну, губки-глазки, коленки-локотки, грудки-ягодички. Да что уж там — тут Бог расщедрился не на шутку — колени, локти, а дальше — вообще глобально всё. Не наш размерчик! Плывите дальше, товарищ майор! Так почему же не плывётся? Почему вместо простых и понятных сердцу, душе и даже телу миниатюрных параметров Кристины и Ларисы меня тянет на чуждые разуму и чувствам прелести? Да и прелести тут, по большому счёту, ни при чём. Тут и без прелестей забот хватает. Такое чувство, что девица послана мне как испытание за грехи. И не будь всех её ножек-рожек, я бы всё равно бесился и выл на луну.
— Опаздываем, Олег Евгеньевич…
— Простите товарищ командир, на тренировке задержался, — спохватился Николаев, — я сейчас. Мигом, — он влетел в подъезд, едва не наступил на дремлющую у дверей соседскую кошку. Опрокинул невесть откуда взявшийся на лестничной площадке стул и столкнулся с выходящим из квартиры Сергеем.
— Куда летим? — поинтересовался тот.
Николаев неожиданно растерялся, оступился, едва не покатившись с лестницы.
— Оххх, холера!
— ?i
— Да нога… Подвернул, кажется…
— Давай посмотрю.
— Я сам.
— Как знаешь. Ну?
— Плохо дело. Наступить не могу.
— Помочь?
— Вызови лучше санитарку.
— Правильно мыслишь, майор. Но не точно: моя сеструха твой вывих лучше всякой санитарки за минуту вправит — не руки, а волшебные палочки.
— Погоди… — Олег с трудом пристроил больную ногу на ступеньку, — не надо сестру. Может, пройдёт.
— Не говори глупостей! Стой тут. Я быстро…
Сергей скрылся за дверью, а Олег поморщился: менее всего ему хотелось снова встретиться с Соней. Он чувствовал себя полнейшим идиотом. Возможно, дело заключалось в незавершённости недавних размышлений. А возможно, в нежелании предстать перед высокомерной девчонкой в столь жалком виде. Как-то не складывались у них отношения. Ни далеко, ни близко.
— Что-то ты неважно выглядишь, — Алексей нежно притянул Соню к себе и поцеловал в щёку.
— На работе завал, — девушка прикрыла глаза. — Отдежурила первую смену, а сменщица не вышла — ребёнок заболел. Пришлось остаться до шести. Отпуска — людей не хватает, так что набегалась всласть. Опять же накладных куча… бррр…
— Сонь, ты ведь собиралась остаться…
— Не получилось. Зависли директорские прошения непонятно где. Придётся вернуться домой, а уж потом…
— Я ожидал, что останешься, — в голосе собеседника слышалось недовольство. — Как же так? Мы же толком ни о чём не говорили.
— Что ты имеешь в виду? — Соне не хотелось выяснять отношения, но и недосказанности она терпеть не могла. — Я только и делаю, что говорю с тобой. За последний месяц столько выложила, впору тебе мемуары слагать. Из моих откровений.
Алексей обнял её крепче. Зарылся лицом в непокорные Сонины локоны. Вдохнул ставший привычным и желанным запах:
— Я не о том. Я о наших отношениях.
Соня замерла: хотелось ли ей продолжения? Не сегодня. День и вправду выдался хлопотным: на дежурстве мальчишки подрались, потом мамочки ругаться приходили, в завхозовских бумагах полнейший беспорядок обнаружился. И так по мелочи. И потом она приняла решение. Всё взвесила. И не намерена отступать. Сначала диплом, потом всё остальное. Иван Иванович останавливаться не собирается. И место для молодого специалиста будет держать. А дальше…
— Соня?
— Да? Да, я поняла тебя. Наши отношения… Что ж, будем перезваниваться. Писать. Буду рада, если ты навестишь меня в Гродно. У нас чудесный город, может, и не столь великолепный, как Париж или Вена, но имеющий свой шарм. Приезжай…
— Не то. Всё не то.
— Почему же? Мы стали друзьями, так ведь? Нам хорошо вместе. Мы скучаем друг без друга. И не более… Пока, конечно. Или не пока…
Алексей отстранился. Присел на камень у самого берега. Опустил взгляд в реку.
Смутился? Час от часу не легче!
«Что-то сегодня окружающих тянет на смущение, — отметила Соня, устраиваясь неподалёку. — Вот и Николаев…»
Она подняла с земли камешек и швырнула в воду. Думать о Николаеве не хотелось. Очень надо думать о всяких там высокомерных болванах, возомнивших себя пупом мира! Тут бы со своими проблемами разобраться. Да, со своими. Вот сидит человек, почти родной и почти близкий. А некоторые зависли в дурацких фантазиях и не могут выдавить из себя двух приятных для любимого человека слов. И как это прикажете называть? Душевной чёрствостью? Безразличием? Эгоизмом?
— Лёш… Ты не думай…
— Я и не думаю, — откликнулся Алексей, не отрывая взгляда от воды. — Я знаю. Себя. По крайней мере. Со мной нелегко. Особенно женщинам. Я с места в карьер не могу. Мне притереться нужно. Свыкнуться. Почувствовать…
«А кому не надо почувствовать? Разве что какому-нибудь самоуверенному герою вроде майора Николаева. Тьфу ты! И дался он мне!»
— Лёш, я понимаю, но обстоятельства сильнее нас. Я не могу вот так взять и всё бросить, пойми. Мне диплом получить необходимо. Я люблю свою профессию и намерена…
— Можешь не продолжать…
Свидание не удалось. Это была их первая серьёзная размолвка. Соня успокаивала себя тем, что именно она являлась доказательством серьёзности отношений. Любовь? Возможно. Привязанность? Однозначно. Алексей был первым в её жизни мужчиной. Нет, до секса у них не дошло. Не то было время. И не те люди. Но Соне вполне хватило поцелуев и объятий, вызывающих приятное чувство востребованности и защищённости. Нежности прикосновений. Участливых интонаций. Желаний увидеть и прикоснуться.
До чувственных взрывов пока не доходило. Прав Алексей, им действительно следовало привыкнуть друг к другу. Получше узнать. Довериться. Да и не факт, что Соня способна на подобные взрывы. Она привыкла во всём себя контролировать. Волю чувствам не давать, полагаться на разум и интуицию. Существовало, правда, исключение. Но придавать значение каким-то недоразумениям она не собиралась, отдавая дань поразительным способностям объекта в плане соблазнения лиц женского пола: «Будем считать это вынужденным опытом, за что нашему герою следует выразить искреннюю благодарность с занесением в личное дело. Пусть считает Соню Залесскую неспетой исключительно по уважительной причине песней. И не будем уточнять суть причины. Не будем!»
У забора она столкнулась с маленьким рыбаком, когда-то указавшим ей тайный выход из гарнизона. Серьёзная физиономия мальчика светилась гордостью и удовлетворением.
— Не слишком ли поздно для рыбалки? — уперев руки в бока, заметила девушка.
— Так клевало до заката, — мальчишка поднял заполненное мелкой рыбёшкой ведёрко. — Дядя Олег червей достал суперских — по две рыбины на крючок за раз цеплялись! Кот будет неделю есть.
— Дядя Олег?
— Ага. Только он секретные места знает. Ромке и мне только показал! Ну, где червяки жирнющие водятся. Правда, с Ромки толку ноль. Приехал — уехал. Был-то рыбалке раза три. И всё со взрослыми. А я когда ни попрошу — всегда сходим накопаем по банке. Вот человек! Всегда положиться можно.
Да уж, Олег Николаев не переставал удивлять. Правда, на её Алексея тоже можно было положиться. Кажется. Одного не хватало Соне в медленно, но верно разворачивающемся романе. Сказочности. Почему-то ей казалось, что её любовь обязательно окажется волшебной, выбивающейся из рамок привычной рассудительности и сдержанности. Не получилось.
Правда, внешность её героя ни в чём не уступала сказочному королевичу. Да и конь тоже. И загадка присутствовала. Чего же тогда?
— От жиру бесишься, милочка, — упрекнула она себя, входя в тихий сумрак подъезда. — Хотя мерное течение чувств бешенством не назовёшь. Но всё равно — от жиру. Не нравится Алексей, ищи другого. Вон Круглов вечерами по дюжине кругов под балконом наворачивает. Только что романсов не поёт. А что не герой, так исключительно временно. В заботливых умелых руках обязательно до героя дослужится. Или до генерала, как Николаев. Стоп! Только не начинай снова…
Соня ругнулась на пороге квартиры. Пригладила волосы, вдохнула, потом выдохнула, снова вдохнула… Повторив упражнение трижды, подобрала улыбку из разряда заботливо-счастливых, выудила из корзинки заранее собранный букет:
— Серёж, ты дома уже? Сейчас будем ужинать…
Вечер не оставил времени на печали. До отъезда оставалась пара дней, следовало привести дом в порядок, перестирать Серёжкину форму, налепить морозильник пельменей.
Из дневника Сони Залесской
Август 1980 г.
— Ну что, кочевряжится девка? — сурово сдвинул брови Глава.
— Дык как сказать, батюшка… — гонец развёл руки в стороны.
— Прямо говори! Я тебя для этого и вызвал.
— Так я же того… Свечки-то у изголовья не держал. А со стороны и не разберёшь толком, кто из них более кочевряжится. Похоже, наш голубь тоже не сильно на ухаживанье налегает. Вялый он какой-то, наследник твой.
— Но! Не тебе о наследниках моих судить! Ох и допрыгаешься ты, Павел! Ей Богу, допрыгаешься! До рудников.
— Свят! Свят! Свят! — Павел повалился в ноги благодетеля. — Это за что же такие милости? Тридцать лет верой и правдой — и на рудники! Есть на свете Божья справедливость!
— Не юродствуй, — сердито оттолкнул племянника носком чувяка Глава. — В прежние времена за такие хохмы тебя бы на кол посадили. Ворон кормить.
— Не нравится? — зло усмехнулся Павел. — То-то же. Мне тоже не нравится. Когда нужен был, по столицам на самолётах возили. А теперь соглядатаем за родным сыном пристроил! Рудниками стращаешь. И после этого хочешь, чтобы не юродствовал раб божий Павел. Тогда что? Революцию устраивать? Или дворцовый переворот?
— Паш, разве для этого я тебя в двух институтах обучал? — примирительно вздохнул старик. — Верных-то всё меньше и меньше рядом. А ты тридцать лет оттрубил на переднем фланге и ни разу в сторону не покосился. Оттого и доверил самое ценное. Благополучие сына доверил. Что там у них?
— Трудно сказать, — пожал плечами Павел, устраиваясь в мягком кресле у заставленного деликатесами стола. — После того предупреждения я близко не подхожу. И домой девицу не провожаю, хотя надо бы, если план твой в силе остаётся. Иначе как мы её…
— Об этом потом. Ты вон кушай. Да об отношениях говори. Нравится не нравится и всё такое прочее. Кто бы подумал, что на старости лет девок сыну выбирать придётся! Дожил…
— Может, старые мы стали? Не понимаем чего. Кто раньше кого слушал? Сунули девку под бок — скажи спасибо и живи. Не нравится, другую со временем найдём. А эту холопам на развод. В девках главное что — способность к детопроизводству. А для души новая зазноба найдётся. Как и для тела. Уж кому, как не вам, знать, дядюшка.
— Попридержи язык! Мне твои откровения ни к чему. Давай по сути.
— Даю: вялотекущий романтизм.
— Что за хрень?
— Диагноз. Сынок твой решил рыцарем заделаться. Девушку охмуряет без фанатизма. Ходит кругами. Цветочки дарит. Лишнего не позволяет. Молчит больше. Не заигрался бы…
— Привык к цивилизации, стервец, — зло прошипел старик, выплёвывая вместе со словами чёрные икринки и хлебные крошки. — Себе на беду. А время-то, время летит. Когда зазноба улетает?
— Послезавтра.
— Два дня всего! И о чём думает паразит?! Нет бы согласиться с моим предложением.
— Воистину! — поддакнул племянник, уплетая за обе щеки щедрое хозяйское угощение. — Давно бы успокоился. Девки-то нонешние как на подбор оказались. Я и себе одну прихватил. Для круглого счёта.
— И зря! — громыхнул кулаком по столу Глава. — Зря прихватил! Народ и так в наш угол косится. Ладно я, ладно сыновья мои. Но чтобы племянники так жировали. Нехорошо. Гляди, Павел, и впрямь до революции допрыгаешься. И ступай. Утомил. Мне подумать надо. Два дня осталось, как бы лишних дров не наломать…
Племянник неторопливо вышел в просторный двор. С завистью посмотрел по сторонам. Вот бы и ему так! Пруд, лежаки вокруг. Дорожки белым песком высыпаны. Беседка с полотняными занавесками. Банька со всеми удобствами. Бассейн под крышей. Антенна диковинная на крыше. Двадцать первый век на носу! Не то, что за забором! Там и до двадцатого толком не добрались.
— Плюнуть бы на Тишь, в Москву податься, — процедил Павел и частично воплотил намерения в жизнь. Плевок смачно плюхнулся на вымытую с мылом площадку у крыльца. — Надоело в глуши маяться. Кланяться кому ни попадя, за щенками хозяйскими по тайге бегать. И получать ни за что. Нет, хватит, надо что-то придумать, самому отсюда ни за что не выбраться.
— Вас проводить, Павел Дмитриевич? — распевно произнесла появившаяся на крыльце молодка.
— Сделай одолжение, Варварушка! За честь почту…
Тридцатилетняя красавица одарила свояка ослепительной улыбкой и поплыла рядом. Павел тайком оценил давно известные достоинства последней Тишинской «королевы». Ничего не скажешь — хороша. И телом. И лицом. И характером. Умеет Глава выбирать себе баб. Одна другой краше. Самому Павлу больше по вкусу приходилась его сверстница Агата. Но та давно уже не у дел. Всем в доме теперь заправляет эта дебелая молодуха.
— Заходите почаще, будем рады! — поклонилась Варвара у калитки.
— Непременно зайдём, — склонился гость в ответ. — За тёплый приём и хлеб-соль весьма благодарны. Хорошо дом ведёте, Варвара Самсоновна!
— Ваша матушка когда-то учила. Поклон ей от меня, — молодая хозяйка низко поклонилась в сторону Павловой усадьбы.
«Надо же, — восхитился Павел, — неполных два года у Главы живёт, а кланяется что настоящая боярыня! И ведь хороша…»
Он отошёл от дома шагов на двадцать. Повернулся прицениваясь. Хмыкнул неприязненно:
— Подумаешь, вотчина боярская! Да у нас не хуже! И девочку я себе завёл, Варьке не чета. Чисто модель — хоть сейчас на подиум. Нет, надо сворачивать удочки, пока не поздно. Одичаю скоро совсем. Домик в Подмосковье заждался давно. И счета заграничные по хозяину скучают. Тут бы выбраться под благовидным предлогом, а там уж ищите-свищите — не достанете. До свидания, средние века! Пора ориентироваться на грядущий двадцать первый!
— Соскочить хочет, — оценил позиции помощника Глава. — Как пить дать соскочить. Да и не он один. Стоит только показать, что там за хребтом делается, — ни одна зараза не задерживается. А может, бросить эту волынку? Сколько можно! Столько лет мимо жизни живу! Пора бы вкусить по заслугам… Вызвать борт покрупнее и махнуть в Канны. Виллу свою проведать — небось, скучает красавица. Ноги в тёплую морскую воду опустить. Спину под солнце подставить. Варьку вон из сарафанов да пим в нормальную одежду нарядить. Брюлики в уши повесить. Пускай оботрётся девка о мраморные стены! Мечты, мечты…
Он пшикнул на трущуюся о ноги кошку. Зачерпнул из серебряной бадейки ложку икры, откусил от намазанной маслом булки.
— И нечего дёргаться. Пока. Надо наследника прикормить. Чтоб не отвертелся. Девицу его половчее в оборот взять. А уж тогда рыпаться. Это минимум на полгода потянет. Так что, мил человек, наслаждайся, чем Бог послал. И на чужой пока что каравай рта не разевай. До морей тёплых нам куковать и куковать, так что придётся довольствоваться банькой да лужиной рукотворной.
И едва проклюнувшийся образ заморского дворянина уступил место привычному царьку местного пошиба. Хоть сейчас в мультик!
— Варька!
— Иду, мой повелитель.
— Повелитель… Скажет тоже. Ну, как есть, так есть. Баню готовь! — старик пнул пушистую нахалку ногой, запил икру сладким чаем. — Ну, не так уж всё и плохо. А с сыном я завтра поговорю. Пора приобщать. Без спешки, но и без лишних остановок. С Лёшкой напрямик нестись себе дороже.
И уже в глубоких предосенних сумерках, вволю напарившись и приняв утехи от молодой жены, Глава вернулся к насущным заботам. Деревня ждала свадеб. Новоявленные невесты были разобраны и пристроены. Досталось почти всем желающим. Пара сопляков выразила недовольство. Глава их роптание — на большее сопляки оказались не способны — принял к сведению и уверил парней, что будущей весной справит им свадьбы.
Слукавил, конечно, не так просто доставалась деревне эволюция.
— Надо будет холостяков на Нижний рудник отправить. Под благовидным предлогом. Пусть почувствуют разницу. К весне вернутся — о невестах и не вспомнит никто. Пока отлежатся, пока оклемаются — глядишь, и лето пройдёт. À там…
Там, он надеялся, заботы Тиши лягут на плечи молодого Главы. Давно пора. Пятьдесят лет у руля. И три года. Затянулась его сказочка. Невесёлая: более трёх десятков не самых, между прочим, простых лет деревню буквально на себе тянул.
— Отец всё о войне напоминал. Попробовал бы сейчас повластвовать! За хребтом цивилизация. Почти на пятки наступает. Денег на автономию прорва уходит. Местные власти косо смотрят. Приходится регулярно отстёгивать. Военные расширяются — скоро до порогов доползут. Благо, здешние худо-бедно верят в сказки про светлое будущее. Хотя Феодосий слаб и словом, и верой. Придётся нового батюшку из Омска выписывать. Опять деньги.
Трудно теперь с верой. И дорого. А без неё народ скоро на сторону уйдёт. Слишком много любопытных развелось! Так и норовят расползтись по краю.
Старик поправил на коленях пушистую шаль из козьего пуха. Налил из термоса ароматного кипятку. Взглянул на дремлющую в гамаке жену. Вздохнул и снова обратился к реке, давно заменяющей ему равного собеседника:
— Так то здешние. А шахтенцы! Вот кто мне покоя не даёт. Наслушаются от подёнщиков. В голову наберут. Послов шлют потом: так, мол, и так, за хребтом люди иной жизнью живут. У них целый мир в коробе прямо посреди светёлки установлен. И свет по проводам бежит. И молоко в дом само приходит. И сами дома не нашим чета… Да, на многое им пришлые глаза раскрывают. Раньше вера спасала. А теперь? Немых на шахты не наберёшься. Да и квёлые эти немые получаются. Год, другой — и в лёжку. Хоть ты лазарет собственный открывай! Фельдшерицы не справляются. А доктор за бутылкой света белого не видит. Да и стар стал. Ошибка на ошибке. Не ровен час изведёт тишинцев за милую душу. Точно изведёт!
— Ты о чём, батюшка? — подала голос проснувшаяся Варвара.
Старик хмыкнул недовольно: то повелитель, то батюшка! Начиталась дурища бабских книжонок — что не час — новая роль.
— О докторе, душа моя. Надо нам нового лекаря искать. Карпыч уж ни на что не годен.
— Твоя правда, Нилушка! Хоть и жалко мне горемычного. Ни кола ни двора. Ни детей, ни жены…
— Сам виноват: ему рюмка и жену, и дом давно заменила. Давно бы пора в расход пустить, да замены не нашли. А чужого к людям допускать не хочется.
— В расход… Страшные вещи ты говоришь, батюшка! Как можно доктора — и в расход. Он же, почитай, всех твоих детей и внуков принимал. Бабку Наталью с того света вытащил…
— Дура! — Глава громыхнул кулаком по подлокотнику дубового кресла. — Не смей в серьёзные дела вмешиваться! Твоё дело у печки сидеть и мужнины прихоти исполнять! Поняла?
Варвара испуганно захлопала огромными своими глазищами, смахивая густыми ресницами показавшиеся слёзы. Думала кинуться к ногам старца. Да передумала: вспомнила о среднем специальном образовании, полученном в далёком сибирском техникуме. Чай, не лохушка безграмотная, цену имеет!
Поджала губки. Спину выпрямила. Замерла ледяной статуей. Не дождётся старый дурень её унижений! Хоть лопнет от злости, а не дождётся! Варвара ему не какая-нибудь деревенская дурочка. Дипломированный специалист!
Сам Нил её за дипломом и отправил, когда жениться надумал. Захотел массажу обучить и физкультуре лечебной. Чтобы при себе держать не только для баловства — какое баловство — восьмой десяток на исходе.
Варя поначалу плакала — не хотела ехать в Тьмутаракань. Что и говорить — дурой была тёмной. Город ей сразу понравился. Правда, оторопь брала на каждом шагу. Машины кругом. Свет яркий среди тьмы. Дома — что скалы. И в каждом окошке — солнце.
Это уж потом поняла, что лампы так светить могут. И люди только внешне от неё отличаются. Ну, и привычкой к цивилизации. А поначалу дня три из съёмной квартиры носа не высовывала. Разве что в окошко глянет — и под одеяло. Тётушка Анфиса, что квартиру держала, смеялась: мол, с чего это Нила Кондратовича на простушек потянуло.
Потом присмотрелась к Варваре, перестала смеяться. Поводила гостью по улицам. Объяснила, как могла. И про технический прогресс. И про политическое положение. И о видах на жизнь не забыла упомянуть:
— Ты, девка, за старика своего держись крепко. Иначе вылетишь из кормушки в два счёта. Нил мужик суровый. Но до баб охочий. И ведь годы не берут, паразита! Да что это я? Уж кто-кто, а Глава наш к паразитам никакого отношения не имеет, Бог мне судья! Так что не взыщи. И слова мои передавать не вздумай! И он не поверит, и я не сознаюсь. Лучше к новой жизни присмотрись. На ум намотай. А в Тиши попользуйся.
— Это как же я смогу всем этим, — Варвара обвела руками людей, машины, здания, — у нас в деревне воспользоваться? У нас там ни автобусов, ни света. Большинство даже не представляет, что такое возможно. Вертолёт за чудо света до сих пор держат. И трактор. А тут…
— Это в деревне ни машин, ни света. А у твоего будущего супружника в подполе электрический генератор стоит. Ну, штуковина такая, что свет по проводам гонит. В господском доме и свет, и электричество имеется. Будто на другой планете живут. Уж поверь. Ну, и тебе достанется от манны небесной какая-то толика. Будешь умной, толика побольше перепадёт. А дурой… — Анфиса махнула рукой и увлекла девушку в сторону освещённого яркими огнями универмага.
На третий день своего пребывания в городе Варвара уже хорошо понимала, что именно имела в виду наставница. И с жадностью впитывала всё, что могло составить образ её будущей жизни. В любом случае в Тиши они долго не задержатся. Дипломированный специалист-медик обязательно найдёт доводы для переезда в мир яркого света и умных машин.
Правда, переезд откладывался на неопределённый срок. Но Варвара уверенно шла к цели. Холила норовистую судьбу, управлять ею училась. И капала на сознание старика-мужа медленно. Но верно.
За неполный год три сына Нила Кондратовича впали в немилость благодаря тонким Вариным намёкам. Два были отправлены осваивать новые рынки сбыта. Три жили и работали далеко от дома. Пятеро довольствовались малым и не играли в жизни Тиши значительной роли. Очередь дошла до младшего. По всем приметам только он был способен занять место Главы.
И Варвара сделала ставку на Алексея.
Заставила мужа поверить в необходимость его возвращения. Тонкой лестью убедила в правильности решения. Оставалось лишь дождаться согласия преемника. Сколько продлится ожидание? О, она была готова подождать. Теперь, когда стала любимой женой. Когда окунулась в достаток и комфорт главного в Тиши дома, ожидание оказалось не столь уж обременительным делом. Никогда прежде ей не жилось так вольготно и приятно. Так отчего бы не довести до ума задуманное? Чтоб уж наверняка. Без возврата.
Да, Варваре было чего желать. Ещё в городе она поняла, что существует совершенно иная жизнь. Иные миры. Иная природа. Иные ценности. Кинофильмы, к которым она быстро пристрастилась, живописали с экранов тёмных залов великолепные города и восхитительные курорты, шикарные наряды и потрясающе красивых женщин, соблазнительные морские пейзажи и роскошные тропические уголки…
Девочка из затерянной в глубине забайкальских сопок деревни рвалась познать самые привлекательные стороны современной жизни. Все до одной. Оставалось совсем немного. Навести порядок в своём миниатюрном королевстве. И отправиться вместе с «королём» на заслуженный отдых.
Варвара не сомневалась, что задуманное осуществится. Она с малых лет знала, что хочет. И умела получить желаемое.
— Далеко пойдёшь, девка! — покачивал головой отец.
— Да куда тут идти-то, — горестно вздыхала мать.
Родители и не подозревали, что в трёхстах метрах от их убогого жилища используется электричество и спутниковая телефонная связь. Что многочисленное семейство Главы купается в роскоши и невиданном в Тиши комфорте. Что для большинства представителей этого семейства не существует границ и рамок.
— За всю родню возьму от жизни самое лучшее, — решила для себя Варвара, принимая предложение стать супругой главного в Тиши человека. — И обязательно стану свободной!
Подобные мысли никак не могли родиться в кудрявой головке первой тишинской красавицы в их далёкой от современного мира глубинке. Помог случай. Небольшой сибирский городок породил в душе девушки бурю возмущения. И массу желаний. Этот бурлящий коктейль таился в её душе. И Варвара готова была ждать и страдать до победного конца. Впрочем, конец касался лишь его немощного супруга. Молодой жене (а затем и молодой вдове) предстояла долгая и приятная жизнь.
С приездом в деревню младшего наследника в конце бесконечного, казалось, тоннеля забрезжил, наконец, долгожданный свет.
— Ну, хватит полуночничать, — прохрипел старик, недовольный молчанием жены. — Спать пора.
— Пойду, постелю, — поднялась с места Варвара. — Никиту посылать?
— Сам справлюсь…
Нил Кондратович долго смотрел вслед удаляющейся супруге. Хороша-то хороша, а спеси бы поубавить. Такая и убить может. Ради собственной выгоды. Не ойкнет даже. Переступит и дальше пойдёт. Не поздно ли на молодых ставку делать?
— Можно и не делать. Передам власть наследнику и подамся на тёплые моря кости греть. Пожалуй, Агату с собой возьму. С ней не пропадёшь. Верная, что пёс дворовый. А массажисток в Европе на мой век хватит. Как и молодых норовистых кобылок, за копейку любые прихоти исполнять готовых. Так и сделаю, — старик опёрся на трость, тяжело поднялся и направился к дому.
По дороге заглянул в сторожку:
— Завтра к полудню пришлите ко мне Лексея. Предупредите, что разговор серьёзный будет.
Вышел. Глянул на звёзды. Кивнул в сторону деревни:
— Самое время наследством заняться. Самое время…
— Вот и лето прошло, — песенно-банальная фраза сопровождалась глубоким вздохом и снижением скорости. — Вернее, весна. Терпеть не могу это время. То снег, то дождь. И зиму профукать успели, и весну никак не дождёмся. Ну и потом из личного много чего на этот момент накопилось. Поделиться с тобою, крошка?
Машина фыркнула, то ли соглашаясь на предложение, то ли отказываясь.
Хозяин понял ответ по-своему:
— Ну, хочешь, не хочешь, а выбора у тебя нет. Да и у меня тоже. Урал проехали. К дому всё ближе. Вот и погодка шепчет привычное: ветер порывистый, плотная облачность и прочие нерадости. Как и двадцать лет назад.
Сколько же всего на нас в те дни обрушилось! Двух десятков лет на разбор тех проблем не хватило. А началось всё с тревог и ожидания приезда Серёжкиной сестрицы. Залесский чуть ли не весь гарнизон тогда на ноги поднял…
Соня слегка нервничала. Серёжка вёл машину сам. Николаев любезно уступил ему своего обожаемого скакуна, а сам умчался куда-то по тревоге. Служба есть служба. И всё же переживал человек: Кристина как раз сына привезла. Николаев планировал мальчишку по рыбалкам поводить да в тайгу прогулять, грибные места показать. И снова удивил неожиданной теплотой в словах, голосе, взгляде. Странный всё-таки человек. Удивительный. Притягательный. «Да и Бог с ним», — вздохнула Соня, откладывая ненужные мысли на и без того заполненные полочки памяти.
— А машина нам ни к чему, — пыталась она отговорить брата от глупой затеи. — Автобус через час. Как раз к регистрации успеем. И назад тебе будет удобно ехать. В половине девятого. Можно пару часиков по городу погулять.
Но тот упёрся. Ещё бы! В кои-то веки за рулём покрасоваться. Права-то второй год лежат без дела. А тут такая оказия.
— Сонь, ты только не дёргайся, — убеждал он сестру в своей безусловной правоте. — Я вертолёты по ущельям вожу — и хоть бы хны. А тут какой-то «Жигулёнок»! Мигом домчу. С ветерком. Можешь не сомневаться. Собирайся лучше. А то забудешь чего.
Сборы получились недолгими. Чемодан она собрала заранее. Корзину с бутербродами (на всякий пожарный, в самолёте всё равно будут кормить) поставила рядом. В третий раз за утро вытерла пыль. Заглянула в сумочку: всё на месте. Деньги, дневник и документы в «тревожном пакетике». Улыбнулась: сначала Серёжка взялся свой тревожный чемоданчик собирать.
Сказал, для порядка. Мол, сборы по гарнизонам начинаются, запросто и эскадрилью по тревоге поднять могут.
— И тебе советую, сестричка, взять сию полезную вещь на заметку. Самое-самое, без чего в любом случае остаться не хотелось, сложить вместе. И держать при себе. Как можно ближе. Чтобы иметь возможность им воспользоваться в любое время дня и ночи, в любом месте, при любых обстоятельствах.
Соня поначалу посмеялась, а потом задумалась. А ведь правда, сумочку украсть могут, чемодан в аэропорту потеряется. И что ей тогда делать без денег и документов? Приспособила старый ремешок к косметичке. Оценила результат: объём небольшой, запросто под одеждой спрятать можно. Решила пока в сумочке оставить. А перед посадкой надеть на себя.
— Приказ выполнен. Товарищ капитан! И не только на заметку взят, но и в практику введён. До чемоданчика слегка не дотягиваю. Но тревожный пакетик собрала. Впредь обязуюсь новую традицию поддерживать!
— Вот и ладненько. Присядем на дорожку.
Сергей торопился. Геройство геройством, а на дежурство ему заступать в десять. Соне о дежурстве он не говорил, у той и своих забот хватало. Да и подумаешь, велика важность — рядовое дежурство! На фоне последних новостей из Штаба армии — мелочь совершенно незначительная. А там… Не дай Бог узнать сестрёнке о новом приказе! Точно бы никуда не поехала. Осталась с ним. До последнего…
Последний месяц он ходил сам не свой. Командировка назначена на середину сентября. За неделю до перелёта их переведут в Ташкент в лагерь предварительной подготовки. А там… Он надеялся, что можно будет писать сестре. И отправлять как-то письма. Хотя по номеру полевой почты она не сможет догадаться о месте его новой службы. Вот только зимний свой отпуск придётся отложить на неопределённый срок. А ведь обещал домой приехать. Ну, подходящую отговорку он найдёт…
Об остальном думать не хотелось. Хотелось сорваться вместе с Соней, оказаться к завтрашнему утру дома. Пройти по знакомым с детства улицам. Заглянуть на школьную аллею, где встречали они рассвет после выпускного бала. Проведать приятелей. Могилки родителей в порядок привести. Тётку поблагодарить за заботу. Не будь её — Сонька однозначно до университета своего не добралась. Благо бы медучилище окончила. Конечно, все работы хороши — это все в детстве проходили. Но ограничить массажными практиками человека, который вдруг размечтался стать педагогом, — это мера несправедливая.
Увы, военная служба нечасто прислушивается к человеческим желаниям и мечтам. По звонку подъём. По приказу вылет. Куда и когда — начальству виднее. Присягу давал, будь любезен не рыпаться. Да и подоплёка у каждого приказа серьёзная. С замполитом не пошутишь. С особистом — тем более. Да и надо же кому-то исполнять воинский долг в горячих точках. Вон Николаев, поговаривают, трижды сподобился. Героя получил. Теперь в академию метит.
Не то чтобы самому Сергею очень хотелось получить диплом академии. Но офицерская судьба подобную ступеньку предусматривает. Как и войну тоже. Нет, не стоит сейчас о войне. Никуда она от них не денется. А пока следует насладиться миром. И близостью самого дорогого человека.
Соня тоже уезжает сама не своя. Оно и понятно — так надеялась на работу в гарнизоне. Но держится молодцом. Ни нытья, ни битых чашек. Разве что глаза потухли. Будто солнце устало и ушло на покой.
— Сонейка…
— Да, Серёжа?
— Не хочется ехать?
— С чего ты взял? Нормально всё!
Наш человек! Нос к потолку, губы в трубочку. Просто так и не прошибёшь.
Соня действительно была не в себе. Вчера она так надеялась нормально проститься с Алексеем. Не удалось — на месте свиданий она нашла чуть привядший букет и записку:
Котёнок, извини, дела. Я тебя найду.
Котёнок! Никогда Алексей не позволял себе скатиться до банального прозвища! И дела. Какие ещё дела?! Можно подумать, что у неё дел нет! Они же договаривались… В предыдущий вечер даже планы строили. Так, ничего серьёзного. Но Ривьеру Алексей ей обещал. И яхту. Не купить, естественно, покататься. На купить, Сонины фантазии не распространялись. Она предпочитала быть независимой. Прежде всего, в материальном плане. О других как-то не задумывалась. Надеялась, что тайный избранник хотя бы в последний день выйдет из подполья. Познакомится с Серёжей. Поделится видами на их отношения. Что-нибудь пообещает.
И на тебе! Вместо обещаний цветы, вместо знакомства — записка. Ни тебе «люблю», ни тебе «целую». Ни обыкновенного «прости».
Она включила на полные обороты сильно уязвлённое самолюбие и отложила страдания на более подходящее время. Оставалось немногое: выдержать сумасшедшие гонки по дрянным забайкальским дорогам. Посидеть бок о бок с братом в ресторане аэровокзала. Пройти на посадку.
Восемь часов до Москвы. Ночь до Гродно. Хватит времени на раздумья.
— Не обольщайтесь, — шепнула девушка своим горестным мыслям, — я себе кроссворды куплю. И газет кипу. Чем не занятие? И придётся вам дожидаться свободного часика в расписании дипломницы. А лучше — молодого специалиста. Уверяю вас, что к тому времени от страданий и следа не останется. Подумаешь, с принцем не сложилось! Хватит на нашу долю принцев. А вот Буцефала действительно жалко.
Перед глазами возник грациозный, похожий на причудливое облако скакун, несший на спине двух обнявшихся людей. Увы, до подобных позиций роман Сони и Алексея не дотянул.
— Подумаешь, — повторила она, — в Гродно свой ипподром имеется. Выберу себе подходящего жеребца. И жокея. И не об чем тут печалиться!
Она вышла из квартиры первой. Проверила, политы ли цветы. Поискала в углах паутину. Ничего подобного. Стены и потолок сияли свежими чистыми красками. На листьях — ни намёка на пыль. В урне у подъезда пара скомканных бумажек.
— Серёж, в КЭЧ зайди на досуге. Поблагодари тётю Полину. И дворника. За цветами не забудь…
— Забудешь тут, — проворчал брат, вытягивая на крыльцо наполненный книгами и снадобьями чемодан. — Женщины одна перед одной с цветами твоими кренделя выписывают! Похоже, им теперь в кайф чистоту на лестничных площадках наводить. Ума не приложу, как тебе удалось сподвигнуть их на трудовые подвиги!
Соня молча улыбнулась в ответ. Провела глазами по ставшему почти родным дому. По тщательно выметенным дорожкам, ухоженным газонам. Революция удалась!
Мысленно пообещала вернуться. На проводы не рассчитывала — десять утра — все давно на работе. Закусила непонятно отчего задрожавшую губу. Вцепилась в сумочку. Приблизилась к машине.
— И чего это мы так торопимся? — голос из-за угла заставил Соню остановиться.
— Прям удаляемся позорным бегством, честное слово!
— А на посошок?
Из-за угла показалась живописная делегация. Соседи, работники госпиталя, молоденькие офицеры во главе с начальником КЭЧи и директором школы образовали вокруг машины плотное кольцо.
— Трезвой улететь не удастся, — подмигнула Соне выплывшая из толпы Дора Лазаревна.
— Эй, народ, вы чего удумали? — возмутился Сергей, наблюдая за раскрытием на раскладном столике скатерти-самобранки. — У нас времени впритык, а тут банкет намечается!
— Тссс… — по-отечески обнял капитана Иван Иванович. — Мы скоренько. Сам пойми — не могли стороной обойти. Соня твоя и вправду настоящим солнышком для городка оказалась…
— Сонейком, — поправила его заместительша. — Почитай три месяца лета нам с собой принесла.
— Во-во! — поддакнула Клава, разливая вино по бумажным стаканчикам из-под мороженого. — Не успела упорхнуть, а солнышко уже тю-тю! Только что дождя нет. А на душе всё одно муторно.
Дюжина оживлённых голосов слилась в неровный гул. Замелькали стаканчики, бутерброды, помидорные дольки.
— Ты только не вздумай там остаться, душа моя! — выговаривала на ушко бывшей подчинённой Дора Лазаревна. — Какая в городских школах практика для начинающего педагога! Мышиный писк! А у нас тут — самое для таких талантов раздолье! Тебе расти надо. До руководящих должностей. А то и кандидатскую защитить. Если не докторскую.
— Да на кой красивой девушке докторская? — не согласился с предыдущим оратором вездесущий майор Кладкин. У нас кавалеров рота простаивает, а вы: докторская! Подождёт ваша наука! Мы сперва свадьбу справим, правда, пацаны?
Лейтенанты смутились. Костя Еловик сдвинул фуражку на затылок:
— А чего бы не справить? У нас в девках не засидишься. Хоть гарем заводи!
Конец фразы потонул в хохоте холостяков. А очереди дожидалась очередная шутка.
— Хорошие у вас люди, — Соня помахала возмутителям и без того неспокойного дня рукой и уселась рядом с братом.
— Знаю, что хорошие. Только не у вас, а у нас: улавливаешь разницу? Садилась бы сзади.
— Ага! Чтобы ты на третьей космической по колдобинам выруливал. Нет уж! Сяду здесь, чтобы совесть твоя не позволила ПДД нарушать. Не дрова везёшь.
— Какое там дрова — самую драгоценную драгоценность! — Сергей чмокнул сестру в висок и аккуратно тронул машину.
— Ты только не задерживайся там, Сонейка! — донёсся сквозь бурчание мотора торопливый женский крик. — Спокойное тебя ждёт…
«И нечего расстраиваться», — напомнила себе Соня, вглядываясь в очертания гор за окном. Всё только начинается. И жизнь, по отдельным прогнозам, обещает быть ровной и гладкой. И обязательно счастливой. Переживу диплом, распределение, вернусь. Иван Иванович о месте похлопочет…
— Прикинь, Серёж, если я вместе с тобой до генерала дорасту! Ты комдив, я директор интерната. Вот будет потеха.
— Это вряд ли, сестрёнка. Боюсь, наш предел — две звёздочки на погоне. Дальше подполковника в эскадрилье трудно пробиться. Тут либо звание, как у Олежки, должно быть. Либо связи. Чтобы в верхний эшелон попасть.
— А диссертация подойдёт? Так сразу на две и замахнёмся.
— Ты всерьёз, что ли? Ну, даёшь, малышка! Из пешек и сразу в ферзи!
— Не сразу, но в ферзи. Как вариант.
Машина въехала на крутой холм, откуда во всей красоте и первозданности открывалась панорама края. Дорога уходила под гору. Ровно и прямо. Упираясь в очередной подъём. Слева горизонт прикрывал живописный горный хребет. Справа в лощине волновалось таёжное море. До самого Улан-Удэ можно было наслаждаться сказочными пейзажами.
Они планировали прогуляться по парку, посидеть в ресторане, наговорить друг другу кучу приятностей. И тепло проститься у стойки регистрации. Последние два часа вместе! Как быстро летит время. Два круга по дорожкам окончились серой холодной моросью. Свободных мест в ресторане не оказалось.
— А вы чего хотели? Четыре рейса на одно практически время, — буркнул швейцар у входа. — В кафетерии посмотрите.
— Не хочу я в кафетерии, — захныкала Соня, которой вдруг захотелось почувствовать себя маленькой капризной девочкой. — Хочу в ресторан!
— Погоди… — брат указал на зал ожидания. — Я быстро.
…Через десять минут они сидели в совершенно пустом зале.
— Не поняла… — округлила глаза Соня. — А люди куда делись?
— Люди на месте, — довольно хмыкнул Сергей, открывая меню. — Это банкетный зал. Через час здесь свадьба. Я обещал в полчаса уложиться. Уложимся?
— Волшебник!
— Какое там! Просто администратор у меня знакомый. Вернее, знакомая…
Что-то в голосе брата заставило Соню зацепиться за последнее слово. Знакомая! А ведь и правда, Серёжка парень видный. Да что там парень — настоящий мужик! Почти майор. И возраст самый подходящий для основательных знакомств. Так почему она никогда не интересовалась этой стороной его жизни? Стеснялась? Или времени не было. Скорее всего… Закрутилась, зависла в сфере собственных проблем и тайн.
Соня покраснела. Опустила глаза в папку с меню. Затихла на минуту. Потом не выдержала:
— Серёж, а знакомство у вас как, серьёзное?
— Пока не знаю. Но как только, так сразу… В том смысле, что ты узнаешь об этом первой.
— Будем надеяться. А почему до сих пор не рассказывал?
— Ну… Хотел разобраться. И потом не выбрал подходящего момента. Да и сама, много ли ты мне о личной жизни рассказываешь? Три месяца рядом, а ты как кошка, которая гуляла сама по себе.
— Вся в брата пошла!
Вот и поговорили. Раз Серёжка не решается открыть душу, то Соне и подавно не стоит его напрягать. Вот если бы Алексей сам наведался…
«Ладно, — решила про себя Соня, выбирая из двух зол — шашлыка и жаркого (горячие блюда здесь, похоже, не пользовались спросом) — меньшее, — мне спешить некуда. Будем следить за развитием событий. Вот сначала братца определим. Надо будет взглянуть на администратора…»
— Будем заказывать? — рядом материализовалась стройная симпатичная брюнетка.
«Она? — встрепенулась Соня. — А у братца неплохой вкус!»
— Берём по шашлычку? — подмигнул ей брат. — И два столичных.
— Кофе? Вода? Рекомендую наш фирменный морс.
— Давайте фирменный…
Брюнетка удалялась царственной походкой.
— Твоя?
Брат покраснел.
— Ничего такая. Аппетитненькая, — оценила Соня.
— Скажешь тоже…
— Серёжа, можно тебя… вас на минуточку… — из двери, ведущей в служебное помещение, выглянула пышнотелая дама средних лет.
— Серёжа?! — Соня перевела на брата удивлённый взгляд. — Ну и вкусы у вас…
Но Сергей её не услышал. Он был уже на полпути к женщине. Уверенная походка. Тёплый, приветливый взгляд. Чуть заметная улыбка.
Как же мало она знала о самом близком и самом любимом человеке! Наверное, меньше, чем эта, совершенно незнакомая ей женщина. Или теперь знакомая? Соня закусила губу и отвернулась к окну. Почувствовала себя неловко — словно непрошеная гостья на чужом празднике.
«И что теперь? — пробивалась сквозь смесь противоречивых чувств робкая протестующая против всего стороннего мысль. — Ну, оттрублю своё распределение, ну, приеду. А тут эта фифа. Уже на законных основаниях. Думаешь, брат обрадуется? Вряд ли… Придётся у Ивановича общагу выпрашивать».
— Глупости! — возразил чуть притормозивший на вираже оптимизм. — Будет твой Серёжка на всяких администраторов размениваться! Погуляет и новую себе найдёт — дело-то молодое. Да и не факт, что почтенная дама всё бросит и помчится в затрапезный военный городок за призрачным счастьем!
— Ещё как помчится… — не уступала своих позиций вредная собеседница.
— Это мы ещё посмотрим! — вмешалась в спор Соня. — Если помчится, значит, любит. А если любит, значит, и мне придется её полюбить. А уж с жилплощадью разберёмся как-то. Конец связи!
Похоже, не только у Сони всё только начиналось. Брат вернулся почти счастливым. Смущённо улыбаясь, уселся на своё место. Нарочито заботливо принялся хлопотать за столом. Мурлыкал, как сытый, довольный жизнью кот. Соня принимала ухаживания без особого энтузиазма.
Принесли салат. Девушка уткнулась в тарелку. Выжидала, когда брата пробьёт на откровенность. Дождалась.
— Ну как она тебе?
— Которая? — глаз Соня не подняла.
— Ну… моя…
— Уже твоя? И давно?
Сергей поперхнулся. Закашлялся. Сестра поднялась, постучала его по спине.
— Недавно на свадьбе у Кувшинова познакомились.
— Девушка постарше тебя будет…
— Подумаешь! Нелегко у Ларисы жизнь сложилась. Была замужем. Неудачно. Ушла с ребёнком…
— Стало быть, вы практически отец… — съязвила Соня. — Поздравляю!
— Дура!
В принципе, она была согласна. Расстаться хотелось по-человечески.
Шашлык они доедали в полном молчании. Потом Сергей рассчитался. И проводил Соню в зал ожидания. Она села в кресло. Брат устроился у окна. С наигранным интересом наблюдал за происходящим на взлётной полосе. Частенько косился на часы.
«Действительно дура, — сердилась на себя Соня, — взяла и всё испортила! Расстаёмся на полгода — это минимум, — а ведём себя, как чужие! И с чего это меня понесло? Ну, женщина и женщина — ему выбирать. Ему и жить. Тебе-то кто право дал судить? Давай исправляй положение!»
Она поднялась и встала рядом:
— Серёж, ты прости. Наверное, я жутко ревнивая. Настоящая собственница! Думала, ты мой и больше ничей. Не сердись, я больше не буду.
Ответная улыбка получилась невесёлой:
— Ничего. Нормально всё. Переживём, сеструха. Она хорошая, в общем. Думаю, вы подружитесь. В чём-то я тебя даже понимаю: огорошила бы ты меня подобной новостью, не знаю, как бы справился. Честно. Если хочешь знать, я так боялся услышать в один прекрасный момент: «Познакомься, Серёжа, это мой…». Ну не идиот ли?
— Не идиот. Брат! Настоящий. Любимый. Единственный! — Соня прижалась щекой к его груди. Закрыла глаза. Замерла. Вот так бы простоять с часок. А лучше с годик!
Объявили регистрацию. Она нехотя вернулась из счастливого забвения, расцеловала брата в обе щеки. Засуетилась у багажа. Лишних слёз никому не захотелось. Вперёд! К новой жизни. К новым испытаниям!
— Ну, я пошла? Ты только не сердись. Дура и дура. Обещаю исправиться, честное пионерское!
— Верю. И люблю. Какая есть, такую и люблю, — скороговоркой отвечал расстроенный расставанием и размолвкой Сергей. — Как приедешь, сразу позвони. Если дома не застанешь, на коммутатор звони. Мне передадут. Не забудь только! Буду волноваться. И ждать.
Они даже не поцеловались на прощание. Лишь крепко обнялись. В сутолоке жаждущих зарегистрироваться не осталось времени на сантименты. Небрежный взмах руки. Растерянный взгляд. Пустые, никому не нужные слова.
Сергея заслонила толпа пассажиров. Её будущих спутников. Соня отчего-то разнервничалась. Встала в проходе. Приподнялась на цыпочки, цепляясь за последний шанс. Только бы увидеть, только бы передать — уже не словом — взглядом — всё, что копилось так долго. И стереглось так самозабвенно. Вот так взять и признаться. Хотя бы раз в жизни:
— Люблю. Люблю. Люблю!
— Девушка, вы назад?
Её толкали, оттесняли к стене. Наступали на ноги. Простреливали взглядами насквозь. Что-то бурчали под опущенные к полу носы. Те ещё спутники…
Она посторонилась. Заняла более удобную для обзора позицию. Где же Сергей? В досягаемой близости брата не оказалось. Должно быть, вернулся к машине Олега. Переживает. Как-никак, а посягнул на чужую собственность. Милый, милый… Родной. Единственный…
Соня ещё немножко попрыгала. Нет, бестолку. Наверное, Серёжка уже мчится в Спокойное. На всех парусах. Отпросился-то до трёх. Служба.
Так уж сложилось. То у него служба. То у неё свидание. А главные слова так и не были произнесены. Ни разу. До намёков и то дело не дошло. И почему так устроен мир? С чужими мы вежливы и велеречивы, а как доходит до родных — суетимся, обращаем внимание на незначительные мелочи. Что-то поправляем, что-то сдуваем, что-то передаём. На что-то пеняем. А самое важное, самое нужное и дорогое оставляем на неопределённую перспективу. И откладываем. Откладываем. Откладываем…
— …потому что идиоты, — резюмировала Соня, усаживаясь в укромном уголке зала ожидания. — Но теперь всё будет по-другому! Соберу, что накопилось, в проникновенную речь. Выучу наизусть. Отрепетирую. И к Серёжкиному приезду выдам на-гора! Представляю реакцию. И свою тоже. Новый год выдастся душещипательным! Только бы отпуск ему не перенесли.
Она откинулась на спинку кресла и улетела в будущее. Обосновалась там минут на тридцать, обстоятельно осваивая волнующие подробности волшебной новогодней сказки. Гусь в яблоках, любимый Серёжкин наполеон. Её фирменный холодец. Ёлка в мандаринах и конфетах. Бутылка шампанского за окном. Спиральки серпантина… Карнавальные маски из золочёного картона…
— Девушка, так вы летите? — симпатичная девушка в ладно пригнанной по фигурке форме нетерпеливо постукивала по папочке с эмблемой «Аэрофлота».
— Да, конечно…
Соня спустилась с новогодних небес на усыпанную пожухлой берёзовой листвой площадку, где стояли автобусы. Взялась за поручень.
— Залесская Софья Михайловна? — раздался совсем рядом приятный мужской голос.
— Да. А что случилось? — Соня отпустила руку и повернулась.
Рядом с озабоченным видом переминались с ноги на ногу два молодых человека.
— Девушка… — вновь занервничала сопровождающая.
— Минутку…
— Софья Михайловна, случилась небольшая неприятность с вашим братом. Если вы не против, мы проводим вас…
— Девушка!
— Погодите! А как же рейс?
— Мы перерегистрируем ваш билет, если в этом будет необходимость. На любое удобное время.
— Перерегистрируете? Господи! О чём это я? Скорее…
— Едем. Товарищ диспетчер, — молодой человек в тёмных очах уверенно давал указания служащему аэровокзала, — с багажом разберитесь, пожалуйста! И доставьте по этому адресу.
Диспетчер услужливо козырнул и скрылся за дверью. Но Соня не обратила внимания на короткий диалог. Девушка уже летела к стоящей неподалёку машине.
Автобус с пассажирами тронулся с места. В заднем окне маячила фигура недоумевающей сопровождающей.
— Ради Бога, скажите: что случилось?
Молодой человек протянул ей стаканчик с валерьянкой.
— Выпейте.
— Оставьте! Не до того!
— Выпейте.
Она согласилась.
— Уже лучше. Вы нужны нам сильной.
— Что с ним?
— Автомобильная катастрофа. Сергей не успел доехать до гарнизона…
— Он жив?…
— Да. Не беспокойтесь. Состояние стабильное. Но тяжёлое. Транспортировка невозможна. Нужна будет операция, потом сиделка, а в госпитале людей не хватает. Вспомнили, что вы…
— Конечно… конечно… Господи, спасибо, что обо мне вспомнили!
Соня закусила губу и отвернулась. Машина ворвалась в город. За окном замелькали дома и деревья. А перед глазами Сони мелькали совершенно иные картины.
Молодые родители. Их старый уютный домик на окраине. Они с Серёжей совсем ещё маленькие. Сидят на корточках перед табуреткой, заставленной кукольной посудой. Угощаются испечёнными мамой пирожками. Кормят кукол, играя роль родителей…
Картинка сменилась. Пестрящий переводками рюкзак и непослушная, мешающая обзору чёлка. И тяжесть за спиной. Невыносимая тяжесть. Соня пыхтит, то и дело сдувает с мокрого лба прилипающие волосы.
— Давай поднесу! — пестрящий наклейками рюкзак исчезает, появляется лицо брата. — Ну же…
— Сама справлюсь!
— Ну и дура! До школы ещё минут десять топать. Давай говорю!
Приличия соблюдены. Самолюбие не пострадало.
— Ладно, — выдыхает из себя Соня вместе с облегчением. — Но только перед калиткой назад вернёшь. Слово?
— Верну, конечно! — в глазах Серёжки мелькают-суетятся озорные искорки. — Ну и законники у вас, салаги! Прямо как в армии!
— Скажешь тоже! — брови угрюмо складываются домиком, а в глубинах души расплываются сладкие волны блаженства и облегчения. — Как в армии! Нормальный первый класс. Маменьких детей не имеем. Все вполне самостоятельные…
Или вот ещё… Сережка подсаживает её на вишню. Соня цепляется за толстую ветку и с трудом находит точку опоры. В ту же секунду рядом оказывается брат:
— Не передумала?
— И не надейся! Дедушка сказал: два ведра. Не всё же тебе собирать. Я тоже с руками.
— Не упади только помощница! С меня потом три шкуры сдерут!
Соня улыбается своим воспоминаниям. Столько лет прошло, а будто вчера… Похоже, даже пятая точка помнит, как болело потом. Странно, не вспоминалось никогда. А теперь вот…
Она тряхнула головой и переключилась на берёзки за окном.
Осень… Как незаметно она пришла! Только вчера ничего не напоминало о смене сезона. Пёстрые бутоны флоксов и астр. Роса на светло-зелёных, почти летних былинках. Манящая свежестью река…
— Куда это мы едем? — взгляд зацепился за невиданной формы сопку на повороте.
— Эта дорога короче. Правда, не такая комфортная…
Короче? Это хорошо. Соне сейчас не до комфорта. Как он там? Господи… Серёжка… И почему так устроен мир — пару часов назад всё было так замечательно. И вот… вот самый дорогой человек в опасности, а она любуется берёзками и вспоминает какие-то глупости! О главном думать надо. О главном! Что там с ним? Что повреждено? В какой степени? Чего ожидать? С какой стороны браться? Сможет ли она? Сумеет? Справится?
«Спросить, что ли? — Соня искоса посмотрела на сидящего рядом молодого человека. — Вряд ли ему известно. Вероятно, просто посыльный. Молодой совсем. Но уверен в себе. И этот второй. Кстати, ни один из них мне не знаком. И без формы. Что это значит? Посторонние люди? Или…»
Сердце замерло. Соня встревожилась. Крошечная, случайно проникшая в организм льдинка разрасталась в разные стороны настоящими ледниками. Душа застыла в недоумении. Полярная зима докатилась до головного мозга. И лишь сознание упорно сопротивлялось, выстукивая на поверхности льда страшные слова. Сергея больше нет. Или почти нет… Он не успел даже выехать из города. Его обнаружили совершенно чужие люди. Возможно, доставили в местную больницу. Или морг. Господи, не лишай надежды!
Неимоверным усилием Соня стряхнула с себя оцепенение:
— А теперь… — её голос звучал сухо и по-зимнему звонко, — теперь расскажите мне всю правду.
Ближний спутник не отреагировал. Сидящий рядом с водителем окинул Соню оценивающим взглядом.
— Ну же… Я сильная. Я справлюсь. Он… жив… или…
— Или, девушка. Или!
Впереди сидящий усмехнулся и посмотрел в окно. Её сосед сосредоточенно рассматривал мелькающие в окне пихты. Кстати, почему пихты? Соня выглянула в своё окно. Та же картина. Город остался далеко позади. Пора бы доехать до Спокойного. Но ведь дорога, ведущая к военному городку, не вдавалась в пихтовый лес. Ни разу. Были берёзы. Кажется, кедры. Ели.
Да, ведь эти люди что-то говорили о короткой дороге.
— Скоро уже?
— Скорее не бывает, — добрый молодец блеснул золотым зубом и недобрым взглядом.
Похоже, она начинала надоедать. Надо бы отвлечься. Успокоиться. Ей следует быть сильной.
Легко сказать: успокоиться! Сердце раскачивалось на тяжёлых, улетающих ввысь качелях. К горлу подкатывал тугой горький ком. Ещё один, не менее тугой и горький, дожидался своего часа в солнечном сплетении. Тревога плела свои липкие паутины всюду, не стесняясь и не скупясь.
«Возьмите себя в руки, товарищ медик! — цеплялась Соня за приобретённые в училище навыки. — Вы нужны раненому спокойной. И собранной. Ситуация сложная. Ведь пострадавший — самый дорогой вам человек…»
Она сцепила руки, прикрыла глаза и попыталась собраться.
— Вот лихо, и чего неймётся! — выругался водитель.
Завизжали тормоза. Машина вильнула в сторону, упёрлась в поросший мхом пригорок. Резко остановилась. Что это было?
— Сидите пока! — провожатый резко преградил Соне путь. — Без вас разберутся!
— Нам же ехать надо, — жалобно напомнила Соня, пытаясь рассмотреть потасовку у поворота дороги. — Нам же ехать…
— Заткнись! Навязали идиотку на мою голову! — рыкнул недавний добрый молодец.
Рванул дверцу машины и выскочил наружу. Соня беспомощно дёргала неподдающуюся ручку. Бормотала под нос что-то жалобно-обиженное. И вглядывалась. Вглядывалась. Вглядывалась.
Хитросплетения рук. Ног. Спин. Перекошенные гневом лица. Сурово сдвинутые брови. Почти звериный оскал. Что же так привлекло её внимание, что заставило на миг позабыть о требующем помощи брате? Сердце подскакивало детской игрушкой на пружинке. Во рту пересохло. Дыхание сбивалось в такт сердечным прыжкам.
Наконец ручка поддалась. Девушка выбралась наружу, намереваясь вмешаться. И подвернула ногу, ухнув в неглубокую, заросшую полынью ложбинку. Ойкнув, покатилась вниз. И ойкнула снова, позабыв о боли. На дне овражка спокойно пасся белый конь. Длинный, тщательно расчёсанный хвост плыл на воздушной подушке лёгкого, едва заметного ветерка. В роскошной гриве путались солнечные блики. Вокруг хорошо слепленной головы вились пушинки и мошки.
— Буцефал!
Конь никак не отреагировал. То ли был слишком занят делом. То ли не желал удостаивать простую смертную своим драгоценным вниманием.
Соня приподнялась на колени. Всхлипнула от неожиданной развязки. Позвала снова.
Белоснежный скакун передёрнул ушами. Замер. Потом дружелюбно хмыкнул и потянулся к ней навстречу. Девушка обняла большую и тёплую голову высокомерного животного:
— Как же я тебе рада! А где Алёша?
Наверху слышался шум борьбы. Резкие мужские голоса. Грубые выкрики. Но Соне до них не было никакого дела. Она почти успокоилась. Рядом был её друг. Её любимый. Сильный и мужественный человек, которому она доверяла. Он справится. Обязательно. А потом отвезет её к брату. Она успеет. И сможет. И…
— Да пропадай ты пропадом со своей стервой! — отчаянный крик спугнул рой и без того беспокойных мыслей.
Соня испугалась. Теперь за Алексея. Отыскала в траве корягу. Взобралась наверх. Решительная. Смелая. Не менее сильная, чем её отважный рыцарь.
— Соня, не смей!!! Не подходи, не…
Она взвилась над землёй. Нависла над злоумышленниками. Разметала их по сторонам попавшейся под руку корягой. Оскалилась свирепой волчицей:
— Ещё шаг — убью!
Враг предпочёл остаться живым. Незнакомцы отошли в сторону. Посовещались.
— Да ну их, пускай остаются! — махнул рукой один.
— Думаешь? — засомневался второй.
— Не лезть же на рожон ради пары фальшивых брюликов, — скривился вожак. — Себе дороже. Нужно уметь признавать поражение. Домой!
Машина с рёвом оторвалась от мшистого камня, неловко развернулась и скрылась за поворотом.
Соня склонилась над лежащим ничком:
— Алёша, — она осторожно потрясла мужчину за плечо. — Ты ранен?
Алексей застонал и приоткрыл глаза.
— Соня…
— Да, родной, я здесь. Ты как?
Он поморщился:
— Нормально. Чем это они меня?
— Скорее всего, пряжкой от ремня. Или кастетом. Хорошо, что вскользь ударили. Не то бы… — тонкие чувствительные пальцы исследовали рану на виске. — Ничего страшного. Бог миловал. Поболит и перестанет. Только нашатырём обработаю сейчас. У меня в сумочке небольшая аптечка. Где же она? Сейчас… Вот так, уже лучше. Ты откуда взялся? Неужели почувствовал?
Он опять поморщился. Прижал её пальцы к своим губам:
— Тссс… Никаких сверхъестественных фокусов. Просто, как твой нашатырь. Я хотел попрощаться. Но до регистрации не успел. Договорился со знакомым. Вышел со служебного поля на аэродром. Не успел самую малость. Увидел, как тебя усадили в машину. Пустил Буцефала короткой дорогой.
— Ты знал, куда меня везут? — тревога забилась в висках испуганной птицей.
— Понятия не имел. Но из города только три дороги в сторону гарнизона. Неподалёку отсюда они встречаются.
— Но почему ты решил, что меня повезут в гарнизон? — барабанная дробь добралась до сердца.
— Соня, только не надо меня ни в чём подозревать, — его улыбка казалась такой тёплой и искренней. — Я услышал часть разговора этих проходимцев до вашей встречи. Случайно. Пока ждал приятеля. Они собирались отвезти в горы какую-то девушку. Если бы я мог представить, что речь идёт о тебе! Прости…
— Ты о чём? — Соня ласково погладила его по щеке, послав куда подальше свои подозрения и тревоги. — Ты же мой спаситель! Слава Богу, значит, с Серёжей ничего не случилось. Прошу, отвези меня к нему как можно скорее…
— Ты поняла, — Алексей откинулся на спину и застонал. — Брат здесь ни при чём. Похоже, тебя просто хотели похитить.
— Просто?! Но зачем?!!! Я не представляю никакой ценности! Ни денег у меня нет. Ни богатых родственников.
— Эти люди хотели похитить тебя… из-за меня. Прости.
Соне не хватало воздуха. И кажется, света. Голова гудела разбуженным пчелиным роем. Сердце натужно ухало чуть ли не в горле. Перед глазами вертелись сотни радужных кругов. Быстрее, ещё быстрее. Слова Алексея сворачивались тугими спиралями, набухали и лопались в воспалённом сознании. Тягучими туманами растекались по сопкам, цеплялись за облака, с треском взрывались и сыпались сверху жалкими сморщенными ватными ошмётками.
— Нам нельзя здесь находиться. Это опасно…
— Это может угрожать не только тебе…
— Самый простой выход — исчезнуть… на время…
— Я постараюсь организовать всё в кратчайшие сроки…
— …связи…
— …безопасность…
— …куда захочешь…
— На Ривьеру, — шепнула она, пробиваясь сквозь бесконечные препятствия. — Хочу на Ривьеру…
Из дневника Сони Залесской
Сентябрь 1980 г.
— Странно, — лениво улыбнулась Соня, не открывая глаз.
— Что тебе удивило, дорогая? — терпко пахнущие мужские губы пощекотали мочку её уха. — Мммм… А можно ещё?
Чувственная пытка длилась вечность. Но Соне и этого казалось мало. Как быстро мы привыкаем к хорошему! Шла вторая неделя Сониного пребывания в месте своей мечты. Ей никак не удавалось привыкнуть к его изобилию, свету и теплу.
Простая, не обласканная судьбой советская девушка попала в сказку. Неожиданно для себя. Более чем неожиданно. Возможно, в сказку положено попадать именно так.
После скромного быта, пустых полок магазинов и однообразно одетых людей всё в этом новом мире казалось ей волшебным. Помимо бесконечного пляжного отдыха — а подставлять свои бока и плечи под ласковые лучи осеннего солнышка Соне хотелось ещё и ещё — в разряд любимых попали давно не жалуемые в реальной жизни занятия. Посещение магазинов и наблюдение за людьми, машинами, зданиями.
Какими же они были красивыми! И те, и другие, и третьи! И дело здесь было не в праздном любопытстве. И даже не в ожидании очередного подарка от невозможно щедрого кавалера. Отнюдь. Соня впитывала бьющую фонтаном европейскую роскошь всеми возможными органами мыслей и чувств. Пробовала на вкус. Сравнивала с известными до сих пор красотами и стилями. Не уставая удивляться и наслаждаться.
Её день теперь был поделён на две удивительно прекрасные половинки. До полудня местом наслаждений служил один из небольших, но очень уютных городских пляжей. Купание в лазурных водах Лигурийского моря. Пляжные бдения. Близость любимого человека. Прохладительные напитки. Лёгкий расслабляющий массаж. Бодрящие водные процедуры.
После ланча, как называл ранний обед на террасе приморского ресторанчика Алексей, начиналась вторая часть каждодневного праздника. Серебристый кабриолет увозил их в торговую зону курорта. Жаркий средиземноморский сентябрь оставался за порогом. В дело вступали кондиционеры, дарившие клиентам долгожданную прохладу. Солнце сменили сотни маленьких искусственных светил, выгодно подчёркивающих в бесчисленных зеркалах как товар, так и самих покупателей.
Стеклянные стеллажи, витрины, стойки привлекали собственной строгостью и выставленным на продажу шиком. Чего здесь только не было! Бижутерия и драгоценности. Меха и пляжные наряды. Вечерние туалеты и элегантная классика. Обувь. Шляпы. Аксессуары. Парфюмерия и косметика. Товары для дома и одежда для животных. Автомобили и произведения искусства…
Три первых ночи здесь Соня спала ужасно. И не в забайкальских переживаниях оказалось дело. Там вроде бы всё сложилось неплохо: письма Серёже, Иванычу и в университет отправлены. Последнее сопровождено справкой из столичного института хирургии (как его смог получить Алексей за два дня, оставалось великой тайной для «экстренно госпитализированной больной» с кучей устрашающих диагнозов). Это она пережила в пути. Как и материализовавшийся из ничего в аэропорту загранпаспорт.
Новые переживания имели совершенно другой характер. В сладостной дрёме, после нежнейших ласк и головокружительных страстей, Алексей являлся великим магом из старой книжки. Усаживал свою принцессу то на ковёр-самолёт, то в карету, то на летучий корабль. И уносил в сказочную страну. В великолепных шатрах-дворцах-сералях взволнованную гостью ждала одна и та же картина: перед глазами возмутительно медленно вертелась карусель-витрина. Требовалось выбрать что-то очень важное. Срочно. И безошибочно. А она никак не могла отыскать объект выбора. Металась по кровати. Стонала. Кусала пересохшие от волнения губы. Едва не плакала.
— Acclimatation, — улыбнулся ей вызванный среди очередной неспокойной ночи доктор. И протянул Алексею рецепт.
— Прости. Весь праздник тебе испортила, — шмыгнула она носом, принимая остро пахнущую микстуру, оставленную доктором. — Что дитя малое.
Его губы коснулись влажного виска:
— Ты и есть мой праздник. Да и по поводу детей ничего не имею против. Спи…
И снова недавняя знакомая превратила сон в пытку. Соня ждала и злилась, злилась и ждала. И только на рассвете забывалась глубоким пустым сном. Избавление длилось недолго. Алексей невольно будил её, готовясь к выходу.
— Куда ты? — вскакивала Соня с постели, едва не падая от головокружения. — Я одна не останусь. Ни за что! Погоди…
Она неловко застёгивала шорты. Вытягивала из шкафа свежую футболку. Причёсывалась, не глядя в зеркало. Неслась в ванную…
— Не торопись, любимая… — во взгляде смешивались нежность, тревога и лукавство. — Я теперь без тебя и шагу ступить не могу. Вот только позвоню по работе и закажу завтрак.
— Оооо… — облегчённо вздыхала она, оставляя в покое не желающий открываться тюбик зубной пасты. — Иди уж…
А сама летела на просторную тенистую лоджию номера. Укладывалась в плетёное кресло, прикрывала глаза модной широкополой шляпой. И приходила в себя, впитывая доносившиеся с моря запахи и звуки.
«Как же чудесно пахнет здесь по утрам! Мммм… Свежестью. Морем. Ветром, спустившимся с гор. Розами. Грушами. Мёдом. Согретым солнцем камнем. Счастьем…
Кстати, о грушах. Их оставили вчера где-то здесь. Да вот же! — рука отыскала вазу с фруктами на столике. Выбрала самую упругую и ароматную. Донесла до рта. — Мммм…»
Соне казалось, что весь мир сузился до одного-единственного звука. Единственного вкуса. Единственного чувства. Единственного человека. Об остальном не хотелось думать. И чувствовать. Мысли и чувства текли в венах сладким грушевым соком. Не торопясь. Не сопротивляясь. Давая возможность хозяйке насытиться новыми ощущениями. Всё остальное подождёт. Всё остальное не стоит её внимания…
На третий день она осмелилась сделать свой первый выбор. Это было вечернее платье. Серо-зелёный шёлк струился бурным горным потоком. Обтекал фигуру волнительным утренним туманом. Подчёркивал и без того заметные достоинства. Дипломатично сглаживал недостатки.
— Surprenante! A’ravir! — закатил глаза и поднял ладони к потолку продавец.
— Кто бы сомневался! — подмигнул стоящей у зеркала красавице Алексей. — Чудесный выбор, моя радость. Словно для тебя сшито. Ты наденешь его прямо сейчас!
— Лёша, — жалобно возразила она, не без сожаления возвращаясь к реальности, — я буду выглядеть дурой. При всей моей тупости в отношении моды я понимаю, что вечерние платья надевают в особых случаях. Ресторан. Бал. Театр, в конце концов!
— Значит, будет бал! Или ресторан? Выбор за тобой. Но учти — снять его я тебе не позволю. Я хочу, чтобы все видели. И все знали. И…
Приглашений на бал они не получали. Вечернее представление начиналось не ранее семи. Выбирать не приходилось. Сошлись на ресторане.
— Вот только есть я не буду — час как из-за стола, — по дороге к месту событий Соня старалась выбрать наиболее благоприятный вариант досуга. — Лучше потанцуем.
— Кто сказал, что есть? — смеялся не сводящий с девушки глаз Алексей. — В таком наряде в ресторан ходят блистать! Танцы? Непременно! И шампанское. Будешь фланировать по террасе с бокалом шампанского и шлейфом. Стой! Перчатки! Как я мог забыть!
Он приказал водителю остановить машину у салона аксессуаров. Выбор пал на тонкую серую лайку до локтя. И нитку жемчуга в цвет.
— Женщина-мечта. Женщина-загадка, — смаковал новый образ любимой счастливый избранник.
А она витала в далёких пушистых облаках — никогда прежде никто не возился с ней так, как этот удивительный мужчина. Её мужчина. Только её. Как же приятно, когда кто-то принимает решение за тебя! Всё остальное не имело значения. Соня сделала выбор и не собиралась о нём жалеть.
И на всякий случай гнала прочь сомнения. Потом! Потом!
Потом она обязательно всё хорошенько обдумает и определится. А пока, пока следует наслаждаться тем, что так неожиданно послано свыше. Морем. Солнцем. Ласковыми сентябрьскими днями. И ещё более ласковыми ночами. Вкусной едой. Непривычной роскошью. Близостью любимого человека.
Она плыла между танцующими парами. Ощущала десятки оценивающих взглядов. И светилась изнутри светом потаённого женского счастья.
Их отель затерялся между сказочными собратьями, причудливым переплетением узких улочек и цепью живописных пригорков. С балкона открывался вид на уютную бухту с десятком яхт и катеров. Спальня номера выходила на восток, на горы, чуть прикрытые растущими у самых окон магнолиями. Соня буквально влюбилась в здешние восходы.
Вершины гор становились в тот момент почти чёрными. Обозначались и двигались тени. А небо переливалось всеми возможными цветами радуги: от синего до голубого через красный, фиолетовый, золотистый. Огромный багряный шар выплывал из-за горизонта. Зябко кутался в услужливо расстеленные Создателем перламутровые облака. Набирал силу и яркость. Сменял красный наряд золотистым. И выбирался из утренней неги ослепительным властелином жизни.
День, наполненный новыми открытиями, эмоциями и оттенками, манил отведать себя на вкус. Обещал так много. И позволял отсрочить тревожащие размышления.
Экскурсии. Прогулки на яхте. Дальние морские заплывы. Блуждание по бесконечным приморским улочкам. Новые ощущения. Новые лица. Новые слова. Новые блюда. Новые наряды. Новые приключения.
Казалось, новому не будет конца. И Соня отчаянно цеплялась за простой, но весьма действенный постулат. Прячась от упорно пробивающегося сквозь восторг и удивление чувства вины. Почти не оформившегося, не осознанного и не желанного. Отбивалась, как могла. Заслонялась своими новыми чувствами и победами.
Смаковала каждый миг. Каждое движение. Каждый звук. Каждый взгляд.
Близость с Алексеем случилась не сразу. Они некоторое время приглядывались друг к другу, ограничиваясь короткими поцелуями и ласковыми прикосновениями. Притирались. Знакомились ближе. Познавали привычки, склонности, вкусы.
Ей было хорошо и без секса. Легко и спокойно. Алексей, очевидно, имел своё мнение на этот счёт. И однажды взял инициативу на себя. Соня уступила — когда-нибудь это должно было произойти. Пожалела? Нисколько. Разве что разочаровалась. Ждала большего. Возможно, начиталась. Возможно, напридумывала себе. А возможно, и была права, но хотела всего и сразу.
— Мне хорошо… — улыбалась она, засыпая после порывистых ласк любимого. — А будет ещё лучше…
Она уютно обосновалась между прошлым и будущим, отодвинув и то и другое на максимально возможное расстояние от удобного и приятного во всех отношениях настоящего. Будто зависла в притягательной невесомости навсегда. Твердя, как заклинание, когда-то покорившее её «продлись, продлись, очарованье!..»
Сентябрь подходил к концу. Предложение Алексея прокатиться по Европе, последовавшее в конце месяца, пришлось ей по душе. Начинался сезон дождей и туманов, а Соне хотелось оставить о Ривьере исключительно солнечные воспоминания. Эйфория новизны постепенно сменялась ощущением однообразия. А столичная справка позволяла продлить сказку.
— Вот только затмения дождёмся. Поговаривают, здесь его можно будет увидеть.
— Затмение? Ты интересуешься астрономией? — фыркнула Соня. — Никогда бы не подумала.
— И не думай. Просто услышал по радио. Оно будет необычным — кольцеобразным. Обожаю необычное. Правда, лучшая видимость выпадает на тропики и экватор, но Антибы недалеко ушли. А вдруг? Это так романтично…
В романтичность возлюбленного Соня не верила. А Солнце она предпочитала видеть открытым, считала его своим небесным талисманом. О чём и сообщила Алексею в коротком сатирическом спиче.
— Ладно, — пожал он плечами в ответ, — обойдёмся без изысков. Тогда вояж. Я в полном вашем распоряжении, мадам.
— Пока ещё мадемуазель. Как ты смотришь на Лондон? — ткнула Соня наманикюренным ногтем в карту. — Кажется, там сейчас начинается золотая осень. Я читала, что в английских парках она особенно хороша. Старое британское золото и королевские рубины не могут оставить равнодушным никого.
— Будет тебе Лондон, милая. И Париж. И Милан. И Флоренция. А первый снег мы встретим в Альпах. Ты когда-нибудь каталась на горных лыжах? Уверяю тебя, это нечто!
— Мммм… — Соня прижалась губами к приятно пахнущему виску любимого. — Хочу в Альпы! Но первый снег? Я не рассчитывала так надолго…
— Всё под контролем, дорогая. Как только дома наладится, мы вернёмся. Я не могу подвергать опасности любимого человека.
— Но у меня диплом…
— Будет надо, договорятся об академке. А хочешь, диплом тебе пришлют, к примеру, в Цюрих?
— С ума сошёл?
— Напротив, мой ум как никогда ясен. Ты оказываешь на весь мой организм целительное воздействие, солнышко!
И Соня млела от очередной порции ласк.
Бегство от терзаний и сомнений продолжалось. И продолжалось весьма занимательно.
«Если это сказка, — думала про себя новоявленная искательница приключений, — то она запросто может продолжиться кругосветным путешествием. Только Серёжку нужно предупредить. Интересно, сколько времени оно займёт? В любом случае на восемьдесят дней я не согласна! Попробуем растянуть удовольствие хотя бы на год. Соглашаюсь на академку! А хорошо бы и на колечко на пальчик! Чтобы всё у нас по-настоящему получилось. Господи, пусть всё получится!»
Напоследок они прошлись по набережной, заглянули в полюбившийся ресторанчик. Сделали несколько фото на память.
Вечером поезд унёс их в Париж. Через два дня они были в Лондоне.
У Алексея возникли неотложные дела, и он был вынужден предоставить Соне относительную свободу. Она с утра до вечера блуждала по улицам старого города. Рассматривала витрины. Любовалась стайками голубей и сменой караула. Знакомилась с необычными для иноземцев правилами. Подолгу сидела в ближайшем к отелю парке. Мечтала о счастливом продолжении отношений с любимым человеком.
И гнала, гнала от себя воспоминания, угрызения совести и желание разобраться в неожиданной ситуации. Получалось не очень. Размышления о насыщенном чувствами, событиями и впечатлениями настоящем, планы на светлое будущее то и дело прерывались воспоминаниями о последних днях в Спокойном. Светлый, почти радужный образ её принца беспардонно оттесняли знакомые, ставшие близкими силуэты. Дора Лазаревна… Клава… Иван Иванович Николаев… старлей Круглов… майор Николаев, ко всему ещё и тёзка Иваныча… Кристина… В некотором отдалении, словно оберегая её покой, бледнели родные — Сергей и тётушка Зина. Укор и беспокойство читались в позах, движениях, взглядах. Требовались значительные усилия, чтобы вернуть уверенность в правильности своих поступков.
— Простите меня, мои дорогие, — шептала Соня, отчаянно цепляясь за окружающий европейский позитив. — Вы уж как-нибудь без меня справляйтесь. Это совсем не сложно, особенно, когда вместе. Поймите, так надо. Так лучше для всех. Для вас, для меня, для Алёши. В Союз нам сейчас никак нельзя. Пока. Но мы вернёмся. Скоро. Обещаю…
Закрывала глаза. Вздыхала глубоко, чтобы вернуть на место готовые вот-вот пролиться слёзы. И спешила к ближайшему скоплению людей. Только бы отвлечься! Переключиться на что-нибудь нейтральное. А лучше приятное. Заняться примеркой очередной обновки. Созерцанием… Восхищением… Заботой о любимом… Планами на завтра…
Кто бы мог подумать, что счастье порой оказывается таким горьким!
Сергей не находил себе места. Он забыл, когда спал, когда ел и когда смотрелся в зеркало. Три недели он метался между службой и окружающей гарнизон тайгой. Бился в закрытые двери и ненавидел всех и каждого.
Его любимая девочка, его единственная радость в жизни, его собственное сонейко, кровь от крови и плоть от плоти пропала! Словно взяла и провалилась сквозь забайкальскую земную твердь! Оставив ему лишь горечь. Бесконечную боль. И подозрение. Ко всем и ко всему.
И как ему жить со всем этим?!
Он готов был докопаться до земного ядра. Перелопатить километры тайги. Вывернуть наизнанку всех лесных обитателей. Только бы отыскать. Только бы увидеть своими глазами. Только бы помочь…
Официальные поиски были закончены неделю назад. Николаев, оббивший за это время все возможные пороги, только руками разводил:
— Не идут на контакт, сволочи! Говорят: сделали, что могли. А что сделали-то?! Выделили вертолёт и две группы. И то на две недели. А результат? Нет ведь результата. Дальше надо искать! Брать шире. Летать выше!
Гарнизон отвечал им непониманием. И сочувствием. Комдив посылал солдат прочёсывать тайгу едва ли не каждый день. Запрашивал информацию в городе. Просил, требовал. Стучал по столу. Напоминал о долгах и перспективах. И понимал всю бесполезность своих усилий.
— Раньше надо было искать, — терзал он ни в чём неповинный дырокол. — Раньше! Хотя бы через день после исчезновения. Или через два. И почему капитан так долго молчал!
И тоже злился. Потому что понимал: вины Залесского в невольном промедлении не было. Девушка исчезла перед посадкой в самолёт. Брат ожидал от неё известия не ранее чем через два дня — Соне предстоял переезд из Москвы в Гродно. Потом Сергей сделал ставку на срочные дела по интернатуре. Потом пытался дозвониться тётушке.
Через неделю в разговоре со своим приятелем, диспетчером аэропорта, Олега ошарашил вопрос, куда направлялась симпатичная пышечка в компании капитана Залесского. «Пышечка» неприятно кольнула майора, всё остальное вызвало оправданное повышение внимания к словам приятеля:
— У Залесского на уме одна Лариса. Работает в каком-то ресторане. Но её толстушкой не назовёшь. А где это вы успели пересечься? Неужели ты докатился до общепита?
— Я бы и докатился, будь свободное время, — усмехнулся тот. — Но не с моим счастьем. Дежурю сутками через двое — пора отпусков. Наши по морям разлетелись. Голуби. А виделись… Ну, не то чтобы виделись. Так, внимание обратил. На боевом, между прочим, посту. Твой Залесский — парень видный. И девочка ничего себе. Приметная особа.
— Не тяни, — взмолился Николаев, — без твоих выкрутасов тошно. Пропала девочка непонятно куда. Что ты в порту видел?
— Да так, — пожал плечами очевидец, — девушка с добрым молодцем простилась, а у самого, почитай, трапа упорхнула. Села в машину с какими-то фраерами. Я ещё удивился — как наши барышни деньгами направо и налево разбрасываются. Рейс-то до самой Москвы. Считай, полтинник с хвостиком. А она — хочу — лечу, не хочу — пропадайте денежки.
— Что ж ты молчал? — вскипел Олег, хватая собеседника за грудки. — Что ж ты молчал?! Мы всю аэрофлотскую милицию на ноги подняли! Пока до дежурной того рейса диспетчерши докопались!
— Эй, потише! — приятель дёрнулся и с трудом вырвался из цепкого николаевского захвата. — Девочка большая уже. И силой её в машину не тянул никто. Мало ли причин у нынешних барышень…
— Слышали мы уже про барышень! Можешь не повторять! Сестра это была Серёжкина. Родная. В тот день и пропала. С концами.
— Поздравляю, — ляпнул невпопад ошеломлённый натиском приятель. — То есть сочувствую. Должно быть, любовь у девки вышла.
— Я те покажу девку! Девушка это. Чистая и светлая девушка. Таких поискать.
Невероятная тяжесть навалилась на плечи Николаева. Он нащупал ладонью ступеньку и тяжело опустился на холодный гранит вокзальной лестницы. Потупился, долго и упорно рассматривал узор на шлифованном камне. Чем вызвал тревогу у собеседника — хмурым и задумчивым видеть Николаева тому приходилось крайне редко.
— Олег, ты чего? И далась тебе эта… девушка! Чтоб не было в твоей жизни большей беды! Ну, хочешь, я помогу, чем смогу. Могу парней этих опознать. И машину… наверное.
— Марка? А может, номер запомнил?
— Ты меня за вундеркинда не держи. Машина, вроде как «волжанка». Светлая. Серая. Или кремовая. А номер, прости браток, номер я не рассмотрел. Кто ж знал, что он понадобится…
Сопровождающая рейс бортпроводница помнила только, что девушку отозвали в сторону:
— Капризная попалась пассажирка, — поджала она тонкие, накрашенные малиновым блеском губки. — То это ей не то, то не это. Я даже не удивилась, что она не села в автобус. С такими девицами случается. Никакой серьёзности.
Откуда взялась на поле посторонняя машина и была ли она на самом деле посторонней — выяснить не удалось. Сотрудники милиции побеседовали с каждым из работающих в тот день в аэропорту. Никто ничего не видел, не знал или не помнил. Сошлись на мнении, что машина принадлежала кому-то из здешних работников. Либо её пребывание в закрытой зоне было щедро оплачено. Забывчивость и неведение опрошенных имело свои причины — все они дорожили своими постами и соглашаться с очевидным нарушением не желали.
В любом случае исчезновение Сони Залесской оказалось не случайным. Случайности так тщательно не планируются.
— И далась тебе эта девчонка! — злилась на супруга Тина. — Там брат с фонарём по окрестностям носится. Половину гарнизона на поиски отправили. Уж как-нибудь без тебя разберутся! Ромке лучше внимание уделяй, зря, что ли, я его сюда привезла? И на супругу внимание обращай, а то, — громко шмыгнула она носом, — возьму и пропаду. Что делать тогда будешь? Штаб армии по тревоге поднимать? Или министра обороны побеспокоишь?
— Забью на всё и поеду в Крым бархатный сезон встречать.
— Я так и думала!
Супруги Николаевы не общались друг с другом почти неделю. Олег просить прощения не собирался. Потому что не чувствовал вины в неловкой шутке. А еще, потому что тишина в квартире действовала на него успокаивающе. Уж лучше так, чем выслушивать бесконечные упрёки и колкости в адрес неповинной в их размолвке Сони. Просто подолгу гулял с Ромкой по тайге. А вечерами уходил к Сергею.
Поиски они продолжали теперь вдвоём. Невзирая на место исчезновения, шерстили тайгу в радиусе нескольких километров вокруг Спокойного. Олегу не давала покоя встреча с девушкой у реки. Сергей отреагировал на этот факт остро: швырнул в кусты фуражку, спрыгнул к самой воде. Неуклюже скорчился и, спрятав лицо в коленки, расплакался.
— Я виноват. Только я! Просил же не ходить за территорию! Просил! Не допросил. Она ведь скучала… Бедненькая… Она просто так на одном месте сидеть с детства не могла. Ей активности всякие подавай. Или приключения. Ведь приходила по вечерам, глаза горели. Можно было понять… А я, слепец, за своими заботами всё прошляпить умудрился…
— Думаешь, соблазнил её кто-то? — Олег положил руку на плечо товарища.
— Скорей всего. Она у меня заводная. Если уж понравится, то туши свет! Из-под земли достанет. Не упустит своего…
— Тогда кто? Наши? Круглов? Еловик? Зайцев?
Сергей покачал головой:
— Над нашими она только посмеивалась.
— Тогда кто? Откуда в глухой тайге, со всех сторон охраняемой армейцами, взялся достойный Сони соблазнитель? Тут одни урки да буряты дикие…
— Староверы ещё…
— Да, староверы. Но где твоя Соня и где все эти таёжные обитатели? Тут, по крайней мере, залётный принц нужен. Или король. В любом случае, если они встречались серьёзно, должны же быть какие-то следы. Палатка, на худой конец. Либо шалаш. Либо трава смятая. Прости…
— Чего уж там, — Сергей поднял заплаканное лицо. — Не маленький, понимаю всё. Спасибо тебе. Один я бы уже с ума сошёл со всеми этими предположениями и виной. Не могу простить себе. Не могу…
— Держись! Немного осталось. Северный сектор градусов шестьдесят и радиусом в два с половиной километра. Не ушли же они сами собой за реку. Найдём следы. А там уж решим, в какую сторону расследование продолжить. Справимся! Два опытных бойца — почти целая армия. Найдём мы твою Соню — что хочешь на кон поставлю.
— Мужики умом тронутся скоро, — всхлипывала на скамейке у подъезда расстроенная Сониной историей Клава, — и день и ночь в тайге пропадают.
— Скажешь тоже: и день, и ночь, — вздыхала рядом заметно повзрослевшая за последние две недели Аллочка, — они ещё и на службу ходить умудряются. Хотя Серёжка просился у начальства в отпуск. Не пустили гады.
— И хорошо, что не пустили. Он бы с тормозов совсем съехал. И так заговариваться стал. Идёт как-то. Никого не замечает. Я ему: «Привет, капитан, как жизнь молодая?» А он как взглянет — мама дорогая. Зрачки узкие, что точки. «Привет, говорит, тётя Зина. Прости меня за всё. Не уберёг я Сонейко наше». Прикинь, до чего дошло?
— Жалко девочку, — теперь Аллочка зашмыгала носом и потянулась за платочком в карман, — такая светлая была. Ясная. А как пропала, будто солнце за тучи ушло. Тепло какое-никакое осталось, а света нет. Грустно. И цветы в коридоре вянуть стали. Я уж их и подкармливала. И поливать стала через день. Никакого проку. Без Сонечки не хотят жить.
— Прямо трагедия Шекспира развернулась! — подала голос с балкона Кристина Николаева. — Непрекращающиеся потоки слёз и душещипательные всхлипывания. Народ в трауре.
— Помолчала бы, злыдня, — огрызнулась на соседку Клава. — Тут такая беда, а она ёрничает. Муж и тот человечнее оказался, помогает Серёжке.
— Оттого и злится краля, что Олег за Соню переживает, — проявила сообразительность Аллочка, — ревнует Кристина. К Соне ревнует!
— Грех-то какой! Девчонки, может, и в живых уже нету, а эта змеюка всё ядом прыскает!
— На то она и змеюка… — Аллочка снова всхлипнула. — Даже сына в упор не замечает. Повесила на Николаева — и все дела. Нашла няньку. Он ведь пацану даже не отчим. Тиночка никак документы на отцовство не соберёт. Да ну её!
Как же хорошо нам вместе жилось. Весело. Дружно. Ну чего Соньке в гарнизоне не сиделось? Кавалеров — хоть каждый день меняй. Работа нашлась по душе. Брат рядом. С жильём — ноль проблем…
— У неё ведь в университете последний курс. Иваныч собирался как-то заочку ей оформить, но не успел. Или связей не хватило. Хотя непонятно, зачем тут связи, Союз на всех один — хоть там диплом пиши, хоть здесь. А у нас учителей не хватает. Дора Лазаревна до сих пор Соню добрым словом поминает. И плачет каждый день.
— Не она одна…
— И то, правда…
Помолчали.
Наверху стукнула дверь — Тина Николаева терпеть не могла невнимания к своей персоне.
Осень наступала неохотно. И некрасиво. Деревья желтели скучно и блекло. Опавшие листья быстро превращались в бурую массу, прикрывая неопрятным половиком зеленеющую из последних сил траву. Двор казался осиротевшим. Ему не хватало солнца, ставших за лето привычными радости и оживления.
На газонах проклюнулись сорняки. Посеревшие бордюры поросли одуванчиками.
— Эх, Соню бы сюда, она бы за пару часов управилась. И нас на боевые расчёты построила.
— И да уж…
Помолчали…
Из подъезда показалась замполитша. Как и положено, с газетой.
— Держись, Клава, сейчас политинформацию проведёт.
— Привет, девчата! — Наталья расположилась напротив, аккуратно расправила полы широкого платья и раскрыла газету. — Слыхали? На днях ожидается совершенно необычное затмение Солнца. Кольцеобразное. Такое случается крайне редко. Да и сами затмения видны в наших краях не так уж часто.
— И когда мы будем иметь удовольствие наблюдать эту редкую красоту?
— Увы, — Наталья развела руками, держащими «Правду», отчего газета стала напоминать собирающуюся взлететь птицу, — сие удовольствие получат лишь жители тёплых стран.
— Значит, не судьба. Ну и ладно. У нас своё затмение — хороший человечек пропал.
— И не говори, Аллочка! Она нам как родная была. Даже без «как». А может, махнём рукой на условности и беды. Соберёмся на курорт? Таиланд? Новая Зеландия. Где-то там как раз самая красота и образуется. Нет? Ну, прорекламированное СМИ явление нам не принципиально увидеть. Моря тёпленького будет вполне достаточно. Что выбираем, девочки? Канары? Египет? Или французская Ривьера?
— Не с нашим счастьем! Разве что на Кавказ муженьки путёвку преподнесут. В ведомственный санаторий.
— А ведь кто-то по этим самым Египтам да Ривьерам катается! — Аллочка мечтательно вознеслась в хмурые небеса. — Везёт кому-то! В Египте пирамиды. На Ривьере — насчёт достопримечательностей ничего сказать не могу, но одно звучание чего стоит! Представляю, как там здорово!
— Не раскатывай губы почём зря! Разве что в следующей жизни. Советским людям Ривьеры не светят. Им силы для победы коммунизма надо беречь. Вот победим, тогда уж развернёмся!
— А вдруг? Вдруг кому-нибудь из наших повезёт? — не сдавалась Аллочка, с энтузиазмом осваивая верхние слои атмосферы. — Вы только представьте на минуту: а вдруг наша Сонечка сейчас гуляет по набережной Канн? Или Ниццы. А мы тут переживаем…
— Эко хватила! — всплеснула руками Клава. — Хотя если рай похож на эту самую Ниццу, то вполне может быть. Кому, как не ей в небесных Ниццах места занимать?
— Типун тебе на язык, Клавдия! Жива наша Соня! Чувствую, что жива!
В школе Дора Лазаревна страдала по-своему. Глотала таблетки от давления и совершала массу оплошностей. То бумаги где-то оставит, то журналы перепутает.
— Ничего не могу с собой поделать, — плакала она в кабинете директора. — Хоть увольняйте! Девочка и днём, и ночью перед глазами стоит. Будто совета просит. Или зовёт куда-то. У нас без неё сразу всё под откос пошло: и санитарное состояние, и олимпийское спокойствие учителей. Раньше до первого урока и списки отсутствующих оформят, и класс к уроку подготовят, а теперь до полудня валандаются. Да по углам шепчутся.
— Да, упустили мы сокровище, — почёсывал затылок Иван Иванович. — Брильянт в сто карат прямо в руки ложился, а упустили. Не прощу себе никогда.
— Кому что, а лысому… — злилась Дора Лазаревна.
— Не лысый, и слава Богу! — огрызался директор. — А что говорю, то знаю. Прояви я настойчивость — хотя бы раз в жизни — девочка осталась бы с нами. И брату в радость, и делу на пользу. Переживаю, конечно, но нутром чую: всё в порядке с девочкой. Ну, или почти в порядке. Может, ещё одну вылазку устроим? Коллектив только за.
— А толку? Мы с оцеплением три раза всю округу прочесали. Знать бы, где искать. А так… Вон Серёжа с Олегом все выходные в тайге пропадают. Карту составили. И ни следочка не нашли. Вертолёт прямо по макушкам кедровым летал. Как в воду канула…
— Ну, даст Бог, отыщем, а не даст… Они парни ушлые, зубастые. Палец покажи — хирургу новый пациент. Раз цель поставили, докопаются до истины. Только бы во благо. Вон капитан как переживает, никудышный из него теперь боец. Поддерживаешь хоть по-соседски?
— Пытаюсь. Да и недолго ему осталось… — Дора промокнула глаза марлевой салфеткой и отвернулась к окну.
— Ты о чём? — насторожился Иван Иванович.
— Да ходят слухи… В Афган парней наших забирают. Отдельная группа формируется. В начале октября уже там будут. Горе-то какое…
Николаев крякнул, тяжело поднялся и подошёл к окну. За последнее время он заметно сдал. Осунулся. Поседел. Коллеги сочувствовали шефу — старший сын с весны воевал в Афганистане. Письма приходили редко. А за лето отец не получил ни одного.
— Много вы, бабы, знаете, — проворчал он, нарочито внимательно разглядывая школьный двор. — Я говорю: много вы знаете! Ни одна военная тайна мимо не просквозит! Откуда, спрашивается, такие сведения? Пытаете вы мужей своих, что ли?
— Наливай, что ли, Иваныч, — в тон начальнику отвечала Дора, — хлебнём за здоровье добрых людей. Уж больно муторно на душе. А что мужей касается… Никого мы не пытаем. Больно надо! Сами вы на каждом шагу раскалываетесь. О постели я вообще умолчу. Держать язык за зубами не умеете. Хуже баб, честное слово!
— Но-но! Прошу не сравнивать! — дверка дальнего шкафчика обиженно скрипнула.
Дора усмехнулась — шеф снизошёл к просьбе дамы. Вытянула из кармана мятую шоколадку и яблоко, принялась колдовать над немудрёной закуской.
— А я, кстати сказать, не замужем, — оставила она за собой последнее слово в споре.
— Ты о чём?
— А о том, что мы своих мужей пытаем.
— Ну, Дорка, умеешь ты начальство в угол загонять. Стаканчики захвати на верхней полке. Так и быть, по глотку примем. И прости дуралея старого. Не хотел обидеть, к слову пришлось.
Женщина расставила стаканы, разломила найденный на той же верхней полке бутерброд. Выдохнула до хруста в позвоночнике.
— Я не обижаюсь. А весточку о загранкомандировке твоя сорока на хвосте принесла.
— Раиса? Откуда? Вот зараза, а мне ни слова.
— Раиса твоя абы кому военные тайны не разбалтывает. И терпеть не может выглядеть в глазах любимого супруга полной дурой. Новость принесла из парикмахерской. Проверить её негде. Озвучить официально, тем более. Потому и бродит она по сетям сарафанного радио. Но если баба бабе по секрету нашептала что — девяносто процентов — правда. Бедные мальчишки…
— Кого там ещё забирают? Уж не холостяков наших?
— Каждой твари по паре. И холостяки едут. И женатики. Даже героя нашего посчитали.
— Николаева? Да он же полгода как вернулся!
— Не пол, а полтора. И из другого места. Ты прям как влюблённый часов не наблюдаешь. Прошлым сентябрём он свадьбу справлял, не помнишь разве?
— Точно! Вот время летит! А ведь не успеют ребята бедную девочку отыскать! Если не случится отсрочки, не успеют.
Отсрочки не случилось. В среду личный состав подняли по тревоге. Часть офицеров с рядовым составом отправились выполнять задание. А часть вылетела на транспортно-десантном ИЛ-76 в южном направлении. Через шесть часов самолёт приземлился на незнакомом военном аэродроме.
— Привет, земляки! — козырнул забайкальцам дочерна загорелый офицер в полевой форме.
— И вам не хворать! — блеснул зубами Николаев. — Простите, не знаю, как к вам обращаться — погоны вы потеряли где-то…
— Там, где и вы их скоро потеряете, — блеск зубов встречающего по яркости ничем не уступал николаевскому варианту. — Летуны налево, танкисты направо. На разгрузку даю семь минут. Землян в местную учебку. Летунов вертушки ждут. Ваши с краю.
— С левого или правого? — осведомился любящий точность старлей Круглов.
— Не ошибётесь! — рявкнул загорелый и исчез в облаке пыли.
— Чертовщина какая-то, — процедил майор Кладкин, собирая в рюкзак шахматы. — И куда нас занесло, не в курсах, ребята?
— Не в курсах, но, судя по скудной растительности и очертаниям гор, мы в Средней Азии.
— Это от Ташкента недалеко, ребята! — грустно улыбнулся Николаев. — Узнаю места. Вот так значит. Ну, Тина мне этого ни за что не простит!
— Ты о чём, Олег? — Залесский соскочил на выжженную солнцем землю.
— О том. У нас через неделю годовщина. Тинка с твоей Ларисой насчёт вечеринки в ресторане договорилась. Платье купила. Причёску себе придумала. Последние дни только об этом и думала. А теперь… Разве что девичник сообразят…
— Через неделю? Успеем вернуться! Нас не предупредили даже — значит, на дня три, не больше…
— Не успеем, — улыбка майора незаметно трансформировалась в горькую усмешку. — Месяц в учёбке и — здравствуй, Афганистан! Там и встретимся. Надеюсь.
Соня выглянула из окна и не увидела никого: окно было маленьким и глубоко сидело в мощных объятиях огромных лиственничных брёвен. Плюс высота — метра два от земли, никак не меньше.
— Закрой, простудишься, — муж подошёл неслышно.
Нежно обнял и поцеловал в висок. Она закрыла глаза. Замерла. Так бы стоять и стоять. Год, два. Целую жизнь! Она бы смогла. Ничего не видеть, ничего не знать. Ни о чём не думать. Уйти, улететь от проблем, тревог, недоверия и бесконечных обвинений в собственный адрес. Только она. И только он. Самый близкий и самый, выходит, дорогой человек.
Никто на всём белом свете никогда не будет о ней так заботиться! Теперь уже никто.
Ледяная глыба лежала на сердце. С середины осени. И не собиралась покидать належанного места. Постепенно захватывая новые территории. Примораживая. Лишая чувствительности всё внутри и вокруг. Соня не сопротивлялась. Так было проще. Не так горько и не так больно. А Алексей… Он ни в чём не виноват. Он нуждается в ней. И любит. По-своему.
И она любит. Тоже по-своему. Как умеет. Не это ли называется счастьем? Особенно после посланных судьбой испытаний. Нужно ценить то, что есть. И стремится сохранить. И даже приумножить? Нет! Ничего приумножать Соня не собиралась. Довольно того, что есть. Она не будет жадничать. Она примет всё, как есть.
Завтра… Нет, завтра ей ни к чему. У неё не осталось ни прошлого, ни будущего. Необходимо удержать настоящее. Кажется, это правильная позиция. Несомненно, правильная!
Письмо с известием, перевернувшим всю её жизнь, застало их в Лондоне. В самый разгар золотой осени, её любимого времени года. Соня с восхищением впитывала в себя новые острые впечатления. Такой прекрасной осени она никогда не видела. С высоты их стильного номера роскошная палитра английского октября просматривались до самого горизонта. В мельчайших подробностях.
Удивительно, но отсутствие солнца нисколько не ослабевало густоты и чистоты осенних красок. Напротив, серое небо служило выгодным фоном для буйства самых невероятных цветов и их переливов. Подчёркивало, усугубляло, выделяло наиболее удачные сочетания.
Девушка не уставала благодарить Алекса за выбор отеля. Пригород Лондона позволял созерцать изыски архитектуры на фоне красоты и величия английских парков. Она любовалась пейзажами, постоянно переходя от восточного окна номера к южному. Здесь и проводила большую часть утра. День уходил на знакомство с достопримечательностями города. Вечер они коротали в уютных ресторанчиках и пабах.
Тот день ничем не отличался от предыдущих. Приятное пробуждение. Кофе в постель. Серебряный поднос на шёлковом покрывале. Кремовая розочка в милом кувшинчике, гренки, мёд. Клубника со сливками. Рядом — очередная безделушка от любимого.
Соня открыла коробочку. Ткнулась в плечо Алексея.
— Спасибо, родной…
Перстенёк с крохотной каплей солнечного света пришёлся впору. Подарки теперь начинали и завершали их день.
Самое время вставать. С чего бы начать сегодня? С душа или посещения букового парка? Пожалуй, буки могут подождать. Рассвет только-только начался, и золото листвы будет похоже на старую бронзу. Соне же хотелось золота. Лучше бы в солнечном свете, но тяжёлые облака не собирались сдавать позиций. Значит, душ…
В шелесте упругих струй она не услышала, как стукнула входная дверь. И потому удивилась очередному букету. И ещё больше — смущению Алексея. Даже не смущению — во взгляде таилось нечто большее. Тревога? Страх? Боль? Жалость?! Кажется, именно последнее…
— Соня…
Она замерла в ожидании. Ну чего он тянет?
— Видишь ли… — слова давались тяжело. Нужные и вовсе не желали находиться.
— Соня…
Она закрыла глаза. Ничего не видеть и ничего не слышать. Ничего не впускать в душу. Просто свернуться клубочком. Заползти в узкую спираль украшающих обои раковинных лабиринтов. Превратиться в невидимую глазу клетку, а лучше молекулу. Избавиться от мозга. Ничего не понимать. Не чувствовать. Не ждать…
— Соня…
— Если ты ещё раз повторишь моё имя, я тебя придушу! — воскликнула она в приступе ярости и осеклась. Никогда прежде не позволяла себе повышать голос на любимого человека.
— Прости. Но не знаю, как тебе об этом сказать… Кажется, ты должна быть мужественной… Это касается твоего брата. Видишь ли…
Алексей подошёл, сгреб её в охапку, перенёс к дивану. Сел сам. Бережно усадил Соню на колени. Прижал крепко-крепко. Ничем не хуже раковины. Ничего не видно. Ничего не слышно. Вот только в мозгу стучали тысячи молотков. Дробили барабанные перепонки. В пыль.
Ледяные ручьи струились от кончиков пальцев, заполняя нестерпимо холодной влагой душу, сердце, сознание. Соня почти захлёбывалась в нескончаемых волнах. Выныривала на поверхность и снова тонула. Холод сковывал тело ужасом. Совсем скоро в нём не останется ничего живого. Разве что надежда…
— Серёжа? — вскрикнула она, цепляясь за хрусткую ледяную корку. — Что с ним?! Он… хотя бы… жив? Где он? В каком госпитале?! Мы едем… Сейчас же…
Она долго и безуспешно вырывалась из горячих оков недавно такого желанного плена. Брыкалась, царапалась. Рычала раненым зверем. И вконец обессилев, выдавила:
— Говори…
Алексей пересадил её в кресло. Сам встал. Прошёлся по комнате. Стройный, красивый. Уверенный в себе и в других. Ненавистный в этой красоте и уверенности.
— Никуда ехать не надо. Сергея больше нет. Он погиб. В Афганистане.
Бурлящие, обжигающе горячие потоки с остервенением топили лёд и ломали любые преграды на своём пути, пробиваясь к глубинам сознания. Несостоявшаяся мерзлота сменилась сожжённой болью пустыней. Огромные стервятники лениво кружили в воспалённом зноем небе. Высматривали скорую добычу…
— ПО… ГИББББ… СЕ… РЁ… ЖА, — шипели и лопались в кипении мыслей колючие, больно ранящие звуки, — СЕ…РЁ…ЖА… МОЙ…
— Нет! — взорвалось сердце. — Не может быть!
— Я сожалею, милая…
Вздор! Никто и никогда не смог бы понять того, что творилось в Сонином сердце. Никто и никогда не смог даже приблизиться к его потрясению. Серёжка! Самый дорогой, самый близкий на свете человек! Одна на двоих судьба. Одна на двоих кровь. Одна на двоих жизнь… Слова их детской клятвы проступали на фоне убогой небесной серости грубыми кровавыми подтёками. Пузырились отвратительно грязными оттенками красного и чёрного. Сворачивались гнусными червяками. Просверливали стекло.
Будь проклят этот Афганистан! Будь прокляты те, кто послал туда её брата! Будь проклято всё на свете… И она сама заодно, весело проводящая то время, в которое убивали Сергея…
Кроваво-бурая пелена закрыла собой лицо некогда любимого человека. А заодно и всё остальное, уже не имеющее смысла…
Соню куда-то волокли. Ворочали. Терзали. Выворачивали наизнанку. Кололи и снова терзали.
— Сонька! Ты только посмотри, что я нашёл!
— A serious nervous breakdown[2].
— Я всегда буду рядом, сестрёнка…
— Peace and only реасе[3]
— Какая же ты у меня дурочка!
— Maybe she will not stand[4].
— Я тебя обожаю!
— Looks like it’s getting better[5].
— Ничего. Нормально всё. Переживём, сеструха. Она хорошая, в общем. Думаю, вы подружитесь…
Соня пришла в себя в Сингапуре, куда по совету врачей её привёз Алексей. Она долго молчала, отказываясь от еды. Отворачивалась к стене, как только отворялась дверь в палату. Вспоминала, изводя себя этой сладкой болью. И не желала воспринимать никаких внешних раздражителей. Особенно — второго виновника всех её бед. Себя она наказывала каждую минуту, а этот…
Если бы не он, если бы не его дурацкие истории с семейными проблемами, она бы ни за что, ни за какие деньги не оставила своего любимого брата! Она бы вообще никуда не полетела! Ни в какое Гродно! А уж тем более в этот идиотский тур по Европе!
А она полетела… И виноваты в том были все. И более всего сама Соня.
Острое чувство вины и одиночества не оставляло ей шансов. Жизнь не имела смысла. Да и можно ли назвать жизнью сплошную смесь горечи и боли, замешанную на постоянном самобичевании. Кому нужно подобное существование? Ни-ко-му! Оставалось смириться и умереть. Уйти к тем, кто составлял её счастье. К маме. Отцу. Бабушке. И Серёжке. А вдруг… в том далёком заоблачном мире существуют радости и тепло, близость и поддержка. Ну не может там не быть абсолютно ничего. Просто не может! По крайней мере, там есть все ушедшие. И Соня обязательно найдёт их среди миллиардов незнакомых, когда-то живших на земле людей.
И сделает их счастливыми! За все прожитые даром годы — обязательно сделает!
В воспалённом сознании строились планы. Возводились дворцы и мосты. Расцветали невиданной красоты цветами райские сады и луга. Конкретизировались расплывчатые образы их обитателей. Совсем немного — и Соня встретит родных. Стоит лишь свернуть за правильный угол… Какой уж там завтрак! Или обед…
Дни проходили за днями. И жизнь брала своё. Пение птиц за распахнутыми настежь окнами гармонично вливалось в представление о таком желанном и близком рае. Пряные цветочные ароматы добавляли реальности во всплывающие в воображении картины. Банальные спа-процедуры и массаж возвращали бездействующее более месяца тело в реальность. За телом тянулось сознание. Всё происходило будто само собой. Без вмешательства хозяйки.
В один прекрасный момент ей захотелось жареного цыплёнка. Он появился в раю. В уютном ложе перламутровой раковины. Соблазнительный румянец. Сочная, хорошо прожаренная корочка.
— Мммм… — застонала Соня в предвкушении. — Наконец-то!
И потянулась к блюду. То отодвинулось на край стола. Девушка привстала. Потянулась снова. Раковина соскользнула со стола и, описав изящный вираж, устремилось вниз.
— Куда?! — в голосе новоявленной небожительницы звенела обида.
— Обратно. На землю, — подсказал ей кто-то из-за плеча. — И тебе пора.
— Но я не хочу. Мне здесь нужно остаться! — возразила Соня.
— Рано ещё. Очень рано.
Тело вдруг стало невесомым. Поднялось к облакам, неловко повторило вираж. И понеслось вниз. Быстрее. Ещё быстрее…
— Привет, — шёпот оказался очень знакомым и тёплым, — есть будешь?
Соня повела носом. Похоже, всё-таки цыплёнок. Только отварной.
— Буду… — неуверенно шепнули губы, — привет…
Замутнённый длительным отсутствием взгляд зацепился за глянец тропического листа за окном. Медленно исследовал безупречную поверхность. Нехотя переполз на столь же идеального собрата. Чуть быстрее соскользнул с него вместе с каплей — то ли росы, то ли дождя. И в изумлении замер, не долетев до третьего. Капля стекла на чашечку огромного, никогда прежде невиданного цветка. Молочно-белые лепестки, золотисто-кремовая сердцевинка — лучшего домика для Дюймовочки не придумать. Что за прелесть!
Кажется, она произнесла это вслух. Потому что сидящий рядом протянул руку и сорвал с ветки фарфоровое чудо. Вдохнул тонкий аромат, улыбнулся и положил цветок на подушку.
— Зачем?
— Тебе же нравится.
Ей нравился цветок за окном. Живой, царственный и немножко сказочный. Наверное, там, где она только что побывала, таких чудес полным-полно. Жаль, не успела рассмотреть. А впрочем, к лучшему — будет, чему удивляться на том свете. Пообещала себе, что обязательно подарит такой маме. Сразу вместе с деревом. Мама, заядлая цветочница, оценит подарок.
Мама… Соня улыбнулась. Что-то лёгкое, почти неощутимое коснулось щеки. Ласково, прямо как в детстве. Может, и вправду мама? Или ветерок…
— Милая…
Как же не хотелось расставаться с мечтой! Но рядом находился человек, совершенно не повинный в вымученных в бреду преступлениях. Алексей не имел к Сониным бедам никакого отношения. Из Забайкалья она уезжала по собственному желанию. Сопровождать его в Европе было добровольным выбором. Что же касается гибели Сергея…
Соня напряглась, наткнувшись на невидимую преграду, и перешагнула через несуществующую грань. Весть о том, что Серёжу отправили в Афганистан, Алексей привёз из какой-то поездки. До сих пор Соня переживала, что брат не пишет. Думала, что обиделся, а оказалось…
Ответ был напечатан на фирменном бланке Министерства обороны СССР в адрес какого-то военного ведомства и сопровождён несколькими печатями. Ниже простым карандашом от руки сделана приписка:
Алексей выполнил её просьбу, подключив к розыску брата своих влиятельных друзей. А она посмела обвинять его во всех своих бедах! Дура набитая! Нет, наоборот, не битая, оттого и сходящая с ума.
— Прости… — прошептала она, целуя лежащую на подушке руку любимого.
— За что? — удивился он, осторожно лаская розовую мочку девичьего ушка. — Ты тяжело перенесла утрату, только и всего. Чем я могу тебе помочь?
— Я бы хотела увидеть это своими глазами…
— Обязательно. Только сначала нужно поправиться.
— Я поправлюсь. Обязательно. Но сначала увижу. Пожалуйста…
Это снова был официальный бланк с кучей печатей и слегка размытыми по правому краю буквами. Официальные подписи. Официальные фразы. Ничего личного. Чужая судьба. Чужая боль. Чужое горе. Глаза выхватили главное:
Взорвался… Как страшно… Ей показалось или действительно в словах Алексея звучала лишь вежливая формальность? Пустое! Он рядом, он переживает. За неё. С Сергеем он знаком не был. Даже не виделись ни разу. Надо перестать обвинять Алексея.
И полгода не отслужил на новом месте. Новое место… Да как только язык повернулся?! Разве можно назвать местом чужую страну, где льётся кровь, умирают дети и взрослые?
Господи, ну почему он! Её Серёжка… Милый улыбчивый старший брат. Заботливый. Невезучий. Даже здесь. Несколько месяцев протянул. И так и не дождался заветных майорских звёздочек. А они совсем рядом, только руку протянуть… Новенькие блестящие… одна… вторая… пятая… да тут на целого полковника хватит. И ещё останется!
— Ты в порядке? — над ней склонилась серая расплывчатая тень. — Doctor, here, rather[6].
Небеса разорвались и осыпали землю сотнями потухших созвездий…
Она снова приходила в себя. Долго и мучительно. Неделями молчала, качаясь на мелководье маленькой песчаной бухты с труднопроизносимым названием. Вбирала в себя солёность воды, нежность прибоя, рассеянный солнечный свет и ласковое дуновение ветерка. Считала пальмы на берегу, рассматривала облака на горизонте. Слушала птичье пение.
Что-то ела. Куда-то шла, ложилась, садилась. Откуда-то вставала, выходила, выплывала. С кем-то сталкивалась в дверях, здоровалась, прощалась. Упорно шла мимо жизни. Или жила мимо собственного сознания. Теперь они существовали как бы раздельно — она и её сознание. Где-то в параллельных мирах томились в ожидании заключённые под стражу чувства. Нет, скорее мысли. Чувствовала она теперь за двоих. Старалась, по крайней мере. За себя и за Серёжу.
Тропическое солнце — одно на двоих. Невероятно тёплое море — одно на двоих. Вкусная тайская еда — для себя и для Серёжи. А ещё ветер, звёзды, лодки, яхты… То, к чему он так и не успел прикоснуться, попробовать, чему удивиться…
— Я обязательно тебе это покажу, — твердила она, знакомясь с изысками незнакомой страны, — дам потрогать и даже попробовать. Тебе предстоит удивляться не раз и не два. Мы освоим местные танцы. И песни. Ты всегда будешь рядом. У меня под сердцем. Будто ребёнок. Я всегда смогу с тобой поговорить, тебя погладить. Пожурить за дерзости. Здорово, правда? А хочешь: рожу ребёночка и назову твоим именем? Ты только представь: маленький бутуз Серёжка Залесский!
Родившаяся в пенном прибое мысль уже не отпускала от себя. Ворочалась встревоженным зайчонком в душе. Соблазняла приятными фантазиями и томительным предвкушением. Обещала так много…
Соня вдруг вспомнила об Алексее. Отцом ребёнка будет он! Иначе и быть не может. Её любимый. Самый близкий на свете человек. Единственный из оставшихся…
И она переключила себя на Алексея. Со свойственным энтузиазмом. Боль и вина были тщательно упакованы и положены на дно души. Всё внимание и старание обращено в сторону избранника. Соня преобразилась. Теперь затуманенный взгляд сиял ярче солнца. Движения стали резче и активнее. Голос приобрёл давнюю бархатистость и таинственность.
Но главными в процессе достижения важной цели были действия. Теперь завтрак в постель обеспечивала Соня. Она же суетилась перед выходом на пляж. Да и там, прежде вялая и отстранённая, она не оставляла отца своих будущих детей в покое. То предлагала сделать массаж. То настаивала на далёком заплыве. То кокетливо обсыпала Алексея песком или цветочными лепестками, поливала водой, тащила в море. Пела что-то романтическое. Манила взглядами, жестами, телом. Дарила комплименты. Словом, намекала на взаимность. В самом главном.
А тот благосклонно принимал неловкие реверансы. Ждал большего. И не ждал, понимая неискушённость партнёрши. Ловя на себе его насмешливые взгляды, девушка терялась. Ей казалось, что Алексей понимает подноготную игры. Более того, давно пребывает в полной уверенности относительно финала. И своим бездействием провоцирует её на ускорение. Что это? Пресловутая мужская самоуверенность? Эгоизм? Опыт? Цинизм? В голове вертелись колесом ещё десятка два всевозможных «измов».
— Ну и пусть! — возражала она доводам разума и скромности. — Мне всё равно! А даже если и не так, деваться некуда. Не бросаться же на первого попавшегося тайца с просьбой посодействовать в решении проблемы.
С европейцами в этих краях имелась определённая напряжёнка. Американцы предпочитали отдыхать на других островах. Сонин паспорт оказался просрочен. Да и в подлинности документа имелись некоторые сомнения — слишком быстро получил его Алексей. Как и недавно полученное согласие на академический отпуск.
Порой Соню терзали сомнения: нужно ли ей всё это? Сможет ли она прожить в тропиках одна, без помощи Алексея, с ребёнком на руках? Не облекает ли она второго Серёжку на нищенское существование? Иногда она чувствовала нечто похожее на равнодушие. Иногда грезила о любви и ласке. Может, все люди именно так и любят?
Спросить было не у кого. Да и выбора не было. А потому предложение обвенчаться, а затем сочетаться законным браком вызвало чувство облегчения. Ребёнок будет иметь законного отца! Чем не гарантия как минимум стабильности?
— Если любишь, я согласна. Только давай пока без венчания. Как-то не хочется вмешивать Бога. Ладно бы дома, в настоящей церкви. А здесь…
— Глупышка, здесь тоже есть самые настоящие церкви.
— Ты не понимаешь…
— Возможно. Но спорить не стану. Главное — твоё согласие. Я так давно мечтал об этом…
Трогательные слова не слишком вязались с привычным Соне образом возлюбленного. Казались вычурными и неестественными. Но она не стала обращать внимания на досадную нестыковку — её будущий супруг был невероятно близок к идеалу.
«И нечего цепляться к мелочам, — дала она установку ожившим сомнениям. — Человек старается создать атмосферу, а некоторые вместо благодарности витают в тумане подозрений. Ну-ка, поднапрягитесь, приведите пример современного романтика! Не получается? То-то же! Отставить капризы! Берём то, что предложено. И не раздумываем! Цель должна быть достигнута!»
Медовый месяц они провели здесь же. Укромный островок в тёплом море Соня считала счастливым. Тут бы насовсем остаться. Что может быть лучше томных азиатских ночей, туманной неги рассветов, ласкового бриза и сводящих с ума ароматов? Разве что близость любимого человека. Вполне досягаемая для Сони ценность. Неудивительно, что счастье целиком и полностью захватило её. Месяца на два. До февраля.
А потом дома у Алексея возникли проблемы. Пришлось собираться в обратный путь. На сборы ушёл последний месяц зимы. И часть марта. Возвращаться пришлось через Европу, где у Алексея имелись полезные для оформления документов связи.
— Да и малыша пора лучшим специалистам показать, — он нежно поглаживал пока незаметный животик будущей мамы. — Я договорился. Проведём комплексное обследование в Швейцарии. Получим рекомендации.
— Не надо обследований, — морщилась Соня, принимая ласку. — У нас и так всё хорошо. Я же чувствую. Наш мальчик растёт здоровеньким.
— А потому лишняя забота не помешает. Долгие перелёты, смена климата, недавние твои переживания. Я бы хотел подстраховаться.
— Ну, не знаю… — Соня прятала светящееся от счастья лицо в приятно пахнущей фланели его сорочки. — Мне бы хотелось сохранить тайну. Как-то неловко выпячивать свою радость перед иностранцами. Думаешь, я глупая?
— Самую малость, — он зарывался в её волосы и щекотно шептал на ушко любимой волнующие приятности, — за что и люблю…
И Соня улетала на облака, каталась на радуге, зависала в завитках Северного сияния. Её малыш, её Серёжка родится в любви и внимании. Её Серёжка… Продолжение брата…
Неиссякаемая энергия теперь имела единственное направление: будущий ребёнок. Об остальном заботился муж. Соня совершенно не интересовалась обменом документов, визами, заказом билетов. Не печалилась о собственном гардеробе. Вместо этого подолгу гуляла в парке, слушала музыку, читала сказки. Выбирала одежду и пелёнки для своего первенца. Рассказывала о бабушке, дедушке и дяде. Что-то обещала. К чему-то призывала.
Алексей отошёл на второй план. Теперь он существовал исключительно для её удобства. Договаривался с врачами, переводчиками. Созванивался с родителями. Вывозил будущую маму в самые чистые парки. Заботливо накрывал пледом. Подавал зонтик или шарф. Покупал нужные вещи. Выбирал кассеты для магнитофона. Пирожные к ужину. Цветы к пробуждению.
Возможно, ревновал. Сердился. С неприязнью воспринимал капризы. Но ничем не выдавал чувств и эмоций. Много работал — звонил, писал, ездил. А к вечеру успевал возвратиться. Заботливый. Встревоженный. Предупредительный. И слегка отстранённый.
Перед посадкой в самолёт Алексей легонько прижал к себе супругу. Поцеловал в висок. Шепнул в самое ухо:
— Держись. Полёт не из лёгких.
И всё. Отстранился от внешних раздражителей. Погрузился в размышления. А после подъёма на полётную высоту ушёл в соседний отсек.
— Мистер имеет серьёзный дела, — сообщила услужливая стюардесса. — Вы собираетесь спать или смотреть видео?
— Спать… — обиженно протянула Соня. — Долго-долго.
— Прекрасно, — заметный акцент придавал словам бортпроводницы иронический оттенок. — В пять я принесу вам обед. Это удобно?
— Удобно. Пять часов — самое время для обеда. И напомните об этом мистеру Тихонову.
— Боюсь, он не успеет к этому времени освободиться, — улыбка на лице девушки напомнила венецианскую маску. — Имеет серьёзный дела…
— В таком случае обед ему вы подадите на рабочее место. А для меня включите хороший фильм. «Москва слезам не верит» есть?
— Конечно, — венецианская маска сползла с хорошеньких пунцовых щёчек, уступив место нормальной человеческой улыбке. — Такой хороший фильм, миссис! Just wonderful![7]
— Just wonderful! — повторила Соня с ответной улыбкой. — Да, не забудьте принести стакан молока.
Закрыла глаза и погрузилась в нежную молочную пенку своих размышлений. Следовало предупредить сына о предстоящем полёте и рассказать ему сказку на сон грядущий.
«Будем в Москве, сразу отправлю телеграмму тётушке, — напомнила себе Соня перед нырком во внутренний мир. — Европейские послания могли и не дойти. А на своей земле нечего прятаться и играть в заморских шпионов. Как-нибудь на досуге уговорю мужа отпустить на недельку домой. Вместе с сыном…»
Пообещала и тут же забыла о родственнице. Теперь всю её жизнь занимал Серёжка. Не Залесский, к сожалению. Всего лишь Тихонов. Зато родной. И горячо любимый.
Они долетели до Улан-Удэ тёмным ненастным вечером. Соня перенесла перелёт и посадку неважно. Побаливала голова, закладывало уши. Тошнота то и дело подступала к горлу. Она много пила, отчего отекли ноги. Да и настроение склонялось к абсолютному нулю. Всё раздражало и нервировало.
— Обязательно использовать вертолёт? — капризничала она, пересаживаясь в серебристую кроху-стрекозу. — Не проще ли на автобусе?
— Не проще, — терпеливо отбивал подачи Алексей. — Дороги скользкие. Да и ночь на носу. Два часа трястись в кромешной тьме — такого и врагу не пожелаешь. А тут… — он ласково коснулся завитка на Сонином виске. — Тут самые дорогие и любимые люди.
А ведь он притворяется! Сплошь! И в ласках, и в словах! Похоже, терпеть не может. Ни её, ни ребёнка. Откуда что взялось? И потом ладно она, капризы и всё такое. Но ребёнок-то в чём виноват? Соня зашмыгала носом и устроилась в уголке салона, подальше от Алексея.
Ей было противно. И стыдно. Противно по непонятным причинам. А стыдно — за неожиданные мысли в адрес мужа. Откуда они взялись? Неблагодарная. После всего, что он для неё сделал. Для неё и для ребёнка. Буквально спас и её, и сына.
— С тобой всё в порядке? — осведомился Алексей, усаживаясь рядом с пилотом.
— Нормально. Не бери в голову. Просто устала.
— Чай будешь?
— Буду.
А что ей оставалось делать в темноте? За стеклом иллюминатора сплошной мрак. И дождь хлещет. Спать? Сколько можно?! Она уже и так проспала всё на свете! Думать? О чём? Думано-передумано тысячу раз.
— Чаю хочешь, сынок?
Молчание. Знак согласия.
На второй чашке вертолёт стал снижаться. Муж отдавал распоряжения суровому на вид штурману — бортпроводника в салоне не оказалось. Тот понимающе кивал, сочувственно косился в сторону пассажирки. Принял пустую чашку. Ушёл в кабину. Плотно закрыл за собой дверь. Соня проводила его взглядом, почувствовала приятную лёгкость в теле и прикрыла глаза.
Пробуждение оказалось вполне приятным. Тихо. Тепло. Мягко. Вкусно пахнет. Незнакомый дом светился изнутри медовыми оттенками дерева — стены представляли собой толстенные, плотно пригнанные друг к другу брёвна. Полы и потолок из широких некрашеных досок. Мебель — тоже. Для полного счастья не хватало солнца. И любимого рядом.
Соня выглянула из окна и не увидела ничего: окно было маленьким и глубоко сидело в мощных объятиях огромных лиственничных брёвен. Плюс высота — метра два от земли, никак не меньше.
— Закрой, простудишься, — муж подошёл неслышно.
Нежно обнял и поцеловал в висок. Она закрыла глаза. Замерла. Так бы стоять и стоять. Год, два. Целую жизнь! Она бы смогла. Ничего не видеть, ничего не знать. Ни о чём не думать. Уйти, улететь от проблем, тревог, недоверия и бесконечных обвинений в собственный адрес. Только она. И только он. Самый близкий и самый, выходит, дорогой человек.
Никто на всём белом свете никогда не будет о ней так заботиться…
Соня затаилась в сильных объятиях мужа. В голове тяжёлыми жерновами перекатывались мысли. Ощущение повторения когда-то прожитого дубля скрипело между каменными цилиндрами упрямым речным песком. И никак не желало рассыпаться в спасительную пыль.
«Наверное, в прошлой жизни… — отгоняла Соня навязчивые подозрения, — иначе когда? Мы же только приехали. Вернее, прилетели. Или всё-таки приехали?»
Поморщилась — умственное напряжение усилило головную боль.
— Чаю, милая? Или кофе?
— Сначала в душ.
— А потом завтрак.
Приятно, когда решают за тебя. Хотя бы в малом.
Длинный сумрачный коридор. Бесконечные двери справа и слева. Мягкая домотканая дорожка под ногами. На стенах кованые подсвечники. С настоящими свечами! И ни одной лампочки.
— Нам сюда… — Алексей толкнул узкую неприметную в нише дверь.
Та мягко поддалась, явив гостье современную укомплектованную душевой кабинкой комнату. Рядом разместилась просторная округлая ванна. Зеркала. Кафель. Галогеновые светильники по периметру потолка. Пушистые махровые полотенца. Шеренга пёстрых бутылочек и тюбиков. Сказка уступила место роскошной реальности.
Соня поморщилась: головная боль усилилась от яркого света. Не стала вдаваться в размышления. Просто сняла пижаму и шагнула в кабинку. Упругие тёплые струи сняли боль и принесли желаемую бодрость.
— Всё не так-то плохо, малыш. Пробьёмся?
Кивнула в ответ на молчаливое согласие. Ласково погладила живот. Крутанула кран влево. Взвизгнула от резкой смены температур.
— Ты в порядке? — за полупрозрачным стеклом возник силуэт мужа.
— Блаженствую!
Соня не солгала. Лишь слукавила самую малость. Контрастный душ помог ей прийти в себя и понять, что путешествие во времени и пространстве окончилось. Она приехала в дом мужа, где придётся жить долго. И по возможности счастливо.
Знакомство с домом она начала со спальни. Вернулась. Осмотрела каждый закуток. Заглянула в старинный шифоньер красного дерева. Умели создавать удобство наши предки! Дюжина полок и полочек, в нише — ящики и ящички. Зеркало на двери. Две просторные полки сверху, одна снизу.
— За углом — гардероб, — подсказал не отстающий ни на шаг Алексей.
Соня шагнула за угол. Неприятно кольнула мысль: здесь всё решили за неё. Впрочем, совсем недавно это казалось ей желанным. На стеллажах, кронштейнах и штангах пакеты с одеждой и обувью. Рядом два вместительных комода. Шкаф-купе. Маленький шкафчик с вещами для ребёнка. Откуда? И потом, кому пришло в голову обновлять её собственный гардероб?
— Прости, — мягко произнёс Алексей, словно прочитывая её мысли, — мне пришлось дать кое-какие распоряжения. Видишь ли, теперь мы будем жить в необычном месте. Потребуется сменить стиль в одежде. Я уже говорил как-то…
Говорил? Никто и ничего не говорил ей о смене стиля! Разве что намёками. Да и то весьма туманными. И что такого предосудительного может быть в её манере одеваться? Никаких вопиющих нарушений и пристрастий. Скромно. Мило. Универсально. Разве что последние приобретения. Но роскошные наряды она могла бы приберечь на особый случай. И потом, в нынешнем положении особые случаи откладываются на неопределённый срок. Соня уже решила для себя, что после Серёжки родит девочку. А может, и мальчика, чтобы их первенец не чувствовал себя одиноким. Так что…
— А это что? — она рассеянно вытянула из пакета широкую длинную юбку в пол. — Это же неудобно!
— Сонечка, я же пытаюсь тебе объяснить… — развёл руками Алексей. — Тишь, моя родина, это необычное поселение. Здесь обосновались староверы. Более двухсот лет, как обосновались. Деревня отгорожена от современного мира своими законами и традициями. Цивилизация пока не известна тишинцам. Они зависли в прошлом веке. И не собираются ничего менять.
— Как можно?! — возмущённо воскликнула Соня. — Для чего людям сознательно отказываться от благ технического прогресса? Современной техники, медицинской диагностики, культуры, наконец? И насколько я понимаю, староверы не приемлют брачных связей с посторонними. А как же мы?…
— Погоди. Не всё так сложно. Наша автономия не столь кардинальна. Глава рода создаёт для людей режим благоприятствования. У нас есть техника. Что же касается браков, то здесь мои земляки вынуждены уступить доводам разума. Вера верой, а продолжения рода никто не отменял. Время от времени мы вынуждены освежать кровь, чтобы иметь здоровых и крепких детей…
— Освежать кровь?! Значит… — Соня пылала негодованием, — значит, я — очередная жертвенная овца? И нужна тебе только для рождения здоровых и крепких детей?! Господи…
Она обвела взглядом просторную уютную спальню. Золотая клетка? Какое там! Прочная дубовая! Хотя нет, лиственничная, кажется. Но однозначно — клетка. В которой предстоит родиться её сыну. Её первенцу. Её единственному… Скорее всего, единственному… В подобных условиях она не позволит себе родить ещё одного. Не позволит. Не позволит!
— Нет!!!
— Сонечка, ты должна понять. Пойми, я заложник обстоятельств. Я преемник Главы и имею определённые обязательства перед своим родом. Мы имеем…
— Нет!!!
— Соня…
Крепкие, знакомо пахнущие объятия казались чужими, враждебными. Фальшивыми! Её обманули. Подло обманули, вынудив натворить массу непоправимых ошибок! Оставить родных, друзей, учёбу. Привычный и знакомый мир. Забыть о целях и стремлениях. Порвать с друзьями. Потерять близких… И ради чего? Ради кого?! Как она могла поддаться глупым, наспех придуманным уловкам? Повестись на яркие заграничные штучки? Поверить…
— Уйди…
Оттолкнуть Алексея не получилось.
— Уйди! — забилась она в истерике перепуганной, попавшей в ловушку птицей.
— Соня, мне некуда идти.
И снова ложь! Ему-то со своими неограниченными возможностями! С туго набитым кошельком и массой всемогущих связей! С заоблачными амбициями и прочими небесными полномочиями!
— Не верю, не верю, не верю…
Сергей открыл глаза. И снова закрыл. До подъёма оставалось минут сорок. Жаль, что заснуть не удастся. Как бы хотелось вернуться в свой сон. В свой мир. К Соне, к Ларисе, к тётушке Зине. К зелёным лужайкам и прохладным порогам Тишинки. Или быстрому течению реки его детства — Лососянки. Зарыться в остро пахнущую траву. Спрятаться от зноя, от страха, от ненависти и лжи, от подстерегающих на каждом шагу опасностей.
— Не спится, друг?
— Не спится, друг…
— И мне тоже…
Рядом, на соседней койке, заворочался Олег. Друг. Напарник. Товарищ.
Здесь не было званий, знаков отличий, родов войск. Лишь фамилии и приказы. Иногда братцы. Иногда братишки. Очень редко пацаны. Ещё реже случались просьбы. Почти никогда — слёзы. Никакая влага не выдерживала беспощадного афганского солнца. И не менее беспощадного афганского ветра.
Полгода на войне. Сотни километров выжженных степей и пустынь. Тысячи загубленных жизней. Тонны несущих смерть снарядов. Центнеры непонятно за что пролитой крови. Цистерны топлива. Горящие вертушки. Пирамиды цинковых посылок на Родину. Боль. Стыд. Ярость. Неизмеримые никакими физическими единицами дни беды и горя.
И на этом страшном фоне — свернувшееся улиткой собственное горе. Такое незначительное и мелкое в сравнении с ежеминутно открывающейся картиной. И оттого остро сопровождаемое чувством вины.
Не понял. Не осознал. Не догадался. Не успел…
— Опять Сонька снилась? — догадался Олег.
Ответа не последовало. К чему слова, если они давно научились понимать друг друга без них. За два месяца, объединившие танкиста и лётчика в разведгруппе специального назначения, куда Сергей попал после ранения. С лёгкой руки оказавшегося в том же госпитале друга.
— Держись, недолго осталось. Через полчаса подъём. Потом зачистка в Старом ущелье. Хорошо, если позавтракать успеем.
Слова… слова… Подъём… Зачистка… Завтрак… Кому это надо? Кто заморачивается этими досадными мелочами в пыли и огне, когда не слышно ничего, кроме скрежета гусениц, рёва моторов, свиста лопастей, автоматных очередей и грохота взрывов? Когда не чувствуется ничего, кроме биения сердца и надёжного плеча друга. Когда часами сидишь в засадах под палящим солнцем и пронизывающим насквозь горячим ветром. Когда безразличие охватывает душу и сознание и ты направляешь технику и живую силу в самую гущу ненавистных тел. И давишь… давишь… давишь… Впечатываешь в землю нескончаемого врага…
— Серёга, ты завязывай с этими страданьями, — Олег привстал и понимающе похлопал друга по плечу. — Иначе — кирдык! До победы не доживёшь.
— А будет она, эта победа?
— Ну, куда ж деваться? На поражение мы не согласны. Придётся дожимать до победы. Мне-то до лампочки, а тебе ещё сестрёнку искать.
Сергей вздохнул: из писем бывших сослуживцев Николаев знал, что безутешная супруга после месяца стенаний увлеклась залётным столичным инспектором и подала на развод. Унеслась сама, прихватив сына. Особых переживаний предательство Кристины не вызвало: Олег не считал этот брак панацеей от одиночества. Женщина сжилась с идеей стать генеральшей, а он вообще идеями не увлекался. Жил сегодняшним днём. На третьей неделе своего пребывания в Афгане он зачастил в штаб, где имел успех у девочек-шифровальщиц. После ранения сменил ориентацию на госпиталь. А недавно увлёкся буфетчицей штабной офицерской столовой, куда мчался в редкие минуты отдыха.
— На мой век баб хватит, — подмигивал он менее удачливым в личной жизни товарищам, — а вы страдайте на здоровье, раз такие порядочные попались!
— Ничего, — сплёвывал сквозь зубы капитан Маладянов, — найдёт коса на камень. Покрутишься, брат, когда настоящую любовь встретишь.
Остальные отмалчивались: кто-то не верил в красивую сказочку про настоящую любовь, а кто-то откровенно побаивался нарываться на неприятности. В последнее время старший группы бывал непозволительно скор на расправу. От скверного характера и тяжёлой руки Николаева пострадал не один неосторожный в словах подчинённый. Жаловаться тут было не принято. Приходилось красоваться на поле боя с повреждениями, к войне не относящимися. И держаться подальше от скорого на расправу майора.
Сергею иногда казалось, что Николаев сам подставляется на удар. Но вдаваться в причины самобичевания друга он не собирался. Своих проблем хватало. И не только проблем. В пылу сражений, поражений и вечного риска черствела душа. Недавние валенки становились отпетыми циниками, лезли на рожон и закрывали собой едва знакомых сослуживцев. Интуиция отказывала, устав от шальных пуль и коварства душманов. Чувство опасности притуплялось.
— Бомба дважды в одну воронку не попадает, — похохатывал Сергей, успевший дважды пропасть без вести, схлопотавший два ранения и контузию, — а трижды тем более.
— Тьфу-тьфу-тьфу! — издевательски ржал под боком Олег. — Как-то не хочется мне в четвёртый раз в ту воронку за тобой лезть, так что лучше не высовывайся, братан. Лучше бы вернуться домой в полном составе. Прикинь, как Спокойное удивится! Они нас уже не раз хоронили, а тут — живые и невредимые. Эх, звёздочку б одну добыть…
— Зачем тебе вторая звёздочка, герой? — из разорвавшегося хохотом окопа послышался знакомый хриплый голосок.
— А он бюст желает. На родине… — конец фразы потонул в новом взрыве гремучего мужского рогота.
— Бронзовый… — выдавил из себя кто-то.
— Придурки! — беззлобно рявкнул в ответ Николаев. — Мне одной за глаза хватит. Друга хочу осчастливить. Картину представляете: идём мы с Залесским по дороге. В небе птички поют. Ветерок обдувает. Дождик моросит. А на груди у нас — целое созвездие переливается. А вдоль дороги…
— …мёртвые с косами стоят! — выдает на-гора очередной хохмач.
— И тишина… — с подвыванием завершает следующий.
— В ружьё! — беспардонно перебивает дружескую перепалку динамик над головой. — Разведка вперёд. По её сигналу танки следуют в квадрат 14–18, пехота сопровождает их до ложбинки. Потом машины прикрывают фланги. Ждём артобстрела. Далее действуем по обстановке. Батька просит не нарываться. Вперёд, пацаны! Духи соскучились.
Динамик хрипло разоряется пугачёвским «Арлекино», а поднятые по тревоге разведчики по ходу дела матерятся в адрес хронической забывчивости связистов: те никак не удосужатся приобрести кассету поновее. Шлягеры семидесятых в сто двадцать первом исполнении вызывают нервный шок.
— Держись, Сонечка! Пробьёмся! — рычит в рацию Сергей, устремляясь за командиром. — Ты у меня умница, сама всё понимаешь. Только не рискуй без надобности. Детка. Умоляю: не рискуй!
— Не понял, капитан! — в пыли появляется рассеянная физиономия одного из разведчиков. — Что-то связь барахлит…
— Это не тебе, — бросает через плечо Залесский. — Это привет Родине. Чего тормозим? Дай газу! Дуем через ущелье, помоги нам Господь Бог и товарищ маршал!
— Эти помогут, — ворчит парень, скрываясь в каменистой ложбине.
— Тогда сами разбираться будем, — шепчет Сергей и обращается к остальным. — Вперёд невидимками! По моему сигналу притормозим, так что не геройствовать без надобности! У нас сегодня другая задача!
Оборачивается в сторону Николаева:
— Ну, красава! И никакая война ему нипочём. Прям Джеймс Бонд в советском варианте. Голливуд нервно курит в сторонке. Не удивительно, что бабы на него как быки на красную тряпку косяком прут. Одна только Соня не поддалась. Она у меня такая. Эх, Сонейка, Сонейка! Где ты, горе моё?
На позиции было чисто. После сигнала разведчиков танки пошли клином. Почти не сворачивая, мололи прожорливыми гусеницами встречающиеся на пути неровности породы. Рыжие пыльные валуны отскакивали в стороны, долго катились по неровному склону. Остатки асфальта крошились чёрно-серой кашицей, пропадая в нескончаемом песке и глине. Молоденькие тополя вдоль дороги напоминали плохо оструганные столбы. Чудом уцелевшие на верхушках листья бились в истерике выцветшими обрывками-флажками.
Седой сумрачный диск дневного светила с трудом пробивался сквозь толщу пыли и дыма. Чуть позади догорала выжженная озверевшими душманами деревня. В грязном арыке старик полоскал дымящийся халат. Рядом над убитым ребёнком склонилась плачущая женщина. Погорельцы медленной неровной вереницей тянулись к подножию гор…
Другой мир. Другая жизнь. Другое восприятие событий.
— Зачем мы здесь? — пронеслось в голове у Сергея. — Кому это надо? На чьей стороне правда? Что мы скажем потомкам, своим детям, внукам? Как посмотрим в глаза невестам, жёнам, вдовам…
Мощный взрыв прогремел под днищем ближайшего танка. За ним ещё один. И ещё… Атака захлебнулась, не начавшись. Впрочем, понять этого капитану Залесскому было не суждено…
— Как отправлять будем? Тут же не поймёшь, что где, кто где, — командир взвода санитаров, качая головой, переходил от одних носилок к другим.
— Как получается, так и отправляй, — отдал распоряжение седоволосый лейтенант, сопровождающий двухсотый груз до Союза. — Всё равно никого не вернуть. Горе оно и по частям горе. Не копаться же тут…
Передёрнул плечами. За два года службы он так и не смог привыкнуть к специфике своих обязанностей. Двадцать пять, два года как из училища — и сразу такое.
— Закрывай. Ребятам ещё паковать. Хотелось бы затемно успеть через границу. Чтобы завтра обратно. И когда это кончится?
— Тебе-то что? — зло огрызнулся начвзвода. — Дела идут, контора пишет. Отсидишься с годик, наградами пузо завесишь и вернёшься домой героем. Думать буду.
Он уселся на корточки перед первыми носилками и задумался. Легко сказать, но трудно сделать. Бойцов по кускам вдоль дороги собирали. Танкистов, пехоту, разведку. Лихо их отметелили душманские вертушки! Поди отыщи хоть одного полным комплектом. Вот погон капитанский. Согласно рапорту начштаба бригады, в вылазке участвовало пять капитанов. Три майора и двенадцать лейтенантов. Остальные рядовые и прапорщики. С этими вообще туго будет.
— Начнём с тебя, товарищ капитан, — санитар обтёр пот с лица грязной пилоткой и полез за вторым погоном. — Маладянов? Ковшик? Залесский? Андреенко?…
Небесное видение лукаво улыбнулось, на секунду зависло над покрытой снегом вершиной и скрылось за облаками.
Не везёт, так не везёт. Он вздохнул, неловко повернулся на бок и вскрикнул от боли. Боль оказалась нестерпимой. Странно — недавно она практически не чувствовалась. А теперь… За вскриком последовал стон. Потом скрежет зубов. Снова стон…
Он с трудом открыл глаза. Пелена боли не позволяла отчётливо увидеть окружающий раненого мир. Да и мир ли? Насколько он помнил, вокруг свирепствовала война. Непонятная, страшная в своей непонятности и неприкрытости. Никому не нужная. А разве бывает война кому-нибудь нужной? Увы, бывает. С этого всё и начинается. Этим и продолжается. И губит. Десятки. Тысячи. Миллионы тех, кому она не была нужна…
За стоном последовал вздох. Боль перешла в новое состояние — из острых осколков нестерпимых страданий трансформировалась в сплошное мучительное гудение. Пелена вокруг разорвалась тысячами встревоженных пчёл. Так-то лучше. По крайней мере, есть возможность осмотреться. И понять, где он находится.
Источник боли, недавно наполненное силой и желаниями тело, мерно покачивалось среди мрачных, искорёженных ветрами и солнцем скал. Вокруг, кроме серого, испещрённого трещинами и выбоинами камня, было только небо. Такое же серое и неприветливое.
Вдруг стало до боли жалко упорхнувшее за облака видение. Нелегко ему будет в косматых глыбах холодного сырого пара. Вернее, ей. Потому что видение, при всей своей невесомости и нереальности, относилось к женскому роду. Вне всяких сомнений. Милое, светлое, солнечное видение! Такое притягательное. И такое родное.
И он не мог простить себе… Чего? Если бы он знал! Если бы помнил!
Стон прервал тонкую нить сожаления. Вернул страдальца к действительности. Где он? Взгляд ухватил кусок скалы. Ещё один. Висящее совсем близко — только руку протянуть — облако. Сероватую синеву у горизонта. Тяжёлый, нависший над правым боком камень. Искривлённые пальцы-ветки случайно попавшего в мёртвый мир куста. Такого же мёртвого и такого же серого, как и всё вокруг.
Мёртвого! Как же он мог забыть! И неслучившийся бой. И внезапный, прервавший их планы обстрел. И гибнущих в море огня и дыма боевых товарищей. Горящие танки. Горящее небо. Горящую землю. Всё кончилось в один бесконечный миг. Кончилось…
Последующий стон был вызван не болью — осознанием. Всему конец! И этому суровому пейзажу, и этой непривычной невесомости, и этой тупой, нереальной боли… Как же он не догадался сразу? Это рай… или ад. Нет, откуда в аду небо? Рай. Конечно, рай! Именно туда попадают невинно убиенные. И воины. И святые. И покаявшиеся грешники. И…
Усмешка вышла кривой и слабой. Сил на эмоции не осталось. А может, мёртвым эмоции не положены? И потом, где остальные? Их должно быть много — солдаты, офицеры, танкисты, пехота… Они ушли друг за другом… Стало быть… Стало…
Вздох. Стон. Слеза, закатившаяся за ухо. Горячая и, должно быть, солёная. Хорошо, что остались хотя бы слёзы. Превозмогая боль, он перевернулся на живот. Рай! За ошмётками облаков и уходящими вниз каменными глыбами виднелась земля. Горящая. Изрытая взрывами. Усыпанная изувеченными телами, с высоты кажущимися нацарапанными на песке неумелой рукой знаками препинания. От жизни не осталось ни единой буквы! Лишь сплошные запятые, восклицательные и вопросительные знаки, многоточия…
— Ребята… Не торопитесь… Здесь нет ничего хорошего… Блин… Целую вечность провести в боли и серости! Тоже мне рай!
Тело дёрнулось и поднялось выше. Кто сказал, что полёт в небеса должен быть плавным? Рывок. Ещё рывок. Отзывающийся в каждой клетке тела острой ослепляющей болью. Неужели и на том свете существует боль? И страдание…
Вершина горы представляла собой подобие кратера. Среди заснеженных камней темнела огромная впадина. Из невидимых со стороны недр горы тянулись по снегу длинные чёрные змеи. Очень похожие на канаты. Или руки кровожадных чудовищ. Хотя откуда в раю чудовища? Ерунда получается…
— Да это обыкновенные тросы, значит, добрались, — прошептал Сергей, цепляясь за осколки сознания. — Я справился. Твоя очередь, Николаев! Командуй, брат…
Взгляд новоиспечённого обитателя рая метнулся к небу. Облака отступили. Возмутительная небесная синь пронзила сознание ледяным своим сиянием. Ослепила. Лишила разума. И чувств…
Соня отошла от окна. Свернулась клубком в углу кровати. Ничего не видеть! Ничего не слышать! Ничего не понимать! И не чувствовать!
— Девочка моя…
Не слышать!!!
— …пойми: у меня нет выбора. Это мой народ. Это мой крест.
Не понимать!!!
— Это моя земля. Моя родина. Эти люди… Они ни в чём не виноваты. Просто заложники. Заложники традиций. Заложники собственных предков. Им нужна наша помощь…
Не чувствовать!!!
— Наша помощь…
Помощь? Наша?! Что она может? Человек без будущего. Без документов, без прав, без привязанностей. Настоящая заложница! Заложница собственной глупости, доверчивости, фантазии. Нашла себе принца! Повелась за фантомом. Сказку себе придумала. Предала то, что дорого и по-настоящему ценно. Погналась за красивой жизнью. И заслужила наказание. Заслужила? Получай!
— Девочка моя…
Заслужила. Теперь страдай. Береги ребёнка. Ты не имеешь выбора. Ты смирилась.
Нежные руки обхватили раздавленное новой реальностью тело. Согрели. Пообещали что-то некогда желанное. Смирилась? Но не настолько!
Соня вырвалась. Бросилась к двери. Сломя голову помчалась по коридору. Скатилась по случайно обнаруженной на пути лестнице. Ткнулась в очередную дверь. Рванула на себя ручку. Да будет свет!
— Опаньки! А это что за канитель? — старичок, сидящий на лавке у поленницы, приподнялся, рассматривая непривычный наряд на незнакомке. — Ты чья же будешь, красавица?
— Хозяйская… — шепнул сидящий рядом мужичок в потёртой ушанке. — Намедни доставили. Ты бы поаккуратнее мысли свои выражал, Тихон, не ровен час…
— И где хозяева таких берут? — старик не обратил внимания на совет собеседника. — Одна одёжа чего стоит! Хотя сама по себе девка ладная… Приодеть бы да причесать. Чего нечёсаная на свет белый явилась, нахалка? Кому говорю…
— А ну-ка, мужики, делом займитесь! — на крыльце появилась дородная баба преклонных лет.
— Так ведь непорядок на лицо, Кристина!
— Наши непорядки не тебе замечать, Тихон! — рявкнула баба, собрав полы сарафана, спустилась с крыльца и потрусила вслед за незнакомкой. — Софья, погодь! Куда летишь? Погодь, говорю!
— Ладная девка, — одобрительно кивнул головой в сторону беглянки старик. — Чья будет?
— А я знаю? — пожал плечами обладатель ушанки. — Одно слово: господская.
— Не иначе Кондратьич себе обновку с Большой земли выписал. Ох и ходок!
— Не факт. Я с утреца сына его молодшего видал. Чую: его девка.
— Молодшего? Это, которого? Сашки что ль?
— Не Сашки. Другого. Я запамятовал, как зовут. Ладный такой молодец. Ну, летом появился…
— Летом? А, энтот, кучерявый… Как его? Сергей не Сергей, Фёдор не Фёдор. Наплодил глава отпрысков — где ж тут всех упомнить!
— Да ну их! Плодятся, что кошки, на нашу голову. Да тут же по миру расползаются, не уследишь. Давай-ка на кухню двинем. От греха подальше. Тёмные делишки господские не про нас. Меньше знаешь, дольше Богу молишься.
— Твоя правда, на кухне спокойнее…
Алексей оглядел двор. Пусто. Вздохнул облегчённо: делиться своими проблемами не хотелось. Как и бегать за женой. Никуда не денется. Не дадут деться. Не то место, чтобы капризы свои из дому выносить. Да и сами по себе капризы в Тиши относились к разряду чреватых неприятными последствиями поступков.
— Чаю, барин? Али кофею желаете? — пискнула из дверей белёсая с тонкими косицами, завязанными узорчатой тесьмой, девчушка.
— Ого! Да у нас новая кухарка! — присвистнул Алексей, мысленно смакуя неожиданно приятное «барин». — Чьих будешь, милая?
Девчушка в смущении ступила на крыльцо. Потупилась. Тонкую шею тронул румянец. Уши отливали на свету нежными ломтиками лососины. Да и сама девчонка, хоть и мала, но очень даже соблазнительна. Через годик отбоя от кавалеров не будет!
— Маруся я, Кузнецова дочка.
— Кузнецова? Это ж которого? Левого или правого?
Девочка растерялась, подёргала одну косицу, потом другую. Ушки её чуть поостыли на студёном ветру, напоминая теперь молодые яблоневые лепестки.
— Лавра Петровича дочка.
— Правого, стало быть…
— Это ж кому как — кому правого, а с моей стороны — левого, — в ясных серых глазах запрыгали лукавинки. — А вы присаживайтесь, барин, присаживайтесь! Кофей Варварушка Дмитриевна сейчас же и сделают. Они только и ждут… Кланяться велели…
Девчушка шмыгнула в дом, а Алексей вдруг понял позицию отца в отношении всех этих Арин, Варвар, Марусь. Старик наслаждался тем, чем хотел наслаждаться. Тогда, когда хотел. И так, как хотел. Не морочил себе голову приличием и религиозными заповедями. Хозяин он и тайге хозяин. А законы, человеческие и божьи, для остальных писаны.
Усмехнулся. Кто его знает — надоедят Сонины капризы, может, стоит переключиться на девчонку. В Европах подобного румянца давно не сыскать. А тут…
— Да тут такого добра за квартал вязанку насобирать можно, — прикинул он. — Какое-никакое, а развлечение. Надо будет жёнушке намекнуть на досуге. Чтобы не сильно выпендривалась. Но пока погодим, пусть для начала наследника мне родит. Раздавать полномочия всяким там племянникам и сводным братьям я не намерен.
— Ну что там, Кристина? — крикнул он, заметив возвращающуюся из-за бани Кристину.
— Плачет. А и хай себе плачет. Всё одно — никуда не денется. Там Борька с Трошкой вахтуют. Не просочится. Хлопцам твою кралю перепоручила. С норовом девка. И хорошо.
— Чего ж хорошего?
— Такие из постели живым не выпустят. А по-другому вас, мужиков, не удержать. Ты, я смотрю, недалече от батьки ушёл. Хоть на местных не падок, но тоже ходок.
— Эй, полегче на поворотах, нянюшка! — возмутился было Алексей, но любопытство оказалось сильнее возмущения. — С чего ты взяла насчёт ходока?
— Носом чую. В своё время пришлось науку освоить. Не то б давно бока на кладбище отлёживала. Вам, кобелям, только палец покажи — не то что с рукой — со всеми потрохами в один присест сожрёте! И выплюнете вскорости. Обожглась, правда, раз. Пришлось ведьме на утёсе плакаться. Теперь вот только чужих и нянчу. А повороты… Мне, старой дуре, бояться нечего. Коли пришлёпнет кто, за честь почту. Зажилась я на этом свете. Надоело зря небушко коптить.
— Эй, ты с какого бодуна богохульствовать принялась? Гляди у меня, прознает Феодосий…
— И чё? — Кристина воинственно упёрла руки в тугие бока и рассмеялась. — Будто не знает уже! Опоздал, сынок, он давно на меня зубы точит. А толку? Не в почёте у верников наших нынче поп. Им нового подавай! Батюшка твой вроде как нового святошу выписал. Ждём не дождёмся, когда осчастливит. Перебывало этого брата на моём веку. И грозились, и анафеме придавали. И чё? Где они, а где я? Эх, кабы могла радоваться тому, радовалась бы, а так… Одни только младенцы и радуют по-настоящему. Твоя-то когда разрешится?
— Думаю, к концу лета.
— Не-а, к середине. Как пить дать! Ну, стало быть, ещё одного барчука выращу. Что-то батька твой не торопится — Варвара второй год порожняя ходит. Не к добру. Стареет Кондратьич. Кончается…
— Типун тебе на язык, Кристина! — Алексей сплюнул на стоящий у крыльца в глиняном горшке куст герани.
— Типуном тут не отделаешься. Раньше по два в год от батюшки твово принимала. А то и по три.
— Ваш кофей, барин… — Маруся ловко смахнула с подноса салфетку. — Пейте уж, пока горячий.
— Ещё одна проходимка на мою голову! — рявкнула на девчонку Кристина. — И пятнадцати нет, а уж по рукам пошла. А ты говоришь: Феодосий. Не до попа бабам, коль гулянку выбрали.
— По рукам? Эта соплячка? — опешил Алексей.
— А то — братцы твои пользуют. На пару. По чётным Сашка, по нёчетным Максим. Потаскуха, прости господи! — Кристина пнула девчонку под худой зад мощной коленкой. — Чего уши развесила? Пшла!
— Врёте вы, тётка Кристина! — обиженно шмыгнула носом Маруся. — Я просто так никому не дамся. Не из таких!
— А то! — Кристина наподдала прислуге посильнее и зло сплюнула в тот же горшок. — За так не даёт. Братья твои потихоньку от матерей этой дуре колечки с серёжками носят. Почитай, полсундучка у Агаты с Ольгой подчистили.
— А выглядит ангелом, — пробормотал Алексей, усаживаясь за сервированный к завтраку стол. — Ну и накручено тут у вас, поди разберись!
— Не у вас, а у нас, — поправила его нянька и заботливо подставила к самому столу ведро с тлеющими углями. — Не замёрзнешь? Не лето, чай. И чего в доме не сесть?
— Нормально. Ветра нет. Зато воздух свежий. Жизнью пахнет. Весной. А дома насидеться успеется, — ответил скороговоркой Алексей, приступая к завтраку.
— Насидишься, как же, — ворчала Кристина себе под нос, подходя к крыльцу, — будто не знаю я тебя! Сколько помню, никогда в доме не поест. То на дворе. То в лесу. Три года, почитай, на моих руках рос. И дальше бы рядом жил, кабы не батькина дурь. И на кой ляд попёр младенца в ту проклятую заграницу? Чужим ты вернулся. Совсем чужим.
Вздохнула о прошлом. Обернулась полюбоваться наследником — как ни крути, а хорош. Зябко поёжилась. Глянула на край двора, не идёт ли новая хозяйка. Не идёт. Снова вздохнула: а хозяйка ли? Ну, посмотрим…
— Маруська! Тащи тулуп! Да не мне — Софье Михайловне тащи! За баню. Нет, погодь, сама отнесу. Не хватало дур всяких ей наблюдать. Пшла на кухню, кому говорю!
Кристина тяжело спустилась со ступеней. Обошла веранду стороной. По обсаженной можжевельником тропинке направилась в сторону бани. И скоро нашла беглянку. Та сидела на камне и бездумно смотрела на воду. Опущенные плечи, затуманенный взгляд.
— Переживаешь? — Кристина подала молодой женщине тулуп. — Надень вот, не то простудишься. А больная голова в важных делах плохая советчица.
— Вам-то что? — Соня поджала пухлые губы.
— Ну как же? Человек ведь. Два человека. И ты, и я. Вместе теперь по жизни идти.
— Идти? Куда?! Я попробовала — нет отсюда выхода! Разве что в реку броситься…
— Холодно в реку. Да и норовистая у нас Тишинка. Живой не вынесет. О пороги вусмерть изобьёт, о скалистые берега кожу сдерёт, изледенит до костей. Ты ведь не того хочешь? — собеседница взглянула Соне в глаза, взяла руку, повернула ладонь к себе, прищурилась, рассматривая изгибы линий.
— А вам интересно? — в зелёных глазах оживились крошечные золотистые точки. — Вам лично! Хотите сказать, что вам есть до меня дело?! Тоже мне святая выискалась.
— Ну, ты за последнюю сволочь меня не держи. Не заслужила пока что. Я не святая, я нормальная. Нянька я тихоновская. Три поколения на своих руках выносила. И твоих выносить смогу, даже не сомневайся.
— Моих? А откуда… — Соня зябко поёжилась и завернулась в тулуп. — Моего…
— Ну-ну, не ершись, девица! Знаю, что говорю. Да и на руке твоей всё расписано.
Обе женщины склонились над раскрытой ладонью:
— Линия судьбы-то вот здесь как запрыгала. Значит, пошлёт судьбинушка горькие испытания. Ну-ну, не пугайся. Все через это проходят. К тому же родинка вон прямо на изломах выросла. Сгладит она твои страдания. В месте каком-то для тебя особенном все ошибки и страхи счастье закроет. Главное, попасть туда снова. Ну, это не скоро случится.
А сейчас… Видишь, зарубочки? Одна, вторая, третья… Стало быть, тебе Господь не меньше троих пошлёт. Неудивительно: у нас по одному не рожают. Самое малое по трое. А то и до дюжины дотягивают. Кому здоровье позволяет. Не каждая баба до утёса добежать осмелится. Так и рожают одного за другим. Деревне жить надо…
— А что там у вас, на утёсе?
— Ведьма там живёт. Снадобьями народ снабжает. Зельями отворотными-приворотными. Будущее предсказывает. Порчу наводит. И наоборот. Ей уж лет сто давным-давно исполнилось, а живёт покамест. Глава к утёсу всё тропки изничтожил. А люди всё одно добираются…
— Зачем вы мне это говорите? — золотистые точки в зелёных лужицах превратились в колючие льдинки. — На что намекаете?
— А ни на что я тебе не намекаю, Софушка. Больно надо. Знакомлю. С нашими обычаями и особенностями. Не просто тут у нас всё. Ох как не просто.
— Сама поняла. Без ваших комментариев. Шаг вправо, шаг влево — расстрел.
— Крайняя мера. Наши за границы посёлка ходить остерегаются. Разве что охотники. Но те из тайги никуда. До Большого пролома дичи на каждого умника хватает. Хоть зимой, хоть летом. А за пролом ни одна собака не проскользнёт. Не наши там земли. Чужие…
— Кому чуждые? Страна у нас большая, границ нет. Глупости вы говорите.
— Почему глупости? Для кого нет границ, для кого — есть. Вера там нам чуждая. Нельзя нам туда.
— Вера? Вы что, староверы? Но как же… — Соня попыталась вспомнить что-нибудь из истории России, касающееся староверов. Она и представить себе не могла, что в конце XX века в Советском Союзе остались религиозные предрассудки.
— А так же! — Кристина криво усмехнулась, мотнула головой в сторону деревни. — Староверы — нововеры, поди разберись. Об этом лучше у отца Феодосия спросить. Я баба тёмная, где уж мне о вере рассуждать. Мне бы помолиться вовремя. Да исповедаться. Ну, побалакали и хватит, давай уж домой пойдём. Не ровен час ребёночка застудишь. А вечером я тебя с батюшкой нашим познакомлю…
— Не хочу я домой. Чужой для меня дом ваш. До последнего гвоздика чужой.
— Привыкнешь. Всё одно — делать больше нечего. Отсюда не вырваться. И не надейся.
— Не смейте трогать мою надежду! Хотя бы её… — Соня резко поднялась и пошла к дому. Кристина поспешила следом.
— Очень надо мне непонятно что трогать! — фыркнула она на ходу и представилась: — Меня, кстати, Кристиной зовут. Я во флигелёчке живу. На восточной стороне. Дома за порядком слежу и детишек рощу. Ежели что — обращайся.
Соня пошла быстрее. Миновала баню. Сидящего на веранде мужа. Почти влетела в дом. И растерялась, не имея представления, куда идти. Старуха назвалась Кристиной. Как же изменилась Сонина жизнь за неполный год. Да что там, за полгода! Совсем недавно она познакомилась с другой Кристиной. Тёзки отличались как день и ночь. И по возрасту, и по внешности, и по образу жизни. Как и всё остальное. В прежней, родной и понятной жизни имелся у Сони дом, семья. Любимый брат. Любимая работа. Имелись мечты и стремления. А теперь…
— Теперь даже будущее под запретом. Приехала, будто в чёрную дыру провалилась: ни времени, ни пространства. Что же нам делать, сынок? Что же делать?
Вечером к ней привели священника. Отец Феодосий, взволнованный оказанным Главой доверием, перед визитом сходил в баню, потом нарядился в лучшую свою фелонь, достал из сундука новую орарь (епитрахиль), напомадил волосы касторовым маслом. Теперь он светился напомаженной лысой макушкой и благоухал свежим весенним ветерком.
Соня молча кивнула непрошеному визитёру, стараясь сдержать неуместную своему настроению и положению улыбку — священнослужитель напоминал растревоженный весенним солнышком трухлявый пень.
— Я пришёл, дитя моё, — пропел звучным голосом отец Феодосий, — дабы помочь тебе примириться с новой участью, дарованной Богом!
— Ну, по поводу личности дарителя я весьма сомневаюсь, — прервала песнопения Соня. — К вере отношусь с уважением. И только. Я комсомолка. На той стороне Луны к этому делу другие подходы. Так что, если хотите помочь, введите меня в курс дела. Коротко и ясно: с чем мне придётся столкнуться в ваших краях? Как себя вести? С кем общаться? И как отсюда выбраться. Думаю, для вас не секрет, что попала я к вам не по доброй воле. Надеюсь на искренность и понимание.
— Не уполномочены мы на такие темы разговор вести, — смутился священник, — с хозяевами посоветоваться надо бы.
— Не надо бы, — отрезала собеседница. — Проявите инициативу!
— Что? Ах, да, ини… циативу… Слово запамятовал. Давненько не употреблялось. Наказуемо сие явление дерзкое в наших местах. Порой сурово наказуемо…
— Ну, вы уж как-нибудь расстарайтесь. Хотя бы в общих чертах. Не вслепую же мне по вашей земле ходить, честное слово! Будто и вправду на Луну попала! — вспылила Соня и осеклась, памятуя о намерении разобраться в ситуации. — Простите. Я нервничаю.
— Может, вы мужа об этом спросите? Мы, пастыри, нацеливаем паству свою на мир и согласие. На высшие материи и высшую справедливость. Земные законы отдаём на откуп простым смертным…
— С мужем мы в ссоре. Так что придётся вам с небес на землю спуститься. На самое короткое время. С чего начнём? Можно с веры…
— Вера… — старик задумался, поглаживая куцую реденькую бородёнку, — с веры можно. Нужно с веры! Люди наши веруют. Глубоко и истово. Чем и спасаются…
— Очень интересно… — Соня зацепилась за подводное течение высказанной попом мысли. — Да вы присаживайтесь! Вот сюда.
Она указала на топчан у окна и уселась рядом:
— Спасаются, говорите? А отчего?
— Ну… — отцу Феодосию не нравилось столь активное любопытство: он привык вести беседу, а не играть роль ведомого. — От чего спасаются? Как и все — от напастей, тёмных сил, от грехопадения, от страха, от неведения и дурных мыслей…
Через три дня Соня стала выходить из комнаты. Подолгу гуляла в странном, похожем на сценическую постановку саду. Не сразу поняла, что и дом, и сад вплотную прилегают к нависшей над рекой скале. Оттого и создавалось ощущение нереальности. Чужой мир, продуваемый ветрами, оказался продуваемым и бесконечным лишь наполовину. Задник огромной сцены ограничивал существование людей и событий вдвое.
Соне это показалось символичным — где-то за рекой, за покрытыми снегом скалами и спящими на них облаками пряталось её прошлое. Здесь, в старой, укрывшейся от перемен деревне медленно, но верно вырисовывалось её настоящее. Вот только будущего не было дано. Похоже, никому. Если только самым избранным. Алексею, наверное. Бойкой на язык Варваре. Тысячекратно упоминаемому местным людом Главе рода. Да ещё нескольким, необходимым на стороне родственникам того же Главы.
Она могла ошибаться. В малом. В деревню Соню не пускали. Прогулки, как и остальная жизнь, ограничивались угрюмыми лицами неопрятно одетых стражников, бесконечными коридорами огромного дома и крутым берегом Тиши. Подумать только! Полгода назад она плескалась где-то рядом. Бесстыдно выставляла напоказ Алексею свои почти не прикрытые купальником прелести. Обнималась в прогретой солнцем воде с ним же. И млела от счастья, прижимаясь к упругому крепкому телу любимого.
— Ну почему я такая дура? Ведь могла бы… — рассуждала она, сидя у реки на грубо тёсаной скамейке, нежно поглаживая округляющийся на глазах животик, — могла. Хотя бы часть ответственности на Серёжкины плечи взвалить. Намекнуть, что ли! Уж он-то нашёл бы способ отговорить своевольную сестрицу от запрещённых походов.
И всё! Не было бы ни мужа, ни деревни, ни ребёнка… Нет, ребёнок не виноват! Слышишь, маленький? В том, что случилось, нет ни капельки твоей вины. И что бы ни случилось, я буду любить тебя. И беречь. Что бы ни случилось… А что может случиться? Муха без спроса не пролетит, не то, что человек появится. Да и некому здесь появляться. Некому! Нету больше Серёжки, моей единственной любви и надежды… Серёжа… Как же так… Как же неправильно всё у нас повернулось…
Теперь её монологи заканчивались примерно одинаково. За вереницей безответных вопросов следовал заряд обвинений в собственный адрес. И поток слёз. Нестерпимо горьких и едких, выжигающих на сердце страшные, постоянно ноющие раны. А потом пустота. Подавляющая. Лишающая воли. Спасительная.
Она не помнила, как добиралась до постели. Как стягивала с себя простывшее на весеннем ветру бельё. Зарывалась в мягкие невесомые глубины пуховика. И проваливалась в пустой и глубокий сон. Чтобы утром снова возвратиться к рассуждениям. И снова забыться.
Где-то в параллельном мире передвигались и совершали необходимые для жизни действия миллиарды людей. Большинство — абсолютно не знакомых. И горстка — некогда почти родных. Тётушка. Двоюродная сестра. Крёстная. Мамины подружки-хлопотуньи. Папины сослуживцы. Дора Лазаревна. Каныгин. Чета Николаевых. Старлей Круглов. Секретарша Марина… Где-то совсем рядом существовал Алексей. Человек, которого она любила. Которому доверяла. Которого берегла. Отец её ребенка. Оказавшийся совершенно чужим и опасным человеком. Слепая любовь прозрела, сменилась ненавистью. Сейчас она могла бы убить! За себя. За Серёжку. За маленького Серёжку…
Алексей, похоже, понимал её состояние. Сторонился. В спальню почти не заходил. Проводил много времени в деревне и за её пределами. Оказывается, и здесь имелись запредельные территории! Оттуда на скрипучих телегах и тракторных прицепах привозили накрытые дерюгой ящики и бочки. Суетились, сгружая поклажу в огромный, крытый соломой сарай. Покрикивали на работников. Торопили. Запирали тяжёлые двери на несколько замков. Выставляли дюжих мужиков для охраны. Уезжали порожняком.
Возки появлялись в деревне ближе к рассвету. Навстречу им тихо бежало несколько крепких молодцов. Отпирали засовы, быстро и чётко складывали на телеги другие ящики. Так же тихо отправляли в никуда.
Соня не пыталась разобраться в происходящем. Да и не особенно хотелось. Чужая жизнь её мало интересовала. Тут бы с собственной разобраться. Или просто смириться. Принять «дар судьбы» — пустую и никчёмную жизнь. Без смысла, без чувств, без привязанностей. Имелся лишь один препятствующий принятию решения раздражитель: она не могла подарить своему ребёнку жизнь без будущего.
— НИ ЗА ЧТО! Ты слышишь меня, сынок? Ни за что я не оставлю тебя здесь. Я что-нибудь придумаю. Обязательно! Я притворюсь. Обману. Соблазню. Подкуплю. Проберусь. Подслушаю. Я найду выход. Даже если придётся пойти на поклон к твоему отцу. Или к деду. Или взорвать эту несчастную деревню! Клянусь: ты не будешь жить взаперти. Ни дня.
Она цеплялась за сына, как за соломинку, протянутую неведомым благодетелем. Строила планы, разрабатывала стратегии. И постепенно сходилась с обитателями Большого дома. Отчаяние сменялось хитростью и изворотливостью. Во имя благополучия сына Соня была готова пренебречь многим.
— Ну что, очухалась твоя несушка? — отец встретил сына неласково.
Немудрено — почти месяц семейство будущего Главы жило в деревне без толку. Жена наследника носилась по двору, что чумная. Сторонилась людей. Отказывалась от пищи. Сам Алексей предпочитал заниматься хозяйством: не вылезал с механического двора. Повадился на шахты. Проверял бухгалтерию и качество продукции.
— Один раз уступил, раз уж так Лёшке не хотелось на местной девке жениться. Уговорил, стервец. Мол, тихая, свежая, да с медицинским образованием. Чуть ли не потомственная знахарка! Да только пользы от его выбора уж месяц не видать! Сама не живёт, и мужика умудрилась испортить! Не для того я его из Цюриха выписал, чтобы из-за какой-то бабы он братьев своих наизнанку выворачивал, — ворчал старец, в очередной раз откладывая разговор с наследником. — На заботы приисков у него две дюжины помощников имеются. И ещё столько же подпомощников. Не гоже будущему Главе самолично в мелкие дрязги их вмешиваться. Не гоже!
— Времена другие настали, Нил Кондратыч, — шептала сидящая у печи с рукоделием мать Алексея Агата. — Молодёжь активничает во всём. До всего сама дойти хочет. В премудростях всяческих разобраться. Не то, что раньше. Тяжеленько сыночку будет. Может, кинуть семейное добро да в тёплые страны податься? Всей семьёй. Нажитого не на одно поколение хватит. Хоть настоящее солнышко на старости лет увидеть. Кости погреть. Твой-то ревматизм в тепле и сухости нуждается.
— Скажешь тоже, в тёплые страны, — ворчал Глава, удивляясь своей терпимости — в прежние времена за такие вольности высек бы нахалку на заднем дворе розгами. Или в чулан на неделю запер. Теперь же что-то надломилось в его сознании. Варвару отдалил. Старую Агату с мансарды в светёлку перевёл. По вечерам к себе приглашать стал. Прислушивался к её речам без раздражения.
Боялся списывать перемены на старческую немощь. Напоминал себе о роли первой супруги в жизни наследника — Алексей дался ей нелегко. Агата с год почти не выходила из своей спальни. Подолгу болела. Чахла на глазах. Врачи и знахарки руками разводили — сорок лет бабе — невиданное дело, чтобы в таком возрасте рожать. Укоризненно молчали в ответ на раздражённые реплики Главы. Спорили. Меняли снадобья. И ни на что не надеялись.
А потом малыш заболел. Понадобилось материнское молоко. Тепло. Ласка. И Агата встала на ноги. Переселилась в детскую. А потом…
Потом Глава завёл себе молодую зазнобу и перестал обращать внимание на супругу. За Павлой последовала Марина, за Мариной Ольга. С кем-то жил во грехе, кого-то звал женой, кого-то успел позабыть в спешке взрывавшихся страстей. Варавара была по счёту то ли восьмой, то ли девятой. Похоже, последней. Потому как интересы любвеобильного старца перекинулись на судьбу рода и собственную благополучную старость.
Тишь к этому благополучию имела небольшое отношение — средств и возможностей хватало для более приятных условий. А род… род будет продолжаться. И выполнять свою миссию. Всегда.
С приездом Алексея гарантии стали очевидны. К сожалению, не так, как виделось Нилу Кондратьевичу поначалу. Но терпимо. Покочевряжится сынок и возьмёт быка за рога. Золотые, между прочим, рога. Редкоземельные. Высочайшей пробы! Деваться-то некуда — ни один здравомыслящий человек не бросит на произвол судьбы неиссякаемый источник богатства. А Лёшка с малолетства вдумчивым и расчётливым рос. В крайности не бросался, к действиям переходил после долгого размышления. Любил, чтобы вкусно, дорого, надёжно. Что и говорить, лучшего наследника не придумаешь.
Потому и расслабиться себе позволил Нил Кондратьевич после приезда сына. Правда, с женой тому не повезло. По этому поводу Глава слегка расстраивался: практически сам же и сподвигнул сына на связь с залётной голубицей. Согласился-то для общих интересов: роду позарез второй медик был нужен. Старый-то доктор за рюмкой бабу от мужика не всегда отличить может, не то, что лечение назначить. С таким лекарем до мора дотянуть можно. А там и роду конец. И так в последнее время бабы рожать перестали. Одного-другого народят, а дальше порожняком. То хвори их одолевают, то мужиков на сторону ведёт. Нил Кондратьевич подозревал, что в неожиданной хвори без старой ведьмы не обошлось. Трижды посылал гонцов покончить с ведуньей.
Гонцы возвращались ни с чем. В лучшем случае. А так то змея укусит, то клещ под кожу вопьётся заразный, то дерево на голову упадёт. Из девяти гонцов только двоим удалось напастей старухиных избежать. Но покоя и сна они надолго лишились.
— Проще охрану вкруг деревни удвоить, — подсказал выход Павел, — мужики утёс за три версты стороной обходят. Больше не пойдут, хоть в шахты высылай. Так и велели передать.
— Да я их!.. — вскипел Глава.
— Не сердись, отче. Мужиков беречь надо. Одного в подполье замордуешь, другого — и останется деревня без рук. Сопляки того и глядят, как бы от работы улизнуть. Распоясался народ…
Старик и сам видел, что распоясался. И с облегчением уступал место молодому и сильному наследнику. А сам потихоньку строил планы отступления. Ошибался и анализировал неудачи, испытывал на верность своих многочисленных спутниц и отпрысков. Подсылал соглядатаев. Сопоставлял факты. Изучал поступающие из-за рубежа предложения. И всё более склонялся к скромной усадьбе в далёкой Греции. Когда-то прикупил по случаю уютный белый домик в оливковой посадке. В трёх шагах море. Ещё в трёх — знаменитая лечебница. Чем тебе не рай? А в качестве ангела-хранителя вполне подойдёт Агата. Его первая и самая долгая любовь. Давно простившая мужу измены и глупости. Верная. Спокойная. Надёжная.
— Ты о чём, отец?
— О чём?… — Нил Кондратьевич задумчиво перебирал сушки в вазочке. Медленно возвращался из воспоминаний, смешанных с намерениями. — Да о жене твоей. О Софье. Перебесилась? Или помощь для того требуется? Мне истеричка не нужна, мне лекарь нужен хороший. Третьего дня Романовы полегли. Докторишка говорит: инфлюэнция. Не ровен час полдеревни заразится.
— Не заразятся. Я лекарств из Москвы выпишу. На всю деревню. Соня пока ещё не в себе. Трудно адаптируется. Чего и следовало ожидать, я предупреждал.
— Предупреждал он! — Глава сердито стукнул кулаком по подлокотнику. Получилось не очень — кулак будто током прошило от боли, а звука и не слышно почти. Зря стучал.
От бессилья и стыда за это самое бессилье Нил Кондратьевич разозлился не на шутку:
— Предупреждал! А нам куда деваться прикажешь?! У Тишинки погоды ждать, пока все кругом не перемрут? Троих племянников отправил учиться на врачей. И где эти сучьи дети? Один на профессорше женился. Второй сгинул невесть где. Третий в Лондон подался. Ищи-свищи! Избаловали на мою голову. Я им покажу учёбу! Нехай по домам сидят, книжки мусолят. Хватит! Накатались по цивилизациям!
— И чего огонь зря мечешь? — невозмутимо пожал плечами Алексей. — Ты лучше меня знаешь, что без цивилизации нам сейчас не прожить. Для того чтобы выгодно продавать товар, связи обширные нужны. Деньги. И специалисты.
— И медики! — рявкнул Глава, яростно кроша в ладонях сушки. — Ежели не станет деревни, на кой ляд нам связи твои? Кого связывать будем? Разве что самих себя. Цепями ржавыми. Чтоб уж наверняка…
— Не прибедняйся, отец. К чему эти душераздирающие предсказания? Сам знаешь: накопленных родом богатств на три поколения хватит. А если грамотно ими распорядиться, то и на все десять. И детям твоим, и внукам, и правнукам со всеми племянниками достанется. Да и простым людям кое-чего от этого перепадёт. На хлеб с маслом и на крышу над головой.
— А ты? Сам-то, — зло ухмыльнулся Нил Кондратьевич, — сам удовлетворишься хлебом с маслом и крышей над головой в каком-нибудь Задрыпинске? Молчишь? То-то же! Ниццу тебе подавай! Тарталетки с икрой! Омаров! Штаны от кутюр. И бабу из Голливуда! Что там простая медичка-учительша! Временная отмазка. Я тебя, милок, насквозь вижу!
— А если видишь, зачем спрашиваешь?
— А затем, что реакцию твою видеть желаю! Понять хочу, не ошибся ль в выборе. Через месяц полномочия свои на тебя, дурака, возложить собираюсь. И что? Уничтожишь Тишь за милую душу? Али за собой поведёшь? Правду давай! Правду!
— Поведу, — уверенно ответил Алексей. — Лет на десять можешь на меня рассчитывать стопроцентно. Мне деньги большие нужны. Хочу в Великобритании концерн металлообрабатывающий выкупить. Как раз переработкой наших редкоземельных металлов там заняться. Дело выгодное. На порядок доходнее простых поставок. Но поначалу затратно.
— И этот в Лондон… — просипел старец, запивая горечь сыновьей откровенности давно остывшим чаем. — И дались вам эти заграницы…
— Пойми, отец, у Тиши нет будущего. Не сегодня-завтра её вояки обнаружат. Или геологи. Или спутники. И всё. Понаедут любопытные. Вывернут народ наизнанку. Кого уморят, кого на анализы пустят. Потом до шахт доберутся.
— Во они у меня доберутся! — взревел Глава, демонстрируя наследнику могучие кукиши. — Взорву всё! Не достанется паразитам ни камешка, ни слитка!
— А что люди?
— А люди… люди сами вымрут. От первой же инфекции. Прививки я лекарю запретил делать. Старикам да старухам для начала. Пущай эволюция своим ходом идёт. Естественный отбор лучше всяких революций, сынок. Весьма незатратный способ решения насущных проблем. На нём и остановимся. Значит, Лондон?
— Думаю, да. А ты?
Старик отрицательно покачал головой:
— Сыровато там для старых костей. Мне бы в тёплых широтах обосноваться.
— Понимаю. Выбирай. Я помогу всё устроить.
— Спасибо, сынок. И вот что… К вечеру невестку пришли. Хочу познакомиться. Планы планами, а жить-то надо. Посмотрим мы с Агатой, кто нам наследника подарит. Раз уж так получилось, береги бабу. Знаю, что говорю: на твой век вертихвосток хватит, а первенца сопровождать настоящая мать должна. Чтоб уж наверняка. Ну, ты понимаешь…
В тот день Соне не удалось познакомиться со свёкром. Планы Тихоновых нарушила беда. Страшная. Для Сони — непоправимая.
— Заковали в кандалы? Засадили в клетку, значит? — шептали дрожащие губы. — Ну, это мы ещё посмотрим! Вы, дорогие мои, не знаете характера Софьи Михайловны Залесской! Даже не догадываетесь, что она может вам преподнести. И продолжайте в том же духе — ей ваши догадки ни к чему… Ей ваши догадки до фени…
Соня продиралась сквозь колючие заросли караганы. Продиралась долго и мучительно. Ладно бы сама, а то тащила тяжеленный узел на плечах. С самым необходимым в холодной тайге и «тревожным пакетом», с которым не расставалась ни на день. Правда, паспорта там давно не было. Но остался давно не обновлявшийся дневник, немного валюты, лекарств.
Намерение бежать родилось несколько дней назад. После обычной послеобеденной прогулки. Её маршрут менялся незначительно. За границы двора не пускали. Суровые молчаливые сторожевые преграждали путь в самых неожиданных местах. У колодца. За летней кухней. У края огорода. К реке она могла подойти беспрепятственно. И по саду гулять сколько вздумается. Хоть на частокол лезь — никто и близко не подойдёт.
Но в хозяйстве Главы всё было продумано до мелочей. И значит…
— …дорога на свободу лежит в тех самых волнующих охранников точках! — вдруг осенило Соню. — А именно: у колодца, за летней кухней, за огородом и в кустах шиповника.
Некоторое время она осваивалась с мыслью о побеге. Присматривалась. Намеренно приближалась к запретным пунктам, пытаясь зайти подальше, увидеть побольше. Подолгу простаивала у окна, разглядывая возможные для отступления маршруты. Прикидывала. Отмечала время и порядок смены охранников. Собирала вещи. Немного еды. Немного сухой одежды. Старый, кем-то забытый на веранде нож. Обрывки бумаги. Спички. Большой полиэтиленовый пакет.
Всё просчитала. И остановилась на огороде. Огород плавно спускался в сторону реки. Существовала вероятность, что за грядками есть ручей. Ручей втекает в Тишинку. По его руслу — ну не водопад же там, в самом деле! — можно добраться до берега. У самой кромки воды — Соня не раз наклонялась над обрывистым берегом и хорошо помнила об этом — имелась узкая дорожка, по которой при желании можно было идти и идти.
Вниз по течению должны быть другие селения. Если повезёт с направлением — она дойдёт до знакомого омута, где купалась летом. Если повезёт… В противном случае получится выйти к незнакомой деревне и попросить о помощи. Пообещать хорошо заплатить. Добраться до телефона. Ну не на краю же света находится Тишь! Алексей приезжал к ней на лошади. Спокойным тихим шагом. Порой задерживался дотемна. Значит, жил неподалёку. В темноте сложно бродить по местным хребтам и ущельям.
— По-другому нам нельзя, сынок, — уговаривала она завозившегося в утробе ребёнка, — не могу я позволить тебе жить без будущего. Не могу! Недавно видела, как над малышом сельчанин издевался — за малую провинность так лупил, чуть ли не кожу с него содрал — звери тут живут, настоящие звери!
Давай рисковать не будем. Затаимся на берегу до вечера. Ночь переждём. И потихоньку к людям пробираться станем. Ночи, конечно, прохладные ещё. Но короткие. Одну-две выдержим. Если уж никак — костерок разведу. Я сильная, справлюсь! Только бы уйти. Только бы… Только…
Ребёнок пнул ножкой в живот матери. Выражая то ли согласие, то ли осуждение. Соне хотелось согласия. Она нежно погладила обозначившуюся под кожей пяточку. Улыбнулась. С сыном она чувствовала себя смелее. Мужчина растёт! Защитник. Единственный на всём белом свете.
— Прорвёмся, Серёжа. Серёженька!
Прилив радости и уверенности в себе подхватил её с места. Понёс к двери. Женщина прислушалась. Руки сами по себе приоткрыли створку. Глаза сами по себе посмотрели налево. Потом направо. Никого. Дом отдыхал после долгого и сытного обеда. Через пару минут смена в сторожке. Самое время вынести вещи. Хотя бы часть…
В зарослях стелющегося вдоль амбара можжевельника уже дожидалось своего часа одеяло и тёплый пуховый платок. Теперь к ним добавились брюки, свитер, две буханки хлеба.
— Много брать не собираюсь, — шептала, укладывая запасы в одеяло, Соня, — на два-три дня много ли мне надо? А там Дора Лазаревна поможет. И Клава. И Аллочка. Ох, девочки! Как же я по вам соскучилась! Хоть бы одним глазком увидеть!
На вечерней прогулке к хлебу добавился кусок сала, два яблока и шоколадка. Еды должно было хватить. О воде можно было не беспокоиться.
— Теперь только время подходящее выбрать, — рассуждала про себя Соня. — Сразу после обеда уходить нельзя — через час хватятся. Кристина заладила проверять. А вот перед ужином — самое время. Пока стол накрывают. Пока народ собирают. К моему отсутствию на ужине уже привыкли. Еду в комнату принесут часам к восьми. Считай, часа полтора-два у нас имеется. Справимся, малыш? Справимся! Я тебя в обиду не дам. Да и себя тоже.
Она дождалась, пока женская половина дома собралась на кухне, оделась потеплее и спустилась во двор. Для отвода глаз поговорила с конюхом. Обошла скотный двор, демонстративно разглядывая копошащуюся в навозе живность. Направилась к бане. За углом резко повернулась, осмотрелась вокруг. Никого. Разве что конюх. Но тому, похоже, не до неё.
— Господи, помоги! — прошептала Соня в нависшее над горой облако. — Всё равно больше некому. Грешница, конечно, но не самая ведь безнадёжная на земле.
Заметила в промозглой небесной серости светлеющее окошко. Восприняла как знак одобрения Всевышнего. Неумело перекрестилась:
— Не оставь меня и маленького…
И, согнувшись почти до земли, пробралась к огороду. Ещё раз оглянулась. Никого.
— Спасибо тебе, Господи! Дальше я справлюсь сама.
И поспешила к скрывающемуся в зарослях кустарника краю участка. Неловко съехала по липкой глинистой тропинке к ручью. Перескочила на другую сторону и направилась вниз по течению. Затем, вспомнив просмотренные в детстве фильмы о партизанах, вернулась к тропинке. Поднялась чуть выше. Покружила на месте. Набрала в лёгкие побольше воздуха и — была не была — ступила в ледяную воду.
— Держись, сынок! Нам бы до реки дотянуть, а там уж как-нибудь обогреемся, чай, не зима на дворе. Почти апрель. Почти…
Метров через триста Соня не выдержала. Выскочила на берег и поднялась на сухое место. Ноги от холода сводила судорога. До реки не дойти, умереть не умрёшь, но способности передвигаться лишишься.
— Первый блин комом, — прокомментировала она свою неудачу.
Уселась на замшелую кочку, сняла промокшие насквозь сапоги. Вытащила из узелка флакон со спиртом, натёрла онемевшие ступни. Натянула шерстяные носки. Сверху — полиэтиленовые пакеты. Не самый лучший вариант, но деваться некуда.
— Ну что, Сергуня? Потопали дальше? В дороге и согреемся. Нам бы километров пять одолеть, а там и костерок сообразить можно. Идём?
Малыш ткнул пяткой в материнский живот. Или показалось? Соня замерла в восторге, подобающему такому случаю. Ребёнок поддерживал её, как мог.
— Пробьёмся, малыш! День, два потерпи, а там к Доре Лазаревне на постой напросимся. Квартира у неё просторная. Сын в училище учится. Не откажет тётенька, она добрая. Может, крёстной согласится стать твоей, вот было бы здорово…
Соня успела дойти до поворота ложбины, как внезапно далеко внизу показалось пенное течение Тишинки. Оптимистичные расчёты оказались далеки от реальности. Ручей, весело прыгающий с камня на камень, образовывал миниатюрное озерцо, его чистые прозрачные воды кружили в нерукотворном бассейне крохотными водоворотами, пузырились радужными полушариями и, обнаружив путь к свободе, пропадали за невидимой глазу преградой.
— Похоже, водопад… — расстроенно бормотала незадачливая путешественница, пробираясь поближе к обрыву. — Как быть? Стороной обойти? Или найти короткую дорогу?
Проблема усложнялась опускающимися на землю сумерками. И без того серое небо отяжелело, опустилось ниже, отливая тревожным металлическим свечением. Очертания и краски тайги становились расплывчатыми и обманчивыми.
Беглянка постояла с минуту в растерянности. Прикинула — назад дороги нет, на месте оставаться опасно. Вздохнула. Следовало поторопиться. Посмотрела по сторонам — две слизкие тропинки убегали вниз. Подошла к обрыву. Глянула вниз. Отскочила в испуге: пенистый поток нёсся к реке с поразительной скоростью.
— Придётся в обход. Держись, сынок! — Соня перекрестилась и выбрала тропинку, ведущую между камней. Более широкая дорожка показалась слишком крутой и опасной.
Она миновала половину спуска, когда ноги заскользили по мокрой глине. Ухватилась за колючие ветки, росшего неподалёку боярышника. Не удержалась: жалкий кустик выскользнул из земли и полетел вместе с ней вниз. Соня потеряла равновесие. На очередном ухабе упала на спину. Ударилась о камень. И покатилась дальше. Перед глазами замелькали когтистые ветки караганы, неровные полосы горной породы, клочки неба, бурное речное течение, жухлая прошлогодняя трава, снова ветки…
— Ох-ох… ох… ох… — понесло эхо.
Тело, лишившись опоры, вознеслось в свинцовую туманность неба.
— Умираю… — мелькнула среди невообразимо быстрого мелькания камней и веток мысль.
Последней, что она успела увидеть в своей неудачной и до обидного короткой жизни, оказалась лодка. Старая, изъеденная непонятно чем или кем деревянная посудина, одиноко лежавшая на узком каменистом берегу. А дальше… Острая боль пронзила тело, лишив Соню способности видеть, слышать, думать…
— Возможно, это самый лучший выход из создавшегося положения… — прошептала она, ощущая тупую, ноющую во всех уголках израненного тела боль. И облегчение. — Теперь я смогу встретиться с Сергеем. С мамой. С папой. Со всеми… Самыми близкими… Самыми родными…
— Торопишься, девка… — покачал головой встречающий её у ворот рая Бог, благодушный седоволосый старик с красноватым носом и взъерошенными завитками вокруг блестящей на солнце лысины. — Помяни моё слово: торопишься.
Соня обиделась: можно подумать, она напрашивалась на этот визит сама!
Отвернулась. Очень надо ей унижаться. Даже перед Богом! Пускай сам разбирается, куда ей теперь деваться. Она не собирается помогать.
Странно… Райские кущи оказались на поверку куцым садиком из герани и кривых луковых стрелок. Может, она не туда попала? Может, следует снизойти до вопроса? Или набраться терпения и дойти до всего самой? Взгляд переполз с луковых посадок на небесную синь, отчего-то располагающуюся вертикально. Хотя после бесконечных туч и облаков ясное небо радовало в любых положениях. Такое тёплое, такое чистое. Вот-вот и солнышко объявится. Как же давно она не видела солнышка!
Попытка обнаружить долгожданное светило едва не закончилась обмороком: резкая боль прошила тело от кончиков пальцев до солнечного сплетения. Соня откинулась на спину и застонала.
— Я же говорю: торопишься… — Бог склонился над ней с дурацкой ухмылкой. И нестерпимым перегаром изо рта.
«Как, и Боги грешат тем же?!» — возмутилась Соня, неимоверным усилием воли оставаясь в сознании.
Небесная синь осталась слева, уступив место огромному облаку. И никакого солнца! Горестный вздох разорвал лёгкие. Ни в чём нет совершенства. Даже в раю! Ни тебе сада, ни солнца, ни ангелов… Затуманенный страданиями и разочарованием взгляд переместился к центру облака и обнаружил странной формы объект, напоминающий… напоминающий… Соня застонала, силясь определить свою причастность к мутной стеклянной колбе, привязанной к облаку грубой верёвкой. И провалилась в тягучую серую бездну.
Ненадолго. Бог пошлёпал её по щекам и снова ухмыльнулся:
— Не выйдет, Софья Михайловна! Не выйдет. Вы своё отлетали уж. Пора в себя приходить. Супруг-то заждался уж. Который день меня наизнанку выворачивает. Ни тебе выпить, ни расслабиться.
Вместе с отвратительной вонью перегара в сознание Сони ворвался возмутительно резкий запах нашатыря. Она дёрнулась и замерла в ожидании очередного приступа. Прошла секунда. Ещё одна. И ещё… Боль не возвращалась.
— И чего мы ждём? А, боли. И зря! Пять дней на обезболивающих. Морфин, между прочим, колю. С ним не забалуешь.
— Морфин… — перед глазами замелькали страницы учебника по фармакологии. Показания… побочные эффекты… противопоказания… — Как морфин?! Мне же нельзя! Нам же нельзя…
— Вам же? — удивился Бог, почесывая блестящую лысину. — Ах, вам. Ну, тут такое дело…
Он замялся. Поднялся ввысь. Завис над немощным Сониным телом. Для чего-то отплыл в сторону. Ткнул толстым, поросшим седыми волосинками пальцем в небо. Стеклянная колба на облаке засияла пронзительным светом.
— Операционный светильник! — вспомнила Соня. — Откуда?
— От верблюда, — не понял сути её вопроса Бог, — Нил Кондратьич лет уж семь как в лечебнице движок установил. Нам без электричества никак нельзя.
— Нил Кондратьич? — прошептала Соня. — Лечебница? Значит…
— Да, не удалось тебе, девка, вырваться. Как и многим другим. Сотня — никак не меньше — до тебя пыталась отседова выбраться. Ни одному не повезло. Кого собаками затравили. Кого обратно вернули. Теперь на шахте подрываются. Бабы, правда, до тебя не сбегали. Отчаянная жена Лексею попалась. Может, к лучшему. А может…
— А вы? Вы кто? — Соня с трудом приподнялась на локоть.
Новая позиция помогла адекватно воспринять реальность. Небо оказалось выкрашенной в синюю краску стеной. Облако — потолком. Райские кущи — подоконником, заставленным глиняными горшками. А Господь Бог…
— Карп Карпыч, — представился старичок, — лекарь я местный. Травник. Костоправ. Тебя вот до ума довожу. Как доведу, на заслуженный отдых уйду. Давно пора. Устал — мочи нет.
— Лекарь… костоправ… морфин… Что со мной произошло?
— С утёса скатилась. Ушиблась сильно. Ребёночка потеряла…
— Ребёночка… — сознание вяло встрепенулось, забилось испуганной птицей и понеслось к потолку.
— Э, нет, мил моя… — шершавая ладонь больно прошлась по щекам, — нечего пропадать почём зря. Молодая ещё, народишь дюжину. У меня тут выкидышей — по десятку за сезон. И что? Годок отдохнут молодки и за работу. Уж не помню дома, где меньше двух деток по скамейкам лазают. Правда, раньше до десятка доходило. Обленился народ. Эххх… О чём это я? А да, о тебе. Бог дал, Бог и взял. Смирись. Всё лучше, чем урода родить. Это я тебе как специалист специалисту говорю. Ты ж, накуковала мне кукушка, и сама медик…
— Урода…
— А ты хотела? С такими-то выкрутасами! И чего дома не сиделось? У Кондратьича спят мягко, едят вкусно. Спин не гнут. И чем тебе не жизнь? Да и сам Лексей — таких мужиков поискать: и собой хорош, и умом Бог не обидел, и обходительный, многим не чета. От жиру беситесь, вот что скажу. И нечего рыдать теперь — сама нарвалась, себя и кори.
Соня подалась к стене. Перевернуться удалось с третьей попытки. Мешала забинтованная, привязанная к доске рука, что-то внутри. Не поддавалась наполненная расплавленным чугуном голова. Онемевшие ноги. Глаза. Волосы. Ярость. Опустошённость. Гнев. Боль… Теперь уже душевная.
Всё кончено! Серёжка… Серёженька… Сынок… Её любимый и единственный малыш… Её вера, надежда, её любовь никогда не увидит белого света. Никогда не почувствует теплоты материнских рук. Никогда не сделает ни единого шага. Не сорвёт цветка. Не поймает за хвост котёнка. Не задаст тысячи детских вопросов. Никогда…
— Человек без будущего…
— Что ты сказала? — старичок наклонился над кроватью. — Без будущего? В самую точку! У нас тут все такие. Люди без будущего. Да что там! И без настоящего, если хорошенько разобраться! На дворе XX век на закат поворачивает, а у нас хорошо, если XIX начался. Застряли в прошлом, как свиньи в болоте. Ни туда. Ни сюда. Хрюкаем, топчем друг дружку копытцами, да глубже вязнем. Знаю, что говорю: за семь десятков нагляделся. Чё глядишь? Не веришь?
— Верю, потому и присматриваюсь. Надо же и мне как-то в вашем болоте приспосабливаться, раз убежать не удалось. Хотя бы временно…
— Какой там временно! Я ж говорю: ни одному не повезло. Это из простых. А тебя точно ни на шаг не отпустят: нам лекарь новый позарез нужен. Иначе вымрет вся деревня. За пару годов вымрет. Какое там будущее! Нам бы до настоящего добраться. В следующей жизни.
— Я не лекарь, у меня среднее специальное только. Фельдшер-акушер по диплому, — Соня всхлипнула и опять отвернулась к стене. Прощайте, вера, надежда и любовь! С гибелью сына жизнь утратила ценность и смысл. Самое время присоединиться к категории людей без будущего. Раз уж у самой не получилось, необходимо заняться чем-нибудь полезным. Чтобы не быть обузой. И не сходить с ума от боли и горечи утрат. И не просто присоединиться, а так, как она умела, — отдавшись делу целиком и полностью.
— Фельдшер, да на пару с акушером? Обойдёмся и средним специальным! — вмешался в её мысли голос старого доктора.
«А ведь прав Карпыч. Ведь несчастные тишинцы ни в чём не виноваты. Пусть с будущим не получилось, но элементарную медицинскую помощь я оказать могу. Эх, сыночка, придётся маме твоей остаться здесь. Буду молиться за вас с дядей. Помнить. И помогать другим малышам рождаться на свет хотя бы живыми. Если повезёт, здоровыми. Я не я буду, если не взорву этот убогий угол революцией! Обещаю, сынок: местные девочки и мальчики получат своё будущее! Чего бы это мне не стоило!» — революционерка шмыгнула носом и, завернувшись в одеяло, потребовала завтрак.
— Время-то обеденное, — довольно хмыкнул Карпыч, удовлетворённый реакцией пациентки.
— Тогда давайте обед! Нет у меня времени на казённых постелях отлеживаться. Дел по горло. Так и передайте супругу: через два дня я займу мансарду. А ещё через день приду к вам обратно. Будем вместе работать, раз уж выбора у меня нет.
— Ну вот, что я говорил? Скоро рассвет! И в прямом, и, очень надеюсь, в переносном смысле. Эх, собрать бы старых друзей да отправиться на пикничок, — ухмыльнулся водитель «Джетты», выезжая на главную дорогу. — Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Даже диктор тот же. Интересно, чем меня встретит Спокойное?
Мужчина раскрыл окно. Поёжился: весна в Забайкалье, так вкусно расписанная метеорологами, существенно отличалась от белорусской. Там уже неделю назад вдоль дорог зацвела мать-и-мачеха, в прошлогодней траве деловито суетились скворцы, а воздух сладко пах набухшими почками. Здесь же ни намёка на почки: пахнет талым снегом и холодом.
— Десять-двенадцать говорите? Преувеличиваете, дамы и господа! Существенно преувеличиваете…
Он попенял на чрезмерный оптимизм местной метеослужбы. Затем переключился на халатность дорожников. Затем ещё на что-то незначительное, но спасительно отстранённое от главной темы дня. Чувствовал, что разболтался. Но не мог остановиться: наедине с тревожными мыслями ехалось некомфортно.
— Прикинь, ласточка, я в этих местах двадцать лет не был. А будто вчера по тревоге нас собрали… Надолго… С тех пор меня мало что с Забайкальем связывало. Кроме воспоминаний. Противоречивых, большей частью приятных. До определённого момента. Супруга последняя расстаралась. Благо, что достать меня не смогла.
Сколько я прослужил в ЗабВО? Три? Пять? Дай Бог памяти… Прости, слукавил. Четыре с половиной. И две недели. И три дня. Даты, отсчитывающие время пребывания в Спокойном, зависли в памяти красиво вырубленной арабской вязью. Почему именно вязью? Вообще-то это государственная тайна. И думать о ней мне ещё лет двадцать не захочется. Было и было. Будем считать, поросла она чертополохом, полынью и прочим быльём.
А вот и Серые горы! Ну, привет вам от белорусских и среднерусских равнин! Большой и горячий! Вот что осталось неизменным, хотя… Нет, вы только посмотрите, не иначе вертолётчики промахнулись. Или артиллеристы после большого праздника устроили учения. На свою голову. Это ж надо, такую махину свернуть! А я думал, что горы вечные… Да, вот как получается, порой простые смертные живут дольше горной тверди…
Он остановил машину у небольшой стоянки. Поднялся на холм и долго рассматривал отколовшийся от скалы кусок базальта.
— Подходящий размерчик. С небольшой аэродром. И как тебя угораздило?
— Взорвали паразиты, — рядом нарисовался смешной старичок в сдвинутом на затылок сомбреро. — Шумы понаделали, а толку…
— Кто взорвал, вояки? — поинтересовался приезжий.
— Какое там, — махнул рукой дедуля.
И тут же придержал шляпу, плохо державшуюся на лысой голове. Выразительно крякнул в сторону придорожного кафе. Кашлянул для ускорения умственных процессов чужака.
— Присядем?
Присаживаться не хотелось. Нечаянного собеседника несло дальше. Мимо природных катаклизмов и прочей неинтересной шелупони. Несло норовистым горным потоком. К главной цели дальней и непростой поездки.
— Прости, дед. Тороплюсь. А сам-то выпей… — незнакомец протянул дедку купюру.
— Вот оно как… — прошептал дед, почёсывая затылок через толстый войлок, — щедрое подношение. За что пить буду?
— За здоровье. За мир. За что пьют-то у вас теперь?
— А за что и пили. Бывал, что ли, мил человек, в наших краях прежде?
— Бывал. И пивал. Ты вот что, помяни моих… Кого помню и люблю.
— Всех близких, значит…
— Типа того.
— Ну… — дедок что-то прикинул, пошелестел бумажкой, — за такие дела не пить, а молиться надо. Так и быть, уважу просьбу — сначала в церкву схожу — у нас новый батюшка с год как нарисовался, церкву из праха, почитай, возродил. Даже я уверовал. Стало быть, забегу. Свечку поставлю, Богоматери словечко на ухо шепну. А уж потом не взыщи, отмечу это дело полынной наливочкой. Тутошняя буфетчица знатную наливку ставит. Только для постоянных клиентов. Могу словечко замолвить…
— Не стоит, за рулём и спешу. Спасибо, дед!
— Это за что ж? Я ж ещё ни духом, ни шагом…
— За понимание. Да, и за солнышко глотни. Не помешает.
Мужчина сел в машину и завёл двигатель.
— М-да, — глубокомысленно заметил старик, — потрепала мужика жизнь. Основательно потрепала. А торопиться всё одно не следует: кто знает, где найдёшь, а где потеряешь. Где скорей окажешься, а где вернуться придётся.
Он покосился в сторону кафе. Вздохнул. И засеменил по тропинке к стоящей у подножия гор церквушке.
— И чего несусь? И куда? — нервничал мужчина, направляя машину к перевалу. — Столько лет прошло, никто и не вспомнит. Гарнизона практически не существует. Сослуживцы разлетелись по стране. Иных уж нет…
Чуть в стороне от дороги расположилась уютная стоянка. Скамейки, столики, несколько беседок, санузел. Мангал. У края бетонной площадки стояло несколько фур. Рядом, у крайней скамейки, примостилась высокая худенькая девчушка. Разложила на куске полиэтилена нехитрый товар — кедровые шишки, пихтовое масло, вяленую рыбу, вязаные носки. В руках у девочки синело пушистое облачко первоцветов.
— Бизнесменша, — снисходительно усмехнулся водитель, — нужно поддержать малявку.
Ему вдруг захотелось кедровых орешков. Сто лет не ел! Даже в голову не приходило. А тут…
— Почем кедраши?
— Двести рублей, дяденька, — белесые ресницы чуть дрогнули в предвкушении барыша. — А за пакетик — тысяча.
— Не дорого ли берёшь? — прищурился покупатель.
— Вот ещё! — девчушка возмущённо вздёрнула веснушчатый носик. — Вы в магазине поглядите, что по чём! Тогда и разговор вести будем.
— Ого, какая смелая! — рассмеялся мужчина и протянул девочке тысячную купюру. — А на сдачу цветочков парочку презентуй. Люблю подснежники!
— Ургуй, — деловито поправила девчонка. — Я за него денег не беру. Это подарок. Для хороших людей. И для настроения.
— Ну, с настроением понятно. А что касается людей — как думаешь, я хороший?
— Ничего себе.
— Это как понимать?
Девчонка шмыгнула носом:
— Да мы же с вами только что встретились. Как тут разберёшь — хороший ли, плохой ли. Худыми словами не ругаетесь, денег не жалеете, с виду тоже ничего, только что седой очень.
— Цветов-то подаришь?
— Берите уж, не жалко. Может, носки купите? Ночи апрельские холодны, простудиться легко.
— Сколько?
В зеленовато-серых, отчего-то очень знакомых глазах заплескались золотые лужицы. Девчонка приосанилась, засветилась волнительным внутренним светом:
— За три берите!
— Опаньки! — мужчина хлопнул себя по бёдрам и присел перед разложенным товаром. — Ну и цены у вас. Это ж, почитай, десять долларов!
— Тоже мне деньги! — хмыкнула девчушка. — Зато качество! Сплошной козий пух!
— Ну разве что пух… А расцветка девчачья. Негоже мужику такие носить.
— Погодите! Я другие подберу, — девчонка слетала к ближайшим кустам и принесла пакет с носками. — Вот. Хотите серые, хотите синие. Хотя мужчины теперь и белые берут. Фасонистые. Самому не подойдут, можно в подарок взять. Они ж целебные — боль с ног снимают. Что артрит, что ревматизм, что подагру.
— Ничего себе консультация! — покупатель с интересом взглянул на продавщицу. — Мама врач?
— Нету мамы. Крёстная научила.
— Крёстная… — мужчина пристроился на скамейке. — Ты здешняя?
— Можно и так считать, — девчонка уселась рядом. Вытащила из кармана свёрток с бутербродами. — Хотите? Самое время перекусить.
— Спасибо, я недавно ел.
— Как знаете. А вообще-то я здесь недавно живу. Два с половиной года. Раньше там, — девочка махнула в сторону горного обломка, — жила. Всей деревней там жили. Староверы мы. Дикие, как здешние говорят. И правильно говорят. Мы ж ни машин, ни телевизора в жизни не видали. Да что там телевизора! Электричества не знали, отопления. Печку топили да свечи палили. У нашего старосты керогаз был и лампа керосиновая. Остальные завидовали только.
Девочка покосилась на сидящего рядом: тот слушал внимательно. Можно было продолжать — не каждый день попадается благодарный слушатель.
— Так вот. Жили себе и жили. Папку убили на шахте. А потом мужики устроили погром. Сожгли склады тихоновские. Гору взорвали. Ну и шуму было! Тихоновы с приятелями через пещеру ушли. А к нам военные на вертолёте (это я потом узнала, что вертушка железная вертолётом называется) прилетели. И другие всякие. За ними ещё людей море. К полудню следующего за взрывом дня в деревне чужаками кишмя-кишело. Устроили, понимаешь ты, революцию.
— Революцию? — ошеломлённо прошептал собеседник белеющими на глазах губами.
— Ну да, это крёстная моя так говорит. À она у меня умная. Слыхали, может, тётя Лариса? Тут недалеко кафе и мотель держит. И нас с мамкой заодно. Мы там в подсобке хорошо устроились, рядом с баней. Там хорошо, печка стену греет и пахнет вениками. Нас мамина крёстная в посёлок переехать приглашает, да мама боится, что работу потеряет. И приработок. Нам деньги нужны, на дом собираем. Только на каникулы к крёстной ездим. Там весело, детей много. И вообще…
— Дети — это хорошо. А дом — ещё лучше. Звать-то тебя как, горе луковое? — повлажневшие серые глаза в весёлых морщинках смотрели грустно и тепло.
Веснушчатые детские щёки тронулись румянцем.
— Хватили! Какое я вам горе? Видать, не видали вы горя настоящего на своём веку.
— Ошибаешься. Приходилось. И не раз.
— Вот оно как… — девочка вздохнула по-старушечьи, утёрла нос варежкой. — А одно от другого отличить не можете. Я не горе, я счастье! Самое настоящее! И тёть Лариса так говорит. И мама когда-то говорила. И дядьки-вертолётчики.
— Ну, с Ларисой твоей всё понятно: нашла себе бесплатного сторожа и уборщицу в одном лице. Убираешь, небось, в кафешке-то?
— Даром хлеба никто не подаст, — шмыгнула носом девочка. — А с маслом тем более. Убираю. И посуду мою. Ночь-то длинная, от края до края не переспишь. А днём на трассе торгую. Всё какая копейка в копилочку да падает.
— А что вертолётчики?
— Ну как же… Как разнесло скалу во все стороны, они и налетели. Думали, прям, золота у нас горы наворочаны. Держи карман! А вертушку свою у расселины поставили. Зыбкая там земля. Я и подсказала. Уж как поднимались в небо, так шмат земли с камнями и деревьями вниз пополз. Выходит, спасла дуралеев моя подсказка. До сих пор шоколадки привозят. И тушёнку. Вку-у-у-сная. А хотите, угощу?
Во взгляде незнакомца обозначилась лукавинка.
— Спасибо, в другой раз. Звать-то тебя как?
— Сонькой. Можно Софой, так меня дедушка звал, царствие ему небесное. Нравилось мне очень.
— Софа… София… Сонечка… — мужчина пробовал на вкус разное звучание редкого имени, улыбался, качал головой в непонятном изумлении. — Знаешь, и мне нравится. Поеду, пожалуй, засиделся я с тобой, Софа-революционерка! Будь здорова!
— А куда ж деваться? — рассуждала девочка, провожая мужчину взглядом. — Молода ещё, рано болеть… Ой, как свезло мне сегодня, хороший мужик попался. Три пары носков без торга взял. Орехи опять же. Живём!
Девочка соскочила со скамейки и помахала вслед машине.
— А если всё не так, как я себе обрисовал? — кипел незадачливый покупатель, удаляясь от стоянки. — Если ни в какие заграницы она не мотала, как мне описывали, а осталась здесь. С неё станется! Любой дурак мог уговорить, надавить на жалость, обмануть, в конце концов! Попалась дурочка на удочку — и была такова. Тут же кругом лихой народ шастает. Я ж сам и предупреждал не раз. Но тогда… тогда… Нет, не получается! Мозгов у меня на эти перипетии бабские не хватает. Хотя, по идее, должно хватать. С моим-то опытом.
Он резко надавил на тормоза, уступая место несущейся на большой скорости фуре. Машину повело в сторону. Новенький, сверкающий никелем бампер остановился в сантиметре от острого, лежащего на обочине камня.
— Вот холера! — водитель выскочил из машины. — Ещё бы немного — и всмятку! Расслабился.
Подошёл к бамперу, внимательно рассмотрел блестящую поверхность. — Пронесло. Ни царапинки. В рубашке вы родились, господин генерал! Петухами вышитой.
Сел в придорожную пыль. Опустил голову на руки. Шепнул:
— А по судьбе и не скажешь.
Затих на минуту. Зацепился за ускользающее звено логической цепочки. Попытался пристроить другое. Какое там!
— С бабами всегда так: откуда ни подойди, ни грамма логики. Но чтобы такое совпадение! Не может быть! Ни за что не поверю!
Он сорвался с места. Хлопнул дверцей и развернул машину в противоположном направлении.
Девочка сидела на прежнем месте.
— Привет.
— Ой, а вы чего? — веснушки на бледных щеках напоминали перезревшие ягоды облепихи. — Чур, без возврата! Силой вас никто покупать не принуждал. Да и деньги я уже того…
— Бог с ними, с деньгами! — отмахнулся покупатель. — Ты мне лучше скажи, кто из взрослых с тобой из деревни вниз спустился?
— Как это кто? — удивилась девочка, постепенно успокаиваясь: её бизнесу, похоже, ничто не угрожало. — Да почитай все. Кому в голову придёт жить на развалинах?
— А где… — дыхание у собеседника срывалось, на висках выступили капли пота, — где они теперь?
— Вам, что ли, плохо? Может, дальнобойцев позвать? У них аптечка есть…
— У меня тоже есть. Не надо дальнобойцев, — вымученная улыбка преобразила лицо незнакомца и окончательно успокоила Софу. — Ты мне покажи, кто из ваших живёт поблизости. Мне нужно очень. Узнать кое-чего хочу.
Софа задумалась: мать строго-настрого приказала с незнакомцами не заговаривать, в машины не садиться. Но этот пожилой и положительный на вид мужчина не вызывал тревоги. По всему видно: человек порядочный. И нуждается в помощи. Её помощи. Последнее уточнение придало уверенности и достоинства: наконец-то Софа оказалась полезной кому-то. Просто так, без мытья полов и ночных обходов. Пора было решаться, иначе человек мог бы найти кого-то другого в помощь. Хотя бы саму крёстную. А Софа…
— Так и быть, — выдохнула она, — к маме не поведу, она чужаков не жалует. Но хату деда Митяя покажу. Только пешком пойдём!
— Да хоть по-пластунски! — обрадовался мужчина. — Я заплачу.
— Только давайте без этого, — серо-зелёные омуты презрительно сузились. — Можно подумать, что я добро за плату делаю! Обижаете!
— Прости, не подумал. Идём, что ли?
— А как же машина? Угонят же!
— Кто? Дальнобойцы твои? — серебристые зайчики закувыркались в серых глазах.
— Им-то ваше добро куда девать? — отмахнулась Софа. — Вы её хоть к фурам отгоните. Да заприте! Ну, мужики пошли, — ворчала она, наблюдая за манипуляциями незнакомца, — ни до чего сами не додумаются. Чисто дети. Такие дела… А ведь дядя хорош, будь помоложе чуток, я б его не отпустила никуда. При себе держала. Пока не вырасту. И не отдала ни за какие кренделя — хоть с маком, хоть с изюмом. Так ведь — как ни глянь — староват. Не дождётся, скорее всего. И что ты будешь делать?
С высоты холма, на который они взобрались, образовавшаяся от взрыва расселина ещё более впечатляла. За пропастью виднелись очертания покосившихся изб, частокола, непонятного назначения столбов и жердей.
— И давно это вас так? — попутчик кивнул головой в сторону деревни.
— Я ж говорила уже, почти три годка. Я вырасти успела — разве не видно?
— Видно, — мужчина не скупился на улыбки. — Практически девушка на выданье.
— Скажете тоже! — вспыхнула Софа и заторопилась вверх по тропинке, огибающей холм со стороны гор. — С выданьем я сама решу: когда, где и с кем!
— Кто бы сомневался…
— А никто и не собирается сомневаться! — раздался скрипучий и странно знакомый голос откуда-то из-за камней.
Тропинка резко повернула за нагромождение обломков горной породы и перед глазами путников возник дедок в сомбреро. От него тянуло свежей смесью вина и табака.
— Опять накулюкался! — возмутилась девочка. — Обещал же! На цепи тебя, что ли, держать, дурень старый! Сил никаких не осталось. И нервов. Теперь только пожалуйся на сердце! В доме запру!
— Нет, вы только поглядите, мил человек, — кланялся в пояс своему недавнему благодетелю старый пьяница, — без спроса и пукнуть не даёт, малявка! А вы: сомневался! Какое там! Чистый нукер татарский — ни встать, ни сесть, ни в сторону шагнуть — тут же заметит.
— Не слушайте вы его, — взмолилась Софа, пропуская гостя через скрипучую калитку в запущенный палисадник. — Стыд-то какой. За спиной два инфаркта, а пьёт, что сапожник! Баба Света к внукам укатила, на меня это чудо-юдо оставила. Любуйтесь: что ни день, то бутылочку уговорит, хоть и знает, что каждая оказаться последней может. А мне что прикажете делать? Хоть ты бизнес бросай и нянчись с этим младенчиком! Ты что же, козёл старый, вытворяешь? Я к тебе человека по делу привела, а ты на бровях кренделишь?
— Человека, говоришь? — дедок отмахнулся от Софиных взываний, как от надоедливой мошкары. — А чё его приводить? Сам мог бы, коли б захотел. Я ж говорил: не стоит торопиться — кто знает…
— Так, — остановила его Софа, — язык-то попридержи. Мы по делу. Человек узнать хочет: как там на Макитском случилось? Ну, кто и зачем наш кряж взорвал. Объясни. Только коротко: вечереет, а человеку до города часа два пилить.
— Я щас! — засуетился дед, обрадованный открывшейся перспективой. — Я мигом!
— А ну стоп! — перекрыла дорогу Софа. — Ишь, разогнался! Небось за заначкой помчался. Не пущу. Всухую рассказывай.
— Так ведь… — расстроился дедок, — так… разговор-то длинным будет. Как же без кваску-то?
— Знаю я твой квас, — не сдавалась девочка. — Три к одному в сторону бормотухи. Я ж тебе сказала: за рулём человек.
— Позвольте вмешаться, — проезжий присел на замызганную ступеньку, — я и правда тороплюсь. И за рулём. Мне бы пару вопросов вам задать. И пару ответов получить. Только и всего.
— Все поначалу так говорят, — махнул рукой старик, горестно вздохнул, косясь в сторону заветной дверцы, и присел рядом, обдав капризных посетителей гремучей смесью отвратительных запахов. — А потом сами же на продолжении настаивают.
— Дед Митяй… — напомнила о себе девочка.
— Да ладно тебе! Мала ещё деда понукать! Не запрягла.
Визитёр кашлянул, отыскивая пути продолжения пустого пока диалога. Не прогадал: дедок крякнул, расставаясь с иллюзиями, и сдался:
— Чё ж, ничё ж не поделаешь. Буду всухую балакать — так что не обессудьте. Сам-то я здешний. В горных местах бывал, но на рожон не лез. С приятелями на кабаргу охотился. Сам не любитель, но за компанию могу.
Софа хмыкнула, но встревать не стала.
— Так вот, — боязливо покосился на неё дед Митяй, — за что слышал, за то и продаю. Слушать я тоже умею. В первые дни после взрыва много чего народ порассказывал. И правду, и сказки разные. Со временем сказки сами собой на дно легли, а правда осталась.
В наших краях староверов полно. И косящих под них тоже немало. Удобное, скажу вам, дело: живи себе в средних веках, молись на закопчённые образа, огороды городи и никаких тебе налогов. Сочини себе свою сказочку: хошь про бычка белого, а хошь — про грозного дядьку, что жить другим людям мешает, детей непослушных с собой в горы утягивает, жён любопытных до гурту. Главное, чтоб все слушатели обласканы были.
— Дед… — не выдержала Софа.
— Цыть! — ударил старик по крыльцу широкой грязной ладонью. — И так сократиться стараюсь. А без объяснений никак не понять. Сиди уж, коли пришла.
Так вот… Ховаются эти сказочники по горам и котловинам, чтобы ни один чужак их не нашёл. Свой интерес имеют насчёт этого: золотишко кто моет, кто на дорогих зверюшек охотится. А кто и контрабанду переправляет. Эти-то, — Митяй кивнул в сторону покинутой деревни, — до Первой мировой в горы подались. От царских репрессий, как говорят, прятались. А другие по три века в засадах своих сидят, олухи! Людей насильничают. Свободы лишают. Да что там свободы…
Дед очертил рукой в воздухе многозначительный круг, покосился на ёрзающую в уголке Софу и не стал вникать в подробности:
— Короче. Нашлась среди тёмных, замороченных выжившим из ума попом селян одна досужая вдовица. Устроила там грандиозный скандал и «небольшой» переворот. За дочку, между прочим, старалась. Ту старый дурень женить на себе намеревался. Да, нелегко жёны мужикам даются. Так вот…
Подговорила баба двух рудокопов, подложили они взрывчатку под Макитским кряжем. И бабахнули аккуратно. Во время венчания. Церква-то ихняя в пещере располагалась.
Представляете: чего народ натерпелся? Одних оглушённых три вертолёта еле вывезли. Баба-то думала попа напужать, а вышло, что жизнь деревни наизнанку вывернула. Народ ошалел: кругом телевизоры с компьютерами мозг сушат, а у них там даже керогаз один на всю деревню. Думаете, остался кто?
— Баба Кристина осталась, — встряла Софа, — и поп с попадьёй.
— А им-то куда деваться? Был бы расстрига ваш помоложе — судили. А так — сто лет в обед, на наши законы не распространяется. И что ты будешь делать — как жениться, то в самый раз, а как в тюрьме на всём готовом посидеть — так поздно. Гуманизм, едрень-мудрень, в растакую его канаву! А баба Кристина твоя за Тихоновыми да батюшкой тем, как кабачок со стеблем, всю жизнь рядом, вот и осталась пироги попадье печь с черёмухой. Матушка тишинская за всю жизнь самостоятельно горшка не вынесла, так люди говорят.
— А что женщина эта? — нервно кашлянул гость. — Жива?
— А чё ей сделается? Напустила дыму и в сторону. Девчонку свою отбила у нелюдя, теперь отдыхает. Мужики-то пострадали. Двум ноги оторвало напрочь. Третьего насмерть завалило. Революционеры, едрень-мудрень! Нормально с боеприпасом обращаться не научились.
— А где… — срывающееся дыхание не позволяло мужчине задать вопрос, по серебристым вискам струились тонкие ручейки пота, глаза зеледенели, губы сжались в тонкую сухую линию.
Дед Митяй понял:
— Революционерка наша недалече устроилась. У перевала мотель стоит. Там она с дочкой в прислугах. Работёнка непыльная, заработок слабенький, зато крыша над головой имеется. Что и говорить: сменила хрен на редьку. Хотя, как поглядеть, в мотеле мужиков каждый день немерено, глядишь, и дочку пристроит, и себя не обидит. Баба-то ничего себе, видная. Хоть и немолодая — лет тридцать-тридцать пять — самая ягода по мне. Да и девчонка складная получилась, разве что худая. Так то наживёт, правда, Сонька?
— Сам ты худой, — фыркнула девчонка.
— Так дочка это… — проезжий ошеломлённо посмотрел на Соню.
— А ты думал! — дед выпустил из ноздрей остро пахнущий дымок от своей папиросины. — Предупреждал же: не говори гоп, покуда не перескочишь. А ты прощеваться надумал.
— Проводишь к матери? — осипшим голосом спросил мужчина.
— Сам доберёшься, — отказалась девочка. — У меня самый торг начинается. А потом деда спать уложить нужно, кур с гусями закрыть. Дел, короче, полно. Ты только маме не говори, что мы встретились. Она с чужими говорить запрещает. А дорогу укажу…
Сумерки опускались на дорогу нежным сиреневым бархатом. Горизонт на западе играл пастельными закатными оттенками. Очертания гор и деревьев смягчались, наполнялись особым философским смыслом.
— Не слишком ли я тороплю события? — водитель новенькой иномарки гнал автомобиль в противоположную прежним замыслам сторону. — Скоро стемнеет, а я как глупый восторженный мальчишка несусь на какие-то кулички за очередной фата-морганой. Мало меня били? Да вроде в самый раз. Ну, принял бы информацию к сведению. Доехал до гарнизона. Устроился. Обмозговал, что к чему, а завтра…
Он понимал, что лжёт самому себе. Что никакие блага мира не заставили бы его отправиться по маршруту после полученных от деда Михея новостей. Он гнал от себя тревожные мысли и совершенно точно знал, что они никуда не уйдут. Не сдвинутся ни на йоту. И все выстроенные за долгие годы терзаний укрепительные сооружения разлетелись мелкой галькой по скользким склонам Серых гор при одном только воспоминании о рассказе Митяя.
— Да лучше бы он мне внешность этой отчаянной революционерки описал! — кипятился мужчина. — Или особые приметы. Или характер — мало ли на земле энтузиасток ненормальных. Ну, есть сходство — и слава Богу. С утречка сложили бы все плюсы и минусы и спокойно прокатились до перевала. Не в темноте же шею на серпантине ломать.
Он говорил много и быстро, звучанием пустых фраз стараясь перекрыть поток эмоций. Получалось плохо. Ещё хуже удавалось справляться с машиной, которую то и дело заносило. То к краю пропасти, то в кучи острого щебня, ограничивающие полосу от уходящей в кусты обочины. Как же просто ему жилось последние годы! Как покойно!
— На немку глаз положил, — усмешка сменилась гримасой отчаяния — «Джетта» едва не вылетела под колёса фуры. — А они по евробанам привыкли зажигать. Прости, ласточка, удружил я тебе под конец марафона.
Снова резкий вираж. На этот раз машина едва не скатилась в ручей. Благо, что не в пропасть!
— …!
Крепкое слово не относилось к машине. Скорее, к самому незадачливому гонщику. И скорость здесь была ни при чём. Как и внимание. Он злился на себя. На собственную трусость и слабость. На тонны вынужденной лжи и оправданий. Никому не нужных обвинений. И подвигов. С последним буквально до мании дошло: раз уж герой, то во всём герой — не больше и не меньше. Как же достал его этот по-юношески максимальный героизм! Вечный бой с самим собой и выстроенными другими и самим собой ветряными мельницами. Только бы не пасть ниже установленной грани. Только бы не признать поражение!
Какой бы та ни была преграда — далёкая, никому не нужная война, опасные военные авантюры, неприступные женщины, ещё более неприступные мужчины — герою требовалась победа. И причитающиеся к ней бонусы: звёзды на погонах, ордена на груди, красавицы в объятьях. А его несло дальше. Хотелось доказать свою героическую состоятельность всему миру. Статьи в газетах. Фото на обложках журналов. Репортажи на телевидении.
И вдруг, в один далеко не радостный момент, герой понял, как надоела ему эта суета, покрывшаяся плесенью вычурности и пузырями воспалённого самолюбия. Да и само геройство. Каждый день, каждый шаг на грани человеческих возможностей. Ради чего?
— Ради одной невообразимой дуры, напоровшейся на ещё более невообразимого дурака! — правда выглядела сморщенной бледной поганкой на фоне грандиозных мероприятий по её прикрытию. — Впрочем, дура не в теме. Для полноты картины хватило бы одного дурака.
Да, он умел смотреть правде в глаза. И не раз рисковал жизнью ради крохотной доли истины. Если честно, до недавнего времени героизм в этом направлении на личную жизнь не распространялся. Но сколько можно играть в прятки наедине с собой? Глупо. Тупо. Насквозь фальшиво.
Двадцать лет он боролся с собой и коснувшейся когда-то сердца фатой-морганой. И пролетевшей мимо. В сорок пять пора бы оставить в покое давнюю, задевшую самолюбие занозу. Ну, было и было. Нашла коса на камень. С кем не бывает? Ну, появилась на жизненном пути записного сердцееда смазливая девчушка. Ну, вздёрнула нос и мимо прошла. По касательной. С кем не бывает? Переступил и дальше пошёл.
— Ладно бы по Кристине страдал, та хоть конкретно предала. Так нет же! — от сильного удара руль немецкой подружки упруго дёрнулся и с трудом вернулся в прежнее положение. — Прости, это я сгоряча. Ну, идиот и идиот. Зацепило меня, понимаешь? Хотя куда тебе русского мужика понять!
Толкусь на одном месте. И ведь сто раз логику ситуации, о которой всеми правдами и неправдами узнать удалось, выстраивал: полетела птичка за ясным соколом в дальние страны. Подвернулся случай — не стала раздумывать. И предупреждать никого не стала. И ослу ясно: не отпустили бы вот так сразу. Тётка бы заохала и заахала, ох ты, ах ты, кровинушка-сиротинушка за железный занавес укатить собралась непонятно с кем. Брат бы заартачился: нечего себе и другим жизнь ломать. Комсомол бы подключился. Профком со студкомом. Или как там его. Словом, не выбралась бы традиционным путём.
У кавалера (и где она его откопать успела. Хотя с её-то энергией…) связи серьёзные имелись. В те времена в капстрану девушку просто так вывезти, как в космос слетать. Если не сложнее. А тут раз — и в дамки. Парой почтовых карточек только и засветилась перед тётушкой: жива, мол, чего и вам желаю, простите, обстоятельства оказались сильнее меня. Если удастся вернуться — навещу, если нет, не поминайте лихом. И все дела! Как отрезала. И нечего убиваться!
Даже Серёжка поверил. Эх, друг-приятель, наивная душа. Да и я не лучше. Послал сомнения куда подальше и подписался на четверть века рисков смертельных. А ведь мог бы хотя бы у сослуживцев местных через ведомство что-то узнать. Хотя где те сослуживцы? Давно по Союзу разбросаны. Так что, уважаемый Олег Евгеньевич, придётся вам лично дело до конца доводить. И уже без лукавства — девица-красавица вам принципиально дорога. И непринципиально тоже. В своё время ценность эта не только дружеским долгом называлась. Но и исключительно личными интересами. А то и чувствами. Что теперь? Будем судить по обстоятельствам. А вот и перевал…
До перевала, открывшегося в розоватой синеве облаков, пришлось добираться ещё минут сорок. Дорвавшиеся до свободы мысли и чувства неслись впереди машины мощным очищающим потоком. Старательно сдерживаемое в душе долгие годы чувство также рвалось наружу, обрастая формой и смыслом. Выстраивалось в нестройную, но вполне приемлемую пострадавшей стороной цепочку.
Романтическая получалась история, хоть и банальная: двадцать лет назад революционерка Соня Залесская задела не знавшего отказа со стороны женского пола Николаева за живое. Чем? Непонятно. Возможно, взглядом. Возможно, непривычными стандартами. Или незаслуживающими внимания мелочами во внешности и характере. Скорее — независимостью. Целеустремлённостью. И потрясающим чувством справедливости.
Оказывается, женщины тоже люди. Способные на поступки. Раньше подобные тезисы на ум как-то не приходили. Теперь дошло: Серёжину сестру он воспринял как равного себе человека. Со всеми вытекающими. И не вытекающими. Воспринял. И принял. В штыки. Потому как сердце, душа и сознание не пожелали прийти к согласию в отношении появившегося на горизонте неудобного препятствия. И возмутились. Со всех сторон.
И повелось. Всё, что бы не совершила Соня, подвергалось критике и остракизму, анализировалось с пристрастием до мельчайших элементарных частиц. Тут бы и святого наизнанку вывернули. Тут и Афган свою роль сыграл. И сымитированное пленение. И последующая за ним долгосрочная миссия. Да и присланная Сергею тётушкой Зиной копия открытки пришлась кстати. Сыграв роль бальзама, наложенного на пульсирующую негодованием душу. Обыкновенная дешёвка, предавшая близких за малую мзду в виде заграничной красивой жизни. А некоторые сомневались! Как к месту пролились целебные капли! Как вовремя.
Сергей не поверил, а Олег вцепился в подсунутую судьбой палочку-выручалочку. И пошёл дальше. Героям не пристало останавливаться на полпути. Кому-то что-то доказывал. Помогал. Наставлял на путь истинный. Удивлял. Восхищал. Сводил с ума. Пытался обрести покой, почувствовать на вкус обыкновенное человеческое счастье. Попробовал не раз — не понравилось. Обретённые в трудах и боях счастья оказались пресными на вкус и блеклыми на цвет. За такое и бороться не стоило.
С покоем тоже не получилось. Помимо служебных заморочек в глубинных наслоениях души копошились затоптанные доводами и домыслами сомнения. Тысячи «а вдруг?» и миллионы «а если?» сверлили в плотных пластах равнодушия и самолюбия бесконечные лабиринты, вгрызались в костный мозг жужжащими дрелями, проникали в каждую клетку, яркими вспышками освещали сны, являлись болезненными видениями наяву. И сопротивляться нарастающему возмущению подсознания становилось невозможно.
Просьба напарника, продолжавшего работать за рубежом, прокатиться на Дальний Восток для проверки новой информации о сестре, вдохновила мающегося без дела отпускника на новую авантюру. Надоевшие и потерявшие стратегическую ценность преграды вдруг рухнули. И он решился. Дать шанс себе. И ей заодно. Раз уж по-другому не получается.
— Глупо, конечно. Но вдруг? — убеждал он себя давным-давно убеждённого. — Вдруг то письмо фальшивка? Вдруг всё сложилось не так радужно и подло? Как можно столько лет упорно не видеть хорошего? Ведь девочка изначально показалась мне насквозь положительной. Порядочной. Готовой помочь всем и вся.
Я же с Кристиной её не раз сравнивать умудрялся. Естественно, не в пользу последней. Да что там Кристина! С тех пор я многих женщин по Соне мерял! И хоть бы одна… Эх, и почему свет клином сходится в самый неподходящий момент! Столько лет потерять. Кому-то что-то доказывать, лезть сквозь непролазные дебри, терять друзей.
Никудышний из меня разведчик! И факты не проверил, и про то, что Сергей с сестрой сводными были. Отчества у них разные, потому и давала сбой информационная система. Ну, пропал и пропал человек. Как хочешь, так и продолжай. Ну, я той старой легендой всю душу другу просверлил.
А где-то тем временем страдала женщина. Единственная и неповторимая. Ну почему бы и дальше не копать в местных направлениях! Мог осознать своим плохоньким тупым умишкой, что в таёжных глубинках странные дела творятся, что люди лихие вокруг гарнизона не просто так шастают, что интересы свои имеют. Сам же когда-то девчонку и предупреждал. Лишь бы отделаться предупреждал! А мог бы вникнуть, да хотя бы Серёжку в известность поставить. Куда там! Гонору выше крыши.
Тормоза взвизгнули возмущённо. Руль, похоже, потерял ориентацию в пространстве — немудрено с таким-то обращением! Встречный большегруз отчаянно просигналил зазевавшемуся лихачу.
— Да вижу я, вижу! — проорал в открытое окно Николаев. — Нашлись мне благодетели! Справлюсь. Не слепой. Ещё немножко. За поворотом мотель. Там она! Войду. В ноги кинусь. Или нет…
Он сотню раз проиграл возможные и невозможные варианты встречи. Перебрал возможные признания и покаяния. Перелистал мыслимые и немыслимые позы, жесты, взгляды. И остановился у скромного двухэтажного строения с яркой вывеской сбоку. Оставалось лишь войти. Увидеть. Руку протянуть…
Он толком не помнил, как добрался до цели. Как выскочил из машины. Рванул на свет из окна. Опомнился. Вернулся. Сгрёб рассыпанные на передней панели цветы. И пошёл, с трудом передвигая отяжелевшие вдруг ноги.
Что-то толкнул. Куда-то поднялся. Кажется, толкнул снова. И снова поднялся. В висках бренчали медные тарелки, хрипели, распеваясь, саксофоны и кларнеты, скребли мозг запутавшиеся в венах трещотки. Невыносимая какофония не позволяла сосредоточиться. Взмокшие от пота пальцы теряли подснежники один за другим.
— Ничего себе герой… — прорвалось наружу из смеси липкого страха и колючего волнения.
Ослепительный свет ворвался в сознание, заглушая все возможные и невозможные звуки. А заодно и чувства. Только бы дойти, только бы…
Женщина тянулась вверх. Тонкие нежные пальцы легонько дотрагивались до корешков книг, проигрывая какую-то мелодию. Сначала вправо по пёстрой клавиатуре. Затем влево. Остановились почти на середине.
— Ну, здравствуй, Сонейка… — выдохнул он, проваливаясь в образовавшуюся под ногами пропасть. Нет, похоже, не сам. Только сердце. Ну, с сердцем он потом разберётся. А пока…
— Здравствуй…
Женщина замерла. Медленно, будто проверяя на прочность его чувства, обернулась. Мелкие, чуть седоватые локоны по щекам. Голубые глаза. Тонкие, чуть приоткрытые губы.
— Вы…
Он сглотнул преградивший путь воздуху комок. Разжал пальцы, выпустив на волю измученные цветы. Шагнул вперёд. Потом назад.
— Вы кто?
Кажется, вопрос они задали одновременно. Один и тот же. Замерли в двух удивлениях. Одно продлилось чуть дольше. Второе было в одно мгновение погребено под осколками взорвавшейся надежды.
— Простите… Я ошибся… — мужчина неловко повернулся, протиснулся в дверной проём и исчез.
Женщина пожала плечами, на тонких губах вырисовалась гримаса разочарования. Такие мужчины к ней не приходили. Никогда.
Из дневника Сони Залесской
Апрель 1986 г.
— Ну вот, хотела немножко написать, а получился целый роман. Вернее, почти глава. Зато на душе как-то легче стало. Будто исповедалась. Или с хорошим собеседником поделилась, — вздохнула Соня, закрывая дневник.
— Чем занималась, солнышко? — в комнату заглянула Дора Лазаревна.
— Душу облегчить пыталась, — вздохнула гостья.
— Дело хорошее. На тебе вон лица нет. Одни глаза светятся.
— Хорошее-то хорошее, да несвоевременное. Мне спрятаться надо, пока в Спокойное хозяева мои не нагрянули.
— Хозяева? Так мы им напомним, что живём по советским законам. Как следует напомним…
— Не стоит. Там и без нас разберутся, — поморщилась Соня. — Им до наших законов, что нам до Марса. Лететь и лететь. Тишинские царьки по своим правилам живут. Деньгами немереными себе дороги прокладывают. И тут проложат, пока наши законники до них доберутся. Спасибо огромное за поддержку, но осложнять вам жизнь я не хочу.
— Да как же ты одна? Без документов, без родных.
— Поеду домой. Поживу у тётушки или у подруг. Напишу заявление о потере паспорта. Иван Иваныч обещал насчёт восстановления в университете похлопотать. Он же когда-то списался с ректором гродненским. Хвалил меня очень. О заочном обучении договаривался. Даст Бог, получится и с дипломом. А там… Даст Бог, наладится, забудет обо мне муженёк, тогда и к вам вернусь.
— Даст Бог… — задумчиво повторила хозяйка. — Как же ты изменилась, девонька. Будто не пять лет прошло, а тридцать…
— Целая жизнь мимо меня прошла, Дора Лазаревна, — опустила глаза Соня и поправилась: — Не мимо, а сквозь. Ранила пребольно. И не раз.
— Тогда открывай свою тетрадку, лечи свою душу, пока Николаев маршрут тебе прокладывать будет. Без паспорта-то из наших мест просто не выбраться…
«Николаев, — грустно усмехнулась Соня, — мой доблестный рыцарь. Жаль, не тот, который покоя не давал когда-то. С самим Алексеем Нилычем соперничал. Благо, не знали о том соперничестве ни один, ни другой».
Иван Иванович обещал за пару дней проблему с переездом решить. А о домике Доры Лазаревны Алексей не знал. Выходило, что пара дней отдыха ей достанется. Может, и правда, последовать совету мудрой наставницы и выложить свои переживания на бумагу. А потом убрать куда подальше, не только от глаз, но и от сердца.
— И начать жить заново, — прошептала она, раскрывая дневник на новой страничке.
Из дневника Сони Залесской
Апрель 1986 г.
— Девушка, чаю не желаете? У меня и травяной имеется, и брусничный, и облепиховый, — заглянула в пустое купе проводница. — А к часу обед доставлю. Меню посмотрите. Я бы рекомендовала шаньги с грибным соусом да суп-гуляш. Коронка нашего шеф-повара. Хотите, компанию вам составлю.
Соня поблагодарила хозяйку, сделала заказ и вернулась к дневнику.
Как же приятно снимать напряжение в спальном вагоне скорого поезда! Особенно, когда занимаешь купе одна. Трое суток в покое и комфорте. При усиленном внимании скучающей от безделья (три пассажира на весь вагон, поневоле заскучаешь) проводницы.
— Теперь я с Иванычем за всю жизнь не рассчитаюсь, уж так удружил, — улыбалась она своему отражению в вагонном окне. — Обещание вернуться на работу в школу — лишь малюсенькая толика компенсации. Три дня по высшему классу, а из Москвы на машине. И поесть вкусно успею, и с проводницей посекретничать, и дневник дописать наконец. Жаль, рассветы в пути встречать не придётся. Люблю солнышко! Но мне и закатов хватит. На родину они ведут. Домой…
Из дневника Сони Залесской
Май 1986 г.
Дома Соню никто не ждал. Соседи сменились. Тётушка с первым теплом укатила на дачу. Хорошо, что по старой привычке ключи старушке с первого этажа отдала. Мало ли, то трубу прорвёт, то электрику замкнёт, то дальняя родня в гости заявится.
— Неужеш, Сонька? — старушка разглядывала визитёршу сквозь толстенные линзы очков, закреплённых за ушами бельевой резинкой. — Не узнать. Худющая, бледнющая. Никак болеешь?
— Есть немного.
— А Зинка хвасталась, что ты по заграницам с кавалером мотаешься. Чи брехала?
— Тёть Зина? Да вы что! У неё на враньё фантазии не хватает, — рассмеялась Соня. — Она у нас патологически правдива.
— А чё ж вид у тебя не сильно заграничный? Ни тебе причёски нормальной, ни одёжки.
— Была заграница да сплыла. Я в тайге фельдшером работала.
— Стало быть, помотало тебя.
— Было дело…
Тётушкина квартира мало чем изменилась за шесть лет. Разве что телевизор да шторы в спальне. В стареньком холодильнике нашёлся НЗ: пачка масла, пара сосисок, банка огурцов.
— Спасибо за заботу, родненькая, — прошептала Соня, устраиваясь перекусить. Следовало обдумать план дальнейших действий. — Для начала в паспортный стол заявление об утере подать. Потом дома прибраться. Потом тётушку навестить. А дальше, как Бог даст. До сентября времени вагон, раньше меня всё равно в университете не восстановят. Ну и работу подыскать. Интересно, сколько паспорт делать будут…
Забота тёти распространилась ещё на несколько приятных сюрпризов: в шкатулке на трельяже обнаружилась «заначка», а на ключнице в прихожей — ключи от родительской квартиры. На всякий случай, оставив записку о заимствованиях, Соня поспешила домой.
В старом доме время будто остановилось в момент её отъезда к брату.
— Шесть лет острейших катаклизмов, да вспомнить нечего. Шесть листов в дневнике да высохший фикус на балконе. Да и чему удивляться — воспоминания не из приятных, а тётушку за уборку только поблагодарить остаётся. Даже окна вымыты. Видимо, верила и ждала, — шмыгнула носом Соня и разразилась очередным потоком слёз.
Перебираясь из комнаты в комнату, выискивала вещи, купленные когда-то мамой. Рассматривала старые фотографии, перебирала одежду в шкафу и плакала, очищая душу от боли, страха, сомнений.
— Да, помотало! Да, побило. И больно. Но домой отпустило. А это главное! Я дома! Дома! Дома!!!
Назавтра она уехала на дачу. И часа два отпаивала валерьянкой тётушку, ошеломлённую неожиданным явлением блудной племянницы. И рассказывала, рассказывала, рассказывала… Почти сказки, щадя нервы и сердце родного человека. Самого родного из оставшихся в этом мире…
Дачное лето заживляло душевные раны размеренным ритмом, физическим трудом, свежим воздухом и задушевными вечерними беседами. Лишь изредка приходилось возвращаться в город, чтобы созвониться с оставшимися в Спокойном друзьями, подать запрос по Серёже в военкомат (вместе с душой дома проснулись и надежды), забежать в ректорат с очередной партией вопросов.
А что дальше? Подобными глупостями Соня старалась не заморачиваться. Училась жить в настоящем.
— Мне бы диплом получить да педстажа капельку заработать. А как всё успокоится, вернуться. Или не вернуться. Чем мне дом родной не угодил? Школ и в Гродно хватает. А от добра добро только дурачки ищут…
Дом родной угождал, как мог. И погодой, и тётушкиной заботой, и вниманием старых подружек. И благополучным восстановлением в университете (Соня за здоровье благодетеля Николаева даже свечи в церкви каждую неделю ставила). Жизнь начала налаживаться.
Диплом защитила на отлично. Госы — тоже. Предлагали на кафедре остаться. Но ей так хотелось в школу. Жаль, заочники должны были устраиваться сами. И тут тётушка подсуетилась — нашла местечко в родной Сониной альма-матер. С октября. На замену декрета.
— Надо же с чего-то начинать. Проявишь себя хорошо, найдётся и постоянное местечко.
Из дневника Сони Залесской
Сентябрь 1987 г.
Ночь уходила, унося с собой обрывки облаков. Горизонт подёрнулся васильковой дымкой. «Джетта» легко шла по новенькой бетонке, терпеливо выслушивая бесконечный монолог хозяина. Тот не переставал ругать себя, сетовать на какие-то невероятные совпадения, воспалённое воображение и прочие человеческие глупости.
И охнул, зависая в неожиданной воздушной яме:
— А ведь мы приехали, ласточка! Мы дома почти. Этот пригорочек я на своей волжаночке тысячу раз проскакивал по сотке. За березняком поворот, пара километров и — привет, молодость! И Бог с ним, с ошибками, наваждениями! Пройдусь по знакомым дорожкам, в себя приду. А там и до цели три шага. Максимум четыре. Ну-ну, не фыркай так, я чувствую. Финалом запахло. Кажется, счастливым. Даёшь хеппи-энд, товарищ генерал!
И на всякий случай сплюнул трижды через левое плечо. Задумался. И снова сплюнул. Через правое.
— Прости, подруга. Не зря твердили в школе, что от суеверия вред один. Вот весь салон заплевал. Отмывать придётся. Так и быть, устрою тебе генералку. СТО не обещаю, не в курсе, есть ли тут подобные изыски. Но на приличное техобслуживание гарнизонных механиков можешь рассчитывать.
Дальше они ехали молча. Разве что «Джетта» возмущалась на каждой кочке. Хозяин же сосредоточился на чём-то невидимом, застрявшем глубоко внутри. То ли в сердце, то ли в душе. То ли и там, и там. Порой вздыхал, встряхивал головой, с удивлением отмечая встречающиеся на пути изменения.
И не сразу вписался в затейливый съезд, ведущий к распахнутым железным воротам, по которым возил широкой кистью молоденький солдатик.
— Привет, служивый! — прервал молчание водитель. — Подскажи, как мне до школы добраться. А то, смотрю, тут у вас кардинальные перемены. Как бы не заблудиться.
— Привет, — в тон ему ответил солдатик. — Для начала документики предъявите. У нас тут строго. Военный объект и всё такое. Вы хоть в курсе?
— Ну, строго это громко сказано, — хмыкнул визитёр, выбираясь из машины. — В моё время меня бы уже на повороте остановили. И не маляр с кисточкой, а…
— Видать, прошло ваше время, господин хороший, — подражая незнакомцу, хмыкнул солдат. — У нас главный КПП на втором километре. Там вас и тормознут по полной программе. А это, — он с удовлетворением полюбовался на результат своих трудов, — исключительно для красоты. И на память. Когда-то тут крупный гарррр…
Солдатик осёкся, вчитываясь в предъявленное визитёром удостоверение. Отступил на шаг, махнул кистью по виску, измазав лицо и пилотку, коротко выругался и уронил орудие труда. И тут же извинился:
— Простите, товарищ генерал-майор! Я не в курсе. Не предупредил никто…
— Неважная у вас разведка, — в глазах генерала пустились в пляс озорные солнечные зайчики. — Что скажешь, служивый? Ехать дальше могу?
— Так точно, товарищ генерал-майор! Прямо, потом налево…
— Вот и славно, товарищ ефрейтор, — садясь в машину, ответил высокий чин. — А вам бы я посоветовал обратить внимание на левый столбик. Он явно выделяется из общей картины.
— Есть обратить внимание, товарищ генерал-майор! — измазанная краской рука снова метнулась к виску, отчего пострадал теперь нос.
— Поеду, пожалуй, — обратился к своей ласточке генерал. — Не то не хватит у горе-маляра краски на левый столбик. Прости, инкогнито у нас не вышло. Сейчас загудит Спокойное. Впрочем, может, оно и к лучшему. Глядишь, и знакомый кто нарисуется. Заодно и сопроводит по нужным адресам. Чудеса, красавица моя, не только в сказках случаются.
И оказался прав. На КПП их встречали. Молодой подполковник, представившийся командиром эскадрильи. И седой очкарик с палочкой. Тот подскочил к водительскому окошку первым:
— Олежка? Николаев?! Какими судьбами?!!!
— Сан Саныч? Дедушкин? — не поверил своим глазам приезжий. — Неужели… Столько лет прошло… А вы на боевом посту…
— Что ты, Олежек! Уж десять лет в запасе. Решили с Натальей тут свой век доживать. Начальство вместе с дивизией на Урал укатило. А меня в школу взяли военруком. Спасибо Иванычу, удружил…
После короткого разговора с комэска и обещания встретиться на территории эскадрильи в самое ближайшее время высокий гость усадил в машину бывшего замполита и укатил в сторону жилой зоны Спокойного. По дороге, не уставая удивляться многочисленным изменениям, он сыпал вопросами. Старый замполит отвечал коротко, успевая спрашивать и сам.
Рассказав об актуальных для гостя новостях, узнав о настоящем месте его службы, сориентировав того в обновлённом пространстве посёлка, посетовал на занятость:
— Прости, Олег, у меня три урока подряд. Не успел замениться. А директор нас нынче строго держит. До двух буду занят. А потом — весь твой. Давай встретимся у Дома офицеров. Или у школы заберёшь? Прокатимся по округе, всё покажу и расскажу. А вечером милости просим к Наталье Петровне на пельмени.
— Лучше у Дома офицеров. Надеюсь, хоть он на месте.
— Куда такая махина денется! — всплеснул руками Сан Саныч. — Правда, ориентацию сменить пришлось. Теперь там и амбулатория, и детская музыкальная школа, и библиотека. Офицерам, конечно, уголок выделили. Чисто символически. Да эскадрилье и того вполне хватает. Сам-то куда сейчас?
— Для начала прогуляюсь по знакомым местам. А потом в наш дом наведаюсь. Ностальгия и всё такое.
— Понимаю. Только на голодный желудок гулять скучно. По дороге в кафе новое зайди. Там омлеты вкусные готовят. Как раз напротив твоего дома. А меня здесь высади. До школы отсюда — три шага. Ну, удивил, герой! — выдохнул Дедушкин, обнимая бывшего подчинённого напоследок.
— И вас удивил, и себя, — отрефлексировал Олег, выходя из машины у кафе. — Будем надеяться, на этом удивления не закончатся. Для начала займёмся омлетом. Заодно и с работницами местного общественного питания познакомимся. Кому, как не им, жители городка известны.
Однако чудесами кафе посетителя не побаловало. Помимо омлета, оказавшегося действительно вкусным, большинство его вопросов поставили девушек в тупик. Залесская? Не слышали никогда. Вы лучше старожилов поспрашивайте. Вон, кстати, Дора Лазаревна плывёт. Уж если она вашу пропажу не знает, считайте, нет тут такой.
В принципе, Олег не особенно расстроился. Ну что с них взять, с этих молоденьких поварих-официанточек? В городке живут года два. Да и контингент общения у них, похоже, ограничен. А вот старожилов грех упускать.
«Здесь не обломилось, в другом месте поищем, — решил он, устремляясь вслед за плывущей в неизвестном направлении дамой. — Сейчас с бабулей пересекусь и последую своим курсом. К Тишинке пройдусь, голову проветрить надо. Что-то пухнуть она начала от обилия впечатлений».
Но «бабуля» в момент нарушила его планы:
— Залесская? Вы не Соню имеете в виду? Софью Михайловну, простите. Тогда Николаеву.
— Как Николаеву? Почему Николаеву?! — голова уже не пухла, она, казалось, мчалась, рассекая пространство и время на огромной невероятно быстрой карусели.
Во взгляде старушки запрыгали смешинки:
— О, молодой человек, не обольщайтесь! К вам её фамилия не имеет никакого отношения. Николаевых на свете много. Наш бывший директор, например…
— Иван Иваныч?! Она что…
— Ого, сколько эмоций! — пряча улыбку, покачала головой бывшая завуч. — Стало быть, не просто так к нам Герой Советского Союза пожаловал.
— Вы на что-то намекаете, уважаемая?
Взгляды собеседников пересеклись. Атмосфера определённо повысила градус и заискрилась нервными электрическими разрядами. В большинстве своём положительно заряженными.
— К чему мне намекать? Я двадцать лет назад ваши с Сонечкой эмоции отметила.
— Наши с Сонечкой? А что, были и такие? — попытался вернуть своих шаловливых зайчат на место Николаев. Эта Дора Лазаревна ему нравилась. И кажется, когда-то они встречались. Настолько близко, что «бабуля» успела некие совместные с Серёжкиной сестрой эмоции уловить. Настоящая радиолокационная установка!
— Естественно, встречались, — она будто прочла мысли Николаева. — В те годы все праздники в гарнизоне сообща справлялись. Дни частей, первое сентября, последний звонок…
— Последний звонок… Вспомнил! Вы завучем тогда в школе работали! Соню Залесскую вместе с Иваном Ивановичем опекали. Ммм… Нора…
— Скорее, Дора. Дора Лазаревна.
— Олег Николаевич. Можно просто Олег…
— Можно. А об остальном давайте в более уютной обстановке поговорим. Я живу неподалёку.
— Ho… — Олег помедлил, прикидывая, сколько времени остаётся до встречи с Дедушкиным.
— Как хотите, молодой человек. Но сразу предупрежу: это в ваших интересах. Я бы даже добавила: очень в ваших…
— У меня через два часа встреча…
— Возможно, и не одна. Если повезёт, — в глазах Доры Лазаревны оживились золотистые смешинки. — Если раздумывать недолго будете, уложимся. А заодно я для вас экскурсию проведу по городку. С историческими отступлениями. Так сказать, между прошлым и будущим.
— От такой программы только идиот откажется! — сдался Олег и поспешил за ценным источником информации.
— Ну вот, уважаемый Олег Николаевич, можно просто Олег, — вздохнула собеседница, внося в маленькую уютную гостиную поднос, уставленный вазочками с угощениями. — Как видите, у нас многое изменилось. Был посёлок, осталась пятая часть. Да и в том, что осталось, наше Сонейка благодарить надо.
— Сонейка? Значит, она здесь…
— Не всё так просто. Вы себе и представить не сможете, как покатилось Спокойное под откос в девяностом! Союз развалился, военное ведомство тоже. Люди спасались бегством. Понять их можно: ни работы, ни перспектив, ни нормальных условий. Всё же на военных у нас держалось.
Остались те, кому некуда бежать было. Только представьте себе: в госпитале врачей треть от штатного, в школе — четверть. КЭЧ приказала долго жить. Продукты с перебоями завозили. Два магазина вообще закрылись. Народ, если не запил, то в челноки подался. Ещё бы немного, и конец городку.
Но тут она вернулась. Из-за вас, между прочим…
— Из-за меня?! Но я-то здесь…
— Очень даже при чём, — оборвала гостя хозяйка. — Впрочем, не совсем вы. И даже не совсем. Кристина ваша помогла. В каком-то смысле.
Николаев вздохнул. Бывшую супругу и особенно её последние в совместной жизни фокусы он старался не вспоминать.
— Ну, что есть, — вздохнула в ответ хозяйка. — Впрочем, скорее, не она. А её мама. Впрочем, даже не мама…
— Ольга Николаевна? Хорошая женщина. Но ведь…
— С «ведь» всё и началось. Вы, должно быть, в курсе, что, убывая в заморское турне, Кристина передала опекунство над сыном матери. А та, к сожалению, скоро тяжело заболела и умерла. Прочие родственники не захотели брать на себя ответственность над инвалидом. Ромка в ту пору нуждался в усиленной программе реабилитации и развития. К нам часто с бабушкой приезжал на лето. Мы с Ольгой тогда и сдружились.
Ну и в госпитале вашему пасынку — то, что вы не оформили отцовство, тому не помешало — военврачи неплохо помогали. А тут мальчик остался практически один. Я, конечно, хлопотала. Но возраст, социальные условия моей жизни не показались комиссии подходящими для опекунства. Короче, мне отказали. Ромушку собирались из клиники, куда его поместили до решения комиссии, переводить в специнтернат. И я решилась на авантюру…
Дора Лазаревна поднялась, взяла чайник и ушла на кухню. Погремела посудой, прокашлялась.
Щёлкнула зажигалка. Потянуло дымком.
— Пожалуй, составлю вам компанию, — неслышными шагами Олег приблизился к кухонному окну.
Дора Лазаревна вздрогнула.
— Простите, если напугал. Никак не избавлюсь от профессиональных привычек. Хотя уж третий месяц «на земле».
— «На земле»? Вы что, в космос летали?
— Можно и так сказать, — согласился собеседник. — Если подойти к вопросу глобально, вся наша жизнь космос. Будет время, объясню более доходчиво. А пока вернёмся к мальчику. Что с ним?
— Жив. И далеко не мальчик уже, — грустно улыбнулась женщина. — Но давайте всё-таки по порядку. Мне бы хотелось, чтобы вы многое поняли. На чём я остановилась?
— Кажется, на авантюре. Вы позволите? — гость нагнулся над её сигаретой.
— Да, конечно… Я решилась вызвать в Спокойное Соню. Была уверена, что она не откажет. Хотя и понимала, что возвращение девочки может иметь неприятные последствия. После бегства из посёлка, где удерживал её супруг, на Сонечку началась настоящая охота. Она оказалась слишком опасным свидетелем тех безобразий, что творились там.
— На детектив слишком похожа ваша история, чтобы быть…
— …правдой? — невесело ухмыльнулась Дора Лазаревна. — Но правда, молодой человек, порой круче любого детектива бывает. Мы ведь Сонечку пытались здесь спрятать. Она явилась с мужчиной, которого в тамошних шахтах сгноить собирались. Без вещей, без документов. А назавтра в городок облава нагрянула. Действовали тихо — в то время у нас ещё гарнизон не расформировали, — но нагло. Чуть ли не в каждый дом врывались. Людей к стенке прижимали. Угрожали расправой.
Хорошо, что мы с Иван Иванычем додумались её потихоньку в моём летнем домике спрятать. Дачки наши по весне ещё нежилыми стояли. Особого интереса и не вызвали. Так, пробежались дюжие молодцы. В окошки позаглядывали. Следы поискали. Раза четыре наведывались. Иваныч умнее оказался: выдвинул им свидетеля. Дедок у нас бесхозный по городку ошивался. Выпивающий. Он-то за пару бутылок и «разоткровенничался» перед этими ищейками. Мол, видал похожую парочку на станции. Мол, с какой-то проводницей договаривались. Мол, согласилась та их в свой вагон посадить. А дальше, мол, не в курсах.
— Неужели поверили? Беглецы ведь без документов, вы сами сказали…
— Сработало. Помимо документов у нас деньги неплохо работают. Сонечка потом сама говорила, что искали её уже в родном городе. Что, опять же, нам с Ромкой на руку оказалось. Может, она бы и не решилась вернуться…
— Погодите, — Олег поперхнулся табачным дымом, закашлялся. — Как же она дома оказалась?
— Я же говорю: деньги. Плюс связи. Словом, выхлопотал Иваныч ей проезд. На перекладных, конечно, но девочка справилась. Успела и на учёбе восстановиться, и диплом защитить. И работу найти. Но по моей просьбе в Спокойное вернулась.
Дальше долго и хлопотно мы опеку оформляли. «Подушку безопасности» подготовили. Нашли отличного опекуна. Понимали, что незамужней да без опыта работы мальчишку не отдадут.
— Так вот почему она Николаева… Замуж девчонку выдали? За первого встречного…
— Плохо же вы о нас думаете, молодой человек, — хмыкнула Дора Лазаревна, гася окурок и снимая чайник с огня. — Никаких первых встречных! Трижды всё взвешено было. Самый надёжный претендент выбран. Соня вышла замуж фиктивно. За отца Ивана Ивановича. И дедуле радость, и девочке прописка, и ребёнку авторитетный опекун. Плюс защита. Плюс фамилия. Так что ни одна собака до сих пор, простите, я не вас имела в виду…
Оба расхохотались, ощущая, как рушатся невидимые барьеры недоверия, непонимания, неуверенности.
Чайная церемония продолжилась в совершенно другой атмосфере.
— Ещё немножко терпения, уважаемый товарищ герой, и вы будете готовы к встрече с нашим Сонейком. Мы Сонечку Михайловну так только за глаза зовём. Не любит наша спасительница громких и лестных слов. К тому же, так её брат называл. Погибший-
Олег прокашлялся.
— Никак простудились в наших краях с непривычки? — покачала головой рассказчица. — Может, облепихи заварить?
— Не надо облепихи. Нервное это…
— Тогда само пройдёт. Недолго уж вам томиться осталось, — собеседница хитро прищурилась и продолжила: — Оказалась наша Сонечка ангелом-хранителем не только для Ромочки. Городок спасла фактически. Со всеми обитателями.
Ромке настоящий санаторий устроила. Травами лечила покруче всяких дипломированных докторов. Массаж, гимнастика, прогулки затяжные, а потом уж пробежки. За три года буквально на ноги мальчишку подняла. Коляску взрослую даже покупать не стали.
А как пошёл мальчишка, она за школу взялась. Иваныч хоть и старался, да без запала уж. И возраст, и поостыл на фоне постоянных отказов. Ни тебе стройматериалов, ни оборудования современного. А включилась девочка — и пошло дело. Компьютерный класс выбила. Капремонт столовой и спортивного зала. Теплицу.
— Самодеятельность…
— Не скажите. Софью Михайловну сначала на моё место поставили. Я как раз на пенсию собралась. Уехала лечиться к сестре в Краснодар на два года. А после министерской проверки, отметив организаторские способности молодого руководителя, позволили и директору на заслуженный отдых уйти. Король умер, да здравствует королева! Ну-ну, не смотрите с укоризной. Я всего лишь наше сарафанное радио тех лет цитирую. Он Николаев, она Николаева. Практически династия.
И «пошла плясать губерния». Что ни год — выбивала наша королева что-то полезное для школы. А потом уж, как в депутаты выдвинули, и городку досталось. Бассейн построили. Канализацию обновили. Два магазина. Небольшое производство открыли, чтобы людям работу дать. Потом ещё одно.
Не буду перечислять, сами всё увидите со временем. Если коротко, шесть тысяч человек живёт в городке припеваючи. И о будущем не сильно печалятся. Ну, кажется, всё…
— А где она сейчас, ваша Сонейка? И где Роман? — прохрипел Олег, нервно кроша в чашку печенье. Несмотря на хеппи-энд запутанной истории, напряжение не сдавало позиций.
— Будет вам и Роман. На курсы парень уехал. В Новосибирск. Повышение наклёвывается. Дед доволен — династии продолжаться. А Сонейка… — хозяйка посмотрела на часы. — Время обеднее. В перерыв любит наше руководство прогуляться по округе. Как выпустили пар из тишинской Сониной «родни», так она возобновила пробежки к Тишинке. Молодчинка! Уж за сорок — а она что девочка — быстрая, лёгкая, яркая. Как и полагается светилу. Хоть сейчас замуж. Уж не для вас ли старается?
— Не для меня, — вздохнул Николаев, отставляя чашку. — Я для неё пропал без вести вместе с братом. Почти двадцать лет назад.
Он неловко поднялся, стряхнул крошки с брюк:
— Спасибо вам огромное! За чай, за рассказ. За надежду. Я пойду, пожалуй…
Женщина всплеснула руками:
— Да как же так? Я гостя к себе привела, но даже обедом не накормила! Да меня всё Спокойное теперь осуждать месяца три будет!
Но глаза Доры Лазаревны светились весельем, а на лице растекалась довольная улыбка. Похоже, старая дама совершенно точно знала и одобряла дальнейший маршрут визитёра.
Николаев решил подыграть благодетельнице:
— Благодарю, я сыт. Сначала омлет в кафе. Потом ваше волшебное печенье. И потом, мы ещё не прощаемся. Похоже, я задержусь в Спокойном на некоторое время. У меня отпуск бессрочный. Так что успеем вместе отобедать.
— Ну, ежели что, возвращайтесь. Софья Михайловна к шести приходит. Ужинаем вместе. А живём на одной площадке…
Последнюю фразу, к смущению своему, Николаев уловил, уже спускаясь по лестнице:
— Надо отдать должное моему теперешнему руководству — как же вовремя они меня на «землю» вернули! Ни тебе терпения, ни спокойствия. Саморегуляция на два балла. Не резидент, а боксёрская груша. Кто захочет, тот и влепит. Прям насквозь. Не соль, так опилки посыплются. Короче, кризис вышесреднего возраста налицо. Седина в бороду и всё такое прочее…
Частя полузабытыми афоризмами, он направился к знакомой прорехе в заборе. Однако таковой не оказалось. Вместо ржавой рабицы периметр бывшего военного городка украшала высокая бетонная ограда.
— Будем надеяться, это последний барьер на пути к… — Олег легко перемахнул препятствие и остановился в недоумении. — А к чему, собственно, я так стремился? Ёлы-палы… Что-то не складывается у меня головоломка. Начал с обещания другу. Потом что-то в душе ёкнуло. Потом в сердце. Вот и сейчас чуть было «к счастью» не сказал. К чьему, позвольте узнать? Серёжке до счастья ещё года три под африканским солнцем париться. Софья Михайловна, похоже, и так не бедствует. Сын… Да не о нём речь. Я в этой колоде каким боком? Вышедший в отставку туз? Вносящий сумятицу коварный джокер? Или безбашенный тинейджер валет? Последнее особенно напрягает…
Узкая тропинка вывела его к знакомой тихой заводи. То же поваленное дерево у самого берега. То же неспешное течение Тишинки. Та же тень у самой воды. Расплывчатые очертания.
Мягкие волнующие линии…
Гипотетическая колода разлетелась по молодому кедровнику.
— Сонейка? — скорее выдохнул, нежели прошептал он.
Сказал и замер, боясь очередной ошибки.
Тень сдвинулась, её обладательница очень медленно обернулась. Время остановилось… Хотя нет, скорее, преломилось, образовав ощутимую щель. Героиня жила и чувствовала в своём мире. Герой — в своём.
Две фигуры походили со стороны на шахматные. Чёрный король, белая королева. Или наоборот. Или цвета уже не имели значения. Время не балует нас лишними паузами. Щель то ширилась, то сужалась. Но параллельные миры начали своё движение. До пересечения оставались секунды.
Фыркнула в кустах неведомая птица. Заплескалась на мелководье рыбёшка. Тронул верхушки деревьев лёгкий ветерок. Упала к ногам героя кедровая шишка.
— Олег… — она пыталась вспомнить его отчество и не могла, да и не в отчестве было дело. — Я… так рада… рада вас видеть! Я же думала… думала… Все думали… Документы и всё такое… Но если вы… в порядке, то и он?… Он тоже? Он…
Она начала с другого главного, за что герой был ей бесконечно благодарен. Это главное было легче сформулировать. И оно тоже сближало!
— Да… То есть жив… То есть он, Сергей…
— Господи! — она сорвалась с места и застыла в нескольких сантиметрах от него, будто наткнувшись на невидимый барьер. — Где же…
Герой не стал больше медлить. Шагнул вперёд. Разрушил преграду. И таки дотронулся до её плеча. Вернее, сразу до обоих. Вернее, до всего сразу. Обнял, заслонил от мира. Именно так! Самое дорогое он не собирался отдавать никому. А лучше — никому и никогда.
Красивый и трогательный кадр: героиня прижалась щекой к груди героя. И зрителей предостаточно: горы, река, облака, таёжные дали, вместе со своими многочисленными обитателями. Герой прикрыл глаза, наслаждаясь близостью, которую так долго искал.
Шаловливые кудряшки щекотали нос, смесь ароматов кружила голову, упругость тела под лёгкой курткой заставляла подрагивать руки. Что-то непонятное творилось с душой и сердцем. Что там девятый вал или магнитудная десятка! Пересечение миров сродни рождению новой звезды.
И эта звезда у них обязательно будет!!!
А пока самое время вернуться к безопасному, всем понятному вопросу. Вернее, ответу:
— Он жив, Сонейка! И это главное.
И пошли куда подальше все душевно-сердечные глупости! Вернее, недалеко, в сторонку. Чтобы в нужный момент оказаться под рукой.
Впрочем, некоторые уже оказались: откуда ни возьмись, в руках Олега возник букетик синих первоцветов:
— А это вам.
— О! Спасибо! Обожаю ургуй! И печёночницы, что цветут в это время у нас в Беларуси. Но вы ведь здесь не просто так, правда? Вы к Ромке приехали? Или от Сергея весточку привезли?
— И к Ромке. И к вам. И о Сергее… А давайте присядем…
Как же жаль ему было раскрывать объятия! Но уж коль захотел обосноваться на безопасной платформе новообразования, поступиться придётся. Олег расстелил на поваленном кедре свою куртку, усадил Соню, присел рядом. Разговор предстоял долгий. И непростой. Пора бы привыкнуть: в жизни всё важное непросто складывается.
— Начну с конца. Ваш брат жив. Но пока вне зоны доступа, как модно нынче формулировать подобную недосягаемость. Мне посчастливилось вернуться первым.
— Но почему за столько лет ни единой весточки?
— Всё просто: одно время, по условиям контракта, лет восемь нас как бы не существовало. Потом не могли вас найти, а посторонним что-то сообщать было категорически запрещено. Потом Союза не стало, и за кордоном процесс реорганизации тянулся много дольше, чем здесь. Внешняя разведка, понимаете ли…
— Понимаю. Но разведчик вы, а Серёжа… — произносить имя брата она училась заново, ощущая тёплый приятный вкус в его звучании.
— Нам был нужен классный пилот. Мы его получили. Сергей и сейчас летает. Работает на семь стран. Вполне официально. Имеет свою фирму, аэродром. Неплохо зарабатывает.
— Он… там один?
— Нет. У него семья. Жена, два сына, кроха-дочка. Отличное прикрытие…
— Как вы можете! — вспыхнула Соня. — Семья…
— Простите, но одно другому не мешает. Началось с прикрытия, кончилось семейным счастьем. Серёга вообще везунчик…
— Вы хотите сказать, что Сергей не вернётся?
— Вернётся. У нас нельзя иначе. За семью не беспокойтесь, всё подготовят заранее. Возможно, отправят их куда-то на отдых. Или перевезут в другую страну. Алгоритм отработан. Как видите, я уже дома.
— И у вас семья? — миры по-прежнему основательно штормило.
— Мне повезло меньше, — покачал головой Николаев. — Мотался по континентам налегке. И потом, первично я был как бы женат. Кристина аннулировала брак в одностороннем порядке. Поторопилась. Через год по официальной версии я уже числился погибшим.
— Как Серёжа…
— Как Серёжа. А потом навалилось неприятностей. Два ранения. Операции. Сопутствующие осложнения. Получился годным к нестроевой. Отозвали. Выдали утешительный приз, вторую геройскую звёздочку, теперь уже российскую. Перевели на преподавательскую работу в одну из академий. Для начала взял отпуск и сфокусировался на поиске вас. Сергей просил очень. Да и сам я… Впрочем, неважно…
И знаете, оказалось, что я никудышный разведчик. Столько лет отправлял запросы с ошибочными данными. Не знал, что вы с Сергеем сводные. Отчество ставил его…
— Ну да, я Михайловна, он Игоревич. У нас мама одна. Только папа брата на свою фамилию оформил. Но отчество — это такая мелочь…
— Мелочь, — согласился Олег. — Но весь алгоритм запроса нарушила. Наши буквоеды раз девять мне ответ присылали: «найти не удалось… местонахождение неизвестно… не проживает…». На фоне вашего романтического исчезновения мы склонились к тому, что вас вывезли за пределы страны.
— И вывезли, — согласилась Соня, задумчиво перебирая нежные пушистые стебли цветов. — Надолго. Правда, потом обратно привезли…
— И слава Богу! — Олег коснулся её руки, задержал в ладони холодные пальцы. — Не замёрзли? Тогда ваша очередь. У нас там всё просто было: «наша служба и опасна, и трудна…». А тут…
— Тут? Пожалуй, на целый роман хватит, — грустно улыбнулась женщина. — Но я постараюсь в десять минут уложиться. Остальное, — теперь в её улыбке доминировала лукавство, — если будете себя хорошо вести, прочтёте в моём дневнике. Так будет и проще, и легче — стараюсь не бередить старые раны…
— Никогда не читал дневников, тем более, девичьих, обещаю быть предельно толерантным, — мужественное сердце героя завибрировало в предвкушении глубокого погружения в девичьи секреты. — К тому же что-то можно будет сократить. О ваших подвигах в Спокойном уже наслышан. И не удивлён: на то оно и Сонейка, чтобы светить всем.
— Ну, Дора, и тут успела, — хмыкнула мечта, немного поёрзала, устраиваясь поудобнее, вздохнула и подготовилась к исповеди. — Если будет что-то непонятно, останавливайте. Потому что много всего случилось за эти годы. И со мной, и с близкими мне людьми. Что-то шло параллельно. Где-то придётся забегать вперёд. Где-то собираться с мыслями, собирать по крупицам то, что старалась забыть. Понимаете, мне очень больно копаться в прошлом. Не всё шло так гладко, как хотелось бы…
Сонейка, говорите? Не вы один. Твердили, кому не лень, а я утверждалась в красивом и почётном звании. А потому грядущее в восьмидесятом затмение восприняла как знак небес. И верила, что оно принесёт мне что-то очень важное и обязательно хорошее. А получилось наоборот.
— Два светила в одной системе да ещё в разных состояниях — перебор, — буркнул Николаев, настраиваясь на восприятие.
— Возможно, я как-то не задумывалась о глобальном… Погналась за глупой мечтой, фантазией. Мне вдруг захотелось определённости, тогда я запуталась в своих чувствах и желаниях, — Соня вдруг покраснела.
Николаев пожал ей руку, побуждая к продолжению. Сердце подсказывало, что смущение имеет к нему самое непосредственное отношение.
«Ну, имеет и имеет, — застучало в висках, — уточним, когда придёт время. Пока она всё равно не признается. У девушки принципы имелись, и женатый красавец-герой в них никак не вписывался. А зря. Да и сам хорош, плыл по течению. А если бы решился на поступок, всё могло бы пойти иначе… Впрочем, эта история к реальности никак не относится».
— Мне показалось, что Алекс любит и сумеет сделать меня счастливой. Но в комплекте «подарка судьбы» лишь белый конь достался настоящий. А остальное — как пузырьки на волне, — собеседница кивнула в сторону берега. — Принц оказался самовлюблённым сатрапом, королевство — селом с колючей проволокой по периметру. Пока разобралась, пока выбралась — остались от прежней жизни одни осколки.
Сначала пряталась, летала с места на место, чтобы не вернули обратно. Потом с вашим Ромкой за жизнь и здоровье боролась. Рада, что хотя бы это нам удалось.
Пыталась власти местные подключить, чтобы «заколдованное королевство» расколдовать. Вы не представляете, как страдали там люди! Настоящая воронка времени в Тиши образовалась! С самым настоящим крепостным режимом. Ни образования, ни лечения, ни личной свободы…
Тут я оказалась бессильна. Видимо, хорошо прикормили тамошние воротилы власть предержащих. Прошения отправлялись в бесконечное путешествие, личные встречи ограничивались минимумом времени и максимумом уверений в проверке информации. На что только не ссылались здешние преды, зампреды, секретари. И в Москву мои жалобы «отправляли» и ответов «дожидались» и меры «принимали». И на опасность свидетельских позиций намекали. Проверками ответными замучили, в школе работать стало невозможно. Ну и без писем с угрозами не обошлось. Когда намекнули на Ромку, я отступилась. Пришлось выбирать: оставаться здесь или ехать на родину. Но там уже никто не ждал. А здесь… здесь был мой дом, мои друзья, коллеги, работа. В общем, я перестала звонить в забайкальские колокола.
Одно время, правда, ещё в Москву писала. Но как раз распад Союза случился. Сменилась власть, адреса, направленность ведомств. Интересы, естественно, тоже. Пробиться с «мелкими» проблемами стало не просто сложно — невозможно. И тогда я решила действовать иначе. Сумела наладить контакт с девушкой, которой была обязана своим освобождением.
— Вы об Анфисе?
— О, и об этом вы уже знаете?
— Не забывайте, Соня, я в своём деле профи.
— Ах, да, разведчик… Да, я связалась с Анфисой. А перед этим проконсультировалась со своим напарником по побегу. Он сейчас в Петербурге живёт. А здесь на шахте подрывником несколько лет отрубил. По состряпанному тамошними юристами контракту.
Анфису я своей крестницей считаю. А дочку её — почти своей дочерью. Знаете, — Соня грустно улыбнулась, — мне ведь тишинская нянька троих деток напророчила. В ту пору, когда я первенца потеряла и жить совсем не хотела дальше, я это пророчество за спасательный круг приняла. И ведь почти сбылось: теперь у меня и Ромка, и Анфиса, и Сонечка. Почти рядом.
Почти угадала Кристина. Да-да, так звали ту старушку. Впрочем, случаются и не такие совпадения. Жаль, девочки мои всеми силами от помощи отказываются. Самостоятельные очень, независимые. Возможно, последнее качество и сыграло в тишинской революции свою роль.
— Определённо, — согласился Олег. — Я и о том судьбоносном взрыве наслышан. Стало быть, и здесь без Сонейка не обошлось.
— Разве что самую малость. Это всё Анфиса. Дочку спасала. Она ведь сама молоденькая родила, шестнадцати не исполнилось. А когда девочка подросла, глаз на неё один из «королевского» семейства положил. То ли в жёны решил взять, то ли в наложницы. Вот тут и решилась крестница на взрыв. Благо, нашлись помощники. Рассыпалось королевство на мелкие осколки. Кого в тюрьму, кого на поселение, а кто сам по себе в новой жизни устроился. Нашлись и такие, кто на родной земле остался. Правда, и им от перемен уйти не удалось. Но к лучшему. Соседний комбинат взял под крыло. Амбулаторию открыл, торговую точку, в школу нашу деток возит.
Ну а я… Живу, работаю…
Как странно… Рассчитывала в час управиться, а уложилась в несколько минут. Двадцать лет неслась куда-то, боролась, побеждала, терпела поражение, ждала, верила, страдала, радовалась, а рассказать нечего. Разве что про Ромку.
— Не торопитесь, Дора Лазаревна и тут мне всё описала. В общих чертах. Останется только посмаковать каждое приятное событие в вашей жизни. Как думаете, лет пятьдесят нам на это хватит?
— Почему пятьдесят? — опешила Соня.
— Можно и больше… Время, оно такое: и скручиваться до молекулярного формата умеет, и раскручиваться до бесконечности. Грех, как говорится, не воспользоваться этой особенностью. Особенно в хорошей компании. Вы… — герой вдруг смутился, замолчал, подыскивая слова. На конкретное, вертящееся на языке предложение не осмелился. Ограничился нейтральным. — Вы ведь составите мне хорошую компанию, Сонейка?… Лет так на пятьдесят…
В обращённом к ней взгляде Соня уловила канкан тех самых, так взволновавших её когда-то солнечных посланников. Лукаво сощурила глаза:
— Это на что вы намекаете, господин генерал?
И снова ей ответила птица. Река зашуршала в камышах волной, ветерок вторил ей, играя с хвойными лапами. Тайга словно давала возможность не торопиться с решением двух сидящих на поваленном кедре людей, так долго державших друг друга на расстоянии. Так долго стремившихся и не решавшихся стать ближе.
«Трое детей… — прикидывал что-то Олег, — как спасательный круг. Может, стоит за это зацепиться? Девочка молодая ещё, Кристинин Ромка и крестницы не в счёт. Она ещё сможет стать настоящей матерью. Как и я отцом. А что? По любви и не такие чудеса случаются. Родили бы сами себе девочку… а лучше двух… и пацана… Смешного, кудрявого, конопатого. Говорят, похожие на маму сыновья живут долго и счастливо. Кажется, и о девочках так говорят. Вернее, наоборот. Вернее… Фу-ты, запутался совсем! Да какая разница, кто и на кого похожим родится! Главное, от кого, в этом как раз вся суть. Представляю, как удивится Серёжка, когда увидит целый табор племянничков…»
«Ой, что-то запуталась я совсем, — мысли Сони тоже рассыпались, не желая сплестись в единую путеводную нить. — А вдруг уехать предложит? Или замуж? Что тогда ответить? Что всю жизнь мечтала? Так ведь солгу: я подобные мысли от себя как мух назойливых прогоняла. Потому что боялась правды. Потому что привыкла одна. Потому что, кто он и кто я… Он герой, настоящий. Даже дважды настоящий. Генерал. И всё такое. А кто я? Обыкновенный директор. Самой обыкновенной школы.
И что?! Неужели директор школы не имеет права на личную жизнь?! Да разве важны статусы, когда люди хотят быть вместе? А они хотят? Или…»
Её била дрожь. Николаев заметил это первым. Поднялся, подал Соне руку, набросил ей на плечи куртку:
— А знаете, не будем торопиться. Раз уж встретились, теперь долго не расстанемся. Найдём время в формате отношений разобраться. А сейчас домой. Вы замёрзли совсем.
— Нисколечко, — стуча зубами, возразила та, — просто волнуюсь.
— В таком случае тем более. Волнение хорошим чаем лечится. Желательно с мёдом. Или вареньем. В компании с тёплым пледом. Оптимально — ещё и с печкой, — Олег обхватил её руки своими, раскрыл ладони, подышал в них, согревая. — Да у вас тут диво дивное прячется. Родинка. Малюсенькая!
Нагнулся ниже — и очень деликатно то ли снова дыхнул, то ли поцеловал.
Родинка! На линии судьбы… В одном мгновении Соня прожила три. Воспоминания обожгли сознание яркой молнией, оглушительным громом: первое знакомство с этим местом, пророчество Тихоновской няньки, сегодняшняя встреча…
«…родинка вон прямо на изломах выросла. Сгладит она твои страдания. В месте каком-то для тебя особенном все ошибки и страхи счастье закроет. Главное, попасть туда снова…»
— Неужели попала?
— Вы о чём?
Рассказать? А вдруг на смех поднимет? Да и не ко времени девичьи глупости…
— Оптимально — ещё и с вами! — Соня поднялась, взяла цветы. — Надо же: никогда прежде не замечала, что их венчики на колокола церковные похожи. Кажется, прислушайся — и услышишь малиновый звон. А как мёдом пахнут…
Пойдёмте, Олег. И спасибо огромное. За встречу, за вести добрые. За цветы и за отсрочку. Понимаете, сразу так много навалилось. И такого! Нам и правда стоит о многом подумать. Вы временем располагаете?
— Конечно. У меня ведь отпуск… И вся оставшаяся жизнь… Располагайте, как посчитаете нужным…
— И вся оставшаяся жизнь… — эхом повторила Соня. — Сильно сказано.
Впрочем, интонацию ответа уловить не удалось. Героиня старалась держать свои чувства при себе. Но её душа, наполненная свежим таёжным воздухом, парила где-то над облаками. Вычерчивала витиеватые персидские узоры в сумеречной небесной прохладе и пела, невзирая на настроение хозяйки:
Как в традиционном романе о любви, взгляды героев встретились. Она оценила мужественность и притягательность героя. Именно в этот момент сбылась ещё одна, таящаяся в неведомых глубинах сознания мечта: он коснулся солнечного нимба, образованного растрёпанными от влажного ветра кудряшками. Такими мягкими, такими податливыми и такими непокорными!
Какой бы классный дуэт получился, если бы они осмелились озвучить вибрирующее в сознании желание! «Остановись, мгновенье!» — унеслось бы в небеса. Потому что лучше классика не скажешь. Потому что им было так хорошо здесь и сейчас. Потому что можно отложить до завтра непростой выбор дальнейшего пути. Потому что пока хотелось просто наслаждаться покоем и ощущением веры в самое светлое продолжение. Потому что…
Капризное время, не дожидаясь прочих доводов, замерло вместе с движениями, стремлениями, мыслями. Вобрав в мгновение всё самое важное. Определив его место в душе каждого персонажа.
И снова всё ожило. Маленькая женская кисть доверчиво спряталась в сгибе мужской руки. Две плывущие по траве тени медленно побрели в сторону городка. Густеющие сумерки размывали их очертания, стирая задний план неожиданного (или долгожданного) свидания, будто определяя границы между прошлым и будущим. Удаляющимся под своды тайги людям предстояло оставить в первом то, от чего хотелось избавиться. Повиниться. Понять. Попросить прощения. Простить. Принять.
И пойти дальше. Куда? Во второе, естественно. Время не часто предоставляет иной выбор. И не медлит. Вот и сейчас, оно начинало действовать на только ему одному известный результат. Нужные воспоминания вели мужчину и женщину вперёд, вдохновляли, придавали решимости и сил. Ненужные сопротивлялись, цеплялись за сердца, как пена за тростник. Рвались в клочья. И уплывали в закат крошечными пузыристыми островками.
Ведущая в Спокойное тропинка чётко просматривалась под тенью старых деревьев. Будто подсвеченная неведомой силой. Неведомой ли? Звёзды героя не могут не светить. Как и никогда не засыпающее Солнце. В таком тандеме Его и Её будущее обещало быть всегда ярким. Оставалось лишь проложить в него нужный обоим путь.
И тогда никакие затмения, никакие климатические сюрпризы им не страшны.
11.10.2025
Галина Анатольевна Богдан
(Лина Богданова) окончила Гродненский государственный университет им. Янки Купалы (Беларусь).
Работает в школе.
Член Союза писателей Беларуси, Союза писателей Союзного государства, Интернационального Союза писателей (ИСП). Автор 45 книг, а также более 300 публикаций в газетах, журналах, сборниках.
Лауреат и дипломант республиканских и международных литературных конкурсов.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Квартирно-эксплуатационная часть.
Серьёзный нервный срыв (англ.).
Покой и только покой (англ.).
Возможно, девушка не выдержит (англ.).
Похоже, ей становится лучше (англ.).
Доктор, сюда, скорее (англ.).
Просто чудесный (англ.).