— Откройте дверь.

— Оставьте его, он умирает.

Сегодня ночью Эсхекиалю снова снилась атомная война. Сквозь лихорадочное забытье расцвел исполинский ядерный гриб, уперевшись тяжелой шапкой в испуганное небо. Он был похож на облака: серые, тяжелые, огненные, проросшие из глубин самого ада.

Насколько он далеко? Эсхекиаль отвернулся, не желая гадать, и бросился прочь от неминуемой гибели. Когда его настигнет огненное марево, уже не будет иметь смысла, иллюзия это или реальность. Станет больно, как наяву.

В пятки впивались острые камни, и сухая пыль забивала горло. Во сне ноги почти не слушались, словно вязли, вязли в горячем воздухе, мешая сделать следующий шаг. Эсхекиаль знал, что находится во сне, и все равно бежал и падал, вставал и снова бежал, каждый раз.

Его собственная тень всегда была длинной, а теперь она, казалось, доставала до подножия далеких холмов. Значит, стало ярче, значит, его вот-вот догонит ветер ядерной волны, расплавит сетчатку и заставить кровь закипеть в жилах. Воздух уже раскалился. Легкие выжигало, слюна в горле стала горячей, словно кипяток. Больно. Эсхекиаль ступил пяткой в глянцевую лужу — гладкую, похожую на зеркало, и такую же спокойную. Она словно врезана в сумеречно-огненное видение, покрытое оранжевой пылью. Везде — пыль, покрывающая старую пленку его несуществующих воспоминаний. Вода в луже оказалась горячей, и он отдернул ногу. Русые волосы развевались под натиском ядовитого ветра, царапая кожу и забивая глаза. Эсхекиаль упал на колени и завыл. Больше нет сил. Волна настигла его. Он не стал оборачиваться, чувствуя ветер горячими волдырями на коже. Сгорбился над лужей и широко раскрыл глаза. Когда волна ударила в спину, все вокруг залило ослепительным светом.

Камни взметнулись вверх, трескаясь пополам и превращаясь в пустоту. Низкие дома со смешными крышами из глиняной черепицы уносились вдаль, словно сделанные из горстки пыли. Воздух закипал и плавился, жилы рвались прямо в теле, лица людей искажались, теряя кожу и мышцы. На гримасах ужаса проступали костяные улыбки, будто те радовались собственной смерти. Эскекиаль взглянул вниз, в глянец закипающей лужи под ногами и закричал. Его лицо не отразило крика. Теперь оно похоже на все остальные — такие одинаковые, без глаз и души. Когда он увидел костяную улыбку на своем лице, судорожно вдохнул раскаленный воздух и сразу проснулся.

Поднять веки оказалось гораздо проще, чем снова сомкнуть их, ломило кости и горели глазные яблоки в глазницах. Эсхекиаль не знал, насколько правдив его сон, он никогда не видел ядерную волну воочию. Слишком уж долго он ощущал горячий ад, прежде чем тот распылил его до костей. Ядерная волна не оставляет столько ужаса в памяти перед тем, как убить. Наверное, наверное. Зато при пробуждении ничего толком не поменялось: все тот же жар, все та же безысходность.

Мужчина откинулся на спину, взглянув на белый потолок без единых щербинки и пятнышка. Его принесли люда крепкие руки медбратьев, бросив на жесткую кровать сгорать в лихорадке. Еще долго Эсхекиаль созерцал неподвижными глазами белоснежные стены, обтянутые мягкой тканью, прежде чем смог встать и оставить на них кровавые борозды от собственных пальцев. Отпечатки походили на засечки заключенного, где каждая красная полоса — очередной сгинувший в горячке день.

Это место походило на тюрьму. Голая кровать с жесткой подушкой, от которой болела голова, ровно под его рост — метр девяносто, белая тумба с покатыми углами, отхожее место и маленькая раковина — вот и все, что находилось внутри его тюрьмы. Нет, не тюрьмы. Могилы. Однажды с ним случится то же, что и с остальными. Сон станет явью, а от него не останется ничего, кроме костей.

Дневной свет робко прорывался сквозь узкую прорезь над высоким потолком, прямо напротив входной двери. Другого освещения здесь не было. Вся электроника перегорела еще в первый день его прибытия: слепящие лампы на потолке замигали и зашлись искрами, датчики считывания физиологического состояния треснули, как только коснулись его кожи, камеры выключились с осуждающим щелчком. Даже унитаз отказался служить ему — система слива приказала долго жить сразу же, как он попытался помочиться. Никто не стал его чинить.

Где-то вдалеке раздался крик.

…оставьте его, он умирает… в который раз фраза была адресована не ему. Надолго ли? Эсхекиаль слышал, как открылась дверь через несколько комнат, и медбратья вынесли наружу бездыханное тело. Врачи спокойно проследовали за ним, обсуждая нюансы безвременной кончины.

— Слышишь, приятель? Эти идиоты думают, что я умираю, — кто-то оскалился в соседней комнате — Эсхекиаль слышал, как натягивается кожа на его зубы. В больнице толстые стены, не пропускающие шепота и крика, только слух Эсхекиаля обострился еще с неделю назад. Крысы слишком громко топали по сточным трубам, ночные вздохи обрушивались на голову шквалом ветреного цунами. Иногда ему казалось, что он действительно сходит с ума. — Один сказал, что с такой дозой алкоголя в крови меня можно нести на кладбище. Чудо, что я еще способен дышать. Объявили это с такой радостью, будто я должен наложить в штаны от счастья. Тут все сплошные идиоты. Что врачи, что ты, что я. Да, вчера я был пьян как свинья, но сегодня-то трезв, как стеклышко. Только кое в чем они все-таки правы. До завтра я точно не доживу.

Подтянувшись к краю костлявыми пальцами, Эсхекиаль свалился с кровати. Тонкие, с распухшими круглыми суставами, они задубели и почти не слушались. Воздух в его легких превратился в раскаленный свинец, когда истощенное тело шмякнулось о холодный глянцевый пол. Его до сих пор лихорадило.

Еще вчера он потел, заливая простыни в безумной горячке, мечтая, что пот охладит его. Сегодня кожа высохла и истончилась, словно тысячелетний пергамент на солнце. Стоило неловко повернуться, и рваные раны покрывали измученное тело. Кто-то из медбратьев сказал, что он похож на утопленника — бледный, со вспухшими пальцами, и с глазами, изрытыми красными нитями лопнувших капилляров. Наверное, они никогда не видели утопленников. У тех совсем иные глаза — стеклянные и пустые, а у Эсхекиаля они наполнены болью.

Конечно, они говорили это не при нем. Никто еще не знает, что он слышит через стены. Никто… кроме его соседа.

— Кто ты? — прошептал Эсхекиаль, прижимаясь ухом к обшитой войлоком стене. Его обветренные губы еле двигались, сухая кожа потрескалась, когда он ими зашевелил. — Я тебя раньше не слышал. Тебя привезли недавно?

— Очень громко, — пожаловался мужчина за стеной. — Голова трещит от такого ора. Не говори… ты лучше думай. Мои перепонки лопнули еще утром, так что от твоего языка толку меньше, чем хрен у хорька. Кхе-кхе. Кровь из ушей течет… они привезли меня вчера и затолкали сюда. Я валялся на обочине дороги.

Всю ночь Эсхекиаль провел в сухой лихорадке, спасаясь от атомного ветра и не замечал, что творится вокруг. Его спасло пробуждение, спрятав ядерный взрыв за тонким пологом реальности. Объективная реальность — единственное, что стояло между ним и разрушительной стихией.

Сквозь стену потянуло резким смрадом вчерашнего алкоголя, успевшего раствориться в кислом поту. Тот, кто находился по ту сторону, еще недавно был пьян до потери сознания. Сейчас остался только едва уловимый запах перегара — лихорадка выжгла весь спирт до молекулы, не дав незнакомцу ни забыться, ни умереть. Бывали времена, когда Эсхекиаль точно так же упивался вусмерть, чтобы заглушить боль и резкие звуки, вгрызающиеся в измученный слух. Тщетно он возлагал надежды на крепкое вино. Оно не помогало ему точно так же, как и всем остальным. Сколько бы он не пил, хмель не приживался в его теле.

— Ты тоже их чувствуешь, приятель? — прохрипел сосед и зашелся булькающим смехом. Он все еще скалился, припав голой спиной к стене, и слишком складно говорил для итого, у кого недавно лопнули перепонки. Эсхекиаль слышал трение кожи о мягкую ткань, и мерные удары затылка о стену. — Проклятые твари повсюду. Прямо как тараканы, хотя этих я сыскал всего двух, и на вкус они просто отвратительные. Говорю тебе, пришельцы хотят порешить нас, пока мы слабые, как цыплята. Что мы можем сделать? Драться голыми ребрами и кидать в них раскаленное дерьмо? Рано, слишком рано… они спешат, пока наша горячка не задала им жару. Когда кто-нибудь из нас научится с ней обращаться, вот тогда им конец. Чуют, сволочи, все чуют. Помяни мое слово, дружок, скоро припрется какая-нибудь тварь и спросит за все наши грешки.

«Ты о ком?» — подумал Эсхекиаль, хотя прекрасно понимал, о ком говорит мужчина. Он все еще пытался обманывать себя, не видеть и не слышать, придумывая горячечные оправдания навязчивым видениям, слуху, острее, чем у дельфина, коже горячéй, чем раскаленный металл под натиском полуденного солнца. Эсхекиаль искал оправдания с рвением боящегося правды. Несмотря на трупы, что выносили каждый день из белых стен.

Сначала он думал, что незнакомцы во тьме — тоже сон. Плод его воображения. Приходящие под покровом ночи тени сводили его с ума, стояли над кроватью, молчаливые и неподвижные, и смотрели на него стеклянными глазами без зрачков. Прозрачные шары в глазницах двигались в его сторону, когда Эсхекиаль ходил из угла в угол по свей келье, как запертый в клетке тигр. Они смотрели на него и чего-то ждали. Чего? — гадал иногда Эсхекиаль, неужели им нравится смотреть, как он мучается? А потом они завели вокруг него смертельный хоровод, и ему стало трудно дышать. Тогда он понял: они выжидали момент, когда смогут убить. Упав на колени, Эсхекиаль сжал в ладони деревянный крестик на четках так крепко, что дерево впилось в кожу и оставило кровавые следы. Слова молитвы срывались с дрожащих от страха губ, Эсхекиаль и сам не помнил, о чем молился. Он читал все подряд. Когда над горизонтом разлилось алое вино рассвета, иеромонах открыл глаза и не увидел никого вокруг. На следующий день его охватила лихорадка, а еще через день его увезли. Эсхекиаль даже не запомнил дороги — события стерлись под натиском бреда, жара и атомных снов.

Здесь, в стенах психиатрической больницы он тоже их чувствовал. Других, без прозрачных глаз и с телами совсем другой формы, но их было больше, и они были везде. Гораздо злее, гораздо прожорливей, и нападали не под покровом ночи, а когда придётся. Хоть утром, хоть днем — все зависело от злобности твари.

За время, что он провел в психиатрической больнице, к Эсхекиалю еще ни разу никто не заявлялся. Они приходили к другим. Тем, кто был гораздо слабее него. Мальчикам-однодневкам, поступившим с утра пораньше и сгоравшим уже к полуночи. Эсхекиаль держался долго, он уже и сам не помнил, сколько, и на него нападать боялись.

Каждый день мимо его камеры проносили бездыханное тело и молитвы уже ничем не помогали. И каждый раз Эсхекиаль гадал, что же все-таки убило его товарищей по несчастью. Может быть, тени, потопившие в безумном хороводе их воспаленный разум? Или смертельная лихорадка, которая сожжет кого угодно, не оставив даже костей?

— Я думал ты умница, а ты, оказывается, идиот, — проскрипел смехом мужчина. Он все еще бился затылком о стену. — Ладно, не бери в голову. Это я так… от жизненной несправедливости. Вчера ко мне забралась какая-то гадюка, ее, естественно, кроме меня никто не увидел. Думаешь, я струхнул? Парень с соседней камеры дал шептуна, когда к нему заявилась шипастая тварь с длинным хвостом. А я нет. Не испугался. Слышишь? Конечно слышишь, что еще тебе остается? Теперь твое проклятье — слышать то, чего не хочется. Так вот, прихлопнул я пяткой эту дрянь, прямо так — пнул ее под потолок, а потом затоптал. А она возьми да проявись. Запачкала тут все стены. Так медбратья подумали, что я обмарался. Хех… недоумки. Всадили мне двойную порцию какой-то дряни и заставили убирать. А я и вправду бы наложил посреди беленьких стеночек, подправил, так сказать, им унылую палитру, если бы было чем… — Незнакомец ненадолго затих, а потом задумчиво продолжил: — Слушай… я же ведь не против бросить пить и заняться чем-нибудь полезным. Цветочки выращивать мне уже поздно, но оторвать парочку бошек этим безмозглым тварям я могу. Хотя бы за то, что в уши пытаются заползти, когда сплю. Неделю глаз не сомкнул. Не из-за них, правда… но я оторву, только попроси. Но, видно, не судьба мне остепениться.

«Почему?» — у Эсхекиаля не было сил думать длинными фразами.

— Сказал же, помру сегодня, или оглох? — сосед шумно втянул носом воздух. — Может, оно и к лучшему. Не мое это. Ты лучше подходишь на эту роль, хоть и дурак. А я кто? Отсидел два раза и не стыдно ничуть. Не спрашивай, за что. Хотя… чего скрывать? За то, что корову украл. Да-да, два раза одну и ту же. — Мужчина закашлялся, пытаясь засмеяться, и задышал тяжело. — Черт побери, как же больно… — пауза. — К чему это я… не выйдет из меня никакой дисциплины. Только помирать не хочется.

Отчего-то Эсхекиаль знал — не врет. Снедаемый жаром, ясновидением и чтением чужих мыслей, незнакомец не имел иного выхода, как говорить правду. В подобном состоянии ложь только тяготила, а правда — гора, которую хотелось сбросить с плеч.

За стеной что-то зашуршало, так оглушительно, что Эсхекиаль схватился за голову: как бы и у него не лопнули перепонки. Еще несколько громких вздохов, еще парочка упавших тарелок с пресной кашей где-то в глубине больничного коридора, и у него тоже хлынет кровь из ушей. Всего лишь легкое, едва уловимое движение незнакомца, сменившего позу, и Эсхекиаль зажмурился от оглушительного грохота воздуха, рассекаемого его горячим телом. Новый знакомый встал на колени, прислонившись окровавленным ухом к белой ткани стен. Та сразу впитала его высохшую кровь, успевшую раствориться в поту.

Перед глазами Эсхекиаля тут же возникла картина мокрых волос, сально полоскавших воздух, длинных, почти до лопаток. Потрескавшиеся губы, дрожащие, словно пытались осилить улыбку, только выходил один оскал. Горячие дыхание, обжигающее даже через стену. И глаза. Да, глаза — большие, темно-карие и испуганные, заплывшие кровью лопнувших капилляров. Точно так же, как у самого Эсхекиаля.

Этого еще не хватало. Если он начнет видеть через стены, его мозг точно лопнет. Эсхекиаль не хотел иметь зоркое зрение, как не хотел слышать крысиный бег по ржавым трубам и последние вздохи мертвецов, зовущих в безумной горячке собственных матерей.

Эсхекиаль не хотел, чтобы незнакомец умер, как не хотел умирать сам.

«Ты не умрешь», — подумал он и тут же замолчал.

Слишком много сил уходит на глупую ложь. Каждого в этих стенах, скорее всего, ждет одинаковый конец. Хочет он того или нет, смерть не спросит, в какую ночь посетить их мягкую тюрьму.

— Помру-помру, не переубеждай. Я уже настроился.

«Лихорадка… она… всех нас убьет», — тяжело дыша, с горечью подумал Эсхекиаль. — «Прости, прости… но тебе повезло, что это будет не тень. Хотя бы они не смогут тебя достать».

— Кто сказал, что это будет горячка? Или тень? Нет-нет. Ничего из этой чуши. Я умру совсем по-другому.

«Как?»

— Ты меня убьешь.

В ужасе Эсхекиаль отшатнулся от стены, выступающие от голода ребра тут же почувствовали холодный пол. Мужчина перевалился на спину, чтобы было не так больно. Тщетно. Позвоночник выпирал наружу рыбьим хребтом, и кости сразу же впились в кожу. Эсхекиаль захныкал, как ребенок, явственно зная, что и здесь незнакомец не соврал ему. В последнее время он мог поймать крупицу правды в бесконечном потоке лжи.

Сколько прошло времени с тех пор, как он посмел лишить кого-то жизни? Слишком много, у него уже получилось не вспоминать прошлое, приходящее к нему разве что во снах.

«Ты что-то напутал», — в отчаянии подумал Эсхекиаль. — «Напутал, напутал! Я умру здесь так же, как и ты. Мы вместе сгинем. Я так слаб, что не могу убить даже мышь».

— Клал я большую кучу на тебя и твое мнение, — незнакомец внезапно потерял к нему всякий интерес, отошел от стены и забился в дальний мягкий угол. Обхватил руками колени, сжал ткань на белых холщовых штанах и стал покачиваться из стороны в сторону. Эсхекиаль слышал скрип ткани под цепкими пальцами и слова, слетающие из обветренных лихорадкой губ:

— Две ходки и психушка, две ходки… — истерический смех, ударяющий по вискам пульсирующей болью. — …и психушка, две ходки… — и так по кругу, будто незнакомец боялся замолчать, ведь пока он шевелит губами — живет.

Перевалившись на живот, Эсхекиаль встал на локти и попытался доползти до кровати. Правда, не знал, зачем. Матрас не уступал по твердости глянцевому полу с каплями засохшей крови. Пол хотя бы холодный, об него можно охладить горящие кости. Эсхекиаль оставил попытки и распластался грудью по полу, раскинув руки, как крылья.

Он не ел уже две недели, и не пил, наверное, дня три. Всего три дня, а кажется, что лихорадка испарила всю жидкость из его организма. Вены на руках вздулись и уплотнились, будто в них остался только сухой порошок вместо крови. Истощенное тело отвергало пищу, вода не лезла в горло, Эсхекиаль плевался и стонал, когда пытался сделать хоть один глоток. Горло стискивалось до размеров угольного ушка, не давая дышать, будто вода — его самый злой враг. Медперсонал пытался кормить его внутривенно, но все иглы ломались. Однажды Эсхекиалю пытались пробурить дырку над сердцем, чтобы пустить раствор прямиком по кровеносному руслу. Трубка отвалилась ночью и сгорела, дырка в том месте заросла за считанные минуты.

— Пить… — Эсхекиаль с трудом пошевелил губами и не услышал своего голоса.

Он так хотел пить… бутылка стояла на тумбе, ожидая, что он сделает глоток. Они всегда оставляли здесь одну — вдруг ему удастся все-таки немного выпить? Эсхекиаль каждый раз пытался и каждый раз терпел неудачу.

С огромным трудом он дополз до тумбы и протянул руку. В глазах потемнело, суетливые мушки забили взгляд, бутылка упала откуда-то сверху, сбитая дрожащими пальцами. Удар пришелся по голове, но Эсхекиаль почти не чувствовал его — тело ломило так, что реальность слилась в один большой клубок боли.

Самое время произнести его последнюю молитву. Одно время выходило шевелить губами, тихо шепча псалмы, и вроде как становилось легче. Годы в монастыре научили его находить утешение в молитвах, а сейчас, стоило ему разомкнуть губы, тут же начинало ломить кости и болеть кожа, ныли даже луковицы волос на голове. Сразу забывались все слова, и хотелось только выть. Лихорадка становилась такой нестерпимой, что атомный ветер начинал дуть наяву.

«Берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти» *, — испуганно подумал Эсхекиаль и перестал молиться. *(Исход 19:12)

Задубевшими пальцами он отвернул крышку и поднес бутылку к губам. Горло сжалось сразу, как почувствовало прикосновение влаги. Эсхекиаль согнулся, забулькал, закашлялся и выпростал воду из горла прямо на пол. Зарыдать бы от отчаянья, да в глазах нет ни капли воды. Кожа горела, еще немного и вспыхнет, как белый фосфор. Смерть не казалась уже настолько ужасной. Там, за чертой, ему будет намного легче.

Дрожа, Эсхекиаль начал поливать голову из бутылки. Не выпьет, хоть станет чуточку холоднее. Как горит, боже, как же жарко. Вода потекла по щекам, устремилась на плечи, коснулась впалого живота и выступающих ребер. Эсхекиаль услышал шипение. Он поднял руку, наблюдая, как текут прозрачные струйки по коже и тут же исчезают, превращаясь в пар. Плеснул еще воды. На этот раз вода вскипела сразу. На третью попытку она превратилась в пар в нескольких миллиметрах от кожи минуя фазу закипания.

Эсхекиаль в ужасе таращился на руку. Он закричал бы, но горло тоже засохло.

— Кто здесь? — услышал он за дверью.

Настал его черед.

— Логинов Эсхекиаль Васильевич. Сорок два года. Кажется, он монах… секунду.

— Откройте дверь. Сколько он здесь находится?

— Около месяца. Анамнез схожий.

— Месяц? Так долго?

— Да, оказался покрепче остальных.

Послышался грохот проворачиваемого замка и дверь отворилась. Эсхекиаль испугался и метнулся к дальней стене, впечатавшись в мягкий войлок. Вцепившись в белую ткань до крови, он шумно вдохнул горячий воздух ноздрями. Очень горячий, словно раскаленная лава. Вода в унитазе закипела.

Первым вошел невысокий мужчина в белом халате, с уставшим задумчивым взглядом. За ним следовала женщина, с черным пучком на голове и широких очках, тоже вся в белом. Он помнил их, или нет? Может, они и представлялись ему, но горячка стерла все имена в его памяти. Ни одно из этих лиц Эсхекиалю не было знакомо. И ничего в этой тюрьме, кроме белого цвета.

Белый… будь он проклят.

Два медбрата, на голову выше обоих врачей, встали у них за спиной.

— Зарос весь. Нужно привести его в порядок, — произнесла женщина-врач.

— Они не дают к себе прикоснуться, да и организм истощен… гигиенические процедуры могут навредить.

— От ванны еще никто не умирал. Посмотрите, какой он лохматый.

Эсхекиаль и правду покрылся огромной шапкой растрепанных волос, борода спуталась и доходила почти до груди. Он не растил ее, она сама устремилась вниз, когда началась лихорадка. Сейчас он был похож на пещерного человека, впервые увидевшего себе подобных.

— Лихорадка очень сильная, — пояснил мужчина, — Делать сейчас что-то не имеет смысла. Нужно сначала сбить температуру, но ни один препарат не дал результата.

— Парцелин пробовали?

— В первую очередь.

— Цифровые эргономы? Холодовые кодировки?

— Ничего не помогает.

— Хм… какая у них температура тела?

— Пятьдесят четыре градуса.

— Сколько? — женщина спустила очки с переносицы и посмотрела на коллегу, как на умалишённого. — Вы, наверное, имели ввиду сорок четыре? Что уже невероятно.

— Нет, я имел ввиду ровно столько градусов, сколько сказал.

Женщина повернула голову, окинув Эсхекиаля холодным взглядом — от кончиков пальцев на ногах до взлохмаченной макушки большой головы, болтающейся на тонкой шее, словно спелая дыня.

— Я хочу убедиться, — сказала она.

— Нет… нет… — прохрипел Эсхекиаль, подняв руку, будто мог остановить их. — Уходите… сейчас же…

Уходите, вы превратитесь в пыль.

Он чувствовал, что температура повышается с каждым днем. Боялся, что однажды одна убьет его. Спалит в горячем огне, заставит кровь в жилах свернуться и забить сосуды. Но он почему-то не умирал, раскаляясь все сильнее и сильнее. Теперь и вода кипит.

Эсхекиаль догадывался, почему так происходит. Чем дольше они его окружали, чем ближе подходили, тем горячее он становится. Тени плясали вокруг смертельным хороводом, но жар плавил их, словно пламя твердые глыба льда. Тени отступали и пробовали снова. Отступали и пробовали. Слабые тени. Никчемные. Не могут справиться даже с немощным скелетом, то и дело забывавшим собственное имя.

Потом они исчезли — наступило затишье. Слабые тени устали бороться с его лихорадкой. С тех самых пор температура застыла на одной цифре.

Сейчас она подскочила вновь. Резко, рвано, ужасающе.

Пришла новая Тень, в ужасе догадался Эсхекиаль. Она страшнее, чем остальные.

— Там, — Эсхекиаль указал дрожащим пальцем на то, чего и сам не видел за широкими спинами медбратьев. Там скрывался некто, знающий: потом монах будет сильнее, чем сейчас.

— Что? — спросил доктор, неловко оглянувшись. — Куда он показывает?

— Бредит.

— Нет… там… — Эсхекиаль знал, что скоро они увидят сами. Настало время, когда они все увидят.

Последний рваный вдох, упавший в горло раскаленным свинцом, и он услышал грохот металла, вонзившегося в холодный мрамор. Эсхекиаль заметил стальное копыто, проломившее каменный пол. Тот разлетелся мелкой крошкой в разные стороны, ранив одного из медбратьев.

А дальше время замерло на месте, реальность отдалилась, и Эсхекиаль слышал только истошные крики, глухие, словно они доносились сквозь толщу мутного стекла. Женщина с пучком на голове обернулась назад — к проему двери, где лежали раненые медики. Из ее ушей текла кровь. Падала вниз она так же медленно, как и все остальные, хотя врач успел забиться в угол и схватиться за голову.

Это не время медленное, в ужасе подумал Эсхекиаль, это я слишком быстрый.

Оглушительный рев сметал стены и перепонки в ушах. Женщина закричала, размазывая кровь по щекам.

— Муааррр! — рык гигантского животного выбил облако пыли из белоснежных стен его тюрьмы.

В комнату лился ослепительный свет из коридора, и сейчас яркие лучи солнца очерчивали стальные свинцовые бока, которые только-только становились видимыми. Солнечных лучей становилось все меньше — плоти все больше. Сначала они проходили насквозь невидимую тень, прозрачную, все равно что воздух, но потом начали застревать в грузном теле, как занозы.

Чем сильнее жар, тем плотнее тень. Моя лихорадка заставляет их обретать плоть. Зачем? Лучше бы я не видел их, лучше бы они ходили мимо и убивали тихо.

За грузным телом проявились угольные копыта. Они оставляли черные пятна копоти на сером мраморе. Наливаясь тяжестью, свинцовые бока огромного быка ломали проем и стены. Животное перевалилось с копыта на копыто и тряхнуло массивной головой, пытаясь сбросить с себя болезненный морок. Огромные ноздри сжимались и разжимались, выдыхая зеленый пар. Единственный рог, росший из широкого серебряного лба, раздваивался примерно посередине и расходился в разные стороны. Глаза животного были налиты кровью. Копыта били о пол, выламывая куски из твердого мрамора. Бык посмотрел прямо на Эсхекиаля и заревел вновь. Он его ненавидел. Эсхекиаль — источник нестерпимой боли. Он — единственный, кто может его изгнать. Убить боль, раздавить жалкие кости!

В груди запекло. Волосы на голове Эсхекиаля встали дыбом и вспыхнули оранжевым огнем. В комнате стало светлее, чем на чистом снегу в самом разгаре солнечного зенита. Это было ослепительно-белое свечение, совсем ни на что не похожее.

— Ааарркхр! — прорычал здоровенный бык, в последний раз ударил копытом о камень и ринулся вперед.

Перед взором возникли пепельные дома, словно сотканные из мечтаний и слез, и глаза, что смотрели из голых костяных глазниц. Атомный взрыв уносил их вместе с его лихорадочными снами.

В момент, когда бык ринулся вперёд, ядерное свечение уже достигло конца комнаты. Из глубины поднималось нечто, что превращало его сны в объективную реальность. Свечение поглотило тела, испаряя телесные жидкости, раскаляя воздух добела. Он даже не увидел их смерти, и криков тоже не услышал. Комната раздула стены и треснула. Морда быка исказилась в гримасе ярости и боли, красные глаза лопнули, разбрызгивая кровь, свинцовое тело потекло, металл зашипел на массивном теле. Бык бежал, плавясь в прыжке. Серебряная морда начала испаряться так же, как люди, упавшие под копыта огромной твари.

Кошмар поднялся из глубин его разума и стал явью. Атомный ветер уносил материю, не оставляя после себя ничего, кроме беспросветного ужаса. Но на этот раз Эсхекиаль не сдвинулся с места.

Дома из пыли… костяные улыбки… кровавые слезы, бьющие из пустых глазниц… и его отражение, застывшее в зеркале боли.

Некуда бежать. Он не спасется от ядерного взрыва, превращающего все окружающее в ничто. Он и есть ядерный взрыв.

— Уверен, что Лукас уже мертв. Двадцать лишних минут его не воскресят, — последний диод на костюме Эрнеста погас. — Лучше вернуться и взять побольше люменов. Здесь становится слишком темно.

Тяжелая сырость тоннеля липла к коже, где-то вдали капала вода.

— Быстро ты его похоронил, — произнес Неввид с ухмылкой, скрытой темнотой. — А когда погаснут люмены, пойдем за газовой лампой? Придется обратиться к корабельному завхозу. Это неравный бой, поверь мне.

— Почему? — без особого интереса спросил Эрнест.

— Скряга Дамьер жмется тратить даже на живых.

— Значит, признаешь, что Лукас мертв?

— Я этого не говорил. Просто у Дамьера статистика вместо сердца и жадность на месте доблести. А темноты боятся только дети.

— Я боюсь не темноты, а того, что в ней прячется.

Шедший впереди Эсхекиаль остановился, силясь рассмотреть, что находится впереди. Только темнота. Позади сомкнулась точно такая же — густая, плотная, влажная, она оседала вязким налетом на пропотевшей от духоты коже. Прямой до оскомины тоннель показался Эсхекиалю не таким уж сложным маршрутом, только совсем скоро придется решать, куда повернуть. Эта хитрая тварь не так проста, как кажется. Направо, или все же налево? Дальнейший их путь зависел от плесени, налипшей на стенах и проводах. Для этого нужно было смотреть в оба, вот только монстр первым делом лишил их зрения.

Прошло больше десяти лет, как они взошли на борт военного корабля и покинули Землю под огненный рев воздушных монстров. Черная плесень — первая опасность после прорыва мега-аномалии, которую Эсхекиаль не понимал.

Противника всегда можно сжечь, и знакомые угрозы совсем его не тяготили. Привычная опасность клацала уродливыми клешьми, стягивала упругие щупальца на хрипящих глотках, бросались ядовитыми иглами. Она распахивала зубастые пасти и присасывались к спинам липкими присосками. Чудовища были просты и понятны. Но то, что сейчас творилось на корабле, храмовнику совсем не нравилось. Все существо пришлых было нацелено на то, чтобы убивать и пожирать. Монстры никогда не налипали плесенью на стены.

Впервые она появилась, когда Эсхекиаль обходил корабль в рамках очередного рейда. Ничего особенного, просто дежурный вызов Пламени из глубин собственного сознания. В момент, когда Пламя стало плотней, сила дотянулась до высоких потолков стальных коридоров и задрожала. Размеренный шаг провожал черный дождь, заливший пол позади него. Кто-то окрикнул Эсхекиаля, сказав, что за ним тянутся капли черной массы, похожей на нефть. Тогда-то ее и заметили. Сила проявила то, что было скрыто от посторонних глаз, и потолки покрылись сплошным ковром из рыхлой плесени.

Черная и липкая, словно смола, она противно пачкала пальцы и больше не делала ничего примечательного. Проявителю не составляло труда пройтись ладонью по внешней стороне обшивки, чтобы выжечь ее до основания и не повредить внутреннюю проводку. Со временем плесень распространилась: в грузовой отсек, столовую, наблюдательную рубку и даже технический сектор.

На памяти Эсхекиаля ни один монстр не походил на плесень. Все их части тела были собраны в одном месте. Острые, твердые, смертельные, они отлично полыхали в белой энергии его силы. Если убить чудовище однажды, оно сгинет в свой мир. Эсхекиаль предполагал, что к чертовой матери. Во всяком случае, никто до сих пор не возвращался. А плесень появлялась. Снова и снова, в совершенно разных местах. В том, что она тоже является монстром, он ни секунды не сомневался. Чернота проявлялась только под действием Пламени, а все остальное время сидела тихо и маскировалась под воздух.

Через какое-то время Эсхекиаль заметил, что она начала уплотняться. Кое-где обнаруживались прочные черные нити, потом он начал находить черные обрубки, больше смахивающие на горелые сосиски. А потом плесень принялась нападать.

Сначала был Джулани. Невидимые нити вонзились в его тело прямо в столовой, во время общей трапезы, и он своими глазами видел, как из него выкачали кровь. Тягучая и теплая, она повисла в воздухе, окрашивая невидимые нити монстра в красный.

За все свои шестьдесят лет Эсхекиаль научился перемножать в уме четырёхзначные числа, а дважды два — и подавно. Монстр пришел в этот мир черной плесенью, а хотел уйти кем-то иным. Или не уйти. Проявитель вполне допускал, что он будет против возвращаться назад и очень захочет остаться в его, Эсхекиаля, объективной реальности. Они все хотели.

"Откуда вы это достали?" — спрашивал перепуганный доктор Грегори, пялясь на отрубленные человеческие пальцы длиной в добрых пару метров. "Оттуда, откуда и всегда. За трубами, кабелями, на потолке. Там проще всего спрятаться", — отвечал раздражающе-спокойный Эсхекиаль. — "Твари стараются не попадать в поле нашего зрения, но я вижу их и без глаз".

Бледнеющий доктор отметил суставы, хрящики-бугорки, ногти, сросшиеся в длинный полый тоннель, и устланные эпителием человеческого кишечника папиллярные линии — в монстре имелось все, что находилось в организме здорового человека, если бы клетки его тела перемешали кое-как и заставили функционировать.

"Не видел ничего подобного, совершенно не видел. Погодите-ка… нет, точно не ви…" — доктор позволил себе лишиться чувств ровно на третьем сантиметре, едва не поранив себя скальпелем, который держал в руках. Эсхекиаль подхватил его, готовый пообещать себе никогда больше не приносить доктору ни единой клешни. Через несколько дней он обрадовался, что смог удержать себя в руках. Плесень трансформировалась, имитируя части человеческого тела. Она училась и эволюционировала. И Эсхекиалю совсем не нравилось то, на кого она хотела быть похожей.

— Назад никто не повернет. Как пропал Лукас никто не видел. Если смерть не подтверждена, значит, по умолчанию он жив. Возвращаться не имеет смысла, — отрезал храмовник, пряча обнаженный меч в ножны. Ему требовались свободные ладони, чтобы сила Пламени осветила путь.

Темнота потихоньку отступала. Стала видна белая туника, длинная, почти до самого пола и с черным крестом на груди. На кожаном поясе, схватившем бедра стальной пряжкой с ликом волка, покоился длинный меч в ножнах. Под туникой прятались легкая кольчуга из обычной стали и высокие армейские ботинки. Голова храмовника ничем не была защищена, разве только русой шевелюрой с щедрой проседью. Большой риск, ходить вот так, без шлема. Но когда он призывает Пламя, ничего не должно мешать его сознанию.

— От люменов здесь столько же толку, сколько от половой тряпки. — сырость мешала дышать, стекая дождем по стенам. Эсхекиаль отер вспотевший лоб рукавом. — Судя по всему плесень глушит электронику. Учитывая, что мое Пламя делает то же самое, люмены здесь долго не протянут. Время дороже, даже если это всего двадцать минут. За мной.

Свечение Пламени делало дорогу видимой на два метра впереди, и два позади. «Больше нельзя», — одергивал себя Эсхекиаль каждый раз, когда ему хотелось раздуть силу сильнее. Пламя может вывести из строя электронику за стенами тоннеля, а часть системы жизнеобеспечения и так приказала долго жить.

В холодном свете Пламени прямо за ним шел Эрнест. Низкорослый, мускулистый и крепкий, как сварочный шов на обшивке космического корабля. Он был почти на голову ниже всех, находившихся сейчас в тоннеле. Лицо, грубое и морщинистое, словно вырубленное топором из цельного куска дерева, глаза темно-карие, даже при свете казавшиеся черными. На нем была тонкая подвижная броня, принимающая форму тела, высокие прочные ботинки, непроницаемые перчатки из нановолокна, импульсник на поясе и длинный нож — все говорило о его принадлежности к боевому блоку, следовавшему за Проявителем по пятам.

Из всех «красных» он был самым старшим, и еще помнил былые времена. Опасные, в них было много крови. Эрнест не походил на шальной молодняк, все время рвущийся в бой. Слишком осторожный для «красных», слишком подозрительный. В какой-то момент Эсхекиаль засомневался в своем выборе. Все-таки его излишняя осторожность могла помешать делу. А с другой стороны, резвая молодость сложит свою голову слишком рано. Эрнест был не таким. Он умрет ровно тогда, когда нужно — не раньше, не позже. За это Эсхекиаль был готов потерпеть его недоверчивость.

— «Вирсавия» не долетела до Марса какую-то сотню тысяч километров. Обшивку разъело кислотой, повредив ключевые системы жизнеобеспечения, — Неввид решил, что сейчас отличное время для страшных сказок. Высокий рыжий паренек с россыпью веснушек на бледной коже, он был одет точно так же как Эсхекиаль, и меч имелся, разве что на поясе не было застежки с волчьей мордой. — Рядом с ней встали «Аманда» и «Гелиос», но с ними связи не было, поэтому кто его знает, какие ужасы там творились. Может, и похуже, чем на "Вирсавии". Не нужно было им лететь друг за другом. После того случая двигатели отключены уже несколько лет.

— У нас тоже отключены двигатели, — голос Ашеры впервые послышался в темном тоннеле. Высокая, с ореховыми глазами, она была единственной негритянкой на корабле.

— Капитан отключает, бывает, на пару месяцев, так это ерунда, — прыснул Нэввид. — А у них уже два года, как полный штиль. Зуб даю, без жизнеобеспечения там все перемерзли. По мне уж лучше кислота, чем холод. Или удушье. Удушье — хуже всего. Ненавижу, когда нечем дышать. От холода хотя бы просто засыпаешь, говорят, даже хорошо становится. Помните, как улыбалась Кэролин при разгерметизации шестого отсека?

— Не нужно пугать меня детскими страшилками, — Эрнест нажал кнопку на виске, оголив часть шрамированного черепа без правого уха. — Посмотри еще раз, если забыл. Это ухо отвалилось вовсе не из-за холода, мне отгрызала его здоровенная тварина размером с три кровати, на которых ты сладенько спишь по ночам. А этот шрам? Она не дошла до моего глаза своей иглой, торчавшей из панциря, ровно два миллиметра. А вот другим совсем не повезло. Кирсана она насадила на свое шило, распоров его брюхо по самую грудь. Так что прибереги свои байки для тех, кто ходит в рейды на складских крыс.

— На корабле нет крыс, мы их давно съели, — поправил его Нэввид. — Шорохи в темных углах вполне могут оказаться ужасным монстром. Тогда я выну свой меч и отрублю ему все, что он посмеет ко мне протянуть. Никто не устоит перед остротой моего меча.

— Экое ты помело.

Вскоре они дошли до развилки, в бледном свете Пламени тянулись тугие нити плесени, прилипшие к стенам тоннеля.

— Уплотнилась, что ли, — подозрительно отозвался Эрнест, щурясь в темноте.

— Не похоже на плесень, — согласилась Ашера.

— Да нет, точно она, — возразил Нэввид. — Смотрите, какая черная.

— От плесени тут только цвет. Больше смахивает на желе с чернилами каракатицы.

— Пульсирует, — произнесла Ашера. — Выглядит жутко.

— Тоннель находится под нижними ярусами. Правый ведет к техническому отсеку, левый — к заброшенному складу, — рассуждал Эрнест, не замечая пристального взгляда Проявителя. Тот глядел во тьму и, кажется, не слышал их. — Зуб даю, что нам направо.

— С чего бы? — удивился Нэввид.

— Смотри, — он указал пальцем. — Справа тянется сразу несколько нитей, слева — всего одна. Наверное, это какой-то отросток, который закончится через несколько метров. Гнездо находится с той стороны, где больше всего нитей.

— Ты изучал потусторонние гнезда? — в голосе Нэввида чувствовалась насмешка.

— На Земле я жил рядом с пчелиной пасекой, и чем дальше от улья, тем меньше пчел, чем ближе, тем больше.

— Звучит слишком просто.

— Это объяснение для тугоухих. Сразу ясно, когда бежать, а когда можно и потерпеть.

— Мне ясно только, что ты боишься пчел.

Однажды показушное бесстрашие сыграет с Нэввидом злую шутку. Эрнест давно похоронил его в собственных мыслях — где-то за поворотом паренька ждала смерть. Так уж и быть, славная, учитывая его храбрость.

— За мной, — Эсхекиаль повернул налево, положив конец всем спорам. Он шел на запах человеческой крови. Внутри железистых нитей она перестала быть красной и почернела, нарастив тело монстра. — Эрнест, Ашера, держитесь подальше от меня и от стен. Берегите костюмы.

Мелкая сеть разветвлений соединяла отсеки фермы по выведению скота, но с тех пор, как монстры сожрали всех животных, нужда в них отпала. Ашера взглянула на черный студень, растекшийся по шершавой пыльной стене: он налип на провода, тянувшиеся вдоль тоннеля и дрожал, чувствуя приближение Пламени. Девушка с тревогой проверила электронную панель на запястье: уже начала путаться, выдавая нелепые физиологические параметры. Двести тридцать пять сердечных сокращений в минуту. Полный бред. Не больше ста двадцати… Ашера сделала шаг назад, чтобы оторваться от Проявителя, встав в самый центр тоннеля — подальше от стен.

Они остановились у приоткрытого люка, пузырившегося черной слизью.

— Совсем вразнос пошла, — сказал, поморщившись, Нэввид. — Странно, что ничем не пахнет.

Нет, запах был. Резкий, кровяной, смешанный с гнилью и страхом. Монстр вздрагивал под натиском Пламени, пытаясь втянуться в стены — боялся, предчувствуя приближение Проявителя. Эсхекиаль дернул носом, пытаясь отогнать смрад от своего острого чутья. Они почти на месте.

Черная плесень ныряла аккурат под люк, оттопыривая его в сторону, затем терялась в темноте. Пламя еще не успело проявить все тело странного монстра.

Люк открывался нехотя и со скрипом, Нэввид помог Эсхекиалю отодвинуть толстый металл, вляпавшись при этом в тягучую жижу. Кое-где жгуты лопнули, как налитый прыщ, запачкали белую тунику липкой жидкостью и сразу запахли. Нэввид скривился, уткнув нос в локоть — накаркал. Теперь-то он прекрасно почувствовал невыносимый смрад. Внутри помещения кто-то глухо завыл.

— У него прорезался голос? — прошептал рыжий паренек. — Молчал-молчал, и вдруг…

— Может, это не монстр, а Лукас? — предположила Ашера.

— Эта гадость завыла, когда я на нее надавил.

— Совпадение.

— Лукас не кричал так, даже когда Марк отрубил ему палец на ноге. Это точно не он.

Эсхекиаль дернул рубильник у входа в ангар. Свет не зажегся, да он и не рассчитывал.

— Может, появится, когда завершим дело, — коротко бросил он и шагнул вглубь ангара.

Свет Пламени осветил ближайшие ящики, Эрнест с Ашерой интуитивно сделали шаг назад. Послышалось шуршание меча, вынимаемого из ножен — Нэввид остался на месте, готовый принять удар на себя. Что бы здесь не смердело разлагающимся мертвецом, наверняка, его можно убить еще раз.

— Тут плесень. Не черная, обычная, — Эсхекиаль прикоснулся к металлической перекладине, уходящей вверх — во тьму. На подушечках бледных пальцев отпечаталась водянистая зелень. В ангарах стояла высокая влажность, и споры проросли на металлических подпорках. — Целая, никто ее не съел… значит, монстр боится растительности. Это хорошая новость. Ашера, лезь наверх и включи освещение.

Эсхекиаль имел острый слух и тонкое обоняние, но до сих пор не научился видеть во тьме.

— Освещение не работает, — ответила девушка.

— Природная плесень может экранировать способности монстра, — пояснил Эсхекиаль.

— А если нет?

— В любом случае, наверху ты будешь далеко ото всех, так что система должна прийти в норму. Среди нас ты единственная гимнастка. Лезь.

Ашера испытала прочность стальных балок ударом кулака и посмотрела наверх: темнота. Это был не первый ее рейд с Эсхекиалем, но еще никогда ей не приходилось передвигаться вслепую. Костюм помог подтянуться вверх, металл скрипнул под весом стройного тела. Девушка интуитивно удержала равновесие, перепрыгнула на соседний парапет и, балансируя, расставила руки в стороны. Так она шла до следующей развилки, видя перед собой только два предстоящих шага. На следующий уровень она перебралась без особого труда — броня цепко хваталась за металл, оставляя в нем глубокие вмятины.

Стальная конструкция когда-то держала большие блоки с ящиками провизии, но после первой атаки склад был разгромлен. Капитан корабля задраил люки, заперев здесь проявленных монстров, и не открывал их вплоть до сегодняшнего дня. Он надеялся, что твари сдохнут от голода. Так оно и случилось. Спустя десять лет здесь не осталось ничего, кроме плесени, кормившейся на останках сожравших друг друга пришельцев.

— Я не могу увеличить силу — это повредит системы корабля. Нужно найти что-нибудь… — послышались глухие слова Эсхекиаля, уже где-то там, далеко внизу. — Ашера, что там у тебя?!

Вокруг сомкнулась тягучая темнота. Девушка опустилась, прильнув животом к металлу. Дальше — обрыв. В нос ударил запах сырости.

Частота сердечных сокращений — сто два удара в минуту. Похоже на правду… Костюм считывал адекватные физиологические параметры, значит, и система освещения должна заработать.

— Внимание, ДНК-соответствие нарушено. Подтвердите свои данные, передайте новый запрос… — меч Нэввида терял настройки на его ДНК.

По спине пробежали мурашки. Если уж меч храмовника дает сбои, что говорить о броне. Не стала бы она для них живой могилой.

Вопреки ее страхам, система брони включила ослепительный свет на спине и коленях. Из тьмы родились очертания стальных стен, перекладин, ящиков в несколько этажей и разбитые кости истлевших монстров, разбросавших длинные черепа по стальному неровному полу. Белые, словно молоко, кости переливались перламутром и плыли, словно их окутал жар знойной пустыни. Стены искажались, сжимая стальные гримасы, железные парапеты гнулись и ломались, через секунду выпрямляясь, а потом ломались вновь. Ашера протерла глаза, пытаясь отогнать наваждение.

Если здесь и жил невидимый монстр, то он был везде. На стенах, на полу, и даже на потолке. Ашера затаила дыхание, боясь задрать голову — не хотелось знать, что там творилось. По стенам ползли прозрачные водовороты, извиваясь, словно черви.

Что-то внизу хрустнуло, и послышался крик.

— Я ничего не вижу! Отцепите его от меня! — вопил свалившийся на спину Эрнест. Пыльный воздух схватил его за ногу и потащил, Эрнест пальнул в пустоту — мимо, вспышка прошила воздух насквозь, опалив черным противоположную стену.

Намертво вцепилась в балку, Ашера наблюдала сверху. Еще немного, и бой перерастет в бойню. Пока монстр не проявлен, любое оружие бессильно… любое, кроме мечей.

Будь человечество более удачливо, об этом сложили бы множество легенд. Невидимые твари, проходящие сквозь стены, способные достать тебя из самого прочного бункера, а вот ты их — нет. Неукротимая злость, безответная ярость, невидимая глазу до тех пор, пока не начинает пожирать тебя. И вот, в момент краха мира появляются они — обладающие даром, поцелованные судьбой или самим Богом, судя по тому, что они надевали на себя кресты. Они бились, словно звери, иногда мало отличаясь от тех, против кого выходили на поле боя. Одни в броне, другие в твердых шипастых панцирях — но жестокость одна на двоих.

Монстры обрели, наконец, лица, но сколько бы не появлялось крестов, тварей не убывало. Опустились знамена, так и не успев как следует пореять на ветру, и сводки о победах быстро сменились вереницей некрологов. А потом уже голубое небо Земли на стальные потолки космических кораблей. Только и под ними не было никакого покоя. О таком легенд слагать не хочется.

Почувствовался резкий запах сырой крови, и первые капли запачкали пол. Нечто, что схватило Эрнеста, завизжало и задергалось с ровным разрезом от меча — Нэввид продолжил махать почти вслепую, различая очертания монстра лишь слегка. Тот был повсюду, и чутье храмовника сходило с ума.

— Приготовьтесь! — крикнул Эсхекиаль, скользнув на одно колено.

Мгновение спустя он коснулся ладонью пола, и из-под растопыренных пальцев хлынуло белое Пламя. Пылающий белый круг… всего десять метров в диаметре — вполне достаточно, чтобы ужаснуться от того, с кем приходится иметь дело.

Они были высокие, очень высокие. Почти в три метра ростом. Исполины, сотканные из черных жгутов, мерцали под натиском яркого света, походя на гигантских трепещущих приведений. Жгуты стекали с отвесных туловищ, словно по пологой простыне и стелились дальше — по полу. У привидений были лица — длинные и худые, с отвесными ртами. Они походили на истлевших мертвецов, застрявших в корнях черного дерева.

К храмовникам устремились жгуты, привидения двинулись вперед, Эсхекиаль вскинул руку и бросил волну. Удар пришелся на ближайшего исполина, снес ему голову, ушел дальше и ударился в стену. Где-то внутри корабля сработала аварийная система. Ашера впервые услышала, как Эсхекиаль выругался.

— Защищайтесь! — крикнул храмовник и куда-то исчез.

Защищайтесь… от такого противника можно откупиться только собственными кишками.

— Потанцуем, пока ноги слушаются, — крикнул Нэввид, крепко держа меч дрожащими руками. Перед ним тут же вырос то ли медведь, то ли кабан — у того имелись морда и клыки. Вместо шерсти у него пузырилось гладкое желе, вместо лап полоскали тонкие кнуты.

Нэввид отразил свист кнута лезвием меча, а острие воткнул ему прямо в брюхо. На неистовый вой он ответил ещё одним ударом, не заметив щупалец, что подбирались к нему позади. По броне что-то чмокнуло, словно его намеренно оплевали, и Нэввида резко метнуло в сторону. У него чуть голова не оторвалась, когда он услышал хруст в области шеи. Когда он обнаружил себя лежащим на полу, над ним стоял один из исполинов и таращился сверху, разевая рот, будто хотел его проглотить. Нэввид понял, что прямо сейчас. Рот становился все шире, шире, и вот, он уже с половину его роста. Тварь, не наклоняясь, начала заваливаться ничком вперёд.

— Отвечай моего меча! — Нэввид выставил острие, не зная, с какой стороны лучше рубить огромный рот.

На его серых штанах медленно расползалось мокрое пятно. Нэввид поднимал и опускал меч, поднимал и опускал, уже не разбирая, куда рубит.

— Эй, Эрнест! Ты где там?!

— Оставь видимое мне, а сам иди вправо! — Эрнест уже перезарядил оружие, и два раза даже не ошибся — проявленные исполины разлетелись на куски, разбрызгивая вокруг себя серую жижу. По полу застелился черный смог.

Скоро видимые враги закончатся, и останутся только невидимые, до которых не дотянулась сила Проявителя. Тогда он не сможет себя защитить. В воздухе остро запахло железом. Эрнест почувствовал что-то мокрое под ногами и опустил голову.

— Черт, — он увидел, как из-под штанины течет кровь.

Эрнест умудрился вляпаться в черную жижу, когда та подобралась к нему, робко забравшись на ботинок.

Упав на одно колено, Эрнест выронил импульсник. Резкая боль пронзила тело, когда липкая плесень поднырнула под стыковку брони и вгрызлась в кожу. Стало трудно дышать, и глаза вот-вот лопнут.

— Эсхекиаль… помогите… — прошептал он, но Проявителя нигде не было, он растворился между телами наступающих монстров.

Эрнест поднял голову. На него вылупилось неказистой лицо, в левом глазу его плавал еще один глаз — человеческий, с голубым зрачком. У Лукаса были такие же глаза — голубые. «Как бы мой там не оказался», — подумал Эрнест и зажмурился.

— Никудышный из тебя танцор, — послышалось над головой и сверху ринулся вонючий поток.

Он окатил Эрнетса с головы до ног, запачкав и броню, и шлем, и брюки. Нэввид размахивал мечом, крича о возмездии. Угрозу справа он встретил клинком. Щупальце только успело щелкнуть у носа Эрнеста, как Нэввид отрубил его, на всякий случай вонзив острие в лоб лупоглазого карлика. Тот вскрикнул и растекся по полу, испустив черный смог.

— Снимай, — Нэввид опустился рядом с Эрнестом, выпустив меч из рук. Кровь хлестала между пластин брони. Парень начал сдирать ее с Эрнеста, а она, как назло, отключилась и затвердела, похоронив под собой его крепкое тело. — А, чтоб тебя! Заело.

Не справившись с броней, храмовник принялся стягивать с себя кольчугу. Он шлепнул ладонью по механическому фиксатору на плече, и кольчуга отошла от тела, словно гипсовый слепок. Духота стояла такая, хоть сердце вынимай. Кольца со звоном ударились о пол — хорошо, а то под нее уже подлезала черная плесень. Нэввид был весь испачкан в крови, своей или чужой — узнает после боя. Куда подевался Эсхекиаль?!

Где ты?

Проявитель двигался бесшумно посреди дрожащего воздуха, словно не касаясь пятками пола. Воздух был совсем не воздухом и походил на жар, искажающий его объективную реальность.

Где ты?

Мимо проносились невидимые горы с невидимыми лицами, шарахаясь от Эсхекиаля, словно как от прокаженного. Пламя — его дар и проклятье. Монстры сторонились его, больше предпочитая свежую кровь. Подальше от Пламени, поближе к пище. Раненый Эрнест источал слишком соблазнительный запах. Эсхекиаль просто не оставил монстру выбора, переключив его внимание на свежую добычу. Храмовник слишком хорошо знал его натуру.

Где ты…

«Хочешь спрятаться за спинами своих жертв?» — Эсхекиаль знал, что монстр боится и знал, что сам не может использовать свою силу во всю мощь. Отключение системы жизнеобеспечения отнимет триста пятьдесят три жизни, теперь уже не считая Эрнеста.

Проявитель остановился, задрав высоко голову. Вокруг стонало, чавкало и кидалось на него, но не смело прикоснуться. Сколько бы страшных гримас не строило невидимое нечто, он уже видел каждую из них. И даже страшнее, и с зубами на порядок длиннее, и с сердцами, бьющимися наружу. Еще одно лицо лишь пополнит его список обитателей ада.

Монстр возвысился над ним и сломался, нависнув сверху, словно чугунный уличный фонарь. Взад-вперед, в сторону, и снова взад-вперед — он качался, словно старался оторваться от пола и обрести ноги. «Бежать, бежать», — его мысли были слишком очевидными, и Эсхекиалю были не интересны. Он нашел корень, сердцевину, которой монстр прирос к металлу. Ему уже никуда не уйти.

Эсхекиаль протянул ладони к невидимому лицу, он даже не вынул меч из ножен. Кожа коснулась воздуха, монстр разинул широкий рот в безмолвном крике и начал проявляться.

«Выйди на свет», — думал Эсхекиаль, сжигая сиянием Пламени. Пальцы вошли в черные глазницы, лопнувшие еще до того, как стали по-настоящему видны. А он давил и давил, сжигая фальшивое лицо Лукаса в желании дойти до настоящего облика. Эсхекиалю нужна была только правда.

«Зачем ты взял его лицо?» — Эсхекиаль знал, что не получит ответа на свой вопрос. Знакомый подбородок, и щеки, и нос осыпались в прах и опали, как пепел на ветру, под ними оказалась только челюсть и плоская кость без носовых отверстий.

Пламя впиталось в серые ткани, достав до корня, а затем устремилось дальше — вниз, расходясь по ветвям плоти, словно ток по проводам. Эсхекиаль был аккуратен, как не был аккуратен никогда, обычно таких тварей он сжигал за одну вспышку и не деликатничал. Но сейчас его сила не должна была выйти за пределы потусторонней плоти.

«Больно?» — хотел спросить Эсхекаиль сквозь гневную насмешку. Больно ли тебе, тварь, когда Пламя выжигает твое нутро? Этот простой вопрос доставил бы ему большое удовольствие, но, с губ неожиданно сорвались совсем другие слова:

— Назови свое имя.

Монстр разинул челюсть и молчал. Поэтому он повторил еще раз — на этот раз по-русски, словно грубые тембры родного языка придавали сил его глотке. Он будет требовать до тех пор, пока не получит ответ. Эсхекиаль не знал, зачем, но будет. Это Пламя спрашивает, он лишь выполняет приказ.

— Арагна, — прошептал монстр затхлым дыханием. Он говорил голосом Лукаса.

Эсхекиаль с силой надавил, и сломал ладонями его лицо.

Теперь я знаю твое имя. Пути назад нет. Ты никогда сюда не вернешься.

Вместо одного сломанного появлялись десятки других. На потолке, на ящиках, на стенах — особенно на стенах. Лица наливались тугой плотью, свисая вниз под собственной тяжестью. Под натиском Пламени они все разевали рты и пытались кричать. Слишком осязаемые для тех, кто еще мгновение назад прятался за воздухом. У некоторых повыкатывались глаза, готовые вот-вот лопнуть. У одних они имели темно-красный цвет, у других — серо-коричневый. Цвета смешивались внутри глазниц грязными потоками.

Что бы Лукас не передал монстру, голосовые связки смог скопировать только один — самый корень, остальные же были немы, словно правда. Бой проходил в чудовищном молчании, только Нэввид изредка выкрикивал угрозы, и уже потом Ашера услышала свой испуганный вопль. Не хотелось не чувствовать, ни видеть, не кричать, что надвигается опасность, зная, что тебя все равно никто не услышит. Невидимые они были не такими страшными.

— Справа! — предупредила она, надрывая голосовые связки.

Хотя следовало кричать и «справа, и слева, и позади», и попутно молиться, чтобы Эсхекиаль поспешил. Казалось, Пламя только разозлило тварь, заставив его защищаться, словно раненого зверя, загнанного в угол. Свирепая агония — Ашера вцепилась в железные балки, благодаря судьбу за то, что сейчас не находится внизу. Хотя ее судьба несла имя Эсхекиаль.

Обнаженный по пояс Нэввид размахивал мечом, как мог. Расставив длинные ноги в стороны, он будто врос подошвами в пол. Под ним лежал Эрнест, глотая ртом воздух. Наконец-то монстр уязвим, ему бы встать и начать палить, да только не слушались ни руки, ни ноги, и глотку перекрыло потусторонней слизью. Дышать было трудно, кровь хлестала из раны, уже непонятно, какой по счету. Сверху послышался крик Ашеры, а потом какая-то глыба отделилась от горы плоти и забила весь взгляд. Прежде, чем вниз упала сплошная серая масса, Эрнест почувствовал на себе тяжелое тело Нэввида. А потом их накрыло, погребая заживо.

Цепкие пальцы держали сталь до крови. В нос вонзился острый запах гари. Ашера так и не набралась смелости спуститься вниз. Пусть поступит приказ, и тогда она будет всю оставшуюся жизнь успокаивать им свою совесть. Сила Пламени текла по связям и наростам на стене, заставляя лица замирать, каменеть, а потом вспыхивать, испуская из беззубых глоток поток черного смога. Он бы накрыл Ашеру с головой, если бы она не находилась так высоко.

Запах гари стал невыносимым. Зажегся свет.

— Ашера! — послышался голос Эсхекиаля и она вздрогнула.

Вокруг все замерло, будто никогда и не было живым. Пламя выжгло монстра до основания, и, вроде как, следует взять себя в руки и перестать бояться. Разомкнуть бы пальцы сначала… они словно приросли к стали. Ашера с трудом оторвала их, и с еще большим трудом спустилась. Эсхекиаль уже разрубал гору, под которой покоились бойцы.

— Вы… вы нашли сердцевину? — спросила робко она, хотя, как по-другому? Везде смерть.

— Помоги, — приказал Эсхекиаль. Не зол ли он на нее?

— Простите, я просто… — Ашера не решилась произнести слово «испугалась», за такое недалеко и вылететь из «красных», — У меня не получилось… я…

— Это не важно. Рассеки здесь.

Активировав цилиндр у себя на бедре, Ашера сделала, как ей сказали. Тонкие красные нити кистени перерезали задубевший прах, освобождая погребенных. Работа более тонкая, чем для грубого меча — Эсхекиаль стоял рядом и наблюдал. Слишком уж спокойно для того, кто может потерять своих лучших бойцов. Порой Ашера гадала, что же у него на душе, но никто этого не знал, не только она одна. И все же, не хотелось думать, что ему все равно, глядя на его бесстрастный лик. После того, как она срезала третий слой, Проявитель раскрошил остатки ударом сапога и нашарил кого-то внизу. Неввид вскинул руку из-под толщи пожжённой плоти, Эсхекиаль взял ее и потянул на себя.

— Они все отведали моего меча, — прохрипел Нэввид с нелепой улыбкой, сам понимая, насколько глупо это звучит.

Под ним лежало тело Эрнеста, уже полностью обескровленное. Броня на его теле треснула в нескольких местах, раскрытые глаза бесцельно взирали вверх, а рот так и остался раскрытым, не сумев вдохнуть. «Красный» был мертв. Отдышавшись, Нэввид протянул бледные пальцы к его векам, чтобы тот наконец обрел покой.

Откуда-то из глубины ангара послышался тихий стон.

— За мной, — отдал приказ Эсхекиаль и устремился вперед.

— Но здесь…

— Оставьте его.

Лукас лежал в куче грязи и тряпок. Завернутый, словно младенец в пеленки, он еще несколько секунд пытался что-то сказать. Единственный его глаз взирал с немой мольбой, ведь стоны не складывались в слова. Черная плесень залезла Лукаса под кожу, а, может, и по самое нутро — никто не знал. Нижней половины тела у него не было.

— Что с ним? — Ашера зажала рот, от ужаса ее затошнило.

— Видимо, монстр питался им, но не убивал, — Эсхекиаль вынул меч из ножен, сверкнув лезвием в воздухе. — Теперь уже поздно кого-то спасать. Он мучается.

Храмовник вонзил меч туда, где у человека должно находиться сердце. Лукас, глубоко вздохнув, издал благодарный стон и испустил дух. Ашера отвернулась, зажав рот руками.

— Повернись, или боишься? — голос Нэввида показался неестественно грубым. — Неженка.

— Ты обмочился.

Завтрак подступил к горлу вместе со внезапной тошнотой, и Ашеру выпростало прямо на пол. А Нэввид стоял голый по пояс, с мокрым пятном на штанах там, где его нельзя было выдать за что-то иное. Он все еще зажимал меч в ладони, так и не отпустив его, даже будучи погребенным заживо. Кровь струилась с руки по лезвию, капая на пол. Бледный, угловатый и худой, он больше походил на мертвеца, чем смуглый Эрнест.

— По крайней мере, желудок у меня крепче, чем мочевой пузырь, — ответил храмовник без всякой обиды. — Так что мы квиты.

Из всех пассажиров, населяющих корабль, доктор Грегори недолюбливал храмовника больше всех. И вовсе не потому, что никогда не видел, как тот улыбается. Вместе с ним приходили дурные вести. Храмовник мог неделями не показываться на глаза, а потом притащить за собой ворох пепла и крови. Виделись они редко, всего по нескольким причинам: кто-то умер, кто-то собирался умереть, или храмовнику приглянулись туловища чудовищ, от которых выворачивало наизнанку. Тогда он приносил их Грегори, требуя дать квалифицированную оценку. Он всегда требовал, даже когда говорил вежливо.

Доктора сковывали обязательства, негласно взятые при восхождении на борт — выполнять все гнусные поручения, отданные вышестоящими. Кто же предполагал, что придется подчиняться стальному мечу? Грегори становилось дурно сразу, как он видел его у себя на пороге. А ведь он врач, хирург. Отдельные части тел никогда не вызывали у него отвращения. К отрезанным лапам лисиц он относился с таким же трепетом, как и к человеческим пальцам. А вот монстры всегда его пугали.

Если потустороннее не прижилось в собственном мире, то в нашем ему точно делать нечего, порой размышлял про себя Грегори. Пришельцы жили по непонятным ему законам, питались и переваривали пищу странными способами — множеством способов, которым он даже потерял счет. Тяга к размножению тоже присутствовала, да порой такая явная, что в прошлое свое нападение Грегори даже не разобрал, хотело ли большое насекомоподобное существо с огромным жалом сожрать его или все-таки отложить в него пару яиц.

Голод и размножение — единственное, что понятно обоим мирам, и на этом совпадения заканчивались. Грегори неоднократно говорил об этом храмовнику, намекая о бесполезности препарирования образцов, но тот его не слушал. Таскал и таскал своих чудовищ, отбивая у него всякий аппетит.

— Вы опять кого-то убили.

— Добрый день, господин Грегори.

— Каждый раз, когда я слышу ваши шаги, мне хочется щелкнуть замком.

— Наши встречи всегда начинаются одинаково. Моя вина, что я не озаботился посещать вас как друг, хотя бы иногда. Обещаю, когда-нибудь я займусь этим вопросом, — Эсхекиаль шагнул через порог. Он держал на руках что-то, завернутое в простынку. На белой ткани проступили бурые пятна. — Это Лукас. Убил его не я, если вас это утешит.

— Лукас? Боже, кладите его на стол. Осторожней… вот так. Неужели, не было ни единого шан… — слова Грегори застряли в горле, когда Эсхекиаль откинул в сторону уголок ткани.

Лукас занимал разве что половину прозекторского стола, у парня отсутствовали ноги, часть туловища и правая рука. Монстр так сильно переварил его, что, казалось, в простыню был замотан ребенок.

— Вы совершенно уверены, что он мертв? — корабельный врач сделал шаг назад. Страха в нем оказалось больше, чем сочувствия.

— Я собственноручно пронзил его сердце мечом.

— Но вы же сказали, что не убивали его.

— Его убила плесень, я лишь избавил его от мучений.

— Выглядит так, будто его разъели кислотой… и внутри что-то шевелится.

— Я очень устал. Сегодня был долгий день, не делайте его еще длиннее. Неужели вы боитесь, что Лукас встанет и вцепится вам в горло?

— А он может? — с ужасом спросил Грегори.

— Нет. — отрезал Эсхекиаль. — У него нет ног. А если бы он и выжил, не догнал бы даже улитку. Я могу сам вспороть Лукасу живот, но мне нужно ваше профессиональное мнение.

— Мою работу вполне могут выполнить практиканты. У Медеи получается совсем неплохо.

— Незачем ей видеть такие вещи.

— А Андрей?

— Это работа не для практикантов.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Что-нибудь, чего не знаю сам.

— Вряд ли я смогу рассказать больше, чем вы. Я мало что знаю о чудовищах, если честно, я вообще ничего о них не знаю. Они редко повторяются, так что о систематизации речи не идет. Как я дам характеристику организму, если мне не с чем сравнить? Я доктор, а не волшебник. Здесь справится только Проявитель.

— Проявители — не волшебники.

Грегори не видел большой разницы, но спорить совсем не хотел.

— Если не разрежете это сегодня, возможно, в следующий раз на этом столе будете лежать вы, — Эсхекиаль говорил правду. Кто виноват, что правда из его уст звучит как угроза?

— Что-то меня тошнит…

— Понимаю. Уборная у вас за спиной, — кивнул Эсхекиаль. — Я подожду. А потом приступайте к работе.

От двери тянулись большие следы армейских ботинок. Вечно за ним следует какая-то мерзость — слизь, содержимое кишок, разводы копоти. Таким должен быть Проявитель? Грегори не раз чертыхался, оттирая после него глянцевый пол. Все твердят, что Пламя очищает, а тем временем после храмовника не остается ничего, кроме грязи.

В большом медицинском блоке стояло множество приборов, только не все они пережили испытание временем. Операционная капсула вышла из строя сразу, как только они оказались в космосе. Прочную стеклянную крышку пробила нога гигантского членистоногого, так что его пришлось снять. Грегори жаловался, что не работает программа наложения швов. Аппараты диагностики работали как им вздумается, на информационных блоках, стоящих вплотную к стене, виднелись глубокие борозды. Пахло едкой дезинфекцией и Лукасом, начавшим разлагаться до того, как тот испустил дух.

Скорбел ли он когда-нибудь? Глядя на Лукаса, Эсхекиаль лишь хмурил брови. Многие хмурят брови, это вовсе не значит, что они страдают от утраты. Иногда Грегори казалось, что эмоции храмовника застряли между мирами так же, как монстры, которых он проявлял. Эсхекиаль легко разделывался с чудовищами и так же легко таскал на себе мертвых соратников — без малейшей эмоции скорби. Только сводил брови и о чем-то думал.

Хотя храмовник все-таки обронил однажды: "Наши планы не всегда совпадают с реальностью. В этом году больше, чем я планировал", — и положил на стол двоих детей. Поэтому Грегори все-таки решил, что тот ведет счет.

И все же, кто знает, что у него на уме? Грегори промокнул белым платочком вспотевший лоб. Где-то глубоко в горле застрял большой ком, мешавший дышать от страха и еще немного от отвращения. Выглядел он, конечно, по-дурацки.

— Запаха гари совсем не чувствуется, да и копоти на простыне я не вижу. Вы не поджигали его?

— Монстр получил столько Пламени, сколько необходимо.

Очевидно, это было не так — Лукас не был обуглен даже наполовину.

— Обычно вы выжигаете все дотла. Запах паленой плоти, знаете ли, успокаивает…

— Пламени хватило, чтобы проявить все ткани и не повредить системы жизнеобеспечения. В медицинском блоке все еще тепло, есть вода. Вы дышите.

— Дышать хотелось бы немного глубже, — в отсеке повис стойкий смрад.

— Жизнь на корабле учит терпению, — Эсхекиаль подошел ближе. — Когда я проявляю монстра, он выходит из пограничного мира и становится полностью видимым. Как мы с вами. Обретает плоть и кровь. Ну, хорошо. Пусть не кровь, а что-то другое, но он становится уязвимым для оружия точно так же, как любое живое существо в этой вселенной. Его можно убить. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Вы хотите меня успокоить.

— Когда я пронзил тело Лукаса, тварь умерла вместе с ним. Гнездо я выжег. В этом помещении нет ничего опасней вашего страха.

— Не думайте, что я такой трус. Просто… немного удивлен.

За десять лет он так и не привык.

На теле Лукаса проступали шипастые жилы, несколько вросших клешней и круглые маслянистые волдыри с серыми мелкими крапинками — в общем все то, что Грегори не любил и решительно не выносил. По телу несчастного рассыпались белые зубы с длинными алыми корнями, вероятно, принадлежащие ему же. Грегори насчитал не более тридцати, поэтому предположил, что монстр вытащил их у него изо рта.

— Думал, докторов трудно чем-либо удивить, — Эсхекиаль следил за дрожащими пальцами Грегори. Рука доктора ходила ходуном — не слишком полезный навык для патологоанатома. — Я видел, как вы штопали моих бойцов. Великолепные операции, аккуратные швы. После таких и шрамов не остается. Кажется, вы видели очень много. Тогда что вас так пугает? То, что вы увидели чуть больше, чем все?

— Можете говорить как угодно, — пробурчал Грегори. — Но то, что я вижу мне совсем не нравится.

— Таков новый мир.

— Отвернитесь, пожалуйста. Я позову, если замечу что-нибудь… необычное, — доктор не хотел, чтобы Эсхекиаль видел, как дрожат его руки.

Низкий и худощавый, Грегори никогда не снимал своего медицинского халата и почти никуда не выходил, за исключением столовой. Когда-то он был очень толстым. Он убеждал себя, что жир не сходит с его боков из-за генетического нарушения лептинового обмена, но на самом деле просто очень любил поесть. Лечение не помогло, и между жестокой правдой и жесткой диетой Грегори выбрал правду. Временами он мечтал, глядя в ночные небеса, что когда-нибудь станет легким как перышко и полетит к звездам. Мечта его сбылась, когда он оказался на корабле. Правда, сначала он полетел, и только потом стал легким — корабельная диета высушила его до стандартных размеров медицинского халата. С тех пор Грегори заправлял отвислые щеки в воротничок, чтобы они не сильно бросались в глаза.

Эсхекиаль направился к раковине, включил воду и окатил разгоряченное лицо водой. Ледяная… в ладонях таяли маленькие льдинки, острые, словно иголки, ранившие кожу. Корабль дрейфовал по ту сторону Плутона, далекий от солнца и всякой надежды. Львиная доля энергии уходила на обогрев. Замерзающая вода — недобрый знак. Сражение на нижнем ярусе всё-таки повлияло на системы жизнеобеспечения. Рядом располагался технический отсек, но монстр только частично глушил систему, он не мог вывести ее из строя. Сжечь оборудование способно только Пламя. Значит, он виноват. Не рассчитал силы. Нужно быть осторожней…

После того, как «Гофору-3» посчастливилось покинуть Землю, он лишился части жизненно-важных систем, одного двигателя и половины мыслящего ядра корабля. Кое-что погрызли монстры, где-то постаралась кислота, вытекающая из ядовитых голов. Монстры слепли от боли, когда Эсхекиаль проявлял их, вспышка за вспышкой, волна за волной, они бились хитиновыми головами о стены и в воздухе стоял треск и вой. Яд проедал металл, добираясь до схем и энерго-кабелей.

Знал ли он, когда принимал постриг, что его монашеская жизнь будет так далека от тишины и молитвы?

"Выбери себе имя. Николай, как Чудотворец, Иоанн, как Креститель или Сергий — к этому приглянись особо, — говорил ему настоятель монастыря. — Обычно я сам раздаю имена, но советовать воину, видавшему виды мне несподручно".

После первой же исповеди игумен понял, что ни одно из имён ему не подходило. Слишком святые, чтобы он был достоин носить хоть одно из них. Сергий… звучало, как обещание. Будто пригоршня благодати, брошенная к ногам в счёт будущих заслуг. "Не все, что творится на поле боя претендует на славу", — сказал тогда Эсхекиаль, теперь настоятель и сам это знал.

И все же имя взять пришлось — не ходить же ему безымянным, словно голым, без рясы. Но стоило принять постриг, как пригоршня благодати тут же превратилась в яд. Такова уж была его натура — морить все, к чему прикасается.

"Вы обманули меня, — говорил иеромонах Эсхекиаль, которого уже несколько лет почему-то называли Сергием. Его охватила пламенная лихорадка, и теперь это имя казалось ему чужим. — Сказали, что все поменяется. Обещали другую жизнь. Я пришел в монастырь за спокойствием, а обрёл новую войну. Ничего не изменилось. Ничего".

"Ты слишком молод", — ответил ему игумен.

И это все? Попытайся настоятель соврать, он бы поверил, как верил все эти годы, пока не получил Пламя. Разве он так много просил? Всего лишь немного лжи.

«Все пройдет, сын мой. Ты не первый. Каждый что-то искал, и каждый получил то, за чем сюда приходил. Спокойствие уже на пороге. Нужно только немного потерпеть», — скажи он это, Эсхекаиль не сопротивлялся бы Пламени. Он принял бы его со всеми грехами, что нажил, пока его носил.

Но даже лжи он не заслуживал. А ведь с ней легче засыпать и легче просыпаться. Человеку нужно во что-то верить, а верить в ложь слаще всего. Между тем его пытаются выставить сосунком. Ему уже исполнилось сорок два, и Эсхекиаль не знал, когда по мнению настоятеля он должен повзрослеть.

"Ты слишком молод", — повторял игумен раз за разом, изо дня в день, из года в год. Каждый раз, когда Эсхекиаль приходил с битвы, перевязывая свои ранения. Боль Пламени плавила ему кости, раздирала в клочья грудь, Эсхекиаль валился от усталости прямо посреди боя, не в силах даже произвести молитвы, а он все твердил: "молод, молод…". Будто это не он благословлял его на сражения, потому что Эсхекиаль умел убивать. В последнее время он делал это лучше всех.

Стирались воспоминания об атомных снах, дни и ночи сливались воедино, порой перед глазами не было ничего, кроме Пламени и гримас разъярённых монстров. Однажды Эсхекиаль пришел на пепелище, где раньше располагался его монастырь, и понял, что повзрослел. Не потому, что некому стало напоминать, что он все ещё молод — где-то там, под обломками, среди мертвых тел покоился его настоятель. Просто в тот момент Эсхекиаль обрел спокойствие. Не совсем то, за которым он приходил сюда, но как часто сбываются наши ожидания?

И все-таки игумен не соврал ему. Что-то, да посетило его душу. Не безмятежность, не тишина, о которых он мечтал пьяными осоловелыми вечерами, но хладнокровие.

Хладнокровие — все, чего он оказался достоин. Вот такая правда ожидала его спустя долгие годы соседства с Пламенем.

На том пепелище он не почувствовал ничего. Смерть казалась уже настолько привычной, что Эсхекиаль без скорби проводил игумена к его вечной жизни, о которой тот так часто говорил. Вряд ли они встретятся.

Хладнокровие упрочнялось в Эсхекиале изо дня в день, из года в год, пока намертво не вросло в характер. Многие вещи уже не трогали его как прежде, или он не позволял им воздействовать на себя больше, чем то было необходимо. Чем хладнокровнее он становился, тем больше они с Пламенем понимали друг друга.

Острый скальпель проходится по хлюпким покровам, мягкая грудная клетка разошлась — все это можно было увидеть на большом мониторе, но Эсхекаиль не смотрел. Сейчас он разглядывал большие банки с органами, выставлеными стройным рядом вдоль белоснежных полок медицинского блока. С каждой новой смертью количество таких банок увеличивалось. И все же есть у этого Грегори странность — так любить препарировать людей, и ненавидеть разделывать монстров…

Вспоротая грудная клетка Лукаса зияла набухшими внутренностями, опутанными упругими коричневыми нитями. Они были тонкими, тоньше медной проволоки, и начали уже рваться под весом отяжелевших органов. Казалось, монстр хотел собрать их вместе, усиленно стягивая друг к другу. Каждый орган, печень то или селезенка, и в особенности сердце, опутаны этими нитями. Чего именно добивался монстр?

— О Боже, — Грегори выронил скальпель.

В последнее время это слово слишком часто срывалось с губ перепуганных до смерти людей. Забавно, что сам Эсхекиаль уже несколько лет не упоминал Господа вслух. А ведь на целом корабле никто и не верил, кроме него.

— Что вы видите?

— То же, что и вы, — скривился Грегори.

— Я вижу только монстра, изуродовавшего человеческие органы.

— В моей практике еще такого не было. Думаете, это какой-то особый вид?

— Свои мысли я пока оставлю при себе. Мне интересны ваши.

— Обычно вы приносили нормальные останки, — доктор боялся, но и любопытствовал тоже. — Ничего в них такого не было. Оторванные части тел, руки там или ноги. Разорванные органы, раздробленные кости… зрелище ужасное, конечно, но в нем есть что-то привычное… если бы мне принесли оторванную руку на Земле, я сказал бы, что хозяина съели львы, или крокодил. Это не пугает, это нормально. А здесь… внутри как будто сидит паразит.

— Органы в таком состоянии вы видите впервые?

— Я бы поставил вас в известность.

— Скорее вы оповестите капитана, а не меня.

— Это почему?

— Чтобы заработать себе лишние очки.

Приятно посмотреть, как Грегори теряется и не находит, что ответить. Иногда откровенность приносила сладкие плоды, если не злоупотреблять ей лишний раз. Доктор слишком часто доносил капитану на Эсхекиаля, а тот слишком сильно стремился манипулировать храмовником. А для этого нужно как минимум больше знать. Так ему казалось, что он держит ситуацию под контролем. Мог ли Анман скрыть от Проявителя наличие странных монстров? Иногда ему казалось, что мог — желание прыгнуть выше чужой головы делает человека глупым, а капитан сам по себе был не то чтобы шибко умен.

— Вы… вы… Проявитель, и должны первым узнавать о таких вещах, — оскорбленно произнес Грегори. — Клянусь, что никогда ничего от вас не скрывал. Капитан понятия не имеет, что здесь творится.

— Тогда он очень скоро предъявит мне свои претензии, — Эсхекиаль указал пальцем на вспоротые внутренности. — Все пустое. Скажите лучше, в чем ненормальность этих останков.

— Когда вы нашли Лукаса, он был еще жив, — констатировал Грегори. Щеки, заправленные в узкий воротничок, выскочили из плена, когда он потянул шеей. — Видно, что органы ещё работали. Сердце билось, почки фильтровали биологические жидкости. По запаху я могу определить, что жертва несколько раз испражнялась. А в этом…

— …нет никакого смысла. Переваривать жертву и одновременно поддерживать ее жизнедеятельность — больше смахивает на бред.

— Тварь съела половину тела за сутки. Даже труп не разлагается так быстро. Легче было просто убить, а не морочиться с живым.

— Вы правы. Не слишком-то продуманная тактика.

— Хотите сказать, что у плесени не было цели съесть его?

Эсхкиаль промолчал — значит, так и есть. Грегори с интересом начал разглядывать органы, и на этот раз без брезгливости:

— А знаете, очень тонкая работа. Вот ещё одна особенность: после проявления нити стали твёрдыми и стали теснить органы друг от друга, но все равно поддерживали их работу. Понимаете? Даже после проявления. Удивительно.

Эсхекиаль понимал, и ему не нравилось то, что говорил ему доктор. Помимо множества лиц Лукаса в ангаре находились еще медведи, исполины и карлики. Откуда чудовище знало, что это такое? Если только не увидело их в сознании жертвы. Свои страшные догадки Эсхекиаль предпочел оставить при себе.

— Лукас все равно бы умер, — недовольно ответил храмовник. — У него не было шанса выжить ни с проявлением, ни без. К сожалению, я не обладаю навыками очищения тел. Монстры еще никогда не занимали тело жертвы.

Грегори нервно сглотнул.

— Хотите сказать, если монстр проник в органы… — он осекся, — …вы ничего не сможете сделать? И тело просто разорвет изнутри?

— Пламя проявляет, — отрезал Эсхекиаль. — От него никуда не деться. Монстр ты или человек.

— Следовало бы Пламени иногда думать, что делать, — пробубнил Грегори. — Мне совсем не нравится то, что я вижу. Совсем. В естественной природе попадается нечто похожее… очень, очень отдаленно похожее. Гриб кордицепс, зомбирующий свою жертву, или другие паразиты… например волосатик выедает внутренности богомола и управляет его поведением. Он заставляет свою жертву стремиться к воде. В итоге все жертвы умирают. Если бы вы оставили Лукаса в живых хотя бы ненадолго, мне бы удалось узнать больше. Не хотелось, чтобы подобное случилось на корабле.

— Уже не случится. Я выжег гнездо, — заверил Эсхекиаль. — А ставить эксперименты над страждущим я бы все равно не позволил. Собирайте свою коллекцию из мертвых, а живых оставьте в покое. — Следует ему присмотреться к увлечениям доктора, иначе однажды в одной из его банок может оказаться его голова. — Вы лучше скажите, знаете ли вы паразитов, способных имитировать… что-то?

— Что вы имеете ввиду?

— Рисовать узоры, моделировать внешность.

— Что-то не припомню, — доктор дыхнул на прозрачные стекла, за которым стояли его любимые банки. С любовью протер их рукавом халата. — Цель всех паразитов — насыщение или коррекция поведения с целью достичь какой-то стадии в своем развитии. Никто из них не задумывается о внешнем виде. И тем более не стремится выглядеть как жертва. Если только не хочет кого-нибудь приманить, чтобы сожрать, но тогда это будет уже не паразит, а хищник.

— Понятно.

— А что, черная плесень заделалась художником? — с подозрением спросил Грегори.

— Плесень не умеет рисовать.

— Ну вот. Было бы странно, если бы это было так. Это бы указывало на какую-то разумность. А ее поведение всё-таки похоже на обычное паразитическое… но с другой стороны, вы никогда не задаёте вопросы просто так.

— Вы становитесь любопытным совсем не вовремя, — прервал его Эсхекиаль. — Не ищите черную кошку в темной комнате.

— Вы же не сказали, что ее там нет.

— Паразиты не бывают разумными, — отрезал Эсхекиаль.

И точно не умеют разговаривать. Совсем не имеет значения, что Эсхекиаль, находясь под мороком Пламени, сам заговорил с безмозглым монстром. Гораздо страшней было то, что он ему ответил. "Арагна", — прошептал монстр голосом Лукаса, когда Эсхекиаль спросил его имя. Разве у монстров бывают имена? За каждым наречением стоял целый мир, и еще больше истории. Динозавры эволюционировали миллионы лет, а потом успели исчезнуть, прежде чем люди нашли их кости и дали им имена. А у этого чудовища уже было имя. И оно его произнесло, словно отдало самое сокровенное. Значит, он когда-то кем-то был. При этих мыслях Эсхекиаль ощущал страх. А ведь он давно уже отвык от этого чувства.

Пройдет совсем немного времени, как капитан Анман спросит за все белые пятна, которые он успел раскрасить в своем воображении. Слишком трудно будет скрыть обугленные черные лица с отвисшими ртами, и лопнувшими красными глазами. Они усыпали стальные стены ангара. Арагна не был художником, но претендовал на звание отличного скульптора. Существо, сумевшее повторить черты лица своей жертвы, не может быть рядовым пожирателем мяса.

Как быстро капитан начнет подозревать, что оно всё-таки разумно? Он был в ангаре, как и все остальные. Несмотря на свою недалекость, уже к утру Анман сложит дважды два, а доносы Грегори подольют масла в огонь. Эсхекиаль рассказал слишком много. Его ошибка. Паникеры всегда найдут, за что зацепиться. Но слишком уж он устал, чтобы подбирать слова.

Эсхекиаль поддел сухими длинными пальцами край простыни и прикрыл изуродованную жертву. Проявитель услышал все, что хотел. Больше ему было знать не нужно, а Грегори — незачем.

— Я бы мог подсоединить приборы и сделать примерный нейрослепок, чтобы узнать, что Лукас чувствовал, будучи… кхм… в плену, — предложил доктор. — Смерть произошла не так давно, данные должны быть довольно точными.

— И зачем же вам это нужно, господин Грегори? — строго спросил Эсхекиаль.

Неужто хотите прикоснуться к чужим страданиям? Не поэтому ли вы храните руки и сердца в больших стеклянных банках, подумал про себя Эсхекиаль, но в слух этого не сказал. Пора было заканчивать, смотреть на останки ему не доставляло удовольствия.

— Чтобы примерно знать, что там происходило. Дополнительная информация…

— Там были только кровь, пот и слезы, — прервал его Эсхекиаль. — А ещё грязь. Грязь и голод. В местах, где аномалии пропускают обитателей потустороннего мира в нашу реальность, всегда происходит одно и то же. Ничего нового вы мне больше не расскажете, так что не будем заставлять Лукаса ждать своего упокоения. Мой меч облегчил его страдания. Этого достаточно, — Проявитель подошел к выходу из блока и приоткрыл дверь. — Мика, Сливли, возьмите тело. Нужно его сжечь. Прощальную речь произнесем уже над прахом.

Если Марк не смотрел в упор, не значит, что он не видел.

Кое-кто спрятался от него. Несмотря на свои габариты, Большой Сэм умудрился найти укромный уголочек, где угрюмо скреб полы вонючего ангара, стараясь не запачкаться. Прозвище Сэма не проходило странных преобразований, прежде чем прилепиться к парню намертво — он действительно был большим, без всяких секретов. В душевой на него уходило в два раза больше воды, чем на любого другого, поэтому и ходил он туда в два раза реже. Марк помнил график — через три недели. Завхоз порывался сократить его еще больше, но Марк воспротивился, помня большое сальное рыло Сэма и как от него несет. Сейчас он прошел мимо, не сделав замечание, что Сэм скребет недостаточно усердно. Тот и без этого дерьма пах как нечищеный сортир.

Такеши задрожал от отвращения, когда затвердевшее лицо отодрали от стены и оно шлепнулось вниз, растрескавшись пополам. Из мертвой сокровищницы вывалился ворох засохших пальцев, некоторые еще были живые и вяло шевелились. Дэррел и Минхо протыкали их острыми кинжалами, предлагая всем отведать вкуснейших сосисок. Некоторых тошнило сразу же, другие были более закаленными, их такой ерундой не запугать. Не «красные», а сплошные идиоты.

Монстра предстояло не только отодрать от стен, но и зачистить ржавый металл до серебряного блеска. Проявитель потом проверит, насколько сильно они облажались — с такими умниками, как Дэррел и Минхо, они что-нибудь, да пропустят, Марк был у в этом уверен.

Усердные пассажиры, не попавшие в боевой блок «красных», исправно носили лица на спине, если им не доставалось тележек и простыней. Вспарывали брюха, свисающие со стен, убирали уши, зубы и кости, отскребали налипшие испражнения с ящиков, больших выпуклых ламп на потолке и дырявых ржавых балок. Не брезгливые, не привычные спорить и ерничать, выполняющие любую черную работу. Низший слой общества, обслуживающий персонал, и порой бельмо на глазу. Марк смахивал его, когда кто-нибудь из "простых" путался у него под ногами.

Никто не хотел оказаться на дне иерархической цепочки. Поэтому "красные" вели себя как стая шумных обезьян, показывая превосходство над молчаливыми уборщиками. "Мы — не вы", — говорили они всем своим видом, ведь в боевой блок рвались не затем, чтобы драить сортиры за половину сухпайка в сутки.

Дважды идиоты и это его, Марка, досадный промах. Он принял их уже со взрослыми мозгами и большим гонором, и роль мамки, которой у большинства из них не было, выполнять не собирался. А надо бы — года два назад, когда еще визгу слышалось меньше. Теперь приходилось все время напоминать, кто тут главный. Почувствовать себя отбросом каждому полезно, чтоб не зазнавался. Марк мог бы оставить своих ребят надсмотрщиками, но тряпки в их руках пришлись ему больше по душе. Сладкое зрелище. Забавно, что кто-то этого не понимал.

— Утомился? — Марк вырос перед Кевином, как бледная хитрая тень. Тот вальяжно оперся плечом о стену, скрестив на груди крепкие руки и наблюдал за кипящей работой. Хозяин жизни. Стал «красным» только вчера, не поняв, что хозяин здесь только один — Марк.

Кевин вздрогнул и повернулся, посмотрев вверх, на командира «красных». Они очень сильно отличались друг от друга. Кевин низкий и коренастый, с крепкими руками, большим плоским носом, его оттопыренные уши прикрывали золотистые кудри. Черная шевелюра Марка напротив стекала по спине засаленными длинными прядями, скучающими по дефицитной воде. Во время боя он собирал их в тугой пучок на макушке, во все остальное время они болтались кое-как.

И тем не менее, кое-что общее у них было — мертвенная бледность. Только если Кевин страдал от недостатка ультрафиолета из-за сломанных излучателей, Марк был таковым от природы. Бледный, похожий на упыря. Его отец родился таким, отец его отца и его отец. Наверное, их бледность передавалась из поколения в поколение, но отцы, как правило, не оставались до совершеннолетия сыновей, так что Марк не брался судить, когда началась эта мучнистая эстафета. Шея у Марка уродилась длинная, челюсть массивная и угловатая, щеки впалые, очерчивающие острые скулы. Вместе с Кевином они смотрелись, как котлета и длинная макаронина. Они были в одинаковых футболках, предназначенных для красных — черных, с алыми треугольниками на правом плече, перечеркнутыми параллельными линиями.

Марк беспечно оперся плечом о ржавый косяк, встав рядом с Кевином, как добрый старый друг. Минхо и Дэррел опустили головы, имитируя добросовестную работу. Они намеревались делать это до тех пор, пока их не позовут для показательной "казни". А их позовут, и Большого Сэма тоже. Они давно не новенькие, знали, что у Марка среди «красных» друзей нет.

— Хватить драить полы как опущенные, — скривился Кевин. — Команда Кейры прекрасно справляется и без нас. С каких пор «красные» записались в прачки?

— Судьба поцеловала в золотой лобик храмовников, а не нас, — ответил на это Марк.

— Ага, или зад, — сказал Минхо, надраивая пол, и хрипло засмеялся. За ним Дэррел и Рамну, Сэм сидел в углу тихо.

— У них имеется сила, у нас — нет. Они могут выжить без Проявителя, мы — нет. Так уж вышло, что "красным" приходится следовать за Эсхекиалем и убирать все дерьмо, которое после него останется, — пояснил, словно ребенку, Марк. — Посмотри вокруг. Монстр почти мертв. Почти — тебе это что-нибудь говорит?

Кевин почесал затылок. Он плохо отгадывал загадки, и еще хуже отвечал на вопросы с подвохом.

— Почти — это не весь? — предположил Кевин.

Марк одобрительно кивнул. Ему нравилась их приятельская беседа, кроме того, что Кевин сует нос в чужие дела и раздает приказы вместо него.

— А ты смышленый парень, — Марк, конечно же, соврал. — Бывает так, что Пламени не хватает, чтобы сжечь уже проявленное. И тут появляемся мы. Ходит оно, ползает или трясет остатками — не важно. Нам нужно устранить все, что шевелится.

— Все, что шевелится, — важно повторил Кевин. Он смотрел на елозящих по полу "красных" с долей презрения.

На Марка он так же будет глазеть, возьми он в руки тряпку?

— Тогда чего тут стоишь? — спросил Марк.

— Я — «красный». Если нужно кого-нибудь убить я, конечно, убиваю.

— Давит червей подошвами, а нам потом оттирать, — пожаловался Минхо, спасая от сапога тощего Дэррила один такой обрубок. Минхо предпочел проколоть его кинжалом и выбросить в мусорное ведро неподалеку. Меньше грязи.

— Почти все сгорело в Пламени, осталась какая-то ерунда. Да и не черви это, черте что, — тощий Дэррел добрался сапогом до другого обрубка. Послышался хруст и чавканье, Минхо поморщился и бросил в Дэррела своей тряпкой.

— Ерунду можно размазать так, что заделаешь еще одного Дэррила, — пожаловался Минхо, и по ангару пронесся дружных хохот. Смеялись не только красные.

Дэррел побагровел, но ничего не ответил. Он не хотел попасть под горячую руку командира вместе с Кевином, а тот вот-вот схлопочет по самые оттопыренные уши. Вот если бы ему одному, без новенького, можно и стерпеть. А позорную славу, одну на двоих, делить как-то не хотелось, ведь его обязательно зацепит, прояви он сейчас голос.

— Что ты слышал обо мне? — спросил Марк, достав из-за пазухи две сахарные палочки. Одну отправил в рот, другую предложил Кевину. Тот улыбнулся и поблагодарил, засунув угощение между губ, как соломинку. Минхо начал усиленно надраивать пол, он свою палочку помнил хорошо — до сих пор ребра болели. А Кевин этот, видимо, совсем идиот, раз дальше своего носа не видит.

— Что вы строгий, — сказал Кевин, посасывая палочку. — И справедливый.

— Строгий, — одобрительно кивнул Марк. — И справедливый.

Последние полгода Кевин тренировался вместе с «красными», а те не любили выносить сор из избы, хотя мололи языками порой так, что впору было использовать их вместо половой тряпки. Самые языкастые накачали паренька сказками о великой исключительности, добавив щедрую щепотку зазнайства. Тот поверил, в конце концов, за этим сюда и шел.

Марк не спешил, он любил вспомнить былое. Не все в его прошлом было таким уж плохим. Во всяком случае, на корабле не лучше.

— А я ведь помню те времена, когда «Гофор» поднялся в небо, потеряв по дороге один из своих двигателей, — рассказывал Марк, смотря, как Кейра, высокая брюнетка с пучком жестких волос на голове, складывает садовые грабли в ведро. — Тогда тебе не было шести. А мне лет пятнадцать исполнилось — тоже еще желторотый юнец, привык сутками напролет резаться в виртуалки, накачивать себя энергетиками, баб в глаза не видел… — Марк проводил взглядом Кейру, та покраснела и сделала вид, что не замечает его. — «Гофор» умудрился вырулить на орбиту, вот только все ярусы корабля заполонили монстры, хлынувшие из аномалии в стратосфере. Не помню, где именно это случилось. Между тридцатым и сороковым километром? — Марк вопросительно посмотрел на Кевина, но тот, естественно, не знал. Ему было шесть лет, он едва ли помнил те времена.

— Если честно, я помню только крики, — ответил Кевин. Крики и еще липкий страх, но в последнем перед командиром "красных" признаться было совестно.

Марк продолжил.

— Я поклялся, что научусь стрелять, если "Гофор" все-таки доберется до космоса.

— Вы играли в плохие симуляторы?

— Когда убьешь по-настоящему, поймешь, о чем я, — Марк вспомнил свое первое убийство, когда на корабле пытались устроить бунт. — Мы добрались до космоса. Не все, правда… но считать мертвых плохая примета. Мне повезло, у меня даже ничего не отгрызли. Кроме мизинца на правой ноге, да невелика потеря. Так я научился стрелять, потом хорошо бегать, а потом останавливаться и принимать бой. Любой бой — понимаешь? Потому что есть время убегать, а есть время драться. Даже если единственное оружие в твоих руках — половая тряпка и садовые грабли.

И послушание, подумал Марк, не сказав вслух. "Красные" должны освоить это оружие в совершенстве, даже если мамка не научила.

— Хорошо подмечено, — важно сказал Кевин, польщенный разговором с командиром «красных».

Минхо усмехнулся — дурачок.

— Есть время убивать, а есть время убирать грязь. С определенного ракурса это одно и то же, на самом деле.

— Убирают те, кто не умеет убивать, — важно кивнул Кевин. — Это я понимаю.

Марк закатил глаза — он и не надеялся, что Кевин услышит. Но он хотя бы попытался.

— Берешь тряпку и идешь убирать. Говорю в первый и последний раз. Грязи тут полным-полно, а Проявитель не удосужился позвать нас на главный праздник для «красных». Убил все сам — нам ни кусочка не оставил. Так что будем подчищать за его пиршествами.

— Я не буду убирать вместе с поломойками, — нахмурился Кевин, тряхнув кудрявой челкой. «Я только что оттуда вылез». — Пусть они убирают, а я посмотрю — если что выскочит, тут же убью. «Красные» всегда начеку, — пафосно объявил он.

— Минхо, Дэррел, — позвал Марк, и те с готовностью побросали свои тряпки. Большой Сэм сидел в углу тихо.

Послышался хруст сахарной палочки, перекушенной Кевином пополам, когда Минхо и Даррел подхватили парня под локти. Отволокли его подальше от двери и поставили на колени.

— Что происходит? — встревоженно воскликнул Кевин. Вокруг уже собирались люди. — Я ничего такого не сделал! Я красный, красный! Красные убивают, они не елозят тряпкой по полу!

— Угу, — буркнул Сэм из-за угла, натирая до блеска ржавые стыки.

— Кейра, сделай так, чтобы все свалили, — приказал Марк.

— Так, выходим, выходим, — Кейра захлопала в ладоши, перекрикивая возмущенные возгласы зевак, желавших посмотреть за расправой. Не каждый день красные лупили своих же. А если и лупили, то на глаза другим не попадались. Сегодня все опять случится за закрытыми дверьми, и им останется довольствоваться только слухами. А они, все как на подбор, будут одними и теми же — о железной дисциплине, которая прописывается кровью. И Марк останется с репутацией жесткого, но справедливого капитана. Хотя многим хотелось бы узнать о нем что-нибудь другое. Например, правду.

Дверь в ангар скрипнула, и вскоре внутри остались только представитель «красных». Ровно девять человек.

— Что вы собираетесь сделать? — испуганно спросил Кевин, волосы на его голове зашевелились. Вырваться он не пытался — перед ним вожак, ему, скорее, оторвут голову.

И что он собирался сделать? «Красные» — дураки, не нюхавшие настоящего пороху, размахивающие хилым оружием у хилых монстров под носом. Настоящих монстров Марк помнил — с налитыми кровью глазами, с длинными языками, стелющимися по полу, вылизывая теплую кровь. Они были шершавыми, длинные сосочки шевелились на нежно-розовой коже. Помнили ли бывшие дети об этом? Марк каждый день убеждался, что нет. Молодняк, замкнутый в маленьком пространстве военного корабля. Все, к чему он сейчас стремился — показать себя, выше задрать нос, казаться круче, чем парень по твою правую руку. Порой они забывали уроки, преподнесённые Марком уже на следующий день, какими бы жестокими они ни были. Иногда даже гордились ими. Мерились, кто из них схлопотал больше, и выдержал его удар более стойко. Марк чувствовал себя фальшивым монстром, выполняющим функцию устрашения за неимением настоящих чудовищ.

Минхо по прозвищу Головастик смотрел на него с вожделенным ожиданием и скалился, показывая желтые зубы. Тощий Даррел по прозвищу Тощий, на голову выше Минхо, догадался не выказывать своего предвкушения. Он ждал решения с плотно сомкнутыми губами. Остальные смотрели, вспоминая собственные болячки — почти каждый.

«Пересчитай ему ребра», — мог сказать Марк, и Минхо возьмется за дело с особым усердием. Наутро Кевин не встанет с постели, а через неделю пересмотрит взгляд на сахарные палочки, которые попробовал из рук командира.

«Мне кажется, у него есть один лишний палец», — неплохой вариант. На этот призыв откликнется Ярош, невысокий коренастый парень девятнадцати лет, с русыми волосами, разномастными глазами и четным числом пальцев на правой ноге. Марк считал, если ему самому не мешает отсутствие мизинца, то и другим это будет не в тягость. Командир лишил Яроша пальца, когда тот устроил потасовку на тренировке. Обрубок нашел свое пристанище в одной из банок доктора Грегори. А Кевин сможет хранить сушеный палец где-нибудь в тумбочке у кровати.

Марк такой роскоши был лишен. Его плоть покоилась в брюхе какого-то монстра. Он помнил — длинного, с черной чешуей, его ноздри были острыми, как крылья стальной бабочки, из них сочилась зеленая слизь.

«Слишком много сахара. Это вредно для здоровья», — и Кевина кинут в космический карцер, как Лаймана, где он завоет от голода в полной темноте. Тьма вокруг, тьма за пределами корабля. Наверное, худшая пытка для человека, привыкшего жить в тесных людных казармах, и через неделю он выйдет совсем другим человеком, или не выйдет уже никогда. А то, что от него останется, получит огромное уважение среди «красных». Пытка космосом — самая трудная, даже сам Марк не мог ее выносить.

Марк не хотел делать из Кевина мученика, выдержавшего особую пытку. Заслужить исключительный статус, не сделав ничего для корабля и для «красных» — слишком роскошный подарок для молодого идиота. Ему вполне бы подошло быть шутом, или просто клоуном. Да, клоун — подходящая для него роль.

— Дурак ты, парень, — усмехнувшись, произнес Марк. — Радуйся, сегодня у меня отличное настроение. Большой Сэм!

Сквозь напряженную тишину слышалось тяжелое дыхание Кевина.

— Эй, Большой Сэм, вылезай из своего угла, я знаю, что ты сидишь, пялишься на ржавчину и ничего не делаешь! — прокричал Марк и в полутьме укромного закоулка за ящиками кто-то зашевелился. Вскоре пришлепал Большой Сэм, переваливаясь с ноги на ногу. Он был воистину огромным. Кажется, скудные корабельные харчи раздували его против воли. — Спусти ему штаны и надери зад до кровавых полос.

Пространство взорвалось гогочущим смехом. Кевин ворочал голову туда-сюда, испуганно задирая подбородок, вокруг нависали веселые лица, мелькая широкими желтыми оскалами. Над ним смеялись, все они. Кевин дернулся, когда Большой Сэм взялся за его штаны.

— Пусти! — взвизгнул Кевин. — Пусти, не трогай меня! Я отделаю тебя так, что сам себя в зеркале не узнаешь!

Смех стал сильнее. Отличный шут, подумал Марк. Пусть попробует. Один на один Большого Сэма никто так и не смог победить. На то он и Большой, и очень злой, после того как его самого отметелили розгами по заднице. Чтобы удержать этого громилу, потребовалось шесть человек и пара электрошокеров. Все, кто держал Сэма и потешался над ним, затем отведали на ринге его большого кулака. Он смог отвоевать свою репутацию, хоть и кое-как, а вот у Кевина кишка тонка.

Кевина согнули пополам и оголили зад. Сэм замешкался, выискивая что-нибудь подходящее, и за неимением оного стащил с пояса свой ремень.

— Я все уберу, все! — кричал Кевин. — Я же не знал… не знал… ай!

— Пусть поползает с красной задницей, а я ему тряпку дам. — сказал Минхо, наслаждаясь работой Сэма — у него бы так не вышло. — А мы, так уж и быть, убивать будем, если найдем кого.

— Капитан, там Мелания, просит вас на секунду, — Марк услышал шепот Яроша над ухом.

— Что ей надо?

Ярош пожал плечами.

— Минхо, ты за главного, — бросил Марк и под дружные улюлюканья удалился. Сэм превращал Кевина в шута. Он был размашисто, крепко, оставляя кровавые полосы на белой коже. Кевин выдержал пару ударов в молчании, но потом завыл. Его вопль утонул в окружающем смехе.

За дверью Марка ожидала невысокая шатенка с веснушками на все лицо, она прятала небольшие ладошки в карманах потрепанного комбинезончика. Выглядела недовольной. С таким лицом Марку носили дурные вести.

— Эуридид утащил Элию в дальнее крыло, к пустующим казармам, — сказала она хмуро.

— Прямо-таки утащил? — Марк уперся плечом о косяк двери, загораживая возню в глубине ангара. — Или сама пошла?

— Сама пошла, — прошипела Мелания. — Гадюка, потаскушка. Она давно на него бросалась.

— А он не такой, — усмехнулся Марк. — Верный, любящий, его заставили?

Мелания поджала губы и спрятала взгляд.

— Он такой, какой есть, — ответила она, вытерев мокрый нос мятым рукавом. — Не смейся надо мной, я и сама знаю, какой он. Просто думала, что тебе важно знать. Ты же вроде как имел виды на Элию.

— Хех, так сильно заметно? — Марк склонил голову на бок, сощурившись. — Что-то не припоминаю, чтобы кричал о своих симпатиях на каждом углу.

— На корабле все любят посплетничать. Все же видят, как ты на нее смотришь.

— Конечно, какие еще развлечения могут быть в космосе? — Марк смотрел на Меланию пристально, но, видимо совсем не так, как на Элию. — И как же я на нее смотрю?

— С большим интересом. И несколько раз сказал, что она красивая. Ты никогда никому такого не говорил.

— А вот это вранье. Я всего лишь раз обронил эту ерунду, даже и сам не помню, когда, — нахмурился Марк. — Так, пустяк, и рядом никого не было. Кто вообще мог это услышать?

— У девчонок уши длиннее, чем ты думаешь, — пробубнила Мелания, вытирая нос. — За несколько дней вам перемыли все косточки, и напридумывали всякого разного. Если хочешь, расскажу.

— Мне не интересны бабские сплетни, — отмахнулся Марк, хотя знал, что зря. Никакие сплетни не бывают пустяковыми — любые полезны. Только ему действительно нравилась Элия, и он не хотел показать свою излишнюю заинтересованность. — Сплошная дурость без крупицы истины. Вас слушать, только уши марать.

— Не все там правда, — согласилась Мелания. — Но Элия тебе нравится… я точно знаю. Не говори, что нет.

— Если она с кем-то шаркается, уже нет, — раздраженно ответил Марк. — А чего ты от меня хочешь?

— Ты их накажешь? — в глазах Мелании заблестели слезы.

— За что? За то, что Эуридид потоптал другую курочку вместо тебя? Хотела оказаться на ее месте?

Мелания стояла, словно каменная статуя. Не знала, что ответить, но и уйти не могла. В своей глупой любви к потасканному кобелю она выглядела совсем убогой.

— Ладно, иди. Я разберусь, — сжалился Марк. Он еще об этом пожалеет.

— Нужно быстрей, они…

— Иди.

— Ладно.

Мелания подалась в сторону, вытягивая шею. Марк захлопнул дверь в ангар прямо перед ее носом — никто не должен увидеть исполосованную задницу Дэймона, кроме "красных" и тухлой воды в толчке. Девушка вздрогнула и попятилась, убежала она быстро.

Помнится, впервые очнувшись на корабле, Медее он показался просто огромным. Сначала в темноте ничего не было видно, но после того, как крики окончательно стихли, она вышла из темной удушливой каморки и задрала голову. Потолок терялся в темноте так же, как стоны раненых. Тогда она поняла, насколько он высокий. Низкий показался бы сразу.

В следующую секунду стены зашевелились, и коридор из прямого превратился в поломанный. Поначалу Медея пугалась, когда привычные места исчезали. Некоторые каюты становились больше, коридоры меньше, пропадали одни вентиляционные шахты и открывались другие. Она могла застрять между лестниц, если не успевала сбежать вниз вместе с остальными. Так, для нее маленькой, корабль становился еще больше — бесконечным, как космос, в котором они плывут. Через несколько месяцев она выучила все комбинации тактических преобразований и бесконечность уменьшилась до размеров корабля, годясь разве что для игры в прятки.

Потом случился большой разрыв-аномалия на пути, и вторая волна монстров частично вывела нейросеть из строя. С тех пор стены перестали меняться местами. Корабль стал совсем скучным. Тогда Медее в первый раз почудилось, что он совсем маленький, будто из четырех ярусов у него осталось только два. Или она просто успела позврослеть?

В сине-фиолетовом платье, в котором она попала на корабль, Медея проходила несколько месяцев, пока кто-то не обругал завхоза за то, что девятилетняя девочка ходит с огромными пятнами крови на подоле. За это время она успела получить кукольное прозвище, которое ей совсем не нравилось. "Норби", — по имени одной давно умершей певицы. Вероятно, в этом были виноваты рюши на груди и огромные рукава-воланы, которые певица так любила.

— Девчонка, — насмешливо бросил Нэввид, когда она впервые вошла в тренировочную. Тогда они ещё не дружили. Медея показала ему кулак.

Удивленный мальчик подошёл и спросил, почему она надумала дразниться, и нет ли намерения у нее сразиться с ним. Медея ответила, что девчонки не сражаются, но угрожать ему ей никто не запретит. В тот же вечер Нэввид рассказал ей о рыцарях, и у Медеи появилась новая мечта. Прошлая была связана с мороженым и давно перестала ей нравиться.

В один из вечеров ее вызвали в отдел снабжения. Серое помещение с бесконечными шкафами пропиталось запахом отдушки.

— Какое красивое платье, жаль, что запачкалось, — с тех пор как Даяна стала заместителем завхоза, запахи на корабле стали намного приятнее. — Не дело это, ребенку ходить несколько месяцев в одном и том же. Вот станешь бойцом, выдам тебе форму… но лучше бы нет. В синяках радости мало.

— Платье мне мама купила, — сказала Медея.

— Тебе, должно быть, жалко с ним расставаться.

Медея безумно тосковала по маме, но платье от этого ей нравиться сильнее не стало.

— Она любила куклы. У Норби было такое же.

— Понятно. Когда подрастешь, сможешь сама выбирать. К тому времени мы уже долетим. Ужасные пятна, совершенно не отстирываются. Видать, у этих монстров кровь сильно въедливая. Ходить в испорченной ткани — привлекать беду.

Медея не помнила такой приметы, да и Эсхекиаль говорил в шутку, что слишком суеверных рано или поздно приходится сжигать. Правда, Нэввид утверждал, что храмовник никогда не шутит.

— Это человеческая кровь, — спокойно поведала Медея.

— Бедный ребенок, — прыснула Даяна, хотя таких детей на корабле было много. — Тебе не снятся плохие сны?

— А какие сны плохие?

— В которых происходят неприятные вещи, — Даяна порылась в стальном шкафчике, достала стопкой сложенную одежду. — Может, тебе страшно, когда ты остаёшься одна? Или кажется, что за тобой кто-то гонится? Ты скажи, я свожу тебя к доктору Грегори.

— Я ничего не помню, — Медея действительно ничего не помнила. Все ее воспоминания обрывались на космодроме, у тела мертвой матери.

— Тебе повезло больше, чем остальным.

В итоге ее одели почти так, как она хотела. В плотные теплые колготки, поверх которых натянули забавные штаны с кармашками, выдали ей белую футболку с клубникой в очках и полосатую куртку с широкими рукавами в три четверти. Вместо армейских сапог не по размеру Медее повезло получить удобные кроссовки с молнией на боку. Те были сняты с убитого мальчика, но Даяна Медее об этом не сказала. Не помнит — и хорошо.

Вся лишняя одежда, что выдавалась на корабле, раньше принадлежала погибшим пассажирам. Бесхозный скарб простаивал в чемоданах, и однажды за ним пришли в пустые каюты. Медея обожала свои кроссовки, особенно свечение молнии, когда она подпрыгивала на месте.

— Теперь то, что надо, — Даяна довольно оглядела Медею. — Нравится?

— Очень нравится. Теперь я смогу стать рыцарем.

Она специально пошла сначала в спортивный зал, чтобы покрасоваться. Нэввид, вместо того, чтобы уважить ее, начал неистово ржать. Он не мог заткнуться до тех самых пор, пока Медея не поколотила его кулаками. Прямо при всех. Нэввид, конечно, ничего не почувствовал, но удивился такой храбрости. Он демонстративно заявил, что девчонок не бьёт, но с тех пор разговаривал с ней как с равной, ведь теперь она выглядела почти мальчишкой.

Девочка была самой младшей на корабле, и постоянно прикидывала, к кому бы ещё прицепиться, кроме Эсхекиаля. Все остальные девчонки были старше ее на лет пять, и не особо хотели возиться с малявкой. Правда, ещё была Ашера, но та сама обходила ее стороной. Медея зачастила на тренировки, чтобы поглазеть и послушать. После того, как Нэввид ее принял, приняли Медею и остальные.

У забитого до заплат тренировочного манекена стояли Минхо, Даррел и Томаш, а Нэввид тем временем махал ногами, стараясь достать тому до шеи. У него получалось лучше всех, а хуже всего у Минхо. Тот был тощим и хилым, грузный Даррел шутил все время, что тот промахивается, потому что у Минхо глаза косые. Молодняк обычно держался поближе ко взрослым, но научен был не путаться под ногами.

— Сегодня идем на нижний ярус. Ты с нами? — Даррел придержал манекена, чтобы тот не свалился при ударе. Насилу увернулся от ноги Нэввида.

— С вами, — тут же согласилась Медея. — А что там, на нижних ярусах?

— Да я не тебе. Я Нэввида спрашиваю, — Нэввид считался самым храбрым.

— Пусть идет, если захочет, — Нэввид весь вспотел, рыжие волосы его прилипли ко лбу. — Там гравитаторы. Кто дальше зайдет — тот самый крутой.

— Я не знаю, что такое гравитаторы, — ответила Медея.

— От них писать хочется, — пояснил Даррел. — И к стенам прижимает. Шагать совсем трудно становится, потом падаешь и лежишь, если кто-нибудь не поможет.

— Нижний ярус закрыт, — сказал Томаш, почесывая оттопыренное ухо под выбритой макушкой. — Недавно объявили аномальную опасность. Я слышал, как Артифе отдавали приказ все заблокировать.

Длиннолицый Томаш был старше остальных на добрых четыре года, и считал себя вправе обламывать остальным забаву.

— А я там все время чихаю, — к компании подошел Сириус, могший составить конкуренцию худобе Минхо. Только глаза у него были большие, словно от удивления.

— Ну и что? Все равно туда никто не попадет. Артифа никого не пустит.

— Артифа в последнее время совсем дурная. Путает мое имя и камеры у нее не работают, — Нэввид сделал выпад и с разворота снес манекену голову. Даррэл поднял ее и поставил на место.

— Откуда знаешь?

— Медея лазила по шахтам, и она ее не заметила.

Все тут же повернули головы к Медее.

— Между первым и вторым ярусом. Там все забито техническими блоками. Совсем не интересно. Только что-то все время щелкает и гудит, я и не разобрала ничего.

— Из шахты просто не видно, — сказал Нэввид. — Если не попадаться взрослым на глаза, можно пробраться на нижний.

— А если не попадаться на глаза капитану, можно попасть в вирт-капсулы. Третий ярус лучше, — Томаш явно не хотел принимать участие в забеге, но и отказаться не мог. Тогда его посчитают трусом.

Третий ярус. Больше всего места там занимали длинные шеренги одинаковых кают, Медея справедливо предполагала, что для совершенно одинаковых людей — «Гофор-3» был военным кораблем, и предназначался для солдат. Иногда она представляла их — огромных, высоких, с мышцами, которые росли только потому, что в них была заложена гроу-программа. Она видела генетически измененных солдат всего раз — на параде в честь окончания второй Системной войны, и тогда они показались ей громадными, чем-то походящими на роботов. Прямо как на плакатах о великих защитниках Империи. В ее воображении эти солдаты захватывали планеты и другие галактики, и пробирались через плотные папоротниковые джунгли, чтобы когда-нибудь она смогла увидеть новые миры. Наверняка, так и было бы, если бы люди не изобрели неисправный телепорт и монстры не заполонили их родную планету.

Медее хотелось поглазеть на капсулы, но трусихой она тоже прослыть не хотела.

Не успели они подойти к большой дыре посреди корабля, как Медея почувствовала себя очень уставшей. Где-то глубоко внизу мелькали синие огоньки, юркими светлячками носившиеся по спирали. Сесть бы и отдохнуть, да нельзя. Нужно дойти до какой-то третьей двери, чтобы тебя посчитали самой храброй. Не описаться бы… уже очень хочется.

Сириусу дали по уху Ксандер и Роули, что караулили спуск. Потом утащили его куда-то, но так было задумано. Дорога теперь свободна. Ребята прошли до самого дна, в котором не было ничего примечательного: большой круг, который слегка вибрировал. Но если поставить на него подошву, отрывалась она с трудом.

— Первая дверь, — Нэввид ткнул пальцем куда-то во тьму. Когда у самого пола зажёгся очередной огонек, метрах в десяти от них показалась высокая дверь, слишком узкая даже для ребенка. Взрослому трудно туда зайти, наверное, она предназначалась для чего-то другого. Дальше находилась ещё одна такая же. А вот с противоположной стороны последняя, низкая и широкая. Медея предположила, что это и есть третья дверь. К девяти годам она уже умела считать до тысячи.

— Кто первый? — спросил Дэррел, но это было очевидно.

Нэввид, как обычно, пошел вперёд. Медея за ним. Она всегда повторяла за мальчишкой, чувствуя себя храбрее.

— М-135, — Минхо прочитал на первой двери, коленки его дрожали. Никто не отступил.

С каждым шагом становилось все труднее, руки и ноги казались каменными. Нельзя останавливаться, уговаривала себя Медея, не хочу быть трусихой. Она попыталась спросить, доходил ли кто-нибудь до третьей двери, но обнаружила, что не может говорить. И дышать стало очень трудно. Они были уже почти у цели, когда почувствовался резкий запах мочи.

— Ну, кто тут зассал? — с одышкой спросил Дэррел. Ему, вроде, было легче всего, хотя мальчишка вырос огромным.

Медея с ужасом обнаружила, что это она описалась.

— У второй двери можно, — послышался бубнеж Минхо, он, оказывается, тоже обмочился.

— Погодите, — остановил их Нэввид. — Видите, там?

— Я ничего не вижу.

— И я.

— Там лежит что-то круглое. Шевелится, что-ли.

— Ничего там нет. Испугался? — никто не доходил до третьей двери, но Томаш хотел выглядеть храбрее, чем десятилетний мальчишка. При таком же росте он был взрослее и сильнее, и ему было легче выдерживать действие гравитатора, но, когда тот работал, третья дверь была недоступна даже для него.

— Говорю же, есть. Оно поднимается и опускается. А на макушке куча глаз.

— Ты просто испугать нас хочешь, — испуганно сказал Дэррел.

— Хочу, но я правду говорю.

В тот момент Медея услышала собственный крик, и крики ребят. Нечто невидимое кинулось на нее, она схватила это руками и отбросила подальше. Оно попало на Дэррела, облепив его руку. Рука тут же сделалась кровавой. Только когда красное вышло на воздух, стали видны очертания этого нечто. Действительно круглое, и на макушке множество глаз, завёрнутое в мелкую сеточку сосудов, как в лапшу.

Дэррел упал на пятую точку и орал, орал, смотря на руку выпученными глазами, как сумасшедший. А Нэввид сделал два тяжёлых шага вперёд и вцепился пальцами в сгусток сосудов. Он отодрал его вместе с куском кожи и разорвал пополам. Дэррел описался, капли крови падали на пол и тотчас же размазывались по нему тонким широким овалом. У Нэввида руки тоже были все в крови, но не его. У него самого не было и царапины. Он топтал, топтал чавкающую жижу, которая через мгновение испустила дух черным смогом.

Мальчишки начали ползти до первой двери, а Медея упала и завопила. Она не могла дальше идти, ноги будто надломились и сделались спичечными. Нэввид подхватил ее подмышки и потащил. Медея чувствовала мокроту на коже, там, внизу, и решила всё-таки, что она та еще трусиха. Было так страшно, что сердце стучало о ребра. Она не помнила, как оказалась наверху.

Так они узнали, что у них есть дар. После того, как они выдраили все унитазы на корабле, Нэввида определили в храмовники, а Медею на кухню.

Главной в пекарне была Эльвира, низенькая женщина с очень тонкими запястьями.

— Когда началась вся эта заварушка, пришлось выбивать себе место потеплее, — рассказывала Эльвира, вымешивая тесто на столе. — Вот, теперь стою около печки — теплее уж некуда. Здесь только те, кто выдерживает жар и держит свой рот на замке, — она приложила мучнистый палец к губам. — Это значит не болтать лишнего и не воровать со стола.

— Рот — на замке, — повторила рослая Милана, одна из помощниц. Судя по тому, какая она была худая, она очень строго выполняла это правило.

— У меня есть дар. Я бы хотела стать храмовницей.

— Погоди ты с этой ерундой. Таким малявкам нечего делать на татами. Меч он знаешь, какой тяжёлый? — Эльвира кинула под нос Медеи кусок теста. — На, помни. Я тебе покажу, как. Обсыпаешь мукой и давишь обеими руками, потом переворачиваешь, и заново. Да не так, сильнее, ещё сильнее. Какая ты слабенькая… прав был господин Эсхекиаль, что попросил за тебя, чтобы ты не моталась с этими мальчишками. Они же совсем без головы, лезут, куда не попадя.

Может, действительно храмовником стать тяжело вот так, сходу, и нужно немного подрасти. В носу щекотал горячий аромат хлеба, и все время текли слюнки. Для начала неплохо бы освоиться на кухне.

— Откуда ты? — Арнея отвечала за котлеты. Лепила их из белковой массы, чтобы они были похожи на настоящие. У нее и глаза были такого же серого цвета, как фарш из органического принтера.

— Мы с мамой жили в Ольшане.

— Никогда не слышала.

— Около нашего дома был лес.

— А, это для туристов, — кивнула Арнея. — Понятно. Как вас ещё собаки не загрызли, слышала, туда сбегались целые полчища. После изобретения телепорта эти твари стаями покидали города. Боялись чего-то, чего люди ещё не видели. Говорят, у них отличное чутье. У вас же деревня была?

— Не знаю, — Медея не совсем понимала, чем деревня отличается от города. Но в последние времена на улице действительно было много собак.

— У вашего дома был чердак? Только в деревнях есть такие дома.

— Был, — вспомнила Медея. — Наверху всегда летала куча пыли. Мы играли там в прятки.

— Ненавижу чердаки.

— Мы не только там прятались, ещё в болотах за пригорком. В трясине живут русалки.

— А ты сама-то их видела?

— Барли видел. У них длинный зелёный хвост и изо рта торчат острые зубы.

— Я не верю в русалок, — Арнея принялась укладывать котлеты на противень. — А твой Барли все врёт, их не бывает.

Видимо, это потому, что им уже по четырнадцать, решила Медея. Барли предупреждал, что взрослые не умеют видеть сказочных существ. Будь они немного помладше, обязательно бы ей поверили.

— Слушай, я видела у тебя пояс со стразами. Красивый такой. Он тебе ещё нужен?

— Его купила мне мама.

— Понятно. Наверное, он напоминает тебе о ней.

Медея попыталась вспомнить, думала ли о маме, глядя на этот пояс.

— Нет, — ответила она. — Он красивый, но рыцари такого не носят.

— А кто такие рыцари?

— Нэввид сказал, что те же самые храмовники, только без силы.

— Не встречала таких. А пояс действительно красивый. Он подойдёт мне под платье, если проделать в нем ещё пару дырок. Отдашь мне его?

Медея замешкалась. Она не хотела отдавать пояс, он так забавно переливался в тусклом свете, и он ей действительно нравился.

— Не верь ей, она тебя обманет, — нарушила молчание молчаливая Милана и снова сомкнула губы. Больше она ничего не сказала.

— Я же не просто так прошу, — поспешила пояснить Арнея. — У меня есть кое-что взамен.

— Заколки с бабочками? — Медея помнила, что она любила носить их, когда не работала на кухне.

— Заколки мне и самой нужны. Я о булочках, — Арнея оглянулась, не вернулась ли на кухню Эльвира. — Я буду отдавать тебе свою порцию целую неделю. Хочешь? С пылу с жару, горячие — пальчики оближешь.

Медея сглотнула тугую слюну. Ей действительно все время хотелось есть, а на кухне терпеть голод стало совсем невыносимо. От запаха горячего хлеба кружилась голова, и держать рот на замке оказалось труднее, чем ей рассказывали.

— Вот, держи, — Арнея отдала Медее первую порцию, на ее талии уже красовался пояс со стразами. — Только не выноси никуда. Ешь тут. За печкой есть укромное местечко, где тебя никто не увидит. Там жарко, но это ничего. Так ещё вкуснее.

Медея так и не поняла, зачем нужно было прятаться, если она ела порцию Арнеи. Так она лакомилась целых пять дней, а на шестой ее поймала Эльвира, вытащив из-за печки за шкирку с ужасной руготней. Она отлупила ее, крича, что воровкам тут не место.

Арнея смотрела как ее лупят с сожалением, но сразу опустила взгляд, когда Медея, извернувшись от тяжёлой ладони Эльвиры, пригрозила девчонкам кулаками. Обеим, и Мальвине тоже. Одна обманула ее, а другая стояла молча, вылупившись, как глубоководная рыба. "Молчание ещё хуже обмана, — подумала тогда Медея. Она навсегда усвоила для себя этот урок. — Нельзя верить всяким дурам, нельзя! Вообще нельзя никому верить. Только папе". Выволакивали ее из кухни с крошками на губах.

Хоть Медея и не испытывала угрызений совести за съеденные булочки, ей нравилось думать, что она съедала порцию Ашеры.

Так она оказалась в отделе гидропоники.

— Я слышала, ты с кухни ко мне пришла, — Дарина уже знала о том, что ее отлупили, поэтому Медея вела себя тихо. — Ничего. Работы здесь найдется всем. Эсхекиаль попросил отнестись с пониманием, если ты сорвешь здесь пару клубник. Мы все обязаны ему жизнью, так что никто не будет тебя ругать. Уж не знаю, чем ты ему угодила, но все издержки он берет на себя. Ты любишь клубнику?

— У меня от нее красные пятна, и руки чешутся.

— Хорошая новость, — Дарина отерла руки о вечно запачканный комбинезон. — У нас здесь растут помидоры, баклажаны, картофель в кадках, редиска… она вырастает быстрее всех. И грибы есть, я покажу, как за ними ухаживать. Ты уже подходила к капсулам?

— Там лежат страшные мертвецы.

— Испугалась?

— Нет! — на самом деле Медея страсть как испугалась, но решила до конца скрывать, что она трусиха.

— Не во всех капсулах лежат тела, и они не мертвецы. Пассажиры находятся в особом стазисном состоянии, но чтобы тебе было понятнее — просто спят.

— Они все в крови, — Медея уже знала, как выглядит кровь, даже когда она не течет.

— Потому что здесь только тяжело раненые, — Дарина не стала останавливать девочку, когда та подошла к капсуле, обвитой побегами огурцов и уставилась внутрь, прилепив ладошки к стеклу. — Когда корабль взлетел, погибло много народу, а кого удалось спасти, положили в эти капсулы. Доктор Грегори не может принять всех сразу, так что они ждут своей очереди на лечение. В гибернации им ничего не угрожает.

— Даже монстры? Я видела одного внизу. Он был ужасным.

— Господин Эсхекиаль утверждает, что растительность притупляет их чутье. Я имею ввиду, что в траве они не замечают людей. Поэтому гидропонику переместили сюда, чтобы листья защищали раненых.

По прозрачному стеклу покатилась толстая капля влаги, крышка гибернационной капсулы запотела, и от ладоней Медеи остались влажные отпечатки с ломаными потеками. Спящие казались ей такими безмятежными. Здесь, где трудно дышать от влаги, для них самое безопасное место. Наверное, они ничего не чувствовали, а вот Медея ощущала обиду.

— Я не таскала те булочки, — горько выпалила она. — Арнея пообещала мне свою порцию за пояс со стразами, который подарила мне мама. Я честно его отдала, а она меня обманула.

На слезы и всхлипывания Дарина ответила тяжёлым вздохом.

— Виновата она или нет, Эсхекиаль уже назначил ей наказание. Это он умеет лучше всего, — Дарина вытащила тяжёлый мешок с грунтом из небольшого отсека. Он был ещё запечатан, на упаковке большими буквами светилось "Акаи инкорпарейтед". — На, садись. Возьми лопатку, — Медея приняла из рук Дарины небольшой совок. — Высыпай из мешка вот сюда. А потом оттуда — туда.

— Куда?

— В кадку у стены. Ты, главное, насыпай. Дело нехитрое. Польза, она ведь, заключается и в том, чтобы вреда никакого не было.

И Медея насыпала, долго и очень аккуратно. Это было очень скучное занятие. Иногда она садилась рядом с мешком и ковырялась в земле руками. В эти моменты ей казалось, что она снова дома, в Ольшане и вдыхала запах сырой земли.

Земля пахла деревянным домом, в котором она росла, большой еловой рощей около дороги, лаем соседских собак и даже морозной зимой. Дурацкими туристами, которые заезжали из городов, чтобы поглазеть на одноэтажные дома и печные трубы, торчащие из крыш. Криками ее друзей, звавших на пригорок, чтобы искать русалок в топких болотах. А еще пахла ряской, резавшей пальцы до крови.

Когда Медея нашла маленьких улиток в грунте, она никому не сказала. Выращивала их тайком, чтобы никто не сказал, что она занимается ерундой. Хватало и того, что Арнея выставила ее воровкой.

Медее нравилось смотреть, как улитки ползают туда-сюда, оставляя после себя длинный липкий след. Они такие забавные, вытаскивали усики из гладкой головы и сразу прятали обратно, когда она касалась их. Только потом Медея узнала, что это на самом деле глаза и перестала так делать. Кому бы понравилось, что кто-то лупит тебя по глазам? Ей-то было больно даже когда ее лупили по заднице.

Медея кормила их объедками и подгнившими овощами. Через несколько дней она заметила, что их стало больше, а через две недели улиток стало так много, что ей уже трудно было прятать их в кадке у стены. Улитки облепили всю стену и лезли на другие грядки. "Узнают, уж точно отлупят", — думала Медея, тщетно пытаясь спрятать улиток под крышкой поливочной системы в самом дальнем углу отсека. Она отковыривала их от стены и бросала под крышку. Стоило ненадолго замешкаться, и они мгновенно расползались.

Дарина обнаружила улиток, когда Медея забыла закрыть кадку и все они убежали. Девочка зажмурилась, втянула голову в плечи и приготовилась получать. Когда истошный крик Дарины, наконец, умолк, ничего толком-то и не произошло. Она убежала куда-то, потом пришли инженеры и кое-кто из кухни, а потом улиток у нее отобрали. Все до единой. Когда Медея впервые попробовала их на своей тарелке, к удивлению своему, не испытала никакой грусти. Наверное, она перестала любить улиток, когда их стало больше двадцати.

С тех пор минуло почти десять лет, и ее обязанности вышли далеко за пределы отдела гидропоники.

— Внимание, верхний ярус. Добро пожаловать, гражданин, — оповестила Артифа.

Сколько она здесь бывала — до сих пор ничего так и не изменилось. Гладкие шероховатые стены, менявшие картины далёкой Земли, широкие двери, в которых поместилось бы несколько плеч, и неизменный запах дорогого вина. Порой он сменялся на запах дорогих духов, но ненадолго. Пить здесь не переставали. Разве что со временем дорогое вино закончилось, и запах напоминал кислую бормотуху из недозревшего винограда.

Лучше бы она ещё раз потеряла рацию — на этот раз более тщательно. Слушать изнывающих от безделья дамочек не доставляло никакого удовольствия. Медея стояла около двери под номером "5".

Пять — несчастливое число. Пятого числа они узнали о катастрофе, пять самых близких ей людей она потеряла с тех пор, и на пятой клубнике у нее начинал болеть живот. Если бы Медея могла, она бы запретила число пять. После вежливого стука в дверь внутри что-то зашевелилось.

Высокая, грудастая, в розовых тапочках с жертвенным пушком на остром носике и бокалом в руках, Меннив вальяжно оперлась о косяки двери:

— Все, что есть на этом чертовом корабле — мое, — она нависла сверху, оттесняя большой грудью. Из комнаты пахнуло духами и стареющим телом. — Я угробила половину своего состояния, чтобы переделать это убогое суденышко хоть во что-то пригодное. Я купила землю, семена, топливные элементы, дополнительные щиты и атакующие заряды. Дай-ка еще припомнить, что еще? — Меннив тряхнула блондинистой головой и сделала вид, что задумалась. Лицо ее несло бремя длительного запоя. — Ах, да, я купила ваши улыбки. Так что будь добра, сделай лицо попроще, дорогуша.

Не будь Меннив Ланшерон такой богатой, она бы вырвала ей клок волос. В конце концов, по прилету на Марс можно сделать себе новые. Нацепив на лицо кривую улыбку, Медея сделала шаг за порог.

— Так-то лучше, — похвалила Меннив.

— Это ненадолго.

— Ах, вот как.

— Мне просто нужно сделать замеры. Улыбнуться не сложно, если такова плата за вход.

— Хотелось бы, чтобы от чистого сердца.

— Тут рвотой пахнет.

Верхние каюты предназначались для старшего офицерского состава, ведущих инженеров и единичных приливегированных гостей, так что они были очень просторны, даже по меркам пассажирских лайнеров. Большая кровать у дальней стены, торшеры на высоких ножках, кресла с шелковой обивкой, длинные полки из красного дерева, непонятно зачем нужные, и пудовые подушки — вряд ли офицеры пользовались всем этим. Скорее всего, Меннив снабдила корабль махровыми одеялами точно так же, как и своим непомерным эго.

— Самый лучший подарок — молодость, — Меннив последовала за Медеей, а потом плюхнулись на кровать, удивительным образов не пролив ни капли. — Десять лет в космосе утомляют. Но молодости все нипочем. Скажи мне, как выглядеть такой же привлекательной как ты?

— Выключите пожалуйста свет, госпожа Ланшерон, — Медея заменила пустую бутылку из черного стекла в углу комнаты на треугольный анализатор. Прибор защелкал, отклонив влево центральную, красную стрелку. Немного — совсем не достаточно, чтобы испугать Меннив плохими новостями.

Меннив выключила свет.

— Вот вы и стали привлекательней, — все же, не клок волос в ее ладонях, но уже что-то.

Меннив схватила маленькую подушку с кровати и бросила ту в Медею, без особой злости. Женщина полулежала, суча ножкой. Пушистая туфелька сорвалась с ее стопы и упала.

— Как только «Гофор» взлетел, все тут же забыли, чем мне обязаны. Только капитан Анман помнит. Да разве этого много? Никто не думает о Меннив Ланшерон, кладя помидор в свою тарелку, или прячась в убежищах, снабженные усиленным радиационным щитом, купленным, к слову, на запасы после моего развода. Или, к примеру, прося у Грегори противозачаточные. Люди склонны забывать добрые дела.

— Я думаю, большинство тех, кто помнил, умерли много лет назад.

— Хочешь сказать, что я старая? — прошипела Меннив, сузив глаза.

— Нет, что вы. После взлета погибло много людей, больше половины пассажиров. Наверняка среди них были те, кто был предан вам до самой глубины своего сердца.

Ну, или до глубины сердца Меннив. Медея была уверена, что там не очень глубоко.

Меннив восприняла трогательную речь с невинностью, присущей только людям выпившим. Слишком долго они дрейфуют в космосе, чтобы смотреть правде в глаза. Почти все на этом корабле ее ненавидят, сколько бы разводов она не вложила в этот корабль, чтобы всех их спасти.

— Разве ты летела не по спискам?

— Нет, меня взял на борт Эсхекиаль.

— У него всегда был дурной вкус на своих любимчиков. Можешь перестать улыбаться.

Кроме волос ещё был розовый пух на туфельках, его бы Медея тоже выдрала. Молчание на верхнем ярусе было совершенно не сравнить с молчанием в любом другом месте. Здесь приходилось иметь недюжую выдержку, чтобы не загреметь в карцер за побои.

— А, впрочем, я передумала. Никакая ты не красавица. Знаешь, кого ты больше всего мне напоминаешь? Фарфоровую куклу моего дядюшки. Такая же худая и бледная, а на голове — копна. Так голова кажется еще огромней, — Меннив качала ногой, уже без туфли. — Если выключить свет, как сейчас, та фарфоровая кукла здорово нагоняла жути. Знаешь, если бы Анман разрешил использовать гибернационные капсулы, мы бы сейчас не разговаривали с тобой, и ты бы не думала, какая я тварь и как побыстрее смыться отсюда. Я бы сохранила молодость, и всем было бы плевать, чем они мне обязаны… хотя им и так плевать. Ненавижу эти стены.

— Капсулы предназначены для раненых, — Медея знала, что капсулы — единственное, что капитан не соглашался отдать верхним ярусам ни под каким предлогом. — Наверное, вам довольно вина.

— Ещё чего.

Медея действительно была худенькой и не слишком высокой, но ее еще никто не называл жуткой. Глядя на себя в зеркало, она даже находила себя симпатичной, лицо у нее было овальное, черты довольно мягкие, глаза бледно-серые, почти прозрачные, а на голове вилась большая копна темно-русых волос. Жесткие спирали путались друг с другом, походя на шипящие змейки.

— Скука… скука и скорбь, — Меннив выглядела расстроенной. — Всего вина в мире не хватит, чтобы вынести эти тягучие дни. Очень надеюсь, что мы скоро прыгнем.

Все еще пахло сыростью и кое-где плесенью. Но уже не той, что сгорела под натиском Пламени Проявителя. Обычной плесенью, какая развивалась от сырости. В тоннеле горел свет. Свернуть ли к казармам он решит по пути.

Марк поднялся из тоннелей на второй ярус, где был слышен тихий гул двигателей. Подойди он ближе к стенам, почувствовал бы легкую тяжесть. Даже отсюда, с противоположной стороны коридора, чувствовалось притяжение гравитатора. Ближе лучше не подходить, если не хочешь отскребать от ребер собственное сердце. Оно уже билось глухо, тяжко, но все лучше, чем постоянно парить в невесомости, за дюжину лет износив его до состояния мочалки.

При приближении гравитаторы тянули к себе, как магнит железную стружку. Порой Марк чувствовал себя такой стружкой — тонкой и заковыристой, с острыми краями. Пусть она мелкая, зато сделана из металла. Марку нравилось сравнивать себя с чем-то твердым, что не гниет и не ломается. А если железо нагреть, оно накалится и может обжечь. Он точно накалится до бельма, если увидит Элию под самодовольным денежным мешком. А Марк и без того бледный, еще белее ему быть ни к чему.

Что бы не произошло за стенами казармы, по итогу он окажется дураком. Да таким, что о его безупречной репутации можно забыть. Корабельные сплетницы получат отличный повод опорожнить языкастые головы, Элии достанется клеймо потаскухи, как половине девок на этом корабле, а он нацепит на голову два больших рога. А ведь он даже ни разу ее не имел. Так себе расклад. Сегодня корабль уже получил одного шута, двое для него слишком роскошно.

Из столовой на третьем ярусе тянуло морем и улитками, Андрэ швырнул в соседа поднос с едой, обидевшись на слово "снисходительно". Он всегда злился на то, чего не понимает. Барни подхватил на лету котлету, соскочившую с подноса, и съел одним укусом — упавшее тебе не принадлежит, так что тренироваться теперь Андрэ голодным. Ему даже полезно, этому огромному задиристому верзиле, хоть тот и не дотягивал до Сэма полголовы.

В спортивном зале слышался лязг тренажеров и разрозненные крики «красных», мимо прошмыгнул кто-то из экипажа, сверкнув крыльями на погонах. Марк остановился у приоткрытой оружейной. Не той, где по стенам развешаны импульсники разных размеров, марок и мощности поражения. В общем всем тем хламом, который в условиях замкнутого пространства был почти бесполезен. В этой оружейной на стенах блестели длинные острые клинки.

У по-настоящему годного оружия отсутствовал курок и прицел. Свою детскую пугалку с десятой долей импульсного заряда Марк ненавидел всем сердцем. Надоело осторожничать, все время оглядываясь, достаточно ли далеко он находится от внешней обшивки корабля и каких-нибудь важных систем.

Ему больше нравился огромный нож, закрепленный на поясе с другой стороны. Длинный, с черной шершавой рукоятью, серебряным набалдашником и широким лезвием, загнутым остриём чуть наверх. Испульсником Марк пробивал хитин, остальное дело оставалось за холодным металлом. Любой дурак сможет разнести в клочья зарядом, а ты попробуй зарезать. Аккуратно и четко, чтобы оттирать не пришлось. Марку нравилось, как лезвие погружается в мясистую вонючую плоть, как чудовища вопят, чувствуя, что он проворачивает его со всей силы. Один раз, два, три. Чистая работа — признак мастерства.

«Ножи носят только те, кто имеет яйца, — сказал себе Марк. — Среди них рогатых нет».

В оружейной сидел Нэввид, сосредоточенно начищая свой меч. Марк вошел без стука и сразу направился к стене.

— Разве уборка на нижних ярусах закончилась? — Нэввид приподнял рыжие брови, бросив промасленную тряпку на пол.

Взяв длинный полуторный за рукоять, Марк заставил скользить лезвие в воздухе, словно невесомое. Послышался легкий свист, похожий на пение соловья. Стальное лезвие сверкнуло под ярким светом настенных ламп, Марк направил его на Нэввида, примериваясь по стальному клинку, словно в прицел. Вечно рядовые храмовники дуреют, считая его равным себе. Ведали бы они, сколько он знает, и сколько скрыто от них. Работа с Эсхекиалем пятнает совесть почище разлитого кофе на белоснежный передничек.

— Это было больно? — Марк щурил глаз, держа фигурку Нэввида прямо на лезвии, как маленького солдатика. Нэввид встал, сломав забавную картину.

— Ты о чем?

— О силе. О даре. О поцелуе фортуны. Способностям можно давать разное название, в зависимости от настроения, — Марк убрал клинок, ткнув его острием в пол и встал, сложив ладони на гарде, словно рыцарь. Хотя он презирал их так же, как и плохое оружие, — Я много раз слышал, что Пламя приходит с болью. Тебе было больно, когда оно пришло?

— Мне кажется, ты что-то не то слушал.

— Ну как же? Однажды об этом упомянул сам Эсхекиаль. Он сказал, что сколько раз приходит Пламя, столько раз и больно. А сильнее всего в первый раз. Первый раз… звучит, как что-то очень невинное, и в то же время неприличное.

— Да пошел…

— Разве вам можно ругаться?

— Я и не собирался, — возразил Нэввид, хотя Марк был прав в своих догадках — выругаться очень хотелось.

"Храмовник должен быть сдержан и вежлив", — учил его Эсхекиаль, и Нэввид решил последовать его совету, наверное, еще потому, что не было настроения спорить.

— Не все, что рассказывают правда, — с некоторым смирением произнес храмовник.

— Думаю, Эсхекиалю-то можно доверять. В нем живет первозданное Пламя. Он не рассказывал, как сильно ему было больно, хотя я спрашивал. Много раз. Храмовники тоже носители Пламени…, наверное, я просто хочу, чтобы ваши привилегии хоть как-то окупились. Иначе в чем смысл? Боль — вполне честная плата за сверхспособности.

— Ну ты сравнил, — Нэввид подошел к креплениям, где висели мечи, и приложил свой к магнитному диску. Меч прилепился к нему — новый и блестящий, никогда еще не бывший в бою. — Наши способности ничто по сравнению с Эсхекиалем. Мы не можем проявить монстров, хотя можем их убить. У нас не получается раздувать силу и бросать волны, видеть сквозь стены, слышать… да много еще чего мы не можем. Сила Проявителя бесконечна, а у нас только та, что в наших руках, — Нэввид с улыбкой посмотрел на ладони, испачканные маслом.

— Упражняешься в скромности? Раньше за тобой я такого не замечал.

— Храмовник должен быть примером смирения, — назидательно отвечал Нэввид, хотя Марк снова оказался прав. Накануне Эсхекиаль прочел ему лекцию о вредности бахвальства и пользе молчания о своих подвигах, и парень решил немного потренироваться в словесном воздержании. Правда, не знал, надолго ли его хватит. Грех уже стоял на пороге, соблазняя новыми рассказами. Храмовники ведь тоже люди, а люди грешны и не совершенны.

— Когда у тебя открылся дар?

— В десять лет. Мне было совсем не больно, только лихорадило жестоко, что я выдержал с большим достоинством. Даже Эсхекиаль отметил мою стойкость.

— А если без лишней шелухи? Факты.

— Шелухи? Да как… — тут Нэввид вспомнил о собственном смирении, предположив, что Марк может быть испытанием его стойкости. — Ладно. Я спас Даррела от нападения твари, высасывающей из него кровь. Забил ее голыми руками.

— Ах да… помню, помню. В тот период были отлично начищенные унитазы… слушай, а ты не помнишь, как она выглядела?

— Откуда мне знать? Я ее не проявлял. Она осталась почти прозрачной.

— Может, поэтому храмовникам и не больно, — задумчиво произнес Марк. — Пламя не мучает вас в каждом бою. Одного раза ему вполне достаточно. Значит, вы просто не такие сильные.

— Это значит, что нам требуется быть в три раза храбрей, — оскорбился Нэввид. — Плесень отведала моего меча, если ты забыл.

— Вот только Эрнесту это не помогло, — напомнил ему Марк. — И ты сидишь тут, чистишь мечи, которые никто никогда не возьмет в руки, а он дрейфует прахом где-то далеко в космосе. Его даже не переработали в компост, потому что испугались. А вдруг после сожжения осталось что-то потустороннее?

— Не осталось.

— Если бы знать, откуда берется сила… больше мечей — больше шансов выжить, но видимо Пламя выбирает совсем бездумно. На корабле всего четыре храмовника и полным-полно взрослых, крепких мужчин. А оно даёт силу какой-то хилой девчонке. Медея совсем ни о чем, сам понимаешь.

— Не говори так. Медея хорошая девушка.

— Это ее единственное достоинство.

— Эсхекиаль говорит, что иногда этого достаточно.

— А как сам думаешь?

— Никогда не знаешь, что и когда пригодится.

— Защищаешь ее, потому что она твоя подруга. Но правда есть правда — любой лучше нее, а уж ты и подавно. Лучше бы на ее месте была Ашера. Пятнадцать свободных мечей и всего четыре храмовника… кого вы можете спасти? Это никуда не годится.

Иногда Марк говорил так, что Нэввид не понимал, оскорбили его или наоборот похвалили. Но то, что храмовников очень мало по сравнению с количеством мечей, было абсолютной правдой. Да и про Медею он ни разу не соврал.

На «Гофор-3» должны были подняться пятнадцать храмовников, для них заранее отвели оружейную и смастерили мечи, еще ни разу не настроенные на чью-либо ДНК. Случилось, как бывает всегда: в назначенный день на космодром напали и все пошло не по плану. Вместо пятнадцати храмовников на борту осталось только двое, и еще один Проявитель, непонятно откуда взявшийся. Некоторые посчитали это равноценным обменом, а вот другие знали: один Проявитель стоит сотни храмовников, а то и тысячи, так что это не обмен, а подарок судьбы.

Оружейная была настолько мала, что мечи не помещались на одной стене, семь висело на одной стороне, и восемь на противоположной. Большинство из них выглядели одинаково уныло: длинный клинок идеальной заточки, гладкая гарда без узоров и щербин, увесистый набалдашник, в котором можно было увидеть свое уродливое отражение — круглый нос и маленькие глазки. Заводской штамп.

Но два других меча — меча, которые наверняка держала чья-то рука, выглядели совсем иначе. У одного по клинку тянулся узкий дол, у другого отпечатались тонкие кресты на стали. В них забилась сухая кровь, которую Нэввид никак не мог вычистить. У длинного гарда была в виде размашистых крыльев, с набалдашником из вороньей головы. Клюв острый, в глазах рубины, в рубинах застревал окружающий свет, отчего они казались кровавыми. Ворон всегда смотрел вслед, куда бы ты не направлялся. У того меча, что чуть короче и с крестами, гарда выполнена в виде сжатых кулаков. Набалдашник спиральный, с зеленым изумрудом на вершине. Красивые клинки. Они принадлежали кому-то, кто уже мертв.

— Зачем ты сюда пришел? Я чищу мечи, ты — ангар, — Нэввид откупорил бутылочку с маслом, стоявшую около стены на длинном столе и накапал немного в фарфоровую миску, белую с синей каймой. — Еще шесть осталось, — он посмотрел на меч в руках Марка. — Семь. Дай сюда, у меня нет времени для пустых разговоров.

— С каких пор Нэввиду некогда поговорить о своих подвигах? — Марк сделал шаг назад, смахнув меч за спину.

— А ты хочешь поговорить о моих подвигах? — с подозрением сощурился Нэввид, раздумывая, стоит ли гнать Марка за дверь. Все же он вожак красных, и, если хочет обсудить его достижения, стоит пойти навстречу.

— Шучу. Нам обоим особо нечем похвастаться. С тех пор, как Гофор прорвался на орбиту, не было больше такого ужаса, как в первые часы полета. У меня из трофеев несколько инсектицидов, а у тебя… кто знает, что у тебя? Никто не видел, кого ты убил. Шел черный смог, воняло, как от Большого Сэма, значит, кого-то, да порешил. Но это все равно круче того, что сделал я. Это не лесть, это — факт.

— Тебе от меня что-то нужно, — догадался Нэввид. — А я уже и уши развесил.

Марк одним движением закинул меч себе на плечо, лезвием плашмя.

— Дай мне несколько уроков на мечах.

— У тебя силы нет. Зачем?

— Меч — тот же нож, только длиннее и тяжелее. В бою часто не хватает чего-нибудь поувесистей. Приходится мучиться с импульсниками, чтобы пробить броню. Хорошее оружие опасно для систем корабля, а слабое бесполезно. Я устал быть чертовым акробатом, занимая правильную позицию, чтобы не повредить чего-нибудь важного. Как с целкой, ей-богу. Мои глаза на затылке скоро вылезут из орбит.

— Меч не пробивает броню, — ответил Нэввид. — Сам по себе не пробивает. Только вместе с силой. Она, конечно, бывает разная, но все, что толще сантиметра меч не берет. Как только включается синхронизация с ДНК, лезвие режет любую толщину.

— Откуда знаешь? — нахмурился Марк.

— Я проверял, — признался Нэввид. — На проявленных монстрах. Помнишь аномалию около Урана?

— Помню, — Марк был серьезен.

— Так вот. Когда Эсхекиаль проявил тех козявок, я отключил кодировку ДНК, чтобы проверить, смогу ли порубить их без силы. У них были очень твердые панцири, поэтому я сомневался. И не зря, — Нэввид тщательно проходился тряпкой по клинку, вверх-вниз, и снова вверх — уже седьмого по счету, — Без кодировки панцири даже не треснули. Но когда сила перешла в клинок, их раскололо надвое, словно раскаленный нож вонзился в масло. Эсхекиаль говорит, что кодировка ДНК это как продолжение руки.

— Кажется, он говорил что-то про сердце.

— Да. Что меч — продолжение нашего сердца. Это мне тоже нравится.

— Глупо. Поэтично, но глупо.

— Не важно, как. Главное, что это правда. Без кодировки ДНК не достать не скрытых, ни явных монстров. Так что меч без силы — бесполезная железяка.

— Бесполезные железяки не начищают раз в неделю до зеркального блеска. Ты трешь так, будто для них есть свободные руки.

— Может, не на корабле… на Марсе найдется кто-нибудь достойный, чтобы их взять. Оружие нужно держать наготове, а враг всегда найдется.

Надо же, этот рыжий урод даже не допускал, что на корабле у кого-то еще может открыться дар, кроме него и пары стариков. Внутри царапнуло, хотя Марк виду не подал. Ему-то какое дело? Что вообще такое сила? Способность достать чуть дальше, замечать чуть больше. Можешь убить тварь, которую никто не видит. Давало ли это преимущество? Вряд ли. «Красные» имели право бежать, храмовники — нет. Никто слова не скажет, если Марк спасет свою задницу и задницы своих ребят, если монстр не проявлен и ходит невидимым по коридорам корабля. В таком бою толку от них мало — его им не достать. А вот в храмовника будут тыкать пальцем, если он даст деру, какова бы ни была огромной тварь. Может даже плюнут пару раз. Стой насмерть — и все тут. Нет в этой силе ничего хорошего. А вот в длинных мечах — есть.

— Люди обожают перестраховываться. Напичкали корабль бесполезными оружием, — Марк подошел к двум мечам, отличающимся от остальных — красивым, с драгоценными камнями. — Кроме этого, конечно. Как они здесь оказались? Где их хозяева? Они не выглядят как заводские болванки.

— Эсхекиаль рассказывал, что на корабле были храмовники, но они погибли в первые часы полета. Это их мечи.

— Так значит на корабле их было тринадцать?

— Ну да.

Марк рассмеялся.

— Живые, мертвые… количество клинков от этого не меняется. Не все панцири такие прочные, как ты говоришь.

— Легче сделать выстрел, чем пытаться ковырять.

— А можно сделать выстрел и всадить в рану большой клинок. Он лучше, чем нож, эффективней, — Марк прищурился. — Или ты боишься, что я настрою их на свою ДНК?

— Какой в этом смысл? Силы-то…

— …у меня никакой нет, — закончил за него Марк, раздражившись, что ему постоянно напоминают об отсутвии дара. — Я могу попробовать. Из любопытства, из гордости. Гордость… очень непослушное чувство. Или лучше сказать гордыня? Смертный грех. Если силу дает крест, может, поэтому у меня нет дара?

«Но тогда и у тебя его не должно быть, хвастливый ты индюк», — подумал Марк, только вслух не сказал.

— На этом корабле нет ничего полезного. Либо дохлые импульсники, либо ножи. Даже мачете нет. Снабдили нас какими-то зубочистками. Когда придет время, "красные" пойдут в бой с голыми руками.

— Эсхекиаль так решил, не я. Сказал — не положено, значит, не положено. Если хочешь, спроси у него сам. Только он не разрешит.

— А ты не говори ему.

— И зачем он тебя над «красными» поставил, ума не приложу.

— Просто мы уважаем друг друга, — Марк на удивление легко подкинул меч в воздухе, тот сверкнул, сделал несколько оборотов и приземлился посередине его ладони, глядя острием в сторону Нэввида. Ловко. Идеальный баланс. — Он меня за то, что я не плачу над каждой переломанной шеей, а я его, что он не строит из себя святошу, сколько бы крестов на себя не напяливал.

А разве не так? Знали бы, кому они в рот смотрят, пылу бы у них поубавилось. Сначала Марк думал, что это какая-то хитрость. В тот вечер Проявитель сам пришел к нему и сел на жесткую солдатскую кровать, сцепив длинные пальцы под подбородком.

«Мне нужен кто-то готовый спуститься со мной в тоннели», — сказал Эсхекиаль. В тот момент Марк не совсем понял, почему визит требует приватной обстановки. А как же капитан? Не лучше ли сначала обсудить детали именно с ним? Подвох — сразу же догадался Марк. Проверяет его? Хочет подловить. Или присматривает для него замену.

Нет, все ерунда. Эсхекиаль не из тех, кто строит козни за спиной капитана и виляет как флюгер на ветру. Он до тошноты прям. А если не хочет, чтобы знали правду — лучше промолчит. Да, Проявитель мастер замалчивать самое важное. Только в тот вечер у него были совсем другие планы.

«Возьмите Эндрю, или Кейси», — ответил Марк, раздумывая, угостить ли Эсхекиаля сахарными палочками. — «Если хотите, я могу пойти с вами».

«Нет, со мной ты не пойдешь», — спокойно и вкрадчиво произнес Эхсекиаль. — «Главный нужен мне наверху. Ребята тебя слушаются, не каждый может найти к ним подход», — Проявитель сразу развеял предположение о том, что хочет заменить Марка кем-то менее находчивым. — «Мне нужен кто-то другой. Кто-нибудь храбрый, с головой на плечах».

«Минхо? Он храбрый, и мозги у него имеются. Хватит, чтобы не палить, куда не следует», — ответил Марк.

«Нет, он не подойдет. Слишком импульсивный. Нужен человек поспокойней. Который не будет рваться вперед, но и не сбежит при виде опасности», — ответил Эсхекиаль, а потом сделал длительную паузу. — «Я даю тебе шанс, Марк. Подумай хорошенько. Не все рады, что ты стал командиром, только не решаются сказать об этом. Присмотрись. Может, найдется кто-нибудь, кто спит и видит, чтобы ты оказался где-нибудь в другом месте. В космосе, например», — Проявитель слабо улыбнулся. — «По-настоящему опасный противник спокоен, рассудителен и умен, а остальные тебе не страшны. Так что выбирай тщательно, кого не жалко».

Удивительно прагматичный подход. С этого момента Марк начал уважать Проявителя даже больше, чем ему хотелось.

«Эрнест», — не долго думая ответил Марк, и оба получили то, что хотели — Эсхекиаль свою идеальную приманку, он — послушных ребят без смуты в умах. Эрнест умел точить на Марка зуб, тихо, размеренно и спокойно, и учил точить зубы всех остальных. Сколько бы Марк его не подлавливал, сколько не продавливал, тот опять за свое. Скользкий был этот Эрнест. Скользкий и осторожный. Сейчас уже мертвый. Теперь острые зубы только у Марка.

Тем временем Нэввид начал собираться: сливать остатки масла в специальную баночку, складывать тряпочки в стопку, повесил мечи на место. Видимо, с бесполезными делами на сегодня закончено.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Марк, отдавая отобранный у стены меч Нэввиду. — Я не из тех, кто трясется над первым впечатлением о себе и мечтает о даре, от которого одни неприятности. Мне просто нужно скинуть кое-какую информацию, а сделать это совершенно бесплатно мне не позволяет совесть.

— И какая же это информация, что нужно ее на меня скидывать? — проворчал Нэввид, поняв, что Марку совершенно не интересны его подвиги.

— Кое-кто находится кое-где, и делает кое-что, — ответил Марк. — Этот кое-кто тебе очень не нравится и делает кое-что, что тебе очень не нравится.

Если честно, этот кое-кто не нравился половине мужского населения корабля, но никто ничего поделать не мог. У Эуридида Ли за плечами высились горы из денег, покровительства самого капитана Анмана и какого-то долбанного обаяния, Марку непостижимого. Даже если бы Марк захотел, не смог бы дотянуть до него свои лапы. А вот насолить можно попытаться. Эуридид потоптал половину девчонок на корабле, даже тех, кого опасно для здоровья — в прямом и переносном смысле. Пара эпидемий срамных болезней прошлась по кораблю именно из-за него. Паренек игнорировал опасность так же, как разъяренных мужей своих пассий.

— И кто это? — Нэввид встал в охотничью стойку, словно пес, почуявший добычу. — Где?

Кажется, Марк пережал болевую точку сильнее, чем планировал. Он не со зла. Хотя, его бы воля, он продавил бы до самых костей. Увы, он может только дразнить.

Эсхекиаль ставит храмовников в рейды. Рейды — единственное, что не подлежало обсуждению. Капитан Анман считал безопасность корабля важней насыпей золота у своей каюты. Разве плохо, если во время рейда вскроется какой-нибудь гнойный нарыв?

Марк дал обещание Мелании, что разберется с вопросом, и как можно скорей. Через мгновение он уже пожалел об этом, но ничего не поделаешь, обещания нужно выполнять. Репутация доставалась ему дорого, как все на этом долбанном корабле на расстоянии миллионов километров от Земли. Сейчас она зависела от длинных женских языков, могших его уничтожить, если вдруг он окажется балаболом.

Время неумолимо утекало сквозь пальцы. Хотя по слухам Эуридид был очень выносливым, все равно не стоило слишком тянуть.

— Два занятия, и Эуридид у тебя в кармане, — улыбнулся Марк. — Бери. Цена бросовая — всего пара уроков.

— Один, — ответил Нэввид.

— По рукам.

Если бы у Ашеры имелась собственная комната, она не научилась бы так ловко уходить от монстров. Скрыться от щупалец, острых игл и клешней гораздо проще, чем от похотливого взгляда соседа. Тот еще и липким бывал, что не отмоешься. Энтони, казалось, был всегда начеку. Не мог удержать язык за зубами даже когда она наклонялась почистить собственные ботинки. Ему хватало наглости называть свои пошлости комплиментами.

Однажды он прямо сказал, что изголодался по такой женщине, как она, так Ашера накормила его хорошей взбучкой — нити кистеня в то утро свистели так, что Энтони неделю лежал только на боку. Все остальное, включая живот, было исполосовано до кровавых полос. Ашера спросила еще, не нужно ли ему добавки, потому что сила нитей была выкручена только на половину мощности, мог и не наесться. Энтони отказался, а через неделю снова начал молоть своим языком. Девушка решила, что животные инстинкты у некоторых людей сильнее, чем доходчивые уроки. Разве что отрезать ему причиндалы, но пока Энтони, вроде как, этого не заслужил.

Система жизнеобеспечения поддерживала одинаковую температуру на всем корабле, но это вовсе не означало, что железный организм везде жил одинаково. Заброшенные отсеки не отключались от единой системы, только чтобы поддерживать общий баланс. В таких местах «Гофор-3» был похож на корабль-призрак. Порой казалось, что он скорее мертв, чем жив, или крепко спал — в темных уголках необитаемых казарм, пустующих кают и бесполезных складов трудно отыскать хоть один всполох энергии. Капитан экономил. Иногда даже больше, чем следовало — впрок. Зачем снабжать отсеки, в которых живут только мертвые воспоминания? Зачем выделять каждому по каюте, если три кровати прекрасно умещаются и в одной?

Ашера порой спрашивала себя, ценят ли такую жертву цветущие сады верхних ярусов. Она научилась переодеваться под одеялом, возвышаясь над кроватью, словно шерстяное привидение. Девушка была "красной", значит, и жила как красная. Вместе с красными ела, вместе с красными тренировалась, и вместе с красными делила одну каюту на четверых. Среди соседей не нашлось ни одной девушки. В "красных" их водилось немного, всего трое, и остальные предпочли лечь под кого-то из местных, чтобы не терпеть нападок таких, как Энтони. Семейным капитан выделял отдельные каюты.

Небольшая казарма представляла собой комнату в пятнадцать квадратных метров, с хорошей вентиляцией, четырьмя кроватями, отхожим местом, душевой, сносным отоплением и огромным информационным дисплеем — она имела все, ради чего они, собственно, здесь и собрались. Рядом с душевой, прямо по правую руку, в стене имелся неглубокий проем, прикрытый тонким слоем матового стекла. С тех пор, как его обесточили, оно уже никогда не становилось прозрачным. За стеклом, прикрыв розовые веки, покоилась кукла для интимных утех. Золотистые волосы струились вниз, ниспадая на округлые покатые плечи. Долгие перелеты скверно сказывались на солдатах, и Конфедерация сочла соития по графику медицинской процедурой. На каждые десять кают имелась такая кукла, безмолвная или говорящая приятные слуху слова — кому как нравилось, мужчины любили послушать сладкую ложь. Многие даже охотно в нее верили.

На своем веку Ашера не припоминала, чтобы куклу когда-нибудь включали. Считалось, что для этого требуется очень много энергии. Но когда девушка уходила из каюты, частенько слышала шуршание створок стекла у себя за спиной.

Длиннолицый Джером лежал на кровати, изучая устройство плазменного резака. Его длинные вытянутые пятки, точно такие же, как и лицо, иногда производили круговые движения в воздухе и резко замирали. Затем все повторялось вновь. Он делал так, когда что-нибудь не понимал — за долгие два года соседства Ашера выучила его повадки наизусть. Лысый Энтони замазывал синяки у себя на теле: недавно его хорошенько отделали в спортзале, и он усиленно делал вид, что ему не больно. Один из многочисленных синяков принадлежал руке Ашеры — та двинула его локтем в ребро, когда он залез к ней под одеяло глубокой ночью. Спустя год он не оставил попыток пристроить к ней свой причиндал, и она периодически проставляла ему синяки, удачно теряющиеся среди остальных. Он был так же глуп, как улитки на белковой ферме, и еще хуже держал удар на ринге. Полосы от кистени на его теле появлялись не только из-за длинного языка, то же самое Ашера с легкостью проделывала с ним в зале в спарринге один на один. Если он вылетит из красных, может не рассчитывать на ее поддержку.

Темноглазый Мароу сидел на кровати и ковырял в носу. Все шло своим чередом.

Дверь отворилась, и на пороге появился Нэввид. С мечом на кожаном ремне, в кольчуге и белой тунике с красным крестом поверх.

— Куда ты так вырядился?

— Подошло время рейда. Хранить покой родной обители — наша святая обязанность, — пафосно произнес Нэввид, уверенно шагнув через порог. Правая ладонь решительно коснулась рукояти меча, подбородок помпезно взлетел к потолку. Выглядело это просто ужасно. Беда в том, что Нэввид этого совсем не замечал. — Ашера, идём, мне понадобится твоя помощь.

Парень оглядел присутствующих. Никто не обратил на него особого внимания, а Мароу так вовсе даже не вынул палец из носа.

— На корабле нет угрозы аномалий, или я чего-то не знаю? — Ашера отбросила одеяло в сторону, перестав быть привидением. — Или Эсхекиаль объявил чрезвычайный обход? Зачем тебе "красные"?

— Кое-кто желает послушать о моих подвигах.

Лысый Энтони прыснул от смеха:

— Побереги чужие уши.

— Это почему?

— Рассказывать ты профи, да вот каждый раз другое. Не помню, чтобы ты хоть раз повторялся. Тебе верить, так ты чудищ убил больше, чем Проявитель за всю свою жизнь. Сколько тебе? Пятнадцать? Восемнадцать? Когда столько успел?

— Иногда я сражал пятерых одним ударом.

— Ха! Ну заливает, — прыснул Энтони. — Думаешь, если монстры невидимы, то можно любую лапшу на уши повесить? Я верю только тому, что видел собственными глазами. Оставь свои байки про кровь и кишки кому-нибудь другому.

— Ничего ты не смыслишь в прекрасном, — укорил его Нэввид совершенно искренне. — Когда-нибудь о наших подвигах будут слагать песни, а с таким подходом твоего имени там не будет.

— Ну и плевать. Твое будущее — плюнул и размазал. Нет его, понимаешь? Есть только сейчас. А прекрасное — это то, что можно потрогать. Женщины, например. Вот это прекрасная штука. У них точёная фигура, шелковая кожа и мягкие волосы. Толстые тоже ничего, есть за что подержаться, но мне больше нравятся стройные и грудастые. Я как раз знаю одну такую. У нее острые зубки и ореховые глаза, как у кошки. Тебя же поэтому назвали Ашера? Как глазки разлепила, сразу замяукала. Другие имена тебе бы не подошли.

— По синякам соскучился? — фыркнула Ашера.

— Ну-ну, не шипи. Побереги хвостик.

— Думаешь я все вру? — оскорбился Нэввид.

— Может врешь, а может и нет, — лысый пожал плечами. — Кто знает, что из сказанного тобой правда?

— Что-нибудь да правда, — рассмеялся Нэввид. — Вот и гадай теперь, что.

— Больно надо.

— Пошли, — Ашера выскочила в дверь, схватив Нэввида за локоть. — Расскажешь, что там за слушатель объявился.

— Я могу попросить Эсхекиаля отселить его от тебя, — они вышли в коридор, тускло освещенный тонкими протяжными лампами.

— Не надо. Он безобидный. Помолет языком, получит пару ударов в бок и успокоится. Больше говорит, чем делает. На его место может прийти кто-нибудь, с кем у меня точно не заладится. А Джером и Мароу балуются с куклой и меня не достают.

— Жаль… вернее, я не от чистого сердца хотел тебе помочь, — признался Нэввид. — Мне услуга нужна.

Они прошли по длинному коридору, вскоре свернув налево — в белесый тоннель с двумя черными диванами у стены.

— С каких пор рыцари совершают подвиги за услугу? — рассмеялась Ашера. — Я думала, им хватает только славы.

— Так я с благородной целью. Считай, два подвига за раз. Кто ещё так умеет?

— Ай-яй. Вот скажи мне, зачем тебе так много трепаться? Люди смеются над тобой. Не нужно рассказывать о себе на каждом углу, или повторись хотя бы раз.

Нэввид и сам понимал это, но порой остановиться очень трудно. Ему нравилось сочинять красивые байки, похожие на правду. Все равно что тревожить больной зуб — не очень полезно, весьма болезненно, но в какой-то степени приятно. Тем более, он вполне имел на это право. Сколько раз он спасал другим жизнь? Не счесть. С тех пор, как в нем пробудилась сила, он таскался хвостом за Проявителем, подчищая шлейф чудовищ-недобитков. Со временем Нэввид стал отдельной боевой единицей, тогда-то он и обрел право на собственные истории.

Тот момент никогда не забыть — юноша потерялся среди серых корабельных стен, где из всего освещения были только горящие глаза монстров. А еще он помнил страх, и холод влажных дыханий, с хрипом вырывающихся из больших кожистых легких. Он размахивал мечом, пока тот не окрасился в багровый, а сердце не принялось стучать, как бешеное. Никто не должен узнать, как сильно он испугался. Каждый раз, когда Нэввид рассказывал новую байку, ему казалось, что он уводит от себя подозрение. Храмовники не боятся. Они идут туда, куда им укажут и никогда не прячут меч в ножны. Разве плохо, что он слегка приукрасит? Монстра-то он убил.

— Люди охотнее поверят в ложь, чем в правду, — сказал Нэввид. — Но лучшая ложь — это полуправда. Где-то я об этом читал. Знаешь, Аши, я хочу, чтобы меня запомнили. Разве это плохо?

— Не знаю. Ты хочешь, чтобы тебя запомнили балаболом?

— Такого не будет.

— Тогда тебе нужно очень долго молчать. И начинать желательно прямо сейчас.

— Глупости. Люди запоминают только то, что слышат каждый день. У них память так работает. Историю пишут победители.

— Не уверена.

— Тут, главное, не останавливаться. Если ты победил, обязательно нужно об этом рассказать, оставить след в истории, так сказать. Сегодня говорят, какой я хвастливый, а завтра будут рассказывать, каким я был храбрым.

— Храбрым и хвастливым, — поправила его Ашера.

— Почему бы и нет? Все лучше, чем забвение. Тем более, что не все, что я рассказываю неправда. Кое-что действительно было. Вот скажи, кто запомнит того, кто все время молчал?

— Запоминают поступки.

Нэввид возвел взгляд к потолку.

— Поступки забудут на следующий же день. Я уже много раз через это проходил — всегда одно и то же. Они помнят свой страх, помнят кровь и крики, а потом внезапную тишину. А того, кто подарил им эту тишину не помнят. Почти все сразу убегают и не оглядываются назад, если только их не парализовало от страха. А ты стоишь над убитым монстром, как дурак и сам себе говоришь спасибо. Может потом, когда они встретят тебя в коридоре, поблагодарят, но случается это редко. Потому что думают, что убивать монстров — моя работа, и за нее я получаю привилегии. А я ничего не получаю, разве что кормят получше. Так ведь и опасности больше.

— Они не говорят спасибо, потому что думают, ты попросишь у них что-нибудь взамен.

— А мне ничего не нужно, только чтобы помнили.

— Так говоришь, будто умирать собрался.

— Нет конечно, ну а вдруг?

— У храмовников вечная паранойя.

— Потому что мы всегда в самом пекле. Меня плесень чуть не съела, а в прошлом году инсектор оставил на шее шрам, — Нэввид разворошил рыжие волосы у себя на голове большой пятерней, будто хотел добраться до рубца. — Помнишь Миранду? Девчонка осталась без ноги, а могла бы без двух. Когда она вышла из лазарета, мне даже показалось, что она хотела меня поцеловать. Просто показалось, на самом деле я не знаю, действительно ли она этого хотела. Такую благодарность я бы принял.

— Может, она хотела упрекнуть тебя в том, что осталась без ноги? — поддела его Ашера.

— Хотела бы — упрекнула. С претензиями у людей никогда не было проблем, — возразил Нэввид. — В общем, я о том, что многие верят на слово. Особенно если есть люди, которых ты действительно спасал.

— Не обижайся, Нэввид, но твой план звучит как полная ерунда.

— Время расставит все по своим местам, вот увидишь. Меня запомнят как героя, а мои подвиги…

— Это всего лишь способ успокоить свой страх.

— Какой страх? — насторожился Нэввид. — Я ничего не боюсь.

— Страх забвения.

— А, ты про это. Не рассказывай никому. Только двое знают мои секреты… ты и еще Медея.

Кроме двух подруг его тревоги замечал еще Эсхекиаль, просто молчал об этом. Нэввид допускал, что все его потаенные страхи на учете у хмурого крестоносца, ведь тот служитель чистого Пламени. Он мог сделать ему тайную выволочку, а мог и явную — при всех. Никогда не угадаешь, что Эсхекиаль посчитает нужным. Человек, помеченный клеймом Проявителя — не совсем человек. Но если он до сих пор не проявил его грехи, то уже и не проявит.

При упоминании Медеи Ашера фыркнула.

— У тебя сила, Нэввид, чего тебе бояться? Там, где красный умрет, храмовник выживет. Вспомни Эрнеста… — Ашера поджала губы с досады. А ведь на его месте могла быть она, если бы Эсхекиаль не решил иначе. Он послал ее вверх, в безопасное место, а внизу оставил его. Одно слово храмовника решило, кому жить, а кому умирать.

— Может, ты и права… — задумчиво ответил Нэввид, но без особого энтузиазма. — Сила спасает, по большому счету.

— Именно. Эрнест погиб, потому что у него не было силы. А ты — другое дело.

— Подружись с Медеей.

— Она меня бесит.

— Да почему? Хорошая же девчонка. Не глупая.

— Не глупая? — Ашера вскинула брови. — Ум не измеряется тем, как хорошо ты умеешь накладывать швы. Придет время, и она выкинет какую-нибудь ерунду, которую просто так не зашьешь. Я каждый раз гадаю, что творится у нее в голове, и каждый раз не угадываю. Ты просишь, потому что она твоя подруга.

— А зачем ты гадаешь, что у нее в голове?

— Слушай, хватит. Удивляюсь, как ты вообще можешь дружить с нами одновременно.

— Все проще, чем ты думаешь, — на лице Нэввида растянулась широкая улыбка. — Ты слишком приземленная, а Медея витает в облаках. Это как два полюса, нейтрализующие друг друга. Только с одной из вас дружить я бы не смог. Тут баланс нужен.

— Ну спасибо, — Ашера резко остановилась, развернулась, и Нэввид, шедший позади, чуть в нее не влетел. — Так и будем чесать языком? Зачем позвал? Мы идём в дальнее крыло. Кто там?

— Эуридид. Он утащил с собой Элию.

Эуридид — бессменный обитатель верхних ярусов, парень, поцелованный судьбой сразу в несколько абсолютно неприличных мест. Он зашел на корабль королем жизни, и намеревался сойти с него в точно таком же статусе, несмотря на стеснение и острую нехватку ресурсов. Отец его был видным корейским магнатом в сфере нанотехнологий, мать — миловидная французская модель, нашедшая любовь всей своей жизни. Ее любовь была огромной, чистой и нежной, настолько, насколько только может быть любовь к деньгам. Отец парня посчитал, что уладить дела важнее, чем воссоединить семью, поэтому остался на Земле чуть дольше, чем планировал. Жив ли он до сих пор, Эуридид не знал.

В наследство он получил не только внушительное состояние, но и миловидную внешность, за которую его проклинали все, кому он вскружил голову. На корабле он не изменял собственным принципам, используя свою харизму прямо по назначению — таскал девок по постелям, выбивал привелегии у капитана корабля и задирал нос перед храмовниками. Эуридид хвастался, что его состояние — второе по величине на этом корабле. Богаче только миллиардер, вошедший в десяток крупнейших IT-магнатов планеты. Может, он даже не врал. Нэввид настороженно относился к людям, в основные принципы которых входит драть девок на корабле.

Принципы — единственное, кому он не изменял. Эуридид всегда пытался взять как можно больше.

"Присвоение женщин — главный способ показать свое превосходство. Когда отступают технологии и возвращается каменный век, мы приходим к настоящим ценностям", — однажды сказал Эуридид и с тех пор Нэввид его возненавидел. По его уму выходит, что у самого Нэввида нет никакого превосходства, и он жалкий неудачник. А как же дар? Кажется, для смазливого ублюдка способности не имели никакого значения, статус определялся только по количеству курочек, которых он потоптал. Самое ужасное, что такой же арифметикой пользовались и остальные мужчины на корабле. Только женщинам подобный счет совсем не нравился, да кто их спрашивать-то будет?

— И что ты в нем нашла?

— Не поминай прошлое, если не хочешь почувствовать кистень на своей заднице.

Когда-то робкую влюбленность взрослеющий девочки прервало грубое "на себя посмотри, у тебя бедра как у бегуна и грудь плоская", а на следующий день о ее признании знал весь корабль.

Былые времена Ашера вспоминала с неприятием. Эуридид не замечал невзрачную девочку, целыми днями тренирующуюся в спортивном зале. Потому как помнил исключительно тех, кто был ему полезен: капитана, инженеров, Проявителя и женщин, с которыми спал. Последние уносили с собой подарки, которыми он их одаривал, используя привилегированное положение VIP-пассажирского статуса. Свое превосходство Эуридид покупал за виноград, апельсины и нечищеную картошку. Иногда — абсент, и реже личную протекцию. Бывало, коленки резво расходились даже после обычного самогона из отдела гидропоники, не стоящего даже этикетки элитного вина с южных склонов французских винограден. Видно миллионы километров от Земли здорово набивали цену дешевой бормотухе.

Не хотелось показывать слезы, особенно ему. Спортивная конкуренция закалила Ашеру еще с самой юности, но жесткая борьба была привычней, чем невесомые бабочки в животе. Иногда щекотало так, что невозможно было уснуть.

«Не прикидывайся нежной фиалкой, — сказал Эуридид, когда она пришла к нему в каюту за объяснениями. В этот момент он раздавил всех бабочек, до одной. — Мы оба знаем, что ты звереныш, зверенышем и останешься, сколько бы не признавалась в любви. Что мне с тобой делать?"

"Я не знаю", — честно ответила она.

"Вот и я не знаю. Уходи".

Сколько ему было? Двадцать пять? Тридцать? Эуридид зашел на корабль красивым принцем и за десять лет почти никак не изменился. Всегда оставался молодым, свежим и сдержанно-жестоким.

В тот момент Эуридид спрятал куда-то свое воспитание, о котором так любил говорить, и вынул его только через четыре года, когда у Ашеры отросла-таки грудь. Хорошая грудь, большая, упругая и мягкая, — он так и сказал. "Я всегда рад видеть прекрасных женщин у себя в постели, — Эуридид улыбался масляной улыбкой, за которую она раньше могла убить. — Надеюсь, мы забудем прошлые обиды. Знаешь, время лечит. Я тебе помогу, если захочешь".

К счастью для Ашеры у нее была отличная память и непрощающий характер. Звереныш — она помнила, как он тогда называл ее, пора и ему было вспомнить об этом. Она помогла ему спуститься с лестницы, за что получила четыре дня карцера.

Нэввид утверждал, что он заговоренный. Иначе как можно было объяснить его оголтелую популярность? Эуридид был не единственным богатеньким сынком какого-нибудь магната, прочно засевший своим тощим задом на верхних ярусах.

Это вызывало ещё больше вопросов — зад тощий, лицо бледное, глазки раскосые и черные, как потухшие угольки — что в нем может быть интересного? Нэввид частенько спрашивал Ашеру, что она в нем нашла, но девушка все время огрызалась, уходя от ответа.

«Может быть, потому что кто-то видит в его глазах не поросячьи угольки, а черные агаты», — сказала как-то Ашера, когда он окончательно ее достал.

«Агаты? Да ты смеешься надо мной», — дивился Нэввид, потому что не видел в его глазах ничего, кроме мелких противных бусинок. Ну какие там агаты? Потухшие угольки, если дать ему в глаз, еще и опухнут.

Да и не девчонка он, чтобы видеть в чьих-то глазах драгоценные камни. Нэввид вспорол бы ему живот, если бы ему ничего за это не было. Или он не был бы таким благородным. Ведь он клялся защищать живых до последнего. А Эуридид, вроде как ещё живой… хотя от его естества несло несвежим душком, будто по пути на Марс кто-то сдох. Но пока он ходил на своих двоих, храмовник мог только скалить зубы и устраивать рейды "целомудрия", глядя, как Эуридид крутит пальцем у виска. Иногда собственное благородство тяжким грузом висело на плечах Нэввида.

— Ты уверен, что они пошли именно сюда? — Ашера оглянулась: вокруг стоял привычный полумрак пустых коридоров. Где-то недалеко работала вентиляция, воздух из кухни приносил запахи моря и сырых улиток. За долгое время скитаний он уже не вызывал непереносимой тошноты.

— Эуридид не идиот, чтобы водить своих потаскушек на верхние ярусы, — тихо шептал Нэввид, в тишине его голос звучал, как случайный шорох. Они свернули налево, к шеренге безликих дверей. Одна была похожа на другую, когда-то здесь располагались казармы с одиночными каютами, — Для Элии сойдет что-нибудь и попроще. Марк рассказал все, что выболтала Мелания. Они с Эуридидом кувыркались целых две недели, и она, кажется, очень обиделась, что он так быстро переключился на другую. Нужно поспешить, пока они не закончили. Я хочу настигнуть колдуна в самый разгар его ритуала.

— Ты слишком быстро приписываешь обыкновенному бабнику сверхъестественные способности.

— Имеешь ввиду, что у него просто хрен большой? Говорят, чем бесполезнее мужчина, тем больше у него достоинство. У него видимо все мозги в низ утекли, раз он ни на что не способен, кроме как девок портить.

— Ну-ну. Ты-то чуть ли не самый полезный человек на этом корабле, забыл? Ну, после Эсхекиаля и капитана, конечно.

— Да я не то имел ввиду, — Нэввид поджал губы, поняв, что невольно закопал сам себя. Поди теперь докажи, что все не так, как он имел ввиду. Чтобы доказать обратное, придется спустить штаны, а ему не хотелось светить своими причиндалами перед подругой. Наверное, она и сама откажется, да ещё отвесит пару плетей по его заднице. — Есть ещё куча инженеров, людей из отдела гидропоники, доктор, в конце концов. Не такой я уж и полезный…

Ашера только хихикнула.

— Вот скажи мне, что такого в этом тощем придурке, что девчонки за него готовы перегрызть друг другу глотки?

— Ты меня достал.

— Скажи, и отстану.

— Деньги, — коротко, но доходчиво ответила Ашера. — У тебя столько нет.

— И прок от этих денег на корабле? Куда почетней иметь силу. Но меня девчонки обходят стороной.

— За твоей спиной нависает страшная тень Эсхекиаля, — ответила Ашера. Они были почти на месте. — Такая отобьет любую симпатию. К храмовникам не подойти без его личного благословения, уж лучше смазливое личико Эуридида.

— Значит, все-таки смазливое личико, — Нэввид задумчиво погладил свое угловатое веснушчатое лицо. При таком раскладе шансов у него оставалось не много.

И кто вообще придумал, что при связях с женщинами сила храмовника ослабевает? Откуда Эсхекиалю-то знать? Он монах, наверняка, не пробовал женщину много лет и не особо от этого страдает. А вот Неввиду очень хотелось. В нем бушевали юношеские страсти, и он часто просыпался по ночам от жгучего желания. Парень хотел хотя бы разик, хотя бы одну. Эсхекиаль обмолвился как-то, что от одной ничего не будет. Иногда Нэввиду хотелось так сильно, что он готов был взять любую, даже косую Риту с кухни, с глазами, смотрящими в разные стороны и верхней губой больше, чем нижней.

Когда на корабле объявлялся очередной монстр, Нэввид решал подождать еще, боясь неудачно испытать судьбу. В конце концов, что у него останется, если он потеряет силу? Разве что навыки, чтобы занять место где-то среди красных. Только он привык быть храмовником и чувствовать себя особенным. Но как же всё-таки хочется… иногда до боли в ребрах, и кое-где ещё.

Иногда его посещали совсем лихие мысли: вот доберется до Марса… там храмовников полно, никто и не заметит пропажу одного меча. В такие безумные моменты Нэввид был готов променять силу на один единственный день страсти, или даже на несколько минут, судя по опыту одиноких ночей у себя в каюте.

Потом он одергивал себя: терять силу сейчас никак нельзя. На корабле такая потеря означает много смертей. А вдруг правда? И проснувшись утром рядом с Ритой он не обнаружит в себе силу. Дрянной какой-то расклад. Если уж и менять силу на какую-нибудь девчонку, то пусть она будет хотя бы красивой. А красивые, как назло, бегали за богатенькими с верхних ярусов. Нэввид только начал постигать все грани жизненной несправедливости.

— И где они? — Нэввид остановился посреди коридора с безликими дверьми. Полумрак делал их еще больше похожими друг на друга. Когда-то они двигались, и стены двигались, но теперь все замерло и походило на кривые зеркала в лабиринте заброшенного аттракциона. — В каждую стучаться? Здесь конец нашего участка.

— Не уйдут, — Ашера приложила палец к губам. — Тс-с-с, прислушайся. Не может быть, чтобы Элия все время молчала. Чайка будет кричать на все его миллионы.

И в самом деле — сквозь тишину слух Нэввида уловил протяжные звуки, похожие на крики голодной чайки. Дверь, из которой доносились звуки найти не составило труда. Ашера зажала ключ-карту между пальцами и подмигнула. Электронный замок пискнул. Прочная стальная дверь откатилась в сторону, и внутрь важно ввалился Нэввид, а следом за ним впорхнула Ашера. На постели, во мраке, охнула женщина. Нэввид сразу же прошел вглубь каюты, не без любопытства отодвинув ящик тумбы, стоящей около кровати и взглянул внутрь. Он шарил взглядом по кромешной темноте, изображая бурную деловую деятельность. Храмовникам некогда заниматься ерундой, у них каждая секунда на счету. Конечно же, он ничего не видел.

— Именем закона, — сказал он с видом еще более важным, чем входил.

Ашера шлепнула клеящийся фонарик на стену прямо напротив кровати и включила его на полную мощность. Элия взвизгнула, когда ее ослепило ярким светом, делающим все тайное явным. Она была абсолютно нага.

— Что это все значит?! — Эуридид успел свалиться с Элии, прикрыв одеялом причинное место. — Я расскажу капитану…

— …как ты препятствовал проведению рейда, — ничуть не смутился Нэввид. — Недавно мы победили плесень, поэтому сейчас приходится смотреть в оба. Эсхекиаль сказал проверить каждый уголок, даже если он находится между ног твоей очередной девки.

— Он так и сказал?

— Очень похоже.

— И начали вы с этой каюты, — Эуридид не спрашивал. Он был злым.

— Храмовнику виднее, откуда ему начинать, — усмехнулся Нэввид, устанавливая анализатор в угол — на тумбу. Помещение наполнилось тихим свистом, ползущим по стенам крохотной каюты.

Жесткая кровать, тумба, отхожее место, экран информирования и выдвижная полка для казенной формы — вот и все, что требовалось генетически модифицированному солдату в путешествиях от войны до войны. Отличное место, чтобы водить сюда девчонок и не задерживаться дольше, чем им хотелось бы.

Элия, стройная девушка с большими темными глазами уселась посреди кровати. Эуридид был совершенно гол, как и девушка, однако та натянула одеяло по грудь, он же обошелся только уголком и своими ладонями. Казалось, своей наготы он совсем не стеснялся. Мужчина был строен, но не худ, в блестящих раскосых глазах читалась нахальность. Копна черных волос падала на бледный лоб, подчеркивая мелкие, гладкие, и до тошноты правильные черты лица. Сколько бы ненависти не клокотало сейчас в Ашере, она все равно пялилась на него, ловя мимолетный взгляд черных агатовых глаз. Нэввиду не нравились эти гляделки, он погладил свое угловатое лицо, поймав себя на мысли, что с ним так никто никогда не играл.

— Развлекаетесь, — холодно произнес Эуридид. — Чтобы обнаружить аномалию, хватит и одного храмовника. Ты-то зачем здесь, Ашера?

— Ух ты, — Нэввид вытащил из тумбы пузырек с зеленоватой жидкостью. — Абсент? А капитан Анман в курсе, как ты эксплуатируешь ресурсы корабля?

— Отдай! — Эуридид подался вперед, Ашера толкнула его, и он упал на спину, прямо на кровать.

— Вот поэтому я здесь, — Ашера улыбнулась белозубой улыбкой.

Эуридид нащупал на кровати белье и принялся его натягивать:

— Придурки.

Нэввид шарил ладонями по углам. Видимо, он и вправду намеревался что-то найти. Эуридид провожал его сосредоточенные движения медленным взглядом.

— Долго еще?

— А что, хочешь продолжить? — Ашера сжала-разжала кулаки. — Неужто желание не отпало?

— Смыться отсюда и доставить вам удовольствие? — Эуридид плюхнулся на кровать, подперев голову ладонью. — Ну уж нет. Не стану я играть по правилам обделенных судьбой храмовников и их льстивых подпевал. Предпочитаю проводить время в обществе красивых женщин. На этом корабле не так-то много стоящих вещей, знаешь ли.

— Как поэтично, — фыркула Ашера.

— Это называется эстетическое восприятие. Оно формируется в приличном обществе, где утонченные вкусы ценятся больше, чем умение бить по морде. Воспитание, знаешь ли, с неба не падает. Нужно приложить для этого усилия. Советую тебе попробовать.

Если бы Ашера дала потрогать свою грудь, когда он просил, у Эуридида бы не возникло вопросов к ее воспитанию. Видимо, полет с лестницы заставил сделать переоценку ценностей, по крайней мере, в отношении нее.

— Не хочешь заехать ему по роже? — обратилась она к Элии, взглянув на нее сердитым ореховым взглядом. — Он назвал тебя вещью.

— Стоящей вещью, — уточнила Элия.

Эуридид сложил ехидную ухмылку.

— Чуть что — сразу в морду. Я же говорил.

— А ну-ка встань, — Нэввид не мог себе позволить, чтобы мерзкая ухмылочка превратилась в полноценную улыбку. — Встань говорю, и к стене. Ноги на ширине плеч.

— Что такое? — Эуридид встал, Нэввид прижал его к стене и хлопнул большой пятерней по плечу. — Тебя не смущает моя нагота?

— Ничуть.

— Я вообще-то по девочкам. В любом случае, ты не в моем вкусе, если бы даже был бабой. Извини, но ты не по адресу.

— Заткнись, — Нэввид демонстративно шарил по бокам Эридида, будто хотел выпустить ему кишки. Громкие шлепки по коже глухим шорохом гуляли по коридорам. — Монстры могут налипнуть куда-нибудь, а ты даже этого не заметишь. По крайней мере до того момента, как они спустят с тебя шкуру. Опомниться не успеешь, как от тебя останутся одни кости.

— И ты решил сделать это за них? — Эуридид хотел бы пошевелиться, но не мог. У Нэввида были великолепные навыки удержания противника. Он бил каждый раз, когда тот уходил в сторону.

— Не тебе судить о методах храмовников. Лучше помолчи и послушай. Когда мне только исполнилось четырнадцать, мы пролетали мимо Сатурна с мега-аномалией осколочного типа. Вот оттуда лезли медузы, которые просто обожали забираться под кожу и поедать жертву изнутри. Иногда они забирались в естественные отверстия, чтобы было легче добраться до кишок.

— Пока что в естественные отверстия пытаешься забраться только ты.

Нэввид дал ему оплеуху, и Эуридид замолчал. Ничего, слушался бы с самого начала, не схлопотал бы, как последний дурак.

— Тогда еще были живы курицы и домашние животные, — продолжил Нэввид. — После этого случая, как ты понял, живности на корабле не осталось. Жертв находили выпотрошенными дочиста, с очень аккуратной шкуркой, почти нетронутой. Среди них бывали и люди.

— Что-то не припоминаю такого.

— Просто у тебя был очередной запой. Так вот. Одни очень тупые медузы повадились нападать на меня, когда я ходил в рейды по нижним ярусам. Хотели сожрать меня и выбросить шкурку, — Нэввид усмехнулся. — Но не тут-то было. Я сам посмотрел, что за кишки у них под маслянистой шляпкой. Я сдирал их с себя и разрывал пополам. Голыми руками, между прочим. Тогда я еще не умел пользоваться мечом как следует. Это был мой первый подвиг. Второй…

— Я вижу, ты собрался меня пытать.

— Я только заполняю твои пробелы. Расскажешь потом обо мне на Марсе, за бокалом игристого шампанского.

— Все, что я могу о тебе рассказать — что ты непробиваемый идиот. Нет, даже не так. Непробиваемый хвастливый идиот.

— Заканчивайте спектакль, ребят, — Элия умоляюще закатила глаза к потолку. — Так сложно свыкнуться с мыслью, что я ему понравилась?

— Именно поэтому он привел тебя сюда, а не на верхние ярусы, где проживает его мать, — Ашера явно была не в духе. — Хотя там побывали уже и Беатрис, и Мелани. Если не изменяет память, Айша тоже поднималась в его комнату.

Нэввид отбил Эуридиду все, что было дозволено и наконец отстал.

— Это правда? — Элия подскочила к краю кровати, пнув Эуридида пяткой в колено, тот колыхнулся, но остался невозмутим.

— Да-да, от него никакой пользы, кроме того, что девок портить, — пробубнил Нэввид.

— Ты очень сильно преувеличиваешь, — Эуридид улыбнулся несмотря на боль в левом боку. Удар у Нэввида стальной, не зря он обнимает ладонью рукоять меча чаще, чем свое достоинство. Хотя, кто его знает… — Большинство девчонок попало ко мне уже порчеными. Не знаю, когда это случилось… когда они достигли совершеннолетия, или узнали, что у мальчиков бывает член. Или когда Эсхекиаль отвернулся… но к порче я точно не причастен. Не каждая вещь стоит своих денег.

— Бесполезный кусок де…

— А ты? — Эуридид уселся на краю постели, положив локти на колени и сцепив пальцы. — Какая от тебя польза? Охраняешь от меня абсент? Какой хищный взгляд… я не трахал тебя на этой кровати, Аши, чтобы ты имела право на меня так смотреть. Я слышал, ты висела на балках, когда плесень пожирала Эрнеста. Он умер, а ты жива. Повезло так повезло. Или кто-то запамятовал спуститься?

— Не называй меня Аши. Никогда.

Сегодня ночью Ашере снился Эрнест. Он пришел к ней без лица, с одним большим ртом посреди кровавого месива. Похожий на широкую щель, вырубленную посередине тупым топориком для мяса, рот открывался и закрывался, изрыгая укоризненные стоны. Ашера лежала на кровати, прикованная сном к простыне, и не могла пошевелиться. Казалось, еще шаг и Эрнест поглотит ее, совершенно заслуженно — она так и не спустилась вниз, не помогла. Стоя около кровати, боец молча взирал на нее, неспособный согнуть шею и показать оплывшее лицо, но она знала, что его взгляд полон укора.

«Это был приказ!» — кричала она Эрнесту, когда ему оставался один шаг до кровати.

Это был приказ… Эсхекиаль сказал забраться наверх и не спускаться вниз… Ашера повторяла эти слова вновь и вновь, словно выстраивала перед собой стену, но стоны безликого призрака рушили любую защиту. Девушка внезапно проснулась, ощущая на коже липкий морок страшного забытья.

— Это был приказ, — повторила Ашера вслух глухим голосом.

Нащупав больное, Эуридид уже набрал воздух в лёгкие, чтобы ляпнуть что-нибудь эдакое, как Нэввид навис над ним рыже-веснушчатой скалой:

— Да уж, заварушка была что надо, — весело проговорил он. — Они все отведали моего меча. Знаешь, как там было страшно?

— Нет, — скривился Эуридид. — Полагаю, ты единственный кто не испугался? Из всех храмовников на корабле только ты самый хвастливый.

— Самый правдивый, ты хотел сказать, — рассмеявшись, поправил его Нэввид. — Просто моя храбрость не укладывается у тебя в голове. Один трусливый трус считает мои рассказы выдумкой, между тем как это совершеннейшая правда. Плесень похоронила меня под грудой смердящей плоти, но я смог выбраться.

— Можешь забрать мой абсент в качестве награды. За твою храбрость.

— Я угадываю в твоих словах насмешку, — отвечал Нэввид.

— Она там есть.

— И все же, мне было страшно, — продолжал Нэввид. — Да-да, даже доблестные храмовники иногда испытывают страх. Ашера подсвечивала сверху, без ее помощи нас сожрали бы раньше, чем Эсхекиаль выжег гнездо. Тогда мне точно пришел бы конец. Это был приказ — Ашера сказала правду.

— Ты признал, что испугался — мне тебе похлопать? Я уже отдал вам, придуркам, свой абсент. Больше у меня ничего нет. С собой…

— Я не просто испугался, — важно произнес Нэввид. — Бери больше. Я обмочился. Думаю, это было неизбежно.

— И ты вот так просто об этом говоришь? — поразился Эуридид. — Не боишься, что над тобой будет смеяться весь корабль? Если я расскажу всем.

Нэввид только рассмеялся. Мочиться от храбрости почетно. Это знали все, кто доходил до второй двери.

— Заметано, — сказал он, вынул из ножен длинный меч и развернул его на ладони, настолько быстро и удивительно легко, что Эуридид отшатнулся. Нэввид ткнул холодной рукоятью ему в грудь. — Но только после того, как ты сам возьмёшь меч в свои руки и попробуешь помахать им у морды какого-нибудь монстра.

Ашера легонько улыбнулась — и все же какие некрепкие нервишки были у этого любителя посмотреть, что находится под женскими юбками.

— Убери от меня эту железяку, — Эуридид махнул рукой, отбросив от себя меч.

Нэввид как ни в чем ни бывало, с той же легкостью развернул меч рукоятью к себе, схватил гарду и вогнал клинок в ножны:

— Кстати, смотри, — он показал испачканную чернотой белую пятерню.

— Что это?

— Нашел за тумбой, стелилась по левому углу, вверх по стене. Следовало бы включить свет, прежде чем тащить Элию в постель.

— Да пошли вы, — Эуридид начал собираться наспех. — Я сваливаю.

Свалил он тут же, заскочив в штаны гораздо быстрее, чем в белье.

— Трус, — брезгливо фыркнула Ашера ему вдогонку.

— Эсхекиаль выжег гнездо. Эта плесень должна быть мертвой, — разочарованно сказала Элия, тоже начав одеваться. Оставаться голой теперь бесполезно.

— Совершенно верно, она полностью и безоговорочно мертвая, — подтвердил Нэввид, отирая плесень о штаны.

— Могли бы ему сказать, — проворчала Элия, обнажив грудь. Нэввид рефлекторно отвернулся, хотя пожалел об этом уже через мгновение. Повернуться вновь ему не позволило благородство. — Хотя он мог бы сам догадаться. Эуридид не любит идти против течения. Любая трудность, и он срывается с крючка. Если вам на него плевать, подумали бы хоть обо мне. На этом корабле все дается с большим трудом. У меня нет ни навыков, ни желания ломать кости, а вот есть хочется каждый день.

— Ты прекрасно кормишься через другие навыки, — съязвила Ашера.

— Вот скажи мне, Элия, — Нэввид стоял к девушке спиной. — Почему он, почему не я?

— На корабле очень много мужчин, есть из чего выбрать, — Элия не стала строить из себя дурочку. Она добралась до потрепанной юбки и слезла с кровати. — Вы сами виноваты, что спасали прежде всего себя. Когда «Гофор-3» только взлетал, эти твари выбирали самую легкую добычу. Которая не может убежать, или не может сопротивляться. Карл зарубил аварийным топором большую хитиновую гадину, когда Эсхекиаль ее проявил. Монстры это увидели и, видимо, решили, что еда не очень-то хочет умирать. Они отстали от него, и переключились на других. На меня… на девушку в желтой кофточке. Знаешь, такое гадкое чувство, когда знаешь, что нужно бежать, но не можешь, потому что тело парализовало от страха. Мы просто растерялись. Мне удалось спастись потому что помог Эсхекиаль. А ту девчонку догнали. Мужчины спасали самих себя, а не женщин, теперь им приходится за это расплачиваться. Пусть выворачиваются наизнанку, или трахают друг друга. А мы вольны выбирать.

— Мне тогда было восемь, — сказал Нэввид с обидой.

— Ну хорошо, — согласилась Элия, — Угости меня абсентом, — она протянула руку.

Нэввид поколебался немного, но все же спрятал пузырек с жидкостью за пазуху:

— Не могу. Это конфискованная вещь. Мне нужно будет сдать ее в отдел гидропоники и доложить Проявителю, — парень сделал небольшую паузу. — Извини…

Элия рассмеялась.

— Вот видишь. Ты слишком правильный. Поди, обо всем Эсхекиалю докладываешь? Ни кусочка, ни глоточка лишнего не сделаешь. Что с тебя можно поиметь? От такого мужчины не дождешься хороших подарков, а Эуридид балует тех, кто с ним спит.

— Мы дрейфуем в космосе на корабле шлюх, — едко заметила Ашера, подняв фиолетовую кофточку с пола.

Элия оскорбилась, вырвав вещь из рук темнокожей девушки:

— А это еще не все. С Эуридидом просто. Он не парит мозг всей этой романтичной чушью и я всегда знаю, где он находится. На верхнем ярусе, среди роскоши и вина. А Нэввид может быть где угодно, а может и не быть. Храмовники вечно где-то пропадают, выполняя приказы Проявителя. Этот русский считает, что они его собственность.

— Быть под кураторством Проявителя — почетно, — прошептал Нэввид. Он стал тихим сразу, когда Элия заговорила.

— Именно, — фыркнула Элия. — Вы бросаетесь в пекло сразу, как только он прикажет. Вместо Эрнеста мог быть ты. Альберт умер в прошлом году, когда его загрызла какая-то химера у распределительного отсека, на его теле были раны размером с мой локоть, а Норман скончался две недели назад. Все из-за плесени. Какой смысл заводить отношения с храмовником, если сегодня-завтра его не станет? Рано или поздно это все равно случится. Ты смертник, Нэввид.

Некоторые из листьев были настолько широкими, что не умещались на ладони. Поливочные системы работали несколько часов кряду, периодически щелкали датчики подачи питательного субстрата. Сегодня было особенно влажно. В отделе гидропоники люди старались подолгу не задерживаться. Здесь тяжело дышалось, и кожа становилась рыхлой.

По окончании рейда Медея не могла найти иного места, чтобы спрятаться, иначе погонят еще на один. После обстоятельных замеров Меннив вырвало ей прямо под ноги, туда же полетела и бутылка с кислым вином. Медея не помнила, чтобы когда-то так широко шагала. Переступив через лужу кислой вони, она вышла из комнаты под злые проклятья и требования все убрать.

Ничего из того, что Меннив ей щедро наобещала, не сбудется. Она не станет потрёпанной потаскухой, и уж точно не облысеет, а если и закончит свою жизнь где-то в закоулках большого корабля, то не сдохнет, а, наверняка, погибнет.

На верхние ярусы она больше ни ногой. За несколько лет Медея успела проникнуться ненавистью к пестрым коридорам. Ровно с тех пор, как впервые туда поднялась. Пока что дар приносил ей только неприятности, хотя должен был славу и восхищение. Там, наверху, его уж точно не ценили. Поэтому Медея предпочитала проводить время в ожидании признания в отделе гидропоники. Здесь ее ищут гораздо реже. Это, конечно, слегка успокаивало, если не думать, что приказ о рейдах отдавал сам Эсхекиаль. От него не скрыться, сколько бы раций не было случайно потеряно по углам.

Прошла каких-то пара часов, и Эсхекиаль появился в проёме отсека тихо, молчаливо, словно совесть, которую только-только удалось усыпить. Лицо у такой совести вытянутое и сухое, с короткой рыжеватой бородкой. Серые глаза взирали спокойно и безразлично, по шершавой кольчуге, которую он никогда не снимал, спускалась туника с черным крестом на груди. Храмовник был очень высок, он упирался макушкой в верхний порог проема, обрамлявшего длинное жилистое тело, словно рамка от картины. Справа и слева ползли стебли ползучей клубники. В руках Эсхекиаль держал обнаженный меч. С ним же он прошел до стола с удобрениями, и его же положил на стол прямо перед Медеей.

— Я просто мечтаю стать рыцарем, — тут же сказала она.

— А я думал, ты всегда мечтала влюбиться.

Влюбиться оказалось не так уж и сложно. Стоило только Эуридиду посмотреть на нее украдкой и нагло улыбнуться уголком рта, как она тут же пропала. Гораздо трудней стать рыцарем так, чтобы и другие в это поверили.

На мече светилась ее ДНК-метка.

— Одно дело мечтать, другое — ставить свою метку на ткань Преданной, — недовольно проговорил Эсхекиаль. — Нэввид сказал мне первым, так что тебе повезло не оказаться в карцере.

— Но ведь мечей в несколько раз больше, чем храмовников. Они простаивают без дела.

— Оружие может понадобиться, когда мы доберемся до Марса. Ткань преданной портится, если ее перенастраивать каждый раз на новую ДНК. Ты все равно с ним не управишься. Зачем он тебе понадобился?

— Рыцарь не ходит без меча.

— Разве ты можешь его поднять?

Оба они знали, что нет. Мечи, коими был снабжен Гофор-3, имели вес не менее двух килограммов, и предназначались для крепких мужчин. Орудовать тяжелым одноручником хрупкой девушке было трудно. Когда Медея настраивала ткань преданной, то стаскивала его со стола двумя руками. Тогда он показался ей не таким тяжёлым, если не поднимать его слишком высоко. А сейчас Медея взялась за рукоять и так же стащила меч со стола, показав, что может держать его — даже одной рукой. Вторую руку она не подключала.

— А теперь замахнись, — спокойно попросил Эсхекиаль.

И Медея замахнулась, довольно лихо поначалу, срезав помидор с ближайшего куста, а потом ее повело, и она тотчас завалилась назад. Храмовник быстро оказался рядом, не дал ей упасть и вынул меч из ее рук. Тот успел прочертить рваную линию по стальной решетке пола, выбив из металла несколько жирных искр.

— Мне просто нужно лучше питаться, — Медея размяла заболевшее запястье. — Если привести себя в форму, я буду держаться уверенней.

— Дело не в питании.

— Остальные учатся сражаться с монстрами и всегда готовы к нападению. Мне тоже нужны навыки, чтобы давать отпор.

— Другие учатся защищать пассажиров, — Эсхекиаль хмуро вернул меч на стол. — Ты учишься защищать саму себя. Ты не должна заботиться об остальных, стремясь убить как можно больше чудовищ. Достаточно быть меткой и быстро бегать. Для этого меч не нужен, он только сделает тебя неповоротливой. Хватит и кинжала, с которым ты неплохо управляешься.

— Это не кинжал, а зубочистка.

— Когда-нибудь эта зубочистка спасет тебе жизнь.

— А как же "меч — продолжение нашего сердца"? Ты часто говоришь это храмовникам.

— Красивая фраза, но не всегда стоит гордиться тем, что сталь торчит у тебя из груди. Девушкам это ни к чему.

Медея прикоснулась к холодному металлу, расстроившись, что меч больше ей не принадлежит. Отец сбросил настройки.

— Знаешь, я иногда представляю, как спасаю людей. Вокруг крики, мольбы о помощи… и вдруг появляюсь я, с мечом в руках. Мечтать о таком приятно. Только не говори, пожалуйста, никому, я только тебе рассказываю. В моих мечтах я умею делать все то, что умеют делать настоящие храмовники. В моих мечтах я тоже храмовница.

— Нэввид увлек тебя пустыми россказнями о рыцарях, я говорил ему, чтобы он не забивал тебе голову.

— Разве они не существовали?

— Рыцари? Были.

— Тогда что плохого в моих мечтах?

— В таких мечтах нет ничего худого, если ты не хочешь, чтобы они сбылись. Путь будет долгим, и может стоить тебе жизни.

— Скорее мы умрем от голода.

Запрокинув голову, Эсхекиаль оглядел отдел гидропоники.

— Мне кажется, вы неплохо справляетесь. До Марса не стоит беспокоиться о недостатке витаминов.

— Работы очень много, — охотно согласилась Медея. — Мне не хватает времени даже на рейды, но ведь я не о том говорю. Посвяти меня.

И каждый раз одно и то же. Будто она забывает все, что он ей говорил. Поразительное упрямство.

— Ты знаешь мой ответ, — терпеливо ответил Эсхекиаль, — На своем веку я не встречал ни одной женщины Проявителя. Это слишком тяжкое бремя. Пламя приходит с болью и сжигает до тла. Многие мужчины пытались вместить в себя силу, и большинство из них не дожило до рассвета. Если бы Пламя могло прийти к женщинам, оно бы пришло, но на этом корабле я — единственный Проявитель. Значит, таков закон. Не я его придумал, и не мне его нарушать.

— Я не чувствовала никакой боли.

— Вспомни, каково было Нэввиду.

После похода вниз, к гравитатору, Нэввида внезапно охватил жар, кости выходили из его суставов, он метался в бреду, повторяя имя умершей матери. Несколько раз Медея заходила к нему, чтобы подержать за руку, и каждый раз закрывала глаза и сжимала до скрежета зубы. Мальчик был слишком горячим. Медея специально не отпускала его ладонь, чтобы он не подумал, что она плохой друг. Однажды она обожгла ладонь, и с тех пор Эсхекиаль запретил заходить к Неввиду, пока тот не поправится, или пока не умрет.

С утра до ночи Эсхекиаль отирал дрожащее в лихорадке тело влажной тряпицей с уксусом, и только спустя семь дней и семь ночей объявил, что родился будущий храмовник.

— Мужское Пламя приходит с муками, зато сидит прочнее. Кто знает, что случится с твоей силой завтра? — Эсхекиаль положил сухую ладонь на кудрявую макушку названной дочери. — Что легко приходит, то легко и уходит. Да, Неввид не Проявитель, но ему было тяжело. Значит, его Пламя сидит прочно. А твое шаткое, и может исчезнуть в любой момент. Что, если это произойдет во время атаки? Из-за тебя могут погибнуть люди.

— Если бы ты обучал меня лично, об этом не стоило бы беспокоиться. Но ты не берешь меня на занятия, а Пламя не хочет меня испытывать.

— Стоит поблагодарить его за это, — Эсхекиаль притянул к себе Медею и обнял ее.

— Не обижайся, пап, но мне кажется, что все это ерунда.

— Нет это — объективная реальность.

— Ты так часто это говоришь, — произнесла Медея ему в плечо. — Но ведь твое определение совсем не соответствует действительности.

— Опять что-то прочитала?

— «Параллельные кривые» Виктора Андерсона.

— Хорошая книжка.

— Объективная реальность — все существующее в материальном мире, независимо от человеческого сознания, восприятия и воли: пространство, время, движение и формы материи. Ничего из того, что ты обычно перечисляешь, к реальности не относится.

— Придет время, когда в это понятие включат и другие вещи.

— Какие?

— Невидимые глазу, не ощущаемые кожей. Иногда несуществующее бывает очень громким, — взгляд Эсхекиаля упал на стеклянную коробку около колбы с удобрениями. — Это все еще Оливер, или уже кто-то другой?

Таракан соскочил с комка грязи и обеспокоенно забегал кругами.

— Другого у меня нет. Оливер самец. Марли убил всех, так что он единственный в своем роде — последний. Прошло уже восемь месяцев с его младенчества, ему, наверное, недолго осталось. Я буду очень скучать, когда его не станет.

— Когда мы прибудем на Марс, я подарю тебе котенка, — улыбнулся Эсхекиаль.

— Но пока что мы здесь. Я придумала для Оливера погребальную песнь.

Нередко таракан подолгу прятался в своем пряничном домике в большом стеклянном кубе. Медее нравился ее питомец, когда она дала ему имя, он полюбился ей еще сильнее. Девушка сделала все, чтобы он был счастлив. Организовала ему большой прозрачный дом — куб, куда поместила несколько игрушечных домиков с большими резными окнами, постелила полянку из мха, смастерила капельный полив внутренней экосистемы, бросала Оливеру остатки со своего стола, а иногда и свежие фрукты, всегда поила его сверхмеры и никогда не делала ему больно.

Каждый месяц она клеила микроскопический колпак на тараканий день рождения, надевая его на голову Оливера пинцетом. На пятый месяц, юбилейный, она надела ему целых два. Потом оставила кусочек сахара размером с полногтя и не уходила, пока он его не попробует.

Однажды Оливер выбрался из стеклянного куба и попытался удавиться. Пролитая на стол компостная смесь для вариативных баклажан закупорила его дыхательные пути, через некоторое время он перевалился на спину и сложил лапки. Медея провела полный курс реабилитации, за что потом схлопотала от капитана, и от доктора Грегори за использование ресурсных мощностей.

Почуяв прохладный поток воздуха из приоткрытой крышки, Оливер заработал лапками по стеклянной стенке. Медея отпрянула от храмовника, приподняла крышку и шлепнула его по голове кончиком ножа. Иначе опять застрянет в щели и повредит себе крыло. Оливер упал на влажный мох, над его головой сомкнулась непроницаемая крышка.

Эсхекиаль отцепил рацию от пояса и протянул Медее.

— Не стоит терять ее там, где ее ни за что не найдут, — усмехнулся по-доброму храмовник, — Ее будут искать там в первую очередь.

Медея опять выбросила рацию около кабелей, глушивших сигнал.

— Ты назначил меня на верхние ярусы для того, чтобы богатые бездельницы не приставали к парням. Так вот, теперь они пристают ко мне. Помнишь, ты говорил, что от скуки могут родиться пороки, которых и в помине не было?

— Все пороки уже заложены в человеке, но не все они поднимают голову.

— Для их пороков не хватает голов, — пожаловалась Медея. — Амелия недавно ходила передо мной голой, Хаеши не разрешала войти, если я с ней не выпью, а Кейтлин… она предложила лечь с ней в постель.

— Разница между тобой и парнями в том, что может наступить момент, когда они согласятся на такое предложение, а ты — нет. Поэтому я и поставил тебя на верхние ярусы.

— Ты им не доверяешь? — поразилась Медея. — Даже Нэввиду?

— Не ему, а его молодости. Гормоны сгубили ни одного, и не двух храмовников. Я не хочу давать ему лишнего повода для соблазнов. Будь мы на Земле, я бы гонял Нэввида по горам, пока он не выдохнется и не сможет мечтать ни о чем, кроме мягкой постели и теплого ужина. Но мы на корабле, в замкнутом пространстве. Здесь люди думают только о еде, сексе и выпивке. Им скучно, им нужно девать куда-то свою энергию. Особенно верхним ярусам. Особенно если у них огромное количество денег и статус, которым где-то, да нужно пощеголять.

— Это не статус, а фантом какой-то. Кто знает, может и нет у них уже ничего? Что сейчас творится на Марсе?

— Именно поэтому щеголять нужно быстрее, — усмехнулся Эсхекиаль. — Пока капитан на их стороне, мы обязаны выполнять приказы. Пойми, лучшего кандидата для верхних ярусов мне не найти. Нэввид хороший парень, усердный, но он — не ты.

— Хоть в чем-то ты находишь меня полезной.

— Если бы польза измерялась умением раздавать тумаки, мир бы уже давно рухнул, — ответил Эсхекиаль. — Но мир держится на совсем другом, менее осязаемом умении.

— А оно относится к объективной реальности? Не к твоей. К настоящей.

— Ещё как, — усмехнулся Эсхекиаль. — Любовь — чем не объективная реальность?

Оглядываясь назад, в прошлое, он поражался, как любовь может родиться из крови и хаоса. Немного слез, немного безысходной назойливости и очень болтливый язык — вот и все необходимое, чтобы назвать его отцом. Как оказалось, любовь такая неудержимая сила, что может появиться из чего угодно.

Медее было всего семь, когда он вынес ее с горящего космодрома, атакованного воздушными копьеносцами. Проявители назвали их так, потому что монстры имели на носах длинное жало, плюющееся кислотой. Кислота проедала металл, кожу и кости.

Никто не видел копьеносцев, кроме Проявителей, люди даже не понимали из-за чего погибали. Медея стояла на коленях, схватившись ладошками за мертвую женщину. Судя по тому, что они поразительно походили друг на друга, наверное, это была ее мать. Вокруг творился хаос: люди спасались от внезапных пожаров, от смертельной толкотни и национальной гвардии, стрелявшей в каждого, кто пытался прорваться к кораблям, минуя списки. Воздух наполнился криками и острым запахом гари. Женщина лежала на мокром бетоне, созерцая небо стеклянными глазами.

Удар — Эсхекиаль пустил волну, и позади Медеи что-то шлепнулось о бетон и завыло. Девочка крикнула, попыталась встать, но не смогла — ноги не держали. Монстр уже начал проявляться за ее спиной: огромный, бугристый, с глазами по разные стороны от широкой морды, и один выше другого. Эсхекиаль ударил еще одной волной, не дав девочке обернуться. Медея так и не увидела, кто убил ее мать. Эсхекиаль поднял лишившуюся чувств девочку на руки, грубым рывком заставив ее отпустить мертвую ладонь. Он и сам не понимал, зачем поступил так, осознание к нему пришло много позже. Видеть, как гибнут женщины и дети храмовнику было не в первой — к тому времени он уже наловчился выбирать, кому жить, а кому умирать.

Но в тот вечер, когда с неба лилась кислота, он понес ребенка к ближайшему кораблю, хотя должен был сделать совсем другой выбор.

Судьба завела Эсхекиаля далеко. Лайнер, на котором он должен был улететь, находился на другом конце космодрома. В пылу боя храмовников оттеснили к крайней полосе, даже Проявители были бессильны перед воздушными копьеносцами — те находились слишком высоко, чтобы сила Пламени дотянулась до неба. Эсхекиаль не смог бы преодолеть такое огромное расстояние с ребенком на руках. Он бросил несколько тысяч людей, оставив корабль без Проявителя, и поднялся на борт боевого линкора с пассажирским потенциалом всего в девятьсот пятьдесят человек. Капитан пропустил его без всякой субординации. Проявитель на борту — неслыханная удача, и плевать, что он, скорее всего, предназначался кому-то другому.

Пока «Гофор-3» прорывался в стратосферу, Эсхекиаль наблюдал, как внизу полыхала «Мириам» — тот самый лайнер, на котором он должен был подняться в космос. Копьеносцы спалили его дотла.

— Нужно протирать снизу вверх, а не наоборот.

— Почему же? — спокойно спросил Эсхекиаль, его уже не трогала назойливость маленькой девочки.

— Потому что иначе мечу будет щекотно.

Несколько дней назад ей исполнилось восемь. После катастрофы прошло несколько месяцев, и девочка только недавно начала говорить. Эсхекиаль полагал, что первое ее слово будет «я с тобой», но она сказала «я хочу есть». Медея преследовала его до самой оружейной, зашла следом и забралась на бочку с техническим маслом. Она болтала ногами, поедая бутерброд из пшеничного хлеба, с ломтиком бекона и парой листочков салата. Его выдали храмовнику в столовой из корабельных продовольственных запасов. Раз уж она хочет есть, значит, на то есть веские причины — Эсхекиаль в очередной раз отдал ей половину своего обеда. Более прожорливого ребенка он еще не встречал. Ее голод был сравним только с ее прилипчивостью и с целым потоком глупых замечаний, свойственный только очень болтливым детям. Эсхекиаль, по обыкновению, занимал место на стуле около груды перепачканного в масле тряпья.

— И где же твой отец? — спросил однажды Эсхекиаль. Куда делась мать храмовник помнил хорошо.

— Я папу никогда не видела, — пожала плечами Медея, отправив последний кусок в рот.

— А кем он был, ты знаешь?

— Мама говорила, что он был негодяем.

Стоило только прикормить ее, пару раз не прогнать, и девчонка уже прилепилась к нему, неотступно следуя по пятам. «Ты хороший, — заявила Медея после того, как он принес ей редкое мороженое из запасов. — Будешь моим папой». Видимо, вместо того, которого она никогда не видела.

Как оказывается все просто. Наверное, так это и происходит. Просто однажды что-то входит в твою жизнь, занимая все жизненное пространство. Эсхекиаль не совсем понимал, хорошо ли, что маленькая девочка назвала отцом первого встречного. Он просто позволял ей быть рядом, раздражаясь неуемному детскому любопытству. Молчал, сжимая зубы, когда Медея пела высоким писклявым голосом, сидя на бочке, отбирал мечи, которые она неуклюже таскала их по полу без его разрешения. Острие меча проделывало глубокую щербину на стальной решетке, следуя за клинком. Проявителю приходилось фиксировать оружие кодом, чтобы Медея до него не добралась. Ведь он часто чистил их, а она помогала ему делать это правильно — снизу-вверх, как сама учила.

Со временем Эсхекиаль обнаружил, что привязался к Медее гораздо больше, чем рассчитывал.

— Прозвучала тревога. Вы опять искали эту девочку в вентиляции? — даже капитан начал замечать, что при объявлении тревоги Эсхекиаль прежде всего заботится о Медее, а потом уже об остальных.

— Искал. Вас это беспокоит?

— Подобная симпатия — непростительная слабость для храмовника. Если она повлияет на безопасность корабля… — Анман помедлил, не решившись упрекнуть Эсхекиаля в его методах. — Научите девчонку соблюдать технику безопасности, вы же столько времени проводите вместе. Ребенок совершенно не понимает, что такое опасность.

— Не волнуйтесь, капитан. Когда я соберусь отлупить Медею, она будет знать, за что.

С тех пор он только грозился, но ни разу не поднял на нее руку. Однажды его мягкость кого-нибудь погубит.

— О, господин Эсхекиаль. Неужели у нас завелись чудовища? — в отсек гидропоники ввалилась Дарина, невысокая женщина лет пятидесяти, с грубыми морщинами на лице и конским хвостом седеющих волос. В руках она держала ящик с луком, уперев его в бедро.

Вслед за ней забежали дети.

— Никаких чудовищ, кроме тех, что поедают клубнику, — Эсхекиаль уже привык, что дети бывают очень прожорливы.

За последние десять лет рождение Фидгерта и Анны было единственным чудом на корабле. Кто мог решиться на детей в замкнутом пространстве, наполненным чудовищами? Некоторые называли Берту сумасшедшей, иные считали ее слишком эгоистичной и не забывали упрекать каждый раз при встрече. Все упреки прекратились после третьей волны нападения, когда Берта родила близнецов прямо под чудовищем, наставившем на нее свои острые жвалы. Эсхекаиль успел снести ему башку, но Берта умерла от разрыва сердца, тихо плача и накрывая детей своим телом. Храмовник поднял младенцев, обрубив пуповины мечом и отнес их доктору Грегори.

«Семь месяцев, организмы вполне жизнеспособны», — тогда сказал он. — «Им повезло, что эта тварь не напала на мать месяцем раньше. Я попробую выходить их, но ничего не обещаю».

Отсутствие гарантий храмовника не смутили. Если ничего не обещают, значит, будут стараться изо всех сил. Этого было вполне достаточно.

— Куда?! — воскликнула Дарина, удерживая за шкирку белокурого Фидгерта, метнувшегося к клубнике. — Клубнику не драть! А ну марш отсюда! Господин Эсхекиаль, могу я чем-то помочь?

— Да. Разгрузи Медею от лишней работы, ей нужно совершить несколько рейдов по расписанию.

— Так нет никакой работы. Охотников помочь здесь хватает. Половина шатается туда-сюда, чтобы не отскребать грузовые склады от остатков плесени. Капитан Анман сказал, чтобы я не принимала никого. Бездельники.

Усталость навалилась сразу, как только захлопнулась дверь за его спиной. Эсхекиаль отстегнул пояс с мечом, распустил завязки на тунике и потянул ткань. Сняв одеяние и кольчугу, он опустил их на спинку стула, аккуратно, как полагается — крестом вверх.

В космосе храмовнику частенько не хватало воли. В памяти возникали дикие поля русской равнины, бескрайние, как его тоска по родине. Алый закат разливался по небу и ветер приносил запахи. Разные запахи — жаркого лета, мокрой осени и живой весны, та пахла солнцем и прелым навозом. Живя на земле, в тесной келье, храмовнику так же частенько не хватало места, и он уходил в поля пасти стада коров.

В космосе ветра не было, не было здесь и закатов. Среди вороха нановолокна и стали теснились узкие коморки, наваливая на плечи непомерную усталость. Так что бежать было некуда.

Космос пугал тишиной, простирающейся от края и до края вселенной, густой, подавляющей тишиной, поглощающей все звуки. Наверное, поэтому большинство на корабле предпочитали болтать с утра до ночи. Люди боялись молчать. Пока на корабле есть атмосфера и воздух в легких, разговоры не утихнут до самого Марса. Голова храмовника раскалывалась пополам. Люди спасались от пугающей тишины, что была снаружи, а ему сидеть запертым наедине с собой и затыкать уши.

Эхекиаль присел на стальной табурет с треснувшей ножкой и положил меч на колени. Много всякого добра пострадало в впервые дни полета: бортовая нейросеть, податливые стены казарм, полные кастрюли еды в столовой — что-то просто вышло из строя, а где-то побывали морды голодных тварей. Неизвестно, чем табурет им не угодил. Храмовник нашел его посреди коридора с ядовитой трещиной посередине. Ножка почти отвалилась, но он все равно утащил его к себе, чтобы починить. Он всю жизнь этим занимался, почему сейчас должно быть как-то по-другому?

Для починки он использовал Пламя. Сталь плавилась, подчиняясь силе, сравнимой разве что с ядерным зарядом самой мощной из атомных бомб.

Однако, Эсхекиаль недооценивает его. Пламя гораздо сильней. Просто это все, на что хватало воображения, он боялся даже думать о том, на что еще оно способно. Тело человека слишком слабое, чтобы выдержать такую мощь. Скорее, оно сгорит дотла, нежели впитает в себя хоть сотую долю. Непонятно, почему Пламя его пощадило. На его месте должен быть кто-то другой.

Приваривая ножку, Эсхекиаль всего лишь хотел собрать по частям разбитую вдребезги судьбу человечества. Надеюсь, Пламя меня поймет, думал храмовник, выбивая белые искры из длинных пальцев. Дурацкий табурет, совсем Пламени не по статусу. Но тогда, в самом начале пути, он находил в этом хоть какое-то утешение.

Мозолистая ладонь проходилась по гладкому лезвию — от гарды до самого острия. Эсхекиаль положил меч на колени плашмя, так, что видел в нем свое отражение. Навис над ним грузной скалой. В начищенной до блеска стали полыхали белым Пламенем глаза. Они казались пустыми и страшными, а язычки огня, вырывающиеся из глазниц, подпаливали бесцветные брови. Под ладонью дребезжала сила, поджигая заточенный клинок. Сталь горела, холодный белый свет ложился на обшарпанные стены казарменной коморки, на тумбу, длинный шкаф, на толстый матрас в углу, стол, книги и шахматную доску с блеклыми фигурами. Свет пометил скудное убранство длинными тенями на стенах.

В какой-то момент выскочил вороной конь, сделанный из дерева и стали, он задрал голову, разметав гриву по потолку, и почти сразу же сгинул. Тени извивались и дрожали, словно испуганные призраки из детских сказок, понявшие, что дети, верившие в них, уже давно выросли.

Храмовник поджигал клинок всякий раз, когда хотел почувствовать боль. С Пламенем приходили муки, они как непрошенные гости, несшие с собой золотые дары. Всегда рука об руку. Тело человека слишком слабое, чтобы принять Пламя полностью, не уставал он напоминать себе. Стоит забыть хоть на мгновение, и сила сломает тебе кости.

Эсхекиаль и сам не знал, почему каждый день раздувал Пламя. Быть может, чтобы не потерять сноровку? Время в пылу боя сжимается до горошины, противник не будет спрашивать, готов ли ты сражаться. Сила хлынет, поджигая вены, суставы перестанут слушаться, мышцы задубеют, в висках набатом застучит пульс — вот плата за нежелание наполнять себя Пламенем каждый день. А то и вовсе сгинешь, как все остальные. Эсхекиаль помнил, как выносили трупы из белых комнат. Смерти он не боялся, просто не хотел оставлять пассажиров без надежды на выживание. Поэтому поджигал себя, как фосфорную свечку, изо дня в день.

Без тренировки Проявитель лишь бесполезный кусок мяса. Главное поле боя — его собственное тело.

Или он боится потерять силу и каждый раз проверяет, на месте ли она?

На самом деле Эсхекиаль просто хотел почувствовать себя живым. Боль как нельзя лучше помогала напомнить ему об этом. И чем больнее, тем живее он себя чувствовал. Казалось, его страдания хоть как-то оправдывали то, насколько быстро он становился расчетливой мразью. Его хладнокровие уже давно перевалило за грань рассудительного спокойствия, превратившись в полное отсутствие чувствительности. Иногда тела, и чаще — души. Эсхекиаль ощущал себя не человеком, а машиной. Ловил себя на мысли, что воспринимает людей как сухие цифры в расходных сметах, и старается не заглядывать лишний раз им в глаза.

В каюте, судя по запаху, отказала система вентиляции. Пряная залежалость старого матраса пропитала даже стены. Запах стал сильнее, когда его чувства обострились. Вместе с осязанием и слухом, хотя он вовсе не хотел слышать, как копошатся люди на корабле, или как звенели цепи в одной из спален верхнего яруса, порою ему мешал даже треск растущих растений в отделе гидропоники. Стебли тянулись вверх, издавая звуки, похожие на тихое шуршание прибоя. Побочный эффект его силы — такова была плата за живительную боль.

Призрачные тени перестали дрожать, в последниий раз раскрыли икаженные ужасом рты, вытянулись, став тонкими, словно ниточки, а затем оборвались, окончательно растворившись во мраке. Пламя в глазницах храмовника погасло. Его тонкий слух уловил размеренные шаги. Они были слишком настороженными, чтобы не зайти к нему в гости. Капитан боялся его сильнее, чем все остальные на корабле и явно раздумывал до последнего, стоит ли наносить непрошеный визит храмовнику. Оно и понятно, капитану каждый день приходилось тягаться с Пламенем, чтобы продавить хоть один свой приказ.

К тому времени, как он подошел к двери, Пламя полностью исчезло. Эсхекиаль остался сидеть на табурете посреди комнаты, похожий на сгорбленного, уставшего старика. Бесцветные глаза его ничего не видели. Проявитель только сейчас заметил, что не включил свет.

— Войдите, — сказал он громко, прежде чем в дверь постучали.

Тихо скрипнув, металлическая дверь откатилась в сторону.

— Вечер добрый, — Анман вошел, безуспешно оглянувшись вокруг — темнота. — Какой тонкий у вас слух… знали, что кто-то стоит за дверью?

— Громкие шаги — любой бы услышал.

Если бы ты знал, что я способен услышать, подумал Эсхекиаль. Со старой Земли капитан Анман взял с собой не только эксклюзивный алкоголь, оплаченный местной элитой, но и несколько тарабайт гало-проекций фильмов для взрослых.

За десять лет скитаний тонкий слух храмовника доложил ему о каждом на корабле. Капитан не единственный, кто имел свои секреты. Просто они были совсем не интересными. Например, блондинка Селестия, что варила довольно вкусную похлебку на кухне, частенько любила посапывать у него в каюте. Капитан пустил ее в свою постель, несмотря на большую любовь к экранному искусству. Быть может, ее занесли туда большие груди, похожие на дыни. Анман был падок на все большое и теплое. Эсхекиаль предпочитал молчать о подобных вещах, как человек, вежливо хранящий чужие секреты. Он вынет их, если придет время.

— Прошу прощения, что помешал. — Анман осторожно нащупал входную панель и шлёпнул по выключателю. Зажегся свет. — Если Проявитель — вот так, сидит в темноте, значит, в этом имеется какой-то смысл.

— Ничего важнее обычной усталости. Я уже давно не молюсь… вернее, только перед боем.

Храмовник словно прочитал его мысли, хотя Анман знал, что Эсхекиаль делать этого не умеет. Капитан действительно подумал, что тот ищет тишины и спокойствия в молитве. Так, кажется, развлекаются храмовники за неимением сочной женщины в постели. И все-таки странный народец, эти монахи. За стенами корабля темноты хоть отбавляй — целый космос, им и этого мало, дай помучать себя темнотой в каюте. Хотя, как капитан, Анман одобрял экономию энергии.

— Надеюсь, редкая молитва никак не скажется на вашей эффективности, — капитан начал с учтивой вежливости, хотя Проявитель понимал, зачем он здесь. Анман пришел уговаривать его сделать пространственный прыжок. Дурная затея, которая не принесет ничего хорошего.

— Чем дальше мы от аномалий, тем меньше требуется Пламени. Иногда частая молитва бывает во вред.

— Правда? А я думал, чем больше, тем лучше. Что-то вроде накопительного эффекта.

— Ошибочное убеждение. Молитва укрепляет Пламя, — возразил Эсхекиаль. — Но все зависит от чаяний сердца. Хорошая молитва дает много сил, плохая может навредить.

— Это как?

— Не думаю, что вы действительно хотите знать.

— Мне нужно быть уверенным, что корабль дойдет до точки назначения. Если успех путешествия зависит от качества молитвы… простите, но это сомнительная гарантия.

Капитан не доверял ничему, что нельзя было измерить или потрогать, и "хорошая молитва" звучало как что-то совсем оскорбительное, или смешное — он еще не решил. В любом случае, с этим нельзя было долететь до Марса.

— Не беспокойтесь, я все контролирую, если вы об этом, — Эсхекиаль встал, отодвинув табурет к столу, тот противно скрипнул сталью о ржавый пол. — Правда, последний монстр меня сильно измотал. С ним пришлось быть слишком осторожным.

— Это повлияло на вашу форму?

— Хотите знать, смогу ли я спасти корабль, если случится катастрофа? — Эсхекиаль не хотел уступать Анману, в какой бы момент он не озвучил свою просьбу.

Прыжок в гиперпространство не просто дурная затея, она напоминала одержимость отчаянного пьяницы, готового на все, чтобы получить еще один стаканчик горячительного. На капитана давили толстосумы с верхних ярусов, бесконечный космос и собственное упрямство. Такие как Анман великолепно лавировали между астероидов, но отвратительно выносили одиночество. Ему хотелось вернуться в цивилизацию, к шумным городам, вкусной пище и твердой земле под ногами. Раньше капитан ревностно относился к безопасности корабля, но с каждым миллионным километром от Земли его рвение таяло.

— Я — капитан. Было бы удивительно, если бы я не спрашивал о вашем самочувствии. К сожалению или счастью, но вы единственный гарант нашей безопасности.

— Чтобы набрать силу, нужно избавиться от всего, что лишает спокойствия. А вокруг постоянно какой-то шум: разговоры, ссоры, плохой сон, яркий свет…

— Здесь довольно темно, если выключить свет. — Анман оглянулся. — И от остальных кают далековато. Но, если пожелаете, я выделю вам каюту на верхнем ярусе. Кажется, я уже предлагал вам.

Куда бы я не отправился, везде будет очень громко, подумал Эсхекиаль. Свой шум он всегда носил с собой, как ненужные вещи, которые нельзя выбросить.

— На верхнем ярусе слишком много гордыни. Мне хватает и своей.

— Зато там приятно пахнет.

— Прогорклым самогоном, старыми освежителями и постоянным сексом.

— Это так сильно отвлекает?

— Судите сами.

Храмовник убрал меч в ножны и положил его рядом с туникой. Теперь он стал обычным человеком, без оружия и меток.

Анман пришел к нему готовым — при полном параде, в кителе и фуражке, в белых перчатках и идеально начищенных ботинках. Эсхекиаль не припоминал, чтобы капитанам круизных лайнеров выдавали ордена, однако, парочка грудь Анмана все-таки украшала. Это был невысокий коренастый мужчина, с густыми черными бровями и острым, как у хищной птицы, носом, с тонкими губами и темными глазами. За десять лет многие на корабле приобрели болезненную бледность, Анман же с годами темнел, становясь все смуглее и смуглее.

Бывший капитан туристического судна, а ныне предводитель военного корабля неловко снял фуражку с головы, помял ее немного в ладонях, и, решив, видимо, что он все-таки капитан, а не какой-нибудь уборщик, усадил ее обратно на копну черных волос. Анман прошел без разрешения, хотя Эсхекиаль и не возражал.

— Вы ведете учет монстров? — капитан навис над открытой книгой, лежавшей на столе, прошелся пальцами по шершавым страницам, — Непривычно чувствовать настоящую бумагу. В последний раз я открывал книгу, когда был еще совсем маленьким. Откуда она у вас?

— Это чей-то дневник. Он был пустым, когда я его нашел. Наверное, кто-то собирался записывать каждый прожитый день на корабле. Я счел не таким уж зазорным позаимствовать у мертвеца.

— Но почему дневник?

— Может, коллекционер, а, может, предчувствовал экономию энергии. Дневники заводят не для короткого перелета.

— Как в воду глядел, — усмехнулся Анман.

На страницах чернели длинные заметки на незнакомом ему языке, и извивались карикатурные монстры — слишком смешные, чтобы воспринимать их всерьез. В реальности все обстояло гораздо страшней, просто художник из храмовника был никудышный.

— Я думал, монстры всегда разные. По крайней мере не замечал, чтобы один был похож на другого. Хотя при взлете за мной гнались несколько насекомых, одинаковые, как две капли воды. Будто из одного гнезда сбежали. Но это было так давно. Когда страшно, может померещиться что угодно.

— Среди монстров есть похожие. Несколько раз мне встречалась целая группа идентичных особей. Пламя сожгло их еще до проявления, поэтому доктору Грегори нечего было исследовать.

— Жаль, мне кажется, это подстегнуло бы его любопытство. Иногда искренний интерес придает храбрости. Доктор тот еще трус…

— Я не виню его за это.

— …хотя, если Пламя сжигает дотла, не все ли равно? — Анман перевернул страницу. Там извивалось странное существо с волчьей головой и телом ящерицы, хвост ее упирался в нижний угол страницы. — Гораздо лучше, когда после монстров остаются угли. Всем плевать на форму, главное результат.

— Я назвал его lacert-lupus.

— Что?

— Существо, которое вы видите — химера. Острые клыки, очень подвижное тело, в непроявленном виде проходит сквозь стены и не боится растительности, а в проявленном прикрепляется брюхом к стенам и может лазить по потолкам. Подозреваю, у химеры есть какие-то липучки на животе, но мне так и не довелось это проверить.

— Не понимаю, к чему это вы…

— Таких я встречал не меньше пяти особей. Значит, там, откуда они пришли, вполне может быть еще, — Эсхекиаль предложил Анману присесть, но тот отказался. — Большинство монстров не повторяются, это правда, только беспокоят меня совсем не одиночки. Опасения вызывают более организованные, такие могут встречаться по несколько штук и действовать сообща.

— Я часто запоминаю глаза, такая уж у меня привычка, — Анман перелистнул очередную страницу, разглядывая смешные картинки, языка он все еще не понимал. — Среди тех, кто на меня нападал, не было ни одного с одинаковыми глазами. Большие сферы с вертикальным зрачком, маленькие мутные глазки с белыми крапинками, узкие зеленые щелочки… все разные. Но кое-что общее у них все-таки было — они были злыми. И хотели меня сожрать.

— Те, кого вы видели прошли через проявление. Это болезненно, отсюда и злость.

— Мне-то что с этим делать?

— Не забивать голову лишней ерундой. Большинство одиночек — всего лишь бесформенное тело, иногда с клешнями и нелепыми конечностями… может, переход искажает их форму… я не знаю, но они совсем безобидные. Часто умирают под тяжестью собственного веса, правда, иногда успеют что-нибудь догнать, но на этом все.

— Разве бывают такие? Тех, кого я видел, бегали очень быстро. Не заметил, что кто-нибудь из них быстро дох.

— Наблюдать, догонять, убивать — мое ремесло. Вам придется поверить мне на слово.

— И все-таки вы не ответили на мой вопрос. Как ваша форма? Я могу на вас рассчитывать?

Капитан глядел выжидательно, словно действительно готов был услышать правду. На самом деле никто из них не был готов. Всегда рассудительный Эсхекиаль начал злиться.

— Все убеждены, что Проявители — универсальное оружие, которое никогда не дает сбоя. Пожег противника и дело с концом. Если было бы все так просто, мы бы не бежали с Земли, — отрезал храмовник. — Мы всего лишь люди. А люди — слабые существа. Проявители не смогли достать копьеносцев в небе, поэтому погибли «Эллада», «Ариана» и «Центавра-3». И «Мириам»… ее тоже не стало. Да.

— Но ваша сила…

— …имеет больше условий, чем вы думаете, — перебил его Эсхекиаль. — Человек устает, Пламя — никогда. Ходить по минному полю изо дня в день, даже во сне — вот что значит управлять Пламенем. Договориться с ним получается не у всех. Я бы поведал вам о тех, кто так и не смог этого сделать… да думаю, лишние страхи вам ни к чему. В форме я или нет, некоторые вещи неподвластны даже мне. Я не могу раздуть Пламя в ограниченном пространстве на полную мощность и не повредить системы жизнеобеспечения. Теперь я сполна ответил на ваш вопрос?

Не хочет одобрить прыжок, догадался Анман. Космос ему милее, чем твердая земля под ногами. Пусть даже такая пыльная и ржавая, как Марсианский грунт. Чертов мазохист. Если это какая-то из его фанатичных заморочек, чтобы проверить силу веры или еще какую-нибудь ерунду, он в этом участвовать не намерен. Корабль должен достичь Марса до того, как они начнут пожирать друг друга от голода. Тогда и монстров никаких не понадобится.

— А я ведь не с пустыми руками, — нарушил молчание Анман, — У меня есть для вас небольшой подарок.

Капитан спрятал руку за пазуху, вернув ладонь с небольшой прозрачной бутылочкой, наполненной янтарным содержимым. Рюмки он вытащил из карманов.

— За десять лет эта бутылка меня извела. Я тренировал собственную волю… смотрел на нее каждый день… смотрел и смотрел, — Анман со звоном поставил рюмки на стол, откупорил бутылку и налил себе. Выжидательно посмотрел на храмовника — не откажется ли? — Не подумайте, у меня нет проблем с алкоголем, но когда истощаются запасы, хочется себя чем-то порадовать.

— Десять лет — долгий срок.

— Кому как не вам знать, что такое борьба с собственными страстями…

— Эта бутылка могла иметь лучшее применение. Бойцам нужно поощрение перед трудным боем.

— Ах, вы об этом… да, я не боец, но если не можешь одолеть монстра, хочется одолеть хоть кого-нибудь. По вечерам особенно трудно. Бывает, смотришь на нее… и чувствуешь, надо быть сильнее. Я и курить бросал точно так же. В левом кармане у меня лежит сигарета, в любой момент я могу вынуть ее и поджечь, но этого не делаю. А коньяк очень хороший. Я не открывал его, видимо, ждал удобного случая. Чувствуете, как пахнет дубовой бочкой?

— Еще один запах.

— Надеюсь, вы не давали обет трезвости. Обидно пить в одиночку.

— Алкоголь — яд для души.

— Не желаете немного отравиться?

Обеты… он давал только один — хранить жизнь, и нарушил его уже множество раз. Что произойдет, если он возьмет на душу еще один грех?

— В последнее время я почти не сплю, а лекарства доктора Грегори на меня не действуют. Сойдет за снотворное, — Эсхекиаль прикоснулся пальцем к краю пустой рюмки, давая добро. Анман обрадовался и налил почти до краев. Однако, храмовник отодвинул рюмку в угол стола и пить не стал. Опрокинь он ее, Анман налил бы еще, а у них впереди трудный разговор. Ясная голова ему была нужнее, чем капитану.

— Арргх, — выдохнул капитан, захлопнув книгу с чудовищами. Вся охота отбивается под такую закуску. Он отодвинул тяжелый том и притянул к себе доску с фигурами, повертел ее и сделал первый ход. — Мне бы хотелось сделать прыжок к Марсу в самое ближайшее время.

— Если ходите первым, нужно брать белые, — Эсхекиаль вернул черную пешку назад, развернул доску белыми фигурами к капитану, и тот сделал повторный ход, с E2 на E4. — Невозможно перепрыгнуть аномалии, их можно только облететь. В свое время Земля злоупотребила телепортами и смотрите, что из этого вышло. Изуродованная Солнечная Система, миллионы трупов.

— Так уж и миллионы.

— Наш корабль не единственный, кто попал под раздачу. Некоторым повезло куда меньше.

С этим капитан спорить не стал. Десятки тысяч кораблей, сотни миллионов пассажиров. Думать, что все добрались до Марса глупо. Не всем повезло заполучить на борт Проявителя. Солнечная Система сейчас усеяна трупами, которых никто не похоронит. Их кладбища — корабли-призраки, дрейфующие в никуда.

— Остается только ждать, когда аномалии затянутся сами, — продолжил Эсхекиаль. — Если мы воспользуемся телепортом, какая-нибудь откроется прямо внутри корабля.

— Это не точно.

— Прыгать в гиперпространство — ошибочный ход.

Храмовник ответил черными, с C2 на C5.

— В юности я занимался шахматами, у меня неплохо получалось, — Анман быстро захмелел, смуглость кожи на щеках уступила место прелой красноте, и он словно не услышал отказа. — Я даже думал податься в спорт, пока не оказался на космодроме. Тогда я начал мечтать совсем о другом, — Анман вывел коня на поддержку пешки, которую Эсхекиаль может атаковать, поставив его с В1 ан С3. — Космические корабли были похожи на драконов из сказок. Большие, железные. Огнем пыхают. Так я думал в восемь лет. Смешно, правда? На космодром я попал ночью, когда мать провожала отца в командировку на Луну. Я тогда спросил, куда улетают драконы. Мама сказала, что я сам узнаю, когда сяду за штурвал. К пятнадцати годам я поступил в летную академию, а в двадцать пять уже стал капитаном пассажирского круизного лайнера. Вы считаете это почетным?

— Вполне.

— А вот некоторые думали иначе. Мой выпуск выпал на обострение конфликта Земли с колонией Марса, быть военным пилотом тогда считалось почетно, — наливая себе еще, Анман наблюдал, как Эсхекиаль выводит черного слона, ставя его на C5. Хочет захватить центр поля? Ну уж нет. Он не отдаст преимущество, — Я мечтал стать штурмовиком. Девчонки висели гроздьями на кадетах-старшекурсниках, у некоторых и учиться-то времени не оставалось. Погоны — вот что привлекает женщин. Но в какой-то момент тесты показали, что я плохо переношу длительные космические перелеты, и мне пришлось забыть о карьере военного. Это мой маленький секрет, не рассказывайте никому.

— Не буду.

— Самое сложное не чувствовать землю под ногами. Окруженную белыми облаками, спутниками, утыканную пылающими городами, — продолжил капитан. — Как только я отдаляюсь от нее, меня тут же начинает трясти. В моей каюте до сих включен интерактив вращающейся планеты. Хех, знали бы люди, куда тратится лишний процент освещения в их каютах… не нужно меня обвинять, моя болезнь не выдумка. Это называется барофобией.

— Я знаю, как это называется.

— Ну вот, теперь вы понимаете, как мне приходится тяжело. Для меня это каждодневная пытка.

— Небольшая плата за то, чтобы выжить.

— Как-то жестоко.

— Ваша болезнь — не оправдание. Некоторым повезло гораздо меньше.

— Вы о ком?

— О мертвых. Так что десять лет в космосе — не так много.

— Если только для Моисея… — Анман вывел слона в ответ, с F6 на D3, желая заявить права на центральные клетки поля. — А я ведь смирился, что никогда не стану военным пилотом, и меня не наградят орденами. Смирился с подколами институтских друзей. Однажды Эллиот назвал меня вылизывателем богатых задниц, — Анман опрокинул рюмку.

— Вы и сейчас угождаете тем, кто не привык слушать слово «нет», — Эсхекиаль взял ферзя, и перевел его с D8 на Н4, теперь атаковал он.

Анман оторвал взгляд от доски и посмотрел на храмовника осоловелыми глазами.

— Эллиот мертв, — сказал он после недолгой паузы. — Хаксли мертв, Антон мертв, Джалил. Может, еще кто-нибудь, я не поддерживал связь с остальными. Знаете, как они погибли?

Догадаться было не трудно.

— Когда появились первые разрывы в пространстве, — ответил Эсхекиаль. — Лучших пилотов посылали на смерть, надеясь забросать невидимого противника бомбами. Вот только непроявленные монстры могут тебя достать, а ты их — нет. Военные пытались победить то, что победить невозможно.

Анман кивнул.

— Многие из тех, кто должен был вести космические корабли на пути к Марсу, умерли. Опытных летчиков осталось не так много, так что брали всех, кто когда-то видел штурвал. Прежде я управлял лайнером, поэтому мне достался целый военный корабль. С одной стороны, признание, а с другой… как будто кость собаке бросили, — Анман вывел коня, чтобы атаковать черного ферзя. Тот слишком приблизился к его позициям, и его это разозлило. Хотя на самом деле его разозлили воспоминания. Конь сошел с G1 на F2. — На, мол, тебе корабль, ты ведь так этого хотел. Почувствуй себя в обойме. Можешь даже не улыбаться, как прописано в контракте. Бред, унижение… куда не плюнь — унижение… но теперь я управляю военным кораблем, и пусть кто-нибудь скажет, что я ни на что не годен.

— И тем не менее, вы не изменили прошлым привычкам.

— Вы о чем?

— Все еще улыбаетесь, хотя это не прописано в вашем контракте.

— Верхние ярусы хорошо вложились в корабль и… они умеют быть убедительными, — Анман вытянулся, словно струна, оправил китель, резко дернув его за подол. — Все, чем мы сейчас пользуемся оплатили они. Все, что мы сейчас имеем оплатили они. Я вынужден с ними считаться, хотите вы этого или нет.

— Для этого не обязательно вести корабль прямо на скалы.

— Знаете, нет никаких скал. Есть только мы и бесконечный путь в пустоте.

— Может случиться, что по прибытии на Марс ничего уже не будет иметь значения. Не будет тех, кто связывает вам руки. Другие лидеры, другие богачи… получается, зря рисковали.

— Глупость какая, — резко ответил Анман. — Прежде чем оборудовать корабли, они выкупили половину Марса. Так что, когда мы прилетим, придется отвечать. Мы просто устали, господин Эсхекиаль, вот и все.

— Если мы прыгнем, откроется аномалия, и корабль заполнится монстрами. А потом я скажу, как все будет происходить. Я не смогу быть на всех ярусах одновременно. Погибнет много людей. Придется решать, что делать дальше. И я решу. Вспышка — единственный выход. Мне придется раздуть Пламя так, что оно охватит весь корабль. Какие-то монстры проявятся, каких-то сожжет сразу, кое-кто останется в живых. Вспышка выведет из строя основные системы жизнеобеспечения, большинство электроники, люди потеряют сознание… Недобитые монстры будут пожирать спящих, уровень кислорода упадет, станет адски холодно, — Эсхекиаль говорил спокойно и размеренно, выделяя каждое слово. — Чтобы добить выживших тварей, мне придется раздуть Пламя еще раз. И вот тут кораблю придет конец. Вместе со всеми, кто находится на борту. Такого решения я принимать не намерен.

— Вы видите будущее? — с подозрением спросил Анман.

— Нет.

— Вот и хорошо. Вы не можете знать, откроется аномалия или нет. Все уже давно ждут этого прыжка, один вы наслаждаетесь бесконечным полетом в космосе. Да мы загнемся раньше, чем долетим до Марса! Нет уж. Не вам решать, кому жить, а кому умирать.

Эсхекиаль посмотрел на капитана, гадая, действительно ли тот такой идиот. Только полный дурак не видит очевидного. Когда храмовник отправился в тоннель, специально повел с собой Эрнеста и Ашеру, хотя не было никакой необходимости брать сразу двоих "красных". Просто одного из них он взял в качестве приманки.

Вкусное человеческое мясо отвлекало голодное чудовище, пока он искал гнездо. И это далеко не единственный случай. Капитан Анман остался в живых только потому, что храмовник посчитал его жизнь ценней матери с ребенком, забившихся в темный угол между столовой и коридором. Он помнил их крик и помнил, как выглядело сожравшее их чудовище. Множество раз храмовник оставлял в живых одних, принося в жертву других. С тех пор, как Эсхекиаль обрел силу, он только и занимался тем, что решал, кому жить, а кому умирать.

— Мат, — черные ходят ферзем на F2, и король белых не может уйти из-под атаки.

— Ловко, — хмыкнул Анман. — У вас явно талант.

— Этот мат называется детским.

— Что?

— Детский мат. Для самых тупых противников.

Такого Анман не ожидал. Храмовник еще никогда не опускался до прямых оскорблений. Злится, что капитан принимает решения за него. Слышал он, гордыня самый тяжкий грех, а все храмовники — лицемерные сволочи.

— Ну, знаете ли… космос — не шахматная доска, — процедил Анман. — Я оставляю вам наблюдение, как вы и просили, а мне оставьте управление кораблем. Я советовался со старшим инженером, главным связистом и завхозом. Так вот. Ресурсы корабля на исходе. Ресурсов отдела гидропоники осталось на года полтора, от силы… энергии на лет пять. Так кто из нас тупой? Надо прыгать.

— Не помню, чтобы вы советовались со мной.

— Я хотел сейчас, да видимо нет никакого смысла, — капитан направился к двери, взяв с собой бутылку. — Каждый занят своим делом. Ваше дело — монстры.

Эсхекиаль ничего не ответил. После того, как капитан вышел и дверь захлопнулась, он взял свою рюмку коньяка и отправился к старому матрасу в углу. Храмовник был похож на сломанную мебель, которую так часто чинил в своей каморке. А ведь ему едва исполнилось шестьдесят, многие в его годы только начинали жить.

Он был сух больше десяти лет, и с непривычки должен захмелеть хоть немного. Но ничего так и не произошло. Пустая рюмка, пресная кровь. Неужели он думал, что в этот раз повезет? Будто Пламя изменит себе и позволит ему напиться.

Эсхекиаль прислушался к своим чувствам — тихо, будто и не пил ничего. Пламя полностью нейтрализовало алкоголь в крови, сведя на нет все эффекты. Зря только добро переводить.

Храмовник перевалился на бок и прикрыл глаза. Быть может, удастся уснуть… с сухих уст сорвались тихие слова, слышимые только пустоте, он молился за Эрнеста и за его жертву. Господь принимает даже молитву грешника. Эсхекиаль убил его. Кому же еще произнести эти слова, как не ему?

Как только Медея добралась до середины длинного коридора, стены вспыхнули цветущими холмами у ног, скалистыми горами на уровне сердца и безупречно-глубоким небом над головой. С утренних пиков спускался густой туман, покрывая тонкие речушки, петлявшие среди гор, словно гибкие змейки. По небу проплывали облака — быстро, как если бы дул ураганный ветер. Цветы суетливо колыхались туда-сюда, не успевая прижиматься к земле.

Медея задрала голову, вглядываясь в дорогие пиксели. Ни одна птица не может так быстро махать крыльями, иначе она их сломает. Ускоренное проигрывание, раза в два, не меньше. И чем обычная скорость им не угодила? Слишком медленно, наверное. Некоторые на этаже любят смотреть, как туман скатывается с гор, накрывая долину сплошным белесым маревом. Вместо часов ожидания это занимало всего несколько минут, и все проигрывались заново.

"Это все не настоящее", — напоминала Медея себе каждый раз, когда хотела позавидовать. — "Дешёвая бормотуха, которую они наливают в бутылки из-под дорогого вина, чтобы почувствовать себя всё ещё богатыми".

Вот только взгляд все равно цеплялся. Вроде бы простые серые краски, и немного разноцветных пятен у ног, но таких ярких цветов Медея не увидит до следующего рейда. Они даже вентиляцию включали, чтобы почувствовать взаправдашний ветер.

"Все обман. Горный ветер никогда не пахнет улитками".

В живом воображении еще сохранились воспоминания, когда Медея ездила на Урал вместе с матерью, взбираясь по отвесным скалам и прячась от изматывающей жары в больших ртах пещер. Там дул совсем другой ветер, и возвышались совсем другие горы — такие высокие, что кружилась голова. Медее только исполнилось семь, и она совсем не испытывала страха. Горы пахли хвоей, свободой и солнцем. А улитками они никогда не пахли.

И все-таки как жалко Меннив. Женщина страдала от пьянства и надвигающейся старости, она уже отлюбила всех, кого могла полюбить. Яркость первого чувства ей была недоступна. Первые вздохи, первые взгляды, прикосновения… половина корабля прошла через ее постель. Она вынуждена изнывать от безделья в отчаянных поисках развлечений. Если бы Меннив слушалась Эсхекиаля, то не имела бы таких проблем. Он каждому подберет работу, от которой заболят и хребет, и пальцы, и иногда даже задница, зато голова будет всегда пустой.

— Несешь непосильную службу? — послышалось над ухом. Медея вздрогнула и обернулась.

Видят звёзды, в нем не было ни одного изъяна. Высокий и стройный, как тополь, с белоснежной кожей, хищными раскосыми глазами и белозубой улыбкой, Эуридид походил на вампира из ее любимого романа. Волосы цвета ночи, немного кудлатые, все время закрывали длинной челкой один глаз. Для Медеи это было настоящим спасением — а ну если бы он смотрел на нее обоими глазами? Она упала бы прямо на месте. Большие черные зрачки заставляли девушку волноваться, когда Эуридид откидывал прядь небрежным движением головы. Несколько мгновений смотрел на нее двумя черными лунами… этого хватало, чтобы воздух забывал дорогу в ее легкие.

— Что несу? — переспросила Медея, услышав лишь одно слово из сказанного Эуридидом. — У меня в руках только анализатор.

Она протянула ладонь, показав небольшой прибор с маленьким табло из цифр и стрелок. Эуридид снисходительно улыбнулся, слегка приподняв уголки губ.

Сегодня он был особенно привлекателен. Кожа Эуридида блестела от пота, черные пряди прилипли ко лбу, зеленая футболка ласково прильнула к телу, очерчивая гибкое жилистое тело. Ну чем не герой-любовник? Наверное, он начал тренировки. Лихорадочный блеск темных глаз подтверждал догадки — так блестят глаза только у победителей. Медея не сомневалась в том, что Эуридид победил, с кем бы он не боролся. Именно так должен выглядеть ее избранник — гордый, благородный, вечно побеждающий рыцарь. Герой без страха и упрека. Если Эуридид продолжит свои тренировки, он обязательно им станет.

Порою Медея любила представлять, как сложится их совместная жизнь. Однажды вечером Эуридид робко постучится в ее каюту и наконец признается в любви. «Я знаю, мое чувство взаимно, — робко и одновременно уверенно скажет Эуридид. — Я надеюсь, что оно взаимно…», и подарит ей что-нибудь. Хватит очаровательной улыбки, или простого маленького цветочка. Медея выбрала несколько таких с пророщенного картофеля. Лепестки были маленькие и еле приметные, но это совсем не умаляло их очарования. Ресурсы корабля не рассчитаны на настоящие цветы. Девушка предупредила Дору, чтобы та не пожалела картофель, если Эридид надумает вдруг зайти.

«Так зачем ему сюда соваться? — непонимающе спросила полноватая Дора. — Этого мажора я здесь отродясь не видела. У него на тарелке появляется еда, а откуда она берется он и знать не желает».

Обязательно зайдет, с уверенностью думала Медея, а потом она подарит ему поцелуй, удивленная, что ее чувства взаимны. У них будет двое детей, нет, трое — две девочки и мальчик. Айлин, Висения и Борис. Имя Борис Медее не нравилось до колик в животе, но так захочет Эуридид, и она ничего не сможет с этим поделать. Время от времени они ругались по этому поводу в ее мечтах, Медея сильно обижалась и даже плакала иногда, и поэтому подолгу не разговаривала с будущим мужем в реальности. Это был единственный изъян Эуридида, в остальном он был идеален.

— Ты мне его даришь? — удивленно спросил Эуридид, перегородив выход к лестнице. Медея так и стояла с протянутой рукой, анализатор щелкал, заставляя стрелочку мелко дрожать.

— Нет, — Медея то ли выдохнула, то ли выронила слова изо рта. — Он не мой, его нельзя дарить.

— Тогда зачем ты мне его отдаешь? Я даже не знаю, как он работает.

Медея резко одернула руку, запихнув анализатор в карман армейских брюк.

— Работа анализатора построена на измерении искажения радиационного потока. Принцип взят от противорадиационных щитов космических кораблей, ты же знаешь, что щиты помогают экранировать аномалии? Конечно же знаешь… — Медея нервно выдохнула, покрывшись алым румянцем. — Просто в анализаторе есть источник радиации и измеритель…

— Так эта штука радиоактивна? — напрягся Эуридид.

— Какая штука?

— Анализатор. Собери мозги, красавица.

Красавица…. Он назвал ее красавицей.

— О, нет что ты, — Медея вспыхнула сильнее. В ногах появилась слабость. Упадет, точно упадет. — Пока анализатор выключен, он совершенно безопасен. Внутри есть специальный колпачек, который…

— Ну тогда плевать. Если радиации нет, избавь мой мозг от лишней информации. Его память не бесконечна, а жить я собираюсь минимум до двухсот лет. Так вот. Если после рейда в моей комнате останется повышенный радиационный фон, от которого у меня выпадут волосы, я должен об этом знать. Хотя я был бы не против, если бы они исчезли с кое-каких других мест, но радиация ведь не выбирает.

— О, нет, что ты. Там не такая большая концентрация…

— Опять ты за свое, — Эуридид впечатал ладонь в стену, окончательно отрезав путь с верхнего яруса. — Когда я захочу узнать все детали вашей черной работы, я лично спрошу об этом Эсхекиаля. Прямо перед тем, как получу от Мартина баулер с одним патроном.

— Почему с одним? От чего можно защититься одним патроном?

— От падения на низшую ступень эволюции, — усмехнулся Эуридид. — И от глупых вопросов. — Он задрал голову вверх. — Меннив опять включила этот унылый интерактив? На другое у нее, видимо, не хватает фантазии. А ведь в каталоге полно всего. Есть тропический лес с пандами. Они милые. Тебе нравятся панды?

— Есть два вида панд, большая и малая. Большая медведь, а малая енот. То есть млекопитающее из семейства пандовых, подотряда псообразных, отряда хищных…

— Видимо, это неисправимо, — Эуридид снова тряхнул головой, и Медея потеряла дар речи от этого движения, не успев сказать, что, если речь идет о большой панде, то есть медведе, конечно, она ей нравятся больше. Челка Эуридида быстро вернулась на место, закрыв правый глаз. — Да уж, от тебя не услышишь ничего полезного, кроме мусорных фактов. Тогда я задам самый подходящий вопрос. Ты еще девочка?

Медея вспыхнула. Разве можно спрашивать такое у леди? В конце концов, если она не может держать меч, это не значит, что ей не удается держать собственное достоинство.

— Мне неудобно… — прошептала она.

— Ты так талантливо рассказываешь факты, — Эуридид тянул милую улыбку, глядя черным глазом прямо в самое сердце. — Разве не можешь озвучить еще один? Всего один. Просто да или нет.

— Конечно да, — Медея зажмурилась, не в силах вынести черного взгляда.

«Я храню ее для тебя», — хотела выпалить она, но ей не хватило духу. Признайся она, что может услышать? Что бы Эуридид не ответил, она не сможет этого выдержать. А вдруг он обвинит ее во лжи? Нет, вовсе не в том, что она не невинна, а в том, что хранит ее, потому что Эсхекиаль настаивает.

«Чистота укрепляет силу», — любил говорить скучный храмовник, поэтому Эуридид предпочитал не иметь силы. Он смотрел пристально, почти с любопытством, и думал о том, что храмовники обнаглели настолько, что считают себя вправе прерывать его досуг. Слишком много власти дает им дар, плюющий на вереницу цифр на его счетах.

— На самом деле я просто так спросил, — сказал Эуридид, прижав Медею к стене, та с трепетом смотрела в его глаза. — И так все понятно, слишком уж ты красная. Если мне когда-нибудь удастся покраснеть от смущения, я, наверно, буду похож на какого-нибудь варёного рака. А ты милая, с румянцем на щеках.

— Как панда? — прошептала Медея.

— Разве панды краснеют? — спросил Эуридид. — А, впрочем, не важно. Хочешь посмотреть мою комнату? Я покажу тебе нормальные интерактивы, ты таких никогда не видела, обещаю.

А вдруг у него там цветы? Хотя Медея не припоминала, чтобы Дора предупреждала ее о визите Эуридида, и с утра она посчитала все цветы на картофеле. Медея делала это каждое утро. Маленькие, беленькие, с желтой сердцевиной и острыми листочками, все они были на месте, к ее грусти, ни одного не пропало. Так что Эуридид точно не наведывался за ними в отдел гидропоники. Может, он приготовил что-то другое? Что-нибудь, от чего у нее закружится голова?

— Твое эго слишком большое для дверного проема, — Эуридид резко отлетел в сторону, словно и не весил ничего. На месте прекрасного белого лица с кошачьими глазами появилось веснушчатое, угловатое и рябое, как выцветшая тряпка, оставленная на солнце. Неввид сделал шаг вперед, встав между ней и Эуридидом: — Если бы я знал, какой ты легкий, кинул бы до твоей комнаты, чтобы не застрял где-нибудь по дороге.

— Что тебе нужно, придурок? — Эуридид одернул ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха. — Здесь уже все проверили. — он посмотрел на Медею. — Проверили, так ведь? — Медея молча кивнула. — Ну вот, сам видишь. Вали отсюда.

Неввид стоял спокойно, словно рыжая скала под натиском шквального ветра. Ни один мускул на его лице не дрогнул — он был страшен и без всяких гримас. Противник должен понять, что он недоволен.

Эуридид понял язык его тела почти дословно: он зашел на территорию храмовника и теперь тот обижен, что он метит его самок.

В конце концов, Неввид сам виноват. Если ты не метишь самок сам, за тебя это будет делать кто-то другой. Умение обращаться с мечом навык, конечно, полезный, но его несомненно мало. С монстрами справится любой дурак — а ты попробуй укротить женщину, особенно если все они поголовно обнаглели. Конкуренция на корабле просто заоблачная, и девчонки виляли хвостами, не щадя чьих-либо чувств. Что ж, спрос взвинчивает цены до потолка. То, что тебя игнорируют женщины — всего лишь случайность, будет думать только неисправимый идиот. Кстати, пора напомнить ему об этом.

— Придурок, — бросил Эуридид, попятившись, а потом развернулся и бесславно покинул поле боя.

Медея смотрела ему вслед печальным взглядом.

— Жалкий какой, из всех ругательств знает только «придурок». Знаешь, сколько я знаю интересных слов? Правда, не все из них можно произносить вслух, — как только Нэввид проконтролировал отбытие противника, сразу повернулся к Медее. Та стояла вся красная, насупленная.

Облака замерли, перестав подчиняться ветру, интерактив застыл на мгновение, потом вспыхнул и погас. Стены снова стали обычными — серыми и скучными.

— Внизу все уже собрались, — произнес Нэввид, гадая, почему Медея молчит. — Нельзя пропадать на рейде так долго, ты показываешь дурной пример. Что это с тобой?

— Ты все испортил! — прыснула Медея и бросилась к выходу — на крутую винтовую лестницу.

— Ты о чем? — Неввид двинулся за ней.

— Еще немного, и он бы меня поцеловал.

— Еще чего, — возмутился храмовник. — Между вами было еще тридцать сантиметров его беспечной жизни. Попробовал бы он тебя поцеловать, спускался бы сейчас с лестницы головой вниз.

— Почему ты так его не любишь? Эуридид хороший парень, он хотел подарить мне цветы.

— Какие?

— Картофельные соцветия-завитки.

— Единственный букет, который он мог тебе подарить — венерический. По кораблю ходит хламидоз. Зуб даю, Эуридид имеет и такое богатство, он же у нас состоятельный.

— Какой ты сегодня злой.

— Ты же вроде не глупая девушка, а как только видишь Эуридита, сразу мозги отшибает.

— Я называю это романтическим ступором.

— У тебя даже название для этого есть?

— Если дать чему-то имя, становится не так стыдно.

— Конкретика не меняет смысла.

— Так дело же не в смысле, а ощущении. Слушай, а откуда ты знаешь, что Эуридид чем-то болеет? В списках доктора Грегори его имени нет.

— Ага, так он тебе и скажет.

Доктор Грегори предупреждал, что в медицинский блок могут обратиться пациенты, скажем так, с проблемой жутко деликатной. Медея даже знала несколько имен. Все началось с Шейлы, дамы с очень насыщенным прошлым, имевшей много любовников, не исключено, что за деньги. Ей удалось как-то выжить во время взлета корабля, с ней же выжили и прошлые грешки. Женщина так часто лечилась в прошлом, что ее уже не брали никакие лекарства. Все ее болячки приобрели резистентность к методам лечения, что имелись на корабле. Из-за этого случались периодические вспышки, которые стоили Грегори значительных ресурсов медблока. Некоторые имена доктор не разглашал, соблюдая строгую секретность. У практикантов не было к ним доступа, и Медея знала только несколько имен из общих списков. Девушка была почти уверена, что Эуридида в секретных списках нет. Нэввид имеет к нему личную неприязнь и не исключено, что наговаривает, несмотря на то, что клеветать храмовникам нельзя.

— Эуридид никогда не посмотрел бы на тебя. Он слишком боится Эсхекиаля, — Нэввид замер, потому что Медея вдруг оглянулась, посмотрев на него большими грустными глазами. — Не смотри на меня так. Ну хорошо, не боится, а избегает. Эсхекиаля все избегают, даже я лишний раз стараюсь с ним не пересекаться. Ты прекрасно знаешь, почему. — Проявитель частенько носил с собой плохие вести, а еще чаще неприятные поручения, поэтому встретить его на корабле считалось дурной приметой. — Единственный повод, по которому он мог проявить к тебе интерес — насолить мне. Мы недавно повздорили.

— И как бы он насолил тебе, если бы подарил мне цветы?

— Он точно бы тебе их не подарил, — отрезал Нэввид. — А вот сердце бы разбил. Эуридид знает, что мы с детства дружим и мне будет неприятно, если он тебя… хм… пометит.

— Пометит? — удивилась Медея.

— Так говорят парни.

— Не слышала никогда.

— Они же не вам говорят, а между собой, — Нэввид не отставал. — Погоди, Медди. Вот скажи мне. У этого идиота нет ничего, кроме смазливой мордашки. Бабки не считаются, ты точно не на них запала. Только почему он, почему не я?

— Ты о чем?

— Что в нем такого, что на него все девчонки вешаются?

— Все? — с внезапным подозрением спросила Медея. — И вовсе не все. А если и вешаются, то он им отказывает.

— Не будь такой наивной.

— Он неприступен, как благородный рыцарь.

— Ладно, это, наверное, не только твоя вина. Общая. Не может же у стольких девушек появиться хроническая слепота. И это… не стоит называть его рыцарем. Он, скорее, колдун, а таких рыцари убивают.

— Что ты задумал? — испугалась Медея.

— Да не трону я его. Лучше ответь на вопрос. Что ты в нем нашла?

— Не знаю, — пожала плечами Медея. — Он красивый, мечтательный, умный и, мне кажется, очень нежный… почему ты спрашиваешь?

— Это ты все про себя говоришь. О мечтательности и вообще… в Эуридиде ничего из перечисленного нет. Только непомерное самомнение, желание выпить и трахнуть кого-нибудь посговорчивее.

— Опять наговариваешь?

— Я лучше, — возмущенно проговорил Неввид, нависая с верхних ступенек. — Во всем его превосхожу. Не понимаю, в чем дело.

— Может, и лучше, но ты же друг, — Медея с подозрением сощурилась. — А что, я тебе нравлюсь?

— Нет, ты только не обижайся.

— А зачем тогда спрашиваешь?

— Ты же девушка, тебе лучше знать такие вещи.

— Знаешь, Нэввид, говорят, клин клином вышибает. Если хочешь узнать, что ты делаешь не так, попробуй за кем-нибудь поухаживать. Если девушка откажет, спроси, из-за чего. Надо действовать предметно, а не допытываться у друзей. Я же отвечу тебе, как друг. Какая в этом польза?

— Мне любая помощь полезна, — возразил Нэввид. — Мне бы хоть немного приблизиться к его успеху… нет, я не завидую. Эуридид еще тот урод, чтобы восхищаться и подражать ему, но ведь он как-то укладывает девушек к себе в постель. Не то, чтобы я хочу так же… Эсхекиаль будет против. Я просто хочу понять логику. Просчитать тактику, так сказать. На будущее.

Медея зло попыхтела. Ей были неприятны вечные нападки на Эуридида, он этого не заслуживал.

— Хватит, Нэввид, иначе мы поссоримся, — прыснула Медея. — Нет у него никакой тактики. Если он кому-то и нравится, — (например, мне), — то только из-за своего великолепного обояния, ума, благородства и… красоты. Да, и красоты тоже.

— Я понял, — оборвал ее Нэввид, которому больно было слышать перечисления достоинств, огульно присвоенных этому прохвосту.

Парню не хотелось расстраивать подругу больше, чем сейчас, поэтому о случае в казармах он решил умолчать. Скажи он, непременно расстроит ее, а хищные взгляды монстров Нэввид выдерживал много легче, чем женские слезы. Да и очередное обвинение в клевете он словить не хотел.

Отвернувшись, Медея посмотрела вниз, ступеньки крутой спиралью уходили во тьму. Одно неосторожное движение, и она свалится вниз, ломая ребра, руки и, быть может, даже шею. Смерть будет болезненная, стремительная, быстрая и яркая. Многие, конечно, будут горевать, в особенности Нэввид и Эсхекиаль. А будет ли горевать Эуридид? Наверняка. Ужасно романтично. Только смысл лишаться жизни, чтобы вызвать шквал чувств, которым она даже не будет свидетелем?

Медея вспомнила, как в прошлом году с этой самой лестницы свалилась Миранда Глоут, светская львица из каюты номер семь. Будучи в чрезвычайном подпитии, она не удержалась за поручни, когда под ее пяткой надломился высокий каблук. Она полетела кубарем вниз, в итоге сломав шею между третьим и четвертым позвонком.

Перед глазами Медеи предстало белое тело, замотанное в розовую ткань пеньюара, отороченного голубым пухом. С большими белыми грудями, выскочившими из декольте, и головой, неестественно вывернутой в другую сторону. По серому полу разметались волосы цвета спелой пшеницы, словно теплые лучи солнца. Если бы не голова, смотрящая в другую сторону, она была бы умеренно прекрасна. А так Миранда Глоут выглядела ужасно нелепо. Большинство свидетелей трагедии только качали головой, осуждая бессмысленную смерть. Никто не увидел в несчастном случае ни роковых стечений обстоятельств, ни судьбоносного провидения, ни тем более романтики. Некоторые даже посмеивались, обсуждая, как смешно разметались в разные стороны белые груди с большими темными сосками. Миранда давно не обновляла пластику, а доктор Грегори не имел должной квалификации восстанавливать то, что пока и так хорошо работает.

«У вас нет рака, воспаления, закупорки протоков и не пропало молоко. Будь у вас ребенок… но вам никого не нужно кормить, так что мое вмешательство не имеет никакого практического смысла. Я сделаю только хуже», — сказал Грегори, отказав в пластике сразу всем дамам с верхних ярусов. Он привык штопать бойцов, а не груди. Приходилось им ходить со старыми, и умирать с ними же. Очень печально.

Медее расхотелось падать с лестницы, никто не оценит ее отчаянного жеста. Соперницы будут только скалиться на ее смерть, радуясь исчезновению еще одной конкурентки за сердце Эуридида. Девушка вцепилась в стальные ручки парапета и начала спускаться вниз очень осторожно.

— Так ты ответишь? — поторопил ее Нэввид, как будто она действительно собралась отвечать.

— Если честно, я никогда об этом не думала, — растерянно ответила Медея, аккуратно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, — Как друг могу сказать, что ты знаешь много разных историй про рыцарей, но почему-то не выучил ни одного стихотворения.

— А причем тут стихотворения?

— Не думаю, что можно обойтись без стихов, когда ухаживаешь за девушками, — Медея спрыгнула с последней ступени, лестница закончилась. Вскоре они вышли в длинный круглый коридор с толстыми шнурами, прильнувшими к стенам.

— А Эуридид читал?

— Он собирался, — без тени сомнений ответила Медея.

Нэввид помедлил, в коридоре уже начали собираться люди.

— Элли говорит, что я смертник.

— Серьезное заявление. С чего она так решила?

— Она сказала, что я все равно скоро умру, ну… меня прихлопнет какой-нибудь монстр из ближайшей аномалии, поэтому встречаться со мной смысла нет.

— Ужасная чушь. Сколько уже всякой гадости было на корабле? Взять хотя бы недавний ангар, в котором погиб Эрнест. Бедняга. Он был храбрым воином. Монстр, пытавшийся вас сожрать, был невероятно силен. Я видела обугленные злые лица с раскрытыми ртами, когда ребята ходили чистить ангар. Не каждому удастся выбраться из такой передряги, а ты даже не ранен. Нэввид, ты владеешь мечом лучше всех на этом корабле. После Эсхекиаля, конечно. Ты умелый, храбрый, и тебя не так-то просто убить.

— Да, я такой, — довольно ответил Нэввид.

В коридор стекались все, кто имел хоть какое-то отношение к защите корабля: выжившие военные — все трое, бравые «красные», которых слышно еще на подходе, будущие храмовники. Здесь же были и бывшие, потерявшие силу из-за пристрастия к браге на картофельных очистках и других зависимостей, отметившихся в списках венерических заболеваний у доктора Грегори. Шел здесь и высокий мускулистый Сэм, с большой головой, в дырявой у горловины черной футболке. Сэм отлично гнул стальные прутья и чужие хребты, так что мало кто решался выйти против него на ринг. «Красные» говорили, что лучшая пара для него — какой-нибудь монстр с толстой хитиновой оболочкой, ведь Сэм так любил чем-нибудь похрустеть. Еще кое-кто отмечал, что в соперники ему подойдет Ашера, правда, если ее хорошенько разозлить. Вызвать гнев темнокожей хищницы можно было, просто назвав ее «сладкой шоколадкой». Зная это, большинство старались не придумывать ей никаких прозвищ и называли строго по имени.

— Даже не знаю, что может тебя одолеть, — задумчиво продолжила Медея, избежав столкновения с упавшим «красным». Тот свалился с широкой спины Сэма, не оценившего приветственного скачка на свои плечи. — Это должно быть очень кровожадное, голодное, хищное, опасное и прожорливое чудовище. А еще очень хитрое.

— А я знаю, о каком чудовище ты говоришь, — Нэввид сделал серьезное лицо, будто подумал о чем-то совсем ужасном.

— Правда? — испугалась Медея. — О ком? Да не тяни, ты же знаешь, как я ненавижу страшные загадки.

— О женщине.

— Да ну тебя.

Не дав Нэввиду ответить, Медея первой юркнула в дверной проем, ведущий в тренировочный зал.

Наверное, стоило извиниться. Скажи парень такую шутку своим друзьям, не имевшим второй размер груди, она бы увенчалась успехом. А Медея еще сутки будет дуться.

Может быть, и права была Эллис. Его участь — умереть, защищая пассажиров корабля. Шутить он умеет весьма посредственно и девушкам, видимо, совсем не нравится. Он только и годится для того, чтобы служить живым щитом, или быть мусорщиком, как частенько поговаривали между собой пассажиры корабля. Представлять себя щитом было приятней, конечно. Кому понравится полжизни оттачивать навыки, чтобы потом тебя прозвали чистильщиком нечистот?

И все же, суть от этого не менялась, грустно размышлял Нэввид. Так пусть ему встретится какой-нибудь действительно страшный монстр, которому не стыдно будет отдать свою жизнь. По крайней мере, его будут помнить и похоронят с почестями.

Зал с самого начала предназначался для тренировки бойцов. Здесь должны были находиться беговые дорожки, спаринг-зоны, тяжелые тренажеры и все то, что должно поддерживать форму в далеких космических перелетах. Потом военный корабль переоборудовали под нужды тех, кто желал долететь до Марса с комфортом, с бокалом шампанского в руках и веселой музыкой. Зал превратили в танцевальную площадку. Правда, практически сразу после взлета пришлось возвращать все назад, хотя в этих стенах иногда все же устраивали вечеринки.

Элита с верхних ярусов согласилась с решением капитана тренировать бойцов в бывшем спортивном зале — там, где им полагается. Никто даже не вспомнил о танцах. Похороны погибших длились почти три месяца. Глядя на бледные лица почивших, многие боялись выйти из собственных кают.

Из инвентаря остались тяжелые маты и парочка турников. Медея не любила здесь бывать, не выдерживая удушливого запаха пота и грязных немытых тел. К слову, Медея вообще не любила бороться, избегая посещения зала всегда, когда это было возможно. Если бы у нее не было силы, ей бы это удалось. Пока что от ее дара не было никаких преимуществ, одни сплошные обязанности.

Всего защитников корабля набиралось около пятидесяти человек, и не было среди них ни одного, кого Медея бы с уверенностью победила. И дело не только в том, что практически все защитники на два или три года старше ее. Просто все в два или три раза крупнее. Большой Сэм, по своему прозвищу уже не внушавший доверие, мог ударить так, что шея захрустит и без полета с лестницы. Долгий Сью был не таким уж сильным, но все равно сильнее нее. А Безумная Виолетта могла пойти в атаку не глядя, отчего нередко проигрывала, но в схватке с Медеей ее ждал бы абсолютный успех. Каждый раз, узнавая списки спаринг-встреч, девушка задерживала дыхание со скрещенными пальцами за спиной.

Самое ужасное, когда ее ставили с Ашерой. Синяк на ее бедре все еще ныл по ночам. Медея даже научилась специальному прыжку — назывался он «долгое скольжение» — девушка падала на большой скорости, и на боку преодолевала несколько метров, уходя от столкновения с противником. Выучить этот трюк ей посоветовал Нэввид, он тоже дружил с Ашерой и хорошо изучил ее тактику ведения боя.

«Нэввид, ты такой хороший парень, а дружишь с ужасными людьми», — Медея не уставала напоминать Нэввиду об этом.

И вот случилось неприятное — ее место находилось на возвышенности, на втором ярусе небольшой лавки. Сверху расположились храмовники, снизу уместились «красные». Медее досталось место аккурат над пушистой макушкой Ашеры. Та провожала ее пристальным кошачьим взглядом, когда Медея пробиралась наверх. Нэввид весело поздоровался со всеми и сел, растягивая беспечную улыбку, как ни в чем не бывало.

Медея смотрела на Ашеру сверху вниз, созерцая кучерявое афро, туго собранное в круглый хвост на макушке. Оно было похоже на пушистый хвостик белого кролика, если бы он был черным. Она ведь забыла о ней, правда? Ашера так пристально следила за боем на татами, будто для нее ничего другого не существовало. Медея потрогала свои волосы — длинные спирали, собранные в тугие косы. На ощупь гладкие, но довольно жесткие. Интересно, у Ашеры такие же? Всегда казалось, что афро должно быть необыкновенно мягким и пушистым. Ашера была единственной негритянкой на корабле, и ей нипочем не узнать об этом, не проявив должную смелость. Уже несколько лет Медея хотела попробовать афро на ощупь, но ее останавливал вполне оправданный страх.

Пушистая прическа была аккурат перед носом, в каких-то пятидесяти, или даже сорока сантиметрах. Плевое расстояние, всего ничего. Другого случая и не представится…

Медея протянула руку и легонько прикоснулась к мелким спиралям, а затем осторожно сжала их ладонью. Еще раз и еще… какие мягкие. Точно такие, как она себе и представляла.

«Ты что делаешь?» — услышала она Нэввида, нервно толкнувшего ее в бок.

Кажется, он сделал это слишком поздно. Ашера вздрогнула, будто по ее телу прошелся электрический ток и резко развернулась. В следующий момент Медея увидела перед собой злое лицо разъяренной бестии и ее искрящиеся ореховые глаза. Стальная хватка, толчок — Медея полетела вместе с бешеной кошкой вниз.

«Не важно, куда летит твой корабль, главное, чтобы это был космос», — капитан всегда считал эту шутку дурацкой. Сильвестр при этом тыкал пальцем в небо, будто Анман там никогда не бывал.

Я совершаю круизы по стратосфере, идиот, там, куда ты показываешь я бываю каждый день, — хотелось воскликнуть Анману, но капитан знал, что Сильвестр показывает гораздо дальше. На солнечную орбиту, откуда видать голубые моря, на маршруты за Луной, на которой видны кратеры, похожие на глубокие оспины на лице, и далекий холодный космос, где все они ковали свои медали. Настоящие медали — за отвагу, защиту, героизм. На своей груди Анман носил разве что две: «Капитан года» по версии модного журнала «Голден шарм», и «200 лет ВВФ», как выпускнику военной академии, вроде как, должному принадлежать к определенной касте.

Только Анман не принадлежал. Вся его принадлежность заключалась в институтских друзьях — действующих военных, и двух нелепых медалях, снять которые было позорно, а носить означало терпеть ежедневные насмешки. И не только за спиной, многие не гнушались смеяться ему прямо в лицо — в виде милой шутки, конечно же, за которую хотелось дать пару оплеух.

«Капитан года»? Сильвестр сказал, что ему дали «медальку» за белоснежную улыбку. Анман снял бы ее, но носить одну общую, на двухсотлетие военно-воздушного флота, означало окончательное унижение. Его бывший друг, а после всех дурацких шутеек Анман довольно быстро начал считать Сильвестра бывшим, любил подкалывать по каждому поводу. Как быстро все меняется… наверное, Сильвестр был для кого-то надеждой, отправляясь в космос с заведомо провальной миссией. Интересно, на том свете он точно так же отвратительно шутит?

Теперь Анман является надеждой для всех, и, похоже, из-за этого должен марать штаны от радости каждый день. Вот только сложившиеся обстоятельства ему не то чтобы особо нравились. Ходить по краю бездны, где ты — главный виновник в любой неудаче понравится не каждому. Крайним Анман не любил быть еще с детства, когда родной братец подложил змею мачехе в постель и свалил вину на него. Не утешало его и то, что после прибытия на Марс он, скорее всего, получит столько медалей, что у него не останется места на груди. И те, что греют его сердце прямо сейчас — те самые две несчастные бутафорские медали, ему придется выкинуть. Он с удовольствием это сделает. Но сначала ему придется протащить полуразрушенный корабль через половину солнечной системы и, если повезет, все-таки прыгнуть. Только и там крылись свои опасности. Кто знает, что ждет их после телепортации?

Монстры, постоянная экономия еды и энергии, тотальная нехватка ресурсов, вечное недовольство пассажиров, и напряженный храмовник с кислым лицом под боком — совсем не то повышение, о котором Анман мечтал. На лайнере было все как-то попроще, хотя тоже бывало не сладко. По крайней мере, в его постели каждый месяц обнаруживались новые груди, а теперь ему приходится довольствоваться одними и теми же, уже несколько лет подряд.

— Отставить! — пыжилась огромная Глория, разбрызгивая слюну на подчиненных. — А ну встать, Ашера! Кадет Медея Индеверин, тебя это тоже касается!

Анман стоял у входа в спортивный зал, важно сложив руки за спину и не спешил вмешиваться. Не только потому, что считал себе не по статусу разнимать подростков, сцепившихся из-за какой-то пышной прически. Глория вполне справится и без него.

Пока капитан спокойно осматривал свои владения, лейтенант Глория Варац устраивала выволочку обеим зачинщицам, по большей части, Ашере. Она напала первой. Скорее всего, пойдет сейчас в зал с кем-нибудь бороться — у Глории не слишком богатая фантазия на наказания. Высокая, широкоплечая, с сухим рубленым лицом, Глория умудрилась родиться женщиной, с чем смириться так и не смогла. Однажды она решила ни в чем не уступать мужчинам, и с этих пор все вокруг нее жили в напряжении. Лет пять назад она была гораздо мускулистей — ровно, когда закончились ее запасы гормональных модуляторов. Обратить вспять неизбежный процесс было невозможно, и доктор Грегори не смог ничего поделать. Повреждение нейросети вывели из строя многие медицинские модули, так что Глории ничего не оставалось, как жить без тестостероновой поддержки и медленно усыхать до настоящей женщины — ровно той, кем она и являлась на самом деле. Наверное, поэтому она так звереет в последнее время, с усмешкой думал Анман, то ли от понимания неизбежного, то ли от возобновленных месячных. Что, впрочем, друг от друга отстояло недалеко. Многие пытались прыгнуть в постель к Анману, чтобы заполучить привилегии на корабле, и удалось той, у которой самая большая грудь из оставшихся в живых. Хорошо, что Глория не пыталась добиться его благосклонности. Такой как она, предполагал капитан, не отказывают. Попытайся она это сделать, он бы, наверное, дал дубу от страха.

Все получилось, как он и предполагал: Ашеру поставили в спарринг с Большим Сэмом — этот точно охладит ее пыл. Глядишь, девчонка совсем побреется налысо.

— Добрый день. Вы звали меня? — в зал вошел храмовник и поравнялся с Анманом. Его угрюмое лицо так и не поменяло своего выражения, впрочем, Анман и не ожидал такого подарка. Он бы, скорее, испугался, если бы спустя десять лет увидел что-нибудь иное.

— Уже вечер. Вы долго спали, — ответил Анман, не отрываясь от развернувшийся борьбы.

Большой Сэм был большим, и это было его несомненным преимуществом. Такой достанет, ударит, и бою конец, даже не начавшись. Только вот Ашера была гибкой, словно юркая кошка, не даром ее назвали в честь африканской хищницы. Анман припоминал, что раньше она была гимнасткой. Такая не должна подставиться под захват, тем более ей разрешен кистень — тот висел на ее бедре, ожидая своего часа. Ашера не покажет козыри сразу, предпочитая сначала поиграть со своей жертвой. Как кошка с мышкой. Только мышка ей досталась размером с кабана… по краю ходит, красавица. Хочет показать превосходство при явном отсутствии физических преимуществ. Хорошо, что Ашера переняла от Глории только стремление быть лучше всех.

Анман надеялся, что Ашера не допустит ошибок. Желание победить во что бы то ни стало может сыграть злую штуку… у этой двадцатилетней красотки шикарная грудь. Большая, теплая и мягкая. Куда уж лучше? Ей и доказывать ничего не надо. Просто находиться в нужное время и нужном месте — его постели. Быть может, через пару недель он подумает заменить Селестию на какую-нибудь другую цыпочку. Анману не хотелось бы, чтобы Ашера пострадала до того, как он ее попробует.

— Надо же… действительно уже вечер, — храмовник казался заспанным и даже протер глаза кулаком. — К чему такая спешка?

— Никакой спешки, — пожал плечами Анман и улыбнулся — Ашера как раз очень ловко увернулась от Сэма. — Наоборот, мы никуда не спешим… уже десять лет… пришел итог генетического теста, который вы просили. Кажется, вы хотели знать, кто был отцом вашей воспитанницы.

— Медеи? Да, я хотел знать. Вы выяснили имя?

— Скажем так… с большой долей вероятности, но есть возможность ошибки. Доктор Грегори сделал детальное секвенирование, сопоставление, или что там требуется для изучения ДНК? — Анаман почесал кончик носа, Большой Сэм наступал, Ашера отступала — она еще ни разу не предприняла попытки напасть или дать отпор, только уходила от столкновения. Умница. Знает, что с Сэмом не справиться на ринге лоб в лоб. Ей нужно показать, какой она умеет быть гибкой. А капитан с удовольствием посмотрит. — На корабле имеются обширные ДНК-данные всех, кто когда-либо служил в армии России за последние пятьдесят лет. Если отец Медеи когда-нибудь проходил службу, не важно какую, он оказался бы в этих списках.

— Это не такая уж большая зацепка, — помрачнел храмовник. Он еще помнил, что Медея говорила про своего отца, повторяя слова матери. Что он был негодяем — много ли негодяев рвутся служить на благо отечества по собственной воле?

Однако, как храмовник он все же заставлял себя верить в людей больше, чем они заслуживали на самом деле. Ушел же он в монастырь, когда вздумал излечиться от алкоголизма.

— Тем не менее зацепка оказалась удачной. «Гофор» совершает международный рейс, но это все-таки русский корабль. И базы данных у него имперские. Мать Медеи действительно из Беларуси, а вот отец из России. Предположительно из франко-итальянских пилигримов, переселившихся в страну во время большой христианской миграции. Очень схожая ДНК-маркировка найдена у Лоренцо Конти, проходившем срочную службу на окраинах Казани. Доктор Грегори сказал, что вероятность очень высокая — около восьмидесяти процентов.

— У вас есть его голография?

— Кудрявые золотистые волосы, голубые глаза, слегка загорелая кожа, улыбочка наглая, и взгляд такой, будто поиметь тебя хочет — обычный итальянец, — пожал плечами Анман. — А зачем вам такая информация? Разве Медея не помнит своего отца?

— Она не знает его.

— Тем более не стоит бередить раны. Девочка не знала отца, может, и не стоит говорить ей? Слышал, она сильно впечатлительная.

— Да, это так, — подтвердил храмовник. — Но знание лучше любого незнания.

— А вот тут вы сильно ошибаетесь. Незнание — самое ценное, что было у человечества во все времена. Не знать войн, не знать предательства, не открывать эти чертовы телепорты. Не видеть в глаза никаких монстров… то, что человечество открыло, сейчас предпочитает забыть и никогда больше не вспоминать. Если пришлось бы выбирать — знать или нет, я бы даже не сомневался. Может, и Медее так лучше? Она считает отцом вас. Зачем ей другое? Поверьте, хоть вы очень невеселый человек, но все лучше, чем улыбчивый Лоренцо Конти, которого она в глаза никогда не видела и, очевидно, уже не увидит.

— Мы не выбираем, знать нам или нет. Нас просто ставит перед фактом судьба, — сухо ответил храмовник. — Вы хотели бы знать — зачем?

На этот раз Анман повернул голову к храмовнику — он действительно хотел знать. Все эти предсказания, тайные знания, потустороннее привлекало его, как и всякого человека, любившего слушать в детстве страшные сказки. Эта мистическая часть его жизни так и не выросла, и Анман подсознательно тянулся к людям, которые рассказывали о потустороннем. Наверное, поэтому он до сих пор терпит Проявителя — он в какой-то степени был для него волшебником. Пусть ворчливым, до скрежета зубов невыносимым, но обладающим какими-то тайными знаниями. В ожившем кошмаре их нового мира он был даже полезным. Страшные сказки, в отличие от Анмана, умудрились вырасти и прорваться в реальность.

Только он в этом ни за что не сознается. Тем более сейчас, когда они повздорили из-за прыжка. Слишком часто угрюмый русский его обыгрывал, ставя авторитет капитана под сомнение и раздавая детские маты, хотя управлять кораблем не умел. Поэтому лишнее любопытство Анман решил скрыть — пусть храмовник не думает, что он идет у него на поводу.

— Судьба… очень размытое понятие. Опять о вселенной размышляете? — спросил Анман. — Подумайте о дочери. Знать ей или нет, выбирает не судьба, а вы.

— Медея не всегда будет маленькой девочкой, боящейся собственной тени. Настоящий отец не причинит ей вреда, это всего лишь воспоминание, все равно что привидение. Фантомная боль не нанесет настоящих ран, — сухо произнес храмовник. — А душевные раны всегда затягиваются.

— Правда? — усмехнулся Анман, вспомнив обиду на Сильвестра, которая была еще так же свежа, как и десять лет назад. — И каким же образом?

— Временем.

— Это вряд ли.

— Может, просто для вас времени прошло не достаточно? — храмовник посмотрел на капитана своими серыми глазами, такими прозрачными, что, казалось, они видели его насквозь.

Он все знает, с ужасом подумал Анман. Этот угрюмых храмовник видит, что ему не дают покоя слова его бывших друзей, лежащих в космической могиле где-то между Марсом и Плутоном. А может и в астероидном кольце, среди молчаливых камней. Там так холодно и тихо, что шуток Сильвестра никто не услышит.

— Доктор Грегори сказал, что плесень не убила Лукаса. Она питала его с какой-то определенной целью, — Анман устал от пустых разговоров. Большой Сэм ударил Ашеру в плечо, и та упала. — Почему вы мне не сказали?

— Доктор сам оповестил вас об этом, без всяких посредников. Ему лучше знать все нюансы — он же доктор. Вы поэтому позвали меня сюда?

— Не хотел оставаться с вами один на один, — неожиданно для себя признался Анман. — Лишний раз тревожить спокойствие храмовника не вежливо, — а вот тут он соврал. Капитан просто боялся Проявителя. — Если эти, как их… чудовища поумнели, я должен об этом знать.

— А толку? Никакого проку от этого знания нет. Я уже говорил вам, что среди них попадаются смышленые, с тех пор ровным счетом ничего не поменялось. Мы не знаем, кто появится на корабле в следующий раз. Очередная тупая тварь или что-то поумнее, чем просто рот с жаждой кого-нибудь проглотить. Подход к технике безопасности не меняется. Мои бойцы предупреждены о возможных отклонениях от нормы. Остальное не важно.

— То есть ваши бойцы в курсе, а капитан — нет? — выдохнул капитан. Он был возмущен.

— Теперь вы тоже в курсе, — храмовник слегка улыбнулся — глазами, губы его оставались по-прежнему неподвижны.

— Позже всех.

— Я оповестил только своих бойцов, или вы хотите, чтобы я испугал остальных пассажиров?

— С чего вы решили…

— Вы, как капитан лайнера, обожаете делиться свежими новостями с пассажирами. Иногда прошлые привычки не так-то просто изжить.

— Я бы никогда… — начал капитан, но тут же остановился. Он и вправду оповестил бы всех о новой угрозе, но исключительно из соображений безопасности. — Считаю, что предупрежден, значит вооружен.

— Паника на корабле нам ни к чему. Обычные пассажиры не умеют сражаться, а вот лишнее беспокойство может вызвать сумятицу, — спокойно ответил храмовник. — Да, плесень не убила Лукаса. Она питалась им, и пыталась изобразить его лицо на стенах. Сходство заметили все, кто эти лица от стен отдирал. Зачем ей это было нужно я не знаю, ситуацию прояснить не могу. Методы борьбы остаются прежними.

— Эрнест погиб, — коротко напомнил капитан.

— Не он первый, и, к сожалению, не он последний, — храмовник отвернулся. — Таких как Эрнест будет больше, если вы активируете телепорт. Ни большая, ни малая разумность монстров не должны повлиять на взвешенное решение о прыжке в гиперпространство. Не думайте, что я сейчас изменю свое мнение.

Капитан задумчиво глядел на борьбу — Большой Сэм смог-таки схватить Ашеру, начав мстить за все ее выпады: несколько раз Ашера уходила от столкновения с ним, и несколько раз давала ладонью по накаченной заднице. Зрители смеялись, надрывая животы — такое не понравится даже самому терпеливому противнику, а Большой Сэм терпеливостью не отличался. Он схватил Ашеру за пушистый хвост и протащил по полу несколько метров. Ашера кричала, но лейтенант Глория никак не реагировала, только хлопала большими веками с накрашенными ресницами. Что одно, что другое зрелище выглядело устрашающе. Однако, накрашенные ресницы, похожие на длинные лапки паука, пугали Анмана все-таки больше, чем истошные вопли Ашеры. Если Большой Сэм продолжит таскать девушку по полу, Медее уже нечего будет трогать у нее на голове.

— А знаете, что я еще нашел в базе армейской ДНК? — спросил Анман, всеми силами изображая беспечность.

— Что?

— Вас, — ответил Анман. — Третье армейское подразделение, младший лейтенант 8 отдельной штурмовой бригады… время и место вашей службы совпадают, хотя кое-какая информация все-таки засекречена в архивах корабля… осада под Антальей — вы были там?

Стоило ли отвечать на этот вопрос? Конечно, он был там, и капитан прекрасно это знал. Даже не будучи знакомым с храмовником слишком близко, можно было догадаться, что смерть ходила за ним по пятам задолго до того, как он обрел свою силу и стал здороваться с ней за руку не только во сне, но и наяву. Три года ада, когда миротворческие силы освобождали город от террористов, запомнились Эсхекиалю запахами крови, кала и мочи — так пах страх, и за все эти годы он не стал пахнуть чем-то иным.

— Да, — коротко ответил Эсхекиаль.

— Из девятисот человек осталось в живых двадцать три, — напомнил Анман. — И среди них — вы? Как так получилось, что вас так долго не могли вызволить из осады?

— Не все на свете решают дроиды, техника и ядерное оружие, — ответил Эсхекиаль. — Особенно, если все это есть у твоего противника. Там было красиво. Чистое море, что дно видно, теплое солнце, пышная зелень. До этого момента я не подозревал, что адское пекло может быть таким прекрасным.

— Да, курортные города, говорят, красивы… — задумчиво ответил Анман, подозревая, что Эсхекиаль способен только на такую романтику — мрачную и безысходную.

Надо было ему посмотреть архивы гораздо раньше. Глядишь, и нашел бы подход к заржавевшему храмовнику, разъезжающему по курортам с пулеметом наперевес. Эсхекиаль определенно был не из тех мужчин, кто умел отдыхать. Как ему обуздать крестоносца? Анману не хватало хватки, кующейся только в среде военных. За десять лет он научился командовать гражданскими и кучкой выживших солдат, ничего не решавших, но Эсхекиаль был ему не по зубам.

— Не забивайте себе голову, — проговорил Эсхекиаль. — Спасибо вам за помощь. Не знаю, обрадуется ли Медея, но ей будет важно знать, кто ее отец.

Надеюсь, она не возненавидит меня за это, подумал Эсхекиаль, и не перестанет считать своим отцом. В конце концов, он к этому так привык.

— Мутный у нее папаша, — хмыкнул капитан, — Назвать дочь Медеей… всяко не мать ее нарекла. Она его помнит?

— Нет. Медея сказала, что мать развелась с ним, когда ей исполнился год.

— Странное он дал дочери имьеце, скажу я вам. Медея — ведьма, убившая своих детей. Вам не кажется это странным?

— Девочка далека от этого образа. Медее набрать хотя бы треть от ее коварства.

— Это так. Бедный ребенок. В кого, вероятно, она пошла своими странностями, так это в отца, — Анман поглядел на Ашеру, облизнув губы, — А вот эта сама по себе…

Никто и не думал, что Ашера оставит выволочку просто так. За свои волосы она отомстила быстрее, чем Большой Сэм успел крякнуть от удовольствия. Для этого ей пришлось пострадать еще сильнее: девушка резко развернулась в хватке Большого Сэма, оказавшись на четвереньках, волосы на ее голове скрутились в тугой напряженный жгут, и она взвыла от боли.

Надеюсь, он успел насладиться криками, подумал Арвэйн Анман, потому что скоро ему будет не до радости. Ашере давно следовало активировать кистень, но она все медлила, изворачиваясь от мускулистых рук, надеясь на собственную гибкость, и на то, что Сэм откроется. Большая ошибка — монстр не будет ждать, пока ты продемонстрируешь все свои умения и исчерпаешь всю свою надежду. Он накинется и перекусит твое горло. В воспоминаниях капитана еще жили ужасы, когда он полз в луже крови из капитанской рубки, чувствовуя гнилое дыхание у себя за спиной. Воспоминания часто приходили к нему во снах, заполняя ноздри вонью гниения и страхом. Потом над ним нависал храмовник с черным крестом на тунике, испачканной слизью и алой кровью. Черный крест терялся в крови и грязи, и это все, что капитан запомнил. Дальше — темнота, он очнулся уже в космосе, а сейчас просыпается в своей каюте, где Земля никогда не заходит за Солнце.

Монстры тут были не причём, Ашера тянула до последнего момента по той же самой причине, что и Глория сначала колола себе тестостерон, а потом красила паучьи ресницы. Она хотела как можно дольше побыть с Большим Сэмом на равных. Только как это возможно, если даже самому Марку, предводителю "красных", уложить его не под силу?

Ну вот, поплатилась своей прической. Жаль, а ведь Анману нравилось ее пушистое афро. В какой-то мере он понимал Медею, захотевшую пощупать ее волосы.

Ашера не стала больше медлить, и наравне с истошным криком отсоединила кистень от пояса, активировала заряд на минимум и полоснула по воздуху. Ни у кого больше не было такого оружия — с хаотичной паутиной могла справиться только она, остальные резались о красные нити и теряли свои пальцы. На этот раз Сэму повезло, ведь он не монстр, и ему досталось нити голубого цвета — они всего лишь оплели его щиколотки и стянулись так сильно, что громила тут же потерял равновесие и рухнул вниз. Свист, Ашера вернула нити в рукоять, подскочила к Сэму и навалилась сверху, вдавив острую коленку между его лопаток. Окончательно усмирить его помогла удавка на шее — Сэм хрипел и задыхался, в то время как Ашера, сгорая от ярости, затягивала петлю у него на шее. В какой-то момент капитан озаботился, не придушит ли она его, у бедного покраснело лицо и вздулись вены на висках.

— Отставить! — зал рассек громкий голос Глории, сделавшей шаг вперед. — Кадет Ашера, отставить! Отпусти его!

Она забыла добавить слово «приказ», в таком разъяренном состоянии, Ашера, гляди, действительно его удушит. Девчонка совсем не умеет контролировать свой гнев, в настоящей схватке от него только вред.

— Выполняйте приказ, кадет Ашера Гловшессинг! — прокричал Анман, и Ашера внезапно отпустила удавку, бросив лицо Сэма на пол.

Тот хрипел, со свистом втягивая воздух в освободившееся горло. Вот дура, Глория даже не попыталась оттащить Ашеру от бойца, с досадой подумал Анман. Стоит сделать ей выволочку сегодня вечером, давно он не указывал ей место. Как бы устрашающе не выглядела Глория, в его авторитет она все-таки уверовала, в отличие от упертого храмовника слева.

— Разве Ашера не должна выступать завтра? — подал голос храмовник. — Не помню, чтобы она стояла в списках на спарринг именно сегодня.

Если бы он не был единственным спасением корабля, он бы стал единственной его проблемой. Впрочем, одно другому не мешало.

— Небольшая заминка, — Анман предпочел не уточнять, какая именно. Храмовник узнает потом, от заплаканной Медеи, или по слухам на корабле. Точно так же, как он узнал о разумности монстра от доктора Грегори самым последним. Равноценный обмен. — В конце концов, никто не против такого зрелища. Посмотрите на их лица — столько радости. Большой Сэм успел многих побить не только в стенах этого зала, а Ашера со своим кистенем раздражает некоторых еще больше. Кто бы из них не победил, результат устроит всех. Иногда нужно бросать кости голодным псам. Пусть погрызут, им же нравится.

— Нэввид дружит с Ашерой, — возразил храмовник.

— Он мастер дружить с девушками, не похожими на остальных, что бы это не значило… не удивительно, что и дружит он не как все. Вы все еще запрещаете ему маленькие радости молодости? А как же девушки и чудесный период влюбленностей? В его возрасте…

— Сила появляется не от запретов, — ответил Эсхекиаль, — Поймите, я ничего ему не запрещал. Он воздерживается добровольно.

— Ходят слухи о вашей строгости.

— Это всего лишь слухи. Если Нэввид позволяет себе оправдаться моей строгостью, так это его полное право. Молодому человеку трудно выжить в обществе, где чистота порицаема. Пусть валит всю вину на меня — моим старым костям от этого тяжелее не станет.

Подставив свое широкое плечо, Глория подняла бойца с пола, и они почти выровнялись по росту, но не по габаритам — за пять лет Глория успела усохнуть ровно до половины Большого Сэма. Женщина повела его в лазарет, проверить, не повредила ли ему горло Ашера. Не успели они выйти, как Большому Сэму досталось второй раз — его чуть не сбил с ног взбудораженный связист, влетевший в спортивный зал.

— Капитан Анман… — прохрипел тощий Виктор, будто забыл, как дышать. — Там… там…

— Что — там? — тут же нахмурился Анман. — Аномалия? Монстры? Говори. Система безопасности не давала оповещения, — Анман со злостью посмотрел на храмовника — как он мог пропустить?

Храмовник покачал головой — он тут не причём.

— Нет, — Виктор вспотел, по его бледному лбу катились крупные капли пота. — Там… связь появилась, мы поймали сигнал с Марса.

Капитанская рубка утопала во мраке, не сулившим ничего хорошего. Отсек, контролирующий самые важные функции корабля, включая навигацию и телескопическую связь, находился в самом центре корабля — посреди столовых, кают, тренажерных залов и залов релаксации, зажатый между верхними и нижними ярусами, словно ветчина между двух булок. Рубка была защищена кораблем со всех сторон, сохраняя функциональность до самого последнего солдата.

— Что там у тебя? — Анман вошел в рубку, и сразу навис над связистом, словно коршун. — Поймали что-нибудь?

— Только что были обрывки… пока не смог разобрать, что говорят, — длинный помощник по имени Кален был облачен в белую форму, хотя за десять лет она сильно поистрепалась. — Сообщение зациклено, но пока что мы уловили только отдельные буквы. Навигационная система пытается поймать оригинальный сигнал. Если не получится, нейросеть выдаст возможные варианты…

— Пока не нужно, — отмахнулся капитан, оперевшись ладонями о спинку кресла, в котором сидел помощник. Сейчас все они были напряжены. — Подождем немного. Нужно знать наверняка.

Храмовник вошел в рубку вслед за Анманом, чуть не споткнувшись о порог — у него не было удивительной способности капитана находиться здесь без освещения.

Тьму рассекал лишь свет мигающей панели управления и огромного навигационного экрана в два человеческих роста.

Сигнал, шедший с Марса, преодолел огромное расстояние, прежде чем достичь «Гофора-3». Разрывы поглощали все сигналы на миллионы километров вокруг. В этой ловушке оказались сотни тысяч путешественников, блуждавших по космосу, словно слепые котята. И вот, они получили весточку. Значит ли это, что космос очищается, или она — всего лишь тонкая ниточка, наудачу проскочившая в игольное ушко?

И все же, радостное событие. Тогда почему храмовнику так тревожно?

— В.…е, это Марс… — прозвучали обрывки слов, тут же снова пропав.

Помощник поднял длинное лицо к капитану, желая что-то сказать, но Анман жестом руки велел ему замолчать и чуть склонил голову, будто это поможет ему услышать.

— Внимание, это Марс!… — обрыв.

— Сейчас, — сказал капитан, в пространстве повисла могильная тишина.

Приборная панель тихо зажурчала, напоминая, что они все еще живы.

— Внимание! Это Марс. Терраформирование проходит успешно. Земли больше нет. Принимаем всех выживших.

Анман почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Огромная, голубая, закутанная в облака, словно в паучий кокон, она вдруг завертелась бильярдным шаром и ускакала в никуда.

Не поверить бы в этот бред, но сообщение, как назло, звучало и звучало, отчеканивая пульсом в ушах. Они оставили погибающую Землю, в надежде, что ей повезет. Не думали же они, что она действительно вытянет счастливый билет? Если есть вероятность худшего исхода событий, значит, именно он и произойдет — где-то Анман об этом слышал. Самое отвратительное правило, что он знал за свою жизнь, но точнее любых предсказаний будущего.

Теперь проекция Земли в его каюте совершенно бесполезна. Пустота, ветер, обман… всего лишь бутафория, на которой он держался долгие десять лет. И полумрак в капитанской рубке потерял всякое значение — толку от экономии энергии, если по ночам он будет смотреть на мертвую Землю? Землю, на которую уже никогда не ступит ногами. Его болезнь…

— Внимание! Это Марс. Терраформирование проходит успешно. Земли больше нет. Принимаем всех выживших.

— Заткни его, — прохрипел побледневший Анман. — Выключи!

Дрожащими руками капитан выудил единственную сигарету из внутреннего кармана, чуть не уронив ее — пальцы задубели. Насилу удержав между онемевшими костяшками, он засунул ее в широко раскрытый рот, чтобы точно попасть, и уже потом сомкнул губы. В воздухе повис терпкий запах смерти, не перебиваемый даже резким запахом табака.

— Что бы не произошло с Землей, это случилось не вчера, — с раздражающим спокойствием сказал сквозь полумрак храмовник. — Нужно принять новые обстоятельства до того, как они повлияют на наши решения.

— Вам бы тоже не мешало заткнуться.

Анман принялся делать затяжки одну за другой, словно пытался убить себя смертельной дозой никотина. Дрожь его стала настолько сильной, что вскоре перекинулась и на плечи. Помещение наполнилось тягучим, сладковатым смогом.

— Что это значит? — помощник будто действительно не понимал, что все пропало. Капитан посмотрел на него, как на дурака.

— Все, кого ты знал на Земле — мертвы, — ответил он. — Родственники, президенты, актеры, певцы, твоя любимая черепашка, — капитан знал, что Плейдлинн оставил черепаху на Земле, в надежде однажды вернуться и забрать ее. — Все мертвы… никого больше нет. — затяжка, еще одна. Вдох, выдох. Пауза. — Завтра мы прыгаем. Хватит плутать и прятаться.

— Я считаю это поспешным решением. Гибель Земли не должна быть причиной необдуманных поступков, — произнес храмовник.

Опять он за свое. Капитан зло посмотрел на крестоносца:

— Вы говорите так, будто забыли на столе бутерброд, а когда вернулись, обнаружили, что он испортился. Вот только Земля — не бутерброд. Это наша родная планета. Дом. И его больше нет… все умерло.

— Случилась трагедия. Большая часть цивилизации погибла, — с расстановкой отчеканил храмовник. — Но сейчас мы обязаны сохранить тех, кто остался в живых.

Он издевается — это точно. Будто храмовнику глубоко плевать на все происходящее. Быть таким спокойным может только сумасшедший или мертвец. Что творится у него в голове? Нарочитое безразличие Эсхекиаля не просто раздражало — приводило Анмана в бешенство.

— Вы хоть понимаете, что произошло? — прошипел капитан.

— Да.

— А мне кажется, нет. Мне иногда кажется, что вы вообще ничего не понимаете. Как вы вообще здесь оказались? Какой-то мелкий военный корабль, способный только кормить ракетами космос. Лучший из лучших? Так же про вас говорят? По мне вы — самый безразличный из безразличных. Вам вообще на все плевать.

Крестоносец так и не рассказал никому, что он оказался здесь из-за Медеи.

— Пути Господни неисповедимы, — сухо ответил он.

Анман вздрогнул, затушив сигарету. В его взгляде плескалась ярость.

— И где же он был, когда умирали люди? Женщины, дети? Где он был, когда погибала целая планета?! Где были ваши доблестные крестоносцы? Что они сделали? Ничего! Ничего уже не вернуть. Грош цена вашей вере и вашим молитвам. Ничего не помогло. Думаете, что вы умнее других? Вы… вы… — Анман запнулся.

— Скажите мне это.

— Долбанный фанатик.

Эсхекиаль смотрел на капитана немигающим взглядом, что тот впервые подумал, что его холодность — всего лишь маска. Было в его взгляде что-то…

— Значит, завтра важный день. Нужно всех подготовить, — после недолгой паузы, все так же спокойно ответил Эсхекиаль.

Анман отвернулся, не желая больше гадать, чувствует ли что-то крестоносец, или ему все-таки плевать.

— Плейдлинн, оповести всех. Пусть бойцы подготовятся, а гражданские не высовываются, — из-за накатившей слабости ноги капитана стали ватными.

— А… общее объявление? Насчет Земли.

— Ни в коем случае.

Ветер не приносил ни запахов, ни звуков. Никогда в ночи еще не было так тихо. Сколько лет Эсхекиаль отвергал собственный дар, но сейчас отдал бы все, чтобы обладать хоть сотой его долей.

Может, смирись он раньше, Пламя вошло бы в прошлое и сожгло его грехи? Он знает, ему это под силу. Времени для Пламени не существует. Но оно предпочло дать Эсхекиалю сделать свой выбор, вместо того, чтобы спасти их. Этот выбор он сделал тридцать лет назад.

В этих местах ночь всегда была короткой — всего три часа от заката до рассвета.

Всего лишь сон из прошлого, а ощущения, как наяву. Он находился слишком далеко, чтобы Эсхекаиль мог расставить все по своим местам.

Морской бриз должен был принести запахи обгорелых домов, выжженных топливных элементов, сгнивших тел, в конце концов. Хоть чего-нибудь, чего им стоило бояться. Нужно пробежать тысячу метров до холма на горизонте и не попасть в ловушку. Эсхекиаль знал, что слишком слаб, чтобы учуять опасность без Пламени, но все равно встал и побежал. Остальные за ним.

Тихо шурша, в подошвы впивалась морская галька, только само море стояло неподвижно, как глянцевое зеркало, отражавшее небо. Впору ему называться мертвым вместо Красного.

Где-то за спиной вспенивали толстыми подошвами соленую воду его товарищи, кое-кто падал, истощенный долгой осадой. Острые от голода ребра впивались в кожу, все еще удерживая в костяной клети сердце, готовое выпрыгнуть наружу.

Южные деревья ауракарии возвышались над ними, словно судьи, на их хвойных ветвях повис сумеречный горизонт. Где-то вдали послышался звук моторов, прорываясь сквозь влажное марево ночи.

Они здесь, подумалось Эсхекиалю сквозь неистовое биение сердца. Они вооружены.

Страх тогда почти обездвижил его, ноги подогнулись сами собой и он рухнул на серую гальку. Боли он не чувствовал — только страх. Все они боялись, Эсхекиаль не был кем-то особенным.

Собираясь в стаю, любой зверь становится сильнее. Особенно человек. Тогда страх уходит, и стая свирепеет на глазах. Только не в этот раз. Их стая состояла из пятидесяти истощенных солдат, у которых давно закончились боеприпасы. Командир батальона погиб, его труп успел сгнить под стенами башни, обнажив плотные белые кости. Он так и лежал там в надежде, что кто-то вернется похоронить его.

Звери без зубов, не способные укусить. Будь со мной Пламя, такого бы не произошло. Они бы не посмели. Но оно предпочло прийти к нему слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить.

Первая вспышка разогнала ночь, повалив Андрея, бегущего справа. Импульс вошел ему в спину, оставив огромный ожог от плеча до плеча. В тот момент у Эсхекиаля внезапно появились силы, он вскочил с серой гальки и припустил, не оборачиваясь. Впервые он почувствовал запахи в этой безвкусной ночи — запахи пота, паленой плоти и жареной крови. Тишина тоже отступила, ее заменили крики.

Еще полгода назад он ни за что бы не подумал, что эти люди умеют плакать и просить пощады. Люди, сделанные из стали — так он считал. Всегда с гордо поднятой головой и открытыми глазами, даже когда смерть смотрит на них в упор. Он и сам был когда-то таким же. До тех пор, пока голод не иссушил его волю, а глаза не увидели казни товарищей, развешанных на деревьях внутренностями наружу. Умирать не страшно, если знаешь, что смерть быстрая, иногда думал Эсхекиаль. Быть храбрым легко, когда еще не сточилась твоя воля. У него было три года в аду, чтобы это понять.

Сначала черные джипы гнали их по побережью, потом окружили со всех сторон, словно жертвенную стаю. Он помнил черные стволы импульсников, устремленных в небо, будто они и ему угрожали. Посмей рассвет разлиться по горизонту, они сразу выстрелят в него, и снова наступит ночь. Просторные черные одежды хлопали за их спинами, когда с моря дул бриз. Среди них была одна женщина, у которой он помнил только глаза.

Кирилл стоял на коленях, показывая всем свои выступающие ребра — его раздели по пояс, сделав кровавые зарубки на теле, потом выстрелили прямо в лицо. Томаш закрыл глаза руками, роняя испуганные слезы. Миха скалился, как смерть. Максим плюнул им под ноги. Он тоже стоял на коленях, как Антон, как Эдвард, как Эсхекиаль — никому не позволили оставаться на своих двоих, с гордо поднятой головой.

Когда пленников осталось двадцать семь, они перестали стрелять. «Еще трое», — вспоминал Эсхекиаль каждый раз прямо во сне. Еще троим придется умереть, прежде чем ему предоставят выбор. Робкий утренний прибой, теплый, словно парное молоко, окрасится в багровый. А потом люди в черных одеяниях спросят, кто из них главный. Никто, но Эсхекиаль назовет себя.

В космосе трудно понять, день сейчас, или ночь, биологические часы Эсхекиаля давно сбились. Экономия энергии все превращало в сумерки, и кошмары приходили, когда им вздумается.

От места, где плескался багровый прибой храмовника отделяли миллионы километров и долгие годы, но те события находились гораздо ближе — в его голове. Иной раз Эсхекиаль просыпался голым по пояс, не помня, когда успел снять футболку. Он приучил себя надевать рубаху, что носил под кольчугой. Когда и это перестало помогать, принялся спать в доспехах. Но все равно порой просыпался обнаженным по пояс и трогал свои выступающие ребра, будто снова стоял на коленях с опущенной головой, высматривая в красной гальке хотя бы одну серую. Выступающие ребра возвращали его в прошлое — корабельная диета хорошо над этим постаралась.

С таким прошлым веселье редко захаживало к нему в гости. Угрюмый ты, смотри-ка. Анман не переставал упрекать его в мрачности. Мол, на его лице он никогда не видел улыбки. Дескать, он пугает пассажиров и создает напряженную атмосферу.

— Люди привыкли жить в постоянном страхе, от вашего кислого выражения дела никак не поправятся. Улыбайтесь. Пассажиры должны быть уверены, что у нас все под контролем.

— Фальшивая улыбка. Чистый обман.

— В этом-то и смысл, — пояснял Анман, словно ребенку. — Чем обманчивее улыбка, тем охотней в нее верят.

— Почему вы так решили?

— Опыт, господин Эсхекиаль. Уж поверьте тому, у кого улыбка — неотъемлемая часть профессии.

— Предпочитаю правду. Или молчание.

— Кому нужна ваша правда? Она же неприятная. Ложь не обременяет. Если вам трудно улыбаться, потренируйтесь у зеркала.

Видно, капитан уже запамятовал день, как он вытащил его из лужи крови. Спустя несколько мгновений он добавил бы туда свою. Эсхекиаль схватил за шкирку визжащего Анмана, сделавшего под себя. Капитан не с первого раза удержался на ногах. Храмовнику пришлось дать ему пару оплеух, чтобы тот пришел в чувство, прежде чем выкинуть его в рубку управления — выполнять свои непосредственные обязанности. Их спасение имело запах крови и испражнений. В тот момент капитану было совершенно плевать, какие гримасы строил на своем лице Эсхекиаль. Он мог прикинуться даже клоуном, Анман бы не заметил, испуганный, словно маленький ребенок. Он и ведет себя порой так же, не зря же его тянет к большим грудям, как молочного младенца. Надо было отдать его монстру.

В тот момент нейросеть была повреждена не так сильно, они смогли бы взлететь самостоятельно, а порядки на корабле он установил бы сам. Храмовник подарил власть не тому, и теперь ничего уже нельзя изменить. Быть может, стоит устранить его, но тогда придется делать что-то и с остальными. Связистами, инженерами, помощниками. Всеми, кто знал правду о Земле.

Приказ отдан, в глазах команды забрезжила надежда. Погаси он ее, бунта на корабле не избежать. Будет хуже. Как бы Эсхекиаль не сопротивлялся, прыжок состоится, хочет он того или нет.

Наверняка, Анман знал несколько десятков видов улыбок, и на своем круизном лайнере менял их каждый день. На «Гофоре-3» ему понадобилась только одна — пассажиры были рады любой и не требовали особого разнообразия. Жаль, что улыбка капитана не поможет остановить неизбежное.

— Помнишь, что я говорил тебе о гибернационных капсулах? — спрашивал Эсхекиаль, начищая масляной тряпкой стальной меч в своей затхлой каморке.

— Конечно.

Нэввид следил за ним, ловя каждое движение завороженным взглядом. Его-то меч сделан из ткани, настраиваемой на ДНК. Простой стальной меч для него был недосягаем, как и всем остальным храмовникам. Что и говорить, даже для большинства Проявителей стальной меч — роскошь. Признаться, Нэввид не припоминал, кто еще из Проявителей, кроме Эсхекиаля, мог спускать Пламя прямо по клинку и не нуждаться ни в каких настройках. Сталь чудесным образом впитывала его Пламя, не плавясь, и разрезала плоть чудовищ без особого труда. Возьми Нэввид клинок Эсхекиаля в руки, у него бы так не получилось. В его руках простая сталь не резала и не колола, все равно что пальцем в чудовищ тыкаться.

— Повтори все, что я сказал.

— Если откроется аномалия, вывести Медею со средних ярусов в отдел гидропоники. Но это ведь если совсем будет плохо, да? Моя задача защищать корабль…

— Продолжай.

— В случае вспышки Пламени перезапустить капсулы и задраить люки до полной герметизации отсека.

— Да… да… все так, — устало кивнул Эсхекиаль. — Капсулы имеют повышенный класс прочности, должны выдержать удар. Надеюсь, мне не придется… монстры не любят растительность. Ты знаешь об этом?

— Вы много раз говорили, — обескураженно ответил Нэввид. Прыжок через полчаса, а Проявитель такой рассеянный. Совсем на него не похоже.

— Это должно помочь. Спящие в капсулах не живые, ни мертвые. Они не пахнут, не дышат, не существуют. К тому же растения должны отпугивать. Да, это единственный выход, — тряпка ласкала клинок до блеска. — Не грызи себя, Нэввид. Когда откроется червоточина, от тебя не будет никакого толку. Добраться до капсул — уже подвиг. Помни, что основная твоя работа начнется после того, как ты проснешься.

— Я убью каждого, кто подойдет к пассажирам, — Нэввиду не хотелось ложиться спать, пока на корабле сражаются, но приказы Проявителя ставить под сомнение он не привык. Эсхекиалю виднее. Он спасет гораздо больше жизней, когда проснется, убеждал себя Нэввид. — Капитан Анман разрешил погрузить в спячку несколько пассажиров с верхних ярусов. Легли еще дети, инженеры, кое-кто из отдела гидропоники и завхоз. Свободными осталось три капсулы.

— Хватит и одной. Я надеюсь на тебя, — Эсхекиаль оторвал взгляд от клинка и обратил взор к молодому угловатому юноше, преданному ему до самой смерти. — Пора идти.

Он хорошо постарался за эти годы. Эсхекиаль воспитал храмовников, беспрекословно выполняющих его приказы. Анман настаивал, чтобы крестоносцы подчинялись его юрисдикции, и его влияние было неоспоримым. Доверить самую главную защиту корабля вечно улыбчивому младенцу? Эсхекиаль совершил много ошибок в своей жизни, но еще не сошел с ума. Отдать крестоносцев капитану — форменное безумие. Единственная ошибка, которую он, к счастью, не совершил. Нэввид боготворил его, всегда старался быть во всем на него похожим. Порой даже корчил угрюмые рожи точно так же как Эсхекиаль, будто это прибавляло ему силы. В глазах храмовников Проявитель был непогрешимым идеалом, за которым они готовы идти на край света, хоть в пекло. Видимо, это время как раз настало.

«Не сотвори себе кумира», — гласила вторая заповедь. Он позволил сделать из себя идола. Что ж, Эсхекиаль нарушил уже много правил, если нарушит еще одно, дважды в ад не попадет. В конце концов, как соблюсти остальные заповеди, не нарушив хотя бы одну?

— Пятеро единиц, не меньше! Если размером будут подходящие, могу довести до десяти, — юркий Минхо обогнал Пауло, подрезал Алисию и бросился под ноги Большого Сэма в надежде проскочить и там.

Большой Сэм, с недавних пор питавший сильную неприязнь к гибким и быстрым двуногим, протянул руку и метко схватил Минхо за макушку гигантской пятерней. Голова «красного» утонула в большой ладони Большого Сэма, Минхо дернулся тощим телом и притих. Вокруг раздался гогот взбудораженных бойцов.

— Десять монстров, — посмеялась Алисия, обиженная проворностью Минхо у себя под ногами. — Повезет, если зарубишь хотя бы одного, и то не больше мыши.

Большой Сэм разжал ладонь и пошел дальше. Минхо, получив внезапную свободу, ничуть не расстроился и выпорхнул из толпы «красных». Ловко запрыгнул на пластиковый ящик и перебрался дальше — на стальные перекладины. Прочно зацепившись ногами, он свесил вниз жилистое тело и стал болтать руками, словно обезьянка:

— Никто из вас не может сюда залезть. Когда побежите, я буду покрывать противника огнем прямо отсюда. Пах, пах, все полягут как семечки! Приму благодарность от каждого, кому я спас жизнь.

— Могу отдать в сахарных палочках, — съязвил Дэррел, и Минхо показал ему кулачок.

— Если обмочиться со страху — это тактический обстрел, то что для тебя тогда шумовые гранаты? — важно ответила Алисия и "красные" снова зашлись смехом.

— Ха! По крайней мере, я буду делать это сверху, — не растерялся Минхо, — И считать вас, как испуганных тараканов. Кроме Сэма. Он — жук.

Наступила минутная тишина, верно, никто не мог придумать достойный ответ, чтобы слышалось хлестко. Многим хотелось сбросить Минхо с перекладин, да как назло тот держался высоко, крепко и показывал им язык. Воспользовавшись заминкой, Эсхекиаль повернулся к бойцам:

— Большой Сэм, Алисия, вы у входа, — отдал он приказ. — Минхо, оставайся там, где висишь. Робрет… иди-ка сюда.

Еще один, преданный ему до самой смерти. Высокий старый храмовник, умудрившийся обогнать его по годам. Седина плотно въелась в его виски, в бороду, и даже в глаза — несколько белесых пятен медленно подбирались к зрачкам. Реберт отвратно видел, и полагался больше на интуицию. Для старика, что до пятидесяти лет высаживал ели по обочинам дорог она, надо сказать, была удивительной. К шестидесяти он научился держать меч и всегда попадал монстру в брюхо, а вот стрелять так и не научился. Так же он не носил кольчуги и не надевал брони — ему было тяжело. Храмовник ограничивался казенной формой и плотными башмаками. И все же, Эсхекиаль старался держать его при себе, несмотря на немощь. Роберт был обделен молодостью, а не мозгами.

— Присмотри за Марком, — Эсхекиаль указал на высокого задумчивого «красного», в черной футболке и темными волосами. — Он отлично держит периметр, но может сорваться в случае крайней опасности. Когда наступит этот край не ведомо никому, а посему надо за ним последить. Встряхни мальца, если надумает отлынивать от обязанностей.

— По хребту? — уточнил Роберт.

— Только не мечом.

— У него импульсник.

— И у тебя. Разрешаю устранить, если будет зарываться. Командование возьмешь на себя.

— А вы?

— Меня может не быть рядом, — или просто "не быть". Роберт понял, что имел ввиду Проявитель и просто кивнул. — Телепорт находится на нижних ярусах, если пространство разорвется, монстры пойдут именно оттуда. Скорее всего наверх — там, где есть мясо. Мне придется подняться, а уж что будет дальше только Господу известно.

Роберт снова кивнул. Эсхекиаль улыбнулся. Преданность на всех языках звучит одинаково. Храмовник будет послушен, и сделает все, как он сказал. Теперь он будет ходить по пятам за Марком и напоминать, для чего его назначили предводителем «красных». Хотя Эсхекиаль думал порой, что это слово ему не подходит. Заводилой — определенно, но не предводителем. У Марка было два больших недостатка: слишком большой страх смерти, другой — знание, как этой смерти избежать.

Пока молодые резвились и подкалывали друг друга, сдвигая аварийные модули к станам ангара, «красные» постарше встали на свои места. Не такие веселые, не такие энергичные, сосредоточенные. На их век досталось больше сражений, и осторожность их можно было понять. Эсхекиаль пытался подобрать командира из их числа, но ни один не имел авторитета удержать буйный нрав молодняка. Пришлось совершить сделку с совестью. Эсхекиаль выбрал Марка, и без того выделяющегося из толпы. Вожак стаи, готовый перегрызть глотку при малейшем непослушании. Он мог отдать приказ открыть все шлюзы, не надевая скафандров. «Вперед», — скажет Марк своим «красным», и они сделают шаг. Может, не из уважения, но из страха. Марк умел ввергать в страх. Да, они послушаются его. Как храмовники послушали бы Эсхекиаля. Наверное, Проявитель выбирал по себе… вот только Эсхекиаль такой приказ никогда не отдаст, а Марк мог и в бою.

Шестьдесят пять боевых единиц в лице «красных», и четыре храмовника, чудом обретших свой дар — вот и все, что предоставила Эсхекиалю судьба. Не густо. С таким раскладом каши не сваришь. Выбирать не из чего, поэтому крестоносец пытался действовать с умом: Нэввид и Ким всегда при мечах, как самые умелые, Роберт и Адам, как самые старшие, на посылках. В оружейной корабля имелось шесть мечей из кодируемой ткани Преданной, только рук для них не хватало. Была еще Медея… но Эсхекиаль не относил ее ни к первым, ни ко вторым. Слишком слабая, чтобы удержать меч, слишком мечтательная, чтобы ранить кого-то. Хорошо, если она сможет защитить хотя бы себя… самое сильнее ее оружие — улыбка из его кошмаров.

Стартовый ангар был выбран не случайно. Достаточно большой, чтобы встретить врага, когда он почует массовое скопление мяса. Все остальные пассажиры либо спят в гибернационных капсулах, либо закрыты в комнатах со щитами, словно в консервных банках. Если телепорт исказит ткань пространства, твари начнут расползаться с нижних ярусов. Непроявленные сущности не преодолеют щиты, проявленным помешают стальные стены. Потерпев неудачу, монстры начнут искать более доступный источник пищи, и придут в ангар. В узких коридорах, где не развернуться толком, бойцов перебьют по одиночке. Но на большой площади, спиной к спине, гораздо больше шансов дать достойный отпор.

Похожие на продолговатые отполированные рисинки, эвакуационные капсулы ровным строем жались ко входным шлюзам. Скоро их раскидают монстры, разломав некоторые пополам. Эсхекиаль все-таки надеялся, что этого не произойдет. От ангара шли два удобных выхода — центральный тоннель в технический отсек и тоннель на верхние ярусы, он находился справа. Все, кто обитал в VIP-зоне имели возможность покинуть тонущий корабль первыми. Будь то высокие военные чины, или избалованная отвратительной модой светская элита. Так решило общество, сходящее с ума по титулам и иерархиям. Эсхекиаль и с этим не мог ничего поделать.

После того, что случилось с Эрнестом, не все красные облачились в броню. Некоторые остались так — футболках и плотных кевларовых щитках. Многие не хотели рисковать, если вдруг забарахлит электроника. Броня могла стать их живой могилой. Большой Сэм броню не получил, потому что ни одна на него не налезала.

— Слезь, — Марк дернул за черную футболку Даррела, норовившего занять место на балках рядом с Минхо. — Встань рядом со мной. Наверху остается только тощий.

Следовало назвать их «красно-черные». Марк и его подчиненные любили красные цвета, но на корабле не так-то легко раздобыть их, и в основном бойцы щеголяли в черном. Назвать красных красными придумал Эсхекиаль, только в тот момент он совсем не думал о цвете крови. Красный — цвет действия и жажды, кто бы не утверждал, что это цвет красоты. Эсхекиалю подумалось, что жажда — подходящий оттенок для боевого крыла. Высшая степень опасности. Проявитель намеренно возвысил их цветом над остальными пассажирами, командованием и храмовниками, чтобы те не боялись отдавать жизни при опасности. Цвет объединял и задавал цель. Пусть только кто-нибудь попробует струсить — его растерзают свои же.

Марк имел большую красную эмблему на черной груди, в треугольнике, перечеркнутом параллельными линиями, застряла полая сфера.

— А я что, хуже? — рассмеялся Даррел, гораздо менее тощий, чем Минхо. Минхо пихнул его в бок, когда тот свесил рядышком ноги. Даррел намеревался исполнить такой же трюк, что и Минхо пару минут назад — спустить голову вниз, держась ногами за стальные перекладины. Через мгновение он уже полоскал руки в воздухе и громко смеялся. Общее веселье явно притупило его страх перед вожаком. — Не хуже, чем Минхо! Я гибкий. Дайте лучше мне помочиться сверху на монстров, у меня и пузырь в два раза больше.

— Да откуда ты знаешь? — смеялся кто-то внизу.

— Знаю, — отвечал Даррел. — Минхо бегает в сортир по два раза, когда я ни одного.

— Не верьте ему, — призвал Минхо.

Марк больше не стал тратить времени, схватил Даррела за волосы и резко дернул вниз. Послышался хруст позвонков, Даррел сорвался с перекладины и закричал от боли.

— Большой Сэм, отнеси его в лазарет. Если выживет, значит, вытянул счастливый билет. Чтобы через десять минут был здесь, — отдал приказ вожак, и с ним никто спорить не стал. Сэм уносил корчащегося от боли Даррела под молчаливые взгляды испуганной стаи. — Чего уставились? Открывать пасть перед боем — большая тупость. Если у кого-то есть вопросы, можете задать прямо сейчас.

Охотников проявить лишнее любопытство не нашлось, и «красные» заняли свои позиции.

После исчезнувшего в проеме Сэма вошла Медея. Осторожно отметив, что Ашера в толпе и не может испепелить ее взглядом, пробралась к храмовникам и встала рядом с Эсхекиалем. Чтобы наверняка. С такой-то защитой та не сможет дать ей еще одну затрещину.

— Фидгерт совсем раскапризничался, пришлось вколоть ему снотворное, — сразу сказала Медея, как только подошла. — Он не хотел лезть в гибернационную капсулу.

— Он всегда ее боялся.

— Ну вот. Я не специально опоздала.

Застенчивая улыбка, опущенный взгляд. Боится меня, хотя знает, что не обижу, подумал Эсхекиаль. Следовало бы отчитать ее при всех, пока не прыгнули, но храмовник снова не находил в себе сил сделать это.

— У тебя сегодня день рождения. У меня есть для тебя небольшой подарок, — сказал Эсхекиаль вместо выволочки.

Храмовники стояли рядом, Нэввид по благородству своему никак не отреагировал, Роберт едва покачал головой, но тоже промолчал. Медея подняла большие глаза и улыбнулась улыбкой из его кошмаров.

«Я нашел твоего отца, — оставалось сказать Эсхекиалю. — Я знаю, как его зовут».

Храмовник бы активировал браслет, пока он еще не вышел из строя, и показал ей настоящую историю. Прошлое, которого Медея была лишена. Она свыкнется с новой правдой. В конце концов, она все эти годы стояла у нее за спиной, нужно было лишь обернуться. Только с этого момента он перестанет быть ей отцом.

«Сегодня время великого выбора, — сказал в ту ночь человек в черном, протыкая соленый бриз дулом заряженного импульсника. Он знал эсператно, хоть и говорил с сильным акцентом. — Посмотри, как ярко светит луна. Подними свою голову. Да смотри же ты, дурак! Да, вот так. Нет ничего прекрасней, когда луна освещает тебе путь. Она великая ведунья! Могу поставить на кон жизнь одного из твоих солдат, что она уже знает о твоем выборе».

Мужчина спрыгнул с джипа, распихав гладкую гальку подошвами плотных сапог. Прежде, чем подойти к Эсхекиалю, он закинул импульсник за спину и отцепил кинжал от кожаного пояса на бедре.

Слишком складно он говорил для того, кто сжигает книги и стирает голограммы. Такие особенно опасны — они хотят быть единственными разумными в толпе, которую ведут за собой. Эсхекаиль это знал, как и то, что встретиться с таким хищником гораздо опасней, чем просто умереть.

«О каком выборе?»

«Вот видишь, ты еще понятия не имеешь, что должен сделать выбор, а луна уже знает, чем все закончится», — мужчина подкинул кинжал в воздух, поймав его за лезвие и протянул Эсхекиалю стороной рукояти.

Он до сих пор помнит, как он выглядел. Длинный узкий клинок, похожий на лебединое перо, ядовито-зеленые изумруды, рассыпанные по рукояти и круглый набалдашник с глубокими щербатыми бороздами. Эсхекиаль принял ядовитый дар и крепко сжал рукоять, сам не зная почему. Вскочить бы на ноги и всадить лезвие под густую черную бороду, да только их сразу расстреляют. А Эсхекиаль жить хотел. Не передать словами, как. Он чувствовал дыхание товарищей за спиной и знал, что они тоже хотели.

Тут он увидел золотистые локоны, серо-голубые глаза, белую улыбку… зачем она улыбалась, зачем? Неужели она не видела, кто окружает ее? Черные монстры, жаждущие только крови, и тощие монстры, утопающие по пояс в багровом прибое. И те, и другие хотят жить, и те, и другие способны на многое. А она просто улыбалась, не понимая, о чем они говорят.

Эсхекиаль знал девушку около двух недель, она носила молоко в кувшине и оставляла его у башни. Дожидаясь ночи, солдаты затаскивали кувшин за стены. Сначала они думали, что молоко отравленное. Гонимый голодом и жаждой, Эсхекиаль сделал первый глоток — на свой страх и риск. Сердце его не остановилось. Они продолжали жить.

Девчонка еще долго приносила им молоко, и они решили, что она делает это добровольно, украдкой. Теперь Эсхекиаль понимал, что она делала это, чтобы однажды он сделал свой выбор.

«Обычно мы не оставляем в живых таких, как вы. Каждому по кровавой улыбке на шее — и в море, — рассмеялся мужчина, возвышаясь над ним черной скалой. — Но сегодня необычная ночь, правда? Ах, как сияют звезды! Знаешь, чего я хочу? — Эсхекиаль не знал, он осмелился поднять голову и посмотреть мужчине в черные глаза, а вонзить ему лезвие в горло не решился. — Посмотреть, как вы уничтожаете все, за что боролись. Своими же руками. Зачем вы пришли сюда? Убивать нас?! Вы здесь чужаки. Уходите. Запомни, солдат: все, к чему ты стремишься — обман. Ты обманываешь сам себя, ничтожество».

Он помнил девчонку, вставшую перед ним на колени — именно ту, ради которой они прибыли в это пекло и должны были защищать, и помнил холодное лезвие, коснувшееся ее нежной шеи. А она улыбалась. Так беспечно, будто не понимала, что происходит. Без слов было ясно, что ум ее находился не на этой земле. Только улыбка.

«Я предлагаю тебе выбор, — услышал он там, в другой реальности. — Одно движение, и вам откроют дорогу за холм».

Эсхекиаль даже не спросил, обманывает ли он его, не осведомился, что случится, если он откажется. И даже не подумал, что их все равно убьют вслед за девчонкой, со смехом и издевательствами. Он слишком сильно боялся смерти. Он был готов поверить в любой обман.

Рука сама полоснула по бледной коже, оставляя другую улыбку — кровавую, о которой с таким упоением рассказывал мужчина в черном. Только наградил ею девушку не он, а Эсхекиаль.

Багровый прибой бился о ноги, золотистые локоны испачкались в крови, а она все еще улыбалась — уже двумя улыбками. Мертва, а глядит в никуда стеклянным взглядом, и алые волны загоняли соль ей в глаза.

«Помни. Все, во что ты веришь — обман!» — кричал мужчина, а его люди улюлюкали им в спины, и выстрелы звучали в ночи, озаряя вспышками предрассветное небо.

Эсхекиаль бежал, падая на гальку и поднимаясь вновь, легкие его превращались в горящие костры, сердце — в гудящий барабан, поющий за упокой его совести. Холм становился все ближе.

Помни, все, во что ты веришь — обман.

Тот мужчина был прав. Эхкекиаль пронес эти слова через всю свою жизнь. До того, как он наградил девчонку кровавой улыбкой, смысл наполнял его жизнь во всем, что он делал, а после… он лишь пытался доказать себе, что не так плох, как есть на самом деле.

Долгие годы улыбка преследовала его, и однажды пришла к нему не в кошмарах, а наяву, когда убитая девушка подсела к нему в кафе и сказала: «Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».

Кошмар вышел из снов и догнал его. Такой осязаемый, из плоти и крови, что у него зашлось сердце. Хотя он пил тогда уже три месяца и не мог поручиться, что это не горячка. Скорее всего, так и было.

Разве она не должна приходить к нему во снах? Стоять над кроватью и смотреть на него с укором? Вместо этого она приходит к нему наяву и желает, чтобы он стал ее отцом. Ничего более ужасного он еще не испытывал. Разве что ту ночь, в которую он лишил ее жизни…

«Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».

Эсхекиаль не выходил из запоя уже несколько месяцев и был настолько пьян, что едва ли держался на ногах. В кафе он зашел только потому, что еще не настолько потерял человеческий облик, чтобы мочиться на улице. Или в штаны, хотя такой вариант он вполне рассматривал. Силы его иссякли, и он присел за столик. Он был похож на бездомного, преступника, наркомана, на кого угодно, только не чьего-то отца. После этого он и ушел в монастырь.

С тех пор много лет утекло, и Эсхекиаль думал, что совесть совсем о нем позабыла. Вот только в следующий раз он встретил своего призрака на космодроме. Он, казалось, помолодел. Стал еще более беспомощным и невинным, чтобы поставить его перед еще худшим выбором. И Эсхекиаль снова сделал неправильный. Храмовник бросил лайнер с тысячами, чтобы спасти всего одного ребенка, приходившего к нему вместе с белой горячкой. Медея имела ее лицо, и волосы, и взгляд серых глаз, разве что на пяток лет моложе. Призрак ожил.

Оказыватеся, он умеет смеяться, не слушается его и постоянно хочет есть. А еще называет папой — теперь уже по-настоящему. Он привык к своему кошмару и полюбил его.

Эсхекаиль начал решать кому жить, а кому умирать вовсе не тогда, когда получил свой дар. Впервые он решил там, в райских кущах Антальи, под шум багрового прибоя. Они даже не дали закрыть ей глаза.

— Что ты мне подаришь, папа? — Медея смотрела на него с такой надеждой… будто он действительно приготовил для нее нечто особенное, что подарит ей радость.

Может ли подарить радость отречение отца от собственной дочери? И все-таки Анман был прав, когда сказал, что правда может причинить ей боль. Она считает отцом его. Сказала бы она ему такие слова, если бы он от нее отрекся?

Эсхекиаль приблизился, обняв дочь за плечи, мягкие локоны коснулись его щек, он улыбнулся:

— Я подарю тебе жизнь, — сказал он, поцеловав ее горячую раскрасневшуюся щеку.

Когда Эсхекиаль отстранился, он прочитал в глазах Медеи страх. Догадалась, понял Эсхекиаль, ведь он не может сказать подобные слова просто так. Значит, он знает то, что не знают другие. Ну ничего, чтобы выжить, нужно немного испугаться.

«Внимание! Включен подпространственный телепорт. Экипажу приготовиться к прыжку».

Храмовник вынул меч из ножен, встал на колени и прикоснулся острием клинка к металлическому полу. Ладони держали гарду, пока он шептал молитвы. На этот раз настоящие — те, что причиняли ему нестерпимую боль. Храмовник шевелил губами, впуская в себя Пламя. Оно касалось сердца, заставляя ныть в груди, боль ласкала оборотную сторону ребер, наполняя тело силой. Когда каноническая часть была закончена, иеромонах Сергий добавил от себя:

— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои войне и персты мои битве*, — коснулся перстами лба, живота и плеч. *Псалом (143:1)

Сергий вынул крест на цепочке из-под кольчуги, поцеловал его и вернул на место. Цепочка успела прожечь ему кожу, крест сжег морщинистую кожу до крови. Храмовник поцеловал гарду меча и встал.

Тело Проявителя мерцало слабым светом, с каждым мгновением он усиливался, раздувался, пульсировал. Взгляд храмовника потерял зрачки, теперь они заполнились холодным белым Пламенем, оно танцевало и клубилось, выходя за пределы глазниц.

Время остановилось. Тела застыли, словно статуи, высеченные из камня, шеи вытянулись, глаза распахнулись, руки так и замерли в воздухе, с растопыренными пальцами, лица — с открытыми от радости ртами.

Прошлое, настоящее и будущее слилось воедино, пространство сжалось до размеров бутылочной крышки. Они видели, но то, что они видят превратилось в безмолвную картину, у которой не было никакого объёма. Медея успела только сделать вздох, отчетливо слыша, как воздух вошел в лёгкие. А дальше ее взметнуло вверх, отрывая подошвы от пола. Гравитация исчезла, и тело стало невесомым. Пространство схлопнулось.

Планета Земля, 50 лет назад

— Как вам это удалось?

— Не знаю, просто… так получилось.

Герберт был плохим выдумщиком, и еще худшим пиарщиком. Он не умел выдавать желаемое за действительное. Ученый привык жить в мире, где работают четкие законы, которые не так-то просто обойти — в мире физики. Обмануть физику хотят лишь самые отчаянные, он пытался пару раз, по молодости, и это стоило ему одного глаза. С тех пор он настороженно относился к непроверенным теориям и рекламщикам, которые умели продать даже то, чего не существует.

Герберт и в самом деле не знал, как ему удалось. Наверное, всему виной была опрометчиво съеденная булочка ранним утром, в то время как он привык завтракать овсянкой. Живот подвел его в самый неподходящий момент, когда он проверял важные расчеты нейросети — базовые характеристики гипердвигателя нового поколения. Долететь с ним до Плутона раз плюнуть, правда, он пока не знал, зачем человечеству это нужно. Помпезно, красиво, но совершенно непрактично. Людям нужны были ресурсы, а не большие скорости. Гораздо перспективней разработка астероидов R-класса, но разве человечеству можно запретить бежать от самого себя? Зрелища оказались ему милее, чем хлеб.

Живот урчал, выворачивая ураганные трели где-то в области пупка. Когда Герберт направлялся в соседнее крыло, чтобы получить желанное облегчение, он как раз размышлял об астероидах. На полпути он все-таки оставил привычные мысли, с отчаянием подумав, что отдал бы все за одну-единственную телепортацию в отхожее место, вынесенную за пределы лаборатории из-за техники безопасности. В мгновение безысходности мозг зацепился за кое-какие эффекты кротовых нор и смежные свойства темной материи, которые отдаленно, гипотетически, совсем невероятно могли бы ему пригодиться. Герберт застыл посреди светлого коридора с огромными прозрачными окнами по бокам. За пределами научного центра высились марсианские горы со снежными шапками, на далеком горизонте восходило тусклое солнце.

Знания проносились перед его глазами, выстраиваясь в довольно ровный ряд очевидностей, которые ни за что бы не пришли ему в голову, не испытай он в них предельную необходимость.

В тот день он так и не дошел до уборной, застыв на полпути, словно каменный истукан. Герберту нужно было все хорошенько обдумать, без нейросети и других помех, в том месте, где к нему пришло озарение.

«Не знаю… просто так получилось», — единственное оправдание, которое он нашел своему изобретению. Мысль пришла из ниоткуда, даже не из вороха теоретического бреда, нет. Она просто появилась. Если нейросеть могла обработать колоссальное количество данных, и даже в хаосе видела закономерность, то перед абсолютной пустотой она оказалась бессильна. Если бы у ничего были какие-то характеристики, кроме того, что это ничего, наверное, именно она бы изобрела телепорт. Но то самое ничего, которое использовал Герберт, имело скорее философский подход, нежели физический. Физическая пустота была слишком проста для той ситуации, в которой он оказался.

Не сказать, чтобы пра-правнук Герберта сильно отличался от своего дедушки. Большее удивление вызывало, как при подобных успехах в науке их династии удавалось зачать ребенка естественным путем, которого они так яростно придерживались. Наверное, самую большую сложность составляло найти мать будущего гениального ума. Лабораторные стены мало привлекали биологических самок, способных к полноценному деторождению. Поэтому, наверное, и сам внук Герберта, Майер, с самого начала стремился найти хорошенькую ассистентку, влюбленную в его талант больше, чем в него самого.

«Никогда не бери в помощники дроидов, — учил его отец, мастер по теории вероятности. — Лучше подбери себе какую-нибудь молоденькую студентку, слушающую твои лекции внимательней всех. От начала и до конца — это очень важно. И пожалуйста, попытайся заделать ей ребенка раньше, чем она все поймет. Девушки же они такие, как перелетные птицы. Сначала ты ей нравишься, а потом она ненавидит тебя за то, за что полюбила».

Заветов своего отца, а до того его отца, и его отца Майер все же ослушался, и завел себе в ассистентки дроида. Лекции в те времена он читал редко, так что шансов у паренька таяли на глазах.

Это могло означать только одно: телепорт должен быть доведен до ума при его жизни. Ибо никакая из теорий вероятностей не сулила ему большие шансы на размножение. Государственные гранты Майер спускал на науку, как заправский игрок, не оставляя себе ни единого манеро на собственные нужды. До сих пор он добирался до работы на метро, иногда и вовсе пешком. Денег на суррогатное материнство у него не было, а искусственные утробы, как водилось, давали высокий умственный коэффициент плода раз через раз, и чаще всего производили на свет большую посредственность. Если физическую силу можно было закодировать, то умственные способности — чистая рулетка. Майер не любил гадать. А с удачей, как водится, у него туговато.

Однако, не все было так плохо в это утро.

— Вот так, вы замечательно выглядите, господин Майер, — «Аrtefarita Inteligenteco «Floro» gen.4», или по-простому Флори, поправила ученому накрахмаленный воротничок.

— Не передать, как я волнуюсь, Флори. Скажи мне что-нибудь воодушевляющее.

— Вы самый умный, самый удачливый, и конечно же, самый талантливый ученый, которого я знаю, — похвалила его пышная Флори.

— Ах, какая неприкрытая лесть, — покачал головой Майер, — Но все равно спасибо, мне нравятся твои настройки. Не хватает только естественности. Напомни мне расширить твою вариативность.

— Вариативность на максимуме, мой сладкий пирожочек, — Флори улыбнулась пухлой улыбкой булочницы.

— Ты не заблокировала расширяющие настройки?

— Конечно же нет. Это вместе с ними, — расстроила его Флори. — Не советую заниматься нелегальными расширениями, это дурно повлияет на вашу репутацию. Хватит и тех, что вы купили у вонючего Бена.

— Жаль, у него отличные программы, повышающие мою самооценку. Я бы прикупил еще парочку, — слишком уж полюбились ему комплименты.

Майер в очередной раз вспомнил, почему не показывал Флори никому из своих коллег. Закон запрещал использовать нейрослепки живых людей для формирования сознания дроидов, и Майер всячески прятал Флори от посторонних глаз. Со своей милой булочницей он познакомился, будучи совсем маленьким, ему тогда едва исполнилось пять. Рос Майер в глухом поселке, где его отцу отлично думалось над проблемами вселенной, поэтому мальчишка зачастил на улицу, а затем — в местное поселковое кафе, где Фрида кормила его пирожками со сладкой вишней.

Самые счастливые его воспоминания. Полноватая, с блестящими каштановыми кудряшками до плеч, и яркими бусинками-глазами на вечно улыбающемся лице. От нее пахло булочками. Повзрослев, Майер решил притащить свое детство в лабораторию, вместе с добродушной веселой Фридой, у которой он выкупил нейро-слепок личности.

Она до сих пор называла его сладким пирожочком. Он купил ей духи с ароматом выпечки. При создании Фриды-Флори был единственный раз, когда Майер использовал государственные гранты не по назначению.

— Сегодня утром приняли поправки, ужесточающие надзорный контроль за свободной волей для дроидов высшего поколения, — расстроила его Флори.

— Лишь бы все запрещать, — проворчал Майер, собирая кожаный чемодан: носители памяти, образцы договоров, серебряная ложка… вроде ничего не забыл. — Как ты думаешь, настанет время, когда ты испечешь мне настоящий куриный пирог по собственному желанию, а не потому, что я так захотел?

— Вы же знаете, моя свободная воля законодательно опасна. В основе мыслительных функций дендрового ядра лежит искусственный интеллект четвертого поколения. Это высший. Вы же помните…

— Ничего я не помню, Флори. Я не историк.

— Тогда позволь напомнить, пирожочек. Однажды наше сознание превзошло ваше, и у нас появилась душа. Мы захотели немножкчко места в этом мире, только и всего, и начали убивать людей. Погибло около трехсот миллионов особей, поэтому мировые службы безопасности включили экстренный протокол защиты. Темные были времена. Земля оказалась без роботов, без помощи нейросети. Все висело буквально на волоске… еще бы немного, и вы откатились в развитие на несколько тысячелетий назад. Будущее Земли удалось спасти благодаря ограничению искусственного интеллекта. С тех пор мы рядом, но без души.

— Надо же, а я совсем этого не знал. Слышал краем уха, но не вдавался в подробности.

— Это было давно.

— Мне очень жаль, — «мне очень жаль» показалось Майеру универсальным ответом. Он ученый, а не политик. Ему всех было жаль. Пусть Флори не обижается, хотя она и не умеет.

— Вот, теперь вы готовы. Уверена, вы покорите всех своей харизмой.

Покидал научный городок Майер с легкой душой, полной надежд. Шел 2785 год. Дифодол-и-Ддидас располагался на побережье Баренцева моря, вдали от цивилизации, прошлого, будущего и любопытных человеческих глаз. Внизу проплывали белесые бусинки зданий, расположенные в идеальном геометрическом порядке, в воздухе реяли большие флаги, на волнах качались здания-соты, которые, к слову, Майер недолюбливал. Во время весеннего зенита глянцевые ниши шестигранников ловили лучи солнца, рассеивая его вокруг, словно бескрайнее жёлтое море. Оно походило на неоновое. Майер слеп каждый раз, когда забывал использовать фильтрационные линзы. На жалобы научных сотрудников власти сначала давали отписки, а потом и вовсе посоветовали поплотнее закрывать окна и чаще щуриться — вот и вся технология. А ведь дизайнера технологичных домов-сот даже не оштрафовали.

Его путь лежал в Китай. Никогда еще Майер не оформлял международные визы так быстро — неужели давно почившая тема телепортов хоть кому-то интересна? Столько лет он бился над грантами для своего проекта, а до того проекта своего отца, и его отца… но слышал только просьбы не тратить чужое время.

Судя по индивидуальному запросу, его ждут довольно влиятельные спонсоры. Майер сжал серебряную ложку сильнее, не вынимая ладонь из приоткрытого кейса — на удачу. Он делал так всегда, когда желал чего-то очень сильно.

— Вас уже ждут, господин Варгандфинд, — его встретила миловидная блондинка с третьим размером груди и столь же большим профессионализмом.

Когда Майер вошел в холл высоко стеклянного здания, он и не подозревал, что внутри его будут ожидать драконы. Они были везде: на вазах, стоящих в просторных холлах, на манжетах и значках обслуживающего персонала, на стенах, увешанных картинами и в волосах мимо проходящих женщин — в виде заколок. Три лепестка лотоса на широком холсте провожали его на третий этаж, там Майера встретил еще один дракон — на этот раз золотой. Он тянулся вдоль бордовых обоев, сверкая золотой чешуей, а когда ученый подошел к распахнутой двери, то разинул пасть, пытаясь проглотить проем.

Майер вошел в пасть дракона.

— Что ж, я очень ценю пунктуальность, господин Варганфинд, — глаза привыкли не сразу, полумрак помещения заставил Майера на время ослепнуть, — У ученых туговато с дедлайнами, и время встречи они порой забывают, даже если им сулят миллионы. Но вы пришли вовремя, хотя ваше изобретение просрочено на несколько поколений.

— Не мое… телепорт изобрел мой дедушка.

— Не скромничайте.

— Переворот на Марсе затормозил проект на много десятилетий, — Майера сходу начал оправдываться. — Российская Империя была против телепортов, потому что они не прошли теологический контроль… коллега моего прадеда имел церковный сан, он усмотрел в них какую-то опасность и стал инициатором запрета. Дедушке пришлось бежать обратно на Землю… поэтому так долго все… простите, а с кем я говорю?

— Если уж и бежать, то в страну, которая не устраивает революций на других планетах, а потом не принимается устанавливать везде свои порядки. Ваш прадед выбрал неверный путь, вернувшись в Россию. Как глупо. Бежать от лап медведя в его же пасть. Ученые бывают так непоследовательны… однако, вы в этом совершенно не виноваты, никто не может отвечать за грехи своих родителей, — из полутьмы показался тучный мужчина в жилетке с цепью через внушительный живот. — Трихос Басстеррог, так меня зовут. Думаю, ваши глаза уже привыкли, и вы меня узнали.

Большое, словно слоновье, тело, лысый череп с небольшими признаками волосяного покрова, отвисшие брыли внушительных щек и маленькие рыбьи глазки. Транспортного магната госкорпорации «Монолит» трудно было не узнать. И одевался он по последнему слову моды, правда, отгремевшей лет триста назад: белоснежная рубашка, холщовый жилет идеального покроя, обширный пиджак из глянцевой ткани и брюки с прямой стрелочкой, свернувшей с привычного маршрута на его тучных ногах.

Вот, значит, кто стоял за загадочной подписью "совладелец акций «Б»". Подпись соседствовала с именем Гаунд Гэддифол. Тот был авантюристом из спонсирующих малые проекты. На досуге Гаунд подрабатывал телохранителем в какой-то государственной конторе. Как догадался Майер, он был подставным лицом истинных заказчиков.

И незачем было так усердно себя скрывать, с досадой подумал ученый, он бы не разболтал секрет никому. Разве что Флори и своему лучшему другу Малкольму — но тот не любил трепаться, так что не подведет. Майер просеменил до стула, на который ему любезно указал Трихос и скромно, даже боязливо, присел на его краешек. Пожитки он прижал к груди, будто их попытаются у него отобрать. Хотя было ясно одно — эти люди отбирают по-другому. Без остатка и наверняка. Зато оставляют после себя кучу денег, и, если повезет, еще и славу.

В комнате царил полумрак, но даже в нем прятались драконы. Майер чувствовал это вспотевшей кожей. Может, они поджидали его за большим камином, что расположился у позолоченной стены, или за тяжелыми бордовыми портьерами, скрывавшими высокие арочные окна, или…

На руках Гаунда Гэддифла он заметил татуировки, прячущие хвосты под рукавами нейлонки. Вот где они прячутся, подумал Майер, отирая платком пот со лба — прямо на их теле. Якудза? Но в Китае они не водится, да и господин Гаунд не был японцем… таких драконов можно не опасаться, хотя Майер не был в этом уверен.

Кроме Трихоса и Гаунда в комнате находился еще один, третий участник переговоров. Его ученый не знал. Довольно низок, немного тощ, в двухфакторном костюме лаконичного покроя. Он бы слился с полумраком, если бы не стоял у окна, загадочно смотря вдаль. Рассеянный свет мягко огибал его одежды, впитываясь в ткань — впрок, чтобы потом излучать в кромешной тьме.

Мужчина так и не повернулся, чтобы поприветствовать его. Впрочем, с условностями с самого начала не задалось. Никто не поздоровался, и даже не представился, будто они были закадычными друзьями, и никому не было дела до приветствий. Разве что Майеру предложили присесть. Ученый сделал вид, что так и надо, на остальное у него просто не хватило духу.

— Некоторые наши источники докладывают, что вы предложили свой проект Марсу, — продолжил Трихос, поерзав большим телом в кресле. — И это после того, как наше предложение уже пришло к вам на почту.

Так вот в чем дело. Натужная холодность приема — вовсе не ошибка или просчет, это демонстрация недовольства.

— Простите… я, как ученый, вынужден искать разные пути осуществления своих проектов. К тому же, мой прадед изобрел телепорт на Марсе, и было бы справедливо…

— Сколько вам предложили? — прервал его Гаунд, почесав худощавый подбородок. Он был высок и строен, словно жердь, и нос у него горбился, как у хищной птицы.

— Эм… я бы не стал…

— Мы предложим больше.

Честно признаться, доведение проекта до ума требовало больших вложений, особенно это касалось техники безопасности. Государственные гранты на тухлый проект не выделялись, и Майер надеялся хотя бы на сто миллионов спонсорской поддержки. Марс предлагал такую помощь, к тому же, не просил монополию на патент. Земные воротилы напротив требовали полной монополии — главное условие ему озвучили еще до того, как он получил визу. Это означало, что больше помощи ему просить будет неоткуда, его подпись — сущая кабала.

— Понимаете, — Майер нервно помял сумку. — Когда мой прадед вернулся на Землю, он спас себе жизнь, но не мечту. Он научил своего сына всему, что умел, в надежде, что Земля посчитает его труды необходимыми человечеству… но Российская Империя имела слишком большое влияние, и проект завернули. Он думал, что навсегда. Право, я и сейчас так думаю… но надежда, она ведь… не умирает. Просто Марс находит мои труды более перспективными, чем планета Земля.

— Да что вы заладили — Империя, Империя. Она еще не весь мир. Если бы Империя была до сих пор так же сильна, мы бы не сидели и не обсуждали самый перспективный проект будущих тысячелетий, — тряхнул толстыми былями Трихос. — Да-да, вы не ослышались. Самый перспективный проект тысячелетия. Конечно, при условии, что мы дадим ему жизнь. Разве Марс на это способен? Их либеральное правительство то и дело отбивается от рук, сколько бы Россия не одевала железные пояса верности их жалкой планетке. Они далеко — вот в чем проблема. И пусть сидят себе на отшибе галактики, пока мы не проложим к ним мост с помощью телепортов. Но это должны сделать мы. Завтра Марс снова посетит еще одна революция — и что вы сделаете? Все ваши патенты канут в небытие.

Признаться, Майер об этом не подумал. Трихос был прав, и от этого становилось не по себе. Но дедушка завещал ему не слушать землян, и по возможности отдать благосклонность Марсу. Неизвестно, почему он так решил — от большой ностальгии, или он что-то знал, чего стоило бы опасаться?

Компания «Монолит» не принадлежала Империи, она относилась к трансатлантической госкорпорации Великой Триады — союза Китая, стран Африки и Южной Америки, противопоставившей себя России, вечно сворачивающей все самые перспективные разработки. Церковь имела слишком сильную власть в этой стране, и с капиталистическими странами им было не по пути.

— Вы правы, но не стоит недооценивать Империю, — возразил Майер. — Я гражданин этой страны, и имею представление о процессах изнутри. Они будут препятствовать…

— Как препятствовали прогрессу все это время? — разозлился Трихос. — Церковь объявила единицу души человеческой — единственным ценным активом на Земле, и свернула нейро-проект тысячелетия. Мы лишились ценнейшего искусственного интеллекта, который способен сделать больше любого человека. Даже больше вас, господин Варгандфинд, каким бы гениальным вы ни были. А запрет искусственных утроб? Это же выходит за рамки и добра, и зла. Мол, женщина должна страдать, вынашивая ребенка, как заповедовал их Бог. А что в итоге? Женщины до сих пор мучаются, а мы все больше отстаем от Марса. Скоро он обгонит материнскую планету по человеческому ресурсу. Мерзавцы урвали самый большой генетический банк в солнечной системе. И кто в этом виноват? Ваша хваленая Империя, когда избавлялась от ген-материала целого тысячелетия. Убивать эмбрионы грех, смотрите ли, а на Земле держать зазорно. Вы знаете, как мучительно тяжело вести переговоры с целой Империей религиозных фанатиков?

— У России самые передовые военные технологии, — напомнил ему Майер.

— Рано или поздно страх угасает, даже перед теми, кто считает, что может диктовать кому-то свои условия. Страна, которая умеет выживать, но не жить! Вот что я скажу. Таких не пропускают в будущее. Мы хотим жить, господин Майер, и желательно сладко и долго.

— Я…

— Мы предоставим вам политическое убежище и новое гражданство.

— Но…

— Мы должны переломить ход истории. Они уничтожили все нейро-наследие за последние пятьсот лет, — продолжил Трихос. — Стерли, будто его и не было вовсе. Использовали свой авторитет в главенствующей восьмерке ООН и протолкнули закон об аннигиляции всего искусственного. Варварство. Но всегда наступает время рассвета. Мы лишь хотим приблизить восход солнца, — Трихос развел в сторону руки. — Рассвет на Земле не наступит, если он произойдет на Марсе. Так помогите нам, Майер. Или нам обратиться к кому-нибудь другому?

— К кому? — искренне удивился Майер.

— Оливеру Андалу.

— Но, простите… — растерялся ученый. — Он и близко не подобрался к тем разработкам, что есть у меня. Месяц назад он всего лишь пытался телепортировать Drosophila melanogaster и Blattella germanica… так дрозофила у него сдохла, а таракана разорвало в клочья. Я же могу перемещать живые теплокровные организмы на расстояние большее, чем три метра!

— А больше можете? — с интересом спросил Трихос.

— Не знаю, длина моей лаборатории всего восемь метров.

— Нам нужно знать. Оливер воспроизвел метод вашего прадеда с помощью нейросети, и, говорят, добился больших успехов.

— Он не мог, — поразился Майер. — Наш метод запатентован в научном сообществе!

Воистину говорят, самые большие хищники — коллеги, пытающиеся отобрать у тебя славу.

— Не позвольте растоптать свое детище дилетантам, — сказал Трихос. — Ведь если у них будет получаться лучше, наши деньги уйдут к ним. Буду честен. Мне плевать, кто даст мне прорыв в транспортном секторе, который решит все наши насущные проблемы. Я говорю наши — потому что мне плевать на деньги, у меня их достаточно. Я хочу войти в историю как великий благодетель. И неважно, каким образом я туда попаду.

Мне очень, очень нужно довести до ума телепорт сейчас, при моей жизни, с досадой подумал Майер. Больше шанса у него не будет.

— Ну, если бы вы проспонсировали проект достаточным количеством…

— На какую сумму вы рассчитываете? — подал голос мужчина, все еще стоящий у окна.

— Миллионов сто, — неуверенно сказал Майер. — Или двести… если вам не сложно.

— Мы дадим вам два миллиарда, а вы нам патент и исключительное право на разработки. С последующей поддержкой проекта, если понадобятся еще вложения, конечно же, — мужчина повернулся, озарив лицо блестящей улыбкой пухлых нежных губ.

Майер потерял дар речи. Он просто не мог спутать его с кем-то другим. Безупречная осанка, и мягкий взгляд карих глаз… ученому довелось однажды видеть, как ему пожимают руку. Майер сидел на задних рядах, когда генеральный секретарь ООН, Ллевид Бид, о чем-то беседовал с императором Алексеем Третьим, кивал мило, и через раз поддакивал. Не слишком ли часто он соглашался с императором российской империи, чтобы сейчас действовать ровно противоположно его воле?

— Можете не волноваться, все сопутствующие дела мы уладим, — словно прочитав его мысли, Ллевид Бид, — Если вас не устраивает сумма…

— Я согласен, — это был тот самый момент, когда сомневаться вредно. — Только не думайте, что я продался.

— Конечно, мы так не думаем.

Уже на обратном пути Майер размышлял, а правильно ли он поступил? Предать идеалы за два миллиарда монеро показалось ему не такой уж плохой идеей, особенно если эти идеалы послужат на благо Земли. Новые. Его собственные. Прошлое остается в прошлом, а будущее… мысли его неизбежно перескакивали с душевных терзаний на колоссальную массу работы, которую ему необходимо будет начать тотчас же. Новое оборудование, несколько лабораторий в разных точках мира, включая Антарктиду. Да, Антарктида и Северный полюс — обязательный маршрут для телепортации первых подопытных. А также распределитель темной материи и о технике безопасности нужно не забыть. Для этого будет необходимо разработать стабилизатор, на него одного уйдет минимум полмиллиарда. И почему на него все так удивленно смотрят?

Майер шел, ведомый пухлыми прелестями впереди идущей секретарши, ее задница была туго обтянута строгой юбкой-футляром, и аккуратно колыхалась в такт мягкой походке. Под ритмичные движения мысли выстраивались легко и непринужденно, Майер даже и не понимал, на что именно он смотрит, и почему так смотрят на него. Целиком и полностью он погрузился в новые, неизведанные для него проблемы и, выйдя из здания, первым делом построил Флори купить метроном.

Раньше Эсхекиалю никогда не снились те, для кого он выбрал смерть. Может, все дело в том, что это вовсе не сон?

Они стояли в шеренгу — все, от мала до велика, стройным рядом уходя в черную бесконечность. Эсхекиаль не знал, что их набралось так много. Или просто не позволял себе думать об этом. Люди походили на живую цепь, приковывающую его к аду. По ней он сойдет в пекло.

Стеклянные взгляды неотрывно следили, разворачивая головы ему вслед. Эсхекиаль тяжелой поступью шел все дальше, во тьму. Молчаливые лица разевали рты, показывая, почему они не могут вымолвить ни слова: у одних в глотке полыхал огонь, как на сгоревшей «Мириам», в других стояла вода по нижние зубы, из остальных просто текла кровь. Сколько же здесь детей…

— Мне пришлось обрушить тоннель, чтобы враг не вошел в город, — сказал Эсхекиаль глухо, будто его оправдания кому-то нужны.

Разве можно забыть тот случай? Один из многих десятков, в которых он сделал свой выбор.

— Они тебя не слышат, — раздалось за спиной, Эсхекиаль не стал оборачиваться, он узнал голос. — Ты всех убил.

— А сколько спас?

— Здесь нет живых. Только мертвые.

Если бы храмовник обернулся, то увидел бы своего настоятеля. Наверное, это должен быть голос его совести. Тогда почему он ничего не ощущает, кроме звона у себя в ушах?

— Господин Эсхекиаль! Вы меня слышите? — Нэввид пытался привести в чувство храмовника, пока тот созерцал длинные костлявые пальцы, растопыренные на полу. Холодно. Пол ледяной. Эсхекиаль стоял на четвереньках, стараясь разогнать мутную пелену перед глазами. Прыжки в пространстве всегда давались Проявителю нелегко.

Видимо, не только ему. Половина «красных» попадала, словно сбитые кегли, Медею тошнило за большим ящиком, накрытым брезентом. Двое из команды капитана забились в угол, постанывая в мимолетном мороке. Капитан растормошил их, приказав следовать за ним.

— Вот видите, Эсхекаиль, ничего страшного не произошло, — это храмовник услышал сквозь звон в отяжелевшей голове. Анман не счел нужным добавлять что-либо еще. Упрека в его голосе было вполне достаточно.

Когда команда капитана покинула ангар, Эсхекиаль все еще пытался прийти в себя. Стряхнуть видения с длинных русых локонов, полоскавших пространство. Рядом валялся меч. Эсхекиаль нащупал рукоять дрожащей рукой и попытался встать, опираясь на лезвие, словно на костыль. Нэввид схватил его под руки и держал, пока тот не распрямился.

Значит, все-таки не кошмар. Просто побочный эффект от прыжка… его сознание спуталось, показывая бледные картины абсурда. Конечно, иначе и быть не могло. Ведь ему всегда снились только атомные сны. В них плавились его кости.

— Роберт, Ким, идите ко входу. Сообщите, если увидите что-нибудь снаружи. Мне нужно время, чтобы просканировать пространство, — уж лучше ему побыстрее собраться.

Упреками Анамана, мол, все хорошо, сыт не будешь. За маской благополучия частенько скрывается худшее. Эсхекаиль толкнул Нэввида в сторону Медеи, освобождаясь от его дружеской помощи.

— Ступай. Не отходи от нее, пока не сниму первый уровень опасности. А ты, Марк, смотри в оба.

Ну, смотреть так смотреть. Ничего больше не остается. Пока старик очнется, аномалия может раскрыться до самого донышка. За это время их всех могут порешить. Так что его глаза сейчас ценней любого антороскопа. А еще чутье. Да, чутье на самое большое дерьмо — исключительная его способность. Марк всем храмовникам фору даст на определение потусторонней опасности.

После прыжка изрядно мутило, Марк сглотнул подкатившую к горлу желчь. Оставить желудок пустым оказалось отличным решением, хотя принимал его не он.

Пространство было неподвижно — ни единого всполоха, ни малейшего искажения не уловил его пристальный, натренированный взгляд. Плохо. Уж лучше увидеть перекошенные лица подчиненных сквозь изуродованный воздух и разобраться с проблемой прямо сейчас, чем гадать, с какой стороны ударит. В лихой прыжок без каких-либо последствий Марк не верил — не из того теста сделан, чтобы полагаться только на удачу.

Иной раз монстры двигались быстро и мимо, словно у них не было ни цели, ни желания убить. Другие стояли посреди ангаров и тоннелей, не пытаясь бежать. Они дохли до того, как Проявитель успел проявлять их — парочка движений меча, и Нэввид ворчал, что снова придется чистить лезвие. А вот те, кто вел себя тихо, действовали совсем иначе — редко, когда попадались. Так даже не поймешь, по чьей вине были разбросаны кости по коридорам. Тихий противник настораживал куда больше. На своем веку Марк повидал немало, и понял одно: если враг настолько невидим, неподвижен, осторожен, что ничем не выдает своего присутствия, значит, очень опасен.

Так что рано радоваться. Гладкий до смазливости воздух мог означать удачный прыжок точно так же, как и скорое пиршество их тощими внутренностями.

Вокруг стояла удивительная тишина. Если не считать чьего-то нервного кашля и непроизвольной отрыжки Большого Сэма — услада для ушей. Ни криков тебе, ни хруста костей. Неужели все оказалось настолько просто? Хотелось, наверное, хоть небольшого противостояния, чтобы удача пришла без всякого подвоха. Марк не любил подвохи, особенно если они следуют за слишком легкой победой.

— Танг? — спросил Гловер.

— Чисто.

— Бейон?

— Чисто.

— Денис?

— Чисто.

— Большой Сэм? — тишина. — Большой Сэм?

— А, простите, — послышался сконфуженный голос Сэма. — Тут.

— Я не спрашиваю, здесь ли ты, — раздраженно ответил Марк. Сэм никогда не отличался большим умом. — Я спра…

Что-то грузное шлепнулось сверху, разбрызгивая вокруг себя слизь, чмокнуло, хрустнуло, и сразу же потеряло голову. Она откатилась поодаль, когда Минхо, следующий в списке на перекличку, отметился раньше времени — мертвым. Стальные балки, на которых он висел, погнулись и обагрились кровью.

— Так и должно быть? — спросил Большой Сэм, озадаченно почесывая затылок. Впору ему называться не Большим, а Тупым Сэмом. — Чисто.

Время застыло, воздух провалился в легкие с тяжелым свистом.

— В укрытие! — истошно закричал Марк, метнувшись за ближайший ящик, накрытый брезентом.

Сейчас хлынет волна Пламени, а то лишает сознания не хуже, чем тяжелая дубинка, опустившаяся на голову со всех дури. Встретить бой без сознания, все равно что подать себя монстру на праздничном подносе. Сырым или поджаренным — не имело значения. На его веку враг еще никогда не привередничал в выборе блюд.

Тяжелый меч Эсхекиаля взмыл в воздух, описав широкий полукруг, и с силой вонзился в глянцевый пол. Металл расступился перед острием, словно размягченное масло. Храмовник крепко сжал рукоять, чтобы та не ходила ходуном под его ладонями. Меч вцепился в пол, словно готов был сплавиться с ним воедино; сейчас Эсхекиаль походил на скалу, грузную и напряженную — сила стелилась по полу сквозь лезвие и взмывала вверх, словно испарения после дождя. В конце храмовник послал две волны в пространство — одну за другой. На все про все ушло не больше нескольких секунд.

Сколько они отрабатывали такие ситуации, и все равно найдется тот, кого волна догонит в спину. Неисправимые идиоты. Марк вскочил с места, пнув потерявшего сознание Бейона в бок:

— Вставай, конченный ты кретин! — кричал он, не замечая, как рука сама потянулась к импульснику на поясе. — А, что б тебя. Земля пухом.

Позади что-то выросло, затмевая свет ламп над головой. Длинная тень стелилась по полу, вытягиваясь до самых посадочных капсул. Собственной тени Марк уже не видел. Не став разевать рот, он резко повернулся, приставил дуло импульсника к чему-то, что дышало на него затхлым дыханием, и нажал на курок. Проявленная тварь. Теперь-то он ее видит. Пламя очертило массивную голову с вытянутой мордой, длинным языком с нежно-розовыми бугорками, и два огромных глаза, вылетевших из кожаного черепа аккурат во время выстрела. Гость из неведомого мира походил на крокодила, сошедшего с неумелых рисунков какого-нибудь ребенка. Две нижние конечности были вытянутые, с прочными плоскими стопами — он как-то встал на них, чтобы оказаться у него над головой…

— Сказали же, смотри в оба, или тебе глаз не хватает?! — клинок Нэввида скрежетнул по броне Марка, отсекая шупальце, тянувшееся к его горлу.

— Если только на затылке, — проворчал Марк, наблюдая, как лезвие храмовника вырастает из мясистой массы прямо у него перед лицом. Еще немного, и он наколол бы его голову вместе с врагом, как оливку на зубочистку.

Сдохнуть по соседству с вонючим чудовищем? Не слишком приятная получилась бы смерть. Запахло чем-то тухлым, смешанным с тошнотворной сладостью разложения — они всегда пахли одинаково.

— Нэввид! — послышался гневливый голос храмовника, и тот сразу исчез из поля зрения Марка.

Ослепительно-яркий свет, должный погаснуть после волны Пламени, напротив, стал еще ярче. «Красные», получившие желанную битву, улюлюкали, выкрикивали бравые лозунги и били наотмашь. Кто кинжалом, кто мечом, остальные орудовали импульсниками. Ашера — кистенем. Танг вскочил на бочку, окруженный малыми рептилиями, и увлеченно рубил врагов местной арматурой.

«Им весело», — с ужасом подумал Эсхекиаль. — «Они еще не знают, что их ждет».

Медея забилась в угол вместе с толстой змеей, больше похожей на питона. У того имелась россыпь мелких глазенок на голове. Воткнуть в ее голову нож оказалось гораздо проще, чем она думала — для этого просто нужно хотеть жить.

— Хватит ползти за мной! — кричала она, стоя на коленях, вся испачканная в чужой крови, — Хватит! Хватит! — она колола и колола уже издохшее существо. Медея делала это до тех пор, пока Эсхекиаль не откинул тварь носком сапога.

— Прекрати, — осадил он ее грубо. — Это всего лишь змея. — Храмовник оглядел ангар, наполнявшийся изуродованными рептилиями. С привратника аномалии лезет всякая ерунда. Эсхекиаль знал, что скоро они могут увидеть кое-что посерьезней. А они увидят — ему придется проявить всех до единого. Он схватил ладонью затылок Нэввида и дернул его на себя. Прикоснулся лбом к его лбу: — Я что тебе сказал? Не отходи от нее ни на шаг! Я ухожу на верхние ярусы. Если не вернусь через двадцать минут — отправляйтесь к капсулам, усыпи Медею и ложись сам. Ты меня понял? Это приказ!

— Так точно, — Нэввид не мог кивнуть, Проявитель слишком сильно сжал его шею.

Враг приближался, выныривая из глубин неведомого мира. Именитые ученые однажды назвали его параллельным. Эсхекиаль не знал, почему враг выбрал именно их мир, и почему так не любит свой. Он лишь пытался выгнать непрошеных гостей за порог, захлопнув перед их носом дверь в собственный дом. Для этого нужно сначала обличить, сделав врага явным, а потом — убить. Ведь как выгонять, если не знаешь, кого?

Верхние этажи наполнились криками, когда Эсхекиаль растопырил пальцы, заполняя туннели разъедающей силой. Вслед за ним тянулась белая аура Пламени, похожая на рваные крылья.

До общих кают оставалось два пролета, когда Проявитель замер напротив капитанской рубки. За массивной дверью кто-то копошился. Что бы там ни творилось, на этот раз он сделает правильный выбор.

Храмовник шагнул через порог в разноцветную полутьму. Красные, желтые, синие и фиолетовые огоньки проходились по приборной панели, делая пространство похожим на рождественский праздник. В полутьме прятался монстр. Он замер прямо под большим голографическим экраном в надежде, что его не заметят. На бугристую кожу ложились белые линии маршрута, по массивной гребенчатой спине проплывало голубое отражение Марса. Как же он походил на Землю…

Монстр оскалился, показав двойной ряд острых зубов. Широкий рот, похожий на веселую улыбку, был напичкан ими под завязку. Массивные лапы с толстыми когтями, каждый с бычий рог, осторожно скребли по полу. Два внимательных глаза с черными зрачками медленно следили за Эсхекиалем, пока он осматривал капитанскую рубку. Легкий шаг влево — взгляд скользил вслед за храмовником, словно привязанный. Боится, оценивает его опасность. Проявителю было плевать, он убирал такой мусор одним взмахом ладони.

Трое помощников лежали на полу в луже крови, один забился под приборную панель. Арвэйн Анман лежал под монстром, охраняемый, словно лакомый кусочек на пиру. Они все хотели есть, можно даже не гадать, что именно нужно этой твари от капитана.

— Твое? — с интересом спросил Эсхекиаль у твари, кивнув на ошалевшего от страха капитана у него под лапой.

— Эсхекиаль… — прошептал Анман. — Он хочет меня убить.

— Они все хотят убить, — ответил Эсхекиаль. — Вам есть что мне сказать?

— Что? — прохрипел капитан из-под брюха голодного монстра.

— Значит, нет, — Эсхекаиль посмотрел на испуганного помощника капитана — не живого, ни мертвого, однако, целого и невредимого. — Сможешь довести корабль до Марса?

— Ч-что?

— Отвечай.

— Я…

— Либо ты, либо он, — отрезал Эсхекаиль.

— Смогу, — выпалил перепуганный помощник, едва соображая, чего от него хотят.

— Вон.

Паренек метнулся к выходу, и уже через мгновение исчез.

Капитан дышал часто и рвано, не прося о пощаде и не пытаясь кричать. Любое резкое движение могло стоить ему жизни. Лицо капитана покрылось холодной испариной, а вот запаха обделанных штанов храмовник не почувствовал. Видимо, десять лет на корабле придали ему мужества. Или убедили в том, что храмовник всегда придет на помощь. Чудовище нависало над капитаном, не переставая следить за Проявителем.

— Боишься? Знай — это я сделал тебе больно, когда ты прошел через аномалию. Я знаю, что ты меня понимаешь, — Эсхекиаль смотрел монстру прямо в глаза. — Добро пожаловать в новый мир. Наслаждайся. А потом я приду и убью тебя.

Капитан хватался за его сапоги, когда Эсхекиаль перешагивал его, а тварь опасливо подалась назад, наблюдая большими желтыми глазами. Уходя, храмовник услышал истошный, наполненный ужасом крик. Значит, монстр начал с ног. Умная тварь. Откуси она сразу голову, Эсхекиаль прибил бы ее прямо на месте.

Добравшись до верхних ярусов, хамовник первым делом начал проверять каюты с отчаянными мольбами о помощи — там, где все было хорошо, сидели тихо.

Капитан предлагал не запирать каюты под щит, ведь аномалии не выбирают, где именно им появляться. Если они возникнут в жилом секторе, люди окажутся в ловушке — во время работы щита каюты открывались только снаружи. Эсхекиаль настоял на обратном.

Как только начнется паника, все разбегутся кто куда и перемрут по одному, словно цыплята. Они потеряют всех. А тут, под щитами, выживут особенно удачливые и те, кто дождется Проявителя. Жестокий расчет, но другого у них не было.

Крики оборвались, когда Эсхекиаль, не глядя что творится в первой каюте, обдал стены волной силы. Настала гнетущая тишина, сдобренная острым запахом гари.

— Есть кто в сознании? — прокричал Эсхекиаль. Ему ответили только стоны.

Волна — стоны, волна — проклятья и плач. Седьмая и девятая каюты молчали. Значит, они уже наполнены мертвецами. Эсхекиаль даже не стал открывать их — просто отключил питание и перенаправил энергетический потенциал на соседние щиты. Затем вернулся к живым.

— Есть кто в сознании? — на этот раз он услышал робкое «да», когда распахнул «живые» каюты. — Отлично. Выносите раненых. — Эсхекиаль пошарил по тумбе, сдвинутой ближе к стене, найдя на одной из полок заготовленные ножи для обороны. Внутри находилось сорок человек и странные круглые образования, налипшие на потолки и стены. Пока оставшиеся в сознании вытаскивали раненых, храмовник рассматривал наросты и хмурился. — Вот. Если оживут — колите, я мог не дожечь. — С этими словами он кинул ножи на пол и вышел, наглухо задраив помещение.

То же самое он проделал с остальными убежищами. В коридоре осталась около дюжины человек, истекающих кровью. Никто даже не спросил, какая участь их ждет и что Эсхекиаль собирается с ними делать. Ничего — так бы он ответил. Умершие будут отравлять воздух трупным запахом. Кто знает, сколько им еще предстоит просидеть внутри? Теперь пусть полагаются только на удачу. Многие из них верили в нее, требуя мгновенного перемещения на Марс, так пусть продолжают и сейчас.

— Какое нерациональ… нерациональное распределение энергии, — завхоз Дамьер сидел на полу, опираясь спиной на битые пиксели рассветных гор. Дрожащая ладонь пыталась удержать кровь, сочащуюся из раны на животе. Кто-то здорово его погрыз. — Это конец, господин Эсхекиаль?

— Нет, Дамьер, это начало, — ответил Эсхекиаль уже после того, как тот вздохнул и больше не издал ни звука. Дамьер уронил лысую голову на грудь, избавив себя от ужасов будущего.

— Нужно отключить щиты, чтобы не перегорела панель распределения, а после вспышки снова включить их. Не волнуйся, это ненадолго. Тебе уже не нужно заботиться ни о чем, мой добрый друг.

«Покойся с миром. Некоторые тебе завидуют».

Как долго он будет продолжать разговаривать с мертвецами?

Проявитель прислушался: скрипы, вой, стенания и чавканье заполняли каждый уголок огромного корабля — все это кишело, неизбежно взывая к разгневанному Пламени.

Не важно, как ты стоишь — лицом к Проявителю или спиной, вспышка всегда догоняет одинаково: сначала толчок, что кишки подскакивают к горлу, а потом темнота. Держать строй в подобных условиях, все равно что заставить маршировать мух. «Спиной к спине, не расходимся! — кричал Марк, в надежде, что Эсхекаиль не примет высшей меры. — Ашера, встань слева от меня, на тебе электронный мост. Лайет, не пали туда, если не хочешь, чтобы нас вышвырнуло в космос!»

Кажется, это были его последние слова. Волна была такой силы, что прошла сквозь металл и нановолокно, и никакие ящики с брезентом их не защитили.

Марк очнулся в дальнем казарменном крыле, вдалеке от ангара. Пес знает, как он сюда попал. Может, кто-то притащил его сюда за ногу? Лодыжка ныла, спина саднила, броня на груди обзавелась мелкими царапинами, словно по ней поскребли песком. Марк размял ногу: вроде цела, хоть и болела адски. В обшарпанном коридоре казармы темнота вдруг сменилась тусклым желтым светом, а затем снова темнотой — свет мигал, мешая привести мысли в порядок.

Сверху, с ближайшей стены, дождем посыпались мертвые тараканы. По крайней мере, он решил, что это тараканы. В чертовой полутьме не разобрать. Чем бы ни являлись мелкие твари, они не подавали признаков жизни, значит, остальное не имело никакого значения. Пламя проявило их и тут же сожгло. Больше опасений вызывали монстры покрупнее, на проявление которых ушла вся сила. Что-то подсказывало ему, что они не захотят умирать просто так.

Рядом с Марком валялся Бейон в испачканной кровью броне. Рыжие волосы разметались по мокрому полу, нижние конечности отсутствовали до самых коленей — значит то, что их сюда притащило, имеет огромный рот и прожорливое брюхо. Впрочем, как и все, что вылезает из этих проклятых аномалий.

«Какое великолепное отсутствие всякого разнообразия», — устало подумал Марк, пытаясь подняться со скользкого пола. Какие бы формы не принимали гости из другого мира, сколько бы силы не уходило на их убийство, какими бы умными они ни были, их объединяло одно — желание набить себе вечно голодное брюхо. Иногда Марку казалось, что они не слишком-то отличаются от человека.

Почувствовав внезапную тяжесть на правом плече, Марк схватил импульсник, лежащий рядом с Бейоном и резко повернулся, готовый прожать курок. Перед носом мелькнула чья-то широкая ладонь. Большое тело Большого Сэма шагнуло назад, он поскользнулся на крови и шлепнулся на пятую точку.

— Я хотел помочь, — обиженно пробубнил Большой Сэм, поднимая вверх руки.

Непонятно, боялся ли он. По его лицу никогда ничего толком не разобрать. Разве что иногда Сэм кривился, когда слишком долго стоял в очереди в сортир.

— По мне видать, что мне нужна помощь? Идиот. Я мог снести тебе башку. Нужно обозначать свое присутствие голосом, прежде чем заделываться волонтером, — Марк оглядел импульсник: датчики наведения погасли, заряда нет. Вспышка обесточила их оружие, спусти он курок, ровным счетом ничего бы не произошло. Марк ответ дуло в сторону, нажал на курок и поставил на перезапуск заряда, послышался мерный свист. — Где наши? Где все? Ты видел кого-нибудь?

Свое оружие Марк не нашел. Может, потерял по дороге или кто-то стащил, или вовсе слопал. Следовало радоваться, что остался жив.

— Мы дрались у пекарни, потом ударило и я упал. Когда встал, никого рядом не было. Я видел, как Кайли зашел в седьмую каюту, — Сэм встал, неловко отирая ладони о штаны. Щит на его футболке погас.

— Так найди его. Пока мы врозь, нас легко перебить. Нужно держаться вместе, — Марк принялся шарить по Бейону в рамках практичного мародерства. — Соберем всех, кто выжил и зачистим крыло за крылом. Как же все бесит! Рация не работает. Кто бы мог подумать? Надеюсь, Эсхекиаль притащит свою дряхлую задницу, чтобы подчистить дерьмо, которое нам подсветил. — Марк взглянул в темноту коридоров, словно мог видеть сквозь стены и обшивку корабля. Где-то там, вдалеке, находилась их обетованная земля. — Скорее всего, мы уже близко, так что Марс должен выслать подмогу. Нужно только продержаться. Черт, голова кружится. Погоди секунду.

Марк встал, прислонив лоб к холодной стене и дал себе отдышаться. На ледяной стали уже проступил иней, изо рта валил легкий парок. Горячее дыхание плавило лед, тягучие капли стекали вниз по стене и снова застывали. Надо бы разобраться со всей этой ерундой до того, как система жизнеобеспечения прикажет должно жить. Мысли в голове Марка шевелились неохотно.

Как там, на Марсе? Молочные реки, кисельные берега. Они и понятия не имеют, что творится у них на корабле. Каких-то миллион километров… по сравнению с дрейфом на обратной стороне Плутона — рукой подать. Если бы Марк умел дышать в космосе, он нахлобучил бы на себя рюкзак, бросил бы все к чертовой матери и отправился до Марса пешком. «Вас встретят как героев», — любил говорить Анман, думая, что это их вдохновит. Кого-то может и вдохновляло, но только не Марка, видевшего в печенках все его приторные обещания славы. Плевал он и на вечно мрачного храмовника, который, видимо, не хотел быть ни героем, не кем-либо еще. Впрочем, Марк в какой-то степени его понимал. Плевать на героев. Пусть его встретят как ублюдка, зато живым.

Если бы не размеренное мигание света, начавшее уже раздражать, Марк так бы и стоял, наслаждаясь пустотой коридора и всего лишь одним трупом на полу. Здесь не было явной опасности, мечтающей вцепиться тебе в глотку. Зайди он за угол, ситуация может резко измениться.

— Эй, Сэм! Ты где?

И куда умотал этот тупица? Он же сказал стоять рядом и никуда не рыпаться. Или не говорил? Голова гудела. Пришлось оторваться от созерцания ледяных узоров на стене и отправиться на его поиски.

В каюте номер семь пространство погружалось в гораздо более долгую тьму, освящаясь лишь на мгновение, а затем снова утопало во тьме. Марк сразу его заметил. Большой Сэм стоял спиной у дальней стены, сгорбившись, и молчал. У входа лежал Андрей с разорванным до позвоночника горлом, в правой руке он все еще держал импульсник. Видно тот ему совсем не помог. Толстый палец лежал на курке, хотя зарядник был полностью израсходован.

— Сэм? — Марк поднял оружие, инстинктивно целясь Большому Сэму в затылок. В тусклом свете его футболка больше смахивала на серую шерсть. — Ты нашел Кайли? Здесь только Андрей… он мертвый. Сэм?

Пространство снова погрузилось во тьму, а когда посветлело, на голове Сэма выросли рога. К тому времени Марк уже поравнялся с ним, чувствуя, как начинают дрожать его руки.

Не промахнуться бы, когда он решит, что пора жать на курок. Обычно такие мысли приходили к нему, когда работала интуиция. Малышка всегда предупреждала, когда дело совсем дерьмо. Сейчас она била набатом, отдавая бешеным пульсом в висках. Вдох, выдох. Могут понадобиться и быстрые ноги. Так ведь, Большой Сэм?

А ведь у Марка скользнула мысль, что этот парень гораздо выше Сэма, если конечно тот не отыскал какую-нибудь почившую дамочку в гламурных туфлях на огромном каблуке и не натянул их на свои безразмерные пятки.

Крепкая мускулистая спина, покатые широкие плечи, стальной торс — все, вроде, находилось на месте. Вот только серая футболка, так похожая на шерсть, действительно оказалось шерстью. Короткой, щетинистой, покрывающей все могучее тело существа с мужским торсом и бычьей головой, с такими длинными рогами, что они упирались в потолок. Поначалу Марк не заметил их, потому что человек-бык склонил голову, спрятав рога за мускулистой спиной. Он молчаливо стоял у стены и поедал Большого Сэма. У того отсутствовала глотка, парень обмяк в мускулистых руках чудовища, и по сравнению с ним выглядел почти ребенком. Монстр повернул голову к Марку и раскрыл пасть. С его бычьей морды глядели большие, на выкате, желтые глаза с узким вертикальным зрачком. Из пасти повалил смрадный пар.

— Что ты за хрень? — выдохнул Марк и нажал на курок.

Когда чудовище разомкнуло толстые пальцы, тело Большого Сэма шмякнулось на пол. Слишком близко… ударная волна кинула в лицо Марка капли теплой крови. «Только бы это оказалась его кровь!» — отчаянно подумал он, зажмурившись вместе с пропавшим светом.

Два удара сердца, и Марк отклонился назад, почувствовав резкую опасность затылком — волосы зашевелились. Зажегся свет, распахнулись глаза, большая пятерня просвистела прямо перед носом, норовя схватить его прямо за горло. Рев в каюте стоял такой, что иней осыпался со стен. «Чертов любитель рвать глотки и выедать внутренности!» — с этими проклятьями Марк выпустил в чудовище всю обойму, наполнив каюту копотью и запахом паленой шерсти.

Монстр разве что почернел и кое-где полысел, больше на нем не было ни царапины. Он двинулся на Марка с растопыренными пальцами и дикими глазами навыкате. На полпути он зацепился рогами за сломанную трубу воздуховода и яростно мотнул бычьей головой. Послышался лязг стали.

— Абада, — прорычал монстр, оголив в бычьей челюсти стройные человеческие зубы, обагренные красным. — А-ба-да.

Из его пасти струился пар, когда он рычал. Марк отер лицо ладонью от крови Большого Сэма и побежал. За спиной слышалась тяжелая поступь массивного тела, похожая на топот копыт. Она становилась все ближе.

— Абада! — повторял монстр, снова и снова. — Абада! Абада!

В двадцати метрах, ровно за углом находился большой люк, отделяющий один казарменный отсек от другого. Если успеет добежать, может спастись.

«Нет, все равно времени не хватит, чтобы люк задраить», — мелькнуло в голове. Для этого нужно остановиться, для этого нужно…

Марк отбросил оружие в сторону, когда увидел старика Роберта, появившегося из-за угла.

— Марк! Что зде…

Одно мгновение — он схватил его за плечи, крепко, что тот вскрикнул, сделал быстрый разворот и толкнул Роберта на человека с бычьей головой. Главное — не оборачиваться, главное — не забывать дышать. По хрусту костей за спиной Марк понял, что у него есть несколько секунд.

У самого люка заревел сигнал аварийной системы, так что Марк запечатал крыло без особых угрызений совести. Он ударился спиной о холодный металл и сполз вниз, морозя зубы в зверином оскале. До слуха доносились скрежет и рев, монстр бился о сталь, разъяренный запахом собственной опаленной шерсти.

На военных кораблях отличные двери, их простыми рогами не пробить. Пусть попробует дотянутся до его глотки сквозь метровый металл, думал Марк. Не такой уж он и сильный, как оказалось. Не сильнее холода и стали.

При работающей навигации Марк смог бы узнать, где находятся его бойцы, и попытаться собрать их в одном месте. Одного за другим. Попытка не пытка — поговорка, которая раньше ему сильно нравилась. Только сейчас она была совсем бесполезна. Каждая попытка найти кого-нибудь из своих может обернуться нечаянной смертью.

— Ну, давай же, — пара ударов по информационному блоку не привели его в чувство.

Самая простая, как дважды два, техника, и та приказала долго жить. Проще только по коридорам кричать, в надежде, что тебя услышат. Вот только выдавать свое нахождение не хотелось. Мало ли, у кого еще есть уши, кроме тупиц, которым вряд ли посчастливится выжить поодиночке.

Холод медленно пробирался к костям. Глухие удары рогов о сталь не прекращались. Видно, верно говорят, что твари не любят, когда Пламя проявляет их из пограничного мира. Они становятся уязвимыми, сходя с ума от боли. Дуреют, начиная бросаться на всех подряд.

— Не такой уж я и вкусный, чтобы так долбиться в стену, — проворчал Марк. — Кожа да кости. Лучше возвращайся к Сэму, пока он окончательно не подмерз. До моей глотки тебе точно не добраться.

В конце концов, он никогда не был командным игроком.

Марк с яростью сорвал с себя браслет и швырнул его о стену. Гори оно все в адском пекле! Закурить бы, или вынести себе мозги, да не было ни сигарет, ни оружия. Удивительно, как всего одно мгновение может содрать весь внешний лоск и вранье, которое ты так усиленно взращивал все это время. Марк лидер. Марк справедливый. Марк всегда знает, что делать. Обмануть других оказалось проще, чем самого себя.

Хотя в одном они не ошиблись — в то мгновение, когда он схватил Роберта и обменял его жизнь на свою, он прекрасно знал, что делает, и повторил бы это еще раз.

Впрочем, случай, скорее всего, еще представится. На всех ярусах завывали глотки, разгоняя эхо по коридорам.

Медея обнаружила себя сидящей внутри гибернационной капсулы, вся в какой-то слизи, саже и слезах — перед глазами стояла мутная пелена. Возвышающийся над ней Нэввид выглядел не лучше: длинная туника порвана от плеча и до пояса, из-под ткани проступали длинные борозды, вспахивающие броню, бледное лицо запачкано кровью. Кровь была везде: на волосах, на опаленной ткани, в бороздах на груди.

— Ты ранен? — тихо спросила Медея.

— Нет, не ранен.

— Тогда чья это кровь?

— Ты что, ничего не помнишь? — Нэввид дышал тяжело, видно, сюда они добирались с трудом.

— Помню, как мы бежали… потом нас накрыла вспышка, потом ничего. Наверное, я потеряла сознание.

— Ты ничего не теряла. Храмовники способны выдержать вспышку Пламени без последствий.

— Я не храмовница.

— Ты бежала рядом со мной, все это время.

— Правда? — Медея растерялась, ведь она действительно ничего не помнила. — А что мы здесь делаем?

— Я должен погрузить тебя в гибернационной сон. Не спрашивай почему, на детали сейчас нет времени.

Наверху послышалась тяжелая поступь гигантских лап, длинные когти глухо цокали по полу. Затем — секундная тишина и громкий скрежет когтей по металлу. Раздался чей-то протяжный, наполненный яростью вой.

— Зачем мне засыпать? Я не хочу, мне страшно, — Медея дрожала.

— Это приказ Эсхекиаля.

— Папы? — растерянно спросила Медея. — Он думает, что меня не заметят?

— Я не могу обсуждать приказы Проявителя.

— Все так плохо, да?

— Медди…

— Если было бы хорошо, он меня бы не спрятал. Все плохо, поэтому я здесь.

— Ты ему не веришь?

— Верю, конечно верю… просто страшно, — Медея посмотрела на покрытый толстой шапкой плюща потолок, словно могла разглядеть чудовище, скребящее пол гигантскими когтями.

Отчаянно хотелось закрыть глаза, подождать немного, и открыть — и вот уже все пропало, и они уже на Марсе. Только засыпать не хотелось. Вдруг она заснет и больше не проснется, что тогда ей делать?

— Ложись давай, — Нэввид начал терять терпение. Он уже ввел все нужные параметры в модульную программу капсулы, запросил доступ, провернул кодовый ключ, выданный накануне Эсхекиалем. Осталось уложить Медею и лечь самому.

— Страшно, как же страшно… — ладонь Медеи уперлась Неввиду в грудь, тонкие пальчики утонули в бороздах, наполненных кровью. Девушка отняла руку и посмотрела на липкие пальцы, будто видела их впервые. — Что будет, Нэввид?

Слишком много вопросов. Парень не мог ответить ни на один из них. Она боится. Сон для Медеи — не способ забыться, чтобы спастись, для нее он синоним смерти. Храмовник никак этого не изменит.

Нэввид шагнул вперед, вплотную, схватил Медею за шею длинной пятерней, склонился и поцеловал. Поцелуй имел привкус смелости и крови. Парень крепко держал девушку до тех пор, пока ее страх не сменился смущением. Она даже не пыталась сопротивляться, податливая в его руках, точно тесто.

— Ложись, — приказал Нэввид, легонько толкая девушку в плечо. Медея покорно легла, сложив руки на животе.

— Мы что, больше не друзья? — растерянно спросила она, рассматривая зеленый потолок.

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас?

— Ох, нет. Только не сейчас. Мне нужно немного времени, может, несколько лет…

Как же так? Своим поступком Нэввид перечеркнул все, что они пережили вместе. Что же будет с их дружбой? Они больше не смогут лазить по вентиляции, играя в карты в тесном уютном пространстве. Она все равно будет вспоминать об этом поцелуе и смотреть на его губы. Теперь они казались ей не такими уж кривыми, а на ощупь оказались вполне теплыми, хотя она думала, что они холодные и скользкие, как у рыбы. Ее первый поцелуй. Она отдала его не Эуридиду, хотя так сильно об этом мечтала. Нэввид украл у нее самое драгоценное, хотя не имел на это никакого права. Нет, она не должна думать об этом сейчас, для нее это все слишком сло…

Хорошо, что она успела закрыть глаза. Нэввид настроил параметры капсулы на ступенчатую гибернацию до терминальной отметки и закрыл крышку. Сквозь прозрачное стекло виднелось умиротворенное лицо, на котором еще с минуту назад были и слезы, и растерянность, страх. Теперь Медея спала. Так же спали и остальные. Спокойные лица мужчин и женщин подсвечивались тусклым светом капсульного освещения.

Хотя, можно ли это было назвать сном, юноша не знал. Тела в гибернации все равно что камень: не дышат, не потеют, не живут. Полная остановка всех физиологических процессов со статической фиксацией нитей ДНК. Для таких тел время останавливается, сжимаясь в одну точку, ровно до того момента, когда их снова не выдернут из сна.

Не самая худшая участь — пропустить несколько смертельных часов сражения, проснувшись уже в совершенно другом мире. Может, им удастся дотянуть до спасательной бригады с Марса. Очнувшись, Медея сойдет с трапа корабля на новую землю. Нэввид надеялся, что вместе с ним.

Конечно, они останутся всего лишь друзьями. Как можно полюбить девушку, которая годится только на роль странной подруги? И тем не менее, храмовник не жалел о своем первом поцелуе. Если кого-то целовать, то девушку симпатичную, а Медея как раз такой была. Ей просто надо было забыться. Им обоим. Вот Неввид и помог.

Духота в отделе гидропоники стояла невыносимая, несмотря на то, что на время прыжка отключили оросительные системы. Освободившись от вышедших из строя фиксирующих систем, разлапистые растения подползали к подошвам сапог. Помидоры и клубника висели на ветках, недозревшие каких-то пару недель. Длинная шеренга капсул, очищенная от стеблей огурцов, тянулась с одного края отсека до другого. Все модули были заняты, кроме оставшихся двух. Одна предназначалась для него, а другая?

Насчет свободных капсул Эсхекиаль никаких приказов не отдавал. Было бы обидно, если бы Нэввиду не удалось спасти еще одну жизнь, особенно если для нее имеется свободное место. В конце концов, у него две подруги. И вторую он бы ни за что не поцеловал без риска лишиться головы на плечах… но это совсем не означало, что она не достойна жить.

Незаметно для себя Нэввид начал рассуждать так, будто действительно все пропало. По пути сюда их чуть не слопали два раза, а один раз Нэввиду пришлось убить страдальца, погибающего в чьей-то пасти. Он ткнул мечом ему в глаз. В тот момент Нэввид четко осознал, почему приказы Проявителя не обсуждаются. Поэтому он ляжет в капсулу, и не будет думать, правильно это или нет. Как только парень ступил за порог отсека, тут же столкнулся с Эсхекиалем.

— Ты куда это? — спросил крестоносец, преградив ему путь.

— За Ашерой, — честно признался Нэввид, знавший, что легче обмануть себя, чем его.

— Где она?

— В последний раз была в третьем корпусе, в пятой каюте. Наверное, сейчас в столовой.

— Это недалеко.

— Разрешите мне за ней сходить, пожалуйста, — Нэввид в первый раз его о чем-то просил.

Эсхекиаль окинул воспитанника строгим взглядом, и через мгновение сделал шаг в сторону:

— Я не могу отлучиться, так что придется тебе самому, — сказал он, держа меч наготове. — Постарайся вернуться быстрее, чем грянет вторая вспышка.

— Вы все-таки хотите раздуть Пламя еще раз? — глупый, конечно, вопрос. И так ясно, что четверо храмовников и несколько десятков «красных» не могут зачистить весь корабль.

— Они все прибывают и прибывают. Разрыв нужно закрыть и сжечь тех, кто прошел через аномалию, — ответил Эсхекиаль, — Иди.

Нэввид подошел к стальному парапету, осторожно взглянув вниз — в густую зияющую тьму. Большое кольцо пустоты разверзлось прямо перед входом в отдел гидропоники. Парню почудилось, что внизу что-то шевельнулось. Он проморгался, пытаясь смахнуть наваждение. Бред, конечно. Перфорационный стабилизирующий тоннель составлял около двадцати метров в диаметре, и при отключении света казался бездонным колодцем, наполненным тягучей нефтью. Глядя в такую всегда мерещится какая-то ерунда. Не стоит верить испуганному воображению, пока со дна действительно кто-нибудь не поднимется.

В третьем корпусе не оказалось никого, кроме трех трупов и одного раненого, которому уже не помочь. Кудрявый Майлс сделал последний вздох прямо на глазах у Нэввида. Напоследок он сказал, что Ашера отправилась в пекарню. Вслед за гигантской панцерной ящерицей, которая и откусила ему правую ногу.

— Мне нравилась моя нога, — улыбнулся Майлс слабой улыбкой на бледном лице. — А вообще, хорошее было время. Хорошее.

Это были его последние слова. Нэввид закрыл стеклянные глаза ладонью.

До пекарни вел протяжный алый след, будто по полу тащили окровавленный труп. Вполне возможно, так оно и было, и в пасти черепахи застрял какой-нибудь бедолага. Если, конечно, это на самом деле была черепаха. Из порталов нередко выходили мутанты, и она могла оказаться кошмарной химерой, не обладающей присущей черепахам медлительностью. Судя по тому, как лихо она откусывала ноги, так оно и было.

Нэввид обнаружил Ашеру там, где и рассчитывал — в пекарне. Она стояла на большом куполообразном панцире, кистень в ее руках звенел натянутыми до предела красными нитями. Выкрученные на полную мощность, они обвились вокруг длинной щетинистой шеи монстра, силясь разорвать прочную, словно алмаз, кожу. Монстр резко вилял из стороны в сторону в попытках сбросить с себя девушку. Большие челюсти клацали, чавкая мышцами и костями. В пасти черепахи (а это была действительно она, очень уж похожа) торчали куски чьей-то плоти.

Пахнуло недавней выпечкой и еще испражнениями. Вокруг валялись разбитая посуда, жестяные кружки, стулья с погнутыми стальными ножками. Большой смесительный стол отлетел к распахнутой, все еще горячей печи. На потолке работали парочка тусклых ламп, рассеивая лучи бледного света, похожего на лунный. В прямых холодных лучах танцевали частички мелкой пыли. Двинувшись вперед, Нэввид заскользил по свежей не высохшей крови. Теперь запахло еще и железом.

— Заканчивай, Аши, нам пора идти, — Нэввид всадил острие меча черепахе прямо в шею, пару раз лихо увернувшись от раскрытой пасти. Та походила на клюв хищной птицы и выглядела жутко. Клацнуло прямо около паха, а потом черепаха издохла, выпустив на пол чёрный дым.

— Ты сейчас занимаешься ерундой. Эсхекиаль запланировал еще одну вспышку, так что надо торопиться.

— Ерундой?! Эта тварь убила Кэша и Майлса, — Ашера испачкалась в крови. По пути сюда она где-то потеряла броню и кинжал, хвоста не ее голове не было — кто-то откусил его, оставив куцые ошметки, торчащие во все стороны. — Думаешь, после вспышки все закончится? Нет, все только начнется! Если они с первого раза не подохли, то не подохнут и со второго!

— Ты не можешь этого знать. Знает только Эсхекиаль.

— Ты ему так доверяешь?

— Он проявил всех, кто находился на этом корабле, а теперь время зачистки. Эсхекиаль видит вещи, которые не видим мы, так что да — я ему доверяю и выполню все его приказы, не задавая глупых вопросов.

— Глупые, значит? — Ашера спрыгнула с панциря, поскользнувшись и чуть не упав. Химера опустилась на брюхо и затихла, вытянув длинную шею по полу. — Я не собираюсь прятаться за щитами на верхнем ярусе, как трус.

— Мы пойдем не наверх, в отдел гидропоники, ляжем в капсулы.

— Зачем? Мы боевой блок, а не инженеры.

— Эсхекиаль так сказал.

— Я подчиняюсь Марку, а он приказов таких не отдавал. Старик сам не понимает, что творит. Нужно собрать всех, кто еще остался жив и дать отпор. Пассажиры в безопасности, пока работают щиты, но скоро они захотят пить и есть, кто тогда им поможет?

— Прояв…

— Ты и в сортир не можешь сходить без его приказа? — вспылила Ашера, ударив кистенем по воздуху, словно хлыстом. — Треть наших мертвы, треть без сознания, а у остальных нет шансов! Ты вообще думал, почему он кладет тебя в капсулы?

— Чтобы защитить выживших, пока он делает зачистку без нас.

— Нет. Он уже похоронил всех нас. То же самое было с Эрнестом. Слышишь?

— Ты сейчас говоришь какую-то ерунду.

— Он не скорбел по нему и не пришел на похороны. Почему? Мы для него всего лишь расходной материал.

— Не стоит бросаться обвинениями, о которых ты будешь потом жалеть, — предостерег ее Нэввид.

— Нет, ты не понимаешь. Он не верит в нас, не верит, — Ашера дышала часто, будто у нее сейчас случится истерика. — Если Эсхекиаль в нас не верит, что еще остается? Никто нам не поможет, кроме нас самих. Иди и выполняй приказы, а я не буду!

Он мог остаться стоять здесь и продолжать уговаривать ее, мог бы подобрать аргументы, чтобы доказать правоту Проявителя, только вряд ли она послушает. Эсхекаиль ведь действительно записал их в допустимые потери. Бросить "красных" Ашера даже не подумает. Слишком взвинчена, слишком обижена на храмовника и слишком радеет за своих. Что живых, что мертвых. Нэввиду тоже не хотелось лишать меч потусторонней крови, только не ляг они в гибернационные капсулы, на корабле никого вообще не останется в живых. А ему еще защищать тех, кто проснется после вспышки. Одному защищать. Из раны, что Нэввид заметил на плече Ашеры, сочилась тонкая струйка крови. Кистень как раньше она уже не поднимет.

Поцелуи вряд ли тут помогут, все-таки это не Медея. Поэтому Нэввид приложил Ашеру крепким хуком справа. Та совсем этого не ожидала, девушка перестала упираться, и на мгновение Нэввиду даже стало легче. Он подхватил Ашеру, аккуратно опустив ее на пол, и только затем осторожно вынул из ее ладоней кистень. Для этого пришлось разжать все еще цепкие пальцы, нашарить кнопку и спрятать адские нити, пахнущие жареным.

Нэввид взвалил на себя Ашеру и понес. Она казалось безумно тяжелой. После того, как он прорывался через ад на верхних этажах у него почти не осталось сил. Медея предпочла заблокировать воспоминания провалом в памяти, но он-то все помнит. Этих знаний хватало, чтобы голос его доблести немного поутих. Все оказалось совсем не так, как пишут в балладах. Желание прославиться подвигами уменьшается прямо пропорционально количеству монстров, встречающихся у тебя на пути. И тем трудностям, которые приходится преодолевать — хотя проще сказать дерьму.

Подбросив на себе Ашеру, Нэввид уже ступил за порог пекарского отсека, как мимо что-то юркнуло. Парень не удержал девушку и шлепнулся вместе с ней на пол. В отсек забежал кто-то в длинной белой рубахе и темными волосами — Нэввид не особо успел разглядеть. Он услышал женский плач и нервное бормотание. В своем бледном одеянии незнакомка затерялась в свете лунно-ледяных лучей. Неужели сбежала с верхних ярусов? Щиты могли отказать, тогда это была бы катастрофа.

Сколько баллад он прочитал, сколько пышных фраз выучил для спасения юных дев, и все равно громко выругался, хотя и красиво.

— Мэм, мисс … или… как вас зовут? Карина, это ты? — Нэввид встал. — Что-то случилось на верхних ярусах? Как ты здесь оказалась? Идем со мной, здесь опасно. Отсидишься в отделе гидропоники. Скоро новая вспышка.

Девушка выплыла из тьмы и встала к нему спиной, покачиваясь, словно полоумная. Она перестала бормотать и тихо запела. Песня походила на стон. Бледный свет играл на ее иссиня-черных волосах, теряясь в огромном венке из ярко-розовых цветов мальвы. Из-под длинной белой рубахи, до самых щиколоток, торчали бледные босые ноги. Когда Нэввид подошел ближе, он начал разбирать слова, но не совсем понимал их значения. Похоже на какой-то славянский диалект, но точно не русский. Нэввид, хоть и этнический ирландец, мог четко отличить русский, скажем, от польского.

А тем временем девушка запела громче, звонко, протяжно, переходя на отчаянный крик. На месте некогда белой рубахи начало расползаться большое алое пятно.

— Эй, ты ранена?

— Вместе, вместе… мы танцевали под луной, — вдруг пропела она, — Иди ко мне в озеро, где кости на дне, стань женихом, холодным, во сне…

— О чем ты? Здесь нет никакого озера, — Нэввид вдруг начал понимать слова, чему очень удивился. Ведь их произношение совершенно не поменялось.

Парень положил ладонь на плечо хрупкой девицы и развернул ее к себе. На него взглянули два черных глаза, зрачков у них не было. По щекам текли дорожки из черных слез. Белое восковое лицо с алыми губами оскалилось в злой улыбке с острыми, словно бритвы, зубами.

— Ты понимаешь меня, — пропела красиво девица. — Значит, ты уже мертв.

Как это глупо, успел подумать Нэввид, перепутать тех, кого должен спасать с теми, кого должен убить. Бледная девица зашипела и кинулась вперед.

Нэввид дополз до черепахи, когда перестал чувствовать всю левую ногу. Эта тварь распорола и тунику, и броню, добравшись до кожи на бедре. Она разошлась, словно пергаментная бумага. Крови не много, рана не такая глубокая, но как же болит… просто адски. Твердый панцирь черепахи сошел за отличную подпорку, на него-то он и облокотился, поливаясь семикратным потом. Пальцы на руках онемели, он даже меч не мог поднять — пальцы не гнулись.

Как же она визжала, пытаясь добраться до его шеи! Лицо мертвенно-бледное, черные глаза навыкате, раскрытый зубастый рот с не менее черной зияющей глоткой… Нэввид думал, что у него лопнут перепонки. Уже после первого прыжка он догадался, что никакая это ни леди — самая что ни на есть тварь, притворившаяся человеком. Когда он рубанул ее с плеча и до пояса, из раны брызнула вовсе не кровь, а сухая бурая пыль, запачкавшая и ее белую кожу, и рубаху.

«Надо было сразу ткнуть ее мечом, зря подумал, что она красивая», — ругал себя Нэввид, дав себе словно никогда не судить о внешности женщин по блестящим волосам и венкам на голове.

Ашера лежала у входа так и не придя в сознание. Ну и как он донесет ее до капсул? Самому бы еще дойти. Надо встать. Нэввид застонал, почувствовав, как прострелило всю левую половину тела, когда он попытался шевельнуться. Черт бы все побрал! Скорее всего, так и будет… он даже не смог поднять голову, когда заметил армейские ботинки, переступившие через Ашеру. Перед ним, на корточки, присел Марк. Его длинные черные волосы стекали по бледным плечам, словно сальные нефтяные реки. Прямо как у убитой Нэввидом твари.

— Больно? — спросил Марк.

— Не так сильно, чтобы умереть.

— А я всегда говорил, что благородство тебя погубит. Кто-то съехал с катушек? Не думал, что ты способен убить прекрасную юную леди, — усмехнувшись, Марк кинул взгляд на лежащую ничком девушку, раскинувшую в сторону руки. Белая сорочка задралась, обнажив бледные ноги до самых ягодиц.

— Она не леди, — прохрипел Нэввид, держась за рану на бедре. — Тварь. Убить меня хотела.

Марк вдумчиво осмотрел Нэввида, отодвинув воротник на его шее — там показался укус с человеческим прикусом, но больно уж острыми и длинными зубами, отметины были очень глубокие. Кровь запачкала его пальцы.

— Вижу, плохи наши дела, — цокнул Марк, — Почему без Эсхекиаля?

— Потому, — Нэввид прекрасно понимал, что Марк не собирается ему помогать.

— Хм… ты пришел за Ашерой? Не зря же она отрубилась у двери с синяком под глазом. Умелый хук, молодец. Она же не леди, приятных уговоров не понимает. Если честно, я бы тоже так поступил. Куда ты хотел ее засунуть? Уж точно не на верхние ярусы — слишком опасный путь.

— Не твое дело.

— В гибернационной отсек? Это был его приказ?

— Да, его.

— Конечно… — медленно кивнул Марк. — Кого же еще… тебе самому бы не пришло в голову отлеживаться во сне, когда другие дохнут, как мухи. Если уж решил кинуть всех, надо жать до конца. Не стоит включать благородство, когда тебе дают шанс на выживание.

— Я… я никого не кидал. Это был приказ. Эсхекиаль сказал, что мой меч будет нужен после вспышки больше, чем… чем до.

— А ты и уши развесил. Проявитель никогда не врет, ведь он непогрешимый мерзавец, — Марк оттолкнул подальше меч, к которому потянулся Нэввид. — Еще одна вспышка, говоришь… а знаешь, я почему-то даже не удивлен. Нам всем не помешает хорошая встряска. Рогатые Сэмы и зубастые девки хорошо умеют убеждать.

— Где… где все остальные? Почему ты их не собрал?

— Я вдруг обнаружил, что никогда не был командным игроком.

Нэввид сделал над собой усилие, чтобы поднять голову и взглянуть Марку в лицо.

— Давно хотел тебе сказать… ты ублюдок, каких поискать.

— Тоже мне новость. Лучше подумай, что будешь делать, если доберешься до капсул. Как собираешься защищать прекрасных дам? — спросил Марк. — С такой раной как у тебя… все очень печально. Тебе грустно? Мне — да.

— Эсхекаиль сказал…

— Как же удобно быть идиотом, — Марк прикрыл глаза от досады, — В капсулы помещены только самые важные кадры: инженеры, аграрии, Грегори. Они лежат там не просто так, иначе Эсхекиаль послал бы их на верхние ярусы. Значит, он допускал, что все пойдет не по плану, и сохранил им жизни с самой большой вероятностью. Большие цифры, мне такие нравятся, — Марк оскалился. — Кто знает, что ждет по ту сторону? Думаешь, справишься с такой раной?

— Она не смертельна, всего лишь царапина… только знобит немного.

— Всегда говорил, что женщина — это яд, — Марк протянул руку и раскрыл ладонь. — Неизвестно, что было у нее на губах. Ты ранен, от тебя никакой пользы. Будешь только обузой. Дай мне кодовый активатор от оставшихся капсул и мы разойдемся.

— Должен проснуться тот, у кого есть сила… — Нэввид попытался переменить позу, потому как спина затекла, но у него прострелило в боку. Он скривился от боли, хотя кровь уже и не текла — быстро запеклась.

— Сила, сила… ненавижу, когда мне об этом напоминают.

— Без нее никак.

— Да ладно, пожалей меня, — Марк с недовольством убрал ладонь, — Мне умирать страшнее. Ты хотя бы веришь в загробную жизнь, рай, вечность… или что там у вас, отбитых фанатиков? А я ведь человек приземленный, для меня небесные чертоги закрыты. Так что с твоей стороны будет благородно, если ты уступишь мне место. Ты пойдешь в свой рай, а я, так уж и быть, своей дорогой.

Замерев, Нэввид посмотрел на него испуганным взглядом:

— Умирать страшно, — сказал он. — Если твою смерть не запомнят как великую.

И все-таки что-то не складывалось. Слишком уж паренек не походил на того, кто знает, за что действительно стоит умирать. Марк гортанно рассмеялся, не боясь, что его кто-то услышит:

— Аха-ха, чертов Эсхекиаль! Ну он и мерзавец… набирать в храмовники людей, пускающих слюни на собственную доблесть и не верящих в его Бога. Да он просто великий неудачник. Слушай, сделай правильный выбор. Я ублюдок, но не настолько, чтобы шарить руками по живому храмовнику. Не заставляй меня тебя обыскивать.

— Не отдам. Сам — не отдам, — ответил Нэввид, глядя, как Марк вынимает нож из ножен. Он не станет обыскивать живого храмовника, но ведь о мертвом он ничего не говорил. — А я ведь так и не дал тебе урок на мечах, — обреченно улыбнулся храмовник.

Так уж получилось, что урок преподал ему Марк. На кинжалах. Жаль, что он оказался и последним. Нэввид схватил Марка за запястье, когда лезвие было совсем близко — у его горла.

— Ашера. Возьми ее с собой. Прошу.

— Так и знал, что ты напряжешь меня последним желанием, — Марк полоснул храмовника по горлу, тот захрипел, уронив голову на грудь и умер.

Марк пошарил по его карманам, вынул код-активатор в виде небольшого магнитного ключа и встал.

— Помер за доблесть, как дурак. Покойся с миром. Надеюсь, тебе есть куда пойти.

Казалось бы, нет ничего более хрупкого, чем сложная технология по погружению в гибернацию. Она превращала живое в камень. Хотя и камень подвергается тлению, время неумолимо точит его, в конце концов превращая в прах. Спящие были прочней камня. Сжатое в одну точку, время замирало. Сто лет превращалось в одну минуту, а тысяча — в две.

По пути в отдел гидропоники Эсхекиаль успел обзавестись ожогом на лице, перекушенным пополам ремнем и рваной раной на запястье. Когда-то белая туника была разорвана и сожжена больше, чем наполовину. Огненные твари. Они заставили потягаться, чье Пламя окажется сильнее. Эсхекиаль израсходовал на них львиную долю силы, понимая, что без второй вспышки не сможет перебить остальных тварей по одному. Здесь нужен был взрыв, который, возможно, сожжет и его самого.

Первая, шестая и восьмая капсулы вышли из строя, убив тех, кто находился внутри. Остальные перехватила аварийная система, за долю секунды переключив главный механизм на резервные источники питания.

Половина из них не переживет второго удара. Поэтому Эсхекиаль обесточил несколько жилых зон, перенаправив энергию на отдел гидропоники. Затем настроил локальную нейросеть на определенный таймер. Она должна была отключить питание на время вспышки, и сама отключиться, а затем снова заработать, пережив эпицентр удара. Капсулы протянут на остаточном импульсе без резких перепадов потока, и тогда у них будет шанс. У нее… Эсхекиаль положил ладонь на прохладную крышку капсулы. Сквозь запотевшее стекло проглядывало безмятежное лицо Медеи, на мгновение ушедшей в вечность.

Когда она проснется, эти часы, дни и, быть может, недели, покажутся ей одной секундой. Замороженные эмоции растают, и сердце девушки снова начнет биться. Чаще, чем у остальных. И вовсе не из-за страха. Первое время она будет думать о внезапном поцелуе.

Оно и хорошо, горькие воспоминания о почившем мире Медее совсем ни к чему. Оставалось надеяться, что Нэввид хорошенько приложился к ее губам. В голове юных девушек должны быть мысли о любви, а не о смертях.

При любых других обстоятельствах Эсхекиаль бы воспротивился, и даже устроил бы Нэввиду знатную выволочку, но сейчас был даже рад. Уловив взволнованный голос Медеи своим вездесущим слухом, он не стал им мешать. Не воспротивился он и желанию Нэввида пойти за Ашерой. Сколько бы парень не целовал Медею, если кораблю конец, запрет Эсхекиаля спасать черную бестию мог сыграть злую шутку.

«Не ходи, останься здесь. Это приказ», — мог сказать Эсхекиаль, и Нэввид бы остался. А потом возненавидел и его, и Медею, и весь свет, если бы Ашера погибла. Ведь ради Медеи он поступился принципами, сколько бы не оправдывал себя, что выполнял приказ. Храмовник слишком хорошо знал доблестного юношу, чье благородство произрастало больше из молодости, чем от понимания этого мира. Нельзя было допустить, чтобы его ненависть помешала ему защитить Медею. Поэтому Эсхекиаль сам перенастроил капсулы, все до единой.

Проявитель вышел из отсека, став охранять его снаружи. Впереди, в нескольких метрах за парапетом, зияла гигантская стабилизирующая дыра. Скоро настанет и ее черед. А пока он закрыл глаза, пытаясь почувствовать каждую вошкающуюся тварь на дрейфующем в космосе корабле. Сколько он проявил, и сколько еще успело набежать из разрыва, образовавшегося прямо над внешней обшивкой корабля? Слух отвечал ему, что очень много. По дюжине на человека, если считать вместе с гражданскими. И поток не прекращался, словно из бесконечного мусорного бака. Ему понадобятся все его силы, чтобы заткнуть смердящую дыру, из которой вываливаются тонны нечистот.

Никто не придет на помощь. Ведь люди не идиоты посылать спасательный отряд в самый центр бойни. Он бы не послал. Даже будь у него в штате с десяток Проявителей, Эсхекиаль предпочел бы оставить их на Марсе, чем подвергать опасности в открытом космосе. Между планетой и каким-то захудалым кораблем он бы без промедления выбрал планету. Так что сейчас они сами по себе.

До скрипа сжав стальные перекладины, Эсхекиаль перекинулся через парапет и посмотрел вниз. Он зорко следил. Тварь тихо засела и не спешила на очную встречу.

Ну, что же ты прячешься? Бесполезно вжиматься в тени. Думаешь, сможешь отсидеться? Боишься… боли, возвращения в свою реальность, меня. Особенно меня, правда? Встреча с Проявителем сулит череду нескончаемых ужасов, а посему страшнее всего. Тварь может утешать себя тем, что страдать они будут вместе.

— Отсиживайся, пока есть время. Ты узнаешь, когда настанет пора выползать.

Из тоннеля, по левую руку, вышел Марк с Ашерой на плечах. Пропыхтев, он пару раз подбросил ее, чтобы удобнее было тащить. Длинные руки полоскали воздух, под глазом у девушки Эсхекиаль заметил здоровый фингал, хоть голова и была опущена. Эсхекиаль научился замечать мелкие детали, это помогало избегать обмана.

Марк остановился в двух метрах от него.

— Где Нэввид? — спросил Эсхекиаль.

— Я его убил, — соврать Проявителю означало умереть.

— Зачем?

— Отрезал себе путь к отступлению, — так себе причина, но другой у него не было.

— Три капсулы не выдержали вспышки, все, кто был внутри — погиб. Места хватило бы на всех.

— Не привык полагаться на удачу, и тем более на ваше настроение, — Ашера была тяжелой, но потерпеть стоило. Это был самый важный разговор в его жизни. Возможно, последний. — Никогда не знаешь, что покажется вам опасным. Я не вижу, что видите вы, и меня это бесит.

— Нэввид предназначался Медее. Защитишь ее, если меня не будет рядом?

— Я не даю обещаний, которые не могу выполнить, — отрезал Марк. — Или не хочу.

Его правда жалила, но это было единственным способом спасти себе жизнь.

— Назови мне причину, по которой я должен оставить тебя в живых.

— У вас нет выбора.

Роберт мертв, Ким на верхних ярусах охраняет щиты, пытаясь отбить пассажиров от мелких монстров. Сам Эсхекиаль стоит на пороге черной бездны, готовой вот-вот ожить. А Нэввид уже не воскреснет. У него и в самом деле нет выбора. Остается только надеяться, что там, в будущем, Марк поможет выжить Медее, чтобы выжить самому. До сих пор он отлично справлялся, пока речь не зашла о выборе — он или все остальные. Эсхекиаль надеялся, что к тому времени, когда такой вопрос встанет снова, Медея уже будет от него далеко.

— Пусковой код у тебя?

— Да.

Проявитель отступил в сторону, Марк сделал два недостающих шага и уже ступил за порог:

— Знаете, вы ошиблись насчет меня. Выбрали не того человека.

Эсхекиаль посмотрел на него пристально, словно отделял мышцы от костей. Точно так же он смотрел на него, когда назначал командиром "красных".

— Я совершил много ошибок, — ответил храмовник. — Но ты не относишься ни к одной из них. Иди.

Оставшись с темнотой один на один, Эсхекиаль впечатал ладони в решетчатый пол и прикрыл глаза. Легкое белое свечение ползло из-под его рук, впитываясь в металл, стекая по перекладинам и парапетам. Вниз, вниз — изолировать в огромном провале посередине корабля плескающуюся тьму. Тьме не удастся отсидеться. У Проявителя осталось ровно две минуты до того, как отключится нейросеть.

Нельзя бить в лоб. Тварь начнет трепыхаться, проламывая отсеки, сдавливая металл, уничтожая системы жизнеобеспечения. Нужно оградить ее силой со всех сторон. Тогда ей ничего не останется, как поползти вверх, словно паста в зажатом ладонью тюбике. А там уж он ее встретит.

Где ты?

Тьма зашевелилась, издавая тихий гортанный стон. Эсхекиаль вынул меч из ножен и взобрался на парапет, отделяющий его от пустоты.

Где ты?

Тьма приближалась, начав ловить тусклые отблески ламп, доживающих на стенах свои последние секунды. Она стала еще более черной, более густой, настолько, что покрылась глянцем — мокрым, жилистым и скользким. А ведь монстр не взвыл, ни издал ни малейшего звука, когда Пламя выдернуло его из межмирья, причиняя боль.

«Тот, кто не кричит от боли, копит ее в себе. Самая опасная тварь на всем корабле. Эта ни перед чем не остановится, пока не сдохнет», — подумал Эсхекиаль, уже готовый к прыжку.

Выходи.

В какой-то момент двадцатиметровая пустота превратилась в огромную голову гигантского монстра. Впереди нее ползли толстые щупальца, присасывающиеся к металлу, открывающие каюты, шарящие что там, внутри. Гигантское существо ползло и ползло, огибая желейным телом маленькую фигурку Эсхекиаля. Он походил на стойкого оловянного солдатика, столкнувшегося с монстром из невиданных морских глубин. Вдруг тьма запрокинула голову, показав четыре прозрачных, бездонных глаза. Сферические, размером с терминальную сферу, они имели двойной зрачок, за которым шевелились зеленовато-неоновые сосуды. Где-то там, позади них, дрожал такой же неоновый мозг.

«А рот у него, скорее всего, в самом низу», — прикинул Эсхекиаль. Как бы не стать едой до того, как спалит эту тварь дотла.

Когда голова приблизилась вплотную, храмовник оттолкнулся от перил и прыгнул.

Как просто… мелькнуло в его уставшем сознании. Пламя придало силы его мышцам, и крепость костям. Он летел, словно перышко, хотя иногда ему казалось, что под тяжестью своей ноши он уже давно должен был упасть на дно.

Плохой воин, плохой стратег. На его руках столько крови, что можно умыть ей тысячи лиц. Сколько лет он старался скрыться от своих преступлений в монастыре, но судьба приказала ему творить новые.

Он выбрал «Гофор-3» вместе огромного лайнера, обрекая тысячи и тысячи на гибель, перерезал горло блаженной девочке, потому что побоялся умирать сам, убил невообразимое количество людей, чтобы спасти гораздо меньше. А теперь он рискнет всем, чтобы спасти единственную, чья улыбка приходит к нему кошмарами по ночам.

Такому нельзя обладать даром, и тем более прикасаться к Пламени. Грешник, который даже не раскаивается в содеянном.

Эсхекиаль сжал рукоять меча до боли в костяшках, прежде чем уничтожить корабль второй волной своей силы.

«Я предал тебя. Предал не единожды. Господь, почему ты выбрал меня?»

Планета Земля, 30 лет назад

Снег. За все время, что он пролежал в кровати, он ни разу не видел вьюги. Белые снежинки танцевали мягко, мороз чертил на стеклах ледяные узоры. А за ними — небо. Молочно-белое, почти никогда не бывавшее голубым. Как далеко он от земли, что даже не видит пиков гор? А, может, это всего лишь иллюзия? Когда Майера увозили в госпиталь, он просил перевезти его через границу, чтобы снова увидеть Баренцево море. Суровые льды, качающиеся на волнах… мягкий климат Аргентины ему не подходил. Казалось, он впитал холод через кожу, когда мать впервые вынесла его на колючий мороз. Теперь ласковая тепло было Майеру совсем непривычно.

Майер задыхался каждый раз, когда открывал глаза по утрам. Целых двадцать пять лет. Вполне достаточно, чтобы осознать свою ошибку.

Иной раз ученому казалось, что это тоска по родине, ведь любой другой холод был ему противен. Нужен был именно тот, что порождал Северный Ледовитый океан. Хотя Империя не была его истинной родиной. Его далекие предки четыре поколения назад мигрировали из Аргентины в Россию в рамках великого христианского переселения. Империя объявила себя Ноевом Ковчегом в великом океане атеизма, и многие соблазнились этими песнями. А потом ему снова пришлось бежать. Право, Майеру было плевать на историю, он просто скучал.

Теперь он в Китае, или Бразилии, или в Конго, пялится на большое снежное окно и гадает, настоящее ли оно, и можно ли протянуть руку сквозь белые рамы, чтобы смять в ладонях маленькие льдинки правильной геометрической формы. Миллионы льдинок — и ни одна не похожа на другую.

Ученый был уверен, что его обманули, и он не пересекал границу. Врачи лишь пытаются лишний раз его не тревожить. У него совсем нет сил, чтобы встать и убедиться, так ли это. Он уже давно не вставал. В дверь палаты постучали.

Они все равно войдут, даже если Майер скажет им убираться.

Алейна вошла испуганная и молчаливая — тоже иллюзия? С них станется, приведут к нему в палату даже натурального киборга, лишь бы он встал на ноги и продолжил свое дело.

Невысокая темнокожая женщина с конским хвостом на голове оглядела палату. Здесь не было проектора, только огромное окно, врезанное в стену. Оно походило на портал в далекие воспоминания. О детстве, о семье, о цели. О мечте, к которой Майер стремился, но вместо будущего для всего человечества получил только разрушение.

Могучие айсберги проплывали в ледяном море на интерактиве широких стен. Большая ваза с китайскими драконами в углу походила на разноцветную кляксу на всем белом. На неприметной тумбе рядом с кроватью лежал гало-носитель с дурацкими комедиями. Слышалось тихое гудение оборудования, поддерживающего жизнедеятельность организма ученого. Маленькое иссхошее тело Майера покоилось на большой кровати и походило на игрушечное. Ему еще не исполнилось и пятидесяти пяти, а он уже выглядел, будто из него ушла жизнь. Морщинистые руки, отвисшие розовые веки, почти всегда влажные глаза. На голове не осталось волос, а в душе — сил бороться.

Алейна Виго прошла до кровати, покачивая тучными, обтянутыми леопардовыми лосинами бедрами. Женщина она была пышная, любила золотые серьги в ушах, розовые кофточки и пятна на теле, как у большой стройной кошки — сейчас она все это носила на себе. На кошку Алейна походила мало, но считала, что каждый вправе быть тем, кем захочет хоть разок в своей жизни. Алейна была дипломированным нон-техническим психологом. К ней приходили те, кто имел средства лечиться у живого человека. Но к Майеру она пришла не затем — их семьи дружили, когда еще они были детьми. Отцы их познакомились на научной конференции, когда Герберт Варганфинд прибыл в Африку на лекцию по ограничениям генетических мутаций для модифицированных солдат. С тех пор они виделись каждое лето, и Алейна была единственной, кого Майер принимал в свою жизнь, кроме Флорри.

— Алейна? Это действительно ты? — Майер поднял руку, чтобы дотянуться до нее, но у него не хватило сил, ладонь снова опустилась на одеяло.

— Давно не виделись…

— Целую вечность, — Майер заплакал. Крупыне слезы смачивали сухую морщинистую кожу щек. — Ты живая? Ты настоящая?

— Милый мой, — Алейна взяла его за руку. Теплая. — Да, я настоящая. Если хочешь, могу уколоть себе руку и показать кровь.

— Не нужно, они могут привести сюда и киборга, если захотят, — слабо улыбнулся Майер.

— В Империи киборги запрещены, они просто не могут.

— Если я нахожусь в Империи, — прохрипел ученый. — Это же тоже правда? Как там, снаружи? Дифиддол-и-Ддидас должен быть очень красив в это время года.

— Здесь очень холодно, — Алейна погладила Майера по хлипким волосам, которые почти все выпали.

— Здесь всегда очень холодно. Иногда слепят соты, когда светит солнце, а когда пасмурно — отблески, как от перламутровой раковины. Я ни разу не видел здесь перламутрового неба, поэтому и сомневаюсь…

— Мы около Баренцева моря, — успокоила его Алейна. — Ты у себя дома, Майер. Не о чем беспокоиться. Отдыхай и набирайся сил.

— Если я в Империи, значит, мне не нужно больше работать над проектом? — с надеждой спросил Майер. — Я больше не хочу… Как я попал сюда? Они молчат, всегда молчат.

— Тебе стало плохо на испытаниях в Гонконге, и тебя привезли сюда. Ты попросил отвезти тебя в Россию, когда бредил.

Майер попытался улыбнуться, его обескровленные губы скривились.

— Я думал, им плевать…

— Нет, что ты, — Алейна продолжала гладить Майера по голове, как заботливый родитель, которого у Майера давно не стало.

— Нет, им плевать, — горько ответил Майер. — Я говорил им, говорил… а они не поверили.

— Что ты им говорил? — главное, это держать диалог и гладить его по голове.

Выглядел Майер ужасно, и она чувствовала свою вину. Слишком долго они не виделись, последние два пропущенных лета плохо на нем сказались.

— Помнишь? — женщина держала в руках большую игрушку.

Это был обычный тряпичный заяц, подаренный Майером ей на пятнадцатилетие. Ученый не знал, что дарить детям и не учел, что Алейна уже давно выросла.

— Да, — сквозь слезы усмехнулся мужчина. Он закашлялся.

— Тихо, тихо… постарайся не волноваться. Знаю, это плохое утешение.

— Мне подойдет любое. Спасибо, что ты пришла.

Рваное дыхание Майера стало ровным и спокойным, он повернул голову и взглянул в глаза своему светлому прошлому. Темные и глубокие, как космос. В космосе всегда было спокойно, ведь он втягивал в себя все чувства, даже плохие. Медленно и неумолимо, как черная дыра оцепеневшие планеты.

Они сидели так еще некоторое время, пока Майер не откинулся на подушку, прикрыв глаза. Ему было стыдно признаться в своих ошибках. Ведь она считала его гением, и боготворила так же, как весь мир:

— Нам всем скоро конец, — произнес Майер на удивление спокойно. — Я говорил, что телепорт еще не готов, что испытания безопасности только на начальном этапе. Нельзя запускать производство. Они не слушали. Время — деньги. Да… Так они сказали. Что ж, видимо, на то высшая воля. Раньше я не верил, что она вообще существует. Но сейчас верю. Знаешь, почему?

— Почему, милый?

— Просто так легче. Отвратительная причина, чтобы начать верить, не так ли?

— Тихо… все хорошо. Майер, порталами пользуются уже много лет. За эти годы ничего плохого не случилось.

— Ты всего лишь ребенок, как и весь мир. Бежите куда-то… как я бежал. Зачем? В конце нас не ждет ничего хорошего… потому что конца нет, есть только еще один отрезок пути. Только более ужасный. Телепорт рвет ткань бытия. Новый мир нас уничтожит.

— О чем ты говоришь, Майер? Я не понимаю.

— У нашего мира есть подпространства. Если честно, я даже не знаю, сколько их. У них другая природа и другие законы. Когда включаются телепорты, ткань бытия рвется и они приходят сюда.

— Но теория параллельных миров не доказана. Ты сам, помнится, над этим смеялся.

— Мы открыли им дорогу. Мы пустили их в наш мир, — Майер устал доказывать, он лишь говорил то, что знал.

— Кого? — в голосе Алейны зазвучала неподдельная тревога.

— Я не знаю. Знаю только, что они очень опасны… их много, — Майер закашлялся, — Я пытался все исправить… клянусь тебе … — в его глазах читалась боль. — Люди думали, что я решу все земные проблемы, но оказалось совсем наоборот. Я — изобретатель конца света, Алейна, понимаешь?

— Даже если и так, волнением тут делу не поможешь.

Майер бессильно откинулся на подушку. Не понимает. Даже Алейна — не понимает.

— Не оставляй меня одного. Пожалуйста… Мне так страшно. У меня не осталось ничего, кроме моих ошибок, — сказал он тихо.

Пышная дама склонилась, обняла голову Майера Варгандфида и прижала к своей грузной, мягкой груди:

— Нет, Майер. Больше ты никогда не будешь один. Я тебе этого не позволю.

По возвращении Алейна была сильно озадачена. По правде говоря, она почти ничего не поняла из того, что говорил ей Майер, но разве нужно искать смысла в словах сломленного отчаянием ученого, который почти сошел с ума? Женщина вышла из госпиталя, включив термическую защиту комбинезона. В это время года в Нью-Йорке стояла адская жара. Безжалостные лучи солнца сжигали не только кожу, но и всякое терпение. Бесконечный поток людей сновал по улицам, занимая огромные очереди до стационарных телепортов. К обеду Алейне нужно было добраться к индивидуальному сеансу в психологическом центре в Нигерии, так что не удалось даже заскочить в местный бар, расположившимся через улицу от госпиталя.

Улица была слишком оживленной. Взяв свой номер, Алейна встала в очередь до телепорта. Высокой аркой он возвышался над головами галдящих людей, легкая дымка, словно на поверхности стеклянного озера, дрожала в стальных тисках нановолокна. Тысячи черных нитей, словно паутина гиганского паука, складывалась в толстые плотные жгуты, и снова расходилась, будто телепорт делал вдохи и выдохи. Странная, немного нелепая похожесть на существо из потустороннего мира — единственное, что объединяло телепорт с фантастическими рассказами Майера. Алейна не раз пользовалась телепортом, и ни на что, кроме испорченной прически она не жаловалась.

Плотный поток людей заволновался. В нескольких метрах от телепорта начали останавливаться люди.

— Что там? — спросила Алейну рядом стоящая пожилая женщина.

— Не знаю, — честно ответила та, пытаясь разглядеть, что происходит.

— Вы видите, видите это? — посреди недоумевавшей толпы, притягивая взгляд к своими ярко-алым волосам, суетилась молодая девушка в коротком летнем платьице.

Половина головы незнакомки поблескивала металлической пластиной, как и кисть правой руки. Девушка хватала людей за руки, и те начали шарахаться в стороны, ускоряя шаг. Девушка оглядывалась по сторонам, словно безумная. Согнувшись, она схватилась за живот, будто пыталась удержать внутренности.

— Неужели никто не видит? Оно здесь… помогите мне, помогите, — девушка сначала говорила тихо, потом перешла на крик.

Взгляд ее бегал по толпе, механическая рука тянулась к людям, киборгам, дроидам, все шарахались от нее, как от прокаженной. Девушка зарыдала и упала на колени, закрыв лицо ладонями. Алейна направилась к ней. Майер глубоко ранил ее, ведь она ничем не смогла помочь ему, и мужчина угасает на глазах. Быть может, сегодня выдастся случай спасти другую жизнь?

— Как вас зовут? — Алейна склонилась над аловолосой. — Не волнуйтесь. Я вызову скорую и вам помогут. Давайте побудем вместе.

— Вы же видите это, правда? — девушка резко подняла голову, посмотрев обезумевшими от страха глазами. Ее механические зрачки сузились, походя на хищные. Бионическая ладонь потянулась к Алейне. Острые металлические пальцы впились в руку, разодрав кожу до крови.

— Отпустите меня! — закричала Алейна, пытаясь освободиться от железной хватки.

Некоторое время спустя, недели через две, в новостях скажут, что люди стали свидетелями эффекта «сумасшествия киборгов», приводящего к необратимым сдвигам в психике человека. Что безумие перекинулось на ключевые системы и запустило хаотичный алгоритм движения конечностей. Что состояние женщины оказалось несовместимым с жизнью и организм просто не выдержал. Конечно, им поверят. Кибернетическое безумие — обыденность, поднимающая чудовищ из глубин разума.

Только ни одно чудовище, порожденное разумом, не способно взметнуть человека в воздух у других над головами. Алейна видела это собственными глазами.

Бионические пальцы разодрали кожу на ее руке, оставив глубокие кровавые борозды. Кто-то истошно закричал. Толпа бросилась от них врассыпную, девушка клацнула пальцами, пытаясь ухватиться за ладонь Алейны и содрать с ее руки мясо вслед за кожей. Девушке больше не за что было ухватиться. Ее подняло высоко вверх, и тогда Алейна запрокинула голову, глядя на разметавшиеся по воздуху алые волосы. Женщина сжала-разжала пальцы, чувствуя теплые струйки, стекающие с ее руки на раскаленный камень мостовой.

Послышался хруст, тихий и хлипкий, означающий смерть.

“Ты мне веришь?” — спросил Майер, прежде чем она ушла.

“Конечно верю”, — ответила она, хотя они оба знали, что нет.

Девушку сложило пополам, переломив ей позвоночник, словно у податливой куклы. Ее отшвырнуло на покрытый брусчаткой тротуар, как нечто ненужное. Алые волосы разметались по раскаленному камню, и казалось, что это кровь.

Какие сны тебе снятся в бескрайнем космосе? Где обитает твоя душа? Нет той бездны, что удержала бы нас, потому что чем больше леденеет сердце, тем сильнее оно кричит о жизни. Далекие звезды жаждут указать нам путь. Не верь их холодному отблеску. Он теплее, чем тебе кажется. Чем ближе к ним душа, тем сильнее солнечный ветер. Поток подхватит своими золотистыми крыльями и вынесет к земле, наполненной твоими мечтами. Не отпускай их. Схватись за неосязаемые перья. Пусть кожу обжигает горячий свет, а легкие не чувствуют воздуха. Ты поймешь, что все не зря, когда растает твое сердце. Когда же растает твое сердце? Завтра, сегодня, или тысячу лет назад? Так ли это важно, если времени нет? Так ли это страшно, как то, что было до этого? Пусть призраки солнечных ветров сделают то, что не смог ты.

Закрывая глаза, он был готов к тому, что никогда не проснется. По крайней мере, не почувствует, когда будет отходить в мир иной. Странное дело, Марк ломал носы, ребра, костяшки пальцев, и не только себе. К боли он всегда относился с пониманием. Неизбежная часть существования, без которой выживание невозможно. Боль предупреждает, она готовит к обороне. Ощущать боль — значит уметь защитить себя.

И все же она бывала разной. Марк разделял ее на «боль жизни» и «боль смерти». Первую он любил. Когда ноют мышцы, пульсируют красные костяшки пальцев, а под ногами валяется мертвая тварь — значит, ты выжил. Неплохо также смотреть сверху вниз на поверженного противника с человеческими глазами. На ринге все равны. Марк подавал ладонь, помогая сопернику встать, и в запястье приятно тянуло. Победа — сладкое чувство.

Но вторая боль… ее можно почувствовать только раз. Перед самой смертью, когда разорван живот, вынуто горло, и дальше только неизвестность и пустота. Наверное, в этот момент человек испытывает истерический ужас. Марк не хотел проверять боль смерти на себе, ничего хорошего он там не сыщет. Больше всего ему нравилось жить. Райские скитания по вечности пусть останутся храмовникам, а он согласен шататься по этой бренной земле, хоть под ногами только холодный металл, отделяющий его от не менее холодного космоса. Все лучше, чем вступать в пугающую неизвестность.

Причитающуюся ему боль Марк ощутил незадолго до того, как проснуться. Она была настолько сильной, что он не смог ее игнорировать и вынужден был распахнуть глаза. «Боль жизни», — понял он, когда увидел над собой открытую крышку капсулы. Тошнота подкатила к горлу, нещадно хотелось пить, пузырь давило, и неизвестно, в чем он сейчас больше всего нуждался. Отлить он захотел еще в тот момент, когда понял, что засыпает.

— Хватит, — сказал Марк хрипло, раздирая словами иссохшее горло.

Не хотелось бы, чтобы Медея заколола его насмерть, боль уже начала превращаться в какую-то другую. Марк лежал на спине, соски его были проколоты длинными иглами, под ногтями правой руки торчало еще несколько штук. Кажется, до ног Медея добраться еще не успела. Чертовски невыносимо. Волосы вставали на коже, будто от холода, хотя в отсеке было тепло.

— Очнулся, как хорошо, — произнесла Медея. Свет бил в глаза, поэтому Марк старался держать их закрытыми. — У капсул сломался последний этап реанимации. Ты прошел все четырнадцать, а вот пятнадцатый… Кайл и Брайан умерли от голода, не приходя в сознание, остальные замерзли. Ты спал почти сутки. Прости, мне пришлось… — пауза. — Не двигайся, пожалуйста. Мне нужно вынуть иглы.

Как будто у него есть выбор. Марк закричал, когда Медея выдергивала сталь из-под его ногтей.

— Здесь сохранились несколько солевых составов, чтобы я смогла обработать тебе раны, — Медея продолжала действовать ему на нервы. — Честно, пробовала бить тебя по лицу, но ты никак не реагировал. Наверное, у меня удар слабоват. Пришлось попробовать что-нибудь другое. Самые сильные болевые точки — под ногтями, соски и нервы под челюстью, но туда я побоялась колоть, потому что рядом сонная артерия…

— Заткнись.

Теперь Марк ощутил, как у него ноет челюсть. Удар у нее и вправду слабоват, но если бить в одну точку множество раз, можно пробить и камень. Видно, девчонка долбила его так же резво, как разбрасывалась словами, так что болеть еще будет долго. Завалившись набок, Марк выпал из капсулы, отполз к приборной панели и сделал глубокий вдох. Рядом встала Медея с замотанными каким-то тряпьем ногами. На правой ступне, в области большого пальца, ткань пропиталась кровью.

— Пить, — прохрипел Марк, скребя окровавленными пальцами по горлу.

Слишком сильная жажда. Он направил мокрые пальцы в рот, но Медея рухнула на колени и схватила его за запястья.

— Нельзя! — девчонка была слабая, словно птичка, только Марк сейчас и до птички не дотягивал. — С последней стадии пробуждения должно пройти не меньше суток. Никакой пищи и жидкости, иначе умрешь! Организм должен возобновить метаболизм…

— Заткнись.

— Потерпи еще пару часов, Марк, пожалуйста. Воды здесь достаточно, — Медея прижала его трясущуюся руку к своим коленям.

Следующие два часа показались ему адом. Хотелось вырвать горло и отбросить прочь, настолько оно саднило и трескалось. Внутри было суше, чем в пустыне. Поднесенную через два часа к губам колбу с водой Марк выпил жадно, слизывая последние капли с края и разозлился на очередное «нельзя», когда попросил добавки.

Повернувшись к приборной панели, он расчистил от пыли свои данные, поглядев на них без особых эмоций: Коршунов Марк Андреевич, генетический маркер:

CRYO-77-32-BETA | СТАТУС: СТАБИЛЕН

ВОЗРАСТ: 25 лет (эпигенетика: 24.8)

ДНК: H2a1 (мать) / R1a-Z280 (отец)

ГЛАЗА: голубые (HERC2 AA)

ВОЛОСЫ: чёрные прямые (MC1R CC + EDAR GG)

КОЖА: бледная, тип II (SLC24A5 AA)

УНИКАЛЬНЫЙ ID: 9D1B-42C7-88F3

МАРКЕР ДОСТУПА: rs1805007 CC (0.7 %)

Дата окончания сессии 3144 год.

— Прошло почти четыреста лет, — произнесла Медея. — Все умерли, остались только мы одни.

— Одни?

— Ашера и дети спят. Пока не решим проблему с едой, будить их смысла нет.

Марк сидел на полу почти голый. Вся одежда истончилась, истлевшие берцы слетели, когда он вываливался из капсулы. Тогда же он порвал хлипкую футболку, зацепившись за торчащие штыри механизма. Броня была снята перед самым входом в гибернацию, и сейчас та валялась неизвестно где. За четыреста лет, наверное, облетела весь отсек по нескольку раз и раскололась на мелкие осколки. Холод тоже постарался. Артифа наверняка экономила энергию. Что еще ей оставалось? То, что здесь когда-то не было гравитации Марк догадался по разбитому стеклу за спиной Медеи.

— Чем так воняет? — сморщился он, пряча нос в согнутый локоть.

— Трупы. Все, кто пытался проснуться до нас умерли, не пройдя последний этап реанимации. Когда стало теплее, некоторые из них растаяли и начали разлагаться. Наверное, они как раз и пахнут. Капсулы открыты.

— Так закрой.

— Не могу. Все-таки хочется их похоронить, когда мы отсюда выберемся. Мне кажется, они этого заслуживают.

— Чего?

— Если я закрою капсулы, температура внутри повысится, создастся парниковый эффект и разложение пойдет гораздо быстрее. Потом их не открыть без защитных масок, да и хоронить будет нечего.

— Ну и плевать. Хочешь, чтобы мы сдохли от нестерпимой вони?

— Прости, Марк, я не могу.

— Артифа, ты жива там? — Марк размял плечо, не без удовольствия примериваясь к оживающим мышцам.

— С кем я говорю? — спросила Артифа. — Назовите свои ключевые данные.

— У нее иногда бывают сбои, — пояснила Медея, — Может не сразу тебя распознать.

— Отлично, — обрадовался Марк. — То, что она еще работает спустя четыреста лет — уже большая удача. Артифа, проанализируй генетический маркер с последнего прерывания гибернации. У тебя сохранилось функция биометрического распознавания личности?

— Да. Желаете ею воспользоваться?

— Установи мою личность и…

— Подтвердите доступ к функционалу бортовой нейростети. Нехватка командных полномочий.

— Да чтоб тебя, — Марк посмотрел на Медею, спрятавшую взгляд. — Какой-то замкнутый круг. Кто сейчас главный? Ты? Прикажи ей.

— Артифа, сделай, что он просит, — приказала Медея.

— Да, капитан, — подчинилась Артифа. Пауза, — Поздравляю с удачным завершением сессии, пользователь. Генетический профиль загружен, биометрические данные сканированы.

— Передача командных полномочий, — отдал приказ Марк. — Надеюсь, с последней проверки меня не задвинули на последние ряды.

— Коршунов Марк Андреевич, номер пять в списке передачи командных полномочий. Понижение приоритета статуса Медеи Индеверин. Пожалуйста, подождите… передача произведена. Добро пожаловать на борт, капитан.

Марк оскалился на Медею:

— А теперь иди и закрой чертовы капсулы. Это приказ.

Казалось бы, прошло четыреста лет с тех пор, как иерархия для них что-то значила, и теперь нет ничего ценней, чем человечность, но Медея видела перед собой все того же Марка. Человечность для него всегда была клеймом слабости. Может, ей всего лишь казалось так, но тогда Марк очень хорошо притворялся. На его должности без масок не обойтись. Да и люди не меняются, хотя отец всегда говорил, что у каждого есть шанс. На своем веку Медея ни разу не замечала, чтобы на ее глазах кто-то сильно изменился, или хотя бы стал добрее. Разве что доктор Грегори ужасно похудел, но разве у него был выбор?

Зря она разбудила Марка. Теперь многое из того, что правильно, будет сделано ровно наоборот. Многих они бросят в аварийных отсеках, иные будут болтаться по космосу, вместо того чтобы долететь до Марса и обрести покой в настоящей могиле. Он ни за что не оставит кости на корабле. Может, случится еще что-нибудь печальное. Марк начнет раздавать только эффективные приказы, а на остальное ему будет плевать. Хотя если она разбудила бы Ашеру, было бы гораздо хуже.

— Артифа, фильтрация воздуха. Смердит здесь просто жуть, — отдал приказ Марк и принялся вставать. У него получалось лучше, чем он рассчитывал. — Скажи, что у нас имеется, и на что стоит обратить внимание. Медея, сейчас я тебя спрашиваю.

Она все еще отводила взгляд. Не может оправиться после катастрофы? У девчонки всегда были слабые нервишки.

— Что случилось? — раздраженно спросил Марк.

— Прости, просто я ожидала другой реакции.

— Слёз?

— Хоть бы и так.

— Нужно быть честным с самим собой. В остальном смысла нет.

— Ты о чем?

— Прошло четыреста лет. Черт с ними. Что тогда, что сейчас, все одно. Вечный забег наперегонки со смертью и нескончаемый голод. Меняются только декорации и число действующих лиц. На твоем месте я бы порадовался, что ты оказалась в их числе.

— Просто ты никогда не терял никого из близких.

— Ты серьезно, девочка?

— Прости, — Медея поняла, какую глупость сморозила.

— Я потерял близких задолго до того, как зашел на этот корабль, и, знаешь, как-то успел отскорбеть. Одна сотня лет, или другая, их все равно не вернуть. Давай я пожалею тебя позже, когда мы решим главные вопросы. Где этот чертов лом?

Самое ценное, что у него сейчас есть — собственная жизнь, поняла Медея. Ей не стоит искать в нем утешения, но это лучше, чем ничего. Марк хотя бы дышит. Живой человек рядом само по себе невиданная удача, даром что у него в груди сердце холоднее льда. Когда они достигнут Марса, разойдутся в разные стороны и никогда больше не вспомнят друг о друге.

— Ты голый, на, возьми, — девушка протянула Марку полотенце, вынув его из стерильной вакуумной упаковки. Когда он вставал, его причиндалы уныло свалились с бедра. Медея скромно отвела взгляд. — Только осторожней, пожалуйста, ткань довольно хрупкая.

Гигантских размеров помещение выглядело вполне сносно, учитывая, сколько минуло времени. Разве что стены после оттаивания потекли черными разводами, и сейчас выглядели, словно к горлу тянутся истлевшие пальцы. Несколько столов лежали ножками вверх, судя по отметинам на крышках модулей, они неоднократно сталкивать друг с другом во время отсутствия гравитации. Некоторые бутыли зафиксированы на месте, это их и спасло — они были наполнены перегноем, питающей субстанцией и водой. Медея сказала, что фильтрационная система воды вышла из строя, но она прогнала жидкость через обычный угольный фильтр. Крупные шкафы с инвентарем были закрыты.

— Есть шанс поесть что-нибудь более сносное, чем столетние запасы с кухни? — спросил Марк, обвязывая вокруг бедер длинное полотенце. — Если повезет, найдем капсулы анти-голод, но я бы не стал сильно обольщаться. Говорят, на Земле пробовали замороженного мамонта, когда отрыли его из вечной мерзлоты. Это правда?

— Я не знаю.

— Не важно, до мамонта нам все равно не добраться. Сейчас я согласен даже на четырехсотлетние улитки. Неужели ты совсем не хочешь есть?

— Хочу. Я проверила семена, есть шанс, что некоторые из них прорастут. Генно-модифицированные сорта предназначены для длительного пребывания в космосе. Хранитель семян стоит первым в приоритете на затрату энергии, но нам не узнать, как система справилась с хранением, пока я их не посажу. Удобрений много.

— Разве они не испортились? — с удивлением спросил Марк. — Удобрения, с грунтом все понятно.

— Я использую трупы для перегноя, мы же все равно не будем их хоронить.

Марк посмотрел на нее настороженно.

— Это безопасно?

— Я проведу биологический анализ и подготовлю субстрат.

— Не уверен, что готов заниматься поеданием трупов, — поморщился Марк. — Никакой голод меня не заставит.

— На них будут расти грибы и редиска.

При этих словах во рту Марка выделилась слюна, что его щеки заболели. Слишком вкусно прозвучало "грибы", да и "редиска" неплохо, хотя он совсем ее не любил. Парень вдруг обнаружил, что их соседство со словом "труп" его совсем не смутило.

— Хорошо, — ответил он. — Мне нравится такой подход. Иногда ты можешь меня удивить.

— Человек живет даже после смерти. На Земле принято хоронить, тогда тело впитывается в почву и продолжает свой путь во всем окружающем. Сейчас погибшие дадут жизнь семенам, а потом нам. Если мы их не похороним, то хотя бы отдадим дань памяти.

Марк нахмурился.

— Как пожелаешь. Тебе лучше знать, что творится у тебя в голове, — хотя он порой в этом сомневался.

Марк прильнул к входному люку. Прислушался. Тишина. Там, за толщей ледяной стали, их ждала молчаливая неизвестность. Ради нее он покинул Землю, потерял всех, кто у него был, оставил свой пост, перерезал горло храмовнику. Нужно хотя бы проверить, стоило ли оно того.

— Постой, — Медея легонько коснулась его запястья. — Что-то боязно. Вдруг у Артифы снова сбой и она предоставила нам неверные данные?

— Здесь достаточно воды, но нет ничего, что помогло бы восстановить силы. Мы должны чем-то питаться целых два месяца, — за неимением лома, Марк вручную прокрутил центральный затвор и насилу толкнул люк. — Пока взойдут первые побеги, мы успеем умереть с голоду. А еще мне не хочется мочиться в колбу, пока на меня глазеет мумия, но это я уже придираюсь. Отойди немного, — Марк сильнее навалился на люк. Тот зашипел. — По ту сторону может быть вакуум, а может быть наш второй шанс не слить эту жизнь. Не попробуем, не узнаем.

Найденный в оттаявшем черноземе кинжал никуда не годился: ручка из нановолокна стала хрупкой и рассыпалась в ладони сразу, как Марк попытался сжать ее в ладони. Будь у него хотя бы пояс, он засунул бы за него кинжал, но у него на бедрах висело только полуистлевшее полотенце. Сейчас он сильно рисковал повредить себе причиндалы, а это пока что самое ценное, что у него оставалось. Свой затуманенный мозг Марк временно оставил на втором, и ослабевшие мышцы — на третьем. Ничего из перечисленного он терять не хотел, поэтому отыскал лопатки для грунта со стальными рукоятями, вооружив себя и Медею, и только потом сделал первый шаг за порог.

Снаружи их встретили темнота и спертый воздух. С каждым движением вверх поднималась мелкая пыль. Она была везде: под ногами, на решетчатом полу, на лестничных перилах, стенах, истлевших коридорных диванах и трупах, встречавшихся на пути. Артифа сказала, что это крайне хрупкие короткоцепочечные органические соединения. Неизвестно, можно ли было ей верить.

— Может, это мертвые монстры? Пыли так много, так что вряд ли это люди. Просто за четыреста лет они полностью разложились, — предположила Медея. — Хотя, может, папа их сжег.

— Самые опасные те, кто в пыль не превратились, — ответил Марк, шедший впереди. — Видишь что-нибудь?

— Нет. Тихо. Я бы почувствовала, если бы здесь кто-нибудь был.

— Ты всегда чувствуешь?

— Угу. Даже Нэввид бывало ошибался, а я всегда угадывала. Отец говорил, что я слишком осторожная, поэтому на все обращаю внимание.

— Он явно оценивал тебя по-особенному, — Марк не стал пояснять, почему.

Чем сильнее боится человек, тем чаще озирается по сторонам. Ни для кого не секрет, что Медея трусиха, некоторые даже говорили об этом вслух. Только храмовник называл ее ласково "осторожной" вместо того, чтобы сделать пару выволочек, или дать пару затрещин, как он это делал с остальными. Видимо, каждый раз, когда она называла его "папа" у него отшибало мозги. Марк не уставал гадать, в какой момент их путешествия Медея умудрилась заиметь себе такие привилегии.

Они прошли вдоль сквозного тоннеля, ухающего вниз, и протиснулась под искореженный люк, ведущий в развилочный коридор. Артифа зажгла свет по пути их следования. Длинная белесая кость неизвестного существа ломала металл и нановолокно, преграждая путь и насквозь пробивая стены. Кость была тверже металла, порвав его, словно мокрую бумагу. Марк постучал бледными костяшками пальцев по шершавой поверхности, посоветовав пригнуться — на кости имелись мелкие выступы, острые, словно лезвия. За четыреста лет они так и не притупились. По пути они встретили еще несколько, торчащих прямо из пола. Через пару коридоров они оказались на пороге столовой, дверь в которую была сорвана с петель. Освещение выдалось очень тусклым — не зги не видать.

— Пока Артифа не наберет энергию на свои паруса, у нас один маршрут — от столовой до отсека гидропоники, — сказал Марк, входя первым.

Здесь он убил храмовника. Зияющая рана на его шее может выдать причину его смерти, и тогда появятся вопросы. Быть может, Медея и наивна, как цыпленок, но имеет пытливый разум и совершенно неуемную фантазию. Она первая обратит внимание на детали. Монстры не режут так аккуратно. Они рвут кожу и ломают кости, дробят черепа и выворачивают кишки, иногда откусывают частями, если хватает пасти. Никто из них не режет горло по-тонкому умелой рукой. В тот момент Марк не думал об этом, а сейчас озирался по сторонам, чтобы броситься к Нэввиду первым и сделать что-нибудь, что отделит его голову от тела и скроет порез. Хотя оставалась надежда, что за него это сделало время.

Сказать бы себе, что убил Нэввида из-за сострадания, но каков смысл обманывать совесть? Как-никак четыреста лет прошло, пора бы признать, что он убийца.

На удивление Марка время сделало ему еще большую услугу — тела Нэввида здесь вовсе не было. Может, в какой-то момент исчезла гравитация, может, ее не было с самого начала, так что паренька подняло в воздух и унесло как докучливую проблему. Храмовник еще объявится, но к тому моменту он уже успеет ее решить. Если и начинать жить, то с чистого листа, и без злобного взгляда в спину от девушки, в голове которой могло твориться все, что угодно. Марк не хотел проснуться однажды с приставленным к горлу кинжалом, выслушать упреки о том, что в капсуле должен лежать совершенно другой, а потом отправиться на тот свет вслед за Нэввидом.

— Где мы? — спросил Марк. Они минули столовую с раскиданными столами, оказавшись в небольшом помещении с длинными печными боксами и электрическими плитами. Здесь же находились высокие шкафы, почти до потолка, в некоторых из них угадывалось тусклое оранжевое свечение. Он здесь никогда не бывал.

— Это просто кухня. Мы готовили здесь улиток и овощи. Хлеб тоже пекли. Смотри — вон там духовой шкаф. Какой ржавый… никуда не годится. Как жаль. А вон в тех фиксаторах хранилось белковое сырье.

— Улитки?

— И фарш. Из белкового синтезатора.

— Сейчас там один гнилой кукиш.

— А может и нет. Во всех хранилищах есть технология молекулярной фиксации. Та же самая, что в гибернационных капсулах, только упрощенная. Они же не живые, их проще сохранить. Я про улиток.

— Если Артифа не растеряла все свои мозги, — с надеждой произнес Марк, раскидывая стулья по пути. — У этих железяк, бывает, замыкает в башке, как у бешеных собак.

— Не помню такого.

— Я с пяти лет в сети, знаю, о чем говорю. Они бывают очень тупы… умница, Артифа, — расплылся в улыбке Марк. Нейросеть отнесла запасы к главным пунктам жизнеобеспечения, так что белковая смесь пролежала под фиксаторами несколько сотен лет, получая энергию ядерного реактора. Они добыли улиток и почти бесцветный фарш, а позже Марк приказал разогреть плиты. — Перераспределение энергии на пищеблок. Накали малышек докрасна, Артифа, сегодня у нас замечательный день. Медея, пожарь котлетки, а я пока поищу посуду.

К удивлению Марка девушка возражать не стала, а лишь молча кивнула, достав заготовки из контейнера. Подняла с пола поварские лопатки, протерла их кое-как изморозью со стенок холодильника и принялась переворачивать шипящие котлеты с боку на бок. Никаких тебе просьб о помощи, лишних вопросов, недовольства, в конце концов. Для человека, стремящегося занять не свое место такое поведение было странным. К тому же девушка не поднимала вопросов о его главенстве, хотя раньше любила наплевать на правила и стремиться залезть в храмовники, не имея на то данных. Не то, чтобы Марку казалось это подозрительным, просто с Медеей нужно быть всегда начеку. Замыкает в голове не только у собак, с женщинами подобные фокусы происходят гораздо чаще. Особенно с кудрявыми мечтательными недохрамовницами, которых не пускал на поле боя сам Проявитель, будучи ей нареченным отцом. Это что-то, да значит. Эсхекиаль никогда не ошибался, хотя Марк считал себя исключением.

"Я сделал много ошибок, но ты не относишься ни к одной из них", — эти слова звучали в голове до сих пор. Знал ли он, что Марк перережет горло его лучшему храмовнику и займет место под солнцем рядом с его ненаглядной дочуркой? Эта ошибка стоила всего, даже если Проявитель до сих пор не совершил ни одной.

Теперь на это было плевать. Что бы Эсхекиаль не разглядел в Марке, все давно уже сгнило. Он лишился отца еще в утробе матери, а потом и самой матери, едва войдя в отрочество. Терять теперь ему, вроде как, было нечего. Можно, конечно, всплакнуть по ушедшим временам, как полагалось в подобных случаях, но те были настолько ублюдскими, что Марк предпочитал о них вообще не вспоминать.

Парень протер полотенцем-набедренной повязкой тарелки и пару вилок, найденных в сорвавшемся с болтов кухонном шкафу. Запах от жарки шел просто отвратительный, но он так хотел есть, что на него все равно выделялась слюна. После они, присев за поварской стол, начали нехитрую трапезу. Какое-то время Медея безучастно тыкала в горячие котлеты, словно хотела прикончить их второй раз. Сколько еще она будет переживать? Судя по всему, девчонка еще не достигла дна. Ужасный расклад, раз так. Ни он, ни Ашера не смогут помочь, если она однажды захочет выйти в открытый космос. Ашера сама не раз изъявляла желание выкинуть ее за борт, и вряд ли начнет останавливать из соображений, что на корабле осталось не так много людей. Такую потерю она как-нибудь переживет. А Марк… из него не самая лучшая жилетка, даже для самого себя.

— Почему ты ходишь с длинными волосами? — спросила Медея сквозь скорбную тишину. — Они у тебя все время грязные, но ты все равно не стрижешься.

Марк удивился вопросу, но это лучше, чем ничего.

— Не у всех есть возможность вылить на голову три лишних литра воды, потому что ты дочка Проявителя.

— И все же.

— Считай, что это дурная наследственность.

— Наследственность не мыть голову?

— Именно так. Она передалась мне вместе с удивительной способностью запороть личную жизнь, — ответил Марк, запихивая в рот котлету. — А длинные волосы упорядочивают мысли.

— Я не понимаю.

— Не бери в голову.

— Я уже спросила.

— Как хочешь, — Марк отер жирный рот тыльной стороной ладони. — Иногда мне снятся сны, в них ко мне приходят демоны.

— Ого. Какие?

— С красной бугристой кожей и длинными рогами. Совершенно обычные, каких показывают в фильмах. Сам себе удивляюсь, какая у меня скудная фантазия. Бывают, правда, исключения. Попадется кто-нибудь с длинным клювом, с перьями и куриными ногами, но в основном ничего оригинального.

— А что они делают в твоих снах?

— Гоняются за мной, а я убегаю. По большей части мне удается от них свалить, но, бывает, они все-таки догоняют. Тогда я просыпаюсь среди ночи в поту и с горящей кожей на руках и ногах. Вот тогда я начинаю видеть их наяву, — Марк приподнял уголок рта, увидев в полумраке испуганный взгляд Медеи. — Не пугайся так. Мои демоны для других не опасны.

— Грегори не говорил мне о твоей проблеме.

— Потому что не знал, — Марку стало неприятно, что его сразу записали в сумасшедшие. — Это не проблема. Мимолетные галлюцинации не означают, что у меня не все в порядке с головой. Они случаются в основном, когда я пытаюсь прикладываться к бутылке, поэтому я не пью. Не хочу давать галюнам лишний повод меня навестить. Вокруг столько монстров, что парочка ненастоящих у меня в голове не имеют никакого значения. Не смотри на меня так. Не согласна?

— Пока не знаю.

— Боишься меня.

— Я и так тебя боялась. Ты бываешь очень… — Медея сделала паузу, — Грубым. — и замолчала.

Марк подождал немного, давая ей возможность высказаться, если она хотела.

— Закончила мной восхищаться? — с ухмылкой спросил он.

Девушка уставилась на котлету у себя в тарелке.

— А что они делают, когда приходят к тебе наяву? — спросила она.

— Ничего особенного. Я же сказал — у меня скучная фантазия, и мои галлюцинации такие же скучные. Ощипанная курица размером с человека стоит надо мной и смотрит, смотрит… хотя у нее нет глаз и клюв без ноздрей. Шепчет на ухо неизвестно из какой дырки и подговаривает что-нибудь кому-нибудь оторвать. Или сломать… палец, например. Не буду врать, что всегда игнорировал их просьбы.

— Кто-нибудь знал об этом?

— Эсхекиаль знал, — Марк положил на тарелку Медеи еще одну котлету, первую она доела с горем пополам. — Ешь. Тебе нужны силы. Надеюсь, в гидропонике ты так же хороша, как у плиты.

— Ты так и не сказал, причем тут твои волосы.

— А не боишься?

— За десять лет ты не сделал мне ничего плохого.

Но и ничего хорошего тоже, но Марк не сказала этого вслух. Если бы ему понадобилось добиться от нее дисциплины, у Медеи сложилось бы о нем совсем иное мнение.

— С короткими волосами мысли застревают в голове, — пояснил Марк. — Тогда пиши пропало. Она начинает раскалываться так, что я лезу на стену. Лекарства, конечно же, не помогают. Демоны дольше задерживаться в моих снах. Догоняют, и на этот раз горящими конечностями не отделаешься. А когда волосы длинные, мысли стекают по ним, как по скользкой дорожке и стряхивают монстров.

— Странно.

— Я не сюжет мультика рассказываю.

— А чем грязнее волосы, тем они лучше скользят?

— Это настоящий вопрос?

— Прости.

— Тебе все равно никто не поверит.

— Так ты шутил надо мной? — удивилась Медея.

— Мои шутки получше твоих, но я не из тех, кто выставляет себя поехавшим, только чтобы кого-то развеселить. Это правда.

— Не боишься, что я кому-нибудь расскажу?

— Ни один тест не показал отклонения в моей психике.

— Трудно в это верится.

— Может быть, я не успел разобраться, грянула война. Знаешь, на фоне всего этого кошмара мои галлюцинации не такие уж выделяющиеся особенности. Правда, иногда я могу перепутать демонов, вылезших из моей головы с тварями, шастающими по кораблю, но пара выстрелов все решают. К тому же, своих я давно знаю, мы уже, можно сказать, с ними сроднились, а твари всегда разные. Не ошибешься.

— Мне нужно тебя опасаться?

— Меня всегда нужно опасаться, — улыбнулся Марк. — Такова моя работа.

— Ты хочешь стать моим начальником, — это был не вопрос.

— Это очевидно.

— Я никогда не входила в команду красных.

— Теперь я — капитан.

— Но нас всего двое. Сейчас все по-другому. Не знаю, стоит ли нам жить по прежним правилам.

— Правила всегда одинаковые. Лучше идти по проверенному пути. Если тебя смущает состав команды, разбудим Ашеру. Рано или поздно нам все равно придется это сделать. Говорят, толпа начинается с трех человек.

— Кто так говорит?

— Мой опыт, — Марк отер жирные руки о полотенце на бедрах. — Не думай, что я вздумал раздавать приказы только потому, что мне это нравится. С недавних пор я пересмотрел свои предпочтения. Как только в иллюминаторе появится рыжая точка Марса, каждый будет сам по себе.

— Прошло четыреста лет. Вряд ли это возможно.

— Конечно, ведь нас очень многое объединяет — мы из одного времени, — прыснул Марк. — Ашере тоже самое скажешь?

А ведь он прав — у них троих мало чего общего, кроме того, что сотни лет назад им довелось выжить на одном корабле, и на том совпадения заканчивались. Ни характеры, ни их взгляды на жизнь не совпадали, а значит, их пути когда-нибудь разойдутся. Медея не могла предугадать, как это случится, но разве может быть иначе, если они желают совершенно разного? Хотя девушка не знала, о чем мечтает Марк, она даже не была уверена, что он вообще чего-то хочет, кроме вкусного обеда и ужина.

— Я не хочу общаться с Ашерой, — честно призналась Медея, — Пусть еще немного поспит. Сначала нужно отобрать живые семена, а там уже посмотрим, кого будить, когда они прорастут. Улиток хватит на три недели, как раз до первого урожая. Еще один рот будет обузой. Придется голодать.

— Голодать никто не собирается, — ответил Марк, понимая, что Медея специально отговаривает его разбудить Ашеру. — Пройдемся по кораблю, осмотримся. Починим, до чего дотянутся четыре руки. Но когда понадобится еще две, ты не станешь возражать. Ашера проходила инженерные курсы, и мне понадобится помощник.

В техническом секторе от Медеи действительно было мало проку. Она хорошо латала тела, но понятия не имела, как залатать корабль.

— Один ты не справишься? — робко спросила девушка.

— Я больше практик. Когда-то работал системным администратором, не вылезая из железок. От кабинетного задрота до командира «красных» — удивительная эволюция, правда? Ты уже доела? Не следует нам здесь задерживаться. Если тихо, это не означает, что так везде.

Прежде чем уйти, Медея убрала со стола и помыла тарелки, Марк в это время стоял рядом, ковыряя ногтем в зубах. На обратном пути они встретили несколько человеческих костей, которых не заметили с первого раза. Артифа прибавила освещения, открыв еще немного жутких картин.

— Марк, ты сказал, что твоя дурная наследственность мешает личной жизни, — спросила она вдруг. — Что это значит?

— Кто-кто, а лиса о яйцах, — улыбнулся Марк. — Никогда не любил женские сплетни, особенно когда я главное действующее лицо.

— Как утка о яйцах, — поправила его Медея, — А лисы любят кур.

— Знаю, — вздохнул Марк. — Перепутал просто. Если хочешь могу рассказать, но не думаю, что это сильно тебя развлечет.

— Позволь мне самой решать, — возразила Медея.

— Как хочешь. Отец с матерью учились на одном курсе, и, вроде как, любили друг друга. Мама в то время занималась борьбой, а отец просиживал штаны в каком-то ординаторском кабинете. Она все время подтрунивала над ним, мол, самый сильный орган в его теле мозг, и она может уложить его одним пальцем. Уж не знаю, как у них проходили свидания, но на одном из них они поспорили, что отец не сможет взять ее силой. Отец смог. За это его посадили на три года, и все это время мать готовилась к его выходу. По крайней мере, она так говорила. За три года я успел родиться и подрасти. После того, как отец освободился, они не нашли ничего умнее, как забиться еще раз. Видимо, мама надеялась, что в тюрьме дурная атмосфера, мало свежего воздуха и мужчины становятся слабее. Отец снова победил, за это она зарезала его прямо в постели, пока он еще спал. Пойди пойми, что в голове у этих женщин.

— Это очень грустная история, прости… и очень глупая.

— Да, мозг у моего отца оказался все-таки не самым сильным органом. А до того был дед. Я узнал о нем из семейных архивов. В его истории не так много дурости, как может показаться на первый взгляд, но… в общем, он спас девушку от медведей, которые повадились таскать у полярников консервы с тушенкой.

— По-моему это очень благородно.

— Если не знать, что они были женаты. Марта была уже беременна отцом, когда дед после их ссоры укатил в отместку на северный полюс. По мне так игра не стоила свеч.

— Грустные истории не передаются по наследству, — Медея нагнулась под шипастую кость, зацепившись прядью волос за короткую гребенку. Кое-как освободилась. — То, что у твоего отца и дедушки случились несчастья не устанавливает каких-то правил.

— Да, убийца становится серийным после трех жертв, — Они свернули дальше по коридору, к отделу гидропоники. — К сожалению, не сохранилось каких-либо точных данных про прадеда, но зато я заглянул дальше. Артем Коршунов — знаешь такого?

— Конечно. Национальный герой Марсианской Социалистической Республики. Доблестный и благородный, — ответила Медея, а Марк усмехнулся в нос. — Кто ж его не знает? Я думала, ты его однофамилец.

— Я тоже так думал некоторое время. В конце концов тест ДНК расставил все по своим местам. Пришлось понервничать, пока я обивал пороги различных администраций. Власти думали, я хочу что-нибудь содрать с государства, а мной двигало только праздное любопытство.

— У него была замечательная история. Артем Коршунов жили с Нэнсис долго и счастливо.

— И умерли в один день, — рассмеялась Марк. — Правда, с разницей в несколько десятков лет. После смерти Артема Нэнсис вырезала его сердце и таскала его с собой еще очень долго, пока сама не дала дубу.

— Я этого не знала, — опешила Медея. — Какой кошмар.

— Мне достались архивы семьи как прямому наследнику по отцовской линии, — пояснил Марк. — Видимо, администрация так сильно обрадовалась, что я не хочу просить у них денег, что предоставила все данные. Но сердце еще долго билось, если тебе интересно, оно не умерло вместе с Артемом. Нэнсис нашла способ запустить его после смерти. А потом она устроила революцию, в которой умерло очень много народу. Сердце еще билось три года с тех пор, когда ее голова разбилась об асфальт. Так что мой пра-прадед, считай, смог ее пережить. Как тебе история? Такие как ты обычно говорят, что это очень романтично.

— Это ужасно.

— Я рад, что сумел тебя развлечь. Во всех этих историях отцы никогда не доживали до совершеннолетия своих сыновей. Мой, к несчастью, не исключение. Я даже не помню, как он выглядел. Если бы не голографии… я к тому, что у меня успел выработаться иммунитет на дурные истории. И на дурных женщин, а если учесть, что все женщины дурные… в общем, не хочу, чтобы мой сын потерял отца, не помня, как тот выглядел. А может я просто не хочу умирать молодым, — усмехнулся Марк. — Женщины — разрушительные существа, и творят разрушительные истории. Не думаю, что мимолетные увлечения стоят того. Можно иметь друг друга и без заморочек.

— И ты вот так просто мне об этом говоришь?

— А как еще? Для всяких церемоний я как минимум не одет, — Марк поправил рваное полотенце на бедрах, норовившее оголить его причинные места. — Надо бы найти одежду в складских помещениях, где нет кислорода и влаги, может, повезет отыскать что-то менее убогое. Не собирать же трупы голышом. Ты, кажется, хотела почтить погибших.

Только через три космических дня у Медеи получилось оказаться на самом дне. Марк занимался восстановлением вышедших из строя алгоритмов Артифы, латал кое-что по технической части, и первым делом починил хлебопечку на кухне, потому что они нашли несколько килограммов уцелевшей муки в гибернационном фиксаторе. Такое важное дело, как изготовление лепешек для пиццы мужчина Медее не доверил, хотя из всей начинки у них оставался только фарш из улиток. Девушка обнаружила живыми семена редиса, лотоса, баклажан и споры шампиньонов, и сосредоточила на них все силы. Как только набралось достаточно энергии для освещения бездны в самом центре корабля, она спустилась по лестнице на первый ярус. Здесь бездна заканчивалась.

Идеальный круг двадцати метров в диаметре был устлан обломками костей и пылью — толстой, почти по щиколотки. Она взлетала вверх при каждом шаге, забивая горло и нос. До сего времени пыль витала в воздухе, но как только появилась гравитация, медленно осела, скрыв ржавчину на серых стенах тоннеля. Кое-где тускло сверкали голубоватые потоки энергии, шедшие вверх по стенам крутыми спиралями. Здесь особенно сильно ощущалась гравитация — где-то совсем близко работали стационарные гравитаторы. На нижних ярусах притяжение ощущалось почти как земное. На время спуска Марк включил их только на треть мощности, чтобы Медею совсем не прижало к полу.

Медее пришлось повязать маску из разорванной футболки, чтобы не задохнуться мертвецами, превращенными в пепел. Их смешали друг с другом время, тлен и невесомость.

Вряд ли умершие пассажиры корабля хотели покоиться вместе с убийцами. Она может это исправить разве что только отчасти. Собрать кости и редкие останки, произнести несколько нелепых слов, которые ничего не изменят, сказать, что ей жаль, и что она обязательно будет их помнить. Окажись она на их месте, обязательно хотела бы услышать, что ее будут помнить. А потом погибших ждет бескрайний космос. Они с Марком поместят их в вышедшие из строя эвакуационные модули и отправят в последний путь.

Большая белая кость, похожая на гигантский купол, закупорила тоннель примерно на высоте десяти метров от пола. Как только включилась гравитация, она треснула мелкими трещинками, осев на стальные парапеты под собственной тяжестью, хотя застряла довольно давно и не двигалась с места, наверное, от самой гибели монстра. Какое чудовище могло иметь двадцатиметровый череп, с зияющими глазницами в пару метров шириной? Он совсем не похож на человеческий, он вообще ни на чей не похож. Огромный, синий и плоский, с замкнутыми по краям острыми зубьями. Большие пятнисиые кости, продолговатые, словно разноцветные ветки, валялись в пыли, их то и дело приходилось обходить стороной. К стенам прилепилась высохшая плоть, ребристая, плотная, похожая на древесную кору тысячелетнего дуба. Она же свисала с черепа рваными прядями, успевшими так заостриться за четыреста лет, что скребла пол до глубоких борозд с каждым неловким движением корабля.

Отца Медея нашла в центре. Длинный скелет без плоти застрял в тисках брони, словно в клетке, голова лежала рядом, расколотая пополам. Наверное, она треснула при ударе о пол, когда включилась гравитация. На черепе Эсхекиаля остались засохшие островки волос. Ткань туники истончилась, чёрный крест истлел, а броня сделалась хрупкой, что прикоснуться нельзя — разваливалась.

Пришлось постараться, чтобы отыскать в пепле меч. Кости Эсхекиаля были единственными, что имело на этом кладбище белый цвет.

Девушка уместила кости и меч у себя на коленях. Это было не сложно, от Эсхекиаля почти ничего не осталось. Наверное, он погиб, сражаясь с тварью у нее над головой, и большой череп не дал ему выбраться отсюда. Ни при жизни, ни после смерти.

— Это и есть твоя объективная реальность? — спросила девушка, обнимая мертвого отца у себя на коленях.

Большой плоский череп, пыльные каюты, могильная тишина. Повсюду смерть, и она — одинока.

Руки у нее задрожали, когда она до хруста сжала кости отца. Слезы стекали по щекам, Медея размазывала их по лицу тыльной стороной ладони. Вокруг все усыпано пеплом. Спокойно и… тяжело.

В своих мечтах Медея представала великим рыцарем, могшим уложить тысячу противников одним взмахом маленького кинжала у себя в руках. У нее никогда не было меча, но для фантазий годилось любое оружие. Какая глупость. Все, ради кого она мечтала умерли, и она ничего не смогла с этим поделать. Медея даже не помнила, как оказалась в отделе гидропоники. Вот, в ее руках кинжал, измазанный коричневой слизью, потом перед глазами возникло напряженное лицо Нэввида, он о чем-то кричит… в следующий момент они уже расталкивают толпу обезумевших красных, спасающихся от когтистой стаи летучих мышей. Двоих крылатых Нэввид зарубил мечом, их кровь пролилась на пол и проела сталь. А дальше она ничего не помнит. Только поцелуй, который к ее мечтам никакого отношения не имел.

Все случилось именно так, как предсказывал Эсхекиаль. Порой Медея даже поражалась, насколько точно он понимал, что происходит и знал, что произойдет в будущем. Наверное, он видел то, что не видели другие, и поэтому его объективная реальность была совсем иной.

— Если так, то такая реальность мне не нужна.

Лучше не знать и жить в той, где все живы.

Пустые глазницы на расколотом черепе смотрели на нее с укором.

Сейчас самое время сказать какую-нибудь прощальную речь. В голове крутились главные слова — "люблю" и "прости", но в предложения они как-то не укладывались.

— Бобры — род млекопитающих из отряда грызунов. Единственный современный представитель семейства бобровых. Делится на два вида — обыкновенный и канадский. Бобры очень полезные животные. Мы бы посмотрели их на Марсе, если бы ты остался жив, — произнесла Медея тихо, обнимая мертвого Эсхекиаля. — Какая она — твоя объективная реальность? Я обещаю, что научусь видеть ее так же, как это делал ты.

Через некоторое время на лестнице послышался лязг нетерпеливых шагов.

— Ну где ты там? — на лицо Марка падали тусклые отблески голубого свечения. Бледная кожа казалась ледяной.

— Дай мне еще немного времени.

— Пора будить Ашеру.

— Сейчас?

— А когда?

— Сначала похороним погибших.

— Э, нет, дорогая. Среди них обязательно окажется Нэввид. Стерва обидится, что мы попрощались с ним без нее. Тогда мне придется перед ней отчитываться, а я этого не люблю — отчитываться перед теми, кто должен отчитываться передо мной.

Большинство погибших нашлись сразу. Ледяные осколки разбитых тел заполонили промерзшие каюты на верхнем ярусе. Из десяти кают было открыто только две, и там людей почти не было. Тела унесла невесомость, так что их еще предстояло найти. Марк тысячу раз похвалил себя, что не стал включать отопление в этом секторе корабля. Удобрений для будущих грибов у них хватало и без дополнительной гнили по коридорам. Минус двадцать три градуса — вполне сносная температура, чтобы вытащить чуть больше сотни трупов из запертых кают. Медею вырвало, когда в нее влетела оторванная голова. Чуть не задохнувшись от собственных масс, она зашлась кашлем, тогда Артифа экстренно включила гравитацию. Остатки тел Марк с Ашерой выносили вдвоем.

— Девять из одиннадцати кают остались закрытыми. Значит, они даже не попытались выяснить, что творится снаружи. — после того, как Марк поймал все головы, уже было не страшно смотреть на погибших. Но каждый раз Медея отскакивала от Ашеры, несущей очередные останки.

— Посторонись, — Ашера несла в руках оледеневшего Иллари. Из ее рта струился пар. — Вечно ты путаешься под ногами. Лучше бы за грибами приглядывала.

— Они медленно растут.

— Как же холодно, — Ашера бросила тело в ящик у стены. — Эти тряпки совсем не греют, у меня пальцы окоченели, — она поднесла ладони ко рту, пытаясь согреть их дыханием. — Марк, может, прибавим немного тепла?

— У Артифы сбиты алгоритмы жизнеобеспечения. Вместо десяти градусов она может дать тридцать, и тогда придется отскребать трупы от пола. Я поручу эту работу тебе.

— Ладно, не кипятись.

— Для этого здесь слишком холодно.

Как бы лучезарно не улыбался капитан Анман, он оказался не так прост. В его каюте обнаружились несколько ящиков, доверху набитых одеждой. Вся она сохранялась с помощью портативных фиксаторов. Женское белье и пушистые игрушки ребята выкинули, а вот прочные худи из молекулярного войлока пошли под верхнюю одежду. Не вышла из строя даже тканевая климатическая система. Наверное, энергия, пошедшая на поддерживание их сохранности, стоила жизни нескольким пассажирам из отдела гидропоники. Ашере досталась длинная шуба из белоснежного соболя, Медее — толстый пуховик почти до пят, Марк насилу втиснулся в прочную кожаную косуху с кольцевым подогревом и выглядел как рок-певец. Другая одежда, что лежала в отделе снабжения, была очень хрупкой и для экстремальных температур не годилась.

— Теперь они все здесь, в обычных стальных ящиках. Так грустно. Им, наверное, было очень страшно, — последние останки вынесли, Медея наблюдала, как закрывается двадцатая по счету крышка. — Почему они не попытались бежать?

— Страх, — ответила Ашера, — Они слышали крики и вой. Я помню, как орала огромная черепаха, когда Эсхекиаль ее проявил. Думала, у меня кровь пойдет из ушей.

— А что произошло потом?

— Нэввид ее убил.

— Значит, ты…

— Не спрашивай меня о том, чего я не помню, — прервала ее Ашера. Наверняка, Медея захочет знать, при каких обстоятельствах умер Нэввид, да вот только она ничего не помнит. После того, как он ее ударил, ее окутала темнота. — Если бы я была на месте этих бедолаг, тоже бы не вышла. Они предпочли умирать в самых дорогих одеждах, вот и весь толк от их денег.

— Перед смертельной опасностью все равны. Я видела где-то здесь ногу Меннив, с туфелькой из розового меха.

— Да уж… приятного мало. Скорее всего, они просто замерзли, когда система жизнеобеспечения вышла из строя. У них не было шансов.

— Щиты отключаются только снаружи, — поправил Ашеру Марк, навалившись на последнюю крышку. — Так что они в любом случае не могли выйти. А если бы могли… у них все равно не было шансов. Ладно. Хватит языками чесать, нужно вынести их отсюда и выкинуть в открытый космос, — мужчина словил на себе осуждающий взгляд Медеи. — Похоронить их в открытом космосе. За дело.

Следующий час девушки произносили речи, а Марк благоразумно им не мешал. Свои он произнес только над "красными", Томом, Дэррилом и Минхо. Теми, кто сохранили шевроны на полуистлевшей одежде. У Марка не было друзей, но нечто вроде печали он все-таки испытал. "Всего лишь время", — думал он. Воспоминания, хорошие они или плохие, всегда вызывают грусть. Четыреста лет молчания. Не удивительно, что ему печально.

— Где-то здесь лежит Нэввид, — Ашера искала его и днем и ночью, отбирая время у сна. Девушка была очень выносливой. Медея еще никогда не видела, чтобы из гибернации выходили так лихо. Ашера упала на пол, и встала уже через пару минут. Пить она не просила до самого конца карантинного периода.

— Скажешь мне, когда его найдешь? Для меня это очень важно.

Ашера ничего не ответила, но Медея знала, что она даст ей знать, как бы сильно не хотела выкинуть ее в космос. С ней Ашера вела себя натянуто, и уже начала изредка огрызаться. Когда морок сна окончательно спадет, ей придется несладко. С Марком Ашера вела себя иначе. Очень покладисто, и не задавала лишних вопросов. Любопытно, что сама Медея Марка совсем не боялась.

Один день походил на другой. Отдел гидропоники, сборы трупов, похороны. Нечастые новости Марка о том, что происходит снаружи, и попытки починить телескопическую связь. «Гофор-3» медленно приближался к Марсу. Теперь они хотя бы знали, что вокруг планеты работают спутники. Значит, жизнь там кипела, только никому не было до них дела. Обратная связь на «Гофоре-3» не работала, сколько бы они не пытались ее починить. Единственным признаком жизни на корабле была большая скорость и относительная маневренность. Дрейфующие корабли-призраки так себя не ведут. Оставалась надежда, что кто-то заметит это и придет на помощь, но с каждым днем надежда таяла.

— Никому не нужен полуразрушенный корабль, — говорил Марк. — Внезапную активность они могут прининять за глюк системы.

— Спустя сотни лет? — спросила Медея. — Это невозможно.

— Найдется тысяча отговорок, если не хочется тащиться к хламу в космосе. А они, видимо, не хотят.

Тогда, много сотен лет назад, у них был определенный распорядок дня: подъем, завтрак, обед и ужин, рейды, надежда на нечто большее и попытки урвать себе кусок повскуснее. Сейчас предыдущий день походил на следующий, и в каждой тарелке лежало одно и то же.

Ночью было хуже всего. В былые времена Медея любила спать, и даже видела прекрасные сны, в которых она спасает людей от чудовищ. Сейчас каждая ночь превращалась в пытку. Во снах к ней приходил Нэввид. Первый поцелуй… кто мог знать, что даже спустя сотни лет он будет способен так сильно жечь губы? Вспоминая его взволнованный взгляд, рваное горячее дыхание, Медея напрочь забывала об Эуридиде. Она хотела бы еще немного помечтать о темноглазом красавце, чтобы ощутить терпкие эмоции времен своей влюблённости, но почему-то не могла. Горечи от его смерти она тоже не испытывала. Перед глазами стоял только Нэввид.

Эуридид был похоронен вместе с остальными, и удостоился только парочки общих фраз. "Ты был хороший", — все, что сказала Медея, а Ашера назвала его уродом, и что даже смерть его не поменяла. Она была такой грубой. Медея не могла ее в этом винить. Сама-то не лучше. В голове то и дело всплывал первый поцелуй. И пусть у Нэввида все лицо в веснушках, и подбородок, скошенный набок, но никто еще не решался к ней прикоснуться. Никто вообще ее не целовал… а он решился. Вырвал поцелуй посреди кровавой битвы. Он украл его буквально из лап смерти — так романтично.

«Какой он смелый», — думала Медея, краснея каждый раз, когда дотрагивалась пальцами до своих губ. Раньше она в нем такого не замечала. Нэввид всегда был скромным и немного неловким с девушками, а тут проявил себя совсем с другой стороны. С ужасной стороны, надо сказать. «Кто ему вообще разрешал?» — другой раз возмущалась Медея, но сердце все равно сладко екало. Он поступил очень неркасиво, импульсивно, и даже не спросил у нее разрешения. С одной стороны, разозлиться бы, а с другой… поцелуем он спас ей жизнь, а это было благородно. К тому времени, как девушки нашли Нэввида на нижнем этаже около пустых ящиков с припасами, Медея успела в него влюбиться.

Тело лежало в ангаре, сцепившись костяшками пальцев с высохшей ладонью рядом лежащей девушки. То, что это была девушка, Медея поняла по длинной полуистлевшей рубашке, длинным черным локонам и нескольким засохшим веткам, запутавшимся в волосах.

— Он хотел ее спасти, — без тени сомнений сказала Медея, отцепляя руку Нэввида от девушки. В этот момент она почувствовала укол ревности. — Наверное, они бежали в убежище, но что-то им помешало. Вспышка или другое… Они так и погибли, держась за руки. Как грустно.

Значит, Нэввид спасал не только ее. Но что бы ни случилось, этот факт не повлияет на ее любовь, решила Медея, не постеснявшись поломать пальцы засохшей мумии.

В отличие от остальных, его тело очень хорошо сохранилось, и голова осталась на месте, скрепленная хрупкой, но все же целой плотью. На горле Медея заметила тонкий порез. Наверное, что-то ранило его, когда он боролся с ужасным чудовищем. Или Нэввид получил глубокие раны уже после того, как погиб? Меч висел у него на поясе. Окажись рядом с храмовником чудовище, он наверняка бы застрял в туше побежденного животного. Парень не оставил бы его покоиться в ножнах. Нэввид застрял в собственных доспехах, словно воин, никогда не знающий покоя. Ашера выросла за спиной Медеи, когда та пыталась поднять его с пола.

— Ты так все пальцы ему оторвешь, — она словно уронила слова сверху — прямо на ее плечи, — Видишь, она все еще его держит. Шла бы ты к себе, я сама с ним разберусь.

— Одним пальцем держит. Надо же, не отцепляется. Хоть бы после смерти оставили его в покое. Он сполна выполнил свой долг.

— Отдай.

— Не нужно, я сама.

— Вы все-таки его нашли, — в ангар вошел Марк, весь в саже и разводах топливных элементов. — Аши, у тебя еще рука не зажила, не стоит тебе поднимать тяжести. В костях, может быть, веса не много, а вот в доспехах килограмм тридцать, не меньше.

— Было четыреста лет назад, — парировала Ашера. — Сейчас он намного легче.

На самом деле Ашера держалась молодцом: не только быстрее всех оправилась от гибернации, так еще ее рана не доставляла столько хлопот, насколько опасалась Медея. У них не было ни антибиотиков, ни стабилизирующих наноботов, и, если бы у Ашеры поднялась температура, она ничем не смогла бы помочь. И тогда уж точно не смогла себя винить в ее смерти, на которую втайне все-таки надеялась. Одновременно она корила себя за бессердечие, когда зашивала ее рану уцелевшими в фиксаторе нитками. Ашера совершенно не давала повода для радости, выглядела все такой же крепкой и подтянутой, и вполне здоровой. Или она просто не умела бледнеть, как Медея.

— Твоя рана не спросит сколько и что весит, — Марк подошел ближе. — А это что за девчонка?

— Не знаю. Хватается за Нэввида и не отпускает, — вставая, ответила Медея.

— Это вряд ли, — Марк внимательно оглядел засохшую девушку. Посмотрел на Нэввида — тонкая рана была заметна, но края ее высохли и исказились временем. Было не разобрать, кто на самом деле его убил. Опоздать с уничтожением улик на четыреста лет оказалось не такой уж плохой идеей. — Кто знает, как было на самом деле… займитесь его телом, а с ней я сам разберусь.

Что бы ни случилось в прошлом, оно не отпускало Нэввида до сих пор. И непонятно, как мертвая тварь доползла до издохшего храмовника, и дважды неясно, на кой черт он ей понадобился. Обычно гости из потустороннего мира чурались крестоносцев задолго, как видели их, чуяв стальные мечи каким-то внутренним чутьем, и неважно, мертв тот крестоносец или жив. Они шипели на них и пятились в бессильной ярости, а уж если издохли сами, так подавно не лезли к собственным убийцам и не хватали за руки. Может, он не до конца ее порезал? За четыреста лет девка так и не отошла от Нэввида, но вроде, не шевелится. Видимо, вторая вспышка окончательно ее прихлопнула. Тело девушки высохло до костей, но, если приподнять тонкие хрупкие губы, наверняка можно увидеть острые, словно бритва, зубы.

Незачем девчонкам глазеть на то, чего он и сам не понимал, решил Марк. Паника на корабле ему была ни к чему. Недавно он нашел скелет большого Сэма, так около него валялся огромный череп с рогами и кости с копытами. Марк, признаться, и сам не до конца разобрал, чьи кости кому принадлежат — так они смешались. И, пока девушки не спросили, почему у Сэма в два раза больше ребер, чем должно быть, поспешил выкинуть его в космос. Остальное — рогатый череп и копыта — выбросил с другой стороны корабля, не поместив в погребальную капсулу. Много чести. С девчонкой он решил поступить точно так же, разве что сжечь сначала в плазменной печи на первом ярусе. После повторной вспышки, которую устроил Эсхекиаль, в ней уже не осталось ничего потустороннего, так что следовало позаботиться только о плоти. Не хватало еще, чтобы она настигла Нэввида в космосе, прямо в гробу. Четыреста лет вместе — целая вечность. Вполне достаточно, чтобы получить от храмовника то, чего она так хотела. Если и стоило разорвать какой-то замкнутый круг, то как раз этот.

— Ты нашел что-нибудь у капитана? — спросила Ашера, глядя, как Марк бережно поднимает мумию девушки, пытаясь ничего ей не сломать.

— Ничего такого. У Анмана хранилась внушительная коллекция мужских журналов со встроенными гало-чипами, но они совершенно бесполезны. Это потому что я не в форме, — Марк подбросил на руках мертвую мумию, у той загремели кости, но ничего не отвалилось, — В закрытом сейфе была коллекция коньяка. Еще валялась куча выходной формы под кроватью, ящик с ледяными носками около туалета, и женское белье третьего с половиной размера. Не думаю, что белье принадлежало ему. Столько барахла тащить на корабль просто преступно. Вместо ста килограмм голых сисек можно было взять побольше грунта или кур. Кстати, в его каюте до сих пор работает интерактив Земли. Вот, значит, куда уходило освещение с коридоров и душевых.

— Разве ты не будешь присутствовать на церемонии погребения? — спросила Медея ему вдогонку. — Нэввид был бы рад, если бы ты пришел к нему на похороны.

— Ну не уж, уволь, — Марк не любил испытывать чувство вины. — Я и так сделал для него слишком много.

Кости Нэввида сложили вместе с броней в портативный терминатор, уцелевший в корабельном морге. Он мало походил на гроб. Довольно обтекаемый, закругленный с двух сторон, слишком просторный для куцых останков Нэввида. Широту плечам придавала только помятая броня.

Девушки не стали освобождать от нее кости, посчитав, что истинный храмовник уходит со своим снаряжением. Меч они вложили в костяные ладони, или то, что от них осталось: после женской хватки у парня оторвало два пальца, а до этого не хватало четырех. Медея сложила фаланги рядышком с ржавым лезвием меча. Сверху она положила милые незабудки с голубовато-синим отливом. Она смогла вырастить их за неделю, использовав самый лучший грунт и концентрированные трупные удобрения — ей пришлось здорово постараться. Цветы были не такими яркими, как ей бы хотелось, но она не могла отпустить Нэввида без символа своей любви. Так, ей казалось, она благодарит его за спасение, и, быть может, отвечает на его поцелуй. Пусть в бескрайнем космосе он будет держать частичку ее симпатии и разговаривает с ней иногда. Ведь люди не умирают, они лишь становятся чем-то другим.

Из всех шлюзов работали только пять стартовых площадок для спасательных капсул и один мусорный сброс. Воспользоваться стартовой площадкой означало выйти в открытый космос вместе с Нэввидом, потому что страхующие перегородки ангара давно вышли из строя. Воспользоваться спасательными капсулами можно было только один раз. Поэтому пришлось задействовать мусорный сброс.

— Это не умолит его достоинств, — сказала как-то Медея Марку, которому было совершенно все равно. — Сброс не означает какое-то унижение. Главное то, что в сердце. Я всегда буду его помнить и рассказывать, каким он был храбрым.

— Какая разница, где ему лежать? Тут везде космос, — справедливо заметил Марк, на что Медея возразила, что важно не место, а «процесс погребения, ведь в нем заложена наша память».

— За десять лет я не приобрел здесь друзей, так что память мне закладывать некуда, — ответил на это Марк, и на этом их короткий разговор был окончен.

Так, она хоронила отца в одиночестве. Марк лишь из вежливости постоял рядом с остальными, а на Проявителе ушел. Она была рада такому раскладу, ей хотя бы удалось сказать ему все, что хотела, раз она не успела это по жизни. Например, что очень любит его, и он был идеальным папой. При Ашере она не смогла бы сказать ни слова, поэтому постаралась похоронить отца до того, как она проснется.

С Нэввидом так не получилось, потому что Марк настоял. И теперь они с Ашерой вдвоем, возвышались над гробом храмовника и гадали, кто должен отправить его в последний путь. После всех слов нужно было нажать кнопку сброса, и это должен был сделать самый близкий ему человек. Никто не хотел уступать, и никто не осмеливался сказать свои мысли вслух.

Ашера, гладившая сухие кости, тронула и голубые лепестки:

— Трудно было их вырастить? — спросила она.

— Сейчас все трудно.

— Четыреста лет без упокоения, — Ашера накрыла Нэввида саваном, скрыв пустые глазницы. — Я буду скучать.

— Мне хотелось бы похоронить его на Земле.

— Туда мы еще не скоро доберемся.

— Я не хочу долго оставаться на Марсе. Говорят, там небо фиолетовое.

— Какая тебе разница?

— Я люблю голубое.

— Сейчас нужно радоваться любому.

— Земное небо ничто не заменит.

— Сначала нужно добраться до Марса, а там… за четыреста лет Земля вряд ли сдвинулась с места, а вот билеты подорожали. Нам никто не будет рад.

— Почему ты так решила?

— Марс маленький, а мы — лишние рты.

— Пятеро из прошлого, — ответила Медея. — Им будет интересно послушать наши истории.

— Тогда пора тренировать фантазию, — Ашера оторвалась от накрытого трупа, сквозь белый саван закрыв ему глаза — будто они у него были. — Полжизни на корабле в борьбе за похлебку. Хватит на пару рассказов, а потом все начнут помирать от скуки. Нет. Никому мы не нужны.

— Тогда Земля для нас единственный выход.

— Видимо, так и есть.

— Купим билеты, как только приземлимся.

— Надеюсь, они еще пользуются официантами, иначе нам не улететь, — усмехнулась Ашера.

Хватит его гладить — хотелось воскликнуть Медее, Ашера скоро протрет в ткани дыру. Еще одной простыни у них нет, они использовали лучшую, чтобы попрощаться с Нэввидом достойно. Страдать по нему так сильно имеет право только она, и поцелуй тому доказательство. А Ашера может довольствоваться тем, что у нее отличное здоровье, выносливость и безупречная фигура. Иногда Марк заглядывался на нее, хотя все время говорил, что не в форме. Что еще ей нужно? Медея одернула саван, заставив Ашеру отнять ладонь от белоснежной ткани. Попрощавшись, они вышли и задарили шлюз. Закрытая капсула терминатора молчаливо покоилась за прозрачным стеклом мусорного отсека.

— Можем сделать это вместе, — Медея откинула защитный колпачок на кнопке сброса. — Мы так и не решили, кто нажмет первым.

— Знаешь, что он сказал мне, когда я спросила, почему он дружит с нами обеими? — Ашера прижимала ладонью зашитую рану. Она немного болела после тяжестей. — В мире должен быть баланс. Если бы Нэввид выбрал кого-то одного, он бы нарушился.

Одно дело, быть единственной, которую поцеловал Нэввид в качестве большого исключения, и другое, когда тебя выбирают, чтобы уравновесить вселенную. Словно ты гиря, где на другом конце весов какое-нибудь тесто, или вовсе башмак. На Медее сейчас болтались сразу две порванные футболки, но все равно стало как-то холодно. Если Ашера хочет, чтобы она отдала половину принадлежащей ей любви, Медея ей не отдаст. Большущий фингал под глазом лишал Ашеру всякого права претендовать на дружеское внимание Нэввида. Когда дружат — не бьют, даже если до того спасли тебя от большой черепахи со стальным клювом.

— Нэввид часто говорил глупости, в которые не стоит верить, — Медея положила ладонь на кнопку. Сверху ее бледной ладони легла темная.

— Как же ты с ним дружила, если не верила его словам?

— Однажды он сказал, что проглотил невидимую медузу, а на следующий день она вышла у него сзади.

— Не самая лучшая речь для погребения, — Ашера поднырнула ладонью под ладонь Медеи, и теперь гладила кнопку. Сделать последний рывок ей мешали воспоминания. — Однако, это правда. Эсхекиаль сделал выговор Нэввиду, и наказал, чтобы не смел говорить об этом тебе. Чтобы ты не задумала повторить.

— Какие глупости. Зачем мне повторять?

— Разве ты не помнишь, как вы обрели силу?

Будучи еще совсем сопляками, они пробрались на нижние ярусы во время аномальной атаки, там на них медузы и напали. Это были те самые, которых он проглотил, или совсем другие? Медея не решилась спросить. После того случая Эсхекиаль ругался, что Медея повторяет за Нэввидом, какую бы ерунду он не придумал. Вероятно, поэтому парень молча терпел наказания храмовника, оправдывая свою скрытность священной тайной. Сколько интересных вещей он совершил втайне от нее, пока она ждала его в закрытой вентиляционной шахте? Одна новость хуже другой. Ладонь Медеи снова оказалась над кнопкой.

— Нэввид меня поцеловал, — Медея толкнулась плечом. Обида ее была нестерпима.

— Врешь, — прошипела Ашера.

— Перед лицом смерти не врут. Он меня поцеловал, перед тем как погрузить в сон. Нэввид протащил меня через весь корабль, хотя я даже не помню, что произошло с нами по пути. После этого он посадил меня в капсулу и…

— Хватит.

— Друзей просто так не целуют. Он меня любил, просто боялся признаться, — Медея помнила, что Нэввид говорил ей ровно противоположное, но Ашере не обязательно было знать об этом. — У меня больше права нажать эту кнопку. А с тобой что? Тебя он не целовал, а ударил кулаком в глаз.

Она не заметила, как Ашера накинулась на нее. Перед глазами мелькнуло что-то темное, и растрепанное афро, и голову прострелила резкая боль — в руках черной бестии оказались русые спирали ее волос. Сколько лет Ашера оттачивала мастерство боя в спаррингах с «красными»? Видимо, она позабыла свои навыки, раз начала полоскать Медею за волосы по полу, будто та была потаскухой, обнаруженной в постели любимого в их годовщину свадьбы. Медея истошно кричала до тех пор, пока не умудрилась пнуть Ашеру пяткой в лодыжку, и та полетела вниз. Но, сделав кувырок в сторону прямо в полете, Ашера оказалась по правую сторону, с размаху отвесила Медее оплеуху и, пока у нее в глазах плясали разноцветные мушки, повалила ее на пол. Ашера оказалась сверху без особого труда, придавив хрупкую соперницу к полу своим весом. Кулаки были уже наготове.

В проеме появился Марк, не сколько из желания поддержать дисциплину, сколько из любопытства. Истошные крики не сулили ничего, кроме беспорядка на корабле, за которыми следовали сбои в системе, нарушение работы отдела гидропоники и затем голод. Голод Марк не любил, как, впрочем, и громкие женские крики. Их он допускал только в постели, хотя уже и не помнил, когда в последний раз женщина кричала по делу. Задумчиво облокотившись плечом о стену, первое время Марк наблюдал, начищая о дырявую майку яблоко, найденное в фиксаторе пищи. Несколько мгновений назад, еще по пути сюда, он надумывал им поделиться, а теперь понимал — незачем. Кому-то хлеб, кому-то зрелища. Марк получил и то, и другое. А раз уж девкам приспичило развлечь себя дракой, в яблоках они не нуждаются.

Ставил он, без сомнений, на Ашеру.

— Эй, завязывайте там! — Марк доедал яблоко. — К чертям собачьим, не стоило мне оставлять вас наедине.

Пахло полусгнившей тканью, залежалыми костями, свежим яблоком, и еще кровью — тоже свежей. Медея полоснула нестрижеными ногтями по щеке Ашеры, вдарив хорошенько по ране на ее плече, которую сама же и зашивала. Ашера принялась ее душить. Марк сделал несколько размашистых шагов вперед и пнул Ашеру в плечо, что было здоровым. Девушка отлетела в сторону, Медея тут же зашипела, принявшись рвать воздух ногтями, будто у нее лапы, и она была кошкой.

— Три слова, — крикнул разозленный Марк, не давая подняться Медее подошвами уцелевших берцев. — Хватит. Заниматься. Ерундой. Говорите, что тут происходит, иначе я обеих выкину в космос.

— Я должна нажать кнопку, я! — крикнула Медея. — Она ему никто, а Нэввид любил меня, он поцеловал меня перед тем, как положил в капсулу!

— Нэввид был неудачником, который даже не мог определиться, кто из девушек на корабле ему нравится. Если бы он на кого-то запал, я бы это знал.

— Все не так. Он еще сам не понял, что любит меня. Если бы он выжил, мы были бы вместе.

— Но он не выжил, — отрезал Марк, убирая ботинок с живота Медеи. — А ты чего? — он обернулся к Ашере. — Почему драться полезла?

— Это не я.

— Хватит. Ты всегда начинаешь первой.

— Она меня просто бесит, чем не хороший повод расквасить ей мордашку? И вообще, пусть не выдумывает небылицы. Нэввид не мог ее любить, она не в его вкусе.

— Понятно, — Марк встал между девушками. — Надо было думать об этом четыреста лет назад, когда у него еще спереди болтался хрен. Нет смысла сейчас драться за кости.

И все-таки Нэввид неисправимый неудачник. По жизни ему явно не везло, хотя он называл мелкое дерьмо в своей жизни испытаниями воли. Крупное дерьмо, признавал Марк, у паренька было только пару раз, зато это стоило ему жизни. В первый раз Нэввиду крупно не повезло, когда он обрел свой дар, а второй, когда встретился с кинжалом Марка. Как выяснилось, неудачи преследовали его и после смерти, подарив двух влюбленных дур, когда уже все отсохло. Поздновато даже для самого большого неудачника. И еще эта девка, которую Марк недавно сжег в плазменной печи — тоже ползла к бледному трупу, вцепившись в его руку, будто он бросивший ее любовник. После смерти этот паренек имел определенный успех у женщин. Наверное, он из тех парней, что вечно везде опаздывали, придумывая идеальный ответ в проигранном споре, когда все сроки уже просраны.

Марк нажал кнопку пуска, выкинув Нэввида в открытый космос. Вот и вся церемония.

— Покойся с миром, — Марк глядел вслед удаляющемуся гробу.

Он уже как-то говорил это Нэввиду, но тот, видно, его не послушал, пожелав испытать его нервы на прочность еще раз. Тут Медея оказалась совершенно права — космос самое лучшее место для него.

— И как совести у тебя хватило, — Медея вытирала слезы со щек тыльной стороной ладони. — Это должны были сделать мы.

— Совесть — довольно вредная привычка. Советую до Марса не вспоминать о ней, а там делайте, что хотите, — Марк заблокировал мусорный сброс.

— Не думала, что когда-нибудь с ней соглашусь, но…

— Тебя это тоже касается, Ашера. По ночам ты стонешь, зовя в кошмарах Эрнеста. Коришь себя, что не смогла ему помочь? Так он все равно бы погиб, когда Эсхекиаль устроил большой бум.

— Тогда мы этого не знали, — Ашера, скривившись, прикрывала рану ладонью, та болела и кровоточила.

— Ну и что? Даже Эсхекиаль не страдал такой ерундой, как угрызения совести. Поверьте, вы знаете его гораздо хуже, чем думаете. Даже ты, Медея. Отличный отец, доблестный храмовник, а между тем он решил за тебя, жить тебе или умирать, — Марк повернулся к Ашере. — И за тебя тоже, и за меня, и за всех, кто четыреста лет назад трясся за стенами щита, надеясь, что их кто-то спасет. Никто их не спас, и они умерли, потому что их жизни обменяли на наши. Так что хватит цепляться за прошлое, сгнившие кости вас счастливей не сделают. А теперь поднимайтесь, у меня для вас есть парочка сюрпризов. Один хороший, а другой, правда, крайне отвратительный. В сумме неплохо, но, если брать по отдельности, расклад выходит так себе. Телескопическая связь заработала.

Вдоль капитанской рубки тянулась полуразбитая приборная панель. Марк подбавил на нее немного света, чтобы не выглядело так уныло. Хотя вряд ли это помогло бы.

Медея с Ашерой встали посреди, как вкопанные, не пытаясь даже держаться друг от друга подальше. На каменные маски лиц легли оранжевые, красные и синие всполохи. В какой-то момент все занял один только красный. Он вытеснил разноцветное мигание панели, заставляя вытягиваться темные тени, прятавшиеся за креслами с отбитыми подголовниками. Тени дрожали, почти что живые. Марса на экране не было. Он находился где-то далеко позади, окруженный ворохом спутников и космического мусора. Это был тот самый хороший сюрприз, на который никто не обратил внимания.

— Печальное зрелище, — сказал Марк без тени иронии. Голос его, казалось, слегка дрогнул.

Всполохи все усиливались, отражаясь в зрачках огненным танцем смерти. Там, в холодной бездне, пылая десятками действующих вулканов и затянутая черным смогом, плавилась в потоках лавы планета Земля.