1.0
Эти строки я пишу ночью в тишине деревенского дома, пропахшего мёдом и старостью. Хозяин его, проведший, кажется, на пасеке полжизни, крепко спит. День был трудный, а бывали ли у него лёгкие дни?… Труд пчеловода тяжёл и кропотлив.
Мои попутчики спят, утомлённые долгой дорогой и весёлой беседой. Это только кажется, что веселье даётся легко и ни к чему не обязывает. Любое общение требует душевной отдачи, настройки на собеседника, и вот — вроде всё легко и просто, а силы всё равно уходят, потому что трудно слушать, но не слышать. Общаться бездумно, не вникая. Кто бы что ни говорил, это почти невозможно. Ну, если только не обладать потрясающим даром неуважения к собеседнику.
К счастью, мои милые спутники таким даром не обладают. Это друзья, проверенные временем и радостью, ибо чужая радость — это тот оселок, на котором правится искренность дружбы. За долгие годы общения мы вынесли главное — стараться услышать и быть деликатными друг к другу. И сейчас, когда мягкий лунный свет озаряет их обветренные лица, я думаю, что всё идёт так, как должно. Что именно он, тонкий лунный луч, способен выразить сущность нашей дружбы — застенчивую деликатность сквозь внешнюю грубоватость.
Мне не спится. Это бывает всякий раз на новом месте. Нужно обвыкнуться с ним, принять его в себя, и тогда, может быть, оно откроет тебе свою душу. Только тогда прилетят самые сладкие, самые добрые сны. А пока нас двое бодрствующих — я и хозяйская кошка Манька с такими отчаянными зелёными глазами, что сразу видно: оторва и рулевая. Манька удобно устроилась на железной печке — та ещё хранит тепло и пристально поглядывает на меня. На её серо-рыжей морде читается: «Ходють тут всякие, гостят, не спят, из-за них и глаз не сомкнёшь. Не ровен час, что-нибудь сопрут!»
Спирать я ничего не собираюсь. Манька, видно, немного поверила в это и ослабила бдительность. Прикрыла глаза, уютно подобрала под себя лапы и хвост — ни дать ни взять бройлерная курочка — и делает вид, что дремлет. Но не дай Бог шелохнуться — зелёное суровое око устремляет свой взор на меня. Ладно, Манька, буду тише воды, ниже травы, даже бумагой не зашуршу, чтобы твой покой не нарушить.
Послушаем-ка вместе голоса ночи. В них много таинственного и доброго. Здесь ночь изменила своему классическому определению и вовсе не кажется зловещей.
Тихо стучат ходики, оставшиеся ещё с незапамятных времен. Сейчас точно таких не встретишь. Тёмно-коричневые, с тусклым циферблатом и тёмными маленькими гирьками, они важно отсчитывают минуты и часы. В будущее ли?… А может, в прошлое?… Уж больно они старинные. И возвещая каждый новый час, они тихонько вздыхают, словно вспоминают молодость. Даже часам хочется повернуть время вспять.
Бьются о маленькие окна, затянутые по деревенскому обычаю сборчатыми занавесками, белые мотыльки. В лунном свете они кажутся кружевным туманом, живым, словно ртуть. Май в разгаре, на землю будто накинули зелёное покрывало, расписанное белым клевером, синей медуницей, жёлтой сурепкой и алыми маками. Ах, есть ещё островки голубой вероники и оранжевых купальниц: радуга в мае не только на небе. Горят на солнце синие, золотистые, зелёные перья нарядных щурков, они летают, суетятся, щебечут, взахлёб рассказывают небесной и земной радугам друг о друге.
Но вернусь к ночи. Сейчас она накрыла прохладой землю, и та спит, набирается сил, чтобы встретить новый день и восславить весну. Всё тихо, только бормочет сонный ручей вблизи дома да изредка залает пёс в будке. Но лай слабый, короткий, в один-два такта. Видно, снится псине что-то тревожное.
На стене висит топор. Как сказала хозяйка, от блуда. То ли в шутку, то ли всерьёз. Хозяева — верующие особого толка, исправно соблюдают все религиозные предписания. Развод у них — смертельный грех, считается, что тем самым потворствуют блуду. «Если женщина в разводе, то она даже в церковь на венчание собственных детей войти не может, считается позором», — говорит хозяйка, и в глазах её при этом тлеет печаль. Кто знает, у кого на сердце какая боль. В каждой избушке свои погремушки…
Манька, кажется, уснула на железной дровяной печке. Такие неуклюжие сооружения я видела лишь в детстве — они мне напоминали отчего-то пауков с огромным прямоугольным телом и коленчатыми трубами-ногами. Чем не паук?… Но столько тепла и уюта в его железном чреве, что хочется обнять его, как старого знакомого. «Не пожалей своего тепла, железный старичок, глядишь, и в нашем мире прибавится доброты».
Под ногами шуршит что-то. Манька недовольно приоткрывает один глаз. Я наклоняюсь и достаю из-под лавки пучок сухой полыни. Она растёт здесь повсюду, покрывая горы серо-зелёным жёстким ковром, отчего те кажутся сказочными исполинами в зеленоватых доспехах.
Пучок ветхий, того и гляди рассыплется. От него пахнет пылью и печалью. Полынь используют не только как лекарственное средство, но и от сглаза. Я вспоминаю, как бабушка, разводя огонь в очаге, неизменно бросала в него пучок полыни, приговаривая: «Сгинь, дурной глаз, умолкните злые уста, замри злое слово. Полынь-трава, отведи от нашего очага всякое зло, всякую нечисть, мокрицу и шашель. А добро приваживай к дому. Фу! Ха! Аминь!» И стлался над бабушкиным садом, над её руками сизоватый горький дым, и не было слаще и роднее этого полынного духа.
Часы нехотя и тихо бьют пять утра. Скоро встанет хозяин, ему ни свет ни заря на пасеку. Надо проверить рамы, проветрить улья, собрать цветочную пыльцу, нарезать свежего мёда в сотах.
Да вот и он — кормилец семьи — мёд. Янтарное чудо в хрустальной вазе. А рядом вазочка поменьше с утрамбованной цветочной пыльцой. Кажется, что и стены пропитаны медовым духом. Мёд, пыльца, прополис, маточное молочко — всё даёт пчела-труженица, благосостоянием своим обязана семья мёду и благодарна ему за это.
Голоса ночи постепенно стихают. Одна за другой гаснут крупные звёзды, на сером востоке появляется бледно-розовая полоса. В кухню входит заспанный хозяин. Манька потягивается недовольно на печке: разбудили царевну, видите ли…
— А вы что же, не ложились? — удивляется хозяин. — Так вас потом разморит, весь день носом клевать будете.
Я уверяю его, что клевать носом не буду и что отлично выспалась и встала незадолго перед ним. Врать нехорошо, конечно, но зачем, же посвящать человека в причины своей бессонницы?!
— А будете яичницу с помидорами? — заговорщицки подмигивает мне хозяин. — Пока никто не встал, я сейчас её сварганю по собственному рецепту. Помидоры свои, с огорода, без химии. Пальчики оближете. И чай заварю с горным чабрецом.
Он разжигает печку сосновыми ветками и шишками. Огонь лениво вьётся по стенкам, стелется синими струйками и вдруг вспыхивает оранжевым весёлым светом. В кухне пахнет смолой, мёдом, цветами, и запах этот тоже веселит, успокаивает.
Хозяин не спеша ставит на печку чайник и большую чёрную сковородку. Кидает в неё кусок сливочного масла, оно сразу же тает и мелодично шипит, словно поёт.
Так же сосредоточенно хозяин надрезает крест-накрест четыре больших розовых помидора, кладёт их на сковородку и накрывает её крышкой. Сковородка неистовствует и плюётся масляными брызгами. Те мгновенно вспыхивают на горячей печке и сразу превращаются в синий пахучий дым.
Но вот помидоры достаточно пропеклись, шкурку с них снять легко. Я наблюдаю за отточенными движениями хозяина. Его рабочие руки на удивление легки и изящны, так виртуозно он колдует над яичницей.
Очистив помидоры, он нарезает их кружками, посыпает чёрной солью и красным перцем и снова бросает на сковороду томиться. Те скворчат, пуская сок. Тем временем в чашку выпускаются шесть яиц, одно за другим, легко взбиваются и — вуаля! — отправляются к помидорам. Наблюдать за этим процессом — удовольствие, настолько он зрелищный и музыкальный!
Манька немного волнуется, но виду не показывает, часть хозяйской еды ей положена по праву рождения в этом доме, поэтому волнение чисто символическое!
Пока ведутся приготовления, хозяин посвящает меня в тайны своей работы. Пчеловодство — целая наука, увлекательная и серьёзная. Как и жизнь самих пчёл: словно маленькое государство с собственными законами, правлением и чудом строительного искусства — сотами. Каждая ячейка — совершенство линий! Хозяин воодушевляется, и некрасивое лицо его становится одухотворённым. «Понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке»[1], - кажется, сказано про него. Все же как прекрасен может быть человек, когда он увлечён своим делом!
И вот, наконец, альфа и омега сегодняшнего утра — румяная, жёлто-алая скворчащая яичница на столе. Уже закипел чайник, и хозяин занят новым ритуалом — словно священнодействуя, он ополаскивает фарфоровый заварной чайник, насыпает в него чёрный чай, щепоть чабреца и ещё каких-то сиреневых сухих цветов. «Медуница», — догадываюсь я.
Аромат от чая волшебный. Мы неторопливо, стараясь не обжечься, поглощаем свои порции. Хозяин ставит сковородку на край печки, чтобы яичница не остыла: скоро встанут завтракать и остальные.
Мы пьём чай с мёдом и пергой — цветочной пыльцой. У неё специфический терпкий вкус, но вскоре привыкаешь. Перга очень полезна: она улучшает зрение и защищает от инфекций.
Завтрак наш проходит в полном молчании. И я, кажется, только сейчас понимаю смысл поговорки: «Когда я ем, я глух и нем». Верно! В ней отразилось глубокое уважение человека к плодам своего труда. Они действительно достаются потом и кровью.
Ходики нежно возвещают семь утра. Майское утро в самом расцвете. Хозяин улыбается:
— Ну, мне пора. А вы отдохните, мало ведь спали. Понравилась яичница?
Я киваю от всей души! Ещё бы! Никогда не любила это блюдо, но тут, кажется, всю сковородку бы съела!
— И чай! Прелесть!
— Так пейте на здоровье. — Хозяин явно рад, но смущается. — Приятного отдыха.
Он скрывается за занавеской, разделяющей вместо двери кухню и прихожую. Манька следует за ним по своим делам.
Я снова остаюсь одна. Но уже ненадолго. Сейчас появятся мои милые заспанные спутники, хозяйка дома и её дети. День пойдёт своим чередом.
Очередной майский день, напоенный солнцем, лёгким дождём и отдыхом. А его, как и счастья, становится всё меньше. Но может, оттого он сладок и памятен?…
Когда череда прелестных задумчивых дней сменялась дождливыми буднями, когда небо из бирюзового становилось молочно-опаловым, когда по утрам обледеневший асфальт мелодично хрустел под ногами, люди понимали: в их южный город пришла зима. И медленно, но верно устанавливала свои порядки: графичность зданий — в холодном воздухе они сразу все словно вытягивались, бледнели и хорошели, крик ворон — крылатых фрейлин зимы, уксусный запах палых мокрых листьев. Зима в южном городе походила на благовоспитанную даму-дворянку — вкрадчивую, спокойную, немногословную, но уверенную в своих правах. Спокойно и уверенно ступала она по улицам города, окрашивая его в серый цвет — цвет южной зимы. В её присутствии размеренными становились шаги, глуше звучали голоса, словно элегантность и сдержанность сообщалась людям, деревьям, машинам, животным и даже детям — а уж эти проказники всегда готовы поднять визг, ор и гам по любому поводу.
Но южная зима — Дама в сером — и на них действовала успокаивающе. И в этом было главное её достоинство — упорядочивались мысли, строже и тоньше становились размышления, ароматнее воспоминания. Оживали, как призраки былого…
Машенька вставала рано. И не потому, что так было заведено в мужней семье, куда вошла она молодой невесткой три месяца назад. И не потому, что в родительской семье её поднимали ни свет ни заря. Наоборот! Её холили и лелеяли, баловали, как единственное долгожданное дитя. Но Машенька знала, что мама, как бы поздно ни вернулась со смены в приёмном отделении городской больницы, неизменно встанет в шесть утра. Приготовит отцу его любимую овсяную кашу с изюмом и грецким орехом, посыплет корицей и поставит на стол. А папа выйдет из ванной, благоухающий одеколоном. И, прижимая рукой крохотный порез на свежевыбритой щеке, будет вдыхать душистый пар от тарелки. И ждать, пока янтарный масляный круг подёрнется тонкой плёнкой — знак, что каша начинает остывать и можно приступить к завтраку. А мама будет сидеть напротив него, подперев рукой щёку, и улыбаться. И в тёмном морозном окне будет отражаться широкий рукав маминого халата и её тёплая рука с ямочкой на локте.
В мужней семье Машеньку тоже не неволили, давали понежиться — молодая ещё… Но по еле заметной усмешке в уголках запёкшихся свекровиных губ понимала Маша: свекровь засчитывает раннее пробуждение в плюс невестке. И Машенька старалась приглядываться, прислушиваться, приноравливаться — впитывать ещё незнакомые устои новой семьи, символ которой нежно золотился на пальце. Девичество как-то быстро, но плавно уступило место женству — кротко, покорно и мягко Маша постигала науку замужества, словно пробудилось в ней извечное знание: женская сила в слабости. И она точно знала, что хочет вот так же, как мама, провожать мужа на работу и чтобы уже её, Машенькина, тёплая рука отражалась в тёмном морозном окне.
Свекровь обронила как-то: «У Митеньки, сына моего, — и добавила, усмехнувшись, — мужа твоего, больной желудок, ему нужен только горячий завтрак, и с собой домашнее положить на работу, от столовской еды у него гастрит разыгрывается, а работает целый день до вечера».
И хотя Маша понимала: муж на работе не кирпичи таскает, а сидит в офисе перед компьютером, да и в любых кафешках сейчас готовят не хуже, чем дома, но мгновенно усвоила: домашнее — значит, сготовленное её руками. И — дана же была вековая женская мудрость девятнадцатилетней юной жене — мысленно поблагодарила свекровь: о крепком ладе печётся женщина, цементирует молодую семью, раз приучает сына к невесткиной стряпне.
И так же, как мама когда-то, ставила Машенька перед мужем исходящую ароматным паром кашу, и пока тот ел, упаковывала еду на обед. Наливала в маленький термос куриный бульон. А потом перекладывала три куска белого хлеба отварной куриной грудинкой и заворачивала в вощёную бумагу. И глядя на мужа — рот до ушей, молодая кожа светится румянцем, а глаза счастьем — улыбалась сама. И точно знала две вещи: сейчас в глубине родительской спальни сквозь полусон довольно улыбаются свёкор и свекровь. А когда муж выйдет из дома, а Маша, прильнув к окну, будет махать рукой в морозную синь, то на небе вспыхнет первая утренняя звезда. И свет её будет добрым, улыбчивым, обещающим счастье.
Марьям вставала засветло. Зимнее утро рождалось из синего мрака. В нём угадывались призрачные вершины гор. Они покачивались в небесах, как покачиваются мачты затонувших кораблей сквозь толщу океанской воды. И эти небеса, и эта вода были спокойны, темны и злы.
Марьям растирала опухшие пальцы рук и ног. Они немели за ночь, а кости ломило так, что казалось: они чудовищно распухают тоже. Каждое утро женщины начиналось с одного и того же ритуала — вверх-вниз вдоль каждого пальца, вверх ладонью по стопе, голени, пока немочь не сменялась ноющей сладкой болью. От неё хотелось постанывать и кряхтеть. Боль — это хорошо. Это значит, что ноги будут чувствовать каждый выступ на выложенном камнем дворе, а руки — густоту и вязкость теста. Да что там — Марьям на ощупь поймёт, достаточно ли в тесте соли. За тридцать с лишним лет она научилась печь хлеб почти с закрытыми глазами.
Сегодня пятница — день выпечки хлеба. Марьям пекла его на неделю, на всю семью из пятнадцати человек. Сорок-пятьдесят больших плоских лепешек. Да ещё несколько штук будут завёрнуты в отдельное полотенце — вдруг нежданные гости пожалуют.
Значит, надо встать чуть раньше, чем всегда. Хворост сам себя не нанесёт из сарая в маленькую клетушку, во мгле которой смутно белела печь. Низенькая, сложенная ещё дедом мужа, она и кормила, и лечила. Специальную глину для неё он таскал с илистого берега озера, смешивал с мелко раздробленной керамической крошкой (в ход шли разбитые тарелки, заварочные чайники, разломанный кафель), нарезанной соломой и козьей шерстью — она долго хранила тепло.
Марьям втащила в клеть сухие вишнёвые ветки, всунула их в жерло, чиркнула спичкой. Огонь заструился по бордовой коре, и терпкий дым наполнил пространство. Женщина погладила печку по белому, чуть поблёскивающему от керамической крошки боку. Вспомнила, как свекровь рассказывала:
— Большой мужчина (так свекровь называла своего свёкра) никому не разрешал входить в клеть, когда замешивал тесто для печи. Мы знали только, что он берёт большое корыто и кладет в него глину, солому, козью шерсть и черепки. А дальше он закрывал дверь и выходил из неё только тогда, когда печь уже была сложена и оставалось только побелить её, когда просохнет. Но даже побелку он не доверял нам, женщинам. Говорил: «Ваше дело — хлеб печь, а саму печь сложить — дело настоящих мужчин. Тут ювелирная работа нужна: если хоть какой-то огрех в постройке — хлеб будет подгорать или слишком долго румяниться». Правду говорил: такой печи, как он сложил, ни у кого в деревне не было — хлеб рождала мягкий, сытный, румяный, как солнце. На все сельские свадьбы и поминки только в нашей печи пекли.
Марьям придвинула ногой «хлебную ванну». Так назывался чан для замеса теста. Он уже был вымыт накануне. Из его бездонного чрева будут извлекаться колоба сырого теста. Марьям отмеряла заготовки безошибочно на глаз — все хлебы выходили у неё идеально ровными.
Годами наработанная физкультура. Размеренные взмахи рукой, и раз-два — над чаном поднялось жемчужное облако муки, три-четыре — тёплая вода пролилась в муку, пять-шесть — глухо шваркнулся кусок дрожжей, семь-восемь — тусклым слюдяным блеском сверкнула соль. И узловатые руки принялись творить чудо: вначале тяжело, словно разучивали незнакомый танец, двигались от стенок к центру, разминая, вымешивая, сжимая. Потом всё легче и легче, и вот уже шелковистая податливая масса бугрится в чане, ждёт огненного крещения в печи. Марьям смазывает тесто маслом, ещё раз играючи промешивает — тесто, как живое, дрожит и волнуется под её руками! — и накрывает чистой тканью. Пусть дойдёт в тишине и тепле, отдохнёт.
И сама Марьям отдохнёт, нальёт себе чаю и, прислонившись к уже горячему боку печи, вспомнит.
Первый её хлеб… Тонкими, неумелыми пальцами вымешивала она тесто, почти в три погибели согнувшись над чаном. И свекровь, глядя на неё, снисходительно улыбалась: что, мол, взять с восемнадцатилетней девчушки, какие её годы — научится…
— Смотри, сама в чан упадёшь, и кольцо с пальца спадёт: потом моего сына — своего мужа — будешь кормить, он о кольцо зуб сломает — рассердится! У нас мужчины горячие, сама знаешь, чуть что — гневаются!
И свекровь смеётся, прикрыв рот рукой. И смех её добрый, и смотрит она на невестку с нежностью. И Марьям знает, что сейчас вместе с запахом сырого теста и дымом от вишнёвых веток летает в темной клети счастье. Она действительно счастлива: ей повезло выйти замуж за любимого, и её любит родня мужа. Это бывает нечасто, но это даёт силы жить, это наполняет бессмертием: «люблю и любима», и так будет всегда, даже когда тела наши обратятся в прах, но души останутся любимыми и любящими, а значит, счастливыми…
Но вот тесто уже дошло, печь протоплена, как следует. Пора браться за хлеб. Сидя на паласе, Марьям кидает на низкий, в ладонь вышиной, деревянный столик первый колоб. Сплющивает его, раскатывает в лепёшку, покрывает яичным глянцем и остриями связанных птичьих перьев наносит узор — мелкие точки по кругу, словно звёзды на небосводе.
Теперь на широкую деревянную лопату — и в печь. И ждать. И как только синий небесный мрак озарится светом первой звезды, на лопату скользнёт румяное солнце! Марьям смажет его сливочным маслом и натрёт долькой чеснока. Отломит кусок полусонному младшему внуку, притопавшему на аромат. И улыбнётся! Первый хлеб нового дня — новой недели. Марьям знала: за тридцать с лишним лет первый хлеб из печи появлялся в ту же минуту, когда зажигалась утренняя звезда. Даже в самые мглистые, снежные утра, когда небо и земля сливаются в единый осатанелый хаос, Марьям уверена: там, на востоке, под плотной пеленой туч, непременно восходит утренняя звезда.
Мария Евгеньевна зябко повела плечами и посмотрела на часы. Они показывали без шести минут семь. За окном занималось зимнее питерское утро, и воздух над Пряжкой был сизым от холода.
Марии Евгеньевне, всю жизнь проработавшей в театре костюмером, утро казалось необъятным чёрным плащом, в который летят серые стрелы рассвета. За пятьдесят лет работы женщина свыклась с театральными костюмами и относилась к ним почти как к носившим их персонажам. Она так и говорила: «Несу Машу Миронову», и все понимали, что Мария Евгеньевна спешит в чью-то гримёрку с платьем Капитанской дочки.
На возглас «Иду со Стюарт» надо было шире открыть двери гримёрки. Миниатюрной, коротко стриженой, седой старушки было почти не видно за огромным платьем шиллеровской героини.
Мария Евгеньевна говорила о себе: «Родилась в театре, живу в театре и уйду из театра». Гордилась тем, что родители — служащие театра — назвали её в честь одной из чеховских «Трёх сестер», а отчество совпадало с именем пушкинского героя. В этом Мария Евгеньевна видела промысел Божий — ей на роду было написано служение искусству. Только ему ли?… Вся жизнь её была — служение.
Своя семья так и не появилась. «За давностию лет», — шутила Мария Евгеньевна, и Бог его знает, что таилось за этой шуткой… Сказалась давняя привычка быть скорой помощью для родителей, жилеткой для брата Миши, жалобной книгой для его жены и нянькой для племянников. Иногда она задумчиво изрекала: «Меня и родили для того, чтобы Мишенька не стал эгоистом». Но, судя по всему, Мишенька эгоистом стал, и немалым, потому что в первую половину жизни сваливал все проблемы на родителей. А те растерянно оборачивались на дочь: «Выручай, Манечка. Разряди ситуацию, подтяни Мишеньку по математике, литературе, биологии. А можно в этот раз на гастроли мы возьмём с собой Мишеньку? А тебя непременно в следующий раз! Бабушка болеет, её нельзя оставлять одну». И Манечка оставалась с бабушкой, и на гастроли с родителями ездил Мишенька и в этот, и в следующие разы, потому что так было надёжней и спокойней всем. На Манечку можно было опереться, как на скалу.
А во второй половине Мишенькиной жизни на Марию Евгеньевну так же растерянно оборачивалась Мишина жена: «Помоги, Манечка». И Манечка помогала, выручала, возвращала Мишеньку из бесконечных загулов в семью, стыдила взрослеющими детьми: «Все ведь уже понимают». А когда хрупкий мир в семье восстанавливался, виновато шептала обиженной невестке: «У нас в роду все мужики на передок слабы. Такая уж порода. Ты потерпи, а? Перебесится, поумнеет, а так он хороший и любит тебя и детей, сама знаешь».
Но Мишенька так и отошёл в мир иной неперебешенным и непоумневшим, и Манечка как нечто само собой разумеющееся взяла на себя заботу о его вдове и уже взрослых детях. Называлась она в ту пору уже Марией Евгеньевной, но по-прежнему легко носила своё миниатюрное тело по раз и навсегда заведённому маршруту: дом-работа-магазины-рынок-снова дом. И потом уже с сумками, нагруженными пирогами, вареньями и разной другой снедью — к вдове брата, а от неё — к племянникам. Мишенькина вдова долго и слезливо жаловалась Манечке на непочтительных невесток и невоспитанных внуков. Манечка, как и прежде, успокаивала её: «Всё образуется, они хорошие, просто молодые ещё».
И ни разу в её миниатюрной голове, уже сменившей цвет с каштанового на седой, не возникла простая мысль: «А как же я? А как же моя жизнь?» Мысль эта просто не могла зародиться в мозгу, до отказа забитом заботой о близких, и не могла посетить изношенное любовью сердце.
— Ох! — вздохнула Мария Евгеньевна. Серые стрелы рассвета уже пронизывали чёрный плащ питерского утра. — Сегодня же 21-е. — Она перевела взгляд на отрывной календарь. — Танин день рождения. Хорошо, что в театре ёлки начинаются. Девчонки-костюмерши справятся, а я пирогов напеку с брусникой, черникой, грибами — и к своим, как только позвонят!
Тата была женой младшего, любимого племянника Марии Евгеньевны. Нет, конечно, она беззаветно любила и старшего, но младший с детства был болезненным, и Манечка терпеливо выхаживала его, дежурила у кровати, отпаивала целебными настоями, и громче всех радовалась, когда малыш шёл на поправку. Оттого и была привязана к нему чуть больше старшего: тот рос крепким, и за него Манечка не тревожилась так сильно.
— Нечего разлёживаться, — скомандовала она сама себе. — Вставай, матушка, умывайся-одевайся и тесто на пироги ставь. Скоро они позвонят, позовут, а у тебя ещё ничего не готово!
С недавних пор появилась у Марии Евгеньевны новая привычка: вслух сообщать самой себе о ближайших собственных планах. «Сейчас встану, пойду на кухню, покормлю кошку, поставлю чайник, потом в ванную, умоюсь, оденусь, сделаю зарядку, причешусь, позавтракаю, пойду на работу», и всё в таком же духе. Была ли эта привычка признаком старости или просто хотелось подбодрить себя и задать программу на целый день, Мария Евгеньевна не знала. Но от проговаривания вслух ближайших действий ей становилось легче.
Серая Дымка крутилась под ногами. Мария Евгеньевна поманила её за собой на кухню. За окном уже виднелись силуэты зданий — какие-то бесприютные, словно им тоже было зябко.
Дымка посмотрела в окно и вздыбила шерсть. Холод ей не нравился.
— Ну что поделать, Дымушка, — миролюбиво сказала женщина. — Зима есть зима. Переживём! — и, заметив ироничный кошачий взгляд: «Ты уверена?», рассмеялась.
— Конечно, переживём! Ну, ешь и не вертись под ногами, у меня дел полно.
Дымка меланхолично принялась жевать, а Мария Евгеньевна достала нарядный льняной фартук, расшитый петухами. Тесто на праздничные пироги надо творить только в красивой одежде и в хорошем настроении, тогда и выпечка будет лёгкой, как пух, вкусной и красивой.
…Давно исходили ягодным духом высокие румяные пироги и рулеты. Розовела в холодильнике селёдка под шубой. Мария Евгеньевна, принарядившись, сидела около телефона. Сытая Дымка причмокивала во сне. Телефон молчал.
Мария Евгеньевна задремала. Снились ей пёстрые весёлые сны: театральные костюмы, платья, шали, парики, веера, нарядная ёлка в родительском доме, Мишенька в костюме зайчика и она сама, крохотная, серьёзная, в костюме лисички. Папа в костюме Деда Мороза, раздающий подарки из мешка. Снова Мишенька-Зайчик, схвативший куклу в розовом платье — подарок для неё. И она, наверно, в первый и последний раз в жизни подравшаяся с Мишенькой из-за этой куклы. И мама, обнимающая зарёванных детей своими мягкими руками и приговаривающая: «Не надо, Манечка, плакать, отдай эту куклу Мишеньке, Дед Мороз новую тебе подарит, подарит, дарит…» Голос мамы уплывает, и сон распадается. И мгновенно новая картинка: опять театральные костюмы, Мишенька, племянники, работа, сумки, дорога, магазины, рынки, полные сумки, этажи, этажи, вверх-вниз. Жизнь…
Мария Евгеньевна вздрогнула. В дверь настойчиво звонили, словно пытались силой звука разорвать её. Телефон верещал. Дымка выла и материлась на кошачьем.
— Иду! — крикнула Манечка, и лёгкое её тело рванулось к двери.
— Ты почему так долго не открывала?! И трубку не поднимаешь! Мы уже тут не знали, что и думать! — Мишенькина вдова грузно ввалилась в прихожую и опустилась на шкафчик для обуви. — Ох! Задохнулась, пока поднялась! Доведёшь ты меня до инфаркта! Дай воды хоть!
— А мы решили к вам прийти все вместе, справить мой день рождения у вас. Не против?!
В проёме двери различила Манечка фигуры племянников с жёнами, детей. Трое. Два мальчика у старшего племянника, двухлетняя девочка у младшего. Затуманившийся взгляд скользнул ниже и остановился на округлившейся талии Таты.
— Да что я стою, как вкопанная, вас морожу! Заходите, заходите, конечно, не против! Вы что! Такая радость для меня! А у меня уже всё готово, пирогов напекла! Ой, Дымку держите, а то убежит, нахалка! Вечно пытается в открытую дверь сбежать. Заходите.
— Бая Мая, а я к тебе, — с достоинством пробасила двухлетняя Лада. Мальчишки уже давно проскочили в комнату, погнались за Дымкой.
— Да, ты ж моя золотая! Ладушка! Любовь моя! — Манечка подхватила девчушку на руки, закружила.
— Да угомонись ты, — добродушно ворчала невестка. — Восьмой десяток разменяла, а крутишься как юла! Должна же быть у человека хоть капля солидности!
— Нашей бабе Мане солидность ни к чему, — хохотнул старший племянник. — Она у нас как утренняя звезда — вечно юная!
Мария Евгеньевна не слышала этих слов. Она кружила Ладу по комнате, и девчушка заливалась смехом. В окно дома виднелась бледная звезда, не погасшая с утра. Ей, видно, очень хотелось отразиться в оконном стекле, но то было почти полностью залеплено снегом, и звезде пришлось отразиться лишь в тонком льду Пряжки.
Стихотворение безвестной монахини Новодевичьего монастыря
Боже мой, какое счастье — тишина! Лиля никогда не думала, что эта мысль будет посещать её всё чаще. Она всегда была сгустком кипучей энергии, её жизнь неслась в темпе «очень живо», частенько переходя в «presto» — стремительно… С годами это «частенько» исчезло, и жизнь тупо выплясывала какую-то бешеную тарантеллу. Лиля любила читать перед сном — ей нравился мягкий свет бра, подарка свекрови на свадьбу, с сетчатым фарфоровым плафоном. Он уже был поломан в нескольких местах; бирюзовый, с лёгкой позолотой рисунок почти стёрся, но Лиля не решалась заменить его на новый. Близкие вначале уговаривали её, твердя, что поломанные вещи в доме не держат, что это не к добру. Уговоры сменились насмешками и уверениями, что такие светильники освещали ещё первобытные пещеры. Лиля парировала мягко и упорно. К вещам она привязана не была и, более того, опасалась такой привязанности как признака старости. Но к этому бра испытывала странное чувство — нечто среднее между болезненной слабостью и жалостью. Так обычно относятся к увечному или очень старому человеку в семье — сострадание пополам с нежностью.
Но в последнее время даже на эту нежность не оставалось сил. В бра всё реже загорался свет — Лиля падала в кровать и мгновенно засыпала. И всё больше жизнь казалась ей огромным унитазом, куда сливались без разбору её будни и праздники, месяцы и годы. Даже собственное имя казалось ей уже слишком фривольным. Лиля, Лилечка, Лилея — так когда-то звали её родители, когда Лиля была пухленькой малышкой с яркими щёчками и смеющимися глазами. Круглые щёчки превратились в две продольные скорбные складки, смеющиеся глаза стали напряжёнными, а лоб украсила сеточка морщин. Такая вот нехитрая геометрия была у природы, по большому счёту ничего особенного, но весеннее имя Лиля как-то само собой сменилось солидным Лилия Константиновна. И солидной Лилии Константиновне все больше хотелось тишины и покоя, чтобы можно было просто вздохнуть и собраться с мыслями.
А поразмыслить было о чём. Как говорится, «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Лесом, конечно, Лилину жизнь не назовёшь: всё же — дипломированный специалист, с двумя «вышками» — филолог и психолог, боец педагогического фронта, переводчик с трёх языков, кандидат филологических наук, жена и мать. Три девочки — старшая шестнадцати лет и десятилетние близняшки. И муж, четвёртый ребенок, пятидесяти двух лет. С детьми долго не получалось, супруги почти потеряли надежду, но в 34 года Лиля родила первую, а через шесть лет ещё двух.
Однако райским садом такую жизнь тоже сложно назвать. Оглядеться назад — можно сказать одной фразой: «Глаза страшатся, а руки делают». Лилю подчас бросало в дрожь при воспоминании о середине девяностых. Дети были маленькими, и они с мужем-инженером работали как оглашенные на двух работах. А вечерами Лиля со свекровью пекла сладкие кексы и пирожки с ливером и картошкой, чтобы к семи утра успеть отвезти их в буфет ближайшей школы. За выпечку директор школы платил им нормально, она разлеталась мгновенно, но труда и продуктов требовала немало. Лиля вспоминала, как засыпала в начале четвёртого, просыпалась в половине седьмого, сдавала выпечку в школу, бежала на работу, после работы на рынок, потом домой и так всё по кругу. Но усталости не было. На всё были силы, находилось время и желание шить себе обновки, завивать кудри, носить каблуки и висячие серьги, успевать на выставки и концерты, танцевать и любить.
Девяностые миновали, как спутанный сон. Но по пробуждению Лиля обнаружила, что свекровь так и осталась во сне… Худощавая, тихая женщина с улыбающимися глазами…
Ничего общего с обывательским понятием «свекровь», как чего-то монстроподобного, она не имела. Наоборот, осталась в памяти Лили воплощением деликатности и какой-то старинной изысканной интеллигентности. И дело было вовсе не в том, что свекровь знала в совершенстве французский и итальянский и была специалистом по искусству раннего Возрождения, словно заведомо парила в эмпиреях. Вовсе не в этом. Просто свекровь обладала каким-то нутряным сознанием того, что делать можно, а что нельзя. Она никогда не входила в комнату внучек без стука, а если у тех собирались маленькие подружки, то вообще превращалась почти в тень. Осторожно постучится, невесомо пройдёт к столу, поставит поднос с чаем и пирожками, приветливо улыбнётся и так же невесомо растворится. На ошарашенное хлопанье глазами юного племени отвечала просто и кротко:
— Гостю честь и место. Если у тебя гости, так им надо внимание уделить, а не в кухне возиться. А мне нетрудно и приятно. Пирожки-то понравились?
Вопрос был излишним. Блюдо опустошалось молниеносно, а в глазах внучкиных подружек надолго застывало выражение изумления и тоскливой зависти: «Нам бы такую бабушку!»
Лиля не помнила, чтобы хоть раз к приходу после работы её не ждал накрытый стол на кухне. Снедь была нехитрая — суп, котлетка с пюре или вермишелью, зелень. Но свекровь умела оформить это так, будто накрывала стол в Версале. Льняная серая скатерть с красной прошивкой, фарфоровые тарелки, салфетки. Свекровь не признавала клеёнок, суп подавала, несмотря на все смешки и уговоры, только в супнице. Даже для горчицы у неё находилась пузатая фарфоровая баночка с крышкой в виде головы льва.
— Мама, зачем всё это? Зачем этот пафос, когда мы едим котлеты из кильки, даже курятина нам не по карману? — иногда срывался сын. — Тебе своих рук не жалко или Лилькиных — все эти скатерти-салфетки стирать?
— Будет день, будет и пища, — с улыбкой, но твёрдо отвечала мать, и верилось: она знает что-то такое, для чего будут уместны и нарядная яркая скатерть, и крахмальные салфетки, и фарфоровая посуда.
Со свекровью прозрачными и ясными становились неписаные правила житейского бытия. Именно она ненавязчиво учила Лилю, что, идя в поликлинику или в какую-нибудь контору, хорошо бы захватить маленькую шоколадку для секретарши или регистраторши. «Тебе это не составит труда, а человеку приятно». Именно она просто объясняла, что при встрече с людьми надо улыбаться и непременно спрашивать, как у них дела, как дети, и участливо выслушивать ответы. «Всегда приятно сделать что-нибудь хорошее».
На все возмущенные речи родных свекровь отвечала тихо, но твёрдо:
— Так меня учили. «Ничто так дёшево не стоит и так дорого не ценится, как вежливость».
Фраза Сервантеса, растиражированная в любом хлебном магазине, звучала в устах свекрови искренне и легко. Щепетильность была её забралом, внутренним стержнем и девизом.
Свекровь никогда не забывала дни рождения родственников и друзей. Каждая доживающая свой век бабулька могла быть уверена, что в забытый Богом и родными день рождения её непременно поздравят. Неважно, что именинница или именинник зачастую сами не помнили о нём, а поздравление достигало их слуха и разума сквозь толщу старческих болячек. Суть была в том, что вспомнили, поздравили, и ещё долго глаза стариков увлажнялись нечаянной радостью.
Лиля никогда не называла свекровь «мамой». Всегда по имени-отчеству — Анастасия Владимировна. Собственной матери она лишилась рано, у отца давно уже была другая семья, но Лиля крепко вбила себе в голову, что мать у человека может быть только одна. А свекровь ни разу не намекнула, не заметила невестке, что ей приятно было бы обращение «мама». Раз по имени-отчеству, значит, так тому и быть. Деликатность превыше всего.
Свекровь любила цветы. Весь балкон был уставлен вазонами и кадками. Между ними надо было маневрировать, это было утомительно, но свекровь ухаживала за своими зелёными питомцами трепетно, и они благодарили её пышным цветением.
Больше всего любила она крупные королевские нарциссы с их ненавязчивым травяным ароматом и очень сокрушалась, что в день её рождения, 14-го декабря, они ещё не цветут. Но сокрушалась как-то тоже тихо, деликатно — погладит узкой ладошкой проклюнувшиеся побеги в вазонах, вздохнёт и всё. А выгонку считала варварством — издевательством над природой. «Всё должно быть вовремя, в свой срок, в свой час, тогда и тебе приятно, и живому не во вред», — приговаривала она.
— Ты присмотри за ним, — однажды тихо обратилась свекровь к Лиле, и зеленоватые глаза её, обычно улыбающиеся, стали печальными. Словно засветилось бирюзовое фарфоровое бра.
— За кем? — не поняла Лиля.
— За мужем своим, — кротко пояснила свекровь. — За моим сыном.
— А что такое? — недоумевала Лиля.
— Понимаешь, нет в нём ярости. Мужчина должен быть иногда яростным, страстным, бешеным. В разумных пределах, конечно, но — должен. Я растила его одна, возможно, поэтому он такой…
— Какой?
В глазах свекрови мелькнула беспомощность.
— Ведомый. Не оставляй его, хорошо? Не возмущайся, я знаю, что ты скажешь. Но женщине слабость к лицу, она может быть ведомой, а мужчина нет. А у вас наоборот. У тебя всё получится, а он растеряется. Не оставляй его.
— Да куда я денусь, — попробовала отшутиться Лиля. — Анастасия Владимировна, с чего вы это?…
Но свекровь слабо махнула рукой и прикрыла глаза. Когда она вновь открыла их, выражение было обычным, улыбающимся.
Через неделю свекрови не стало. Муж плакал так, что Лиле отчётливо стало ясно: больше никто и никогда не будет любить и жалеть его так, как мама. Поняла она это сразу, без горечи и обиды. Со свекровью из их дома навсегда ушло что-то очень хрупкое, скромное и деликатное.
Поминки неожиданно выявили, как свекровь любили и уважали на работе. Пришла уйма бывших коллег и студентов, все говорили о глубоких знаниях и огромном человеческом даре Анастасии Владимировны — проявить участие к каждому.
— Золото, а не человек, — трубно всхлипывал необъятного размера мужчина, давний сослуживец свекрови. — Сейчас таких не делают. Сердце хрустальное…
— Мам… — пауза для воспоминаний была нарушена. На пороге стояла одна из близняшек. — А пожевать есть чего?
— Возьми в холодильнике, — машинально пробормотала Лиля. — Сыр, колбаса, овощи.
— Не хочу холодное, — скривилась дочь. — И без того зима.
— Сейчас разогрею котлеты, мой руки. — Лиля отправилась на кухню.
На стене висел календарь. Лиля улыбнулась. Ещё одна память о свекрови. Она всегда запасалась такими календарями к Новому году. Находила особые, с репродукциями картин мастеров Возрождения, и на все протесты близких, мол, старомодно и выглядит нелепо в современном дизайне, отвечала:
— Ну, это просто такая красота была, что я не могла пройти мимо. Посмотрите, какая печать, как хорошо переданы краски.
Сейчас эта традиция — вешать на стену календарь — осталась лёгкой горчинкой в памяти.
— Отстань! — сердито выкрикнула старшая одной из близняшек. — Не видишь, у меня настроения нет.
— А что такое? — съехидничала сестра. — Ах, да, я забыла, сегодня же тринадцатое, правда, вторник!
— Тебе какое дело? — огрызнулась та. — Хоть среда!
«Значит, завтра четырнадцатое, — обожгло Лилю. — Надо бы на кладбище съездить».
Она разогрела котлеты, позвала детей ужинать. Старшая отказалась, вбила в голову, что ей надо худеть и грызла яблоко. Муж дремал перед телевизором. Лиля осторожно тронула его за плечо.
— Завтра четырнадцатое. На кладбище заехать бы…
— Не смогу никак, дел по горло, — муж помолчал минуту, будто что-то решая, и снова прибавил: — Нет, никак не получится.
Он просительно заглянул ей в глаза:
— Может, ты сама, а? И от меня цветы положи, пожалуйста. Я как-нибудь в другой раз. Мёртвые ведь не обижаются? Ну не могу я.
— Конечно, положу, — улыбнулась Лиля. — Конечно, не обижаются.
…Она несла в руках восемь маленьких белых гвоздик. Было холодно, Лиля прижимала цветы к пальто и старалась согреть дыханием, но они всё равно заиндевели и напоминали испуганных балерин в кружевных пачках.
— Здравствуй, мама, — вдруг как-то само собой просто сказала женщина и опустилась перед небольшим серым камнем. — С днём рождения, — она положила цветы на землю и вздрогнула.
Из сизовато-седой от мороза, каменной земли торчали стрелки королевских нарциссов. Луковицы высадили сразу после ухода свекрови, они расцветали, как положено, каждую весну, но чтобы сейчас, в декабре?! Лиля не верила собственным глазам. Но почти каждая тёмно-зелёная стрелка была увенчана победным тугим бутоном.
— Мама? — полувопросительно прошептала Лиля, и горло её сжалось.
Солнце прорезало плотное мглистое небо, несмело скользнуло по земле и легло на руку женщины.
В этот день впервые за много лет у Лили было спокойно на душе. Не то чтобы тревоги отступили, они, кажется, были ей приписаны навечно, но появилось что-то такое, от чего верилось: всё непременно будет хорошо, всё исполнится в свой срок, в свой час.
— Положила цветы от меня? — голос мужа звучал виновато и устало.
Лиля оторвала взгляд от книги. Бирюзовое бра отбрасывало мягкую тень, и женщина даже поёжилась от удовольствия. Боже, какое это удовольствие — читать перед сном в кровати!
— Да. Ты представляешь, у неё на могиле распускаются королевские нарциссы!
— Не может быть! В декабре?!
— А по-моему, ничего удивительного. Мама столько отдала нам тепла при жизни, что оно согрело даже землю.
— Мудришь ты что-то. Скажи ещё — соблюдается закон сохранения энергии.
— Называй, как хочешь. А по мне просто круговая порука добра. Иначе и быть не могло. Мама знала об этом.
Борис Слуцкий
Вечное качество интеллигента — испытывать неловкость в любой щекотливой ситуации не оставляло его. Кажется, это называется «испанский стыд» — сделал неблаговидное кто-то другой, а стыдно тебе.
Но почему именно к этому случаю — Господи, уже 35-летней давности — так настойчиво, так упорно возвращалась его память? Словно на какое-то время она перестала быть волшебным орудием человеческого мозга, а превратилась в мясорубку с застрявшим куском жилистого мяса. Мясорубку заклинило — и ни туда, и ни сюда, точно так же заклинило и его память. С дьявольской услужливостью она поставляла издёрганному сознанию один и тот же давний эпизод.
И знала же, проклятая, когда нападать. Всегда в один и тот же час — в половине четвёртого утра. Как заведённый, открывал он глаза и продолжал лежать в постели, с недавнего времени одинокой. Подруга жизни, как высокопарно называли жену в старинных пьесах, покинула его и этот мир. Они прожили вместе 36 лет, вырастили двух успешных сыновей, обзавелись внуками. Сыновья поочередно звали его к себе после смерти матери, но менять привычки в старости трудно. Не то чтобы боль утраты сильно жгла его: жена давно болела, и он привык к её болезни так же, как привык к ней самой. Но оставить дом, где всё было ему знакомо, и главное — где он был хозяином — он не мог. К счастью, немощь ещё не одолевала, и в посторонней помощи он не нуждался.
К тому же хозяйствовал он исправно. Дом не приобрёл сиротливого облика, как это обычно бывает после ухода хозяйки, наоборот, в нём по-прежнему приветливо светились чистые окна за цветными занавесками, и пахло тёплым живым духом.
Всё было бы ничего, если бы не заклинившая в половине четвёртого утра память. Хотя, в принципе, и это объяснимо. Одиночество пожилого человека, бессонница, ночная тишина, не с кем словом перемолвиться — вот и лезут в голову разные мысли. Но отчего именно эта, что не так он сделал в тот ноябрьский день, 35 лет назад?…
Он, тогда ещё не солидный, обрюзгший Мстислав Ильич, а просто Славик жил в коммунальной квартире и работал в редакции крупного литературного журнала. Жаль, что древние греки не придумали музу журналистики: Славик творил явно под её благосклонным взором. Он был, что называется, подающим большие надежды и восходящей звездой эссеистики. Старшие коллеги отмечали его литой «римский» слог и деликатную манеру повествования, наперебой хвалили и каламбурили, что «Слава составит славу отечественной журналистики».
Был среди его знакомых некий Марк Эльдарович Роскин. Вот с него-то, пожалуй, и началась вся эта история.
Это был приземистый, добродушный толстячок с настоящим брабантским брюшком. Славик за глаза даже называл его Ламме Гудзаком — так разительно было сходство Роскина с неунывающим героем Костера. Прибавьте к этому карие весёлые глазки, пухлую инжирину носа, толстые щёки, усыпанные веснушками, и перед вами истинный маленький фламандец. И только волосы, некогда рыжеватые и густые, стали сейчас снежно-белыми и лёгкими, как пух. Они не поредели, но словно утратили былую плотность и теперь трепетали от каждого порыва ветра. Это придавало облику толстячка воздушность, и, глядя на него, хотелось улыбаться. Марк Эльдарович излучал радость, хорошее настроение, а такие люди — редкость во все времена.
Помимо внешности и жизнелюбия он обладал ещё одним потрясающим даром — умел великолепно, обаятельно и живо рассказывать о людях, с которыми его свела судьба. Этот дар, пожалуй, был особенно ценным для Славика. Именно в таких феерических, полных искренней любви рассказах черпал он материалы для своих эссе. И, надо признаться, никогда не забывал поблагодарить старика. А тот…
Тот прямо расцветал от похвал и сыпал, бросал, кидал к перу Славика роскошные букеты своего вдохновения. Рассказчиком Роскин был отменным, под стать Ираклию Андроникову, чьё мастерство стало легендой.
Заводил он, к примеру, разговор о какой-то давно умершей актрисе:
— Ах! — вначале следовал полувздох-полупауза, и маленькие глаза прикрывались, веки подрагивали. Перед внутренним взором рассказчика, вероятно, возникала героиня самозабвенного монолога.
Затем откуда-то из глубин серого пиджачка к слушателю вытягивалась пухленькая ладошка лодочкой. Она выражала безмерную скорбь по поводу рано ушедшего таланта.
— Дорогой мой! — пауза, наконец, прерывалась. — Если бы вы только знали, что эта была за женщина! Колдовство, магия, богиня! Любые эпитеты будут жалки! Человеческий язык груб и тёмен, в нём нет слов, чтобы описать её! Она была музыкой, феей света, чудом! Каждый жест её был лучезарен, походка летящей, голос волшебным. Когда она играла Джульетту!.. Боже! В 42 года играть Джульетту и сделать так, чтобы зритель поверил в твою невинность, чистоту, прелесть, в твои 14 лет! Чтобы он забыл о морщинках на твоем лице и уже не девической талии! Что это? — Марк Эльдарович подпрыгивал на толстеньких ножках и всплёскивал руками. — Что это, я вас спрашиваю? Что это как не дар Божий, великий талант? А сколько грации, обаяния, изящества, ах!
И из глаз Ламме Гудзака лились непритворные слёзы. В эти секунды Славик думал, что надпись «незабвенным» на лентах к похоронным венкам не только красивые слова и что есть люди, в памяти которых любимые люди всегда живы.
И так же волшебно и «вкусно» Марк Эльдарович умел «обставить» любое своё повествование. Если он говорил об известном поваре, то от названий блюд, казалось, исходил аромат и слушатель нетерпеливо сглатывал слюну. Если о музыке, то в голосе его плакала скрипка и глухо звучал тромбон. Он не рассказывал, а разворачивал действие, как разворачивают военные знамёна и начинают наступление. Победителем в этой войне был неизменно он, а побеждённый чувствовал себя счастливейшим из смертных. Где и когда ещё удастся услышать столь вдохновенные речи?!
Иногда старик утомлялся и начинал рассказывать о том, как во время его юности одевались женщины, какой трамвай шёл от Шестнадцатой Завокзальной к центру города и какой на балконах рос виноград — сорт «дамские пальчики», «такой же нежный и вкусный, как они!» При этих словах он подмигивал Славику, но тому вдруг становилось грустно. А отчего, он и сам не знал. Вероятнее всего, всё дело было в белых пуховых волосах Ламме Гудзака. Они были похожи на облако и так не вязались с земным жизнелюбием их хозяина. И в эти минуты пронзала мысль: недолго ещё упиваться роскошью живого рассказа, надо ловить бесценные мгновения!
— Тома-а-а, — кричал старик жене. — Томочка, чаю бы нам! — голос сразу становился визгливым: так старик уравновешивал полёт вдохновения с обыденностью.
Появлялась Тамара Ефимовна, худенькая, очень белокожая женщина. Она сосредоточенно несла перед собой поднос с чаем и печеньями, и в каждом её движении была забота и тревога: всё ли в порядке, хорошо ли её неугомонному Ламме?
Но Ламме был доволен, он витиевато и изысканно благодарил её, и она так же церемонно отвечала, чуть склонив голову набок. И Славику казалось, что всё в этом доме подчинено законам какой-то неведомой пьесы, и она не прискучивает ни исполнителям, ни зрителям.
Однажды старик так воодушевленно рассказывал о каком-то поэте, что Славика осенила идея.
— А что, если вы сами напишете о нём воспоминания?! Правда, Марк Эльдарович! В декабре юбилей со дня его рождения, журнал отметит это непременно. Напишите, это будет, так сказать, материал из первых рук. Одно дело — кто-то другой пишет о нём с ваших слов, а другое дело вы — современник, личный знакомый. Это же здорово!
— Во-первых, не кто-то, а вы, Славушка, — старик перегнулся вдвое и метнул на него быстрый взгляд. Но в позе его не было угодливости, жалкой в пожилых людях; скорее — почтение с лёгкой хитрецой.
— Вы, вы! — добавил он решительно, и глаза его озорно вспыхнули. — Вы у нас блестящий эссеист, и я буду счастлив, если на моём могильном камне напишут: «Он был другом Мстислава Горчева», а люди будут тихо спрашивать: «Неужели самого Горчева?!» и с уважением озираться на мою пыльную могилу!
— Польщён, — шаркнул ножкой Славик, — но, ради Бога, оставим в покое пыльные могилы, и вернёмся к журналу. Смотрите, Марк Эльдарович, вы уже расстроили жену, она чуть не плачет.
И правда, глаза верной подруги Ламме наливались слезами, а выражение лица становилось совсем детским. Она не могла слышать даже шутливых разговоров о смерти. Обожаемый Марик был для неё всем: мужем, ребёнком, другом. Единственный их сын умер мальчиком в войну, и больше детей у них не было.
— Сам не знает, что городит, — ворчала женщина, — ему только меня бы дразнить.
— Марк Эльдарович, напишите, а? — уже серьёзно просил Славик. — Поверьте, это будет грандиозно с вашим-то талантом. Вы только оформите всё на бумаге, а я передам главному редактору. Я ему все уши прожужжал о ваших рассказах. Он будет счастлив опубликовать вас. А я почту за честь лично вручить вам номер журнала. Миленький, пожалуйста!
— Вы уверены? — Лицо Ламме Гудзака приняло непривычное тревожное выражение. — Вы думаете, у меня получится?
Славик искренне удивился.
— А чего тут уметь с вашим мастерством?! Просто перенесите всё на бумагу и отдайте мне.
Старик колебался и о чём-то напряжённо думал. Потом принял прежний вид и беззаботно махнул рукой.
— Была не была! Напишу!
Дальше всё происходило словно во сне. Покатилась череда каких-то неотложных дел, прошёл сентябрь, октябрь, ноябрь перевалил за половину. И только когда редактор напомнил ему об обещанном материале на декабрь, Славик хлопнул себя по лбу и отправился к Роскиным.
Как ни упрашивала его добрейшая Тамара Ефимовна пообедать или хотя бы выпить чаю, как бурно ни радовался сам хозяин, Славик наотрез отказался задержаться. Ноябрьские сумерки наступали быстро, и надо было ещё успеть заскочить в несколько мест. Он, не глядя, схватил рукопись, свернул её и так же свёрнутой передал редактору.
Редактор обещал дать ответ через три дня. Но будь она неладна — эта бешеная круговерть дней и дел, когда не помнишь себя от усталости, когда превращаешься в механизм, которому надо выполнить и то, и это, и третье, и ни в коем случае ничего не упустить из виду! И вроде бы везде успеваешь, а потом оказывается, что упустил крохотное мгновение, когда можно было бы не совершить роковой ошибки. Но мгновение упущено, и уже ничего не поправить. Славик напрочь забыл спросить редактора о рукописи, а тот и не заводил разговора.
Утром 28 ноября ему позвонила Тамара Ефимовна и тихим голосом попросила зайти.
— Нет-нет, ничего не случилось, — уверяла она его, — просто Марку Эльдаровичу нездоровится, а он так хотел бы вас видеть.
Как только Славик пересёк порог гостеприимного дома, ему стало ясно, что произошло что-то тяжкое. Так бывает, когда в цветущий садовый куст вдруг въезжает, к примеру, газонокосилка и ломает его. На земле валяются растерзанные грязные цветы, оборванные листья, стебли. Куст ещё живой, корни не повреждены, но от былого великолепия нет и следа.
— Что случилось, Тамара Ефимовна? — шёпотом спросил Славик. Женщина бодрилась, хотела что-то сказать, но губы её задрожали. Она только махнула рукой и беззвучно заплакала.
— Тома-а-а, — послышался надтреснутый голос. — Я тебе запрещаю плакать, слышишь? В конце концов, сам виноват. Славик пришёл?
— Вы не заходили, — торопливо заговорила Тамара Ефимовна, — а Марик, ну вы же знаете, какой он ребёнок, ему интересно было, что скажут о его рукописи, и он выведал адрес и сам пошёл в редакцию. Я толком не знаю, что там было, но вернулся он весь зелёный. На нём лица не было. Молча бросил рукопись на стол, лёг в постель и с тех пор не встаёт. Уже восемь дней. Спрашиваешь, что болит — говорит: ничего. Но сам тает, я же вижу. Ему плохо, а он мне улыбается, ласточка моя… — у неё опять задрожал подбородок.
— Ну, не надо, Тамара Ефимовна, прошу вас. Это просто недоразумение какое-то, сейчас разберёмся. Я к нему пройду, можно?
Перемена в Марке Эльдаровиче была разительная. Из добродушного Ламме Гудзака выкачали воздух, силы, улыбку. На маленькой, почти детской кровати едва возвышался он, жалкий, сдувшийся, как воздушный шар. Даже белый пушок на голове казался приклеенным и серым.
— А, Славочка, здравствуйте. Нечасто нас посещает Слава! — Ламме ещё пытался шутить. — Да, всё в порядке со мной — он поморщился на безмолвный вопрос. — Это женщины вечно все преувеличивают.
— Нет, — запротестовала жена. — Славик, может, я и ничего не понимаю, но он вернулся сам не свой из редакции. Ему сказали, что это всё чушь и ерунда, что такие рукописи близко к журналу нельзя подпускать. А по-моему, написано замечательно, я читала и плакала от восхищения. Посмотрите вы, как профессионал; ну, может быть, там есть какие-то грамматические ошибки, человек-то уже немолодой, но главное ведь суть! А буквы-запятые выправить всегда можно. Зачем же человека так обижать?! — из глаз её посыпались слёзы.
— Ласточка моя, — донёсся с кровати вздох. — Слава, скажите ей, чтобы не плакала, не могу я это слышать.
— Хорошо, вы только не волнуйтесь. Можно мне посмотреть рукопись?
Пробежав глазами несколько строк, Славик закусил губу и прошёл к окну, словно ему не хватало света. Стоя лицом к окну, ему было легче скрывать свои эмоции.
То, что он читал, было чудовищно. Поразительно бездарно и пошло. Славик подумал, что главный редактор, конечно, хам и невежа, раз наговорил невесть что пожилому человеку, но уж в отсутствии профессионализма его не обвинишь. Всё, что в устных рассказах сияло, искрилось, переливалось всеми красками, на бумаге стало мёртвым, тусклым и банальным. Куда-то испарились яркие сочные образы, сравнения, артистичность, особый язык, придававший рассказу вкус, цвет, запах, трепет самой жизни.
Умерли изящество и душевность речи. Умер — во второй раз! — сам герой эссе — звонкий, весёлый поэт, чьи стихи были наполнены светом и воздухом. Он умер, раздавленный бесконечными «ибо; следует подчеркнуть; необходимо отметить; из вышеизложенного следует; беспощадная смерть вырвала из наших рядов одного из представителей поэтического стана» и прочими монстрами канцелярского стиля.
Славик читал и поражался. Неужели возможно, чтобы человек с таким светлым даром устного рассказа оказался настолько беспомощным на бумаге?… Увы, видимо, да.
На душе у него стало скверно; он не решался повернуться.
Но маленькая пожилая женщина, любящая ласточка, не выдержала:
— Ну, как? — прервала она молчание. — Не правда ли, чудо как хорошо?! Скажите же, Славик, мы только вам и верим!
Что он мог сказать им, двум парам напряжённых глаз, с надеждой глядящих на него?…
— По-моему, написано превосходно, — пробормотал он. — Очень художественно, ярко.
Тамара Ефимовна просияла:
— А я что говорю! Простите меня, Славочка, но ваш редактор просто хам и дурак. Он ничего не понимает. Боже, какое счастье, что вы пришли. Что значит, настоящий специалист! Марик, ты слышал? У тебя превосходная статья! Это Славик сказал. Нет, и не просите, я вас никуда без обеда не отпущу!
И мгновенно был накрыт стол, и сухонькие ручки её летали над скатертью, выкладывая тарелки с немудрёной закуской. И хозяева говорили без умолку, подкладывали ему самые вкусные куски и поднимали рюмки с наливкой за «славу отечественной журналистики», а ему было неловко, стыдно и гадко на душе.
— Так мы можем на вас надеяться? — Тамара Ефимовна говорила непривычно властно и быстро, словно боялась, что её прервут. — Я всё понимаю, Славик, вы подчинены вашему главреду, этому хаму, но вы не маленький человек в редакции, он обязан прислушаться к вашему мнению. Боже, и как таких людей только держат на работе? Скажите ему всё, что вы думаете о рукописи Марика, и пусть он печатает её без разговоров! Я правильно говорю?! Марик, ну скажи хоть слово!
Марк Эльдарович смотрел на него, и трудно было сказать, чего больше в этом взгляде… Мольба, надежда или тень страшного прозрения — он бездарен на бумаге?… Страх? Отчаяние?
Нет! Снова мольба, снова надежда в круглых карих глазках. И пушок на голове вновь побелел. Ламме Гудзак возвращается!
Славик собрался с духом:
— Да, я поговорю с редактором. Всё будет хорошо. Он, наверно, просто, не вчитался. Но вообще, он грамотный человек, — защитил коллегу журналист.
— И слушать ничего не хочу! — возмутилась Тамара Ефимовна. — Просто вы, Славик, очень хороший человек и не хотите никому причинить вреда. Но ваш главный редактор — спесивый дундук!
— Ласточка, — опять вздохнул Марк Эльдарович. Он чему-то улыбался и скатывал из хлебного мякиша шарик. Пальцы у него были совсем белые и какие-то плоские. — Ласточка, — повторил он почти шёпотом.
Славик бегом скатился по лестнице. Оборачиваться ему не хотелось — очень трудно обернуться на людей, которые приветливо машут тебе вслед и знать, что обманешь их.
С редактором он, конечно, не поговорил. Да тот и не стал бы слушать — не о чем было говорить.
Статью в юбилейный номер он не написал. Не смог.
И, конечно, больше он никогда не бывал в гостеприимном доме Роскиных.
Он не подходил к телефону, а дома и в редакции попросил, чтобы всем говорили, будто он в командировке.
Ему передавали, что два раза кто-то звонил и тихим старческим голосом просил к телефону Мстислава Горчева, но перезвонить он так и не решился.
А потом, к счастью, опять закрутила-завертела жизнь, и дом Роскиных вместе со своими хозяевами отплыл в чёрные льды памяти. Он вспоминал о них всё реже и реже и, вспоминая, оправдывал себя. И действительно, что ему оставалось делать? Лишить стариков надежды? Или отстаивать галиматью перед редактором?
Нет, ничего он не мог сделать. Но отчего все тридцать пять лет эта история не даёт ему покоя? Отчего терзает его в этот глухой предутренний час, когда душа легче всего устремляется в небо?
Зайди он через три дня в редакцию, забери сам рукопись, всё бы обошлось. Уж онто бы нашёл нужные слова, и никто не был бы в обиде.
Но, видно, так устроена жизнь. Словно кошачья лапа, она то гладит тебя, то впивается когтями. Может быть, просто для того, чтобы дать почувствовать — ты ещё живой.
А может, и ещё для чего-то…
Низкорослый полный человек запер за собой дверь в лавку и остановился на пороге. На него дохнуло нежилым духом полуподвального помещения. Кое-где в углах виднелись разводы от сырости. Повсюду были навалены коробки, мешки, пакеты. Свёрнутые в рулоны ковры валялись, как брёвна. От них пахло тёплым и душным запахом шерсти и керосина. Но в этом хаосе человек чувствовал себя лучше, чем дома. По сути, он и домой приходил только спать.
Это был очень смуглый и, судя по облику, очень уставший человек. Усталость разлита была в обмякшей фигуре: чёрная футболка обрисовывала вислый живот и складки жира на спине. Обувь была сильно потёрта и стоптана с внешней стороны: при ходьбе он косолапил, и к вечеру ноги наливались свинцом. Но больше всего усталости было в лице — в тонкой складке губ, морщинах на лбу, таких глубоких, что они выглядели иссиня-чёрными, и больших, как слива, чёрных глазах. Уголки их были опущены вниз, оттого казалось, что человек вот-вот заплачет.
Но вместо плача человек надкусил плитку шоколада и с любовью огляделся вокруг. Всё было ему знакомо, каждая вещь имела свою историю.
Маленький владелец антикварной лавки, он и сам не помнил, зачем решил ещё в 90-е открыть её.
— Ты прогадаешь, — плакала мать. Последние сбережения хочешь вложить неизвестно во что? Откуда у людей деньги — покупать всякое старьё? И зачем?
— Зачем тебе это нужно? — вторили родственники и знакомые. — Прибыль ничтожная, непостоянная. Только пыли наглотаешься среди старого хлама. Если уж так хочешь — открывал бы продуктовый ларек. Больше пользы было бы.
— Он думает, что это будет антикварный магазин. Ха! В лучшем случае — лавка старьевщика. Ветошник! — острили третьи.
Он никого не слушал. Лавка старьевщика — пусть! Люди несли и несли ему отслужившие своё, вышедшие из моды и даже совсем новые, но залежалые вещи — он покупал всё. За каждым визитом стояла чужая боль, бедность, страх. Реже — облегчение: как же — со старым хламом расстаются. Но большей частью — любовь.
За долгие годы он научился распознавать её под маской равнодушия или робости. Люди появлялись на пороге его лавки, и он мгновенно угадывал их состояние. Оно читалось в едва уловимых нервных движениях, по мольбе в глазах, по манере распаковывать принесённое.
— Что у вас? — спрашивал он, не глядя на посетителей. Трудно смотреть в глаза людям, расстающихся с дорогой реликвией. Он так и не смог стать безразличным.
Приносили разное. Старинные шали с длинными шёлковыми кистями, веера с перьями, лампы, бусы, мониста, золототканые скатерти, часы, вышитые туфли и кисеты, кожаные изделия, сервизы, статуэтки, хрусталь, столовое серебро. Тащили граммофоны, чугунные утюги, сундуки, ширмы и даже стиральные доски. И конечно, ковры всех мастей, расцветок и узоров — ворсистые, гладкие, вытертые и почти новые. Вещей было много, и воздух от них становился затхлым.
Он оценивал товар мгновенно и почти наверняка мог сказать — залежится он у него или сразу найдётся покупатель. Как правило, покупателями были иностранцы. Они заходили со скучающим видом, брезгливо тянули носом воздух и долго присматривались, прежде чем что-то взять. Он терпеливо отвечал на вопросы (пригодилось знание английского), подробно рассказывал о выделке, времени изготовления вещи или особенностях рисунка. Иностранцы оставались довольны и, выбрав что-то, расплачивались и уходили. Дверь за ними затворялась с мелодичным скрипом, словно вздыхала. Будто она тоже была частью товара и ей было жаль расставаться со своими собратьями.
А поставщики его товара?… Как много он перевидал их…
— Понимаете, очень нужны деньги, — сбивчиво лепетала старушка интеллигентного вида. — Я бы никогда не рассталась с этой сахарницей. Она очень старинная, настоящий веджвуд, но деньги очень нужны.
— Ой, это набор вилок, ножей, ложек. Мне подарили их когда-то. Но это такое старьё. Вот и решила сдать их сюда — может, кому-то и пригодятся, — кокетливо улыбалась молодая женщина в оранжевом приталенном жакете.
— Прадедушкин самовар. Только место занимает. Сколько дашь, брат? — доверительно сопел ему в ухо рослый детина. В его руках громадный самовар выглядел детской игрушкой.
— Я его выкуплю. Скоро поправим дела, и я его обязательно выкуплю, — женщина средних лет дотрагивалась до туго свёрнутого маленького паласа. — Это ручная работа, его моя бабушка ткала. Я его выкуплю, — твердила она как заклинание.
Торговец кивал, уверял, что так и будет. И они уходили, бросив прощальный взгляд на своё добро. Он ждал, пока за ними закроется дверь и молча расставлял купленное по углам и полкам. За все эти годы никто так и не вернулся за своими вещами.
Он полюбил их. Он даже сроднился с ними — с маленьким полуподвальным помещением, полумраком и грудой старья. В душе он даже называл его — «мои сиротки». Железные, кожаные, фарфоровые и тряпичные «сиротки» задумчиво поблёскивали со стен и углов, и в тихом блеске их чудилась благодарность.
От яркого света болели глаза. Он и раньше недолюбливал электричество, и сейчас зажигал яркий свет только, если кто-то входил в магазин. В электрическом свете вещи утрачивали волшебность, становились просто хламом. В эти минуты он особенно остро жалел своих «сироток». Они напоминали ему сильно пожилых женщин, которые ещё хотят нравиться. Но яркий свет безжалостен к их ухищрениям — для уходящей красоты нужны свечи. Только они с их мягким мерцанием способны вернуть былую прелесть. Да и то — если расставить их правильно.
В этот осенний день покупателей не было. Они и без того захаживали нечасто, но в последние дни словно вымерли. Обезлюдела городская площадь, многие магазины были заперты, а те, что работали, закрывались рано. Продавцы торопливо и сосредоточенно спешили домой. Вообще торопливость и сосредоточенность стали признаком времени. С такой же торопливой сосредоточённостью ветер гнал по площади палые листья. Они закручивались в воздухе разноцветным комом, и, шурша, мчались куда-то. От этого становилось тревожно.
вдруг всплыло со дна памяти. Он усмехнулся. Стоило окончить филфак, чтобы стать торговцем в антикварной лавке. Хотя, 90-е — чем не бесовский вихрь, когда всё сметалось, рушилось и переворачивалось с ног на голову. Только кружились не палые листья, а люди.
Он неспешно очистил гранат и стал есть. День угасал. В синих сумерках рубиновые зерна казались чёрными. «Так и в жизни, — невольно пришло ему на ум, — яркие краски юности постепенно сменяются холодными и строгими, а затем и вовсе чернеют». «Сиротки» важно поблёскивали со стен, будто соглашались.
Сейчас он доест гранат, закроет дверь и пойдёт домой. Ещё один день прошёл. «Сиротки» будут спать до завтра. И скорее всего это завтра будет таким же как сегодня.
Дверь звякнула с мелодичным скрипом. В лавку вошла молодая пара не старше 25 лет. Мужчина остановился в дверях, а женщина подошла к прилавку и в нерешительности огляделась.
В воздухе легко повеяло жасмином. На мгновение подумалось: так и должно благоухать молодое счастье — нежно, остро и тонко. В том, что это супруги, торговец не сомневался. Только у любящих молодожёнов такие светлые безмятежные лица.
— Что вы хотели? — он немного испугался своего сиплого голоса — намолчался за день.
— У вас есть, — она замялась. — М-м, что-нибудь такое с этническими узорами?
— Что именно? Ковры, посуда, лампы?
— Нет, что-нибудь маленькое, как сувенир, но, чтобы выглядело как настоящая вещь. Женщина явно не знала, как выразить свою мысль и улыбнулась. У неё была хорошая улыбка доброго и открытого жизни человека.
Он пришёл ей на помощь.
— Можно взять ножи в кожаных футлярах. Это настоящая кожа и старинная вышивка на ней. Адыгейский узор. Рукоятки ножей тоже украшены. Вот небольшие вазы, тарелки, кувшины тоже с росписью. Есть шали и небольшие скатерти с национальным орнаментом. Подушки, чеканки, кубачинская работа…
— Нет, нет, — она смешно наморщила носик. — Не надо никаких кинжалов. И остального тоже. Вот если бы… Знаете, когда-то моя бабушка продала в таком же магазине узорчатые туфли. Такие восточные, без задников. Они были с острыми носами и все расшитые золотом. У них ещё смешное название — бабуши. Их подарили бабушке на свадьбу. Она их не надевала никогда, хранила как сувенир. Я иногда ими играла.
Мне тогда было очень смешно: бабушка продала бабуши. Но на самом деле, это было грустно. Денег не хватало, вот и продала. Она одна меня растила. Она купила тогда продукты, приготовила много еды…
Глаза женщины чуть затуманились, но она улыбнулась и продолжила:
— Бабушка никогда о них потом не вспоминала. Но я подумала, что обязательно куплю ей такие же туфли, когда вырасту. А сейчас… Уже просто куплю, если повезёт… Но я хочу именно старинные, не новодел.
— Есть такие! Три пары. — Торговец достал с верхней полки несколько пар остроносых расшитых туфель и смахнул с них пыль. Они были похожи на задумчивых птиц в ярком оперении. — Вот, как по заказу. Одни золотые, другие серебряные, третьи — бисерные. Все старинные. Новых здесь не бывает. Выбирайте!
Мужчина подошёл к прилавку, и они с женой вполголоса стали что-то бурно обсуждать. Торговцу явно нравились эти люди. В них было много искренности, чистоты, и усталость ещё не исказила их черты.
— Вот эти! — звонко сказала женщина. — Они похожи на бабушкины. Те тоже были золотые, только узор немного отличается, но это ничего. Сколько с нас?
— Нисколько. — Торговец прищурился и отодвинул в сторону блюдечко с недоеденным гранатом.
— Но как это? — растерялись оба.
— Ничего, — повторил он твёрдо. — Я хочу, чтобы вы знали: не всё в мире можно купить или продать. Я хочу, чтобы у вас осталось на память что-то об этой антикварной лавке. Возьмите так.
И всмотревшись в их онемевшие лица, добавил устало:
— У меня сегодня день рождения. Я хочу вам сделать подарок. Имею я на это право?!
— Правда?! Спасибо! Ой, поздравляем! Как неудобно получилось! Ой, спасибо. Здоровья вам, счастья, удачи. Чтобы таких продавцов, как вы, было бы как можно больше! Спасибо! — тараторили они, пока он заворачивал бабуши в тонкую бумагу.
Дверь с мелодичным звоном затворилась за ними. В воздухе остался запах жасмина — тонкий запах молодого счастья. Даже «сиротки» на стенах и в углах блестели как-то празднично.
Он не спеша доел гранат, подобрал всё до последнего зёрнышка, сполоснул тарелку и стал собираться. Больше покупателей не ожидалось.
«А вовремя это я сообразил с днём рождения, — думал он. — Может быть, её бабушка именно мне продала свои бабуши. А их купил у меня какой-то турист. Хорошо, что у меня нашлись похожие».
Он запер дверь и вышел на улицу. Ветер по-прежнему гнал по улице листья. Они взлетали, подскакивали, с жестяным треском ударялись об асфальт и бежали, бежали, будто некто невидимый и злой подстёгивал их.
Было холодно и неуютно. Он покрепче запахнул куртку и вдруг почувствовал слабый запах жасмина. Видно, куртка пропиталась им в лавке.
Лёгкая улыбка тронула его губы. И лицо впервые за долгое время стало отдохнувшим и спокойным. Сегодняшний день не прошёл даром. Он был наполнен добром.
А завтра?…
Завтра будет завтра!
Книга Экклезиаста. Гл. 9. Стих 11
Который раз убеждаюсь в том, что ничто хорошее не повторяется. Впрочем, как и ничто дурное. Если повторяется, то уже в таком изменённом виде, что кажется абсолютно новым и неизведанным.
Но, что же делать, если настоящее тревожно и неопределённо, а будущее вообще покрыто мраком неведения? Что?
Унывать? Можно, конечно. Причём со смаком, с чувством, с толком, с расстановкой, погружаясь в уныние, как в нежнейшую пену морского прибоя после душного дня.
Но это не выход. Даже из нежнейшей пены хочется когда-нибудь вынырнуть и обтереться досуха полотенцем. Что уж говорить об унынии, разъедающем душу лучше любой кислоты?… Погрузиться недолго, а вот вынырнуть… Коготок увяз — всей птичке пропасть.
Остаётся одно — искать отрады в памяти и верить, что её дворцы и сады, озёра и водопады не осыплются, как замки из песка, от соприкосновения с настоящим. Что только в памяти они будут несокрушимыми и пронизанными розовым светом радости. Видно, так уж устроен человек, что с бесконечным упорством ждёт повторения прекрасных моментов своего прошлого, ждёт неистово, страстно, и прошлое, смягчённое временем, кажется ему пленительней и ближе…
…Июнь 1988 года выдался в моём родном городе дождливым. В небе словно прорвало невидимую плотину, и оно обрушило на землю стены воды. Это в прямом смысле были стены. Дождь падал отвесно густой плотной пеленой, и казалось, что тебя со всех сторон окружает неведомое серое войско. По улицам вместо привычного в это время тополиного пуха неслись потоки. Все канализационные люки были открыты, и возле них вода плескалась бурунами. Асфальт был отмыт дочиста, спутанная сочная трава полегла на землю, как осенью, и цвет её тоже сменился на осенний — буро-серый. В воздухе пахло мокрым металлом, кожей, смятыми листьями, горчицей, валерьянкой и нагретой резиной — от огромных шлангов. Ими откачивали грязную воду из затопленных подвалов домов. Но почему-то все эти запахи, причудливо смешавшись, явили миру один — кислый и неистребимый — запах незрелой алычи. Вероятно, потому что дождь напрочь обил цветы церсиса — излюбленного дерева городских озеленителей. В мае-июне оно выглядело очень нарядным, потому что сплошь покрывалось мелкими розовыми цветами. Казалось, что вдоль дорог стоят сказочные великаны в розовых доспехах. В городе были аллеи, обсаженные одним только церсисом, и гулять по ним было удовольствием — они струили на землю розово-перламутровый свет.
А некоторые особо романтические натуры обрывали пригоршни цветов и старательно разжёвывали их на счастье! И утверждали при этом, что примета такая же верная, как если разжевать на счастье пятилистник сирени. Но в отличие от сирени цветы церсиса не горчили, а отличались приятной кислинкой. И теперь эта же кислинка в громадном объёме ощущалась в воздухе. Дождь нещадно измял маленькие цветы, расшвырял их по земле, исхлестал струями, превратил в розовое месиво, печально всхлипывающее под ногами, отнял и передал воздуху их неповторимый свеже-кислый аромат. «Такова жизнь! — воскликнул бы какой-то доморощенный философ при виде этой картины. — Все мы приходим в мир, чтобы украсить его или защитить, или же отдать ему то, чем владеем». И слова эти были бы, конечно, банально верны.
20 июня побило все рекорды! Сезон дождей в Индии — не шёл ни в какое сравнение с этим днём! Казалось, что Зевс забросил молнии в дальний угол и вооружился огромным брандспойтом. Хохочущая, осатанелая вода низвергалась на землю, и всё, что могло двигаться, попряталось кто куда.
Я, возвращавшаяся с экзамена (они как правило бывают в самое неподходящее время), забежала под какой-то навес. Стена дождя была сплошная, серая, под навесом не было ни одного сухого места, но всё же оставался пятачок, где влаги было чуть меньше. В этом месте над крышей возвышался ещё и кипарис, и его мощная раскидистая крона отражала натиск воды.
— Всё пропаль! — сокрушённо произнес кто-то рядом со мной. — Всё, всё пропаль!
Обернувшись, я увидела… гриб-боровичок. Именно таким мне показался невероятно маленький, почти лилипут, но кряжистый человек со сморщенным, словно печёное яблоко, личиком. На нём были светло-коричневые выцветшие брюки, бежевая рубашка со смешными кисточками-завязками у горла и почти детские сандалии на крохотных ножках. Голову его украшала огромная коричневая соломенная шляпа, что ещё больше усиливало его сходство с грибом. Ни дать ни взять сказочный персонаж из фильма «Морозко».
Боровичок сокрушённо глядел перед собой, горестно разводил ручками, прицокивал и вздыхал.
— Всё, всё пропаль, — бормотал он почему-то на ломаном русском языке и покачивался, как при молитве. Сандалии его при этом издавали странный всхлипывающий звук, словно жаловались на что-то.
Дождь и не думал прекращаться. Временами он чуть слабел, но через минуту с невиданной силой обрушивался вновь. Было ясно, что застряла я под спасительным навесом на час, если не больше.
Боровичок продолжал покачиваться и бормотал что-то теперь уже на родном языке о несправедливости судьбы, посылающей свои блага в неурочный час. Из сбивчивого его монолога я поняла, что он школьный сторож и на него возложены ещё и обязанности по уходу за маленьким пришкольным участком. И что именно теперь, когда дети на каникулах, он решил возделать его так, чтобы в сентябре все — и дети, и учителя — воскликнули: «Чудо!»
— Что пропало? — осторожно поинтересовалась я. Чувствовалось, что боровичок только и ждал собеседника, чтобы начать горестное повествование. Но начал он его почему-то снова на ломаном русском.
Оказалось, что вся его жизнь состояла из одних потерь, причём с младенческого возраста.
— Родился — мами патирял, два лет бил — папи патерял, пять лет бил бабушка-дедушка патирял, семь лет бил — дядя-тётя патирял.
В результате всех потерь Боровичок оказался в детском доме, где воспитывался до 17 лет.
— Патом работа бил — тоже патирял, потом второй работа бил — тоже патирял, жена — ушол, дочка — ушол.
Куда «ушол» жена и дочка, я постеснялась спросить, да это и не нужно было. Боровичок жаждал выговориться и нашёл в моем лице неожиданного слушателя. Тем более, что дождь всё усиливался.
Как выяснилось, после долгой череды потерь Боровичок нашёл место сторожа при школе и стал ухаживать ещё за садом. Он решил засадить его одними розами всех цветов и оттенков, потому что роза лучше всего приживается в нашей засоленной песчаной почве.
Из прерывистого рассказа выяснилось, что была посажена сотня саженцев карминных, алых, тёмно-рубиновых, розовых, палевых, оранжевых, лимонных, жёлто-красных, сиреневых, кремовых и снежно-белых роз. И вначале все они были как один похожи друг на друга — маленькие зелёные ветки. Но дивно поднялся на славу возделанный сад, трепетали на ветру тёмно-красные лакированные молодые листья саженцев, и уже дремали в одинаково-зелёных тугих чехлах острые бутоны. И каждое утро Боровичок осторожно, чтобы не потревожить лёгкий их сон, обходил своё крохотное владение, бережно прикасался к кустам и старался угадать, какой краской распишет Создатель ту или иную розу. Прикрывая глаза от солнца, Боровичок представлял себе цветущий душистый сад, в который вложил он столько труда и любви.
И вот теперь этот страшный дождь. За четверть часа от дружных розовых кустов не осталось и следа. Жалкие, обитые, исхлёстанные, они испуганно прижались к земле, словно ища у неё защиты. Но земля сама перестала быть твердыней. Она превратилась в бурую жижу, с чмоканьем вбиравшую в себя сорванные листья и бутоны.
— Всё пропаль, — рефреном повторял Боровичок, и видно было, что эта потеря даётся ему очень тяжело и может даже стать последней.
Надо было что-то сказать. Невозможно было слышать дальше это «всё пропаль». У меня возникла мысль. Спасительная или нет, пока не знала, действовала наобум.
— А где он, ваш сад? — как можно более безразлично протянула я.
Боровичок взглянул на меня из-под шляпы. Глаза его были цвета засохшей горчицы и почти утонули в морщинах тёмного лица. Но он словно ждал, что кто-то хоть из вежливости или скуки, заинтересуется его садом.
— Там, — махнул он назад ручкой. — Издес!
Сообразив, что «там» и «здесь» для него понятия тождественные, я робко попросила:
— А можно посмотреть? Всё равно ведь стоять ещё неизвестно сколько.
Боровичок посмотрел на меня удивлённо и благодарно. На мгновение мне показалось, что историю под девизом «всё пропаль» он рассказывал уже не в первый раз. Бог его знает, сколько людей в течение этих «стенодождливых» дней пережидали под навесом потоки воды. И вынуждены были слушать историю о «погибшем саде». И, скорее всего, отмахивались от неё, как и от о самого рассказчика, как от чего-то бессмысленного и нудного.
Сад, вернее, пришкольный участок оказался в двух шагах от навеса. По сути, этот навес был большим козырьком, невесть как сооружённым над частью глухого забора, ограждающего участок.
Он действительно был жалок. Повсюду валялись сломанные ветки, размытые с корнями травы, размётанная кипарисовая хвоя, разорванные листья. Всё это утопало в грязи, которая до этого была плодородной унавоженной почвой. Но самое несчастное зрелище представляли розовые кусты. Плотно прижатые к земле, почти лишённые листьев, они были похожи на изнемогших путников, в отчаянии царапающих бесконечную дорогу.
Позади снова прошелестело: «Всё, всё пропаль». И в шелесте этом была безнадёжность.
Дождь шёл, но уже слабее, чем раньше. «Если через пять минут не обрушится с новой силой, то можно потихоньку идти домой. Значит, уже стихает на сегодня», — смекнула я и безотчётно сделала шаг вперёд.
Передо мной лежал наполовину ушедший в грязь маленький розовый куст.
Видно было, что он только начал разрастаться и покрываться листьями. Сейчас они были густо облеплены грязью. Я осторожно, чтобы не сильно испачкаться, потянула к себе одну из веток. На ней было всего пять листьев, сморщенных, жалких, но почему-то все как один устремлённых вверх и изогнутых, как бока крохотной чаши. Словно несколько человек в едином порыве сложили ладони лодочкой, оберегая нечто очень важное и хрупкое.
И внутри этих сморщенных, почерневших от нескончаемого дождя листьев действительно было бесценное чудо. Крошечный острый бутон, живой, ненадломленный! В прорези тугих зелёных лепестков виднелась тончайшая розовая полоска — значит, скоро явится миру юная красавица в розовом платье!
Я потянула к себе ещё несколько веток теперь уже других кустов. На некоторых из них точно так же страшные, почерневшие листья сложились лодочкой, оберегая маленькие бутоны с пока ещё спящими в них красавицами в вишнёвых, белых, лимонных, оранжевых и сиреневых платьях.
— А вы говорите: «Всё пропаль»! — сказала я и протянула Боровичку одну из таких веток. — Смотрите.
Он недоверчиво, словно не желая ещё расставаться с унылым «всё пропаль» поднёс к глазам ветку, потом вторую, третью, напряжённо вглядывался и вдруг распустил все морщины на тёмном лице, расцвёл, словно ещё неведомая миру коричневая роза.
— Ай, дай Бог тебе счастья за такую весть, ай, добрая судьба занесла тебя, дочка, сегодня сюда, — забормотал он вновь на родном языке. И это было началом бесконечного, теперь уже счастливого монолога, краткий смысл которого был в том, что высшие силы всегда будут милосердны и вступятся за тех, кто старается жить по совести, не имеет в душе злых помыслов и работает для радости и красоты.
За монологом мы совсем не заметили, как дождь совсем ослабел, выдохся и теперь на землю падали уже редкие капли. Небо, словно красивая капризная женщина, закатило истерику с бурным плачем, но теперь устало рыдать и лишь иногда судорожно всхлипывало. Но вскоре и этим всхлипываниям пришёл конец, и на грязи, в которую мы с Боровичком ушли по щиколотку, появилась тонкая бледно-золотая полоска — несмелая улыбка солнца. Оно сразу же скрылось за ещё плотными тучами, но тут же появилось снова — легло широкими полосами на изгвазданную землю, лежащие на ней розовые кусты и прибитую траву.
— Всё пропаль? — улыбнулась я.
Боровичок улыбнулся в ответ, и мне показалось, что так, наверно, улыбалось бы само счастье — смущённо и светло.
— Нет, — тихо ответил он. — Будут жить. Приходи сюда, дочка, через десять дней. Самые красивые розы для тебя соберу. Такого сильного дождя уже, наверно, не будет. Приходи через десять дней, они все расцветут.
Боровичок оказался прав: после 20 июня дожди стали убывать и вскоре совсем прекратились. Но мне не удалось прийти туда снова. Вначале было некогда, потом — тоже некогда, затем — как всегда некогда, а после, наверно, и незачем. Сейчас на этом месте давно уже возвышается другая постройка. И только в памяти моей будет вечно цвести благоуханный розовый сад, который мне довелось увидеть неприглядным и жалким. Но каких только чудес не бывает под солнцем?… И последние становятся первыми, и дивно расцветают мёртвые сады, и «всё пропаль» сменяется на «будем жить».
Каких только чудес не бывает под солнцем!..
Валерий Брюсов
Ангел сидел, свесив грязные ноги и опустив плечи. Это был обычный рождественский ангел — мелкий клерк в небесной канцелярии, привыкший исполнять обязанности ещё и курьера. Чудеса доставлял! Так сказать, ангел на побегушках. В праздничные дни работы у него было особенно много, и он уставал безмерно.
Но сегодня, кажется, он перевыполнил свою норму. Шутка ли сказать — с самого утра мотался по серому зимнему небу. Январь, холод собачий, а тут ещё везде поспеть надо: этой в тяжёлых родах помоги; этому ребенка от удушья спаси; родителям третьего жизнь продли и от паралича убереги; этих помири; тех, наоборот, от неверного шага останови; чьё-то начальническое сердце умилостивь, чтобы работники его премию к празднику получили и своих домочадцев обрадовали; бездомным собакам и кошкам тёплые подворотни укажи и сделай так, чтобы жильцы не только на них не ругались, но ещё и подкормили бедолаг и тёплые тряпки под них подстелили. И всё это он — рождественский курьер, то есть ангел. К концу дня, уже и крылья не держали, шагал босиком по грязным обледеневшим лужам.
Хорошенькое дело — вся остальная ангельская братия будет вечером горячий нектар попивать и игрой на арфе баловаться, а он должен ещё хитон свой стирать и крахмалить, подол-то совсем заляпался. У ангелов слуг нет — всё самому приходится делать, как в армии. Хорошо ещё, что ангелы не болеют, а то бы наверняка простыл. Да и хитон-то громадный, не по размеру, издали на платье-клёш похож. Стирки часа на два, не меньше. А потом ещё сушить, утюжить… Полночи пройдет.
Пора домой, на 18-е облако. Там вроде как казарма для ангелов мелкого ранга. Тем, кто чином повыше, конечно, изолированное облако. Ну, это понятно.
А лететь не хочется. Кажется, так и просидел бы всю ночь на крыше пятиэтажки, смотрел, как тают в фиолетовых сумерках снежинки. Жаль, что пятиэтажек всё меньше. Многоэтажки неуютные, веет с их крыш вселенским холодом, а пятиэтажки — добрые — ни небо, ни землю не обидели. Вроде как высоко, смотришь вниз — голова маленько плывёт. А людей всё же видно: ходят, разговаривают, суетятся, надеются на что-то. Не то, что с небоскрёбов, когда вообще ничего не углядишь.
Только холодновато. Ангел поёжился, и крылья его покрылись гусиной кожей. Он хихикнул. Хорошо, что никто не видит гусиную кожу под перьями. А нос-то, нос! Повис унылой длинной сосулькой. Господи, ну почему у всех его товарищей настоящая ангельская внешность — весь набор в комплекте: золотые кудри, голубые глаза, фарфоровая кожа, розовые губы, тонкие черты лица, а у него нос — Бог семерым нёс, а ему одному достался! Глаза цвета жжёной пробки, жидкие серые волосёнки, запавший рот и бугристая кожа землистого цвета. Господи, где же твоя справедливость?! Где моя ангельская внешность, позволь спросить?! Водопроводчик из ближайшего ЖЭУ и то краше, даром, что не просыхает уже неделю.
Кстати, о водопроводчике. Как пить дать, нажрался опять где-нибудь и дрыхнет дома. А какой дом — название одно! Один как перст живёт, в доме захламлено, намусорено, нечисто. На пол ступить невозможно: липкая грязь к подошвам пристает. И холодно — треснутое окно драным паласом заткнул. А толку с него — ветер гуляет, засохшие окурки по полу гоняет, словно кошка с мышкой играет. В кастрюлях вместо еды тоже окурки в какой-то мерзкой жиже плавают. Слава Богу, что хоть дом пока не спалил. Сколько раз ангел сигареты тлеющие гасил — одеяло почти все прожжённое. А ему хоть бы хны! А воздух — хоть святых выноси. Крепкий кислый запах сивухи и табака — в конюшне и то легче дышится. Но водопроводчик привык уже, из пушки не разбудишь.
А если в подсобке уснул? Ангел задумался. Дома хоть какая-никакая кровать. Или диван? Да Бог с ним, хоть что-то. Продавленное, колченогое, но ложе! И одеялом накрылся, наверно. А в подсобке цементный пол, а из текстиля — только — промасленная тряпка и старый свитер, намотанный на швабру.
«Не полечу! Да ну его к лешему! Я тоже не железный. В конце концов должен человек хоть какие-то мозги иметь. Его Бог по образу и подобию сотворил, вот пусть хоть разок вспомнит о Нём. Мне домой надо, ноги помыть и ещё хитон стирать. Завтра опять целый день по небу мотаться с поручениями. Не полечу!»
Ангел решительно расправил крылья. До 18 облака было сорок минут лёту. Он взмыл в небо, которое из фиолетово-сумеречного стало свинцовым, покружился немного над пятиэтажкой, чтобы размяться, и… круто развернувшись, полетел к подсобке.
Летел и ругал себя: «Тебе что, больше всех надо? Смотри, какой праведник выискался, в серафимы метишь! Ты хоть в архангелы сначала выбейся, а то так и будешь мотаться на побегушках. Ага, медалей тебе навешают за героизм. Лети домой!»
Крылья упорно несли его к подсобке. Он подлетел и всмотрелся в замызганное окошко. Так и есть: спит бедолага на цементном полу.
Ангел, не взломав окно, опустился рядом с храпящим и что-то бормочущим во сне существом. Оно было облачено в джинсы неопределённого цвета и клетчатую байковую рубашку. От вещей несло запахом спирта и немытого тела, а от пола — могильным холодом.
Ангел огляделся по сторонам. Нигде не было и намёка на ткань. Не стелить же в самом деле на пол свитер со швабры и промасленную тряпку. Да и на кой они для водопроводчиковой туши?
Он ещё раз огляделся и… эх, была не была!
— Эх ты! Животное неблагодарное! — ругался ангел, стаскивая с себя хитон. — Нет, только посмотрите, что он вынуждает меня делать! Вот как мне голым домой лететь?
Голый ангел являл собой зрелище ещё более уставшее и унылое, чем одетый. Худой, с выпирающими костями, он ползал вокруг спящего и пытался перетащить его на расстеленный хитон. Наконец это ему удалось.
Водопроводчик только чмокнул губами, засопел и перевернулся на другой бок. Ангел укрыл его полами хитона и невольно залюбовался на свою работу. Спит пьяница, как спелёнатый младенец в колыбельке, и улыбается непонятно чему. Наверное, видит во сне что-то хорошее. Тепло ему. Ангел это точно знал.
Он осторожно выбрался наружу и задрожал от холода. Валил снег, укутывал собою крыши домов, деревья, мосты, памятники, человеческое горе, страдание, тревоги. Накрывал покоем и безмолвием. Белый — цвет тишины.
«Хорошо, хоть ночь сейчас, — подумал ангел. — Никто не увидит».
Он парил над тихою землёю в холодном январском небе. Где-то высоко горели голубые звёзды, и свет их был ласковым, но таким слабым, что ангел летел почти во тьме. И только догадывался, что до 18-го облака осталось не так много. Мимо с нежным свистом проносились минуты, часы, столетия — ангел давно привык, что у Вечности только одна мера — мгновение.
На 18-м облаке все уже спали. Ангел ощупью нашёл свою кровать и с наслаждением растянулся под одеялом.
«А ноги-то я так и не помыл», — промелькнуло в засыпающем мозгу. И сразу эта мысль сменилась утешительной: «А, ладно, завтра».
Назавтра проспавшийся водопроводчик с пеной у рта доказывал своим друзьям, что не иначе как Провидение Божье вмешалось, потому как он проспал с девяти вечера до самого утра на цементном полу подсобки, ничем не укрытый, а у него не то, что почки, печень, суставы и всякая дребедень не болит, а даже задрипанного насморка нет.
— Хотя, — глубокомысленно заявлял он, подняв кривой указательный палец, это всё «хенетика». Папаша мой тоже не дурак был заложить за воротник, а никакая хворь его не брала. До 87 прожил старик!
Друзья понимающе кивали головами. Против «хенетики» кто ж спорит?!
Ангел, как обычно, спешил по делам. Вместо хитона он завернулся в простыню — на первое время сойдёт. Потом что-нибудь придумает! На складе, вроде, должны быть запасные на крайний случай.
Времени у него было в обрез. Поэтому он чуть-чуть покружился над тесным двором подсобки, послушал хвастливые излияния водопроводчика и улыбнулся: всегда приятно сделать что-нибудь хорошее.
Улыбка его растворилась в воздухе, и только маленькая птица с красным хохолком заметила её. Она беспокойно завертелась на ветке и стряхнула с неё комок снега. Он мягко спланировал прямо на голову водопроводчику, но тот, увлечённый рассказом о вчерашнем сне, ничего не почувствовал.
Ангел полетел дальше. Дел у него было много.
Февраль наползал медленно, тягуче, и в этом было что-то болезненное. Не было ни привычных позёмок, ни натужно воющего ветра. Было тихо, но в тишине этой висела странная горечь. Так горько бывает порой деятельным родителям, когда дети успешно строят свою жизнь и уже не нуждаются ни в их помощи, ни в советах. Февраль — огрызок года, последняя ступенька зимы, зажатая между двух великанов — январём и мартом, будто чувствовал свою ущербность и входил украдчиво, бочком, словно извинялся: «Ну, что поделать, порядок такой, я ненадолго, не волнуйтесь, пожалуйста».
С приходом февраля Анатолию Львовичу становилось неуютно. Он не любил это время — ещё не тревоги, но предтечи чего-то тревожного. Часто вспоминалась ему покойница жена, её неслышная походка, неброские черты лица, словно Творец начал работу над её образом, а потом вдруг заскучал или испугался размаха собственной задумки, и оттого облик получился неприметным. Но жена Галина была тихой, и имя в переводе означает «тихая», и, пожалуй, в этой тишине и незаметности было её главное достоинство. Она умела не докучать, раз и навсегда смирившись с тем, что ей никогда не быть главной в сердце мужа, отданному другой женщине. Анатолий Львович и женился-то на ней, чтобы забыть ту, Единственную. Забыть не получилось, и когда Галина окончательно поняла это, то с достоинством замкнулась, неся в себе свою боль, и Анатолий Львович оценил скромное мужество. Так и прожили рядом, но каждый сам по себе, и всегда меж ними была Ариадна, неописуемо яркая, смеющаяся. «Кунйчка», — вспомнил Анатолий Львович шутливое её прозвище. В облике Ариадны действительно было что-то кунье: внимательная роскось миндалевидных глаз, гибкое изящное тело и богатые красно-каштановые волосы.
Он женился на Галине, когда Ариадна внезапно, не объяснившись с ним, вышла замуж за однокурсника Павла Толмачева — одутловатого, рыхлого парня, начинающего лысеть. Кто поймёт женское сердце, да ещё сердце красавицы? Может, боялась, что со временем рядом с щеголеватой броской красотой Анатолия, померкнет её собственная, что не быть ей вечной королевой при герцоге-муже, а наоборот, он станет королём при герцогине-жене?! Анатолий был из тех мужчин, чья красота расцветает со временем, приобретая благородство и утончённость облика. От прапрадеда Анатоллы — какого-то восточного князя — достались Анатолию и имя, и тонкие сухие черты, и порывистость характера, и тёмные неласковые глаза.
Он пытался объясниться с Ариадной, решить всё четко и твёрдо, не веря даже в намёк какого-либо её чувства к Павлу, но и она оказалась твердокаменного замесу. «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ! Будь счастлив и не мешай нам». Воспитывала её тетка по отцу — женщина суровая и немногословная. И от неё не добился Анатолий объяснений. «Оставь их, не мешай», — говорила она, твёрдо глядя в глаза парню, и ни один мускул не дрожал на белом её лице.
А потом Ариадна с благоверным уехали в какую-то тьмутаракань и след их окончательно потерялся. Анатолий к тому времени уже был женат, вскоре родился сын — Славочка, Славик, и Галина всю себя посвятила малышу, надышаться на него не могла. Анатолий был ей благодарен за деликатность и приветливость, за то, что создала ему семью и подарила сына, и старался делать для них всё, что было в его силах. Но медноволосая, темноглазая Ариадна так и лежала, свернувшись куничкой на донышке его сердца, и уютно же было ей в этом живом гнезде!
Уж как хотел, втайне мечтал Анатолий о дочке, чтобы похожа была на Ариадну и нравом, и статью, но Галина словно и не шестым, а каким-то восемнадцатым чувством, звериной женской тоской своей учуяла эту его боль по Той, и после Славика наотрез отказалась рожать. Ссылалась на какие-то извечные женские проблемы, на то, что не время ещё, что достаток в семье небольшой, что ребёнок болеет. Всё это была ложь. А правда была в маленькой жалкой мести незаметной женщины другой — Любимой, Яркой, Единственной. И ему, страстно желавшему получить сколок своей любви, и получить его от неё — нелюбимой жены для забытья.
Сын получился полным, мучнисто-бледным, с вечно оттопыренной пухлой нижней губой и странным образом напоминал Пашку Толмачёва. И хоть понимал Анатолий, что сын пошёл в породу жены — был вылитый тесть, но мерещилась в этой игре природы некая злорадная усмешка судьбы. Нет Ариадны, нет медноволосой, нежношерстой Кунички — нет и не будет! А есть студенистая масса Пашки Толмачева с рыбьими глазами! Вот она, твоя кровиночка, всё время перед глазами, и ничего ты с этим не сделаешь. И — вот тебе, вот тебе, вот тебе, сухопарый щёголь Анатолий! — расти его, люби его и тоскуй об Ариадне! Что?! Получил, крас-с-савец?!
А потом сын женился, привёл в дом расторопную, быстроглазую Нину, и Галина как-то сразу сникла. Отныне и сердце сына не принадлежало ей. Поначалу пыталась взять кулинарными талантами, но Нина (даром, что была молода) оказалась хозяйкой отменной. Так и летала по дому: соленья, варенья, блюда всевозможные, торты, пирожки, да не простые, а затейливо украшенные, какими-то бесконечными травками-пряностями сдобренные, так что и за уши от стола не оттащишь! А уж скатерки, салфетки, подушки, свитера, игрушки, вывязанные её руками! «Пульхерия Ивановна», — так однажды в шутку назвал Анатолий невестку за сходство с домовитой гоголевской героиней, но, встретив её недоуменный взгляд, осёкся. Слишком много было молодой, нетерпимой ретивости во взоре Нины, слишком явное — аж полыхали глаза! — желание утвердиться во всём, что непонятно было, как хозяйственные таланты старосветской помещицы осенили эту современную молодую женщину с вечно обгрызенными ногтями.
После рождения близнецов-внуков Галина воспряла, пытаясь быть нужной, но матери с излишком хватало на всё. Расцвела Нина после родов. И энергия била через край. Всё успевала огонь-девка, и этим сводила на нет все старания безответной свекрови. Галина смирилась. Время её маленьких женских отмщений прошло, а в сердце мужа — по-прежнему Ариадна, в сердце сына и в доме — Нина, и для внуков — главные мать и дед. И отец. Впрочем, находила она себе утешение в том, что именно ей выпало стать законной женой Анатолия и создать ему семью. Но утешение было слабым, и всё чаще, вглядываясь ночью в профиль спящего мужа, она с болью и удивлённой завистью думала об Ариадне: «И надо же, как повезло змее!» И отблеск чужого счастья ложился на бледные щёки.
Умерла она так же тихо и незаметно, как жила, за день до своего рождения — 12 февраля. Застилала кровать и вдруг негромко вскрикнула, повалившись на бок. Отказало изработанное сердце.
Нина на поминках расстаралась. Соседи и родственники только и ахали и говорили Анатолию, что дай Бог всякому так пожить и такую невестку-хозяйку иметь в доме и что он, Анатолий, будет за семьёй сына как за каменной стеной. Ну и как водится, желали ему долгих лет, чтоб на внуков глядел-радовался, растил их и был им за деда и за бабку, потому как Ниночка — сирота круглая, детдомовская, и просто счастье, что всякое дело у неё в руках спорится.
Анатолий кланялся, благодарил, а сам думал: «Вот была птица-Галина; из отпущенных ей пятидесяти семи лет, тридцать четыре года прожила со мной, а вроде бы и не была». И вспомнить нечего. Все мысли занимала Ариадна. И может, уже ничего не осталось от той медношерстой куньеглазой чаровницы — оплыла, расползлась, наверное, как квашня, а в сердце живёт она, тех далёких лет, незабвенная. И совестно перед женой недолюбленной — да полно! — никогда не любил, не баловал лаской. Не обижал, правда, но даже и не замечал порой, а ведь была, жила, дышала и никогда не помыслила ни о ком, кроме него. Может, просто любила? Любит же он Ариадну, вернее, уже тот далёкий образ её. Но не верил после ослиного ариадниного: «Нет и нет! Вышла замуж и весь сказ!» — в женскую любовь, не хотел верить. Любить может только Ариадна, смеющаяся Кунйчка его, а если она не любит, то и никто не может.
Через год с небольшим после смерти жены невестка подсела к нему и как бы невзначай уронила:
— Анатолий Львович, мы вот тут что хотели попросить… Славик всё стесняется вам сказать. Мальчики растут, занятий в школе много, а они с нами ютятся в одной комнате. А у вас и комната светлая, и кровати две поместятся, и письменный стол, и полки.
— А мне куда же? — удивлённо спросил свёкор.
— А мы придумали! Знаете, как хорошо будет! Мы кухню перенесём в ванную, а на кухню поставим ваш диван. Вы же всё равно почти всё время на кухне, читаете, тепло здесь. В комнату только спать приходите. Какая вам разница?
— Как это? Погоди, я не понял. Как это: кухню в ванную?
— Да очень просто! На кухне останется только мойка, а газовую плиту и стиралку вынесем в ванную. Я уже с мастером знакомым договорилась, он сделает подводку недорого.
— Готовить в ванной?!
— А что такого? Да не волнуйтесь вы! Все будет тип-топ! Готовлю я, мне это сподручнее. Поставлю что-нибудь, пока кипит-варится, побегу что-нибудь другое делать. А если кто умыться хочет, так можно и на кухне, то есть у вас.
— А купаться?
— Так это потерпеть можно. Как сварю-сготовлю, сразу же можно и мыться.
В проёме двери появился сын. Его лицо и вся большая мешкообразная фигура выражали нерешительность.
— Папа, ну, если честно. Квартиру покупать нет возможности, дети растут, ты сам понимаешь…
— Я, конечно, понимаю, но почему бы не вынести кухню, к примеру, на балкон? Он застеклён, там вполне можно уместить и газовую плиту, и мойку.
— Нет, что вы! — ласково отрезала невестка. — Там у меня шкафы с соленьем-вареньем. Вы же сами их любите, за зиму всё съедается, а куда я все банки-склянки складывать буду? Если бы ещё гараж был, — вздохнула она. — Кстати, Славочка, ты не забыл? В это воскресенье едем на лесополосу. Опята появились. Я хочу намариновать, как вы любите, Анатолий Львович, с гвоздикой и мускатным орехом.
— Нет, я не забыл. Только может, позже поедем? Воскресенье, поспать хочется. В шесть утра тяжело вставать.
— Славуня, потом поспишь, сначала запасы надо сделать. Ну, так как же, Анатолий Львович?
— Деда! — в комнату влетели два десятилетних молодца — одинаковых с лица, две веточки, болезненно приросшие к сердцу после Ариадны — внуки Борис и Глеб. — Деда-а-а, куда сегодня пойдём?
— Хорошо. Я согласен. Чем мне помочь вам?
— Ой, нет, спасибо большое, ничего не надо, мы сами всё сделаем. Диван ваш в противоположном мойке углу поставим, там и тепло, и хорошо. Я уже всё обмерила, всё поместится великолепно! Честно, вам там будет удобно! Анатолий Львович, я оладушек яблочных напекла, ваших любимых, идите завтракать!..
И потом он смотрел, как невестка с сыном снимали занавески, перетаскивали их с Галиной книжные полки и раскладной диван на кухню, как после него на паркете и на стене остались сиротливые тёмные пятна, и комната сразу стала нежилой, и голоса отскакивали от пустых стен, словно свет от глаз слепцов…
…И вот теперь снова февраль. И вот уже год как он живёт на кухне. За стеной, в их бывшей с женой комнате, шумят внуки, в ванной на плите что-то скворчит и булькает, немного располневшая, но по-прежнему энергичная невестка бегает по дому и зычным голосом отдаёт команды. И память об Ариадне всё так же приходит к нему в неизменном облике сына, по злорадной усмешке судьбы похожего на ненавистного мужа любимой женщины, где-то живущей в своей тьмутаракани. Живущей ли?… Где ты, Кунйчка?! Как неуютно на сердце…
— Анатолий Львович, вы встаёте? — голос невестки был резким. — Дети умыться хотят, а тут у меня печёнка жарится, отойти не могу!
— Что? Анатолий Львович, вы меня слышите? Дети умыться хотят! Вы чего там бормочете?
— Я встаю, Нина. Это Верлен. — Чего?
— Ничего, Нина. Встаю, встаю…
Александр Галич
Непонятные сны стали одолевать в последнее время Петра Леонтьевича Страннолюбского. Снилось ему почти всегда одно и то же: квадрат двора-колодца, в котором прошло его детство. По периметру квадрата были протянуты верёвки с вечно сохнущим бельём. У одной стены сидела на лавочке соседка — глухая старуха Роза, у другой — безногий, средних лет инвалид Иннокентий тянул под гитару романс «Изумруд». Вдоль третьей стены молодая мамаша Тамара катала коляску с младенцем. У четвёртой — с выходом на улицу — не было никого. Всё, как обычно, всё, как в детстве, когда Пётр Леонтьевич, тогда ещё краснощёкий, буйнокудрый карапуз в штанишках на лямочках, бегал по двору с мячиком. Сейчас румянец подувял, кудри изрядно поредели, штанишки на лямочках давно сменились респектабельным костюмом и ремнём из настоящей кожи. Исчезла живость в движениях, зато появилась солидность уважаемого пятидесятипятилетнего человека, профессора, доктора химических наук, отца семейства и счастливого деда двухлетнего чуда с хвостиками — внучки Софиньки.
Дом — полная чаша, в семье — идеальный порядок, с женой — лад, на работе — на цыпочках ходят: шутка сказать! — руководитель лаборатории непредельных углеводородов. Одно название чего стоит!
И вот: на тебе! Начал маяться странными снами Пётр Леонтьевич с начала марта. Не помогали ни снотворное, ни усталость на работе, ни сладкая послелюбовная опустошённость. Из ночи в ночь, как заговоренное — старый двор-колодец, старуха Роза с неподвижными, чугунными от многолетней работы руками на коленях, раззявленный щербатый рот инвалида Кеши и монотонное Тамарино: «Котя-котинька, коток, котя-серенький хвосток, приди, котя, ночевать, нашу детоньку качать». Но ленивый Котя, очевидно, запаздывал, потому что младенец ныл на одной ноте и никак не засыпал. И себя — бегающего, подкидывающего мячик — видел Пётр Леонтьевич, и мячик всё норовил выкатиться со двора, а мать кричала:
— Не смей выбегать на улицу! Там машины!
И явственно слышал во сне Пётр Леонтьевич хриплый чародейный Кешин голос:
В этом месте профессор всегда вскакивал в холодном поту. Будто душу выворачивал проклятый Кешка, и горько-тревожно сжималось сердце.
— Да что с тобой? — как-то спросила жена. — Которую неделю как заведённый к четырем вскакиваешь. Может, к врачу надо?
— Обойдётся, — махнул рукой Страннолюбский. — Март, переход на весну, организм перестраивается, случается такое.
— Что-то раньше не случалось, — проворчала жена. — Странно как-то.
— Ну, раньше… Раньше и мы с тобой помоложе были, — профессор легонько шлёпнул жену по мягкому месту, но та уже обняла подушку и мерно засопела.
А Страннолюбский до боли в глазах вглядывался в одинокую звезду на сером небе. И снова проваливался в тревожную яму сна.
…Он знал, для кого чародействует, нежно рвёт сердце Кеша. Красавица Глаша, Аглая, зеленоглазая ворожея. Соседка со второго этажа, крепкозубая, смешливая, ладная от пяточек до маковки. Предмет жгучей женской зависти и мужского восторга. «Вертихвостка», — награждали её женщины обидным прозвищем, когда она, поблёскивая крепкими круглыми икрами, поднималась по лестнице к себе. Мужчины выворачивали шеи и прицокивали. Кеше одному позволялось высказывать свой и общий восторг. Он считался вроде как за блаженного.
К Глаше часто ходили гости. Поднимались по шаткой лестнице хромовые сапоги, лакированные остроносые туфли, шевровые ботинки, грубые башмаки, подбитые гвоздями. Петя, приоткрыв рот, смотрел, как исчезает за выщербленным порогом разнообразная обувь, слушал, как дрожат от вихревой «Рио-Риты» стёкла Глашиных окон.
— Малец, варежку-то закрой! — беззлобно скалился Кеша. — Не про нашу честь! Ты ей по боку по малости лет, я — по убогости. Хороша Глаша, да не наша!
— Кеш! — окно на втором этаже растворялось, и из него выглядывала Глаша — смеющаяся, кудрявая. — Опять меня склоняешь?
— Я вас, Аглая Дмитриевна, — церемонно хрипел Кеша, — ни на что ещё не склонял. Мы тут с Петром беседуем.
— Ха-ха-ха, — дробился Глашин смех, ударял в стёкла солнечными лучами.
— Йэ-э-эх! — вскидывался немощным телом Кеша. — Утеха! — цепкие паучьи пальцы сильнее сжимали гриф гитары, и он выводил яростно-нежно:
А потом увёз Глашу владелец шевровых ботинок. Зачастил подниматься по шаткой лестнице, и однажды девушка спустилась вместе с ним в нарядных красных туфельках. И серое крепдешиновое платье так ладно овевало полные белые ноги. И весь двор желал ей счастья, даже те, кто называл обидными словами, потому что не было злобы в Глаше, и с каждым она простилась тепло и сердечно. И все думали: как же теперь они будут без Глаши, без её смеха и вихревой, гремящей «Рио-Риты»?
— Поганка! — сплюнул жёлтой слюной Кеша и вытер глаза. — И на кой он ей сдался? Щелкун! Какой с него муж?
Петя смотрел, как зачарованный, на то, как прощалась-кланялась девушка, но только когда, подхватив кадку с фикусом и патефон, она стала садиться в машину, он понял, что это навсегда! Что сейчас синяя большая громада на колёсах навсегда увезёт Глашу. И заревел, оторвался от земли, полетел к ней, уткнулся с размаху в тёплые, добрые колени, потому что нет возраста у любви и не хочется с ней расставаться, если она и вправду любовь…
И Глаша, зеленоглазая ворожея, опустилась перед ним на корточки, прижимала к душистому крепдешиновому платью, целовала, уговаривала:
— Ну что ты, маленький?! Петя, Петенька, я же буду приезжать, я же не навсегда уезжаю. Вот непременно приеду, привезу тебе большую игрушку и мячик новый. Ну как тебе не стыдно, а ещё Пётр! Знаешь, что это? Камень! А разве камни плачут?
Но он не слушал её, рыдал горько и отчаянно, и в унисон ему голосил Тамарин младенец, будто провожали они Глашу в дальнюю невозвратную дорогу. И когда, наконец, синяя машина двинулась к четвёртой стене и выехала со двора на улицу, он побежал за нею и бежал бы долго, если бы мама не кинулась вдогонку и не надавала подзатыльников со словами:
— Я кому говорила, неслух? Под машину хочешь попасть? А измазался-то как! Марш домой!
А ведь обманула Глаша. Не вернулась. И двор-колодец продолжал жить своей жизнью, только без «Рио-Риты». И про изумруд Кеша выводил уже редко и как-то неохотно. Пел всё больше другие песни. Подрос Тамарин младенец, катал в коляске брата, и только старуха Роза продолжала сидеть у стены на деревянной табуретке.
— Ничего особенного у вашего мужа я не нахожу, — угрюмая женщина-невропатолог шелестела бланками рецептов. — Реакции хорошие, заторможенности нет, небольшая дискинезия век. Лёгкие тоже чистые. Лёгкий невроз, сезонная депрессия. Сами понимаете, март. Гемоглобин, правда, низковат. Впрочем, есть шумы в сердце, могу посоветовать хорошего кардиолога. А вообще желательно съездить на курорт, отдохнуть. Вы давно были в отпуске?
— Летом, — быстро ответила жена. Она радовалась, что ей удалось-таки затащить Страннолюбского к врачу. — Вы понимаете, особо ничего не беспокоит, но вот стал вскакивать в половине четвертого-четыре, как будто его кто подбрасывает на кровати.
— Отдых! — решительно сказала врач. — Ванны расслабляющие. Глицин, настойки боярышника, пустырника, валерьянки рекомендую принимать. Хорошо ещё компоты из ягод боярышника попить. Ничего острого, жирного, тяжёлого на ночь не есть, больше гулять. И в отпуск, в отпуск! Серьёзных препаратов я вам не прописываю, пока нет надобности, но кардиологу всё же покажитесь. С 50 до 63 — мужчины в группе риска. Всего доброго!
— Какой отпуск?! — махнул рукой Страннолюбский. — У меня два аспиранта защищаются, работа в лаборатории не окончена. Куда сейчас?
— А, по-твоему, это хорошо — вскакивать среди ночи в поту? — парировала жена. — О себе не думаешь — о нас подумай, о Софиньке.
— Да ну… Глупости всё. Летом поедем. А по врачам я больше не пойду. — Пётр Леонтьевич зашагал быстрее, оставив жену позади.
…Он знал, что вернётся. Когда — это были уже мелочи. Он привык к своему сну и жалел только, что не увидит Глашу и не спросит, привезла ли она ему новый мячик. В одну из уже начавших теплеть весенних ночей Пётр Леонтьевич проснулся, как обычно, без четверти четыре. В форточку светила насмешливая зеленоватая звезда. Из парка напротив тянуло запахом дикого жасмина. Захотелось пить. Жена мерно посапывала рядом. Страннолюбский взял в руки стакан, загодя поставленный на тумбочку, выпил жадно. Снова лёг. Вода не принесла ему облегчения, была неприятного металлического вкуса. Что-то несильно толкнуло слева в грудь и сдавило, будто мягкими лапами.
— Хы-ы-ы! — попытался крикнуть Пётр Леонтьевич. Но звука не получилось. Захотел растолкать жену, но рука не слушалась. Сердце прыгнуло мячиком в двор-колодец, и Пётр Леонтьевич бросился догонять его. Пробежал мимо старухи Розы, инвалида Кеши с гитарой, Тамары с коляской. Остановился, переведя дух в середине двора, и поразился сам себе — какой же он стал маленький. Меньше красного мяча, который он, наконец, поймал.
— Петя! — кричала мать из окна. — Ты опять выскочил на улицу? Погоди, дождёшься у меня! Марш домой!..
— Я ему говорила, говорила! — причитала на поминках жена. — И врач тоже! Отдых нужен был, заездил совсем себя работой этой. Но он разве слушал? Всё аспиранты, лаборатория проклятая. Себя не жалел и нас не жалел!
Собравшиеся прилично сморкались в платочки, ковыряли еду на тарелках. Больше всего убивались два молоденьких аспиранта. Старшие коллеги жалели о безвременно погасшей жизни и в глубине души радовались, что чаша сия и на этот раз миновала их.
Через год с небольшим Петра Леонтьевича почти никто не вспоминал. Лабораторию его объединили с другой, пришёл новый заведующий, был утверждён другой план работ, появились новые сотрудники, и вскоре сама память о талантливом учёном осталась в архивных записях да изредка в тихих разговорах старожилов.
После второй годовщины вдова Страннолюбского отдала дочери стопку старых пластинок.
— Увези ты их, Бога ради, куда подальше. Там все романсы старинные, отец твой их очень любил, а я не могу. Тяжко. Будто с ними и ушел. Не хочу…
Еще победная сирень не полыхала в пыльных бакинских садах, и низкое южное небо не расцветало огнями салюта. Ещё не заливали лица слёзы радости, не вскидывались руки в едином жесте объятья, не сотрясал весенний воздух ликующий многоголосный крик: «Война кончилааась! Победа!»
Ничего этого не было в конце апреля 45-го, когда комиссованный после тяжёлого ранения в голову, почти потерявший зрение гвардии сержант Миран Салихов отворил калитку своего дома. Рассохшаяся, она едва поддалась под его рукой и жалобно скрипнула: «Где ж ты был, хозяин? Посмотри, в каком я виде: заросла бурьяном, краска с досок облупилась, их давно пора заменить, одни ржавые гвозди торчат».
Да и маленький сад, когда-то любовно возделанный материнскими руками, был угрюмым и тихим. Ноги тонули в сорной траве, она мягко пружинила под сапогами и единственная радовала взор сочным зелёным цветом.
Хотя, какой там взор. На месте левого глаза была тонкая кожа — не смогли спасти эскулапы, второй различал пятна: зелёное — трава, бледно-голубое — небо, темное — землю. Вот ещё пятна — кожаные, тёмно-красные мячики в траве — прошлогодние гранаты. Не собрала их мать, так и остались лежать под деревом.
Миран присел на ступеньку крыльца, закурил. Дом словно замер в ожидании: на хозяина, неторопливо курившего на крыльце, смотрели давно не мытые стёкла окон, грязные занавески, расшатанные двери, ветхие половицы. «Зайдёт, не зайдёт? Затеплит жизнь или пойдёт мыкать доли в другом месте, а мы так и останемся неприкаянными, обрушимся от времени?»
— Миран? Ты ли, сынок?! — от калитки к дому ковыляла соседка Сафьят.
Два цветных пятна: большое синее — платье, маленькое пёстрое — платок на голове, повязанный низко, почти над глазами. Апрельское солнце не чета летнему и оставляет пятна на коже, надо беречься, когда работаешь на воздухе.
— Я, тётя Саф… — Слова его утонули в крике:
— Ай, ай, слава Богу, вернулся, ай, дождалась я тебя, увидели это мои глаза! Ай! Лучше бы мне лишиться глаза, а не тебе, сынок! Но главное — живой, слава Богу! — И мгновенно крик сменился причитанием:
— Не дождалась бедная твоя мать, все дни считала, как получила письмо из госпиталя, что ты домой возвращаешься, все глаза проглядела, на часы смотрела, минуты подгоняла, чтобы дождаться тебя, не сподобил Господь. А как убивалась, бедная, когда узнала, что тебя ранили тяжело, но и плакала, и смеялась, говорила: «Слава Богу, живой, а там выкарабкаемся, лишь бы домой вернулся».
— Когда она? Когда это случилось? — Миран осторожно высвободился из рук соседки.
— В феврале. Сейчас… — Сафьят вытерла лицо уголком платка. — Ох, день не помню, сынок, прости голову дырявую… В конце месяца, кажется. Новая луна сменила старую.
Она болела тяжело, ты знаешь. Сердце больное и ноги. Врач к ней приходила, хорошая такая женщина, грамотная, говорила, что-то с сосудами, я не поняла, что, но лекарства мы ей покупали, все соседи покупали, мы её не оставляли ни на один день. В последний месяц ходить не могла, лежала и кровать попросила перенести, чтобы калитка из окна была видна и часы на стене. Она тихо ушла, не мучилась. Мы всё сделали, как полагается, похоронили на втором городском, где все ваши, и поминки справили, как могли. Все соседи собрались. У Василля во дворе под деревом стол накрыли, и все сидели, несмотря на февраль. И то сказать: у Василля двор больше, там все разместились, а тут сам видишь…
Она махнула рукой, обводя пространство вокруг себя.
— Ты прости, Миран, за домом и садом уже руки не доходили смотреть. Мы обед ей готовили, приносили, кто что мог. А зимой, сам знаешь, какие продукты. Хорошо, у каждого с лета было припасено немного сухого тута, инжира, кишмиша — компоты ей варили, на базаре выменивали какие-то вещи на продукты, голодной она не была, не думай.
— Я не думаю, — Миран погасил окурок в траве. — Это тебе, тётя Сафьят, — он достал из вещмешка две банки тушёнки и несколько кусков сахара.
— Сынок! — слёзы из глаз женщины брызнули с новой силой. — Каким был добрым, таким и остался. В детстве ты даже кусок хлеба сам не ел, с детьми во дворе делился. Я даже выговаривала твоей матери: «Он же голодным у тебя будет, пусть он дома поест, а потом выпускай его на улицу, а то всех угощает». А она…
— Я в дом пойду, тётя Сафьят, отдохнуть хочу. — Мирану было неприятно, что кто-то мог выговаривать его матери, пусть и по не по злобе. И нестерпимо ныла покалеченная нога. От назойливого излияния соседки хотелось избавиться.
— Да-да-да, — затараторила она, — отдохни, сынок. Только как же?…
Она осеклась, кивнув на грязные занавески в окнах.
— Там же всё так и осталось после неё, мы не успели прибраться, сам понимаешь, у каждого свои хлопоты.
— Ничего. — Он попытался улыбнуться. Улыбка получилась кривая, тяжёлая.
— Ты, сынок, не забудь потом Василлю спасибо сказать. У него во дворе собирались. А я потом зайду, чистые простыни тебе принесу. Да, много чего надо!
Ему стало жалко её. В конце концов, это простая искренняя душа так радуется его возвращению.
— Хорошо, тётя Сафьят. Всё приму с благодарностью, — приобнял он её. — Спасибо тебе. — Женщина просияла.
— Ты отдыхай, я пойду. А…
Она запнулась.
— А моего встречал там? В лазарете? Или, может, слышал о нём что?
Миран помнил строки из прошлогоднего письма матери: «На мужа Сафьят пришло извещение: «Пропал без вести». Мы с соседками держали её вчетвером: так она билась и кричала. Шутка ли: одна и четверо детей маленьких… Как будет жить?»
Но «пропал без вести» ещё не «погиб»…
— Нет, не слышал. Правда. Слышал бы что — сказал…
Женщина неслышно выплыла в калитку.
В доме всё было по-прежнему. Как при матери, как при ещё мирной жизни. Отстукивали часы с маятником, отрывной календарь за 1941 год покрылся паутиной: мать не меняла его с того дня, как он ушёл на фронт.
— А, чтоб тебя! — В больную ногу впилась колючки от ежевики. Видно, не заметил, протащил ежевичную плеть в сапоге, а теперь она уколола его. Нет, пора этому положить конец, раз уж вернулся: завтра же повыдёргивать сорняки, подстричь одичавшие кусты и деревья. Надо же: всю войну пройти почти без царапин, а в январе 1945 получить тяжёлое ранение под Ченстоховы, потом валяться в госпитале, быть комиссованным и в конце заработать колючки от собственной ежевики. Странно всё устроено на этом свете…
Он скинул сапоги, отбросил ежевичную плеть и с наслаждением вытянулся на продавленной кровати. Белья на ней не было, но подушка, казалось, ещё хранила запах материнских волос. Или только казалось?…
Но все сомнения прочь! Закрыть глаз, вдохнуть милый призрачный запах и уснуть. Не в чёрном окопе, не в мёртвенно-белом лазарете, а тут, в доме, с родными тусклыми обшарпанными стенами. «Ничего, ничего, всё поправим, победим, поедим…» — мысли-пятна завертелись пёстрым комом, прежде чем сон стал накрывать его.
«А зачем ты её обманул? — полыхнуло красное пятно. — Ты вправду смог бы сказать ей, что муж её погиб, если бы это было так? Поди, скажи это, глядя в измученные молящие глаза, на изуродованные подённой стиркой руки. Не сказал бы, гвардии сержант! И правильно бы сделал. Лучше уж крохотная надежда, чем никакой».
Красное пятно померкло, на смену ему пришло большое пушистое синее. Миран уснул. Сколько раз в госпитале он просыпался от бешено вертящихся кругов в мозгу. Всех цветов и размеров они сменяли друг друга с невероятной быстротой, вспыхивали, горели, чадили. В госпитальных снах продолжался его последний бой, его вечный, там, под Ченстоховы, в горящем танке. Затем тьма, внезапная долгая тьма и потом осторожное: «Вы нас слышите? Да? Жить будете. Видеть одним глазом тоже. Вам повезло».
А потом пятна. Бесконечные цветные пятна. Он ненавидел их, он просыпался от них в холодном поту, забывался вновь и снова они появлялись перед ним. Ему вкалывали успокоительные, пятна исчезали, но вместо них появлялась огромная чёрная воронка, куда он стремительно летел. И трудно было сказать, что страшнее: пятна ли с их бешеным верчением или это чёрное бездонье?…
А тут… Или и вправду дома стены помогают? Синее облако сна окутало его, и сквозь тонкие волокна его вдруг послышался весёлый мамин голос. Молодой ещё:
— Миранчик[4]. мой мальчик! Мой повелитель!
Она улыбается, поднимает его за руки и кружит в саду. А цветы с граната всё летят, устилают землю алым ковром.
— Алый кушак я тебе вышью, когда сосватаю для тебя самую красивую невесту. Это раз! — загибает мать пальчики Мирану.
— Алыми цветами украшу её фату. Это два! — Миран смеётся. Ему нравится эта мамина игра с загибанием пальцев.
— Алые цветы брошу вам под ноги, когда вы будете идти от калитки к дому. Это три!
— Алыми цветами уберу вашу комнату. На счастье, на радость. Это четыре!
— Алыми цветами осыплю колыбель моей внучки. Это пять! А ты назовёшь её моим именем, да?!
— Да, — басит сбитый с толку малыш. Что такое мама говорит? Но ей весело, она прижимает его к себе, целует, значит, все хорошо.
Мать смеётся, и смех её дрожит невидимыми колокольчиками. «Марь-ям, Ми-ри-ам», — вызванивают они. Даже имя у тебя, мама, волшебное, звонкое…
На синее облако вдруг наползло большое коричневое пятно. Что-то глухо заворчало, заскрежетало в нём, будто с ржавого сундука сбивали такой же ржавый замок. А когда с трудом приподняли крышку, из сундука, как стая летучих мышей, снова вылетели разноцветные пятна-круги.
Он с трудом разлепил губы, хотелось пить, голова разрывалась от боли. День клонился к закату. Он почувствовал это, не раскрывая глаза. Только к вечеру так нестерпимо ныл висок и глаз, которого не было.
И так же, не раскрывая глаза, он угадал… На него во все окна, прижав лица к пыльным стёклам смотрели десятки глаз. Все соседи по улице Байдукова. Родные люди, семья.
Старый рябой Василий, с лёгкой руки Сафьят перекрещённый в Василля, застыл с прилипшей папиросой в углу рта.
Красавица гречанка Динора с тяжёлой короной медных волос. Динора, никогда не поднимавшая от земли спокойного взгляда, сейчас устремила полыхающий взор в глубину грязной комнаты. Тревога, радость, надежда метались в нём: «Раз вернулся хоть один с нашей улицы, может, и мой муж вернётся».
«И мой отец», — читалось в глазах-свечах худенькой Лейлы.
«Муж», — текли глаза Сафьят.
«Мой дядя, брат, отец, муж, сын, сын, дочь, сын», — звенели, горели, дрожали, слезились на ветру глаза. Подёрнутые голубой плёнкой старости, тусклые пожилые, горячие молодые, яркие детские. Море глаз и одно сердце, одна надежда: пусть вернутся, вернутся, вернутся!
Он вышел на крыльцо. Вечерняя прохлада обняла его. Голова заныла ещё сильнее, но вдруг боль замерла, как будто её и не было.
— Соседи! — улыбнулся он. — Здравствуйте.
Стройный ряд дрогнул, распался, и волна людских рук, объятий, поцелуев чуть не сбила его с ног.
— Это я его первая увидела! — кричала Сафьят. — Иду мимо, хотела крапивы нарвать, потушить с луком, смотрю он не он. Наш! Миран! Мне ли не узнать?! Я его вот таким помню! — и рукой отмерила себе чуть пониже колен.
— Миран, — бубнил Василля, тыкаясь колючей щекой ему в шею, — ты в Одерской[5] был? Может, моего там встречал? Нет? А, да, совсем я из ума выжил. Мой-то под Крымом. А, что стоим? Мы же стол накрыли у меня во дворе. Все, чем богаты. Тебя ждём.
Потом они шумели за накрытым под старым тутовником столом, солонили рот ржавой тощей селёдкой, ловили ускользающие куски жареных миног на огромной сковородке, заедали варёной картошкой, хрустели молодой зеленью и пили крепчайшую 70-градусную тутовку, которую Василля извлёк из тайных, ещё довоенных запасов.
— Всё отстрою, — кричал захмелевший Миран. В голове опять бешено вертелись круги. — Памятью матери клянусь, завтра же начну дом в порядок приводить. Чтобы как при ней было. Всё сделаю, а потом и у вас, что нужно, подправлю. Вы моя семья!
— Я тебе лично невесту найду, — перекрикивала его Сафьят. — Такую, от которой дом твой счастьем светиться будет. А то, что я отвечу на том свете Марьям? Она скажет: «Меня нет, а ты почему моего мальчика оставила?» А я что скажу? Со стыда сгорю!
— Да подожди ты, — уже не бубнил, а сипел Василля, — до того света ещё дожить надо, а на этом победить. Ещё война идёт.
Стало тихо, будто разом срубили крики. Апрельский воздух холодил лицо, круги в голове замедляли кружение.
Первой подняла глаза Динора, потом Лейла, восьмилетний Мурад, старуха Халима, Сафьят, Вера, её дочь Марина, почтальонша Алла, Василля. Все жители Байдукова, 86 смотрели на него.
— Так победим! — Миран залпом опустошил рюмку и со стуком поставил её на стол.
— Победим! — повторил он.
— А я что говорю, — воскликнул Василля. — Я вам что скажу! У меня в углу около сарая сирень растёт. Давно посадил, но как с козла молока. Листья есть, цветов нет. А на кой мне дерево, если оно не родит? Цветы или фрукты, но должно родить. Не родит — на дрова! Хотел уже спилить, а оно кисти выпустило. Цвести собирается, понимаешь! Столько лет — ничего, а тут зацветёт. Я так думаю — неспроста это. Дерево тоже свой разум имеет, когда ему цвести. Значит, точно к победе.
— Василля, ты у нас кто по профессии, бухгалтер? — Сафьят тряслась от смеха. — Может, гадальщиком станешь, судьбу предсказывать будешь? Сирень у тебя не цвела, потому что маленькая была, а сейчас выросла, вот и собирается цвести, что тут удивительного? Так все деревья.
— Ничего ты не понимаешь, глупая женщина, — рассердился старик. — Вот, подожди, вернётся твой Давуд, всё ему расскажу, как ты своей болтовнёй меня донимала.
— Э-ээээ, вернётся… Нашёл, о чём шутить, — помрачнела женщина.
— А я тебе говорю — вернётся, — уверенно выпалил Василля и притопнул для убедительности. — Байдуковцы всегда возвращаются.
Они ещё долго шумели за столом. В небе одна за другой зажигались звёзды, и свет их был мягким и душистым, как апрельские травы.
Миран подошёл к маленькому кусту сирени. Он действительно выпустил несколько узких кистей со сморщенными лиловыми бутонами. В сумерках они казались совсем тёмными.
— Что смотришь? — Василля еле держался на ногах, но голос его был хвастливым. — Пока ничего ещё, но к маю расцветет. До десятого мая точно. Это сорт особый, смешанный — венгерка и персидская. Запах — закачаешься!.. Я знаю.
— Знаешь, знаешь, — добродушно ответил Миран. — Спать пора.
— Сынок, — Сафьят запыхалась, мы тебе пока чистое белье не постелем. Ты завтра в баню пойди, Василля тебя попарит, как следует, а мы тем временем, всё в доме отмоем, отстираем, чистое застелем, чай заварим, вот и будет настоящий дом у тебя. А уже потом всё остальное: садом заняться, к матери на могилу сходить, всё потом. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул Миран. — Спасибо.
И, уходя, поклонился:
— Спасибо вам.
Круги в голове постепенно замирали и гасли. Они вернутся, ещё не раз вернутся. Он знал это. Но знал и другое: среди бешеных, проклятых яростных пылающих кругов в его голове теперь навсегда задержится один — светло-лилового цвета. Цвета сирени. Цвета Победы.
А муж к Сафьят вернулся, прав оказался Василля. Жаль, сам он не дождался сына, умер до его возвращения. Но как в воду глядел: «Байдуковцы всегда возвращаются». А муж Сафьят пришёл живой и здоровый. Хранила его судьба. Оказывается, в 1943-м попал в плен, бежал, примкнул к партизанам. После всех перипетий вернулся домой, и в конце 1946-го семья прибавилась на ещё одного человека. Девочку. Говорят, девочки рождаются к миру.
Часть 1. Холодный май, горячие сердца
Города примеряют на себя, как платье: вживаются, свыкаются с ними. Словно складки ткани в костюмерной — бережно разглаживают впечатления, одёргивают воспоминания, чтобы город впитался в сердце, лёг, как влитой, на душу.
Процесс примерки города на себя и подгонки себя под него — интимен, как любая примерка. Абы кого в примерочную не пустишь. Да и самому приятно выйти из неё, как на красную дорожку — во всём блеске ансамбля: одежда, обувь, украшения, причёска, макияж, сумка, лёгкий наклон головы, благодарный, но не заискивающий взгляд в сторону продавцов-консультантов. И вот: идёт, плывёт красотка по улицам и бульварам. Покачиваются серьги в ушах в такт шагам, и восхищённо шелестят листья платанов: «Наша, наша красавица, плоть от плоти, кровь от крови города».
Чтобы сжиться с городом по-настоящему, нужно… одиночество. В хорошем смысле этого слова. Ты должен быть один на один с городом, открыт ему — и он, словно целый мир, отразится в тебе. Urbi et orbi…
Может быть, сокровенный смысл этого выражения в том, чтобы открыть в себе город, как мир — неповторимый и единственный — и сродниться с ним.
Города Беларуси, в которых мне посчастливилось побывать, всего четыре: Минск, Гомель, Могилёв, Дзержинск. Не могу сказать, что вжилась в них — время, словно большая птица, опахнуло крылом-неделей у моего лица и скрылось в небесных далях. Только встреча в аэропорту — и уже вновь очередь на паспортный контроль: отъезд.
Но облик страны всё же стал вырисовываться в моём сознании. Как
Так какая же ты, Беларусь? Далёкая и близкая, спокойная и душевная, щедро подарившая мне неделю холодного мая и горячих сердец.
Дети воспринимают мир органами чувств: зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием. А что, если последовать их примеру?
Зрение. Ты действительно синеглазая, Беларусь! Нигде и никогда я не встречала такого количества людей с тёмно-синими, непрозрачными, почти чёрными глазами. Но, только приглядевшись, понимаешь, что это не чёрный, а густой, тёмно-сапфировый цвет, в котором порой вспыхивают голубые искры.
Может, так отражается в них небо, или лазурные поляны незабудок и васильков (сколько же их в Минском ботаническом саду!), или синь бесчисленных рек и озёр: Свислочи, Сожи, Птичи, Западной Березины. Да, сколько их — всех не упомнишь. Беларусь не зря называют страной рек и озёр.
А может, так вспыхивает в глазах Беларуси перо Синей Птицы Счастья? Почему бы и нет? Если может гореть волшебное перо Жар-птицы, то почему бы и перу Синей птицы не запечатлеться в глазах Беларуси?!
Кстати, о птицах. Конечно, это белый аист — светлый символ страны. Задумчивые, сосредоточенные, строгие. И облик их в полёте цельный, прямой — стрелы.
Парят тихо, почти недвижно, но острые клювы, словно проворные иглы, сшивают небо, облака и верхушки деревьев, чтобы царили над родной землёй цвета простора, милосердия и надежды: голубой, белый, зелёный.
В таких красках ты открылась мне, Беларусь. И да пребудут они с тобой всегда — как чистота, нежность, прохлада, которые ты дарила мне в ощущениях.
Это уже второе чувство. Чистота осязаема — четыре белорусских города убедили меня в этом. В Минске, Гомеле, Могилёве и Дзержинске воздух светился мягким жемчужным светом.
Свет этот отражался от красных листьев клёнов и буков, замирал в бархатных елях, летел в липовые аллеи, поблёскивал в цветных витражах вокзала. А потом, словно устав от полёта, оседал каплями росы на сером асфальте и мраморных шарах возле Большого театра в Минске, металлических стульях на сказочной площади Звездочёта в Могилёве, памятнике графу Румянцеву перед входом во Дворец Румянцевых-Паскевичей, скульптуре лодочника на Киевском спуске в Гомеле и тонком рябиновом кусте в Дзержинске.
Каплями этого света можно было умыться и вдохнуть их чистоту, как счастье. И счастье это было прохладным и нежным, исцеляющим.
Слух… Какой музыкой отозвалась ты во мне, Беларусь? Сквозь громаду лет, сквозь долгую, длинную память сердца протянулось задорное цвириньканье:
— Зо-зу-ля-я-я… — слышится милый голос и добрый смех. — Кукушка, значит!
Это няня моя, незабвенная тётя Лиза — Елизавета Крашевская. По мужу — Зозуля. Муж твой был из этих краёв, но воевал на Кавказе и остался после войны в Баку. Думала ли ты, что через много лет твоя воспитанница побывает на Родине твоего мужа, и весёлое слово «зозуля» откликнется в её душе тонкой грустью?
Ни тебе, ни ему так и не пришлось больше побывать в Беларуси.
А мне так и не довелось услышать «зозуль». Не встретились они мне. Зато вовсю расстарались сороки — важные, нарядные, ни дать ни взять — классные дамы в строгих чёрных костюмах и белых блузках.
Только классные дамы, наверно, не стрекочут так яростно, как эти пернатые — положение обязывает. Ну а сорокам ничего — иной раз такой галдёж поднимут, словно торговки на южном базаре.
И не дай бог какому-то незадачливому котику оказаться в местах их встреч — лучше подобру-поздорову лапы уносить, а то оглохнуть недолго.
Сороки искренне полагают, что любой движущийся предмет посягает на их добро. Интересно, кстати, где они его прячут? Найти бы тайник, да хлопотно и боязно — налетят ведь дамочки, мало не покажется!
Но звуки — не только в сорочьем стрекоте. Они — и в ленивом всплеске волны: река Свислочь, пересекающая Минск, полна достоинства и не позволит себе бурлить, как какой-нибудь горный ручей; и в шелесте листьев, особенно берёзы — они тонкие и чутко податливы ветру.
И ещё — в бое курантов на здании Минской ратуши: они звучат мелодично и торжественно, словно рассказывают историю страны и стараются, чтобы рассказ этот запал в сердце слушателю.
Вкус… Тут можно дать волю воображению и перечислять гастрономические и прочие изыски бесконечно. Но для меня ты навсегда останешься журавинкой. Этим трогательным и милым словом называли клюкву, что в изобилии растёт на болотах и около озёр, устилая землю ковром из тёмно-красных ягод.
Клюква была и едой, и спасением, и лекарством. Во время войны клюкву собирали под снегом у колючей проволоки лагерей, растапливали мёрзлые ягоды и поили детей. Клюква спасала от болезней, восполняла недостаток витаминов.
Сквозь время и память протянулись красные островки клюквы, как капли крови. И кисловато-горький, печальный вкус её — как вечное напоминание: кровь людская — не водица, и жизнь надо беречь.
Запах — один: божественный, царящий и правящий — сирени. Ею в мае благоухает вся Беларусь. Штраф за поломанную сирень строжайший, и… дисциплина приносит свои плоды.
Города плывут в пленительном аромате, и тяжёлые, роскошные гроздья, кисти, соцветия улыбаются тебе на каждом шагу. Всех цветов и оттенков — от тёмно-лилового и пурпурного с белой оторочкой до бледно-розового, от благородно-фиолетового до ярко-голубого и ослепительно-белого.
Большие и мелкие кусты — в каждом дворе, вдоль улиц и площадей, около учреждений и в парках. Там их больше всего: они образуют целые аллеи, сплетаются в причудливый кружевной узор, будто пары в танце: фиолетовый — белый — голубой — лиловый — белый — чернильный — розовый — голубой и снова белый.
И над всем этим великолепием — облака изумрудных листьев, словно зелёные сердца, распахнутые тебе навстречу. И вспоминается поневоле, звучит в душе бессмертный романс Рахманинова:
— Приезжайте к нам ещё, — слышала я в Гомеле, где мне устроили поистине дивную творческую встречу с читателями. Столько добрых, тёплых и трогательных слов в свой адрес я не слышала сразу никогда. — Всё прошло замечательно, только вот май выдался холодным. Никогда такого в Беларуси в эту пору не было. Климат, видно, меняется.
— Приезжайте, будем рады вас видеть, — неслось мне вслед в Дзержинске, в чудесном и очень уютном зале Дома культуры и в редакции газеты. — Всё было замечательно, жаль только май подкачал. Холодный!
— Молодец, что приехала, дай Бог, не в последний, — улыбалась мне на перроне Могилёва одноклассница. — Замечательно погуляли, жаль только май холодным выдался.
— Вот уезжаете уже, — сетовал муж подруги. — А эта неделя такая холодная была. Никогда в мае…
Бедный май — что только не неслось в его адрес за эту неделю! Казалось, на него обрушились обвинения в антарктическом холоде!
— Тебе май тоже показался холодным? — спросила я у подруги в аэропорту. Мы стояли у стойки регистрации багажа.
— Ну-у-у, — протянула она. — Он, конечно, был немного холоднее, чем…
И тут я не выдержала. Пятый месяц года нуждается в адвокате!
— Какая разница, холодный, тёплый… Главное, чтобы сердце было горячим. Верно?
— Ну да, — не раздумывая ответила Машенька. — Нормальная температура сердца человека — 38,8 градусов.
Кому, как не ей, кардиологу, знать всё о сердце! И самое главное — горячему сердцу температура за окном не так уж важна.
— Ты довольна поездкой в Беларусь? — спросила она меня. Мы подходили к стойке паспортного контроля.
Я в ответ раскрыла ладонь.
— Пять органов чувств. И я, кажется, почувствовала ими города.
— Те, в которых ты была, — мудро заключила она. — Это уже немало. Остальные — до следующего раза, чтобы облик страны сложился полностью!
— Значит, будем жить и ждать любого времени года. Холодным или тёплым его делают люди.
Это был вечер 18 мая. Минск с высоты птичьего полёта напоминал сверкающий узорчатый ковер. Самолёт взял курс на Тбилиси.
Но об этом городе в следующей части…
Часть 2. Светлый
К ночным авиарейсам у многих отношение неоднозначное. Кто-то предпочитает их настолько, что готов даже переплатить, лишь бы лететь ночным рейсом. Не милы ему, видите ли, туманные рассветы и алые закаты, яркие полдни и лёгкие сумерки. Другие, наоборот, испытывают чуть ли не панический ужас перед ночным полётом.
У меня отношение к любым полётам спокойно-заинтересованное, но в ночном действительно есть что-то загадочное. Почти весь салон спокойно посапывает, мерно шумит двигатель, а ты вглядываешься в бездонную тьму иллюминатора и видишь только красный огонёк на левом крыле самолёта.
Впрочем, этот рейс Минск — Тбилиси словно весь был окрашен в розово-красные тона. Уже в аэропорту Шота Руставели я узнала, что, оказывается, самолёт попал в грозу: его немного трясло, и кто-то даже вслух читал молитвослов.
Ничего этого я не слышала. Зато было чувство завораживающего восторга, когда самолёт, подрагивая, вонзался в тёмно-розовые облака, и тьма за окном из чернильно-синей становилась багровой — готовой обрушиться ливнем на землю.
Он и обрушился за несколько минут до прилёта. Шофёр, встречавший меня в аэропорту, рассказал о дожде с таким удовлетворённым видом, как будто он лично повелевал стихиями.
— Земля обновляется, — заметил он со знанием дела. — На то и весна.
Это было удивительное чувство. Южные города обладают магическим свойством аккумулировать запахи. Бог его знает, что тому причиной. Может быть, тёплый климат, раскрывающий ароматы в нагретой земле и горячем воздухе? А может, обилие диковинных, теплолюбивых растений и деревьев? А может, сам солнечный свет, процеживаясь сквозь облака, пропитывается пряными соками земли, на которую ему предстоит упасть? Кто знает?… Но и свет, и воздух в майском Тбилиси благоухали.
Розами полыхал весь город: кусты около церкви Кашвети — самой старой тбилисской церкви — были сплошь усыпаны тугими оранжевыми бутонами. Пространство около знаменитой Плачущей скалы (грунтовые воды орошают её так обильно, что кажется, будто скала плачет все три времени года, кроме зимы, а зимой превращается в скорбный ледяной памятник собственным слезам) было усажено кустами алых и белых роз. Розы окружали памятник Матери-Грузии, пламенели в парках и скверах, заплетали тбилисские балконы, выстилали подъём к Метехскому замку и аллеи Нагорного парка на Мтацминде.
Белые, алые, пурпурные, розовые, лососёво-оранжевые, сиреневые, бархатновишнёвые, почти чёрные и жёлто-лимонные, золотые, пышные и скромные, миниатюрные, как незабудки, и огромные, как апельсины. Цветы пахли пылью и нагретым розовым маслом, и в сладком этом аромате угадывалась печаль.
Невозможно было понять, каким образом этот обновляющийся весенний мир — цветущий, яркий, солнечный город — не увидит больше человек, любивший его всем сердцем? Для кого он был единственным в мире, родным до каждого камня в мостовой, каждой улочки и проспекта, каждого памятника и малой травинки в городских парках. Что и розами, и горами, площадями и набережной, и даже скромной и тихой улочкой Патардзеули, на которой располагался наш с Магдалиной хостел и к которой так шло её название («патардза» по-грузински — «невеста»), мы будем любоваться одни. Без нашей общей подруги, чья немыслимо страшная гибель в марте 2025 года потрясла нас.
Не хотелось бы муссировать тяжёлую тему. В упорстве, с которым люди обращаются к теме смерти, есть что-то дьявольское или… инфантильное. Одни с жадностью стервятников смакуют подробности чужой гибели, словно живут по правилу: «Людей всегда будут интересовать три вещи — чужая постель, чужая смерть и чужие деньги». А вторые, видно, следуют строкам: «Кто мало видел, много плачет». Любое событие, мало-мальски выпадающее из рутинной череды дней, для них уже нечто экстраординарное. И поневоле вспоминаешь рассказы о фронтовиках — настоящих, повидавших многое, прошедших через ад сотен боёв. Они не любили говорить о войне, не хотели вновь и вновь переживать её наяву. Этот ад принадлежал только им, и они не переносили его на других людей.
Мы, не сговариваясь, дали друг другу слово, что будем избегать тяжёлых воспоминаний — и в разговорах, и в прогулках по городу.
Но с самого приезда два странных чувства — или видения — неотступно преследовали меня. Отчётливо вспоминались тёмно-розовые облака, которые, подрагивая, рассекал ночной самолёт, и невесть откуда взявшийся весёлый, злорадный голос каркал:
— Сглазила, сглазила! Р-р-разочаррроваллл!
Мне вспомнилось, что во время прежних своих приездов в Тбилиси я неизменно произносила тост за этот город, который никогда, даже в сложные 90-е годы, не разочаровывал. Он всегда был светел, доброжелателен и гостеприимен. Каждое пребывание в нём было радостным.
А тут внутренний голос продолжал злобно каркать:
— Сгллазззила! Р-р-разочаррроваллл!
Я не могла унять его. А вокруг бушевала, цвела тбилисская весна, слагала ликующую песнь во славу жизни. Да что там деревья и трава — даже фигурная оконная решётка и та была частью природы. Очень красивая, она была выполнена в виде вьющейся виноградной лозы. Мастер-умелец заботливо выковал и ажурные листья, и налитые гроздья, и трогательные завитки молодых побегов. Солнце играло на отполированных металлических ягодах, но мне хотелось задёрнуть занавески, чтобы не видеть этого блеска.
— Давай поедем… — Магдалина посмотрела на меня и запнулась. — В… Ботанический сад. Представляешь, как там сейчас красиво?
Это было высшим проявлением мужества. Это было деликатно. И я мысленно поблагодарила Судьбу, что дала такого человека в друзья мне.
Ботанический сад в Тбилиси развернул перед нами всю палитру своих цветов, запахов и звуков. Разомлевшая после дождя, исходящая паром чёрная земля пропитывала воздух вкусным, жирным запахом. Тысячи набухших семян в ней готовились к рождению новых ростков, новой жизни.
Пихты, туи, кипарисы, ели и сосны окружили себя голубоватым облаком — их густые смолистые испарения становились на солнце зримыми и плотными. Капли влаги вспыхивали на кончиках игл, как бриллиантовые серьги. Лужайки напоминали пёстрые цыганские юбки, разложенные на траве: золотились одуванчики и купальницы, полыхали герани, тигровые лилии, синим огнём горели незабудки и медуницы, белели куртины пролесок.
От этого великолепия захватывало дух, но сделать вдох было трудно: такое смешение ароматов я помнила только по Воронцовскому парку в Алупке в далёком детстве.
Сад был на возвышенности, и город был виден как на ладони: древняя крепость Нарикала, Кура, золотой купол Самеба — самого большого храма в Тбилиси, памятник Матери-Грузии. Красота этого города, со всех сторон окружённого горами, строга и лаконична. В ней много сдержанного благородства, о котором когда-то рассказывал мне повар-грузин в маленьком подвальчике грузинской кухни в Баку.
— Смотри, дорогая, — вздыхал он, — ты думаешь, что хачапури — это просто кусок теста с маслом, сыром и яйцом? Неэт! Это философия и поэзия народа.
Румяные, высокие хлебные борта — это горы Грузии. Куда бы ты ни шла, тебе не скрыться от них. Они всегда помогут тебе, если ты честна и права, но они же и накажут тебя за бесчестие. И простят, если будет нужно. Масло и сыр — это полноводные грузинские реки, питающие землю и виноградную лозу. А яйцо — солнце над Грузией, да светит оно вечно! Вот что такое хачапури! Только мы, скромный народ, о многом не говорим. О многом надо только догадываться, чувствовать. Понимаешь? Надо догадываться!
И словно в унисон этим мыслям вдруг, откуда ни возьмись, появилась большая жёлто-оранжевая бабочка. Сделала несколько кругов над нами и полетела куда-то дальше. Я человек, далёкий от мистики, но в этот момент мне захотелось верить, что и этот залитый солнцем, яркий, зелёный город, и золотая бабочка — всё это не случайно.
— Смотри, — тихо ахнула Магдалина и кивнула в сторону. На небольшом пригорке высился роскошный алый мак, выросший, видно, сам по себе. Бабочка покружилась над ним, присела на миг — и упорхнула.
Сосны бесшумно роняли крохотные шишки — стробилы, они покрывали землю светло-жёлтой пыльцой.
Я вдруг резко выпрямилась. Словно нежная тайна коснулась меня.
— Это очень хороший знак, — убеждённо сказала я Магдалине. — Поверь человеку, не обладающему интуицией. Но уж если она срабатывает — то безошибочно. Этот город светлый, и словно все добрые силы собрались сейчас, чтобы мы не разочаровались в нём.
— Да, — улыбнулась Магдалина, и лицо её выражало детский восторг. — Алый мак — это любовь, а золотая бабочка — Душа Добра. Это очень хороший знак, правда.
— Ты как будто знала, что надо сегодня прийти сюда, а?
Она лукаво засмеялась.
— Ну… почти!
А завтра была поездка в Цинандали — усадьбу поэта Александра Чавчавадзе, тестя А. С. Грибоедова. А на следующий день — прогулка по проспекту Руставели, откуда мы хотели выйти к Старому Городу, но заплутали и в результате снова оказались на проспекте. И прошагали его в четвёртый раз за день! Даже памятник Чавчавадзе и Церетели воззрился на нас как-то укоризненно! Ещё бы — кружат вокруг него две растерянные женщины, и хоть бы цветочек догадались положить к постаменту!
А потом была поездка в Цкнети — дачный посёлок недалеко от Тбилиси.
И с каждым разом город становился всё светлее и ярче, словно его промыли изнутри.
В последний вечер перед отъездом мы с Магдалиной устроили чаепитие на балконе хостельного номера. Недавно отгремела гроза, прошёл ливень, и очертания предметов были чистыми и чёткими, как на старинных гравюрах. В лужах на асфальте отражалась решётка, а в небе высился чёрный силуэт кипариса. Над верхушкой дерева висела звезда — это придавало ему сходство с рождественской ёлкой. Бесшумно пробежала кошка, и тень её была светлой.
— Как иллюстрация к восточной сказке, — улыбнулась Магдалина. — Ажурные тени, тихие улочки, кипарисы, звёзды. И кошка — как по заказу для тебя, кошатницы!
— А вместо дворцовых фонтанчиков — лужи! — подхватила я. Мы рассмеялись.
— А знаешь, — прибавила я, помолчав, — город словно сделал всё, чтобы мы покинули его со светлыми впечатлениями. Не с горечью и печалью, а радостно. Чтобы нам хотелось приезжать сюда ещё и ещё.
— Это действительно так. Город хочет этого.
Звезда над кипарисом сдвинулась влево и тоже отразилась в луже.
— Будем приезжать, как же иначе, — уверенно сказала я. — В такой светлый город — да не приехать?!
— Да, теперь точно. Он будет нас ждать. Это теперь и наш Тбилиси.
Засыпая, я усмехнулась и мысленно показала внутренней злобной вороне шиш:
— Ну что, съела?! Не разочаровал меня город. Не р-разочаррроваллл! Не дождёшься!
Ночной самолёт Тбилиси — Баку летел вместо положенного часа тридцать минут. Небо после ливня было светлым и ясным, а земля — обновлённой.
Тбилиси провожал нас звёздами. Из окна иллюминатора они казались золотыми.
У добра — душа золотая…
Дни наступали друг на друга — тревожные, чужие. И в суетливой их поступи было что-то неряшливое и злое — так задиры-мальчишки без устали лупасят по всему, что попадётся под руку: воробьям, кошкам, стенам, заборам, деревьям, траве. А спросишь (если поймаешь), зачем спугнули птиц, разорили гнездо, гоняли кошку, ломали деревья и делали ещё массу жестоких глупостей — ведь не ответят. Не знают. Просто злую энергию некуда девать.
В июньских днях, так стремительно сменявших друг друга, было много этого злобного мальчишеского задора. Они словно соревновались между собой: а ну-ка, кто тревожнее, тяжелее. Обилие дурных новостей придавало им вес, и они словно гордились этим. Лёгкий, светлый день без дурных новостей был им чужд — ему не было места в их веренице, чванливой от распирающего её горя. Горе тоже может быть предметом чванства…
Другое дело — ночь… Она приносила прохладу, отдых и спасительную ясность мыслей. И бледно-зелёный лунный свет был не мертвенным и страшным, а мягким и утешающим. Он словно гладил, исцеляя тело и душу. Ночь была великой тайной, которой хотелось любоваться, не дотрагиваясь.
«Мускусная крыса Чучундра», — вспомнил Дашкин. Где-то со дна памяти всплыл этот образ нелепого и несчастного зверька из киплинговской сказки. Чучундра была пуглива настолько, что у неё никогда не хватало духу выбежать на середину комнаты, и даже ночью, в полной тишине, она только осторожно кралась вдоль стен.
«Пожалуй, мы все сейчас как Чучундры в этом тревожном мире. Дни ошеломляют нас новостями так, что только ночью можно немного перевести дух. Особенно под лунным светом. Хотя…»
Он перевёл взгляд на дверь спальни. Там сладко посапывала жена, довольная ночным изобилием. Дашкин усмехнулся: есть ещё порох в пороховницах, есть…
И всё-таки — страх. Липкий, противный. Почему? Чего бояться ему — преуспевающему банковскому работнику, точнее, сотруднику кредитного отдела в крупном банке с весьма приличным окладом?
Со здоровьем всё вроде в порядке — тьфу-тьфу. Свои 46 Дашкин нёс легко, поигрывая накачанными мышцами. Бассейн, гимнастика, утренняя пробежка сохранили его тело пружинистым, без лишнего жирка. Глаза немного подвели, но прошлогодняя операция выправила это дело — со зрением проблем сейчас не было. Как, впрочем, и с остальным.
Семья? Дай Бог каждому. Жена — педагог музыки в хореографическом училище. Дети? Один — аспирант, будущий кандидат физико-математических наук, живёт уже отдельно. Другая — консерваторию оканчивает по классу скрипки. Тут уже жена постаралась: «Заветная моя мечта — чтобы кто-то из детей пошёл по стезе искусства».
Дорого же далась Дашкину эта стезя! Не стезя, а каменистая тропа войны. Сколько слёз дочкиных и жениных было пролито, сколько дверей, в сердцах захлопнутых главой семейства, вылетело с петель, сколько соседских ушей было зажато от немилосердных скрипичных визгов, пока дочь не овладела инструментом. И Дашкин с удивлением обнаружил, как стал прислушиваться к руладам из дочкиной комнаты, как несговорчивые струны стали ласковыми, послушными, и скрипка подала свой голос — страстный, нежный, поющий.
«Кризис среднего возраста, — усмехнулся он самому себе. — Слышал бы меня сейчас дед…»
Он невольно перевёл взгляд на портрет на стене. С него устало смотрел человек с тяжёлым подбородком, густыми бровями и резкими чертами лица.
Дед до войны был лудильщиком. Отец рассказывал, что никогда не мог выспаться вволю: с шести часов утра его будил резкий отцовский голос, доносившийся со двора, ещё закутанного в сладкий предутренний сон:
— Кому кастрюли, сковороды, самовары лудить? Подходи!
Но до войны дед, по рассказам близких, был весёлым, и лёгкая, подвижная его фигура так ладно сочеталась со звонкой профессией лудильщика. Так ловко и быстро он дарил новую жизнь прохудившейся посуде, что казалось: это не ремесленник управляется со своими молотками и долотами, а музыкант-виртуоз исполняет неведомую пьесу для ударных инструментов.
На войну дед пошёл добровольцем, не стал дожидаться восемнадцати лет. Прошёл все четыре года пехотинцем, воевал в составе Ленинградского и 3-го Белорусского фронтов. Был дважды ранен. Один раз — тяжело. Судьба хранила его. Выжил.
Но вернулся с войны молчаливым, огрузневшим. И следа не осталось от музыкальной лёгкости фигуры, тонкого овала лица, весёлых карих глаз. На смену им пришли кряжистая, тяжёлая походка, грубые заломы-морщины на лице и вмятина на лбу, около правого виска.
Семью любил, но не баловал, пуще всего в жизни почитая долг. Работу. По-прежнему ходил по дворам, лудил кухонную утварь — и на безмолвные мольбы жены: «Дай же ребёнку поспать, каждый день ни свет ни заря будишь», — пожимал плечами: «Мужчина должен всё вытерпеть, всё выдержать. И неважно, сколько этому мужчине лет».
Дед точно не понял бы ни кризисов среднего возраста, ни нынешних ночных бдений внука. Он даже не проронил бы вполне уместного в таких случаях свинцового слова «блажь». Да что там слово — даже движением брови не удостоил бы. Для него, прошедшего и рай лёгкой, не слишком сытой, но весёлой довоенной жизни, и ад войны, было ясно только одно: надо ценить жизнь и работать во имя неё. А всё остальное… хе-хееей! — в это харкающее междометие дед вкладывал всё своё презрение.
Дед не был религиозен, но евангельские слова: «Да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого», — словно запечатал в сердце. И сына воспитал в таком же духе:
— Работай, а всё остальное приложится, — эти слова Дашкин слышал с самого раннего детства.
— Учись, это твоя работа, — узкая, но тяжёлая рука отца опускалась на голову сына.
— Учись, не расстраивай родителей — ты в ответе за них и сестру. Ты — старший, — слышал Дашкин подростком. — Ты уже решил, кем хочешь стать?
Отец не давил, но направлял. Воздействовал. Иногда Дашкину казалось, что профессия отца — патологоанатом — определила его отношение к жизни. Отец, как новоиспечённый Харон, связывал нескладный, но динамичный мир жизни со статичным небытием. Даже взгляд его после работы был каким-то потусторонне спокойным. От него становилось не страшно, а как-то не по себе. И Дашкин как-то однажды, под таким взглядом, вспомнил мускусную крысу из киплинговской сказки. Потом этот образ стал возникать в его сознании всё чаще.
Дашкин отлично успевал по всем предметам, но больше всего любил географию. Он хотел стать путешественником, и сердце его замирало при взгляде на карту. Именно на карту, а не на глобус: на карте простор мира был как на ладони — во всеохвате глаз, и начинали сладко ныть колени: «Всё, всё это может быть моим, весь мир, в котором так легко перенестись взглядом из Антарктиды на экватор».
Так же сладко колени ныли при одном только взгляде на толстые тугие косы одноклассницы — татарки Зарины. Они переливались под солнцем всеми оттенками тёплой гаммы — от цвета молочной пшеницы до калёной меди. И так же сладко верилось, что и необозримый окоём мира, и Зарина с пламенеющими косами сбудутся в его жизни. И это так же верно, как то, что он может дотянуться до ручки в пенале.
Но и мир, и Зарина растворились в негромком голосе отца:
— Ты старший, сын. Единственный мужчина. Ты в ответе за родителей и сестру, а потом — и за свою семью. У бродяги, кем ты хочешь стать…
— Географом-путешественником, — Дашкин сам не понял, как решился перебить отца.
— Значит, бродягой, — спокойно продолжил отец. — Не должно быть никого, кроме его собственной жизни. Ни ответственности, ни привязанностей. А у тебя они, слава Богу, есть. Ты должен избрать себе профессию, на которой будет зиждиться твоё собственное, хотя бы минимальное благополучие — и наше спокойствие. Ибо…
Голос отца звучал ровно и размеренно. Дашкину на мгновение показалось, что он слышит ритмичный молоточек деда-лудильщика.
— Я надеюсь, что ты всё понял, ибо говорил с тобой не как с младенцем, а как с мужчиной, стоящим перед первым главным выбором в своей жизни — выбором профессии. О втором же — выборе спутницы жизни — мы поговорим в дальнейшем…
…Луна выползла из облаков полностью и теперь уже вовсю заливала комнату, чёрную сосну за окном, подоконник, на котором сидел Дашкин. Тени стали беспощадно чёткими, каких никогда не бывает днём. Такие тени не дадут обмануть самого себя.
«У меня никогда не хватало духу выбежать на середину комнаты», — признался себе Дашкин. И признание это было не отчаянно-горьким, а простым и будничным: «Вышло, как вышло». В принципе, неплохо.
Мечта под названием «мир и Зарина» не сбылась. Но есть благополучный дом, крепкая семья, верная жена, успешные дети, здоровье, уважение близких и родных. Долг перед родителями выполнил, доглядывал их до последнего дня, обеспечил спокойную старость, сестре помогает. Чего ещё желать?
А в груди с левой стороны ширилось, распирая странное чувство. Словно хохотал весёлый, пёстрый, поющий мир, укутанный в золотые косы Зарины, подтрунивал над ним — успешным банковским работником, кандидатом экономических наук, отличным спортсменом и семьянином:
— Чуча, Чуча, Чучундра! Крыса Чучундра! А мог быть…
— Кем? — беззвучно спрашивал Дашкин, и лицо его было похоже на мордочку киплинговского зверька с разбитым сердцем — такое же недоумённо-обиженное.
— Бурным потоком, тайфуном, ураганом и завоевал бы всё золото мира![6] Но ты только крался вдоль стен.
— Но…
— Ладно, понимаю, — милостиво соглашался внутренний голос. — Не у каждого хватит духу выбежать на середину комнаты.
— Ты считаешь, что у меня нет мужества? Но…
Но «мир и Зарина» уже затихали, умолкали, распадались, таяли в предутренней дымке. Тени становились молочными, зыбкими, и луна медленно засыпала в облаках.
— Ты чего не спишь? — жена сладко потянулась: в прорези ночной рубашки показалась ещё упругая грудь. — Ты себя видел? — встревожилась она. — Бледный, зелёный! Болит что-то?
— Есть хочу! — выпалил Дашкин. — Давно! Яичницу с помидорами и с перцем! А самому делать лень что-то.
— Как всегда, — вздохнула жена. — Сейчас сделаю, умоюсь только.
— Вот что, — крикнул Дашкин ей в ванную. — Сделай её яркой, праздничной, весёлой! Чтобы помидоры были красные, сочные, перец — чёрный, душистый и зелёный, стручковый, яйца с ярким желтком. И взбей их хорошо с молоком, чтобы пышнее были, чтобы разошлись островами по помидорной гуще! — Дашкин сглотнул слюну. — И зелень сверху накроши!
— Масло жёлтое, — откликнулась жена. — Это не яичница будет, а какая-то карта мира, серо-буро-малиновая.
— Нет, — буркнул Дашкин. — Яркая, рыжая, белая, алая, вкусная!
— Не кричи, дочку разбудишь! Что это тебя на эпитеты с утра потянуло? — притворно нахмурилась жена. — Во сне что ли яичницу видел? Так сделай бы себе сам, что страдать полночи?
— Самая лучшая яичница на свете, — пробормотал Дашкин.
— Что? То кричишь, то шепчешь…
— Я за хлебом. Сейчас подвезут горячий. Ты начинай стряпать. И кофе покрепче завари.
— Надо же, как человек по еде истосковался, — пожала плечами жена. — Но нет же, лучше страдать и голодать, чем самому что-то сделать. Дитя малое, ей-Богу.
Дашкин не слышал её ворчания. Он спускался по лестнице и думал, что через десять минут он, как ураган, будет поглощать самую вкусную яичницу на свете, будет отламывать горячий хрустящий, пахнущий дымком хлеб и макать его в рыжие, белые, золотые, масляные острова, как нёбо будет приятно обжигать крупинки острого перца и пряной зелени.
А утро разгоралось — жаркое, малиновое июньское утро. Несло с собой тревоги, радости и круговерть нового дня до самой той поры, когда вновь наступит ночь и тени станут чёткими и беспощадными.
Это был обычный июльский день, золотой и румяный, как только что испечённый пирог. Словно его тоже смазали желтком, перед тем как посадить в печь утреннего солнца. И, рождённый добела раскалённым светилом, день жирно и аппетитно переливался, источая жар.
Помимо цвета, день обладал и остальными органами чувств. В этом он был похож на живое существо. Жара материализовала воздух, время и пространство, и явилось нечто безобразное, но вполне ощутимое. И имя этому Нечто было — Июль.
Итак, это ощутимое Нечто имело золотисто-румяный цвет.
Пахло нагретой пылью, розмарином и дынными корками.
Звучало звоном цикад, писком ошалевших от жары воробьёв, изредка перебиваемого кошачьими воплями. Хвостатые тоже обалдевали от жары.
Имело вкус перезрелых фруктов и железа.
А на ощупь воздух был густым и плотным, как туман. Но сотканный не из воды, а из сна. Сон окутывал всё: спали дома, прильнув крышами к верхушкам деревьев, спали деревья, истомно разметав ветви, спали машины, тихо передвигавшиеся по размягчённому и тоже какому-то сонному асфальту, спали пешеходы, лениво переставлявшие ноги по сухой земле, спали с открытыми глазами торговцы у своих лавок и сам их товар был каким-то сонным, квёлым.
Но не везде замерла жизнь в этом июльском сонном царстве. За зелёной оградой, почти скрытой жимолостью, слышался стук костяшек и два голоса. На каменной плите под ивами играли в нарды и вели разговоры двое мужчин — старший и младший. Жизнь стёрла разницу лет между ними, и со стороны казалось: беседуют два ровесника. Или рано постаревший сын с очень моложавым отцом. А, нет! Был ещё третий. Безмолвный, но очень внимательный собеседник — кошка Бирма. Она лежала тут же на камне, медленно переводя изумрудные глаза с одной костяшки на другую и во взгляде её читалось: «Ах, как бы мне хотелось прихлопнуть лапой эти смешные маленькие камушки. Но не будет ли зазорно мне, взрослой, уважающей себя кошке, пускаться в столь легкомысленную авантюру? Нет, лучше посплю! Ах, как вы мне все надоели!»
И, широко зевнув, Бирма поворачивалась к игравшим спиной. Те благодушно махали на неё рукой. Младший из мужчин продолжил начатый монолог, и лицо его при этом стало унылым.
— Ни в какую, Барис. Говорит: умру, а в дом мой эта женщина не войдёт. Проклинает всё на свете, а её больше всех: кричит, околдовала меня. Такие слова страшные говорит, что еле сдерживаюсь. Не была бы она мне матерью…
— Не хочет мать — откажись, — того, кого звали Барисом, лениво бросил кости. — О, шесть-шесть! Удача! Верно говорю, значит.
— Как отказаться? — у младшего на лице изобразилось такое отчаяние, что старший вздохнул и захлопнул нарды. Бирма недовольно муркнула и скрылась под деревом.
— Обедать пора. Доставай. Что там у нас?… — Но видя, как у младшего дрожат руки, оттолкнул его, деловито разложил на плите огурцы, помидоры, хлеб, лук и сыр. Не спеша нарезал овощи и сыр, сжал в чугунной ладони половинку лимона, выжал сок, перемешал, полил подсолнечным маслом. Полюбовался сотворённым натюрмортом — ах, как соблазнительно переливался он на солнце!
Потом молча достал из сумки литровую банку жареной картошки, две щербатые тарелки с такими же вилками, с точностью аптекаря отмерил половину банки товарищу, половину себе и жестом пригласил его к трапезе.
Тишину нарушало лишь ленивое свиристенье какой-то птицы и недовольное сопение Бирмы под деревом. Та не могла простить, что её согнали с плиты.
Младший ковырял еду, нехотя перекатывал за щекой жёваный ком из картошки и салата. Старший ел с аппетитом, но опрятно, и в каждом его движении чувствовались основательность и уважение к пище.
Окончив есть, он неторопливо ополоснул тарелки, чем ещё больше разочаровал дремавшую Бирму — вода от помывки пролилась на неё. Но Барис оставил кошачью обиду без внимания, видно, придерживаясь убеждения, что Бирма — женщина, а женщины дуются недолго.
Так же размеренно он извлёк из сумки термос.
— По жаре чай — первое дело! Этому меня в армии приучили, в Коканде. Холодно — чай, жарко — чай, очень жарко — много чая! Пей!
И придвинул младшему розовую кружку.
— Внучка подарила — от сердца оторвала! — щель рта растянулась в улыбке. — Смешная такая! Притащила кружку, пальчиком показывает, что от ручки кусок отломился и вздыхает так тяжело: «Деда, это тебе! Она поломатая, мне не нужно, пусть будет твоя!» И убежала. А потом вернулась и серьёзно так: «Ты её бейеги, это моя юбимая». И опять убежала.
— Не хочу! — вдруг выкрикнул младший. Крик получился слабый, так — отчаянный протестный писк.
— Не кричи, — посуровел старший. Что на пустом месте горло драть? Нашёл тоже проблему с неизвестными. Всё известно! Мать не хочет твою — лучше сразу отказаться. Не морочь женщине голову. Мать у тебя добрая, хорошая, хозяйка отличная, но — он обвёл воздух ладонью, а потом крепко сжал кулак — она Хозяйка. Если что не по ней — жизни вам не будет. И ты знаешь это. Мать ты не переменишь, и не выбросишь, а жизнь и себе, и женщине испортишь.
— Вию-ю-юр-р-р! Фш-ш-ш, — раздались резкие звуки, и тут же с ивы вспорхнула птица, а за ней тенью метнулась Бирма.
— Охотница, — удовлетворённо крякнул Барис, — все бабы такие!
— Но, — у младшего взмок лоб и взгляд стал жалким, прозрачным.
Барис смягчился.
— Что «но»?… Когда любят — решают и делают! А раз думаешь, что кто скажет — сомневаешься. Сомнение в этом деле хуже кислоты. Каждое слово душу разъест. А люди слабину чувствуют и ещё больше норовят куснуть. Вот у меня с именем что вышло, — он отхлебнул из чашки и смачно разгрыз сахар. — Родители Борисом назвали, а в метрике записали неправильно — Барис — и поменять не удосужились. Так и прожил Барисом до шестнадцати. Все хором кричали: «Будешь паспорт получать — имя правильно запиши». А я не стал. Зачем? Все меня Барисом знали, в детсад с этим именем, в школу, друзья так зовут. Имя меня не обидело, я его тоже. И не поменял. Ни минуты не сомневался, что менять не надо. Нет, ты посмотри, что эта негодница творит, — это было обращено к кустам, откуда вылезла встрёпанная Бирма с птичьим пером в зубах. — Ничего не боится! Знает, что ей надо охотиться — и охотится!
— Так ведь мать же, — по лицу младшего было видно, что раздумья даются ему мучительно.
— Так я и говорю, — безмятежно отозвался старший, и голос его улетел в ивы. — Женщин много, мать — одна.
— Но я, но мы… любим друг друга, — пролепетал совсем сбитый с толку младший.
Барис сделал вид, что не слышит, надвинул кепку на лицо, вдавился в раскладной стул и задремал. Июльское солнце переливалось в чашке с недопитым чаем. Бирма выпустила из зубов ненужное перо, грациозно вспрыгнула на плиту и принялась наводить красоту. Уложив шерсть, она вытянула лапы и прикрыла глаза. Птица тоже примолкла, то ли из опаски (мало ли что кошке вновь придёт в голову), то ли всепобеждающий полуденный сон сморил и её.
Младший оглянулся. Тишина окутывала все. Душная хмара нависла клоками на соснах, стлалась по земле.
— Да, ну… — негромко выругался он, — не здесь же об этом говорить.
— Почему? — раздался сиплый голос из-под кепки. — Как раз здесь и говорить об этом. О любви, о жизни. Только здесь начинаешь ценить и то, и другое. Выбор правильный делать. Они тебе сказали то же самое, — он махнул рукой в воздух, — если бы могли.
Июльский день скользнул по деревьям, позолотил серый сухой песок, ровные плиты, взметнулся выше к полукруглой надписи над воротами: «Городское кладбище № 3» и окончательно ушёл в закат.
Барис сдвинул кепку и подмигнул Младшему.
— Ну, пора на хаус! Вот и отдохнули сегодня! Не каждый день такой пустой. Иной раз как пойдут чередой — только успевай копать.
— Много? — угрюмо поинтересовался Младший.
— Хватает. Ты у нас пока новичок — привыкнешь. Сторожем здесь быть поначалу как-то не так, а потом ничего. Работа не хуже прочих. Собирайся, чего встал? С Бирмой заночевать собрался? Она против не будет!
Бирма навострила уши и муркнула.
— Видишь — согласна! Будете нежиться под ивами. А, что? «Дремлют, плакучие ивы, низко склонясь над ручьём», — затянул он негромко. — Ну, шевелись!
Из ворот 3-го городского кладбища неторопливо вышли два человека, и закатное июльское солнце светило им вслед. Бирма осталась спать под ивами. Ей было хорошо, сытно и спокойно. Она знала, что скоро ночь накроет землю прохладными крыльями, и ничто не потревожит её сон до самого утра, когда снова придут два сторожа, разложат нарды и нехитрую снедь на плите и будут вести разговоры за жизнь.
Счастье любит тишину? Вряд ли. Любит оно, скорее всего, простор и вольность — когда сердце рвётся из груди, и хочется петь, летать, смеяться, прыгать, дурачиться, делать сотню милых и прекрасных чудачеств, от которых становится легко и весело на душе. Хочется любить весь мир, свято веря в то, что он радуется твоему счастью.
Да, счастье любит простор и вольность. Только вот нужны ему как раз те самые тишина и покой. Они сберегут его, сохранят огромным и прекрасным, не дадут обмусолить досужим разговорам, льстивым языкам, завистливым или унылым глазам. Не обтреплется ваше счастье, подобно осенним тучам, когда их волочет по земле ветер. Тишина сохранит его, как родниковую воду где-нибудь в лесной глуши.
Только там ещё попадаются порой крохотные родники-озерца, до краёв наполненные кристальной водой. Озерца эти так глубоки, что вода в них напоминает чёрное зеркало, чью гладь не потревожит ни случайно упавший лист, ни набежавший ветер. В эти зеркала хочется смотреть, как в собственную душу: может быть, чёрная, таинственная их гладь откроет тебе секрет твоего заповедного счастья?… Быть может…
Хотя, чтобы заглянуть в свою душу, не обязательно искать родники-озерца. Счастье простого единения с собой может подарить и однообразная дорога (это лишь кажется, что «только вёрсты полосаты попадаются одне» — на самом деле именно в таком однообразном, скучном на первый взгляд движении творится одно из великих таинств души — способность к созерцанию и памятливости. И всё увиденное ляжет на дно памяти, чтобы появиться в свой день, в свой час!), и угловой столик в кафе, в котором никому нет до тебя дела, и лесные тропки, и загородная дача на пустынном взморье.
Сейчас уже трудно сказать, кому первому пришла в голову идея вырваться из суеты дней, наполненных не всегда полезной человеческой деятельностью. Но трое друзей — это уже маленький отряд! — подхватили невесть кем оброненную идею и с воинственной яростью кинулись её осуществлять.
Конечно, мы не искали специально заброшенных уютных романтических домиков, где ветви винограда и плюща сплетаются, как страстные влюблённые. Не мечтали о небольшом внутреннем дворике-патио с качелями, крохотным бассейном с фонтаном и золотыми рыбками. И уж совсем не думали о беседке, увитой мелкими розово-дымчатыми розами, о прохладных скрипучих половицах, о кроватях, пахнущих чабрецом и мятой и сулящих крепкий сон.
Ни о чём таком нам не грезилось и не думалось. Всё вышло само собой, когда самый активный и предприимчивый член нашего отряда — наша атаманша — заявилась, как всегда, с гениальной идеей:
— Всё! Хватит сидеть сиднем, иначе ракушками обрастём, как лодка на мелководье! Едем на неделю, куда глаза глядят!
Глаза у нас глядели в разные стороны, но потом всё же сконцентрировались на выступавшей с немыми вопросами: «Куда?», «Зачем?» и «За чей счёт банкет?». Выступавшая выдержала эффектную паузу и возопила с драматической силой:
— Я сегодня богачка! Я на вершине славы! Я продала ковёр! И я сняла нам дачу-у-у!
Троекратное «у» отозвалось в нас тающим эхом Удовольствия и недоумения.
Продать ковёр?…
О-о-о!!! А вот с этого момента надо поподробнее.
Помимо неуёмной энергии, боги наделили нашу подругу пламенной ненавистью к бабушкиному ковру. Сие изделие декоративно-прикладного искусства действительно поражало воображение буйством диких красок. Вернее, буйством это трудно было назвать. Скорее — сумасшествием.
Вообразите себе кусок коврового текстиля 2x3 метра, на котором пылали все цвета радуги. Цыганские таборы всех стран мира выстроились бы за этим ковром в очередь. И очередь эта опоясала бы землю трижды. Не меньше!
На ковре, ворча и перекрикивая друг друга, теснились геометрические, растительные, животные и абстрактные узоры. Малиновые розы в полном расцвете своей махровой красоты вписывались в ядовито-зелёные треугольники. Они обозначали листья. В природе у роз не бывает треугольных листьев, но на ковре возможно всё. Небесно-голубые квадраты переходили в сочные индиговые круги. Чёрные, алые, белые, оранжевые, коричневые, жёлтые, фиолетовые, как запекшаяся кровь, ромбы, завитушки, лепестки, крючки, пятна — создавали невообразимый, ни на что не похожий узор.
Он был потрясающе безвкусен — и вместе с тем как-то трогательно-умилителен. Особенно милым выглядел ветвисто-рогий олень нежного кремового цвета в самом центре ковра. Миндалевидные глаза оленя были кокетливо опущены долу. Он символизировал собой девическую скромность и целомудрие.
Ковёр предполагался в приданое нашей подруге и был выткан её бабушкой в каком-то приснопамятном году. При одном взгляде на это творение бросало в дрожь и начинало рябить в глазах. У бабушки, видимо, была очень скудная на радости жизнь, раз всю свою мечту о ярких красках она вложила в этот ковёр.
Подруга наотрез отказалась брать его в свою будущую семейную жизнь, но слёзные мольбы и уговоры многочисленных родственников сделали своё дело:
— Возьми! Ну, он же есть не просит. Не захочешь — не постелешь. Будет смирно стоять рулоном в углу, никому не помешает. А духу бабушки приятно.
— Дух бабушки хочешь обидеть? Старушка ночами ткала! Всю мечту о счастье детей и внуков вложила в него. Возьми! Не годится бабушку обижать. А то удачи в семье не видать!
И всё в том же духе. Скрипя зубами, подруга всё же взяла ковёр, но клятвенно пообещала, что он так и простоит свёрнутым в углу комнаты до конца дней. Своих или ковра — она не уточняла. Но даже на свёрнутый рулон набросила какую-то тряпку, потому что ядовитые цвета узора проступали на изнанке.
Со временем мечта избавиться от ковра превратилась у неё в навязчивую идею. Но многочисленные охотники за ручной работой, вначале жадно слетавшиеся на объявления, растерянно пожимали плечами и ретировались, обещая позвонить. Яркие краски слепили их. Невозможно было представить такое «чудо» в комнате. «Звёздная ночь» Ван Гога с бешено вертящимися кругами по сравнению с ковром казалась тихим сельским пейзажем.
Ковёр, злорадно усмехаясь, продолжал стоять в углу.
Ненависть к ковру переросла в досаду на бабушку. Подруга искренне считала, что старушка заколдовала своё шерстяное творение и ему никогда не покинуть пределов дома.
— Другие бабки внучкам золото в наследство оставляют, монеты николаевские или ещё что… А мне повезло — так повезло, — цедила она сквозь зубы. — Не ковёр, а монстр какой-то, с ума сойти можно.
И в сердцах пинала тугой рулонный бок. Ковёр издевательски молчал.
Шло время. Подруга дважды сменила квартиру, развелась, вырастила сына, дождалась внука — а ковёр так и кочевал с ней по жизни. Подруга и её подступающая старость с переменным успехом вели между собой смертный бой, а яркие краски ковра не тускнели.
Продать его не получалось, подарить — тоже. Не осталось ни знакомых, ни их знакомых, кому бы он не намозолил глаза. Но просто так выбросить его, оставить на мусорке в надежде, что кто-то заберёт, — не поднималась рука.
Ковёр, как портрет Дориана Грея, оставался нетронутым и неизменно занимал угол в каждой из квартир. Он стал уже членом семьи.
И вот — гром среди ясного неба! Продала! Мохнатого Дориана Грея! В это невозможно поверить.
Долгие расспросы ни к чему не привели. Подруга молчала, как партизан на допросе. Отвечала уклончиво, что вот, наконец-то, нашёлся покупатель и шерстяной монстрило покинул её дом за весьма приемлемую цену, часть которой и пошла на уютный домик с плющом, виноградом и рыбками.
Вторую часть этого утверждения мы усвоили чётко. Тем более, что понятия «наша подруга» и «лишние расспросы» были несовместимы.
Она умела ставить вопрос ребром — не принимая возражений. Наши робкие меканья и блеянья по поводу: «А как же дома?» и «А что с работой?» были отметены безоговорочно:
— Малых детей и немощных стариков нет — значит, всё в порядке. Неделю без вас проживут. Всё! День на сборы!
Послезавтра мы уже прибыли на место, и…
О, волшебный мир уединения в женской компании, когда не надо прихорашиваться, наряжаться и вести элегантную беседу!
Когда можно ходить в измятой пижаме, выцветшем, но таком мягком сарафане, с лохматыми волосами и чуть облезшим от загара носом.
Когда можно выходить к завтраку в ночной сорочке, чудом держащейся на одном плече, и чувствовать, как солнце золотит кожу.
И касаться головой тугих зелёных гроздей винограда, каждая ягода которого готова взорваться во рту бодрящей кислинкой.
И, улыбаясь жизни, отхлёбывать чай и заедать горячим хлебом с янтарным сотовым мёдом, крупными ломтями нарезанным прямо в чашке.
И вдыхать, вбирать в себя этот густейший синий август, пить его до капли — как небесный нектар — пока он не иссякнет в осенней мгле.
Мы забыли о времени. Нам, перевалившим за половину века, снова было по двадцать. И тела наши наливались упругостью, и дивной беспечностью горели глаза. О, бабушкин ковёр! Ты, как крем Азазелло, сотворил чудо. Ты подарил нам отдых.
Что может быть упоительнее сизого дыма, поднимающегося над мангалом, когда огонь весело скользит по чёрным мёртвым углям, превращая их в алый хрусталь? Что может быть мелодичнее, чем шипение мясного сока, капающего на угли?
«Ти-ти-дж, ти-ти-дж, чиж-ш-ш», — тонко поют они.
О! Музыку надо подбирать не к словам, а к шашлыку!
Сквозь виноградный навес на цементный двор льётся солнце. Золотыми монетами закатилось оно даже в самые глухие углы и сделало их приветливее.
Так отчего же не поставить стол так, чтобы эти монеты украсили и его?
Стол, уставленный печёным мясом и овощами, разноцветными графинами, белыми салфетками и солнечными бликами — пёстрый, добрый, щедрый стол — что может быть лучше тебя?
Только пузатый ведёрный самовар, в который мы накидали углей от мангала и кипарисовых шишек. Сейчас они медленно взрываются в раскалённом самоварном жерле, и над трубой вьётся опаловый голубой дым.
— Ни за что, ни за что не закиплю! Не хочу! — сердится, пыхтя, самовар. — Не дождётесь!
Да кто же тебя спрашивает, медный дедушка?! Ещё как дождёмся! И заварим бархатный чёрный чай. И позолотим его лимоном. Но это — чуть позже.
А ты пока пыхти. Мы подождём, сидя на качелях, под мерный шелест листьев. Это качели ударяются о виноградные плети, и со стороны может показаться, что листья деликатно нам аплодируют. Мол, хорошо раскачиваетесь, в полную силу, молодцы!
А окрест нас уже четыре бездонные сини. Над головой — звёздное небо. Слева доносится рокот моря. Справа — сонный сумрак дачного посёлка, и ветер приносит сильный запах синей маттиолы: она растёт здесь повсюду, как сорняк, и от дорожной пыли кажется совсем седой. А на цементном полу пролегли глубокие тени, и лунный свет отражается в случайно пролитом чае.
— «Дыша духами и туманами…» — звенят в памяти знакомые строчки. — Но, честное слово, вечерний воздух такой плотный и ароматный, что грех их не вспомнить.
— Луна на убыль, — с видом знатока изрекает третья из нашего отряда.
— Наоборот, — непререкаемым тоном заявляет бывшая владелица ковра. — Растёт.
И добавляет снисходительно:
— Если серпик луны — буквой «с», она убывает. А вот если к нему мысленно приставить палочку и получится буква «р» — значит, растёт.
— Надо же… — иронически удивляется третья. — Всего и делов-то: палочку приставить.
— Ну да, — простодушно соглашается та.
Луна подмигивает нам из лужи. Качели замедляют ход. И рыбки в фонтане давно уснули.
Пора и нам — на покой, в душистые от мяты и чабреца кровати. Завтрашний день подарит нам новый отдых, новое счастье.
И так ещё пять дней…
Но перед сном мы ещё погрызём семечки, перемоем от души косточки общим знакомым и посмотрим любимые фильмы в записи на компе. Это — священный ритуал. Нарушать его в дружном женском отряде запрещается!
Счастье завтрашнего дня ворвалось внезапно — палящим солнцем и нетерпеливым звонком в ворота. Заспанные, лохматые, на ходу запахивая халаты, мы помчались открывать.
— Извините, не успел предупредить заранее, — хозяин дачи улыбался во весь рот. — Тут вот какое дело. Нам на юбилей свадьбы подарок сделали. Тётя жены ковёр купила. Старинный. Дорогой, наверное. О цене она не говорит. Но жена как посмотрела на него — закричала, чтобы я увёз его куда-нибудь. Говорит: на него смотреть — глаза болят, голова болит. Я его положу в одной из комнат и сразу уеду. Или хотите — постелю на пол? Вечерами уже прохладно…
— Не-е-ет! — вырвалось у нас. — Не надо! Не холодно!
Хозяин не ожидал такого хорового гласа. Он даже подпрыгнул и отскочил в сторону. За его спиной предательски маячило что-то очень знакомое.
Нет, конечно, мы не просили его разворачивать рулон. Мы клятвенно заверяли, что верим на слово: ковёр, безусловно, представляет собой шедевр декоративно-прикладного искусства. Что о высоком качестве ниток и красок можно судить по яркой изнанке. Что…
Он, естественно, развернул его перед нами.
Сверкающий всеми красками радуги и их составными цветами, не выцветший с годами ни на йоту, ковёр во всём своём бесстыдстве раскинулся на цементном солнечном полу.
В глаза ударили малиновые розы, треугольные зелёные листья, небесные квадраты, индиговые круги, ромбы, завитушки, крючки…
И — в самом центре — кремовый, нежно-задумчивый олень со стыдливым взором.
— Ну как? — радостно спросил хозяин. — Правда, красивый? Только очень уж яркий. Дома его не положишь, а для дачи вроде бы ничего. Я его всё же в комнату оттащу, разложу. Вам уютнее будет…
— Ум-м-м… — заскулила наша атаманша и схватилась за щёку, будто у неё болели зубы.
— Ыгэ-э-э… — нестройным хором подхватили мы.
Волки и собаки воют на луну. Ночью.
Мы скулили при ясном солнце. На ковёр.
Горбатая соседская кошка вспрыгнула на забор, вытаращила на ковёр зелёные глаза, ещё больше выгнула спину и ощетинилась. Потом, издав тревожное «Мр-р-рув!», подпрыгнула и сиганула обратно.
— Хорошо, хорошо, — добродушно согласился хозяин. — Если жарко, не буду стелить. Поставлю в углу. А вы, если захотите зимой приехать — милости просим! Наш дом всегда открыт. И тепло здесь будет, и уютно. Есть и отопление, и камин, и разные паласы. И вот ещё ковёр — для большой комнаты.
Но мы его уже не слышали.
Предоставили ему в одиночку скатывать ковёр, оттаскивать в дальний угол и раздувать угли в самоваре.
За чаем балагурил хозяин. Мы сидели молча, плечом к плечу, притихшие, наспех причёсанные и умытые. Пили чай чинно, синхронно поднося стаканы к лицу и ставя их обратно. Ни дать ни взять — суровые богини Судьбы, сёстры Мойры, судят незадачливого смертного. Кто из нас была Клото, начинавшая нить жизни, кто — Лахесис, прядущая её, — нужно было ещё решить. Но, несомненно: Атропой, перерезавшей нить смертной жизни, была атаманша. Она смотрела на хозяина дачи таким испепеляющим взглядом, будто хотела превратить его в уголь. По счастью, хозяин не отличался особой душевной чуткостью.
Напившись чаю с мёдом и печеньем, исчерпав весь свой запас шуток и новостей за минувшие два дня и пожелав нам счастливого отдыха, хозяин уехал.
Мы остались во дворе, залитом солнцем. Виноград наливался янтарным соком, сухие листья с нежным шелестом падали на цемент. Под навесом, в холодке, на столе громоздились остатки вчерашнего пиршества — всё, что не поместилось в холодильник: румяные куски мяса, печёная картошка, перцы, помидоры и баклажаны. Красное, коричневое, зелёное, оранжевое, чёрное, алое… В стеклянной вазочке пунцовел тонко нарезанный лук, посыпанный сумахом и солью. Ворох зелени: сизые перья лука и петрушки, фиолетовые брызги базилика. Разноцветные ополовиненные графины, белые салфетки.
— Ковёр! — выдохнули мы разом.
Горбатая кошка появилась на заборе снова и обиженно посмотрела на нас: «Жа-ди-ны, хоть бы косточку дали!»
Мы накормили её по-царски — несколько кусков мяса и миска молока. Кошка осталась довольна, развалилась на заборе и хрипло запела. Вероятно, оду во славу жизни и еды.
— А я знаю, что мы будем смотреть сегодня вечером, — подмигнула нам атаманша. — «Портрет Дориана Грея». Не против? Против кармы, видно, не пойдёшь. А мы приехали сюда не для того, чтобы грустить. Верно?
Мы промолчали. А что тут скажешь? Против кармы — то есть бабушкиного ковра — идти и впрямь бессмысленно. И не стоит портить настроение из-за какого-то мохнатого «шедевра», гордо подпирающего угол теперь уже в чужом доме.
Секрет заповедного счастья оказался простым. Нам не пришлось разыскивать родники-озерца и вглядываться в них, как в собственную душу.
Оно было здесь — в залитом солнцем дворе приморской дачи.
В августе.
Оно было с нами.
И в нас.
Из романса «Ночные цветы»
— И кто у нас осчастливил мир своим визитом сегодня? Моя жена! Это тебе!
На скатерть лёг букет роз. Белая скатерть, тяжёлые алые розы…
Летнее утро пробивалось сквозь льняные занавески, золотило край стола и выгнутую спинку дивана. Утро обещало хороший день.
Еще не открывая глаз, Гутя улыбнулась. Всё было так, как она любит: поцелуй мужа, манящие запахи из кухни (ах, ты мой умелец-кулинар! Всегда побалует жену вкусным завтраком), крахмальное постельное белье, ласковое солнце августа.
Это был её месяц, царственный, неповторимый август, в честь которого когда-то назвали её, Августу Валерьевну Литову.
Правда, солидным полным именем её никто, кроме коллег, не называл. Для родных, друзей соседей она была просто Гутя, Гутечка, Гутарчик или даже Гуттаперчик — дань невероятной худобе и гибкости. С годами и того, и другого поубавилось, но остались три бесценных богатства: изумительная лёгкость на подъём, мгновенная готовность к сочувствию и потрясающее умение рассеять тьму вокруг себя. В её присутствии растворялось все дурное: больные фантазии, призраки, страхи, лишняя тревога и беспокойство. Предметы, мысли и чувства становились простыми, понятными и родными, словно обретали первозданную чистоту и трогательность. Муж иногда звал её Гутя-лампочка или Гутя-полдень.
— Да почему я — полдень? — недоумевала Гутя, — вроде бы в пять утра родилась.
— Потому что, — Сергей брал глубокомысленную театральную паузу и поднимал вверх указательный палец, — потому что… тени исчезают в полдень!
— Домашний философ, — смеялась Гутя, но радостно ей было, что самый близкий человек так верно угадал её главную черту — нести свет. Она хорошо помнила, как на каком-то застолье муж произнёс тост:
— Я хочу поднять этот бокал за свою супругу, за её золотое сердце и золотые руки. Но больше всего я хочу выпить за её силу. Когда она рядом, всё спокойно, просто и надёжно. Ну, а если она вдруг увидит динозавра, то можно быть уверенным, что это реальный динозавр, а не плод собственных фантазий или страхов. Но, к счастью, никаких динозавров она не видит — ни реальных, ни придуманных. Они рядом с ней появиться бы не посмели! — последние слова утонули в смехе гостей.
— Перехвалил меня, — ворчала Гутя перед сном, — ещё подумают, что женой хвастаешься.
— Ничего ты не понимаешь, — возражал муж. — Тост — это маленькая молитва, это концентрированная энергия добра, направленная на что-то конкретное. Или кого-то. Почему говорят: тостуемый пьёт до дна? Потому что в кратком тосте он получает столько энергии, что её непременно надо запить, как таблетку, чтобы она растворилась, стала частью тебя и пошла на пользу.
— Философ! Недаром кандидат философских наук! — улыбалась Гутя, и рука её ложилась на плечо мужа. — Так бы век тебя и слушала.
— Да? — оживлялся Сергей, и плечи его медленно расправлялись, а на губах появлялась наивно-самодовольная улыбка.
— И ребёнок, — прибавляла тихо Гутя. — Милый мой ребёнок. Хлебом не корми — только похвали!
Она улыбалась сквозь дрёму. Из кухни доносились лёгкий стук, скворчание, пыхтение и бульканье. Судя по всему, задумано было нечто сверхизысканное.
— Ты что?! Кто тебе разрешил на постель лезть?!
Гутя вздрогнула и резко села. На неё умильно смотрели два круглых чёрных глаза. Крахмальная розовая простыня украсилась отпечатками четырёх лап. Лушка… Любимая болонка. Их утешение, любовь и нежность.
Она появилась в их доме вовремя. И мгновенно заполнила своим крохотным кудрявым тельцем странную пустоту, которая возникла, когда выросли не только дети, но и внуки. В ней было что-то недоброе, в этой пустоте, и дом, привыкший к постоянному и многоголосному шуму, гаму и смеху, в одночасье затих и словно испугался своей тишины. И супруги, безмерно устававшие от невообразимого гвалта и мечтавшие о покое, вдруг, не сговариваясь, приняли решение: нам нужен питомец, нужен немедленно, сейчас! И пусть это будет собака. С ней надо гулять два раза в день, она требует к себе внимания, она менее самодостаточна, чем кот, а значит, заполнит собой эту непонятную и недобрую тоску, окатывающую сердце.
И Лушка справилась! Глазастому и голосистому комочку шерсти оказалось подвластно то, с чем ни справлялись ни любимые книги, ни верные, но старые друзья, ни вечно спешащие и занятые отпрыски. Ах, Лушка, Лушка… Ты и сама не знаешь, что ты значишь для нас…
— Но сейчас тебе точно достанется! Свежее белье, а ты пыльными лапами! Спрыгни немедленно! Ой, ой!
Лушка, обидевшись, что её искреннее поздравление не оценили, подпрыгнула. Описав в воздухе дугу, приземлилась на стол, боднула букет и поддела когтем атласную ленту-перевязку. Та соскользнула и растрепалась, но Лушке этого оказалось мало. Разметав розы по столу, она удовлетворённо тявкнула и умчалась на собственную лежанку.
— Ах, негодяйка! — беззлобно протянула Гутя, взглянув на стол. И замерла на пороге гостиной…
Алые розы на белой скатерти…
Алое на белом…
…Ах, какие звёзды над их городом, чудо, а не звёзды! Каждая как наливное яблоко. Так и хочется Гуте надкусить их, чтобы брызнули звёздным соком! Но не дотянешься. Задирает головёнку Гутя, а звёзды-яблоки дразнят, висят на низком чёрном небе, не падают…
— Не высовывайся в окно, Гутя, упадёшь. Кому сказала? — в голосе мамы нехорошие нотки. Сейчас влетит Гуте по первое число. И всё-таки это самый родной в мире, уставший, строгий мамин голос.
— Мама, а у нас всегда такие звёзды? А они везде? — Гутя подходит к маме.
— На себя посмотри. Как ты растрепалась! Сорванец, а не девочка. Принеси гребешок.
— Не надоооо! — Этого пыточного деревянного зубастого орудия трёхлетняя Гутя боится как огня.
— Надо! А то ночью волосы спутаются, и завтра будешь лохматая, как Бобик. Но он собака, с него не спросится, а на тебя пальцем во дворе будут показывать: «Смотрите, какая неряха идёт». Ещё и меня заругают, скажут: тётя Марина за дочкой не смотрит. Ты этого хочешь?
Этого Гутя, конечно, не хочет. Беспородный шестимесячный Бобик недовольно трясет ухом. По его мнению, он не лохматый, а солидный, уважающий себя пёс средней пушистости.
Мамина рука легко водит гребешком по Гутиным волосам, пока они не превращаются в сплошной золотой поток.
— Красавица моя! Как шёлк золотой волосы, — улыбается мама.
— Как у тебя? — голос Гути требовательно-настойчив. Самое лучшее может быть только у её мамы, а раз Гутя её дочь — то, значит, у неё должно быть всё мамино. Хотя волосы у мамы совсем белые. Но это ничего, у Гути тоже будут такие!
— Нет, доченька, как у папы, — шепчет мама и почему-то смотрит на звёзды. А они, бесстыжие, так и манят, так и дразнят наливным своим звёздным соком…
Но Гутя не слышит маминого шёпота и не чувствует, как мама относит её в кровать. Гутя уже спит сладким детским сном.
— Мама, а почему мы уехали из нашего города? — Семнадцатилетняя Гутя теребила синюю ленту в косе.
— У нас ведь был такой красивый дом, рядом была речка, горы, лес, а какие звёзды! Я помню! Зачем нужно было переезжать в эти цементные джунгли и ютиться втроём в однокомнатной квартире на окраине? Здесь из окон только ржавые трубы видны!
— Потому что эти трубы и этот цемент милее мне тех звёзд, — Гутя впервые услышала мамин голос таким хриплым. — Потому что они и забрали твоего отца. Тоже всё повторял, что нигде нет таких ярких звёзд, как в его родном городе. Восторгался ими, цветами ночи называл…
— Что-о-о?!!
— Сядь. Ты спросила — я отвечу. В конце концов, ты имеешь право знать.
Мы встретились до войны, а поженились уже после неё. До войны у него были золотые лёгкие кудри, точно как твои, а у меня были длинные каштановые волосы. После войны и у меня, и у него волосы стали почти белыми, а нам было всего по двадцать шесть лет. Всё, как в стихотворении Рождественского: «Видно, много белой краски у войны».
До войны это был здоровый парень, широкоплечий, румяный, имел первый разряд по плаванию. После войны вернулся с туберкулёзом, худой, бледный, но крепкий, словно из одних жил сотканный. Никому в обиду не давал ни себя, ни меня.
Поженились мы, и нам от завода выделили комнату в общежитии. Её я сама обустраивала, мебель, утварь нехитрую расставляла. Отцу категорически запретили тяжести поднимать. Не больше полкилограмма, да и то недолго. От малейшего напряжения могла хлынуть горлом кровь.
Жили мы небогато, конечно. Помощи никакой, родители в войну погибли. Но потихоньку пошёл на поправку, даже на щеках румянец появился. Хотя, может быть, это туберкулёз марафет ему наводил…
Мать замолчала… Потом, словно очнувшись, заметила:
— Зиму очень любил. Говорил, что зимой звёзды особенно яркие и свет их отражается на снегу.
Я уже тебя носила. Отец радовался, сына ждал, сам купил ванночку, кроватку смастерил, коляску разрисовал голубыми цветами.
В тот год зима затянулась. Двадцать третьего марта выпал снег, какого не было в последние десять лет. Помнишь наш дом?
Гутя, вся превратившаяся в слух, едва моргнула.
— Дорожку, которая вела от калитки к крыльцу? Так вот вся она стала снежным туннелем. Снега навалило так много, что пришлось лопатой прорубать проход. Дорожка и без того была довольно длинная. А тут получилось что-то вроде узкого туннеля со снежными стенами. Но, по крайней мере, хоть из ворот можно было выйти: на улице-то уже дворники расчищали.
Устали мы страшно. Отца я к лопате не допускала, но он всё равно бросался мне помогать. Справились как-то, но тяжело пришлось очень. К счастью, такого снегопада уже не было. Но март в наших краях — коварный месяц.
И тут, как на грех, сообщили мне, что от завода нам, как молодой семье, ожидающей прибавления, выделен мешок картошки. Радость, конечно.
Оделись мы с отцом, и пошли по этому туннелю как две матрешки. Он в своей военной шинели, и сверху я его ещё широким вязаным шарфом обмотала, чтобы не простыл, и я — пальто, пуховая шаль под ним, на голове беличья шапка, а поверх неё ковровый платок. Всё, кроме пальто — подарки отца. Баловал меня…
Потащили мы нашу картошку, трюх-трюх, к автобусу, потом выволокли мешок — и к дому. Тащила я больше, а отец шёл сзади, подталкивал ногой, и губы у него были сведёнными в ниточку и совсем белыми — так ему было больно, что не может мне помочь. А кого на помощь позовешь? После войны все по своему горе мыкали. Мне ещё повезло, у меня муж рядом, а другие надрывались одни…
И вот дошли мы до дома. Друг друга подбадриваем: ещё шажочек, ещё немного — и уже дома, картошки наварим, дома солёные огурцы есть, масло, пирушку устроим, чаю потом напьёмся вдоволь.
А туннель узкий, как гроб. Вдвоём никак не пройти. Только поднять мешок и идти — один впереди, другой за ним. Тогда Валерочка скинул шапку и говорит: «Не могу. Что хочешь делай, но не допущу, чтобы беременная женщина мешки таскала». Поднял груз и пошёл вперед. Я за ним.
Прошёл полдороги, положил мешок на землю, сказал: «Сейчас, чуть отдохну, и пойдём дальше».
Я осторожно обошла его и стала подталкивать мешок ногой, понемногу продвигаться вперед. И вдруг слышу за спиной странный звук. Так журавли порой кричат: «Гурлык, гурлык».
Обернулась и вижу: стоит твой отец, шинель нараспашку, шарф на земле, голова опущена, руками упёрся в снежную стену, а на неё кровь хлещет. Лёгочное кровотечение. Нельзя ему было тяжесть поднимать, и мы вдвоём не сообразили, бросить этот проклятый мешок у калитки и понемногу картошку перетаскивать в дом. Всё сразу сделать хотели. Вот и сделали…
Тогда мои волосы и стали совершенно белыми. Сколько буду жить — этой картины не забуду: узкий длинный туннель, снежная стена и алая кровь на ней.
Он прожил после этого три дня. Всё жалел, что не увидит ребёнка и просил, если родится мальчик назвать как его — Валерием. Говорил, что Валерий означает «здоровый, сильный», и он сам был здоровым, если бы не война и туберкулёз. А вот, что девочку можно назвать Валерией, мы как-то не подумали.
— А если девочка, тогда Августа. В августе родится, вот пусть и будет Августой.
Так и назвала.
— Но… Но… А папа?…
— От завода мне пенсию выплачивали за отца. Соседи помогали, в ясли потом тебя отдала. Мир не без добрых людей. Ничего, прожили как-то.
Тебе было три года, когда я встретила того, кого ты называешь папой. И он достоин этого. И по иронии судьбы он тоже Валерий.
Поженились, он удочерил тебя, потом родился твой брат. Он никогда не различал детей, ты для него всегда была и остаёшься первым ребенком, любимой дочерью.
Но первое, что я попросила сделать, когда мы поженились — уехать из этого дивного места. В трущобы, в подземелье, каменные джунгли, куда угодно, только, чтобы не оставаться среди этих гор, лесов, речек и звёзд, которыми так восхищался твой отец. Я не могла больше их видеть. И когда мы перебрались сюда, то я готова была целовать ржавые трубы и благодарила Бога, что за ними не видно звёзд.
— Мама, не плачь!
Но текут, льются слёзы у той единственной, что вдохнула в Гутю жизнь…
— Ты есть идёшь? Завтрак давно готов. Что случилось?
Сергей встревоженно смотрел на жену. Она так и стояла на пороге гостиной, глядя на рассыпанные по скатерти розы.
— Это кто у нас такая хулиганка? Лушка! Ты зачем красоту нарушила? Я так старался! — притворно-строгий голос обратился к болонке. Та довольно сопела на лежанке.
— Сейчас я их в вазу поставлю, не расстраивайся. Собака, что возьмёшь…
— Нет, нет, я сама, — очнулась Гутя и прибавила, улыбнувшись: — Что у нас?
— Блинчики с черничным джемом, паштет из куриной печени с орехами и пряностями, поджаренный хлеб, три вида сыров, виноград и кофе!
— Ты мой шеф-повар! Чудо!
Сергей горделиво развернул плечи.
— Идём завтракать, потом надо подумать, что подавать будем к вечеру, дети нагрянут.
— И друзья подгребут, — рассмеялась Гутя. — Пошли наслаждаться завтраком вдвоём.
— Р-р-р-р! — раздалось с лежанки.
— Простите, втроём! Лушка, к миске! Твой завтрак отдельно! Сейчас иду, только цветы в воду поставлю.
Гутя собрала цветы в хрустальную вазу, поставила на середину стола. Потом помедлила минуту, переставила вазу на тумбочку и застелила стол новой скатертью.
Синей, расшитой звёздами…
Мальчик строил город на песке. Смуглые руки старательно лепили башни, домики с плоскими крышами, ворота и крохотные фигурки людей. Мальчик сидел у самой кромки воды — там, где песок влажен и податлив. Внутри очерченного круга — крепостной стены — уже возвышался круглый мост через речку, сторожевые башни были изукрашены тонким узором-сеточкой, около домиков с плоской крышей был заботливо вырыт колодец и даже поставлено малюсенькое ведро, чтобы жителям было чем доставать воду.
Только деревья не давались мальчику: ветки и листья никак не держались на песчаных стволах. В конце концов, мальчик решил не озеленять город и превратил неудавшиеся деревья в кондитерскую фабрику! Крышу её украшала большая песчаная конфета с надписью: «Слива».
Пляжники восхищённо цокали языками и хвалили мальчика за усердие и талант. А он, казалось, ничего не слышал, всё торопился населить свой коричневый город новыми обитателями. Вот появилась собачка с удивлённо приподнятым ухом, вот — кошка на крепостной стене.
Набежавшая волна легко коснулась ног мальчика и лизнула сказочный город. Это была маленькая любопытная волна, не замышлявшая ничего плохого. Ей просто стало интересно — и захотелось поиграть. Но вмиг осели и осыпались узорчатые башни со стрельчатыми окнами. Колодец наполнился водой до краёв. Обрушился мост через реку. Исчезли фигурки людей — собачка с удивлённо приподнятым ухом, кошка на крепостной стене. Через мгновение на месте города была небольшая груда песка. На ней медленно таяли пузырьки морской пены.
Мальчик не ожидал этого. Он даже всплеснул руками и замер. Но удар был слишком сильным. Он заплакал и побежал прочь от кромки воды, к маме, сидевшей поодаль. Уткнулся ей в колени и долго стоял так. Мама улыбалась, гладила его по голове, что-то приговаривала. Закатное солнце сверкнуло из-за синих облаков и окрасило груду песка в розовый цвет. Волшебным розовым светом вспыхнул напоследок песчаный город.
Я вспомнила этот случай, потому что он с отчётливой ясностью показал мне: у каждого воспоминания — свой цвет, своё предназначение. Есть яркие и яростные — как южное пекло, тихие — как сентябрьские вечера, чёрные — как беда, и злые — как опасность. Но есть и самые деликатные, хрупкие — словно написанные тончайшей кистью на стекле. Бледно-розовой краской, какой порою пишет закатное солнце. И какие оставляют после себя такую бездонную нежность, перед которой отступают великие страсти. И вдруг осознаешь: нет ничего крепче этих зыбких воспоминаний, похожих на плохо смытый узор со стекла. Они — будто слабый росток, отчаянно цепляющийся за жизнь, вонзающий корешок-шипицу в землю. И вот уже уходит, стирается, тает то, что когда-то приносило нам огромную боль и огромную радость — а нежность остаётся. Выжила под грудою бед и лет, нашла благодатную волглую почву в нашей памяти и озаряет её мерцающим розовым светом.
…Пыль летела со всех сторон, из всех углов. Меловая строительная пыль оседала на всём: асфальте, трубах, деревьях, сохнущем белье, которое нерадивые хозяйки вовремя не сняли с верёвок, — на земле, листьях, цветах, скамейках. Всё во дворе было покрыто пушистым налётом. Если бы взглянуть на двор из кабины вертолёта, он показался бы мохнатым насекомым — вроде гигантского белого мотылька.
Стройка велась неподалёку, но шум перфораторов, дрелей и прочей строительной амуниции будто вбуравливался в мозг и оседал в нём той самой проклятой пылью. От неё не было спасения. Жалобы жильцов ни к чему не приводили: по графику строительства объект должен был быть сдан в кратчайшие сроки, поэтому утро начиналось не с гомона птиц, а с бесконечного: «Ву-у-у-у, др-р-р-р, ж-ж-ж, з-з-з». Оно не умолкало ни на минуту до позднего вечера. Оно становилось личным врагом каждого из жителей дома. Это запах Его пыли перекрывал запахи баклажанной икры, всевозможных засолок и варений — милые и мирные запахи южного лета.
Островком не тишины (о ней не могло быть и речи), а какой-то заглушки, была будка сапожника в конце дома. Стены её были обиты винными пробками, видно, хозяин будки знал, что пробка, как никакой другой материал, приглушает звуки. Неизвестно, сколько он в жизни опустошил бутылок или специально коллекционировал, но маленькими пробочными цилиндрами было покрыто всё — от пола до потолка. Пробки были уложены ровными рядами и смотрелись, как солдаты на параде. Просветом служил небольшой квадрат окна, забранный сетчатой решеткой.
Вообще, и сама эта будка — с её решёткой в виде ромбов на старинный манер, пробками-солдатами, сапожным верстаком, скамьёй, накрытой зелёным ковролином, многочисленными чёрно-белыми фотографиями и маленькими пейзажами в рамках, ходиками и табличкой с надписью «Соблюдайте тишину» — казалась сундуком-самолётом, почему-то приземлившимся на нашей улице. Бессменным пилотом этого волшебного сундука был седой, очень молчаливый человек — сапожник Оман. Так его все называли. Он шепелявил и картавил так сильно, что не мог выговорить своего имени — Роман. Получалось нечто вроде «Хоман» или «Оман».
Более спокойного и невозмутимого человека трудно было себе представить. Казалось, он был напрочь лишён эмоций.
Сколько себя помню, он никогда никому не отказывал в починке обуви: брал за свою работу копейки, а детские сандалии и вовсе мастерил бесплатно. По его мнению, назначать плату своим, которыми он считал жителей дома, было неприлично. На все уговоры и попытки заплатить больше ответ был один: он поднимал на собеседника желтоватые глаза и очень убедительно говорил «нет». Услышать это от него, почти не размыкающего уст, было равносильно окончательному вердикту. Клиенты вздыхали, хлопали Омана по плечу, забирали свою обувь и… не уставали благодарить небеса, пославших им такого совестливого, не алчного и спорого ангела дратвы, кожи, подмёток и клея.
Работал он ловко — чиненое им служило долгие годы. И редко работа его была долгой. Разве только когда заказов было много. Принесут ему обувь, он повертит её в руках и взглядом укажет клиенту на скамейку — «подожди». Через полчаса ботинки или туфли — как новые: крепкие, прошитые, начищенные до блеска. Клиент в это время просто отдыхал: слушал приглушённый стук ходиков, рассматривал фотографии на стенах, изредка спрашивая: «А это кто?» и получал краткий ответ: «Мама», «Отес», и «Так п'хосто».
Под категорию «Так п'хосто» подпадали три выцветшие фотографии под самым потолком. На них с трудом можно было различить смеющихся людей в зимних спортивных куртках и шапках. Разглядывать фотографии пристально было лень.
Но в этот покрытый пылью день — когда меловой дребезжащий смерч носился по улице — из будки Омана уходить не хотелось. У неё был только один недостаток — слишком мала. Поэтому спасались в ней по очереди — все жильцы, которых судьба застигла дома, кто не убежал на дачи, не поехал в гости и вообще не улизнул под каким-то предлогом.
Кому из посетителей пришла в голову мысль дотянуться до побелевших фотографий и дотошно их рассматривать, неизвестно. Но этому «следопыту», видно, очень не хотелось покидать спасительную будку. Он вглядывался в одну из фотографий с рвением гончего пса и не замечал, что лицо Омана становилось угрюмым и ещё более замкнутым.
— А! — воскликнул «следопыт» с облегчением и ткнул пальцем в центральную фигуру. — Это ты?! Я узнал!
И захлопал в ладоши. Радость «узнавания» была велика.
— Но как ты изменился! Тут такой молодой, весёлый! Это где? В горах? Ты что, на лыжах ходил? А это рядом кто? Друзья? Какие горы?
Оман молчал. Сделал вид, что не может ответить, потому что держит в зубах гвозди, и только дёрнул плечом. Тревожно стучали ходики, но стук их приглушался пробкой. «Следопыт» не унимался.
— А! Сколько лет рядом живём, а я даже не знал, что ты в горы ходил. Мой племянник тоже когда-то лыжным туризмом увлекался. Правда! Даже какие-то награды и значки получал. Но однажды ногу сломал неудачно, скатился куда-то, не видно его было, на снегу лежал. Хорошо, какой-то турист рядом оказался случайно, вытащил его. На себе выволок, представляешь? Ангел, а не человек, мы так считаем. Повезло племяннику. Потом мы хотели этого человека найти, поблагодарить, но не смогли. Нам сказали, что он травму получил: пока дотащил племянника, сил не осталось. Сидел с высунутым языком, как пёс, не мог никак отдышаться. И случайно прикоснулся языком к железу. Пол-языка как подрезало. Потом вылечили, конечно. Но он ушёл из спорта. Так мы его и не нашли. А племянник потом долго с воспалением лёгких лежал, выздоровел и, негодник, снова сказал, что в горы идёт. Но тут уже мать в ноги ему кинулась, умоляла, плакала. Хорошо, за ум взялся, больше в горы не ходил, остепенился, семьёй обзавелся. Уф-ф, негодяи, людям покоя нет — последние слова относились к особо сильному буравящему звуку на улице.
— Тай шуда, — тихо сказал Оман и протянул руку за фотографией. «Следопыт» не услышал его и продолжал разоряться по поводу негодяев-строителей. При очередном сильнейшем «Дж-з-з, др-р-р-р!» он выронил фотографию, выскочил на улицу и стал что-то яростно кричать рабочему в оранжевой куртке. Тот ответил не менее гневно, и перепалка завязалась. Со стороны это выглядело комично: два толстеньких маленьких человечка поносят друг друга на чём свет стоит, а белая пыль щедро осыпает их с ног до головы.
Оман не спеша поднялся на продавленную табуретку, прикрепил фотографию на место, помедлил, вглядываясь. С выцветшей и словно присыпанной пылью фотографии задорно улыбались трое парней.
«Три товарища, — усмехнулся он. — Разметало нас. Алик в Германии, кажется. Игоря нет уже давно. А я здесь. На горы любуюсь иногда. Во сне».
Он вернулся за верстак. Сосед-следопыт не возвращался, верно, истратил весь пыл в перепалке. Зато заглянул другой, потом третий. Все отсиживались на зелёном ковролине, нещадно ругали строительную компанию и все дрели мира вместе взятые.
Говорили, что только в его будке-сундуке можно найти мозгам отдых, называли его ангелом спокойствия, посланным им, желали долгих лет жизни — и уходили. На смену им заходили другие. Тоже ругали пыль и строителей, тоже клялись, что только в его будке ангельски спокойно и уютно. Он слушал всех и молчал. И так до конца рабочего дня, до семи вечера. Но к этому времени и бравые строители завершили свою работу на сегодня. Зажглись первые робкие звёзды. Видно, они тоже боялись буравящего шума и не выходили на небосклон.
Оман не спеша снял фартук, протёр руки спиртом и вышел из будки. Дверь закрывалась туго, в пазы замка въелась пыль. Он подумал немного, вернулся, снял со стены три выцветшие фотографии и положил их в карман.
На следующий день пыль снова закручивалась маленькими смерчами, и снова в будку сапожника все прибегали за «отдыхом мозгам». Никто и не заметил, что под потолком сиротливо поблёскивают три кнопки…
Будка Омана простояла долго. Вовремя в эксплуатацию был сдан дом, чьё строительство досаждало жильцам. Вырастали дети двора, обзаводились собственными детьми, старели их родители, а Оман неизменно открывал двери своей будки в девять утра и закрывал в семь вечера. По-прежнему высокий, худой, седой и молчаливый, он казался несокрушимой сторожевой башней, строгим ангелом-хранителем дома. К нему привыкли, как к чему-то незыблемому: если горит лампа в будке Омана, значит, всё хорошо.
Однажды лампа не зажглась, и будка была на замке. Не зажглась она и на следующий день. И послезавтра. А ещё через неделю пришёл какой-то мужчина, назвался родственником Омана, сказал, что тот умер, забрал из будки его вещи, и все фотографии и картины в рамках. Будка сразу стала коричневой, нежилой, и многие впервые заметили, что на пробках, словно тающая морская пена, проступила белая плесень.
Спустя некоторое время будку снесли. На её месте открыли сначала цветочный магазин, потом овощную лавку, и торговля в ней шла бойко. Многие жильцы сменились, и из новых уже мало кто помнил Омана.
А ещё через три года, летом, около бывшей сапожной будки появился очень старый, почти невесомый человек. Его бережно поддерживала под руку немолодая женщина.
Человек воззрился на овощную лавку, недоумённо посмотрел на спутницу. Она что-то спросила у торговца. Тот пожал плечами.
— Я не знаю. Вы лучше у стариков, кто здесь живёт, спросите, я тут недавно.
Женщина усадила старика на стул, около горы арбузов и прошла внутрь двора. Через некоторое время она вернулась с мужчиной лет сорока.
— Роман Ахтыров, — сказала женщина и вопросительно посмотрела на старика. — Верно, папа?
Старик кивнул и тонким, чуть хриплым голосом, словно слабослышащий, воскликнул:
— Друг мой, Роман Ахтыров. Он здесь работал.
— Мы из Германии только вчера приехали, — словно оправдываясь, сказала женщина. — Папе недавно исполнилось 89. Он упёрся, что непременно хочет повидать своего друга. Они когда-то вместе занимались лыжным спортом.
— Если вы о дяде Омане, то это, наверно, он, — протянул мужчина. — Я был подростком тогда. Все его здесь Оманом называли, потому что он многие буквы не выговаривал, даже имя своё. Получалось «Оман». Хороший был дядька. Слов попусту не тратил, а добрый. Сколько лет прошло, а те, кто его знал, до сих пор помнят. После него такая пустота осталась… Никто его не заменит.
Молодой торговец фруктами слушал внимательно, но потом отвлёкся и отошёл к прилавку.
— Умер? — безучастно спросил старик. — Жаль… Эх, Ромка, золотое сердце… Сколько нежности в нём было. Знаете, как он однажды человека спас на лыжне?
— Извините, — перебил мужчина, — я спешу. В квартире 45 живёт мой друг, его отец лучше знал дядю Омана. Если хотите, поднимитесь к нему, он из дома почти не выходит, будет рад гостям. Второй подъезд, третий этаж.
— Папа? — обратилась к старику женщина. Но старик, словно не слыша её, сидел на пластиковом стуле, покачиваясь от слабости и бормоча что-то о великой нежности, затопляющей сердце. Невесомые слёзы исчезали в морщинах его лица, а он слабо взмахивал рукой, словно пытаясь прогнать их. Потом тихо запел, и только прислушавшись можно было разобрать, что это песня, а не дребезжащее бормотание:
Звук его голоса таял в летнем мареве. Женщина молча слушала. Старик умолк, и только тогда она подхватила его под руку и помогла подняться.
— Идём, папа, идём, — приговаривала она. — Устали уже.
Старик безропотно шёл за ней, но на повороте вдруг обернулся.
— Ничего не осталось, — прошептал он. — Был человек, и словно смыло его. Как тень на песке — всё ушло, как будто и не было.
Слёзы опять мелким градом покатились по его лицу.
— Было, было, — успокоила его женщина. — Смотри, ты вспоминаешь его с нежностью, тот мужчина столько хорошего о нём сказал. Значит, не всё исчезло.
— Да? — с какой-то детской надеждой спросил он.
— Точно! — улыбнулась женщина. — Идём уже, скоро вечер.
День и правда близился к закату. Солнце сочилось лучами сквозь нагретый воздух, словно наносило на стекло зыбкий узор. Вот вспыхнули напоследок тонкие розовые линии, ещё миг — и распался узор. Воздух стал синим, потянуло вечерней свежестью. Две маленькие фигурки — мужская и женская — скрылись за поворотом.
…Крохотное воспоминание. Деликатное, как сентябрьское солнце, не требующее особого внимания к себе. Но отчего именно оно, тихое, лёгкое, как тень, так властно и неистребимо? Может быть, потому что только нежности дано выжить под грудою бед и лет, найти благодатную волглую почву в нашей памяти и озарить её мерцающим розовым светом?
Быть может…
Пятый день осени родился золотоглазым. Сентябрьское солнце процеживалось сквозь клёны и янтарным лучом струилось на землю. Янтарный свет ложился на стены домов, серые скамейки, поблёскивал в глазах уличных собак. И те словно таяли в этом свете: расслабленно вздыхая, подставляли солнцу лохматые животы, нежились. Воздух становился молочно-перламутровым, густым, ароматным, и со стороны могло показаться, что огромный добродушный великан в такт дыханию опускает и поднимает белые веки, а в рыжих глазах его вспыхивают золотые искры. Это был обычный тбилисский сентябрьский день. Золотой…
— Куда сегодня пойдём? — спросила Валя, и в глазах её были решимость и готовность к добру. Удивительное и не такое уж частое сочетание: постоянная и радостная готовность творить добро, нести его в мир легко и светло. Обременительным может быть только зло, добро должно быть лёгким, музыкальным, крылатым.
Я редко встречала людей, чей облик так ладно сливался бы с природой. Валя, казалось, была соткана из этого сентябрьского дня: золотом вспыхивали короткие светлые волосы, поблёскивали дужки очков, тёплым светом отливало жёлтое платье. И даже вопрос прозвучал так, словно его выдохнул ветер:
— Куда сегодня?
— В парк Муштаид, — в тон ей ответила я и прибавила вкрадчиво: — Понимаешь, Валюша, я столько читала у своего любимого Паустовского об этом парке, что дала себе слово: непременно побывать в нём. Ну, одним словом, мне необходимо увидеть его своими глазами!
В Валиных глазах прочиталось безмерное терпение и покорность судьбе! Самый старый тбилисский парк — Муштаид — был расположен на другом конце города около футбольного стадиона. Валин ответ был божественно краток:
— Почапали!
Дорога была долгой, но (ах, как щедр тбилисский сентябрь на причуды!) невероятно лёгкой, воздушной, словно шагали мы не по асфальту, а по облакам. Валя деловито посвящала меня в краткую историю парка, звук её голоса сливался с шумом проезжающих машин, шелестом листьев и ветра. Мне казалось: это сам город рассказывает одну из своих тайн.
— А разбил этот парк в начале 19-го века перс Муштаид в память о своей любимой жене-грузинке. И дом его был здесь рядом с парком. Вот мы уже пришли.
Я никогда не испытывала подобного чувства. Оно было ни на что не похоже. Железные ворота, за которыми начинался парк, словно были дверью не в другой мир, а в маленькое подводное царство. Да, в этот парк не входили, а будто ныряли, мгновенно ощущая, как над головой смыкаются воды времени. Парк был спящим. Он спал тем особым, хорошим и добрым сном, в какой, наверно, были погружены герои сказки «Спящая красавица».
Спала аллея реликтовых деревьев: ветер почтительно стихал перед столетними дубами, платанами, магнолиями и кипарисами. Дремали сизые кусты можжевельника и туи, и только солнце разносило по воздуху их терпкий аромат.
Спала первая в СССР детская железная дорога[10]. У жёлто-розового паровозика с нарисованной на боку цифрой 1721 был добродушный вид. Скорее всего, ему снилось, как в 1935 году его, нового, блестящего и яркого, запустили в работу, как весело он бежал от станции к станции и что всей железной дорогой управляли дети. Они были и машинистами, и контролёрами, и пассажирами и страшно гордились, что им доверили такое настоящее важное дело!
Дремал на перроне и единственный охранник этого железнодорожного богатства. Он сидел на стуле, солнце припекало ему макушку, и лицо его выражало сожаление. Ах, как было бы хорошо, если бы вместо неудобного стула здесь стояла бы кровать, на которой можно было растянуться в своё удовольствие!
Спала и древняя карусель времён основания парка. Деревянные лошади, страусы и совсем не свирепые львы с хвостами из настоящего конского волоса словно в полудрёме описывали медленные круги. Один поворот, другой, третий: вот промелькнула лошадка, вот поблекший страус, лев с выломанным клыком. Неужели вам целых два века?… Трогательные свидетели времени, вы уцелели сквозь бури бед и лет и по-прежнему рады своим маленьким седокам.
Спало и здание местной администрации, больше похожее на дом какого-то небогатого князя. Деревянная постройка с резными голубыми колоннами и белыми дверями-арками — она производила двойственное впечатление: крепко стоящего на земле, даже врастающего в неё, и устремленного в небо. Хотя, может, это голубые колонны сообщали ей крылатость?…
Спала комната смеха с большим замком на двери, спали гипсовые добродушные дивы, играющие в кости, и старинная водяная карусель с лодками.
Спала и маленькая розовая эстрада: когда-то здесь звучал духовой оркестр и устраивались концерты. Сейчас тишину нарушали только наши шаги по красному гравию, которым были усыпаны все дорожки парка.
— Ты что? Плохо? — удивлённо спросила Валя (Господи, она ведь не умолкала всё это время, а я только плыла сквозь её голос), увидев, как я медленно присела на скамейку, около большого платана.
— Ничего. Просто вспомнила фразу из «Повести о жизни»: «Я пошёл в сад Муштаид и долго сидел в тени, на скамейке, потом сел прямо на землю, — она была холодная в тени. Я набирал эту холодную землю в ладонь и прикладывал ко лбу». Хочу понять, что чувствовал он, когда писал эти строки.
— Насколько я помню, Паустовский расстался с любимой женщиной и оттого чувствовал одиночество. Именно с такими чувствами и пошёл сюда. Но нам это не грозит! Мы ведь не расстаёмся?!
Трудно сказать, чего было больше в её вопросе: тревоги, надежды или утверждения.
— Да, мы не расстаёмся, пока мы вместе. Мы вновь придём в этот полный очарования парк Муштаид, мы зайдём в кофейню на улице Амагшенебели, мы пройдёмся по Руставели и поедем в Этнографический музей. Мы увидим ещё многое…
И пусть спит старинный парк, пусть вечно будет погружён в дрёму, но сон его добр и светел, как светел и добр был этот обычный тбилисский день. Золотой…
Я взяла из парка на память три камешка и две веточки туи. Чтобы вернуться.
Я вернусь.
Дмитрий Мережковский
Все говорили (сначала шёпотом, а затем — бойчее, вслух), что после болезни Сенин стал другим. Не особо изменившись внешне — тот же густой ежик подстриженных волос, те же полупрозрачные в проголубь глаза, вислый нос и впалые щёки — внутренне он словно повернулся в три четверти. Так бывает, когда человек стоит на пороге и, чуть-чуть развернувшись в сторону двери, собирается уходить. Но что-то задерживает его: необходимость ли последнего жеста, слова ли… «Ну, я пошёл», — и уже занесена нога через порог, но шаг ещё не сделан, и так и застывает на мгновение в задумчивости: «Что-то ещё сказать хотел, да забыл». И вот в этом невысказанном слове, несделанном жесте и пребывал Сенин душевно. Надо сказать, это его серьёзно угнетало. Только кажется, что недуги заканчиваются на нас и дальше никуда не распространяются. Отнюдь! Плоть всего лишь тюрьма для недуга, он наполняет её, разъедает ржавчиной, и вот уже стены тюрьмы становятся хрупкими, тебе уже велико или мало собственное тело, как одежда не по размеру. Недуг вырывается наружу, торжествуя, отравляет всё вокруг. Отношения с людьми, окружающим миром, привычки, порой даже принципы — всё трещит по швам, отражаясь в жестоком оскале болезни.
Сенин и сам не заметил, как его стали раздражать здоровые, энергичные люди: ритм его собственной жизни безнадёжно отставал от их — бодрого, заведённого, как музыкальная шкатулка, на одну мелодию «Кто хочет, тот добьётся, кто весел — тот смеётся, кто ищет, тот всегда найдёт! Та-та-та-там!». Боже мой, он не хотел ничего добиваться, да и чего ещё добиваться ему, профессору романской филологии, заведующему кафедрой в университете, написавшему уйму научных трудов и выпестовавшему не один десяток специалистов?! Почёт, регалии, слава, крепкая семья, надёжный тыл, или, как там говорили в недавнем прошлом, ячейка общества. Всё вроде есть, ничем не обделён.
Он просто хотел жить: вдыхать, как счастье, октябрьский воздух, пропитанный запахом отцветающих дубков и квашеной капусты; видеть, как сосед Ларионыч настаивает в гараже свою знаменитую облепиховку — крепчайшую светло-жёлтую водку с терпким ароматом ягод; слушать, как шелестят в оконное стекло опавшие листья клёна — видно, им тоже было холодно, и они деликатно постукивали в окно покрасневшими пальцами; наблюдать изо дня в день, как степенно и даже величаво природа готовилась к зиме. Бледнее становились краски неба и воды в реке, мрачнее одежды прохожих на улицах — независимо от пола сплошь чёрные, серые, синие куртки, иногда разбавленные яркими пятнами шарфов. Зато отдыхал глаз на роскоши осенних рынков — от обилия сочных красных, оранжевых, жёлтых, тёмно-зелёных, коричневых красок становилось тепло на душе.
Семья Сенина состояла из семи человек — он сам, жена, дочь, сын, невестка и две внучки. Если быть точным, то восемь. Ещё кот Барон — серьёзный зверюга в семь килограммов веса, не признающий за хозяина никого, кроме Сенина. Порой ему казалось, что Барон — единственный, способный даже не понять, а предчувствовать его. Предчувствие больше и пронзительнее, чем понимание, и просто чувство. Сенин только начинал ощущать беспокойное состояние — предвестник холодной боли в сердце и коленях, как Барон, словно ниоткуда возникал на мягких лапах, щурил умные зеленоватые глаза и осторожно вспрыгивал на колени. Потом прижимался лобастой головой к левой стороне груди и начинал тихо тарахтеть. Боль не отступала — ей надо было довершить свой виток, но становилась глуше. Сенин клал под язык таблетку и, усмехаясь, шептал про себя давно любимые строки:
Семья — какое странное слово… Семь я — семь раз отраженный я. «Я» — растворённый в близких и родных людях. Полная гармония. Бред… Возможно ли это? В доме должно быть уютно и радостно. Дом должен манить к себе, а Сенину все чаще хотелось убежать, прихватив с собой лишь Барона. Но бежать было некуда, вожделенная свобода заключалась для него на девяти с половиной квадратных метрах — кабинете в стометровой квартире — и иллюстрации к детской книжке. Эта книжка была одной из немногих, оставшихся у Сенина с детства и чудом пощаженная его внучками. Он любил иногда рассматривать картинку, где был изображён беззаботно шагающий по дороге мальчик с котомкой за плечами. Детям нужны чёткие, яркие краски, поэтому мальчик на картинке всё так же шагал по зелёной дороге в бесконечную синюю даль, и сердце Сенина рвалось в тоске и зависти. Он был маленьким, затем молодым, зрелым, здоровым, стал пожилым, больным, покорёженным жизнью, а мальчик по-прежнему свободен и весел, и солнце по-прежнему озаряет его дорогу.
До болезни Сенин не видел семью. Она существовала, он был рад ей, как гаранту чего-то незыблемого, правильного и цельного — в жизни всё должно идти своим чередом и иметь крепкие основы. Семья и была основой, словно воздух, который необходим, но о котором вспоминаешь лишь когда ощущаешь его нехватку.
И сейчас, вынужденный по болезни больше находиться дома, он с удивлением обнаружил, что семья научилась жить без него. Нет, безусловно, за него тревожились, волновались, но как только отступила угроза жизни и напряжение спало, то все вернулись к обыденному ритму. И в нём ему, Сенину, не было места, словно и не он был хозяином этих 100 метров в элитном доме с видом на набережную и небольшой, но уютной дачи, заросшей диким жасмином.
День его начинался… разнокалиберным топотом. Сквозь сон (спать ему теперь надо было много, что тоже вызывало досаду. Нелегко, будучи деятельным и энергичным человеком, резко сбавлять обороты!) он слышал, как вначале мимо кабинета, где он спал, пробегала жена. Трак-так-так-так-так! Трук-тук-тук-тук-тук-тук! И топот её был похож на бег постаревшей Золушки, при условии, что Золушка до конца дней своих так и осталась бы на кухне. Жена всегда была чем-то взволнована, продольная складка не исчезала с её лба, ей всегда было некогда, она всегда была занята: приготовлением обедов (чем замысловатее, тем лучше), насморками внучек, сердечными делами дочери, разработкой краткого курса домоводства для нерадивой невестки («Ну ничего не умеет, откуда только руки растут!»), посадкой цветов на даче, посещением салонов красоты, магазинов. И всё это делалось с тем же серьёзным выражением лица. Сенин дорого бы отдал, чтобы выяснить, какие такие глобальные проблемы и мировая скорбь терзают его благоверную, что даже улыбку, простую шутку она считает чем-то крамольным и легкомысленным.
«Улыбайтесь, господа, улыбайтесь. Серьёзное лицо — это ещё не признак ума», — как-то провозгласил за общим столом Сенин известную фразу из известного фильма и тут же осёкся. На него устремились два недоумевающих голубых глаза постаревшей Золушки. Не глаза, а глубокие маленькие колодцы, — они мгновенно наполнились влагой. «Бог мой, а постарела-то как! — вздохнул Сенин про себя. — И салоны не помогают. Ему стало жаль жену. Спокойная старость — это, пожалуй, всё, на что она может рассчитывать. Не стоит требовать от неё многого. Сенин усмехнулся, вспоминая, как однажды, во время кризиса болезни, он спросил её, не страшно ли ей будет, если он умрёт? Спросил просто так, больше в шутку, чтобы отвлечь её и отвлечься самому, и вздрогнул, как от толчка: «Бог даст, не умрёшь», — буднично ответила жена и опять продолжила разговор о повышении цен, об учёбе дочери, о работе сына, о нерадивости невестки. Его поразило тогда — жене и впрямь, будто безразлично, умрёт он или нет. Или она просто не допускала этой мысли? В её сознании, где всё было наделено важным, мрачным смыслом и даже улыбка казалась чем-то крамольным, она всё же ни на секунду не вычёркивала его из живых, и за это Сенин был ей благодарен.
«До-дак-до-дак, до-дак-дак-дак», — солидно простучали тапочки сына. Он первым выходил из своей супружеской спальни: на работу надо было идти рано. Сенин улыбнулся любяще. Хороший парень, умница, два института окончил, трудяга, а самое главное — правильный. С таким надёжно. И собой не дурён, и в обществе умеет себя держать, не скучный, а друзья его до сих пор молодожёном зовут. Влюблён до сих пор в Ирину, жену свою, и это после девяти лет брака. При этом не особо и подкаблучник. Словом, не муж, а подарок к 8-му марта, недаром тёща на него надышаться не может, а вот жена…
Сенин почувствовал лёгкий, но пока приятный холодок в сердце, повернулся на другой бок. Барон, спавший в ногах, вскинулся:
— Хорошо всё. Спи, — пробормотал мужчина. — Кот с полминуты изучал его пытливым взглядом, потом опустил мохнатые веки.
Сын был жаден до учёбы. Он учился всегда: если не читал, то что-то мастерил, выжигал, выпиливал, сажал, растил, ухаживал за зверями и птицами, играл на пианино. В 11 лет расплакался, когда мать не разрешила ему взять с собою на курорт «Илиаду» и «Одиссею». Огромный иллюстрированный том весил примерно с четверть пуда и занял бы половину чемодана. Сенин с трудом отговорил его от этой затеи, пообещав, что подробно перескажет ему сюжеты гомеровских поэм. Тогда он впервые почувствовал в сыне неуёмную страсть к моменту — если что владело им в какую-то секунду, он должен был достигнуть своей цели во что бы то ни стало. Затем страсть могла угаснуть, но сын оставался благодарен своему увлечению. Этим Сенин гордился в сыне, и этого же страшился. Он мог увлечься пустыми приманками, достигнуть желаемого, но из внутреннего благородства не оставить его потом. Чувствовала в нём эту черту и мать, и нередко слезливо жаловалась мужу, прося воздействовать на сына. Но Сенин, распознав в том редкостное благородство и упорство, угадал и запредельную ранимость души и молил судьбу, чтобы была благосклонной к сыну. Сенин не был набожен, но сын, первенец, был его слабостью, затаенной тревогой — и он просил высшие силы сохранить его от слишком больших потрясений и переживаний.
«Цкурт-цкурт-цкурт», — простучали каблучки невестки Ирины. Сенин внутренне подобрался и тут же одёрнул самого себя: «Вольно, товарищ ефрейтор! — Из армии он возвратился в чине ефрейтора. — Вы не на плацу, а в собственной постели! А это не сапоги генерала, а туфли вашей невестки!» И всё же перед Ириной он испытывал странное сложное чувство — уважения, смешанного со страхом. Впервые этот страх он почувствовал, увидев глаза своей будущей невестки, а тогда ещё девушки сына. Они были необычного жёлтого цвета, то есть настолько светло-карие, что на свету казались совершенно жёлтыми, тигриными. Ирина была прекрасно воспитанна, безукоризненно и скромно одета (правда, Сенин догадывался, что эта нарочитая скромность стоит больших денег — отец девушки занимал какой-то крупный пост), знала несколько языков. Кроме того, она была стройна, красива, от её облика веяло какой-то особой чистотой, но в то же время и холодом. Сенин даже сейчас поёжился под тёплым одеялом. Ирина напоминала ему ведущую некогда популярной телепередачи «Слабое звено», при взгляде на которую хотелось вытянуться во фрунт и крикнуть: «Ахтунг, ахтунг!»
Ирина никогда не выходила из комнаты неприбранной. Даже утренние халаты ладно и ловко облегали её фигурку, а тапочки вообще были отдельной песней! Невестка не позволяла себе ни мохнатых огромных кроликов и собачек на ногах, ни разношенных удобных резиновых тапок. Нет, у неё была настоящая домашняя обувь — изящные бархатные сабо на небольшом каблучке — малиновые, чёрные и синие. Она чередовала их по дням недели и считала, что женщина не имеет права появляться на людях без каблуков, потому что они держат фигуру и осанку в тонусе и не позволяют расслабиться. Жена Сенина внимала этим речам с лёгкой долей зависти, дочь — с безразличием, а сын… Впрочем, Сенин понимал, почему сын так очарован женой: в ней — на каблуках или без — угадывался стальной внутренний стержень, огромная направляющая сила, которой невозможно было не подчиняться.
Однажды Сенин проснулся ночью, вышел в коридор и замер. Он впервые не узнал Ирину. Она стояла перед большим зеркалом, как всегда, в аккуратном халате и синих сабо (интересно, как умудрилась пройти бесшумно?) и мазала лицо кремом. И богатые волосы её, обычно забранные в причёску или привольно лежавшие на плечах, сейчас были спрятаны под косынку. Голова от этого казалась странно маленькой на длинной красивой шее. Ирина услышала шум, повернулась, и Сенин на мгновение перехватил взгляд немигающих жёлтых глаз.
«Змея», — успел подумать Сенин, и в тот же миг картинка распалась. Ирина моргнула, улыбнулась, спросила, не хочет ли он чего-нибудь, и, получив отрицательный ответ, ушла в спальню. Сенин так и не заснул в ту ночь, пытаясь разгадать тайну под названием «Ирина», тайну неведомой души, живущей с ним под одной крышей, и чем больше думал над ней, тем больше убеждался в её непостижимости.
«Швох-шварк, швох-шварк-шво-о-х-х!» — длинно, словно лыжный след прошумели тапки дочери. Сенин усмехнулся. Вот уж кто действительно не заморачивался ни о чем! Как есть, встала, как есть, пошла. И плевать ей на то, как она выглядит — нацепит, что удобнее и вперёд! Дочь была отличницей на факультете журналистики, спортсменкой и даже красавицей — длинные баскетбольные ноги, золотистые волосы и голубые глаза. Правда, всем этим богатством пользоваться не умела: шагала, словно гвозди вколачивала, волосы — в небрежном пучке, на обветренном лице ни капли косметики. Она словно бравировала своей неженственностью. Сенин всё понимал: минимализм, стиль унисекс. Но всё же сердце тяготело к ухоженным женщинам в нежных платьях, с браслетками на приятно округлых запястьях и милой кокетливостью во взоре.
Дочери было интересно многое: теннисные корты, выставки, театры, походы, плавательные бассейны, концерты. Чтобы понять её, Сенину самому надо было шагнуть хотя бы на три десятилетия назад, стать молодым, сильным, пружинистым, ощущать тело не противным мешком костей, а сгустком горячей энергии. И печальная радость охватывала его при воспоминаниях о собственной молодости — яркой, безудержной. Да, прошла, но ведь была же… Но как же быстро прошла, пролетела, промелькнула… И, любуясь исподволь полумальчишеской грацией дочери, испытывал горькую сладость. О, не лети так быстро, жизнь, повремени ещё немного!
«Чы-ы-ыс, бырч, чы-ы-ы-с, бырч-бырч!» — проскакали тапки внучек — старшей восьмилетней Таты и младшей четырёхлетней Яны. Солидное «чы-ы-ыс» — это Татка, «бырч-бырч» — подскоки Яны. Глядя на них, Сенин думал, что взрослыми они станут только лет через пятнадцать, но в старшей — ах, как уже угадывался строгий холод и воля матери, а в младшей — эх… Одна сплошная улыбка, свет и сердечко нараспашку — вылитый сын! Во время болезни Сенина, они прибегали, ластились: «Деда, деда!» Их с трудом выдворяли из кабинета. Сейчас и они привыкли к его постоянному присутствию в доме, порой пробегали мимо него, поглощённые сиюминутными очень важными своими делами. Девчонки, девчонки, что с вами будет, какими вы будете? Изменитесь ли, обломает ли жизнь вас или, может, вы перевернёте мир? Кто знает…
«Шш-ш-ш…» — еле слышно прошелестело что-то.
— Что, Барон? Встаём?
— Мугу! — утвердительно муркнул кот. За окном разгоралось утро.
«Так всё же кто? Кто из семьи (Барон не в счет), из людей? — Сенин в тысячный раз задавал себе этот вопрос. — Кто из семьи оказался близок ему настолько, что вытащил его буквально с того света? Не уходом, не любовью, а манящей душевной близостью? Она словно мост, по которому можно вытянуть человека из преддверия смерти. Ибо человек уходит, когда ощущает свою ненужность. Так кто же? Жена, сын, дочка, невестка, внучки?» И, оценивая всё, с холодной ясностью понимал, что невестка! Она, как ни странно, была ближе ему душевно. Больше всех! Холод, созерцательность, воля как натянутая струна — не твои ли это качества, товарищ ефрейтор?! Видимо, Ирина тоже чувствовала родство душ: именно она дольше всех задерживалась около его кровати, с поразительным терпением исполняла капризы больного; ловкими, едва заметными, приятно холодившими движениями касаясь лица, брила его, умывала, читала вслух. От услуг сиделок Сенин категорически отказывался, проявляя несвойственный ему эгоизм. Ирине одной удавалось кормить его. Еда в первые месяцы была предписана диетическая, противная. Сенин с трудом сдерживался, чтобы не вырвать, жена плакала от отчаяния, сын и дочь уговаривали без толку, и только невестка методично, спокойно, сдержанно преодолевала эту задачу. Что-то особенное, древнее, скифское проступало в ней, когда она читала ему книги. Чётче обрисовывались сухие острые скулы, спина была натянута, как тетива лука, из притемья глазниц вырывался жёлтый тигриный взгляд.
«Воин, — думал Сенин, невольно любуясь ею. — Ей бы на коне скакать, побеждать тигриной отвагой или змеиным коварством, но властвовать. Недаром, сын будто заколдован. С такой и ворожбы не надо — сама колдовство, богиня!» Только невестке с её внутренним «Ахтунг!» дано было вызволить его из душевной неопрятности. В неё почти всегда попадает человек, уставший от борьбы с физическим недугом. Но, слава Богу, есть Ирина, змеиноглазая тигрица. С такой не расслабишься: огреет, как хлыстом, беззвучным «Ахтунг!», одёрнет и вновь поставит в строй. «Годен к службе, товарищ ефрейтор! Жизнь ждёт Вас!»
«Трак-так-так-так-так!» — шаги жены замерли около кабинета, и она тихонько поскреблась в дверь.
— Одиннадцатый час уже. Все уже разбежались — кто на работу, кто в школу, сад. Вставай, завтракать пора, лекарства принимать.
Сенин вышел из кабинета. Впереди него важно выступал Барон.
— Он опять спал у тебя, — вздохнула жена. — На грудь может перебраться, придавит, потом будешь жаловаться, что сердце не отпускает.
— Пусть спит, — коротко ответил Сенин, — он не мешает.
Жена хотела что-то прибавить, но махнула рукой и пошла на кухню, включила телевизор к началу любимого сериала. С экрана бодро грянули про бродягу, который тащился по диким степям Забайкалья. Заканчивался концерт какого-то народного хора, и звучала последняя песня.
— Мешает? — услужливо спросила жена, едва только он появился на пороге. Умывшийся, розовый после холодной воды, с каплями воды на висках, Сенин чувствовал себя бодрее. — Если мешает, я сделаю тише, сейчас всё равно закончится.
— Да ничего, — Сенин вспомнил, что коробка с лекарствами осталась в кабинете. — Сейчас вернусь.
Вслед ему пронеслось:
— Ну слава Богу, кончился концерт, — обрадовалась жена. — Сейчас сериал.
— Я в кабинет лучше пойду, — сказал Сенин. — Не буду мешать.
— Что ты, что ты? — машинально пробормотала жена. Взгляд её был прикован к начальным титрам на экране.
Сенин подхватил маленький поднос с завтраком, усмехнулся чему-то и прошёл в кабинет. Утро уже горело вовсю, и в окно рвалось бездонное, как Байкал, холодное синее небо.
Начинался новый день.
Илья Ильич Крюков, получивший своё имя-отчество в честь гончаровского персонажа, был начисто лишён его лени. Не роднили его с Обломовым и другие свойства. Крюков не был ни мечтателен, ни вял, ни апатичен. Его нельзя было назвать сгустком энергии, но у него была, что называется, сноровка к жизни. Практичный, немногословный, рукастый — всё в доме мог починить-построить и всему знал место, он и по земле шагал, словно матрос по палубе — немного вразвалочку, крепко упирая кривоватые ноги в почву. И та словно распахивалась навстречу его шагам — было в них что-то надёжное, устойчивое. «С таким хозяином, — скорее всего, думалось земле, — не пропадёшь, не сгоришь и не сгниешь ни за грош».
Единственное, что плохо: не в меру гневлив был Илья Ильич. Не дай Бог, какой непорядок в хозяйстве заметит зоркий не по годам глаз — быть беде! Летела наземь посуда, переворачивались столы и табуретки. Жена, привыкшая за долгие годы к таким сценам, переносила их кротко.
— Мой-то… опять куролесничает, — не без тайной гордости шептала она себе под нос. — Есть ещё сила, того гляди и меня побьёт.
За последними словами следовала полуусмешка. Замахнуться на восьмидесятичетырёхкилограммовую женщину с круглыми, как жернова, и такими же чугунными руками мог только бессмертный. Или очень наивный человек. Крюков не был ни вторым, ни тем более первым.
Поостыв, Илья Ильич закуривал и вполне миролюбиво объяснял причины своего гнева тем, что он и покойный отец его родились 2 августа, «когда Илья-пророк в небе на колеснице разъезжает, молнии мечет и громы пускает». Жена молча возилась у плиты, иронично усмехаясь по поводу «пускания громов».
У супругов Крюковых была дочь, в которой оба родителя души не чаяли и тешили себя надеждами, что выучится дочка в городе на ветеринара (почему-то им обоим в голову одновременно пришла эта мечта — «на ветеринара»), вернётся в посёлок, будет работать, а потом и Бог пошлёт хорошего человека, и будут они все жить в большом четырёхкомнатном доме с молодой семьёй и внуками и вместе будут собираться за круглым столом на большой веранде. И жизнь будет течь тихая, размеренная, как дыхание цветка, и тишину будет нарушать только разноголосица внуков да мерный ход стенных часов.
Эти старинные, с боем и медными гирьками, часы были первой любовью Ильи Ильича. Нет, конечно, он любил своих близких, жизнь бы отдал за них, не моргнув глазом, но вот трепетно и как-то по-детски любил три вещи — часы, фильм «Человек с ружьём» и песню «А зима будет большая». И каждая из Любовей была протянута во времени.
Глубже всего залегала любовь к часам. Их Илья Ильич помнил с младенчества. Он мог поклясться в этом. С тех пор как его пищащим кульком внесла в эту комнату бабка и уложила в корзину из-под белья, что стояла на сундуке под часами, Илья Ильич вымерял жизнь по их ходу.
Дин-дон! Вот, внучек, тебе и постелька. Что таращишься? Ещё ничего и не видишь! Сейчас мамка твоя отдохнёт и будем кормиться. Припасено у мамки молочко для тебя.
Дин-дон! Отойди от часов. Не дёргай гири. Мало тебе от отца влетело вчера? Мой руки, сейчас сырники свои любимые есть будешь.
Дин-дон! Уроки все сделал? Ну, иди, погуляй. Только не допоздна!
Дин-дон! Останови часы, сынок. Бабки нашей не стало. Полагается часы остановить в час кончины. После похорон опять заведём.
Дин-дон! Ну, в добрый час! Совет да любовь молодым! Живите дружно. Деток вам побольше!
Дин-дон! С дочкой вас, папаша! Красавица! Тьфу-тьфу!
Дин-дон! Поздравляем! Вот у нас и первый в семье кандидат наук. Да ещё сельскохозяйственных! Теперь что в хозяйстве своём или соседям подсказать — не кто-нибудь, а специалист посоветует!
Дин-дон. Останови часы. Матери не стало.
Дин-дон. Останови часы. Отец…
Дин-дон! К сожалению, ничего не смогли сделать. Жену вашу спасли, а вот ребёнка нет. И больше, увы, детей не будет. Такая авария… Ну, не убивайтесь так. Жена жива, дочка есть, слава Богу. Будет расти вам на радость. Берегите друг друга.
Дин-дон! Папа-мама, я поступила! На ветеринарный! В городе общежитие дают!
Дин-дон, дин-дон! Теперь только жить и надеяться. Дочка вернётся, замуж выйдет, внуков дождёмся. Дин-дон! Хорошо!
И звенели, ходили, нежно ухали часы фирмы Заансе, отщёлкивая жизнь, когда-то подаренную им голландским мастером 19-го века, и продолжающуюся теперь на тёмной стене деревянного дома совсем в другом времени и другой стране. Но был бы доволен голландский мастер хозяином своего детища — редко какая мать так ухаживает за своим ребёнком, как Илья Ильич за часами. Каждую неделю снимал со стены, бережно протирал, смазывал, полировал и возвращал на место. Часы отзывались особо мелодичным звоном, словно благодарили за заботу.
Фильм «Человек с ружьём» был второй любовью Ильи Ильича, и эта любовь залегала не столь глубоко, как первая, но являлась её продолжением. Всё, милое сердцу, имеет общие корни, единую суть.
Он посмотрел его в кинотеатре 22 апреля, когда их четвёртый класс выстроили на линейку в школьном дворе и голос директора из репродуктора прозвучал особенно торжественно:
— Сегодня, в день рождения основателя нашего государства, нашего вождя Владимира Ильича Ленина все классы поочередно приглашаются в кинотеатр «Спутник» на сеансы фильма «Человек с ружьём». Уроки отменяются.
Последняя фраза потонула в восторженных воплях. В воздух, правда, полетели не чепчики, а шапки, шарфы и портфели, но громогласное «ур-ра» ещё долго звенело в отмытых до синевы школьных окнах.
Его четвёртый «А» класс повели на третий сеанс. И десятилетний Илюша так переживал за главного героя — солдата Шадрина, так расстроился, что тот упустил белого генерала, что забыл съесть свой завтрак. Бабушкины румяные пирожки с яйцом и луком, печёнкой и картошкой ушли закадычным друзьям — Севке и Женьке. Они сидели по левую и правую сторону от Ильи, заворожённо смотрели на экран и жевали. Илья так же механически доставал из пакета пирожки, держа их в обеих руках на отлёте, мальчишки так же механически брали их, проглатывали один за другим, а Илья так и сидел с открытым ртом, не отводя глаз от экрана.
Это уже дома бабка, с удивлением наблюдая, как внук опустошает тарелки с супом и пирожками, осторожно поинтересовалась, что же тот ел в кинотеатре. И, встретив изумлённый взгляд Ильи, поняла, что в следующий раз надо пригласить Севку и Женьку в гости. На пирожки.
И потом уже взрослый Илья питал необъяснимую слабость к этому фильму. Впрочем, как и к его продолжению — «Кремлёвским курантам». Всякий раз странная, обмирающая нежность затопляла сердце, когда он слышал по телевизору первые такты бравурного зачина, кадр с приближающимся паровозом и надпись «Человек с ружьём. Производство ленинградской ордена Ленина киностудии Ленфильм 1938 г.» Близкие знали, что в ближайшие полтора часа его лучше не беспокоить — он был растворён в беспокойных буднях первых революционных лет. А может, и в собственной памяти: в ласковой прохладе апрельского утра, торжественной линейке и дарящем праздник голосе директора: «Все классы… приглашаются на сеансы фильма… Уроки отменяются».
Третья любовь была самой молодой, но тоже произрастала из первых. Бардами в шебутные 60-е увлекались кто ни попадя, и не всегда эти увлечения были искренними, скорее отдавалась дань моде: хрипеть Высоцким, рубить фразы Галичем, надрывно звенеть Полоскиным или шептать Окуджавой. И студент сельскохозяйственной Академии Илья Крюков тоже не избежал поветрия: хрипел, рубил, звенел и шептал. Но всё это, как пена, вскоре схлынуло с него. А вот песня Визбора «А зима будет большая» украдчиво нырнула на дно души, да так и осталась там. Была в ней какая-то деликатность, которую так ценил в людях и природе Илья, ценил ещё с детства, неосознанно: вслушиваясь в мелодичный и деликатный звон часов, всматриваясь в неяркие и до боли родные небеса, податливую и до боли родную землю, вдыхая грустные запахи осенних трав, уже тронутых ноябрьским инеем.
Он мурлыкал её, протапливая баню или отщипывая лишние побеги у дынь, жаря картошку или правя очередную статью в сельскохозяйственный журнал. Мурлыкал, строгая, пиля, чиня что-то в доме. И песня эта удивительным образом срослась с ним, стала частью его, стала вечной, как вечной и постоянной была работа по дому, и в постоянстве этом было бессмертие, обещание нового дня.
Ну и что?! Да пусть только они. А главное слово, глагол — жизнь, движение, действие — будет! «Будет» — значит, будет новый день. И за большой зимой придёт новая весна и новое лето. И не остановится вечное колесо бытия.
Вначале стала изменять вторая любовь. Она как-то съёжилась, скурвилась и постепенно откололась от новой жизни, в которой «Человеку с ружьём» больше не было места. Вернее, место «Человека с ружьём» заняли братки с волынами. Фильм про вождя мировой революции больше не показывали по телевизору, а время интернета с цифровым кино ещё не настало для Ильи Ильича. Он всё чаще переключал кнопки на пульте, но, устав от постоянных «поющих трусов» и мордобоя на экране, выключал «ящик», что-то бурчал себе под нос, выходил на крыльцо и долго курил, оглядывая сад. Жена молчала, знала, что в эти минуты его лучше не тревожить.
Она вообще была немногословной. Как сказал герой одного известного фильма: «Богатыри — все молчуны». А женщина с редким именем Рената была высокой и крупной ещё в девичестве. Из-за крутых, пышных бёдер, напоминавших корма лодки, хорошо развитой груди и широких плеч Илья переименовал жену почему-то в «Регату», или ласково — «Регаточку». Его, тщедушного с юности, вообще влекло к крупным, спокойным и молчаливым женщинам. От таких веет надёжностью и теплом.
За 22 года совместной жизни его Регата никогда не покидала гавани. Но на 23-й год тёмные волны Стикса легко ударились в корму, потом ещё и ещё. И оказалось, что лодка не так уж надёжно привязана к земному берегу: она покачнулась, зачерпнула тёмной воды и стала отплывать в мглистую утреннюю тьму, оставляя далеко позади белёсые силуэты врачей, угрюмое и растерянное лицо мужа, заплаканное — дочери и дом с часами Заансе.
Дин-дон-дон. Останови часы, Илюша… И спой про большую зиму. Я хочу ещё раз услышать, что она будет. Спой. Не можешь? Ну, что ж…
Жест. Последний. Поднятая в воздух сухая ладонь: живите мирно, живите дружно.
Слово. Последнее, прощальное:
— Люблю.
Плыви, Регата…
Замолкла третья любовь. Не пелось больше про большую зиму.
И первая любовь замерла. Дин-дон-донн… Ох, разгневался бы голландский мастер: никто больше не подходил к его детищу, не снимал со стены, не протирал, не смазывал маслом. И заводить никто не хотел. Обиженно застыли стрелки: большая на римской цифре 10, маленькая почти на цифре 7.
Илья Ильич пользовался теперь настольным пластмассовым будильником и старыми наручными часами. Они бессовестно врали, постоянно опаздывали, но Илье Ильичу некуда было спешить. Обмерить шагами в тысячный раз четыре комнаты, сварить картошки на обед, перекинуться несколькими словами с соседом у забора, что-то подправить во дворе, полистать газеты вечером — много времени не займёт. Его, времени, и так стало слишком много.
Да вот, дочку надо дождаться. Последний курс у неё, на красный диплом идёт, умница. Сейчас ноябрь, значит надо дождаться лета. Госы у дочери, время будет жаркое, ответственное…
И снова острой спицей мысль: «Жаль, мать не увидит диплома».
Думы вязкие, липкие. Ну их. Спать пора.
Луна серо светила в окно. Он кинул привычный взгляд на стену. Часы молчали. Перевёл глаза на будильник. Без пяти девять вечера.
«Спокойной ночи, малыши. И стариши», — усмехнулся он сам себе, укладываясь. «А зима будет большая», — всплыл со дна души знакомый мотив. Безразлично всплыл, мёртво. Илья Ильич засыпал.
«Шрёшшт», — этот звук он узнал бы даже в самом глубоком сне. Так глухо скрипит калитка в сад. Он прислушался. Так и есть. Кто-то, шурша листьями, шёл от калитки к дому. Он замер. В дверь постучались.
— Папа, это я, открой.
Зоя стояла на пороге. Маленькое детское личико, худые плечи, тонкие руки — в него пошла. Светлые волосы выбиваются из-под фиолетовой шапки, ладони на выпирающем животе, глаза — материнские, серые. Бездонные глаза будущей родительницы.
Он понял. И посторонился, уступая дорогу.
— Я отпуск академический взяла, — шепнула дочь и шмыгнула носом. — Прости. Так получилось. Я работать могу, ты не думай. Через год восстановлюсь. Папа, ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь. — Голос перешёл во взрыд. — Папа, ну, прости, он, он был, мы расстались, я не хочу о нём ничего слышать, он не хотел ребёнка, папа, я не успела, срок, сказали, большой уже. Папа-а-а!
Он смотрел задумчиво. Девочка моя, девушка, женщина. Маленькая, смешная с двумя косичками, худенький очкарик, упорная, корпит над учебниками, старается, радуется каждой отличной отметке, радостная студентка. И теперь уже — будущая мать.
— Кто? — вопрос застрял в пересохшем горле. Он сглотнул слюну.
Огромные испуганные глаза остановились на нём.
— Папа, не надо ничего делать. Я его видеть не хочу и слышать. Если ты не пустишь, я пойму, к подружке уйду, я…
— У тебя кто? — крючковатый палец упёрся в живот дочери, а губы дрогнули в улыбке. — И когда?
— М-ммальчик, сказали, — захлёбывающимся шёпотом ответила Зоя. — К марту. Папа!..
— Мартовский заяц, значит? А я — дед Мазай?! Ну, хорошо. Так и будем стоять на пороге? Застудиться решила и меня застудить? Проходи, сейчас чайник нагрею. Есть хочешь?
— Да! Очень!
— Доставай всё, что есть в холодильнике. На стол. Живо!
Через сорок минут Зоя уже крепко спала в своей комнате. Илья Ильич задвинул занавески, чтобы луна не светила ей в лицо. Стараясь не шуметь, убрал со стола остатки ужина, аккуратно положил очки на стол и остановился, словно вспоминая что-то.
«А зима будет боольшая, только сумерки и снееег», — запрыгало-зазвенело в душе.
Потом снова нацепил очки на нос, поднялся на табурет и, не снимая часы, осторожно подкрутил стрелки. Часы обиженно вздохнули, хрюкнули и завелись. «Завтра почищу», — подумал он.
Уже в кровати Илья Ильич услышал мелодичное «Дин-дон. Дин-дон», возвестившее два часа ночи, и окончательно провалился в сон.
А высоко в небе, на роге мертвенно-бледной луны сидел, свесив ноги в деревянных башмаках-кломпах, голландский мастер и грозя луне сухоньким кулачком, быстро говорил:
— Ничего у вас не выйдет, уважаемая! Ещё не было такого, чтобы часы Заансе, часы, которые собрал я, собрал для жизни, остановились бы навсегда! На время могут, во времени ни Бог, ни я, ни вы не властны. À вот навсегда — никогда! Слышите! Никогда!
Луна растерянно улыбалась, обнажая белые дёсны. И всем своим видом показывала, что, мол, никогда — так никогда, что вы кипятитесь, уважаемый?
Но голландский мастер расходился не на шутку. Он грозил луне уже двумя кулачками, что-то гневно выговаривал ей, и лицо его было алым, как солнце нового дня. Оно только начинало восходить на горизонте, но уже обещало доброе утро.
С вечера зарядил дождь — тёплый, мягкий, необычный для ноября. Ночь тихо засыпала под его шелест: уснули люди, дома, травы, деревья, почерневшие птичьи гнёзда, булыжники мостовой, собаки в будках и коты на лежанках. Уснула сама земля под высоким, уже по-зимнему зелёным небом.
И тут в глубине старого дупла что-то глухо ойкнуло, вздохнуло, заворчало, словно приоткрыли ларец с тугим механизмом. И вмиг всё пришло в тихое, но неустанное движение: вступая один за другим, как в отлаженном механизме, недовольно скрипнули ветки, тревожно зашептались листья, закачались верхушки сосен. Где-то пискнуло, ухнуло, взвыло, повеяло холодом — и на волю вырвался ветер.
— Гхау-у-у, ву-у-у-у! — взвился он над ошалевшей землёй, промчался над деревьями, с жестокой радостью разметал сонные тучи, провыл победную песнь в водосточных трубах, перепугал зверьё, завертел жухлые листья в дьявольской пляске. Кое-где в окнах стали загораться огни, за занавесками различимы были женские силуэты: матери успокаивали плачущих младенцев.
Но в одном из домов на Параллельной улице огонь горел с вечера. Молодая женщина металась на широкой кровати, оставляя тёмные пятна от пота и крови. Вздыбленный горой живот её никак не хотел выпускать того, кто так настойчиво просился на свет.
— A-а, оу-ур-р! — рычала женщина, выгибая худенькую спину.
— Ву-у-у! — с новой силой завыл ветер.
— Тьфу, принесла нечистая сила! — сплюнула пожилая женщина с тёмным лицом — свекровь роженицы. — Всё тихо было, а тут завыл, как не к добру, и кружит, и кружит. Да что ж такое, — обратилась она к повитухе, — с трёх часов мучается, и всё никак. Ведь не первые роды, не трудно ей.
Повитуха растерянно пожала плечами. Но сделала это незаметно, чтобы никто не догадался, что ей тоже страшно. Скольких людей она, искусница, встретила и проводила из этого мира — и сосчитать сложно, но вот такое видела впервые. Ни уговоры, ни повороты, ни поглаживания, ни надавливания на живот, ни жаркий заклинающий шёпот пользы не приносили. На лицо роженицы было страшно смотреть: почерневшее, с искусанными губами и огромными бездонными глазами, в которых цвела боль.
«Если за двадцать минут не разродится, — мелькнула мысль, — придётся в район гнать за врачом. Знала бы, что так выйдет — не бралась бы. Да кто знал…»
За всю свою долгую практику поселковая повитуха обращалась к врачу только четыре раза. Но тогда были совсем уж пропащие случаи: возраст рожениц, крупные плоды или кровотечение. А тут вроде всё в порядке: двадцатитрёхлетняя женщина, второй ребёнок, не очень большой, судя по животу, и лежит правильно, как полагается. Что ж такое, словно заговорил кто…
— А-а-а-а, у-о-о-о-о! — дико завопила женщина, что есть силы ухватилась за простыню, разорвала её и сползла на пол.
— Что ты, что ты! — засуетилась бабка. — Нельзя так, застудишься. Давай-ка обратно, — бормотала она бессвязные, но милые слова, успокаивая роженицу и пытаясь приподнять её.
— Оставь! — тихо, но властно промолвила свекровь. Будто какое-то наитие скользнуло по её лицу: оно на мгновение озарилось светом и снова погасло. — Оставь, — повторила она мягче. — Сейчас разродится.
Она проворно уселась на пол около невестки, обняла её за голову, что-то истово зашептала. Повитухе стало страшно. Словно двухголовая гидра явилась перед нею: два шара с мокрыми тёмными волосами и седыми, взлохмаченными равномерно раскачивались, тихонько подвывая и непрерывно шепча слова на каком-то древнем наречии — то ли заклиная, то ли моля. Да и были ли то слова человеческого языка? Может быть, клёкот птиц, звериный стон или свист ветра?…
— Ор-рау-у-у! — вдруг раздался утробный, нечеловеческий вой. Роженица выкатила глаза, напряглась. Повитуха кинулась было к ней, но свекровь выставила вперёд ногу, заграждая путь, и, что есть силы, прижала невестку к полу.
— Ну, ещё чуть-чуть. Вот сейчас!
— Ву-у-у-у! — взвизгнул ветер, и одновременно с ним, словно эхо, раздались два крика — сильный, победный женский и басистый писк младенца.
— Ну, всё, всё… — свекровь отвела прилипшую прядь со лба невестки и прикрикнула на повитуху: — Что застыла? Забыла, что делать? Пуповину режь! Кто?
— Мальчик, — опомнилась бабка, и руки её проворно заскользили по телу роженицы. — Да крепкий какой, боровичок. И кричит басом. Тяжёлый, — подала она младенца свекрови.
— Наша порода, — удовлетворённо хмыкнула женщина. — Кряжистый, по земле уверенно ходить будет. С ней что? — кивнула она на невестку. Та была в беспамятстве.
Повитуха умелым нажатием извлекла послед, ещё раз осмотрела роженицу и улыбнулась:
— В порядке. Но ты сильна, мать. Я — что греха таить — чуть было не струхнула, когда она на пол сползла, а ты ловко так управилась. Знание в тебе, что ли, какое? — пытливо уставилась она на свекровь.
— Никакого знания у меня нет, — отрезала та. — Просто от земли сила — вот она ей и помогла. Ну, пойду нашим скажу, а ты ей спать не давай.
— Как назвать думаешь? — шепнула повитуха.
Роженица приоткрыла глаза, что-то прошептала. Но расслышать не удалось: в комнату быстро вошла свекровь, поцеловала невестку и шлёпнула рядом с её головой на подушку коробочку.
— Тебе! — торжественно изрекла она. — От нас с дедом. За внука!
И видя, что у невестки нет сил шевельнуть рукой, сама открыла коробочку. В ней, на чёрном бархате, лежали удлинённой формы серьги: рубин в чернёном серебре. Работа была старинная, добротная. Рубин вспыхивал каплями крови, словно сгустки её, а не камень были заключены в оправу.
— Красота какая! — искренне восхитилась повитуха. — Как живые горят.
— И тебе подарок причитается, — свекровь протянула бабке свёрток. В нём оказалась тёмно-золотая шаль с кистями и завёрнутые в бумагу деньги. Повитуха ахнула и бросилась шумно благодарить.
— Не тарахти. Им покой нужен. Что это он, до сих пор кулачков не разжал? — встревожилась женщина. — Как родился со сжатыми — так до сих пор и лежит?
— А ну-ка… — обе женщины наклонились над младенцем. Мать кинула на них беспокойный взгляд.
— И вправду! — повитуха осторожно ухватила крохотные кулачки, попробовала разжать. Когда это удалось, они заметили на ладонях два тёмных пятнышка.
— Родинки? — недоумённо протянула свекровь. — Непохоже. Да это же кровь! Ну, как есть, капли крови. Смотри, какой, в кулаках кровь унёс.
Повитуха закусила губу. С давних времён рождение ребёнка со сжатыми кулачками, да ещё с каплями крови в них, считалось дурной приметой: значит, в мир пришёл человек прижимистый, скупой, да ещё неуёмно властный, жаждущий весь мир прибрать к рукам.
Свекровь словно угадала её мысли. Ещё раз вглядевшись в пятнышки, сказала победно:
— Не начинай. Видишь, тёмные, как земля. Значит, быть ему на земле, по ней ходить, её беречь.
— Угу-у-у, — с новой силой зашумел ветер. Но не яростно, а глухо, словно соглашаясь.
— И быть ему тогда…
— Георгием, — послышался мужской голос из соседней комнаты. — Земледелец, значит.
— Ну вот и имя, — утвердила свекровь. — Дед пояснил. Это мы уже подумали так: отец, я и дед. А сюда шла, чтобы у невестки спросить: как ей имя?
Роженица улыбнулась:
— Я это в голове и держала. Дайте мне его.
На тонких материнских руках, словно в самой уютной колыбели, спал, покачиваясь, младенец. Припухший, как все новорождённые, и всё же умилительный, он чуть слышно посапывал и время от времени подрагивал ножками, словно уже сейчас примеривал на себя землю.
Георгий жил и рос как обыкновенные мальчишки. Дрался, мирился, разбивал коленки, наставлял себе синяки и шишки, слушал наставления старших, а иногда дерзил им, умел дружить, успевал по учёбе и в помощи по дому, где помимо него было уже двое младших братьев, жалел мать, бабушку и старшую сестру — на их женские плечи ложилась вся работа по дому.
Но во всём, что бы он ни делал и ни говорил, чувствовалась несвойственная возрасту степенность. Глядя на кряжистое невысокое тело, крепкую и точно посаженную голову — словно Господь примеривался и сразу, одним махом усадил точёный шар головы посреди широких плеч, узкие чёрные глаза, в которых светились отвага и ум, и маленький сведённый рот — никому и в голову не приходило назвать мальца Жоркой или Гошей, только Георгием. А с 15 лет и Георгием Анатольевичем — так разумны и дельны были немногословные его речи и советы, что к ним поневоле прислушивались.
С отчеством, правда, курьёзный случай приключился. В пятом классе учительница истории — старушка Божий одуванчик — всплёскивала руками, умиляясь на Георгия:
— Нет, ну вы только посмотрите, это не ребёнок, это натуральный Антей, сын матери-Земли. Ходит, словно землю на вес чувствует, не говорит, а роняет слова, как камни.
Так и прилипло к Георгию прозвище Антей. А дальше больше. Стали называть его не Анатольевич, а Антеевич. Некоторые и Антеновичем величали, но беззлобно, шутя. Георгий не обижался. Понятие обиды вообще с его обликом не вязалось. Но все чувствовали: такого задеть — себе дороже. Не простит.
Отменным здоровьем Бог наделил Георгия. Права оказалась повитуха и бабушка — крепким родился, таким и рос, не в пример своим братьям и сестре — те любую простуду цепляли. Чуть ветер подует — они уже в соплях и с жаром. А Георгию хоть бы хны: ни одна хворь не брала. Только высоты боялся, даже небольшие подъёмы вызывали у него дурноту. Даже тёплый второй этаж родительского дома не любил, оставил за собой прохладную комнату на первом и там же устроил себе мастерскую.
— Работник растёт, — смахивала слезу мать, глядя, как старательно Георгий что-то чинил, мастерил, прибивал, точил. — Помощник мой, тьфу-тьфу.
Но больше всего любил Георгий возиться с землёй: мотыжил, вскапывал, разравнивал, удобрял, гладил, чуть приминая ладонью, как самое сдобное и рассыпчатое тесто. И земля его слушалась: была ласковой и податливой, и урожаи с огорода и сада были большими.
Доходило до того, что его с почтением звали к себе соседи: огород прополоть, засеять, в саду поработать. Парень словно секретом каким-то владел — что цветы, что овощи-фрукты родились после его рук всем на загляденье.
Многие не прочь были получить такого зятя в дом, но девушкам он не нравился: маленький, словно не ввысь, а в землю рос, широкоплечий, крепкий. Рядом с ними, уже вызревшими, яркими, казался и впрямь боровичком. Ни уговоры родителей — мол, с лица воду не пить — ни приказы не помогали. Да и сам Георгий, узнавая об этом, смущённо мял кепку в руках, ронял кратко:
— Не надо никого заставлять. Поневоле ничего доброго не получится.
Так и не заметил, как исполнилось тридцать, а там и тридцать пять лет. Были случайные связи, не оставлявшие яркой памяти ни в уме, ни в сердце, ни в теле. Словно надо было отдать какой-то долг природе, и этот долг отдавался.
Сестра и братья давно обзавелись семьями, умерли дед с бабушкой, отец. Мать, по очереди гостившая у детей, точно знала, что, возвратившись домой, застанет привычную картину: плотную фигуру сына, склонившуюся над рассадой или деревом.
— Ты хоть бы к племянникам съездил сам, — ворчала она. — А то только гостинцы корзинами от дяди передаю, то фрукты-ягоды, то овощи. Совсем бирюком стал.
— Чего я у них не видел, — бурчал Георгий в ответ. — Сами приедут, вот и увижу. А мне некогда — земля ждать не любит.
— Это жизнь ждать не любит, — бубнила мать себе под нос. — Земля никуда не уйдёт.
Ослабела она внезапно и, как водится у людей, всю жизнь проживших и работавших на земле, проболела недолго. На третий день позвала к себе Георгия, велела прикрыть дверь, чтобы не слышать всхлипов родни, и достала из-под подушки потёртую коробочку.
— Тебе, — шепнула мать. — Когда ты родился, дед с бабушкой подарили. Храни. Пригодится… может быть… Ну, иди, я спать хочу.
Георгий ткнулся губами в серую щёку, потоптался немного и вышел. Во дворе открыл коробку. Июньское солнце заиграло в рубинах, в чернёной оправе.
С того ли дня, или зрело это в нём раньше, только ещё не имело ясной формы, появилась у Георгия мечта: вырастить сад рубиновой сливы и посвятить его матери. Вспомнилось, как в минуты редкого отдыха она мурлыкала себе под нос: «Снился мне сад в подвенечном уборе», и от этого мечта его разгоралась всё сильнее.
В начале было слово… Это для святых книг.
Здесь на земле в начале было желание. Потом — дело. Любимое, к счастью.
Несколько месяцев подряд он просыпался затемно. Шёл кормить и отвязывать собаку: пусть побегает по двору, пока два кота нежатся в доме. Ставил чайник на плиту, завтракал большим куском белого хлеба с холодным, из морозилки, маслом. Оно не резалось, отламывалось кусками. Георгий брал в одну руку хлеб, в другую брусок масла, откусывал поочередно, запивал огненным чаем, а душа уже сладко ныла, рвалась в густой мрак двора, где уже намечено было место для нового сада.
Потом расчистка, корчевание, вскапывание, удобрение — день за днём, пока земля, и без того щедро политая его потом, не становилась рассыпчатой, нежной, как лебяжий пух. И благодарно вздыхала, ожидая будущих саженцев.
Из соседнего питомника он лично отобрал двадцать самых сильных, прямых, крепких саженцев. Всю дорогу трясся над ними, как мать над младенцем, чем вызвал недоумение и насмешки шофёра. Пусть… Ему не пристало обращать внимание на каких-то легковесных дураков.
К последним он относил и семьи братьев и сестры. Они давно махнули на него рукой, оставив все попытки женить. А потом, не сговариваясь, решили: может, оно и к лучшему. Никому хлопот не доставляет, родительский дом и участок держит в порядке и достатке, а если что случится — так и претендентов-наследников меньше…
Он догадывался об этом, но не обижался. И твёрдо знал: с ним ничего не случится, пока он уверенно ступает по земле. А она, благодарная ему за труды, несла его легко, словно по воздуху.
Саженцы высадил полукругом, словно арку на земле нарисовал, перед которой плотной щёткой красовался газон. Ни цветов, ни злаков не сажал: должно было быть царство только рубиновой сливы.
В первый год укрывал от холодов, от ветра, гладил светло-серую нежную кору: поскорей бы выросли, только не погибли.
И зазеленел, вернее, зарозовел, а потом и закраснел сад в свой срок, в свой час! Обильно покрылся розовыми цветами, а потом и рубиновыми, пурпурными листьями. Но Георгию некогда было любоваться: надо было правильно обрезать, уплотнять крону, белить стволы и снова рыхлить землю, поливать, удобрять.
Он не скучал по людям. По его мнению, они только говорили без толку, жаловались на непрестанные болячки и мешали работать. Праздные соседи пытались сойтись с ним ближе, но поняли — бесполезно. Что возьмёшь с такого: не поохает, не повздыхает, не поговорит, только молчит, цедит себе что-то под нос, да в глазах тоска по работе. Отстали…
Зимой сад стоял грустный, тихий, но на сердце у него было спокойно: он всё сделал, чтобы деревья — сытые, здоровые — спали спокойно до второй весны. А там…
В мае бело-розовое сияние охватило сад. Все двадцать деревьев разом зацвели.
«Снился мне сад в подвенечном уборе», — усмехнулся Георгий. Нет, не снится — вот наяву земля его творит красоту, возносит ввысь душу.
Он поймал себя на мысли, что впервые при мысли о высоте ему не стало дурно. Не было этого жуткого холода в груди, возникавшего всякий раз, как он смотрел сверху вниз.
А в середине сентября ветки густо покрылись тёмно-красными удлинёнными плодами. Рубиновый сад на зелёной траве, сад в память матери, отдавшей ему рубиновые серьги — единственное богатство своей нелёгкой жизни — сейчас кланялся ароматными ветвями, благодарил своего создателя и труженика.
Урожай — полтора центнера нежной с кислинкой сливы — загляденье. Для первого раза — очень хорошо. Оделил родных, соседей, себе оставил на еду, на варенье, что похуже — на домашнее некрепкое вино.
Теперь можно отдыхать сливам до будущего года. Да и ему тоже. Только надо доделать работы в саду перед недалёкой зимой: земля безделья не любит.
В ноябре, перед его днём рождения, завыл ветер, неся с собой холод и морось.
…Он угадал бы этот звук из тысячи. Жалобный треск дерева: оно плакало, треплемое ветром.
Георгий вышел в сад. Тот распростёрся перед ним, словно прося защиты. Тонкая слива согнулась почти вдвое, ветки уперлись ему в грудь.
«Как девушка-невеста», — почему-то подумалось ему. Невольно вспомнились племянницы, уже вступившие в пору юности: они были крутобёдрыми, хорошо развитыми, с крепкими руками и ногами. Но он, сколько ни силился, не мог представить себе их невестами — нежными, тонкими, светлыми. А тут, деревце — переломить одной рукой можно, а сколько в нём силы. Стоит, гнётся, но не ломается.
«Милая, — подумал он с нежностью, — не бойся, я тебя в обиду не дам».
Сверху слетел уже сухой, твёрдый плод — видно, не заметили при сборе — больно ударил в лоб. Георгий чуть отступил и рассмеялся. Вспомнил мать: так она, бывало, стукала его ладонью по лбу, когда сердилась и хотела что-то втолковать.
Ему вдруг стало совсем легко и весело на сердце.
«Не сердись, — мысленно обратился он к матери. — Знаю, о чем просишь. Будет, кому твои серьги носить. И сад растить тоже будет кому. Я не стар ещё. Я успею».
Показалось только, что деревце выпрямилось, или на самом деле ветер стих?
Трудно сказать. В ноябре погода непредсказуема.
Ива Афонская
«Праздник. Ощущение начала. Утро жизни. Жизнь должна начинаться с праздника или не начинаться вовсе. А как быть тем, для кого жизнь вовсе не сахар и не праздник?» Стоп! Так мысли заведут в тьму туманную… «Тумана вокруг тебя много», — вспомнила Лилия Ивановна глубокомысленную фразу из цикла передач «Гадалка». Вернее, не столько глубокомысленную, сколько изрекаемую с глубокомысленным видом.
«Хватит! — мысленно приказала она себе. — Праздник же. Рождество. А там и старый Новый год. Хоть их надо встретить нормально. Довольно уже того, что Новый год провела за столом, обжираясь и пялясь в телевизор. И куда столько наготовила и тогда, и вчера? Кто у тебя есть, Лилия Беломраморная?
Она усмехнулась. Лилией Беломраморной называл её муж. Когда-то в далёкую бытность с её мужем они, резвясь и дурачась, выдумывали друг для друга ласковые и милые прозвища.
От «зайчиков» и «котиков» новоиспечённый муж сразу решительно отказался и, не обращая внимания на Лилины возмущённые протесты, подвел её к зеркалу.
— Смотри, — голос его из вечно дурашливого вдруг стал серьёзным, — ну какой ты зайчик? Ты же Даная, Елена Прекрасная, Лилия Беломраморная!
Зеркало из нового мебельного гарнитура и впрямь отражало налитую красавицу с идеальной линией плеч и алебастровой кожей.
— Елена Троянская, — восхищённо выпалил он. — Ради такой и войну развязать не жалко. Понимаю Париса!
— Продолжай, — мурлыкнула польщённая Лилия. Но муж, то ли проникнувшись воинственным древнегреческим пылом, то ли приняв близко к сердцу уязвлённое самолюбие и душевную рану спартанского царя, у которого нагло умыкнули жену, помрачнел и добавил:
— Бедный Менелай! Я бы на его месте…
Судя по свирепому виду юного мужа, можно было бы предположить, что в Троянской войне не поздоровилось бы ни Парису, ни Елене, ни даже древнегреческим богам, которые, забыв всякий стыд, резво помогали любовникам, а не стояли на страже святых семейных уз. Да и сама Троянская война длилась бы не десять лет, как у Гомера, а гораздо меньше, будь на месте обманутого Менелая ретивый Лилин муж. А может, и вообще до войны не дошло бы…
Лилия Ивановна подошла к зеркалу. Чуть потускневшее, оно все же старательно отразило покатые опустившиеся плечи и желтоватую кожу с бесчисленными гречневыми крапинками. Вместо крепких и горячих мужниных рук, одно прикосновение которых успокаивало, вместо его музыкальных пальцев, скользивших от нежных ключиц к восхитительным бархатным холмам и — раз-два-три: чуть ниже, чуть выше! — словно исполняя бессмертный и вечно новый пассаж любви, вместо этого дивного торжества жизни, годы крепко и увесисто сидели у неё на плечах, приминая и холодя их.
Она невольно поёжилась, накинула на плечи шаль и перевела взгляд чуть выше. Муж — уже поседевший и немного обрюзгший — смотрел на неё с портрета. Взгляд его был оценивающим и снисходительным одновременно: он был спокоен за свою Лилию, она не в пример злосчастной Елене Троянской не изменяла ему за всю тридцатидвухлетнюю жизнь. Не изменит и его памяти. «А куда изменять-то уже? Увяла, Беломраморная, мрамор патиной покрылся. Бабка и есть бабка», — смеялись глаза на портрете. И от потустороннего их веселья делалось немного жутко. Они словно вычёркивали Лилию из жизни и радовались её старости, смаковали: ещё немного, а там и до дряхлости недалеко, и тогда уже скоро дождётся он своей Беломраморной, а на стене, рядом с его портретом, найдётся место и её…
«Любовь — волшебная страна-а-а», — услужливо подсказала память киношный романс. Э, нет, это не любовь, это семья — огромная страна. Со своим ландшафтом, геологией, полезными ископаемыми, океанами и безводными пустынями. И в ней, как в земной коре, происходит смещение тектонических пластов, случаются и трещины, и даже разломы, но в конце концов всё упорядочивается, цементируется незримым душевным единением и со стороны выглядит как монолит.
«Ну, так и кто у тебя есть, Лилия Беломраморная? — спросила она вновь саму себя. — Что у тебя осталось от твоего монолита? Подведем-ка итоги, а?»
Дети? Да, это богатство. Сын и дочь. Хорошие, умные, воспитанные, состоявшиеся. Оба — кандидаты наук, медик и искусствовед. На работе их уважают: профессионалы и умеют ладить с людьми. А эти качества не так уж часто уживаются. «Нет, дети у нас удались», — мысленно обратилась она к портрету, словно за поддержкой. Тот молчал, сощурив глаза.
Внуки? Двое — внук от сына и внучка от дочери. Красивые и умные ребята. Отличники, учатся в элитной школе. Лилия улыбнулась горделиво. Её плоть, её кровь, её продолжение! Сейчас на отдыхе с родителями. Уехали на новогодние каникулы: сын в Швейцарии, дочь в Чехии.
Чехия… Золотоволосая Прага… Предательски задрожал подбородок. Она прикрыла глаза, вспоминая…
Сентябрь 1982 года. Прага, залитая солнцем. Солнце в кленовых листьях, усыпавших Влтаву, солнце в фасадах Староместской ратуши и знаменитом орлое — календарном циферблате, солнце в волосах двадцатидвухлетней Лили, приехавшей на первый в своей жизни музыкальный фестиваль и вытянувшей в Праге счастливый билет — знакомство с будущим мужем. И пусть никаких призовых мест они — скрипачка и гобоист — не взяли, пусть мечты о блистательных концертах и рукоплещущих залах так и остались мечтою, зато… «Вот оно — счастье!» — Лилия Ивановна развела руки, словно обнимая пространство вокруг себя: комнату с маленькой ёлкой в углу, неубранный с ночи диван, круглый стол, стены с портретами: дети и внуки на одной, муж — на противоположной.
«Ну, они же позвонили, поздравили», — обратила она к мужу растерянные слова. Тот молча усмехался с портрета.
Она перевела взгляд на окно. Утро уступало место дню, отчётливей и резче стали краски южной зимы: серый — домов и асфальта и тёмно-зелёный — старых сосен перед балконом. Из другого окна виднелось озеро в парке — тёмная вода его завораживала и тревожила одновременно. Маленькие мраморные статуи на берегу, изображавшие целеустремленных студенток и спортсменок, казались совсем крохотными, съёжившимися, будто им тоже было холодно. Слепил глаза пёстрый от разноцветных машин хайвэй. На балконе противоположного дома с идиотическим упорством вспыхивала музыкальная гирлянда. С конца декабря днём и вечером Лилия Ивановна слышала эту опостылевшую мелодию и с закрытыми глазами могла назвать на какой ноте загорается та или иная лампочка:
Джингл (розовая), беле (жёлтая), джингл (зелёная), беле (синяя),
Джингл (красная), джингл (голубая), джингл (оранжевая) Бел-л-лс! (ярколиловая).
Этот лиловый, похожий на здоровенный синяк, мертвенный свет она ненавидела больше всего.
Светофор на перекрёстке лукаво подмигнул золотым глазом: «Ну, что ещё скажешь, Беломраморная? Чем похвалишься ты, встречающая праздники одна с мерцающей ёлкой за столом, полным еды? Кто-нибудь пришёл к тебе, к кому пошла ты? Дети по заграницам, друзья-подруги — кто перемёр, кто уехал, у родственников — свои дела, знакомые…»
«Хватит, — мысленно возмутилась она. Кто ты такой, чтобы судить меня? Жалкий выжидальщик, краткая передышка между красным запретом и зелёной дорогой? Твоё дело — статика, так вот и пребывай в ней!»
Разноцветная вереница машин замерла в ожидании зелёного света. В дверь постучали.
— Кто? — Лилия Ивановна подошла к двери.
— Откройте, пожалуйста. Это ваш сосед из дома напротив — звонкий детский голос отчеканил заученную фразу.
Открывшаяся дверь явила следующее. На пороге, широко улыбаясь, стоял худенький мальчик лет восьми. В покрасневших ладонях он держал деревянную тарелку с хурмой. Оранжевые, как новогодние шары, плоды смотрелись очень нарядно.
— Это вам мама послала из нашего сада, — зазвенела в воздухе вторая заученная фраза. — Фыр, — шмыгнул он носом и добавил: — Мама приглашает вас к нам отметить праздник. Она очень просила, чтобы вы не отказывали. Мы живём…
«Неужели? — ахнуло в мозгу. — Этот проклятый фиолетовый «Бел-л-лс»?
— Вы, наверно, видели? — радостно рапортовал щербатый рот. — Это я сам развесил гирлянду. Сам! Правда, красиво?
Золотой глаз светофора судорожно замигал.
— Подожди. Заходи. Спасибо огромное. Я сейчас.
Она торопливо сгребла из холодильника приготовленную накануне еду. Судки с салатами, колбаса, шпроты, курица с печёными яблоками, полузасохший, но ещё вполне съедобный новогодний «Наполеон», бутылка кизиловой наливки как по мановению ока уложились в сумку.
— Идём?! — мальчик подпрыгивал от нетерпения.
Лилия Ивановна ещё раз оглядела квартиру. Муж с портрета смотрел на неё чуть озадаченно:
«Ты уходишь, Елена Троянская? Ты сжигаешь прекрасный вечный Илион, живущий и цветущий воспоминаниями? Ты не сможешь этого сделать, моя беломраморная Лилия!»
«Я вернусь, — мысленно и твёрдо пообещала она ему. — Илион не будет сожжён. Обещаю. Но я не могу жить в нём вечно. Не могу!»
Она закрыла дверь. Мальчик давно ждал её на лестничной площадке.
— Теперь всё. Пошли быстрее, дорогу перейдём, пока зелёный горит.
Инга Карабинская
Бархат и сталь. Серый бархат и сталь. Таким был Он. Таким был его дом, где всё было выдержано в сочетании этих двух цветов. От серых в лёгкую проголубь обоев до мягкой мебели, обтянутой серым бархатом, до серого с серебряными нитями ковра. Даже корешки бесчисленных книг в уходящих под потолок шкафах были серыми и мягко мерцали сквозь серо-дымчатые стёкла.
В его повадках, неспешной поступи, движениях небольших рук, серых от непрестанного курения усах, в самой манере уютно расположиться в кресле, говорить низким тяжёлым голосом, словно пробуя воздух на вес, было что-то кошачье. Нет! Скорее барсовое!
Вальяжный барс — стареющий, но всё ещё роскошный, с щегольскими усами. Чуть утративший гибкость мышц и сухожилий, но сосредоточивший её во взгляде: мгновенном, цепком, молниеносном. Прыжок барса: живые, как ртуть, чёрные глаза вонзались в тебя, вбирали, поглощали, как большой шарик ртути поглощает мелкие. И всё! Ты становился частью его: мозгом, глазами, ушами, всем существом. Раздавался еле слышный довольный всхрап, маленькая смуглая рука вскидывалась, раскрывая пальцы наподобие цветка: моё! Мои владения! И ты подчинялся безропотно этому добровольному рабству, этому растворению в его барсовой сути, ибо вслед за этим начиналось волшебство.
Его работа не кончалась никогда. В ней не было ни пауз, ни выходных, потому что все впечатления бытия шли в дело. Самой своей профессией он был обречён на пожизненное участие в суде над самим собой. Он, частный педагог сценического движения и речи, был в ответе за своих учеников, потому что от него зависела их работа, их профессиональная состоятельность, их успех, слава и, может быть, сама жизнь: ведь артисты — люди впечатлительные: любая критика вышибает их из седла.
Да и люди ли они?… Ненадёжный материал, зыбкая человеческая глина, из которой можно слепить всё, что угодно: от благородной амфоры до кособокого горшка. Лишь бы гончар был Мастером.
Он был Мастером, умеющим работать с самым капризным и норовистым материалом — людьми. Он принимался за работу, когда было мало надежды сделать из них настоящих артистов, он трудился неустанно и бережно, творя им новую суть и вдыхая новую душу, и они покидали его крылатыми, радостными, смущённо-благодарными: неужели, неужели это они? Неужели их вчерашнее косноязычие, неловкость, угловатость спали с них, сбросились, как старая змеиная кожа? Да!
— «Не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз»[13]. Всерьёз! Поймите же это! — две маленькие руки взлетали вверх, пальцы складывались бутоном. — А вы говорите и двигаетесь так, будто вас без выходных гоняют на работу, держат без обеда и зарплату не платят. И все ваши мысли только о зарплате и об обеде. И не хихикать! Ничего смешного! Фр-р-р!
За долгие годы его работы учениками было затвержено: короткий, словно конский всхрап — учитель доволен; короткое, словно кошачье фырканье — сейчас разразится гроза. Горе тому, на кого обрушится! Минут двадцать негодующего монолога были обеспечены. Провинившемуся лучше было смиренно пунцоветь и сознавать свою ничтожность.
Откричавшись, Мастер закуривал сигарету и говорил более спокойно:
— Поймите, поймите же, что даже унылые мысли о беспросветности работы и невыплате зарплаты можно подать так, что зритель будет ловить каждое ваше слово, каждый вздох и восторженно аплодировать. Вот, ты, — кривой указательный палец вытягивался в сторону самого рослого и крепкого ученика, с чьим румяным обликом понятие унылых мыслей не вязалось по определению, — вот как ты выразишь унылость и беспросветность? Слушаю и смотрю!
Румяный здоровяк поджимал нижнюю губу, склонял голову набок и вперялся взглядом в пол. Так, по его мнению, выглядело уныние и покорность судьбе. Но со стороны казалось, что человек переел и его так распирает от сытости, что кровь прилила к щекам.
— Ха-ха-ха, — раздавался дружный молодой гогот. Мэтр тоже прятал улыбку в усы, но мгновенно по-барсьи вспархивал к «артисту».
— Одна! Одна фраза, — восклицал он страдальчески. — И больше ничего: «Новый год скоро». Всё! Но сказать её надо так, чтобы зритель почувствовал целую гамму эмоций: праздник на носу, а ему, кормильцу, не на что купить подарки семье, да и на продукты не хватит. Вполоборота, чуть сжав губы, как бы в себя, так, чтобы в голосе ощущались и боль, и горечь, и ещё не убитая надежда: может, ещё выправится положение. Ведь не может быть так, чтобы к празднику не выправилось. На то и праздник. Понятно? Пробуем.
Ученик поднимал глаза: в них была боль. Разом побледневшее лицо прочерчивали горькие складки: одна на переносице, другие сбегали вдоль щёк. Пышущий здоровьем юнец превращался в издёрганного жизнью мужчину; учитель довольно всхрапывал — урок был усвоен.
— Закрепи это в своей копилке памяти. Всё пригодится. Не проходите мимо ничего, запасайтесь впечатлениями. Я — вкрапление в ваше время, но сохранить его в себе можете только вы сами. И запомните: школа может и должна учить только традициям, новшествам научит сама жизнь. Закрепляйте традиции! И никогда не торопитесь. Festina lente — поспешай медленно! Да будет эта золотое изречение выбито на вашем сердце. Спешите, но не торопитесь, не мельчите. Что вы, например, видите сейчас в окне?
Ученики все как один обращали недоуменные взоры в окно. И дружно отвечали, что в окне они не видят ничего, кроме пейзажа глубокой осени с серыми линиями зданий и облетевшим мокрым тополем.
— Ничего подобного! — взвивался он. — Была летняя роспись — стала осенняя графика. Вникните в это! Пока не научитесь смотреть не только «на», но и «над» — не стать вам настоящими артистами!
Он выжимал все соки из учеников в прямом и переносном смысле: они уходили с его занятий в мокрых от пота одеждах, но задумчивыми. Неясное, непонятное ещё им самим чувство переполняло их: они ещё на шаг приблизились к разгадке тайны, имя которой — искусство. И в небо — блеклое, высокое, северное небо — рвались их души. В расточительный, блаженный творческий полёт.
Как он радовался, когда его ученики достигали успехов и славы! На каждом спектакле при аплодисментах, сквозь слёзы ревниво оглядывал зал: все ли хлопают, не обошёл ли кто восторгом его воспитанников. И только убедившись, что успех полный, вытирал лицо мятым платком.
Это была обыкновенная среда. Конец ноября.
— Сегодня занятия отменяются! — приветствовал он очередную партию учеников. Пять человек — три парня и две девушки — толпились на пороге, как застоявшиеся кони, и с изумлением разглядывали его, сияющего, гладко выбритого, в парадном костюме с тёмно-синим галстуком-бабочкой. Даже усы топорщились как-то по-особенному. Победно.
— У меня сегодня день рождения, — произнёс он торжественно. Взорлил чёрным глазом и мгновенно обмяк, стёк в бархатное кресло. — Будем пить вино и есть торт.
Царственный жест-полукруг — приглашение сесть.
Ученики поняли мизансцену, расположились на ковре у ног Учителя. Он всхрапывал, и в лице его цвело счастье.
Он был в ударе! Зефирно-бисквитное чудо с четырьмя видами кремов, пряное тёмное вино, сигареты с запахом ванили и театральные байки, анекдоты, каждый из которых был хорошо поставленным миниспектаклем. Ученики покатывались со смеху. Когда густая виноградная кровь забурлила в их жилах, когда наполнила их той волшебной лёгкостью, с какой пляшут, поют, любят, одна из учениц спросила:
— Почему вы сами не на сцене? Вы же гений!
— Да, — подхватили остальные. — Почему?
Он выдержал положенную паузу.
— Потому что, — бархатный голос раздавался как бой часов — с оттяжками, — помню Рябовского.
— ?!!
Не спеша (о, Festina lente!) и явно наслаждаясь производимым эффектом, голос упал в ковёр и, отразившись от него, взмыл в пространство комнаты.
— После окончания театрального вуза я отправился по распределению в областной театр. Меня занимали в детских спектаклях, капустниках, но это обычная практика для молодых актёров. Это как бы прогон спектакля в костюмах. Артист должен примерить на себя театр, как примеряют костюм, вжиться в него, и театр тоже должен принять его в себя. Иначе они будут существовать, как два независимых геологических пласта, не состыковываясь друг с другом. А этого не должен допустить ни один уважающий себя и работу режиссёр.
Нет, давали иногда и серьёзные роли. Петю Трофимова в «Вишнёвом саде», Меркуцио, Агностоса в «Эзопе», Осипа в «Ревизоре». И аплодисменты были, и кураж, и успех уже рьяным хотимчиком заполыхал в глазах. Как говорится: всё выше, и выше, и выше! Того гляди и Гамлет уже замаячит. Поклонники и поклонницы у меня были, да! Критики тоже меня хвалили, правда, некоторые отмечали однообразие исполнения. Помню фразу из какого-то критического разбора: «Поразительно, что у молодого артиста С. уже наработалось профессиональное клише». Но я тогда воспринял это как похвалу.
А потом прислали к нам молодого режиссёра. То ли какая-то ответственная работа, то ли дипломный спектакль, но впрягся он крепко. Решил ставить на экспериментальной сцене «Попрыгунью» по рассказу Чехова. Не пьесу, а именно рассказ. Сценарий написал сам.
Он ходил задавакой. Ни с кем коротко не общался, только по работе. Впрочем, весьма корректно. Театр таких не любит, но терпит. Им надо поставить спектакль, заработать лишние плюсы к своим достижениям и уйти. Театр знает это и потому пережидает, стиснув зубы.
Меня он взял на роль художника Рябовского. Неприятная, эгоистичная личность, от нечего делать закрутившая интрижку с главной героиней. Мне не нравился герой, я не видел роли, но режиссёр почему-то был уверен, что я справлюсь с ней. Самому же не отказываться от роли меня упросил наш главреж, не знаю уж, по каким причинам.
Меня взяла досада, я решил играть плохо. Так плохо, чтобы режиссёр сам попросил меня уйти. Хороший артист должен уметь играть плохо. А я мнил себя хорошим артистом.
Дело шло на лад. Играл я отвратительно, всем своим видом показывая, что мне глубоко ненавистен и неинтересен мой персонаж. Режиссёр хмурил брови и кусал губы. «Ничего, — думал я злорадно, — ещё немного и я тебя дожму».
И в один из дней, когда — по моим расчетам — он должен был обрушиться на меня с гневом и отстранить от роли, всё произошло с точностью до наоборот.
Он — тонкий, лёгкий, высокий — вспорхнул ко мне по маленькой лестнице сцены. Я запомнил это его движение: парящее — оно соответствует природе искусства.
Он подсел ко мне, и в глазах его сверкнуло что-то рысье. Горячая роскось глаз, широкие скулы, короткий толстый нос, вообще в облике проступало что-то монгольское, и меня обожгло мгновенно: «Воин! Ратник. Этот не отступится».
— Поймите, — голос его был вкрадчивым, как у восточного владыки, — ведь Рябовский — один из главных героев. Он как зеркало, в котором отражается никчёмность героини. Своим равнодушием, даже цинизмом он подчёркивает её ничтожность. Покажите это. Вы можете.
— Как? — я старался быть безразличным.
— У вас в руках ключ, неужели вы этого не видите? Разгадка и его, и её характеров, вообще всех их отношений, даже жизни. Когда она приносит этюд и просит его посмотреть его. Просит робко, заискивающе, как только может вымаливать внимание женщина, которая чувствует, что к ней охладели: «Я принесла вам этюд». Реплику!
— Я принесла вам этюд… naturemorte, — партнерша подала реплику точно по Чехову — робко, тонким голоском.
— Что он говорит? — два рысьих глаза впились в меня, мне даже показалось, что я слышу дыхание не человека, а зверя.
— А-а-а… этюд? — пробормотал я.
— Дальше!
— Naturemorte… первый сорт, курорт… порт… — я подавал реплики машинально.
— Дальше!
— Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд… Как вам не наскучит?
— Вот! — глаза его сузились до предела. — Отправная точка! У Чехова ничего не бывает просто так! Обычные слова, но одной фразой он очертил её сущность, подбил итог, так сказать: она никчёмность, пустышка, нахватавшаяся по верхам разных идей, мнений, увлечений. И ни одно из них не затрагивает её души. С добросовестностью бездарности она будет штамповать один за другим этюды, зарисовки, картины, и все они будут мертвы и холодны, как она сама. Ей нужно прибиться к чему-то талантливому, яркому, живому, чтобы почувствовать себя живой, как озябшие люди прислоняются к печке, чтобы согреться. Покажите, донесите это до неё!
Не знаю, как у меня получилось произнести свою фразу, только партнёрша после неё заплакала. Режиссёр вернулся на своё место. Он был доволен, как сытый тигр.
— Рысь, вы говорили, — заметила ученица.
Он усмехнулся. Ученица была красива: светло-шоколадные волосы, хрупкое, но сильное тело, царственная осанка. И талантлива. «Такая должна быть примой, — мелькнула мысль, — быть Корделией, Джульеттой, пока не придёт пора играть Гертруду. Должна быть примой… если дадут. В театрах своих прим хватает, могут сожрать и не подавиться…»
— Неважно. Кто-то из отряда кошачьих, — улыбнулся он.
Спектакль мы отыграли при полном аншлаге. Публика, критики и наша труппа были в единодушном восторге. А такое случается редко. Режиссёр получил заслуженные лавры и больше ничего не ставил в нашем театре. Его приглашали в другие, он пользовался большим успехом. Сейчас он очень известен, но я не буду называть имя. Скажу только, что считаю его самым лучшим режиссёром из всех, кого мне приходилось встречать. Он умел одновременно видеть целое и быть внимателен к деталям, а самое главное — мог подчинить их общей картине, извлечь из актёра то, что ложилось в рисунок роли.
Спектакль полтора года не сходил со сцены. Потом пошла череда юбилейных дат, нужно было срочно готовить к ним что-то новое. Наш спектакль игрался всё реже, потом его и вовсе сняли. В новых постановках меня занимали, но нечасто. А самое печальное, что я уже не мечтал ни о Гамлете, ни о ком другом. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Но плох и актёр, который не мечтает о роли Гамлета.
— Почему? — в голосах учеников слышались недоумение и обида.
Он как будто ждал этого вопроса. Опять эффектная пауза: снисходительная усмешка в усы. Вскинулся чёрный глаз, взорлил над ними. Дети, что возьмёшь…
— Потому что… Рябовский! «Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд…» Перекроила меня эта роль. Ударила, как молнией. Осознал в одночасье, что всё, что сыграл и сыграю, будет клише, профессиональные наработки, не более. Хороший технарь — ещё не художник. А я был технарь. Это трудно понять, особенно когда ты молод, и жизнь улыбается тебе. Ещё труднее признаться себе в этом. Признаться, значит принять. Я принял и через четыре года подал заявление об уходе. Думаю, что сделал правильно.
Главреж не хотел меня отпускать. Спросил: «Вы уверены?» Я кивнул.
Он, видимо, что-то почувствовал или прочёл в моих глазах, вздохнул и подписал бумагу. Он был хорошим психологом, я ему благодарен.
Но профессионализм остался со мной. Поэтому вы здесь. Художников из вас я сделать не смогу — не сподобил Господь, тут уж надо такими родиться, а вот дать вам в руки кисть и краски, с которыми вы будете творить свои бессмертные артистические полотна — пожалуйста. Тут я, кажется, годен.
— Ну-у-у-у, — зашумели юные, неуверенные голоса, — это не так. Вы, вы настоящий артист, вы…
— Знаете, кем я мечтал стать в детстве? — спокойно перебил он. — Гончаром. Или стеклодувом. Мог, не отрываясь, смотреть, как под руками мастера на гончарном круге рождается кувшин, или выдувается ваза. По-моему, самое прекрасное — быть причастным к рождению красоты. Ну, а если не дано мне расписывать кувшин или вазу узорами, так пусть этим занимаются другие. Я не в обиде. Главное, что эти кувшин и вазу сделал я. Как вы считаете?!
И усмехнулся в серые от дыма усы.
«Какие профессии колдовские? Кузнец, мельник?… Что ещё? Нет, всё же скудна человеческая фантазия: перечень непременно надо дополнить хотя бы одной профессией — театральный композитор. Да-с!»
Произнеся этот внутренний монолог, Лев Каждан удовлетворённо вздохнул, повернулся на левый бок и уснул. Звезда в проёме окна обиженно моргнула и накрылась облаком. Пожалуй, так было верно: маленькой голубой звезде холодно в бескрайнем небе, а под облаком, как под пуховым одеялом, — уютно.
Бессонная ночь театрального композитора и звукорежиссёра Льва Каждана подходила к концу, и он был рад, что ответил, наконец, на мучивший его вопрос: кто он? — Колдун!
Сон прилетел мгновенный, лёгкий, душистый. Будто кто-то невидимый прикоснулся к лицу прохладными ладонями, и откуда-то повеяло ландышем и сеном. Рядом сладко похрапывала жена, и лицо её было тонким, бледным и нежным. Предутреннему свету подвластно любое волшебство: он с лёгкостью превратит шестидесятилетнюю женщину в юную фею или, наоборот, сделает юную девушку старухой. Ах, сон, мой утренний, ты как блаженство!
И как же краток ты… Не прошло и двадцати минут, как:
«Что это было, что, что?» — забилась-затрепетала в тревожном мозгу птица-мысль.
А было вот что. Неделю назад режиссёр — человек столь же грубый сколь и талантливый, распекал завмуза «за недостаточно глубокое осмысление спектакля». Распекал яростно, не стесняясь в выражениях. При всех. Его, человека пожилого, уважаемого…
Тишайшему Льву Витальевичу только и оставалось, то покрываться краской и потеть. Возражать главрежу Ивану Александровичу, или, как за глаза называли его в театре, Г. Р., было опасно. В гневе он был страшен, чем вполне оправдывал своё второе, шёпотом произносимое прозвище — Грозный.
— Стыдно! Адски стыдно, Лев! — гремел Грозный. — Столько лет в театре, собаку съел, можно сказать, а не чувствуешь характера. Чутьё подводит? Постарел? Ты не постарел, ты одряхлел! Это безобразие! Что это за тема у героини? Сопли! Розовый клей! Устал? Так и скажи, снимем тебя со спектакля! И не надо мне Вайнберга![15] Здесь совсем другая музыка нужна, можешь ты это понять?
Где-то со дна души поднималась горячая волна: «Не смейте! Не смейте! Нельзя так унижать человека, друга, с которым не один спектакль выпущен, который никогда тебя не подводил. Ну, не ладится. Не выходит эта проклятая тема Настасьи Филипповны, будь неладна и она, и её создатель — Достоевский. Не по-лу-чае-тся! Дался же Г. Р. этот «Идиот», будто другой классики нет…
Но ярость благородная, вскипавшая, как волна, лишь оплёскивала сердце тяжёлыми горячими брызгами и тихо стихала у горла. Не был наделён смелостью тщедушный Лев Витальевич. Могучая витальная сила, клокотавшая в его отце — потомке одесских биндюжников, так в нём и запечаталась. Сыну Льву не передалось ни широкой грудной клетки, ни мощного разворота плеч, ни жилистых каменных ног и рук, ни трубного голоса. Сын, словно в насмешку над судьбой названный Львом, был тонок в кости, узкогруд, длиннопал. Вдобавок с лица его не сходила робкая извиняющаяся улыбка: рука не поднималась обрушить гнев на такого! Отец лишь шумно вздыхал и в сотый раз спрашивал себя, почему его единственный отпрыск мужского пола (после трёх дочерей) уродился в тёщу — крохотную, бледную, вечно испуганную женщину?
Но тёща, как оказалось, передала внуку не только хрупкость, но и музыкальный талант. Вернее, дар — удивительную чуткость к музыке и абсолютный слух. Ни дети её, ни зять, ни невестки этим даром наделены не были — всем словно медведь на ухо наступил. А Лёвушке бабушка Майм пела песни, и тёмная древняя печаль колыхалась в её глазах и тихонько по строчке, по звуку капала в сердце внука.
Когда Лёвушка с гордостью положил перед родителями красный диплом консерватории, отец только пожал плечами: мол, нашёл, чем удивить! А мама проронила грустно:
— Бабушкина работа. Душу в тебя впела.
«Точное слово, — усмехнулся Лев Витальевич. — Впела, вшептала, влюбила в музыку тихая бабушка Маим. Выпестовала душу и определила на профессию. Кому сказать — не поверят. Видно, и вправду, вода камень точит, а деликатностью добьёшься куда большего, чем грубым напором.
Однако вернёмся к нашим баранам, то есть к Настьке, будь она…»
Героиню Достоевского Лев Витальевич возненавидел, как кровного врага. Как кровопийцу, изуверски вцепившегося в его мозг. Тема её никак не складывалась, не ложилась на душу завмуза. А без темы главной героини рассыпался весь спектакль. Тихо роптали актёры, в голос ругался режиссёр, ворчал завлит, поджимали сроки сдачи, а проклятая тема ускользала, словно играла с ним в прятки.
«Что мы имеем? — вспомнил завмуз школьные уроки физики. Итак, дано:
1. Мне не уснуть нормально (краткое забытьё не в счёт).
2. Г. Р., он же Ваня Грозный, дал на поиски темы неделю. Неслыханная щедрость!
Видно, выдохся в оре на последней репетиции. Следующая — завтра. Если я завтра не представлю варианты, то…
3. Я не буду дожидаться, пока меня отстранят от работы в «Идиоте». Уйду сам!
4. Если Ваня опять начнёт орать, напишу заявление об уходе.
5. Легко сказать! В этом театре с окончания консерватории прошла вся жизнь. И у меня не было счастья больше, чем работа над его спектаклями. Г. Р. - он хоть и скотина, но Богом поцелованная. Не хочет он Вайнберга, видите ли… А мне что делать?…
«Дано» есть. А решение? Никакого! Идиот!
Последнее слово Лев Витальевич произнёс вслух, почти выкрикнул, обращаясь то ли к себе, то ли к Г. Р., то ли к Достоевскому.
— Ты чего? — жена смотрела на него встревоженно. В её зрачках Лев Витальевич увидел себя, как в зеркале, всклокоченного, бледного.
— Ты на себя посмотри, — всплеснула она руками. — Не спал совсем?
— Спал! — уверенно соврал он.
— Светло совсем, — переключилась жена, — сейчас завтрак приготовлю. Ты что будешь: бутерброды, яичницу, кашу, йогурты?
— Огласите весь список, пожалуйста, — отшутился завмуз и с тоской посмотрел в сторону гостиной. За матовым стеклом её двери бесформенной грудой чернел рояль. Его отрада и Голгофа.
Впервые в жизни Лев Витальевич не знал, не чувствовал, как подступиться к теме. Он даже затруднялся дать определение героине. Все его существо, тяготевшее к людям мягким, покладистым, деликатным, отвергало Настасью Филипповну.
— Да что с тобой?! — голос жены зазвенел сердито. Он вздрогнул и выронил бутерброд.
— Извини. Ты что-то говорила?
— Здрасте! Я тут битых десять минут говорю, что собираюсь везти орхидеи знакомой биологичке, а ты не слышишь?!
— А что с орхидеями? — Лев Витальевич попытался изобразить на лице предельную заинтересованность, хотя никак не мог постичь увлечения жены этими странными, будто отлитыми из воска цветами. Ему по душе были розы и сирень, простые и милые цветы родной земли, а эти застывшие в воздухе, словно крылья мёртвых бабочек, новомодные растения вызывали у него тревогу.
— Да не пойму я. Какие-то кривые, косые, ломаные стали. То ли болезнь, то ли в земле чего-то не хватает, то ли не той водой поливаю. Да посмотри сам, хоть на что-то обрати внимание, тень ходячая!
И, отдуваясь, она притащила горшок с орхидеей. На светло-зелёном, изломанном под разными углами стебле качался маленький светло-жёлтый цветок.
— Такого быть не должно! — ткнула жена в стебель. — Это болезнь, чего-то ей не хватает.
— Кому ей?
— Может, не пойдёшь сегодня? — не на шутку встревожилась жена. — Ты сам не свой.
— Орхидее? — переспросил он и как-то странно скривился, сжал кулаки. Потом выпрямился и пружинящей походкой направился к роялю. Во взгляде жены полыхала тревога, но наученная семейным опытом, она знала: сейчас лучше не трогать.
«Изломанная орхидея, ломаные линии, — бормотал завмуз, — идёт, словно подносит себя, жёлтая, но не золото, а скорее лимонного цвета. Она?…»
Он боялся спугнуть это состояние. Оно подбиралось вкрадчиво, неясно, но он точно знал: вот оно, рядом. Он сейчас нащупает заветную тему, капризная Муза протянет ему клубок волшебных ниток, и он соткёт музыку. Спектаклю быть!
Когда-то ему, худенькому большеглазому мальчику, бабушка принесла свой дар музыкального чутья. Передала, как вторую свою драгоценность — первой была старинная золотая монета, что зашила она в уголок одеяльца новорождённого внука. От сглаза, на добро, на счастье. Хотя, почему вторую? Не монета, а голос, тихий дар Маим, и был самой большой драгоценностью. Алмазом, который ему, скромному завмузу, дано превратить в бриллиант. Расступитесь ломаные линии, откройте свою тему! Настасья Филипповна — изломанная, озлобленная чистая душа, какой ты явишься на сцене?
Сильные худые пальцы легли на клавиатуру. Одна за другой, теснясь и перебивая друг друга, набегали музыкальные фразы, отрывки, звуки. Они роились, путались, обрывались, но и создавали связи. И вдруг, словно по щелчку невидимого божества, обрывочные мелодии смолкли, и властно зазвучала одна — колдовская, страшная, прекрасная. Так в океане среди тысячи обычных волн вдруг невесть откуда возникает одна — огромная, отвесная волна-убийца. И невозможно предугадать её появление и бесполезно ей сопротивляться.
Лев Витальевич играл, закрыв глаза и откинув голову. Музыка лилась свободно, широко, словно вела за собой, открывая все новые переходы и репризы. Звуки, как по волшебству, соткали образ. Настасья Филипповна могла быть только такой: чёрное шёлковое платье звучало басово-глухими вздохами тубы, а тёмно-русые, просто убранные волосы — нежными переливами флейты. И наконец, глаза, темные, глубокие; задумчивый лоб и выражение лица страстное и как бы высокомерное — снова басы — туба и валторна. И над всем этим великолепием царствовал гобой — самый сложный из духовых инструментов и самый завораживающий с тревожным, колдовским голосом. Это она, его, уже не проклятая Настька, а Настасья Филипповна, Настенька — неприкаянная красота, погубленная и губящая.
«Есть!» — молнией прочертило мозг. Конечно, ещё предстояло разметить партии тубы, валторны и гобоя, все соединить, аранжировать. Но это мелочи, техника. Главное — есть тема.
Лев Витальевич почувствовал на губах солёный вкус и не сразу догадался, что это слёзы. Лицо его приняло решительное выражение. Тема готова, а если Г. Р. будет опять недоволен, он отстранится от работы в спектакле. Лучше ему всё равно не придумать, да и не хочется.
Он перестал играть, и некоторое время сидел, бросив руки на клавиши. На откинутой крышке отразилась темная тень. Ему показалось, что маленькая женская фигура в чёрном платье с надменным и насмешливым лицом порывисто поклонилась ему. Конечно, только показалось…
— Мой концертный костюм с бабочкой, — он изумился: настолько спокойно и уверенно прозвучал его голос. И тут же смягчился: — Пожалуйста.
Жена молча указала ему на заранее выглаженный костюм.
— Ты не пошла к биологичке? — спросил он, одеваясь. — А как же орхидеи?
— Завтра пойду, — тихо сказала жена. — Тебя когда ждать?
— Репетиция затянется, наверно. Ужинай без меня.
— А ты?
— Я поем, не волнуйся.
И вот ступени. Как нотный стан. Два лестничных пролёта по десять ступенек и ещё шесть вниз до выхода из парадной. Потом ступеньки подземки, две автобусных и, наконец, пять — в святая святых. Служебный вход в театр.
В полутёмном зрительном зале было пусто. На сцене тоже. Как непривычно видеть голую сцену, освещённую только дежурной лампочкой. Нет ничего, что делает театр волшебством. Ни огней рампы, ни костюмов, ни декораций, ни реквизита. Сегодня репетиция только с музыкой. Режиссёр, завлит, актриса в роли Настасьи (Господи, как можно было назначить на такую яркую роль сероглазую щуплую Мухину?) и он, завмуз — Лев Каждан. Как бьётся сердце…
Через сорок минут все было кончено. Из-за мощной фигуры Г. Р. была видна только трясущаяся тень завмуза.
— Ну! Ну!!! Ведь можешь, да ещё как можешь, — тряс руку Льва Витальевича растроганный Грозный. — Ты мне скажи на милость, чего фордыбачил, нервы трепал и себе, и всем, а меня чуть до инфаркта не довёл? А ведь какую красоту создал. Нет, Лёва, если бы не лень твоя адская, цены бы тебе не было! Колдун ты, ей Богу! Это же надо было придумать тему, — гремел он, обращаясь уже к крохотной завлиту и ещё дальше в пустые и гулкие коридоры — там к двери каждой затворенной гримёрки приникли чуткие уши актёров! — Взять куплеты Мефистофеля, вальс Шопена и пьесу Моцарта с гобоем. И из всего этого сделать образ героини. То, что надо! Ломаное, дикое, сумасшедшее — то, что я и хотел. Молодец!
— Это не Шопен, это Рахманинов. Вокализ, — отбивался раскрасневшийся завмуз.
— Неважно. Главное — найдено. Душа её запела, видишь. Остальное всё на уровне.
Это означало: что к музыкальным темам других персонажей замечаний нет. Высшая похвала в устах Грозного.
— Репетиция завтра. С музыкой и светом. В костюмах!
Последняя реплика была отрублена в сторону ошалевшей Мухиной. Той ещё предстояло примерить на себя тему героини.
Лев Витальевич шёл по коридору размеренными шагами победителя. И каждый шаг его гулко отзывался в стёклах окон, в шорохе растворяемых гримёрок, во взглядах актёров — от изумлённых до почтительных или заискивающих. Благосклонность Г. Р. дорогого стоит…
— Ну как? Как репетиция? Уже всё? — голос жены прозвучал с порога. Ему показалось, что она постарела за несколько часов.
— Как обычно, — пожал он плечами. — Ужинать будем?
— Конечно. Сейчас.
— А как ты смотришь на то, чтобы немного выпить? Хорошего вина?
— Тебе выписали премию? Представили на заслуженного? По какому поводу?
— Просто так! Не имею права выпить с родной женой за ужином?
— А у тебя есть неродная? — простодушно удивилась она.
Он улыбнулся. Лиза верна себе. Юмор никогда не был её коньком.
— За что пьём? — настороженность не слетела с неё даже за накрытым столом.
Он посмотрел на вино в бокале. Настенный рыжий фонарь переливался в напитке разными цветами: от зеленоватого до тёмно-рубинового.
— За счастье, — ответил он просто. — Я говорил тебе, что был в жизни счастлив несколько раз: когда пела бабушка, когда встретил тебя, когда родились наши дети и в работе с Г. Р.
— Ты его так любишь?
— Он талантлив. Иногда мне кажется, что он колдун. Умеет видеть то, что скрыто за семью печатями, и извлечь это. Или заставить извлечь.
— Ты сам колдун, — улыбнулась жена.
Потом она мыла посуду, и звуки воды успокаивали его. Рояль за дверью гостиной уже не казался бесформенной глыбой, походил на добродушного и сонного медведя.
Лев Витальевич только сейчас ощутил страшную усталость. Но с ней пришло облегчение: он знал, что в эту ночь будет спать крепко, спокойно. И не разорвёт его сон ни тревожная звезда в бесприютном небе, ни несчастная героиня Достоевского. Тема найдена.
— Найдена тема, — выкрикнул он, проваливаясь в сон.
— Что? — окликнула жена.
— Ничего, — пробормотал он. — Хочешь, вместе поедем к биологу, отвезём орхидеи. Надо же их вылечить. Только не завтра, завтра репетиция. Послезавтра тоже, скорее всего. Репетиция…
Жена улыбнулась, аккуратно подоткнула под него одеяло и погасила свет. Потом вернулась в гостиную и записала в своём ежедневнике:
«Завтра в 13.00 — отвезти орхидеи к биологичке. На обратном пути занести Лёвин костюм в химчистку».
Николай Гумилев
Уже две недели Роман Лурджев — рядовой актёр одного из столичных театров просыпался в холодном поту. На кону была его карьера: маячили двенадцатидневные гастроли в Грецию. И сердце Лурджева замирало в тревоге: возьмут — не возьмут? Как решит всевластный режиссёр: снизойдет ли до верного раба, то есть актёра своего и внесёт его имя в списки счастливцев или… фортуна опять промчится мимо. И жди, верный Лурджев, жди покорно своей участи, старей, выходи в «Аленьком цветочке» Чудищем, Фортинбрасом в «Гамлете», пятым повешенным в постановке «Рассказа о семи повешенных», и так год за годом. Глотай серую пыль кулис, тёмных уголков и закутков сцены. И продолжай мечтать о больших ярких ролях. Так, наверно, маленький рыбацкий баркас мечтает о кругосветном плавании в залитые солнцем страны, грезит сапфировыми морями и изумрудными островами, грезит, пока… не спишут его окончательно на берег. За ветхостью.
Роман уже подзабыл, что звучная его фамилия была лишь сценическим псевдонимом. Что когда-то он, выпускник актёрского факультета с невзрачной фамилией Бинкин, придумал себе новую. И что оттолкнулся в своей фантазии от… скатерти с национальными грузинскими узорами — супра лурджи — скатерть синяя!
Педагог актёрского мастерства в вузе, которому Роман сообщил о своей задумке, долго молчал. Потом осторожно поинтересовался:
— Вы любите грузинский текстиль?
— Ну, — замялся Роман, — просто, когда-то был в Грузии, мне понравилось, как называют скатерть, ну, это их знаменитые национальные узоры — белые на синем фоне, а лурджи — по-грузински — «синяя». И это символ праздника, удачи, я спросил специально, — он окончательно запутался с ответом.
— Неверный ответ, — вздохнул препод. — Я повторял вам, что высшая степень актёрского мастерства — умение вжиться в предлагаемые обстоятельства. В данном случае вам надо было виртуозно обыграть откровенную необычность вашей задумки. Представить её так, что для вас это вопрос жизни и смерти — иметь такой псевдоним. Влюбить меня в эту грузинскую скатерть. А вы начали оправдываться и спотыкаться на каждом слове.
— Я, ну… просто…
— Это ваше решение. И, надеюсь, мои уроки не прошли для вас даром. Актёр должен верить в свои слова и заражать этой верой других.
Родители на затею сына с фамилией только махнули рукой. После того, как любимый, единственный сыночек Ромочка объявил, что идёт в актёры, они предпочитали не выражать своего мнения.
Роман помнил, как при словах «Решил подавать на актёрский» в комнате воцарилась нехорошая тишина. И всё. Отец, всю жизнь после войны проработавший на заводе холодильных установок, отложил газету и долго смотрел на сына поверх очков, мама, посвятившая себя дому, замерла с кастрюлей горячей картошки в руках. Потом отец пожевал губами и произнёс:
— Актёрский так актёрский. Тебе жить. Неси, мать, свою рябиновку. Отметим рождение первого артиста в нашем роду. Как-никак к искусству приобщаться будем.
— Брюмсс! — с недовольным звуком шмякнулся с буфета кот Лувр. Он считал себя главным его хранителем и не любил, когда неожиданно открывали дверцу.
— Гляди-ка, — насмешливо проронил отец, — Лувр тоже в экстазе от твоего решения.
— Хватит! — мать со стуком поставила кастрюлю на стол. — Давайте, наконец, обедать, артисты!
Так Бинкин стал студентом актёрского факультета. А потом Лурджевым. Правда, псевдоним на удачу особого эффекта не принёс. Ему было давно за сорок, родители умерли, вслед за ними загадочно и навсегда исчез Лувр, своей семьи не было, а он так и продолжал выходить на вторых или в детских ролях. Смешно сказать: престарелая Душа Пса[16] в мохнатом костюме и осенней тоской в глазах. И никого твоя тоска не интересует: изволь прыгать на задних лапах и искать Синюю птицу. А где она? Улетела. А может, и не было её никогда, твоей птицы счастья?…
Нет, конечно, и ему перепадало от утех жизни, и милые дамы порой задерживались в его квартире или гримёрке, но не в жизни. Всё было как-то легко, пусто и грустно. Иногда Лурджеву казалось, что существование его лучше всего выражала кукушка в настенных часах. Каждый час она выскакивала из домика с издевательской песенкой: «Ах, майн либер Августин! Всё прошло, всё». Лурджев втайне желал, чтобы часы испортились, тогда их можно было бы выбросить с лёгким сердцем. А просто так расправиться с трофейными, привезёнными отцом часами, рука не поднималась. Оставалось только мечтать, чтобы их временной бег застыл навсегда.
В день икс он с замирающим сердцем подошёл к доске объявлений. На ней под беспощадным стеклом белел бумагой и чернел буквами высочайший рескрипт: список счастливцев, нет, небожителей, едущих на гастроли. Лурджева в списке небожителей не было.
О, высокие берега Эллады, о, ласковое Эгейское море, о, колыбель античности, прощайте, прощайте, прощайте! Нога Лурджева никогда не ступит на греческую землю, грудь никогда не наполнится дыханием оливковых рощ и лавровых ветвей, руки не прикоснутся к камням Парфенона. Жалкий шут, фигляр, возомнивший себя актёром, ты останешься здесь и будешь довольствоваться отражённым светом мечты — рассказами счастливцев о Греции. А они, сродни олимпийским богам, будут снисходительно взирать на тебя и лениво вещать о счастье, которого ты не изведал. Боги, почему вы так жестоки?… Разве о счастье можно говорить лениво?
Хорошо, что сегодня нет спектакля. Лурджев медленно спускался по лестнице. Навстречу летел Уматов — молодой актёр, служивший в театре не более пяти лет. Он посторонился, уступая дорогу.
— Ты едешь на гастроли? — спросил его Роман, хотя уже прочёл ответ в ликующих глазах.
— Да! Везут «Белое облако Чингисхана»[17], я играю там Джамуху, соратника Чингисхана.
— Что ещё? — равнодушно спросил Лурджев.
— «Хитроумную влюбленную»[18] и композицию по Грину. «Алые паруса», «Бегущую по волнам», «Фанданго». Решили, что морская романтика для Греции самое то.
Лурджев не был занят ни в одном из спектаклей. На душе вдруг стало легко и холодно.
— Поздравляю, — беспечно сказал он.
Уматов просиял и запрыгал дальше.
Роман бродил по городу почти до темноты. В доме было тихо и темно, когда он вернулся. Вкрадчиво тикали часы, зловредная кукушка, недавно возвестившая о том, что «всё прошло, всё», теперь уснула на час. Ужинать не хотелось. Лурджев лениво пощелкал пультом от телевизора, плеснул себе водки, попытался послушать музыку, но понял, что хочет только одного — спать.
А наутро солнце плескалось в пыльные окна, скакало сумасшедшими зайчиками по выцветшим голубым обоям. Асфальт стянуло тонким льдом, солнце играло в его гранях, и казалось, что под ноги бросили горсть самоцветов.
У входа в театральный буфет Лурджев встретил артиста Д. Тот был загадочен, как блоковская незнакомка, но пахло от него не «духами и туманами», а копчёной скумбрией и луком.
— Привет! Поздравляю, — хлопнул он Лурджева по плечу.
— С чем? — удивился Лурджев.
— Брось! Будто не знаешь. Ну, что, готовишься увидеть сиртаки и пробовать цацики?[19]
— Да что случилось?
Тут в буфет вошло ещё несколько человек, и общий их вид напоминал двуликого бога Януса: одни лица (их было немного) удивлённо и радостно улыбались, другие (их было гораздо больше) искренне недоумевали.
— Правда, не знаешь? — изумился Д. — Ты едешь в Грецию! В последний момент главреж заменил Грина на «Лису и виноград».[20] Сказал, что это точно грекам понравится. Так что готовься произносить «Ксанф, выпей море!»[21]
— Так роль Агностоса почти без слов, несколько реплик всего, — ахнул Лурджев.
— Старик, — философски изрёк Д. и взял Лурджева под локоть, — хочешь, дам совет? Бесплатный, ибо мы друзья, — хохотнул он и мельком взглянул на себя в зеркале буфета: «хорош- не хорош?». — Подойди к зеркалу (можно дома) и спроси себя: «Я хочу в Грецию?», и, если ответишь «да», тебе будет всё равно, сколько слов в твоей роли. Хоть вообще немая!
«А ведь он прав! — сверкнуло в мозгу. — Две недели я мучился в догадках и надеждах: возьмут- не возьмут, вчера еле волочил ноги от огорчения, а сегодня… Нет, чтобы радоваться — фордыбачу. Роль ему, видите ли, не та, гордец несчастный…»
Но тут набежал первый лик Януса с радостными поздравлениями-восклицаниями. Второй лик подошёл чинно и вежливо поздравил Лурджева с предстоящей поездкой. Новость наконец-то пронизала его: его берут, о нём вспомнили, он едет! Блаженные берега Эллады, я всё-таки увижу вас, я опущу свои ладони в Эгейское море, я привезу его шум в перламутровой раковине и долгими зимними вечерами буду слушать его, как самую дивную музыку в мире. И ради этого я выйду в почти немой роли, я сделаю из неё драгоценность, она не затеряется на фоне главных ролей. Кстати, какой состав занят? Эзоп — бессменный народный Ф. А кто Клея, Ксанф?[22] Хотелось бы знать, чтобы точно выстроить рисунок роли.
— Лурджев! — краснощёкая помреж Майя чуть не сбила его с ног. — Как хорошо, я вас нашла. Вас главреж к себе требует. Срочно!
Двуликий Янус в мгновение ока превратился в одно недремлющее око и одно чуткое ухо. Когда главреж зовёт к себе рядового артиста, да ещё срочно, это стоит взять на заметку!
Главреж представлял из себя строгую геометрическую фигуру составленную из: круга-головы, посаженной на короткий цилиндр — шею и перевёрнутый треугольник, широченные плечи и неестественно тонкую талию. Нижняя часть тела была скрыта прямоугольником стола. Круг головы дополняли два маленьких круга — очки. Голос его тоже можно было представить геометрически: в виде тонкой ломаной линии. Он был высок, одышлив и часто переходил на визг.
— Мы приняли решение везти на гастроли «Лису и виноград». Вы заняты в спектакле. Но, кхе, кхе… Ах…
Наш бессменный Эзоп, наш народный ехать не может. Он повредил ногу, вы знаете.
Еще бы Лурджев этого не знал! Вести в театре распространяются молниеносно. Народный так привык к аплодисментам и овациям, что при поклоне на каком-то из спектаклей сделал шаг навстречу обожающей его публике и… угодил в незакрытый люк. Падение было пустяковым: народный отделался только лёгким ушибом и сильным испугом. И тем не менее, он взял бюллетень на десять дней и потом долго ещё демонстративно ходил с тростью. О гастролях и слышать не хотел. Да и к чему они, если он в Греции был уже два раза.
— Поэтому вы, кхе, кхе, ах…
Лурджев терпеливо ждал, пока пауза на кашель пройдёт.
— Вводитесь на роль… (теперь пауза уже драматическая!) Эзопа. Фактура ваша позволяет это. Вы — артист с большим опытом работы, спектакль знаете. Учите текст, будет несколько репетиций. Гастроли через две недели. Успеем.
— А, а… как, Аг…
— На роль Агностоса тоже будет ввод — Уматов. Ну, я вас, кхе-кхе, больше не задерживаю. Идите, учите роль. Поздравляю.
Геометрическая фигура распалась на составляющие. Или показалось?… Глаза заволокло влагой…
— Идите же, идите. — Главреж подошёл к окну. На карнизе сидел жирный сизый голубь и бил клювом в стекло.
— Сейчас, обжора, — грубовато-ласково сказал главреж и высыпал на карниз хлебные крошки.
— Спасибо, — пробормотал Лурджев.
— Идите, работайте. Роль серьёзная.
Первым в коридоре он увидел Д. Тот словно ждал его.
— Ну, что? Что сказал?
— Меня вводят на Эзопа.
В глазах Д. мелькнуло что-то вроде священного ужаса.
— Да ну! Рад, рад за тебя! Очень! Это, это птица удачи, ей-Богу! — у Д. было амплуа резонёра, и он привык выражаться патетически.
Весть разлетелась стремительно. Горящие глаза Двуликого Януса устремились на Лурджева, и трудно было определить, чего в них больше: зависти, радости или недоумения. Некоторые шептали, что всё потому, что на недавнем спектакле Лурджеву в башмак вонзился гвоздь. А кто же не знает, что найти гвоздь на сцене — к неслыханной удаче. А уж если он тебе пробил башмак!..
Две недели до гастролей были адом! Но адом Дантовым. Страшным и дивным. Никогда ещё Лурджева не переполняло такое чувство единения с прекрасным. Сопричастность была, но единения, такого, чтобы на охват души, до глубины сердца — не было. А тут…
Роль давалась нелегко; уродливый и мудрый баснописец Эзоп, в кого Лурджеву предстояло переродиться, ускользал, рассыпался в наборе реплик. Рисунка не было. Красавица Клея и хвастливый Ксанф в открытую потешались над ним. Он ощущал это в насмешливых полупрезрительных взглядах, и холод пронизывал его, затекал под грубое рубище костюма. Актёры, актёры, что же вы так к своему собрату?… Хотя…
— Роман! — Главреж властным жестом остановил репетицию. Шёл пятый час шестого дня мучений.
— Вы у нас кто? Эзоп? А он кто? Раб, который хочет стать свободным, верно?
Лурджев подошёл к краю сцены. Рубище нестерпимо натирало шею. Надо будет сказать костюмеру, пусть переделает ворот.
— Да.
— Что, да?
— Раб, который хочет стать свободным.
— Нет! — взвизгнул главреж. — Неверно! Он не хочет стать свободным, он уже свободен. И неважно рубище ли на нём или расшитая хламида, он свободен духом своим. Поэтому так естественно звучат его последние слова: «Где ваша пропасть для свободных людей?» Покажите это. Они, — он указал в сторону остальных персонажей, — они недостойны его, они мелки для него, и они больше рабы, чем он, урод в жалком тряпье. Его обвиняют в воровстве светильника из храма и говорят, что, если он признает себя рабом хотя бы для вида, его отпустят, потому что преступление раба не считается грехом. Раб — собственность хозяина, вещь, инструмент, и хозяин волен сохранить или выбросить свою вещь. А вот для свободного человека воровство из храма наказуется смертью. Таких ждёт пропасть. И тогда Эзоп спрашивает: «То есть для того, чтобы сохранить жизнь, я должен признать себя рабом?» И, конечно, выбирает свободу, то есть пропасть. Понятно? Сыграйте, убедите меня в этом, дайте мне высоту, он же не в пропасть падает, он из пропасти возносится в высоту, которую им никогда не изведать!
Последние слова были опять обращены в сторону. Клея грызла яблоко, Ксанф дремал, прислонившись к декорации, Агностос-Уматов, которому тоже немало доставалось за недостатки в игре, радовался, что на сей раз гроза прошла стороной.
— На сегодня всё! — махнул рукой главреж. — Завтра в 11.
— В 11 не могу, — отозвалась артистка-Клея. — Я к зубному завтра. Пробуду там до двух.
— Безобразие, — грустно отозвался главреж, — почему я об этом узнаю только сейчас? Хорошо, тогда в три. Но учтите, будем работать до вечера, пока не сделаем спектакль.
— Подвезти? — участливо окликнул Лурджева из машины Д. — Садись, подброшу до метро. — Холодно сегодня.
Тот помотал головой.
— Спасибо. Пройтись хочу.
— Ну, как знаешь. Долго не ходи, а то застудишь в себе Эзопа! Главный голову открутит!
И, хохотнув собственной остроте, уехал.
Лурджев шёл, внимательно глядя себе под ноги — давняя детская привычка. Сколько себя помнил, мать постоянно одёргивала его: «смотри под ноги», «не горбись», «не торопись», «переходя улицу, посмотри сначала налево, потом направо», «не ешь на ходу», «не опережай события». Да разве я когда-нибудь опережал события, мама?…
Ноги сами привели его на набережную. Зимняя река лениво колыхалась в каменных берегах, и вода её была тёмно-изумрудной, почти чёрной. В ней, как в непрозрачном стекле, отражалась память и гасли старые обиды.
Лурджев любил вид воды: реки, озёра, моря, родники, водопады. Жаль, океанов не было ещё в его жизни, но как знать… Города, где не было водоёмов, казались ему глазами прозревших слепцов: они видят, но света в них нет.
Вода вызывала в нём какое-то первобытное чувство: символ времени, в которое можно погрузить руки и смотреть, как медленно стекают по пальцам капли-воспоминания. Как там говорил главреж: «Покажите мне свободного человека!» Как?
Со дна реки-памяти тяжело плеснуло воспоминание. Он старался никогда не ворошить его, но сейчас оно услужливо омыло сердце…
…Искажённое злобой лицо отца приближалось к нему, восьмилетнему, перепуганному:
— Ты взял у меня из кармана десятку? Говори! Вор!
Из глаз посыпались искры. Солёная волна обожгла рот.
— Говори! Или ещё раз врежу! Не лезь, мать!
— Ромчик, ну, скажи, — заплакала мама. — Скажи, что ты взял! Он не тронет больше.
Роман молчал. Он не брал никаких денег и не хотел оправдываться.
— Волчонок! — отец ещё раз занёс руку, но вдруг сплюнул и, резко повернувшись, вышел из комнаты. Мать кинулась к сыну, плача, вытирала кровь, что-то говорила. Он молчал.
— Это не я, — выдавил он наконец.
— Но… — начала она и осеклась, встретив взгляд сына.
— Ну хорошо, хорошо, не ты, только успокойся.
Отец не разговаривал с ним неделю. А потом случайно в кармане старого пиджака нашёл злополучную десятку.
— Это что же, я сам забыл, получается? Голова дырявая. А на пацана зря налетел.
Ещё неделя прошла в безуспешных попытках отца помириться. Роман был тих, вежлив, но на сближение не шёл.
Мама осторожно обняла его своими мягкими руками.
— Ты бы помирился с папой, а? — начала она. — Он сам не свой. Переживает очень. Он ведь тебя любит очень, это он не со зла, ты же знаешь. Помирись, сыночка. Ой!
Она вздрогнула. На неё смотрели глаза взрослого человека. Её взрослого восьмилетнего сына. Сердце её сжалось.
— Всё будет хорошо, сыночка, — прошептала мать. — Не держи обиды. Будь сильнее. Выше.
И, выходя из комнаты, отозвалась эхом:
— Выше…
…Река глухо заплескалась, забилась в берега. Лурджев поёжился. Пора было домой…
На следующий день… О, в этот день, все боги Олимпа незримо слетелись, чтобы поздравить Лурджева с успехом. Он был феерический! Народный Ф., специально явившийся на репетицию, чтобы убедиться в своей незаменимости, растерянно вжался в кресло. Слепому было ясно, что отныне в спектакле два состава, и не факт, что он, Народный, останется в первом.
Главреж обнял Лурджева.
— Вам удалось выжать слезу из завтруппой, — подмигнул он. — Ладно, вы всех нас уложили на лопатки своей игрой, но чтобы завтруппой прошибить, это, не подберу слов… Я рад, что не ошибся в вас, и спокоен за гастроли. Так и работайте.
Лурджев улыбнулся и только сейчас понял, как он устал. Поздравления остальных шумели в его мозгу, как недалёкие уже волны Эгейского моря. Молодой Уматов ревниво оглядывался по сторонам, не перепадёт ли похвал и его персонажу. Перепало. Похвалили.
— Старик! — Д. сиял искренней улыбкой. — Это было что-то, скажу я тебе! Завтруппой рыдала, завтруппой! Это же не человек, это гранит. А на твоей реплике «Где ваша пропасть для свободных людей?» обливалась слезами.
— Да ну, — отмахнулся Лурджев. — Какое там, рыдала… Несколько слезинок уронила и всё. И не на этой реплике, а на другой: «Да не померкнет твоя красота, Клея, да сохранят её боги».
— Несколько слезинок? Да для неё это водопад рыданий! Вспомнила бабка, как девкой была. При Народном никогда ни вздоха, ни всхлипа, а тут… Поехали, отметим.
— Рано. Вот отыграем гастроли, тогда уж…
Д. посерьёзнел.
— Пройдут блестяще. Это я тебе говорю. À я понимаю в этом деле. Только не сбейся, не виртуозничай, а так и играй. Как сегодня. Поехали, отметим, а после гастролей — по новой. Как-никак, твоя премьера будет в Греции.
— Какая премьера? Сколько раз играл…
— Но Агностоса! Роль — чуточка слов! А тут — главная! И как сыграл! Артист родился!
Хороший он всё-таки друг — Д. Умеет радоваться за товарища.
— Поехали, отметим! — просто и весело сказал Лурджев. — Ко мне. Только в магазин заскочим, надо на закуску чего-нибудь взять.
Это потом они сидели в сизой от табачного дыма комнате и пили за всё, что только можно: за мир во всём мире, за удачу, родителей, любовь, секс, дружбу, Эзопа, главрежа, завтруппой, Грецию, всех её богов вместе взятых, за роли Д., в которых он блистал, за роли Лурджева, которые были до сих пор, за всю путаную, бестолковую, неприкаянную и очень счастливую жизнь, которую подарил им театр.
— Я у тебя заночую? — икнул Д. — Только своей позвоню, а то завтра разнос устроит…
Он поплёлся в коридор. Вскоре послышался пьяный телефонный разговор, из которого Лурджев узнал, что Д. обожает своего «зайчика» и просит его не волноваться. «Зайчик», видимо, выдвигал свои аргументы, потому что беседа затянулась.
Спустя полчаса картина в коридоре была следующей: Д. храпел на диванчике с трубкой в руках. Роман осторожно вытащил телефон, накрыл Д. одеялом и распахнул окно. Дом надо было проветрить.
— Ты откуда здесь взялся? — Лурджев изумленно смотрел на жирного сизого голубя, примостившегося на карнизе. Или?…
— Нет, конечно, не тот самый. Просто похожий. Все вы друг на друга похожи. Сейчас, погоди.
Голубь косил нетерпеливым оранжевым глазом, переминался с лапы на лапу. Лурджев высыпал на карниз хлебные крошки.
— Ну что, синяя птица? Милости прошу! Угощайся!
— Коклё, коклё, — подал голос голубь. То ли поблагодарил, то ли снизошёл до угощения.
Лурджев улыбнулся и закрыл окно. Сегодня он будет спокойно спать и видеть счастливые сны. Возможно, он даже увидит во сне Грецию и сапфировое Эгейское море, в которое он непременно окунётся. Даже если оно будет холодным.
Он окунётся в него после премьеры. Своей триумфальной премьеры. Так будет. Он знал это.
Михаил Кромин, семейный психолог со стажем, исповедовал в жизни принцип триединства. По его мнению, всё в жизни должно было делиться на три, и в этом был залог успеха. Когда его просили объясниться более понятно, он терпеливо, как говорят с маленькими детьми, начинал вещать. Процесс этот явно доставлял ему удовольствие. Во всяком случае, выглядел он при этом, как кот, предвкушающий обильную трапезу.
— Вы понимаете, — и лёгкие пушистые усы его победно вздёргивались, — что мы имеем в начале любого дела?
Пауза. Полукивок, полупоклон в сторону собеседника и… острый пытливый взгляд вонзался тому в лицо.
Собеседнику требовалось обратиться в слух.
— А мы имеем речь и противоречие! Правду и… ещё одну правду. Тезис и антитезис. Всё просто, как в античной трагедии. Итого исходных — два! Нам требуется найти истину, то есть привести третий аргумент. И в этом решение всех вопросов. Вы понимаете? Только в третьем — решение и гармония всех проблем! Нет, вы ничего не понимаете!
При этих словах собеседнику требовалось обратиться в прах и познать всю глубину своего ничтожества.
Но Кромину этого было мало. Насладившись видом поверженного и несообразительного визави, он сменял гнев на милость, и в его глазах цвета зелёной стали зажигались задумчивые огоньки.
— Ко мне обращались сотни пар на грани не то что развода и разбега, а разгрыза не на жизнь, а на смерть. И — горжусь — большую часть из них я спас. Живут себе припеваючи, а всё потому, что из их тезисов-антитезисов я умел выводить синтез! А он, как спасательный круг в океане, направлял их к берегу.
Обратившийся в прах, но ещё не вполне испепелённый стыдом собеседник, смутно припоминал, что где-то и когда-то он уже слышал эти слова: «тезис, синтез, антитезис». Когда-то очень давно, возможно, уже совсем в другой жизни, на лекциях по философии. Знать бы, что прочно забытое вдруг снова явится в образе такого вот пушистоусого психолога.
— Да, а вы что думали?! — победный хитроватый взгляд сверлил собеседника. — Вот они, все мои дела в картотеке. На них я учился, все их помню. — И узловатая породистая рука с неожиданно маленькими, почти женскими пальцами тянулась к большому выдвижному ящику книжного шкафа. Там, в пластиковых коробках — контейнерах лежали тугие пласты бумаг, больших и маленьких, застёгнутых скрепками и свёрнутых в трубочку.
— В первую очередь надо человека выслушать, потом сравнить и проанализировать. Триада должна быть во всём, — Кромин растекался по древу, как былинный Боян. — Она основа ясной головы и разумных решений. Чаю хотите? Кофе?
Трепещущий собеседник (иного новоявленный Боян и не потерпел бы!) смущённо качал головой.
— И зря! Я намерен рассказать вам презанимательную историю. Запаситесь терпением и… чаем или кофе! Понадобятся!
Щёлк! Движение изящных пальцев, еле слышный щелчок, и бесшумно растворялась белая деревянная дверь. Так же бесшумно в неё вплывала женщина неопределённых лет, неопределённой наружности и с таким белым лицом, что казалось: встань она около двери — и видны будут только полосатое платье, венчик туго свернутых тёмных волос и провалы рта, глаз и ноздрей. Всё остальное сольётся с дверью. Женщина ставила перед собеседниками маленький металлический поднос с двумя чашками чаю, лимоном, сухарницей и двумя крошечными рюмками коньяка. И безмолвно исчезала. Кромин был эстетом и зорко следил, чтобы нарезанный полукружиями лимон был уложен на блюдце не как-нибудь, а в форме цветка, чтобы сама розетка располагалась на подносе строго между чашками, чтобы сухарница была наполнена доверху, а рюмки налиты коньяком лишь до верхней золотистой кромки и ничуть не выше. И чтобы и поднос, и сухарница, и чашки, и рюмки являли собой предметы одного сервиза, никак не иначе.
— Во всём должен быть порядок и гармония, это упорядочивает мысли и предостерегает от неблагоразумных мыслей и поступков. И — можете мне поверить! — этому научила меня одна из моих первых клиенток в то время, когда я ещё не помышлял о работе психолога. В сущности, она даже не была моей клиенткой…
Он почти с головой погрузился в ящик и вынырнул из него с победной улыбкой:
— Нашёл! Вот она! — Перед собеседником лёг пожелтевший и толстый свиток, оказавшийся свёрнутыми в трубку и густо исписанными листами.
— Вам что-нибудь говорит имя Леонида Чимары?
— Нет, — пожал плечами собеседник. — К стыду своему, не знаю.
— Неудивительно. У ярких звёзд есть особенность — они сгорают так же быстро, как загораются. Но лет сорок назад это имя было довольно известно и принадлежало одному талантливому поэту. Он был молод, амбициозен и на первых порах удачлив. Издал несколько хороших поэтических сборников, стал лауреатом множества конкурсов, его заметили, стали приглашать на творческие вечера. Некоторые издательства, даже довольно крупные, заключили с ним договоры на публикации книг. О нём писали в газетах, в общем, всё складывалось как нельзя лучше.
Потом стали говорить реже и тише, потом и вовсе перестали. Я в те годы только окончил интернатуру по психиатрии, уже работал в больнице и время от времени печатался в местном журнале. Там любили мои маленькие забавные истории из врачебной практики. À-ля Антоша Чехонте. Только, в отличие от Антоши Чехонте, писал больше ради собственного удовольствия, а не от нужды.
Как-то принёс в редакцию несколько новых миниатюр, а редактор встречает меня с каким-то странным выражением лица: одновременно весёлым и озабоченным.
— Рассказы, конечно, мы напечатаем, это однозначно, но тут вот какое дело. Через два месяца юбилей нашего земляка — поэта Леонида Чимары. Его, конечно, уже мало кто помнит, но, оказывается, жива его вдова. Ей больше семидесяти. Вот бы взять у неё интервью, а? У вас это получится замечательно, статью сможете сделать, я уверен, и живой, и яркой.
Одним словом, был я откомандирован к этой самой вдове по адресу её проживания. Но, я вам скажу, уж и дама оказалась! При мне редактор позвонил ей, и я слышал их разговор. Знаете, меня сразу заинтересовала манера её общения: голос нежный, звонкий, словно у молодой девушки, а слова произносит твёрдо, чётко и ни разу не сбилась на долгие «м-м-м-м», «э-э-э-э-э», что у людей её возраста встречается нечасто. И сразу отказала!
— Нет, — говорит, — простите меня великодушно, но не хочу никаких интервью.
Редактор и так, и эдак, и ужом вился, и мелкой пташечкой рассыпался, мол, это наш известный земляк, да вы сделаете честь нашему журналу, да вам читатели наши будут благодарны. И всё в таком же духе четверть часа! Наконец, уломал!
— Только, — говорит, — с одним условием. Могу уделить два часа. Ваш репортёр будет записывать то, что я говорю, а вопросы пусть оставит при себе. Я от вопросов путаюсь. А вы потом сами из того, что я расскажу, сделаете и напечатаете, что вам нужно.
Редактору это не очень понравилось, но он согласился:
— Конечно, конечно, как вам будет удобно. — А сам мне кулак сжатый показывает, мол, кремень старушка и лучше ей не перечить.
Я никогда не видел, чтобы старые люди жили в таком аскетизме. Обычно с возрастом они обрастают милыми сердцу безделушками, старыми вещами, всем тем хламом, который давно пора выбросить, потому что толку от него никакого и в нём запутываешься, как в собственных склеротических ногах, когда они отказываются тебе служить. Но в том-то и дело, что людям в возрасте легче расстаться с жизнью, чем с привычным старьём.
Ничего подобного в квартире вдовы не было. Узкая белая кровать, пустые светлые стены, только два морских пейзажа с летящими чайками висят друг против друга. Круглый стол, четыре стула, платяной шкаф. Больше ничего не помню. Книг, цветов, кошечек, собачек тоже не заметил, — ничего, что делает жизнь и дом уютнее. Вот в такой аскетичной обстановке обитала женщина, в обществе которой мне предстояло провести два часа.
И вновь меня словно оглушили. Настолько не соответствовала обстановка облику хозяйки. Маленькая, кругленькая, лицо как румяный блин, платье тёмных тонов и свободного покроя, седые волосы закреплены на затылке синей кружевной наколкой. Глаза добрые, грустные и голос нежный, воркующий, чуть с придыханием. Ласковая бабушка, ни дать ни взять. А речь чёткая, строгая, суровая даже. Вот вам и первое мое столкновение с тезисом и антитезисом! Единство и борьба противоположностей, так сказать!
Кромин улыбнулся чему-то далёкому внутри себя. И продолжил через минуту:
— Сижу я напротив неё и не знаю, с чего начать. А она тоже молчит, потом ребром ладошки провела по столу и говорит:
— Сначала скажите, что вы хотите услышать? Правду или то, что вам надо для журнала?
И усмехается одними глазами.
Я пожал плечами. Какое-то странное чувство вызывала во мне эта женщина: тёплое, светлое, но одновременно резкое, как лезвие ножа. Словно включили лампу, от которой и светло, и тепло, но свет её направлен так, что нестерпимо больно от него.
— Давайте так, как я сказала. Я буду говорить, а вы записывать за мной. А дальше сами всё сделаете. Только отметите, что с моих слов все записано.
— Познакомились мы с Чимарой, когда мне и двадцати ещё не исполнилось, а ему было полных двадцать шесть. Мне он понравился сразу: стройный, высокий, с вдохновенными светлыми кудрями, зелёными, как море, глазами. Что нужно для счастья романтичной молодой девушке, которая и жизни толком не знала, единственным ребенком была у родителей? До замужества не помню, чтобы без мамы из дома выходила, не потому что боялась или немощная была, а потому что так принято было: девушка из хорошей семьи должна вести себя тише воды, ниже травы, всякий её обидеть может, поэтому необходимо, чтобы рядом был кто-то из старших сопровождающих. В школу, институт — папочка или мамочка сопровождали. Я не о том сейчас, правильно или неправильно это, а о том, что так было принято. Добропорядочная девица должна была дома своей судьбы дожидаться: она не успеет оглянуться, как старшие все за неё решат — и сосватают, и помолвка уже состоится, а она толком своего суженого и не знает. Как и он её, впрочем. Но, как ни странно, при этом разводов было меньше.
Чимара был ярким, звонкоголосым и любезным. Мог привлечь к себе внимание. Я влюбилась в него без памяти. И мамочка тоже его привечала: ей нравилась его обходительность и немногословность. Папа, правда, сомневался. Говорил, ну, что за профессия — поэт, как он, мол, будет семью содержать? И ещё побаивался: не охотник ли этот поэт до моего приданого, я всё-таки была девушкой небедной: отец давал за мной небольшой земельный участок с домом и кое-какие сбережения. Чимара на момент знакомства со мной учился на архитектора, на вечернем отделении, и работал в какой-то чертёжной конторе. Папе его специальность нравилась куда больше поэтических упражнений. Он хотел, чтобы зять защитил диссертацию и получил доцентуру. «Стихи стихами, — говорил он, — а профессию надо иметь такую, чтобы кормила не только тебя, но и семью. И кормила нормально. А приданое жены — это на чёрный день, как неприкосновенный запас, на него зариться не по-мужски».
Но мамочка его уговорила, что дочь, мол, влюблена не на шутку, что парень подает большие надежды, что молодость и очарование сделают своё дело, а все остальное — наживное.
Поженились мы. Папа сделал ремонт в дачном доме и всё обговаривал со мной заранее, какого цвета хочу стены, какую мебель. Ну, а я во всём советовалась с Чимарой, потому что его решение было моим.
Получились три большие комнаты: гостиная цвета пыльной розы, как поэтически обозначил мой жених, небесно-лазурная спальня, а третья комната — бархатнозелёная: то ли будущая детская, то ли кабинет.
Бедная моя мамочка всю свадьбу и плакала, и улыбалась. У Чимары родителей не было, его с малолетства тётка растила. Так эта тетка на свадьбе всё в уголке стояла, молилась, и глаз восхищённых с племянника не сводила. А Чимара сиял, как солнце в полдень. Ему, видно, и самому не верилось, что будет жить в красивом доме с садом, что жена и тёща в нём души не чают и всё в его жизни складывается хорошо.
И с этого времени действительно все его дела пошли в гору. Мамочка говорила, что впрок ему пошла женитьба. Победил он на нескольких конкурсах, стали его печатать, приглашать на встречи с важными людьми. И уж не знаю, что ему они там в уши напели, только с тех пор он стал как одержимый. Стал бредить какой-то исторической поэмой, какую непременно должен написать. Из института ушёл. Никакие уговоры не помогли. Тётка его плакала, я просила, мамочка моя тоже уговаривала, он ни в какую. Наконец, папа строго так решился сказать, что, мол, неплохо высшее образование иметь, оно ещё никому не помешало. Так Чимара прямо взвился:
— Хочу вам всем сказать, что мне в моей судьбе всё ясно. Инженерство, архитектура — это всё не мое. Только чужое место занимать буду. Я решил посвятить себя литературе.
Взмахнул рукой, будто саблей, и вышел из комнаты.
Пусть Бог меня простит, но хорошо, что Он нам детей не дал! Вначале как-то не до них было, все мысли были о будущей славе и больших гонорарах Чимары. А потом я уже не хотела… Потому что потом Чимару как подменили. Зелёная бархатная комната, что мы под детскую мечтали в будущем отдать, окончательно его кабинетом стала. И если он там заседал, то есть предавался творческим раздумьям, так все должны были на цыпочках ходить, чтобы не потревожить.
Но вот что я вам скажу. Чем больше он помыкал мной, тем больше это меня обезоруживало. Видно, так мы, женщины, устроены: нам надо непременно заботиться о ком-то, нежить, холить. Нам кажется, что человек больше принадлежит нам, если мы привязываем его к себе своей заботой. Мне нравилось ходить за ним, как за малым ребёнком, готовить ему бульоны, морсы, менять белье, когда чуть прихворнёт, держать весь дом в полумраке и тишине, когда он спит. И я не заметила, как это стало моей потребностью, даже жаждой служения. А когда поняла, было уже поздно.
— Понимаете, друг мой, — голос Кромина становился все глуше и задумчивее, — чем дольше она говорила, тем больше голос её становился крепче и отчётливее. И такую смертельную обиду я увидел в её добрых и ласковых глазах, что мне стало жутко. Сильного человека можно обижать сколько угодно, его сила выше обид, они для него как комариный укус, но бойтесь обидеть слабого и тихого. Вот они в тлеющей боли своей не простят никогда. И, заметьте, ни разу в своей речи она не назвала мужа по имени. Только по фамилии или «мой муж».
И ещё я с тоской думал, что мне представить редактору. Ведь дураку было ясно, что интервью, или — скорее — исповедь вдовы, ни для какой хвалебно-памятной статьи не годится. А вдова всё говорила, ей, кажется, безразлично было, для чего я здесь.
— Из своей чертёжной конторы он тоже ушёл. Сказал, что нам его гонораров и каких-то отчислений с продажи книг и творческих встреч хватит. Это было, конечно, глупостью. Иногда, действительно, в доме появлялись деньги, и немалые. Но это было всё ненадёжно. Они исчезали так же быстро, как появлялись. О том, чтобы я устроилась на работу, не могло быть и речи. Чимара почему-то считал, что жене художника (таковым он себя величал) надо быть музой, хозяйкой литературного салона, мило улыбаться гостям, разливать чай, поддерживать светскую беседу, а работа, приносящая деньги — фи, как это неизящно… Иногда мне казалось, что я ненавижу его… Но — всё же проклятая бабья жалость — когда я видела его обезоруживающую улыбку и слышала вот это: «Мунечка, а у нас есть что пожевать?», я готова была шить ночи напролёт, чтобы принести в дом лишнюю копейку, или отдать все отцовские сбережения, чтобы Чимара не отказывал себе ни в чём. Что? Да, я неплохо шила, у меня даже появились заказы, но я скрывала это от Чимары: муза не должна заниматься тяжким трудом!
К нам зачастили его друзья. Тоже литераторы, творческие люди, так сказать. Один из них — я бы назвала его Прислушивающимся — всё время как бы к чему-то прислушивался, то ли внутри себя, то ли вовне. Прислушиваясь, ел за троих и всё равно был вечно худ и голоден. И ходил чуть ли не в последнем тряпье: линялой мятой рубашке, драных брюках, дырявых носках, лохматый, небритый. Не знаю, был ли действительно не от мира сего или старательно изображал из себя такого, но смотреть на него было неприятно. Однажды я предложила Чимаре купить ему одежду, так муж мой потом со мной полдня не разговаривал: «Ах! До чего же ты приземлённая и меркантильная. Неужели ты думаешь, что он возьмёт наши подачки? Это его оскорбит!» Ну, и всё в таком же духе на десять минут речи. Я промолчала, но почему-то мне кажется, что всю нашу новую одежду он принял бы с бо-о-ольшой радостью.
Второй мне нравился больше. Тоже был худой, одевался без лоска, но при этом не выглядел неряшливым, скорее — неприкаянным. Всегда вежливый, предупредительный, бросался ко мне, чтобы помочь, если я с подносом в комнату входила. А мой муж его отличал больше, чем других. Ему первому декламировал части из будущей поэмы, которая должна была быть вершиной его творчества. А поэма всё не двигалась. Месяц за месяцем, год за годом. Какие-то стихи писал, публиковал, его хвалили, но вот поэма — «сердце моё», как он говорил, не двигалась. Я по наивности, думала, что сердце его — это я.
А однажды этот второй — Неприкаянный — улучил минутку, когда мой вышел из комнаты и шепнул мне:
— Постарайтесь убедить его, чтобы он оставил эту затею с поэмой. Или пусть поменяет в ней всё. Вообще всё: структуру, тему, сюжет.
— Вам что-то не нравится? — спросила я его.
— Не в этом дело, — замялся он. — Понимаете, ваш муж очень талантливый, но для того, чтобы создать поэму, какую он задумал, одного таланта мало. Нужно ещё что-то, сам не знаю, но чувствую — надо ещё что-то. Может быть, чувство меры.
Странный он был, Неприкаянный. Но глаза у него были хорошие. Печальные. Такие глаза бывают у людей, которые чувствуют боль другого человека и не знают, как помочь.
Третий был балагур и пьяница. Если с Прислушивающимся было непонятно, делает ли он вид или на самом деле такой «неотмирасегойный», то этого я трезвым не видела никогда. Но меру свою знал, во злость никогда не напивался. Всегда весёлый, песни пел, стихи на ходу сочинял, шутил без конца. Его так и называли «Экспромтщик». Были ещё и другие, но их я не запомнила. Все на одно лицо — тоже творцы…
А потом появилась Она. Как я потом узнала, была бывшей подружкой Экспромтщика, он и познакомил Чимару с ней. Яркая, броская, ничего не скажешь. И тело богатое: пышногрудая, узкобёдрая, высокая, с кошачьей грацией. Уж, что греха таить, я, женщина, и то любовалась ею.
Мой пропал из дома на месяц, а потом вернулся, как нашкодивший кот, стал просить прощения и говорить, что я должна его понять и простить, потому что ему необходимо были новые впечатления, что он художник слова, и ему для вдохновения, для работы над поэмой нужны страсти.
Я слушала его внимательно, и — честно — ничто не шевельнулось во мне, кроме жалости. «Э-э, — думаю, — видно, не ладится у тебя с поэмой, и ты это очень хорошо чувствуешь, поэтому и пытаешься спрятаться за какие-то демонические страсти, впечатления, вдохновения. Всё это самообман. То ли ты выдохся, друг мой милый, то ли взялся за гуж, который тебе не под силу, но не получается у тебя создать то, на что замахнулся. А человек ты самолюбивый, слабый, горячий и не без искры Божьей, поэтому и тяжело самому себе признаться в бессилии».
Думаю так, а сама спокойно отвечаю: «Хорошо, будем делать вид перед людьми, что ничего не произошло, но жить с тобой отныне как жена не буду. У нас есть разные комнаты, вот и разойдёмся по ним тихо и мирно. Но разбазаривать тебе наше имущество, а вернее то, что оставил мне в наследство отец, не позволю. Буду выдавать тебе определённую сумму на расходы, но не более. И постоялый двор из нашего дома делать больше не дам».
Сказала и сама удивилась своему безразличию. Спросите, зачем нужно было жить с ним так долго, а не развестись сразу же, как он начал выкрутасничать? Не знаю… Слаб человек, и много в нём всего намешано, подчас самого противоречивого. И я не исключение…
При этих словах Кромин победно взглянул на собеседника, мол, не забывай трёх китов моей философии: тезис, антитезис и синтез! Всё в мире держится на единстве и борьбе противоречий!
— Вы бы слышали, какая филиппика обрушилась на меня. Девятый вал гнева и ярости! Я и корова бесчувственная, и мышление у меня торгашеское, и мозги у меня куриные, и что ему вообще от меня ничего не надо, что он лучше умрёт на паперти, как нищий, но гордый художник. И слюной брызгал, и по столу колотил, и за волосы хватался. Потом демонстративно хлопнул дверью в зелёную комнату и всю ночь там что-то делал, ходил, стучал, рвал бумагу. Наутро, бледный и всклокоченный, промчался мимо меня и ушёл из дома. Я позавтракала и заглянула в зелёную комнату. На полу повсюду валялись клочки бумаги. То ли поэму изорвал, то ли ещё что… Я подмела, прибрала всё, чтобы чисто было к его возвращению. В том, что он вернётся, я не сомневалась.
И он вернулся через десять дней. Тихий и какой-то прилизанный. Спросил, есть ли обед. Это было излишне, он знал, что свежий обед в нашем доме есть всегда. Мы сидели вместе за столом в гостиной, и он говорил мне, что многое понял и пересмотрел в своей жизни и отказался от мысли писать поэму, которая вымотала из него все жилы. И что теперь его мечта — жить со мною в нашем доме и радоваться каждому дню, сколько хватит жизни. Я верила ему, но знала, что это неправда. Я слишком хорошо знала своего мужа: таким, как он, легче отказаться от жизни, чем от упрямой мечты.
Знаете, есть мечты как небесный свод, они возвышают человека и делают его жизнь прекрасней. Есть злые мечты, они бывают у злых людей. А есть такие, как у моего мужа — они как рак вгрызаются в сознание, и мучают его, но человек не может от них отказаться, как бы ему этого не хотелось.
Поэму он и вправду забросил. Стихи, правда, продолжал писать, но о поэме не было ни слова. И друзья его больше к нам не приходили. Передал ли он им мои слова, или они сами как-то от него отпали — не знаю, но только в доме у нас стало тихо и как-то очень чисто и светло. Особенно в зелёной комнате: она прямо-таки светилась чистотой, не то, что раньше.
Потом уже мне сказали: человек перед уходом прибирается. Наводит, так сказать, порядок в душе своей и в доме. Не знаю, может быть и так. Но Чимара никогда не был таким просветлённым и чистым, как в последние дни. Даже глаза его… словно их изнутри промыли, мерцали, как изумруды.
Это был тёплый день. Я дремала на тахте, а он вышел ненадолго прогуляться. Потом мне позвонили и сказали, что нашли его сидящим на скамейке в парке. Он улыбался, будто уснул с улыбкой на лице.
В день прощания в ритуальный зал пришли его друзья. Все, кто когда-то был у нас. Прислушивающийся был ещё более косматым, чем всегда, Экспромтщик… даже не знаю, как сказать. Мне кажется, что, если бы не серьёзность момента, он бы и тут отпустил какую-нибудь остроту. У него выражение лица менялось, как картинки в калейдоскопе. А Неприкаянный плакал, как ребёнок.
А я ругала себя. До чего же стала бесчувственная, меня ничего не трогало. Я понимала, что вижу мужа в последний раз, что никогда больше не услышу его голоса и всё-таки ничего не могла с собой поделать.
А потом кто-то тихо заиграл 20-й ноктюрн Шопена. И это было так прекрасно и высоко, что слёзы сами нахлынули и растопили меня. В этот момент я простила Чимаре всё: и его выкрутасы, и дерзости, и измены, и его нелепые мечты — словом, всё. Простила и отпустила.
В конце концов, может, не такая жена нужна была для творческого человека. Я как-то прочла стихотворение одного известного турецкого поэта (хорошо, что Чимара до этого не дожил. Он считал, что его жена должна читать и восторгаться только стихами своего мужа). Стихи были о каком-то голубоглазом великане, который полюбил маленькую простую женщину. И эта женщина мечтала о маленьком простом счастье. А великану стало тесно в её мечте и ушёл в большой мир. Может, Чимаре было тесно со мной. Кто знает… Но я старалась дать ему то, на что способен простой маленький человек.
Потом я поставила ему маленький памятник. На зелёной мраморной плите высечена чайка в полёте, лист бумаги и перо. Бумага и перо — понятно — атрибуты пишущего человека. А чайка — символ мечты, которой он так и не смог достичь.
Она умолкла. Я поразился, как точно она смогла уместить весь свой рассказ в два часа. Я окончил писать, она посмотрела на мои записи равнодушно и сказала:
— Правьте в журнал, как сочтёте нужным. Мне больше нечего добавить.
— Вам принести экземпляр журнала со статьёй? — спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.
Она посмотрела на меня жалостливо, как на умственно отсталого.
— Нет, — голос прозвучал тихо, нежно, но так же твёрдо. — Мне не нужно.
Я вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха. Так глубоко, насколько позволяли лёгкие. Мне стало легче. Я знал, что больше не вернусь в этот чистый пустой дом, в котором живы лишь воспоминания.
Всю ночь я переписывал для редактора её исповедь. В моей версии Леонид Чимара предстал возвышенным, благородным талантливым поэтом, безмерно чтящим свою семью. Редактор остался очень доволен. В номер статья пошла под названием: «Навсегда в нашей памяти: Леонид Чимара». А подзаголовок: «Воспоминания вдовы поэта».
— А её исповедь — вот она, — Кромин похлопал по увесистому пожелтевшему свитку. — Храню, как самое дорогое. С неё и началась моя практика психолога. Именно она открыла мне истину: всё существует только в противоречии, только в полярности. В любви и ненависти. Но только самое сильное противоречие может породить настоящую гармонию. Вы понимаете меня?
— Нет!
— Что и требовалось доказать! Мой тезис, ваш антитезис! Но есть надежда, что когда-нибудь придём к гармоничному синтезу!
Суждения психолога Кромина зачастую были парадоксальны. Но одним из его бесспорных талантов было умение точно определять пригодность человека для того или иного дела. Ему достаточно было десяти минут беседы, чтобы понять, кто перед ним: творец, служака или ремесленник. Он впивался в собеседника странным взглядом: так обычно смотрят люди, изображающие предельное внимание, но при этом думающие о своём. Собеседник подмечал этот якобы отсутствующий взгляд, обиженно замедлял речь или вовсе умолкал, и вдруг Кромин мгновенным и резким, как ланцет, вопросом давал понять, что он не только заинтересован беседой, но и желает уточнить некоторые детали. Собеседника это приводило в лёгкий ступор, замешательство, смешанное с восхищением, и он проникался к Кромину ещё большим почтением.
Наблюдать Кромина в такие минуты было удовольствием. Любой искусно поставленный и разыгранный, как по нотам, спектакль бледнел перед этим действом.
Принимал посетителей Кромин обычно… в саду. Хотя сложно было назвать садом странную пристройку к балкону. Перед ним было крохотное полукруглое пространство с выходом на улицу. Кромин умудрился огородить его, и получилось нечто вроде внутреннего дворика-патио. Вдоль забора высились горшки с драценами и миниатюрными пальмами. Плитняк на земле он устелил ковром, поставил круглый стол и два мягких кресла. Навесом служила металлическая решётка — попросту тонкие прутья, соединённые крест-накрест. К некоторым стыкам были приварены изящные фонари. Они давали свет тускло-жёлтого, почти чайного оттенка. Кромин был эстетом и не жалел денег на убранство того, что считал нужным для себя. И ковёр, и кресла, и фонари, и решётка, кое-где увитая жимолостью, были частью его мира, в котором всё подчинялось строгому распорядку.
Дома Кромин принимал только в лютую непогоду. И то, с видимым сожалением, усаживался напротив балкона так, чтобы виден был дворик. Тот давал ему вдохновение — иначе как объяснить почти сладострастное выражение лица, когда ливень нещадно сёк и ковёр, и растения, и стол с креслами? Что-то первобытное, дикое проступало в его облике в эту минуту: почти вертикально топорщились усы, крылья короткого мясистого носа раздувались, маленькие изящные руки набухали венами. Отчётливо двигались глазные яблоки под полузакрытыми веками. Так обычно прислушиваются к незнакомым звукам животные. Кромин был человеком, но в эти минуты словно перевоплощался в чуткого зверя.
Любые увещевания, что мебель, комнатная флора и текстиль испортятся под дождём, были бесполезны. Кромин был готов методично просушивать ковёр и мебель (а при необходимости — и менять их), восстанавливать порядок в горшках с растениями, но не заносить их в дом. Сам он утверждал, что яростный, шипящий звук ливневого дождя стимулирует его мозговую деятельность — равно как и «Шторм» Вивальди.
Но вернёмся к действу. Оно начиналось с лёгкого постукивания по столу. Кромин откидывался в кресле; фигура его фиксировалась на трёх опорных точках: лопатках, крестце и локте правой руки — вторая свободно свисала вдоль кресла. Устроившись, он посылал собеседнику взгляд — сигнал говорить — и начинал постукивать пальцами по столу. Мерно, ритмично, словно выплясывая колдовской танец.
Собеседник, изрядно поёрзав, начинал рассказ. В большинстве случаев по классике: женщины — о личных проблемах, мужчины — больше о делах. Дела были разные: работа, бизнес, купля-продажа, переезды, делёж имущества. Объединяла всех общая тема — здоровье. Мужчины говорили о нём неохотно, женщины смаковали, не упуская ни единой мелочи. Кромин слушал рассеянно, собеседник начинал нервничать, запинаться, терять мысль. И вдруг — словно стрела в цель — уточняющий вопрос. Это обескураживало и восхищало говорившего. Значит, его слушают внимательнейшим образом и, скорее всего, помогут. Или утешат, в крайнем случае.
Общий же фон разговора со стороны воспринимался как однотипная мелодия (партия клиента), исполняемая на дудке-сопилке: ду-ду-ду, ту-ту-ту, бу-бу-бу. Время от времени в эту мелодию вклинивались мекающие и тыкающие звуки (партия Кромина): «ага», «угу», «ыгы», «м-м-м», «ум-м-м».
Проговорив таким образом час или полтора и получив пакет утешительных рекомендаций, клиент уходил, весьма довольный визитом и не жалея о потраченных деньгах.
Кромин, учтиво проводив его до дверей, ещё более удобно раскладывался в кресле и устремлял взгляд-вопрос уже к помощнику:
— Что скажете?
— Ну… — начинал в свою очередь мямлить тот. — По всему видно, что человек внимательный, обстоятельный, спокойный…
— Не то, — прерывал его Кромин. — Как вы соотнесёте то, с чем он пришёл, и манеру его разговора?
Помощник пожимал плечами, изображая глубокое раздумье и капитуляцию перед Мастером.
— Он хочет открыть собственное дело. Но он его не откроет. Вернее, не сможет им управлять. Вы слушали, как он говорил? Не умел вычленить главное от второстепенного. Речь лилась монологом ab ovo. И всё намешал в кучу: и как мечтал с детства заниматься чем-то творческим (при этом не уточнил чем — просто творческим, неважно — мыловарением или сочинением стихов к празднику), и как ему не давали развиваться, и как родители были против, и как жизнь не баловала, и всё в том же духе с энным количеством подробностей и образов. За ними терялась нить разговора. Это не годится для дела. Потеряет и силы, и средства, и отношения с людьми. Витает в облаках прошлого.
— Но тогда это верный путь к сочинительству. Значит, всё верно — встал на творческую стезю.
— Смотря какое сочинительство. Поэзия — отдельная статья. Нужно с этим родиться, иметь безошибочное чувство ритма и рифмы. Если мемуары или нечто вроде потока сознания, в котором он будет себя чувствовать как рыба в воде — тогда да. А для обычной сюжетной вещи нужно математическое умение обозначить главное, выстроить архитектуру будущей работы. Художник сразу должен видеть в хаосе систему, иначе — всё прахом!
— Но…
— Никаких «но»! Хороший садовод обрабатывает почву — она жёсткая, твёрдая, неподдающаяся, но он усмиряет её шаг за шагом. И когда он бросает в неё, укрощённую, политую в прямом смысле слова его потом и кровью, семена, то видит перед собой уже не голую чёрную землю, а густой изумрудный газон. И неважно, что такого газона ему ещё надо дожидаться не один год. Он видит его с самого начала.
А этот — нет. Как он играючи перескакивал с одной темы на другую, громоздил сравнения, приплетал ненужные детали. Он даже не в поиске, он бродит впотьмах. Кстати, обратили внимание на то, как он время от времени поводил вокруг себя руками, словно ощупывал предметы?
— Нет, не заметил.
— Зря. Надо обращать внимание на всё, но делать это незаметно.
— Что вы ему посоветовали?
— Заняться садом. Если нет своего участка — развести сад на балконе. Нет балкона — высаживать комнатные цветы. По тому, как человек относится к земле, можно судить о его культуре. А по тому, как он работает с землёй, сразу понятно, видит ли он слаженное целое или нет. Для успешной работы — это главное.
— И как он отреагировал?
— Был озадачен, но заинтересован. По-видимому, он воспринял мои слова как возможность открыть своё дело, то есть небольшой флористический магазин. Это ошибка. Он прогорит, потому что не видит цели. Вначале надо научиться работать с землёй. Это организует.
— Вы скажете ему об этом?
— Дорогой мой! Человек должен учиться на своих ошибках. Я могу лишь посоветовать. Корректировать мой совет будет он сам.
И взгляд Кромина вновь с любовью устремлялся в пространство крохотного сада.
По другому клиенту вердикт Кромина был противоположным.
— Это исправный служака. Заметили, как он рассказывал? Не отрывисто, как рапорт, но и скупо, бедно. И постоянно скашивал глаза на часы, словно торопился. Ни единого сравнения, ни одной метафоры. Уверен, предложи ему рассказать «Красную Шапочку», он изложит её примерно так: «Маленькую девочку почему-то отпустили в лес одну. По дороге она была введена в заблуждение представителем семейства псовых. Тот, в свою очередь, напал на бабушку девочки, а потом и на неё саму. Но вовремя подоспели работники лесного хозяйства, и всё окончилось хорошо». Это крепкий, хороший организатор, без фантазии, но порученное и чётко обозначенное ему дело исполнит достойно. Его тяготит произносить речи, претит сама мысль фантазировать и расцвечивать свой рассказ.
— А с чем он пришёл?
— Сказал, что угнетает рутина. Он каталогизатор в библиотеке. Я понял, что он работает с бумагами ещё до того, как он назвал свою профессию, по характерному жесту: он постоянно двигал указательным пальцем правой руки по направлению к большому. Обычное движение библиотекарей или архивных работников, когда они перебирают карточки в каталоге.
— Может, левша?
— Я не выжил ещё из ума и могу отличить левшу от правши. Правая рука у него рабочая, с хорошо развитыми суставами и более загорелая.
— Что вы ему посоветовали?
— Первым делом спросил, есть ли у него возможность разбить сад. Оказалось — нет. Но на балконе установлены длинные цветочные ящики. Я порекомендовал ему выращивать овощи, не требующие особого ухода, и зелень.
— Почему?
— Ему только кажется, что работа его не устраивает. Она идеальна для человека без фантазии. Его угнетённое состояние — просто жалость к самому себе. Ему надо отвлечься на что-то, что не требует воображения, но приносит реальную пользу. И редис, лук и петрушка в этом случае — то, что надо. Дайте человеку маленькую задачу, но так, чтобы он видел скорые плоды своего труда, и он будет счастлив.
Диагноз «ремесленник» Кромин выставлял большей частью… людям интеллектуального, но не творческого труда. По его мнению, любой, даже самый талантливый исследователь, был всего лишь тем, кто идёт… по следу.
— Только вслушайтесь, — восклицал он, и при этом усы его вздрагивали как-то трагически, — в слово! Ведь в нём всё сказано. Слово есть суть. Ис-след-ова-тель! Он идёт за кем-то вслед, он идёт за творцом, его работа, как бы огромна она ни была, вторична. Первичен материал творца, тот, что позволяет исследователю идти за ним и работать на нём. Правда, часто бывает так, что работа исследователя оказывается ярче, чем исходник, но всё же…
И взгляд его, тёплый, душевный, вновь обращался к саду:
— Рождает земля, а человек только возделывает её. Да, от его трудов зависит многое, но, если земля мертва изначально, ничто не поможет.
Отдых Кромин тоже посвящал саду. Фанатично мог перетирать в ладонях землю, подмешивал в неё удобрения, просеивал, рыхлил, поливал, осторожно переносил в неё новые саженцы. Семья и друзья считали его увлечение чудачеством. Но практика у него была обширной — это прекращало любые насмешки.
Можно было сказать, что он помогал землёй. Лечил ею. И лечение приносило свои плоды.
— Землёй проверяется человек, — убеждённо повторял он, держа в руках комок рыхлой, сдобной почвы, и щурился от удовольствия, вдыхая её острый запах. — Земля всё расставит по местам, укажет и подскажет выход из любой ситуации. Она требует много сил и не оставляет времени на вздорные мысли и пустые разговоры. И на жестокость тоже.
— А собеседник не знал, как реагировать на очередной парадокс.
Кромин наслаждался произведённым эффектом.
— Когда вы вдоволь поработаете на земле, когда почувствуете в руках каждую её крошку, каждую песчинку, когда охватите взглядом всю красоту, что произросла на ней благодаря вашим стараниям, вам захочется услышать не бой барабанов, не звуки раздоров и войн, а мелодии флейты или скрипки. И душа ваша будет тянуться к ним, как ребёнок тянется к горячему хлебу. У вас просто не останется сил на жестокие мысли. Это очень просто. Все неурядицы и войны лечатся землёй. Вот я вам в следующий раз расскажу одну историю из своей практики…
И хитро улыбался в усы, давая понять, что «следующий раз» будет!
Одним из безусловных достоинств Кромина была его великолепная память. Он никогда не забывал о данном когда-то обещании. Но память отнюдь не означала оперативности: он мог выполнить обещанное через месяцы и даже годы, но при этом исполнял всё до мельчайших деталей.
Мне посчастливилось работать рядом с Кроминым и наблюдать это удивительное свойство его натуры. Я уже и позабыл, что в очередную нашу беседу он доказывал мне, что все неурядицы и войны лечатся землёй. И землёй же проверяется человек. Кромин развил целую философию из этого — с выводами, аргументами, индукцией и дедукцией вместе взятыми. И, получив удовольствие от лицезрения собеседника, поверженного его парадоксом, клятвенно обещал рассказать «одну историю из своей практики». Все истории, как на подбор, должны были служить подтверждением «земляной теории»!
Но помимо памяти Кромину было свойственно… как бы это назвать поточнее… свойство «затравки». Ни одно повествование он не начинал, не кинув её слушателю. Мгновенно загипнотизирует затравкой — и начнёт вытягивать разноцветные нити из клубка своего повествования. Удовольствие при этом он получал едва ли не больше, чем собеседник.
В этот осенний вечер непогода разыгралась не на шутку. Не было ни зловещих туч, ни тёмных очертаний деревьев — одна непроглядная тьма и дождь стеной. Таким, наверное, и представляли хаос до сотворения мира.
Но Кромин подтащил кресло ближе к балконной двери, устремил взгляд во мрак и вдруг изрёк в пространство:
— Легче всего проверяется человек на зыбкой почве.
Ключевое слово в этой фразе — «почва». Сигнал для слушателя: надо обратиться весь в слух.
Кромин выдержал паузу и… гора родила мышь…
— Лучше всего, конечно, сказал об этом Высоцкий: «И не друг, и не враг, а так».
Снова молчание. И лёгкий стук костяшек пальцев по ручке кресла.
Томлёное мясо должно выдержать, как положено. Собеседник тоже должен был дойти до кондиции — стать мягким и податливым, чтобы благоговейно принять рассказ Кромина.
— Я давно заметил, что вернее всего человек проявляется, когда балансирует между правдой и любовью. Допустим, вам дорог кто-то, но он делает что-то неблаговидное. И вы мучительно раздваиваетесь: разум диктует вам — «останови, укажи ему на ошибку, предотврати падение». А любовь твердит: «Пожалей. Может, ему это необходимо». И вот вы мечетесь, пытаетесь оправдать дорогого человека, примирить свою совесть с его падением и…
Несколько секунд торжественного молчания.
— …И слова, которые вы найдёте ему в поддержку, и голос, которым вы их произнесёте, лучше всего вас охарактеризуют. Жалеете вы его, снисходите или действительно любите. Это как с почвой, — Кромин подбирался к любимому коньку, — вы и грунт хороший купите, и подготовите всё как надо, а растение возьмёт и погибнет. Потому что ему нужна, оказывается, другая почва — не та, что вы предложили, не вникая. Не смейтесь: на этом я перевидал столько разбитых судеб, обид, порушенных дружб…
Это был самый любимый момент наших с ним бесед. Это означало — прелюдия окончилась, сейчас начнётся действо.
И действительно: взгляд Кромина устремлялся куда-то внутрь себя, он выпадал из времени настоящего, с которым его уже мало что связывало, и начинал существовать в прошедшем, с которым его связывало всё. Прошедшее продолжалось в нём — этакое past continuous для отдельного человека.
— Да, много чего было на почве этого: смертельные обиды, разочарования, порушенные судьбы. Что-то, конечно, удавалось выправлять — беседами, анализом, сменой обстановки. Но один случай помню так ярко, как будто это было вчера.
Я уже довольно успешно практиковал тогда. И без ложной скромности могу сказать — пользовался уважением, меня рекомендовали как специалиста, способного не только помочь, но и поддержать. А это, согласитесь, дорогого стоит.
Записалась ко мне на приём женщина. Была осень, но не мглистая, как сейчас, а… нет, это лучше выразить на примере.
Вы видели, как осенние лужи стягивает поутру лёд? Совсем ещё тонкий. Под ним в воде отражается и небо, и деревья, и каждый камень, и солнце ещё играет — и всё-таки это лёд. Вот такой был день: ясный, золотой, но чуть подёрнутый льдом.
Такое же ощущение было и от посетительницы. Женщина как женщина: невысокого роста, среднего телосложения, каштановые волосы стянуты узлом на затылке, коричневый плащ, зелёный шёлковый шарф. Земные, уютные краски, и облик тоже крепкий, земной, спокойный.
Но всё это рухнуло, как только она подняла глаза. Поверьте, я много повидал на своём веку: были взгляды наивные, как у младенца, были недоверчивые, наглые, хитрые, злые, добрые. Больше всего — усталые. Но ни в ком я не встречал такого явного выражения тревоги. Это была, если хотите, выкристаллизованная тревога в чистом виде. И глаза — странного, неопределённого цвета — то карие, то изумрудные — оставляли впечатление мимолётности. Крепкий, земной облик и ускользающая мимолётность взгляда — как тонкий лёд: он почти незаметен, а всё-таки есть.
Именно в эту секунду, едва она подняла глаза, я понял: не смогу ей помочь, и никто не сможет. Она уже сроднилась со своим страданием, оно ей дорого. А пришла она ко мне только ради того, чтобы ещё раз понежить его. Понимаете? Не расстаться, а наоборот — взлелеять.
Она начала говорить, и я ещё больше укрепился во мнении, что мне нечем ей помочь. Очень важно слышать, как человек говорит, каким голосом, как передаёт свои ощущения. Она говорила… никак. Ни тихо, ни громко, ни ровно, ни страстно. Голос её словно доносился из-под толщи воды — глуховатый и вместе с тем очень мягкий, чуть тремолирующий.
Она рассказала мне давнишнюю историю о том, как рассталась с лучшей подругой. Я скептически отношусь к женской дружбе, вы знаете, но, правды ради, должен сказать, что в редких случаях она оказывается крепче и милосерднее мужской.
Как видно, история эта и по сей день не давала ей покоя. По её словам, подруга сама ни с того ни с сего прекратила с ней общение. Сказав это, она погрузилась в молчание, словно вспоминая что-то или подыскивая слова. Тут впервые голос её словно вынырнул из воды и стал плачущим, даже визгливым.
— Я всегда старалась поддерживать её. У неё в жизни было много плохого, она была очень наивной, часто обманывалась. Такая книжная девочка, которой не повезло: случилось несчастье — встретился дурной человек, потом снова ошибка. Наконец ей повезло: вышла замуж, родился ребёнок. Брак не слишком счастливый, но крепкий. Да, может быть, если бы с ней тогда того несчастья не случилось, она так бы замуж и не вышла — слишком уж тихой и книжной была, так бы дома и просидела.
Эти последние слова она даже выкрикнула, голос задребезжал, а глаза на мгновение стали колючими, как хвойные иглы. Через секунду — снова та же мимолётность, тот же тонкий лёд.
— И после этого она стала меньше со мной общаться, а потом и вовсе прекратила. А я её любила, мы дружили много лет, сколько всего вместе было пережито. Мне больно! Что я ей сделала плохого? Ничего, кроме хорошего, она от меня не видела.
Это она уже произнесла навзрыд. Я слушал, как менялся её голос: от безликого до почти яростного — и позволил себе задать только один вопрос:
— А подруга знала, какого вы мнения о её замужестве, или это ваши личные размышления?
Она словно поперхнулась, и голос стал надтреснутым, почти сиплым:
— Ну да, я так ей и сказала. Мы же близкие подруги! И что в этом такого? Кто ей скажет правду, если не я? Всем чистосердечно с ней делилась, камня за пазухой никогда не держала, да и как иначе может быть между самыми близкими подругами? А она…
И тут раздался плач.
— Мне очень больно, очень, — всхлипывала она. — Это же самая близкая моя подруга! Мы всегда помогали друг другу, часами могли разговаривать, а тут её словно подменили. На звонки отвечала кратко, при встречах улыбалась, но в дом больше не приглашала. Только на какие-то торжества. А потом и это прекратила — всё на какие-то дела ссылалась: то у неё ремонт, то ещё что-то. А раньше ведь недели не проходило, чтобы друг к дружке не приходили…
Мне до сих пор стыдно: надо было беседовать с нею, а я предпочитал только слушать, улыбаться ободряюще, покачивать головой. Но голос её сказал мне всё: все советы и разговоры были бесполезны — она упивалась своей обидой, страданием и даже тревогой. А от меня требовалось одно — запечатать эту обиду и закрепить её своим профессиональным именем.
Попрощалась она со мной ровным, даже повеселевшим голосом. Благодарила, говорила, что ей стало легче после разговора со мной, хотя, повторюсь, я не сделал ровно ничего.
После её ухода я открыл окно и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Он остро пах капустой, хризантемами-дубками, ржавым железом. Осенняя земля пахнет по-особому пряно и вкусно.
Мне посчастливилось: больше в этот день посетителей не было. Я вышел побродить перед сном. Вечер был грустным и нежным, словно природа хотела искупить им людскую неделикатность. И даже звуки — шуршащих листьев, птичьего свиста, собачьего лая, проезжающих машин — были вкрадчивыми, деликатными.
В общем, можно сказать, что это был день моего поражения, моего триумфа и моего урока. Поражения — потому что я ничего не сделал для человека, пришедшего ко мне за помощью, кроме того, что кивал головой, как китайский болванчик. Триумфа — потому что переборол соблазн поучать и наставлять человека, который в этом не нуждался. А урока — потому что понял: лучше всего человек проявляется, когда балансирует между правдой и любовью. Именно в этот момент приходят и произносятся нужным голосом единственно верные слова. Или не приходят и не произносятся.
Сейчас я это могу сформулировать — да и то нечётко. А тогда ничего не ощущал, кроме желания вдыхать осенний воздух. Он упорядочивал мысли, исцелял.
Кромин протянул руку к нижнему ящику стола и достал потрёпанную денежную купюру дореформенного образца.
— Мой гонорар за тот визит, — улыбнулся он. — Я сохранил его на память.
И, заметив мой удивлённый взгляд, добавил:
— Тратить деньги, полученные ни за что, как-то… неделикатно. Понимаете? Не-де-ли-кат-но!
Ляман Сархадовна Багирова
Член Союза писателей Азербайджана, Союза писателей Беларуси и Российского союза писателей. Вышли в свет 10 книг, в их числе: «Рескрипт», «Мистика первого декабря», «Серёжки для Селии», «Насмешливое счастье», «Апрельская «невеста»«, «Внучка Дон-Кихота».
Лауреат многих литературных конкурсов. Удостоена диплома и премии Посла России в Азербайджане Владимира Дорохина «За творческий вклад в поддержку и развитие русского языка и литературы в Азербайджане», медали им. Л. Н. Толстого Международной Академии Русской Словесности, медали «За заслуги в культуре и искусстве» Российского творческого Союза работников культуры, медали «Антон Чехов» Общественно-культурно-научного объединения «Чеховское общество».
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Строчка из стихотворения И. Бродского «На смерть друга».
Фрагмент стихотворения поэта Серебряного века Дона Аминадо (Аминада Петровича Шполянского).
Улица Байдукова в Баку продержалась до 1990-х годов, теперь она носит имя руководителя училищного отдела Бакинской Городской думы времен АДР Алиджаббара Оруджалиева.
Миран в тюркских языках - то же, что эмир - повелитель.
Висло-Одерская операция (январь 1945 года), в результате которой был освобождён польский город Ченстоховы.
Игра слов: фамилия главного героя - Дашкин - перекликается с восточным именем Дашкин, что означает: бурный, всё сметающий на своём пути поток. Имя Зарина переводится как «золотая».
Александр Блок «Звезда полночная скатилась».
Марина Цветаева «Август».
Юрий Визбор «Я сердце оставил в Фанских горах».
Вообще, первая детская железная дорога была открыта в Москве в 1932 году, она функционировала в Парке Горького. Просуществовала она несколько лет и была закрыта. В Тбилиси ДЖД появилась в 1935. И долгое время действительно именно она считалась первой, открытой в СССР.
Белла Ахмадулина «Сентябрь».
Стихотворение Ш. Бодлера «Кошки».
Строчка из стихотворения Б. Пастернака «О, знал бы я, что так бывает».
Стихотворение Инги Карабинской «Гончар».
Мечислав Вайнберг - автор оперы «Идиот» (1986 г.). Первое представление оперы состоялось в 1991 году на сцене Камерного музыкального театра в Москве.
Персонаж пьесы М. Метерлинка «Синяя птица».
Спектакль по мотивам произведений Ч. Айтматова.
Пьеса Лопе де Вега.
Блюдо греческой кухни.
Пьеса Гильермо Фигейредо.
Реплика одного из героев «Лисы и винограда» - Агностоса.
Персонажи пьесы «Лиса и виноград».