Вода была уже не водой. Она давила ему в грудь, сдавливала горло, и Костя, подняв над собой мальчика, толкал его только вверх. Больше он ничего не мог сделать, кроме как толкать.

Пацан ушел наверх. Кто-то с края льда протянул руку и вытащил его из воды. Костя почувствовал, как вес пацана исчез из его рук, и все стало одновременно легче и хуже. Ему не на что было опереться, не за что держаться. Течение подхватило его, развернуло боком и унесло под лед, туда, где пятно света уже было не видно.

Страха не было, как не было и тепла. Было лишь спокойное и ясное осознание: вот конец, больше ничего нет. Над головой свет стал серым, потом коричневым и погас.

Последнее, что он запомнил, была не жена, не мать и не он сам. Он запомнил другого, мальчика, которого не смог спасти шесть лет назад, маленького мальчика в синей куртке. Точно так же он ушел в коричневую воду. Одно погружение, второе, третье. Костя нырял, пока его силой не оттащили, он кричал и бился, пытаясь вернуться, четверо мужчин держали его и не спасли того мальчика. А этого мальчика Костя спас.

Но все равно пришло то, что ждало его шесть лет.

Тьма окутала его.

Мгновение спустя появился свет. Под щекой была твердая, сухая, как кость, поверхность, которая показалась настолько неправильной, что Костя открыл глаза. Это была плита из камня: серого, холодного, шершавого и совершенно сухого. Он пролежал на щеке долгую минуту, недоумевая про себя, со всей глупостью человека, который еще не проснулся в холодном поту, почему он не мокрый? Он был сухим: одежда, волосы, рот. Он приподнялся на локтях.

Костя находился в огромном каменном зале, конец которого терялся в тенях. Все было тускло освещено ровным светом, тем самым серым тоном, который появляется в пасмурный, затянутый тучами день перед грозой. По всему полу лежали и сидели люди.

В комнате должно было быть по крайней мере два десятка человек. Он не считал, но казалось, что это так. Горстка все еще лежала на животе, как и он. Другие, сидя и покачиваясь, протирали рты. Некоторых рвало. Где-то сзади женский тонкий, высокий вой поднялся посреди предложения и оборвался, словно кто-то закрыл ей рот.

Костя уже видел подобную картину, не эту, но что-то очень похожее: первые минуты катастрофы. Каждый человек в аварии, каждый пожар — это авария. Каждый сначала один и каждый сначала не верит.

Прямо перед его лицом появилась строка. Она не была прикреплена ни к какой стене, она была буквально перед его глазами: буквы светились ярко, словно напечатанные на официальной бумаге.

Добро пожаловать, Вошедший. Ты мертв.

Это не твое наказание и не твоя ошибка. Это Башня.

Пройдите ее до конца, и вам вернут все, что вы потеряли.

Он перечитал строку и моргнул, но нет, строка осталась. Костя прочел это дважды

Она не исчезла. Он поднял руку, проводя пальцами там, где висели буквы. Его пальцы прошли насквозь. Ни мерцания, ни ряби на буквах.

Ты мертв.

У него не было никакого желания спорить. Однако его тело вспомнило, как именно он умер. В последней строке было что-то еще. Они вернут все, что ты потерял. Он знал, что потерял. Он хранил это внутри себя шесть лет. Но он не успел додумать.

Крик, который был прерван, возобновился в полной мере. Это был не крик ужаса. Костя знал, что это что-то другое, крик, похожий на внезапную острую боль, резкую и сильную с самого первого момента.

Его ноги оторвались от земли, прежде чем он понял, что нужно двигаться.

Примерно в двадцати метрах, посреди темной части зала, собралась толпа людей. Они были там в состоянии возбуждения. Он быстро двинулся к ним, не бегом. Нет смысла бежать в толпу, которая еще не понимает, что, черт возьми, с ней происходит. Там все равно кого-нибудь собьют с ног. У него уже был план, когда он двигался, как и всегда. Где выход, сколько людей стоит или сидит там, откуда доносится крик.

Крик донесся из-под чего-то.

Он протиснулся сквозь толпу, люди расступались перед ним. Люди всегда пропускают того, кто идет так, как будто знает, что нужно делать. И он увидел зверя.

Существо, похожее на большую собаку, но собакой оно определенно не было. Каменно-серое, низкое к земле. Голова плоская, без морды. Пасть была открыта не вниз, а вбок, как раскрытая книга. Две ряда острых тонких игл торчали изнутри пасти, загнутые назад, как крючки, чтобы добыча не ускользнула. Существо тащило мужчину из группы за ногу. Эффектно, как муравей, тащащий крошку. Мужчина, полный, средних лет, в порванной рубашке, вцепился в пол, в другие ноги, в воздух. И он кричал.

Ему достаточно было посмотреть на это существо, и появилась надпись. Всего одна короткая фраза под картинкой.

(Каменная Грызь. Уровень 1.)

Яркий дверной проем уступил место короткому коридору, где никто не хочет погибнуть. Из-за этого Костя не придал ему значения.

Небольшой круглый зал, гораздо меньше первого. Стены ровные и теплые бежевые, свет мягкий, льющийся сверху и не режущий глаза. Чистый, сухой пол, никакой крови, никакой серой каменной пыли. Каменные сиденья по периметру, словно специально построенные, можно было присесть и перевести дух. Запахов нет: ни железа, ни гнили, просто приятный чистый ветерок.

Все вошли и остановились. Человеческому глазу это место страшнее любого монстра, когда-либо выползавшего из предыдущего зала.

В его глазах появился какой-то текст:

(Тихая зона. Здесь вас не тронут.)

(Отдыхайте, Вошедшие. Дорога наверх длинная.)

Костя взглянул вниз, там он прочитал:

(Тихая зона открывает Магазин.)

(Обменивайте искры на снаряжение, пока есть возможность.)

Вот как они работают. Дают тебе передохнуть, а потом ставят перед лицом продавца. Косте это было знакомо, он видел такое во многих местах и на многих рекламных щитах. Сначала спаси меня, потом забери мои деньги. Костя не озвучивал свои мысли, он просто осмотрел зал и начал считать.

Примерно шестьдесят человек вышло из первого зала, не все смогли сюда добраться, Костя начал считать, сбился, начал снова, сдался, двадцать человек потерялись в коридоре или отстали или просто сели в темноте и не смогли встать.

Он довел своих до ниши у стены. Гаса не было. Гас остался в первом зале, на сером камне, с тем, что стало вместо лица. Костя усадил Дэна, сам сел рядом. Рука в намотанной тряпке горела и дергала, но кровь перестали идти.

Зал наполнился гулом, люди постепенно приходили в себя, кто-то начал рыдать в голос, не скрывая этого от остальных, кто-то просто сидел с пустым взглядом, двое среднего возраста обнялись и покачивались, как в штормовом корабле, молодая женщина начала бегать по залу от одного сиденья у стены к другому, спрашивая людей, не видели ли они красную шапочку маленького мальчика. Не видели, она спрашивала их снова. Костя смотрел на нее и отвернулся, что он мог для нее сделать?

В дальнем углу уже начиналось что-то другое.

Трое сбились над четвертым. Тот самый мужик со свертком, которого зажимали еще в первом зале. Они его добили. Мужчина сполз на пол, спиной к стене, прикрывая холщовую сумку руками. Трое мужчин нависли над ним и что то говорили. Один из них был огромен, с бритой головой и шеей толще черепа. Он не ударил; он просто наклонился вперед и ждал. С паузой мужчина, сжимавший сумку, заметно уменьшился.

— Отдавай без суеты, — услышал Костя. — Тут все общее теперь. Или не общее?

Мужчина пробормотал. Большой выдохнул и поставил ногу на руку мужчины, надавливая с весом. Раздался приглушенный, хрустящий звук костей. Мужчина застонал и разжал пальцы. Сумку выхватили. Трое ушли неторопливым шагом, как будто просто забрали свое имущество.

Костя не сводил глаз со сцены и не вставал. Он осознал свое бездействие и отшатнулся от него. Это случилось бы раньше, но теперь он остался на месте, потому что его рука была испорчена, потому что Дэн был позади него, потому что трое были в порядке, а он сам был почти на исходе. И ему было ужасно.

— Что они делают? — прошипел Дэн.

— Они забирают вещи, — ответил Костя. — Теперь такие правила. Здесь кусаются не только твари. Держись подальше от этих троих. Особенно от лысого.

Дэн кивнул и зарылся глубже в нишу.

— Отдышись пока, — сказал ему Костя. — Здесь спокойно, правда.

Он выпрямился. Его тело продолжало дрожать, но дрожь была слабее. Он обнял колени и посмотрел вниз.

— Их там столько осталось, — пробормотал он, — лежало там. Старуха в платье. Она проснулась рядом со мной и спросила, где мы. Я не знал, что сказать.

— Постарайся не думать об этом пока, — сказал Костя. — Потом. Не сегодня.

Он и сам так делал всю жизнь. Разбор потом. На месте только руки и голова, а чувствовать будешь дома, если будет дом. Дома у него больше не было, но привычка осталась.

Наступила тишина. А потом Дэн всхлипнул.

— Я назвал тебе имя. Но ты так и не спросил, кто я.

— Кто ты?

— Никто, пока, — улыбнулся Дэн, странно и с большой зрелостью. — Я закончил девятый класс. У мамы было две работы. Я всегда был на лестничных клетках, крышах, бродил. Там, где не следовало бы. — Пауза. — Я умер глупо. Залез на здание с другими ребятами на спор. Упал. Так и не узнал, кто первым достиг вершины.

Костя не ответил сразу. Парень говорил так, будто это были детали чьей-то чужой жизни, но Костя уловил, чего стоило это сказать. Шестнадцать лет. Мама работает в две смены. Крыши. Теперь башня кишит монстрами, а в коридоре внизу — мертвый Гас.

— Ну, вот что бывает, когда пытаешься забраться на Башню, — сказал он наконец. — Увидишь, кто поднимется выше всех.

Дэн хмыкнул. Шутка была плохая, но парень ее принял.

— У меня теперь тоже есть класс, епты, — продолжил он. — Пока шли. Загорелось и показало.

— Какой класс?

— Ассасин. — Дэн сказал это без гордости. Скорее с опаской. — Я думал, дадут что-нибудь нормальное. Меч там, щит, как у тебя. А дали Ассасина. Я даже не знаю, как это.

— И что делает Ассасин?

— Ну, — Дэн нахмурился, поднял палец в воздух и вгляделся в свое. — Тут написано так:

(Бей из тени.

Первый удар в спину бьет втройне.

Ходи бесшумно, двигайся быстро.

Работай коротким клинком.

Добивай раненого, пока он не видит.)

Дэн опустил руку. Он был бледный.

— Оно про то, чтоб убивать, — сказал он тихо. — Втихую. Сзади. Я такого не умею. Я вообще никого… — Он не договорил.

Костя молчал. Класс и правда был не про то, чтоб выжить, прячась. Класс был про то, чтоб убивать первым, быстро и грязно, пока враг не обернулся. Из этого тощего пацана с челкой такого убийцу представить было тяжело. Пока тяжело.

— Слушай сюда, — сказал Костя. — Класс хороший. Злой, но хороший. Знаешь, чем он хорош?

— Чем.

— Тем, что тебе не надо стоять в лоб, как мне. Я стенка. Я принимаю удар и держу, пока держится. А ты другое. Ты заходишь сбоку, бьешь один раз и решаешь. Мне, чтоб свалить тварь, надо десять ударов и всю спину. Тебе — один, если в нужное место. — Костя посмотрел на него. — Это страшный класс, Дэн. Но живой. Мертвые не такие получают.

— А какие мертвые получают?

— Не знаю. Может, никаких. Может, тем, кому по классу лезть в самое пекло, чтоб там и остаться.

Дэн подумал.

— Ты меня утешаешь.

— Немного, — честно сказал Костя. — Но по делу тоже. У тебя нет силы, чтоб рубиться, как взрослый мужик. И не будет скоро. Зато ты быстрый и мелкий, тебя не видно. Это не слабость. Это твое оружие. Кинжал в спину решает бой не хуже топора в лоб. Часто лучше.

— У меня и кинжала нет.

— Будет. — Костя кивнул на воздух, где у него самого висел список магазина. — В твоем магазине глянь. Спорим, там ножик есть. Дешевый, поганый, но есть. Под класс дают.

Дэн повел глазами, читая свое, и Костя увидел, как у пацана чуть дрогнули губы. Нашел.

— Есть, — сказал Дэн. — «Щербатый нож новичка». Две искры. У меня как раз две.

— Бери. И слушай меня. Пока не умеешь — не лезь. Смотри, как другие дерутся, учись. Твое время придет, когда научишься подходить тихо. А до того держись за мной и не геройствуй. Понял?

— Понял, — сказал Дэн и купил нож.

Он вытащил его, когда тот появился в руке из ниоткуда, — короткий, кривой, с щербиной на лезвии, дрянь, а не нож. Но Дэн держал его так, будто ему дали что-то важное. И правда дали.

Дэн снова выглядел спокойным. Костя прислонил голову к теплой стене и наконец посмотрел на строки своего класса. В другом зале не было времени это сделать.

Костя мысленно потянул за столбец в общем, и он открылся.

Костя. Входящий. Уровень 3.

Класс: Рыцарь-Спаситель.

Сила: 3.

Ловкость: 2.

Выносливость: 4.

Интеллект: 2.

Сила воли: 4.

Свет проема выплюнул их в туман.

Костя вышел первым, как привык, и сразу встал. За спиной толкались остальные, налезали, но он не двигался, дал глазам привыкнуть. Воздух тут был другой. Сырой, стылый, с гнильцой, будто дышишь над старым погребом. Под ногами не камень, а земля. Мягкая, серая, мертвая земля, в которую нога уходила чуть глубже.

Потом туман раздернуло, и Костя увидел, куда они попали.

Лес. Только лес этот был мертвый весь, до последнего сучка. Деревья стояли черные, голые, скрученные, будто их палили огнем, а потом заморозили. Ветки тянулись вверх кривыми пальцами, ни листа, ни почки. Кора висела лохмотьями. Деревья уходили во все стороны, сколько хватало глаз, и терялись в буром тумане, и не было им ни конца, ни края. Небо над лесом висело низкое, глухое, серое. Солнца не было, да и свет шел мутный, как перед грозой, которая никак не начнется.

Тихо было так, что Костя слышал, как за спиной у кого-то стучат зубы.

— Это что за место, — сказал Дэн шепотом. Он всегда теперь держался у левого локтя Кости, приучился. — Тут же ничего живого.

— Мертвое все, — сказал Костя. — Держись рядом. Ножик достал?

Дэн кивнул и вытащил свой щербатый нож. Держал он его пока неправильно, слишком крепко, костяшки белые. Но держал.

Люди выходили из проема и растекались, сбивались кучками. Их осталось меньше сорока. Костя видел знакомые лица из тихой зоны, видел и лысого с его тремя, те держались особняком, плотно. Курт вышел одним из последних, огляделся спокойно, будто прицениваясь, и отошел в сторону, ни к кому не примкнув.

Перед лицом у Кости развернулась строка.

(Этаж второй. Мертвый лес. Добро пожаловать, Вошедшие.)

И тут же, ниже, деловито:

(Выход с этажа закрыт. Открыть врата может только тот, у кого есть Погребальный жетон. Жетоны спрятаны в лесу: в склепах, в пещерах, у мертвых. Найдите жетон, чтобы пройти дальше.)

Костя дочитал и уже понял, что тут есть подвох. Такие вещи бесплатно не дают. Он ждал продолжения, и оно пришло.

(На поиск отведено пять дней. Кто не выйдет за врата в срок, останется в Мертвом лесу навсегда.)

По толпе пошел ропот. Люди читали свое, до кого-то доходило быстрее, до кого-то медленнее. Пять дней. Найди жетон или оставайся тут навсегда, среди черных деревьев, в этой мертвой тишине. Костя обвел глазами лес и подумал, что оставаться тут ему не хочется совсем. Лучше сдохнуть в бою, чем врасти в эту серую землю.

— Пять дней, — сказал рядом мужской голос. — Ну хоть не час. За пять дней найдем.

Костя не ответил. Он смотрел на землю под ближним деревом. Земля там шевелилась.

— Оружие к бою, — сказал он громко. — Из земли лезет.

Никто не успел понять.

Земля вспучилась, лопнула, и из нее полезла рука. Костяная, желто-серая, без мяса, с обрывками какой-то ткани на предплечье. За рукой поднялась голова, череп с землей в глазницах, потом весь он, скелет, встал в полный рост, качнулся и повернул череп к людям. Челюсть отвисла и клацнула.

И полезли по всему лесу. Из-под каждого дерева, из бугров, из провалов. Земля вскрывалась десятками, сотнями мелких могил, и отовсюду поднимались кости.

(Восставший. Уровень 2.)

(Восставший. Уровень 2.)

Восставший, восставший, восставший…

Строки вспыхивали и гасли, Костя не читал. Он видел одно: их окружают, и их много, и надо не дать толпе разбежаться, потому что разбежавшихся сожрут поодиночке.

— В кучу! — заорал он. — Все ко мне, в кучу, спина к спине! Не разбегаться!

Первый скелет дошел до него. Двигался медленно, враскачку, тянул костяные пальцы. Костя не стал ждать. Он шагнул вперед и ударил кулаком в наруче, снизу вверх, в челюсть. Голова хрустнула, отломилась, отлетела в туман. Скелет сделал еще шаг без головы, потом сложился и рассыпался грудой костей.

— В голову бей! — крикнул Костя. — По башке, они ломкие!

Легкие. Он это сразу понял. Скелет был хрупкий, кость сухая, ломалась как гнилая ветка. Но их было столько, что легкость не помогала. Один слабый, а сто слабых сожрут кого угодно.

Началось.

Костя встал впереди своей кучки, заслонил других и бил. Кулак, локоть, снова кулак. Черепа лопались, кости летели. Кто-то из мужиков подобрал сук потолще и молотил рядом, неумело, но злобно. Дэн жался за спину, Костя чувствовал его лопатками и специально держал так, чтобы пацана не достали.

Скелетов было слишком много.

Женщину справа Костя не уберег. Она была не из его кучки, стояла чуть дальше, и на нее навалились сразу трое. Один вцепился костяными пальцами ей в волосы, рванул, запрокинул голову. Второй вцепился в лицо, и Костя увидел, как желтые пальцы входят ей в рот, в глаза, рвут щеки. Она захлебнулась криком и кровью. Третий распорол ей живот когтями, легко, как бумагу, и туда, в дымящуюся дыру, полезли сразу все, отталкивая друг друга, выгребая горстями. Женщина еще кричала, когда они начали жрать. Потом перестала.

— Не смотреть! — рявкнул Костя тем, кто застыл. — Бей ублюдков! Отвернулся — сдох!

Он не мог к ней пробиться. Между ним и ею было десять скелетов, и за спиной у него был Дэн и еще пятеро, которых он держал живыми. Пробейся он к женщине, эти пятеро останутся без прикрытия. Старая арифметика. Он ее ненавидел, но считал быстро, как дышал.

Слева попер здоровый скелет, крупнее прочих, с чем-то вроде ржавого тесака в костяной руке. Он рубанул, Костя принял на наруч, кожа лопнула, руку прошило болью до плеча. Костя перехватил костяное запястье, вывернул, оно хрустнуло и сломалось, тесак упал. Костя подхватил его на лету и с размаху всадил скелету в череп, расколол пополам. Кости брызнули.

Подобран: «Ржавый костяной тесак»

Редкость: обычный.

Урон: 3.

Уровень предмета: 2.

Прочность: 5/10.

Цена продажи: 2 искры.

Восставший. Уровень 3. Убит

Уровень повышен: 3 → 4.

Два дня они искали и не нашли ничего.

Костя научился считать время по тому, как густел туман. Утром он лежал низко, по колено, и в нем можно было идти. К вечеру поднимался до груди, и тогда шли вслепую, держась друг за друга, и всякий раз кто-нибудь пропадал. Не с криком. Просто был человек, а потом туман качнулся, и человека нет.

За два дня их стало меньше на девять.

Жетонов не нашли. Разрыли два кургана, вскрыли склеп у оврага, вычистили пещеру под корнями старого дуба и вынесли оттуда четырнадцать искр, ржавый шлем и полудохлого мужика, которого сожрали на обратном пути. Жетона не было нигде. Костя начал подозревать, что их прячут не там, где просто.

На третье утро он подошел к здоровяку.

Тот сидел у стены часовни, снаружи, и точил о камень широкий тесак. Не спеша, ровно, будто у него в запасе была вечность. Вблизи он был еще больше, чем казался. Плечи как дверной проем, ладони такие, что рукоять тесака в них терялась.

— Костя, — сказал Костя.

— Бьорн. — Здоровяк не поднял головы. Голос у него был низкий, спокойный, чуть с хрипотцой. — Знаю, кто ты. Ты тот, кто орет на людей, чтоб они не бежали.

— Помогает иногда.

— Иногда. — Бьорн провел камнем по лезвию. Вжик. — Тем, кто слушает.

Костя сел рядом на корточки. Помолчал. С такими людьми не надо было спешить.

— Я иду в старое кладбище за оврагом, — сказал он наконец. — Там склепы каменные, глубокие. Если жетоны где и лежат, то в таких местах. Один не пойду, там мясорубка будет. Пойдешь?

Бьорн поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, и что-то в них было такое, отчего Костя вдруг подумал: а мужик ли это вообще.

— Зачем тебе я?

— Затем, что ты здоровый и живой, — честно сказал Костя. — А тут это редкое сочетание. И затем, что ты один сидишь. Один тут долго не сидят.

Бьорн усмехнулся в бороду. Встал. Он вставал долго, как встает то, что весит много.

— Пошли, — сказал он. — Только уговор. Своих не бросаю. И ты не бросай.

— По рукам.

Ладонь у него была как лопата.

С ними пошел Дэн, куда без него. И увязался Курт, сам, без приглашения, что Косте не понравилось. Курт шел позади, налегке, и всю дорогу молчал, только глазами водил.

Кладбище за оврагом было большое. Старые камни торчали из земли вкривь и вкось, черные, поросшие серым лишайником. Между ними стояли склепы, приземистые, каменные, с провалившимися дверями. Туман тут стелился густо и почему-то тек не вниз, а вверх, тонкими нитями, будто из земли шел пар.

Костя остановился на краю и постоял. Внутри тянуло знакомым холодком.

— Тут плохо, — сказал он.

— Тут везде плохо, — заметил Курт.

— Тут плохо по-особому.

Он не мог объяснить, откуда знает. Чутье говорило, а он привык слушать. Оно говорило: пойдешь, потеряешь кого-то.

И тут они услышали ребенка.

Плач шел из склепа слева. Тонкий, захлебывающийся, тот самый, детский, который ни с чем не спутаешь. Так плачут, когда напуганы до икоты и уже давно.

Костя пошел раньше, чем подумал. Он всегда шел раньше, чем думал, на этот звук. Двадцать лет так.

— Стой, — сказал Бьорн.

— Там ребенок.

— Там нет ребенка. — Бьорн поймал его за плечо, и рука была как якорь, Костя даже не дернулся, куда там. — Слушай ушами, а не пузом. Он не дышит.

Костя замер. Прислушался.

Плач шел ровно. Совершенно ровно. Без вдохов, без пауз, чтобы набрать воздуха. Ребенок не может плакать без вдоха. Ни один живой не может.

Из провала склепа выползло то, что плакало.

Оно было размером с корову и на корову походило только весом. Голое, серо-розовое, безглазое, с длинными суставчатыми конечностями, вывернутыми назад, как у паука. Кожа висела складками. А спереди, на том месте, где полагалось быть морде, у него был раструб. Мясистая воронка, влажная, розовая изнутри, и оттуда шел детский плач. Ровный. Без вдоха.

(Плакальщица. Уровень 6.)

— Твою мать, — тихо сказал Дэн.

— Назад, пацан, — сказал Костя. — За камень. Быстро.

Плакальщица дернулась и пошла на них боком, перебирая суставчатыми ногами, неожиданно шустро для такой туши. Плач не прекращался. Он лез в уши, в голову, и Костя ловил себя на том, что ноги сами хотят идти на звук, и приходилось держать себя за шиворот.

Она достала Курта первой. Тот стоял слишком открыто, считая что-то в своем уме, и одна из ног взлетела и ударила его вбок, как хлыстом. Курт улетел на три метра, врезался в надгробие, захрипел.

Костя рванул наперерез, принял вторую ногу на подставленный тесак. Удар прошил руку до плеча, тесак скользнул, лезвие увязло в серой шкуре, и Костя увидел, как из пореза вместо крови течет что-то белое, густое, похожее на прокисшее молоко.

— Бьорн! — заорал он. — Слева, слева заходи!

И тут Бьорн перестал быть человеком.

Костя увидел это краем глаза, и потом еще долго не мог уложить в голове, как оно случилось. Здоровяк на бегу качнулся вперед, упал на четвереньки, и в этом падении его разорвало и собрало заново. Спина вспухла буграми, лопнула рубаха, по коже хлынула бурая шерсть. Кости захрустели, вытягиваясь и утолщаясь, лицо поехало вперед, вытянулось в морду, челюсть выломилась, и в ней встали зубы в палец длиной. За полтора шага человек по имени Бьорн стал медведем. Огромным, бурым, тяжелым, как грузовик.

Медведь врезался в Плакальщицу с разбегу.

Их снесло вместе, покатило по могилам, ломая камни. Медведь рвал ее когтями, сдирал складчатую кожу пластами, и белое молоко хлестало во все стороны. Плакальщица визжала. Плач сменился визгом, и это было хуже плача, потому что визжала она все тем же детским горлом.

Она достала медведя суставчатой ногой, распорола бок, и по бурой шерсти пошла настоящая красная кровь. Медведь ревел. Он подмял тварь под себя всей тушей, вцепился зубами в раструб, в эту розовую воронку, и рванул.

Хруст. Влажный, длинный треск рвущегося мяса.

Медведь выдрал раструб с корнем, вместе с куском передней части. Визг оборвался на середине. Плакальщица засучила ногами, выгнулась, из дыры на месте морды толчками полезло белое пополам с красным, и тварь обмякла.

(Убита: Плакальщица, ур. 6. Добивающий удар: Бьорн.) (Бьорн: опыт +50 % к уровню.) (Получено: 12 искр.)

Медведь постоял над ней, тяжело дыша, роняя с морды белое. Потом качнулся, осел, и все пошло назад. Шерсть втянулась, кости хрустнули, морда собралась в лицо. Через несколько ударов сердца на земле сидел голый по пояс Бьорн, весь в чужой белой дряни, и держался за разодранный бок.

Дэн вылез из-за камня. Он забыл закрыть рот.

— Ты… — сказал он. — Ты медведь.

— Иногда, — сказал Бьорн и сплюнул.

— Друид, — подал голос Курт. Он уже поднялся, держась за ребра, бледный, но живой. Даже сейчас он говорил так, будто читал справку. — Класс редкий. Оборот в зверя, призыв зверья. Уровень шесть. Больше всех тут, кстати.

Дэн посмотрел на свою строку, потом на Костю.

— А мне чего не капнуло? Мы тоже дрались.

— Добил он, — сказал Костя. — Значит, ему и опыт. Так тут, похоже, устроено.

— Нечестно.

— Я тоже дрался, и мне не капнуло, — заметил Костя. — Значит, не нечестно, а просто так работает. Кто добил, тот и апнулся.

Курт покачал головой, поморщился от боли в ребрах.

— Могло быть хуже, — сказал он. — Могли делать так, что вообще никому, кроме класса-заклинателя. А тут хоть какая-то логика.

Костя хотел спросить, откуда Курт знает про такие тонкости, но тут перед лицом развернулась строка. Новая, какой раньше не было. Судя по тишине рядом, ее видели все.

(Вы четверо продержались рядом друг с другом дольше часа. Системе позволено предложить: создать Отряд?)

(Отряд: общий обзор статов друг друга. Часть искр с общих боев делится между участниками поровну. Опыт за килл только добивающему.)

Дэн тут же завопил, забыв про боль в горле.

— Отряд! У нас будет отряд!

— Тише ты, — сказал Костя, но и сам почувствовал что-то похожее на облегчение. Одно дело идти четверым, каждый сам по себе, глядя, кто первый сорвется. Другое — когда это хоть немного закреплено, хоть немного по правилам.

Он глянул на Бьорна. Бьорн пожал плечами, что при его туше выглядело как маленькое землетрясение.

— Мне все равно, — сказал он. — Я и так делюсь. Просто буду делать это официально.

Курт задержался с ответом дольше всех. Он смотрел на строку, и Костя мог поклясться, что видел, как за этой паузой Курт что-то взвешивает, прикидывает, сколько ему будет стоить эта привязка и сколько принесет.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пока выгодно.

— Пока, — согласился Костя. — Дальше посмотрим.

(Отряд создан. Участники: Костя, Дэн, Бьорн, Курт.)

Костя подошел к Бьорну, присел, глянул на бок. Рана была длинная, глубокая, мясо расходилось.

— Дай посмотрю. Держись.

Он положил руку на разодранный бок и потянул из себя то самое, теплое.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы, чтобы залечить чужую рану. Активировать?)

Да.

Из груди потекло, ушло в ладонь, в чужое мясо. У Кости потемнело в глазах, зал качнулся, будто он сутки не ел. А под рукой края раны поползли навстречу друг другу, стянулись, засохли бурой коркой.

(Расход жизненной силы: значительный. Внимание: при низком Интеллекте способность быстро исчерпывает носителя.)

Костя сел на землю. Его мутило.

Бьорн потрогал бок. Посмотрел на Костю. Долго.

— Ты лекарь, — сказал он.

— Я рыцарь-спаситель, — сказал Костя. — Черт его знает, что это значит.

— Значит, ты чинишь других и гробишь себя. — Бьорн встал, подал ему лапищу. — Знавал таких. Все померли.

— Обнадежил.

— Не за что.

В склепе, из которого выползла Плакальщица, они нашли первое настоящее.

Внутри было темно, воняло старым мясом, и по стенам висели коконы. Костя не сразу понял, что это. Серые, влажные, размером с человека, прилепленные к камню. Внутри что-то шевелилось. Он подошел, поддел тесаком, вспорол.

Из кокона вывалилось тело. Мужчина, полупереваренный, кожа сошла, мясо ослизло, но лицо еще держалось, и на лице было выражение. Он умер не сразу. Он висел тут и умирал долго.

Дэна вырвало.

Костя пошарил в остатках одежды. Пальцы наткнулись на твердое.

Кружок металла размером с монету, тяжелый и серый. По краю шли зазубрины, а в середине была вдавлена ладонь с растопыренными пальцами.

(Погребальный жетон. Ключ. Открывает врата Мертвого леса для одного Вошедшего. Не может быть уничтожен. Может быть отобран.)

Костя перечитал последнюю строчку дважды.

Может быть отобран.

Спасибо, что предупредили.

— Есть, — сказал он вслух. — Есть один.

Дэн подскочил, вытирая рот.

— Один? А нас четверо.

— Значит, ищем дальше, — сказал Костя и убрал жетон во внутренний карман, поглубже. — Тут коконов еще семь.

Они вскрыли все семь. В трех были тела без ничего. В одном лежала женщина, еще живая, что-то мычащая, и Костя не смог ее вытащить, потому что тела под коконом уже не было, только голова и грудь, а остальное превратилось в кисель. Он сделал единственное, что мог. Быстро и сзади, чтоб она не видела.

Жетонов больше не было.

А на выходе их ждали.

Костя услышал первым. Не шаги, а скрежет. Будто кто-то тащил по камню железо, медленно, с ленцой. Он поднял руку, и все встали.

Из-за склепов вышли трое.

Скелеты, но не те, что лезли из земли в первый день. Эти были собраны неправильно. Каждый собран из нескольких. Из одного торчали четыре руки, две свои и две чужие, приваренные к ребрам криво, наспех. У другого на шее сидели две головы, одна нормально, вторая боком, вросшая в ключицу, и обе клацали челюстями вразнобой. Третий был просто длинный. В нем было позвонков вдвое больше, чем надо, и он качался на этой длинной шее, как кобра.

Кости у всех троих были не сухие, а мокрые. С них капало.

(Сшитый. Уровень 4.) (Сшитый. Уровень 4.) (Сшитый. Уровень 5.)

— Это кто их так, — тихо сказал Дэн.

— Башня, — сказал Курт. И, помолчав: — Она их из кусков собирает. Из тех, кого не хватило на целого.

Четверорукий пошел первым.

Он был быстрее прежних скелетов раза в три. Костя едва успел поднять тесак, и первые две руки он принял на лезвие, а вторые две прошли и вцепились ему в плечи. Когти вошли в мясо, Костю рвануло вперед, к клацающей челюсти. Он успел подставить предплечье. Зубы схлопнулись на наруче, кожа лопнула, и Костя почувствовал, как кость под кожей затрещала.

— Хер тебе! — рявкнул он и всадил тесак снизу, в грудную клетку, между ребер.

Лезвие вошло и застряло. Скелет не остановился. У него не было ничего, что можно проткнуть.

Костя бросил тесак, обеими руками схватил череп и рванул вбок, всем весом, всей спиной. Позвонки хрустнули. Голова оторвалась с мокрым чавканьем, вместе с куском позвоночника, и в лицо Косте плеснуло тем черным, что текло у них вместо крови. Оно было теплое. Оно было, черт возьми, теплое.

(Убит: Сшитый, ур. 4. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35 % к уровню.)

Двухголовый достал Бьорна. Здоровяк не успел обернуться, принял на тесак, но вторая голова, та, что боком, вывернулась под немыслимым углом и вцепилась ему в бедро. Бьорн заревел, схватил вторую голову руками и стал давить. Череп трещал, но не поддавался.

Дэн зашел сзади. Никто ему не говорил. Он сам.

Пацан скользнул за спину двухголовому, тихо, и на этот раз получилось. Он не тыкал. Он ударил один раз, снизу вверх, точно между позвонков, как учили, и провернул. Хребет разошелся. Верхняя половина скелета осела набок, обе головы разом клацнули впустую, и все рассыпалось.

(Убит: Сшитый, ур. 4. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +100 % к уровню. Уровень повышен: 2 → 3.)

— Чисто! — заорал Дэн, и в голосе у него был не страх. Восторг. — Костя, я его чисто!

— Молодец, потом! — крикнул Костя. — Длинный!

Длинный уже шел на пацана.

Он двигался иначе, качался на этой своей змеиной шее, и Дэн не успевал за ним глазами. Костя рванул и не успевал тоже, между ними было восемь шагов.

Курт успел.

Что он сделал, Косте было непонятно. Тот просто поднял руку, и на долю секунды, прямо в тумане перед длинным скелетом, проступил огонь, он впилися ему в череп. И хотя тот на кратчайший миг пошатнулся, будто споткнувшись о собственную ногу, этого хватило Косте, чтобы разрубить тварь пополам и, пнув отрубленный череп сапогом об пол, с такой яростью растоптать мозги, что от них не осталось ничего, кроме кашицы.

(Убит: Сшитый, ур. 5. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +40 % к уровню.) (Получено: 9 искр.)

Наступила тишина. Костя стоял, тяжело дыша, весь в черном и еще теплом, и уставился на Курта.

— Это что было?

Курт опустил руку. Лицо у него было серое.

— Я видел что-то с цифрами, — сказал он. — Иногда я могу их немного изменить. Совсем чуть-чуть и ненадолго. Это дорого, так что не привыкай.

— Ты маг?

— Да, и стану топовым магом.

— Было бы неплохо.

— Вот вот, — согласился Курт.

Он отвернулся и пошел к выходу, и было видно, что его пошатывает.

Костя вытер лицо рукавом. Черное не оттиралось, размазывалось.

Он подумал, что Курт мерзкий, расчетливый и, скорее всего, продаст их при первом удобном случае. И что без него пацан бы сейчас лежал тут с оторванной башкой.

Обе мысли были верные. Обе неудобные.

Когда вышли с кладбища, Курт стоял у края и смотрел через поле на дальний край. Лицо у него было такое, что Костя подобрался.

— Что.

— Гости, — сказал Курт.

Они вышли из тумана с той стороны кладбища. Четверо. Шли не спеша, клином, и в том, как они шли, чувствовалась привычка. Эти уже ходили вместе. Эти уже убивали вместе.

Впереди шел лысый. Здоровый, бритый, шея шире головы, в руках здоровенная алебарда на длинной рукояти. За ним справа шел мужик в собранной броне, с ростовым щитом, снятым, судя по виду, с кого-то мертвого. Слева, чуть отстав, скользил тощий парень в темном, руки пустые, но пустые как-то нехорошо. А позади всех, не торопясь, шла женщина. Молодая, в сером, с длинными темными волосами, и вокруг ее ладоней воздух дрожал, как над костром.

Курт заговорил быстро, не поворачивая головы. Голос у него стал деловой, без всякой обычной ухмылки.

— Слушайте меня внимательно и не перебивайте. Лысый — Берсерк, уровень семь. У него растет урон, когда он теряет здоровье. Чем сильнее его бьешь, тем сильнее бьет он. С ним нельзя в размен, он выиграет.

— Второй, со щитом — Воин, уровень шесть. Держит удар, стягивает на себя. Пока он стоит, до остальных ты не доберешься.

— Тощий — Ассасин, уровень пять. — Курт впервые покосился на Дэна. — Как твой. Только твой убил одного скелета, а этот людей. Он уже сейчас в тени, вы его видите потому, что он позволяет.

— И баба. — Курт помолчал. — Чернокнижница, уровень шесть. Вот она самая опасная. Она не бьет, она отнимает. Тянет из вас силу и льет в них. Пока она жива, они не устают.

Костя слушал и думал. Получалось плохо, но кое-что понимал.

Семь, шесть, пять, шесть. У него самого пять. У Бьорна шесть. У Курта, судя по всему, немного. У Дэна два.

Четверо слаженных против четверых, из которых один пацан и один маг, к которому пока не доверия.

— Плохо, — сказал он.

— Очень плохо, — согласился Курт.

Лысый остановился в десяти шагах и взглянул на них так, что стало ясно: они вторглись на его территорию.

— Здоровый, — он смерил взглядом Бьорна. — Неплохо. — Потом перевел взгляд на Костю, кривя губы в усмешке. — А ты, значит, Спаситель.

— Что-то вроде того.

— Превосходно. — Лысый переложил алебарду с плеча на плечо. — Ты нашел, я забрал. По справедливости, разве нет?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Прекрасно знаешь, о чем я. — Улыбка не исчезала. — Жетон давай.

Туман, казалось, замер во внезапной тишине.

— Нет его у меня, — сказал Костя.

Женщина позади него щелкнула пальцами. Воздух дрогнул, и что-то холодное вжалось Косте в карман, туда, где лежал металлический кружок. Кожа под рубахой похолодела, будто к ней приложили лед.

— Во внутреннем, — раздался голос женщины. Мягкий, нежный. — В левом.

— Прекрасно, — лысый кивнул. — Не люблю ложь. Отдавай, Спаситель, и разойдемся.

Костя думал быстро, как привык. Бьорн ранен, силы у него на исходе, а против него Воин со щитом и Берсерк, которого каждая рана делает только сильнее. Дэн мясо, его срежет их ассасин за две секунды. Курт при первой крови сбежит. А женщина будет качать в них силу, пока эти четверо не устанут никогда.

Считать было нечего.

— Мертвые не ищут дальше, Дэн, — сказал Костя. — Живые ищут.

Парень отвернулся и сплюнул. Ему было шестнадцать, и он еще не научился сдерживаться.

— Правильно сделал, — тихо сказал Бьорн. Подошел, встал рядом, глядя, как четверо исчезают в тумане.

— Я бы одного взял. Может, двоих. Потом лег бы. И ты лег бы рядом со мной, — сказал Бьорн.

— Знаю, — сказал Костя.

— Но я тебе вот что скажу.

Бьорн повернул голову.

— В следующий раз, когда он придет, это будет не за жетоном. Такие, если взяли раз и им отдали, приходят снова. И берут больше.

Костя молчал. Он это знал и без Бьорна.

Хуже было другое. Курт стоял в стороне и смотрел на все это с очень внимательным лицом. Не испуганным. Оценивающим. Будто прикидывал, к кому лучше прибиться, когда все окончательно поплывет.

Когда вечером они вернулись в часовню ни с чем, она гудела. Люди стояли кучками, кричали, спорили, кто-то плакал. Костя минуту не мог понять, что происходит, а потом перед ним развернулась строка. Она развернулась у всех сразу. Опять общая.

(Внимание, Вошедшие. По вашей просьбе Система уточняет.)

(Живых в Мертвом лесу: 27.)

(Погребальных жетонов в Мертвом лесу: 20.)

(До закрытия врат: два дня.)

Костя стоял, глядя на эти цифры, пока голова не зазвенела и не опустела. Двадцать семь живых, двадцать жетонов. Семеро из тех, кто дышал в этой часовне прямо сейчас, были обречены никогда ее не покинуть. Не «может быть». Не «если не повезет». Семь. Система уже подсчитала это за них и объявила небрежно, будто это был отчет о погоде.

В часовне воцарилась мертвая тишина.

— Значит, у нас на семь человек больше, чем нужно, — сказал кто-то громко, вслух озвучив то, что подумали все.

Костя обвел взглядом часовню и увидел, как это происходит. Люди начали отделяться друг от друга. Медленно, незаметно. Те, кто час назад делил одну воду, теперь смотрели на соседа и считали, кто из них лишний. Мужчина, которого Костя вытащил из-под скелета в первый день, поднялся и подошел к той стене, где стояли сильные. Женщина, которая все это время держалась рядом с Дэном, молча собрала свой узелок и отошла в дальний угол.

Никто ни на кого не кричал. Это было хуже крика.

К полуночи часовня разбилась на кучки. Пять или шесть, каждая жалась к своей стене, каждая косилась на остальных. Лысый со своими занял лучший угол, у входа, и никто не спорил. Кто-то уже спал вполглаза, положив руку на камень поудобнее.

Костя сидел у стены со своими. Их было четверо. Бьорн, Дэн, он сам и Курт, который сел с ними, хотя его никто не звал, и Костя не стал гнать.

— Завтра? — спросил Бьорн.

— Завтра, — сказал Костя. — Пещеры на севере. Не были там.

— Там глубоко.

— Значит, там и лежит.

Он посмотрел на своих. Пацан спал, привалившись к его плечу, и во сне подергивался. Здоровяк точил тесак. Курт лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

Четверо. Один жетон нужен каждому.

Костя закрыл глаза и увидел серую цифру на самом краю зрения, ту, которую видел только он. Она не двигалась весь день. Ни когда он нашел жетон, ни когда его отобрали.

А сейчас, когда он сидел в темноте и думал не про себя, а про этих троих, и решал, что вытащит всех, всех до одного, хоть тресни, цифра дрогнула.

(Готовность: 19 %)

Костя открыл глаза и посмотрел на нее долго.

Он не понимал, что это. Но кое-что уже начинал замечать. Эта дрянь в углу росла не тогда, когда он убивал. Не тогда, когда находил. Она росла тогда, когда он верил, что справится.

И ему очень не нравилось, что кто-то это считает.

Утром Костя проснулся от тишины.

Ночью часовня шумела по-своему: кто-то храпел, кто-то ворочался, Бьорн у стены сопел, как кузнечный мех. Сейчас было пусто. Костя открыл глаза и понял, что народу вокруг стало вдвое меньше. Пока спали, три или четыре кучки собрались и ушли в туман, каждая своей дорогой. Остались одиночки да те, кому спешить было уже некуда.

Дэн спал у него под боком, свернувшись в клубок. Бьорн сидел у входа и смотрел в серое утро. Курт лежал с открытыми глазами.

Костя сел, потер лицо. Рука под наручем ныла, но кровь не шла. Он вызвал строку отряда, ту, что открылась вчера.

(Отряд. Общий запас искр: 26.)

Двадцать шесть на четверых. Вчерашняя добыча разошлась поровну, к ней добавилось то, что было у Бьорна, вот и вся казна. Небогато. Зато общая.

— Не спишь, — сказал Костя Курту.

— Думаю, — отозвался тот. — Кто-то должен.

— И что надумал?

— Что нам конец, если будем искать как вчера. — Курт сел, обхватил колени. — Два дня осталось. Ползаем по склепам наугад, один жетон на восемь трупов. Нас четверо. Если сильно повезет, вытащим двоих.

— Значит, надо не как вчера.

— Гениально. — Курт скривился. — А как?

Костя не ответил, потому что сам не знал. Знал другое: сдаваться рано. И еще знал, что сдаваться первым ему нельзя, потому что на него смотрят.

Он растолкал Дэна. Пацан подскочил, схватился за нож, спросонок не понял, где он.

— Тихо, свои, — сказал Костя. — Вставай. Дело есть.

— Какое?

— Ты вчера уровень поднял. Очко получил. — Костя кивнул на воздух перед пацаном. — Открой свое. Разберемся, куда его девать.

Дэн поморгал, сообразил, ткнул пальцем. По лицу было видно, что панель открылась. Костя своей не видел, у каждого она была своя, но теперь, в отряде, можно было заглянуть в чужую, если постараться. Он заглянул.

(Дэн. Ассасин. Уровень 3.) (Сила: 2. Ловкость: 3. Выносливость: 2. Интеллект: 2. Воля: 3.) (Свободных очков: 1.)

— Куда кидать? — спросил Дэн. — В силу, да? Чтоб бить сильнее?

— В силу тебе без толку. Ты не мясник. Ты нож. Нож не рубит сплеча, он режет, где тонко. — Костя поглядел на пацана. — Тебе что нужнее всего?

Дэн подумал.

— Подобраться, — сказал он медленно. — Незаметно. И быстро, чтоб один раз ударить, и все.

— Вот и ответ. Ловкость. Скорость, руки, чтоб успеть раньше, чем тебя заметят. Сила даст удар побольнее. Ловкость даст этот удар вообще сделать. Тебе что важнее?

— Второе, — сказал Дэн и вложил очко.

(Дэн: Ловкость 3 → 4.)

Пацан прислушался к себе. Помотал кистью, размял.

— Легче, — удивился он. — Рука легче стала.

— Значит, работает. Теперь не тычь наугад.

Костя глянул на свою панель. Одно очко у него так и висело нетронутым с прошлого раза. Он его держал. Не мог решить, чего ему больше не хватает: силы, чтоб таскать и валить, или выносливости, чтоб не падать, когда лечишь других и сам пустеешь. Оставил висеть. Решит, когда прижмет.

Бьорн от входа сказал, не оборачиваясь:

— Гостья к нам.

Костя поднял голову.

Через часовню, между спящими, к ним шла женщина. Лет тридцати, худая, жесткая, как ремень. Темные волосы стянуты в узел. За спиной лук, хороший, гнутый, и колчан, в котором Костя на глаз насчитал стрел десять. Шла она легко, ставила ногу мягко. По одному этому было видно, что она тут давно и до сих пор жива.

Она остановилась в трех шагах. Оглядела их всех, как барышник глядит лошадь: этого в зубы, этому по ногам.

— Вы отряд, — сказала она. Не спросила. — Вчера сбились. Я видела.

— Допустим, — сказал Костя.

— Вас четверо. Здоровяк-оборотень, лекарь, маг и пацан с ножиком. — Она перечислила без запинки. — Танк, лекарь, урон и разведка. Одного не хватает.

— Кого же.

— Дальнего боя. — Она качнула плечом, и лук качнулся вместе с ней. — Вы все в ближней свалке. Пока вы сходитесь грудь в грудь, вас можно перестрелять с двадцати шагов. Я стреляю с двадцати шагов.

Костя слушал и понимал, что она права. Он это вчера на своей шкуре почувствовал, когда баба лысого стояла позади всех и работала, не подходя. Стрелок им был нужен как воздух.

— Что просишь? — спросил он.

Она усмехнулась, оценив, что он не стал разводить турусы.

— Долю искр. Долю добычи. И чтоб прикрывали, пока я стреляю. Вблизи я слабее любого из вас, мы оба это знаем. — Она помолчала. — Взамен снимаю то, до чего вы не дотянетесь. И я тут не первый день, знаю, где что лежит.

— Почему не одна? — Курт подал голос из-за спины Кости. — Раз такая ловкая, чего к нам?

Женщина повернулась к нему. Не дрогнула.

— Потому что одна я до пятого дня не доживу. И вы поодиночке не доживете. Тут выживают кучей. Я это поняла на третьем этаже. Вы, похоже, только начинаете.

Помолчали. Костя оглядел своих. Бьорн пожал плечами, мол, решай сам. У Дэна на лице было написано восхищение. Курт кривился и молчал.

— Как звать? — спросил Костя.

— Нора.

— Костя. Это Бьорн, Дэн, Курт. — Он кивнул на каждого. — Доля общая, как у всех. Прикроем. Только уговор, Нора. У нас правило. Своих не бросаем.

Что-то мелькнуло у нее в лице. Не насмешка. Больше похоже на усталость.

— Красивое правило, — сказала она. — Поглядим, надолго ли вас хватит.

Но осталась.

(Нора присоединилась к Отряду. Класс: Охотник. Уровень 6.)

Костя заглянул в ее панель, раз уж теперь можно было. Ловкость шесть, больше, чем у любого из них. Зрение, руки, скорость. Вблизи жидковата, зато на расстоянии ей цены нет. И десять стрел. Всего десять. Костя это запомнил. Стрелы кончатся, и тогда прикрывать ее придется всерьез.

Пока собирались, он решил потратиться. Идти в пещеры с голым задом, как вчера, ему не хотелось.

Он открыл лавку.

Среди привычного, среди зелий и брони, висело кое-что новое. Видно, лавка подстраивалась под то, куда они шли.

(Компас без стрелки. Очень редкий. Треснувший медный корпус. Стрелка не показывает север, она тянется туда, где спрятан ближайший Погребальный жетон. Требуется уровень: 3. Цена: 60 искр.)

Костя прочел дважды. Потом еще раз. Вот оно. Не ползать по склепам вслепую, а идти прямиком от жетона к жетону, пока не наберут на всех. Шестьдесят искр. У них двадцать шесть.

— Курт. Глянь. Компас.

Курт глянул, и лицо у него стало как у человека, который увидел деньги под небьющимся стеклом.

— Шестьдесят, — сказал он тихо. — За такое и сотни не жалко. С ним мы бы за день собрали на весь отряд. — Он поджал губы. — А у нас двадцать шесть.

— Значит, копим.

— Копим, — повторил Курт, и в голосе у него было что-то, чего Костя не разобрал.

Ниже висела вещь подешевле.

(Отрядный вымпел. Редкий. Полотнище на коротком древке, ткань не гниет и не рвется. Пока воткнут в землю рядом с отрядом: Воля всех в отряде +2, прочие характеристики +1. Внимание: вымпел раздражает нежить. Твари стремятся уничтожить его в первую очередь. Древко хрупкое, ломается легко. Требует защиты. Цена: 25 искр.)

Двадцать пять. Почти все, что было. Костя подумал. Штука хорошая, что говорить. Воля плюс два, остальное плюс один, и это каждому. В отряде из пятерых считай что лишний боец, только силу размазали на всех. А в пещерах, где темно и жутко, лишняя воля дороже железа. Люди в тесноте гибнут от паники чаще, чем от зубов, Костя это видел.

Он дочитал карточку до конца и нахмурился.

— Курт. Глянь на вымпел. Там внизу приписка.

Курт глянул. Хмыкнул.

— Раздражает нежить, — прочел он. — Твари прут на него первым делом. Древко ломается легко. — Он поднял бровь. — То есть вещь дает силу и сама же орет на весь этаж: идите сюда, ломайте меня. А сломают, и вся прибавка коту под хвост.

— Значит, будем держать, — сказал Костя. — Воткнул и охраняй, как знамя.

— Как знамя, — повторил Бьорн от входа. Ему это понравилось. — Знамя не бросают. За знамя стоят.

Костя взвесил еще раз. Вещь давала много и привязывала к точке, которую нельзя терять. В чистом поле это удавка: воткнешь, и вся нежить биома соберется рубить твою палку, пока ты вокруг пляшешь. А в узком месте, где к вымпелу подобраться можно только в лоб, та же удавка становится приманкой. Хотите ломать мою палку? Идите сюда, в коридор, по одному.

— Берем, — сказал он. — Но втыкать будем с головой. Не в поле, а где спину о камень прикроем.

— Это все наши деньги, — заметил Курт.

— В пещерах деньги не потратишь. А сдохнуть от страха можно. — Костя купил вымпел. — Да и с тварей теперь падает добыча. Наберем.

Он сказал это и осекся, потому что сам не знал, падает ли. Нора услышала и кивнула.

(Приобретено: Отрядный вымпел. Остаток искр Отряда: 1.)

— Падает, — сказала она. — С мелких скелетов ничего, они пустые. А кто посильнее, с тех капает. Кость, зуб, железо, всякое. Это трофеи, лавка их берет обратно за искры. — Она кивнула на воздух, где висел прилавок. — Вчера ваша Плакальщица что-нибудь оставила?

Костя вспомнил. Искры упали, двенадцать штук, а еще что-то было, он в горячке не разглядел. Бьорн, кажется, подобрал с земли и сунул за пояс.

— Бьорн. Ты что-то брал с той твари.

Бьорн порылся за поясом и достал. На ладони лежал изогнутый костяной шип длиной в палец, влажный, с зазубринами. Он сунул его туда машинально, как в бою берут все блестящее.

(Игла Плакальщицы. Трофей. Материал. Цена продажи: 4 искры.)

— Четыре искры, — сказал Курт и оживился. — За одну костяшку. — Он поглядел на Бьорна с новым интересом. — Так. С этой минуты подбираем все. Все, что падает. Слышите? Каждую кость, каждый зуб. Это деньги. Это компас.

Костя хмыкнул. Дай Курту цель, которую можно сложить в столбик, и он оживает.

Иглу продавать не стали, решили копить и сдать разом. Вымпел Костя разворачивать не стал, свернул древко и отдал Бьорну нести. В часовне нежить не ходила, приманивать было некого, толку ноль, а риск на будущее. Развернут там, где припрет.

Собрались и пошли на север.

Пещеры начинались там, где мертвый лес кончался у каменной гряды. Черные деревья редели, земля шла вверх, и в склоне зияли дыры, старые, обкатанные, уходящие в темноту. Туман сюда не доставал. Тут был просто мрак, глухой и сухой, и тянуло из него холодом и чем-то кислым.

— Там кто-то есть, — сказала Нора, поведя носом. — Много кого.

— Дэн, — сказал Костя. — Твой выход. Внутрь не лезь, просто глянь. Тихо, как умеешь. Заметишь что, сразу назад.

Дэн кивнул, и Костя увидел, как пацан изменился за эти дни. Раньше полез бы суетясь. Теперь присел, выдохнул и пошел ко входу мягко, с пятки на носок, сливаясь с камнем. Ловкость четыре. Уже видно.

Вернулся он через минуту, бледный.

— Их там как грязи, — прошептал он. — На потолке висят. Белые, слепые, голые, размером с крупного пса. Гроздьями свисают и не шевелятся. Спят вроде.

— На потолке, — повторил Костя. — Значит, сыпаться будут сверху. Нора, лук в пещере развернешь?

— Разверну, если потолок высокий. Если низкий, буду драться ножом, как все. — Она уже снимала лук со спины. — Плохо, что они сверху. По верху бить неудобно.

Костя подумал. В лоб идти нельзя, обвалятся все разом. Надо выманить.

— Курт. Твоя игла шумит?

— Она светит, — сказал Курт. — В темноте вспыхивает, как факел на миг.

— Годится. Тогда так. Дэн, сидишь у выхода наготове. Нора у стены, где потолок повыше, держит лук. Бьорн со мной, идем внутрь и шумим, будим их. Они сыплются на нас. Нора бьет тех, кто на подлете. Мы с Бьорном держим тех, кто вблизи. Дэн приканчивает упавших, у него теперь рука быстрая. — Костя оглядел всех. — Главное, не кучей. Разошлись, чтоб они на нас все разом не свалились. Ясно?

Закивали. План был так себе, но хоть какой-то.

Вошли.

В пещере было именно как сказал Дэн. Высоко на потолке гроздьями свисали твари, белые, голые, безглазые, с длинными пальцами, которыми они держались за камень. Кожа полупрозрачная, под ней ходило темное. Не шевелились. А когда Бьорн гакнул в темноту во всю глотку, гроздья дрогнули.

(Слепыш. Уровень 4.) (Слепыш. Уровень 4.) (Слепыш, слепыш, слепыш…)

Утро четвертого дня они провели, считая чужие кости.

Сидели у стены часовни, разложив на тряпке добычу. Пятнадцать бельм слепышей, мутных, как рыбий глаз. Игла Плакальщицы. Лавка брала бельмо по три искры, иглу за четыре. Сорок девять, если сдать подчистую, плюс одна в казне.

Пятьдесят. Компас стоил шестьдесят.

— Десяти не хватает, — сказал Курт. Он пересчитал уже трижды и все не мог поверить, что арифметика не поддается. — Десяти паршивых искр.

— Значит, идем добывать десять, — сказал Костя.

— Идем добывать, — согласился Бьорн.

Он сидел, привалившись к камню, и обкусывал заусенец. Плечо замотано в чистую тряпку, Костя вчера сменил. Затягивалось быстро, быстрее, чем у людей. Может, зверь в нем и лечил.

Дэн разглядывал свою панель, шевеля губами. Нора чинила стрелу, и стружка падала ей на колени.

Тихо было. И тепло. Костя поймал себя на том, что ему хорошо, и разрешил себе посидеть так пару минут.

— Слышь, Бьорн, — сказал Дэн. Он бросил панель и повернулся к здоровяку. — А ты кем был?

Бьорн поднял на него глаза.

— Когда?

— Ну, до. При жизни.

Бьорн подумал. Он всегда сначала думал, потом говорил.

— Рыбак, — сказал он. — Ходил на сейнере. Двадцать два года.

— И как там?

— Холодно. — Бьорн выплюнул заусенец. — Мокро. Вонько. Хорошо.

Дэн засмеялся. Смех у него был еще детский, и в мертвом лесу звучал странно.

— А умер как?

— Дэн, — сказал Костя.

— Да чего, я же просто…

— Нормальный вопрос, — сказал Бьорн. — Тут все мертвые, чего стесняться. Пошли на дно. В феврале. Кренануло, и все, за полторы минуты.

Он сказал это без выражения, как говорят про погоду.

— Нас было девять. Я вытащил трех, до люка дотянулся, выпихнул. За четвертым полез и не успел. Вода уже пошла, а он застрял по бедра, зажало его. — Бьорн помолчал. — Смотрел на меня и говорил: иди, Бьорн, иди. Я не пошел. Тянул. Так и остались вдвоем.

Никто ничего не сказал.

Костя смотрел на него и думал, что этот здоровенный молчаливый мужик, который в первый же день сказал «своих не бросаю», сказал это не для красоты. Он это оплатил.

— И как ты… — Дэн сглотнул. — Как ты с этим потом?

— Никак, — сказал Бьорн. — Я потом умер.

Он усмехнулся в бороду. Шутка была так себе, но Дэн ее принял и заулыбался.

— А ты, Нора?

Нора не подняла головы от стрелы.

— А что я.

— Ну кем была. Ты же стреляешь, как… ну ты видела вообще, как ты стреляешь?

Она провела ножом по древку. Стружка упала.

— Отец учил, — сказала она. — С восьми лет. У нас за домом было поле, и он повесил щит на сарай. Каждый день по сотне выстрелов, хоть дождь, хоть что.

— И потом?

— Потом я бросила. В семнадцать. Не брала в руки пятнадцать лет. — Она подняла лук, поглядела на него, будто впервые. — А тут взяла, и как будто вчера положила. Руки помнят. Мне это в первый день сильнее всего не понравилось.

— Почему?

— Потому что значит, кто-то знал, что мне дать, — сказала Нора. — Кому лук, кому нож. Не выбирают вслепую.

Костя это отметил. Она была права, и мысль была неприятная.

— А умерла как? — не унимался Дэн.

Нора наконец на него посмотрела. Взгляд у нее был такой, что пацан отодвинулся.

— Меня убили, — сказала она. — Все, вопросы кончились.

И вернулась к стреле.

Повисло молчание. Костя вдруг понял, что из них пятерых она одна не умерла от беды или от глупости. Ее убил человек. Кто-то живой, с руками, с лицом. И, судя по тому, как она замолчала, дело было не в грабителе в подворотне.

— Я в страховании работал, — сказал Курт в тишину.

Все обернулись. Он не ждал, пока спросят, и это было на него не похоже.

— Отдел оценки. — Он смотрел поверх их голов. — Знаете, чем я занимался? Считал, сколько стоит человек. Буквально. Приходит бумага: инвалидность, ожог, потеря кормильца. Я сажусь и вывожу цифру. Столько за руку. Столько за глаз. За ребенка меньше, чем за взрослого, потому что ребенок не приносил дохода.

— Это законно вообще? — спросил Дэн.

— Это работа. Кто-то должен. Я одиннадцать лет считал и был хорош. Меня повышали.

— А умер как? — спросил Дэн. Он уже не мог остановиться.

Курт хмыкнул. И вот тут в его усмешке было что-то живое, не обычная его кислота.

— По статистике, — сказал он. — Меня сбило машиной на переходе. У меня, между прочим, в отчетах эта вероятность проходила как пренебрежимо малая. Я сам ее считал. Ноль целых ноль сколько-то там процента. — Он развел руками. — Одиннадцать лет объяснял людям, что с ними этого не случится. Досчитался.

Он замолчал. Костя смотрел на него и впервые за все дни видел перед собой не мерзавца. Перед ним сидел человек, которого сломали задолго до Башни. Одиннадцать лет вычислять, сколько стоит чужой глаз. После такого поверить, что люди не цифры, довольно сложно.

Мысль была неудобная, потому что жалеть Курта Костя не собирался.

— Ладно, — сказал он и встал. — Посидели. Нора, ты вчера говорила, что знаешь, где что лежит. Нам нужно десять искр, а лучше пятьдесят. Где брать?

Нора отложила стрелу.

— Есть место, — сказала она. — Только вам не понравится. Выводок. Часа два к востоку, лес идет под уклон, а в низине лощина. Земля там мягкая, как мокрый хлеб, и вся из костяной крошки. Там оно и родится.

— Что родится?

— Все, что по лесу ходит. Скелеты, слепыши. Их тысячи, и они откуда-то берутся. Вот оттуда.

Костя почувствовал под ложечкой знакомый холодок.

— Богато там?

— Очень. Оттуда никто ничего не выносил, потому что оттуда не выходили. — Она поглядела ему в глаза. — Я сунулась в первый день. Одна. Постояла на краю и ушла. Впятером, может, и получится. А может, и нет. Врать тебе не буду.

Бьорн крякнул и стал подниматься. Он вставал долго.

— Ну пошли, — сказал он. — Помирать, так с деньгами.

Часа через два лес пошел под уклон.

Костя сразу почувствовал разницу. Земля под ногами стала пружинить, как торф, и от нее шел пар. Черные деревья тут росли реже и криво, все клонились в одну сторону, будто их тянуло к низине. Туман тек вниз, ручьями, стекал по склону, и там, в глубине, лежал плотно и не шевелился.

Дэн шел впереди, разведывал. Он вернулся, присел рядом с Костей и заговорил быстро, шепотом.

— Там люди.

— Где?

— На той стороне лощины. Четверо. Стоят на краю, смотрят вниз, вроде совещаются. — Дэн облизнул губы. — Костя. У одного меч светится.

— Как светится?

— Ну как… — Пацан помялся. — Как лампа. Синим. Прям видно через туман.

Костя подобрался ползком к краю склона, лег, выглянул. Нора легла рядом.

Четверо стояли метрах в двухстах, на другом краю лощины. Мужчина впереди, крупный, в настоящей броне. Не обноски с трупов. Цельный пластинчатый доспех, сидевший как вторая кожа. За спиной в перевязи меч, и от меча шло синее свечение, пробивавшее туман, как фонарь пробивает дождь.

Рядом женщина с посохом. Посох темный, витой, верхушка тлела оранжевым, будто там держали угли. Двое помоложе стояли позади.

— Это что за птицы, — тихо сказал Костя.

— Это Сивый со своими, — сказала Нора, и голос у нее стал другой. — Про них в лесу знают. Он тут уже с прошлой волны.

— Сильные?

— Костя. — Она повернула к нему голову. — У него меч из легендарных. Легендарных, понимаешь? Я такого за все время видела две штуки, и оба у таких, как он. Он двенадцатого уровня, может, тринадцатого. Баба его с посохом чуть пониже. Те двое так, прицеп.

Двенадцатого. Костя переварил. У него самого было пять. У Бьорна с Норой шесть.

— Он нас видел?

— Он нас видел еще когда мы спускались, — сказала Нора. — Он нас видел и не пошевелился. Это тебе все, что надо знать.

Костя молча лежал и смотрел, как Сивый вертит башкой, разглядывая лощину. Потом тот махнул рукой, и четверка двинулась в обход, вдоль края, не спускаясь. Синий отсвет уплывал в туман, пока не потух.

— Не полезли, — сказал Костя.

— Не полезли, — согласилась Нора. — Двенадцатый уровень не полез. Подумай об этом.

— Я думаю.

Он думал. И еще он думал о том, что где-то есть люди с мечами, которые светятся, и посохами, в которых горит огонь. Значит, такие вещи существуют. Значит, до них можно дойти. Значит, они с его ржавым тесаком, подобранным у скелета, находятся на самом дне этой лестницы, и подниматься придется долго.

Мысль была не то чтобы приятная. Скорее полезная.

Ниже по склону попалась вторая группа. Трое, шли почти навстречу, разошлись молча шагов за тридцать, и все шестеро эти тридцать шагов держали руки на оружии. Худой, с обритой головой, посмотрел Косте в лицо и чуть кивнул, будто запоминал.

— Вот эти опаснее, — сказала Нора, когда те ушли. — Сивый на нас не смотрит, мы для него пыль. А эти смотрят.

Лощина открылась внизу разом, как будто с нее сняли крышку.

Шагов двести в поперечнике. Дно белесое, все из костяной крошки, мелкой, как гравий, и от нее шел пар. По краям торчали черные деревья, корни уходили прямо в эту крошку, и корни шевелились.

А в середине лежало то, что рожало.

Костя не сразу понял, что смотрит на живое. Сперва показалось, что в центре просто холм, серо-розовый, оплывший, метров пять высотой. Потом холм вздохнул. Бок поднялся, опустился, и по всей поверхности пробежала волна.

Туша. Огромная, безногая, вросшая в крошку до середины. Кожа складчатая, вся в лопнувших пузырях, и из пузырей текло. А из-под нижнего края, из щели, где туша уходила в землю, лезло.

Лезли мелкие. Белые, длинные, в палец толщиной, потом в руку, потом с собаку. Они вываливались из щели пачками, копошились, расползались, и по всей лощине шевелилась эта белая мешанина.

(Гнилая матка. Уровень 8.) (Опарыш. Уровень 3.) (Опарыш. Опарыш. Опарыш…)

Курт не мог идти.

Костя понял это утром, когда тот попробовал встать. Курт поднялся на локте, потом на колено, потом его повело в сторону, и он сел обратно, тяжело дыша через нос. Спина у него была замотана в три слоя, и на тряпках уже проступало.

— Нога не слушается, — сказал он. — Правая. Я ее чувствую, а она не идет.

— Крючья прошли вдоль хребта, — сказал Костя. — Значит, где-то зацепили. Может, отойдет.

— А может, не отойдет.

— Может, и не отойдет.

Врать ему Костя не стал. Такие вещи люди чувствуют.

Курт полежал, глядя в потолок часовни. Потом заговорил, и голос у него был будничный.

— Значит, так. У вас четыре ноги на каждого, у меня две с половиной. Идти надо быстро, день последний. Меня надо нести, а несут медленно. Думай сам.

— Я уже подумал.

— И?

— Понесем, — сказал Костя.

Курт закрыл глаза.

— Ты идиот, — сказал он. — Но я это уже говорил.

Костя не ответил. Он сидел на камне и смотрел на свою панель, где второй день висели два нетронутых очка.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 5.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 4. Интеллект: 2. Воля: 4.) (Свободных очков: 2.)

Он думал про эти очки с вечера. Сила дала бы удар и переноску, а нести придется человека. Выносливость дала бы запас, а запаса у него не было совсем, он вчера дважды выложился и до сих пор ходил, как пьяный.

А Интеллект давал резерв на способность.

Костя вспомнил строку, которая вылезла в лощине. При Интеллекте два повторное применение может стоить вам жизни. Он вчера применил дважды. Второй раз он не помнил толком, помнил только, что земля качалась.

Если сегодня понадобится третий, он ляжет рядом с тем, кого лечит.

— Курт.

— Что.

— Скажи как считающий человек. У меня два очка. Сила, выносливость или интеллект.

Курт открыл глаза и подумал секунд десять.

— Сила, — сказал он. — Обе в силу. Ты танк, тебе бить и держать. Интеллект тебе нужен, только чтоб латать нас, а латать нас невыгодно.

— Почему невыгодно?

— Потому что арифметика. — Курт поморщился, устраиваясь. — Ты тратишь себя, чтобы поднять чужого. Один в минус, один в плюс, итог ноль. Только ты у нас один такой, а нас четверо. Значит, ты кончишься раньше, чем мы. Значит, вложение убыточное.

Костя выслушал. Потом вложил оба очка в Интеллект.

(Костя: Интеллект 2 → 4.) (Резерв жизненной силы увеличен. «Второе дыхание» может быть применено дважды без критического расхода.)

Курт наблюдал за ним молча.

— Ты слышал, что я сказал?

— Слышал.

— И сделал наоборот.

— Ага.

— Почему?

Костя встал, размял плечи. Внутри стало иначе. Не сильнее, а глубже, будто в нем прибавилось места.

— Потому что твоя арифметика верная, — сказал он. — Только она считает, сколько нас дойдет. А я считаю, сколько нас доживет до вечера. Это разные задачи, Курт.

Он пошел собирать остальных и услышал за спиной, тихо:

— Идиот.

Но сказано это было уже без всякого яда.

Потом они сели считать деньги, и вот тут началось.

Костя вытащил общий счет и положил перед всеми. Двадцать девять искр. Все, что осталось после компаса.

— Тратим сегодня до нуля, — сказал он. — Завтра тратить будет негде.

— Согласен, — сказал Курт.

— Не согласна, — сказала Нора.

Она сидела на корточках, обхватив колени, и по лицу было видно, что тема давно наболела и сейчас выйдет.

— Говори.

— Общак, — сказала Нора. — Мы четыре дня валим в кучу и делим на всех. Мне это не подходит.

Дэн открыл рот.

— Ты чего. Мы же отряд.

— Отряд. — Нора кивнула. — И в отряде есть танк, лекарь, маг и нож. У них оружие один раз купил и носи. У Бьорна вообще руки, ему покупать нечего. А у меня стрелы. — Она подняла колчан и потрясла им, внутри стукнуло. — Шесть. Было десять. Каждый бой трачу и не всегда подбираю. У меня оружие кончается. Каждый день кончается.

— И что ты предлагаешь? — спросил Костя.

— Свою долю. Отдельную. Чтоб я не приходила и не выпрашивала на стрелы каждое утро, будто в долг живу.

— Это разрушит общак, — быстро сказал Курт. Он приподнялся на локте, и было видно, что ему больно, но тема его подняла. — Один взял свою долю, второй захочет, третий. Через неделю у нас пять кошельков и ни одного зелья на всех. Так все и разваливаются, Костя. Я видел, как разваливаются, и всегда начиналось с того, что кому-то стало обидно.

— Мне не обидно, — сказала Нора. — Мне нечем стрелять.

— Это одно и то же!

— Это разные вещи, — сказал Бьорн.

Он сидел у стены, зажимая бок, и до сих пор молчал.

— Стрелы это ее руки, — сказал он. — Мои руки со мной, я за них не платил. Она за свои платит каждый день. Это не жадность, это расход.

Костя слушал их и думал, что общак вещь тонкая. Что четыре дня он держался только потому, что все были слишком заняты выживанием, чтоб считать. А сегодня выживание отпустило на два часа, и полезло.

— Слушайте, — сказал он. — Решаем сейчас и больше не возвращаемся. Кто добыл, тот две трети кидает в общак, треть оставляет себе. Свою треть тратишь на что хочешь, никто не лезет.

Курт открыл рот.

— И, — сказал Костя громче, — расходники по классу берем из общака. Стрелы, яды, зелья. Потому что стрела Норы это не ее вещь, это наш выстрел. Она эту стрелу не в карман кладет, она ее в тварь пускает, которая шла на меня.

Помолчали.

— Треть, — сказал Курт задумчиво. — Треть это много.

— Треть это чтоб человек чувствовал себя человеком, а не работником, — сказал Костя. — Я работал в конторе, где все шло в кассу, а нам говорили спасибо. Знаешь, что там было? Все воровали.

Курт хмыкнул.

— Логично, — признал он. — Не по-моему, но логично.

— Нора?

Нора посмотрела на него секунду. Потом кивнула.

— Годится. Стрелы из общего. Остальное как хотите.

— Я согласен епты, — сказал Дэн. — И у меня есть личное. Две искры. Я на нож нормальный копил.

— Копи, — сказал Костя. — Твое дело.

Дальше пошло веселее, потому что тратить всегда веселее, чем делить.

Костя открыл лавку, и все столпились глядеть, кто через плечо, кто со своего места. У каждого магазин был свой, но счет один, и потому решать пришлось вместе.

Первое было ясно без разговоров.

— Мне оружие, — сказал Костя. — Я вчера тесак сломал, а дешевка ломается за два боя.

В его лавке появилось новое. Видно, новый уровень открыл полки.

(Булава инквизитора. Необычная. Дубовая рукоять, окованная голова, четыре граненых пера. Оружие тех, кому не полагалось острого. Урон: 5. Прочность: 9/10. Особое: пока вы стоите между тварью и союзником, урон +1. Требуется уровень: 5. Цена: 12 искр.)

Лысый сидел на камне и умирал, и знал об этом.

Костя видел это по тому, как тот дышал. Коротко и часто, верхушками легких. Тряпка на боку промокла насквозь. Она уже не темнела. Она текла. Под камнем натекла лужа с ладонь.

Рядом на земле сидела чернокнижница и держалась за голень. Нога у нее от колена вниз пошла зеленью, и зелень поднималась.

Костя подошел и встал в трех шагах.

— Пришел смотреть, как я сдохну? — сказал лысый.

— Пришел торговаться.

Лысый засмеялся и тут же скривился, потому что от смеха потекло сильнее.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Наконец кто-то в этом лесу говорит по-человечески.

— Ты сколько собрал?

— Достаточно.

— Сколько.

Лысый посмотрел на него исподлобья. Прикинул.

— Семь, — сказал он.

— Мне надо один. У меня четыре на пятерых.

— А мне надо два. — Лысый мотнул головой в сторону бабы. — Мне и ей. Остальное товар.

— Ты с этой раной не дойдешь до арки, — сказал Костя. — И товар твой пойдет в землю вместе с тобой.

— Я знаю, — сказал лысый. — Поэтому мы и торгуемся.

Он выпрямился, насколько мог, и посмотрел Косте в лицо.

— Ты лекарь. Ты единственный лекарь на весь этот сраный лес. Залечи мне бок, и я дам тебе жетон. Один.

— Два.

— Один.

— Два, — сказал Костя. — И ей ногу тоже глянет мой человек, потому что от моей стрелы она зеленеет. Иначе она у тебя сдохнет к вечеру, а ты, я думаю, не хочешь.

Лысый долго молчал.

— Ты, спаситель, торгуешься хуже, чем деретесь, — сказал он. — И то и другое паршиво, но торгуешься хуже.

— Два жетона.

— Два, — согласился лысый.

Курт сзади подал голос, негромко, но чтобы Костя услышал:

— Костя. Подожди двадцать минут. Он сдохнет сам, и ты оберешь труп и получишь семь. Бесплатно.

Костя не обернулся.

— Слышал? — спросил лысый. Он тоже слышал. — Умный у тебя мужик. Правильно говорит.

— Правильно, — сказал Костя.

— И?

Костя присел рядом с ним на корточки. Достаточно близко, чтоб видеть, какой у лысого зрачок. Зрачок был большой и плавал.

— Твой тощий сегодня убил человека, — сказал Костя. — Яна. Он был в очках, в пиджаке, ничего не умел и работал у меня носильщиком. Он встал перед твоим тощим один, без оружия, потому что за ним лежал раненый. Ты знал, что твой это сделал?

— Знал, — сказал лысый. — Он мне доложил, перед тем как сдохнуть от твоего пацана.

— И что?

— И ничего. — Лысый смотрел ему в глаза. — Работа такая, спаситель. Он мне сказал: там мужик встал. Я сказал: молодец, что убрал. Тебе от этого легче или тяжелее?

— Тяжелее, — сказал Костя.

Он положил ладонь лысому на бок, на промокшую тряпку.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы, чтобы залечить чужую рану. Активировать?)

Да.

Из груди потекло, ушло в руку, в чужое мясо. Костю качнуло, в глазах поплыло. Он почувствовал, как под ладонью стягивается, как останавливается, как проваливается в тело чужая жизнь, которую он только что оторвал от себя.

(Расход жизненной силы: значительный. Остаток резерва: один заряд.)

Он убрал руку и сел на землю рядом с камнем, потому что стоять не мог.

Лысый пощупал бок. Потом отодрал тряпку и посмотрел. Под тряпкой была бурая корка.

Он смотрел на нее долго.

— Ты меня вылечил, — сказал он.

— Мы договорились.

— Я твоего носильщика в землю положил.

— Не ты. Твой.

— Один хер. — Лысый все смотрел на бок. — Ты меня вылечил. Меня. За железку.

— Ты сказал два.

Лысый полез за пазуху и вытащил жетоны. Он отсчитал два и положил Косте на землю. Потом посмотрел на остальные пять, подумал и убрал за пазуху.

— Слово держу, — сказал он. — Я жулик, спаситель, но я не лжец. Это разное.

Он поднялся, взял бабу под руку и потащил к арке. На середине пути обернулся.

— Мы с тобой еще встретимся, — сказал он. — И я тебе это не забуду. Только ты не думай, что я тебе спасибо скажу. Я тебе за это буду должен, а долги я не люблю.

Сивый прошел за минуту до них.

Костя, сидя на земле и приходя в себя, увидел, как расступается толпа у арки. Люди пятились сами, без слов, потому что от той четверки шло что-то, от чего пятятся.

Сивый шел первым. Синий свет от меча за спиной лежал на земле перед ним. Он даже не глядел по сторонам, будто шел по своему дому.

У самой арки он остановился, полез в перевязь и достал жетоны.

Три.

Он положил их в арку, в серое свечение, один за другим, и свечение их взяло. Потом шагнул сам и пропал.

Костя смотрел и не понимал.

— Почему три? — спросил он. — Он один прошел. За себя. Почему три?

Нора стояла рядом, собирая последние стрелы.

— Потому что он тут с прошлой волны, — сказала она. — Он не вышел в свой срок. Застрял.

— И что?

— И теперь платит больше. — Она затянула колчан. — Просрочил, значит переплатил. Он тут почти месяц лишний прожил, вот и три вместо одного.

Костя сидел на земле и складывал в голове.

Просрочил, значит переплатил. А если просрочил две волны, значит сколько. А если пять.

Он вспомнил осевших, про которых говорила Нора, тех, что живут где-то на верхних этажах в тепле и не идут дальше. И подумал, что, может, они не потому не идут, что им хорошо. А потому что цена выхода у них давно перевалила за то, что человек способен собрать.

Мысль была скверная, и он ее отложил. Потом.

Следом за Сивым прошли еще трое, тот отряд с обритым, что смотрел ему в лицо на кладбище. Эти прошли молча и быстро, и никто их не задел, и один из них снова на Костю посмотрел.

Сильные проходили просто. Они подходили, платили и уходили, и толпа перед ними расступалась.

А потом у арки осталось человек десять, и жетонов у них не было.

Костя встал, шатаясь, и подошел к своим.

— Шесть, — сказал он и разложил жетоны на плаще. — Нас пять. Один лишний.

Все смотрели на шестую железку.

— Продать нельзя, — сказал Курт. — Тут лавка не открыта, тут врата. Двести искр нам никто не даст.

— Я и не собираюсь продавать.

Костя обвел глазами тех, кто стоял у арки.

Их было десять. Они уже не искали, они просто стояли и смотрели, как проходят другие. Кто-то сидел на земле. Один мужик плакал в голос, некрасиво, как плачут взрослые. Двое дрались из-за чего-то в стороне, вяло, без злобы, потому что сил не было.

И одна женщина ходила между ними и спрашивала.

Костя ее узнал. Он видел ее в первой тихой зоне, в тот самый первый день, когда они выбрались из стартового зала. Она тогда ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд, не видел ли кто мальчика в красной шапке.

Она делала это до сих пор. Пять дней.

Костя взял шестой жетон и пошел к ней.

— Слушай, — сказал он. — Возьми.

Женщина посмотрела на его руку. Потом на него. Она была немолодая, и лицо у нее было пустое, как выметенный двор.

— Что это?

— Жетон. Проход. Возьми и иди в арку, у тебя минут двадцать.

Она взяла железку и подержала на ладони.

— А Митя?

— Кто?

— Митя, — сказала она. — Мальчик. В красной шапке. Ему девять. Я его пять дней ищу и не могу найти. Он должен быть тут, мы вместе проснулись в том зале, я держала его за руку, а потом стало темно и я не удержала.

Костя стоял и молчал.

— Он на том этаже, — сказал он наконец. — Или прошел раньше. Ты выйди, а на новом этаже поищешь.

— Он не мог пройти, у него не было жетона. — Женщина сжала железку в кулаке и кивнула, будто соглашалась сама с собой. — Спасибо. Я его найду и отдам ему.

И пошла в туман.

— Стой, — сказал Костя. — Стой, дура, у тебя двадцать минут!

Она не обернулась.

А сзади, у арки, кто-то заорал:

— У них есть! У них лишние!

Дальше все случилось за две минуты.

Костя обернулся и увидел, что десять человек, которые только что стояли и ждали смерти, смотрят на него и на плащ, где лежат жетоны.

И идут.

Не бегут. Идут, все разом, и это было хуже бега. У них не было оружия, кроме палок. У них не было уровней, они пять дней прятались. Они были никто, и они шли на пятерых, из которых один медведь.

Потому что им было нечего терять, а у Кости на плаще лежало пять пропусков.

— Костя, — сказала Нора. — Мы их не удержим.

— Знаю.

— Я не про удержим. Я про то, что нам придется их убить. Всех десять. У меня четырнадцать стрел и град, я их положу за минуту.

Костя оглядел своих.

Он был выжат до нуля, только что залечив человека, которого ненавидел. Бьорн стоял на ногах, но бок у него был раскрыт дважды, и по штанине текло. Нора села после града и до сих пор не отдышалась. Курт лежал на плаще и не мог встать. Дэну было шестнадцать, и он уже сегодня убил человека.

Драться было нечем. А если и было, то драться пришлось бы с людьми, у которых вся вина в том, что они не нашли железку.

— Хватайте Курта, — сказал Костя. — Бежим.

— Костя!

— Бежим! В арку, все, живо!

Бьорн подхватил плащ с одного края, Дэн с другого, и они рванули. Костя схватил жетоны с земли и побежал последним, и вот тут его достали.

Кто-то повис у него на спине, вцепился в куртку, потянул назад. Костя развернулся, вырываясь, и увидел лицо.

Мужик в очках.

Не Ян. Другой, но тоже в очках, немолодой, и Костя его вспомнил через секунду. Он его вытаскивал. В первый день, в стартовом зале, из-под каменного грызя, и потом еще раз, на второй день, из промоины, вместе с Яном.

Мужик держал его за куртку и лез руками к жетонам, и лицо у него было не злое. Оно было отчаянное.

— Мне надо, — говорил он. — Слушай, мне надо, у меня там… мне надо…

— Пусти.

— Ты же вытаскивал! Ты же вытаскивал меня, ты хороший, ты дай, тебе не жалко!

Костя оторвал его от себя и толкнул. Не ударил, просто толкнул в грудь, и мужик сел на землю, и очки у него съехали.

И Костя побежал дальше.

Он бежал к арке, и за спиной у него была давка. Люди, которые не успевали, кинулись к арке вместе с ними, просто потому что там был выход, и у арки сделалась куча. Кто-то упал. По упавшему пошли. Костя слышал, как под ногами хрустит, и не обернулся.

Бьорн с Дэном протащили Курта в свечение. Нора прошла следом. Костя вбил жетон в арку последним, оглянулся на секунду и увидел, что мужик в очках так и сидит на земле, где его толкнули, и смотрит.

Потом Костя шагнул в серое.

(Этаж пройден. Мертвый лес закрыт.) (Осталось Вошедших в Мертвом лесу: 9.)

С другой стороны было тепло.

Костя вывалился из арки и первое, что почувствовал, это духоту. Тяжелый, влажный, живой воздух, от которого сразу взмокла спина. И запах, густой, зеленый, гниловатый и сладкий разом, как в теплице.

Он стоял, упершись руками в колени, и дышал, и слушал.

Вокруг был шум. Не тишина мертвого леса, а настоящий живой гвалт: свистело, стрекотало, капало, где-то далеко орало что-то большое. Над головой висел зеленый полог в три этажа, стволы уходили вверх метров на сорок, лианы свисали, как рваные снасти. Земля под ногами была мягкая, черная, и в ней все шевелилось.

Джунгли.

После пяти дней серого это било по глазам так, что Костя зажмурился.

Дэн сел на землю и заплакал. Не от горя. Просто отпустило.

Нора стояла и вертела головой, оглядывая тропики.

— Не нравится мне верх, — сказала она. — Тут все сверху будет. С деревьев.

(Этаж третий. Влажный лес.) (Всем прошедшим: опыт +12 %.) (Нора: уровень повышен: 6 → 7.)

— О, — сказала Нора. — Апнулась.

Она поводила глазами по своей панели, и Костя увидел, как у нее меняется лицо.

— И все, — сказала она. — Одно очко в статы, и все. Способности нет.

— А должна быть?

— По классу должна была. — Она нахмурилась, читая. — Ага. Вот. «Следующая ступень способностей: уровень десять».

— Десять?

— Десять. — Нора сплюнула. — То есть я четыре уровня буду расти на голых статах. Спасибо, Башня.

Курт приподнялся на плаще. Он был серый, но глаза у него работали.

— Логично, — сказал он. — Каждые десять. Значит, следующие у всех на десятом, потом на двадцатом. Значит, шесть за всю дорогу, если считать стартовую. А может и больше.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, я считаю. — Курт поморщился. — У тебя стартовый град и все. У меня игла и все. У Бьорна медведь. У пацана кровопуск. Один у каждого, и все мы прошли пятерку и ничего не получили. Значит, рубеж не пятый. Значит, десятый.

— А у Кости три, — сказал Дэн, вытирая лицо.

— У Кости класс саппортный, он один в поле труп, ему дали пакет побольше в компенсацию. — Курт лег обратно. — Что, кстати, довольно честно с их стороны.

Костя слушал вполуха. Он ждал, пока перестанет ходить земля, и когда перестала, он сделал то, чего не делал с самого утра.

Он посмотрел в угол.

Там было пусто.

Костя моргнул. Повел глазами. Строка была на месте, серенькая, там же, где всегда, на самом краю, где ее видел только он.

(Готовность: 0 %)

Он смотрел на нее и не понимал.

Утром было тридцать девять. Он с утра вложил очки в лечение вместо силы. Он вытащил из отряда всех, всех пятерых, ни одного не потерял. Он даже лысого залечил, гада, врага, за железки, и все равно залечил. По всем правилам, которые он про эту цифру выучил, она должна была подскочить процентов на десять.

Ноль.

Не «упала». Не «сбросилась на пять». Ноль.

Костя стоял в духоте под зеленым пологом и чувствовал, как у него холодеет между лопаток.

Пока цифра росла, все было плохо, но понятно. Она росла, когда он верил, что справится, и он знал, что за это его когда-нибудь возьмут, как взяли того, в камне. Это было страшно, но это была понятная опасность, с которой можно жить.

А ноль означал одно из двух.

Либо его уже посчитали до конца, и цифра больше не нужна, потому что решение принято.

Либо им перестали интересоваться. Он больше не еда. Его отставили в сторону, как отставляют тарелку.

И Костя не мог сообразить, какой из двух вариантов хуже.

— Костя? — сказал Дэн. — Ты чего застыл?

— Ничего, — сказал Костя. — Пошли, поищем, где тут люди.

Люди нашлись через полчаса, и до них была дорога.

Настоящая дорога, прорубленная в зелени, шириной в три шага, с настилом из жердей в топких местах. Ее кто-то делал руками, и делал давно, потому что жерди по краям сгнили и их заменяли новыми.

А через сотню шагов после того, как они на нее вышли, перед лицом развернулась строка. Большая. Общая.

(Влажный лес. Особое условие этажа.)

(На этом этаже за каждое повышение уровня вам открывается Сундук.)

(Содержимое неизвестно до вскрытия. Внутри может быть снаряжение, искры или временное благословение. Внутри может быть порча или то, что вас съест.)

(Сундук можно вскрыть. Сундук можно пропустить.)

(Развлекайтесь.)

Все замерли и стояли, читая.

— Развлекайтесь, — повторил Бьорн. — Она нам написала «развлекайтесь».

— Это лотерея, — сказал Курт. Он говорил медленно, обдумывая. — Костя. Это лотерея. Каждый уровень — билет.

— Или тварь, — сказала Нора.

— Или тварь, да.

Нора сняла лук со спины и осмотрела полог над дорогой. Потом сказала:

— У меня уже есть один. Мне сейчас же написали, что открыт, за седьмой.

Все посмотрели на нее.

— Ну? — сказал Дэн. — Открывай!

— С ума сошел.

— Да там может шмот быть! Или искры!

— А может тварь, которая нас тут положит, — сказала Нора. — Я вымотана, у Кости резерв пустой, Курт лежит, Бьорн течет. Открывать сейчас глупо.

Костя думал.

Он думал про то, что у них ноль искр. Что Курта надо чем-то лечить, а лечить нечем. Что впереди неизвестно что и, судя по дороге, впереди люди, а люди берут деньги.

— Открывай, — сказал он.

— Костя.

— Открывай. Нам нужны деньги, и других мы сейчас не достанем. — Он снял с плеча булаву. — Мы вокруг встанем. Если тварь, встретим. Бьорн, Дэн, по бокам. Курта в середину.

Нора посмотрела на него, потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Только вы отойдите на два шага, а то мало ли.

Она подняла руку и что-то сделала в воздухе.

Сундук проявился прямо перед ней, в полуметре над землей. Он был небольшой, с хлебную корзину, из темного дерева, окованный черным железом. И он висел, а не стоял.

Нора протянула руку и откинула крышку.

Изнутри пошел свет. Желтый, теплый, и Костя выдохнул, потому что желтый показался ему хорошим цветом.

(Сундук вскрыт. Нора.) (Получено: 40 искр.) (Получено: Кольцо ровной руки. Необычное. Аксессуар. Ловкость +1.)

Сундук осел, потемнел и растворился.

— Сорок, — сказала Нора. Она стояла и держала кольцо в кулаке, и по голосу было слышно, что она сама не верит. — Сорок искр и кольцо.

Дэн заорал.

— Сорок! Костя, сорок искр! Да это ж целое…

— Тише, — сказала Нора. — Тише ты. Тут все сверху слушает.

Но она улыбалась. Костя первый раз видел, как она улыбается.

(Отряд. Общий запас искр: 27.)

— Двадцать семь? — сказал Костя. — Почему двадцать семь? Было сорок.

— Потому что две трети в общак, треть себе, — сказала Нора. — Твое правило, Костя. Тринадцать мои.

Она надела кольцо и посмотрела на него, поворачивая руку.

Деревня стояла на сваях.

Костя увидел ее, когда дорога вышла из-под полога на прогалину. Частокол из ободранных стволов, метра четыре высотой, за ним крыши, крытые широким листом. Дым. Настоящий дым от очага, и Костя, увидев его, вдруг понял, как сильно хочет есть.

Ворота были открыты, и в них стоял человек.

Он был мелкий, кривоногий, лысый на макушке, и он им обрадовался. Искренне обрадовался, замахал руками и заулыбался.

— Новенькие! — крикнул он. — Новенькие, с той стороны! Ой, ребятки, вы гляньте на себя, вы ж все в дырках!

Он засеменил навстречу и оглядел их всех по очереди, и когда доглядел до Курта на плаще, покачал головой и зацокал.

— Ай-яй-яй. Спину, да? Спину, я вижу. Ну ничего, ничего, у нас есть кому спину смотреть, у нас Хмара есть, она вам его склеит.

— Ты кто? — спросил Костя.

— Пим, — сказал человек и приложил руку к груди. — Я тут при воротах. Восьмой год.

Он сказал это с гордостью, будто сообщил про награду. Костя посмотрел ему в лицо и понял, что человеку лет сорок, а рукам семьдесят.

— Восьмой год, — повторил Костя.

— Восьмой! — Пим засиял. — Меня тут все знают. Хорошее место, ребятки, вы не думайте. Тут тепло, тут кормят, тут не жрут ночью, потому что частокол. Тут можно жить.

— А наверх ты не идешь?

Улыбка у Пима не пропала. Просто как-то встала на месте.

— Наверх дорого, — сказал он. — Наверх, ребятки, очень дорого.

Он отвернулся, будто спохватившись, и снова замахал руками.

— Ну, заходите, заходите! Только сначала за вход, а потом уж все остальное.

— Сколько? — спросил Костя.

— Десять с головы, — сказал Пим бодро. — Вас пять, значит пятьдесят. Это за трое суток. Дальше добавите, если решите пожить.

Стало тихо.

— У нас двадцать семь, — сказал Костя.

— Ай, — огорчился Пим. — Ай, ну как же. Ну ничего, ничего, это бывает. Тогда двое заходят, а трое снаружи, у ворот, я вам разрешу посидеть под стеной, там навес.

— Под стеной ночью что?

— Ночью под стеной плохо, — согласился Пим. — Ночью под стеной я не советую. Но я двери не открою, ребятки, вы не сердитесь. Мне нельзя, у меня учет.

Курт приподнялся на плаще.

— Есть где взять искры? — спросил он. — Быстро.

— А как же! — Пим сразу оживился, будто ждал этого вопроса. — Есть, конечно, есть. За стеной, справа, шагов триста, начинается сухая падь. Там сейчас вешатели гнездятся, у них падаль в ветках висит, они на нее и слетаются. За вешателя дают неплохо, если тушу принести. Уровень у них шестой, вам как раз по зубам, если впятером.

— Вешатели?

— Ну да, — сказал Пим. — Такие. Сверху падают.

Он показал рукой, как падает что-то сверху, и опять заулыбался.

— Только не сегодня, ребятки, — добавил он. — Сегодня уже поздно, к вечеру они кормятся. Вы бы отдохнули.

— Нам негде отдохнуть, — сказал Костя. — Нам за вход нечем заплатить.

Пим развел руками. Ему было искренне жаль.

Они пошли в падь.

Костя понимал, что это плохое решение. Он был выжат, Бьорн течет, Нора после града, Курта пришлось оставить у стены под навесом, и с ним остался Дэн, потому что бросить лежачего было нельзя.

То есть в падь пошли трое. Костя, Бьорн и Нора.

— Двадцать три искры, — сказал Костя по дороге. — Нам надо двадцать три, и тогда все пятеро под крышей.

— Один вешатель, — сказала Нора. — Может, полтора.

— Значит, один вешатель.

Сухая падь оказалась прогалиной, где полог расходился и стволы стояли мертвые, седые, без листа. Костя увидел, почему ее зовут сухой, и увидел, что в ней висит.

В ветках, на высоте метров десяти, висела падаль. Куски. Что-то было завернуто в лианы, что-то просто зацепилось. Костя разглядел кабанью тушу, наполовину съеденную, и рядом с ней, чуть выше, то, что было человеком, и от человека остались ноги и половина спины.

Под деревьями земля была устлана костями.

— Они запасают, — тихо сказала Нора. — Как сорокопуты. Развешивают и приходят есть.

— Где они сами?

— Наверху. Смотри на стволы, не на ветки. Они цветом под кору.

Костя стал смотреть на стволы и через минуту увидел.

Оно висело вертикально, прижавшись к серому стволу, метрах в восьми над землей. Длинное, плоское, серо-белое, в разводах, как лишайник. Руки у него были втрое длиннее тела, и вместо кистей на них сидело что-то вроде крючьев из сросшихся пальцев. Головы почти не было, только вытянутый вперед бугор с щелью.

(Вешатель. Уровень 6.)

— Один, — сказал Костя.

— Три, — сказала Нора. — Вон еще на том стволе. И на том, за твоей спиной, не оборачивайся резко.

Костя не обернулся резко.

— План? — спросил Бьорн.

— Ты в медведя не лезь пока, — сказал Костя. — Побереги. Нора, бей того, что за моей спиной, он ближе всех. Мы с Бьорном примем на себя того, что напротив. Третий обойдет, и его надо будет встретить, я не знаю чем.

— Мной, — сказал Бьорн.

— Тогда тобой.

Нора отошла к стволу и уперлась спиной. Подняла лук.

— На счет, — сказала она.

И тут вешатель, который был за спиной у Кости, упал.

Он упал беззвучно, и это было хуже всего.

Костя услышал только удар воздуха и рефлекторно ушел вправо, и это его спасло, потому что тварь села точно туда, где он стоял, всеми четырьмя конечностями сразу, и крючья вошли в землю.

Она была быстрая. Она развернулась в его сторону, и Костя увидел щель на бугре, и щель раскрылась, и внутри было не то, что он ждал. Внутри было плоско, ребристо и белесо, как у речной ракушки, и оттуда пошел запах.

Костя ударил булавой в бок и почувствовал, как под шкурой хрустнуло что-то пустое, будто он бил в корзину.

Тварь мазнула его крюком, разодрав куртку и мясо на плече, и Костя отшатнулся, и в этот момент Нора выстрелила.

Стрела вошла ей в бугор, в щель, до половины древка. Вешатель дернулся, крутанулся, и оторвал крючом кусок от собственной башки, пытаясь вытащить стрелу.

Второй упал на Бьорна.

Бьорн его встретил. Он не стал уходить, он поднял руки и поймал тварь на лету, за оба крюка, и удержал, и Костя услышал, как у Бьорна что-то тяжело хрустнуло в спине, а вешатель повис у него в руках, суча остальными конечностями, и лупил его крюками по бокам, и от каждого удара летели брызги.

— Бей! — заорал Бьорн. — Я держу, бей!

Костя добежал и вбил булаву в бугор твари, потом еще раз, и еще, и на третьем бугор провалился и лопнул, и оттуда потекло серое.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35 %. Бьорн: опыт +20 %. Нора: опыт +20 %.)

Бьорн отшвырнул тушу и сел. Бок у него был весь красный.

Первый вешатель, со стрелой в башке, все еще шевелился. Нора добила его вторым выстрелом, в упор, шагов с десяти.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Нора.) (Нора: опыт +35 %. Костя: опыт +20 %. Бьорн: опыт +20 %.)

— Третий, — сказала Нора. — Костя, третий где?

Третьего не было.

Костя завертел головой, оглядывая стволы, и не нашел. Серые стволы, серые разводы, и ничего.

— Ушел? — спросил Бьорн.

— Они не уходят, — сказала Нора.

(Костя: опыт достиг 100 %. Уровень повышен: 6 → 7.) (Открыт Сундук.)

Костя увидел строку и в первую секунду даже обрадовался.

А потом сообразил, где стоит и в какой момент.

— У меня сундук, — сказал он.

— Не открывай, — сразу сказала Нора. — Костя, не открывай, третий где-то тут.

Костя стоял, держа булаву, весь в сером и в своем, и думал.

Двадцать три искры. Вот тут, в сундуке, могло быть двадцать три искры, а могли быть сорок, как у Норы, и тогда Курт под крышей, и Хмара смотрит ему спину, и все пятеро спят в тепле. А могла быть тварь.

Две туши вешателей лежали в трех шагах. Их надо было еще дотащить до ворот.

— Открываю, — сказал Костя.

— Дурак!

— Может, дурак.

Он поднял руку и сделал то, что делала Нора.

Сундук проявился перед ним, темный, окованный, висящий в полуметре над костями.

Костя откинул крышку.

Изнутри пошел свет. Не желтый.

Красный.

(Сундук вскрыт. Костя.) (Порча: Сытный запах. Двенадцать часов. Вы пахнете добычей. Твари этажа чуют вас на удвоенном расстоянии и предпочитают вас другим целям.)

Красный свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало очень тихо. Даже стрекот в пологе будто приглушили.

— Что там, — сказала Нора.

— Я теперь вкусно пахну, — сказал Костя. — Двенадцать часов.

— Ты серьезно.

— Ага.

Над ними, высоко в мертвых ветках, что-то шевельнулось.

Костя поднял голову.

Третий вешатель отделился от ствола, к которому прижимался все это время, метрах в двенадцати, прямо над ними, и пошел вниз, и он шел не на Бьорна, который сидел ближе всех, и не на Нору, у которой был лук.

Он шел на Костю.

— Ложись! — заорала Нора.

Вешатель шел вниз, и Костя успел понять три вещи.

Что он падает зигзагом, отталкиваясь от стволов, как белка, и потому предугадать нельзя. Что он идет именно на него, минуя Бьорна, который сидел ближе. И что булава в руке уже поднята, а поднял ее Костя сам, не думая.

Он ушел в сторону за полшага до удара.

Крючья вошли в землю там, где он стоял, вырвав кости из грунта. Вешатель развернулся быстрее, чем должна поворачиваться такая длинная дрянь, и мазнул низом, под колени, и Костя подпрыгнул, и все равно поймал вторым крюком по голени, и его снесло.

Он упал на костяную подстилку, и в спину ему вошло что-то острое, чей-то обломок.

(Порча «Сытный запах» активна. Цель выбрана: вы.)

— Спасибо, — прохрипел Костя. — Я заметил.

Тварь наползла сверху. Она шла на четырех крюках, растопырившись, и над Костей раскрылась щель на бугре, и оттуда пошел тот же ракушечный запах, и он был близко.

Костя ткнул булавой вверх, в щель, вслепую. Попал. Провернул.

Вешатель дернулся и попер вперед, вгоняя булаву глубже сам, потому что ему было все равно, он хотел жрать. Костя держал рукоять обеими руками и упирался, и его вело назад по костям.

Потом сверху ударил Бьорн.

Он не оборачивался. У него не было сил на медведя. Он просто подошел и обрушил свой широкий тесак твари на спину, у основания одной из длинных рук, и рубил в одно место, три раза, пока рука не отделилась.

Вешатель завалился на бок. Костя выдернул булаву и добил его в лежачем положении, стоя на коленях, как забивают сваю.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35 %. Бьорн: опыт +20 %. Нора: опыт +12 %.)

Нора подошла и остановилась над ним.

— Ты открыл сундук посреди охоты, — сказала она.

— Открыл.

— И вытащил порчу, от которой тебя жрут первым.

— Ага.

— Ты понимаешь, что это была самая глупая вещь, какую я видела за все время?

Костя сел, вытер лицо предплечьем и посмотрел на три туши, лежащие среди костей.

— Понимаю, — сказал он. — Пошли, потащим. Курт под стеной с шести вечера.

До ворот они дошли к темноте, и это было хуже самой охоты.

Туша вешателя весила как крупный человек, а их было три, а их было трое. Тащили по одной, волоком, за длинные руки, потом возвращались за следующей. Три раза туда и три обратно.

Пим встретил их с фонарем.

— Ой, — сказал он, разглядывая, что они принесли. — Ой, ребятки, вы молодцы. Трех. За вечер трех.

— Сколько дадите?

— А это не ко мне. Это к скупщику. — Пим виновато развел руками. — Я на воротах, я не покупаю.

— Где скупщик?

— Внутри, — сказал Пим.

Костя постоял.

— То есть чтоб продать туши, надо войти.

— Ну да.

— А чтоб войти, надо заплатить.

— Ну да, — сказал Пим и вздохнул, будто ему самому это было неприятно. — Так оно и устроено, милый. Я не придумывал.

Дэн, сидевший под навесом рядом с Куртом, встал.

— Это ж развод, — сказал он. — Костя, это чистый развод.

— Это порядок, — сказал Пим без обиды. — У нас тут порядок, потому иначе тут давно никого бы не было. Двадцать семь у вас есть, я знаю, я вижу. Заходят двое.

Костя присел рядом с Куртом.

Курту было плохо. Он был какой-то желтоватый, и от него тянуло вонью, и когда Костя приподнял тряпки, стало ясно, что рана в спине пошла не туда. Края разошлись и набухли, и в глубине было мокро и мутно.

— К вечеру будет жар, — сказал Костя. — К утру он поплывет.

— Я и так плыву, — отозвался Курт. Голос у него был нормальный, но глаза не держались на одном месте. — Костя. Не трать на меня двадцать семь. Тут вход десять с головы, значит на двоих. Пусти Нору с товаром и пацана. Я до утра доживу.

— Не доживешь.

— Я считал.

— Ты плохо считал, — сказал Костя и встал.

Он повернулся к Пиму.

— Есть у вас лекарь?

— Хмара, — сказал Пим сразу. — Хмара у нас. Она хорошая, она вам его склеит, если он на своих двух не совсем. Только она денег берет отдельно.

— Сколько?

— По ране. Такую спину, думаю, искр за десять, за двенадцать.

Костя посчитал.

Двадцать семь. Вход десять с головы. Двадцать за двоих, семь остается, а Хмара берет десять, и значит на Хмару денег нет, пока не продадут туши. А продать может только тот, кто внутри.

— Так, — сказал он. — Заходят трое. Курт, Бьорн и Нора.

— Костя, — сказал Бьорн.

— Курта надо к лекарю, и нести его должен ты, потому что больше некому. Нора идет продавать туши, покупать зелья и стрелы. Из двадцати семи на вход Курта и Бьорна уходит двадцать. — Костя посмотрел на Нору. — Остается семь. Твои. Добавь три своих, и заходишь тоже.

Нора помолчала.

— А вы с пацаном?

— А мы снаружи.

— Костя.

— Нора, у нас двадцать семь искр и умирающий человек, — сказал Костя. — Считать тут нечего.

Он думал, что все решилось. А потом Пим тронул его за рукав.

— Милый, — сказал привратник. — Ты бы и так не зашел.

Костя обернулся.

— Ты чего?

— Ты пахнешь. — Пим смотрел на него, и в фонарном свете лицо у него было доброе, и от этой доброты Косте сделалось нехорошо. — Я носом не чую, я вижу. У тебя строка над головой висит, порча. Сытный запах, двенадцать часов. Так?

— Так.

— Ну вот. — Пим кивнул. — Тебя пустить, милый, это стену всю ночь держать. Они на тебя пойдут через частокол. Они на тебя из пади придут, из низины придут, отовсюду. У меня за стеной тридцать человек спят.

Дэн шагнул вперед.

— Так а он что, снаружи ночевать будет?!

— Я ему навес дам, — сказал Пим быстро. — И воды дам. И утром, как порча сойдет, первым пущу, бесплатно, слово даю. Я ж не зверь, ребятки.

Он говорил это все с таким искренним сочувствием, что возразить было тяжело.

Костя оглядел частокол. Четыре метра ободранных стволов, заостренных сверху. За ними горел свет и слышались голоса, и кто-то смеялся, и пахло варевом.

Он посчитал еще раз, и на этот раз считать было легко, потому что вариантов не было.

— Ладно, — сказал он. — Заходят трое. Дэн, ты со мной.

— Ага, — сказал Дэн.

— Не «ага». Ты со мной, потому что тебе я тут доверяю больше, чем стене. Понял?

— Понял.

Бьорн стоял и не двигался. Потом сказал, глядя в землю:

— Я своих не бросаю.

— Ты не бросаешь. Ты Курта несешь.

— Это одно и то же, если ты остаешься.

— Бьорн. — Костя подошел и взял его за плечо. Плечо было мокрое от крови. — Если ты не унесешь Курта, он сдохнет к утру. Тогда ты бросишь его, чтоб постоять со мной. Выбирай, кого бросаешь.

Бьорн посмотрел на него из-под бровей и не ответил. Он нагнулся, подхватил плащ с Куртом и понес его в ворота, и по тому, как он шел, было видно, что он сейчас себя ненавидит.

Нора задержалась в воротах.

— Я буду на стене, — сказала она. — С луком. Я тебя оттуда достану, если что.

— Спасибо.

— Не за что. — Она помолчала. — Костя. Ты идиот, но ты не сдохни. У меня одиннадцать стрел.

И ушла.

Нора никогда раньше не видела, чтоб люди тут жили.

Она прошла за частокол, и первое, что ее ударило, был свет. Не тусклое серое, к которому она привыкла за все этажи, а живой рыжий свет от огня, из окон, из очага под навесом посреди площадки. Огонь горел открыто. Никто его не прятал.

Деревня стояла на сваях, потому что земля тут дышала и текла. Настилы из жердей шли между домами на высоте колена, и по ним ходили, и они скрипели. Домов было десятка полтора, все крыты широким листом в три слоя. Кое-где по стенам поднимался мох, и его не сдирали.

Людей было немного, но их было достаточно, чтоб называться людьми.

Нора посчитала на ходу. У очага сидело восемь. По настилам шло еще человек шесть. В крайнем доме, похожим на таверну, откуда пахло варевом и шел гвалт, было битком, и оттуда доносилось, наверное, голосов двадцать. Кто-то тащил воду. Двое ругались из-за чего-то у сарая, вяло и по-домашнему, будто ругались об этом уже десять лет.

Постоянных тут было человек тридцать, это она поняла сразу. Остальные приходили и уходили, отряды, одиночки, битые, и таких сегодня было еще человек двадцать.

И вот что она заметила через минуту, и от этого ей стало холодно в такой духоте.

Тут не было детей.

И не было стариков. Ни одного. Только взрослые, от двадцати с чем-то до сорока с чем-то, и при этом у половины руки и шеи были как у семидесятилетних. Как у Пима. Лицо еще держится, а кисти уже нет.

— Тебе куда, — сказал кто-то.

Нора обернулась. Перед ней стояла баба, невысокая, плотная, с закатанными рукавами и с руками до локтей в чем-то бурым.

— Мне лекаря.

— Я лекарь. Хмара.

— У меня человек. Спина вскрыта, крючья прошли вдоль хребта, четыре дня назад. Нога не работает. Ему становиться хуже.

Хмара повернула голову и посмотрела туда, куда Бьорн волок плащ.

— Тащи в третий дом, — сказала она. — И не трогай там ничего.

— Сколько?

— Гляну и скажу. — Хмара пошла за Бьорном, потом обернулась. — Если хребет цел, будет двенадцать. Если нет, будет бесплатно, потому что я такое не лечу.

Нора кивнула. Ей это понравилось. Баба говорила понятно.

Скупщик сидел в открытом сарае и жевал.

Он оглядел три туши, которые Бьорн, отдышавшись, притащил внутрь, и потрогал одну ногой.

— Вешатели, — сказал он. — Свежие. Шесть за штуку.

— Пим говорил, за них платят неплохо.

— Шесть неплохо, — сказал скупщик. — Сегодня один отряд принес пять, цена и просела. Вчера бы взял по восемь.

Нора не стала спорить, потому что спорить было не с чем.

(Продано: Вешатель, туша, 3 шт. Получено: 18 искр.) (Отряд. Общий запас искр: 18.)

— Есть лавка? — спросила она. Потому что у нее осталось своих личных 10 искр.

— Через настил, где синяя тряпка. — Скупщик снова принялся жевать. — Только ты поторопись, там сегодня толчея. Свежие пришли, все закупаются.

Лавкой оказался дом с открытой стеной, где на жердях висело и лежало.

Нора вошла и остановилась, потому что панель раскрылась перед ней сама, и в ней было такое, чего она не видела ни на одном этаже.

(Магазин. Влажный лес. Ассортимент класса: Охотник.)

Первое, что она увидела, было в самом верху, и она поняла, что это ловушка, потому что такие вещи ставят наверх нарочно.

(Лук долгого шага. Редкий. Тис, двойной изгиб, тетива из жилы неизвестного зверя. Дальность выше обычного вдвое. Особое: раз за бой стрела прошивает любое неживое препятствие (дерево, стену, щит) насквозь, полностью игнорируя укрытия и броню врага ниже 7. Требуется уровень: 7. Цена: 90 искр.)

Костя проснулся от того, что было тепло.

Он полежал, не открывая глаз, и попробовал понять, что не так. Не капало и не тянуло сыростью в спину. Ничего не шевелилось рядом и никто не орал. Под ним лежало что-то мягкое, набитое сухой травой, и от этого чего-то шел запах пыли и старой ткани.

Костя открыл глаза и увидел потолок из широкого листа, уложенного в три слоя.

Первый раз за семь дней он спал под крышей. И спал, судя по свету, часов десять.

Костя сел, и тело отозвалось сразу всеми местами. Плечо, разодранное вешателем. Голень, погрызенная мокрицами. Спина, куда вошел чей-то обломок в костяной подстилке. Он посидел, привыкая, потом встал и вышел.

Деревня жила.

По настилам ходили, скрипело дерево. У очага посреди площадки стоял огромный мужик и мешал в котле палкой длиной с себя. Двое таскали воду. Где-то стучали топором. Кто-то ругался за стеной сарая.

Костя постоял и понял, что не может определить главного. Который час, куда идти, что делать. Семь дней у него всегда было понятно, что делать. Найти жетон. Убить тварь. Дотащить своих. А тут была деревня, и в ней ничего от него не требовалось, и это оказалось неудобно.

— Проспался? — сказал огромный мужик от котла.

— Проспался.

— Иди сюда. Ты вчера не ел.

Мужик был размером примерно с Бьорна, только вдвое шире и без бороды. Голова у него была голая и блестела. Он мешал в котле и не садился.

— Гуга, — сказал он. — Я тут кормлю.

— Костя.

— Знаю. Ты тот, который снаружи ночевал и Ползуна свалил. — Гуга налил в глиняную чашку и подал. — Ешь. Оно горячее.

В чашке была густая серая похлебка с чем-то белым и волокнистым. Костя понюхал.

— Что это?

— Вешатель, — сказал Гуга. — Ваш же. Который ты вчера принес. Скупщик мне сдал, я сварил.

Костя посмотрел в чашку.

— Их едят?

— Их едят, если долго варить, — сказал Гуга. — Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

— Еще?

— Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

— Ты почему не садишься? — спросил Костя.

— Не сажусь, — сказал Гуга.

— Почему?

— А сяду, встать надо будет. — Гуга пожал плечами, и это было как обвал. — Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

— Ходишь.

— Ковыляю, — сказал Курт. — Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

— Ты помнишь, что я в страховой работал, — сказал он.

— Помню.

— Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. — Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. — Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

— Что это?

— Это опыт, — сказал Курт. — Весь, что нам давали с четвертой главы. То есть с того дня, как мы отряд собрали. Я запоминаю все строки и вечером записываю.

— Зачем?

— Затем, что в цифрах видно правила. — Курт повел пальцем по столбцу. — Я вывел формулу. Она простая. Опыт делится на всех, кто бился, и зависит от разницы уровней. Твой уровень выше твари, получаешь крохи. Вровень, получаешь средне. Ниже, получаешь щедро. Плюс небольшая надбавка тому, кто добил. Все.

— И?

— И она работает. — Курт помолчал. — На всех, кроме тебя.

Костя ничего не сказал.

— Вот смотри. — Курт постучал пальцем по строке. — Ползун, восьмой уровень. Ты был седьмой, Нора седьмая. Один уровень, один бой, одна тварь. По формуле вам должно упасть одинаково, с поправкой на добивание, а добивание дает процентов десять сверху, я это на десятке случаев проверил.

— Дальше.

— Тебе упало семьдесят пять процентов. Ей пятьдесят пять. — Курт поднял на него глаза. — Разница двадцать. Добивание объясняет десять. Остальные десять не объясняет ничто.

Костя смотрел на мешковину и молчал.

— И это не один раз, — сказал Курт. — Это все время. Немного, процентов по пять, по восемь, по десять. Всегда в твою сторону. Всегда чуть больше, чем положено. Я сначала думал, что я ошибаюсь в подсчетах, и три вечера пересчитывал. Я не ошибаюсь, Костя.

Стало тихо. Гуга у котла стукнул чем-то железным.

— И что это значит? — спросил Костя.

— Это значит, что тебе докидывают, — сказал Курт.

Он свернул мешковину и убрал за пазуху.

— И вот что мне не нравится больше всего, — продолжил он. — Я одиннадцать лет работал в конторе, которая платила людям деньги. И я тебе так скажу: контора никому не платит лишнего просто потому, что ты хороший. Если тебе доплачивают, значит, ты им зачем-то нужен.

— Может, у меня класс такой.

— Класс не дает надбавку к опыту. Я проверял на Бьорне, у него класс редкий, а формула на нем сходится идеально. — Курт смотрел ему в лицо. — Костя. У тебя есть что-нибудь, чего у нас нет? Строка какая-нибудь. Способность. Что угодно.

Костя открыл рот и понял, что не сможет это объяснить.

Как это сказать. У меня в углу глаза шесть дней висела серая цифра, которую больше никто не видит, и она росла, когда я верил, что справлюсь, а потом обнулилась в ноль без всякой причины, и человек, вросший в камень, сказал мне, что у него была такая же и что за ним пришли, когда набралось сто.

Он попробовал сложить это в слова и понял, как это будет звучать. Как бред. Как то, что говорят люди перед тем, как их перестают слушать.

А еще он подумал, что если скажет, то Курт начнет считать и эту цифру тоже. И записывать. И вести. И тогда у Кости не останется ни одного места, куда никто не заглядывает.

— Нет, — сказал он. — Ничего нет.

Курт смотрел на него секунды три.

— Ага, — сказал он и стал подниматься, тяжело, помогая себе палкой. — Ну ладно.

По тому, как он это сказал, было понятно, что он не поверил ни одному слову.

Дом квестов стоял в конце настила и был единственным строением в деревне с вывеской.

Вывеска была деревянная, и на ней вырезали ножом одно слово: РАБОТА. Внутри было полутемно и пахло бумагой, чего Костя в Башне не встречал.

За столом сидел мужик лет тридцати с небольшим, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Правой руки у него не было от локтя. Он писал левой, медленно, высунув язык от старания, и почерк у него был крупный и детский.

— Новенькие, — сказал он, не поднимая головы. — Заказ смотреть или заказ вешать?

— Смотреть.

— Доска слева. Читайте, потом ко мне. Меня Слепень зовут.

Доска была во всю стену, и на ней висело листов сорок, приколотых чем попало: щепками, костяными шипами, гвоздями. Часть листов была из бумаги, часть из выделанной шкуры, часть из чего-то, что Костя определять не стал.

И листы были двух видов.

Первые светились по краю. Ровные, одинаковые, набранные тем самым казенным почерком, каким писала Система.

(Задание. Уничтожить Вешателей: 10. Награда: 60 искр.) (Задание. Собрать спор гнилой ветви: 30. Награда: 45 искр.) (Задание. Уничтожить Костоглота: 1. Награда: 120 искр либо предмет на выбор из трех.) (Задание. Дойти до Красной воды и вернуться. Награда: 200 искр.)

Костя задержался на последнем. Задание, где надо было просто куда-то дойти и вернуться, стоило дороже, чем убить Ползуна. Он это отметил.

А вторые листы не светились. Они были написаны от руки, разными руками, и висели вперемешку с первыми.

«Ищу нож, потерян у восточной тропы, рукоять с зеленой обмоткой. Отдам 5 искр, он мне не за деньги нужен».

«Кто пойдет к третьему гнезду, возьмите с собой, я заплачу за проход. Один не дойду».

«Продам место в очереди к Хмаре. 3 искры».

«Ищу Барму, вошел с волной три назад, высокий, хромает на левую. Если жив, скажите ему, что я здесь и что я его не винила».

Костя читал их одну за другой и чувствовал, как в нем что-то оседает. Первые листы были заданиями. Вторые были письмами, которым некуда идти.

— Эти кто вешает? — спросил он, не поворачиваясь.

— Люди, — сказал Слепень. — Свои деньги платят, из кармана. Я беру одну искру за то, что повешу, и это единственное, на что я живу.

— И работают такие?

— Раз в месяц работают, — сказал Слепень. — Раз в месяц кто-нибудь кого-нибудь находит, и тогда я не беру ничего.

Костя дошел до нижнего края доски, где висели самые старые листы, обтрепанные, с загнувшимися углами.

И там он увидел этот.

Лист был маленький, вырванный откуда-то, и написано было большими печатными буквами, косо, с наклоном вниз, как пишут дети, которые еще не научились держать строку.

«ИЩУ ТЕТЮ. ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА. ОНА МЕНЯ ИСКАЛА НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. ЕЙ СОРОК ЛЕТ, ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ, СЕРАЯ КУРТКА. ОНА ГОВОРИЛА МНЕ НЕ ОТПУСКАТЬ РУКУ. Я ОТПУСТИЛ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ ВИДЕЛИ, СКАЖИТЕ ЕЙ, ЧТО Я ТУТ. НАГРАДА 6 ИСКР, ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

МИТЯ, 9 ЛЕТ»

Костя стоял и читал это четыре раза.

Он вспомнил тихую зону в первый день, куда они вывалились из стартового зала, и женщину, которая ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд про мальчика в красной шапке. И как она спрашивала это же на второй день. И на третий.

И как она стояла у арки на пятый день, и он вложил ей в руку шестой, лишний жетон, и сказал, у тебя двадцать минут.

И как она сжала железку в кулаке и сказала: спасибо, я его найду и отдам ему.

И пошла в туман.

— Слепень.

— А?

— Этот лист. Про мальчика. Когда его повесили?

Слепень отложил перо и подумал.

— Волны две назад, — сказал он. — Или три. Пацан сам приходил, вот тут стоял, где ты стоишь. Я ему говорю, у тебя шесть искр, оставь себе, я бесплатно повешу. А он не взял бесплатно. Положил на стол и ушел.

— Он тут? В деревне?

— Нету его тут, — сказал Слепень.

— А где?

Слепень взял перо и стал его разглядывать. Ответил он не сразу.

— У Мамки, — сказал он.

— Кто такая Мамка?

— Слушай, — сказал Слепень, — ты возьми лучше вешателей. Шестьдесят искр за десять штук, они тут в пади гнездятся, дело нехитрое.

— Кто такая Мамка?

Слепень поднял на него глаза, и Костя увидел, что мужик не то испуган, не то ему просто неохота, и что второе вероятнее.

— Она детей забирает, — сказал он. — Всех, кто приходит. Тут в деревне детей не держат, ты, наверное, заметил.

— Заметил.

— Ну вот. Приходит ребенок, дня три ходит, потом за ним приходят от Мамки, и все. Больше ты его тут не видишь.

— Она их убивает?

— Да ты что, — сказал Слепень и даже удивился. — Наоборот. Она их кормит и держит в тепле. У нее там, говорят, лучше, чем тут.

— Тогда что не так?

Слепень положил перо.

— А то, что оттуда никто не выходит наверх, — сказал он. — Ни один. Они у нее живут, и живут, и живут. И не растут.

Он взял перо обратно и склонился над бумагой, и по этому было ясно, что разговор кончился.

Костя постоял еще немного и снял лист с доски.

— Я беру, — сказал он. — Вот это.

Слепень посмотрел на лист в его руке и хмыкнул.

— Шесть искр, — сказал он. — Мальчишкины. Я их два месяца тут в ящике держу.

— Я не за деньги.

— Тогда тебе не сюда, — сказал Слепень. — Тогда тебе к Мамке. И вот что я тебе скажу, милый. Тетю его ты не найдешь, потому что тети его тут нет. Ты бы лучше вешателей взял.

— Я найду его, — сказал Костя. — Не тетю. Его.

Лысый стоял на настиле у выхода из дома квестов и разговаривал с двумя.

Костя увидел его сразу, потому что такого не пропустишь. Он стоял, привалившись к перилам, алебарда рядом у стены, левая рука висела в тряпичной перевязи. Он был чистый, отдохнувший и совершенно живой.

Двое, с которыми он говорил, слушали его внимательно.

— Кормят, — говорил лысый. — Кормят, лечат, все за мой счет. Доля по-честному: половина мне, половина делится. Я не жулю, у меня спросить можно, я слово держу.

Один из двоих что-то спросил.

— Работа простая, — сказал лысый. — Сходить в одно место в глубине и убрать оттуда то, что там сидит. Заказ большой, платят так, что вы за неделю поднимете больше, чем за месяц на вешателях. Тут дело такое, что дешевле не будет.

Он повернул голову и увидел Костю.

Разговор он не оборвал. Он договорил до конца, велел двоим подумать до вечера и только потом отклеился от перил.

— Спаситель, — сказал он.

— Здорово.

Лысый оглядел его сверху донизу.

— Я слышал, ты ночью Ползуна свалил. Один, снаружи, с порчей на роже.

— Не один.

— Ну, почти. — Лысый пожевал губами. — Хорошая работа, я тебе скажу. Я бы такого не сделал. Я бы в стену ломился, Пим бы меня не пустил, я бы Пима убил и все равно сдох.

Он сказал это без хвастовства, как признают факт.

— Отряд собираешь, — сказал Костя.

— Собираю.

— Своих у тебя двое осталось.

— Двое, — согласился лысый. — Ассасина твой пацан порезал, воина ваша баба положила стрелами. Мне надо человек шесть, а лучше восемь.

— Зачем восемь?

Лысый посмотрел на него и усмехнулся.

— А ты возьми и наймись, — сказал он. — Тогда узнаешь.

— Я не наймусь.

— Знаю, что не наймешься. — Лысый поднял алебарду здоровой рукой и пристроил на плечо. — Слушай, спаситель. Я тебе кое-что скажу один раз, потому что должен. И больше не буду, потому что мне это поперек горла.

— Говори.

— Ты держись от глубины подальше, — сказал лысый. — В той стороне, где Красная вода. У меня там заказ, и заказ не мой, я исполнитель. И тот, кто заказывает, он не такой человек, как я. Я, спаситель, жулик и бандит, а он торговец, и вот это гораздо хуже.

— Кто он?

— Хорошая попытка, — сказал лысый.

Он пошел по настилу и через пять шагов остановился.

— И вот еще что. Ты жетоны видел, я тебе за них два отдал. Ты не думал, зачем кому-то в Башне столько выходов?

— Думал.

— И что надумал?

— Ничего.

— Вот и я ничего, — сказал лысый. — Я семь лет собираю и сдаю и до сих пор ничего не надумал. Оно, наверное, к лучшему.

В лавке Костя первым делом выложил на прилавок то, что взял с Ползуна ночью и до сих пор носил в кармане.

Он вытащил это уже внутри и рассмотрел при свете. Серый мешок величиной с два кулака, влажный, тугой, весь в сетке синих прожилок. Он был теплый. Он был теплый через семь часов после того, как тварь сдохла, и Костя это отметил и постарался про это не думать.

(Слепой мешок. Редкий. Трофей. Материал. То, чем Ползун чуял мир, не имея глаз. Цена продажи: 30 искр.)

— Тридцать, — сказал скупщик, тот же, что жевал вчера. — Хорошая вещь. Такие раз в месяц приносят.

— Продаю.

(Продано: Слепой мешок. Личный запас: 35 искр.)

Тридцать пять. У Кости первый раз за все время были свои деньги, и было на что смотреть.

Он открыл свою полку.

(Обитый щит послушника. Необычный. Липа, обтянутая шкурой, окованный обод. Броня 3. Прочность 8/10. Особое: приняв удар, направленный в стоящего рядом, вы получаете половину урона. Требуется уровень: 7. Цена: 32 искры.)

Курт собрал их утром, и Костя сразу понял, что это будет надолго, потому что Курт сел, устроил больную ногу и разложил на настиле свою мешковину.

— Так, — сказал он. — Пока мы не полезли в глубину, я хочу, чтоб вы все поняли, кто вы такие.

— Я знаю, кто я такой, — сказал Бьорн.

— Ты не знаешь, ты чувствуешь. Это разное. — Курт разгладил тряпку ладонью. — Слушайте. Мы восемь дней воюем вслепую. У каждого висят цифры, и никто из вас в них не смотрит, кроме меня. А цифры это единственное честное, что у нас тут есть. Тварь может соврать, человек может соврать, а цифра нет.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Начнем с того, что они значат. — Курт поднял палец. — Их пять, и они не одинаковые по весу, вот что важно. Сила это удар и переноска. Ловкость это скорость, точность и уворот. Выносливость это сколько ты держишь до того, как ляжешь, и как быстро встаешь. Интеллект это запас на способности и скорость соображать. Воля это сколько ты держишь в голове, когда тебя пугают или морочат.

— Это мы знаем, — сказал Дэн.

— Знаете. А теперь я вам скажу, чего вы не знаете. — Курт обвел их пальцем. — Единица в разных руках стоит разного. Косте лишняя единица Интеллекта дала второй заряд лечения, то есть чью-то жизнь. Бьорну лишняя единица Интеллекта не даст ничего, потому что у него все способности телесные. Понимаете? Одинаковое очко, разная цена.

Он постучал по мешковине.

— Поэтому давайте по одному. Костя, показывай.

Костя открыл свое и повернул так, чтоб видели все. В отряде это работало, они друг друга видели с тех пор, как Система сделала их отрядом.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 7, прогресс 87 %.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 4. Интеллект: 4. Воля: 4.) (Свободных очков: 1.)

— Смотрите на него, — сказал Курт. — Вот это самый ровный человек в отряде, и это не похвала. У него нигде нет ямы и нигде нет горы. Сила три, это меньше, чем у любого мужика на лесопилке. Ловкость три, он медленный. Выносливость четыре, он терпит. Воля четыре, его не сломать. Интеллект четыре, и это единственное, куда он вкладывал по уму.

— Чем плохо ровно? — спросил Дэн.

— Тем, что ровный никого не убивает и никого не догоняет. — Курт посмотрел на Костю. — Ты не боец, Костя. Ты никогда не будешь бойцом. Ты нянька с булавой. Вся твоя польза в том, что ты стоишь и не падаешь, и что ты чинишь нас, когда мы рвемся.

— Спасибо.

— Это не оскорбление, это описание. — Курт помолчал. — И тебе надо перестать пытаться быть бойцом. Твое очко я бы влил в Выносливость. Не в Силу. Силой ты все равно никого не перебьешь. А Выносливость это сколько ты выстоишь, пока мы работаем.

Костя подумал.

— Дальше, — сказал он.

— Дэн.

Пацан выложил свое охотно.

(Дэн. Ассасин. Уровень 7, прогресс 4 %.) (Сила: 2. Ловкость: 4. Выносливость: 2. Интеллект: 2. Воля: 3.) (Свободных очков: 3.)

— Вот, — сказал Курт. — А это самый опасный человек в отряде.

— Чего? — сказал Дэн.

— Опасный. Не сильный. Не полезный. Опасный. — Курт ткнул в цифры. — Ловкость четыре, и это уже прилично, ты ей за неделю трех человек положил, я считал. У тебя есть кровопуск, а он бьет не по здоровью, он бьет по времени: ты режешь один раз, и потом можешь просто отойти и подождать. Такого нет ни у кого из нас.

— А чего тогда я самый слабый, епта?

— Потому что Выносливость два, епта. Хватит говорить так, епта. — Курт поднял на него глаза. — Дэн, ты умрешь от одного удара. От любого. Тебя убьет обычная тварь третьего уровня, если случайно достанет. Ты живешь, епта, только потому, что до тебя епта пока не дотягивались, и потому что перед тобой все время стоит вот этот большой человек.

Дэн замолчал.

— У тебя три очка, — сказал Курт. — Я бы влил все три в Выносливость. Не в Ловкость. Ты уже быстрый настолько, что успеваешь. Тебе надо перестать умирать с первого касания.

— Скучно, — сказал Дэн.

— Скучно, — согласился Курт. — Живые вообще скучные.

Бьорна пришлось просить дважды, потому что он не понимал, зачем показывать.

(Бьорн. Друид. Уровень 7, прогресс 95 %.) (Сила: 6. Ловкость: 2. Выносливость: 5. Интеллект: 1. Воля: 2.) (Свободных очков: 1.)

— Вот это, — сказал Курт, — гора.

Нора присвистнула. Костя тоже посмотрел на цифры и понял, почему Бьорн ловил на лету тварей, весящих как человек.

— Сила шесть, — сказал Курт. — Это вдвое больше Кости. Выносливость пять. Ты, Бьорн, просто больше нас всех, и это не фигура речи, это записано.

— Я рыбак, — сказал Бьорн. — Я двадцать два года сети тянул.

— Вот и видно. — Курт нахмурился и постучал по строке. — А теперь плохое. Воля два. Бьорн, у тебя Воля два.

— И?

— И тебя можно сломать в голове, — сказал Курт. — Тебе нельзя в морок. Если мы попадем на этаж, где давит на разум, ты первый, кто начнет видеть то, чего нет. Ты медведь и ты сдохнешь от того, чего нельзя ударить.

Бьорн подумал над этим долго.

— И еще Интеллект один, — сказал Курт. — Это значит, что ты оборачиваешься считанное число раз, и потом все. Ты замечал, что после медведя тебя шатает?

— Замечал.

— Это дно резерва. У тебя его почти нет. — Курт вздохнул. — Твое очко я бы влил в Волю. Ты станешь не сильнее, зато тебя нельзя будет свести с ума. По мне это дороже.

Себя Курт показал последним из мужчин и сделал это без всякого стыда.

(Курт. Маг. Уровень 5, прогресс 60 %.) (Сила: 1. Ловкость: 2. Выносливость: 2. Интеллект: 5. Воля: 3.) (Свободных очков: 0.)

— Сила один, — сказал он в тишину. — Смейтесь. Я мешок картошки не подниму, я его уже пробовал поднимать, тут в деревне, и не поднял. Ловкость два, я хромой, и это теперь навсегда, наверное. Выносливость два, как у пацана.

— Ты урон, — сказал Бьорн.

— Я урон. — Курт постучал по цифре пять. — Вот это все, что во мне есть. Интеллект пять, больше, чем у любого из вас, и это резерв. Огненная игла жрет столько, что я могу дать ее шесть раз за бой, а на седьмой у меня пойдет кровь из носа и я лягу. Все, что вы во мне цените, стоит на одной цифре.

Он свернул край мешковины.

— И вот что я вам скажу, — сказал он. — Меня надо охранять. Мне это противно говорить, но я скажу один раз. Я стою дорого и ломаюсь легко. Любая тварь, которая до меня доберется, убьет меня с первого удара, как Дэна. Только Дэн хотя бы отскочит, а я нет.

Никто не засмеялся.

— Ладно, — сказал Костя. — Понял. Тебя прикрываем всегда, ты не лезешь никогда.

Нора показала свое молча.

(Нора. Охотник. Уровень 8, прогресс 0 %.) (Сила: 3. Ловкость: 7. Выносливость: 4. Интеллект: 2. Воля: 4.) (Свободных очков: 2.)

Костя посмотрел на семерку и не сразу поверил.

— Семь, — сказал Курт с уважением, которого Костя у него раньше не слышал. — Семь Ловкости. Это больше, чем у Бьорна Сила. Из семи одна от кольца, но шесть свои.

— И что это значит? — спросил Дэн.

— Это значит, что она попадает всегда, — сказал Курт. — Не почти. Всегда. Вы видели, как она бьет вешателю под челюсть, где кожа тоньше всего? С двадцати шагов, в темноте, в туман? Вот это оно и есть.

Нора пожала плечами.

— Отец учил, — сказала она.

— Отец учил стрелять, а цифра говорит, что ты уже не человек в этом деле. — Курт помолчал. — И тебе я скажу то же, что Дэну, только мягче, потому что у тебя четыре. Выносливость. Ты стоишь на помосте, тебя не достают, и ты забыла, что тебя могут достать. А когда достанут, у тебя четыре.

Нора посмотрела на свои цифры.

— Я думала в Ловкость, — сказала она. — До восьми.

— Ты и на семи попадаешь всегда. Восемь тебе даст «всегда, только чуть красивее». — Курт развел руками. — Но это твое дело, я советую, а не решаю.

Вкладывали молча, каждый сам, и это заняло минуту.

Костя влил свое очко в Выносливость, потому что Курт был прав, и потому что он вчера ночью полтора часа держал восемь метров тухлого веса булавой, и в конце держал уже не силой. Держал упрямством.

(Костя: Выносливость 4 → 5.)

Дэн высыпал все три в Выносливость, вздыхая на каждом.

(Дэн: Выносливость 2 → 5.)

Он тут же ощупал себя и сказал, что ничего не поменялось, и Курт сказал, что поменялось, просто он это узнает в тот день, когда его достанут и он не сдохнет.

Бьорн долго думал и влил в Волю.

(Бьорн: Воля 2 → 3.)

А Нора вложила оба своих в Выносливость, и Костя это заметил, потому что она перед этим на него глянула.

(Нора: Выносливость 4 → 6.)

— Ты не в Ловкость, — сказал Курт.

— Я подумала, — сказала Нора.

К вешателям пошли вчетвером, Курта оставили в деревне.

Задание Костя взял у Слепня, самое простое, какое было: десять вешателей за шестьдесят искр. Он взял его не ради денег. Он взял его, чтоб отряд размялся вместе после недели, где каждый дрался как мог, и чтоб посмотреть на них новых.

И это оказалось видно сразу.

Дэн стал другим. Он и раньше уходил от удара, а теперь, когда его достали, он не сложился. Вешатель хлестнул его крюком через спину, разодрал куртку, а пацан выпрямился, сплюнул и пошел резать дальше, и у него в лице было изумление.

— Костя! — заорал он. — Костя, оно не больно!

— Оно больно, ты просто выдержал! Работай!

Нора работала теперь ближе. Она перестала уходить на дистанцию, где ее не достанут, и встала в двадцати шагах, и оттуда снимала их с первого выстрела, по одной, без спешки. Она била под челюсть каждый раз. Костя специально смотрел, и она попала девять из девяти.

А Бьорн взял двоих руками.

Он не оборачивался. Он поймал вешателя на лету, как ловил в прошлый раз. Держать не стал. Ударил им о ствол, и тварь лопнула, и он взял вторую за длинную руку и бил ею первую, пока обе не перестали.

(Уничтожено: Вешатель, 10 из 10. Задание выполнено.) (Награда: 60 искр.) (Костя: опыт +18 %. Уровень повышен: 7 → 8.) (Дэн: опыт +22 %. Бьорн: опыт +12 %. Уровень повышен: 7 → 8. Нора: опыт +12 %.) (Открыт Сундук: Костя.) (Открыт Сундук: Бьорн.)

Костя вытер лицо и посмотрел на строку про сундук.

— У меня, — сказал он.

— И у меня, — сказал Бьорн.

— Открываем в деревне, — сказал Костя. — Не тут.

Он это сказал и почувствовал, как трудно это выговорить. Ему хотелось открыть сейчас. Прямо тут, среди мертвых стволов, с четырнадцатью тушами под ногами.

Он поймал в себе это желание и удивился ему, потому что три дня назад, после порчи, он бы и не подумал.

В деревне открывали у очага, потому что там был Гуга, стоял и мешал в котле, и потому что вокруг сидело человек пятнадцать.

Бьорн вскрыл первым.

Свет пошел желтый.

(Сундук вскрыт. Бьорн.) (Получено: 25 искр.) (Получено: Наручи из шкуры вожака. Необычные. Броня 2. Особое: в облике зверя не пропадают, врастают в шкуру.)

Хмара смотрела на флакон долго, повернув его к свету, и Костя понял по ее лицу, что вещь дорогая.

Флакон был маленький, с два пальца, из мутного стекла, и в нем колыхалось густое и почти белое.

(Эликсир полного очищения. Редкий. Выводит из тела все, что телу чужое: гниль, яд, порчу, дурную кровь. Не отращивает утраченное. Одна доза. Цена: 45 искр.)

Внутри дерева пахло хлебом.

Костя вошел через щель первым и остановился, потому что не ждал этого запаха. Он девять дней нюхал кровь, тину, гниль и мокрую шкуру, а тут пахло печеным хлебом, и от этого запаха у него подкатило к горлу сильнее, чем от вешателей.

Дерево внутри было пустое, и пустота эта уходила вверх метров на тридцать, до того места, где ствол смыкался и превращался в темноту. По стенам, по внутренней стороне коры, шли наросты полками, и на этих полках стояли и лежали вещи. Плошки. Свернутые тряпки. Вырезанные из дерева фигурки. Свеча, стоявшая на своем натеке воска, как на пне.

А на стенах, там, где кора была светлее, были рисунки.

Костя пригляделся и понял, что рисовали углем и что рисовали дети. Домики. Солнце с лучами. Кораблик. Человечки, взявшиеся за руки, и рядом с человечками нацарапанные имена, буквами вкривь и вкось.

Имен было много. Костя не стал считать, но их было больше сорока.

Свет шел от гнилушек, наросших вдоль стен, и был он желтый, теплый и слабый, и в этом свете вокруг сидели дети.

Их было пятнадцать.

Костя пересчитал, потому что не мог не пересчитать. Пятнадцать детей от совсем маленьких, лет пяти, до таких, как Митя, и все они сидели на настиле из плоских корней, и все смотрели на него.

Они не испугались. Они не обрадовались. Они просто повернулись и смотрели, все одновременно, и в этом «все одновременно» было то, что Косте не понравилось.

Живые дети так не делают. Живые оборачиваются по одному, кто быстрее, кто медленнее, кто дернет соседа за рукав, кто спрячется. А эти повернулись как одна вещь.

— Здравствуйте, — сказал один из них.

— Здравствуйте, — сказали остальные.

Не хором. Просто один за другим, с малой задержкой, как эхо.

И тогда в глубине дерева, за детьми, шевельнулось то, что Костя сначала принял за корни.

Она была большая.

Костя понял это не сразу, потому что она сидела и потому что ее нижнюю половину не было видно. Она сидела в дальнем конце дупла, у самой стены, и от того, где полагалось быть ногам, шли вверх и в стороны бледные тяжи, толстые, как руки, и они уходили в дерево, и дерево вокруг них было живое и мокрое.

Она вросла в это дерево, как Приросший врос в камень. Только Приросший лежал брошенным куском, а она сидела хозяйкой.

Выше пояса она была женщина.

Крупная, тяжелая, с полными руками, в чем-то вроде серого платья, которое ей кто-то сшил и сшил старательно. Лицо у нее было широкое, спокойное, немолодое и доброе. Волосы убраны назад и повязаны платком. Руки лежали на коленях, и на левой руке спал ребенок, года четыре, свернувшись, и она его чуть покачивала, и покачивала правильно.

Костя посмотрел на нее и понял, что она была бы красивой матерью.

(Мамка. Уровень 14.)

Четырнадцать.

Костя увидел цифру и не сдвинулся с места, и мысль у него была короткая и деловая: если она захочет, я тут лягу, и Бьорн ляжет, и никто ничего не сделает.

— Заходи, — сказала она. — Ты чего у порога встал. Дуй закрой, тут дети.

Костя шагнул внутрь и сел на корень, потому что стоять над сидящей женщиной было неудобно.

— Как тебя звать, — сказала она.

— Костя.

— А я Мамка. Меня тут все так зовут, я уже забыла, как по-другому. — Она покачала спящего. — Ты Мите сказал про Веру.

— Сказал.

— Зря.

— Может, и зря.

Она посмотрела на него, и Костя увидел, что глаза у нее живые и умные, и что она его не первый год делает, этот разговор.

— Ты думаешь, я его обманывала, — сказала она. — Из выгоды или из злости. Так ты думаешь?

— Не знаю, что я думаю.

— Знаешь. Ты думаешь, я ему соврала, что его бросили. — Мамка поправила ребенка на руке. — Я ему это сказала, потому что он третью неделю не спал. Он лежал и слушал, не идет ли кто по гати. Каждую ночь. Он худел и переставал есть, и я его теряла на глазах.

— И вы сказали, что его бросили.

— Я сказала, что ждать не надо. Это не одно и то же, милый, но для девятилетнего одно. — Она помолчала. — Он потом три дня плакал и на четвертый начал есть. Вот такая была цена.

Костя молчал.

— А ты пришел и все ему вернул, — сказала Мамка. — И теперь он будет опять слушать гать. Только теперь он знает, что она мертвая, и слушать будет уже не гать, а свою вину.

— Он теперь знает, что его не бросили, — сказал Костя. — Это другое.

— Это лучше, — согласилась она. — Ты прав. Это лучше, и я тебе за это скажу спасибо, потому что я так не умею. Я умею только чтоб они ели и спали.

Она сказала это без обиды. Она вообще ничего не говорила с обидой, и от этого разговор шел тяжелее, чем если бы она кричала.

— Я пришел его забрать, — сказал Костя.

Он думал, что она сразу оскалится. Она не оскалилась. Она вздохнула, как вздыхают на знакомую глупость.

— Ну конечно, — сказала она. — Все приходят забрать. За четыре года ко мне приходили одиннадцать раз. Ты двенадцатый.

— И?

— И одиннадцать раз я объясняла, а на двенадцатый мне уже лень, поэтому я тебя просто спрошу, а ты мне ответишь. Ладно?

— Спрашивайте.

— Куда ты его понесешь? — сказала Мамка.

Костя открыл рот.

— В деревню, — сказал он.

— В деревне детей нет. Ты видел. Знаешь почему?

— Мне сказали, что за ними приходят от вас.

— Приходят, — кивнула она. — А почему они мне их отдают, ты подумал? Пим тебя не пустил ночью, потому что у тебя порча была, а ребенка он отдаст мне без разговоров, за так, добровольно. Почему?

Костя не ответил.

— Потому что ребенок не поднимает уровень, — сказала Мамка. — Вот и все. Вся тайна. Он не может убивать, у него нет силы, а если нет уровня, то нет ничего. Ты в деревню его принесешь, а деревня уйдет наверх через неделю, потому что деревня всегда уходит, и он останется. Один, у частокола, за который его не пустят, потому что за вход платят искрами, а он их не заработает никогда.

Она чуть качнула спящего.

— И его съедят под стеной, — сказала она. — Как ту тетку, которая тут была до тебя, и как того мальчика, из-за которого я это все начала.

Костя посидел с этим.

— Который был первый? — спросил он.

Мамка посмотрела на него внимательнее.

— Ты соображаешь, — сказала она. — Да, был первый. Тимка. Восемь лет. Он был не мой, я его тут нашла, у воды. — Она смотрела мимо Кости, на дальнюю стену, где были рисунки. — Я его держала одиннадцать дней. Я тогда сама была не такая, я ходила, у меня уровень был девятый, я шла наверх и думала, что дойду.

— И?

— И я его взяла с собой, потому что бросить не смогла. — Мамка помолчала. — И понесла к вратам. А там надо уровень десять, чтоб выйти, у нас с тобой одинаковый порог, милый, он для всех один. У меня был девять, у него был один. Я думала, вынесу его на руках, а Система его не пустила. Он остался с той стороны врат, и я видела его сквозь свечение, а потом врата закрылись.

Костя сидел и слушал.

— Он там кричал, — сказала Мамка. — Я слышала полминуты, потом перестала.

Она поправила ребенка.

— И я вернулась, — сказала она. — Я в те врата не вошла. Я пошла назад в лес и стала думать, как сделать, чтоб этого больше не было. И придумала.

— Что придумали?

— А ты не понял еще? — Мамка подняла на него глаза. — Я перестала расти.

Костя смотрел на бледные тяжи, уходящие из-под ее платья в живое дерево.

— Я тут четыре года, — сказала Мамка. — Я не поднялась ни на уровень. Я не убила ни одну тварь. Я села и врастаю, и когда врастешь достаточно, оно начинает тебя кормить, а ты начинаешь кормить его. Дерево дает воду и мякоть, ее можно есть, из нее я хлеб делаю. Твари сюда не заходят, потому что я тут стою.

— Стоите?

— Держу, — сказала Мамка. — Не спрашивай меня как, я сама не знаю. Знаю, что пока я тут врастаю, стены этого дупла держат, и они держат, пока я расту вниз, а не вверх.

Она сказала это без всякого драматизма, как говорят про печку.

Костя сидел и думал.

Приросший в камне держал собой стены пещеры. Пастух носил на серых ногах вросших людей с открытыми глазами. Пим восьмой год у ворот, и руки у него стариковские. Гуга шестой год не садится. А эта женщина срослась с деревом и говорит, что пока она врастает, детей не жрут.

— Их всех кто-то держит, — сказал он вслух. — Все эти места. Их всех кто-то держит собой.

Мамка не удивилась.

— Ну да, — сказала она. — А ты думал, они сами стоят?

— Отдайте мальчика, — сказал Костя. — Я его выведу.

— Куда?

— Наверх. Со мной.

— У тебя восьмой, — сказала Мамка. — У него первый. На проход надо десятый, и это тот же самый порог, о который я разбилась.

— Я его дотащу до десятого.

— Ты его дотащишь, — повторила она. — Как? Он должен убивать. Он девятилетний, он должен убивать тварей девять уровней подряд, и не по одной, и он должен при этом жить. Ты его собираешься ставить перед вешателем?

— Я его прикрою.

— Ты его прикроешь, — сказала Мамка, и голос у нее в первый раз стал другой. — А потом ты отвернешься.

Костя дернулся, как от удара.

— Ты отвернешься, милый, — сказала она. — Не потому что ты плохой. Потому что вас пятеро, и когда полезет, ты будешь смотреть на того, кто орет громче. Я тебе не в обиду говорю. Я это на себе прошла и знаю, как оно бывает.

Костя встал.

Он встал, потому что понял, что уговорить ее нельзя, и что дальше остается одно, и рука у него сама пошла к мечу.

И вот тут дупло изменилось.

Оно не потемнело и не задрожало. Просто воздух в нем стал тяжелый, будто резко упало давление перед грозой, и Костя почувствовал этот вес на плечах, на груди, на затылке. Дышать стало надо специально.

Пятнадцать детей повернули головы. Все разом. И смотрели на него.

Бледные тяжи под платьем Мамки натянулись, и по стенам дупла, по коре, что-то прошло волной, и оттуда, из-под коры, полезли новые тяжи, тонкие, белые, много, и повисли в воздухе, как корни в размытом обрыве.

Мамка не изменила лица. Она все так же качала спящего.

— Сядь, — сказала она.

Костя стоял.

— Сядь, — сказала Мамка, и на этот раз у Кости подогнулись колени, и он сел, потому что тяжесть в воздухе надавила ему на плечи сверху, как ладонь.

(Внимание. Воля проверяется. Воля 4. Устоял.) (Вы не можете двигаться свободно в этом месте.)

— Устоял, — сказала Мамка с одобрением. — Молодец. У тебя воля хорошая, я вижу. Многие тут падают.

Костя сидел и дышал, и меч был у него под рукой, и он понимал, что не успеет вытащить его даже наполовину.

— Четырнадцатый, — сказал он.

— Четырнадцатый, — согласилась она. — Я не воюю, милый, я держу. Но держать я умею так, что тебя тут разложит вместе со всеми твоими. Я этого не хочу, потому что дети смотрят, а им незачем.

Она подняла руку и сделала короткое движение, и тяжесть ушла из воздуха, как выпустили пар. Тяжи всосались в кору.

— Иди сядь как сидел, — сказала Мамка. — И давай уже по делу.

— Я тебя ждала третий день, — сказала она. — Про тебя мне сказали еще до того, как ты в деревню зашел.

— Кто сказал?

— Люди говорят, милый. Люди ходят по гати туда и сюда, и я их кормлю иногда, и они мне рассказывают. У меня тут не глухо, у меня тут проходной двор. — Она посмотрела на него. — Мне сказали, что пришел рыцарь-спаситель, который ночь простоял снаружи под стеной и свалил ползуна, и что он взял с доски лист про мальчика, а лист висел два месяца, и его никто не брал.

— И вы решили меня дождаться.

— Я решила посмотреть, придешь ли. — Мамка повела плечом. — Приходят многие, а доходят через мокрую грязь единицы. Особенно теперь, когда там ходит верхний.

— Пастух.

— Пастух. — Она кивнула. — Значит, видел.

— Видел, как он раздавил трех человек.

— Он не давил, — сказала Мамка. — Он шел. Он никогда не давит, он просто идет, а под ним оказываются. Ты хоть понял, что тебе повезло?

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказала она. — Тебе повезло, что он шел на север. Он на север ходит по своим делам, а когда идет на юг, он идет к воде и садится, и вот тогда его нельзя обойти вообще, потому что он занимает мокрое от края до края.

— Теперь дело, — сказала Мамка. — Ты закрыл лист.

— Я не закрыл. Я не нашел его тетю.

— Ты закрыл, — сказала она. — Лист был не про то, чтоб найти. Он был про то, чтоб ей сказали, что он тут. Ты сказал не ей, а ему, но ты вернул мальчику то, что он потерял. Это считается. У Системы это считается, милый, я тут видела всякое.

И перед лицом у Кости мигнуло.

(Задание выполнено: «Ищу тетю».) (Заказчик: Митя, 9 лет.) (Награда заказчика: 6 искр.)

Костя посмотрел на строку и почувствовал себя худо.

— Не возьму, — сказал он.

— Возьмешь, — сказала Мамка. — Это его шесть искр, он их два месяца назад отдал Слепню и с тех пор ждал. Если ты их не возьмешь, они уйдут назад в ящик, и он будет знать, что его деньги никто не взял, потому что он бесполезный. Ты этого хочешь?

Костя взял.

(Получено: 6 искр.)

Шесть искр за девять часов по гати, за мокрое, за Пастуха и за разговор, от которого хотелось сесть и не вставать. Костя убрал их и подумал, что это самые дорогие искры, какие он в Башне получал.

— А теперь от меня, — сказала Мамка. — Ты со мной поговорил и не полез с железом, хотя очень хотел. За это я тебе дам две вещи. Одну руками, вторую словами.

Она повернула голову к детям.

— Кланя. Достань с третьей полки, где в тряпке.

Девочка лет десяти встала, дошла до полки, достала свернутый в тряпку тубус и принесла Косте, и подала обеими руками, и молчала.

Костя развернул.

(Свиток «Огненный шар». Редкий. Одноразовый. Огненный ком в две человеческих головы, летит по указанному направлению и разрывается. Бьет по площади. Требуется: класс заклинателя либо Интеллект не ниже 5. Цена продажи: 70 искр.)

Он прочел цену и присвистнул.

— Семьдесят, — сказал он.

— Семьдесят, — сказала Мамка. — Мне его оставил один хороший человек, который тут ночевал, и он мне за ночлег дал вот это, потому что у него искр не было. Он был маг и говорил, что это его лучшая вещь. Он ушел наверх год назад.

— Дошел?

— Не знаю, милый, — сказала Мамка. — Оттуда не пишут.

— Вторая вещь словами, — сказала она. — Ты взял лист про костоглота. Слепень тебе его всучил, я знаю его манеру.

— Взял.

— И ты не знаешь, где искать, потому что его никто не видел.

— Не знаю.

— Ищи в сухой пади, — сказала Мамка.

Костя поднял голову.

— Мы там были. Мы там вешателей брали.

— Вот и он там же, — сказала Мамка. — Вешатели вешают падаль в ветках и жрут ее сверху. Что вниз падает, они не подбирают. Кости, копыта, черепа, все туда сыплется годами. Земля под ними на два локтя из костей.

Костя вспомнил, как они шли по этой земле, и как она хрустела.

— Он там снизу, — сказала Мамка. — Он под ней ходит и подбирает. Он костями живет, ему мясо не надо.

— Как его вызвать?

— Стук, — сказала Мамка. — Он глухой и слепой, у него под землей ни то, ни другое не работает. Он слышит стук. Постучите чем-то тяжелым по костяной земле, раз десять, с промежутком, и стойте.

— И стоять?

— И стоять, — сказала она. — Он придет снизу, милый. Он не спереди приходит. Так что тот, кто стучит, должен потом сойти с места, а не то ему костей не оставят.

Костя уже собирался вставать, когда она сказала:

— Слушай, а мальчишка твой.

— Дэн?

— Который тощий, с ножиками. — Мамка смотрела куда-то через щель, наружу, где на натоптанной земле сидел отряд. — Ему шестнадцать?

— Шестнадцать.

— Оставь его мне.

Костя замер.

— Что?

— Оставь его мне, — сказала Мамка. — Он ребенок, милый. По вашим меркам мужик, а по моим ребенок, и я это вижу. У меня тут был один такой, семнадцати лет, я его тоже уговаривала и не уговорила, и он ушел наверх, и мне про него потом рассказали.

— Он с нами.

— Он с вами, пока вы живы, — сказала Мамка. — А у него в нем растет то, о чем он никому не говорит, и это плохо кончится.

Костя очень медленно повернул к ней голову.

— Что в нем растет?

Мамка помолчала.

— Я не могу это назвать, — сказала она. — Я такое видела дважды. Первый раз у мужика, который тут пил три дня и потом ушел вниз через врата. Второй раз у мальчишки, который у меня жил и не остался.

— Что вы видели?

— Как будто в человеке кто-то поселился и считает, — сказала Мамка. — Я это не глазами вижу, милый. Я это чую, как чуют, что в доме кто-то есть, когда никого нет. Вот у твоего пацана оно есть, и оно появилось недавно. Дня три, я думаю.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

— А у меня? — спросил он.

Мамка посмотрела на него долго.

— А у тебя было, — сказала она. — И перестало.

Он вышел из дупла на свет и постоял, привыкая.

Отряд сидел на натоптанной земле среди игрушек. Бьорн правил тесак. Нора чистила лук. Курт устроил больную ногу и делал вид, что дремлет, и не дремал. Дэн сидел на корточках и катал деревянную лошадку на колесиках, туда и обратно, туда и обратно, и лицо у него было такое, будто он забыл, сколько ему лет.

Митя стоял в стороне и смотрел на Костю.

Костя подошел к нему и присел.

— Слушай меня, — сказал он. — Я тебя сегодня не заберу.

Мальчик кивнул. Он, кажется, знал это заранее.

— Я к тебе вернусь, — сказал Костя. — Я не обещаю, что скоро. Я обещаю, что вернусь и что я тебя помню по имени. Тебя Митя, тебе девять, у тебя была красная шапка и тетя Вера в серой куртке.

— Была, — сказал Митя.

— Есть, — сказал Костя. — Она на втором этаже. Она там осталась, и она оттуда не выйдет, но она есть, и Мамка обещала, что если она поднимется, ей передадут, что ты тут.

Митя подумал.

— А если не поднимется?

Костя не стал врать.

— Тогда не поднимется, — сказал он.

Мальчик кивнул еще раз и вдруг сунул ему что-то в руку, быстро, как суют, когда стесняются.

Костя разжал ладонь. На ней лежал вырезанный из коры человечек. Кривой, с четырьмя черточками вместо рук и ног и с царапиной вместо лица.

— Это я вырезал, — сказал Митя. — Это вы. Он с мечом, я меч тоже сделал, только он отломился.

Дэн заговорил, когда они прошли по гати с полкилометра и деревня Мамки скрылась за пологом.

Он отстал вместе с Костей на десяток шагов от остальных и сказал в землю:

— Она мне сказала остаться.

— Знаю.

— И она сказала одну вещь. — Дэн облизнул губы. — Она сказала, ты знаешь, что у тебя внутри, милый, и когда захочешь про это поговорить, приходи, я одна тут не боюсь такого.

Костя шел и молчал, потому что понял: сейчас надо молчать.

Дэн прошел шагов двадцать.

— Костя, у меня есть цифра, — сказал он.

Костя остановился, потом вспомнил, что в мокром стоять нельзя, и пошел дальше.

— Давно?

— Четвертый день. — Дэн говорил быстро. — Она появилась ночью в деревне, когда мы первый раз под крышей спали. Я проснулся, а она висит. В углу, сбоку, мелкая такая, серая. Я думал, мне снится, я моргал, а она не уходит.

— Что там написано?

Дэн сглотнул.

— Готовность, — сказал он. — Написано «Готовность» и цифра.

Костя шел по теплой воде и чувствовал, как у него стынет внутри.

— Сколько?

— Сначала было семь, — сказал Дэн. — Потом восемь. Сегодня утром одиннадцать.

Одиннадцать.

Костя вспомнил себя на первом этаже, где у него было четыре, потом пять, потом семь. И как оно ползло по проценту в день, а иногда прыгало на четыре сразу.

— Почему не сказал?

— А что я скажу? — Дэн наконец поднял голову, и Костя увидел, что у пацана мокрые глаза и злое лицо. — Что я скажу, Костя? Что во мне завелось то, что было у того, в камне? Он двадцать лет там лежит и просит, чтоб его убили! Он сказал, что у него было сто и за ним пришли!

— Дэн.

— Я думал, оно само уйдет! — Дэн шел и говорил, и вода плескала под ним. — Я три дня думал, что оно само уйдет, если я не буду смотреть. А оно растет. Оно растет, когда я хорошо себя чувствую, я проверил! Когда мне страшно, оно стоит, а когда мне хорошо, оно ползет!

Он остановился, спохватился и пошел дальше.

— Ты мне сказал, что у тебя такая есть, — сказал он тише. — Тогда, у пещеры. Я спросил, почему у меня нет, а ты сказал, что не знаешь.

— Сказал.

— А у тебя сейчас сколько?

Костя шел и думал, что можно соврать. И понял, что если он сейчас соврет пацану, то потом уже никогда не сможет распутать.

— Ноль, — сказал он.

Дэн остановился совсем.

— Как ноль?

— Было тридцать девять. — Костя взял его за плечо и повел, потому что стоять было нельзя. — Тридцать девять, а в тот день, когда мы вышли из мертвого леса на этот этаж, стало ноль. Обнулилось за один переход.

— И у меня появилось, — сказал Дэн.

Он сказал это медленно, и Костя увидел, как пацан складывает то же самое, что складывал он сам всю прошлую неделю, только вслух.

— Костя. У тебя пропало, а у меня появилось.

— Да.

— Значит, оно перешло.

Костя не ответил, потому что отвечать было нечего.

Курт с Норой шли впереди и не оборачивались, но по спинам было видно, что оба слушают.

Бьорн шел последним и слушал открыто.

Когда Костя с Дэном их догнали, Бьорн сказал:

— Пацану надо сказать всем.

— Бьорн.

— Всем, — повторил Бьорн. — Пять человек в мокром, у одного в голове завелось непонятное. Тут нельзя, чтоб знали двое.

Курт остановился и повернулся, опираясь на палку.

Он ничего не сказал сразу. Он посмотрел на Костю, потом на Дэна, и Костя видел, как у него в лице проходит то же, что проходило в деревне у сундука, когда белый свет стоял столбом.

— Значит, я не сумасшедший, — сказал Курт.

— Ты про что?

— Я тебя дважды спросил, есть ли у тебя что-то, чего нет у нас. — Курт говорил тихо. — Ты дважды сказал, что нету. Я знал, что ты врешь, и не знал, зачем. Я думал, ты прячешь способность.

— Курт.

— Дай мне договорить, — сказал Курт. — Я не в обиде. Я бы тоже не сказал. Я хочу другое сказать.

Он поправил мантию.

— С той минуты, как мы вышли на этот этаж, — сказал он, — с тебя все посыпалось. Сундук не тот, какие бывают. Набор чина на восьмом уровне. Лишний опыт, которого не должно быть. Строчка в лавке, которую ты мне не показал, но у тебя было такое лицо, что я запомнил.

— Ты и это заметил.

— Я замечаю, когда у людей меняется лицо, это мое главное умение, а не огонь. — Курт помолчал. — А теперь у пацана в голове завелась цифра, которая была у тебя. Костя. Я тебе скажу, как есть. Это не Система дает и забирает по правилам. Правила так не работают. Это кто-то делает руками.

Стало тихо, только вода плескала.

— Кто, — сказал Бьорн.

— Я не знаю кто, — сказал Курт. — Знаю, что оно за нами смотрит и знает, кого как звать.

Чужих они увидели, когда мокрое кончилось и пошел твердый берег с гатью.

Их было восемь, и они шли навстречу, и Костя понял, что это не деревенские, за двести шагов.

Деревенские ходят как ходят. Кто впереди, кто отстал, кто болтает. А эти шли строем. Не солдатским, а рабочим: двое впереди на разведке, широко, метрах в двадцати друг от друга. Основные четверо в середине, и в середине этих четверых шел один, вокруг которого держались. И двое сзади, и один из них шел спиной вперед, поворачиваясь, и Костя это оценил.

И еще у них было железо.

Костя такого не видел даже у Сивого. У переднего разведчика на поясе висело два коротких меча, и оба в ножнах с оковкой. У бабы в середине на спине был щит, и щит этот был металлический целиком, а не дерево с обивкой. У высокого в конце строя за плечом висело копье с широким листом, и по этому листу шел рисунок, вытравленный, и он светился. Слабо, зеленью, но светился.

— Стоп, — сказал Костя. — Всем стоять, руки от оружия.

— Ага, — сказал Бьорн.

— Курт. Посмотри на них.

Курт вышел вперед и постоял, глядя.

Он это делал по-своему. Он не читал строки, у него не было такой способности. Он просто смотрел, и Костя знал, что тот смотрит на то, что видит только маг: на то, как вокруг сильного человека воздух идет иначе, как над печкой, и чем сильнее, тем плотнее рябь.

— Плохо, — сказал Курт.

— Насколько.

— Тот, что впереди справа, одиннадцатый. Второй разведчик, наверное, двенадцатый, он мутный, я не разберу. Баба со щитом одиннадцать или двенадцать. — Курт помолчал. — А тот, вокруг которого они ходят, тринадцатый.

— Тринадцать, — сказал Бьорн.

— Тринадцать. И еще, Костя. Копье у высокого не просто светится.

— Легендарка?

— Не знаю, — сказал Курт. — Но у нас в отряде четыре редких предмета на пятерых, и я их все могу назвать. А у них редкое висит на каждом, и у двоих есть то, чего я даже назвать не могу.

Разошлись они не сразу.

Чужие остановились в тридцати шагах, и вперед вышли двое: та баба со щитом и тот, тринадцатый, вокруг которого держались.

Тринадцатый был немолодой. Лет пятьдесят, седой, короткая борода, лицо в старых рубцах. За спиной у него висел двуручный меч в простых ножнах, и по сравнению с копьем и щитами этот меч смотрелся дешево, и Костя решил, что это самая опасная вещь тут.

— Восьмые, — сказал он вместо приветствия. Он оглядел их отряд по очереди. — Восьмой, восьмой, восьмой, седьмой и… пятый? У вас пятый уровень в отряде с восьмыми ходит?

— Ходит, — сказал Костя.

— И хромой.

— И хромой.

Седой посмотрел на Курта, потом на его мантию.

— Заклинатель?

— Маг, — сказал Курт.

— Тогда понятно, чего вы его тащите. — Седой хмыкнул. — Хорн. Я вожак.

— Костя.

— Из деревни идешь?

— От Мамки.

Баба со щитом переглянулась с Хорном.

— Дошли до Мамки и обратно, — сказала она. — Впятером, с хромым, через мокрое говнище, когда там верхний ходит. — Она посмотрела на Костю. — Или вам повезло, или у вас голова есть. Веха.

— Нора, — сказала Нора.

Они оглядели друг друга, и Костя понял, что эти двое уже все друг про друга знают: обе с луками, обе стреляют, обе смотрят на руки.

— Мы видели Пастуха, — сказал Костя. — Он шел на север. Он раздавил трех человек в мокром, часа четыре назад.

Вот тут у них поменялось все.

Хорн сделал шаг вперед.

— Где, — сказал он.

Костя рассказал.

Он рассказал про воду, про то, как пришла дрожь, про столбы, которые опускаются из полога, и про то, что тела над пологом не видно. Про подушки размером с телегу. Про троих, которые не легли, и про то, что тварь их не убивала, а шла.

Он не сказал про вздутия с живыми людьми на серых ногах.

Хорн слушал, не перебивая, и когда Костя кончил, повернулся к своим.

— Четыре часа, — сказал он. — На север. Значит, он идет к сухому кряжу, значит вернется через сутки или двое.

— Успеваем? — спросил кто-то из восьми.

— Успеваем, если сегодня выйдем. — Хорн повернулся к Косте. — Спасибо. Это дорогая новость, восьмой. Я тебе за нее должен.

— Вы что, на него охотитесь? — сказал Дэн.

Восемь человек посмотрели на пацана.

— Охотимся, — сказал Хорн.

— На восемнадцатый уровень?

— На восемнадцатый.

— Вас восемь! — сказал Дэн. — А он! Он же! Костя, скажи им!

— Скажи нам, — сказал Хорн без насмешки.

Костя подумал.

— Он вам ноги не даст рубить, — сказал он. — Ноги суставчатые и толстые, как ствол, и они не стоят на месте, они опускаются и поднимаются. И тела не видно. Оно над пологом. Вы до него не дотянетесь.

— Правильно, — сказал Хорн. — Мы и не будем.

— А как тогда?

— А вот это стоит денег, — сказала Веха.

Они сели на гати, двумя группами напротив, шагах в десяти, и это была самая странная беседа, какую Костя вел в Башне.

— Ты сказал, что должен мне за новость, — сказал он.

— Сказал, — согласился Хорн. — И я тебе за нее уже отдал. Я тебе сказал, что мы не будем рубить ноги, и это уже подсказка, потому что ты теперь знаешь, что верхних вообще берут не так, как всех. Мы квиты.

— А если я хочу знать больше?

— Тогда торгуемся. — Хорн кивнул на Веху. — Она говорит за нас, я только убиваю, говорю реже.

Веха положила щит плашмя и села на него.

— Что ты хочешь знать, восьмой?

Костя думал десять секунд, и за эти десять секунд он выбрал между тем, что хотел знать по-человечески, и тем, что было нужно.

— Что наверху, — сказал он. — Два этажа над джунглями. Четвертый и пятый. Мы туда пойдем, когда доберем уровень, и я хочу знать, куда идем.

Веха улыбнулась.

— А ты умный, — сказала она. — Все спрашивают про Пастуха, потому что он тут и он страшный. А ты спросил про то, где сдохнешь через две недели.

— Сколько?

— Сорок искр за четвертый, — сказала Веха. — Сорок за пятый. Восемьдесят за оба, и я расскажу все, что знаю, включая то, чего в деревне не рассказывают.

Костя посмотрел на своих.

Бьорн пожал плечами. Нора смотрела на Веху. Курт сидел, вытянув ногу, и выражения у него не было никакого.

— У нас шесть искр, — сказал Костя.

Веха засмеялась. Не злобно, скорее с удовольствием.

— Шесть, — повторила она. — Восьмой, вы что, все пропили?

— Мы все потратили на снаряжение перед выходом.

— Все до шести?

— До нуля, — сказал Костя. — Шесть я получил час назад, за задание.

Веха посмотрела на него внимательнее.

— Слушай, — сказала она. — А ты не врешь. Ты правда все спустил в железо перед выходом в глубину. — Она повернулась к Хорну. — Хорн, они все спустили в железо.

— Я слышал, — сказал Хорн.

— Это правильно, — сказала она Косте. — Это редко кто делает. Обычно копят и дохнут с полным карманом.

— Информацию это не покупает.

— Не покупает, — согласилась Веха. — Но у вас есть чем платить, кроме искр. У всех есть. Показывай, что берешь с собой.

Костя разложил.

Он выложил все, что у них было ценного, потому что торговаться, скрывая, тут смысла не имело. Три эликсира малого исцеления. Веревка. Три факела. Склянка от запаха.

И свиток.

Он положил его последним и увидел, как Веха на него смотрит.

— Развернуть можно?

Костя развернул.

Веха читала, и лицо у нее не менялось, а вот у высокого с копьем, который стоял за ее спиной, изменилось.

— Огненный шар, — сказала Веха. — Целый и не тронутый.

— Целый.

— Он стоит семьдесят.

— Стоит.

Веха посмотрела на Кости своих, и Костя понял, куда она смотрит: на Курта в прожженной мантии.

— У тебя маг с Интеллектом шесть, — сказала она. — Ему этот свиток в бою как вторая жизнь. Ты понимаешь, что если ты мне его отдашь, ты отдашь единственную вещь в отряде, которая может решить один бой целиком?

— Понимаю.

— И ты все равно готов?

— За два этажа, — сказал Костя. — Да.

Курт сидел и молчал.

Костя посмотрел на него, и тот встретил взгляд и медленно кивнул один раз. И отвернулся.

Костя знал, чего этот кивок стоил, потому что видел, как Курт полчаса назад держал свиток в руках и читал его четыре раза, и как у него дрожали пальцы.

— Забирайте, — сказал Костя. — Свиток за оба этажа. И расскажите все.

Веха свернула тубус и передала назад, не глядя.

— Идет, — сказала она. — Садитесь ближе, восьмые. Это долго.

— Четвертый этаж — рудники, — сказала Веха. — Шахты. Настоящие, с креплениями, с рельсами, с вагонетками. Кто их рыл, я не знаю, и никто не знает. Они старые и они огромные, там уровней на десять вниз, и все ходы соединяются.

— Что там водится?

— Гоблины.

Дэн фыркнул.

Веха повернула к нему голову.

— Ты чего смеешься, малый?

— Гоблины, епта, — сказал Дэн. — Это ж мелочь такая, зеленая. В играх это самое слабое, что бывает.

— Ага, — сказала Веха. — В играх.

Она подняла руку и оттянула воротник, и Костя увидел у нее на шее, слева, широкий рубец, идущий от ключицы вверх, и рубец был неровный, с зубцами.

— Это гоблин, — сказала она. — Это гоблин, который висел у меня на спине и жрал мою шею, пока Хорн его снимал. Их было четыре сотни, малый. Они организованные. Они кидают камни залпом, а не по одному. У них есть копья, они у нас же их и берут, с мертвых. Они держат норы, они делают тупики, они умеют завалить проход и загнать тебя туда, где им удобно.

— Уровень какой? — спросил Курт.

— Простой гоблин пятый или шестой, — сказала Веха. — Их вожак десятый. Их у каждой норы человек по сорок. Ты понимаешь, что такое сорок шестых уровней на четверых?

— Понимаю, — сказал Курт.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала Веха. — И это еще не главное.

Она помолчала.

— Они говорят, — сказала она.

— Как это говорят?

— Так же, как мы с тобой. По-нашему, словами. — Веха отпустила воротник. — Вот тот, который жрал мне шею, он мне в ухо говорил при этом. Он говорил: тихо, тихо, тихо, тихо. Спокойно так, ласково, как лошадь успокаивают.

Дэн больше не смеялся.

— И они жрут людей, — сказала Веха. — Не потому что голодные. Там внизу еды хватает, там грибы и слепые твари. Они жрут людей, потому что им нравится, и они это обсуждают между собой при тебе, вслух, чтоб ты слышал.

— А босс? — сказал Бьорн.

— Босса зовут Сытый Гнилец, — сказала Веха.

Она сказала это, и у нее в первый раз за весь разговор дрогнул голос, чуть-чуть, на одном звуке.

— Он сидит в главной штольне, — сказала она. — Он двадцатого уровня. Он огромный, я его видела один раз с двухсот шагов, и он не влезает в свой ход, он там сидит, потому что вырос и больше не выходит. Его кормят. Он сидит на куче и его кормят, и то, чем его кормят, приносят живым и целым, потому что он любит целых.

— Двадцатый, — сказал Костя.

— Двадцатый. — Веха посмотрела ему в глаза. — Восьмой, послушай меня внимательно и запомни, потому что это то, за что ты платишь. Сытого Гнильца не убивают. Никто. Никогда. Есть конечно, кто легко убьет, но им не интересно это, они идут на этаж выше. Его пробовали брать рейдом в сорок человек, я знаю двоих, кто в этом рейде был, они оба сейчас в деревне на пятом этаже и не ходят наверх.

— И как тогда пройти?

— Есть два способа, — сказала Веха. — Первый через них. Прорубаться от входа к верхним вратам по главной штольне, мимо Сытого. Это девять часов боя без остановки, и мы это сделали, и нас тогда было двадцать два человека в рейде. Хорошо уровень подняли. Хотя больше убегали, чем убивали.

— А сейчас вас восемь.

— Сейчас нас восемь, потому что четырнадцать остались там, — сказала Веха.

— Второй способ, — сказала она, — это темные ходы.

— Что за темные ходы?

— Старые выработки. Их рыли до гоблинов, они узкие и в них нет крепи. Они идут в обход главной штольни и выходят к верхним вратам с другой стороны. Гоблины туда не суются.

— Почему не суются?

— А вот потому и не суются, — сказала Веха. — Гоблины, которые жрут людей и держат четыреста нор, в темные ходы не лезут. Ты подумай, что это значит.

— Что там?

— Пауки, — сказала Веха. — И то, что ими не является, но я это назвать не могу, потому что я это не видела, я это слышала.

Дэн сглотнул.

— Пауки там от собаки до коровы, — сказала Веха. — Они не бегают, они сидят и ждут, и ходы у них затканы так, что ты идешь по паутине и не понимаешь, что уже идешь по ней. Они не кусают сразу. Они сначала вешают.

— Вешают?

— Как вешатели тут, — сказала Веха. — Только вешатели тебя убивают, а те нет.

Она замолчала, и никто не стал ее подгонять.

— В темных ходах не найти дорогу самому, — сказала она наконец. — Там нет прямых. Там развилки через каждые двадцать шагов, и все они одинаковые, и половина кончается тупиком, а половина возвращается назад. Люди там ходят кругами по трое суток и потом садятся и уже не встают.

— И что делать?

— Есть два выхода, — сказала Веха и подняла два пальца. — Карта или проводник.

— Карта продается, — сказала она. — В самом начале четвертого этажа, в тихой зоне у входа, там лавка, и в лавке она висит всегда. Она называется просто, «Схема старых выработок». Она настоящая, она не врет, я по ней ходила.

— Сколько?

— Двести сорок искр, — сказала Веха.

Костя услышал, как Бьорн выдохнул.

— Двести сорок, — повторил Костя.

— Двести сорок, и она одноразовая, — сказала Веха. — Она рассыпается, когда ты выходишь к вратам. Не спрашивай меня, почему, я не знаю. Она работает один проход.

— А проводник?

— Проводник дороже, — сказала Веха. — Проводники это люди, которые сидят на четвертом этаже и живут этим. Они там осели, они никуда не идут, они знают темные ходы наизусть, и они водят группы. Обычно все ходят с ними, потому что карту не каждый может себе позволить, а проводник берет с группы, а не с человека.

— Сколько берет?

— По-разному, — сказала Веха. — Я платила триста двадцать за группу из двенадцати. Кто-то платит четыреста. Есть один, который берет пятьсот и водит без потерь, и к нему очередь.

— У нас нет и шести, — сказал Костя.

— Я знаю. — Веха смотрела на него. — И вот тут, восьмой, я тебе скажу то, что тебе понадобится больше всего.

Она наклонилась вперед.

— Проводники берут не только искрами, — сказала она. — Они берут чем угодно. Зельями. Железом. Свитками. Едой. Одному я отдала свой старый лук, потому что он захотел лук, а не деньги. Они там сидят годами и им нужны вещи, а не цифры в счете.

— То есть можно заплатить снаряжением.

— Можно заплатить снаряжением, можно заплатить работой, можно заплатить тем, что ты им принесешь что-то из глубины. — Веха выпрямилась. — И вот это твой единственный шанс, потому что двести сорок искр вы не соберете в джунглях никогда. Постоянно надо хилиться и покупать снарягу. Оплачивать за ночлег и еду.

— Теперь пятый, — сказала Веха. — И вот тут будет интересно.

Она помолчала, подбирая, с чего начать.

— На пятом этаже город, — сказала она.

— Деревня? — сказал Дэн.

— Город, малый. Настоящий. — Веха обвела рукой. — Тут в деревне тридцать оседлых и двадцать проходящих. А там четыре тысячи человек, и это только те, кого считают.

Костя сидел и не верил.

— Четыре тысячи?

— Может, пять. Он большой, он стоит на камне, у него стена по кругу, и в этой стене шесть ворот. — Веха загибала пальцы. — Там улицы. Там рынки, три штуки. Там кабаки, там бани, там лечебницы, там кузни, где делают железо на заказ. Там школа, где учат бить копьем, и за это платят деньги. Там есть тюрьма, восьмой. Настоящая тюрьма, с решетками, и в ней сидят люди.

— За что?

— За все, за что сидят у нас. За воровство, за убийство, за долги. — Веха пожала плечами. — Люди есть люди. Дай им четыре тысячи и стену, и через год у них будет закон.

— И кто там главный?

— Король, — сказала Веха.

— Ты чего? — сказала она, увидев лицо Дэна. — Не веришь?

— Король?

— Его так зовут, — сказала Веха. — Может, он себя так назвал, может, его так прозвали, я не знаю, это было до меня. Он там уже давно. Говорят, десять лет, но говорят всякое.

— Какой у него уровень? — спросил Курт.

— Никто не знает, — сказала Веха. — И вот это, между прочим, самая интересная штука во всем городе. Все, кто его видел, говорят разное. Один говорит двадцать. Другой говорит тридцать пять. Третий говорит, что над ним вообще нет строки, что он смотрел и там пусто.

Костя почувствовал, как у него по спине пошло холодом.

— Пусто, — сказал он.

— Пусто, — кивнула Веха. — Я его не видела, я в город хожу торговать, а не к нему на приемы. Но я слышала это от двоих, и оба не врали.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше гильдии. — Веха начала снова загибать пальцы. — Их в городе четыре крупных и штук десять мелких. Крупные держат все. Одна держит рудники, то есть она берет с проводников и с карт долю. Другая держит охоту, то есть все рейды на верхних, включая наш, идут через нее, и она берет процент с легендарного лута. Третья держит железо и лавки. Четвертая держит проходы.

— Какие проходы?

Веха улыбнулась, и Костя понял, что вот сейчас будет то, за что он отдал свиток.

— В городе есть портал, — сказала Веха.

— Портал.

— Портал. Он стоит в середине, на площади, и он огорожен, и его охраняют днем и ночью. — Веха говорила медленно. — Он бросает сразу на десять этажей вверх. С пятого на пятнадцатый, минуя все между.

Отряд молчал.

— Как на десять? — сказал Бьорн.

— Как есть. Заходишь и выходишь на пятнадцатом.

— И там любой может?

— За деньги любой, у кого есть уровень, — сказала Веха. — Порог пятнадцатый этаж держит от двадцатого уровня, и это без вариантов, там не пускают ниже. Так что если ты дошел до двадцатогоо, платишь и прыгаешь. Мы этим и живем, кстати. Мы за легендарки покупаем себе прыжок, а потом возвращаемся вниз добывать еще.

Костя услышал последнее слово и подобрался.

— Возвращаетесь вниз, — сказал он.

— Возвращаемся.

— Вниз можно?

Веха посмотрела на него, и он понял, что задал тот вопрос, который тут не задают.

— Можно, — сказала она наконец. — Только не так, как ты подумал.

— А как?

— Вниз из города пускают до джунглей, — сказала Веха. — До третьего этажа, где мы сейчас сидим. Ниже нельзя. На второй, в мертвый лес, и на первый, в камень, из города дороги нет вообще, и я не знаю никого, кто бы туда попал.

— Почему?

— Потому что вниз выдают не за деньги, — сказала Веха.

Она поставила щит на ребро и облокотилась.

— Проходы вниз держит четвертая гильдия, — сказала она. — Только ее так не зовут. Ее зовут Орден. И это не гильдия, это что-то другое, и они при короле, и их мало, человек тридцать на весь город.

— И они выдают проход вниз.

— Они выдают проход вниз, — сказала Веха. — И берут за него не искры. Ты приходишь к ним, тебя смотрят, и они решают, дать или нет. И почти всем не дают.

— А кому дают?

— А вот это я тебе сказать не могу, потому что не знаю, — сказала Веха. — Я подавала два раза, мне не дали, а нам вниз надо по работе, мы охотники. Мы теперь ходим вниз кругом, через рудники обратно, и это девять часов боя каждый раз, и в прошлый раз мы потеряли одного.

— Вы ходите девять часов через гоблинов, — сказал Костя, — потому что вам не дают бумажку.

— Потому что нам не дают бумажку.

— А кому дают?

Веха помолчала.

— Я видела трех человек с этой бумагой, — сказала она. — За два года трех. И вот что я тебе скажу, восьмой, и это последнее, что я знаю, и потом у меня все.

Она наклонилась.

— Все трое были никакие, — сказала она. — Один был лекарь без уровня, я на него посмотрела и решила, что он новичок. Второй была баба лет сорока с топором и без брони. Третий был мальчишка, младше твоего. И у всех троих в руке была бумага от Ордена, и стража у ворот их пропустила вниз без слова, а меня, с двенадцатым уровнем и с этим щитом, не пустили дважды.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

— Их называют как-нибудь? — спросил он.

— Называют, — сказала Веха. — Их называют особыми.

Расходились уже в темноте.

Хорн поднял своих и построил их так же, как они шли, с разведкой впереди и одним спиной вперед.

— Слушай, — сказал он Косте на прощание. — Ты мне сказал про Пастуха, я тебе не забуду. Мы через сутки на него пойдем.

— Зачем? — сказал Костя. — Восемнадцатый уровень. Вас восемь.

— За лутом, — сказал Хорн.

— Он того стоит?

Хорн подумал, как ответить.

— С верхнего падает не то, что с обычной твари, — сказал он. — С обычной падает материал. С верхнего падает вещь. Легендарная или очень редкая, и всегда, и не одна. С Пастуха в прошлый раз, восемь волн назад, взяли три легендарки и десяток редких. Три легендарки, восьмой. Ты понимаешь, что такое одна легендарка?

— Не понимаю.

— И я не понимаю, потому что у меня ее нет. — Хорн усмехнулся в бороду. — У меня меч очень редкий, и он стоит как весь ваш отряд с потрохами. А легендарка стоит как десять таких мечей, и она не покупается, потому что их в лавках не бывает. Их только с верхних снимают.

— И он часто выходит?

— Он выходит каждую десятую волну, — сказал Хорн. — Плюс-минус. Иногда через девять, иногда через двенадцать, иногда пропускает. Никто не знает, отчего это зависит. Мы ждем его четыре месяца.

Он поправил меч за спиной.

— И вот тебе бесплатно, последнее, — сказал он. — Он не всегда приходит, когда должен. И когда не приходит, вместо него на этаже начинает пропадать народ. Не гибнуть, а пропадать. Вот такая тут связь, восьмой, и я ее не понимаю, а ты, если умный, запомни.

Они пошли по гати к деревне, и до нее было часа два.

Отряд молчал. Курт хромал впереди и, кажется, разговаривал сам с собой.

Костя прибавил шагу и поравнялся с ним.

— Свиток, — сказал Костя. — Ты полчаса его из рук не выпускал.

Курт не сбавил шаг. Он смотрел прямо перед собой, на скользкую гать.

— Это правильная цена, Костя, — сказал он сухо. — Плата за мою тупость.

— О чем ты?

Курт остановился. Лицо у него было серое, вымотанное.

— Хорн, — выплюнул Курт. — Он с ходу назвал наши уровни. Восьмой, седьмой, пятый. С ходу, Костя. Он их видел.

— И что?

— А то, что статы видят все! — Пальцы у Курта дрогнули, и он с силой сжал их в кулаки, пряча дрожь. — В Мертвом лесу мертвая аура глушила интерфейс для всех, у кого Интеллект ниже десятки. Я пробивал эту глушилку за счет своих характеристик и думал, что я один такой избранный. Думал, что класс «Провидец» — это мой козырь, моя уникальная способность читать код Башни.

Курт горько, зло усмехнулся.

— А вылезли в джунгли — и оказалось, что тут глушилки нет и интерфейс видит любая собака с нормальными характеристиками. Мой «Провидец» — пустышка. Системная насмешка. Я обычный слепец, который возомнил себя зрячим.

— Но ты назвал Хорна тринадцатым до того, как мы подошли.

— Я не видел цифры, — Курт понизил голос. — Я вообще не читал строку в этот раз. Я просто… смотрел. И видел, как вокруг этого седого воздух идет плотной рябью, как над раскаленными углями. Я чувствовал, сколько в нем силы, без всякой Системы.

Костя вспомнил, как Курт оценивал чужих. По-своему.

— Значит, ты не Провидец.

— Я маг, — сказал Курт, глядя на свои руки так, словно видел их впервые. — Настоящий. С маной, которую я ни хрена не умею контролировать, потому что привык опираться на интерфейс.

— Поэтому ты отдал свиток.

— Там нет кнопки «изучить». Там схемы плетений. Чтобы кинуть этот шар, мне нужно ломать голову и учиться управлять силой напрямую. Информация от Вехи нам сейчас нужнее, чем маг с раздутым самомнением, который подорвет своих же.

Курт отвернулся и снова тяжело зашагал по гати. Костя постоял секунду, глядя ему в спину. Система не просто давала сбои. Она играла краплеными картами, и верить ей было нельзя.

Он сбавил шаг, пропуская Курта вперед.

Бьорн шел последним. Нора шла рядом с Костей и молчала так, как молчит человек, которому надо сказать.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Двести сорок искр, — сказала Нора. — Или триста двадцать проводнику. И у нас шесть.

— Знаю.

— И четвертый этаж это четыреста гоблинов и двадцатый уровень в главной штольне.

— Знаю.

— И нам туда с десятого. — Нора шла и смотрела под ноги. — Хмара говорила, лучше с четырнадцатого. Теперь я понимаю, чего она.

Костя шел и думал не про это.

Он думал про трех человек с бумагами от Ордена. Лекарь без уровня. Баба лет сорока с топором. Мальчишка младше Дэна.

Никакие. Все трое никакие, и всех трех пустили вниз, а двенадцатый уровень с металлическим щитом не пустили дважды.

Их называют особыми.

Костя шел по гати в темнеющих джунглях, в доспехе, который выдали ему на восьмом уровне и который не выдают на восьмом уровне, с мечом, который бьет вдвое за чужую кровь, и в углу его зрения висел ноль.

А в десяти шагах впереди шел шестнадцатилетний пацан, у которого сегодня утром было одиннадцать.

— Нора, — сказал Костя.

— Что.

— Если бы тебе дали бумагу и пустили вниз, ты бы пошла?

Нора подумала.

— Нет, — сказала она. — Внизу мертвый лес и камень. Там нечего искать. Там даже лавок нет.

— А зачем тогда кому-то давать проход вниз? — сказал Костя. — Тридцать человек в городе сидят и решают, кого пустить туда, где нечего искать. И почти никого не пускают. И берут за это не деньгами.

Нора остановилась.

Она стояла на гати, и Костя видел, что она сложила то же самое.

— Костя, — сказала она. — А вниз ведь никто и не хочет.

— Никто.

— Тогда зачем сторожить дорогу, по которой никто не ходит?

Костя пошел дальше, потому что стоять он разучился.

— Вот и я думаю, — сказал он.

В сухую падь пришли утром, и Костя понял, что раньше они тут ничего не видели.

Первый раз они пришли сюда за вешателями, и все смотрели вверх, потому что вешатели висят на стволах. Сейчас Костя посмотрел вниз.

Земля под ногами была не земля.

Он присел и разгреб ладонью. Под тонким слоем черной пыли были кости. Не целые скелеты, а крошево: обломки, куски черепов, зубы, ребра, чьи-то мелкие позвонки размером с горошину. Слой шел вниз и не кончался, Костя копнул на локоть и не достал грунта.

— Мамка правду сказала, — сказал он. — Тут на два локтя.

— На три, — сказала Нора. Она стояла в стороне и трогала землю носком. — Слушай, как звучит.

Она наступила сильнее, и под ее сапогом хрустнуло и загудело. Пустотой.

— Тут снизу пусто, — сказала она. — Тут все ходы под нами.

Бьорн крякнул и уселся на корень.

— Значит, он нас уже слышит.

— Мамка сказала, он глухой, — сказал Дэн.

— Он глухой на голос, — сказал Костя. — А на стук не глухой. Мы тут топчемся третью минуту, так что если он близко, он уже идет.

План собрали быстро, потому что план был короткий и поганый.

— Стучит Бьорн, — сказал Костя. — Ты самый тяжелый, у тебя выйдет громче, и ты один сможешь бить обухом так, чтоб земля отдавала. Десять раз, с промежутком. Потом сходишь с места и не медлишь.

— А ты?

— Я в трех метрах от тебя, за спиной. Как только он покажется, я приму.

— Ты его не примешь, — сказала Нора. — Он одиннадцатого.

— Мы не знаем, какого он.

— Слепень сказал восьмой, — сказал Дэн.

— Слепень сказал, что его никто целиком не видел, — сказал Костя. — Значит, никто и уровень не читал.

Он оглядел падь. Мертвые седые стволы стояли редко, между ними лежало открытое место шагов на сорок, и на этом месте под черной пылью были кости.

— Нора, лезь на тот ствол. Оттуда бей, когда покажется.

— Я по нему стрелой ничего не сделаю, если у него панцирь.

— Тогда бей в то, что не панцирь. — Костя повернулся к Курту. — Ты стоишь у дальнего ствола. Далеко, слышишь? Ты сегодня далеко.

Курт стоял, опираясь на палку. Ногу он подтягивал уже лучше, но подтягивал.

— Я тебя понял, — сказал он.

— Не понял ты. Слушай прямо: он приходит снизу. Если земля под тобой шевельнется, ты не разбираешься, что это. Ты орешь и уходишь в сторону, куда попало.

— Куда попало, — повторил Курт.

— Куда попало, — сказал Костя. — Ты у нас единственный, кто не убежит. Значит, ты не должен оказаться там, откуда надо убегать.

Курт кивнул и пошел к дальнему стволу, и Костя смотрел, как он идет, и как ставит правую ногу плоско, и как палка проваливается в костяную крошку по кисть.

Дэн подошел сбоку.

— А я?

— А ты со мной. — Костя поглядел на него. — И слушай меня, пацан. Ты сегодня не лезешь первым. Ты бьешь, когда я скажу, и туда, куда я скажу.

— Понял.

— Не понял. Скажи как понял.

— Не лезть первым, — сказал Дэн. — Бить, когда скажешь.

Бьорн начал стучать.

Он перевернул тесак и бил обухом, коротко, с силой, и каждый удар уходил в костяное крошево и отдавался под ногами глухим и долгим, будто под падью стояла бочка.

Раз.

Костя стоял в трех шагах позади с мечом в руках и слушал не удары. Он слушал то, что между ними.

Два.

Три.

На четвертом ударе птицы над падью замолчали.

Костя это отметил и не сказал. На девятом ударе он почувствовал, как под левым сапогом чуть просело.

— Стой, — сказал он.

Бьорн замер с поднятым тесаком.

Секунду было тихо.

А потом костяное крошево в двадцати шагах от них вспучилось и поехало вниз, как песок в воронке.

Оно вышло не оттуда.

Костя смотрел на воронку, и Бьорн смотрел на воронку, и потому оба пропустили то, что случилось за их спинами. Земля позади Бьорна поднялась горбом, черная пыль слетела с нее пластом, и оттуда, снизу, ударило.

Костя увидел движение краем глаза и не успел ни подумать, ни крикнуть.

Он успел толкнуть.

Он влетел Бьорну в бок всем весом, всем доспехом, и здоровяк сдвинулся на полшага, и в это место, где Бьорн стоял, вышло из земли то, что его ждало.

Сначала показались лопаты.

Две передние конечности, короткие, тяжелые, плоские на концах, серые от налипшего костяного праха. Они разошлись, разгребая, и между ними поднялась голова.

Головы у него не было. Была передняя часть тела, гладкая, тупая, без глаз, без ноздрей, без ничего, что смотрит. И в этой гладкой передней части был круглый рот, и в роте не было зубов.

В роте стояли пластины.

Три костяных диска, вставленных друг за другом, и они крутились. Медленно, вразнобой, один вправо, другой влево, и края у них были неровные и стертые, как у жерновов, которые молотили годами.

Из рота на кости сыпалась мука. Белая, мелкая, костяная мука.

(Костоглот. Уровень 11.)

— Одиннадцатый! — заорала Нора со ствола.

Он был длинный.

Костя понял это, когда тварь пошла вперед, потому что она шла и шла, и все выходила из земли, и конца ей не было. Кольцами. Тело шло сегментами, каждый шириной с бочку, и на каждом сегменте по кругу торчали короткие лопаты, и он двигался ими всеми, как двигается многоножка.

И весь он был обложен костями.

Не своими. Чужими. В серую шкуру между кольцами вросли обломки: чьи-то ребра, лопатки, куски черепов, и они вросли так плотно и так давно, что стали броней, наросшей поверх шкуры, слой на слое.

Он носил на себе тех, кого съел.

— Бьорн, влево! — крикнул Костя. — Уводи его от Курта!

Тварь дошла до места, где стоял Бьорн, и ткнулась в землю, и жернова провернулись в пустоте, и наружу выбило облако костяной пыли.

Он не видел. Он ткнулся туда, где Бьорн стоял три секунды назад, потому что запомнил стук.

Бьорн ударил его тесаком по кольцу.

Тесак вошел в костяную броню и застрял.

Дальше пошло плохо, и пошло плохо сразу.

Костоглот не разворачивался. Он не искал. Он ушел вниз, весь, за две секунды, втянулся в собственную нору, и костяное крошево сомкнулось за ним, и на месте, где он только что стоял, осталась воронка.

И стало тихо.

Костя стоял с мечом в руках посреди сорока шагов открытого места и слышал только, как у него самого стучит в горле.

— Где он? — сказал Дэн.

— Молчи.

— Костя, где он?!

— МОЛЧИ.

Костя стоял и слушал ногами.

Он никогда раньше так не слушал. Он слушал через сапоги, через костяное крошево, и он поймал это через несколько секунд: слабое, дальнее, идущее слева, шорох и подрагивание, как когда под полом идет крыса, только в сто раз тяжелее.

— Слева, — сказал он. — Он слева и он идет по кругу.

— Он нас обходит, — сказала Нора со ствола.

— Он не обходит. Он ищет, откуда стучали.

И вот тут Костя понял, что они сделали неправильно.

Стучал Бьорн, и Бьорн отошел на десять шагов. А тварь запомнила место стука и теперь шарила вокруг этого места, и это место было в середине открытой пади, и они все стояли на этой пади, в двадцати шагах друг от друга, на костяной крыше над его ходами.

— Всем к стволам! — заорал Костя. — Все с открытого места, живо! К деревьям, к корням!

Они не успели дойти.

Земля пошла под Норой, и Костя видел это от начала до конца.

Она сидела на низком суку старого ствола, метрах в трех от земли, и это ее спасло. Костоглот вышел не под ней. Он вышел рядом со стволом, вертикально, поднявшись из крошева на четыре сегмента, и пошел выше, и Нора оказалась с его передней частью на одной высоте.

Она сделала единственное, что могла. Она выстрелила в упор.

Стрела ушла в гладкую переднюю часть, туда, где не было костяной брони, и вошла на две трети.

Костоглот не заметил.

Он мотнул передней частью, и его лопаты прошли по суку, где она сидела, и Нора успела скатиться назад и вниз, к самому стволу, а вот лук не успел.

Костя услышал, как он хрустнул.

Это был короткий, сухой, некрасивый звук, и он был громче, чем должен быть, потому что в этот момент никто не орал.

Нора поднялась из костяной крошки и стояла, держа в руке половину.

Тис лопнул поперек, в двух ладонях от захвата, и вторая половина висела на тетиве. Она подняла обе половины к лицу и посмотрела на них, и на секунду, на одну секунду, у нее было такое лицо, какого Костя у нее никогда не видел.

Потом она бросила обломки и вытащила нож.

— Костоглот! — заорала она. — Он у ствола, он вылез, бейте его!

Бьорн обернулся.

Он обернулся быстро, быстрее, чем раньше, и Костя увидел клык на его шее последний раз перед тем, как тот пропал в шкуре. Медведь пошел через падь, проваливаясь в крошево по колено, и врубился в тварь сбоку.

Он взял его за третье кольцо и попробовал вырвать из земли.

Костоглот не вырвался. Он был тяжелый, он держался лопатами в своей норе, и медведь тащил его и не мог вытащить, и тогда тварь сложилась и ударила его передней частью в бок.

Жернова прошли по бурой шкуре, и Костя услышал, как хрустнуло.

Медведь заревел и разжал лапы.

— Курт! — заорал Костя. — Огонь, в переднюю часть, там нет брони!

Курт стоял у дальнего ствола и уже поднимал руку.

(«Огненная игла». Расход: высокий.)

Рыжая узкая плеть прошла по воздуху и впилась в гладкую серую переднюю часть, туда, где сидела стрела Норы. Шкура зашипела и лопнула.

Костоглот дернулся.

— Еще! — крикнул Костя. — Он это чует!

(«Огненная игла». Расход: высокий.)

Вторая плеть вошла рядом с первой, и тварь пошла назад, вниз, втягиваясь.

— Уходит! — крикнул Дэн.

— Не уходит, — сказал Костя. — Он идет к тому, кто его жжет.

Костя рванул через падь к дальнему стволу, к Курту, и он бежал по костяному крошеву, проваливаясь на каждом шаге, и понимал, что не успеет.

Он успел.

Земля под Куртом пошла, и Курт заорал и повалился в сторону, куда попало, как ему велели, и Костя добежал и вздернул его за шиворот, и они оба отскочили за корень, и в это место вышли жернова.

— Ходи! — крикнул Костя ему в лицо. — Не стой на месте, ходи все время! Он идет туда, где ты стоял!

— Я хромой!

— Ходи хромой!

Тварь снова ушла вниз.

И пошла обратно, в середину пади, туда, где стучали.

— Он глупый, — сказал Дэн.

Костя обернулся.

Пацан стоял за корнем, шагах в десяти, и держал кривой нож, и лицо у него было бледное и жадное.

— Что?

— Он глупый, Костя! — Дэн говорил быстро. — Он идет туда, где шумят! Он не видит и не слышит нас, он идет на стук! Мы можем его водить!

Костя посмотрел на воронку в середине пади.

— Как водить?

— Стучать в одном месте, а стоять в другом! Он придет туда, где стук!

Бьорн стал человеком и сел в костяное крошево, зажимая бок, и сказал сквозь зубы:

— Пацан прав.

Собрали за минуту.

Костя выломал из мертвого ствола сук, толстый, в руку, и вбил его в костяное крошево посреди открытого места. Дэн привязал к суку веревку, ту, что купили за три искры, и отбежал с концом за корень.

— Дергай, — сказал Костя.

Дэн дернул. Сук качнулся и стукнул о костяную землю.

Раз. Два. Три.

Земля посреди пади поднялась горбом, и Костоглот вышел на стук, вертикально, весь, на шесть сегментов вверх, и завис над воткнутым суком, и жернова его провернулись впустую, дробя воздух.

Он вытянулся из своей норы и стоял, как червяк на крючке.

— Нора! — заорал Костя.

Нора уже бежала.

Она бежала не со стрелами, потому что стрелять было нечем. Она бежала с ножом, и она добежала до вытянутой серой части и всадила нож туда, где уже сидели две прожженные Куртом дыры, и провернула.

Медведь ударил снизу.

Он врубился в вытянутую тварь у самой земли и оторвал ее от норы, и Костоглот, оторванный от опоры, повалился на бок и лег на костяное крошево всеми своими кольцами.

И вот тут пошло по-настоящему.

Он бил лопатами.

Их было на нем полторы сотни, и он замолотил ими всеми, лежа, и Костя, подскочивший к передней части, получил такой удар в бедро, что его снесло.

(Броня 5 приняла удар. Урон снижен.)

Доспех келейника выдержал, но Костя проехал по костяному крошеву три шага и содрал лицо.

Он встал и снова пошел на переднюю часть, потому что понял простую вещь: пока тварь лежит, она уязвима, и второй раз ее из норы никто не вытащит.

— В голову! — заорал он. — Все в переднюю часть, пока лежит!

Бьорн навалился на кольца всей тушей, придавливая.

Дэн скользнул сбоку, под лопатами, низко, как он умел теперь в мягких сапогах, и ударил кривым ножом в то же место.

(«Кривой нож ловчего»: рана закрывается плохо.) («Кровопуск» применен. Наложение. Цель истекает.)

Из передней части хлынуло. Не кровью. Чем-то серым и густым, с костяной мукой, и это залило Дэну руки по локоть.

— Оно течет! — заорал пацан. — Костя, оно течет, я его достал!

И вот тут он это и крикнул.

— Костя! — заорал Дэн. — КОСТЯ, ОНА РАСТЕТ!

Костя рубил переднюю часть и не сразу понял.

— Что?!

— Цифра! — Дэн стоял по колено в костяном крошеве, весь в сером, с ножом в руке, и орал через тварь. — Цифра растет, прямо сейчас, я вижу! Одиннадцать было! Сейчас двенадцать! Тринадцать!

— Работай!

— Костя, она растет, когда я его режу! Мне хорошо, понимаешь?! Мне сейчас хорошо!

Он это заорал через всю падь, и в его голосе был ужас, и в его голосе был восторг, и оба разом, и Костя, рубя серое мясо, услышал именно это сочетание и запомнил его до конца.

— Дэн! — крикнула Нора. — Заткнись и режь!

— Я режу!

(«Кровопуск» применен.)

Костоглот умирал долго.

Он умирал минут пять, и все пять минут он бил лопатами, и они достали каждого.

Косте разодрало бедро поверх доспеха и содрало половину лица о костяное крошево. Бьорну прошло по боку жерновами, и там осталось мясо в лохмотьях. Норе перебило левую руку выше локтя, одним ударом лопаты, и она после этого работала ножом правой, стоя на коленях. Дэн получил лопатой в грудь и отлетел на шесть шагов, и потом вернулся и снова резал.

Курт жег, пока стоял, и в конце он уже не стоял. Он сидел у корня, из носа у него текло, и он поднимал руку и выпускал огонь, и потом опускал руку и сидел, и потом опять поднимал.

(Курт: резерв исчерпан. Дальнейшее применение угрожает жизни.)

— Хватит! — крикнул ему Костя. — Все, хватит, сиди!

— Я еще одну могу.

— Сиди!

Курт опустил руку.

Жернова остановились на середине оборота.

Тварь перестала бить лопатами не разом. Волной: сначала передние кольца, потом дальше, потом последние. И когда затихли последние, Костя услышал, что вокруг тишина.

Он стоял на коленях у передней части и держался за меч, воткнутый в серое.

(Убит: Костоглот, ур. 11. Добивающий удар: Костя.) (Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +75%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Дэн: опыт +85%. Уровень повышен: 7 → 8.) (Бьорн: опыт +75%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Нора: опыт +70%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Курт: опыт +95%. Уровень повышен: 5 → 6.) (Открыты Сундуки: Костя, Дэн, Бьорн, Нора, Курт.) (Задание выполнено: Уничтожить Костоглота.)

— Пять сундуков, — сказал Дэн. Он сидел там, куда его отбросило, и держался за грудь. — Костя. Пять сундуков.

— Не открываем, — сказал Костя.

— Костя!

— В деревне. Не тут.

Эликсиры они выпили все три, и это заняло минуту.

Первый Костя отдал Бьорну, потому что бок у него был раскрыт и потому что было правило. Второй он отдал Норе, потому что рука у нее висела и потому что без руки она была мертвая. Третий он подержал в кулаке две секунды и отдал Дэну, потому что у пацана из угла рта шла кровь, а это значит внутри.

Себе не осталось.

(Использован: Эликсир малого исцеления. Бьорн.) (Использован: Эликсир малого исцеления. Нора.) (Использован: Эликсир малого исцеления. Дэн.)

Нора пошевелила левой рукой и зашипела.

— Не срослась, — сказала она. — Только держится.

— Хмара досмотрит.

Костя сидел на костяном крошеве, и у него было разодрано бедро и снята кожа с половины лица, и он этого почти не чувствовал, потому что был занят.

Он смотрел на две половинки тисового лука, которые лежали в двадцати шагах, там, где Нора их бросила.

С твари сняли, и снимали долго.

Костяная броня отходила пластами, если поддеть. Под ней была шкура, серая и толстая, а между шкурой и броней набилось за годы то, что Костя предпочел бы не разглядывать.

(Костяные жернова. Трофей. Материал. Три диска, стертые от многолетней работы. Цена продажи: 45 искр.)

(Костяной пояс. Необычный. Полоса шкуры Костоглота с вросшими обломками. Броня: 2. Прочность 7/10. Особое: не мешает наклоняться, копать и лезть в узкое.)

Костя прочел второе и не сразу понял, почему у него внутри отозвалось.

Он взял пояс и надел его поверх доспеха, и он сел хорошо, и Костя подвигался и убедился, что тот и правда не мешает наклоняться.

— Возьмешь? — сказал Бьорн.

— Возьму.

Он не знал тогда, зачем ему через сорок минут понадобится вещь, которая не мешает копать.

Они собирались уходить, когда Курт сказал:

— Ребята.

Он сказал это негромко и не своим голосом.

Костя обернулся.

Курт сидел у дальнего корня, там, где просидел весь бой. Костя сначала не понял, что не так. Потом понял.

Курт сидел ниже, чем сидел.

Он не двигался, он сидел точно так же, привалившись к корню, вытянув правую ногу, а костяное крошево вокруг него было теперь ему по бедра, и оно шло вниз, медленно, беззвучно, воронкой.

— Курт, — сказал Костя.

— Оно проваливается, — сказал Курт.

Он сказал это удивленно.

— ВСТАВАЙ!

Костя рванул к нему через падь.

Сорок шагов. По костяному крошеву, проваливаясь по колено на каждом.

Курт попробовал встать. Он оперся на палку, и палка ушла в крошево целиком, и он завалился, и в этот момент воронка под ним просела разом на локоть.

— Костя, — сказал Курт.

Он не кричал. Он повернул голову и смотрел, как Костя бежит, и лицо у него было такое, будто он что-то подсчитывает и уже знает ответ.

Тридцать шагов.

— Курт, руку! Тяни руку!

Курт вытянул руку.

Двадцать шагов.

И из костяного крошева, из-под Курта, вышли лопаты.

Он был меньше первого.

Костя увидел это в единственную секунду, которая у него была, и потом много раз к этой секунде возвращался: серые лопаты, поднявшиеся по бокам от Курта, были меньше, и гладкая передняя часть, вышедшая из крошева у него за спиной, была меньше, и жернова в ней стояли всего в два диска, а не в три.

(Костоглот. Уровень 9.)

Второй. Меньше. Молодой.

Он пришел на кровь и на шум, и он вышел под тем, кто не двигался.

— НЕТ! — заорал Костя.

Костоглот не стал жрать.

Он взял Курта поперек, обхватив лопатами с двух сторон, как берут вязанку, и ушел вниз.

Он ушел вниз за одну секунду. Костя видел, как Курта сложило и втянуло в костяное крошево, и как мелькнула прожженная мантия, и как его рука, вытянутая, ушла последней, и пальцы на ней были растопырены.

Крошево сомкнулось.

Костя добежал через две секунды и упал на это место на колени.

Он копал.

Он копал руками, обеими, отшвыривая костяную крошку между колен, и крошка ползла обратно, потому что она была сыпучая и потому что снизу были пустоты. Он выкопал на локоть, и стенки поехали, и ямы не стало.

Он копал снова.

— Курт! — орал он в землю. — Курт!

Прибежал Бьорн и стал копать рядом руками, и он выгребал больше, потому что у него были лапы, и все равно крошево ползло обратно.

Прибежал Дэн и стал копать своим ножом.

Нора стояла над ними с перебитой рукой и молчала.

Костя копал двадцать минут.

Он вырыл яму по грудь, и стенки ее осыпались трижды, и на дне не было ничего, кроме той же костяной крошки, и никаких ходов, потому что твари смыкают за собой.

На двадцать первой минуте Нора сказала:

— Костя.

— Он тут, под нами. Он тут в двух метрах.

— Костя.

— Он живой, я не слышал, чтоб хрустнуло! — Костя выгребал крошево и не смотрел вверх. — Он его не жрал, Нора, он его унес целиком! Он не жрал!

— Костя, ты копаешь в яме, которая осыпается, — сказала Нора. — И под тобой ходы. И там второй, и он живой, и он слышит стук.

Костя перестал копать.

Он сидел в яме по грудь, весь в костяной муке, с разодранным лицом, и понимал, что она права и что это самое поганое из всего, что случилось за десять дней.

Он вылез.

Обратно шли молча, и это была самая длинная дорога.

Костя несколько раз оборачивался. Падь оставалась позади, седая, тихая, с раскинутой на костяном крошеве тушей первого Костоглота и с ямой, которую он вырыл руками.

Он думал не о том, о чем надо было думать.

Он думал, что велел Курту стоять далеко. Он думал, что велел ему ходить и не стоять на месте. Потом бой кончился, и все сели, и Курт сел, потому что он хромой и потому что выложился весь. И никто ему не сказал, что теперь тоже нельзя сидеть.

Он думал, что за десять дней он потерял трех человек, и все три раза потому, что смотрел не туда.

Гас, пока он возился с двумя незнакомыми.

Ян, пока он дрался с лысым.

Курт, пока он снимал костяную броню с мертвой твари.

Всегда одно и то же, подумал Костя. Всегда, всегда, всегда одно и то же.

— Он живой, — сказал он вслух.

— Костя, — сказала Нора.

— Он живой. Тварь его не жрала. Она его унесла.

— Куда унесла?

— Не знаю.

— Костя, — сказала Нора, и голос у нее сел. — Они жрут кости. Вот в чем дело. Оно не жрет мясо, оно жрет кости. Ты понимаешь, что это значит?

Костя понимал.

Слепень сказал это в первый же день, когда всучивал ему лист. От того, кого он взял, остается мясо без костей. Такой мешок.

— Оно унесло его к себе, — сказала Нора. — Не чтоб съесть сейчас. Чтоб потом.

Дэн шел позади и плакал беззвучно, и никто ему ничего не говорил, потому что говорить было нечего.

В деревне их встретил Пим.

Он вышел с фонарем, хотя было светло, оглядел их и открыл рот, и не сказал того, что собирался.

— Ребятки, — сказал он. — Вас четверо.

— Четверо, — сказал Костя.

Пим постоял.

— Хромой?

— Хромой.

— Ай, — сказал Пим. — Ай, ай, ай.

Он посторонился, пропуская их, и в этот раз не заговорил ни про плату, ни про учет.

Хмара смотрела Нору час.

Она вправила ей руку и стянула лубком, и сказала, что кость треснула по всей длине и что стрелять она не будет три недели. А может, и месяц. Нора сидела и слушала это, глядя в стену.

Потом Хмара занялась Костей, зашила ему бедро и намазала лицо чем-то бурым, и сказала, что шрам будет.

— Сколько с нас? — спросил Костя.

— Ничего, — сказала Хмара.

— Хмара.

— Я сказала ничего. — Она вытерла руки. — У вас четверо вернулось. Я тут четыре года, милый, и я знаю, каково это. Идите.

Задание закрывал Слепень.

Он выслушал Костю, не перебивая, левой рукой записал что-то в свою книгу, и потом сказал:

— Значит, их было два.

— Два.

— Вот сволочь, — сказал Слепень. — Я про второго не знал. Я бы предупредил, я не сволочь.

— Я знаю.

Слепень посидел.

— Награда сто двадцать искр либо предмет на выбор из трех, — сказал он. — Предметы поганые, я тебе сразу скажу. Там сапоги, шлем и склянка. Тебе искры нужны.

— Искры.

(Задание закрыто: Уничтожить Костоглота.) (Получено: 120 искр.)

Костя вышел с этими искрами и стоял на настиле, и в руке у него была цифра, которая была ценой одного человека.

Продали жернова, и стало сто шестьдесят пять.

Плюс шесть, что были. Сто семьдесят одна.

Костя нашел Нору у лавки. Она стояла перед ней и смотрела в свою полку, и левая рука у нее была в лубке, прижата к телу.

— Смотри, — сказала она, не оборачиваясь.

Костя посмотрел в ее панель.

(Тисовый лук охотника. Обычный. Урон: 5. Прочность 8/10. Цена: 30 искр.)

(Лук долгого шага. Редкий. Тис, двойной изгиб, тетива из жилы неизвестного зверя. Дальность выше обычного вдвое. Особое: раз в бой выстрел, который не отклоняют ни ветер, ни листва, ни ветки. Требуется уровень: 7. Цена: 90 искр.)

(Костяной лук Скорбящей. Очень редкий. Плечи из ребра неизвестного зверя, тетива из жилы. Урон: 9. Особое: стрела, выпущенная в того, кто убил кого-то из вашего отряда, летит вдвое дальше и бьет вдвое. Требуется уровень: 12. Цена: 260 искр.)

Костя дочитал третий и почувствовал холод.

— Двенадцатый уровень, — сказал он. — И двести шестьдесят.

— И оно про отряд, — сказала Нора. — Прочти особое еще раз. Оно бьет вдвое по тому, кто убил кого-то из наших.

Она сказала это без выражения.

— Оно только что появилось в списке, — сказала она. — Костя. Его там не было утром. Я утром смотрела, там были первые два.

Они стояли и смотрели на третью строку.

— Оно появилось, потому что у нас пропал человек, — сказала Нора.

— Мы не знаем.

— Мы знаем. — Она наконец обернулась к нему, и Костя увидел, что у нее сухие глаза и что это хуже, чем если бы она плакала. — Оно нам предложило оружие, которое бьет за убитых своих, в тот день, когда мы потеряли своего. И оно стоит двести шестьдесят, а у нас сто семьдесят одна. И для него нужен двенадцатый.

Она отвернулась.

— Я возьму долгий шаг, — сказала она. — За девяносто.

— Нора.

— Я возьму долгий шаг, потому что мне надо стрелять через две недели, а не через два месяца. — Она ткнула в панель. — И потому что тот, третий, я не куплю никогда. Я его посмотрела и все.

(Приобретено: Лук долгого шага. Остаток: 81 искра.)

Она взяла его в правую руку, потому что левая была в лубке, и подержала.

— Он тяжелее, — сказала она.

— Хороший?

— Он лучше всего, что у меня было. — Нора смотрела на лук. — Я его хотела с первого дня, как сюда пришла. Я на него смотрела и не могла, и вот он у меня.

Она замолчала.

— Знаешь, что мне сейчас надо сказать? — сказала она. — Мне надо сказать спасибо. Отряду. За то, что купили. А я не могу, Костя, потому что я стою и думаю, что мы его купили за Курта.

Сундуки открыли вечером, у очага, потому что Гуга стоял там и потому что это было единственное место в деревне, где было тепло.

Открыли четыре.

Пятый висел непонятно.

(Сундук: Курт. Ожидает владельца.)

Костя прочел эту строку три раза.

— Ожидает владельца, — сказал он.

— И что это значит? — сказал Дэн.

— Это значит, что он жив, — сказал Костя.

Он сказал это, и Нора подняла на него глаза, и Бьорн перестал жевать.

— Костя.

— Он ожидает владельца, — сказал Костя. — Не «утрачен». Не «недоступен». Ожидает. Ему есть кого ожидать.

Он оглядел их.

— Он живой, — сказал Костя. — Я не знаю, где он и что с ним, и я не знаю, надолго ли. Но сундук ждет, а сундуки мертвых не ждут.

Дэн заплакал, и на этот раз в голос.

Свои Костя открыл последним и почти не смотрел, что там.

Ему упало двадцать шесть искр и склянка с чем-то, чего он не понял. Бьорну упали искры и обломок, который лавка брала за девять. Норе упал моток тетивы, и она сказала «пригодится» и убрала.

А Дэну упало плохое.

Свет из сундука пошел красный, и Костя увидел это и успел встать.

(Сундук вскрыт. Дэн.) (Порча: Легкий сон. Трое суток. Вы не можете спать дольше часа подряд. Каждый час пробуждение.)

Дэн посмотрел на строку и засмеялся.

Он засмеялся некрасиво, высоко, и Костя шагнул к нему и взял за плечи.

— Тихо. Тихо, пацан.

— Костя, я не буду спать три дня! — Дэн смеялся и не мог перестать. — Три дня не буду! А у меня в углу цифра, которая сегодня стала четырнадцать, потому что мне было хорошо, когда я резал! Я буду просыпаться каждый час и смотреть на нее!

— Тихо.

— Она четырнадцать, Костя! Утром было одиннадцать!

Костя держал его за плечи и не отпускал, пока тот не перестал.

Ночью Костя вышел на настил и сел там, где сидел всегда.

Нора не пришла, потому что спала после Хмариного зелья. Бьорн спал у стены. Дэн лежал и не спал и будет не спать три дня.

Костя сидел один, и у него болело бедро, и жгло лицо, и он думал про то, что сундук Курта ждет владельца.

Он скосил глаза в угол.

(Готовность: 0%)

Ноль.

Он сегодня потерял третьего человека и вытащил четверых, и вырыл яму руками, и отдал все три эликсира и себе не оставил, и цифра стояла на нуле, потому что ей до него больше не было дела.

Костя посмотрел на этот ноль долго.

— Ну и пошла ты, — сказал он вслух.

А в это время под сухой падью, в семнадцати метрах ниже костяного крошева, в темноте, которой не бывает наверху, Курт открыл глаза.

Он не понял сразу, где он.

Он лежал на боку, на чем-то сыпучем и мелком, и в первую секунду решил, что это песок, а потом пощупал и понял, что это костяная мука. Ее было по локоть. Он лежал в ней, как в сугробе.

Дышать было можно, и это его удивило.

Он попробовал сесть, и с третьей попытки сел, и ощупал себя весь, по порядку, как ощупывают после падения с высоты. Правая нога была на месте и работала так же плохо, как утром. Ребра были целые, кроме двух, которые отзывались. Мантия была на нем. Палки не было.

Он посидел в темноте и попробовал думать.

Мысль пришла первой такая: он не мертв, и это неправильно, потому что по всякому разумному расчету он должен был быть мертв.

Мысль вторая была хуже: значит, его тут для чего-то оставили.

Курт поднял руку и вызвал огонь, самый малый, какой мог, потому что резерв у него был пустой и потому что светить было надо.

На конце пальца встал рыжий язычок в ноготь длиной.

В этом свете Курт увидел, что сидит в норе шириной в три человека, что нора идет в две стороны, и что стены ее сплошь из костей, спрессованных и старых.

И что в двадцати шагах от него, там, где нора уходила во тьму, лежат кости, которые лежат неправильно.

Они лежали кучей, аккуратной, сложенной, будто кто-то их складывал.

И их было очень много.

Курт держал огонек на пальце и сидел, и в этот момент из тьмы, из глубины норы, донесся звук.

Он был мокрый и мерный, и Курт узнал его сразу, потому что слышал его несколько часов назад наверху.

Так звучат жернова, когда они проворачиваются впустую.

(Внимание. Вы находитесь вне известных этажей.) (Готовность: 1%)

Курт посмотрел на последнюю строку.

Он смотрел на нее долго, и огонек у него на пальце дрожал.

— Ах ты дрянь, — сказал он в темноту. — Ты и меня начала готовить что ли...

Утром никто не сел на его место.

Они спали в том же доме, где спали до похода, и Курт раньше лежал у стены справа от входа, потому что оттуда было легче вставать с больной ногой. В набитом травой мешке осталась вмятина. Рядом валялся обрывок мешковины, на котором он что-то писал углем и не дописал.

Бьорн проснулся, сел, посмотрел туда и отвернулся к стене.

Дэн не спал вообще.

(Порча «Легкий сон». Осталось: два дня, девятнадцать часов.)

— Ты хоть час поспал? — спросил Костя.

— Четыре раза по часу. — Дэн лежал и смотрел в потолок из листа. — Каждый раз просыпаюсь, и первое, что я вижу, это она.

— Сколько?

— Четырнадцать. Стоит с вечера, не растет.

— Хорошо.

— Ага, — сказал Дэн. — Хорошо. Она стоит, потому что мне плохо. Значит, чтоб она стояла, мне надо, чтоб мне было плохо всегда.

Костя не нашел, что на это сказать, и потому не сказал ничего.

Нора вышла к очагу первой.

Она стояла с новым луком в правой руке, держала его за середину, как держат палку, и левая у нее была в лубке и прижата к телу.

— Я его не натяну, — сказала она, не оборачиваясь. — Я пробовала утром. Он туже старого раза в полтора, и одной рукой я его не согну даже наполовину.

Она положила лук на настил и посмотрела на него сверху.

— Лучшая вещь, какая у меня была, — сказала она. — Три недели буду носить за спиной как украшение.

Гуга у котла ничего не сказал. Он налил в чашку и подал ей, и Нора взяла правой.

Смотрели количество искр к полудню, и лучше бы этого не делали.

— Восемьдесят одна в общем, — сказал Костя. — У меня двадцать шесть личных, у Бьорна девять. Зелий нет.

— Совсем нет, — сказал Бьорн.

— Совсем. Мы вчера выпили все три.

— Купить надо шесть, — сказала Нора. — Не три. У нас один целый боец из четырех.

Костя посмотрел на нее.

— Ты чего.

— Я говорю как есть. Ты с зашитым бедром. Бьорн с боком, которому только прихватило края. Дэн не спит и не будет спать три дня. А пацан без сна на третий день начинает ронять нож. И я с этим.

Она приподняла лубок.

— У нас нет дальнего боя, — сказала она. — Ни одного выстрела. Три недели.

— И мага нет, — сказал Бьорн.

Это никто не хотел говорить вслух, и Бьорн сказал.

— И мага нет, — сказал Костя.

Очки они вкладывали после этого, и вышло тяжело.

У всех четверых было по одному, за уровень. И никто не начинал.

— Ну, — сказал наконец Бьорн. — Кто первый.

Все молчали.

Костя понял, в чем дело, и понял по себе. Они ждали, что кто-то разложит. В прошлый раз, в деревне, Курт разобрал каждого по очереди, назвал слабые места, сказал, кому куда, и слушать это было противно, а делать легко. Теперь никто не разбирал.

— Скажу как понимаю, — сказал Костя.

— Ты не он, — сказала Нора.

— Знаю, что не он.

Он открыл свое.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 9.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 5. Интеллект: 4. Воля: 4.)

— Мне в Выносливость, — сказал он. — Меня вчера положили лопатой, и я встал. Это была выносливость, а не броня.

(Костя: Выносливость 5 → 6.)

— Дэн. Тебе в Волю.

— Я думал в Ловкость.

— У тебя в голове завелось то, что растет от хорошего, и ты не спишь три дня, — сказал Костя. — А на четвертом этаже есть ходы, где люди бродят кругами трое суток и потом садятся и не встают. Тебе в Волю.

(Дэн: Воля 3 → 4.)

Бьорн вложил в Волю, не спрашивая.

(Бьорн: Воля 3 → 4.)

— Ты чего? — сказал Костя.

— А то же. Меня в темноте свести с ума проще, чем убить. — Бьорн помолчал. — Он мне это сказал четыре дня назад. Я запомнил.

Нора вложила последней, в Выносливость.

(Нора: Выносливость 6 → 7.)

— Не в Ловкость, — сказал Костя.

— Я три недели не стреляю. Мне сейчас надо просто не сдохнуть, когда до меня дотянутся.

Курт шел вдоль стены и держался за нее рукой.

Он шел уже часа четыре, если верить себе. Мерить время в темноте было нечем, сперва он мерил шагами, потом сбился и стал мерить привалами.

Идти он мог в одну сторону, потому что во вторую доносились жернова. Он выбрал ту, откуда не доносилось.

Правило он себе поставил такое: пальцы левой руки на стене, огонь не зажигать. Огня у него оставалось на два раза, он это знал точно, потому и шел в темноте.

Нога волочилась. Посоха не было. Он приноровился ставить правую плоско и переносить вес рывком, и это было медленно и больно, и к боли он тоже приноровился.

Пока шел, он думал, потому что больше заняться было нечем.

Тварь его не съела. Взяла целиком и понесла, и по дороге не тронула, хотя времени у нее было сколько угодно. И бросила в мягкое. Он мог сломать шею при падении и не сломал, потому что упал в костяную муку.

Курт остановился в темноте.

Все это можно было объяснить случайностью. Он бы объяснил, если бы речь шла о ком-то другом.

Он стоял и думал вторую мысль, и она была хуже первой.

Его положили. Не сожрали, а положили. В мягкое.

Он больше не стал говорить вслух, потому что свой голос в норе звучал плохо.

Стена под пальцами кончилась через час.

Курт пощупал перед собой и понял, что нора расширилась. Он послушал, ничего не услышал и решил зажечь. Один из двух.

(«Огненная игла». Резерв: критически низкий. Применение сокращено.)

Огонек встал на пальце, слабый, в ноготь длиной, и Курт поднял руку над головой.

Он стоял в зале.

Зал был круглый, шагов сорок в поперечнике, и потолок уходил во тьму выше, чем брал огонек. Пол был из костяной муки. А по стенам, по всему кругу, стояли кучи.

Их было двенадцать.

Курт пошел вдоль стены, останавливаясь у каждой, и на восьмой начал понимать, а на двенадцатой понял до конца.

Первая куча была из бедренных костей. Только бедренные, все до единой, толстым концом наружу.

Вторая из ребер.

Третья из лопаток.

Четвертая из челюстей, и челюсти лежали одна в другой, как ложки в ящике.

Пятая из мелких косточек стопы, и их было столько, что куча доходила ему до груди.

Он дошел до двенадцатой и поднял огонек выше.

Двенадцатая была из черепов. Они лежали лицом вниз, слоями, и в верхнем слое был череп со вскрытым сводом, снятым по кругу.

Курт стоял и смотрел на этот череп.

Он не был врачом и не был копателем древностей. Он одиннадцать лет писал бумаги, в которых человек разбирался на части, и каждая часть имела свою строку.

И он смотрел на двенадцать куч и видел то же самое, только сделанное чужими руками и в другом порядке.

— Ты нас разбираешь по видам, — сказал он в темноту.

Огонек погас.

И из тьмы, с той стороны зала, ему ответили.

Это был не голос. Провели чем-то твердым по костяной стене, один раз, коротко.

Так, будто поставили отметку.

Слепня Костя нашел после обеда.

Дом квестов был пустой. Слепень сидел за столом и левой рукой чинил перо ножом.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Ты пришел спрашивать, я по шагам слышу.

— Пришел.

— Про хромого?

— Про него.

Слепень отложил перо.

— Он мертвый, милый.

— Он живой.

— Костоглот берет и уносит, и после этого живых не бывает. Я тут третий год, я знаю, о чем говорю.

— У него сундук ждет владельца, — сказал Костя.

Слепень медленно поднял голову.

— Что?

— Мы вчера открыли четыре сундука за уровень, а его висит. И там написано не «утрачен». Там написано «ожидает владельца».

Слепень посидел, глядя на него. Потом встал, дошел до полки, снял книгу и принес на стол.

Книга была толстая, разбухшая от сырости, страницы в ней шли вложенные, а не подшитые, и все они были исписаны крупным детским почерком левой руки.

— Я тут все пишу, — сказал Слепень. — Каждый лист: кто повесил, когда, за сколько, чем кончилось. Три года пишу.

— Зачем?

— А иначе я никто. Мужик с одной рукой в лесу, где жрут. Я тут держусь тем, что помню то, чего другие не помнят.

Он открыл книгу и стал листать назад.

Он листал минут десять, и Костя сидел и не мешал.

— Так, — сказал Слепень. — Кого забирало под землю. Не только костоглот, там и провалы, и другое, я не всегда знал, кто именно. За три года у меня записано одиннадцать случаев.

— И?

— Из одиннадцати десять кончились никак. Лист вешали, лист висел, через полгода снимали, потому что место надо. Никого не нашли.

Костя ждал.

— А один, — сказал Слепень, — я тебе сейчас найду, потому что помню его и он у меня отдельно отмечен.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

— Вот. Это не я писал, это до меня было, я это переписал из старой книги, которую держал тут один до меня. Восемь лет назад под землю ушел человек.

— И?

— И вернулся, — сказал Слепень.

Костя сидел.

— Через сколько?

— Через двадцать девять дней.

Двадцать девять дней. Костя подумал и понял, что это очень много и очень мало разом.

— Кто?

Слепень посмотрел на него.

— Ты его знаешь. Ты с ним каждый день здороваешься.

Костя понял за секунду.

— Пим.

— Пим, — сказал Слепень. — Восьмой год у ворот. А под землей был восемь лет назад. Ты подумай, что было раньше.

Пим сидел у ворот на своем чурбаке и штопал что-то.

Костя подошел и постоял, и Пим поднял голову и заулыбался, как всегда, радостно.

— Ой, ребятки. Как рука у твоей стрелялки?

— В лубке.

— Хмара хорошая, она соберет. — Пим воткнул иглу в тряпку. — Ты садись, чего стоишь. Тебе после вчерашнего вообще стоять не надо.

Костя сел на землю рядом с чурбаком.

— Пим. Я про тебя знаю.

Улыбка у Пима не изменилась.

Она у него вообще никогда не менялась. Костя за десять дней к ней привык и перестал замечать, а сейчас пригляделся и понял, что улыбка стоит на лице отдельно от глаз, как приклеенная вещь.

— Что знаешь, милый?

— Тебя взяло под землю восемь лет назад. И ты вернулся через двадцать девять дней.

Пим положил тряпку на колени и посидел так с полминуты.

— Слепень, — сказал он.

— Слепень.

— У него книга. Я знаю, что она есть, и знаю, что я там записан. — Пим смотрел в частокол. — Я его восемь лет прошу вырвать страницу.

— Он не вырвал.

— Он не вырывает. Говорит, если тебя вырву, придется вырвать всех, а тогда книга станет врать. Он правильный, я на него не в обиде.

— Расскажи, — сказал Костя.

— А зачем тебе, милый?

— У меня там человек.

— Твой человек мертвый.

— У него сундук ждет владельца.

Пим повернул голову, и вот тут улыбка сошла у него целиком, и Костя увидел, какое у него лицо без нее.

Оно было очень усталое.

— Ждет, — сказал Пим.

— Значит, живой. Значит, ему хуже, чем если бы он умер, и я тебе сейчас объясню, почему, а ты меня выслушаешь до конца и не будешь перебивать, потому что я это восемь лет никому не рассказывал и второй раз не смогу.

— Не буду перебивать.

— Тогда слушай.

— Я туда попал не так, как твой, — сказал Пим. — Меня не тварь взяла. Я сам провалился. Ходил тут по пади, брал вешателей, и подо мной осело, и я поехал вниз вместе с землей и с костями. Упал метров с двадцати и не разбился, потому что упал в муку.

— В костяную.

— В нее. Ее там по колено, а местами по грудь. — Пим смотрел в землю. — Первое, что я подумал: я живой, и это неправильно.

Костя молчал.

— Там норы, — сказал Пим. — Много. Идут во все стороны и соединяются, и они старые. Их не костоглоты рыли, костоглоты в них живут. Рыли до них, и я не знаю кто. Стены из костей, спрессованных, и в них есть места, где кости уложены.

— Как уложены?

— Кучами. Аккуратно, по одной к одной. Я нашел такую на второй день и разбирал ее руками и смотрел. Там были только ребра. Одни ребра, тысячи, и все повернуты в одну сторону.

Он помолчал.

— Кто-то там разбирает, — сказал Пим. — Вынимает из костоглотовой муки то, что целое, и складывает по видам. Ребра к ребрам, черепа к черепам. Я нашел четыре таких места за двадцать девять дней.

— Ты его видел?

— Нет, — сказал Пим. — И слава богу.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше я жил. Двадцать девять дней. Чем я там жил, рассказывать не буду. Тебе это не поможет, мне вспоминать не надо. Скажу так: там есть вода, есть что жевать, и наверх оттуда не выйти, потому что наверх сыпучее.

— А как ты вышел?

— Не наверх, — сказал Пим. — В сторону.

Он поднял руку и показал куда-то себе за спину, за частокол, в сторону кряжа.

— Норы идут в ту сторону, — сказал он. — И они поднимаются. Полого, очень долго. Я шел в одну сторону одиннадцать дней и вышел.

— Куда?

Пим посмотрел на него.

— В рудники, — сказал он.

Костя сидел, и у него в голове все встало на место с таким щелчком, что он его почти услышал.

— Четвертый этаж.

— Четвертый этаж, — кивнул Пим. — Там внизу, под шахтами, есть старые ходы, узкие, куда гоблины не суются. Ты про них слышал, я знаю, ты с той бабой говорил, с лучницей из большого отряда, мне рассказали.

— Темные ходы.

— Так их зовут наверху. А снизу они не темные ходы, милый. Снизу они то же самое, что под нами. Это одна нора. Она идет от нашей пади до рудников, поднимается и в рудниках выходит.

Он взял тряпку и стал вертеть ее в руках.

— Вот почему туда гоблины не лезут, — сказал он. — Они знают, что оно снизу соединяется. Гоблины глупые, но не настолько.

— То есть я могу его найти, — сказал Костя.

— Можешь.

— Как?

— Так, как я вышел, только наоборот. Тебе надо попасть в темные ходы на четвертом этаже и пойти по ним вниз, а не к вратам. В ту сторону, откуда я шел одиннадцать дней. И идти.

— Одиннадцать дней?

— Мне было одиннадцать, потому что я шел вслепую и мне везло. — Пим пожал плечами. — С картой, может, четыре. С проводником, может, три, если найдешь проводника, который туда пойдет. А он не пойдет.

Костя сидел и складывал, и с каждым слагаемым становилось хуже.

Чтобы дойти до Курта, надо было сначала подняться на четвертый этаж. Значит, добрать до десятого уровня. Значит, найти двести сорок искр на карту или триста двадцать на проводника, а у них восемьдесят одна, и зарабатывать это в джунглях без дальнего боя, без мага и с пацаном, который не спит.

А потом спуститься под четвертый этаж и идти по норам от трех дней до одиннадцати, там, где живут пауки от собаки до коровы и то, что складывает ребра кучами.

— Чтобы попасть вниз, надо сначала наверх, — сказал он.

— Тут всегда так, — сказал Пим. — Ты не замечал?

— Теперь второе, — сказал Пим. — И это то, за чем ты пришел, только ты еще не знаешь.

— Говори.

— Я вышел. И вот с чем я вышел.

Он поднял обе руки и повернул их ладонями вверх.

Костя это видел много раз и раньше не спрашивал.

Руки у Пима были стариковские. Кожа висела, костяшки узловатые, на левой два пальца стояли криво и не разгибались. Такие руки бывают у людей в семьдесят, а Пиму было лет сорок с небольшим.

— Мне тридцать девять, — сказал Пим.

Костя посмотрел ему в лицо.

— Тридцать девять, — повторил Пим. — Мне было тридцать один, когда я туда упал. Вышел через двадцать девять дней, и у меня были вот эти руки. За двадцать девять дней.

— Что с тобой там сделали?

— Ничего со мной не делали, — сказал Пим. — Я сам расплатился.

— Я тебе расскажу, как это работает, только я этого точно не знаю. Я это надумал за восемь лет, а надумывать я не мастер.

— Говори как надумал.

— Ты знаешь, что вниз стоит дороже.

— Знаю. Гуга говорил, в десять раз.

— В десять, — кивнул Пим. — А теперь подумай. Я шел вниз одиннадцать дней. Не через врата, а норой. Я вообще ничего не платил. И вышел не там, где вошел. Вышел на этаж выше. То есть я поднялся.

Он смотрел Косте в лицо.

— Мне никто не выставил счета, — сказал он. — Никто не сказал, сколько с меня. И искры у меня остались все, я потом проверял. Все на месте.

— И?

— И взяли не искрами. Взяли годами, милый. С меня взяли тридцать лет рук за одиннадцать дней хода. Я это понял на второй месяц, когда не смог удержать топор.

Он опустил руки на колени.

— Потому я и на воротах. Я больше ничего не могу. Не подниму, не удержу, не ударю. Могу сидеть, смотреть, помнить, кто вошел и кто вышел, и открывать засов, потому что он на противовесе.

Костя сидел на земле у ворот и понимал, что говорить тут нечего.

— Ты поэтому не открываешь ночью, — сказал он.

— Поэтому. Если я открою и что-то войдет, я его не остановлю. Я и не убегу, у меня колени такие же, как руки. Я тебя тогда не пустил и правильно не пустил, и ты меня за это до сих пор держишь в уме с обидой.

— Не держу.

— Держишь. Твоя стрелялка меня спрашивала, восьмой ли я год ночью не открывал, и я ей ответил, и она на меня посмотрела так, что я потом два дня вспоминал. — Пим усмехнулся без веселья. — Ей можно. Она красивая и с луком. А я вот такой.

— И последнее, — сказал Пим. — Про твоего.

— Говори.

— Ты пойдешь его искать.

— Пойду.

— Я это знал с той минуты, как ты сел. — Пим взял свою тряпку. — Тогда слушай, что тебе надо про него понять. Твой человек сейчас там, где был я. Он живой. И с него уже начали брать.

Костя подобрался.

— Что брать?

— То, что у него есть, — сказал Пим. — С меня взяли руки, потому что я мужик и у меня были руки. Он у вас кто?

— Маг.

— Ну вот. Значит, с него возьмут другое.

Курт спал, когда сверху потекло.

Он не знал, что заснул. Он сел передохнуть у стены, привалился, и следующее, что он помнил, был звук: тонкий, сыпучий, шелестящий, идущий сверху и сбоку.

Он открыл глаза в темноте и понял, что сидит по грудь в чем-то новом.

Костяная мука сыпалась сверху. Много. Она шла с потолка норы струями, как песок в часах, и поднималась вокруг него, и он уже не мог свободно вытащить левую руку.

Курт задергался.

Он выдрал руку, потом вторую, и попробовал встать, и правая нога не встала, и он завалился, и мука пошла ему на плечи.

Он понял, что нора обваливается.

(«Огненная игла». Резерв: пусто. Применение невозможно.)

Огня не было. Второго раза не было. Он сидел в темноте по плечи в костяной муке, которая шла сверху, и понимал, что через минуту она дойдет до лица.

И тогда он уперся.

Он не думал в тот момент. Он поднял обе руки над головой, туда, откуда сыпалось, и уперся ладонями в потолок норы, в то место, где он поехал, и надавил вверх, всем, что у него было.

(Вы удерживаете обрушение. Собственными силами.)

Мука сыпаться не перестала. Она пошла тише.

Курт стоял на коленях в костяной муке, упершись руками в потолок, и держал его.

Он был человек с Силой один. Он не поднимал мешок картошки. Он это знал про себя и говорил это вслух при отряде, и в отряде над этим не смеялись, потому что все понимали, что это так и есть.

Он держал потолок норы четыре минуты.

Минут он не мерил. Он мерил вдохами и сбился на семидесятом. Руки у него горели, потом перестали, потом стали чужими. Потолок над ладонями шел и не шел, и он давил, и в какой-то момент понял, что уже не давит. Просто уперся и стоит, потому что убрать руки страшнее.

Сыпаться перестало.

Курт постоял еще немного, потом медленно, по одному пальцу, отнял ладони.

Потолок держался.

Он сел в муку, и его затрясло, и вот тут перед ним в темноте зажглась строка.

(Готовность: 1 % → 9 %)

Курт смотрел на нее.

Он вытер лицо тыльной стороной кисти, и на руке осталась костяная мука.

— Восемь процентов, — сказал он в темноту. — За четыре минуты.

Он посидел, глядя на цифру.

— А если бы я убрал руки? — спросил он. — Она бы стояла на единице?

Ему не ответили.

— Ага, — сказал Курт. — Понял.

Костя вернулся от ворот к своим и рассказал все.

Он рассказал про книгу Слепня и про одиннадцать случаев, и про одного вернувшегося, Пима, норы, которые идут от пади до рудников, про одиннадцать дней хода.

Бьорн выслушал молча.

Нора выслушала молча.

Дэн сказал:

— Значит, надо наверх, чтоб попасть вниз.

— Да.

— И надо двести сорок.

— Тяжко будет нам с этим, — сказал Костя. — У нас восемьдесят одна.

Нора приподняла лубок и посмотрела на него.

— Костя, — сказала она. — Давай ты сейчас сядешь и сложишь все вместе. Вслух.

— Я закончил.

— Сложи все вслух.

Костя сел.

— Десятый уровень, — сказал он. — Нам всем четверым, чтоб пройти врата. У трех девятый, у Дэна восьмой.

— Дальше.

— Двести сорок искр на карту. Или триста двадцать на проводника, и проводник в ту сторону не пойдет, значит карта. У нас восемьдесят одна, значит надо еще сто шестьдесят.

— Дальше.

— Зелья. Шесть штук по пять, значит тридцать. Значит надо сто девяносто. — Костя провел рукой по лицу и зацепил содранное. — И это без ночлега, без еды, без стрел, без того, что Хмара берет за помощь.

— Дальше.

— Три недели ты не стреляешь.

— Дальше.

Костя посмотрел на нее.

— Три дня Дэн не спит.

— Дальше, Костя.

— И с Курта берут каждый день, — сказал он. — Пим был там двадцать девять дней и вышел со стариковскими руками. Он говорит, брать начали не в конце. Он говорит, брали все время.

Нора кивнула.

— Вот теперь молодец, — сказала она.

Стало тихо. Дэн смотрел в настил и молчал.

— Сколько нам надо дней, чтоб набрать сто девяносто искр? — спросила Нора. — Как мы вчера работали, четверо целых, за десять дней мы собрали сто десять. А теперь нас четверо битых.

— Три недели, — сказал Бьорн.

— Три недели, — согласилась Нора. — Плюс дорога наверх, плюс сколько-то до темных ходов, плюс от трех до одиннадцати дней под землей.

Она посмотрела на Костю.

— Месяц, — сказала она. — При самом хорошем расчете месяц.

Костя сидел и молчал долго.

Он привык прикидывать быстро, и прикинул быстро, и от этого стало только хуже.

— Значит, мы не успеем, — сказал он.

— Скорее всего, — сказала Нора.

— Значит, надо быстрее.

— Как?

— Не знаю, — сказал Костя.

Он встал и прошел по настилу до конца и обратно, и сел снова.

— Слушайте, — сказал он. — Я вам скажу, и вы меня выслушаете. Я в это дело вас не тяну. Я его не спас, я стоял в двадцати шагах и снимал броню с дохлой твари, пока под ним осело. Это мое упущение.

— Костя, — сказал Бьорн.

— Дай сказать. Я его пойду искать, даже если это будет глупо, и я это буду делать так долго, как получится. Но я не буду вас за собой волочить в нору на одиннадцать дней. У вас есть, куда идти дальше и без этого.

Бьорн встал.

Он встал молча, дошел до Кости, взял его за плечо своей лапой и сжал так, что Костя охнул.

— Ты дурак, — сказал Бьорн.

— Бьорн.

— Ты дурак, и ты это второй раз делаешь, — сказал Бьорн. — Ты у врат так же говорил, помнишь? Я, мол, останусь, вы идите. И тебе тогда баба объяснила, что это не благородство.

Он отпустил плечо.

— Я двадцать два года ходил на сейнере, — сказал Бьорн. — И один раз не вытащил четвертого, потому что вода уже шла и его зажало. Я тебе это рассказывал. Я после этого умер и попал сюда, и знаешь, что я тут понял?

— Что?

— Что мне все равно, куда идти, — сказал Бьорн. — Наверх, вниз, в нору, к чертям. Мне важно только, чтоб не было пятого раза, когда я стоял и смотрел.

Он сел обратно.

— Так что не рассказывай мне, что это твое упущение, — сказал он.

Нора ничего не сказала.

Она встала, взяла новый лук, который не могла натянуть, и повесила его за спину правой рукой, неловко, и села обратно.

Костя посмотрел на нее, и она пожала одним плечом.

— Я тебе в прошлый раз сказала, — сказала она. — Куда пойдешь, туда и пойду. Я это про Мамку говорила, но оно вообще так работает.

Дэн шмыгнул носом и сказал в настил:

— И я.

— Ты не спишь три дня.

— И я, — сказал Дэн громче.

Хорн пришел к вечеру, и Костя понял, что что-то не так, потому что их было двое.

Хорн и Веха. Больше никого.

Костя встал.

— Где остальные?

— Двое в лечебнице, — сказал Хорн. — Один не встанет. Трое ушли от нас с деньгами, которые остались. Я их не держал.

Он подошел и сел на настил без приглашения, тяжело, как садится человек, который очень давно не сидел.

За спиной у него не было двуручного меча.

У Вехи на щеке был новый разрез, зашитый крупными стежками, и он шел от глаза к челюсти.

— Пастух, — сказал Костя.

— Пастух, — сказал Хорн.

— Взяли?

Хорн засмеялся. Коротко и без веселья.

— Мы его нашли, — сказал он. — Мы к нему подошли, мы полдня готовились, и мы сделали все, что задумали, и все получилось так, как задумали.

— И?

— И он нас не заметил, — сказал Хорн.

— Мы поставили на его тропе крепь, — сказал он. — Как в шахте, только наоборот. Не чтоб держать. Чтоб он вступил и застрял. Двенадцать бревен, вкопанных под углом, с распорами. Мы это два дня строили, у нас был человек, который в шахтах работал, он это умеет.

— И?

— И он вступил, — сказал Хорн. — И крепь сработала. Она взяла его подушку в клещи, и он не смог вынуть ногу. Мы четыре месяца шли к этой минуте.

Он посмотрел на свои руки.

— И тогда мы полезли по ноге вверх, — сказал он. — В том и был весь план. Тело у него над пологом, до него не дотянуться. А нога это дорога. Она суставчатая, по ней можно лезть, там есть за что взяться. Полезли шестеро, двое остались у крепи.

— И?

— И он поднял ногу, — сказал Хорн.

Он замолчал и молчал долго.

— Он вынул ее из крепи, — сказал он. — Из двенадцати бревен с распорами. Он ее не разломал. Он поднял ногу и пошел, а крепь осталась висеть на подушке, как заноза в пятке.

— А те, кто лез?

— А те поднялись вместе с ногой, — сказал Хорн. — На сорок метров, к пологу. Двое сорвались сразу. Я сорвался с двадцати и упал в воду, потому меня и зашили, а не собрали. Веха успела спрыгнуть.

— А остальные двое?

Хорн поднял голову.

— А остальные двое не сорвались.

Стало очень тихо.

— Они ушли за полог вместе с ним, — сказал Хорн. — Они держались. Я снизу видел, как один из них еще держался, когда нога уходила в зеленое.

Он вытер лицо ладонью.

— Мы кричали три часа. Он был еще недалеко, мы слышали, как он идет. Мы кричали, и они не отвечали.

И вот тут заговорила Нора, и Костя не ждал, что заговорит она.

— На ногах у него есть вздутия, — сказала она.

Хорн посмотрел на нее.

— Что?

— Круглые вздутия. По всей ноге. Мы его видели с шести шагов, мы лежали в воде под ним, когда он проходил.

Она повернулась к Косте.

— Ты их видел, — сказала она. — Ты тогда лег лицом в воду и держал, пока хватало воздуха. Я думала, ты прячешься. А ты что-то увидел.

Костя молчал.

— Костя.

— Видел, — сказал Костя.

— Что там?

Костя посмотрел на Хорна, и Хорн смотрел на него, и Костя понял, что этому человеку сейчас можно либо соврать, либо сказать, и оба варианта будут стоить дорого.

— Люди, — сказал он. — В этих вздутиях люди. Вросшие по грудь. У одного были открытые глаза, и они шевельнулись.

Хорн не закричал и не вскочил.

Он сидел на настиле, положив руки на колени, и Костя видел, как у него на предплечьях выступили жилы и как он их держит.

— Сколько вздутий, — сказал он.

— Одно я разглядел вблизи. По всей ноге их было штук шесть.

— На одной ноге шесть, — сказал Хорн. — А ног у него десять.

Он посидел.

— Значит, они живые, — сказал он.

— Хорн, — сказала Веха.

— Они живые, Веха.

— Хорн, нас двое. У меня рука в порядке, а у тебя три ребра переломаны, и у нас нет меча.

Хорн повернулся к ней.

— Я не сказал, что мы за ними пойдем. Я сказал, что они живые. Это разное.

Костя сидел и слушал, и у него в голове складывалось третье.

Приросший в пещере, вросший в камень, который держал собой стены и просил, чтоб его убили. Мамка в дереве, вросшая бледными тяжами, которая сказала: пока я тут врастаю, тварей внутрь не пускают. Пим, который восемь лет сидит у ворот, потому что у него отняли руки.

И шестьдесят человек, вросших в ноги того, что ходит по верхам джунглей.

— Хорн, — сказал Костя. — Я тебе кое-что скажу, и мне за это ничего не надо.

— Говори.

— Их там не мучают, — сказал Костя. — Они там для того, чтоб он ходил.

Хорн поднял голову.

— Что?

— Я не могу объяснить как следует, — сказал Костя. — Я это второй раз вижу, и третий, и четвертый. Я видел человека, вросшего в камень в пещере, и он мне сам сказал, что держит собой стены. Я видел женщину, вросшую в дерево, и она сказала то же. Тут в деревне сидит мужик, который восемь лет не может поднять топор, потому что заплатил руками за одиннадцать дней ходу.

Он посмотрел Хорну в лицо.

— Оно все на людях держится, — сказал Костя. — Все, что тут стоит. Каждая нора, каждое дерево, каждая тварь, которая слишком большая, чтоб стоять сама.

Хорн смотрел на него, и по его лицу Костя видел, что тот понял быстрее, чем хотел бы.

— То есть мои двое сейчас держат ему ногу, — сказал Хорн.

— Я думаю, да.

Хорн закрыл глаза.

— Тогда я его не убью, — сказал он. — Никогда. Потому что если я его убью, они умрут вместе с ним, а если не убью, они там будут висеть, пока не сгниют.

Он открыл глаза.

— Спасибо, восьмой, — сказал он. — Ты мне сейчас все испортил. Я тебе за это должен.

Они сидели вчетвером на настиле уже в темноте, когда пришел Слепень.

Он никогда никуда не ходил, он всегда сидел в своем доме квестов, и потому Костя встал, когда увидел его на настиле.

— Сиди, — сказал Слепень. — Я на минуту. У меня к тебе дело, и я к тебе пришел первым, потому что я так решил, и потом ты поймешь, почему это важно.

— Говори.

— Пришло задание на рейд, — сказал Слепень. — Час назад. Само повесилось на доску, как они это делают. И оно большое и сложное.

Костя подобрался.

— Сколько?

— Двести искр, — сказал Слепень. — Плюс что упадет с тварей. Плюс с того, кто там сидит в конце, дают сундук каждому, кто в этом участвовал. Не один общий. Каждому.

Костя сидел и не мог сразу выговорить.

Двести искр. Плюс дроп. Плюс сундук на каждого.

— Что надо сделать? — спросил он.

— Зачистить, — сказал Слепень. — Тут недалеко, часа четыре хода, и вход в землю. Не нора, а место. Оно там всегда было, туда никто не суется. А теперь оттуда полезло, и лезет в нашу сторону, и Система хочет, чтоб это вычистили.

— Что за место?

— Не знаю, — сказал Слепень. — Написано «нижний карман». Я такого слова раньше на доске не видел.

Костя очень медленно поднял голову.

— Вход в землю, — сказал он.

— В четырех часах отсюда.

Нора встала.

— Костя, — сказала она.

— Я слышу.

— Костя, там вход вниз.

— Я слышу, Нора.

Он сидел и не двигался, потому что ему надо было, чтоб мысль улеглась и не улетела.

Двести искр это то, чего им не хватало. Сундук каждому это уровни и вещи. Четыре часа ходу это не месяц и не три недели.

А вход в землю это вход в землю.

— Слепень, — сказал он. — Кто еще знает?

Слепень помолчал.

— Вот за этим я и пришел, — сказал он. — Я тебе сказал первым, потому что ты мне заплатил уважением и потому что мне тебя жалко. Но лист висит на доске, милый, а доска моя стоит открытая, и в дом заданий заходит кто хочет.

— Кто уже зашел?

— Лысый, — сказал Слепень.

Костя закрыл глаза.

— Он стоял у доски, когда я уходил, — сказал Слепень. — И у него теперь пятеро человек. Он их за эти дни набрал. Двое старых и трое новых, и один из новых, милый, я тебе не вру, у него на спине висит меч, который светится.

— Синим?

— Да.

Костя открыл глаза и посмотрел в темноту за частокол, туда, где были джунгли, и где в четырех часах ходу была дыра в земле, и где под этой дырой сидел человек с Готовностью в девять процентов и держал руками потолок.

— Он туда пойдет, — сказал Костя.

— И он туда пойдет завтра., — сказал Слепень.

Хмара пришла к ним сама, и это было первый раз.

Она вошла в дом без стука, встала в дверях и оглядела всех четверых, и в руках у нее был короб, обвязанный тряпкой.

— Слепень сказал, вы идете в нижний карман, жуткий биом, — сказала она.

— Идем, — сказал Костя.

— Завтра?

— Сегодня к вечеру выспимся, выйдем утром.

Хмара поставила короб на пол и стала разматывать тряпку.

— Раздевайтесь, — сказала она. — Все четверо. По одному, начиная с бабы.

— У нас нет денег на тебя, — сказал Костя. — У нас есть сто шестнадцать искр на всех, и они все уйдут в лавку.

Хмара выпрямилась и посмотрела на него.

— Я разве спросила, сколько у вас денег? — сказала она.

Она работала три часа.

Нору она смотрела первой и дольше всех. Сняла лубок, ощупала руку от плеча до кисти, надавила в двух местах, и Нора зашипела. Потом Хмара развязала короб до конца, и Костя увидел, что внутри стоят склянки, обернутые в мокрую тряпку, и склянок восемь.

Она достала одну и посмотрела на нее в свет.

(Эликсир полного исцеления. Очень редкий. Затягивает и сращивает все, что можно срастить. Снимает порчу и хворь. Не возвращает утраченное. Цена продажи: 80 искр.)

Второй уровень был мокрый.

Лестница вывела в галерею, и по галерее с потолка текло, и на полу стояла вода в две ладони, и в этой воде лежало то, что упало сверху за годы.

Костя шел первым и водил факелом по потолку, потому что помнил вешателей.

Он их и нашел.

На потолке галереи, между наростов, сидели твари. Они сидели плотно, и были плоские, того же цвета, что камень, и Костя увидел первую только потому, что она подобралась.

(Плевун. Уровень 9.)

— Потолок! — заорал он.

Плевун выстрелил.

Костя успел поднять щит, и по щиту ударило, и он услышал шипение.

Он опустил щит и посмотрел.

По окованному ободу и по шкуре шла пена, и она ела дерево на глазах, и Костя видел, как оно чернеет и проваливается.

(Обитый щит послушника. Прочность: 8/10 → 5/10.)

— Оно кислотой плюет! — заорал он. — Не подставлять железо, отходить!

Плевунов было девять, и они сидели по всей галерее, и это оказался худший бой из всех, что были у них в тот день.

Они не подходили. Они сидели вверху и стреляли сверху, и подойти к ним было нельзя, потому что потолок шел в четырех метрах.

— Нора! — крикнул Костя.

— Работаю!

Нора стояла в воде посреди галереи, с луком, и Костя первый раз за четыре дня увидел, как она стреляет с двумя руками.

Она била снизу вверх, в потолок, и била теми самыми гранеными, которых у нее теперь было тридцать, и била без спешки, по одному, и каждый раз какая-то плоская дрянь отваливалась от камня и падала в воду с плеском.

(Убит: Плевун, ур. 9. Добивающий удар: Нора.) (Убит: Плевун, ур. 9. Добивающий удар: Нора.)

— Вот за это, — сказала Нора, натягивая, — вот за это, Костя, я тебе прощаю плетеный щит за четырнадцать искр.

Третьего она сняла, и четвертого.

А пятый попал в нее.

Костя увидел это краем глаза.

Плевок пришел ей в левое плечо, в то самое, которое сегодня утром собрала Хмара, и Нора закричала и уронила лук в воду.

Костя добежал в три прыжка.

Он схватил ее за ворот и дернул на себя, и своим телом закрыл от потолка, и почувствовал, как по спине его доспеха ударило и зашипело.

(Стеганый доспех келейника. Прочность: 9/10 → 6/10.) («Обитый щит послушника»: вы приняли удар, направленный в стоящего рядом. Урон снижен вдвое.)

Он выволок ее из-под этого места и посадил у стены.

Плечо у нее дымилось. Кожа сошла с ладонь, и под ней было красное.

— Рука? — сказал Костя.

— Рука работает, — сказала Нора сквозь зубы. — Оно сверху взяло, оно не глубоко.

Она подобрала лук из воды, обтерла тетиву о штанину и встала.

И достала пятого.

Последних четверых сжег Бьорн.

Он не оборачивался, в галерее было тесно. Он взял у Кости факел, намотал на него смолы, которую они несли для факелов, и швырнул в потолок.

Смола прилипла и горела, и потолок в том месте занялся, и плевуны посыпались вниз горящими лепешками.

(Уничтожено: Плевун, 9 из 9.) (Костя: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Дэн: опыт +38%.) (Бьорн: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Нора: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Доступны сундуки: Костя, Бьорн, Нора.) (Уровень второй зачищен.) (Получено: 44 искры.)

А потом пошло то, чего они не ждали.

Костя почувствовал это раньше, чем прочел.

По телу прошло тепло, снизу вверх, от ног к горлу, и в этом тепле ушла боль в бедре, которую он таскал третий день, и стянуло содранную половину лица так, что он ее перестал чувствовать.

(Достигнут десятый уровень.) (Рубеж. Тело выправлено. Все повреждения устранены.)

Он поднял руку и потрогал лицо.

Кожа была на месте.

— Ох, — сказала Нора.

Она стояла у стены и смотрела на свое плечо, где минуту назад дымилось, и там больше не дымилось. Там была новая кожа, светлее прежней.

Бьорн задрал рубаху и посмотрел на бок, который ему дважды рвали и дважды штопали.

Шва не было.

— Двадцать два года, — сказал он.

— Что?

— Двадцать два года я ходил с рукой, которую мне лебедкой прижало в первый сезон.

— Бьорн сжал и разжал кисть. — Оно и ее выправило.

Дэн стоял в воде и смотрел на них троих, и лицо у него было такое, что Костя понял все раньше, чем пацан открыл рот.

— А я на девятом, — сказал Дэн.

Дальше пошли строки, и Костя стал читать, и понял, что читает то, чего не видел ни разу с первого этажа.

(Рубеж десятого уровня. Открыта новая ступень способностей.) (Вам предложено две способности. Выберите одну. Вторая будет утрачена.)

(«Щит веры». Раз в бой. Ставит над отрядом короткое прикрытие, снижающее весь входящий урон вдвое.)

(«Ты не один». Раз в бой. Мгновенный рывок к союзнику, получающему смертельный удар. Работает только в сторону союзника.)

Костя прочел оба и выбрал за две секунды.

— Второе, — сказал он вслух.

— Не читая? — сказала Нора.

— Читая.

— Костя, — сказала Нора. — Первое лучше. Первое на всех. Второе на одного, и то раз в бой.

— Знаю.

— Тогда почему?

Костя стоял в воде по голень, среди горелых плевунов, и объяснять это не собирался. Потом решил, что объяснит один раз, потому что иначе они будут думать, что он дурак.

— Пятнадцать шагов, — сказал он. — Столько было от меня до Гаса в первом зале.

Нора молчала.

Он повернулся к ней.

— Я всю дорогу опаздываю на несколько шагов, — сказал он. — Мне не нужен купол. Мне нужно доходить.

(Выбрано: «Ты не один». «Щит веры» утрачен.)

И следом, сама собой, встала еще строка.

(Пассивно: «Чужая ноша легче». Когда вы лечите или вытаскиваете союзника, ваша броня на короткое время повышается.)

Костя прочел ее и усмехнулся невесело.

— Оно меня хвалит, — сказал он.

Бьорн читал свое долго, и по лицу у него ходило.

(«Призыв: Сокол». Один час. Откат три часа. Служитель воздуха, видит сверху и приносит увиденное вам.)

(«Призыв: Волчица». Один час. Откат три часа. Спутница держит землю и подчиняется только вам.)

— Сокол, — сказал Дэн сразу. — Бьорн, бери сокола! Он будет летать и смотреть, у нас же нет никого, кто смотрит!

— Мы под землей, — сказал Бьорн.

— И?

— Тут неба нет, пацан.

Дэн открыл рот и закрыл.

— И вот еще, — сказал Бьорн. — Я вам четыре раза не обернулся, потому что не влез. В галерее не влез. В коридоре не влез. На карнизе не влезу. Медведь большой.

Он ткнул в нижнюю строку.

— А эта влезет, — сказал он.

(Выбрано: «Призыв: Волчица». «Призыв: Сокол» утрачен.) (Пассивно: «Толстая шкура». Броня повышена постоянно, в любой форме.) (Спутница получит имя при первом призыве.)

— Ну так зови! — сказал Дэн.

— Час она стоит, — сказал Бьорн, — и три часа потом ее нет. Я на тебя ее тратить не буду, чтобы ты посмотрел.

Нора думала дольше всех.

(«Метка охотника». Стрела помечает цель. Все атаки вашего отряда по помеченной цели наносят повышенный урон.)

(«Двойной натяг». Из одной наложенной стрелы в полете становится две.)

— Второе, — сказал Костя. — Нора, бери второе. Ты четыре дня жаловалась на стрелы, а это вдвое.

— Не возьму.

— Почему?

Нора опустила лук и посмотрела в тот конец галереи, где начинался колодец вниз.

— Потому что внизу сидит четырнадцатый, — сказала она. — А у нас десятый, десятый, десятый и девятый.

Она подняла руку и выбрала.

(Выбрано: «Метка охотника». «Двойной натяг» утрачен.) (Пассивно: «Экономия». Каждая выпущенная стрела с малым шансом остается целой и не расходуется.)

— Мне не надо стрелять чаще, — сказала она. — Мне надо, чтоб мы били сильнее. Все.

Костя посмотрел на нее и ничего не сказал, потому что говорить было нечего.

Она только что выбрала то, что не дает ей ничего лично.

Про сундуки Костя вспомнил уже у колодца, когда Нора собирала из воды свои граненые.

Он поднял строку.

(Сундук доступен: Костя.) (Сундук доступен: Бьорн.) (Сундукд оступен: Нора.)

— Открывай, — сказал Дэн, заглядывая ему через плечо, хотя чужих строк видеть не мог и знал это.

Костя не открыл.

Он стоял над черной водой и думал про тот сундук, и меч, который был ему тогда не по уровню, и про приписку «носи его», от которой у него до сих пор холодело под ребрами, если вспомнить ее целиком.

— Не сейчас, — сказал он.

— Почему?!

— Потому что я один раз уже взял тут подарок, — сказал Костя, — и до сих пор не понял, за что.

— Если там броня, — сказала Нора, — ее надо надевать. Значит, свою снимать. Значит, стоять раздетой посреди пещеры, где у нас за спиной по лестнице идет лысый. — Она затянула колчан. — Я подожду.

— И вот что еще, — сказал Бьорн. — Он сзади и он смотрит. Пусть смотрит на то, что у нас есть. А не на то, что нам дали.

Костя кивнул и опустил строки.

— Выйдем из кармана — откроем все три, — сказал он. — А тут ничего не берем.

Голоса сверху стали ближе, когда они дошли до второго колодца.

Теперь было слышно яснее. Шли шестеро, шли шумно, и один из них громко ругался, и Костя узнал этот голос, потому что слышал его в мертвом лесу и в деревне.

— Ждем? — сказал Бьорн.

Костя подумал.

— Идем, — сказал он. — Пусть идут за нами.

— Мы им расчищаем, — сказала Нора. — Ты понимаешь, что мы им расчищаем?

— Понимаю. И мы все равно идем первыми, потому что первый берет сундук с того, кто внизу, а второй берет то, что осталось.

Третий уровень был высокий.

Лестница вывела их на карниз, и карниз шел по стене огромного зала, и зал этот уходил вниз метров на двадцать, и вверх дальше, чем брал факел.

Внизу, на дне, что-то было.

Костя лег на карниз и посмотрел.

Дно зала было устлано коконами.

Они лежали ковром, серые, влажные, размером с человека, и Костя это видел раньше, в склепе Плакальщицы, и от этого воспоминания у него свело живот.

Только там их было восемь.

Здесь их было несколько сотен.

— Ох, едрить колотить, — сказал Дэн.

— Тихо, — сказал Костя.

Он лежал и смотрел, и через минуту увидел, что по коконам ходят.

Они ходили между коконов на длинных ногах, высоко поднимая их, как ходят птицы по мелководью, и они были тонкие и суставчатые, и у них не было головы. Был вырост, направленный вниз.

Они наклонялись к коконам и вставляли этот вырост, и держали.

(Кормилец. Уровень 11.)

Костя пошел к стене.

Он не помнил, как сделал первые шаги. Он помнил только, что кто-то держал его за плечо, а потом отпустил, и что Нора сказала «Костя» два раза, и оба раза он не ответил.

Пол полости пружинил под сапогами. Он был теплый и податливый, как настил из мокрого войлока, и в нем оставались следы, и они медленно затягивались.

Костя дошел до третьего ряда и остановился в двух шагах.

Курт висел в стене по грудь.

Руки у него уходили в красное по локоть, и от локтей шли складки, и складки эти не были похожи на то, что человека держат. Они были похожи на то, что человек продолжается.

Мантия сгорела до половины. Под ней Костя увидел ребра, обтянутые кожей, и то место, где кожа заканчивалась и начиналась стена, и он не смог найти границу, потому что границы не было.

— Здорово, — сказал Курт.

Голос у него сел на четыре тона. Он звучал так, будто шел не через горло, а через что-то большее и мокрое.

— Курт.

— Ты долго шел.

— Мы четыре дня шли, — сказал Костя.

— Я знаю, — сказал Курт. — Я вас слышал. Вы наверху ходили и меня искали. Ты орал в колодец. Ты орал два раза.

Костя стоял и не знал, куда девать руки.

Он умел вытаскивать. Он двенадцать лет вытаскивал людей из воды и из машин и из-под завалов, и у него в руках была память на все это, и вся эта память в ту минуту оказалась бесполезной.

Он потянулся и взял Курта за плечо.

— Не надо, — сказал Курт.

— Я посмотрю только.

— Костя. Не надо.

Костя все равно попробовал.

Он взял под плечо, обхватил и потянул, как берут человека из воды, и стена подалась вместе с Куртом, и Курт закричал.

Он закричал не так, как кричат от боли. Он закричал длинно и низко, и по всей полости, по всем рядам, от пола до темноты вверху, прошло движение, и десятки опущенных голов дернулись разом, и тепло вокруг них качнулось, как качается воздух над костром, в который плюнули водой.

Костя отпустил и отшатнулся.

— Не тяни, — сказал Курт, отдышавшись. — Я не там держусь, где ты думаешь. Я тут не пришит. Я тут вместо.

— Вместо чего? — сказала Нора.

Она подошла и встала на два шага позади Кости и лук не опустила.

— Вместо тепла, — сказал Курт.

Он сказал это спокойно, и Костя первую секунду не понял.

— Тут четыре с половиной сотни коконов, — сказал Курт. — Ты их видел, вы через них шли. Их надо держать в тепле, иначе они не доживут до того, как понадобятся. А тепло надо откуда-то брать.

Он попробовал двинуть плечом и не смог, и от этого движения по красному прошла мелкая волна.

— Берут отсюда, — сказал он. — С меня. И с тех, кто рядом. Я тут не один такой, нас на этом уровне полторы сотни. Мы тут вместо печи, Костя.

Тепло шло от стен, густое, влажное, домашнее.

Костя стоял в этом тепле, дышал им, и до него дошло, что он дышит Куртом.

— Так, — сказал он. — Хорн и Веха в городе.

— Что?

— Хорн и Веха, — сказал Костя. — Двое из деревни, ты их не знаешь, они с нами шли до третьего этажа. Они пошли в город на пятом. Я их сам отправил, четыре дня назад. Узнавать, как достают вросших.

Курт молчал.

— В городе есть орден, — сказал Костя быстро, потому что молчание было хуже всего. — У них там свои дела, они дают спуск вниз только своим, но они старые, они тут давно. Если кто знает, как вытащить человека из стены, то они. И еще в склепе, на втором, я такого уже встречал. Приросшего. Номер двести сорок один.

— Мартин, — сказал Курт.

Костя замолчал.

— Или Марк, — сказал Курт. — Он сам не помнил, ты мне рассказывал. Он тебя просил, и ты его убил, и потом два дня ходил и молчал.

— Курт.

— Я не в укор, — сказал Курт. — Я к тому, что ты уже знаешь ответ. Ты уже видел такого в пещере на втором этаже. Видел, чем заканчивается попытка вытащить приросшего. Просто этот ответ тебе не нравится, и ты пошел искать другой.

Дэн стоял чуть в стороне и смотрел вверх.

Костя видел, куда он смотрит.

Ряды шли выше, свет от факела их не брал, и на всех рядах, до самой темноты, теперь были подняты головы. Они не говорили. Они не просили. Они просто смотрели вниз, на четверых живых с огнем, и молчали, и это молчание давило на плечи, как мокрый мешок.

— Они все живые, — сказал Дэн.

— Живые, — сказал Курт.

— И они все понимают?

— Кто как. — Курт повел глазами вбок, насколько мог. — Слева от меня Тимка. Он тут третий год, он уже не понимает. Справа женщина, она понимает все и молчит, потому что говорить нечего. А через два ряда вниз мужик, он поет иногда. Ночами. Тут нет ночей, но он как-то чувствует.

Он посмотрел на Дэна.

— Ты подрос, — сказал он. — Ты в лесу был мальчик, а сейчас у тебя лицо, как у взрослого. Что у тебя случилось?

— Я человека убил, — сказал Дэн. — Час назад. Двенадцатого.

— Ножиком своим?

— Да, и способностью.

— Значит, тебе выбор дали, — сказал Курт. — И ты его сделал сам, без меня. Хорошо. Я бы тебе посоветовал не то.

— Курт, — сказал Костя. — Что с тобой было.

— Тебе надо знать?

— Да.

— Ладно. — Курт помолчал, собираясь. — Меня Костоглот не съел, ты правильно понял. Он меня положил в муку, придавил и ушел, и я там лежал часов шесть. И вот пока я лежал, у меня набралось.

— Что набралось.

— У меня цифра была, — сказал Курт.

Костя перестал дышать.

— Ты про нее не знаешь, — сказал Курт. — Ты вообще про нее знать не мог, ее видит только тот, у кого она. У меня она появилась сразу после того, как меня утащило под землю. Я очнулся в костяной муке, посмотрел в пустоту перед собой — и увидел один процент. Я тогда решил, что это какое-то новое умение, и обрадовался.

Он усмехнулся, и от этой усмешки Косте стало холодно в горячем воздухе.

— Она называлась Готовность, — сказал Курт. — И она росла. Она росла, когда я тянул. Когда я думал, что справлюсь. Когда я за вас брался решать и когда мне это удавалось. Я думал, это счетчик до чего-то хорошего. Я его каждый день проверял, как дурак, и радовался, когда он шел вверх.

Он поднял глаза.

— Она добралась до ста, — сказал Курт. — Пока я лежал в муке. И за мной пришли.

Костя стоял и слушал, и у него в углу зрения висела своя строка, которую он не мог показать никому, и в этой строке был свой процент.

Он не сказал ни слова.

— Костя, — сказал Курт. — У тебя лицо.

— Нормальное у меня лицо.

— У тебя лицо человека, которому это знакомо.

— Курт…

И вот тут заговорила полость.

Голос пошел из дальнего конца, и он был тот же, что они слышали в проеме, низкий и мокрый, и на этот раз он произнес больше одного слова.

— Он тебе много рассказа-а-а-л, — сказал голос.

Тепло качнулось.

Костя развернулся, поднял факел, и он услышал, как в темноте что-то отходит от стены.

Оно отходило медленно и с трудом. Мясо тянулось и рвалось и снова тянулось, и с каждым таким разрывом пол под ногами вздрагивал.

— Назад, — сказал Костя. — Все назад, к проему, быстро.

— Он к нам не пойдет, — сказал Курт. — Он от стены не отходит дальше двадцати шагов. Он к ней прирос низом.

— Это хорошо?

— Это как посмотреть, — сказал Курт. — Он от стены не отходит. Но у него длинные руки.

— Пейте все свои зелья, быстро, — закричал Костя.

Пастырь вышел на свет.

Он был метра четыре. Он стоял согнувшись, потому что выпрямиться ему было некуда, и от этого казался еще больше.

Низа у него не было. Он рос из пола полости, как растет из земли ствол, и было видно, где кончается пол и начинается он, и не было видно, где начинается он и кончается пол.

Верх был почти человеческий, и вот это оказалось хуже всего.

Торс собрали из нескольких. Костя видел это отчетливо, потому что видел лица. Они были в мясе груди и в мясе плеч, вплавленные, растянутые, с закрытыми глазами. Их было шесть или семь. Один рот был приоткрыт, и когда Пастырь дышал, из этого рта тоже шел воздух.

Руки у него были длиннее, чем должны быть у чего-либо с руками. Каждая шла из плеча тремя срощенными и не заканчивалась кистью. Она заканчивалась пучком.

(Пастырь. Уровень 14.) (Хозяин уровня.)

— Мать твою, — сказал за спиной лысый.

— Аркадий, — сказал Пастырь.

Лысый заткнулся.

— Ты меня знаешь? — сказал он через секунду, и голос у него был совсем не тот, каким он торговался в коридоре.

— Я всех знаю, кто сюда доходит, — сказал Пастырь. — Вас доходит четверо или пятеро в год. Я вас потом ношу.

— Слушайте меня, — сказал Пастырь.

Он сказал без угрозы, и от этого было хуже, чем было бы от рыка.

— Вас семеро. Мне надо двоих. Уровень десятый и выше, остальное неважно.

— Пошел ты, — сказал Бьорн.

— Двоих, — повторил Пастырь. — Выберете сами, кого. Остальные пять уйдут наверх, и я вас не трон-у-у-у, и я вам открою проход в обход зала с коконами, потому что там сейчас ходит Тягач, и вы через него не пройдете. Я вас через него проведу.

Он подождал.

— Это хорошая цена, — сказал он. — Я ее не всем предлагаю.

Костя стоял с факелом и чувствовал, как у него сзади дышат шестеро.

Он знал, что сейчас произойдет, потому что видел это в мертвом лесу, когда жетонов оказалось меньше, чем людей, и видел на карнизе, и видел в коридоре сорок минут назад.

Кто-нибудь начнет думать, что двое — это не так много.

— Не смейте, — сказал он вслух, не оборачиваясь.

— Спаситель…

— Лысый, не смей.

— Я и не начал, — сказал лысый. — Я только подумал.

— Костя, — сказал Курт со стены. — Костя, не соглашайся ни на что. Он не отпустит. Он не может отпустить, он не для того тут.

— Курт, помолчи.

— Он вам откроет проход и заберет всех семерых в проходе, там низко и там негде развернуться. Я его тут второй месяц слушаю. Он это уже говорил при мне четыре раза.

Пастырь повернул вверх в сторону стены.

Он сделал это медленно и без злобы, и Костя понял, что сейчас произойдет, за секунду до того, как это произошло, и все равно не успел.

Рука пошла к третьему ряду.

Она шла быстрее, чем должна была идти такая длинная и такая тяжелая вещь, и Костя рванул с места и не добежал даже до половины, и пучок на конце руки сомкнулся на плече Курта.

— Он у меня будет молчать, — сказал Пастырь.

И потянул.

Костя ударил снизу, с разбегу, вкладываясь всем.

(Меч поручителя: цель не наносила урона вашему отряду. Особое свойство не применено.)

Клинок вошел в руку на две ладони и застрял в ней, как застревает нож в мокрой глине, и Костя рванул его на себя двумя руками и вырвал, и вслед за клинком пошла темная жижа.

— Нора!

Стрела вошла в ту же руку выше. Вторая — в сустав, где рука выходила из плеча.

(«Метка охотника» наложена.)

— Бейте руку! — заорала Нора. — Все в руку, она помечена!

Бьорн ударил Клинком исповедника.

Синий свет в полости не работал, и клинок был холодный и темный, и весил в его руках как чужой, и удар вышел кривой. Но он вышел.

(Клинок исповедника. Ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен.)

Мясо на руке разошлось, и Пастырь зашипел, и пучок разжался.

Курт обвис в стене.

Плечо у него было сорвано до кости, и кость была видна, и Костя видел, как красное вокруг раны стягивается само, быстро, деловито, без всякого его участия.

Стена его лечила.

Она не собиралась его отпускать даже так.

— В проем! — заорал Костя. — В проем, все! Там узко, он туда не дотянется!

— Дотянется, — сказал лысый. — Спаситель, он туда дотянется, у него руки на двадцать метров.

— Тогда работаем тут.

— Тут четыре с половиной сотни мешков и полторы сотни людей в стенах!

— Значит, работаем аккуратно, — сказал Костя.

Он сказал это и сам понял, как это звучит.

Пастырь поднял вторую руку и ударил по полу.

Он ударил не по людям. Он ударил по мясу пола, и по всей полости от этого удара пошла волна, и пол вздулся в десяти местах сразу.

Из вздутий полезли.

Они были мелкие, размером с собаку, и они были из того же, из чего стены. У них не было формы. У них было по четыре суставчатых отростка и по одному выросту, как у кормильцев, и они выходили из пола мокрыми и сразу шли на свет.

(Послушник. Уровень 6.) (Послушник. Уровень 6.) (Послушник. Уровень 6.)

— Шестые! — крикнула Нора. — Костя, они шестые, они мусор!

— Их тридцать, — сказал Костя. — Тридцать шестых — это не мусор, это масса. Бьорн, знамя!

Знамя Бьорн воткнул в мясо, и оно вошло по самую перекладину, и полотнище развернулось.

(Отрядное знамя развернуто. Воля +3, прочие +2.)

Дальше десять минут не было никакой тактики.

Послушники шли волной, и они не били сильно, но они цеплялись, и повисали, и тянули вниз, и Костя рубил их с двух рук и не считал. Он бил по трое за раз. Он вставал так, чтобы за спиной было знамя, и держал коридор шириной в пять шагов, и не пускал их к Норе, потому что Норе надо было стрелять.

Дэн работал слева и делал это молча.

Он не отпрыгивал. Он вставал спиной к стене — к живой стене, к людям в ней, — и держал, и Костя один раз обернулся и увидел, что за плечом у Дэна висит в мясе женщина и смотрит на его затылок сверху.

(«Крайняя стена»: пути к отступлению нет. Урон повышен.)

Длинный с самострелом стрелял из проема и стрелял хорошо.

Он снял четверых, пока они шли, и пятого положил в упор, и на шестом у него кончились болты, и он полез за новыми, и вот тут послушники до него дошли.

Их было семь.

Он успел закричать один раз.

(Выбыл: Тарас. Класс: Охотник. Уровень 10.)

Лита в проеме вскинула руки, и воздух перед ней сгустился и стал как мутное стекло, и трое послушников ударились в это стекло и отлетели.

Четвертый прошел сбоку.

— Лысый! — заорал Костя. — Твоя баба!

Лысый уже шел.

Он шел через послушников, не разбирая, и алебарда у него ходила короткими злыми полукругами, и он двоих разрубил на ходу и третьего снес плашмя, и добрался до Литы и встал перед ней.

— Держи полог! — рявкнул он. — Держи и не отпускай!

— Он не бесконечный!

— Держи, я сказал!

Он стоял перед ней и работал алебардой, и Костя, рубя своих, поймал себя на том, что в эту секунду не думает о лысом плохо.

Потом Пастырь протянул руку.

Он протянул ее через всю полость, поверх послушников, поверх голов, и она пошла к лысому, и лысый ее увидел.

Он мог отойти. Костя видел, что он мог. Между ним и стеной было три шага, и он знал, потому что он был берсерк двенадцатого уровня, с опытом.

Лысый не отошел.

А, остался стоять перед своей чернокнижницей и ударил алебардой по руке, которая шла к нему, и попал, и раскроил пучок, но рука его все равно взяла.

Она взяла его за грудь, обхватила и подняла.

— АРКАДИЙ! — закричала Лита.

Полог погас.

Дальше было то, чего Костя не забудет.

Пастырь не сжал руку и не оторвал ничего. Он подтянул лысого к себе, прижал к торсу, к тому месту, где были вплавленные лица, и мясо на его груди разошлось.

И втянуло.

Оно втянуло его целиком, за пять или шесть секунд, и лысый все это время был жив и в сознании. Он не орал. Просто смотрел на Костю поверх мясной кромки, и Костя стоял в двадцати шагах, с мечом, и не мог сделать ничего, потому что двадцать шагов и потому что «Ты не один» действует раз в бой и не работает на тех кто не в отряде.

— Спаситель, — сказал Аркадий.

Голос у него был обыкновенный.

— Спаситель, я бы тебя положил, — сказал он. — Ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Костя.

— Ну вот и хорошо, — сказал лысый. — Значит, мы квиты и никто никому.

Мясо закрылось над его лицом.

(Выбыл: Аркадий. Класс: Берсерк. Уровень 12.)

(Пастырь: поглощение. Здоровье восстановлено на 40 %.)

Раны на руке затянулись за четыре секунды.

Все. И то, что нарубила Нора, и то, что вскрыл Клинок исповедника, и то, что Костя провернул мечом.

Пастырь выпрямился, насколько мог, и на его торсе стало на одно лицо больше.

Оно было с бритой головой.

— Мне надо еще одно-г-о-о-о, — сказал Пастырь.

Костя стоял в мясной полости, в тепле, среди тридцати трупов мелких тварей, и первый раз за четыре дня не понимал, что делать.

Он привык, что выход есть. Выход есть всегда, надо только думать быстрее, чем тонешь.

А тут его не было.

Тварь лечилась людьми. Людей вокруг было полторы сотни, и они были в стенах, и она могла тянуть их, пока они не кончатся, и они не кончатся никогда, потому что наверху в зале лежит еще четыре с половиной сотни в запасе.

— Костя, — сказал Курт со стены. — Костя, слушай меня. У тебя две минуты, пока он не начал сначала.

— Говорю.

— Он берет только тех, кто рядом с ним и глубже десятого ряда. Дальше не тянется. Из стены — только глубоких. Из живых — любого.

— И?

— И у него сзади, у пола, там, где он растет, есть место, где мясо тоньше. Я его вижу с этого ряда. Оно тоньше потому, что он оттуда пьет.

— Двадцать шагов до него, — сказала Нора быстро. — Он растет на месте. Значит, надо зайти сзади.

— Сзади его руки, — сказал Бьорн. — Их две, и они длиннее нас всех.

— Значит, руки надо занять.

Костя посмотрел на Явиру.

Она стояла у ноги Бьорна, вся черная от крови послушников, и молчала, смотрела на Пастыря так, как смотрит собака на то, что она уже решила укусить.

— Бьорн, — сказал Костя. — Сколько у нее осталось?

Бьорн глянул в свои строки.

— Час десять, — сказал он.

— Хватит.

— Костя, ее он тоже сожрет.

— Ее он сожрать не сможет, — сказал Костя. — Она не человек и она не тварь. Она из камня. Снова сможешь призвать.

Бьорн постоял секунду.

— Я не знаю, так это или нет, — сказал он.

— Я тоже не знаю, — сказал Костя. — Но я других идей не имею.

План был на четыре куска и на две минуты, и Костя сказал его один раз.

Явира занимает правую руку. Бьорн с топором держит левую и не лезет вперед, вообще держит только внимание. Нора кладет метку и работает по одному месту, на которое скажет Костя. Дэн идет с ним.

— Лита, — сказал Костя. — Ты можешь тянуть?

Женщина в сером стояла в проеме, где минуту назад стоял человек, который перед ней умер, и не двигалась.

— Лита!

— Могу, — сказала она.

— Как далеко?

— Мне надо его видеть. Мне надо видеть его целиком, иначе не берет.

— Значит, выйдешь из проема и встанешь на открытом, — сказал Костя. — Я тебя прикрою.

— Ты меня прикроешь, — повторила она.

— Да.

— Я твоего носильщика травила, — сказала Лита.

— Я знаю, — сказал Костя. — Выходи, будем работать.

Дальше прошло семь минут, которые Костя потом не смог никому пересказать.

Явира ушла с места и не издала ни звука, Пастырь повернулся за ней, правая рука пошла вниз, в сторону и не достала. Она достала пол там, где волчицы уже не было.

Она достала и второй раз, и тоже там, где ее не было.

На третий раз он ударил по площади, широко, как бил по полу в начале, волна прошла по мясу, и волчицу подбросило, она приземлилась на все четыре и опять была не там, где рука.

— Работает. — сказал Бьорн. — Мать моя, работает. Она у меня быстрая.

Левой рукой Пастырь шел на Бьорна, Бьорн ее не встречал, а уходил и держал ее на себе, рубил только тогда, когда деваться было некуда, и один раз получил вбок так, что улетел на пять шагов и встал не сразу.

Лита вышла на открытое пространство.

Она подняла обе руки и растопырила пальцы, и между пальцами у нее и у Пастыря натянулось серое, тонкое, как паутина в две нити.

(«Пиявка» применена. Цель теряет силы.)

Пастырь повернулся к ней.

— Держи! — заорал Костя. — Держи, не отпускай!

Он пошел с Дэном по левой дуге, вдоль стены, вдоль людей.

Они шли мимо вросших, и Костя видел их близко: женщину с закрытыми глазами, мальчишку лет пятнадцати с открытыми, старика, у которого голова уже не поднималась и который повернул к ним одни глаза.

Он не смотрел на них.

Он смотрел, куда ставить ногу.

Они вышли Пастырю в тыл через сорок секунд, и Костя увидел то, о чем говорил Курт.

У пола, там, где тварь врастала, шли толстые тяжи, и они были темные и налитые, между ними, в самом низу, мясо было светлее и тоньше, и через него просвечивало движение.

Оно там пульсировало.

— Нора! — крикнул Костя. — Низ, под тяжами! Метку!

Стрела пришла точно.

(«Метка охотника» наложена.)

— Дэн, — сказал Костя. — Три удара, туда, потом уходи сразу. Не задерживайся, слышишь? Ударил и назад.

— Слышу.

— Дэн.

— Я слышу, Костя.

Дэн ударил.

Он вошел под тяжи, присел и всадил трижды в одну точку, снизу вверх, Костя увидел, как третий удар вошел по самую руку.

(«Три удара» применены. Метка охотника. Урон повышен.)

Пастырь заревел.

Он заревел так, что Костя оглох на левое ухо и что тепло в полости на секунду пропало совсем и стало холодно.

И он бросил все.

Он бросил Явиру, бросил Бьорна, бросил Литу, и обе руки пошли назад, к своему низу, к тому месту, куда ему только что залезли.

Дэн ловко убегал.

Он уходил правильно, как ему сказали, без задержки, но все равно не успевал, потому что руки были быстрее.

И тогда Костя понял, что тварь сейчас заберет пацана, второй раз за два часа, и что «Ты не один» он уже потратил на карнизе.

Он не стал думать.

Он шагнул навстречу руке и подставил себя.

Пучок взял его за грудь.

Он взял его так же, как взял лысого, обхватил и сжал, стеганый доспех келейника, у которого оставалось две десятых прочности, лопнул сразу.

(Стеганый доспех келейника уничтожен.) (Вы схвачены. Вас тянут.)

Костю поволокло по мясу пола лицом вниз.

Он успел увидеть Дэна — тот стоял на четвереньках в трех шагах, целый, орал, — Костя успел подумать, что вот теперь получилось нормально, и на этом мысли кончились, потому что его перевернуло и потащило вверх.

Он видел торс.

Он видел лица в этом торсе, близко, одно из них было с бритой головой, это лицо шевельнулось.

Мясо на груди Пастыря стало расходиться.

— БЬОРН! — заорала Нора. — БЬОРН, МЕЧ!

Бьорн уже бежал.

Он бежал не к Косте. Он бежал в тыл, к тяжам, к тому светлому месту, куда двадцать секунд назад трижды всадил Дэн. Клинок исповедника он держал двумя руками.

Он не успевал.

Друид десятого уровня с оружием двенадцатого. До тяжей ему оставалось шагов девять. Костю в это время уже поднесли к самой кромке мяса.

Явира взяла руку.

Она взяла ее не за пучок и не за середину. Она прыгнула и вцепилась в то место у плеча, где Нора четыре минуты назад положила первую стрелу. Повисла. Уперлась всеми четырьмя лапами и потянула вниз.

Рука дрогнула.

Она дрогнула на четверть секунды. В эту четверть секунды Костя перестал двигаться к кромке.

(«Пиявка»: цель теряет силы. Хват ослаблен.)

Лита стояла обеими руками вперед. Из носа у нее шла кровь. Свои две серые нити она держала и не отпускала.

Костя вывернул левое плечо и вытянул руку с мечом.

Ударить он не мог. Он мог только ткнуть — коротко, снизу, в то ближайшее место, что было в двух локтях.

Он ткнул в лицо с бритой головой.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Пастыря дернуло всем телом. Хват разошелся. Костя упал с двух метров на мясной пол и покатился.

А Бьорн дошел.

Он всадил Клинок исповедника в светлое место под тяжами.

Снизу вверх, на всю длину. Провернул. Лег на рукоять всем весом, всеми своими шестью Силы, всеми двадцатью двумя годами сетей — и клинок пошел глубже.

И вот тут он загорелся синим.

Загорелся не сразу и не ярко. Свет пошел от рукояти к острию, медленно, будто по нему кто-то шел. На всю полость стало видно, где именно в этой твари начинается низ.

(«Отпущение» клинка применено.)

Пастырь встал прямо.

Он встал во весь рост. Мяса на потолок ему не хватило, он уперся в него верхом. И тогда все лица на его теле открыли глаза.

Все шесть. И седьмое, с бритой головой.

Они не закричали.

Они выдохнули — все вместе, один раз. Тот же звук, с которым выдохнул мужик с топором в коридоре час назад, которого разрубил Костя.

И Пастырь осел.

Оседал он долго, секунд десять, и оседал внутрь себя. Когда он лег, он занял четверть полости. Лица на его торсе были спокойные. Они больше не двигались.

(Убит: Пастырь, ур. 14. Добивающий удар: Бьорн.) («Отпущение»: те, кем он держался, не будут подняты и не пойдут в дело.) (Уровень четвертый зачищен.) (Задание выполнено: Нижний карман.)

Тепло в полости не пропало.

Костя лежал на спине, без доспеха, в чужой темной жиже. Он ждал, что сейчас станет холодно, потому что держателя убили.

Не стало.

Стены дышали, как дышали.

Он повернул голову и посмотрел на третий ряд.

Курт висел там, где висел. Плечо у него уже затянуло почти до конца. Он смотрел на убитого Пастыря, и по лицу у него было не видно ничего.

— Оно все еще теплое, — сказал Костя.

— Оно теплое, потому что я тут, — сказал Курт. — Он был не для тепла. Он был для порядка.

Строки пошли через минуту, когда Костя еще не встал.

(Костя: опыт +88 %. Дэн: опыт +94 %. Бьорн: опыт +88 %. Уровень повышен: 10 → 11. Нора: опыт +88 %. Уровень повышен: 10 → 11.) (Свободных очков: Бьорн — 1. Нора — 1.) (Получено: 200 искр. Задание «Нижний карман» выполнено полностью.) (Дроп с Держателя уровня. Каждому участнику.)

Бьорн сел там, где стоял, и уронил клинок рядом.

Нора села тоже. Она не села даже — сползла по стене, забыв, из чего эта стена. Через секунду вспомнила и отодвинулась.

— Одиннадцатый, — сказала она. — Костя, у меня одиннадцатый.

— Поздравляю.

— Я четыре процента добирала два часа. А тут сразу восемьдесят восемь.

— Ты убила четырнадцатого.

— Мы убили четырнадцатого, — сказала Нора и посмотрела на Литу.

Лита сидела на полу шагах в пяти от них. Из носа у нее еще шло, она этого не вытирала.

Она смотрела на то место в торсе убитого, где было лицо с бритой головой.

— Ты можешь идти? — сказал Костя.

— Могу.

— Тогда сядь по-нормальному, ты сейчас упадешь.

— Я и так сижу.

— Ты сидишь на нем, — сказал Костя.

Лита опустила глаза. Посмотрела на пол под собой, на мясо, которое медленно поднималось и опускалось у нее под ладонями. Не встала. Просто перестала опираться руками.

— Он мне четыре года платил, — сказала она. — Он был жулик. Он мне два раза врал, и оба раза потом пришел и сказал, что врал. Такого больше не будет.

— Не будет, — сказал Костя.

— Ты его вылечил в лесу за два жетона.

— Вылечил.

— Зря, — сказала Лита. — Он тебя все равно собирался положить.

— Он мне это сказал, — сказал Костя. — Сам. Пока его жрали.

Лита закрыла лицо руками.

Больше она в тот день про лысого не говорила.

Амулеты пришли не в сундуках.

Они просто оказались в руках — все пять, у каждого свой. Костя понял по весу раньше, чем прочел.

(Амулет Держателя: Рыцарь-Спаситель.) (Выносливость +2. Раз в бой: удар, направленный в союзника в двух шагах от вас, приходит в вас. Активация не требуется.)