Я чуть замедлила шаг, чтобы было проще сосредоточиться, и остановила время.

Элихана всегда морщилась, когда я так говорила: остановить время. Потому что времени, дескать, никакого нет. В мире происходит всё и сразу. Мы вертимся в огромном колесе, все наши фигуры в каждый момент жизни, а я просто вставляю в это колесо палку.

Но я точно знаю: время есть. Я его чувствую, когда колдую. Когда вижу поток, который проходит через всё и всех; мир замирает, люди застывают, беспомощные и странно красивые — как бабочки в чердачных паутинах. А поток течёт — вокруг них и сквозь них. Двигаться через него так же тяжело, как пересекать вброд полноводную реку. Но мне, как правило, много двигаться и не нужно. Что-то переставить с места на место, что-то выбросить.

Или сбежать, как сейчас.

Несколько шагов в вязком воздухе, подёрнутом лёгкой подвижной рябью — таким предстаёт предо мной замедляющийся поток времени — и меня уже не догонишь. Там, где обычный горожанин увидит старую железную дверь с массивным навесным замком, я увижу лазейку на свободу, потому что с одного беглого взгляда способна отличить замок-обманку. Спины играющих в чехарду детей складываются для меня в легко преодолимый барьер и заодно в препятствие для преследователя, а собачья будка и узенький карниз — в лестницу на крышу.

Трабастан — мой город. Город моих лишений и удач, моих страхов и надежд, моих унижений и триумфов. Мы с ним отлично чувствуем друг друга, и я знаю, что всегда могу рассчитывать на его помощь. Элихана говорила, что единственный магический дар, который во мне можно развить — это дар управления временем. Но она ошибалась, поскольку то, что происходит между мной и Трабастаном — тоже в некоторым роде магия, и я не сомневаюсь, что преуспела бы в ней, если бы задалась такой целью. Вот сейчас, например: этот район изменился почти до неузнаваемости за последние годы, а я бегу словно по нитке, бесстрашно ныряя в незнакомую подворотню, где должно быть хотя бы одно разбитое или (вдруг?) распахнутое окно. Хотя бы одно… ну же, город, не подведи!

И город не подводит. Ветхая пристройка, где прислуга местных богатеев хранит разнообразный инвентарь, ждёт меня с одной распростёртой створкой. Мне этого вполне достаточно. Тело, несмотря на шестилетний перерыв, работает безотказно; пустая бочка из-под смолы падает только тогда, когда я отталкиваюсь ступнёй от её края, взлетая к подоконнику. Один нелёгкий, но всё-таки успешный рывок — и вот я уже спрыгиваю в пыльную полутьму сарая, на тот застигнутый полосой света кусочек пола, где не лежит никаких инструментов. Повезло!

Преисполненная ликованием, я шепчу главную молитву всех беспризорников: «Благодарю тебя за то, что хранишь меня, святой Трабастан. Храни меня и впредь». После уроков Элиханы я знаю, что святого Трабастана никогда не существовало ни в одной религии, не говоря уже о реальной истории, но хуже молитва от этого не стала.

Я достаю из-за пазухи заветную шкатулку, поглаживаю медовые пластинки янтаря, разделённые стальными перемычками. Шкатулка пустая; она ценна сама по себе. По словам Развежа, заказчик обещал отвалить кругленькую сумму даже за шкатулку без янтаря, и двойную цену — если все пластинки будут целы. Значит, его интересует то, что под пластинками. Я слышала о таких штуках: знающий человек может найти под ними информацию об огромном наследстве или кладе. Но это уже не моя история. Шкатулка — не более чем дань моему босоногому прошлому, а заодно Развежу, который однажды спас мне жизнь. И я не забуду этого, пока не сойдёт ошейник шрама с моей шеи. А он никогда не сойдёт.

Я сую шкатулку обратно за пазуху, застёгиваю пуговицы куртки и поправляю шарф. В этом году весна выдалась на удивление тёплая, её уже вполне можно назвать летом, несмотря на календарь — но куртка и шарф сегодня нужны мне для маскировки. Снимаю приметную тёмно-зелёную кепку, пытаюсь пригладить волосы. Обычно я их собираю и перевязываю какими-нибудь лоскутками в разных местах, чтобы не мешали, но распустить иногда тоже бывает полезно. Чтобы, если что, запомнили волосы — а не меня. Вообще волосы всегда были практически единственной моей драгоценностью: доходящие до пояса пряди цвета медной проволоки. В детстве я гордо носила немудрёную кличку Рыжик. Правда, тогда и стрижка у меня была покороче. Развеж не должен был меня узнать; но с другой стороны, хорошо, что узнал. У меня появилась возможность отдать долг. Не весь, конечно, частично. Весь я отдам только когда спасу Развежа от смерти, и то не факт.

И вот я в толпе куда-то спешащих трабастанцев. Уже не бегу, подстраиваюсь под их торопливый шаг. Стараюсь дышать ровнее, смотрю себе под ноги. Я знаю, что охранник магазина ни за что не поймает меня теперь. И не потому, что на эту работу берут одних дураков — боги знают, среди охранников попадаются непозволительно сметливые люди! Но разглядеть в муравейнике одного конкретного муравья невозможно. Даже если бы я была в кепке: таких тут хватает, в кепках. Трабастан — вообще город кепок. Лёгких, льняных — в тёплое время года, тёплых — в холодное. Но зелёных всё-таки мало: в основном, серые и коричневые, под цвет большинства домов.

Я уже представляю, как отдаю шкатулку Развежу и возвращаюсь мыслями к тому, что буду делать после этой встречи — но тут меня хватают за локоть. Крепко, бесцеремонно.

Я с удивлением смотрю на высокого щёголя с аккуратными усами цвета соломы. А тот смотрит на меня из-под серого цилиндра и тихо говорит:

— У вас за пазухой лежит вещь, очень ценная для того, кого вы не знаете.

Так он и сказал, клянусь! «Вещь, ценная для того, кого вы не знаете». Эта фраза так изумила меня, что я даже не успела придумать подходящий ответ, вроде «Я как раз ему несу, просили передать!». Просто стояла и смотрела на франта, выловившего меня из уютного трабастанского моря.

Надо сказать, что подобных людей редко встретишь расхаживающими по улицам. Особенно по таким многолюдным, как Левеева Перспектива. Они предпочитают прогуливаться в парках или по набережным каналов, а скопление горожан привыкли преодолевать в экипажах. Я знаю множество человек, у которых зачесались бы руки залезть этому типу в карман после одного только беглого взгляда. Костюм-тройка из дорогого сукна, цилиндр, который стоит как дом, и тросточка в руке. Незнакомца хоть юношей и не назовёшь, однако он не настолько стар, чтобы ходить с тросточкой из-за проблем с ногами. Да и слишком тонкая она, чтобы всерьёз на неё опираться. А вот серебряный набалдашник в глаза бросается. Если такой отпилить и расплавить, можно выручить до десятка свернов…

Будь у меня в запасе пара секунд, я бы отмерла и громко предложила сунуть руку ко мне за пазуху. О, я хорошо умела скандалить! Такой навык, наверное, не вязался с той респектабельной жизнью, которую я собиралась вести по возращении в Трабастан, но эту жизнь начать можно и потом. В конце концов, мне всего восемнадцать, ещё успею.

Только вот пары секунд у меня не было.

— Идёмте за мной, дия.

И я, дура такая, покорно пошла. Подозреваю, что просто купилась на «дию» — меня так в жизни никто не называл. А пока шла, всё больше убеждалась в мысли, что скандалить в этом случае никак не следовало.

Во-первых, усатый незнакомец явно был магом. А значит, человеком упёртым — при отсутствии этого качества овладеть чарами невозможно, по себе знаю. И если он в прямом смысле схватил меня за руку (точнее сказать, за рукав), то скандал тут, скорее всего, не поможет. А во-вторых, у меня было время продумать стратегию, как вести себя дальше.

— А куда вы, собственно, меня ведёте, и на каком основании? — поинтересовалась я, постаравшись придать своему голосу лёгкий оттенок оскорблённого достоинства.

— В ваших интересах не обсуждать эту тему до тех пор, пока мы не придём, — отозвался незнакомец и, подумав, добавил: — В моих, впрочем, тоже.

— И о чём же мы будем разговаривать? О погоде?

— Можно и о погоде. А можно просто помолчать.

И я замолчала.

Подумать только, как же глупо всё закончилось. Закончилось, не успев начаться. Похоже, что новой жизни, шанс на которую у меня появился, суждено было остаться только в моих фантазиях. Элихана предупреждала: даже если сделаешь хоть маленький шажок вниз, можешь больше никогда не подняться. Именно это и случилось.

Я проклинала Развежа, хотя сама была виновата. И даже не в том, что согласилась (всё-таки долг платежом красен) — в том, что попалась.

Сейчас я не могла даже остановить время. Какая-нибудь особенно сильная эмоция иногда может помочь мне в магии, но это никогда не страх. Да и не так-то просто проделать мой излюбленный трюк дважды за четверть часа.

Усатый диу не очень крепко держал меня за рукав — как будто его главной целью было не потерять меня в толпе. Ему словно и в голову не приходило, что я могу броситься наутёк.

Или он точно знал, что далеко я не убегу.

Чинно, под ручку, мы миновали невидимую для простых горожан границу между районами и дошли до улицы Прискорбной. Называлась она так потому, что пересекалась с улицей Скорбной, где на первых этажах узеньких домов находились погребальные конторы. Скорбная, как нетрудно догадаться, вела к кладбищу, и после похорон какого-нибудь денежного мешка здесь можно было найти на дороге мелкие монетки: их рассыпали перед процессией дабы обозначить покойнику «сияющую тропу в небытие». Однако для беспризорников не бывает слишком мелких монет, как и для жителей улицы Скорбной (сюда селились обычно те, кто не мог позволить себе лучшее соседство), поэтому следовало проявлять ловкость и хорошо знать окрестности, чтобы убежать в том случае, если наткнёшься на местных, которые считают, будто монетки здесь рассыпают исключительно для них. В общем, улица Прискорбная была мне хорошо знакома, и я приободрилась: в случае чего, я знала, как отсюда быстро сбежать и где спрятаться. И врать не придётся.

Но сбегать нужды пока не было: я не чувствовала опасности от этого человека, а если бы он хотел на меня донести, то сделал бы это гораздо раньше: полицейских на улицах Трабастана хватало.

К тому же я любопытна. Глупо было бы исчезать в тот момент, когда непонятная ситуация вот-вот перестанет быть непонятной.

Мы остановились у песочно-жёлтого дома шириной в одно окно и высотой в три этажа, если не считать чердак. На бурой островерхой крыше примостилась большая ржавая труба.

Понятия не имею, почему этот домик сразу мне приглянулся. Прежде я засматривалась совсем на другие дома: приземистые, с большими окнами и блестящей черепицей. Мечтала, как однажды, при каком-нибудь невероятном стечении обстоятельств, один из таких домов станет моим. Может, не полностью моим: может, я просто буду там жить. Пусть даже в качестве прислуги. Беспризорнице далеко до служанки солидного особняка — но почему бы не помечтать?

А на домик, к которому меня привёл мой провожатый, я посмотрела и сразу почувствовала: моё. Может, меня умилили ставни на втором и третьем этаже, может, труба эта ржавая, может, общая несуразность. А может, это святой Трабастан подсказывал, что именно здесь у меня начнётся новая жизнь?

Тем не менее я не чувствовала желания посещать незнакомые дома в компании незнакомых мужчин.

— Где мы? — холодно поинтересовалась я.

— Добро пожаловать в агентство «Находка».

Хм, надо же… Так дом даже и не жилой?

— Здесь занимаются поиском вещей? — спросила я.

— Поиском важных вещей, — уточнил усач.

Ну что ж, важных так важных.

— А почему вывески нет?

— Не успели сделать. Дольн, мой помощник, обещал заняться этим на днях, но всё никак руки не дойдут. Несмотря на то, что наше агентство не просуществовало и десяти дней, первое же дело вынудило нас задействовать все силы… Сейчас мы пройдём в мой кабинет и немного поговорим. Прошу.

Он распахнул передо мной тёмно-зелёную дверь с бронзовой ручкой, и я нерешительно переступила порог.

Небольшой зал освещался единственным окном по правую руку от двери. Немного пахло свежей краской и совсем чуть-чуть — землистой теплотой, как в бесплатной оранжерее у Забытого Дворца. Источником последнего запаха служили четыре растения в больших горшках, поставленных вдоль светлых стен: высокие и ветвистые, похожие на деревья. А может, это и были деревья, привезённые с каких-то далёких земель? От этой мысли у меня потеплело на душе.

Хранительница этого душистого великолепия примостилась за небольшим письменным столом напротив входа. Розовая, кругленькая, как яблочко с карликовой яблони. Златокудрая. Улыбчивая.

— Добрый день! — весело поздоровалась женщина и привстала. — Диу Сатар, вы привели к нам новую клиентку?

— Нет, это по другому вопросу, — ответил диу Сатар. Он снял цилиндр, под которым обнаружилась неожиданно курчавая шевелюра, и водрузил его на специальную тумбочку у двери. — Я позже объясню. Мы будем у меня в кабинете. Если придёт Легарн, пригласите его, но остальные пусть ждут.

И мы с ним прошли в кабинет. Я тут же встала, как вкопанная, а диу Сатар прикрыл дверь и проследовал к стоявшему у окна столу. Окно выходило на чью-то стену, в узенький зазор между домами, поэтому свет давали, в основном, газовые рожки.

— Присаживайтесь.

Я в панике огляделась в поисках стульев.

Они тут были, конечно. Целых три штуки: один для Сатара, два для посетителей. Вернее, не стулья, а кресла с жёсткой спинкой. Имелась также пара стеллажей и небольшой шкаф. Обстановку кабинета вполне можно было бы назвать аскетичной, если бы не огромное количество самых разных предметов, расставленных по всем возможным поверхностям. И не только расставленных: даже стены все были сплошь чем-то увешаны. Картин, как ни странно, не обнаружилось: только небольшая гравюра с простеньким пейзажем. Зато здесь висели связки камней, вроде амулетов, какие-то узорчатые плитки, колокольчики, пучки перьев, плетёные салфетки… был даже карандаш на верёвочке и крошечная засушенная голова с серьгой в носу!

На стеллаже я не увидела ни одной книги. А что увидела — вряд ли смогу когда-либо описать. Для того, чтобы перечислить всё, что там находилось, наверняка ушёл бы целый блокнот. Особенно если писать в него моим крупным, ещё не до конца оформившимся почерком.

— Что-то не так? — Сатар замер возле стола, ожидая, когда же я всё-таки сяду.

Воспитанный. Настоящий диу. Ведь так раньше называли только людей, принадлежащих к Королевской Семье — самому привилегированному, постоянно расширяющему классу Гальсарии, в котором манеры прививаются с колыбели. Сейчас деление на классы уже не такое жёсткое, а слово «диу» — как и слово «дия», для женщин — используют в качестве вежливого обращения к собеседнику, особенно малознакомому.

Если что, я такая умная благодаря Элихане, раньше-то я вообще плохо понимала, зачем все эти приседания нужны.

А Сатар, вполне возможно, из тех самых диу. Впрочем, какое мне дело?

Я осторожно подошла к креслу и села, положив руку на деревянный подлокотник.

Сатар последовал моему примеру и уставился на меня. А я уставилась на то, что находилось на его столе — находилось везде, если не считать небольшого квадратика пространства, где можно было бы что-то писать, например. Среди склянок, фарфоровых фигурок и пустых цветочных горшков не сразу можно было заметить чернильницу. Единственный предмет, который был поставлен сюда в практических целях.

Но зачем здесь ещё столько всякого барахла?! Невыносимо, невыносимо много. Все эти вещи давят своей ненужностью и неуместностью. Хочется зажмуриться изо всех сил. А лучше всего — сбежать подальше…

— Вы умеете творить магию, — сказал Сатар утвердительно. И я сразу позабыла про все странности обстановки, подобравшись в неудобном кресле. — Какую?

— Откуда вы знаете?

— Оттуда же, откуда и то, что на вас чужая одежда. Я чувствую вещи. Многие вещи о многом говорят, и голоса их порой очень сложно различить. Но голос волшебства я узнаю всегда. Ваш шарф был свидетелем больших магических деяний… Не бойтесь; мне, на самом деле, скорее всего, нужна будет ваша помощь. Но и я тоже многое способен вам дать.

— Например? — хмуро спросила я. Я знала уйму скверных историй, начинавшихся с того, что кому-то незнакомые люди предлагали помощь.

— Например, у вас не будет проблем с полицией.

— У меня и так не будет! — Я ощерилась. — То, что шкатулка не моя, не значит, что я её украла!

Взгляд, адресованный мне после этого заявления диу Сатаром, был красноречивее любых возражений. Хм… Что ещё рассказала ему шкатулка?

Правильно истолковав моё замешательство, Сатар повторил вопрос о природе моей магии. И я всё-таки ответила:

— Я умею отводить глаза.

— Это превосходная способность, — заметил Сатар очень серьёзно.

За дверью кабинета послышался чей-то голос. Мужской. Сатар его как будто не услышал. Вид у него был странно отсутствующий. Разговаривая со мной, он зачем-то взял из немыслимого количества вещей на столе модель вёсельной лодки с парусом. Поставил её на ладонь и принялся внимательно разглядывать. И я тоже разглядывала. Лодка воспарила над прочим хаосом, приковала к себе внимание ярко-голубыми бортами…

Я смотрела на неё неотрывно — и кажется, в какой-то момент даже перестала дышать. Сколько лодок мне доводилось видеть на Бай-ес! Я знаю многих портовых ребят и часто пряталась в доках. Там этих лодок было навалом! В одной я даже как-то раз посидела, и мутная трабастанская речка мягко покачивала меня, как в люльке.

Только это были совсем другие лодки: грязные, пропахшие рыбой, латаные-перелатанные лодки нищих рыбаков. И, конечно, парусов у них в помине не было. Паруса я видела только на картинках в книжке со сказками, которую нашла у Элиханы. И ещё в виде маленьких значков на картах, где корабли под парусами обозначали чью-то экспедицию. Из-под носа такого нарисованного кораблика обязательно высовывалась пунктирная линия — и тянулась, тянулась по голубому простору мимо зелёных и золотых берегов, за край страницы…

Парус — это всегда путешествие.

Парус — это ветер странствий, который начал подталкивать меня в спину с тех самых пор, как я впервые почувствовала время. Тогда мне открылось понимание, что весь мир я ни за что, никогда не увижу. В человеческую жизнь его не уместить.

Но если бы хоть какой-то кусочек… Однажды это случится, я знаю.

— Ещё какие-нибудь навыки, кроме магических, у вас есть? — спросил Сатар.

— Да. — Мои глаза были прикованы к игрушечной лодке, которую Сатар пронёс на вытянутой руке над столом и снова притянул к себе. Странное занятие для взрослого мужчины — играть с лодочкой — но завораживающее. — Я умею готовить. И стенографировать.

Говоря о стенографии, я, по правде говоря, немного приукрасила. В убежище Элиханы, царстве старых пыльных книг и безумных тряпок, имелась печатная машинка, но подходить к ней мне категорически запрещалось. Тогда я не понимала почему, но позже стала догадываться: Элихана знала, что я хочу выйти в люди, а отличным для меня способом получить работу было бы умение пользоваться печатной машинкой. Запрещая то, что было мне необходимо, наставница проверяла меня.

В настоящей магии нечего делать без смелости. Без способности презирать границы. Таких запретов, как с машинкой, было несколько, и за нарушение каждого я могла запросто вылететь из дома и остаться в лесу, в котором однажды уже чуть не погибла. Собственно, погибла бы, если бы Элихана меня не нашла.

Сейчас я думаю, что она прекрасно знала о моих тайных уроках на машинке во время её редких отлучек.

И что если бы я попалась в открытую, она бы меня выставила.

Возможно, стенографистка из меня получилась бы не самая проворная, однако диу Сатару я в этом качестве всё равно была не нужна: за документы здесь отвечала Тарвета.

— Я как раз думал о том, чтобы взять второго помощника для расследований, — сказал Сатар. — И вы появились очень кстати.

— Я в этом ничего не понимаю.

— От вас нужно будет всего лишь выполнять мои поручения. Нам с Дольном необходимы дополнительные руки, а ваше умение отводить глаза будет не лишним при слежке, например. Вас бы устроила такая работа? Жалование будет пока небольшое, двадцать пять свернов каждую четверть, но учитывая, что у вас будет крыша над головой и еда…

Я чуть было не выпалила, что согласна — для меня и эти два пункта были уже несусветной роскошью, даже без учёта жалования — но вовремя опомнилась и ограничилась тем, что одарила собеседника важным кивком.

— Условия меня вполне устраивают, — заверила я Сатара. — И работа тоже. Вроде бы.

— Иногда она может быть не слишком безопасной.

— Вы же не вооружёнными ограблениями занимаетесь. — Я пожала плечами. Жизнь на улице приучила меня к осторожности, но знать об этом благородному диу тоже не следовало. А то передумает ещё.

— Тем не менее, я обязан вас предупредить. Кстати, ваши кулинарные способности нам тоже пригодятся. Я нанял кухарку, но ей положено пять выходных в четверть, и она недавно взяла сразу три. В подобных случаях я бы попросил вас… э-э… заниматься этим вопросом.

— Без проблем. Когда мне приступать к работе?

— Возможно, придётся уже сегодня. Но сначала ещё кое-что.

Я вскинула голову и с вызовом уставилась на Сатара, ожидая подвоха.

Он поставил парусник на краешек стола — ужасно неудобным образом, так что нос лодки повис над пропастью — и протянул мне пустую руку.

— Шкатулка. Я анонимно верну её через полицию.

— Но… — начала было я.

— Это обязательное условие, если хотите работать здесь. И прошу вас больше никогда не вмешиваться ни во что противозаконное.

Мне бы встать, развернуться и гордо удалиться, хлопнув дверью.

Но я, как и все, кто хоть чуть-чуть занимался подлинной магией, умею жертвовать. К тому же моё бесприютное детство научило меня, что если благодать сыплется на тебя с неба, глупо не подставить ладони. А разбираться, что к чему, потом будем.

Без лишних слов я достала шкатулку и отдала её Сатару. Он убрал её себе за пазуху — так буднично, словно бы это был портсигар или колода карт.

— С работой можете не торопиться. Вам, наверное, сначала захочется разместиться, перенести вещи?..

Я чуть было не прыснула. А вслух заметила:

— Думаю, это может подождать.

Небольшая сумка у меня, по правде говоря, была, но осталась у Развежа. А встречаться с ним я пока не торопилась. Сначала хорошо было бы обдумать, как объяснить ему всю эту ситуацию.

— Хорошо. Как вас зовут?

— Ши… э-э… Вейшира.

— Меня, как вы уже знаете, зовут Сатар. Девушка в зале — это Тарвета, секретарь. И сейчас, мне кажется, вы познакомитесь с Дольном. Вроде бы он уже пришёл. И если с какой-то информацией, то вполне возможно, что для вас найдётся дело.

— Я буду искать важные вещи?

— Мы сейчас уже ищем одну вещь, — сказал Сатар. — Портрет женщины.

Итак, они искали портрет. Я понятия не имела, почему он важный, и как вообще определяется эта важность, но не спрашивала, осторожничала. Меня так легко взяли на работу — а значит, и уволить могут так же легко. Если, например, умение определять важность вещей — это какой-то самим собой разумеющийся навык, а я не в курсе.

Клиент «Находки» работал на дому. Он занимался странным делом — лечил комнатные растения. Когда я услышала об этом, я тоже промолчала, но, очевидно, моё лицо было столь красноречивым, что Дольн рассмеялся и заметил:

— Кажется, не я один считаю это бесполезнейшим из занятий. Ещё бы он кухонную утварь лечил!

Это был очень вежливый смех, так же вежливо приглашающий к ответному смеху. Высший пилотаж.

Я выдавила из себя улыбку.

Про Дольна я уже знала, что он из уважаемой семьи, и что учился в каком-то колледже. Выглядел он, кстати, соответствующе: добротный костюм-тройка цвета голубой глины, светлые-светлые волосы аккуратно расчёсаны, в руке папочка. На той ступеньке общества, куда я стремилась, причёсанный человек с папочкой был самым достойным внимания видом. Дольн именно такое впечатление и производил — достойное. Образованный, знающий цену времени, зарабатывающий на жизнь не столько руками, сколько головой — и уважаемый за это. С таким хорошо бы сразу наладить отношения — а значит, отвечать на шутки, как минимум, улыбкой.

Тарвета же, кажется, сразу записала меня в лучшие подруги и бурно радовалась по этому поводу. Когда мы с Сатаром вышли, она потащила меня в коридор, прятавшийся за дверкой у кабинета, и с гордостью показала свою комнатку в его конце: крохотный закуток с пирамидой подушек на высокой кровати, умывальником и парой тумбочек. В коридоре, помимо прохода на лестницу, были двери в ванную и на кухню. Оказалось, что дом больше, чем можно было бы подумать, видя только фасад на улице Прискорбной: основная его часть скрывалась в глубине двора.

Тарвете я тоже улыбалась. Я в этот день вообще улыбалась столько, что у меня челюсти заболели. Не то, чтобы я не привыкла это делать: просто раньше моя улыбка ничего не маскировала. Я чувствовала себя неуютно, но терпела, потому что верила: всё идёт во благо.

Я теперь другая. Я теперь живу в другом мире. И должна играть по законам этого мира, чтобы меня не вытолкали взашей.

— У диу Легарна хватает клиентов, — продолжал рассказывать Сатар, строго взглянув на Дольна. Наше импровизированное совещание проходило у стола Тарветы — как, впрочем, и все последующие. — Их немного, но у Легарна стабильный заработок. А портрет ему в этом помогает. Видите ли, на портрете изображена супруга нашего клиента, которая при жизни обучала его магическому искусству. Сейчас, когда он смотрит на её изображение, это позволяет ему сосредоточиться.

Я закатила было глаза, но тут же спохватилась и уставилась в пол.

В нашем обществе магией может овладеть каждый. Именно поэтому потихоньку колдуют все. Но пока ты освоишь хотя бы простенький магический трюк, с тебя семь потов сойдёт. Порой на то, чтобы сломать взглядом веточку, уходит не меньше четверти! А уж если ты захочешь, например, зажечь спичку, не беря её в руки… Одним словом, времени и усилий для освоения магического искусства хватает очень немногим. Чем больше у тебя терпения и самодисциплины, тем больше ты можешь как маг. И вообще, и в каком-то конкретном случае, потому что каждый раз условное ломание веточки будет требовать от колдующего большого напряжения ментальных сил. Предельная сосредоточенность — это первая ступень, первый шаг к тому, чтобы трюк удался. Лучшие, самые упорные натренируют чувствительность и станут острее воспринимать мир в каком-то из его проявлений. Например, в рукотворных предметах, как диу Сатар. Звучит очень скучно, но имеет право на существование.

Терпение и самодисциплина… да, так учат всех. Так учат все. Кроме Мастеров — познавших на собственной шкуре, что настоящая магия кроется в ином.

«Ты ничего не достигнешь, если не сойдёшь с ума», — бросила мне однажды Элихана, когда я слезящимися глазами смотрела на танцующие в свете луча пылинки, тщетно пытаясь замедлить этот танец.

Сойти с ума. Иметь смелость. Ни к чему не привязываться. Быть готовым к риску и к жертве. Эта та самая основа, к которой нужно прикладывать терпение. Это точка, в которой самодисциплина становится не залогом успешного трюка — но залогом твоей собственной жизни, потому что ты будешь иметь дело с материями, которые не должны подчиняться человеческому существу. И которые ты подчинишь. Будучи человеческим существом.

И сойдёшь с ума.

И всё-таки не сойдёшь. Благодаря самодисциплине.

Элихана жестоко высмеивала традиционные подходы к магии. И имела на это право как Мастер. А я… я всего лишь заготовка, чурбачок, из которого как будто начали строгать чудесную птицу, но бросили, отвлёкшись на более интересные вещи. Я не имею права закатывать глаза, когда слышу о сосредоточенности для лечения комнатных растений.

И всё же так сложно этого не делать.

Сатар подозрительно покосился на меня, но вроде бы ничего особенного не заметил.

— Если мы найдём этот портрет, мы вернём диу Легарну не только его собственность, — важно продолжал он, — но и способность к магическому воздействию на цветы.

— И следовательно, возможность заработать себе на хлебушек, — заключил Дольн. Я хмыкнула.

Сатар одарил помощника очередным хмурым взглядом, но возражать не стал. Наверное, как человек, только что начавший собственное дело, признавал его правоту.

Я, подумав, тоже притушила свой скепсис. Если портрет помогает диу Легарну зарабатывать, значит, это действительно важная вещь.

Перед своим первым заданием я немного нервничала, хотя в моей жизни случались вещи куда более опасные, чем разговор с дочерью старика, у которого украли картину. Наверное, дело было в том, что я впервые делала что-то значимое. Условно значимое, конечно — всё-таки картина, старик, растения…

И всё же я волновалась. Тренировалась непринуждённо улыбаться, наставляла саму себя не глазеть по сторонам — а это, между прочим, могло быть сложным, потому что шла я не куда-нибудь, а в ателье. Дия Артана, дочь нашего клиента, работала помощницей портнихи. Мне были знакомы эти высокомерные тётки в салонах, которые высовываются из своих надушенных норок и начинают орать, как лисицы в брачный период. Возле их расчудесных витрин, видите ли, даже минутку постоять нельзя! Как будто я своим взглядом могу стекло запачкать или их тряпки на клочки разорвать.

Впрочем, сейчас я выгляжу довольно прилично. У стёкол недорогого ателье вполне могу остановиться и сойти за возможную покупательницу. И даже войти могу.

Это очень странно, но я действительно могу.

Собственно, с этого начнётся активная часть моей работы — с открывания двери в ателье «Оборка». То есть, прошу прощения, со стука. С вежливого стука она начнётся, конечно.

Я пересекла Малый Трабастанский канал по горбатому мостику, не отказав себе в удовольствии на середине приостановиться и повернуть голову в сторону Бай-ес — главной городской реки, где всегда толпятся любимые мною парусники и встречаются куда более серьёзные суда. Низко наклонив голову, прошла по Зелёной площади, молясь, чтобы никто из попрошаек не узнал меня, и в конце концов свернула на улицу Небесного Сапфира. С неё начинался один из самых дорогих — и самых богатых на ограбления — кварталов.

На улице Небесного Сапфира находилось восемь ювелирных магазинов (которые, кстати, почти никто грабить не решался — в ближайшем к площади доме располагался полицейский участок). Тут арендовали лавочки и шляпных дел мастера, и галеристы, и букинисты. И владельцы ателье. Как и на многих улицах, особенно нешироких, противоположные дома здесь соединялись небольшими галереями на уровне второго этажа; в таких галереях обычно устраивали склады или комнатки для прислуги. На улице Небесного Сапфира это были практически безоконные помещения, которые, как правило, кутались в оплётку из девичьего винограда или другого ползучего растения. Забраться в такие места было сложнее всего, но зато удобно пробежать поверху, если здание не слишком высокое, и с крыши прыгать недалеко…

В единственной витрине «Оборки» стояли два тесно прижатых друг к другу деревянных манекена в струящихся платьях. Я всё-таки ощутила неприятный холодок, но рассердилась сама на себя, быстро постучала и решительно нажала на дверную ручку.

Я оказалась в узком помещении, где вдоль стен на рядах вешалок бледно пенились готовые и почти готовые платья. С оборками, конечно.

Помимо платьев, я успела заметить в дальнем конце худую темноволосую женщину за швейной машинкой, упакованную во что-то узкое, тёмно-синее — но тут же мне обзор загородила другая: полноватая блондинка в летах. По моим скромным соображениям, это была хозяйка «Оборки». По виду — большой розовый кремовый торт на ножках.

Сходство, в самом деле, было необыкновенное. В своё время я могла проводить едва ли ни часы, заглядывая в окна кондитерских, и розовые торты казались мне самыми прекрасными и недостижимыми. И передо мной сейчас стояла пародия на мою детскую мечту.

Ярко-вишнёвые губы расплылись в неискренней улыбке.

— Хотите заказать платье, милочка?

И посмотрела на меня снизу вверх. Оценивающе так.

Во мне всколыхнулась ярость. О, я знала эту породу! Это презрение, сквозившее в каждом жесте, эти надменно сузившиеся глаза! Такие бабы с губищами, словно испачканными чужой кровью, распознавали людей не своего сорта моментально. И тут же преисполнялись чувством собственного превосходства. Это они кричали когда-то громче всех о том, что надо избавить Трабастан от грязи в человеческом обличье — то есть от нас. Они, а вовсе не члены Королевской Семьи.

Это из-за них с Ульем случилось то, что случилось.

Это из-за них у меня на шее шрам — как позорная метка, которая никогда не смоется.

Мои эмоции, видимо, отразились на лице, потому что вишнёвая улыбка слегка подувяла. И не совру, если скажу, что при виде страха, промелькнувшего в глазах хозяйки ателье, я испытала удовлетворение.

Однако нужно было делать свою работу.

Я широко улыбнулась и произнесла елейным голоском, которого сама от себя не ожидала:

— Здравствуйте, любезная дия, будьте добры, подскажите, здесь ли сейчас дия Артана?

Взгляд женщины-торта полоснул, как нож.

— Зачем она вам? Она вообще-то работает.

Я тут же сообразила, что скажи я правду, дию Артану не отпустят поговорить даже на одну минуту.

— Дело в том, что на Северный рынок завезли новый кустайский шёлк и продают с огромными скидками, — доверительно сообщила я, понизив голос. Главное, чтобы девушка за машинкой не услышала меня! — Я подруга Артаны и знаю, что она очень интересуется подобными вещами. Если бы вы её отпустили, она могла бы успеть — осталось всего несколько рулонов!

— Артана никуда не пойдёт, — отчеканила женщина-торт. — Так что, если вы не планируете у нас ничего покупать, то пожалуйста, не отвлекайте нас больше.

— О, конечно-конечно! Простите великодушно.

Я легонько поклонилась и ретировалась. А когда услышала, как захлопнулась дверь, поспешила к ближайшей подворотне. Притаилась там и стала ждать.

Ни одна уважающая себя портниха не пропустит кустайский шёлк. Я понятия не имею, как он выглядит, но знаю, что это очень ценная тряпка. Один из наших «подросших» ребят, Вихан, как-то раз подрабатывал на разгрузке судна, прибывшего из Кустая, и ухитрился уронить один из рулонов этого шёлка. Хозяин судна, на глазах которого это произошло, так взбеленился, что Вихан еле ноги унёс. И долго потом проклинал кустайский шёлк, из-за которого тогда не смог получить и полсверна.

Я рассуждала, что портниха либо сама пойдёт на рынок, либо отправит свою помощницу. Оба варианта меня устраивали.

Ждать пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как дверь «Оборки» отворилась, и вышедшая из неё Артана поспешила прочь, по направлению к Северному рынку.

Худощавая фигурка в тёмно-синем платье, надменно вскинутая голова. Идёт как воплощение недостижимости для простых смертных. Аж оторопь берёт. Каблуки цокают по мостовой, как будто вбивают гвозди. Я бы на таких ходулях по брусчатке и двух шагов не ступила, а эта, глянь, вколачивает. Тьфу.

Я догнала помощницу портнихи почти сразу, стоило той завернуть за угол.

Как она шарахнулась! Но уже в следующую секунду разглядела меня и недоумённо сдвинула тонкие брови.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Я по поводу портрета, который пропал у вашего отца. — Её страх слегка поумерил мою злость. — Можем поговорить?

Она легонько выдохнула.

— Да, конечно… Но… я спешу…

— На рынке ничего нет. Скажете, что всё разобрали.

Артана горько усмехнулась:

— И тогда выслушаю, что должна была бежать быстрее и не прохлаждаться по пути где ни попадя.

Сразу стало понятно, кого именно она боится.

Я молчала, не зная, что на это ответить. Не думала, что помощницам портних так сложно живётся.

А ещё с удивлением поймала себя на том, что мне живётся легче. Я почему-то была совершенно уверена, что Сатар — не из тех, кто будет выдумывать всякую дурь про своих подчинённых.

— Впрочем, я буду рада, если смогу помочь папе. — Артана улыбнулась уже куда теплее. — Так что спрашивайте.

— Пойдёмте туда, промеж домов, — предложила я и тоже улыбнулась. — Там нам никто не помешает.

В узенькой щели между двух стен, оказавшейся на удивление чистой — возможно, потому что это была щель между домами на улице Небесного Сапфира — мы с Артаной стояли и разговаривали. Две равных. Помощница с помощницей. Мне кажется, я была на высоте: сама вежливость и предупредительность. И мне это ужасно понравилось! Я искренне сопереживала этой девушке, зависевшей от хозяйки ателье.

— По правде говоря, мама на портрете не очень походила на себя, — вспоминала Артана. — В жизни она была ярким и энергичным человеком, и это чувствовалось. А на портрете какая-то моль в розовой пелерине. И глаза как будто в разные стороны смотрят. Но может, это у художника стиль такой… Современные живописцы — они, знаете, больше за то, чтобы передать суть… Но у этого и с сутью не то, чтобы получилось. А может, он просто чувствовал нависшую над ней беду?..

Из рассказа Сатара я знала, что жена клиента погибла, неудачно упав с лошади. Если художник был магом, он вполне мог ощущать что-то такое, нездешнее. Элихана говорила, что смерть — интереснейшая из материй, но чтобы приблизиться к её разгадке, нужно выпить половину океана. А стоит ли оно того, если рано или поздно ты всё равно всё узнаешь на собственной шкуре?

В поисках портрета Артана ничем помочь, увы, не могла. Она не заходила к отцу уже несколько дней, а когда заходила, не заметила ничего подозрительного. Ей самой портрет не очень нравился, она признавала его ценность только в качестве инструмента, помогающему диу Легарну в работе. Представить же, что кто-то мог польститься на это произведение, ей было странно. Но, наверное, она просто плохо разбирается в искусстве…

Когда я шла от ателье, мир виделся мне немножко другим. Мне казалось, что даже мои шаги стали изящнее. Я вовсю наслаждалась ощущением своего перехода на другой уровень жизни.

Меня приняли за свою! Чопорная швея из ателье с Небесного Сапфира говорила со мной как с равной!

А ещё я отдавала себе отчёт, что не такая уж она была чопорная. И это открытие, что люди на моей новой ступеньке проще и понятнее, чем я думала, тоже было волнующим и внушало веру в лучшее.

Зелёную площадь я пересекла, позабыв о тех, кто там обычно побирается. А может, в глубине души была уверена, что они теперь не узнают меня. Чуть посторонилась, давая дорогу проезжавшему мимо экипажу, и запах разгорячённой лошади напомнил мне о конюшнях, некогда стоявших неподалёку от Улья. Иногда я пробиралась туда, втайне от Развежа и прочих «подросших», и разглядывала лошадей…

Развеж.

Надо всё-таки забрать свои вещи. И рассказать про неудачу со шкатулкой.

Поскольку никакой важной информации я от дочери Легарна не узнала, то, пожалуй, могла не торопиться. К тому же Сатар сам хотел дать мне время на обустройство.

Идти было недалеко — всего один квартал вдоль Северного канала. Я зашагала вперёд, периодически ловя себя на сунутых в карманы руках и неизменно вынимая их. Я теперь ближе к тем, кто так не ходит, надо отвыкать.

На пологом берегу канала, выложенном брусчаткой, иногда любили дремать кошки. Вот и сейчас я обнаружила целых двух, напротив старой библиотеки.

Я присела, чтобы почесать их, и пока мои пальцы приятно тонули в пушистой шерсти одной из трабастанских мурлык, разглядывала библиотеку. В её большие окна, поделенные на квадраты, я тоже когда-то любила смотреть. Меня завораживали ряды полок, уходившие под потолок, мягкий жёлтый свет на корешках и необыкновенный покой, которым была объята просторная, обшитая деревом комната и каждый предмет в ней. Меня завораживали и книги сами по себе. Так было всегда, несмотря на то, что до знакомства с Элиханой мои отношения с грамотой не очень складывались, хотя в Улье один старик и пытался меня научить разбирать буквы. Неусидчивость не сделала из меня успешного чтеца, но когда пришло время, обрывочные знания очень помогли мне, и я быстро научилась читать и писать.

Эх, где сейчас тот старик…

Почему-то именно в этот момент, рассматривая библиотеку и вдыхая сырой запах канала, я особенно остро чувствовала, как всё-таки рада, что вернулась домой. В свой город. Я теперь другая и становлюсь всё более и более другой — однако город всё тот же, и он всё так же принимает меня.

И особенно бурно принимают меня трабастанские комары!..

Прибив кровопийцу и пожелав кошкам хорошего вечера, я продолжила свой путь, воображая, какой будет наша встреча с Развежем. Разочаруется ли он во мне? Или ухмыльнётся, отчего его смуглое лицо станет кривым и некрасивым, и заметит, что я, как всегда, доставила ему массу проблем… А что он скажет о моей внезапной работе? Развеж всегда презирал честный труд, считая, что разумный человек никогда не пойдёт горбатиться по графику за жалкие пять свернов в четверть, а использует свои таланты, чтобы заработать сто свернов за один присест. А потом непременно потратит их в первый же вечер в трактире «Сытый сыч», ибо жизнь слишком вкусна, чтобы быть мелочным. «Сытый сыч» уже долгое время оставался самым дорогим трабастанским трактиром, дороже были только рестораны. Бывшему «ульевцу» попасть туда было практически нереально. Но Развежу иногда удавалось, поэтому он считал себя разумным.

После гибели Улья Развеж поселился в подвале на углу Левеевой Перспективы и Зелейного переулка. Жил, между прочим, вполне легально, даже оплачивал аренду. Конечно, не хоромы, зато и стоила комнатка соответственно. А снаружи так и вообще всё выглядело довольно симпатично. Правда, подвальный этаж, и окошки маленькие, у самой земли — но всё же они есть, и даже забраны решётками. Между окошками стоят бочки-клумбы. Конечно, не такие шикарные, как в Лаикки, красить их никто не собирался — но всё равно красиво, пусть и цветы ещё не расцвели.

Я спустилась по ступенькам к железной двери и стукнула по ней несколько раз в условленном ритме. Через пару минут с лязганьем огрызнулась щеколда, скрипнули петли, и на пороге возник мой спаситель в пёстрой рубашке, расслабленно подпирая косяк.

— Принесла? — сразу спросил он.

Я покачала головой:

— Не получилось.

Тонкие губы Развежа скривились в презрительной улыбке.

— Теряешь хватку, крошка.

Я не сдержалась и чуть поморщилась. «Крошка». Раньше мне было плевать, как меня называют, но в музыке этого удивительного дня слово прозвучало фальшивой нотой.

Выражение моей физиономии не понравилось Развежу. Улыбка исчезла, верхняя губа на миг вздёрнулась, обнажая зубы.

Мой приятель был обидчив, но, если речь не шла о чём-то серьёзном, быстро отходил. Раньше меня напугало бы даже маленькое охлаждение в отношениях, но теперь я была другой. Прежде всего — более дипломатичной, способной договариваться.

— Мы можем поговорить? — примирительно спросила я и улыбнулась.

Он молча посторонился, не сводя с меня глаз. Развязный, наглый, текуче-плавный, как подкрадывающийся хищник…

— Мне жаль, что ничего не вышло. — Я переступила порог. — Всё дело в том, что я наткнулась на мага.

— Ты же сама теперь как будто маг, — бросил Развеж, закрывая дверь.

— Да, но этот маг куда лучше меня! Он буквально схватил меня за руку. Он знал, что я украла шкатулку, у меня могли быть неприятности…

— Могли, — равнодушно подтвердил Развеж. — А неприятности — это очень плохо, не так ли, Шира?

Я вздрогнула. Он никогда не называл меня по имени. Ни Вейширой, ни Широй. Только Рыжиком. Это показалось мне плохим признаком. Мне захотелось его толкнуть со всей силы — я терпеть не могла подобный тон. Но я вспомнила Артану и подумала, что она бы никогда никого не стала вот так внезапно толкать. Да и не внезапно, наверное, тоже.

А я теперь была как она, значит, и мне не пристало.

Пришлось взять себя в руки и снова улыбнуться.

— Неприятности никто не любит. Мне, знаешь ли, не хотелось, чтобы меня отвели в полицию из-за дорогой побрякушки, которая мне лично не принесёт никакой пользы. Да, признаю, что я виновата, но…

— Признаёшь, что виновата, — медленно повторил Развеж.

Я покраснела.

— Да брось ты! — не сдержалась я. — Я эти шесть лет не шкатулки воровала, к твоему сведению, а училась! Поэтому да, потеряла хватку!

— Ах, учи-и-илась… — протянул Развеж. — Умная, значит, стала?

Я с шумом выдохнула, не поддаваясь на провокацию.

— У тебя будут проблемы? — спросила я. — Ну, с заказчиком?

Развеж снова растянул губы в улыбке. С такой попрошайки обычно просят милостыню.

— Никаких проблем, дия, никаких проблем.

Слово «дия», произнесённое его губами, резануло по мне, словно бритвой. В отличие от многих людей, вроде Сатара, в устах Развежа оно отнюдь не означало проявленное уважение. А совсем даже наоборот.

— Я серьёзно спрашиваю! Я могу попробовать помочь. Кто этот заказчик? Я его знаю?

— Её, — поправил меня Развеж. — Одна богатая дамочка. Может, и знаешь. Мало ли, какие у тебя теперь знакомые.

Всё-таки он меня насквозь видит. Для таких, как Развеж, и Артана может быть «богатенькой дамочкой». Просто потому, что у неё есть крыша над головой и работа, из-за которой в карманах водятся деньги. И он понимает, что я теперь стала ближе к таким, как Артана — только совершенно не рад за меня. Да и смотрит так же, как на тех, кого презрительно называет «расфуфыренными курицами».

— Если тебе понадобится помощь, — сказала я, — то обращайся ко мне. Я теперь работаю в агентстве «Находка» на Прискорбной улице. У меня скоро будут деньги, или даже связи. Я всё для тебя сделаю. Если смогу.

Развеж снова расплылся в улыбке:

— Обязательно обращусь.

И я с горечью поняла, что он не обратится ко мне вообще никогда. И что он, может, даже не верит в историю со шкатулкой. Думает, я хочу остаться чистенькой. Думает, я предала братство, которое существовало в Улье.

Может, в чём-то он и прав. Но жить в двух мирах невозможно. А если выбирать, то наименее страшный мир. Тот, в котором Развежа нет.

Значит, так тому и быть.

Я кивнула и вышла.

Итак, я потеряла своего единственного друга. Ради чего? Пока не знаю.

В своих самых смелых мечтах я видела себя поварихой на корабле. Если бы я не встретила Сатара, то наверняка бы попробовала туда устроиться. Прекрасно понимаю, что в плавание меня никто бы не взял — во-первых, из-за дурацких предрассудков насчёт женщин на борту, во-вторых, потому что найти место в команде судна дальнего плавания гораздо сложнее, чем кажется. Обычно это уже сплочённые команды, где, конечно, имеется свой кок, и которые вместе прошли огонь и солёную воду. А если так получается, что кто-то уходит, то новенького берут по знакомству. Девчонка без роду без племени их, в лучшем случае, лишь насмешила бы. Но попробовать я всё равно хотела. Потом, заработав денег, сняла бы комнатку в модном районе (в идеале — в Лаикки), сочинила бы себе умопомрачительную биографию и стала бы выходить в свет… Я точно знаю, что мне пошли бы платья с корсетом. Чёрные. И тонкий мундштук, как у Элиханы. Ненавижу курево во всех его видах, но знаю, что на кораблях без этого никуда. Вся портовая братия курит и не представляет, что можно жить по-другому. Значит, мне тоже пришлось бы привыкнуть. Но, видит Трабастан, я готова была заплатить эту цену!

А если бы (когда бы) у меня не получилось устроиться на камбуз какого-нибудь судна, я бы нанялась в трактир и начала бы копить деньги, чтобы отправиться в путешествие уже как пассажир. Такой вариант меня устраивал больше, хотя и требовал слишком много времени для воплощения. Лучше всего было бы выйти замуж, но не за какого-нибудь чистильщика обуви, а за человека посостоятельней — поэтому трактир следовало выбирать с умом и не наниматься в самый дешёвый. А если бы не получилось с замужеством, то пришлось бы потерять, наверное, несколько лет. Но что-что, а экономить я умею! Я бы непременно добыла себе билет на край света хотя бы в один конец. А уже там, на краю, стала бы зарабатывать на билет обратно. Потому что ну куда я без Трабастана?

Были у меня и менее смелые мечты. Вовсе без кораблей. Зато с домом. Маленьким домом на окраине города, там, где чувствуется речной воздух, а рядом живут тихие и спокойные люди. Я видела в этом домике большие окна и открытую веранду, где можно было бы посидеть вечером с чашкой пряного согревающего напитка. У моих ног лежала бы собака — длинноногая, мохнатая, с умными глазами. Светло-рыжая почему-то. Люблю собак…

Всё это постоянно существует в моём сознании. То, что я устроилась не в трактир, а в «Находку», лишь внесло некоторые коррективы в моё будущее, каким я его вижу для себя. Я по-прежнему думаю, что накоплю на путешествие, или на свой дом — да, не с помощью готовки, но может, так даже и лучше. А если не получится… что ж, по крайней мере, проживу свою жизнь как нормальный человек.

Ох уж этот «нормальный человек»… Мне кажется, Элихане стало со мной скучно именно в тот момент, когда я произнесла это словосочетание вслух впервые. Было ли это моей ошибкой? Не знаю. Мастера из меня всё равно бы не получилось.

Зато теперь, когда в магию меня никто не тащит, я могу выбирать то, что мне по душе.

А вот жить, похоже, мне суждено на чердаках… Так я думала, оглядывая выделенную мне комнатку. Довольно просторную: половину чердачного помещения всего дома. В другой половине, за хлипкой дверью в стене, находился склад, куда Сатар попросил меня не заходить и тем более ничего не делать. Дескать, он сам когда-нибудь всё там разберёт, когда руки дойдут. Боясь представить, что такое в понимании Сатара «неразобранный склад», я и сама не горела желанием.

В отличие от того чердака, который был в Улье и куда мне часто удавалось пробиться как самой мелкой, здесь не было видно ската крыши изнутри. Вообще, если не выглядывать в окно, то не чувствуешь, что ты под самой крышей: обычные ровные стены и ровный потолок. Всё обшито деревом, которое пропитано чем-то липким — наверное, смолой. Маленькая кровать, кресло, столик с овальным зеркалом, вешалка за шторкой у двери и умывальник. Длинное окно, в которое смотрит подёрнутое облачным пухом трабастанское небо, а если подойти ближе, то видно улицу Прискорбную и её прискорбно низенькие, по сравнению с этим, дома. И угол со Скорбной тоже видно, и дерево на нём, затесавшееся на небольшом пятачке земли у стены.

Я хорошо его помню, это дерево. С постоянно трепещущими серебристо-зелёными листьями, некогда очень изящное и красивое, оно несколько лет назад было обожжено неосторожной похоронной процессией. Дерево удалось потушить, но с тех пор оно стало медленно умирать, и вернувшись в город, я обнаружила, что живых веток у него уже практически не осталось. А в следующем году, возможно, уже не будет вообще: дерево почернеет даже там, где коры не коснулся огонь. Не знаю почему, но мне становилось от этой мысли ужасно грустно, будто вместе с деревом должна была умереть часть меня. Я вспомнила, как ловко поднимала с земли монеты маленькими пальцами, как взлетала по водосточной трубе, перепрыгивала на ствол, а потом по веткам добиралась до крыши соседнего дома… Что ж, в каком-то смысле это действительно была часть меня. Прежней меня. Той меня, которую я оставляю в прошлом.

Я отошла от окна и снова огляделась, расплываясь в улыбке.

Как же тут хорошо! Так уютно. Гораздо уютнее, чем было у Элиханы. И, конечно, уютнее, чем в Улье. Если говорить объективно.

Я поставила сумку возле столика с зеркалом и села на кровать.

Впервые за долгое время я почувствовала себя спокойно.

«Я дома».

Это лучшая мысль в моей жизни.

Это лучшее утро в моей жизни, вот что. Самое безопасное, самое приятное утро за многие годы. Когда просыпаешься — и улыбаешься, потому что счастлива быть там, где ты есть.

Хотя, казалось бы, какие для этого причины?

Раньше я домом называла только Улей. И то всегда осторожно и как бы подразумевая оговорку: это дом для десятков людей, и я здесь больше приживалка, потому что пока ещё маленькая и мало чего умею. Но когда я возвращалась с рынка, разжившись чьим-то кошельком, и старалась не оборачиваться, чтобы не вызывать подозрений — хотя всегда, всегда боялась, что меня преследует жертва моей очередной проделки — я говорила себе, что вот уже скоро буду дома, и всё будет хорошо. Это был странный ход рассуждений, учитывая, что Улей, будучи оплотом многих трабастанских хулиганов и преступников, никогда не был действительно безопасным местом, но так я себя чувствовала тогда.

А теперь… теперь я могу называть домом другое место и на куда более законных основаниях. Я заработала это право и продолжаю зарабатывать. И меня не могут вышвырнуть отсюда в любой момент хотя бы потому, что я теперь общаюсь с приличными вежливыми людьми. Только если я нарушу закон… но этого я, конечно, не стану делать. Я же не дура.

Пока я умывалась, что-то начало происходить внизу: я как будто услышала голоса. Между мной и приёмной «Находки» было два этажа, но «весёлое» детство развило во мне особую чуткость. Я схватила гребень и, распахнув дверь, побежала вниз по лестнице, свободной рукой судорожно расправляя воротник-стойку у своего домашнего платья. По дороге чуть не рухнула, но не стала от этого осторожнее — всё-таки было бы ужасно досадно, если бы что-то важное случилось без меня!

Круглая площадка на втором этаже с двумя дверьми была пустынна. Рядом с лужицей солнца на паркете валялся несуразный цветастый половичок.

Голоса стали громче, оба были женскими. Я чуть замедлила шаг. Если бы говорил Сатар или хотя бы Дольн, можно было бы волноваться. А это…

Это были кухарка с Тарветой. Раскрасневшаяся стенографистка куталась в бледно-розовый, мягкий даже на вид халатик, а волосы у неё были влажные и оттого ещё более кудрявые. Наверное, женщина только что вышла из душа и столкнулась с домработницей: двери в кухню и ванную комнату почти вплотную прилегали друг к другу. Ужасно неудобно, наверное, но всё же отдельная ванная… с мылом, с бадьёй, а может, ещё и с горелкой, где можно воду подогреть… это же дар богов! Кого в таком случае может волновать расположение?

Оказалось, они обсуждали нашего клиента. То есть, сначала, видимо, его, а потом разговор перешёл к комнатным растениям. Кухарка делилась рецептом избавления от какого-то паразита, который начал жевать листья её драгоценных бегоний. Тарвета немного удручённо поглядывала в сторону приёмной, где виднелась часть ближайшего к коридору дерева в горшке. Или почти дерева. Секретарша недавно обнаружила подозрительные белые пятнышки на листьях и теперь боялась, что это проделки того же паразита. Кухарку она рассеянно поблагодарила за совет, однако, было видно, что возня с истреблением паразита ей совершенно не улыбается, и что она скорее всего подождёт, надеясь, что паразит всё-таки ни при чём, и пятнышки скоро исчезнут сами собой.

— А ты, Широчка, не сталкивалась с этим бедствием? — с надеждой посмотрела на меня Тарвета.

Я хмыкнула, представив горшки с геранью вокруг своего тюфяка в Улье, и покачала головой.

Потом мы разбрелись по своим делам. Тарвета отправилась к себе, кухарка стала собираться, попутно рассказывая мне, что на завтрак. Я слушала её, расчёсываясь перед небольшим трюмо, невесть как втиснутым в коридор. Трюмо… Я слышала, что так эту штуку назвала Тарвета, хотя сама видела подобную конструкцию впервые. Большое зеркало в резной раме и под ним тумбочка — и красиво, и удобно! Когда у меня будет дом, обязательно поставлю себе такое в прихожую. Конечно, список того, чем я мысленно обставляю дом своей мечты, уже давно перевалил пунктов за пятьсот, если не больше — но ведь никто не запрещает мне мечтать, верно?..

Заплетя волосы в косу, я положила гребень на тумбочку — на трюмо! — и отправилась было к вожделенному завтраку (успела проголодаться за ночь), когда меня окликнула кухарка.

— Диу Сатар не любит, когда вещи лежат не на своих местах. — Она взглядом указала на мой гребень. — Лучше сюда ничего не класть.

Я мысленно усмехнулась, вспомнив кабинет диу Сатара. Судя по творившемуся там ужасу, нельзя было сказать, что этот человек такой уж блюститель порядка. А тут всего лишь гребень.

Но вслух ответила с улыбкой:

— Я уберу чуть попозже.

В самом деле, карманов на моём домашнем платье нет, а подниматься наверх, чтобы отнести одну-единственную вещь… Делать мне нечего.

Кухарка ушла, а я с удовольствием навалила себе мясных шариков из стоявшего в плите чугунка, добавила к ним тушёной фасоли с помидорами и яичного салата. Божественный запах разлился по маленькой кухне, скользнул по деревянным шкафчикам, ткнулся в полупрозрачную занавеску на окне и по белому утреннему лучу заскользил в щель между приоткрытыми ставнями. Я представила, как позавидует мне случайный прохожий и ухмыльнулась.

Пока я поглощала завтрак, в кухне появился Дольн. Снова в строгом костюме, на сей раз коричневом. Мне запоздало пришло в голову, что здесь принято спускаться на завтрак при полном параде. Впрочем, моё платье хоть и простенькое, но вроде без дырок, выглядит прилично. Я его сама сшила из обнаруженного у Элиханы тёмно-синего балахона, отдалённо напоминавшего пальто, только гораздо более тонкого и приятного на ощупь.

А Дольн, наверное, просто не может плохо выглядеть. Бывают такие люди, даже в Улье я их встречала — хотя у тамошних обитателей возможностей было куда меньше. Ничего не имею против, кстати: люблю красивые вещи и красивых людей. А Дольн был именно что красив. Симметричное лицо с широкими скулами, очень светлые брови, которые почти сливаются с бледной кожей, и светло-серые глаза с длинными ресницами.

Можете считать меня ненормальной, но в моей голове проскользнула мысль о том, что помимо прочих гостей — которых, конечно, я стану приглашать в больших количествах — дом моей мечты должен часто посещать Дольн. Он будет прекрасно смотреться в гостиной. И на винтовой лестнице, украшенной вырезанными из дерева цветами и листьями (видела такую в одной из библиотек). Если ещё в этом костюме…

— Решили заодно умять половину обеда? — вкрадчиво поинтересовался мой коллега, не подозревая, что удостоился чести попасть в список моих вымышленных гостей.

— М?.. — Я удивлённо посмотрела на него.

— Мясо Кунгарда обычно готовит на обед. Там ещё в погребе бульон с клёцками, со вчерашнего дня остался, тоже на обед… Впрочем, неважно. Если вы голодны, то почему бы не поесть мясных шариков на завтрак, правда?

Дурацкие какие-то правила. Интересно, так везде в обществе принято, или только здесь? Элихана ела мясо в любое время суток, когда его удавалось раздобыть, а в моей жизни до Элиханы понятие завтрака вообще отсутствовало, как и обеда с ужином. Я ела, когда была еда, стараясь успеть до того, как её кто-то отберёт.

— Аппетит с утра зверский, — пробормотала я. Разумеется, сначала проглотив то, что было во рту. Я же воспитанная теперь.

— Бывает, бывает… Может, вам и бульону принести?

— Нет, спасибо.

Мне послышалась издевка в его вопросе. Я нахмурилась, но Дольн не стал развивать тему дальше. Вместо этого спросил:

— Тарвета ещё дрыхнет? Давно пора открываться.

— Я видела, как она из ванной выходила. Наверное, в комнате у себя, скоро придёт. А вот диу Сатар мне сегодня ещё не попадался.

— Он редко завтракает. Бутерброд иногда перехватит с утра, и всё. А это, между прочим, очень вредно. Вы знаете, что вся наша жизнь зависит от того, как, что и когда мы едим? — внезапно поинтересовался Дольн, накладывая себе яичного салата.

Мысль была для меня абсолютно новая. «Да ну, заливаешь!» — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я вовремя опомнилась:

— В самом деле?

Дольн серьёзно и обстоятельно начал мне рассказывать, как надо правильно есть. Я внимательно смотрела на него, позабыв про остатки завтрака в своей тарелке. Ещё вчера я обратила внимание на то, насколько худощав первый помощник Сатара, и теперь это нашло своё объяснение: парень просто правильно питался!

Я ни тени не поняла из того, что этот человек мне говорил. Но наблюдать за ним было интересно. И полезно, если я хотела со временем стать хотя бы отдалённо похожей на него и ему подобных.

Нашу беседу внезапно прервал переливчатый звон из прихожей. Я подскочила, и Дольн удивлённо посмотрел на меня.

— Кто-то пришёл, — объяснил он. — Мы обычно запираем дверь, чтобы не шастали кто ни попадя. У каждого из нас есть ключ, а клиенты нажимают на рычажок. Отсюда и звон. Значит, пора открывать… Не беспокойтесь, это обязанность Тарветы.

И действительно, скоро послышалось уютное: «Бегу-бегу!», и по полу быстро зацокали каблучки.

Выходит, Тарвета не только успела привести себя в порядок после помывки, но и туфли надела. Неужели она весь день на этих ходулях ходит? Да даже если сидит, всё равно ведь, наверное, неудобно.

Дольн меня не убедил, и я, забыв про недоеденный завтрак, выскочила из кухни.

— А я думала, туда я пришла, или не туда… — Голос из прихожей явно принадлежал немолодой женщине.

— Мы просто пока не повесили вывеску, — бодро ответила Тарвета. — Но к счастью, посетители быстро находят «Находку».

Я оказалась в прихожей под их дружный смех. Поздоровалась, разглядывая гостью: невысокая, чуть «поплывшая» женщина в тёмно-каштановом парике. Пожилые женщины часто носили парики — если могли себе позволить, разумеется. На тех, кто подкрашивал седину хной, как та же Элихана, смотрели косо. Впрочем, на Элихану и некому было смотреть, кроме лосей до белок. Ну и меня с определённого момента, но мне её причёска скорее нравилась.

— Это помощница диу Сатара, Вейшира, сейчас она проводит вас в кабинет.

Я удивлённо глянула в её сторону. Ответный взгляд был умоляющим, и я только сейчас обратила внимание, что Тарвета старается не поворачиваться спиной и тайком придерживает рукой завязки от платья.

— Да-да. — Я ответила на улыбку доверчиво приблизившейся ко мне гостьи. Улыбка у неё была мягкая, как у Рестины — женщины, жившей на третьем этаже Улья, к которой все бегали со своими проблемами, особенно дети. — Пойдёмте со мной.

Тарвета, боком подойдя ко мне, тайком передала ключ.

До кабинета тут, конечно, и пары шагов не было. Ключ я поворачивала с опаской — не так уж часто мне доводилось пользоваться этими штуками — но он повернулся в замке без проблем, и дверь открылась. Я придержала её, вспомнив, что так делал диу Сатар, а значит, так, наверное, было вежливо. Пока мы входили, одна за другой, я слышала торопливо удаляющийся стук каблучков — Тарвета убежала завязывать платье.

— О, — только и сказала дама, замерев в нерешительности посреди потрясающего душу бардака в убежище Сатара.

Я старалась по сторонам не смотреть, первое впечатление ещё не выветрилось. Только скосила глаза в сторону стола, ища полюбившийся парусник, сразу не нашла, но пару секунд спустя обнаружила его валяющимся на полу. Сломанным. Зрелище почему-то ужаснуло меня — как будто кораблик был живой. Я поспешила было к нему, забыв о посетительнице, но та сама напомнила о себе.

— Скажите, а диу Сатар скоро придёт? Мы с ним, конечно, не договаривались, но…

— Я думаю, он скоро будет, — перебила я. И, с трудом отведя глаза от поломанного парусника, который лежал уже в шаге от меня, посмотрела на женщину и улыбнулась. — Скоро придёт, да. Если хотите…

Я собиралась сказать, что она пока может поговорить со мной, когда дверь открылась шире, и на пороге появился диу Сатар. Выглядевший так, будто только что вышел от портного в обновке.

— Приветствую, дия…

— Далимба. — Старушка улыбнулась. — Я соседка Легарна.

— Дия Далимба, — послушно повторил Сатар. — Вейшира.

Учтивый кивок в мою сторону. Очень медленный: хозяин «Находки» успел оглядеть и меня, и сломанную игрушку на полу. И брови сдвинуть.

Неужели он решил, что это я?!

Я отступила — и чтобы быть подальше от парусника, и чтобы позволить диу Сатару пройти к своему месту.

— Присаживайтесь, пожалуйста, дия Далимба. И вы, Вейшира, тоже — вон на тот стул у шкафа. Нужно, чтобы вы были в курсе.

По правде сказать, я раньше не обращала внимания, что здесь есть ещё один стул. Который, действительно, стоял у книжного шкафа. Может, он появился уже после того, как я впервые побывала в кабинете? Может, его вообще поставили специально для меня?

Как бы там ни было, я поняла, что разбираться с поломанным парусником диу Сатар прямо сейчас не будет и сваливать на меня вину за безвременную гибель игрушки — тоже.

— Дия Далимба, у вас есть, что нам сообщить? — поинтересовался Сатар.

— Легарн сказал, что вы всех опрашиваете в связи с кражей этой мазни… я имею в виду, портрета несчастной Тавекии. Я прекрасно понимаю, как вы заняты, поэтому решила прогуляться.

— И вы заметили что-то, что могло бы нам помочь? — Сатар невозмутимо пропустил мимо ушей слово «мазня».

— Да не то чтобы… — Старушка пожала плечами. — Я вообще не понимаю, кто мог бы украсть это… произведение. Скорей всего, это было сделано, чтобы досадить Легарну.

— Вы так полагаете?

— Ну а зачем же ещё? — Дия Далимба всплеснула маленькими руками. — Вот только я представить себе не могу, что такой человек, как Легарн…

Всё стало ясно довольно быстро. Нашей гостье просто хотелось порассуждать на заданную тему. Бывает такой тип старух. В Улье я не была знакома с подобными экземплярами, но часто встречала их на городских улицах. Эти шелестящие бабушки обязательно говорили, что мне в моём возрасте следовало бы двигаться более грациозно. Почему? Потому что я цвету. А если быстро и размашисто ходить, то никто этого не увидит. И замуж, следовательно, не возьмёт. Про мою латаную-перелатанную одежду, отпугивающую всех приличных людей, они, как ни странно, при этом ничего не говорили. Подслеповаты были, наверное. А вот походка — она более заметна, да.

Диу Сатар внимал россказням Далимбы как пророческим откровениям. Мне оставалось только слушать и кивать — хотя моих кивков никто не видел.

Потом, когда эта женщина ушла, я спросила у главы «Находки», зачем он вообще стал с ней разговаривать.

— Потому что может быть важна любая мелочь, — ответил Сатар, и в его голосе мне послышалась укоризна.

Сначала подумал, что я парусник сломала, теперь, видите ли, задала глупый, по его мнению, вопрос. Маг, между прочим, знал, кого брал на работу. Совершенно не предполагалось, что я сразу буду всё понимать в поиске важных вещей.

В кабинет вошёл Дольн. С папочкой, разумеется. Успел, наверное, сбегать, пока мы общались с бесполезной тёткой.

— Я посмотрел клетки, — сказал ему Сатар.

Ах, да, клетки. Пока я выманивала из ателье дочку нашего клиента, Дольн занимался торговцем попугаями, возле лавки которого заметил подозрительных личностей. Об этом он и сказал Сатару, попросив его проверить клетки торговца с помощью своего магического дара. По словам Дольна, клетки эти висели всюду, а окно, благодаря прочно установившейся хорошей погоде, было постоянно открыто.

— Что-нибудь нашли? — спросил Дольн.

— В днищах что-то спрятано. Но вряд ли картины. В любом случае, хорошо бы проверить. В порту, конечно, нам не расскажут, хотя они должны знать, всё-таки птиц постоянно привозят с Туямских островов и ещё откуда-то…

— Мне расскажут, — вдруг ляпнула я.

Коллеги посмотрели на меня с удивлением, словно забыли, что в кабинете находится кто-то, кроме них.

— И почему же они должны вам рассказать? — иронично поинтересовался Дольн. — У вас есть знакомые среди портовых грузчиков?

Но я смотрела на Сатара. А тот — на меня. Хмурясь, размышляя.

Всё-таки зря я разыгрывала перед ним комедию. Он всё про меня понял при первой же встрече. И всё равно предложил работу. Странный тип.

И так же он сейчас понимал, что я знаю вовсе не портовых грузчиков, а портовых попрошаек. А это прекраснейший источник информации.

— Хорошо, — сказал, наконец, маг, и я просияла. — Только осторожнее. Поговорите — и сразу назад.

Я выскочила за дверь кабинета, оставив Дольна недоумённо смотреть мне вслед.

Уже из-за закрывшейся двери до меня долетел вопрос, который, вообще-то, парню давным-давно пора было задать: «Кто она всё-таки такая?».

Но слушать, что ему ответит Сатар, я не стала — убежала переодеваться.

Кто я такая? Я та, кто, возможно, однажды украла твой кошелёк, диу Дольн. Хотя вряд ли, честно говоря. В Улье я лишь начинала учиться сложнейшему ремеслу карманницы и осмеливалась воровать только у откровенных простофиль. А ты на простофилю не похож.

Но вряд ли ты узнаешь о моём прошлом сегодня. По крайней мере, не от диу Сатара. Ему ни к чему признаваться, что в ряды его сотрудников затесалась бывшая беспризорница.

Когда я догадалась, что глава «Находки» понимает, с кем связался, и всё равно не гонит меня прочь, у меня как будто невидимая ноша свалилась с плеч. Я могла ошибаться, конечно, а значит, расслабляться было рано. Но хотелось бы всё-таки верить, что я кому-то нужна, даже несмотря на то, что когда-то считалась грязью в человеческом обличье.

А Дольну, если пристанет с вопросами, скажу, что я сирота, и что воспитывалась у дальней родственницы, бедной, но доброй женщины, жившей в домике на лесной опушке, но часто посылавшей меня в город за продуктами. Такая вот смесь правды и вымысла, которая может объяснить то, что добропорядочному горожанину покажется во мне странным. Подозрительные знакомства в порту, конечно, не объяснит, но, с другой стороны, эти самые знакомства ребёнку завести проще, чем взрослому. Заблудилась как-то раз, замёрзла, местные рыбаки пригласили погреться у костра, а кто-то потом и до дома довёл… Как показывает мой богатый опыт, в самые безумные истории люди верят охотнее всего. Но лучше всё-таки не поощрять желание Дольна и прочих любопытствующих задавать мне много вопросов. Проколоться на лжи легче, чем многие думают.

За размышлениями я и не заметила, как дошла до порта. Улыбнулась покачивающимся на воде лодкам со спущенными парусами и маленьким шхунам, вдохнула запах речной воды и рыбы…

— Ты что здесь делаешь?!

Вот ведь незадача! Развеж редко бывает в порту, но как только я решила заглянуть сюда по делу, он тоже притащился. И вообще-то это я должна задавать ему подобные вопросы: у меня тут много знакомых, я с самого детства вертелась у кораблей.

— Я здесь гуляю, — сообщила я Развежу немножко с вызовом.

— Ну да, гуляешь. Как будто я не знаю тебя! Высматриваешь меня? Шпионить вздумала?

— С какой стати? — оторопела я.

— Хороший вопрос. — Развеж чуть выпятил нижнюю губу и окатил меня взглядом чёрных глаз, как кипятком. Взгляд этот на момент задержался на моём шарфе. Несмотря на то, что лето уже практически вступило в свои права, я всё равно повязала шарф. Во-первых, потому что у реки ветер, а во-вторых, потому что шарф отлично скрывает шрам на шее. — А что ты здесь забыла тогда? У тебя же работа теперь.

Яду в это слово «работа» было вложено столько, сколько помоев сливают по вечерам в Дворницкий канал.

— И ты думал, моя работа заключается в том, чтобы сиднем дома сидеть? — рассмеялась я. — Вообще-то я хотела узнать про одного денежного мешка. Он заморскими птицами приторговывает, и ему персонально их привозят. Знаешь такого?

— Всё-таки жить надоело? — поинтересовался Развеж.

— Почему?

— Да потому что это дела Аптекаря, и не надо тебе в это лезть!

— Давай я сама разберусь, куда мне лезть, а куда нет! — окрысилась я. — Какое отношение торговец птицами имеет к Аптекарю?

Аптекаря знали и боялись ещё в те времена, когда существовал Улей. То есть вот, например, были обычные маги. Были Мастера Магии — те, которые прошли дальше всех в магическом искусстве и превратились в почти легендарных личностей. А где-то между первыми и вторыми находился Аптекарь. Помимо безобидных микстур и притираний от прострела, он создавал волшебные смеси, которые могли воспламенить воду, например, приманить стаю ласточек… или выжечь глаза человеку. Про последнее ходили только слухи, однако и их было достаточно. Аптекарь считался негласным хозяином Трабастана, и его не без основания побаивался сам градоправитель. Все знали, что этот тип проворачивает весьма тёмные делишки, но даже речи не шло, чтобы отправить его за решётку.

Возможно, впрочем, никто просто за руку не поймал, так тоже бывает.

Я же Аптекаря видела всего однажды, возле, собственно, аптеки, занимавшей весь первый этаж двухэтажного дома. Сам дом тоже принадлежал ему, и стоял не где-нибудь, а в моём любимом Лаикки. К счастью, совсем не в той части, где когда-нибудь будет стоять мой.

Мне было десять. Я уже тогда грезила этим районом, и при всяком удобном случае проникала туда, хотя это было чревато большими неприятностями. Жители не жалели денег ни на что, включая свой собственный покой, а потому нанимали стражников, дабы те гоняли беспризорников и прочую шелупонь. То есть таких, как я.

Стараясь не попадаться на глаза блюстителям порядка, я застыла у бочки-клумбы, покрашенной модной серебристой краской, и делала вид, что изучаю витрину. Хозяин аптеки зачем-то натаскал в неё большие валуны и мох, навтыкал искусственной травы и веток, а на ветках как-то расположил многочисленные флакончики и бутыльки с пробками. Наверное, Аптекарь хотел тем самым показать, что его снадобья были созданы как бы самой природой, а он ей только помогал своим мастерством. Однако ни для кого не было секретом, что Аптекарь использует в работе самую тёмную магию — то есть ту, где в ход идут кровавые обряды и жертвоприношения, иногда даже человеческие. Элихана рассказывала мне об этой неприглядной части своего ремесла, отмечая, впрочем, не столько её неприглядность, сколько трудоёмкость. По словам моей наставницы, этот подход часто использовался в древности, когда другие попросту не были открыты.

«Сейчас существуют более быстрые и лёгкие пути, — говорила Элихана. — Так что об этой ерунде забудь. Я тебя учить ей не собираюсь, а сама ты вряд ли сможешь найти полезную информацию. Разумеется, есть кое-какие книги, но далеко не всем им можно верить; язык менялся с течением времени, и осталось очень мало пособий по древней магии, которые сможет понять современный человек. Может, конечно, придумать — чем в итоге многие и занимаются. Оттуда же растут ноги у этих сказок про духов, якобы дарующих волшебные способности. Всё это, в лучшем случае, оказывается абсолютно бесполезным. В худшем — приводит к весьма плачевным, а главное, к неточным результатам».

Однако Аптекарь явно как-то заполучил нужные книжки, потому что, не являясь Мастером Магии, можно было достичь таких высот только с помощью тёмной науки. А его зелья и порошки творили великие дела: исцеляли неизлечимые, казалось бы, болезни, создавали невидимые границы для вредных насекомых, причём эти границы действовали годами — и делали какого-нибудь фермера на выселках настоящим богачом; наводили дурман на того, кто вдыхал пар из разбитого пузырька, порабощали волю и вдохновляли.

Но витрина, чего греха таить, выглядела приятно и располагающе.

Итак, я стояла у бочки, а Аптекарь как раз решил выйти на улицу, выкурить трубку. То ли курить в самой аптеке было опасно, то ли просто размяться решил. Высокий, худой; волосы короткие, тёмные с редкой проседью, и такая же бородка.

Несмотря на то, что дело происходило промозглой осенью, Аптекарь перед выходом не соизволил накинуть ни сюртука, ни плаща. Так и стоял в брюках и жилете, из-под которого высовывались рукава удивительно белой сорочки, закатанные до локтей. Очень хорошо помню его руки, державшие трубку и спичку: тощие, даже какие-то костлявые, с большими фалангами и выпуклыми венами. Он увидел меня боковым зрением и тотчас же повернул голову. Выпустил облачко дыма во влажный осенний воздух и замер, глядя на меня в упор тёмными глазами из-под густых, вразлёт, бровей. Нос у него был какой-то загнутый, как клюв коршуна.

Несмотря на свой возраст, я не отличалась впечатлительностью. И всё же этот взгляд заставил зашевелиться короткие волоски на моей шее, под неизменным, перехваченным несколькими лоскутками хвостом. Если бы Аптекарь мог уничтожать глазами, меня бы уже не было. Я, в своих обносках, выглядела оскорблением этой чистой красивой улицы, этой серебристой бочки, этих ярких, тонко пахнущих осенних цветов. Мусором, который следовало вымести.

— Нравится? — хрипло спросил Аптекарь.

Оцепеневшая под этим взглядом, я смогла лишь вяло кивнуть. Не моргая, я таращилась на грозу Трабастана и мечтала оказаться как можно дальше. Однако и шагу не смела ступить.

— Мне тоже нравится. Я вообще люблю свою работу… — Он снова коснулся губами трубки и на одно благостное мгновение смежил веки. — Между прочим, всё это — настоящие снадобья. Каждое потребовало от меня много сил и времени. И мастерства. Например, вон в том тёмном пузырьке заключена душа одной маленькой стукачки, настоянная на ста тридцати травах. Как она, бедняжка, кричала, когда я эту душу из неё вынимал… Но иначе ничего не получилось бы. Зато теперь я могу вызывать дождь, если мне надо. Вынимаю пробку, держу пузырёк открытым секунды три — и сразу начинает портиться погода… Показать?

Губы его расплылись в улыбке — той самой, которой он, наверное, встречал своих богатых клиентов. Но я увидела улыбку убийцы, более того, улыбку человека, который действительно может вынуть душу.

Я попятилась, развернулась и бросилась бежать.

Позже я поняла, что он меня просто пугал. Решил, что я шпионю для кого-то, и захотел проучить.

Но и по сей день сомневаюсь, что всё в его словах было выдумкой.

…Лицо Аптекаря привиделось мне так явно, словно бы он стоял передо мной воочию. Воспоминания было достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться; и я содрогнулась — что, впрочем, не сбило меня с мысли.

Я насела на Развежа. Вытянуть что-то из моего бывшего товарища оказалось непросто, к тому же он почти ничего не знал. Потому что в здравом уме никто в дела Аптекаря соваться не станет («Не станет, ясно?!»). Всё, что было известно моему бывшему приятелю — это то, что люди Аптекаря трутся вместе с проворным торговцем. Развеж сам видел, как они по его указанию носили клетки вон на то судно с бортами цвета обожжённой глины.

Дальше дело было за малым. За пару монет я узнала у остальных своих приятелей, по каким дням уходит в плавание интересовавшее меня судно. Выяснилось, что по двадцать третьим, в первую и четвёртую четверти.

Казалось бы, этой информации было достаточно, чтобы идти к Сатару, однако мне крупно повезло — по крайней мере, тогда я так подумала. Потому что шёл именно двадцать третий день последней весенней четверти. Зачем возвращаться с крохой информации, когда можно собрать целое лукошко?

Большие суда выпускали до полудня, значит, мне следовало поторопиться. Сделав вид, что выяснила всё, что хотела, я покинула порт — ощущая в точке между лопаток острый взгляд Развежа. Но за первой же шеренгой рыбных корзин присела на корточки; спрятала в карман куртки кепку, шарф перевернула тёмной, менее приметной стороной и повязала на голову узлом назад, как делают вечно мёрзнущие в наших краях моряки с мыса Зар — удивительного места, где, как говорят, на лысых деревьях растут орехи величиной с человеческую голову. Взяла пару удочек, прислонённых к тем же корзинам, и слегка изменённой походкой направилась дальше по пирсу — туда, где стояли большие корабли. Тот, который был нужен мне, большим вовсе не выглядел, но так как он тоже выходил в море, то пришвартовали его здесь, а не вместе с лёгкими речными судами и рыболовецкими парусниками. На красноватом боку белела надпись: «Гром». Ну что ж, «Гром» так «Гром».

Народу на пирсе было немного, но рисковать я не стала. Подчиняясь моей воле, суета в порту застыла, цвета поблёкли, волны на Бай-ес стали неподвижными складками ткани — зато иная вода, вода времени сделалась ощутимой и почти зримой. Я бросила удочки в сторону — и те замерли над водой. Когда они упадут с характерным плеском, меня здесь уже не будет. За пару секунд я взлетела на трап и, спрыгнув на борт, сразу затаилась за большим деревянным футляром, где, насколько я знала, находилось колесо с лопастями. У речных судов эти футляры открытые, а то и вовсе их нет, а здесь зачем-то спрятали… Спасибо этим неизвестным людям.

Я прижалась спиной к пароходной трубе и быстро огляделась, выискивая люк. Мне уже приходилось залезать на подобные суда, и я примерно представляла, где что находится. Знала я и то, что грузы перевозятся в трюмах. Ох, не было бы замка, не раз уже нарывалась…

К счастью, люк, обнаружившийся ближе к носу корабля, закрывался на простую задвижку. Да и та при ближайшем рассмотрении оказалась ломаной.

Я обрадовалась, не зная, что мне повезло в последний раз за день. Спустилась по узкой лестнице, не забыв опустить крышку, на всякий случай. Темнота меня не пугала: в безразмерных карманах моей куртки всегда была припрятана парочка солнечных камней: потрёшь такой, и он бледно светится в темноте. Очень недолго, буквально минуту, потом приходится снова тереть. Но мне долго и не надо было.

Запах в трюме стоял отвратный, однако такие мелочи смутить меня не могли. В мерцании солнечного камня я, среди прочего хлама, довольно быстро нашла силуэты клеток. Я представила, что на обратном пути в них будут сидеть цветастые птицы со страшными круглыми глазами и галдеть… впрочем, в темноте попугаи вроде не галдят. Удивительно, что на этих крашеных куриц в Трабастане большой спрос. В доме богатеев нет-нет да увидишь клетку с заморской диковинкой…

Итак, клетки.

Снова потерев камень и сунув его в зубы, я взяла ближайшую и принялась осматривать. Днище клетки должно как-то открываться… Не очевидным способом, но таким, чтобы человеку, который знает о секрете клетки, не пришлось тратить много времени.

Я вся взмокла в этом дурацком шарфе, несмотря на царящую вокруг прохладу, но всё-таки обнаружила отверстие сбоку, прикрытое деревянным брусочком, а в отверстии — рычажок. Если нажмёшь на этот рычажок, то дно клетки можно будет открыть вниз, как дверцу. Ровно половину. Там посередине, оказывается, проходил шов, который я не заметила при первом осмотре; теперь же стало понятно, что под этим швом скрываются петли.

Исследуя затейливый механизм, я не догадалась перевернуть клетку, поэтому после открытия половинки дна всё его содержимое вывалилось на грязный пол. Ругнувшись вполголоса, я села на корточки, положила выпотрошенную клетку набок и снова принялась тереть солнечный камень.

Какие-то мешочки. Не очень много, к счастью — можно быстро собрать и запихать обратно в клетку. Чем я и занялась. Один из мешочков развязала и обнаружила внутри порошок, почти как песок, только покрупнее. Трогать не решилась, но мешочек сунула в карман — отдам Сатару, пусть разбирается. Наверняка у порошка тоже есть «голос», вот и пусть слушает.

Закрыть клетку удалось не без труда — рычажок никак не хотел вставать на место. Когда я, наконец, справилась и, довольная, подняла люк, то поняла, что моё везение кончилось.

Рядом ходили. И разговаривали. Я увидела две пары ног в высоких непромокаемых сапогах. Возле одной пары стоял мешок с углём, а вторая двигалась в мою сторону.

Я мигом нырнула обратно. Люк упал, как дверца мышеловки, и оставалось только молиться обоим богам, чтобы эти люди в сапогах не услышали неурочный стук. Впрочем, в порту много чего может внезапно стукнуть, это не всегда повод для беспокойства… А судя по задвижке на люке, эти ребята не склонны настораживаться из-за каждой мелочи.

Сквозь обернувший меня кокон сырой чёрной тишины не проникали звуки шагов по палубе, скрип каната, железное звяканье лопаты об уголь. Но я знала, что всё это происходит прямо сейчас над моей головой. Я ведь сотни раз видела, как уходят в плаванье корабли!

И я сотни раз мечтала оказаться на них. Но не в таких же обстоятельствах!

Эх, а день так хорошо начинался…

Выскочить из трюма и перебежать по палубе до причала нечего было и думать. Я, конечно, быстро бегаю, но у этих, в сапогах, ноги наверняка длиннее моих. А если не догонят они, то кто-нибудь из портовых им поможет — и передаст с рук на руки за звонкую денежку. В этом можно не сомневаться.

Разыграть карту «заблудившейся красотки» я тоже не решилась. Даже идиот сообразит, что красотки не шарятся по трюмам. А незаметно вылезти уже, наверное, не получится… Если бы получилось, если бы у меня было в запасе хоть немножко времени! Какие-то вшивые десять-пятнадцать секунд.

Я сосредоточилась и попыталась проделать привычный трюк — но вскоре лишь обессиленно повалилась на пол.

Дважды за такое короткое время… Ничего и не могло получиться. Надо было всё-таки рискнуть, когда сюда забиралась, и не пользоваться магией. Но кто ж знал.

Словно качнулись огромные невидимые качели, и деревянные доски подо мной завибрировали: то ли от заработавшей паровой установки, то ли от вращения колеса…

Корабль по имени «Гром» увозил меня прочь от Трабастана.

От усталости я то ли заснула, то ли потеряла сознание, а когда пришла в себя, не сразу смогла понять, где нахожусь. Я продрогла, и тело было словно не моё. А мир вокруг по-прежнему состоял из непроглядной темноты.

С трудом приподнявшись на руках, я села и снова достала солнечный камень. Вроде бы при первом осмотре трюма мне на глаза попадались какие-то доски. Если я остановлю время — а мне казалось, я достаточно отдохнула, чтобы у меня это получилось — то можно будет кинуть доску в воду и спрыгнуть за борт. А потом… а потом надеяться, что мне повезёт. По крайней мере, за бортом шансов выжить у меня было больше.

Память меня не подвела: в пятно света попал обломок деревянной двери, прислонённый к стене. Даже металлическая ручка осталась, за которую можно было нести. Правда, нести всё равно было не очень удобно: слишком узкая лестница, да ещё качка… возможно, мы уже вышли в залив, или даже в открытое море. Сколько я провалялась?.. Не знаю.

Кое-как взобравшись по лестнице вместе со своей ношей, я приподняла крышку люка.

После затопленного тенями трюма даже ночь показалась мне слишком яркой. Из-за почти полной луны, застывшей в безоблачном небе, и редких огоньков на палубе, в которых я не сразу признала масляные фонари. Корабль по-прежнему раскачивался, слышался плеск бивших в борта волн. Осмелев и поставив обломок двери на лестницу, я приподняла люк ещё выше. У топки возился кочегар, за чёрной дымовой завесой угадывался силуэт рулевого.

Всего-то и нужно было: остановить время и сигануть за борт, предварительно скинув туда будущий транспорт. Хватит и четырёх секунд. Или даже трёх.

Но использовать свои магические навыки, двумя руками держа тяжёлый люк и балансируя на ступеньке узкой лестницы так, чтобы служить опорой для тоже довольно-таки увесистой бывшей двери — задание практически невыполнимое.

Я попыталась пристроить люк на голову, чтобы освободить руки, но это тоже не помогло. Да и дело, если подумать, было вовсе не в руках, они не так уж нужны в подобных делах, а в настрое: сложно настроиться на стихию времени, когда тебе на макушку давит тяжеленная дура. Я вся взмокла, а толку было чуть.

Что ж… кто не рискует, тот теряет работу.

О том, что моё отсутствие могли уже счесть увольнением, я старалась не думать. Да и некогда было думать, в любом случае.

Крышка люка грохнула об пол, но к счастью, в царящем вокруг шуме никто этого не услышал. Кое-как вытащив обломок двери на шатающуюся скользкую палубу, я вскинула голову, внимательно следя за действиями кочегара — за тёмной фигурой возле жадно распахнутого оранжевого рта топки. Вроде бы занят, вроде бы кидает уголь…

Меня слегка подташнивало. Руки тряслись: не только от усталости, но и от страха.

А страх — это плохо. Иногда катастрофически плохо.

Конечно, я попробовала успокоиться и сосредоточиться. Я хорошо умела делать и то, и другое — иначе, как я уже говорила, магии не научишься. Но всё сегодня шло против меня; я сама шла против себя — мой собственный мозг и тело. Я давала себе мысленный приказ: «Дышать! Глубоко дышать!», но весь мой организм плевать хотел на приказы. Он был слишком занят тем, чтобы не упасть.

То, что кочегар обнаружит меня, было делом времени.

Ох уж это время. Когда думаешь, что приручила его, оно подкладывает тебе самую большую свинью.

Пока я нащупывала сознанием момент, который можно было бы ухватить за хвост и удержать, замедляя его бег, пока пыталась сохранить равновесие, пока пыталась не дрожать — случилось то, что было предрешено.

Захлопнулась пароходная пасть. Кочегар повернулся и увидел меня.

Я замерла. Ещё можно было бы задержать мелькание секунд, ещё можно было бы сделать хоть что-то, чтобы не умереть.

Но у меня не получилось.

Миг — и лопата для угля оказалась в его левой руке.

Ещё миг — и правая рука кочегара метнулась к поясу.

Я знала, что следующий миг принесёт мне смерть. Я уже видела ствол револьвера, блеснувший в лунном свете…

Но тут вдруг между мной и моим убийцей выросло что-то огромное и чёрное. Человеческая фигура — очень высокая, состоящая из тьмы. И — я не знаю, как это вообще было возможно — тьма казалась мерцающей. Она была непроглядной — и одновременной зримой. Потусторонняя, неземная ночь, представшая в образе человека.

Впрочем, разве бывают люди такими?..

Выстрел прозвучал, но куда делась пуля — понятия не имею. Возможно, это существо впитало её в себя. В любом случае, никто не пострадал, даже оно. Тем более оно.

Я не могла пошевелиться, не могла вдохнуть. И абсолютно не понимала, что происходит. Движения человека-ночи, стоявшего передо мной, были быстрыми и текучими, едва уловимыми глазом. По всей видимости, кочегар оказался не из робких и полез в драку. Хотя разумнее было бы прыгнуть в воду. Что он мог сделать против этой неведомой силы? Даже владей он магией… Но это было маловероятно.

Что-то как будто тренькнуло в шуме волн. Я сначала решила, что мне послышалось, но уже в следующее мгновенье по палубе пробежал огненный ручеёк, тут же взметнувшийся частоколом пламени.

Я не успела испугаться. Чёрное существо извернулось, глянуло на меня сияющими глазами — двумя маленькими завораживающими лунами, проклюнувшимися в озере тьмы, которое представляло собою его лицо, — и в следующий же миг я полетела за борт.

Удар, холод. Невозможность шевельнуться в толще воды. И — самое страшное — невозможность сделать вдох.

Так же, как тогда, в Улье.

Ужас выбил мне все мозги, как выстрел. Иначе я бы, конечно, сообразила, что нельзя кричать в воде.

Но я закричала. А через ещё одно безумное страшное мгновенье — умерла.

По крайней мере, так мне показалось.

Странно, что после этого случая меня не повернуло на религии.

Вообще-то мне всегда нравились боги. Я представляла их двумя пятнами света — как, наверное, многие — но в моём воображении одно из пятен чаще всего было похоже на мужской силуэт, а второе на женский. Это казалось мне логичным, потому что боги, по преданию, создали не только все зримые и незримые земли, но и людей. Было бы странно, если бы они не оказались разнополыми.

После того, как я, кашляя, пришла в себя на холодной траве, растущей по берегу Бай-ес, я преисполнилась уверенности, что меня спас бог. Тот, который мужчина — потому что он был похож именно на мужчину. А то, что не выглядел светом, так это потому, что храмовые служители ничего не знают. Какое-то время я даже сидела на коленях, уткнув лоб в землю, и жалела, что не знаю иных молитв, кроме молитвы святому Трабастану.

Потом меня отпустило, конечно.

Растерянно отряхивая от грязи чудом не потерявшийся шарф, я смотрела, как по реке идёт к заливу корабль. Пламя на его палубе казалось теперь совсем не опасным. Может, оно уже и не было опасным, может, его уже частично затушили… Моего спасителя, человека-тьму, я разглядеть не смогла. Вообще никого разглядеть не смогла. Но другие меня и не интересовали, а этот…

Кто он всё-таки такой? Если бы не моя уверенность, что это был мужчина, то я бы заподозрила Элихану, способную творить магию таких высот.

Неужели ещё один Мастер?

Про Мастеров Магии ходили слухи, что они давно покинули этот, наскучивший им, мир и ушли в лучший. Элихана их никогда не подтверждала, но и не опровергала. Когда она сама исчезла, я решила, что всё-таки слухи были правы, и моя наставница отправилась вслед за своими соратниками. Но если нет? Если всё это были выдумки, и Мастера по-прежнему где-то ходят среди нас?

Тогда странно, что они такие незаметные…

Впрочем, у меня были проблемы куда более серьёзные, чем разгадывание тайн Мастеров Магии. Корабль «Гром» вывез меня за пределы города, и, несмотря на то, что до залива Туям мы так и не дошли, я понятия не имела, насколько далеко от Трабастана я нахожусь. Никаких признаков жилища я не видела: луга, залитые лунным светом, и тёмные мохнатые перелески, которые, возможно, где-то там, дальше, превращались в леса. А что в лесах? Ясно что, медведи да разбойники.

Надо бы поскорее делать ноги. Куда их делать, примерно понятно — по берегу вдоль реки, в направлении, противоположном тому, куда ушёл горящий корабль. Вопрос только, как скоро я дойду. И дойду ли вообще, в мокрой-то одежде…

Выбора, к сожалению, не было.

И я, дрожа от холода и усталости, пустилась в путь.

В Трабастане в конце весны ночи уже становились тёплыми. Но то в Трабастане, где высокие дома дробят дующий с воды ветер, разбивая его на маленькие сквозняки, либо же вовсе преграждая ему путь. А за пределами города, где речка не сдерживается каменными плитами, а небо — каменными стенами, задувает вполне ощутимо, особенно если с тебя капает. Одежду я, конечно, выжала, чтобы хоть чуть-чуть ускорить высыхание, но приятнее не стало.

Поначалу я смирилась. В конце концов, и не такие неудобства мне приходилось испытывать в этой жизни. Я упрямо шла по берегу, стуча зубами от холода, отмахиваясь от оживившихся комаров и не видя, но ощущая тёмную тень леса по правую руку. Казалось бы, я давно должна была привыкнуть к лесу, но он оставался для меня непредсказуемой грозной стихией, с которой я так и не смогла подружиться. Может быть, именно из-за этого незримого присутствия недружественной мне сущности — а я воспринимала лес именно как сущность — смирение во мне вскоре стало подменяться самокопанием.

Изменила жизнь, называется. Сунулась, куда не просили соваться, и вот, пожалуйста. Ничего полезного на новой работе не сделала и исчезла. А от таких, как я, не ждут обязательности — значит, пока я доберусь до города, Сатар наверняка найдёт кого-то другого. Моим же уделом, судя по всему, будет одиночество и самые низы Трабастана. Таков мой путь. Не стоило даже пытаться с него сойти. Стенография? Поварские навыки? Магия?! Это лишь иллюзии, которыми можно иногда отгородиться от уготованной мне судьбы. Временно. И снова замкнуть круг, придя к началу.

В итоге мы увидим ту же самую картинку: грязная и замёрзшая оборванка бредёт в темноте. Одна.

Злые слёзы давно поджидали своей минуты в уголках моих глаз, и я, наконец, дала им волю.

Вообще-то я никогда не была нытиком, но в тот чёрный час усталость и нервное потрясение делали своё дело, рождая глубочайшую тоску.

В конце концов, бессмысленность этого похода, помноженная на усталость и холодный ветер, навалилась на меня, как тёмная вода Бай-ес в ту страшную минуту, когда я упала за борт. Я остановилась и села на землю, подтянув к себе колени. Положила на них руки, покрепче обхватив холодными ладонями холодные же плечи, уткнулась лбом в мокрый рукав. По обе стороны лица свесился сырой полог волос. Их бы стоило убрать, чтобы не подметать кончиками землю, но во-первых, почти все ленты расплелись и потерялись, а во-вторых — какие там волосы.

Не знаю, сколько я так просидела. Я слышала, как слева от меня шумели речные волны, а справа — деревья. Ветер время от времени бодал меня, как безрогий телёнок с холодным лбом. В конце концов, я начала чувствовать, что если буду сидеть так дальше, то замёрзну вконец. С другой стороны, я слишком устала, чтобы продолжать идти.

Если бы можно было хотя бы развести костерок…

Огонь.

Когда мы с Элиханой пытались определить специфику моих магических способностей, то перепробовали многое. Наставница считала, что не стоит размениваться на какие-нибудь мелочи вроде предотвращения сбегания молока или даже постройки домов. Она учила меня мыслить и действовать по-крупному, присваивать себе стихии. И до того, как я нашла себя в приручении времени, я почти подружилась с огнём. По крайней мере, успела почувствовать его и даже установить с его природой кое-какую связь. Элихана, впрочем, забраковала мои попытки, не увидев потенциала в этой затее, как и во многих других. Кроме того, она считала, что управление временем — это куда полезнее, чем умение поджигать всё, что хочется поджечь.

«Хотя и не так весело», — со вздохом признавала она.

Элихана знала толк в веселье.

Может, когда-нибудь потом мы бы и вернулись к огню, однако моя наставница покинула меня раньше, чем это «потом» наступило, а у меня так и не выдалось минутки, чтобы попытаться без неё. Я и время-то до конца не приручила, хотя, помимо остановки, с ним можно делать головокружительно много вещей.

Элихана предупреждала, чтобы я не думала ступать на новую магическую дорогу, не пройдя до конца предыдущую. Но, во-первых, она же учила меня и нарушать правила. А во-вторых, что-то в глубине души подсказывало мне, что магические дороги бесконечны.

Приняв решение, я поднялась на ноги и поплелась в сторону леса.

Мне нужен был хворост.

Полчаса спустя ветки лежали передо мной неровной чёрной кучкой. За время их поисков я отошла довольно далеко от берега и обнаружила, что перелесок — не такое уж пугающее место. А главное, ветер среди деревьев куда тише.

Теперь я сидела на небольшой полянке, вертя в пальцах потухший солнечный камень. Казалось, терять было нечего, а как дошло до дела, я порядком струхнула.

Однако магу следует действовать вопреки собственному страху. А значит…

Я закрыла глаза.

Стать языками пламени… Гибкими жаркими змеями взметнуться к небесам… искрами рассыпаться… загореться, загореться, загореться…

Сложность заключалась в том, чтобы, превращаясь в огонь, не превратиться в него на самом деле. Остаться на границе воспламенения самой себя.

И при этом, конечно, не бояться.

Но разве можно такого не бояться?

И ещё, знаете ли, сложно стать огнём, когда тело промёрзло до самых косточек, и ты это ощущаешь: постоянно, непрерывно, хотя как будто и можно было притерпеться уже. Какая я стала неженка, подумать только!

Я упрямо сосредотачивалась на собственных ощущениях, упрямо мнила себя пламенем, сидя на холодной земле со скрещенными ногами.

Огонь един. Всеобъемлющ, как и время. Я — часть этой непрерывной цепочки, ещё одно обжигающее звено…

В какую-то из неповоротливых минут, сопровождавших моё ночное бдение, я как будто наконец почувствовала что-то. Это было не тепло, не жар, но удивительное ощущение сопричастности со всеми огнями мира. Как будто меня принимали в какую-то компанию, придирчиво изучали… Я вот-вот должна была стать своей.

Вместе с этим пришло знание: где-то рядом находится ещё одна моя часть. Ещё одно звено — такое же, как я. Где-то рядом пылает пламя…

Весь настрой сбился в одно мгновение. Я вздрогнула, открыла глаза и посмотрела в сторону леса. В непроглядную темноту.

Где-то там — огонь?

Я чувствовала себя, словно во сне. Такое бывает, когда тебя резко выдёргивают из магического процесса. То, что я выдернула себя сама, ничуть не меняло ситуацию. Лес, вглубь которого я двигалась, уже не пугал меня; по правде говоря, он вообще не казался мне чем-то, стоящим внимания. Единственное важное было там, впереди: горело, выжигало темноту, тянуло, тянуло меня, как куклу за нитку. Как собаку за поводок.

Я пришла в себя только на краю какой-то поляны, услышав женский голос:

— …И возблагодарим же Огненного Духа!

«Вот влипла!» — пронеслось у меня в голове.

Элихана рассказывала мне о тех, кто ищет лёгкий путь к магии, считая, что он должен быть единственно верным.

«Если подумать, такая теория не лишена смысла, — снисходительно замечала она, — но глупости в ней куда больше».

Да что там, я и сама не раз видела чудиков, которые верят, что начнут свободно колдовать, если «воссоединятся с духами». Эта байка корнями прорастала в туманную древнюю магию, которую, по слухам, использовал Аптекарь. Но, в отличие от неё, была именно что байкой, и не более того. Доходило до страшного: в городе как-то не меньше четверти обсуждали одного несчастного, который спрыгнул с лодки в воды Бай-ес в обнимку с тяжёлым речным якорем. И ладно бы просто в обнимку: он ещё и привязал эту железяку к себе. Верил, что сможет сотворить чудо на грани смерти, ссылался на какого-то учёного хмыря, у которого это якобы получилось… Закончилось всё плачевно: дух воды не стал помогать тому, кто считал себя его избранником. Чтобы достать парня, тоже пришлось повозиться: утопился он не очень глубоко, но вытащить его вместе с якорем оказалось не самой лёгкой задачей. Никто и пытаться не стал: просто ныряли по очереди и резали верёвки, пока не высвободили, наконец, тело и не подняли его на поверхность. Так-то это был далеко не первый труп в Бай-ес, но тела обычно уносило течением в залив Туям, а тут как унесёшь, если эдакая железная дура привязана? Но ведь совершенно ненужно, чтобы такая гадость плавала в воде, которую пьют все трабастанцы. Очистные сооружения, конечно, работают, но лучше было перестраховаться.

Здесь же, судя по всему, поклонялись духу огня. И ждали, что он поделится своей силой. И конечно, закоченевшая путница никак не поспособствует этому священнодействию…

— Не стой в темноте, сестра! Иди к нам!

Я сначала подумала, что это сказали кому-то другому. Но одна из девушек, собравшихся вокруг большого костра, смотрела в мою сторону, а значит, обращалась ко мне. И ещё она улыбалась. Я помедлила — и пошла.

Здесь вообще не было мужчин. Только женщины. Молодые и не очень. Все в платьях или юбках, все босиком, на головах — венки из листьев с редкими вкраплениями мелких лесных цветочков.

— Как ты нашла нас? — строго спросила одна из них, темноволосая, лет тридцати пяти. Судя по голосу, та самая, которая благодарила огненного духа, когда я подошла. Скорее всего, она была тут за главную.

— Я очень замёрзла. И… мне как будто что-то подсказало, что здесь я согреюсь.

Это была очень удачная полуправда. Все девушки заулыбались, кто-то снова возблагодарил огненного духа. Мне сказали, что я избранная и могу заклинать огонь. Нужно только почувствовать свою силу — и всё получится. Именно этим они здесь и занимаются. Вдали от всех, потому что это таинство.

Никто не спрашивал меня, кто я и откуда пришла, хотя самая молодая, с пшеничной косой, поинтересовалась:

— Ты не из Вересковой Выши?

Но когда я покачала головой, дальнейших расспросов не последовало.

Потом мне предложили вкусить опалённый на живом огне фрукт, а именно грушу (на что я охотно согласилась, так как живот уже подводило от голода), и дали выпить несколько глотков горячего напитка с привкусом трав и неизвестных мне специй. Хмеля в напитке я не почувствовала, но много позже решила, что он там всё-таки был. Ибо только хмелем можно было бы объяснить то, что последовало дальше.

Начиналась всё невинно и даже скучно: с хоровода. Не того, какой бывает на городских ярмарках во время праздника, а медленного, с обязательными остановками, чтобы «напитаться силой». Я безропотно во всё это влилась: во-первых, была благодарна за такой тёплый, во всех смыслах, приём, во-вторых, хоть какое-то движение помогало не замёрзнуть. К тому же я сняла сапоги, и босым ногам было очень приятно ступать по земле.

Потом хоровод начал убыстряться, становилось всё жарче и жарче.

— Чувствуем огонь! — кричала наша предводительница. — Чувствуем силу огня!

И я чувствовала. О, как я чувствовала!

Пламя вздымалось всё выше, расшвыривая темноту по закоулкам леса. Я не помню, в какой момент мы расцепили руки и просто стали извиваться в неведомом танце. Кровь бурлила во мне, и кровь эта была языками пламени, и я сама была пламенем, и я плясала, как плясал огонь в костре.

Одежда мне определённо мешала. Сначала я сбросила куртку, потом расстегнула рубашку. Я не знаю, что подумали те, кто танцевал вместе со мной. Скорее всего, они вообще не обращали на меня внимания. А если и обращали, мне не было до них уже никакого дела.

Рубашка полетела на землю вслед за курткой, за нею — штаны. Последним, после некоторого колебания, я кинула шарф. Всё равно никто не заметит, что у меня там на шее. Слишком им всем не до того… нам.

Танец продолжался, и мои взметающиеся руки отражали жар костра, и оранжевые блики скользили по ним, и огненный вихрь кружил меня, сливая воедино огонь и тьму — и как будто вытесняя последнюю…

— Благодарим тебя, о Огненный Дух! — Зычный голос темноволосой женщины снова пронзил воздух. — Надели нас силой, стань для нас проводником!

— Благодарим, — нестройно прозвучал хор остальных девушек.

Танец замедлился. Я с сожалением перестала отплясывать и проскользнула к своей одежде. Снова натянула штаны и рубашку. Они были абсолютно сухие и тёплые. Краем глаза я заметила, что кое-кто из поклонниц духов огня следует моему примеру. Получается, они тоже разделись. Вслед за мной, или сами по себе?.. Сейчас, когда кровь моя ещё кипела, меня это не очень занимало. Но всё-таки было бы интересно узнать.

Пока женщины обсуждали, кто остаётся, чтобы сторожить костёр, я уселась на куртку и взяла в руки обломок ветки, валявшийся рядом. Коснулась пальцами зубастого кончика — и из него заструился дымок.

Я довольно улыбнулась, ничему не удивляясь. Так всегда было, когда мне удавался какой-нибудь прежде недоступный магический трюк. Словно бы не может быть ничего естественнее колдовства.

— Потрясающе! — Ко мне подлетела девушка с косой. Её восхищённый шёпот эхом отозвался в рядах женщин. — Работает, смотрите! Всё работает! Вы видели? Это был дым!

От неё немного пахло земляникой. Наверное, какие-нибудь самодельные духи, для ягод рано ещё.

— Первый раз такое… — Темноволосая женщина была потрясена. — Кто ты? Ты умела колдовать до сегодняшний ночи?

— Немного, — уклончиво отозвалась я. — Но моя магия никакого отношения к огню не имеет.

Не имела. До этого момента.

Я, не переставая улыбаться, попробовала снова зажечь деревяшку, но ничего не получилось. Это меня не расстроило. Во мне было слишком много счастья, чтобы расстраиваться. Слишком много яркой огненной силы.

Потом мне сказали, что это была лучшая ночь из всех, посвящённых огненному духу. Моё появление окончательно сочли чудом, и я, наконец, узнала, что раздеваться на таких мероприятиях тоже не принято. Но всех почему-то вдохновил мой пример.

Удивительно, но стыда я совершенно не чувствовала.

— Я послежу за огнём, — вызвалась я. — Вы ведь все здесь где-то неподалёку живёте? А мне некуда торопиться…

Удивительно, но даже мысль о том, что я, возможно, потеряла работу, уже не ужасала меня так, как раньше.

Когда поклонницы духа огня разошлись, я положила сапоги так, чтобы поскорее высыхали, и снова принялась танцевать. Это уже не было тем сумасшествием, которое владело мной раньше: мы с костром остались наедине, и теперь это был не пир огненного духа, а что-то вроде приватного разговора. Я плавно изгибалась и потягивалась, неторопливо двигаясь по кругу и чувствуя в себе единение с природой огня, которое до этого пыталась искусственно создать, сидя перед кучкой веток. Огонь трещал и грел, и жил во мне, и я жила им…

…И такой меня увидели Сатар с Дольном, которые пришли на поляну по моим следам.

— Вы очень рисковали, — заметил Сатар, разглядывая мешочек с неизвестным порошком. — Но благодарю за добытую информацию.

— Вообще-то её чуть не убили из-за этой ерунды. — Дольн был очень сердит. Причём почему-то на Сатара, а не на меня, хотя тот и не просил меня соваться на «Гром».

— Ну так не убили же, — беспечно отозвалась я и, поставив локти на борт, принялась смотреть на воду. — У меня очень хорошая реакция.

Не знаю, почему я не стала никому рассказывать о человеке-тьме, который меня спас. По моей версии выходило, что я сама прыгнула в Бай-ес — до того, как прозвучал выстрел. В эту версию как будто поверили, но я чувствовала некоторую недосказанность, повисшую между нами, которая намекала, что однажды у меня попросят подробностей. Но их я придумаю как-нибудь потом.

Лодка с паровым механизмом, которая везла нас обратно в Трабастан, работала очень шумно, и говорить нормально было сложно. Но эти двое всё равно пытались, что меня немножко раздражало. В основном, потому, что к рассвету моё настроение совершенно испортилось. Украдкой от коллег я пыталась поджечь то спичку, то бумажку, но ничего не получалось. Как будто моя неожиданно возникшая способность вызывать огонь осталась на безымянной лесной поляне. Может, всё дело в том, что Дольн, несмотря на мои протесты, затушил огонь? Мне сказали, что он обязательно должен догореть сам, затем я и осталась… но не уследила.

Получается, всё было зря. И всё, достигнутое за эту ночь, оказалось потеряно.

Кроме проклятого мешочка с порошком. Сатар, как только я ему его отдала, сказал, что чувствует в нём энергию разрушения, но опасную не для человека, а для чего-то другого. Сатар собирался просушить порошок и выяснить о нём больше.

— Я надеюсь, что кто-нибудь, кроме меня, понимает, что может грозить тому, кто без спроса влез в дела Аптекаря? — холодно поинтересовался Дольн. — Я хотел бы напомнить, что это самый опасный человек в Трабастане, на которого нет никакой управы.

Я не удержалась, повернулась к ним. В голосе Дольна звучало волнение и как будто даже вызов. Откинувшись на борт, я стояла и смотрела, как он буравит нашего начальника взглядом, словно надеясь его этим самым взглядом поджечь.

К счастью, не такое-то это простое дело — поджигать.

— Ты преувеличиваешь, — спокойно заметил Сатар. Удивительно, но негромкий голос начальника «Находки» вовсе не терялся в шуме реки и работающего мотора. На палубе, в долетавших до него облачках чёрного дыма, он выглядел, как всегда, невозмутимо. Словно по парку прогуливался. Дорожный костюм из плотной коричневой ткани казался лишь слегка помятым, свежеотмытые в водах Бай-ес чёрные ботинки сверкали под светом пасмурного неба.

— Я излагаю факты, — отрезал Дольн. — Известно, что недавно диу Аптекарь вызвал к себе сына из какого-то захолустья, где тот воспитывался. А сын здесь кому-то отрубил руку. Здоровенным таким тесаком. В трактирной драке, между прочим. И знаете, что ему за это было? Ничего! Бешеная семейка, если хотите знать моё мнение. Бешеная и неуправляемая.

— Насчёт сына не знаю, — светски заметил Сатар, — но отмечу, что диу Аптекарь, он же диу Клевдир, — человек весьма здравомыслящий.

Я достаточно хорошо успела узнать главу «Находки», чтобы понять, что это не издевательство с его стороны, что он действительно не замечает настроение своего помощника. А Дольн, казалось, вот-вот взорвётся, даст волю переполнявшим его эмоциям, от которых, как мне казалось, вибрировал воздух…

Но вместо этого Дольн принялся расхаживать по палубе.

Он хорошо умел держать себя в руках, но сейчас явно был на пределе. Возможно, это у него из-за бессонной ночи нервы сдавали.

Я знала, что они ходили в полицию, но там им сказали, что полицейские по ночам занимаются только срочными происшествиями, а побег какой-то девчонки к таковым явно не относится. Дольн ссылался на какого-то своего знакомого, который там работает и занимает достаточно видный пост, но так как этого знакомого на месте не было, то угроза получить по шапкам нужного эффекта на полицейских не произвела, а где этот знакомый живёт, Дольн не знал. В итоге они пошли в порт, где Сатар попытался настроиться на мою кепку.

Кепка, кстати, до сих пор лежала свёрнутой в кармане куртки. Она немного мешала, да и явно потеряла приличный вид, но о том, чтобы выкинуть вещь, пусть даже та плохо выглядит, я и помыслить не могла.

Подумать только, какой сложный путь проделали эти люди для того, чтобы меня спасти. Им даже в голову не пришло, что я могла сбежать сама. Полиция, поездка на неудобной лодке, где даже негде посидеть в тепле, бессонная ночь… Всё это они пережили ради того, чтобы найти меня.

Получается, я была важна для них. Даже важнее расследования, которое тоже пришлось приостановить.

Получается, я для них — своя?..

С этой мыслью мне ещё предстояло свыкнуться.

Когда Тарвета с причитаниями бросилась мне на шею, стоило нашей компании переступить порог, я окончательно растаяла. И ещё сильнее, чем накануне, почувствовала, что «Находка» — мой дом. Особенно после того, как меня закутали в какой-то плед и дали молока с мёдом — невероятная вкуснятина, которой я прежде не пробовала.

— А что-то интересное произошло, пока меня не было? — спросила я, когда мы все сидели за столом на кухне и ждали, пока разогреется обед. Сегодня этим занималась Тарвета, чуть ли не кулаками прогнав меня от плиты. — Я имею в виду, поиск портрета?

— Мы поговорили ещё с парой клиенток Легарна, но это, к сожалению, ни к чему не привело, — ответил Сатар. — У нас появилась идея подойти к этому делу со стороны художника, но выяснилось, что диу Легарн не знает имя портретиста, с ним общалась только его покойная супруга. Один раз она представила их друг другу, но имя начисто вылетело у нашего клиента из головы. Он только помнит, что волосы у художника были светлые и длинные, до плеч, он перевязывал их какой-то тесьмой, когда работал, чтобы в глаза не лезли. К счастью, сестра Дольна, дия Ярвея, интересуется искусством. Она фотограф и коллекционер, знает множество людей в этой сфере. Мы очень рассчитываем на её помощь. После обеда Дольн собирался нанести ей визит.

— Очень интересно… — протянула я. — А можно мне тоже сходить?

— Я был бы очень заинтересован в вашей компании, — заметил Дольн. — У нас с сестрицей не самые тёплые отношения, и лучше бы кому-то присутствовать при нашей беседе, чтобы мы не перегрызли друг другу глотки… — Он хохотнул. — Вернее, я её не загрыз, потому что Яра безвредная, как вобла. Да только у вас была тяжёлая ночь, и вам, наверное, хочется отдохнуть…

— Я вполне отдохнула в трюме, — заверила я Дольна. — И вообще, время дорого. Верно я говорю, диу Сатар? — обратилась я к нашему руководителю.

— Безусловно, — ответил тот.

— Уверен, что диу Сатар иначе и не сказал бы. — Голос Дольна звучал всё более насмешливо, и странным образом — всё более холодно. — Всё-таки люди для него, в первую очередь, инструмент, а потом уже живые существа…

— А ну замолчи! — Возглас Тарветы был настолько внезапным, что мы Дольном одновременно вздрогнули и повернулись к ней. Сатар как будто даже не услышал. — Ничтожество неблагодарное! Да где бы ты вообще был, если бы не диу Сатар!

— И где бы я был, Тарвета? — Дольн смотрел на женщину почти весело. — Внимательно слушаю тебя. Очень хотелось бы знать, что ты можешь сказать по этому поводу. Поделись своей осведомлённостью. Вейшира, например, новый человек, она совершенно не знает, что у нас творится. Расскажи нам о том, что такое благодарность и какое место она занимает в нашей жизни. Как человек, у которого нет ничего, кроме благодарности, ты наверняка знаешь об этом всё, не так ли?

Лицо Тарветы покрывалось красными пятнами. Она смотрела на Дольна, как на чёрную тень, готовую завладеть её душой — главное зло из детских сказок. Потом вдруг бросила на пол лопатку, которой мешала тушёную картошку, и поспешила прочь с кухни, давясь рыданиями.

За столом воцарилось молчание. Сатар молча смотрел на Дольна.

— Ладно, извините, я перегнул палку, — вздохнул тот.

— Ты не передо мной должен извиняться. Ты же знаешь, меня всё это не трогает абсолютно.

— Знаю. И очень хорошо знаю. — Дольн поднялся. — Пойду, поговорю с ней. И да, я, пожалуй, не буду сегодня обедать. Приятного аппетита.

Он тоже ушёл — вслед за Тарветой.

— Простите их, — сказал Сатар. — У нас такое не всё время происходит, не думайте. Просто последние пару дней выдались довольно сложными.

— Да, я понимаю… Но я не понимаю, о чём речь.

— По правде говоря, ни о чём. Просто у меня очень эмоциональные сотрудники. Не обращайте внимания…

Не обращать так не обращать.

Я встала, подняла лопатку и направилась к рукомойнику. Но ощущение дома успело выветриться напрочь. Что за проблемы у этих людей? Сыты, живут в тепле, едят, имеют возможность покупать себе вещи и обувь. Занимаются интересным делом. Что не так?

Я услышала, как отодвигается стул.

— Прошу и меня простить, я тоже не голоден.

Недоумённо проследив взглядом за тем, как диу Сатар уходит в сторону своего кабинета, я только плечами пожала.

Ну и ладно. Мне больше достанется.

К сестре Дольна мы всё-таки пошли вдвоём. Я настояла на этом из чистого упрямства и тогда ещё не знала, насколько правильно сделала. Не знала, что эта прогулка станет началом больших изменений в моей жизни — и я окажусь гораздо ближе к исполнению своей мечты, чем когда-либо смела надеяться.

— Я должен перед вами извиниться.

Почему-то Дольн решил сказать это мне, как только мы вышли на Марееву перспективу — самую шумную улицу в Трабастане, где несколько месяцев назад запустили конку. До этого мы шагали по тихому кварталу в полном молчании.

— Не за что, — отозвалась я.

— Нет, правда. Моё поведение было недопустимо.

Я не удержалась и фыркнула. Дольн и не догадывался, сколько я в своей жизни повидала примеров преотвратнейшего поведения, которое было в порядке вещей у тех, кто это поведение демонстрировал. А тут… ну, просто нервы шалят, бывает.

— Я очень виноват перед Тарветой, но она вроде бы меня простила.

— Виноваты в том, что сказали о благодарности? Якобы это единственное, что есть в её жизни?

— Именно. Я не знаю, как именно ей помог Сатар, но полагаю, что её здорово прижало в прошлом. И я не имел никакого права это ворошить. Поймите правильно: меня бесит, что мы все должны Сатару. Вы ведь тоже, не так ли?

— Ну… — Я замолчала. Слово «должны» мне не понравилось: в конце концов, пусть Сатар не стал на меня заявлять и дал мне работу, но работала я хорошо.

— Это его метод, — сказал Дольн. — Я давно понял. Не знаю, зачем ему это надо, и когда он спросит за свою, с позволения сказать, доброту. Но спросит точно.

Я сердито тряхнула головой, отчего волосы, собранные на затылке и перевязанные, как всегда, несколькими лоскутками по всей длине, качнулись вправо-влево.

— Я ему ничего не должна!

Мой коллега только усмехнулся. Немножко с грустью, отчего весь мой запал спорить прошёл.

— А что ему должны вы? Если, конечно, мне можно знать… — Я невовремя сообразила, что вопрос не очень тактичный.

— Почему бы нет… — Дольн вздохнул. — Он практически спас меня, когда я проигрался в пух и прах. Дело было серьёзное, речь шла о моей жизни. Однако он оплатил мой долг с условием, что я стану работать на него. И я работаю. Сейчас мне выплачивается минимальная сумма ежемесячно, плюс еда и крыша над головой… Когда я отработаю то, что я ему должен, смогу нормально зарабатывать. Это случится не очень скоро, но у меня получается… скажем так, обеспечивать себе дополнительный доход. Я действительно благодарен Сатару, однако меня не оставляет чувство, что я крепко сижу на крючке. И не только я: нас здесь трое. Я чувствую, что эти благодеяния не просто так, что за ними что-то стоит. У вас такого нет?

Я растерянно помотала головой. У меня и в мыслях не было каких-то там крючков.

— К тому же безденежье — оно выматывает, — добавил Дольн. — Я мечтаю скопить много денег для одного дела, а в итоге перебиваюсь разовыми заработками, накопить почти ничего не удаётся. Поэтому один вид Яры приводит меня в крайне раздражённое состояние. Ей-то всё преподносится, как варенье на блюдечке! Отец балует её с самого детства. Эта дурочка за свою жизнь разве что горсть монеток заработала, но папаша на неё молится и всё позволяет. Мне же он сказал, что я должен сам заботиться о своём капитале, потому что я, дескать, мужчина и всё такое… Нет, не думайте, я ничего не имею против. Но всё же, если бы он мне помог хотя бы раз… Я знаю, как сделать так, чтобы деньги работали, но для этого они должны у меня быть хоть в каком-то количестве. Он сам начинал своё дело, имея на руках наследство от деда, от своего отца то есть. Небольшое, но всё же.

— Да, ужасно несправедливая ситуация, — согласилась я. — А чем он занимается?

— Он судостроитель, — буркнул Дольн, перекладывая папку из одной руки в другую. Кажется, парень с ней вообще никогда не расставался. — У него своя небольшая верфь на берегу Бай-ес и офис в Трабастане.

— Правда? — обрадовалась я. — Как интересно! Всегда мечтала отправиться в путешествие…

Я осеклась, вспомнив вонючий трюм «Грома», падение в воду и ужас от невозможности сделать вдох… Нет, но бывает же по-другому. Люди уходят в плавание, видят новые земли, набираются впечатлений на всю жизнь вперёд. И возвращаются счастливыми и изменившимися. Я хотела именно этого, а не бултыхания в холодной речке!

— В самом деле? — оживился Дольн. — Я тоже давно хочу совершить одну небольшую поездку… а может, и большую… в общем, отлично понимаю вас!

— Но вы, наверное, уже не раз её совершали. А я вообще никогда в море не выходила… — Я завистливо вздохнула.

— Так и я не выходил. Я немного помогал отцу на производстве, но на этом моё знакомство с морем и заканчивается.

Мне нравилось, что Дольн разговорился по дороге. Наша беседа складывалась очень легко, и мы как-то сами не заметили, в какой момент перешли на «ты». Я тогда ещё не понимала, что в те драгоценные моменты нас соединило, вернее, объединило нечто невидимое. И имя этому невидимому было «море». Нас связала стихия, которая жила в наших сердцах, и с которой ни я, ни Дольн никогда прежде не соприкасались по-настоящему.

После Мареевой перспективы мы оказались в «жёлтом» районе. К счастью, в лучшей его части: в новом квартале с довольно широкими улицами, множеством скверов и двумя парками. Возле одного из парков и находился дом семьи Дольна.

Настроение моего спутника заметно испортилось.

— Пойдём лучше сразу в её павильон, — решил он. — Если Яры там не будет, то уже вернёмся сюда. Но скорее всего она там. Она почти постоянно там.

— А павильон где-то в другом месте находится?

— В парке. — Дольн сделался ещё мрачнее. — Папаша подарил любимой доченьке, когда фотографический портрет её авторства попал на городскую выставку. Его повесили в самом тёмном углу дальнего зала, но это до сих пор считается главным Яриным достижением.

Сквозь ширму привычной насмешливости просвечивало презрение, едва ли не злоба. Это немножко резануло мне слух, но Дольн тогда уже начинал мне нравиться, и я списала странности его интонации на собственное воображение.

«Павильон» представлял собой берёзовый сруб с большими полукруглыми окнами, одно из которых было распахнуто настежь. Скорее всего, Ярвея находилась внутри. Или у неё было нечего красть.

Я залюбовалась строением: пёстрое и воздушное на вид, оно приковывало к себе взгляд и заставляло мечтать о чём-то похожем.

Дольн сунул голову в открытое окно и дёрнул в сторону тюлевую занавеску.

— Эй, сестрица! Откроешь? Поговорить надо.

— И тебе здравствуй, — услышала я изнутри голос, при звуках которого в воображении возникало что-то кружевное и серебристое. — Сейчас открою, подожди, пожалуйста.

Мы подошли к двери, и вскоре та распахнулась, явив нашим взорам воздушное создание с длинными светлыми волосами, заплетёнными в причудливую косу почти до пояса, и большими серыми глазами навыкате. Длинное светло-голубое платье облегало худенькую фигурку.

— О… — прошелестело создание, увидев меня. — Добрый день! А я думаю, почему мой брат такой вежливый…

На бесцветных губах появилась лёгкая улыбка.

— И не влезаю в окно? — насмешливо уточнил Дольн. — Это моя коллега, Вейшира. Вейшира, это Ярвея.

— Проходите, пожалуйста. — Девушка посторонилась.

Плюнув на приличия, я во все глаза разглядывала внутреннюю обстановку павильона.

Тюль, кружева, многочисленные салфетки на тумбочках. Эти детали уюта приводили меня в восторг — даже больше, чем картины и фотографии, висевшие на стенах или стоявшие в рамках. А ещё серебряный сервиз на круглом столе! Стол был небольшой, но сразу чувствовалось, что он не стоит без дела, что за ним принимают гостей. Вон и пепельница, такая же серебряная, а на сервизе ещё не высохли капли после мытья — из этих чашек совсем недавно пили…

— Честно говоря, я не знаю, чем могла бы вам помочь. — Усадив нас с Дольном в удобные кресла, Ярвея прошлась по комнате. Я невольно отметила величественную походку, неожиданную для её склада. Шаги при этом были почти бесшумными. — Я действительно знаю много художников, но найти того, кто вам нужен, не имея на руках примера работ… Длинноволосых, кстати, среди их братии хватает, почему-то трабастанские художники любят отращивать волосы. Но лично я помню темноволосых или шатенов… а блондинов… даже не знаю. Попробуйте обратиться к диу Кульрему, он — лучший галерист в Трабастане, я покупаю у него картины обычно. Он знает почти всех художников в городе.

Пока Ярвея рассказывала, как нам найти галериста, я продолжала осматривать павильон. Оценив тумбочки и салфеточки, я, наконец, отдала должное картинам и фотографиям.

Я ничего не понимаю в живописи (да и откуда мне?), но общая тематика работ показалась мне мрачноватой. Озёра при лунном свете, голые деревья, которые сильный ветер гнул к земле, тёмные каменные здания, заслонявшие небо… На фотографиях же был изображён либо сам павильон, либо парк; на многочисленных фотографических портретах присутствовали мужчины в костюмах, большинство почему-то — с недружелюбными лицами, и одна темноволосая улыбающаяся женщина лет пятидесяти, в которой я, с удивлением, узнала Сойку, торговавшую пирожками на маленькой оживлённой площади в другой части «жёлтого» района — той, куда лично я всегда старалась не соваться. В Улье ходили слухи, что пирожки — это только прикрытие, и что она, на самом деле, является глазами и ушами «жёлтых», одной из самых опасных трабастанских банд.

Вряд ли дочь судостроителя имеет такие знакомства. Скорее всего, Ярвее просто Сойкино лицо понравилось, и она пригласила её за небольшую плату попозировать для съёмки. Лицо у Сойки и впрямь выдающееся, хотя не сказать, чтобы красивое: длинный острый нос, крупные зубы, брови вразлёт, из-под которых цепко смотрят чёрные глаза. Мне живо вспомнился и голос Сойки — этакий пароходный гудок, вмиг перекрывавший весь трабастанский шум: «Пирожки-и-и! Кому пирожки-и-и-и!»… Да, яркий образ, который вполне способен привлечь человека с художественным вкусом.

— Спасибо, Яра, — сказал, тем временем, Дольн. — Сходим к этому галеристу… Папе передавай привет. Как у него дела идут?

— Вполне неплохо, — отозвалась Ярвея. — Заходи как-нибудь. А то ты поселился в своей «Находке», а про родной дом и не вспоминаешь…

— Непременно. — Губы Дольна расплылись в такой выверенной улыбке, что я сразу поняла, как нескоро он ещё встретится с отцом.

У меня немного испортилось настроение, и с гостеприимной хозяйкой павильона я попрощалась довольно прохладно.

Что жаль: Ярвея мне понравилась.

Выйдя из дома, мы с Дольном сразу решили, что к галеристу пойду я, а он отправится в полицейский участок, спросит у своего знакомого, были ли ещё случаи исчезновения в городе картин или других предметов искусства.

Но пути наши расходились не сразу, поэтому какое-то время мы шагали вдвоём. Шагали молча — до тех пор, пока я не выдержала и не выдернула Дольна из омута задумчивости. И выбрала я для этого не самый приятный способ.

— Ты не любишь отца и сестру, потому что они не дают тебе денег?

Прозвучало дико даже для меня. Раньше я представить не могла, что своих родных можно не любить. Но то, что я видела, выглядело именно так.

Дольн сердито фыркнул:

— До чего нетактичный вопрос!

Я смутилась. Да, тактичность — не моя сильная сторона. Мне почему-то казалось, что раз мы перешли на «ты», то потребность перефразировать прямые вопросы отпала. Но, наверное, есть ещё какие-то правила, о которых я не знаю.

— Ладно, — проворчал Дольн. — Раз уж это так заметно, то почему бы и не сказать… Я люблю отца с сестрой. Но они меня бесят. Я, как смотрю на эту мазню, не могу не думать о том, сколько всё это стоит. И что Яре не пришлось даже пальцем о палец ударить, чтобы получить эти деньги. Она якобы помогает в делах верфи, но я уверен, что это выдумки. Как она может в документах разбираться, понятия не имею… Меня этому учили: документационное сопровождение производственных работ — моя основная специальность. Учили именно для того, чтобы я участвовал в семейном деле. При этом всем занимается почему-то именно Яра! Могу себе представить… А отец… Он давно списал меня со счетов. Ещё когда я из долгов не вылезал. Но ведь всё изменилось, у меня работа, я практически не делаю ставок, я перестал общаться со своими друзьями из колледжа, которых он не одобрял… И всё равно, стоит ему меня увидеть, как у него на лице появляется такое выражение, будто перед ним не родной сын, а навозная куча!.. Прости, пожалуйста.

— За что? — не поняла я.

— Ну… некоторые вещи не положено упоминать при дамах.

— Ты про кучу, что ли? — Я не выдержала и рассмеялась. — То есть, когда я такое на улице вижу — это нормально, а слушать, значит, про это нельзя, уши свернутся? Если бы составители списков правил этикета пошли в дворники, от них куда больше бы пользы было…

В самом деле, дворники в Трабастане являлись больным местом. Не сказать, чтобы город испытывал в них недостаток; наоборот, работяга в синем фартуке, подметающий дворик или счищающий конский навоз с мостовой, являлся неотъемлемой деталью трабастанского пейзажа независимо от района. Но почему-то толку от их действий никакого не было. То ли работали они все из рук вон плохо, то ли, что скорее всего, горожане не отличались большой чистоплотностью, и на месте только что убранной кучи мусора через условный час уже возникала кучка поменьше, которая к следующему дню достигала, а то и превосходила размерами предыдущую.

Дольн молчал, явно находясь в замешательстве, и я прикусила язык, пока с того не сорвалась ещё какая-нибудь глупость.

— По сути, пожалуй, верно, — сказал он наконец, нервно усмехнувшись. — Послушай, я не хочу, чтобы ты думала, будто я не люблю свою семью. Отцом я даже горжусь. Просто некоторые вещи кажутся мне несправедливыми.

— А почему ты им гордишься?

— Он вышел из низов, много работал, чтобы обрести всё то, что имеет сейчас. Я ещё помню времена, когда он вырезал лодки в старом сарае. Мне было пятнадцать, когда его взяли строителем на верфь, потом сделали главным строителем. А пару лет назад владелец верфи умер, и папа занял его место… Знаешь, как за эти два года дела пошли? Офис в Трабастане только в прошлом году открылся, до этого мы папу и не видели почти, он трудился практически без выходных. Он оплатил мне колледж, за что я ему благодарен по сей день — но я остался должен и ему тоже, хотя и с отсрочкой: говорит, мол, встань сначала на ноги, потом расплатишься. Но видишь, как вышло…

— Ты мог бы с ним поговорить, объяснить, что всё изменилось. Что ты изменился.

Дольн хмыкнул:

— Боюсь, мой отец — не тот человек, который способен быстро менять свои решения.

На Мареевой перспективе мы расстались, и дальше я шла уже одна, в глубокой задумчивости.

Оказывается, иметь семью — это так сложно. «Я их люблю, но они меня бесят». Как это вообще может быть?! Я могла бы сказать подобное о некоторых своих знакомых, с которыми жила в Улье, но нас с ними не связывало кровное родство. Мне всегда казалось, что родственники — это люди, которые всегда тебя поймут и поддержат, вне зависимости от обстоятельств. Потому что испытывать к тебе отрицательных чувств не могут по определению. Якобы кровь против крови не пойдёт. Выходит, я ошибалась?..

С другой стороны, мои родители подкинули меня когда-то к дверям приюта, и ничто не остановило их. Раньше я пыталась надеяться, что это было сделано ради меня: чтобы ребёнок не умер от голода, его отдали туда, где смогут его накормить. Они, конечно, не представляли, что приют на Фонарной улице — худшее место на свете, и что я сбегу оттуда, как только появится возможность. Наверное, они просто были не очень умными людьми — так думала я.

Но вдруг… вдруг я просто очень громко плакала, как все голодные младенцы, и это так раздражало их, что любовь в конце концов стала меньше раздражения? Вдруг меня положили на приютское крыльцо, чтобы просто избавиться?..

Нет, об этом нельзя думать, невозможно думать! Раздражение не может победить любовь. Я читала, что любовь вообще всё побеждает. Даже смерть. Так было написано в книжках Элиханы, причём не в сказках, а в очень серьёзных романах. Значит, это правда.

Между прочим, даже Рестина, жена конокрада с третьего этажа, обожала обоих своих детей, хотя иногда их тоже было нечем кормить. Да что там! Она всех детей обожала. Я знала, что если прибегу к Рестине, то обязательно обзаведусь ржаным сухарём или, в лучшие дни, куском творожной запеканки. Знала, что меня всегда выслушают, если мне совсем паршиво и захотелось поныть, а то и обнимут. Рестина была полной, грузной женщиной, не очень опрятной, как и все жительницы Улья, но пахло от неё всегда приятно. Ещё у неё был тихий успокаивающий голос и совершенно замечательная улыбка. Даже её глаза улыбались, лучились светом, как небо над Трабастаном в ясный день…

Я резко остановилась, зажмурившись. Последний раз я видела эти глаза широко открытыми, мёртвыми — видела, сбегая по узенькой лестнице с чердака, где меня только что чуть не убили. Я видела разбитую голову Рестины и много-много крови вокруг, но осознала это всё уже позже, потому что в тот момент просто не могла вместить в себя ещё больше ужаса, чем во мне было. Если бы я соображала, я бы поискала её детей… Надеюсь, они всё-таки выжили.

…Кто-то, пробираясь сквозь поток людей, толкнул меня вбок, и я чуть не вылетела на рельсы. К счастью, удалось удержаться.

Мимо процокали копыта, прозвенели колёса. Моих ноздрей достиг успокаивающий лошадиный запах.

Не люблю Марееву перспективу из-за этой вечной тесноты, но иногда обстановка здесь может быть очень отрезвляющей. Хвала святому Трабастану, что я смогла вовремя прервать поток воспоминаний. Потому что иначе в них можно потонуть, как в водах Бай-ес.

А у меня нет времени тонуть.

Я должна делать свою работу, чтобы как можно дальше уйти от той перепуганной девочки, которая шесть лет назад забыла поискать детей убитой Рестины.

Нет её больше, этой девочки, не должно быть.

Галерея находилась на площади Эколфа Пятого — одной из тех незримых точек, которые отделяют один район от другого. За площадью начинался Лаикки — земля моей мечты, в сторону которого лучше было сейчас вообще не смотреть.

Площадь Эколфа Пятого — хлебное место для попрошаек всех мастей. Это территория «красных» — банды, которая орудует и в Лаикки, и на прилегающих к нему улицах, включая площадь. Неудивительно: «красный» район соседствует с Лаикки. Разумеется, у него есть официальное название, но я всё-таки говорю так, как привыкла. Тот же Лаикки на трабастанском жаргоне называется вообще «чёрным», но никогда я про свой любимый район так не скажу, есть какой-то внутренний запрет. «Цвета» банды и района могут различаться — банды объединяются, или, наоборот, разбиваются на отдельные шайки. Несведущий человек может легко запутаться, но у людей того круга, к которому я некогда принадлежала, своя структура, которую нужно чувствовать, иначе можешь нарваться на неприятности. Храни тебя святой Трабастан, если ты решишь хотя бы денёк поработать на чужой территории. Нет, конечно, можно испросить дозволения у Красной Головы и провернуть в том же Лаикки какие-то свои делишки, даже если ты не принадлежишь к «красным». Но процент с добычи, который ты ему принесёшь, будет достаточно высок. А если ты попытаешься нажиться здесь без ведома Красной Головы, то… в общем, можешь считать, что тебя уже нет. Даже самые ловкие карманники работают незаметно только для тех, у кого глаз не намётан. Знающие люди тебя мигом вычислят и сдадут.

Я была слишком мелкой во всех отношениях и никогда не беседовала с Красной Головой. И вообще старалась держаться подальше от этого места. Но пересекала площадь я быстро, опустив голову. На всякий случай. Как будто я слишком занята и очень тороплюсь.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь совладать со своим страхом. Смогу ли пройти спокойно мимо тех, в мире которых когда-то жила. Иррациональное чувство, совершенно дурацкое — словно меня может затянуть в это сборище, как в водоворот. Словно чья-то рука с наклеенными струпьями вдруг схватит мою — и уже никогда не отпустит.

Глупо, очень глупо.

Но страшно до невозможности.

Вот оно, нужное мне здание — из благородного багряного гранита, с большими окнами, с затейливыми решётками на первом этаже. Деревянная дверь, бронзовая ручка.

Я нырнула в полумрак и прохладу холла, как в воду, спасаясь от жаркого дня. Забыла постучаться, конечно — но, как выяснилось позже, это и не нужно было. Диу Кульрем всё равно не услышал бы меня из соседнего зала.

В безоконном холле, вместо привычных газовых рожков, я увидела навесные канделябры с толстыми белыми свечами. Блики на позолоте, запах воска, смешивающийся с тонким ароматом неизвестных мне цветов. Цветы стояли на столике и комоде в высоких вазах, настолько воздушных и хрупких на вид, что рядом с ними было страшно дышать. Одна мне особенно запомнилась: изящная, перламутровая, с настоящей маленькой картиной на боку — а на картине лесное озеро и чудесного вида женщины в струящихся платьях, танцующие на берегу…

Стоит ли упоминать, что эта ваза тут же попала в мою воображаемую гостиную? Думаю, это излишне.

— Добрый день, юная дия. — Пожилой мужчина с обвисшими седыми усами появился на пороге зала бесшумно, я не услышала ни одного его шага по паркету. — Меня зовут Кульрем. Могу ли я вам чем-то помочь?

— Добрый день. Я из агентства «Находка», мы занимаемся поиском вещей…

Не знаю почему, но говорить слово «важные» я по-прежнему не могу, слишком уж вычурным оно мне кажется.

— О, — перебил меня старичок. — Так мы почти коллеги. Я ведь тоже ищу вещи… Прошу вас, пройдёмте в зал, там нам будет удобнее разговаривать. В это время посетителей практически не бывает, так что вряд ли кто-то помешает нашей беседе.

Беседа, по правде говоря, получилась не сразу. Когда я оказалась в главном зале, меня сковали немота и неподвижность. Реки времени нахлынули на меня, накрыли с головой; со мной словно говорили картины и рамы картин, скульптуры и вазы, статуэтки и напольные часы. Свет с улицы проникал в большие окна сквозь неплотные светлые шторы, рассеиваясь и как бы сообщая комнате со всем её содержимым больше таинственности.

Хотя куда уж больше.

Голос старого галериста послышался словно издалека:

— Вижу, вам по нраву моя коллекция?

«По нраву». Какое странно выражение, как из книжки. И совершенно неподходящее к тому, что чувствовала я.

Я крепко зажмурилась, чтобы прогнать наваждение, и снова открыла глаза.

— Очень красиво, — пролепетала я. — Диу Кульрем, я ищу одного художника. Он автор портрета, который выкрали у нашего клиента. По правде говоря, о нём практически ничего не известно: только то, что у него длинные светлые волосы, и что он перевязывает тесьмой, когда работает.

— К сожалению, не припоминаю никого похожего. — В голосе галериста действительно звучало сожаление. — Возможно, кто-то из новичков… Если бы этот человек продал хотя бы пару картин, уверяю вас, я бы знал о нём. Попробуйте поискать в районе Будилок, там можно бывшее складское помещение снять под мастерскую. Очень недорого, многим начинающим подходит. Да и не начинающим тоже…

Я призадумалась. «Белый», он же Будилки, считался приличным районом, я его помнила по малоэтажным домам с плоскими крышами и большими цветочными горшками на балконах, но никак не по складским помещениям. Впрочем, я там и не бывала почти.

— Как вы думаете, кому мог быть интересен портрет, нарисованный начинающим художником? Я имею в виду, настолько интересен, чтобы его красть?

Диу Кульрем выглядел растерянным.

— Сложно сказать… Может, кто-то заходил в гости к владельцу картины, и портрет так ему понравился, что человек просто не удержался? Не все тени, живущие в нас, поддаются обузданию. Вот и он не смог…

Я кивнула. Примерно так думала и я сама. К Легарну ходили сплошь приличные люди. А если бы и влез в неосмотрительно открытое окно грабитель, то наверняка бы нашёл что-то более ценное. По крайней мере, забрал бы немногие дорогие вещи и деньги — а те как раз остались нетронутыми.

— Впрочем… — протянул галерист задумчиво, — есть у меня версия… Не знаю, насколько она вам поможет, но вдруг… Скажите, дия, доводилось ли вам слышать о коллекционерах душ?

Я покачала головой. Звучало, честно говоря, жутковато.

— Некоторые считают, что в портрете остаётся частичка души того, с кого этот портрет писался. Я знаю нескольких человек, которые коллекционируют именно портреты. Причём обязательно те, где у натурщика открыты глаза. Коллекционируют, прошу заметить, не потому, что любят искусство — по крайней мере, не только поэтому. Они считают, что части душ, якобы заключённые в этих изображениях, помогают им. Помогают тем, на кого смотрят.

— Простите, но… в чём помогают? — осторожно спросила я.

— Во всём, в чём может понадобиться помощь. — Диу Кульрем развёл руками. — Чаще всего речь идёт о магии. Известно, что магия — сложнейшее искусство, требующее невероятного напряжения сил. Однако не все, желающие постичь эту науку, готовы тяжело работать. Вот и ищут себе помощников.

— И как, этот метод действует? — не удержалась я.

— Вы удивитесь, но да, — серьёзно ответил галерист. — По крайней мере, один из моих клиентов, коллекционирующий портреты, заявляет, что колдовство у него стало получаться лучше. Хотя я больше склонен полагать, что это плоды постоянной практики. На худой конец, простое самоубеждение.

— Почему?

— Я не верю в достижения, которым не предшествует долгая кропотливая работа. — Кульрем улыбнулся. — Но коллекционеров душ в Трабастане хватает. Не все собирают портреты из-за желания овладеть магическим искусством: кто-то хочет продвинуться по службе, кто-то положил глаз на соседскую девушку, которая не отвечает взаимностью… У всех свои страсти. А знаете, чем они объясняют то, что портреты не приносят желаемого результата?

Я, заинтригованная, покачала головой.

— Мало портретов, — просто ответил галерист. — Нужно купить больше. Или не купить… Не у всех есть средства, чтобы приобрести картину. И не все обладают умением убеждать — а далеко не каждый обладатель произведения искусства готов с ним расстаться, даже за большую сумму. Возможно, ваш клиент нарвался на такого одержимого… Но это всего лишь предположение, не более.

Я поблагодарила диу Кульрема и покинула его галерею в куда большей задумчивости, чем заходила в неё.

У меня было чувство, что я нашла нужный след.

Впрочем… для очистки совести следовало наведаться в «белый» район. То есть в Будилки.

Когда-то здесь стояла высокая башня с колоколом. Колокол звонил — рабочие просыпались и шли строить Трабастан. Башни давно уже нет, а одноэтажные хибарки, в которых ютились строители, переделали под склады. Только название и сохранилось в память о тех славных временах двухсотлетней давности.

Гуляя вдоль складов в Будилках, я удивлялась, как это место не стало прибежищем для разнообразного сброда. Кто-то другой платит за аренду, чтобы хранить какой-нибудь хлам, а ты осторожненько отодвинул хлам и живёшь. Удобно ведь!

И всё же я не нашла ни одного признака того, что здесь кто-то прячется. А я искала и, без сомнения, увидела бы, глаз у меня намётан. Возможно, близость полицейского участка сыграла свою роль, но два квартала — это не так уж и мало. Сюда могут год не сунуться, если не случится чего. Да и вообще, «белый» — спокойный район…

Впрочем, по возвращении в Трабастан я стала понимать, что политика градоправителя дала свои плоды. А может, это судьба Улья так подействовала на всех. Не знаю, как насчёт преступности, но попрошаек и мелких воришек на улицах стало действительно меньше. Рыбка покрупнее, я думаю, уплыла на дно, затаилась…

Счастливы ли они — те, кто громче всех возмущался и призывал на наши головы Великую Тень? Чувствуют ли, что город стал чище после того, как они «уничтожили оплот трабастанской преступности»?

Не они сами, конечно, это следует понимать. И даже не полицейские. Градоправитель, когда вступал на свою должность, слишком громко обещал расправиться с нами, но даже он понимал, что полиция не потянет Улей и трущобы рядом с ним.

Он решил действовать наверняка и втихую нанял людей без чести и совести. Много, очень много людей. Бывшие воины, в мирное время скучавшие без дела в кабаках, самые продажные жулики и убийцы из соседних районов, даже обыкновенные малолетние хулиганы, которые только научились обращаться с ножом. Мне казалось, что в пылу творившегося там ужаса я видела пару-тройку знакомых лиц, хотя и не поручусь.

Нанимали специально таких, кто собственную мать способен был прирезать за горсточку золота. А тут на каждого, я думаю, приходилась отнюдь не горсточка. Поэтому ребята постарались на славу. Не щадили никого. Ни детей, ни женщин, ни стариков. Как это должно было выглядеть для других жителей города, я не знаю. Может, об этом вообще никто не позаботился. Потому что никто бы ничего не сказал. Был Улей — исчез Улей. Туда ему и дорога.

Я слышала, что на месте нашего большого дружного дома остался только его скелет. Убийцы напоследок кинули несколько зажигательных бомб. Вроде бы это место собираются расчистить и построить здание для пары-тройки клубов Королевской Семьи… Смотреть, как это всё выглядит сейчас, я не хочу. И никогда не захочу. И постараюсь больше не появляться в тех краях.

В общем, если кому и удивляться, что в складах никто не живёт, то точно не мне.

Одноэтажные здания с большими железными дверьми и редкими окошками разрезали два квартала «белого» района на несколько кусков. Здания были больше деревянными, хотя и каменные я тоже видела. С чего начать, сразу и не поймёшь. Подумав, я решила обратить особое внимание на каменные постройки, и те, где окна побольше размером. Известно же, что художникам нужен хороший свет. И условия, при которых их картины не покроются плесенью от сырости.

В глубине души я надеялась повстречать здесь настоящего художника (может, даже того самого, с длинными светлыми волосами). Однако наткнулась только на каких-то грузчиков и, кажется, на пару торговцев вином, тащивших по большому бренчащему ящику. Один как-то недобро зыркнул на меня, и я поспешила на соседний ряд, где вообще не было людей.

Взламывать замки я не умела. Так что приходилось вставать то на бочки, то на груду ящиков, чтобы заглянуть в окна, а в окнах была, в основном, темнота. Осмотрев так штук пять складов, а в один даже забравшись (окно было выломано), я не обнаружила никаких намёков на мастерские. То ли Кульрем всё придумал, чтобы отвязаться от меня, то ли мне просто пока не везло.

Надо сюда вернуться с Сатаром. Может, у него получится почувствовать картины, кисточки и что там ещё бывает в мастерских художников. А без его навыков здесь можно ещё год пролазать с тем же результатом. Вряд ли владельцы складов точно знали, кто из их арендаторов художник, а сами художники могли ещё четвертями не приходить сюда писать картины. Значит, придётся обходиться методом тыка и уговоров.

С этими мыслями я направилась в сторону «Находки».

Вопреки моим смутным опасениям, Сатар оказался на месте. Только, когда я пришла, он был занят: общался с очередной клиенткой нашего маленького агентства.

Разговор шёл на повышенных тонах. Молодая женщина в тонком розовом пальто стояла возле открытой двери кабинета, а Сатар, видимо, внутри. Тёмно-каштановые волосы гостьи находились в идеальном порядке: аккуратно зачёсаны назад и убраны под маленькую затейливую сеточку с блестящими камешками. Вряд ли драгоценными, но до чего ж красиво!

— Я так и скажу, что вы отказываетесь выполнять свою работу!

Я поморщилась. Ну и голос! Таким стёкла можно полировать.

Заметившая меня Тарвета испуганно округлила глаза, приложила палец к губам и покачала головой: подожди, мол. Но я и сама не спешила идти в начальственный кабинет. Чего мне под горячую руку подставляться? Да и под голос-напильник не хочется. Подожду в сторонке.

— И кому же вы собираетесь об этом сказать, любезная дия?

Сатар, как всегда, говорил спокойно и несколько отрешённо.

— Всем! Всем расскажу! Заметку в газете напишу! У меня отец — владелец «Трабастанских будней», чтоб вы знали! И он, кстати, человек весьма честолюбивый. Он будет в ярости, когда узнает, что вы усомнились в нашем праве владеть Злым Копьём!

— Не сомневаюсь, что ваш батюшка — человек во всех отношениях выдающийся и разбирающийся в юридических тонкостях, — размеренно отвечал на это Сатар. — Поэтому он не хуже меня знает, что Злое Копьё не может никому принадлежать. Но даже если бы это было так, и я бы смог его найти, при всех своих скромных способностях, то это ничего бы не дало. Удержать данный артефакт в руках способен только Мастер Магии.

Я насторожила уши. Никогда не слышала от Элиханы ни про какое Злое Копьё. А если это такой уж мощный артефакт, то она не могла мне о нём не рассказать. Как только речь заходила о всяких магических штучках, в глазах моей наставницы загоралось такое пламя, что впору было обжечься. У неё имелась целая коллекция опасных артефактов, но после того, как я чуть было не уснула на сто восемьдесят семь лет, я старалась держаться от них подальше. Это был не тот случай, когда следовало проявлять смелость: маг, помимо прочего, должен уметь оценивать свои силы. Некоторые, самые слабенькие артефакты, я бы, может, и потянула, но для других требовался огромный опыт обуздания стихий и переговоров с миром на его языке. Потому что многие вещи гораздо, гораздо сильнее людей. И если твоё сознание справляется только со временем — этого может быть недостаточно. Оно вполне может проиграть предмету, который побеждал нечто большее, чем время — и тогда предмет будет способен поглотить его.

А если артефакт покоряется только Мастеру Магии… то что же это за зверь такой?

Сказочный, как пить дать. Очередная байка, изобретённая теми, кто не имеет о настоящей магии ни малейшего представления. Вроде какого-нибудь Разлома — выдуманного географического объекта на острове Эсва, большой щели в земле, из которой якобы лезут чудовища.

Клиентка тем временем удалялась прочь, сердито цокая каблуками по паркету нашего холла. Мы с Тарветой молча проследили за ней, но дочка владельца «Трабастанских будней» не пожаловала нам даже взгляда.

Выразительно хлопнула входная дверь.

— Не первый раз я в этой четверти слышу про Злое Копьё… — задумчиво проговорил замерший на пороге кабинета Сатар. — А значит, оно всплывёт ещё не в одной беседе.

— А что это за копьё такое? — не сдержала я любопытства. — И почему эта женщина так хочет им обладать?

— Есть люди, которые хотят обладать какой-то диковинкой просто потому, что это диковинка, — отозвался Сатар. — Злое Копьё — очень древний артефакт и может пригодится для разных целей. Как и все мощные вещи, этот артефакт пригоден, в основном, для исцелений и убийств. Злое Копьё было спрятано от людских глаз около трёх сотен лет назад одним… назовём его благодетелем. Очень могущественный был маг. Сейчас бы его назвали Мастером.

— Неужели вам не интересно было бы отыскать такую штуку?

Диу Сатар перевёл на меня взгляд.

— Интерес — недостаточная мотивация, дия Вейшира. Даже если к этому интересу прибавить увесистый кошелёк — а поиск Злого Копья вылился бы в кругленькую сумму для того, кто бы его заказал. Если кто-то ищет вещь просто для того, чтобы она у него была — значит, это неважная вещь.

Я непонимающе нахмурилась.

— Но вы же сами сказали, что с помощью этого Копья можно исцелять!

— Да. И какому-нибудь знахарю оно бы очень пригодилось — но далеко не всякий знахарь способен был бы совладать с его мощью и не погибнуть. А предел магических свершений дии Тарванны — это смятый лист бумаги. Отдать ей этот предмет — то же самое, что убить её. И то же самое, что украсть этот предмет у человечества. А я ненавижу воровство во всех его проявлениях.

Произнося это, Сатар не смотрел на меня, но я всё равно почувствовала настоятельную потребность уткнуться взглядом в носки своих башмаков.

— Вот и хорошо, что отказали, — проворчала Тарвета. — Ну и наглая же девка! Вошла, не поздоровалась — и прямо в ваш кабинет, я и вякнуть не успела!

Воспользовавшись паузой в разговоре, я рассказала диу Сатару о своих изысканиях и попросила посмотреть склады в Будилках.

— Обязательно, — кивнул он. — Но завтра. Сейчас мне, к сожалению, нужно отлучиться по делам, кое-что проверить…

Спала я в ту ночь плохо, а день, который последовал за ночью, был похож на продолжение этого рваного сна. Беседа с Дольном, состоявшаяся у горелого дерева, не выходила у меня из головы.

«Дело в том, что мне нужны деньги, — бесхитростно поведал мне Дольн. — Много-много денег. Каких я никогда не заработаю в «Находке». И ты, кстати, тоже».

Тот же самый голос звучал в кухне за завтраком. Такой же весёлый, какой я слушала накануне вечером.

Я в кухне не была. Мне есть не хотелось. Я слушала себя — и его. Того, вчерашнего.

«Между прочим, дорогая моя, это в твоих интересах. Ты ведь всегда хотела путешествовать, правда? Так вот, я тоже. Когда я куплю корабль, то возьму тебя с собой. У меня в планах есть потрясающее приключение, и я не хочу ждать».

Видят боги, я тоже не хотела ждать. Но Сатар поверил мне. Да, я мечтала путешествовать, мне необходимо было заработать много денег… но я не собиралась их зарабатывать нечестным путём!

«Мы не будем делать ничего плохого! Думаешь, старик знает, сколько стоит эта книжка? Думаешь, он вообще помнит про неё? Поверь мне, за то недолгое время, что я работал с Сатаром, я успел стать специалистом по неважным вещам. Именно на них я и нацеливаюсь. А ты мне будешь помогать».

Я спросила, почему он не боится, что я всё расскажу Сатару.

«Ты думаешь, он поверит тебе, а не мне? Мне, который никогда не совершал ошибок? У которого уважаемая семья, образование, связи? Который никогда не был пойман на воровстве? А даже если поверит… мы с тобой повязаны одной ниточкой, Шира. В дом забиралась ты, даже книга это запомнила. Если ты попытаешься потопить меня — утонем мы вместе. Но лучше не занимайся ерундой и помоги мне. Теперь ты знаешь, что я такой же, как ты. И нам будет гораздо легче сработаться».

Эту фразу я и сегодня не могла понять. Что значит, такой же, как я? Сам ведь говорил про уважаемую семью и про образование. У меня не было ни того, ни другого. Более того, теперь у меня появилась работа, и я совершенно не хотела воровать. Ни важные вещи, ни неважные.

Но кажется, мои хотения уже ничего не значили.

Сатар поручил мне сходить к Легарну, пока они с Дольном будут разбираться со складами в Будилках. Вернее, с владельцами складов и ключами. А мне предстояло найти предмет, который мог бы принадлежать художнику. С момента написания портрета прошло, конечно, достаточно времени, всё лишнее наверняка давно выкинули, да и если бы таковой предмет обнаружился, то ненамного помог бы Сатару в поисках нужной мастерской. С тем же успехом можно было бы попробовать почувствовать иголку в стоге сена. Но оказавшись в мастерской, Сатар вполне по этому предмету мог бы определить, бывал там художник или нет. А значит, это был шанс ускорить поиски, и стоило им воспользоваться.

Квартал, в котором я оказалась, был малоэтажным и очень тихим. Если я не ошибаюсь, здесь орудовали «серые», которые специализировались на домашних кражах. Их из списка подозреваемых точно можно было исключить — они бы портретом не ограничились.

Хотя поживиться, по правде говоря, у Легарна было чем.

Его дом — с полукруглыми окнами и башенкой — выглядел как чей-то воплощённый каприз. Таким он, по всей видимости, и являлся. Более скромные соседские постройки с давно не штукатуренными стенами казались стаей помоечных голубей рядом с павлином. Я поднялась на добротное крыльцо с резными столбиками и несколько раз нажала на рычажок — такой же был у двери «Находки», и я знала, что с ним делать.

Пришлось ждать минут пять, прежде чем дверь, наконец, открылась.

Гладко выбритый старик с сереньким пухом на лысине оказался ростом примерно с меня. Я сначала решила, что он здесь прислуживает: слишком его потрёпанный сюртук и растерянное выражение лица не вязались с представительным обликом дома.

— Добрый день, дия. Вы, наверное, от диу Сатара? — На морщинистом лице появилась немного виноватая улыбка. — Проходите, пожалуйста.

Я не удивилась, что в доме Легарна едва можно было найти место, свободное от комнатных растений. Мне снова вспомнилась оранжерея у Забытого Дворца, куда я маленькой бегала погреться. В сам дворец легально можно было попасть только с экскурсией, заплатив деньги за входной билет… теперь я это смогу сделать. Через дверь, а не через окно, и при свете дня. Как обыкновенная горожанка.

Все растения выглядели как с картинки: ни одного жёлтого листочка. Если мы не найдём портрет, то с ними придётся повозиться: вовремя поливать, подкармливать…

«Сама подумай — предметы! — взывал ко мне Дольн. — Портреты! Где жизнь, где размах? Неужели ты хочешь потратить несколько лет, маясь такой ерундой?».

Вчера вечером я вынужденно согласилась с его постановкой вопроса, но сейчас, вспоминая улыбку, с которой встретил меня Легарн, помрачнела. Да, без портрета он не способен колдовать. Но можно ли осуждать его за это? Если портрет облегчает ему жизнь, если делает его счастливым — то разве ж мы занимаемся ерундой, помогая ему в поисках?..

Я шла за своим провожатым, вдыхая землистый запах. Помимо маленьких, здесь находились и довольно высокие растения, такие, что с трудом можно было бы дотянуться до макушки, даже встав на цыпочки. Свет, проходя сквозь их листья, делался чуточку зеленоватым.

— Тавекия никогда не позволила бы мне всё заставить растениями, — смущённо рассказывал Легарн. — Но за те два года с четвертью, что её нет, я дал себе волю. Не удержался, понимаете… люблю зелень.

Как ни странно, я себя здесь тоже чувствовала вполне уютно, хотя обычно мои отношения с растительным миром складывались как-то не очень — взять для примера хоть тот же лес, где я прожила несколько лет. Даже тревоги ненадолго ушли: сознание затопила приятная солнечно-зелёная тишина.

О деле я вспомнила, когда мы оказались в комнате с круглым столом, покрытым узорчатой скатертью. Здесь, возле пятнистого зеркала в ажурной раме, проступал на коричневатых обоях более тёмный по цвету прямоугольник. А у стен, разумеется, красовались очередные комнатные растения: те, что поменьше — на табуретках или столиках, те, что побольше — на полу. Было даже деревце с мелкими оранжевыми плодами — никогда такого не видела.

— Мы хотели бы узнать, не сохранилось ли у вас какого-нибудь предмета, принадлежавшего тому художнику, что писал портрет вашей жены? Конечно, прошло много времени, но вдруг…

— Вряд ли… — Легарн покачал головой. — Но у Тавекии была привычка складывать разные мелкие вещи в специальные коробки, чтобы потом их разобрать, как появится время. Такого почти не случалось — она до самого конца руководила фабрикой, и всегда была очень занята… Но я посмотрю. Подождёте меня?

Я кивнула. Какая просительная у него интонация: словно диу Легарн постоянно боится показаться неуместным, обременяющим. Хотя это он платит нам деньги за работу — которую мы бы, наверное, могли сделать, не дёргая его постоянно.

Пока хозяин отсутствовал, я осторожно дотронулась до ярко-оранжевого шара на ветке. По ощущениям было похоже на хорошо выделанную тонкую кожу. Интересно, это съедобное или нет?

«Правильно, — ехидно похвалил внутренний голос, — в послужном списке уже есть «Путешествие к горе Арахум» — книжка, стоящая как вся твоя жизнь. Что по сравнению с ней заморский фрукт?».

Я отдёрнула руку и отвернулась.

Взгляд мой упал на стену напротив той, что с зеркалом. Здесь висели фотографии, как в павильоне Ярвеи, но, подойдя ближе, я обнаружила, что разнообразием это собрание не отличалось. Только изображения лошадей, каких-то механизмов и портреты женщины — одной и той же, маленькой, пожилой, судя по лицу, но стройной и подтянутой. Волосы у неё были тёмные — наверняка крашеные — а зубы белые и ровные. Какой интересный контраст с мужем…

Вот, кстати, любопытно: эти портреты остались, забрали только живописный. Может, для коллекционеров душ они не представляют ценности?

Через полминуты мы сидели на краю его кровати. В руках Дольна была… книга? Нет. Так мне показалось только в первый миг. Потом выяснилось: не книга, а тетрадь в изрядно потрёпанной кожаной обложке рыжевато-коричневого цвета.

— Это мой секрет, — просто сказал Дольн.

Я протянула руку, осторожно коснулась обложки, как следует касаться только самых больших тайн. Там, на этой обложке, наши пальцы встретились. Рука у Дольна была тёплая и такая же осторожная, как моя.

— Эту тетрадь я забрал у одного из рабочих на папиной верфи, — начал рассказывать Дольн. — А тот, в свою очередь, стащил её не у кого-нибудь, а у самого настоящего пирата. У пирата, конечно, не так-то просто что-нибудь стащить, но того бедолагу перед этим ударили по голове бутылкой… Кстати, кто-то третий. Тот же, кто забрал его кошелёк. А вывалившуюся из-за пазухи тетрадку, которую грабитель счёл бесполезной, подобрал уже мой знакомец…

Голос Дольна в медленно затапливающих комнату сумерках приобрёл глубину, которую раньше, как мне казалось, не имел. Может, потому что впервые в этом голосе я не услышала ни игры, ни насмешки. И так было гораздо, гораздо лучше.

Потом моё ухо как будто периодически улавливало в речи Дольна фальшивые ноты, однако я уже не обращала на это внимания.

Может быть, следовало бы.

Может быть, тогда всё сложилось бы по-другому.

— Человек, от которого мне досталось это сокровище, был опустившимся пьяницей. Довольно неприятный — и в общении, и даже если просто издалека на него посмотреть. Но когда он иногда доставал эту тетрадь и поглаживал её обложку, лицо его становилось таким… отрешённым. И ещё он улыбался. Раньше, до того, как пойти работать к моему папаше, этот тип служил на торговом судне и имел знакомства с людьми разной степени паршивости… я имею в виду, что среди них были и работорговцы, и мелкие жулики. И пираты, разумеется. С появлением паровых двигателей их осталось не так много, но кое-где ещё встречаются… Он кое-о-чём проговаривался, когда напивался. И только потом… после его смерти… когда ко мне — по чистой случайности — попала в руки эта тетрадь, я просмотрел её и просто сложил фрагменты одной картинки… Позволь, я открою.

Я нехотя убрала руки с обложки.

Когда тетрадь раскрылась, мне в нос ударил запах бумажной пыли. Ветхие страницы были испещрены неизвестными мне символами, начертанными коричневыми чернилами. А ещё там были рисунки. Потом мне так часто доводилось их разглядывать, что, наверное, я смогу воскресить эти изображения в памяти даже будучи теряющий рассудок старухой. К сожалению, только в памяти — зная себя, могу сказать, что вряд ли я к тому времени научусь рисовать.

А те рисунки были весьма искусными, хоть и являлись, по большому счёту, всего лишь набросками, сделанными тем же самым пером, обмакнутым в коричневые чернила.

Скалы, обломанными зубами выступающие над штриховкой воды. Старый колодец, и над ним — тонкое дерево, плещущее ветвями на невидимом ветру. Чёрный провал пещеры, частично занавешенный неведомым ползучим растением с мелкими цветами. Кусочки географической карты — изломанные линии неизвестных мне берегов, знакомые значки-кораблики и подписи на всё том же не известном мне языке. Почерк чёткий, ровный, с некоторой долей завитушек — так иногда пишут члены Королевской Семьи, выпендриваясь незнамо перед кем.

Если пират сам заполнял эти страницы, то это был не обыкновенный морской разбойник, а человек образованный. Возможно, даже с непростым происхождением.

— Я не знаю, что это за язык, — сказал Дольн. — Но если верить тому, что мне довелось услышать от предыдущего владельца тетради, то это — описание острова. Скорее всего, одного из островов Каменной Броши, но это не факт. И ещё я полагаю, что на этом острове зарыт клад.

Я невольно вцепилась в его руку.

— Настоящий клад? Его тот самый пират зарыл? Да не может быть…

В самом деле: пока мы разговаривали, я медленно, но верно становилась героиней какой-то истории, похожей на те, что я обожала в детстве. И этого не могло быть.

Дольн не обратил на моё неверие никакого внимания. Его слова звонкими монетками падали в гулкий котелок моей головы:

— Я хочу заработать много денег, нанять переводчика (или расшифровщика, потому что у меня есть подозрения, что это шифр), нанять хорошую команду вместе с капитаном взять в долгую аренду судно или даже купить его. А потом искать этот остров. Ты со мной?

Совершенно невозможный был вопрос. Потому что после того, как я дотронулась до волшебной тетрадки, я как будто уже не принадлежала себе. И, даже предчувствуя, какой непростой может оказаться работа с Дольном, даже догадываясь, что всё это опасно и наверняка выйдет мне боком… я согласилась.

И мы договорились зарабатывать деньги на путешествие.

Вместе.

Можно было бы подумать, что теперь, после принятого решения, жить станет легче. Я выбрала свой путь. Я видела своё будущее, полное свободы и приключений, и знала, как к нему прийти. С нюхом Дольна на «неважные, но ценные вещи» можно было бы сворачивать денежные горы. Главное, не попадаться.

Но принятое решение не избавило меня от проблем.

Имя первой проблеме было совесть. Я представляла себе, что сказала бы Элихана, узнай она, как я использую свои магические навыки. Как посмотрела бы на меня. Какое бы при этом у неё было лицо. Я думала о Сатаре: о возвращённой анонимно шкатулке, о работе, которую бывшая беспризорница не могла бы получить даже в мечтах. Я чувствовала, что иду против чего-то очень важного в себе, и это мучило меня.

Второй моей проблемой был страх, причиной которому служил всё тот же Сатар. Сложно было не понимать, что я балансирую на краю, и что наша с Дольном идея слишком зыбкая, а работа — вот она, в моих руках. До тех пор, пока я не оступлюсь. Вернее, пока об этом не станет известно Сатару — ведь я уже оступилась, и собиралась оступаться дальше. И хорошо, если дело кончится только потерянной работой.

Третьей, и довольно большой проблемой оказался Дольн. Зря я думала, что согласие участвовать в авантюрах моего коллеги гарантирует мне его доверие. Или хотя бы уважительное отношение.

Очень быстро выяснилось, что Дольн — это не про гарантии.

Узнав, что я, с одобрения Сатара, буду общаться с коллекционерами душ, он, конечно, поинтересовался, где я взяла адреса. А услышав ответ, впал почти в бешенство:

— И давно ты спелась с моей сестрёнкой? Что вы ещё обсуждали? Жаловалась на меня, небось, да? Сказала Яре, что её братец заставил тебя украсть дорогую книжку?

Несколько ошалев от такого напора, я заверила Дольна, что ничего не говорила его сестре. И не собираюсь. Честное слово.

— Честное слово? Чего оно стоит, твоё слово? Ты из тех, кто родную мать продаст за полсверна. Я, между прочим, это сразу в тебе разглядел! Ну ничего. Попробуй что-нибудь кому-нибудь ляпнуть, и все узнают, что ты представляешь собой на самом деле.

— А ты будто знаешь, что я собой представляю! — шипела я в ответ.

— Разумеется. Я тебя насквозь вижу!

— Ты обещал, что не будешь использовать ситуацию с книжкой против меня. А теперь грозишься. И после этого моё слово получается дешевле твоего?

Он досадливо дёргал губой и отворачивался. Никому не хочется быть непорядочным. Даже по отношению к такой, как я. При этом обо мне он на тот момент знал только то, что я украла шкатулку. И то, что соврала насчёт природы своих способностей.

Сам Дольн по-прежнему занимался складами в Будилках. Копание в пыльной рухляди не улучшало его настроения — но приносило свои плоды. Через день после нашего разговора в его комнате он поймал меня у лестницы перед завтраком и шепнул:

— Я нашёл. Приходи к границе Будилок к девяти часам вечера. Там есть лавка скобяных изделий; она уже будет закрыта, но её вывеска хорошо освещена фонарём. Там и стой, я подойду.

Когда я, вздрогнув, повернулась к нему, Дольн неожиданно улыбнулся и положил ладонь мне на плечо:

— Не волнуйся. Я всё просчитал. Всё будет хорошо.

И я тоже улыбнулась. Чуть было не рассмеялась от облегчения, честно говоря.

В этом на него действительно можно было положиться. Как бы Дольн не был невыносим в некоторых случаях, но в его остром уме и способности проворачивать хитрые комбинации я уже убедилась.

Меня окатило волной признательности и единения с этим человеком. Всё-таки в среде, где я выросла, сказанные в сердцах слова значили очень мало и быстро забывались. И тогда, стоя у лестницы, я подумала: плевать, что он иногда говорит. Главное, что мы заодно. Главное, что сегодня у нас всё получится — потому что Дольн всё продумал, и потому что я умею останавливать время, когда это нужно, и быстро бегать.

И потом тоже получится, потому что мы отличная команда.

Окрылённая этой идеей, я отправилась работать.

Работалось, по правде говоря, не очень.

Накануне я долго изобретала предлог, который помог бы мне проникать в дома коллекционеров душ и, самое главное, рассматривать висевшие на их стенах портреты, и в конце концов решила прикинуться одной из них. Эдакой начинающей коллекционеркой душ, которая работает, скажем, на побегушках в швейном ателье, как дия Артана, но мечтает открыть свой магазин платьев. И конечно, надежды на исполнение честолюбивой мечты у меня нет — если только, конечно, со стен моей маленькой съёмной комнаты на меня не будут смотреть нарисованные люди.

— У меня не очень много денег, хватает только на небольшие рисунки, — жаловалась я впустившей меня к себе в дом миловидной женщине в возрасте, жившей в окружении не только портретов, но ещё и разнообразных плетёных салфеточек. — Я набрала довольно много, но пока не наблюдаю никаких подвижек. И так как я ещё новичок в этом деле, то хотела спросить у кого-нибудь более опытного: может, я что-то делаю не так? Может, нужно накопить на более дорогие работы? Или развесить их как-то по-другому?

— Ну что вы! — Моя собеседница всплеснула руками, и я невольно проследила взглядом за блеском её единственного, простенького с виду кольца. — Я всегда говорила, что жить надо так, как чувствуешь. Какой бы вопрос не вставал перед тобой — слушай только своё сердце! В коллекционировании портретов не может быть никаких правил. Если занимаешься этим с любовью, с душой — всегда добьёшься желаемого…

Я едва сдержала смешок, вспомнив, что так же меня обучали красть чужие кошельки. К любому делу, говорил благообразного вида старичок, один из старожилов Улья, нужно подходить с душой и любовью…

Хозяйка дома с удовольствием показала мне свою коллекцию. Вид каждого портрета на стене погружал её в воспоминания — неизменно счастливые и упоительные. Никаких женщин в розовом, нарисованных неумелым художником, здесь не было. Как ни странно, женских портретов я насчитала всего пять штук из нескольких десятков — и то вид натурщиц оставлял желать лучшего. За исключением маленькой девочки на качелях — но тут уж было сложно что-то испортить. Зато мужчины, взиравшие на меня со стен, все выглядели как на подбор: красивые, яркие, в дорогих одеждах…

Выбор портретов, возможно, заинтересовал бы меня в каких-то других обстоятельствах, но в тот момент мне было интересно, как бы побыстрее покинуть гостеприимный дом и отправиться дальше по списку.

К счастью, вскоре это всё-таки случилось. Но зря я, окрылённая первым успехом, думала, что все коллекционеры душ такие же открытые и доброжелательные, и так же готовы продемонстрировать свои сокровища первому встречному. В двух домах меня даже на порог не пустили, в одном настаивали на ответном визите — еле отбрыкалась, сочинив несуществующий дом на улице, название которой жителям приличных кварталов не могло сказать абсолютно ничего. Сегодня мне трюк удался, причём дважды, однако поиски не увенчались успехом: ничего, что напоминало бы портрет Тавекии, я не увидела.

Неудача, впрочем, не огорчила меня. Возможно, потому, что в глубине души я уже ощущала себя пассажиркой корабля, плывущего на поиски таинственного острова. У воображаемой меня была в руках тетрадка в кожаном переплёте, волосы мои развевал ветер, над головой вздымались белые паруса…

Осознав, что в моих мечтах нет даже намёка на Дольна, я почувствовала укол вины.

Всё-таки, как бы он себя ни вёл, он мне доверяет. Иначе не рассказал бы про тетрадь. И всё, что мы с ним делаем, мы делаем для нашего будущего.

Нужно всё-таки попробовать найти с ним общий язык.

Не знаю, сколько было времени, когда я подошла к скобяной лавке в «белом» районе, то есть в Будилках, но я не сомневалась, что не опоздала. Да и вряд ли пришла намного раньше: благодаря моим особым отношениям со временем, мне удавалась почти всегда оставаться пунктуальной, не прилагая для этого никаких усилий.

Дольн тоже не заставил себя ждать. Лёгким пружинистым шагом он подошёл к фонарю, под которым стояла я: элегантный, как и всегда, выглядящий чуть развязно из-за расстёгнутого сюртука.

— Хорошо, что ты уже пришла. Пойдём, здесь недалеко.

Мимо редких прохожих он провёл меня к рядам складов. Я шла, слегка поёживаясь: к вечеру стало ощутимо прохладнее, и сквозь надетую днём тонкую рубашку ощущался каждый порыв ветра. Небольшой платок, повязанный на шею, тоже никак не спасал положение: чай не шарф.

Эта часть района не была избалована фонарями; но кое-где они всё-таки встречались, да и к тому же луна в этот вечер светила необычайно ярко. Я не отказала себе в удовольствии задрать голову и полюбоваться на ночное светило. В городе я любила луну, даже такую, почти полную — здесь она казалась безобидной и как будто уменьшенной в размерах, в отличии от той, что мне доводилось видеть в лесу.

В глубине улицы виднелись люди, таскавшие какие-то коробки. Дольн, как заправский грабитель, так уверенно сделал вид, что он должен здесь находиться, как будто незнакомые грузчики пристально смотрели на него. Он уверенно подошёл к нужной двери и достал ключ. Скрежет в тяжёлом замке прозвучал слишком громко для затопленной тишиной улицы. Оглушительно скрипнула дверь.

— Прошу. — Судя по звуку голоса, Дольн улыбался.

Я без колебаний шагнула в темноту, пропахшую пылью и ещё чем-то незнакомым — наверное, красками. За мной скользнуло небольшое пятно света, и Дольн закрыл дверь.

Обернувшись, я увидела в его руках крошечный переносной фонарь. Такой запросто мог спрятаться в кармане сюртука… но как он умудрялся светить?

— Мне его подарил учитель магии, — ответил Дольн на вопрос, который, видимо, читался на моём лице.

Я изумилась ещё больше:

— У тебя был учитель магии?

Хотя, казалось бы, чему удивляться. Колдовать так или иначе пробовали все и хоть что-нибудь да умели. Обычно что-то совершенно бесполезное, например, вызывать лёгкий поток воздуха. Как я уже говорила, для более заметных достижений требовалось слишком много времени и терпения, а не каждый обладал таким богатством. Но под руководством действительно умеющего человека научиться магии куда проще… Сколько сюрпризов. Интересно, может, и Тарвета умеет колдовать? Надо бы спросить её, при случае.

— Да… — Фонарь аккуратно пристроился на полке высокого стеллажа, в нижней своей части заваленного тюбиками с краской, а в верхней — всем подряд. — Этот человек мог усиливать свойства некоторых предметов. Например, делать гирю настолько тяжёлой, что она могла проломила пол. Или вот солнечный камень… Один раз потрёшь, и камень потом может светить несколько часов без перерыва, причём гораздо ярче обычного.

— Чему же он научил тебя?

Дольн невесело хмыкнул:

— Ничему. Я оказался никудышным учеником. Разве что, видишь, чувствую предметы чуть лучше, чем прочие люди. Потому Сатар и взял меня к себе на работу. Наверное…

— И долго ты учился?

— Года полтора.

— Но это очень мало! — воскликнула я. — Тут любой бы показал себя никудышным учеником! Так что дело не в тебе: просто нужно больше времени…

— У меня не было этого времени, — отрезал Дольн, и я почувствовала, что он снова начинает раздражаться.

— Может, когда-нибудь снова появится, — примирительно произнесла я.

— Может быть. Так, хватит болтовни! Подержи-ка эту табуретку, пожалуйста.

Он поставил возле стеллажа заляпанную белыми пятнами табуретку. Я послушно присела на корточки и крепко ухватилась за тонкие металлические ножки.

— Вот ты, моя хорошая… — донеслось сверху.

Я вздрогнула, тут же ощутив, что краснею, а кожа на позвоночнике словно становится бархатной. И лишь мгновенье спустя осознала, что Дольн обращался не ко мне.

Вскоре он спрыгнул на пол, прижимая к себе какую-то статуэтку. Я поднялась.

— И что, это дорого стоит? — не поверила я, увидев грубо вытесанную из зеленоватого камня фигурку извивавшейся в танце девушки: закинутые над головой руки, круто изогнувшееся, словно переломанное, тело…

— Очень дорого. Моё чутьё меня ещё никогда не подводило. Это какой-то очень непростой камень, да и сама фигурка тоже. Не удивлюсь, если она стояла в одном из древних святилищ — ну знаешь, оставшихся с тех времён, когда люди поклонялись не Спасительному Свету, а духам природы. Я уверен, художник, работающий здесь, даже не знает о ней. Возможно, она принадлежала ещё прошлому владельцу склада…

— Покупателя придётся поискать… — задумчиво протянула я.

Дольн отмахнулся:

— Вокруг полно чудиков, коллекционирующих предметы культа. А если ещё раздобыть заключение ювелира, то заплатят прилично. Я, кстати, продал книжку, занесу тебе сегодня твою долю.

— Мне?! Я думала, деньги будут храниться у тебя…

— Ну зачем же класть все яйца в одну корзину! — Дольн улыбался, явно довольный собой. — Ты славно поработала, хоть и обвела меня вокруг пальца. Только давай договоримся, что тратить будем не больше десятой части выручки, хорошо?

— Тратить?.. — Я изумилась ещё больше. — Я думала, мы копим на корабль.

Дольн рассмеялся.

— Правильно думала. Но жить-то тоже на что-то надо! Расслабься, мы всё успеем. А ты заслужила то, чтобы немножко себя побаловать. Можешь себе какую-нибудь одежду купить, например.

— У меня есть одежда… — Я чувствовала себя всё более растерянной.

— Ну, ещё будет. Сошьёшь себе на заказ какое-нибудь платье. — Дольн сунул статуэтку в карман и оценивающе оглядел меня. Несмотря на тусклое освещение, увиденное его, похоже, удовлетворило. По крайней мере, улыбка стала шире. — Тебе пойдёт что-нибудь такое, зауженное здесь… — Его ладонь легла мне на талию. — И с юбкой попышнее… Но не слишком…

Ладонь сползла ниже, на бедро. Я стояла, боясь шелохнуться. Всё моё ощущение себя как будто сосредоточилось в том месте, где тепло его руки проникало сквозь тонкую ткань штанов.

Он сделал маленький шажок вперёд, и рука стала действовать ещё смелее, медленно передвинувшись назад. Пальцы сжались — сначала легонько, потом сильнее…

Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. В тех местах, где я выросла, на подобные вещи следовало отвечать пощёчиной и обкладывать того, кто распустил руки, отборнейшей бранью — чем звучнее, тем лучше. Но воспитанные женщины, одну из которых я успешно корчила из себя до настоящего момента, вряд ли вели себя так в подобных обстоятельствах. А как именно они себя вели — я понятия не имела.

— Не надо… — пролепетала я.

— Почему не надо? — Дольн откровенно веселился. — По-моему, тебе неплохо было бы сменить гардероб. — Пальцы другой его руки медленно заскользили по животу и выше, нащупывая под тканью рубашки рёбра. Замерли у груди, как бы в раздумьях. — Купить себе что-нибудь посовременнее. Или хотя бы снять этот дурацкий платок…

Когда ткань на моей шее пришла в движение, ужас захлестнул меня с головы до ног горячей волной, и дальше я уже не отвечала за себя. Вцепившись в узел так и не развязанного платка, как в самую большую в мире драгоценность, я рванулась, подобно дикому зверю, разве что не зарычала. Попятилась, не сводя взгляда с ошалевшего от такого сопротивления Дольна, потом распахнула дверь и выскочила в ночь.

Он догнал меня на следующий улице, и какое-то время мы быстро шагали вместе, не говоря ни слова.

— Вот уж не подумал бы, что ты такая недотрога, — сказал наконец Дольн, издав неловкий смешок.

Я продолжала молчать.

— Ну ладно, прости. Я перегнул палку.

— Всё в порядке, — быстро отозвалась я.

И тут же скривилась от фальши. Как что-то может быть в порядке? За одну минуту мне довелось пережить столько, что казалось, я вот-вот разорвусь на кусочки, и кусочки эти разметает по ночным улицам Трабастана… неплохая, кстати, судьба для такой, как я. Жаль, что моих способностей не хватит, чтобы выкинуть что-то подобное.

— Давай забудем то, что случилось, — предложил Дольн. — В конце концов, статуэтка у нас. Я бы не хотел терять такого партнёра, как ты, из-за своих шаловливых ручонок.

Снова смешок.

Я только и смогла, что неопределённо «угукнуть».

В «Находку» мы зашли по очереди. Вернее, сначала внутрь вбежала я и поспешила по лестнице наверх, не ответив на приветствие Тарветы. Мне хотелось добраться до чердака, запереть дверь и никогда никого не видеть.

Сколько прошло времени, пока я мерила шагами свою маленькую комнатку — понятия не имею. Мысли мои, которые поначалу метались в голове вспугнутой мошкарой, постепенно всё-таки выстроились в некоторое подобие порядка.

Дольн мне доверял, это я знала наверняка. И обделять его доверием в ответ было неправильно, учитывая, что доверие с его стороны — это большой шаг, на который он не для каждого расстарается.

Значит, пришло время всё рассказать.

Вполне возможно, моя история могла бы подождать до утра. Но я — я не могла. Знала, что не засну. И почему-то была уверена, что у Дольна тоже с этим будут проблемы.

Он открыл дверь на стук практически сразу, словно стоял рядом. Или, может, собирался уходить?

— Нужно поговорить, — сказала я без вступлений, уже позже сообразив, что воспитанные люди в подобных случаях извиняются за позднее вторжение.

Дольн молча посторонился, и я вошла в уже знакомую мне комнатку. Газовый рожок лил свет на бледные стены, разгоняя по углам темноту.

Мы сели на его кровать, и я, повернувшись, молча развязала платок.

— Что это? — спросил Дольн после небольшой паузы. — Шрам?

— Да. След от удавки. Знаешь, развалины в «буром»… в районе Горру? Раньше там стоял большой дом в несколько этажей. Многие его называли Ульем.

— Проходил мимо как-то раз, — осторожно ответил Дольн, глядя, как я снова торопливо завязываю платок.

Разумеется, подумала я, приличные люди редко появляются в тех краях. А если появляются, то не признаются.

— Я жила там когда-то. Вернее, жила я на улице, но меня часто пускали в Улей, как самую маленькую из беспризорников. Я часто ночевала у них на чердаке, особенно зимой. Если было место, конечно.

— А… если не было?

— Если не было, то под мостом, там не так сильно дует ветер, и можно развести огонь. А когда я только сбежала из приюта, то жила в фабричном квартале, на западной стороне города. Там иногда можно было устроиться поближе к какой-нибудь котельной…

Дольн медленно, понимающе кивнул.

— Продолжай, — сказал он.

И я продолжила. Сначала это было сложно — выталкивать из себя воспоминания, одно за другим. Но со временем они словно уплотнились, вытеснили маленькую комнату Дольна, охотно вобрав меня в себя. И тогда слова потекли сами.

Беда Улья была в том, что его считали оплотом преступности. Справедливости ради, надо сказать, что честных людей там действительно не водилось. Но преступник преступнику рознь. Я знала настоящих хулиганов из других кварталов: банда тех же «жёлтых», не задумываясь, пошла бы на убийство. В Улье никто не промышлял ничем подобным. Мелкие жулики, конокрады, несколько проституток, приходивших отсыпаться по утрам… Они жили вместе только потому, что вместе всегда надёжнее. Спокойнее. Там существовала так называемая «казна», куда складывался небольшой процент с заработка, каким бы он ни был, и это тоже делалось для всеобщего удобства. А ещё для защиты: если ты не забывал складывать в «казну» монетку-другую, то мог быть уверен, что никогда не останешься голодным, даже в самые тёмные времена. Потому что Улей всегда защитит тебя и накормит.

Мне, впрочем, рано было задумываться о таких вещах: ведь я ещё почти ничего не зарабатывала, только училась. К тому же официально не принадлежала к Улью, как и все, кого иногда пускали на чердак. Но нам позволяли там жить, а иногда и есть, потому что Улей населяли люди, по большей части, незлобные и понимающие.

Но слухи ходили всякие. И, конечно, градоправитель не хотел ни во что вникать и ни с чем разбираться. Вступая в должность, он громко заявлял, что в разы уменьшит преступность и число беспризорников в Трабастане. Наш город, хоть и не был столицей, являлся всё же довольно крупным и известным, в том числе за границей — в основном, благодаря своим фабрикам. Трабастанские украшения, а также одежда и обувь ценились во всём мире. Трабастан был частью процветающей Гальсарии — и в то же время её позором. Из-за таких, как я. Нечастые туристы, добиравшиеся до нас по морю или суше, жаловались, возвращаясь к себе на родину: «Ступить некуда от попрошаек! Ходить по улицам можно, только прижимая бумажник к груди, иначе сопрут! А ночью вообще нос на улицу боишься высунуть…». А должны были хвастаться многочисленными покупками и захлёбываться восторгами, как делали во многих других гальсарских городах.

Король Кальванд очень был недоволен Трабастаном. Не сомневаюсь, что обещания градоправителя были сделаны, в том числе, с тем расчётом, чтобы подлизаться к его величеству, не только к избирателям. Но, как бы там ни было, он очень рьяно взялся за их выполнение. Только вместо того, чтобы улучшить условия проживания людей или придумать новые рабочие места, он выбрал дорогу попроще.

Он решил ликвидировать «рассадник гадости», использовав для этого самые нечестные средства.

Впрочем, не один решил. Подобные вопросы обычно обсуждаются за Столом Бесед, и так было испокон веков во всех инстанциях Гальсарии, со времён какого-то там Эколфа, посадившего своих ближайших сподвижников за круглый стол, чтобы в действительно важных делах ничей ранг не имел значения. И у градоправителя Трабастана тоже, конечно, имеется свой Стол Бесед. Ведь всем известно, как он чтит традиции.

Люди, которые сидели за этим столом в тот день, когда решалась судьба Улья, наверняка ели пирожные и запивали их каким-нибудь малиновым взваром. И так, между делом, в тёплой и светлой комнате, на сытый желудок, власти города решили: уничтожить. Устроить кровавую расправу и не жалеть никого. Твердыня, которую знали в Трабастане как Улей, падёт, а вместе с тем притихнут и прочие. Убийств и грабежей станет меньше, беспризорники попрячутся в подвалы, и на какое-то время на город снизойдёт благоденствие.

— В тот вечер я спала, — рассказывала я Дольну. — Была осень: дождливая, холодная… Спать хотелось всё время.

— Сколько лет тебе было?

— Двенадцать. Я к тому времени перестала быть самой маленькой и приближалась к тем, кого в Улье называли «подросшими». «Подросшие» уже обладали кое-какими навыками, могли приносить пользу нашему небольшому сообществу, но за ними всё ещё присматривали, на всякий случай. Однако на чердаке тогда остался всего один мальчишка, помладше меня. Когда я проснулась, я его не увидела: наверное, его ещё раньше разбудил шум снизу… Честно говоря, не знаю, что с ним в итоге случилось. Парня постарше тоже не было, но я знала, что он вроде бы собирался дежурить, и как будто должен был появиться позже… Одним словом, я проснулась одна. Услышала крики, накинула куртку, на всякий случай, и осторожно спустилась посмотреть, что происходит. Когда я очутилась этажом ниже…

Тут у меня снова как будто пережало горло, и я замолчала. Дольн смотрел внимательно, чуть нахмурившись, не торопя меня и вроде бы даже не двигаясь.

…Я уже была приучена к осторожности. Мне казалось, я спускаюсь совершенно бесшумно. К следующему лестничному пролёту я передвигалась по самым тёмным участкам. Распахнутые двери комнат, откуда доносились жуткие звуки, грубый чужой смех и крики ужаса, не говорили ни о чём хорошем. Они говорили только о том, что здесь лучше не задерживаться…

— Я и не задерживалась. — Голос мой становился всё тише, и я видела, как Дольн чуть склонил голову набок, чтобы не упустить ни одного слова. — Я как-то сразу поняла, что должна покинуть Улей как можно быстрее. Но меня всё-таки заметили. Кто-то подкрался ко мне сзади и набросил удавку… Никогда не… В общем… Это было очень страшно.

Получилось довольно скомканно, но Дольн меня понял.

— Как ты спаслась? — спросил он.

— Меня спас один из «подросших». Он, наверное, прятался за одной из раскрытых дверей, и ждал момента, когда можно будет дать драпака. Я так и не спросила его… Он ударил того человека по голове и приказал мне бежать. И подтолкнул к лестнице. И я скатилась чуть ли ни кубарем до первого этажа, наплевав на все меры предосторожности. От ужаса я не могла думать. Пока бежала, я видела жуткие вещи… Я их тогда не осознавала, но глаза запоминали… До сих пор помню самые мельчайшие детали. И запах. И скользкий от крови пол. И какого-то человека, который тоже пытался меня схватить, но проще было схватить зайца. Я и правда будто превратилась в животное. У меня оставались только инстинкты. Вернее, один инстинкт: выжить. Я бежала, бежала, бежала… через последние кварталы, через поле за городом, прямо в лес… Уже начинало светать, и, наверное, только благодаря этому я не свернула себе шею. Не знаю, был ли ты когда-нибудь в Трабастанском лесу, но он очень быстро становится почти непроходимой чащей. Я выросла в городе и никогда не бывала в таких местах. Да если бы и бывала, вряд ли бы это как-то помогло… Прошло несколько часов, прежде чем меня — замерзающую в осеннем сыром лесу, голодную, с вывихнутой ногой — не нашла одна женщина. Она мне и помогла. Какое-то время я жила у неё, она многому меня научила. В том числе магии.

— И когда ты выучилась, то решила вернуться в Трабастан?

Я невольно усмехнулась. Можно подумать, меня кто-то спрашивал!

— Моя учительница исчезла. Просто ушла в один прекрасный день. Не знаю куда.

— Ты не пробовала её искать?

— Нет. Она сразу сказала, чтобы я даже и не пыталась.

Как я ни старалась произнести это с равнодушием, не смогла. Я знала, что Элихана, без преувеличений, спасла мне жизнь. И не только её. Она ничего не была мне должна. Но всё же её резкое исчезновение я по-прежнему воспринимала как предательство. Хотя давно ощущала, что что-то подобное назревает. Она всё чаще утыкалась в неизвестные мне свитки, что-то выискивала, высчитывала, бормотала себе под нос. Почти не глядя ела еду, которую я ей приносила. Иногда невзначай заводила разговоры о предназначении, об ощущении себя, о своём месте в скоплении обитаемых миров. Эти разговоры были исключительно монологами — наставница просто нуждалась в том, чтобы выговориться, моих откликов не предполагалось. За шесть лет я научилась чувствовать подобные вещи.

Однажды она накинула пальто, нахлобучила на голову широкополую шляпу и направилась к входной двери. Небрежно подхватила небольшую сумку, которая всегда валялась где-то рядом с обувью и которую мне запрещено было трогать. Посмотрела на меня огромными своими синими глазами, диковинными, дикими — как она вся.

«Спасибо, что развлекла меня, Шир. Теперь у нас разные дороги. Не вздумай меня искать, всё равно не найдёшь. Возвращайся в город, это будет лучшим вариантом для тебя. Не волнуйся о доме, он позаботится о себе сам. Прощай».

И ушла, не дожидаясь того момента, когда я буду способна сказать хоть слово.

Я плохо помнила, как выбиралась к городу. Я шла в Трабастан, как на эшафот. Пока я жила в лесу, то, бывало, подходила к окраинам, или же просто стояла на опушке, откуда город казался мне серым каменным чудовищем, таившим в себе смутную угрозу. Чёрный дым из фабричных труб над западной частью только усиливал это впечатление, и редкие вкрапления ярких красок не помогали унять смутную тревогу на душе. Элихана не запрещала мне никуда ходить — но я не могла заставить себя вернуться даже ненадолго.

Однако в тот день, когда я покинула лес, Трабастан принял меня, и как-то сразу же, с первого шага по его мостовым, я почувствовала, что дома. Снова дома. Районы, цветные прозвища которых словно насмехались над общей серостью, ложились мне под ноги старыми булыжниками и пробивавшейся между ними травой, изогнутыми спинами мостов, мелкими камешками редких скверов. И я узнавала каждый этот камешек и каждый мост — и они тоже узнавали меня. И на сердце становилось легче.

— Любимые улицы излечили меня от хандры. Как-то очень быстро, я сама не ожидала. И вместо потерянности пришло острое желание жить по-новому. Исполнять мечты…

— Ты поэтому украла шкатулку?

Вопрос Дольна не таил в себе ни насмешку, ни осуждение. Только спокойный интерес. Поэтому я тоже ответила спокойно:

— Нет, меня попросил об этом мой друг. Тот, который спас меня тогда. Я не могла ему отказать. А когда вернулась с пустыми руками, наша дружба закончилась. Он решил, что я слишком осторожничаю, или зазнаюсь… С тех пор я одна.

Я неловко усмехнулась: фраза прозвучала как-то беспомощно, и как будто я жалела сама себя.

На моё плечо легла тяжёлая тёплая ладонь.

— Ты не одна, — покачал головой Дольн. — Теперь ты не одна.

И выражение лица у него при этом было такое, какого я никогда прежде не видела. Он не притворялся, не ломал передо мной очередную комедию, пытаясь втереться в доверие, а потом использовать. Мой рассказ затронул в нём что-то живое, сидевшее так глубоко, что раньше оно было мне не видно — а теперь вдруг проступило сквозь привычную маску.

И я как-то сразу поверила, что действительно не одна.

И вдруг поцеловала его. Зачем-то.

Я пыталась что-то анализировать на следующее утро. Оно для меня началось очень рано, ещё, кажется, до рассвета. Хотя заснула я около двух часов ночи.

Странно, но особенно хорошо мне запомнилось то, как я шла по лестнице. Погружённый в темноту дом вслушивался в мои осторожные шаги, и не было в моей жизни пути дольше, чем этот. Я почему-то боялась, что из темноты на меня вдруг вынырнет диу Сатар или Тарвета. И спросит, что я делала у Дольна в такой поздний час.

Да. Из всех впечатлений о прошедшей ночи это было самым ярким: подъём по лестнице.

Разве так должно быть?

Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и прислушивалась к своему телу. Что-то в нём должно было измениться. И поначалу я даже это чувствовала. Но сейчас…

Вроде бы всё как обычно. Всё так, как будто я не сходила с ума несколько невозможных минут.

А ведь был, был момент, когда можно было всё остановить, пожелать спокойной ночи и уйти. Несомненно, наша жизнь всё равно не была бы прежней — но всё-таки не до такой степени.

Но я плюнула на этот момент, и Дольн, разумеется, тоже. И теперь…

«Теперь мы вместе». Так он мне сказал.

Ещё сказал: «Ты заслуживаешь куда лучшей жизни, чем была у тебя до сегодняшнего дня. И как можно скорее. Я сделаю всё, чтобы ты обрела эту жизнь».

Я хотела было возразить, что все заслуживают лучшей жизни; Элихана, например, не уставала мне это повторять, как и то, что только движение к лучшей жизни и имеет смысл. Иногда мне кажется, что именно поэтому она ушла.

Но вместо того, чтобы цитировать бывшую наставницу, я сказала: «Ты тоже заслуживаешь».

И Дольн улыбнулся. Словно именно таких слов и ждал от меня.

Иногда ему очень просто угодить.

На кухню я пришла раньше всех. С удовольствием помылась не остывшей с вечера водой, а вот причёсываться было лень. Ничего, всё равно пока никого нет, успею.

Была моя очередь готовить завтрак. Недолго думая, я пожарила нарезанные овощи сразу на двух сковородках, чтобы всем хватило, и вбила в каждую несколько яиц. Приоткрыла окошко, чтобы дым уходил прочь, к голубеющему небу. Втекавший в щёлочку воздух раннего утра холодил руки в подвёрнутых рукавах. Я долго терпела, пока к уютному шкварчанию еды не добавилось заунывное пение со стороны Скорбной улицы. Это пение, имитирующее звон медленных тяжёлых колоколов, когда-то служило знаком, что пора бежать к процессии, чтобы успеть собрать монетки. Сейчас же оно нагоняло странную, щемящую тоску, подозрительно похожую на дурное предчувствие. Я поёжилась и закрыла окно.

Первым на запахи прибежал, как ни странно, Дольн. Как будто ему тоже плохо спалось в эту ночь. Как всегда, с иголочки одетый, слишком торжественный для пока ещё чересчур блёклого, сонного дня.

— Доброе утро. Сегодня ты кашеваришь?

— Угу. Уже почти готово. Будешь?

— Да, давай. И сама тоже поешь, нас ждёт очень насыщенный день.

— Правда? — я обернулась к нему.

— Сатар хочет сегодня добить эти склады-мастерские. — Дольн опустился на стул, расстёгивая пиджак. Окно уже было несколько минут как закрыто, и кухня нагрелась от жара плиты. — Поэтому планировал начать пораньше. Кстати, мне нужно уйти часа в четыре, потому буду признателен, если ты меня сменишь.

Я поставила на стол две тарелки с дымящейся яичницей. Обыденность происходящего разговора угнетала.

Получается, ничего не изменилось не только для меня.

Ничего не изменилось вообще.

— Куда ты пойдёшь? — спросила я. Ответ не слишком был мне интересен, но необъяснимый страх перед неловким молчанием заставлял хоть как-то поддерживать разговор.

— Петушиные бои, — коротко ответил Дольн, отправляя в рот кусок яичницы.

Я уронила вилку.

— Что?! Ставки?!

Дольн недовольно смотрел на меня всё то время, пока жевал. А проглотив, заметил:

— Ты бы ещё громче вопила.

Я выдохнула, успокаиваясь, и понизила голос:

— Ты же завязал!

— Завязал, не завязал — тебе-то что? Между прочим, это для твоего же блага. Я же обещал… — Дольн сделал многозначительный жест, — ускорить процесс. Да не бойся, я буду осторожен. Главное — ставить только маленькие суммы. И уходить, когда понимаешь, что следующая ставка уведёт тебя в минус.

— Угу, — мрачно отозвалась я. — Легко сказать. Слышала я истории о тех, кто собирался вовремя уйти, но почему-то не получилось.

Брошенная вилка со звоном упала возле солонки. Вскочив, парень резко перегнулся через стол, так, что заострённый уголок полы его жилетки чуть было не уткнулся в яичницу — вовремя соскользнув с краешка.

— Я смотрю, ты понятия не имеешь, что такое поддержка, да? — зашипел на меня Дольн. Я сначала вздрогнула от испуга, а потом рассердилась. Вообще-то я была уверена, что перепады его настроения закончатся после минувшей ночи. Но нет, опять двадцать пять! — У вас, в вашей помойке, такое было не принято? Так вот, милая моя, что я тебе скажу. Если я что-то решил, я это делаю. И мне плевать, что ты об этом подумаешь. А твоя задача — не делиться своим бесценным опытом, а быть благодарной. Хотя бы попробовать научиться этому, ясно?

— А тебе, милый мой, — в тон отвечала я ему, так же вскакивая, — пора бы научиться делать разницу между реальной поддержкой и слепым одобрением твоих «гениальных» идей! У тебя уже были проблемы со ставками, и ты опять хочешь в это влезть, потому что якобы знаешь, что нужно делать! Так вот, в том подвале, когда запахнет петушиной кровью, тебе будет плевать на собственные знания. И ты проиграешься в пух и прах, помяни моё слово!

— Вот посмотрю я на тебя, когда приду сегодня вечером с сотней свернов в каждом кармане!

— С дырками в карманах ты придёшь! И будешь рассказывать, как из них монетки вывалились!

— По-твоему, я лжец?

— По-моему, ты законченный идиот!

Мне показалось, он меня сейчас ударит. У него даже руки сжались в кулаки. Вообще-то я бы не удивилась, потому что была уверена, что со своими женщинами так поступают все мужчины. Даже Рестину её муж периодически поколачивал, и все вокруг были уверены, что он имеет на это право, потому что она принадлежит ему. А я теперь вроде как принадлежала Дольну.

Но пальцы медленно разжались, и бить меня никто не стал. Вместо этого Дольн улыбнулся. Но так, что лучше бы ударил, честное слово.

Не переставая улыбаться, он медленно обошёл стол. Когда Дольн остановился, я могла чувствовать его дыхание у себя на виске. От его близости у меня внутри словно образовался маленький водоворот.

— Ах, ты маленькая грязная стерва, — ласково прошептал Дольн мне в самое ухо. Я тоже невольно улыбнулась. Мне показалось, он пытается свести всё к шутке, к дразнилке. — Думаешь, тебе теперь всё можно? Думаешь, я теперь буду плясать под твою дудку и делать то, что ты мне говоришь?

— Может, я просто беспокоюсь за тебя? — отозвалась я, тоже шёпотом.

— Оставь эти сказки. — Я почувствовала, что он снова начинает раздражаться, и мне вдруг пришло в голову, что о нём давно никто не беспокоился. — У нас с тобой был уговор: я ищу деньги, а ты помогаешь мне по мере сил.

Я хотела сказать, что уговор был вовсе не такой, но Дольн вдруг так крепко схватил меня пониже спины, что я задохнулась, и слова застряли в горле.

— Так ты придёшь сегодня в Будилки в четыре часа?

— Если уж мы команда, так и давай все решения принимать вместе, — прошипела я в ответ.

Пальцы сжались крепче, и я тихо ойкнула.

— Так ты придёшь?.. Доброе утро, Тарвета!

Стиснув зубы, я опустила голову, позволяя волосам упасть на лицо. Мы стояли так, что Тарвета ничего бы не увидела, если бы не обошла нас, и я это прекрасно понимала, но всё равно начала заливаться краской. Я почти не слышала, что щебечет секретарша: в ушах шумела кровь. Давно я не чувствовала себя настолько унизительно.

— Приду, — процедила я сквозь зубы, когда дверь ванной закрылась.

— Вот и умница. — Он разжал ладонь и легонько меня шлёпнул напоследок. — А когда я вернусь с выигрышем, я загляну к тебе. За поздравлениями. Так что не закрывай дверь на ночь.

Он спокойно принялся поедать подостывшую яичницу. Я же поняла, что мне кусок в горло уже не полезет. Мне хотелось то ли разреветься, то ли накинуться на Дольна с кулаками. Но я знала, что не должна этого делать. Как и не должна закрывать дверь перед сном. Рано или поздно каждая приходит к таким изменениям в своей жизни, и я их ускорила сама, когда поцеловала его накануне. Теперь нужно смириться и играть по правилам.

Мне захотелось глотнуть свежего воздуха.

Я вышла из кухни и, ускорив шаг, направилась к двери. Быстрей, быстрей… куда я торопилась? Я об этом не думала. Мне просто необходимо было оказаться как можно дальше от человека, который доедал яичницу.

Так я и выскочила на улицу, в чём была: в домашнем платье, в мягких тряпичных туфлях. И почти сразу врезалась в молодого человека, стоявшего в двух шагах от нашей двери. Вернее, врезалась бы, если бы меня вовремя не удержали за плечи, вынуждая остановиться.

Незнакомец опустил руки.

— Простите, дия.

— Это вы простите. Я вас не видела.

Вежливым тоном ответить не получилось. Потому что больше всего мне хотелось ядовито поинтересоваться, удобно ли стоять вот так истуканом посередь дороги. Полагаю, это неплохо должно было читаться в хмуром выражении моей физиономии и взгляде исподлобья. Но, наверное, чтение чужих физиономий не было сильной стороной типа, в которого я врезалась. Он не смутился и не сделал ни единой попытки отойти. Вместо этого спросил:

— Я могу вам чем-то помочь?

Вопрос привёл меня в нешуточное замешательство. Я вздрогнула и посмотрела на незнакомца куда внимательнее.

Он был выше меня и даже, пожалуй, выше Сатара. Прямые отросшие волосы — тёмно-каштановые, почти чёрные; вытянутое скуластое лицо с большими карими глазами, прямо и чуть мрачновато глядевшими на меня из-под густых бровей. Нос какой-то кривой. От серого сюртука чуть уловимо пахло чем-то горьковатым, но скорее приятным, чем нет. Хотя в целом парень произвёл на меня отталкивающее и даже немного пугающее впечатление. Если про Дольна я когда-то подумала, что он неплохо бы смотрелся в моей воображаемой гостиной, то этого страховидлу не стоило бы даже пускать на порог: он бы разбил своим внешним видом всю гармонию моего прекрасного дома. Впрочем, дело было не только в том, что незнакомец показался мне некрасивым: из глубины памяти при взгляде на него как будто толкнулось какое-то воспоминание, словно бы я встречала уже этого человека когда-то, и встреча была неприятной. Но где? Когда?

Хмурый тип ждал ответа, и я торопливо покачала головой.

— Вы здесь живёте? — спросил он. — Я хотел бы встретиться с диу Сатаром, но не был уверен, что агентство уже открыто.

— Я его сегодня ещё не видела, но думаю, что диу Сатар скоро подойдёт. Проходите внутрь, вас проводят.

Молодой человек коротко кивнул в знак благодарности, но не спешил подходить к двери. Вместо этого чуть наклонил голову, продолжая всё так же внимательно меня разглядывать.

— У вас точно всё в порядке?

— Всё хорошо, — выпалила я и поспешила прочь по улице.

Куда угодно. Главное, подальше.

Я злилась. Я не верила в людей, которые готовы помогать просто так. Сатар сдал бы меня полиции, если бы я не согласилась работать на него. Развеж спас мне жизнь — и при первой же возможности втравил в кражу, которая вполне могла привести меня в тюрьму. Дольн… Про Дольна всё стало ясно после истории с книгой. Он получил в руки короткий поводок, на конце которого болтаюсь я. И несмотря на то, что мы работаем вместе, чтобы исполнить нашу мечту, этот поводок никуда не денется.

А вчера я дала понять, что согласна на такое положение вещей.

Я быстро шагала вперёд по улице, чувствуя каждый камешек сквозь тонкую подошву домашних туфель. Как ни странно, эти не слишком приятные ощущения помогли мне справиться с собой, и злость начала потихоньку угасать. Вскоре я пришла к выводу, что, во-первых, сама виновата, а во-вторых, бывают ситуации куда худшие. Дольн симпатичный, образованный и ни разу меня не ударил до сих пор. А то, что мне не хочется его видеть какое-то время, так это нормально, к вечеру, наверное, отпустит. По поводу ставок — он, может, и правда знает, что делает; вроде бы не из тех людей, которые по нескольку раз наступают на одни и те же грабли. Значит, должен выиграть хотя бы чуть-чуть.

И значит, я сегодня в четыре часа подменю его в Будилках. Потому что так должно быть.

Возле умирающего дерева я остановилась и обернулась.

Перед «Находкой» уже никого не было. Стало быть, хмурый посетитель в сюртуке вошёл внутрь.

Конечно, мне нужно было возвращаться в дом, а потом и к работе. Список коллекционеров душ ещё не был пройден до конца, а мне бы хотелось до четырёх часов покончить с ним. Чутьё мне уже начинало подсказывать, что искомый портрет я таким образом не найду, но бросать чем-то до сих пор привлекавшую меня версию не хотелось. Да, наверное, и не полагалось.

Но, во-первых, Дольн ещё не выходил, а у меня по-прежнему не было желания его видеть. А во-вторых, когда я, прохаживаясь по улице, миновала узенькую щель между «Находкой» и соседним домом, то услышала голос Сатара. Окно его кабинета было открыто. Кабинета, в котором сейчас наверняка сидел тот самый посетитель.

Воровато оглянувшись, я боком протиснулась между домами. Чем дальше я пробиралась, тем большей дурой себя чувствовала. Голые щиколотки колола подросшая крапива, в лицо с воинственным писком лезли разжиревшие во влажной тени комары. Но любопытство — страшная, непобедимая сила. Непобедимая мной, по крайней мере.

— Она уже приходила к вам? — Возбуждение, с которым говорил гость Сатара, плохо вязалось с обликом того человека, который несколько минут назад предлагал мне помощь. Я бы вообще решила, что это не он, но голос так отчётливо отпечатался в памяти, что сомнений быть не могло. — Не слушайте этот бред, Копьё ей нужно для того, чтобы выгодно его продать! И вообще, если уж на то пошло, у меня куда больше прав на него.

— Никто не вправе владеть Копьём, — спокойно повторил Сатар слова, которые я уже слышала от него, когда «Находку» посетила та скандальная женщина.

— Я говорю не о праве владеть, а о праве использовать. О праве, которое я унаследовал от своего пра-пра-прадеда. Вот подлинное разрешение, подписанное королём Когеем Четвёртым.

В их разговоре возникла пауза. Я затаила дыхание, хотя вряд ли бы кто его услышал с улицы.

— Тогда наследник, к сожалению, не вы, а ваш отец, — сказал наконец Сатар. — Почему он сам не пришёл?

— Ему это неинтересно.

— Никто не может взять в руки Злое Копьё, — размеренно проговорил диу Сатар. — По преданиям, оно находится на Теневой Поляне, а вещи там приобретают свойства, с которыми не в силах совладать ни один человек…

— «…Кроме того, кто продвинулся по пути магического искусства дальше большинства великих учёных мужей», — оттарабанил посетитель, как по писаному. — Я в курсе.

— Вы цитируете очень редкие книги, — заметил Сатар.

— В родовом поместье моего отчима богатейшая библиотека. И у меня было достаточно времени, чтобы ознакомиться с некоторой её частью. Я очень не уверен, что Копьё находится на Теневой Поляне, слишком много о нём говорят в последнее время. Вернее, оно само говорит — голосами других людей, как любая могущественная вещь. Вам ли не знать о том, что такое возможно.

— Всё возможно, — сказал Сатар.

Его собеседник рассердился:

— Не опускайтесь до того, чтобы изъясняться банальностями!

— На банальностях держится мировой порядок, диу Роквис.

— Ещё одна прописная истина! Ну хорошо, допустим. — Диу Роквис, в отличие от моего начальника, неоднократно позволял себе повышать тон — но на удивление быстро остывал. — Давайте ближе к делу. Найдите для меня Копьё. Укажите место. Остальное — не ваша забота.

— Вы всё-таки думаете, что вам удастся воспользоваться им?

Пожалуй, впервые за всё моё недолгое общение с Сатаром мне удалось услышать в его голосе такую заинтересованность. Хотя раньше я была бы уверена, что после слов «остальное — не ваша забота» он не станет допытываться.

— Вы же сами сказали: всё возможно! — ядовито отозвался на вопрос диу Роквис.

— И повторю: всё возможно. Но не для каждого человека. Далеко не для каждого.

— По-вашему, — уже спокойнее сказал Роквис, — только какой-нибудь Мастер Магии смог бы воспользоваться Копьём?

— Мастер Магии смог бы, — согласился Сатар. — Но я бы не утверждал так категорично, что Мастера Магии — люди.

Я сперва чуть было не фыркнула на это заявление, вспомнив Элихану, которая, конечно, была очень могущественным человеком — но всё же человеком, со своими воспоминаниями, перепадами настроения и неистребимой неспособностью не замечать бардак. Однако меня тут же кольнуло какое-то противоречие: некая не оформившаяся до конца мысль встрепенулась на задворках сознания, давая о себе знать. Но обдумывать её времени не было.

Собеседник диу Сатара удивился не меньше моего. И попытался скрыть это удивление за насмешкой:

— Вот как? — весело спросил он. — А кто же они? Чудовища, выбравшиеся из Разлома на Эсве? Так ведь когда Мастера родились, ещё и Разлома-то не было, диу Сатар!

Хм. Впервые слышала, чтобы о Разломе говорили не как об очередной страшилке, а так, будто он в самом деле существует.

— Вот именно, — подтвердил Сатар. — Когда родились — не было… Впрочем, это тема для долгих размышлений. Но вы сами не чужды магии и знаете, сколько в ней опасностей и соблазнов. Главный из которых — преодоление даже самых непреодолимых границ. Как вы думаете: тот, кто преодолел непреодолимое — способен вернуться?

— Если захочет — почему нет? — тут же отозвался диу Роквис.

— А если по ту сторону границы желание покажется ему слишком мелким?

От интонации Сатара меня пробрала дрожь. Очень он как-то веско это произнёс.

Однако гость оказался менее впечатлительным, чем я, и досадливо рыкнул.

— Честно говоря, мне надоели ваши пустые философствования, — сказал он. — Вы будете заниматься моим делом, или мне искать другого исполнителя?

Мне показалось, что Сатар усмехнулся.

— Я же уже сказал, что не смогу заняться вашим делом.

— Жаль. Я был о вас лучшего мнения. Прощайте, диу Сатар.

Хлопнула дверь.

Покидать наблюдательный пост было пока рано: я бы наверняка слишком громко шелестела травой, а у выхода из проёма между домами наткнулась бы на этого Роквиса. Так что я по-прежнему старалась как можно тише дышать и отгонять, а не убивать комаров, когда вдруг услышала, как Сатар сказал в пустоту кабинета:

— «Прощайте» — это слишком самонадеянно, молодой человек…

Потом, к моему облегчению, он тоже вышел за дверь.

С диу Сатаром я в то утро так и не встретилась. Не знаю, куда он делся — возможно, отправился в свою комнату. Дольн тоже ушёл с кухни, и я побыстрее, пока они не отправились в Будилки, переоделась у себя, причесалась, наконец, и вышла.

Злое Копьё, Злое Копьё… Даже я уже слышу о нём второй раз, хотя Элихана никогда раньше не упоминала об этом артефакте. Мне бы, может, и плевать бы было на эту штуку, но подслушанный разговор подогрел моё любопытство. Надо бы вызнать у Сатара подробности…

Шагая по Скорбной улице, я развернула уже изрядно поистрепавшийся список и остановилась, как вкопанная. Я эту бумажку с именами и адресами сначала проглядела вскользь, вчитываясь уже тогда, когда дело доходило непосредственно до того коллекционера душ, к которому я должна была направляться. Но сейчас мой взгляд упал на предпоследнее имя в списке, и мне стало не по себе.

Клевдир. Немногие знали этого человека под его настоящим именем, но мне врезалась в память фраза, сказанная однажды Сатаром: «Отмечу, что диу Аптекарь, он же диу Клевдир, — человек весьма здравомыслящий». Я бы, конечно, в жизни не вспомнила, как зовут Аптекаря, но сейчас, увидев имя на листке бумаги, выведенное ровным почерком Яры, тут же поняла: это оно и есть.

Конечно, имена иногда повторяются, и обнаружить гальсарца, которого зовут так же, как тебя, теоретически возможно. Но, как правило, имена составляют из двух или трёх слов того языка, на котором говорили все люди, когда земля была ещё едина и не распалась на страны. И очень сложно представить, что чьи-то ещё родители, кроме твоих, использовали те же слова и поставили их в том же порядке. Шансы на такое стечение обстоятельств повышает то, что некоторые называют детей в честь каких-нибудь деятелей или знакомых, не заморачиваясь с пониманием смысла, да ещё факт, что древних слов в человеческой памяти сохранилось не так уж много. Я видела список: тоненькую такую книжечку, которую специально для меня где-то раздобыла Элихана. Я ей говорила, что значение моего имени не так уж меня интересует, наверняка в приюте выбрали первое попавшееся. Однако наставница была непреклонна: дескать, с изучения собственного имени начинается путь к себе, а без этого в настоящей магии делать нечего.

Тогда мы узнали, что «вей» — это «поток», а «шир» — природа. «Поток природы», «природный поток»… Элихана тогда призадумалась, а я сразу рукой махнула. Видно же, что чушь какая-то. Не назвали Ширвеей, и на том спасибо.

Кстати, «вея»… Возможно, в имени сестрицы Дольна тоже скрывается какой-нибудь «поток». Надо бы поинтересоваться на досуге, что такое «яр». А имя самого Дольна, скорее всего, вообще из одного слова состоит. Так тоже бывает.

В общем, надеяться на то, что Ярвея написала мне про какого-то другого Клевдира, не про Аптекаря, не стоило. А соваться к этому типу, не заручившись поддержкой Сатара, вернее, «не согласовав» с ним свои действия, я не хотела. Наверное, поумнела всё-таки за последние несколько дней. Так что я мысленно переставила диу Клевдира в конец списка. Перед ним встал человек с длинным именем Вагрисар. Потому что он жил в моём любимом Лаикки, а такое путешествие стоило оставить на сладкое. К тому же Аптекарь тоже обитал именно там.

А сейчас я направлялась в «синий» район, где находилось множество правительственных зданий, и который я — в том числе, по этой причине — недолюбливала.

Путь туда, впрочем, доставил мне немало удовольствия. Погода была — просто благодать, гуляй не хочу. Солнце светило изо всех сил, и многие трабастанцы сменили плотные кепки на лёгкие шляпы или шляпки, а то и вовсе ходили по улице без головных уборов. Когда мне было лет пять, подобное могли позволить себе только самые низшие слои общества, а теперь и вполне приличным людям не зазорно было пройтись с непокрытой головой. Но таких всё-таки было не очень много: не так уж приятно, когда макушку печёт. Очень интересно, кстати, было разглядывать женские шляпки, которые, в отличие от мужских, отличались яркими цветами и замысловатостью пошива. В качестве украшений можно было увидеть и искусственные цветы, и птичьи перья! Подумать только, до чего фантазия у шляпников дошла… Впрочем, наверное, это новые веяния из столицы. Рустей диктовал моду, причём не одной Гальсарии, но и соседним странам. И, надо сказать, не только в одежде — но также в кухне и в культуре, насколько я могла судить. Да что там, даже политика нашего короля была примером для многих. Считалось, что страна процветает, что в ней повсюду царит порядок… не все, правда знали, какой ценой этой порядок иногда обходится.

Ну да не будем о грустном.

Солнце отражалось в окнах, свежевымытых, как всегда в это время года, по стенам то тут, то там струился плющ или же девичий виноград — они, как и прочие ползучие растения, всегда неизменно пробивались сквозь каменные мостовые, словно специально, чтобы добавить красок хмурым трабастанским домам.

А вот и Главный Храм на Площади Света, который каждую четверть неизменно посещает градоправитель со своей женой и двумя детьми в белых воротничках. Самое, наверное, яркое здание в нашем городе, как и положено храму: красные стены и мозаика под барабаном невысокого золочённого купола… Вот Лисий переулок, где друг за другом целых пять галерей на уровне второго этажа, и все так же оплетены зелёным… Вот на углу нищий с обманчиво-отстранённым выражением лица. Он, как и положено сторожу границы района, следит за чужаками. Но не за такими как я. Уже нет.

Вот площадь Городского Совета с одноимённым зданием — серым и безликим, как и большинство людей, которые в нём заседают. И которые собираются за тем самым Столом Бесед. Да-да, это здесь… Посреди площади — башня с часами, тоже серая и страшная. Из уроков Элиханы я помнила, что на месте башни некогда стоял монумент в честь героев какой-то войны. Но что за война, моя наставница и сама не знала.

За углом потянуло знакомым запахом из булочной диу Буркада — единственного места, из-за которого я когда-то была готова лишний раз прийти в «синий» район. Нигде, нигде больше в городе не делали таких вкуснейших рогаликов! С поджаристой корочкой, посыпанных сахарной пудрой и орешками… Если у меня когда-нибудь будет свой дом, там будет пахнуть именно так! И такие же рогалики будут лежать в плетёном блюде на подоконнике…

Расплывшись в предвкушающей улыбке, я подошла к окошку, где, как обычно, сидела хмурая жена диу Буркада, и впервые в жизни купила рогалик. Как честный, платёжеспособный человек.

Но сразу есть не стала — отложила на потом, до тех пор, пока не покончу хотя бы с одним делом на сегодня. Бумажный свёрток с рогаликом прекрасно поместился в мою сумку.

Искомый дом находился в двух кварталах от площади. Длинный, из светлого камня, он предназначался для нескольких семей. У нужной мне двери на самодельной лавочке сидел пожилой человек в кепке и курил папиросу. За последнее время я успела отвыкнуть от запаха табака, и теперь невольно морщилась, встречая на улице курильщика. Не удержалась и сейчас. Однако человек не заметил не только моей гримасы, но кажется, даже меня самой.

— Добрый день, — поздоровалась я. — Вы диу Лоррин?

Курильщик поднял на меня выцветшие глаза под набрякшими веками.

— Добрый день. Да, это я… Вы знали моего сына?

Я нахмурилась и покачала головой. Один только звук его голоса сделал невыполнимым моё намерение рассказать байку о начинающей коллекционерке душ.

— Так я и думал. — Мужчина затушил сигарету о край лавки. — Зря только сижу здесь с самого утра. Знал же, что у него не было друзей.

— Давайте я посижу с вами.

Не дожидаясь ответа, я опустилась на лавку рядом с диу Лоррином.

— Вы ведь, наверное, пришли ко мне по какому-то делу? — спросил он без особого интереса.

— Я работаю в агентстве по розыску пропавших вещей, — сказала я. Казалось бы, в среде, где я выросла, жизнь человеческая — как чужая, так и своя — не должна была дорого стоить. И всё же, меня приучили с уважением относиться к смерти и к тому горю, которое она вызывает у близких. А когда уважают, тогда не лгут. — И я действительно пришла к вам по делу. Но оно может подождать.

Диу Лоррин вздрогнул и повернулся ко мне. В его взгляде мелькнул испуг.

— Гальт что-то украл?

— Нет-нет, — поспешила успокоить я старика, догадавшись, что речь идёт о его сыне. — Я пришла, в некотором роде, за консультацией. Мы сейчас общаемся со всеми людьми, которые коллекционируют портреты. И кое-кто посоветовал обратиться к вам.

Лоррин вздохнул и снова уставился перед собой.

— Я уже давно ничего не коллекционирую. Когда-то я работал в банке и хотел занять более высокое место. И… не то чтобы я верил, будто взгляды с портретов помогут мне в этом. Но сама идея мне нравилась, и когда появлялись лишние деньги, я покупал картину… Сейчас-то я уже на пенсии. Ушёл с той же позиции, на которой проработал последние двадцать пять лет. — Он негромко и печально усмехнулся. — Но если хотите что-то спросить, то спрашивайте, конечно.

— Думаю, в этом нет необходимости… Послушайте, я… у меня есть с собой рогалик.

Диу Лоррин кивнул.

— Пойдёмте в дом тогда.

Я никогда не видела погребального зеркала — таким, каким оно бывает у обычных людей. Если в Улье кто-то умирал, то вещь покойника клали рядом с совсем маленьким зеркальцем или даже осколком — смотря, что удавалось найти. Почему у кого-то однажды мир духов стал ассоциироваться с зеркалом, я не знаю; но идеи бывают живее своих создателей, и порой ощущение, будто из отражения на меня смотрят, ловлю даже я.

Впрочем, я и представить себе не могла, насколько обряд прощания, к которому я привыкла, отличается от того, что может себе позволить человек хотя бы со средним достатком. Зеркало на подставке было совсем небольшим; оно стояло на столике возле окна, на месте, куда часто падает свет, как и было положено. Но возле зеркала, помимо блюда для хлебных подношений — тех, которые несколько дней спустя скормят птицам — находились вещи. Не одна вещь, понимаете? Их было несколько.

Я увидела клетчатую кепку, возле неё — нож с удобной на вид металлической рукоятью, небольшой портсигар и простую оловянную ложку, книжку в мягкой обложке, на которой было написано «Сказки», и непонятного назначения стеклянный шарик, пронзённый солнечным лучом. Книжку, конечно, положил сюда диу Лоррин: не смог отказать себе в такой малости, хотя и понимал, что сам владелец позабыл об этой книжке много лет назад, даже Сатар, наверное, не уловил бы их связи. Но если бы её здесь не было…

Странное чувство охватило меня у этого столика. Я смотрела на аккуратно расставленные возле зеркала предметы и мне казалось, будто вот-вот я увижу лицо того, кому они принадлежали. Будто черты неизвестного, никогда прежде не встречавшегося мне мужчины непостижимым образом нарисуются, сложатся из ножа, кепки и шарика.

Будто человек после смерти распадается на вещи, которые, при желании и умении, можно снова сложить в…

Я помотала головой. Что за наваждение?

Вещи — это пыль. Мне ли не знать об этом? Мне, которой никогда ничего не принадлежало?

Попытка образумить саму себя провалилась с треском. Потому что в этот самый момент мне вдруг пришло в голову, что если я вдруг умру прямо сейчас — то возле моего погребального зеркала положить будет нечего. Это мысль отчего-то дико напугала меня; я вцепилась в край столика, чтобы ощутить хоть какую-то опору в этом мире, чтобы коснуться хоть чего-то материального прямо сейчас — и чтобы это материальное коснулось меня.

Голос диу Лоррина доносился до меня как сквозь подушку.

— Я положил на блюдо его любимый хлеб с тмином… Я сам всегда терпеть не мог тмин. А Гальт любил.

Гальт…

Я снова обвела взглядом вещи у зеркала.

Произнесённое имя сделало их ещё более живыми. Я уже почти видела лицо Гальта, чувствовала его, как будто он был моим старым знакомым. Как будто я его знала.

Головоломка стала казаться совсем простой. Особенно для того, кто умеет повелевать такой штукой, как время. Не всегда, ненадолго, но всё же.

Это тоже сложно. Но это — точка на том же самом пути…

Собери из вещей человека…

Собери из вещей…

Внутренний зов становился нестерпимым. Мне почудился запах, травянисто-земляной и чуть-чуть влажный, какой часто можно уловить в лесу. Для меня это был запах свободы. Времени, где не существовало никаких условностей, никаких правил. Лучший, приятнейший из запахов…

Мне хотелось во что бы то ни стало пересечь эту границу. Самую таинственную из границ. И ведь где-то в глубине души я чувствовала: могу… Да даже если не могла! Вопрос был вовсе не в умении. Вопрос был в том, осмелюсь или нет…

— Нож, конечно, выглядит устрашающе, но вы не обращайте внимания, Гальт никогда не использовал его против людей. Носил просто так. Да и город у нас всё-таки неспокойный… Или вот, например, он любил очищать яблоки от шкурок — одной такой длинной лентой, знаете… Всегда радовался, как ребёнок, если удавалось очистить яблоко за один раз…

Здесь, возле вещей мёртвого сына, этот человек словно оттаял внутри. В его голосе появились просительные и даже как будто виноватые нотки. Ему очень, очень хотелось, чтобы незваная гостья ни за что, никогда не подумала бы ничего плохого о его мальчике.

И я услышала это. И дрогнула. И усилием воли уняла проснувшийся во мне внутренний голос, такой похожий на голос моей пропавшей наставницы. Призрак решённой головоломки растаял, как льдинка в тёплой ладони.

Я достала рогалик и положила его на блюдо. Отошла на несколько шагов назад, комкая бумагу, в которую он был завёрнут. Впервые оглядела комнату, её стены, увешанные нарисованными лицами неизвестных людей. Они не смотрели на человека, которого не смогли сделать ни богаче, ни счастливее. Они, как мне теперь казалось, смотрели туда же, куда только что чуть было не заглянула я.

— Пойдёмте, сядем за стол. Я приготовил лепёшки и морс…

И я направилась вслед за диу Лоррином к круглому непокрытому столу, на котором стояли поминальные угощения. И села, и пригубила морс. И стала слушать, как разговорившийся диу Лоррин рассказывает о своём погибшем сыне, работавшем посыльном у одного очень уважаемого в городе человека. Этот человек держит аптеку в Лаикки, на Колёсной улице, знаю ли я такую?..

А я, конечно, прекрасно знала, где живёт и работает уважаемый человек, он же диу Клевдир, он же Аптекарь, известный тем, что не прощает ошибок никому, в том числе своим людям.

И ещё я знала, что Гальт был хладнокровным убийцей.

Но пила морс и слушала.

Потому что всё это, в конце концов, не имело большого значения.

Я спешила к «Находке», хотя, по-хорошему, следовало уже двигаться в сторону Будилок. Слишком долго я просидела у несчастного диу Лоррина.

Но мне почему-то было очень важно попасть в кабинет Сатара и забрать свой гребень.

В конце концов, это мой гребень. Пожалуй, это единственная вещь, в которой можно было бы почувствовать меня. Кроме разве что кепки… Но кепку я забрала из дома Элиханы, и меня не покидало ощущение, что раньше она принадлежала человеку, который прожил в ней долгую жизнь — куда более долгую, чем я. И, может быть, даже в ней умер. В общем, отпечаток кого-то другого пересиливал мой.

А с гребнем такого не было — до меня он был свеженький и вроде бы ничейный, никому по-настоящему не принадлежал. Хотя и нашла я его у той же Элиханы.

Тарвета разговаривала с посетителем, и я тихонько проскользнула мимо них к кабинету — к счастью, не запертому. Закрыла за собой дверь и…

Да. Теперь я совершенно чётко видела то, что в прошлый раз сочла игрой воображения: в расстановке вещей на столе Сатара прослеживалась какая-то система. Удивительно, что прежде я не замечала её. Если вы когда-нибудь смотрели на реку с моста в том месте, где борются несколько течений, то можете представить себе рисунок движения воды. Что-то похожее было и здесь. Более того, приследовало странное ощущение, будто эти волнующиеся, извивающиеся линии из предметов тоже находятся в движении. Как и вода. И это движение завораживает, затягивает…

У меня закружилась голова, и я попятилась от стола прочь. Мне вдруг сделалось страшно.

Что-то происходило со мной сегодня. И не у кого было спросить, что именно. Разве что у Сатара…

Который ждал меня в Будилках.

Я поспешила прочь из кабинета.

Гребень совершенно вылетел у меня из головы, и я о нём вспомнила только когда уже прошла половину пути. Вспомнила, впрочем, довольно отстранённо. Новое охватившее меня смятение было помощнее предыдущего.

Тень с ним, с гребнем. Хотя, раз уж мне всё равно предстоит откровенный разговор с Сатаром, то можно заодно и про гребень спросить. Вряд ли он наотрез откажется вернуть мне мою же вещь, которую зачем-то взял без спроса.

А если вдруг и откажется… Что ж, значит, я на какое-то время так и буду оставаться человеком, у которого нет связи ни с какими с вещами.

Но с чего я вдруг взяла, что это так важно? Откуда мне пришла в голову эта мысль, будто мы распадаемся на вещи?

И будто из вещей нас можно собрать обратно.

У меня есть куда более прочная связь: с человеком. Разве она не крепче? Не важнее?

Пускай Дольн неидеальный — но он мой. Во мне ведь тоже полно того, что его бесит, что любого могло бы взбесить; но факт, что мы нашли друг друга и держимся друг за друга, пересиливает всё.

Чем больше подобных мыслей роилось в моей голове, тем больше я проникалась к Дольну неким особенным чувством, которое я прежде никогда не испытывала.

В тех немногих книжках, которые мне довелось прочитать, любовь непременно сравнивали с чем-то тёплым, а то и горячим. С зажигающимся и вспыхивающим. А то, что зарождалось во мне, больше походило на туман, который медленно поднимается над травами в лесной ложбинке ранним-ранним утром. Что-то неуловимое, но определённо зябкое; непроглядное и лёгкое…

Не знаю, с чего мне подумалось, что это она, та самая любовь, и есть. Но подумалось.

А потом я столкнулась с Сатаром, не дойдя одного квартала до складов в Будилках, и его встречный взгляд выбил из моей головы всякое подобие мыслей.

— Я уж было уверился, что вы не придёте.

Интонации моего начальника, как всегда, были лишены красок, но догадаться о том, какие чувства он испытывает по поводу моего опоздания, было несложно.

Я понимала, что подвела, в первую очередь, Дольна, и именно поэтому начала оправдываться. Что мне вообще-то не свойственно.

— Простите, у коллекционера душ, к которому я ходила сегодня, умер сын, и не получилось так сразу уйти, а потом… потом пришлось зайти в «Находку».

— Почему пришлось?

Я сглотнула.

— Хотела забрать свой гребень. Я… я видела его на вашем столе. Но сейчас не нашла.

— Вам срочно понадобилось причесаться?

Я раздражённо вздохнула.

— Диу Сатар, зачем вы его забрали? Ведь не просто так. Все вещи на вашем столе — не просто вещи. Я видела, они двигаются!

— Они стоят на месте, — заверил меня Сатар.

— Вы знаете, что я имею в виду!

Наверное, не стоит кричать на человека, который может в любую минуту тебя уволить, но сдержаться было решительно невозможно. У меня возникло стойкое ощущение, что Сатар издевается надо мной.

— Разумеется, знаю. Я даже допускаю, что у вас перед посещением моего кабинета случилось некое эмоциональное потрясение. И, конечно, у вас есть способности к работе с предметами, которые можно развить, при желании… Но предлагаю обсудить эту перспективу в следующий раз. Так как вы всё-таки пришли, то давайте вернёмся к складам. У меня есть ещё несколько ключей, и вдвоём дело пойдёт быстрее.

— Значит, вы просто вышли мне навстречу? — Я немного растерялась. — Я решила, что вы уже закончили…

— Я подумал, что один всё равно не закончу, но поскольку вы здесь, то, повторюсь, у нас всё ещё есть шанс. Пойдёмте.

Я шла, крайне недовольная тем обстоятельством, что так и не получила ответов на свои вопросы. Но теперь я знала, что у меня есть предрасположенность к работе с предметами, и это интриговало. Я явно недооценивала эту сферу магии, и теперь, пожалуй, была бы не прочь нырнуть в неё поглубже.

Работать на складах оказалось ужасно скучно. Мы разделились, и я мучилась почти с каждым доставшимся мне замком: некоторые из них не открывались месяцами, и ключи еле-еле поворачивались, вынуждая до боли напрягать пальцы. Пара мест вообще не имела к художникам никакого отношения; здесь хранили мебель или просто какой-то безымянный хлам; картины же либо висели на стенах, либо были просто свалены с прочими малополезными для кого-то вещами. Одно помещение оказалось-таки художественной мастерской, причём её явно использовали по назначению; я с благоговением разглядывала прислонённые к стене холсты с изображёнными на них букетами в вазах, аккуратно сложенные кисти, мольберт… В доме моей мечты обязательно будет картина с пионами! Или с маками. Но лучше с пионами.

В мастерской царил такой порядок, что я не увидела даже пыли — кто-то перед уходом прошёлся по всему помещению влажной тряпкой. Художник был на диво аккуратен; а может, и художница.

Я вышла, осторожно прикрыв дверь, но замок навешивать не стала; скажу Сатару, пусть проверит, бывал ли здесь владелец пуговицы. Но что-то мне подсказывало, что этот след будет неверным.

А вот следующий…

Открыв очередную дверь, я закатила глаза, уверенная, что снова пришла не по адресу. Налёт необитаемости, лохматый от пыли пустой мольберт и множество составленных в углу подрамников и картин, завешенных серыми тряпками. Воздух спёртый, несмотря на наличие небольшого, помимо основного, окошка без рамы, в которое можно было бы легко пролезть. Я даже подошла и высунула голову. Между окном и стеной следующего склада влезла бы максимум ещё пара таких же голов, и не более того. А из-за расположения окна увидеть его, проходя мимо склада по улице, было бы нелегко. Наверное, поэтому никто и не стал его застеклять или забивать досками. К тому же, что здесь брать?..

И всё же, под окошком были составлены ящики. Словно специально, чтобы встать на них и залезть внутрь. Или не словно? Или кто-то специально их сюда поставил и пользовался?

На всякий случай, я позвала Сатара.

— Да, он здесь был, — сказал маг. — Владелец пуговицы.

— Серьёзно?!

— Серьёзно. Но, к сожалению, больше никогда не будет. Потому что он мёртв.

Я затаила дыхание. Спросила:

— Вы это чувствуете?

— А вы нет? Учитывая наш сегодняшний разговор, я бы не удивился. Впрочем, всему своё время… В отличие от пуговицы, которая была потеряна давно, здесь вещи лучше сохранили энергетику того, кто прикасался к ним. И это энергетика мёртвого человека, ошибки быть не может… Что ж, давайте посмотрим — авось найдём что-то интересное.

Сначала интересное не находилось. Находились довольно уродливые, на мой взгляд, картины: портреты абсолютно неинтересных людей и изображения еды (всё время забываю, как называется этот жанр). А потом Сатар, перебиравший полотна в другом углу, сказал:

— Гляньте сюда, пожалуйста.

Я подошла, потёрла солнечный камень — всё-таки становилось темновато — и ахнула.

Здесь были пейзажи. Леса, шторм, следы на песке, деревенька в долине… Только рисовала их совсем другая рука. Словно кто-то неизвестный брал реальность, как она есть, добавлял ей чуточку волшебства — чтобы капли на листьях превратились в бриллианты, чтобы бушующее море стало похожим на сонм грозовых облаков, а облака — на яростные волны — и переносил это всё на холст. Потом, когда я увидела эти картины на свету, они поразили меня ещё больше, но и сейчас это было как откровение.

Стоит ли говорить, что в доме моей мечты стены тут же оказались увешаны этой красотой?

— А вот здесь ещё любопытнее, — заметил Сатар, который разглядывал картину, отставленную чуть в сторону от общей кучи, придерживая краешек закрывавшей её ткани.

Сначала мне подумалось, что это просто белый холст. Но потом, приглядевшись, я увидела проступавшие сквозь белизну очертания другой картины: что-то вроде огромного дерева.

— Как же у него рука поднялась?.. — вырвалось у меня.

— Полагаю, он просто не понимал, в чьей мастерской оказался. И не понимал ценности картин.

— А они ценные?

— Конечно. Посмотрите на подпись.

Я послушно посмотрела. «Соли Фели». Это мне ни о чём не говорило, но я красноречиво протянула: «М-м-м».

— Как думаете, ваш галерист сегодня ещё работает? — спросил меня Сатар.

Сатар дал мне самую маленькую картину нашего неизвестного портретиста, и всё равно к тому моменту, когда мы добрались до галереи, руки мои готовы были вот-вот отвалиться. Сам маг, который взял картину Соли Фели размером со стол, дошёл без особых проблем и, кажется, даже не запыхался.

Часы на башенке соседнего музея, освещённые последними закатными лучами, показывали четверть восьмого. Галерея была закрыта, но в окнах горел свет, и мы рискнули постучаться.

Кульрем, как ни удивительно, с готовностью впустил нас, благосклонно кивнув на извинения Сатара.

— Теперь я вспомнил его. — Хозяин галереи хмуро смотрел на портрет девочки, который я сгрузила на стол в его кабинете. Сюда я прежде не заходила, но комната была обставлена так же изысканно, как и прочие. — Я бы и руку эту узнал из многих — есть всё-таки в его, если так можно выразиться, стиле некая оригинальность — но именно этот портрет он надеялся продать кому-нибудь через меня. Мне удалось отделаться общими словами, хотя правда заключается в том, что среди моих клиентов нет людей, настолько плохо разбирающихся в живописи. Я даже не помню, как его зовут, к сожалению… Но разговор этот оказался тягостным для меня. Молодой человек был в отчаянии, а таким всегда сложно отказывать.

— Почему он был в отчаянии, диу Кульрем? — спросил Сатар.

— У него не было денег. Даже, как я подозреваю, на еду, не говоря уже о том, чтобы покупать холсты и краски. Он упрашивал меня едва ли не со слезами на глазах. Говорил, что у него очень мало заказов… Странно, что они вообще имели место, но не мне судить о чужих вкусах.

— А холсты дорогие? — тут же насторожилась я.

— Как посмотреть. — Диу Кульрем вздохнул. — Для более-менее успешного художника найти холсты, краски, грунтовку, кисти, мастихин, снять мастерскую — совсем не проблема. Особенно если ему кто-то покровительствует. Но если говорить об авторе этой работы — нет, боюсь, ему это было не по карману.

— А теперь, диу Кульрем… — Сатар, не особо заботясь о портрете девочки положил поверх него свою ношу, которую до того времени так и держал в руках, повернув изображением к себе, — посмотрите, пожалуйста, на это полотно.

Галерист охнул и склонился над пейзажем — тем самым, с бушующим морем. Вгляделся сначала в картину, потом в угол, где была подпись, потом — снова в картину.

— Где вы это нашли?! Я был уверен, что мне известны все картины Соли Фели… Но эту я вижу впервые! Эх… — Кульрем покачал головой. — Я даже знаю человека, который бы с руками её оторвал.

Он пытался сохранять самообладание, но от возбуждения у него даже пальцы дрожали.

— Я думаю, что мы случайно обнаружили мастерскую Соли Фели, — сказал Сатар. — Одну из, возможно. Там достаточно его работ. Причём мы согласны отдать лавры первооткрывателя вам, уважаемый диу Кульрем. Однако в обмен на это не сочтите за труд ответить на несколько наших вопросов.

— Разумеется! Всё, что угодно!

— Сначала, пожалуйста, расскажите поподробнее о том человеке, который, как вы выразились, «оторвал бы эту картину с руками». Мне очень хотелось бы пообщаться с ценителем таланта этого художника. Не могли бы вы дать его адрес?

Уговор есть уговор, хотя видно было, что хозяин галереи не в восторге от идеи раскрыть адрес одного из своих клиентов. Это стало окончательно понятно, когда он попросил не упоминать его имени. Я чуть было не фыркнула с презрением. Коммерсант! Доверие — это, конечно, хорошо, но золотая жила в одном из складов в Будилках, к которой у тебя вот-вот будет доступ — многим лучше. Ради неё можно и поступиться принципами.

— Его дом находится недалеко отсюда, в Лаикки. — Кульрем протянул бумажку с адресом. — Моего знакомого зовут Вагрисар.

Я вздрогнула от удивления. Вот так совпадение! Вагрисар был следующим в моём списке коллекционеров душ, и если бы я столько не просидела на поминовении Гальта, то уже побывала бы у него.

— Хотелось бы так же узнать у вас вот что. — Диу Сатар невозмутимо спрятал бумажку с адресом во внутренний карман пиджака. — Если одна картина нарисована поверх другой, можно ли как-то убрать её и вернуть первое изображение?

Кульрем удивился едва ли ни больше, чем когда ему показали работу Соли Фели.

— Без использования магии — вряд ли, — сказал он, справившись с изумлением. — Однако некоторые люди предоставляют такие услуги. Один из них мне известен. И вам, думаю, тоже.

— Вы имеете в виду диу Клевдира? — уточнил Сатар.

— Его самого. Он мастер своего дела, и я знаю, что он способен создать раствор, который удалит более свежие слои, оставив старый. Скорее всего, он должен сам использовать этот раствор, чтобы всё получилось: всё-таки его искусство заключается не только в умении готовить снадобья. Безусловно, всё это стоит немалых денег, и не каждый может позволить себе такую услугу.

— Благодарю за помощь. Сегодня я, к сожалению, должен вернуть ключ владельцу складов в Будилках. Я не скажу ему ни слова о найденном нами сокровище, так что вы без проблем сможете получить ключ, например, завтра. Можете сказать, что присматриваете помещение. Вам нужна шестая линия, строение номер три.

Картины мы оставили у диу Кульрема, уверенные, что он найдёт им применение.

Когда мы вышли, площадь Эколфа Пятого уже погрузилась в сумеречную синеву, загорелись фонари, под которые сползлись тени в лохмотьях. Они уже не попрошайничали, они провожали нас с Сатаром внимательными взглядами, отчего по моему позвоночнику промаршировала шеренга мурашек. Начальник не обратил на теней никакого внимания, я же пониже опустила голову.

— Сегодня уже поздно отправляться к этому коллекционеру, — сказал мне Сатар. — Лучше завтра после обеда. И до обеда мне нужна по нему вся информация… Мне нужен Дольн, по правде говоря. Дольн и его способность находить необходимые документы. Я надеюсь, что он уже дома.

— Должен быть, — тут же отозвалась я.

Дольна дома не оказалось. Сатар никак это не прокомментировал, но когда он, тщетно постучав в дверь своего помощника, спускался по лестнице, лицо его было предгрозовым. От ужина он отказался, закрывшись в кабинете.

Я поняла, что он будет ждать Дольна, и что лучше мне остаться. На случай, если понадобится громоотвод. Я разогрела еду и стала медленно-медленно ужинать. Потом помыла посуду. Потом мне надоело ждать, я помылась и поднялась к себе. В конце концов, Дольн сам виноват. Я говорила ему, чтобы он никуда не ходил, а если уж нарвался на неприятности, то пусть разбирается с ними сам. С Сатаром тоже.

Однако сон не шёл. Как бы я ни сердилась на этого идиота, это был мой идиот. И я не могла за него не волноваться.

Я нарочно не закрывала задвижку, чтобы Дольн смог войти без проблем. И, когда всё-таки начала задрёмывать, дверь скрипнула. Я подскочила на кровати.

— Явился! — сердито прошептала я. И тут же спросила: — Ну что?

— Что? — лениво отозвался Дольн.

— Ты выиграл?

— Я выиграл. А ты сомневалась всё-таки, да?

Несмотря на посетившую его удачу — в которую я действительно не верила до последнего — Дольн выглядел как-то странно. И говорил тоже. Словно бы что-то тщательно обдумывал.

— Ты видел Сатара?

— Нет. Наверное, спать пошёл.

— Он очень зол. Ему нужна информация об одном коллекционере. Мы сегодня нашли мастерскую художника — того самого, что портрет рисовал…

— Темень с ними. С художником, с коллекционером, с Сатаром… Разберусь завтра. Как ты сегодня?

Я удивлённо моргнула. Странный вопрос. Мне таких обычно не задают. И Дольн никогда раньше не задавал. Ему правда интересно?

— Да много всего было… — ответила я. Глупо ответила, согласна. Но мне помешала растерянность. — Происходили разные странные вещи… С самого утра. Помнишь, например, того типа, который приходил после завтрака?

— Ещё бы, — хмуро отозвался Дольн. — Я с ним и потом столкнулся, ближе к вечеру. Странный — не то слово… А что он тебе сделал?

— Мне? Ничего. Он просто спросил, чем может мне помочь. Просто так, понимаешь? Ему показалось, что мне нужна помощь…

Дольн пожал плечами.

— Похоже, что член Королевской Семьи, — сказал он. — Мелькнуло в нём что-то такое… породистое. Эти только пыль в глаза пускать горазды. Доверять им нельзя. Вообще никому нельзя, ясно? — вдруг произнёс Дольн с каким-то ожесточением. И, подумав, добавил: — Только мне можно.

Я кивнула. Я и правда сейчас больше никому не доверяла, кроме него.

— Расскажи лучше ты, как всё прошло, — попросила я. Мне хотелось, чтобы Дольн тоже почувствовал мою заинтересованность в его делах. Даже если это, по большому счёту, были наши общие дела.

— Как прошло, так и прошло. Я… я выиграл кучу денег. Завтра отмечать с тобой будем. Хочешь?

— Где отмечать?

— В ресторан пойдём. В настоящий ресторан, с хрустальными люстрами и официантками в передничках. В «Водопад», например. Знаешь, на перекрёстке Короля Укриу и Трёх Героев? Часов в девять вечера. Хочу… хочу, чтобы тебе хорошо было. Хочу за тобой нормально ухаживать, как полагается. Так что пойдём в ресторан и будем есть запечённую форель.

— Что есть?

Дольн тихонько рассмеялся.

— Всё завтра… — рассеянно повторил он. — Ну-ка, раздень меня. Я устал, очень устал…

На моё удивление, на следующий день Дольн очень быстро реабилитировался. Он бегал по городу, как заведённый, сновал по каким-то ведомствам, в которых у него, как водится, имелась куча знакомых, и к обеду влетел в «Находку» с видом победителя. Энергия так и била из него ключом. То ли из-за выигрыша, то ли из-за меня. Хотелось, конечно, думать, что второе.

— Я всё понял! — заявил Дольн Тарвете, которая вообще-то не очень хорошо знала, что нужно было понимать. В её обязанности не входило активно участвовать в расследовании. Она и сейчас сидела на своём рабочем месте, составляя какое-то расписание.

Я посмотрела на Дольна с улыбкой, искренне гордясь его успехами, хотя, по правде говоря, тоже плохо представляла, что именно он должен был найти. Сатар объяснял после завтрака, но я с самого утра была чрезвычайно рассеянна.

— Что же ты понял? — поинтересовалась Тарвета. После их недавней размолвки она вела себя с Дольном вежливо-холодно. Тот, впрочем, примерно так же.

— А то, дорогая наша секретарша, что во всём виновата дия Далимба! Диу Сатар в кабинете?

— Далимба? — удивилась я. — Эта милая старушка? Ты уверен?

Дольн перевёл на меня сияющий взгляд.

— Абсолютно! Так где сейчас…

Прежде, чем он успел закончить фразу, Сатар вышел из кабинета и подошёл к нашей маленькой компании, собравшейся у Тарветиного стола.

— И что же с этой Далимбой? — спросил он.

— А то, — Дольн с готовностью полез в папочку, которая, по обыкновению, была у него в руках, — что дия Далимба — любимая тёща нашего коллекционера, Вагрисара. А вот, пожалуйста, выписка из опроса Таможенного Совета: дия Далимба два года назад пересекала границу. Среди прочих, ей задали вопрос о магических умениях, которыми она владеет.

— Видеть скрытое, — прочитал Сатар.

— Вот именно.

Я по-прежнему не улавливала, к чему он клонит, но мужчины переглянулись с таким видом, будто им было понятно вообще всё, включая устройство как минимум трёх обитаемых миров.

— Ну что ж, — подытожил Сатар. — Я схожу к нему. Я узнавал, он с лёгкостью впускает посетителей: любит хвастаться своей коллекцией, особенно Соли Фели. Мне достаточно будет увидеть эту картину, чтобы понять, она это, или нет. Дия Далимба, насколько я знаю, живёт отдельно от своей дочери с её мужем, и не помешает мне, если я заявлюсь под видом простого любопытствующего.

— Кто-нибудь мне объяснит, что значит «видит скрытое»? — не выдержала я. — И какое это имеет отношение…

Я замолчала, проглотив окончание фразы: «к картине». Потому что внезапно тоже сообразила, что увидела тёща коллекционера, посмотрев на портрет Тавекии. И кому рассказала об этом.

Дольн хмыкнул.

— Судя по всему, вы уже сами поняли ответ на свой вопрос, — заключил Сатар.

— Ответ поняла, да… Не поняла, что вы будете делать, если найдёте у него картину. Ведь если она приняла первоначальный вид, то портрет дии Тавекии исчез навсегда!

— К сожалению, это так, — согласился диу Сатар. — Единственное, что мы можем сделать в данном случае, это попробовать получить подтверждение диу Клевдира о том, что он продал раствор диу Вагрисару и, возможно, даже помог им воспользоваться. Но заранее готов утверждать, что это будет бесполезная попытка.

— А если попросить о помощи полицию? — подала голос Тарвета.

Я фыркнула. Какая наивность — допускать, будто полиция захочет связываться с Аптекарем!

— Боюсь, что они не помогут нам с этим человеком, — согласился со мной Сатар. — Но попробовать получить у него информацию стоит.

— К тому же у нас есть кое-какой козырь, — тихонько добавил Дольн.

Я оживилась:

— Что за козырь?

— Тот порошок, который ты добыла в трюме «Грома», помнишь?

Ещё бы я могла такое забыть!

— Так вот, это оказался очень интересный порошок.

— Только он никак нам в этом разговоре не поможет, — отрезал Сатар.

— Ну, не знаю, не знаю…

И почему все в курсе происходящего, кроме меня?! Впрочем, не все. Тарвета тоже озадаченно супит брови, переводя взгляд с одного на другого. Хотя в её работе эта информация и не нужна.

— А что интересного в порошке? — Я развернулась к Сатару, требовательно скрестив на груди руки.

— Я провёл несколько экспериментов, — сдержанно отозвался тот, — и выяснил, что порошок этот обладает способностью разъедать металл. Только металл, остальное не трогает.

— И что это значит?

— А это значит, что порошок — идеальная отмычка для воров. Ведь замки, в большинстве своём, металлические. Учитывая объёмы, в которых этот порошок поставляют за границу, речь идёт о контрабанде.

— Но это и правда звучит как козырь! Ведь если намекнуть Аптекарю…

— То получится шантаж. — Фраза лязгнула, как дверная щеколда. Диу Сатару претила сама мысль о том, что он может быть ввязан в планирование чего-то противозаконного. — Поэтому мы не будем ему ни на что намекать.

Мы с Дольном украдкой переглянулись. Всё-таки подобная приверженность букве закона иногда может идти во вред делу! Можно подумать, что так ему Аптекарь о чём-то расскажет.

— Чтобы ускорить процесс, можно было бы разделиться, — предложил Дольн. — Кто-то пойдёт к коллекционеру, а кто-то — к Аптекарю.

— К коллекционеру имеет смысл идти только мне, — сказал Сатар, — потому что кроме меня… никто картину не распознает.

По-моему, только я заметила небольшую заминку в его речи. И то, как он кинул короткий неуверенный взгляд в мою сторону— тоже.

Неужели он допустил мысль, что и я могла бы почувствовать, какая из картин окажется бывшим портретом Тавекии?!

— Можно с вами? — выпалила я. — Пожалуйста!

— Конечно. — Сатар как будто удивился. — Пойдёмте. А ты…

— Я могу сходить к диу Клевдиру, — с готовностью подхватил Дольн. Мне показалось, он тоже удивлён моим решением — наверное, хотел идти к Аптекарю вместе со мной, ведь человек, умеющий останавливать время, наверняка пригодился бы при беседе с таким субъектом.

— Не думаю, что в этом есть смысл, пока мы не убедились в том, что искомое находится в доме диу Вагрисара, — охладил его пыл Сатар.

— Так я и не буду говорить о пропавшем портрете! — Дольн даже немного оскорбился. — Я сделаю вид, что я клиент. Опишу, какой раствор мне нужен. Так сказать, разведаю обстановку.

Видно было, что Сатар сомневается. Но не в словах Дольна, а в том, стоит ли отпускать его одного. Я же прикусила губу, сдерживая улыбку. Что ни говори, всё-таки наш начальник паршиво разбирался в людях! Даже в тех, с кем работал бок о бок.

Возможно, Дольн и правда хотел притвориться клиентом. Но в том, что в случае отказа разговор с Аптекарем не закончится, я была уверена. Дольн достаточно разумен и осторожен, поэтому не будет щеголять «козырем», но если потребуется, пустит его в ход. Аккуратно, тактично, ни в коем случае не говоря прямым текстом… но всё же пустит. И получит результат. Что-то вроде бланка заказа на тот самый раствор.

Удивительно, но в тот момент никакое дурное предчувствие не хватало меня за сердце. Я ощущала что-то вроде азарта, я ощущала гордость и нежность: всё то, за что потом буду себя корить.

— Хорошо, — сдался, наконец, Сатар. — Можешь попробовать. Разведаешь, как ты говоришь, обстановку. А мы тогда отправляемся к коллекционеру Соли Фели… Он же ещё и коллекционер портретов, то есть душ — правильно я понимаю, дия Вейшира?.. Кстати, оба дома находятся в Лаикки, так что нам в одну сторону. Можем пойти вместе.

— Нет-нет, — запротестовал Дольн. — Во-первых, наша компания будет выглядеть подозрительной — вдруг кто-то из фигурантов её заметит? А во-вторых, мне ещё нужно разобраться кое с какими бумагами.

Произнёс он это так беспечно, что я, зная его, немного насторожилась. Что ещё задумал мой сердечный друг?..

Увы, обстановка для расспросов была более чем нерасполагающей.

— Как скажешь, — кивнул Сатар. — Тарвета, записывай, если кто будет приходить. Суть дела и, желательно, адрес. Либо назначай встречу на завтра… Я думаю, до завтра мы как раз справимся со всем. Пойдёмте, дия Вейшира.

Он направился к выходу. А меня, последовавшую, было, за ним, придержал за руку Дольн и сказал шёпотом — так, чтобы ни Тарвета, ни Сатар не услышали:

— Девять часов. «Водопад». Не забудь.

И подмигнул, расплывшись в улыбке.

— Как думаете, я смогла бы почувствовать эту картину? — не выдержала я по дороге к дому Вагрисара.

— После некоторой практики — возможно, — сдержанно ответил Сатар. — Пожалуйста, давайте перейдём в безопасном месте.

Я закатила глаза. Марееву Перспективу пересекали по специальному переходу только те, кто волею обстоятельств оказывался около него. Переход представлял собою рассечённый рельсами деревянный настил, перед которым, как считалось, кучер слегка придерживает лошадей и звонит в специальный колокольчик. На самом деле, никто никого не придерживал и ни во что не звонил, поэтому толку в переходе по настилу не было никакого. Однако с Сатаром проще было согласиться, чем переубеждать его в бесполезности соблюдения очередного правила.

Особенно если разговор был куда интереснее.

— А где её можно получить, эту практику? — наседала я на начальника.

Тот отозвался не сразу.

— Вам в самом деле интересна эта область магии?

— Ну разумеется.

Отвечала я так, как, наверное, должна была ответить хорошая подчинённая владельца «Находки». Всё-таки инстинкт приспособляемости во мне силён. Но, уже когда слова были произнесены, задумалась по-настоящему.

Интересно ли мне? Раньше бы я сказала, что не особо. Но после того, что произошло со мной в доме диу Лоррина…

— Мне кажется, я раньше недооценивала силу вещей, — призналась я Сатару. — Думала, что вещи — это просто вещи. Но вчера поняла, что нет.

— Что угодно может быть просто чем-то, — ответил Сатар сквозь зубы: его трость застряла между досками настила, и ему пришлось поднапрячься, чтобы её вытащить. — Дело не в вещах, дело в вас. Где вы обучались магии?

У меня разом пересохли губы. Я облизнула их и осторожно ответила:

— У женщины, которая приютила меня после того, как я… осталась без крова.

— Потом вы ушли от неё?

Я совершенно не ожидала таких вопросов. И мне очень не хотелось говорить об Элихане. Не исключаю даже, что она как-то магически воздействовала на меня, чтобы я никому не рассказывала о ней.

А может, меня просто пугала перспектива сделать известным тот факт, что я, пусть и недолго, была ученицей Мастера Магии.

— Я не уходила. Просто в какой-то момент она сама… уехала куда-то по делам. Я не знаю.

— Хм… Очень любопытной персоной, должно быть, была ваша учительница, верно?

Я как можно небрежнее пожала плечами.

— Учительница как учительница.

— По крайней мере, она сделала ваше сознание восприимчивым к магии. И, как бы сказать… нестабильным. Пластичным. Я слышал о таком подходе. Он очень редок и отличается от традиционных способов обучения. Даже те люди, которые знают о нём, стараются его не практиковать ввиду его опасности для рассудка. Это, безусловно, минус… Но зато вы, скорее всего, можете освоить какой-то навык помимо того, которым владеете. И даже не один.

— И вы думаете, я могла бы освоить магию вещей?

— Если бы захотели — вполне возможно. Я даже мог бы дать вам несколько уроков… Но мне было бы гораздо проще это сделать, если бы вы сказали мне правду.

Я чуть не споткнулась.

— В смысле? Правду о чём?

— О том, что вы, на самом деле, не умеете отводить глаза людям. Между этой способностью и вещами нет абсолютно ничего общего.

Я отвернулась, глядя, как на противоположной стороне улицы старательно выискивает блох лохматый чёрный пёс.

— Я умею останавливать время.

— Уже гораздо понятнее, — спокойно сказал Сатар. — Почему нужно было делать из этого тайну?

— Потому что это слишком опасный навык. А вас я тогда видела впервые в жизни.

— Что ж, рад, что вы наконец-то начали мне доверять. Значит, закончим с портретом, и можно будет попробовать познакомить вас с магией вещей поближе.

Он ошибался. Я ему не доверяла. После разговоров о нём с Дольном, да и после шкатулки… Я просто связывала себя очередной крепкой верёвкой. Но моя жажда обучиться новой магии была слишком сильна. Сильнее многого… даже инстинкта самосохранения.

Я представила, что скажет Дольн, содрогнулась… но на попятный всё равно не пошла.

Вместо этого сказала:

— Спасибо.

— За что? — удивился Сатар. — Во-первых, я пока ничего не сделал. А во-вторых, если вы чему-то научитесь, это очень поможет нам в работе.

Вскоре мы оказались в Лаикки. Я невольно выпрямила спину и чуть приподняла подбородок. Хотя там, где мы шли, район мало чем отличался от десятка других. Те же серые каменные стены, украшенные кляксами плюща, галереи на уровне вторых этажей, чьи-то старые резиновые сапоги у двери…

Ощущение роскоши в Лаикки обволакивает тебя постепенно. Недостаточно любопытный человек, которому рассказали, что в Лаикки селятся богачи, прогуляется по улочке, отходящей от площади Эколфа Пятого, разочаруется и вернётся. Настоящий же исследователь, которому не чужда внимательность, уже через пару кварталов начнёт подмечать на окнах причудливые решётки со сложным цветочным орнаментом, металлические двери с встроенными замками, розы в палисадниках. А в один прекрасный момент он повернёт за угол и окажется на широкой улице, где сплошь идут ограды с изящными калитками, сквозь ограды проглядывают яблоневые и вишнёвые сады, а в сердце каждого из садов таится чей-нибудь маленький дворец. Главное не заглядывать сюда в драных штанах, чтобы специально нанятые жителями стражники не погнали тебя обратно через все кварталы на твой занюханный чердак…

Сейчас, возможно, у меня бы тоже не было шансов. Однако не в компании Сатара. Мой спутник в очередном щёгольском костюме и с тросточкой подходил этому месту даже, наверное, больше, чем любой из действительно проживавших здесь людей.

Увидев дом диу Вагрисара, я чуть не застонала от зависти. Потому что увидела я не что-нибудь, а свою мечту во плоти.

Участок не стоял в ряд с прочими, а находился как бы в стороне от всех, на небольшом возвышении. Сквозь ограду из тонких металлических прутьев виднелся скромный сад: три-четыре дерева, одно из которых, изогнувшись, полоскало ветви в маленьком прудике, и цветущие кусты вдоль тропинок. Дом белым облаком парил над всем этим великолепием: довольно компактный, несмотря на свои два высоких этажа плюс чердак. Пока мы подходили, я зачарованно разглядывала его: террасу, балкончики, казавшиеся игрушечными из-за украшавшей их резьбы…

Не перестаю удивляться тому, как всё устроено у этих богачей! Специальный человек для отпирания калитки, специальный человек для открывания дверей… А сам хозяин дома сидит в кабинете с приятным для глаз видом из окна, пишет вечной ручкой письма сомнительной важности и иногда прихлёбывает из аккуратной чашечки заморский напиток… который ему, конечно, принёс ещё какой-нибудь специальный человек.

С другой стороны, если бы не богачи, в Трабастане было бы куда больше безработных.

— Добрый день, диу Вагрисар. Простите, что без приглашения. — Сатар был так учтив, что у меня челюсти свело, как от чего-то приторного. Я поняла, что обычно он себя ещё сдерживает. — Я руковожу агентством «Находка». Должно быть, вы слышали обо мне?

— Ну конечно, диу Сатар! — Вагрисар обрадованно вскочил и, выйдя из-за стола, поспешил к нам. Невысокий, полноватый мужчина в чёрном сюртуке, довольно забавно на нём сидящем; почти полностью лысый, но с очень располагающим лицом. Глаза узковаты, нос длинный, зато улыбка затмевает всё: широченная и сверкающая, такая, что её обладатель вполне может гулять ночью по неосвещённым улицам. — Польщён вашим визитом!

— Моя помощница, дия Вейшира, — представил меня Сатар.

И вскоре я тоже выражала радость от встречи. Надеюсь, вполне убедительно.

— Что же привело вас ко мне?

Вагрисар сложил ручки на круглом животе и чуть нахмурился.

Я подавила раздражённое фырканье. А то он не знает!

— Мы бы хотели проконсультироваться с вами как с представителем так называемых коллекционеров душ, — сказал Сатар. И я подивилась своей выдержке: моя челюсть не отвисла, я даже головы в сторону начальника не повернула. Продолжала улыбаться хозяину дома, как будто не услышала ничего из ряда вон выходящего.

Ох уж этот Сатар! Предупредил бы, что собирается именно так повести разговор!

Хотя, может, это только сейчас пришло ему в голову. В любом случае, идея с консультацией выглядела менее подозрительно, чем предыдущий вариант.

Но главное, что она оказалась действенной. Вагрисар расцвёл, как ландыш у болота.

По правде говоря, больше нам ничего и делать-то не пришлось. Только поддакивать в нужных местах. Вагрисар водил нас из одной комнаты в другую, показывая свою коллекцию портретов и сопровождая каждую работу комментариями. Были портреты, которые помогали ему справиться с душевным смятением или сделать непростой выбор; были те, которые «прогоняли сердечную тоску»; изображение улыбающейся старушки на скамейке напоминало ему о матери и возвращало веру в себя, если та по каким-то причинам утрачивалась.

— А это жемчужина моей коллекции! Мне очень повезло: такие люди, как диу Клевдир, вообще не любят позировать.

— Не удивлён, — вежливо отозвался Сатар, вглядываясь в небольшой, высотой с локоть, портрет Аптекаря. — Прекрасная работа.

Я бы не сказала. Не знаю, насколько хорошо это было с художественной точки зрения — всякие там светотени, мазки и прочее — но потрет производил угнетающее впечатление. По крайней мере, на меня. Потому что глаза нарисованного Клевдира были как живые: так же пригвождали к месту, так же таили в себе невысказанную угрозу. Я хорошо помнила этот взгляд, и совершенно не была готова столкнуться с ним снова. Тем более здесь.

— Этот портрет тоже оказывает на вас какое-то… м-м… особое влияние? — поинтересовалась я, стараясь копировать лёгкую заинтересованность, звучавшую в интонациях Сатара.

— Безусловно, — с готовностью кивнул Вагрисар. — Но конкретизировать я это вряд ли смогу… Видите ли, коллекционеры душ стараются отдавать предпочтение портретам сильных людей. А диу Клевдир — человек очень сильный. Успешный, несомненно, но дело тут даже не столько в этом, сколько в некоем магнетизме, которым он обладает. Власть над обстоятельствами, над людьми, над самой жизнью… Энергетика этого портрета пересиливает если не все прочие портреты моей коллекции вместе взятые, то большинство из них. По правде говоря, глядя на это произведение, я невольно задумываюсь, что не я питаю себя его силой, а как бы… оно питается моей.

— Это может быть справедливым для многих произведений искусства, — согласился Сатар. — Пожалуй, даже для многих вещей. Мы думаем, что мы владеем ими, а на самом деле, часто всё совсем наоборот.

— Вот они, настоящие коллекционеры душ! — хохотнул Вагрисар.

Мне же было совсем не смешно от этого разговора. Может, впрочем, из-за портрета, по-прежнему пялившегося на меня со стены. Художник, для пущего влияния на несчастного зрителя, изобразил свою модель на тёмном фоне и в чёрном сюртуке, так что светлым оставалось только лицо и кисти сложенных на груди рук со знакомыми мне длинными пальцами, которые выглядели так, будто суставы сразу же обтянули кожей.

А куда менее впечатлительный Сатар благодарил за такое подробное знакомство с миром коллекционеров душ, хвалил все портреты, особенно отмечая отдельных художников и их мастерство. Я, разумеется, этих художников даже не запомнила — а Сатар ещё и говорил с таким знанием дела, что я заподозрила в нём увлечённого любителя искусства. А почему бы нет? Так и представляю своего начальника в какой-нибудь картинной галерее! С неизменной тросточкой, конечно…

— Одним словом, превосходно, — заключил Сатар. — Заметьте, я говорю это совершенно искренне, хотя сам портретам предпочитаю пейзажи.

Это был такой тонкий ход, что даже если бы Вагрисар что-то подозревал, то всё равно бы на него купился.

— Тогда вам, несомненно, стоит посмотреть ещё и мою коллекцию пейзажей! Соли Фели! Мой любимый художник!.. То есть, — немного смутился любитель живописи, — если вы располагаете временем, конечно…

Временем мы располагали.

— Это она была, да? — спросила я, решившись нарушить молчание только на площади Эколфа Пятого. — Картина с домом?

Когда мы стояли у «картины с домом», а хозяин коллекции снова разливался соловьём, Сатар адресовал мне очень значительный, красноречивый взгляд. Насколько я успела узнать, он не был поклонником любых мимических ухищрений, а значит, повод был весомым.

— Да, — спокойно ответил маг. — «Луна в саду». Когда-то поверх неё был изображён портрет дии Тавекии. Вы сами не почувствовали?

— Нет, — покачала я головой.

«Луна в саду» показалась мне чуть менее впечатляющей, чем другие сюжеты Соли Фели, но мастерство художника чувствовалось и в ней. Силуэт дома, тёмно-синее небо, луна над уснувшей яблоней — яркая, как лепесток газового рожка, — несколько звёзд и блик в ведре воды. Если бы я и вешала подобную картину в своём доме мечты, то лишь в месте, куда заходят нечасто. Где-нибудь, где хорошо посидеть в тишине и о чём-то подумать…

— Значит, диу Легарн теперь не сможет работать? — спросила я.

— Если не научится обращаться с магией без портрета.

— В его возрасте сложно чему-то учиться. — Я вздохнула.

— Не соглашусь, — спокойно ответил диу Сатар. — Тот же Соли Фели занялся живописью, когда ему было сорок три года. Отучившись десять лет в специальной школе, он, будучи ранее заядлым домоседом, отправился в путешествие по миру и остановился в Гальсарии… где, в конце концов, и написал свои лучшие работы. И даже тогда он не переставал учиться; ему всё время казалось, что он слишком мало знает, чтобы быть настоящим художником. Все деньги, вырученные за продажу картин, он тратил на уроки у лучших мастеров. Поэтому и довольствовался тем непрезентабельным помещением в Будилках. И жил до последних дней в очень стеснённых условиях…

Я промолчала, чтобы не выдать своего удивления. Предполагалось, что я всё это и так знаю. Но на самом деле, историю Соли Фели я слышала впервые, и она показалась мне очень печальной. До пятидесяти лет сидеть дома! Почти три мои жизни! Да ведь свихнуться можно от тоски! Неужели же этот Соли Фели раньше не мог уехать? Надо бы о нём почитать, разузнать поподробнее…

Когда мы появились в «Находке», то нашли там диу Легарна, который занимал беседой Тарвету. Завидев нас, мужчина приветливо улыбнулся, поднимаясь с кресла.

— Дия Вейшира, диу Сатар — моё почтение! Мне жаль, если я не вовремя, но вдруг у вас появились хоть какие-то новости? Решил прогуляться…

Он явно переживал больше, чем пытался показать. И мне стало безумно жалко старика.

— Новости действительно есть, диу Легарн, — ответил Сатар. — Прошу вас, пройдёмте в кабинет.

И они действительно прошли в кабинет, а я села в освободившееся кресло.

— Ну как, нашли? — шёпотом спросила Тарвета.

— Нашли, — вздохнула я.

И принялась ей рассказывать о нашем визите к Вагрисару. Возможно, то же самое в тот же момент рассказывал Сатар за закрытой дверью. Дольна ещё не было; но мне казалось, что Легарн и безо всяких подтверждений поверит в результат нашего расследования.

Так, по-видимому, и случилось. Наш первый клиент, выходя из кабинета, рассыпался в благодарностях и прощался с Сатаром. Прощался явно надолго, если не навсегда… зря, значит, Дольн пошёл к Аптекарю.

С другой стороны, мы должны были попытаться — просто чтобы поставить в этом деле точку. Сатар как-то оборонил, что профессионализм кроется в мелочах — возможно, именно это он и имел в виду.

Легарн попрощался и с нами. Он отлично держал лицо. А потом — сникнув, опустив плечи — поковылял к двери. Когда та закрылась за ним, я не выдержала и тоже поспешила на улицу. Мне нужно было убедиться, что старик благополучно дойдёт до Скорбной, не свалившись по дороге. Сама не знаю, почему мне пришло в голову, что такое может случиться.

Но Легарн держался молодцом. Правда, шёл слишком медленно, и движения его были такими, словно он постарел на несколько лет за то короткое время, что пробыл здесь. В общем, стоять пришлось долго — но я всё-таки стояла и смотрела, как он идёт.

Я видела, как он остановился у обожжённого дерева. Протянул руку к одной из повреждённых веток, замер… И — может, мне показалось, — но ветка неожиданно вздрогнула и качнулась вверх-вниз, чуть быстрее, чем это было бы возможно под влиянием лёгкого летнего ветерка. Только качнулась, ничего больше.

Легарн сгорбился ещё сильнее и продолжил свой путь — повернув, наконец, на Скорбную улицу.

А я ещё какое-то время стояла и смотрела на несчастное дерево, точно зная, что оно скоро умрёт. Потому что, что бы там ни говорил Сатар, не всем дано быть Соли Фели. И потому что часть души Легарна навсегда осталась в холсте, на котором один плохой художник однажды написал портрет его покойной жены. То, что портрета больше не было, ничего не меняло.

Через два часа я обнаружила себя всё в том же Лаикки.

Уже смеркалось. В аптеке зажглись огни, на склянках в витрине заиграли таинственные блики.

Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я впервые встретила Аптекаря. Разве что бочку-клумбу куда-то убрали.

Я подошла к деревянной двери со стеклянными вставками, пытаясь разглядеть что-то сквозь стекло, но из-за специального напыления — не удивлюсь, если оно было сделано Клевдиром собственноручно — можно было увидеть только свет и расплывчатые пятна.

Я перевела дух. Моя рука на мгновенье замерла над узорчатой дверной ручкой. Всё у него узорчатое. И вывеска, которую уже почти не видно в сгущающейся темноте. И ручка, и подставки для флакончиков в витрине. Всё, чтобы было красиво. Всё, чтобы люди хотели возвращаться сюда.

Что до меня, то я бы никогда не вернулась. Всякой мишурой меня не заманить.

Но всё-таки вернулась, потому что есть на свете вещи, которые важнее страха.

«Я всего лишь посетительница, — сказала я себе. — А за прилавком — всего лишь человек».

Ручка ушла вниз, дверь открылась.

Я нырнула в тёплое помещение, просторное, наполненное удивительными запахами. То ли сладковатыми, то ли, наоборот, горьковатыми — нос попеременно улавливал то одно, то другое. Много света — здесь не только рожки, но и свечи; высокий потолок. Если поднять голову, то видна открытая часть второго этажа, на который ведёт массивная лестница. Слева — прилавок, тоже украшенный какой-то резьбой, за прилавком многочисленные шкафчики и…

— Добрый вечер. Чем могу быть полезен?

Это был не Клевдир. Это был человек, в которого я врезалась накануне утром. И который потом обсуждал с Сатаром Злое Копьё.

Он вышел из-за прилавка, чтобы подойти ближе. Всё в том же сюртуке; тёмные волосы в беспорядке, взгляд всё такой же прямой, пристальный. Взгляд, от которого становится очень не по себе.

— Простите, вы…

— Роквис.

Точно, Роквис.

— Вы помощник диу Клевдира?

— И помощник тоже. Но вообще я его сын. Вам нужен именно диу Клевдир?

Я ошарашенно таращилась на него, только теперь видя сходство — которое очень странно было не заметить в первый раз! Этот жуткий нос, эти глаза, густые брови! А Дольн ещё с чего-то решил, будто перед ним особа из Королевской Семьи… надо ему будет рассказать, пусть посмеётся.

— На самом деле… на самом деле, я ищу своего знакомого, который собирался зайти к вам. Я подумала, вдруг он до их пор здесь…

— Давно он собирался сюда зайти?

— Ещё днём.

Вежливая улыбка тронула тонкие губы Роквиса. Вежливая — но всё равно какая-то очень неприятная. Должно быть, впечатление портили чуть сузившиеся глаза.

— Что же, на ваш взгляд, он мог делать здесь столько времени?

Этот Роквис как будто знал, что я во всех подробностях представляла, как Клевдир, ухмыляясь, говорит Дольну: «Вы, наверное, имели в виду вот этот раствор?» — и выплёскивает жидкость из открытого пузырька прямо в лицо любопытному посетителю. А потом закапывает труп в одном из подвалов своей необъятной аптеки.

— Не знаю. — Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал как можно небрежнее. — Может, у него были какие-то дела с вашим отцом? Может, они куда-то пошли вместе, вы не припомните?

— Мой отец ушёл отсюда два часа назад. — Ответ был дан всё с той же вежливостью. — И он, к сожалению, был один. Потом заходили посетители, но, в основном, женщины. Могу я узнать, как выглядел…

— Блондин, — поспешила вставить я. — В сером костюме.

— Такого не припомню. Наверное, он был здесь раньше, ещё до меня. Мне жаль, что я вас расстроил.

Судя по тону, Роквису было нисколько не жаль. Он, конечно, попытался добавить в голос сочувствия, как того требовали приличия, но ехидная натура брала верх над воспитанием. Мне кажется, он уже готов был пошутить про душу Дольна, которую собственноручно запрятал в один из многочисленных аптечных пузырьков. Он прекрасно знал слухи о своём отце и верно истолковал моё появление.

Вообще человек, который сейчас со мной разговаривал, совершенно не походил на того, кто предлагал мне помощь накануне. Весь его высокомерный вид, и лёгкая ухмылка говорили о том, что окружающие вообще редко входят в круг его интересов. Странно, что я так обманулась. Раньше я думала, что вообще-то неплохо разбираюсь в людях.

А ещё я вдруг вспомнила, что этот тип кому-то отрубил руку. И задумалась: а на отца ли нарвался мой Дольн? И есть ли хоть какая-то вероятность, что сынок не участвует в делах Клевдира?

Я попрощалась и ушла, до последнего чувствуя цепкий взгляд между своими лопатками.

По большому счёту, Дольн мог быть где угодно. Например, наткнулся по дороге на что-нибудь интересное (деталь в городском пейзаже, хвостик сплетни) — то, что могло стать очередным нашим с ним делом — и решил разузнать подробности. Но настолько наплевательского отношения к расследованию раньше за ним не водилось. Дольн готов был слегка пренебрегать своими обязанностями, но лишь до той степени, пока это не выглядело подозрительным.

Потому что был слишком осторожен.

Даже я ему в своё время понадобилась именно из-за привычки подстраховываться. Иначе ничего бы не было вообще.

Уйти и пропасть на полдня, не сообщив ни Сатару, ни мне — нет, это было не в духе Дольна. Хотя… некоторые неожиданные выходки вполне были ему свойственны. И это могла быть одна из них.

В любом случае, может, я зря переживаю. Может, он вообще в «Находке» уже.

Возвращаться и проверять, насколько верна моя догадка, не хотелось. Вдруг не верна?

Поэтому я решила прогуляться. Убить время перед тем, как появляться в «Водопаде». Туда-то Дольн точно придёт. Если уж он назначает точное время, то не опаздывает.

Проще всего было сделать большой круг — через «красный», «жёлтый» и «синий» районы. На окраине последнего как раз нужный мне перекрёсток, где находится ресторан «Водопад». Наверняка я окажусь там намного раньше Дольна, но можно будет сперва просто по району прогуляться, который вечером куда приятней, чем днём. Храм Света, например, в тёмное время суток представляет собой необыкновенное зрелище: горит в ночи, как одна большая лампа. Смотришь на него и лишний раз невольно уверяешься в том, что свет всегда сильнее тьмы. У храмов попроще служители просто зажигают факелы на стенах и крыше — в общем, везде, где только можно; поэтому религиозные постройки в нашей стране испокон веков старались делать каменными. А здесь над созданием такого эффекта явно потрудились маги, сидящие на хлебных должностях в Городском Совете, но за красоту я готова им это простить.

Фонари Лаикки наблюдали за мной, высокомерно вытягивая в темнеющее небо изящные шеи. Их сменил тревожный свет стандартных «шариков» на толстых столбах, которые окружали площадь Эколфа Пятого. Ближе к домам, куда этот свет не дотягивался, жались обладатели чьих-то очень внимательных глаз. Но прохожих в этот час ещё хватало, и меня нельзя было назвать самой примечательной из них.

В сумеречном Трабастане мне обычно неуютно. Даже в лесу мне порой бывало спокойнее в это время: если идёшь, например, к роднику за водой, то достаточно светящегося окошка в домике Элиханы, чтобы не бояться огромной тишины и редких случайных шорохов, которые эту тишину иногда разбивают. Даже если они действительно стоят того, чтобы их бояться. Подобные окошки работают как оберег. Но почему-то только в лесу.

На городских улицах света больше, гораздо больше. И совсем нет волков. Но в час, когда день сменяется ночью, мне, как правило, хочется оказаться где-нибудь под крышей. Я привыкла договариваться со своим страхом, иногда я практически не замечаю его; но в тот вечер он почему-то вырос до таких размеров, что отмахнуться не получалось, и то, что должно было стать обыкновенной прогулкой, постепенно превратилось в бегство. В бегство от собственной мнительности, если уж говорить начистоту. Но со всеми ведь бывает, правда?

Я старалась не ускорять шаг, однако ноги несли меня сами. Довольно быстро я покинула «красный» район, и в «жёлтом» меня как будто чуть-чуть отпустило. Здесь обитает разномастный народ; хватает и откровенных трущоб, и просто добротных домов (вроде того, где, как я полагаю, живёт отец Дольна вместе с Ярвеей), и особняков членов Королевской Семьи. Я как раз проходила по кварталу, где было больше последних. Если бы я не знала, кто их соседи, то не отказалась бы обзавестись домиком и здесь. В «жёлтом» районе много зелени — скверов, парков, бульваров. Кое-где — фонтанчики. Среди них есть особенно красивый, состоящий из нескольких чаш; вода в нём бьёт маленькими струйками, рождая в солнечную погоду стайки крошечных радуг. А ещё повсюду тянутся ряды усмирённых, выровненных, как по линейке, кустов: боярышника, калины, шиповника. Последний, кстати, вот-вот зацветёт… Такая прирученная природа всегда меня успокаивает. Это вам не лес.

Но лучше Лаикки, конечно, ничего нет.

После того, как мы с Дольном отыщем клад, там наверняка будет столько денег, что мы запросто сможем купить дом в Лаикки.

Я улыбнулась. Удивительное всё-таки чувство: когда твоя зыбкая, призрачная мечта, с которой ты живёшь всю свою сознательную жизнь, начинает терять свою призрачность, и ты вдруг понимаешь, что она может стать реальностью. Более того: имеет очень неплохие шансы ею стать!

А у меня целых две таких мечты. Две мечты, которые стали ближе, ощутимей. И всё благодаря Дольну.

Я улыбнулась ещё шире, осознав, что говорю себе: «мы купим дом». А не «я куплю дом». И что мысль эта кажется мне естественной, правильной. И что мне легко от неё.

Настроение у меня сделалось таким чудесным, что даже когда спокойная часть «жёлтого» района осталась позади, тревога не вернулась ко мне. Фонарей здесь было меньше, хотя некоторые улицы казались даже более оживлёнными. Не в последнюю очередь потому, что совсем рядом находилось скопище публичных и игорных домов (в том числе, насколько я понимаю, тех, где проходили любимые Дольном петушиные бои). В ту часть района я благоразумно не сворачивала, но и от больших шумных компаний, недавно вышедших из местных трактиров, не пряталась. Хотя и чувствовала любопытные, если не сказать хуже, взгляды. Одинокая девушка в этих краях — явление довольно заметное, особенно поздно вечером. Особенно прилично выглядящая одинокая девушка. А я, смею надеяться, выглядела вполне прилично. И всё же я бесстрашно шагала по улицам — не пряча глаз, не наклоняя головы. Когда какой-то ухмыляющийся тип попытался было заступить мне дорогу, я почти без усилий остановила время — но и тогда не ускорила шага.

Вскоре стало потише. Подходить ближе к «синему» району дураков не было. Снова пошли приличные дома, скверики, фонари… Широких улиц здесь почти не наблюдалось, и иной раз с трудом получалось разминуться даже со встречным прохожим — не то что с повозкой. Особенно той, которая так резко выворачивает из-за угла и так быстро едет, что едва успеваешь понять происходящее.

Инстинкт самосохранения сработал отменно. Я шарахнулась в ближайший переулок буквально из-под копыт и, прижавшись к стене, выкрикнула вслед кучеру такое, что никогда не позволили бы себе Артана или Ярвея. Но в некоторых ситуациях невозможно не быть самой собой.

Кучер, конечно, чхать хотел на мой праведный гнев. Пролётка вместе с непозволительно весёлыми пассажирами, которые тем более ничего не слышали и не замечали, пронеслась мимо, подняв тучу пыли.

Я прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Взгляд мой бездумно скользнул дальше по переулку — глухому и безлюдному, с пятнами света от редких фонарей.

На краю одного такого пятна, на старой брусчатке, лежал человек. Шагах примерно в двадцати от меня. Мне было видно подошву ботинка, серый костюм, часть руки. И ещё то, что этот человек мёртв. Я как-то сразу это поняла.

Будь на моём месте кто-то более разумный, он сразу бы ушёл оттуда. За полицией — или просто убрался бы подобру-поздорову, если бы полиции не доверял. Но что-то словно потянуло меня к лежащему. И я пошла — к лужице света, к ботинку, к руке, к костюму, который показался мне страшно знакомым. За моей спиной послышались встревоженные голоса — тех, кто тоже заметил, тех, кто тоже свернул в переулок и робко направился следом за мной…

Но я пришла первой. Опустилась прямо на брусчатку, неловко подогнув ноги.

На меня широко распахнутыми глазами смотрел мёртвый Дольн. Рот его был приоткрыт, как если бы он умер от ужаса или в отчаянной попытке сделать хотя бы ещё один вдох. Пальцы судорожно стиснуты, и вообще всё тело словно бы сведено судорогой. Слишком напряжённое. Будто бы оно и не было никогда телом живого человека. А было чем-то вроде куклы. Вещью.

Может, из-за этой вопиющей неестественности я и не стала кричать, рыдать, биться в истерике. В общем, проделывать всё то, что обычно делают люди, у которых внезапно умирает самый близкий человек. По крайней мере, в ту конкретную минуту. Закричал кто-то другой — какая-то женщина с дурным голосом.

А я отвела глаза от Дольна, пытаясь зацепиться взглядом за любое подтверждение реальности этого мира — и увидела разбитый флакон. Тот, в каких обычно хранят лекарства.

Я сидела и тупо смотрела, как свет фонаря играет в острых изумрудно-зелёных гранях, пока какие-то люди не оторвали меня от созерцания этого зрелища и не потянули вверх, вынуждая подняться на ноги.