Ясно помню зарождение белогвардейщины, захват власти белыми и укрепление этого режима в северной Финляндии. Помню войну против наступающей армии лахтарей-мясников[1], поражение наше на войне и то, как я попал в руки мясников, когда они при помощи Германии овладели страной. Помню, как замолкли наши пушки, с каким ощущением жути мы сложили оружие и с какой горечью готовились перенести надвигавшееся бедствие. Все это помню до мельчайших подробностей.

Менее отчетливо припоминаю последующий период — жизнь в концентрационных лагерях, уныние стотысячной армии заключенных, грабежи, массовые пытки и голод. Припоминаю это слабее потому, что был болен. Я был ранен на фронте.

Хорошо помню только название лагерей, номер заключенного, кучи мусора, откуда я выкапывал крохи пищи после выздоровления. Это запечатлелось в памяти на всю жизнь.

Помню распоряжение тиранов о том, чтоб ворота лагерей немного приоткрыть, — они боялись, что урожай останется неубранным и страну постигнет хозяйственная разруха. Палачи нуждались в нашей рабочей силе. И вот началась кутерьма… Это распоряжение открыло десяткам тысяч лагерников дорогу к хлебным полям.

Был июнь-июль.

В это время и я, заключенный № 8164, Лаури Виллегард Оллила, оставил страшный лагерь Рихимяки и прибыл в город Тавастгус, домой, к хлебу. Но я не входил в эту тысячную армию условно освобожденных. Я был из другого легиона, который также исчислялся тысячами.

Я был беглец.

Не трудно догадаться, что я, как и прочие, вырвавшиеся из лагеря, хотел прежде всего есть — есть страшно много, и мне казалось, что ни у кого и никогда еще не было такого аппетита.

Вес мой к тому времени упал до сорока шести килограммов. Удивительно, как я нашел в себе силы бежать и как мог жить, дойдя до такого отощания! Я был живым скелетом.

Весь в лохмотьях, я постучался в дверь. Сердце сжималось от ожидания. Была ночь, и в городе было спокойно. Меня никто не заметил.

Мать услыхала стук и прибежала открывать. Она выглянула в приоткрытую дверь и жалобно воскликнула:

— Ой, голубчик, какой ты жалкий! Кого ты ищешь?

Мать не узнала меня в темноте. Но когда я вошел в комнату и шопотом сказал: «Это ведь я», — мать вздрогнула и горько заплакала. Когда она зажигала лампу, я видел, как слезы градом катились по морщинистому лицу и руки ее дрожали. Я обнял ее и спросил: «Где Эркки?» Мать не сразу ответила. Она заплакала еще сильнее и еле молвила:

— Эркки казнен.

Тогда и у меня в глазах потемнело. Я посмотрел на пустую кровать брата и на кошку, которая лежала на подушке… Казалось, что сердце разорвется. Я заплакал как ребенок. Ясно представился мне брат, с которым я делил горести и радости. Представилось, как под зеленым травяным покровом лежит он, истерзанный… От горя, голода и усталости я дрожал точно в лихорадке. Потом спросил:

— Где это произошло? В Суоменлинна?

— В Суоменлинна, — ответила мать.

Помню, как мать кормила меня, словно маленького ребенка, молоком и кашей, то и дело вскрикивая от ужаса:

— Ой, бедняжка, до чего ты похудел!.. Везде только орлы смерти и несчастье… Ты поправляйся и живи у меня. Не оставляй меня одну, — ты не должен умереть, ведь ты уже дома…

Помню также, как мне хотелось ответить: «Что ж тут горевать, я не умру!» Но слова застревали в горле. Не мог говорить, потому что, заглядывая тайком в глаза матери, я отчетливо видел, как она боялась за меня.

И действительно, многие тысячи несчастных, которые попали домой и думали, что они спаслись, не выдержали и погибли. Многие умерли от душевного потрясения, увидев, что дома их разграблены и родственники убиты. Многие умерли просто от переедания: истощенные организмы не были в состоянии усвоивать пищу.

Тогда повсюду за нами бродила смерть. Она настигала нас дома, но очень часто и вне дома: пулей из-за угла или ударом ножа лахтари прервали жизнь многих моих боевых товарищей. Мы, сыны пролетариев, забыв об уроках Парижской коммуны и понесши так много жертв, продолжали нести их и дальше. Везде рыли для нас могилы. И все же мне казалось, что жизнь только начинается. Теперь и я что-то знал…

…Я вытер слезы и принялся поглощать принесенную матерью пищу. Аппетиту моему не было границ. Я ел столько, что живот стал круглым, словно зоб у птицы, но мне все еще хотелось есть. Я не боялся объесться. Ждал, пока немного сойдет, и принимался снова за еду. Так продолжалось суток пять-шесть, даже ночью вставал и садился за стол. Я стал оживать и крепнуть, но к домашнему столу больше нечего было подать… Запасы матери иссякли. Их хватило только на неделю…

Тогда старуха-мать жалостно посмотрела на меня и сказала:

— Тебе надо бы получить продовольственную карточку. Говорят, что их выдают и условно освобожденным. А также табачную карточку…

Мне сразу сделалось неловко, я подумал и потом ответил:

— Да, конечно, карточки следует достать. А что, если я сейчас оденусь и пойду за ними?

Стал одеваться; обулся в сапоги брата; они мне подошли прекрасно, ибо мы с братом были близнецы. Завязывая шнурки, подумал со страхом: «Мать думает, что я условно отпущенный. А как бы она ужаснулась, если бы меня арестовали и расстреляли как дезертира из концентрационного лагеря! Подобных случаев было так много… Не посылала бы она своего сына тогда за карточками». Потом я соскочил со стула, схватил шапку с вешалки и вышел на улицу.

Июльское солнце пекло беспощадно. На улице царила тишина. Я остановился на миг у ворот дома и оглянулся в сторону Полтинахо, где теперь также помещался лагерь, затем стал медленно шагать к центру города. Там блестели кресты на церквах; они торчали, заметно возвышаясь над старым кладбищем и низенькими постройками пригорода. Надо мною жужжали телефонные провода, и со стороны Красных ворот слышалось пение петухов. Остановился у казарм, повернул направо и тут же встретил одного товарища детских лет. Он уже издали приветствовал:

— Эй, здорово! Где же ты пропадал? Давно не было видно. Как дела? Однако же ты похудел…

Я отвечал, как попало:

— Как не похудеть! Работал железнодорожником в Гельсингфорсе последние годы. А ты где?

— В мастерской, где и раньше. А отца расстреляли.

— Да, проклятое время настало! Убивают, сколько хотят. У меня брата нет в живых, и все родственники арестованы, не знаю, кто еще жив и кто в могиле. Куда, идешь?

— В Полтинахо. Несу брату немного поесть. Да, но ты ведь, кажется, тоже девяносто шестого года рождений? Двадцатого нас призывают.

Он говорил о призыве в армию, объявленном на-днях в газетах. Об этом я еще совершенно не думал, так что сразу ничего не сумел ему ответить.

— Да, тоже, — пробормотал я рассеянно. — Видел объявление в газете. А ты думаешь итти?

— Не знаю. Пожалуй, другого выхода нет. Там страшный режим и питание скверное. А ты как?

— Не решил еще. Там видно будет. После поговорим. Будь здоров!

— До свидания!

Он ушел со своим пакетом, а я рассеянно дошел до другого конца казарменных построек. Но тут пришлось остановиться; дальше также были размещены казармы, и лахтари отгородили их колючей проволокой от прочего мира. Слышался шум и крики, и где-то за казармами ревели трубы военного оркестра.

Повернул обратно на главную дорогу. Опять стали попадаться навстречу знакомые лица. Приветствия, кивки… Останавливался поговорить с некоторыми из знакомых. Как много произошло нового за месяцы моего пребывания на фронте и в заключении!..

— Знаешь ли, — спросила одна знакомая девушка, работавшая в типографии, — что немцы, когда подходили к городу, стали сразу его бомбардировать? Возникла масса пожаров!..

— Да, знаю. Мать мне рассказывала. Но немцы должны были знать, что в городе ведь у них были самолеты?

— Конечно, но они хотели захватить город с бою. Тогда они могли требовать больше компенсаций за свой поход. И грабить еще начали… Ну и народ тоже!

— Правильно. Но есть и порядочные люди. Я, знаешь ли, видел…

Хотел рассказать о виденном в Рихимяках, но вспомнил, что было бы неосторожно брать примеры оттуда. Было лучше, чтобы девушка ничего не знала о моем пребывании на фронте, не говоря уже о заключении.

Девушка кивнула головой:

— Да, имеется, конечно: это же мобилизованные рабочие. Среди них и наших немало, например, в числе гамбургских ребят… Но офицеры у них настоящие живоглоты. Один из них расстрелял мирного пожарника у колодца. Приказал отвернуться и выстрелил в затылок… А другой расстрелял полицейского, вон там, на горе. Обыскал и нашел в карманах револьвер. Потом лишь спросил: большевик или меньшевик? И когда тот ответил, что полицейский, то трахнул его из его же револьвера…

— Ну! — ответил я. — Но это же благородный поступок. Полицейский, наверное, был один из самых заядлых, раз так ответил. Такому следовало бы всегда попробовать из своего же оружия, не так ли?

— Хи-хи! — смеялась девушка: — да брось! Не знаю, насколько он был прилежен службе. Все же думаю, что это было недоразумение. Зайди к нам когда-нибудь, поговорим побольше о новостях и о событиях в Тавастгусе. Отец мой тоже стал красным.

— Разве? Ну, ладно, зайду. Живете там, где и раньше, по соседству с Япиля?

— Что, по соседству с Япиля? Да он же и вся его семья умерли, разве ты этого еще не знаешь?

Девушка очень удивленно смотрела на меня.

— Нет, ничего про них не слышал, — ответил я. — Как же так, вся семья умерла?

— Все покончили с собой. Не захотели достаться на растерзание белым. Все бритвой…

Я наслышался уже стольких ужасов и сам видел их так много, что в первое мгновение этот случай на меня особого впечатления не произвел. Все же я был поражен сообщением девушки. Семья Япиля была слишком для меня близкой. Весть об их смерти стала сильно волновать меня, как только я вдумался в нее. Девушка продолжала:

— Итак, я буду тебя ждать. До свидания. Ай, посмотри-ка туда: вот старик — ну, уж и загребает денег!.. Везет целый воз одежды, снятой с умерших заключенных. Едва лошадь прет. Когда-нибудь и этот старик будет взят в переделку со своим золотом.

Она указала как будто на одного извозчика, но из-за угла вдруг показалось еще несколько упряжек, и тут уж трудно было понять, кого она имела в виду.

— Какой старик? Тот?

Я наобум указал на пегую лошадь и бородатого человека, барахтавшегося с возом, словно корова на скользком льду. И я угадал.

— Тот самый, собачником его называют. Ну, и Америку же он нашел… Весь свой век обманывал собак и собаковладельцев, — теперь поступил на какую-то службу в лагерь заключенных и оттуда частенько возами вывозит одежду. Теперь из него скоро, пожалуй, банкир выйдет. Кто бы раньше поверил, что собачник, таким делом станет промышлять…

— Да, бывает. Теперь все происходит. Так… До свидания. Я должен итти.

— До свидания. Приходи, не забудь.

Я кивнул головой в знак согласия и пошел дальше.

Проходя мимо бывшей русской военной церкви, разглядывал следы пуль в белой штукатурке, и представлялась мне трагическая сцена, которая разыграна была на этом месте во время гражданской войны, когда я был на фронте. Агенты врага заставили здесь отряд красных расстрелять своего начальника разведки, человека, который честно и энергично выполнял свой долг… Буржуазия города с насмешками смотрела на гнусную расправу. Об этом больно было вспоминать. Я бы никогда не поверил в возможность такого события, но сейчас передо мной зияли следы пуль: приходилось верить… Сосчитав следы, — их было шесть, — я пошел дальше.

Был на базаре, смотрел на его пустоту и направился к обеду в ресторан «Монополь». Это было предприятие городского муниципалитета; здесь, в столовой, рабочие устраивали когда-то нечто в роде сборищ и бесед. В столовой я, к удивлению своему, заметил, что подают лишь какой-то водянистый суп из кореньев. Минута недоумения. Я обращаюсь к официантке, дочери сапожника Асп.

— Добрый день, мадемуазель Асп. Узнаете ли еще меня?

Девушка прищурила глаза и заулыбалась.

— Ведь это Оллила! Здравствуйте! Как дела теперь? Вы еще живы? Теперь многих знакомых уже нет в живых или на свободе. Теперь в нашей общине нет никого из мужчин.

Она была религиозна. Такая она была и раньше, когда служила подавальщицей. Точно так же она и ранее любила заговаривать о религиозной общине: когда, например, у негров нехватало штанов или же когда еще что-либо нужно было послать миссионерам… Ее доброе сердце втянуло ее в общину; туда она жертвовала свои копейки, не замечая нужды и горя окружающих. Я ответил:

— Ничего особенного. Это только статистические сведения о смерти… Вы, наверное, уже знаете, что сын Канерве ушел из миссионской общины. Слушайте, Асп. Почему здесь подают суп из кореньев? Это же тюремное кушанье.

Молодая хозяйка засмеялась. Ей, наверное, уже не раз задавали этот самый вопрос.

— Нет, этот суп немного лучше, — объяснила она, — корни вымыты. И говорят, что это корни голландского одуванчика… Сидящие там в углу за столом говорили… Разве я виновата в том, что нет лучше блюд? Если бы здесь не обедало такое множество освобожденных заключенных, то общество наверное улучшило бы качество меню…

Я слушал с удивлением: вот почему здесь подают водянистый суп! Обед мне не понравился, я демонстративно хлопнул тарелкой по столу и вышел. Бродил по городу некоторое время и, наконец, присел на скамейку в церковном садике. Сидя в раздумья, я снова вспомнил о начальнике красных партизан, расстрелянном у церкви. Его образ не покидал меня, и гибель его так резко запечатлелась, что по сравнению с ней бледнели представления о смерти других боевых товарищей. Он стоял передо мной как живой. Такой же точный и рассудительный, каким я его знал в жизни. Это был человек спокойный и притом решительный и дальнозоркий, умевший предвидеть ход событий. У меня нехватало проклятий для его убийц…

Потом мысли перешли на собственные дела. Я встал и, пройдя немного, заметил на дверях деревянного дома надпись: «Контора продовольственных карточек».

Сердце учащенно билось от волнения, но я решил, что бы ни случилось, войти.

Говорят: «все возможно под солнцем». Я пробыл в конторе всего несколько минут, а вышел оттуда радостный и с уверенностью в себе. Продкарточки были у меня в кармане.

«Теперь прямо в полицейскую часть, — подумал я. — Теперь нужно действовать, поскольку у них дела еще спутаны. Нужно получить также паспорт, и тогда я буду пользоваться всеми правами гражданства при всех прелестях террора». Мне казалось, что паспорт для беглеца — клад, который дороже золота.

Я боялся, что в конторе осыпан буду градом вопросов; я долгое время отсутствовал из родного города, но согласно существующим положениям числился еще в душевых списках. Думал, что продовольственных карточек без удостоверения личности мне не выдадут или потребуют доказательств об утери удостоверения. Но карточки мне выдали без всяких расспросов, по душевым спискам. Дела в этой канцелярии были еще в полном беспорядке. Почему же не предположить, что хаос царит также и в полицейском управлении? Я разыскал в бумажнике фотографическую карточку, пригодную для паспорта, и торопливо зашагал к полицейскому управлению. «Нужно попытаться, — подумал я, — что бы там ни вышло. Теперь, не медля ни часа, нужно получить паспорт — или никогда. Возможно, обо мне у них еще ничего не известно, если только полицейские чего-нибудь не учуяли. Ну, ладно, пусть, они о своем деле, а я о своем… Нужно войти!»

И я вошел. Но это оказалась мелочная лавка, а не полицейская часть… Мне захотелось купить сахару и табаку по новым карточкам и вообще мне захотелось убедиться, дают ли по ним что-нибудь. Купил также кофе и потом зашел в полицейскую часть.

Во рту я держал кусок сахара, и выражение лица у меня было совершенно беспечное, когда я поднимался по лестнице к паспортной кассе, за которой молодой, но очень некрасивый чиновник рылся в бумагах. Я положил сахар и кофе на столик, вынул фотографическую карточку и сказал:

— Я бы попросил оклеить этот снимок рамочкой. Нужно бы съездить в Гельсингфорс…

Чиновник взял снимок, посмотрел на него, потом перевел глаза на меня и, бегло окинув взглядом мои покупки, засмеялся.

— Оклеить, говорите? Что ж вам Гельсингфорс? Разве Тавастгус не нравится? И ведь это же ваш родной город.

— Да, я действительно родом отсюда. Но есть дело в Гельсингфорсе…

— Так, ну, что ж, напишем паспорт. — Чиновник взял перо. — Теперь запишем имя и фамилию… Как?.. Я ведь забыл… ага, на карточке обозначено. Вы только-что сегодня получили продовольственные карточки? Как же вы так долго могли прожить без них?

Вопрос был ошеломляющий. Но я сразу придумал ответ:

— Я работал в Гельсингфорсе на железной дороге. Дома пробыл лишь несколько дней.

— Так, понимаю! На какой срок нужно отметить, хватит ли шесть месяцев?

— Хватит, даже меньше можно.

— Запишем шесть. — Перо заскрипело по бумаге. — А теперь печати; наложим теперь и их, чтобы вид был более официальный, да и красоты больше… На карточку наложим также и напишем поперек… Вот, и опять паспорт готов!

Он был весь как солнечный день, и я, почти никогда не имевший общения с полицейскими, с удивлением смотрел на этого человека, который вежливостью искупал свою неприятную внешность.

— Вот вам, пожалуйста! — продолжал он. — Но послушайте, — вдруг заговорил он полушепотом, оглядываясь на двери, — вы только ни в каком случае не признавайтесь, что были у красных, ибо для меня, выдавшего вам паспорт, от этого было бы немало неприятностей. Понимаете: меня могут уволить со службы. Вы обещаете?..

Я был так поражен, что долгое время не мог молвить ни единого слова. Знал ли меня этот незнакомый чиновник? Знал ли он действительно, что я беглый, и хотел мне помочь? Нет, это невозможно. Тут скрывалось что-то другое. Чиновник явно подозревал меня в чем-то. Я был ошеломлен.

— Не понимаю… Что вы хотите этим сказать? Вы наверное обознались! — ответил я.

Чиновник посмотрел на меня серьезно и потом разразился звонким смехом.

— Вот, вот, именно так нужно всегда отрицать, хотя я этим не хотел сказать, что в данном случае нужно было отрицать. Впрочем, можете, ваше дело… И вы же служили только солдатом, это не так опасно. А мне, конечно, поскольку я выдал вам паспорт…

— Но слушайте… Что вы говорите? Я же находился в Гельсингфорсе.

— Хе-хе-хе! Ну, ладно, оставим этот разговор. В Гельсингфорсе красные тоже были и сейчас имеются. Но вы и впредь так держитесь… Вам не следовало бы меня бояться, у меня отца лахтари увели… Во мне вы не ошиблись, и я как честный служащий в полиц…

— Я же не был у красных, — твердил я. — Я обижен такими словами. Что вы хотите этим сказать?

— Да, я также этим обижен. Вы думаете, что я не могу подтвердить своих слов, если бы хотел этого? Поставим на этом точку. Или, как хотите, могу подтвердить, чтобы не остаться в ваших глазах лжецом. Вы, наверное, заметили, что за вами кто-то подсматривал, когда вы входили?

Все время, начиная с того момента, как я открыл двери полицейского управления, мои глаза были устремлены только на кассу: я никакого подсматривавшего человека не заметил. Отсюда понятно, в какой мере я был удивлен последними словами чиновника. Я стоял как вкопанный, не понимая, что за этим должно последовать. Но вдруг мысли зашевелились!

Я склонен был предположить какое-то недоразумение.

— Нет, никто не подсматривал, — ответил я. — Могу, если угодно, поклясться. Кто же тут мог следить? Возможно, что обратил на себя внимание кто-либо другой, но не я.

— Да, вот как вы говорите… Через окно, что ли, вы к нам залетели. Не велика ваша зоркость. Именно тот человек подсматривал за вами, кто вас знает. Он-то и сказал мне ваше имя. Эх, вы, мало же вы замечаете… Верните паспорт! Вам все равно не сохранить твердости, если настанет трудная минута. Вы так плохо видите, что вокруг вас происходит… Я не желаю подвергать себя опасности из-за вас… Так, можете итти.

Он бросил паспорт в мусорную корзину, находившуюся под столом, и сам сделал вид, что углубился в работу. Я не знал, что делать. Чувствовал, как холодный пот выступил на лбу; хотел убежать, но мысль о том, что дело еще до конца не проиграно, удержала меня. Я попал под подозрение и сам полез в ловушку. Каялся, что вообще принялся хлопотать о паспорте. Я постоял минутку, подумал и сказал:

— Как же это возможно? Вы не в праве поступать таким образом. Паспорт этот принадлежит уже мне: на нем имеется мой снимок.

— Я уже раз сказал, что можете итти. Паспорт остается здесь, и кончено.

— Но послушайте, господин секретарь. Скоро будет призыв моего года, и если я до призыва не попаду в Гельсингфорс для налаживания своих дел, то от этого государству будет лишь убыток. Я же работал на железной дороге…

В этот момент в комнату вошла женщина, спросила у секретаря что-то по-шведски, после чего постояла несколько минут в недоумении, оглядываясь вокруг. Когда она ушла, я еще раз обратился к чиновнику, настаивая на выдаче паспорта.

— Мне нужно уйти. Я спрашиваю, могу ли получить свой паспорт?

— Что? Значит, вы хотите, чтобы я доказал правоту своих слов, не так ли?..

— Я хочу получить только паспорт. Все прочее является вашим делом, можете поступать как хотите, — ответил я.

— Так.

Он нажал кнопку звонка, и в комнату ринулся полицейский, остановился у дверей и вытянул руки по швам. Чиновник обратился к нему:

— Констэбль, очкастый еще внизу?

— Нет, господин секретарь. Ушел недавно в казарму.

— А Иокинен — тот, который на стороне?..

— Его тоже нет, ушел обедать.

— А Хеландер?

— Хеландер в караульной, позвать прикажете?

— Позовите Хеландера!

Когда Хеландер, высокий и худощавый полицейский с хитрым взглядом, вошел в комнату, мне показалось, что кровь у меня остановилась. Он несомненно должен был узнать меня. Секретарь действительно нашел человека, который изобличит меня, красногвардейца, и тогда останется наверное только один путь — обратно, в лагерь заключенных… Вмиг всплыло воспоминание: наша рота, которая ночью у местечка Эво убила своего командира и перешла на сторону врага, эта проклятая рота, в которую входили полицейские и буржуазные подхалимы, рота, которую мы в чрезмерной своей кротости не стерли с лица земли и в которой этот старший констэбль нес военную службу… В мыслях я снова пережил темную ночь, когда с товарищами-разведчиками пришел в деревню, где мы нашли только изрубленные тела товарищей. Со скрежетом зубовным я решил теперь, что, вероятно, пришла моя очередь умереть под ударами этого констэбля.

— У меня здесь человек получает паспорт, — сказал секретарь старшему констэблю, — но я ему пока не выдал, ибо он не помнит, был ли у красных. Быть может, вы восстановите это у него в памяти. Говорит, что во время восстания находился в Гельсингфорсе…

Старший констэбль посмотрел на меня пристально, взглянул бегло на секретаря и потом на паспорт, который был вынут из мусорного ящика, после чего добродушно усмехнулся.

— Мне сейчас некогда… Занят делом по убийству Линдквиста. Можете выдать паспорт, раз уж написали… Он служил лишь солдатом, которого ввели в заблуждение. Я не хочу мстить, хотя сам и пострадал.

Я вздрогнул от ошеломления. Возможно ли, что констэбль не узнал меня. Вероятно, дело обстояло именно так.

— Вы того мнения, чтобы выдать? — спросил секретарь старшего констэбля.

— Да. Или можно еще у него расспросить, знает ли он что-либо об убийствах и грабежах. Хотя, впрочем, уже по его лицу видно, что это не разбойник и не бандит.

— Слышите ли? Старший констэбль спрашивает, видели ли вы убийц и бандитов на войне. Быть может, еще помните?

Но теперь я уже чувствовал себя уверенно. Схватил сахар и кофе, зажал пакеты подмышкой и сказал отчетливо и внятно:

— Я не намерен отвечать больше на ваши вопросы. Вы не имеете никакою права на основании каких-то пришедших вам в голову мыслей допрашивать меня как преступника. Если сейчас не выдадите паспорт, я обращусь к прокурору или градоначальнику. Не позволю издеваться надо мной.

Паспорт был выдан. Наконец-таки! Взгляд секретаря был изумленный.

— Пожалуйста, будьте добры, извините… Вам не следует оскорбляться; поймите, какие теперь времена. К нам обращаются за паспортами всевозможные субъекты… А вы очень подозрительны с вашими пакетами и карточками. Сравните-ка себя в зеркале с этой фотокарточкой: вы похудели так, как будто бы только что вернулись из концентрационного лагеря… Всего доброго! Только не сердитесь на полицейское управление и не говорите лишнего, чтобы вас там наверху не оштрафовали…

Он показал пером наверх. Там помещался суд.

Я довольный вышел на улицу. Победа осталась за мной. Бодрость моя возросла. Я уверенно зашагал к дому, повторяя про себя «назидательные» слова полицейского. На пути встретил мать. Она ходила получать деньги за вязальные работы и, кстати, продала на рынке какие-то вещи. Я передал ей пакет с кофе. Мы вместе пришли домой.

Я скрывался дома в течение восьми суток. Питался получаемыми по карточке продуктами и молоком, которое мать покупала на рынке. Стал очень быстро полнеть, и вскоре даже одежда стала мне тесна. С удовольствием перечитывал газеты, которые мать собрала за прошлые месяцы. Забавлялся также кошкой: оба мы — и я и кошка — были еще молоды.

Часто думал о призыве. Колебался: итти или нет? Наконец, решил, что на военную службу не пойду.

К этому решению я пришел, наблюдая солдат, которые часто маршировали мимо нашего окна отрядами и ротами. Их жизнь была безрадостна. Они шагали, странно покачиваясь из стороны в сторону. Лица их были печальны. На головах у них были железные шлемы, которые они в виде трофеев получили от красногвардейцев, и к рукавам были прикреплены грязные белые ленты — символ страшного режима. Ими командовали офицеры, гарцовавшие на буйных конях. Этих офицеров мать называла «мастерами казни». Лица у них страшные и дикие. В числе этих «мастеров» я однажды заметил своего школьного товарища Канерва, сына рыночного торговца и служителя культа. Из этого торговца и ханжи впоследствии, во время похода белогвардейцев в Эстонию, выработался изрядный бандит, майор и «победитель» города Мариенбурга. Он, после того как перестал торговать, казался теперь еще сытее и солиднее. Сынок же его был произведен в прапорщики и носил два ордена на груди, против сердца. В религиозную общину он более не входил. Мать рассказывала, что вместо него «барабанщиком» был назначен печник Фореман, сыновья которого в солдатских мундирах и в больших сапогах маршировали перед нашими окнами.

За солдатским отрядом часто следовала колонна заключенных, которых переводили из казарм Киви в Полтинахо. Они шли медленным, тяжелым шагом, оборванные и жалкие. Иногда, казалось, мне на глаза попадались знакомые лица, но вполне отчетливо я никого не мог узнать, ибо все они чересчур изменились, исхудали.

Наш домик помещался на Западном шоссе, которое пересекает пригород и соединяет центр города с новым кладбищем, с Ахвенисто-харью и с Полтинахо. Движение на шоссе было оживленное. Впечатления одно за другим все время сменялись, как в калейдоскопе. Кроме солдат и арестованных, мимо нас проходили мужчины, женщины и дети, которые носили продукты для своих родственников-заключенных в Полтинахо или же носили цветы на могилы своих близких. Прохожие шли ночью и днем своей дорогой, серьезные и сосредоточенные. Но часто они тем же путем шли обратно со своими пакетами или цветами… Дорога бывала заграждена, и им приходилось возвращаться в город с угрюмыми лицами.

Часто можно было видеть немецких солдат и офицеров, которые беспечно, с дочерьми мелких буржуев, прогуливались по лесным пригоркам Ахвенисто. У них было много денег и драгоценностей, которые они авансом дарили своим подругам и часто открыто продавали на улицах города всем желающим. Но покупателей было мало, так как драгоценности были награблены у убитых или арестованных, и обыкновенные встречные боялись покупать их.

Ежедневно в определенные часы мимо нас проезжали кареты и колымаги, нагруженные трупами. Лошади, натужась и пыхтя, тащили эти колымаги в гору, которая начиналась как раз у нашего дома. Возы с трупами направлялись из лагерей и казарм Киви или Суоми на болота и скотомогильники за Ахвенисто. На это жуткое зрелище прохожие уже даже не обращали никакого внимания. Лишь какой-нибудь полицейский, бывало зацепится за торчащую из воза руку или ударит по ней дубинкой, как бы желая проверить, действительно ли трупы уже окоченели. Или же проходящие мимо арестованные, шарахаясь в сторону, старались таким образом убежать и скрыться в те моменты, когда трупы при содрогании колымаги вскакивали и походили на живых… Я пытался сосчитать, сколько тел за день перевозилось, и выяснил, что были дни, когда их было на шоссе больше, чем живых людей…

Изредка я замечал на улице некоторых товарищей детства, чаще всего братьев Сарлунд, которые, будучи хромыми и больными, направлялись обыкновенно за город, где на скалистых кряжах лечились солнечными ваннами. Увидев их, мать всякий раз говорила:

— Ой, бедняжки жалкие, остались без отца! Даже кости его разбросали по болоту!

Их отец пал на фронте и был похоронен городским штабом красных войск в братской могиле в Пуйстомяках. После, когда белые завладели городом, врач приказал, чтоб Пуйстомяки как не подходящее для кладбища место были очищены от могил. Тела погребенных были вырыты, увезены на закрытых навозных телегах и выброшены в ближайшее болото. Эту процедуру мать называла «разбрасыванием костей», ибо она не признавала «умных» врачебных постановлений.

Много нового я понаблюдал за эти дни из окна. Вскоре я и сам вышел на улицу. Одиночество наскучило. Захотелось увидеть, что происходит в ближайших окрестностях. Очень захотелось также повстречать надежных товарищей, от которых я надеялся получить нужные мне сведения и советы.

Я вышел на улицу в костюме, унаследованном от брата. У ворот на миг остановился наблюдать за отрядом солдат, которые разместились у соседнего дома на бревнах, потом повернулся и зашагал к центру города. Погода была прекрасная, совсем летняя. Было тепло, и в небе не было ни единого облачка, лишь голуби летали в вышине. Передо мною шел старик, передвигавшийся на костылях, а за мною бодро шествовал мальчик-газетчик. Я купил газету и на ходу начал читать.

Когда я поднял глаза, то заметил, что на середину улицы откуда-то вышел белогвардейский фельдфебель, который, сделав несколько шагов вперед, круто повернулся кругом, как бы упражняясь в танцах. Я стал следить за этими странными движениями, угадывая их цель и причину. Вскоре я заметил, что фельдфебель этот был единственный человек, который придавал какую-то живость всему уличному движению, ибо все проходившие по улице люди были мрачны на вид и убиты горем. Не было слышно ни смеха, ни веселого разговора, столь обычных на этой оживленной улице. Лишь пение петухов у Красных ворот и на Яковлевской улице слышалось, как и прежде. Собаки лаяли, и иногда стучала телега молочника. Вдруг я услышал позади голос:

— Господин Оллила, одолжите нам двадцать пять пенни!

Я оглянулся. Это ковылял всем знакомый в нашем городке старый, больной дворянин Бранденбург, или Береговой чорт, как его все открыто называли. Он, видимо, вышел из кафэ, мимо которого я только что прошел, и теперь энергично махал тростью, чтобы я остановился. Я продолжал итти и, изредка оглядываясь, заметил, как из кафе вышла целая компания слабоумных, которые, визжа и шикая на прохожих, собрались любоваться фотографическими карточками у витрины фотографа. Умалишенные эти были, видимо, освобождены из камер, из-под надзора. Но что же фельдфебель? Может быть, и он вышел из кафэ и принадлежал к той же самой группе?..

У угла казармы я повернул направо. Дальше не хотел итти по самой оживленной улице. Ветром откуда-то принесло запах жаркого: это было то время дня, когда хозяйки снуют на кухне. Я остановился и долго думал, не вернуться ли домой пообедать. Вкусный запах порядком поддразнивал мой волчий аппетит. Но я все-таки решил продолжать прогулку и по тихим переулкам дошел до базара, где крестьяне продавали продукты. Пыль стояла столбом над собравшейся там толпой. На базарной площади отряд солдат упражнялся в маршировке. Я остановился в толпе и стал наблюдать за упражнениями. Картина была довольно «интересная»…

Во всю жизнь, вероятно, не забуду усилий белогвардейского режима в деле формирования регулярной армии. Помню, в частности, и все детали этих «упражнений», будто я видел их только вчера.

Солнечная и пыльная базарная площадь. На ней расхаживают свирепые немецкие офицеры и унтера, яростно мычащие мастера казни из числа «отечественных героев». Тут же подпрыгивающие новобранцы, которые сапогами отбивают пыль в сторону толпы. Картина оригинальная и притом достаточно печальная. Но никто из зрителей не обращал внимания на ее печальную сторону. На некоторых лицах скользил иронический смех. Невольно заражаясь общим настроением, я также засмеялся, скаля зубы подобно другим.

— Халт, халт, вег, вег, марш, марш! — послышался впереди меня звонкий голос девушки, которая стояла с безменом в руке рядом с полной и обсыпанной рыбной чешуей базарной торговкой. Мужской голос добавлял:

— Вот так комедия! И ни один из солдат не собирает денег! Бесплатно смотрим…

Несколько человек со смехом поддержали:

— Да, совершенно бесплатно, платить не нужно… Смотрите вдоволь.

И еще кто-то заметил:

— Такую картину теперь скоро будем видеть каждый день, когда наши пахари, молодежь деревень, пойдут в армию. Двадцатого числа ведь у ребят призыв, и молодчики из Тавастгуса станут под знамена.

Эти слова согнали улыбку с моего лица. Под знамена белогвардейщины я решил не итти. В сознании на ряду с впечатлениями от увиденного на этой базарной площади выросли вдруг живые представления и о прочих горестях солдатской жизни. Я вообразил себя в вонючей казарме, где натягиваю на ноги неуклюжие сапоги или же натираю медную каску, которая запачкана кровью и на краю которой дыра… Товарищи также выполняют свои внутренние задания, проклиная все и ругаясь. А на крыльце, под проливным дождем, рычит бешеный фельдфебель: «Теперь, ребята, на занятия!..»

Это верно, как небо. Жуткая картина! Но себя я почему-то не представлял на занятиях у полоумного фельдфебеля, а в должности повара походной кухни, где, разжевывая проваренный горох, я задумчиво переливаю суп. Я не допускал того, чтоб дураки мною распоряжались, а…

Вдруг оборвались все мои размышления. Впереди из толпы на меня смотрела пара глаз, не отводя взгляда. Я повернулся спиной и стал читать объявление, прикрепленное к забору: в нем грозили смертной казнью всем, у кого будет найдено оружие. Но я отвернулся слишком поздно. Человек стремительно протискался ко мне, и я услышал тихий голос:

— Здравствуй! Как ты смог уйти так скоро? Я пришел только в субботу. Тебе наверное удалось, наконец, убежать…

Передо мною стоял юноша, с которым еще две недели тому назад я рылся в мусорных кучах в концентрационном лагере. Стоял и смотрел на меня детскими глазами, но чуть-чуть подозрительно, как на дезертиру. Я сразу не сообразил, что ответить: сказать правду и просить его молчать? Нет, подвергать себя опасности не было желания. Подумав минутку, я ответил:

— Да, видишь ли, я встретил одного знакомого егеря[2], которого просил ускорить мое освобождение, после чего, поверишь ли, немедленно разобрали мое дело и назначили сразу суд. На сколько осудили тебя?

— На два года условно. А тебя как? Ты успел уже разжиреть, стал полным, как прежде.

— Да долго ли! Мне дали больше — три года. Куда ты идешь?

— Никуда. Был в полицейском управлении, предъявил как условно-осужденный паспорт, а потом заходил в столовую обедать. Там, наверху, на заборе, сидел около часа и смотрел, как людей муштруют. Ты был уже в полиции? Покажи-ка, какую отметку на твоем паспорте сделали.

— У меня с собой нет паспорта. Наверно, точно такие же отметки, как и на твоем. Покажи-ка! Да, теперь мы — условники, много не напрыгаешь, а лишь столько, сколько разрешат, не так ли? Нельзя ходить на спектакли, в театры, нельзя дружить с ненадежными людьми; это значит, между прочим, что нельзя разговаривать с другими условно-осужденными…

— Да, но я бы не поверил, что тебя так скоро выпустят. Только что утром я рассказывал домашним, что наверное ты уже умер. Ты ведь был уже при смерти, после того как съел сальную свечу, помнишь?.. Где ты ее нашел?

— У колодца. В той же мусорной куче, откуда и ты несколько лакомых кусочков скушал. Огарок свечки лежал внизу.

— Да что ты говоришь! Жаль, что я его не нашел. Ну и закуска, чорт побери! А здесь, знаешь ли, в каменных казармах едят ракушки и даже дождевых червей. Здесь тоже страшные условия. А в деревне пищи сколько угодно…

— А почему ты знаешь?

— Мать ходила туда за маслом и мукой. И я собираюсь в деревню — подправиться немножко, если разрешат. Боюсь только, что там застрелят: там устраивают облавы на беглецов. Могут невзначай и меня… А вот и мать. Наверное пришла меня звать обедать. Пойдем к нам.

— Нет, я тоже хочу итти домой. До свидания!

— До свидания!

Он направился к матери.

Мысли в голове у меня смешались. Я боялся, что меня подозревают. Каялся, что вышел вообще из дому. Я чувствовал: опасность грозит мне даже не со стороны врагов, а со стороны друзей, которые могут выдать меня своими расспросами и болтовней. В один «прекрасный» день могу оказаться в концентрационном лагере либо как военный, либо как штатский — все равно…

Я повернул домой. Шел в раздумьи. У старого кладбища попалась мне навстречу колонна заключенных. Я надвинул шляпу на глаза, чтобы черты лица были менее заметны, и перепрыгнул через низенькую каменную ограду на кладбище. Присел на скамейку, пока колонна пройдет. Их рваные сапоги поднимали на шоссе пыль, которая ветром рассеивалась по кладбищу. Видно было, как многие арестованные жадно смотрели на зелень кладбищенского садика…

Вдали виднелись ворота казармы, куда стража, крича и ругаясь, направляла колонну. Я посмотрел на ворота и вспомнил, что и я когда-то входил через них. Прошло лишь три месяца… Тогда… через эти ворота проходила дорога к нашему арсеналу, а у меня на тележке был пулемет — трофей с фронта Эво. Пулемет был малость не в порядке, и товарищи спрашивали: «Откуда этот петух, не из Вазы ли?» и «Поет ли он?». Я гордо отвечал:

— Да, вазаские петухи — яростные драчуны. Это наш военный петух из Кухмойза. Временно погостит здесь и скоро опять отправится туда же.

Куда «петуха» потом отправили, мне неизвестно.

Пока я вспоминал те дни, с меня печаль как рукой сняло, и я стал воинственнее. В этот момент показался шедший мимо кладбища извозчик Ярвинен, который раньше служил у белых и теперь, как мне было известно, спекулирует и разбойничает в лагерях и пригородах. Я не мог удержаться и крикнул:

— Эй, здорово, Карл! Очки, что ли, опять идешь собирать?

Он остановился и слышно было, как про себя выругался. Все же ответил:

— Здорово! — и, прижав форменку ко лбу, пошел дальше.

Мой вопрос был весьма оскорбителен. Мне было известно, что этот злодей недавно в поле застрелил какого-то гражданина, в кармане которого нашел три пары очков.

Ясно, что благодаря своей выходке я приобрел нового врага, но мне этот отвратительный мародер был не страшен. Я лишний раз почувствовал прилив жестокой ненависти ко всему белогвардейскому режиму. Возбужденный, я вернулся домой.

В следующую ночь не спалось. Я все время ворочался сбоку набок. Из головы не выходила мысль о призыве. Беспокоило также то, что дома все продукты кончились и есть было нечего. Мой организм нуждался в питании, а карточные нормы для этого были совершенно недостаточны.

Часто вспоминал о вестовом-красногвардейце, которого встретил на базаре. Я был уверен, что он теперь распространяет весть о том, что я приговорен к трем годам условно; ведь ничего другого он про меня не мог сказать. Но тут могло обратить на себя внимание противоречие, так как я уже многим говорил, что приехал из Гельсингфорса…

Мне грозили всевозможные неприятности, но я надеялся, что как-нибудь отделаюсь от них. Удалось же избавиться от лагеря. Я стал обдумывать продовольственную поездку в деревню, и, как только солнышко высунулось из-за грозовой тучи, я решил, что отправляюсь в деревню в тот же день. Мысль о том, что там можно купить продукты, пленила меня. Я рассказал матери о своих намерениях… Она не возражала, и я стал собираться в путь.

Разыскивая мешки и корзины, я увидел, что за сундуком лежит ручная граната. Удивленный, я взял гранату в руки, показал матери и сказал:

— Посмотрите-ка: точно бутылка… А знаете ли, что это такое?

Мать посмотрели и сказала грустным тоном:

— Оставь, это осталось от Эркки. Этим Эркки исправлял струны от мандолины.

Я громко рассмеялся.

— Вот что! Неужели этим исправляют мандолину: это ведь бомба!

Мать вытаращила глаза.

— Господи боже, и к нам ведь не раз приходили с обыском! Унеси ее скорее куда-нибудь…

Я завернул гранату в старую газету и положил в мешок. Решил спрятать ее где-нибудь в окрестностях в безопасном месте. Оделся в дорогу в самое лучшее, что у меня было. Обулся при этом в длинные русские сапоги. Захватил денег и не забыл также паспорта.

Около полудня мать давала мне напутственные советы:

— Ты сойди с парохода у Тюрвянтэ, сказала она. — Там имеется в продаже все, что тебе нужно. И там, в Токэнсуу, сохранились еще развалины дома твоего деда: можешь хотя бы раз посмотреть и на них. Оттуда твой дед пятнадцатилетним юношей убежал и дошел пешком до Петербурга, где прожил тридцать лет. Никто не знал, где он находится. Искали по озерам и прудам, так как все думали, что его нет в живых. А когда он вернулся на родину, многие уже умерли, другие поседели, как и он сам. Это был строгий старик, отец мой Фельдт. Скажешь там, что ты внук Фельдта, — муки получишь сколько угодно. Там хорошие урожаи; заморозков не бывает. Лучшие поля во всей Финляндии! Там можешь купить и масла, и ячневой муки, и всего… Но только, сыночек, по лесам не ходи. Говорят, что всех, кого поймают в лесу, расстреливают. Ой, господи, господи, какие люди! Везде рыщут…

Я минутку подумал и ответил:

— Сойду с парохода в Тюрвянтэ.

Распрощавшись, я вышел на улицу. Быстрыми шагами мимо кладбища, мимо пивоваренного завода я спустился на тихую Лицейскую улицу. Миновал дома Линдбергов — Благодушного Линдберга, Американского Линдберга, Петушиного Линдберга — и оставил их позади, ни с кем не повстречавшись. Вскоре я уже сидел на пароходе и слушал, как сельские хозяева, кулаки, деловито рассказывали о принце Гессенском, будущем короле Финляндии. Я купил у мальчика газету «Ууси Суоми» и, притворившись углубленный в чтение, слушал их разговоры.

Скоро, однако, их, однообразная беседа мне надоела, и я вышел на палубу, на корму. Но и там разговаривали о том же.

— Хорошо, говорят, усвоивает финский язык, — сказал кто-то из пассажиров.

— Да, усвоивает, — ответил другой.

— Как ему не учиться, коль скоро имеет хороших учителей! — слышались одобряющие голоса. И остальные отвечали:

— Да, ясное дело, учится, коли учителя хорошие.

Следовала минута молчания, и опять кто-нибудь вставлял:

— В этом году будут короновать. Да, хозяин в доме нужен. Из этого ничего не выйдет, если все начнут приказывать. В доме нужен хозяин.

Опять слышались одобрительные голоса:

— Да, хозяин необходим. Как же можно без хозяина!

И потом сказали все хором, как будто впервые поняли, в чем дело:

— В самом деле, хозяин нужен. В доме никак нельзя без хозяина.

Беседа раздражала меня. Я осмотрелся кругом, не видно ли кого-нибудь из знакомых, после чего подумал минутку. Потом, в свою очередь, сказал громким голосом, чтобы все услышали:

— Наш богатый крестьянин одного царя вполне прокормит… а то и императора…

Все посмотрели на меня и умолкли. Я понял, что затронул за больное. Услышал только, как близко сидящая девушка шепнула своей соседке, солидной женщине, очевидно матери:

— Это, видимо, барский сын из города.

Я принялся за чтение. Сперва пробежал военные известия. Это были назойливые прославления германских побед. Я устроился в уютном и тихом углу у руля и смотрел на проплывавшие мимо старую крепость и тюрьму. Из лагеря заключенных слышались крики и выстрелы: там продолжалось, видимо, все то же… Вдали, за хутором Ойонен, виднелся столб серого дыма, подымавшийся от лесного пожара.

Пароход остановился у церкви прихода Тюрвянтэ, и я выпрыгнул на берег. Вдали от пристани стоял большой дом, куда я направился по тропинке. В доме хлопотала солидная хозяйка, у которой я попросил продать молока. В тот же миг передо мною на столе вырос литр парного молока. Я выпил с наслаждением и спросил, могу ли купить в этом доме ржаной муки. Получив положительный ответ, я попросил принести пятнадцать килограммов, но, открыв мешок, я заметил, что оттуда торчит граната. Испугался и поспешно сунул гранату в карман.

Спросил также масла и овсянки, но этих продуктов в доме для продажи не оказалось. За ржаной мукой предложили приходить, когда угодно. Я спросил, как хутор называется. Хозяйка гордо ответила:

— Наш хутор называется Ханнуккала, он и на карте обозначен. У нас два сына служат в шюцкоре.

— Вот как, — ответил я. — У вас, наверное, много хлеба?

— Теперь имеется, но зимой не было. Спрятали тщательно: красные поверили, что мы с голоду умрем.

— Вы очень хитры! А как другие крестьяне: прятали хлеб?

— Тоже прятали, если не были красными. Но другие прятали меньше, — ответила словоохотливая хозяйка.

Вскинув мешок на плечо, я зашагал по направлению к дому Лахдентаа. На лесной дороге, где никого не было видно, я вставил фитиль в гранату, бросил ее в лес и сам лег на землю. После взрыва встал и пошел потихоньку дальше. Так избавился я от опасной ноши, которую забыл раньше спрятать.

В других домах приобрел и масло и овсяную муку. Купил также несколько кило ячневой муки. Когда я завязывал мешок с мукой, хозяин, свежеиспеченный шюцкоровец, спросил меня:

— Вы идете из села? Не слыхали ли вы, там где-то произошел взрыв?

— Слышал. Наверное, взрывают где-нибудь камни.

Хозяин покачал головой.

— В нашей местности нет таких камней, — ответил он.

В Токенсуу я с большим любопытством осматривал место, где находился когда-то дедовский хутор. Там сохранились лишь развалины избушки, на которых играли дети. Вблизи помещалась летняя дача для буржуазных детей из Гельсингфорса.

Ночевал в доме Лахдентаа. Там было безопаснее, чем в бедных хибарках, за которыми была устроена более строгая слежка. Проходя по двору этого имения, я обратил внимание на псарню, которая находилась у главного здания. В больших тазах у каждой конуры стояла овсяная каша с молоком и топленым маслом. Я удивленно спросил у садовника, который срезал ветки с деревьев:

— Что это за собаки, коли их так кормят? Недалеко отсюда люди тысячами крут с голода…

Садовник прервал работу, посмотрел на меня исподлобья и ответил:

— Это собаки породистые…

Утром на пароходе вернулся в город. Я нес свою ношу по пустынным улицам и радовался. Теперь продуктов у меня было вдоволь.

Так проходили дни. Я стал полнеть. Изо дня в день я прибавлялся в весе, дошедшем, наконец, до семидесяти килограммов. Скоро и время призыва прошло. Мои одногодки были отправлены кто в Улеаборг, кто куда. Меня никто не беспокоил, я был свободен.

Но однажды, когда я опять возвращался из деревни с мешком муки за плечами, меня у пристани встретила мать. Вид у нее был весьма озабоченный.

— За тобой приходили, — сообщила она. — Приказали немедленно явиться в полицейское управление.

Сердце у меня забилось от волнения. «Наконец-таки в армию», — подумал я. Взяли извозчика и поехали домой.

Долго обсуждали мы, как быть: убежать ли сразу или проверить, что будет дальше. Было очень обидно, что нельзя посоветоваться ни с кем из товарищей: надежнейшие из них либо погибли, либо томились еще в заключении.

Наконец, решил: любопытство взяло верх. Захотел узнать, по какому делу меня вызывали.

Я переодел костюм и попросил мать зашить в брюки несколько денежных знаков. Сам зашил в подкладку пиджака паспорт. Потом поел и, сказав матери в утешение: «Тут какое-нибудь недоразумение, ничего страшного», вышел на улицу.

Быстрыми шагами дошел до полицейского управления. Тут напала на меня нерешительность — какое отделение меня вызывало? Я на миг остановился. Потом, подумав, открыл дверь уголовного розыска.

В отделений находился лишь один полицейский, и я вздрогнул, узнав в нем старшего констэбля Хеландера. Он был одет в штатское и о чем-то озабоченно раздумывал. На приветствие он ответил чуть заметным кивком и спросил тихо:

— Что скажете?

Я рассказал, в чем дело, и назвал свое имя. Тут его глаза сразу ожили, и лицо приняло строгий вид.

— Так, так! Значит, вы Оллила? Я имею распоряжение задержать вас. Если у вас имеются какие-либо вещи, то положите их на стол.

Я вынул из карманов гребенку, носовой платок, коробки с папиросами и спичками и несколько марок. Потом спокойно спросил:

— Но скажите же сперва, почему вы меня арестовываете?

Констэбль, ничего не ответив, стал проверять, все ли я выложил. Ощупав всего меня, он спросил спокойным тоном:

— Вы, очевидно, еще в лагерях не бывали, если так толсты. Что вы на это скажете?..

В тот же миг он ударил меня кулаком по лицу. В глазах у меня потемнело, и кровь потекла по подбородку. Потом посыпались удары один за другим. Констэбль неистовствовал:

— Убийца проклятый! Помнишь ли Али-Сави? Если еще не был в концентрационных, так теперь там и сдохнешь…

Чьи-то сильные руки схватили меня за воротник и потащили по каменной лестнице в темную будку. Дверь захлопнулась за мной с треском. В ту же минуту зазвонили в церкви. В нашем городе колокольным звоном извещали о чьей-либо смерти…

В груди жгло. Меня предали! Я попался в клетку по причинам, относительно которых не имел ни малейшего представления.

Моя свобода кончилась так скоро!.. Я наслаждался ею лишь около трех недель…

Да, я был предан — в этом не было ни малейшего сомнения. Но кто предатель? Кто из моих фронтовых товарищей мог мне изменить?

Эта мысль мучила меня до поздней ночи, когда уличный шум смолк и на церковной колокольне уже отбивали часы, возвещавшие приближение утра. Ответа на мучительный вопрос я никак не мог найти.

Вспомнил я и про Али-Сави, который ушел от нас как неприятельский шпион. Он «ошибся», но на войне нельзя ошибаться! Шпиона следует повесить на первом дереве, — гласит военный закон. Мы его не повесили, но я был один из расстрелявших его. Он заслужил это. Если бы ему удалось тогда донести врагу о наших военных планах, то кости пятнадцати человек, мои в том числе, давно бы белели в лесах Падасиоки. Констэбль не случайно испачкал свои кулаки в моей крови.

В памяти у меня воскресла мать, и я представлял, как она меня ждет и не знает, что со мной сделали. Но скоро ей суждено узнать об этом: увидит сперва, как сына ведут в концентрационный лагерь, потом — на казнь. Она останется в одиночестве… Сердце сжималось при мысли о судьбе матери, о том, что ее страдания будут страшнее моих… На глазах появились слезы.

В полночь констэбль подошел к решетке моей двери, протянул кусок хлеба, несколько папирос и спичек. Я выкурил папиросу и уснул на каменном полу.

Проснулся от скрипа дверей. Передо мной была пожилая женщина, которая в глиняных чашках принесла похлебку и молоко. За нею стояли двое полицейских. Женщина с любопытством разглядывала меня в комнатной полутьме и обратилась к полицейским:

— Да ведь он избит!..

Ответа не последовало, и женщина вышла. Дверь закрылась. С минуту доносились еще покашливания полицейских, и снова наступила тишина.

Около полудня дверь открылась, и послышался приказ:

— Вставайте! Не лежите, а то скучно будет… Пойдем наверх.

Я очутился перед старшим констэблем Хеландером. К моему удивлению, я там увидел одного из своих фронтовых товарищей… А у дверей сидел какой-то незнакомый молодой господин. Незнакомец смотрел на меня жадными глазами. Хеландер спросил ехидно:

— Ну как, вспомнили уже про Али-Сави или нет? Признаетесь ли в том, что убили хозяина Али-Сави? Признаетесь ли, что группа из пятнадцати человек, которой вы командовали, с белыми лентами на рукавах, с биноклем и картами, пробралась через леса в тыл правительственным войскам у Падасиоки и там, в доме Ялли, захватила Али-Сави, который принял вас за белых и которого вы на обратном пути зверски убили. Ну, признаетесь ли в этом? Видите: нам все известно…

Но Али-Сави был убит не зверски; с ним обращались даже слишком мягко, а потому я ответил:

— Что вы говорите о зверском убийстве! Я никого не убивал.

Тогда мой фронтовой товарищ вскочил со стула и истерически крикнул:

— Что ты отпираешься! Ты же стрелял в него… вот с такого положения! — и он опустился на одно колено, причем принял вид настолько зверский, как будто он был готов проглотить меня. — Жалкий же ты трус, коли не сознаешься…

Это было тяжко видеть и слышать. Хеландер и незнакомец посмотрели друг на друга и засмеялись. Смех больно уколол меня. Я дотронулся рукой до ползающего на полу предателя и сказал:

— Брось, голубчик, и постыдись немножко. Стрельба на фронте в неприятельского шпиона не есть убийство; тут какая-то разница. И если бы Али-Сави не ошибся, то ты бы гнил теперь в земле, — знай это.

Лица констэбля и незнакомца приняли серьезное выражение. Констэбль поднял руки и сказал:

— Ну, ну, ну!.. Значит, признаетесь. Да так и лучше, а то время идет зря. А скажите вы: стрелял ли этот Лайхо?

Мне очень хотелось ответить утвердительно, но, подумав немного, я решил: какая польза для рабочего класса от гибели такой простой души? И я сказал правду:

— Нет, не стрелял!

— Aral Так же говорил и Розенквист. Так… Дело ясное. — Повернув к незнакомцу голову, он добавил:

— Я после пришлю, как только перепишут. Не такая же ей спешка.

— Нет, мне все равно, — ответил незнакомец.

— Конечно, все равно, — повторил Хеландер. — Я немножко подробнее напишу. Теперь убедились? Я же давно говорил, что крупных преступников в лагере не увидишь. Напрасно их там ищут. Они умеют оттуда улизнуть; этот тоже ни одного дня там не был, несмотря на то, что работал на фронте начальником разведки. Эти ребята умеют…

После этих слов Лайхо заплакал. Незнакомец взял наручники и прикрепил правую руку Лайхо к моей левой руке.

— Обручим их! — сказал он.

Старший констэбль вскочил из-за стола и устремился к нам. В руке у него была длинная резиновая дубинка.

Я почувствовал несколько гулких ударов по спине, как будто били свинцовым прутом. Лайхо также получил удар и сразу перестал плакать. В этот момент мне удалось лягнуть констэбля в живот; он пошатнулся и всей тяжестью своего тела упал на стул. Его бледное лицо покраснело от боли.

— Ты, проклятый красный русский, — шипел он, — ты лягнул меня, больного человека! За это тебя по головке не погладят…

Тут «обручивший» нас незнакомец толкнул нас обоих в коридор. Глаза у него странно блестели.

Некоторое время мы прождали в коридоре, раздумывая, что должно последовать дальше. Вскоре пришел тот же незнакомец и вывел нас на улицу. Спускаясь по лестнице, я свободной рукой дотронулся до спины, горевшей как в огне. Там действительно был крест и даже несколько крестов, которые отчетливо можно было прощупать рукой.

На улице я заметил мать. Она сидела на крыльце и ожидала меня. Как только мы показались, она с несвойственной ее возрасту легкостью встала и приблизилась ко мне. Глаза ее были красные, заплаканные.

— Принесла тебе бутербродов… Комиссар сказал, что тебя скоро освободят… Бог тебя благословит. Сразу напиши, как только приедешь в Лахти.

Она сунула мне в руки довольно большой пакет с бутербродами. Это все произошло так неожиданно, что я не успел ничего сказать. Лайхо прижался ко мне, и мать не заметила, что мы прикованы друг к другу. Провожающий нас ответил раньше меня:

— Ага, вы мать Оллила! Да, да, его скоро освободят. Не нужно беспокоиться. Я, как только вернусь, сразу же зайду к вам. До свидания, мы торопимся на поезд.

Он толкнул меня в бок; я взял мать за руку, добавив:

— Да, я скоро вернусь, не надо горевать… Ну, до свиданья… Скоро пришлю письмо.

Провожающий указал рукой направление, куда нам итти и где свернуть.

Мать о чем-то еще поговорила с незнакомцем и затем пошла потихоньку к дому. Очевидно, она несколько успокоилась. Ей ведь удалось беседовать с комиссаром, который уверял, что меня освободят… И, по всей вероятности, комиссар же ей сказал, что меня повезут в Лахти…

«В Лахти! — от этой мысли я усмехнулся. — Вздумали же, что сказать. Вот подождем: как только придем к первому переулку направо, так сразу же повернем к ближайшему концентрационному лагерю, хотя и держим путь по направлению к станции» — думал я и не мог не удивляться хитрости полицейских.

Но, к моему большому удивлению, нигде поворота не было, и мы пришли на станцию. Я обратился к следовавшему за нами конвоиру и спросил:

— Куда вы нас теперь ведете: в Лахти?

— Да, в Лахти, в суд по государственным преступлениям.

— Что? В суд по государственным преступлениям?

Я был удивлен:

— К чему еще этот суд, ведь дело ясное: пулю в лоб и конец! — сказал я.

— Конечно, смотря как на это посмотреть, — ответил тот. Но именно потому-то подходящее это дело для суда, что оно слишком ясное…

И через минуту он добавил:

— Вы поняли меня?..

Я ничего не понял.

— Нет, я не понимаю, — признался я.

— Ну, все равно! — засмеялся наш конвоир.

Но тут я сразу понял… И действительно, такое дело как раз подлежит разбору в суде по государственным преступлениям, поскольку оно очень ясное. Глупо же предоставлять суду разбирать неясные дела, которые проще кончать расстрелом без всякого суда… Удивительно, что я сразу не догадался. По неясному делу можно вынести неправильный приговор, по ясному делу, — если дело во всех отношениях ясное, — этого никогда не бывает. Мое дело было, очень ясное… Да и какое агитационное значение оно может иметь против нас, красных! «Зверски убитый крестьянин» и т. д. Да, действительно, это дело только в таком суде и следует разбирать, но… разбор дела займет некоторое время, и мне, может быть, удастся бежать… Теперь я понял… Однако сумел скрыть то, что понял.

— Безразлично, хотя бы и в суд! Так или иначе, нас расстреляют, — произнес я жалобно, но уже с надеждой в голосе. — Или что вы скажете?

— Я? Я думаю, что еще далеко неизвестно, последует ли расстрел. Время может измениться. Дело было на фронте… И, в-третьих, дело еще обстоит так, что сильно повлиять на исход его могу я… В моей власти написать облегчающие протоколы допроса, если только я захочу. Это дело, видите ли, выяснил я…

Я был удивлен.

— Что? — переспросил я. — Вы занимались выяснением этого дела? Правда ли это?

— Именно я, с начала до конца. Я — работник уголовного розыска.

С любопытством смотрел я на этого человека, в чертах лица которого было заметно лукавство. «Этот ли человек является агентом уголовного розыска? — думал я. — Но не все ли это теперь равно?..»

На вокзале мы с Лайхо прижимались друг к другу, чтобы скрыть оковы. Выбрались на платформу и вошли в вагон третьего класса. Никто из пассажиров не заметил, что в их среде двое закованных в кандалы.

Раздался свисток, другой, и поезд тронулся. Я посмотрел на озеро, на скрывающийся вдали родной город, над которым кружилась стая голубей. — «Прощай, родина! Быть может, навсегда!» — Потом я свободной рукой облокотился на колено и впал как бы в дремоту. Мне казалось, что нас, точно скот, везут на бойню, и спор идет лишь о шкуре. Слушая шум и говор пассажиров в вагоне, я разглядывал свои сапоги и сравнивал их с сапогами нашего конвоира…

Придя в сознание, я сообразил, что лежу довольно далеко от железнодорожной насыпи. Мелкие капли дождя струились по лицу. В мыслях была полная путаница. Мне было холодно, но, пытаясь встать, я почувствовал, что тело отяжелело. Кругом стояла полнейшая темнота. Я закрыл глаза.

Тут же сразу надо было уяснить свое состояние. Я снова напряг силы и постарался встать. Это удалось, и радости моей не было границ. Серьезных ушибов, очевидно, не было. Чувствовалось головокружение. Я снова присел.

Ощупывая свое тело руками, я наткнулся на что-то липкое. Понял, что это кровь, которую дождем размыло по коже. Очевидно, я долго пролежал. Платье было местами разорвано.

Вспомнил, что во время прыжка с вагона я потерял шапку. Поняв, что она может навести полицейских на мой след, я начал искать ее и, к счастью, скоро нашел. Стряхнув с шапки воду и грязь, я надел её.

Пакет с бутербродами, мокрый от дождя, сохранился в кармане. Там же оказались папиросы, спички и несколько марок денег. Все мокрое.

Ползком перебрался через изгородь, отделяющую полосу железной дороги, и очутился в лесу, Чувствовалась страшная слабость и усталость, но мысль о том, что я снова на свободе, дала новые силы. Присев на камень, я достал мокрый бутерброд и с удовольствием стал кушать.

Тут до моих ушей долетело несколько ружейных залпов и собачий лай. Я встревожился и прекратил еду. Послышался также грохот приближающегося поезда. Поезд прошел мимо, и стрельба прекратилась. Дождь продолжался. Зубы начали стучать от холода. Крупные дождевые капли падали с елей на голову. Шляпа перестала защищать: ее пришлось снять и положить на пень. Я старался отыскать лучшее убежище под густой елкой. Собиравшуюся на шляпе воду я выпивал…

Наевшись и напившись, я стал пробираться поглубже в лес. Мне хотелось уйти подальше от железной дороги. Я выбирал себе путь по направлению ветра. В скалистом овраге попадались камни, я скользил и больно ударялся о пни и плитняк. Пройдя по темному лесу около километра, я упал в канаву. За канавой начинался луг. Тут я наткнулся на бревенчатое строение — это был сенной сарай.

Сарай был наполнен душистым сухим сеном. Обрадовавшись, я зарылся в сено. Дождь барабанил по стенам и драночной крыше сарая, но в сарае мне было тепло и уютно. Я стал забираться поглубже в сено. Слышно было, что дождь усиливался. Это меня радовало. Дождь смывал все мои следы, и я был уверен, что даже при помощи собак-ищеек погоня за мной будет малоуспешна. Чувствовал я себя хорошо, и мне пришло на ум, что, по всей вероятности, сейчас много моих товарищей проводят ночь в условиях, менее завидных, чем я… Многие из них бродят по лесу, боясь зажигать огонь, дрогнут от холода, ютятся где-либо в землянках и шатрах.

Закопавшись глубоко в сено, я согрелся и уснул как убитый.

Я проснулся после полудня. Голова страшно болела, и жажда томила меня. Сидя, я озирался кругом и тер себе виски.

Меня окружал сосновый лес, и недалеко блестела река, протекавшая на север. На деревьях щебетали птицы, и никаких других звуков не было слышно. На солнцепеке лес благоухал сильным, опьяняющим ароматом.

Пробуждение было прекрасное. Я встал и начал глубоко вдыхать свежий, ободряющий воздух. Несколько подальше из-за деревьев желтел низкий песчаный берег. Я направился туда, утолил жажду и смочил голову. Усевшись на песок, стал раздеваться. От лихорадки и высокой температуры не осталось и следа.

Осматривая свои раны, я заметил, что они уже заживают. Осторожно промыл их в речной воде, потом весь окунулся по пояс в воду и вымылся основательно. После этого погрелся на солнышке, выстирал одежду в реке, помыл сапоги и повесил на дерево, чтобы просохли. Только нижнее белье никак не удавалось отчистить — не хватало мыла и горячей воды Особенно я был озабочен рубахой, которая была испачкана кровью и оставалась оранжевой, как я ни старался ее отстирать. В конце концов она разлезлась в моих руках, и я бросил ее в реку, предварительно наполнив песком, чтоб не всплыла.

Итак, я стал бродягой без рубахи… Обождав, пока лохмотья немного подсохли, двинулся дальше. Вечером вышел на шоссейную дорогу. Я пересек ее, недоумевая, откуда и куда она ведет. Сквозь лесную чащу синело озеро, на берегу которого стоял одинокий дом с несколькими надворными постройками. Я направился к дому, остановился и, подумав минутку, вошел.

Дома была только девушка, лет двадцати, которая испуганно посмотрела на мои лохмотья и рану на лбу. Она не ответила на мое приветствие. Я повторил его и добавил:

— Вы не приходите в ужас, — со мной случилось небольшое несчастье. Я упал с телеги; молодая лошадь испугалась и понесла, словно бешеная… Я ехал из Рихимяк; закупаю масло.

Эти слова помогли. Девушка хлопнула ладонями и воскликнула:

— Боже мой! Я-то перепугалась и подумала, что вы разбойник какой-нибудь. Где же ваша лошадь?

Вопросов сыпалось столько, что я не успевал отвечать. Я продолжал выдумывать в том же духе. Объяснил, что, очнувшись от падения, я приполз в какой-то сенной сарай, а о вознице пока ничего не знаю. Высказал предположение, что мой возница мог проехать мимо этого дома, но девушка мотала головой и уверяла, что весь вчерашний день она находилась на поле и не заметила никакой лошади. Я притворился весьма озабоченным по поводу того, что у возницы, мол, остался мой чемодан. Потом, заказав литр молока и сухой хлебец, я наскоро поел, заплатил за съеденное, попрощался с девушкой и отправился дальше.

Снова вернувшись на большую дорогу, я направился через леса напрямик к северо-западу.

До следующего вечера и в ночь прошел несколько десятков километров. Более крупные деревни обходил, а мелких не страшился, так как знал, что оттуда нет телефонной связи с прочим миром.

Утром выбрался на шоссе, проходящее с юго-востока на северо-запад. Это был выборгско-тавастгусский тракт, путь отступления нашей северной армии… Приблизительно на расстоянии одной мили отсюда находилось местечко Сюрьянтака.

На солнечном пригорке я прилег отдохнуть. Поотдохнув малость, пошел дальше. Около Сюрьянтаки я встретил мужчин, женщин и детей, которые раскапывали развалины своих жилищ. Они заметили меня и пристально посмотрели как на странного прохожего. В толпе я различил несколько человек, на которых были надеты форменки охраны. Покуривая, я спокойно пошел мимо. В стороне от развалин стояли избушка и дом пожарной дружины, уцелевшие от артиллерийского обстрела. В доме пожарников наша разведывательная группа неоднократно останавливалась. Я подошел к избушке и постучал в дверь. Открыла старуха и, удивляясь моей неприглядной наружности, спросила:

— Кто, по какому делу?

В тот же миг она узнала меня и вскрикнула.

— Да это ты! Войди, пожалуйста, — неужто еще можно видеть живого красногвардейца? Что у тебя на лице?

От плача голос ее дрожал. Она сперва не обратила особенного внимания на мои лохмотья. Затем я изложил ей версию о падении с телеги, Войдя в избу, я застал детей, игравших на полу. Спросил о хозяине. Тогда хозяйка разрыдалась.

— Отца нет в живых… Одна осталась и пятеро детей… скоро будет шесть. Отца расстреляли…

Я вздрогнул. Стало тяжко. Хозяина, оказывается, застрелил в лагере стражник, когда тот, склонившись над котлом, выскребывал оттуда кашу… Стражник застрелил его просто из любопытства: ему было интересно видеть, как арестованный упадет в котел… И этот хозяин не служил у красных, однако был задержан, когда деревня была захвачена белыми. Это было в порядке вещей в то время: бедняка-крестьянина уводили в лагерь прямо с поля, от сохи.

Я был голоден, но даже чувство голода исчезло, когда я задумался над подобными гнусностями.

Я попросил у хозяйки, чтобы она продала мне одну из рубашек, которые, вероятно, остались от мужа. Она молча вынула рубаху из комода. Я вышел в сени и надел ее. Вернувшись в избу, я спросил у хозяйки:

— Не страшно ли вам жить здесь, на опушке леса? Здесь ведь похоронено так много людей… Тут, под самым окном, лежат двадцать два военных бандита, которых наши расстреляли.

Хозяйка печально посмотрела на улицу и ответила:

— Нет, я их не боюсь. Они получили правильную смерть… Еще там, недалеко, похоронено шестьдесят немцев, что убиты в последнем бою у нашей деревни. Но страшно вспомнить о тех, которых расстреляли в этом лесу… Разве можно было смотреть, как их убивали?.. Даже днем стоит это перед глазами…

Да, у опушки леса, у самой избы, было действительно такое место, которое могло нагонять на людей жуть. Даже на тех, кто не видел, что здесь происходило… Тут, в нескольких метрах от избы, выходила из леса дорога Хаухо, на всем протяжении залитая нашей кровью… На этой дороге оставалась колонна беженцев, когда наша артиллерия заставила немцев у Сюрьянтаки замолкнуть и отступить от пылающей деревни. Эта дорога стала дорогой смерти для несчастных беженцев. Безоружные, они выходили из лесу, и, по мере того как показывались на дороге, неприятельские солдаты стаскивали их с телег и расстреливали как дичь тут же, на лесной опушке. Мужчин, женщин, детей… Кровь лилась ручьями, и трупы громоздились грудами… А эта женщина осуждена была все это видеть из окна своей избушки и чувствовать, что нет сил отвести от этого ужаса глаза…

Тогда ей показалось, что на свете нет жалости.

Я понимал ее и посоветовал:

— Вам лучше продать эту избушку или обменять на другую, а то вам никак не забыть этой кровавой бани.

Она сразу не ответила. Отведя меньшего ребенка сторону, к старшим, и приказав, чтобы они не пускали малютку к грязному ведру, она сказала:

— Что-то надо сделать, это верно! А то и самой умереть… Куда я денусь с такой кучей ребят! Я не могу их прокормить. Боюсь, что сойду с ума: целыми неделями не сплю…

Я утешал женщину, как только мог. Рассказывал ей простыми словами, как в буржуазном лагере обостряются противоречия; как лахтари раскалываются на враждебные друг другу группы: белых — сторонников короля и синих — республиканцев. Что-то упомянул также об англичанах, которые из Мурманска грозят немцам в Финляндии, и, наконец, с глубокой теплотой стал говорить о молодой Советской России и крепнущей Красной армии. Убеждал ее надеяться на Советскую Россию, ибо там рабочие победили, и туда отступила также часть финляндской Красной гвардии.

Но мои утешения мало действовали на хозяйку. Она не верила ни в какие перемены; ее пессимизм дошел уже до крайних пределов.

Я попросил чего-либо съестного, если только имеется. Мне дали молока и хлеба, и я наелся досыта. По моей просьбе хозяйка починила мой пиджак. Я побрился бритвой ее покойного мужа, помылся и стал опять более или менее похож на себя. Тогда же я написал письмо матери, после чего дал несколько монет старшей девочке, которая обещала опустить письмо в почтовый ящик.

Поблагодарив хозяйку и расплатившись с ней, я отправился в дальнейший путь. Решил попасть сперва в Таммерфорс, а оттуда или в Швецию или в Советскую Россию.

Сначала пошел по жуткой дороге Хаухо. Хотел посмотреть на дорогу ужасов и страданий наших последних отрядов и действительно много увидел. Лес был потрепан гранатами и пулями. То здесь, то там отдавало падалью — видимо, убитыми лошадьми, которые были закопаны очень неглубоко, но могло отдавать и человеческими трупами, наспех погребенными в песчаном бору. По обеим сторонам дороги кучами лежал всевозможный мусор и хлам: лохмотья одежды, патронные гильзы, старые фуражки, членские билеты красногвардейцев, опорки и рваные сапоги…

Пройдя несколько километров, я наткнулся на трубочиста, или, быть может, то был человек, специально раскапывавший пепелища и развалины, потому что весь он был выпачкан сажей. Он посмотрел на меня пугливо и скрылся за поворотом. Больше никого я не встретил на этой дороге… С наступлением вечера дошел до небольшой деревни, где ночевал в одном бедном доме, отрекомендовавшись тавастгусским закупщиком масла.

На следующий день я миновал село Хаухо и вечером пришел к границе прихода Тюрвянтэ. Недалеко от дороги, на лесной лужайке, стоял сарай. Я решил там переночевать. Залез в сено и погрузился в глубокий сон.

Мне показался этот сарай весьма укромным и безопасным местом для ночлега, но я ошибся. Здесь я получил урок, который чуть не стоил мне жизни.

Ночь прошла спокойно, но утром меня разбудила страшная ружейная стрельба. Пули градом сыпались на сарай. Я спросонья не понял, где нахожусь и что происходит. Но, придя в себя, я вскочил и бросился к выходу…

На лугу, перед сараем, лежали шесть охотников и палили беглым огнем. Я махал руками, но они продолжали стрелять. Наконец один из них крикнул:

— Руки вверх!

Я поднял руки; и стрельба прекратилась. Один из охранников, повидимому начальник отряда, встал и подошел ко мне. Он оттолкнул меня метров на десять от сарая и, повернувшись к остальным, дико крикнул:

— Ну, ребята, давайте еще!

Винтовки затрещали, и я решил, что пришел мне конец. Я подскочил ближе к начальнику и закричал:

— Нет, не стреляйте! Подождите… сперва расследуйте. Подождите, не стреляйте!..

Тут я сообразил, что команда не относилась ко мне: люди продолжали стрелять по сараю. Я был в недоумении. Очевидно, они ждали, что еще кто-то должен выйти из сарая.

Через несколько минут командир этих палачей поднял руку, и стрельба прекратилась. Потом он подошел к воротам и, подождав немного, крикнул солдатам:

— Ну, чорт возьми, да ведь оттуда ничего больше не слышно!

Обратившись ко мне, он опять рявкнул:

— Один ли ты там был или же твой товарищ уже успел умереть?

Я слушал сначала, разинув рот, а потом вдруг все понял. Я вынул, паспорт из кармана и, протянув, его командиру, сказал вежливо:

— Нет, господин начальник, тут, наверное, Произошло страшное недоразумение. Я из Тавастгуса и приехал сюда закупать продовольствие. Вот мой паспорт.

Начальник в недоумении посмотрел на своих молодчиков; они были весьма удивлены. Начальник вернул мне паспорт и сказал:

— Да, действительно, прошу извинения. Это странно и жутко: вас могли лишить жизни! Вам следовало остановиться в доме. Знает ли вас здесь кто-нибудь?

— Знают, — вот семья Ханниккула, недалеко отсюда и многие другие… Но почему вам вздумалось бомбардировать сарай? Каким образом вы узнали, что там кто-то находится?

Из ответа ясно стало, что эта группа «героев» ловит беглецов, «лесных гвардейцев».

— Их опять здесь очень много бродит, — добавил начальник, хвастливо рассказывая о том, что кое-кто из «них» уже попал в руки полиции. Из дальнейшего рассказа выяснилось, что, проходя мимо сарая, они услыхали оттуда храп и детский плач. Поскольку из сарая никто не показывался и никто не отвечал на их окрики, они начали стрельбу…

Распрощавшись с группой охранников, удалившейся в лес, я направился было к Ханнуккала. Но впечатление от обстрела не покидало меня. Мне казалось все это кошмаром; сарай становился в моих глазах все более таинственным. Я ведь там не храпел — значит, там был кто-то другой. Я подкрался к сараю и стал прислушиваться. Все было тихо, и лишь ветер шевелил сено, пробиваясь через щели сарая. Но вдруг мне послышался слабый стон; я опять затаил дыхание. Дальше ничего не было слышно. Скрипнула дверь, которую ветром бросало из стороны в сторону, и опять все затихло. Птичка села на крышу сарая и зачирикала. Я произнес полушопотом:

— Эй, ребята, лахтари ушли уже в лес. Не ранен ли кто-нибудь из вас? Я уцелел. Выходите, здесь нет никакой опасности.

Но ответа не последовало. Был ли там кто — мне по сей день неизвестно. Тайна сарая осталась для меня неразгаданной.

Около полудня я прибыл к Ханнуккала. Попросил хозяина позвонить по телефону в Тавастгус купцу Вильянен, который проживал недалеко от нашего дома. Попросил вызвать мать к телефону.

Скоро я услышал материнский голос, старческий и дрожащий, особенно потому, что она, видимо, впервые говорила по телефону. Я просил ее на следующий день на пароходе «Кангасала» приехать в Тюрвянтэ и обещал встретить ее на пристани Айяля. К моему сожалению, мать не узнала меня по голосу и удивлялась, почему ее, старую женщину, вдруг приглашают на пристань. Я боялся, что нас кто-либо может подслушать, но, наконец, назвал свое имя. Мать поняла и прекратила разговор. Уплатив за переговоры и выпив молока, я обещал хозяйке, что вскоре приеду покупать ржаную муку. Затем по берегу озера пошел к Ретула.

Было воскресенье, и у Ретула было тихо. Слышался только храп хозяина, который только что вернулся из скучного путешествия в церковь. Я спросил, где старик. Хозяйка указала рукой на озеро, где старик ловил окуней. Я попросил дать мне удочку и присел на камень рядом со стариком. Я знал старика уже давно и любил с ним иногда побеседовать; он был гораздо более говорлив, чем другие в этой местности. Кроме того, я предполагал, что старик по своим убеждениям красный.

Но мне долго не пришлось беседовать со стариком: я быстро убедился, что старик белее белого… Я был сперва удивлен этим обстоятельством, но, вернувшись в избу, я понял, в чем причина. Старик показал мне пачку белогвардейских книг, и мне стало ясно, что он проглотил всю эту гадость, приняв прочитанное за чистую монету.

Я посмотрел, что за книги. В первую очередь попались мне на глаза стихи Кюэсти Ларсона[3], — сочинения этого развратного пьяницы о «красных проститутках», — того самого Ларсона, которого в Тавастгусе все собаки издали узнавали. Литературную стряпню этого пьянчуги старик Ретула усвоил как настоящее нравоучение. Это казалось невероятным. Хотелось взять старика за руку и сказать: «Пойдем немножко подальше отсюда, походим по стране, и посмотришь, что в мире творится. Убедишься, что все эти писания попов и господ являются чистейшей ложью, что все на свете происходит наоборот».

Но этого старику я не посмел сказать; из боязни я вынужден был прикинуться также белым и сторонником королевской власти. Среди прочих разговоров на эту тему я высказал мысль, что следовало бы прекратить ужение рыбы в этом озере и приберечь ее для короля. Надо было видеть, как старик встрепенулся от подобного предложения:

— Что за чорт! Пусть в море удит!

— Но это же оскорбительно для короля, — ответил я.

— Пусть! Крестьянин-то ведь тоже должен иметь место, где ловить рыбу, — заявил старик упрямо.

— Конечно, — согласился я и переменил тему разговора.

Стремясь угадать, что может старика вызвать на оживленную беседу, я, наконец, сказал, что меня в нескольких домах уже просили наняться в батраки, и дополнил:

— А как же быть в том случае, если своих рабочих всех перебьют и привезут китайцев, о чем уже идет разговор? Ведь они не умеют выполнять наши сельскохозяйственные работы.

Я ожидал, что старика это повергнет в раздумье, но ошибся. Это его не волновало.

— Вот как? Пусть! Нам это все равно. В моем хозяйстве никогда не было работника, а работниц можно еще найти среди наших финнок.

Старик ответил таким тоном, что я не стерпел и прыснул со смеху. После этого беседа шла уже о менее значительных вещах.

Пока мы беседовали, хозяйка накрыла стол по-воскресному и, разбудив хозяина, попросила нас к обеду. Во время обеда старик жаловался, что окуни растут ужасно медленно, а хозяин рассказывал, что пастор был в церкви пьян. Даже во время службы выпивал: немного до обедни и чуточку еще после обедни…

— Не самогонку ли дул? — спросил дед. — Или, может, что получше? Впрочем, бес с ним. Только бы церковных вин не перепил: нового теперь, говорят, не достать.

Я не вмешивался в разговор, жевал только пищу и слушал. А хозяйка вмешалась:

— Да и ты, Густав, пожалуй, немного клюнул; сонным почему-то кажешься. В следующий раз постарайся этого не делать.

Хозяин ничего не сказал, а только опустил голову. Хозяйка тоже ничего не добавила. Казалось, это был весьма мирный разговор.

После обеда дед уселся в качалку, а хозяин пошел в табун за лошадью. Хозяйка хлопотала по хозяйству. Дед стал мне что-то громко читать из своих книг. Я улегся на диване.

— Из этих часть еще не прочитана, — сказал дед, — это недавно напечатанные.

Взволнованно и дрожащим голосом дед стал читать о геройских поступках егерских отрядов центральной Финляндии, а я заснул. Когда проснулся, дед все еще продолжал чтение.

После ужина вскарабкался с дедом на чердак; там было прохладнее спать. Стоя у окна, я заметил, как по полевой дорожке какой-то егерь шел прямо к дому. Я смотрел на этого картофельного егеря и спросил у деда, кто это там с винтовкой шагает. Дед взглянул в окно и сказал:

— Это сын нашего хозяина, из поместья. Что же это он хромает? Что-то с ним случилось…

Дед высунул голову в окно и крикнул:

— Добрый вечер, Яков! Что с ногой, почему хромаешь?

Слышно, было, как тот отвечал:

— А, дед, добрый вечер! Ничего особенного: выстрелил нечаянно, там, у опушки леса. Кости не тронуло.

— Костей не разбило? Так! — ответил дед. — Ну, что там в лесах видно?

— Одного поймали.

— Поймали? Из наших красных, или?.. В штаб, наверное, повели?

— Нет, там остался, на болоте. Умер случайно. Густав дома?

— Умер, говоришь, хе-хе, — смеялся старик. — Густав еще в лесу, за лошадью пошел. А откуда он был?

— Не узнали, — ответил хромой боец. — Убежал далеко, по болоту, выстрелили и… Скажите Густаву, чтобы зашел к нам, если успеет.

Помещичий сынок принадлежал, по всей вероятности, к той же группе, которая бомбардировала злополучный сарай. Только что он удалился, как пришел Густав. Лошади он не нашел, да и не ходил, наверное, за нею. Он был пьян, и дед подозревал, что сын ходил за самогонкой.

Утром, когда я встал, хозяин уже был в поле, куда собирался и дед.

— Пойду и я, — сказал он, — хотя не обязан. У меня с сыном договоренность: буду на его иждивении, пока живу; зато сын получает хозяйство еще при моей жизни. Все-таки, по старой привычке, пойду.

Дед нахлобучил старую шапку и собрался уж уходить. В ту минуту подошла хозяйка и стала рассказывать свои сновидения.

— Подумайте-ка, дед, корова, которую я пошла доить, погналась за мной, и я с подойником едва убежала! Боюсь, что красные начнут опять наступать…

Она была весьма озабочена, и дед утешал ее.

— Жаль, что я не видел, как ты бежала, — сказал старик. — В следующий раз ты забирайся на чердак: туда красным не попасть, пока я там сплю.

Дед ушел, и я остался один. Решил побродить по лесу. Собирал сперва чернику в лесу, но это скоро надоело: ягода была мелкая, и нужно было собирать по одной. Направился в условленный час к пристани. Принял все предосторожности, так как боялся, что за мной могут следить в связи с телефонными переговорами. В толпе у пристани я заметил мать. Она подошла ко мне и заплакала от радости и облегчения.

— Я боялась, что тебя снова арестовали, потому что сразу тебя не заметила. Купец очень был любопытен и спрашивал, кто мне телефонировал…

Мы ходили с матерью по лесу. Я рассказал ей о своих намерениях уехать в Швецию. Это очень опечалило мать.

— Значит, я так или иначе вынуждена остаться одна, — сказала она.

Я утешал ее тем, что англичане скоро придут в Финляндию, прогонят немцев и разрешат эмигрантам вернуться на родину, чтобы таким образом упрочить свое господство. Это помогло: матери стало легче, мои слова пробудили в ней новые надежды, и, когда я добавил, что немцы терпят новые поражения на фронте, мать стала верить еще больше. Сыну не трудно утешить мать, как и обратно, — какой-то секрет природы есть в этом.

Мать снабдила меня несколькими мешочками, и вторую половину дня мы потратили на закупку муки в ближайших хуторах. Ночевали опять у Ретула, потому что мне казался этот дом самым надежным.

Дед продолжал смеяться над Яковом.

— «Случайно умер», говорит, хе-хе… Как же не «случайно», если пальнут в спину! Скажи ведь, как Яков-то поумнел, а? Недавно еще был такой глупый верзила…

Мать стала бояться деда после того, как я рассказал ей о «белой болезни», которой он одержим и от которой, возможно, не излечится уж до самых могильных цветов. Она не пожелала итти на чердак. Дед мне тоже надоел. Вторую ночь спали мы в амбаре вместе с другими членами семьи.

Утром я проводил мать на пристань. Прощаясь, попросил прислать мне посылку с разными нужными мелочами в Валькиакоски. Взобравшись на береговой холм, помахал рукой и с палубы парохода получил ответную улыбку матери, помахивавшей носовым платком. Так расстались мы. Каждый пошел своей дорогой.

Я решил продолжать путь все туда же, на северо-запад, к Таммерфорсу.

Я шел, бодро напевая, посвистывая и наслаждаясь летом. Природа около озер Ванаявеси прекрасна. Солнце грело ласково, цветы распространяли сильный аромат, и птицы, сидя на телеграфной проволоке, приветствовали меня звонкими песнями. Шел точно в триумфальном марше и на следующий день пришел к заводскому поселку Валькиакоски.

С бугорка передо мною ясно вырисовывался этот поселок, над которым лежала дымовая пелена. Я увидел высокую трубу и подумал:

— Вот завод, там кипит жизнь!

Но, приближаясь к деревне, я отдавал себе отчет, что приближаюсь к месту страшных бедствий и опустошения. Тяжелым отпечатком это лежало на всем окружающем: на грустных лицах людей, которые попадались мне навстречу, на сгорбившихся фигурах стариков, несших небольшие узелки картошки. Это было видно также по знакомым небольшим дырочкам в стволах деревьев и по тем многочисленным бугоркам могил, что рядами расположились возле дороги. Этот поселок также получил боевое крещение, — поселок был красный, и теперь, окрашенный кровью, он казался еще краснее…

Придя в поселок, я с удивлением заметил, что фабрика еще работает. Вверху, на груде балансов, стоял человек с крюком в руках. «Накс, некс, накс» — клевал его крюк, и бревна непрерывным потоком шли в машину, гигантскую мельницу, которая изготовляла бумагу. Человек этот был стар и дряхл. Молодое поколение рабочих поредело после гражданской войны…

Меня кто-то ударил по плечу и развязным голосом сказал:

— Послушайте, молодой человек: контора находится за мостом, направо, если работу ищете.

Это был констэбль, и я поспешил убраться по-добру, по-здорову. Меня ничуть не интересовала работа, на которую вербовали полицейские…

Я взглянул на канаву и на базарную площадь, заросшую травой. В округе, очевидно, свирепствовал голод. Мимо меня молчаливо проходили женщины, дети и старики. Я остановил одного из них:

— Не можете ли вы сказать, где я могу найти ночлег? Я иду из Тавастгуса и ищу работы.

Старик посмотрел на меня грустными глазами и ответил:

— Ночлег можете получить у нас, а о пище ничего сказать не могу. Крестьяне редко что-либо нам привозят, а карточные пайки смехотворно малы. Видите — на базаре трава выросла…

Пришли к хижине старика. Тут он объяснил:

— Я работаю на фабрике. Избушка — моя, а земля принадлежит фабрике.

Дома застали пожилую женщину. Старик представил ее мне:

— Вот… я не знаю вашего имени, а это — жена моего брата. Брат пропал без вести. Вон… портрет остался. Моя фамилия Линдквист.

На стене висел увеличенный портрет унтер-офицера Финляндского гвардейского батальона. Часы тикали на противоположной стене, а на столе, под окном, лежала нераскрытая газета «Ууси Суоми». Кроватей было три, и чистота везде примерная.

— Можно ли покурить? — спросил я и предложил папироску.

— Можно. Спасибо. Я не привык к такому куреву.

Начали беседу. Старик не рекомендовал итти на фабрику — заработки были ничтожны. Только те, у кого была своя изба, кто не смог ее продать или же перенести в другое место с фабричного участка, были вынуждены работать на фабрике. Все они — старики, женщины, дети — ходили на фабрику, все, кто остался в живых. Свободному гражданину итти на фабрику было бы совершенно нелепо.

Брат старика присоединился к красным и пропал. Вот было бы счастье, если б он попал в Россию! Старик перед обыском сжег все бумаги, которые остались от брата. Самого старика оставили в живых по преклонности возраста и инвалидности. Старый член рабочего союза.

Я был удивлен.

— Вам повезло, — сказал я. — Там, в Тюрвянтэ, Хаттула и Калвойла, карательные отряды убивали даже семидесятилетних торпарей, которые никогда в жизни не состояли ни в каких организациях, не только что в красных.

Старик усмехнулся.

— Да, действительно, — сказал он. — Но тут есть небольшая разница. Во-первых, карательные отряды расстреливали кого-попало, нагоняя страх; и, во-вторых, хозяйство торпаря, оставшееся без единого трудоспособного мужчины, не может выполнять своих обязательств перед помещиком, — этим помещик пользуется и забирает хозяйство торпаря себе. После меня же ничего получить не могли бы. Единственное — избушка, и та перешла бы к моим наследникам. Я не думаю, чтобы и фабрика гналась за такими крохами. Да и рабочие нужны, специалисты, хотя бы и пожилые. На ряду со мной тут многие уцелели. Правда, значительное количество людей находится еще в концентрационном лагере, и неизвестно, вернутся ли они.

Старик был с виду честный человек, и я сразу перешел с ним на политические темы. Мне хотелось знать, как он относится к существующему строю и ждет ли он каких-либо перемен. Но старик только качал головой.

— Ничего хорошего, обещающего я сейчас не вижу, — сказал он опечаленный. — Имеется единственная светлая точка — это Советская Россия, но и оттуда покуда нельзя ждать помощи.

— Почему? — спросил я вдруг: — почему «покуда»?

— Потому, — разъяснял старик, — что молодая Советская Россия сейчас и сама нуждается в помощи. Немцы хозяйничают на Украине, и это больно ударяет по русским товарищам, поскольку обостряется в стране продовольственное положение. Кроме того им грозит мурманская интервенция, отряды Антанты…

— Англичане? Но про них ведь идут разговоры, что они хотят выгнать немцев из Финляндии!

Старик засмеялся.

— Говорят-то много, но думается, что у них другая цель. Мне кажется, что Антанта стремится уничтожить молодую Советскую Россию и создать новый восточный фронт против Германии. Пожалуй, такая оценка положения будет ближе к истине.

Я задумался. Старик был, повидимому, прав. И как же это понимание вещей должно было изменить нашу тактику!

— Да, действительно! — сказал я. — Если у англичан такие намерения, то мы, рабочие, поступаем неправильно, ожидая их появления здесь.

— Конечно! Нам нужно держаться от них в стороне. Кто им помогает, тот помогает разгрому Советской России. Так обстоит дело.

— Гм, а как же теперь объяснить это рабочим, не имея ни организаций, ни газет, ни свободы слова! И рабочим такие слова, пожалуй, показались бы наглой агитацией лахтарей…

Старик ничего не ответил и стал наполнять трубку табаком. Потом наш разговор перешел на другие рельсы.

Переночевав в избушке, я проснулся и заметил, что хозяйка-вдова сварила мне несколько картофелин и достала мне немного молока. День провел я в поселке, а вечером отправился на пристань. Причалил пароход «Луопиойнен», но я долго раздумывал, подходить ли к нему близко или нет, потому что уже издали заметил на палубе несколько знакомых, в том числе Эмиля Валлина, боцмана, брата главного палача Каменных казарм. Все же я подошел ближе, и Валлин окликнул:

— Эй, Оллила! Подойди ближе. Что ты здесь в Валькиакоски, делаешь?

Я ответил:

— Пришел сюда по делам. Кто у вас на пароходе выдает пакеты?

Валлин посмотрел кругом и сказал:

— Капитан выдает, да и рулевой выдает; они, наверное, там… видишь?

Я подошел к капитану и спросил пакет на имя Юрия Пяйвяринта. С матерью была у нас договоренность, чтобы она адресовала на это имя. Капитан вытащил пакет и подал:

— Пожалуйста.

— Оплачена ли пересылка? — спросил я.

Капитан, кивнул головой и поторопился удалиться.

Валлин кричал мне вслед:

— Когда же ты придешь в Тавастгус?

Я сказал, что приду вскоре, на что Валлин ответил:

— Поезжай завтра же, когда наш пароход будет итти обратно. Кто же здесь, в Валькиакоски, может жить! Словно кладбище стало, хоть раньше и была оживленная местность…

В доме Линдквиста я раскрыл пакет, содержавший мой лучший костюм, ботинки, деньги, бритву, рыночный мешок, белье и письмо от матери, в котором она желала мне счастливого пути и выражала надежду на скорое свидание. Уничтожив письмо, я переоделся, расплатился с добрыми хозяевами, распрощался и отправился в путь.

Когда я подходил к следующей деревне, меня настигла грозовая туча, и я зашел в первый попавшийся дом. Там была семнадцатилетняя девушка-красотка, которая ласково посмотрела на меня и спросила:

— Как же вы знали, куда зайти и к кому зайти?

Я сказал правду:

— Иду из Валькиакоски, хочу укрыться от дождя.

Девушка мне очень понравилась, и я вскоре усадил ее к себе на колени. Девушка быстро осмелела и стала весело со мною разговаривать. Мы так просидели до тех пор, пока появилась хозяйка. Она пришла с дойки и принесла парного молока. Мы принялись за еду.

Переночевав здесь, я утром направился в Лемпэлэ. Около полудня миновал развалины бывшего крупного имения, — по моему мнению, Сотавалта. Кое-где виднелись и другие следы войны. Заходя в дома, которые попадались по дороге, я отдыхал несколько раз, и к вечеру, наконец, добрел до станции Лемпэлэ.

Справившись о расписании, я узнал, что первый поезд отправляется в Таммерфорс поздней ночью. Скоро я встретил старика-торпаря, который прибыл сюда на лодке к местному приставу получать костюм и часы своего убитого сына. Ему дали только цепочку. Старик настаивал, чтобы выдали и часы. Он плакал на вокзале, служащие гнали его на улицу, но старик упорно не уходил. Наконец, был вызван полицейский, который пригрозил арестом, если старик не оставит вокзал. Старик повиновался и ушел. На берегу озера, недалеко от вокзала, я заговорил с этим стариком и узнал, что завтра отправляется пароход в Таммерфорс из Весилахти. Тут же старик предложил отвезти меня на лодке к себе ночевать. Мне не хотелось ночью отправляться в город, где было несколько человек знакомых. Я с благодарностью сел со стариком в лодку и взялся за весла. Сначала старик помогал грести, но потом устал и стал держать руль.

— Ну, кто бы мог поверить, — сказал он, вздыхая, — что казенные чиновники являются грабителями!..

Я дал ему успокоиться и ничего не ответил; лишь после долгого молчания спросил:

— Почему же пристав не выдает ваших вещей? Что он вам сказал?

Старик посмотрел на меня почти злобно.

— Что он сказал… Да просто ничего! Рявкнул только: «вот тебе цепочка и пошел к чорту!»

— Так, — ответил я. — А когда вашего сына убили? Он был у красных?

— Был он в Таммерфорсе в красногвардейском отряде. Расстреляли в Лемпэлэ полтора месяца тому назад.

Теперь мне все стало ясно.

— Да, — ответил я старику. — Не стоит и пытаться. Ничего не выдадут в таком случае. Это не впервые. Они отговариваются тем, будто все было краденое, а если, мол, не верите, то докажите. Вот какие там молодчики!

Торпарь с некоторым удивлением выслушал меня, потом гневно процедил сквозь зубы:

— Проклятые! Убийцы и звери! Ой…

Я отвернулся. Тяжело было смотреть на горе и ярость старика. Если вообще на свете бывает искренность, то она полностью присутствовала в гневе этого старика. Весь он являл в этот момент такое яркое выражение своих чувств, какое трудно передать на словах.

Вдруг мы наскочили на камень. Очевидно, сбились с пути. Нужно было проплыть по левую сторону небольшого острова, а мы завернули направо. Сталкивая лодку с камня, я сломал весло.

Несчастье за несчастьем. Кроме всего этого, надвигалась хмурая туча с грозой и ливнем, и наступала ночь. Я не знал пути, а старик плакал и ничего не видел.

— Чорт возьми, и нужно же было еще веслу сломаться! Повернем обратно, не выйдет никакого толку, — кричал я.

— Нет, давай вперед. Возьми эту лопату и греби… Никто не знает, как тяжело потерять сына… Вырастишь его, а потом убьют…

— Это путешествие я буду помнить всю жизнь. Мы не в состоянии были сдвинуться с места, когда нас настигла гроза и опустилась полнейшая тьма. Порывами ураганного ветра могло опрокинуть нашу лодку… А старик в это время совсем уже потерял рассудок.

— Полицейский грозил мне арестом, — ну-ка, пусть теперь придет!.. Греби быстрее, чтобы полиция не поймала меня…

Я проклинал все на свете и напрягал последние силы. Ветер относил нас неизвестно куда.

— Ты не ругайся, а то накину эту цепочку тебе на шею и утоплю тебя… Убью тебя так же, как убили моего сына… Я даже не знаю, что за человек ты такой…

Во тьме я видел только силуэт старика и не мог разобрать, что он делал. Дождь лил, как из ведра; тут я вспомнил про паспорт, который боялся промочить. Я вынул его из кармана, завернул в носовой платок и запрятал в ботинок, находившийся в моей сумке. Тем временем старик продолжал свой бред:

— Эта цепочка не наша, ее нельзя на него надеть. Цепочка моего сына серебряная с позолотой, а эта из бронзы. Проклятые грабителе…

Я боялся, что старик начнет буйствовать, и даже вздрогнул от страха, когда вспомнил, что у него был большой нож — «пуукко». Я насторожился, но скоро заметил, что старик начал успокаиваться.

— Ой, как болит голова! — вдруг произнес он тихо.

Вскоре стали доноситься удары волн о прибрежные скалы. Я направил лодку к берегу и ждал с беспокойством, что с нами дальше случится. Лодка грохнулась о камни, а какие-то тяжелые предметы колотились в ее бока. Это были прибитые ветром бревна.

Я стад вытаскивать лодку на берег. Старик уже помогал мне, крича:

— Это еще не наш берег. Тут камни, а наш берег глинистый, и трава растет…

Лодку кое-как прикрепили к берегу.

Гром грянул тяжко и сердито, блеснула молния, и на краю неба я заметил светлую полосу: туча проходила. Стало немножко светлее, и я увидел старика, сидящего на берегу на куче хвороста.

— Где мы, несчастные, теперь находимся? — спросил он.

Я решил взять инициативу в свои руки и обратился к старику внушительно:

— Разве вы не знаете своего прихода, ближайших окрестностей?

У старика, видимо, прояснилось в голове, и он показал на залив по левому берегу озера:

— Вот там вдали, на берегу залива моя торпа.[4]

На теле не было сухой нитки. Мы опять полезли в воду и стали карабкаться на лодку, Под скамьей я нашел ковш и начал вычерпывать воду из лодки. Старик снял сапог и старательно черпал сапогом. Скоро лодка освободилась от лишнего груза и, чтобы согреться, мы оба стали энергично грести, держась направления, указанного стариком.

Сошли на берег и по глинистому полю добрались до торпы. Я заметил, что не только промок, но что весь костюм был выпачкан глиной до неузнаваемости. Единственное, что могло утешить меня, — это то, что я научился во время этого путешествия изрыгать ругательства самым лучшим образом…

На стук старика открыла старушка, и первыми словами моего спутника были:

— Ты, мать, теперь подбрось дровец в печку, а то я умру от холода. Да и гостю надо просушить свое платье.

Старушка молча принесла дров, и через минуту в очаге показалось приветливое пламя. Раздеваясь, старик обронил на пол цепочку, взял ее в руки и со слезами на глазах сказал:

— Вот она, а я думал, что потерял ее там, на озере. Смотри, мать, вот все, что осталось нам от Калле. Остальное разворовали.

Старушка взглянула на цепочку, всхлипнула и ушла в другую комнату плакать. Старик посмотрел на меня и сказал:

— Сними все. И нижнее белье, — накинешь вот хотя бы эту простыню.

Он подал мне белое покрывало, и я разделся, Старик начал развешивать нашу одежду около печки и поправил огонь.

Я спросил:

— Ваша жена немая? Она ничего не говорит…

— Нет, она не немая, а так просто… неразговорчива, — ответил старик.

Как раз в этот момент старушка вернулась.

— Гость уже разделся? Издалека ли вы?

— Из Тавастгуса, — ответил я. — Был в Валькиакоски и еду в Таммерфорс.

Больше ни о чем меня не спрашивали. Старуха вскипятила кофе, поставила на стол хлеб, чашку с молоком и принесла две ложки. Я хлебнул немного молока и лег на кровать, которую приготовила хозяйка. Повоевав некоторое время с клопами, я уснул.

Рано утром хозяйка разбудила меня и сказала, что нужно торопиться на пароход. Я отодрал грязь со своих еще не совсем высохших брюк, оделся, оставил на столе несколько марок и пошел на пристань.

Отражение утреннего солнца улыбалось на озерной глади, и трудно было представить себе, что это тихое и красивое озеро может так яростно бушевать, как оно бушевало предыдущей ночью.

На белом, чистеньком пароходе я благополучно добрался до Таммерфорса.

Осматривая город, я убедился, что в нем теперь работало лишь незначительное количество заводов и фабрик. Посетил место, где белые расстреляли триста русских матросов. Видел повсюду следы бомбардировки. От многих домов остались лишь развалины…

Пообедав в столовой, продолжал осматривать разрушения войны. Я чувствовал удовлетворение от этих разрушений, потому что виновниками их были латари. Этого преступного разгрома они никак не могли свалить на нас, красных, как это было в ряде других случаев. Здесь было слишком много свидетелей преступления.

Вечером зашел в пригород, в Тахмера. Хотелось повидать Калле Пуро, родственника. После долгих расспросов нашел человека, который знал адрес Пуро. Застал Пуро дома за столом, окруженного толпой детей. Я не ожидал найти у него такую большую семью; о семье его у меня были другие сведения.

Поздоровавшись, я сразу же спросил у приятеля:

— Неужели все эти дети из твоего дома? Ведь их целая дюжина.

— Да, действительно дюжина, — и все сироты! — ответил Пуро. — И не из нашего дома…

Дети нашли здесь временный приют. Их родители — отцы и матери — поумирали в лагерях. Это случилось несколько раньше, но сведения получились только теперь.

Я был ошеломлен.

— Здесь, в Таммерфорсе, наверное, много женщин было в Красной гвардии, если даже матери умирают в лагерях, не только отцы?..

— Ой, братец, в последние недели возами возят трупы умерших. Женщин здесь много участвовало в боях. И сирот теперь, — прямо страшно подумать!.. Во всей стране самое малое — двадцать тысяч сирот!..

Услышав это, я онемел. Это ведь целая армия — армия ненависти и мести!

Дети вышли на улицу, и мы с Пуро принялись беседовать о положении в стране. Я от Пуро многое узнал о беглецах — таких же, как сам. Многие данные, которые он мне сообщил, пригодились в моих скитаниях.

Но наряду с этим я много узнал такого, что опечаливало. Власть лахтарей, белогвардейцев, продолжала укрепляться; организовывались новые вооруженные отряды. У белых была артиллерия, превосходящая артиллерию трех скандинавских стран — Швеции, Норвегии и Дании, вместе взятых. На море шныряли тральщики: очищали побережье от мин, чтобы при необходимости мог хотя бы весь германский военный флот прибыть в финляндские воды. В то же время в концентрационных лагерях казнили людей, заключенные умирали от голода, и лахтари стремились уничтожить лучшую часть рабочего класса…

— Я не понимаю, — сказал Пуро, — что в таких условиях следовало бы делать. Теперь мы все в своем роде сироты — нет руководства, нет партии, нет профессиональных союзов, ну, словом, нет ничего. Чорт знает, как в такой обстановке можно что-либо предпринять!

— Как ты думаешь, какому количеству товарищей удалось бежать в Советскую Россию?

— Немногим. Думаю, что тысячи три или четыре перебрались, не больше.

— Не больше?

— Нет. Если не считать убежавших вот теперь, в самое последнее время. Но из них многие, по всей вероятности, расстреляны на границе.

Я только покачивал головой…

Сидели до поздней ночи и разговаривали о всевозможных вещах. Ночью я проснулся и вышел на двор. Посматривая на огни на возвышенности Писпала, я думал: где я буду через месяц? Увижу ли я еще когда-нибудь эти пригорки? Такие размышления навеяли на меня тоску. Будущее казалось нелегким, серым, мрачным.

На следующий день, после парикмахерской, я отправился в Писпала. Там осматривал наши бывшие окопы, которые, оказывается, со всеми досками и проволокой были проданы теперь с аукциона… Враг, видимо, надеялся, что город больше никогда не будет окружен.

Вечером почистил свое платье и пошел на вокзал. Закупил кое-чего съестного и запаковал в чемодан. О своих намерениях никому не решался говорить. Про себя рассчитывал перебраться через Ботнический залив — в самом его узком месте — в Швецию. Для этого следовало сперва попасть в Пиетарсаари, а оттуда уж как-нибудь на рыбачьей ладье. У меня созрело решение присоединиться к товарищам, которые находятся за границей и следят за ходом событий на родине.

Я пришел на станцию ровно в одиннадцать. Просматривая расписание поездов, я остановился у кассы, которая уже выдавала билеты. Рослый полицейский проверял у пассажиров паспорта. Я вынул паспорт и, ничего не подозревая, стал в очередь. Вдруг кто-то сзади повернул мою голову лицом к свету. Я обернулся и сразу почувствовал, как побледнел…

Передо мною стоял тот самый плут-сыщик, от которого я сбежал…

Случай иногда делает с человеком необычайные вещи. Бывает и так, что палач концентрационного лагеря, стреляя в пленного, получает рикошетом свою же пулю в лоб, или его казнит другой палач…

Бывает, что оправдывается предчувствие…

Впрочем, я никогда в жизни не мог предположить, что меня встретит именно этот самый плут. Ведь таких плутов множество, — не один он.

Сыщик стоял передо мной, и первая мысль была: подкупить его! Но за ним стояли два других сыщика, и, прежде чем я успел сказать слово, он крикнул:

— Эй, возьмите его! Обыщите, нет ли оружия.

Как волки, они набросились на меня с воем. Они обшаривали мои карманы, бросая слова:

— Нет.

— Что это?

— Сумку сюда!

— Кто он?

— Тот самый, что бежал от меня, — последовал торжествующий ответ. — Видите! Вот как я их хватаю… По чьему паспорту вы собирались ехать?

Он вырвал из моих рук паспорт, и лицо его выразило сильное удивление.

— Чорт, как остроумно…

Товарищи его в это время осматривали мою дорожную сумку.

— Пустая.

— Сапоги…

— Что такое?..

— А-а-а…

— Марш на улицу!

Все Это произошло в несколько секунд. Пассажиры смотрели, разинув рты. Момент — и мы уже на улице.

— Прямо!

— Куда вы собирались ехать?

— Вы уже дважды бежали. Попробуйте-ка в третий раз…

— Ну, пробегите-ка немного…

— У кого вы здесь в Таммерфорсе были?

— Откуда вы получили новое платье?

Я не отвечал ни на один из вопросов. Шел как свободный человек, а они втроем позади меня с браунингами в карманах. Таков был у них порядок конвоирования арестованных.

— Не туда! Прямо!

— Почему вы не отвечаете на вопросы?

— Не собираетесь ли опять бежать?

Мы шли по Тавастгусской улице. Настроение у меня было самое мрачное. Теперь меня ожидала не только смерть, но самое жестокое избиение… Эх, скрыться бы в толпе! Но толпы не было… Ночь.

При переходе по мосту через водопад Таммеркоски у меня мелькнула мысль прыгнуть в бурлящую воду.

Может, вода скорее увлечет меня в небытие? Но нет! Мост высок, а воды в водопаде слишком мало.

— Направо!

Вошли во двор. Потом по лестнице поднялись во второй этаж. Там помещалось Таммерфорсское сыскное отделение. За высоким столом сидел полный, среднего роста и возраста, штатский с улыбкой на губах. Кто-то из сыщиков позади меня обратился к нему:

— «Товарищ» Оллила из Тавастгуса, имеем честь представить вам.

Сидевший за столом вздрогнул.

— Что? Ну, ребята, не шутите и ерунды не говорите! Я этого человека знаю. Это Лильяруусу из Перасейняирки. Ведите назад в камеру.

— Нет, правда, это Оллила! Мы только что его захватили на вокзале. И я поэтому сейчас откладываю свою поездку в Вильпула до завтра…

Это мой плут произнес последние слова.

Полный человек за столом смотрел на меня испытующе.

— Приходится, повидимому, поверить. Стало быть, вот какой вид имеет убийца моего отца! Круглый и красивый. Как хорошо упитанный ребенок… Сколько вам лет?

— Двадцать один год.

— Как много! Это уже призывной возраст. И вас зовут Оллила, да?

— Да.

— Ага! Меня зовут Хелин. А остальные представились?

Один из сыщиков, стоявших позади меня, поспешил с иронией ответить:

— Уже, господин комиссар!

Комиссар поднял голову и, прикрыв глаза рукой, обратился к сыщику:

— Ах, это ты? Не вмешивайся в разговор. Отвечай только тогда, когда я тебя спрашиваю.

Потом повернулся в мою сторону.

— А как ваше имя?

На этот вопрос я не успел ответить, так как сыщик, у которого оказался в руках мой паспорт, протянул его комиссару со словами:

— Здесь все написано. Паспорт Оллила.

Комиссар взял паспорт и удивился. Он его разглядывал со всех сторон.

— Вот удивительная бумажка! Откуда вы ее получили?

— Откуда — по подписи видно: от Ойва Ярвеля, или как его зовут…

— Ага! Вы, значит, бежали из концентрационного лагеря? Товарищ Лайхо сообщил, что вы находились в Хенналаском лагере и оттуда, как видно, бежали. Как вы решились итти за паспортом в то время, когда велось следствие по делу Али-Сави?

— Я не знал, и мне в голову не могло прийти, что военные события станут предметом следствия… И я бежал не из Хенала; меня перевели оттуда с другими пленными в Рейхимякский концентрационный лагерь.

Комиссар хлопал глазами от удивления.

— Стало быть, вас условно выпустили из Рийхимякского лагеря: но вместо того, чтобы представить в полицию паспорт заключенного, вы взяли этот паспорт. Так?

Я подумал и, ответил спокойно:

— Не так. Я бежал из Рийхимяки.

Комиссар крякнул и с торжествующим видом взглянул на сыщиков, как бы желая этим показать, какой он искусный следователь.

— Это хорошо, — заметил он, — что вы честно сознаетесь. Легче идет дело. Гм! Вот что: какое образование вы получили?

— Окончил городскую народную школу и прослушал несколько курсов в вечерней школе.

— Ага! Ну, а какой работой вы занимались?

— Разной. В последнее время работал на железной дороге. Раньше на заводах и в мастерских.

— Ага! Стало быть, на работе с ранних лет? С какого возраста?

— С четырнадцати лет.

— Ага! Тогда же начал и я. Ну, а приходилось вам иметь дело с полицией?

— Нет, за исключением того раза, когда меня избили в Тавастгусе.

— Ага! Вот как! Вас там избили? Мне передавали другое: вы лягнули в живот комиссара. Не пытайтесь только лягнуть меня, я ведь тоже комиссар. Обещаете не лягать меня, Оллила?

— Я лягнул его в целях самозащиты.

— Вот как! Ну, перейдем, однако, к делу. Вы, стало быть, вспомнили Али-Сави… А не вспомните ли вы сапожника Лехмускоски и моего отца? Моего отца вы, наверно, помните: того, которого вы закололи, как пасхального агнца. Помните?

Я был поражен. О чем говорит этот комиссар? Мне вспомнился сапожник: он, живя около Эвоского лесного училища с двумя своими сыновьями-шюцкорами, сопровождал по лесным тропам через наш фронт группы шюцкоров, снимавших наших часовых, и его наши кавалеристы, переодетые белыми, захватили. Сыновья успели скрыться. Яснее ясного, что подобная личность была тотчас же ликвидирована. Но других расстрелов предателей, кроме Али-Сави и этого сапожника, на нашем фронте не было, и я был удивлен, откуда комиссар выкопал третьего.

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, — ответил я комиссару. — Если фамилия того сапожника, который предательски убивал по ночам наших часовых около лесного училища, Лехмускоски, то это тот самый человек, о котором я действительно слышал. Но лично встречаться с ним мне не приходилось никогда. Третьего же мы на фронте не встречали в течение всей войны.

Я произнес это довольно убедительно, и мое заявление не могло не произвести на комиссара впечатления. Он задумался.

— Да! Это тот самый сапожник, Лехмускоски. Но странно, что вы его не встречали, хотя кавалеристы из вашего разведывательного отряда его доставили в распоряжение штаба. Как вы объясните это?

— Возможно, что я находился в это время на разведке в другом месте. Редко нам всем вместе приходилось быть одновременно.

— Ага! Я знаю все ваши походы. Я исходил все те леса, и расследовал все это дело я… Ну, а расстрел моего отца вы помните. У Эвоского училища?.. Старик в своей избушке?.. Ваш пасхальный агнец?.. Помните: это случилось во время боев…

О подобном случае я не имел понятия. А раз так, то его, очевидно, и не было. Поэтому я категорически ответил:

— Нет, господин комиссар. Тут, очевидно, ошибка. Если это произошло во время боев и он был старик, то могло иметь место следующее: он не успел укрыться и погиб случайно — от нашей или неприятельской пули. Иначе быть не могло.

— Ага! Вам, очевидно, все еще жаль вашей винтовки, раз вы употребляете слова: «неприятель», «предательски убивал» и т. д. Ответьте откровенно: да или нет?

Я на этот раз не вкладывал в свои слова никакой угрозы и не видел надобности ответить на вопрос утвердительно, чувствуя, что тут скрывается какой-то подвох. Но не годилось и отрицательно отвечать этому «мастеру по уголовным делам», поэтому я промолчал.

Комиссар ждал некоторое время ответа и, не получив его, снова обратился ко мне:

— Ага! Вот как! Стало быть, вы, Оллила, отрицаете расстрел моего отца и Лехмускоски, да? Категорически отрицаете? Правильно?

— Конечно.

Тут началось… Уже давно сыщики ждали конца допроса и приготовились к работе… Они ждали лишь этого момента. Первый удар был нанесен мне сбоку в подбородок.

— Ах, ты отрицаешь категорически! Недолго будешь отрицать…

То был низкорослый молодой человек, с лицом проходимца, что нанес мне первый удар. Второй последовал от моего старого знакомого, от которого я бежал и который еще «ни разу в жизни не бил арестованных».

— Теперь вы заплатите мне за свое бегство.

Удар был нанесен дубинкой — и умело, хотя левой рукой, так как в правой у него был зажат кастет. Удар пришелся по спине, и в тот же момент дубинки оказались в руках у всех, за исключением комиссара, который сидел спокойно за столом и писал. Удары падали со всем сторон, и я летал от одного к другому, подталкиваемый коленками и пинками в спину. Эти люди хорошо знали свое дело, они не первый раз были в огне такого «боя».

— Смотри-ка, парень: это другой бой, чем в Льессукюля. Старайся, держись!

Они били беспощадно и с большим искусством. Я был бессилен защитить себя.

— В этом левом глазу есть еще что-то…

Не знаю, что сыщик увидел, но я… заметил на окне два моих мешочка с мукой и пустую сумку, — все остальное исчезло. В углу около окна заметил еще прислоненную к стене винтовку…

— Куда лезешь? Назад! Неужели ты еще не успокоился?.. Чорт возьми! Отдай назад сейчас же!

Сильнейший удар в живот. Ноги у меня подкосились, и мне не хватило воздуха. Удары продолжали сыпаться по спине, голове, всему телу…

— Ах, ты, чорт!..

В этот момент я получил чем-то тяжелым по затылку и свалился на пол, потеряв сознание.

Проснулся я от холодной воды, которая текла по моему лицу. Открыв глаза, я увидел перед собой комиссара с графином воды и стаканом в руках. Это он лил на меня воду…

Кругом, вдоль стены, сидели сыщики и посматривали на меня. Комиссар наполнил стакан со словами:

— Попробуйте привстать, сесть и выпить воды: она освежит вас. Я и не заметил, что ребята вас немного поколотили…

Я привстал с трудом. Жгучая боль была во всем теле. Принял предложенный стакан воды. Она действительно меня освежила. Комиссар подхватил меня под руки, посадил на стул и вежливо обратился ко мне:

— Ну вот, тут вам будет лучше, чем на пыльном полу. Носового платка у вас не найдется? Показалась кровь…

Он вытер мне лицо платком и принял доброжелательный вид. Потом повернулся в сторону своих подчиненных и обратился к ним резко:

— Я вам, ребята, говорю в последний раз: пора бросить подобную игру. Ведь так вы можете убить человека!

«Ребята» не шелохнулись, продолжая покуривать. По всему было видно, что такими делами они занимаются не в первый и не в последний раз. Все было заранее подстроено. Несомненно, что и власти над подчиненными у комиссара было тоже достаточно. Даже с избытком…

Следы дубинок давали себя знать. Они жгли все тело, и я попросил у комиссара еще воды. Комиссар наполнил стакан. Выпивая воду, я заметил в петлице у сыщика с лицом проходимца значок союза железнодорожных рабочих, который я носил на жилете. Когда он его у меня взял, я не знаю; очевидно, когда я находился без сознания. Около дверей лежали обрывки замасленной бумаги от моих бутербродов. Их, видимо, успели слопать эти господа, ожидая, пока меня приведет в чувство комиссар, тоже принимавший, вероятно, участие в трапезе.

Некоторое время спустя комиссар обратился ко мне, говоря ласковым тоном:

— Ну, так как же, Оллила? Сознаетесь, — и я постараюсь облегчить вашу учесть.

Я молчал от изумления. Комиссару же, повидимому, показалось, что я колебался — сознаться или нет, — и он тронул меня за плечо со словами:

— Смелее! Сознавайтесь! Если не сознаетесь, то уже за дело одного Али-Сави получите смертный приговор и будете расстреляны. Если же сознаетесь, я вас спасу. Ну, говорите. Вам только следует признаться, и больше у вас ничего не спросят… Уйдут и ребята… Я спасу вашу жизнь.

Я слушал с ужасом. «Больше не спросят»… Иначе говоря, комиссару было важно заставить меня сознаться даже в том, чего не было. Тут я начал понимать. За подобные способы допросов следователь получает величайшую благодарность. Он заставляет людей говорить больше, чем они на самом деле знают, и признаваться в том, чего они и не делали. Сколько моих товарищей попало в такую ловушку и заплатило жизнью за свою доверчивость! Таких был легион.

Я ничего не ответил, и комиссар продолжал:

— Ну, говорите; я обещаю спасти вам жизнь, сделаю вас невиновным. Или давайте так: я внесу в протокол, что вы сознались, а поговорим в другой раз. По крайней мере я смогу пойти спать, и ребята тоже смогут уйти… Они ведь ждут. Сделаем так? А?

Я некоторое время колебался. Обещания были неплохие, но они пришли слишком поздно. Я не доверял порядочности полицейских и не собирался дать им возможность отличиться. Они могут это сделать и без меня. Я верил лишь в свою находчивость. Поэтому я решительно ответил:

— Нет! И давайте кончим. Как я могу сознаться в том, о чем я ничего не знаю и чего, я думаю, не было вовсе?!

Мне показалось, что комиссар сделал глазами какой-то знак сыщикам, которые мгновенно очутились позади меня. В тот же момент я получил толчок под зад — и такой, что полетел лицом вперед вместе со стулом. На меня снова посыпались удары резиновыми дубинками, которые приходились по спине и по всему телу; один удар пришелся по виску, и я снова потерял сознание.

Итак, я был на свободе. Душа радовалась — я был спасен. Уверенный, что конвоиры меня в лицо не знали, я не боялся погони. Я спокойно направился к станции. Хотелось есть. Станционный ресторан находился рядом, но тут я вспомнил, что не имею денег.

Что же делать? В Рийхимяках у меня не было знакомых, разве только в лагере… С незнакомыми было рискованно вступать в разговоры.

Я решил попасть в Гельсингфорс, а для этого нужно было пройти пешком до Хювинкя.

Параллельно с полотном пролегало шоссе. Я пошел по этому шоссе на юг. На торфяном болоте я увидел сарай; здесь я укрылся, так как было уже поздно и усталость томила тело.

Утром проснулся, пошел умываться в болотной канаве и, умываясь, заметил на болоте одинокого человека. Приблизился к нему и увидел на его спине крупный номер. Я удивленно воскликнул:

— Разве вы арестованный? У вас на спине номер.

— Да, я заключенный. Пасу здесь коней нашего лагеря.

Я осмотрелся кругом: никаких коней не было видно. Да и часто ли на болоте табуны пасутся? Я решил про себя, что имею дело с таким же беглецом, как я сам. Подошел ближе и сказал:

— Вы, наверное, убежали? Никаких лошадей здесь нет, да и конвоира нет.

— Нет, у меня есть и конвоир и лошади, только там, за горой… Я собираю здесь ягоды, пока конвоир беседует с хозяевами.

Предо мной был молодой мужчина среднего роста, с голубыми глазами, в синей потертой одежде. Он смотрел на меня пристально, и казалось, что он чрезвычайно удивлен моими вопросами. Постояв с минуту подле этого товарища по несчастью, вырвавшегося из условий внутрилагерной жизни в несколько лучшие условия, я сказал:

— Так, я теперь понял. Конвоир там обменивает лошадей у крестьян, а вас на это время послал за ягодами… Но почему же вы не бежите? Откуда вы родом?

Он происходил из Пункалайдун. Попал в лагерь как красногвардеец. Бежать не хотел. Надеялся, что скоро освободят. Голодная смерть также теперь не грозила ему, потому что пастуху все же давали необходимую пищу.

Прощаясь с ним, я сказал откровенно:

— Я тоже красногвардеец и состою в бегах.

Он с сомнением посмотрел мне вслед.

К вечеру я пришел на станцию Керава, и там, ожидая поезда, лег спать на лужайке. Был голоден и ждал той минуты, когда встречу, наконец, товарищей в Гельсингфорсе.

Когда поезд подошел к станции, я обратился к одиноко стоявшему обер-кондуктору с вопросом:

— Нельзя ли на вашей тоге прокатиться обратно вниз? Пришел сюда, в Керава, и не захватил с собой денег.

Это был жаргон местных железнодорожников, и главный кондуктор меня понял.

— До большого? — спросил он уступчиво.

— Нет, только до Фридрихсберга, — ответил я.

— Хорошо. Устройтесь в передней вагона 2-го класса.

Я вошел, куда было указано. Поезд тронулся.

Я бы с удовольствием проехал и до «большого», что значило до самого Гельсингфорса, но надо было опасаться проверки паспортов: ведь у меня не было теперь никаких документов.

Я сошел в Фридрихсберге, где раньше служил железнодорожником и откуда отправился на войну. Я принял бравый вид, чтобы все старые знакомые видели, как Оллила возвращается с войны: в вагоне второго класса я ничуть не похож на побитого. К сожалению, я заметил, что на меня никто не обращает внимания; никого из знакомых не было. Я стал озираться кругом и увидел нечто необычное: два шюцкора с кроваво-красными фуражками на головах выполняли обязанности железнодорожных служащих. Один барахтался у багажного сарая, серый и толстый, как маневровый паровоз, — очевидно, «герой из Вазы». Второй такой же, утопая в высоких воротниках, ворочался точно боров на солнцепеке. Еще и третий и четвертый.

Да, от бодрого отряда бывших железнодорожников не осталось и следа. Враг захватил их посты. Это казалось невероятным. Станция представляла собой крупный железнодорожный узел, и возможно ли было одним мановением руки заменить сотни рабочих новыми!

Я зашел в депо и там встретил несколько человек знакомых. Уже издалека кто-то из них приветствовал:

— Эй, Оллила, сюда!

И Оллила пошел «туда»… Сердце, радовалось. Теперь была возможность занять некоторую сумму денег, а вместе с тем и разрешить целый ряд вопросов, получить сведения, указания, помощь.

— Посмотри-ка, Оллила, — сказал один из старых смазчиков, — какие обормоты появились на железной дороге. С фонарями обращаются здесь хуже, чем в конюшне.

Он в раздумьи посмотрел на фонарь у стрелки, около которого, собираясь зажечь его, возился один из новичков.

— Вы скоро избавитесь от них: ведь они все будут раздавлены поездами, — такие неуклюжие! Пусть сделают несколько крушений, тем скорее придет им конец.

Рабочие расхохотались и дополнили:

— Жизнь пассажиров теперь висит на волоске…

Из старых рабочих уцелело очень немного. Многие были в тюрьме, в концлагерях, а многие нашли себе могилу под тонким слоем земли… Некоторые были в эмиграции.

Одному из старых товарищей я рассказал о своих приключениях. Это был товарищ детства, и ему я доверял полностью. Он выслушал меня крайне участливо и предложил свой паспорт для бегства за границу. Но черты лица на его фотокарточке слишком резко отличались от моих. Устранить же это неудобство не представлялось никакой возможности. Он одолжил мне немного денег, я пообедал в столовой и, не торопясь, зашагал по тихим улицам пригорода Гельсингфорса.

В Гельсингфорсе я провел лишь два дня. Обошел город вдоль и поперек, осматривая следы от немецкой бомбардировки. Из товарищей многих не оказалось в городе и здесь — кто был в тюрьме, кто сослан куда-нибудь, а кто и в живых не остался.

Я остановился у одного слепого рабочего, каменщика, которого знал уже несколько лет. Он в состоянии был поведать мне только о слышанном: о грохоте пушек, о рассказах товарищей…

Я искал в Гельсингфорсе человека или, скорее, «мастерскую», которая изготовила бы мне паспорт. По слухам, изделия этих мастерских ничем не уступали паспортам, выданным из полицейского управления. Но не удалось найти такого специалиста. Я решил для этого направиться в другой центр — в Выборг.

Прощаясь со мной и держа меня за руку, слепой товарищ сказал мне:

— Послушай-ка, Лаури, твоя рука дрожит, — ты или болен, или с тобой случилось что-то неладное.

У слепого необыкновенно чуткое осязание. Я ответил ему:

— Нет, я не болен, но мне необходимо уехать, — оттого, наверное, и рука задрожала…

Но он настаивал на своем:

— Нет, если ты не болен, то с тобой что-нибудь случилось. Ты, вероятно, бежал, как многие другие…

Я был ошеломлен.

— Почему вы так думаете? А что, если бы я и был в бегах?

— Ничего, — ответил слепой, — можешь пробыть у меня сколько хочешь, я не боюсь угроз Яландера.

Я читал ему из газеты объявление губернатора Яландера о том, что люди, дающие приют скрывающимся красным, будут оштрафованы на тысячи марок.

— Нет, не могу оставаться, — сказал я. — Мне нужно бежать на поезд. До свидания, всего наилучшего!

— До свидания, Лаури! — бодро крикнул слепой мне вслед.

Он был жизнерадостен даже в своем несчастьи.

Проезжая на трамвае по Восточному шоссе мимо кожевенного завода, я с проклятием вспоминал прошлое. Я работал на этом заводе, получая по восемнадцать пени за час, чего не хватало даже на хлеб. Это было буквально высасывание крови из рабочего: я слабел и тощал с каждым днем. Я был вынужден продавать одежду, чтобы прокормиться, несмотря на то, что каждый день трудился в поте лица. Вот уж были дни!..

В местном поезде проехал до Фридрихсберга. Там не было полицейского у билетной кассы, и я свободно получил билет до Иоенсуу[5]. На станции Керава пересел в дальний поезд, направлявшийся из Гельсингфорса в Выборг. Пассажиров было немного, лишь вагоны арестованных в хвосте поезда были переполнены… Я сел в углу вагона, развернул купленную на станции Керава газету и стал просматривать ее.

Ночью проехал город Лахти с его концлагерями. В окно вагона я видел огни Хеннала — самого ужасного лагеря. Там томились узники капитала, и многие из них проводили последнюю ночь в своей жизни… Огни лагеря исчезли во тьме, и поезд стал приближаться к станции Коувола, где должна была производиться проверка паспортов.

Это меня весьма беспокоило. Я приготовлялся к этой процедуре с волнением, подбирая слова для объяснений с полицейскими. Но, к величайшему изумлению всех пассажиров, на этот раз никто в вагон не заглянул. Коувола осталась позади, и я лег спать.

Около Выборга я проснулся, разбуженный пассажирами, готовившимися к выходу из вагона, выскочил на площадку и, когда поезд подходил к платформе, спрыгнул на ходу. Обошел со двора вокзал и вышел на улицу. Таким путем я избег проверки паспорта. Я был доволен. Все обошлось лучше, чем можно было ожидать.

Некоторое время я бродил по улицам Выборга, а потом завернул в столовую «Красный родник» около базарной площади. Закусил и снова вышел на улицу; заглянул на базарную площадь, где торговки отвечали мне шуточками и разными ироническими словечками, когда я спрашивал у них выборгских кренделей. Кренделей на базаре не было, но было много прочего — хорошего и плохого, чего я купить не мог.

Присев затем около колодца, я наблюдал, как один рядом сидевший молодой человек среднего роста, вынув из кармана папку бумаг, разбирал их. Среди бумаг, бывших у него в руках, я заметил паспорт условно освобожденного из концентрационного лагеря. Меня взяло любопытство:

— Сосед, как видно, был в концентрационном лагере? Я вижу среди бумаг паспорт, выдаваемый условно освобожденным. В каком лагере вы были?

— Здесь, в центральных казармах, — ответил молодой человек. — Меня выпустили оттуда около трех недель тому назад.

— Ага! Там, поди, жизнь была иная… Оттуда, говорят, постоянно выводят на расстрел сотнями, по две-три сотни зараз.

Лицо соседа омрачилось.

— Да, — тихо ответил он, — да, была «жизнь»… Теперь они расстреливают меньше.

Я верил этому. Теперь «им» приходилось несколько сдерживаться и удовлетворяться меньшим количеством насильственных смертей: массовые казни сменил голод. Действовали и другие факторы: в результате белого террора сильно сокращалась общая численность рабочей силы, а тут еще Китай объявил войну Германии. Китайские короли опиума едва ли допустили бы вербовку своих рабочих для вассалов центральных держав: от этой мысли надо было отказаться, если вообще существовал подобный план. Я сказал:

— Этому можно поверить, так как от голода и без того умерли уже десятки тысяч людей. Но дайте-ка я взгляну на паспорт. Мне интересно, какой вид он имеет здесь.

Паспорт имел такой же вид, как и виденный мной в Тавастгусе, и выдан он был на имя пленного Артура Иоганна Вилькмана. Моментально у меня мелькнула новая мысль:

— Но по этому паспорту никуда не поедешь, раз нет фотографии? — спросил я.

— Да, — ответил Вилькман, — они умны: по нему никуда не выедешь. Если же имеешь желание ехать, то нужно испросить особый паспорт, и его выдает ленсман, если только захочет.

Об этом я уже подумал.

— Правильно. Но это не остроумно. Это игра в бумажки, а с бумажками можно сделать что угодно. Скажите, для примера, знает ли вас в лицо ленсман или кто-либо в его канцелярии, куда вы заходите время от времени для регистрации?

— Нет. Не знает.

— Не знает! Вот и конец остроумию. Если вместо вас кто-либо другой со своей фотографией и с вашим паспортом пойдет и попросит у ленсмана выездной паспорт, то он его получит!..

Владелец паспорта смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Действительно, дело обстояло именно так.

— Да, конечно, чорт возьми! — крикнул он. — С помощью этого паспорта каждый посторонний человек может приобрести себе настоящий паспорт с фотографией. Однако какими дураками оказываются даже мясники!

— Они не дураки, но иногда и умный попадает впросак. Итак, покажите-ка мне дорогу к ленсману и одолжите на момент ваш паспорт. У меня ведь вовсе нет никакого паспорта…

Владелец паспорта колебался. Я показал ему свою фотографию, снятую в Гельсингфорсе, и откровенно заявил, что я беглец. Показал ему также железнодорожный билет в Йоенсуу и объяснил, что паспорт мне нужен всего лишь на пару недель, после чего его можно будет разорвать. Но он все еще боялся.

— Так-то оно так, — ответил он, — ну, а что будет, если тебя задержат? Что тогда будет со мной?

— Тебе ничего не будет, — ответил я. — Что с тобой может случиться? Кто-то каким-то неизвестным тебе путем получил на время в свое распоряжение твой паспорт, вот и все… Ты не всезнающий человек, чтобы такие вещи предвидеть. Да от тебя этого и не потребуют.

Наконец, он сдался, и мы пошли на Батарейную улицу, где помещалась канцелярия ленсмана. Он остался ждать меня на улице, я же вошел в помещение канцелярии. Там была толпа. Это мне не понравилось, но не хотелось возвращаться. Я бросил паспорт на стол перед важно выглядевшим ленсманом и попросил разрешения на выезд в Иоенсуу.

— Только на пару недель, — объяснял я вкрадчивым голосом, подражая наречию выборжцев.

Но ленсман, взглянув на паспорт, был другого мнения.

— Ни одной недели! — заорал он. — Никаких увеселительных поездок. Сейчас надо работать. Вы все еще не на работе, Вилькман?

Я был удивлен. Подобного оборота дела я не ожидал. Раскаялся было, что заговорил на выборгском наречии, которым я в достаточной мере не владел; это обстоятельство могло возбудить подозрение, и беседа затянулась бы. Я прямо заявил:

— Я еще не успел поступить на работу. А сейчас мне необходимо побывать в Иоенсуу, там у меня больной дядя: надо выяснить дело с наследством.

Не успел я досказать, как ленсман повернулся к канцеляристу и, помахивая паспортом, пробурчал:

— Выпишите разрешение на выезд на две недели в Иоенсуу Артуру Иоганну Вилькману. — И, бросив канцеляристу мою фотографию, прочел вслух из моего паспорта: «Выборгский приход, деревня Сорвалинсаари, родился в девяносто шестом».

Рука секретаря забегала по паспортному бланку, а я ждал. Я, признаться, не столько ждал изготовления паспорта, сколько окрика сзади: «Что ж это за Вилькман?» Но этого не произошло. Я получил то, что мне было нужно, и, довольный, вышел на улицу. Отдал занятый паспорт товарищу и ликовал.

Я был Артур Иоганн Вилькман! Это удостоверено печатью ленсмана и фотографией…

Путь открыт Вилькману в Советскую Россию — бойцом в победоносную Красную армию.

Шагали по улицам Выборга оба Вилькмана, ведя между собой оживленный разговор. Делились жизненным опытом, которым каждый из них обладал в достаточной мере… Затем уселись на скамью в одном из тихих выборгских садов, и беседа перешла на обсуждение существующего положения.

Ничего особенно нового на сей раз я не узнал. Что касается настроения рабочих, то тут товарищ дал такое мрачное описание действительности, которое трудно передать словами. Из его рассказа мне стало ясно, что настроение рабочих Выборга ничем не отличается от настроения рабочих Таммерфорса и Гельсингфорса.

В поредевших рядах рабочих господствовали уныние и разобщенность, бывали даже случаи предательства, — в общем было все то, что обычно порождает крупная катастрофа. Зато власть лахтарей процветала: белый террор господствовал попрежнему.

Во время нашего разговора мимо нас прошли мужчина и женщина, вполголоса разговаривавшие на русском языке. Я толкнул товарища в бок со словами:

— Что? Да здесь есть еще и русские!

Вилькман кивнул.

— Попадаются, но не очень часто. В настоящее время в Выборге русских, пожалуй, столько же, сколько на Валааме[6]. Заняв город, лахтари убили несметное количество русских.

— Ну, а сколько приблизительно?

— Этого никто не знает. И едва ли это вообще можно выяснить.

Я углубился в свои мысли. Вспоминая, что мне уже приходилось слышать, как много русских лахтари подвергли кровавой расправе, — даже представителей буржуазии, — я спросил, так ли это? Мне казалось, что факты подобного рода были слишком преувеличены.

Но мой товарищ покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Это было действительно так. В слепой ненависти к русским лахтари убили много мужчин, женщин и детей из числа своих русских союзников. Случалось даже, так, что, увлекшись зверскими убийствами и грабежами, они заодно умерщвляли и кое-кого из финских богачей.

— Неужели правда?

— Да, бывали и такие случаи. Ты слышал, наверное, про Куула. Его, одного из самых известных композиторов Финляндии, убил белый офицер где-то в ресторане.

Некоторое время мы еще поговорили о разных казавшихся самыми невероятными из дошедших до меня слухов, потом поднялись, чтобы итти дальше. Но тут вкралась боязнь, как бы нас не накрыли с совершенно одинаковыми документами; нашлись еще и другие причины, по которым следовало нам разойтись. Сердечно, по-товарищески простившись, мы расстались. Он скрылся по направлению Ховинского мыловаренного завода, а я направился на вокзал, зная, что скоро должен отойти поезд на Антрэа.

Прежде чем продолжать путь далее на север, мне хотелось обойти поле битвы, недавно происходившей в этой местности. Но около Эспланады мне преградила путь большая марширующая колонна немецких пехотинцев. Колонна двигалась от крепости по направлению к Петербургскому шоссе. В воздухе гремели звуки «Wacht am Rhein» — военного гимна немецкого милитаризма. Музыка звучала, телеги под пулеметами гремели. Для меня это было ново.

Рота за ротой, проходили они мимо в стальных касках, шагая как на параде. Солнце играло на штыках, которые, не покачиваясь, двигались в одном и том же направлении. Ровно шли ряды, ровно несли солдаты автоматические ружья наперевес в задних взводах рот. Во всем была уверенность и точность. Многих внушительный вид такой колонны мог сбить с толку и породить следующую мысль: «Это действительно бойцы. Англичанам в Финляндии предстоят жаркие дни, прежде чем немцы будут похоронены».

Когда вся колонна прошла, я направился по Александровской улице к вокзалу. Как раз подоспел к поезду, отходившему в Антрэа, и вскоре Выборг скрылся вместе со своими крепостями и башнями. Но отъехал я не очень далеко. Уже на Кавантсоари у меня мелькнула мысль продолжать путь в Антрэа пешком через мост Вуокси, и я оставил поезд. Я дал поезду пройти и остановился на мгновение, чтоб посмотреть на развалины вокзала, уничтоженного огнем неприятельских пушек. Затем я направился в Антрэа по проселочным дорогам. По пути заходил к торпарям, подкреплялся пирогами и молоком; хозяйки с удивлением прислушивались к моему наречию и расспрашивали, откуда я родом.

— Гость, наверное, из гельсингфорсских краев, так как говорит на том же наречии, что и бывшие здесь зимой красногвардейцы? — спрашивали они.

— Нет, — отвечал я. — Я числюсь в списках деревни Сорвали, Выборгского прихода.

Они недоверчиво качали головой, пока я не успокаивал их, объясняя: «С самого детства я не жил в родных краях, поэтому успел позабыть местное наречие».

Вскоре я держал уже путь вдоль железной дороги к мосту Вуокси. Любовался красивой местностью.

Здесь, кстати, мой брат сражался зимой; здесь в зимние холода шли горячие бои, которые изнуряли наших бойцов, вынужденных в плохой одежде лежать на снегу.

Приближаясь к мосту, я всматривался в даль и, не видя ничего могущего преградить мне дорогу, прошел через него. Мост остался позади. Я, наконец, прибыл в Антрэа, где сел в прибывший из Выборга карельский поезд дальнего следования. Начало дальнего пути в Иоэнсуу было удачно.

Ночью прибыл в Вяртсиля. Поезд остановился, но почему — пассажирам это было неизвестно. Был получен приказ каждому искать себе ночлега в окрестностях вокзала. Я вместе с несколькими другими пассажирами переночевал в какой-то жалкой кофейне.

С рассветом я опять сидел в поезде, который мчался на север. Из окна вагона я заметил, что природа становится скуднее, а вид деревень беднее. Остались позади тавастгусские плодородные поля кулацких хозяйств и крепкий уклад жизненных обычаев. Жизнь в целом походила здесь на этот холодный осенний дождь, на эти ветхие хатки и на одетых в рванье детей, играющих на задворках. По всему было видно, что дела здесь плохи, и меня мучила мысль, что местные жители в данное время питаются, вероятно, древесной корой. Подумал: «Неужели и моей пищей будет кора?»

По прибытии в Иоэнсуу я стал искать Куопиоские таможенные ворота, близ которых жил мой дядя Гренлунд — слесарь. Нашел старика, хлопочущего над замками в своей ветхой хижине, расположенной рядом с кладбищем. Старик меня не узнал, — он меня никогда не видал, — но все же мой приход его обрадовал: ведь я пришел издалека и мог сообщить ему много нового. Этого случая я не упустил, наоборот, — воспользовался им полностью; рассказал обо всем, что видел и испытал. О своих побегах упоминать боялся, но дядя с женой и детьми слушали внимательно. Но, к удивлению, рассказ мой большого впечатления не произвел… Они знали ужасы террора, они тоже кое-что видели и испытали…

— Эти бродяги и наших мест не оставили без кровопролития, — рассказывал дядя. — Вот и на это кладбище они зараз затащили триста пленных и всех убили. Позднее в течение нескольких дней и ночей мы слышали крики о помощи, но никто не посмел итти на помощь, никто: всякий боялся за свою собственную жизнь. Не смели… только плакали и затыкали от ужаса уши. Было жутко…

Что я беглец, этого, повторяю, я старикам не говорил, но предложил им звать меня новым именем. Из этого они, вероятно, про себя сделали заключение, недалекое от истины.

Я сказал им, что пробираюсь в Россию. Услышав это, дядя покачал головой и спросил:

— В каком месте ты решил перейти границу?

— У Иломантси, — ответил я.

Встревожившись, дядя призадумался. Затем он поднял голову и серьезно заговорил:

— Да, оттуда ведет шоссе к границе и даже на сторону русской Карелии в Пора-Ярви; можно итти вдоль этого шоссе, пароходом доехав до Лухтаполья, которое находится близ иломантсиевской церкви. Но знаешь ли: если ты попадешься в руки шюцкоров, то они тебя расстреляют. И сегодня и каждодневно там льется кровь перебежчиков. Да ты еще и по ту сторону границы не находишься в безопасности, они — случается — и туда следуют за тобой и расстреливают. Верь мне: они зимой поступали так. Например, на льду Репоозера расстреляли они большую группу перебежчиков, которые подумали, что опасность миновала, так как они уже перешли границу, Помни: будь осторожен, в деревни и дома близ границы не заходи, ни по ту, ни по эту сторону, верь моим словам…

Дядя произносил все это угрюмо, но знал, что говорил. Я обещал не забывать его советов.

В Иоэнсуу я пробыл два дня. Осматривал город, хоть там и осматривать было нечего, настолько он мал. В ратуше помещалась читальня, — там я бывал часто, читал газеты. Был также в бане, которая находилась вблизи ратуши; в ней мылись и солдаты гарнизона, так как лучшей не было. К своему удивлению, я среди них узнал многих бьернеборгских рекрутов последнего набора, которые были переброшены сюда якобы затем, чтобы поджидать англичан; в приходе англичан они были уверены. Солдаты, не жалея, поддавали пар и, остервенело махая веником, восклицали:

— Солдатская жизнь — настоящий ад!

Это были очень откровенные ребята, и я понял, что у них не было ни малейшего желания драться с англичанами и защищать господство террора. По их мнению, страны империализма — Германия и Англия — могли сами между собою поладить…

В витринах книжных магазинов были выставлены новые карты Восточной Карелии и Кольского полуострова, повидимому, выпущенные специально для боев, ожидавшихся как только руководимые англичанами войска углубятся в Финляндию или подойдут достаточно близко к Петрограду. Карты продавались для широкой публики, чтобы возбудить интерес к пропаганде расширения «родины»; по моему мнению, эти карты прекрасно подходили и для желающих перейти границу, поэтому однажды на прогулке я попросил двоюродного брата купить мне одну из них и, аккуратно сложив ее, спрятал в боковой карман пиджака.

Часто, сидя у дяди, я целыми часами рассматривал и изучал карту. Я хотел хорошенько изучить по ней все окрестности, чтобы в случае утери карты мог самостоятельно ориентироваться, если не у кого будет в пути попросить указаний.

В полицейский участок прописываться я не пошел.

Желая быть верным оставшемуся в Выборге Вилькману, я решил не уничтожать в паспорте надпись: «Внимание! Условный», и делать в нем какие-либо исправления, например, продлить на три или шесть месяцев; я обещал через две недели его уничтожить. Вообще мне казалось, что мой переход через границу осуществится без особой подготовки. Я много надеялся и на свое благоприобретенное знание пограничной полосы, причем отдавал себе отчет, что на разъяснения местных жителей нельзя рассчитывать.

Когда, наконец, пароход отвалил на Лухтапохья, я попрощался с дядей и поднялся на палубу, откуда следил за плывущими мимо островами и берегом. Город уходил все дальше и дальше, скрываясь за лесистыми полуостровками. Тут я обратил внимание на движение парохода. Оказалось, что он идет не по направлению к Иломантси, а в противоположную сторону. Он все время описывал зигзаги и, казалось, проявлял какую-то странную нерешительность в выборе направления. Невольно вспомнился тот шюцкор из Тохмаярви, который не знал, кого ему слушаться: мать не велела убивать, но благословила на маленький грабеж, отец не велел красть, но разрешал убивать побольше, — бедняга не знал, кого слушаться, и убивал и грабил налево и направо, пока не ограбил и не убил начальника своего же отряда, а под конец его самого ограбили и убили собственные товарищи…

Наконец, пароход повернул все-таки к Иломантси и поплыл по канавам, на берегах которых стояли красивые будочки, в роде дач; затем скользнул под железнодорожный мост, после чего вышел на более просторные воды.

Начал накрапывать дождь, и я поспешил в каюту.

На пароходе продавалась почтовая бумага и марки, и я решил написать письмо старушке-матери. Написал нечто в роде прощального письма, отметив, что нахожусь близ русской границы и по получении ею письма я буду уже за границей. В письме я упомянул о своем аресте в Тамерфорсе и о том, что после третьего бегства я побывал у дяди, который, несмотря на все свои недуги, чувствует себя сравнительно хорошо и шлет привет. Что же касается моего свидания с нею, матерью, то я уверен, что оно наступит скоро, как только прогонят немцев из Финляндии или водворится мир на Западе. Письмо решил опустить в почтовый ящик ближе к границе. На пароходе, хотя и был почтовый ящик, я боялся возможных сюрпризов со стороны цензуры. Граница ведь была еще далеко…

В Лухтапохье я оставил пароход. Дождь лил ливнем, и все пассажиры поспешили в деревню, находившуюся на берегу. Я пробрался за деревню, в рощу, откуда смотрел на высокие, местами засеянные горы, которые тянулись на восток нескончаемой цепью. Там, вдали, за горами и болотами, между которыми извивается узенькая шоссейная дорога, приблизительно в ста километрах находится граница России. Перспектива была не из заманчивых. Этот путь мне предстояло пройти не только напрямик по лесам, а выходя иногда и на шоссе, так как реки и болота между горами были полны осенней дождевой воды и переходить их возможно было лишь по мостам шоссе. Продуктов у меня с собой было мало, и потому мне надо было начать свой путь немедленно.

В тот день мне не удалось пройти далеко; я промок насквозь и вынужден был искать пристанища. На склоне горы стоял одинокий дом; в него я и зашел, но так как дождь прекратился лишь вечером, то я остался здесь ночевать. Хозяйка пекла картофельные ватрушки, я попросил ее продать мне несколько штук, но она отказалась. В доме был голод, и ватрушки предназначались исключительно для своей семьи. Я ел собственные продукты и задумался, какие затруднения причинит мне еще этот жуткий гость — голод, когда запасы мои кончатся.

С раннего утра я продолжал свой путь, пока ливень опять не загнал меня в один из домов. Повторилась вчерашняя неудача: ливень прекратился лишь ночью, а мои продукты снова значительно поубавились. В деревнях ничего нельзя было купить; все население прихода голодало; едой служила древесная кора.

Я все больше задумывался над своим положением. Возвращаться в Иоэнсуу, искать новой точки отправления, мне не хотелось. На следующее утро я отправился дальше; перед уходом съел последние крохи, что имел с собой; позднее я уж довольствовался только лесными ягодами.

Тот день оказался удачным. Солнце время от времени выглядывало из-за туч. С наступлением вечерних сумерек я обошел опасное для меня село Иломантси. Начало темнеть. Я постучался в попавшийся по пути большой дом и попросил продать стакан молока.

Пройдя еще немного, увидел опять дом; заглянув во двор, я решил, что в хозяйстве несколько коров; спрятав карту и письмо под сеном и камнями в одной из многочисленных пристроек, я вошел в дом.

Дом был действительно состоятельный. Хозяйка выставила на стол пироги и молоко, и я приступил к еде. По обыкновению эта женщина начала с вопроса, куда я держу путь. Ответил, что иду из Иоэнсуу в деревню Мехке. Затем она полюбопытствовала, призывался ли я на военную службу. Я ответил. В это время ворвалась в избу целая ватага молодых мужчин. Это были сыновья хозяйки; они пришли из бани. Один из них схватил со стола пирожок и, перекрестившись на висящую в углу икону, спросил меня, прожевывая пирог:

— Имеется ли у гостя разрешение шюцкористов?

Я сунул ему в руки свой паспорт, промолвив:

— У меня имеется не только разрешение, но и паспорт:

Он рассматривал мой паспорт при свете лампы. Отдавая его мне обратно, он сказал:

— Паспорт хороший.

Он удалился из комнаты, а ко мне подошли его младшие братья, которых привлекла моя шапка.

— Давай, поменяемся шапками, — сказал младший из них, надев мою шапку на мокрую длинноволосую голову и направляясь к зеркалу.

Я стал торговаться с младшим из могикан. Он предлагал мне в придачу к своей рваной шапке десять марок; я согласился, подумав, что его шапка лучше подойдет в местных условиях, но, заметив ползущую по его шапке вошь, я с отвращением отказался от обмена. Мальчишка покраснел и потребовал, чтобы я и ему показал свой паспорт. Получив паспорт, он начал его изучать и спросил:

— А почему тут написано: «Внимание! Условный»?

Я пытался ему объяснить надпись, как только мог, и дело, казалось, было поправлено. Но малый продолжал проявлять любознательность: он прочитал на оборотной стороне паспорта даже правила. А затем спросил:

— Почему ты не предъявил паспорт в полицейском участке в Иоэнсуу?

— Успеется еще, — ответил я, но на сей раз его не успокоили мои объяснения; он удалился в соседнюю комнату, схватил со стены винтовку и, направив дуло на меня, приказал:

— Руки вверх!

Я повиновался. Братья бросились ощупывать меня и обшаривать мои карманы. Я дрожал от досады, поняв, что попал в руки лахтарей.

Опять судьба сыграла со мной злую шутку. И надо же было случиться, чтоб вошь оказалась на таком видном месте в шапке этого мальчишки! Если бы я не заметил вши, то поменял бы шапку и преспокойно ушел бы из злополучного дома, больше не заглядывая ни в один дом в Финляндии…

Ох, как мне было досадно! Опять попал в руки лахтарей, и этот «геройчик» целился в мою голову из своей японской винтовки, мечтая овладеть моей шапкой иным путем, совершенно бесплатно… Братья ощупали всю мою одежду основательно, усадили меня на стул и осмотрели сапоги, приговаривая:

— Странник не должен огорчаться, — сейчас время такое.

Они обходились со мною довольно вежливо, стесняясь, видимо, присутствия матери, но в действиях своих они были уверены: они задержали перебежчика.

Я пытался объяснить им, куда держу путь, как только умел, но ничего не помогало. Они лишь головой покачивали и повторяли:

— Пэкка Нийройнен нет в деревне Мехке…

Так я назвал крестьянина из деревни Мехке, к которому я якобы шел, так как лучшего объяснения я в ту минуту не мог придумать. Но братья, видимо, знали основательнее меня жителей деревни Мехке. Тогда я заявил:

— Но посмотрите же в мой паспорт. Ведь деревня, откуда я родом, ближе к границе России, чем ваша деревня. Если я направляюсь в Россию, то какой же смысл мне было итти такой отдаленной дорогой? Почему бы мне не перейти границу где-нибудь поближе, где местность мне знакома и где дороги лучше, чем здесь?

Братья притихли. Это они совершенно упустили из виду. Но скоро они преодолели свое маленькое замешательство; они как будто инстинктивно чуяли обман и были уверены в своей удаче. Трое из них защелкнули винтовки на предохранитель, и мы отправились. Мать что-то шепнула старшему из моих провожатых, видимо предостерегая его от самочинной расправы со мной; тем временем жаждущий моего головного убора рассматривал с довольным видом шапку на моей голове, жадно затягиваясь папиросой. Я от всей души желал, чтобы он меня не сопровождал, и мне хотелось сказать об этом хозяйке, но это как-то не выходило. Да и напрасно было бы говорить: все равно он не остался бы дома, так как был самый ретивый из братьев.

Они повели меня через изгородь своего поля; собака, следовавшая за ними, прошмыгнула в щель изгороди. Мы вышли в поле, и если бы они не взяли с собой собаки и я не чувствовал бы, себя таким усталым, то пустился бы бежать и скрылся бы в ночной темноте. Кроме того, меня пугала незнакомая местность; я не знал, где мы и что меня окружает. Мы снова наткнулись на изгородь и, перелезая через нее, я призадумался в недоумении: куда же, мы идем, преодолевая на своем пути столько изгородей? Так мы дошли до рощи, и тут один из моих проводников произнес серьезно и как бы грустно:

— Страннику неизвестно, где он должен умереть?..

Это было, очевидно, объявление о том, что меня убьют. Я оглянулся и почувствовал, что сердце останавливается: по сторонам в темноте видны были контуры могильных холмов и крестов, — мы шли по кладбищу.

В мгновенье я повернулся к своим провожатым и воскликнул в страхе:

— Неужели вы собираетесь меня, застрелить без допроса?

Но старший из них успокоил меня:

— Без допроса не застрелим, Скоро придем.

Чтобы сократить путь, они повели меня через одно из иломантских кладбищ, на котором и заведомый бродяга не особенно охотно провел бы ночь. Скоро мы подошли к изгороди и, перелезая через нее, я заметил, что покушавшийся на мою шапку как будто замешкался. В то же мгновенье раздался выстрел…

Оказалось, что винтовка мальчишки «нечаянно» выстрелила, когда он перелезал через изгородь. «Нечаянный» выстрел должен был подарить ему мою шапку…

Поднялся невероятный шум. Собака залаяла, братья кричали, изгородь трещала. Стрелок пищал, так как при выстреле он как-то неловко засунул пальцы в щели изгороди; бедняга и на самом деле кажется занозил руку. Но про пулю, — куда она полетела, — вероятно, не мог бы ничего сказать даже их «домашний бог». Шапка осталась на моей голове, а братья ругались:

— Да как же ты это?!.

— Да так вот я…

Все это было очень интересно послушать со стороны, но я на сей раз даже не улыбнулся, хотя по характеру принадлежу к смешливому десятку. Жизнь моя была в опасности; только благодаря плохой натренированности стрелка я спасся от смерти. Я чувствовал, что дрожу, и был, вероятно, очень бледен. Когда же стрелок в конце концов перелез через изгородь и толкнул меня прикладом в бок, я побледнел еще больше. Толчок не предвещал ничего хорошего, как и слова, процеженные мальчишкой сквозь зубы:

— Это ты, российский коммунист, так медленно перелезал…

Мне, казалось, что я перелез через изгородь даже слишком быстро…

Мы продолжали итти скорым шагом по полям и тропинкам. Так мы дошли до лестницы какого-то темного дома, и братья начали усердно стучать прикладами в стены, дверь и по ступенькам. Послышались голоса, в доме зажгли огонь, двери открылись, и мы вошли.

Это была квартира местного начальника шюцкористов. Там было много мужчин, все в нижнем белье; они уже успели лечь спать. Мужчины быстро оделись; оружие звенело, как в настоящую ночную тревогу. Посреди комнаты стоял в нижнем белье крепкий волосатый мастер-палач с маузером в руке; за его спиной показался другой, бородатый, сытый детина. Это был начальник.

Местный начальник Иконен, или начальник области, как его называли его солдаты, усадил меня на скамейку и начал допрос. Это был светловолосый мужчина, умеющий добродушно щурить серые глаза; он казался неопасным. Лицом он напоминал купца, бестию, но не палача. Несмотря на это, он был все-таки палачом, и, помня поговорку: «Собаку по шерсти не ценят», я не слишком доверял его внешнему облику. Я приготовился к допросу и к неизбежным после него побоям, так как это было в обычае у допрашивающих.

Поэтому я очень удивился, когда палач после краткого допроса, — он допрашивал меня и моих провожатых, — просмотрев мой паспорт, сказал ласково:

— Вилькман, кажется, хочет спать? Раздевайтесь, ляжете на полу.

Я начал медленно раздеваться, в комнату принесли матрац и подушку с одеялом. Следя, как молодая девушка стлала мне на полу посреди комнаты, я заметил, что она тоскливо поглядывает на меня большими карими глазами, как бы желая что-то мне сказать. Затем, уходя в соседнюю комнату, она взглянула на меня в дверях еще печальнее. Девушка, наверное, была служанкой начальника. От ее взгляда мне стало грустно, я вспомнил еще одну пару печальных глаз… и долго не мог успокоиться, вспоминая их. Я разделся и лег. Мои провожатые ушли, ушел и один из палачей. На скамьях и на полу вокруг меня улеглись солдаты, не раздеваясь. Начальник погасил лампу и удалился в комнаты.

Через некоторое время кто-то тихими шагами вошел в комнату, где я спал, и, схватив мои сапоги и одежду, ушел обратно. Я посмотрел из-под одеяла: это был один из палачей; только не мог различить, кто из них. Они, видимо, утащили мой костюм на случай, если бы я попытался убежать, когда солдаты заснут.

В ту ночь я долго не мог успокоиться. Если бы я не чувствовал себя таким усталым и голодным, то убежал бы и без костюма и сапог… Только под утро я заснул.

Проснувшись, увидел вокруг себя шюцкористов; они сидели на скамейках в серых костюмах с повязками на рукавах; повязки блестели белизной; было, видимо, воскресенье. Осмотревшись, я увидел свой костюм подле себя на полу. Я оделся, умылся и сел за стол; дочь палача поставила предо мной чашку с молоком и несколько пирожков. Затем она мне налила два стакана чаю. Наевшись, я вынужден был вступить в разговор с шюцкористами, которые отпускали по моему адресу разные остроты.

— В Россию ты не попал бы, — говорили они на своем наречии. — Если бы ты даже добрался до Суоярви, то и то не попал бы. На пограничной полосе со стороны России у нас крестьяне подкуплены; они тебя сонного связали бы и доставили бы, минуя пограничников, к нам для допроса. Видишь, как хорошо у нас дело поставлено.

Да, действительно, казалось, что дело у них хорошо поставлено. Мои дела были куда хуже. Во время разговора к нам вошел главный палач и объявил, что он решил сдать Вилькмана штабу села. Солдаты в ответ встали и неуклюже козырнули. Обратившись ко мне, Иконен сказал:

— Оттуда могут послать Вилькмана в Выборг, если захотят.

Я смотрел на палача в недоумении. Что он этим хотел сказать? Быть может, что-нибудь плохое? Прикинувшись простаком, я сказал ему:

— Шюцкористы говорят, что в селе сегодня какое-то гулянье. Нельзя ли и мне туда пойти?

В селе был какой-то церковный праздник.

Волосатое рыло палача скривилось в улыбку, и он засмеялся.

— Вилькман попросит разрешения на гуляние в штабе, ха, ха! Быть может, там и разрешат…

Ему мой вопрос казался чрезмерно смешной остротой, и он смеялся. Заметив это, я нарочно продолжал говорить в том же духе. Все присутствующие захохотали;

— Вот веселый перебежчик, даже убивать его жалко! — воскликнул один из них.

В избу вошел работник дома, тоже шюцкорист, и заявил, что лошадь уже готова. Под конвоем солдат я дошел до телеги и сел в нее; один солдат придерживал лошадь, — она была молодая и строптивая. Кроме меня, на телегу поднялись еще упомянутый работник и дочь палача, но так как троим не хватило места, то девушка села ко мне на колени. Затем работник гикнул, и лошадь помчалась вприпрыжку по проселочным дорогам на шоссе и далее к селу. Дорогой мы обгоняли идущих на празднество людей; они заискивающе снимали шапки и кланялись, узнавая; на моих коленях дочь палача. Я тоже кивал рассеянно головой. Даже убежать не хотелось, раз так шикарно можно было ехать мимо почтительно обнажавших голову палачей. Да и девушка, сидевшая на коленях, была недурна; жаль только, что отец ее был мастером-палачом…

Но, когда, лошадь внезапно остановилась у штаба; мне страшно захотелось улизнуть.

Там уже ждали моего приезда. Там я застал несколько «героев»-палачей террористического правительства, встретивших меня неласково и принявшихся поодиночке и хором ругать бесконечную массу перебежчиков в Россию. Им представлялась эта масса как беспрерывный поток. С юго-востока приходили попытать счастья все новые и новые люди, спасавшиеся от тяжелых засовов тюрьмы. Палачам казалось, Что даже пули не достаточно сильное лекарство против этой эпидемии. Их разговор был сплошным ругательством.

После того как приехавшая со мной дочь палача ушла на празднество, понемногу стали вслед за ней уходить и от злости бесившиеся офицеры штаба. Мой проводник, кучер, отрапортовав начальнику, тоже скрылся. Остался лишь один молодой начальник, который, грозно стуча кулаком по столу и покрывая пол плевками, приказал мне сидеть на стуле в углу комнаты. А затем ушел и этот последний «гений» штаба. Я остался один.

Озираясь кругом, я присматривался, не оставил ли кто свой револьвер, — он бы мне очень пригодился на случай, если бы палачи решили меня прикончить, Но пистолета все же не оказалось. В комнате стоял большой шкаф, дверца от которого, к моему удивлению, оказалась незапертой; в шкафу лежали в строгом порядке разные документы. Оружия там не было, и я уселся обратно на свой стул. Время уходило час за часом, и я чувствовал себя позабытым.

Позднее, вспоминая свое времяпровождение в штабе шюцкористов, я часто сравнивал себя с одним иломантским купцом, который, рассердившись на своего бога за неудачные сделки, решил отомстить ему, уколов его шилом в бок. Но, приближаясь к иконе, заметил, что бог понял его злое намерение, и, спрятав шило за спину, обратился к нему успокаивающе: «Не бойся. Шила у меня нет!» Я так же мог бы отомстить богу шюцкористов, запустив руку в его карман — шкаф штаба, откуда мог бы спокойно забрать важные бумаги и скрыться в лесах пограничной полосы. Но мне померещилось, что бог шюцкористов следит за мной, поэтому я не только воздержался от похищения бумаг, но и не сумел даже убежать. Я сидел и ждал, соображая, какие приготовлены для меня капканы: то казалось мне, что на чердаке сидят несколько солдат и ждут моего побега, чтобы взять на прицел движущуюся мишень, то казалось мне, что сторож следит за мной в одной из пристроек. Я предполагал, что местный начальник Иконен в своем рапорте запретил штабу меня расстреливать, но подозревал, что штабисты хотят каким-либо образом обойти этот приказ.

Просидев таким образом совершенно один в штабе часа четыре, я дождался, наконец, момента, когда вернулся плюющий начальник. Он посмотрел на меня удивленно и чуть не получил удара, узнав от меня, что после ухода его светлости никто не был в штабе. Очнувшись, он заметил, что шкаф с документами и ценными бумагами открыт; он заглянул в шкаф и начал извергать бесконечно длинную серию ругательств: по его мнению, такой порядок не годился даже для штаба ада. Серия была полнее всех, мною раньше слышанных, и я догадался, что он не из Иломантси… Перестав ругаться, он начал декламировать; видимо, ругаясь, он открыл у себя подходящие для декламации голосовые связки. Теперь он даже не плевался. Стихотворение, вероятно, было его собственного сочинения, специально предназначенное для иломантских торжеств. Я запомнил из него несколько «глубокомысленных» строк:

Эти строки он провизжал с поднятыми кулаками; казалось, ему страшно хочется продырявить мой лоб хотя бы декламацией. Наконец, он успокоился, сел за свой стол и снова завел утреннюю песню о несметном количестве людей, желающих перейти границу. Послушав его немного, я осмелился сказать:

— Пошлите меня обратно в Иоэнсуу, я пойду в Выборг и скажу всем, чтобы не пытались переходить границу.

Офицер-поэт посмотрел на меня, плюнул два раза и выругался; затем разразился гомерическим смехом и сказал более ласково:

— Сейчас не с кем посылать.

И действительно, палачи были все на гуляньи. Я на это ответил:

— Мне и не нужно провожатых, один дойду до Иоэнсуу; я один ведь и оттуда шел…

Поэт ответил смешком на мою наивность и начал писать что-то. Аккуратно сложив написанную бумагу, он сунул ее в карман и сказал:

— Ну что ж, поедем в Выборг. Выборг ведь тоже город. Только не забудьте передать всем, чтобы больше не пытались переходить границу. Каждому встречному красному скажите, запомнили?

— Да, — ответил я, — скажу всем, кому только смогу. И не только красным, но и другим…

— Нет, другим не надо говорить, — убеждал палач. — Или подождите: ладно, говорите всем! Да, говорите всем.

Его самодовольно умное лицо пряталось в улыбке. Он был, вероятно, неглупый мужчина. Я не поверил его словам, а подумал: «Говори, говори, меня ты все-таки не освободишь. Ваша игра мне слишком хорошо знакома».

Он подошел к двери и приказал мне следовать за ним. Мы вышли из штаба. Я был в недоумении, куда же он меня ведет. Мы направились к середине села, там я увидел дом с решетчатыми окнами; меня вели в арестантский дом. Еще немного, и за мною закрылись двери приходской судебной тюрьмы.

С любопытством стал я оглядываться. Камера была светлая, решетчатые окна находились высоко у потолка и выходили на задворки деревни. В двери было прорезано маленькое закрывающееся отверстие, повсюду следы раздавленных клопов, у стены стояли две койки. Одна из них была пуста, на другой же спал старик в полосатом арестантском костюме с Библией на груди. В углу на полке чашка с водой и ложка.

В камере было тепло. Я снял пиджак и сел на пустую постель, положив пиджак подле себя на постели. Спящий арестант открыл глаза и, опершись на локти, посмотрел на меня, после чего спросил:

— А кто ты такой?

— Вилькман, — ответил я. — Меня привели сюда из штаба. А вы кто?

— Я — Нийройнен…

Я был ошеломлен.

— Вы Пэкка Нийройнен? — спросил я.

— Нет, меня зовут Микко.

Я погрузился в думы. В Иломантси очень много жителей по фамилии Нийройнен. Значит, меня посадили с одним из них; это была, повидимому, ошибка. Я ведь не называл Микко Нийройнен, а Пэкка! Палачи, стало быть, перепутали имя…

Микко Нийройнен суетился у своей постели. Я сидел задумавшись. Вдруг сторож приоткрыл дверцу и предупредил меня относительно моего товарища по камере:

— Он самый большой вор в приходе и пришел на празднества опять щеголять в новом арестантском костюме… Вы, Вилькман, будьте осторожнее и проверьте уже сейчас карманы, цело ли еще их содержимое.

Сторож, видимо, говорил это весьма серьезно, но я не видел еще причины для проверки своих карманов. Я изумился, почему самый большой вор в приходе не принадлежал к шюцкористам, и спросил, разглядывая Нийройнена:

— Где вы, сосед, были во время гражданской войны?

— Говорит, что сидел в Какола[7], — ответил вместо старика сторож и еще раз, улыбаясь, посоветовал мне быть осторожным и проверить карманы. — Он такой специалист своего дела, что представить трудно. Он и глаза украдет, не услышишь, — прибавил сторож.

…………………………………………………………………………………………………………………………

— Удивительно! На самом деле удивительно! Где я потерял свои деньги? У меня не осталось ни копейки; неужели сосед успел их уже стащить из кармана пиджака…

Сторож сделал серьезное лицо.

— Вы еще удивляетесь и сомневаетесь. Я же говорил, что он способен украсть и глаза у вас. Сколько он у меня украл, пока здесь находится…

Сторож побежал за ключами: его терпение лопнуло. Когда он вошел в камеру, мы бросились обыскивать старика. Пока мы основательно перетряхивали его одежду, старик смотрел на нас удивленно и молил у бога прощения нам за злостные подозрения. Денег моих у него не оказалось, зато я натолкнулся на кое-какие вещицы, принадлежащие сторожу, искусно запрятанные в платье и обувь старика. Мы просмотрели постель, но безрезультатно. Под конец мне показался подозрительный маленький кусок мыла, лежавший у постели; кусок был необычно сплюснут; в нем-то и нашлись мои кредитки… Но не все: большинство все же пропало.

Сторож разозлился.

— Чорт возьми! — крикнул он. — Теперь я пошлю тебя, пророк, в ад с твоей Библией. Я тебя отравлю, если не скажешь, где остальные деньги. Или ты думаешь, что меня накажут, если я тебя убью? Нет, миленький! Уверяю, что это был твой последний фокус в моем доме…

Как это ни удивительно, но слова сторожа подействовали. Старик положил Библию на койку и, устремив взгляд на потолок камеры, выпрямил свою сухую, длинную, как у колдуна, руку, засунул ее в боковой карман сторожа и вынул оттуда остальные мои деньги. Затем он снова схватился за Библию. Я громко расхохотался… Старик запрятал на время обыска деньги в карман сторожа, чтобы вынуть их оттуда, когда обыск кончится. Это был хитрый прием, и я начал проверять свои карманы, не находится ли в них что-нибудь, принадлежащее сторожу. В моих карманах ничего не оказалась, да сторож, вероятно, все свое уже нашел. В благодарность за найденные мною вещи он принес мне стакан молока. Выпив молока, я со сторожем разговорился.

— Шюцкористы направляют своих арестантов к вам? — опросил я для начала, немного опасаясь этой темы разговора.

— Нет, — ответил сторож. — Вы первый, которого штаб мне доверил. У меня только уголовные; вот и сейчас в соседней камере находятся еще двое, кроме этого пророка. Правда, другой из них не вор, хоть и числится вором сейчас: он только срезал для своих голодных детей несколько колосьев на полях богатого соседа. Теперь ведь голод…

Сторож старался дать разговору другое направление, но меня в данную минуту интересовало лишь мое личное дело, и я спросил:

— Ну, неужели я первый? Где же шюцкористы держат своих арестованных?

Сторож не особенно торопился с ответом. Оглядываясь, он схватил стоявшую в углу щетку и шепнул:

— Да они их нигде не держат. У них и нет арестованных. Как же они могут их где-то держать! Они расстреливают всех, кто к ним попадает. Вы должны радоваться, что вас не расстреляли.

— Да, — сказал я, — но еще неизвестно, что они со мной сделают; быть может, тоже расстреляют. Они ведь могут прийти и взять меня отсюда. Сейчас нет у них солдат, все ушли на празднества, — так мне объяснил начальник в штабе, а у начальников, вероятно, нет особого желания итти в лес расстреливать: они сейчас все так вырядились ради праздника! Как вы думаете?

— Может, быть, они еще и придут за вами; питание вы получаете от штаба. Но не думаю, чтобы они взяли вас обратно. Мне сказали, что вы задержаны как бродяга.

Бродяга! Я был удивлен. До этого я бы не додумался. Слово это хотя и было оскорбительным, но на сей раз весьма утешало.

— Так, — сказал я. — Вот как обстоит дело! А как вы думаете: почему они меня не расстреляли, а сдали вам как бродягу?

Сторож покачал головой.

— Не знаю. Возможно, слухи о поражении Германии, а может быть, сегодняшние празднества на них подействовали так, что они смилостивились. Сами вы уверены в том, что только из-за отсутствия солдат вас доставили под мой надзор? Едва ли у них недостаток в людях на такое дело. Кто их знает, кто разгадает все их капризы… Нийройнен, оставь-ка ты свою Библию на сегодня; вечно и всюду ты носишься с ней. Слышишь, Нийройнен, оставь Библию, все равно в рай не попадешь: ты бы мигом его обчистил… Возьми-ка лучше вот эту щетку и подмети высыпавшийся из постели мусор.

Но у Нийройнена не было ни малейшего желания мести пол; он посоветовал сторожу самому взяться за это. Сторож сердито бросил щетку, стукнув ею старика по спине. Ручка щетки угодила старику в карман, и он с недоумением посматривал из-под очков на щетку в кармане. Это очень рассмешило сторожа, и он крикнул старику:

— Думай, не думай, а сейчас, вместо пирогов, щетка! Начинай подметать и не сомневайся. Ну, вор-артист, берись за щетку; ведь из-за твоих фокусов и насорили…

Нийройнен уронил очки на оставленную раскрытой Библию и начал приводить камеру в порядок после «обыска». Подметая, он шептал губами псалмы Давида; это было интересно наблюдать, особенно интересно слышать, потому что этот «святой» голосом походил на врожденного пророка. Его густой бас звенел гулко, точно из могильного склепа. Черты его лица были безукоризненны: лишь бороду причесать и чуть-чуть дернуть за нос, поставив его в более правильное положение, и старик напоминал бы настоящего святителя. Я долго смотрел на эту вооруженную щеткой фигуру и задумался над тем, каким бы главой церкви в Финляндии он мог быть, если бы случайно родился сыном духовного лица, поступил бы в духовную семинарию и получил бы там воспитание, которое укрепило бы его природные наклонности: веру и бесчестность… Но природа и общество подшутили над ним: теперь он только арестант номер такой-то из тюрьмы Какола, которого неверующие тюремщики и конвойные травили и подстерегали как вора. Об этом было грустно думать. Даже стало жаль старика. Я взял щетку у него и домел пол. Затем я поддал ему сзади ногой и сказал:

— А вы, Христова розга, украли мои деньги! Остерегайтесь впредь дотрагиваться до моих вещей. И не стыдно было красть у товарища по камере!

Старик вымолвил пару покаянных слов, и мы в конце концов подружились. А когда сторож вечером принес, содрав с меня высокую цену, молоко, я поделился со стариком по-товарищески. В тот же день я получил передачу от незнакомой девушки. Сторож развернул пакет и подал мне: там я нашел ячменный хлеб, масло и три картофельные ватрушки.

С наступлением ночи я все ждал, что вот-вот придет за мной шюцкорист из штаба, и никак не мог заснуть. Спать не давали и клопы, которых в камере было несметное количество. Ложась, я сунул деньги под постель; соседу я не мог уже доверять.

Утром сторож повел меня к себе мыться. В это время Нийройнен, высыпав из моих папирос весь табак, запрятал его в тайники своего костюма, и я остался без табаку. Пришлось дать сторожу денег, и он принес мне другой табак.

Раздосадованный, я затягивался купленными папиросами, выдувая дым в глаза углубившемуся в свою Библию старику. При этом я подтрунивал над ним:

— Ну, теперь вы, сосед, потеряли право на райские блага! Вы не успеете исправиться перед смертью. Она очень близка. Ведь сторож обещался подсыпать вам в пищу тараканьего яда…

Этим я хотел немного наказать иламантского пророка. Он, видимо, поверил моим словам, потому что, получая обед, он в тот день усерднее, чем когда-либо, крестился на дверь, в оконце которой стояла глиняная чашка с похлебкой. Затем он осторожно попробовал ее ложкой и промолвил печально:

— Ох, уж этот грешный мир! Но подождите, когда-нибудь да нагрянет страшный суд…

Понемногу он все-таки начал есть, вначале медленно причмокивая губами, а потом все быстрее и быстрее. Наконец, он поднес чашку к толстым колбасообразным губам и высосал дочиста содержимое ее. Чашку он поставил обратно на подставку у дверного оконца и потребовал добавочной порции… тараканьего яда. Больше еды он на сей раз все-таки не получил, за что обиделся. Он еще долго читал сторожу мораль, прильнув к открытому оконцу, потом вернулся к своей койке и сел читать Библию. Проходя мимо меня, он вытер рот о полы моего пиджака.

Вскоре и я получил обед — похлебку в чашке и пакет. В удивлении спросил я сторожа, кто мне прислал пакет, на что тот ответил, что заботятся обо мне деревенские девушки… Когда я кончил обедать, сторож повел меня в свою избу и посадил на табуретку, около которой на полу валялись ножные кандалы. Сторож наклонился, взял кандалы и сказал:

— Не огорчайтесь, но я получил приказ заковать вас.

Умело опутал он мои ноги кандалами, скрепленными толстой цепью; звякнул большой замок, и все было готово. Приказ был выполнен.

Меня кандалы ужасали; они были страшно велики; я еле поднимал ноги. Я спросил сторожа, зачем он надел на меня такие кандалы, и он мне объяснил:

— У меня нет сейчас кандалов меньшего размера, а пришел приказ заковать вас и послать в губернскую тюрьму Куопио. Приказ от шюцкоров.

Мне было трудно поверить своим ушам.

— Почему? — воскликнул я: — почему в Куопио, а не в Выборг?

— Выборг не нашей губернии. Мы Куопиоской губернии, а бродяги всегда посылаются вначале в губернскую тюрьму, — заявил он. — Оттуда, быть может, пошлют в Выборг. Теперь вы направляетесь к конвойному деревни Ниска, оттуда на станцию Колтимо и по железной дороге через Выборг и Куовола в Куопио. Возможно, что в Нисках найдут вам поменьше кандалы, а я получу эти кандалы обратно…

Через некоторое время он добавил:

— Вы не обижайтесь за кандалы; хорошо, что выберетесь отсюда хотя бы в кандалах…

Он был прав, но меня это мало радовало. Я припомнил старые постановления, по которым бродяг освобождают окончательно лишь при сдаче их родственникам — и то, если губернатор после личного допроса не приговорит за бродяжничество к тюремному заключению. Тут я подумал: «Вот где каша заварится… Каким образом могу я попасть к родным, не зная даже, как их зовут! И как могут родители Вилькмана признать меня своим сыном? А что будет, когда полиция или губернатор узнают, что у меня чужой паспорт, — что мне тогда делать? Следовать ли мне без имени из тюрьмы в тюрьму, подставляя спину под дубинки, пока не кончится власть лахтарей? Неужели мне больше не удастся бежать?»

Я был в явно затруднительном положении, имея за собой свои многочисленные уловки. Озабоченный, я задумался о своем будущем. Оно казалось мрачным, очень мрачным…

Во дворе я видел лошадь, запряженную в телегу. Кучер был рослый и на вид довольно приятный мужчина; конь большой и лихой. Кучер оказался моим новым конвойным, который должен был меня сопровождать до деревни Ниска и сдать тамошнему конвоиру. Он приготовлялся в путь, не сходя с телеги. С помощью сторожа я поднялся на телегу и уселся рядом с кучером. Под звон кандалов уселись рядом с нами еще трое уголовных. Их также направляли в тюрьму. Я повернулся и оглядел их. Лошадь тронулась. Мы ехали, пробираясь сперва между домами, из окон которых на нас все смотрели; особенное любопытство вызывали, очевидно, мои кандалы. Наконец, мы доехали до шоссе и начали быстро удаляться от села Иломантси. Лошадь бежала крупной рысью, даже слишком крупной, принимая во внимание довольно тяжелый груз и осеннюю, грязную шоссейную дорогу. Быстро уходили назад верстовые столбы, быстрее, чем хотелось… В пути мы сделали две остановки, и, пока лошадь кормили, мы грелись в домах.

Было уже темно, когда мы приехали в Ниски. Проезжая мимо первых домов селения, кучер вынул из кармана большой ключ, отпер замки на моих кандалах, снял их с ног и бросил на лежавшее в телеге сено, чтобы они не гремели. Иломантсский кучер был добрый малый, и я на прощание долго жал его руку, когда он собрался ехать обратно в Иломантси. Он кормил меня всю дорогу как сына, не взяв с меня ни одного пенни. Это было трогательно с его стороны. Прощаясь, я сказал ему:

— Вы на редкость хороший человек. Чем это объяснить? В нашей местности постарались убить всех хороших людей: их у нас прозвали «пропагандистами»…

Он, покраснев, посмотрел на меня и, припрыгивая, чтобы согреться, ответил скромно:

— Об этом не стоит говорить… То же самое и у нас делается… Я видел на своем веку свет и прошел школу жизни. Я стал даже зажиточным человеком, вот что…

Не знаю, насколько зажиточен он был. Быть может, он оказался в жизни несколько сообразительнее и сильнее других, благодаря чему добыл себе хорошую лошадь. Быть может, он сумел сэкономить на «хлеб», довольствуясь меньшим рационом древесной коры, чем тот, который поедали соседи… По количеству скота в хозяйстве можно было его отнести к середнякам. Во всяком случае он был славный человек, хотя, явно сочувствуя мне, побоялся дать мне убежать…

Он отправился в обратный путь, а мы вошли в наше новое убежище в сопровождении своего нового конвоира. Камера, была натоплена, и конвоир начал хлопотливо суетиться, приготавливая нам к ужину картофель с салакой. «Пророк» Нийройнен попросил купить себе молока; денег у него оказалось довольно много. Заметив это, я проверил свои карманы: на сей раз из них ничего не убыло. Поужинав, легли спать.

Нас всех поместили в одну камеру. Скоро послышался дружный храп разбойничков разбойничьего государства; пророк храпел сильнее всех. Но я не мог заснуть. Я думал о том, какие кандалы мне завтра достанутся; я желал получить легкие и незаметно заснул с этой мечтой…

Утром проснулся я от звона кандалов. Я ждал появления новых арестованных, но скоро сообразил, что звон слышится из кузницы. Конвоир был кузнецом и что-то ковал. Мы в ответ начали «ковать» в камере, требуя, чтобы открыли дверь. Кузнец открыл дверь; мы попили чаю, умылись. Затем я попросился во двор; к моему удивлению, конвоир согласился:

— Уборная в глубине двора, прямо.

Я вышел на воздух. Небо было облачное. Уборная действительно находилась в глубине двора, но оттуда и лес был недалеко… И он показался мне куда привлекательнее! Я выбрал лес… Несколько прыжков — и я очутился в лесу. Я бежал точно мною из пушки выстрелили. И опять я был свободен…

Я бежал сквозь густой лес и прибежал к берегу реки, которая образовывала в этом месте шумный водопад. Через водопад невозможно было перебраться.

Я побежал берегом вниз по течению реки; но река была здесь настолько широкой, что я и думать боялся переплыть ее. Я побежал дальше в том же направлении. Река делала поворот к открытым полям, где крестьяне жали ячмень. Я повернулся и побежал в обратную сторону.

По противоположному берегу шла мне навстречу группа мужчин, которые что-то кричали, возбужденно поглядывая на тот берег, где находился я. Я повернул обратно в лес и обошел деревню, из которой бежал. Пробиваясь через можжевельник и скалы, я опять уперся в реку, по берегу которой шествовала та же возбужденная мужская компания. Повернув обратно, я снова увидел знакомую деревню, где издалека различил решетчатые окна арестантского дома. Я недоумевал. Я попал в какой-то заколдованный круг. Деревня; видимо, стояла на полуостровке.

Я не знал, что делать: попытаться ли мне перейти реку или пойти смело через деревню; конвоир, вероятно, ушел в лес по моим следам. Обогнув несколько домов, я попал на тропинку, которая вела из деревни куда-то к предполагаемому мною перешейку полуостровка. По тропинке я снова добрался до леса; тут, у леса, встретил мужчину в коричневом макинтоше; он странно посмотрел на меня и приподнял шапку, приветствуя. Я ответил на приветствие и поспешил дальше. Тропинка вела куда-то по находящимся за лесными опушками ложбинкам. Пройдя километра два, я очутился в маленькой одинокой избушке и, не задумываясь, вошел в нее. Здесь я начал немного успокаиваться. Я не думал, чтобы конвоир стал меня преследовать на всем протяжении полуострова, тем более, что беглец был только «бродягой»…

В избушке я застал молоденькую разговорчивую хозяйку, которая набивала в мешки измельченную солому, чтобы, свезя ее на мельницу, промолов и смешав с ячменной мукой, сделать из нее тесто. Теперь, кажется, применялись все способы для поддержания жизни. Она спросила, откуда я иду. Я ответил, что прибыл в Ниски из Колтимо, где я работаю на заводе, и попросил продать немного хлеба, которого в Колтимо, мол, нет. Она продала мне выпеченные из древесной коры оладьи. Попробовав эти ужасные «оладьи», я разломил их пополам и спрятал в карманы. Затем я помог хозяйке завязать мешки и, попрощавшись, продолжал свой путь по лесу.

Пройдя еще километра два, я вышел в поле, где крестьянин с двумя сыновьями копали канаву в глинистой почве. Я поздоровался с ними за руку и попросил продать мне немного хлеба, повторив свой рассказ о Колтимо. Но в их хозяйстве не оказалось для продажи ни кусочка хлеба, самим не хватало. Тогда я попросил молока, и хозяин велел мне следовать за ним: молоко, возможно, найдется. Я следовал за ним, направляясь к домику, который выглядел между деревьями маленьким и сереньким одиноким гнездом бедняка.

Приближаясь к домику я, к удивлению, разглядел впереди него шоссейную дорогу, по которой шагал тот самый мужчина в макинтоше, которого я встретил у опушки леса. Он остановился, заметив меня, посмотрел, как я вошел в домик, затем повернулся и с равнодушным видом отправился обратно. Я следил за ним некоторое время, стоя на крылечке дома, а затем из окошка, пока хозяин не пригласил меня сесть за стол. Я поместился на скамью и принялся грызть свои оладьи с молоком. С молоком и древесная кора кажется вкусной.

Пока я ел, хозяин развел огонь и поставил кофе. Обращаясь ко мне, он предложил:

— Если гость не особенно торопится, то попьем кофе.

Я ничего против не имел, но беспокоился, что задержусь надолго, поэтому ответил:

— Спасибо. Кофе, конечно, очень вкусная вещь, боюсь только, что оно не так быстро вскипит; мне надо торопиться.

Хозяин почесал затылок ложкой, обмазанной сажей, посмотрел мне в глаза, потом взглянул через мою голову в окошко и, улыбаясь, сказал, как будто к чему-то прислушиваясь:

— Куда же гость так торопится, он ведь только что из арестантского дома…

Я вскочил и тут же услышал шаги за дверями… Дверь распахнулась, и с крыльца сверкнуло направленное на меня дуло пистолета. Конвоир крикнул:

— Руки вверх!

Я на мгновение задумался, поднять ли мне руки, или нет, и не поднял, потому что оружие в вымазанной сажей руке кузнеца, казалось, было таким старинным, что едва ли мог последовать выстрел. Я крикнул кузнецу:

— Чего зря руки поднимать, идите и вы кофе пить! Хозяин поставил кофе, огонь уже разведен!

За спиной конвоира стоял мужчина в макинтоше. Мне стало не по себе. Его я должен благодарить за неудавшийся побег… Конвоир кричал хозяину:

— Давай скорей веревку!

Получив веревку, он сперва завизжал от ярости, относившейся ко мне. Приблизившись, он имел все же испуганный вид, хоть я и не обнаруживал намерения сопротивляться. Про себя я успел решить: «Кулаком правой руки сильный удар в шею конвоира, подставить правую ногу и сшибить его на пол, после чего пистолет будет у меня. Затем оглушительным ударом лишить чувств обладателя макинтоша. Кофе же вылить за шиворот хозяину, а может быть, он и сам это сделает от испуга»… Да, у меня было в мыслях напасть на них, и конвоир это угадал по моему взгляду. Но вдруг я ударил кулаком по столу и крикнул сердито:

— Сперва кофе, потом веревка!

И кофе действительно было тут как тут. Его подал хозяин слишком быстро; едва ли оно успело вскипеть как следует. Мы с конвоиром пили кофе за столом, хозяин пил у окна, обладателя макинтоша я запретил угощать, и он ушел пристыженный. За кофе конвоир сказал мне боязливо:

— Вы, Вилькман, не обижайтесь: ведь все равно вас задержали бы. Наша деревня находится на острове; на всех мостах и у лодок расставлены караульные.

Я прислушивался внимательно. Так, значит, у меня относительно деревни были правильные предположения. Я вспомнил мост, по которому ехали вечером, — кучер назвал его мостом деревни Ниска. Мне надо было бежать по прямой дороге на мост и перебежать его, не останавливаясь даже в том случае, если бы за мной летели тучи пуль. Только таким образом удался бы мой побег…

Осушив кофейник, я доставил конвоиру удовольствие связать мне руки за спиной, и мы отправились по шоссейной дороге, которая вела прямо к деревне. К моему удивлению, деревня была очень близко. Человек в макинтоше следовал за нами. Я попросил его держаться на более далеком расстоянии от меня, чему он покорно повиновался. На пути конвоир жаловался:

— Мне вы нанесли большой убыток, ведь я должен платить за облаву и полиции и шюцкористам, да и свой заработок потерял! Если бы я знал, что Вилькман хочет убежать, я бы устроил ему побег таким образом, что сам бы нисколько от этого не пострадал. Надо было убежать из камеры; в таком случае за облаву платит государство…

Мне стало жаль его, и я ответил:

— Я могу попытаться убежать еще и из камеры, если вы поможете. Тогда я заплачу за эту облаву.

Но момент был упущен…

— Нет, теперь этого уже не сделать — поздно! Мы слишком долго сидели за кофе. Сейчас поедем на вокзал.

Разговор довольно смешной.

Спустя немного мы уже приготавливались к отправке на вокзал. Конвоир повел меня прямо в кузницу где заковал мне ноги. Кандалы были меньше предыдущих: точно по мерке мне сделаны.

— Эти кандалы как будто для вас и предназначены, не правда ли? — спросил конвоир, заковывая меня.

— Да, очень подходящие, — ответил я. — Как вы только сумели такие выковать! Странно, что вы для себя еще кандалов не выковали…

Это был добрый, чудаковатый детина. Служба немного портила его; от нее он набрался чего-то в роде «любви к отечеству». Кроме этого недостатка, я в нем ничего отрицательного не находил. На прощание я пожал ему руку. Это он заслужил.

Возможно, впрочем, что на поведение моих преследователей влияли в это время и события в Германии. Тот же самый конвоир рассказывал, что в Германии ходят странные слухи. Но что за «странные слухи», этого он не пожелал объяснить.

Подали телегу. Мне указали место рядом с конвоиром, — этого места удостаивались закованные в кандалы, а таковым был теперь я один из всей группы. После меня уселись на телегу и другие арестованные, с «пророком» во главе. Но отправиться нам сразу не удалось — возникло препятствие.

Препятствием являлась собравшаяся около нас толпа, которая постепенно росла. Люди прибивали со всех концов, и, остановившись у телеги, глазели на меня. В толпе были и штатские и шюцкоры, мужчины и мальчики, а конвоир сообщил, что в толпе находится и новый становой пристав прихода…

Никто из них не промолвил ни слова: они только глазели. Этого я никак не мог понять и шепнул конвоиру:

— Неужели они специально пришли посмотреть на меня? Что же особенного они во мне видят?

— Не знаю, — ответил конвоир. — Раньше этого никогда не бывало; видимо, они тобой интересуются…

Мое любопытство росло. Такое внимание со стороны толпы не обещало ничего хорошего; на дороге выстроилась уже внушительная группа мужчин. Путь был закрыт.

Но, когда кучер угостил лошадь кнутом, путь открылся моментально! И я не успел оглянуться, как мы были — уже на станции Колтимо. Двери помещения для арестованных были раскрыты, и нас провели в самую просторную из камер, где пол был устлан грязной соломой. Здесь нам надо было ждать прихода поезда. Я сел в углу и начал грызть купленные мною лепешки.

«Пророк», увидев, что я закусываю, тоже вынул из кармана свой завтрак; у него были более вкусные вещи! У него были пироги! Прочие арестованные только смотрели на нас: у них ничего не было.

К отверстию в дверях подошел мужчина и спросил Вилькмана. Я вскочил на ноги, гремя кандалами, и ответил:

— Я — Вилькман, чем могу служить? У меня сейчас официального приема нет… Скоро прибудет поезд, — докладывайте, какое у вас ко мне дело.

Спрашивающий был в штатском платье, мужчина средних лет с желтым лицом. Он смотрел на меня, как будто прожевывая сказанные мною слова, и спросил:

— Откуда вы родом?

— Из деревни Сорвалинсаари, Выборгского прихода, — ответил я весело.

Он посмотрел на меня, жуя что-то, и сказал:

— Да вы ни разу не видели еще Сорвалинсаари!..

С этими словами закрыл он окошечко. Я растерялся. Откуда был этот знахарь, который говорил сущую правду. Был ли это злой вещун, которого мне надо было остерегаться?

Я обратился к «пророку»:

— Объясни мне иломантсская звезда, что это за человек. Ведь он сказал, что я никогда не видел своей родной деревни. Может ли такой человек знать о таких делах? Ведь по внешности он едва ли умнее и развитее полицейского, как ты думаешь?

«Пророк» поднял голову, улыбнулся презрительно и сказал:

— Какой-то тюремщик! — И, пожевав немного, прибавил: — Всякому повадно быть знахарем… Он не верил даже в то, что ты уже родился.

От этих слов я ничуть не поумнел и оставался очень удивлен всем происшедшим. А когда был получен приказ готовиться к посадке, я ждал с нетерпением, когда откроются двери и мне удастся еще хотя бы мельком взглянуть на жующего «знахаря». Я попросил одного из арестованных тотчас же сообщить мне, как только он заметит его. Но мои старания были напрасны: знахаря нигде не было видно, и наш конвойный тоже ничего о нем не знал. На перроне его также не было; там были только солдаты, среди них несколько немцев, и много праздной публики; многие из публики наблюдали, как я входил в вагон. Я видел, что солдаты оживленно разговаривали и указывали руками в нашу сторону, но я не слышал ни одного слова до того самого момента, как очутился в вагоне. Раздался свисток кондуктора, паровоз ответил, и мы тронулись в путь. Наступал новый период моих злоключений.

Началось с грустного путешествия в арестантском вагоне. Сперва в вагоне было просторно, но в Иоэнсуу наполнили вагон арестованными на ярмарке, и стало очень тесно. По мере того как мы двигались вперед, в вагон вводили все новых арестованных; в них, видимо, не было недостатка. В Выборг прибыл поезд на вторую ночь нашего путешествия, и там стало в вагоне свободнее. Там мне и многим другим арестованным надо было сделать пересадку, и мы шли по перрону, гремя кандалами. Тяжелое это было зрелище! Публика посматривала на нас сочувственно. Я услышал возглас: «Ой, что за арестанты вон эти, в кандалах!» — и увидел двух девушек, которые смотрели на нас, плача… В ту пору я был еще совсем молод и очень впечатлителен; задумавшись над ужасом переживаемого, я почувствовал, что глаза наполняются слезами. Тут же я представил себе наших торжествующих врагов, которые шествуют с орденами и брильянтами, в то время как мы, сыны пролетариев, — в кандалах и страданиях. Путешествие было чрезвычайно грустное…

Скоро прогудел паровоз. До Коувола доехали сравнительно легко, но спать я все-таки не мог. Затем мы сделали еще одну пересадку, и вагон наполнился до невозможности. Нас троих поместили в маленькой конуре, — она была предназначена для одного человека. Там было сиденье, но, приподняв доску этого сидения, можно было обнаружить клозет. Впрочем, доски приподнять нам не удалось из-за тесноты: мы не могли даже сесть, а вынуждены были все трое стоять; двое стояли на сидении согнувшись, а один стоял на полу. Иначе мы в этой конуре не поместились бы. Нам было в ней ужасно душно.

Наконец, на третьи сутки путешествия послышался протяжный гудок паровоза. Мы приехали в Куопио. Недалеко от вокзала возвышалось высокое здание губернской тюрьмы; мы вылезли из вагона и зашагали по направлению к ней. Медленно переставляет ноги закованный в кандалы арестант… Рядом со мной шел закованный, на границе схваченный, русский красноармеец, удивленно оглядываясь. Ему все это было ново. Я знал несколько слов по-русски и спросил его:

— Из какой вы губернии?

— Олонецкой. Из Петрозаводска, — ответил он подавленно.

Провожавшие нас конвоиры постучались в ворота тюрьмы, оттуда посмотрели на нас в глазок; затем открылись ворота и захлопнулись вслед за нами… Нас повели в тюремную канцелярию.

Там отделили закованных, для того чтобы вести их в кузницу; в кузнице нас расковали. Ноги у щиколоток были натерты до крови. Потом повели нас обратно в канцелярию. Мне выдали арестантский костюм. Это был редкостный случай для задержанного за бродяжничество, но на сей раз этот случай имел место. Деньги и костюм у меня отобрали, записали, взвесили меня, измерили, отметили на карточке все мои отличительные черты и послали в баню. Там я принял холодный душ, после чего все было готово: я был новый арестант этой тюрьмы. Меня отвели в верхний этаж, в грязную камеру для бродяг.

Задумчиво смотрел я на толстые стены камеры, на решетчатое окно у потолка, как вдруг открылась дверь и ко мне в соседи привели упомянутого русского красноармейца.

Я попросил принести писчей бумаги и чернил и, получив их, написал письмо в Выборг. Я дал знать настоящему Вилькману, — писал ему в качестве брата, — о том, что меня арестовали, и адресовал письмо по адресу, который он мне дал. Письмо было предупреждением, чтобы он остерегался, и содержало осторожный намек «отцу», чтобы тот пришел за «сыном» в Выборг, если его когда-нибудь туда переведут из Куопио. Я все еще не терял надежды на быстрое освобождение. Письмо я вручил тюремщику; просил его отдать письмо в цензуру, а затем отправить на почту. После этого, усталый, изнуренный, я последовал примеру красноармейца: лег отдыхать после тяжелого и длинного пути на тощую, ухабистую постель камеры.

Началась однообразная жизнь арестанта. По утрам будил нас сигнальный звонок, дребезжавший в коридоре, затем следовала молитва, которую пел и читал кто-нибудь из арестантов или тюремщик. Иногда молитва выходила так искусно, точно ее исполнял сам архимандрит. После молитвы, по правилам внутреннего распорядка тюрьмы, полагалось одеться, поднять свою койку и прикрепить к стене; дернув за веревку, открыть форточку; умыться в чашке с водой, внесенной в камеру уже с вечера; вытянуть руки по швам, стоя посреди камеры, и ждать, когда господин тюремщик изволит посмотреть в глазок. После этого двери камер с грохотом открывались, выносились грязные ведра и вносились вода и салака. Затем следовали: картошка на завтрак, прогулка, похлебка на обед, картошка на ужин, подглядывание в глазок и звонок, после которого все должны были лечь спать. Такой был будничный порядок дня; по праздникам он отличался тем, что совершали молитву дополнительно — или в коридоре этажа, или в тюремной церкви.

Ко всем этим обычаям, кроме умывания в чашечке, я привык очень быстро. Чашка была малюсенькая — такого размера, как ставят кошке для лакания молока, — и мне было трудно привыкнуть к этому сосуду. Так же противно мне было вытягиваться во фронт посреди камеры; это, по-моему, было слишком унизительно для «бродяги»…

Первые дни моей тюремной жизни протекли без особых приключений. Я начал заниматься изучением русского языка.

Только раз какой-то худощавый тюремщик-шюцкорист спросил меня:

— Ты бобыль или крестьянин?

У меня не было настроения и особенной охоты разгадывать загадки шюцкора, и я ответил угрюмо по-русски:

— Не понимаю.

Паразит больше не спросил ничего и ушел. Я продолжал с помощью русского товарища изучать язык; хотелось узнать у него про борьбу трудящихся за пределами Финляндии. Между завтраком и обедом мы ели с ним рыбу, купленную нами еще в вагоне.

Иногда мы взбирались на окно, чтоб взглянуть на мокрый от осенних дождей город. Это было довольно трудно, так как окно находилось высоко, у потолка. В таких случаях тюремщик, заметив нас в глазок, приказывал немедленно спуститься. Мы повиновались и садились на пол.

Так проходили первые дни в тюрьме, прошла неделя, вторая. Ничего особенного не происходило. Товарища не допрашивали, а меня не высылали в Выборг. Мы не получали никаких сведений извне, так как заключение наше обставлено было строгой изоляцией.

Наконец мы дождались перемены. К нам в камеру поместили еще трех товарищей: один из них убежал из концлагеря, из Экенеса, и полиция задержала его; двое других — партизаны, обвиняемые в бродяжничестве, — один из Куопио, другой из Леппявирта. Куопиоского в тот же перевели в камеру для допрашиваемых; вскоре также перевели в Коови задержанного беглеца, которого как политического судили за государственную измену. Некоторое время в камере было свободнее, но потом к нам поселили еще двух красногвардейцев: Гольстрема из Малми и Гуйкконен из Кивинэб. Их арестовали как беспаспортных около Каяна. Они рассказали нам новость: в Германии вспыхнула революция!

Это известие нас очень обрадовало. Глаза мои заблестели, и лицо озарилось восторженной улыбкой. Мы начали напевать революционные песни и в мыслях боролись за власть трудящихся Финляндии и всего мира.

— Ура! — кричали мы, погружаясь затем в размышления о том, что могла означать революция в Германии для тех стран, которые наводнены были в то время германскими войсками…

В это время беспаспортные и подозреваемые в попытках к бегству в Россию были переселены в другое место. — Куда их увели, — для нас осталось загадкой. Вскоре после их ухода товарищ из Леппявирта попал под государственный уголовный суд и был переведен в камеру предварительного заключения. После этого пришел к нам новый гость: выборгский красногвардеец, который сбежал из концлагеря и пришел в Нейшлот в качестве скупщика скота. Он пробродил без паспорта все лето, но потом попал на ярмарку в Куопио, где покупал подарки невесте, и в это время был захвачен. Этот «скупщик» был по нраву весел; зато другой парень — из Кавы — был очень мрачен, — он день-деньской плакал и горевал, что теперь невеста его наверное оставит. Но невеста едва ли успела забыть его: горевавший жених скоро был освобожден. «Скупщик скота» тоже освободился, попав в суд, который его оправдал. На их место мы получили в соседи настоящего скитальца, который для нас был новшеством.

Человек этот был выше среднего роста, волосы седые, — не от старости, а от горького жизненного пути и от страданий. Он едва ли когда-нибудь вообще носил в кармане какой-либо паспорт, хотя исколесил не только всю Финляндию, но и всю Фенно-Скандию. Он говорил по-шведски, кое-как по-русски, многие наречия знал прекрасно, и север был ему прекрасно знаком. Он знал все города и села, но ему не менее хорошо было известно царство тюрем и казематов. Он рассказывал о них действительно с удивительной образностью. У него можно было почерпнуть много ценных указаний для бегства.

В отплату за это мой русский товарищ кормил его картошкой, которую, казалось, он проглатывал, не прожевывая. Через мгновение он все же как будто тайком выталкивал пищу обратно в рот, прожевывал тщательно и проглатывал снова. Это был забавный и странный человек, но появился он как метеор в нашей камере, — переночевал несколько ночей, и другая тюрьма проглотила его.

После него к нам привели беглеца из Або, но также ненадолго. Опять остались мы вдвоем, проводя на койках бессонные ночи, слушая, как осенний ветер воет в углах, и наблюдая узкую полоску света, которую находящийся где-то во дворе фонарь бросал на решетку нашей камеры. Я думал: «Ох, какая безрадостная жизнь у заключенного! Если на минуту и посветлеет, то потом наступает еще большее однообразие. Как жизнерадостные люди могут перенести это!»

Пошел снег. В один, из таких холодных дней, на пороге зимы, получился приказ, чтобы туфли мои были заменены арестантскими ботинками и чтоб меня снабдили шапкой. Я понял, что кровавый кулак государственного суда вскоре на меня опустится, — на меня, которого тюрьма уже достаточно измучила. Сердце учащенно билось. Впереди были решающие минуты.

Стражник провел меня в отряд; там заковали мне руки прочными наручниками. Затем двое стражников повели нас — двоих арестованных — дальше. Направились к дому, где помещался суд по государственным преступлениям. Снег скрипел под ногами, и мороз щипал щеки. Наступал ноябрь — зима.

На полпути нам навстречу попались немецкие уланские унтер-офицеры. Один из них сунул мне в карман коробку с папиросами.

Конвоиры наши заметили это. Обождав, пока немцы отошли дальше, они цапнули у меня папиросы.

— Это не разрешается заключенным, — заявили они.

В здании суда нам пришлось ждать в передней. Когда конвоиры ушли подальше, я заговорил со своим товарищем-заключенным. Он спросил, кто я и много ли обвинений. Я ответил только: «Вилькман», и этого было достаточно, — он больше не спрашивал:

— Слышал, — сказал он. — Я из Гельсингфорса, красногвардеец. Обвиняют только в том, что служил рядовым во втором Гельсингфорсском полку. Зимой попал в плен к лахтарям, был ранен в Люлю, пуля пробила грудь. Я сбежал из датской санитарной кареты, прежде чем успели убить. Поймали на медных рудниках в Оутокумпу, где работал мастером без всяких документов.

Я рассматривал этого человека. Он говорил как-то внушительно и правдиво. Это был рослый, средних лет, мужчина, с веселыми глазами. Он продолжал:

— Я был бы до сих пор на воле и теперь бы сюда не попал, если 6 слишком часто не показывал свою грудь, пробитую пулей. Случилось, что я нарвался на шюцкористов. Они стали расспрашивать и требовать документов. Но у меня ведь их не было. Неразлучны со мною были только голод и жажда свободы…

Его вызвали раньше меня. Через несколько минут он вместе со стражей вернулся и с удивлением на лице сказал громко, несмотря на запрещение со стороны стражи:

— Отложили. Для какой цели откладывают?

В тот же момент раздался звонок, и подошла моя очередь. Стражник умело и быстро снял наручники. Столь же быстро и умело я снял шапку и открыл дверь. Я вошел в суд по государственным преступлениям…

Там сидело шестеро, один из них был офицер. Пятеро, развалившись, сидели за столом, а для шестого, прокурора, был поставлен стол в углу. Один, одетый в штатское — очевидно, председатель, — посмотрел на меня и сказал:

— Поближе, Вилькман!

После этого все посмотрели на меня. Я по-военному подошел к столу, остановился твердо и опустил руки по швам. Ответил бодро:

— Оллила, господин председатель.

Все как будто бы вздрогнули, кроме офицера, который улыбался. Я этого и добивался. Нужно было повлиять на этого мастера по казням, ибо на устах его был запечатлен закон в суде по государственным преступлениям. Это я знал. И что же может быть милее для военного, каковым, видимо, и этот палач себя считал, как видеть солдатскую бодрость!

— А ваше имя? — спросил председатель, очнувшись от удивления. — Артур-Иоганн?

— Нет. Лаури-Виллегард, — ответил я в прежнем тоне, а может быть, еще тверже.

Я ждал еще вопросов, но таковых больше не последовало. Председатель стал про себя читать какую-то бумажку; я стоял смирно. Другие члены суда сидели молча, в раздумья, или слушая чтение председателя. Мастер по казням взглянул в окно, где летали голуби. Я в это время посмотрел, кто стоит у дверей. Там стоял стражник с обнаженной головой, и я, к удивлению своему, заметил, что голова у него острая, точно турнепс, и торчит клином. Я посмотрел на других присутствовавших, желая убедиться, имеются ли еще другие длинноголовые, но у других головы были такой формы, какая принята для всеобщего употребления… Я начал еще осматривать уши у членов суда; вспомнилось, что кто-то хвастался, как по ушам можно определить размах и ход мыслей человека… Потом вдруг я сообразил, что, быть может, председатель читает обвинительное заключение. Я насторожился. Но он читал слишком тихо, — трудно было разобрать. Все же к концу его голос окреп, и я отчетливо услышал слова.

— …признался в зверском убийстве трех человек: крестьянина…

Тут я прервал.

— Господин председатель, что это за бумага?

— Это рапорт о ваших хороших делах от тавастгусского полицейского комиссара, — ответил председатель сухо и продолжал читать, подчеркнув в конце:

— …более точные сведения от старшего сотрудника Таммерфорсского сыскного отделения Хелина.

Наступила тишина. «Мастер» откашлялся и закурил сигару. Председатель крякнул и спросил:

— Значит, Оллила уже во всем признался, не так ли?

Я стоял как оловянный солдатик, не двигаясь с места, и, несмотря на угрожающее обвинительное заключение, сохранял полное спокойствие. Я уже привык слышать наглейшие и гнуснейшие рапорты, но все же я не мог ожидать такого… Поэтому я ответил быстро:

— Нет, господин председатель, теперь наверняка получилась какая-то путаница. Меня в Тавастгусе в подобных преступлениях не обвиняли. Нечего говорить уже о признаниях… Этот рапорт ведь совершенно невероятен по содержанию!

Я был рад, что из Таммерфорса не было рапорта. Казалось очевидным, что дело теперь будет отложено. Так и случилось. Председатель задал несколько второстепенных вопросов, я ответил на них, и последовало решение: разбор дела отлагается для дополнительного расследования до 10 декабря. Я был доволен. Перед моим уходом прокурор спросил:

— Был ли обвиняемый во время побегов в армии?

— Нет, господин кавалерист, — ответил я. — Видел только, как молодых учили.

Я не знал официального чина этого палача, но по шпорам полагал, что, видимо, ему полагалось иметь лошадь для «замечательных подвигов». «Кавалерист», довольный, усмехнулся, и я отошел к двери. Стражник надел наручники, и мы пошли «домой». Другая пара арестантов вышла раньше нас, и они были наверное уже «дома».

Шагая с конвоиром, я спросил:

— Скажите хотя бы раз без обмана: кто этот председатель суда?

Клиноголовый долго ничего не говорил — для них всех вообще составляло большой труд отвечать на вопросы заключенных, — но, наконец, он все же раздобрился и ответил, видимо, честно:

— Это бургомистр.

— Неужели! А какая камера суда? Номер присутствия?

— Сто двадцать первый, — ответил клиноголовый, явно соврав. — Нет, второй, — поправился он после.

— Не третий ли? — сказал я. — Если вы дадите неправильный номер, то кто будет отвечать, если мой судебный материал не придет по назначению?..

Я не ждал никакого материала, но выдумал только такой прием, чтобы воспитать куопиоских шюцкористов. Приучивание к правде достигается иногда посредством лжи. Когда-то у меня бывал в таких делах успех; не ошибся я и теперь.

— Это было девяносто пятое отделение суда по государственным преступлениям, — разъяснил клиноголовый без всяких поправок.

В камере меня ждало письмо от матери. Было получено уже давно, но только теперь передали мне. Мать жаловалась на тоску; сообщала, что, несмотря на недостаток продуктов, в ближайшем будущем пришлет посылку. В письме она рассказывала о судьбе некоторых моих боевых товарищей: Розенквист еще не имел приговора, Лайхо был на свободе, Лаке умер, не дождавшись приговора, Ранта приговорен к смерти по делу Али-Сави и отправлен на казнь. Потом в письме приводился список товарищей, умерших и казненных в лагерях. Этот список было страшно читать, и у меня появились слезы на глазах…

По всему было видно, что мать очень беспокоилась за меня; в письме были слова: «Боюсь, что ты пойдешь по тому же пути страданий, что и Лаури Гренстранд» (она имела в виду Ранта). Мне было тяжко подумать о страданиях матери; она мучилась больше меня. Я попросил у стражи чернил и бумаги, — этим правом я, как находящийся под следствием, пользовался, — и написал матери письмо, в котором успокаивал ее тем, что мое дело отложено больше, чем на месяц; сообщил, что имеются у меня кое-какие надежды; рассказал, что был два раза у земского начальника в целях выяснения положения и что сам бургомистр принялся за ведение моего дела. Вышло весьма утешительное письмо, которое я тут же передал страже для переотправке через тюремную канцелярию и цензуру по адресу.

Вскоре после этого я остался один. Как-то раз во время прогулки убрали моего товарища, куда — неизвестно. Я очень сожалел, что не удалось попрощаться с этим славным русским, бойцом пролетарской армии. С ним ведь я пришел в тюрьму! Всплывал потом в памяти рассказ о том, как он, заблудившись, перешел границу, попал в крестьянский дом, где был обезоружен и передан шюцкористу с таинственными целями… Теперь я склонен был думать, что ему в порядке обмена арестованными удалось вернуться в Советскую Россию; там он, я полагал, подробно расскажет о массовых казнях русских солдат, учиненных финляндскими лахтарями, чему он сам долго, как это ни странно, никак не мог поверить.

Сидение в одиночной камере стало отзываться на моих нервах. Во сне я частенько падал с кровати на пол. Это происходило от беспокойных сновидений. Такие падения я склонен был принимать за напоминание о том, что пора бежать, — бежать, во что бы то ни стало раньше 10 декабря, когда должно было состояться заседание суда, приговаривающего борцов за рабочее дело к смерти. Правда, я был готов к бегству и без такого рода побуждений, но никак не подвертывался для этого подходящий момент. Я принялся за ремонт кровати, под ножки подложил молитвенник, «Сокровище души» и другие книги, чтобы кровать стояла прямо. Но на следующую ночь это уже не удалось, — стражник грозил за это гауптвахтой, темной будкой в подвале…

После этой неудачи я стал требовать врача. Тюремный врач посмотрел на меня поверх своих очков, посмотрел на язык и приказал дать лекарство от глистов. Но, когда он узнал, что меня вообще скоро хотят направить червям на съедение, то отменил свое решение и вместо ржаного хлеба приказал мне давать ячменный хлеб. Кроме того, он предложил мне думать как можно меньше и «полегче»…

Ячменный хлеб действительно помогал, но будь его побольше — ржаного или ячменного — помощь была бы еще ощутительнее. Я стал требовать, чтобы исправили кровать, но сторож на это ответил, что нужно вызвать пастора, чтобы он успокоил «заключенного, которого мучил лукавый». Но пастора я не пожелал видеть даже и для потехи. Пастор здесь был неисправимый гомосексуалист, — с соответствующей целью он и нанялся в тюрьму. Лицом был похож на четырежды повешенного…

Спустя некоторое время случилось три ярких события. Говорят: «Чем ночь темней, тем ярче звезды». Первой «звездой» был стражник, который водил нас на прогулку. Он крикнул однажды с высоты своей наблюдательной будки на весь двор:

— Вот и Вилькман остался нерасстрелянным!

Я долгое время прожевывал эти слова и никак не мог проглотить. Потом крикнул в ответ:

— Что же, разве опять вернулись старые царские времена? Секира и голова! Или же порох весь распродан охотникам?

Стражник не сразу ответил и продолжал расхаживать не торопясь по своей тропе. Я ответа не очень и ждал, ибо знал наперед, катким тупым и мерзким он может быть. И словно про себя стражник пробурчал:

— Запрещение получили… И с этой забавой покончили… Жизнь становится чертовски однообразной!

Теперь я понял. Смертная казнь наконец-таки отменена, и жизнь вступила в другую колею. Я был рад. Больше не расспрашивал, опасаясь, как бы в мою радость случайно не ворвались диссонирующие нотки.

Второй «звездой» была продуктовая посылка от матери. Посылка представляла нечто «великое и торжественное». Мать вложила в нее, видимо, последние крохи для любимого сына.

И тут же блеснул третий луч — слово этажного часового: «переселение». Меня перевели в камеру более теплую и чистую; кровать и постель были гораздо лучше, чем в прежней клетке, которая стала ждать новой добычи.

В тот день и вечер я опять после долгого недоедания наелся досыта. Ночью спал спокойно, и мне казалось, что никакие проделки шюцкористов уже не в силах меня потревожить. И, действительно, я больше не падал с кровати…

Удача следовала за удачей. На следующий день я попал в баню, где некий уголовник, «художник», который из любви к отечеству хотел обогатить его новыми пачками кредитных билетов, тайком рассказал мне, как с разных царских, королевских и кайзерских голов одна за другой полетели короны. И, наконец, он сообщил:

— В Германии бурлит во-всю. Оттуда движение может перекинуться в здешние немецкие отряды. Тогда и тебя вознаградят… Не забудь в этом случае меня, если я не буду к тому времени освобожден.

Я обещал не забыть его…

Впрочем, в тюрьме распространяется немало совершенно нелепых слухов. Во всех странах, которые упоминал этот «финансист», не было будто бы уже и царей. Я принял это сообщение даже за шутку. Развеваясь, думал про себя:

«Я еще и в освобождение свое не верю, а он твердит уже о „вознаграждении“…»

«Художник» заметил, что я сомневаюсь в достоверности его рассказов и клялся всеми способами, что говорит истинную правду. Позже я и впрямь убедился, что рассказанное им пойти совпадало с действительностью, и его предположения о восстании в немецких войсковых частях также сбылись в значительной степени. Лишь своеобразная изобретательность и находчивость таких палачей, как генерал фон-дер-Гольц, спасла положение. Генерал фон-дер-Гольц объявил своей армии, что если она восстанет, то ни один немец живым не уйдет из Финляндии…

Вечером ко мне в камеру привели товарища, глухонемого, от которого я никак не мог узнать, в чем его обвиняли. На следующий день его сменил старик из Тужниэми, обвиняемый в краже лодки, но действительной причиной ареста его было его критическое отношение к тамошним буржуям, — как сам старик передавал. Он был крестьянин из захолустного местечка, но и до него дошли вести, что в Германии у власти социал-демократы…

— И как по-вашему: это правительство национализирует заводы, шахты, а землю отдаст крестьянам, не так ли? — спросил я старика.

Старик покачал головой.

— Нет, этого, по слухам, оно не делает, — сказал он.

— Почему?

— Не знаю — почему. Я думаю, там у власти правые социал-демократы — такие самые, какие и у нас в Финляндии начинают теперь действовать…

— У нас в Финляндии? — спросил я. — Разве у нас социал-демократы также начинают поднимать голову?

— Да, да, именно! У них имеется уже ежедневная газета «Суомен Социалидемокраатти». Выходит в Гельсингфорсе.

— Вот как! А что они пишут?

— Всякое. Что им только нравится. «Не нужно было браться за оружие» — говорят.

— Ну, ведь это уже клевета! Что же рабочие на это говорят?

— Среди рабочих идет междоусобица, и ведутся споры. Есть два лагеря: «правых» и «левых» социал-демократов. А вот в Советской России, там финнами основана коммунистическая партия: «Коммунистическая партия Финляндии».

Я был удивлен. Никогда бы не поверил, что от этого старика я услышу такие новости.

— Так, — ответил я, — значит, такой социал-демократической партии, какая существовала до белогвардейской власти, больше не будет. А вы сторонник «левых» социал-демократов, не так ли?

Старик кивнул головой.

— Да, я на стороне «левых» социал-демократов, пока не накоплю достаточно сведений и знаний, чтобы перейти к коммунистам, — признался он с воодушевлением. — Ты тоже, наверное, сторонник «левых», не правда ли?..

Я ответил, что вследствие молодости считаю себя еще весьма слабым теоретиком.

Наша дружба со стариком началась. С утра до вечера беседовали мы, разбирая разные общественно-политические вопросы. И с какой исчерпывающей полнотой!

Перед нами выросли вопросы, о которых до этого никто из нас как следует не думал. Мы поняли, что причиной поражения рабочего класса Финляндии было не столько прибытие немецких отрядов, сколько отсутствие настоящей стойкой революционной партии — такой, какая была у русских товарищей.

Иногда возникали между нами интересные споры.

Так незаметно протекали недели и месяцы. Старик однажды получил посылку. И я получил неожиданно посылку от своего дяди. Содержимое посылок мы уничтожали вместе и при этом вздыхали о потерянной свободе… Про жизнь на воле, про события внешнего мира мы ничего не знали. Через тюремную администрацию мы как пользующиеся правами предварительно заключенных выписали клерикальную газету «Котимаа» («Родина»), но ни одного номера даже этой газеты нам не выдали. Она через директора, видимо, усиленно шла в качестве духовной пищи сторожам, ибо земная пища дорожала с каждым днем…

В один прекрасный день повторилась знакомая процедура: смена обуви и одежды, звяканье кандалов и прогулка на морозном воздухе к городской ратуше, где должно было продолжаться незаконченное судебное заседание. Ожидая в передней звонка председателя, я заметил толстого человека в роскошной шубе и с «медом» на губах. Посмотрев на него пристально, я узнал в нем Хелина… Этот плут продолжал все жиреть, в то время как другие тощали.

Хелин повесил пальто, скинул галоши, после чего обратился ко мне со сладкой улыбкой:

— Добрый день, Оллила.

— Здравствуйте, господин комиссар, — ответил я. — Вы принесли мне денег на дорогу в Швецию? Я сейчас очень нуждаюсь в деньгах.

Хелин принял растерянный вид.

— Какие деньги? — спросил он.

Во мне забурлила злоба, и я ответил твердо:

— Вы теперь притворяетесь, что ничего не помните? Мои деньги, которые в Таммерфорсе вы сперли! И прочие разные вещи — все отдайте, иначе вам не поздоровится…

Бандит заволновался и присел на стул поближе ко мне. Его губы зашевелились, как бы подбирая слова; скоро он их, видимо, нашел:

— Что вы, Оллила, шутите? Подождите-ка, я все разъясню. Помните ли вы сыщика, от которого вы сбежали в поезде и который вас задержал в Таммерфорсе?

— Очень хорошо помню, — ответил я. — Это был такой же незаурядный прохвост…

Губы полицейского задрожали.

— Да, нехорошо выражаться такими словами, — сказал он через минуту. — Но относительно него и я должен сказать, что это был настоящий плут. Он ушел от нас, унес ваши деньги и даже мне не отдал долга…

Я не дал ему договорить, звякнул кандалами и сказал:

— Вы, Хелин, много не умничайте! Несмотря на то, что я сейчас арестован, я у вас еще свое возьму. Будьте уверены, что я найду для этого подходящий момент. Хотя бы моя шкура висела на стене у скорняка, я свое еще возьму!.. Средства у меня не исчерпаны, — их меньше, чем могло бы быть, но не исчерпаны…

Произнес я это с достаточной жесткостью. По всему было видно, что сволочи этой стало неловко. Он инстинктивно понимал, что я за время своих скитаний кое-чему научился. Тайно от стражи он подмигнул мне. Это должно было означать: «Пусть, мол, эти ничего не знают, а я за молчание сделаю все, чтобы облегчить твое положение». Но он опоздал. Если б он явился во время «первого действия», то я, пожалуй, стал бы сам подмигивать ему, а теперь, когда смертную казнь отменили, поздно было уже подмигивать. «Чаевых» для него у меня больше не было, и я не шутя захотел вернуть даже то, что из моего кармана ранее ему перепало. Мне казалось, что страна находится на пороге новых крупных событий, и мне было безразлично, поможет ли этот мелкий бандит крупным бандитам вынести мне приговор лет на двенадцать каторжной тюрьмы, или не поможет. Брякнул звонок, с меня сняли кандалы, и стражник позвал меня в зал суда.

В зале заседал прежний состав тупоумных членов суда. Только стол был немного отодвинут, а все прочее находилось на старых местах. Я теперь не вошел с таким молодцеватым видом, как в первый раз. Да и «мастер пыток» сразу показался мне мрачнее. Председатель смотрел на меня, не отводя глаз, и задал несколько второстепенных вопросов. Потом вызвал свидетеля — Хелина.

Хелин вошел. По всему было видно, что он выступал здесь не впервые. Председатель обратился к нему с какими-то обычными словами. Он предъявил документы, приложил руку к старой Библии и, подняв торжественно взоры к потолку, клялся во имя всего святого, что на сей раз будет говорить сущую правду. Это была действительно «торжественная» клятва.

Нужно признать, что Хелин был искусен в своих клоунских штучках. Нехорошо только, что медовая улыбка на его губах плохо вязалась с правдой и честностью. Но эту деталь вряд ли кто из присутствовавших подметил. К тому же это не имело никакого значения. Все ведь это было только ритуалом.

Затем наступила тишина. Секретарь сосредоточенно смотрел на стол. Председатель в раздумьи шелестел бумагами, прокурор зевал в углу, а мастер пыток хотя и вынул из кармана сигару, однако не закурил ее. Члены суда уставились на свидетеля, а я тоже следил, как этот негодяй зачем-то прикасался к Библии и глупо мотал головой. Председатель взглянул на свидетеля и спросил:

— Что свидетель Хелин может сказать по делу обвиняемого?

Все сразу еще пристальнее стали смотреть на Хелина, и я тоже. Было на что посмотреть! Лицо Хелина приняло блаженное выражение, причем нос покраснел так, что «мастер» об него мог бы свободно зажечь свою сигару, но не догадался. Свидетель кашлянул раз-другой, ковырнул ногой пол и начал:

— У меня больше нет протоколов по флу Оллила, я все акты показаний и следствия отправил в сыскное отделение в город Лахти, откуда они неизвестно как исчезли. Но на память я могу сообщит, что Оллила рассказывал, как он своей «арфой звякнул» Али-Сави и Лехмускоски, то есть застрелил из винтовки… Все остальное помню смутно, так что не мог бы за свои слова поручиться; но рассказ об «арфе» я помню живо, ибо это было рассказано ясно и отчетливо, почти с хвастовством.

В зале начался шум; я был готов ущипнуть себя, чтобы убедиться, сплю ли я, или pro происходит наяву. Слышал, как председатель сказал: «Ну, теперь он арфу забудет», — и не верил своим ушам. Я не мог представить себе, что этот плут может оказаться до такой степени наглым. Подобным негодяем, несомненно, многие из наших ребят уже отправлены в могилу… Я в течение некоторого времени ничего не мог произнести и наконец воскликнул:

— Господин председатель, лишь пару слов! Этот свидетель преступил свою клятву: он говорит нечто совершенно невозможное! Это тот самый человек, который с тремя прочими субъектами избил меня дважды до потери сознания и ограбил дочиста, когда я ничего не соображал. Он был в то время каким-то комиссаром. Теперь он топит меня затем, чтобы меня не освободили и чтобы он мог присвоить мои деньги, одежду и прочие вещи.

Мои слова произвели впечатление. Все присутствовавшие зашушукались, а председатель этой шайки, бандитов смотрел на меня так, как будто бы я потерял рассудок.

— Что за речь обвиняемый держит? — спросил он. — Где что-нибудь подобное могло произойти?

— В Таммерфорсе, господин председатель, — ответил я. — В Таммерфорсе, на Тавастгусской улице, в полночь.

— В полицейском управлении, — дополнил Хелин. — Это был лишь допрос, на котором Оллила не хотел признаваться. Его вещи и по сей день находятся там: пара грязных рубах и никуда не годная бритва. Их он оставил… своим идейным сторонникам, отправляясь на суд, но вещей никто не хотел взять. Я убрал в шкаф как найденное, чтобы после продать.

— Что?! — вспылил председатель, вытаращив глаза по-совиному. — Разве Оллила не признался? Но свидетель же только что заявил, что Оллила сам хвастался, как он «звякнул»… Как свидетель объяснит это?

Слова эти были сказаны довольно колко; я думал, что «свидетель» растеряется, но не тут-то было… Он ответил:

— Оллила не признался в тот раз, а лишь после, когда мы беседовали с ним вдвоем, без посторонних…

И мерзавец при этом мигнул председателю, который затем обратился ко мне.

— Значит, Оллила в конце концов все же признался. Оставленные вами вещи получите через Таммерфорсское полицейское управление, если хотите. Имеете ли еще что-либо заявить суду?

«Имею ли еще что-либо заявить» — с проклятием повторил я про себя. Мне было ясно, что им хочется еще поиздеваться над осужденным. Сила была на их стороне…

— Имею заявить, — ответил я, — что никогда я ничего такого не говорил. Как я мог стрелять в Лехмускоски, которого в жизни не видал? В Али-Сави стрелял, — от этого я никогда не отпирался. Но это происходило на фронте, на поле военных действий!..

Получилось противоречие. Рапорт тавастгусских сыщиков гласило трех зверских убийствах, таммерфорсский бандит говорил только что о двух моих выступлениях с «арфой», а сам я говорил лишь об одном выстреле на фронте.

Председатель еще раз обратился ко мне:

— Почему же вы стреляли в Али-Сави?

— Из жалости, господин председатель, — буркнул я.

Губы председателя промямлили что-то непонятное…

Дело отложили для дополнительных расследований.

Уходя из ратуши, я сказал разбойнику Хелину:

— Не стыдно ли вам! Хотели меня в тюрьме подвести к «алтарю»…

— А не стыдно ли, Оллила, заявлять, что «из жалости» стреляли! — ответил тот.

— Нет, — сказал я, — ничуть не стыдно. Мы действительно из жалости его застрелили; нужно было повесить! И вас следовало бы повесить…

Он ушел, понурив голову, а меня стража препроводила обратно в губернскую тюрьму.

Снова, потекла однообразная жизнь в камере. Прошло много дней, пока я опять очутился перед судом, разбирающим государственные преступления. Тут уж прокурор требовал применения высшей меры наказания, но так как ничего дополнительного не выяснилось, то остановились на «золотой середине»: за два «удара» — пожизненное заключение. Комиссар Хелин все-таки победил…

Вскоре после этого наступил день, когда с меня сняли одежду арестанта, одели в мой собственный костюм и направили в тюремную кузницу. Там меня заковали в тяжелые кандалы, в прочности которых пожелал удостовериться «сам» вахтмейстер… Затем проделан был путь через снежные поля к поезду, который со свистом и лязгом помчал меня на юг, в концентрационный лагерь.

Начались новые неимоверные страдания, в сравнении с которыми мои горести во время побегов лишь невинная шутка.

Но этот тяжелый этап моей жизни знаменуется тем, что из меня вырос убежденный коммунист. Целостное мировоззрение революционного рабочего класса раскрыло мне глаза и на ошибки прошлого и на борьбу будущего. Моя привязанность к «арфе» теперь сильнее, чем прежде. Придет время — я еще сыграю на ней…

«Мясники», лахтари прозвище белогвардейцев, данное им финляндскими рабочими.

«Егеря» — финны, служившие добровольцами в германской армии, которых верховное командование Германии перебросило на помощь белофиннам. В гражданскую войну в Финляндии егеря оказали белогвардейцам решающую помощь, а впоследствии они забрали в свои руки все высшие командные посты финляндской армии.

Ларсон — один из любимых поэтов финляндской буржуазии.

Дом торпаря, крестьянина-арендатора.

Иоенсуу — небольшой городок в восточной Финляндии, близ граница советской Карелии.

Валаам — остров на Ладожском озере в пределах финляндских границ, на котором находился русский монастырь. Различными стеснительными мероприятиями правительство Финляндии впоследствии настолько ухудшило жизнь монахов, что те бросили свой монастырь и ушли в Советскую Россию.

Какола — самая большая тюрьма Финляндии, где содержатся преимущественно осужденные за тяжелые уголовные преступления.

Ялмарсон — полковник-швед, который после гражданской войны в Финляндии был произведен в генералы. Во время гражданской войны он командовал прибывшей из Швеции бригадой лахтарей. В боях бригаду именовали «черной бригадой». Она была почти вся истреблена.