Я прохожу мимо старой кирпичной девятиэтажки, бегло оглядывая длинные балконы, расположенные парами с торца дома, и снова ловлю себя на странном, нелогичном желании. Мне до чертиков хочется попасть внутрь какой-нибудь из квартир, прячущихся за мутноватыми, занавешенными окнами. Но не для того, чтобы посмотреть, как живут ее хозяева. Меня тянет поселиться там — временно, хотя бы на короткий срок. Это чувство не поддается объяснению, ведь у меня есть собственное жилье. А меня манит чужое, которое не должно никогда стать своим: съемное, незнакомое.

Хочется что-то изменить в привычном распорядке, заселиться в старую квартиру, где до тебя кто-то жил, наполняя своей энергетикой. Не в пустую новостройку, которую пришлось бы обживать самой и где кроме тебя и твоего одиночества ничего не было и нет.

Я замедляю шаг и застываю перед домом, подняв глаза на балкон на четвертом этаже, обитый старыми деревянными панелями. Они уже потемнели от времени и дождей, потрескались и обветшали. Сколько смен сезонов они видели? Сколько раз их засыпало снегом, полоскало ливнями, высушивало летней жарой? Как много лет отдали хозяева своему дому, что успели пережить в нем? За перилами мне виден кусочек лыж, прислоненных к кирпичной стене, какие-то доски и свернутый в рулон ковер. Что-то ненужное.

Да, если бы у меня был выбор, я заехала бы именно в эту квартиру. Сначала я бы тщательно убралась, чтобы избавиться от свежих следов пребывания других людей, а вот их старые метки оставила бы. Те, что незаметно для замыленного взгляда накапливались годами: легкая копоть на потолке кухни, облупившаяся краска на подоконнике. Добавила бы немного своих вещей, чтобы лучше познакомиться.

Я бы стала там жить и потихоньку узнавать округу. Для начала — найти любимый магазинчик. Добрести до ближайшего скверика с лавками и фонарями. Ходить, гулять, постепенно расширяя зону, окружность, цепляя новые и новые пространства, делать их знакомыми. Сидеть дома, касаться стен, слушать тишину, в которой когда-то было сказано много чужих слов. Это очень странное желание, но в последнее время мне никак не удается от него отделаться. Мне надоела моя новая вылизанная квартира. Хочется перемен. Но вот не зря же говорят, мол, бойтесь своих желаний…

Стараясь как можно тише шмыгать носом, я перекладывала с места на место деловые бумаги на столе. Со стороны, возможно, казалось, что я сортирую нужные данные, подготавливая рабочее место для преемницы. На самом же деле я просто бессистемно двигала туда-сюда документы, даже не вдумываясь, что сейчас держу в руках. Периодически я ощущала резкое жжение в глазах, и в носу сразу начинало свербеть. Я тут же принималась тереть переносицу, чтобы отогнать подбирающиеся к своим железам слезы, и тогда очередной позыв расплакаться временно отступал.

Довольно жестоко: уволить, но при этом заставить отсидеть уже по сути бывшего сотрудника положенное время. Да нет, конечно, я могла бы встать и покинуть офис еще час назад: меня уже рассчитали. Никто бы и слова не сказал. Но я и сама никак не могла уйти. Прощалась, цеплялась непонятно за что. Я вообще очень прикипаю к местам. Будь то работа, или зона отдыха, или временное жилье. Удивительный факт: даже если место было преисполнено негатива, но я отдала ему часть своего времени, мне все равно не так просто с ним расстаться.

Но тут совсем другая история. Я очень, очень любила свою работу. Поэтому уходить было до слез больно. Это было так несправедливо и неправдоподобно. Просто оксюморон. Мне и сейчас не верилось, хотя трудовая уже лежала в рюкзаке, а немаленькая такая сумма отступных — на зарплатной карте. Я, наверное, до последнего дня надеялась, что шеф передумает. Выкрутится, выйдет из положения: подберет мне другое место, предложит что-то еще. Но видимо, девушке, что сменила меня, неловко было находиться со мной в одном офисном пространстве, зная, что именно из-за нее я потеряла свою должность. Поэтому меня не оставили, чтобы не маячила и не взывала к совести всем своим видом. Хотя я бы не взывала. Я просто хотела остаться. Здесь было все: вложенные силы и потраченное время, друзья, любимое дело. Уходить было даже как-то странно. У меня в последние годы уже настолько выровнялась жизнь! Пусть я не встретила того самого единственного, пусть не все было идеально, но наконец-то мой путь перестал вилять и петлять. Все было стабильно и четко, без эмоциональных взрывов, без глубоких переживаний. Как раз то самое время, когда можно оглянуться по сторонам и сосредоточиться на поиске своей половинки. Не отвлекаться на повседневные «скачки напряжения»: отсутствие денег, переезды или внезапные безответные влюбленности.

Но уж скакнуло так скакнуло. Увольнение полностью выбило пробки моей жизненной энергии. А случилось все потому, что моя должность сильно приглянулась новой директорской пассии. Хотя я даже не стала бы так ее называть. Кажется, у них действительно все было серьезно, раз они решили вместе работать. Ведь будь она просто временным увлечением, можно было придумать для нее какую-то фиктивную должность, а не выпихивать меня с моего места. Но увы: девица почему-то хотела по-настоящему погрузиться в рабочий процесс, а моя деятельность показалась ей наиболее привлекательной. А может быть, несложной.

Мне, как дурной сон, вспоминается тот фатальный разговор с шефом, когда он очень мягко и деликатно предложил мне уволиться. У нас с ним всегда были очень хорошие отношения, и я считала себя нужной и ценной. Но незаменимых нет, ведь так? Да, конечно, уволить с бухты-барахты никого нельзя, я довольно хорошо изучила трудовой кодекс. Но еще мне прекрасно известны способы, с помощью которых можно вынудить уйти «по собственному». И если бы я не подписала договор о соглашении сторон, по которому мне причитался нехилый такой откат, для меня создали бы условия, от которых я через пару месяцев, если не недель, сбежала бы сама. И уж точно без откатов. Шеф далеко не дурак. Он прекрасно знает, как можно вынудить сотрудника уйти так, что ни одна трудовая инспекция не придерется.

А я еще так радовалась, когда наша новенькая Динара заинтересовалась моей работой. Думала, она просто хочет расти, изучать новую информацию, подружиться. Показывала ей все, рассказывала, делилась опытом. А потом шеф меня вызвал и…

Я сидела напротив его массивного директорского стола не шевелясь, как мертвая. Предполагаю, что такая же бледная. У меня, кажется, ни один мускул на лице не дрогнул. Выслушала все безучастно, словно мне про кого-то другого рассказывали. Шеф тоже был смурной. Хоть какие-то зачатки совести все же у него, оказывается, имелись. Если не притворялся, конечно. А то может передо мной на лицо трагичную мину навесил, а сам уже мысленно ручки потирал и отплясывал от радости, что угодит своей Динарочке пучеглазой. А я даже теперь и не уверена, может, и стоило поскандалить, но в тот момент было так тошно и противно. И фантасмагорично. Не знаю, может, я реально в тот момент верила, что все не наяву.

В общем, я согласилась уйти без ссор и споров, зато с деньгами, на которые можно было несколько месяцев безбедно существовать. Да нет, какое «существовать», сюда это слово не подходит. Пожить на полную катушку! Накупить модных шмоток, объесться роллами в любимом суши-баре, съездить на курорт. Признаться, я на какие-то секунды даже обрадовалась, что теперь мне предстоит и праздность, и праздник живота.

Но это эфемерное чувство радости очень быстро прошло. Ведь на этом офисе сосредоточилась практически вся моя жизнь. За его пределами у меня даже не было друзей. Как-то не видела необходимости обзаводиться. Это с коллегами мы встречались после работы в боулинге, бегали по квестам или горланили в караоке. А дома я даже почти не знала соседей. Заселившись лет пять назад в новостройку, я поначалу сразу нашла приятельниц. Тогда было все как-то просто: нас объединяла радость от покупки квартиры, ремонтные дела, совместные разведывательные операции по обнаружению интересных мест «на районе». Но все подруги почему-то в течение трех-четырех лет сменили место жительства, и в их квартиры въехали совершенно незнакомые мне люди или семьи, которым до меня не было дела. Да и мне до них не было. Ведь у меня была любимая работа и коллектив. Но этому внезапно пришел конец.

Обычно у нас принято было проставляться при увольнении. Понятное дело: люди уходили в новые компании не просто так. Для большинства это являлось повышением или важной сменой деятельности. Конечно, им было что отметить, они прощались с сослуживцами, те их поздравляли. Моя ситуация выглядела несколько иной. Праздновать было нечего. Устроить вечер прощания? Сделать хорошую мину при плохой игре? Ощутить себя выкинутой за борт и при этом попытаться это отметить? Притворяться веселой было выше моих сил, поэтому я решила досидеть до конца, в надежде, что хотя бы со всеми попрощаюсь на словах. Но мне кажется, коллеги чувствовали себя в этой ситуации неуютно: кто-то весь день отводил взгляд, кто-то сухо желал удачи. А главное, ни один не высказал недовольства и уж тем более возмущения поступком шефа. Они же тоже любили свою работу.

Под самый занавес притащилась Динара. Огромные глаза с наращенными тройным объемом ресницами, отчего у нее был взгляд томной коровы, с сочувствием уставились на меня.

— Спасибо тебе, Ульян, большо-ое, — трагично и жеманно протянула она, сделав несколько ресничных взмахов, словно пыталась заодно соблазнить и меня. — Пусть у тебя все сложится! Ты очень способная, я знаю, ты быстро найдешь работу. Гера в тебя очень верит.

Герой она называла шефа. Его звали Герман Гамильтон. Угораздило же.

Фальшивую любезность директорской пассии я уже терпеть была не обязана. Кто знает, сколько бы я еще просидела, тупо перемещая бумажки и «прощаясь с рабочим столом и компьютером», но визит Динары меня подстегнул. Я резко сдвинула все документы на край стола, улыбнулась с деланной бравадой и поднялась.

— В тебя Гера тоже очень верит, — бодро произнесла я, постаравшись убрать из голоса яд, и мне показалось, что он, не найдя выхода, потек мне в горло. — А мне пора на заслуженный отдых!

Усмехнувшись, я взяла рюкзак и пружинистым шагом направилась к выходу, напевая себе под нос «хлопай ресницами и взлетай». Других вещей не было: все пожитки, которыми успела обрасти за годы работы, я вывезла из офиса накануне. Все-таки надеялась, что отправимся с коллегами покутить, и не хотелось нагружаться. Думала, может, они сами что-то предложат. Но нет. Всем как будто было стыдно: то ли общаться со мной, то ли за меня, то ли за Герыча. Я поймала себя на том, что впервые за все годы мысленно назвала шефа этим прозвищем. Раньше я никогда себе такого не позволяла и очень возмущалась, когда кто-то за его спиной панибратски обзывал уважаемого руководителя. А на самом-то деле Герыч и есть. Даже не так. Херыч. Вот тебе, Херман Гельминтон!

Ну что ж, хотела перемен, ты их получила. Бойтесь своих желаний, я же говорила.

А, да что б тебя. Поеду кутить!

Я сидела на полу на сложенном в четыре раза толстом клетчатом пледе с бахромой. Передо мной на старой, изрезанной разделочной доске стояла закопченная сковородка без ручки, в которой красовалась «сырная пятница». Так я называла блюдо, которое в последнее время традиционно готовила себе по пятницам из сыра бри и томатов черри. Диск ароматного сыра укладывался на искомканный пергамент, сверху делались неглубокие надрезы в виде решетки и начинялись маленькими кусочками чеснока. Вокруг укладывались крошечные половинки помидоров, а по окружности сковороды или прямо на решетку — ломтики багета. Все это дело сбрызгивалось оливковым маслом, посыпалось базиликом и солью и ставилось в духовку. Через двадцать минут в сковородке поблескивал расплавленный сыр и запеченные томаты, которые нужно было поддевать поджаренным кусочком багета и отправлять в рот. Это было невероятно просто и вкусно, и я даже перестала покупать пиццу. В привычку вошло есть сыр с томатами по пятницам, причем обязательно на полу, из нарочито изношенной посуды: мне нравилось воображать, что я на пикнике. Деревянная подставка, черная от нагара сковорода и смятые углы пергамента добавляли обстановке, как мне казалось, «аутентичности и крафтовости».

Так и в этот раз, я только-только вынула из духовки «сырную пятницу», поставила доску со сковородкой на плед и уселась по-турецки рядом. По правую руку стояла бутылка гранатового вина и бокал без ножки. С фужером был раньше не очень удачный опыт, когда я нечаянно пролила красное вино на ковер, и теперь я предпочитала более устойчивую емкость.

Мечтательно прикрыв глаза, я потянула носом. Комнату наполнял аромат запеченного сыра, помидоров и базилика. В камине напротив потрескивали дрова, языки пламени лизали обугленные поленья. И пусть передо мной был всего лишь большой экран телевизора, на который я пустила зацикленное видео с камином, все равно было очень уютно. Я налила в бокал гранатового вина, а затем, подцепив ломтиком горячего багета расплавленный сыр, положила сверху два запеченных черри, слегка примяла их вилкой, чтобы лопнула кожица, и надкусила. Не остывшие еще помидоры и бри обожгли мне нёбо, пряный аромат ударил в нос. Я застонала от удовольствия и отпила небольшой глоток рубиновой жидкости.

Мне было хорошо. Как сквозь пелену, брезжил в памяти сегодняшний день. Мой последний рабочий день. Скомканный, как пергамент на почерневшей сковородке.

Перед глазами проносились обрывочные образы, в которых я будто наблюдала за собой со стороны: видела себя, то суетливо перекладывающую документы, то подолгу глядящую в одну точку бессмысленным взглядом. Помню, как очень старалась передать дела, не забыть ни одного момента. Как хотела ненавидеть Динару, но не могла себя заставить, хотя по сути она меня подсидела. Но у нее ничего бы не вышло, если бы шеф не принял решения в ее пользу. Ну а она уж не виновата, что ей повезло стать его пассией и настолько втереться в душу, что он был готов расстаться с хорошей работницей, отдавшей несколько лет этой компании. А может, и стоило ее ненавидеть. Иначе, почему мне хотя бы не предложили другую должность? Значит, именно Динаре не хотелось меня видеть, встречать каждый день в офисе, смотреть в глаза. Проще убрать из поля зрения.

В общем, хотела перемен — получила. И не важно, что перемены оказались не те, о которых мечтала. Надо было в ноосферу грамотные запросы отправлять, а не какое-то бесформенное кубло из желаний и фантазий.

Не так давно я поймала себя на странном интересе к старым жилым постройкам. В последнее время я старалась нахаживать определенную норму шагов. Пешего пути до работы и обратно мне не хватало, поэтому я стала больше гулять, постепенно расширяя радиус площади прогулки, центр которого находился возле моего дома. Сначала в эту зону попадал близлежащий частный сектор, клинообразный перелесок и пересекающая его железная дорога, а затем территория расширилась до соседнего района. Тогда это и началось.

Проходя мимо кирпичного двенадцатиэтажного дома, построенного где-то в 80-х годах прошлого века, я остановилась и стала пристально рассматривать длинные, широкие балконы с разномастным — кто во что горазд — остеклением. Взгляд цеплялся за некоторые лоджии. Они ничем особенно не выделялись среди остальных: такие же потемневшие деревянные рамы балконных окон, захламленное лишними вещами пространство, самодельные шкафчики из ДСП. Но я таращилась в одно из таких окон, силясь представить, а что там дальше, внутри квартиры? Пыталась представить себя там, наверху, стоящую на балконе и окидывающую взором пока незнакомую местность. Мне до чертиков захотелось снова заехать в съемную квартиру, совершенно чужую, непривычную, и обживать ее, узнавать, наполнять собой.

До того, как мне удалось приобрести крошечную студию в новостройке в ближайшем Подмосковье, я часто жила на съемных квартирах. И сейчас сердце сжималось в необъяснимом приступе ностальгии: не по тем временам, а по самому ощущению заселения и знакомства. Когда ты определяешься наконец с местом, перевозишь немногочисленный скарб, провожаешь хозяина или агента по недвижимости и остаешься наконец один на один со своим временным пристанищем. А впереди — дни открытий, совершенно простых и никому, кроме тебя, не интересных: удобные магазинчики в шаговой доступности, любимые кафешки, сквер для прогулок неподалеку. Ты знакомишься с местом и понемногу делаешь его своим, пусть и не навсегда. Будто дополняешь собой чужую реальность. Закладываешь в нее кирпичик своей жизни. И в итоге съезжаешь, оставляя немножко себя в наследство следующим хозяевам.

Я всегда заселялась в квартиры старых, видавших виды домов, в которых до меня уже много кто пожил. Не намеренно, просто так получалось. И лишь купив собственную, я ощутила это разительное отличие новостройки: квартира была как чистый лист, словно ненастоящая. Ее предстояло оживлять самостоятельно, и лишь от меня зависело, какой энергетикой и каким настроением она будет наполнена. А может, так и останется полупустой, напоминающей офис, если твоих собственных сил, мыслей и души не хватит, чтобы насытить голые, голодные стены.

Я обжила свою студию, насколько смогла, и мне даже удалось сделать ее комфортной, но в последнее время все чаще не хотелось возвращаться домой. Обходя во время своих прогулок дворик за двориком, я представляла, чем займусь вечером. В воображении всегда возникала уютная, теплая комната с приглушенным светом. Я мечтала, что усядусь на диван перед телевизором с интересным сериалом, взяв в руки пяльцы или толстые спицы, с повисшим на гибкой леске рыхлым, наполовину связанным шарфом. Или, укутавшись в плед, расположусь за столом с книгой и бокалом вина. А может, просто куплю себе вкусностей и буду наслаждаться ужином.

Однако, как только я входила в квартиру с пакетом, набитым заготовками к приятному вечеру, чудесное предвкушение испарялось. Мгновенно таяла мистика ожидания, и квартиру заполняла холодная обыденность. И вечерняя трапеза с вином и закусками, о которых я так мечтала, нагуливая нужное количество шагов, вдруг превращалась в очередной тусклый ужин. Я механически поглощала еду, запивая алкоголем, словно выполняла некую повинность. Мне кажется, определенную роль в этом повторяющемся разочаровании играло отсутствие комнат: не было возможности перейти на кухню или наоборот, чтобы сменить обстановку. Я словно постоянно находилась в одной точке: то ли спала в кухне, то ли ела в комнате, и там же иногда трудилась, если приходилось брать работу на дом. Поначалу почти не заметное, это ощущение со временем стало меня угнетать, давило, обесценивало сам процесс отдыха наедине с собой.

Поэтому однажды я, чтобы хоть как-то разнообразить обстановку, придумала посиделки на полу. Я стала стелить поверх ковра клетчатый плед, будто подстилку на траву, сверху бросала пару декоративных подушек. Выставляла на импровизированную подстилку вино, корзинку с хлебом, деревянную доску под горячее. Я специально выбирала для «домашнего пикника» закопченную сковороду и миску с исцарапанной и сколотой в одном месте эмалью, чтобы походило на старую деревенскую посуду.

Мне так всего этого не хватало! Атмосфера деревенского колорита — единственное, что за несколько лет я так и не смогла отпустить после расставания с бывшим. Когда-то я даже шутила, что сначала влюбилась в домик в деревне, а уже потом обратила внимание на его хозяина. Видимо, это была не шутка. Забывание происходило в обратном порядке. О бывшем я уже не думала, но дача снилась до сих пор. Я пыталась компенсировать тоску по этому месту путешествиями по подмосковным домам отдыха, но замена была слишком неравнозначной. Переехав в новую квартиру, я часто прогуливалась по нешироким улочкам частного сектора, заглядывая, если позволяли невысокие заборы, во дворики, вдыхая запах костров и чужих шашлыков, любуясь цветущими по весне вишнями, осенней пестротой кленов или сверкающей зимней белизной. Я бродила и убеждала себя, что не завидую владельцам всех этих домов и домишек. Одни из них были похожи на небольшие особняки, другие выглядели жалкими убогими развалюхами. Я была бы согласна даже на одну из таких лачужек с заросшим, неухоженным садиком.

Но когда я расширила зону прогулок, моя потребность словно сместилась на несколько градусов: теперь мне просто хотелось переехать в другую квартиру. Именно в старую, обжитую, причем не вылизанную до блеска, не сверкающую свежей и стильной отделкой, а в несовременную, пусть даже с бабушкиным ремонтом. В чье-то жилище, пропитанное духом прошлого, со своей историей, повидавшее несколько поколений, что отдали старым комнатам частичку себя. Я все ходила через железнодорожные пути в соседний район и там подолгу таращилась на чужие окна, воображая себя внутри этих квартир. Да-да, все мысли сводились к мечтам о переменах, а все же знают, что мысли материальны? Все знают, но всегда забывают, а зря.

Я стояла у окна и смотрела, как хлещет за окном. С недавних пор я полюбила дождь. Пока мне приходилось ездить на работу, он мне мешал, а теперь, когда меня никто нигде не ждал, я только радовалась очередному затяжному ливню. Так у меня сразу находилось оправдание, что я сижу дома. Особенно приятно было, когда дождь заряжал на все выходные дни. Он словно уравнивал меня с теми, у кого в сухую и солнечную погоду обязательно нашлось бы место для отдыха, компания и развлечения. А так мы все вынуждены были прятаться от ненастья в своих квартирах. Не важно, что кто-то при этом отменял свои планы, а кто-то и так бы не двинулся с места.

Я наблюдала за тем, как потоки воды поливали двор, опротивевший мне с некоторых пор. Моя квартира располагалась в относительно новом жилом комплексе. Ему уже было несколько лет, но при взгляде на него сразу же на язык просилось слово «новостройки». Наш двор располагался между двумя огромными кирпичными домами, построенными в форме буквы «Г», и состоял из обширной по площади стоянки для машин и такой же гигантской детской площадки с резиновым покрытием. Двор-колодец с несмолкающими детскими криками и ударами мяча по невысокой железной ограде. Порой мяч попадал в стоящие рядом дорогие машины, вызывая у них вопли сигнализации. Ни деревца, ни кустика: здесь ничего не могло прижиться, потому что под двором находилась еще одна стоянка — подземная. И лишь на крошечных пятачках желтой земли возле подъездов зеленела редкая, чахлая травка, да невысокие кусты, ровно срезанные, будто стриженные под полубокс. Меня всегда расстраивало, что даже этим кустишкам не позволяли разрастаться, словно тут зелени было в избытке.

Когда на выходные выпадала хорошая погода, я изо всех сил ждала понедельника. Мне стали нравиться будние дни, потому что теперь я отдыхала, а остальные в это время работали. На улице было мало народу, в магазинах — свободно. А еще в будни почти никто не ездил за город, поэтому в те дни я не ощущала обиды на судьбу оттого, что у меня больше нет дачи. Зато пятничными вечерами из двора внезапно исчезали почти все машины, и сразу становилось понятно, куда они все подевались. Еще один повод для зависти.

Мне так этого не хватало! Петляющих лесных тропинок, запахов ландышей и хвои, речки или озерка, возле которых можно было посидеть с удочкой, спрятавшись в зарослях высокой прибрежной травы. Купания в ледяной проточной воде, вечерних посиделок у костра. Зудения мошек, тучей висящих над выжженной зноем поляной. Шума лесных деревьев, шелеста луговых трав, плавленого от жары полуденного воздуха. И целого сонма осенних ароматов: запаха прелых листьев, грибов, мокрой земли. Какой-то невообразимой, бесконечной свободы, когда стоишь перед раскинувшимся бескрайним полем колосьев, колышущихся под легким ветром, и тебе кажется, что ты вот-вот окунешься в золотое море. Даже грозы в деревне проходили иначе. Я долго пыталась избавиться от этой тоски, не цепляться за прошлое, находила любую возможность, чтобы заменить, пусть неравнозначно, иначе, но заполнить пустоту, возникшую, когда я лишилась возможности бывать в полюбившемся месте. И у меня получалось, но теперь я оказалась один на один со своими мыслями и воспоминаниями, и тяга вернулась.

Хотя я потихоньку даже начинала входить во вкус полнейшего безделья. Пусть меня изначально совсем не радовал этот вынужденный простой, но я уже давно научилась радоваться мелочам, а еще — находить в любой ситуации плюсы. Даже если на первый взгляд ситуация патовая.

Я до сих пор так и не потратила почти ни копейки из отступных. Мне не хотелось просто так касаться этих денег, использовать их на какие-то обыденные расходы. Пока они лежали в банке, и на них капал небольшой, но приятный процент. А куда мне их было тратить? Я могла довольно долго не работать, год уж точно. Целый год торчать в квартире, которую совсем недавно я так мечтала сменить на съемную!

Коротко звякнул мобильный. Я наконец оторвалась от созерцания бесконечного дождя и уткнулась в телефон: это ожил чат бывших коллег в ВК. Все активно и эмоционально обсуждали недавнее мероприятие — очередной поход в новый квест с последующими посиделками в пивном ресторане. Все скидывали фотографии и короткие видео. Бегло просмотрев одно, я с ноющим сердцем закрыла приложение. Как ни странно, меня тоже приглашали, видимо, еще не успели полностью вычеркнуть из памяти, но я, скрепя сердце, отказалась. Мне очень хотелось повеселиться, но когда я представила знакомые лица, связанные общим делом, и разговоры на рабочие темы, которых невозможно избегать, если собирается вечеринка из одних только сослуживцев… Я бы чувствовала себя среди них чужой. У них до сих пор было нечто общее, важное, объединяющее, а у меня уже этого не было. И вроде к мероприятию это не имело отношения, и люди не поменялись, а мне уже было бы с ними неуютно. Словно все они хозяева, а ты — случайно забредший гость или бедный родственник, которого позвали из жалости. И я не поехала на встречу, а никто особенно и не уговаривал. А теперь в чате бурлили восторги, и я молча оттуда вышла. Зачем я им, такое унылое говно?

Вечером я снова устроила себе фальшивый пикник перед фальшивым костром на экране. Приготовила «сырную пятницу», хотя был только понедельник, и разместилась на полу. Вокруг пледа мерцали хаотично разложенные свечи-таблетки, а чуть дальше, на блюдцах стояли две большие толстые свечи с криво оплавленными краями. Их яркое пламя быстро растопило полупрозрачный воск, переливавшийся перламутром, словно в глубоких чашах, и я зачем-то окунула в него кончики пальцев. Кожу приятно обожгло, и на безымянном, среднем и указательном пальцах застыли тонкие восковые шапочки. Мне вдруг вспомнился случай из детства.

Когда мне было лет десять, гостя на зимних каникулах у бабушки, я сильно заболела. Были моменты улучшения, потом снова становилось хуже, и видимо, от сильной усталости и высокой температуры я воспринимала все слишком остро.

Однажды, когда мне в очередной раз полегчало, я решила сделать свечку из елочного украшения, как научили меня подруги. Нужно было в стеклянную игрушку залить растопленный воск, а когда он застынет, разбить ее. Так можно было получить свечу любой желаемой формы. Я вроде все сделала по правилам: вставила в не застывший еще воск фитиль, подстелила газету под осколки, взяла дедушкин молоток. Но я не догадалась защитить пальцы и, когда хрупкая игрушка разбилась, порезалась. Это была всего лишь крохотная ранка на указательном пальце, но под гнетом болезни я почему-то подумала, что осколок остался внутри. Как раз незадолго до этого я слышала жуткую историю, как медсестра, делая укол, забыла иглу в теле, и та с током крови дошла до сердца. О, как же пугал меня этот осколок, путешествующий по моим венам и желающий меня убить!

Затем мой организм пошел на поправку, и страхи вроде немного позабылись. Я опять расплавила свечу и на этот раз слепила из нее человечка. А после этого у меня случился жар, кажется, я даже бредила, и белая безглазая фигурка, пахнущая парафином, ужасала меня и сводила с ума. Бабушка ее выбросила от греха подальше. После той болезни меня еще долго не отпускало отвращение к запаху воска и свечей…

Сняв с пальцев восковую пленку, я принялась за свою любимую трапезу. Дождь не переставая шел весь день и сейчас тоже стучал в стекло частой дробью. На экране потрескивали дрова и что-то тихонечко шуршало. Мне вдруг стало ясно, что давно уже стоило удалиться из рабочего чата, в котором я черпала только грусть и легкую зависть.

Я заглянула в приложение банка, чтобы, как нередко в последнее время, полюбоваться на круглую сумму процентного вклада. Почему я так боялась его трогать? Условия вклада позволяли менять остаток на счете хоть каждый день. Вообще я иногда откладывала то или иное действие без видимых причин, потому что словно каким-то чутьем определяла нужное время. Но даже мне самой это было до финала неизвестно, и поэтому подобные отсрочки тревожили и висели над душой. Казалось, что я упускаю возможность. Каждый раз в итоге я убеждалась, что предчувствие меня не обманывало, но я так и не смогла поверить в свою безупречную интуицию.

Так и в этот раз до меня наконец дошло, зачем я хранила деньги. Меня буквально осенило, на меня снизошло! На них же можно было купить дачку или маленький домик в деревне! Пусть простенькую, без особых удобств, пусть далеко от Москвы. Но может, тем и лучше. Так она еще сильнее будет напоминать мне ту, утраченную, любимую дачу. Ну и кто теперь будет говорить о страхе перед желаниями? Чего тут бояться? Действовать надо!

Озаренная своей новой идеей, я торопливо прикончила «сырную пятницу», уселась за ноутбук и, вооружившись бокалом вина, зашла на сайт по продаже недвижимости.

Такси мчалось по пустынному шоссе, а я уже места себе не находила, так хотелось скорее добраться до пункта назначения. Я буквально извертелась на заднем сиденье, пытаясь охватить взором мелькающий за окнами осенний пейзаж. Мимо нас проносились невзрачные желтые и рыжие деревья, небо было серым, собирался дождь. Но мне все казалось таким красивым! Еще бы. Я ехала на свою дачу. Я «сбыла» свою мечту! Ту самую, которую таскала за собой с момента расставания с бывшим. Видимо, она досталась мне бонусом, так сказать, «при разделе имущества».

Таксист с флегматичным спокойствием периодически косился на меня в зеркало заднего вида: как я суетилась и вертелась, опускала боковое стекло, потом, быстро замерзнув от встречного ветра, поднимала его, затем снова жала на кнопку, и оно ехало вниз. Кажется, мне хотелось застать те самые мгновения, когда мы повернем на мою — теперь уже мою! — улицу и вырулим к моему дому. Хотелось запечатлеть его в памяти — мой первый раз. Я почему-то именно эти моменты помнила о бывшей даче. Дорогу, дугой огибающую лес, и въезд в деревню. По правую руку — продуктовый с громким названием «Центурион», который бывший со своими друзьями называли «Цитрамон». А затем — резкий поворот направо, и еще раз направо — на крутом вираже съезд на траву к самым воротам нашего дома. Мне очень нужно было вытеснить те воспоминания, вырваться из ностальгии, в которой я застряла на долгие годы.

Наконец мы свернули с шоссе под указатель, который я не успела прочесть, и какое-то время катили, слегка подпрыгивая на неровной, разбитой дороге через лес. Потом мимо побежали ряды разномастных заборов, из-за которых выглядывали деревянные и каменные домики, и вдруг машина внезапно остановилась напротив облупленной темно-зеленой калитки. Экран навигатора, который молчал всю дорогу — то ли таксист отключил звук, то ли был в наушнике — показывал, что наше путешествие окончено.

Забрав пакет с продуктами и рюкзак, я высадилась из машины, и таксист почти сразу ударил по газам, не став дожидаться нового заказа. А я в растерянности озиралась по сторонам и топталась на месте, не решаясь подойти к дому. Кажется, здесь была какая-то ошибка. Вот не зря же у него навигатор молчал, не туда он меня привез!

Но нет, на сломанной штакетине, чуть покосившись, висела старая выцветшая табличка с номером девятнадцать. Все правильно, номер верный, но может, улица не та? Или мы вообще в другое поселение заехали? Слишком тут было пустынно и тихо. Я снова обернулась вслед машине, но та уже скрылась за поворотом, словно торопилась поскорее убраться с этой нежилой улицы.

Я находилась в двух шагах от дома своей мечты. В буквальном, в прямом смысле стояла рядом. А мне уже хотелось отступить назад по временной шкале: туда, где я в небольшом офисе агентства по недвижимости подписываю бумаги по сделке. Хотелось вернуться туда и хорошенько все обдумать.

Продолжая стоять на обочине, я опустила тяжелый пакет на влажный от начинающейся мороси асфальт, внимательно и хмуро разглядывая свое приобретение. Не возникало сомнений, что это тот самый дом, который мне демонстрировали на фото, но выглядел он иначе. И дело, скорее всего, было даже не в приукрашенных «Фотошопом» снимках. Просто мне показывали старые картинки, которым очень много лет. И я верю, что когда-то эта чуть накренившаяся на один бок угрюмая изба выглядела именно так, как в объявлении о продаже. Ну, почти так. Потому что фотографии были то ли специально, то ли случайно сделаны с таких ракурсов, что в кадр не попал ни добротный двухэтажный сруб соседей справа, ни еще более богатый, почти особняк соседей слева. Который, к тому же, практически подпирал мой неказистый домишко с одного бока, грозной горой нависая над ним и закрывая и свет, и обзор. Впрочем, допускаю, что на момент съемки этих домов еще не существовало в проекте.

На рекламных картинках красовалась веселая дачка, со свежеокрашенными в белый цвет резными наличниками и яркой оградкой вокруг небольшой открытой веранды. На снимках было видно чистую, утоптанную тропинку, ведущую от калитки к крыльцу, вдоль которой цвел белый и розовый клевер. Сейчас весь двор вместе с дорожкой густо зарос бурьяном и был покрыт слоем опавших листьев, поломанных веток и сосновых игл, которые никто не убирал. Я почему-то считала, что перед моим приездом прежние хозяева приведут двор в порядок, но видимо, главной их задачей было спихнуть ненужную и, скорее всего, обременительную недвижимость в новые руки.

А впрочем, я же сама хотела не вылизанный дворик с коротко стриженным газоном, а участок, буйно заросший разнотравьем. Значит, ничего страшного, приберусь сама. В этом даже имелись плюсы. В момент уборки своего нового жилища ты словно сближаешься, роднишься с ним. Так у меня всегда начинались отношения с очередной съемной квартирой. Чтобы познакомиться со своим жильем, нужно было провести в нем уборку, и не особо важно, если хозяева перед твоим заселением уже все выдраили. Хотя мне чаще доставались довольно грязненькие квартиры, которые приходилось отмывать самой.

Чтобы подружиться с кухней, традиционно стоило приготовить на ней что-то глобальное и вкусное. Так и здесь: раздобуду грабли — наверняка у бабушки где-то в сарае они имеются, вычищу весь двор и почувствую наконец его своим. Может, первая неприязнь к новому дому на этом и закончится. К тому же, я еще не видела участок полностью. Надо было посмотреть, что за домом. Вдруг там все намного приятней и соседские «небоскребы» не мешают? А главное, самое время было заглянуть внутрь. Вполне вероятно, что дом снаружи потемнел из-за дождей и от времени, ведь его давно никто не обновлял, поэтому казался таким неприглядным. Но это была не дача, а именно дом, где до недавнего времени постоянно жила старушка, поэтому внутри должно быть все пригодным для обитания.

Подхватив с земли пакет, в котором кое-что многозначительно звякнуло, я двинулась к калитке. Слой разноцветных влажных листьев пружинил под ногами. Ночевать сегодня я здесь, конечно, не собиралась, но на всякий случай купила кое-что из продуктов про запас, а заодно — бутылку красного вина. Потом уже разведаю, где поблизости магазины, а пока было не до этого. Для начала нужно было осмотреть свою дачу, понять, что нужно докупить, что заменить, что требует ремонта. Хотя хозяева убеждали, что все в доме в рабочем состоянии, ведь их бабушка жила и не жаловалась. Сказали, что она даже зиму там проводила!

С натугой отперев длинным ключом массивный ржавый замок, криво висевший на петлях, я потянула на себя входную дверь. Тяжелая створка поддалась не сразу, мне пришлось ее подергать. Петли нервно скрежетнули, и она наконец приоткрылась. Из проема дохнуло застоявшейся пустотой, и в ту же секунду сердце болезненно сжалось, а невидимые ледяные иглы прошили кожу, как бывает от внезапного разочарования. Я вдруг сразу поняла, что в этом доме уже давно никто не жил. Скривившись, я шагнула внутрь. Здесь было сыро и промозгло, несмотря на то, что почти весь сентябрь простоял довольно теплым и солнечным, и лишь в последние пару дней пришли мелкие дождики. Откуда-то тянуло плесенью, гнилыми досками и еще чем-то неприятно-сладковатым.

Я оставила пакет у входа и медленно прошлась по необитаемым комнатам, разглядывая обстановку. С каждым шагом меня все сильнее окутывала тоска и ощущение бессилия. Мне вдруг вспомнились документальные фильмы про Припять, и то, как мы с бывшим лазили по заброшенной военной части, где казармы были примерно в таком состоянии. Лоскутные покрывала на узких железных кроватях казались сырыми даже на вид. В коридоре стоял невысокий, еще советских времен, холодильник с приоткрытой дверцей, грязный шнур с выдернутой из розеткой вилкой тянулся по полу. Там же на бревенчатой стене висели клочья пыли и отрывной календарь лохматых годов. Внутри двойных оконных створок клубилась грязная паутина, по цветастым шторкам ползли серые пятна плесени. На одном из подоконников стояла пыльная банка с засохшим, скорченным букетом физалисов.

В самой большой из комнат треть пространства занимала каменная печь с зияющей пастью очага, вокруг которой, как вокруг грязного рта, чернела копоть. Порывшись в глубине рюкзака, я нашла старую, почти пустую зажигалку, которую таскала со времен какого-то давнишнего похода с коллегами на шашлыки. Вытащив из кармана куртки скомканные чеки, которые забывала выбрасывать, я подожгла их и сунула в жерло печи. Бумага быстро прогорела и погасла, дым пошел в комнату.

На стене висели пустые рамки из-под фотографий, в некоторых оставалось треснутое стекло, часть осыпавшихся осколков хрустнула у меня под ногой, когда я подошла ближе. Однажды из деревенского дома моего бывшего тоже стащили старинные снимки его родственников. Потом выяснилось, что от воров пострадало много домов на нашей улице. Черно-белые фотокарточки, оказывается, скупали как винтаж для оформления интерьера. Бродяги и выпивохи залезали в дома и крали последнюю память о дедах и прадедах, чтобы продать за копейки и пропить. Я однажды как-то зашла в кафе с интерьером, оформленным в стиле ретро. Там был коллаж на всю стену из таких фотографий: выцветших, блеклых, местами порыжевших или потрескавшихся. С них глядели чересчур серьезные люди с ровной осанкой и напряженными перед камерой лицами, со старомодными прическами и нарядами. Возможно, эти карточки тоже попали на стенд не слишком честным путем. Мне стало неприятно там находиться, и я, ничего не заказав, ушла.

Еле передвигая ноги, я закончила обход. Дом выглядел безжизненным и мертвым. Если тут когда-то жила старушка, было даже непонятно, в какой из комнат. Они были все одинаково бесприютные.

Я вышла на улицу, чтобы более тщательно осмотреть дом снаружи и территорию. Дверка на чердак была распахнута, под ней валялась приставная деревянная лестница. С крыши свисал перекошенный желоб для воды, за мутными окнами не просматривались комнаты. На заднем дворе, за кустарником и бурьяном проглядывали холмики бывших грядок. Там же виднелась пара неухоженных яблонь. Под одной из них стояла треснутая бочка для дождевой воды, из опрокинутого железного ведра наполовину высыпались прелые листья и гнилые яблоки. Мне показалось, что я чувствую их тяжелый кислый запах. С какого, интересно, года они тут?

У меня задрожал подбородок. Я не представляла как тут можно жить. О чем я только думала? Кто покупает дом, не глядя? Разве я смогу сама тут все починить, восстановить, даже просто убрать? Тут все трухлявое, сырое. Да тут находиться просто страшно. Я даже печь растопить бы не рискнула, тем более, что дымоход был засорен. А впрочем, я и топить ее не умела. Хорошо, хоть электричество работало. В каждой комнате под потолком висело по лампочке, где-то даже под абажуром. Зажглись при проверке не все. Да и те, что были исправны, светили настолько тускло, что вечером, наверное, в этом доме становилось просто страшно. Здесь только фильмы ужасов снимать. Ничего не скажешь, выгодное вложение. А как я радовалась-то! Как еще недавно восхищалась сама собой и своей гениальной идеей купить домик в деревне!

От этих мыслей меня захлестнула волна жуткого, выжигающего все изнутри стыда за собственную глупость и столь преждевременную радость. Боже, какой же дурой я выглядела перед продавцами этого дома, да и перед агентом. А я еще, чуть ли не раздуваясь от гордости, с таким важным и значительным видом вычитывала договор, буквально по буковкам его разбирала, мол, меня не проведешь, я хоть и не юрист, но ушлая. Все подводные камни найду!

Камней я не нашла и в итоге договор подписала. Как же они небось надо мной ухохатывались потом. Обвели вокруг пальца простофилю. Неужели неутоленное желание обладать домиком в деревне так на меня подействовало? А ведь я словно под цыганским мороком была. Согласилась купить без просмотра. Кто так делает?..

Начиная всхлипывать, я доволочилась до крыльца и грузным мешком осела на верхнюю ступеньку.

Я, скорчившись, сидела на полусгнивших ступенях своего «нового» крыльца и беззвучно всхлипывала. Все было сырое и влажное, под стать настроению: мое лицо с потеками слез, воздух, наполненный крошечной осенней моросью, буйно разросшаяся трава на заднем дворике и едва заметная тропинка от крыльца к калитке. Слой первых опавших листьев, устилавших двор, и две нижних ступеньки, скользких от дождя. Сыростью тянуло и из дома через плохо притворенную дверь — но не влажной свежестью, как с улицы, а затхлостью и плесенью.

Я уже успела нарыдаться всласть, а теперь сил уже почти не осталось, да и слезы почти все вытекли. Поэтому мне оставалось судорожно вздрагивать: уже больше по инерции, а не от горя. Горе тоже как будто куда-то исчезло, в душе воцарилась пустота — прекрасный рассадник злости, самоедства и прочих уничижительных действий, направленных на саму себя, когда уже поздно что-либо менять.

Обратного хода действительно не было, исправить ситуацию не представлялось возможным.

Что я могла? Попробовать восстановить дом? Точнее, эту старую отсыревшую рухлядь, которую язык не поворачивался назвать избой.

Снести все к чертям и воздвигнуть на этом месте новый?

Или просто забить на ситуацию, забыть, что у меня есть это замечательное недвижимое имущество, сожравшее все мои накопления, которые я так лелеяла и берегла для особого случая, и никогда больше сюда не возвращаться? Когда-нибудь дом перейдет по наследству к моим дальним родственникам, узнавшим о моем существовании в момент передачи того самого наследства. То-то они обрадуются! Такой гадюшничек в подарок! Хотя, может быть, у них хватит сил и средств что-то с ним сделать. А у меня их нет. Снести и построить новый — уж точно. А восстановить?

Я обернулась и, насколько смогла, вытянула шею, чтобы, не вставая со ступени, осмотреть фасад обветшавшего сруба. Нет, нечего тут восстанавливать. Снаружи-то еще более-менее, но я уже побывала внутри, и соваться туда мне больше не хотелось.

Между тем стало смеркаться. Сентябрьские сумерки надвинулись будто из ниоткуда, быстро и незаметно, пригнав заодно с собой вечернюю прохладу. Ночевать в сыром, нетопленном, неприятно пахнущем доме я, конечно, не собиралась, поэтому полезла в телефон, чтобы вызвать такси.

Связи не было. Не интернета, а вообще любой связи, даже телефонной. Ни единой рисочки возле значка антенны. На всякий случай я перезагрузила телефон, но ничего не изменилось. Я шумно, с голосом, выдохнула, постаравшись вложить в этот стон всю свою досаду и злость. Затем слезла наконец со ступеней и в нерешительности застыла посреди двора. Особняк, монолитной стеной прижимавшийся к моей ветхой лачужке с левого боку, чернел погасшими окнами, как слепыми глазницами. Соседи справа тоже отсутствовали. Их большой дом с угрюмой значимостью возвышался над моим темно-серой тенью без единого проблеска света в глубине. Меня же угораздило притащиться в будний день, а здесь все-таки был не частный сектор, а по большей части богатые дачи. Скорее всего, жильцы наведывались сюда только по выходным.

На улице совсем стемнело, по-осеннему быстро. Где-то совсем вдалеке надрывно залаяла собака, и снова воцарилась тишина. Я подошла к забору, выполнявшему больше функцию обозначения территории, чем заградительную: через редкий щербатый штакетник высотой по пояс спокойно просматривался весь двор. Длинная улица, на которой находился мой новый дом, погрузилась в темень: пугающую, с шевелящимися придорожными тенями. Почти сразу вдоль нее с сухим электрическим треском стали зажигаться желтые фонари, но как-то нестройно, через один. Свет в них подрагивал, моргал, отчего двойные тени, неравномерно растянутые в одну сторону, и укороченные в другую, покачивались и клубились. Пустые хмурые дома, казавшиеся нежилыми и заброшенными, незрячими фасадами выдвигались из темноты под рассеянный, дерганый свет.

Мне нравилось смотреть в похожую черноту, когда я находилась на ярко освещенной улице своего района, смежной с частным сектором. Тогда в груди что-то трепетало, и захватывало дух. Так и хотелось дать волю воображению, представить, а что же там дальше, за этими пустыми, спящими домами? А потом, наглядевшись, намечтавшись, спокойно шагнуть в яркое пятно света от лампы на порог родного подъезда. Здесь спасительного света и тепла не было, за спиной стоял лишь неприветливый, чужой мне дом.

Я осторожно, чтобы не испачкаться, скинула ржавый крючок с калитки, вышла на дорогу и, встав напротив калитки, вгляделась в конец улицы, по которой, наверное, можно было добраться до автобусной остановки. Но мне совершенно не хотелось идти под тусклыми фонарями в это дрожащее темное пятно, которым заканчивалась пустынная улица, и я вернулась во двор. Еще несколько раз проверив телефон, походив с ним взад-вперед, поднимая вверх, словно это должно было помочь поймать сигнал, я убедилась, что все бесполезно. Кажется, мне предстояло ночевать тут. От идеи пройтись и поискать редких дачников, предпочитавших отдых по будням, я сразу отказалась. Я даже не могла понять, чего больше боюсь: бандитов, маньяков или потусторонних сил. Хотя, впрочем, бродяги вполне могли посещать эти места, пока дома пустуют. Кто-то же стащил фотографии.

Меня охватило ощущение полной безнадеги и бессилия. И отчасти — нереальности происходящего. Когда ты стоишь и думаешь, неужели это случилось со мной? Вроде ничего сверхъестественного, ничего особенно ужасного, и тем не менее, такая тоска в сердце, такая безысходность. Кажется, будто ты навсегда выпала из нормального течения жизни. Хотя мне всего лишь предстояла одна очень неприятная ночевка. Подумаешь, в семнадцать лет как-то зимой в подвале с крысами ночевала, даже заснуть смогла — прямо в полушубке, на лавочке! И страшно не было. Правда, я была с друзьями, и в те дни эта ситуация, скорее, казалась приключением, а не бедой. И в том подвале была оборудована база для репетиций музыкальной группы, играющей в стиле хеви-метал. Ну как оборудована… Интерьер в стиле «Грязный подвал и на стенах женщины…» Но мы там часто собирались, поэтому место уже почти родным стало, да и трубы отопления прямо по стенам шли.

А здесь был чужой холодный дом, и как мне расположиться на ночь, я пока не представляла, кроме того, что спать, конечно, предстояло в одежде. Зато я порадовалась своей предусмотрительности: не зря я прихватила с собой вина! Накидаюсь так, чтобы себя не помнить. Зато притупится страх, а главное, будет не так мерзко и противно от отсыревших покрывал и неприятного запаха. А завтра, как только рассветет, если даже связи не будет, доковыляю как-нибудь до остановки. А может оттуда такси и вызову.

Я вдруг подумала, что необязательно ждать ночи в промозглом и сумрачном доме. Можно попробовать разжечь на заднем дворе костер, сидеть там, пить и греться, пока глаза слипаться не начнут. Все уютнее, чем внутри. А когда уже сил совсем не останется, доползти до кровати и немного поспать.

Эта мысль, побуждающая хоть к какому-то действию вместо самобичевания, меня немного приободрила. Я решила еще раз обойти дом, чтобы выбрать наименее неприятное место для ночлега, а заодно поискать бумагу для розжига, да и дрова, возможно, были припасены, раз печь стояла. Какие-то не прогоревшие головешки можно было прямо из ее очага перетаскать на кострище. Кстати, насчет вина, кажется, тянуть уже смысла не было. Вечерний холодок уже проникал за воротник, и пора было начинать греться изнутри.

Я зажгла тусклую лампочку в комнате с печью и перетащила на небольшой, грубо сколоченный стол пакет с продуктами. Переживания слегка отступили, и на передний план резко выдвинулся голод. Из запасов у меня была ветчина в вакуумной упаковке, черный хлеб, яблоки и картофельные чипсы. Еще я взяла с собой доширак, но в этих условиях не смогла бы вскипятить воду. Я буквально на весу, чтобы не касаться грязного стола, отрезала толстый ломоть хлеба и почти такой же кусок ветчины, умяла их в один присест и сделала вторую порцию. Хорошо, что догадалась прихватить с собой походный нож, а еще плотные пластиковые стаканчики. Даже от одной мысли чтобы использовать местную посуду, становилось тошно. Утолив голод, я запила бутерброды вином, вооружилась мобильным для более яркого освещения и отправилась исследовать дом.

От этой прогулки мой боевой настрой слегка сдулся. Ни одно спальное место не вызывало желания не то чтобы переночевать на нем, а даже присесть. Однако нужно было что-то выбрать. Я остановилась на самой маленькой угловой комнатке по левую сторону от входа, где едва умещалась кровать, широкая тумбочка и платяной шкаф с облупленной, местами вздувшейся полировкой. В небольшом помещении был шанс согреться хотя бы своим теплом, да еще надышать. Да и покрывало на кровати выглядело наименее заплесневевшим. Свет здесь тоже зажигался, что сыграло в пользу этой комнатки. Я решила спать при свете.

Определившись с ночевкой, я побрела по дому в поисках бумаги, дров или хотя бы деревяшек, которые не жалко было сжечь. Точнее, мне здесь вообще ничего было не жалко, главное, чтобы это реально было перетащить на задний двор. Для этих целей я присмотрела пока только парочку стульев.

Я медленно ходила по дому, подсвечивая себе мобильным и отпивая понемногу вино из стаканчика. То ли я уже устала переживать, то ли потихоньку начинало действовать «успокоительное», но даже страх в полумраке едва освещенных комнат у меня почти отступил. Я нашла несколько старых журналов, которые можно было бы пустить на розжиг, и отложила на всякий случай пару толстых книг: если вдруг влажные глянцевые страницы не захотели бы гореть. От мысли, что я собираюсь жечь книги, мне стало не по себе, и я решила оставить их на крайний случай. Кружок фонаря вдруг высветил в стене рядом с моей «спальней»» дверь, на которую я вначале не обратила внимания, может, потому что она была наполовину занавешена куском грязной гобеленовой ткани. С надеждой, что это кладовая с дровами, я сдернула ткань и вошла внутрь. Свет здесь тоже удалось зажечь, но это оказалась вовсе не кладовая. Увиденное настолько меня поразило, что я даже отступила от двери на пару шагов и в оцепенении застыла.

Я готова была увидеть в этой каморке что угодно, но только не это. Мне кажется, я бы меньше удивилась, обнаружив здесь ступу и метлу, ведьмовской колпак и котел для зелий — любую странную вещь, на которую было способно мое воображение. Склад оружия или каких-нибудь жутких кукол, церковную утварь или просто бессистемно собранное барахло, которым порой завалены квартиры сумасшедших. Даже оклеенные фольгой стены, наверное, удивили бы меня меньше. Наверное, я даже проще восприняла бы ситуацию, найдя в этой темной тесной комнатушке мумифицированный труп!

Хотя, конечно, это спорный вопрос. Допускаю, что мне так только казалось, а увидев в каморке мертвеца, я бы улепетывала с воплями, уже не пугаясь тусклых желтых фонарей и ползущих вдоль дороги теней. Бежала бы, как выражался мой бывший, высоко подбрасывая колени! Но все же вещь, которую я обнаружила, совершенно не вязалась ни с деревенской избой, ни со старушкой, якобы доживавшей тут последние дни.

Озадаченно и вместе с тем заинтересованно я таращилась на крашеный в коричневый цвет пол каморки. Между плотно сбитыми досками были выпилены окошки, из которых выступали металлические предметы необычной формы и неизвестного мне назначения. У противоположной входу стены внизу в деревянный пол было врезано нечто, напоминающее приборную доску из фантастического фильма об альтернативном развитии технологий: о машинах на паровых двигателях, о дирижаблях и самоходных механических повозках. Панель была сделана из потемневшей бронзы, с черными кнопками, переключателями и резисторами, круглыми экранами из толстого стекла, за которыми прятались цифры и непонятные знаки.

По всей площади комнатушки из пола то тут, то там выступали шестеренки, две из которых соединяла металлическая гусеница, скрученная лентой Мебиуса; медные цилиндры, усеянные штырьками, небольшие рубильники, странные пластины с зубчатыми краями, кнопки, рычаги с многоступенчатым переключением. Это была полная и бессмысленная на первый взгляд мешанина приборов. Как будто множество разных механизмов разобрали, вытащили из каждого по одной-две детали, сгрудили все здесь и беспорядочно приделали к полу.

Однако каким-то шестым чувством я ощущала, что запчасти связаны между собой, и у каждой есть определенная функция. Все это напоминало какую-то невообразимо сложную головоломку. Я попыталась представить старенькую, немощную бабушку, ползающую на коленях по полу и переключающую сморщенными пальцами рычажки, и меня слегка качнуло от этой безумной картинки, будто созданной у меня в голове кистью Сальвадора Дали.

Казалось невозможным даже предположить, каково истинное назначение этих приспособлений. Может, все было намного проще? Нужно было из чего-то сделать пол, но не хватило материала, вот его и собрали из первых попавшихся железок. Хотя как же, первых попавшихся! Такие вычурные детали еще нужно было поискать.

Несколько элементов этой странной конструкции находилось и в стене. Медный диск с отверстиями вдоль окружности, большая замочная скважина с ключом, металлические стрелки за круглым окошком, пузатые медные колбы, соединенные витыми медными трубками и напоминающие самогонный аппарат. Я задумалась. Может, это оно и было? Тогда ничего удивительного, что эта ерунда находилась в бабкиной избе. Самое подходящее для того место. Только вот для деревенских самогонщиков устройство выглядело чересчур уж сложно и мудрено.

Я шагнула в каморку и в нерешительности потопталась по полу, стараясь не наступить на непонятные металлические элементы. В одном месте были две зеркально расположенные выемки, похожие на большие человеческие следы, но я специально держалась от них подальше, мало ли что. Усевшись на колени, я поставила стаканчик с вином на пол и попыталась разглядеть, что за цифры скрывались за толстым стеклом, но оно было настолько мутным и исцарапанным, что в сумрачном свете ничего не вышло различить. Дотянувшись до ближайшего рычажка, я передвинула его на другую сторону. Мне показалось, что в ответ где-то в глубине дома раздался короткий скрип или треск. Я на всякий случай вернула рычажок обратно и поднялась. Кажется, с этой загадкой лучше было разбираться при свете дня.

В голове уже начинало шуметь от вина, а до ночи было далеко. Мне еще предстояло развести костер. Странный механизм я решила изучить потом. Хотя не уверена, что смогла бы хоть что-то понять. Я вышла из «аппаратной», как для себя окрестила эту комнатку, прикрыла за собой дверь и, прихватив стулья, отведенные на растопку, отправилась во двор.

К моей радости и облегчению за домом в зарослях травы и кустарника обнаружилась лавочка, а рядом с ней — небольшая прогалина, укрытая лишь жухлыми листьями. Там ничего не росло, видимо, долгое время на этом месте разводили костер. Я, призвав на помощь всю свою злость на ситуацию, ногами разломала старые стулья и соорудила из их останков подобие шалаша. Сунув внутрь скомканные страницы журнала, я попыталась их поджечь. Жалкий огонек пополз по краю глянцевой бумаги, почти погас, затем снова появился. Шансы на то, что костер разгорится, все же были. Мне не хотелось уничтожать всю легкую мебель в доме. Крадучись и оглядываясь, хоть следить за мной было и некому, я подобралась к ветхому забору и почти без труда отодрала несколько штакетин. Они выглядели чуть более сухими, чем ветки, валявшиеся во дворе. Дождавшись, когда наконец загорится ножка стула, я подбросила в огонь парочку досок. Сырые дрова заходились с трудом. Пламя лениво и будто с отвращением лизало подолгу с боков каждую деревяшку, прежде чем окрасить оранжевым цветом. Но наконец костер стал разгораться, на заднем дворе посветлело, и я сходила в дом за вином. Заодно прихватила оттуда пару покрывал в качестве подстилки и в надежде хотя бы немного подсушить их у костра.

Я сидела на заднем дворе уже больше часа, понемногу отхлебывая вино и подбрасывая в огонь доски, которые предварительно «сушила», расставив на ребрах вокруг костра. Тот довольно хорошо разгорелся, и я почти не ощущала прохлады. Тепло разливалось по жилам, у меня даже заметно поднялось настроение. Над деревней сгустилась ночь, небо было черным и беззвездным из-за туч. Вокруг стояла полная тишина, слышно было лишь потрескиванье поленьев — настоящее, не фальшивое, как в моем экранном камине во время пятничных посиделок на пледе.

Если абстрагироваться, попытаться хотя бы какое-то время не думать о том, что натворила, купив полуразваленный дом, то можно было даже получать удовольствие. Наслаждаться загородной тишиной, запахом осени и горящих углей, пусть иногда дым и попахивал не очень приятно, когда прогорало гнилое дерево. Мои недавние страхи отошли на задний план. Про странную комнату с железками я старалась не думать. Сейчас я ощущала ностальгию и легкую грусть, даже уют. Мне вспоминалась дача бывшего, где я так любила отдыхать. Мы каждый заезд по вечерам разводили там костер, с шашлыками или без.

Перед этим я уже успела повспоминать и недавнюю работу, с которой пришлось уйти, и коллег, так быстро меня забывших, словно, выпав из рабочего коллектива, я утеряла всю свою личностную ценность и больше не представляла интереса. Как сквозь плотную пелену в памяти вставало недавнее разочарование, долгие рыдания на крыльце и ужас от предстоящей ночевки в холодном недружелюбном доме. Сейчас острые переживания сгладились, и я, глядя на пляски огня, почти равнодушно размышляла о том, что мне не удастся перепродать этот дом. Вряд ли в ближайшем обозримом будущем найдется еще одна такая же дурочка и лохушка, готовая приобрести эту рухлядь, не глядя. Да я и обмануть бы не смогла. У меня просто не поднялась бы рука тыкать в нос живописными, но сильно просроченными фотографиями новенького фасада со свежеокрашенными наличниками на окнах и несуществующим внутренним чистеньким убранством. И почему я такой честной выросла? Сколько раз уже по этому поводу переживала. Даже сдачу в магазине бегу возвращать, когда меня случайно в мою пользу обсчитывают. А это значило, что я либо продам этот чудесный дом за сущие копейки, либо он останется со мной.

Чем больше отдалялся момент сделки, тем сильнее меня удивляла беспечность, с которой я согласилась приобрести недвижимость без просмотра. Они с двух сторон на меня насели — семейная пара и агент по продаже недвижимости — и убедили поскорее подписать договор и отдать деньги. Наследница с мужем якобы очень торопились, потому что уезжали и срочно нуждались в деньгах. А так как просили они не очень много (я-то была уверена, что дом в хорошем состоянии), то, по их словам, из желающих купить дом выстроилась очередь. Им требовалось быстрое решение, и при заминке меня бы вычеркнули из списка покупателей.

Я так боялась упустить этот шанс, спугнуть удачу! Ведь все так идеально сложилось: меня осенило идеей, почти сразу нашелся дом мечты. Я гнала прочь сомнения, отмахивалась от вроде бы закономерных вопросов. Например, меня немного удивило, почему наследница не предложила в первую очередь участок соседям. Думаю, что обеспеченные хозяева домов по обе стороны от моей лачужки с готовностью расширили бы территорию за счет моей, снеся старую избу ко всем чертям. Но у меня почему-то язык не повернулся спросить об этом. Так уж все радужно выглядело, так удачно складывалось, что мне не хотелось разорвать контакт.

Я словно нарочно сама себе все испортила. Ведь из подсознания какие-то зачатки здравого смысла вопили: подумай, Ульяна, подумай! А у меня в воображении уже колыхались луговые травы, цвел клевер, наливались яблони на заднем дворе собственного участка, водили хороводы опавшие листья на ветру, посвистывали угли вечернего костра. И слова «Моя мечта сбылась!» гигантским транспарантом, бегущей рекламной строкой перечеркивали любую попытку мне помешать. Я уже жила там, в этом уютном деревенском уголке. Не видела подвоха, не чуяла обмана, не замечала фальшивых улыбок и сладких голосов, распевающих, как мне повезло, что у них нет времени на поиски более выгодной сделки. Но меня не кинули на деньги мошенники, продав воздух. Дом действительно существовал, и все документы были в порядке. Просто я заплатила за него, наверное, в несколько раз больше, чем он стоил, отдав почти все сбережения. А жить в нем не могла.

Эх, была бы не одинока, был бы у меня кто-то, может, помог бы, подсказал. А так и посоветоваться-то не с кем… Все, всегда и везде сама. Мне кто-то говорил, мол, это же здорово, все эти неурядицы так закаляют характер. Ты можешь гордиться тем, что самостоятельная и сильная! Да, конечно. Нас имеют, а мы крепчаем. Я бы лучше предпочла быть везучей размазней, а не неудачницей с закаленным характером.

Отогнав унылые мысли, как назойливую осеннюю муху, я подбросила в кострище очередную доску. Тяжелая деревяшка выбила сноп искр из углей, и огонь вдруг с легким свистом попрятался в черных головешках, лишь поглядывая из них множеством оранжевых глаз. Видно, эта доска оказалась слишком сырой: из почти погасшего костра потянулся непрозрачный белый дым, который легкий ветер так и норовил отнести в мою сторону. Я закашлялась до слез и замахала руками, поерзала туда-сюда на лавочке, но клубы едкого дыма старательно ползли за мной следом, забиваясь в нос.

Вытянув в сторону костра обе руки, я сложила пальцы в кукиши и забормотала, как в детстве:

— Куда фиги — туда дым, куда фиги — туда дым…

Внутри костра что-то зашипело, словно он фыркнул в ответ на мою глупую шутку, и дым потихоньку рассеялся, а пламя наконец разгорелось и объяло собой доску. Я снова погрузилась в умиротворенное созерцание. Ведь именно об этом я мечтала, покупая собственный дом. Сидеть в тишине у костра. Жаль, что в этом доме невозможно жить и восстановление его я не потяну, поэтому мечта все равно оказалась несбыточной. Хотя…

Я вдруг со смехом подумала, что можно водить в свой дом людей за деньги, на экскурсию в «аппаратную». Можно даже легенду сочинить, для чего это, откуда, как появилось. Так, глядишь, и накоплю на ремонт или даже на новый дом! Мне стало почти весело. Загадочное устройство в каморке было и в самом деле донельзя любопытным. Что же это все-таки такое?

Огонь внезапно снова стал угасать, уже без видимых причин. Ничего не понимая, я поворошила угли длинной суковатой палкой, а потом вдруг ощутила на лице крошечные капли. Заморосил едва заметный дождик, но и его влаги хватило, чтобы пламя сникло. Я с надеждой ждала, что он прекратится, но он только сильнее расходился. Наконец я поняла, что если не уберусь сейчас же, то спать придется не только на отсыревшей постели, но и в мокрой куртке, и сушка покрывал у костра тоже пропадет зря. Я сгребла их одной рукой, второй ухватила бутылку с остатками вина и побежала в дом. Умирающий огонь несколько секунд еще подсвечивал мне путь, а затем дождь победил, и по ступеням я взбиралась почти в полной темноте. Повезло, что лампочки над крыльцом и на открытой веранде, работали, что было даже удивительно.

Дождь тем временем уже полил вовсю. Пока я запирала на засов входную дверь и, спотыкаясь в темноте прихожей, пробиралась почти на ощупь, мне было слышно его стук. Я отнесла не успевшее намокнуть покрывало на кровать, где собиралась спать. В этой угловой комнатушке дробь дождя слышалась особенно хорошо. В своих мечтах о доме я так жаждала услышать, как он барабанит по крыше, но этот словно царапал по ней когтями и скребся в окна. Мне снова стало не по себе. К счастью, у меня была припасена еще одна бутылка вина.

«Пусть завтра я проснусь с ужасным самочувствием, зато сегодня сберегу нервы», — решила я.

«Лекарство от страха» помогло. Шорохи, стуки и скрипы стен перестали пугать. А заодно пробудилась глупая бравада и пьяная потребность в суете. И вроде я чувствовала сильное желание спать, однако теперь мне во что бы то ни стало нужно было продержаться как можно дольше. Правда, не знаю, зачем. Скорее всего, подсознательно я прощалась с домом, понимая, что это моя первая и последняя ночь, проведенная в нем. Хотелось накопить немного больше воспоминаний, пусть даже мутных, о своей несбывшейся мечте.

Желание развернуть бурную деятельность разбивалось о реальность: мне было совершенно некуда себя применить. Я даже пьяную эсемеску никому не могла послать, потому что связи не было! И я, отхлебнув очередной глоток, бодрым, но петляющим шагом отправилась в «аппаратную». Боевой настрой, переполняющий меня, подавил прежнюю рассудительность. Я смело встала обеими ногами в выемки, напоминавшие следы. Мне тут же показалось, что пол подо мной слегка просел, и я качнулась, отчего мне сразу стало смешно. Ага, конечно, это просто древние весы! Сейчас на циферблате за толстым стеклом покажут мой вес, да не в килограммах, а в каком-нибудь старинном измерении. Переступив на деревянный пол, я опустилась на колени и внимательно осмотрела части механической композиции. Больше не осторожничая, я принялась рьяно вертеть регуляторы, щелкать рычажками и даже покрутила диск на стене.

И даже несмотря на затуманенный алкоголем рассудок, меня немного смутило, что все переключатели так хорошо откликаются и поддаются, ничего нигде не заедает, не застревает. Словно этим механизмом часто пользовались, в отличие от всего остального в доме. А по идее, он же должен был заржаветь. Я уселась по-турецки на холодном полу и задумалась, ржавеет ли бронза, и бронза ли это вообще. Подсказчика в виде всезнающего интернета со мной не было, поэтому я махнула рукой и тут же об этом забыла, увлеченно передвигая очередную металлическую ручку по длинному, изогнутому лабиринтом пазу.

В какой-то момент мне померещилось быстрое движение на стене. Метнув туда взгляд, я увидела, что за мутным стеклом меняются цифры и знаки: белые с черным шрифтом пластины быстро перелистались с тихим металлическим стрекотом, пока не застыли с новыми данными. Я подползла к стене, дохнула на стекло и протерла его рукавом, но так и не смогла ничего разобрать при скудном освещении. Я зачем-то постучала ногтем по стеклу и потянулась к очередной шестеренке: мне показалось, что она повернулась на несколько градусов. В эту минуту я вдруг различила негромкое тиканье. Было непонятно, откуда доносится этот звук. Казалось, что тикал весь дом, будто он являлся гигантской бомбой, для которой я только что установила старинный механический таймер. Интересно, когда должно было бабахнуть? Наверное, все было указано на циферблате, но я не могла прочесть.

Меня вдруг окутало равнодушие к происходящему, и я ощутила невероятную усталость. Вроде бы происходило что-то страшное, но меня оно не пугало. Как будто страх существовал отдельно от меня: он был, но я его не чувствовала. Кажется, все-таки нужно было поспать. И не стоило откупоривать вторую бутылку. Я с трудом поднялась и, шатаясь, побрела в свою временную спальню, вяло удивившись, когда это успела погасить там свет.

Войдя в комнатушку, я повернула выключатель и порадовалась, что лампочка здесь оказалась самая яркая. А может, ей просто проще было освещать небольшое пространство. В комнате даже было не холодно. Наверное, нагретое на костре покрывало отдавало свое тепло. В общем, все выглядело не так и плохо. Я, брыкаясь, сбросила кроссовки и прямо в куртке завалилась поверх покрывала. И что удивительно, подушка не воняла ни плесенью, ни подвалом. Мне даже показалось, что она пахнет таким хорошо проглаженным бельем. Но тому виною, наверное, стали винные пары, забившие мне нос. Ну и замечательно. Так вполне можно было жить.

«Это, наверное, от яркого света кажется, что теплее, — размышляла я, проваливаясь в сон. — Как будто лампочка способна нагреть помещение. Что-то из нашего прошлого, некая общая генетическая память о времени, когда мы грелись у костра. Чем выше пламя, чем ярче огонь, чем дальше его видно — тем он жарче…»

Перед мысленным взором плясал огонь, внутри которого вертелись огромные шестеренки. Они что-то перемалывали, крутились, скрежетали, а я все складывала и складывала чудну́ю головоломку на бронзовом полу…

Я проснулась от сильной жажды, а заодно от еще одного естественного желания. С хриплым стоном, не открывая глаз, я поднялась и села на кровати, пытаясь ногами на ощупь отыскать обувь. Ничего не нашлось. Я вышла из комнаты босиком.

Питьевую воду я привезла с собой в пакете с продуктами, и еще полбутылки должно было остаться в рюкзаке. Вытянув перед собой руки, я шла по темной избе, натыкаясь то на стул, то на дверной косяк. Мне казалось, что я оставила везде, где смогла, лампочки включенными. Сейчас во всем доме была полная темень, и только желтый, неяркий прямоугольник света сочился из моей спальни.

У меня почему-то не получилось обнаружить ни пакет, ни рюкзак. Чертыхнувшись, я толкнула дверь из теплой части дома, прошла, цепляясь за стену, до выхода на улицу и долго пыталась справиться с запором. Мне казалось, что я перед сном всего лишь задвинула засов, а здесь откуда-то взялся замок, и я, подпрыгивая на пороге от почти нестерпимых уже позывов организма, никак не могла сообразить, в какую же сторону и сколько поворотов сделать.

Наконец я оказалась на крыльце. Ступни в одних носках тут же заледенели, и я заскочила обратно в дом. В неверном свете утренних сумерек я увидела стоявшие у порога черные войлочные ботинки на молнии, сунула в них ноги и снова вышла на улицу. В нос мне ударил сонм осенних запахов. Дождя уже не было, в полупрозрачном воздухе висели крошечные капельки тумана. Серый рассвет медленно обволакивал небо.

Туалет находился за домом. Лезть туда через кусты и мокрую траву совсем не хотелось, и я подумала, что ничего страшного не случится, если присесть где-нибудь поблизости. Дождик все смоет. Облегчившись прямо у крылечка, я блаженно вытянулась во весь рост, оглянулась по сторонам и обомлела.

Богатые дома по обе стороны от моего дома исчезли. Они больше не нависали с боков, закрывая обзор. Вместо них почти сразу за забором, который показался мне более целым, чем вчера, начинался лес. Мало того, лес вообще полностью окружал мой участок: за калиткой не оказалось улицы с желтыми фонарями. Там тоже стояла стена деревьев. От моей ограды ее отделяла небольшая полянка, пересеченная узкой тропкой.

Я на несколько секунд крепко зажмурилась и сдавила двумя пальцами переносицу. Открыв глаза, я увидела все ту же картину: вокруг был глухой лес. Ерунда какая-то. Зря я все-таки вчера вторую бутылку откупорила, неважно она на меня подействовала. Мне еще ни разу в жизни не случалось напиваться до галлюцинаций, и это было страшно.

Я замерзла и совершенно не выспалась. Наручные часы показывали шесть часов. Единственно верным решением было вернуться в дом и доспать. Тогда все и прояснится. В голове-то уж точно. Единственно, мне до ужаса хотелось пить. В поле зрения попал уличный рукомойник с кружкой. Вчера, видимо, была в таком настроении, что даже его не заметила. Я брезгливо взяла кружку кончиками пальцев. На вид она казалась чистой, внутри поблескивала вода: возможно, дождевая. Жажда оказалась сильнее, чем отвращение. Я одним глотком влила в себя воду — она показалась мне необычайно вкусной, почти сладкой — и, не оглядываясь на воображаемый лес, вернулась в дом. Там добрела до своей комнаты и рухнула на кровать.

Сон, готовый свалить меня с ног прямо на улице, теперь ко мне не спешил. Мне до сих пор хотелось пить, а голова была забита беспокойством о психическом здоровье. В итоге мне все же удалось ненадолго заснуть — нездоровым, прерывистым, мучительным сном. Однако, вопреки вчерашним опасениям, после пробуждения чувствовала я себя неплохо. Хмель то ли ушел «на сугрев» во время ночевки в сырой холодной комнате, то ли выветрился с перепугу. М-да уж… Много всего в моей жизни случалось, но чтобы допиться до чертиков или белочек, а точнее, до пространственных галлюцинаций!.. Кажется, я уже никогда не стану прежней. Мне сейчас даже перед собой было стыдно.

Сунув ноги в уродливые войлочные ботинки со стоптанными задниками, я торопливо прошаркала к входной двери, чтобы поскорее рассеять ночное наваждение. Распахнув тяжелую дверь, я почти вывалилась на крыльцо и несколько минут просто глубоко дышала, втягивая ноздрями студеный осенний воздух. Пахло подмороженной травой, прелой листвой и дымком. Я блаженно закрыла глаза и пару минут стояла, почти не ощущая утреннего холода. На какие-то мгновения я даже ощутила себя счастливой оттого, что купила этот дом. Столько раз в мечтах я представляла себе момент, как с утра выхожу на порог своего дома и дышу свежестью. Но очень быстро промозглый воздух заполз под тонкий свитер, и мне стало неуютно. Я даже не подумала набросить куртку перед выходом. Только вот с какой радости я ее вообще сняла? Ведь мне пришлось спать в отсыревшем доме без отопления, и поэтому я легла в верхней одежде. А сейчас там было сухо и тепло. Как так?

Я открыла глаза и, не спускаясь с крыльца, осмотрелась. Грудь сдавило от безысходной тоски и фатальной уверенности в грядущей беде. Вокруг все так же стоял стеной лес, над ним низко свешивались серые, угрюмые тучи. Двор по-прежнему был густо засыпан ржавой листвой, но дорожка от крыльца до калитки была как будто недавно подметена. К влажной утоптанной земле прилипло лишь несколько свежих опавших листьев. За оградой тропинка продолжалась, тонкой, извилистой змейкой убегая в лес.

Я еще зачем-то постояла, безнадежно таращась на невозможное, и вернулась в дом. Только теперь я заметила, что внутри тоже все изменилось.

В избе было не просто тепло, а даже слегка жарковато, и ее наполнял едва заметный аромат горящих поленьев. Но и без этого дом стал почти неузнаваем. Здесь было чисто и довольно уютно, стены не выглядели обветшалыми, да и мебель как будто теперь стояла другая. Пройдя через крошечную прихожую, совмещенную с летней верандой, я шагнула в теплую часть избы и в растерянности застыла на пороге. Почти сразу у входа стояло что-то вроде бюро советских времен: уже довольно изношенного, но аккуратного, с открытой верхней полкой и двумя раздвижными дверками внизу. На его столешнице, укрытой оргстеклом, помимо старых блокнотов и ручек красовался старинный телефон: с бронзовым диском, двумя рогатыми рычагами и причудливо изогнутой массивной трубкой, которая соединялась с деревянным корпусом закрученным в спираль шнуром.

Этого предмета старины вчера здесь точно не было. В каких бы мрачных раздумьях я ни бродила бы по дому, погрузившись в горестные мысли, не обратить внимание на красивейшей антикварное изделие было невозможно. Я медленно подошла к бюро, ватной рукой сняла тяжелую трубку и от неожиданности чуть не уронила: из динамика доносилось ровное гудение. Телефон работал! Мне был знаком этот звук: я еще успела застать аналоговую связь домашней телефонной сети, пока ее полностью не вытеснила цифровая.

Дрожащей рукой я опустила трубку на рычаги и тяжело оперлась на столешницу. Только сейчас я услышала легкое потрескивание за спиной и, слегка повернув голову, скосила глаза на печь, яркую от свежей побелки. В очаге весело поблескивали язычки пламени, беспрестанно перебегая по черным углям. И кто же ее затопил, пока я спала? И заодно прочистил дымоход? Мне вспомнилось, как пыхнуло вчера из печки, когда я бросила в очаг горящую бумажку.

«Значит, вы вошли, переставили мебель, поменяли тарелки… А куда вы дели мою люстру?!» — вдруг вспомнилась цитата из тысячу раз просмотренного фильма. Наверное, Женя из «Иронии судьбы» примерно так себя и ощущал. На полу в Ленинграде. Если следовать этой логике, то я каким-то образом перепутала дом? Возвращаясь с ночных посиделок у костра случайно забрела в чужое жилище? Ага, и там оказалось такое же неимоверно странное устройство в сумрачной каморке, как и в старом бабушкином доме.

Какая-то мысль зудела и царапала, не давая мне покоя, но я не могла ее пока ухватить за хвост. Но связано это было точно с тем любопытным механизмом, в который я зачем-то полезла. Нет, ну а кто бы не полез, обнаружив у себя дома встроенную в пол панель управления, да еще и оформленную под стимпанк?

До меня вдруг дошло, что я не шибко тороплюсь домой, а ведь вчера решила, что с рассветом покину это место. Но во-первых, сейчас в доме было намного уютнее, чем вчера, а во-вторых, как мне его покинуть, если за ночь исчезла вся улица вместе с остальными домами, а единственная тропка ведет в глухой лес?

А с другой стороны, вдруг я сейчас без сознания валяюсь все на той же сырой и холодной кровати, надышавшись какой-нибудь дрянью. Может, тут плесень ядовитая или грибы уже от сырости особенные выросли, а я вдохнула их споры. И ведь никто не придет на помощь. Так и засну навсегда я на этой своей «даче мечты». Перспективка, конечно, вырисовывалась удручающая, но этим было проще всего объяснить происходящие странности. Других вариантов, в общем-то, и не было.

Зато, если я сплю и догадалась об этом, мне позволено было творить все, что угодно! Я так часто делала во сне. Каждый раз, осознав себя в сновидении, я принималась летать, прыгать с крыш, даже иногда колдовать получалось. Я попыталась повыше подпрыгнуть, чтобы зависнуть над полом, но вместо этого, тяжело приземлившись в неудобных войлочных ботинках на крашеный пол, чуть не подвернула ногу. Странные какие-то глюки, недружелюбный сервис.

Я отправилась бродить по избе, внимательно изучая каждую деталь. В отличие от той, где я заснула, эта была вполне себе жилая и ухоженная. Веселенькие стиранные занавесочки с кружевной каймой, вязаные крючком салфетки на деревянных подоконниках… Во второй комнате, побольше той, где было бюро с телефоном, стояла тех же времен широкая полированная тумба с черно-белым телевизором, украшенным белоснежной ажурной салфеткой. Ее треугольный край свисал на потухший экран. Я словно попала в какой-то очень старый фильм в деревенском антураже. Даже в доме у бабушки бывшего таких атрибутов уже не было. Да и печь там давно снесли и заменили на газовое отопление.

Я поймала себя на мысли, что мне страшно просыпаться. Здесь было так мило, уютно, душевно. Наверное, именно такой я и воображала свою дачу мечты, когда ввязалась в авантюру с покупкой гнилой рухляди. Может, поэтому мне и снился этот сон, который только уж очень смахивал на реальность. Все-таки точно грибы.

«А вдруг я попаданка?» — Я усмехнулась от забавной мысли. А что, очень популярный сегодня книжный жанр, как кто-то очнулся в другом времени, в другом мире и в чужом теле. Я читала несколько таких романов. Вот я, например, пришла в себя в теле деревенской женщины середины двадцатого века. Несмотря на всю странность ситуации, я даже хихикнула, и у меня капельку поднялось настроение. Хотя, конечно, это было несправедливо. Книжные попаданки чаще оказывались в теле принцесс или волшебниц. А я тогда почему очнулась в деревенской бабе?

В комнате с телевизором на стене висело большое, почерневшее по краям зеркало в громоздкой раме. Оно, похоже, осталось здесь не с советских времен, а еще с дореволюционных. Мне даже было боязно поначалу в него смотреться, очень уж оно напоминало зловещий атрибут из сериалов о призраках. Но я вроде никогда не страдала от суеверных страхов, поэтому наконец рискнула взглянуть на свое отражение и даже ощутила легкий укол разочарования. Кажется, я была готова увидеть себя в другой одежде, больше подходящей окружающей обстановке, а может, даже не себя. Но увы, я осталась в своем теле и своих шмотках. Из отражения на меня смотрела помятая, слегка опухшая, но я. Мои круглые серые глаза, чуть вздернутый нос, пухлые губы — верхняя слегка выдается над нижней, из-за этого меня подруга в институте дразнила нимфеткой. Прическа, правда, совершенно потеряла форму после вчерашних уличных посиделок и беспокойного сна. Темно-русые волосы слиплись и некрасиво сползали вдоль шеи. Стоило привести себя в порядок, хотя бы умыться и расчесаться. Некое подобие кухни я вчера обнаружила в холодной части дома, рядом с верандой. Там была ржавая раковина, по дну которой расползались черные, пушистые соцветия плесени. Из еще более ржавого крана с единственной ручкой при открытии потекла тонюсенькая струйка воды и почти сразу иссякла. На крошечном столике, застеленном грязной, изрезанной клеенкой, стояла походная плитка с одной конфоркой. Ее работоспособность я проверять не стала.

В этой «параллельной реальности» подвесной умывальник и мойка находились в той же комнате, что и печь, рядом стояла большая бочка с водой. Я подергала рычажок: в умывальнике тоже что-то оставалось. Торопливо, чтобы не расходовать много воды, я освежила лицо и стала искать расческу. Рюкзак с документами, косметикой и прочим я вчера оставила на старой табуретке при входе. Но сейчас вместо табуретки там располагалось бюро с телефоном. А где же тогда мои вещи?!

Я принялась судорожно обшаривать полку бюро, двигала туда-сюда дверки, в надежде, что чудесным образом рюкзак «переместился» вместе со мной и теперь пространственно находится на том же месте. Увы, моих вещей нигде не было. Я пробежалась по дому, уже не обращая внимание на его уют и чистоту. Со спинки кровати, на которой я спала, свешивалась скомканная куртка: видимо, я согрелась во сне, разделась и отпихнула ее в ноги. Кроссовки обнаружились, раскиданные в разные стороны под кроватью. Я припомнила, как ночью, попыталась их надеть, но не нашла и пошлепала в одних носках к выходу, а на выходе уже нашла эти страшные ботинки «прощай, молодость» и за неимением лучшего нацепила их.

Ох, как все было не похоже на сон. Слишком много подробностей, слишком много последовательных и понятных действий, хоть и логика самого этого «перемещения» отсутствовала напрочь. Хотя не зря говорят, что надо всегда искать самый очевидный, простой ответ. Он и будет верным. Принцип бритвы оккама. Если это не галлюцинации, то виноват тот самый механизм из каморки. Я там вчера столько всего навертела! Конечно, это самый простой ответ. Что, как не старинный механизм способен перебросить человека в прошлое?! Хотя даже само расположение этого сложного устройства, состоящего из шестеренок, деталей непонятного предназначения и циферок под выпуклыми стеклами в полуразваленном доме старенькой бабушки уже казалось бредом.

В голове словно лампочка вспыхнула от озарившей меня идеи. Я побежала в сторону, где по моим представлениям должна была находиться каморка с механизмом. Если, конечно, она «переместилась» вместе с домом.

Загадочное устройство находилось на своем месте. Причем мне показалось, что оно, в отличие от остальных предметов в этом доме, совершенно не изменилось. Не то чтобы я наизусть выучила расположение всех этих странных деталей, но тем не менее, выглядело все совершенно так же, как вчера. Две вещи, которые остались прежними: я и механизм. Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя, как начинает неприятно трепетать сердце. Еще не хватало мне тут паническую атаку словить. Посреди незнакомого леса, в полном безлюдье. Если честно, я никогда с этим сама не сталкивалась, но сейчас мне показалось, что именно так этот приступ и начинается.

Я только сейчас разобрала, что весь дом еле слышно тикает. Видимо, уже настолько прислушалась, что перестала различать этот звук. Он органично вписывался в обстановку. Казалось, это просто часы, но только звук исходил от самих стен. Но, судя по тому, что дом на воздух не взлетел, это хотя бы была не бомба. Покачав головой, я вышла из комнатушки.

И что мне было теперь делать? Попробовать куда-нибудь добраться?

Представив, как тащусь одна-одинешенька, без вещей, в чернеющий проем незнакомого леса, я поежилась. Но вдруг вспомнила про гудок в телефоне и чуть ли не вприпрыжку вернулась в «печную комнату», как я ее для себя окрестила. Рядом с телефоном лежала записная книжка в кожаной обложке с тиснением, правда, мне так и не удалось разобрать, что за буквы или цифры на ней выдавлены. Погладив кожаный переплет, я перевела глаза на лист бумаги под оргстеклом, неровно оборванный с одного края. На нем в столбик неровными, скачущими буквами было выписано несколько имен и слов, некоторые с ошибками.

«Кузьминишна, Семеновна, Никитишна…»

Беззвучно шевеля губами, я пыталась разобрать старческий почерк.

«Знахорь, золотарь, леса повал… Зара (жгёт сахар)».

Возле каждого слова или имени было выведено четырехзначное число. Список был похож на внутренние номера офисных сотрудников или служб. Неужели правда телефоны?

Мобильный остался в «старом» доме, но можно же было позвонить по городскому! Дико, что мне сразу не пришло это в голову. Видимо, его внешний вид заморочил мне голову, и я даже не подумала, что это обычный телефон, пусть и очень старый. Правда, я почти не помнила ничьих номеров. Зачем, если все хранится в мобильном? Действительно, мобильники же никогда не ломаются и мы их не теряем!

Долго рывшись в памяти, я смогла воскресить в голове единственный номер — своей старинной подруги, с которой мы уже почти сто лет не созванивались и даже не списывались. Мы сим-карты покупали вместе, поэтому номера были похожи, так я его и запомнила. Что только я ей скажу, когда дозвонюсь? А какая разница, попытка не пытка. Хоть смогу убедиться, что никакая я не попаданка.

Криво усмехнувшись, я поднесла к уху трубку и принялась вертеть диск. Из динамика при каждом повороте раздавался непривычный стрекот. После набора четвертой цифры, в телефоне что-то щелкнуло, и из трубки донеслись частые гудки.

Я озадаченно повесила трубку, а затем сразу хлопнула себя по лбу: ну конечно! После набранной восьмерки раньше требовалось тоже дождаться гудка. Усмехнувшись, я снова схватилась за телефон, но после восьмерки он не издал никаких звуков. Набрав после нее код мобильного оператора, я с досадой снова услышала частые гудки. Тогда я принялась звонить на все знакомые номера городских служб: сто двенадцать, сто два, сто три. Даже 911 накрутила зачем-то, но после трех цифр старинная трубка лишь тихонько шипела. Наконец я, уже ни на что не надеясь, набрала 100 — номер, который с давних времен и до сих пор использовали для проверки времени.

К моему изумлению динамик щелкнул, пшикнул, а затем хорошо поставленный женский голос с расстановкой произнес:

— Точное время… неизвестно.

После этого снова раздался сигнал «занято». Скрипнув зубами, я легонько стукнула по рычагам и со вздохом набрала первый номер из бабушкиного списка.

Четыре трескучих поворота диска — и в трубке раздались долгожданные длинные гудки, означавшие, что я дозвонилась. Я хмыкнула и пожала плечами. Мало ли, может, в этом поселении у них какая-то местечковая телефонная станция, и сообщение происходит не через город. Я не очень хорошо представляла себе эту систему, но раз в офисе так делают, может, и в маленьком поселке тоже?

Я ждала с замиранием сердца. Гудки все шли, но мне никто не отвечал. Со вздохом сбросив вызов, я набрала следующие четыре цифры. Гудки повторились, но в этот раз что-то в трубке щелкнуло, и я услышала далекое, приглушенное «алло». Кажется, я не особо на это надеялась и в растерянности продолжала тупо молчать в ответ. Кто-то откашлялся, зачем-то несколько раз дунул в трубку и недовольным старческим голосом повторил:

— Алло, алло? Говорите.

— Алло. Это Семеновна? — Я аж зажмурилась, так нелепо это прозвучало.

— Она самая. А кто спрашивает? — поинтересовалась трубка.

— Меня зовут Ульяна. Я тут, кажется, заблудилась…

На том конце провода помолчали. Мне представилось, как древняя старушка задумчиво жует беззубым ртом, но невидимая собеседница неожиданно бодро и четко произнесла:

— А ты случайно… кхм, хм… не с Шишкина девятнадцать?

— Да. С Шишкина девятнадцать, — с удивлением подтвердила я. Мне показалось странным, что при этой необъяснимой деформации пространства у дома сохранился тот же адрес, что и у купленной мною рухляди. Какая, собственно, улица Шишкина, если тут улицы нет в принципе, и изба стоит посреди леса одна-одинешенька. Откуда у нее взялся номер девятнадцать?

— Хм, очень странно, — проворчала тем временем Семеновна. — Какая Ульяна? Не слышали про Ульяну. Вообще никого не ждали туда.

Повисла пауза, и я снова не смогла отделаться от видения жующей губами бабульки. Наконец Семеновна снова заговорила.

— Уже жечь собирались. — Слова прозвучали неприятно. Что жечь? — Или хотя бы переставить… Ладно, что уж. Ты давай, не сиди там, иди по тропинке, не бойся, не перепутаешь.

— А где я?

— Да сложно объяснить. Вот придешь, тогда и будем разбираться.

Как бы абсурдно ни выглядело все происходящее, старческий голос, с уверенностью вещающий о том, что все будет нормально и мы во всем разберемся, вызывал спокойствие. Даже волноваться не хотелось. Словно кто-то хорошо знал, что происходит, а мне оставалось лишь слушать… ну, и слушаться.

Я на всякий случай ущипнула себе посильнее пару раз, чтобы удостовериться, что все же не сплю. Вышло даже чересчур больно.

А вот что вообще должен в такой ситуации думать человек, особенно если он материалист и не верит в потусторонние силы. Можно ли хоть как-то логично объяснить происходящее, если не брать в расчет действие странных грибов? Тем более, что никогда о подобных случаях я не слышала, чтобы кто-то до такого состояния чем-то надышался в старом деревенском доме. Тогда что? Сдвинулись пласты земной коры, поэтому так близко к дому переместился лес, а улица «уехала» в неизвестном направлении? А вследствие чего это могло произойти, да еще за одну ночь?

Да ну, полный бред. Я тряхнула головой, отгоняя предположения в слишком недоступной для моего понимания сфере.

Оставались лишь галлюцинации. Но обычно во сне, пусть и нездоровом, ты всегда либо принимаешь происходящее за реальность, либо понимаешь, что это сон, и пытаешься его под себя подстроить. А здесь я четко видела несоответствие реального и должного. Может, я вообще умерла? Вдруг такси занесло на мокром шоссе, и мы с водителем разбились где-нибудь по пути? Я просто не доехала до своего дома, а он, возможно, был не такой уродливый и старый, и фотографии в агентстве не врали. Просто разве может быть что-то хорошее и красивое в смерти? Тогда почему изба потом вдруг стала уютной и теплой?

Ладно, в конце концов я только что говорила с местной жительницей, а может быть, с неким потусторонним проводником на тот свет. Пожилая женщина сказала, что меня здесь не ждали и что будут разбираться. Значит, надо идти. К чему-нибудь да выведет. Вдруг, раз на том свете меня не ждали, я просто возьму и очнусь?

Я выковыряла из-под кровати закатившиеся туда кроссовки, обулась, надела куртку и отправилась к Семеновне. Мне изначально не показалось: вблизи лес и в самом деле был глухой и мрачный, словно кто-то намеренно создавал его в лучших традициях этнических фильмов ужасов или триллеров про заброшенные дома, из которых мало выбраться, еще надо на дорогу как-то выйти. Узенькая тропка, пересекающая предлесье, быстро кончилась, и я ступила под угрюмую сень деревьев. Здесь дорожка была обильно устелена еловыми и сосновыми иглами, и во влажном воздухе стоял густой хвойный аромат. Подумав о том, как наслаждалась бы сейчас лесными запахами, если бы не вся эта фантасмагория, я углубилась в лес, который с каждым моим шагом будто становился чернее и недружелюбнее. Кривые, мохнатые ели то и дело преграждали дорогу длинными лапами и извитыми, вздыбленными корнями, то тут, то там пересекающими тропинку. Но она не терялась, была хорошо видна и даже иглами усыпана словно нарочно, чтобы невозможно было сбиться с пути. Как будто ковровую дорожку для меня постелили, но не парадную красную, а темно-ржавую.

Идти было страшно. Медленно ступая по пружинистой хвое, я криво усмехнулась. Мне всегда мечталось прогуляться по ночному лесу. Чернильная тьма, таящаяся в зарослях, манила меня, когда я смотрела на лес издалека: с общего балкона или с узеньких улиц, пересекающих частный сектор. В реальности — если это, конечно, вообще была реальность — все сильно отличалось от рождавшихся в уютной безопасности грез и мечтаний.

Так я пробиралась по лесу минут десять-пятнадцать, испуганно озираясь и дергаясь из-за каждого шороха или треска. Особенно сильно меня встревожило резкое гортанное карканье одинокой вороны где-то над головой. Я замерла на месте, ощущая как разгоняется в груди взволнованное сердце, а птица, шумно похлопав крыльями, улетела. В этот момент вокруг стало как будто светлее. Задрав голову, я разглядела пробивающееся из-за туч тусклое осеннее солнышко. А потом впереди появился просвет между деревьями: кажется, это был выход из леса. С облегчением вздохнув и осмелев, я прибавила шагу и вскоре действительно вышла на открытое пространство.

Я стояла на небольшой возвышенности. Тропинка, что вывела меня из леса, сбегала по пологому склону к скромных размеров деревушке. Сверху было хорошо видно невысокие домики с разноцветными крышами. Несколько из них располагались поодаль от остальных, но в основном избы теснились кучкой, как грибная семейка. За деревней простирались поля, расчерченные на неровные квадраты и прямоугольники и напоминавшие абстрактную мозаику в желто-коричневых тонах. Где-то земля была перепахана, на отдельных участках оставалось жнивьё. Я стала спускаться. Раз Семеновна сказала, что с пути я точно не собьюсь, значит, идти нужно было именно в деревню.

Довольно быстро я дошагала до деревушки и принялась искать адрес, который мне назвала Семеновна. И вот тут я окончательно запуталась. Здесь не было улиц в привычном понимании этого слова. Да, на каждом домике имелся его номер, но рядом было написано название улицы, или проезда, или даже проспекта — и они абсолютно все разнились. Зато номера в нескольких местах совпадали!

Я в полной растерянности проследовала мимо домика по адресу: Проспект Мира, 244. За ним находился Вербный переулок, 26. На следующей избе было написано: улица Заповедная, а дом почему-то тоже был под номером двадцать шесть! Миновав еще несколько таких непонятных адресов, я остановилась и стала беспомощно озираться. Как здесь можно найти нужный дом, если нет совершенно никакой системы?! Кому в голову пришло вот так от балды распределять адреса? По спине прополз холодок: Что, если мое дикое предположение о загробном мире вовсе не дикое? Это вполне могло объяснить отсутствие логики и порядка: по какому адресу помер, по тому теперь здесь и числишься. Значит, я не разбилась на шоссе, а все-таки доехала до своей дачи, и только там отбросила копыта? Интересно, а от чего?

Кроме бестолковой нумерации здесь больше ничего не отличалось от обычной небольшой деревни. Как и везде, тут были домики попроще и побогаче, одноэтажные с треугольным чердаком и двухэтажные, деревянные и каменные. Перед каждым был дворик, окруженный забором: где-то глухим частоколом, где-то почти символически прибитым редким штакетником: почти, как на моей даче. Чей-то высокий забор был полностью оплетен многолетним вьюнком. В приоткрытую калитку следующего дома я увидела дородную женщину в телогрейке и резиновых сапогах, с повязанной, как у доярки, косынкой в цветочек. Согнувшись почти пополам, она возилась возле пышных кустов с пионами, то ли подвязывая их на зиму, то ли подрезая. Обычные осенние хлопоты на участке.

— Эй, ты потерялась, что ли? — раздался над самым ухом довольно приятный молодой мужской голос, и я от неожиданности чуть не подпрыгнула. В двух шагах от меня стоял высокий тощий паренек с волосами цвета воронова крыла, явно крашеными, и подведенными черным карандашом хитрыми глазами. Одет он был в косуху, джинсы и казаки — все тоже черного цвета, разумеется — и вертел на указательном пальце то ли цепочку, то ли четки. При этом он разглядывал меня с высокомерным любопытством, и я вспомнила, что вместо того, чтобы по-человечески причесаться, мне пришлось перед выходом взлохматить слипшиеся волосы пальцами, а это мало помогло. Косметика тоже осталась в исчезнувшем рюкзаке, так что… Довольно глупые мысли, если допустить, что я с сегодняшнего дня покойница.

— Мне нужен дом тридцать пять по улице Набережной, — пробормотала я, в очередной раз удивившись, причем тут набережная, если поблизости не было водоема, и, спохватившись, добавила: — Здравствуйте.

— Привет. Это тут рядом, пойдем покажу, — лениво махнул мне парень и, не прекращая накручивать на палец цепочку, направился вдоль ряда домов.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Язык чесался забросать его кучей вопросов, но я решила придержать их до встречи с Семеновной, у жилища которой мы оказались минуты через три. Это была простенькая, но добротно сколоченная бревенчатая изба с резными наличниками на окнах и крыльцом в три ступени. Справа от входа располагалась открытая веранда, густо увитая разноцветным по осени вьюнком.

— Вот, тебе сюда, — сказал парнишка, останавливаясь у калитки и щуря на меня подкрашенные карие глаза. Но вдруг он замер и, вперив в одну точку остекленевший взгляд, забормотал монотонной скороговоркой: — Вижу, вижу ковер на стене, старый, узорчатый, молью изъеденный, обои лоснятся, паркетная доска поцарапанная, газовая колонка, кран протекает, плоский, страшный, пятно ржавое, длинное…

После странных слов парень резко вышел из оцепенения, и к нему вернулся его первоначальный нагловатый вид. Он чему-то усмехнулся и, не попрощавшись, удалился вверх по улице расхлябанной походкой. Я почти сразу потеряла его из виду: наверное, свернул в переулок.

«Местный наркоша…» — с неприязнью подумала я, затем в раздумьях поднялась на крыльцо, подолгу задерживаясь на каждой ступени, и постучала в массивную дверь.

— Входи, открыто! — крикнули из глубины дома, и мне показалось, что это не Семеновна. Голос был более резкий и низкий. Я пошла на зов и услышала, как в дальней комнате кто-то негромко переговаривается. На весь дом разносился запах свежеиспеченных пирогов. Потоптавшись на пороге комнаты, я сделала робкий шаг внутрь и увидела за круглым столиком, расположенным посреди комнаты, трех пожилых женщин. Одна, одетая в стеганый цветастый халат, вязала шаль из пушистых ниток. Вторая, в растянутом коричневом свитере, с сердитым лицом раскладывала пасьянс, а третья, в жилетке из плешивой овчины, просто сидела, подперев рукой щеку. Обстановка напоминала ту, что царила и в моем доме: занавесочки, салфеточки где надо и не надо, лубочные картинки в рамках на стенах, лоскутное покрывало на узкой кровати у стены и гора подушек мал мала меньше в изголовье.

— Ты, что ли, Ульяна? — спросила сердитая, не отрываясь от карт и лишь бросив на меня короткий взгляд из-под курчавых седых бровей.

Я подумала, не уместно ли представиться как «Алексевна», вдруг у них так было принято, но тут же вспомнила, что в бабушкиных записях числилась и какая-то Зара, которая «жгёт сахар», значит, имена тоже были в ходу.

— Да, я Ульяна, — кивнула я.

— Не слышали про такую. Что-то тут неладно, — скривившись, произнесла сердитая.

— Да может, наследница, — возразила ей вязальщица, и я узнала голос Семеновны. Сердитая с сомнением покачала головой.

— Нет у нее наследниц, говорю тебе!

— Значит, нашлась, — упрямо ответила Семеновна и даже отложила вязание. — Ну что ты, Кузьминична, в самом деле?

— Радоваться надо, не пропадет место, — негромко пробормотала третья, без стеснения меня разглядывая. Особой радости, правда, в ее голосе я не услышала. Да и взгляд был скептический.

— Да и не пропало бы, — буркнула Кузьминична. — Но хоть двигать не придется. Ненавижу двигать, стара я уже для этого.

Мне стало не по себе. Что они там двигать собрались? Мой дом? Одна сжечь хотела, вторая двигать. Может, это они и виноваты, передвинули все, и теперь я не понятно где нахожусь. Бабульки продолжали незлобно переругиваться, будто не замечая, что я стою совсем рядом и все слышу.

— Эй, вообще-то я здесь, — наконец не выдержала я.

— Да здесь-то ты здесь. А нужна ли ты тут — вот вопрос, — ядовито ответила Кузьминична, и я порадовалась, что не дозвонилась ей первой. Я же сначала ее номер набрала. Чувствую, послала бы она меня далеко и надолго, и хорошо, если еще цензурно. — Вот же бабка оголтелая, так помереть спешила, что не смогла даже дела передать…

— Ну, ну, ты ж знаешь же ее историю с дочкой, — осадила ее третья, предположительно, Никитична. — Кому ей было что передавать?

Кузьминична закончила раскладывать пасьянс, с удовлетворением ухмыльнулась — видимо, расклад сошелся — и сложила карты в стопочку.

— Как ты в дом Ильиничны-то попала? — спросила она, и я даже вздрогнула от неожиданности, настроившись на то, что так и останусь стоять в дверях, как молчаливый предмет интерьера, мнения которого никто не спрашивает.

Я недоуменно поморгала, а затем вспомнила, что когда подписывала документы, владелицей недвижимости значилась Новелла Ильинична, а дом продавали по доверенности. Эх, все-таки надо было представиться Алексевной.

— Купила, — буркнула я.

— Ну вот, теперь все ясно, — развела руками Семеновна и снова подтянула к себе пряжу.

Я оперлась на дверной косяк. К моему удивлению, меня даже слегка стал забавлять этот разговор. Вот уж попала так попала. Вчера сидела на сыром крыльце, слезами умывалась оттого, какую нелепую сделку совершила, а сегодня уже с соседками познакомилась, да еще такими колоритными. Соседки в это время продолжали препираться.

— Да ничего не ясно! — с этими словами Кузьминична тяжело поднялась и, переваливаясь, как утка, проковыляла через всю комнату к высокому старомодному буфету. Спина ее была обмотана пуховым платком. Выдвинув узкий ящик с резным фасадом, она положила туда колоду игральных карт и выудила другую пачку, крупнее и значительно толще.

«Таро?» — удивилась я. Мне становилось все интереснее. Кузьминична, опершись низким широким задом на столешницу буфета, принялась ловко тасовать карты. Яркие картинки с необычайной скоростью мелькали в ее пальцах.

— А сюда-то как ее занесло? — спросила она, мотнув крашеной рыжеволосой головой в мою сторону, и наконец обратилась непосредственно ко мне: — Неужели Ильинична записи оставила?

— Если честно, я понятия не имею. Мне вообще порой кажется, я сплю, — призналась я.

— М-м, — промычала Кузьминична и вернулась на место, и все они втроем снова принялись обсуждать меня и мою судьбу.

Мне тем временем уже стало невыносимо жарко: я до сих пор стояла в верхней одежде, а дом был хорошо протоплен, правда, печку я не видела. Я бросила куртку на кровать и сама довольно бесцеремонно уселась с краю. Вернее, мне-то вначале не казалось, что это выглядело бесцеремонно, но бабульки, обернувшись, так пораженно на меня все втроем воззрились, что я ощутила некоторую неловкость.

А старушенции, какое-то время еще смущали меня осуждающими взглядами, а затем, пригнувшись над столиком, стали очень тихо переговариваться. Мне даже пришлось прислушаться, но я мало что разобрала. Лишь померещилось слово «портал», и я бы усомнилась, что верно услышала, потому что из уст этих женщин оно звучало более чем странно, но бабки произнесли его несколько раз и с большим знанием дела. Из обрывков разговора, долетевших до меня, я поняла, что раз я сама дотыкалась, значит дар есть, просто это очень странная и редкая случайность. Портал бы не открылся ненужному.

Я сидела и размышляла, что все происходящее — оксюморон и что таких реальных осязаемых снов за все двадцать восемь лет у меня не было. И ведь вроде не имелось шизофреников ни в одном поколении, и вообще родословная на редкость гладкая да скучная. Ну вон бабульки не зря ж удивляются, как такая простота вроде меня да смогла открыть портал. А порталом, видимо, они называли ту железную ерундовину, — осенило меня. Долго же доходило. А что, в общую картину вполне вписывается. Я же там перед сном что-то покрутила, открыла портал, и вот — пожалуйста, я в другой реальности. Красота! И дар еще у меня.

Кажется, насчет дара они уже обращались ко мне. Я встрепенулась и заметила три пары строгих глаз, вперившихся в меня.

— И что это значит?

— А то, что у тебя есть дар. Особенный. Так сказать, магический.

— У нас у всех есть. Не верти головой и не пучь глаза, — многословно принялась увещевать меня Семеновна. — Есть дар, иначе бы ты сюда не проникла. Никто его сразу открыть не может. Все ищут. Вот и тебе предстоит. Ну, если пожелаешь. А если не пожелаешь, лучше сожги ту избу с наружной стороны, от греха подальше. Или мы сами подпалим. Уж мы-то проберемся, не волнуйся.

— Да ладно, шо избу палить! — Никитична хлопнула по столу пухлой ладошкой. — Пущай механизму сожгёт!

— Как она тебе ее сожжет? — огрызнулась сердитая Кузьминична. — Она железная. Деревяшки прогорят, а портал останется, заходи, кто хочет, бери, кто хочет, совсем уже, что ли?

— Бабушки, милые, дом я точно палить не стану, — объявила я. — Он мне достался потом и кровью и дорог как память. Ну и финансово дорог тоже.

Я и забыла, что еще вчера ненавидела эту избу вместе со всем ее содержимым и даже грешным делом прикидывала, а не стоит ли ее застраховать, а потом и правда поджечь. Но об этом я мечтала на костре, а я была там не совсем в здравом уме.

— А дар искать будешь? — грозно и строго спросила Кузьминична.

— Поищу. Самой интересно. Если подскажете, как. — И вдруг я вспомнила главный вопрос: — А мне что, теперь тут жить предстоит?

Бабки переглянулись и захихикали.

— Да нет, конечно, родная, — сказала Никитична. — Ты в каком часу механизму крутила?

Я наморщила лоб, припоминая.

— Вчера перед сном. Где-то около полуночи, наверное.

— Ну вот сегодня в это же время тебе надо будет находиться в комнате, где ночевала. Там, значит, по умолчанию запрогро… загромировано…установлено на сутки, оно само все отщелкнется и тебя вернет. Ты циферки ж видела, наверное. А как сюда вернуться, мы расскажем. А ты еще записи, записи поищи у Ильиничны.

— Там, где я телефонные номера нашла? — Я вспомнила про красивый блокнот.

— И там тоже, но главное, в своем доме. В том самом, что купила. Если она что-то оставила, то точно где-то там спрятала, для наследников. Потому что самостоятельно накрутить и сразу правильно портал запустить — это случай-то уникальный. Там целая система!

«Вот это я вчера точно в измененном сознании действовала», — поразилась я и вдруг с тревогой поняла, что эту ночь мне все же как-то придется провести в своей полуразваленной избе. Или срочно научиться работать с «механизмой», чтобы выставить удобное время возвращения.

Обратный путь через лес уже не показался мне опасным или тревожным. Даже еловые лапы не преграждали путь и не пытались стащить с меня куртку, а корни не хватали за ноги. Дорога домой — а точнее, в условный дом «внутри» — оказалась всего лишь маленькой лесной прогулкой, потому что мысли теперь занимали странные и невероятные вещи.

Мои новые знакомые уделили мне не так много времени, но все же провели коротенький ликбез. А ведь я со своими безумными домыслами не так далеко ушла от правды! Адреса, указанные на домах, действительно совпадали с теми, что находились в обычном мире. Семеновна сказала про него «снаружи». Только эти дома являлись не конечной точкой земного путешествия, а местами расположения механизмов, открывающих порталы. Принципа их работы бабушки мне объяснять не стали. Может, не захотели, но думаю, попросту не смогли, отделавшись общей фразой:

— Ну надо ж нам, особо одаренным, где-то собираться? Если мы по всему миру распиханы. Не наездишься, не налетаешься, и денег на межгород не хватит.

Я что-то робко пробормотала про конференцию в Zoom, отчего Никитична затрясла головой и забормотала что-то вроде:

— Вот-вот, говорят, зумеры еще какие-то появились, ничего в этом мире не смыслят, лезут везде, опыта никакого жизненного, а советовать пытаются. А яйца, между прочим, курицу не учат.

Я решила не спорить. Тем более, что учить тут и правда надо было только меня. Хотя бабки объявили, что научить ничему меня они не могут, и способности свои я распознать должна сама, а развивать их буду по наитию. Нет, мол, для этих премудростей ни учебников, ни программы.

То есть мне предстояло вынырнуть из абсолютно материального мира собственных убеждений и без чьей либо помощи погрузиться в этот чудный мир сверхъестественного, при этом каким-то волшебным образом понять, что же я такого умею творить необычного. А если у меня ничего не выйдет (ведь, по мнению той же Кузьминичны, я попала к ним случайно), то домику моему придет конец. Кажется, все-таки стоило его застраховать, а то ведь вылезут бабульки через эту железяку с шестеренками, пока меня не будет, и точно что-нибудь с ним сделают. Только какая страховая вообще выдаст мне полис на эту рухлядь? Может, и правда, пусть лучше его снесут с лица земли. А я когда-нибудь там что-то построю. А может, просто продам этот клочок земли соседям, чтобы они расширили свою территорию.

С унылым вздохом я вспомнила, что Ильинична в завещании наказала, чтобы участок ни в коем случае не достался хозяевам соседних домов.

С головой, полной организационных вопросов, я и пересекла перелесок, отделяющий мой дом от деревеньки. И только выйдя на открытое пространство, откуда хорошо было видно мой угрюмый дом, задумалась, а почему, собственно, дом Ильиничны находился на отшибе? Если это деревенька, где живут маги, почему "моя" бабушка жила отдельно?

Понятно, что чем больше я буду углубляться в эту тему, тем сильнее будет расти количество вопросов. Зато один из них уже разрешился, а заодно я перестала в негативном ключе думать о незнакомом человеке, о котором сходу сделала ошибочные выводы. Дело касалось парнишки, который указал мне дорогу к дому Семеновны.

— А что это за странный парень, весь в черном, бормочет ересь какую-то? Из этих, что ли? — заговорщицким тоном спросила я во время «ликбеза», почему-то ожидая, что бабульки обрадуются возможности посудачить и начнут наперебой поддакивать: «Ох, да вот наркоман это здешний, такой-сякой, эдакий-разэдакий. Вырядился не пойми во что, да еще глаза намалевал, аж мысли лезут непотребные. Держись от него подальше!»

Вместо этого Семеновна, приспустив на нос очки и с укоризной глядя на меня, спросила с нотками яда в голосе:

— Из каких, из этих?

— Ну… — Я осеклась и, криво улыбнувшись, пробормотала: — Может, он гот?

— Не знаю, что за гот такой. А Иоська наш — колдун. Что же в этом странного? — холодно ответила Никитична и пожала плечами с таким видом, будто колдуны толпами ходят по обычным улицам и все, разумеется в черном и с подведенными глазами. И ерунду себе под нос бубнят. Действительно, как я сразу не поняла? Теперь все встало на свои места!

— А что он бормотал? — вдруг оживилась Семеновна. — Вдруг, важное что?

— Да не помню уже! — оторопела я. — Я ж думала, он бредит. Что-то про ковер, кажется.

— Ты знаешь магию, связанную с ковром? — спросила Семеновна у Кузьминичны, но та покачала головой. В течение нашего разговора она все раскладывала таро, вытаскивала из середины колоды, меняла местами, вглядывалась пристально в картинки и периодически досадливо цокала языком.

— Старик Хоттабыч, — хихикая в ладошку, прошептала Никитична. — Джинн!

— И тут ничего не понимаю, — посетовала Кузьминична, нервным жестом отодвинув карты, собранные в неровную стопку. Глянцевые картинки тут же рассыпались, поблескивая под абажуром. В неярком свете лампы весело сверкнули зубы у черепа на карте с подписью «Смерть». — Ни одной подсказки. В следующий раз Зару надо будет позвать, может, она что увидит в янтаре своем. Ну и самой подумать придется. Без твоего желания и усердия ничего не выйдет.

— Ладно, Уля-Ульяна, — подытожила внезапно Семеновна. — Ты, пожалуй, ступай уже к себе. Поразмыслишь обо всем в спокойной обстановке. А у нас без тебя тоже дела имеются.

Я, честно признаться, даже приуныла. Возвращаться в пустой, пусть и уютный, дом пока не хотелось. Вопросы набегали волнами, я их пока не могла рассортировать в голове, чтобы грамотно и последовательно поспрашивать.

— Мне же там до ночи теперь придется ждать? — расстроенно спросила я. — А здесь как-то еду можно раздобыть или тут не едят?

Кузьминична хрипло засмеялась, снова собирая карты в стопку и, как будто невзначай, поглаживая пальцем Смерть по блестящей черепушке.

— Едят, едят, — успокоила меня она. — Ты в холодильник загляни дома, там у Ильиничны в холодильнике всегда что-то хранится.

— Простите, это еще с тех пор? — деланно закашлялась я. — Она вроде уже не один месяц, как умерла…

— Да следили ж мы за домом, милая, — улыбнулась Семеновна. — Мы пока еще надежду не теряли, ждали что хоть кто-то объявится. И прибирались, и продукты обновляли. Так что найдешь, чем поживиться. Иди, иди себе. Хотя, что же это я? На вот тебе с собой… — С этими словами она поднялась и, чуть прихрамывая, вышла из комнаты, а минуты через три вернулась и сунула мне в руки теплый бумажный кулек, из которого умопомрачительно пахло сдобой.

Поблагодарив ее и еле удержавшись от того, чтобы сразу не приняться за трапезу, я с неохотой натянула куртку и снова застряла в дверном проеме комнаты. Бабки выжидающе уставились на меня, а я — на них, потому что так и не придумала умного вопроса.

— А раньше мне никак домой… ну, туда… в наш мир не вернуться? — ляпнула я, лишь бы что-то сказать.

— Да туда еще успеешь! — возмутилась Никитична. — Сама ж сказала, что времени полно сейчас. Погуляй тут, осмотрись. Или вообще в лес сходи, да не тот, через который к нам шла, а который за домом твоим, там сейчас грибы поперли, мешками можно собирать.

От слова «грибы» я чуть не приняла охотничью стойку. Именно об этом занятии я мечтала, наверное, больше всего, когда тосковала по собственному домику в деревне. За этим делом я могла забыть и о времени, и обо всех своих бедах и невзгодах.

— А мне их тут надо будет пожарить?

— Можешь тут, можешь с собой забрать. Все равно все не съешь за один раз, — удивилась Кузьминична, чему-то усмехаясь.

— И что, эти грибы там, с наружной стороны, тоже есть можно?

Старушки переглянулись.

— А почему нет-то? Ты же в том же самом виде туда-сюда переходишь, вон живехонька, и руки-ноги на месте, а грибы с чего вдруг несъедобными станут?

— Ну это же местные грибы, — промямлила я. — Отсюдошные.

Бабки разом заржали на три голоса. Кузьминична — все тем же хриплым баском, Никитична — беззвучно, с легким присвистом, а Семеновна тоненько, залихватски захихикала.

— Ага, и дожди тут кислотные, и воздух токсичный, — вытирая слезу с морщинистой щеки, сквозь смех еле выдавила Никитична. — Можно их есть, можно, не волнуйся, милая. И тут, и снаружи.

— Ладно, спасибо вам. Пойду я, правда, — наконец я соизволила откланяться. — Голова что-то разболелась.

— Так еще бы, — сочувственно покачала головой Семеновна. — Столько всего сразу навалилось. Тебя ж, бедную, к такому не готовили. Была бы ты дочкой или внучкой Ильиничны, она бы тебе потихоньку все заранее рассказала. Ты у нее поищи там в буфете травки какие-нибудь, они все подписаны, может, найдешь от головной боли.

Я хотела отмахнуться, что у меня есть ибупрофен, и тут же вспомнила, что сумка осталась «снаружи».

— Иди, иди уже, — ласково проворчала Семеновна и хитро подмигнула. — Дай посплетничать!

«Волшебные» травки не понадобились. Пока я шла через лесок, уплетая на ходу пирожки с мясом, головная боль отступила. Видимо, виновата была не информация, а всего лишь голод да еще духота: бабушки любили погреть косточки.

По пути я все хлопала по карману куртки, проверяя на месте ли инструкция, которую на двойном тетрадном листе в клеточку мне кое-как начертила Кузьминична. Бумага отзывалась легким хрустом. Как я поняла, перейти в наружный мир я могла через сутки после «завода» механизма, поэтому мне и предстояло валандаться здесь до позднего вечера. Портал открывался при запуске на небольшой промежуток времени, а затем на такое же время — перед отключением таймера. Чтобы снова вернуться сюда, во внутренний мир, необходимо было опять его завести, для этого мне и нарисовали малопонятную схему. Точнее, пока Кузьминична комментировала, что и куда, водя артритным пальцем по рисунку, мне казалось все довольно простым. Когда же, не выдержав по пути, я остановилась посреди перелеска и развернула тетрадный лист, мне показалось, что я вижу все это в первый раз.

Я даже чуть не повернула назад, чтобы еще раз проконсультироваться с сердитой старушкой, но представила, как недовольна будет Кузьминична, да и остальные, явно уставшие от меня бабки, и пошагала дальше.

По словам бабушек, переход располагался где-то на месте двери в комнату, в которой я ночевала. Полусонная и, надо сказать, не особо трезвая, я накрутила чего-то в механизме, случайно открыв портал. А затем прошла через него и завалилась спать. А ведь даже успела немного удивиться, что как будто стало теплее и суше, но списала все на действие горячительного напитка. Оказывается, ступив в комнату, я уже была «внутри». К тому времени, как я продрала глаза в первый раз и почти на ощупь отправилась в туалет, проход уже захлопнулся, и меня окружал другой мир.

Если бы я, заведя вчера ночью эти шестеренки, отправилась спать в соседнюю комнату, то скорее всего так бы ни о чем и не узнала, продрогла и продрыхла бы в сырой избе до утра, а утром убралась восвояси.

У меня довольно плохо это укладывалось в голове. Придя домой, я даже принялась рисовать, пытаясь представить на бумаге внутренний мир, наружный мир и момент, когда они соприкасаются. Вот тут голова действительно начала ныть.

Пока было важно одно: в момент открытия портала мне надо находиться в той комнате. Тогда я смогу выйти наружу — в свою сырую избу. Как в этом могли разобраться бабушки, я просто не представляла. Но видимо, они никогда не пытались вникнуть в технические детали процесса, а просто делали, что умели. Как им когда-то показали.

Было примерно часа два или три дня. На улице к тому времени уже совсем распогодилось. Из-за убежавших за край леса туч высунулось радостное осеннее солнышко и щедро поливало землю расплавленным золотом. В его лучах даже угрюмый лес повеселел, а пожухлые листья, устилавшие мой двор, будто ожили и зажглись яркими красками.

Сидеть дома и ждать открытия портала в такую пору казалось кощунственным. Я, пошарив в доме, нашла несколько плетеных корзинок, выбрала среднюю по размеру и отправилась на задний двор: там в ограде была еще одна калитка, через которую можно было пройти напрямую к грибным местам, как сказали мне старушки.

Весело размахивая корзинкой, я широким шагом поспешила к лесу. Он даже с виду сильно отличался от мрачного перелеска: его обрамляла поросль молодых лиственных деревьев с оранжевыми и желтыми листьями, за ними золотилась березовая роща, а уже дальше прятались темно-зеленые ели и сосны. Густая, высокая трава, едва начинавшая блекнуть, мягко шуршала под ногами. Солнце пригревало, даже голову немного напекло. И я шла в куртке нараспашку.

Наверху, в кронах деревьев, тихонько переговаривались птицы, где-то высоко над головой пролетела стая, прочертив неровным острым треугольником небо.

— Славная осень! Здоровый, ядреный воздух усталые силы бодрит… — в такт шагам декламировала я на ходу. — Лед неокрепший на речке студеной словно как тающий сахар лежит…

Меня окружала неимоверная мешанина вкуснейших осенних запахов. Кажется, я еще не встречала места чудеснее. Все ностальгические воспоминания о старой деревне были перекрыты новыми, яркими, бабье-летними сегодняшними. А ведь мечты все-таки сбываются. И пусть снаружи дом не совсем тот, о каком я мечтала. Даже совсем не тот. Он был ужасен! Но здесь!..

За возвращение сюда, за то, чтобы остаться, несомненно стоило побороться. Меня переполняли бодрые, позитивные мысли о том, что по возвращении домой я в лепешку расшибусь, но открою свои способности, позволяющие стать частью Внутреннего мира. С этим решительным настроем я шагнула в лес, и, как бы странно ни звучало, я даже немного обиделась на судьбу. Потому что моя «тихая охота» грозила закончиться уже через пять минут. Грибы не нужно было искать. Они словно выбежали мне навстречу и сидели каждый под своим кустом: по одиночке, или парочкой, или целой грибной компашкой. Я никогда не видела такого изобилия даже в Селигерских лесах, даже в санатории на Нарочи. Гордые, пузатые белые, благородные красноголовики, стройные подберезовики. Яркое семейство лисичек, пестрые сыроежки и мои любимые ароматные свинушки, которые почему-то считались несъедобными, но местные уж можно было есть.

Я ощутила слабость в ногах. У меня вдруг заныла переносица и защипало глаза — но только не от грусти или разочарования, а от умиления и благодарности. Вчера в это же время я стояла, уставившись на свой новый дом, полная мрачных дум. Осознавала обман, с помощью которого мне всучили этот дом. Плакала. А сейчас находилась в одном из самых прекрасных моментов — из тех, что хочется продлить, замедлить или даже остановить. Наконец я немного успокоилась и осторожно, стараясь не наступить ни на один из даров леса, отправилась гулять под его сенью.

В избу я вернулась, когда солнце уже закатилось за лес и низко вдоль земли потянуло прохладой. Я бродила, наверное, несколько часов, потеряв счет времени. Кружила, дышала терпким воздухом. Задрав голову, подолгу разглядывала охряное кружево листьев на фоне синего неба. Прошла через березовую рощу, миновала ельник, а затем вышла к узенькой юркой речке. Кажется, мне в копилку удовольствий грозила добавиться еще и рыбалка. На обратном пути, уже почти на бегу я минут за пятнадцать набрала полную корзинку грибов и, еле удержавшись, чтобы не насовать еще и в карманы куртки, буквально за уши себя вытянула из леса. Тогда я и поняла, что день клонится к завершению.

Я сунулась поначалу перебирать грибы, потом поняла, что неимоверно устала, — от переизбытка впечатлений, от длительной прогулки, — и монотонная работа меня доконает. На скорую руку почистив парочку крупных боровиков, я ошпарила перловку, быстро подготовила зажарку и поставила вариться суп. Мне как раз должно было хватить на сегодня и завтра перед отъездом. Самое главное — и самое трудное — было продержаться до вечера и случайно где-нибудь не заснуть. Насколько я поняла, в тому моменту, как снова откроется портал, мне обязательно нужно было находиться в комнате, где я ночевала, но при этом бодрствовать, чтобы успеть выйти в тот короткий отрезок времени, пока дверной проем будет соединять два мира.

А у меня как назло слипались глаза. Я столько всего наслушалась и нагляделась, а еще находилась и надышалась! Ожидание вечера стало почти мучительным. Наваристый грибной суп меня ничуть не приободрил, поэтому я порыскала у Ильиничны в книжном шкафу, нашла какой-то пыльный томик Чехова, набросила шерстяной плед поверх куртки и выбралась на открытую веранду. Откуда-то хорошо тянуло ветерком, холодный воздух пробуждал и не позволял клевать носом. Так я досидела почти до самого запуска механизма, читая рассказы в свете неяркой лампочки на веранде. Когда до открытия портала оставалось минут десять, я погасила уличный свет и отправилась в комнату. Вещей моих здесь не было, они ждали меня во внешнем мире. Наоборот, я даже плед решила забрать с собой. В глубоком кармане куртки лежал красивый бабушкин блокнот: я подумала, что могу изучать его и дома. Схему Кузьминичны я заложила между его страницами — для верности, чтобы все было в одном месте.

Я расслабленно опустилась на кровать и принялась ждать, как вдруг подскочила и бросилась вон из комнаты — я же забыла грибы! Не то чтобы это была какая-то серьезная потеря, но неизвестно, когда я разберусь в механизме и смогу вернуться, а грибочки к тому времени испортятся и наполнят дом неприятными запахами. А суп-то я зачем с запасом наготовила? Вот бестолочь, собиралась завтра его доесть. Хорошо, успела убрать его в холодильник.

В излишней суете я зацепилась ногой за порог комнаты, затем еще карманом куртки за дверную ручку, еще раз споткнулась, в общем, до грибов я добралась чуть ли не на четвереньках. Плед, в котором я собиралась перемещаться, чтобы было теплее спать в сыром доме, сполз с меня и растянулся по полу. Судорожно выдвигая и задвигая все подряд ящики деревянного кухонного шкафчика, я поискала пакет, куда можно было пересыпать грибы, не нашла, махнула рукой и схватила корзинку. Я слишком резко ее рванула, не удержала и следующие несколько секунд в ужасе наблюдала, как раскатываются в разные стороны по крашеному полу мои грибочки. Времени ползать и собирать их уже не оставалось, и, осадив этот порыв, я ринулась в комнату с порталом.

Еще немного, и я бы опоздала. А как намекнула Кузьминична, крайне нежелательно проходить через портал в тот момент, когда он открыт в обратную сторону. Чем это чревато, она не поделилась, но я сколько ни крутила это в голове, мне казалось, что это не просто нежелательно, а и опасно. Я влетела в комнатушку за несколько секунд до того, как воздух в дверном проеме поплыл, задергался и слегка заискрил, а потом рябь рассеялась и я увидела совершенно темную пустоту за дверью. От страха у меня сдавило грудь и стало почти невозможно дышать. Первое открытие я проспала, а сейчас видела появление портала своими глазами! В вязкой тишине было слышно, как стучит редкими, но сильными ударами сердце. И где-то еще в глубине шевелящейся мглы что-то легонько тикало. Сжавшись в комок, я таращилась в эту тьму, и вдруг до меня дошло, что если я сейчас туда не перейду, то время истечет и я останусь здесь. И как бы ни казалось это заманчиво, мне нужно было наружу. На полусогнутых ногах я кое-как доковыляла до зияющей дыры дверного проема и робко ступила в темноту.

Шаг, другой, еще один крошечный шажок. Нервно сглотнув, я вдруг поняла, что предметы обрели очертания. Свет внутреннего мира озарял наружный, словно они находились в едином пространстве. Я даже понемногу стала различать коридор, ведущий к кладовке, где пряталось фантастическое устройство. Отступив еще на несколько шагов от портала, я с щемящей тоской и жалостью оглянулась на уютную комнатку, залитую теплым светом. И в тот же миг она дрогнула и на секунду погасла, потом снова появилась, как будто слегка искаженная, задергалась, заморгала и исчезла, а вместо нее я увидела свою полутемную спаленку: ее из последних сил, почти не распространяя лучей, освещала тусклая крошечная лампочка под потолком, подвешенная на скрученном проводе.

Дом стоял угрюмый, сырой и негостеприимный. К счастью, у меня почти не оставалось сил даже на брезгливость. Поэтому я, не разуваясь, прямо в верхней одежде улеглась на холодную кровать, выпростала подоткнутое под матрас отсыревшее лоскутное покрывало, завернулась в него кульком и, не успев больше ни о чем подумать, провалилась в сон.

Утро «снаружи» встретило меня сыростью и туманом за окнами. Долго мне поспать не удалось: было слишком зябко. Под утро я замерзла, начала чихать и шмыгать носом. Нужно было срочно изучить способы открывать портал и перенастроить его на другое время. Эта мысль вертелась в моем полусонном мозгу, когда я, покашливая и потирая озябшие ладони, пыталась заставить себя вылезти из-под одеяла и встать. Но когда я наконец поднялась, то помрачнела. В кармане куртки не оказалось блокнота.

В то, что он волшебным образом не смог переместиться через портал, я не верила. Видимо, не было на самом деле никакого другого мира, а был очень яркий, долгий и красочный сон. Захватывающее путешествие по глубинам подсознания, миф, в реальность которого я почти поверила. А ведь как удобно получилось: и грибы-то у меня рассыпались, и плед по пути потерялся. Если бы не исчезнувший блокнот, я бы еще, наверное, сомневалась, надеялась, что все было наяву. Я ж еще умудрилась и бумажку с чертежом в него сунуть. Ну, все в полном соответствии с логикой сна: доказательства тают вместе с видением. Бывает, что во сне озаряет гениальная идея или ты пишешь талантливое стихотворение, а с утра не можешь вспомнить ни слова. Все остается там, на «кинопленке для одноразового просмотра». И я думаю, происходит это потому, что на самом деле не было ни идеи, ни стихотворения.

А что еще могло служить подтверждением? Ухватившись за дверной косяк, я второй рукой приподняла ногу за щиколотку, чтобы проверить подошву. В причудливых выемках рисунка на протекторе осталась грязь или глина, с боков налипли смоляные иголки. Но в этом не было ничего удивительного: я же накануне бродила по двору, сидела на костре. Насобирала мусора и земли. Я заснула здесь и проснулась здесь, только и всего.

Внезапно в сердце вспыхнула надежда. Я подскочила и побежала в комнату, где оставила рюкзак. Он так и лежал на том месте. Я вытащила мобильный: идеальным подтверждением, что все случилось взаправду, была бы сегодняшняя дата! Я провела «внутри» почти сутки, других доказательств было не нужно. Проспать двадцать четыре часа я бы точно не смогла.

Телефон успел разрядиться. Вот же черт. Я выудила из рюкзака зарядку и попыталась воткнуть ее в одну из массивных розеток, прикрученных к стене. От каждой из них вверх тянулись толстые двойные витые провода. Первая розетка тут же заискрила, и я отдернула руку. Вернувшись в спальню, я попробовала подключить телефон там, но история повторилась. Мне, конечно, очень хотелось узнать дату и время, да и вообще мобильный был бы очень кстати, но сжечь его из-за неисправной электропроводки в мои планы не входило.

Трудно было вспомнить, когда я еще испытывала столь сильное разочарование. Как же было чудесно думать о том, что невозможное возможно, что существует другой мир, светлый и добрый. О том, что у меня, оказывается, есть способности, выделяющие меня из серой массы. Да и вообще поверить в то, что волшебство, о котором ты так мечтаешь в детстве, хоть и догадываешься, что все это выдумки, действительно существует! А уж какое счастье было осознавать, что покупка полуразваленной избы — не ошибка, не твой глупый просчет и не обман мошенников, а знак судьбы.

Выныривать из хороших интересных снов и возвращаться к обыденности всегда немножко грустно. Но сегодняшнее пробуждение ни с чем было не сравнить. У меня задрожали губы. Ледяной рукой я быстро вытерла набежавшие слезы. Пришло время убраться прочь из этого гнусного места. Из моего дома мечты! Да, желания сбываются иногда в очень странной форме. У судьбы, или у кого-то там наверху, извращенное чувство юмора.

Я запихнула мертвый мобильник и зарядку в рюкзак, проверила, не оставила ли чего на виду, и зашла в комнату ночевки, чтобы погасить лампочку, все так же из последних сил изливавшую жидкий свет. Взгляд упал на сбившееся кублом покрывало и грязь на постели, насыпавшуюся с кроссовок. Не хотелось оставлять за собой этот бардак, даже если никогда больше сюда не вернусь. Поморщившись, я сбила ладонью землю, а затем, покрепче взявшись за края покрывала, с силой тряхнула, вложив в это действие всю свою злость. Полотно с громким хлопком ровно разлеглось на кровати, и в тот же миг что-то ударилось об пол. Я, даже страшась поверить в крошечную надежду, нагнулась и заглянула за кровать. Там лежал блокнот. Тот самый, бабушкин, с кожаной обложкой, принадлежавший Внутреннему миру. Из середины торчали чуть примятые листочки в клеточку.

С большой чашкой кофе в руках я вышла на широкий общий балкон своей давно уже не новой новостройки. Оттуда открывался великолепный вид на вечнозеленый хвойный лес и утопленные в желто-оранжевой листве треугольники крыш частного сектора. Сегодня было ясно, и над линией горизонта синело лазурное небо без единого облачка.

Я всегда радовалась, что выбрала квартиру на седьмом этаже. Этой высоты хватало как раз на то, чтобы видеть темные макушки сосен и елей, мелкими зигзагами штрихующие даль, отчего казалось, что лес за моим домом простирается далеко-далеко, насколько хватает глаз. За лесополосой мне не видно было ни Ивантеевку, ни чуть более дальнее Пушкино, которые отлично просматривались с семнадцатого, последнего этажа нашего дома. Это при взгляде оттуда становилось понятно, на каком крошечном клочке земли на самом деле ютится наш Челюскинский лес. С верхних балконов и окон пейзаж выглядел совсем иначе: раскиданные повсюду семейки пестрых жилых комплексов, никогда не спящая многополосная Ярославка, со стороны которой доносился постоянный, на одной ноте, гул, и небольшие подмосковные города вдалеке. Все как на ладони.

Я часто утешалась самообманом. То притворялась, что сижу у настоящего камина, то представляла себя на пикнике, почти поверив, что плед постелен на свежую луговую травку, а не на старый, вытоптанный ковер. Или же, приходя поглазеть на окрестности с общего балкона, воображала, что окна моего дома выходят на лес, которому нет ни конца, ни края. Но сейчас я даже не пыталась отогнать мысли о неприглядной правде, которую обычно старалась не замечать. Потому что у меня была своя, невероятная, волшебная, фантастическая и очень секретная правда.

Мне до сих пор было страшно думать о том, что я могла бы выронить этот злосчастный блокнот не в комнате, где ночевала, а, к примеру, пока неслась, спотыкаясь, по коридору в надежде перенести с собой грибы. Или пока пыталась их собрать. Если бы блокнот вместе с рисунком Кузьминичны остался во Внутреннем мире, мне осталось бы лишь вспоминать свой чудесный сказочный сон.

Я даже не уверена, что зарядив по возвращении домой телефон и узнав дату, я бы передумала и снова поверила в чудо. Мне кажется, я бы постаралась объяснить эту странность как можно логичнее, а может просто, засунув голову в песок, перестала бы думать об этом. И скорее всего, никогда бы больше не вернулась в свой домик.

Поставив чашку на парапет, я посильнее натянула на плечи шерстяной плед и с мечтательной улыбкой снова воззрилась на осеннее многоцветие. В мыслях я очень часто возвращалась во Внутренний мир, в свой уютный дом там. Снова туда попасть я могла в любой день, но все же мне хотелось подготовиться. Старушки наказали мне обязательно заняться выявлением дара, потому что без него якобы делать там нечего. Всю неделю я прокручивала в голове сотни событий, прилежно листала сохранившиеся детские дневники, пытаясь отыскать какую-то особенность, но пока с этим было глухо. Единственно, бабушки были уверены, что если бы я была, как выразилась Кузьминична, «пустая», то не то что не смогла бы открыть портал, меня бы никаким ветром не занесло даже на Шишкина, девятнадцать. То есть, по их предположению, если бы я не обладала магическим даром, судьба отвела бы меня от покупки этой развалюхи.

Так что вполне возможно, мои сравнения с цыганским мороком не так далеко ушли от правды. Что-то вело меня, мешало засомневаться, не позволяло отказаться или взять паузу. И расскажи мне кто на серьезных щах подобную историю пару недель назад, я бы в лицо рассмеялась, настолько это нелепо выглядело. Наверное, любые россказни о сверхъестественном так и звучат. Но лишь до того момента, пока ты сам не пройдешь сквозь портал. Пока своими глазами не увидишь удивительные вещи: как плавится воздух в месте перехода, как меняется обстановка в доме, как исчезают дома и улицы. И как пугающе щелкает странный старинный механизм, запуская обратный отсчет.

Отныне моя квартира перестала казаться мне тесной и неуютной. Я почти забыла о коллегах, точнее, я их простила, отпустила, и вообще про них не думала. Эта поездка перевернула мою жизнь. Боже мой, Ульяна, да ты не лохушка и не дурочка наивная. Ты выигрышный лотерейный билет вытянула! Ведь мало того, что дача мечты у тебя все-таки есть, пусть для этого и нужно крутануть пару-тройку шестеренок. А еще ты вхожа в волшебный мир.

Правда, я пока совсем не поняла, каким образом это волшебство работает, и чем Внутренний мир отличается от обычного, внешнего. Никто при мне на метле не летал, никто не швырялся фейской пыльцой, не превращал людей в жаб или наоборот… Кузьминична только пасьянс раскидывала, да еще потом в таро заглядывала, но только этим и в обычном мире можно заниматься. Даже молодой хитроглазый Иосиф, имя которого бабульки произносили с нотками уважения в голосе, называя колдуном, ничего не продемонстрировал. Я-то вообще подумала, что он неформал или кто похуже. И как, скажите, обладая нулевыми знаниями, дар в себе отыскивать?

Когда я в мрачных думах собиралась домой и случайно вытряхнула блокнот из складок покрывала, то конечно, поездку отложила. Первым делом я побежала в аппаратную, где попыталась сопоставить кривые рисунки Кузьминичны с механизмом. Я все поражалась, как мне удалось столько манипуляций проделать и при этом попасть в нужную последовательность. Оказалось, что действий-то нужно совсем немного. Они запускали так называемый «аварийный завод», полуавтоматический, как раз на сутки. А все, что я там, высунув от натуги язык, вертела, крутила, нажимала, не имело значения и просто не сработало. Наверное, от таких активных дураков, как я, в механизме стояла специальная защита.

Это было огромным облегчением. Я ж боялась, что не смогу повторить все те телодвижения с помощью малопонятной схемы. Убедившись, что обратный путь во Внутренний мир мне удастся открыть в любой момент, я принялась изучать блокнот. И тут на мгновение впала в полнейший ступор. Почти все странички были исписаны скачущим почерком Ильиничны, знакомым мне по «телефонному справочнику», но… на совершенно неизвестном мне языке. Я никогда не видела ничего подобного. Понятное дело, из меня еще тот полиглот, но я все же имела примерное представление, как выглядят алфавиты самых распространенных языков. Я могла отличить китайские иероглифы от японских. И арабскую вязь ни с чем бы не спутала. Что уж говорить о латинице и греческой азбуке. Но здесь было нечто иное, ни на что не похожее. Как будто чужеродное. Язык Внутреннего мира? Но зачем бабушке было вести свои записи на этом языке? Тем более, что «телефонный справочник» она написала на русском. Может, то был не ее блокнот?

Вопросы роились и множились. Я решила даже по возвращении домой завести свою записную книжку, куда заносить все, что приходит в голову, даже если на первый взгляд это будет звучать глупо. Телефон для этих целей не подходил: не было никакой гарантии, что он вообще включится в мире, где люди общаются с помощью аналоговой связи, а «точное время неизвестно».

Отложив лингвистические вопросы на неделю до выяснения обстоятельств, я отправилась на поиски записок Ильиничны. Бабки сказали, что они точно должны быть где-то в доме, потому что старушка все-таки надеялась на появление истинной наследницы, поэтому оставила ей «ценные указания». Пока я осматривала дом, пытаясь найти хоть что-то, напоминающее бумаги с записями, меня вдруг осенило, что семейная чета, впарившая мне этот старый дом, на самом-то деле не особо пыталась ввести меня в заблуждение. Ильинична и правда жила в этом доме, просто, во Внутреннем мире. А родственники ни о чем не подозревали и искренне считали, что изба пригодна для жилья. Они мне не врали!

От бабулек я узнала, что прежняя хозяйка моего дома постоянно жила во Внутреннем мире. И лишь когда пришло время помирать, она оттуда выбралась. Нельзя там по какой-то причине мертвяком становиться. Ну, то есть у смерти-то отсрочку не попросишь, но если подобное случается, обязательно вынести тело надо во внешний мир. Ильинична жила в отдалении от всех и рисковать не стала. Вдруг ее не сразу бы хватились. Как стала плоха, перебралась помирать наружу. В больнице скончалась, оказывается. От этой информации мне даже немножко полегчало: видно, сильно на меня давило, что я поселилась в доме, где покойница недавно отошла.

Записок с инструкциями от Ильиничны я так и не обнаружила. Бабушки говорили, что она мастерица была мудрить на ровном месте, так что мне еще весь дом придется перевернуть в поисках ее наследия. А только оттуда я могла бы узнать, как перенастроить портал на нужное мне время открытия и длительность. Я еще удивилась, почему старушки не могут сами подсказать. По идее они должны были уметь обращаться с этой штуковиной, ведь у каждой из них дома тоже были порталы. Когда же я заикнулась насчет всем известного «метода научного тыка», бабушки в один голос на меня зашипели и сказали, чтобы я там лишнего ничего не трогала.

— Найдешь записи, тогда и будешь крутить! — довольно грубо оборвала Кузьминична мои робкие попытки предложить «покрутить самой». — А найти их надо обязательно. Если постоянно так на сутки оставлять, нехорошо будет.

Почему нехорошо, я так и не поняла. Злая бабка пробубнила что-то про постоянный поток в ожидании. Мол, вредно это. А для чего или для кого — не пояснила. И поток чего — тоже.

— Ты сначала дар свой определи, — добавила она недружелюбно. — А то мы тебя сейчас научим туда-сюда ходить, а ты, может, пустая совсем. А пустые для этого места ничем не лучше мертвяков. А то и хуже.

В надежде найти поддержку у двух других старушек я попеременно перевела на них взгляд, но обе они, поджав губы, кивали в такт словам Кузьминичны. Я уж не стала спорить.

В конце концов я довольно тщательно проверила все доступные места в доме, но так ничего и не обнаружила. В итоге только сильно продрогла, окоченевшими пальцами открывая-закрывая многочисленные полусгнившие дверки и ящички. Решив в следующий заезд явиться сюда как можно раньше, одеться теплее и буквально перерыть дом еще раз, я закруглилась с поисками и убралась восвояси.

По приезде домой я еще раз попыталась вернуться к блокноту. Искала похожие языки в интернете, даже сфотографировала несколько испещренных незнакомыми буквами страниц, чтобы отыскать по фотографии. Но ни единой зацепки мне найти не удалось. Особенный дар тоже никак не хотел передо мной раскрываться. Бодрый настрой перед повторным визитом на дачу мечты заметно оскудел. Даже если я разыщу это «руководство пользователя порталом», то когда заявлюсь к бабулькам, придется сказать, что на дар и намека нет. Возьмут да прогонят меня, пустышку, да еще и дом сожгут. Оставалась надежда на Зару, которая «жгет сахар» и которая могла увидеть что-то в янтаре, как сказала Кузьминична.

В ночь перед отъездом мне приснился Иоська. Мы сидели в гадальном салоне друг напротив друга за круглым столом. Я никогда не была в подобных местах и видела их только в кино. Может, поэтому небольшая сумрачная комната и выглядела по-киношному неправдоподобно. Здесь было чересчур много магической атрибутики. Стены были почти полностью увешаны амулетами, перьями, ловцами снов, рогами животных. На узких деревянных полочках, прибитых вдоль стен, лежали человеческие черепа, в толстых черных свечах со стекающим по бокам плавленым воском, дрожали крошечные горящие фитили, отбрасывая на все вокруг жуткие трясущиеся тени.

Молодой колдун держал меня за руки: легонько, едва касаясь пальцами, из которых под кожу лилось тепло. Прищуренные карие глаза, не мигая, пронзительно смотрели будто в самую душу. Он что-то беззвучно шептал, и я ничего не могла разобрать, хотя знала, что это было очень важно. В его словах и таился мой секрет. Я пыталась хотя бы прочесть по красивым губам, но тщетно. Наконец он грустно улыбнулся и поднялся из-за стола, отпустив мои руки, а я продолжала тянуться к нему. Мне не хотелось, чтобы он меня отпускал.

Почти сразу я проснулась, еще ощущая нежное тепло его пальцев. Мне даже не хотелось ничего трогать руками, чтобы не потерять это чувство, но вскоре сон рассеялся, оставив крошечный укол в сердце, а еще — сладкое томление в груди. И это было так странно. Я видела его почти мельком, и первое впечатление было очень даже неприятное, а во сне я ощутила почти влечение. Я потерла сонные веки, поскорее стряхивая наваждение. Вот подобных странных влюбленностей мне еще не хватало ко всему прочему!

За окном едва начинал брезжить рассвет. Помня решение приехать пораньше, я заставила себя встать и отправилась на кухню, чтобы зарядиться изрядной дозой кофеина.

Я неторопливо спустилась с пригорка. За спиной остался лес, отделяющий деревню от одинокого домика Ильиничны. Там в маленькой комнатке тихонько отсчитывал секунды в обратном порядке загадочный механизм, заведенный мною опять на сутки. Я так и не смогла ни отыскать записи, спрятанные бабушкой во внешнем мире, ни выявить у себя хоть какие-то намеки на магический дар. Можно было, наверное, вообще пропустить визит к Семеновне. Какой смысл идти с пустыми руками? Сейчас объявлю о своей несостоятельности, и решительно настроенные бабульки отправятся собственноручно двигать мой дом. Или, того хуже, жечь!

Из-за этих опасений я не сильно торопилась, брела медленным шагом, рассматривая домишки с такими удивительными адресами. Теперь-то я знала, почему в их нумерации и названиях улиц не было никакого порядка. И хоть не было связи с местом, откуда человек отправился в мир иной, как я предположила вначале, этот оборот речи теперь приобретал новый смысл. То были адреса домов с порталами, через которые действительно можно было перейти в другой мир. Но спасибо, что не загробный.

Кстати, совершенно не обязательно, что во внешнем мире этот адрес принадлежал деревенскому дому, как у меня. Оказывается, переходы были даже в обычных квартирах. Здесь мое воображение работать отказывалось: я не могла понять, как можно разместить в полу обычной городской квартиры огромный старинный механизм. Да любая проверка или жалоба — и хлопот не оберешься!..

В этот заезд выдались на редкость погожие деньки: как снаружи, так и во Внутреннем мире. Вчера, приехав пораньше, я так радовалась, что смогу при ярком свете, пробивавшемся даже через мутные, затянутые паутиной окна спокойно поискать записи. В итоге я угрохала на тщательные поиски почти весь день, но с нулевым результатом. «Аварийный» завод механизма остался на прежнем времени, мне нужно было только его запустить, пользуясь инструкцией Кузьминичны. К сожалению, ночь перед возвращением в город предстояло снова провести в холодном доме внешнего мира.

Совершив вчера поздно вечером переход, я не завалилась сразу спать, как в прошлый раз. Я побежала в комнату, где накануне рассыпала грибы, в полной уверенности, что они за неделю начали гнить и червиветь в хорошо протопленном доме. К моему удивлению, на полу не нашлось ни одного грибочка. Недоеденного супа тоже не было, кастрюля оказалась вымыта. В отсутствие хозяев за домом кто-то следил.

Я выбралась на крыльцо, умиротворенно поглазела на чистое звездное небо. А затем с теплом в душе и с благодарностью к невидимому помощнику отправилась в спаленку и со спокойной совестью уснула, с тем, чтобы ранним утром уже быть на ногах. Не хотелось проспать ни одной лишней минутки в этом мире. В прошлый раз старушки сказали, что ждать меня будут в полдень на том же месте — в доме Семеновны. Поэтому я быстренько соорудила себе желтоглазую яичницу на сале, раздобытом в морозилке. С приятным удивлением я обнаружила там же пакет с замороженными грибами. Оказывается, кто-то собрал их с пола, почистил и даже убрал в морозильное отделение старенького холодильника.

Чтобы не терять времени даром, я отправилась на лесную прогулку. Стараясь не замечать очередную партию грибочков, прятавшихся в пестрой опавшей листве, я просто бродила и почти сразу наткнулась на заросли черники. Наевшись сразу с кустиков чуть подмороженных холодными ночами ягод, я решила вернуться сюда попозже с лукошком и пошла в деревню.

За спиной подпрыгивал легкий рюкзак с водой и бутербродами: в этот раз я подстраховалась и взяла с собой через портал вещи, которые могли бы мне пригодиться. Левый карман куртки оттягивал блокнот Ильиничны: я собиралась показать его бабушкам, вдруг они знали этот загадочный язык? В правом лежал заряженный мобильник. Я надеялась на него фотографировать.

Солнышко нагрело и высушило влажную землю и опавшие листья, и, если бы не бушующие осенним огнем деревья, можно было бы подумать, что стоит конец августа. Войдя в деревню, я двинулась по узенькой улочке между домами. Внезапно впереди раздался грозный собачий рык, и тут же — заливистый лай с подвыванием. Я непроизвольно замедлила шаг. Как знать, что тут за собаки, если мир магический? Еще не хватает, сам Цербер на меня выскочит из-за поворота, а я и маленьких собачек побаиваюсь, и даже не волшебных.

Вместо собаки я вдруг увидела белую кошку, лениво извивающуюся на пыльной дороге. Не боясь испачкать шкурку, она валялась на спине, перекатывалась с одного бока на другой, вытягивала сразу все четыре лапки, жеманно выгибала шейку и хитро щурилась. Где-то совсем рядом снова зарычала собака, и я наконец увидела торчащий в узкой щели под воротами, злобно наморщенный черный нос. Кошка, чуть ли не касаясь его наглой мордой, снова сделала ленивый кувырок, и до меня наконец дошло, что она тут изображала. Белая пушистая кокетка намеренно дразнила несчастную собаку, которой забор мешал до нее дотянуться, отчего ей оставалось лишь рычать от бессилия.

— Ах ты ж поганка, — ласково пробормотала я, с умилением глядя на наглое существо. Пес, видимо, услышав чужой голос и не понимая, на чьей я стороне, затих, лишь продолжал высовывать нос и принюхиваться. — Знаешь, что ему тебя не достать, да?

Я пошла дальше, периодически оглядываясь на позабавившую меня картину. Кошка продолжала свои выкрутасы, собачье рычание то и дело прерывалось безнадежным, обиженным скулежом. По всей видимости, животные были совершенно обычными, ни капельки не магическими, и вели себя, как обычные кошка с собакой.

Все еще улыбаясь, я свернула за угол: дорогу, как ни странно, я с первого раза запомнила. Издалека в мою сторону плавно двигалась женская фигура, и я аж шею вытянула, настолько неожиданной показалась мне эта встреча. То была полная чернокожая женщина, замотанная в длинные пестрые одежды наподобие индийского сари, и на голове она несла большой кувшин, придерживая его с одной стороны рукой. Пока я хлопала в изумлении глазами, колоритная красавица исчезла из поля зрения, наверное, скрылась за поворотом, а может быть, в одном из приусадебных участков.

Больше мне никто не встретился до самого дома Семеновны, и я поймала себя на желании снова увидеть Иоську. От этих мыслей вдруг забилось сердце, и меня бросило в жар. А ведь я видела его лишь мельком и после этого и думать забыла. Но когда он навестил меня во сне, тогда и заронил что-то в душе. Хотя он-то тут причем, сновидения-то мои, и вообще это переработанная мозгом информация, поданная иногда в довольно фантасмагорической форме. С другой стороны, если он колдун… С душевным смятением и полной неразберихой в голове я поднялась на крыльцо и без стука толкнула дверь.

У Семеновны я не застала двух других старушек. Вместо них за круглым столом напротив хозяйки сидела статная черноволосая женщина в блестящей косынке, расшитой бисером, разодетая в узорчатую рубашку с широкими рукавами и разноцветные, многослойные юбки. Смуглую шею обвивали монисто, бусы, цепочки — сразу в несколько рядов, на длинных быстрых пальцах поблескивали перстни. Смеющиеся черешневые глаза горели огнем. У меня аж дух захватило, и я почему-то сразу подумала, что это та самая Зара, которая «жгёт сахар». Пока цыганка ничего не жгла, просто отхлебывала черный чай из блюдечка, а сахарница с еще целыми и невредимыми кусочками сладостей стояла посередине стола. Семеновна, как и в прошлый раз, вязала шаль, только уже другого цвета и совсем не пушистую.

— Здравствуйте, — промямлила я, застывая в дверях, а старушка заулыбалась и жестом пригласила меня к столу.

— Привет, привет, Улечка, вот заходи, знакомься, это Зара.

Цыганка дружелюбно улыбнулась, сверкнув золотым зубом.

— Садись с нами. Чаю хочешь?

Я покачала головой, нерешительно присаживаясь третьей за стол.

— А придется, — засмеялась Зара. — А то слишком сладко будет сахар-то грызть.

Кажется, на моем лице появилась озадаченная мина. Я еще подумала, что, может, не разобрала второпях, и у Ильиничны было написано не «жгёт», а «жрёт сахар»?

— Ну, только давай немного познакомимся, а потом пойдем.

— Куда? — оторопела я.

— На кухню. Значит, говоришь, дом купила?

Я поморгала, пытаясь въехать в резкую смену темы разговора. Видимо, Семеновна ввела Зару в курс дела насчет моего неожиданного появления во Внутреннем мире. Да, точно, в прошлый раз бабульки говорили о том, что Зара сможет что-то про меня понять. Я только хотела ответить, но цыганка, не дожидаясь, снова заговорила.

— Или, может, разобралась сама? С даром-то?

Я уныло покачала головой.

— Ну, мы так и думали. К этому заранее готовиться надо, а тут с бухты-барахты на тебя как свалилось все! И портал, и внутрянка, и дар еще, будь он неладен, да?

— Может, записи хоть нашла? — встряла Семеновна, нетерпеливо ерзая на стуле, и я совсем скуксилась.

— Честно, весь дом перерыла, — угрюмо пробормотала я. — Ума не приложу, где искать. Может, у нее тайники какие-то были, ничего не понимаю.

— Бог ты мой! — Семеновна ударила себя по коленкам. — Ну, конечно, тайники! А ты как думала? Что наша Ильинична такие секреты на видном месте бы раскидала? Или на полочку аккуратно положила? Ты что, по верхам только прошлась? По открытому искала? Ох, ну вот же бестолковка какая.

Старушка явно расстроилась. Я перевела глаза на Зару, но та, устремив взгляд в блюдце с чаем, улыбалась каким-то своим мыслям. Наконец она встрепенулась.

— Ладно тебе, Семеновна. — Зара слегка коснулась красивой рукой плеча бабульки. — Напугаешь только девчушку. Ну, не перестроилась она еще. Совсем зеленая. Но точно не пустая, говорю тебе. Сейчас все увидим! Пойдем-ка со мной.

Цыганка поднялась из-за стола и повела меня за собой на кухню. Семеновна тоже встала и, покряхтывая, пошаркала за нами.

— Воды пусть принесет студеной, из колодца! — требовательным тоном воззвала она нам вслед.

— Ой, ну брось ты, — отмахнулась Зара. — Все мы прекрасно знаем, что водопровод у тебя есть, а там та же самая ледяная вода. Студеней не бывает!

В маленькой аккуратной кухоньке действительно была обычная мойка с краном, торчавшим прямо из деревянной стены, а не как у меня, подвесная умывальница. Зара, напевая себе под нос, наполнила на две трети водой ковшик и, поставив его на застеленный чистенькой клеенкой стол, неожиданно подмигнула мне. Семеновна почему-то криво ухмыльнулась.

— Дай-ка руку, яхонтовая, — с усмешкой проговорила Зара, и я протянула ей правую ладонь. Сердце вдруг замерло в предвкушении чего-то необычайно интересного. Неужели гадать станет?! Настоящая цыганка, по ладони!

А настоящая цыганка, крепко вцепившись в мой безымянный палец, быстро вытащила что-то из расшитого ворота рубашки и молниеносным движением пребольно уколола меня в самую подушечку. Резко и глубоко, прямо как в поликлинике во время сдачи крови. Ненавижу это ощущение, страшнее, чем любой другой укол!

— Эй, вы что? — возмутилась я, а Зара, не отпуская мою руку, быстро подтянула ее к чашке и стряхнула в воду каплю крови. — Да вы с ума сошли?

— Ох, очень зеленая, ну просто совсем недоросль, — проворчала со смехом цыганка, отпуская наконец мой несчастный палец. Алая капля окрасила на миг воду, а потом растворилась, и вода стала прозрачной.

— Перестаньте, черти, клясться на крови… — пропела себе под нос Зара, наклоняясь и вытаскивая из нижнего ящика плиты маленькую чугунную сковородку, и, повернувшись ко мне, вдруг расхохоталась. — Да сделай ты лицо уже попроще, Уля! Таращишься на меня, будто я тебе полруки откромсала. Давай, бери сахарный песок. Видишь, на полочке стоит?

Я пошарила глазами по открытым кухонным полкам и нашла жестяную коробку с красными ромбами и надписью «Сахар». Сняв ее, протянула Заре, но та отмахнулась.

— Сыпь в сковороду, — приказным тоном объявила она. — На глаз сыпь, но зазор оставь, чтобы мешать можно было.

Я наполнила сковородку сахаром, чтобы он полностью покрыл дно, и, увидев требовательный взгляд Зары, добавила еще.

— Теперь ставь на огонь и постоянно перемешивай ложкой. Не останавливайся! Ты почувствуешь, как он начнет плавиться.

Кажется, до меня наконец дошло, чего от меня хотела неугомонная цыганка. Когда-то в детстве бабушка подруги учила нас делать конфеты из жженого сахара. Под ее руководством мы плавили сахарный песок, переливали его в столовую ложку, смазанную маслом, потом вставляли сбоку спичку и ждали, когда застынет леденец. Кажется, подруга добавила еще то ли джема, то ли молока, отчего сахар до конца не расплавился, и конфета была шершавой и как будто немного подгоревшей. Мне не понравилось, и дома я этот эксперимент не повторяла.

Я возила ложкой туда-сюда по барханам сахарного песка, перемешивая и без того однородную смесь, как вдруг почувствовала, что ложка слегка начинает прилипать к дну.

— Мешай, мешай! — подстегнула меня Зара, и я принялась скрести ложкой усерднее, ощущая, как на самом дне начинает тянуться сахар, как меняет консистенцию, густеет. Россыпи белых кристалликов склеивались в комочки, а горячая вязкая жидкость поглощала их и растворяла в себе. Сахар плавился и темнел у меня на глазах, и по маленькой кухне поплыл сладкий с горчинкой аромат карамели. Коричневая густая жидкость, в которую почти целиком превратилась горстка сахара, цеплялась за ложку и медленно бурлила. Скоро она превратилась в темно-янтарную патоку, совершенно прозрачную, без единого кристалла внутри. Чувствуя, что процесс почти завершен, я вопросительно оглянулась на Зару, и та кивнула на ковшик с холодной водой.

— Выливай разом! Осторожно, не ошпарься! — крикнула она, а я, перевернув сковородку над ковшом, выплеснула в него жидкую карамель и соскребла туда же остатки.

Раскаленный плавленый сахар мгновенно зашипел в студеной воде, плюясь горячими каплями. От неожиданности я чуть не выронила маленькую, но тяжелую сковороду, перехватила ее неудобно и обожглась. Вода вспенилась, и сахарный комок всплыл на ее поверхность. Над ковшом взвился столб белого пара, и тут же все стихло. Я едва успела отставить сковороду в раковину и охладить обожженную ладонь водой из крана. Зара тем временем вытащила из ковшика леденец и переложила на блюдце. Расплавленная сахарная патока застыла в воде в виде абстрактной и очень красивой фигуры, похожей на янтарный самородок. Словно несколько темно-золотых змей вздыбились и переплелись в причудливом танце, поблескивая лоснящимися телами в лучах света. Между ними тянулись тоненькие, почти прозрачные стеклянные нити, по бокам застыли сверкающие капли золота.

— А вот теперь пойдем разбираться, — многозначительно произнесла Зара и, бережно неся перед собой блюдце с янтарным слитком, отправилась в комнату, где ждала нас, разливая по широким приземистым чашкам чай, Семеновна. В своих кулинарных экспериментах, я даже и не заметила, когда она нас покинула.

Заря все вертела перед глазами янтарный слиток, рассматривала со всех сторон, поднося к настольной лампе, а затем к окну — просвечивала солнечными лучами.

— Не понимаю, — прошептала она, прищурившись. — Ну вот как будто лампочка внутри… А может, это пузырь, или шарик. Нет, не понимаю. Никакой четкости в образах.

Даже Семеновна принялась разглядывать кусок жженого сахара, нацепив на нос очки с толстыми стеклами и подслеповато моргая. В итоге она лишь пожала плечами, передавая блюдце мне. Я тоже для приличия покрутила его перед собой, полюбовавшись естественными изгибами формы и кружевом пузырей, застывших внутри, как воздух в янтаре. Леденец тем временем таял, медленно оседая на блюдце, вокруг расползалась густая сладкая лужица. Я отставила лакомство на стол.

— Нет, ну надо же! — наконец удрученно всплеснула руками Зара. — Ничего не вижу. Точнее, видеть-то вижу. Понять не могу.

— Так может, и нет ничего? — скривилась Семеновна, сухо поджимая губы. Она все холоднее посматривала теперь в мою сторону.

— Да есть, есть, сомнений быть не может. Но не понимаю. Эх, ладно. Как бы то ни было, а угоститься придется, — сказала мне цыганка, пододвигая блюдце.

— А можно это не есть? — робко спросила я, но Зара тут же нахмурилась.

— С какой это стати? — недовольно проговорила она. — Это же твое. Нельзя незавершенное оставлять. Да и разгадка может во сне прийти, раз сейчас не появилась. Главное, не забудь об этом, не упусти, не проворонь подсказку!

— И запомни, — вклинилась суровым голосом Семеновна. — Всегда надо завершать обряд или любой другой процесс. В нашем ремесле не может быть недоделанных дел.

Я подтянула к себе блюдце, отломила кусочек ароматного, липкого янтаря и положила в рот. Жженый сахар, с его легкой горчинкой, показался мне самым вкусным из всех лакомств, что я пробовала, и совсем не похожим на конфету подруги. Семеновна тем временем поднялась и отошла к окну, глядя в него невидящим взглядом.

— Ох, не верю уже я, что толк хоть какой-то будет. С Иоськой еще этим, дурнем дурным, поругались, к нему теперь на блатной козе-то не подъедешь…

— Ну ради такого дела, Семеновна, можно и помириться, — недовольно проворчала Зара. — Он себе цену знает, нечего его понукать было.

— Да вот еще. Кузьминична начала, пусть и мирится сама. А я рядышком постою, — огрызнулась Семеновна.

Кажется, я сильно ее разочаровала. Дар в себе не обнаружила, записок Ильиничны не нашла, и даже Зара не смогла про меня ничего понять. И вроде я ни в чем не была виновата, а осадочек, как говорится, остался. Я решила, что лучше мне убраться побыстрее домой. Цыганка тоже больше не улыбалась, глаза как будто потускнели и из черешневых стали мрачно-серыми. Новой для меня, полезной информацией тоже никто сегодня делиться не собирался.

Я торопливо и уже без особого аппетита догрызла янтарный леденец, запивая несладким чаем. Жженый сахар прилипал к зубам, во рту стоял слишком приторный вкус. Отодвинув блюдце и собираясь прощаться, я вдруг вспомнила про блокнот и вытащила его из кармана куртки.

— У меня тут вот еще… — Я замялась, листая странички. Зара с Семеновной с любопытством уставились на красивую записную книжку. — У Ильиничны нашла, здесь, во Внутреннем мире. А прочесть не могу.

— Что значит — прочесть не можешь? — удивилась бабушка и даже как будто немного обиделась за старую подругу. — Не такой уж у нее и корявый почерк.

— Да язык же незнакомый! — в свою очередь удивилась я. Нет, ну а правда, откуда мне знать неведомые языки? Я английский-то выучить не смогла. — В первый раз такое ви…

Я осеклась и замолкла, быстро-быстро перелистывая записи.

— Ну-ну? — с легкой ехидцей произнесла Семеновна. — Продолжай.

Я долистала блокнот до конца, не веря глазам: все, что было написано, теперь читалось просто и ясно.

— Ничего не понимаю, — пробормотала я, заглядывая на страницу с последней записью. — Я же не могла разобрать…

В конце размашистым и еще более скачущим почерком Ильиничны была сделана запись с несколькими восклицательными знаками на конце. Их черточки торчали в разные стороны.

«Если она не появится, значит, не нашла ЦУ!!! Разыщите ее снаружи и скажите поискать на галдарейке!!!» — гласили последние строки, написанные явно второпях.

— Что такое «галдарейка»? — растерянно спросила я, переводя взгляд с Семеновны на Зару. Цыганка в недоумении пожала плечами, а старушка криво усмехнулась.

— Вообще-то, часть дома снаружи, вроде как галерея … Но Ильинична так почему-то закуток называла, подле кухни который, в холодной части дома. А где ты это слово откопала?

Я молча протянула блокнот.

— Все ясно. — Семеновна, пробежав глазами странное послание, снова понимающе кивнула и вернула мне книжку. — Значит, там и спрятала. Оттуда и начинай поиски. И ищи, ищи свой дар. Еще немного — и больше ты сюда не пройдешь. А уж нам сколько из-за этого мороки будет!

— Как же его искать? — Я чуть не расплакалась. — Если даже Зара не разглядела.

— Уж постарайся как-нибудь. Если сама не пустая ты, да дар впустую растратишь… Ох, не хорошо будет. Равновесие нарушится. Всегда недобор ощущается, даже когда кто-то один выпадает. А уж тебе такое место досталось… Ищи, Уля, ищи.

Вернувшись ни с чем в дом Ильиничны, я решила сразу распланировать остаток дня, пока буду ожидать перехода. Пока светло, можно было прогуляться в лес за черникой, а еще изучить блокнот, в котором неожиданно стали понятными слова. Хватилась, а блокнота-то и нет.

«Потеряла?!» — взвилась ужасающая мысль, но я быстро прокрутила в голове картинки, как держала его в руках, и успокоилась. Не зря меня Семеновна бестолочью величает. Взяла да оставила у нее блокнот. Носилась с ним, как курица с яйцом, а потом решила в рюкзак запихнуть вместо кармана. Положила рядом на кровати, пока в куртку упаковывалась, да так там и оставила. Ну, не возвращаться же теперь, мне там явно не будут рады. Зато я теперь знала, откуда мне начинать поиски.

А так-то я много чего забыла. Не спросила у Семеновны и Зары про чернокожую женщину, которую видела в деревне, не поинтересовалась, кто прибрался в доме. А еще, на радостях, что смогла прочесть слова в блокноте, не удосужилась уточнить, а почему же я раньше-то их не понимала. Хотя здесь, кажется, и самой можно догадаться. Записи стали понятны во внутреннем мире. С этим все было связано.

В этот раз я основательно подготовилась к холодной ночевке. Заранее разложила на теплой печке чистое постельное белье, подушку и плед, запаслась двумя пластиковыми бутылками, в которые незадолго до перехода собиралась налить горячую воду, чтобы получились грелки. У Ильиничны вообще в доме было полно таких емкостей: и больших, и средних, и она по максимуму их использовала. Например, в бутылках из-под молока с широким горлышком хранились всевозможные сыпучие продукты: и рис, и гречка, и макароны-паутинка. Между прочим, это оказалось очень удобно. Я решила перенять «бабко-лайфхак» и устроить подобную систему хранения у себя дома. А когда я обнаружила на одной из кухонных полок вместительный термос, я буквально запрыгала от радости. Можно было подготовить на завтра горячий напиток — чай или кофе.

Пока на печи нагревались постельные принадлежности, сама я отсиживалась у костра на заднем дворе. Тут-то уж в сарае дров сухих было в достатке, не то что в моем «настоящем» доме. Внезапно вспомнилась дача бывшего, точнее, наши вечерние посиделки у огня. Мой друг выложил на месте кострища что-то вроде мини-арены из кирпичей. Мы прозвали это место «Колизей». К нам часто приходили товарищи с соседних дач, и Колизей по умолчанию стал точкой сбора: всем очень понравилось название. Теперь и у меня нашлось место для посиделок. Эх, жаль только, сидеть со мной рядом было некому. Перед глазами вдруг встало лицо Иоськи, и я с досадой поморщилась. Эти частые всплески симпатии к незнакомому смазливому юноше начинали раздражать. Вообще, для меня это было даже не свойственно. Я на работе и то ни на ком не зацикливалась, хотя мужчин в коллективе было много. А тут из памяти не выходило едва знакомое лицо.

Когда приблизился час перехода, я раскидала угли, чтобы костер быстрее потух, и поспешила в дом. Навьючившись, словно в долгий путь, я зашла в спаленку и, даже не присаживаясь, принялась ждать. В голове вертелась фраза «Мальбрук в поход собрался». Еще бы: я тащила с собой две импровизированных грелки, термос, тюк с почти горячим бельем, корзинку с черникой и еще на всякий случай фонарь, обнаруженный в неиссякаемых закромах Ильиничны.

Когда настало время, я даже в черный дверной проем шагнула без прежнего трепета и страха. Как-то больше по-деловому, по-хозяйски вошла в сырую темную избу. Дождавшись, когда портал закроется, быстренько застелила кровать почти горячим сухим бельем, нырнула под еще хранящий тепло печи тяжелый плед и, обложившись с боков самодельными грелками, быстро и крепко заснула.

Утром я открыла глаза довольно рано: разбудила зябкая сырость, наполнявшая комнату. Тепла вещей из Внутреннего мира все же хватило, чтобы я успела выспаться. Под тяжелым пледом до сих пор было вполне уютно. Но на сегодня у меня намечались грандиозные планы: мне предстояло обшарить каморку со странным прозвищем «галдарейка», поэтому я почти сразу встала. Похвалив себя, а заодно и Ильиничну, за идею с термосом, я выпила большую чашку горячего кофе с жирными сливками и бодро направилась в сторону кухни.

Большой фонарь, вынесенный изнутри, оказался очень кстати. Лампочка на галдарейке не зажглась, а жидкий свет, проникающий в длинную сумрачную кухню через подслеповатые окошки, рассеивался, не доходя до порога каморки. Высветив фонарем на стене большой яркий круг и медленно обведя им помещение, я тяжело вздохнула. Теперь мне стало ясно, почему спрятать что-то важное бабушка решила именно здесь. В этой тесной комнатке, больше напоминавшей кладовую, не то что искать что-то, а даже находиться было неприятно. Гирлянды сбившейся во влажные клочья пыли облепляли бревенчатые стены. В левом углу громоздилась какая-то полусгнившая деревянная рухлядь, справа были накиданы грязные клеенки и скомканные, в маслянистых пятнах тряпки. Посередине на полу поблескивала лужица, и я, посветив туда, увидела, что вместо крашеного настила, как в других комнатах, здесь был хорошо утоптанный земляной пол. У самого порога лежал вдавленный в поверхность старый придверный коврик. Его так сразу и не заметить было: он был настолько грязный, что почти сливался с полом. Воняло гнилью, плесневелой землей и уже такой привычной отсыревшей старой древесиной.

Я отступила на несколько шагов назад, бессильно опустив руки. Яркий круг света дернулся и прыгнул мне под ноги. Я не знала, что именно мне нужно искать. А это значило, что необходимо было методично перерыть всю галдарейку в поисках особенной вещи или, скорее, записки. Только если где-то здесь хранились какие-то бумаги, они давно от времени и влажности расползлись на молекулы. Какой же был разительный контраст между двумя домами одного человека. Словно здесь, во внешнем мире жила сумасшедшая неряшливая старуха, а в доме Внутреннего мира — аккуратная, старательная бабушка, у которой все вещи были на своих местах, да еще и сыпучие продукты удобно рассортированы по бутылочкам. Впрочем, не стоило забывать, что Ильинична здесь и не жила. Она-то умела выставлять открытие портала на нужное время. А вот мне как раз этому предстояло научиться, и разгадка крылась прямо у меня под ногами, только я никак не могла заставить себя заняться ее поисками. Потому что ни к чему не хотела прикасаться.

Вдруг я почувствовала, словно только что сделала яркое открытие, но успела подумать о нем лишь на секунду, и озарение тут же потухло. О чем я только что думала? Мысленно прокрутив туда-сюда цепь своих недавних горьких рассуждений, я добралась до слова «разгадка». Почему-то это показалось мне важным, но только не давало ни единой подсказки. Да, нужно разгадать загадку, нужно что-то найти.

Я подняла фонарь и снова поводила им по затхлым стенам и полу. Взгляд мой упал на коврик. «Разгадка кроется у меня под ногами», — вот о чем я подумала! Но это было слишком просто. А с другой стороны, я же не в игровой квест попала, где задача организаторов — как можно сильнее запутать игроков и растянуть поиски. Смысл бабушкиного тайника был в том, чтобы нашлось как можно проще, но лишь для посвященных.

С этой мыслью я присела на корточки и как можно осторожнее, двумя пальцами приподняла коврик за край. Круг света от фонаря выхватил под ним белый блестящий прямоугольник размером с почтовый конверт. Я брезгливо вытащила его, так же ухватившись за самый кончик, но сомнений не было: именно это я искала. Кажется, необходимость торчать на галдарейке, перебирая тряпки и перекладывая гнилушки, отпала.

Внезапно мне стало жарко: горячая кровь бурлила, согреваемая неведомым ранее азартом, словно я и правда ввязалась в квест, только происходящий на самом деле. Сколько уже приключений выпало на мою долю, разбавив наконец скучную и тусклую жизнь! Ладно, к мысли про портал я уже даже как-то привыкла, поверила во Внутренний мир, насладилась его дарами. А теперь в старой деревенской заброшке мне выпало искать послания от мертвеца!

Ох, зря я подумала об этом в подобном контексте. На слове «мертвеца» весь внутренний жар стек по позвоночнику куда-то вниз и ушел в землю, а меня пробрала дрожь. Вот зачем я об этом вспомнила? Всего лишь записки старушки. Причем, умершей даже не в этом доме. Так думать было однозначно приятней.

Я пронесла перед собой на вытянутой руке свою находку, чтобы ненароком не измазаться в налипшей на нее грязи. В комнате с печью я, обтерев влажными салфетками свое сокровище из тайника, выложила его на стол. Это был сложенный вчетверо разворот тетрадки в клеточку, герметично упакованный в маленький файл с пластмассовой застежкой, а затем еще в пару целлофановых пакетов, чтобы наверняка ничего не намокло. И действительно, когда я вытащила листочки, они оказались сухими и чистыми. «И все же странная была эта Ильинична», — подумалось мне, и я с любопытством развернула «ценные указания».

Записки пестрели ошибками в элементарных словах, и мне даже почудилось, что это сделано нарочно. Будто их специально старались исковеркать, только вот непонятно, зачем. При этом построение фраз не было слишком простым, поэтому ошибки сильно резали глаз. То ли Ильинична была почитателем «олбанского», то ли зашифровала что-то. Пытаясь абстрагироваться от испорченного текста, я стала медленно водить глазами по строчкам, пытаясь разобрать старомодный почерк.

«Дорогая Любушка. Раз ты читаешь это послание, значит, я все правильно сделала, понадеявшись на твою догадливость, и письмо попало по адресу. Прости, что тебе приходится снова отправляться на поиски, но чем сложнее будет путь, тем надежнее. И больше шансов, что важная информация не попадет не в те руки.

То, что ты будешь искать на следующем этапе, находится снаружи. Теперь тебе нужно протоптать тридцать семь войлочных лилипутов от северо-восточного острия вдоль биссектрисы. Там разворачиваться, пока взгляд твой прямой не вперится в рогатину, и протоптать еще двадцать четыре лилипута. А вот уже оттуда ортогонально отступить ровно десять полотен и там рыть, если есть возможность. Не забудь лопату, но будь осторожна».

После этого бредового напутствия был небольшой отступ, а ниже приписка:

«Забыла сказать тебе в письме, чтобы ты позаботилась о фотокарточке. На ней — твои прабабушка и прадедушка, совсем еще молодые. Сохрани ее, пожалуйста, а лучше забери с собой. Куда захочешь — либо домой, либо во Внутрь. Я-то все снимки уже перенесла, но этот специально на стене оставила, в надежде, что ты его заберешь и найдешь письмо. Твоя бабушка Новелла».

Я в растерянности уселась на стул. Протоптать лилипутов. Да не простых, а войлочных. Кажется, на этом мои поиски можно было заканчивать. «Вы не прошли квест, дверь не открылась, вас сожрали чудовища».

Отогнав внезапно накатившее желание поплакать, я вышла на крыльцо и осмотрелась. От вчерашнего бабьего лета, царившего в обоих мирах, не осталось и следа. В Подмосковье вернулась недавняя хмарь. Небо снова укутали серые тучи, ветер усилился. Похоже, собирался дождь. Конечно, очень вовремя. Мне сейчас на улице лилипутов предстояло топтать. Совсем не хотелось заниматься этим под холодным дождем. Думаю, что лилипутов это бы тоже не обрадовало. Если я все-таки собиралась хоть что-то поискать, следуя безумной инструкции, то стоило сделать это сейчас. Мне до чертиков не хотелось ничего разыскивать на огороде или во дворе и уж тем более орудовать лопатой. Но если в этом крылся хоть малейший шанс на мгновенное возвращение во Внутрь, как называла это Ильинична, я должна была попробовать.

Еще раз исподлобья взглянув на угрюмое небо, я нарочито глубоко вздохнула и вернулась в дом. Одно радовало: сейчас на соседних участках точно не было ни души, поэтому никто не смог бы наблюдать странную картину, как я лилипутов вытаптываю. Что же это могло все-таки значить? И где мне взять лопату? Если Ильинична о ней писала, значит, где-то она была.

В доме лопату я не видела, а я его осматривала очень тщательно. Я опять вышла во двор, обогнула дом по периметру, а затем проверила заросший задний двор. Ржавая лопата валялась возле покосившейся будки уличного туалета. Конечно, с сырым насквозь, скользким черенком. Словно нарочно, чтобы добавить мне трудностей. Ну, а что? Не можешь дар в себе открыть, так помучайся хотя бы здесь. Я подняла лопату за противную на ощупь деревяшку и отволокла поближе к дому. Теперь нужно было попытаться хотя бы немного понять направление, о котором сообщала Ильинична.

В комнате уже было довольно темно из-за непогоды. Я приладила фонарь, чтобы лучше видеть записку, и принялась заново перечитывать «ценные указания» от бабушки Новеллы. Лилипуты. Это было иносказание, или намек, или какая-то очередная путаная подсказка? Да не простые лилипуты, а еще и войлочные! Перед глазами неизменно вставали фигурки крошечных человечков, свалянных из войлока. Может, нужно было расстояние измерить в этих игрушках? Выложить их на земле и идти по ним? Но я не находила ничего похожего в доме странной старушки, и в бардаке на галдарейке вряд ли они хранились. Это же почти шестьдесят лилипутов! Да и стала бы она прятать этих игрушечных человечков там же, где и пояснительную записку, раз она такая любительница шпионских игр?

Войлочные лилипуты. Хм.

Становилось зябко. Я принялась расхаживать по дому, чтобы согреться, а еще мне на ходу лучше рассуждалось. Я бродила туда и сюда, выходила в предбанник, дошла даже до галдарейки и на обратном пути споткнулась об обувь, неаккуратно стоявшую в коридорчике, ведущем к выходу. Я узнала те самые уродливые черные ботинки со стоптанными задниками, в которых когда-то тут уже разгуливала. И, между прочим, они были войлочные. А что, если?..

И тут меня как шарахнуло по голове умной мыслью! Ну, конечно же, лилипуты. Это же шаги! В детстве мы играли в какую-то игру, где надо было делать разные по размеру шаги, и одни из них назывались «лилипутики». Для этого нужно было пятку плотно приставить к носку, чтобы между ногами не оставалось зазора, и так идти. Водящий давал задания остальным игрокам: сколько раз прыгнуть вперед, сколько лилипутиков сделать, еще там были плевки и гигантские шаги. А именно войлочные лилипуты потому, что для того, чтобы попасть в точное расстояние, идти нужно в этих черных ботинках! Ведь это же сама Новелла Ильинична отмеряла, в своей обуви.

С какой-то бурной детской радостью я поскорее скинула с ног, даже не развязав, кроссовки и почти запрыгнула в войлочные ботинки. Одна часть головоломки была распутана! Да что там одна, даже две, я же лопату разыскала!

Снова схватив листочки, я принялась перечитывать следующие строки. Нужно было понять, что такое северо-восточное острие. Но мозг, видимо, разгоряченный и вдохновленный предыдущей разгадкой, уже соображал быстрее и решительнее. Что может быть острого в доме? А точнее, на улице? Не иначе, как угол дома. Оставалось лишь понять, какой из углов смотрит на северо-восток. А с биссектрисой уже было все просто.

Я выскочила на крыльцо и почти вприпрыжку побежала на задний двор. Здесь было и так все ясно. Не обязательно было даже использовать компас или знать, где части света. Отсчет можно было вести лишь от одного конкретного угла. Потому что парочка других упиралась в соседний участок, и уж вряд ли Ильинична пробиралась туда ночью тайком, чтобы закопать очередную подсказку. А от последнего угла, глядящего на забор с калиткой, тоже не хватило бы расстояния, если двигаться по биссектрисе. Очень сомневаюсь, что бабулька пыталась взрыть асфальтированную дорогу за пределами своего участка.

Окрыленная своими догадками и заряженная от этого энергией, я встала спиной вплотную к нужному углу дома и, прижимая пятку к носку, принялась один за одним старательно отсчитывать лилипуты. Тридцать семь коротеньких шагов привели меня в неопределенную точку посреди заднего двора. Следуя указаниям, я стала поворачиваться на месте вокруг своей оси, глядя строго вперед и пытаясь увидеть нечто, напоминающее рогатину. Мне показалось, что я совершила почти полный оборот, когда мой взгляд уперся в старую яблоню, чей ствол раздваивался прямо на уровне моих глаз. Не в силах сдержать улыбку, я снова двинулась вперед с целью пройти двадцать четыре лилипута.

В этот момент что-то легонько ударило меня по голове. Затем еще и еще. Крупные редкие капли дождя еще несколько раз тюкнули меня в темечко, а потом вдруг посыпался мелкий противный дождик. Такой, от которого обычно даже стыдно прилюдно прятаться под зонт, и при этом он доставляет массу неприятных ощущений. Я решила не поддаваться на провокации со стороны погоды, нахлобучила капюшон и продолжила квест. На двадцать четвертом лилипуте я остановилась и слегка замешкалась. Записка Ильиничны призывала меня отступить десять полотен, да еще каким-то странным способом: ортогонально. Самое любопытное, что неграмотная якобы бабулька умудрилась математический термин написать без единой ошибки. Мои же знания на этом заканчивались, ограничиваясь глупой дачной частушкой, которую очень любил распевать под бренчание гитары бывший с утрированным кавказским акцентом:

«Вдоль горы лиса бежал,

Ортогонально хвост держал.

Почему он так держал?

Потому что хитрый был!»

«Зачем, зачем я сняла эту квартиру. Ну видела же, в каком она состоянии. Что за глупость, что за блажь, в конце концов?..»

Я вновь и вновь в ужасе переводила взгляд с ванны на грязно-белые стены, изуродованные ржавыми разводами, тянущимися с потолка. Сам потолок сейчас набухал густыми меловыми каплями, источающими запах сырой побелки и ржавчины. А в ванну низвергались кривые струи коричневой воды, которой плевался широкий приплюснутый носик старого крана. Дрожащей рукой я безуспешно пыталась перекрыть воду, но кран сорвало, и вода продолжала хлестать. Горячие рыжие брызги обжигали руки и предплечья. Струи кипятка стекали по стенам, расползаясь на мозаичном полу серой мучнистой лужей. Кто додумался покрыть стены и потолок в ванной побелкой?!

Увязая ножками в белесой жиже, по полу ванной шустро пробежал крупный рыжий таракан.

— Фу ты, ну ты, гадость какая! — Я буквально выскочила из отвратного сновидения и, тяжело дыша, села в кровати. Сердце колотилось, словно я только совершила спринтерский забег.

Что за напасть? Уже второй раз за последнее время мне снился этот неприятный сон. В первый раз — примерно пару месяцев назад, когда я вернулась с дачи. После того самого заезда, когда Зара накормила меня жженым сахаром моего же приготовления, а потом я под проливным дождем вела раскопки на огороде Ильиничны. Поиски увенчались успехом, я нашла печатные страницы с инструкцией и научилась открывать портал в нужное мне время. В тот вечер я, конечно, домой не поехала, осталась еще на одну ночь во Внутри греться и сушить вещи. Там, в уютной избе, я спала сладко-сладко, а зато на следующую ночь, по возвращении в свои родные Мытищи, поймала «трансляцию» омерзительного сна про протечку в ванной. Хорошо, хоть квартира чужая снилась. «По сюжету» я снимала очень старое, обветшалое жилье, где все и случилось.

После этого я побывала в своем «загородном доме» всего один раз, где-то в середине ноября. Как бы ни хотелось туда наведываться чаще, мой нераскрытый дар мешал мне это сделать. Можно было бы приезжать, переходить во Внутрь и проводить время в уютном домике с печкой. Гулять по лесу, вечерами сидеть у костра, читать книги — свои или из небольшой библиотеки Ильиничны, на языке Внутреннего мира, который волшебным образом становился понятен, как только я перешагивала через портал. Но слова сердитой Кузьминичны напугали меня. Она сказала, что чем дольше я буду туда-сюда ходить просто так, тем хуже. И уж тем более не было смысла в моих визитах в деревню с пустыми, по сути, руками. Только видеть осуждающие, недовольные взгляды старушек, да и Зара уже от меня, кажется, была не в восторге. Понятное дело, я не наследница. Я приблудилась случайно. Может, и правда совершенно случайно? Потому что я до сих пор ни на шаг не приблизилась к разгадке, какими такими суперспособностями могу обладать.

В тот раз, помывшись, отстирав грязь с одежды и высушив сырое белье, я принялась читать продолжение напутствия Ильиничны. И уже когда пробежала его глазами, до меня вдруг дошло, что текст совершенно понятен. Я пораженно уставилась в стену напротив невидящим взглядом. Я ведь решила, что все связано: текст из Внутри не читается снаружи и наоборот. Но я спокойно разбирала все, что написала Ильинична, находясь с любой стороны портала.

Неугомонная старушка давала новое задание, но искать нужно было уже во Внутри и дело, на первый взгляд, казалось не срочным. За поисками она отправляла наследницу в лес во Внутри. Найденное могло как-то пригодиться мне в будущем. Точнее, не мне, конечно, а ее внучке Любушке. Я каждый раз с горечью натыкалась на это имя. Не из-за обиды или зависти, что послание предназначалось кому-то другому. А грустно было за человека, который его так и не получил. Несправедливо как-то выходило. Из-за того, что родственнички решили сбагрить с рук дом, внучка Новеллы Ильиничны, уж наверняка обладающая даром, так и не увидит Внутрь. А вместо нее тут оказалась бесполезная я.

Вернувшись домой и тщетно пытаясь открыть в себе дар, я часто об этом думала. Поэтому, хоть и не была Любушкой, решила хоть как-то почтить память старушки. Правда, самую главную просьбу — позаботиться о фото — я выполнить не могла. Карточку-то украли. Но можно было хотя бы прибраться в старом доме, подмести осколки, подобрать рамку. Я помнила, что пол у стены, на которой когда-то висели портреты, был усыпан битым стеклом: воришки особо не церемонились, таская из беспризорных дач старинные фотокарточки, и швыряли опустевшие рамки под ноги. Вдруг там хоть что-то уцелело? Надо будет, конечно, полностью навести порядок в доме, когда снова потеплеет. А пока хотя бы немного облагородить этот загаженный чужаками уголок. Так у меня появилась причина снова наведаться на дачу. Хотя, возможно, меня просто очень тянуло во Внутрь, и я лишь придумала повод.

В избе было студено. В оконных щелях посвистывал ветер, и казалось, что он пробирается внутрь стен и гуляет там, пронизывая рассохшиеся бревна, отчего сам дом словно завывал и постанывал. Под потолком в нескольких местах образовалась наледь. Сейчас я бы тут уже ночевать не смогла, даже закутавшись в несколько нагретых одеял.

Первым делом я заглянула в аппаратную, с минуту задумчиво поглазела на «механизму», размышляя, стоит ли переходить сегодня или нет, затем прикрыла дверь и отправилась убирать битые стекла. Не будучи уверенной, что где-то в доме видела веник с совком, я на всякий случай притащила их с собой. На стене так и висели пустые рамки, откуда Ильинична сама вынула снимки. Их воры и трогать не стали, сорвали с гвоздя лишь тот самый портрет, который старушка специально оставила для Любушки на видном месте. Как говорится, не клади плохо, не вводи в искушение. Теперь фотокарточка Любиных предков украшала интерьер какого-нибудь ресторана, а может, и вовсе сомнительного заведения.

Я опустила глаза. Простенькая деревянная рамка, расколотая на две неравные части, валялась у меня под ногами. Поводив взглядом по полу, чтобы оценить масштаб предстоящей уборки, я вдруг заметила в пыльном углу скомканную бумагу. Еще не веря удаче, я проскрипела подошвой по битому стеклу, подошла ближе и, едва дыша, потянулась за комком. Дрожащими руками расправила желтоватый, отсыревший разворот тетрадного листа в клеточку. Посередине на сгибе были две небольшие продольные дырочки с рваными краями, оставленные маленькими стальными скобами. Бумага была исписана уже знакомым мне почерком Ильиничны. В некоторых местах буквы расплывались от влажности, вместо них синели голубые кляксы, но в основном текст можно было разобрать.

Я усмехнулась. Вот таким странным путем, двигаясь в обратном направлении, я добралась до самого первого послания старушки к своей внучке. Удивительно, что воришки не забрали с собой и его. Скорее всего, оно выпало, когда они, разбив стекло, вытащили фото из рамки. Небось, попытались прочесть, увидели слова «Дорогая Любушка», сочли бабкины каракули бесполезными, скомкали да и выбросили. И даже мысль не пришла, что старое письмо тоже неплохо бы вписалось в ретро-интерьер. А впрочем, они могли и не догадываться, для чего собирают по пустым домам эти черно-белые портреты. Им дали задание искать фотокарточки, их они и забирали.

Не сходя с места, я быстро пробежала глазами послание и почувствовала, как защипало в носу. Меня на миг захлестнула волна восторга и вместе с этим всепоглощающей, щемящей грусти. Несмотря на ледяной воздух, наполнявший дом и сочившийся за шиворот, мне вдруг стало тепло от мысли, что я приехала не зря. Ведь как почувствовала что-то! Не просто так меня сюда тянуло! Хотя…

От внезапной отрезвляющей мысли я потупилась и сникла: возможно, то была лишь работа подсознания. В первый заезд скомканная бумажка могла попасться мне на глаза, просто я не заострила на ней внимания, сочтя ее за мусор. Но органы зрения послали сигнал в мозг, тот переработал информацию, внутренний «компьютер» сопоставил все данные, и меня «потянуло на дачу». Как бы то ни было, я все же получила желаемое. Первое письмо Ильиничны — этот недостающий элемент пазла — теперь было у меня.

На скорую руку собрав в совок осколки и щепки, я более-менее привела в порядок пол у стены с портретами, а затем все же активировала портал и перешла на ту сторону.

Во Внутри сегодня вовсю валил снег, щедро укрывая землю рыхлой белой периной. Я, вместо того, чтобы погреться у печки после выстуженной избы снаружи, не выдержала и выбежала во двор. Крупные хлопья, кружась, беспрерывно падали сверху, и взгляд тонул в белом пуховом пространстве. Я какое-то время стояла, запрокинув голову. Снежинки ложились на мое лицо, легонько покалывая кожу ледяными иголочками, и таяли. Я наблюдала, как снег летит мне навстречу, а потом вдруг мне стало чудиться, что это я лечу в бесконечность, среди белых пушистых перьев, которым нет ни конца ни края.

«Налетавшись», я осмотрелась. Лес, окружавший мою избушку, сейчас тоже весь был усыпан снегом и казался издалека иссиня-белым: надвигались ранние сумерки. Налюбовавшись на чистоту заснеженного пейзажа, я с легким разочарованием вернулась в дом. В деревню я, конечно, не пошла. Предъявить было пока нечего. Меня еще тревожили угрозы старушек, что они вдруг решат что-то там «передвинуть» или даже «сжечь», но пока все было на месте. В мое отсутствие за домом явно кто-то продолжал следить и поддерживал огонь в печи. Но как давно здесь были в последний раз, определить было трудно. На ровном белом покрове, укутавшем двор, не было ни единого следа. То ли снег пошел совсем недавно, то ли и правда давно не приходили. Я просто переночевала в хорошо протопленной, наполненной смолянистым ароматом дров избе, а затем вернулась в свою развалюху, откуда сразу же отправилась домой. Но перед этим я на всякий случай оставила записку о том, что научилась обращаться с порталом и выставлять нужное время, а над обнаружением магического дара пока работаю.

Отвратительные видения недавнего сна никак не хотели выветриваться из памяти. Мне казалось, что в нос набилась сырая побелка, я словно до сих пор чуяла запах мокрого мела, ржавчины и канализации. Чтобы окончательно проснуться и прогнать дурной сон, я сварила большую чашку густого крепкого кофе, щедро разбавила его жирными сливками и вышла на балкон, набросив на плечи теплую вязаную безрукавку.

Моя студия была спроектирована так, что ее единственное окно целиком выходило на застекленную лоджию, поэтому поглазеть во двор я могла только оттуда. В теплое время года балконная дверь никогда не закрывалась, но с наступлением холодов я почти не видела, что происходит на улице. Больше всего это расстраивало меня, когда за окном падал снег. В эти моменты хотелось сесть на подоконник, прильнуть к стеклу с чашкой терпкого, обжигающего кофе или лучше глинтвейна и глядеть на крупные снежные хлопья, вспоминая сказку о снежной королеве. Вместо этого я могла лишь, одевшись потеплее, выйти и, чуть ли не встав на цыпочки, смотреть в балконное окно, которое из-за разницы температур почти сразу запотевало от дыхания.

Декабрь в этом году никак не хотел одаривать Подмосковье снегом. Тот выпадал и тут же таял. Один раз продержался пару дней, но потом полил дождь, и снег растворился в лужах. Сейчас двор тоже был усеян редкой снежной крупой, сквозь которую проглядывала сырая темно-зеленая трава на узеньких газонах. С неба сыпалось что-то мелкое и почти невидимое, которое, упав на землю, на ней надолго не задерживалось.

Я обхватила чашку обеими ладонями и крошечными глотками смаковала сладкий сливочный кофе, пытаясь вытряхнуть из головы остатки дурного сновидения. Эта гадость мне снилась уже не первый раз, почти точь-в-точь совпадая даже в мелких деталях. Правда, я где-то слышала, что у снов не бывает повторений. И даже если нам кажется, что мы смотрим его по второму разу, это всего лишь иллюзия, самообман. То есть нам снится, что мы уже когда-то видели этот сон. Но я была абсолютно уверена, что и раньше видела свой кошмар — это случилось сразу, как я вернулась «с раскопок».

С тех пор уже прошло немало времени, и вот сновидение повторилось. Несмотря на противное послевкусие, оно всколыхнуло во мне воспоминания, как я мечтала снять квартиру в Леонидовке. И в мысли снова вернулась эта странная идея о временной смене жилья.

Это было словно в прошлой жизни. Я все приглядывалась к чужим захламленным балконам и дорисовывала в воображении старые жилища: комнаты и коридоры, что скрывались за темными окнами. А потом купила участок с заброшенным домом, который сначала грозился стать самым огромным разочарованием в моей жизни, а затем подарил мне невероятные открытия о существовании других миров и магического дара. Меня это хорошенько отвлекло от ненужных мыслей и желаний, а вот теперь они зачем-то вернулись и опять поселились в моей голове. Мне, как и тогда, захотелось сменить обстановку. Может, потому, что я давно уже не была на своей даче мечты.

Замерзнув на балконе, я вернулась в комнату. Поставив в раковину опустевшую чашку, я стащила с верхней полки стеллажа жестяную коробку из-под конфет, в которой хранила все найденные послания от Ильиничны. Изначально я хотела запихнуть их в толстую папку, где по плотным, глянцевым файлам были аккуратно рассортированы документы на квартиру, а теперь еще и на дачу. Но в компании строгих, официальных, заверенных нотариусом документов потрепанные тетрадные странички, исписанные от руки, да схемы и инструкции к «механизме» смотрелись дико, нелепо и чужеродно.

Поэтому бумажные сокровища, связанные с Внутренним миром, я стала складывать в конфетную жестянку. Это была подарочная, неимоверно красивая и яркая коробка с объемным выпуклым рисунком, изображающим сцену из русской сказки. Подарок преподнесли не мне, я просто стащила коробку с офисной кухни, когда в ней не осталось конфет. Долго еще думала, подо что же ее определить, да так ничего и не пришло в голову, и она валялась пустая. Теперь в ней лежали письма, которые тоже предназначались не мне. Страницы из книги, содержавшие схемы и описание простейших манипуляций с загадочным механизмом, спрятанным в каморке старой дачи, я сфотографировала на телефон, а потом для верности даже заламинировала и тоже сложила в коробку.

Уже дома, разглядывая внимательно инструкции, я задумалась, что если есть эти страницы, то где-то должны быть и другие. Ведь они были пронумерованы. Значит, была целая книга? И что она из себя представляла? Учебник по работе с волшебным механизмом, открывающим порталы в другие измерения? Как у Ильиничны оказались именно эти листочки, нужные для того, чтобы начать свои путешествия на ту сторону? Вдруг она где-то скрыла и другие? Что, если где-то спрятана вся книга целиком? Возможно, задание, за которым она отправляла Любушку в лес во Внутри, с этим было как-то связано. И если эти схемы уже позволяли перешагнуть в другой мир, то что же можно было сделать с помощью остальных? Ведь я использовала всего несколько рычажков этого большого, сложного устройства со множеством приспособлений совершенно непонятного назначения. Что же оно еще умеет?!

Эти вопросы очень сильно будоражили меня какое-то время после раскопок — до бессонницы, до головной боли. Затем, после того, как я съездила в последний раз и нашла письмо, я стала думать об этом все меньше и меньше. Надежда на то, что внезапно смогу обнаружить дар, утекала как песок сквозь пальцы. Я приказывала себе не думать и ни на что не надеяться. Из меня не получилось никакой волшебницы, зачем же нужно себя мучить? Я заставляла себя переключиться, подавляла все мысли, и, надо сказать, почти в этом преуспела. В душе только осталась тупая боль и неутоленная тоска о несбывшемся. Еще эта серая, бесснежная зима в довершение утомляла своими темными, угрюмыми тонами, промозглым холодом и ветрами, которые мог бы приглушить снежный покров.

Но сейчас мне очень захотелось перечитать письмо.

Я аккуратно развернула сложенный вчетверо клетчатый тетрадный разворот и с легкой улыбкой в который уже раз пробежала глазами неровные строчки. Написано было сумбурно и снова с нелепыми ошибками в совершенно нетипичных для них местах.

«Дорогая Любушка!

Все, что ты сейчас прочтешь в моем письме, на первый взгляд будет выглядеть, как бред сумасшедшей старухи. Но если ты выполнишь хотя бы первые два задания, то поймешь, что я говорю правду. У тебя есть дар. Не у всех в нашем роду он был. Он хоть и наследуется, но не всеми, и не хранится в геноме. Но у тебя точно должен быть.

Я не знаю, чем именно тебя одарила ноосфера, что взросло из зернышка, которым когда-то наделили нашего давнего предка. Может, как и я, ты будешь заниматься травами. А может, владеешь намного более серьезными способностями, но тебе придется разобраться в этом самой. Я могу только направить, но не научить. И вот что я тебе скажу.

В нашем деле важно слушать внутренний голос. Даже если он говорит ерунду на первый взгляд. Когда тебе приходит пора открывать в себе дар, делай то, что хочется, к чему тянет, следуй зову сердца. И оно тебя приведет. Может, будет вести лабиринтами, буераками, через горы-косогоры, и петлять будет твой путь, Любушка. Но потом обязательно придешь в нужное место. Только обязательно сначала окунись во Внутренний мир. Хоть разочек там побывай, а то ничего не откроется, и запомнюсь я тебе по этому письму свихнувшейся старушкой…»

Дальше был небольшой отступ, наверное, чтобы выделить главную мысль.

«Начинай искать на галдарейке (это очень важно!), а дальше все сама поймешь».

Я оторвала взгляд от пляшущих строчек и усмехнулась. Вообще, конечно, весьма сомнительное указание. Если бы мне такое моя бабушка написала, я бы точно под половик не полезла. Да и знала ли Любушка, что имела в виду ее бабка под этим словом? Какая-то череда случайностей. Впрочем, на галдарейке копалась не внучка, а я.

Я тяжело вздохнула, а потом расправила плечи. И ведь нашла же! Может, не настолько уж бесполезная?

«Следуй зову сердца», — взывала бабушка Новелла к внучке. Я задумалась. А меня куда-то мое сердце зовет? Как к нему прислушаться? Пока на ум приходило лишь странное, несуразное желание снять квартиру при имеющемся собственном жилье. Но эта ерунда меня занимала и до той судьбоносной покупки дачной развалюхи. Да и в чем тут может таиться суперспособность? В том, чтобы разводить суету с переездами? Я всегда списывала эти желания на ностальгию, на потребность чем-то себя занять, отвлечься от мрачных дум. Вот сейчас как раз эти мрачные думы снова возвращались во всем объеме и всей своей красе. И, конечно же, снова на горизонте замаячили эти безумные идеи снять квартиру. Нет, дар тут ни при чем.

А может, дар приходил во сне, наоборот, оберегая меня от бессмысленного съема? Что-то сигналило, кричало, предупреждало, во что может вылиться мое несуразное желание. Вдруг там крылось предостережение: не переезжай, как бы тебе не хотелось?

Я снова вздохнула. Следуй зову сердца. Опять ищи то, не знаю что.

— Ну, и как вам? — Ирина, агент по недвижимости, с нескрываемой гордостью обвела взглядом небольшую, но очень светлую однушку, которую она мне показывала в первую очередь. — Здесь есть вообще все необходимое. И хозяева очень хорошие, адекватные, беспокоить вас не будут. Лишь бы платили исправно.

Я неторопливо обошла квартиру. Проверила санузел, осмотрела кухню. Придраться было не к чему, зато было чем восхититься. Особенно меня впечатлил просторный эркер, который получился при совмещении кухни с балконом-трапецией. Посреди него, как раз на границе балкона и кухни, освещенный с трех сторон радостным весенним светом, лившимся сквозь панорамные окна, стоял круглый обеденный столик. Почти с любого места можно было смотреть в окно. Не то, чтобы оттуда открывались красивые виды, но уж точно лучше, чем на мой гигантский двор-колодец. И стоящие напротив дома не заслоняли небо.

Комната была обставлена довольно просто, но удобно. Почти треть пространства занимала широкая кровать, о которой я так мечтала, засыпая на своем стареньком диване. Конечно, в студии ради экономии места мне пришлось довольствоваться диваном, чтобы днем в сложенном виде не занимал много места, хотя все равно было тесно. А эта квартира за счет света, словно пронизывающего ее насквозь, казалась очень просторной.

— Нравится? — Ирина выжидающе смотрела на меня с дежурной улыбкой.

— Очень нравится, — ответила я совершенно искренне и даже с небольшим сожалением, так как не собиралась тут оставаться. — Но мы же остальные две посмотрим?

— Если хотите, конечно. Сравните, подумаете. Возможно, вторая вас еще больше впечатлит.

Ирина заперла входную дверь, и мы спустились на улицу. Вытащив из кармана брелок сигнализации, моя спутница нажала на кнопку. Где-то справа негромким писком откликнулась машина.

— Тут недалеко, но не охота машину здесь бросать, — пояснила Ирина, усаживаясь за руль. Я нырнула на пассажирское сиденье.

Все три квартиры находились в Леонидовке, прогулки по которой мне почему-то так полюбились. Мы немного покружили по району, чтобы подобраться ко въезду в нужный двор. Мне показалось, что пешком вышло бы даже быстрее. Наконец Ирина припарковалась возле новостройки. Ее сдали буквально на днях. Я об этом знала, потому что во время своих праздных шатаний наблюдала, как заканчивают возводить стены и приступают к внутренней отделке и облагораживанию территории. А теперь, возможно, мне предстояло здесь жить. Надо же, как любопытно выходит иногда. Смотришь на предмет изо дня в день и даже не задумываешься о том, что в скором времени будешь с ним тесно связан. Хотя то был еще не факт.

Вторая квартира, вопреки надеждам агента, мне приглянулась меньше. Ее купили и отделали специально под сдачу внаем. Я же так и не отвязалась от преследовавшего меня необъяснимого желания поселиться в месте, где до меня продолжительное время обитал кто-то другой. И если в однушке, которую Ирина показала мне первой, успели оставить след и хозяева, и несколько сменивших друг друга арендаторов, то эта была настолько нежилая, что вызывала отторжение и почти отвращение. Она была неодушевленная и пустая. А у меня совершенно не находилось ресурсов, чтобы хоть чем-то ее наполнить. Здесь даже пахло пустотой.

Я не стала подходить к окнам, чтобы посмотреть на открывавшуюся оттуда панораму. От Ирины я знала, что окна выходят на Москву и из них видно Лосиный остров, и мне не хотелось лишний раз любоваться тем, от чего придется отказаться. А я уже чувствовала, что жить здесь не стану. Мне обязательно нужно было увидеть третий вариант.

— Ну что, вы даже не пройдете? — с легкой досадой спросила Ирина, увидев, как я топчусь на пороге. Я покачала головой.

— Да я уже все поняла.

— Вы так ничего не прочувствуете, — с нажимом сказала она. — Обязательно надо походить, потрогать, пощупать. Посидеть за столом в кухне, на кресле у телевизора. Ну, что же вы, Ульяна?

— Спасибо, я правда в восторге от обеих квартир, — сказала я, стараясь улыбаться как можно непринужденнее, и просительно добавила. — Давайте третью посмотрим?

Я заметила, хотя Ирина особо и не пыталась это скрыть, как она переменилась в лице. На нем появилось неприязненное, с оттенком брезгливости, выражение. Кажется, она решила, что я ничего снимать не собираюсь и брожу по квартирам из чистого любопытства. Видимо, ей уже попадались такие клиенты.

— Ульян, ну я же про третью вам говорила, это совсем другой уровень, — протянула она с укоризной. — Даже не хочется ваше время тратить.

— Да и ладно, мне все равно очень хочется посмотреть.

На какой-то миг стало страшно, что агент откажется меня туда вести. А мне во что бы то ни стало требовалось взглянуть на это место. Ирина устало и разочарованно вздохнула.

— Она вам не понравится. Там «бабушкин» ремонт во всей красе, к тому же неухоженный и неопрятный. Хозяева и сами не прибрались, и клининг заказать поленились. Это уже совсем на крайний случай. Я бы даже не советовала туда идти, — с легкой гримасой произнесла она. — Неужели вам ни одна из этих квартир в душу не запала? Разница в цене минимальная!

— Они чудесные, честное слово. И дело не в деньгах. Мне просто очень хочется посмотреть третью, ну, пожалуйста.

Кажется, моя напористость выглядела неуместно, отчего Ирина слегка напряглась.

— Да пожалуйста, никаких проблем. Просто время ваше тратить не хотелось, — бросила она и отправилась на выход. С облегчением выдохнув, я поспешила за ней.

К дому, где располагалась третья квартира, мы все же отправились пешком. Снег на тротуарах и проезжей части почти полностью сошел, однако на газонах его было еще слишком много. Серый, ноздреватый, испещренный черными точками грязи и осевшего смога, он угрюмой коркой цеплялся за сухую прошлогоднюю траву. Не желая ни таять, ни плавиться, он лишь медленно иссыхал под еще слабеньким мартовским солнцем, потихоньку обнажая схороненные внутри окурки, фантики, мелкие ветки и собачьи испражнения.

Мы с Ириной, обходя небольшие лужи, пересекли пару двориков, и она повела меня к кирпичной девятиэтажке. Подходя ближе, я задрала голову и непроизвольно замедлила шаг. Вдруг кончики пальцев резко обдало внутренним жаром, и горячая кровь пробежала от них вверх через ладони, наполненная множеством крошечных иголочек. Я ощутила покалывания на коже, будто разминала онемевшие руки. Еще одна жгучая волна, а за ней сразу следом — контрастная ледяная — прошли сквозь все тело, снизу доверху, до корней волос, и у меня перехватило дыхание.

— Мы пьем чай в старых квартирах,

Ждем лета в старых квартирах! — во весь голос распевала я, стоя на коленях и с остервенением драя жесткой намыленной мочалкой замызганный линолеум в кухне.

Я по своей старой традиции съема «знакомилась» с квартирой с помощью генеральной уборки. Клочки пышной пены летели в разные стороны, заодно попадая мне на закатанные выше колен старые пижамные штаны. Ритмично и четко я возила мочалкой взад-вперед под собственное пение, акцентируя голос при каждом физическом усилии.

— В старых квартирах, где есть свет…

Четыре раза взад-вперед мочалкой.

— Газ, телефон, горячая вода!..

Еще четыре движения туда-сюда.

— Радиоточка, пол — паркет,

Санузел раздельный, дом кирпичный,

Одна семья, две семьи, три семьи…

Много подсобных помещений…

Кухонные полы я оставила «на закуску». Холодильник уже был тщательно выскоблен изнутри и снаружи, с поверхности газовой плиты удален нагар, старая хромированная мойка блестела. Страх перед газовой колонкой мне пока побороть не удалось, и я ее не трогала, но она и так выглядела вполне чистенькой, только эмаль вокруг запальника местами почернела от розжига и напоминала криво раззявленный рот. К недружелюбной внешности этого бытового прибора стоило еще привыкнуть. Хорошенько потерев полы специальным средством, я для верности дважды прошлась по ним шваброй, чтобы смыть пену, все так же сопровождая работу пением и — немножко — кряхтением. «Бошетунмай» часто пел «на Колизее» мой бывший, и, когда я убиралась в старой квартире, слова вдруг сами упали на язык.

Благодаря устроенному мною накануне ночному сквозняку и ароматизаторам в моющих средствах, из квартиры почти выветрилось амбре вездесущей затхлости. Я еще подумывала сдать в специальную чистку оба ковра из комнаты — тот, что лежал на полу и который «украшал» стену, но это было не срочно. Какое-то я время стояла в дверном проеме кухни, тяжело облокотившись на косяк, и наблюдала, как подсыхают полы. То ли они правда до этого были такие грязные, то ли сам факт уборки сыграл свою роль, но сейчас казалось, что кухня просто сверкает.

Комнату я тоже уже вылизала, оставалось разделаться с санузлом — и можно было въезжать. Прикинув, остались ли еще силы на этот небольшой кусочек грязного пространства или проще перенести все на следующий день, я все же решила домыть все сразу. Ничего, будет еще время отдохнуть. Работу я все равно пока не нашла.

Главное, выбор вакансий был огромен. Может, из-за этого даже сложнее было искать. А еще я не могла отвязаться от мысли, что поиск работы через специальный портал больно уж напоминает попытку найти отношения через сайт знакомств. То и дело в голове возникали параллели с относительно давним опытом: я пыталась завязать новые отношения после разрыва с бывшим, хотя заглядывать на подобные сайты начала еще до того, как мы окончательно разбежались. И как тогда я сравнивала каждого кандидата с тем, с кем мне пришлось расстаться, так и сейчас, просматривая вакансию и саму компанию я тут же начинала вспоминать свое любимое место работы, сразу горько убеждаясь, что ничто с ним не сравнится.

Еще мне показалось забавным, как подолгу некоторые компании искали кандидатов. Я заходила на этот сайт и зимой, почти сразу после новогодних каникул, и некоторые вакансии до сих пор оказались не закрыты. То ли сотрудники по подбору персонала хотели нанять полное совершенство, то ли просто создавали видимость работы. И как же это было похоже на ситуацию, когда мужчины месяцами просиживали на сайте знакомств — так долго, что их фотографии уже мозолили глаза. Кто-то, наверное, искал одноразовые встречи, кто-то просто удовлетворялся перепиской с потенциальными партнершами, бесконечно зависая на сайте и просматривая сотни снимков новеньких. Я тогда так ни с кем и не рискнула встретиться, просто удалила анкету. Однако одна из моих коллег даже замуж вышла через этот сайт. Оставалось надеяться, что с работой все-таки будет проще и надежнее, но пока место мечты не находилось. А я не особо и горевала по этому поводу.

Набрав в руки, сколько вместилось, моющие средства и принадлежности, я переместилась из кухни в санузел. Безжалостно содрав клеенчатую занавеску с серыми разводами плесени, живописно окаймляющими нижний край, я бросила ее на пол и озадаченно уставилась на смеситель над ванной. Как-то вчера, в эйфории от удивительного совпадения, я почти не осмотрела это место. Не знаю, заставило бы меня увиденное отказаться от съема, но сейчас в желудке что-то противно бултыхнулось и появилось тревожное, тянущее чувство. Что-то неприятное из далекого забытого прошлого.

Во-первых, кран над ванной подтекал. Не сильно, но из короткого сплющенного носика непрерывно текла тоненькая, дерганая, скрученная спиралью струйка, цепляясь у стока за изъеденную ржавчиной почти до черноты эмаль. Но не протекающий кран и не длинное темно-рыжее пятно вызывали это щемящее, тревожное чувство. А именно сплющенный, вернее, полностью плоский кран, матовый от известкового налета и тоже сильно изрисованный мелкими коричневыми пятнышками. Не стильный современный, эстетично изливавшийся широкой тонкой полоской воды, а совсем старый. Мне встречался похожий только в одном месте — в старой прабабушкиной квартире. Когда я была совсем маленькая, то до жути его почему-то боялась. Мне даже страшные сны про него снились! Обычно в таких сновидениях из него выплескивалась ржавая вода. Да далеко ходить не надо, я же не так давно подобный ночной кошмар видела. На редкость отвратительное зрелище, да и не только зрелище. Помнится, к «трансляции» подключились и другие рецепторы: казалось, я чувствую запах сырой побелки, застарелую вонь туалета и железистый, тошнотворный душок ржавой воды.

Совершенно непонятно, что в плоском смесителе меня так пугало, но то детское, почти бессознательное чувство не забылось, оказывается, до сих пор. Замечательно. В моем новом жилище — элемент моих детских ночных кошмаров. Что-то еще не давало мне покоя и мучило, но я не могла нащупать, что.

— В старой квартире есть плоский кран, ржавое пятно, текущая вода… — пробормотала я себе под нос все на тот же мотив. Я как будто это уже слышала где-то.

Но надо было закончить с уборкой и заодно попробовать избавиться от уродливого ржавого пятна на эмали. Скомканная занавеска за время моего бездействия потихоньку расправилась и укрыла собой почти весь кафель и несвежий коврик на полу. Еле сдержавшись, чтобы в сердцах не отпинать это барахло ногами через порог, я сгребла его вместе с ковриком и вынесла в коридор, где уже ждал огромный мусорный пакет.

Налет с крана смылся легко, а вот ржавые крапинки въелись намертво. Та же печальная история была и с длинным пятном. По-моему, многолетняя ржавчина проела эмаль уже до чугунной основы, и как-то исправить это подручными средствами было невозможно. Я сдалась.

В конце концов, не мешает же. Да и плоский кран просто нужно принять как данность. Можно же воспринимать его как ретро-смеситель, а не как уродливую деталь старых времен. Впрочем, он и не был несуразным или неказистым. Кран как кран. Всего лишь триггер, запускающий мой забытый детский страх неуправляемого оборудования. Того, с чем я не могла справиться. В прабабушкиной квартире тоже постоянно подтекал смеситель, нередко срывало кран или текла ржавая вода, а после того, как ее перекрывали на какое-то время, в трубах образовывались воздушные пробки. Когда потом я включала воду, плоский носик крана внезапно начинал трястись, с рычанием выплевывая темно-оранжевую жижу. Что-то сипело и ревело в трубах. Любой ребенок бы испугался до ужаса. А теперь-то что?! Я, между прочим, как-то в своей студии умудрилась самостоятельно кухонный смеситель поменять. Ну и намучилась я с ним, правда! Решила больше никогда не повторять таких подвигов. Но уж после этого мне уже точно смешно и глупо бояться старого крана.

Вот так рассуждая и уговаривая себя, я не заметила, как полностью отмыла небольшое помещение ванной и совершенно успокоилась. Оставалось на досуге вызвать мастера, чтобы устранил протечку. Когда я закончила «клининговые работы», на дворе уже стемнело. Предстоял последний и довольно тяжелый рывок — переезд, а затем можно было расслабиться и получать удовольствие. Решив заняться этим уже завтра, я окинула взглядом похорошевшую, посвежевшую квартирку, снова приоткрыла окна, впуская прохладный весенний воздух, и отправилась домой.

Полностью перетаскивать весь скарб во временное жилище я не стала. Во-первых, я еще не знала, как там приживусь, а во-вторых, пока не собиралась сдавать студию. Поклажи в итоге набралось совсем немного, и переезд прошел безболезненно. А если я что-то забыла, всегда можно было сбегать домой через железку на Королёв, двумя дугами прорезающую неширокую лесопосадку.

Как-то легко и быстро нашлось свое место для каждой из вещей. Я разложила и развесила одежду — в «Хельге» имелись полочки и несколько вешалок, — запихнула в старенький комод полотенца. Туда же отправила и постельное белье, сразу застелив широкую деревянную кровать своим любимым комплектом из нежного сатина с «огуречным» узором шоколадных оттенков. Ниша, в которой стояла кровать, сразу показалась на порядок уютнее. Продавленный диван у стены, украшенной традиционным ковром, как впоследствии выяснилось, вообще не раскладывался.

Я приютила на прикроватной тумбочке ноутбук, расставила в кухне посуду и бытовые приборы. Оглянуться не успела, как все коробки опустели и переехали на балкон к лыжам и старому ковру. Можно было начинать жить. Наступала самая приятная и захватывающая часть переезда — разведывательный поход по ближайшим магазинчикам и наполнение провизией полок в холодильнике. Я давно предвкушала этот момент, поэтому недолго думая отправилась за покупками.

Леонидовку за время своих прежних вылазок я успела узнать довольно хорошо, поэтому примерно представляла, где находятся некоторые магазины. Взяв в них самое необходимое, я также запаслась ингредиентами для своей любимой сырной пятницы — черри и камамбером. И не важно, что сегодня был всего лишь вторник. В небольшой пекарне я прихватила два маленьких багета — с пылу, с жару, только из печи. От одного, пока я добралась до дома, осталась едва ли половина. Побродив немного по округе, наткнулась на сетевой магазин, в котором обычно покупала гранатовое вино. Его так сразу было и не найти. Он располагался за неприметной дверью в кирпичной пятиэтажке, яркую вывеску скрывали густые ветви деревьев. Я представила, как тенисто и зелено будет тут буквально через месяц, когда весна окончательно вступит в права, и у меня защемило сердце от сладкой тоски и ностальгии по чему-то забытому, глубоко запрятанному в памяти.

Пока в духовке готовился сыр с половинками черри и приправами, источая на всю квартиру непривычные для нее запахи итальянских трав, чеснока и подпеченного багета, я суетилась в поисках идеального места для своего первого ужина. Я никак не могла придумать, где лучше расположиться со своей аутентичной сковородкой. И проблема была не в том, что негде было приткнуться. Наоборот, мне нравилось везде! Например, на кухне, которую я накануне так старательно выдраила. А можно было найти местечко в комнате: например, на диване, поставив разделочную доску прямо на него или на невысокий журнальный столик. Или, по старой традиции, усесться на полу, постелив плед. Почти идеальным вариантом казался балкон: туда вполне можно было перетащить стул и столик, но на улице пока было слишком холодно.

В печке раздалось легкое шипение: лопнула кожица помидора, и сок закипел на раскаленной сковороде. Пора было вынимать кулинарный шедевр. Из приоткрытой духовки в лицо мне выбился жар, наполненный будоражащим ноздри ароматом плавленого сыра, базилика и тимьяна. В итоге я уселась на благоухающей, наполненной теплом кухне, налила в пузатый бокал темно-рубиновый напиток и принялась за трапезу.

Меня переполняло ощущение небывалого счастья. Я не испытывала такого, кажется, со времен, как ходила за грибами по осеннему лесу во Внутри. Сейчас даже то, что это место, возможно, для меня уже не существует, не смогло пошатнуть моего душевного равновесия. Я так и не обнаружила свой дар, но словно вышла сейчас на правильную дорогу.

Под вечер я, завернувшись в плед, все же выбралась с бокалом вина на балкон и долго стояла, то поднимая глаза к черному небу, где сегодня очень хорошо было видно звезды, то глядя на квадратики окон соседних домов. Сейчас мне не хотелось заглядывать за занавески. Не хотелось проникать в квартиры мысленным взором и додумывать, как они выглядят изнутри. Мне было просто очень хорошо, я чувствовала умиротворение и покой, словно наконец находилась на своем месте.

Замерзнув, я вернулась в комнату и стала готовиться ко сну. Думать больше ни о чем не хотелось. Я разделась и с легкой улыбкой укрылась теплым одеялом, облаченным в мягкий пододеяльник, хранивший легкий запах той, моей собственной, квартиры. Не навязчивый, родной, и поэтому такой успокоительный. Блаженно закрыв глаза, я почти сразу стала проваливаться в сон, как вдруг услышала женские всхлипывания. Совсем рядом, словно в соседней комнате или сразу за стенкой. Крошечный укол разочарования кольнул где-то в солнечном сплетении. Какая же здесь, оказывается, слышимость! А я и не подумала проверить, так на старый балкон загляделась. Хотя я была уверена, что в доме хорошая звукоизоляция: здесь такие широкие подоконники, а значит, толстые стены! Говорят, что в новостройках стены картонные, но это совсем старый дом, кирпичный.

Плач повторился. Тонкий, жалобный, наполненный безысходной тоской и отчаянием. Не горький детский и не протяжный бабский вой, а коротенькие, отрывистые слезливые вздохи, словно уже и сил нет. Но в конце концов, не каждый же вечер эта несчастная будет плакать. Мало ли, что у человека случилось. Это даже шумом назвать нельзя.

Здравые мысли успокоили мое зарождавшееся волнение, и я сама не заметила, как крепко заснула.

Я почти сразу привыкла к новому жилью. Вот уже несколько дней прошло с момента переезда, и мне все нравилось. Каждое утро я просыпалась в хорошем настроении, каждый вечер легко засыпала, поражаясь правильности своего поступка.

Весна наступала семимильными шагами, принося каждый день новую порцию тепла и света. От снега не осталось и следа, повсюду сквозь клочья прошлогодней травы пробивались ярко-желтые кружочки мать-и-мачехи и белые колокольцы подснежников. На деревьях набухали почки, но пока и Посадка, и небольшие рощицы в Леонидовке стояли полупрозрачные и будто окутанные легкой зеленоватой дымкой.

Я каждый день гуляла, обходя хорошо знакомые места и разыскивая новые, ранее неизведанные переулки. Сегодня я забрела довольно далеко от дома по одному из проверенных маршрутов: мимо приметной розовой девятиэтажки на Каргина с полукруглыми арками, разделяющими навесные балконы и лоджии. Я перешла дорогу, оставив розовый дом за спиной, и бездумно двинулась по тротуару, еще не решив, куда свернуть. Было тепло, но не жарко. Легкий ветер гладил меня по голове, ероша волосы, и я неторопливо шла, погруженная в приятные мысли ни о чем.

Мой благостный настрой был разрушен появлением длинного, сутулого пацана, несшегося навстречу по тротуару на здоровенном электросамокате. Я не смогла ни разглядеть его внешность, ни определить возраст, ни понять главное — видит ли он меня и планирует ли объехать. Из-под низко надвинутой бейсболки поблескивали зеркальные очки в пол-лица, а уши прятались внутри массивных наушников. Фигуру скрывал бесформенный балахон. Прекрасная экипировка для поездки на электроскутере, ничего не скажешь! Ну и мчался бы себе по проезжей части, коли такой смелый.

Самокатчик стремительно приближался и ехал, кажется, прямо на меня. Был уверен, что я уступлю дорогу?

«Король говна и пыли», — вспомнился мне едкий эпитет, который любил употреблять мой бывший в адрес никчемных, на его взгляд, людей. Лихач почти поравнялся со мной, даже не пытаясь сдать чуть в сторону, и я шарахнулась от него вправо на еще не зазеленевший газон, тут же поскользнувшись и взрыв кроссовкой влажную землю. Растянутую лодыжку обожгло резкой болью, из глаз брызнули слезы.

Бывший слыл в кругу наших знакомых полиглотом, в совершенстве владеющим таким непростым языком, как эмоциональный русский. Видимо, нечаянное воспоминание о нем привело к тому, что мой словарный запас внезапно расширился до терминов, которые я в обычной жизни стараюсь не употреблять без повода.

— Чтоб ты покалечился, с-сука, — сквозь зубы прошипела я, глядя вслед резво удаляющемуся самокатчику и потирая ноющую лодыжку.

Разинув в изумлении рот, я со злорадством, которого от себя не ожидала, наблюдала, как вдруг на ровном месте запинается о невидимую преграду электроскутер, как резко взмывает задним колесом, подбрасывая пассажира, и как того буквально швыряет через руль. Как необъезженный жеребец скидывает неопытного седока через голову, дрыгая задними копытами и подбрасывая лоснящийся зад в задорном прыжке.

«Летел он так отчаянно, красиво», — запел внутренний голос.

Я даже забыла про боль в ноге. Парень, на полном ходу снесенный неведомой силой с самоката, шмякнулся об асфальт и с воем принялся кататься по тротуару, сжимая одной рукой запястье другой. Наушники слетели, из-под сдвинувшейся набок бейсболки торчали намокшие от пота русые кудряшки. Я следила за ним с жалостью, смешанной с отвращением, но в груди росло и ширилось еще одно, совершенно новое чувство. Облегчение, ощущение победы и осознание силы. Ведь это сделала я. Вот в чем мой дар! Внутри все замирало от предвкушения власти. Неужели я на такое способна? А что еще я могу?.. Это чувство захлестывало меня и почти душило, и я изо всех сил постаралась отогнать от себя жестокий восторг, чтобы спокойно обдумать все уже дома, наедине с собой.

Чувствуя себя причастной к случившемуся, я не пыталась подойти ближе, да и помощь предлагать «королю говна и пыли» мне не хотелось. Я сама, между прочим, из-за него пострадала. Удивительно, но прохожие тоже не торопились помочь или посочувствовать. Все, словно объединившись общей идеей против бешеных самокатчиков, с одинаково стыдливым выражением на лицах заспешили по своим делам. Может, они в душе лелеяли надежду, что хоть один любитель скорости откажется от своих очень опасных поездок.

Не дождавшись маломальской помощи, парень наконец прекратил свои корчи на тротуаре и кое-как встал на ноги. Один прохожий, не выдержав, видно, позывов совести, двинулся было к нему, но увидев, что тот самостоятельно поднялся, остановился и сделал вид, что ищет в кармане телефон. Пострадавший, все еще держа сам себя за руку, оглянулся на самокат. Тот, электронно попискивая, лежал на газоне. Парень с трудом кое-как потянул его одной рукой, очень аккуратно удерживая вторую на весу. Похоже, сломал. То и дело морщась, он сделал несколько попыток удержать руль, но вскоре попытки бросил и отшвырнул от себя несчастный скутер. Затем несколько раз со злобой пнул ногой заднее колесо и, прихрамывая, поплелся в том же направлении, в каком еще несколько минут назад так лихо и безалаберно мчался. А я, досмотрев вместе с остальными зеваками зрелищное представление до конца, отправилась в другую сторону. Мне все еще не хотелось мысленно возвращаться к этому эпизоду. Я оттягивала эти размышления, лелеяла их, смаковала, предвкушая приятный вечер. И наслаждалась мыслью о том, что теперь мне уж точно есть с чем отправляться через портал.

Вечером я несколько раз прокрутила в голове всю цепочку событий — в замедленном, ускоренном и обычном режиме, делая паузу лишь в момент, как я пожелала самокатчику чего-то нехорошего, после чего он тут же кубарем покатился по земле. Какая я опасная, оказывается.

С этими приятными мыслями, полная надежд на скорое возвращение во Внутрь с громкими результатами, я отправилась спать. За стенкой снова раздавался тихий, жалобный плач, но в этот раз мне он почти не мешал, и я очень быстро провалилась в сон.

Я тряслась в электричке, мечтательно глядя в исцарапанное окно. Мимо проносились серые бетонные заборы, деревянные домишки, за ними — ровный строй деревьев и снова какие-то строения. В разгар буднего дня в сторону области почти не было народу, электричка попалась удобная, из относительно новых, и я радовалась, что для сегодняшнего путешествия выбрала этот способ передвижения, а не такси. Денежный запас иссякал, да и в самой такой поездке было нечто особенное, загородно-дачное.

На соседнем сиденье ехали моя небольшая дорожная сумка и рюкзак, в котором я везла самое сокровенное — записки Ильиничны и страницы со схемами портала. Вдруг они могли пригодиться?

Сердце счастливо замирало от надежды на возвращение во Внутрь. Я и не догадывалась, как соскучилась по этому месту. Я то и дело с улыбкой представляла, как поделюсь с троицей старушек новостями, оказавшись не зряшной покупательницей чужого наследства, а принадлежностью их мира. И почему для меня было так важно их мнение? Оставалось надеяться, что для меня все еще открыт портал.

Я вновь и вновь обдумывала свой необычайный дар. Дома это мне просто не давало покоя, поэтому я почти сразу собралась на дачу. Держать в себе такое было невыносимо. Мне даже хотелось, чтобы кто-то на меня напал, огрызнулся, обидел, придрался, даже толкнул в толпе, чтобы проверить, убедиться в своих способностях. Но, к сожалению, меня словно обходили стороной. Возможно, знание о своем могуществе делало меня неприкосновенной, отводя потенциальных обидчиков невидимой рукой.

А ведь это было моей детской мечтой — уметь давать отпор. Сколько раз я в школьные годы фантазировала, как наказываю тех, кто причинил мне вред. А пару лет назад какой-то богатей на навороченной тачке пнул меня бампером за то, что я осмелилась пройти перед его машиной. Я перебегала узенький переулок, в котором скопились машины перед выездом на проспект, где тоже была длинная пробка. Для пешеходов в тот момент был красный, но все, конечно, шли между машинами, которые все равно наглухо застряли. И вот внезапно один из водителей газанул и резко продвинулся на полметра, сильно толкнув меня и напугав. Он еще грозился и обзывался вслед, и мне было так обидно! Еще один «король говна и пыли», который почему-то решил, что имеет право на все.

Я тогда ощутила себя такой жалкой. И ведь не мешала ему, он все равно не смог бы выехать из затора, но взбесился, что кто-то, пользуясь шансом, решил пробежать на красный. К тому же там шла толпа, а он выбрал для своего пинка именно меня. Как самую безответную?

По пути домой я все возвращалась мыслями к этой машине, представляя, как кидаю чем-то в лобовое стекло, прокалываю шины или хотя бы плюю на капот, но в том случае, уверена, он бы не побрезговал вылезти из-за руля, чтобы разобраться со мной уже с помощью кулаков. У него было такое отвратительно-злое лицо, уверенное в своей безнаказанности. Интересно, а можно ли использовать свой дар задним числом? Наслать на него гадости два года спустя?

От этих безудержно-мстительных мыслей мне почему-то стало смешно. Вот бы он удивился, если бы ему внезапно прилетело! Хотя я и тогда ему много чего пожелала. Если дар и тогда уже был со мной, может, с ним уже давно что-то случилось. А впрочем, бог с ним. В конце концов, словесная агрессия не повод для того, чтобы калечить человека. А мне стоит быть поаккуратнее с этим даром. Иначе стану не лучше самих агрессоров и обидчиков, а то и хуже. Вряд ли вселенная наградила меня такой способностью только ради того, чтобы я ходила и всем на расстоянии тумаки раздавала за любой косой взгляд в мою сторону.

Весна в дальнем Подмосковье совсем не походила на Мытищинскую. В дачном поселке до сих пор еще местами лежали пласты снега, и почки на деревьях даже не начали набухать. Мой участок от ледяной корки уже освободился, и толстый слой мокрых от талой воды прошлогодних листьев укрывал весь двор. По-хорошему, стоило все это сгрести и сжечь. Но не сейчас, не сейчас. Пока было не до этого. Меня ждала и манила Внутрь.

Я быстро пробежалась по пахнущему сыростью дому, беглым взглядом окинув комнаты, осмотрела снаружи избу и задний двор. Ничего вроде не изменилось. Крыльцо только немного просело, да сам дом как будто слегка скособочился. Я, периодически сверяясь со страницами учебника, выставила на механизме нужное время и прошла сквозь портал.

Тревога, тлевшая в груди из-за сомнений, сработает ли портал или нет, мгновенно рассеялась, когда я шагнула в теплую комнату. Подождав, пока проход закроется, я почти вприпрыжку побежала к бюро, где стоял телефон. От радостного волнения руки не слушались, я даже не смогла набрать с первого раза правильный номер Семеновны: на третьей цифре палец соскочил, и на том конце провода раздалось булькающее шипение. Вторая попытка тоже не удалась, ответом мне были частые гудки. С третьего раза я дозвонилась.

— Здравствуйте, здравствуйте! — чуть не завопила я, услышав знакомый старческий голос. — Это Ульяна!

— Улечка? — Семеновна заметно удивилась. — Уже стала бояться, что и весточки от тебя не получу…

— Можно я приду? Есть что рассказать!

Я даже через телефонные провода почувствовала, что старушка заулыбалась.

— Конечно, конечно, родненькая. Приходи. Давно тебя ждем! Давай где-нибудь только через часик, я пока наших созову, кажется, они все здесь должны быть.

Слова Семеновны, что меня не забыли и даже ждут, бальзамом обволокли мое сердце. Душа пела. Я положила трубку на рогатки старинного телефона и прижала руки к груди, чувствуя, что еще немного — и глаза наполнятся растроганными слезами. Как же я, оказывается, переживала! Как боялась потерять это место!

А пока у меня было как минимум полчаса, не считая времени на дорогу через лес. Я прошлась по дому, вдыхая теплый аромат, идущий от печки. В комнатах, как и раньше, было чистенько, словно прибрались прямо перед моим приходом. Я на скорую руку соорудила себе бутерброд из хлеба с колбасой, которые привезла с собой, и, доедая его, с любопытством подошла к старенькому телевизору. Раньше я уже задавалась вопросом, что же может по нему транслироваться, какие передачи показывают во Внутри, но никак не доходили руки проверить. Все что-то мешало. Я поискала глазами по комнате пульт, пока не сообразила, что у таких древних моделей пультов не существовало. Усмехнувшись, я подошла к телевизору и озадаченно уставилась на панель справа от серого экрана. На ней, ниже черной пластмассовой решетки, было три маленьких поворотных регулятора и ручка-переключатель с пятью делениями. Неужели раньше было так мало каналов? А как же он включается?

После небольшого исследования я обнаружила кнопку включения справа вверху: она была неприметной и почти сливалась с решеткой. Проверив, воткнут ли шнур в розетку, я проглотила последний кусок бутерброда и с замиранием сердца нажала на кнопку, утопив ее в панели управления.

По центру бледно-серого прямоугольника прошла ярко-белая полоса, в следующий миг она расширилась и заполнила собой экран, и я, отступив на пару шагов, с интересом уставилась в телевизор. Вместо изображения там возникли прыгающие черно-белые точки, а в уши ударило неприятное громкое шуршание, словно множество гигантских паучьих лап одновременно заскребло по картону. От неожиданности сердце в груди подпрыгнуло и часто забилось. Я не сразу разобралась, где можно убавить звук — пришлось крутить по очереди все три регулятора. От первого экран потемнел, от второго пошел зигзагами, и только третий позволил заглушить нервный, почти болезненный шум. Меня вдруг окутал беспричинный страх. Не то, чтобы я впервые видела «танец мурашек» по телевизору, но эти мурашки словно сбегали с экрана и заползали за шиворот, леденили позвоночник, сковывали движения.

Я скорее повернула рубильник на другой канал. По экрану все так же метались черные точки, они складывались в тени и движущиеся силуэты, и казалось, что я подглядываю сквозь мутное стекло за чем-то отвратительным. Несмотря на то, что изба была хорошо протоплена, меня заколотило в ознобе. Я выбрала следующую программу, и вскрикнув, отпрянула, чуть не выдрав ручку переключателя: из дрожащих черных мушек вдруг в одно мгновение сложилось уродливое черное лицо и, метнувшись к экрану, прижалось к нему с внутренней стороны. Оно раскрыло кривой рот, наполненный той же мельтешащей рябью, что и фон, и мне показалось, что скребущий шум опять становится громче и сквозь него прорывается многоголосный шепот. Я шагнула к телевизору, чтобы выключить его, но лицо, приникшее к стеклу, резко переместилось вбок, будто искало выход, елозя сплющенным носом по экрану и растягивая жуткий рот в ухмылке. Тогда, больше не приближаясь к устройству, я обошла его по стеночке под пустым взглядом следящих за мной глаз, в которых что-то копошилось и дергалось, и выдернула шнур из розетки. Шуршание тут же смолкло, оборвавшись глухим хлопком. Экран погас, и обуявший меня сверхъестественный ужас стал быстро таять, словно память о страшном сне, только сердце беспорядочно стучало и бухало, как старый коленвал перед поломкой.

Непроизвольно зажав рот рукой, я осторожно оглядела телевизор со всех сторон, словно боялась, что сейчас он снова заработает и кошмарное лицо высунется наружу. Но нет, шнур безжизненно валялся на крашеном полу, агрегат молчал, как и должно было быть. Я подумала, что пусть так и лежит. Вряд ли когда-нибудь я рискну еще раз его включить. Успокоив с помощью ровного глубокого дыхания сбившийся ритм сердца, я взглянула на наручные часы. У меня еще оставалось минут пятнадцать. Я набросила куртку и поспешила наружу. Озноб прошел, но теперь меня бросило в жар, и тепло от печи казалось невыносимым. Нужно было подышать прохладой.

Как и прежде, погода во внутреннем мире была приятнее, чем в обычном. Здесь уже не осталось снега, да и земля подсохла под неярким солнышком. Опавшие листья во дворе были кем-то заботливо собраны в несколько больших куч. Словно этот кто-то знал, что я люблю запах дыма горящей прошлогодней листвы, и подготовил для меня это удовольствие. Сейчас на него, конечно, не было времени.

Я постояла, принюхиваясь к весенним ароматам пробуждающегося леса. Ощущение сдавленности и тесноты в груди быстро прошло на свежем воздухе. Легкий теплый ветер разогнал остатки беспокойства. На макушках яблонь весело верещали воробьи, со стороны леса тоже доносились звонкие и мелодичные птичьи переклички. Странное видение в телевизоре теперь казалось выдумкой. Я заскочила в избу за рюкзаком и отправилась по узенькой тропке, ведущей через лес в деревню.

— …И дальше он уже пешком потащился, прихрамывая. Да еще, кажется, руку сломал, — самодовольно закончила я и надкусила подсунутый мне Семеновной лоснящийся жареный пирожок с грибами и кислой капустой. Он дожидался своего часа в течение всей истории про наказание самокатчика, но мне не хотелось говорить с набитым ртом.

Я чувствовала себя почти как перед приемной комиссией на экзамене. Еще бы! В доме Семеновны помимо хозяйки меня ждали знакомые мне бабульки Никитична да Кузьминична. Пришла и цыганка Зара, а еще — та самая чернокожая женщина, которую я как-то видела издалека на деревенской улочке. Ее звали Оити. Когда Семеновна проводила меня к гостям, та уже сидела у окна, изящно облокотившись на деревянный подоконник, а все остальные расположились за круглым столом в центре комнаты. Как выяснилось, все очень беспокоились за мои изыскания, поэтому по первому зову собрались, чтобы меня послушать.

Семеновна усадила меня за стол перед тарелкой с пирожками, а чтобы нам не пришлось тесниться впятером, пересела сама на диванчик. От неожиданности, что здесь собралась целая делегация, я сначала заблеяла что-то невразумительное, пытаясь подобрать слова, но в процессе воодушевилась и поведала о своем приключении, снова испытав легкое торжество от победы над злом в лице «короля говна и пыли».

В комнате повисла неловкая тишина, и я недоуменно обвела взглядом лица присутствующих. Я как-то другой реакции ожидала. Как минимум, вздохов облегчения, оттого что наконец-то их бесполезная, приблудная Ульянка нашла себе применение. А по-хорошему — не отказалась бы от слов поддержки и даже похвалы. А вместо этого увидела сплошь постные физиономии.

У трех старушек почти одинаково вытянулись лица, они почему-то старались на меня не смотреть. Зара, опустив длинные черные ресницы, задумчиво покусывала щеку. Я обернулась на Оити. Та с бесстрастным лицом сидела у окна и глядела на улицу черными, как спелые маслины, выпуклыми глазами. Край пестрой юбки чуть задрался, демонстрируя узкие черные лодыжки и громоздкие белые «скечерсы» на толстой подошве. Я даже заморгала от неожиданности. Гораздо проще было представить ее босиком или в каких-нибудь плетеных кожаных сандалиях.

— В общем, видимо таков мой дар, — подытожила я, чтобы хоть как-то нарушить затянувшуюся паузу, и пожала плечами. Ответом было лишь тиканье часов, да где-то за окном вдалеке надрывалась собака. — Больше ничего за собой не замечала. Что, опять что-то не так?

— Да все так, — наконец подала голос Кузьминична и, с кряхтением поерзав на стуле в попытке занять более удобное положение, разочарованно вздохнула. — Все так.

— Ну вот не похоже что-то, — обиженно огрызнулась я. — Не нашла дар — плохо. Нашла дар — тоже, как вижу, ничего хорошего.

— Уленька, — заговорила Семеновна примирительно. — Да хорошо, конечно, что нашла, дар-то. Только сам дар уж больно нехороший. Это не в твой огород камень, ты не подумай. Мы просто расстроены.

Я опешила.

— Ох-ох-ох, — только и пробормотала Никитична, подперев рукой щеку. — Охохонюшки… Опасно, ох, опасно…

До меня стало доходить. Бодрый и радостный настрой тут же сник. Видимо, бабушки ждали, что я обрету способность как-то помогать людям или приносить пользу, а я только и могу, что гадости насылать. Действительно, чему тут радоваться? Да и правда же, я сама себя поймала на жестоких помыслах, а ведь «новообращенная колдунья» без году неделя. Мне стало страшно. Одни неприятности от меня.

Потихоньку бабушки все же оттаяли, разговорились и наперебой загомонили, объясняя мне проблематику обнаруженного дара. Выходило, что такой негативной энергией среди их круга общения никто не обладал, и вообще это сильно не приветствовалось.

— А разве я хорошее не могу пожелать? — выступила я в защиту своей способности, на которую возлагала столько надежд. — Я, конечно, понимаю, что для этого нужен особый настрой, искренность. Но если я от всей души пожелаю добра, неужели это не сработает?

Кузьминична хрипло засмеялась.

— Эх, милая, да вот если бы! Сама себя не сбалансируешь. Только противовес если найдешь. А если ты вот так сходу, да парнягу швырнула, да еще с травмами… Где ж тебе отыскать такой сильный противовес? Ох, ну свалилась ты на нашу голову, ох, свалилась…

Она обхватила себя обеими руками за рыжую голову, будто изображая, как та пострадала, когда я на нее свалилась.

— Да уж, — прошамкала Никитична. — Всегда бывает что-то одно. Либо ты добро приносишь, либо зло. Нам, вон, Иоськи хватает…

— А что Иоська? — встрепенулась я и с любопытством уставилась на Никитичну.

— Ну, колдун же.

Я продолжала непонимающе таращиться на нее, хлопая глазами.

— И что, колдун — обязательно злой?

— Был бы добрый, — встряла Кузьминична, — мы б его волшебником называли!

Две других бабки неожиданно фыркнули в один голос, Кузьминична криво улыбнулась.

— Он просто неорганизованный, — со вздохом пробормотала цыганка, словно пытаясь его оправдать. — Все у него вразброс. Вроде и не злое зло, но и не добро уж точно.

Я окончательно запуталась. Либо зло, либо добро, либо ни то ни се, но есть нюанс? Цыганка хмыкнула и поцокала языком.

— Что такое, Зарочка? — оживилась Семеновна.

— Не складывается, — обернувшись к ней, пробормотала та и покачала головой. Оити наконец оторвалась от созерцания пейзажа за стеклом и внимательно посмотрела на Зару. — Не вяжется никак.

Кузьминична налегла корпусом на стол, Никитична вытянула морщинистую шею.

— Да что не вяжется? — почти в один голос спросили они.

— Да дар этот с Ульяной не вяжется. Или Ульяна с подобным даром. Не может в ней это жить. Это просто случайность.

— Думаешь? — с сомнением спросила Кузьминична, поморщившись. От ее взгляда кусок очередного пирога застрял у меня в горле.

— Не думаю, знаю. — Голос Зары зазвучал увереннее. — Сейчас вдруг поняла: сахар бы почернел. А он был как настоящий, чистейший янтарь! Нет, это дело не обойдешь, не обманешь!

— Ну, положим, кто-то и обманет, — со скепсисом протянула Никитична, сосредоточенно разглаживая перед собой и без того ровно натянутую белую клеенку с выпуклыми узорами.

— Ну, положим-предположим, кто-то где-то — это все абстрактные рассуждения и беспредметные разговоры. А у нас тут конкретный случай, мы же об Ульяне говорим, — возразила ей Зара, и Никитична обиженно насупилась. — В янтаре, может, и пусто было, или не разобрала я ничего, но черноты там точно не было.

— А ведь и правда, я тоже видела, — закивала Семеновна, и лица присутствующих просветлели.

Кажется, только что мне вынесли оправдательный вердикт. Но на самом-то деле ничего хорошего это не сулило. С этими выводами я снова оказывалась на перепутье, ровно в том же положении, в каком находилась осенью, когда приняла решение без дара тут не появляться.

Я сверлила пустым взглядом какую-то царапину на клеенчатой скатерти и бездумно колупала ее край. Во рту стояло горькое послевкусие, словно я только что прожевала не кислую капусту с грибочками в воздушном тесте, а квашеный хрен чистоганом. Меня переполняло разочарование и безудержный стыд за свою преждевременную гордость. Пятнадцать минут назад я тут разлагольствовала о своей суперсиле, в красках расписывая грозную кару, постигшую моего обидчика, но все оказалось фальшью, пустой случайностью. Ради меня сюда столько народу сбежалось, а выходит, это был ложный вызов. А сколько уж я об этом размышляла, мечтала, планы даже строила, как буду мстить обидчикам, взлетела мысленно выше головы! А я все та же бесполезная Ульяна.

Я и не заметила, как из глаз закапали слезы прямо на стол, над которым я сидела, склонив голову. Крошечные брызги отскакивали от клеенки.

— Эй, эй, ты чего? — цыганка ласково коснулась моей руки. — Ты так хотела уметь насылать проклятья?

— Да нет, ну что вы, — всхлипывая, отмахнулась я. — Я хотела просто хоть что-то уметь. Так обрадовалась, что дар есть. Я ж не думала, что его обязательно применять. Главное, что не пустая.

Семеновна с дивана, кажется, пробормотала какие-то слова поддержки, но я их не расслышала, уловила лишь оттенок заботы в голосе. Даже сердитая Кузьминична неловко и почти по-дружески похлопала меня по плечу.

— Ладно тебе, — хрипло пробасила старуха. — Мы же все видим, как ты стараешься. Ничего еще не потеряно.

Я бросила на нее быстрый взгляд, полный надежды, но увидела в глазах лишь сожаление. Да и в голосе звучала безнадега.

— Эй, а как насчет того, что я тебе при первой встрече сказал? Никаких ассоциаций? Неужели ничего не откликнулось? — внезапно раздался приятный баритон с порога комнаты, и все как по команде обернулись. В дверном проеме, небрежно привалившись к косяку, стоял Иоська. Я так давно его не видела!.. Сердце запнулось в груди и забилось немножко быстрее, и сладкая истома обволокла на миг все тело.

— Легок на помине, — хохотнула Кузьминична, недобро сверкнув глазами. — Какими судьбами?

— Да гляжу, потянулись все в одном направлении. Прямо как на шабаш. Я и отправился следом. Думал, может, интересное что…

Он продолжал стоять в дверях, слегка усмехаясь. Мне показалось, что с тех пор, как я его видела, черные волосы немного отросли, а карие глаза стали еще более жгучими и хитрыми. По-весеннему, что ли…

— Так что там насчет первой встречи? — заинтересовалась Зара. — Что ты говорил?

— Я думал, она помнит. — Иоська небрежно кивнул в мою сторону, и я почувствовала, как краска заливает щеки.

А ведь точно, он что-то бормотал при первой встрече. Я подумала, что бредит, а бабушки потом объяснили, что он колдун. Я напрягла память, и внутри у меня все похолодело. Но только я раскрыла рот, собираясь пересказать, как Иоська вдруг глухим голосом повторил те самые фразы, слово в слово, и сейчас они для меня звучали совершенно иначе. Очень понятно. Очень образно.

— Ковер на стене, старый, узорчатый, молью изъеденный, обои лоснятся, паркетная доска поцарапанная, газовая колонка, кран протекает, плоский, страшный, пятно ржавое, длинное… — скороговоркой произнес Иоська, морща лоб, словно припоминая. — Кажется, так было? Видение странное, поэтому я хорошо запомнил, — пояснил он.

Я закрыла глаза, боясь вздохнуть. Он описывал мою нынешнюю квартиру. Я только не помнила, чтобы ковер был испорчен молью, но, возможно, просто не приглядывалась. Он сказал «плоский кран, страшный, протекает»! Как это можно было знать заранее? Я, кажется, только сейчас окончательно поверила, что Иосиф действительно тот, кем его называют бабушки. Колдун. А раз он в момент встречи увидел именно это место, то невозможно, чтобы меня привел туда лишь случай. Я убрала руки со стола, спрятав их на коленях, потому что никак не могла унять дрожь.

Зара вдруг хлопнула легонько ладонью по столу, и я вздрогнула.

— Ульян! — позвала она, хотя я и так уже таращилась на нее. — А сны-то, сны? Ты за снами следила после сахара? Тебе снилось хоть что-нибудь?

И тут меня словно обухом по голове ударило.

«Нет, я если даже и не пустая, то очень тупая», — подумалось мне.

Это же я все задавалась вопросом, почему мне снится гадость про ржавую воду и побелку на стенах ванной. А то, что все произошло в аккурат после Зариной ворожбы с жженым сахаром, я и думать забыла. Да какой мне еще дар? Мне его класть некуда! Голова дырявая, высыплется! Максимум, на что Ульяна способна — это отсчитать нужное количество войлочных лилипутов и копать от забора и до обеда.

— Ульяна? — снова окликнула меня Зара, выдергивая из погружения в уничижительную самокритику. — Так что, зря тогда все проделали? Или было что?

Я сбивчиво и торопливо принялась рассказывать свой сон, стараясь не упустить ни единой подробности. Все слушали с большим вниманием. Оити даже придвинула свое кресло поближе к нашему столу, а Иоська, видимо, устав стоять, развалился рядом с Семеновной на диванчике. Мне его было почти не видно за широким корпусом Никитичны, и я даже была этому рада, потому что развязный кареглазый взгляд меня бы обязательно смущал.

— Ну и дела, — проскрипела Кузьминична, сцепляя над столом пальцы в замок. — Нет никаких сомнений, что событие важное, но пока не могу понять, в чем суть. Что-то тебе про эту квартиру пытается сказать. А вот нужно ли тебе в нее попасть или, наоборот, стоит держаться подальше…

— Так погодите, — не выдержала и перебила я. — Это же еще не все. Квартиру-то я в итоге сняла!

— Ого…

Все изумленно воззрились на меня, даже Иоська, перегнувшись над диванным подлокотником, вытянулся так, чтобы меня видеть. Никитична смущенно задвигала стулом, снова заслоняя ему обзор.

— Как сняла? А с чего ты взяла, что это та квартира? И что это значит? Обычное жилье? — загомонили все разом, перебивая друг друга.

Я пустилась в объяснения, для чего мне пришлось вернуться немного назад, в период до Внутри, когда меня впервые потянуло в чужой дом.

— Очень интересно, но ничего не понятно, — бросил Иоська, когда я наконец закончила. — Получается, что тебе и пророчили это место, и ты туда хотела. Вопрос — зачем? Что там происходит?

— Ничего, — потухшим голосом ответила я, осознавая, что вся шумиха, предыстория, ворожба, сны и моя собственная мания привели к тому, что я просто сняла квартиру, в которой мне хорошо. И в чем мой дар? В том, что я умею находить уютное жилье для себя любимой? Или в том, что мне дома не живется?

Я опять, уже в который раз, ощутила себя глупой и беспомощной. В комнате стоял гул голосов. Бабушки, Зара, Оити и Иоська обсуждали мою историю и выдвигали свои теории. Я перестала различать слова и фразы, они слились в сплошной единообразный шум, и мне вдруг вспомнился бабушкин телевизор. Сердце тревожно сжалось. Надо было не забыть спросить про эту ситуацию.

— Я одно знаю точно, — веско сказал Иоська, когда все устали спорить. — Таких совпадений не бывает. Может быть, то были предупреждающие сигналы, посланные, чтобы уберечь Ульяну, но теперь, раз уж она туда въехала, остается ждать и наблюдать.

От предположения, что снимать было не нужно, мне стало не по себе. А мне там так было хорошо… Но Иоська был прав: это палка о двух концах. То ли сны меня отправляли в новый дом. То ли, наоборот, предостерегали от подобного шага. Ведь видения-то приходили самые что ни на есть отвратительные.

— В общем, опять ждать, — угрюмо заключила я с тяжелым вздохом.

— Ульяна, — вдруг заговорила Оити, и я с удивлением заметила, что в ее голосе не было ни намека на акцент. — Мы с тобой еще не знакомы, но вот что я тебе скажу. Самое главное, тебе больше не стоит волноваться за свою пустоту. Если все это происходит — нет сомнений, ты не пустая и не бесполезная, как уже начала думать.

Растрогавшись, я часто заморгала, чтобы нечаянно не расплакаться, и с благодарностью взглянула на Оити. Почему-то именно ее слова коснулись моей души и будто погладили ее. У нее был глубокий, сочный голос, и все ее плавные манеры — говорить, держаться — действовали успокаивающе. Я пока не знала, кто она такая и как попала сюда, чем занимается и откуда у нее такой безупречный русский. Но на душе стало светло.

Все засобирались по домам. Бабушки с Зарой, которые, кажется, полностью согласились с Оити, принялись в один голос уговаривать меня задержаться, по крайней мере, во Внутри.

— Ты поживи хоть пару денечков, зря, что ли, в такую даль тащилась? Уверена, ты можешь тут по праву находиться, даже не беспокойся больше об этом. Может, вместе потихонечку загадку твою разгадаем. А может, сама ответы найдешь.

Расчувствовавшись, я наконец выговорила то, что давно меня мучило. Про Любушку, чье наследство мне досталось. Я уже в мыслях иногда Новеллу Ильиничну называла просто «бабушка», и от этого тоже было совестно. Словно все отобрала у той, неизвестной мне, девушки.

— Не бери в голову, — сурово объявила Кузьминична, вцепляясь обеими руками в столешницу, чтобы подняться. Никитична, опираясь на палочку, уже стояла в дверях, ожидая ее. — Не приедет она сюда никогда. Никто на тот дом претендовать не станет. Поэтому занимай себе спокойно место и не морочь никому голову, и себе в том числе.

Сказала как отрезала. Ну и ладно. Мне же лучше. Я тоже встала. Иоська, полулежа на подлокотнике, следил за мной сквозь прищур хитрых глаз.

— Эй, а блокнот-то! Лежит у меня до сих пор! — всполошилась Семеновна, хлопнув себя по коленкам, и я тоже вспомнила. Осенью же, в последний заезд, я оставила здесь бабушкин блокнот, который читался только во Внутри. Старушка суетливо просеменила до буфета и вынула книжицу в кожаном переплете из ящика — из того самого, откуда в прошлый раз Кузьминична брала карты таро. Я поблагодарила Семеновну и сунула блокнот в рюкзак. Что-то я еще хотела спросить…

— А! — осенило меня. — Все хочу спросить, а кто за домом смотрит? Я как ни появлюсь, всегда прибрано, натоплено… В этот раз даже двор подметен, листья собраны.

Бабки переглянулись.

— Так это же ме… — начала было Никитична.

Справа от меня за столом произошло быстрое движение, и я успела увидеть, что Кузьминична сделала страшные глаза, чуть не просверлив подругу взглядом. Никитична осеклась, пожевав сморщенным ртом, и делано закашлялась.

— Ме, ме, — проблеяла Кузьминична, передразнивая. Она все еще стояла у стола, грузно опершись на него руками. — Ну, что умолкла?..

— Местные, — пискнула Никитична.

— Местные? — повторила я.

— Ну да, — деловито сказала Кузьминична. Никитична близорукими глазами очень внимательно изучала какую-то трещинку на дверном косяке. — Все, кто здесь бывает, кто сюда переходит, мы в том числе — местные же. Вот мы всегда друг другу помогаем. Надо же дом поддерживать, вот и ходим туда-сюда.

Я покосилась на Кузьминичну, стараясь сделать это незаметно. Когда это, интересно, она ходит, если сама едва переваливается с ноги на ногу из-за артрита? А идти до бабушкиного дома не пару деревенских переулков, а через лес. Далековато для старушек, одна из которых при передвижении использует палочку, а вторая — ходунки. Ну да у Кузьминичны манера, видно, такая: за всех говорить.

— Спасибо большое, — на всякий случай поблагодарила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да на здоровье, — сердито проворчала бабка и поковыляла к дверям. А до меня дошло, что вопрос этот был отнюдь не единственный и далеко не самый важный, а был какой-то очень важный, но я его забыла. Записывать надо потому что! У тутошних бабушек и то память лучше.

Я попрощалась с Зарой, Оити и хозяйкой дома, которая на прощанье сунула мне в руки промасленный кулечек с пирожками. Иоська тут же вызвался меня проводить. Я вышла из дома первой, стараясь улыбаться поменьше, чтобы сзади улыбку было не видно.

По пути, развернув кулек, я поделилась с Иоськой угощением. Он с готовностью выудил самый большой и принялся с аппетитом его поглощать.

— Меня так старушенции не подкармливают, — пожаловался он. — Хотя я вон какой худой!

Я искоса оглядела его стройную фигуру и промолчала. Мы неторопливо поднимались по пологому склону к лесу.

— Слушай, а откуда Оити так хорошо знает русский?

Иоська снисходительно засмеялся.

— Она его вообще не знает, — ответил он, и я недоверчиво скривилась. — Да серьезно! Ты до сих пор не поняла? Мы же тут говорим на языке Внутри. Поэтому и записи, что здесь сделаны, дома не прочитать.

— Ах, вот в чем дело. Теперь все понятно. Хотя на самом деле не очень. А откуда она?

Иоська пожал плечами.

— Не спрашивал. Родом откуда-то из Африки, но где на самом деле живет — не знаю. Слышал только от Семеновны, что ее имя означает «выброшенная». Что-то не заладилось у нее с самого начала жизненного пути. А со мной у нее тоже не особо заладилось, поэтому подробности лучше у кого-то другого спросить, если любопытная такая.

— Что ж ты такой, некоммуникабельный? — съязвила я. Иоська ухмыльнулся и промолчал.

До леса мы дошли в тишине, только птицы свистели все громче, по мере того, как мы приближались. Сегодня, кажется, вообще весь лес был переполнен птицами. Сверху доносилось гортанное карканье ворон, тарахтел дятел, упертая кукушка доставала своими пророчествами, даже филин ухнул пару раз вместо того, чтобы отсыпаться перед ночными приключениями. Может быть, причиной тому была весна. А может, для Внутри это вообще в порядке вещей.

У кромки леса я остановилась, Иоська прошагал вперед еще несколько шагов и вопросительно оглянулся.

— Что, уже прощаемся? — Он иронично вскинул брови. Я дернула плечом.

— Если не лень через лес потом возвращаться, то можем и не прощаться.

Иоська улыбнулся и молча ступил на лесную тропинку. Я пошла следом.

— А как к тебе лучше обращаться? — спросила я. — Бабушки тебя постоянно Иоськой зовут за глаза, но вряд ли тебе это нравится?

— Вообще в определенных кругах меня называют Джозеф, — ответил он, и я уловила в его голосе легкий оттенок надменности. — Но если хочешь, можно Иосиф.

— А ты сам где живешь? — до меня вдруг дошло, что, раз мы разговариваем на языке Внутри, то он может быть откуда угодно!

— Во Владике.

Я остановилась. А причем тогда Джозеф-то? Я его уже мысленно в Штатах поселила. Или в Туманном Альбионе на крайний случай.

— Во Владике, который Владивосток? Или…

— Который Владикавказ, — закончил за меня Иоська.

— Далеко… — протянула я.

— Все относительно!

Мы неторопливо шли через лес. Пахло хвоей и влажной землей. Я теребила в руках опустевший бумажный кулек, и наконец Иоська отобрал его и сжал в ладонях, после чего тот просто высыпался из них крошечной пылью. Проследив за моим ошарашенным взглядом, он рассмеялся.

— Это фокус. Не колдовство, если ты вдруг подумала. Точнее, почти, но тут можно.

Я ничего не поняла, но переспрашивать не стала. Я и так себе напоминала какую-то оголтелую почемучку, которая единственная ничего не знает и не понимает, поэтому всех достает. Сейчас мне просто было приятно идти с ним рядом, даже молча. И, может, это были мои фантазии, но я словно чувствовала невидимую силу, исходящую от него. Эх, а что ж там с моей силой? Что я умею? Сколько еще буду в себе разбираться?

Мы почти дошли до моей калитки, когда я вдруг вспомнила еще одну очень тревожащую меня вещь, которую хотела рассказать старушкам и которая, конечно, в нужный момент из головы выскочила. Телевизор.

— Ну, теперь уж точно прощаемся? — ехидно прищурившись, спросил мой провожатый и протянул мне ладонь. Я пожала ее и удержала в руке. Глаза Иоськи широко раскрылись и он с улыбочкой процедил: — Вот даже как?

— Да не вот как, — улыбнулась я, наконец отпустив его. — Просто, я надеюсь, ты сможешь подсказать мне кое-что. Объяснишь, кажется мне или нет.

— Ты о чем? — Иосиф оперся спиной на частокол и сложил руки на груди. Я открыла калитку и махнула рукой в сторону крыльца. Он тут же оторвал спину от забора и пошагал во двор, не забыв бросить через плечо: — Ах вот даже так?

Я привела его в комнату, где стоял напугавший меня утром до чертиков телевизор. Сейчас он не вызывал страха и неприятных ассоциаций: просто очень старый прибор, возможно, неисправный.

— Попыталась утром его включить, и мне показалось, что… — Я запнулась. Иоська, застыв посреди комнаты, выжидающе смотрел на меня. — Я почти уверена, что показалось. Но я словно что-то увидела. Что-то очень страшное.

Иосиф подошел к телевизору и придирчиво оглядел его со всех сторон.

— А ты, когда включала, вилку в розетку не забыла воткнуть? — съязвил он. — Или он без электричества заработал? Тогда бы и я испугался.

— Да ну тебя, — я не выдержала и рассмеялась. — Он был подключен, но вместо изображения по экрану шли помехи, а в них что-то жуткое мелькало.

Я, хоть еще утром зареклась повторять эксперименты со старой техникой, в присутствии колдуна Иоськи осмелела и самостоятельно воткнула вилку в розетку. Но протянув руку к кнопке, я вдруг увидела, как она часто и мелко дрожит. Страх вернулся. Я резко отдернула руку, спрятав ее за спину, и отступила на несколько шагов.

— Включишь сам? — попросила я. Иоська, который до этого разгуливал, осматривая помещение, с готовностью подошел и озадаченно наморщил нос.

— А куда тут тыкать?

— Вверху справа кнопка черная, ее надо вдавить.

Он потянулся к кнопке, и я непроизвольно прикрыла лицо руками, оставив щелочки для глаз, как при просмотре фильма ужасов. Иоська это заметил и захихикал.

— Да жми уже давай!

Он утопил кнопку в панели, но ничего не произошло. Ни белой полосы, как в прошлый раз, по экрану. Ни пляшущих точек, ни уж тем более уродливой морды за стеклом. И никаких звуков.

— Ну, и что? — Иоська в недоумении оглянулся на меня, а затем принялся беспрерывно клацать кнопкой.

Телевизор не включался. На душе отлегло. Я уже без страха подошла к агрегату и принялась вертеть ручки регулировки и переключать каналы. Ответом была тишина, экран не оживал.

— Да он сломан! — возмутился Иосиф. — Это что, такой повод заманить меня к себе? Оригинально. Просто позвала бы, я бы и так побежал.

— Да не повод это! Он утром работал, — сказала я. — Честно! Я просто, когда все это началось, сразу его из розетки выдернула… Мог он от этого сломаться?

— Кто ж его знает? — Иоська почесал затылок. — Я этот гроб впервые в жизни так близко вижу. Он еще черно-белый небось?

Мы, уже не осторожничая, повертели туда-сюда ручки, много раз понажимали на кнопку, вставляли и вытаскивали шнур, но все было бесполезно. Телевизор не подавал признаков жизни. «Может, оно и к лучшему», — подумала я. А действительно, зачем мне в доме работающая техника, транслирующая невесть что?

— Так что, — разочарованно заговорил Иосиф, — раз моя помощь не требуется, я могу идти?

Он смотрел на меня в своей обычной манере, слегка щурясь, а я силилась, но не могла прочесть его взгляд. Мне хотелось, чтобы он остался. О, как же мне хотелось, чтобы он остался! Дело шло к вечеру, можно было бы развести костер, пожечь листья, уютно посидеть рядышком, затем перебраться в дом, поближе к теплой печке. Я мысленно пробежалась по комнатам, вспоминая, где самая удобная и широкая постель. Кажется, утром в буфете Ильиничной я краем глаза углядела домашнюю наливочку… Я тут же обругала себя в уме за крамольные мысли. Ой, да куда ж я спешу, оголтелая?..

Но мне не хотелось просить его остаться. Если бы он объявил сам, что никуда не пойдет, если бы решил за меня, я была бы счастлива. Но пригласить самой у меня не повернулся язык. Я ждала, что он скажет, а он еще какое-то время мерил меня изучающим взглядом, затем наконец усмехнулся и, ловко качнувшись несколько раз с пяток на носки и обратно, с усмешкой сказал:

— Ладненько, раз телевизор ужасов для тебя больше не опасен, я, пожалуй, пойду. Ждем тебя с результатами. Надеюсь, что ты наконец выяснишь, для чего тебе эта квартира. — Он вдруг хмыкнул и притворно-зловещим голосом добавил: — Или почему тебе не стоило в нее въезжать. Там телевизор случаем не черно-белый?

Я слегка в шутку пихнула его и рассмеялась, стараясь не выдать разочарование. Да что со мной не так? Совсем общаться разучилась, пока отсиживала срок в своей студии-камере? Вот же он стоит, только руку протяни. Мне и правда захотелось коснуться рукой его щеки, запустить пальцы в шелковистые черные волосы, небрежными прядями спадающие на лоб, и глядеть не наглядеться в эти жгучие глаза, целовать смешливые губы. Вместо этого глупая и стеснительная Ульяна просто улыбнулась, собственными руками выгоняя из дома свое счастье.

Счастье ли?

Ругая в уме свою робость и заодно себя в третьем лице, я теперь отправилась, в свою очередь, провожать Иоську. У калитки он снова протянул мне руку. Рукопожатие продлилось явно дольше, чем это обычно принято при прощании. Я не торопилась отпускать теплую сухую ладонь. Хотелось потянуть его за собой, вернуть обратно в дом. В какой-то момент он вдруг коротко вздохнул и задержал дыхание, его губы разомкнулись, и я подумала, что вот-вот сейчас он попросит разрешения остаться. Черные ресницы дрогнули. Он медленно выдохнул, твердо сжал рот и, повернув голову, с прищуром посмотрел в сторону леса. И я разжала пальцы, ощущая в пустой ладони его прикосновение.

— До скорого, надеюсь, — коротко попрощался Иосиф и, круто развернувшись, уверенной походкой направился к лесу. Я провожала его взглядом, пока могла видеть, а он так ни разу и не обернулся.

Когда Иоська скрылся в чаще, я побрела на задний двор. Что ж, хорошо, что я утром приметила наливку, а то помчалась же на дачу сломя голову. Кроме хлеба с колбасой ничего и не припасла. А вообще надо будет, что ли, мяса в следующий раз по дороге купить. Очень уж хотелось шашлыков. Надоело соседские нюхать.

Одинокий вечер прошел на удивление приятно, хоть и немного грустно. Я жгла прошлогоднюю листву, с наслаждением вдыхая горьковатый дым. Потягивала ягодную наливочку, лениво размышляя, можно ли вызнать ее рецепт у бабушек. Любовалась черным небом, на котором звезд по сравнению с подмосковным было несчетное количество, словно Внутрь находилась в самом сердце Млечного Пути.

А ведь неплохо все складывалось. Жаль только, что с даром опять вышла незадача. Все мои восторги и надежды на месть обидчикам рассыпались в прах. А я как возгордилась, как раздувалась от чувства собственной значимости и, главное, опасности! «Не подходите близко, я тигр, а не киска!..» Увы, слишком хорошо для Ульяны.

А еще мои мысли занимал Иоська. Ну что мне стоило его позвать? Сидели бы сейчас с ним рядышком у костра. Ведь он бы принял приглашение. Но видимо, я боялась, что этим дело не кончится. Я так долго была одна. Наверное, все к лучшему. И вообще, мог бы и сам остаться, наглости-то ему не занимать! А вместо этого он взял да ушел.

«И даже не оглянулся», — снова с легкой обидой припомнила я.

Мне было хорошо и спокойно, костер потрескивал, огненные искры взлетали и исчезали где-то на пути к бесконечным звездам. Сейчас если чего-то и не хватало, не считая мужского плеча, то песен под гитару. Вот именно таких, походных, даже нестройных. Все эти песни закончились для меня вместе с прошлыми отношениями. Мне этого не хватало… Дружба на работе и вылазки в интересные места с коллегами отвлекли меня на какое-то время. А сейчас я снова вернулась к тоске об утерянном.

Проснувшись на следующий день, я, вопреки уговорам старушек, решила все же уехать домой. Мало ли, Иоська еще подумает, что я из-за него осталась. К тому же я могла дать слабину и позвать его вечером к себе. А в глубине души что-то этому противилось. Может, я просто одичала в своем добровольном заточении…

Май нахлынул гигантской волной тепла и весеннего цветения. Все изменилось в одночасье. Накануне я ложилась, окинув перед сном взглядом полупрозрачные кроны деревьев, едва укрытые эфемерной зеленоватой шалью первой робкой листвы. Ночью прошел сильный дождь. Сквозь сон я слышала, как грохочет гром. Я все порывалась встать и выйти на балкон полюбоваться молнией, озаряющей черное небо, но усталость и дрема приковали меня к постели, и я заснула под грозовую канонаду. А наутро, выглянув в окно, не узнала свой двор: тополя и липы стояли в ореолах сочной зелени, лысые еще вчера газоны заполнились разнотравьем, в котором тут и там горели яркие солнышки одуванчиков.

Дождь, словно живая вода из волшебной сказки, за одну ночь пробудил природу, вернул ее к жизни, и казалось, что мир совершил маленький бросок во времени. Я тут же порадовалась, что успела переехать как раз перед этим цветением и самые чудесные мгновения весны переживала, глядя из окна не на покрытый резиной двор, а на услаждающую взор свежую зелень.

Красота весны отвлекала меня от мрачных дум насчет нового витка неудач с поисками дара. Я просто спокойно выжидала и наслаждалась чудесным маем. К моей большой радости ночная плакальщица в последние дни затихла и больше мне не мешала. Я, как всегда в моменты душевного равновесия желающая, чтобы у всех все было хорошо, искренне надеялась, что пришел конец горестям и печалям моей соседки.

Частный сектор в районе, где находилась моя собственная квартира, сейчас утопал в цвету: вишни, яблони, черемуха стояли в белом кружеве, начиналось цветение сливовых деревьев. Меня каждый раз удивляло, сколько у живой природы всевозможных оттенков белого цвета. Сиреневые кусты обильно украшали разноцветные грозди крошечных бутонов, готовые вот-вот распуститься, они уже издавали легкий, едва уловимый аромат. В эти дни я иногда бегала через железную дорогу и гуляла в своем районе, как раньше уходила подальше от дома, чтобы пройтись по Леонидовке.

В середине мая в Подмосковье нагрянула сильная, почти июльская жара. Днем я пряталась от горячего воздуха в квартире, куда солнечные лучи добирались ближе к закату, не успевая ее сильно нагреть, и на прогулку выбиралась только в сумерках, когда духота, насыщенная густыми цветочными ароматами, постепенно сменялась свежестью: майские ночи были прохладными.

Одним из вечеров я, исходив вдоль и поперек частный сектор, благоухающий сливовым цветом и распустившейся уже сиренью, вернулась домой почти без ног и довольно рано и легко заснула. Пробудилась я среди ночи аккурат в час быка от все тех же горьких всхлипываний, о которых и думать забыла. Нотки боли в голосе и дрожащие вздохи бедняжки дергали за струны души. Я с досадой ощутила, как уходит сон.

— Да что ж это такое? — раздраженно пробормотала я, поднялась с кровати и отправилась на кухню, чтобы смочить пересохшее горло: в комнате было душно, видимо, днем жара настолько разгулялась, что добралась и до моего жилища.

Не включая свет — раннее утро уже потихоньку сочилось сквозь зашторенные окна — я на ощупь, почти не открывая глаз, чтобы не прогнать сон, прошлепала босиком к мойке, возле которой стоял графин. Плеснув воды в стакан, жадно его опустошила и тут же поморщилась: вода нагрелась за день от жары. И тут, несмотря на теплый воздух, наполнявший квартиру, меня прошил жгучий и какой-то даже болезненный озноб. Я судорожно вцепилась пальцами в край мойки, боясь пошевельнуться.

Тихий, страдальческий плач раздавался прямо за моей спиной — со стороны обеденного столика. В кромешной, вязкой тишине кроме всхлипов было слышно только буханье моего сердца: мне казалось, что грудная клетка содрогается от сильных ударов, в ушах ритмично пульсировала кровь, ноги сделались ватными. Глаза от страха и беспомощности наполнились слезами. Крепко зажмурившись на пару секунд, я сморгнула их и очень медленно, почти незаметно оглянулась через плечо.

За столиком, спиной к окну и боком ко мне, сидела очень старенькая бабушка и, подперев тоненькой, костлявой ладошкой морщинистую щеку, горько плакала. Меня она как будто не замечала, только покачивала седой головой и что-то приговаривала, прерывая свои причитания дрожащими, судорожными вздохами. Я помертвевшим взглядом рассматривала тщедушное тело, облаченное в драный, затасканный халат, трясущиеся руки в старческих пятнышках, реденькие, белые волосенки, разделенные пробором, и сморщенное, очень худое лицо, мокрое от слез. Старушка казалась средоточием горя, и, несмотря на ужас, ледяной рукой сжимавший горло так, что я едва могла вздохнуть, меня охватила безмерная жалость к ее искренним страданиям и немощи.

Сопереживание немного утихомирило переполнявший меня суеверный страх, но, увы, не до конца. Развернувшись всем корпусом, я вжалась поясницей в кухонный стол. Бабулечка продолжала плакать, не обращая на меня внимания. Тогда очень медленно, крошечными шажками я пробралась мимо стола и мойки, затем вдоль стены и, не отводя от старушки взгляда, задом попятилась вон из кухни. Плачущая бабушка даже не подняла на меня глаз, лишь продолжала бормотать себе под нос срывающимся голоском.

В комнате я поскорее отдернула плотные занавески, впуская утренний свет. Затем зачем-то бросилась к балкону, но подумала, что если пришелица внезапно заявится прямо сюда и двинется за мной, у меня будет единственный путь отступления: прыгать с четвертого этажа. А этого хотелось бы избежать. С такой высоты можно все отлично себе переломать, и шею в том числе. В итоге я не придумала ничего лучше, как поскорее одеться и выбежать во двор. Там я просидела час или два на лавочке у подъезда, бездумно листая в телефоне сайты в поисках историй о встречах с призраками. Когда на улице совсем рассвело и появились ранние прохожие, я рискнула подняться к себе.

В квартире было тихо. Кухня оказалась пустой, по-утреннему светлой и уже совсем не страшной. Я зажгла везде свет и на всякий случай обошла всю квартиру, заглянула в санузел в шкафы. Я была одна. Измотанная бессонной ночью, я вернулась в постель. Долго ворочаясь и не находя удобного положения, я все же сумела отключиться, и мне удалось проспать сумбурным, тревожным сном еще пару часов. А после этого я, наспех позавтракав, покидала в дорожную сумку кое-что из вещей и поспешила на дачу.

— Ну квартирка, ну и квартирка! — с возмущением повторяла я, торопливо шагая через лес по направлению к деревне во Внутри. Слой опавшей хвои пружинил под ногами, где-то вдалеке почти непрерывно тарахтел дятел, словно наверстывал упущенные за зиму возможности наделать в деревьях дырок.

Семеновна меня уже ждала и обещала позвать остальных, кого сможет разыскать. Теперь я на все сто была уверена, что видение Иоськи и сны после сахарной ворожбы предупреждали меня ни в коем случае не селиться в этом месте. Но разве же Ульяна обращает внимание на такие мелочи, как предупреждения колдунов и цыганские гадания? И уж тем более на убеждения агентов по недвижимости! Зачем прислушиваться к чужим советам, если так приятно сделать все наоборот, обозначив свои личные границы. И не важно, что действуешь в ущерб себе. Главное, наперекор остальным!

По пути мысли то возвращались к ночному происшествию, то уносились к избушке, оставшейся за моей спиной. Какой же, оказывается, у меня все-таки красивейший участок! Я вроде приезжала сюда не так давно, но за недолгое время отсутствия здесь все преобразилось невероятным образом. Я хорошо помнила осенний двор, усыпанный золотом, зимнюю сказку в один из заездов, когда стояла под густым снегопадом, и только-только начавшую пробуждаться природу в прошлый раз. А сегодня я буквально не узнала это место! Участок заполонила буйная зелень, на заднем дворе и возле калитки зацвела сирень всех возможных оттенков, и кажется, за домом я даже видела сакуру. Я торопилась к Семеновне и не особо разглядывала, а сейчас перед глазами то и дело вставало буйство красок, и казалось, что ноздри до сих пор щекочет нежный цветочный аромат.

Правда, что-то при этом не давало мне покоя — нечто увиденное в избе — но я никак не могла ухватить эту мысль за хвост. Мельком выхватила из общей картины, и не сразу обратила внимание. Что-то было не так. То ли лишнее, то ли наоборот чего-то не хватало. Может, какая-то вещь не на месте. И вроде ничего особенного, бытовая мелочь, но меня почему-то это выбивало из колеи. Однако ночная встреча тревожила и пугала намного больше, поэтому я снова переключилась на нее, а через пару минут лес закончился, и тропка повела меня с холма вниз к деревне.

Когда я, запыхавшись, ввалилась в дом Семеновны, кроме нее там еще никого не было. Кузьминична небось ковыляла со своими ходунками, а Никитична в этот раз во Внутри отсутствовала. Какие-то у нее были дела дома — кажется, она жила где-то в Краснодарском крае. Минут через пять на пороге комнаты нарисовался Иоська, и Семеновна вскинула на него удивленный взгляд. Я уловила легкую растерянность в ее глазах. Кажется, его и в этот раз не звали, а он снова явился сам. У них какие-то распри?

— Мир дому сему! — с ухмылкой возвестил он, входя в комнату, и без приглашения сразу же расположился на диване. — Иду я тут по своим делам, гляжу — наша Ульяна куда-то чешет на полной скорости, не разбирая дороги и не видя никого вокруг. Я уж ей махал-махал, ноль реакции. Решил, что дело важное, пошел следом. Разве ж я мог такое пропустить?

— Надо было тебе тоже набрать, — нахмурившись, пробормотала Семеновна, переставляя с расписанного под хохлому подноса на круглый стол заварочный чайник и чашки. — Ты ж в прошлый раз нам верный вектор направления подсказал. В суете из головы вылетело, Ульяна как начала тараторить по телефону. Прости, нехорошо вышло.

Я вдруг поняла, что она досадует на самое себя: действительно, это Иоська в прошлый раз, хоть и тоже явился без зова, напомнил мне про свое видение с квартирой. Ведь именно ему явился ее образ, хотя тогда мы даже не были знакомы.

— Да ладно уж, — усмехнулся Иоська. — Не гоните, и на том спасибо.

Вскоре с крыльца донеслись женские голоса, и в комнату вошли Кузьминична с Зарой, наверное, встретились по дороге.

— Оити так и не нашла, наверное, она на отшибе, — разведя руками, непонятно сказала Зара и поддержала Кузьминичну под локоть, пока та усаживалась за стол. Я, спохватившись, предложила Семеновне помощь с сервировкой стола. Она отправила меня на кухню за печеньем.

Наконец мы расселись вокруг стола, только Иоська остался на прежнем месте на диване. Я заметила, что в этой компании не было принято с налету делиться новостями. Здесь любили сесть поудобнее, выставить на стол угощение и только тогда заводить важные разговоры. Интересная традиция. Хотя я бы предпочла выпалить все еще с порога, слишком трудно так долго в себе удерживать информацию. Сейчас мне еще очень нужен был совет. Конечно, я собиралась сразу же съехать с этой жуткой квартиры, в которой мне не дает спать своими слезами призрак плачущей старушки (а я не сомневалась, что это не какая-то соседская бабушка вломилась ко мне ночью, чтобы порыдать на кухне). Но все же сначала хотела обсудить это со своими знакомыми из Внутри.

— Вот ты и нашла себя, Ульяна, — с улыбкой произнесла Семеновна, когда я, пуча для большего эффекта глаза, закончила рассказывать страшную историю. В голосе пожилой женщины сквозило уважение, а еще как будто… материнская гордость, что ли. Я обомлела. Я не себя нашла, я вообще-то призрака у себя на кухне нашла! О чем она вообще?

— Везуха, — завистливо протянул со своего места Иосиф. — Я сколько не пытался, так и не научился их видеть. И ведь даже иногда знаю, чувствую, что рядом находятся, а пообщаться не могу!

Я озадаченно хлопала глазами. Зара довольно улыбалась и была похожа в этот момент на сытую кошку. Даже Кузьминична, переглянувшись с Семеновной, заулыбалась кривым ртом.

— Похвально, похвально, — деловито сказала она. — И что удивительно, ведь не случайно наткнулась, а нашла! Сама ж рассказывала, как уперто лезла в ту квартиру, хоть и отговаривали ее. А тянуть начало туда еще до Внутри. Ишь какая, Ульяна. А я-то, старая карга, тебя пустышкой считала. Прости на добром слове.

Это было уже выше моих сил. Чтобы от вечно недовольной Кузьминичны да такие слова услышать. Из фраз, которыми обменивались присутствующие, я сделала выводы, что видеть умерших — это и есть мой дар. И вопреки множеству леденящих душу откровений с форумов в интернете, дар этот был, оказывается, большой редкостью.

— Это опасно? — первым делом спросила я, когда пение дифирамбов в мой адрес утихло. — Они могут навредить?

— Да по идее нет, — ответил Иоська, пожимая плечами. — Не должны. У них очень ограниченные возможности.

— По идее, ага, — передразнила я его. — То есть ты точно не знаешь?

— Улечка, — встряла Семеновна. — Ну так это только в сказках бывают учебники по магии, а тут мы — чем богаты. Что по опыту знаем или от родни слышали. Но если именно в этом заключается твой дар, то он не может принести тебе вред. Он дан точно не для того, чтобы ты пострадала.

— И что же мне теперь делать?

— Как что? Поговори со своей гостьей…

— Что?! — я аж подскочила. — Поговорить? Да я боюсь ее до чертиков. Я ж даже из дома той ночью убежала!

— Не стыдно? — гадко хохотнул с дивана Иоська. — Испугалась бабушку божий одуванчик!

— Да конечно, божий! Она же мертвая! — возмутилась я, поражаясь, как легко другим даются советы поболтать с покойником.

— Мертвая бабушка лежит в земле, — спокойно сказала Зара. — А это — ее тень, ее дух, или что-то еще, застрявшее в том доме. Они по своей воле в квартирах не торчат, им-то обычно есть куда уйти. А раз она до сих пор там, значит, что-то ее держит. Взаперти, в плену… она точно не свободна.

— Ей помощь нужна, Уль, — добавила Семеновна. — И кроме тебя помочь ей, видно, некому.

«Лучше бы я была пустая», — угрюмо подумала я, а вслух сказала не менее угрюмо:

— Да что я могу сделать?

Разыгравшееся воображение вдруг принялось рисовать в голове красочные картинки, как, услышав мои слова «Вам чем-нибудь помочь?», старушка прекращает причитать и плакать, медленно поворачивается ко мне со скрипом в закостеневших суставах, и ее мутные, мертвые глаза наливаются красным, а беззубый рот вваливается, распахивается черной дырой…

— Ульяна, что у тебя с лицом?! — выдернул меня из созерцания мысленных ужасов голос Зары, и я шумно выдохнула.

— Фантазия разгулялась, — буркнула я в ответ.

Что-то меня совсем не радовала такая перспектива. Стоило так старательно искать свой дар, если это означало, что теперь мне придется помогать мертвецам? Нет, не устраивала моя собственная дача, очень хотелось жить во Внутренней. Там природа лучше, деревья выше, птицы громче, солнце жарче… А теперь, небось, уже и не отвертишься. Все равно ж являться будут. Хотя, если вернусь в студию, туда точно никто не притащится. Разве только… в первый же год сдачи нашего жилого комплекса с одного из верхних этажей девушка сбросилась. Насмерть, конечно. А что, если и она застряла, и бродит по всему дому? Не ровен час, узнает, что тут живет этот, как его, медиум (я мысленно сплюнула), и наведается. И конец неприкосновенности энергетики моей студии… Ну, или просто у подъезда меня подкараулит. Умерла-то она не внутри, а рядом с домом.

— Смирись. — Покинувший насиженное место Иоська панибратски похлопал меня по плечу и оперся ладонями о стол. Его стройная гибкая фигура нависла надо мной. Он стоял слишком близко, и меня внезапно обдало внутренним жаром. Очень вовремя, конечно. — Я не понимаю, чего ты так паришься? Шикарная способность, я бы поменялся не глядя, если бы мог выбирать. Хотя нет, вру… я бы не поменялся. А вот те, кто на продуктах питания гадает или жутких пупсов делает, поменялись бы.

Зара, которая «жгет сахар», пронзила Иоську испепеляющим взглядом. А насчет пупсов я вообще не поняла.

Иоська и в этот раз отправился меня провожать. Мы обогнули угол дома Семеновны и зашагали по узенькой улочке, и я вдруг вспомнила как еще в прошлый раз мечтала о шашлыках.

— Эх, жаль, что здесь мясо купить негде, — посетовала я. — Вечером бы пожарили…

Иоська присвистнул.

— Да здесь все, что угодно можно достать. Надо?

— Серьезно? — Я с радостным лицом повернулась к нему. На самом деле мне уже приходила мысль смотаться наружу, в обычный мир, да съездить на рынок за свининой, но если можно тут…

— Конечно. Только не сегодня, завтра будет. Ты же в этот раз хоть на несколько дней задержишься? Или тебя кто-то дома ждет?

Я покачала головой и едва заметно улыбнулась, ощущая, как по телу разливается приятное тепло. Обычно так спрашивают, чтобы узнать, есть ли у человека пара. Возможно, ему было не все равно, просто он очень ловко ввернул этот вопрос. К месту получилось.

— Задержусь. Дома жара ужасно переносится, а здесь — одно удовольствие. Искупаться бы еще…

— Водоемы есть, но они пока ледяные. Можно, конечно, ножки помочить, но разве это поможет?

Я вдруг расстроенно вспомнила, что почти ничего не привезла перекусить. Все-таки завтра придется выбираться из Внутри. Хотя, кажется, в морозилке должны были остаться замороженные грибы, да у Ильиничны хранилось много крупы в ее излюбленных бутылках… Я смущенно забормотала, что сегодня можно приготовить что-нибудь из старушкиных запасов. Иоська неопределенно хмыкнул в ответ.

— Давай я тебе по деревне маленькую экскурсию проведу, а заодно заскочу домой, мне кое-что надо взять, — предложил Иоська.

Я согласилась. На экскурсию, правда, это походило мало. Мы просто немного покружили между домами. Вопреки моим ожиданиям, деревня выглядела совершенно обычной, не считая особенности в нумерации домов и названиях улиц. Но с этим вопросом я разобралась еще в прошлом году.

Дом Иоськи тоже оказался стандартным бревенчатым срубом. Я все пыталась разглядеть адрес, но табличку на воротах заслонял густой колючий кустарник, и чтобы прочесть название улицы, мне пришлось бы с силой отогнуть упругие ветви с шипами, а это значило — обязательно пораниться. А еще меня неприятно царапнуло, что Иоська почему-то даже не пригласил меня внутрь.

— Да я на одну минуточку буквально забегу, — залебезил он, видимо, заметив, что я надулась. Я совсем не хотела это демонстрировать, но не успела нацепить маску безразличия. — Там у меня беспорядок сейчас, лучше в другой раз придешь и посмотришь.

Он ушел в дом, а я, почему-то чувствуя себя обманутой, так и осталась стоять у калитки. В голову полезли подозрительные и ревностные мысли.

«Интересно, почему у него беспорядок, если тут прибираются местные? — размышляла я. — У меня наоборот, как ни приду, все вылизано, подготовлено, дом натоплен. Кстати, может, мне и еду в холодильник подсунули? Надо проверить».

Хотя, возможно, Иоська просто был из тех людей, что способны за пять минут свести на нет результаты любой самой тщательной уборки, особенно, если то были плоды не их труда. Кстати, очень даже на него похоже.

Иоська, как и обещал, вернулся очень быстро с небольшим прогулочным рюкзаком на плечах. Пропетляв еще немного узкими улочками, мы наконец направились к лесу. Я продолжила засыпать его вопросами, раз уж он не показал мне дом.

— Слушай, а ведь через порталы можно ходить друг к другу в гости? Перемещаться между городами? Это же так удобно!

— Ты о чем? — Иоська не понял или сделал вид, что не понял.

— Ну, через мой портал ты можешь пройти в обычный мир и погулять по Москве, а через твой — я могу совершить путешествие во Владикавказ. А с помощью Оити, наверное, можно даже в Африку попасть! — Я мечтательно закатила глаза. — Безо всех этих длительных перелетов!

Иоська какое-то время шел молча, и я уже хотела добавить, что вообще-то это был вопрос, а не просто мои измышления, но он наконец процедил:

— Не хочу тебя разочаровывать, но увы, так нельзя.

— Да почему?! — воскликнула я.

— Так не работает. Кто вошел — тот и вышел. По-другому никак. Нельзя выйти через портал, если ты сквозь него не входил.

— Ничего не понимаю, — почти рассерженно проворчала я. — Ну объясни хотя бы!

— Это нарушит баланс, — нехотя ответил он. — Здесь и так не все в порядке, а если еще создавать перегруз…

— В смысле?

Он снова замолчал. Мы шли через лес, наполненный множеством негромких звуков живой природы. Шелест листвы вверху, внезапный крик птицы над головой, треск сучка под ногами, легкие постукивания, тихий скрип стройных столетних сосен. Все жило и шуршало, а я ждала ответа. А Иоська, словно испугавшись, что сболтнул лишнего, кусал красивые губы и хмурился.

— У тебя магнал есть? — вдруг спросил он, явно рассчитывая переключить мое внимание.

— Я не искала, сейчас придем, посмотрю, — торопливо ответила я и снова попыталась вывести разговор в интересное для меня русло: — Жалко, что нельзя так перемещаться. Я бы к Никитичне первым делом бы прошла, в Краснодар. Так на море давно не была…

— Ну на сто первый километр ты бы вряд ли вприпрыжку отправилась, — язвительно заметил Иоська.

— На сто первый километр? — переспросила я, наморщив лоб.

— Ну да, к Кузьминичне, она где-то там живет, под Егорьевском вроде. У деревни название еще смешное, с насекомыми связано… А, Жучата!

Я улыбнулась.

— Знаешь, я бы и в Жучата наведалась, — призналась я.

— Ульяна-путешественница. Но увы. Придется ехать туда на электричке. Если тебе, конечно, вообще охота будет в гости к Кузьминичне.

— Погоди… — Я остановилась и удержала его за клапан рюкзака. Иоська нехотя повернулся ко мне, на лице было написано легкое раздражение оттого, что я никак не успокоюсь. — А как же бабульки собирались двигать мой дом, если они пройти туда не могут?

— Чего?! — Теперь настала очередь Иоськи удивляться. Он так искренне на меня вытаращился, и куда только его извечный хитрый прищур делся? Кукушка, которая последние минуты три очень старательно отсчитывала что-то важное, запнулась на очередном счете, успев сказать только «Ку», и замолчала. Где-то в стороне зашуршали кусты, словно поспешно убегал кто-то маленький и юркий.

— Того! — ответила я, радуясь, что удалось его удивить. — Они в самом начале знакомства грозились передвинуть дом снаружи. Или даже сжечь! Если я вдруг окажусь пустой. Или если бы на моем месте вообще никто не объявился.

Иоська скорчил уморительную рожицу, демонстрирующую крайнее изумление.

— Честно? Я не знаю! Не имею ни малейшего представления, что за передвижки. Может, они тебя просто стращали? — он бросил на меня быстрый взгляд и задумчиво добавил: — Или я просто чего-то не знаю. Вдруг ради такого важного дела им позволено один разочек пройти через чужой портал?..

Он усмехнулся и с сомнением покачал головой. Мы снова двинулись вперед, уже почти не разговаривая. Я решила наконец оставить его в покое с расспросами. Хотя бы на какое-то время.

— Ну, входи, — позвала я Иоську, поднимаясь на крыльцо, и он взошел следом. В глубине души я до сих пор немного обижалась, что он не пригласил меня к себе хотя бы на минуточку.

Я проверила холодильник, но там, к сожалению, не появилось ничего нового. Видимо, в обязанности добросердечных «местных» это не входило. Впрочем, с чего они вообще должны были мне помогать? Иоська тем временем, разместив рюкзак на обеденном столе, выложил из него большой прозрачный лоток, в котором были стопочкой сложены треугольные дольки осетинского пирога. Я сглотнула слюну и поняла, как давно его не ела и как мне уже до жути его хотелось! На работе мы часто его заказывали, по поводу и без, даже чаще, чем пиццу. Пока я любовалась выпечкой, мой гость поставил на стол бутылку без опознавательных знаков. Бордовая жидкость внутри напоминала наливку, что я обнаружила среди запасов Ильиничны, но более густую и насыщенную по цвету.

— Что это? — поинтересовалась я.

Иоська ухмыльнулся.

— Приворотное зелье, — ответил он, щурясь на меня в своей обычной манере. — Надо же оправдывать свою… должность.

Я иронично закатила глаза.

— Да шучу я. Продукты питания — не мой конек, — сказал он, небось, снова намекая на сахар Зары. — Это нам на вечер. Мы же посидим у костра?

— Посидим.

У Иоськи в рюкзаке еще нашлись сыр и ветчина. А у Ильиничны в бутылках хранились не только крупы, но и мелкие макароны. Повеселев, что голод нам теперь не грозит, я вскипятила воду и замочила в ней перловку для грибного супа. До вечера еще оставалось какое-то время, но кажется, Иосиф прекрасно себя чувствовал в гостях и собирался торчать со мной весь день. А меня это ни чуточки не расстраивало. Лишь где-то глубоко в душе мою радость точил крошечный червячок сомнения, напоминая, что мне не стоит к нему привязываться, ведь мы на самом деле так далеко друг от друга…

— Покажешь мне механизм? — попросил вдруг Иоська, когда я закончила подготовительные манипуляции и водрузила кастрюлю с супом на огонь.

— Пойдем.

Я повела его в каморку, которую когда-то давно окрестила «аппаратной», по пути раздумывая, зачем ему вообще на него смотреть, если у него тоже он есть. Хотя, может, так в обычной жизни мы, приходя в гости, просим показать, к примеру, какую-то комнату или деталь интерьера, просто для того, чтобы сравнить, насколько она схожа с твоей.

— А ты здесь не был разве? — спросила я, открывая дверь в комнатушку.

— Нет. Ильинична меня не особо жаловала. А я без приглашения не прихожу.

Иоська замер на пороге, не касаясь носками «механизмы». Из груди его вырвался тихий прерывистый вздох. Я, прислонившись к дверному косяку, украдкой разглядывала его точеный профиль. Его лицо показалось мне чересчур бледным и как будто торжественно-трагичным. Затем он присел на корточки и с каким-то чуть ли не благоговением погладил блестящий край устройства, провел, едва касаясь, пальцами по шестеренкам, тронул один из рычагов. Этими нежными прикосновениями он словно знакомился с телом женщины, а не со сложным агрегатом, отлитым из металла.

— Вот он какой, — протянул он еле слышно, и я обомлела, а потом не выдержала и весело фыркнула:

— А у тебя другой, что ли?

К моему удивлению, Иоська совершенно серьезно, даже мрачно, сквозь зубы процедил:

— У нас у всех другой. — Он скривился. — Ладно, не важно. Спроси лучше у бабок, может, снизойдут до объяснений.

Опустившись на колени, он еще несколько минут просидел перед моим «особенным» механизмом. У губ его пролегла резкая складка, отчего он выглядел как будто старше. Затем, как ни в чем не бывало, поднялся и улыбнулся, сощурив на меня хитрые глаза.

— Как там наш супчик?

Мне не понравилась резкая смена его настроения. Он словно притворялся. Да нет, точно притворялся! Но не уличать же его было сейчас. И он слишком резко пресек мои дальнейшие расспросы насчет разновидностей механизма, поэтому я решила пока не возвращаться к этой теме. В этом мире для меня пока еще было слишком много непонятного и неизведанного. И люди, его населяющие или посещающие, входили в ту же категорию. А также некоторые правила, которым они следовали. Одному из правил — использовать свой дар во что бы то ни стало — предстояло следовать и мне по возвращению домой, поэтому мне туда совсем не хотелось. Лучше быть здесь, с Иосифом, пусть от него внезапно на миг и повеяло холодом и отстраненностью.

Мы поужинали. Суп, без ложной скромности, удался и получился невероятно вкусным и ароматным. Кажется, даже Иоська испытал гастрономический восторг, по крайней мере, пока он его ел, его взгляд из хитрого стал вдохновенным и туманным. Я с удовольствием съела еще пару треугольников пирога со свекольной ботвой.

— Домашний, — пояснил Иоська, не углубляясь в подробности.

Сытые и расслабленные, мы сидели за столом. Я уже мысленно разводила костер. За окном сгущались сумерки, дневная жара спала, можно было выбираться на задний двор. Вдруг из блаженного состояния меня резко выдернула досадная мысль. Я вдруг поняла, что мне показалось неправильным в доме! Когда мы с Иоськой пришли, я тоже заметила эту неправильность, но снова не придала значения, а теперь картинка перед глазами возникла слишком отчетливо: шнур от телевизора! Он больше не валялся на полу, он снова был воткнут в сеть!

Внутри меня все похолодело. Я попыталась убедить себя, что это все тот же невидимый помощник, который прибираясь в доме, заметил лежащий провод и вернул вилку в розетку, чтобы все было на своих местах. Но это действие запускало процесс, открывающий доступ сюда чему-то страшному, необъяснимому, и кто-то специально снова дал ему эту возможность…

Дрожащим голосом я рассказала о своих опасениях Иоське.

— Да ладно, ты опять? — лениво усмехнулся он. — Мы же уже разобрались, что телевизор сломан.

Но увидев, что меня начинает бить нервная дрожь, он шумно выдохнул и поднялся из-за стола.

— Ну, пойдем, пойдем еще раз проверим.

Он первым подошел к злополучному телевизору и, как в прошлый раз, несколько раз попытался включить его и выключить, повертел ручки, даже потеребил шнур в месте его выхода из задней стенки и возле вилки. Вытащил и вернул на место штекер рогатой антенны, стоявшей на корпусе. Ни единой искры, ни единой вспышки на экране или даже короткого скребущего звука.

Для моего успокоения Иоська снова выдернул шнур из розетки.

— Ты к нему бумажку приклей, — со смехом посоветовал он, — и напиши на ней: «Не врубать!»

А я подумала, что это очень даже здравая мысль. При Иоське я позориться не стала, но решила, что перед переходом в обычный мир обязательно прилеплю это объявление.

Наконец мы перебрались за дом и развели там яркий костер. Хоть вечером повеял легкий ветерок, особой прохлады он не принес, на улице было все так же тепло, даже душно. Иоська заставил меня отыскать в кладовке Ильиничны большую плотную подстилку, чтобы не восседать, сгорбившись, на узкой лавочке, а расположиться полулежа, прямо на траве у огня. Идея оказалась внезапно классной, я поняла, что ни разу так не делала за всю свою жизнь. На даче с бывшим мы тоже всегда сидели на лавочке или обрубках бревна, поставленных на попа. И даже при вылазках в лес на пикник все равно размещались на бревнах, специально отыскивая такие места. А так по-походному, или даже по-первобытному, прямо на земле, почему-то никогда и в голову не приходило. Я прихватила еще пару декоративных подушек с дивана, для полного комфорта.

Купол неба все больше темнел, тут и там по нему вспыхивали крошечные звезды. Ветерок гнал небольшие тучки, периодически заслонявшие от нас лунный серп. Мы сидели по-турецки на подстилке. Поодаль в траве валялась сброшенная обувь. Земля за несколько жарких дней сильно прогрелась и сейчас потихоньку делилась теплом. Бутылку с Иоськиным «приворотным зельем» мы поставили посередине и маленькими глотками медленно отпивали его из больших чайных кружек. Это было очень сладкое вино, густое, почти как сироп, с сильным фруктовым вкусом и ароматом. Я все пыталась понять, из чего оно сделано, но не получалось.

Было спокойно и хорошо. Мне больше не хотелось доставать Иоську своими вопросами. Со стороны леса, где я осенью собирала грибы, доносилось щелканье и трели соловья, и казалось кощунственным нарушить эти чудесные звуки своим голосом. От долгого сидения затекли ноги, и я поднялась, чтобы размяться. Иоська лениво следил за мной из-под полуопущенных черных ресниц. Лунный свет лизал его высокий лоб и раскидывал блики в черных волосах.

Я встала на носочки, распрямилась, вытянув руки к небу, и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, тут же ощутив палитру цветочных запахов, наполнявших все вокруг. С сентиментальной улыбкой устремила расслабленный взор в черноту леса. Вдруг мне показалось, что вдалеке за деревьями что-то сверкнуло. Раз и два. Я, с любопытством вытянув шею, вгляделась в ту сторону.

— Что там? — тут же спросил Иоська.

— Показалось, наверное.

— А что показалось? — не унимался он, видимо решив примерить на себя роль приставучки. Своеобразная месть?

— Как будто блеснуло что-то несколько раз, — пожав плечами, ответила я.

— Там, кажется, за лесом река. Может, месяц в воде отразился?

— Нет, речка намного дальше. Да уже прекратилось. Говорю же, показалось… Ой, или нет!

В глубине лесной чащи снова что-то коротко вспыхнуло несколько раз. Я тут же испугалась, а Иоська, напротив, заинтересовался.

— Пойдем, поглядим? — заговорщицким тоном позвал он. — Ну только не говори, что ты опять чего-то боишься. Это дом Ильиничны, и лес Ильиничны. Тут безопасно.

Он сказал это настолько твердым и уверенным тоном, что я тут же кожей ощутила эту безопасность. Тем более, чего мне бояться, если рядом со мной мужчина, да еще и колдун? Уж он точно бы не пошел в страшное место, раз умеет предсказывать события заранее. К тому же я всегда мечтала прогуляться по ночному лесу, а теперь выпал шанс.

— Ну, пойдем, — согласилась я, и он, со смехом ухватив мою руку, стал подниматься, будто с моей помощью, отчего чуть не повалил меня на себя. Шутливая борьба окончательно рассеяла мои тревоги, и мы отправились к калитке на заднем дворе, ведущей в «грибные места».

— Погоди! — я замедлила шаг, вспомнив, что оставила кроссовки у костра. — Босиком же!

— Так приятнее, скоро сама оценишь, — шепнул на ухо Иоська и увлек меня за собой к лесу, возвышавшемуся над нами темной громадой.

Он был прав, идти было приятно. Босые ноги утопали в мягкой, теплой траве, ласково щекочущей ступни. Мы пересекли полянку, где даже в темноте было отчетливо видно белые венчики каких-то ночных цветов, и скоро вошли под сень деревьев.

— Сейчас бы телефоном подсветить, — пробормотала я, осторожно нащупывая кончиками пальцев дорожку. Сухая земля, усыпанная мягкой прошлогодней листвой, приятно грела ноги.

— Да что ты, — засмеялся Иоська еле слышно, как будто боясь нарушить покой ночного леса. — Зачем телефон, дитя цивилизации? Все и так видно, сейчас глаза привыкнут, да и месяц светит.

И действительно, очень скоро я стала различать стволы деревьев, кусты, и даже тропку, изредка перевитую корнями. Идти сразу стало легче.

— Где же оно сверкало? — я оглянулась по сторонам, когда мы углубились в чащу. Позади игриво металось пламя нашего костра, словно зазывало обратно. Танцующий маячок, напоминавший, что он все еще ждет нас домой.

— А что ты видела?

— Словно искорки вспыхивали и гасли. Может, светлячки?

И тут, будто в ответ на мои слова, по левую руку от нас снова на мгновение появился яркий блик и исчез. Тут уже и Иоська увидел.

— Вон там! — махнул он рукой, мы свернули с тропинки и пошли в сторону мерцания. Огонек опять мигнул, а за ним другой. Они не убегали, не отдалялись от нас и больше не гасли. Мы вышли на небольшой мшистый участок леса. Две искорки светились почти посередине. Почти сразу зажглась еще одна. И у нас на глазах огоньки стали по очереди вспыхивать друг за дружкой по кривой линии, как будто обозначали какую-то зону. В итоге образовался неровный овал, по вытянутой части длиной примерно сантиметров в сорок.

— Что это? — восхищенно прошептала я, вцепляясь Иоське в руку. Тот таращился на огоньки во все глаза, в которых светился азарт.

— Никогда подобного не встречал…

— Как будто место обозначено…

— Вдруг это тайник?!

Мы синхронно переглянулись и, не сговариваясь, опустились на колени в мягкий мох. Огоньки не прятались от нас, тускло освещая зеленый пушистый ковер с легким болотистым запахом. Я погладила его поверхность, уже покрытую капельками росы.

— Ну… мне больше ничего другого в голову не приходит… — проговорила я и, ухватившись за мох с краю очерченной светлячками зоны, осторожно потянула его на себя. Увидев, что «крышечка» поддается, Иоська тоже взялся за травяной ворс, помогая открыть тайничок. Его рука коснулась моей, как бы невзначай, но по коже мгновенно пробежал легкий электрический разряд. Не почувствовав ни малейшего сопротивления, мы легко сняли клочок дерна, обнажив черную, маслянистую землю, испещренную крошечными белесыми корешками трав. Огоньки тут же погасли, словно, указав нам место, выполнили свою задачу и стали не нужны. Иоська нашел какую-то толстый короткий сук и принялся рыхлить землю в схроне. Довольно скоро край палки царапнул что-то твердое, и мы, уже не боясь запачкать руки, выкопали оттуда… знаменитую молочную бутылку в стиле Ильиничны.

Откинувшись назад, я с облегчением рассмеялась.

— Ты чего? — удивился Иоська.

— Это Ильинична постаралась, очередной ее клад! Там наверняка внутри какая-то записка.

Иоська потряс бутылку, и внутри что-то легонько застучало.

— Ты уже находила такое?! — с радостным возбуждением спросил он.

— Ага, на огороде снаружи. Там была инструкция, как нужное время для портала выставлять. Интересно, что тут.

Мы, как могли, утрамбовали взрытую землю и накрыли ее обратно куском мха, в надежде, что тот приживется, а потом, взявшись за руки, отправились обратно. Здесь все равно в темноте прочитать было невозможно. Правда, Иоська, сгорая от любопытства и нетерпения, пытался открыть бутылку еще возле тайника, но я не позволила ему трогать записку грязными от земли руками. К тому же, костер стал угасать, и мы заторопились выбраться из леса, иначе рисковали потерять свой маяк и кружить по темноте в трех соснах.

— Интересно, как Ильинична этот фокус провернула со светлячками? — задумчиво пробормотал Иоська, когда мы, тщательно смыв водой из лейки грязь с ладоней и заодно ополоснув пыльные ступни, наконец вернулись к костру. — Я думал, она травница только…

— Ну так светлячки ж на траве сидели, может, это как-то связано, — наобум предположила я.

— Хм, а ведь и правда, я и не подумал…

Усевшись рядышком на покрывало, мы открыли бутылку. У меня мелькнула мысль, что, по-хорошему, стоило прочитать очередное бабушкино послание в одиночестве, но как можно было об этом сказать Иоське, без которого я бы не отважилась идти в лес на поиски. А днем и смысла не было, светлячки — ночные существа. Так что пришлось посвятить его в бабушкин секрет. Но только один раз. Лишь бы Ильинична не давала указаний, где искать дальше, потому что тут от Иоськиного участия отвертеться было бы очень сложно. А в общем, вдвоем с ним играть в магического детектива, разгадывая ребусы Ильиничны, было намного приятнее.

Мы сидели близко, рука к руке, то и дело случайно задевая друг друга оголенными локтями и предплечьями. Каждый раз от его прикосновений жгло кожу, и жар сразу доходил до сердца, отзываясь в нем. Но я старательно делала вид, что больше всего на свете сейчас увлечена посланием старушки. Вытряхнув из горлышка свернутый в трубочку листок, я развернула его, уже по бумаге догадавшись, что это такое. Очередная страничка из «руководства по старинным механизмам», по моим прикидкам, выдранная примерно из середины книги: порядковый номер сильно отличался от тех, что были напечатаны в уголках уже найденных и изученных страниц.

— Что это за ерунда? — Иоська озадаченно уставился на четко прорисованную схему, как мне показалось, какой-то отдельной части механизма. Здесь, во Внутри, язык строгих подписей к деталям устройства, был мне понятен, но смысла и назначения этого рисунка я все равно не уяснила. И на всякий случай решила сделать вид, что вижу подобное впервые.

— Вообще не представляю. Я надеялась, что там будет просто записка.

— Какая экстравагантная старушка все же была эта Новелла Ильинична, — произнес с легкой ехидцей Иоська. — Закапывала в лесу какие-то странички из книг, да еще в бутылках. Почти как заправская ведьма, которой она, правда, не являлась… Знаешь, что такое ведьмина бутылка?

Я помотала головой.

— Как-нибудь расскажу. Ильинична такое не умела.

— А кто умеет?

Иоська мрачно усмехнулся.

— Это больше по моей части.

Мне стало немного жутко. В голове вдруг всплыли строки мистической песни:

«Ты осталась с ним вдвоем,

Не зная ничего о нем».

Между прочим, про колдуна и девушку, попавшую к нему в плен. А я уже ощущала себя почти в плену, правда, совсем иного рода. А может, всему виной была вкуснейшая плодовая настойка, что принес Иоська. Вдруг там действительно было приворотное зелье?.. Хотя, если он чем-то меня и опоил, то сделал это значительно раньше.

При неверном, дерганом свете костра крошечные подписи и символы почти не читались на старой, потемневшей бумаге. Так и не разобравшись, что изображено на схеме, мы решили отложить это до утра. Означало ли это, что завтра он придет снова, как рассветет? Или он и не собирался оставлять меня на ночь?..

Волшебные ночные огоньки, путешествие вдвоем за таинственным маленьким кладом в черный лес, лунная ночь, теплый ветер, наполненный ароматами цветов и трав и мягко обволакивающий наши тела, тягучий сладкий напиток, окрашивающий губы в темно-красный цвет… Мы одни посреди леса, под открытым небом, возле извивающегося в магической пляске пламени… Все это завораживало и немножко сводило с ума.

Мы полулежали лицом друг к другу на покрывале, вытянув босые ноги к огню. Иоська, опершись на локоть, плеснул себе и мне еще немного вина, тихонько стукнул краем своей чашки по моей и внимательно заглянул мне в глаза. На его губах играла легкая улыбка, взгляд подведенных карих глаз горел и манил. Я сделала большой глоток и отставила пустую чашку, и в тот момент он потянулся ко мне и мягко, ласково коснулся моих губ сладкими губами. Я слизнула с них вино, и тут же его поцелуи из легких и нежных стали жадными. Придвинувшись еще ближе, он задел рукой свою нетронутую чашку. Та опрокинулась, оставляя на светлой подстилке неровное кроваво-красное пятно. Не обращая внимания, он быстрым движением стянул через голову футболку, и несильно толкнув меня в плечи, уложил на подушку, помогая расстегнуть пуговички на летней рубашке и молнию джинсов…

В голове шумело от вина, от безудержного желания, от близости пышущего жаром тела, жаждущего слиться с моим. Где-то вдалеке прогрохотало. Сквозь зажмуренные блаженно веки, я увидела, как озарилось пространство. К нам двигалась гроза. Горячие ладони гладили мою кожу, уверенно, настойчиво, по-хозяйски изучали тело, не пропуская ни одной ложбинки и округлости, прошивая легкими разрядами тока, будоражили, разгоняли и без того бешено бегущую по венам кровь. Снова бабахнуло, почти совсем рядом, и я на секунду открыла глаза, чтобы увидеть сразу несколько гигантских, ярких молний, зигзагами перечертивших мглу наш нашими головами. Его потемневшие глаза тоже искрились крошечными молниями, когда он склонялся, целуя меня, а гром все усиливался. В воздухе разливался запах озона. И в момент нашей высшей точки блаженства словно горящие стрелы крест-накрест разодрали черное небо на несколько частей, раскрасив их в фиолетово-красные и желтые кривые лоскуты, и одновременно раздался оглушительный, всеобъемлющий, громогласный залп, от которого содрогнулась земля под нашими телами. Мы лежали обессиленные, слившиеся в единое целое, тяжело дыша, переплетясь и сплавившись раскаленными телами, и сердца стучали как одно. И вдруг холодным душем, потушившим пожар на нашей коже, разом хлынул сильнейший ливень. Мы вскочили и, хохоча в унисон с раскатами грома, мокрые, счастливые, хватая в охапку все, что могли унести, накрывшись намокшей подстилкой, помчались в дом.

Квартира, простоявшая в одиночестве три дня (хотя насчет одиночества — это еще спорный вопрос) показалась мне чужой и незнакомой, как часто бывает, когда нам удается полностью сменить обстановку и отдохнуть. Может, потому что я еще не успела прикипеть к ней всем существом. Но, скорее всего, из-за того, что душой и сердцем я до сих пор нежилась на мягкой подстилке, небрежно брошенной на траву, под черным небом, то и дело озаряемым всполохами молний. Там, где раскаты грома сливались со стонами сладострастия и заглушали вздохи, где я не могла наглядеться в потемневшие глаза, в которых отражалось беснующееся пламя костра, где целовала сладкие губы и чувствовала горячие руки на своем теле.

В тот раз, укрывшись от дождя в доме, мы почти сразу отправились в постель, чтобы еще нескоро заснуть, крепко прижавшись друг к другу. Утро разбудило нас ярким солнцем, стреляющим в глаза своими лучиками. Мы какое-то время пытались нежиться под одеялом, но становилось слишком жарко. Позавтракав остатками пирога и кофе из пакетиков, мы при свете дня стали изучать ночную находку.

С одной стороны листа была вычерчена схема, которая напомнила мне механизм из аппаратной. Исходя из инструкции, нужно было выполнить ряд последовательных действий, но вот для какой цели — оставалось загадкой. Иоська, который подобные рисунки видел впервые, таращился на схему пустым взглядом. На оборотной стороне было изображено нечто еще менее понятное — еще один механизм, очень отдаленно напоминающий громоздкую, несуразную печатную машинку.

Здесь, к сожалению, не было рукописных пояснений, как на ранее найденных страничках. Возможно, Ильинична не стала ничего добавлять, потому что язык, на котором было составлено это «пособие по механизмам», во Внутри и так читался сходу. Предыдущее послание я все-таки нашла по ту сторону портала.

— Давай, я заберу с собой и изучу на досуге? — предложил Иоська, но я воспротивилась. Вернее, внутри меня будто все восстало против того, чтобы расстаться с этим потрепанным листком бумаги. Я не подала виду, что мне не хочется, чтобы инструкция попала в чужие руки, просто со смехом объяснила, что люблю разбираться самостоятельно.

— Ну, ладно, мое дело предложить, — пожав плечами, равнодушно произнес Иоська, но мне показалось, что мой отказ его задел: в тоне просквозили ледяные нотки.

Но он почти сразу оттаял, и мы принялись планировать день. Иоська, как договаривались накануне, пообещал принести свежего мясца, чтобы вечером устроить пикник с шашлыками. К нашей радости, мангал у Ильиничны имелся — крепкий, сваренный на века, и еще даже с претензией на стиль: на закопченных стенках были инкрустации из почерневших от нагара узоров и завитушек, а устанавливался он на крепкие изогнутые ножки.

— Слушай, все забываю спросить, — заговорила я, когда мы, заранее перетащив мангал на задний двор поближе к кострищу, расслабленно уселись на нагретое солнцем крыльцо. — А про каких ты пупсов говорил?

— Чего? — оторопело протянул Иоська. — Каких пупсов?

У него был настолько растерянный вид, что мне стало смешно.

— Ты говорил, что кто-то делает жутких пупсов. Ну? Вспоминаешь?

Иоська какое-то время пялился на меня остекленевшим взглядом, потом ожил и хлопнул себя по лбу.

— Ну ты ввернула! — захихикал он. — Пупсы — это так, к слову пришлось. Оити же у нас вудуистка, делает своих куколок стремных. Ну ты ж небось слышала про вуду?

— Еще бы, — буркнула я. — В киношных ужастиках.

— Ну так вот, это я их пупсами назвал. Не, ну а что, не похоже?

— Не задумывалась как-то. — Меня аж передернуло.

— Да и к лучшему, наверное. У Оити еще в деревне подруга есть, старославянской магией промышляет, в том числе обережные куклы шьет. Это такие, в платьицах и без лиц. Ну так вот их дочки этими куколками играют.

— Как?! — ахнула я. — Заговоренными? И иголки втыкают?

— Да что ты! — Иоська вконец развеселился. — Просто, вместо игрушек. Им-то какая разница, что эти куклы лишь отдаленно на людей похожи, они в воображении все дорисовывают.

— Ну это понятно, я вообще в детстве кукол из одуванчиков делала. Цветки на спичку насаживала, а стебелек разрывала на несколько полосочек — получались волосы. Если в воду их опустить — они сразу колечками закручивались…

— Забавно быть девчонкой, наверное. Сорвал цветочек — и играй себе, — глубокомысленно изрек Иоська.

Наконец он отправился добывать нам пропитание на вечер, а я осталась хозяйничать по дому. Убирая со стола посуду, проверяя, не осталось ли у кострища забытых впопыхах вещей, я даже не пыталась согнать с лица томную улыбку, которая появлялась от любой мимолетной мысли о вчерашней ночи. Я уже и не помню, когда просыпалась настолько счастливой. По-моему, подобных эмоций я не ощущала аж с тех времен, когда с бывшим у нас еще все было хорошо. Меня буквально захлестывало от чувства теплого, безусловного счастья, возможно, незнакомого мне ранее. Хотя где-то я слышала, что каждая новая влюбленность воспринимается нами ярче предыдущих, и в эти моменты ты уверен, что на этот раз любишь сильнее, чем когда-либо. Но все потому, что ты сравниваешь яркое «сейчас» с уже потускневшим «тогда» и, конечно, всегда в пользу более живого, близкого настоящего. Понять это можно лишь потом, когда утихомирится ураган чувств, когда ты будешь в состоянии анализировать, не погружаясь в упоение от нынешнего состояния эйфории. Но в момент, когда новое чувство вспыхивает, мы не в состоянии оценить силу наших чувств, поэтому и думаем: «так я еще никогда не влюблялся».

Часа через два сквозь распахнутое окно донесся скрип калитки и шаги: возвращался Иоська. Я еле сдержалась, чтобы не выбежать к нему навстречу, и степенно вышла на крыльцо. В руке он держал увесистый пакетик.

— Вот, как и обещал, — объявил он, вручая мне добычу.

Мы прошли на кухню, где я сразу выложила в раковину сочную, всю в жирненьких прожилках, свиную шейку. Оставалось лишь замариновать ее и как-то дотерпеть до вечера. Еще в пакете оказались свежие огурцы, лук и яркие пучки душистой зелени.

— Только тут вот какое дело, — вдруг начал Иоська извиняющимся тоном, и мое сердце тут же ёкнуло, — я не смогу участвовать. Срочные дела образовались на сегодняшний вечер, мне нужно наружу. Ты уж прости. Мясо шикарное, я уверен, тебе понравится.

У меня засосало под ложечкой, под сердцем поселилась липкая, тянущая тревога. Я едва удержалась от унизительного упрека, что теперь никакого нет смысла в этом мясе, раз не с кем разделить это удовольствие. А ведь еще недавно сама планировала жарить его в одиночку. Взяв себя в руки, я с улыбкой протянула:

— Ой, так жалко! Как же ты — старался, искал, а сам не попробуешь?

Голос дрогнул, но я справилась, скрыв это под легким смешком.

— Да мне самому знаешь как жалко? — возмущенно ответил Иоська.

В этот миг я вдруг отчетливо ощутила, что его возмущение было напускное. На самом деле ему было все равно.

— Что-то серьезное случилось? — спросила я, больше в попытке изобразить понимание, чем из искреннего участия и интереса.

— Да так, дела наружные, — неопределенно ответил он с усмешкой и торопливо добавил: — Ну ладненько, я побежал, времени не осталось совсем, а мне еще через твой лес тащиться.

Он ушел легкой, пружинистой походкой, насвистывая что-то себе под нос, явно ни капельки не огорченный, что ему пришлось изменить свои, а заодно и мои планы. А я, проводив его до крыльца, осталась одиноко стоять на верхней ступеньке. Нос начинало щипать, глаза были влажными. Как ночной дождь отрезвил нас, охладил любовный пыл и загнал в дом, так и сейчас стало холодно и неуютно, когда он ушел. Со вздохом я опустилась на ступеньки и задумалась.

С одной стороны, ничего страшного не произошло. Иногда у людей меняются планы, тем более, что вчера все произошло спонтанно и никто ничего друг другу не обещал. Жаль, в романтическом ореоле сегодняшнего утра я успела размечтаться, поэтому разочарование шарахнуло как-то слишком резко и неожиданно.

Я не сразу поняла, почему меня так сильно это задело. С одной стороны, ведь он проявил заботу и выполнил обещание, несмотря на то, что сам, увы, не мог стать участником. Тащился ко мне через весь лес с этим пакетом. Но неужели он не понимал, что без него мне это уже не нужно? А впрочем, как он мог это понять? Наоборот, он попытался смягчить свое отсутствие… Или нарочно поддразнил меня, оставив в итоге одну?

То мне казалось, что я высасываю проблему из пальца, то вдруг снова меня охватывали обида и подозрения. Я уговаривала себя, что решил меня утешить, не понимая, что это не утешение. Но слишком много было звоночков в прошлых отношениях, которые я не слушала, и сейчас уже не получалось себя убедить, что все в полном порядке.

Похоже, больше всего меня расстраивало равнодушие. Выходило, что он не перенес нашу встречу, потому что дорожил ею, а без сожаления отказался от нее. Он будто обесценил прелесть наших совместных действий, не задумываясь, что для меня важнее не поедание мяса, а время, проведенное с ним. Но опять же, разве у него был повод думать иначе? Ведь это была всего лишь одна случайная ночь.

Случайная ли? Сердце неприятно колыхнулось. Я вспомнила, как Иоська подбил меня найти подстилку, чтобы обязательно лежать у костра. А если он все спланировал? Если специально заранее создавал атмосферу?..

Он сказал, что дела — на сегодняшний вечер. Но почему не попросил подождать? Я бы с упоением принялась ждать! Почему не сказал, что завтра вернется? Я все же решила не надеяться на следующий день и посидеть на костре в одиночестве.

С тяжелым сердцем я стала обшаривать кухонные полки Ильиничны в поисках подходящих приправ и уксуса. У меня с собой была литровая бутылка газированной минералки, в ней оставалась почти половина. Я часто мариновала шашлык именно с ней. На всякий случай я заглянула в блокнот Ильиничны, тот самый, что всю зиму провел в доме Семеновны и наконец вернулся в мои дырявые ручки. Я еще в прошлый заезд его пролистала в надежде найти любопытную информацию или очередное послание. Но, похоже, это был всего лишь сборник рецептов: там были и обычные блюда, и травяные отвары, которые, видимо, относились к магической специализации Ильиничны. Рецепта вкусной наливочки я там не нашла. Интересных идей для маринования мяса в блокноте тоже не было, и я решила действовать проверенным способом.

Нарезав на средние кусочки мясо, я принялась кромсать в большом количестве репчатый лук. Он был злой и ядреный, и из глаз тут же обильно покатились слезы, и я порадовалась, что можно заодно всласть поплакать, не стыдясь перед самой собой. Хорошенько подавив лук руками и перемешав с мясом, приправами и минералкой, я убрала миску с заготовкой в холодильник до вечера.

Остаток дня я провела с пользой. Физический труд всегда меня успокаивал и мог немного отвлечь от ожидания в неизвестности и даже от любовных страданий, поэтому я перешла наружу и занялась уборкой территории. Отыскав во дворе старые грабли с покривившимися зубцами, я собрала со всего участка осенние листья в большую кучу и сожгла. На простоявшей не один день жаре листва совершенно высохла, поэтому заходилась и горела быстро. Надышавшись вкусным запахом дыма, я прошлась с веником по всей избе, чтобы очистить углы от мохнатых клочьев пыли, дрожащих от любого колебания воздуха, а затем вернулась во Внутрь.

К миру подкрадывались сумерки. Перекидав в мангал угли из вчерашнего костра, я подожгла их, а заодно подкинула в кострище новых дров. Сразу некстати вспомнилась вчерашняя мистическая ночь, светлячки в лесу, пляска огня и все, что за этим последовало. Подавив горький вздох, я сходила в дом и принесла шампуры с уже нанизанным мясом, овощи, зелень и остатки фруктовой наливки. Если бы я не успела погрузиться в сонм любовных переживаний, каким бы прекрасным мог стать этот вечер.

Однако шашлыки удались на славу, и у меня даже немного поднялось настроение, было лишь обидно, что Иоська их не попробует и не сможет оценить мои кулинарные способности. Я, смакуя, медленно цедила настойку. Блаженное тепло разливалось по жилам, тепло от костра обволакивало снаружи, и я наконец почувствовала умиротворение.

А может, и правда я зря себя накрутила? Просто у меня так давно уже никого не было, и тут словно подножку в самом начале пути поставили. Вероятно он возьмет, да завтра вернется. А я уже тут вся на взводе, мучаюсь сижу. Он же сам спрашивал, не задержусь ли я на несколько дней. Договорившись наконец со своим внутренним параноиком, я отправилась спать.

Весь следующий день я ждала от Иоськи вестей, надеясь, что к вечеру он уже освободится. К сожалению, среди телефонов на бумажке под стеклом у Ильиничны, его телефона не было. Обращаться к бабулькам, чтобы разыскать колдуна, к которому они не раз выражали скептическое отношение, мне не хотелось категорически. От любопытных вопросов точно бы не отбилась. Теперь я знала, где его дом, но идти к нему самой — я еще не настолько потеряла к себе уважение.

К концу дня на сердце лежал тяжеленный камень. Чудесный цветущий май как будто потерял свою прелесть. Настроение упало до минимума. Ох, давненько не испытывала я ничего подобного. И как же удалось мне снова в это вляпаться, да еще так быстро?

На самом деле он ничего мне не обещал, ну, если не считать посиделок с шашлыком. Но действительно не было повода подумать, что у нас может быть что-то серьезное. Да и как, если между нами огромное расстояние? Я бы к нему не переехала, с чего бы мне думать, что он готов приехать ко мне? У каждого своя жизнь. Мы и общались-то до того вечера всего ничего, и как же глупы в свете этого были все мои нынешние переживания! Он небось и думать не думает, что я тут вся извелась и даже поплакать успела. Как хорошо, что я не выказала никакой досады, надеюсь, он ничего не заподозрил. А то подумает, что липучка.

А восприняла я это так тяжело потому, что слишком легко увлеклась. На безрыбье, да еще после затяжного прозябания в одиночестве. И конечно, очень непросто, вдруг размечтавшись, отпускать свою мечту. Я только боялась, что уже переступила ту черту, за которой не смогу относиться к нашим отношениям просто, без ожиданий. Я уже их попробовала, погрузилась в них, «примерила» нас вместе. Ох, зря я ночью не справилась с соблазном, но только в той ситуации это казалось единственно правильным.

И все же здравым размышлениям наконец удалось утихомирить бурю незваных чувств, бушевавшую внутри, но вместе с ней словно отломился крошечный кусочек меня. В сердце появилась очередная червоточинка, которая какое-то время еще будет о себе напоминать.

Погода тем временем сменилась. Подул ветер и принес с собой комфортную прохладу, более подобающую для майских дней. Я решила, что высиживать тут больше не имеет смысла. Зато дома, на съемной квартире, меня поджидало нечто, способное отлично отвлечь от дурацких сердечных страданий. Сейчас оглушающий страх перед сверхъестественным представлялся лучшим спасителем от навязчивых мыслей. Самое интересное, что сила этого мистического страха заметно уменьшилась, потому что чувства влюбленности и обиды вытеснили суеверный ужас перед каким-то там призраком.

Перед возвращением в обычный мир я на всякий случай постаралась вызубрить надписи на странице учебника по Внутренней — или Внутряной? — механике. Получилось, конечно, с пятого на десятое, ведь очень трудно учить текст, когда вообще не понимаешь сути. А затем я вспомнила про злополучный телевизор.

Шнур валялся на полу, как мы его и оставили. Я, все еще чувствуя небольшую тревогу рядом с этим устройством, транслировавшим мне ужасы, подняла разболтанную пластмассовую вилку и задумалась. Иоська в шутку посоветовал приклеить сообщение, что включать нельзя. Но что, если незримый помощник не послушается? Или, еще хуже, у него свои цели, поэтому он нарочно втыкает вилку в розетку? Я, бросив провод, решительно отправилась на кухню за острым ножом. Безжалостно отрезав вилку, чтобы ни у кого даже соблазна не осталось снова ее воткнуть куда не следует, я, довольная собой, на всякий случай сунула ее в рюкзак. Вот так! А то еще из мусорки вытащат и починят. Кто ж знает, что там в голове у этих… местных.

Выполнив последнюю задачу, я запустила свой «особенный» механизм и перешла на сторону обыденности.

К своему удивлению, я заметила, что с большим нетерпением жду ночи. А время, как назло, будто замедлилось, растянулось, и стрелки часов еле ползли. Я себя не узнавала. Еще несколько дней назад я как ошпаренная в панике вылетела из квартиры, а теперь надеялась, что мертвая снова явится. Как же все иногда странно оборачивается.

С наступлением ночи я погасила свет, а сама, поджав ноги, села поперек кровати, прислонилась совершенно прямой спиной к стенке, натянула до подбородка одеяло и принялась ждать. Конечно, не было гарантий, что призрак старушки предстанет передо мной именно сегодня ночью, ведь плач я слышала далеко не каждый день. Шансов было мало, но я собиралась держаться и не спать, сколько вытерплю.

И все же мне повезло. Уж не знаю, совпадение то было, или мое желание и готовность ко встрече со сверхъестественным призвали призрака, но, когда часовая стрелка пересекла полуночную отметку, я услышала всхлипывания. Как бы ни хорохорилась я накануне, как ни была уверена, что совсем не боюсь плачущую покойницу, вверх по позвоночнику метнулись ледяные мурашки, и я ощутила, как разгоняется в груди сердце. Я замерла, не в силах оторвать спину от стены. Руки дрожали, зубы выбивали дробь.

Несчастная тихо плакала. В комнате ее не было, значит, снова сидела на кухне. Наконец я сделала очень глубокий вдох, задержала дыхание, насколько смогла, а затем медленно выпустила воздух. Затем изо всех сил зажмурилась, покоряясь судьбе, сжала зубы и, тихонько сбросив с себя одеяло, заставила себя подняться с постели. Крадучись, неслышно двинулась по коридорчику маленькими шажками. Мне хотелось одновременно заплакать и завопить, но я просто шла в сторону кухни, как на заклание. И кто придумал, что я должна «отрабатывать» свой дар?!

Старушка, пригорюнившись, сидела на том же месте, в той же позе. Мои глаза за время ожидания уже привыкли к темноте, поэтому видно было более-менее сносно. Я остановилась в дверном проеме прямо напротив покойницы, но она, не обратив на меня никакого внимания, продолжала плакать и бормотать. Мне очень некстати вспомнились жуткие картинки, которые я воображала себе во Внутри. А что, если сейчас она заметит меня и действительно превратится в кошмарное существо с красными глазами и черной пастью? Мне захотелось сбежать на улицу, совсем как в прошлый раз. Вместо этого я слегка помахала рукой и позвала:

— Эй?..

Бабушка, все так же уставившись в никуда, продолжала всхлипывать.

«А вдруг я ее вижу, а она меня нет? — подумалось мне. — Сидит себе, хнычет, и даже не подозревает, что ее кто-то видит и боится до чертиков…»

— Эй, здравствуйте! — снова подала я голос и сделала ровно один маленький шажок в кухню. — Вы меня не видите?

Бабушка дернулась, и я шарахнулась назад, испуганно вжав голову в плечи, и, кажется, при этом даже перестала дышать. А старушка повертела головой по сторонам и вернулась к прежнему занятию. У меня чуть отлегло на душе, я вошла на кухню и робко опустилась на табурет напротив призрака.

— Ау, — уже более смело сказала я. — Ку-ку.

— Ох, ты боже мой! — вскрикнула старушка и уставилась наконец на меня во все глаза. Ее заплаканное морщинистое лицо со впалыми щеками исказилось страхом. — Чур меня!

— Вы меня видите?

Я вдруг почувствовала, как отступает страх, и на душе становится спокойно: со стороны старушки не исходило угрозы или зла.

— Вижу, миленькая, — всхлипнула бабушка. Голосок ее был тоненький, дрожащий, и она слегка шепелявила. — Как же так? Вы что, тоже меня видите?

То, что мертвая обращается ко мне на вы, буквально выбило почву из-под ног. Это никак не вязалось с моими представлениями, пусть и очень скудными, о явлениях умерших. Это вежливое обращение призрака почему-то тронуло меня до глубины души.

— Да, вижу, — ответила я, постаравшись вложить в голос побольше мягкости. У старушки задрожала нижняя губа.

— Как же так, как же так? Меня ж обычно никто не видит…

— Ну, я вроде как… кхм… медиум, — пробормотала я.

— Медиум? Это что ж значит? Это не тот, что с покойниками говорить умеет? — зачастила старушонка. — А я думала, это все сказки.

— А я думала, что призраки — это сказки, — усмехнулась я.

— Призраки… — Бабушка задумалась и вдруг удивленно спросила: — А что ж я, призрак?

— Да, — еще более удивленно ответила я. — А вы не знали?!

Старушка горько вздохнула.

— Я, милая, решила, что с ума сошла… Думала, мне все кажется. Думала, может, лежу где-то при смерти, а это все мерещится, как наваждение, и не помру никак…

Она пожевала губами и с минуту сидела молча. Какое-то время тишину нарушало лишь ее прерывистое от долгого плача дыхание.

— Ведь ничего делать не могу: ни вязать, ни готовить — за что не возьмусь, ничего в руки не дается. Думала, что снится мне моя квартира, и тут все разные люди, много людей, новые и новые. Ох, запустили ее, а ведь такая чистенькая была квартирка, уютная… Эх, умерла все-таки, значит. Как ни болела, а померла…

Недавний панический ужас перед этой несчастной старенькой женщиной казался мне сейчас чем-то далеким и фантастическим. Сейчас я не испытывала ничего, кроме жалости.

— Вы давно здесь? — Я решила перейти к делу.

— Да бог его знает. Думаю, что да. Очень много людей сменилось. Все незнакомые. А внученьки моей так и не видела.

После этих слов она снова заплакала. А я подумала, что возможно, копать нужно будет в этом направлении. Раз есть внучка, надо ее отыскать. Может, она не смогла попрощаться? Вдруг потому и застряла? Или они поругались, и кто-то должен был попросить прощения, а не попросил?.. Эти теории были слишком туманны, но я пока слабо представляла, как и с чего мне начать.

— Если честно, это мой первый опыт общения с… потусторонним миром, — замявшись, призналась я. — Я только знаю, что вы тут застряли, чего быть не должно. И я хочу вам помочь. По крайней мере, попытаюсь.

Выражение лица старушки сложилось в смесь трагичности и признательности.

— Мне только нужно понять, почему вы тут до сих пор. Вы помните, как… как…

Я снова запнулась, потому что язык не поворачивался спросить, мол, помните ли вы, как стали покойницей. Старушка мне помогла.

— Как умерла-то? Помню, миленькая, очень хорошо помню, — с очередным тяжким вздохом сказала она и беззвучно постучала желтоватыми ногтями по клеенке. Мне показалось, что кончики ее пальцев при касании утопали в поверхности стола. — Только эти воспоминания у меня и остались. Очень уж невеселые воспоминания, вот и плачу. Поверила я одной женщине, думала, добрая она, помочь хочет, а она… мерзавка… уморила меня она, бесстыжая. Насмерть уморила.

Она снова принялась всхлипывать — так горько и жалостно, что у меня защемило сердце. А в мыслях творился полный сумбур. Я думала о том, что вот я, Ульяна, сейчас разговариваю с человеком, который умер бог знает сколько лет назад. Вижу его перед собой, как живого. Что произошло? Как странно повернулась жизнь! И ведь когда я искала квартиру, меня в нее тянуло. Принято считать, что люди с чувствительностью к паранормальному, находясь в «дурных» квартирах, испытывают довольно неприятные ощущения. А меня в эту буквально тянуло! Я ее еще с улицы приметила, все бродила вокруг да около. И все мне в ней казалось уютным.

А потом старушка, наплакавшись, рассказала мне свою историю.

Темнота давила на виски и смыкала веки. Я слушала, изо всех сил борясь со сном и изредка задавая вопросы. Бабулечка уже перестала всхлипывать, и ее тоненький голос больше не дрожал, а монотонно, почти на одной ноте, повествовал грустную историю. Я так хотела спать, что боялась закрыть глаза, чтобы не провалиться в дрему. Но нельзя было зажечь свет, ведь я даже не представляла, как тогда поведет себя призрак. Возможно, старушка бы сразу исчезла, а мне очень нужно было дослушать до конца. И все же в какой-то момент я опустила сонные веки, а затем гляжу — а бабушки-то и нет. Видимо, на минутку задремала.

Я поднялась из-за стола и потянулась, разминая шею и плечи. Тело затекло от долгого нахождения в неудобной позе: слушая, я опасалась даже пошевелиться, чтобы не спугнуть призрак. Глаза щипало, будто в них швырнули песка. Мне срочно нужен был сон. Ждать, не вернется ли бабушка, смысла не было. Самое важное я узнала, и картина складывалась более-менее понятная, только обмозговывать ее лучше было на свежую голову. Пошатываясь от усталости, я добрела до комнаты, рухнула на кровать и мгновенно заснула.

Проспав богатырским сном чуть ли не до одиннадцати утра, я подскочила, бодрая и отдохнувшая — совершенно неприсущее мне состояние после пробуждения. Словно ночь, проведенная рядом с призраком, придала мне сил. Уж и не знаю, может, при общении с умершими какие-то энергетические каналы открываются.

Я сварила кофе, вбухала туда побольше сливок и с чашкой, наполненной до краев, выбралась на балкон. Двор стоял пустой и тихий: был будний день, жители района разъехались по работам. Над крышами домов неслись резвые тучки, отчего небо то затягивалось серым, то внезапно синело, озаряясь солнцем. С небольшой высоты своего этажа мне было видно, как асфальт вдруг усеяли темные пятнышки дождевых капель, но дальше дело не пошло. Я с наслаждением сделала большой глоток, закрыла блаженно глаза и вдохнула полной грудью. Ветерок донес слабый аромат сирени, растущей прямо под окнами, и запах влажной пыли.

Теперь можно было поразмыслить над ночным разговором. Ситуация оказалась довольно банальной, хоть и мерзкой. Я об этом не раз читала, слышала от знакомых, в кино тоже поднималась подобная тема. Подобные истории я очень не любила, после них всегда будто оставался противный привкус во рту: желчная горечь от бессилия и разочарования, что на свете вообще происходит подобное. Когда-то давно хозяйка этой квартиры, одинокая пожилая женщина по имени Зоя, заключила со своей соседкой договор пожизненного содержания с последующей передачей наследства. А та поступила с ней, мягко говоря, непорядочно. Да и к сделке она сама ее подтолкнула ничем не гнушаясь.

Бабушка Зоя не была одинокой в прямом смысле этого слова. У нее была дочь Люся, с которой она очень сильно разругалась, да так, что они больше никогда и не общались. Не понравилось Зое, воспитанной в строгих правилах и традициях, что ее дочка загуляла с каким-то обормотом-нахлебником, да еще и без брака. Так поскандалили, что она, за дверь дочь выставила с криками: «Попробуй мне только в подоле принести, на порог не пущу! Даже не приближайся!»

— Так и не пришла Люська-то, — скорбно качая головой, плакала бабушка. — И ни единой весточки не прислала… Даже не знаю, где она жила все это время.

— А вы бы пустили? — серьезно спросила я, и старушка, уставив на меня мутные глаза, какое-то время молча жевала губами.

— Да куда бы я делась, — пробормотала она наконец, раскачиваясь всем корпусом вперед-назад. — Я ж в сердцах сказала. А может, мне так сейчас кажется, эх, не знаю. Все теперь в голове перемешалось. Поначалу злилась я, конечно. Я ж надеялась, что как приличная барышня она под венец пойдет, и только потом все случится. Первая брачная ночь, как полагается. Как меня воспитывали, так и я ее. А она — хвост задрала и понеслась! И обормот еще этот, нахлебник, ни кола, ни двора, не пойми откуда приехал. Небось, прописаться хотел у нас. Только я ему вот что! — Она вдруг сложила худенький кулачок в крепкий кукиш и потрясла им в воздухе, распаляясь. А потом вдруг словно осела вниз, став еще как будто меньше и тоньше, и тоненько завыла: — Ох, дура-я, дура. Что я за мать?..

В конце девяностых, когда баба Зоя стала совсем уже слабая и немощная, удалось ей разыскать через старых знакомых последний дочкин адрес, и стала она ее обратно звать, прощения просить да каяться. Ходить до почты ей уже было тяжело, поэтому она отдавала письма соседке, чтобы та отправила с оказией. А она их возьми, да прочитай. И зародилась тут у нее мысль корыстная. Это уже бабушка Зоя потом все узнала, когда смогла незримо присутствовать при разговорах соседки да ее сожителя. Письма старушкины соседка на почту не носила, дома у себя в коробочку складывала, зато сама через какое-то время писала злые, грубые ответы, да еще и отправляла района, где Зоина дочь жила. Это ж надо — не ленилась, моталась каждый раз да там бросала конверты в ящик, чтобы, если что, и к штемпелю не придрались. И уж корила-ругала в посланиях своих Зою от имени Люси, и категорически возвращаться отказывалась, и уж ухаживать за ней тем более. Мол, помрешь — так и не жалко, сама виновата.

А ведь знакомые передали Люсе, что мать про нее спрашивала, и та сама ей письмо написала. Про свою доченьку, Зоину внучку, которой к тому времени уж почти восемнадцать лет стукнуло. Сказала, что ни о чем не жалеет, хоть и живется ей трудно, и мыкались они сначала по общагам, а потом по съемным квартирам вдвоем. Только и тут соседка вмешалась. С тех пор, как узнала она про дочь, стала Зоин ящик проверять, и письмо примирения от дочери до адресата так и не добралось. Зато Люся получила мерзкий, ядовитый ответ якобы от матери, что свою ублюдушку да уродинку пусть сама в люди выводит, а бабушка Зоя знать о ней ничего не хочет. Конечно, Люся после таких слов больше и думать не могла о том, чтобы с матерью помириться.

В общем, помешала соседка примирению матери и дочери. А забежав в очередной раз к старушке, как добросердечная подруга, с молочком да хлебушком, подсунула ей заодно газетку, будто невзначай. А в ней очень удачно оказалась статья про договор пожизненного содержания, как это хорошо и удобно для одиноких стариков. После недавнего развала Союза пожилые люди, привыкшие к совершенно иной обстановке, были слишком доверчивы. Они и сейчас-то не шибко хитрые на старости становятся, а уж тогда, когда многие даже двери не запирали, доверяя соседям и знакомым…

В общем, подвела она несчастную бабушку к этому шагу, и первые пару месяцев после заключения договора действительно о ней заботилась. Прибиралась в квартире, покупки делала, даже готовила. А потом — словно подменили ее. Видно, решила, что зажилась слишком бабушка Зоя. И с тех пор жизнь старушки превратилась в ад на земле.

Бабушка из дома уже не выходила, почти не поднималась с кровати, еле передвигалась. Соседка на пару с сожителем постоянно оскорбляли ее, обсуждали прямо при ней, говорили гадкие вещи. А еще кормили испорченной едой, а то и вовсе покормить «забывали». Не мыли ее, не стирали вещи. Бабушка Зоя пыталась как-то сама помыться, да расшиблась, поскользнувшись в ванной, и больше не отваживалась сама туда залезать. И вот в дурно пахнущей, давно не убираемой квартире, питаясь чуть ли не помоями, от которых часто болел живот, доживала свой век старушка, ругая свою судьбу и себя за поступок с дочерью, а иногда, забывшись, и дочь ругала за неблагодарность, злопамятность и эгоизм. Пока в один печальный день от отчаяния и боли не наглоталась таблеток со снотворным в таком количестве, что уже не проснулась.

Вскрытие делать не стали, решив, что пожилая женщина умерла от естественных причин. Признаков насильственной смерти не обнаружили, а квартиру соседка перед вызовом скорой выдраила до безупречного состояния и саму бабушку помыла, переодела в чистое, сменила постельное белье. Поэтому для врача были налицо уход и забота. Хотя, кто знает, может и деньжат тому перепало от соседки, времена были такие, что легко подобные вещи проходили. В общем, квартира по договору досталась соседке, как та и задумывала.

А бабушка Зоя, которая теперь могла беспрепятственно бродить по квартире, никем не замеченная, вдруг услышала столько страшных вещей о своей судьбе и о том, как готовилась эта афера, что выцарапала бы желтыми старческими ногтями глаза этой «змее подколодной», если бы могла до нее дотронуться. Но увы, ей оставалось только беззвучно заливаться горькими слезами, да шататься неприкаянно из комнаты на кухню — иногда по коридору, а иногда и сквозь стену.

Видела она своими мертвыми глазами и письмо о внучке Викусе, о которой даже не знала. Слышала мертвыми ушами, как соседка, наполняя до краев шкалики водкой, чтобы отметить «благополучное завершение предприятия», со смехом говорила сожителю, что бабка наконец окочурилась, а то она уже начинала бояться, что никогда не помрет и что придется что-то посерьезнее придумывать, чем голодовка или испорченная еда. Наблюдала, как та впервые за долгое время убирала квартиру, как, кривясь от брезгливости и отвращения, протирала мыльной губкой безжизненное тело покойницы, стараясь не повредить, чтобы не вызвать подозрений, как выбрасывала пустые упаковки с таблетками и предсмертную записку, которую все же накарябала бабушка Зоя для дочери — еще раз прощения попросила.

— Эх, повезло, что я перехватила письмо от Люськи. Та чуть все дело не испортила, сама вдруг написала, — хвасталась за трапезой соседка сожителю — худому и очень подвижному мужичку с вечно красным лицом. — Ты представляешь, у нее еще какая-то внучка нарисовалась, совершеннолетняя. Пищала что-то про законодательство, на юридическом учится, наверное. Докопаться хотела, но у нас все законно, ей квартирку не отобрать. Не придерешься. Померла своей смертью — так патологоанатом засвидетельствовал! Эх, жаль только, что Зойка в однушке жила, а вот бы еще трешку найти с такой же бабкой!

Вскоре ловкая соседка обменяла обе квартиры — свою и незаконно унаследованную — на одну, побольше, и переехала. А бабушка Зоя осталась здесь почти на долгих тридцать лет безмолвно встречать и провожать новых жильцов: они почему-то часто сменялись.

От раздумий над нелегкой судьбой старушки у меня слегка заболела голова. Ночью все казалось яснее ясного. Все мои устремления были направлены на то, чтобы внимательно выслушать и ничего не упустить. В душе я ликовала от удачного поворота: и покойницу встретила, и страх поборола! Старушка оказалась не страшной, а просто очень несчастной и даже с готовностью поведала мне свою историю.

А когда рассеялся таинственный ночной уют, когда главный секрет был разгадан, все предстало передо мной в ином свете. И надо сказать, я слегка приуныла. Во-первых, рот снова наполняла противная горечь от несправедливости, которую не мог заглушить даже сладкий сливочный кофе.

Во-вторых, я даже не представляла, с какого боку подступиться к решению проблемы. Я в жилищных вопросах не то чтобы ничего не смыслила… Напротив, я была способна вместо нормальной недвижимости не глядя приобрести старинную рухлядь. А это еще уметь надо! Не важно, что там внутри портал, это уже к делу не относится.

А в-третьих, — и в этом заключалось самое плохое, — меня ужаснуло, что теперь и дальше придется погружаться в подобные расследования. Чтобы мой дар работал, чтобы доказать, что он дан мне не зря, мне предстояло выслушивать душераздирающие истории умерших людей, копаться в их прошлом, видеть, как они страдают. А мне совсем не хотелось заниматься этой невеселой деятельностью, да еще потом выискивать способы освободить несчастных пленников из «нехороших» квартир. Это выглядело как нечто среднее между работой психолога и следователя, а я не имела предрасположенности ни к тому, ни к другому. И вообще, если так каждый раз придется делать, не проще сразу в школу МВД поступить? Или я уже по возрасту не прохожу? Ничего не скажешь, вот уж одарила меня матушка-природа. Или кто там сверхспособности распределяет при рождении?..

Все эти мысли не дали мне полноценно насладиться чудесным тихим утром на балконе и вкусным кофе. Я, почти не ощущая вкуса, в три больших глотка допила остатки и побрела в квартиру. Ноги словно налились свинцом, а ведь я была еще в самом начале пути. С чего же мне начать? Да и что можно сделать, как восстановить справедливость, если с тех пор прошло уже почти три десятилетия? Бабушка Зоя умерла в девяносто восьмом году и с тех пор скиталась по квартире. Почему она застряла? Что ее держит?

Торжество справедливости? Месть? Прощение?

Я уселась за кухонный стол с тетрадкой и ручкой и для наглядности выписала эти три пункта на бумагу.

Отомстить паскудной соседке, которая, по сути, убила бедную бабушку, было бы замечательно, но только как? Испортить ей жизнь? Не знаю, какие там конкретно пункты указаны в моем договоре с высшими силами, но на подобное я не подписывалась. Если карать — то только по закону. И насколько я знаю, в УК имеется даже какая-то статья за доведение до суицида. Да и за мошенничество можно было бы прижать, наверное. Она ведь хитростью договор заключила, да еще не соблюдала его условия. Только если даже эта женщина еще жива — а ей по моим прикидкам было уже за семьдесят — и если ее каким-то чудом удастся найти, то посадить ее не получится. Доказательств-то нет. Не пойду же я доносить в полицию, ссылаясь на рассказ покойницы. Да и срок давности для подобных дел, небось, имелся.

Наверное, если что-то и можно было сделать, то только попробовать разыскать Вику, внучку бабы Зои. Передать ей, как та сожалеет, что просит прощения. Правда, от меня это звучало бы странно, если учесть, что я родилась уже после ее кончины. Да и соседку тоже не стоило оставлять безнаказанной.

Сейчас мне бы очень пригодился мудрый совет. Я тут же вспомнила Иоську. Представила, как прихожу к нему домой во Внутри, якобы просто за помощью, но тут же отмахнулась. Ну уж нет. Это лишь глупое сердце искало повод для встречи.

Возможно, троица бабулек из Внутри действительно могла бы мне что-то подсказать. Хотя бы в силу опыта, накопленного житейского багажа. Но все бы эти поездки, похождения растянулись бы еще неизвестно на сколько. Да и на Иосифа я могла случайно наткнуться, а я только-только успокоилась. Я решила для начала попробовать разобраться самостоятельно. А там уж как пойдет. Я в который раз уже задумалась, как неудобно расположен мой персональный портал. Вряд ли старушенции постоянно куда-то мотаются, чтобы перейти во Внутрь. Скорее всего, они живут в тех самых домах с порталами. Да и Ильинична постоянно находилась по ту сторону. А мне ездить приходится в такую даль!

«Интересно, а как у Иоськи? У него во Владике квартира или частный дом? Наверное, дом. Иначе, как бы эти порталы вообще в квартирах устанавливали? На вид эти устройства тяжеленные. А если потолок не выдержит? Надо будет у него спросить», — машинально задумалась я и тут же обругала себя. Вот же вьются опять мысли, вьются в одном направлении.

«Хватит уже про него думать!» — отдала я себе мысленный приказ, а затем открыла ноутбук и набрала в строке поиска:

«Как найти информацию о прежних собственниках квартиры стороннему лицу?»

К моей великой досаде, выяснилось, что просто так информацию о предыдущих владельцах этой квартиры никто не предоставит. Варианты были следующие: запросить у арендодателей, действовать через нотариуса, устроиться на работу в правоохранительные органы или, как водится в определенных кругах, раздобыть информацию через нелегальную базу данных за денежку.

Ввязываться в сомнительную сделку с покупкой базы я не собиралась, от работы в полиции тоже была слишком далека и вариант этот рассматривала как шуточный. Оставались лишь нынешние собственники. Причем, если бы я попыталась действовать через нотариуса как официальный арендатор, они, думаю, меня бы послали и расторгли договор. Впрочем, послали они меня и без этого. Когда я дозвонилась и очень вежливо попросила сообщить мне информацию о прежних владельцах квартиры, хозяйка насторожилась. Ей не понравилось мое любопытство, и она пообещала пожаловаться в агентство недвижимости, чтобы меня выселили, или поднять арендную плату. Замечательно. А ведь Ирина, агент, предупреждала, что хозяева вредные, я просто не догадывалась, насколько.

— Бабулька подкинула проблем! — распевала я себе под нос, бродя из угла в угол и наводя поверхностную уборку в квартире, которую, вскорости могла уже покинуть.

Сама покойная старушка мало мне помогла с ориентирами на соседку. Она лишь знала, что ту звали Маруся и было ей на момент некрасивой сделки то ли тридцать пять, то ли сорок лет, а может, и все пятьдесят. И тогда я не придумала ничего лучше, чем пройтись по квартирам своего подъезда. Слухами земля полнится.

Самое поразительное, что это оказался лучший способ хоть что-то узнать. Свои «соцопросы» я начала снизу, с первого этажа. Разумеется, большая часть жильцов едва показала нос сквозь дверную щель, а кто-то вообще не стал открывать, несмотря на мои заверения, что я их соседка, а еще дальняя родственница бабушки Зои, которая тут когда-то жила. Я честно сообщала, что ищу ее внучку, даже паспортом трясла в глазок, чтобы не пугались, что я какая-нибудь мошенница. И вот на седьмом этаже мне наконец повезло! В квартире, за дверью, обитой ободранным дерматином, жила немолодая женщина, которая помнила и бабушку Зою, и ее соседку Марусю, которая оказалась Марией Васильевной Бочкиной, и даже ту самую историю с бабушкиным завещанием. Оказывается, между соседями тогда ходили разговоры о необычной сделке, на которую согласилась несчастная старушка, кто-то помнил и скандал с ее дочерью. Люди сплетничали между собой — и всего-то. Никто не помешал, не дал совета. Как я поняла, бабушка Зоя при жизни была довольно сварливой тетушкой, и с ней особо и не дружили. И за дочку ее осуждали, кто-то вроде даже на первых порах помогал девушке. А потом многие разъехались, за тридцать лет сколько уж хозяев сменилось у большинства квартир! Женщина, открывшая мне дверь, была тогда еще девочкой, но от мамы у нее сохранились некоторые контакты и имена соседей, среди которых нашлась и поганка Маруся.

Чувствуя себя, наверное, как археолог, откопавший древнюю мумию, я, прижимая к груди листок с контактными данными, вернулась в квартиру. Маруся взамен своей двушки и бабушкиной однушки смогла ухватить двухкомнатную квартирку в Москве, где-то в районе Свиблово. Возможно, до сих пор там и жила.

— Если не померла еще, — буркнула на прощанье женщина с седьмого этажа. — Мама говорила, что она болела часто. Названивала ей поначалу, жаловалась и ныла. Как-то все наперекосяк у нее пошло после переезда. Сожитель-то почти сразу после их переезда на тот свет отправился, утонул по пьяни в Чермянке, хотя она же мелкая, как лужа.

«Не удивительно, — подумала я злорадно. — Карма все-таки существует».

Даже если бабушка Зоя была вредной и противной, такой кончины она не заслуживала. А вот уморившие ее Маруся с дружком — вполне. Не мне, конечно, было судить да решать. Но видимо, кто-то все же решил. Воодушевленная промежуточной победой, я с боевым настроем попробовала отыскать и внучку Вику.

Собравшись с духом, я дважды нажала на кнопку звонка. За дверью послышались тяжелые, шаркающие шаги, и створка со скрипом распахнулась. На пороге стояла невысокая полная женщина с одутловатым лицом, одетая в застиранный халат.

— Мария Васильевна? Я вам звонила, — сказала я, стараясь, чтобы прозвучало бесстрастно, но получилось нарочито холодно.

— Входите, — буркнула женщина, отступая на пару шагов и пропуская меня внутрь.

Она повернулась ко мне спиной и двинулась по квартире, переваливаясь с ноги на ногу, и мне сразу вспомнилась Кузьминична с такой же походкой. Только от сердитой бабушки из Внутри исходила энергия, несмотря на ее медленную ходьбу из-за артрита. А из этой словно вычерпали все силы до дна или задули свечу жизни. Она была тусклая, и вообще все, что ее окружало тоже выглядело тусклым: ее одежда, стены в квартире, даже свет в окнах, несмотря на разгар июньского дня. Мне стало не по себе, будто я почувствовала близкое присутствие ее будущего призрака, который готовился совсем скоро отправиться в свое бессмысленное и бесконечное путешествие по комнатам пленившей его квартиры.

Хозяйка усадила меня за столом на кухне и сама уселась напротив, выставив на изрезанную клеенку шершавые локти. Я, стараясь делать это незаметно, разглядывала ее. Тусклые седые волосы были убраны под косынку. Выцветшие глаза, на лице — маска скорби. Лицо изрезанное грубыми морщинами, которые словно неумелый скульптор прорисовал ножом, а примять, сгладить — не успел или забыл. И такой же тусклый, полумертвый голос. Опускаясь за стол, она поморщилась от боли, видимо, в суставах. Если бы я не знала, что совершила эта женщина в прошлом, мне было бы искренне ее жаль. Но увы, я знала. Поэтому испытала лишь брезгливость и смутное чувство торжествующей справедливости, но тут же мысленно обругала себя за злорадство.

Ее жилище выглядело чистым, здесь даже не было неприятных запахов, но при этом казалось, что квартира грязная, словно на всех поверхностях лежал слой невидимой пыли, какой-то мучнистый осадок. Я подумала, что это моя какая-то личная ассоциация.

— Я до сих пор не понимаю, зачем вы вообще пришли, — угрюмо сказала Мария Васильевна. — Что вам надо и кто вы такая?

— А я сейчас все расскажу, — ерзая на краешке стула, покрытого все той же невидимой пылью, сказала я. — Вы, правда, мне не поверите сначала. А потом ка-ак поверите…

Женщина, сдвинув брови, смотрела на меня с мрачным скепсисом.

— В общем, если в двух словах — я все знаю о вашей давнишней махинации с квартирой. — Маруся отклонилась назад, скривив губы в язвительной усмешке. — И о том, как вы над пожилой женщиной издевались, как до смерти ее довели.

— Да что вы говорите? — Под ядовитым тоном я отчетливо ощутила тревогу. Голос слегка дребезжал.

— Да что слышите! — грубо парировала я.

Я решила не церемониться, не считаясь с почтенным возрастом. Да и какая, к черту, вежливость в таких делах? Видимо, манеру поведения я выбрала правильно, и мой наглый, уверенный тон подействовал. Старуха стушевалась, и, пока я монотонным голосом констатировала известные мне факты, голова ее опускалась все ниже, губы начали кривиться и дрожать. Я снова ощутила нечто сродни жалости, но продолжала давить, удивляясь самой себе. Подобный напор и жестокость были не в моем характере, я словно находилась в чужой, незнакомой для себя роли. Но, видимо, где-то свыше меня обязали доиграть ее до конца.

— Вы подсовывали ей испорченную, протухшую еду, — перечисляла я. — Могу рассказать более подробно, если нужно, даже некоторые блюда описать. Вы не ухаживали за ней, хотя должны были по договору, не мыли ее никогда. Ее тошнило от собственного запаха. Хотя как я могла забыть! Вы один раз ее все же помыли — уже мертвую. Вот тогда вы ее губочкой мыльной протерли, показуху для врача устроили.

На этой фразе Мария Васильевна задрожала мелкой дрожью, мне даже показалось, что я слышу, как вставные зубы выбивают дробь.

— Когда она таблеток наглоталась, вы и это заметили, пульс проверяли. Но врача не вызвали, подождали, пока все закончится, — продолжила я, и она, вдруг вскрикнув, закрыла лицо руками. Просидев так какое-то время, опустила безжизненно руки и еле слышно прошептала:

— Откуда вы все это знаете?

— Она мне рассказала. — Я бросила эту короткую фразу ей в лицо, не сводя с нее глаз, и добавила для острастки: — Несколько дней назад. Я, если угодно, медиум. Знаете, кто это? Я с мертвыми умею общаться. Поселилась я тут недавно в бывшей квартире Зои — и на тебе, встретила призрак старушки!

— Не может быть. Так не бывает. Я вам не верю.

Выражение ужаса на ее лице доказывало обратное: она мне верила.

— Про то как вы ее письма до почты не доносили, а ей гнусные ответы от лица дочери писали, рассказывать?

Мария Васильевна замотала головой, снова утопила лицо в ладонях, и тут ее прорвало. Она плакала навзрыд, причитая и бормоча что-то себе под нос.

— Не было мне жизни, не было, я сама себя простить не смогла, все насмарку пошло, пропади пропадом эта квартира, ничего мне не нужно, — долетало до меня сквозь рыдания. Наконец она снова взглянула меня заплаканными, но полными надежды глазами. — Неужели есть там что-то? Там, по ту сторону? Ах, если бы я знала… Скажите? Есть там что-то? Правда?

Она резко перегнулась через стол, чуть не схватив меня за руки, и я отпрянула.

— Я там не была. Но раз есть «между», значит есть и «там». А «между» застряла ваша жертва. Может, и вы вскоре застрянете вместе с ней. Если не где похуже.

— Ох, Ульяна, — взмолилась Мария Васильевна. — Как же мне это искупить? Я всю жизнь потом страдала из-за этого, но вернуть же нельзя ничего… Все наперекосяк пошло, вот верно говорят, на чужом несчастье счастья не построишь.

— Пошли бы в полицию… или в милицию, что там раньше было? Чистосердечное признание бы сделали. Хоть что-то… У нее, между прочим, родственники без наследства остались. Могли бы и вернуть.

— В полицию… — забормотала она. — Вы хотите на меня заявить?

— Да как я заявлю? — огрызнулась я. — К сожалению, там мне никто не поверит, в отличие от вас. Разговор с мертвой бабушкой — это не доказательство для полиции.

— Что же мне делать? Если там что-то есть… по ту сторону… Я тут уж настрадалась, и совесть загрызла, не сразу, конечно, пришло, а спустя годы меня это настигать стало. Друзей растеряла, одного мужа схоронила, другого не нашла, даже детей не завела, словно все отлетало от меня.

— Прижизненная карма — это класс, — тихонько проворчала я. — А уж пожизненная…

Кажется, слово «пожизненная» ее окончательно доконало.

— Ох, если я тут так мучилась, что же дальше будет со мной? Как мне искупить, Ульяна, вы же разбираетесь, подскажите!

— Знаете, я не проповедница и не ваш голос совести, — сказала я. — И вообще то, что будет дальше — не мое дело, да и не в моих силах на это повлиять. Я должна была вам передать. Но, наверное, поможет любое доброе дело. Может, что-то успеете еще исправить. У бабушки Зои внучка есть, мыкается до сих пор без нормальной жилплощади, а у нее уже своя дочь подрастает. Тоже счастья не нашли, из-за вас, между прочим. Возьмите, да перепишите на нее квартиру, ну, или завещайте.

— Как же я ее найду? Да как я к ней приду с объяснениями, лучше сразу голову в петлю!

— Да не надо ничего объяснять, просто завещайте. Когда-нибудь она ее получит, или ее дочь, и будут благодарны, может, отмолят вас. Укажите, что дружили с Зоей, а своих наследников нет. Не нужно им знать, что вы сделали.

— Ох, так можно? — кажется, даже обрадовалась Мария Васильевна. — А как же это делается? Это куда мне идти? А где я внучку найду?

— Внучкины контакты я оставлю, у меня есть. А уж как делается… Сделку ж вы тогда сами состряпали, значит, в этом деле разбираетесь. Стало быть, и с нотариусом справитесь.

Мария Васильевна, развернувшись вполоборота от стола, оттянула низ халата и принялась хмуро рассматривать замызганные края.

— Что верно, то верно, — произнесла она с тяжелым вздохом. — Оставьте координаты внучки. Напишу завещание. Хоть что-то сделаю, правда что… Все равно иначе государству квартира отойдет, нет же никого у меня. А так, может, хоть чуть мне долю облегчить удастся. — Она внезапно и резко повернулась ко мне и уставилась пытливым взором, в котором просквозило что-то недоброе. — А как она выглядела? Зоя-то?

Возможно, она пыталась уцепиться за последнюю надежду, что я ее ловко и грамотно вожу за нос, что никакой бабушки Зои я не видела, просто случайно узнала обрывки той давней истории и пытаюсь сыграть на ее отчаянии и облапошить, движимая корыстной целью. Я зло усмехнулась.

— Маленького роста и ну очень худая, совсем отощавшая. Наверное, это она прямо перед смертью такой была, от голода и постоянного расстройства желудка, — ядовито начала я, и Маруся вздрогнула. — Жиденькие белые волосы, челка на лоб падает, впалые щеки, пятнышки на лице и руках, ногти желтоватые. И голосок такой тоненький, жалобный. Халатик на ней…

— Все, все, хватит! — крикнула Мария Васильевна. — Верю, верю я вам. Не продолжайте. Она и так мне во снах является в этом халатике! Я все сделаю, обещаю, все!

И теперь я тоже ей поверила: в голосе прозвучал панический страх. Переписав на листочек из телефона контактные данные Вики, я отдала их виновнице смерти ее бабушки.

Внучку бабы Зои я нашла через «Одноклассники». До конца не была уверена, что это она, но мне повезло, что фамилия была слишком редкая. Жила она, правда, не в Мытищах, а в во Владимирской области. Бедствовала. С ней-то я общалась мало и в подробности про призраков не вдавалась. Просто наплела что-то про старое знакомство наших бабушек и сказала, что Зоя пыталась разыскать ее, да в силу возраста уже не смогла. Поэтому и квартира ушла к другому человеку. А сейчас вот я пытаюсь справедливость восстановить. Вика даже не испугалась, что я могу оказаться очередной мошенницей: брать у нее было нечего. Поведала только, что видела когда-то в юности, как плакала мать долго над конвертом от бабки, а потом сожгла последнее напоминание о ней.

Тем же холодным тоном, как при встрече, я попрощалась с Марией Васильевной и ушла. Кажется, моя миссия на этом заканчивалась. По крайней мере, я не могла придумать, чем бы еще я могла помочь.

Бабушку Зою я с момента нашего долгого разговора так и не встречала, и плач ее больше не беспокоил. А через несколько дней после встречи с Марусей, я вдруг проснулась среди ночи, словно меня кто-то под локоть толкнул. Повинуясь инстинкту, вскочила и поспешила на кухню. Старушка стояла там у стола с улыбкой на лице. Она больше не выглядела несчастной и измученной, и мне показалось, что даже кожа ее слабо светилась, словно что-то озаряло ее изнутри.

— Вот и все, Ульяна, — с теплом в голосе произнесла она и снова улыбнулась. — Мне пора. Тут меня отпускают, а там ждут.

— Как? Уже? — Я искренне удивилась, ведь за такой малый промежуток времени Мария Васильевна вряд ли бы успела что-то сделать. — Но квартира же еще не у внучки…

— А все будет, все будет. Самое главное — помыслы и решение. А Маруська уже все решила, приняла судьбу. Уже не отступит. Спасибо тебе, Ульяна.

И снова, как в тот раз, я всего лишь моргнула — и оказалась в тишине и одиночестве. На кухне стало темнее: странное свечение исчезло вместе с бабушкой Зоей. Зато на душе стало светло-светло. Улыбнувшись пустоте, я отправилась спать.

Для своего триумфального возвращения на дачу я снова выбрала путешествие своим ходом. Сейчас я сидела у окна электрички, с легкой улыбкой наблюдая, как в ранних сумерках пробегают назад мимо несущегося поезда стройные ряды деревьев, высаженных вдоль путей, как струятся на фоне предзакатного неба черные нити электропроводов, то поднимаясь, то опускаясь легкой волной.

На другом конце вагона негромкий мужской голос решал какие-то срочные задачи по мобильному, то и дело врезаясь в мои сладкие грезы и сбивая с приятных воспоминаний. Голос был того особого тембра, который, хоть и приглушенный до полушепота, прекрасно разносится по пространству — гулко и звонко, — заставляя отчетливо расслышать каждое слово даже против вашей воли. Он мешал мне сосредоточиться на размышлениях о моей первой победе, которую я хотела представить на суд старушек во всех подробностях, для чего перебирала в уме мельчайшие детали. Наконец, заметив, что больше погружаюсь в проблемы гулкого мужика, чем в историю освобождения призрака бабушки Зои, я перешла в другой вагон. К тому времени электричка, стартовавшая с вокзала набитой под завязку, тащилась уже почти пустая. Я снова выбрала место у окошка и вернулась к созерцанию леса, сумерек и проводов.

Днем я завозилась, подготавливая вещи, чтобы по возвращению с дачи перебраться обратно в студию, поэтому выехала уже ближе к вечеру. Дело в том, что хозяева квартиры уже нажаловались Ирине на мое чрезмерное любопытство. Странные люди. Зачем добровольно отказываться от стабильного дохода? Да и съемщиком я была аккуратным и добросовестным. Но они гордо потребовали моего выселения, как будто их задрипанная однушка была нарасхват. Ну еще бы, я так ее основательно выдраила, что сдать ее теперь будет проще. Но я совершенно не расстроилась, потому что после исчезновения призрака это жилище потеряло для меня свою прелесть. Нет, мне по-прежнему нравился район, и я начала привыкать к самой квартире, но то, что раньше представлялось чуть ли не волшебным, превратилось в обыденное. И показавшийся мне вначале таким уютным склад старых ненужных вещей стал всего лишь бардаком на балконе. Словно некая сила, что всеми способами пыталась привлечь мое внимание, после освобождения несчастной старушки отпустила и меня, утратив потребность в моих услугах.

Я доехала до станции, затем — на автобусе до поселка. Высадившись на остановке, я свернула на улицу Шишкина и неторопливо пошагала к дому. Солнце уже село, и на дачи спустился тихий полупрозрачный вечер. Небо за спиной темнело. Я шла в сторону заката и вспоминала, как осенью, оставшись без связи, побоялась отправиться по этому же пути до остановки, чтобы вернуться домой, и потому заночевала в полуразваленном доме. Если бы я не испугалась длинной темной улицы с мерцающими фонарями и уехала, вряд ли когда-нибудь передо мной открылась бы Внутрь.

Сейчас вдоль дороги с тем же потрескиванием неравномерно зажигались фонари. Их свет дрожал, будто привыкая, и разбрызгивал по кустам серые тени, но мне было не страшно. Еще минут десять-пятнадцать — и я окажусь по ту сторону, в уютном доме, окруженном густым лесом. Возможно, где-то в его глубине остались еще тайники Ильиничны. И наверное, меня ждет там еще много интересного. Я собиралась перейти и, особо не засиживаясь, пораньше лечь спать, чтобы утром встретить восход, а затем отправиться к Семеновне и похвастаться своими достижениями.

А хвастаться было чем. Как только мысли мои касались недавнего приключения, меня захлестывал восторг, и чувства били через край. У меня все получилось! Я переборола страх, пообщалась с призраком и освободила его! Я, никчемная Ульянка, которая всегда сдуру считала себя нужной и коллегам, и друзьям, и в одночасье оказалась за бортом, всеми забытая. Я, трусиха и бестолочь, которую развели на покупке старого дома. А еще, возможно, я помогла бедной женщине, которой теперь будет проще и удобнее жить, и она наконец узнала, что бабушка очень хотела помириться с ее мамой, просто в их жизни вмешались нечистоплотные люди.

Однако в душе моей одновременно с радостью и ликованием происходила нешуточная борьба разного рода сомнений. Как бы ни гордилась я успехом, меня вовсе не тянуло его повторять, раз за разом встречаясь с очередным покойником, попавшим в беду и застрявшим между мирами. Не хотелось погружаться в причины явно трагических смертей, а потом искать способы помочь заблудшим созданиям. Вряд ли я была готова посвящать этому жизнь. Но когда я думала, как ловко все провернула, моя категоричность давала трещину. Может, стоило попробовать? Вдруг я со временем найду в этом особое удовольствие или даже смысл жизни? Хотя бы ради того самого упоительного момента, когда благодаря твоим усилиям освобождается чья-то пленная, исстрадавшаяся душа. Наверное, нечто похожее испытывают врачи, спасшие человека, находящегося на грани жизни и смерти, или психологи, выдернувшие трудного клиента из затяжной, глубочайшей депрессии. Только от тебя требуется полная самоотдача и огромное вложение душевных ресурсов, прежде чем ты сможешь испытать тот самый волшебный миг удовлетворения.

В смешанных чувствах добралась я до своего домика, сбросила крючок, выполнявший чисто символическую функцию, толкнула скрипучую калитку и направилась к крыльцу. Двор выглядел чистеньким: в прошлый раз я в борьбе с душевными страданиями из-за внезапного побега Иоськи неплохо здесь потрудилась, убирая листья и сухую траву. Надо было бы и дом поправить, по-хорошему.

Я перешла во Внутрь, и моим первым желанием было оказаться поскорее на улице, чтобы успеть насладиться самым чудесным моментом деревенских сумерек, густыми, почти вязкими запахами вечернего леса, заливистыми трелями соловья, теплым летним ветерком, ласкающим кожу. Я чуть ли не вприпрыжку побежала к выходу, но, пересекая комнату с телевизором, ощутила слабость в ногах и чуть не рухнула на пол. Меня обуял внезапный ужас: краем глаза я заметила, что злополучный шнур снова торчит из розетки!

Как же так? Ведь я в прошлый раз отрезала вилку и даже забрала ее с собой, дабы не вводить во искушение излишне старательных «местных».

Голова закружилась, и меня качнуло, но, справившись с подкатившей волной тошноты, я удержалась на ногах. Сделав несколько шагов в сторону телевизора, я с изумлением увидела, что провод выходит теперь прямо из стены. Какой-то умелец, будь он неладен, разобрал розетку и запитал старый агрегат напрямую из электросети, чтобы я уж наверняка больше не вмешалась. Проклятый телевизор был снова подключен!

Мое приподнятое настроение как ветром сдуло. Смелость и бравада, которыми я так наслаждалась по дороге через жутковатую улицу снаружи, тоже куда-то запропастились, а в районе солнечного сплетения засело знакомое, сосущее чувство тревоги. По спине пополз холодок. И что теперь мне делать? Возвращаться и ночевать в старом доме? Предательское, малодушное сердце подсказывало, как бы было хорошо, если бы сейчас тут оказался Иоська. Рядом с ним никакие телевизоры не смогут мне навредить. И я уже готова была сделать вид, что ничего не произошло, и действительно обратиться к нему за помощью, но бежать в деревню по темноте через лес мне было почти так же страшно, как находиться в доме с этим опасным предметом старины. Предметом, которому кто-то неведомый очень уж упорно старался вернуть работоспособность. Нет, здорово, конечно, что местные так прилежно помогают отсутствующим членам их общины. Чудесно, что они поддерживают порядок в доме, заботятся, чтобы холодильник был наполнен, а печь затоплена. Но сейчас меня их поведение очень настораживало. Допустим, в прошлый раз шнур вернули в розетку, посчитав, что я забыла его воткнуть. Но сейчас этот незримый помощничек явно действовал наперекор моей воле. Ведь было же видно, что шнур перерезан нарочно! Да и вообще, по идее, они должны были хотя бы догадываться, что с этим агрегатом не все ладно! Они-то уж тут давно, в отличие от меня. Может, у них в каждом телеке, ну, или через один, сидит такое жуткое лицо и шуршит.

Сумерки за окнами стремительно менялись на непроглядную темень, а я все еще стояла, пялясь в пустой экран. В принципе, если его нарочно не включать, может, ничего и не случится? Я же сколько раз уже тут побывала, и никогда ничего не происходило — до тех самых пор, пока меня не угораздило ткнуть кнопку питания. Но я уже понимала, что спокойно ночевать в доме с этой скребущейся через экран страшной рожей не смогу, зная, что меня от ее появления отделяет одно лишь нажатие на пластмассовый прямоугольник. Эх, как же быстро и легко, оказывается, можно выбить почву у меня из-под ног…

И вдруг меня охватила внезапная злость на собственную трусость. Да какого черта?! Я пересилила себя и осталась ночью в квартире, по которой разгуливал призрак! Я отважилась поговорить с умершей женщиной с глазу на глаз, нас разделял лишь неширокий кухонный стол! Я поборола мистический страх перед покойницей. И с чего бы это тогда мне бояться какую-то нелепую тварь в телевизоре? Да и вообще не факт, что внутри находилось какое-то существо. Возможно, так причудливо сложился танец мурашек, а мне примерещилось жуткое лицо. У страха, как говорится, глаза велики!

Зло усмехнувшись, я поскорее, чтобы не успеть передумать, подбежала к телевизору и с силой вдавила кнопку включения. В голове пронеслась обнадеживающая мысль, что с Иоськой мы уже пробовали это сделать, но ничего не заработало. Возможно, телевизор сломался, а я стою тут и трясусь, готовая боязливо спрятаться в наружном мире.

Увы, по блекло-серому прямоугольнику тут же прошла знакомая сияющая полоса, после чего ее место заняли копошащиеся черные точки, а вместе с ними из динамика хлынул страшный скрежет, словно громкость стояла на максимуме. Я отскочила от телевизора и яростно вперилась в экран, словно пытаясь всем своим видом сказать: «Ну, что, чучело, и где ты?» Я еще успела изобразить ядовитую, как мне показалось, ухмылочку, когда часть мурашек на экране сбились в кучку, и в этой копошащейся кучке я узнала то самое уродливое лицо. Оно смотрело с экрана и улыбалось во весь свой кривой, мелко дрожащий рот.

Казалось, сердце бухает прямо в ушах. Сжав зубы так, что скрипнула эмаль, я сделала шаг к телевизору, чтобы убрать громкость: слишком отвратительными, невозможными, причиняющими истинные страдания моим нервам были эти звуки, скребущие и шуршащие из единственного динамика. Я уже занесла над регулятором руку, изо всех сил сдерживая тремор, чтобы тварь не поняла, как сильно я ее боюсь, и вдруг сквозь скрежет и треск различила подобие слов.

— Не трожь… наш голос… — прохрипел динамик, я вскрикнула и шарахнулась в сторону. Быть храброй оказалось очень трудно — почти неподъемная задача для меня.

— Мне послышалось, мне послышалось, — забормотала я одними губами и снова двинулась к взбесившемуся телевизору с твердым намерением звук все же убрать.

— Руки прочь! — раздалось шипение и скрипы, и ошибки быть не могло: в этот момент существо на экране открывало рот.

Значит, мне не почудилось. Тварь разговаривала, и отвратительнее голоса я не слышала в своей жизни. Даже в фильмах ужасов ни один призрак, ни один говорящий паук или сумасшедший клоун не издавали таких мерзких, скребущих звуков, выворачивающих наизнанку душу. Фоновый треск и так не прекращался, аккомпанируя «танцу мурашек», которые сейчас копошились на «лице» твари, но в момент, когда она пыталась что-то сказать, этот скрежет становился еще громче, еще нестерпимее и был почти болезненным для слуха. Я снова протянула руку…

— Мы сказали, не смей трогать голос! — заскворчало существо, и я вдруг с удивлением осознала, что мой страх уменьшился. Может, потому что оно могло только угрожать с экрана?

— А то что? — огрызнулась я, громко топнув, уставив руки в бока и выставив вперед подбородок. Я понадеялась, что видок у меня в этот момент был самый что ни на есть базарный.

— А вот увидишь! Мы вылезем!

— Что-то с трудом верится, — процедила я, не меняя быковатой позы. — Свежо предание…

— Погоди-погоди, вылезем-вылезем!

«А то я по два раза, по два раза, не повторяю, не повторяю», — некстати припомнился мне какой-то старый анекдот. А может, очень даже кстати: я почувствовала, что подобные мысли, снабженные долей юмора, отгоняют страх еще дальше.

— А ты не боишься-не боишься, что когда полезешь-полезешь, я шнур из розетки выдерну-выдерну, и от тебя только половинка останется? — борзо передразнила я, закинув пробный камень: всем известно, что лучший способ защиты — нападение.

— Ты — злобная, жестокая людишка! — обиженно объявила тварь из телевизора.

Я воспряла духом: существо велось на провокации, и его можно было задеть. Хмыкнув, я потянулась к регулятору, и тут же раздался вопль.

— А-а-а! А-а-а! — на одной ноте верещало существо, словно его резали. Долго терпеть этот хриплый визг было невыносимо.

— Слушай, ты, шушера! — крикнула я в ответ. Слово «шушера» пришло на ум как-то само, как производное от слова «шуршать». — Либо ты сама заткнешься, либо я тебя сейчас на ноль выкручу!

Уродливое лицо, приникнув вплотную к экрану и растянувшись по нему, какое-то время таращилось на меня расширенными дырками глаз, а потом внезапно уменьшилось, словно отошло вглубь, и относительно миролюбиво произнесло:

— Хорошо, хорошо, мы будем потише.

И правда, монотонный скрежет вдруг стих почти до минимума и теперь напоминал тихое потрескивание закипающего чайника. Я же в ответ отступила на несколько шагов, продемонстрировав перед экраном ладони: это должно было означать, что я не собираюсь трогать регулятор громкости.

— А вас там много что ли? Ты чего мыкаешь? — спросила я.

— Мы одни, — ответила тварь с экрана. — Но к нам надобно обращаться на вы.

— С фига ли? — ответила я с пренебрежением. Кажется, я выбрала верный тон общения с существом. — Раз шушера одна, значит — ты.

Лицо скривилось.

— Сама ты шушера.

— Нет, меня-то Ульяна зовут, у меня все, как у людей. Или у тебя тоже есть имя?

Тварь как будто задумалась, но я не дала ей поразмышлять.

— Раз затупила, значит, нет у тебя имени. Так что будешь Шушерой. Или Шушарой, как звали крысу из сказки.

— Из сказки? — недовольно проскрипело существо. — Значит, добрую?

— Нет, очень злую крысу, — усмехнулась я.

— Тогда ладно. Мы как раз злые. — Шушара изобразила подобие улыбки.

До меня только сейчас дошло, что за нашей перепалкой я совершенно забыла о страхе перед этим существом. Кажется, я действительно зря его боялась. Оно только и могло, что страшно скрежетать и корчить рожи, зато хорошо поддавалось воспитательным методам, например, кнута и пряника.

— А как ты в телеке-то оказалась? — спросила я, и Шушара важно закатила то, что было ее глазами, и сжала губы, отчего на кишащем живыми пикселями лице просто на какое-то время исчез рот. Я нетерпеливо ждала, выстукивая ногой по крашеному полу абстрактный ритмический рисунок.

— Это очень большая тайна, — наконец гордо проскрипела Шушара.

— Ну и ладно, не особо-то и знать хотелось, — сказала я, пожав плечами. — Сиди себе в ящике под стеклом, храни свои секреты.

Я развернулась и двинулась к двери.

— Эй, постой! — завопила тварь, и я демонстративно замедлила шаг. — Да не помним мы! Мы что, виноваты?

— Ну вот так бы и сказала. Ладненько, ты же никуда не денешься? В другой раз с тобой поболтаем, договорились? А пока я тебя отключу, а то мне как-то некомфортно, — протараторила я и, быстро подбежав к телевизору, нажала на кнопку.

Изображение схлопнулось с легким щелчком, как закрытая книга, и экран погас. Мне показалось, что перед самым отключением Шушара протянула в мою сторону руки с кривыми пальцами, сложенные в молитвенном жесте.

«И что это сейчас было?»

Вот я и одержала еще одну победу над собой и своими страхами. Благодаря этому я теперь знала, что мой телевизор не передает ни одну обычную трансляцию, зато в нем имеется некая потусторонняя сущность, которая не прочь поболтать мерзким дребезжащим голосом. Правда, долго выслушивать этот гадкий скрежет, который Шушара именовала голосом, было даже физически непросто. Зато, судя по ее реакции, сам включиться телевизор не мог. И все же мне было неспокойно. Раз за разом преодолевать свои страхи — это, конечно, прекрасно, но если пугающие ситуации происходят слишком часто, то выдержать все и остаться в здравом уме довольно сложно.

К тому же дело близилось к ночи, и мне предстояло провести ее в доме с очередной потусторонней субстанцией. И что-то мне подсказывало, что это более опасное существо, чем покойная старушка, застрявшая в квартире. Размышляя, не вернуться ли и в самом деле на одну ночь в обычный мир, тем более что дом прогрелся и в нем было относительно сухо, я медленно прошла по коридору и ступила на крыльцо. Свежий воздух, полный особенных ароматов, присущих только летним загородным ночам, защекотал ноздри. Блаженно опустив веки, я подставила лицо легкому теплому ветерку и, опираясь на перила, просто какое-то время стояла, улыбаясь своим мыслям. Теплый ветер почти развеял остатки страхов и тревог, вызванных встречей с сущностью, но возвращаться в дом не хотелось. Я только собиралась сесть на верхнюю ступеньку, как под ногами что-то зашуршало. Оказывается, я чуть не наступила на огромный, пышный букет высохших роз — темных, почти черных. Из-под скрюченных сухих листьев торчала какая-то бумажка. Я потянула ее за кончик и выудила сложенную вдвое записку с изящным почерком. Включив лампочку над крыльцом, я прочла:

«Милая Ульяна, я очень соскучился. Куда же ты подевалась? Столько дней тебя жду…»

Под этим коротким посланием стояла подпись: «Джозеф».

Я ошарашенно поморгала, пытаясь сообразить, что за Джозеф и почему оставил на моем крыльце охапку сушеных цветов, и наконец вспомнила, что так представился мне Иоська. Сердце сладко сжалось и заколотилось с удвоенной силой.

— Ну и дела! — Присвистнув, я пробежала глазами послание еще несколько раз.

Я была искренне поражена. Иоська приходил, ждал меня, даже принес мне букет! На какой-то миг мне показалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я уж так себя накручивала, так убеждала себя, что не должна о нем думать. И ведь у меня получилось, почти получилось! А он все это время меня здесь ждал.

Щеки обожгло. Я ощутила на губах соленый привкус. Значит, дело было давно, раз розы успели увянуть и даже высохнуть. Я все перечитывала и перечитывала записку, подрагивающую в пальцах. Перевернув ее, я увидела четыре цифры. «Его телефон!» — осенило меня. Я порывисто прижала листок бумаги к груди, подхватила цветы и побежала в дом.

Удерживая одной рукой охапку сухих роз, я какое-то время стояла возле старинного бюро в раздумьях, насколько уместно будет позвонить прямо сейчас. Было около одиннадцати вечера. Вряд ли он спал. Конечно, мы сегодня не встретимся, но я хотя бы услышу его голос, да и он будет знать, что я наконец появилась. А то вдруг прожду до завтра, а Иоська возьмет да вернется наружу. Если, конечно, он вообще был сейчас здесь. Сколько нужно времени, чтобы высохли цветы? Хотя, при такой дневной жаре, как в последние дни, вообще-то немного…

— Пусть он будет здесь, пусть он будет здесь! — почти молилась я, все еще не отваживаясь набрать заветный номер. А потом подумала, что услышав его голос, я легче перенесу ночь в доме с неведомой сущностью, окрещенной мною Шушарой. С этой мыслью я сняла трубку с витых рычагов.

«Я сейчас буду», — эхом звучало у меня в ушах, пока я в ожидании Иоськи беспорядочно бегала по дому. Я даже не проговорилась, что мне страшно одной, а просто позвонила и сказала, что наконец вернулась во Внутрь, и он сразу сорвался с места. Ночью!

В груди бушевал огонь, душа пела, сердце обливалось теплым медом, купалось в сахарной патоке, на глаза то и дело набегали слезы счастья, с лица не сходила улыбка. Я выскакивала на улицу, сбегала с крыльца, распахивала калитку и вглядывалась в черную темень леса — в далекую точку, откуда должен был появиться Иоська. И не страшно же ему было идти через густые заросли! Потом я скрывалась в доме, разглаживала и без того ровно лежащую на столике скатерть, поправляла чуть сдвинутый коврик, стряхивала несуществующие складки с лоскутных покрывал. Я забыла, что совсем недавно разговаривала с Шушарой, и даже о том, что справилась со своим первым «делом». Я просто ждала, пила большими глотками счастье предвкушения нашей встречи и радовалась, что все сомнения и переживания оказались надуманной ерундой. Оказывается, он ждал меня, приходил, принес цветы.

Устав бегать туда-сюда, я просто уселась на крыльцо и, закрыв глаза, принялась ждать. Скрипнула калитка, и в слабом свете из окошка и лампочки, я увидела, как Иоська направляется к дому своей вальяжной походкой. В прищуренных карих глазах поблескивали искорки, по губам блуждала легкая улыбка. Сердце замерло, и я поняла, как мучительно было подавлять в себе эти чувства, вынуждать себя не верить и смаковать разочарование. В его руках снова были цветы, на этот раз нежно-розовые пионы — свежие, будто только из цветника. Когда мы были у его дома, я и не обратила внимание, есть ли там клумбы.

— Я уж решил, что ты обо мне забыла, — с легким упреком сказал Иоська вместо приветствия, поднимаясь на крыльцо. — А еще волновался, не случилось ли чего…

— Не забыла и не случилось, — тихонько ответила я, вставая ему навстречу и расплываясь в улыбке. Он подошел совсем близко, небрежно пихнул в мои руки цветы и, прижав меня к себе, принялся целовать. Слабо хрустнули лепестки пионов, сдавленные двумя телами. В ушах, разгоняясь по жилам, шумела кровь. Все, что я так старалась забыть, мгновенно восстало в памяти: та самая ночь, запах горящих поленьев, лесных цветов и озона, звуки громовых раскатов. И сейчас к этому добавлялись новые ассоциации, которые тоже вбирала в себя влюбленная память — запахи дыма далеких костров, высушенной зноем травы и клевера, сладкий аромат липового цвета.

В эту теплую, нежную ночь оставаться в доме казалось просто грешно. Мы снова выбрались во двор с подстилкой и подушками, опять, как в тот раз, развели костер и наслаждались друг другом в отблесках пламени. Только сегодня не было ни намека на ненастье, что загнало нас под крышу в прошлую ночь. Сейчас над нами, насколько хватало глаз, раскинулось чистое, темно-синее небо, усыпанное искрами звезд. Я по старой привычке попыталась найти Ковш и не нашла. Только я не стала спрашивать у Иоськи, почему здесь нет Большой Медведицы — он мог в своей манере увильнуть от ответа, и тогда осталась бы недосказанность, а мне совсем этого не хотелось.

Когда один краешек неба стал чуть светлее, мы, утомленные любовными играми, окутанные негой, заснули прямо под открытым небом у догорающего костра. По тлеющим углям порскали юркие огненные змейки, гипнотизируя своей пляской, и я даже не заметила, как провалилась в глубокий, восстанавливающий сон.

Подтянув до самого верха бумажные жалюзи на балконных рамах, я раздвинула широкие створки, облокотилась на подоконник и уставилась на нелюбимый двор, вид на который открывался из моей студии.

Вот и все. Закончилось мое маленькое приключение со съемной квартирой. Я вернулась домой. При входе в комнату стояло несколько коробок и здоровенный чемодан с вещами. Хорошо, что я взяла не так много, переезд обошелся малой кровью. Но теперь вместо милого пейзажа из стареньких кирпичных девятиэтажек и густых крон деревьев, ветви которых почти дотягивались до балкона, мне какое-то время предстояло созерцать бесконечные ряды машин, паркинг и резиновую площадку с качелями и горками.

Похоже, в Мытищах ночью прошел сильный дождь: вода выбила чуть ли не половину содержимого песочницы, приткнувшейся с краю необъятной детской площадки. Сейчас барханы песка размазались жидкими полосами по огромному зеленому прямоугольнику из полимерной крошки, занимавшему половину нашего двора. Правда, от недавнего ненастья только эти следы и остались. С самого утра в городе снова воцарилась жара, и мне мерещился запах паленой резины, на которой вовсю резвились несколько ребятишек. Их звонкие крики и удары мяча о железные перекладины разлетались внутри каменного колодца, откликаясь гулким эхом. Кто-то, спрятавшись в игрушечном домике, ожесточенно хлопал оттуда пистонами.

«Какое счастье, что мое детское лето прошло по большей части на травке у дома», — подумалось мне, а затем я вспомнила густое, ароматное, нагретое солнцем разнотравье во Внутри, и по лицу расплылась улыбка.

Эта мысль потянула за собой еще более приятные ассоциации: круговорот событий, невероятным образом уместившихся в одну коротенькую поездку, и я смотрела словно сквозь унылый и гулкий двор-колодец и видела за ним обе своих дачи — обычную и во Внутри. А я ведь даже и развалюху по эту сторону успела полюбить, понемногу приводя дом в порядок. Жить там все равно было бы очень неудобно, но теперь он хотя бы не вызывал чувства брезгливости.

Главное сейчас было — не закрывать надолго глаза, потому что перед мысленным взором мгновенно вставало лицо Иоськи: то смеющееся, то загадочное, то проникновенное, то страстное, и один раз — отчужденное, когда он задумался о чем-то мне неведомом. Эта поездка так не походила на прошлую! Тогда я покидала Внутрь в развороченных чувствах, сейчас же — с багажом нежных воспоминаний и в тихой уверенности, что меня ждут обратно.

Наутро после той ночи мы проснулись у потухшего костра, когда солнце поднялось уже достаточно высоко и принялось нас потихоньку поджаривать. Укрывшись в прохладе деревянного дома, мы на скорую руку приготовили вместе простенький завтрак и перекусили, сидя за дубовым столом друг напротив друга и почти не разговаривая. Слова словно были и не нужны. Я то и дело чувствовала на себе взгляд карих глаз, как обычно, с легкой хитрецой, только теперь к ней примешивалось новое выражение, но я пока никак не могла угадать, какое. Может, собственническое? Я подумала об этом только сейчас, находясь далеко, словно чуть-чуть высвобождаясь от его чар, полностью затуманивших мне голову. Ах, если и так, эти чары отпускать мне совершенно не хотелось. Три последних дня я была совершенно счастлива.

После завтрака Иоська засобирался домой, и я, разумеется, тут же встревожилась, сразу решив, что история повторяется.

— Ты помнишь, за мной еще шашлык, — промурлыкал он мне в ухо, прощаясь и ластясь.

— Так ты ж приносил, — усмехнулась я, в шутку отпихивая его. Горькое разочарование, испытанное в тот раз, тут же напомнило о себе и кольнуло в самое сердце. — Я и сама справилась.

— Ну и как? — ревниво спросил Иоська, заглядывая мне в глаза.

— Очень вкусное мясо, спасибо! Хотя, конечно, тут еще секрет в моем маринаде, да ловкости мангальщика.

— Мангальщика? — Он вдруг посерьезнел и даже помрачнел, а я неожиданно для себя расхохоталась.

— Ну, если угодно, мангальщицы! Мне ж самой все пришлось крутить-вертеть.

Взгляд Иоськи тут же оттаял, напряженные плечи опустились.

«Ого, неужели он ревнивец? — с удивлением подумала я. — А кажется настолько уверенным в себе! Ведь ревнуют обычно только неуверенные».

— Нет уж, теперь я все сделаю сам. И маринад тоже. И поверь, ты такого еще не пробовала!

Я скроила умильно-скептическую мордочку, и он дернул плечом и надменно вскинул голову.

— Слушай, я вообще-то с Кавказа, если кто-то забыл, — возмутился он. — Уж шашлык хороший делать мне по происхождению положено.

— Так вот и не надо было мне в прошлый раз мясо притаскивать, а себя утаскивать, — не удержавшись, брякнула я и тут же с досадой прикусила язык. Хотела же виду не подавать, а упрек все-таки сам выскочил. Иоська словно не заметил или не подал виду. А я, торопясь сменить тему, спросила: — А у тебя там, кстати, во Владике, частный дом?

— Да нет, — со вздохом ответил Иоська и пожал плечами. — Обычная квартира. А что?

Мы, обнимаясь, толкаясь и мешая друг другу идти, кое-как добрались мелкими шагами до калитки и никак не могли попрощаться. Он держал меня, сцепив руки в замок за моей спиной, и потихоньку оттаскивал к лесу, я хихикала и упиралась.

— Да просто у меня в голове не укладывается, как такую громадину можно в городскую квартиру впихнуть, да еще встроить же это все надо…

— Громадину? — Иоська остановился и непонимающе вытянул шею, а потом видимо, до него дошло, и он медленно кивнул. — А-а, ты про механизм. Ну, я же говорил, он немножко другой…

Его голос стал на полтона ниже и прозвучал фальшиво и сухо: кажется, я опять полезла не с теми вопросами, только что же тут такого? Я ему агрегат у Ильиничны показывала, а он о своем даже говорить не хочет. Может, он чего-то стыдился? Вдруг мое устройство самое крутое? Я даже вообразила забавный диалог:

«А какая у вас механизма? «Зингер»?»

«Да нет, что вы, всего лишь «Подольск»…»

Вот уж совсем раззадорил мое любопытство. Насколько он должен отличаться от той махины, что установлена в моей кладовке, чтобы беспроблемно воткнуть его в городскую квартиру?!

Руки Иоськи разомкнулись, и мне стало будто чуточку холоднее в этот жаркий день.

— Ладно, Уль, я побежал. Встретимся у Семеновны, мне к себе нужно еще заскочить до того. Я тебя вчера почти не слушал, потому что занят был совсем другим.

Он ухмыльнулся, и я ехидно подбоченилась.

— Да я почти и не рассказывала, меня тоже другие вещи больше заботили. Вот у Семеновны и послушаешь. — Я еле сдержалась, чтобы не прибавить что-то вроде «если придешь» или «если не опоздаешь».

— Ну, ничего, успеешь нахвалиться, — сказал он и, махнув на прощанье рукой, двинулся к лесу, а я вернулась в дом.

— Только пусть попробует в этот раз продинамить, — проворчала я, поднимаясь на крыльцо. Хотя, что я в том случае сделаю, так и не придумала.

Зайдя в комнату, я в раздумьях остановилась напротив телевизора. Сегодня меня вообще не пугала встреча с мельтешащей субстанцией. Может, потому что был разгар дня. А может, из-за того, что дом теперь будто находился под защитой колдуна Иосифа. Усмехнувшись своим мыслям, я нажала на «ВКЛ».

Поначалу все было, как раньше — белая полоса, танец черных точек, шипение, но затем вместо уродливой морды почти весь экран заняло изображение цветка. Не фотографии или красивого наброска, а простенького, почти схематического рисунка из кругов и полукружий, словно его выводил ребенок пальцем на мокром песке. И образовали его все те же копошащиеся мурашки, из которых прежде соткалась Шушара. Не успела я подумать, что она умеет видоизменяться, как цветочек стал быстро уменьшаться в размерах, и в телевизоре возникла моя старая знакомая. Она держала в руке нарисованный цветок и криво улыбалась.

— Распустила Улька коски, а за нею — все Иоски, — проскрежетала экранная гостья, и я ошарашенно заморгала. — А почему ты ему в этот раз про нас не сообщила?

— Откуда ты знаешь? — спросила я, сама до конца не определившись, что имела в виду: детский стишок или ночь, проведенную с Иоськой. Цветочек на экране… это был намек? Она что, дразнила меня?

— О, мы многое знаем, — прошелестела Шушара, многозначительно поглядывая на меня из-за стекла. — Мы же в телерадиовещании сидим, волны ловим, эфир внимательно слушаем, он повсюду…

Я так и не поняла, говорит ли она правду или просто несет ерунду, что приходит в ее пиксельную голову.

— Слишком много чести — про каждое твое появление рассказывать, — на всякий случай огрызнулась я. Шушара пропустила грубость мимо ушей.

— От сердца и почек дарю вам цветочек, — вместо этого вдруг скрипуче сказала она, приближая цветок к экрану, и я поморщилась, пытаясь при этом сдержать смех.

Вот где она это слышала? Неужели и правда в эфире где-то болталась и нахваталась побасенок да детских считалочек?

Тем временем я начинала нервничать: пора уже было идти к бабушкам, чтобы поделиться новостями. Но я и в прошлый раз резко прервала наше общение, выключив телевизор. А существо вроде ничего плохого мне не сделало, пыталось общаться. Мне почему-то стало неловко снова его прогонять.

— Да ты топай, мы тебя не задерживаем, — внезапно сказала Шушара, словно прочитав мои мысли. — Мы высоко оценили твою вежливость, но мы устали. Работать с эфиром, знаешь ли, непростая задача.

— А как ты вообще это делаешь? Тут же связь, наверное, совсем слабенькая, — пробормотала я, кивнув на металлические усики антенны. Мне подумалось, как бы отрывалась в потоке информации Шушара, попади она в наш мир, где есть интернет.

— Фьють! — Шушара сделала неуклюжую попытку присвистнуть. Вместо этого динамик взорвался резким визгом. Уши заложило, и я поспешно зажала их руками. Шушара презрительно скривилась. — Ох, простите, какие мы нежные… Увы, это не для средних умов, вроде твоего. Мы не сможем объяснить теорию парафизики. Так что давай уже иди. Как говорится, топай-топай кверху попой.

Шушара отчаянно пыталась юморить. И надо сказать, почему-то действительно выходило смешно. Не от качества острот, а от симбиоза человеческих шуток с этим нелепым пиксельным созданием. Я неожиданно поймала себя на мысли, что испытываю к ней крохи симпатии. Цветочек, опять же, мне нарисовала, старалась…

— Ну ладно, тогда я пойду, — пролепетала я. — Попозже поболтаем.

— Бывай, — угрюмо скрипнула Шушара, и на мельтешащем точками лице пропали рот и глаза. Возможно, это должно было означать, что она повернулась ко мне спиной. Я с каким-то двойственным чувством выключила телевизор и засобиралась к Семеновне.

Дома у гостеприимной старушки уже поджидали меня Никитична с Кузьминичной и Зара, а немного позже появился Иоська, и я мысленно поставила ему отметку за примерное поведение. Собравшиеся внимательно выслушали мою историю о поисках справедливости для застрявшего призрака и порадовались за счастливый финал. Похоже, все были очень довольны: и приключениями, и моим прорывом.

Единственное, о чем я не обмолвилась на встрече, так это о своих сомнениях в развитии дара и о нежелании продолжать. Вряд ли я бы встретила хоть у кого-то из них сочувствие. Сейчас они так мной гордились!

Только Кузьминична, нахмурившись, в своей извечной манере ворчливо произнесла, что все как-то уж слишком гладенько прошло. Чтобы с первого раза, да такой успех! Я даже немного обиделась. А две другие старушки прямо-таки зашикали на старую подругу, да и Зара принялась совестить Кузьминичну за ее хроническое недоверие, которое уже больше напоминало зачатки паранойи. Вредная старуха извинилась сквозь зубы, но я чувствовала, что в душе она осталась при своем, тем более, что под конец она не выдержала и пробурчала:

— Ты, Ульяна, молодец, спору нет. Но я ж не знаю, насколько все правильно ты делаешь. У нас ни разу не было знакомых с таким даром, мы все попроще будем. Травки, расклады на таро, сахарок… — Она зыркнула на Зару и замолчала. В общем, вроде как похвалила, но с подковыркой.

Осадочек от слов Кузьминичны полностью развеялся с наступлением вечера. Иоська не обманул. Он притащил собственноручно замаринованное мясо и полностью сам занимался ужином. Шашлык показался мне невероятно вкусным, ароматным и сочным, я в жизни такого не ела. Хотя, может, все дело было в том, что приготовлено мясо было руками Иоськи, а я все, к чему он прикасался, воспринимала сквозь призму своей влюбленности. Интересный день и чудесный вечер завершились волшебной ночью, которая избавила меня от долгого гнета недоверия и мучительных тревог. На следующий день мы, условившись встретиться в ближайшее время, перешли в обычный мир, в свои города, каждый через свой персональный портал. Меня снаружи ожидали несколько неприятные хлопоты с переездом обратно в студию, а следом — новый этап работы по спасению заблудших призраков. По крайней мере, я это так для себя обозначила.

Дома я не раз мысленно возвращалась к скептическим высказываниям Кузьминичны. Самое интересное, что я была с ней почти солидарна, ведь тоже сомневалась, что стоит продолжать. Я все же решила пока не сворачивать с выбранного пути, однако выбрала новую тактику. Ни к чему было перевозить кучу вещей, если после свершения своей миссии мне становилось неприятно жить в съемной квартире. И не стоило драить чужую грязь ради нескольких дней пребывания. Все должно быть проще: снял, встретил призрака, освободил, уехал. Только уж слишком накладно это выходило. Хоть бы какой-то фонд эти колдуны организовали, что ли, для подобных ситуаций. К примеру, я нахожу нужную квартиру, а мне компенсируют расходы на съем. Но видимо, для этого нужно было себя хоть как-то зарекомендовать. По одной спасенной старушке о моем великом даре судить было слишком рано.

О поисках новой точки я почти не задумывалась. Выбор без раздумий пал на десятиэтажный дом с розовыми стенами на улице Каргина, где я неоднократно бродила во время своих прогулок по Леонидовке и у которого чуть не попала под колеса бешеного самокатчика. Меня в свое время впечатлили полукруглые арки между лоджией и балконом — необычное архитектурное решение, которое мне раньше не встречалось. Да и непривычный для угрюмых Мытищ розовый цвет стен сразу привлекал внимание. Давно уже хотелось заглянуть внутрь и выяснить, как устроены эти квартиры с арками. Правда, жить там, даже недолго, меня совершенно не тянуло. В отличие от моего прежнего временного пристанища этот дом, скорее, отталкивал, вызывал неприязнь, даже пугал. И не было какого-то конкретного окна, сквозь которое хотелось проникнуть.

Помнится, еще до истории с покупкой дачи, когда я впервые на него наткнулась, то полезла искать информацию в интернете. Я с чего-то решила, что это очень старое здание, но оказалось, что чудо инженерной мысли возвели не так давно — в девяностые годы прошлого века. На сайте самой известной базы недвижимости квартиры в этом доме в аренду не предлагали. Однако Ирина, агент, которая показывала мне предыдущее жилье, озаботилась и нашла для меня двушку с тем самым особенным арочным балконом в торце здания. Квартира располагалась на последнем этаже, и, как обмолвилась Ирина, в ней почему-то никто надолго не задерживался, поэтому хозяева готовы были сдать даже на короткий срок, лишь бы хоть что-то получить. То что нужно, словно по заказу! Я подумала, что это и есть та самая ниточка, которая ведет меня к нужной цели, как в прошлый раз направила к несчастной застрявшей старушке.

Воодушевленная, что иду правильной дорогой, я, даже не глянув жилплощадь, подписала договор и оплатила первый месяц проживания. Ирина, уже знакомая с моим эксцентричным подходом к выбору жилья, удивления не выказала. С меня даже не взяли агентский взнос, ведь из прошлой квартиры меня, по сути, выселили. Я азартно потирала руки в предвкушении новой встречи с потусторонней сущностью. Мистический страх после общения с призраком бабушки Зои, а затем с Шушарой, почти сошел на нет.

Я начала терять терпение, а еще — надежду. Уже в который раз я оставалась ночевать в своей новой квартире, но там не происходило ничего сверхъестественного. Неужели ошиблась? Могло ли быть такое, что мною двигало лишь праздное любопытство из-за причудливого расположения балконов, а вовсе не сила великого дара сигналила о том, что потустороннему страдальцу в стенах этого дома требуется помощь медиума?

Еще один месяц аренды был мне не по карману. В ситуации с поиском работы наконец замаячил просвет, но окончательного решения не было. А оплачивать квартиру, где я фактически не жила, и в которой мне, признаться, не особо было приятно находиться, становилось все более абсурдным. Исследовательский дух, что призвал меня сюда, почти сразу истаял, стоило мне осмотреть жилище изнутри. Оно оказалось неуютным и мрачным, и от него веяло пустотой и тленом. Хотя последнее даже обнадеживало: ведь ради спасения того, кто уже, возможно, давно истлел, я сюда и прибыла.

Квартира на десятом этаже была совсем запущенной и почти непригодной для жизни. Мне с трудом удалось пересилить отвращение во время первой ночевки, хоть я и захватила с собой любимый комплект белья, подушку и одеяло. Мой балкон, в отличие от большинства остальных, не был застеклен. Его внутренняя часть была темной и пыльной. Невысокий полукруглый свод затруднял проникновение света, отчего в самой комнате даже ярким солнечным днем всегда царил полумрак. А на открытый балкон, огороженный хлипкими перилами, было боязно выходить, да и не особо приятно. Из-за отсутствия козырька над головой старый линолеум покоробился и вздулся от свободно проникающих дождей и снега. Удивительно, что хозяева, цеплявшиеся за любую возможность сдать квартиру, не сделали маломальский ремонт.

Я приуныла. Выходит, никто не хотел задерживаться, не потому, что подсознательно чувствовалось присутствие сверхъестественных сил. Здесь просто противно было жить. Я уже с горечью предвкушала, как рассказываю старушкам о своем провале, а Кузьминична, недобро усмехаясь, бормочет:

— А я же говорила…

Стоило ли вообще таким делиться? Обтекать только потом.

Сегодня я, как обычно, заявилась только под вечер, чтобы провести тут очередную липкую от жары, наполовину бессонную ночь, которая заведомо не принесет никаких плодов. Застелив бельем широкую скрипучую кровать, занимавшую добрую часть гостиной с «особенным» балконом, я вышла на лоджию. Прислонившись к стене арки, рассеянно уставилась на далекие башни строительных кранов, пронзающие кучерявые облака и похожие на мачты с надутыми парусами. Их макушки таяли в вечерней фиолетовой дымке. Там, где-то в районе станции, возводилась очередная громада жилого комплекса.

Мне вспомнилась смешная картинка со схемой Москвы, которая дорогами-щупальцами тянет в огромную зубастую пасть маленькие человеческие фигурки, с подписью: «Мне нужно больше людей!» Похоже, Мытищи тоже оголодали. Хмыкнув, я вернулась в комнату, где было темно почти как ночью, несмотря на ясные и светлые июньские сумерки. Спать пока не хотелось, и я, собираясь немного почитать, дернула за шнурок старого торшера, стоящего возле кровати, только свет не зажегся. Вероятно, у хозяев где-то хранились запасные лампочки, но рыться в их древней и, скорее всего, замусоренной кладовке мне сейчас совсем не хотелось. Со вздохом я включила верхнее освещение, и комнату залил неяркий свет — похоже, хозяева или прежние жильцы экономили на электричестве. От простенькой люстры на засиженном мухами потолке отразилось пять тусклых эллипсов, заходящих краями друг на друга, как олимпийские кольца.

В ту же минуту они мелко задрожали, раздался электрический треск, и гостиная снова погрузилась в темень. Вот черт. Меня охватило тревожное чувство, особенно от того, что все пять лампочек погасли разом. Я пощелкала выключателем, но каждый щелчок сопровождался электрическим треском, пробирающим до мурашек, а спирали накаливания едва заметно загорались, не излучая света.

Я ощутила, как разгоняется в груди сердце. По спине пополз холодок. Что-то происходило. Уже начиная догадываться, чем тут пахнет, я побежала в маленькую комнату и попыталась зажечь свет там. Все повторилось. Вольфрамовые нити короткое время поблескивали в лампах, трещали и гасли. Меня пробрал озноб. Холод словно зарождался внутри, в самом сердце, и распространялся оттуда по телу, сковывая конечности. Я почувствовала, как немеют пальцы рук, становятся ватными ноги. Очень странно: в квартире бабушки Зои при ее появлении я подобного не испытывала. Мне вдруг захотелось бежать, скорее бежать прочь из этого дома, чтобы не встретиться с тем, кто заперт в угрюмых стенах. Я вернулась в гостиную, сбросила пижаму и стала судорожно натягивать на себя уличную одежду. Оставаться здесь было выше моих сил. Внезапный, необъяснимый ужас волнами подкатывал под горло и душил, и мне чудились невидимые пальцы на шее.

Движения давались с трудом, словно в дурном сне. Я подолгу не могла попасть ногой сначала в одну штанину, затем во вторую, неловко запрыгала на левой ноге и чуть не повалилась на пол. Кое-как одолев джинсы, запуталась в футболке. Не могла никак найти горловину и тыкалась вслепую головой в узкий рукав. Сердце уже стучало, как бешеное, выпрыгивая из груди, и не позволяло полноценно вдохнуть. Перед глазами плыли бордовые круги, в ушах шумело, и я еле удерживала равновесие. Наконец, мне удалось справиться с футболкой и, шатаясь из стороны в сторону, я кое-как выбралась в коридор. Все окна тем временем будто перестали пропускать свет, и в квартире стало черным-черно, хоть глаз выколи. Выставив перед собой ладони, чтобы не наткнуться на стены или мебель, я медленно продвигалась к входной двери по длинному коридору, с изумлением заметив, что он словно растянулся до бесконечности. О, как же это походило на сон, и я все надеялась проснуться, но не получалось.

Глаза немного привыкли к темноте, и мне вдруг померещился у входной двери сухощавый мужчина в растянутой майке-алкоголичке и тренировочных штанах. На длинной тощей шее сильно выпирал кадык, лицо было небритое и как будто помятое, с очень злыми глазами. Плечи и предплечья украшали иссиня-черные татуировки. Человек появился из ниоткуда, бросил на меня гадкий взгляд и тут же исчез. Коридорная лампочка, висевшая без плафона на торчавшем из потолка проводе, вдруг сама собой заискрила, затрещала и на миг слабо осветила прихожую. Услышав леденящий душу вскрик, я не сразу разобрала, что кричу с перепугу сама: на пороге вместо худого мужчины, преграждая путь к выходу, стояла серая скрюченная фигура, перекошенная верхней частью корпуса на одну сторону, с нелепо вывернутой шеей и массивным, выступающим подбородком. Мутные глаза без радужки, но с очень маленьким черным зрачком, смотрели в разные стороны. Шишковатая лысая голова была усеяна бородавками и родинками. Из крупных, отвислых ушей текла бордовая жижа.

Фигура протянула ко мне костлявую руку с шестью или семью бледными пальцами и растянула в улыбке беззубый черный рот. И вот этого призрака мне предстояло спасать?!

Я в безмолвном ужасе отступила на несколько шагов, и тут существо, отклеившись от двери, двинулось за мной.

— Помоги… мне… — раздался хрип из черной пасти, и существо вдруг захохотало безумным смехом.

Мои ноги отяжелели, словно налитые свинцом, не позволяя больше двинуться с места, а существо медленно, но верно приближалось. Лампочка над головой стала раскачиваться из стороны в сторону, продолжая мерцать каким-то мертвенно-бледным отблеском, и в ее неверном, мечущемся свете я увидела, что существо, крадущееся ко мне, не беззубое: из гнилых, серых десен торчали острые обломки черных зубов. До меня долетело его смердящее дыхание.

— Помоги… — Существо со стоном протянуло ко мне уже обе руки, его жадные пальцы были все ближе и ближе. Я с омерзением следила, как сокращается расстояние между мной и трясущимися серыми конечностями. Оно взывало о помощи, и у меня в голове билась пугающая, кошмарная мысль, что я, несмотря ни на что, вопреки страху, гадливости и инстинкту самосохранения, должна пересилить себя и попытаться спасти призрака.

Существо сделало еще пару шагов, и его мелко дрожащая, мертвая рука скользнула по моей щеке, словно пытаясь погладить. Обломанные, корявые ногти оцарапали кожу, и ее жгло, словно в ранки проник яд. Сердце билось до обжигающей изнутри рези. Другой рукой призрак коснулся моей груди. Я попыталась отстраниться, но он вдруг вцепился в нее, с силой сжав сосок и заставив меня охнуть от боли. По безобразному лицу пробежала тень сладострастия, черный язык быстро облизнул серые шершавые губы, а я, призвав на помощь все свое самообладание и собрав остатки сил в кулак, закричала и, оттолкнув от себя чудовищную сущность, отпрянула назад.

Существо качнулось и ударилось горбатой спиной об угол стенки в прихожей. Его лицо перекосилось злобой, крошечные зрачки будто лопнули и растеклись внутри, затянув прозрачные глаза черной пленкой.

— Помоги, ты же так этого хотела. Насыть меня! Я давно один, — с шипением вывалились смрадные слова из искривленного ненавистью рта.

Сущность, хрипя и дергаясь при каждом шаге, снова двинулась за мной. А мои ноги, хоть и с трудом, но отрывались от пола и кое-как меня слушались. Только бежать было некуда: тварь преграждала мне путь к входной двери. Хотя прикосновениям ее мерзких рук я бы предпочла выход через окно. Сумбурные мысли роились в голове. О том, что я все же бесполезная, что мой дар однобокий, и я не в состоянии себя защитить. Тоже мне, помогатор. А я ведь и не знала, что способна дотронуться до призрака или наоборот, он до меня. Бабушка Зоя всегда держалась поодаль. От мысли, что урод только что меня трогал, тошный комок подкатил под самое горло.

Повинуясь внезапной идее, я снова бросилась в гостиную, посередине которой стоял стол. Я еще удивлялась, как бессмысленно водрузили в центр этот предмет мебели, но сейчас он мог спасти меня, хотя бы дать фору. Тварь, конечно, последовала за мной. Сейчас нас разделяло около метра полированной столешницы. Как только существо начнет обходить стол и освободит проход, нужно сразу бежать к двери, не важно, что я босиком и что мобильный, документы и прочее останется в квартире. Жизнь и рассудок дороже.

«Только бы призрак не догадался нырнуть под стол, ползком ему будет проще до меня добраться. О, господи, надеюсь, он не читает мысли!»

Существо мысли, видимо, не читало, но хитрость мою разгадало. Теперь все зависело от того, кто из нас окажется более ловким и быстрым. Чтобы быть готовой уловить любое движение, мне приходилось смотреть на него, а оно будто с каждой минутой становилось все отвратительнее. Мы метались вдоль стола напротив друг друга. Только я пыталась обежать слева — и существо кидалось наперехват. Я бросалась в противоположную сторону, и тварь тоже была тут как тут. Я лихорадочно вспоминала, на сколько запоров закрыта дверь. Кажется, придя домой, я просто один раз повернула замок. Один поворот! Добежать до двери — и повернуть всего один раз. А если снова схватит — так же пнуть, как в коридоре, чтобы отлетело, и вырваться наружу!

Жуткие черные глаза неотрывно следили за любым моим движением, язык вывалился наружу, с него тоненькой струйкой текла вязкая коричневая слюна. Подавив очередной позыв тошноты, я вцепилась побелевшими пальцами в край стола, готовая ринуться в нужную сторону, лишь уловив шаг в моем направлении. На противоположной стороне существо тоже впечатало серые узловатые пальцы в полированную поверхность.

— Ты всегда будешь помнить мои касания, — вдруг сказало оно, и у меня поплыло перед глазами. Если меня сейчас начнет рвать, тварь этим воспользуется и настигнет меня. Может, того она и добивалась. — Ты будешь перед сном чувствовать мои пальцы на своей груди. Она всегда будет болеть, это никогда не пройдет.

Я вдруг поняла, что сосок действительно до сих пор горит от щипка, и глубоко задышала, чтобы унять омерзение.

«Еще немного, и я не выдержу», — подумалось мне.

За спиной был открытый балкон. Неужели придется туда? Перед глазами встало любимое лицо с прищуренным, чуть подкрашенными карими глазами. Неужели больше не увижу его? Сама стану призраком, запертым в этой кошмарной квартире, но Иоська не медиум, он не придет меня спасать.

— Помоги мне, и я помогу тебе, — прошипела тварь. — Я очень голоден, мне нужна женская плоть…

Я резко дернулась налево, опасно сближаясь с существом, и оно повелось на эту обманку, ринувшись мне навстречу и протягивая руки, а я тут же рванула от него вокруг стола. Споткнулась на завернувшемся крае истоптанного паласа, чуть не растянувшись во всю длину на радость твари, но удержалась и в два прыжка оказалась у спасительной двери. Смрад за спиной я почувствовала почти сразу: существо быстро меня настигало. Скользкая от пота, трясущаяся ладонь раз за разом соскакивала с вертушки замка, но наконец я крутанула ее и, изо всех сил толкнув дверь, почти кубарем вывалилась из чертовой квартиры. Отползая на попе и локтях назад по грязному полу, я успела увидеть, как в дверном проеме выросла серая перекошенная фигура с искаженным дикой яростью лицом, а затем из последних сил толкнула дверь ногой и, с трудом поднявшись, побежала вниз по лестнице. Где-то между восьмым и седьмым этажами меня согнуло пополам и наконец вырвало на лестничный пролет, а после этого я разрыдалась. Дальше я неслась, обливаясь слезами, по лестнице, перепрыгивала через ступени, сбивая босые ступни, пока не вырвалась на свежий воздух.

На дворе стояла спокойная ночь, в розовом доме не светилось ни одно окно. Было тихо, только со стороны Олимпийского проспекта долетал шум редких машин. Я, прихрамывая, доковыляла до маленькой детской площадки и до утра просидела там на лавочке, ежась от ночной прохлады, пока совсем не рассвело. Птиц было почти не слышно, лишь одинокая чайка под утро принялась кружить над крышами с неприятным криком. Мне отчаянно захотелось домой, в свою собственную квартиру, поближе к частному сектору и лесу, откуда ветер доносил шум деревьев и пение соловья.

Сосед по дому вывел на утренний променад собаку, равнодушно скользнул взглядом по моим босым ногам и завернул за угол. От подъезда отъехала машина. Улица оживала, хлопали двери и окна. Убедившись, что город потихоньку пробуждается, я вернулась к подъезду и стала ждать, пока кто-нибудь выходящий меня не впустит внутрь. Поднялась к себе, дернула незапертую дверь и остановилась перед квартирой, прислушиваясь. Оттуда не доносилось ни звука. Но главное, я больше не ощущала опасности. Тварь ушла. Явно не навсегда, но меня это уже не касалось — я больше не собиралась тут ночевать. Сделав робкий шажок через порог, я хлопнула по кнопке выключателя. Прихожая озарилась рассеянным светом лампочки, которая ночью сама по себе раскачивалась и искрилась рядом с призраком. Сейчас все работало по законам обычной, а не какой-то там парафизики. Тварь точно ушла.

Ополоснув в ванной ноги от пыли и песка после утренней пробежки босиком, я промыла свежие ссадины и, взглянув на себя в зеркало, отшатнулась. Из отражения на меня смотрела перепуганная незнакомая девица: волосы взлохмачены, глаза выпучены, на левой щеке — две кровоточащие царапины, оставленные ногтями ночного гостя. Я умылась, морщась от новой волны отвращения и боли: ранки тут же защипало. Обувшись, покидала в дорожную сумку тот минимум вещей, что принесла с собой для ночевок, сбегала на пару пролетов вниз и протерла ступени, чтобы не оставлять после себя безобразия, а потом с тяжелой душой отправилась восвояси. Оказывается, и так бывает. Повторять не хотелось.

«Больше никогда», — пообещала я себе и по-быстрому собралась на дачу. Нужно было отчитаться о грандиозном провале, а заодно поплакаться в жилетку любимому. И какое же это было счастье, что эта жилетка теперь у меня имелась.

Едва переступив черту, разделяющую наш мир и Внутрь, я прямиком направилась к телефону и схватилась за трубку. Номер Иоськи не отвечал. В легком замешательстве, почему мы до сих пор не обменялись телефонами в обычном мире, чтобы назначать встречи во Внутри, я набрала следующий известный мне номер.

— Маргарита Семеновна? — нетерпеливо заговорила я, как только услышала на том конце провода старческое «алло». — Можно к вам прийти? У меня есть новости… — Я нервно сглотнула. — Нехорошие.

— Ох ты боже мой! — напугалась старушка. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, да, ничего страшного, — успокоила ее я. — Просто очень неприятное происшествие в квартире…

Я запнулась, чувствуя, как голос начинает дрожать. Меня до сих пор не отпустило. Как только я хоть немного расслаблялась и теряла контроль, перед глазами моментально возникало уродливое серое лицо и сразу казалось, что я до сих пор ощущаю мерзкий запах. Он будто впитался в одежду и даже кожу, хотя дома я очень долго стояла под душем и, конечно, переоделась во все свежее.

— Приходи, конечно, Улечка, я как раз пироги поставила! Только чуть позже, я пока остальных соберу и кое-что тут доделаю. Потерпишь?

— Конечно, — я грустно кивнула, словно собеседница могла меня видеть.

— Через пару часов тогда тебя жду.

Она отключилась, а я стояла возле бюро с трубкой в руке и еще какое-то время слушала частые гудки, словно этот звук позволял мне оставаться на связи с миром живых. Мелькнула мысль поболтать в ожидании с Шушарой, но та была лишь немного симпатичнее ночного монстра, поэтому я решила повременить. Вспомнив, что давно не выбиралась на природу, я прихватила на всякий случай плетеную корзинку и отправилась на прогулку — в тот самый лес, где мы с Иоськой как-то ночью нашли «клад».

Как я ни силилась, не могла вспомнить, где находился тайник Ильиничной, к которому нас привели светлячки. А мне так хотелось взглянуть на это место при свете дня. Странно, что раньше не приходило это в голову. А может, так и было задумано, что найти его можно только ночью, следуя за живыми огоньками. Однако в летнем лесу было настолько чудесно, что я на какое-то время выкинула из головы кошмар, приключившийся со мной ночью.

Высоко в ветвях на разные голоса посвистывали птицы, выводя нежные трели — мелодично и ненавязчиво, услада для слуха. Тихонько шумели кроны деревьев, шелестела листва в березовой роще, по которой я неторопливо бродила, с наслаждением вдыхая запахи теплой земли, травы и сухих листьев. Меня не огорчало даже то, что совсем почему-то не было грибов. Хотя я думала, что уж во Внутри они если не круглый год, то по крайней мере летом не переводятся. Вскоре я выбралась на опушку и ахнула. Почти не скрываясь от моих жадных глаз, поляну усеивали крупные ягоды земляники. Словно я попала в тот самый момент из сказки «Дудочка и кувшинчик», когда девочка Женя только что приказала: «Дудочка, играй!»

Земляничины были душистые и блестящие и падали с веточек от одного касания пальцев, оставляя на них алые пятнышки ароматного сока. Моя небольшая корзинка быстро наполнилась темно-бордовыми ягодами. Я еще какое-то время ползала в траве, собирая их уже в рот. Спелые и сладкие, они таяли на языке. Мне вдруг вспомнилось детство, и я снова ненадолго почувствовала себя свободной и счастливой. Все, что стряслось сегодняшней ночью, отодвинулось в прошлое и на какое-то время показалось мне ненастоящим и незначительным.

Уже по пути к Семеновне я, желая удержать хоть ненадолго эти мгновения беспечности и счастья, твердо сказала себе, что в то место больше не вернусь, как не вернусь вообще к этому занятию.

«Сейчас все расскажу старушкам, — рассуждала я, неторопливо спускаясь с холма, — а заодно объявлю, что на этом моя миссия закончена. Видимо, не для того я создана. Пусть ворчит Кузьминична, пусть Зара скажет, что я слабачка. Если не захотят со мной после этого общаться… что ж, я буду просто переходить во Внутрь и гулять в лесу, а к вечеру ждать Иоську. Меня вполне устроит и такая жизнь. Я устроюсь на работу и прекращу наконец хандрить из-за своей тесной студии. Зато она уж наверняка не наполнена сумасшедшими призраками-извращенцами! Душой и телом отдыхать буду здесь, рядом с любимым, в чудесном месте».

Я очень надеялась, что Иоська поймет и поддержит мое решение.

Поднявшись на крыльцо Семеновны, я услышала доносившиеся из дома голоса. Обе старушки, Кузьминична с Никитичной, и цыганка уже были на месте, и даже Оити пришла. Видно, Семеновна всех как-то выманила на мою историю. Кузьминична сидела, подперев лицо рукой. Никитична, шевеля губами, вязала что-то из рыхлой пряжи. Зара хлопотала у стола. Иоськи не было, но зато в комнате, где все расселись за круглым столом, присутствовала незнакомая мне молодая женщина. Я искренне подивилась необычайной внешности, за которую ее в полной мере можно было назвать русской красавицей: длинные русые волосы, заплетенные в свободную косу, выбившиеся из косы золотистые прядки, вьющиеся спиральками вдоль лица, большие умные серые глаза, соболиные брови вразлет, в меру полные смешливые губы. Нос был чуточку широковат, но ее это не портило, наоборот, придавало какой-то милой славянской простоты. Она напомнила мне красивейшую матрешку. И одета она была в русский льняной сарафан прямого покроя с изумительной ручной вышивкой на груди. Я не смогла определить ее возраст: ее кожа светилась, как у юной девушки, но красивые глаза излучали спокойную доброту и мудрость, присущие состоявшимся женщинам постарше. Вероятно, ей было около тридцати или чуть больше. Мое любование прервала Семеновна.

— Вот, знакомьтесь, это — виновница нашего сегодняшнего сборища Ульяна, а это — Забава, — представила нас хозяйка, и я, торжественно вручив ей корзинку с земляникой, уселась к остальным за стол. Вскоре Зара с Оити принесли из кухни поднос со свежеиспеченными пирогами и самовар. Я помогла Семеновне пересыпать в глубокую тарелку ягоды, которые, чуть полежав, стали еще более душистыми.

Из угла комнаты раздался то ли писк, то ли тоненький голосок, и я увидела, что там на вязаных подушках играют самодельными куклами две девчушки. Одна из них — чернокожая и белозубая, явно дочка Оити, а вторая — светленькая, очень хорошенькая, как маленькая копия Забавы. Я поняла, что это про них говорил тогда Иоська, когда рассказывал про куколок вуду и славянские обереги.

— Ну так что стряслось-то? — хрипловатый тревожный голос Кузьминичны лишил меня шаткого равновесия, которого я достигла, пока собирала ягоды, шла через темный лес, знакомилась с красивой женщиной с диковинным именем Забава.

Я непроизвольно взглянула в окно, в надежде увидеть худощавую фигуру любимого, но там лишь вдалеке колыхались яблоневые ветви.

— Иоська наш тоже скоро обещался, — сказала Семеновна, уловив мое движение. — Задерживается что-то. Подождем или без него расскажешь?

У меня нечаянно вырвался горестный вздох, и Кузьминична скептически усмехнулась.

— Не то, чтобы мне было лень дважды повторять, но мне бы передать все и забыть, слишком уж вспоминать гадко, — покраснев, пояснила я.

Собравшиеся разом посмурнели, видимо, поняли, что произошло действительно нечто серьезное и я прибежала за помощью не ради прихоти. К моей радости, почти сразу за окном мелькнул родной, знакомый силуэт, затем раздался скрип половиц под его стремительными шагами, и я почувствовала облегчение. Иосиф вошел, быстро оглядел присутствующих, потом словно запнулся обо что-то и несколько секунд стоял, как в ступоре, я так и не поняла, что его заставило остолбенеть. Но вскоре он овладел собой, улыбнулся в своей привычной манере и, пододвинув стул, сел рядом со мной.

— Всем привет, что я пропустил?

— Пока ничего.

— Ох, что это у тебя? — он встревоженно взглянул на мое лицо и осторожно коснулся теплыми пальцами поцарапанной щеки.

— Сейчас все расскажу. Только с силами соберусь, — выдавила я, призвала на помощь все свое мужество и погрузилась в повествование о недавних событиях.

— В общем, я больше туда не вернусь. Ни за что, — объявила я, заканчивая свой рассказ. Глаза жгло от слез, которые не переставая текли по щекам. Горели губы от соли, свежие ранки щипало.

— Туда, конечно, не надо! Ох ты ж боже мой, это ж надо было так попасть, так напороться! — запричитала Никитична, бросая вязание.

Кузьминична, мрачно глядя в стол, качала головой. Зара, нахмурившись, о чем-то размышляла. В углу попискивали дети, увлеченные игрой.

— Что это было? — почти умоляюще спросила я и обвела всех смятенным взглядом.

— Так кто ж его знает! — всплеснула руками Никитична. — Ох, жаль, что ты не внучка Ильиничны, занималась бы себе травами, да не мучилась с этими явлениями…

— Ну что ты говоришь? — с легким укором произнесла Семеновна, положив ей на плечо руку и успокаивая. — Какая разница, чья внучка, надо ж с этим как-то разобраться.

— Так ты говоришь, видела сначала кого-то еще? Их там, получается, двое было? — спросила Забава.

Ее мягкий, сочный голос был под стать колоритной внешности. Я нерешительно кивнула. А я ведь и не подумала, что существ было двое. Решила с чего-то, что это один и тот же призрак.

— Я поспрашиваю у своих, — пообещала Забава, — может, кто подскажет. Давай-ка я тебе ранки заговорю, кто знает, что там за дрянь у него под ногтями.

Меня передернуло, но я послушно встала и пошла за ней на кухню. Она нашла у Семеновны какой-то пузырек, накапала на салфетку и промокнула мои царапины, что-то постоянно приговаривая. Я не смогла разобрать, что она бормотала. Все ее жесты были удивительно плавными и слаженными, за самыми простыми действиями было приятно наблюдать, как за кошкой, любое движение которой кажется верхом изящества.

Затем мы вернулись к остальным, которые, похоже, во время нашего отсутствия вовлеклись в активное обсуждение моих злоключений. Я же морально зрела, чтобы объявить о своем выборе: больше не касаться своего дара по общению с покойниками и жить дальше спокойной, обычной жизнью. Мне все это время что-то не давало покоя, и только сейчас я вдруг поняла, что. Точнее, кто. Иоська. Я случайно перехватила его взгляд на красавицу Забаву. Когда мы с ней ходили туда-сюда, он просто напряженно следил, и я подумала, что он провожает взглядом меня, свою девушку. А сейчас, в момент всеобщего оживления и споров, когда он, наверное, считал, что на него никто не смотрит, он буквально поедал эту женщину глазами, обшаривая изящный, женственный стан. Я с растущим неприятным изумлением подмечала, как его взор крадется по красивой фигуре, не пропуская ни одной округлости, внимательно и почти благоговейно следя за жестами, а сам Иоська с упоением ловит каждое ее слово. В его взгляде было столько всего! И желание, и страсть, и страдание, и даже — невероятно! — скорбь. Он никогда, ни разу за все время не смотрел на меня так. У меня засосало под ложечкой, в душе поселилось тревожное, тянущее, липкое чувство.

Если бы это был не мой любимый, а какой-то сторонний мужчина, я бы с уверенностью заявила, что он до безумия влюблен в эту женщину, что он одержим ею. Но я не могла сейчас этого принять. Я попыталась успокоить себя словами старой песенки, мол, да кто не бабник, но это было слабым утешением. Здесь крылось нечто совсем иное.

Внутри меня вдруг что-то надломилось, треснуло, и я с отчаянием понимала, что не срастется никогда. Этот страшный момент, когда ты осознаешь, что в ходе событий что-то изменилось и отыграть обратно не получится. Я раньше испытывала подобное лишь раз, причем в похожей ситуации, и это осталось одним из самых горьких чувств на моей памяти. Какая-то неимоверная, беспросветная тоска до тесноты заполняет грудь, хотя на первый взгляд вообще ничего не произошло. Но чуткое сердце уже все знает, все понимает, предсказывает на будущее.

Как Иоська смотрел во все глаза на эту, будь она неладна, Забаву, так же безотрывно таращилась на него я, и он внезапно поймал мой взгляд. Он стушевался, на лице даже отразился неприсущий ему испуг, но быстро взял себя в руки и спокойно, почти равнодушно отвернулся. А мне казалось, что грудная клетка изнутри обросла льдом, и сердце не находило места, чтобы биться, лишь дергалось в мелких судорогах, как застрявшая секундная стрелка. Я знала, что с этих минут так, как прежде, уже не будет. Это словно бессловесный приговор, произнесенный внутри сознания. То, что можно назвать началом конца.

— Ульяна, Ульяна?!

Я очнулась от оцепенения, в которое погрузили меня пессимистичные мысли. Семеновна обеспокоенно пыталась меня дозваться.

— Да, да, что?

— Ты пока не переходи наружу, мы все поспрашиваем, где кто сможет, что это было и чем чревато.

— Да мне кажется, что ничем, — ощутив внезапную усталость и потеряв ко всему интерес, вяло отмахнулась я. — Оно мне ничего почти не сделало. Если только заразу не занесло, и мою щеку не раздует на пол-лица.

— Ранки же заговорили, не раздует, — встрял Иоська странным, чужим голосом.

— Я просто больше не хочу этим заниматься. Второй раз я не перенесу. У меня психика не резиновая.

— Но надо же понять, почему так произошло, — возразила Семеновна, и к ней подключилась Кузьминична, но только мне было все равно, что она сейчас скажет. Пусть хоть выгонит или в ад пошлет. Перед мысленным взором сгорала в жестоком пламени моя любовь, на остальные переживания уже не хватало сил. Кузьминична тем временем с азартом пыталась меня убедить:

— Ты погоди отнекиваться-то! Сравнить надо ощущения от той квартиры и от этой, неужели тебя одинаково в них тянуло?! Ну ни за что не поверю!

В ее словах имелся здравый смысл. А ведь, похоже, она была права! Мне так хотелось в квартиру с бабушкой Зоей, что я даже отказалась от современной отделки и великолепных панорамных видов из других квартир, еще не зная про свои способности. А розовый дом… Меня вело всего лишь любопытство, но я никогда не хотела в нем жить, в нем было нечто пугающее и отталкивающе. Изначально внимание привлек поросячий цвет стен, а потом уже меня заинтересовали балконы, и захотелось заглянуть внутрь. А я приняла это за очередной зов своего дара. Да и жилище я выбирала по иному принципу — не прислушивалась к себе, не искала место, куда манило и тянуло, а была готова въехать в любую квартиру в этом доме. Это действительно сильно разнилось с первым разом, Кузьминична с умом говорила.

Все это я вывалила сейчас, подкинув новой пищи для размышлений, при этом сразу жестко добавила:

— Это не значит, что я передумала. Я больше не доверяю себе и своим этим чертовым способностям, которые привели меня в пристанище кошмарного монстра. Теперь все мои мысли будут заняты только ожиданием нового ужаса, в таком состоянии я не смогу больше помогать. Да честно говоря, и не хочу. Да и как вы это себе представляете? — Я начала заводиться, как было часто, когда меня пытались в чем-то убедить или на что-то уговорить. — Опять ходить, пялиться на дома, высматривать окна, в которые хочется заглянуть? К другим колдунам да медиумам, небось, клиенты сами за помощью приходят. А я мало того, что ничего за это не получаю, кроме потрепанных нервов, искореженной психики, бессонных ночей да изувеченного лица! Да еще и сама должна на это добровольно напарываться. Нет уж, увольте.

Семеновна и ее гости сидели, потухшие и обескураженные. Видимо, не ожидали, что тетеха Ульянка может дать такой отпор. А я с горечью осознавала, что набросилась на них совершенно зря, и что всему виной даже не происшествие с призраком, а влюбленный взгляд Иосифа на другую женщину. На ту, что сейчас сидела напротив меня, уставившись красивыми глазами, полными глубокого сопереживания и участия, и обещала помочь разобраться. Мне очень хотелось ее ненавидеть, но я понимала, что с ее стороны не исходит угрозы, дело вовсе не в ней. Она то ли избегала смотреть на Иоську в ответ на его обожающие взгляды, то ли даже не видела, как он пялится. Ее спокойный, равнодушный взор скользил по нему лишь изредка, не чаще, чем она смотрела на каждого из нас. Кажется, она не отвечала ему взаимностью, искра не пролетала, чувства колдуна были односторонними. Оттуда и скорбь в его глазах.

А я не знала, как мне поступить с ним. Как поступить с нами. Притвориться, что ничего не поняла? Продолжать наши встречи, изображать радость и доверие? Вряд ли я бы смогла. Одно дело — знать о неверности и выслушивать мольбы о прощении. А другое дело — видеть эту платоническую, духовную измену собственными глазами, видеть влечение к другому человеку, да еще с той силой страсти, что никогда не доставалась тебе. Ледяное сердце уже оттаяло под горячей волной стыда и разочарования, и теперь жгло меня изнутри. Было больно.

— Послушай, Ульян! — заговорил Иоська, и я напряглась. — Я что вспомнил. Есть же такое… как же сказать… «Агентство дурных квартир»!

Я мрачно повернулась к нему, на лицах всех остальных читались непонимание и любопытство.

— Что это значит?

— Ну, это как «Циан», но только по квартирам с мистическим наполнением… — начал объяснять Иоська, но я жестом его остановила.

— Нет, давай не сейчас, я даже думать про еще одну аренду пока не могу.

Колдун с неохотой замолчал. Красивые губы подергивались, словно он все порывался сказать что-то еще, но никак не мог решиться. А я поднялась и попрощалась.

— Улечка! — поразилась Семеновна. — Куда же ты пойдешь? Тебе после такого не стоит оставаться одной.

— Простите, Маргарита Семеновна, побыть одной — это то, чего мне сейчас больше всего хочется, — призналась я. — Я ж ночь не спала и только сейчас вдруг осознала, насколько устала. У меня все отваливается. Пойду и просто отосплюсь.

— Да ложись тут, чего туда-сюда мотаться, — грубо предложила Кузьминична, но я замотала головой.

— Нет уж, дома стены лечат, как говорится.

Я боялась, что Иоська навострится меня провожать, а мне этого совсем не хотелось. Однако он, кажется, и не собирался — ведь Забава-то пока оставалась здесь. Мое сердце в очередной раз болезненно сжалось: видно, на уровне подсознания еще теплилась надежда, что он предпочтет меня, а он не смог себе отказать даже в коротком отрезке времени, проведенном рядом с другой. Забава. Что за дурацкое имя? Явно оно ей было дано не при рождении…

— Ты как, дойдешь? — все-таки спросил он. Мне померещились в его голосе трусливые нотки: небось, боялся отчаянно, что я возьму, да позову с собой.

— Доберусь, — угрюмо бросила я и ушла. Семеновна, как обычно, суетливо пихнула мне на пороге в руки сверток с пирожками.

Вернувшись в дом Ильиничны, я отыскала на заднем дворе тенистое место под старой яблоней, расстелила там покрывало, набросала поверх него подушек, прилегла и не заметила, как уснула.

Очнулась я, когда время уже близилось к закату. Вечерний ветер холодил босые ступни. Застрявший в волосах сухой листик щекотно царапал висок. Первые секунды я, приподнявшись на локте, растерянно хлопала глазами в попытке сообразить, как здесь очутилась. Вспомнила. Поджав под себя ноги, чтобы согреть, я уселась по-турецки и сладко потянулась.

Я проспала несколько часов крепким, восстанавливающим сном, и ночной стресс после встречи с потусторонней тварью значительно поутих. Осталось разве только сильное отвращение, но страха уже не было. Я осторожно потрогала пальцем щеку — царапины не саднило. Грудь тоже не болела; только сейчас я поняла, что постоянно ощущала тупую, ноющую слабую боль в месте, где урод сдавил ее пальцами. Кажется, все прошло после манипуляций Забавы. От нее словно исходила теплая, целительная сила. Недаром Иоську к ней тянуло.

А вот когда я окончательно прогнала остатки сна, меня захлестнула злость — на всю эту историю, на странную наследственность, на людей, которые от меня чего-то требовали, ничего не предлагая взамен. Вот, к чему мне этот чудовищный дар? Мне, мне лично что он давал? Эйфория от спасения призрака бабушки длилась недолго. Если постоянно этим заниматься, надо хотя бы хоть какую-то мотивацию иметь! А то хорошо устроились. Кто-то картишки раскидывает, кто-то сладости готовит, кто-то пирожки печет — я до сих пор не удосужилась поинтересоваться, что конкретно делает Семеновна. Или она у них заместо организатора встреч? А я мотаюсь за свои деньги по съемным квартирам с дурным прошлым. Да еще невероятной опасности, как выяснилось, себя подвергаю. Во имя чего?

Поругавшись про себя на ситуацию, я немного выпустила пар, и гнев утих. Мне стало легче. Легкие сумерки потихоньку закрашивали небо. Паутинка разметанных ветром темно-фиолетовых облаков абстрактными мазками легла на край горизонта, куда недавно закатилось солнце. Сложились на ночь зонтики календулы, растущей вдоль изгороди, распустились большие белые пятиконечные звезды лунного цветка, густо оплетающего лианами заднюю стену избы. Со смутной мыслью, что здесь кто-то продолжает не только следить за домом, но и ухаживать за садом, я поднялась и пошла в дом.

Как странно… еще утром я была уверена, что здесь мое счастье, мой любимый. А все оказалось неправдой. Зачем он так поступал? Утешался? Пытался забыться со мной, приглушая собственные безответные чувства?

«А ведь этой Забаве уже за тридцать, — подумала я, вспоминая ее нежное, умиротворенное лицо, исполненное зрелой красоты. — Черт, да она его лет на десять старше! А я еще переживала, что старовата для него, а он вон на каких заглядывается…»

Из головы не выходила красавица, что пленила моего Иоську, думаю, еще задолго до нашего знакомства. Фраза «да что он в ней нашел?» тут точно была не к месту. Я прекрасно понимала, что он в ней нашел. Я постоянно сравнивала ее с собой и явно не в свою пользу. Рядом с Забавой я казалась себе слишком угловатой, несуразной, хотя обычно не переживала насчет своей внешности. В памяти вдруг ярко встал эпизод, как однажды при Иоське разбилось мое карманное зеркальце. Ух и наглоталась я тогда стыда…

Был один из редких дней, когда мы проснулись в одной постели у меня дома. Я спросонья полезла за чем-то в рюкзак, да выронила из переднего кармашка маленькое круглое зеркало. Я тогда жутко распереживалась, хотя Иоське сказала лишь, что боюсь дурной приметы.

— Примет не бывает, — веско объявил мне мой колдун, обнимая меня сзади, заглядывая через плечо и легонько покусывая в шею. — Точнее, они могут работать, но мы сами в состоянии ими управлять.

— Чего? — я вывернулась из его объятий и с сомнением уставилась в лукавые глаза. — Я слышала, что если разбить зеркало, будут несчастья.

— Ну потому что это кто-то когда-то так для себя определил и запрограммировал ситуацию. А ты вместо этого шаблона подумай иначе. Например, что зеркало видело много плохого, связанного с твоей прошлой жизнью. Оно накапливало и хранило в себе информацию, иногда втихаря делясь ею с тобой, втягивая в замкнутый круг. Но оно разбилось, и теперь все — ходу для негатива обратного нет. Он весь остался внутри, за рассыпавшейся стеной, и сам разбился на осколки.

— Что, серьезно? — с восторгом воскликнула я. — Правда так было?

— Ну, не обязательно, — рассмеялся Иоська. — Это я навскидку сейчас сказал, за тебя, а ты можешь вложить иной смысл в это происшествие. Тебе, главное, в это надо поверить. А чтобы закрепить, придумай ритуал, как ты эти осколки выбросишь, или закопаешь, или в самую помоечную помойку вышвырнешь, чтобы твоя плохая жизнь превратилась в мусор. Понимаешь, о чем я?

— Кажется, понимаю, — кивнула я. — И что, любой так может?

— Ну, я за всех не скажу. Но нам, людям с особенным даром, это уж точно по плечу.

Я повеселела, хотя на самом деле причина моего расстройства крылась вовсе не в примете. За приметами я особо-то не следила, тут я покривила душой. Меня расстроило то, что Иоська видел мое убогое зеркало, которое я таскала в кармане рюкзака. Это была всего-навсего крышка от дешевой пудреницы, которая когда-то развалилась вместе со всем содержимым, а я стала использовать этот обломок в качестве зеркала. Все-таки у нормальной девушки должна быть косметичка с различными средствами макияжа и ухода, а не как у меня. Я иногда в шутку себя называла «недоженщиной», но при Иоське мне было уже не до смеха. Сейчас эти мысли возвращались с неожиданными выводами: он уже тогда видел во мне нечто неполноценное. Куда мне до нежной, плавной, женственной Забавы…

Сердце содрогнулось в жесточайшем приступе ревности, боль была почти физическая, я ощутила, как по щекам заструились слезы. «Лучше бы ночью эта тварь загнала меня на балкон, а я оттуда бы… с десятого этажа…» — малодушно подумала я, и мне тут же стало противно от этих мыслей.

В конце концов, как говорила моя школьная приятельница, я что, себя в говне нашла? Переживу. Все проходит, и это пройдет, как сказал уже некто намного более мудрый, чем моя школьная подруга. И в этом крылась истина. Излечиваются более глубокие раны и намного более глубокие чувства. У людей, к счастью, не бывает одноразовых сердец. Любая страсть, любое сильное чувство стихает, если ты, конечно, не одержим. Но это все же была не моя история — я и так влюблялась в Иоську с оглядкой. Все подвоха ждала-искала. И гляди-ка — дождалась, нашла! Все в лучших традициях, по законам жанра.

Семеновна попросила меня пока не переходить, Забава обещала поспрашивать о подобных случаях и о моем даре в принципе. А я, в общем, и не торопилась домой. Как бы ни было тут тяжко, там вряд ли станет легче. И пусть дома, как говорится, стены лечат, здесь лечил лес и вообще сама атмосфера. Правда, сейчас в чащу отправляться было уже поздновато. Не всегда ночные огоньки подсвечивают путь.

Я без особого аппетита съела пышные, пушистые пирожки, что вручила мне Семеновна, и от нечего делать включила телевизор. Шушара не замедлила нарисоваться в тот же момент, словно она всегда в режиме готовности торчала за непрозрачным стеклом, как чересчур усердный связной в ожидании вызова.

— Что, Ульянушка, не весел? Что головушку повесил? — прошуршала она.

Я не выдержала и прыснула со смеху, несмотря на то, что еще минуту назад бродила по дому в унынии.

— Грусть-тоска меня снедает, — в тон ей ответила я. — Одолела молодца, ламца-дрица гоп-ца-ца.

Шушара за стеклом довольно улыбнулась, растягивая в улыбке жуткий рот и, видимо, радуясь, что я поддержала ее шутку.

— Ну давай, выкладывай, как жизнь? Что было-то? Что случилось? Мы тут как бабочка в стекло бьемся, пока тебя нет.

Я снова не смогла сдержать улыбку. Ничего себе, бабочка! Не дай бог угораздит такую на лужайке встретить.

— А ты что, в своем эфире не могла послушать? Ты же у нас эфирных дел мастер.

— Ну, скажешь тоже, — важно ответила Шушара. — Эфир — это другое. Мы там и так постоянно мотыляемся. — Тема бабочек продолжала наполнять нашу беседу. — А хочется же с живым человеком поговорить, из первых рук все узнать.

Повинуясь странному порыву, я, сначала коряво и сбивчиво, с неохотой, а затем все больше увлекаясь, стала рассказывать существу из телевизора о ночной встрече с ужасным призраком. Положа руку на сердце, я то и дело дивилась абсурдности момента: ведь я одной сущности сейчас рассказывала про другую, и это было странно.

Наконец я закончила и выжидающе посмотрела на Шушару.

— Ну, что скажешь? Это же по твоей части вроде? Какой-то твой сородич?

— Да чур нас! Чур тебя! Типун тебе на язык! — Шушара принялась перечислять фразеологизмы, в возмущении отпрянув от экрана и замахав мурашечными ручонками. — Мы не призрак, вообще рядом не стояли!

Какое-то время на экране происходило мельтешение, и мне даже на миг показалось, что эфир с участием Шушары закончился, потому что место заняли дерганые черные точки, как на обычном неработающем канале, а в уши ударило ровное, но очень неприятное беспрерывное шипение. Я даже непроизвольно шагнула к телевизору, чтобы потеребить антенну, но в это время экранные мурашки сбились в кучу, из которых сложилась моя старая знакомая. Я вдруг подумала, что даже к голосу ее трескучему, похожему на отрыжку, почти привыкла. По крайней мере, воспринималось проще, чем просто скрежет из телевизора.

— Значит, говоришь, мужик поначалу показался? — деловито уточнила Шушара, когда ее возмущение поутихло и она перестала строить из себя оскорбленную невинность.

— Ага. Получается, их сразу двое было, — сделав большие глаза, протянула я.

— С чего ты взяла? — возразила Шушара. — Это одно и тоже. Точно тебе говорим.

— А ты с чего это взяла? — парировала я ей в тон.

— Да нам лучше знать! Это один призрак. Он сначала показался, как есть, точнее, каким был… но он долго не может эту форму держать, поэтому мелькнул и погас.

— Какую форму? — поразилась я. — Бабулька, которую я до этого спасала, никакую форму не меняла, выглядела совершенно живой! И не пыталась меня напугать.

— Потому что бабулька твоя не наделала делов в своей жизни таких, чтобы посереть и перекрутиться, как это твое уродище. А этот мужик, знать, был при жизни последним гадом, и дальше все у него стало только хуже. Тощий, глаза злые, говоришь? Наколки? Может, уголовник какой. Помер он там однозначно не своей смертью. Возможно, серийный насильник, раз и после смерти пытался свое дело продолжать. — Я живо вспомнила самый мерзкий момент за ту ночь и похолодела. — Проклятый он. Ему уже все равно, не отмолит себя, ни выкупит, поэтому если гадит, то по полной.

Шушара увлеченно читала мне лекцию о грешниках, застрявших между мирами, воодушевленная, что я ее внимательно слушаю. Она вещала с таким знанием дела, что я почему-то даже на минуту не усомнилась в правдивости ее слов.

— А чего тебя туда вообще понесло? — панибратски спросила Шушара. — Ну неужели ты не чувствовала, что там отвратно? Должна же была хоть что-то ощутить…

Я удивленно поморгала. Те же самые вопросы задала Кузьминична.

— Да, верно, меня от этого места отталкивало, даже от самого дома, когда я просто мимо проходила. Мы и с бабушками это уже обсудили… Но у меня почти не было с чем сравнить. Я решила, что каждый раз по-новому ощущается.

— Да что ты, это же твой дар тебе кричал, сигналил, в набат бил! Мол, не ходи сюда, снег башка попадет — совсем мертвый будешь!

Я улыбнулась. По каким же мирам носилась эта забавная, на лицо ужасная и, возможно, добрая внутри сущность?

— Ты в следующий раз слушай интуицию, верь ей, — назидательно сказала Шушара.

— Следующего раза не будет, — перебила я.

— Ой ли? — Шушара скроила скептическую мину. Мне показалось, что даже мурашки, составляющие ее, зашуршали с недоверием.

Я нетерпеливо отмахнулась.

— Ты тогда объясни, а как же он гадит, если другие его даже не видят?

Шушара мерзко захихикала.

— А ты подумай. Уж по крайней мере, он смотрит. Многих перевидал, во всех ракурсах и позах. А квартира-то под сдачу, сколько там женщин перебывало? Раздетых и полураздетых, в ванной и в постели… Может, и трогает их, да они не чувствуют, только ты сама ж сказала, что никто в этой халупе надолго не задерживается. Значит, не в своей тарелке себя ощущают, как минимум. Нет, ну надо же! Даже обычных людей оттуда как поганой метлой выметает, а Ульянка потащилась в самое пекло.

Я потупилась, кусая себя за щеку и с содроганием раздумывая о том, чем занимался невидимый извращенец.

— Не с твоим даром туда соваться. Квартиру, конечно, чистить надо, по-хорошему…

— Это как? Попа позвать?

— Да причем тут поп! — Сущность развеселилась. — Толоконный лоб! Колдуна сильного туда надо. Только колдуны ведь не как ты — за добрые слова да за эйфорию от совершенного благого дела не пойдут… Им забашлять надо, а для этого желательно, чтобы хозяева квартиры во всю эту чушь верили. А кто сейчас в это верит? То-то и оно… — многозначительно заключила Шушара.

От слова «колдун» мне, разумеется, сразу вспомнился Иоська и все последние события. А ведь только отвлеклась разговором со своей новой «подружкой». Или «подружками»?.. Я тут же сникла.

Шушара словно прочитала мои мысли.

— Все ты правильно делаешь. Мутный он тип, — небрежно бросила она.

— Тебе-то откуда знать?

— Верь нам, — важно ответила Шушара, закатив пиксельные глаза.

— А послушай-ка, — спохватилась я. — Вот раз все-то ты знаешь и везде-то ты бывала… Почему у меня в доме в мое отсутствие постоянно кто-то хозяйничает? С какой стати починили шнур от телевизора?..

— Вот кстати не ожидала от тебя, конечно, такой подставы, — огрызнулась Шушара, не дав мне закончить мысль. — Вот и верь после этого людям. Людишкам.

— Ты уж извини, что я тебя хотела отключить, но суть дела не меняется. Признаю, была неправа, но я же передумала! Так кому это понадобилось? Кто в избе убирается? Мне сказали, что это какие-то местные, но от этих отговорок за версту несет враньем.

На самом деле я верила в сказку про местных буквально до этого момента, но как только пристала с расспросами к Шушаре, тут же мелькнула мысль, что на самом-то деле все шито белыми нитками.

— Ну… теоретически они, конечно, местные, — хохотнула Шушара и с загадочной улыбкой замолчала, разумеется, чтобы раздразнить мое любопытство и вызвать новый шквал вопросов.

— А практически? — хмуро подыграла я.

— Как? Ты не знаешь? Серьезно? — Черно-белое лицо сложилось в изумленную маску. — Да мертвяки же! Мы думали, ты так, чисто риторически спрашиваешь…

— Мертвяки? — охнула я, чувствуя, как глаза лезут на лоб, причем в буквальном смысле слова. Я всегда считала, что это утрированный и не особо удачный шаблонный оборот. А по ощущениям-то и впрямь оказалось похоже, будто глаза из орбит выкатываются. Меня осенило нехорошей догадкой.

— Вот черт, а ведь Никитична как-то раз чуть не проговорилась, — пробормотала я себе под нос. — Сказала «ме…», да вовремя осеклась, а Кузьминична ее еще подколола. Значит, она про мертвяков мне чуть не ляпнула.

— Да-да, вот такие они, старушки-подружки, — съязвила Шушара. — А ты к ним по каждому поводу и без повода бегаешь, советов спрашиваешь… Никогда не задумывалась, почему хозяйка особнячком жила?

Я, переминаясь с ноги на ногу, озадаченно молчала и морщила лоб. В голове внезапно выстраивались незваные, мешающие думать мысли о том, как странно, что я сейчас стою и разговариваю с телевизором. Видел бы меня кто из знакомых или бывших коллег… А ведь и правда, Ильинична жила обособленно. И почему я никогда этим не озадачивалась? Ну, дом и дом. Таскаться далековато, аж через лес… Неужели было неладно что-то в Датском королевстве?

— В общем, ты особо ни на кого не надейся. Или, точнее, на бабок надейся, а сама не плошай. И мой тебе совет, блокнот полистай повнимательнее. Мало ли что…

— Блокнот? — непонимающе переспросила я.

— Да, ну тот, в кожаном переплете… Ой, прости! У нас тут дельце эфирное нарисовалось, — вдруг проскрипела Шушара, заговорщицки прикрыв рот ладошкой, словно делилась сокровенным секретом. — Мы вынуждены тебя на время покинуть.

Она в тот же миг распалась на точки, молниеносно носящиеся по экрану. Затем они завертелись будто в круговороте, все перемешалось и стало ровной черно-белой рябью. Я выключила телевизор и пару минут стояла возле в раздумьях. Мертвяки, значит. Сейчас я им покажу мертвяков.

От новоприобретенного знания, что моему дому ходят мертвецы, — а воображение ну очень старалось представить их во всех красках и оттенках, подпитываясь явно из фильмов про ромеровских зомби, — я не то чтобы испугалась, но вот зато разозлилась по полной. Потому что вредные бабки столько всего от меня скрывали. Можно все понять: традиции, обычаи внутреннего мира, недоверие к новому члену так называемой магической общины, но как можно подобные вещи держать в тайне от того, кого это напрямую касается? Тоже мне, группа поддержки! Сахарком угощали, всяко привечали, твердили, мол, дар свой, Уля, развивай! А сами до сих пор молчат о том, что по моему дому живые трупы расхаживают. Типа, ну раз у нас Ульяна — медиум, значит, ничего страшного, ей не привыкать! Так, что ли? Между прочим, как ни крути, а призраки и живые мертвецы — это совершенно не одно и то же.

Мою несчастную голову переполняли сумбурные мысли, а бояться я уже устала, поэтому смело и быстро шла через темный лес к поселению, где жила Семеновна и остальные бабки. Делать предупредительный звонок я в этот раз посчитала лишним. Мне специально хотелось нагрянуть с эффектом внезапности и расставить сразу все точки над i. Может, этими действиями я просто старалась заглушить боль от осознания потери любимого, хотя по сути я его еще не потеряла, но это знание словно стояло передо мной, как гранитный памятник. Оно было на подсознании или даже где-то вне меня. У меня просто открылись глаза.

Казалось, лес пытался меня остановить — ветви, как черные руки, лезли в лицо, хватали за края одежды, извитые корни вздыбливались и бросались под ноги, преграждая путь. Зловеще ухал филин, пытаясь напугать, но что мне тревожные предостережения ночной природы после того, что я пережила совсем недавно? Только в один момент сердце затрепетало от ужаса: когда я услышала низкий трубный звук, похожий на загробный стон, а сразу после него жуткий, леденящий кровь крик, повторяющийся снова и снова. Я помертвела и замерла в страхе, прижав руки к взволнованной груди, словно ладонями могла утихомирить разбушевавшееся сердце. А потом догадалась, что это кричит выпь. Еще сильнее ускорив шаг, почти до бега, я довольно быстро преодолела остатки пути и вышла на открытое пространство. Я еще никогда не была здесь после наступления темноты. Деревушка внизу казалась сказочным городком, а собственно, так оно и было, если учесть, что там жили знахари да колдуны, гадалки да ведуньи. Тусклые желтые огоньки, облачка дыма, вытекающего из труб и кучерявыми змейками убегающего в черное небо — все это напоминало старинную открытку или иллюстрацию к сказочной книге. Полюбовавшись на вечерний пейзаж, я стала спускаться с холма.

— Мертвяки?! — бушевала я, меряя шагами гостиную Семеновны. — У меня дома прибираются живые мертвяки?! Это такие синенькие, перекошенные, с вытекшими глазами, трупными пятнами и дерганой походкой?

— Да нет, ну что ты. Обычные они. Как мы, — растерянно оправдывалась старушка.

— Если как мы, то причем тут мертвяки?! И не отпирайтесь, я помню, как Никитична чуть не проболталась, но ей Кузьминична рот заткнула.

Семеновна, которая перед моим приходом складывала чистое, только что высушенное белье, с печальным вздохом опустилась на стул, нервными пальцами теребя белоснежную наволочку.

— Ну, они действительно мертвые, просто выглядят совершенно как живые, — опять вздохнув, пробормотала она. Я остановилась и напряженно слушала, сверля ее взглядом. — Может, помнишь, в самом начале знакомства мы говорили, что Новелла очень боялась умереть здесь?

Я кивнула, припоминая, а заодно вдруг поразившись странной перемене в «терминологии». Семеновна назвала Ильиничну по имени, словно до этого притворялась, играя вместе с другими в какую-то коллективную игру, а теперь эта необходимость отпала. Конечно, я могла ошибаться. Мои чувства были чересчур обострены, я могла видеть и то, чего на самом деле не было.

— Так вот, если жизнь прервется здесь, то… твое существование продолжится, почти без изменений, но все мертвые обязательно уходят прислуживать…

— Что значит — прислуживать? Кому прислуживать, куда уходят? Вы же меня еще сильнее запутываете!

— Прости, Улечка, я просто не знаю, как это все рассказать складно. Никогда не приходилось. Мы вроде как всегда об этом знали, так уж повелось тут. Они уходят… к тем, кто живет на отшибе. Это…

— Ой, только не говорите, что местные! — я, обычно уравновешенная, снова начала заводиться от этих ненавистных экивоков и иносказаний. Не виляли бы с самого начала, я бы, может, на этого мертвого извращенца не напоролась!

— Но они и правда местные, — грустно усмехнулась Семеновна, всплеснув руками. — Ну, мы про них обычно говорим «здешние». Но они из этих мест, истинные их жители и хозяева. Мир же не наш, мы здесь просто приткнулись, вроде как «понаехали». Мы про них ничего особо-то и не знаем. Нас лишь пустили здесь пожить, вроде как одолжение сделали. Вот, деревенька у нас тут своя появилась. Но тут же есть и свои жители. Мы переходим во Внутрь, а они всегда здесь находятся. Мы с ними не дружим, но и не ссоримся. Всегда держимся поодаль. Они странные. Мы им тоже как будто бы не нужны, но вот мертвяков они себе забирают. Может, ждут, когда мы все помрем тоже, чтобы в услужение пойти, только мы об этой особенности прознали и, когда чуем, что конец близок, всеми силами стараемся из Внутри выбраться.

— Ничего себе, — обронила я, присаживаясь напротив Семеновны. До этого я возвышалась над ней грозной, как мне казалось, горой. Круглый стол, не заставленный угощениями, без рассевшихся за ним извечных гостей сейчас казался пустым, одиноким и слишком большим. — А что ж вы мне раньше ничего об этом не рассказывали?

Семеновна виновато опустила глаза, продолжая мусолить в руках свою тряпку.

— Да вначале ж мы не знали, каким ветром тебя занесло. Растревожились маленько. А потом… надо было, конечно, побольше тебе рассказать. Ты уж прости. Вот ищу сейчас оправдательные слова, да не нахожу. Еще Ирка в тебя все не верила, а мы ее слушали. Эх, защиту надо было на тебя поставить, как только ты бабушку эту увидела. Но мы решили, что этим Иосиф озаботится, вы вроде подружились. Что ж он так?..

Иркой она, похоже, называла Кузьминичну. А вот по поводу защиты я получила еще один очень болезненный укол в сердце. Оказывается, это Иоськина прерогатива была, а он ничего не сделал. Я-то и знать не знала, что такое возможно. А мой милый друг молчал, словно так и надо. Неужели все с самого начала было фальшиво? И первый звоночек прозвенел, когда он меня с шашлыком прокатил? Надо было внимать голосу подсознания или интуиции, как сказала Шушара. Но как голову заморочил! Не могу только понять, зачем.

— Ну ладно, — примирительно сказала я, взяв себя в руки. — Раз уж так произошло, значит, произошло. И переходить во Внутрь я буду. Имею право, раз дар есть. А пользоваться им меня никто не заставит. Я только понять не могу, если мертвяки прислуживают здешним, то почему они ко мне-то приходят? Я-то уж точно не отсюда.

— Да вот кто ж его знает! — расстроенно сказала Семеновна. — Загадка просто! Разве кто-то из здешних им наказал, вот только, действительно, зачем?.. У Новеллы-то никто же не прибирался! — У нее был такой вид, словно ее только что озарило этой мыслью. — По крайней мере, она с нами не делилась.

— Ладно, Маргарита Семеновна. Последний вопрос у меня. И я пойду, обещаю, а то я ворвалась к вам в дом перед сном, как фурия бешеная, взбаламутила. Но очень уж происходящее меня потрясло. Только давайте начистоту, раз у нас вечер откровений.

— Спрашивай, Улечка, если знаю — честно отвечу.

— Я насчет механизма. Насколько я понимаю, он у меня какой-то не такой? Или здесь у всех они по-разному выглядят?

— Ах, механизм…

Мне показалось, что Семеновна вздохнула с едва заметным облегчением. Ждала еще какого-то вопроса? Значит, не все рассказала? А если бы здесь была не я, а Любушка? Я уже и забыла, что на чужое место внедрилась…

— Да, механизм.

— Так пойдем, покажу свой, — улыбнулась она, тяжело поднимаясь из-за стола. Я вдруг стыдливо подумала, что совершенно вымотала бедную старушку своим визитом. Притащилась на ночь глядя, разоралась, на горло наступать стала.

— Я могу завтра прийти, — запоздало пискнула я извиняющимся тоном.

— Да что ты, мне не трудно. Это я и не думала скрывать, просто как-то разговор не заходил, да и ты не интересовалась. У нас-то у всех устройства намного проще. Уж не знаю, кому больше повезло. Ты, кстати, куда ж пойдешь-то в темень такую? Оставайся у меня, места много!

Я завертела головой.

— Нет, нет, нормально дойду, я в этом лесу уже хорошо ориентируюсь.

Проследовав за Семеновной по широкому коридору ее добротной избы, я ожидала, что она меня подведет к каморке, похожей на мою, но внутри будет все иначе. Другие рычаги, другие кнопки и панель в стене. Но Семеновна привела меня в обычную комнату, обставленную, как все остальные в доме. Только один предмет здесь выделялся и выглядел необычно. На большом деревянном столе стояло устройство, сильно напоминавшее печатную машинку, только более крупную и усложненную. Но самое главное, механизм оказался портативным. Его, хоть и с большим трудом, можно было переносить! Не то что мою махину, встроенную в стены и пол. Вот это сюрприз!

Семеновна, увидев, как я стою с открытым ртом, слегка улыбнулась.

— Да, у нас все попроще. И управление, и переноска.

— То есть у вас в наружном мире такая же штука стоит?

— Да, один в один. У нас у всех такие вот механизмы. Только у Новеллы другой. Как знать, может, потому и подсылают к тебе мертвяков. Только они ж не призраки, и у тебя с ними особого контакта нет.

Потрогав, едва касаясь кончиками пальцев, буквенные и цифровые клавиши, задумчиво погладив блестящий бронзовый бок «печатной машинки», я наконец стала прощаться.

— Извините, что переполошила вас, но я не могла уже с этой информацией один на один оставаться, — сказала я. — Я же вообще не такая шебутная…

— Да брось ты, мы тоже виноваты, — принялась успокаивать Семеновна, провожая меня до крыльца. — Хотя ты изменилась с первой встречи. Но это жизнь. Паранормальные события меняют людей, тут уж ничего не попишешь. — И вдруг спохватилась: — Погоди, а откуда ты вообще узнала про мертвяков?!

— Не важно, потом расскажу. Теперь ваша очередь догадками мучиться, — усмехнувшись, сказала я и спустилась с крыльца. У меня тоже имелись секретики. Про Шушару я компашке старушек рассказывать не собиралась. Это ж надо! Они свои порталы могут таскать, перевозить, а я как привязана к одному месту.

Прикрыв за собой калитку, я бодро зашагала по узенькой улочке, неярко освещенной уютными желтыми фонарями. Мысли о густом темном лесе почему-то не пугали, хотя вроде ж должны были, раз мне только что подтвердили, что по Внутри расхаживает нежить. Но, кажется, у меня случилась передозировка впечатлениями, и воспринималось все приглушенно, как кадры из кинофильма, а не из жизни. Свернув в другой такой же узкий переулок, я лицом к лицу столкнулась с Иоськой.

Вот черт. Я была не готова ни ко встрече, ни к разговорам или объяснениям.

— Ульяна! Ты что тут делаешь? — искренне удивился и, кажется, слегка напугался он.

— К Семеновне забегала поболтать, — сухо ответила я.

— Ночью?!

— Ну, пока еще только вечер.

— Я тебе звонил, звонил, решил, что ты в наружный мир вернулась. Хорошо, что ошибся. Пойдем, провожу тебя до дома, куда ты по темноте одна через лес потащишься?

— Да я уже вроде наловчилась, — отмахнулась я, и его глаза сверкнули нехорошим блеском. — И я очень устала, мне бы добраться до дома и заснуть.

— Слушай, — начал он вкрадчиво. — Я не знаю, что тебе там показалось… Или, может, это мне показалось, что тебе показалось. У нас же все хорошо? — Я пожала плечами. — Я что думаю: надо тебе защиту поставить. Я, олух, сразу не догадался. Не ожидал, что ты так резво в процесс вольешься и грудью на амбразуру кинешься. Поставлю защиту, и сможешь спокойно по квартирам ходить, и уже никто навредить не сможет! Прости, что сразу этого не сделал.

Мое сердце дрогнуло. Голос звучал естественно, и мы как раз с Семеновной только что обсуждали Иоськин промах по защите. Может, и правда, профукал момент? Или это я цепляюсь за соломинку?

— Пока не надо, я очень устала от потусторонних гостей, хочу сделать перерыв, — сказала я. — И мне как-то не интересно ходить под домами и искать, куда бы это мне в очередной раз заселиться.

— Я понимаю, честно. Но помнишь, я сказал про агентство?

Я начала зябнуть от ночного воздуха, но боялась это показать, потому что в этом случае Иоська мог бы попытаться меня обнять, якобы чтобы согреть.

— Пойдем до леса, по дороге расскажешь, — предложила я. Мы двинулись к холму.

— Ну так вот, — оживленно принялся рассказывать Иоська, пытаясь подстроиться под мой шаг, — это агентство, конечно, далеко от официального. Просто есть люди, которые мониторят отзывы, информацию, выискивают в СМИ истории о каких-то странных случаях, в общем, следят за всем, что может оказаться аномальным. На основании этого они собирают статистику и ведут список «нехороших» квартир. То, что обычным съемщикам нехорошо, нам — и любителям, и специалистам — самое то! Хотя иногда этим интересуются просто ценители острых ощущений или обычные люди, которым хочется приобщиться к потустороннему, проверить себя на стойкость, адреналин выплеснуть…

— Ну, пусть запишут дурацкий розовый дом в этот список, адресок могу скинуть, — сварливо пробурчала я. — Там тоже подолгу никто не жил, все съезжают почти сразу. Даже я. Острых ощущений там предостаточно.

— Я им передам, — с готовностью подхватил Иоська. — Ну а ты можешь через них наоборот квартиры эти выбирать. У них даже сайт есть! Я тебе его название скажу, но надо запомнить: ты же знаешь, что записывать тут что-то бесполезно.

— Пока мне нужен перерыв, — равнодушно повторила я. — Но спасибо, буду иметь в виду.

— Да что с тобой такое, Уль?! — вдруг разозлился Иоська, останавливаясь и преграждая мне дорогу. Его эмоции, на первый взгляд, выглядели натурально. Мы были уже у подножия холма.

— Со мной?! — в свою очередь возмутилась я.

— Да ты, как чужая, со мной разговариваешь, к себе не зовешь, холодная и неприступная. В чем дело? Что ты себе напридумывала?

— Ну, это спорный вопрос, напридумывала или ловко подметила.

— Что подметила? Я ничего не понимаю…

Мы уже отдалились от самой деревеньки, где светили фонари, и теперь нас освещали только ущербная луна и звезды. Но мне хорошо было видно Иоськино лицо, его хитрые карие глаза с извечным прищуром, растерянную улыбку. А что, если и впрямь напридумывала?

— Можно я пойду с тобой? — проникновенно заглядывая мне в глаза, спросил Иоська.

Я почувствовала на предплечьях его горячие ладони, от которых тепло сразу полилось по жилам, согревая в прохладную ночь. Вдохнула его запах, знакомый до боли, до нестерпимого желания. А что, если правда показалось? Я ж еще тот параноик, умею надумать, накрутить, и потом сама поверю… Не совершить бы непростительной ошибки!..

— Мне нужно отдохнуть, — все же промямлила я снова, не поддаваясь на ласки.

— Ну неужели при этом обязательно быть ночью одной?

Его лицо становилось все ближе и ближе, он все придвигался, и я ощутила исходящий от тела жар, так что закружилась голова. После множества беспорядочных, горестных мыслей о разрыве, о другой женщине и начале конца как же мечталось, чтобы все оказалось неправдой, как хотелось обмануться, поверить, что на самом деле он мой. Забрать его с собой, пройти рука об руку через лес, снова оказаться вдвоем, чтобы согревал своим теплом. Я поняла, что если он меня сейчас поцелует, я сдамся, но что-то в глубине души еще боролось с любовным наваждением и горячим желанием, не позволяя мозгу туманиться… Я сделала последнюю попытку отказаться.

— А я не одна буду, — хмыкнула я. — Ты ж еще не знаешь — я с этой ерундой из телевизора подружилась. Мы теперь иногда болтаем. Вот с ней и пообщаюсь, какой-никакой а собеседник.

Оторопевший Иоська вытаращился на меня круглыми глазами. Куда только извечный прищур пропал?! Пару мгновений он молча моргал и наконец озадаченно пробормотал:

— С ерундой из телевизора? Ты с ней разговаривала?! Ты ж ее боялась до чертиков! Ты не перестаешь меня удивлять.

Он мягко, но уверенно привлек меня к себе, и его губы ласково и нежно коснулись уголка рта. Краешек глаза защекотало от набежавшей слезинки. Я расслабилась в его объятиях, становясь податливой и томной, мне даже не хотелось дожидаться, пока мы пройдем лес. Пока у меня окончательно не снесло крышу, я немного, насколько смогла, отодвинулась и спросила в лоб:

— Скажи мне только честно, тебе нравится Забава?

Я ощутила, как дрогнули руки, обнимавшие меня, как напряглось тело, к которому я прижималась. Нужно было идти ва-банк, я чувствовала, что истина близко. Но произнести эти слова было очень тяжело. В горле пересохло, и я еле выдавила:

— Ты ее… любишь?

Иоська резко отстранился от меня с белым как смерть лицом.

— Уль, не начинай… — в голосе прозвучали злые металлические нотки.

— Что ж, раз нельзя начать, надо сразу закончить, — бросила я, высвободилась из вялых рук, по инерции обвивавших мою талию, и, не оглядываясь, стала подниматься на холм. Уже у подножия леса я решилась обернуться. Иоська следом не шел, и внизу его тоже не было. На губах еще горели сладкие поцелуи, тело до сих пор отзывалось на любовный призыв, но больше не находило отдачи.

Прорвавшиеся рыдания захлестнули меня с головой, горло сдавило так, что я не могла глотнуть воздуха. Горько стеная и захлебываясь плачем, я брела через лес, который на обратном пути отступил и не пытался меня задержать, помешать или напугать, словно тоже был сражен моим горем.

Я наконец-то нашла работу. Офис находился в Москве, и меня в кои-то веки посетила адекватная и практичная мысль — временно поселиться в столице, поближе к новому месту. И не из-за того, что меня странным мистическим образом манила одна из загадочных квартир во-он в той кирпичной пятиэтажной хрущобе. И не потому, что тянуло пожить в чужом доме, впитать энергетику, почувствовать себя кем-то другим. А по той причине, что это было, во-первых, близко, во-вторых, удобно, в-третьих, мне позволяла новая зарплата, в-четвертых, эта квартира была просторнее и комфортнее моей студии.

Жилище я выбрала довольно быстро, ориентируясь лишь на личные потребности, а вовсе не на какие-то мистические позывы. Вышло дороговато, но это того стоило. Я никак не могла нарадоваться, что мне больше не придется трястись сорок минут в старой, ушатанной электричке, душный воздух которой содержал полную палитру отвратительных запахов: пота, перегара, дешевого фастфуда, нестиранной одежды, туалета и периодически — вопреки всем административным запретам — табачного дыма из тамбуров.

На новой работе я надеялась найти хороших, пусть и временных, друзей. Главное было, не увлекаться и не верить в то, что у нас с ними дружба навеки. Еще я планировала потихоньку поправлять старый дом, а заодно бывать во Внутри, просто для души, ни с кем не общаясь. Что могло быть лучше?

Угловая квартирка располагалась на третьем этаже пятиэтажки на Малой Грузинской. Она, конечно, была далеко не новой, но чистенькой и обставленной всем необходимым, хоть и с остатками дизайна «бабушка-стайл»: ее все же готовили под сдачу. Выглядела она вполне симпатично. Из окошка кухни, затененного пышной листвой старых, ветвистых лип, открывался вид на угол крупного бизнес-центра. Широкое окно с балконом в гостиной выходило на зеленый и неожиданно тихий дворик. Крашеный в темно-коричневый цвет деревянный паркет — видавший виды, но еще крепкий — был укрыт по центру комнаты красивым и почти не вытертым ковром. На стене, к счастью, ковра не было, хотя он точно там когда-то висел: широкий прямоугольник обоев над диваном, будучи какое-то время защищенным от выцветания, едва заметно отличался по яркости. Гвозди остались, но были замаскированы парочкой небольших вышивок в рамках и подвесными кашпо с комнатным плющом. В углу, у старомодной полированной стенки, стояла на стуле разрисованная акустическая гитара, на ее передней деке алела отодравшаяся с краев наклейка с изображением пылающего человеческого сердца. Как мне сообщила агент, инструмент остался еще от самых первых хозяев и почему-то прижился. Так и передавали его, как переходящее знамя, новым покупателям или арендаторам.

Я же в душе просто возрадовалась! Моей давней, полузабытой мечтой было освоить гитару хотя бы на самом простейшем уровне — как говорится, на уровне блатных аккордов, но ради этого покупать ее я не решалась. Дав себе зарок воспользоваться случаем и научиться азам игры на акустике, я въехала в свой нынешний дом.

Отметить свои начинания я решила с внедрения свежих традиций, поэтому вместо запеченного сыра бри с томатами черри и гранатового вина устроила себе «снековую вечеринку». Я купила пару банок крафтового пива, а для ужина набрала кучу разных соленых закусок. На моем праздничном столе были чипсы, стружка кальмара, рыбная соломка, чесночные сухарики, фисташки и джерки. Но этого мне показалось мало, поэтому я принялась хлопотать у плиты. К угощеньям, которыми предстояло наслаждаться мне в одну шею, добавились квадратики канапе из жареного черного хлеба с сырно-чесночной намазкой, на каждый из которых я уложила тоненький кружок свежего огурчика. А еще я приготовила два вида соленой выпечки: сырные подковки с тмином и очень необычные рыбные крекеры. Рецепт последних я обнаружила на широких просторах интернета под названием «анчоусные треугольнички», но у меня вместо треугольной формы получились тоненькие бесформенные печенюшки, а анчоусы я заменила на шпроты. Еще в тесто шел молотый перец и мелко порезанные маслины. Вкус (да если честно, и цвет) вначале казался странным, но оторваться от этого снека было невозможно.

Наутро после соленого празднества я проснулась с жутко опухшим лицом и вместительными мешками под глазами и дала себе установку больше подобных пищевых экспериментов не повторять. Лучше уж старая добрая сырная пятница.

Лето перевалило за середину. Подошел к концу знойный июль, и начался не менее жаркий август. Я уже около месяца жила на съемной квартире и, надо сказать, мне с каждым днем все больше нравилось. Работа в двадцати минутах пешком от дома, раньше казавшаяся несбыточной мечтой, теперь превратилась в реальность. Я начала отпускать, выветривать из памяти все плохое и печальное, что со мной приключилось.

Во Внутри молчаливо приняли мой перерыв. Никто не тревожил, не искал. Иоська тоже ни разу не появился и не напомнил о себе, хотя обещал поставить защиту. Но я, решив отказаться от спасения застрявших призраков, подумала, что его помощь мне уже не понадобится. Да и одолжения просить не хотелось, а он больше услуги свои не предлагал. Острая боль от нашего разрыва постепенно переросла в тупую. Сердце глухо ныло, когда я думала о нем, но это случалось все реже и реже, хотя даже на участке моего дома во Внутри о нем слишком многое напоминало. Но больнее всего было почему-то думать о том, что пришлось отказаться от прогулок по липовой аллее, находящейся за темным лесом, недалеко от деревни. Иоська как-то раз сводил меня туда в самый разгар цветения, и, получая невыразимое наслаждение от нежного, сладкого благоухания цветущей липы, я в тот момент была уверена, что это мой любимый запах. Пойти туда для меня значило вспомнить все в ярчайших подробностях, поэтому я обходила это место стороной. Что там, мне даже в обычном мире от запаха липового цвета сразу хотелось забиться в угол и не переставая плакать. К счастью, липа вскоре отцвела.

Невидимая нежить продолжала поддерживать порядок в доме, но я, ни разу не столкнувшись с мертвяками лицом к лицу, махнула на их существование рукой. В конце концов, мне же было проще. Кто мог бы похвастаться собственными слугами в деревенской избе?

Лишь одно происшествие ранило меня, оставив кровоточащую зарубочку на сердце. Это случилось через небольшой промежуток времени после разрыва с Иоськой и моих ночных «разборок» с Семеновной. Я с тех пор не раз болтала с Шушарой, которую стала называть Шуша, и кажется, ей это нравилось. Мы больше не затрагивали тему моих любовных переживаний, да и про дела Внутри, включая мой дар и мертвяков, тоже не говорили. Шушару больше интересовала моя жизнь за пределами Внутреннего мира, и я подробно рассказывала ей о новой квартире, работе и прочих бытовых мелочах.

В тот трагический день, о котором пойдет речь, я разгадала очередной ребус неугомонной старушки, спрятанный на страничках блокнота с рецептами. Дело в том, что совет Шушары насчет блокнота не выходил у меня из головы, я уже многократно его пролистала, перечитала все рецепты и травяные зелья, но так и не смогла понять, что за секрет там хранился. Шушара на мои вопросы делала большие глаза, давая понять, что она вроде как знает, что дело в блокноте, но что именно и как это отыскать — вообще без понятия. Единственно, я заметила, что из середины этой красивой записной книжки был вырван один лист, но сделано это было очень аккуратно, поэтому сперва не бросалось в глаза. С огорчением решив, что нужная мне информация была именно на этом листочке, я перестала изучать блокнот.

Но как-то раз на работе, сидя с телефонной трубкой у уха в ожидании соединения со специалистом и прослушивая уже по десятому кругу закольцованную нудную песенку, я механически писала на каком-то черновике буковки. Обводила их по несколько раз ручкой, дорисовывала элементы, отчего они превращались в красивые, непонятные знаки. И вдруг меня осенило! Блокнот Ильиничны! Я не там искала, пытаясь прочитать между строк, сложить анаграммы, обнаружить шифр в тексте, надеясь найти намеки в самих рецептах. Даже думала, что может быть, стоит отбирать слова с ошибками. Но у меня ничего не выходило. Однако я не заостряла внимания на том, что некоторые буквы отличались от старомодного почерка старушки. Обычно она украшала буковки витиеватыми закорючками, росчерками и завитушками, и я еще удивлялась, зачем? Ведь это усложняет, замедляет процесс письма. Но иногда попадались буквы, написанные в современном стиле, простые, без лишних элементов. Я не придавала этому значения, решив, что бабушка просто иногда нечаянно пропускала эти крючочки, в силу возраста забывая про них. Но что, если именно так она и выделяла нужные буквы, из которых было сложено послание? Это могло оказаться и ошибкой, но обязательно стоило проверить. И я уже не знала, как дотерпеть до конца недели, чтобы на выходных поехать на дачу и попасть во Внутрь. К сожалению, проверить свою теорию в наружном мире не представлялось возможным: здесь все символы выглядели совершенно незнакомыми, и я не могла распознать, выделены ли они особым способом или у них действительно разное значение. Едва дождавшись выходных, я ранним субботним утром наспех собралась и укатила на дачу.

Перейдя во Внутрь, я первым делом схватилась за блокнот, чтобы проверить свою гипотезу. Дело оказалось непростым: тщательно проглядывать неровные, скачущие строчки Ильиничны, выискивая «особенную» букву. К тому же, мне просто могло померещиться. Но мне повезло! Первый неприкрашенный символ обнаружился на четвертой странице в длинном слове «тысячелистник». Здесь бабушка упростила букву «н», не добавив ей ни единого лишнего штриха. Не зная, что надо искать, увидеть это было практически невозможно. Я, пока еще не уверенная, случайность это или намеренность, медленно повела карандашом вдоль строчек, изо всех сил напрягая глаза. Дальше я наткнулась на букву «а», затем мне попалась «и краткая», и через какое-то время я получила слово «найди».

Чуть не огласив от радости весь дом и окрестности победным воплем, я, трясущимися от страсти и нетерпения пальцами, повела карандаш дальше, и через какое-то время у меня имелось следующее слово: «ключ»! Тут уже никаких сомнений не оставалось. Сплясав под воображаемую музыку короткий, эмоциональный и совершенно безумный танец, я побежала к телевизору, чтобы поделиться с Шушей своим великим открытием.

— Я нашла, нашла! Я разгадала ребус в блокноте! — воскликнула я, лишь только на экране возникла знакомая серая физиономия, мельтешащая черно-белыми точками. — Ты представляешь…

Я осеклась, увидев странное выражение лица Шушары. На нем отпечатались неимоверные страдания и тоска, в круглых расширенных глазах застыл ужас. Моя шуршащая подружка силилась что-то сказать, ее пиксельный рот кривился и дрожал, и мне померещилось, что крошечные квадратики, составляющие изображение, по очереди исчезают с экрана один за другим. Несчастное существо при этом дергалось и оборачивалось назад, словно пыталось показать мне что-то за его спиной. Приблизившись, я тщетно вглядывалась в экран, но там была та же черно-белая рябь. Я не на шутку перепугалась, потому что мне почудилось, что Шушара умирает.

Наконец сквозь жуткий скрежет и шуршание прорезался ее голос, но я не смогла разобрать слов. Мне послышалось нечто совсем странное, словно Шушара произнесла «лифт застрял».

— Что? Я не понимаю! — взмолилась я. — Что происходит?

Шушара взметнула худые ручки, и ее длинные ногти заскребли по стеклу с внутренней стороны экрана. Она то и дело жалко и судорожно открывала-закрывала рот, как будто хватая ртом воздух, который ей вроде как был и не нужен. Уродливое личико еще сильнее исказилось, как от непереносимой боли. Я, чуть не плача, крикнула:

— Что с тобой? Что мне сделать?!

Шушара снова принялась вертеть головой и оглядываться, и я вдруг снова заметила, что некоторые пиксели, составляющие ее рисованную фигурку, действительно гаснут, а другие отделяются от изображения и падают вниз, за пределы видимости. Я приникла к стеклу, словно пытаясь проникнуть внутрь, мечтая помочь, собрать рассыпавшиеся частички своей странной собеседницы. Но передо мной сейчас разворачивалось действие совершенно непонятное, необъяснимое, и я даже не могла предположить, что происходит.

— Зза… — прохрипела Шушара будто из последних сил. — Зза…

— Сзади?

По слабому проблеску надежды в ее глазах, по нервному движению головы, я поняла, что угадала и бросилась за телевизор. Вот куда она показывала — назад, за пределы своего пристанища, а не за спину! Я стала оглядывать и ощупывать стену, снова ничего не находя.

— Ан…Ан…

Я резко обернулась, взглянув на место, куда втыкался штекер усатой антенны. Сейчас тонкий провод безжизненно висел вдоль пластмассового корпуса, а в паз было воткнуто незнакомое устройство, состоящее из сплавленных между собой шестеренок. Оно напоминало плату из компьютера, как если бы ее создали для фантастического фильма об альтернативной реальности, например, в жанре стимпанк. Я схватилась за него, выдирая из паза, и медная плата больно обожгла мне руку. Я отдернула ее, и раскаленное устройство тут же выпало из ладони, оставив на ней красные пятна в виде множества шестеренок.

— Что это? Откуда оно там взялось?! — Я подскочила к экрану, в надежде, что страшный процесс, происходящий с Шушарой, удалось остановить, но несчастное пиксельное существо продолжало умирать, рассыпаясь у меня на глазах. Оно все еще скреблось слабыми пальчиками по экрану, его лицо кривилось, будто оно плакало. Пиксели гасли все быстрее.

— Ты не виновата, — вдруг раздался из динамика еле слышный скрип умирающего голоса. — Ты бы ничего не могла сделать…

Шушара, каким-то диким усилием последней воли сумела собрать себя в кучку и произнести эти слова, чтобы погибая и рассыпаясь на частички, успокоить меня, избавить от чувства вины. Я почувствовала, как по щекам потекли жгучие слезы.

— Подожди, подожди, я тебя выключу и остановлю!

— Не поможет, поздно, — прошуршала Шушара. — Не поминай лихом…

После этих слов у нее исчез рот, потом глаза, и лицо стало походить на посмертную маску, а затем и эта слабо державшаяся форма распалась, смешавшись с фоном, и на экране осталась лишь черно-белая рябь. Я долго тупо стояла возле телевизора, включая и выключая его и перелистывая каналы, в надежде, что вдруг Шушара перебралась на другую волну. Затем воткнула обратно штекер антенны и как будто даже увидела изображение, но, к моему большому изумлению, это было похоже на какой-то старый советский фильм в ужасном качестве, и никакого намека на существование пиксельного создания.

Мне вдруг почему-то вспомнился старый мультфильм про вязаную собачку, которую воображала девочка, мечтавшая о щенке и игравшая с собственной варежкой. Кажется, он так и назывался — «Варежка». Я, даже будучи взрослой и прекрасно понимая, что собачка живет лишь в фантазии девочки, каждый раз плакала в конце, когда она перестает двигаться, словно заболевает, а потом снова становится всего лишь варежкой. Так и моя Шушара, ставшая для меня кем-то сродни магическому питомцу, вдруг превратилась в бессмысленный набор пикселей. Ее заменили черно-белые точки, копошащиеся на неработающем канале. Кто бы мог подумать, что я буду жалеть это не особо симпатичное существо, созданное из телемурашек. Но она была смешная и совсем не злобная.

Ватное оцепенение и боль от неожиданной потери, сменились удивлением: откуда появилось это устройство? Кто воткнул его? Мертвяки, что убирались в доме? Так не они ли сами починили шнур, воткнув его прямо в розетку, чтобы я побоялась выдернуть и отключить Шушару? Зачем же сейчас было ее убивать? А в том, что ее убили, я даже не сомневалась.

Решив, что странная ерундовина, погубившая безобидное существо, ставшее мне другом, остыла, я подняла ее с пола. Плата из шестеренок действительно была уже не настолько горячая, чтобы обжечь. Повертев ее в руках и ничего умного не придумав, я с легкой брезгливостью сунула непонятное устройство в карман. Видимо, свое предназначение оно выполнило, но оставлять его на виду мне не хотелось. И пусть тот, кто сюда внаглую является, как к себе домой, знает, что я нашла орудие убийства.

У меня мелькнула мысль поделиться произошедшим с Иоськой, хоть мы и давно уже не общались. Все же он мог сказать что-то дельное. Но меня вдруг как ледяной водой окатило. Ведь кроме него ни одной живой душе я про Шушу не рассказывала. Я только ему относительно недавно поведала, что общаюсь с существом из телевизора. И вот проходит совсем немного времени, и Шушара убита. Мне не хотелось думать, что это он. Об этом страшно было думать. И тем более, совершенно не ясны были в данном случае его мотивы. Однако я решила не сбрасывать эту мысль со счетов. Иоська много что скрывал. Да и в дом почему-то этот был не вхож при жизни Ильиничны. С неприятным холодком в душе, я побрела к дивану, на котором оставила блокнот.

Если бы не трагическое происшествие, меня бы позабавила очередная шпионская игра, затеянная Ильиничной. И это действительно было бы веселым приключением: загадочные ключи, коды, шифры, тайники в лесу и на огороде. Еще бы морзянкой что-нибудь написала, бабка-шифровальщица. Но сейчас мне просто хотелось дочитать послание в блокноте, хотя бы в память о Шушаре.

Просидев за этим довольно долго, так как поиск нужных букв оказался занятием очень муторным и кропотливым, я выписала на бумагу нечто, напоминающее телеграмму, потому что там не было знаков препинания.

«Найди ключ в механизме не функциональный будто рычаг другое значение вытащить провернуть особым способом половина налево дважды полный направо полный налево половина направо четверть налево дважды полный направо забрать выпадет делай все одна».

Закончив «расшифровку», я сделала глубокий медленный вдох, задержала на несколько секунд дыхание и шумно выдохнула. Мало было добыть это сообщение, теперь его надо еще было понять, хотя это уже выглядело не таким сложным. Вряд ли бабушка пыталась и здесь писать загадками. Скорее всего, старалась сократить текст. Половина налево, наверное, означало поворот ключа на пол-оборота. Полный — оборот целиком. Вот и вся тайна. С горечью, что мне уже не удастся похвалиться Шуше своими достижениями, я отправилась в каморку на поиски особенного ключа. Как я поняла, он не нес никакой смысловой нагрузки для работы механизма, и, воткнув в устройство, его как бы спрятали на виду. Значит, по идее, он должен был органично вписываться в общую картину, чтобы случайный визитер ни о чем не догадался. И между прочим, в связи с тем, что подобные товарищи иногда захаживали, этот дом больше не казался мне безопасным.

Ключей в скважинах было несколько и все отличались внешним видом. Какой же из них нужный? Решив не мудрствуя лукаво вертеть по схеме Ильиничны все ключи подряд, пока какой-нибудь не удастся выудить, я принялась за работу. Но первый же ключ, за который я взялась, выехал из паза сам. Следующий тоже довольно легко удалось достать. Это упрощало дело.

Искомый ключик оказался четвертым по счету. Он был небольшим и совсем простеньким и никак не походил на загадочную отмычку для тайника, как я воображала. Как я его ни теребила, он не поддавался на мои усилия, пока я не провернула его налево двумя щелчками — как раз вышло пол-оборота. Следуя указаниям, я очень осторожно крутила ключ туда-сюда и, как только прошла все пункты, почувствовала, что теперь получится его вынуть. Задержав на несколько секунд его в скважине, я задумалась, а что имела в виду Ильинична, написав «выпадет». Ведь ключ я вынимала сама. Сосредоточившись, я потянула за плоскую овальную головку, но так и не поняла, что произошло следом. Ключ легко выехал из паза, затем что-то глухо щелкнуло, но я не успела заметить, откуда шел звук, а на металлическую поверхность устройства вдруг упала свернутая в трубку бумажка. Я быстрым взглядом окинула каморку сверху донизу, пытаясь увидеть, где открылся тайничок, но безрезультатно. Что ж… Возможно, это было не мое дело. Ильинична не наказывала искать тайник. Она сказала найти ключ и забрать то, что выпадет. Развернув листок, я с азартом букиниста обнаружила, что это недостающая страничка блокнота!

Если бы не смерть Шушары, я бы, наверное, еще раз лихо сплясала какую-нибудь джигу прямо на медном полу среди шестеренок, но сейчас радость была омрачена. Однако я все же немного воспряла духом. На листочке, исписанным убористым почерком, принадлежавшим Ильиничне, с одной стороны был рецепт со странным названием «Один контакт», а с другой стороны — короткое послание для внучки, вместо которой теперь везде во все ее дела лезла я.

«Дорогая Любушка. Ты очень умная девочка, раз добралась до рецепта, я тобой горжусь. Часть нужных трав сможешь найти в моих запасах, но некоторые придется собрать самой, они нужны свежими. Надеюсь, ты изготовишь его в самом крайнем случае. Храни его на черный день. Он называется «Один контакт». Контакт означает, что ты сможешь связаться со мной, когда тебе очень сильно потребуется помощь. А один — потому что использовать можно лишь раз, так как дважды канал связи с потусторонним миром этим способом открывать нельзя, это очень опасно и страшно для всех. И если будет возможность не обращаться к этому средству, то и не рискуй. А так — знай, я приду совсем ненадолго. Подготовься заранее, чтобы не терять времени. Твоя бабушка Новэлла».

С обратной стороны было еще мельче расписано, какие нужны будут травы и соцветия, чтобы сварить контактное зелье. И хоть я уже была не новичок в общении с мертвыми, почему-то от этой информации у меня по спине побежали мурашки. Может, потому что это был не мой способ? Или я боялась встретиться лицом к лицу с Ильиничной, потому что пришлось бы объяснять, с какой стати вместо Любушки явилась незнакомая девица?

В любом случае, сейчас готовить ужасный и опасный отвар я не собиралась. Зато моя коллекция артефактов пополнилась еще одной необычной запиской, которой предстояло быть заламинированной и попасть в «священное хранилище». А на сегодняшний вечер у меня было запланировано совсем другое мероприятие.

Спустившись с крыльца, я обогнула дом, прошла на задний двор и стала приглядывать подходящее место. Самым удобным и — что немаловажно — неприметным мне показалось местечко у изгороди, где густо росли кусты смородины да крыжовника. Было еще не поздно, но прямо у меня на глазах вдруг стремительно стало темнеть. Я подняла глаза.

Темная грозовая туча набегала на небо, и без того затянутое пышными кучевыми облаками. Она надвигалась поверх них отдельным слоем, как инородное тело. Казалось, будто на небесный свод небрежно выплеснули грязную серую воду, и та бесформенными пятнами быстро растекается по искристо-белому фону, пачкая все больше и больше чистого, едва заметно светящегося пространства. Вдалеке пророкотали глухие громовые раскаты, и через какое-то время ветер донес запах свежести и озона.

Погода как никогда подходила к похоронной процессии, которую я затеяла. Вырыв небольшую, но глубокую ямку, я вытащила из кармана спаянные шестеренки — чужеродное устройство, отнявшее жизнь у забавного, бестелесного существа, любителя прогулок по эфиру. У меня снова задрожали губы. Как знать, может пиксельная душа Шушары переместилась в медную плату, как цифровая информация перекачивается на флешку. Я вдруг испугалась, что вытащила ее преждевременно и тем самым прервала процесс передачи данных… А если просто кто-то хотел своровать Шушару, а не убить? Но это же она сама указала на антенну. Как бы то ни было, она явно не хотела оказаться в памяти странной флешки.

Я опустила плату на дно маленькой могилки и почти наполовину засыпала ее черноземом, а потом, повинуясь внезапно вспыхнувшей идее, побежала к клумбе, где росли золотистые, с темно-багровой сердцевинкой, рудбекии, и, аккуратно выкопав один кустик, бережно перенесла к месту захоронения Шушары. Пересадив цветок, формой соцветия так напоминавший ромашку, которую когда-то нарисовала для меня Шуша, я, глотая слезы, пробормотала:

— От сердца и почек дарю вам цветочек…

Примяв пальцами землю вокруг куста, я поднялась с испачканных колен, и в тот же момент над головой ярко полыхнуло и сразу же грянул гром. И я помчалась сломя голову в дом, спасаясь от немилосердного, хлещущего по плечам и затылку тропического ливня.

Дождь лил весь вечер и всю ночь. Утром гроза наконец отступила. Просидев в укрытии до следующего дня, я первым же делом по окончании ливня отправилась проверять цветок. Не размыло ли землю, не прибило ли его мощными струями воды. Но рудбекия чувствовала себя хорошо, и было даже не похоже, что цветок только что пересажен. Я почувствовала себя бабушкой Ильиничной, сумевшей ловко замаскировать очередной важный и таинственный клад.

С тем и уехала, и обратно пока возвращаться мне не хотелось.

Прошла неделя или две. Тоска стала стихать, мне все больше нравилась окружающая меня обстановка и даже новая работа. Кажется, моя жизнь стала налаживаться, а вместе с ней — улучшился и сон. В пятницу я вернулась домой, в очередной раз порадовавшись, что не пришлось задыхаться внутри раскаленной консервной банки, в которую в жаркое время под вечер обычно превращалась электричка. Теперь путь до дома был приятной прогулкой через тенистые дворики, а при необходимости можно было охладиться под кондиционером в местном супермаркете. Дома имелся только вентилятор, и я не знала, сердиться ли на хозяев, что не обзавелись системой охлаждения, или радоваться, что, благодаря их экономии или недальновидности, квартира рядом с Красной Пресней оказалась доступной по цене.

Войдя домой, я первым делом распахнула окна, но вместо прохлады внутрь пополз теплый воздух. Асфальт, нагретый за долгий безоблачный день в центре Москвы, стены старых домов и новых бизнес-центров — все это теперь щедро отдавало улицам накопленный жар, остывая очень медленно. Руководствуясь принципом «голь на выдумки хитра», я соорудила собственный кондиционер из подручных средств: напольного вентилятора и пятилитровой бутыли с замороженной заранее водой. Мне казалось, что этот способ помогает немного охладить помещение.

Лишь к ночи комнату стала понемногу наполнять свежесть, которую, благодаря угловому расположению окон, легкий ветерок протягивал через всю квартиру. Я провела остаток дня, занимаясь приятными мелочами и уплетая вкусную еду за просмотром любимого сериала по Джейн Остин, и наконец улеглась спать. Умиротворенность и душевное равновесие, которые в последние дни все чаще были моим привычным состоянием, помогли мне быстро и легко заснуть, а глубоко за полночь мой сладкий сон был нарушен негромким пением со двора: сопутствующий ущерб от распахнутых окон.

Несмотря на то, что меня разбудили, мне даже не хотелось ни на кого сердиться. Тем более, что исполнение было приятным, ничем не напоминающим разудалую пьяную песню подгулявшей компании. Никто не выпендривался, не надрывался. Не то, что я когда-то в институтской юности. Мне тут же вспомнился один случай из тех времен, думая о котором, мною одновременно овладевал и жгучий стыд, и неудержимый смех. Однажды летней ночью мы с однокурсниками, все поголовно навеселе, нашатавшись по округе, разместились в каком-то тихом малоэтажном дворике. Ребята вели себя еще вполне смирно, а вот мы с парочкой подруг уселись на большие качели-лодочки и в три молодые девичьи глотки принялись горланить:

— Баю-бай, должны все люди ночью спать! Тра-ла-ла-ла-ла!

Пение сопровождалось хохотом, похожим на ржанием диких кобылиц, потому что в тот момент казалось очень смешным вопить дурными голосами колыбельную в три часа ночи, когда в доме никто не мог заснуть именно из-за нас. Сейчас я совсем иначе воспринимала свое разнузданное поведение, поэтому мне было стыдно. Но какой-то подкожной памятью я до сих пор помнила те давние ощущения глупой пьяной эйфории от кажущегося верхом остроумия поступка, и мне снова становилось смешно.

Певец, что смутил мой ночной покой, совсем не походил на нас, девиц, кривляющихся под окнами перед знакомыми парнями. Мне даже почему-то подумалось, что рядом с ним нет слушателей и он поет для себя, возможно, надеясь, что его тихий голос никто в ночи и не услышит. Проникновенный мужской тенор с легкой хрипотцой и вибрирующими нотками, которые мне почему-то всегда очень нравились в песнях, негромко выводил что-то печальное и очень мелодичное. Слова звучали примерно так:

За разговорами мы с Данко просидели до утра. Он ушел так же внезапно, как когда-то бабушка Зоя. Я просто прикрыла сонные глаза или отвернулась на миг, а его уже не было. Сердце царапнула острая ледяная иголочка страха, что он больше не вернется, а может, необъяснимой обиды, что он покинул меня, хоть я и знала уже, что не он руководит процессом, когда ему являться. Данко рассказал, что иногда наступают периоды какого-то забытья, когда минуты и даже часы выпадают из временной шкалы, образуя странные разрывы хронологической линии. Один раз даже случилось, что за исчезнувший промежуток времени успели смениться жильцы. Для него же такой разрыв проносился как секунда. Но бывало и так, что он оказывался в непонятном месте, окруженный со всех сторон пустотой. Вокруг стоял тихий и беспрерывный шум, как из поднесенной к уху ракушки, и ничего долго не происходило, а потом зрение и слух возвращались. Не менялось только одно — нахождение в квартире, ставшей его личным адом.

Умирая от желания спать, почти на ощупь, с закрытыми глазами я добралась до постели и, свернувшись комочком, сразу же отключилась, несмотря на бьющее через окно яркое утреннее солнце. Не осталось сил даже задернуть шторы. Зато мне теперь было известно самое важное — то, что должно было спасти Данко из заточения. И уже на завтрашний день у меня были грандиозные планы по розыску пропавших вещей. Незавершенное дело мне подсказал сам Даниил.

— Я-то знаю, что меня держит! — бодро сказал он, когда я обрисовала ему в общих чертах историю с бабушкой Зоей. — Точно знаю. Если меня здесь держит незаконченное дело, то ответ уже есть! Лишь бы на самом деле проблема была не в каких-то моих дурных поступках, о которых я тут размышлял долгие годы, но так и не придумал, за какую из моих мелких пакостей можно было бы так наказать человека.

— Ты много пакостил по-мелкому? — улыбнулась я.

— Да я даже не знаю, можно ли так это назвать. Когда-то в детстве у школы гоняли с ребятами в футбол, и меня угораздило мячом разбить окно на первом этаже. Но с кем не бывало? Я тут очень многое в уме перебирал, все думал, что упустил, вдруг большое горе кому-то принес? Но самое криминальное, что смог вспомнить — это как мы с одноклассниками пацанчика одного буллили… То есть у нас это называлось доставать или травить. Но я ж ученый, все эти годы новости слушал, телевизор смотрел, новым слэнгом обзаводился…

— Ого, — удивилась я. — Ты следил, как все развивалось и как менялся мир?

— О, да, — мрачно кивнул Данко. — Мне из развлечений только это и оставалось. Книги еще с удовольствием читал, но только очень трудно это делать, если кто-то читает быстрее тебя. Сам-то я перевернуть страницы не могу. Ну и выбора тоже никакого. Бери, что дают. А уж сколько телепередач мне пришлось пересмотреть против своего желания! Один съемщик иностранные языки учил — мне за компанию пришлось, другой сериалы смотрел, третий — исключительно криминальные хроники. Хуже всех была тут одна жиличка, которая постоянно крутила какие-то слезливые женские мелодрамы, просто бесконечные! Читала исключительно любовные романчики в таких маленьких мягких книжечках, где на обложке обязательно мрачный мачо и нежная девица. А слушала только галимую, низкопробную попсу. Ты же понимаешь, для сердца и слуха истинного рокера это было просто пыткой! А еще кто-то тащился от шоу колдунов. Вот уж тут я угорал, находясь по эту сторону, сколько же там притворства и вымысла, особенно про общение с умершими. Тебе, кстати, надо в это шоу податься, ты их всех там победишь сразу!..

— Нет уж, спасибо, я плохо переношу публичность, — испугалась я, с ужасом представив себя в роли экстрасенса на телевидении.

Мысли Данко, который впервые за долгие годы обрел слушателя, метались с одного на другое, разговор постоянно менял тему, и было непросто за ним уследить, но я не могла себе позволить его прервать. А впрочем, мне было даже интересно узнать из первых уст о непростой жизни умерших, хоть и звучит это как каламбур. Ведь если вдуматься, еще неизвестно, кому тяжелее живется — людям в доме с привидениями, или привидениям в одном месте с людьми.

— Так что там с буллингом? — напомнила я.

— Ах, да. Мы обижали парнишку ни за что, просто казалось это смешным. Если только это и можно назвать моим дурным поступком. Меня еще тогда только-только в пионеры приняли, а я вел себя явно не по-пионерски… Но мы, как чуть подросли, с этим парнем потом хорошенько подрались, и я позволил себя победить, а потом, ты не представляешь, мы подружились!

— Вот это поворот! — ахнула я.

— Да, так бывает! — гордо подтвердил Данко. — Прояснили все в кулачном бою. Мне с тех пор даже в книгах и кино такие сюжеты стали нравиться, когда бывшие враги сходятся и когда жертва прощает обидчика, а тот винится. Ну, всякое такое… Так что, я уж не знаю, если он меня потом поколотил и простил, считается ли, что я без наказания остался и меня именно за это потом в четырех стенах заперли?

— Мне кажется, нет, — подумав, ответила я.

— Ну, вот и мне так кажется. Поэтому я уверен, все дело в музыке! В моих записях, которые потерялись. Они были многим тогда очень нужны. И, если ты их найдешь и отдашь, кому надо, может быть, я наконец обрету покой?!

— А ты хоть примерно знаешь, где искать?

— Да я точно знаю! — радостно сказал Данко. — Хотя с тех пор много воды утекло, конечно. Но откуда начинать, я подскажу.

В девяностые годы прошлого века Даниил Самарин был начинающим, но подающим большие надежды рок-музыкантом. Перепробовав несколько музыкальных коллективов, он собрал собственную команду и стал ее лидером и вокалистом. Почти все песни были написаны на его стихи. Он же сочинил большую часть мелодий и сам создавал к ним красивейшие аранжировки, пел и аккомпанировал себе на электрогитаре. Кроме него в группе был стандартный набор участников: соло-гитарист, басист, клавишник да ударник.

— Первым нашим названием было «Каменный цветок», — рассказывал Данко.

— Как красиво…

— Ага, а ты поняла, почему?

Я покачала головой.

— Ну, как же? Я же Даниил! Данила-мастер, из сказки про каменный цветок! Но тогда мы подумали, что придется тексты подбивать соответственно тематике, что-нибудь сказочное, легенды какие-то. А у нас уже и песни другие совсем были, да и к музыке нашей сказки не особо катили… И мы назвались «Сердце Данко»!

— Горящее сердце! — чуть не вскрикнула я, вспомнив красочную и немного жуткую наклейку. — Это твоя гитара?

— Ага, — кивнул он и печально добавил: — И мое сердце… Которое должно было осветить всем дорогу. Но…

Он замолчал, кусая губы. Длинные красивые пальцы с облупленным черным лаком на кончиках ногтей нервно сжимались до судорог в кистях. Мышцы под татуировками на предплечьях ходили ходуном. Я вдруг почувствовала, что та история, несмотря на давность событий, до сих пор причиняла ему острую боль. Несбывшаяся мечта. Он уже стоял на ее пороге, видел проблески будущей славы, слышал звуки фанфар… И в шаге до ее осуществления его убили. В тот день, который должен был стать жизненным поворотом на сто восемьдесят градусов, а на деле вырулил в могилу.

В тот день он вернулся домой с концерта в эйфории. Душа пела от счастья. Это был какой-то проходной концерт — сборная солянка из начинающих рок-музыкантов, которых в те времена было очень много. Молодые коллективы, играющие в духе heavy-metal, чтобы заявить о себе, исполняли по несколько песен по московским клубам.

— «Калипсо», «Форт-Росс», «Р-Клуб»… — Данко перечислял мне их названия, мечтательно закрывая глаза.

Участники раздавали друзьям флаерсы на вход в тот или иной клуб со скидкой. В зале было невозможно дышать от сигаретного дыма и алкогольных испарений, там было грязно, тесно и очень шумно. Многие группы так и оставались лишь в памяти друзей или мутными снимками на афишах и флаерсах тех клубов, никуда не пробиваясь дальше, даже единственной песенкой на радио. Но в тот день счастливая звезда засияла команде под названием «Сердце Данко».

— Мы только отыграли, еще такие все на взводе. Я чуть голос в тот раз не сорвал, ну из кожи вон лез просто, старался. И подходит ко мне один очень известный в тех кругах человек… — Данко замолчал, наморщив лоб, затем махнул рукой. — Забыл я, как его звали. Я столько уже всего забыл. Знаешь, я за все эти годы постоянно сочинял песни, но они тоже не остаются надолго в памяти. Самое страшное, я и старые уже скоро забывать начну…

— А та, что ты пел сегодня, это старая или новая? — тревожно спросила я. Песня показалась мне настолько красивой, что у меня защемило сердце от мысли, что он ее скоро совсем забудет, а ведь он и так сильно сбивался.

— Это из новых, — с тоской ответил он. — Она тебе понравилась?

— Очень. Ты можешь мне надиктовать все, что помнишь, — предложила я. Лицо Данко просветлело. — И даже новое, что сочинишь. Я запишу и сохраню.

— Спасибо! Но если найдешь мои старые записи, это и не понадобится. Так вот, — продолжал он. — Он дал мне свою визитку, и сказал, что собирается записать нас в профессиональной студии. Даже полистал мою тетрадь со стихами, а я ж ее везде таскал с собой, все надеялся, что случай представится. И вот оно случилось! Он расхваливал музыку и мой вокал и сказал, что нас ждет крутое будущее. Что из нас получится вторая «Нирвана» местного пошиба. Что мы переплюнем по драйву «Короля и шута»! Что потенциал заложен мощный и что именно ради нас он сюда сегодня приехал и оценил. В общем, не зря я так глотку рвал.

Он остановился перевести дух. Глаза, полные ностальгических слез, смотрели куда-то вдаль. Может, вслед ушедшей мечте, которая поманила его, пообещав известность и множество фанатов. За окнами начало светать, бледные тени пугливо прятались по углам. Я украдкой рассматривала лицо Данко, и в предрассветной дымке стало лучше видно его уставший, затравленный взгляд. Мне казалось, что я его знаю уже очень давно: он был простой, открытый, добрый. И мое сердце вновь и вновь щемило от жалости.

— В общем, поехал я домой в тот раз, а ребята праздновать пошли: я им, конечно, все рассказал. Они, само собой, меня звали в кабак, но я хотел с Лесей, с женой моей, это дело отметить.

— С женой?! — изумилась я: разгульный образ жизни рок-музыканта девяностых никак не вязался у меня в голове с семейной идиллией.

Мое сильное удивление его рассмешило, но в смехе просквозили металлические и какие-то горькие нотки.

— Ну да, я был женат. И очень ее любил. Она и на концерты наши ходила, и музыку слушала, но в тот раз не смогла присоединиться, задержалась с клиенткой. Леся в салоне красоты работала, иногда допоздна. Когда я домой приехал, ее еще не было…

Он будто сбился с повествования, потерял нить рассказа, встал и принялся ходить по комнате. Зачем-то снова подошел к гитаре, несколько раз провел туда-сюда рукой сквозь гриф, словно проверяя, не изменилось ли что за последнее время. Затем снова уселся на диван.

— До дома меня друган подвез, вот он как раз на концерте был, хотя, в принципе, спокойно к музыке относился. Но просто мой очень хороший кореш, с давних лет…

— Это не тот, кого ты травил, а потом подружился?

— Что? А, нет, — усмехнулся Данко. — Другой. Хотя с этим в юности тоже махались, бывало… В общем, подвез он меня на своем жигуленке, а я буквально потерялся от счастья, хоть и не пил же почти! Просто по рюмашке раздавили с командой, и я их отправил дальше тусоваться, а сам домой заторопился, радостную весть любимой повез. И вот Санёк меня, значит, доставил, я домой зашел, туда-сюда, хватился, кофр с гитарой есть, а сумку со записями в машине забыл! Вот, как есть, все материалы для нового альбома, и демо-запись с репетиции, и ноты, и стихи. В общем, самые ценные мои сокровища! Я другу названивал, названивал, ну понятно, что на домашний телефон, мобильных-то не было. Наконец он взял трубку. Ору ему, мол, Санёк, я у тебя сумку забыл, лошара! А он мне в ответ — не, братан, я уже водяры накатил прямо в машине у подъезда. Не поеду сейчас, стремно. А я ему, мол, да не волнуйся, завтра сам заскочу, без проблем. Главное, забери ее из машины. Он сбегал и забрал, потом отзвонился даже, что все в порядке. Так она у него и осталась, — вдруг глухим голосом закончил Данко.

— Почему? — поразилась я. Данко пожал плечами. — Это мне, значит, к нему нужно обратиться?

— Да. Если он жив еще, конечно. Поддавал даже в то время сильно. Не знаю, конечно, что он с моими записями сделал. Но след надо брать оттуда.

Даниил никак не мог дождаться жену, чтобы отметить с ней потрясающее событие, хотя время было уже позднее. Он уже извелся, бродя из кухни в комнату и обратно, пока не обратил внимание, что бутылка дорогого вина, которую они с женой хранили для какого-то особенного случая, откупорена. Ну, тут уж сам бог велел, решил Данко, и налил себе бокальчик, затем второй. Подумал, что жена не обидится, раз сама на стол все выставила.

— Дальше — провал, ничего не помню. Просто пустота какая-то… — произнес посмурневший Данко, задумчиво глядя в одну точку. — Даже вкуса не почувствовал.

Следующий момент для Даниила стал самым кошмарным, потому что вначале осознать то, что он увидел, было невозможно, непостижимо, это было за пределами человеческого понимания. Он будто смотрел сверху из дальнего угла комнаты и видел себя со стороны лежащим на собранном диване без признаков жизни. Одна нога была согнута, вторая — съехала с дивана и касалась пяткой пола. Голова как-то неестественно была повернута вбок, и застывшие, остекленевшие глаза смотрели в одну точку сквозь приоткрытые веки. Грим размазался по совершенно белому, бескровному лицу, в черной от помады прорези рта поблескивали зубы: зрелище было настолько жутким, что Данко сам себя испугался. Но самое страшное и недопустимое — из локтевого сгиба левой руки торчал шприц.

Притулившись на краю дивана подле него сидела жена, в расстегнутой демисезонной куртке, с проводным телефоном на коленях и, рыдая, что-то кричала в трубку. Не сразу он разобрал, что она вызывала скорую, причитая, что у ее мужа, кажется, случился передоз.

— Вот это то, чего я не мог никак понять! — шептал в исступлении Данко, дойдя до этого момента истории. — Я был чист уже многие месяцы! Я избавился от этой дряни, и в доме у меня ее быть не могло. Давно уже все спустил в унитаз, выкинул иглы. Для меня настолько музыка важную роль играла, мои ребята, мой коллектив! Я просто не мог бы их подвести. Я этого не делал! Да, признаю, когда-то баловался, и это уже становилось проблемой, но я вовремя остановился, справился, полностью завязал, и Леся об этом знала. Она еще так мной гордилась!..

Но жена, как ему показалось, почти не удивилась тому, что Даниил снова взялся за старое. Санитарам скорой она дала понять, что муж ее наркоман и происходящее — в порядке вещей, и они констатировали смерть от передозировки. Данко пытался кричать, что это неправда. Он махал руками перед лицами врачей, мол, вот же я! Я этого не делал! Но его безжизненное тело увезли, а он остался там. Жена почти сразу куда-то уехала и в квартире с тех пор появлялась редко. Только на похоронах, да на поминках показалась. Ну а как все сроки прошли, увидел Данко, как вернулась она в квартиру с соло-гитаристом его группы. Он сначала подумал, что решили еще раз помянуть, как близкие люди, а они вместо этого весь дом перевернули — искали что-то. Оказывается, те самые записи. Санёк-то, у которого сумка осталась, хоть и знал, что Даниил умер, вещи его так и не привез.

— Ума не приложу, почему, — сокрушался Данко. — Хотя я даже рад был. Лишь бы Леське не достались. Это ж они сговорились с Коляном, с гитаристом нашим. Он, оказывается, надеялся меня из группы выпереть — это меня-то, который ее основал! Хотел забрать записи, присвоить славу, а заодно и жену мою. Хотя он, как выяснилось, ее частенько и до моей смерти присваивал. — Голос Данко переполнился ядом и ненавистью, которые, видно, не истощались со временем, а только крепли, как хорошее вино. — Они, чтобы не спалиться, выждали все сроки, которые там по этим обрядам поминальным положены, а потом все искали, искали, чуть ли мебель мягкую ради этого не взрезали, едва паркет не разобрали! А позже умаялись, видно, да разлеглись на нашем же брачном ложе. Я хоть на кухню сразу сбежал, руками уши затыкал, но все равно все их ахи, вздохи и стоны слышал. Ну а потом они не раз еще в этой квартире встречались с той же целью, пока жена ее не продала. Но пока они там бывали, я и узнал, что она заранее в бутылку с вином подсыпала убойное снотворное, вот что меня и срубило-то сразу. Была уверена, что я на радостях не удержусь, чтобы не попробовать. А после, оказывается, Колян приходил, открыл дверь дубликатом ключа, что она ему сделала, перетащил меня на диван, жгут затянул, да вбаянил мне смертельную дозу. Вот и все. На этом и окончилась моя музыкальная карьера.

Как же, наверное, странно и тяжко было Данко впервые за столько лет рассказывать о своей трагедии. Он его радостного настроя не осталось ни следа, лицо осунулось и как будто состарилось, взгляд стал тяжелым.

— Я до сих пор недоумеваю, — пробормотал он, — если не любила, если только притворялась… Раз настолько был не мил, ну, неужели развестись не могла? Я же не тиран какой-то был, отпустил бы. Почему на поводу у него пошла? Правда, квартира бы мне досталась при разводе, я ее до свадьбы в наследство получил, а так — ей…

— Квартира в центре Москвы, — мрачно констатировала я.

— Ну, это меняет дело, — так же мрачно сострил он и добавил с невыносимой тоской: — А теперь я застрял здесь не могу даже гитару в руки взять. И музыку мою никто так и не услышал. Я ведь поначалу грешным делом даже надеялся, что Санёк с корыстной целью себе ее оставил, решил присвоить. Думал, что или продаст моим же, или еще что-то придумает. И вот я все пытался хоть какую-то новость услышать или в газете, что жильцы приносили, прочесть. Как только кто радио включал, тут же бежал слушать, вдруг где заиграет… Но нет. Как ластиком стерли имя Даниила Самарина, и «Сердце Данко» так и не зажглось.

Дрожа от бессильной, глубинной ярости на незнакомых мне людей, что так поступили с близким человеком, что сотворили такое предательство со своим доверчивым товарищем, я поднялась с дивана. Я чувствовала, как пылают щеки.

— Я все сделаю, чтобы найти твою музыку, — торжественно и тихо пообещала я, протягивая к нему руки. — И добьюсь того, чтобы ее услышали.

Данко тоже встал, осторожно взял мои ладони в свои, словно опять не веря, что может ощущать прикосновения, и долго стоял, склонив голову. Комнату уже полностью заполняло летнее утро, за окнами верещали воробьи. Мне до чертиков хотелось спать и одновременно не хотелось, чтобы Данко уходил, но как только он отпустил мои руки, а я прикрыла глаза, что-то спрятало его от меня. Может, он снова попал в то самое забытье, в которое его периодически утягивала невидимая сила. Мне оставалось лишь надеяться, что удастся найти его музыкальные сокровища и передать тем, кто был их достоин. И тогда Данко сможет освободиться из этих ненавистных для него стен.

Потоптавшись на пороге, я протянула руку к звонку. Как обычно, общаться с мертвыми в подобных ситуациях мне казалось проще, чем с живыми. Легенда, которую я подготовила для разговора с Саньком, товарищем Даниила, забравшим себе сумку с записями, представлялась мне сейчас шитой белыми нитками, но отступать было поздно. Я ж себе поклялась перевернуть мир, а музыку Данко найти.

Дверь открыл щуплый мужичок лет шестидесяти с одутловатым, морщинистым лицом и припухлыми веками. По носу и щекам были разбросаны бурые веточки кровеносных сосудов. Квартира за его спиной выглядела довольно опрятной и чистой, неприятных запахов оттуда не доносилось. Взывая к высшим силам, к существованию которых я с определенного времени склонялась, чтобы это был не какой-то случайный алкоголик, а именно тот самый поддающий друг Даниила Санёк, я поздоровалась и спросила:

— Вы Александр?

Хозяин квартиры нерешительно кивнул. Неужели это был он? Как-то просто, слишком просто.

— Егоров Александр? — на всякий случай уточнила я, а мужичок сморщил и без того похожее на скомканный носовой платок лицо.

— Ну да, это я. Только мне ничего не надо, ничего покупать не буду, ничего не подпишу, в секту тоже не вступлю, код не скажу и собутыльников мне не надобно, в одиночку надежнее, — заученной скороговоркой пробубнил он, недобро ухмыляясь.

— Да я не за этим. У меня к вам важный разговор.

Он продолжал стоять в проходе, не шелохнувшись, с таким же недовольным лицом, явно готовый к отпору.

— Вы помните Даниила Самарина?

— Дэнчика? — удивился мужичок, выпрямляясь. Его лицо немного разгладилось. — Ну, как же, помню, конечно. Светлая ему память… А причем тут Дэнчик? — спохватился он.

— Я его дочь. Хотела с вами поговорить. Вы же дружили?

— Что за брехня? Какая на фиг дочь? — С Санька вмиг слетела сентиментальная растерянность, охватившая его при упоминании Данко, мутные глаза в заплывших веках стали колючими.

— Какая-какая, блудная! — грубовато ответила я и подумала, не стоило ли все же применить прежнюю тактику, честно сказав о явлении мертвого Данко? Но тут очень сложно было угадать реакцию. Вон мужик про секту упомянул сразу. Может, еще раньше прогнал бы, если бы стала о призраке рассказывать.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, — недружелюбно сказал он. Его взгляд выражал откровенную неприязнь. — Не было у Дани дочери, бездетным он помер, как же не стыдно?

Он в сердцах сплюнул.

— От жены не было, это верно, — упрямо сказала я, придерживая на всякий случай дверь рукой, чтобы не захлопнул перед носом. — А от другой женщины была.

— Да не было у него, он бы мне сказал! — возмутился Санёк, и я уловила крошечный отголосок сомнения в его голосе.

— Так он и сам не знал! — очень натурально вспылила я и мысленно вручила себе малюсенький «Оскар». — Мама ему так и не призналась! Она и мне говорить не хотела, но вот на старости лет что-то раз размякла и все рассказала.

— Че, на полном серьезе? — мужичок выглядел озадаченным.

У меня на языке вертелись слова вроде «да истинный крест», «зуб даю» или, хуже того, «да бля буду» — сама не знаю, где я подобного нахваталась — но я смолчала. Он отступил на пару шагов вглубь квартиры. Я испугалась, что он собирается ретироваться, но он, внезапно сдаваясь, прищурился — наверное, оценивая степень моей опасности — и сделал неуверенный приглашающий жест рукой.

— Ну-ка, зайди.

Разволновавшись, я дрожащей ногой переступила сточенный временем деревянный порожек и огляделась. Мне не показалось — в квартире и правда было чисто. Простенько совсем, но аккуратно.

— Что-то ты совсем на него не похожа, — снова с сомнением процедил он, прикрывая входную дверь и бесцеремонно разглядывая меня во все глаза.

— Мне трудно сравнивать, я его не видела, — ответила я. — Мама все фотографии еще в моем детстве порвала и выбросила. Знаю, что у него карие глаза были, а я в маму, поэтому у меня серые. А волосы вообще-то каштановые, как у папы.

— Верно, каштановые. Добротные такие волосья, густые, ухоженные, как у бабы прям. Мы еще ржали с этого. А глаза, значит, карие, да?.. Надо же, а я и не помню, — прокряхтел вдруг, расплывшись с умилением, Санёк, и на его затуманенные глаза набежали слезинки. — Давно я Дэнчика не вспоминал. Пропащая душа… Да ты входи, входи. Я, правда, тебе еще не верю, — строго предупредил он. — Но мало ли. Вдруг не врешь.

Мне стало стыдно, однако вариантов не было. Если сейчас я скажу правду, он меня без слов вышвырнет. А может, и со словами, которые похлеще, чем «бля буду». А Санёк тем временем проводил меня на кухню и усадил за щербатый, но чистый столик.

— Ну, давай, выкладывай, каким образом у друга моего старинного вдруг дочь нарисовалась, о которой я не знаю, и с какой целью ты вдруг ко мне заявилась.

— Ну, ясное дело, с какой, — огрызнулась я. — С корыстной, конечно.

Санёк ошарашенно похлопал глазами. Я доверительно улыбнулась.

— Я знаю, что у папы были стихи и песни, и они потерялись. Точнее, может, и не потерялись. Он маме звонил перед смертью, сказал, что вам их отдал. Но она и слышать его не хотела и, конечно, за записями не приходила, даже когда узнала, что он умер.

Мужичок почесал плешивый затылок. Я понадеялась, что прозвучало достоверно.

— Что значит, мне отдал? Мы с твоей мамой знакомы разве?

— Нет. Он сказал, что все у Саши Егорова. У Санька, точнее. Да, так и сказал, мол, я их Саньку отдал.

У того самого Санька внезапно задрожали губы.

— Черт, он как чувствовал, что нужно спрятать записи, — забормотал он. — Что-то чуял перед смертью, значит, раз о другой женщине вспомнил вместо жены. А я всегда эту змеюку не любил, не подходила она ему.

— Вы про Олесю? — поерзав на стуле, спросила я и порадовалась, что Данко осыпал меня накануне такими подробностями, а у меня получилось их удачно ввернуть.

— Про нее, стерву, да. Он простой был парень, конечно. За плечами всего лишь ПТУ, все дела. Автослесарем подрабатывал, музыке даже специально не учился, самоучка. Смотрел на Леську снизу вверх, как на идола. А она из хорошей семьи, какой-то вуз мудреный закончила, вся такая из себя… И якобы поддерживала Даню и все его начинания. А я вот ей никогда не верил. Но разве ж ему скажешь? Он кроме нее да еще вот музыки ничего и не замечал в жизни. Ради них с иглы слез, это они ему помогли справиться — музыка да любовь. А оказалось, что все зря было. Не понимаю я, как он так. Когда мы в тот вечер после концерта расстались, он был на таком подъеме! Ему ж пофартило наконец! И с чего он вдруг опять в это болото полез? А? Ты сама-то как думаешь?

— А если все подстроили? — ляпнула я, не выдержав, и Санёк побелел лицом. Глаза аж прояснились и стали страшными.

— Ты что-то знаешь? — От его голоса меня пробрал ледяной холод, я по-настоящему испугалась.

— Да откуда? Просто не хочется думать, что мой отец вот так вот, на самом деле…

— А хочется, чтобы космонавтом был, да? Или героем-полярником? Так небось тебе мамаша поначалу рассказывала?

Я, насупившись, промолчала. Как бы мне сейчас ни было противно от собственной лжи, тактику я выбрала удачную. Он мне верил. А Санёк уселся напротив, затем, не вставая, потянулся было к кухонному пеналу, и я предположила, что там у него стояла заначка. Затем махнул рукой: передумал.

— Как же жалко парня, — тоскливо сказал он, подперев ладонью голову. — Даже не узнал, что дочка у него была. Может, все было бы иначе. Эх, что ж твоя мама натворила, смолчала…

— А ей что, надо было в семью их лезть? Она и так глупость сделала, а ломать чужую судьбу не хотела. Вот и ушла в никуда. И жить им не мешала. Думаете, ей было в радость с женатым мутить? Или дочь в одиночестве растить?

— Прости, это я так уже, ворчу. Просто подумал, как могло обернуться. Значит, не видела своего батю никогда? Хочешь поглядеть?

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью.

— Сиди тут, я сейчас.

Санёк поднялся и скрылся в комнате, а я, клацая зубами, озиралась по сторонам. Очень скоро он вернулся со старой коробкой из-под обуви.

— Вот у меня тут все, и Дэнчик тоже есть.

Он принялся перебирать в коробке старые фотографии, по большей части черно-белые, но попадались и цветные. Наконец, отобрав штук пять, он сунул мне их в руки.

— На, изучай.

На первой карточке на фоне обшарпанной, разрисованной углем бетонной стены в вальяжных позах стояла компания молодых ребят — в косухах и узких черных джинсах, и все, как один, с всклокоченными длинными волосами. Я сразу же узнала Данко — он стоял в самом центре в забавных очках-блюдцах с поднятыми вверх черными стеклами. Здесь он был моложе и без грима — с чистым, открытым взглядом теплых карих глаз. Я впервые увидела его улыбку — искреннюю, широкую, добрую. На следующем снимке он был рядом с товарищем, похоже, это был как раз Санёк. Здесь у Данко была та же открытая, чудесная улыбка. На картинку что-то капнуло, и я поняла, что у меня текут слезы.

— Эй, ты, нюня какая, не заливай фотографию, это ж не как сейчас на телефоне, испортится же!

Я поспешно отодвинула снимки подальше от лица.

— Вот мать твоя все же не права. Ну почему сразу не сказала, зачем карточки порвала? Ну, понятно, ей так было легче. Но о ребенке она подумала? Эх, ну что за бабы!.. Хотя Леська… Ай, да ну ее.

— А что Леська?

— Не нужно тебе это знать, — отрезал Санёк, и я почему-то сразу подумала, что дело касалось ее отношений с гитаристом. Возможно, потом они уже и не скрывались. Слушать об этом мне действительно совершенно не хотелось. — Я только одно скажу — я так и не вернул записи, потому что не хотел, чтобы Леське они достались.

Я перебирала снимки, разглядывая своего «отца». Меня удивляло, почему я так остро чувствую несчастье призрака, почему оно так во мне откликается. Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.

— Так а тебе-то зачем записи? — спросил вдруг Санёк. — Что ты с ними будешь делать?

Я решила, что здесь можно ответить почти честно.

— Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. — Санёк вздохнул. — Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.

— Ясно. — Он помолчал, словно раздумывая. — Как тебя хоть зовут-то?

— Уля. Ульяна.

— Ульяна Данииловна, стало быть, — хмыкнул Санёк. — Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли — здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…

— А его группа? Вдруг они бы снова собрались?

— Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…

Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.

— Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет — уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать — я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!

Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.

— Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…

— Что, можно?! — воскликнула я, хватая снимки.

— Да бери уж.

Волоча на плече тяжелую ношу — сумку с сокровищами моего «отца», я наконец свернула на узкую асфальтовую дорожку, ведущую к дому, но домой не пошла, а отправилась в тенистый скверик и села на деревянную лавку под липой.

Народу во дворе не было, в моей пятиэтажке одно за другим зажигались окна. Поездка заняла у меня много времени. Санёк жил в десяти минутах от станции метро «Планерная». Пока доехала, пока нашла, поговорила… Вернулась я только к вечеру, когда стало темнеть. В неверном свете гаснущей зари и желтых фонарей я принялась осматривать содержимое сумки. Мне не хотелось делать это в квартире, на глазах у Данко. Это были песни, которые он хотел явить миру, и при этом в его вещах было что-то слишком личное, и мне было неуютно и неловко. Но мне очень нужно было узнать, что хранилось столько лет втайне от остальных. За чем так гонялись пресловутая Леська и Колян? Ради чего они пошли на убийство? Надо же, у жены-то рука на самое страшное не поднялась, за нее все сделал ее любовник, а она только снотворное подмешала. Якобы и не нагрешила…

Я снова задумалась, почему мне было так больно за Данко? Ведь я же его спасала, и конечной целью должно было стать освобождение. Записи были уже у меня в руках. Объемная плоская сумка из черной плащевки сейчас лежала на коленях. Увесистая, главным образом, из-за нотных тетрадей. Еще там были блокнот, кассета в исцарапанной пластмассовой коробке и пачка смятых брошюр, которые Санька назвал флаерсами, с рекламой концерта в клубе «R-Club», датированных пятым апреля. На них была плохо отпечатанная эмблема: желтый круг, внутри которого длинноволосый рокер с гитарой вскидывал вверх руку в призывном жесте.

Не исключено, что получив эти материалы, я уже все сделала. Возможно, Данко сейчас ждал меня, чтобы проститься, потому что его отпускали на покой. Вдруг достаточно было просто отыскать пропавшее? Ведь в истории с бабушкой Зоей тоже не была поставлена жирная точка, но счастливая старушка уже откуда-то знала, чувствовала, что дальше все пойдет, как надо. А если и сейчас будет так же?

Но почему же тогда так жжет в груди, почему горит и изнывает сердце, обливаясь расплавленным металлом? Не потому ли, что это — не истинное спасение? Я не спасла человека от смерти, не отвела от края пропасти. Он все равно умер, и это уже не изменить. А как долго он страдал! Мой скромный вклад лишь позволит ему прекратить эти муки, но не вернет непрожитую жизнь, отобранную и разбитую мечту, растоптанное счастье, украденный талант. Я так, слабое утешение, легкое обезболивающее, притупляющее адские муки, но вовсе не панацея. Он все равно уже мертв, и, даже если его музыку услышат люди, сам он не сможет насладиться, услышать их отклики и испытать счастье признания. Вот, наверное, отчего так болела моя душа.

Я с трепетом откинула клапан бокового кармана, державшийся на липучке, и, сунув внутрь руку, вытащила кассету. Покрутив ее в руках, отложила на лавочку — пока мне ее не на чем было слушать, и я даже не была уверена, что разберусь, как это делается. Расстегнув широкую молнию, я по очереди достала ноты, пачку флаерсов и наконец выудила исписанный размашистым почерком блокнот со стихами Данко. Несколько последних страничек были разрисованы горящими сердцами. Наверное, он пытался придумать логотип группы.

Возможно, Данко предпочел бы сам показать мне лучшие из песен, но я не смогла удержаться.

— Два стихотворения — и все, — пообещала я себе, открыв тетрадь наугад примерно на середине, с неприятным ощущением, что лезу украдкой в чей-то очень личный дневник. — Просто, чтобы понять.

— Что, так и сказал? — грустно спросил Данко, выжидающе глядя на меня.

— Так и сказал, — ответила я. — Ему не интересно.

Еще один огонек надежды погас в его глазах. Я только что закончила рассказывать, как встретилась с человеком, который в далеких девяностых стучал на ударных в группе «Сердце Данко» и верил в их общую мечту. Сейчас он жил обычной жизнью работающего пенсионера, был еще крепок и бодр, имел двоих детей и троих внуков, дачу в Подмосковье и домик в Болгарии, и если от чего-то и был далек, так это от музыки, по крайней мере от той, которую мог бы создавать сам.

О том, что бывший барабанщик, помимо всего прочего, еще и нелестно выразился в адрес своего безвременно почившего друга Даниила, я решила промолчать. Никакой смысловой нагрузки его грубости не несли. Он, хоть до нашей встречи и не вспоминал о той истории, до сих пор был уверен, что Данко всех подставил своим внезапным срывом.

— Кинул он нас всех! Так сиюминутного кайфа захотелось, что на всех наплевал, — сквозь зубы произнес он, вороша в памяти события тридцатилетней давности. — Мало того, даже записи, подлюка, куда-то задевал. Ни себе, ни людям. Уж я не знаю, может, его там депрессия накрыла или еще какие-то бури в душе кипели, а мы не замечали. Но он ни единым словом или делом на это не намекнул. Все шло хорошо, и на тебе… Блин, вот не хотел вспоминать, — выругался он. — Вы уж простите, что я так про вашего батю, но что есть, то есть. Эх, надо же, еще и дочь на стороне заделать умудрился, черт лохматый.

Легенду, которая успешно была опробована с Саньком, я решила использовать в разговоре и с остальными членами команды Данко, постепенно вживаясь в роль. Я все еще не теряла надежды заинтересовать бывших музыкантов записями Самарина.

— Но может быть, вашим детям или даже внукам это будет интересно? Они музыкой не занимаются? Вдруг им будет любопытно узнать, чем их папа и дедушка в юности увлекался?

— Да никому это не нужно, у детей своя жизнь, внуки из смартфонов не вылезают, музыка у них своя, зачем им это старье? — скривился барабанщик. — Все это было и прошло, так, глупое хобби, дурью мы маялись.

В итоге Даниилу я передала только его категоричный отказ и нежелание возвращаться вообще к этой теме. А еще у этого товарища я выяснила, что клавишника можно больше не разыскивать. Несколько лет назад он присоединился к армии несчастных, не переживших пандемию.

Второй найденный мною соратник Данко по группе — тот, что играл на басу — тоже не проявил ни крупицы заинтересованности. Либо я очень не вовремя заявилась, либо он решил, что я его пытаюсь развести, но мне показалось, что он не особо поверил в мою легенду про незаконнорожденную дочку. У этого человека сейчас был свой довольно крупный бизнес, опять же никак не связанный с музыкой. О Данко он гадостей не говорил, но мое предложение посмотреть записи и куда-то их применить встретил с большим удивлением и скепсисом, не пустил меня дальше порога и практически сразу выпроводил вон.

Так что, если дело Даниила Самарина можно было завершить, только дав новую жизнь его утерянным записям, то увы, ему суждено было навсегда остаться незавершенным, а несчастному призраку — томиться взаперти до скончания веков. Или до момента, как старую пятиэтажку определят под снос. Кстати, интересно, куда потом деваются эти бездомные призраки?..

Мы продолжали видеться по ночам. Уж не знаю, почему именно ночь становится временем разгула потусторонних сил, но Данко показывался только, когда на город падала завеса темноты. Я уже махнула рукой на то, что мне в ближайшее время не удастся выспаться, и пыталась хоть как-то компенсировать недосып днем по выходным.

Мы с Данко все пытались разгадать, в чем может заключаться его незавершенное дело, что является якорем, не позволяющим ему сдвинуться с места, но пока топтались на месте. Он много играл и пел, восполняя огромный многолетний перерыв в своем творчестве, а в перерывах мы разговаривали. Я рассказала ему о путешествиях во Внутрь и о ее обитателях, о занятных заданиях Ильиничны, напоминавших шпионские игры, о своих поисках ответов на вопросы и о встрече с Шушарой. Можно было не опасаться, что он кому-то проболтается или просто не поверит. Уж кто-кто, а призрак Данко верил в сверхъестественное, как никто другой.

— Слушай, — как-то раз начала я в желании обсудить очередную гипотезу. — А может, все дело в мести?

— Что значит — в мести?

— Когда я вытаскивала старушку, то ездила к той женщине, что была виновата в ее смерти. У нас с ней состоялся разговор, она и плакала, и винилась. Не потому, что я стала к совести взывать, нет. Просто она, оказывается, постоянно из-за этого мучилась, и жизнь под откос пошла, и радости она не нажила. Привлечь ее по закону уже было, конечно, невозможно. Но она обещала квартиру, которая досталась ей нечестным путем, завещать или подарить внучке бабушки Зои. Очень уж ей хотелось хоть как-то вымолить прощение перед смертью, хотя бы немного свою судьбу дальнейшую облегчить.

— И где тут месть? — Данко непонимающе поморгал.

— Ну, здесь и мстить не пришлось. Судьба отомстила, — растерянно ответила я. — Вот и стоило бы узнать, как там у них все прошло…

— А если эти двое прожили свои жизни счастливо? — угрюмо спросил призрак.

— Тогда, может, надо испортить? Что, если в твоем случае обидчиков обязательно нужно наказать самим?..

Лицо Данко стало непроницаемым и похожим на восковую маску.

— Если и в самом деле так, — бесцветным голосом заговорил он, — то тогда слишком несправедливо устроен этот мир, да все вообще. И нам это не побороть, ведь это значит, что нет никакого баланса. Кто-то совершает плохой поступок, но не получает возмездия, а удар принимает за него другой — сама жертва. То есть несчастная жертва, выходит, страдает вдвойне, а изменить ничего не может. Ведь далеко не у всех призраков есть свои личные медиумы. — Он невесело усмехнулся.

— Но у тебя он есть, — тихо сказала я. — И я могла бы что-то сделать…

— Нет! — с негодованием воскликнул Данко. — Даже думать об этом не смей! Только не такой ценой. Ты не должна на себя брать этот груз. Поклянись мне, что ничего не сделаешь им, если полезешь искать и узнаешь, что у них все хорошо!

Я в раздумьях молча кусала губы, но он принялся настаивать.

— Дай мне слово, что не возьмешь на себя грех, даже самый маленький. Я лучше останусь прозябать здесь, чем позволю тебе запятнать себя. Ну?

— Хорошо, я даю тебе слово, — выдавила я с неохотой.

— И вообще, не ищи их, не хочу знать, и не хочу, чтобы ты знала, — немного успокоившись, потребовал Данко. Я неопределенно кивнула.

Я его не послушалась. Хоть изначально я и сама не хотела ничего выяснять о парочке его убийц, теперь мне уже нужно было знать наверняка, как они прожили свои жизни и много ли радости принесло им их злодеяние.

К моему удивлению, найти информацию оказалось просто. Жена Данко фамилию не меняла, так и осталась Самариной, хоть и вышла замуж за того самого Николая, выждав определенные сроки: то ли, чтобы соблюсти приличия, то ли, чтобы не вызвать подозрения. Фамилию новоиспеченного мужа брать она по каким-то причинам не стала: может быть, поначалу, пока не убедилась в тщетности поисков записей Даниила, еще надеялась выехать на родстве с талантливым музыкантом. А может, ей просто не хотелось становиться Чипизубовой.

С горечью и злостью до скрежета зубовного я восприняла информацию, что в конце девяностых Олеся Самарина очень даже неплохо раскрутилась и жила припеваючи. Именно дорогая квартира, которую она заполучила после смерти Данко, явилась стартовым капиталом для ее бизнеса. Деньги от проданной квартиры она выгодно вложила в дело, которое ей было хорошо знакомо: она занялась салонами красоты, только теперь не как парикмахер, а как владелица. Затем к ее предпринимательской деятельности добавилось управление сетью отелей и рестораном, и какое-то время они с мужем жили буквально в шоколаде, не вылезали из-за границы, наслаждаясь отдыхом на элитных курортах, чемоданами скупая брендовые шмотки и разъезжая в баснословно дорогой тачке. От железного коня своего они и погибель приняли. Их красный «Феррари» где-то за кордоном попал в крупнейшую аварию с участием нескольких других машин, в результате которой авто Самариной, несмотря на повышенную безопасность и вопреки множеству краш-тестов, расплющило, как консервную банку. Салон оказался буквально всмятку. Гитарист, однако, чудом умудрился выжить, правда вряд ли это можно было бы назвать жизнью: теперь он влачил полностью овощное существование, опутанный трубками и проводами. А вдова Даниила Самарина погибла на месте. Я искренне надеялась, что ее призрак тоже где-то застрял, например, в той самой разбитой машине, и до сих пор торчит где-нибудь на свалке техники, не подлежащей восстановлению.

Но даже это было не важно. Главное, что возмездие все же свершилось и довольно давно. А стало быть, держало Данко здесь не это. И мы снова оказались в тупике.

Данко долго молчал, когда я пересказала ему всю информацию, что смогла накопать по гибели его бывшей жены. Сердце взволнованно заходилось от незнания: простит ли он меня, что я не выполнила его просьбу. Но Данко, похоже, думал не о моем своеволии, а о другом. Кажется, мы перебрали уже все возможные варианты его спасения, но все попытки оказались тщетными.

Я наконец нарушила затянувшееся молчание.

— Что, если все-таки я виновата? — проронила я со вздохом.

Данко удивленно повернулся ко мне.

— В чем? Почему виновата? Я не злюсь, что ты разыскала Лесю, наверное, я даже втайне надеялся, что ты не послушаешься, хоть и страшился узнать, что у нее все в порядке.

— Нет, я о другом, — сказала я и через силу добавила: — Я боюсь, что вдруг это я мешаю тебе уйти.

— Что? — растерянно спросил Данко. — Как ты можешь мешать? Ты помогаешь…

— Мне очень больно признаться, но какая-то часть меня слишком боится тебя потерять и не хочет отпускать. Внутри меня нечто эгоистично противится этому. И я подумала, что это я не позволяю тебе освободиться. Я не нарочно, но…

По губам Данко скользнула усмешка, глаза наполнились безысходностью. Он резко

отвел взгляд, устремляя его в никуда, и покачал головой.

— Если так рассуждать… — произнес он. — В таком случае, может, это я мешаю себе уйти?..

Хоть мы и пришли к выводу, что проверили все возможные способы освобождения Данко, он больше не выглядел удрученным, тоскливым или несчастным. Мы, наслаждаясь обществом друг друга, жили сегодняшним днем. Вернее, ночью. У Даниила теперь был доступ к любимому занятию — его музыке, и я делала все, чтобы продлить эти моменты. Как-то раз я даже принялась ему вторить, когда он исполнял песню, что больше всего мне запомнилась.

— У тебя хороший голос, — с удивлением и легкой печалью сказал Данко, будто ожидал от меня иного. — Есть одна песня… Она написана от женского лица.

Он смущенно помолчал, почти бесшумно перебирая струны, еле-еле касаясь их пальцами — так, что казалось, я не слышу, а, скорее, угадываю музыку на уровне подсознания.

— Так было нужно… по сюжету, — опустив длинные ресницы, пояснил он, и я подумала, что он когда-то сочинил ее для жены. — Вот бы ты ее выучила!

— Спой, пожалуйста, — попросила я, — и я постараюсь запомнить.

Данко заиграл неторопливым перебором на три счета. Мелодичная, протяжная песня напомнила мне старинный романс.

— А ты не сможешь отпроситься? Тебе отгул не дадут? — с наивным вдохновением, словно маленький ребенок, выпрашивал Данко, мечтая ускорить запуск нашего нового эксперимента.

— Я только устроилась, меня не отпустят, — с сожалением ответила я. — А если отпустят, это может оставить зарубочку на отношении руководства ко мне. Мол, на испытательном сроке — и уже гуляет. Потерпи, осталось всего два дня…

Сказав это, я тут же принялась мысленно сопоставлять важность своей работы, которая в любом случае была временной и уж точно не являлась делом всей моей жизни, с судьбой Данко, что могла зависеть от этих двух дней, и в итоге добавила:

— Но вообще я попробую, я уточню…

— Нет, нет, не надо! — Он замахал руками и принялся мерить шагами комнату. — Я такой эгоист, вообще не думаю, что будет с тобой, только о себе.

Данко чуть не плакал. Я видела, как он искренне расстроился от своей неосторожной просьбы. А я продолжала взвешивать, что значили эти два дня для меня и что — для него! И если кому-то кажется, что после ожидания длиной в тридцать лет каких-то два дня уже ничего не значат, то он сильно ошибается. Чем дольше ждешь, тем сильнее растягивается время. И когда ты видишь, что цель близка, лишь руку протяни, вот это самое крошечное расстояние начинает казаться непреодолимым.

А еще, я понимала, что Данко не столько торопил события, сколько боялся упустить шанс. Боялся очередного провала во времени, внезапного забытья, когда за мгновение куда-то исчезали дни, а то и месяцы. И, до сих пор не растеряв остатки человеческих суеверий, он, конечно, тревожился, что все случится именно во время ожидания — в эти «отложенные» два дня.

Данко мгновенно загорелся идеей, что пришла ко мне после сновидения с Шушарой и печатной машинкой. Кажется, он вложил все до последней крупицы остатки своей веры и надежды в эту последнюю нашу с ним затею, и у меня противно сосало под ложечкой от мысли, как переживет Данко, если и этот вариант не сработает. А идея была, мягко сказано, писана вилами по воде. Предположение, взятое с потолка, наобум, ни на чем не основанное.

Нам предстояла небольшая авантюра, сродни той, когда мы пытались выйти вместе из квартиры. Но только в этот раз Данко был предупрежден заранее. Если часть механизма можно было вытащить и привезти сюда, то стоило попробовать открыть портал здесь. Сбивчиво выкладывая Даниилу свои домыслы, я встретилась с его железной логикой и уверенными доводами.

— Ты же понимаешь, что это только догадки? — плаксиво мямлила я. — Когда мы пытались вместе выйти из квартиры, чем кончилось?

— В том-то и дело, — оживленно доказывал мне Данко, явно загоревшись моей задумкой, — что мы пытались выйти за пределы квартиры. — Он сделал акцент на слове «за». — А здесь, по сути, мы остаемся внутри. Тех барьеров, что удерживают меня и визуально совпадают со стенами, полом и потолком, на моем пути не окажется. Фактически, я просто сделаю пару шагов по комнате. Вдруг на этот случай у моих тюремщиков, волей которых я здесь застрял, нет никакого запасного плана?

Его рассуждения звучали очень стройно и логично. Что, если и правда в существующие порядки загробного мира никак не вписывался портал в параллельный мир? Просто потому, что этот вариант никому в голову не пришло учесть и даже подумать о нем. То была слишком длинная цепочка совпадений, чтобы воспринять ее как систему, а не случайность.

— Все равно это может быть очень опасно.

— Если эта прорезь в пространстве не спалит мне снова кожу, — Данко повертел почти сразу зажившими пальцами у себя перед лицом, — то значит, там безопасно.

— Но если все случится позже, внутри? — взмолилась я. — Это совершенно неизведанная территория!

— Значит, так тому и быть, — резко помрачнев, объявил Данко. — Лучше так. Честно, я больше не могу. Я готов к тому, чтобы кануть в небытие, не дождавшись этого «счастливого перехода», лишь бы только не прозябать здесь в безвременье. Знаешь, Курт Кобейн, один из моих любимых музыкантов, перед смертью написал: лучше вспыхнуть и сгореть, чем медленно тлеть. Теперь мне все стало ясно. И я готов исчезнуть, но только не тлеть… до скончания веков.

— Но я… — слова застряли у меня в горле.

А и правда, что я? Не смогу без него жить? Но мы и вместе не сможем…

Словно прочитав мои мысли, Данко продолжил меня убеждать:

— Ты же знаешь, что здесь ненадолго. И я даже не про кратковременность человеческой жизни. Закончится срок — и тебе придется съехать с этой квартиры. И все. Я тебя потеряю. И я не хочу больше проживать эти милые дни, зная, что скоро им все равно придет конец. Я не из тех страдальцев, любителей продлевать агонию, которых хлебом не корми — дай надышаться перед смертью. И да, я тоже не хочу… — он запнулся, и его голос дрогнул. — И просто не смогу… Не смогу быть без тебя, но только мое «без тебя» — это вечность. А ты… ты еще сможешь кого-нибудь встретить.

Произнеся эту трагически правдивую и от этого еще более душераздирающую речь, он отвернулся и уставился в ночное окно. Начинающая желтеть пышная ветка старой липы царапалась в стекло. За ней почти не видно было двора, лишь в просветы между листьями тускло светили фонари, но Данко стоял и сверлил взглядом темноту.

Меня душили слезы, на языке появилась горечь. Кощунственным казалось думать сейчас о том, что может быть кто-то еще. Я молча до крови кусала губы, качая головой. Зачем мне пришла в голову эта дурацкая идея? Зачем я вообще до такого додумалась? Зачем эта Шушара приснилась? Что, если он погибнет, пройдя через портал? Но что, если нет?

Вытерев слезы, я подошла к нему и крепко обняла сзади. Он накрыл теплыми сухими ладонями мои и глубоко вздохнул. Мне было слышно биение взволнованного сердца. И тогда я пообещала на выходных привезти сюда «печатную машинку». Но была всего лишь среда, и уже следующей ночью Данко начал сходить с ума, потому что никак не мог дождаться.

Вечером в пятницу такси высадило меня у калитки моего почти заброшенного домика на Шишкина, 19. Я давно тут не была — с самого момента встречи с Данко. Недавно сменивший последний летний месяц сентябрь уже принялся золотить листву и потихонечку стряхивать ее с деревьев. Начинало темнеть. Вечерний воздух наполняли пряные запахи сухой травы, осыпавшихся листьев и хвои, понизу тянуло первым осенним холодком. Лес тревожно шумел, где-то далеко раздавался паровозный гудок. Мне захотелось поскорее перебраться в уютную Внутрь.

В рюкзаке за спиной лежали ламинированные странички. Перейдя через портал, я, чтобы не терять времени, тут же принялась изучать схему извлечения «печатной машинки».

Меня ждало сильное разочарование. Я-то уже размечталась, что теперь не придется постоянно мотаться в такую даль, чтобы перебраться во Внутрь. Воображала, что теперь будет достаточно сделать два шага, чтобы попасть в прекрасное, любимое место. Но, как выяснилось, портативное устройство без материнского механизма способно было работать лишь непродолжительное время. Я так и не поняла, в чем тут была соль. Вроде бы существовал некий «магический заряд», который поддерживал активность печатной машинки, как я уже привыкла называть устройство. И через некоторое время ее использования он, как и любой заряд в аккумуляторе, иссякал. Срок автономной работы был всего лишь несколько дней. Так что мне предстояла нелегкая и не особо благодарная задачка — вытащить машинку, отвезти ее домой и, если получится, перейти вместе с Данко. Но вне зависимости от результата я должна была вскоре отвезти устройство обратно.

Пытаясь разобраться в чертежах и надписях, я уже пожалела, что заламинировала страницы, потому что покрытие блестело и отсвечивало, и на желтоватой, потемневшей бумаге старые буквы читались с большим трудом. А ведь мне еще нужно было вызубрить назубок все до единой подробности, ведь вытаскивать, возвращать и настраивать портал дома мне предстояло уже без шпаргалки, точнее, ориентируясь исключительно на схему.

Все же я нашла выход и, пару раз пройдя туда-сюда через портал, записала и грубыми набросками зарисовала по памяти обозначения со страницы инструкции. Однако на всякий случай постаралась заучить большинство операций.

Когда я закончила разбираться, куда что вертеть и в каком порядке нажимать, на дворе стояла глубокая ночь, в каморке было темно и промозгло. Лучше было отложить дальнейшие работы до утра. Тем более, что чем позже эту махину извлечь, тем дольше она сможет проработать. Я установила механический будильник во Внутри на семь утра и улеглась спать.

Если бы мне не суждено было найти тогда в лесу страничку с инструкцией, я бы никогда в жизни не догадалась, что из казавшейся монолитной панели, целиком покрывающей пол, можно вытащить практически самостоятельное устройство. Оно так органично вписывалось в его интерфейс! Все пазы, все сочленения совпадали идеально, линии соприкосновения были безупречно подогнаны, и части машинки выглядели просто деталями материнского механизма. Впрочем, они ими и являлись. Когда я выставляла нужные данные для открытия портала, то обычно задействовала парочку из них. В общем, невооруженным взглядом разглядеть, что один из участков платформы, ближе к правой стенке — это отдельная часть, которую можно буквально отстегнуть и вытащить, было за пределами человеческого воображения. Даже когда я приступила к последовательному нажатию рубильников и кнопок, проворачиванию шестеренок и переключению рычагов, то не сразу смогла понять, как этим способом мне удастся что-то отсюда извлечь.

Но когда я проделала все заученные по бумажке манипуляции, пол в каморке едва заметно пришел в движение. Мои ноги ощутили легкую вибрацию и дрожь: такого еще я здесь не наблюдала. Наконец внутри механизма, где-то в его глубине, причем, мне показалось, что на довольно большом расстоянии от поверхности, что-то глухо и пугающе щелкнуло. Один раз, другой, затем послышался звук, словно гигантский переключатель медленно, но с постепенным ускорением повернули на несколько делений, и с каждым поворотом раздавался сухой металлический треск. Мне почудилось, что пол сейчас провалится вместе с тяжелым механизмом, и, перепугавшись, я выскочила из каморки. Но, вопреки ожиданиям, ничего не рухнуло, а наоборот из поверхности устройства вдруг на несколько сантиметров вверх выдвинулась крышка металлического ящика. Уже не опасаясь улететь в глубь недр земных, я бросилась его обследовать: мне показалось, что что-то пошло не так, и теперь машинка застряла, и вытащить ее не получится. Но когда я легонько потянула за ее край, она еще сильнее высунулась и отъехала вбок, откуда довольно просто было ее снять. Хотя, впрочем, не так и просто: она весила никак не меньше десяти килограммов.

У мини-устройства, как и у материнского, имелись кнопки и рычаги, механическое цифровое табло, винтики и переключатели. Хорошо, что я полночи заучивала порядок действий, потому что сейчас уже портал открыть было невозможно — без этой относительно небольшой детали система переставала функционировать. Видимо, самое важное — то, что открывало портал — находилось внутри машинки. По бокам у нее были откидные ручки, как у старинного сундука. Кое-как ухватившись за них и расставив пошире ноги, я с трудом оторвала от земли тяжеленный агрегат и чуть не волоком потащила из каморки.

Мне пришлось оплатить еще и опцию грузчика, чтобы мне помогли донести это чудо враждебной техники до такси, а потом до квартиры. Но из «аппаратной» я его вытянула самостоятельно: не нужно, чтобы таксист видел механизм. Обмотав машинку специально припасенным большим черным пакетом, чтобы не привлекать лишнего внимания, я решила выдать его за генератор. На дачном участке это точно не должно было вызвать сомнений.

До дома добралась без приключений. Грузчик занес «генератор» в квартиру и поставил в центре комнаты, куда я указала, при этом он бросил на меня странный взгляд. Кажется, он не до конца мне поверил, но не в свое дело лезть не стал. До ночи было еще довольно много времени в запасе, а Данко, как и следовало ожидать, пока не появлялся. Я принялась маяться в ожидании вечера. С каждой минутой мне все сильнее беспокоило, что призрак оказался прав и в самый важный момент произошло что-то плохое. Но лишь только квартира погрузилась в сентябрьские вечерние сумерки, как я ощутила, что не одна. С облегчением и почти блаженством выдохнув, я осмотрелась. Знакомая высокая фигура склонилась над машинкой, разглядывая ее со всех сторон. Даниил протянул к ней руку, и я чуть не одернула его, чтобы он нечаянно ничего не сдвинул, но вовремя прикусила язык.

Портал был уже настроен: у меня имелось для этого достаточно времени, и не хотелось тратить его на установку, когда придет Данко. Инструкция подсказала, где правильно расположить устройство, чтобы портал открылся в дверном проеме между комнатой и коридором. Там даже имелось краткое пояснение, зачем. Оказывается, дверные косяки обрезали поток энергии, не позволяя ей расходоваться впустую, чтобы машинка проработала дольше. Но главная функция проема была не в этом. Небольшой проход позволял четко обозначить центр портала, потому что по краям этой, по сути, дыры в между мирами, находиться было опасно. Дверной проем был словно ограничитель, отсекающий края. Эх, сколько раз уже я ходила туда-сюда во Внутрь и даже не задумывалась на каких условностях выстроен этот процесс и насколько он сложный.

— Оно и правда похоже на печатную машинку, — усмехнулся Данко. — Что нам теперь делать?

— У меня все готово, — ответила я, и он изумленно уставился на меня.

— Уже?!

— Я времени даром не теряла, настроила проход. Осталось несколько кнопок нажать.

На лице его не было радости предвкушения. Скорее, оно выражало тревогу и растерянность, словно Данко до последнего не верил, что наступит момент, когда он окажется перед дверью в параллельный мир. И когда час настал, он как будто подсознательно забуксовал. Сможет ли он в нее пройти, пустит ли его Внутрь — внутрь?

— Идем, да? — нерешительно спросил он, оборачиваясь на меня. Я нехотя кивнула. А Данко обреченно произнес: — И будь что будет. И если что-то пойдет не так, обещай мне, что не станешь себя винить. А то я тебя знаю…

— Обещаю, — со вздохом сказала я, почти без запинки нажала нужные рычаги и кнопки на машинке, и мы оба уставились в дверной проем.

Выход из комнаты в коридор подернулся полупрозрачной дымкой — там словно переливался сгустившийся, желеобразный воздух — и сквозь него стали видны знакомые очертания коридора Ильиничны. Не выдержав, я бросилась к Данко и крепко обняла. Он в ответ прижал меня к себе, и я вдруг поняла, что так мы прощаемся, потому что никто из нас не был уверен, что нам суждено увидеться за той чертой. Я подняла к нему лицо.

— Поцелуй меня, — одними губами, беззвучно попросила я. Он несколько секунд смотрел на меня непроницаемым взглядом, я как ни силилась, не могла его прочитать. А затем наклонился и поцеловал.

Его губы были сладкими, как от вина. Может, от того самого, которым его усыпили тридцать лет назад. Больше всего сейчас я желала забыться, заснуть и пробудиться уже во Внутри, рядом с живым и невредимым Данко. А еще мне не хотелось от него отрываться, потому что это было слишком хорошо, хотя и невероятно странно. Но пусть он и был бестелесным призраком, незримым для остальных, для меня он был живым, настоящим, и я чувствовала его каждой клеточкой тела, слышала стук сердца, ощущала аромат его волос и нежность поцелуя. И как можно было своими руками все разрушить?

Он оторвался от меня, страдальчески глядя мне в глаза.

— Что же ты делаешь? — прошептал он. — Неужели я могу добровольно с этим расстаться, отказаться от такого счастья? Если там, по ту сторону, и правда мой финал, мое долгожданное забвение, но здесь я чувствую себя живым рядом с тобой… Как можно?

Я опустила лицо Данко на грудь, чтобы он не видел слез, зарылась лицом в футболку и не могла надышаться, и чувствовала, как он легонько, почти незаметно целует мои волосы. Комната замерла в непроницаемой тишине, словно здесь остановилось даже время. А затем он снова отстранился, зажмурился и твердо приказал:

— Веди.

Я вложила дрожащую руку в его ладонь и прошла в портал: медленно, давая ему возможность передумать и отнять руку. Вместо этого Данко сделал глубокий, нервный вдох, сжал мои пальцы и решительно шагнул за мной.

Первые несколько мгновений во Внутри я боялась оглянуться. Но ладонь Данко по-прежнему была в моей, значит, он, по крайней мере, не исчез. Робко повернувшись к нему, я встретилась взглядом с его застывшим в тревоге взором карих глаз.

Внезапно меня захлестнуло жаркой волной облегчения и волнительного восторга, ведь это казалось невероятным: мы перешли вместе! Данко выбрался из своей ненавистной темницы, что стала для него хуже могилы. Я поняла, что от возбуждения так крепко цепляюсь за руку Данко, что у меня онемели пальцы. Их уже свело судорогой, и мне пришлось приложить усилие, чтобы ослабить хватку.

— Не отпускай, — испуганно шепнул Данко, видимо, решив, что я хочу разжать кулак, и я покачала головой.

Мы сделали еще несколько неловких, спотыкающихся шагов от портала. Он еще не отключился, и сгустившийся в проеме воздух медленно мерцал и шевелился, как остывающий жирный бульон в кастрюле. Странно, вроде бы раньше это выглядело немного иначе, но у меня не было сейчас сил сопоставить. Мы с Данко, держась за руки, стояли в избе Ильиничны — в той самой комнатке, где я ночевала, гостя во Внутри, и откуда обычно сквозь проем между мирами просматривался угрюмый коридор моего полуразрушенного дома снаружи. Сейчас с того же ракурса нам была видна часть комнаты московской квартиры и стоявшая посреди узорчатого ковра огромная печатная машинка. Волшебный сундучок, позволивший Данко выбраться за пределы его тюремной камеры. Все выглядело чертовски странно, словно полностью исказилась картина восприятия. Это как отправиться куда-то привычным, исхоженным сто раз маршрутом и внезапно увидеть на пути незнакомые строения и пейзажи.

Я настолько сосредоточилась на самом факте перехода Данко, что у меня будто на время атрофировались остальные чувства. Казалось, даже воздух не поступает в легкие, звуки вокруг стихли, краски потускли. Теперь чувства потихоньку начали оживать. Я заметила, что нас окружает любимый, привычный уют домика. В избе вкусно пахло нагретым деревом, слышно было, как потрескивают дрова в печке. Кто-то, оставаясь невидимым, как всегда позаботился, чтобы прохладные вечера не беспокоили хозяев. Весь дом был залит неярким, теплым, желтоватым светом ламп разных оттенков — в зависимости от цвета тканевых абажуров под потолком.

Я снова взглянула на Данко, застывшего каменным изваянием: то ли от страха, то ли от неверия в происходящее, и меня на доли секунды накрыл ужас, что он неживой. Но следующий миг тут же рассеял мои тревоги.

— Не может быть, — с блаженной растерянностью произнес Данко, набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул. — Не может быть.

Я еще слегка разжала ладонь, и в затекшие пальцы тут же впилось бесчисленное множество крошечных иголочек. Выбравшись через заднюю дверь комнатки и все еще держась за руки, мы прошлись по комнатам, проверяя, как далеко способны удалиться от портала. Я опасалась, что наш путь может закончиться примерно на том расстоянии от портала, где в обычном мире находились бы стены квартиры. Но мы обошли весь дом, бывший намного просторнее маленькой однушки, и ничто не помешало нам передвигаться, не сдержало Данко, не попыталось обжечь его кожу.

В потрясенном взгляде Данко, сменяя друг друга, бушевал целый спектр эмоций: полная растерянность и непонимание, шок, панический страх, неверие, отчаяние, надежда, восторг, опьянение счастьем. Он осматривал бревенчатые стены, подходил ближе и подолгу вглядывался в каждую деталь, в каждую трещинку на полу, и я не торопила его. Он во все глаза таращился на лампы, пока не начинал часто моргать и щуриться от света. Наконец мы вернулись к месту перехода. Портала уже не было, на его месте находился обычный дверной проем. Портативное устройство, в отличие от цельного механизма, позволяло установить доступ максимум на семь минут. Увидев, как Данко ищет глазами, как озирается по сторонам, я догадалась, что он запутался.

— Портал закрылся, а мы остались здесь, — пояснила я со странным чувством, словно только после собственных слов смогла сама в это поверить. Мне казалось, что вот-вот — и я проснусь. Я перетащила призрака в параллельный мир! Неужели мы перехитрили систему?

— Не может быть… — повторил Данко и вдруг тихонько попросил: — Разожми ладонь. Хотя бы на несколько секунд. Только будь рядом.

Я поняла, что опять слишком крепко сдавливаю его руку.

— Ты уверен?

— Нет, но… отпусти.

Я разжала пальцы, держась как можно ближе к Данко, чтобы в случае чего обхватить его, защитить, вернуть связь с реальностью, как это получалось раньше. Но ничего не произошло. Он остался на месте, и кожа его не облезла и не обуглилась.

— Больше всего я боялся, что сразу провалюсь сквозь пол, — признался он со смущенной улыбкой. — И не со стыда, а в буквальном смысле. Ведь меня тут не держат барьеры. Но я стою. Как такое может быть?

Он рассеянно оглянулся, на заплетающихся ногах прошелся по комнате, ежеминутно на меня оглядываясь, а затем протянул руку и погладил теплый шершавый бок печи. Отдернув кисть, словно его обожгло, он ошеломленно уставился на меня.

— Я дотронулся! Ты представляешь, сам дотронулся! Я что, живой?

Убедившись, что Данко способен осязать предметы и для этого ему больше не нужна моя помощь, мы еще какое-то время провели в избе, где он исследовал и ощупывал все, до чего смог дотянуться, а потом наконец выбрались на улицу. Уже была ночь, тихая, ясная и звездная. Данко долго стоял, разведя руки в стороны, подняв лицо к небу и вдыхая свежий воздух, по лицу его катились слезы. Я ему не мешала. Мне трудно было вообразить, что он сейчас чувствует после тридцати лет нахождения в тесной, опостылевшей квартире, с которой его связывали ужасные воспоминания, не ощущая ни дуновения ветра, ни запахов, не в состоянии ни к чему прикоснуться, не чувствуя кожей даже струйки воды, льющейся из крана.

Внезапно подул ветер. Звезды тут же исчезли: это порыв воздуха пригнал тучку, натянув ее на небо. Как будто Внутрь желала продемонстрировать своему новому гостю разнообразие всех природных явлений одновременно. В подтверждение этого сверху вскоре закапало, и тут же запахло влажной пылью. В первый момент Данко вздрогнул, ведь он так давно не касался воды, а потом он с улыбкой подставил под дождь счастливое лицо. Я встала рядом и тоже запрокинула голову. Крупные капли ласково трогали щеки и лоб — как будто теплыми, нежными пальцами. От этого дождя не хотелось прятаться. Возможно, это был прощальный подарок лета. Полило сильнее, но это не спугнуло Данко, он все также стоял, наслаждаясь теплым природным душем. Струйки воды смывали жутковатый грим с его век и губ, очищали кожу, в которую, казалось, намертво въелась черная краска. И это удивило меня, ведь сколько лет он провел в заточении, и никуда не девались эти пугающие разводы с лица, их размывало слезами, но они оставались. Теперь все менялось. Неужели переход через портал и правда вернул ему тело? Настоящее, не призрачное тело с живым, горячим, бьющимся сердцем внутри?

Данко тем временем скинул обувь и бродил босиком по влажной траве. Он радовался, как ребенок, впервые увидевший что-то необычное. Сентябрь одарил нас теплой погодой, хоть обычно ночи в это время уже могут быть холодные. Я забралась под козырек дома и со счастливой улыбкой наблюдала за Данко. Он вдруг обернулся и позвал:

— Почему ты не подходишь?

— Хочу, чтобы ты насладился всем этим без моего посредничества, — откликнулась я, но Данко подошел ко мне сам.

— Но мне хочется чувствовать и тебя.

Я обняла его, вымокшего до нитки. Под мокрой футболкой чувствовался жар живого, сильного тела. Данко нежно поцеловал меня: совсем не как тогда, перед порталом, когда мы не знали, сколько ему еще осталось существовать. Сейчас он не торопился и целовал не жадно, не порывисто, без отчаяния, что раздирало его совсем недавно. Слипшиеся от воды длинные каштановые прядки легкими волнами вились вдоль лица, щекотно падая мне на щеки.

Какое-то время мы еще стояли под навесом, слившись в продолжительном поцелуе, но я вдруг почувствовала легкую дрожь. Испугавшись, что начинает твориться нечто непоправимое, я отстранилась, но Данко, глядя на меня веселыми, хитрыми глазами вдруг сказал:

— Ты не поверишь, но кажется, я начинаю мерзнуть.

— Простуженный призрак — это, конечно, оксюморон. Нужно срочно тебя согреть! — воскликнула я и потащила его в дом.

— Призрак ли… — эхом откликнулся Данко.

В ящиках комода я отыскала для Данко одну из своих домашних футболок оверсайз, которую он смог на себя натянуть без риска, что та разойдется по швам. Переодетый и почти согревшийся Данко подошел к старому телевизору и какое-то время его рассматривал.

— У нас дома такой стоял, когда я был маленький, — сказал он. Я поднырнула под его руку, и он бережно обнял меня. — Значит, это здесь жила твоя Шуша?

Я кивнула, сразу почувствовав легкую грусть. Интересно, показалась бы она Данко? Как бы прошло их знакомство?..

— А я вот что думаю, — задумчиво проговорил он. — Может, это была душа?

— Душа? — удивленно переспросила я.

— Ну да, душа телевизора. Вдруг у вещей тоже есть души? Почему-то принято считать, что нет, и мы даже называем их неодушевленными предметами. Но что, если это ошибка? Может, твоя Шушара была душой, или сознанием, или эфирным телом этого несчастного старого телека? Вот мне всегда, например, казалось, что у моей гитары есть душа…

Я с сожалением подумала, что мы не догадались взять с собой гитару. Сейчас это было бы как нельзя кстати для полной идиллии, но в момент перехода как-то было не до музыки. Дождь тем временем стих, и мы решили посидеть у костра, а заодно погреться. Когда дрова разгорелись, внезапно выяснился удивительный факт: Данко проголодался.

В холодильнике, как обычно, хранилось кое-что из припасов. По заявке Данко мы пожарили на решетке сосиски и запекли помидоры. И если даже мне в эту ночь подумалось, что ничего на свете вкуснее, чем пережаренные на гриле сосиски, я не ела, то трудно представить, какой невероятной показалась трапеза Даниилу, лишенному возможности наслаждаться приемом пищи в течении нескольких десятков лет. Пока сосиски готовились, он не отходил от мангала, с полузакрытыми глазами втягивая носом ароматный, копченый дымок, идущий от румяной корочки. Когда Данко впервые за много лет пробовал обычную жареную сосиску, по традиции лопнувшую по всей длине и истекавшую прозрачным бульоном, у него было лицо, будто он вкушает блюдо, способное поразить и удовлетворить любого самого утонченного, притязательного гурмана. Сок стекал по пальцам, пока он, зажмурившись, чуть не стонал от удовольствия. Обычного человеческого удовольствия, которое для нас настолько обыденно, что мы часто его не замечаем.

О том, почему так произошло и как вообще возможно настолько сильное преображение, в которое сложно было поверить, мне сейчас думать не хотелось, и я безжалостно гнала эти размышления прочь. Все потом, все потом, успею еще погрузиться в унылые домыслы «верю-не верю», но сейчас я наслаждалась моментом и впервые за долгое время была безгранично счастлива.

Заснули мы, не раздеваясь, на раскладном диване в комнате с печью. Просто легли рядышком в обнимку, и я тут же услышала, как засопел Данко. Он заснул. Заснул! Он мог спать! Я покрепче прижалась к нему, и кажется, почти в ту же минуту сон сморил и меня.

Половину следующего дня я «выгуливала» Данко. Мы проснулись рано и успели встретить рассвет. Солнце припекало почти по-летнему, птицы верещали, словно был разгар весны, а не начало осени, со стороны леса доносился запах поздних цветов и хвои, опавших листьев и грибов. Но я все чаще начинала вспоминать о том, что скоро это закончится. Печатная машинка, что помогла Данко попасть в чудесный мир Внутри, сейчас была как часовая бомба. Ее обязательно нужно было срочно обезвредить, иначе портал больше невозможно будет открыть, и мы оба застрянем здесь. И хоть подобная перспектива меня манила, однако это был не выход.

— Когда нам обратно? — с легкой тоской в голосе спросил Данко, почувствовав мое настроение. Мы сидели на крылечке, подставив солнышку блаженные лица.

— Скоро пойдем, — глухо отозвалась я. — Мне нужно отвезти этот агрегат обратно. Но он зарядится, и я снова его верну. Я готова ездить за ним каждые выходные, раз здесь с тобой такое творится.

Мне показалось, что Данко что-то хотел возразить, но он промолчал. Вскоре он сам поднялся и протянул мне руку, во взгляде его просквозила обреченность. Я заглянула в каморку с механизмом, выставила нужные данные, чтобы открыть доступ, и в дверном проеме возникла наша квартира. Портал вел себя странно, словно у большого механизма не ладилась связь с меньшим собратом. По четырехугольнику метались серебристые, едва заметные всполохи, сквозь которые мне даже страшно было проходить, но я не стала ничего говорить об этом Данко. Два шага — и мы дома. А потом все повторится, еще и еще.

Мы взялись за руки и двинулись вперед, но тут же раздался сдавленный стон, и Данко отбросило от портала, я даже не успела среагировать и удержать его. Я стояла в квартире, а Данко находился по другую сторону портала — на вид целый и невредимый, с недоумением на лице.

— Меня не пускает! — возмутился он. Он попытался снова просунуть руку в проем, но ударился, будто в стенку. — Я не могу перейти!

Чтобы не терять его из виду, я вернулась во Внутрь, и портал тут же захлопнулся. Кажется, он просуществовал даже меньше, чем положенные семь минут. Я уже начала сомневаться, удастся ли мне снова его запустить и выбраться.

— Так, — взяв себя в руки, сказала я. — Не паникуй. Кажется, я знаю, в чем дело. Если ты действительно живой, у тебя и не получится выйти.

— Как это? — поразился Данко. — Ведь все должно быть наоборот… Мы думали, я не смогу пройти, что меня не выпустят, но…

— Мне однажды сказали, что портал выпускает только того, кого впустил. Когда ты пересек эту черту будучи призраком, то портал тебя словно не почувствовал. А если ты обрел телесную оболочку, хоть это вообще звучит дико и нереально, но Внутрь и сама звучит нереально… Если ты обрел тело, то значит, вошел один человек, а пытается выйти двое… Поэтому тебя не пропускает.

— И что теперь делать?

— Не знаю, пока не знаю. Но я сейчас же повезу машинку на дачу и перейду там, а значит, уже через два часа буду снова рядом. Мне очень страшно тебя оставлять, у меня сердце кровью обливается, но… все должно быть в порядке.

— Только два часа? — с надеждой переспросил Данко.

— Да, я сразу же вызову такси и поеду. Но если я задержусь тут еще, то рискую никогда не выбраться. Я вернусь сюда, а потом сбегаю за помощью и советом, у меня здесь друзья, я тебе рассказывала. Они обязательно что-нибудь придумают. Заодно по пути куплю тебе сменную одежду, раз тебе предстоит пока быть тут. Ты носишь только черное?

— Ну уж нет, — Данко горько усмехнулся. — Привези мне что-нибудь светлое, пожалуйста… Если бы ты знала, как опостылел мне черный цвет.

До конца не веря, что приходится оставлять его тут, я снова открыла портал и перешла, но, осененная идеей, схватила гитару Данко и вернулась во Внутрь. Его глаза расширились и наполнились радостью. Кажется, ему точно теперь было чем заняться, ведь, увлекшись любимым делом, он на время даже мог забыть обо мне.

На прощанье он удержал мои пальцы, легонько пожал их, притянул меня к себе и очень коротко, но страстно поцеловал.

— Возвращайся поскорее, — взмолился он, и я почувствовала, как сильно он встревожен.

— Два часа, может, чуть больше! — пообещала я и успела шагнуть в проем, после чего он почти сразу растворился, оставив меня в квартире перед устройством, которое до сих пор выглядело совершенно непонятным и таинственным. Устало вздохнув, я принялась вызывать такси с грузчиком.

Дорога до дачи показалась мне вечностью. Расплатившись с таксистом и из последних сил водрузив машинку на ее законное место в материнском механизме, я тут же принялась выставлять время для перехода. Сердце стучало, как бешеное: я боялась, что при перевозке что-то испортилось, иссяк заряд, нарушен какой-то порядок. Но нет, механизм, только ощутив машинку в своих пазах, сразу каким-то образом втянул ее обратно, и через минуту уже ничего не напоминало о том, что довольно крупную деталь недавно извлекали из поверхности. Портал открылся, как обычно, без помех, всполохов и странной ряби. Я все же, не мешкая, прошла во Внутрь и принялась искать Данко.

— Эй, я здесь, я вернулась! — позвала я.

Ответом была полная тишина. Кажется, Данко в доме не было. Решив, что он, получив возможность музицировать без чьей-либо потусторонней помощи, сейчас сидит на улице, наслаждаясь одновременно и мелодией, и прекрасной погодой, я побежала к выходу, но в проходной комнате вдруг увидела гитару, небрежно брошенную поперек дивана. Подавив приступ паники и уговаривая себя, что психовать преждевременно, я выскочила на улицу, почти спрыгнула с крыльца и побежала на задний двор. Данко нигде не было. Я принялась его звать. Сначала негромко, потом в полный голос, срываясь на крик. Куда он мог уйти? Прогуляться по лесу, который находился за домом, и где мы с Иоськой нашли тайник? Но он же знал, что я скоро вернусь, он бы не стал уходить, не стал!

Изнывая от беспокойства, я металась по двору, забегала в дом, звала и плакала, теряя остатки надежды. Не понимая, что случилось, ушел он или исчез, я поднялась в который раз уже на крыльцо и, прислонившись лбом к резному столбу, обхватила его руками. Бросив взгляд на калитку, я вдруг увидела в конце тропки, тоненькой полоской убегающей в лес, крошечную человеческую фигурку. Данко! Он двигался по направлению к зарослям.

Чуть не скатившись кубарем по ступенькам, я пулей вылетела за калитку и не разбирая дороги помчалась вслед.

— Данко, Данко! Даниил! Подожди, я здесь! — кричала я на бегу, но он шел, не оборачиваясь.

Он двигался неторопливо, словно сквозь встречный ветер, но упрямо. Однако я бежала, что было сил, и расстояние между нами сокращалось.

— Данко! Подожди, стой!

С непривычки горло горело, словно я наглоталась стеклянного песку, сердце выпрыгивало, в ушах бухало — у меня с детства были сложные отношения с бегом на дальние дистанции. Задыхаясь и буквально падая с ног, я почти нагнала Данко. Он был в моей футболке и шел босиком. Еще немного — и скроется из виду в чаще леса. Что, если он не пойдет по едва заметной тропке, а свернет куда-то? Если заблудится, а я не найду? Почему он не отвечает на зов?

— Данко, стой, ты куда?!

Я настигла его, когда мы оба углубились в лес. Резко выбросив руку вперед, уцепилась кончиками пальцев за растянутую футболку и рванула к себе.

— Что с тобой? Остановись!

Он замедлил шаг, все еще продолжая пробираться вперед, будто по инерции. Я обогнула его и преградила путь, часто дыша и захлебываясь кашлем. Согнувшись и уперев руки в колени, пыталась отдышаться, а Данко, увидев преграду на пути, наконец остановился. Его глаза казались мертвыми, но остекленевший взгляд постепенно посветлел, сосредоточившись на мне. Данко удивленно поморгал и, озираясь, спросил.

— Что случилось, где я? Как мы попали в лес?

Я никак не могла заговорить: после пробежки горло заложило и жгло, в ушах пульсировала кровь. Я махнула рукой и выставила вверх указательный палец.

— Что с тобой, тебе плохо? — взволнованно спросил Данко.

— Все нормально, — наконец выдавила я, выпрямляясь. — А с тобой что? Почему ты ушел в лес? Что случилось?

— Я? В лес? — изумленно переспросил он и снова оглянулся по сторонам. — Не помню. Я сидел на крыльце и ждал тебя, играл на гитаре — вот и все… Это похоже на те провалы, периоды забытья, что накрывали меня с головой. Вряд ли я жив, раз это снова происходит…

— Пойдем обратно? — попросила я, потянув его за рукав. — Пойдем домой?

Он кивнул, вроде бы соглашаясь, но вдруг я с ужасом увидела, как он переступает небольшими шагами дальше — снова вглубь леса.

— Эй, погоди, ты куда? Данко?

— Мне надо, мне надо, — забормотал он, пытаясь вывернуться из моих рук.

— Что надо?

— Мне надо идти, — нахмурившись, ответил он. Глаза снова стали пустыми и чужими.

— Куда? В лес? Зачем?

— Я не знаю, надо…

В моей груди разлился ледяной холод.

«Мертвяков они себе забирают, — вспомнилось мне. — Все мертвые обязательно уходят прислуживать».

Почившие тут, которых грубо называли мертвяками, уходили к здешним, чтобы прислуживать им. Это место еще называлось «на отшибе». Туда тянуло мертвяков. В ночь, когда я прибежала на разборки, Семеновна сказала, что они не сгнившие трупы, а такие же, как мы. Вроде с виду обычные люди, но уже не живые в прямом смысле слова. А кто на самом деле Данко? Уж точно не живой. А мы-то с ним обрадовались! Выходит, что призрак, попавший сюда, обрел плоть, но остался мертвым, и теперь его тянет служить здешним?

От всех этих догадок и предположений меня замутило. Столько пройти, столько пережить, чтобы отдать его этим чужакам? А ему каково? Ради чего это все? Мучиться десятилетиями в бесплодной надежде на обретение покоя, а вместо этого — уйти в пожизненное рабство? Меня охватил ужас. Данко слабо и будто нехотя вырывался, точно одна его часть поддерживала меня и пыталась помочь, а вторая стремилась уйти, уйти на чей-то слышимый ему одному зов, манящий и непрекращающийся.

— Не пущу! — крикнула я, топнув ногой. — Я тебя туда не пущу, очнись же!

Я ударила его по щеке, раз, другой. Сонные глаза прояснились.

— Ты чего? — удивился он, хватаясь за щеку рукой. — За что?

— Ты спишь, спишь на ходу! Прости, но я тебя разбудила. Скорее пойдем к старушкам, может, они смогут помочь, я сама не справлюсь, я не представляю с чем имею дело?

— К старушкам? — удивился Данко. Кажется, пока он пришел в себя и сопротивляться перестал. — Ах, к тем самым? Конечно, пойдем!

Обхватив покрепче Данко за талию на случай внезапной тяги к здешним, я повела его через лес к магической деревне. Бабушки не могут мне отказать, они помогут. Обязательно что-то придумают. Пусть даже для этого пришлось бы позвать Иоську, мне было совершенно все равно, кто спасет Данко. По пути он пару раз снова начинал впадать в этот жуткий транс, но я трясла его и снова лупила по щекам, и он, уже не обижаясь, встряхивался и покорно плелся рядом со мной к старушкам. Наконец мы вышли на холм и стали спускаться, внизу весело пестрели знакомые домики с треугольными крышами и трубами. Я равнодушно подумала, что завтра мне на работе запишут прогул.

Добрались мы почти без приключений. Данко застопорился за всю дорогу лишь однажды, и то не из-за тяги, а потому что увидел в траве у дороги белую кошку. Ту самую, наглую, что прошлой осенью дразнила собаку, выделывая у той под носом кренделя, и кувыркалась в пыли, не жалея чистую белую шкурку.

— Кошка! Ульян, подожди, тут кошка!

Нагнувшись, он робко протянул к ней руку, наверное, ожидая, что она или испугается и убежит, или, скорее, просто не заметит его, как и питомец квартиросъемщиков. Но белая кошка дернула ушком и вытянула мордочку, обнюхав длинные пальцы Данко, а потом сама изящно боднула его головенкой. Обрадованный Данко, не щадя штанов, опустился на колени и долго гладил кошке спинку и чесал шейку. Затем она снова дернула ухом, к чему-то прислушалась и вдруг, сорвавшись с места, в два прыжка пересекла тропинку и скрылась под чьим-то забором. Довольный Данко поднялся, отряхивая колени.

— Закрыл гештальт? — усмехнулась я.

— Что?

— Да ничего, пойдем скорее, тут недалеко уже. Пока снова тебя не потащило куда не следует.

Яблони и вишни на участке Семеновны уже вовсю позолотила осень, на клумбах благоухали разноцветные флоксы. Входная дверь, как обычно, была нараспашку. Я поднялась на крыльцо и прислушалась: кажется, Семеновна с кем-то негромко переговаривалась. Я поманила Данко, и он поднялся вслед за мной. Мы миновали прихожую, тихонько прошли по коридору и, не входя, остановились в дверях комнаты с круглым столом. За ним восседала извечная Кузьминична, Семеновна суетилась у буфета, вытирая несуществующую пыль.

— О, какие гости! — хрипло возвестила Кузьминична, заметив нас. Семеновна, спрятав тряпку в выдвижной ящик, повернулась с приветливой улыбкой на лице.

— Ох, Ульяна, какая радость! Ты так давно не приходила…

Она осеклась, увидев Данко. Кузьминична и вовсе вытаращилась на него во все глаза.

— Я бы не пришла, я не собиралась, но мне очень нужна ваша помощь! Не представляю, что можно сделать, но вы наверняка хоть что-то об этом слышали! Пожалуйста, помогите!.. — торопливо заговорила я, делая шаг в комнату и прижимая руки к груди.

— А это кто такой? — прищурившись, спросила Кузьминична. — Он явно не из наших, как же он прошел?

— Уль, они меня что, видят? — вполголоса спросил Данко, но бабушки услышали.

— А почему же нам тебя не видеть? — по-доброму усмехнулась Семеновна,

— Это Данко, и это он в большой беде. Нам очень нужна ваша помощь или хотя бы совет. Это очень… важно… — Почувствовав, что готова расплакаться, я резко замолчала.

Семеновна на мягких, непослушных ногах приблизилась к столу и тяжело опустилась на табурет, а Кузьминична еще несколько секунд сверлила нас с Данко подозрительным взглядом, а потом возмущенно всплеснула руками.

— Батюшки, да что ж творится! Это же мертвяк! Рит, она мертвяка сюда к тебе притащила! Ох, горе на нашу хату, — причитала она, качая головой. — Ты зачем сюда мертвяка привела? Что на тебя нашло? Где ты его откопала?

Я потихоньку начала закипать. Даже о вредной Кузьминичне я была лучшего мнения и думала, что если попросить о помощи, она не станет кобениться. До доброй Семеновны тем временем дошел смысл речей Кузьминичны, и она тоже вперила в Данко подслеповатый взгляд.

— Я так и не научилась различать, — виновато пробормотала она. Кузьминична недовольно крякнула.

— Ничего, у тебя для этого я есть, я их насквозь вижу.

— Войти-то можно? — наконец не выдержала я. — Мы за помощью пришли. Или прогоните?

Семеновна, видимо, до сих пор испытывая легкое чувство вины за то, что они многое от меня скрывали, замахала руками.

— Входите, входите, конечно, садитесь. Что случилось, Улечка?

Я вошла. Данко продолжал подпирать плечом дверной косяк.

— Я пока тут побуду, — сказал он, и что-то в его тоне меня насторожило. Посмотрев ему в глаза, я заметила, что взгляд слегка туманится. Возможно, он снова слышал зов, что пробивался к нему сквозь сознание.

— Нет уж, садись со мной. — Я буквально подтащила его к дивану, усадила насильно, а сама, усевшись рядом, обхватила его покрепче и для верности сцепила пальцы в замок.

— Давай, выкладывай! — бесцеремонно сказала Кузьминична. — Где откопала мертвяка, и почему ты думаешь, что мы можем помочь?

— Это не мертвяк, это призрак, — спокойно сказала я.

После всех перипетий и злоключений, когда я тыкалась почти вслепую, без поддержки и помощи, разбираясь во всем сама, мне совершенно расхотелось заискивать и подбирать слова.

— Как это? — Кузьминична остолбенела. — У нас здесь нет призраков, не бывает! Только мертвяки, но они уходят, небось уже знаешь, куда.

— А он не местный, — добавив яду в голос, ответила я. — Я его привела из обычного мира.

— Да не ходят они по мирам! — воскликнула Кузьминична, ударив ладонями по столу, и сразу, охнув, схватилась за поясницу, после чего сварливо добавила: — И у Ильиничны он прятаться не мог.

— А я его не оттуда перетащила, а из очередной квартиры, — парировала я. — Я достала из механизма машинку, какими вы тут все пользуетесь, да перевезла ее в квартиру. Там открыла портал, и он перешел сюда. Вот и все. Но только теперь, видимо, он стал этим самым вашим мертвяком и пытается куда-то идти. — Здесь мой «борзометр», видимо, иссяк, и я уже миролюбиво попросила: — Умоляю, помогите мне это остановить, я просто не представляю, что делать!

— Вот и все? — растерянно хором повторили обе старушки, а Кузьминична вдруг перевела суровый взор на подругу.

— Ты ей что ли про машинку рассказала? Откуда она узнала?

— Рассказала да показала, — понурившись, сказала Семеновна. — Да что уж было делать?

Кузьминична снова повернулась ко мне.

— То есть того ужаса, про который ты нам тут в красках расписывала, тебе показалось мало? Тебе еще захотелось? А уж как распиналась, что все, в завязках, больше ни-ни! А сама снова в это полезла, да еще сюда свою недоделку решила перетащить? Ох, Ульяна, ну и уникальная, конечно, барышня… Как до такого вообще додуматься можно было? Живой мужик бросил, так она себе мертвого нашла.

Я еще какое-то время флегматично продолжала слушать возмущенные возгласы Кузьминичны, попутно усаживая на место Данко, который уже пару раз порывался встать. Как только в ее словесном потоке образовалась небольшая пауза, я заговорила монотонным, бесстрастным тоном.

— Хорошо, я не права, но все уже произошло. Вы мне поможете? Я лишь хотела, чтобы Данко получил хотя бы небольшую передышку от своего заточения, а он здесь… не знаю, как сказать… материализовался, что ли. Я не планировала его здесь оставлять, просто хотела показать кусочек чудесного мира. Но прошло немного времени — и он… — Мое лицо скривилось, и я уткнула его в ладони. Данко прижал меня к себе и стал гладить по голове. Уж не знаю, что в этот момент думала Кузьминична, наблюдая за столь близким контактом между человеком и призраком или мертвяком.

— Что же делать, что делать? — бормотала расстроенно Семеновна, и следом раздался хриплый голос Кузьминичны.

— Ну а что делать? Вызывай сюда Зару да Оити, будем думать коллективно.

Я с надеждой подняла на нее глаза.

— А Иоську? Он же тоже разбирается, вдруг сможет помочь?

— Вот уж нет, обойдемся в этот раз без твоего Иоськи, — отрезала Кузьминична, и у меня внутри все сжалось от слова «твоего». — Кажется, Забавы сейчас здесь нет, да и Никитичну беспокоить не стоит, она в этом деле вообще не кумекает, только расшумится, да корвалол потом глотать будет. Нам нужны только Зара и особенно Оити. Она с этими делами больше всех нас вожгалась. И на отшибе частый гость. Звони, Рит, что ж поделать. Ох уж эта Ульяна…

Пока мы ждали цыганку и вудуистку, я узнала, каким образом Оити связана со здешними и так называемым отшибом.

— Малая у нее тут померла, не успели перетащить, да и не понимали мы тогда еще, что с мертвяками делается. И она совсем дите, разве могли мы удумать, что и ее туда призовут. В голову даже не пришло, а вот как хватилась мамаша ее, а той уж нет, убежала. Оити-то еще радовалась поначалу, хоть и звучит это странно, что дочь здесь скончалась. Вроде ж умерла, а вот она — ходит, бродит, разговаривает, даже ест!.. — рассказывала Кузьминична, тоскливо подперев рукой сухую морщинистую щеку.

Но радость, увы, была недолгой. Девочка убежала, никто и не заметил, и с тех пор Оити ходила на отшиб, чтобы издалека поглядеть на дочурку. Пыталась она поговорить со здешними, но они от нее отмахнулись.

— Умерла — так умерла, слово в слово сказали, насмехались еще, — скорбно качая головой, добавила Семеновна и горько вздохнула. — Страшно даже подумать, какими работами ее там нагружают, малышку. Вот несчастная мать и бегает, проверяет.

Правда, по словам старушки, Оити ничего плохого ни разу не увидела. Ходит себе девочка среди живых, как обычный ребенок. Только не растет больше. Как почила в четыре годика, такой и осталась. Младшая девочка Оити, которую я тогда видела у Семеновной играющей в куколки с дочкой Забавы, ее уже переросла. Она свою сестру и не помнила.

Данко вдруг резко поднялся. Я, заслушавшись рассказами о мертвой девочке, расслабила руки и не успела его удержать. Он стремительным шагом направился к выходу, я вскочила и бросилась за ним, хватая сзади за локти. Он, не глядя мне в лицо, молча отпихивал меня, не сильно, но упрямо и твердо. Тонкие губы сжались в жесткую линию. Данко отрывал от себя мои руки, а я все цеплялась и цеплялась, и когда он почти выскользнул, на крыльце послышались шаги и голоса, и он вдруг встрепенулся и прекратил сопротивляться.

— Что, у меня опять началось? — несчастным голосом спросил он, приходя в себя.

— Что началось? Кто это? — входя в дом, удивленно спросила Зара, а Оити, отступила на шаг и охнула.

Мы всей компанией вернулись в большую комнату. Зара была встревожена и не понимала, что происходит. Зато Оити явно сразу обо всем догадалась. Сочувственный взгляд ее метался с Данко на меня и обратно, она цокала языком и что-то приговаривала.

— Ладно, я уж не буду спрашивать, как он сюда попал, — протянула африканка певучим голосом. — Давно с ним это?

— А вот надо бы спросить! — отозвалась со своего места вредная Кузьминична. — Это Ульянка наша учудила, все эксперименты со своим даром проводит. Это, видишь ли, призрак бывший. А тут он внезапно преобразовался в мертвяка…

— Если бы мне сразу больше информации дали, я бы, может, без экспериментов обошлась, — огрызнулась я на сварливую бабку. — А теперь разгребайте, и я отсюда не уйду, пока не мне не поможете!

Моя злая реплика, как ни странно, подействовала. Кузьминична повздыхала, покряхтела, да заткнулась, с беспечным видом постукивая желтоватыми ногтями по клеенке.

— Сегодня началось, — угрюмо ответила я Оити. — Совсем недавно. Я его на два часа оставила и еле успела перехватить, он уже в лес уходил.

Данко, снова усаженный мною на диван, виновато опустил длинные ресницы. Без жуткого грима, обрисовывающего его теплые, карие глаза черными провалами, его лицо было настолько симпатичным, чистым и добрым… Я знала, что костьми лягу на пороге, но не выпущу его к здешним. Только не его. Не отдам.

— Можешь что-нибудь сделать? — спросила Кузьминична, и Оити неопределенно покивала.

— Привяжу его на время. Но это не выход, конечно. И долго удерживать не получится, зов со временем все сильнее, все связи разорвет.

— Как привяжете? — удивилась я.

— Увидишь. Ждите, скоро вернусь.

Она быстрым шагом вышла из дома и действительно довольно быстро возвратилась с большой лоскутной котомкой на плече. Значит, дом ее был где-то поблизости. Оити положила сумку на круглый стол и стала выуживать разные предметы: кусок глины, воск, грубые нитки, иголки, пуговицы, спички, какие-то емкости разной величины, травки, порошки…

— Сейчас я его привяжу к этому дому, если хозяйка позволит. — Семеновна, добрая старушка, согласно закивала. — Какое-то время он не сможет выйти. Но тебе нужно будет что-то придумать самой, я способна только сдержать его. Моя магия против их слишком слаба.

— А к моему дому не сможешь привязать?

— Вот тебя бы привязать хорошо, чтобы еще делов не натворила! — встряла Кузьминична, но Оити спокойно сказала:

— Можно привязку сделать к любому месту, только до тебя добираться долго. И мне не сложно, я бы сходила, но боюсь, мы просто его не доведем, понимаешь?

— Понимаю. — Я сглотнула комок в горле. — Я после схожу к здешним. Попробую с ними поговорить.

— Попробуй, — мрачно ответила Оити. — У меня не вышло, но может, у тебя получится. Пока он еще тут, рядом. Видно, ваша связь тоже очень сильная. Он прямо разрывается между тобой и тем местом. Но моя беда была в том, что мне нечего было им предложить взамен. Если ты найдешь то, что им нужно, то может, и выгорит…

— А что им было нужно от тебя? Что они попросили? — с дрожью в голосе спросила я, боясь даже предположить, какова была цена за жизнь маленькой девочки.

— Увы, Уля, ничего. Так и сказали, что с меня им взять нечего, иди, мол, восвояси. — Она прерывисто вздохнула и утерла набежавшие слезы. У меня задрожали губы. Кому из нас было страшнее? Мне, еще не потерявшей свою новую любовь, которую сама и втянула в эту передрягу? Или несчастной женщине, у которой отняли дочку?

Тем временем Оити разложила в определенном порядке все нужные атрибуты, а Семеновна отошла подальше. Даже Кузьминична поднялась и проковыляла в другой конец комнаты, оставив колдунью одну за ее рабочим местом. Мне показалось, что над круглым столом сгустились тени.

Данко внезапно забился у меня в руках, словно зовущие его силы почувствовали, что сейчас начнется борьба. На помощь пришла Зара, усевшись с другой стороны. Мы изо всех сил сдерживали его, обнимая и придавливая к дивану.

Оити размочила глину, растопила воск, затем смешала их, а полученную смесь набрала в горсть и принялась разминать.

— Мне будет нужна его кровь, — бесцветным голосом сказала она.

Данко, услышав это, задергался еще сильнее, и мне пришлось залезть к нему на колени, чтобы труднее было вырваться, и к нам подключилась Семеновна. Теперь мы держали его втроем. Оити нагнулась над ним с длинной иглой в руке, мы выпростали его ладонь и позволили ей уколоть ему палец, после чего она быстро и ловко прижала его к горячему воску. Данко взвыл и попытался сбросить меня с колен. Я налегла на него, изо всех сил обнимая за шею. Оити взяла в руки ножницы.

— И еще волосы…

С этим было проще, благо волосы у Даниила были длинные, и оттянуть одну прядку не составило труда. Оити откромсала небольшой клок и вернулась за стол. Сидя к африканке спиной, я не видела, что она дальше творила с воском и глиной, но в какой-то момент Данко зарычал, и в тот же миг за моей спиной раздалось монотонное напевное бормотание колдуньи, заговаривающей свою работу. Данко стонал, выл и извивался в наших руках, а потом вдруг обмяк, и глаза его закатились.

— Ф-фух, кажется, пока все, — тяжело дыша, сказала Зара и, встав с дивана, принялась расправлять складки на своих многочисленных юбках. — Сколько в нем силы…

— Это не его сила. Это их, — бросила Оити и, увидев мой испуганный взгляд, умиротворенно добавила: — Не волнуйся, твой друг скоро придет в себя. На какое-то время он в безопасности, но тебе лучше поторопиться. Хоть и не знаю я, что из этого выйдет. Они… не такие как мы.

Она перевела взгляд куда-то вниз, и я, проследив за ним, увидела маленькую уродливую куколку из той самой смеси глины, воска, волос и крови Данко, привязанную к ножке стола толстыми джутовыми нитями.

— Мы сможем по очереди за ним приглядывать.

За окнами уже начинало темнеть, но я решила, что ждать завтрашнего дня не стану.

Перед моим уходом на переговоры, Зара предложила мне еще раз погадать своим сахарным способом. Что-то ей сильно не давало покоя в моем облике.

— Это недолго, — уговаривала она. — Ты же помнишь, сахар легко плавится.

Я согласилась. Мы отправились на кухню, и в тот момент в доме появилась запыхавшаяся Забава. Оказывается, Зара оставила ей записку на всякий случай, и, вернувшись из обычного мира, Забава сразу же отправилась к нам. У меня болезненно сжалось сердце от подлой мысли: что, если пока меня не будет, Данко очнется, увидит красавицу, что когда-то невольно увела у меня Иоську, и его тоже к ней потянет? С ожесточением выдохнув сквозь сжатые зубы, я отогнала дурные мысли и вместе с Зарой занялась гаданием на жженом сахаре.

Повторив все манипуляции, которые когда-то давно я уже проделывала при первом знакомстве с цыганкой, я сама принесла получившийся леденец на блюдечке в комнату. Зара уселась за стол, поближе придвинув к себе плоды моего труда, и брезгливо скривилась. Мне тоже показалось, что сегодняшний леденец выглядел омерзительно. Пробовать такое точно не хотелось. Пока я его готовила, пока сахар плавился в сковороде, он был таким же красивым, как в прошлый раз: похожим на темный янтарь и отливающим золотом. Густой, прозрачной медовой струей он влился в ледяную воду с каплей моей крови. А вот вытащила я его из кружки шершавым, растрескавшимся, застывшим в виде корявой, скрюченной фигуры. Он крошился и таял у нас на глазах, и я, с отвращением представив, что Зара в итоге заставит меня его съесть, ощутила сильную тошноту.

— Ого-го, — протянула Зара, рассматривая уродливый леденец. Старушки, завороженно глядя на него, перешептывались в сторонке. Забава с Оити смотрели молча. — На тебе точно какое-то воздействие. Вот уж не ожидала…

— Что за воздействие? — скривившись, спросила я.

— Сейчас, сейчас, — забормотала Зара, поднимая леденец повыше и просматривая его на свет. — Еще чернота внутри какая-то. Возможно, порча?..

Она еще какое-то время крутила и вертела блюдце с жженым сахаром перед глазами и наконец удовлетворенно кивнула.

— Нет, не порча. Это приворот.

— Приворот?! — ахнула я.

— Ага, но только не сильный. Совсем такой слабенький, вяленький, всего лишь пробуждающий интерес. Даже не знаю, зачем такой и делать, если всерьез хочешь человека к себе привязать. Разве только если такой цели нет, а главное, чтобы это действие не заметили окружающие, которые в этом хорошо разбираются. Для тех, кто в теме, сильный слишком в глаза бросается.

У меня похолодело все внутри. Я сразу подумала на Иоську и почувствовала дурноту.

— Мне что, придется это съесть, как в прошлый раз? — подавив рвотный рефлекс, спросила я.

— Нет, боже упаси, что ты! — отмахнулась Зара. — Эту дрянь есть как раз не надо. В помойку ее!

— Мы эту гадость растворим в ключевой воде, — мягко добавила Забава, — да в землю сольем. Земля все поглотит, и все закончится.

— Да, ты иди, если нужно, время позднее. Дальше мы сами все доделаем, для этого ритуала твое присутствие уже не нужно.

Поднявшись, я бросила скорбный взгляд на бесчувственного Данко, которого мы уложили на диван. Он лежал, не шелохнувшись, даже ресницы не дрожали, как бывает во сне. Сердце сдавило болью.

— Ну так что ж? Как мне найти здешних? — мрачно спросила я. — Где этот их… отшиб?

Оказывается, за деревней магов был еще один лес. Я отправилась, как мне указала Оити, напрямик через все поселение по улочке, что казалась немного шире остальных. Внезапно деревня закончилась. Дальше простирались золотисто-рыжие луга, а улочка превращалась в узенькую тропку, утекающую в травяное море. Оно волновалось от любого дуновения ветра, и в начинающихся сумерках я то и дело теряла из виду едва заметный пробор, разделявший высокие травы, под которым внизу пряталась дорожка. Наконец тропка резко вильнула в сторону и вывела меня из буйных зарослей, побежав вдоль них, но внезапно оборвалась, и под ногами оказался крутой спуск. Глянув вниз, я снова увидела эту тропинку: она вела к лесу.

Спустившись, медленно и осторожно нащупывая каждый шаг, чтобы не оступиться в темноте, я зашагала к лесу, но, не дойдя, остановилась в нерешительности. На вид он был тревожнее и страшнее чащи, что отделяла жилище Ильиничны от магической деревни. Но я сдаваться была не намерена и ступила под угрюмую сень деревьев.

Оити рассказала мне об одной странности этого леса. Зайдя в него хотя бы на минутку, держась даже у кромки и не упуская из виду просвет между деревьями, ты все равно в итоге каким-то образом выходил на отшиб. Никто из магов не знал, почему так происходит. Кто-то пытался ставить зарубки на деревьях или оставлять другие метки, но каждый раз эти следы терялись. И либо деревья заживляли свои раны, сбрасывали ленточки с ветвей, смывали смолой яркие крестики, сделанные краской, либо просто каждый раз путник шел новой дорогой, но, входя в этот лес, все обязательно вскоре попадали на отшиб. Не было случая, чтобы проплутав по труднопроходимым зарослям, исцарапавшись злыми ветвями, споткнувшись несколько раз о вздыбленные корни, ты в итоге выбрался бы обратно к деревне. Мне напомнило это переход между мирами. Словно сама эта зловещая лесополоса являлась огромным порталом, который ты в любом случае пересекаешь, даже сделав лишь единственный шаг, после чего оказываешься в другом мире.

На их стороне было по-другому. Я не могла даже сразу понять, что именно не так. Но там царила другая погода, иная атмосфера и новые запахи. Во всем этом крылось нечто чужое, незнакомое, и само место казалось холоднее, мрачнее, от него веяло пустотой и безжизненностью.

Какое-то расстояние я прошагала по усыпанной галькой тропинке, которая постоянно забирала чуть вправо, и неожиданно передо мной вырос высокий частокол с широким проемом, без ворот. Внутрь вела хорошо утоптанная дорога, тоже покрытая мелкой галькой и гравием. Когда я вошла, передо мной чуть дальше развернулась деревня, совсем не похожая на нашу. По пути встречались строения непонятного назначения, нагромождения камней, выставленных особым способом — несколько из них напоминало примитивные дольмены. Это за ними пряталась Оити, когда следила за своей дочкой. В отличие от деревянных изб магической деревни, здесь дома были сплошь каменные, сложенные из грубо обтесанных, но очень тщательно пригнанных булыжников и их обломков. Они представляли собой невысокие одноэтажные полусферы с арочными входами. Двери — кованные из меди или бронзы, деревянные, обшитые по углам или с боков металлическими пластинами — запирались на замысловатые засовы и задвижки. Их украшали непонятного назначения рычажки и шестеренки, отчего мне сразу вспомнился механизм, открывающий портал. От домов тянуло холодом и повсюду пахло каменной пылью. Через несколько минут пути мне стало казаться, что моя кожа вся покрыта этим порошком, что он въелся в слизистую носа, осел на одежде, застрял в волосах. Здесь внезапно поднимался сухой неприятный ветер, вздымающий в воздух эту каменную пыль или гоняющий вдоль дороги цементную крошку, и тут же непредсказуемо наступало затишье. Над деревней висели серые тучи — не двигаясь и не меняясь, словно нарисованные.

Я представила, как Данко, еще не успевший вкусить удовольствия от свежести и крастоы первозданной природы Внутри — ведь я ошибочно считала, что вся Внутрь такая светлая и чудесная — навсегда переберется сюда, в этот каменный могильник, где его неживую кожу покроет слой каменной пыли и ясный взгляд теплых карих глаз запорошит та же серая муть. Какую роль они уготовили ему? Каким непосильным трудом мечтали нагрузить? Или ему предназначено было стать чьим-то невидимым гостем, таким же безропотным слугой, что пробирались тайком в мой дом и наводили порядок?

Даже когда я уже почти добралась до пункта назначения, мне трудно было вообразить, что я сейчас им скажу. Как буду вымаливать у них Данко? Что они попросят у меня? Или тоже, признав бесполезной, прогонят прочь?

Я шла вдоль полукруглых каменных шатров, и редкие поселенцы, встречавшиеся на пути, внимательно и пристально смотрели на меня, оборачивались вслед, но никто не звал, не спрашивал, зачем я явилась. Меня удивило сочетание в их одежде: только кожа и грубый домотканый материал, напоминавший лен, поверх которого у женщин еще были нашиты изумительные кружева ручной работы.

Оити сказала, что начать стоит с хозяина дома, где над дверью была прибита эмблема большой хищной птицы, выкованная из меди. Этот человек был готов хотя бы разговаривать с пришельцами и мог выслушать просьбу. «Его называют Беркут. Он из тех, кто решает», — сказала Оити. Видимо, совет поселения состоял из нескольких членов — тех, кто решал.

Добравшись до дома с птицей, я увидела, что у порога меня уже поджидают. Мой визит не стал неожиданностью для хозяина дома: это было видно по его уверенному взгляду, по позе и манере держаться. Мужчина с недоброй улыбкой шагнул мне навстречу. Одет он был в том же стиле, как все в поселении, но чуть более вычурно: свободные льняные брюки, подпоясанные широкой полоской кожи с медными люверсами, и домотканая рубаха, поверх которой был наброшен кожаный жилет с металлическими заклепками. Темные волосы до плеч были зачесаны назад, открывая благородный высокий лоб. Зеленые глаза смотрели жестко, колко, а ястребиный нос придавал лицу и правда что-то птичье.

— Быстро же ты явилась, — вместо приветствия начал Беркут. — Что, не так-то просто держать кого-то там, где он не должен находиться, да? А если при этом еще знать, как тяжело ему, как больно. Какие мучения он испытывает, пока вы цепляетесь за его существование. Как раздирает его изнутри вашей противоестественной привязкой…

Меня окатило панической волной. Он все знал, и в словах мне послышалась издевка, а может, и угроза.

Это был довольно высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти с резкими, хищными чертами лица, при этом не лишенными притягательности. От него исходила почти ощутимая на расстоянии внутренняя сила. Беркут был хорошо сложен и, очевидно, прекрасно владел своим гибким, крепким телом, не совершая ни единого лишнего движения, словно они были выверены до миллиметра, однако это выглядело естественно. Несмотря на мое воинственное настроение и безмерную жалость к страдающему сейчас Данко, я не могла не оценить мужскую привлекательность Беркута, хоть в ней было при этом нечто отталкивающее, даже отвратительное. Трудно было представить, что красивое может быть одновременно настолько неприятным. Если только это не нечто чужеродное, которое воспринимается совершенно иначе. Хоть и называли этих людей «здешние», по моему мнению, им бы больше подошел эпитет «чужие».

От его ледяного, режущего лезвием взгляда меня окутала уверенность, что здесь нечего ловить, что с этим человеком невозможно договариваться, нет смысла давить на жалость и у меня ничего не выйдет. Но я все же подошла к нему. Бояться мне, насколько я знала, было нечего, пока я не мертвяк.

— Добрый вечер, — запоздало поприветствовала его я, подумав, как странно это прозвучало в таком недобром месте. Мужчина усмехнулся. — Это вы — Беркут?

— Привет, — произнес он и кивнул на эмблему птицы. — Нетрудно догадаться.

— Меня зовут Ульяна. Я из соседней деревни, пришла поговорить про…

— Да известно, за чем ты явилась, — перебил меня Беркут, усмехаясь. — За мертвяка своего просить пришла. За другим к нам и не ходят обычно. Только все просят, просят…

— Я рада, что вам уже все известно, — парировала я, решив ни в коем случае не показывать слабости и страха. — Так вы можете это остановить? Не призывать его? Он, в конце концов, здесь не умирал.

— Да какая разница? Это вовсе не важно. А так даже интереснее, — ответил Беркут, хищно щурясь, и у меня по спине пробежали мурашки. Зябко теперь было не только в поселении — холод поселился у меня внутри, расползаясь где-то в районе желудка. Я посильнее запахнула легкую кофточку, которую так непредусмотрительно набросила перед поездкой.

— Прошу вас, отпустите его. Вы же этим управляете?

— Конечно, управляем.

Он, не торопясь, осмотрел меня с ног до головы развязным, пронизывающим взглядом, и я почувствовала себя раздетой.

— Только зачем нам себя лишать рабочей силы? Ты наверняка знаешь, что мы умеем задействовать даже самые бесполезные на вид создания, — криво усмехнувшись, сказал Беркут, и я с негодованием поняла, что он имеет в виду детей и стариков. — А этот… такой молодой и сильный.

— Но что-то же можно сделать? — не сдавалась я, хотя разговаривать в подобном ключе мне всегда казалось бесполезно. Когда у власть имущего отсутствует желание идти навстречу, на какой-то компромисс, когда полностью уверен в своей безнаказанности и в праве творить что вздумается. Таких ничем не замотивируешь на маломальскую помощь.

— Как ни странно, да. С тобой у нас может сладиться, — потирая руки, вдруг сказал Беркут, и я даже отпрянула от неожиданности, чуть не оступившись на ровном месте.

— Что значит — сладиться? — растерянно пробормотала я.

— У тебя кое-что есть, очень нужное нам. Правда, не все. Но вот если ты достанешь все, а заодно отдашь то, что уже есть, мы отпустим Данко.

Я обомлела. Откуда он знал его имя?

— У нас свои каналы связи, — подбоченившись, ответил Беркут на мой незаданный вопрос. — Так как? Сотрудничаем? По рукам?

— Так скажите же, что вам надо! Если это в моих силах, то я отдам, я все сделаю. Я просто не понимаю, о чем речь.

— Зайди-ка в дом, там потолкуем. Вижу, ты замерзаешь. Здесь все иначе, да?

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Зайти в дом к незнакомцу, в его пристанище — было словно шагнуть в нечто нечеловеческое, погрузиться в чужеродную среду. Сердце отчаянно забилось, и я стала задыхаться.

— С тобой ничего не случится, если ты сама не захочешь, — непонятно добавил Беркут. — Ну же, заходи.

Он отступил в сторону, приглашая меня пройти в низенькую дверь. Изнутри лился слабый свет, но не как в наших домах — теплый, желтый, и даже не белый электрический, так называемый дневной. А серый. Мертвый какой-то свет.

— Договариваться на пороге я не стану, — предупредил меня Беркут, и я, призвав все свое мужество, шагнула в невысокий проем.

Спиной я ощутила легкое прикосновение руки — чужой и холодной, при этом касание обожгло меня сквозь одежду. Рука скользнула по волосам, будто погладив шею, затем едва заметно проведя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Неужели он позволил себе потрогать меня? Я, борясь с тошнотой и страхом, прошла в полусферу, в комнату, отделенную от других стенами из грубых камней. Внутри стоял деревянный стол, усиленный металлом, с двумя такими же лавками по бокам. Мы с Беркутом уселись друг напротив друга.

— Так что же вам от меня нужно? — с трудом выдавила я, в горле пересохло, но попросить здесь воды мне было неприятно. Казалось, что даже питье здесь будет наполнено серой пыльной мутью.

— Есть у тебя несколько особенных страничек. — Я почувствовала, как округляются мои глаза. — Ты их хранишь, как зеницу ока. Они наши. Верни их.

— И все? — непонимающе спросила я: он ведь просил еще что-то сделать.

— Нет, конечно. Эти странички, как ты уже догадалась, из книги. Мне нужна вся книга. Если ты мне ее отдашь — будет тебе твой Данко.

Я лихорадочно раздумывала, кусая губы. Обмануть и сказать что достану? А какой смысл лгать, ведь без книги не будет обмена. Но как мне ее найти?.. Если бы я знала, то сама бы уже давно нашла, мне нравилось идти по подсказкам, оставленным Ильиничной.

— А если у меня ее нет и я даже не представляю, где она может находиться? — наконец процедила я.

— Ты точно найдешь способ, я в тебя верю, — с оттенком сарказма в голосе заметил Беркут, опуская свою ладонь поверх моей, лежащей на столе. Я попыталась убрать руку, но он вцепился мертвой хваткой. Снова лед его руки обжигал до костей. Мне показалось, что еще немного, и я потеряю сознание от переполнявшего меня ужаса. А он тем временем заглядывал мне в глаза, хищный взгляд пронзал насквозь, и нечто было в нем, что манило, звало, как голос внутри головы Данко.

— Откуда вы знаете… про странички? — судорожно облизнув пересохшие губы, прошептала я.

Беркут рассмеялся и оглянулся на дверь в соседнюю комнату. Оттуда вдруг появилась знакомая фигура, и я с изумлением узнала в ней Иосифа.

— Ты?! — вскрикнула я, привстав. — Но как?..

— Вот так, — ответил за него Беркут, все еще удерживая мою руку. Мне даже показалось, что он как-то незаметно сел ближе ко мне, и я ощущала одновременно и жар, и лед его тела, и это казалось невозможным, отчего мое сознание начало путаться. — Твой бывший подсказал…

Мне удалось немного сконцентрироваться. Я собрала всю накопившуюся злость и обиду на Иоську, и это немного привело меня в чувство. Помогло и то, что я узнала сегодня о привороте. Вот почему меня к нему так тянуло, хотя изначально он не показался мне особо привлекательным. А ведь сперва, лишь стоило ему выпасть из поля зрения, меня сразу отпускало. Таково было действие приворота. Хитрого, продуманного — чтобы даже знающие бабушки не догадались. Ведь если бы я сходила по нему с ума до одержимости, колдуньи бы точно что-то заподозрили.

— Ох, — процедила я, глядя в лицо Иоське, — а ты, оказывается, мертвяк, раз здешним прислуживаешь?

Иоська с оскорбленным видом дернул плечом.

— Я не прислуживаю, — резко ответил он. — Мы партнеры.

— Ага, это так теперь называется.

Беркут смотрел то на меня, то на него, и его явно забавляла наше противостояние. Потом он небрежно кивнул в сторону Иоськи и презрительно бросил:

— Иди.

Бледное лицо исказилось гневом, но он все же послушался и скрылся из виду. Я оторопела. Неужели, и правда прислуживал?

А Беркут сидел уже совсем близко, но я не в состоянии была отодвинуться, отстраниться, словно меня парализовало, и с ужасом наблюдала, как он склоняется ко мне, протягивает руку к лицу, ласково убирает длинную прядь волос мне за ухо. Он погладил меня по щеке, и из моих глаз потекли жгучие слезы. Беркут хищно облизнул красивые, четко обрисованные губы и вкрадчиво произнес, нагнувшись к самому моему лицу:

— А ты красивая, Ульяна… Наши женщины не такие.

Я обмерла, до сих пор не в силах пошевелиться или что-то сказать. Сердце бахало так, что изображение прыгало перед глазами. Я чувствовала горячее дыхание на своей шее и, с отвращением к самой себе, ощущала противоестественное, почти животное влечение. Глаза застило красной пеленой, и мне вдруг показалось, что я умираю.

— Зачем тебе этот мертвяк? — тем временем продолжал нашептывать мне Беркут, и его голос проникал в сознание, обволакивал, пробуждал низменные желания. — Останься со мной. Ты узнаешь удивительные вещи. Я покажу такое, что тебе и не снилось. Все, что ты знала и видела на данный момент — это так мало… Ты идешь не по тому пути, Ульяна.

Мне хотелось его оттолкнуть, но руки не слушались, и я лишь с неизбежностью осознавала, что сейчас он доведет начатое до конца. А сладострастные губы уже почти касались краешка моего рта, перед глазами плыло, а он все уговаривал.

— К тому же, если ты останешься со мной, Данко тоже будет рядом…

— Что?! — Я дернулась. Дорогое имя будто разрушило чары и позволило сбросить оковы соблазна. — Данко? Рядом?!

— Конечно, — Беркут отстранился и захохотал. Я беспомощно наблюдала за его издевательским смехом. — Будет прислуживать нам с тобой, нам обоим. Он будет таким покорным…

— Этот разговор ни о чем, — зло прошипела я, наконец сумев вырвать свою руку.

Не знаю, разгадал ли он, что, изображая сердитую недотрогу, внутри я дрожу как осиновый лист, захлебываясь страхом. Он слегка отодвинулся, и лицо его снова приняло насмешливое выражение.

— Ну, что ж, дело твое. Тогда с тебя книга. Думаю, ты знаешь, где искать. Только времени у тебя почти нет, так что поспеши.

Он встал и слегка поклонился, давая понять, что разговор закончен. И только когда я уже шагнула за порог, вслед мне донеслось:

— И насчет нас с тобой у тебя есть время подумать. Предложение пока будет в силе. Не упусти свой шанс, глупенькая.

Не оглядываясь, на ватных ногах я вышла из каменной полусферы, кое-как доковыляла до последнего дома в поселении, добрела через пространство с дольменами до частокола и побежала к спасительному лесу, за которым находился нормальный, настоящий, живой мир.

Я мчалась, спотыкаясь и сбивая ноги об острые камни, то тут, то там вы торчащие из земли, падала на колени, обдирая их о мелкую гальку, усыпавшую дорогу, поднималась и бежала дальше. Когда я достигла кромки леса, то, ухватившись рукой за последний на пути валун, согнулась в три погибели, и меня стошнило на траву. Я долго еще содрогалась пустым желудком, а затем, совсем обессиленная, побрела в лес, не боясь заблудиться.

Не помню, сколько проплутала по нему, обдирая в кровь руки и лицо, но мне хотелось этой боли, хотелось, чтобы острые ветви царапали меня, заглушая ту мерзкую, низменную тягу, что внезапно охватила меня в сером доме к этому чужеродному созданию. Я не знала, как смыть эти чувства с души, как забыть, как изгнать воспоминания, и только плакала, размазывая по щекам кровь, смешанную со слезами.

Наконец я вышла из леса. Он закончился резко, словно его кусок откромсали ножом: только что были деревья, и спутанные ветви, и хлюпающий мох под ногами, а теперь — едва влажная от росы трава, и порыжевший осенний луг, за которым находилась деревня. На Внутрь по эту сторону уже спустилась ночь, но яркая, серебристая луна освещала дорогу, а деревенские огоньки манили, как множество маленьких желтых маяков. Я брякнулась на колени и, нарвав горстями сочной, пышной травы, усыпанной вечерней росой, принялась судорожно обтирать лицо и руки, чтобы хоть как-то смыть с себя гадкое ощущение. Мне хотелось кататься по влажным листьям и стеблям, сбрасывая с себя все пережитое за те недолгие минуты, что я провела в каменном жилище. Забыть бы все, или хотя бы отсрочить мысли о неизбежном: я понятия не имела, где достать эту книгу, хотя Беркут сказал, что я знаю, где искать.

И словно молнией вдруг пронзило мозг. У меня же имелась карта в рукаве! Практически «Звонок другу»! Я вспомнила про рецепт зелья Новеллы Ильиничны, которое позволяло в трудной ситуации связаться с покойницей. Ведь если она прятала странички, то не сама ли их и вырвала? Те, что могли мне пригодиться, вернее, ее внучке Любушке? Значит, книгу она тоже убрала, просто намного дальше. От этого открытия меня даже немного отпустило. Теперь передо мной стояла четкая, ясная задача, и то, что осталось за спиной, я пока решила там оставить. Страшило лишь то, что мне придется вернуться в каменное поселение хотя бы раз, чтобы передать находку, и снова лицом к лицу встретиться с Беркутом. Если, конечно, я права и бабушка подскажет мне, где книга.

В доме Семеновны не спали. К моему изумлению, там остались все сегодняшние гостьи, кроме Забавы. Они ждали меня. Войдя в комнату с круглым столом, я тут же напугала присутствующих своим внешним видом. Впрочем, увидев себя во внутреннем зеркале буфета, я и сама испугалась: одежда, руки и даже лицо были в серых, бурых и грязно-зеленых разводах: я явно переусердствовала, когда натирала травой щеки. Левая штанина джинсов порвалась посередине, оттуда торчала разбитая коленка. Кроссовки были серыми от налипшей на них мокрой пыли.

Данко, который до моего прихода лежал, вытянувшись во всю длину на диване, и флегматично таращился в потолок стеклянными глазами, перевел на меня затуманенный взгляд и сразу очнулся. Он вскочил и бросился к мне.

— Кто тебя?! — воинственно и грозно спросил он, сжимая кулаки.

— Никто, никто. Я сама. На обратном пути испугалась темноты и побежала через лес, оцарапалась, упала еще, потом пыталась травой вытереться, — почти не соврала я, прижимаясь к нему.

Он стал гладить меня по волосами, бормоча что-то утешительное, и вот только теперь я почувствовала, как с меня начинает сходить заскорузлая грязь противоестественных желаний и чужих, похотливых прикосновений. Нежно и бережно дорогая, любимая рука очищала меня и мою душу. Затем Семеновна, ахая и охая, потащила меня умываться и прижигать раны.

Когда я пришла в себя, меня усадили за стол, и мне пришлось вкратце поведать беседу с Беркутом. Но я не стала рассказывать, что именно требовалось от меня здешним.

— Я должна кое-что для него найти, и тогда он прекратит призывать Данко, — уклончиво сказала я.

— И ты веришь? — Семеновна с сомнением покачала головой. Я пожала плечами.

— А что мне остается?

— Ты ему сыщик что ли? Или собака поисковая? — в своей грубоватой манере спросила Кузьминична. — И как ты вообще искать собираешься?

— У меня есть догадки, — опустив глаза, сказала я. — Ильинична подсказки оставила.

— Ох, вот даже как. — Семеновна, подперев рукой щеку, поцокала языком. — Может, знала, старая, что когда-то придется тебе это передать… Эх, непростая была женщина.

— Да уж. Даже с наследством все слишком непросто вышло, — съязвила Кузьминична. — А оно тебе надо? Может, ну его? Пусть топает, куда положено, раз мертвяк?..

Я бросила такой свирепый взгляд в ее сторону, что она смущенно крякнула и замолчала. Данко, подсаживаясь ко мне, тихонько сказал:

— А может, мне и правда лучше уйти туда? Я и так уже получил столько внимания и заботы… Со мной так давно никто не разговаривал, никто не замечал, а здесь столько людей пытается мне помочь. Я уже одним этим счастлив и буду это помнить, но ты не должна из-за меня мучиться…

Пока я, задыхаясь от возмущения и обиды, подбирала слова, Семеновна набросилась на Данко.

— Ты это брось! Тоже мне, жертвенный какой! Девка вон как из-за тебя убивается, постыдился бы. Она на отшиб потащилась на ночь глядя. Дай ей попробовать довести дело до конца! Не хватало ей еще о твоих моральных терзаниях беспокоиться!

Данко мгновенно стушевался.

— Я просто очень за нее боюсь, мне так ее жалко, — еле слышно ответил он, опуская голову, и у меня защемило сердце. — Я же тут, как бесполезный тюфяк, валяюсь…

Я хотела сказать ему что-то ободряющее, но Оити поманила меня рукой, и мы вместе вышли из комнаты.

— Как прошло с Беркутом? — спросила она.

Я нервно усмехнулась. Рассказывать, какое «заманчивое» он мне сделал предложение, я никому не собиралась. Мне хотелось как можно быстрее с этим покончить. Моя бы воля — уже сейчас в ночи помчалась бы в дом Ильиничны, чтобы заняться варкой ее связующего зелья, но нужные травки в лесу ночью искать было проблематично.

— Нормально, — коротко ответила я и подумала, что Оити не столько интересовали результаты моих переговоров о судьбе Данко, сколько она надеялась, что я видела ее дочурку. Но детей среди жителей того каменного поселения я не заметила. Впрочем, и время было довольно позднее. Возможно, все они уже находились в домах. За полусферой, где жил Беркут, были натыканы похожие строения, насколько хватало глаз. Их деревня была, как мне показалось, очень большой. Где-то там, видимо, и жила чернокожая дочка безутешной Оити — навсегда малышка. — А как было с Данко?

— Ничего, терпимо, уйти больше не порывался. Какое-то время точно продержится. Будем за ним следить, ты не волнуйся. Спокойно ищи нужную вещь, если и правда знаешь, где.

— Завтра же начну, — пообещала я.

Семеновна отвела нам с Данко на двоих небольшую уютную комнатку, правда, с единственной кроватью, на которой можно было кое-как уместиться вдвоем.

— Можно его в зале оставить, — сказала она. — Как тебе удобнее…

— Лучше вместе, мне так будет спокойнее.

Мы почти сразу удалились к себе. Я чувствовала, что душа Данко не на месте. Видно, прав был Беркут, говоря, что его раздирает на части. Здешние манили его каким-то гипнотическим, беззвучным зовом, колдовство Оити удерживало здесь. Мне даже страшно представить, что он чувствовал, но на все мои вопросы он лишь с улыбкой отвечал, что ему сейчас лучше, чем в стенах осточертевшей квартиры. Оставшись наедине, мы наконец-то, не привлекая внимания и не боясь чужих любопытных глаз, могли наслаждаться обществом друг друга.

— Болит? — спросил Данко, проведя кончиками пальцев по моей исцарапанной щеке.

— Когда ты трогаешь, то нет, — улыбнулась я.

— Тогда я залечу, как в детстве, — прошептал он и стал нежно, эфемерно, ласково касаться губами ноющей кожи, и я почувствовала, как стихает боль, унимается жжение, и каждая точка, каждая ложбинка после его поцелуя наполняется теплом. Блаженно закрыв глаза, я подставляла лицо под его ласки, а он наконец мягко приник к моим губам, и я тут же ответила, но более жадно, страстно, ненасытно, и теперь он тоже распалялся с каждой секундой. Мы долго не могли оторваться друг от друга, и даже если его голод был вызван лишь затяжным, безумно длинным одиночеством, меня это не печалило.

Обхватив Данко за талию, я потащила наверх его футболку — ту самую, что выдала из своих вещей. Он, не сводя с меня нетерпеливых, голодных глаз, тоже помог мне раздеться и, осторожно придерживая, уложил на узкую кровать. Длинные волнистые прядки упали мне на лоб и плечо. Я запустила пальцы в его густые, шелковистые волосы, притягивая к себе любимое лицо, и он, безотрывно целуя меня, опустился сверху. С каждым трепетным вдохом и дрожащим, прерывистым выдохом, с каждым движением и касанием губ, с каждым стоном и вскриком я чувствовала, как спадает с меня ощущение грязи и жгучего стыда, что причинили мне посягательства Беркута. Мне становилось легче дышать, горячая кровь, разгоняясь, бежала по жилам, возвращая утраченные силы.

Мы лежали поверх скомканного одеяла, вдетого в застиранный, но белоснежный пододеяльник с прорезью-восьмеркой, обняв друг друга, сплетясь руками и ногами. Горячие тела ощущались как единое целое, комнату наполняли ароматы страсти и нежности. Я прислушивалась к ровному дыханию Данко, к ударам его сердца, которое еще недавно стучало громко и часто, а теперь успокоилось и билось размеренно. Живое, горячее сердце. И мне вдруг подумалось, что не важно, будет ли дальше что-то между нами, но этим чужеродным существам я забрать его не позволю. Вскоре он тихонечко засопел. Разгладился напряженный лоб, губы тронула легкая улыбка, лицо стало спокойным и умиротворенным. А я, проваливаясь в сон, вдруг услышала, как за деревянной стеной переговариваются два голоса: сердитый и невозмутимый. Сердитый, разумеется, принадлежал Кузьминичне, а второй, кажется, Оити.

— Вот же бесстыжая эта Ульянка! — ворчала вредная бабка. — Натворила делов, притащила в дом черт знает кого. И ведь ее пустили, не выгнали, обещали помочь, а она… Тут же из трусов выпрыгнула! Никакого приличия. Видит же, женщины пожилые, старой закалки, еще с тем воспитанием!.. А она прямо у всех на глазах уединилась с этим… и кувыркается, небось, там! Тьфу, просто слов нет!

— Да бросьте вы! — раздался приглушенный голос Оити, в котором просквозило недовольство. — Пусть делают, что хотят. Так даже лучше. Хоть удержит здесь его сильнее, связь будет крепче, на отшиб тянуть не станет. Хоть бы об этом вы подумали! Мало ли что люди за запертой дверью делают.

— Да то люди, а этот… тьфу, — в сердцах сплюнула Кузьминична. Следом раздался скрип половиц.

Я представила, как она вразвалочку, с трудом переставляя свои артритные ноги, утиной походкой отправилась восвояси, и тихонько фыркнула в подушку. Сейчас мне было слишком хорошо и уютно, чтобы ханжество сварливой бабки могло испортить мне настроение. В моих объятиях спал любимый. Я чувствовала его горячее тело каждой клеточкой кожи, и перед внутренним взором до сих пор стоял его восторженный, обожающий взгляд, который отзывчивое любящее сердце ни с чем не способно спутать. Это было то самое абсолютное знание, когда ты уверен в своем избраннике на все сто процентов и нет даже тени сомнения, что ваши чувства взаимны. То самое — редкое, верное, драгоценное, настоящее.

А когда всплывают то уколы ревности, то недомолвки, то ложь, то странные поступки, которые ты списываешь на сложный характер, плохое настроение, неудачный день — на все, лишь бы отгородиться от истинной причины… Это уже все не то. И можно сколь угодно долго затыкать уши и не слушать звоночки, но когда ты встречаешь настоящее, с большой буквы, истинное, своё — вот только тогда ты понимаешь, что все предыдущее было фальшью, самообманом или просто заблуждением.

С благодарностью к Оити, которая защищала нас от сварливой Кузьминичны, я заснула.

Утро началось суетливо. Нам с Даниилом не удалось долго понежиться в постельке. Я, правда, и так не собиралась разлеживаться: в планах было скорее начинать подготовку к встрече с Ильиничной. Нужно было не только сварить зелье, но и четко заранее продумать вопросы: вряд ли мне дадут самой устанавливать продолжительность сеанса связи с умершей. Заслышав шум и беготню, я бросилась одеваться. Данко хлопал сонными глазами и сладко потягивался на кровати.

— Я схожу посмотрю, а ты еще поспи, пока очень рано, — сказала я, взглянув на часы.

— Не хочу без тебя спать.

Убедив его все же подождать в комнате, я осторожно выскользнула за дверь.

— Паучиха! Паучиха! — услышала я чей-то громкий шепот.

— Ох, господи, беда за бедой на наш дом! — Этот ворчливый голос я бы уже ни с чьим не спутала.

— Сама заявилась! Где это видано?

— Не к добру, ой, не к добру!

— Паучиха, будь она неладна, что же ей нужно? Это после вчерашнего!.. Не нужно было туда таскаться.

Я прокралась в сени и столкнулась там с цыганкой, подглядывающей из маленького окошечка на улицу.

— Зара, что случилось? — потирая глаза, спросила я. — Что за паника, какая Паучиха? Это же прозвище, да?

— Идет, вон идет, — скривившись, пробормотала Зара.

— Если она еще только идет, откуда вы знаете? Тут уже давно ор стоит!

— Да соседи забегали, предупредили. Она дорогу спрашивала к дому, а как ей не сказать, им пришлось сказать, но они вот побежали наперед.

— Я ничего не понимаю, кто такая Паучиха?

— Так из здешних же, неужели не ясно? — с досадой сказала Зара. — Растревожила ты их гнездо, что ли. Они и так никогда сюда не наведывались, но чтобы Паучиха!..

— И кто она такая, королева их, что ли?

— Да почему королева? Просто ткачиха местная. Но у них же не бывает просто. Если ковер ткет, то в рисунок защиту или порчу вплетает. Если рубашку кому-то тачает, то нитями судьбы ее прошивает. Мы и сами-то до конца не знаем, все слухи слушаем, да передаем из уст в уста. Мол, что не так сделаешь, Паучиха зашьет тебя в какой-нибудь мешок или, еще хуже, в кожаный хлыст. Похлеще Оитиных куколок сделает.

В доме внезапно все стихло, и по напряженной звенящей тишине я догадалась, что Паучиха уже в доме. Снова раздались негромкие голоса, и мы с Зарой перешли в гостиную. Там уже были Кузьминична с хозяйкой, да Оити. Данко послушно остался в комнате, но мне вдруг подумалось, что из-за колдовства вуду он просто не способен приблизиться к здешней.

Посреди комнаты с хозяйским видом стояла немолодая женщина в длинном льняном платье и кожаной безрукавке на шнурках. По вороту, подолу и свободным рукавам светлого платья вились неимоверной красоты черные кружева. Через плечо была перекинута объемная домотканая сумка с кожаной лямкой. Черные волосы с проседью были собраны в небрежную косу, круглые серые глаза с бесцветными ресницами внимательно зыркали туда-сюда из-под сросшихся бровей, над короткой верхней губой чернел пушок. Она показалась мне на редкость некрасивой. Что там Беркут говорил про их женщин?..

— Которая Ульяна? — Паучиха быстро обвела всех глазами, и ее умный взгляд остановился на мне. — Вот эта, ага. Есть разговор, пойдем. Да не дергайтесь вы, — рассмеялась она, увидев, как грозно привстала старенькая Семеновна со своего стула. — Что я ей сделаю? Поговорить надо. Пойдем-ка на двор.

Мы спустились с крылечка, и Паучиха отвела меня от дома подальше, почти к самому забору.

— Весточка у меня есть от Беркута, — слегка шепелявя, сказала женщина, и сердце в груди от этого имени сделало противный кувырок. Желудок заныл, в горле застрял комок. — Вряд ли ты найдешь книгу, это уж он вчера так тебя хотел на слове подловить, думал, выдашь себя. Так что, если ты уж так любишь своего Данко, то придется его выкупить иначе.

— Как?! — воскликнула я, непроизвольно протягивая к ней руки. Паучиха улыбнулась, подняв верхнюю губу и показав длинные зубы.

— Мертвяка за мертвяка.

— Я должна кого-то убить? — глухо спросила я, отступая и пряча руки за спину.

— Да. Себя. Здесь, — отрывисто ответила Паучиха. — Тогда мы отпустим Данко. Беркут хочет тебя себе.

Я с отвращением отвернулась, бессмысленным взглядом рассматривая забор. Неужто надеялась, что он мне предложит что-то удобоваримое?

— Ты не отказывайся, — прошепелявила посланница. — Подумай только, никогда не состаришься, будешь всегда красивой. У Беркута губа не дура, вон какую себе кралю выбрал, — добавила она с завистью.

— Ну, мало ли чего он там выбрал, — наконец выдавила я, повернувшись к ней. — У меня встречное предложение. Книгу-то я найду. Но отдам лишь в том случае, если вы отпустите не только Данко, но и дочку Оити. Чернокожую малышку лет четырех, знаешь такую?

Паучиха на несколько секунд остолбенела и даже открыла рот. Круглые глаза, не мигая, таращились на меня.

— Ишь, какая, — прошипела она наконец. — Мало кто решится спорить с Беркутом… А сказала бы ему это в глаза, а?!

Я вспомнила себя у Беркута дома — покорную, безропотную, податливую — но не подала виду.

— Если надо будет, повторю ему это в лицо.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. А слова твои я передам, мне не трудно… Ох, ты погоди, это же еще не все! — воскликнула она, увидев, что я сделала шаг в сторону дома. — Я ж к тебе с подношением.

Она сунула смуглую цепкую руку, похожую на паучью лапку, в сумку и выудила оттуда какой-то небольшой сверток.

— Обновка тебе в нашем стиле. Надень, когда соберешься к нему. Мы не любим чужие одежды. Прояви уважение к дому, в котором просишь об огромной услуге.

Я молча взяла сверток.

— И как ты вчера перед Беркутом устояла? — продолжала тем временем ворковать Паучиха. — Никто бы с ним не справился, никто не отказал, а ты… Что ж, этим ты еще сильнее разожгла его желание, так что сама виновата. Ладно, мне уж пора, неприятно у вас, домой что-то сильно хочется. На вот тебе еще.

С этими словами Паучиха быстро сунула мне в руку пучок травы.

— Что это? — непонимающе спросила я, уставившись на растение. Я поднесла его к носу: запах мне не понравился.

— Может, пригодится. Потом поймешь. У вас такая не растет.

— А я думала, у вас вообще ничего не растет, — съязвила я.

Паучиха коротко и беззлобно засмеялась, снова задрав верхнюю губу с пушком, но, ничего не сказав, вышла за калитку. Со свертком под мышкой, сжав в руке траву, я растерянно поплелась в дом. Меня сильно встревожили слова о предстоящей встрече с Беркутом, и о том, что я его лишь распалила своим отказом.

Когда я вернулась, все тут же обступили меня, принялись тормошить и приставать с расспросами. Устало отмахнувшись, я засобиралась домой. Непонятную траву, что всучила мне Паучиха, я решила выбросить по дороге, оставшись одна, чтобы избежать очередных всплесков любопытства, и до поры до времени сунула ее в задний карман джинсов.

Пока снаружи Паучиха стращала меня последствиями разговора с Беркутом и одаривала странными сувенирами, Данко все же выбрался из комнаты. Сейчас Семеновна угощала его пирожками, которые, поднявшись ни свет ни заря, напекла специально для несчастного мертвяка, к которому прониклась искренней симпатией, и я злорадно подумала о том, что Кузьминична небось кусает локти. Сидя за круглым столом перед миской полной пирогов и закрыв от наслаждения глаза, бывший призрак вкушал позабытые за долгие годы яства. Не желая отрывать Данко от столь приятного занятия, я осторожно чмокнула его в макушку, попрощалась с остальными и ушла изучать зельеварение.

Вернувшись в опустевшую без Данко избу, я первым же делом приняла душ. Почему-то после общения с Паучихой меня не оставляло желание помыться. То ли она ассоциировалась у меня с вездесущей каменной пылью отшиба, то ли казалось, будто вокруг нее распространяется какая-то неведомая хворь. Стоя под большой лейкой в летнем душе, я ополоснула лицо и тело, особенно тщательно вымыла руки, долго намыливала их, удаляя невидимую заразу.

Освежившись, я без промедления приступила к делу и стала внимательно изучать рецепт зелья, помогающего пообщаться с покойницей. Написано было совсем уж скачущим, неровным почерком, словно Ильинична очень торопилась или писала в неудобной позе, а может быть, подумала я, она к тому времени уже совсем плохо себя чувствовала и составляла этот перечень из последних сил.

Вначале шел список трав и цветков, необходимых для отвара, а затем последовательность работы с ними. Отдельно были помечены те, что хранились у Ильиничны в засушенном виде: в баночках и кулечках. Но некоторые требовалось использовать обязательно в свежем виде. Так что, если бы мне приспичило организовать сеанс связи зимой, это серьезно бы усложнило задачу. Мне пришлось бы вырастить растения из семян в горшочке или перенести сеанс потусторонней связи на более теплое время, хотя в случае с Данко промедление было смерти подобно.

— Примула вечерняя, ночная фиалка. Сорвать ночью, во время цветения. Растут в ближнем лесу до самого октября, — прочитав первую строчку из списка растений, отнесенных в рецепте к свежему сбору, я с облегчением выдохнула и тут же озадачилась. — И как понять, это один цветок или разные?..

Дальше следовала корявая приписка: «По 4 соцв. к.» По всей видимости, это означало, что нужно добавить в отвар по четыре соцветия каждого растения, значит, цветы были разные. Разобравшись с первым пунктом, я стала изучать перечень дальше.

«Полынь — сорвать прямо перед употреблением, бросать в уже почти готовый отвар, если не найдешь на участке, выкопай с корнями и подготовь заранее!»

«Папоротник — нужен будет корень, вырой голыми руками, обтряхни, но не мой!»

Ну, куда же без папоротника?! Даже я, случайно затесавшаяся в сообщество магов и людей со сверхспособностями, слышала о якобы мистических свойствах этого растения.

Еще мне требовалось много разноцветного клевера. К счастью, его бабушка заготовила сама в нужном количестве. В ее закромах я нашла свернутый из газеты кулек, набитый сушеными головками клевера. А еще почти полную трехлитровую банку трех— и пятилистных цветков сирени — тоже очень важную составляющую зелья. Я представила, как старушка долго и тщательно собирала эту коллекцию, выискивая на пышных гроздьях цветущей сирени крошечные цветочки, у которых оказалось больше или меньше лепестков, чем полагается.

Кроме того, в мешочке из черной непромокаемой ткани у нее хранился измельченный корень мандрагоры, затем «разрыв-трава» в баночке из-под детского питания. Насчет последней я всегда была уверена, что это совершенно фантастическое, выдуманное растение из сказки. По легенде с его помощью можно было отпереть любой замок. В данной ситуации, видимо, то был замок на двери в мир мертвых. От этих мыслей я поежилась.

Следующий ингредиент мне пришлось поискать. Он был спрятан в спичечном коробке и задвинут за все остальные емкости с травами и семенами, подальше от любопытных глаз. Сдвинув картонную крышечку, я увидела всего несколько маленьких сушеных кусочков этого растения. Наверное, очень трудно было его достать. Внутри также лежала еле заметная бумажка с пометкой «паучья лилия». Меня опять передернуло. Очень не помешал бы сейчас доступ к интернету, чтобы выяснить, какую гремучую смесь мне предстояло приготовить.

Следующий, заключительный ингредиент привел меня в состояние ступора.

«Синелистник смердящий», — было выведено дрожащей старческой рукой. Найти это растение мне полагалось самой, в сушеном виде оно для зелья не подходило, нужно, чтобы в стеблях еще сохранялся вонючий сок. А вот что это такое, как оно выглядит и где его достать, Ильинична рассказать не удосужилась, а может, просто уже не смогла, черкнув лишь в заключение несколько слов такими каракулями, которые я не разобрала.

Однако, перед началом списка была отсылка к «Травяной энциклопедии». Она довольно легко обнаружилась в книжном шкафу Ильиничны среди томиков художественной литературы. Это была очень толстая, потрепанная, похожая на кулинарную книга с довольно схематичным изображением цветов и трав, но я была рада и этому. Я ведь слабо представляла себе даже как выглядят примула с ночной фиалкой. А уж смердящий синелистник — и подавно.

В книге содержалась информация о всех незнакомых мне растениях из списка, и по рисунку даже можно было примерно понять, как они выглядят. Только если и ночные цветы, и папоротник росли в самом ближайшем лесу, с синелистником, похоже, были большие проблемы.

В энциклопедии по магическим травам значилось, что эта трава с отвратительным гнилостным запахом произрастает в гористой или пустынной местности, присасываясь щупальцами-корнями к камням и булыжникам. Растение очень редкое и в России встречается только на Сахалине и иногда еще в Забайкалье, но там с определенной периодичностью, не каждый год. В природе не пахнет, но будучи сорванным начинает вскоре источать сильную вонь.

Описание было настолько образным, что мне показалось, будто я сама ощутила сильное и очень неприятное амбре смердящего синелистника. На сердце лежал тяжелый камень: путешествие на Сахалин представлялось мне сложным. Десять раз еще подумает тот, кто вдруг решил вызвать покойника на разговор, стоит ли связываться с подобным заклятием. Но я как-то сразу решила, что поеду. Не важно, что я до чертиков боюсь перелетов. По крайней мере, теперь я знаю наверняка, что жизнь после смерти существует. Будет только грустно, если я застряну навечно в разбитом остове упавшего самолета, так и не сумев спасти любимого человека. Так и будем тянуться друг к другу через разные миры и никогда не сможем приблизиться.

«Надо будет сначала все-таки скатать в аптекарский огород Ботанического сада. Вдруг там тоже есть?» — подумала я, цепляясь за надежду. Полная горьких мыслей, я отложила книгу, встала и вдруг поняла, что мерзкий запах никуда не делся, а стал как будто еще сильнее. Поморщившись, я оглянулась по сторонам. Что могло здесь так завонять? Протухшая вода из-под цветов? Дохлая крыса? Но приходящие мертвяки всегда очень следили за чистотой…

— Да я же траву Паучихину выбросить забыла! — осенило меня. — Фу!

И точно, запах шел из заднего кармана. Теперь все джинсы провоняли этой гадостью. А у меня совершенно вылетело это из головы, потому что она и так вспухла от множества информации и более насущных мыслей. Подаренный мне сверток с одеждой я оставила на тумбочке при входе в избу, даже не развернув, а про траву попросту забыла.

Я вытащила размякший, увядший букетик, от которого несло падалью, и вдруг застыла, в оцепенении водя взглядом по поблекшим стебелькам. А ведь по описанию было похоже! И самое интересное, полежав, стебли и листочки превратились из зеленых в синие. Неужели синелистник?! А смердит-то как! От радостного открытия у меня даже прошло отвращение. Я схватила лист с рецептом и попыталась снова прочесть кривую приписку, подгоняя каракули под новые знания. С трудом, но мне наконец удалось разобрать: «На камнях отшиба».

Итак, последний ингредиент был найден. Точнее, его мне торжественно вручила сама Паучиха. Но только откуда она могла знать про отвар и обряд? И почему помогла? Ведь если бы не эта трава, мне никак не связаться с Ильиничной. Если бы я ее все же не нашла, остался бы единственный выход — обменять Данко на себя. И чует мое сердце, я бы это сделала, хотя не уверена, что Данко оценил бы подобную жертву.

Итак, можно считать, что все необходимое в наличие теперь у меня имелось. Что-то в кладовке Новеллы Ильиничны, что-то пока еще росло в лесу. С поисками полыни или папоротника сложностей я не видела. Только оставался еще один важный вопрос, который раньше я себе не задавала, но теперь, когда я была готова испробовать «Один контакт», он остро встал передо мной: в каком мире должен быть проведен обряд? Во Внутри, наполненной магией, где живут колдуны и еще очень странные, непохожие на нас люди? Или в обычном мире, где не цветет папоротник и уж тем более вряд ли существует в природе разрыв-трава?

И насколько вообще это важно? Имелась ли разница?

Нужно было сделать выбор, и ошибка могла стать непоправимой. Что, если я призову покойницу не там? Ладно, если отвар не сработает. Но вдруг все получится, а я что-то испорчу? Почему же Ильинична не добавила такую важную информацию?

— Итак… — Я стала рассуждать вслух сама с собой, бессистемно бродя по двору и на всякий случай выискивая взглядом полынь. И если здесь сорняков было немного, то в обычном мире ими зарос весь двор. Взор упал на могилку Шушары, и я отвела глаза. — Бабушка умерла снаружи. По идее, там с ней и надо связываться. Она ушла в мир иной из обычного, правильно? Правильно. Между ними как бы одна грань. А если я призову ее через Внутрь, то мало того, что это уже будет две грани между мирами… Самое страшное, что она, придя почившей во Внутрь, может превратиться в мертвяка, как и Данко!

Видимо, это и являлось ответом на вопрос, и похоже, других вариантов не было. И вовсе не важно, что мир Внутри особенный, а значит, там больше магии. Мне прекрасно удавалось общаться с призраками и в обычном мире. Значит, так и продолжим.

Как только я приняла это решение, у меня камень с души упал, словно я, делая выбор, стояла буквально на краю пропасти, почти не ощущая опоры, а теперь ступила на твердую землю.

В обычном мире смеркалось. Я нарочно ждала наступления темноты. Хоть за все время моих поездок на дачу мне так и не встретился никто из жильцов ближайших домов, но соседи — это такие сущности, которые обычно имеют правило появляться в самый неподходящий момент. И мне не хотелось, чтобы меня застали у себя за заднем дворе, помешивающей деревянной ложкой странную булькающую жидкость ужасного цвета и с не менее ужасным запахом в подвешенном над костром большом старом котелке. А по рецепту именно так я должна была творить эту магию, чтобы все получилось. Не в уюте домашней кухни, не в кастрюле и не на плите. Хотя, надо заметить, что уютом в заброшенном доме, конечно, и не пахло, а плиты вообще не было.

«Если вдруг из ниоткуда возникнут любопытные соседи и поинтересуются, что это за ерунда, совру, что варю уху, — угрюмо усмехнувшись, подумала я. — Просто рыбка случайно тухлая попалась».

Баночки и кульки с сушеными травами, корни папоротника, мандрагора, соцветия примулы и ночной фиалки — все нужные составляющие, продукты и специи уже ждали своего часа на широком пне, вокруг которого я когда-то давно отсчитывала «войлочные лилипуты», а сейчас задействовала в качестве кухонного стола. Рядом из ведра торчал куст полыни, который я на всякий случай выкопала во Внутри вместе с корнями и землей. Правда, я оказалась права: сорняков, в том числе, и таких было на даче предостаточно.

Легонький коробок с паучьей лилией я положила в карман, опасаясь, что его может сдуть случайно налетевшим ветром. Рецепт я, снова бегая между порталами туда-сюда, переписала так, чтобы было понятно в обычном мире. Нужно было четко следовать плану: что за чем кидать, в каких пропорциях, когда перемешать, когда подышать над котлом. К моему огромному облегчению, пить эту ужасающую жидкость было не нужно. Мне полагалось обжечь в ней пальцы, подышать над отваром, намазать ею кожу лица и даже капнуть туда несколько капель собственной крови, но для внутреннего употребления эта смесь не предназначалась. Полагаю, если бы я сделала несколько глотков, то встреча с Ильиничной состоялась бы в любом случае. Правда, уже не она бы ко мне явилась, а, скорее, я бы к ней в гости отправилась. Да так бы там и осталась.

Труднее всего для меня оказалось приладить котелок над костром. Хорошо, что этим я озаботилась еще засветло. Нашла и вкопала две рогатины, уложила на них длинную крепкую палку, подвесила котелок. Сейчас я с нетерпением наблюдала, как в нем потихоньку закипает вода. Как взбегают на поверхность первые крошечные пузырьки, начиная кружиться в своем замысловатом танце. Пока еще не началось бурление, я всыпала в котелок первую составляющую: какую-то смесь сушеных трав, незатейливо обозначенную на очередной бутылочке из-под молока как «ОК». Один контакт.

Пряный аромат ударил мне в ноздри. Пока пахло очень вкусно, но все еще было впереди. Вода в котелке бушевала, пришла пора следующих ингредиентов. Сверяясь с записями, я поочередно стала бросать в котел другие растения. В кипящий водоворот упал и завертелся корень папоротника. Затем — паучья лилия. Снова сушеные травы из бабушкиных запасов в баночках: где-то три щепоти, где-то одна-единственная. Далее в смесь полетела мандрагора. Затем я стала отрывать свежие листочки полыни и бросать их в отвар, предварительно растирая в ладонях. Горький запах разлился вокруг моей импровизированной кухни.

Настало время подношения Паучихи. Брезгливо подержав сникший пучок травы в руках и стараясь не дышать, я наконец опустила его в воду, и он закувыркался, увлекаемый кипящей водой, и вот уже гнилостный дух наполнил пространство. Сдерживая тошноту, я, как и было указано в рецепте, медленно всыпала в готовящееся зелье целый кулек разноцветного сушеного клевера, а за ним — полную банку крошечных цветков сирени. Эти природные ароматизаторы почти подавили вонь, и я смогла вдохнуть. Затем мне пришлось порезать палец и выдавить в кипящий отвар кровь. И в завершении — швырнуть туда разрыв-траву.

— Открывайся, замочек. Чик-трак, — грустно усмехнувшись, прошептала я.

Дав жидкости еще совсем немного побурлить, я погасила огонь, залив угли водой из заранее подготовленной миски. В этот момент мне показалось, что из котелка взвился странный дымок, похожий на загадочный символ. Затем я нагнулась над отваром и на секунду опустила в кипяток кончики пальцев, ошпарив подушечки. Морщась и шипя, тут же выдернула их, подняла руки вверх, чтобы воздух охладил горящую болью кожу, а затем склонилась еще ниже, вдыхая пары зелья. Теперь они источали резкий, даже едкий, но довольно приятный аромат, который тем не менее раздражал ноздри. Удивительно, но боль в пальцах почти сразу прошла, и я опустила их повторно, уже не чувствуя жжения, а затем омыла жидкостью лицо и, зачерпнув почти полный ковшик отвара, ушла в дом. Там я разбрызгала зелье по всем комнатам, уселась на кровать в спаленке и, не зажигая света, принялась ждать.

Я уже не раз встречалась с призраками, побывала на отшибе, бегала через ночной лес, и все равно сейчас страх ледяной рукой сдавливал мое горло, гладил мерзлыми пальцами спину, острым ледяным когтем пересчитывая каждый позвонок. Сердце с трудом толкалось, разбухшее и чужое, словно ему было тесно в груди, и мне было некомфортно и тесно с таким сердцем. Кровь приливала к лицу и, раскаленная, разъедала щеки. У меня кружилась голова. Казалось, еще немного — и перед глазами все потемнеет, и я провалюсь в забытье.

— Любушка, — позвал тихий грустный голос в другой комнате. — Ах, Любушка, что же случилось? Я так надеялась, что ты не позовешь… Где ты, Любушка?

Я вскочила и бросилась на зов. В глубине коридора я увидела сухощавую, вытянутую фигурку пожилой женщины в пуховой старушечьей кофте и длинной, мешковатой юбке.

— Любушка? — неуверенно спросила она, вглядываясь в темноту.

— Нет, это Ульяна, — еле слышно пробормотала я, в горле мгновенно пересохло. — Я вместо Любушки. Новелла Ильинична, я… я…

Совершенно растерявшись и позабыв все, о чем хотела сказать, я стояла перед старушкой, с которой словно давно была знакома через ее загадки и квесты, через послания и шифры, тайники в лесу и на огороде. И сердце разрывалось, когда я думала, что так и не свидится она со своей внучкой.

— А где же Любушка? — так же печально, но словно совсем не удивившись, спросила старушка.

— Она давно уехала в другую страну, отказавшись от наследства, и этот домик продали. Он мне достался, и я… Я нашла Внутрь. Простите, что воспользовалась чужим шансом, но я не могла иначе. И мне сейчас очень нужна ваша помощь.

Ильинична подошла ближе, подслеповатыми глазами разглядывая меня. Я представляла ее иначе. Точнее, я только сейчас поняла, что вообще ее не представляла. Мне почему-то было трудно вообразить, как она могла выглядеть. И ее облик, даже придуманный, вариантный, каждый раз ускользал от меня.

— Как же у тебя получилось? — удивленно спросила она. — Ведь ты не моя кровинушка. Почему ты так легко все сделала? Как попала во Внутрь?

— У меня тоже дар обнаружился. Но я… медиум. Или некромант, я не знаю, как это правильно называется.

— Вот как! — поразилась Ильинична. — Некромантия!.. Тогда понятно… Твое зелье, твое заклятие. А я ж боялась, что не сработает. Но что же тебе нужно? Говори уж, у нас совсем мало времени. Раз вызвала меня, я попробую помочь.

Я сбивчиво и путано начала объяснять, что произошло.

— Мне нужна книга, я знаю, что вы ее где-то спрятали. Если я ее не отдам, мой любимый навсегда уйдет в услужение к здешним. И я уверена, что с ним там поступят очень плохо.

— Любимый? У тебя кто-то здесь умер? Уж не Иосиф ли часом? Ох, не дай бог ты с ним связалась… Хоть и не знаю я тебя, а все же не пожелаю такого… спутника.

— Нет, нет, не он. Там все сложнее. Я случайно перетащила любимого сюда, не зная, что с ним случится. Но если я отдам книгу, они его отпустят.

Ильинична опустила голову в раздумьях. На морщинистое лицо легли новые складки, она хмурилась и качала головой.

— Долго я книгу хранила, — наконец заговорила она. — Сама не знаю, зачем. Я-то в ней ничего почти не поняла, хоть и не лыком шита. Когда-то и образование хорошее получила, техническое! Просто потом все это не нужно стало, я ушла во Внутрь и занялась тем, к чему сердце тянулось. Травами да добрыми зельями. Один-то контакт — не мое колдовство. Случайной попутчицы. Но очень уж хотелось Любушку увидеть, пусть даже посмертно, или хотя бы помочь ей. Эх…

Старушка замолчала, вытирая слезы. Мне вдруг вспомнилась бабушка Зоя, которая тоже разлучена была со своей внучкой.

— Не знаю, что они с книгой этой делать будут. Может, ничего плохого. Книга-то и правда им принадлежала. Но что-то мне покоя не давало, что-то мешало, и я ее очень хорошо спрятала, увезла далеко отсюда. Не слышала ты легенду, как здесь все появилось? Кто тебя хоть тут ведет, кто помогает освоиться?

— Семеновна, Кузьминична, Зара… — неуверенно пролепетала я.

— А, познакомились значит. Неплохие они тетки, — усмехнулась старушка, — да недалекие по большей части. Ну, хоть что-то могут. Но больше видимость одна. Так, значимости да важности нагоняют, таинственностью полируют. Видать, не рассказали тебе толком ничего? — Я покачала головой. — Когда-то давно некто создал пристанище для не пустых. Для таких, как мы, то есть. Здесь, во Внутри. И появилась деревня магов, потихоньку стала разрастаться, застраиваться… Но оказалось, что этот мир уже был занят до нас. Правда, тоже пришлыми, только никто не знает, откуда они взялись. И когда о них упоминали, всегда добавляли, мол, лифт застрял. Вот и все объяснение, — с невеселым смешком добавила она. — Так вот эта книга как-то с этим всем связана.

Я наморщила лоб. Где-то я уже слышала про лифт… Но сейчас было не до догадок и воспоминаний.

— Вы скажете, как мне ее найти? Я смогу ее достать?

Она промолчала и прошлась по дому, разглядывая разрушения, причиненные временем, погодой и воришками. Какое-то время она горестно смотрела на стену с пустыми фоторамками, плечи ее вздрагивали. Затем повернулась ко мне, глаза были сухими.

— Эх, да пожалуй, скажу. Видно, не нами писана, не нам и владеть. Пусть вернется в те руки.

Ее фигура вдруг задергалась, пошла рябью, словно видеоэфир при очень слабом приеме. Похоже, сеанс связи заканчивался. Старушка встрепенулась.

— Надо торопиться. И так я что-то долго здесь задержалась. Видимо, потому что ты с некромантией связана. Просьба одна, если когда-нибудь что-то услышишь про Любушку, передай ей, что я очень ее любила. А про книгу… В голбце я зарыла последний тайник. Ты нашла ключ?

— Да!

— И сохранила? Ишь ты какая, стяжательница, все к рукам прибрала… Ключ тот от банковской ячейки. В ней и находится книга. Все, что тебе нужно для этого, найдешь в тайнике.

Я остолбенела. Меньше всего я готова была сейчас услышать, что какая-то вещь Ильиничны хранится не закопанная, по всем ее традициям, на какой-то неведомой галдарейке, на огороде в десяти шагах от пня или в лесной яме. А в банке! Обычном городском банке.

— Так кто ж мне позволит чужую ячейку без документов открыть? — Уж в этом я хоть как-то разбиралась, и, между прочим, значительно лучше, чем во всяких магических штучках.

— Когда в том банке покажешь ключ и найденную в тайнике бумагу, то позволят. Банки разные бывают. Ох, ты многого не знаешь, но ни времени нет у меня на то, чтобы тебя учить. Ни желания, ведь не Любушка ты, увы. Но ты, вижу, неглупая, сама до всего докапываться привыкла. Что ж, иди, спасай своего любимого, надеюсь, что не ценой большой беды для других.

Сказала сухо последние слова и исчезла, не попрощавшись. Как не было ее.

— А где зарыли-то, где? — чуть не плача воззвала я в пустоту. В памяти осталось незнакомое слово «голбец».

В душе царило полное смятение. Только сейчас, оставшись одна, я поняла, как много упустила, бездарно растратив этот один единственный контакт. Хотела ведь узнать про Шушару, а главное, забыла спросить про Паучиху, пособившую с последним ингредиентом. Ну, по крайней мере, с голбцом я разобраться еще была в состоянии.

«Гугл мне в помощь, видимо, — подумала я. — Или бабульки».

Я в оцепенении вышла из банка, переполненная каким-то счастливым недоумением и полным неверием в происходящее. Рюкзак с книгой, наброшенный за одну лямку, оттягивал плечо. Не то, чтобы книга была слишком объемная — ее тяжесть измерялась не в стандартной мере весов, а в степени своей важности и значимости. В ней, единственной, сосредоточена была жизнь моего любимого человека. Спустившись по ступеням с крыльца банка, я даже не стала вешать рюкзак за спину на вторую лямку, а понесла перед собой, как слинги, обхватив двумя руками для надежности. Прижимая к сердцу. Листать книгу сейчас не было смысла: язык был все тот же, понятный лишь во Внутри. Я очень торопилась попасть туда, чтобы изучить эти записи прежде, чем передать Беркуту в обмен на Данко.

Душа была не на месте: можно ли было верить его обещанию? Пока книга находилась у меня, я еще могла диктовать условия, но что произойдет, когда я вручу судьбу любимого в ледяные, жестокие руки? Чтобы немного унять тревогу и развеяться, я прошлась пешком до железнодорожной станции Егорьевска, куда отправило меня на этот раз последнее задание Ильиничны.

Город мне неожиданно понравился. Уютнее и камернее шумных Мытищ, с симпатичными улочками и по большей части малоэтажный. В том районе, где находился банк, все дома были в два этажа и глядели на улицу разноцветными фасадами. Осенние краски добавляли пестроты и яркости городку, отчего грудь переполняло щемящей, сладкой тоской, какой-то ностальгией по полузабытому прошлому, и, если бы не главная цель моей поездки, я, скорее всего, здесь бы задержалась. Хотя я и так провела здесь довольно много времени. Электрички между Егорьевском и Москвой ходили неимоверно редко. Я приехала сюда в полдень, а обратно отправилась аж в шесть вечера. Было время побродить и рассмотреть город, но праздного удовольствия от прогулки по красивым местам получить в моем настроении мне, увы, не удалось.

Мысли постоянно вертелись вокруг Данко и предстоящей встречи с Беркутом, которая меня по-настоящему ужасала. А спутавшийся со здешними Иоська пугал еще больше. Ведь раз мои чувства к нему были всего лишь следствием приворота, значит, все, что он делал, служило определенным планам. А стало быть, он следил за мной, сблизившись лишь ради этого. Пользовался, а сам искал ту самую книгу? И если бы я случайно не раскусила его истинное влечение к красавице Забаве, то я не знаю, до чего бы дошло. Пусть я и профан в магических премудростях, но все же неоднократно слышала, что приворот всегда оказывает на человека пагубное воздействие, которое может привести и к пьянству, и к поломанной психике, и к совсем уже трагическим последствиям.

Сейчас я от всей души была благодарна Забаве, что та прокралась в сердце Иоськи настолько, что он не смог скрыть своего влюбленного, одержимого взгляда в ее присутствии. А может, не так и старался, ведь он был уверен, что я нахожусь под влиянием его приворотных чар. Просчитался. А еще, как вишенка на торте, слова Ильиничны о том, что боже упаси с ним связаться! Когда я об этом думала, меня бросало одновременно в жар и холод, потому что страшно было представить, чего я избежала на самом деле. Неужели и Шушару тоже он?..

С усилием отогнав нахлынувшие тяжелые воспоминания, я неторопливо шла мимо двухэтажек, рассматривая вывески и высокие узкие окошки. Подумалось вдруг, что здесь мне было бы где разгуляться со своим даром: дома казались очень старыми. Это же сколько призраков они могли собрать! Интересно, а если квартира занята одним призраком, куда деваться другому?.. Или им приходится ютиться там вместе, по законам общежития, со всеми плюсами и минусами соседства?

Мои мысли убегали по ветвистым путям, лишь бы не возвращаться к тому, что у меня сейчас в руках бесценное сокровище. Мне не хотелось думать о книге, я желала оттянуть этот момент, и самое главное, что перед тем как отдать, я просто обязана была ее изучить. Соблазн разузнать побольше был слишком велик. Я передавала навсегда в чужие руки не то что исключительную редкость, а настоящую реликвию. Ведь если учебник принадлежал здешним, которые на самом деле действительно пришлые, как я и предчувствовала, то этот фолиант прибыл из другого мира, который намного дальше, чем Внутрь. Может, Внутрь вообще просто маленький, незначительный перевалочный пункт между огромными мирами?

Добравшись до вокзала и усаживаясь в электричку, я подумала, как хорошо, что Ильиничну не угораздило увезти книгу совсем далеко. Мне и так дорога показалась неблизкой, а ведь это всего лишь так называемый сто первый километр. А если бы она для надежности отвезла ее, к примеру, в Воронеж? Или в Мурманск? Или вообще в Магадане бы схоронила? Я, конечно, сумасшедшая и ради Данко добралась бы и до Магадана, но какое же было счастье, что делать этого не пришлось.

Я вдруг вспомнила свою маленькую потерю и усмехнулась. Выбравшись наружу перед поездкой, я позвонила на работу и попросила неделю отпуска за свой счет, но по тону руководства поняла, что могу из него не возвращаться. Еще никогда я так спокойно не воспринимала новости об увольнении. А что я теряла? Разве только возможность снимать квартиру, где когда-то жил Данко. Но она больше не представляла для меня ценности.

Найти последний тайник Новеллы Ильиничны оказалось не так сложно, как я думала. Я решила все же обратиться к старушкам, а не к поисковику в интернете, к тому же нужно было передать Данко его гитару, которую он в состоянии транса оставил в доме. Я надеялась, что музыка сможет его отвлечь и успокоить. От бабулек я узнала, что голбцом традиционно называли некую конструкцию у печи, где можно было что-то хранить. Так как Ильинична обмолвилась, что тайник она именно зарыла, она имела в виду подпол, который иногда называли нижним голбцом — там был земляной пол. Правда, Кузьминична, как обычно, внесла в наш разговор свою лепту — а точнее, ей просто необходимо было высказать мнение, отличное от мнения остальных.

— Не стала бы она прямо в своем же доме что-то важное закапывать, слишком просто, — с уверенным и важным видом заявила она. — Не забывай, Рит, что голбцом вообще-то и надгробие называли. Так что, скорее всего, Ульяна, тебе придется потрудиться. Искать надо на кладбище!

— Как же я пойму, где копать? — растерялась я. — Под каким надгробием?

— А так называли особый памятник, а не любой, — принялась деловито учить меня Кузьминична. — Его делали в форме домика с двускатной крышей, вряд ли таких на ближайшем погосте много, так что как-нибудь найдешь.

— Окстись! — с упреком перебила ее Семеновна. — Тебе лишь бы оспорить. Не могла Ильинична прятать что-то среди могил, никогда в это не поверю. Не заставила бы она свою Любу по кладбищу рыскать с лопатой.

Я для себя решила, что поиски начну не с кладбищенского голбца, а с обычного, домашнего. На галдарейке тоже кое-что было спрятано, так что и в подполе она спокойно могла свои тайны похоронить.

Данко чувствовал себя нормально и сбежать к здешним пока не порывался, но очень много спал. Как будто иссякали его жизненные силы.

— Ох, изводят они парня, изводят, — переживала Семеновна, неожиданно привязавшаяся к моему милому другу, и шептала мне на ухо: — Только за тебя он и цепляется. Я думаю, тем и живет. Звездочка ты его путеводная. Не подведи ж его.

От ее слов мне становилось только хуже, сердце тоскливо ныло. Я, разрываясь между жаждой провести хотя бы недолгое время с Данко и стремлением поскорее выкупить его у здешних, вскочила и засобиралась обратно — на раскопки в голбце.

— Ты если что найдешь — возвращайся, переночуй, — увещевала меня Семеновна. — Мало ли куда тебя наша неугомонная Новелла отправит… Обсудим все, обдумаем, с утра и отправишься.

Искать мне пришлось долго. Последнее свое сокровище бабушка Ильинична зарыла на такой глубине, что я, не докопавшись, уже подумала, что все неверно истолковала. Изначально я рассудила, что Ильинична прятала там, где искать бы не захотелось, а подпол заброшенного дома в обычном мире был гораздо менее приятным для раскопок. Там было все сырое, полусгнившее. Где ж еще прятать, как не в таком отталкивающем месте?! А во-вторых, раз по дому во Внутри шастали мертвяки, то вполне могли найти и тайник, даже ненароком, просто во время уборки. Неважно, знала ли она, что те приходят, или они явились уже после ее смерти — в любом случае, в избе было прятать опасно. Поэтому мой выбор пал на голбец в обычном мире.

Кажется, я перерыла весь земляной пол в голбце вдоль и поперек, наделав в нем беспорядочных ям разной глубины. Копать, согнувшись в три погибели в низком подполе, было трудно. Становилось холодно и сыро, земля здесь была слежавшаяся и очень плотная. Фонарь с трудом освещал низкий, но широкий подклет, его рассеянный свет растекался тусклой белесой дымкой. Я извозилась в земле, под ногти набилась грязь, пахло сырой глиной, и от этого мне представлялся отшиб: почему-то казалось, что там так должно пахнуть после дождя…

От постоянного напряжения глаз в сумрачном подполе в попытках разглядеть хоть что-то в черной земле, у меня началось нечто вроде видений. Перед внутренним взором вставал истерзанный Данко, отправленный Беркутом на самые тяжкие, изнуряющие работы. Я видела, как в темной ледяной каменоломне он добывает новые булыжники для дома Беркута. Тот строил новый, более просторный дом: для себя и той, которую собирался повести под венец. Воображение дорисовывало кандалы на исхудавших ногах, каменную пыль в спутанных каштановых волосах. Я злилась на себя, встряхивалась и продолжала копать. И, когда уже почти потеряла надежду и собиралась перейти во Внутрь, чтобы продолжить поиски там, лопата с металлическим звоном ткнулась во что-то твердое.

Вначале даже трудно было поверить. Я сильно сомневалась, что это тот самый клад, спрятанный Ильиничной, а не что-то еще: ведь я как обычно искала извечную пластиковую бутылку. Но на дне ямы лежал плотно закрытый железный ящичек. И вот в нем-то как раз обнаружилась большая бутылка из-под газировки, поставленная наискось, потому что не умещалась по длине. Внутрь нее каким-то образом загнали бумагу, свернутую трубкой в несколько слоев, вытащить которую через горлышко оказалось невозможно. Пришлось разрезать пластик.

Там оказалось что-то вроде доверенности на предъявителя, с официальным текстом, оттиснутым витиеватыми буквами на плотной, потемневшей старинной бумаге. В начале текста было оставлено пустое место, куда мне, видимо, нужно было вписать свое имя. Вверху над письмом размещалась красивая извитая эмблема с названием банка, а внизу — чья-то залихватская роспись, заверенная — ни много, ни мало! — сургучной печатью. И вот этот «документ» я должна была предъявить в современном банке? Исходя из сопроводительной записки, в которой знакомым прыгающим почерком Ильиничны, помимо всего прочего, был выведен адрес и название банка в городе Егорьевске, дело обстояло именно так.

Когда я выкопала клад, уже наступил вечер. Я была измотана и опустошена. Одежда вся перепачкалась и воняла плесенью. Изломанные ногти были оторочены черными ободками въевшейся земли. Я перешла во Внутрь, а там, ополоснувшись и переодевшись, отправилась к Семеновне. Мне не хотелось ночевать здесь одной. Хоть Данко провел в этом доме совсем немного времени, все равно это место без него казалось осиротевшим. Мы провели с любимым еще одну чудесную, нежную ночь, и с надеждой, что наша близость хотя бы немного подкормила его энергией, я ранним утром укатила в Егорьевск.

Зайдя в Егорьевский банк, я долго не могла решиться обратиться к кому-нибудь из сотрудников с донельзя странной бумажкой. Наконец представитель банка подошел ко мне сам, и я, промычав что-то невразумительное, сунула ему в руки документ с сургучной печатью. Работник долго рассматривал доверенность, затем попросил показать еще и ключ. Его он тоже какое-то время вертел в руках, а затем, вернув мне вещи, попросил немного подождать и скрылся за неприметной дверью. Возвращаться он не спешил, и я уже стала воображать, что он отправился вызывать полицию. Мол, явилась странная женщина с подозрительными документами.

Наконец из той самой неприметной двери появилась миловидная девушка в черной юбке, белой блузке и с ярким цветным галстуком с логотипом банка, дежурно улыбнулась и поманила меня рукой. Мы проследовали в небольшой, закрытый от любопытных глаз кабинетик. Там сотрудница долго изучала древнюю бумагу и разглядывала сквозь толстенную лупу ключ.

— Вы позволите? — наконец спросила она, кивнув на доверенность, а затем поднялась и куда-то ушла, забрав ее с собой.

Я тут же разволновалась, что она мне ее не вернет, а вместо этого сейчас наконец-то нагрянет отряд полиции, который обвинит меня в подделке документов или в незаконном обороте чего-либо. С волнительной тошнотой я ждала, вертя в пальцах ключик, но вместо полиции в комнатку вернулась девушка. На ее лице вместо дежурной натянутой улыбки была теперь улыбка искренняя и дружелюбная, она смотрела на меня с уважением и даже некоторым подобострастием, как на почетного клиента. Она снова повела меня куда-то, и мы зашли в крошечный депозитарий. Перед этим я обратила внимание, что рядом находились еще одна совершенно такая же дверь, словно хранилищ банковских ячеек было два. Что меня больше всего поразило — за все время, пока я там находилась, у меня почему-то не спросили паспорт.

Сотрудница вытащила из стойки бронзовый ящик, с объемной чеканкой той же эмблемы, что и на старинной доверенности. Девушка вынула свой ключ, и мы одновременно отперли ячейку, а затем она оставила меня на какое-то время одну. Открыв ящик я увидела ту самую заветную книгу. Спасение для моего Данко.

Она была облачена в потертую, но все еще красивую обложку с медным тиснением, написанным на непонятном в обычном мире языке. Я провела по ней пальцами и не поняла, что это за материал. Либо очень мягкая кожа, либо замша, либо просто необычный способ обработки бумаги. Рассматривая и ощупывая находку, я чуть не забыла о времени, но спохватившись, переложила книгу в рюкзак, закрыла пустую ячейку и вышла из хранилища, на пороге которого меня поджидала все та же улыбчивая сотрудница.

— Будем рады видеть вас снова, — сказала она, провожая меня до выхода из банка. — Всегда к вашим особенным услугам.

И доверенность, и ключ остались у меня.

Вернувшись во Внутрь, я тут же принялась изучать книгу. Всю дорогу я даже боялась вытащить ее из рюкзака. Просто иногда засовывала в него руку и гладила приятную на ощупь обложку, чтобы убедиться, что все на месте. Я сразу нашла места, откуда были вырваны странички, что теперь хранились у меня. Но вскоре я поняла, что пытаться что-то понять бесполезно. Хоть во Внутри язык, на котором была издана книга, стал понятен, смысл текста до меня не доходил. Это была какая-то сложнейшая, мудреная инструкция по работе с механизмом, со множеством технических терминов и описанием незнакомых мне функций. Видно, Семеновна, когда-то давно заполучившая книгу, забрала из нее лишь то, что было доступно нашему пониманию, а остальное решила спрятать от греха подальше. Или до лучших времен.

Но кое-что из этого я извлекла: назначение механизма было глобально, многократно, бесконечно шире, чем просто временное открытие портала между двумя мирами. И мне все же удалось уловить суть одной из потенциальных возможностей механизма. Терминология, с помощью которой описывались нужные манипуляции, сбивали с толку, и все же нечто зацепило мой взгляд. Но я боялась, что мне показалось, боялась ошибиться — слишком великим стало бы разочарование. Мне страшно было думать и загадывать, не хотелось мечтать: взлетев в мечтах, можно расшибиться насмерть. Ближе к концу книги находился раздел, помеченный как «Исключительно для специалистов с высоким уровнем квалификации». Конечно, если мне не понятны были самые простейшие схемы учебника, то глупо было даже заглядывать в этот параграф, но я все же заглянула. И своим умом, далеким и от всего технического, и от многого магического, а скорее, каким-то внутренним чутьем, надеждой, желанием, сердцем и душой я постигла один момент. Если неким очень сложным способом настроить этот механизм, если выставить нужные и очень точные данные, то можно…

Что ж, Беркут пытался меня подловить, а я попробую подловить его. А вдруг сработает?!

Будто через силу я шла уже проторенной тропой к поселению здешних. Лес-портал остался за спиной, меня окружали каменные глыбы и дольмены, под ногами хрустела галька. В рюкзаке сейчас не было книги, я взяла с собой лишь ламинированные странички. Я собиралась поторговаться. Да и идти в пристанище врага, которым мне представлялся Беркут, с таким подарком, который он запросто мог у меня бы отобрать, было бы очень неосмотрительно.

На мне было длинное платье из тонкого дымчатого льна, с расшитым узорами широким поясом. Длинные свободные рукава от локтей были сделаны из нежного, полупрозрачного кружева. Такая же вставка украшала верх платья, охватывая плечи, грудь и часть спины.

Сперва я, конечно, собиралась проигнорировать совет Паучихи и отправиться к Беркуту в своей одежде. Я прекрасно помнила слова Зары о том, что одежду ткачиха шьет не простую, а заговоренную. Кто знает, какие нити на этот раз вплела она в свое красивейшее кружево? Но я никак не могла отделаться от мысли, что подарок был для меня скорее полезен, чем опасен. Паучиха должна была понимать, что в деревне магов известны ее способности, и тем не менее она всучила мне этот наряд и почти потребовала его надеть. Если бы не синелистник, без которого не удалось бы встретиться с Ильиничной, мне бы и в голову не пришло послушаться. Но она помогла мне с зельем. Что, если и в подношении крылся какой-то особый смысл? Я не привыкла доверять интуиции, хоть потом запоздало убеждалась, что чутье у меня развито неплохо. Пора было хоть раз к ней прислушаться.

Платье было приятное к телу и сидело идеально, не стесняя движений, и я в очередной раз подивилась мастерству Паучихи. Как можно было сшить за столь короткий срок чудесный наряд для женщины, которую ты и в глаза не видела? А впрочем, и про пучок волшебной травы она знать не могла, но принесла его в нужный час. Поэтому я отправилась к Беркуту в обновке, хоть и не особо она сочеталась с грубыми кроссовками и рюкзаком.

Снова жители деревни сворачивали шеи, когда я проходила мимо их булыжных домиков-полусфер. Снова я осязала каменный порошок, наполнявший воздух, дышала этой пылью и нервно терла сухие пальцы, безуспешно пытаясь очистить их. На пороге нужного дома вместо Беркута неожиданно возник Иоська. Пока я раздумывала, стоит ли приветствовать предателя-бывшего или лучше проигнорировать, он, выступив на несколько шагов вперед, вдруг уставился на меня остекленевшим, бессмысленным взглядом, как в нашу самую первую встречу.

— Вижу много слез, нет твоей судьбы, женщина красивая, с ней изменник, длинные каштановые волосы вьются по спине, гитара в руках, отвернулся и уходит с разлучницей… — зачастил он скороговоркой, и внутри меня все рухнуло. Мне хотелось крикнуть, чтобы он замолчал, заткнулся, хотелось зажать уши руками, но поганое пророчество уже наполняло пространство. — Страдания и разочарование будет, много бессонных ночей, и только горечь ждет… Лучше вовремя остановиться, лучше бросить первой, иначе никогда не простить себе, и жизни уже не будет счастливой никогда и ни с кем…

Не в силах больше это выслушивать, я взошла на каменный порог и, неожиданно для себя с силой оттолкнув погруженного в транс Иоську, зло прошипела сквозь зубы:

— Да пошел ты!

С этими словами я ступила под низкое полукружье двери в жилище Беркута.

— Ты без книги, — холодно произнес Беркут вместо приветствия. Как только я вошла, он обомлел и, осмотрев несколько с ног до головы, не смог скрыть потрясение, но все же быстро взял себя в руки и нацепил на лицо жесткое, непроницаемое выражение. — И — ба! Надо же! В нашем подвенечном платье. Тебе очень идет. Я оценил.

Беркут сидел за столом, перед ним стояли две изящные, выточенные из камня чаши с каким-то пахучим напитком.

— Еще бы, конечно без книги, — ответила я, усаживаясь напротив. На кивок с молчаливым предложением пригубить местное питье, я покачала головой. Замечание насчет подвенечного платья я вообще решила пропустить мимо ушей. По-моему, он был далеко не рад, увидев на мне подношение Паучихи. А что плохо для него — хорошо для меня. — По-твоему, я должна была ее на блюдечке с голубой каемочкой притащить прямиком в ваше каменное логово? Однако книга все же у меня. Я нашла ее, но тебе не дотянуться. Вы пока заслужили лишь несколько страничек.

— Вот же ты какая…

Мне почудилось, что в интонации Беркута наряду с плохо скрываемой злостью просквозило невольное уважение и даже почтение. Я уцепилась за эту мысль.

— Такая-сякая, сбежала из дворца. Тебе передали мои слова? — спросила я. — Насчет малышки?

Беркут закатил глаза, развел руками и тяжело, нарочито громко выдохнул.

— Как докажешь, что книга у тебя?

— Легко. Я ж ее просмотрела, — гордо ответила я, не уточняя, что большая часть текста для меня оказалась сродни китайской грамоте. — И знаешь, что я оттуда почерпнула?

Беркут насторожился. Взгляд стал еще более колким, чем обычно. Мне показалось, что его крупный ястребиный нос стал еще больше походить на птичий клюв, и в резких движениях, в повороте головы тоже почувствовалось нечто хищное и птичье.

— Ваш механизм… если он, конечно, и правда ваш… — Я помолчала, изучающее глядя на Беркута, но выражение его лица было отчужденным. — Ваш механизм предназначен для намного более глобальных манипуляций, чем переход между мирами, ведь так? И то, что скрывается под поверхностью земли — занимает немало места?

— Допустим, — выдавил нехотя Беркут, поджимая губы. — К чему ты клонишь?

— К тому, — медленно, с расстановкой проговорила я, нарочно растягивая и подбирая слова, — что когда открылись кое-какие тайны, мне стало мало свободы от вашего порабощения несчастной дочки Оити и Данко. Я верну книгу лишь при одном условии…

— Ну?

— Если ты переведешь Данко в наружный мир.

Из горла Беркута вырвалось нечто похожее на агрессивный клекот. Сжав кулаки, он чуть не бросился на меня, но сдержался. Глаза пылали ненавистью.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, — прошипел он.

— Как раз в том, — огрызнулась я. — Нет Данко — нет книги. Давай до свидания.

Беркут вскочил и нервно заходил по небольшой комнате, представлявшей собой одну четвертую полусферы. Мне даже показалось, что я слышу, как он скрипит зубами.

— Послушай, Ульяна, — остановившись наконец, вкрадчиво заговорил он. — В том, что ты просишь, нет логики. Это безумно опасно. Никто еще не делал подобного, и даже если это где-то в теории возможно, шансы выжить у Данко — минимальные. Давай договоримся, что я отпущу его и отпущу девочку, но на этом все. Я уже говорил, как много ты потеряешь, не желая остаться со мной, и повторю это снова. Но я не пойду у тебя на поводу, как бы меня к тебе не тянуло.

Мне стало противно.

— Еще ни один мертвяк не оживал и уж тем более не выходил за пределы Внутри, поверь. Не стоит рисковать жизнью того, кого якобы так любишь. Хотя когда ты успела его полюбить? Уверен, это все фикция и самовнушение. Ты бы лучше сблизилась со мной и тогда поняла бы, от чего собираешься отказаться. Ты даже не представляешь, насколько мы друг другу подходим. К тому же… а спросила ли ты у самого Данко? Желает ли он так рисковать своей вновь обретенной жизнью, своим молодым и здоровым телом? Ради мифической попытки и смутной надежды на возвращение? Тот мир уже давно чужд для него, ведь он умер столько лет назад…

— Я думаю, он готов рискнуть. В любом случае, не тебе решать. Ты лучше докажи, что заслуживаешь эту книгу!

Беркут изумленно воззрился на меня, не понимая, к чему я клоню. А я возликовала в душе, уловив, что выбрала верный тон.

— Ты говоришь, что эта книга — ваша. Что она принадлежит выходцам из вашего мира. Но раз так, ты должен разбираться во всем, что там написано. А ты, как я погляжу, боишься осуществить какой-то несложный маневр, который описан даже не в самом конце инструкции. Так ты сделай и докажи, что это руководство по эксплуатации действительно ваше! И что ты хоть на что-то способен, кроме того как запугивать, пленять слабых и пытаться соблазнить женщину, которую ты не интересуешь.

Ошарашенный Беркут какое-то время просто молча моргал, застыв посреди комнаты.

— Я так и думала, — продолжала я. Да, мне пришлось идти ва-банк, но терять теперь было нечего, и линию предстояло гнуть до конца. — Ты явно кто-то незначительный для вашего мира, просто здесь как-то возвысился. И не умеешь ты ничего. Ты не достоин вернуть эту книгу.

Беркут тем временем взял себя в руки и жестко усмехнулся.

— Я раскусил твою задумку, — задумчиво сказал он. — Это всего лишь блеф. Решила меня подловить, сыграть на мужской гордости? Ну, что ж… чтобы не унижать тебя и не разочаровывать, ведь я честно признался, как ты мне нравишься, я попробую сделать то, о чем ты просишь. Но только будь готова к тому, что это убьет твоего Данко. Согласна жить с мыслью, как погубила своего любимого?

— А мне и не придется, — глухо ответила я. — Мы перейдем с ним вместе. Если ты ошибешься или намеренно настроишь механизм на его убийство, то убьешь заодно и меня.

Перед тем, как покинуть жилище Беркута, мне удалось немного разузнать, что случилось с Шушарой. Когда я спросила о ней, он сначала непонимающе хлопал глазами, ведь это я дала имя странному существу.

— Ах, ты об этих, — процедил Беркут, когда понял, о ком речь, и я поразилась, что он тоже говорил о Шуше во множественном числе. — Они слишком много болтали. Их запустили подсматривать и подслушивать, а они внезапно принялись трепать языком. Образно говоря, конечно. Кто это сделал? Да ты уже догадалась. Для ликвидации подобных у меня есть свой надежный человек, — добавил он с мерзкой ухмылочкой, и я сразу поняла, кого он имеет в виду.

На обратном пути я все думала, что подарок Паучихи сыграл свою роль и стал некоей защитой от посягательств Беркута на мою волю. Я чувствовала себя с ним в этот раз совсем иначе. Но что заставило пришлую неоднократно мне помочь, я даже представить не могла. Возможно, между ними давно происходила некая борьба, о которой мне узнать не суждено. А может, ей не хотелось, чтобы в их ряды вливалась чужачка вроде меня. Как знать, вдруг у Паучихи была дочь, которую она прочила в невесты Беркуту? Так или иначе, думаю, именно она меня спасла. Ведь не зря он в первые секунды шарахнулся, увидев платье, сотканное ее руками.

Мы втроем — Данко, я и Беркут — находились возле механизма в доме Ильиничны. Беркут, застыв в горделивой позе, медленно листал инструкцию. Он хмурился, внимательно перечитывая нужный параграф. У входа в каморку с механизмом стояла прислоненная к стенке гитара.

— Ты уверен? — в который уже раз спрашивала я Данко, беспокойно заглядывая ему в глаза.

— Как никогда. Скоро привязка Оити сойдет на нет. Я готов. Пусть все закончится, лишь бы не к ним. И чтобы последним, что я увижу, было твое лицо. Я и так уже столько раз шагал в неизвестность, шагну еще раз.

— Но если они тебя отпустят и ты просто останешься здесь? Я буду часто приходить.

— Нет, нет! Я хочу стареть рядом с тобой, а не думать каждый день о том, что когда-то придется тебя потерять. Я даже кошку боялся из-за этого завести… А потерять любимую!.. Но прошу тебя, давай я сделаю это один.

Теплые карие глаза смотрели на меня с любовью, нежностью и мольбой. Я упрямо покачала головой и прошептала:

— Нет. Мы поедем вместе. Так больше шансов, что этот упырь не зашлет тебя в неведомые дали, если вообще не попытается убить.

Данко бросил настороженный взгляд поверх моей головы в сторону увлеченного своим делом Беркута. Я поймала его практически на слабо. Но, хотя он и понял это, все же почему-то сам решил доказать — себе или мне — что способен починить междумирный лифт, давным-давно застрявший во Внутри. Возможно, это должно было сыграть важную роль в занимаемой им позиции среди соотечественников. Конечно, для проверки качества ремонта необязательно было использовать именно переход Данко в мир живых, но Беркут дал слово и держал его.

Наконец, перечитав в последний раз инструкцию, он опустился на колени и принялся переставлять рычаги в механизме, передвигать регуляторы и шестеренки. Со стороны казалось, что он почти нежно гладит детали. Я впервые уловила в его облике и движениях нечто человеческое, словно этот механизм был ему ближе всего живого. А может, он действительно был самой важной связью с дорогим ему миром?

С собой он принес кожаную сумку с незнакомым нам инструментом, которым сейчас вполне ловко орудовал, вставляя наконечники и стержни в нужные отверстия, проворачивая, усиливая как рычагом. В какой-то момент прямо на наших глазах что-то стало меняться. Цифровое табло побежало, детали начали самостоятельно перещелкиваться и сдвигаться, и вдруг поверхность механизма, как крышка гигантского лифта, поднялась над полом избы на пару десятков сантиметров. Мы, охнув от неожиданности, отступили дальше по коридору, а Беркут наоборот, еще быстрее стал орудовать приспособлениями умелыми движениями пальцев, словно до этого уже многократно чинил лифт.

Кроме нас троих в избе не было никого. Беркут поставил строгое условие, чтобы никаких старушек, цыганок и колдуний вуду здесь не было в помине. Своих он тоже принципиально не привел, видимо, чтобы полностью загрести себе все лавры славы, а может, чтобы никто не увидел его провала, если ничего не выйдет. Дочка Оити уже была с плачущей от счастья мамой: я сама привела ее, когда приходила за Данко и попрощаться на всякий случай со старушками. Даже Никитична приковыляла, хотя я ее давно не видела.

Беркут возился еще минут десять, после чего пол мелко затрясло, а сам механизм заходил ходуном, так, что ему пришлось вцепиться обеими руками в некое подобие штурвала, выехавшего из очередного тайного отверстия. Мы с Данко продолжали стоять, обнявшись. Изба дрожала, а затем Беркут резко соскочил с крышки потустороннего лифта, и мы втроем с изумлением и почти детским восторгом увидели, как вся скрытая ранее под землей бронзовая махина стала подниматься, раздвигая деревянные стены и заполняя собой небольшую кладовку. Крепкие бревна страдальчески трещали под натиском железного колосса, выезжавшего на поверхность земли, и рассыпались щепками, отлетавшими к нашим ногам. Древний магический лифт скрипел. Внизу, глубоко под ногами, раздавался грохот и гул.

Я бросила взгляд на Беркута, который завороженно следил за творением рук своих. Наконец огромный лифт, испещренный незнакомыми знаками и буквами, утыканный по всей поверхности кнопками, рычагами и шестеренками и похожий на одну большую панель управления остановился, и сжатые двери, пригнанные идеально настолько, что казались монолитной стеной, стали разъезжаться с жутким скрежетом. Я закрыла уши ладонями, Данко сделал то же самое, и лишь Беркут как будто наслаждался металлической симфонией.

— Ну, что ж, — процедил Беркут, когда двери лифта полностью разверзлись. — Теперь дело за малым, выставить вам нужный адрес доставки. И я еще раз предупреждаю: в том, что вы выживете, нет никакой гарантии.

— Может, тебе остаться? — с тревогой шепнул мне Данко, и я разозлилась.

— Я уже сказала, что нет! Выставляй адрес, — сказала я Беркуту.

Тот медлил. Затем, отойдя от лифта, поманил меня за собой.

— На пару слов. — Я хотела возразить, но он добавил: — Должны же мы на всякий случай попрощаться. Ведь я отправляю на верную погибель предмет своих воздыханий. Уж удели мне минуточку.

После его слов Данко бросил на нас встревоженный взор, но я решила отложить объяснения и признания на потом. Если мы выживем. А если нет, то какой в них смысл? Беркут завел меня в комнатку, где я обычно ночевала. Его липкий взгляд царапнул по кровати, словно он до сих пор пытался намекнуть на нашу возможную близость. Мне захотелось поскорее уйти, не слушая, что он скажет, но Беркут бесцеремонно и грубо удержал меня за руку.

— Я еще раз прошу, Ульяна, будь со мной, — сказал он. — Пусть он пройдет и живет своей жизнью, но ты останься здесь. Лифт оживает. Я его разблокировал. Мы больше не заперты здесь. И ты была права: теперь я точно займу очень важное место в своем мире. Пойдем со мной.

Свободной рукой он, как и в прошлый раз, коснулся моей щеки, погладив ее сухими пальцами, провел ими по шее. Затем перехватил меня обеими руками за талию, прижимая к себе, и я изо всех сил уперлась ладонями ему в грудь, не позволяя приблизиться и соединить наши тела. Я снова ощущала отголоски этого чуждого, животного желания, магической сексуальной тяги, заглушающей голос рассудка, и это ужасало меня.

Одно я знала точно, несмотря на туманящееся сознание: я не хотела бы, чтобы моя связь с кем-то зиждилась на этом низменном влечении, а не на настоящих чувствах, которые я испытывала к Данко — на любви, жалости, самопожертвовании, желание спасти и уберечь. Я не смогла бы с этим жить. И от одной только мысли, что я по какой-то причине осталась бы с Беркутом, сердце сжалось в невыносимых муках за Данко. Ведь это значило — потерять тепло его рук, не видеть нежный, любящий взгляд чайных глаз, добрую улыбку, все то, что привязало меня к нему мертвой петлей. Я вдруг увидела себя птицей, бьющейся в тесной клетке. И от ужаса, что мне вдруг пришлось бы пожертвовать своей любовью, отказаться от истинных чувств, которые встречаются раз в жизни, ради этого хищного, жестокого получеловека, мне стало так страшно и больно, что откуда-то нахлынул прилив огромных сил, и я вырвалась из цепких объятий и дурманящих мозг и тело чар.

Увидев, как изумила Беркута моя внезапно обретенная сила, я усмехнулась. Уж не знаю, прочел ли он то, что успело просочиться в мою душу и как откликнулось на его прикосновения тело, хотя при этом противилось сердце, но это было не важно.

— Вывези нас сейчас же, — приказала я ему и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Сзади раздался звук шагов: он последовал за мной к лифту, где нас ждал Данко, не пытаясь ни подслушать, ни подсмотреть. Он мне верил.

Беркут, для верности заглянув еще раз в книгу, принялся нажимать что-то на стенке лифта, вдавливать едва заметные кнопки, передвигать регуляторы. Внутри механизма вдруг откинулась крышка, где тоже появилось цифровое механическое табло, намного более сложное, чем требовалось мне для открытия портала. Беркут орудовал у приборной панели, и на табло постепенно появлялись новые данные. Когда все ячейки оказались заполненные цифрами и незнакомыми мне знаками, раздался громкий щелчок. Беркут отступил, сделав приглашающий жест рукой. Данко поднял свою гитару и мы, обнявшись, вместе шагнули в лифт.

— Прощай, Ульяна, — ядовито произнес Беркут и, судя по резкому жесту, опустил какой-то рычаг. Двери сомкнулись с душераздирающим лязганьем, и внутри железной камеры зажегся тусклый оранжевый свет. Я не поняла, откуда он лился. Лифт затрясло сначала мелко, потом толчки стали реже, но сильнее, и в какой-то момент мне показалось, что нас сейчас начнет болтать внутри, как монетку в железной консервной банке, но вдруг все утихомирилось, и я ощутила движение. Мы словно летели.

В тот же момент меня накрыл страшный приступ клаустрофобии, которой я вроде бы никогда не страдала, но здесь, в этом замкнутом пространстве, освещенным неестественным рыжим светом, мне вдруг показалось, что воздуха становится меньше с каждым вдохом.

— Не бойся, — зашептал Данко. — Не бойся.

И я поняла, что дышу свободно, а ощущение потери воздуха вызвано лишь приступом паники.

Мы перемещались куда-то очень долго. Я не могла понять, едет ли лифт вверх или вниз, или его тащит куда-нибудь вбок, но время растянулось, и страх снова противными, тошнотворными волнами принялся захлестывать горло. Я вцепилась до побеления пальцев в Данко, он тоже не размыкал объятий. Внезапно как будто потеплело, затем сделалось жарко, и скоро мы оба принялись озираться по сторонам, потому что в лифте и правда стало трудно дышать, а воздух продолжал нагреваться. С ужасом мы увидели, как внизу, по углам, раскаляется металл. Зловещее оранжевое сияние становилось все ярче. Кажется, мы горели. Я начала готовиться к смерти.

Зажмурившись и обхватив друг друга, слившись практически в единое целое, мы стояли в бешено мчавшимся в неизвестность лифте — потустороннем агрегате, который простоял в бездействии не одно столетие, а теперь, вероятно, не выдерживал перегрузки. Сколько раз в фильмах я видела, как целуются люди на прощание, как говорят слова любви. Я не могла ничего делать, кроме того, как утыкаться Данко в грудь, вжиматься лицом в него, не поднимая головы. Какие там торжественные слова любви на прощание! Вместо этого я, кажется, принялась шептать молитву — единственную, которую знала.

Мы летели и летели, дышать было уже нечем, от страшной жары мутилось в голове, подкашивались ноги, но сильные руки пока удерживали меня. Нам ни за что нельзя было отключаться: ведь мы бы уже не проснулись.

И вдруг раздался короткий грохот, сильный толчок, и мы ощутили, что лифт замер. Остановился. Неужели «доехали»?! Двери распахнулись с омерзительным скрипом, впуская сырой, холодный воздух, пахнувший затхлостью, и выпуская нас на свободу. Мы кубарем выкатились из железного гроба, и я, ошеломленная, не поверила глазам: перед нами предстал коридорчик моего убогого домика снаружи. И я по-прежнему обнимала живого, настоящего Данко во плоти!

— Ну здравствуй, прекрасное далёко… — растерянно произнес Данко.

— Что? — удивленно переспросила я, но он покачал головой.

— А ведь я уже вообразил, что теперь вторично стану призраком этого железного раскаленного ящика, — пробормотал Данко, и я вдруг засмеялась.

Он еще был способен шутить! Но дело было даже не в том, насколько смешной оказалась его фраза. Я уже просто не могла остановиться. Я смеялась и плакала одновременно, а Данко, опустив на пол обугленную по краям деки гитару, снова обхватил меня. Но уже не из последних сил, не от отчаяния, а нежно. И все целовал, целовал меня в волосы, лоб, глаза, из которых не прекращая текли слезы радости и облегчения. Ну и истерики, конечно, как же без этого. Мы даже не удосужились отойти от жуткого лифта, который быстро остывал. Свет внутри погас.

И вдруг опять затрясся пол, теперь уже в обычном мире, и я подумала, что эта избушка такого натиска не выдержит. На месте разрушенной каморки, где теперь воцарился железный лифт, вдруг произошло движение. Механизм вибрировал и дрожал, все его сочленения будто терлись друг о друга с неприятным шумом, его мотало все сильнее и сильнее, и полусгнившая, деревянная стена коридора вдруг начала прогибаться и разваливаться.

— Бежим! — крикнул Данко, хватая меня за руку, и мы помчались на выход из домика. Едва мы успели спуститься с крыльца, как внутри моей несчастной дачи раздался страшный грохот, похожий на взрыв, и сноп искр взметнулся в небо, а затем все резко стихло, лишь отдаленный рев быстро уходил куда-то вглубь земли, но постепенно смолк и он.

Мы с бешено бьющимися сердцами какое-то время еще стояли на улице, прислушиваясь, затем робкими шагами поднялись на крыльцо и зашли внутрь, чтобы посмотреть, что же там произошло. На месте, где еще недавно находилась каморка с механизмом, обвалились стены, крыша тоже запрокинулась, и сейчас серый день освещал раскуроченную, вывернутую глыбу металла, оставшуюся от потустороннего устройства перемещения. Железная панель со смятыми рычагами и кнопками корявой спиралью, словно ее скрутили, выжимая последние соки, уходила куда-то под землю, окруженная небольшой воронкой с обугленными краями. Даже песок здесь оплавился и поблескивал волшебными стеклышками. На самом краю воронки лежала почти неповрежденная гитара Данко, как некий символ выживания. Только лак в некоторых местах потрескался, да наклейка почти совсем отошла и скрутилась.

— Вот и все, — пробормотала я, разглядывая, во что превратилась моя дачка.

— Прости, — прошептал Данко, неуверенно прижимая меня к себе.

— За что?!

— За то, что ты больше не сможешь попасть во Внутрь…

В его голосе было столько трагизма и вины, что мое сердце защемило от жалости и любви.

— Зачем мне Внутрь, если все, что мне нужно, находится здесь, рядом со мной?

Данко страдальчески вздохнул и обнял меня крепче.

— А твой дом я восстановлю, — вдруг, слегка отстранившись, с уверенностью произнес он. — Я ведь не только на гитаре бренчу и в машинах разбираюсь, у меня вообще руки откуда надо растут…

— Наш дом, — поправила я и подумала, что любимый человек и уютная маленькая дача — это именно та моя самая огромная розовая мечта, и она начала сбываться. Остальное мне и даром не нужно.

А то, что сказал в своем полубезумном трансе колдун Иосиф… Кажется, он пробормотал, мол, это не судьба? Что ж, я больше верила в стечение обстоятельств. Ведь вряд ли судьба готовила для Данко именно ту цепочку событий, что свела нас вместе. Так что… «Да пошел он!» — с удовлетворением подумала я и решила, что на этот раз не стану верить бредням Иоськи. Даже если что-то когда-то нас разлучит, я настолько сильно любила Данко, что самым большим моим желанием было сделать счастливым его, а потом уже себя. И я уверена, что он чувствовал то же самое, поэтому никаким гиблым пророчествам нас было не разъединить.

Правда, что-то в мире изменилось. Сдвинулось с мертвой точки. Я пока не знала, что, но я это почувствовала.

На отшибе, в поселении пришлых, лениво прислонившись спинами к большому каменному дольмену, стояли Иосиф и Беркут. Последний беспрерывно листал старую книгу, словно искал там ответ на очень важный вопрос и не находил. Междумирный лифт вернулся почти без повреждений, но проход в этом месте теперь был запечатан.

— Что-то я сделал не так, в чем-то просчитался, что-то не так, — с тоской повторял он. — Ульяна должна была иметь возможность вернуться, мы не договорили… Если бы не эта стерва с паучьей душой… — Его взгляд помертвел и резко полыхнул ненавистью. Беркут ощерился, оскалился, тяжело задышал сквозь зубы, пытаясь сдержать клокочущую внутри ярость.

Иоська отозвался гробовым молчанием. Беркут грубо дернул его за ворот кожаной куртки.

— А ты от ума тогда говорил? — прищурившись, спросил он. Он уже взял себя в руки, и лицо его приобрело прагматичное выражение, словно он что-то подсчитывал или прикидывал в уме. — О том, что не видать им с Данко счастья?

— Нет, от балды наплел, — честно признался Иоська и, недобро нахмурившись, добавил: — Я притворился, что у меня видение. На самом деле я даже не пытался узнать правду. Просто обманул. Напоследок. Пусть теперь живет с этой тревогой в душе.